Ведущее издательство: Вече. Серия начала издаваться в ноябре 2013 года. История огромного края — от Уральских гор до Тихого океана — полна тайн, загадок и драматических событий. Это целый мир, заметно отличающийся от привычного большинству читателей из Европейской части России. Авторы приключенческих и остросюжетных романов, сами сибиряки, с удовольствием расскажут о самых невероятных, почти фантастических событиях, происходивших в давнем или недавнем прошлом их родного края. Новая серия станет прекрасным дополнением к уже известной и популярной у читателей «Сибириаде». Настоящий томик второй в этой серии!
СИБИРСКИЙ ПРИКЛЮЧЕНЧЕСКИЙ РОМАН:
Содержание:
1. Галина Алексеевна Беломестнова: Смертельная миссия в Хайларе
2. Ирина Ивановна Беседина: Золотая тень Кадыкчана
3. Татьяна Олеговна Беспалова: Бриллианты безымянной реки
4. Ирина Владиславовна Боброва: Рудник «Веселый»
5. Сергей Алексеевич Булыга: Тень Серебряной горы
6. Михаил Викторович Чуркин: Сквозь тайгу к океану
7. Александр Николаевич Цуканов: Смерть старателя
8. Иван Валентинович Цуприков: Под крылом чёрного ворона
9. Иван Валентинович Цуприков: Последнее слово шамана
10. Семён Александрович Данилюк: Следопыт Бероев
11. Петр Петрович Дудоров: Клады великой Сибири
12. Денис Владимирович Гербер: Тунка
© Беломестнова Г.А., 2024
© ООО «Издательство «Вече», 2024
Художник Макс Олин
Дизайн обложки Д.В. Грушин
Книга члена Союза писателей России Беломестновой Галины Алексеевны – захватывающий роман, в котором в реальной исторической обстановке наряду с руководителями страны, полководцами, руководителями органов государственной безопасности, командирами полков и батальонов 36-й армии, действуют вымышленные литературные герои.
«Если мы забудем свою историю, то нам напомнят о ней», – написала в своем очерке «Забытая война. Забайкальский фронт» Галина Алексеевна в 2014 году. С той поры она собрала, изучила и переработала сотни архивных документов, энциклопедических данных, диссертаций, научных работ, произведений и рассказов очевидцев событий сороковых годов прошлого драматического столетия и заключительного этапа Второй мировой войны – разгрома милитаристской Японии в августе 1945 года. В книге две части. Первая часть – художественное произведение, вторая часть – хроника исторических событий и данные из биографий.
В своем новом романе автор показала конфликт между Японией и Россией, длившийся сорок лет, конец которому положила Маньчжурская стратегическая наступательная операция, на долгие годы установившая прочный мир на Дальнем Востоке. По оригинальности замысла и мастерству исполнения эта операция была одной из выдающихся во всей мировой военной истории. Последнее время бытует мнение, что операция в Маньчжурии была для Красной армии легкой прогулкой. С другой стороны, говорят, что решающую роль сыграло применение Соединенными Штатами ядерного оружия.
Автор последовательно показывает, что против Советского Союза стояла хорошо обученная и мотивированная японская армия, и только военное искусство полководцев, накопленное советскими Вооруженными силами во время Великой Отечественной войны, не дало развязать на Дальнем Востоке еще одну большую войну. Что вступление Советского Союза в войну с Японией на стороне союзников – Англии и США, лишившее японцев фактических средств продолжения борьбы, сыграло куда более решающую роль, чем применение Соединенными Штатами ядерного оружия. На ядерную бомбу американцев у Японии был достаточно адекватный ответ.
В своем романе Галина Алексеевна показала грандиозную по масштабу битву, длившуюся двадцать пять дней. Конечно, потери в той войне не сравнишь с потерями во время Великой Отечественной войны с фашистской Германией, но победа должна оцениваться не только числом погибших, но и числом спасенных. В книге показывается объективная картина, чем грозило населению Советского Союза, Китая, Монголии, США затягивание войны с Японией. Даже зверства фашистов меркнут перед изуверством нелюдей «Отряда 731».
Галина Алексеевна предвосхитила торжество вируса. Книга начата была в 2019 году, еще до разгула Ковида-19. Роман рассказывает, как стремительное наступление Красной армии в августе 1945 года и разгром милитаристской Японии спасли мир от страшной бактериологической катастрофы, которую готовили японские военные преступники в облике ученых-бактериологов.
Преступную эстафету японских бактериологов приняли и продолжили власти США, которые спасли их от справедливого возмездия и с их помощью создали свое бактериологическое оружие. В 1950 году во время войны в Корее американцы применяли это запрещенное оружие.
В ходе специальной военной операции на Украине, начатой 24 февраля 2022 года, получены документы, подтверждающие, что в украинских биолабораториях, в непосредственной близости от территории России осуществлялась разработка компонентов биологического оружия.
Начальник войск радиационной, химической и биологической защиты Вооруженных сил России, кандидат военных наук, Герой Труда Российской Федерации генерал-лейтенант Кирилов Игорь Анатольевич недавно рассказал журналистам, что США расширяли свою военно-биологическую программу на территории Украины. Так, обнаружилось свидетельство продолжения биологических проектов, направленных на изучение возбудителей сибирской язвы и африканской чумы свиней, изучение насекомых как переносчиков опасных инфекций. Было установлено, что располагавшаяся в Харькове биолаборатория передала за рубеж 140 контейнеров с эктопаразитами летучих мышей – блохами и клещами.
И.А. Кириллов напомнил, что подобные исследования проводились в 1940-х годах японским «Отрядом 731» в рамках работы по созданию компонентов биологического оружия. Впоследствии многие из занятых в них специалистов скрылись в США, спасаясь от преследования за совершенные ими военные преступления.
Одной из задач США и их союзников является создание биоагентов, способных избирательно поражать различные этнические группы населения, в том числе русских и украинцев.
В марте 2022 года стало известно о заявлении в комитете по иностранным делам сената США заместителя госсекретаря США по политическим делам Виктории Нуланд о том, что на Украине имеются биологические исследовательские объекты. Так что тема, раскрываемая Г.А. Беломестновой, имеет самое актуальное значение.
Книга представляет интересную приключенческую историю, основанную на реальных событиях. Не стоит пересказывать содержание романа, который открывает новые страницы нашей забайкальской истории и делает достоянием имена замечательных людей. Роман увлекательный и современный.
Солдатам и офицерам, воевавшим в августе – сентябре 1945 года в войне Советского Союза с Японией, ПОСВЯЩАЕТСЯ
В июле 1939 года народному комиссару внутренних дел Берии доложили: японским разведчикам, работающим дипломатами в посольстве Японии в Москве, стало известно, что под «крышей» закрытого института Наркомздрава функционирует исследовательский институт НКВД. В донесении сообщалось, что японцы выполняют подготовку к вербовке научного сотрудника этого института Анастасии Викторовны Черных. Они изучают ее семью, материальное положение, склонность к обогащению, привычки, увлечения, слабые места. Лаврентий Павлович вызвал начальника 5-го отдела Главного Управления государственной безопасности Фитина, ознакомил его с материалами и предложил:
– Павел Михайлович, давай поможем японцам завербовать Черных. Она им нужна как вирусолог. Японцы готовятся к бактериологической войне, а нам надо знать, чем интересуется их разведка. Анастасия Викторовна – человек проверенный, несмотря на молодость, хороший теоретик и практик, владеет несколькими языками. Поручи опытному сотруднику заручиться ее согласием, совместно наметить пути внедрения, а потом товарищи из ШОН[1] пусть позанимаются с ней. Спешить не будем, но японцев следует опередить и довести до них необходимую информацию и дезинформацию о Черных. План мероприятий по ее внедрению доложите мне в понедельник. – Он сделал пометку на настольном перекидном календаре.
Блеснув стеклами окон в лучах закатного солнца, на бетонку вырулила черная эмка, подъехала к трапу самолета. С места возле водителя вышел мужчина, открыл заднюю дверцу и помог выйти молодой женщине. Ветер, игравший на взлетно-посадочной полосе случайным клочком бумажки, налетел на них, закружил, подхватив подол платья спутницы.
– Ой! – смущенно заулыбавшись, воскликнула она, пытаясь удержать скользящий шелк.
– Здесь всегда ветрено. – Взяв деликатно под локоть, он отвел ее за самолет. – Ну вот, наконец вы оттаяли, Настя, – сказал, любуясь ее зарумянившимся, слегка скуластым лицом с полными яркими губами и безукоризненной линией бровей над чуть раскосыми черными глазами. – Чем вы так были встревожены в машине?
– Думала о встрече с японцами. Все никак не могу определиться, как себя с ними вести.
– Запомните. Вы летите в Харбин, чтобы помочь сотруднице нашего Генконсульства, у которой японские врачи обнаружили опасную инфекцию, – внушительно глядя ей в глаза, произнес спутник. – А главная ваша задача – выяснить: не было ли это утечкой какого-либо вируса из японского научно-биологического центра, который они построили в Пинфань. Объяснять серьезность ситуации, я думаю, вам не нужно?
– Нет.
– Тогда улыбнитесь и расслабьтесь. Вы были хорошей ученицей в ШОН и, если на вас выйдет их контрразведка, вы справитесь.
– Постараюсь, Павел Анатольевич. Дорога до Харбина дальняя, собраться с духом успею, – мягко положив ему ладонь на руку, заверила Настя.
– Ну, вот и хорошо. Однако что-то наш ученый задерживается, – озадаченно взглянул на часы спутник.
– У Чумакова есть такая слабость, опаздывать минут на пять. Во время учебы в институте мы к этому привыкли. А вот и он подъехал. – Она кивнула на появившуюся на посадочной полосе машину.
Чумаков был, как обычно, с объемистым кожаным портфелем в руке, напоминавшим саквояж, в дорогом костюме и надвинутой на глаза шляпе. Осмотревшись, он торопливо направился к ним.
– Добрый день! – поприветствовал всех.
– Знакомьтесь – Павел Анатольевич Судоплатов[2], сотрудник научно-исследовательского института при Наркомздраве, в котором я сейчас работаю, – представила спутника Анастасия.
– Чумаков Михаил Петрович[3], – ученый поставил портфель на бетонку и подал для пожатия левую руку. Не выпуская ладони, спросил: – Павел Анатольевич, я японским не владею, а переводчика что-то не вижу?
– Переводчиком буду я, – опередила Настя с ответом Судоплатова.
– Я думал, вы летите в нашей группе как вирусолог? – Брови Чумакова вопросительно приподнялись.
– Буду совмещать и то, и другое. В Наркомздраве решили, что моего знания японского и китайского языков для общения будет достаточно.
– Очень рад поработать с вами, Анастасия Викторовна. Очень рад. Вы еще студенткой подавали большие надежды.
От похвалы щеки девушки полыхнули смуглым румянцем.
– Ну что вы так засмущались, товарищ Черных? Ваша дипломная работа «Циркуляция и генетическое разнообразие вирусов в природе», научным руководителем которой я имел честь быть, наделала столько шума в научных кругах, что о ней до сих пор вспоминают, – дружески подбодрил он бывшую студентку.
К группе провожающих подошел служащий аэропорта, что-то негромко сказал Судоплатову, тот кивнул в ответ и вмешался в беседу:
– Друзья, вам пора. Перелет у вас длинный, еще успеете все обсудить.
В самолете они прошли по синим ковровым дорожкам между продольными рядами мягких кресел в середину салона. Заняли места напротив друг друга. Настя прильнула к иллюминатору, пытаясь рассмотреть за стеклом Москву, но земля спряталась за белым туманом облаков.
– Первый раз летите? – заметив ее любопытство, спросил Чумаков.
– Нет. В апреле тридцать шестого года я летала с нашей делегацией на научную конференцию в Нанкин.
– Про эту делегацию мне рассказывал Семашко. Но, постойте, вы же тогда были студенткой третьего курса? – непонимающе глянул на нее Николай Петрович.
– Меня пригласили в Китай в качестве переводчика. Китайский – мой второй родной язык, моя мама – китаянка, а я родилась в Харбине.
Анастасия навряд ли знала, сколько событий предшествовало ее поездке в тридцать шестом году и в каких верхах решался вопрос, отправлять ли студентку с такой солидной делегацией в Китай.
Народный комиссар иностранных дел СССР Литвинов доложил 20 апреля 1936 года Сталину, что Президент Китайской республики Чан Кайши обратился к советскому послу в Нанкине с просьбой оказать помощь в ликвидации вспышек чумы в некоторых провинциях страны.
Сталин ненавидел Чан Кайши за предательство китайских коммунистов в двадцать седьмом году[4], но как дальновидный руководитель он видел в Китае единственного союзника в возможной войне с Японией, которая не скрывала своих агрессивных устремлений. Он поручил наркому здравоохранения РСФСР Каминскому подобрать в течение суток небольшую группу ученых для выезда в столицу Китая. Руководителем делегации назначили Зильбера, который недавно успешно организовал подавление вспышки чумы в Нагорном Карабахе. Одновременно Сталин приказал наркому Комиссариата внутренних дел Ягоде проверить всех ее участников.
Двадцать первого апреля Каминский, Ягода и Зильбер вошли в просторный кабинет в Кремле. Когда все устроились за длинным столом для заседаний, Хозяин обратился к Зильберу:
– Вы готовы возглавить делегацию, Лев Александрович?
– Готов, товарищ Сталин, – ответил тот, подавая ему листок бумаги.
Иосиф Виссарионович внимательно прочитал список делегатов. Десять ученых-микробиологов не вызвали нареканий, лишь одна кандидатура его не устроила:
– Почему в список включена переводчицей студентка третьего курса медицинского института? Неужели в нашей стране не нашлось более подходящего человека?
– Анастасия Викторовна Черных – восходящее светило советской науки, но выбор на нее пал еще и потому, что мать Черных – китаянка, советская гражданка, живет и работает в Москве, а дед-профессор возглавляет кафедру восточной медицины в Нанкинском университете. Он имеет высокий авторитет в китайских медицинских кругах, – ответил Зильбер.
– Что скажешь, нарком? – Иосиф Виссарионович посмотрел на Ягоду.
– Товарищ Сталин, я поддерживаю эту кандидатуру. Между ней и дедом ведется устойчивая переписка. Дед боготворит внучку, а мать Анастасии – единственная его дочь. Вам известно недоверие китайцев к иностранцам и их скрытность. Возможно, нам потребуется помощь нанкинского профессора, чтобы рассеять их сомнения. Поездка товарища Зильбера будет сложной. Читинский оперативный сектор НКВД, опираясь на харбинскую резидентуру, сообщает, что вспышки чумы в Китае могут быть японской бактериологической диверсией.
– Где отец студентки?
– Ее отец, Виктор Викторович Черных, работал начальником Службы пути Китайской восточной железной дороги. В июле двадцать девятого года он был застрелен. Мы подозреваем, что это дело японских рук, но пока не имеем подтверждения. Черных был хорошо известен органам ОГПУ в Харбине и характеризовался положительно.
– Он не родственник Василию из Наркомата пути?
– Родной брат.
Сталин взял обкуренную трубку, набил, не торопясь, табаком и, пыхнув несколько раз, прикурил. Прищурив от табачного дыма желтые в крапинку глаза, сказал:
– Я знаком с Василием по подпольной работе еще с тысяча девятьсот пятого года. Когда будете готовы к поездке? – спросил, возвращая документ Зильберу.
– Можем вылететь завтра, – ответил тот.
– Завтра исполняется шестьдесят шесть лет со дня рождения Ильича. Будем проводить торжественное собрание. Полетите двадцать третьего. Делегатам пока объявите, что они летят в Нанкин на научную конференцию. Задачу по борьбе с чумой поставите в Китае. Всем участникам смените документы – зададим работу японской разведке, пусть поищут. Товарищ Каминский, свяжитесь с Ворошиловым и договоритесь о повышенной готовности военных противочумных отрядов Забайкальского военного округа в Чите и Монголии. Полет делегации обеспечит товарищ Ягода. Желаю успеха!
– Как же так получилось, Анастасия Викторовна, что ваша мама оказалась в Москве? – расположившись удобно в кресле, продолжил расспросы Чумаков.
– Это долго рассказывать, Михаил Петрович.
– Так и дорога у нас неблизкая, будет чем занять время, – с улыбкой возразил он.
– Все началось в тысяча девятьсот тринадцатом году, когда папа окончил Петербургский институт путей сообщения. В то время Транссиб и Китайская восточная железная дорога считались великими стройками, и он решил поехать туда.
– Я был на Дальнем Востоке три года назад с экспедицией Зильбера. Из-за нелепой случайности заболел клещевым энцефалитом, частично потерял слух, но главное – вот, – Чумаков кивнул на неподвижную правую руку, – чуть не стал инвалидом в двадцать восемь лет.
– Наслышана о вашей истории, главное, что вы живы.
– Вы правы, Анастасия Викторовна, главное, что жив и голова работает.
– Можно просто Настя, Михаил Петрович. Вы же мой учитель. И как вам в Хабаровске?
– Красивая, богатейшая земля, но до сих пор не освоена. Вы знаете, что мост через Амур, соединивший западную и восточную ветки Транссиба, был построен только в октябре шестнадцатого года?
– Папа говорил мне об этом…
– Извините, что прервал ваш рассказ о нем.
– Папа жил и работал в Харбине. Однажды он простудился и обратился в частную городскую клинику, которая принадлежала маминому отцу – дедушке Реншу. Там он и познакомился с мамой и сразу влюбился. Она была моложе него на пять лет. В китайских семьях приветствуются такие союзы, когда муж уже самостоятельный, старше жены и может обеспечить семью. Поэтому ее родители охотно дали согласие на их брак.
– И как же вам жилось в Маньчжурии?
– Харбин, конечно, не такой, как Москва, но тоже большой город, с учебными заведениями, театрами, концертными залами. Я до восьми лет занималась дома, а потом сдала экзамены в женскую гимназию Оксаковской. Нас обучали замечательные учителя. Я до сих пор вспоминаю с любовью спектакли, что мы ставили. А какие сказочные новогодние елки устраивали в Железнодорожном собрании КВЖД!
– И вас не смущало, что Харбин – центр белой эмиграции, вражески настроенной к Советскому Союзу? – Широкие густые брови собеседника с любопытством приподнялись.
– Я же тогда была совсем ребенком, о политике вовсе не думала. – Настя с досадой отвернулась к иллюминатору.
– Не обижайтесь! Несу всякую чепуху. – Чумаков просительно тронул ее за локоть. – Если честно, я боюсь летать на самолете. Вот свою вакцину от энцефалита не побоялся себе уколоть первым, потому что сам создал, а самолетам не доверяю.
– Я тоже боюсь летать. Муж мне на дорогу коньяк дал. Сказал, что помогает от боязни высоты, – с улыбкой призналась она.
– Так чего же вы его спрятали? Доставайте свой коньяк, а я пошел за стаканами. – Чумаков оживленно вскочил с кресла и направился к кабине летчиков.
Настя вынула из сумки бутылку и бумажный пакет с еще теплыми пирожками.
– Запах вашей стряпни заставит пилотов бросить рули и присоединиться к нам, – поводя с восхищением носом, вернувшись на свое место, пошутил Чумаков.
– Вам с мясом или с капустой? – Настя придвинула ему пакет.
– И с капустой, и с мясом. Весь день был в такой суете и сборах, что поужинать даже не успел. – Он взял румяный пирожок, надкусил и зажмурил от удовольствия глаза.
Когда пакет опустел, Чумаков вытер пальцы предложенной Настей бумажной салфеткой и напомнил:
– Вы не досказали мне свою историю.
– Все случилось в июле двадцать девятого года [5]. Папа приехал домой рано утром. Они с мамой надолго закрылись в комнате. После их разговора она вышла заплаканная и велела мне одевать брата Васеньку, а сама начала собирать вещи и документы. Папа отвез нас в дом к дедушке Реншу и наказал не выходить на улицу. Из разговоров взрослых я поняла, что китайские полицейские ворвались в советское консульство в Харбине, везде проводят обыски у советских служащих, грабят квартиры, арестовывают и отвозят их в тюрьмы. Мама все время плакала, переживала за папу. В дом приходили какие-то люди, рассказывали, что погромы не утихают, что больше двух тысяч наших граждан сидят в концентрационных лагерях в Харбине, Хайларе и Цицикаре, что содержат их там в ужасных условиях. Железная дорога не работала, но отец появлялся домой очень редко.
Настя слабо улыбнулась дрожащими губами и, еле сдерживая слезы, продолжила:
– Двадцатого июля была суббота, день с утра выдался солнечным, жарким, окна в доме были нараспашку, мама услышала, как у ворот остановился автомобиль отца, и кинулась его встречать. Мы тоже поспешили за ней и вдруг услышали громкий хлопок. Папа лежал на ступенях крыльца. А на груди расплывалось алое пятно крови… – Не в силах продолжать, она отвернулась к иллюминатору, порылась в сумочке, достала платочек и вытерла глаза.
Ее попутчик деликатно молчал.
– В китайских и русских газетах Харбина обвиняли в его убийстве «красных боевиков», но убийцу так и не нашли, – совсем тихо выговорила Настя.
– Простите меня, что заставил вспомнить о вашем горе. – Чумаков сочувственно пожал ее ладонь с тонкими пальцами.
– Ничего, боль почти утихла. А тогда было страшно. Мама после похорон папы слегла. Дедушка и бабушка много времени проводили в клинике, ведь им приходилось содержать еще и нашу семью. Так закончилось мое беззаботное харбинское детство.
Они замолчали, вслушиваясь в мерный гул мотора.
Чумаков сходил к летчикам, взял у них клетчатые шерстяные пледы для себя и спутницы, предложил отдохнуть. Слушая, как вздыхает и пытается устроиться в кресле спутница, спросил, чтобы отвлечь ее от непрошеных мыслей:
– Как же вы оказались в Москве?
Кутаясь в плед, Настя тихо заговорила, вспоминая те далекие тяжелые дни:
– Гимназию пришлось оставить, надо было ухаживать за больной мамой и маленьким Васей. Потом дедушке Реншу посулили должность преподавателя в столичном университете. В Китае это очень престижно, и они с бабушкой начали готовиться к отъезду в Нанкин. Они предложили нам жить в их доме, но мама боялась оставаться с маленькими детьми одна, без мужской поддержки. Тогда дедушка написал письмо в Москву, папиному старшему брату. Василий Викторович приехал в Харбин сразу после Нового года и помог нам с переездом в Советский Союз. Первое время мы жили в его семье. Бабушка и дедушка дали маме очень хорошее образование. Она прекрасно говорит и пишет на русском, японском и китайском языках, хорошо знает историю, естествознание. Друзья дяди посодействовали ей в устройстве на работу в Московский педагогический институт. Преподаватели китайского и японского языков были очень востребованы, и нам выделили небольшую квартиру. Вася пошел в садик, а я стала учиться в седьмом классе, вступила в комсомол, потом поступила в 1-й Московский государственный медицинский институт. Вот так я и стала москвичкой.
Русские архитекторы выбрали место под будущий город в треугольнике между трассой Китайско-Восточной железной дороги, рекой Сунгари и ее притоком Ашихэ. Планировка Нового города напоминала Санкт-Петербург, основные магистрали прокладывались в направлении, параллельном течению реки, они образовывали четкие прямоугольные кварталы с перпендикулярными им улицами. Вдоль булыжной мостовой стояли окруженные садами и палисадниками кирпичные или каменные дома, с центральным отоплением, водопроводом. На Большом проспекте располагался комплекс зданий Управления железной дороги. Мимо вокзала шел широкий Вокзальный проспект, он поднимался к самой высокой точке города, где стоял, окруженный круглой соборной площадью, Свято-Николаевский собор. Из-за темного цвета бревенчатых стен харбинцы называли его «шоколадным». Через железнодорожный виадук Новый город соединялся с микрорайоном Пристань, протянувшийся вдоль берега Сунгари. Здесь, на главной китайской улице, сосредоточилась вся торговая жизнь Харбина, находились склады, магазины, банки, среди них выделялись куполами и вычурными фасадами гостиница «Модерн», магазины солидных торговых домов Мацура, «Чурин и К°».
Рядом с благоустроенными районами города стремительно появлялись спутники-пригороды – Фудцзядян, Чинхе, Нахаловка. Это был другой Харбин, с грязными кривыми улочками, глинобитными домами, окна в которых были заклеены промасленной бумагой, с рядами грошовых лавчонок, возле которых полуголые купцы бесконечно играли в маджонг. Здесь, в дешевых харчевках, пропитанных запахом бобов и горелого масла, прямо у дверей наливали в немытые стаканы пиво. Шумный, преступный пригород был безразличен к человеческой беде. К ночи над дверями притонов загорались красные китайские фонари, приглашая усталых и нищих жителей окраин забыться в дыму опиумной отравы.
Самолет приземлился на аэродроме Харбина, расположенного на юго-восточной окраине, невдалеке от Старого города. Московских врачей встречал представитель советского Генерального консульства. Он усадил их в черный закрытый форд и повез в центр. Анастасия с жадностью вглядывалась в знакомые очертания прямых широких улиц. На Большом проспекте раскатывали по булыжной мостовой блестевшие лаком автомобили, бородатые извозчики в поддевках управляли конными экипажами. На Соборной площади священник в черной рясе степенно крестился на купола кафедрального Свято-Николаевского собора. Харбин утопал в зелени, мелькали вывески магазинов на русском и китайском языках. Стайки гимназисток сидели на высоких резных верандах кафе.
Московских гостей поселили в гостинице советского консульства на улице Яоцзин, дом № 22. Чумаков по приезде резко изменился – стал собранным, сосредоточенным, спустя два часа строго велел служащему подать машину, чтобы доставить их в больницу. В назначенное время все тот же «форд» отвез врачей на Новоторговую улицу. После продажи КВЖД[6] Центральной больницей Северо-Маньчжурской железной дороги руководила японская администрация. В приемном покое инфекционного отделения их ждал пожилой японец. Склонив в почтительном поклоне голову, он представился:
– Сэтору Хосака, – и начал что-то оживленно объяснять.
– О чем он говорит? – спросил у Анастасии Чумаков.
– Нашу сотрудницу поместили в изолированный блок. Японские врачи затрудняются установить диагноз и опасаются, что у женщины заболевание, которое они называют «Сонго». Они сообщили об этом в мэрию города Харбина и предупредили правительство Маньчжурской империи в Чанчуне, – перевела она. – Также Сэтору сказал, что в больнице соблюдается карантин и нам нужно будет надеть защитные костюмы, а после осмотра больной пройти санитарную обработку.
Японец позвонил в колокольчик, в приемный покой вошла миловидная китаянка, которая выдала им хлопчатобумажные рубашки, штаны, тапочки, защитные очки, резиновые перчатки, большие маски, оставляющие открытыми только глаза, закрытый спереди халат, рукава которого завязывались на запястьях длинными тесемками.
Переодевшись, Чумаков и Черных прошли в бокс в сопровождении японского доктора. В маленькой комнате на кровати лежала укрытая одеялами женщина лет двадцати пяти. Было видно, что ее мучает сильный озноб. Сэтору сообщил, что у больной стойко держится температура, а жаропонижающие препараты почти не помогают. Михаил Петрович потребовал шпатель.
– Водички, – облизнув сухие, с белым налетом губы, попросила больная.
Настя взяла с тумбочки стакан, приподняла ей голову и помогла напиться.
– Спасите меня! Моей дочери всего два годика. Как же она без меня? – лихорадочно натягивая до подбородка одеяло, умоляюще прошептала женщина.
– Ну-ну, голубушка, это что за настроение? Скажите: «А-а-а», – строго велел Чумаков.
Его голос подействовал успокаивающе. Она покорно открыла рот. Доктор посмотрел горло, оттянул веки, потом взял запястье и посчитал пульс. Осмотр продолжила Анастасия. Даже через резиновые перчатки она чувствовала, какой горячей была кожа у женщины.
Завершив осмотр, врачи как могли успокоили соотечественницу. Покинув бокс, они прошли обработку, переоделись и в сопровождении кастелянши прошли в ординаторскую. Сэтору подождал, когда русские устроятся за столом, и начал доклад:
– Со слов больной, приступ начался с сотрясающего озноба и нарастания температуры, – переводила его рассказ Анастасия. – Приглашенный ее родными врач направил больную в наше отделение. Женщина была бледной, жаловалась на холод и головные боли. Через два часа температура у нее повысилась до сорока градусов, на этих цифрах удерживалась более восьми часов и снизилась до нормального уровня только после обильного потоотделения.
Чумаков слушал перевод внимательно, периодически что-то записывая в блокнот. После того как японский доктор замолчал, он попросил:
– Настя, узнай-ка у него, делали ли больной анализ на малярийный плазмодий?
Она перевела вопрос.
– Делали, но плазмодий не обнаружили, – отрицательно покачал головой японец. – Отсутствует еще один характерный для малярии симптом. Госпожа, вы должны были заметить это при осмотре, – обратился он к Черных. – Идет четвертый день заболевания, а печень и селезенка не увеличены.
– Господин Сэтору, вы говорили, что подозреваете у женщины болезнь «Сонго». Как она проявляется? – поинтересовался Чумаков.
– Начало болезни такое же, как и у гриппа. Высокая температура, слабость, головная боль. Когда вирус начинает усиленно размножаться и появляются продукты его распада, возникает массивное кровотечение из-за повреждения стенок сосудов. Развивается тяжелое, порой необратимое поражение жизненно важных органов, – перевела Анастасия ответ Сэтору.
Задумчиво постукивая автоматической ручкой по подбородку, Чумаков выслушал японского врача и возразил:
– Я склоняюсь к тому, что у больной не «Сонго», а геморрагическая лихорадка с почечным синдромом. В пользу моего диагноза говорят точечные кровоизлияния на коже в зоне лица и шеи, в области склер и на слизистой рта. Пока нет лабораторных результатов, будем проводить лечение от геморрагической лихорадки.
Они задержались в инфекционном отделении до полудня. По дороге в гостиницу, разглядывая улицы города и прохожих, Чумаков неожиданно продекламировал:
– Вы знаете поэзию белого офицера Несмелова? – удивилась Настя.
– В двадцать девятом году, когда еще был студентом, мне попал в руки журнал «Сибирские огни». Эти стихи как-то в душу запали. Даже не представлял, что когда-то сюда попаду, – усмехнулся Михаил Петрович и неожиданно предложил: – А может, отобедаем в каком-нибудь ресторане?
– С радостью отведаю китайской кухни. Только надо переодеться, а то от нас за версту несет карболкой.
Но вечером Чумаков оказался очень занят с японскими коллегами, и Настя решила прогуляться по городу одна. Она вышла на Большой проспект, обрамленный кустами сирени и акаций. Солнце склонилось к закату, и тени рисовали на земле прозрачные кружева. Прошло десять лет, как она уехала из Харбина. Поначалу ей показалось, что город ничуть не изменился. Но чем внимательнее она вглядывалась в прохожих, тем больше понимала, что ошиблась. Стало меньше веселых, нарядно одетых людей, в их движениях появилась боязливая торопливость. Настя дошла до Соборной площади, свернула на обсаженную царственными липами аллею и неожиданно столкнулась с женщиной.
– Извините! – произнесла она, пытаясь вежливо отстраниться.
– А ты так и не научилась смотреть по сторонам, – услышала в ответ и растерянно подняла глаза. На нее смотрели смеющиеся зеленые, в рыжую крапинку глаза Лизы Реутовой – самой веселой и заводной девчонки в их классе.
– Лиза!
Подруги радостно обнялись и осыпали друг друга вопросами:
– Какими судьбами в Харбине? Я слышала, вы в тридцатом году уехали в Советский Союз?
– Это правда, Лиза. Я живу в Москве, а в Харбин приехала по работе. Как ты?
– Мы расстались подростками, а встретились взрослыми дамами. Ты так похорошела!
Лиза с интересом оглядела подругу – элегантное оливкового цвета платье до колен подчеркивало тонкую талию и открывало ровные стройные ноги в модных туфельках. Иссиня-черные волосы были собраны на затылке в изящную прическу.
– Не смущай меня! Это ты у нас всегда была первой красавицей, а сейчас выглядишь просто великолепно.
– Уроки Марии Алексеевны Оксаковской не прошли даром. Не зря нашу школу сравнивали с институтом благородных девиц, – весело улыбнулась в ответ Лиза. – На той стороне улицы открыли французскую кондитерскую, выпечка там просто изумительная. Пошли туда, посидим, поболтаем, выпьем горячего шоколада.
– Я, вообще-то, хотела сходить в гимназию… – нерешительно произнесла Настя.
– Ты разве не знаешь, что наша гимназия давно выехала из дома на Вокзальном проспекте? – удивилась Лиза.
– Нет, не знала, жаль, так мечтала заглянуть в наши большие, светлые классы, вспомнить праздники…
– Встретила тебя и остро поняла, что жизнь проходит, детство и юность пролетели, как сказочный сон, и ничто из того светлого времени к нам уже не вернется. – Веселые задоринки в глазах Лизы потухли.
– Хватит о грустном, ты обещала мне угощение. – Настя решительно подхватила подругу под руку и увлекла на другую сторону улицы.
В просторном зале было много свободных мест. Лучи закатного солнца мягко отражались от окрашенных в светло-бежевый цвет стен, от мебели из светлого, гладко отполированного дуба. Вкусно пахло корицей и поджаренными зернами кофе. Они выбрали столик у широкого окна.
– Чего изволите? – спросила кельнерша, подавая им большую, обтянутую кожей книгу с меню.
– Мне чашечку горячего шоколада и два эклера с кремом, – не заглядывая в книгу, заказала Лиза.
– Мне то же самое, – повторила заказ Настя.
Через несколько минут перед ними стояли тарелочки с румяными эклерами, покрытыми воздушным кремом, и фарфоровые чашки с напитком, от которого шел ароматный запах какао с нотками ванили.
– Не скучаешь по Харбину? – спросила подруга, глядя в восторженные глаза Насти.
– Скучаю. Запах шоколада напомнил новогодние праздники, сочельник. Помнишь, как катались с горок на Сунгари?
– Мы и сейчас все это празднуем. Харбин так и остался русским городом на китайской земле. В Крещение все церкви и соборы идут крестным ходом к проруби на реке.
– А как же японские оккупанты?
– У них свои праздники. Мы отдельно, они – отдельно. – Лиза неопределенно пожала плечами, было заметно, что вопрос о японцах ей не понравился. – Лучше расскажи, где ты и чем занимаешься?
– Мама работает в педагогическом институте, ей выделили двухкомнатную квартиру. Вася учится в школе. Я окончила мединститут и вышла замуж. Мы с Димой работаем в отделе вирусологии в научно-исследовательском институте при Наркомздраве.
– А у меня все было не так гладко. В тридцать втором году в Харбине вспыхнула эпидемия холеры. Меня спасло то, что я уезжала в гости к бабушке в Цицикар. Мама и папа умерли, их трупы сожгли, нет даже могилки, чтобы прийти и положить цветы. Петя как уехал в Америку, так ни разу и не приезжал. Но сейчас все хорошо. Я стала, как и ты, врачом. – Веселая улыбка на ее лице не обманула Настю, глаза подруги по-прежнему оставались грустными.
– Какая у тебя специализация? – стараясь поменять тему разговора, спросила она.
– Ничего особенного, просто работаю терапевтом в поликлинике. Ой, мне уже пора бежать, – взглянув на часы, неожиданно заторопилась Лиза. – Я не прощаюсь с тобой. Жду завтра к себе в гости, посидим, поболтаем.
– Прости, но навестить тебя не смогу. Завтра придут результаты анализов больной, из-за которой мы прилетели сюда. С утра поедем с Чумаковым на Новоторговую улицу в инфекционное отделение, – с сожалением покачала головой Настя.
– Не отказывайся, обижусь! И девчонкам всем скажу, какой ты зазнайкой стала. – Подруга сердито бросила на стол салфетку, которой аккуратно промокала губы от крема. – Десять лет не виделись, а ты не можешь для меня выделить один вечер!
– Хорошо! Я договорюсь с Михаилом Петровичем. Пиши адрес, куда и во сколько подъехать, – не желая ее обидеть, согласилась Настя.
– Я живу на Цицикарской. – Подруга быстро написала адрес на салфетке и подала ей.
Они расплатились с кельнершей и вышли на улицу.
– А вон мой автобус! – воскликнула Лиза. – Я не прощаюсь, буду ждать! – еще раз напомнила она и, чмокнув Настю в щеку, побежала к остановке.
Небо затягивал перламутровый закат. В кустах громко трещали цикады. Дневная жара спала, свежий ветерок с реки принес прохладу. Вечер был так хорош, что она решила прогуляться по городу.
Чтобы не появляться в гостях с пустыми руками, Черных заехала в кондитерскую и купила торт. Как и договорились, она уже в три часа дня была у дома Лизы. Хозяйка поджидала гостью у подъезда. Квартира подруги находилась на втором этаже старенького особняка в тихом, малолюдном месте.
В узкой прихожей стоял платяной шкаф, полка для обуви, на стене висело зеркало в бронзовой раме.
– Это нам к чаю торт «Наполеон», который, я помню, ты всегда обожала. – Настя подала хозяйке коробку.
– Наша русская привычка не ходить в гости с пустыми руками, – усмехнулась Лиза, принимая гостинец. – Проходи пока в комнату, а я чуть-чуть на кухне задержусь.
Интерьер в квартире был скромный, но светлые обои, вышитые занавески на окнах, кружевные салфетки, горшки с цветами на подоконнике создавали уют. В гостиной стоял диван, два кресла, уже накрытый к обеду овальный стол, над ним шелковый оранжевый абажур. Через открытую дверь было видно часть второй комнаты: угол большой кровати, укрытой мягким пледом, и полку с книгами.
На стенах комнаты висели рамки с фотографиями. Поджидая хозяйку, Настя подошла к одной из них. Фотограф запечатлел на снимке семью Лизы. Отец подруги, одетый в парадный костюм, стоял, облокотившись на искусственный парапет. Рядом с ним сидела на стуле с высокой спинкой его жена. Ее пышные волосы были собраны в валик, складки длинного платья закрывали ноги до пола. На коленях – большеглазая пухленькая девочка в белом платье с оборками – это маленькая Лиза. Возле матери в форме гимназиста стоял их старший сын Петр. Настя вглядывалась в открытые, спокойные, с легкими улыбками на губах лица.
Вошла Лиза, остановилась возле Насти, дотронувшись осторожно до фотографии, грустно произнесла:
– Смотри, какие мы все здесь счастливые, никто из нас не ведает о том страшном будущем, что приготовила судьба.
– Прости! Не хотела бередить твою боль. – Подруга сжала ее ладонь.
– Пустое, – с напускным весельем ответила Лиза, осторожно отняв ладонь. – Я давно стала фаталисткой. Считаю, что все в жизни предначертано и то, что должно случиться, непременно произойдет. Прошу к столу, отметим нашу встречу, я купила бутылку хорошего вина.
За обедом Лиза мало рассказывала о себе, все больше расспрашивала подругу. Настя охотно поведала о жизни в Москве, о муже Диме, который долго не решался сделать ей предложение. Беседу прервал неожиданно громкий звонок в дверь. Лиза внезапно побледнела и торопливо вышла из комнаты. Настя прислушивалась к разговору в прихожей, но из коротких тихих фраз ничего не поняла. В комнату сначала вошла хозяйка, за ней средних лет японец. Он был в очках, в хорошем сером костюме, светло-голубой рубашке с темно-синим галстуком. Вежливо поздоровавшись с Анастасией, незнакомец обратился на русском языке к Лизе:
– Прошу прощения, Елизавета-сан, мне желательно переговорить с госпожой Черных наедине.
Ни слова не говоря, та поспешно вышла в прихожую. Анастасия напряженно наблюдала за происходящим.
– Госпожа Черных, вы можете называть меня господин Акиро. Это не то имя, которое мне дали родители, но так будет удобнее вести разговор, – сказал незнакомец, когда они остались вдвоем.
– Простите, но я не разговариваю с незнакомцами. Позвольте мне уйти, господин Акиро. – Настя резко встала из-за стола и направилась к двери.
– Вы разумная женщина, Анастасия Викторовна, я думаю, вы выслушаете меня, прежде чем примете решение, от которого будет зависеть не только ваша судьба, но и будущее ваших родных, – не реагируя на ее попытку покинуть квартиру, произнес Акиро.
И хотя в его спокойном голосе не было угрозы, Настя застыла около дверного проема.
– Не нужно так беспокоиться, госпожа Черных. Ваша репутация не пострадает. После нашей беседы подруга проводит вас в консульство. Беседовать нам будет удобнее не здесь, а в кабинете. Прошу. – Акиро жестом пригласил ее в сторону спальни и первым вошел туда.
Это оказалась вовсе не спальня. За портьерой, прикрывавшей часть стены, оказалась деревянная, выкрашенная голубой масляной краской дверь. Настя перешагнула порог комнаты следом за японцем. Непрозрачные зеленые занавески на окне создавали полумрак. Акиро нажал на выключатель, под потолком ярко загорелась электрическая лампочка без абажура. Обстановка в кабинете была казенной: стол, приставной столик, стулья, сейф.
Он предложил Анастасии устроиться за столиком, сам сел напротив.
– Не будем терять время. Я полковник японской армии и от имени нашего государства предлагаю вам оказать нам некоторую помощь.
– Вы что, хотите меня завербовать в шпионки? – Губы Насти нервно дернулись в изумленной усмешке. – Повода делать мне такое грязное предложение я в этой стране никому не давала!
– Ну почему же «грязное», Анастасия Викторовна? Ваш отец, Виктор Викторович Черных, был гражданином Советского Союза, но не считал работу на великую Японию «грязным делом». – Акиро встал со стула и направился к сейфу.
– Вы думаете, я поверю, что папа был шпионом? – От гнева кровь прилила к ее лицу.
– Не горячитесь, Анастасия-сан. Для беседы с вами я поднял один документ из нашего архива. Думаю, он убедит вас в обратном. – Полковник неторопливо распустил тесемки на картонной папке, вынул оттуда желтоватый исписанный листок и положил перед ней на стол.
Осторожно, словно боясь запачкаться, Анастасия подвинула его к себе. Знакомый почерк и подпись отца привели ее в растерянность. Держа дрожащими пальцами документ, она с трудом читала написанные чернилами строчки: отец писал, что обязуется оказывать помощь японской разведке.
– Вы подсунули мне фальшивку. – Она брезгливо отодвинула бумагу подальше от себя.
– У нас есть документы, которые Виктор Викторович Черных передавал нашему командованию. Как вы думаете, что будет, если в газетах Австралии, Канады или Соединенных Штатов появятся воспоминания эмигранта и в них будет рассказ о том, как он и ваш отец передали сведения о состоянии КВЖД японскому командованию? Он расскажет, как эта информация позволила Квантунской армии быстро перебросить войска для отражения нападения китайцев.
– Вы блефуете, господин полковник. У вас нет таких документов. – Она смотрела на него расширенными от страха глазами.
– Допустите на минуту, Анастасия-сан, что такие документы у нас есть, и представьте, что будет с вашей семьей, – спокойно возразил полковник. – Мужа и вас арестуют как шпионов, которые обманом проникли в научно-исследовательский институт НКВД. Вас будут пытать и, скорее всего, казнят. Вашу маму выгонят из института и отберут квартиру, так как жилье принадлежит государству, она останется без средств к существованию и будет бездомной. Родственники мужа, скорее всего, отвернутся от нее. Вашего брата Василия у матери отнимут и поместят в спецлагерь для детей предателей.
Настя смотрела на японца сухими, горячечно блестевшими глазами и чувствовала, что проваливается в черный колодец, выкопанный Акиро. Сердце нестерпимо жгло от ненависти. Ей очень хотелось заплакать, но из-за комка в горле никак не удавалось.
«Лучший способ увидеть настоящее лицо человека – это заставить его испытать страх, посеять ужас ожидания наказания», – думал Акиро, наблюдая за тем, как тяжело, часто сглатывая, словно старается протолкнуть что-то застрявшее в горле, дышит Анастасия. Давая ей время прийти в себя и осмыслить услышанное, он снял очки, тщательно протер их мягкой тряпочкой, водрузил на нос и проговорил успокаивающе:
– Вы молодая красивая женщина, вас никто не собирается уничтожать. Скажу больше, мы можем заняться розыском ваших дедушки и бабушки в Нанкине. Как только мы их найдем, так сразу сообщим вам об этом.
– Правда? – охрипшим голосом спросила Настя и неожиданно сильно, до икоты, расплакалась.
«А говорят, что русских трудно сломить. Сталин и его приближенные сделали все сами за нас, запугав репрессиями свой народ. Как же быстро сломалась эта девочка, и уговаривать не пришлось. Надо прекратить ее истерику, иначе в консульстве могут заподозрить неладное», – озабоченно подумал полковник, наблюдая, как она ожесточенно вытирает ладонями лицо, словно пытается уничтожить внезапно приклеившийся к нему страх.
Акиро вынул из кармана белоснежный платок и вложил в ее дрожащие пальцы. Потом налил в стакан воды из стоявшего на столе графина и приказал выпить все до дна. Когда подопечная перестала всхлипывать, полковник продолжил:
– Если вы будете нам помогать, никто о нашей встрече не узнает. Мы умеем хранить тайны своих помощников. Я даже не буду брать у вас подписку. Вы напишите о своей работе, ответите на мои вопросы и поставите свою подпись.
– Я младший научный сотрудник в Институте вирусологии и мало что знаю. Зачем я вам нужна, господин Акиро? – явно смиряясь с участью, измученно спросила она.
– Мы подозреваем, что Советский Союз разрабатывает против нас биологическое оружие, и хотим защитить не только нашу страну, но и великую Маньчжурскую империю. Врач Сэтору-сан доложил, что подозревает у работницы консульства особо опасную болезнь «Сонго». Он считает, что вирусолог Чумаков и вы были присланы в Харбин, чтобы проследить, достаточно ли вирулентное это заболевание и можно ли его использовать как бактериологическое оружие. Это так? – Маска доброго дяденьки неожиданно слетела с его лица. Сквозь стекла очков на Анастасию злобно смотрели узкие беспощадные глаза.
– Да как вы можете говорить такое? Чумаков работает только для спасения людей! Врач Сэтору показался мне очень порядочным человеком, разве он не сказал вам, что у больной геморрагическая лихорадка с почечным синдромом и она пошла на поправку после назначенного Михаилом Петровичем лечения? – забыв, что ее мир рушится, отчаянно стала защищать честь своего учителя Настя.
– Успокойтесь! – жестко приказал полковник.
Налив в стакан воды, он медленно выпил, встал, подошел к окну и постоял, покачиваясь с пятки на носок, вернувшись к столу, холодно произнес:
– Это была просто проверка, Анастасия-сан. Некоторые готовы подтверждать любую информацию, даже ложную, лишь бы себя спасти. Вы не такая, это хорошо. Но запомните! Любая ваша попытка дезинформировать меня станет для вас крахом. А теперь будем говорить серьезно.
Он достал из ящика стола стопку листов, автоматическую ручку и положил перед Черных.
– Я задам вопросы, вы будете отвечать на них и записывать то, что я скажу. В тридцать шестом году, будучи студенткой, вы были в Китае во время вспышки чумы. Почему именно вас включили в группу ученых?
– Меня взяли в эту экспедицию переводчицей. Мне же не нужно объяснять, Акиро-сан, почему я хорошо говорю на китайском? – удивленно пожала плечами Настя.
– Напишите фамилии русских ученых, которые были с вами в этой поездке, – велел полковник, пропустив ее замечание.
– Это было давно, и я не все имена помню, – возразила она.
– Не смейте возражать мне по каждому поводу. – Акиро стукнул ладонью по столу, встал и нервно прошелся по кабинету, заложив руки за спину. – Впишите те, что помните.
Анастасия торопливо написала на листке фамилии врачей.
– Напишите, какие необычные особенности чумной палочки были выявлены во время ликвидации эпидемии.
Анастасия озадаченно посмотрела на полковника:
– Никаких. Руководитель нашей группы Лев Александрович Зильбер постоянно спорил с главным санитарным врачом Китайской республики. Он убеждал его, что эпидемия разрастается из-за низкого санитарного образования населения. И как только его советы были приняты, болезнь ушла.
– Так и напишите, как сказали, – велел полковник, продолжая ходить по комнате. Заметив, что Черных дописала последнюю строчку, сказал:
– А теперь напишите подробно, чем вы занимаетесь в вашем институте и каковы результаты ваших исследований.
Настя долго и подробно описывала свои опыты на мышах по испытанию новой противочумной вакцины, написала ее формулу, подчеркнув в конце, что их испытания еще далеки от завершения.
Акиро взял листок, внимательно все перечитал. Она сосредоточенно следила за его лицом. Было видно, что написанные ею формулы и научные термины ему понятны, что перед ней не простой армейский полковник, а хорошо знакомый с биологией ученый.
– Вы оказались умницей, Анастасия-сан, – показав в улыбке редкие зубы, произнес Акиро. – Сейчас вы подпишите эти бумаги своим настоящим именем, а в будущем будете подписывать свои сообщения и отзываться на псевдоним Кицунэ-сан – Хитрая лиса.
– Я согласна, – устало согласилась она и поднялась со стула. От пережитого напряжения слегка дрожали руки.
– Что будет со мной дальше?
– Прежде всего вы должны успокоиться. Ни доктор Чумаков, ни люди из консульства не должны заметить в вас каких-либо перемен, – наставлял он, провожая Черных из конспиративной квартиры. – Елизавета-сан живет недалеко отсюда, я вас к ней провожу. Вы можете выпить у подруги чашку чая, чтобы взбодриться. По приезде в Москву продолжайте работать как обычно. Мы найдем способ встретиться с вами незаметно.
Он довел Анастасию до подъезда, где жила Лиза, назвал номер квартиры и, вежливо распрощавшись, ушел. Едва она оказалась в прихожей, Лиза протащила ее в комнату, усадила на стул и начала оправдываться:
– Прости меня! Я не знаю, чем ты их так заинтересовала, но эту операцию они готовили давно. Ходили, расспрашивали о тебе наших девочек. Вчера я не могла рассказать об этом, они выкинули бы меня с работы. Да мне бы повезло, если бы просто выкинули с работы, меня могли увезти туда, откуда не возвращаются. – Лиза испуганно замолчала и побледнела до синевы.
– Откуда не возвращаются? – В черных глазах Насти появился холодный блеск.
– Забудь! Собираю, что в голову придет. Не слушай меня, глупую. – Лиза заметалась по комнате, переставляя с места на место попадавшиеся под руки безделушки.
Черных вцепилась ей в плечи и с силой встряхнула:
– Лиза, ты же врач, скажи, чем они тебя так напугали?
– Да не врач я! Я все тебе наврала. – Оторвав от себя ее пальцы, Лиза села на стул и, свесив ладони между колен, горестно произнесла:
– Когда бабуля умерла, жить стало совсем не на что, я еле устроилась на работу в магазин одежды продавщицей, но и здесь мне не повезло, японцы разорили моего хозяина. И деваться стало некуда, хоть в бордель иди… А тут подвернулся старый знакомый, он состоит в русской фашистской партии.
– У вас даже такая партия есть?
– Есть. А ты думала, они простят красным, что у них отобрали все? Нет, дорогуша! Они хотят вернуть свои состояния обратно! И кто им в этом поможет – Хирохито, Гитлер, черт, дьявол – им все равно. – Она истерично, со всхлипами захохотала.
Настя с силой ударила ее по щеке, чтобы остановить истерику.
– Ты с ума сошла? – испуганно прошептала та.
– Пей! – Настя налила полный стакан вина из бутылки, которую Лиза прихватила из явочной квартиры.
Подруга торопливо выпила и вытерла рукой губы.
– Где ты работаешь? Только не ври. Ты должна помнить, почему все девочки в классе меня боялись.
– Я помню! – Лиза отстранилась подальше, держа ладонь на пылающей щеке. – Дед обучил тебя какой-то китайской борьбе.
– Рассказывай, как ты стала агентом японцев, – подступив ближе, прошипела ей в лицо Настя.
– Николя сказал, что в японской конторе, открытой в бывшей гимназии Оксаковской, нужны стенографистки. Ты же помнишь, что нас учили этой профессии. Сначала все шло нормально, ходила к ним как на обычную работу. А потом появился этот Юдзиро Вакамацу[7].
– Это кто?
– Ты только что с ним рассталась. Я не знаю, как он назвал себя.
– Акиро.
– Он страшный человек, Настя. Его даже японские офицеры боятся. Вакамацу искал тех, кто тебя знал. Я выполнила все, что он велел. На аллее мы с тобой не просто так встретились, они за тобой следят. Ту квартиру салфеточками украсила я и фотографию мамы с папой повесила и даже горшки с цветами из дома притащила, как он велел. А потом тебя туда заманила, – торопливо тараторила Лиза, испуганно глядя на бывшую подругу.
– И что это за организация?
– Это какая-то японская разведшкола[8]. Только никому об этом не сообщай! – Лиза вцепилась Настю.
– Не сообщу. – Она вырвалась из ее рук и презрительно промолвила: – А ты неплохо сыграла мою лучшую подругу. Хватит причитать, иди умойся и проводи меня до остановки, мне пора возвращаться в консульство. Наша контрразведка работает не хуже японской.
В этот апрельский день Сталин не поехал в Кремль, а решил остаться и работать на Ближней даче. Он еще слушал утренний доклад начальника Генерального штаба Антонова о положении дел на фронтах, когда в кабинет вошел Молотов с неизменной папкой служебных бумаг в руках. Иосиф Виссарионович привычно кивнул головой на стул и продолжил разговор по телефону. Как только хозяин кабинета опустил трубку на рычаг, нарком иностранных дел положил перед ним бумагу с донесением:
– Коба, нашему агенту в Маньчжоу-Го удалось выяснить, что в районе Хайлара работает особо засекреченное отделение «Отряда 100», в котором проводятся работы с возбудителем новой болезни, именуемой «Сонго»[9]. Они разрабатывают этот вирус как оружие возмездия. – Молотов был единственным в правительстве, кто обращался к Сталину на ты и называл его старой партийной кличкой Коба.
Сталин пробежал глазами сообщение и, кивнув на бумагу, спросил:
– Донесение передал надежный человек?
– Человек надежный, но подстраховаться необходимо.
– Это плохое известие, Вячеслав. На Ялтинской конференции[10] в феврале мы подтвердили обязательство, данное союзникам еще в Тегеране, вступить в войну с Японией через два-три месяца после поражения Германии.
– Для США и Англии этот вопрос чрезвычайно важен, они планируют вторжение в метрополию. Передислокация Квантунской армии из Китая на Японские острова для них означает затяжную войну, – ответил Молотов.
Сталин выдвинул боковой ящик стола, достал пачку папирос «Герцеговина Флор», не торопясь распечатал и предложил наркому, тот охотно взял. Хозяин поднес зажженную спичку сначала ему, потом прикурил сам и продолжил:
– Наши разведчики недавно передали сообщение американских военных аналитиков. Они подсчитали, что после поражения Германии англо-американским войскам потребуется полтора года для разгрома Японии, а прогнозируемые потери составят один миллион американцев и полмиллиона англичан.
– Воевать с японцами до сорок седьмого года один на один союзники не хотят. Чтобы закончить войну, им нужны сухопутные силы, готовые оттянуть на себя Квантунскую группировку. Поэтому они так настойчиво просили нас в Ялте открыть второй фронт на Востоке как можно скорее. Нам эта война тоже нужна, Вячеслав. Сухопутная дальневосточная граница почти семь тысяч семьсот километров. Поможем китайским коммунистам освободить Маньчжурию, сохраним статус Монгольской Народной Республики, и на границе станет спокойно.
– Союзники понимают, что мы должны иметь свой интерес для того, чтобы вступить в эту войну, поэтому и согласились на условия, которые первоначально обговорили в Тегеране, а потом закрепили подписями на Крымской конференции, но я все равно не доверяю им, Коба. В своей среде они считают обманывать нас за благо, – туша папиросу в пепельнице, произнес с сомнением Молотов.
– Эйзенхауэр вроде бы показал себя честным человеком. Он отказался брать в плен сто тридцать пять тысяч немцев, которые сдались американцам в Чехословакии, и вернул их нам. Хотя, надо признать, немцы охотнее сдаются в плен американцам и англичанам, чем русским, – задумчиво ответил Сталин.
Он поднялся, прошелся мягкой походкой по кабинету, приоткрыл створку окна, впуская свежий весенний воздух в комнату, постоял возле висевшей на стене большой карты Советского Союза с нарисованными на ней стрелами наступлений и, вернувшись за стол, продолжил:
– Правильно делаешь, Вячеслав, что не веришь. Обезопасить дальневосточные границы мы можем только сами, выгнав японцев из Маньчжурии, Южного Сахалина и Курильских островов. Подготовка к этому уже идет. Антонов мне сегодня доложил, что Берлин взят в кольцо и скоро бои начнутся на его улицах. Мерецков закончил войну с Финляндией и будет возглавлять Первый Дальневосточный фронт. Его штаб с первого апреля едет на Дальний Восток. Я приказал Мерецкову подготовить к концу апреля переброску пятой армии генерала Крылова из Восточной Пруссии. Пятая армия имеет опыт по прорыву и штурму укрепленных районов и по ведению боевых действий в лесистой местности. В Маньчжурии сходные условия. Крылов хорошо знает приморско-маньчжурское направление. Во время Гражданской войны он принимал участие в боях по освобождению Приморья от японских оккупантов и белогвардейцев, потом до тридцать шестого года служил на Дальнем Востоке.
Молотов характерным только ему движением поправил щепоткой пальцев тонкую оправу пенсне и вернулся к теме разговора:
– Император Хирохито понимает, что следующей за Германией будет Япония и что на обычных вооружениях им затяжную войну против западных держав и СССР не выиграть. Поэтому он делает ставку на биологическое и химическое оружие.
– Это неудивительно. Хирохито по образованию биолог. В одной из своих речей он сказал: «Наука всегда была лучшим другом убийц. Наука может убить тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч, миллионы людей за весьма короткий промежуток времени». Хирохито всегда считал, что биологическое оружие поможет ему исполнить его божественное предназначение, и применит его не задумываясь.
Сталин нажал на кнопку вызова. В кабинет вошел его личный помощник, заведующий особым сектором ЦК Поскребышев.
– Александр Николаевич, сообщите товарищам Митереву[11], Абакумову[12], Меркулову[13] и Берии[14], что я в тринадцать ноль-ноль жду их у себя в кабинете. Мне будет нужен подробный доклад о биологическом оружии японцев.
От Боровицких ворот Кремля в юго-западном направлении Можайского шоссе выехал небольшой кортеж машин. Вскоре он подъехал к заставе. Офицер, сидевший возле шофера, повернул какую-то табличку за ветровым стеклом, и охрана пропустила автомобили без всяких формальностей. Через короткое время кортеж свернул влево, на боковую асфальтированную дорогу, проходившую через молодой ельник, мелькнул километровый столб с цифрой «9», показался четырехметровый забор и шлагбаум перед ним. Автомобили остановились. Приглашенные ждали. В двухстворчатых тесовых воротах открылась боковая калитка, и старший наряда, оповещенный дежурным по главному дому, подошел к первому автомобилю. Опознав пассажира, офицер дал своему напарнику команду открыть ворота. Машины медленно двинулись по узкой извилистой асфальтированной дороге мимо прохода между наружным и внутренним заборами. За последним поворотом появился двухэтажный, покрытый штукатуркой кирпичный дом, выкрашенный в зеленый цвет.
Наркомы, вызванные Сталиным, прибыли в тринадцать ноль-ноль, как и было назначено. У парадного входа их встретил Поскребышев. Поздоровавшись с ним за руку, офицеры прошли в дом. Зная строгие порядки на даче, они разделись возле правой, гостевой, вешалки и проследовали за Александром Николаевичем в малый зал, где хозяин дачи больше всего любил работать.
Апрельское полуденное солнце заглядывало в широкие, лишь наполовину задернутые шторами и гардинами окна. Его лучи пробивались сквозь густые кроны окружающих дом деревьев, скользили по панелям из карельской березы. На большом светло-коричневом ковре стоял прямоугольный обеденный стол, накрытый белой накрахмаленной скатертью.
Верховный сидел у ближнего к входной двери угла и что-то писал в блокноте. На его полувоенном френче без орденов была только Золотая Звезда Героя Социалистического Труда на левой стороне груди.
Иосиф Виссарионович указал на свободные с серо-голубой обивкой стулья[15]. Меркулов слегка посторонился, пропуская вперед Берию. Это движение было, скорее всего, неосознанным – в Кремле многие знали, что хотя нарком НКГБ был на четыре года старше, но в их отношениях всегда был главным Лаврентий Павлович, и не только по должности. Меркулову не хватало решительности и безжалостности Берии, да и его организаторских талантов тоже.
Хозяин кабинета взглянул на гостей, прикидывая, хорошо ли они устроились, и тихо, с акцентом произнес:
– Сегодня товарищ Молотов доложил мне, что японцы работают с возбудителем новой болезни, именуемой «Сонго», они называют ее «оружием возмездия». Лаврентий Павлович, как далеко Япония продвинулась в производстве биологического оружия?
Берия развернул на столе оперативную карту и доложил:
– В тысяча девятьсот тридцать втором году по личному приказу императора Хирохито японцы начали строительство главного центра подготовки к бактериологической войне в районе захудалого китайского поселка Пинфань в двадцати километрах от Харбина. Второй по величине биологический центр находится в десяти километрах южнее Чаньчуня, в местечке Мэнцзятунь. Несмотря на то, что их существование всячески скрывается даже в армейской структуре Японии, они попали в поле зрения нашей разведки через три года после создания. Информация об «Отряде 731» и «Отряде 100» регулярно поступает в Генконсульство в Харбине, а оттуда – в Народный комиссариат государственной безопасности в Москве. Документы для ознакомления мною доставлены. – Берия положил руку на объемистую кожаную папку.
– Достаточно того, что с ними ознакомлены вы, Лаврентий Павлович. – Сталин дал понять, что папку оставлять у него не нужно. – Что представляют собой эти центры?
– «Отряд 731»[16] – это бактериологическая фабрика со штатом около трех тысяч научных и технических работников. Штат сотрудников «Отряда 100» насчитывает восемьсот человек[17]. Кроме названных баз у отрядов имеется еще множество отделений и лабораторий. На сегодня нам известно, что весной этого года подразделение генерала Сиро Исии[18] завершило стадию экспериментов на людях и бросило все силы на увеличение производства бактерий, блох и крыс. Хочу добавить, что в тридцать третьем году Япония тайно закупила у Германии оборудование для производства иприта. Сейчас на вооружении японской армии находилось до десяти видов боевых отравляющих веществ.
Все время, пока Берия говорил, Сталин внимательно слушал его, слегка кивая, ему была по душе способность Лаврентия Павловича вникать в суть любого вопроса.
– Всеволод Николаевич, что скажете об этих бактериологических фабриках? – Откинувшись на спинку стула, Верховный взглянул на Меркулова.
– Из разведданных известно, что в отряды пришел приказ значительно увеличить в течение ближайших двух месяцев производство бактерий чумы и тифа для заражения колодцев и водоемов, холеры и сибирской язвы для заражения рек и пастбищ. Если учесть ранее произведенные концентраты и сухие бактерии, то, я думаю, общая масса запасов составляет более ста килограммов. В Квантунской армии уже размножены географические карты советских дальневосточных районов с указанием населенных пунктов, водоемов и других объектов для бактериологического нападения. В первую очередь это города Хабаровск, Благовещенск, Ворошилов [19], Чита, – доложил нарком.
– Это слишком много. И никто не знает, на какую авантюру японские ученые могут пойти, получив еще более опасный вид бактерий, – хмуро произнес Сталин.
Он взял со стола ярко-коричневого дерева трубку с едва заметным золотым ободком и длинным, тонким мундштуком, покрутил в пальцах, было видно, что новая трубка явно не в его вкусе. Бросив ее на стол, он застыл на секунду, затем открыл коробку, вынул папиросу, зажег спичку и через ее огонек цепко посмотрел на Меркулова.
– Скажите, Всеволод Николаевич, а каким образом они планируют доставлять эти виды оружия на нашу территорию?
– Упор в будущей «чумной войне» генерал Исии делает на авиацию. Он создал керамические бомбы, которые будут начинять зараженными блохами. Испытания они уже провели. Также для распространения инфекций Исии планирует использовать домашних животных и зараженных крыс. Химическое оружие в виде авиабомб и артиллерийских снарядов японцы применяют в войне против китайцев с тридцать седьмого года.
Сталин положил недокуренную папиросу в глубокую пепельницу из белого мрамора и стал прохаживаться в раздумье по кабинету, держа перед животом левую, не полностью разгибающуюся руку. Наркомы поворачивали головы вслед, видя то помеченную оспой щеку, то жесткий седеющий затылок. В зале висела тяжелая тишина. «Слава богу, пронесло! Янус! При этом больше, чем двуликий!» – думал Меркулов, до сих пор испытывая холодок взгляда и подавляя желание провести по щекам рукой, чтобы убрать этот холод. Через несколько минут Верховный спросил Абакумова:
– А что говорит Смерш об авиационной группировке Квантунской армии в Маньчжурии? Как она дислоцирована по территории?
– По разведанным, товарищ Сталин, противник располагает в Маньчжурии сетью разветвленной авиационной инфраструктуры с оперативной емкостью не менее пяти тысяч боевых самолетов. Мощные авиабазы расположены в крупных городах – Хайларе, Цицикаре, Харбине, Чанчуне, Мукдене. На остальной территории разбросаны аэродромы и посадочные площадки, – доложил тот.
– Ваша задача, товарищ Абакумов, разведать и нанести на карты всю авиационную инфраструктуру и аэродромные точки японцев, а также выявить склады химического оружия. Командующий 12-й воздушной армией Худяков[20] и командующий 9-й воздушной армией Соколов[21] должны иметь эту информацию к началу кампании, чтобы подавить авиационные объекты в глубине вражеской обороны. Ни один самолет с бомбами этого чумного генерала не должен долететь до советской границы. Надеюсь, вы понимаете важность поставленной перед вами задачи? – закончил он вопрос на высокой ноте.
– Так точно, товарищ Сталин.
– Вопросы по защите нашей армии и гражданского населения от этих нелюдей обсудим потом. Я думаю, пора пообедать, – неожиданно сказал хозяин, встал со своего места и направился к двери.
Присутствующие поднялись из-за стола и пошли следом за ним. Они знали эту характерную привычку Иосифа Виссарионовича: если голоден он, то гости тоже должны быть голодными.
Овальное помещение для приема гостей называли, по распоряжению Хозяина, Большим залом. Справа от входной двери стоял рояль всемирно известной американской компании «Стэйнвей и Сыновья», возле него радиола, подаренная Черчиллем в 1941 году. Слева от входа находился камин, который топили очень редко, рядом круглый, покрытый скатертью стол с двумя телефонными аппаратами правительственной связи, возле стола два глубоких кресла. Паркет на полу покрывал дорогой персидский ковер, подаренный Сталину в Тегеране. Интерьер дополняли картины на стенах, кожаные диваны, кресла и стулья с высокими спинками. Длинный прямоугольный стол, занимавший центр зала, был уже сервирован с ближнего от входа края. На нем стояло все, что необходимо для обеда, вплоть до солонки и горчичницы. Еда была нехитрой – борщ, котлеты с вареным картофелем, салат. Прислуга в зале отсутствовала.
Сталин взял тарелку и, открыв супницу, щедро, немного неловко налил себе. Пригласив гостей сделать то же, он сел в противоположном конце стола с правой стороны. Ближний круг Сталина знал его привычку, и никто никогда не занимал этого места. Гости устроились неподалеку.
Когда с борщом было покончено, хозяин велел Берии налить всем вина. Тот взял запотевшую, только из погреба, бутылку и разлил малиново-красное шипучее вино по бокалам.
– Будьте здоровы, – произнес Иосиф Виссарионович и утолил жажду.
– За ваше здоровье, – отозвались наркомы.
Пообедав, все вернулись в Малый зал.
Когда офицеры устроились за столом, Верховный возобновил совещание:
– Товарищ Митерев, мы заслушали донесения о бактериологическом оружии Японии, получается внушительная и опасная сила. Судя по количеству документов, я смотрю, вы хорошо подготовились. – Иосиф Виссарионович кивнул на толстую папку перед наркомом здравоохранения. – Доложите мне только данные о вакцинах.
Обстоятельный Митерев раскрыл папку и вынул из нее необходимую бумагу. Держа ее перед собой на вытянутой руке, нарком здравоохранения начал доклад:
– Товарищ Сталин, на сегодняшний день в Советском Союзе успешно применяется живая противочумная вакцина, живая вакцина против туляремии, сибирской язвы, сыпного тифа.
– Что же, они у вас все живые, Георгий Андреевич? – Желтые глаза Верховного блеснули усмешкой, улыбка погасла, едва родившись, но обстановка в кабинете стала менее напряженной.
– Микробиологи говорят, что они их значительно ослабили, товарищ Сталин. За годы войны доля инфекционных болезней в общей заболеваемости составила только девять процентов.
– Я знаю, какую огромную работу вы проводили во время войны, Георгий Андреевич, – нетерпеливо остановил его Сталин. – Способна ли наша медицина справиться с угрозой на Дальнем Востоке?
– Эпидемическая обстановка там всегда остается напряженной из-за бактериологических диверсий японцев. Поэтому в ноябре сорок первого года в Чите был открыт Институт эпидемиологии, микробиологии и гигиены[22]. С сорок третьего года он приступил к производству вакцин, лекарственных бактериологических препаратов, витамина С из сосновой хвои. В войсках тоже проведена подготовка. Воинским частям первых эшелонов приданы подвижные отделения санитарно-эпидемических отрядов и специальные противочумные отделения. Всему личному составу войсковых частей сделаны прививки, – доложил Митерев, уже не обращаясь к своим документам.
Верховный выслушал наркома здравоохранения и заговорил с особенно заметным акцентом:
– Ваши доклады убедили меня. Справиться с бактериологическим оружием японцев мы сможем, если используем накопленный опыт и уничтожим фабрики смерти на вражеской территории. Борьба с эпидемиями в действующей армии до сих пор была возложена на подразделения НКВД. Лаврентий Павлович Берия с этой задачей успешно справляется, думаю, и на Дальневосточном фронте мы все оставим так, как есть. Остался последний и очень важный вопрос: японское «оружие возмездия» «Сонго».
– Вирусолог Чумаков после командировки в Харбин в сороковом году упоминает об этом заболевании в своем докладе, – вспомнил нарком здравоохранения. – Он охарактеризовал этот вирус как высокопатогенный и особо опасный. Нашим ученым о нем мало что известно. По-моему, в Харбин с ним летала сотрудница научно-исследовательского института НКВД. Кажется, ее фамилия Черных. Вы можете затребовать от нее доклад, Лаврентий Павлович? – обратился Митерев со своего края стола к Берии.
– Из-за сложной эпидемиологической обстановки в Читинской области Черных переведена в Забайкальскую противочумную лабораторию. По линии органов она теперь подчинена товарищу Меркулову, – ответил Берия, блеснув круглыми стеклами очков в его сторону.
– Я думаю, вы разберетесь в этом сами, товарищи наркомы, – остановил назревающую перепалку Сталин, поднимаясь со своего места. – Ясно одно: до начала Маньчжурской операции эта лаборатория возле Хайлара должна быть уничтожена. Как это будет сделано, решать вам. – Прищурив глаза, он жестко посмотрел на Берию, Меркулова, Абакумова и добавил: – Думаю, нам пора прощаться.
После апрельского совещания у Сталина нарком госбезопасности Меркулов поручил заместителю начальника внешней разведки Судоплатову переговорить с Черных о новом задании. Анастасию пригласили в здание Управления НКГБ по Читинской области. Разговор велся по телефону правительственной связи:
– Здравствуй, Настя! – поздоровался Судоплатов.
– Здравствуйте, Павел Анатольевич!
– Смерш будет формировать в июле группу для заброски за кордон, в которую обязательно включат тебя. Группу будет возглавлять офицер Смерш. Есть предположение, что под прикрытием скотоводческой фермы в районе Хайлара базируется бактериологическая лаборатория «Отряда 100», которую возглавляет твой хороший знакомый Вакамацу. Задача группы – во что бы то ни стало в кратчайшие сроки подтвердить точное местонахождение лаборатории. Болезнь «Сонго» тебе о чем-то говорит?
– Говорит. По возвращении из Харбина я прочитала все доступные источники. «Сонго» – особо опасная инфекция, исследователи отмечают при слабом иммунитете у больного высокую смертность.
– До нас дошла информация, что в лаборатории работают с этим вирусом и готовят его как «оружие возмездия». Возможно, где-то рядом с ней в целях маскировки может быть ложный объект «Отряда 100».
– Вакцины от этого заболевания нет, как и лекарств, – тихо произнесла Настя. – Если они сумеют повысить вирулентность и патогенность вируса хотя бы в два раза, оно станет опаснее чумы.
– Ты ученый, важность задания объяснять тебе не нужно. В лабораторию надо проникнуть под любым предлогом. При встрече с Вакамацу можешь передать формулу вакцины, которой привиты военнослужащие войск Забайкальского фронта. У нас есть информация, что она известна сотрудникам японского консульства в Чите, а значит, и японской жандармерии. Это разрешение Центра. Вопрос о численности привитых военнослужащих Забайкальского фронта реши с Соколовым и начальником Смерш Салоимским. За кордоном при необходимости возьмешь руководство группой на себя. В этом случае руководителю группы, офицеру Смерш, скажешь: «Корни лотоса в пустыне не растут». Он должен ответить: «Говорят, что они хорошо растут в Чанчуне» и передать руководство тебе.
– Как я узнаю, что это время пришло? – Настя перехватила трубку вспотевшей от волнения рукой и плотнее прижала к уху.
– Действуй по обстановке. Главное, проследи, чтобы шифровку о точном местонахождении лаборатории направили по радио немедленно. Но это еще не все. Если появится возможность и будет предложение от японцев о твоей работе в их научном центре в Пинфань, соглашайся. Все эти годы мы готовили тебя к такой работе. Об этом задании будет знать только узкий круг лиц в Москве. Куратором остаюсь я. Твой позывной будет «Лотос», мой для тебя по-прежнему – «Андреев».
– Товарищам по отряду я сказать ничего не смогу? – Настя еще больше разволновалась.
– Нет. Это задание особой важности. В Харбине к тебе может обратиться наш нелегал. Связной будет приходить по определенным числам в русское кафе «Савоя» на Китайской улице, ныне она называется Центральной. Пароль: «Привет Лотосу от Андреева». Твой ответ: «Да, лотос – красивый цветок». Наш сотрудник знает тебя по фото, а твой ответ подтвердит, что он не ошибся. Нелегал может передать мои указания, может оказать тебе помощь. Ко мне еще вопросы есть?
– Нет, Павел Анатольевич!
– Тогда будем прощаться. Я уверен в твоем успехе, Настя. До свидания!
Японская разведка вышла на Черных спустя полгода после поездки в Харбин, в августе сорокового года. Все годы войны Судоплатов снабжал ее дезинформацией, которую она передавала японцам. В декабре сорок четвертого года Управление НКГБ СССР начало разработку операции «Корни лотоса» по внедрению своего агента в один из научных центров Японии, занимавшийся разработкой биологического оружия. Тогда же Настя сообщила Вакамацу, уже ставшему генералом, что ее переводят в Читу на работу в противочумную станцию. Он принял решение не передавать ее на связь японским разведчикам-дипломатам под прикрытием Читинского Главного консульства Маньчжоу-Го, так как считал, что русская контрразведка плотно контролирует дипломатов и знает их тайники. Вакамацу передал ей для связи данные об агенте-нелегале, проживавшем в Чите, предупредив, что использовать эту связь она может только в особых случаях.
Черная эмка притормозила на минутку возле поста охраны военного аэродрома «Черемушки»[23], проехала к взлетному полю и остановилась рядом с зелено-коричневым «виллисом» с открытым кузовом. Из эмки вышли два человека в гражданской одежде и направились к майору в армейской пехотной форме, который стоял возле американского внедорожника.
– Добрый день, Николай Петрович! – поздоровался невысокий стройный брюнет с темными вьющимися волосами. – Нового начальника Управления встречаете?
– Так точно, товарищ полковник. Только самолет что-то задерживается, – пожав протянутую ладонь, ответил порученец.
Они с тревогой взглянули на северо-запад, откуда наползали сизые, с рваными краями тучи и доносились глухие раскаты грома.
– Время еще есть. Летчик, вероятно, грозовой фронт обходит, – сказал спутник полковника – крепкого сложения мужчина с широким лицом и глубокими залысинами над высоким лбом. Вынув из кармана пиджака портсигар, он неторопливо закурил, щуря серо-зеленые глаза от папиросного дыма.
Вскоре на фоне темного неба блеснули крылья пассажирского Ли-2. Пробежав метров четыреста по полосе, самолет остановился, по правому борту открылась дверца, и на бетонку спустился невысокий худощавый мужчина лет сорока пяти, одетый в светло-серый костюм. Встречающие поспешили ему навстречу.
– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант. – Майор поднес ладонь к козырьку фуражки.
– Здравствуйте, Николай Петрович! – Прибывший пожал ему руку и повернулся к незнакомцам.
– Соколов Алексей Алексеевич[24], начальник Управления НКГБ по Читинской области, – протянул в приветствии руку брюнет и отрекомендовал своего спутника: – Знакомьтесь, мой заместитель – подполковник Григоров Родион Андреевич[25].
– С приездом, товарищ Зеленин[26], – отвечая на рукопожатие генерала, поприветствовал его Григоров. – Как долетели?
– Нормально долетели, только при заходе на посадку пару раз тряхнуло, – скупо улыбнувшись, ответил тот.
– Павел Васильевич, надвигается гроза, думаю, в нашей машине будет удобнее, – открыв дверцу эмки, пригласил Соколов.
– Пожалуй, вы правы, Алексей Алексеевич, – взглянув на потемневшее небо, согласился Зеленин. – Можете быть свободны, – отпустил он своего порученца.
Машины развернулись и помчались в сторону города по пролегающей через степь дороге. Миновав южные окраины Читы, они доехали до привокзальной площади, притормозили возле трехэтажного дома по улице Бутина, 1[27], не выделявшегося среди остальных зданий ни вывесками, ни охранявшими вход часовыми. Мало кто из читинцев знал, что в этом доме из темно-красного кирпича с арочными окнами на фасаде второго этажа находилось Управление военной контрразведки Смерш Забайкальского фронта.
Трескучий удар грома раскатился над Читой, по стеклам машины застучали первые тяжелые капли – ливень все-таки нагнал их в городе.
– Может, отвезти вас на квартиру, товарищ генерал? – спросил Соколов, глядя сквозь стекло на пузырящиеся под струями воды лужи.
– Нет, сначала зайду в Управление, а завтра, как договорились, в десять часов прибуду к вам, – отказался Зеленин и, решительно открыв дверцу, нырнул в белую пелену дождя.
Водитель вел машину по залитым солнцем улицам. Облокотившись на открытое окно, Зеленин разглядывал город – возле домов были отрыты щели на случай бомбежки, на стенах нарисованы указательные стрелки с надписями «Бомбоубежище», окна крест-накрест заклеены бумагой. Но несмотря на признаки надвигающейся войны, Чита выглядела мирным тыловым городком по сравнению с сожженными и разрушенными городами европейской части страны.
Виллис остановился возле дома на Ленина, 84. «С шиком устроились контрразведчики, целый дворец заняли», – подумал генерал, с любопытством оглядывая роскошное, выкрашенное в розовый цвет трехэтажное здание, фасад которого украшала белая узорная лепнина и балконы с ажурными решетками[28].
У входа в здание его встретил подполковник Григоров. В просторном, разделенном арками холле генерала стоя приветствовали два дежурных помощника коменданта. По широкой парадной лестнице, украшенной кованой решеткой, Зеленин и Григоров поднялись на второй этаж и свернули по коридору налево. Навстречу им уже шел Соколов.
– Доброе утро, Павел Васильевич!
– Здравствуйте, Алексей Алексеевич! Вы не против, если во время нашей беседы будет присутствовать ваш заместитель? – придержав ладонь полковника, спросил Зеленин.
– Хотел это сам предложить. Родион Андреевич знает оперативную обстановку в области еще с мая сорок первого года, – распахнув перед ними дверь в кабинет, ответил Соколов.
Июльское солнце вовсю припекало сквозь приспущенные шторы, и, несмотря на открытые форточки, в кабинете было душно. Гость снял фуражку с круглой генеральской кокардой, положил на вешалку, вынул из кармана платок и вытер вспотевший лоб. Причесав перед зеркалом пепельного цвета волосы, открывавшие высокий крутой лоб, прошел к приставному столу. Григоров занял стул невдалеке от генерала.
– Чай, кофе или по рюмке коньяка? – устроившись напротив них, предложил Соколов.
– Чашку кофе без сахара, а коньяком угостите после работы, – ответил Зеленин.
Откинувшись на спинку стула, он внимательно осмотрелся. Остановил взгляд на расписном потолке, красивой бронзовой люстре, свисающей с рельефной розетки, и снова с укоризной подумал: «Слишком роскошно устроилась госбезопасность, у Смерш апартаменты поскромнее…»
Узнав о переводе Салоимского в Управление военной контрразведки Дальневосточного фронта, Соколов навел справки о новом оперативном начальнике. Зеленин слыл человеком резким и чрезмерно замкнутым. Вот и сейчас по плотно сжатым губам генерала было видно, что он чем-то недоволен. Вероятно, как и многие из тех, кто прибывал в Забайкалье с запада, кто прошел в боях до Берлина, он считал, что они здесь, в тылу, отсиживались.
Выполняя просьбу Соколова, секретарь принес на подносе фарфоровые чашки с кофе, молочник, сахарницу, расставил все на столе и вышел.
– Перед вылетом из Москвы я ознакомился с оперативной обстановкой в области и за кордоном, но строки докладов не дают полной картины, хотелось бы услышать подробности, – сделав глоток, произнес Зеленин.
– Нам удалось сохранить в тайне, что по Транссибу прошло приблизительно сто тридцать пять тысяч вагонов с войсками и грузами. Помогло японское неверие в наши возможности. Разведка подтвердила: в Квантунской группировке считают, что мы начнем боевые действия не раньше сентября – октября. – Соколов прикурил папиросу и помахал рукой, гася спичку.
– Мне вчера докладывали, что в Генеральном консульстве Маньчжоу-Го, по улице Бабушкина, 72, под дипломатическими паспортами живут офицеры второго отдела Генерального штаба Японии, которые занимаются шпионажем[29]. – Гость строго взглянул на хозяина кабинета.
– Да, дипломаты чувствуют себя в городе более чем свободно, – почти весело согласился с ним Соколов. – Но могу заверить, что они ходят по улицам, отдыхают на озере Кенон, ездят на вокзал и даже на охоту под нашим контролем. Закрыть консульство и рассекретить шпионов нельзя, японцы сразу закроют российские представительства в Маньчжурии, и мы потеряем связь с нашими гражданами за границей. Поэтому, как бы это ни нравилось нам, условия Пакта о нейтралитете мы соблюдали.
– Пакт о нейтралитете денонсирован. Сейчас необходимо быть бдительными как никогда. Перегруппировка войск еще не закончилась, Отсутствие естественных препятствий вдоль границы Забайкалья играет на руку противнику. При нанесении удара японцы могут достичь оперативной глубины в любом направлении в течение суток. Не надо объяснять, какими тяжелыми будут последствия. – Режущий холодок его взгляда коснулся лица Соколова.
– Не такие уж мы и беззащитные. Вдоль всей границы за время войны построены укрепления, доты и дзоты, противотанковые траншеи. Легко японцам не будет. – Глаза хозяина кабинета колюче глянули на генерала. – Пограничники тоже знают свое дело. Нас больше всего беспокоит подготовка и испытание бактериологического оружия Квантунской армией.
Он вынул из сейфа картонную папку, положил на стол и продолжил: – В августе тридцать девятого года в боях на реке Халхин-Гол Квантунская армия впервые применила бактериологическое оружие против советско-монгольских войск. Нашей разведке тогда удалось захватить военнослужащего из отряда майора Икари. Вот его показания. – Соколов вынул из папки бумагу с машинописным текстом и протянул Зеленину.
Генерал взял листок в руки:
– И все это сошло им с рук? – Зеленин взглянул на собеседников цепкими серыми глазами.
– Отряд Икари успели заметить и почти уничтожить. Из наших солдат никто не заболел, а вот японцам преступление аукнулось. Во второй декаде августа госпиталь в Хайларе был переполнен больными брюшным тифом. Однако эпидемия внутри собственной армии не остановила японцев. До заключения перемирия они еще трижды распространяли бактерии в верхнем течении рек Халхин-Гол и Хулусытай[30], — ответил Григоров.
– Вы выясняли у эпидемиологов, почему заражение произошло только брюшным тифом? – спросил Зеленин, уточняя детали.
– Я проконсультировался со старшим специалистом эпидемиологической лаборатории Петряевым. В воде брюшнотифозная палочка сохраняется дольше всех – до трех месяцев. Зато при кипячении погибает мгновенно, а дезинфицирующие растворы убивают ее за несколько секунд, – ответил Соколов. – Видимо, японские диверсанты рассчитывали на санитарную безграмотность наших людей.
– Это надо учесть и провести работу среди приграничного населения, – назидательно сказал генерал, сделав заметку в своем блокноте.
– Областной санитарный инспектор Гринберг уже организовал работу[31]. Эпидемиологи областной санэпидемстанции постоянно в командировках. Они проводят подворные обходы, занимаются просвещением населения. Ни один человек не может выехать из города, не имея справки от СЭС, – сухо доложил Григоров.
– Похоже, нам придется планировать операции совместно с медициной, – заметил генерал, постукивая кончиком карандаша по столу.
– Здесь все, что удалось собрать по биологическому оружию, – Соколов пододвинул генералу папку с грифом «Совершенно секретно».
Зеленин надолго замолчал, внимательно изучая документы. Положив на стол последний лист, он расстегнул воротник кителя, словно тот стал его душить, произнес:
– Кажется, вы обещали угостить меня коньяком, Алексей Алексеевич.
Хозяин кабинета достал из шкафа наполненный янтарным напитком графин, три бокала и тарелку с закуской. Сначала налил гостю, Григорову, потом себе. Предложил тост:
– За победу!
Они выпили, молча закусили. Соколов взял со стола указку, подошел к большой оперативной карте Читинской области с прилегающей к ней территорией Маньчжоу-Го и Монгольской Народной Республики.
– По оперативным сведениям, в десяти километрах от города Чанчунь, в местечке Мэнцзятунь, размещается Иппоэпизоотическое управление Квантунской армии, или «Отряд 100». – Он коснулся указкой столицы Маньчжоу-Го. – По нашим данным, в отряде работают с возбудителями сибирской язвы, сапа, ящура, чумы рогатого скота, с болезнью злаков спорыньей.
– Император Маньчжоу-Го знает об этом? – спросил Зеленин.
– Император Пу И – обычная марионетка. Маньчжоу-Го фактически управляет командование Квантунской армии во главе с генералом Ямадой Отодзо.
– Какими данными располагают ваши агенты об «Отряде 100»?
– Подобраться к этому сверхсекретному объекту долго не было возможности. Учитывая серьезность ситуации, мы выкрали и вывезли в Союз одного из служащих этого Управления. От него удалось узнать, что в шестидесяти километрах к северо-востоку от Хайлара, невдалеке от станции Якеши построена учебная база отрядов Асано, которая имеет неофициальное название «Медвежий отряд». – Указка остановилась на обозначенной флажком точке на карте в предгорьях Хингана. – С зимы сорок четвертого года дорогу от нее продлили на северо-восток и закрыли местному населению свободный доступ в этот район. Нам удалось узнать, что в усиленно охраняемом районе находится скотоводческая ферма. Есть подозрение, что ферма – это секретный объект, лаборатория по разработке и производству биологического оружия, – сообщил Григоров.
– Против которого у нас, возможно, нет ни вакцины, ни лекарств. Представляете, Алексей Алексеевич, что будет, если мы не успеем перехватить японцев вовремя? – Зеленин встал и нервно прошелся по кабинету.
– Представляю, товарищ генерал-лейтенант. Чита, Хабаровск и Благовещенск находятся на острие удара. – Глаза Соколова зло блеснули. – За долгие годы войны люди истощены морально и физически, ослабли от недоедания. Вызвать сейчас эпидемию – значит опустошить от населения Дальний Восток и Забайкалье.
– Похоже, товарищи офицеры, мы с вами будем вести войну, с которой до сих пор не сталкивалась ни одна армия мира. Только извращенный ум мог придумать невидимое оружие, несущее медленную, мучительную смерть. Опасным станет все – вода, продукты, животные, сами люди станут опасными. Не понимаю! Японцы думают, что они бессмертны и эпидемия их не затронет? – остановившись напротив Соколова, возмущенно спросил генерал.
– Видимо, надеются отсидеться на своих островах.
Зеленин вернулся за стол, собрал разложенные бумаги в папку, аккуратно завязал тесемки и произнес:
– Перед вылетом в Забайкалье у меня был разговор с Абакумовым. Он потребовал собрать данные об этой лаборатории в кратчайший срок, уточнить ее местонахождение и доложить ему полученную информацию немедленно. Это приказ Верховного. Поэтому предлагаю сформировать особую оперативно-розыскную группу и отправить за кордон.
Июльским утром 1945 года младший лейтенант Егор Комогорцев спрыгнул с подножки вагона на пропахший углем и мазутом перрон Читы. На привокзальной площади было много людей в военной форме, с наградами на груди – фронтовики возвращались домой после объявленной в июне демобилизации. Поправив на плече вещмешок, Егор направился в сторону улицы Молотова[32], мимо сквера, где в пустой каменной чаше фонтана, отчаянно чирикая, дрались воробьи. Аккуратно обходя лужи – следы ночного ливня, он добрался до высокого забора стадиона «Динамо», за которым раздавались свистки и громкие голоса: футбольная команда тренировалась с утра пораньше. До войны он гонял здесь мяч в составе «Локомотива». Ему тоже захотелось пробежаться по полю, забить гол… Борясь с искушением, Егор замедлил шаг, но отогнал непрошеные мысли – на баловство не было времени. Он спешил навестить невестку, которая после гибели брата Антона осталась в городе одна.
Егор прошел квартал, свернул на Шилкинскую[33] улицу, миновал городской сад, двухэтажное здание фельдшерско-акушерской школы. Когда впереди показались одноэтажные домики Татарской слободы, он непроизвольно ускорил шаг, спеша к пятистенному дому с окнами в белых резных наличниках. Еще издали он услышал звонкий смех Анны, так весело она смеялась, только разговаривая с братом. Сердце екнуло в радостной надежде: «Может, похоронка пришла по ошибке и Антон жив?» Егор бегом бросился к невысокому штакетнику. Под навесом у рукомойника мылся голый по пояс черноволосый мужчина. Невестка с полотенцем на плече стояла рядом и радостно улыбалась. Узнав в незнакомце соседа Зарифа, которого призвали в армию в один день с братом, Егор в последней надежде оглядел двор. Однако тут больше не было никого.
– Егорша! – словно сквозь туман, донесся растерянный голос невестки.
Аня оторопело смотрела на него большими синими глазами, прижав к губам полотенце. Не желая слышать ее оправданий, он отшатнулся от ограды и почти бегом, ничего не замечая вокруг, кинулся прочь.
Громкий сигнал автомобиля заставил отскочить к обочине. Окатив его водой из лужи, мимо промчалась полуторка. Вытирая брызги с лица, Егор со злостью оглядел новенькую, заляпанную грязью форму. Появиться в таком виде в Управлении контрразведки было невозможно. Ругая в душе последними словами лихача-водителя грузовика, он побрел к городскому саду[34]. Нашел в парке пустую скамейку возле своенравной речки Кайдаловки и пристроил на нее вещмешок. Достав казенное вафельное полотенце с размытым лиловым штампом в углу, спустился к воде. Умывшись, вытер лицо и руки, оторвал от полотенца лоскут и принялся чистить одежду. Грязь легко оттерлась, на гимнастерке и галифе остались только влажные пятна. До назначенного времени оставалось около получаса, Егор сел на скамейку, прикрыл от яркого солнца глаза. Увиденное во дворе брата не выходило из головы. Он представил, как Зариф устраивается во главе стола на место Антона, а Аня, сияя улыбкой, ставит перед ним тарелку с борщом, садится напротив и, подперев голову ладошкой, наблюдает, как тот с аппетитом ест.
– Предательница! – Не в силах простить невестке измену, он стукнул кулаком по скамейке. Отгоняя тяжелые мысли, глубоко вдохнул пахнущий нагретой листвой и ромашкой воздух, подумал со злостью: «Зря радовался, что из всего выпуска спецшколы одного меня отправили в Читу. Думал, возвращаюсь домой, а она в нем уже примака приголубила. Порога к ней больше не переступлю!»
За пять минут до назначенного времени Егор стоял на улице Бутина, 1. Он осторожно приоткрыл дверь, вошел внутрь, подал солдату из охраны удостоверение и сопроводительные документы. Проверив бумаги, боец объяснил ему, что нужно пройти в кабинет дежурного. Егор провел большими пальцами под ремнем, расправил гимнастерку, с сомнением посмотрел на сапоги и, стараясь не греметь железными подковками каблуков по выложенному кафельной плиткой полу, приблизился к двери с надписью «Дежурный». Постучал. Услышав в ответ «Войдите!», зашел внутрь. Комната была небольшой. Напротив занавешенного шторой окна за столом сидел тучный усатый капитан. По покрасневшему, усыпанному оспинами лицу и расстегнутому вороту суконной гимнастерки было видно, что ему очень жарко. Офицер печатал на пишущей машинке. В стеклянной пепельнице лежала гора окурков. Паутина папиросного дыма медленно плавала по кабинету.
– Здравия желаю, товарищ капитан! Младший лейтенант Комогорцев прибыл для дальнейшего продолжения службы! – громко отчеканил Егор.
– Тс-с! Ты откуда такой громогласный явился? – болезненно морщась, спросил офицер.
– Из Хабаровска, – сделав шаг к столу и положив документы, уже тише ответил Егор.
– Пополнение, значит… – развернул бумаги дежурный.
В кабинете повисло молчание. Вытянувшись по стойке «смирно», Егор осторожно разглядывал комнату: по правую руку капитана, на квадратной тумбочке, стоял черный телефон с вертушкой. Над ним висел портрет Сталина. Слева находился двустворчатый шкаф из полированного дерева, сквозь стеклянные дверцы виднелись картонные папки с бумагами. В углу громоздился высокий металлический сейф.
Закончив читать, капитан снял трубку, набрал номер и произнес:
– Здравствуйте, Николай Петрович! Мамаев еще у вас? Тут к нему пополнение прибыло. К вам отправить, или Семен Дмитрич сюда зайдет? – выслушав ответ, вернул трубку на место. Заметив, что младший лейтенант так и стоит навытяжку, буркнул:
– Вольно! Присаживайтесь на стул. Велено ожидать начальство здесь.
Спустя три дня после визита Зеленина в Управление НКГБ Соколов договорился с ним по телефону о встрече в десять утра. Кабинет начальника Управления Смерш находился на третьем этаже. При виде полковника адъютант торопливо встал из-за заваленного бумагами письменного стола.
– Товарищ генерал-лейтенант распорядился, чтобы вы заходили, как только прибудете, – сообщил он.
Соколов вошел следом за офицером в знакомый ему кабинет. Зеленин сидел напротив двери за дубовым столом, к которому был приставлен еще один, буквой «Т». На прямоугольнике зеленого сукна письменного стола стояли несколько телефонов, прибор для канцелярских принадлежностей и бюст Дзержинского из молочно-белого камня. В проеме между окнами висел портрет Ленина. Зеленин поднялся из рабочего кресла и пошел навстречу гостю, протягивая в приветствии сухую, жилистую руку:
– Здравствуйте, Алексей Алексеевич! Все говорят, в Сибири холодно, а у вас тут жара за тридцать.
– Люди правду говорят, Павел Васильевич, зима здесь длится девять месяцев, а такая погода стоит лишь в июле, в августе ночи станут холоднее, – пожав ладонь генералу, ответил Соколов.
Он пристроил на вешалке фуражку с васильковым верхом и малиновым околышем и сел за приставной стол.
– Мы подготовили план операции. – Полковник госбезопасности достал из своего портфеля папку с грифом «Совершенно секретно».
Зеленин внимательно просмотрел документы, произнес:
– Я мало знаком с сотрудниками, поэтому обратился вчера за консультацией к начальнику Управления военной контрразведки Дальневосточного фронта Салоимскому[35]. В телефонном разговоре он посоветовал создать оперативную группу из сотрудников УНКГБ и Управления Смерш во главе с вашим заместителем – подполковником Григоровым. Также он предложил включить в нее переводчиком Александра Леонтьевича Клетного[36].
– Клетного? – обескураженно глянул на него Соколов.
– Хотите сказать, что он осужден как враг народа?
– Совершенно верно. Клетный осужден как «враг народа» двадцать четвертого июня сорок первого года. Он уже четыре года сидит во внутренней тюрьме, которая находится во дворе нашего Управления. Да, он особый заключенный… По приказу Портнова в сентябре сорок первого года для него оборудовали в камере кабинет и спальню, собрали необходимую библиотеку, обеспечили пайком как сотрудника и привлекли к переводу и обработке документов, получаемых разведкой. Фактически он не сидит, а работает как сотрудник Управления.
– Это тот Портнов, который сейчас начальник Читинского Управления НКВД?
– Да, в сорок третьем он стал комиссаром государственной безопасности и его назначили туда начальником, – подтвердил Соколов.
– В интересах дела мне надо обязательно встретиться с ним. – Зеленин сделал запись в лежавшем перед ним блокноте.
– Иван Борисович знал, какой уникальный специалист Клетный. Александр Леонтьевич был разведчиком в Токио, в совершенстве знает все диалекты японского языка, японские обычаи и традиции. За годы пребывания в тюрьме он во многом нам помог. На основе разведданных Клетный составил сборник в трех томах о белой эмиграции в Маньчжурии и подготовил уникальную научную работу – двухтомник «Маньчжурия. Забайкальское направление».
Зеленин встал, прошелся по ковру и остановился возле выходившего на запад окна, разглядывая виднеющиеся вдали горы Яблонового хребта. Ему было горько осознавать, как безжалостно перемалывала судьбы чекистов чистка в их рядах. В организации попадались оборотни, но было немало и тех, кто пострадал невинно.
– Я поддерживаю ваше решение, Павел Васильевич, – прервал затянувшееся молчание Соколов. – Если база существует, то проникнуть туда будет крайне трудно. Рассчитывать на поддержку местного населения нельзя, уже несколько опергрупп было выдано как китайцами, так и русскими белоэмигрантами. Чтобы не вызвать ни малейшего подозрения, группу нужно готовить с особой тщательностью, а Клетный – опытный специалист и отлично знает этот район Маньчжурии.
– Ну вот и решили, – вернувшись за стол, произнес Зеленин. – Отправим Григорова и Клетного в Даурский укрепрайон на самолете. Там, вблизи от границы, Родион Андреевич будет руководить операцией. Они вместе с Клетным подготовят опергруппу и будут обрабатывать добытые ею данные. Алексей Алексеевич, я просил вас переговорить с начальником секретной части Забайкальской противочумной лаборатории Черных об участии в закордонной операции.
– Этот вопрос решен, она готова участвовать в операции. Нарком Меркулов тоже дал согласие на включение Черных в группу.
Разговор прервал аккуратный стук в дверь, вошел адъютант и доложил:
– Товарищ генерал-лейтенант, вы приказывали сообщить о прибытии капитана Мамаева из отдела военной контрразведки 36-й армии. Он ожидает в приемной.
– Пригласите его, Николай Петрович, – распорядился Зеленин.
– По вашему приказанию прибыл, товарищ генерал-лейтенант! – четко отрапортовал офицер, вошедший следом за адъютантом.
– Проходите, Семен Дмитриевич, садитесь к столу, – пригласил Зеленин, оценивающе разглядывая крепкого, среднего роста капитана в общевойсковой форме с типичным для забайкальца темноглазым скуластым лицом.
Кинув настороженный взгляд на полковника госбезопасности Соколова, тот устроился в торце стола.
Мамаев встретился с Зелениным первый раз в сорок четвертом году. С той поры лицо генерала стало еще жестче, обозначились резкие складки возле рта, редкие светлые брови еще больше нависли над серыми глазами.
– Представлять вас друг другу не нужно, вы знакомы по прежней работе, – произнес Зеленин. – Как обстановка на границе?
– Японская разведка усилила свою работу. На участке Даурия – Борзя за последнее время было задержано шестнадцать агентов Харбинской ЯВМ. Четвертого июля в селе Богдановка схватили шестерых диверсантов. При задержании у них обнаружили оружие, радиопередатчик и взрывчатку. На допросе арестованные показали, что пробирались к складам ГСМ на станциях Дасатуй и Нарын-Талача, – доложил Мамаев.
– Я вызвал вас в Управление, чтобы сообщить о новом задании. Вам предстоит переправиться с опергруппой за кордон, в район Барги. Поступили данные, что неподалеку от Хайлара Иппоэпизоотическое управление Квантунской армии построило скотоводческое хозяйство. Объект усиленно охраняется. Работают там только японцы. Задачей вашей группы будет выяснить, не является ли это хозяйство бактериологической лабораторией по производству биологического оружия.
Генерал подошел к стоявшему за книжными шкафами сейфу, достал тонкую картонную папку и положил перед Мамаевым.
– Ознакомьтесь с документами. Это личные дела сотрудников спецгруппы, здесь же задание и маршрут следования. Дополнительные вводные получите в Даурии у руководителя операции – подполковника госбезопасности Григорова.
Минут через десять Семен Дмитриевич сложил аккуратной стопкой листки бумаги – натренированная память с фотографической точностью зафиксировала все, что он увидел. Зеленин забрал документы, перелистал, сложил в папку.
– Товарищ генерал-лейтенант, можно обратиться?
– Обращайтесь, капитан.
– Вы включили в группу младшего лейтенанта Комогорцева. Может, заменим его кем-нибудь из наших ребят? Они обстановку знают лучше.
– Никого менять не будем, – возразил Зеленин. – Комогорцев прибыл сегодня из Хабаровской спецшколы, ждет вас у дежурного. Во время учебы он зарекомендовал себя отлично, а главное, он местный, из Нерчинского района.
– Ясно.
Они обсудили еще ряд вопросов по операции, и на прощание Зеленин сказал:
– Распоряжения насчет вас и младшего лейтенанта я дал, возьмете у адъютанта продуктовые аттестаты, отоваритесь сухим пайком в хозяйственной части, остановитесь в нашей гостинице. Завтра с утра в госпитале пограничников заберете сотрудников передвижной лаборатории со всем необходимым и отправитесь в Даурский укрепрайон. Лаборатория нужна, чтобы ни у кого не возникло лишних вопросов. Познакомитесь с членами группы по дороге. Удачи, капитан! – Генерал крепко пожал руку Мамаеву.
– Разрешите идти?
– Идите!
Когда Мамаев вышел из кабинета, Соколов спросил:
– А вы, Павел Васильевич, похоже, знакомы с капитаном?
– Зоркий глаз контрразведчика не обманешь, – весело усмехнулся Зеленин, открыл портсигар и предложил Соколову папиросу.
– С июня по декабрь сорок четвертого года Мамаев служил в Управлении контрразведки Смерш 3-го Белорусского фронта, куда его направили для получения боевого опыта. Я был в то время там начальником. Как забайкальца я отправил его в 11-ю гвардейскую армию к Константину Константиновичу Рокоссовскому, которая участвовала в операции «Багратион». За одну из разведывательных операций Семена Дмитриевича наградили орденом Красной Звезды. Я лично подписывал его наградной лист и вручал награду, – сказал Зеленин.
– Однако вернемся к нашему вопросу, – продолжил обсуждение плана Соколов. – Кодовое название операции – «Беркут». Закордонную группу будет возглавлять капитан Мамаев, по легенде – Нимчинов Тимур Батоевич, позывной «Сойка»; его женой будет Черных, по легенде – Нимчинова Анна Леонидовна, позывной «Филин». В составе группы лейтенант Краснов, по легенде – Генрих Оттович Мюллер, позывной «Сорока»; младший лейтенант Комогорцев, по легенде – работник Нимчиновых Петр Попов, позывной «Иволга», радист.
– Виктор Семенович Абакумов предупредил меня, что в критической ситуации руководство группы переходит к Черных, она сообщит пароль Мамаеву. Мамаев мною предупрежден, пароль и ответ на него я ему сообщил. Когда возглавить группу, Анастасия Викторовна решит сама, перед капитаном я ее не раскрывал.
– Судоплатов известил меня об этом, – сказал Соколов.
– Чтобы легенда была абсолютно достоверной, вам необходимо обратиться в Наркомат госбезопасности СССР за разрешением о регистрации коммерческой фирмы промышленников Генриха Оттовича Мюллера и Тимура Батоевича Нимчинова в Харбине с января сорок пятого года. Сделать это надо через резидентуру Харбинского советского консульства.
– Сделаем. Когда документы должны быть готовы? – закурив очередную папиросу, спросил Алексей Алексеевич.
– Москва потребовала доложить о готовности группы к работе уже через две недели. Ставка утвердила ее переброску за кордон. В назначенное время их переправят на правый берег Аргуни в районе заставы «Староцурухайтуй». Для успешного внедрения группы вам разрешено задействовать агента «Бек» и резидента в городе Хайларе.
– Разрешение получено, – подтвердил Соколов и озабоченно добавил: – На подготовку группы отвели очень мало времени.
– Наверху виднее, – уклончиво ответил генерал.
Он пожал на прощание руку полковнику, прикрыл за ним дверь и вернулся к окну. Задумчиво разглядывая зеленеющие вдали сопки, Зеленин размышлял: «Прав полковник, мало у них времени осталось для выполнения приказа Сталина. Хотя информации о сроке начала наступательной операции из Москвы не поступало, но по общему настрою чувствуется, что остается не больше месяца».
Семен спустился на первый этаж, заглянул в комнату дежурного.
– Здравия желаю! – поприветствовал он капитана Перелыгина, своего давнего знакомого еще по пехотному училищу.
– Что-то надолго задержали тебя, – сказал тот, приподнявшись на стуле и крепко пожимая его ладонь. – Парень совсем сомлел, пока ждал.
Мамаев с любопытством посмотрел на младшего лейтенанта. Тот стоял перед ним, вытянувшись по стойке «смирно». Здоров! Про таких молодцев говорят «косая сажень в плечах». От пристального взгляда командира щеки офицера заалели, а серые глаза потемнели, словно небо перед грозой. Вскинув ладонь к козырьку фуражки, он громко отрапортовал:
– Младший лейтенант Комогорцев Егор Иннокентьевич, направлен для дальнейшего прохождения службы в Управление военной контрразведки Смерш Забайкальского фронта.
– Мамаев Семен Дмитриевич, старший оперуполномоченный отдела военной контрразведки Смерш 36-й армии, – представился капитан. – Теперь вы поступаете в мое распоряжение, младший лейтенант. Сейчас отоварим продовольственные аттестаты и поедем отдохнем в гостинице, а завтра начнем работать.
Мамаев задержался в хозчасти, а Егору велел идти к машине, стоявшей с торца здания. Завернув за угол, младший лейтенант увидел полуторку, которая утром окатила его грязью. Водитель-лихач дымил самокруткой, устроившись на подножке автомобиля.
– Встаньте, сержант! Вы сегодня облили грязью офицера контрразведки. – Егор грозно навис над худощавым невысоким шофером. Тот неторопливо погасил окурок и молча встал.
– Скажите спасибо, что Лешка виртуозно водит машину, – раздался за спиной Егора голос капитана. – Если бы он не успел отвернуть, вы сейчас находились бы в госпитале, а то и того хуже… Офицер контрразведки должен иметь глаза даже на затылке, а вы шагали по дороге, как ворона, – сказал Мамаев и направился к кабине. – Инцидент исчерпан. Забирайтесь в кузов, – сердито добавил он, оглянувшись на продолжавшего стоять младшего лейтенанта.
Егор закинул вещмешок в кузов и залез туда сам. С белесого, выцветшего неба нещадно припекало июльское солнце. «Жарит на все сорок», – подумал он, вытирая рукавом вспотевшее лицо. Хватаясь за борт на ухабах, Егор разглядывал улицы города. Вот и Чита стала прифронтовой. Среди прохожих много военных и раненых. Последних можно отличить по белым повязкам и костылям. Вспомнился разговор в поезде со знакомым железнодорожником, который когда-то работал с братом Антоном.
Нещадно дымя самокруткой из махорки, тот рассказывал, что по Забайкальской железной дороге ходят бронепоезда с зенитными установками. А на сопке Батарейной, что возвышается над излучиной Ингоды, стоят зенитки.
– Вот ты мне скажи, паря, фашиста победили, така силища перла на нас, а мы сдюжили. Так неужто теперь самураи на нас войной пойдут и будут на нашей земле хозяйничать, как в Гражданскую? Батя мой в двадцать втором их до Спасска гнал. И метлу они им позади последнего вагона привязали, чтобы след их поганый навсегда замести. Поизгалялись они тогда над нами вместе с беляками! Неужто снова такое допустят?
– Не допустят, отец! У нас сейчас и техника другая и воевать мы умеем, – успокаивал разошедшегося не на шутку земляка Егор.
Сейчас он глядел на изможденные лица людей, только-только переживших войну. Каждого обожгла она своим горячим дыханием. И с давящим чувством страха думал: «Неужели и сюда смогут долететь вражеские самолеты и бомбить ставший родным город?»
Добрались до гостиницы быстро. Алексей сказал, что съездит заправится, а потом заночует в машине. Мамаеву и Егору дали двухместный номер: шкаф, две кровати, две тумбочки, плотные шторы, которые нужно было закрывать во время объявления светомаскировки, стол, накрытый клеенкой в мелкий цветочек, на нем керосиновая лампа. Электричества в городе не хватало и его в первую очередь подавали на фабрики, железную дорогу, заводы, госпитали.
Егор сел на кровать, стянул сапоги и повел носом от неприятного запашка.
– Слушай, а чего нам в комнате сидеть. У нас же целый день свободный! Смотаемся на Ингоду, искупаемся, рубахи постираем. Когда еще придется? – весело глядя на недовольное лицо младшего лейтенанта, предложил Мамаев.
Он кинулся к распахнутому настежь окну и заливисто свистнул, махая рукой. Заурчавшая было полуторка послушно заглохла.
У Егора от предвкушения окунуться в прозрачную воду Ингоды губы невольно растянулись в улыбке. «А капитан-то не такой уж и вредный, как вначале показался», – подумал он, запрыгивая снова в кузов полуторки и пристраивая рядом вещмешок.
Машина проехала по Петро-Заводской улице, свернула направо, нырнула под железнодорожный мост, переехала по мосту через Читинку и, пропетляв по улочкам Малого острова, застроенным деревянными домами, выехала на покрытый мелкой галькой пустынный берег Ингоды.
Расположиться решили в тени раскидистого куста черемухи. Не сговариваясь, скинули с себя пропотевшую одежду и, сверкая незагорелыми ягодицами, бросились в прозрачную, прогретую июльским солнцем воду. После купания Егор достал из вещмешка кусок хозяйственного мыла, выданный ему на дорогу прижимистым старшиной спецшколы. Пока отстиранные гимнастерки, штаны, портянки, сохли на речной гальке, они занялись собой, смывая пот и грязь.
– А не слабо, товарищ младший лейтенант, на тот берег наперегонки сплавать? – усмехаясь, спросил Лешка.
– А давай! – азартно согласился Егор.
– Вы только поаккуратней, Ингода – река быстрая, баловства не любит, – предостерег Мамаев.
Он вынул из рюкзака котелок, набрал воды, потом в прибрежном тальнике вырезал две сучковатые толстые ветки, обстругал их, соорудил рогатины и пристроил котелок на перекладине.
Вскоре прибежали Лешка с Егором и присели у костра.
– Ты где так плавать научился? Я вырос на Нерче, а догнать тебя не смог, – спросил Егор.
– Я на Волге вырос. Она возле Саратова широкая, пароходы, баржи ходят, так мы ее с пацанами на спор переплывали, – ответил Лешка.
– А как тебя в Забайкалье занесло? – глядя на щуплого голубоглазого водителя, поинтересовался Мамаев, вытаскивая из вещмешка на разостланную плащ-палатку банку тушенки, пачку чая, буханку хлеба, сгущенку.
– Призвали на срочную в тридцать девятом. Сразу попал в Монголию, на реку Халхин-Гол. После боев с японцами перевели в 36-ю армию, в автомобильный взвод при штабе. Когда война началась, я столько рапортов о переводе на фронт написал, только начальство не отпустило. Поколесил я за эти годы по даурской степи. Теперь вот к вашему отделу прикомандировали. – Алексей поглядел на продукты и предложил: – Может, я, товарищ капитан, кашу сварю? У меня пшенный концентрат есть.
– Варгань, сержант, тушенку туда забрось, – согласился Семен и отправил младшего лейтенанта за водой на реку.
Подтягивая на ходу сыроватые кальсоны, Егор умчался к Ингоде. Вернулся, подвесил второй котелок над костром, присел рядом на корточки и положил на импровизированный стол пучок дикого чеснока – мангыра.
– Вот, на взгорке нарвал. Мы тут с братом до войны часто отдыхали.
– Брат-то вернулся? Или еще не демобилизовали? – спросил Мамаев.
– Под Сталинградом в сорок втором погиб, – ответил потухшим голосом Егор.
Каша получилась наваристой, вкусной, и пучок зеленых перьев мангыра пришелся как нельзя кстати. Котелок выскребли до дна, потом пили крепкий, забеленный сгущенкой сладкий чай.
– Эх! Хорошо-то как! – вздохнул всей грудью Мамаев, оглядывая заросшие сосняком берега, сверкающую на солнце рябь воды.
Бросив плащ-накидку на нагретую солнцем гальку, он растянулся на ней и, подложив под голову согнутую руку, спросил:
– А ты кем был до службы, младший лейтенант?
– До четырнадцати лет жил с мамой и дедом в Зюльзе. Есть такое село на берегу Нерчи. Отца не помню. Партизанил он в Гражданскую войну. В Нерчинске его белые в плен взяли, когда из разведки в отряд возвращался. Пытали сильно. Если бы не «Золотая сотня» Макара Якимова, налетевшая тогда на их контрразведку, не было бы меня. После войны батя долго болел. Маленьким я без него остался.
– Отряд Красной армии, а назывался «Золотой сотней». Чудно, – удивился Лешка.
– Рабочие старательских артелей Балея золото добывали, вот и прозвали их партизанский отряд «Золотой сотней». Потом к ним бедные казаки примкнули с окружных сел. Летучий отряд Якимова до Волочаевки гнал нечисть, которая в Гражданскую народ грабила, – ответил Мамаев и продолжил расспрашивать Егора, прикрывая ладонью глаза от солнца:
– Значит, тебя мать воспитывала одна?
– Нет, с дедом Трофимом. Дед тоже воевал, только в Русско-японскую, в 1-м Нерчинском полку Забайкальского казачьего войска под Мукденом. Не любил он говорить о тех временах. Трофим Игнатьевич промыслом занимался, в тайгу надолго уходил, соболя, белку добывал. Меня рано с собой брать стал, стрелять научил, зверя скрадывать, следы распознавать. А мама учительницей в школе работает. После шестого класса брат Антон забрал к себе в Читу, в ремесленное училище при ПВРЗ определил учиться на токаря. Я до войны в вечерней школе семилетку окончил. В сорок первом мужиков на фронт забрали, а мы у станков встали, снаряды делали, – степенно рассказывал Егор.
– Ты, наверное, и белке в глаз попадаешь? – ухмыляясь, спросил Лешка.
– Так иначе зверьку шкурку попортишь, – недоуменно пожал плечами Егор.
– А как в контрразведку попал? – спросил капитан.
– В армию меня призвали в апреле сорок четвертого, когда исполнилось восемнадцать. Думал, на фронт поеду за брата мстить. А меня как образованного в пехотное училище во Владивосток определили. После окончания учебы зачитали нам на парадном построении приказ о присвоении званий младших лейтенантов. Распределения ждали несколько дней. Думали, всех отправят на Западный фронт, но пришел особист-смершевец и забрал меня и еще четверых ребят с собой. На вокзале погрузились в поезд и через сутки оказались в Хабаровске, в спецшколе при Главном управлении контрразведки. Пока учился, отгремела война. По окончании школы весь курс оставили в Хабаровске, а меня направили по месту жительства, в Читу.
– Что ж ты не сказал, что у тебя в городе родня? Я бы отпустил их проведать, – укорил Семен.
– Некого проведывать. Анна замуж вышла, а детей у брата не было.
– Осуждаешь ее? – хмуро глянул на него Алексей.
– Нет. Не хочу напоминать невестке о нашей семье. – Егор выкинул стебелек тысячелистника, который крутил все это время в пальцах, и, как Мамаев, растянулся на горячей гальке.
Лешка вытащил из кармана кисет и аккуратно нарезанные листочки газеты, насыпал в один из них махорки, провел языком по бумаге и склеил самокрутку. Выхватив пальцами уголек из костерка, прикурил, выпустил струйку горького дыма и задумчиво проговорил:
– А нас трое у матери было, когда отец из дома ушел и на другой женился. Он у меня инженер, автохозяйством заведует. А мама работает художником-оформителем в городском драматическом театре. Я как ушел в армию весной тридцать девятого, так и не был ни разу в Саратове. Считай, шесть лет. Сейчас у нас там хорошо, вишня, сливы поспели, скоро из Астрахани арбузы привезут. У нас с пацанами игра такая была – один из ребят, зажав в руке пятак, делал вид, что выбирает самый спелый арбуз, и забирался наверх развала, а потом со всей силы толкал ногой. Вся гора раскатывалась в разные стороны. Пока хозяин с криком собирал арбузы, пацаны выскакивали из засады, хватали самый большой и бежали кто куда.
– Ты, видно, Леша, еще с детства ухарем был? – засмеялся Семен.
– Это точно, – усмехнулся тот. – Я у родителей старший и самый непутевый. Всего четыре класса окончил. Мы с пацанами все лето на реке пропадали. Матушка, когда узнала, что мы под баржи на спор ныряем, к отцу в Энгельс отправила.
– Отец тебе, наверное, быстро мозги ремешком вправил?
– Нет, он другую воспитательную меру нашел – в аэроклуб меня определил.
– Ты скажи еще, хвастун, что летать умеешь, – засмеялся Егор.
– Умеет он летать на У-2, младший лейтенант, в оборонно-спортивном обществе занимался, я его документы видел, – вмешался в разговор Мамаев. – Только я, Леша, не пойму, почему ты на летчика не пошел дальше учиться?
– Мне машины больше нравятся. У меня к тому времени был друг – Борька Вайнер, немец. Мы с ним из гаражей не вылезали. Перед армией я мог любой автомобиль разобрать, найти поломку и собрать заново. Когда призывали, я в автовзвод попросился[37].
– Ты дружил с немцем? – удивился Егор.
– Дружил, – пожал плечами Лешка. – Он такой же парень, как ты и я. Отец писал, что в сорок первом все немецкие семьи из Поволжья депортировали как пятую колону. Кого на Алтай, кого в Казахстан.
– Пора собираться, – взглянув на часы, поднялся с плащ-накидки Мамаев. – Пока доберемся, стемнеет.
Полуторка въехала во двор госпиталя пограничных войск[38], огороженный деревянным забором, и притормозила у крыльца. Мамаев наказал Егору ждать его в кузове, а сам скрылся за углом. От нечего делать Егор рассматривал двор. Возле дверей зарытого в землю овощехранилища коренастый мужик в выцветшей военной форме сгружал с телеги мешки с картошкой. У входа в здание стояла подвода с бочкой. В нее были запряжены белые грациозные лошади, видно, мобилизовали цирковых для нужд военного времени. Выздоравливающие солдаты носили воду из емкости внутрь помещения. Между деревьями госпитального парка ветер трепал развешанные на веревках отстиранные бинты. По двору кружил запах дыма и пшенной каши. Вдоль длинного забора лежала поленница дров. Дальше по фасаду здания была распахнута еще одна дверь. Рядом с ней стоял «студебекер» с кузовом-кунгом. Худенькая девушка в белом халате, с черными, уложенными короной косами, звонким голосом командовала погрузкой в машину ящиков и коробок.
Вскоре появился капитан в сопровождении женщины лет тридцати, одетой в белый халат. Ее черные, чуть раскосые глаза и слегка скуластое лицо говорили о примеси азиатской крови.
Она за что-то строго отчитывала Мамаева, а тот виновато кивал.
– Младший лейтенант, следуйте за нами, а вы, сержант, пока оставайтесь в машине, – приказала незнакомка.
Егор вопросительно взглянул на капитана, тот пожал плечами и пошел за врачом. Младший лейтенант выпрыгнул из кузова и отправился следом за ними. Они вошли в здание через хозяйственный блок, прошли по узкому коридору, в котором, как на скошенной луговине, пахло сухими травами.
– Вы сено для матрасов используете? – удивленно спросил Егор.
– Это аптечное отделение. Июль – пора заготовки лекарственных трав. Вы думаете, младший лейтенант, что солдат на ноги только добрым словом ставят? Лекарств не хватает, а целебные отвары и настои – хорошая им замена, – пояснила незнакомка.
Они свернули в главный корпус, и аромат разнотравья сменился на стойкий запах карболки, йода и застарелых ран. Остановились возле кабинета с надписью «Процедурная».
– Вначале поставите прививку вы, товарищ капитан, затем ваш подчиненный. Потом отправите сюда водителя, – скомандовала врач.
– А может… – заикнулся было Мамаев.
– Мы все с вами обсудили! – перебила она. – Вы обязаны подчиниться моему приказу, хотя мы и равные по званию. – Мы едем в особо опасный район, поэтому саботировать приказы командующего фронтом я вам не позволю.
Сердито нахмурившись, Мамаев дернул ручку и скрылся за дверью кабинета.
Когда все процедуры были завершены и они дымили папиросами у полуторки, капитан сердито сказал:
– Вот с этой язвой нам придется отмотать не одну сотню километров.
– А кто это? – поинтересовался младший лейтенант.
– Начальник санитарно-эпидемического отряда капитан Черных Анастасия Викторовна, врач-эпидемиолог.
Кивнув в сторону фургона, Егор спросил:
– Это они грузятся?
– Они. С капитаном в отряде еще один врач и фельдшер.
Когда погрузка фургона была завершена, к сидевшему на подножке полуторки Лешке подошел молодой невысокий бурят в солдатской форме и, весело улыбаясь узкими черными глазами, сказал:
– Однако знакомиться будем? Меня Баир зовут. – Сержант пожал протянутую руку и шепотом посоветовал: – Ты сначала командирам представься, как положено по уставу, да громче говори, капитан немного глуховат после контузии.
Баир, печатая шаг, подошел к офицерам со спины и выкрикнул что есть силы:
– Рядовой Цыренов явился в ваше распоряжение!
От неожиданности Мамаев выронил недокуренную папиросу, а Егор закашлялся, захлебнувшись дымом.
– Это черт из табакерки является, рядовой Цыренов! – разглядывая скуластую, с бронзовым загаром физиономию солдата, зло произнес Семен. – Ты что орешь, как будто тебя петух жареный клюнул?
– Так сержант сказал, что вы контужены и оттого глуховаты, – виновато произнес Цыренов, преданно глядя ему в глаза.
Веселые смешки за спиной заставили побуреть щеки капитана. Он резко повернулся, две девушки в военной форме и военврач торопливо погасили улыбки на лицах. Брюнетку с большими карими глазами и звонким голосом, руководившую погрузкой ящиков в фургон, он уже видел. Вторая была синеглазой, с россыпью веснушек на курносом лице и пушистой рыжей косой.
– Капитан, представьте подчиненных и доложите о готовности отряда, – сделав над собой усилие, чтобы заглушить гнев, строго приказал Мамаев.
– Санитарно-эпидемический отряд в составе врача-эпидемиолога капитана медицинской службы Черных, врача-эпидемиолога лейтенанта медицинской службы Котовой, санитарного фельдшера-лаборанта Синициной завершили комплектацию войсковой медицинской лаборатории и готовы к выполнению задания, – вытянувшись по струнке, доложила военврач.
«Вот так вот! Перед тобой капитан контрразведки, а не какой-то безусый солдатик, а то раскричалась…» – усмехнулся Егор.
– Грузитесь по машинам! – запрыгнув на сиденье полуторки, приказал Мамаев.
– Нам необходимо заехать к начальнику эпидемического отдела Евгению Дмитриевичу Петряеву, – напомнила ему Черных.
– Заедем, – буркнул Мамаев и громко хлопнул дверью.
В мае 1945 года мир ликовал. Волны радости выплескивались за пределы армий – во все уголки нашей страны шли на разных языках письма к родным и близким. Воины писали: «Мы победили, конец войне!» Весь народ видел свое завтра мирным, радостным, цветущим, как бушевавшая вокруг весна. 23 июня 1945 года Верховным Советом СССР был принят Закон о демобилизации первой очереди военнослужащих сержантского и рядового состава старших возрастов. Эшелоны с солдатами возвращались домой. Поезда были украшены цветами, транспарантами. Ждали их на всех станциях и полустанках, в малых и больших городах. Родина радовалась возвращению своих сыновей, победивших в столь страшной войне. Она встречала их торжественно, всем народом.
Но с запада на восток уже шли другие эшелоны с танками, орудиями, самолетами, автомашинами, полевыми кухнями, понтонами и ремонтными летучками на платформах. Грандиозная переброска войск проходила в условиях строжайшей секретности. Солдаты, мечтавшие о доме, счастливые от того, что возвращаются к родным живыми, понимали, что прежде, чем окажутся дома, предстоит перешагнуть еще через одну войну.
Специальный поезд командующего Забайкальским фронтом останавливался для обслуживания только на крупных станциях. У Родиона Яковлевича Малиновского[39] был отдельный спецвагон с купе и большим залом для совещаний. Вместе с ним следовало полевое управление бывшего 2-го Украинского фронта.
Раздвинув штору, маршал смотрел в окно. На импровизированном прилавке лежали молодая картошка, огурцы, мешочки с махоркой, стояли бутылки с молоком – местные женщины и ребятишки торопились поменять продукты на мыло и трофейные вещи. Поезд тронулся, и башенки вокзала с перроном проплыли мимо, промелькнуло кирпичное закопченное здание депо, избы с огородами, замелькали телефонные столбы. Колеса со стуком снова начали отмерять километры самой длинной в мире дороги – Транссиба.
В дверь вежливо постучали.
– Войдите, – произнес маршал.
– Разрешите, товарищ командующий? – В купе вошел начальник штаба Захаров[40].
– Матвей Васильевич! Проходите, присаживайтесь, есть что обсудить, – радушно пригласил Родион Яковлевич.
Малиновский знал Захарова давно, еще по учебе в академии. Потом они вместе подготовили и осуществили операцию по разгрому немецко-румынской группировки, прикрывавшей Балканское направление, освобождали Молдавию. Сталин предлагал назначить Захарова на должность начальника штаба Главного командования советских войск на Дальнем Востоке, но тот отказался и попросил оставить его начальником штаба Забайкальского фронта.
Гость прошел в купе и сел на диван. Пружины обиженно скрипнули – штабная работа давала о себе знать.
– Чайку попьем?
– С удовольствием, – охотно согласился Захаров.
Малиновский, выглянув за дверь купе, приказал ординарцу принести чай и что-нибудь перекусить. Вернувшись на диван, маршал развернул на столике карту предстоящих боевых действий и, вооружившись карандашом, начал делиться своими мыслями:
– Я вот тут подумал: при неблагоприятном исходе войны в Маньчжурии Квантунская группировка[41] будет уползать из северной и западной части района боевых действий в Корею или Китай, затягивать оборону, получая дополнительные резервы из метрополии и Кореи. Непросто нам будет ее разбить.
– Японию вообще нельзя считать слабым противником, – согласился с ним начальник штаба. – Двадцать второго июня этого года Соединенные Штаты завершили битву за Окинаву – небольшой японский остров, размером чуть более тысячи квадратных километров. Им пришлось напрячь все силы и средства для того, чтобы сломить отчаянное сопротивление японцев. Численность американской группировки была четыреста пятьдесят тысяч человек. Сражение стало самым кровопролитным для них на всем Тихоокеанском театре военных действий. Наша разведка сообщила, что Штаты потеряли за три месяца боев более семидесяти пяти тысяч человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Более десяти тысяч американских военных демобилизовали из-за нервных срывов, – сказал Захаров.
– Как вы сказали? Десять тысяч демобилизовались из-за нервных срывов? Не слыхал я ни у немцев, ни у нас, чтобы солдаты по такой причине покидали армию, – усмехнулся Малиновский. – Не зря союзники так засуетились, уговаривая нас открыть второй фронт.
– Японцы показали им, что за метрополию они будут драться до последнего солдата, и эта битва не будет для них такой легкой прогулкой, как в Европе. Не похоже, что и на материке Япония собирается сдаваться. В Северо-Восточном Китае они провели тотальную мобилизацию всех японцев, что позволило сформировать новые части и подразделений для Квантунской группировки. На оккупированных территориях Кореи и Китая увеличилась численность войск марионеточных правительств. В первые полтора-два месяца наступления наш фронт может встретить до восемнадцати японских дивизий, шесть-семь дивизий Маньчжоу-Го, войска князя Дэ Вана и Суйюаньской армейской группы. Плюс танки, артиллерия, самолеты, и угроза со стороны укрепленных районов, – серьезно глянул на маршала Захаров из-под широких бровей.
– Добавьте еще, что они прячутся в очень удобном месте на Маньчжурской равнине, за естественным барьером Большого Хингана, – сказал маршал.
– Большой Хинган действительно еще никто не покорял. Нашему фронту предстоит действовать в очень непростых условиях, Родион Яковлевич.
– Непобедимый Суворов смог провести свои войска через Альпы, а чем мы хуже? – усмехнувшись, спросил Малиновский. – Генеральный штаб считает, что главный удар Забайкальского фронта со стороны Монголии и есть ключ к решению основных задач всей операции. С запада они нас точно не ждут.
– Мы не хуже, но перед войсками Суворова не стояла задача пересечь перед этим безводную пустыню. – Захаров обвел карандашом обширные желтые пятна на карте. – Китайцы зовут Гоби «Шамо», что означает «Пустыня Смерти». Там сплошные пески и солончаки, в этой местности нет железных и шоссейных дорог, нет населенных пунктов, почти нет водоемов и колодцев, а перевалы через Большой Хинган закрывает Халун-Аршанский укрепрайон.
– Поэтому и надо быстро преодолеть эти преграды, чтобы не изматывать людей. Другого выхода у нас с вами нет, Матвей Васильевич. Задержка наступления чревата очередной затяжной войной. Страна ослаблена после войны с Германией и допустить этого нельзя.
Разговор прервал стук в дверь. Молодой солдат в чистой, выутюженной форме внес на подносе чайник, сахарницу, чашки и тарелку с бутербродами. Расставив все на столике, боец вышел. Малиновский налил крепкого чая в две чашки, одну из них пододвинув Захарову.
– А я ведь, Матвей Васильевич, побывал в Маньчжурии еще девятнадцать лет тому назад, в тысяча девятьсот шестнадцатом году, – произнес маршал, сделав глоток чая.
– Сколько же вам было тогда лет?
– Только-только восемнадцать годков исполнилось. К тому времени я уже был наводчиком пулемета и имел боевую награду – Георгиевский крест четвертой степени.
– Вы воевали в Первую мировую? Что же вас занесло в Китай? – бросив в чашку сахар и помешивая его ложкой, полюбопытствовал Захаров.
– После ранения в боях с германцами я был откомандирован в пулеметную команду Особого пехотного полка Первой бригады Русского экспедиционного корпуса во Францию. Кружной дорогой нас отправили через всю Сибирь до Маньчжурии, потом до Дайрена, а оттуда морским путем в Европу. Ехали мы зимой, в теплушках. Железную печку натапливали докрасна, но это не помогало – сибирские морозы трещали вовсю и по вагонам гуляли сквозняки. Дальше было еще хуже. На станции Маньчжурия японцы подали свои составы, так как колея была другая.
– Постойте! Маньчжурия в шестнадцатом году была китайским городком. При чем здесь японцы? – удивился Захаров.
– После поражения России в войне тысяча девятьсот пятого года южная ветка КВЖД отошла к Японии как стране-победительнице и стала носить название «Южно-Маньчжурская железная дорога».
– В той войне поражение получило бездарное командование царской армии, русские воины свою честь тогда не уронили, – хмуро заметил Захаров.
– Это так. Но в Первой мировой войне японцы были на стороне России и ее союзников, поэтому нас и везли окружным путем через Дайрен. Перегрузились мы в их вагоны, а там печек не было вовсе, вместо полок застланный тонкими циновками пол. Мы сбивались в кучу, как овцы в отаре, чтобы хоть как-то согреться. Спасало одно – когда эшелон останавливался на какой-нибудь станции, вдоль всего состава уже горели большие костры из старых шпал, мы выскакивали из вагонов греться у огня, вытанцовывая, как ведьмы на шабаше. – При воспоминаниях о молодости глаза Малиновского весело заблестели.
– Ваш экспедиционный корпус тогда спас Париж, – сказал Захаров.
– Русские воины нигде не роняли своей чести, Матвей Васильевич. – Во Франции мы сражалась отважно. Когда дрогнули французы, русские полки стояли насмерть. Маршал Фош потом написал: «Если Франция и не была стерта с карты Европы немцами, то в первую очередь благодаря мужеству и стойкости русских солдат». – Малиновский вынул из портсигара папиросу, чиркнул зажигалкой и, щурясь от дыма, весело усмехнувшись, добавил: – В Первую бригаду экспедиционного корпуса под командованием генерала Лохвицкого отбирали рослых бывалых солдат, преимущественно православного вероисповедания. Командиры бригад утверждались на самом высоком уровне, распоряжением царя. Французским женщинам очень нравились храбрые русские богатыри. В дряхлевшую французскую нацию мы влили немало свежей крови.
– На вокзал, – коротко бросил водителю командующий Забайкальским фронтом Ковалев[42], садясь на заднее сиденье автомобиля. Рядом с ним устроился начальника штаба Троценко.
– Из Москвы позвонили по телефону, что четвертого июля в Читу прибывает полевое управление 2-го Украинского фронта. Мне приказано передать командование Забайкальским фронтом Морозову. Сегодня приезжает этот неизвестный генерал-полковник. Я четыре года ждал дня наступления, а теперь стал заместителем! – с досадой произнес Ковалев, хмуро глядя на Троценко[43].
– Ставка кого попало на такой ответственный пост не поставила бы, Михаил Прокофьевич, – возразил генерал-лейтенант. – Нам остается только подчиниться приказу.
– Ты прав, Ефим Григорьевич. С начальством необходимо срабатываться, а иначе нас заменят другие генералы.
Когда спецпоезд остановился, встречающие с удивлением увидели, что из вагона вышел Маршал Советского Союза Малиновский в форме генерал-полковника.
Родион Яковлевич смотрел на Ковалева, сощурив и без того узкие глаза. В тридцатые годы комкор Ковалев командовал Особым Белорусским военным округом, а Малиновский служил под его началом. Потом он уехал воевать в Испанию, и они не виделись почти девять лет. Годы войны не пощадили его бывшего командира. Еще глубже стали залысины над высоким лбом, побелели волосы, только щетка усов по-прежнему чернела под прямым коротким носом.
– Меня не понизили в звании. Нам рекомендовано всячески соблюдать скрытность прибытия на Дальний Восток. В этих целях я пока побуду генерал-полковником Морозовым, – негромко произнес маршал, крепко пожимая руку Ковалеву.
– Даже не предупредил, – упрекнул Михаил Прокофьевич.
– Не мог, – коротко ответил Малиновский.
– Попили нам крови самураи, сам хотел с ними разобраться, – с горечью произнес Ковалев.
– Значит, теперь посчитаемся с ними вместе. Благодаря вам японцы не посмели открыть второй фронт. Вы должны гордиться забайкальскими дивизиями, Михаил Прокофьевич. Они отлично сражались под Москвой и Сталинградом.
Адъютант распахнул дверцу, и Малиновский грузно опустился на сиденье рядом с шофером.
– На квартиру? – спросил Ковалев.
– Нет, в штаб. В поезде отдохнул, не терпится приступить к работе.
Комплекс зданий штаба Забайкальского фронта занимал целый квартал на улице Лермонтова, напротив площади Ленина. Увенчанная гербом СССР постройка имела массивный портал с квадратными колоннами. Проходя по коридорам, Малиновский отметил про себя, что здесь царит та же обстановка, что бывала в период боев по освобождению Румынии, Венгрии, Чехословакии. Даже люди здесь были те же – полевое управление 2-го Украинского фронта, возглавившее Забайкальский фронт, уже прибыло в Читу.
Малиновский прошелся по кабинету, осваиваясь на новом месте. Остановился возле большой во всю стену оперативной карты Забайкалья и Дальнего Востока. Окинул взглядом фронт, предстоящих боевых действий. Он начинался от монгольской пустыни Гоби и тянулся до подковки Курильских островов.
– Да, крепенько они обложили нас. Никакого просвета.
– Семнадцать укрепрайонов возвели вдоль нашей границы. Строили при участии немецких специалистов. На некоторых участках японские пушки стоят в нескольких километрах от Транссиба, – подтвердил Ковалев.
– В Генштабе моряков тоже много чего рассказали о своих муках. Все проливы в руках японцев. Южный Сахалин закрыт, Курилы закрыты, пробирались в свои же порты кружным путем. Да и творили японцы на море что хотели, нашу «Колу», «Ильмень», «Ангарстрой» потопили. Называемся тихоокеанской державой, а в Тихий океан можем выйти только с японского позволения.
Малиновский отошел от карты и устроился в кожаном кресле во главе стола, жестом пригласил садится присутствующих офицеров.
– Как себя ведут японцы на границе после капитуляции Германии? – поинтересовался маршал.
– Наши границы всю войну лихорадило, сейчас немного притихли, – хмуро ответил Ковалев, трогая пальцем черную щетку усов.
– В Москве нам рассказывали, что принц Коноэ к нам в гости просился. Обещал даже поделиться цветными металлами, – весело сообщил член Военного совета, генерал-лейтенант Тевченков.
– Они бы, Александр Николаевич, такими добрыми в сорок первом или в сорок втором были, – усмехнулся Малиновский.
– Япония еще сильна. На метрополию нога противника не ступала. Военная промышленность Маньчжоу-Го и Кореи работает стабильно, их не бомбят, и у них там несколько миллионов человек почти бесплатной рабочей силы. Индонезия, Бирма, Малайя, Филиппины, огромная часть Китая до сих пор находится под оккупацией империи, – заметил Тевченков.
– Перед союзниками самурай не капитулирует, – покачал головой Ковалев. – Вы слышали, что их министр иностранных дел Хатиро Арита обосновал общество двадцатилетней войны под лозунгом: «Японский дух выше немецкого!» Вот сколько лет они собираются воевать.
– Выходит, Вторую мировую войну придется гасить нам. – Малиновский помолчал, отделяя общий разговор от конкретного, потом, строго глянув на Ковалева, спросил: – В заданные сроки уложимся? В Генштабе нас очень торопят.
Михаил Прокофьевич понимал, что спрашивал уже не собеседник, а новый командующий, и надо было точно доложить о подготовке Восточной кампании.
Надев очки, Ковалев заговорил спокойно, неторопливо, его скупые слова звучали внушительно. Количество войск в Забайкалье почти удвоилось. Через Читу ежесуточно проходили тысячи вагонов. Много груза шло войскам в Монголию. Иногда проходило по два эшелона в час. Принять такое количество ни одна станция была не в состоянии. Приходилось разгружать эшелоны на линии Чита – Карымское, Карымское – Борзя, а оттуда дивизии уходили своим ходом в монгольские степи, преодолевая по пятьсот-шестьсот километров труднейшего пути.
Малиновский слушал внимательно. Ему нравится доклад своего нового зама – без лишних слов, все к месту, все исчерпывающе ясно.
В начале июня в штаб Забайкальского фронта пришло шифрованное распоряжение из Москвы определить место для Ставки Главного командования советскими войсками на Дальнем Востоке. Выбор пал на отделенный от города сплошной стеной леса и хребтом Черского санаторий «Молоковка». Приезд в санаторий множества генералов для жителей и японской агентуры было обычным явлением – они считали, что офицеры ездили туда отдохнуть, расслабиться. Поправлявших здоровье с помощью радоновых вод и грязелечения раненых спешно эвакуировали. Молоковку обеспечили защищенной правительственной и устойчивой военной связью.
Пятого июля, в семь часов утра, на перроне читинского вокзала стояли генералы в белых кителях, застегнутых на все пуговицы. Офицеры Забайкальского фронта ждали прибытие еще одного специального поезда. Накануне в штаб пришла шифровка, что прибывает оперативная группа из Генерального штаба во главе с генерал-полковником Васильевым.
После остановки поезда привокзальную площадь заполнили офицеры с большими звездами на погонах. Генерал-полковник Ковалев подошел для доклада и замер с поднятой к головному убору рукой – перед ним стоял маршал Василевский[44] в форме генерал-полковника.
– Докладывайте, Михаил Прокофьевич. Я заместитель наркома обороны Васильев. Так нужно, – негромко сказал Александр Михайлович.
В целях конспирации автомашины поехали с вокзала в Молоковку небольшими группами, через некоторые разрывы по времени, чтобы не привлекать внимания жителей, а главное – агентуры японской разведки. Три закрытых эмки с Василевским и сопровождавшими его офицерами поднялись по Петро-Заводской улице, свернули направо под железнодорожный мост и, миновав Малый и Большой остров между реками Читинка и Ингода, направились на юго-восток от города. Дорога втянулась в узкий распадок между лесистых сопок. Километров через четырнадцать показалась арка с надписью: «Санаторий Молоковка». Деревянные одноэтажные спальные корпуса стояли на склоне горы среди высоких вековых сосен с пышными кронами. Внизу, между сопок блестела речка Молоковка.
Автоколонну встречал начальник Читинского военного гарнизона Рожнов с группой офицеров. Василевский первым выбрался из машины и пожал руку генералу, а затем полковникам, майорам и стоявшему возле машины солдату. Все переглянулись, а Малиновский неприметно улыбнулся: он знал, что маршал Василевский при встрече здоровается за руку со всеми, кто оказался рядом, и это было не показным, а естественным для Александра Михайловича с его уважительным отношением к людям.
Утро стояло тихое, прозрачное, напоенное смолистым духом хвои.
– Да у вас тут не хуже, чем на Кавказе, – одобрительно оглядел таежный уголок Василевский.
– Курорт находится на месте жерла древнего вулкана, и вода одного из минеральных источников насыщена радоном. Люди приезжают сюда на костылях, а то и вовсе их привозят на носилках, а уходят они на своих ногах. Есть и другой источник, его вода полезна для желудка, можете попробовать. – Начальник санатория указал на бутылки, стоявшие на столе.
Генерал-полковник Виноградов взял одну из них, налил в стакан пузырящейся воды и, сделав несколько глотков, одобрительно произнес:
– Хороша! Спасибо товарищи офицеры, уважили! Будем выполнять задание Ставки и заодно подлечимся.
Василевский прежде всего отправил донесение Верховному Главнокомандующему Сталину о прибытии на Дальний Восток:
«Срочно! Совершенно секретно!
5 июля 1945 г.
04 ч. 50 мин.
Докладываю: в 1.00 (по московскому времени) 5.07 прибыл в город Чита и с сегодняшнего дня приступаю к исполнению возложенных на меня обязанностей. Тов. Морозов прибыл 4.07 и приступил к приему дел от Ковалева.
Васильев»[45].
В переговорах и совещаниях прошел весь день. Василевский вручил Малиновскому директиву Сталина на предстоящую операцию. Незамедлительно был сформирован штаб. В него вошли генералы и офицеры, прибывшие вместе с командующим Дальневосточным фронтом, а также группа офицеров Генштаба, работавшая на Дальнем Востоке под руководством генерал-майора Мензелинцева.
Чтобы решать оперативно вопросы на месте, с Главком прибыло пятьдесят восемь офицеров командного состава всех родов войск и ответственных представителей от всех центральных управлений, отвечающих за материально-техническое обеспечение.
После обеда и краткого отдыха Василевский приказал собраться старшим офицерам в Доме культуры.
Такого количества маршалов и генералов этот маленький зал никогда не видел, да и впредь не увидит.
В зал вошли и устроились на первых рядах командующий ВВС Красной армии маршал авиации Александр Александрович Новиков, заместитель командующего артиллерией Красной армии маршал артиллерии Михаил Николаевич Чистяков, начальник штаба Главного командования советских войск на Дальнем Востоке генерал-полковник Семен Павлович Иванов, первый заместитель Главного управления связи Красной армии генерал-полковник Николай Демьянович Псурцев, член Военного Совета генерал-полковник Иосиф Васильевич Шикин, возглавляющий Оперативную группу тыла генерал-полковник Василий Иванович Виноградов, возглавляющий Инженерную службу Главного командования генерал-полковник Константин Степанович Назаров, командующий Забайкальским фронтом Маршал Советского Союза Радион Яковлевич Малиновский, командующий 1-м Дальневосточным фронтом Маршал Советского Союза Кирилл Афанасьевич Мерецков, командующий 2-м Дальневосточным фронтом генерал армии Максим Алексеевич Пуркаев, координатор органов Смерш Забайкальского и Дальневосточных фронтов генерал-лейтенант Исай Яковлевич Бабич и ответственные работники штаба Главного командования советских войск на Дальнем Востоке.
Оглядев заполненный военачальниками зал, Главнокомандующий подошел к висевшей на стене карте и начал говорить спокойным, размеренным голосом:
– Товарищи офицеры, план Маньчжурской стратегической наступательной операции готов и утвержден Ставкой и Главным комитетом обороны. Решением Ставки Верховного Главнокомандования, лично товарищем Сталиным, войска объединены в три фронта: Забайкальский, 1-й Дальневосточный, 2-й Дальневосточный.
С правительством Монгольской Народной Республики достигнута договоренность о том, что главный удар будет нанесен с ее территории силами трех общевойсковых, одной танковой армий, одной воздушной и советско-монгольской конно-механизированной группой Забайкальского фронта.
Одновременно будет нанесен встречный удар из Приморья тремя общевойсковыми армиями и механизированным корпусом 1-го Дальневосточного фронта.
Вспомогательные удары будут нанесены с севера-востока Маньчжурии силами 2-го Дальневосточного фронта, Амурской Краснознаменной флотилией и 36-й армией Забайкальского фронта[46].
Цель этих ударов состоит в том, чтобы расчленить войска Квантунской армии, изолировать их в Центральной и Южной Маньчжурии и по частям уничтожить. Войска Забайкальского фронта должны организовать совместные боевые действия с 8-й Народной Китайской армией в районе Шэньяна и Чанчуня. – указка в руке Главнокомандующего отмечала на карте названные города.
Соединившись в районе Чанчунь – Гирин, советские войска резко изменят направление действий и разовьют стремительное наступление на Ляодунский полуостров и Корею.
После начала операции одновременно спланирована высадка десантов на Южном Сахалине и Курильских островах. Здесь подключается Тихоокеанский флот и Северная Тихоокеанская военная флотилия.
Общая протяженность фронтов по сухопутной и морской границе пять тысяч сто тридцать километров. – Указка нарисовала линию от Эрдэни-Сомон в Монголии до самого северного острова Курильской гряды – Шумшу. – Напомню, что в январе сорок пятого длина всех европейских фронтов – советско-германского, западного и итальянского не превышала трех с половиной тысяч километров.
Малиновский буквально впился в карту, внимательно следя за указкой. Красные стрелы ударов с запада, севера, востока пропарывали карту Маньчжурии и вонзались в ее города. Масштабность предстоящих военных действий поражала воображение. На Дальнем Востоке была сосредоточена громадная военная машина – три фронта, морской флот, речная и морская флотилии, воздушные и танковая армии. Он понимал, чтобы эта машина сработала без сбоя, на полную мощность, каждая ее часть должна быть отлажена, как часы.
В зале висела напряженная тишина. Маршал Василевский прошелся по комнате от стола к окну, от окна к двери, затем вернулся к карте.
– Даже на советско-германском фронте не было ничего подобного. Нам предстоит разбить войска четырех японских фронтов и одной отдельной армии, а также армию Маньчжоу-Го, войска правителя Внутренней Монголии Дэ Вана и Суйюаньскую армейскую группу. Учитывайте, что японская дивизия приблизительно равна нашему стрелковому корпусу и составляет двадцать одну тысячу штыков.
Формирование нашей группировки началось еще в условиях войны с Германией. Она составляет более полутора миллионов человек. Но суть не в одной численности. Важным условием быстрого прорыва японских пограничных укреплений и стремительного наступления советских войск в глубь Маньчжурии будет наше значительное превосходство противника в боевой технике.
Василевский подошел к посменному, столу слегка сутулясь, сел на стул. Когда он заговорил вновь, в его голосе появились строгие командирские нотки:
– Нынешняя война против Японии будет иметь глубокие последствия. Мы не только выполним взятые на Ялтинской конференции обязательства перед союзниками, сохраним существующее положение Монгольской Народной Республики и поможем порабощенным народам Азии, но и вернем Южный Сахалин, Курильские острова и упрочим тем самым свои границы и безопасность на всем Дальнем Востоке.
Недооценивать врага нельзя. Квантунская армия – это отборные, самые преданные императору и наиболее боеспособные войска. Приказываю после выгрузки и марша частей в районы сосредоточения провести общевойсковые учения, близкие к боевым задачам, которые им предстоит решать. Нацелить партийную работу на изучение военно-политического положения Японии, структуру японских войск, их тактику, традиции и обычаи. Необходимо широко привлекать служивших длительное время в Забайкалье и на Дальнем Востоке воинов, чтобы они помогли прибывшим с Западного фронта солдатам быстро овладеть боевыми приемами на новом театре военных действий.
И, самое главное, о чем мне сказал товарищ Сталин: предупредите всех командиров любого ранга, что они лично отвечают за жизнь каждого солдата. Помните, что эти солдаты разгромили Германию, освободили Европу и считали, что война для них закончилась. Гибель победителя германского фашизма будет великой трагедией для семьи. Ни в коем случае не допускайте необдуманных действий.
– Родион Яковлевич, – обратился он к Малиновскому после совещания, – вам следует вылететь в Улан-Батор, договориться с монгольскими друзьями о деталях боевых действий и о размещении штаба фронта в районе Тамцак-Булак.
Шестнадцатого июля с читинского аэродрома поднялся самолет, развернулся над городом и набрал высоту. Малиновский решил нанести визит в Улан-Батор в первую очередь. В столицу Монголии вместе с ним летел генерал-полковник Плиев[47]. Малиновский удобно устроился в кресле у столика и, взглянув в окно, заинтересованно спросил:
– Это мы летим над долиной реки Керулен?
– По-монгольски эта река называется Хэрлэн-Гол, – уточнил Исса Александрович.
– Удивительна история этой страны. Меня всегда восхищала ее жизнеспособность… – задумчиво произнес Родион Яковлевич и неожиданно спросил: – Сколько времени Монголия находилась под властью Маньчжурской монархической династии?
– Около двухсот лет, – ответил Плиев. – Во время службы советником в Монголии я с интересом изучал ее историю.
– Поэтому и пал выбор на вас, Исса Александрович, когда решался вопрос о командующем объединенной советско-монгольской конно-механизированной группой. Вашим заместителем по монгольским войскам назначен генерал-лейтенант Лхагвасурэн[48], а политическое руководство возложено на генерал-лейтенанта Цеденбала[49]. Это будет первый опыт слияния регулярных войск двух стран под единым командованием. От вас как от командующего многое будет зависеть в укреплении дружбы между нашими и монгольскими бойцами.
– Я не раз встречался с Цеденбалом, он высокообразованный человек и глубоко видит сильные и слабые стороны своей страны. Мне будет приятно снова с ним работать, – ответил Плиев.
– Нам лететь больше часа, а вы большой знаток Восточной Азии, расскажите мне о Японии, что это за страна? – попросил маршал.
– Историки неслучайно называют период революции Мэйдзи чудом по-японски. Революцию в Японии совершила монархия, и буквально за сорок лет страна превратилась из изолированной, отсталой, феодальной в мирового капиталистического лидера. Правительство империи изучило опыт других стран, привлекло к реформам иностранных специалистов и одновременно сумело не попасть в зависимость от иностранного капитала.
– И что же заставило эту процветающую страну стать главным агрессором в Восточной Азии?
– Все очень просто. У власти в Японии встали представители императорской семьи и военные, которым как капиталистам нужны были территории, ресурсы и рынки сбыта. Система образования была направлена на формирование новой идеологии в стране – «милитаризм».
Несмотря на все реформы, Япония осталась языческой страной. По японской легенде богиня Аматэрасу-о-миками – что означает «Великая священная богиня, владычествующая на небе», спустилась с неба верхом на белой лисице и произвела на свет первого императора. Идея священности Небесной семьи императора имела огромное значение для консолидации японцев под лозунгом «божественности» нации. В глазах обычного солдата Япония – родина, живущая по законам предков и благословленная богами Ками на захват мира любой ценой. Целые поколения родились с мыслью, что они дети богов и беспредел в другой стране им дозволен.
«Милитаризм» так же яро пропагандировал исключительность японцев над остальными народами мира, как это делали нацисты в Германии, только превосходство японцев имело еще и религиозные корни.
Правительству удалось довести патриотизм и жестокость населения до крайности. Идеология «милитаризма» просто расчеловечивала людей другой национальности. Принципы самураев Бусидо диктовали солдатам: никакой пощады побежденному врагу; плен – позор хуже смерти; побежденных врагов следует истребить, чтобы они не отомстили. В армии практикуется принцип «трех дочиста» – «выжигай дочиста», «убивай всех дочиста», «грабь дочиста». Несколько поколений воинов воспитывалось в духе фанатичной преданности императору. Погибшему на войне будет не только слава у потомков, но и место в раю. Результатом этого стали отряды смертников камикадзе. Молодые юноши, совершая самоубийство – падая в самолетах на военные корабли или кидаясь с минами под танки, подтверждают тем самым чистоту своих устремлений, наличие мужества и чести.
– Худший противник – это фанатик. Судя по вашему рассказу, Исса Александрович, японским империалистам удалось создать хорошо обученную, мотивированную и всесторонне подготовленную армию для завоевания мирового господства, – задумчиво промолвил Малиновский.
– Вы правы, Родион Яковлевич, император Хирохито официально заявил, что задачей империи является установление нового порядка в Восточной Азии.
– На Западе немцы решили создать Новый германский порядок до Урала, на востоке – японцы Азию до Урала. России они не оставили места в этом мире. Причем и те, и те объясняют право на нашу землю исключительностью своей нации. Немцы уже получили должный ответ. Японцы тоже скоро его получат, да так, что никогда не появится желания посягнуть и на пядь русской земли, – сказал сурово Малиновский.
За разговором они не заметили, как достигли Улан-Батора. На аэродроме самолет встречали Председатель Совета Министров маршал Чойбалсан[50], Генеральный секретарь ЦК Монгольской народной революционной партии Цеденбал, заместитель командующего объединенной советско-монгольской конно-механизированной группой генерал-лейтенант Лхагвасурэн и другие государственные и военные деятели Монголии.
После приветствий и рукопожатий гостей подвели к группе монгольских генералов и полковников, стоявших чуть поодаль от высшего руководства страны.
– А с вами я уже знаком! Вы учились в Объединенном военном училище, когда я был там инструктором, и были даже моим любимцем, полковник Цырендорж! – воскликнул Плиев, пожимая руку одному из офицеров.
– Теперь ваши ученики командуют дивизиями и бригадами, Исса Александрович, – сказал Лхагвасурэн.
– Я рад этому! – ответил, улыбаясь, генерал.
Они доехали до центра столицы на машинах. Во дворе, обсаженном тополями, стояли большой дом и юрта. Маршал Чойбалсан пояснил:
– По традиции предков мы иногда проводим совещания в юрте. Но вас приглашаем в русский дом. Мы его так называем.
Совещание проходило в небольшом зале. С монгольской стороны присутствовали Чойбалсан, Цеденбал, Лхагвасурэн. С советской стороны Малиновский и Плиев. Все сели за стол, застланный зеленым сукном, перед каждым лежали раскрытый блокнот, карандаши. На стене висела большая топографическая карта.
Маршалу Малиновскому как гостю дали слово первому. Он поднялся со своего места и произнес:
– Позвольте еще раз передать благодарность Советского Правительства и лично Иосифа Виссарионовича Сталина за помощь, оказанную Монгольской Народной Республикой в разгроме фашистской Германии. Вы были нашим самым верным союзником в этой войне. Продовольственная помощь небольшой по численности населения Монголии практически равнялась поставкам продовольствия из США. Сделанная руками монгольских женщин одежда согревала наших бойцов в лютую стужу. Продукты, что вы отправляли на фронт, давали силы выстоять в нелегкой битве. Пятьсот тысяч лошадей безвозмездно поставлено вашей страной в воюющую Красную армию. Благодаря добровольным пожертвованиям монгольского народа были созданы и доблестно сражались против немецких захватчиков 44-я краснознаменная танковая бригада «Революционная Монголия» и эскадрилья истребительной авиации «Монгольский Арат». Мы победили, и теперь нам предстоит погасить последний очаг войны, чтобы на земле навсегда наступил мир.
Председатель Совета Министров Чойбалсан в ответной короткой речи сказал:
– История нашей дружбы уходит в далекий тысяча девятьсот двадцать первый год, когда при поддержке Советской России Монголия обрела независимость. С тех пор мы вместе сражались против внешнего врага. Правительство Монгольской Народной Республики приняло решение выступить на стороне Советского Союза. Только разгром японского милитаризма спасет нашу страну от угрозы военного нападения. В стране объявлена мобилизация, и практически каждый монгольский мужчина трудоспособного возраста призван в армию. Восемьдесят тысяч воинов будет биться вместе с вами. Для безопасности гражданское население было отведено от границы в глубь республики.
Следом за ним выступил Генеральный секретарь ЦК Цеденбал:
– Перед нашими странами стоит еще одна великая задача – помочь народам Китая и Кореи освободиться от японских оккупантов, чтобы они смогли создать суверенные, независимые государства и стали нашими добрыми соседями. В Китае не утихает Гражданская война. Гоминьдан во главе с Чан Кайши ведет войну с Красной армией Мао Цзэдуна. Страна понесла огромные потери. Победа над Японией в громадной степени облегчит задачу коммунистической партии Китая распространить свое влияние сначала на Маньчжурию, а затем и на всю страну. У монголов есть пословица: «У кого друзей много, тот широк, как степь; у кого друзей мало, тот узок, как ладонь».
Завершая вежливый обмен мнениями, маршал Малиновский, откашлявшись и косясь на заточенные карандаши и блокноты, произнес:
– В целях соблюдения секретности предлагаю не вести записей.
Чойбалсан подал знак, и письменные принадлежности со стола убрали.
Подождав, когда в зале останутся только руководители, Малиновский взял со стола указку, подошел к карте и начал говорить:
– План Маньчжурской стратегической операции утвержден товарищем Сталиным. Во взаимодействии с Дальневосточными фронтами нам предстоит освободить Маньчжурию и Ляодунский полуостров. Полоса наступления Забайкальского фронта составляет две тысячи километров, начиная на левом фланге от Староцурухайтуй, заканчивая на правом фланге Эрдэни-Самон. – Маршал провел указкой по карте, отмечая названные места. – В этой операции многое зависит от неожиданности и скорости продвижения войск. Основной удар будет нанесен с вашей территории, с так называемого Тамцакского выступа. Первыми пойдут подразделения 6-й гвардейской танковой армии под командованием генерал-лейтенанта Кравченко[51]. Они закрепят за собой перевалы Хингана, овладеют районом Туцюань и создадут главную группировку.
– Горы в этом месте непреступные. Удобные перевалы закрывает Халун-Аршанский укрепрайон. Имеющиеся тропы не годятся для прохождения техники, особенно танков. Тропы местами так узки, что встречные путники расходятся с трудом. Скоро наступит сезон ливневых дождей, и дорога станет совершенно непреодолимой. Кроме того, прежде чем добраться до отрогов Большого Хингана, нужно будет пересечь степное плоскогорье с обширными участками раскаленных песков, – внес замечание генерал-лейтенант Лхагвасурэн.
– Мы понимаем, как это будет сложно. Но чтобы не втянуться в затяжную войну, нам надо будет захватить перевалы и открыть доступ нашим войскам к основным силам Квантунской группировки на Маньчжурской равнине. Танки не станут задерживаться возле Халун-Аршанского укрепрайона – чего ждут от нас японцы. Укрепрайон они обойдут, продвинутся вперед, закрепят за собой перевалы и не допустят к ним противника до подхода стрелковых соединений трех общевойсковых армий – 39, 53 и 17-й. Вот они и разберутся с Халун-Аршанским укрепрайоном, – уверенно сказал маршал. – Помимо главного удара Забайкальскому фронту предстоит действовать на двух разобщенных направлениях на юго-востоке: Калганском и Далонорском. По согласованию с вами здесь будет действовать конно-механизарованная группа под командованием генерал-полковника Плиева[52]. По решению вашего правительства в состав конно-механизированной группы войдут войска Монгольской Народно-революционной армии[53]. Задачей группы будет нанесение двух ударов: из района Молцок-Хид в направлении на Долоннор, и из района Эрдэни – Сомон в направлении Сумэ – Панцзян. Отрезав войска князя Дэ Вана Суйюаньской армейской группы, овладев Калганским укрепрайоном, она обеспечит действия фронта с юга.
Генерал-лейтенант Лхагвасурэн хорошо знал место предстоящих военных действий на юге. Подойдя к карте, отмечая указкой города, дороги, хребты и озера, он внес свои замечания:
– На правом крыле вдоль Калганского тракта до Чжанбэя раскинулось степное плоскогорье, вполне доступная для движения войск местность. На линии городов Чжанбэй – Долоннор начинается горный хребет Иншань и предгорья Большого Хингана. Здесь войска встретят те же трудности, что и в направлении главного удара. К югу и юго-востоку от горько-соленых озер Арчаган-Нур и Далай-Нур тянется труднопроходимая сухая безводная пустыня. Через нее пролегают только караванные пути – две параллельные тропы, выбитые копытами верблюдов. В довершение ко всему Калганское направление прикрывают долговременные железобетонные укрепления, воздвигнутые японцами вдоль Великой Китайской стены.
– Из-за недостатка воды снизится боеспособность солдат, могут начаться потери в живой силе, а баргуты и японцы могут отравить колодцы при отступлении, – заметил Чойбалсан.
– Предлагаем выбрасывать далеко вперед перед наступающими войсками подвижные отряды для захвата источников воды. Мысль эта не нова. Во время недавней войны на Западе мы часто использовали подобные отряды в наступлении. Здесь без помощи ваших проводников и разведчиков нам не обойтись, товарищ маршал. – Малиновский вопросительно взглянул на Чойбалсана.
– Проводники будут, а наши разведывательные группы помогут сохранить колодцы, – ответил ему тот.
– Четвертое вспомогательное направление, которое рассматривалось первоначально как главное, – это удары 36-й армии из районов Досатуй – Староцурухайтуй и Даурия – Отпор. Их задача – захватить важнейшие железнодорожные узлы, разгромить Хайларскую группировку и овладеть Чжалайнорским и Хайларским укрепрайонами.
Совещание длилось долго. Уточнили детали совместных действий советских и монгольских войск. С руководителями монгольского государства обсудили все детали, касающиеся использования территории республики для сосредоточения армий. Было принято решение перевести штаб Забайкальского фронта из Читы в Тамцак-Булак.
Прежде чем выполнять долг перед союзниками, требовалось тщательно соблюсти все дипломатические формальности. Посол Японии в Москве Наотакэ Сато пятого апреля вечером был вызван в Наркомат иностранных дел. Предчувствия не обманули опытного дипломата.
Нарком иностранных дел Молотов без долгих вступлений изложил причины приглашения:
– В соответствии со статьей 3-й упомянутого пакта, предусматривающей право денонсации его за один год до истечения пятилетнего срока действия «Пакта о ненападении», Советское правительство настоящим заявляет правительству Японии о своем желании денонсировать пакт от 13 апреля 1941 года.
Он вручил Сато «Заявление Советского правительства» о денонсации советско-японского пакта о нейтралитете, – лицо непроницаемого нарком не выдало отношения к сказанному.
– Прошу разъяснить, как дальше будут развиваться отношения наших стран, господин Молотов? – спросил Сато.
– Фактически советско-японские отношения вернутся к тому положению, в котором они находились до заключения пакта, – сухо ответил глава советской дипломатии.
Возразить японский посол ничем не мог – СССР действовал в строгом соответствии с дипломатическими нормами и всеми японо-советскими межгосударственными соглашениями. Внешне ни один мускул не дрогнул на округлом лице посла. Он лишь высказал сожаление по поводу происшедшего и тотчас удалился.
По дороге в посольство Японии Сато оставалось лишь обеспокоенно гадать, что же значат эти слова: «до пакта» – мирное сосуществование или бои, как на Хасане или Халхин-Голе. Он вспомнил, какие страсти кипели в Токио в июне сорок первого года. Особое рвение о немедленном вступлении страны в войну против Советского Союза проявил тогда министр иностранных дел Мацуока. Сато с сожалением подумал о том, что император и правительство не прислушались тогда к призыву министра начать войну с Севера, а потом пойти на Юг. Возобладала осторожность. Наступление до Байкала и дальше отложили на неопределенное время, а Мацуока получил отставку. Сато понимал, что расторжение «Пакта о ненападении» было лишь пробным шагом Советов в направлении войны. Но шаг этот был осознанным и весомым. Много лет его страна поддерживала нестабильность на дальневосточных границах северного соседа, сохраняя в своих руках военную инициативу. Ситуация коренным образом переменилась в один миг. Теперь все зависело от действий Москвы.
Каждый следующий день свидетельствовал об ухудшении внешнеполитической и военной обстановки в Японии. В середине третьей декады мая в штаб Квантунской группировки сухопутных войск[49] в Чанчуне прибыл с инспекторской поездкой военный министр Японии генерал Анами.
Заседание Высшего совет по руководству войной прошло в Токио двадцать восьмого мая.
Премьер-министр Судзуки Кантаро, оглядев министров пристальным выжидательным взглядом из-под седых жестких бровей, произнес:
– В связи с создавшейся обстановкой в мире опасность для нашей страны на Севере возросла. Капитуляции Германии, денонсации Советами договора о нейтралитете и интенсивная подготовка русских к войне говорит о том, что Япония должна избежать трудностей на Севере в одиночку. Господа, я хочу услышать ваше мнение о стоящей перед нами задаче по созданию сферы Великой Восточной Азии и сохранению японской нации. Они по-прежнему по плечу нашей Великой Империи? Генерал Анами, когда, по-вашему, может последовать наступление Советов?
– Наступление Советов возможно не ранее второй половины сентября, после окончания периода муссонных дождей в Маньчжурии. Прорыв крупных сил противника вглубь Маньчжурии практически исключен. Дальневосточное командование перебрасывает войска с запада, но при малой пропускной способности Транссиба это связано с большими трудностями[54]. Нельзя забывать и о неизбежных больших потерях врага при атаках на семнадцать приграничных укрепрайонов, расположенных в самых удобных для продвижения войск местах. Общая их протяженность свыше восьмисот километров[55]. В случае вторжения в пределы Маньчжурии Советы получат достойный отпор. Для них начнется еще одна затяжная война, – уверенно заявил министр армии Анами.
– Что предложите вы, Умэдзу? – Председатель Высшего совета обратился к начальнику Генерального штаба.
– В настоящее время, господин премьер-министр, численность войск генерала Ямады месте с резервом насчитывали более одного миллиона человек. Помимо этого в подчинении Квантунской армии находятся войска государства Маньчжоу-Го, князя Дэ Вана во Внутренней Монголии и Суйюаньской армейской группы, дислоцированной в районе Калгана. Также Ямада сообщил, что в случае начала войны с Советским Союзом будут использованы служащие японских формирований, вооруженные отряды японских резервистов-переселенцев, рассредоточенных по всей территории Маньчжурии. Идет завершение формирования двух отрядов из русских белогвардейцев по полторы тысячи человек каждый.
– Особой гордостью командующего Квантунской группировкой стали части спецназначения «камикадзе». Их основная задача – уничтожение командного состава и боевой техники врага. Для обеспечения отрядов «камикадзе» боеприпасами, оружием и продовольствием в тылу, в гористых и таежных местах созданы особые опорные пункты и секретные военные базы. Эти районы труднодоступны, но расположены недалеко от важных железных и шоссейных дорог, ведущих вглубь Маньчжурии и Кореи, – дополнил со своего места доклад Умэдзу генерал Анами:
– У вас есть что добавить, господин Кидо? – обратился Судзуки к лорду-хранителю печати.
Коити Кидо начал свое выступление, как всегда, осторожно, издалека:
– Мы стоим перед дилеммой: «Что делать, когда уже Москва диктует нам свою волю?» Думаю, нам надо вести активную дипломатическую работу, особенно в Европе и разобщить умелой пропагандой Соединенные Штаты Америки, Великобританию и Советский Союз. Нам необходимо направить усилия на всемерное укрепление оборонительных бастионов Севера. Хочу всем напомнить, что ученые-медики уже создали оружие для нашей будущей победы. «Отряды 731» и «Отряд 100» Квантунской армии несколько лет совершенствуют методы применения бактериологического и химического оружия и наращивают его запасы.
Опытный полководец, адмирал, Судзуки Кантаро знал, в каком сложном положении находится страна, и хотел услышать мнение всех участников совета:
– Как обстоят дела на море, адмирал Ионаи? – спросил он военно-морского министра.
– В прошлом году мы понесли большие потери в корабельном составе, восполнить их в этом году нам не удастся. Блокада островов Японии с моря и американские ковровые бомбардировки городов парализовали работу судоверфей. Нами сделан упор на производство специальных боевых средств – микролодок и катеров. Для этого мы ускоренно готовим личный состав спецподразделений-камикадзе. При защите побережья, Сахалина и Курил командование флотом намерено использовать отряды «камикадзе» – эта тактика оправдала себя в борьбе против американцев и англичан, – ответил тот.
Тяжело опершись на стол, Судзуки поднялся со своего места и, завершая заседание, сказал:
– Многие члены Высшего совета знают, что я был противником вступления Японии в войну против США и выступал за немедленное вступление в войну с северным соседом. К тому нас обязывал «Тройственный пакт» с Германией и Италией. Но восторжествовала осторожная тактическая линия. Теперь, при нападения Советского Союза на государство Маньчжоу-Го мы должны оказать упорное сопротивление его армиям на приграничных рубежах. В случае большого превосходства войск противника мы можем отступить на линию Янцзы – Чанчунь – Мукден – Цзиньчжоу. На этом рубеже наша армия займет жесткую оборону и остановит противника, чтобы сохранить за собой Юго-Восточную Маньчжурию и Корею как несокрушимый плацдарм на материке для продолжения затяжной войны и будущего контрнаступления. После того как будут подтянуты крупные оперативные резервы с материка и метрополии мы разгромим советские войска и продолжим преследовать противника на направлениях – Чита, Хабаровск, Ворошилов, Владивосток. Овладев территорией Восточной Сибири и Приморского края, мы создадим плацдарм для создания сферы Великой Восточной Азии на огромных азиатских просторах.
Высший совет по руководству войной принял документ, в котором подтвердил моральную готовность к неизбежному применению бактериологического оружия, которое продемонстрирует всему миру возрастающую мощь японской армии и утвердил новый план войны с северным соседом. Япония временно отказывалась от вторжения на территорию СССР.
До станции Карымской отряд Мамаева добирался по грунтовой дороге больше двух часов, а потом и вовсе попал в плотный поток техники, двигавшейся на юг. Весь оставшийся день они ехали среди мутно-желтых облаков пыли, поднятой колоннами самоходок, танков, обтянутых брезентом грузовиков, везущих боеприпасы и продовольствие. Среди скопления машин попадали груженные доверху повозки, которые тянули уставшие лошади. После полудня дорога начала подниматься в гору, перевалила через Борщовочный хребет, редкие островки леса исчезли, и перед глазами раскинулась широкая, бесконечная равнина, перехваченная цепью тянувшихся до самого горизонта сопок.
Танки и самоходки с зачехленными орудийными стволами, обдавая соседей горячим, разящим соляркой дымом, начали сворачивать с дороги в степь. Они уходили по бездорожью на юг, исчезая в дрожащем мареве раскаленного июльским солнцем воздуха. Просветы между техникой тут же затягивались, и живая лента продолжала ползти бесконечной змеей дальше, наполняя все вокруг грохотом гусениц и гулом моторов.
Мамаев приказал водителям ехать без остановки, опасаясь, что не удастся после передышки вклиниться в сплошной поток машин. Красное от пыли солнце косо прочертило лучами темнеющее небо и опустилось за гряду сопок. Сумерки сгустились, ночь озарилась огнями фар. На обочинах дороги то тут, то там стали загораться костры биваков. Мамаев велел Алексею подыскивать пристанище на ночь.
– Тут недалеко есть проселок в сторону Онона. Остановимся на берегу, искупаемся, ужин сварим, – предложил сержант.
– Не заплутаешь в степи?
– Я по этим дорогам шесть лет езжу. Не заблудимся, – сверкнув белыми зубами на сером от пыли лице, усмехнулся Лешка. Помолчав, добавил: – Товарищ капитан, извините меня за неудачную шутку с Баиром. Обстановку хотел разрядить. Устали мы все от муштры и войны. Хочется мира. Но, видно, нескоро мы его увидим. Вон сколько техники на границу гонят.
«Ох уж это всемогущее водительское племя, знает же, что многое ему дозволено, вот и фамильярничает с офицером госбезопасности», – добродушно подумал Мамаев.
– Да ладно, забудь. А начальник разведотдела не зря уговорил комбата Дорошенко, чтобы он откомандировал тебя в наш отряд из автовзвода штаба. Ты, как кошка, в темноте видишь, вон впереди уже река блестит.
Проселочная дорога привела их к невысокому, заросшему ивняком берегу. От воды несло долгожданной прохладой и слабым запахом тины. Баир выбрался из кабины, стал помогать уставшим от грохота и духоты женщинам. Егор поспешил ему на помощь. Рыжая военфельдшер едва выбралась из кунга, как обрадованно воскликнула:
– Как хорошо, что к речке нас привезли, а то совсем на жаре спеклись!
– Онон река коварная, не попадите в воронку или яму, – встревоженно предупредил Мамаев. – Алексей, пригляди какую-нибудь заводь за кустами для женщин да дно промерь, – приказал он.
Лешка направился к реке, раздвигая заросли ивняка, и вспугнул большую птицу. Заслонив на секунду звезды, она, шумно хлопая крыльями, вылетела из кустов и всполошила весь лагерь. Женщины хором завизжали. Синицина опрометью кинулась к реке. Баир, едва успев схватить ее за руку, сердито выговорил:
– Куды, как барануха, помчалась? Это сова охотится.
– Я чуть от страха не обмерла! – испуганно выдохнула та, приложив руку к груди.
Мамаев, глядя на переполох, приказал от греха подальше:
– Женщины, к реке пойдете с Алексеем, он вас там посторожит. А мы ополоснемся здесь.
– А в чем нам купаться, товарищ капитан? И где потом белье сушить? – возмутилась лейтенант Котова.
– Да я за вами подглядывать и не собирался! – воскликнул вернувшийся от реки Лешка.
Даже при неярком свете месяца было видно, как он довольно ухмыляется. Капитан сердито глянул на него и повторил приказ:
– Сержант, проводите женщин до места помывки и возвращайтесь к машине. А вы, товарищи медики, от берега ни на шаг! – И, поняв, как по-дурацки прозвучал приказ, развернулся и молча ушел к воде.
Онон медленно тек маслянистой блестящей лентой мимо поросших камышом и осокой берегов. Желтая серпастая луна отражалась в воде. Мирную тишину нарушали шуршание речной волны и плеск выпрыгнувшего за мошкой окуня.
«Хорошо-то как! Сейчас бы закидушку кинуть да таймешка поймать. Давно ушицу из него не ел», – расстегивая гимнастерку, подумал Семен.
Мужчины чутко прислушивались к веселому визгу и хохоту девчат, эхом раздающемуся по реке, – каждый переживал – не напугал бы кто снова непутных. Быстро ополоснувшись, они развели костер и поставили на огонь котелки под чай и кашу.
Когда женщины вернулись от заводи, ужин уже был готов. Фрося взялась всем раскладывать в котелки кашу, Егор порезал крупными ломтями хлеб, а Лешка разлил по алюминиевым кружкам чай. Все устроились поближе к огню, спасаясь от злых, надоедливых комаров. Баир расправился с поздним ужином раньше других и пошел к машине за картошкой, полведра которой выпросил у завхоза в госпитале. Он разворошил суковатой палкой головешки и закатил картофелины в угли.
Котова подсела ближе к костру, распустила длинные косы и, пропуская густые пряди сквозь пальцы, начала сушить их у огня.
– Как же вы такую красоту в войну сохранили? – спросил Лешка, невольно любясь, как блики огня играют на волне волос, укрывшей ее до самой земли черным, как крыло ворона, покрывалом.
– Они – единственное, что удалось сохранить в войну, – невесело ответила Антонина и начала заплетать тугую косу, уложив ее короной на голове.
– Нам еще долго быть вместе, продолжим знакомство, – отпивая чай из кружки, сказал Мамаев. – Для вновь прибывших: звать меня Семен Дмитриевич, я назначен командиром отряда особого назначения, к которому вы приписаны. Вопросы есть?
– Есть! – Рыжеволосая Синицина, как школьница, подняла руку.
– Слушаю вас, военфельдшер.
– Меня звать Ефросинья, можно просто Фрося. Товарищ капитан, разрешите спросить: мы едем воевать с японцами? – Девушка с тревогой смотрела на Мамаева. В ее больших глазах плескался страх. Все затихли, ожидая ответа. Красноватые отсветы пламени играли на ставших серьезными лицах. Неожиданно на выручку капитану пришла Котова:
– Фрося, помнишь, в сорок втором году в Быркинском[56] районе пришлось пристрелить всех лошадей, чтобы остановить эпидемию сапа? Тогда, весной сорок третьего, во время посевной в плуги впрягались вместо лошадей женщины и подростки. Мы едем, чтобы обследовать приграничную территорию и дать заключение по эпидемиологической обстановке.
– Антонина Дмитриевна, а почему столько танков и пушек едет в сторону границы? Не просто же так, – упрямо тряхнула завившимися в колечки кудряшками Фрося.
– Это границу укрепляют, – успокоил ее Лешка.
Он выкопал из золы горячую картофелину, остужая, поперекидывал ее на широких мозолистых ладонях, разломил пополам и отдал девушкам.
– Меня Тоней зовут, – промолвила Котова, принимая из его рук вкусно пахнущую половинку.
– А меня Алексей.
– Я Егор, – не отстал от сержанта младший лейтенант.
Черных сидела немного в сторонке, наблюдала за членами отряда: Комогорцев – радист, Краснов будет прикрывать спецгруппу в случае чего… остальные – просто прикрытие. Больше всего ее внимание привлекал Мамаев. От него зависело выполнение труднейшего задания. Она разглядывала смуглое скуластое лицо командира, движения у него были быстрые, точные – за ними угадывалось серьезное занятие спортом, скорее всего, вольной борьбой. Настя перебирала в памяти то, что успела узнать из его личного дела, которое ей дал Соколов для ознакомления.
Мамаев был родом из этих мест – Нижний Цасучей стоял на берегу Онона. Отец – русский, работает егерем в Ононском лесхозе, мать – бурятка, работает фельдшером в больнице. Два младших брата погибли на войне с Германией. Не женат, образование семь классов. В сентябре 1939 года был зачислен в штат УНКВД по Читинской области. Помимо русского владеет китайским, японским и монгольским языками. Неоднократно работал за границей, в районе Барги. В 1943 году окончил Хабаровскую спецшколу и был назначен старшим оперуполномоченным отдела военной контрразведки Смерш 36-й армии. С июня по декабрь 1944 года был на переподготовке в Управлении контрразведки Смерш 3-го Белорусского фронта. За участие в операции «Багратион» награжден орденом Красной Звезды.
Громкий взрыв смеха вывел ее из задумчивости.
– Девочки, уже поздно, забирайтесь в кунг и всем спать, – строго сказала она своим подчиненным, встала и направилась к машине.
– Ну, вот и познакомились, – промолвил Мамаев, хмуро глядя ей вслед, и скомандовал: – Всем спать. Выезжаем на заре. Младший лейтенант Комогорцев – в караул, потом вас сменит Цыренов, под утро – сержант Рыбаков.
Мамаев долго ворочался в кузове полуторки, не мог уснуть. Поездка по степи среди военной техники растревожила думы. Бесконечная колонна танков, самоходок, автомашин с гаубицами на прицепе ясно говорила, что война скоро начнется. Ему уже довелось воевать с японцами на Халхин-Голе, и враг тогда показал себя жестоким, непримиримым, совсем не таким, каким о нем писали в газетах и говорили по радио, каким рисовали в карикатурах. Душу тревожили мысли, какой на этот раз будет схватка.
Семен вспоминал, как в начале мая 1939 года он окончил курсы усовершенствования командиров пехоты на Дальнем Востоке, в городе Ворошилове, получил звание лейтенанта и был направлен командиром взвода в 149-й стрелковый полк, который находился в небольшом монгольском селении Тамцак-Булак. Городок стоял в бескрайней монгольской степи, в нем располагался воинский гарнизон с солдатскими казармами, несколько десятков одноэтажных домов, вокруг них войлочные юрты, в которых жили монгольские семьи и командиры расквартированной в Тамцак-Булаке монгольской кавалерийской дивизии. В ста пятидесяти километрах от городка протекала петляющая по степи река Халхин-Гол. На восточном берегу, на расстоянии двадцати километров от единственного моста через нее, стояла монгольская пограничная застава на высоте Номон-Хан-Бурд-Обо. Здесь был особенно горячий участок границы между Маньчжоу-Го и Монгольской Народной Республикой. Под предлогом, что монголы незаконно заняли территорию, принадлежавшую маньчжурам, этот участок постоянно нарушался японскими войсками и баргутами.
Двадцать восьмого мая штаб 57-го корпуса отдал приказ о переброске к границе полка, в котором служил Мамаев. Когда они прибыли на автомашинах к переправе, там уже кипел бой. Японцы пытались захватить переправу и плацдарм на западном берегу Халхин-Гола[57].
Потом ему доводилось участвовать и в других сражениях, но тот первый бой до сих пор приходил к нему в кошмарных снах.
Их батальон выгрузился на восточном берегу. Бойцы, увязая в песке, заняли позицию на склоне сопки и начали торопливо рыть окопы под обстрелом японских станковых пулеметов «гочкис». В нескольких метрах от Семена раздался глухой взрыв, от осколков спасло то, что мина ушла глубоко в сыпучий песок. Разрывы участились, пули хлестали по брустверам окопов, поднимая фонтанчики песка.
– Минометы бьют, всем залечь, голову не высовывать! – крикнул взводу Мамаев.
Со стороны их роты стреляли два пулемета «максим» и ручные пулеметы Дегтярева. Это был первый бой взвода, и многие бойцы растерялись. Японцы приближались сначала ползком, потом поднялись по команде их офицера и бросились в атаку. Солдаты в песочного цвета форме и башмаках с обмотками кричали «Банзай!» и бежали к позициям красноармейцев, держа наперевес винтовки, солнце блестело на примкнутых к ним ножевых штыках.
– Бить только в цель! – кричал Семен, стараясь подбодрить не только солдат, но и себя, страх волнами накрывал его, каждую секунду он ожидал удара пули или попадания снаряда.
Цепь наступавших находилась от них не более чем в двухстах метрах. Небольшого роста, похожие друг на друга, японцы упрямо бежали вперед, веря, что они всегда били русских, сокрушат и сейчас.
Бойцы вели торопливую, беспорядочную стрельбу, почти не целясь, но не все стреляли непонятно куда. В соседнем окопе старший сержант Илья Зырянов стрелял, выбирая цель, размерено, с уверенностью опытного охотника. Раздался звук удара о металл, у раненого бойца слетела с головы каска, и он со стоном сполз на землю. Один из взводных пулеметов замолчал. Мамаев выбрался из окопа, пригибаясь, побежал к пулеметному расчету, увязая в песке, поправляя на ходу каску. Первый номер лежал на дне окопа, вокруг головы расползалось кровавое пятно, второй номер растерянно дергал затвор раскалившегося пулемета.
– Перегрели «дегтяря»! Воду давай! – крикнул Семен солдату, выглядывая наружу, до рукопашной схватки оставались считанные минуты. Солдат торопливо нашарил на поясе флягу, отвернул крышку и стал поливать пулемет. Мамаев несколько раз ударил прикладом о землю, расцепил перегретый затвор и ствол.
– Набивай пустые диски, – приказал он, вставил новый диск и, целясь в перетянутого портупеей лейтенанта, бежавшего впереди японских солдат, сделал несколько коротких очередей, но атакующие побежали еще быстрее. Семен прижался щекой к прикладу и дал длинную очередь. Японский офицер споткнулся и упал лицом в песок. Двое солдат подхватили командира, потащили, оглядываясь, прочь. Рядом с Семеном выронил винтовку и упал на дно окопа второй номер пулеметного расчета. Вокруг разносились призывы раненых о помощи, но оказывать ее не было времени. Красноармейцы со злыми чумазыми лицами вставали в рост из неглубоких окопов и, матерясь, стреляли в бегущего врага, лихорадочно передергивая затворы. Мамаев понимал, что надо остановить японцев во что бы то ни стало, иначе взвод не сможет отбить атаку. Он достал из подсумка две «лимонки» и крикнул бойцам:
– Огонь гранатами! – Склон сопки заволокло облаком дыма и поднятого взрывами песка.
Хотя гранаты не долетели до цели, цепь наступающих залегла. Пулемет Семена и винтовочная стрельба красноармейцев прижали японцев к земле. Капрал попытался поднять своих солдат, но упал, сраженный пулей красноармейца. Мамаев стрелял, пока были диски с патронами. Взвод поднялся, чтобы идти в атаку, но тут же залег, прижатый «гочкисом». Ротный пулеметчик перенес стрельбу «максима» на бархан, где в редких кустах ивы спрятался японец. Веер пуль откинул убитого пулеметчика, разворотил орудие. Теперь обстановка изменилась. Семен выдернул из кобуры наган и, поднимая взвод, закричал:
– Взвод, в атаку! – Ему уже не было страшно, он сейчас не думал, что его могут убить, его бойцы тоже не думали, что их убьют, поминая бога-мать, крича «Ура!», они бежали вперед, готовые к штыковому бою. Японский капрал умело и быстро вонзил штык-нож в красноармейца и, присев, повернулся к другому, но сделать выпад не успел – рослый Илья Зырянов отразил удар и воткнул ему свой штык в грудь, однако выдернуть его не смог, тот застрял между ребер. Еще бы мгновение – и замахнувшийся для удара ефрейтор с желто-красными погончиками на плечах остановил бы жизнь помкомвзвода, но невысокий, кряжистый Иван Елгин обрушил приклад на его затылок. Штыки с лязгом бились друг о друга, пощады не было никому. В этой атаке им все-таки удалось отбросить японцев со склона сопки, но потери взвода были велики.
– Возьми бойцов и эвакуируйте раненых, а то помрут они в этом пекле, – устало приказал Мамаев санитару, когда тот делал ему перевязку на руке.
– А вы как, товарищ лейтенант?
– Я пока нормально, порез неглубокий. Потом повязку мне сам поменяешь. – Семен чиркал спички, чтобы прикурить папиросу, но трясущиеся от напряжения пальцы ломали их. – Черт! Не получается. – Он потерянно глянул на санитара. – Не думал я, Ерофеевич, что так трудно убить человека, когда он смотрит тебе в глаза. Помоги прикурить.
Бой за переправу длился непрерывно два дня. Лишь когда японцы отвели свои потрепанные части за линию границы, понеся значительные потери, измотанному, потерявшему половину своего состава батальону был отдан приказ отойти на укрепленные позиции на западном берегу.
Даурский укрепрайон располагался в долине, среди голых сопок. По другую сторону железной дороги тянулись улочки гражданского поселка. В небольшом военном городке были построены двухэтажные деревянные дома офицеров, общежитие, магазин военторга, столовая и Дом культуры. Возле широкой аллеи, обсаженной молодыми топольками, стояли госпитальные корпуса. Штаб находился в блоке зданий за кирпичной стеной. В глубине располагались хозяйственные постройки со складами и гаражом автобатальона. Рядом с ними высились двухэтажные казармы из красного кирпича. До революции в них квартировали 1-й Аргунский казачий полк и казачья батарея. Здесь, в непосредственной близости от стыка русской, монгольской и китайской границ, дислоцировались части 36-й армии. Окружающие сопки были изрыты траншеями и ходами сообщений к землянкам. Вдоль границы на сотни километров тянулись извилистые противотанковые рвы, среди ковыля и высоких метелок типчака прятались дзоты.
Отряд особого назначения приехал в Даурию к полудню. На контрольно-пропускном пункте дежурный сержант проверил у них документы и позвонил в комендатуру. Получив разрешение, он отдал распоряжение двум солдатам открыть ворота.
Семен отправил водителей в штабной гараж, а сам с медиками и младшим лейтенантом пошел в отдел Смерш. Возле штаба их встретил комендант укрепрайона Расин.
– Что, Ефим Исаевич, такой хмурый? – пожимая полковнику руку, спросил Мамаев.
– Товарищ капитан! Вы разве не видите, что творится вокруг? Это же переселение народов! Стрелковый корпус убыл, а сюда переехал из Борзи штаб армии. И всем нужно помещение. Каждый требует Ефима Исаевича!
– Надеюсь, мой кабинет и комнату вы никому не отдали?
– Ну что вы, Семен Дмитриевич! Кто же будет связываться со смершевцами? Но мест в общежитии больше нет, – оглядев цепким взглядом женщин и офицера, торопливо заверил комендант.
– Места найдутся, товарищ полковник. Младший лейтенант пока поживет с лейтенантом Красновым. Койку и постельные принадлежности вы ему выделите, а капитана медицинской службы и ее подчиненных отведите к начальнику санитарного отдела полковнику Прокопьеву. Скажите ему, что в распоряжение армии их направил товарищ Зеленин, – сказал Мамаев, хмуро глядя на коменданта.
– Сделаю, Семен Дмитриевич, – не рискуя спорить со старшим оперуполномоченным контрразведки, сказал полковник. Повернувшись к женщинам, он предложил им следовать за ним.
Утром Мамаев передал накопившиеся дела давнему своему другу – капитану Иванникову. В штабе армии было шумно, стучали телеграфные аппараты, приходили донесения, отдавались зашифрованные приказы, в коридорах было полно незнакомых офицеров. Семен оглядел просторный кабинет, в котором уместились стол со стоявшими возле него стульями, шкаф, массивный сейф и кожаный диван, на котором он спал, когда не было сил добраться до комнаты в общежитии, где его никто не ждал.
– Слушай, Сергей, комендант с ног сбился, пристраивая штабных. Может, поработаем пока здесь вдвоем? – предложил он.
– Я бы рад, но я уезжаю на неделю в Бырку проверять охрану складов ГСМ, – сказал Иванников, положив на стол ключ от кабинета. – А здесь завтра поселится новый хозяин, с ним определите, что и как.
Григоров погасил свет, раздвинул шторы и распахнул окно. Даурскую степь уже накрыла ночь, хотя небо на западе еще оставалось светлым. Волны свежего воздуха проникли в комнату вместе с шумом моторов и лязгом гусениц – войска армии ночными маршами, скрытно, с соблюдением полной маскировки выдвигались ближе к границе.
– О чем задумались, Родион Андреевич? – спросил подполковника госбезопасности сидевший на диване Клетный.
– Моторы танковые шумят, а огней не видно, всю технику сгоняют к границе. Видно, близится схватка, – ответил тот и снова задернул плотно шторы, зажег свет.
Желая продолжить разговор, Григоров устроился в кресле напротив. Он уважал этого воспитанного, обаятельного человека, обладавшего энциклопедическими знаниями. Григоров понимал, что бывший разведчик с боевым прошлым не мог стать «врагом народа». В оборудованных для него во внутренней тюрьме кабинете и спальне Александр Леонтьевич не прекращал разведывательную, контрразведывательную и научную работу. Клетный в совершенстве знал все диалекты японского языка, японские обычаи и традиции, мог быстро установить контакт с японцем и получить необходимую информацию. Лучшего учителя для спецотряда Мамаева трудно было найти.
– Судя по тем документам, что мне приносят на обработку, войне быть. В Ставке понимают, что оставлять такого врага под боком у страны нельзя. Пока у Японской империи есть Корея, Северный Китай и дешевая, почти бесплатная рабочая сила, метрополия будет воевать, – произнес Александр Леонтьевич, отложив в сторону книгу, которую читал.
– И разгром Германии их не остановит? – Григоров достал портсигар, предложил папиросу Клетному, но тот отрицательно покачал головой и продолжил:
– В Японии много лет культивировалась идея избранности нации. Император и военная элита потеряют лицо, если отступят от своих слов. В двадцать девятом к нам поступила важнейшая информация от нашего агента. Это был меморандум маршала Танака «Кодо» «Путь к процветанию», одобренный императором Хирохито. Его основная идея заключалась в том, что Япония может и должна добиться мирового господства. Для этого ей понадобится захватить Китай, уничтожить СССР и США и образовать сферу процветания Великой Азии.
– Эти тоже, как и немцы, избранный народ? – усмехнулся Родион Андреевич.
– Японцы не скрывают отношения к инородцам как к людям второго сорта, как к скоту. После захвата Маньчжурии в тридцать первом году японские крестьяне, торговцы, рабочие вслед за армией отправились осваивать Северо-Восточный Китай. Они искренне считали, что нет ничего плохого в том, чтобы отнять у китайцев земли и разграбить их имущество, настолько велика их вера в собственную избранность.
Клетный встал и прошелся по комнате, разминая ноги по уже сложившейся в камере привычке, спросил у Григорова: – Вы слышали, что самураи называют себя влюбленными в смерть?
– Вы говорите о камикадзе? – спросил Григоров.
– Название «камикадзе» – «божественный ветер» родилось давным-давно, в конце тринадцатого века, когда на войска монгольского хана Хубилая, плывшего к берегам Японии с огромной армией, обрушился сильнейший тайфун и чудесным образом спас Японию. В наше время так называют пилотов-смертников или тех, кто бросается с бомбами под танки. Воинская служба в Японии всегда была привилегией элит и недоступна для простых людей, детей купцов, ремесленников, крестьян. Но в конце девятнадцатого века в стране была объявлена всеобщая воинская повинность, и японская молодежь стала подражать «истинным воинам», воспетым в средневековых поэмах. В них говорится, что почетная смерть является высшей формой достижения смысла жизни. Молодые люди, воспитанные на этой вере, идут на смерть добровольно.
– Легион фанатиков, которыми легко управлять и отправлять на гибель, опасная сила, – задумчиво произнес Григоров. – Я читал в донесениях, что с сорок третьего года армейские добровольные отряды смертников[58] начал формировать каждый батальон и рота Квантунской армии. Командование Забайкальского фронта это знает и довело информацию до каждой воинской части.
– Справедливости ради надо сказать, так думают не все японцы. Но инакомыслящие скрывают это, иначе их обвинят в нарушении «Закона об опасных мыслях», объявят государственными преступниками, подвергнут пыткам и заключат в тюрьму.
В комнате повисла тишина.
– Родион Андреевич, можно узнать, зачем был устроен мой перелет из Читы в Даурию? – прервал молчание, вновь устроившись на диване, Клетный.
– Можно, Александр Леонтьевич. С завтрашнего дня вы начнете читать курс лекций небольшой группе наших офицеров. Тема вам хорошо знакома – Барга. В короткий срок они должны знать все об этом районе Внутренней Монголии: экономическую и политическую обстановку, природные особенности, численность населения, национальный состав, о русских эмигрантах, их общественных организациях. Более подробно им надо знать о работе японских спецслужб. Занятия будут проходить в этом кабинете с девяти часов утра. Называйте себя Иваном Петровичем.
Опытный разведчик Клетный не задал лишних вопросов. Ему и без того было ясно, что группа готовится для заброски за кордон.
Мамаев постучал в дверь и, услышав «Войдите!», пропустил вперед себя Чернову, Комогорцева, Краснова, сам вошел последним, плотно прикрыл за собой дверь и устроился за столом рядом с Егором. Преподавателем оказался незнакомый Семену мужчина лет за пятьдесят, невысокого роста, с выправкой профессионального военного. Русые с проседью слегка волнистые волосы, зачесанные назад, открывали высокий лоб, пронзительные серые глаза под прямыми бровями, прямой нос, ямочка на подбородке. Поношенная форма без знаков различия выглядела на нем с иголочки. Он внимательно посмотрел на офицеров и заговорил тихим с хрипотцой голосом:
– Можете обращаться ко мне «Иван Петрович». Я буду читать вам курс лекций о Внутренней Монголии. Тема большая, записи вести не будете, постарайтесь запоминать все сразу. Если возникнут вопросы, задавайте их по ходу лекции.
Он подошел к висевшей на стене карте, взял указку и произнес:
– Осенью тридцать первого года Япония оккупировала Маньчжурию[59]. Под контролем японской военной администрации оказалась территория площадью миллион триста квадратных километров с населением тридцать шесть миллионов человек. – Иван Петрович подошел к карте и обвел границу Маньчжурии на севере, востоке и юго-востоке с Советским Союзом, на юге с Кореей, на западе с Центральным Китаем и Монгольской Народной Республикой. После оккупации и создания марионеточного государства Маньчжоу-Го японцы стали осваивать богатую полезными ископаемыми территорию, превратив ее в крупную военно-индустриальную базу. В июле тридцать седьмого года Япония начала полномасштабную войну с Китайской республикой.
– Шапками их, конечно, не закидаешь, но пора поставить агрессора на место и вернуть все Китаю, – откинувшись на спинку стула и неодобрительно разглядывая огромную территорию, захваченную японцами, сказал Мамаев.
– Вы правы, Семен Дмитриевич. Но давайте вернемся к теме нашего занятия. Итак, северная и восточная окраина Маньчжурии Барга относится к китайской провинции Хулунбуир. Барга включает в себя пристанционную полосу Китайско-Восточной железной дороги, Прихинганье, Захинганье и Приаргунье – земли вдоль правого, приграничного берега Аргуни. В природно-географическом отношении Барга достаточно четко разделяется на три зоны: степную, лесостепную и лесную.
Усиленная колонизация Барги началась со строительства КВЖД в конце девятнадцатого века. Во время Гражданской войны в России приток эмигрантов в Баргу значительно увеличился, большая часть из них состояла из забайкальских казаков. В пристанционных поселках проживают в основном русские и китайцы, представители других национальностей составляют около одного процента.
– Выходит, Хайлар – такой же русский город, как и Харбин? – спросила Черных.
– Значительная часть населения говорит на русском языке, а остальные вас поймут, если вы их о чем-то спросите, – мягко улыбнулся ей лектор. – В Трехречье имеется девятнадцать полнокровных русских деревень. Трехречье, по-китайски Саньхэ цюй, – это район, получивший название от трех рек: Ган, Дербул и Хаул, бассейны которых расположены в северной части территории Внутренней Монголии: Барги. Сейчас там живут в основном зажиточные забайкальские казаки. По неофициальной статистике, к тридцатым годам в среднем на одно хозяйство приходилось восемь лошадей, двадцать семь голов рогатого скота, шестьдесят овец и две свиньи.
– Если они так хорошо живут, значит, с японцами сотрудничают. Родина кровью истекала, а они там спокойно процветали и богатели, – снова не удержавшись, мрачно произнес Илья.
– Да, они русские, но молодое поколение родилось уже там, и для них Трехречье – родина, – возразил ему Клетный. – Этот район выделен в отдельный, подчиняется японской военной миссии и основному погранполицейскому отряду, дислоцированному в поселке Драгоценка. Русских эмигрантов там свыше десяти тысяч человек. В станицах широко поставлено обучение военному делу, преимущественно в конном строю, состязания по джигитовке, которые всячески поощряются японским командованием. Казачьи станицы – это поселения, готовые быстро развернуться в регулярную воинскую часть.
– Да какие же они русские, если с врагами заодно? – гневно спросил Егор.
Клетный грустно посмотрел на него, видно, плохо с кадрами у Соколова, если таких неоперившихся юнцов отправляют за кордон.
– Запомните. На той стороне живут и думают совсем иначе, чем советские люди. Лидером русской эмиграции в Маньчжурии стал атаман Григорий Михайлович Семенов[60]. Он возродил идею панмонголизма, что полностью соответствует милитаристским планам Японии. Главное бюро по делам российских эмигрантов объединяет более пятидесяти организаций. Семенов – связующее звено между ними и японской военной миссией. В июле сорок первого года, по сообщениям советской разведки, атаман вернулся к идее создания буферного монгольского государства между СССР и Японией. Японцы одобрили план Семенова. В плане предполагалось после захвата немцами Москвы захватить эмигрантскими воинскими формированиями под командованием генерал-лейтенанта Бакшеева один из районов в Забайкалье и провозгласить там антисоветское русское государство. После этого Семенов обратился бы за помощью к японцам, и Квантунская армия ввела бы войска на территорию вновь провозглашенного государства. Таким образом Япония смогла бы взять под свой контроль часть Советского Союза, не объявляя ему войну. Главой марионеточного монгольского государства должен был стать атаман Семенов. Но захвата Москвы у немцев не получилось, поэтому план провалился.
– Вот предатели! Хотели открыть второй фронт, – не сдержался Егор.
– Хуже. Они хотели на законном основании отдать всю Восточную Сибирь и Дальний Восток под протекторат Японии, как в свое время было сделано с Кореей, – возразил преподаватель. – Поэтому помните, вы идете в чужую страну с другими законами и обычаями.
– Не новички, за линией фронта бывали, – хмуро ответил Краснов.
– Верю. Но здесь ситуация другая, чем на Западном фронте. В Барге войны не было и русское население японцы не притесняли так, как притесняли немцы наше население на оккупированных территориях. Там, в Барге, к большевикам мало кто относится лояльно. Вы должны это помнить каждую минуту.
Преподаватель вернулся к карте и, показывая указкой города, продолжил лекцию:
– В Барге построено два особо охраняемых объекта – Маньчжуро-Чжалайнорский и Хайларский укрепрайоны. Кроме того, в Хайларе имеется жандармский отряд и японская военная миссия, так называют свою разведку и контрразведку японцы для конспирации. Она обладает опытными кадрами и агентурой в гостиницах, харчевнях, вокзалах, транспорте, на всех возможных путях движения разведчиков.
– Опытные, опытные, а сведений вы собрали о них достаточно, – не удержался от замечания Краснов.
– Не одному тебе, лейтенант, приходилось бывать за кордоном, – жестко глянул на него Мамаев.
– Вокруг вас будет русская речь, но вы не должны обольщаться, случайно, невпопад сказанное слово может вас выдать, – продолжил лекцию Клетный, не обращая внимания на перепалку. – Вы должны забыть, кем вы были. Учитесь говорить, действовать и мыслить, как велит ваша легенда. Умение перевоплотиться, стать тем, кем являешься по документам, поможет выжить в любой ситуации. Никогда не теряйте самоконтроля, в противном случае провал почти неизбежен.
Лекция продолжалась три часа. И хотя все, кроме Комогорцева, были далеко не новичками в разведке, слушали Клетного очень внимательно. В завершение он сказал:
– Каждый эмигрант в Маньчжоу-Го по достижении семнадцати лет заполняет регистрационную анкету, отвечая на тридцать вопросов, после этого ему выдают личную книжку с фотографией. Возьмите анкеты и заполните их согласно вашей легенде. Заполненные листы отдадите товарищу Григорову.
Степь с ее однообразной безграничностью изнуряла, давила одиночеством. Илье хотелось закрыть глаза и очутиться на шумной улице родной Москвы. Увидеть толпы людей на площадях, бульварах, услышать трамвайные звонки, шорох автомобильных шин по асфальту. После победы ему не удалось побывать дома, увидеть мать и сестру. Его опыт, накопленный в борьбе с немецкой разведкой, понадобился на Дальнем Востоке. В июле сорок пятого вместе с полевым штабом Украинского фронта он прибыл в этот забытый богом и Родиной край.
– О чем задумались, лейтенант Краснов? – окликнул его командир отряда.
– Как и было приказано, отдыхаю после ночного марша, товарищ капитан. – Отряхнув галифе, Краснов поднялся с небольшого, поросшего типчаком взгорка.
– Пять часов отведено для сна, а вы на солнышке загораете. Отчего не спите? – подавая открытую пачку папирос, спросил Мамаев.
– Про дом вспомнил, мать и сестру давно не видел, – разминая в пальцах папиросу, ответил лейтенант.
– Ваше дело я читал, а поговорить за это время так и не удалось. Вы четыре года на фронте, орден Красной Звезды, медаль «За отвагу» – и до сих пор лейтенант?
– В сорок первом служил в батальоне разведки. Отправили с группой в тыл к немцам склады взорвать. Задание мы выполнили, только ребята из моего взвода все полегли. Наши войска тогда стремительно отступали, я вернулся в полк с большим опозданием и один. Начальник особого отдела посчитал меня перебежчиком, а ребят назвал дезертирами, врагами народа. Не выдержал я, кинулся в драку. От трибунала спасло то, что друг отца заступился и забрал меня в контрразведку. Но биографию себе я подпортил.
– Ясно, – коротко промолвил капитан. – Пошли в землянку, пора народ поднимать, а то проспят и каши на раздаче не получат.
В конце июля их отряд передислоцировался вместе с частями стрелковой дивизии из Даурии в район Урулюнгуя.
В распоряжении отряда оказались две землянки, расположенные в небольшом распадке. В одной из них разместились офицеры, во второй женщины, водители устроились в кузове полуторки. Улучшая быт, Алексей и Егор соорудили возле землянок покрытый травой навес, раздобыли доски и сколотили стол и лавочки.
Каждое утро военврач Котова и санитарный фельдшер Синицина в сопровождении отделения охраны выезжали к границе, брали пробы воды, почвы, а после обеда медики работали с собранным материалом. Другая часть отряда готовилась к основной операции.
Туман над речкой Урулюнгуй уже развеялся, солнце припекало вовсю. В высоком прозрачном небе пел жаворонок. Безмятежный покой разливался над степью, и не верилось, что ночью здесь стоял рокот танков и гул машин. Мамаев шел следом за Красновым, размышляя над его рассказом. Почему он поведал ему о своем конфликте с начальником особого отдела? Намекал на высокие связи в Управлении контрразведки? А может, прорвалась давно накипевшая обида? За две недели в Даурии он убедился, что члены группы отлично подготовлены. Однако Краснова в отряде невзлюбили, хотя между собой забайкальцы ладили, порой даже очень. Семен усмехнулся, вспоминая канун их отъезда из укрепрайона.
В тот день у Фроси был день рождения – двадцать лет. Егор и Антонина уговорили его сделать для нее праздник. Для застолья можно было попросить у военврача спирта, но связываться с принципиально-вредной Черных он не стал и отправил Лешку в гражданский поселок за самогоном. Баир напросился идти с ним.
По случаю военных учений участковый милиционер в гражданском поселке прошелся по всем известным ему как свои пять пальцев самогонщикам и строго-настрого предупредил о наказании за спаивание солдат гарнизона. Но раздобыть литр заветного напитка на всю компанию им все-таки удалось. В предвкушении праздника они торопливо шагали в расположение части. Баир нес бутылку, аккуратно прижимая ее к груди. Солдаты завернули за поворот и неожиданно столкнулись с комендантом, ехавшим на эмке в сторону поселка.
– Расин! – охнули они хором, понимая, что Ефим Исаевич сейчас отберет самогонку.
Ничего лучше не придумав, Баир опрометью бросился к огромной луже на дороге, которая никогда полностью не высыхала, и забрел в нее по колено. Лешка застыл столбом, наблюдая за происходящим.
– А ну-ка, иди сюда, подлец! – подступив к луже, приказал полковник, солдат отрицательно покачал головой и отступил на два шага назад.
– Да я тебя на губе за неподчинение сгною! – обозлился Расин. – Ты у меня до демобилизации там не доживешь! – закричал он.
Онемевший Лешка наблюдал за тем, как он расстегивает кобуру и шарит в ней в поисках пистолета. «Сейчас пристрелит, дурачка», – с ужасом подумал он и хрипло крикнул первое, что пришло в голову:
– Ефим Исаевич, товарищ полковник! Не трогайте его, а то он от страха утопится!
– Да я вам кто, полковник Красной армии или свисток на футбольном поле?
– Да ладно, я больше не буду! – умоляюще попросил побледневший Баир и крепче прижал бутылку к груди.
– Немедленно подойти ко мне! – еще больше взъярился Расин и побежал вокруг лужи, пытаясь достать строптивого солдата, но в грязь пока не полез.
Баир ничего лучше не придумал, как наклониться к мутной воде и побрызгать ладошкой в сторону полковника, отгоняя его от себя.
Глядя на эту картину, Лешка громко заржал, хватаясь за живот. Нелепее ситуацию было трудно придумать. Ефим Исаевич длинно выругался, пригрозил обоим трибуналом и, громко хлопнув дверцей машины, укатил в сторону гражданского поселка.
Мамаев узнал об этой истории от самого коменданта, когда тот поздно вечером пришел к нему с бутылкой водки жаловаться на подчиненных:
– Я бы, конечно, этого негодяя за шкирку вытащил из лужи, но не мог же я, Семен Дмитриевич, приехать к Варваре грязным, как свинья! Твой Алексей тоже хорош! Когда я пришел в гараж, чтобы он подтвердил проступок Цыренова, Лешка честно смотрел мне в глаза и говорил, что в поселок они не ходили, потому что весь день ремонтировали машину Дорошенко. Главное, товарищ капитан, я доказать ничего не могу! Нас на дороге было трое.
– Он такой же мой, как и ваш, Ефим Исаевич, – отмахнулся от обвинения Мамаев. – Вы офицер, товарищ полковник, могли применить оружие. Под пистолетом водитель из лужи быстро выскочил бы.
– Второпях случайно забыл пистолет в сейфе, – хмуро признался Расин.
– А вот этого я не слышал. Вы, комендант укрепрайона, во время военного положения выехали один в гражданский поселок без оружия! Лучше молчите об инциденте и никому не рассказывайте, – посоветовал капитан.
Он знал, что комендант трусоват и дальше его с разборками не пойдет. Заменить водителей, которые знали степь, как родной дом, Мамаев сейчас не мог.
Из низины навстречу Мамаеву и Краснову от реки шла Черных с букетом полевых цветов.
– Как водичка, Анастасия Викторовна? – приветливо спросил Краснов.
– Хороша! А вы все в заботах, товарищи офицеры? Сходили бы на речку, лето почувствовали, – поправляя разметавшиеся по плечам влажные волосы, сказала она, с усмешкой глядя на их раскрасневшиеся от наступающего зноя лица.
«Как может крыться за таким милым обликом такой въедливый, скверный характер?» – хмуро подумал Илья, разглядывая худенькую, стройную Черных, похожую на только что окончившую школу девушку.
– Мы не на курорте, Анастасия Викторовна, кто-то должен и работой заниматься, – ответил сухо капитан и торопливо направился к лагерю.
Мамаев напрасно переживал, что его подчиненным не достанется каши. Баир и Алексей уже обо всем позаботились и вместе с Антониной накрывали под навесом стол. У прибитого к столбику рукомойника мылся раздетый по пояс Егор. Рядом стояла Фрося и над чем-то звонко смеялась, отмахиваясь от младшего лейтенанта полотенцем. Веселую рыжеволосую лаборантку то ли за звонкий голос, то ли из-за фамилии все в отряде называли Синицей.
Семен сел на лавку, взял со стола отрезанный ломоть хлеба и стал неторопливо жевать. Антонина подвинула ему котелок пшенной каши с тушенкой, положила рядом ложку. Лешка налил в алюминиевую кружку горячего чая и устроился напротив.
– Какую машину взял себе комдив? – спросил его Мамаев.
– «Опель». Хорошая машина, красивая.
– А что за поломка была?
– Ребята не разобрались в системе зажигания. Я отрегулировал, теперь работает как часы. В дивизию приехали с проверкой генерал-полковник Ковалев и генерал-лейтенант Лучинский[61].
– У нас не дивизия, а большая деревня. Всем все известно, – сердито промолвил Краснов, устраиваясь на лавку напротив Мамаева.
– С разрешения товарища капитана я ездил в Досатуй за запчастями для своей полуторки. В автобате увидел новенькие виллисы с чужими номерами, спросил у ребят, что за начальство нагрянуло? Они и рассказали, что вчера заместитель командующего фронтом и командующий армией устроили смотр стрелковым полкам, – пояснил Лешка, не поднимая глаз от котелка.
– Слышал я, как досталось вашим командирам от Лучинского за медленный сбор по тревоге и слабую подготовку автоматического оружия к стрельбе. Пока мы там кровь проливали, командиры здесь солдат даже с автоматом обращаться не научили, – усмехнулся лейтенант.
Над столом повисла тягостная тишина. Сжав кулаки, Мамаев встал из-за стола и, глядя на Краснова, зло произнес:
– Слышал я шуточку про Забайкальский фронт, что он тыловой. Да, товарищ лейтенант, на востоке не было войны, но только мирно здесь не жили. По нам самураи тоже из пулеметов и ружей стреляли. В сорокаградусный мороз солдаты из траншей не вылазили неделями, ожидая наступления. За четыре года противостояния сотни километров границы превратили в крепость. Траншеи, окопы, землянки рыли, строили доты и дзоты. С осени сорок первого Забайкальский округ стал фронтом, а питание тыловое осталось. Шестьсот граммов хлеба в сутки, суп – вода, заправленная крупой, ни картошки, ни капусты. Не каждый выдерживал, все рвались на фронт, в эшелоны лезли, что на запад уходили. Беглецов отлавливали и отправляли в штрафные роты. Они на допросе честно признавались, что не хотят здесь от голода, как собаки, подыхать, в бою убьют, так хоть слава.
Словно оправдываясь перед Красновым, Баир тихо добавил:
– Я возил охотничьи команды в степь. Набьют охотники целый кузов диких коз – и все на фронт. Себе ни одной не оставляли, шибко строго с этим было. И то верно, изводила голодуха, еще и цинга цеплялась.
– Товарищ капитан говорит правду. Среди солдат были случаи дистрофии. Чтобы исключить инфекционные заболевания, мы выезжали с проверкой в части, а там выяснялось, что люди просто страдали от истощения и тяжелой работы, – поддержала Баира Котова, сурово глядя на лейтенанта.
Лицо Ильи стало пунцово-красным.
– Я никого не хотел обидеть. Извините, ляпнул, не подумав. – Резко отодвинув кружку с чаем, лейтенант выбрался из-за стола и ушел в сопки.
– Товарищ капитан, из Управления шифровка пришла. – Егор подал Мамаеву исписанный листок.
Семен чиркнул зажигалкой и поднес огонек к листочку бумаги, потом растоптал пепел и приказал Баиру собрать отряд. Когда все построились напротив землянок, он сказал:
– Группа в составе капитана медицинской службы Черных, лейтенанта Краснова, младшего лейтенанта Комогорцева под моим командованием выступает в Староцурухайтуй. Всем собраться, вещей в землянках не оставлять.
– Староцурухайтуй стоит на границе. Это война, Семен Дмитриевич? – испуганно спросила Фрося.
– Санитарный фельдшер Синицина, когда научитесь обращаться, как положено по уставу? – строго одернул ее капитан. – Но, заметив, что глаза девушки наливаются слезами, смягчился и ответил: – Это не война, Фрося. Каждый из нас будет выполнять полученный приказ. Мы отбываем на границу, вас направляют в распоряжение штаба армии. Лейтенант Котова, на вас возложено командование отрядом, доложите о своем прибытии начальнику медицинского спецотряда Петряеву.
Все левое крыло третьего этажа здания на Бутина, 1 занимала группа сотрудников[62], прибывшая еще пятнадцатого мая в Читу вместе с заместителем начальника Главного управления Смерш Исаем Яковлевичем Бабичем[63] для координации работы Забайкальского и Дальневосточных фронтов. Тридцатого июля вечером Бабич позвонил Зеленину и пригласил к себе в кабинет.
– Проходите, товарищ генерал-лейтенант, вас ждут, – привстав со стула, вежливо сказал в приемной адъютант.
Исай Яковлевич поднялся навстречу Зеленину из-за письменного стола, официально зеленеющего полосой сукна, пожал протянутую руку и, кивнув на стул, пригласил:
– Присаживайся, Павел Васильевич. Тут такая ситуация возникла, позвонили из Москвы, тебя срочно отзывают.
– Как отзывают, Исай Яковлевич? – не совсем поняв, спросил Зеленин.
– Пришел приказ товарища Абакумова о твоем назначении начальником Управления военной контрразведки Смерш Группы советских войск в Германии.
– Там же работает Вадис?[64] — Пристально глядя на Бабича, Зеленин пытался прочитать на невозмутимом лице генерал-лейтенанта, что кроется за его словами, но бесстрастное лицо заместителя Абакумова не дрогнуло ни одним мускулом.
– Александр Анатольевич сдает дела в Берлине, после этого вылетит в Забайкалье, на твое место. Это распоряжение Верховного, которое надо срочно выполнять, не дожидаясь прибытия нового начальника.
На сухощавом лице Зеленина глубже прорезались морщины. Он достал из кармана портсигар и предложил хозяину кабинета.
– Кури, – махнул рукой Исай Яковлевич, – ты же знаешь, что я бросил. Сердце последнее время что-то шалит, спорить с врачами надоело.
Слух о его болезни доходил до Зеленина, он молча спрятал портсигар в карман и сказал:
– Нами разработана сложнейшая операция, и меня тревожит ее исход.
– Это ты о биологическом оружие японцев в районе Хайлара? Донесение от группы есть?
– Группа всего сутки за кордоном. Не сомневаюсь, что Мамаев и Черных рискнут всем, чтобы проникнуть на объект.
– Проникнуть-то они проникнут, только как выберутся? – постукивая карандашом по столу, хмуро сказал Бабич. – Мы пытались проникнуть туда неоднократно. Люди исчезают бесследно. А почему ты считаешь, что донесение агента, завербованного в отряде Асана, деза? Он же очень близко подобрался к этому скотоводческому хозяйству. – Бабич провел рукой по редеющим волосам и пытливо глянул на него из-под низко сидящих бровей: – У тебя самого-то какие мысли на этот счет?
– Слишком легко ему это удалось. Мы не можем ошибиться, Исай Яковлевич. Представляете объем катастрофы, который обрушится на Дальний Восток? А наша армия? Да нам самое меньшее головы поотрывают за такой просчет. Мне жаль, что я уезжаю накануне таких событий. Скажите Вадису, чтобы ждал подтверждения от группы Мамаева о местонахождении объекта. Только тогда пусть подает сведения Худякову о бомбежке. Считаю, что для уверенности надо разбомбить все, что выявит спецгруппа.
– Приказано щадить гражданские объекты. Это все-таки территория чужой страны, – покачал головой Бабич.
– И то верно, – вздохнул тяжело Павел Васильевич и, взглянув на часы, добавил: – Надо еще обо всем сообщить Соколову.
Зеленин встретился с Соколовым в тот же день и сообщил, что его переводят в Германию, что Вадиса необходимо ознакомить с работой опергруппы Мамаева, так как теперь он будет получать радиограммы и докладывать в Центр о результатах. На следующий день Зеленин вылетел в Берлин. Первого августа Соколов с руководителями подразделений Управления Смерш Забайкальского фронта встречал на военном аэродроме Домна нового оперативного начальника – генерал-лейтенанта Вадиса Александра Анатольевича[63]. Причины, по которым произошло срочное, секретное перемещение руководителей, были известны только Сталину.
Пограничная тропа вывела их по распадку к Аргуни. Река шумела на перекатах, поблескивая волнами в слабом свете стареющей луны, от воды наползал клочковатый туман, покрывая прибрежные траву и кусты седоватой пеленой. Сопредельный китайский берег был скрыт мраком, в избах ни огонька, лишь иногда гавкали собаки, видно, чуяли движение на советской стороне. Пограничники вытащили спрятанную в кустах тальника надувную лодку. Один из них сел за весла, четверо пассажиров разместились на скамейках, как было оговорено заранее. Кто-то шепотом сказал: «Пошли!» и с силой толкнул суденышко, оно качнулось и поплыло, сносимое течением. Боец с силой налегал на весла, у борта журчала вода. Анастасия зябко куталась в вязаную кофту – от реки тянуло холодной сыростью. Галечная отмель чужого, заросшего по краям осокой берега, возникла внезапно. Метров в десяти от кромки воды начинался подъем. Мамаев выпрыгнул на берег, подал руку Черных, следом за ними выбрались Комогорцев и Краснов. Лодка отчалила и поплыла обратно.
Стараясь не потревожить подошвами сучка или камня, группа, пробираясь по заболоченной пойме, вышла на проволочное заграждение. Мамаев выстриг саперными ножницами проход в колючке и осторожно развел концы. Они скрытно двигались по распадку, который вывел их на пологую местность, поросшую невысокими, редкими кустами тальника. Слева на фоне неба виднелись крыши домов. Мамаев махнул рукой в сторону глубокого оврага, группа свернула вправо и, вытянувшись цепочкой, направилась вглубь китайской территории. В серых предрассветных сумерках они вышли к дороге. В условленном месте их ожидала двухосная телега, запряженная мохнатой монгольской лошадью. Возница в широкополой соломенной шляпе курил трубку и мурлыкал под нос заунывную мелодию. Мамаев что-то спросил его на китайском и, дождавшись ответа, приказал всем садиться. Когда они загрузились, телега покатилась вдоль берега реки, поскрипывая колесами на выбоинах мягкой проселочной дороги.
– Никак не могу привыкнуть. Вот, кажется, и небо, и река, и кусты такие же, как у нас, а все сразу чужим стало, – тихо сказал Егор сидевшей рядом Черных.
– Мне эти места знакомы, и такого чувства нет. Я же родилась в Маньчжурии. Отец работал на КВЖД, он брал маму и меня в детстве в инспекционные поездки. В Хайларе тоже несколько раз бывала, – тихо ответила Анастасия.
– И давно вы отсюда уехали? – спросил Краснов.
– Давно. Школу и институт я окончила в Советском Союзе.
Кучер высадил пассажиров возле заросшего черемухой и боярышником узкого распадка, а сам свернул на юг, в сторону города. Идти по утреннему холодку было легко. Ранние пташки уже весело щебетали в кустах, тянувшийся от реки туман ложился на отяжелевшие от росы кусты. Отряду предстояло добраться до заимки младшего урядника отряда Асано Белокрылова Ивана Тимофеевича – агента Смерш, завербованного Мамаевым еще в сорок третьем году.
В августовский разгар сенокосной поры Белокрылов с женой и двумя работниками-китайцами жил на заимке, построенной рядом с Аргунью, которую в Маньчжурии называли Хайлархэ. Зимовье стояло возле обрывающейся в низину сопки, у ее подножия бил студеный и чистый родник. Усадьба была большая. Иван Тимофеевич пристроил к избе просторные сени, под одной с ними крышей имелся сарай для хранения рабочего инвентаря, дальше шли сенник, стайки для скотины и конюшня. На берегу реки стояла банька.
Расположившись в пределах видимости, отряд с полчаса наблюдал, есть ли на заимке посторонние. Вокруг все было спокойно. Хозяйка, пышногрудая и крутобедрая женщина в светлом ситцевом платье, в белом, повязанном над самыми бровями платке, стирала в корыте белье. Возле сарая высокий, могучего телосложения мужчина с лицом, заросшим русой курчавой бородой, колол дрова.
– Вы тут побудьте, а я в гости схожу, – сказал Мамаев, вставая с примятой травы.
Насвистывая вальс «На сопках Маньчжурии», он подошел к плетню и громко поприветствовал:
– Доброго утречка, хозяева!
Белокрылов воткнул топор в чурку и направился к гостю.
– Доброго утра, Семен Дмитриевич! Давненько к нам не заглядывали. Заходите, – распахнув калитку, пригласил он.
– Да я не один, Иван Тимофеевич. Друзья со мной пришли.
– Так и их зовите. Дом просторный, места всем хватит. Дарья, ставь самовар, гости у нас! – крикнул он жене, прислушивающейся к разговору мужчин.
Хозяйка сполоснула руки у прибитого к столбу рукомойника и скрылась в сенях.
– Как у вас тут? – спросил негромко Мамаев, глядя ей вслед.
– Спокойно, посторонние не наведываются, да и покос начался, людям не до гостей. Работников я на два дня в город спровадил. Вещи ваши поздно вечером привезли, никто не видел. За Дарью не беспокойся, она слова лишнего никому не скажет.
– День побудем у тебя, а к вечеру увезешь нас до постоялого двора, там переночуем и утром тронемся в Хайлар. Перед этим улучи время, расскажи жене, что мы занимаемся контрабандой. Скажешь, что уговорили тебя за хорошие деньги вещи спрятать, сегодня за ними пришли. Потом похвалишься перед Дарьей, сколько денег за сутки заработал. И накажешь, чтобы о гостях помалкивала, мол, японцы за нарушение закона обоих порешат. Береженого Бог бережет, Иван. Ей лишнего знать ни к чему.
– Сделаю, как скажешь. Зови своих, пусть выходят, – сказал Белокрылов, глядя в сторону поросшего кустами распадка.
Семен негромко свистнул и махнул рукой, приглашая спутников. На ведущей к дому тропинке показались Краснов, Черных и Комогорцев.
Гости поплескались у рукомойника и гуськом потянулись в избу. Яркое солнце заливало чистую, с белеными стенами избу. Помня лекции Клетного, мужчины стянули с себя картузы и, не проходя в комнату, перекрестились на образа в красном углу, поклонившись, хором произнесли:
– Мир дому сему.
Мамаев усмехнулся про себя, заметив, как заалели щеки комсомольца Комогорцева, старательно кланявшегося на божницу. Хозяйка, сновавшая с чашками от загороженного цветастой ситцевой занавеской запечного угла к большому, покрытому клеенкой столу, покосилась на гостей и, заметив, как чинно они вошли в дом, расправила черные нахмуренные брови. Семен знал, что казачки в этих местах строго блюли все христианские обычаи.
Иван Трофимович прошел в красный угол, сел во главу стола. Дарья, смахнув полотенцем невидимую крошку, пригласила:
– Проходите, гости дорогие, отведайте, что Бог послал.
Гости расселись на придвинутые лавки и оценили гостеприимство хозяйки. В какой момент она исхитрилась, но на столе исходила паром молодая, только что сваренная картошечка, шипела на сковороде желтоглазая яичница, в чашках лежали малосольные огурчики и посыпанные зеленью кружочки красных помидоров. К этому великолепию добавлялось нарезанное пластами отварное мясо, розовое сало и начесноченная домашняя колбаса. Хозяин взял стоявшую в центре стола запотевшую, только что из погреба бутыль с самогоном и налил всем в граненые стаканы.
– С прибытием вас, – произнес он и, чокнувшись с гостями, не торопясь выпил.
Егор тоже опорожнил свой стакан, понюхал пышный пористый хлеб с хрустящей ароматной корочкой и с тоской оглядел стол. Даже в спецшколе он не наедался досыта и есть хотел всегда, а сейчас почему-то кусок в рот не лез и к сердцу подкатывала злость. Он вспомнил ребят-одноклассников, которые после смены засыпали в цеху у станков, потому что с голодухи не было сил добраться до дома.
– Вы почему не кушаете? – спросила встревоженно Дарья.
Он взглянул в ее чистые синие глаза, и ему стало неловко, злиться на эту женщину было не за что. Она была не виновата, что жила нормальной жизнью в этом мирном краю, не думая о страшной войне, что гремела на другом конце земли. Больше того, ее муж рисковал всем, помогая таким, как он, и страшно было представить, что с ними станет, узнай японцы об их связи с советской контрразведкой.
– Что-то еще не проголодался, – смущенно произнес Егор. – А хлеб у вас вкусный, такой, как моя мама до войны пекла, – сказал и закашлялся, войны на этом берегу Аргуни не было.
– Может, вам молочка принести? – участливо спросила Дарья.
– Холодного, если есть, – вытерев ладонью выступившие слезы, глухо попросил Егор.
– Конечно, есть! Мы ж десять дойных коровок держим, а молоко Иван Трофимович в городе на молочный завод сдает, – сказала хозяйка, вставая из-за стола.
После завтрака хозяин предложил гостям отдохнуть с дороги. Дарья постелила Черных в зимовье на лавке, прикрыв окна от палящего солнца ставнями, прихватила таз с бельем и ушла на речку, Краснов и Комогорцев забрались на сеновал, где на мягком душистом сене лежало домотканое рядно и подушки.
Когда остались вдвоем, Краснов уставился в глаза Егора и прошипел со злостью:
– Еще раз так оговоришься, всех сдашь. Холодненького молочка он захотел!
– Да понял я, товарищ лейтенант! Не повторится больше, – с досадой ответил Егор.
Мамаев и Белокрылов устроились в тени на завалинке.
– Может, моего табачку покуришь? – вынув из кармана штанов кисет и трубку, спросил Иван Трофимович.
– Так у меня трубки нет, – усмехнувшись, ответил Семен.
– А ты думаешь, я не помню, что ты папироски смолишь? Возьми, из корня березы вырезал, видишь, пригодилась. – Он протянул Семену трубку.
– Спасибо, брат! – растроганно сказал Мамаев, разглядывая отполированную мордочку чертика с рожками и красными глазками из сердолика.
Они набили трубки табаком, закурили, горький дымок сизыми струйками завился над их головами, отгоняя мошкару.
– Я читал твое донесение о том, что после появления на реке Дербул японцев с канистрами в нижнем течении вспыхнули эпидемии сапа. Что еще удалось узнать?
– Мужики говорят, что дорогу к северо-востоку от Хайлара продлили дальше, к Хингану. Где-то в том районе построили скотоводческую ферму. Служат там только японцы. Посторонним на объект не проникнуть. Рядом находится учебная база отрядов Асано. Возможно, поставили как дополнительный заслон.
– Спасибо и за это. А табачок-то хорош у тебя, забористый, – выбив докуренную трубку о край доски, сказал Семен. – Иван, ты говорил, что тебе наши вещи принесли. В них запасные аккумуляторы для рации, надо перепрятать.
– Пошли в сени, пока никого нет, – вставая с завалинки, позвал Белокрылов.
Света из небольшого окна в помещении было недостаточно. Хозяин отомкнул висячий замок, скрипнул дверью в небольшую кладовку, достал с полки керосиновую лампу и зажег фитиль.
– Здесь мой угол, жена сюда не заходит, – посторонился он, пропуская внутрь Семена.
Рядом с обтянутыми кожей чемоданами и большим брезентовым рюкзаком стоял обитый железными полосками сундук, над ним висела в потертых ножнах шашка и охотничье ружье.
– Последние два года живем здесь безвылазно, вот я и перевез свое обмундирование на заимку. В Драгоценке тридцатого марта, в день Алексея божия человека – покровителя Забайкальского казачьего войска, праздник устраивают и парад. Я по службе тоже туда езжу. Аккумуляторы в сундуке, под форму, спрячу, никто не найдет.
– Ты замок для верности повесь, – сказал Мамаев, подавая ему вынутый из рюкзака сверток. – А чемоданы пока в кусты перепрячем.
Забрав вещи, Белокрылов направился по уже знакомой тропинке к распадку. Семен догнал Ивана и, пристроившись рядом, начал рассказывать:
– Я год назад тоже участвовал в параде, правда, в Белоруссии.
– Так тебе довелось на западе повоевать? – удивленно глянул на него тот.
– Немного. В июне сорок четвертого меня отправили в командировку в 11-ю гвардейскую армию, которая тогда участвовала в операции «Багратион». Немцы залили Белоруссию кровью, каждый третий житель был убит. Но и люди сражались с фашистами от мала до велика. У немцев земля буквально горела под ногами. Минск освободили в июле сорок четвертого. От города остались одни руины. Прежде чем навсегда расформировать партизанские отряды, было решено провести парад. В излучине реки Свислочь построили трибуны. Шестнадцатого июля там собрались пережившие оккупацию горожане. На трибунах стояли руководители Белоруссии, члены Центрального штаба партизанского движения и делегация командиров Красной армии во главе с командующим фронтом Иваном Даниловичем Черняховским. Тридцать тысяч партизан выстроились в парадном строю. Накануне многим из них вручили медали «Партизану Отечественной войны». Ты бы видел, с каким восторгом их встречали! Заросшие и исхудавшие, они не умели толком маршировать, но прошли гордо, потому что были победителями.
– Ты тоже был в строю?
– Был… Там смешной случай произошел. В шеренге партизан важно шагал козел, а на его шее висели нацистские кресты и медали. Потом я узнал, что в сорок третьем году партизанский отряд «Борьба» из бригады «Народные мстители» захватил его в качестве трофея после разгрома немецкого гарнизона. Не знаю, почему они его не съели в такое голодное время, но козел прижился и получил кличку Малыш. Может, потому что смелым оказался… ходил во время боя в атаки вместе с санитарами, носил санитарную сумку и выстрелов не боялся. Перед парадом бойцы решили, что Малыш пройдет внутри колонны, незамеченным. Но во время торжественного марша боевой козел вырвался из рук и пристроился рядом с командованием отряда. Его появление вызвало бешеный восторг у зрителей, он даже попал в объектив оператора, и его показывали в кинохронике, так и остался навсегда в истории.
– И куда его потом дели? Съели?
– Нет, что ты! Его потом передали на станцию юннатов Минского дома пионеров.
– Досталось России в войне с Германией?
– Досталось… Мужики ушли на войну, а женщины, старики и подростки стали работать вместо них. В колхозах на трудодень двести сорок граммов хлеба давали, а все остальное – для фронта. – Вынув из кармана пачку папирос, Семен закурил.
– Теперь я понимаю, почему твой паренек Дарьино угощенье есть не стал. Он ведь считает, что здешние русские вас предали. Из казаков, видно. С врагом хлеб не может преломить.
– Ты прав, из казаков. Его дед в составе 1-го Нерчинского полка при Мукдене воевал.
– Эх, как же нас судьба-то переломала, Семен! Что бы вы о нас ни думали там, за рекой, мы русские, а здесь нам все чужое, даже облака неродные. Вон она, Россия, на том берегу, а доплыть нельзя. Не один я такой, который и рад бы вернуться, да некуда.
– Ты, Иван, не кручинься, – хлопнул его по плечу Мамаев. – Ты здесь Родину защищаешь, кабы все так…
– Я что думаю, брат, война скоро начнется. По японцам вижу, какими они стали злыми. Придут ваши, кто станет разбираться, свой я или нет. Снова всех одной косой загребут. Мне бы Дарью спасти, сам-то – ладно, – махнув рукой, произнес он с горечью.
– До того времени нам с тобой еще дожить надо и задание выполнить, – сурово произнес Семен.
Город Хайлар стоял в месте слияния Хайлархэ и ее левого притока – реки Иминьгол, вблизи границы с Россией и Монголией. Здесь скрестились пыльные дороги, ведущие к восточным и южным районам Китая. Здесь слилось множество наций – русские, китайцы, монголы, буряты, орочоны и тунгусы, дауры, примкнувшие к ним армяне, евреи и татары. Среди этого смешения народов оккупировавшие Маньчжурию японцы жили обособленно.
Город с трех сторон окружали сопки. От постоянных ветров и сыпучих песков с северо-запада его прикрывала священная сосновая роща. Центр города надвое рассекала Китайско-Восточная железная дорога. Благоустроенный поселок русских железнодорожников Залинье построили на противоположной стороне полотна дороги, в пяти километрах от Старого города. В Залинье рядом друг с другом находились две школы – двухэтажная русская с десятилетним образованием и татарская четырехлетняя. Здесь же были административные здания, дом Железнодорожного собрания, окруженный тенистым садом. В Залинье располагалось Захинганское Бюро эмиграции, стояла красивая деревянная Спасо-Преображенская церковь.
Пустырь между железнодорожным поселком и Старым городом вскоре застроили беженцы из России. Усадьбы казаков отличались от остальных крепкими рублеными избами, тепляками, банями, стайками во дворе. После устройства фирмой «Братья Воронцовы» лесной гавани в устье Имингола была освоена и территория Острова.
С приходом японцев на юго-востоке был построен военный городок, появился квартал Мацуя. Там были открыты магазины харбинских и японских фирм, рестораны, гостиницы и заведения с легкодоступными девицами разных национальностей, в которых любили отдыхать японские солдаты из хайларского гарнизона. Тут же находилась японская военная миссия, полицейское и жандармское управления.
Китайский квартал располагался в Старом городе. Там торговцы держали мелкие лавки, харчевни, постоялые дворы, парикмахерские, прачечные. Огородники торговали на базаре огурцами, помидорами, луком, капустой, пучками зелени.
За рябью холмистых складок, к западу от Хайлара стоял дацан. Прилетевший из степи ветер доносил звон колокольчиков, подвешенных к его загнутой вверх черепичной крыше. Баргуты и монголы с отарами овец, табунами лошадей и верблюдов останавливались рядом с дацаном на стоянку.
Иван Тимофеевич высадил своих спутников рядом с вокзалом, а сам отправился по делам. Мамаев и Комогорцев помогли Краснову и Черных занести чемоданы в зал ожидания, после этого взяли крытый экипаж и отправились в китайский квартал. Они ехали вдоль узких пыльных улочек, где с обеих сторон тянулись пошивочные мастерские, бакалейные и кондитерские лавки, булочные и харчевни, в которых продавали все: кондитерские изделия, мануфактуру, керосин, чай, сахар, гвозди, всякую мелочевку. Мамаев велел кучеру остановиться напротив мясной лавки. Они выбрались из экипажа, рассчитались с кучером и направились в проулок. Проплутав между низеньких глинобитных фанз, спутники добрались до харчевни, над входом в которую висел на бечевке красный бумажный фонарь.
– Вовремя подошли! – сказал капитан, взглянув на ручные часы, и постучал в дверь.
– Кто там? Мы уже закрыты, – раздался за дверью встревоженный голос.
– Нам нужен господин Донг, – сказал по-китайски Мамаев.
– Кто вас прислал?
– Нас прислал Ляо-Чжан. Он велел передать, что поезд на Цицикар уходит за час до рассвета.
Заскрипел засов, дверь отворилась, и щуплый китаец в штанах и куртке из грубой синей дабы пригласил:
– Войдите!
Освещая дорогу керосиновой лампой, мягко ступая кожаными улами по глиняному полу, он провел их по темному коридору в небольшую комнату, имеющую два выхода и плотно закрытое тяжелыми шторами окно. В комнате стоял легкий запах чеснока, черемши и еще чего-то трудно определимого, но острого, присущего китайским жилищам.
– Присаживайтесь, – предложил хозяин, поставив лампу на стол.
Гости устроились на узком, плетенном из тростника диванчике рядом с круглым, накрытым клеенкой столом. Хозяин сел напротив на такой же плетеный стул. Китаец сидел неподвижно, не произнося ни слова, бросая редкие внимательные взгляды на незнакомцев.
Гость постарше и пониже ростом был одет в темно-коричневый шерстяной костюм, на голове фетровая шляпа, черная аккуратная борода, из-за стекол круглых очков на хозяина спокойно смотрели темные глаза. Другой был намного моложе, высокий и широкий в плечах, серые глаза изучающе оглядывали полупустую комнату. Он был одет в суконный пиджак, из-под которого виднелась синяя сатиновая рубаха-косоворотка. Черные шерстяные брюки заправлены в кожаные мягкие сапоги. Из-под серого картуза выглядывал волнистый русый чуб.
Гости ждали, не проявляя беспокойства. Через несколько минут отворилась дверь и вошел невысокий толстый китаец в черной свободной одежде с кожаным портфелем в руках. Его голова была наполовину выбрита, а волосы на затылке заплетены в жиденькую косичку. Он молча всем поклонился и устроился на стул рядом с хозяином харчевни.
Мамаев достал из кармана жилетки серебряные часы-брегет с цепочкой и подал ему. Китаец вынул из портфеля лупу, внимательно оглядел заднюю крышку часов, потом положил их на стол и извлек из портфеля толстый бумажный пакет, запечатанный сургучной печатью.
– Прошу ознакомиться, здесь все необходимые документы, как и просил господин Цзучан.
Мамаев вскрыл сургучную печать, внимательно посмотрел какие-то документы, бумаги, справки, железнодорожные билеты, сложил все обратно, поинтересовался:
– Сколько я вам должен за услугу?
– Ничего. За все уже уплачено. Мне лишь поручили передать пакет человеку, имеющему «брегет», на котором будет определенная надпись. Вашу вещь я забираю как доказательство, что все исполнил. – Он взял со стола часы и положил в карман. – Всего доброго! – Китаец встал, поклонился и покинул комнату.
Маленький человечек проводил гостей до двери и, не проронив ни слова, выпустил на улицу. Было сумеречно, пахло сырой землей, шел мелкий, невидимый в темноте дождь. Спутники поймали пролетку с поднимающимся верхом и добрались до железнодорожного вокзала.
К гостинице «Каринэ» подъехали два экипажа. Господин в коричневом костюме спрыгнул с подножки и помог выбраться стройной брюнетке в светло-голубом платье и модной широкополой соломенной шляпке, украшенной атласными лентами в тон платья. Пара поднялась на высокое крыльцо, швейцар в ливрее предупредительно открыл перед ними дверь. Следом за парой в вестибюль втиснулся высокий парень с двумя большими кожаными чемоданами и объемистым рюкзаком за спиной. Из второго экипажа вышел мужчина в строгом сером костюме, фетровой шляпе, с дорогим саквояжем. Он задержался на крыльце, докурил папиросу и, внимательно окинув взглядом улицу, вошел в гостиницу. Навстречу гостям из-за стойки администратора выскочил человек армянской наружности.
– Нам с супругой нужен лучший трехкомнатный номер, мой компаньон выберет апартаменты сам, а приказчику дайте комнату подальше от нас, уж больно он храпит во сне, – сказал тот, что был с дамой.
– Господин? – Вопрошающий взгляд администратора замер на лице гостя.
– Нимчинов Тимур Батоевич.
– Господин Нимчинов, у нас строгие порядки, вначале необходима регистрация.
– Я осведомлен о порядках в отелях, господин… – Нимчинов так же выжидающе замер.
– Азарянц Карен Варданович, хозяин этого заведения, – склонив голову, представился тот.
– Это невыносимо! Я устала и хочу прилечь! – капризно вмешалась в их диалог женщина.
Нимчинов подошел к хозяину и, взяв его за локоть, повлек к крытой синей ковровой дорожкой лестнице, объясняя по дороге внушительным голосом:
– По интерьеру отеля я вижу, что вы европейского склада человек и поймете меня, Карен Варданович. Эти женщины так прихотливы и так утомляют, что я готов пожертвовать десять золотых рублей, чтобы моя Анна наконец смогла прилечь, а уж потом я навещу вас в вашей конторке. – Он вложил в ладонь Азарянца монету царской чеканки, на левом крыле двуглавого орла которой была заметная царапина.
Лицо хозяина раскраснелось от неприкрытой лести незнакомца. Он торопливо сунул монету в карман жилетки и, махнув рукой на строгие приказы полицейского управления, повел гостей в самый большой трехкомнатный номер.
Анастасия бросила шляпку на диван, подошла к окну, раздвинула шторы и о чем-то задумалась, глядя на редкие фонари, освещавшие улицу. Мамаев засмотрелся на нее: такую воздушную в этом светлом крепдешиновом платье, похожую на видение из далекого мирного времени. Он никак не мог привыкнуть к ее новому облику. Настя обернулась, заметив его растерянное лицо, лукаво улыбнулась и устроилась в кресле у стола.
«Актриса», – сердито нахмурился Семен и отвернулся, заставляя себя не думать о ней.
– Что-то не так, милый? – услышал он за спиной веселый смешок.
– Когда же вы настоящая, Анастасия Викторовна?
Она встала и подошла к нему совсем близко, окутав цветочно-фруктовым ароматом духов.
– Что вас не устраивает, Семен Дмитриевич? Вы хотите, чтобы я была скучной, мрачной, серой женщиной? Кто поверит, что богатый промышленник будет держать возле себя такую? Вы тоже не должны быть суровым бирюком. Покажите, что восхищаетесь мной. Если вы меня к кому-то приревнуете, то будет еще лучше.
– А если и правда начну ревновать? – усмехнулся Мамаев.
– Почему бы и нет? – Настя недоуменно пожала плечами. – Не настолько же плохо я выгляжу.
«В том-то и дело, что слишком хорошо! Уж лучше бы была прежней. Тогда бы я не так за тебя боялся…» – в сердцах подумал Семен, вслух же ответил: – Я постараюсь быть хорошим супругом, Анна.
Краснов выбирал себе комнаты долго и требовательно, а когда выбрал, заставил горничную-китаянку сменить при нем все постельные принадлежности и полотенца. После этого щедро одарил ее чаевыми. Худощавое лицо, примой нос, тонкие упрямые губы, холодный взгляд бледно-голубых глаз и речь с заметным акцентом не дали усомниться хозяину, что новый постоялец – немец. Комогорцеву досталась комната, в которой были шкаф, кровать, стол, стул и совмещенный санузел. Соседство номера с большим окном в коридоре, мимо которого спускалась по наружной стене пожарная лестница, скрашивало его бедную обстановку.
Разместив гостей, хозяин заглянул в ресторан и приказал бармену, который одновременно служил и официантом, принести гостям в номера чай и легкий ужин.
Примерно через час Егор вручил Азарянцу личные книжки новых постояльцев. Отдав документы, он зашел в расположенный на первом этаже гостиницы бар, работающий до глубокой ночи. Пристроившись на стуле у барной стойки, он пропустил стаканчик-другой и, опьянев, разоткровенничался с буфетчиком, стараясь вести себя с беспечной независимостью. Он рассказал, что Анна ему родственница по отцу, поэтому уговорила мужа, богатого харбинского промышленника, взять его с собой в деловую поездку. Что, мол, у Нимчинова в Хайларе есть свой интерес. Он с компаньоном-немцем надумал открыть здесь заводик по производству мясных консервов, что ему нужно заключить договора на поставку мяса с местными промышленниками.
– Твой хозяин опоздал. Здесь всем заправляют японские фирмы. Я сам из Трехречья, родня живет в Цагане. – Лицо рыжего бармена расплылось в самодовольной улыбке. – Прошлым летом хозяин поручил мне сопровождать японского поручика Хиразакура Дзенсаку[65] по нашим станицам и деревням. Поручик на русском говорил хорошо и много чего мне рассказал. Их император разрешил своим офицерам участвовать в прибылях предприятий Маньчжоу-Го. Его начальника, генерал-майора Вакамацу, тоже очень интересует производство мясных консервов для армии. Поэтому он и отправил Дзенсаку в Баргу, узнать, сколько у наших фермеров и кочевников скота. Обычно японцы к нам свысока относятся, а этот такой разговорчивый и дотошный был, все расспрашивал и в блокнотик записывал.
– Мы с тобой разговариваем, а как звать друг друга, не знаем. Меня Петр, а тебя? – перебил Комогорцев, стараясь не показать, как его интересует информация болтливого бармена.
– Костя Нечаев.
– Давай выпьем, Костя, – наливая водки во вторую стопку, предложил Комогорцев.
– Рабочий день закончился, можно и расслабиться, – охотно взяв рюмку, согласился бармен.
Они выпили и захрустели малосольными огурчиками, которые буфетчик достал из-под прилавка.
– Я гляжу, хвастаешь ты много. Сдались японцам ваши три коровы, чтобы здесь целый завод строить, – сказал Егор, с усмешкой глядя на бармена.
– Много ты знаешь, – возмутился парень за стойкой. – Наши мужики по четыреста голов на заимках держат. А сколько овец да лошадей по степи у кочевников пасется, немерено! Наши скотоводы хорошо к поручику отнеслись, говорили, что ученого человека сразу видно. В болячках скота разбирается, чем и как кормить знает. Он дотошно все осмотрел – и пастбища, и сенокосные угодья, и водопои, даже дороги обследовал. Мы с ним до глубокой осени по кочевым стоянкам ездили. Его тогда сильно удивило, что овцы и монгольские лошади зимой тоже пасутся, траву из-под снега копытят.
– Значит, Нимчинов не зря сюда приехал, если у вас столько скота, – сказал Егор, пододвигая пустую стопку буфетчику.
– Я говорю, опоздал твой хозяин. В городе фирма «Санка-Шокай» имеет мясной комбинат, а недалеко от Хайлара китайцы построили большое хозяйство для японцев. Поручик лично закупил туда овец, лошадей и коров. Говорил, что его генерал решил заняться селекцией, выводить особую породу лошадей.
– Че ее выводить-то? – наполнив рюмки, усмехнулся Егор. – Я тебе, Костя, так скажу, против моего хозяина у японцев шансов нет. Его предки веками по степи скот гоняли. Он не абы кто, а отпрыск монгольского князя, и золотишко у него водится. А вообще, это не наше дело. Захочет Нимчинов, он с твоим генералом договорится, – выпив и закусив огурчиком, сказал Егор, громко икнув. – Пожалуй, пойду прилягу, что-то ты совсем меня заговорил.
Гость кинул на стол пару маньчжурских юаней, прихватил недопитую бутылку и, пошатываясь, направился на второй этаж.
Растянувшись во весь рост на кровати, Егор выжидал. Гостиница затихала. Неслышно было шума и со стороны улицы. Резкий, жаркий порыв ветра стукнул створками на открытом окне и принес горький степной запах полыни. Пора было выполнять поручение Мамаева. Егор встал, взял вещмешок и бесшумно, как кошка, пробрался на пожарную лестницу. Спустившись в палисадник, он направился к реке, придерживаясь тени кустов. Пробираясь по высокому, обрывающемуся в реку берегу, он остановился в густых зарослях тальника, достал из вещмешка рацию, пристроил на ветках антенну. Затаился, прислушиваясь к звукам ночи. Внизу в корнях кустов журчала река, звенели над ухом комары, издали донесся нарастающий гул колес, скрипнув тормозами, поезд остановился у станции. Не почувствовав присутствия человека, Егор склонился к передатчику и отстучал радиограмму:
Егор отыскал небольшую сухую возвышенность, вырыл яму под раскидистым кустом ольхи, спрятал в нее рацию и аккуратно присыпал место сухими листьями. Сделав заметку у тайника, вернулся к гостинице. Затаившись в палисаднике, огляделся. Не заметив ничего подозрительного, бесшумно вернулся в комнату.
Буфетчик Нечаев рано утром отпросился у хозяина на часок по делам и торопливо пошагал к дому на Тверской улице, где в конспиративной квартире капитан Накамура[66] принимал местную агентуру. Костя шел, с досадой размышляя над тем, что слишком много вчера выболтал малознакомому человеку про японского офицера. Теперь придется выкручиваться – нужно будет и о подозрительных постояльцах рассказать, и себя не выдать.
Нечаев поднялся на второй этаж, подошел к деревянной двери, выкрашенной в коричневый цвет, и осторожно постучал:
– Разрешите?
– Заходите!
Начальник 2-го отдела ЯВМ сидел за столом, заваленным бумагами. Костя прошел на середину кабинета и, как положено, поклонился висевшим на стене портретам императора Японии и императора Маньчжоу-Го, и стоявшему государственному флагу Маньчжурской империи.
– Садитесь, Нечаев. – Накамура кивнул на стоявший напротив стул. – Надеюсь, на этот раз ваше донесение будет стоить того времени, что вы у меня отнимаете, – произнес он на хорошем русском языке, хмуро глядя на агента.
Костя непроизвольно поджал ноги и спрятал под стул, на лице появилось выражение покорной готовности подчиняться любому распоряжению. Уже не первый год Нечаев работал на ЯВМ, но при встрече с капитаном его всегда охватывал липкий страх. Ребята из диверсионной школы Асано много порассказали про излюбленные пытки японцев, и попадать в их застенок вовсе не хотелось.
– Господин капитан, вы приказали докладывать обо всех постояльцах. Вчера в гостинице «Каринэ» поселились промышленники Генрих Оттович Мюллер и Тимур Батоевич Нимчинов, судя по документам, прибывшие из Харбина. С Нимчиновым прибыла жена Анна Леонидовна и их работник Петр Попов. Поздно вечером у меня состоялся разговор с Поповым, который интересовался о количестве скота в Барге.
– И что здесь интересного? Промышленники решили закупить скот, и где это делать, как не в Барге? – холодно поинтересовался японец.
– Господин капитан! Этот работник завел разговор для того, чтобы выспросить про скотоводческое хозяйство, что построено на северо-востоке, недалеко от базы отрядов Асано, – торопливо пояснил буфетчик.
– Ты ничего не перепутал? Может, его интересовал учебный центр?
По голосу японца Нечаев понял, что вляпался во что-то плохое. Лицо покрылось потом, рыжие ресницы непроизвольно стали часто и жалко моргать.
– Постоялец расспрашивал про скотоводческое хозяйство, господин Накамура, – произнес он осевшим голосом.
– Как эти люди выглядят?
– Нимчиновым и Мюллеру я относил в номера чай. Нимчинов среднего роста, борода, усы, в очках, похож на монгола или бурята, для меня они все на одно лицо. Жена его, скорее всего, китаянка, но с примесью русской крови. Оба говорили по-русски хорошо. Мюллер – типичный немец. Такого не спутаешь. После того как они разместились в номерах, я их не видел. Приказчик у них, скорее, из казаков, здоровый, не дурак выпить, молодой, лет двадцать, болтливый.
– Ты тоже болтливый… – сердито произнес Накамура. – Продолжай наблюдать за всеми, но аккуратно, чтобы они ничего не заметили.
– Слушаюсь, господин капитан! – Искательно улыбаясь, Нечаев вскочил со стула.
– Докладывать обо всем будешь лично мне. А теперь ступай!
Буфетчик поклонился флагу и императорам и торопливо вышел, тихо притворив за собой дверь. Накамура торопливо набрал телефон начальника Хайларской ЯВМ Амано Исаму и доложил о своем разговоре с буфетчиком.
Подполковник Амано[67] аккуратно положил трубку на рычаг телефона, встал и прошелся по кабинету, заставленному неудобной русской мебелью. Юдзиро Вакамацу – генерал-майор из оперативно-стратегического отдела штаба Квантунской армии, приказал докладывать о любых проявлениях чужого интереса к этому скотоводческому хозяйству. То, что там находится филиал «Отряда 100», капитан знал. База учебного центра отрядов Асано была лишь прикрытием, чтобы не допустить на территорию посторонних.
Амано поднял трубку телефона, напрямую соединяющего его с кабинетом генерал-майора:
– Доброе утро, господин Вакамацу! Агент Рыжий доложил, что в гостинице «Каринэ» остановились трое мужчин и женщина. Приехали в Хайлар под видом богатых промышленников. По описанию похожи на тех, о ком вы давали ориентировку. Действуем по заранее оговоренному плану?
– Это хорошая новость! Для гостей у нас все подготовлено. У вас, надеюсь, тоже?
– Да, господин генерал. Поручика Успенского проинструктирую, как вы сказали.
– Не забудьте выдать ему спецсредство. Все должно выглядеть естественно, гости ничего не должны заподозрить, дополнительную слежку за ними не устанавливать. Связь со мной держать постоянно.
Вакамацу еще минут десять объяснял капитану суть операции, наконец замолчал, и Амано услышал в трубке гудки отбоя.
Он достал из кармана белоснежный платок и вытер вспотевший лоб. Затем набрал телефон дежурного, приказал отыскать поручика Успенского, работавшего инструктором при Хайларской разведывательно-диверсионной школе[68].
Вскоре раздался стук в дверь.
– Войдите!
Порог кабинета перешагнул худощавый стройный мужчина в японском мундире и кепи.
– Проходите, садитесь, – указал подполковник на стул, стоявший напротив стола.
Постукивая карандашом по бумажной папке, Амано пристально разглядывал поручика. Когда тот, не выдержав молчания, заерзал на стуле, сухо спросил: – Успенский, вы мне докладывали, что из подразделения подпоручика Аникеева на советскую территорию ушла группа из трех человек под руководством старшего унтер-офицера Василия Харина. Есть ли какие-то известия о них?
– Они переправились через Аргунь шестого июля в районе Дуроя. Границу перешли без инцидентов, но с тех пор на связь не выходили, – доложил тот.
– Это плохо. Противник вас переигрывает. – Узкие карие глаза Амано опасно блеснули.
Он вышел из-за стола и, заложив руки за спину, прошелся по кабинету, остановился напротив поручика и сердито произнес:
– Прослушивания подразделением старшего унтер-офицера Дмитриева советской и монгольской радиосвязи в приграничной полосе тоже не принесли результатов. Из-за плохой работы ваших агентов мы не знаем, что кроется за массовым движением русских вблизи границы в районе Даурии и Борзи.
Смуглое лицо поручика медленно налилось багрянцем, ноздри тонкого носа нервно дрогнули.
– Я думаю, господин подполковник, что Красная армия укрепляет границу. В ближайшее время СССР в войну не вступит. Несмотря на проигрыш, наш союзник Германия их сильно ослабила. У советских погибли миллионы. Развязывать еще одну войну против великой Японской империи равносильно гибели. Только сумасшедший пойдет на бастионы Хайларской крепости.
– Вы мыслите, как стратег, Александр Иванович, – усмехнулся Амано и вернулся в свое кресло.
– Вчера в гостиницу «Каринэ» поселились промышленники Генрих Оттович Мюллер и Тимур Батоевич Нимчинов, прибывшие из Харбина. С Нимчиновым прибыла жена Анна Леонидовна и их работник Петр Попов. Они хотят наладить закупку мяса у местных скотопромышленников для завода в Харбине. Вы помните вашу задачу?
– Моя задача – познакомиться с гостями Азарянца и предложить свою помощь в качестве проводника по Барге. Я обязан выказывать им свою заинтересованность в них как в богатых партнерах. После полудня промышленников надо вывезти в усадьбу моих родственников и остаться там ночевать.
– Ночевка в усадьбе обязательна. Там устроите небольшую пирушку. Незаметно подсыпьте мужчинам вот это, – Амано выставил на стол небольшой флакончик с серо-зеленым порошком. – Женщине подсыпать ничего не нужно.
– Это яд? – Успенский настороженно, как на гадюку, уставился на пузырек.
– Не говорите глупости! Эта смесь трав вызовет лишь легкое расстройство желудка. Утром сообщите о заболевании гостей по этому адресу. – Подполковник протянул поручику листочек с надписью. – За гостями приедет санитарная машина. После этого вернетесь в город. Да, чуть не забыл. Мне надо, чтобы их приказчик остался в гостинице. Объясните это тем, что в машине места для всех не хватит. Приступайте к делу, я вас не задерживаю.
После завтрака в ресторане группа Мамаева отправилась на прогулку по аллее, ведущей к реке. Утро было тихое, ясное, Имингол виднелся отсюда во всю ширину, он сверкал между заросших тальником берегов и переливался на солнце, словно расплавленное серебро.
– Пока все идет, как планировали. Незаметно, чтобы наше появление кого-то встревожило, – сказал Мамаев.
– А китаец из харчевни нас не сдаст? – спросил Егор.
– Китаец выполнял поручение главаря северных хунхузов Шена. За нас перед ним поручился контрабандист и торговец опиумом Янлин.
– Вы считаете, что поручительство главаря бандитов хунхузов и наркобарона делает нам честь? – нарушил молчание Краснов, разминая в руках папиросу.
– Здесь другие порядки. Поручительство этих известных для японцев дельцов – лучший пропуск в хайларское общество, а точнее, к тем, кто занимается поставками продовольствия для армии. В Барге скот считается местной валютой: им платят подати, на него выменивают продукты и предметы первой необходимости. Хунхузы и местная мафия имеют с этого немалую долю.
– Меня беспокоит, что мы слишком громко заявились сюда. Не сомневаюсь, что этот хитрый армянин уже сидит в ЯВМ, – с сомнением произнесла Черных.
– Так было спланировано. У нас очень мало времени на выполнение задания. Чем раньше местные скотоводы узнают о богатых предпринимателях, затеявших выгодное для них дело, тем быстрее мы сможем получить нужную информацию, – ответил Мамаев.
– Вчера, когда отнес документы Азарянцу, я зашел в бар. Рассказал, что господин Мюллер, истинный ариец, напуган крахом Германии и хочет выгодно вложить свои деньги. Что Немчинов убедил компаньона поехать в Баргу, где можно быстро эти деньги преумножить. Рассказал, что вы решили открыть в Хайларе заводик по производству мясных консервов и заключить договор по поставке мяса с местными скотоводами.
– Вы считаете, что японцы поверят во всю эту чушь? – усмехнулся Краснов.
– Поверят или нет, не знаю. Но интересную информацию я получил. Прошлым летом буфетчик по поручению хозяина сопровождал некого японского поручика Хиразакура Дзенсаку. Начальник Дзенсаку, генерал-майор Юдзиро Вакамацу, очень заинтересовался производством мясных консервов для армии и отправил поручика в Баргу узнать, сколько у фермеров и кочевников скота. Поручик оказался дотошным, осмотрел пастбища, сенокосные угодья, обследовал водоемы и дороги и все записывал в блокнот. После его визита к юго-западу от Хайлара китайцы построили большое хозяйство для японцев. Дзенсаку лично закупал туда овец, лошадей и коров. Якобы его генерал решил заняться селекцией, выводит особые породы. Да, чуть не забыл, этот поручик очень хорошо разбирался в болезнях животных.
– Интересная информация. В сороковых годах эпидемии ящура и сапа среди животных в ряде районов Приаргунья были не чем иным, как скоординированными боевыми действиями, проведенными в обстановке совершенной секретности жандармерией Квантунской армии и органами японских спецслужб. Наше руководство считает, что к северо-востоку от Хайлара японцы открыли лабораторию для производства биологического оружия. Нам необходимо ее найти. У вас есть что сказать, Анастасия Викторовна?
– После Первой мировой войны и пандемии испанки правительства стран поняли, что у биологического оружия нет границ, и в двадцать восьмом году запретили его применять во время войны Женевским протоколом. Но японцев это не остановило. Барга – богатый скотоводческий район, если в случае войны заразить скот сибирской язвой, сапом или ящуром и выпустить на волю, вспыхнет эпидемия. Хуже того, люди тоже болеют этими инфекциями.
– И что, от этой заразы нет никакой защиты? – Егор побледнел при мысли о страшных болезнях.
– Есть. Вакцины. И, судя по вашей медкарте, их вам делали еще в училище, – глянув насмешливо на Егора, ответила Черных. – Но гражданское население Забайкалья и Дальнего Востока не прививали, все усилия были направлены на армию. Чума, холера, тиф вспыхивают, как пожар, и пока врачи будут ликвидировать очаги эпидемии, могут погибнуть тысячи человек. Единственно, что можно сделать, это уничтожить подготовленные запасы бактерий.
– Найдем мы эту лабораторию, и что дальше? Устроим диверсию? – хмуро спросил Илья.
– Пока наша задача – в кратчайший срок ее найти и доложить о местонахождении. Инструкции будем получать по мере выполнения задания, – сухо ответил Мамаев и, повернувшись к Егору, спросил: – Радиограмму Беркуту отправили?
– Да. Рацию спрятал на берегу.
– Будем ждать, что сообщит Беркут про этого генерал-майора и поручика. Нам пора возвращаться, Анна. – Мамаев по-хозяйски взял под руку Черных и повел в сторону гостиницы.
– Я смотрю, вам все больше нравится роль моего супруга, – с улыбкой сказала Анастасия, положив на его руку свою ладонь.
– А вы та еще язва, – усмехнулся он.
В каморке Азарянца было темно и прохладно. Небольшое окно плотно прикрывали шторы. Мамаев задержался у порога, привыкая к сумраку.
– Проходите, господин Нимчинов, я угощу вас настоящим армянским коньяком, – раздался из самого темного угла голос хозяина. Семен прошел, сел у стола, взял в руки уже наполненный бокал и сделал глоток.
– Нравится? Этот коньяк хорош в качестве аперитива.
– Нравится. Только я не знаток ваших вин.
– Вы сказали правильные слова, Тимур Батоевич. Мало кто в этой стране понимает в наших винах. У меня для вас есть новость. Ваши документы в полном порядке, но Петр задел вчера опасную тему, и Амано решил приставить к вам своего человека.
– Вы узнали, кто это будет?
– Узнал. Осведомитель из ЯВМ сообщил, что утром, после визита моего буфетчика на конспиративную квартиру, к Амано был срочно вызван инструктор Хайларской разведшколы поручик Успенский. Скорее всего, ему дали задание познакомиться с вами поближе.
– Если он инструктор при школе, то вряд ли у него есть табуны лошадей и овец, почему это поручили ему?
– У него табунов нет, но его родственники держат большое хозяйство недалеко от города, в северо-восточном направлении, – сказал Азарянц.
– Нам необходимо попасть в тот район, и тут же появляется этот Успенский. Непохоже, чтобы японская контрразведка действовала так напрямую, – усомнился Мамаев.
– Здесь может быть два варианта: или они проверяют вас ради галочки, или они знают, кто вы.
– Если будет второй вариант, то нас не выпустят из поля зрения и доведут до нужного места, а потом попытаются любыми способами выяснить задание, – закончил мысль Азарянца Мамаев. – Не будем гадать. Как только в отношении нас появятся интересные предложения, сообщите, пожалуйста, – он допил свой бокал и хотел забрать со стола документы, но Азарянц остановил его, положив ладонь на личные книжки.
– Документы пока оставьте, они будут лишним поводом вас навестить. А вот эту карту и листок захватите. Я пометил на ней интересующие Беркута организации и подробно их описал. – Азарянц пододвинул ему аккуратно свернутые листы бумаги.
– Всего доброго, Карен Варданович. Думаю, мы скоро свидимся, – забирая документы, попрощался гость и покинул комнату.
Спасаясь от полуденной жары, постояльцы гостиницы расположились на открытой, продуваемой ветерком веранде. Обед уже подходил к концу, когда к столику подошел хозяин в сопровождении худощавого мужчины, одетого в легкую рубашку и льняные брюки. Голову незнакомца прикрывала от солнца соломенная шляпа канотье. На загорелом смуглом лице выделялись светло-голубые глаза.
– Господин Нимчинов, я шел к вам, чтобы вернуть документы, и встретил по дороге господина Успенского. Мы разговорились, я рассказал ему, что во вчерашней беседе вы упоминали о проводнике для поездки по нашей бескрайней степи. Александр Иванович охотно взялся помочь. У него большой интерес к вашему предприятию – его семье нужны партнеры по переработке и сбыту мяса.
– Спасибо за заботу, Карен Варданович, – поднялся со своего места Мамаев. – Приятно познакомиться – Тимур Батоевич, – представился он.
– Александр Иванович, – пожимая его руку, ответил Успенский.
– А это мой друг и компаньон Генрих Оттович Мюллер. – Краснов слегка приподнялся и кивнул головой. – И моя жена Анна Леонидовна. Анастасия томно протянула руку. Галантно наклонившись, Успенский поцеловал кончики нежных пальцев. – Петр, мой приказчик, – бросил Мамаев, едва взглянув на Егора. – Приглашаю за наш стол, здесь хотя бы не так жарко, как в комнатах.
Успенский взял стул и устроился за просторным столом.
– А я не буду вам мешать, у меня, как всегда, дела, – положив на стол конверт с документами, откланялся Азарянц.
Александр Иванович заказал себе бокал сухого вина и, доброжелательно улыбаясь, стал подробно отвечать на вопросы Нимчинова. За беседой он незаметно разглядывал соседей по столу, составляя для себя их портреты:
«Нимчинов – явно полукровка, объясняется по-русски хорошо, без акцента. Борода, очки скорее для того, чтобы изменить черты лица. Говорит уверенно, видно, что привык командовать. Он главный в группе? Или второй? Рыжий назвал его немцем. Молчит. Слова не проронил. Водку не пьет, потягивает вино. Не хочет напиться или такая привычка? Русские обычно эту кислятину не любят. Может, правда немец? Тогда как он оказался в группе? Женщина. Непонятно, зачем она нужна Амано. Обычная профурсетка, выскочившая замуж за богатого монгола. Тоже из полукровок, но красивая. Монголы почти не женятся на китаянках. Может, не жена, так, взяли ее с собой для прикрытия? Кто же из них главный? Петр держится скромно в тени. Слишком молод для руководителя, скорее всего, радист. Капитан его сразу просчитал и решил отделить от группы и оставить их без связи. А если радистка баба? Тогда японец этого парня запытает, выбивая признание и шифр. В дороге каждый из них как-то приоткроется. Тогда и найду ответы», – решил Успенский.
Поездку решили не откладывать на завтра. Поручик ушел за машиной, а постояльцы поднялись в номер Мамаева.
– Мы не должны разделяться, – категорически сказала Анастасия, бросив на кровать широкополую соломенную шляпу. – Давайте откажемся от услуги этого поручика и поедем самостоятельно, на двух экипажах.
– Мы поедем на машине Успенского. Петр останется в гостинице с нашими вещами, – резко возразил капитан.
Комогорцев кивнул головой, принимая приказ командира.
В комнату заглянул бармен Костя и сообщил, что машина Успенского ждет их у крыльца.
Черных холодно кивнула «родственнику» на прощание и первой забралась на заднее сиденье. Краснов сел возле водителя. Мамаев, наказав Егору никуда не отлучаться из номера, устроился рядом с ней.
Егор подождал, пока автомобиль не скрылся за поворотом, потом поднялся к себе в комнату и завалился на кровать. Самым трудным было просто лежать и гадать: или они реально смогли прошмыгнуть под носом у японской контрразведки, или их давно уже разоблачили и за ними скоро явятся из жандармерии. Как никогда, ему сейчас хотелось оказаться дома, в Зюльзе. Обнять маму, которую давно не видел, деда, побродить с ружьем по тайге. Егор постарался прогнать от себя мысли о доме. Он понимал, что в любой ситуации, чтобы не выдать группу, ему остается изображать обиженного родственника, которого взяли с собой только как слугу-носильщика.
Машина Успенского миновала городской сад, в котором стоял увенчанный двуглавым орлом обелиск, воздвигнутый в честь трехсотлетия дома Романовых, пропетляв по пыльным улицам, выбралась за город и переехала по мосту на левый берег Хайлархэ. Дорога шла вдоль реки. Вокруг простирались монгольские плоскогорья, с сопками разной высоты и формы, с падями, перевалами, долинами, многочисленными речушками, заросшими тальником, черемухой и дебрями дикой малины и смородины. На плоскогорьях росла трава-острец – самое огромное богатство этих степей, дающая превосходное сено огромным отарам овец, бесчисленным стадам рогатого скота, верблюдам, табунам низкорослых выносливых лошадей. Потому и разводили здесь свои скотоводческие хозяйства ухватистые забайкальские казаки, приглядевшие еще в семнадцатом веке эти благодатные места.
Постепенно грунтовая дорога свернула к предгорьям Хингана. Машина поднялась по крутому склону горы на небольшой перевал, сквозь редкий лесок спустилась с хребта, обогнула скалистый мысок и вывела к усадьбе.
Уставшие от тряской дороги, сомлевшие от духоты и пыли спутники выбрались из машины. Мощенная тесом дорожка вела к калитке в ровном бревенчатом заборе. Гремя цепью, грозно залаял пес. Успенский первым вошел в ограду, прикрикнул на собаку, та, заворчав, спряталась в конуру. Гости вошли следом за ним. Во дворе стоял крепкий пятистенный дом под железной крышей, сложенный из толстых бревен. К нему были пристроены сени и крытая веранда. За домом виднелся огромный сарай, двухэтажный амбар, здесь же стоял небольшой тепляк, за которым раскинула ветки черемуха.
– А я думаю, на кого это Байкал лает, а это Сашенька приехал! – выглянув из-за ситцевой занавески, закрывавшей дверной проем, воскликнула сухонькая старушка и торопливо сбежала по высоким ступеням. – Совсем о нас забыл, – обнимая Успенского, укорила она.
– Не сердись, бабуля, дела замучили, – расцеловал ее Александр Иванович. – Я вижу, одна хозяйствуешь, куда народ девался?
– С утра Иван Феоктистович всех собрал и на дальние покосы увез.
– Надолго они уехали?
– Продуктов на неделю собрали. Пока стоит погода, будут косить.
Внук не подал вида, что такая новость очень обрадовала его. Он знал, что его служба в ЯВМ не нравилась деду. Но ослушаться Амано и не выполнить его задание Успенский не мог, знал, чем угрожало нарушение приказа не только ему, но и всей семье.
– Что же ты тут встал! – вывел его из задумчивости голос бабушки Веры Игнатьевны. – Гостей привез и во дворе держишь.
Успенский представил ей своих спутников. Она сначала провела их в тепляк, там они умылись с дороги у рукомойника, а потом прошли к дому по настланным тесовым дорожкам. Скинув в сенях обувь, вошли в просторную комнату, в которой стояла русская печь, пахло свежеиспеченным хлебом и сдобой. В избе с выбеленными известью стенами было светло и прохладно. На открытых двустворчатых окнах слегка колыхались от ветерка вышитые занавески.
– Вот тут мы и хозяйничаем с дедом, а сыновья да внуки только на покос да на праздники приезжают, – суетилась возле любимого внука и его гостей старушка. – Вы проходите в горницу, устраивайтесь, отдыхайте с дороги.
– У вас здесь так хорошо и спокойно, в городе такой благодати нет, – произнес Мамаев, с улыбкой глядя на хозяйку. – В машине насиделись, если позволите, то мы лучше прогуляемся по вашей усадьбе.
– И то верно! Там возле бани калитка есть к речке, а на берегу малина и смородина поспели, сходите полакомьтесь ягодой, а мы с Сашей ужин сгоношим.
Оставив внука и бабушку вдвоем, гости прошли мимо навесов, под которыми размещался сельскохозяйственный инвентарь, телеги, сани, сбруя, за навесами тянулись скотные дворы. Огород находился в нижней части усадьбы, примыкающей к речке. Там же, на берегу, стояла баня.
– Крепко живут, – с неожиданной завистью сказал Мамаев. – У нас в Забайкалье таких дворов уже не осталось. Весь скот в колхозах.
– На Украине до войны тоже богато жили. Мало что осталось. Фашисты много деревень уничтожили. Стариков, женщин и детей запирали в амбарах и живьем жгли, гады, партизанам мстили. Пожарища вместо домов остались, и людей нет, а здесь благодать, – сказал Краснов.
– Пока Япония ведет войну на юге, здешнее население никто не трогает. Но это не значит, что так будет всегда. – Черных окинула взглядом пасторальный пейзаж. – В метрополии на островах живет слишком много людей, и империи нужно жизненное пространство. Японцы считают, что самый дешевый и удобный способ завоевать его – это применить бактериологическое оружие. Люди во время эпидемий вымрут, а все богатства страны достанутся армии победителей.
– Так все же станет заразным: земля, вода, животные. Как они здесь жить после этого собираются? – возмутился Краснов.
– К вашему сведению, Илья, микробы – тоже живые существа, они гибнут от воздействия хлора или карболки. Проведут дезинфекцию, и можно будет начинать переселение великой японской нации на континент. Биологическое оружие существует для того, чтобы уничтожить людей. Все это объясняется борьбой за выживание, – холодно глянула на него Черных и, открыв калитку, пошла к зарослям малины.
– Капитан, ты слышал, о чем она сейчас так спокойно говорила? – Яростно сверкая глазами, Краснов заступил дорогу Мамаеву. – До такого даже фашисты не додумались!
– Что ты от нее хочешь? Все ученые – немного ненормальные. Для них что микроб, что человек – все одинаково. Черных – светило в микробиологии. Ее рекомендовала нам Москва.
– Не доверяю я таким ученым. – Лейтенант зло глянул в сторону осторожно спускавшейся к речке женщины.
Свет керосиновой лампы разгонял вечерний сумрак, заполнивший веранду серым светом. Ничто не нарушало мирного покоя усадьбы, только иногда доносился писк испуганной пичуги, да гремел во дворе цепью пес-охранник. После сытного ужина все пили чай с вареньем из лесной малины и слушали рассказ Александра Ивановича.
– Мой дед родом из Забайкалья. Едва его призвали на службу в Первую сотню 1-го Читинского полка, как полк бросили на усмирение восстания ихэтуаней. Дед получил свой Георгиевский крест, когда в районе реки Хуньхэ их полк разбил многократно превосходящие силы китайцев. В Русско-японскую войну его сотня воевала в составе знаменитого отряда генерала Мищенко, прославившегося лихими набегами на врага. Домой в Быркинскую станицу он вернулся полным георгиевским кавалером.
– Это он хвалится вам своими подвигами, когда самогонки на праздник выпьет. А не рассказывает, что не на коне домой вернулся. Его казаки-однополчане израненного на телеге привезли. А сколько с той японской войны казаков не вернулось! – вмешалась в рассказ внука Вера Игнатьевна. – Из-за ранений его и на германскую не призвали. Поженились мы вскоре, двое сыновей родили. Если бы голытьба бунт не затеяла, мы бы так и жили в Бырке. Какой у нас там дом справный был, – горестно покачала она головой.
– Лучше этого? – спросил Мамаев.
– Не хуже, сынок. Чтобы нам все это заново завести, столько мытарства пришлось пережить, один Бог ведает. Бежали-то от красных голые, лишь бы себя и детей спасти. Хорошо, граница рядом да родня здесь, на КВЖД, жила. Помогли маленько.
– А чего же бежали? – спросила Анастасия.
– Молодая ты еще, не ведаешь того страха, что мы пережили, когда брат на брата войной пошел. Вот и Ваня мой вздыбился, как же – герой, за царя воевал, присягу давал! И про раны свои забыл, когда Григорий Михайлович Семенов клич кинул. Да не сдюжили они против красных, вот и бежали мы сюда от расправы.
– Правда все равно на нашей стороне осталась. Мы живем себе, не горюем, и никто нас не трогает. А по красным прокатилась война страшнее Гражданской. Верно, господа предприниматели? – спросил Успенский, разливая по бокалам вино.
– Вы правы, поручик! За многие годы жизни на маньчжурской земле мы привыкли пребывать в благоденствии, в сознании, что никакие политические бури нас не касаются, – поднимая бокал, произнес Мамаев.
Анастасия видела, как побелело лицо Ильи от слов Успенского. Она понимала, что прошедшему с боями от Москвы до Берлина Краснову тяжело принимать психологию этих вроде бы русских людей, которые радуются, что Родина испытала весь ужас фашистского нашествия. Чтобы разрядить обстановку, она капризно произнесла:
– Мужчины всегда говорят о войне и политике, а мне это совсем не интересно. Я видела у вас гитару, Александр. Вечер так хорош, давайте лучше споем.
– И верно, Сашенька. Давно я не слышала твоих песен, – поддержала гостью Вера Игнатьевна.
– Ох уж эти женщины! Как вам отказать, – развел руками Успенский и пошел в дом.
Он вернулся с гитарой, пристроил ее на коленях и, перебирая струны, запел романс Вертинского: «Тает луч вечернего заката, синевой окутаны цветы. Где же ты, желанная когда-то? Где же вы, забытые мечты…» – В голосе Александра звучала какая-то беспричинная скорбь. Пальцы его легко перебирали струны, а глубокий бархатный голос уводил в иной, исчезнувший, мир, в котором не было войны и вражды, в котором существовали только простые человеческие чувства. Потом они с Анастасией спели несколько романсов дуэтом.
– Порадовали вы меня сегодня песнями, однако пора расходиться. Мне на зорьке надо вставать, – сказала Вера Игнатьевна. – Саша, ты в тепляке ложись и Байкала покороче прицепи, вдруг кому понадобится ночью выйти во двор, – распорядилась она. – А гостям я в горнице постелю. – Она взяла со стола лампу и пошла в дом.
Семен проснулся от резкой боли в животе и тошноты. Он босиком выскочил во двор, и его тут же, у крыльца, стошнило. Услышав сзади топот, едва успел посторониться и пропустить Илью. Того рвало долго и сильно. Они умылись из стоявшей под водостоком бочки и присели на крыльцо.
– Как же мне худо! Траванулись, видать, чем-то, – вытирая лицо краем рубахи, сипло сказал Семен.
Заурчавший живот не дал передохнуть. Резко вскочив, оба побежали на край огорода к дощатому туалету.
Заслышав шум, на крыльцо из дома выскочили женщины. Скрипнула дверь в тепляке, и к ним присоединился заспанный Александр.
– Случилось что? – спросил он.
– У мужа и его друга, похоже, отравление. Я слышала, как их сильно рвало, – обеспокоенно сказала Анастасия.
– Я вчера на стол только все свежее ставила, – испуганно всплеснула руками Вера Игнатьевна. – Разве что грибы… так я только шампиньоны в сметане жарила. Да и мы их ели.
– Кроме меня. У меня на грибы аллергия, – возразила Анастасия. – Я пойду посмотрю, что с ними, а вы пока побудьте здесь.
Спустившись с крыльца, она пошла вниз по тропинке. В наступивших утренних сумерках увидела распахнутую калитку, ведущую к реке. На склоне берега, скорчившись, лежали на траве Семен и Илья.
– Ребята, это я, – предупредила она. – Как вы себя чувствуете?
– Плохо, – простонал Илья. – Уже всего наизнанку вывернуло.
– А как ты себя чувствуешь? – Семен приподнял голову и попытался рассмотреть Черных.
– Нормально. Хозяева тоже здоровы. Похоже, у вас отравление грибами, потому что я их вообще не ем.
– Почему тогда Успенский не отравился? Он тоже грибы ел? – подозрительно спросил Мамаев.
– Постойте! Когда мы пришли, стол уже был накрыт и грибы лежали в тарелке у каждого. Это точно, потому что я попросила хозяйку поменять мне тарелку, – встревоженно сказала Черных. – Я вам промою желудок, и станет легче.
– Нет, – резко возразил Мамаев.
– Почему?
– Потому что, по легенде, ты не врач и не знаешь, как оказывать первую помощь при отравлении. Попробуем отлежаться. Не думаю, что нас решили отравить насмерть. Подождем, что предпримет Успенский.
– Да когда же это закончится! – воскликнул Илья и, вскочив, устремился бегом к туалету.
Черных поняла, что в наступившей ситуации, когда здоровье Мамаева под угрозой, возглавить группу придется ей. Она присела возле Мамаева и шепотом сказала:
– Корни лотоса в пустыне не растут.
Мамаев от изумления сел на траве, растер в растерянности лицо и с запозданием промолвил:
– Говорят, что они хорошо растут в Чанчуне. Значит, Зеленин предупреждал о тебе?
– Обо мне, Семен. Японская контрразведка, похоже, разрабатывает нас. Ваше отравление – это их оперативная комбинация. Илье сам объяснишь, что руководство группой перешло ко мне. Выполнить задание нам надо любой ценой.
– О чем вы тут без меня шепчетесь? – повалившись на траву возле Мамаева, спросил слабым голосом Илья.
– Лечение наше обсуждаем, – ответил Мамаев.
Заметив бегущую к ним Веру Игнатьевну, Анастасия торопливо пошла ей навстречу.
– Как они там? – встревоженно спросила старушка.
– Живы и в сознании. Им бы что-то постелить, трава мокрая от росы.
– Это надо же такой беде случиться. Господи, спаси и помилуй! – мелко крестясь, торопливо шагала за гостьей старушка. – Так, может, их в дом?
– Мужчин понос донимает, Вера Игнатьевна, а там до кустиков бегать недалеко. Стесняются они, решили пока у речки остаться. Лучше давайте приготовим чай с ромашкой. Есть она у вас?
– Травка всякая у меня есть. В аптеку-то не шибко за лекарством бегаем. Мы им сейчас корень бадана заварим, хворь как рукой снимет.
Походный лазарет на берегу организовали быстро. На траву постелили рядно, а сверху покрывала принесли овечьи тулупы, чтобы укрыть больных, которых стало знобить. Ромашковый чай притупил боль, но выглядели оба неважно.
– Надо ехать в ближнее село за фельдшером, – решительно сказал Успенский.
– Может, лучше их туда отвезти? – остановила его бабушка.
– А если он на покосе? Только растрясем в дороге, – возразил Александр.
Черных поддержала его решение. Успенский завел автомобиль и уехал. Настя попросила Веру Игнатьевну сварить куриного бульона, а сама отправилась к речке.
Мамаев успел уже сказать Илье, что из-за болезни предал руководство группой Насте и подчеркнул, что на вопросы и дискуссию нет времени. Но Илье было не до дискуссий.
– Настя, а Успенский мог заразить нас холерой или тифом? Я не хочу так умирать, лучше застрелиться, – испуганно спросил Краснов.
– Перестаньте трусить, лейтенант, – сердито ответила Черных. – Неужели у всех мужчин при слове «болезнь» мозги начинают плохо соображать? Успенский слишком любит своих родных, чтобы тащить особо опасную инфекцию в свою усадьбу. Да и японцев не надо за дураков считать. Вы им нужны живыми и здоровыми. Скорее всего, комбинация разыграна, чтобы доставить нас в лабораторию.
– Я, конечно, обязан выполнить задание, но попасть туда в качестве подопытного как-то страшно, – кутаясь в тулуп, пробурчал Мамаев.
Приступы тошноты и рвоты постепенно прошли. Бульон придал силы, и Мамаев с Красновым перебрались на веранду. Гул автомобильных моторов насторожил разведчиков. Вскоре двор усадьбы заполнили японские жандармы. На веранду поднялся невысокий худощавый поручик и, козырнув, представился по-русски:
– Поручик военной полиции Хиразакура Дзенсаку. Нам сообщили, что в этой усадьбе есть больные с опасной инфекцией, которым требуется изоляция. – Он достал из полевого планшета бумагу. – Вот справка об особой отправке.
– Что значит «особая отправка»? – спросил Мамаев.
– Мы отвезем вас на санитарном автобусе в инфекционную больницу. Вам не нужно ни о чем беспокоиться, там просто проверят вас на наличие инфекции.
– А без этой процедуры нельзя обойтись? Я и мой друг почти выздоровели, – спросил Мамаев, недовольно глядя на поручика.
– Нельзя, вы угрожаете населению Маньчжоу-Го, поэтому должны подчиниться, иначе к вам применят меры воздействия. – Он кивнул в сторону жандармов.
Те по-своему истолковали жест и окружили гостей Успенского.
– Мы пойдем сами, добровольно! – предупреждающим жестом поднял руки Мамаев. – Анна, Генрих, прошу не сопротивляться господам жандармам, – сказал он и пошел первым к автобусу.
К крыльцу длинного двухэтажного каменного здания подъехал автобус. Стоявший у входа солдат быстро подбежал к машине и открыл заднюю дверцу, давая возможность выйти путникам. Обращаясь к Анастасии, Хиразакура Дзенсаку произнес несколько слов по-японски.
– Что он сказал? – спросил Краснов.
– Сейчас нас переоденут и поместят в отдельные палаты, – перевела Черных.
– Никогда не чувствовал себя таким беспомощным, – процедил сквозь зубы Мамаев, оглядывая высокий забор с колючей проволокой поверху и какие-то строения.
Два жандарма, подталкивая в спину, провели Мамаева и Краснова в небольшую комнату. Санитары с марлевыми повязками на лицах выдали им полосатые пижамы с нашитыми на груди номерами и жестами распорядились переодеться. После того как они натянули пахнущие хлоркой штаны и куртки, им жестами велели сложить вещи в холщовые мешки и повели во внутренние помещения.
– Как ты? – спросил Семен, поднимаясь по лестнице.
– Жутковато. Всегда ненавидел этот больничный запах, – зло ответил Илья.
– Мне тоже не по себе. Чувствую себя подопытной крысой.
Идущий впереди санитар обернулся и грозно прикрикнул. На втором этаже они свернули в длинный коридор, в котором было по пять дверей с каждой стороны. Пленников разместили в изолированные друг от друга палаты на одного человека.
Мамаев наблюдал, как санитар вышел из камеры, со скрипом повернул ключ в замке, потом приоткрыл задвижку на наблюдательном окошечке в двери, убедился, что все в порядке, и ушел.
Он обвел обреченным взглядом комнату. Помимо железной кровати, застланной серым покрывалом, в комнате стоял стол, в углу размещались унитаз и умывальник, свет падал из зарешеченного окна, расположенного почти под потолком.
Чувство бывалого разведчика подсказывало ему, что с самого начала в этой операции что-то было не так. У него не было сомнения, что отравление – лишь повод доставить их сюда, но зачем нужна такая сложная комбинация? Решили кого-то из них завербовать? Значит, тогда японцам известно, кто они на самом деле? Домыслы один невероятнее другого кружились в голове. Мамаев потер ладонями лицо, стирая напряжение. Болезнь еще давала о себе знать, слабость была такой, что при малейшем усилии тряслись руки. Скинув туфли, он лег на кровать, прикрыл глаза – так легче думалось.
Он вспоминал, что, когда ему сообщили пароль для передачи руководства группой, он решил, что это будет Краснов, у которого больше опыта зафронтовой работы, но теперь оказалось, что единственным человеком, который мог заинтересовать эту «чумную организацию», была Черных.
«Возможно, это моя контора поучаствовала в том, чтобы доставить к японцам двойного агента и сообщить через него важную дезинформацию? Судя по словам Черных о «разработке» и «оперативной комбинации», она имеет разведывательную подготовку и даже может быть двойным агентом. И руководство создало запасной вариант, чтобы в случае провала нашей легенды задание выполнила Черных. Но как она одна сможет это сделать?» – вопросы снова и снова возвращался к нему.
Умирать, как подопытному животному, когда закончилась война, было жутко. Способа вырваться из застенка он пока не видел.
– Анна-сан, прошу познакомиться с Изаму, адъютантом генерала. – Хиразакура Дзенсаку представил Черных молодого жандарма, когда ее спутников увели. – Он проводит вас в гостевой номер и покажет все, что нужно.
Изаму пригласил следовать за ним и предупредительно открыл дверь, пропуская ее в здание.
– В этом крыле находятся жилые комнаты медперсонала, библиотека и клуб. В торце есть выход на крытую веранду. В помещении клуба офицеры и медперсонал обедают, собираются для общения во внеслужебное время. Те, кто желают, могут заказать еду себе в комнату по телефону внутренней связи, у нас своя телефонная станция, – рассказывал адъютант, пока они шли по коридору первого этажа.
Адъютант открыл ключом замок, распахнул выкрашенную синей краской дверь и жестом пригласил войти. Настя оказалась в наполовину занятой платяным шкафом небольшой прихожей с двумя выходами. Одна дверь вела в комнату, вторая – в совмещенный санузел. В номере стояла односпальная кровать, покрытая шерстяным покрывалом, рядом с ней – тумбочка с телефоном. Напротив кровати – письменный стол, два стула, над ними на стене овальное зеркало. На полу небольшой ковер.
– Располагайтесь, отдыхайте, генерал пригласит вас в свой особняк ближе к вечеру, – сказал Изаму, положил на стол ключ и, откланявшись, вышел, аккуратно прикрыв дверь.
Настя прошлась по номеру, раздвинула плотные шелковые шторы и распахнула деревянные створки, впуская в комнату свежий воздух. В палисаднике под окном густо росла акация, закрывая внешний обзор. Продолжая обследовать жилище, заглянула в ванную комнату, обнаружила там висевшие на вешалке кимоно, полотенце и стоявшие под ними тапочки. На полке возле раковины лежали туалетные принадлежности. Настя подошла к зеркалу. После бессонной ночи под глазами пролегли темные круги, волосы растрепались и лежали на голове куделью. Она приняла контрастный душ, чтобы почувствовать себя бодрее. Облачившись в кимоно, расчесала волосы, скрутила их в узел и заколола двумя длинными шпильками. Обед заказала в номер. В ожидании встречи с генералом прилегла на кровать. Глядя в белую, выкрашенную известью стену, она пыталась справиться с непреодолимой тоской по потере того мира, который уходил от нее все дальше. Она не представляла, насколько мучительным будет это чувство утраты. Переход через советскую границу означал не только выполнение части задания, он означал необратимое отсечение прошлой жизни.
Вечером в комнату вежливо постучали. Черных распахнула дверь – у порога стоял адъютант Вакамацу.
– Анна-сан, его превосходительство ждет вас, – вежливо поклонившись, сообщил он.
Они миновали заполненный людьми клуб, вышли во двор и по выложенной кирпичами дорожке дошли до одноэтажного кирпичного дома. Поклонившись генералу, Изаму сообщил о прибытии гости.
– Пусть войдет! – услышала Анастасия.
Адъютант сделал шаг в сторону, пропуская ее в комнату.
– Поздравляю, Кицуне-сан! – Напомнив о ее псевдониме, Вакамацу поднялся с невысокого мягкого кресла и с приветливой улыбкой пошел ей навстречу. – Ваше большое путешествие закончилось удачно. Прошу! – Он указал рукой на место против себя. – Нам предстоит большой разговор.
– Я рада нашей встрече, ваше превосходительство! – поклонилась в ответ Черных и села на предложенное кресло, аккуратно расправив складки платья.
Адъютант оставил их одних.
– Начальник оперативно-стратегического отдела штаба Квантунской армии Мацумура Томокацу велел передать, что очень рад успешной операции по вашему возвращению.
– Вырваться из Советского Союза я смогла только благодаря вам! – поблагодарила Анастасия, склонив голову и сложив ладони у груди. – Но не буду перед вами лукавить, ваше превосходительство, я хочу покончить со всем этим. Мне не нравится такая жизнь. Я ученый. Работа разведчика – это не мое дело. Я устала ежедневно, ежечасно бояться, что за мной придут и уведут в застенок НКВД, устала дрожать от каждого стука в дверь, устала холодеть от страха за своих родных, просто хочу заниматься любимым делом. В Советском Союзе мои изыскания посчитали ненужной лженаукой и сослали из Москвы в Читу! Последнее время я работала простым начальником отдела, – проговорила Анастасия, сжимая от волнения пальцы.
Вакамацу слушал, оценивающе разглядывая своего агента. Годы войны сказались на ней. Лицо стало суше, взгляд строже, но красота Анастасии не поблекла, а еще больше расцвела. Он видел, что Кицунэ-сан не лжет, что она устала от тяжкой ноши шпионки, лгать и лицемерить было не по нутру этой женщине, что ее самолюбие было оскорблено переводом из научно-исследовательского института столицы в противочумную станцию в Чите. Если раньше он сомневался в ее вербовке, то теперь понимал, какой удачный ход сделала жандармерия, завербовав Черных в 1940 году в Харбине.
– Кицунэ-сан, почему вы не сообщили нам о группе, с которой перешли границу, и я узнал об этом от хунхузов?
– Сообщить об этом не было времени, группу из Читы сразу же направили на границу. Там нас готовили к переходу всего две недели с заданием установить месторасположение вашей резиденции под легендой скотопромышленников. Единственное, что смогла сделать, это передать через вашего нелегального разведчика, что скоро буду в Хайларе.
– Вы все сделали правильно. Благодаря этому сообщению мы смогли выследить вашу группу в городе и все подготовить.
– Я прибыла не с пустыми руками. – Анастасия порылась в сумочке и поставила на стол футляр из-под помады. – Здесь сверхсекретные данные по разработке новой противочумной вакцины.
– Только женщина могла придумать такой способ хранения информации, – улыбнувшись, произнес Вакамацу. – Руководитель бактериологического центра в Пинфань Исии Сиро еще в конце тридцатых годов восторгался вашими научными статьями о цикличности эпидемий, вызываемых вирусами. Я тоже высоко ценю ваш научный потенциал, вы снова сможете заниматься наукой у нас.
– Мне приятна ваша оценка, ваше превосходительство. Вирусами я начала увлекаться во время поездки в Нанкин. Там я читала древние китайские рукописи вместе с дедушкой Реншу – профессором Нанкинского университета.
– Пусть и с запозданием, но я приношу свои соболезнования в безвозмездной утрате ваших родных, Кицунэ-сан. Вы сможете теперь навестить их могилы.
– Благодарю, господин генерал, вы так много сделали для меня. – Глаза Анастасии увлажнились от слез. – Вы знаете, как важно для китайцев, чтобы прах родственников был достойно похоронен и покоился с миром на кладбище.
Юдзиро Вакамацу умолчал о том, что японская контрразведка пять лет назад все выяснила про профессора и его жену – они были убиты в 1937 году во время Нанкинской резни[69]. Чтобы успокоить своего агента, он приказал провести ложное захоронение и отправил фото этих могил Анастасии. Уходя от неприятной темы, генерал произнес:
– О делах мы поговорим завтра. По случаю вашего прибытия повар приготовил праздничный ужин, я хочу угостить вас настоящей японской кухней.
Ему нравилась эта женщина с момента их встречи в Харбине. Не желая себе признаться, он ждал с нетерпением ее приезда и даже подготовился к нему.
Утром, едва Настя позавтракала, за ней пришел Изаму. Генерал ждал ее во дворе, возле веранды.
– Доброе утро, Анастасия-сан, – поздоровался он на русском языке. – Я хочу улучшить свое произношение. Мы должны знать язык своего врага. Думаю, вы согласитесь потренировать меня в разговорной речи?
– Доброе утро, ваше превосходительство! Любая помощь вам доставит мне удовольствие! – склонилась в поклоне Анастасия.
– Вчера я обещал показать нашу бактериологическую лабораторию. В главном корпусе есть не только жилые помещения. На первом этаже находится аптечный склад, библиотека, склад лабораторного и научного оборудования. Второй этаж делится на две половины. В правой половине располагаются кабинеты клинических и бактериологических лабораторий. Этаж перекрывает перегородка с переходной камерой. Через нее проходят медики после общения с зараженными. В левой половине расположена хорошо оборудованная операционная, изолированные друг от друга палаты и комната для хранения препаратов, извлеченных из «бревен».
– Вы сказали «из бревен»? – переспросила недоуменно она.
– Так мы называем подопытных. Разговоры о гуманизме, мягкосердечии и прочей филантропии важны для политиков. В науке другие законы. При опытах на человеке можно гораздо быстрее получить достоверные результаты, чем при работе, например, с мышами. Ничего личного в отношении жертв экспериментов – только забота о достоверности научного исследования. Эта страна слишком перенаселена, и материала для работы у нас достаточно. Надеюсь, Анастасия-сан, вы меня правильно понимаете?
– То есть «бревна» – это люди?
– Да, мы называем их так.
Анастасия заметила, что голос Вакамацу стал злым, и, чтобы разрядить обстановку, она произнесла, снова склонившись в поклоне:
– Простите меня за мою непонятливость, ваше превосходительство! В книгах по бактериологии написано, что при одной и той же вирулентности возбудителя ход болезни у животного часто резко отличается от течения ее у человека. Чтобы сделать качественное лекарство или вакцину, лучше проводить опыты на себе подобных. Ученый может только мечтать о возможности испытывать результат своего исследования сразу после его получения.
«Настолько увлечена наукой или любыми средствами хочет завоевать мое расположение? Надо показать ей сегодня фильм, что прислал Хисато Иосимура[70], проверить ее реакцию», – подумал генерал, кивком головы давая понять, что принял ее извинения.
– Погода хорошая, мы не пойдем смотреть стационар, лучше я покажу вам то, ради чего мы здесь работаем.
Вакамацу направился к входу в подвал. Они спустились по ступеням и оказались в большом помещении с длинными рядами полок, заставленными керамическими изделиями в виде снарядов. В верхней их части были приспособления для стабилизаторов.
– Эта бомба – изобретение Исии Сиро. Внутри она полая, взрывчатое вещество располагается в специальных каналах на ее поверхности. Керамика идеальна для наших целей, она взрывается при более низкой температуре и рассыпается, не оставляя следов. А главное, чумные насекомые остаются невредимыми, – деловито пояснил генерал. – На полигоне близ станции Аньда[71] испытания этих снарядов проводят на «бревнах» с тридцать девятого года, постоянно их совершенствуя.
– Удачно?
– Последние испытания этим летом убедили всех, что Исии Сиро – гений.
– Вы правы. Доктор Исии – удивительный человек и как ученый продумал свое изобретение до мелочей, – согласилась с ним Анастасия.
– Идею сделать бомбы из керамики ему подсказала одна из гейш, с которыми он иногда любит уединяться, – весело усмехнувшись, пояснил Вакамацу.
Они прошли в следующее помещение, там стояли бесконечные ряды холодильников.
– Здесь в ожидании часа «Х» хранятся капсулы с бактериями сибирской язвы, сапа, ящура, возбудителей чумы, холеры и тифа. Их доставили на самолетах в необходимом количестве с основной базы. Там производство бактерий поставлено на поток. Выращивают их в специальных культиваторах высокого давления, разработанных генерал-лейтенантом Исии. В темноте при определенной температуре бактерии начинают быстро размножаться, и на поверхности питательной среды появляются скопления молочно-белого цвета. В таком виде эти невидимые существа предстают перед нами. Мы бережно их храним. Видите, здесь во всем порядок. Все подписано и датировано. В казармах гарнизона в Хайларе служат специально обученные диверсионные группы. Пройдут муссонные сентябрьские дожди, и мы применим это оружие. Для Советов настанет апокалипсис. Смерть из этого хранилища придет неотвратимо и невидимо. – Генерал не удержался от патетики.
– А как вы будете размещать микробы в бомбах? Им же нужны носители.
– Все продумано, Анастасия-сан! На территории имеется виварий.
Они выбрались из подвала и пошли к просторному деревянному строению, расположенному метрах в двадцати от главного корпуса. Рядом с ним несколько японских солдат выгружали с телеги мешки с зерном и носили внутрь. Через распахнутые ворота Анастасия увидела ряды клеток на стеллажах, внутри них серой массой шевелились тысячи мышей и крыс.
– Для размножения чумных блох нам в большом количестве потребовались мыши и крысы. Грызунам прививаем чуму и закрепляем особыми фиксаторами на дне металлической банки, по одной или по две. Затем туда запускаем блох, и те размножаются, высасывая из них кровь, – воодушевленно пояснял он. – За два с небольшим месяца можно произвести несколько десятков килограммов чумных блох. Специалисты определили, что в пятидесяти килограммах блох насчитывается несколько десятков миллионов особей. Колоссальное количество! Помимо этого, наши грызуны – и сами маленькие воины! – Вакамацу гордо рассматривал виварий. – Скоро, как всадники апокалипсиса, они понесут чуму в русские села и города.
– А вы поэт, ваше превосходительство. Мне бы и в голову не пришло такое сравнение.
– Я немало потрудился, чтобы создать производство, которое может работать в глухой местности автономно. У нас для этого есть все – котельная, генераторы для электропитания, мощная дезкамера и рентген-установка. С западной стороны наш бактериологический центр выглядит как обычное скотоводческое хозяйство. Там построены конюшни, коровники, кошары для скота, небольшой военный гарнизон для обслуживания и охраны расположен в обычных сельских домах. Впрочем, еще будет время познакомить вас со всем хозяйством. Сегодня такой жаркий день, хотите выпить чаю, Анастасия-сан? – вытирая белоснежным платком лоб, предложил Вакамацу.
– Хочу. Солнце действительно припекает, – охотно согласилась Настя.
Генерал приказал адъютанту принести чай и чайные принадлежности в дом. Здесь было относительно прохладно из-за ветерка, дувшего из распахнутых настежь окон. Они устроились в мягких креслах в ожидании Изаму.
– Анастасия-сан, может, вы поможете нам разобраться в одной до сих пор не выясненной истории. В начале сорок первого года один из советских журналов, не помню его название, опубликовал интервью с сотрудницей вашего научно-исследовательского института. Она рассказывала, что в ее лаборатории работают над созданием искусственного вируса.
– Я хорошо помню этот случай, ваше превосходительство. Елена Волкова, научный сотрудник из нашего отдела вирусологии, в апреле сорок первого года присутствовала на научной конференции микробиологов и под впечатлением докладов о научных достижениях института НКВД проговорилась об этом. Был большой скандал. Сам нарком Берия занимался этим делом. После своего выступления она больше не работала в лаборатории. Что с ней стало, мне не известно.
– Но, Анастасия-сан, ее интервью имело под собой какое-то научное обоснование или это был блеф?
– Это соответствовало действительности, господин Вакамацу, потому что это была моя гипотеза, мое предположение. Работая с бактериофагами, я подумала, нельзя ли создать искусственный вирус с заданными свойствами против бактерий, то есть создать искусственный бактериофаг. Моей идеей заинтересовались, предложили мне поработать практически. Но в условиях нашей лаборатории это оказалось непростой задачей, необходимо было специальное оборудование, подопытные животные, финансирование и многое другое. А вскоре наступила война.
– Анастасия-сан, вы считаете создание искусственного вируса реальным делом? – продолжал настойчиво расспрашивать генерал.
– Да, ваше превосходительство.
– Анастасия-сан, я немедленно доложу Сиро Исии эту чрезвычайной важности гипотезу. – Вакамацу не скрывал волнения.
Адъютант принес чайник с кипятком, поднос с посудой и чай в бумажном пакете. Вакамацу насыпал из пакета в большую фарфоровую чашу крупный чайный лист и, ошпарив его кипятком, слил первую воду в стоявшее рядом со столиком ведерко. Потом медленно начал заливать листья горячей водой из чайника. Юдзиро Вакамацу выглядел сейчас спокойным, уравновешенным, психически здоровым человеком. Черных молча наблюдала, как размеренно, соблюдая ритуал, двигались его руки.
Несмотря на расслабленную позу, Настя не могла освободиться от овладевшего ею чувства смятения после всего увиденного. Внутри все кричало: «Как человек разумный мог гордиться созданным им чудовищным полигоном смерти?»
– Этот чай называется «точа». Мне его привезли из провинции Сычуань. У его прессованных листьев терпкий вкус и нежный аромат, который не ухудшается продолжительное время. Это особенно важно за длинной беседой. В чайных комнатах негоже говорить о делах, но этот дом не предназначен для церемонии, да и нам есть что рассказать друг другу. Вы как-то планировали вашу жизнь после бегства из Советского Союза?
– Я бы хотела уехать из Хайлара и работать вирусологом под вашим руководством.
– Главная база нашего отряда находится в десяти километрах от Чаньчуня, в местечке Мэнцзятунь. Мы можем предложить вам работу там. Но торопиться уезжать из Хайлара я вам не советую. Название «Сонго» должно быть вам знакомо. – Вакамацу налил заваренный чай в чашки небольшим черпачком на длинной бамбуковой ручке и показал рукой на стоящую ближе к Насте чашку. Она отпила глоток и, давая себе время на обдумывание ответа, покатала терпкий напиток на языке.
– Действительно нежный аромат, – поставив чашку на стол, согласилась она и добавила: – Я помню, в Харбине врач Сэтору опасался, что служащая советского консульства заражена этим вирусом. Да и вы упоминали о нем.
– А у вас хорошая память, Анастасия-сан, – пронзительные глаза Вакамацу уставились на нее.
– Все, что связано с нашей встречей, я помню, как вчера, и давно уже не жалею о том, что произошло пять лет назад. Вырваться из сибирской ссылки, продолжить работу моего деда в лучшей лаборатории и доказать, что его выводы были верны, о таком я могла только мечтать, – мягко улыбнувшись, произнесла она.
– У меня есть очень интересное предложение, связанное с этим вирусом. Но сначала я хочу показать вам один занятный фильм. Его прислал мой друг из Харбина. Не желаете посмотреть?
– Вы меня заинтриговали, господин генерал.
– Тогда пройдемте в кинозал. Изаму перенесет ваш чайный напиток туда.
Они сидели в зашторенной комнате. Вакамацу подробно объяснял Анастасии устройство, которое оператор показывал на экране:
– Эксперимент проводится в двух небольших камерах, соединенных особым образом в одну систему. К большой металлической камере подключен генератор газа и установлен сделанный фирмой «Симадзу» прибор, он предназначен для определения концентрации газа в воздухе. Малая камера состоит из особого пуленепробиваемого стекла. Находясь снаружи, можно наблюдать сквозь ее прозрачные стены, что происходит внутри, а также снимать все на пленку. К дверце малой камеры подведены рельсы, по ним въезжает внутрь небольшая вагонетка с подопытным, и дверца плотно закрывается. Видите, уже все готово для эксперимента, сейчас начнется самое интересное. А почему вы не пьете чай, Анастасия-сан? Его аромат только начал раскрываться, – прервав повествование, заботливо спросил генерал.
Анастасия автоматически отпила глоток. От размеренного добродушного голоса Вакамацу, объясняющего устройство чудовищного прибора, веяло жутью, к горлу подступала тошнота. В сознании не умещался мирный разговор о достоинствах чайного напитка и разворачивающегося на экране действия.
Она смотрела не мигая, как из спецмашины высадили хрупкую светловолосую женщину лет тридцати и маленькую кудрявую девочку трех лет. Это были русские. Женщине помогли забраться в вагонетку, подали ребенка. Привязывать не стали. Было видно, что мать уже со всем примирилась. А девчушка не понимала, какое зло задумали стоявшие напротив камеры нелюди. Она прижалась к прозрачной стенке и изумленно рассматривала окружающих широко распахнутыми глазами. Словно очнувшись, мать обхватила обеими руками ее головку и прижала к груди. На экране было видно, как пошел газ. Обе сползли на пол, но руки матери не разжимались. Она старалась закрыть ребенка всем своим хрупким телом, чтобы хоть как-то защитить дочку. Газ сначала дошел до ребенка, потом до матери. Вскоре обе были бездыханны. Камера напоследок запечатлела руки матери, по-прежнему обхватывающие голову дочери[72].
– Выносливость этих подопытных приблизительно равна выносливости голубя, – словно сквозь вату, услышала Анастасия голос Вакамацу.
– Как же здесь душно! – сипло произнесла она, оттянув воротник платья.
– Вы правы. Перейдем в гостиную.
Оба молча сидели в креслах. Вакамацу мелкими глотками пил чай, ожидая реакции собеседницы на просмотренный фильм. Долгие тренинги готовили Черных к разным вариантам психологического воздействия, но не к такому. Она взяла чашку и отпила глоток чая. Руки не дрожали. Холодно взглянув на Вакамацу, Анастасия спросила:
– Зачем вы показали мне смерть русского ребенка? Думали, я наивно стану восторгаться высшими научными достижениями японских ученых? То, что вы показали, пустышка. Невелика честь – убить измученную женщину и невинное дитя, которые даже не сопротивлялись. Подопытные должны использоваться рационально. Из каждого эксперимента или нужно извлекать научный результат, или наносить урон врагу.
– А вы проницательны, Анастасия-сан. Это был не эксперимент. Советская служащая кинулась защищать своего мужа-шпиона, и жандармы были вынуждены забрать всю семью. Этих двоих необходимо было просто уничтожить, чтобы не объясняться с Советами. Согласитесь, с ними обошлись очень гуманно.
К счастью, Насте не пришлось отвечать. В комнату вошел адъютант и пригласил генерала к телефону. Оставшись одна, она залпом выпила чай и несколько раз глубоко вздохнула, расслабляя мышцы. Подумала: «Вакамацу опытный контрразведчик и проверяет меня умело».
Настя лежала на кровати, прижавшись лбом к холодной стенке, чтобы хоть как-то остудить горячую голову. Генерал вернулся в комнату после разговора по телефону с плохими для нее известиями. Он сказал, что в оперативно-стратегическом отделе Квантунской армии понимают, как она устала, но решили пока не выводить ее из игры. Из агентурных данных стало известно, что в Читу должны прислать для испытания новый антибиотик – стрептомицин. Японии были крайне необходимы все данные об этом препарате, а доступ к антибиотику был только у нее. Не меньше этого командование интересовали сроки начала военных действий. Генерал дал понять, что в Советский Союз возвращается она одна.
«Думай, Настя, думай!» – она села на кровати и ожесточенно потерла лицо ладонями.
Ей казалось, что она стоит на грани зияющей пропасти и вот-вот туда сорвется. Не в силах находиться на одном месте, она вскочила и заметалась по комнате. Проблемы наваливались горой. Добытые данные бесценны. Япония готова к применению бактериологического оружия, и уже намечены сроки его применения – середина сентября. Эти сведения и координаты лаборатории нужно срочно сообщить Беркуту. Без спасения отряда это сделать невозможно. К тому же в разговоре генерал намекнул на то, что разработки «Сонго» ведутся, возможно, в этой лаборатории. Узнать, на каком они этапе, можно было, только оставшись здесь в качестве научного сотрудника, а ее снова высылали в Союз. Настя зашла в ванную и умылась холодной водой, чтобы взбодриться.
Информация о «Сонго» важна, но она не главное. Чтобы передать добытые сведения, надо всем троим вырваться из этой лаборатории. Но отсюда живым еще никто не уходил. Чтобы решить задачу, она должна предложить генералу что-то такое, чтобы ему это понравилось и он сам принял решение отпустить их. Анастасия вернулась на кровать и, прикрыв лицо руками, лихорадочно просчитывала варианты: «Вакамацу – ученый, фанатик. Для него бактерии и крысы бесценны. Люди перед ними ничто. А что, если?..» – Она резко вскочила с кровати, боясь потерять мелькнувшую мысль, прошлась по комнате, просчитывая все «за» и «против». Как ученый она понимала, что шансов почти не было. Слишком много было не зависящих от нее обстоятельств. Но крохотная надежда была. Она хотя бы давала возможность остаться всем в живых и выполнить задание. Черных зашла в ванну, снова умылась, привела в порядок прическу и решительно набрала номер телефона Вакамацу.
Если бы генерал не сменил офицерский мундир на шелковое темно-синее кимоно, то Настя подумала бы, что он не вставал со своего кресла и весь вечер наслаждался любимым напитком. Он жестом пригласил ее сесть в кресло напротив.
– Я вижу, вы встревожены, Анастасия-сан? – спросил он, наливая черпачком чай в ее чашку.
– Я обдумала свое возвращение в Союз и поняла, что, как только попаду за кордон без своих спутников, так сразу окажусь в застенках НКВД. Недооценивать службу советской контрразведки нельзя.
– Вы думаете, что выход на свободу из бактериологической лаборатории не вызовет сомнений у ваших спутников? Смерш, конечно, не знает о подробностях наших экспериментов, но то, что отсюда никто не выходит живым, им известно.
– О том, что мы находимся в центре по производству и испытанию бактериологического оружия, знаю только я. Мужчины на самом деле были больны, когда поступили сюда. Поручик сказал им, что нас везут в инфекционную больницу. Они ничего не успели увидеть, потому что их подвезли к крыльцу на автобусе и сразу увели в здание, – не согласилась с ним Анастасия, нервно переплетая пальцы.
– У вас есть какие-то предложения, Анастасия-сан?
– Поймите меня правильно, ваше превосходительство! Я попросила аудиенции, потому что мне страшно возвращаться в Союз. Нашей группе необходимо вернутся в том же составе и с добытыми сведениями. Иначе мы все попадем под подозрение, меня отстранят от должности. У меня мама и брат в Москве, мне страшно представить, что с ними будет, если меня хотя бы в чем-то заподозрят.
Поблескивая стеклами очков, Вакамацу слушал ее, барабаня пальцами по столу. Потом холодно сказал:
– Вы напрасно беспокоитесь. Мы умеем беречь своих агентов. Дезинформация для вас уже приготовлена. Вам дадут координаты и фотографии ложной базы, которая находится южнее этой. Там все устроено почти так же, как здесь, она хорошо охраняется, только там нет наших драгоценных бактерий. Если контрразведка русских устроит проверку ваших сведений, никто не усомнится в их достоверности. Что до вашего перехода через границу, то и здесь все продумано. Во время вашей переправы мы устроим перестрелку и взрывы. Подбросим обезображенные трупы ваших спутников к месту перехода. Через границу вас переведет советский агент Белокрылов, у которого вы недавно гостили. Он подтвердит ваше алиби, потому что ко времени вашего перехода мы арестуем его жену.
Вакамацу выбрался из кресла, прошелся по комнате, заложив руки за спину, и остановился напротив Анастасии. Постоял, покачиваясь с пятки на носок, похожий на хищного, готового к прыжку зверя, и сухо спросил:
– А может, вы заботитесь не о выполнении задания, а о своих спутниках, Анастасия-сан?
Настя понимала, что если она сейчас не убедит Вакамацу в своей преданности императору, то, скорее всего, займет палату в качестве подопытной.
– Прежде всего я хочу обезопасить свою жизнь, господин генерал-майор. У Смерш, наверное, тоже есть возможность проверить, где находится жена Белокрылова. И свидетельство советского агента не даст мне никаких гарантий. Как ученый я мыслю рационально и предлагаю поступить иначе – сделать из моих спутников живую бактериологическую бомбу, как это делали немецкие врачи во время войны с Россией. Вчера вы рассказали мне о вашей новой разработке – бактерии брюшного тифа с очень высокой вирулентностью. Если ввести завтра в пищу моих спутников эту тифозную бактерию и, не задерживая здесь, отправить их на советскую территорию, то болезнь проявит себя, когда шпионы уже будут в своем подразделении. Представляете, что будет, когда особо опасная инфекция начнет косить контрразведку Забайкальского фронта? Основные виновники эпидемии к тому времени будут мертвы. Смерш будет искать диверсантов, а я смогу спокойно выполнить ваше задание.
Настя замолчала, напряженно ожидая решения Вакамацу. Он вернулся в свое кресло и с ноткой восхищения в голосе произнес:
– А вы опасная женщина, Кицунэ-сан. Не хотел бы я иметь такого врага.
– Завтра восьмое августа. Нас будут ждать на той стороне в ночь на десятое. Мои спутники и Белокрылов должны быть уверены, что все идет по разработанному Смерш плану, – понимая, что выиграла этот раунд, устало ответила Настя.
– Ваш план следует реализовать. Чутье мне подсказывает, что ваши спутники отлично поработают в качестве бомбы. Завтра я прикажу пригласить их ко мне в кабинет и сообщу, что анализы оказались отрицательными, извинюсь за доставленное неудобство и предложу отобедать со мной перед дорогой. А вы накануне приготовите главное блюдо. – Вакамацу обнажил в улыбке редкие зубы.
– А что будет с еще одним членом группы, оставшимся в гостинице?
– Ваша миссия настолько важна, что я приказал пока никого не трогать. Лучше обсудим, Кицунэ-сан, как действовать завтра. Возвращаемся к тому моменту, что крупный промышленник Нимчинов и его друг были госпитализированы в наш стационар для уточнения диагноза. Мы любезно предоставили вам комнату, в которой вы ждали их выписки. Завтра вы встречаете своего любимого мужа, за столом мы обсудим с промышленниками из Харбина некоторые коммерческие вопросы, а потом вас отвезут на машине в Хайлар. О нашей маленькой тайне будет известно только нам двоим.
– Вы говорили, что снабдите меня дезинформацией о лаборатории, ваше превосходительство, – напомнила Черных.
– Все завтра. Идите отдыхать, нам предстоит трудный день. Хотя задержитесь на минутку. Вы знаете, почему я так долго сижу здесь в одиночестве? Я получил тревожную информацию из Токио о том, что американцы шестого августа нанесли удар по городу Хиросиме[73] какой-то новой мощной бомбой. Город почти весь разрушен, взрывом убито не менее семидесяти тысяч жителей. Я сидел и строил план мести, Анастасия-сан. У нас есть не менее страшный ответ – удар нашими бактериями. И завтра мы с вами начнем действовать.
Настя не сомкнула глаз до утра. Всю ночь ее терзали сомнения, уж больно легко и быстро согласился на ее предложение Вакамацу. Она видела, как он был уверен в тифозной бактерии, высокую патогенность которой годами отрабатывали на подопытных людях. Предлагая свой план генералу, она рассчитывала на спрятанный в тайнике чемодана крустозин[74]. Если японцы провели обыск в гостинице и изъяли ампулы с антибиотиком, тогда надежда оставалась только на прививки, сделанные в отряде всем.
Изаму постучался к ней в комнату еще до завтрака. На этот раз адъютант провел ее на второй этаж. Она переоделась в санпропускнике в противочумный костюм и вошла в лабораторию. Там ее поджидали генерал и оператор с кинокамерой.
– Доброе утро, ваше превосходительство! – склонилась в почтительном поклоне Черных.
– Доброе утро, Анастасия-сан! Я решил заснять на пленку, как вы готовите особое блюдо для русских, Исии Сиро нравятся подобные фильмы.
– Охотно побуду в роли актрисы. – Настя окинула взглядом лабораторию, заметила на столе поднос со сладкими пирожками из рисовой муки. Сквозь тонкое, сваренное на пару тесто просвечивала коричневая и зеленая начинка.
– Наш повар уже все приготовил, и тесто остыло до нужной температуры, – сказал Вакамацу, заметив ее взгляд.
– Я восхищаюсь вашей предусмотрительностью, господин генерал.
– Мне приятно слышать комплементы от вас. Но пора приступать к работе. Включай кинокамеру и ничего не пропусти, – приказал генерал оператору, потирая в предвкушении ладони.
Он достал из холодильника пробирку с желтоватой жидкостью, заткнутой резиновой пробкой, и поставил ее в штатив.
– Здесь концентрированная сыворотка крови, взятая сегодня у больного тифом. Лабораторные исследования показали, что бактерии в ней активны и чувствуют себя прекрасно.
Настя посмотрела на пробирку и невольно сглотнула, чтобы задавить тошноту. Вакамацу вынул из стерилизатора шприцы, иглы и положил в лоток.
– Приступайте, Анастасия-сан, – предложил он, освободив место у стола.
«Это просто посев, которые я делала в лаборатории тысячи раз. В этом нет ничего страшного», – приказала себе Настя, чтобы унять дрожь в руках.
Она не торопясь взяла шприц, надела на канюлю иглу и набрала жидкость из пробирки. Затем поменяла иглу и, аккуратно прокалывая сдобу, ввела ужасную начинку в выпечку. Вакамацу с любопытством наблюдал за ее точными, размеренными движениями.
– На вашу работу приятно смотреть, Анастасия-сан, вы профессионал во всем, – похвалил он, когда работа была завершена. – Я подумал, что во время обеда нам будет уместно съесть хотя бы по одному пирожку, чтобы у ваших друзей не возникло никаких сомнений.
С ужасом глядя на выпечку, Настя едва совладала с позывами рвоты.
– Не пугайтесь, Анастасия-сан! Пирожки с вишневой начинкой наш повар обычно заворачивает в виде трюфеля, и вы можете спокойно их отведать.
«Во всем подстраховывается, сволочь, – подумала со злостью Черных. – Придется есть эту мерзость, вдруг после ужина в усадьбе Успенских ребята что-нибудь заподозрят, не притронутся к моему угощению и все сорвут».
– Дай распоряжение кастелянше почистить и погладить одежду подопытных из четвертой и пятой палат, а самих отправь в душ. После обработки приведешь их в мой кабинет к двенадцати часам, – приказал Вакамацу адъютанту.
Генерал долго жил в Маньчжурии и знал, что японские церемонии и традиции с трудом постигаются инородцами, это всегда раздражало его. Он велел повару накрыть у себя в доме стол по-европейски и принести столовые приборы. К двенадцати часам его поручения были выполнены.
Мамаев и Краснов настороженно принимали от кастелянши выглаженные костюмы, туфли, часы. Им вернули все, вплоть до мелочи в портмоне. Молодой вежливо улыбающийся японец пригласил их на ломаном русском языке следовать за ним. Они молча прошли по коридору первого этажа и остановились перед выкрашенной в коричневый цвет дверью.
– Вас сейчас примет начальник нашего госпиталя господин Юдзиро Вакамацу, – пояснил японец и постучался. Услышав в ответ «Войдите!», он учтиво посторонился и впустил бывших узников внутрь.
– Проходите, господа, садитесь, – указал на стулья сидевший за столом японец в белом халате.
Поправив на носу круглые, в позолоченной оправе очки, он изучающе посмотрел на своих посетителей, молча ожидавших приговора, потом взял со стола какую-то бумагу и произнес:
– Могу вас поздравить. Наши опасения не подтвердились, вы не больны особо опасными инфекциями, вот врачебное заключение. – Он протянул Мамаеву исписанную иероглифами бумагу. – К сожалению, машина в отъезде и вам придется немного у нас задержаться.
– Я хотел бы знать, что с моей женой Анной? – нетерпеливо спросил тот, забирая документ.
– С вашей женой все в порядке, господин Нимчинов. Все это время она жила в гостевой комнате общежития для медперсонала. Я приглашаю вас ко мне на обед, там вы с ней увидитесь.
Мамаев и Краснов изумленно смотрели на него, они ожидали чего угодно, только не такой любезности от японского генерала, о котором много рассказал буфетчик в гостинице.
Хозяин кабинета, наблюдавший за их реакцией, весело усмехнувшись, сказал:
– Не удивляйтесь моему предложению, господа. Я хочу воспользоваться моментом и обсудить поставки мяса для вашего будущего завода. Наш император позволяет высшим чинам совмещать службу с бизнесом.
В этой встрече все играли давно заданные роли. Мнимая Анна, радостно улыбаясь, обняла столь же мнимого мужа и тут же отстранилась, поднесла к сморщенному носику белоснежный платочек.
– Что поделаешь, девочка, несет от меня отнюдь не французским парфюмом, – целуя ей кончики пальцев, усмехнулся Мамаев.
– Главное, что с тобой все в порядке, Тимур! А это мы все выкинем, как только приедем в гостиницу, – оглядев с отвращением его костюм, капризным тоном произнесла она.
Краснов не стал к ней подходить и лишь издалека отвесил поклон.
Юдзиро Вакамацу был в хорошем сером костюме с белоснежной рубашкой и темно-синим галстуком. Он гостеприимно пригласил гостей за круглый стол, накрытый, как в европейском ресторане, с посудой из тонкого белого фарфора, с серебряными столовыми приборами. Исключение составляли свернутые в рулончик горячие полотенца на особой подставке.
Повар начал разливать из большой супницы дымящийся рыбный суп с овощами. Пока он разносил фарфоровые глубокие чашки, Настя вполголоса, так, чтобы слышал генерал, объясняла мужчинам, что, по японской традиции, необходимо отведать понемногу каждого блюда. Перед тем как начать трапезу, Вакамацу развернул полотенце, протер руки и положил на поднос. Пожелав приятного аппетита гостям, он начал шумно хлебать из чашки. Гости тоже воспользовались полотенцами и начали неторопливо есть, стараясь не показать, насколько голодны. Потом последовала перемена блюд, и перед ними поставили жаркое из мяса с картошкой. Порции были маленькие, причудливо украшенные кусочками огурцов, помидоров и перца. Вакамацу снова протер руки полотенцем, взял со стола узкогорлый керамический кувшин, налил всем в фарфоровые чашечки подогретое сакэ и произнес тост:
– Кампай!
– До дна! – подняв свою стопку, ответил Мамаев и мелкими глотками выпил напиток с привкусом груши.
Согласно традиции обед проходил в молчании. Когда повар принес блюдо со сладкими пирожками, Вакамацу снова наполнил стопки и предложил выпить. Мужчины охотно приняли его предложение и потянулись за аппетитной выпечкой. Черных краем глаза отметила, что Мамаев и Краснов взяли те, что она приготовила для них в лаборатории, и тоже взяла завернутый в виде трюфеля с просвечивающей розовой начинкой пирожок.
С трудом дождавшись, когда друзья съедят дьявольскую выпечку, Настя свой отложила, едва надкусив.
– Ваше превосходительство! Ваш повар очень вкусно готовит, но моему мужу и его другу достаточно пищи, они еще не совсем оправились после тяжелой болезни.
– Цените свою жену, господин Нимчинов, она очень следит за вашим здоровьем, – похвалил ее Вакамацу и встал из-за стола. – В таком случае я приглашаю вас выпить чаю.
Чаепитие продолжалось недолго. За это время Вакамацу убедился, что в Смерш разведчиков готовят основательно, и их трудно было бы выявить среди промышленников Харбина. Вскоре адъютант доложил, что машина подана.
За рулем четырехдверного закрытого седана сидел поручик Хиразакура Дзенсаку. Минуя постройки и здания лаборатории по короткой, выложенной камнем дороге, автомобиль выехал на грунтовку и, поднимая шлейф пыли, понесся в сторону Хайлара.
Машина остановилась у широкого крыльца гостиницы «Каринэ». Швейцар торопливо сбежал по ступеням и, открыв дверцу, помог выбраться Черных.
– Я утомилась от жары и духоты, пойду приму ванну, – устало произнесла она и пошла к высокому крыльцу.
– Мы договорились встретиться за ужином, господа, – высунувшись в открытую дверцу, напомнил Дзенсаку.
– Мы не забыли, господин поручик. Надеюсь, к этому времени Анне станет лучше, – ответил Мамаев.
Едва они переступили порог комнаты, Настя заперла двери и бросилась к своему чемодану. Выкидав вещи, она нажала на секретную защелку, открыла тайник – ампулы и шприцы были на месте. Прижав драгоценную укладку к груди, Настя облегченно выдохнула.
– Что ты там искала? – поинтересовался Мамаев.
– Лекарства. Японцы не отпустили бы нас просто так.
– Они же нам поверили, что мы промышленники, – тяжело кашлянув, произнес Мамаев.
– Они не поверили, Семен. Вакамацу и японской контрразведке известно, кто мы, и они хотели использовать вас в лаборатории в качестве подопытных. Я была вынуждена предложить генералу заразить вас брюшным тифом и выпустить за кордон в качестве бактериологической бомбы. Прививка, что сделали в госпитале пограничников, должна нейтрализовать заражение, а для подстраховки я поставлю тебе и Илье инъекции крустозина.
– Японцы изначально знали, кто ты?
– Да! Это задание Ставки, и самое главное – мы его выполнили, – напомнила Черных, увидев, какой яростью вспыхнули глаза Мамаева.
– Про отравление в усадьбе Успенских ты тоже знала?
– Нет, но предполагала, что они что-то подобное сделают. – Отвернувшись, она приподняла подол платья, вытащила из-под резинки чулка сложенный в гармошку листок бумаги, положила его на стол:
– Это донесение. Его надо срочно передать Беркуту и получить от него ответ. Вакамацу выдал мне пропуск на всех нас для проследования девятого августа от Хайлара к границе. Мы возвращаемся домой.
Настя глядела в почерневшие от расширенных зрачков глаза Мамаева, и решимость покидала ее. Испытывая непреоборимое желание исчезнуть из комнаты, она шагнула в сторону и, пытаясь сохранить остатки самообладания, с беззаботным видом произнесла: – Солнце палит сегодня невыносимо, пойду освежусь. – И кинулась почти бегом к двери ванной.
«Выходит, нас использовали все это время как твое прикрытие, Анастасия Викторовна? Что бы было, если бы ты не вытащила нас оттуда?» – с колючей судорогой в горле подумал капитан, глядя ей в след. Расплескав по столу воду, он налил полный стакан и залпом выпил. Меря широкими шагами комнату, стал размышлять: «Может, она была права, и другого способа вытащить нас из лаборатории не было? Она сказала, что развитие болезни могут предотвратить прививка и инъекции имеющегося у нее антибиотика. Значит, все риски оценила. Но почему Вакамацу ей настолько доверяет? Каким же должен быть убедительным ее довод, чтобы он отпустил за кордон советских шпионов, пусть даже отравленных? Данных, которые они получили, с лихвой хватало для выполнения задачи, и это оправдывает все ее действия. Зеленин приказал выполнять ее требования беспрекословно, значит, и тут все было просчитано».
Он подошел к окну, из которого было видно открытую веранду. За столиком ресторана сидели Успенский и Егор. Несколько японских жандармов сидели у выхода, довольно далеко от них.
«Похоже, обложили нас плотно. Илье придется встречаться с радистом у всех на глазах. Чтобы Комогорцев смог передать донесение Беркуту, надо освободить к вечеру его от слежки любыми путями», – подумал Семен.
Настя накрутила тюрбан на голове, постояла, прислушиваясь у двери: в комнате было тихо. Она накинула халат, вышла из ванной, аккуратно обойдя задумчиво стоявшего посередине комнаты Мамаева, устроилась за противоположным концом стола. Миролюбиво глядя на капитана, произнесла:
– Я приготовила тебе ванну, ступай освежись.
– Не до этого, – отмахнулся он. – У тебя есть план, как мы будем действовать дальше?
– Я не доверяю Вакамацу, его пропуск мы использовать не будем. Дзенсаку ничего не знает о моей роли в операции. Для поручика я твоя жена. Во время ужина ты разыграешь сцену ревности – повод для этого я тебе дам. После ссоры ты и Краснов уйдете в номер. А я на время останусь с Дзенсаку и попрошу его прокатить меня на машине. Мы воспользуемся его «тойотой» для побега из-под надзора жандармов. Еще нужно найти способ, как сообщить Белокрылову, что он раскрыт.
– Почему промолчала, что Белокрылов раскрыт? – Мамаев с хрустом раскрошил в кулаке коробок спичек.
– У нас есть еще немного времени. Вакамацу важно забросить вас обратно и испытать свой новый штамм бактерии тифа. Он обещал мне, что Белокрылова и Дашу не тронут, пока мы не перейдем границу. Ты можешь кого-то отправить на заимку, чтобы предупредить Ивана?
– У Азарянца есть человек, который давно покупает у него продукты для ресторана, поэтому приезд этого человека не вызовет подозрений. Он просто закажет определенный набор продуктов, продиктованный хозяином гостиницы, и Иван поймет, что надо уходить.
Настя подошла к окну, приоткрыла уголок шторы. Рыжий буфетчик крутился возле Успенского.
– Поторопись к хозяину гостиницы, Семен, пока он не под приглядом, – тихо произнесла она, внимательно оглядывая двор. Мамаев торопливо вышел из комнаты.
«Кажется, пронесло», – вздохнула она облегченно, бессильно присев на стул. Больше всего Настя боялась, что Семен сорвется, узнав о заражении их опасной инфекцией.
Мамаев вскоре вернулся в номер, следом за ним пришел Краснов.
– Может, нам стоит прогуляться после ужина? – предложил Илья, устроившись в кресле у стола.
– Как прошла встреча с Егором? – спросил Семен.
– Я передал ему текст шифровки. Никто ничего не заметил. Теперь дело за младшим лейтенантом. Думаю, это ему поможет, – положив на стол пачку папирос «Лопато», которые постоянно курил Успенский, с усмешкой сказал Илья.
Настя слушала их, распаковывая на столе укладку. Увидев шприцы и ампулы, Краснов поинтересовался:
– Это для кого?
– Для вас, – коротко ответила Черных, растворяя физраствором белый порошок во флакончике.
– Мне хватило издевательств от японцев. – Покраснев от гнева, лейтенант приподнялся в кресле.
Мамаев рывком посадил его на место и зло прошипел на ухо:
– Это приказ, лейтенант! Ты что, хочешь на Родину какую-нибудь заразу притащить?
Краснов расслабил напряженные мышцы, и когда Настя подошла со шприцем, послушно повернулся и обнажил ягодицу. Следом за ним получил укол Мамаев.
– Процедура была совсем нестрашной, – ободряюще усмехнулась Черных. – Теперь можно и переодеться к ужину с японцами.
– Может, объяснишь, зачем нам это лечение? – подозрительно спросил Илья, когда она исчезла за дверью спальни.
– Не ерепенься, лейтенант, так надо! – с досадой отмахнулся от него Мамаев. – Побудь здесь, я пойду ополоснусь.
Анастасия вышла к ним в темно-синем крепдешиновом платье в белый горошек, тонкую талию перетягивал белый ремешок, на ногах легкие босоножки на каблучке, вместо обычного строгого узла на затылке волосы черными локонами лежали на плечах.
– Вечер такой хороший, не правда ли, Илья? Я хочу провести его в ресторане с бокалом вина, – глядя с улыбкой на обиженное лицо лейтенанта, предложила она.
– Настя права, сегодня никаких дел, будем праздновать свое выздоровление, – взъерошивая растопыренными пальцами влажные волосы, поддержал ее Мамаев.
– Бороду-то зачем сбрил? – хмуро поинтересовался Краснов.
– Надоела! Хожу как басмач, – проводя ладонью по гладко выбритому подбородку, ответил Семен.
Люди на открытой веранде с любопытством смотрели на стройную женщину в красивом нарядном платье и двух мужчин, одетых в голубые рубашки с коротким рукавом и светло-серые шерстяные брюки.
– А вот и твои хозяева вернулись, – глядя за спину Егору, произнес Успенский, который, по указанию Амано, неотлучно находился с ним.
Комогорцев обернулся – к столику шли Мамаев, Краснов и Черных.
Притворяясь опьяневшим, Егор матерно выругался, стукнув увесистым кулаком по столу. – Этот барин решил меня в лакея превратить. А вот ему! – сунул он кукиш под нос Успенского.
– Э, батенька, как тебя на этой жаре развезло, – усмехнулся тот. – Давай-ка, я отведу тебя в комнату.
– Александр Иванович! Вы куда моего племянника повели? – окликнула Анастасия, увидев, как поручик с усилием поднимает Егора.
– Добрый вечер, господа! – поприветствовал Успенский. – Уведу его отдохнуть, от греха подальше. У Карена Вардановича вино хорошее, но в голову бьет сильно, вот ваш Петр и сомлел на жаре.
– Приглядите за ним, Александр Иванович, пока мы будем праздновать благополучное выздоровление господ Нимчинова и Мюллера, – с усмешкой провожая взглядом еле передвигающего ногами Егора, приказал Дзенсаку.
Успенский отомкнул замок в двери, завел обвисшего на плече приказчика в комнату и толкнул на кровать.
– Ты чо толкашься-то? – возмущенно пробормотал тот и, продолжая играть роль пьяного, мирно засопел, отвернувшись к стене.
Караулить упившегося парня совсем не хотелось, но приказ Амано Успенский нарушить боялся. Поручик сел на стул, облокотился на спинку и с тоской уставился на синеющие в окне ночные сумерки. Курить хотелось невыносимо. Как назло, папиросы остались в кафе на столе. Минуты тянулись бесконечно долго. «Если схожу до своей комнаты, никуда этот пьянчужка не денется», – решил Александр и, аккуратно приоткрыв дверь, выскользнул в коридор. На этаже было пустынно. Вечер выдался на редкость теплым, безветренным, постояльцы гостиницы собрались на веранде, откуда доносились звуки танго и веселые голоса. Позавидовав всем сразу, Успенский направился к себе. Вернулся минут через пять. Из приоткрытой двери не доносилось ни звука. «Ушел, гад!» – обожгло его. Выхватив пистолет, он осторожно заглянул в комнату. Створки на окне были распахнуты настежь. Поручик ринулся к подоконнику, но сильный удар по голове свалил его на пол.
Егор торопливо разорвал простынь, связал надзирателю руки, ноги, заткнул рот полотенцем и уложил вялое тело на кровать, накрыв с головой одеялом. Торопливо налив в стакан воды, жадно выпил. Как ни старался обмануть приглядывавшего за ним поручика, выпитое за день вино давало о себе знать.
Прячась за портьерой, понаблюдал за палисадником. Фонарь у входа освещал кусты в палисаднике. Внизу никого не было. Жандармы, видно, понадеялись на Успенского и все внимание уделяли тем, кто был сейчас в кафе. Егор выскользнул в пустой коридор. Плотно прикрыл дверь в комнату и закрыл на замок. Бережно, стараясь не скрипнуть, приоткрыл окно, ведущее на пожарную лестницу, и внимательно осмотрелся еще раз, и спустился вниз. Егор шел к реке бесшумно, как это делал, когда скрадывал в тайге зверя. Справа словно застыла полоса тихой реки. Лишь изредка нарушал тишину всплеск выпрыгнувшего карася. На гладкой поверхности Имингол, как в зеркале отражалась извилистая линия противоположного, заросшего тальником берега. Егор без труда отыскал знакомую ольху, разрыл под ней сухие листья и достал упакованную в непромокаемый мешок рацию. Пристроив на ветках антенну, он склонился к передатчику и отстучал радиограмму:
Ответ пришел быстро.
Егор свернул провода, упаковал передатчик в мешок и зарыл под ольхой. К гостинице возвращался тем же путем, что и пришел. Вокруг все было спокойно, на веранде по-прежнему играла музыка, доносились смех и громкие голоса. В свою комнату он не пошел, у него был ключ от апартаментов Мамаева, там и решил дождаться командира.
Мамаев предложил Дзенсаку пригласить за стол его друзей из жандармерии. Поручик охотно согласился – почему бы и не покутить за чужой счет? Вскоре на веранде сидела шумная компания. Официанты бегали из кухни к столу, приносили все новые блюда. Варданян ради таких гостей поднял из погреба знаменитый армянский коньяк. Краснов, забыв о немецкой сдержанности, все подливал и подливал в рюмки себе и гостям, провозглашая один тост за другим, предлагая выпить то за здоровье императора, то за близкую победу великой империи, то за непобедимых японских воинов. После таких тостов никто не мог отказаться от выпивки. Мамаев в гулянке участия почти не принимал, играя заданную роль, он хмуро наблюдал за веселившейся от души Черных, за тем, как она откровенно флиртовала с японским поручиком. Когда зазвучала музыка, Настя наклонилась к уху Дзенсаку и шепотом спросила:
– Вы умеете танцевать танго?
– Я жил несколько лет в Германии, мне полюбился этот популярный у них танец.
– Я люблю танцевать, но меня никто не приглашает. Может, вы пригласите меня, поручик? – Она томно протянула ему руку.
Дзенсаку выбрался из-за стола и, щелкнув каблуками, склонился перед ней в поклоне. Обхватив даму за талию, поручик повел ее в танце.
Лицо Мамаева побагровело. Вскочив с места, он грубо схватил Черных за руку и, оторвав от партнера, толкнул к столу.
– Шлюха! – Его рука метнулась вверх, но цепкие пальцы Дзенсаку не позволили ударить женщину.
– Да пошел ты… – Грязно выругавшись, Мамаев выдернул руку и зло зашагал к гостинице. Краснов кинулся следом за ним.
Заметив, что поручик дрожащими пальцами пытается расстегнуть кобуру, Настя повисла на нем, умоляя не стрелять.
– Он мужлан, с таким не стоит связываться, – притянув его за руку к столу, объясняла она дрожащим голосом, промокая платочком слезы в уголках глаз.
– Вы правы, Анна-сан. Мы не будем портить такой хороший вечер. Я поговорю с ним потом. – Дзенсаку налил в ее и свой бокалы вина и предложил по-японски:
– Кампай!
Соседи по столу оживленно поддержали их, и веселье приняло еще больший размах. После полуночи к Дзенсаку подошел Азарянц и прошептал что-то на ухо, косясь в сторону Насти. Тот согласно кивнул головой и, вернувшись к столу, сказал:
– Анна-сан, господин генерал срочно что-то хочет вам сообщить по телефону.
Азарянц проводил жену Нимчинова до своего кабинета и вежливо остался снаружи, чтобы не мешать разговору.
Настя услышала в трубке неожиданно взволнованный голос Вакамацу:
– Обстановка изменилась, Кицунэ-сан. Сиро Исии приказал мне вылететь вместе с вами в Харбин. Пусть живые бомбы нанимают возницу и двигаются с моим пропуском к границе. Вас я буду ждать завтра утром на летном поле возле городка Якеши, что находится у подножья Большого Хингана, невдалеке от нашей лаборатории. Дзенсаку знает, где это место, и довезет вас на своей машине.
– Спасибо, господин генерал! Я бесконечно вам благодарна, что вы не отправляете меня в Советский Союз! – В голосе Насти прозвучала такая искренняя радость, что Вакамацу довольно усмехнулся, подумав, что не ошибся в сороковом году, завербовав Хитрую лису.
Он и не подозревал об истинной причине радости Черных. Все эти дни Настя мучительно пыталась решить две несовместимые задачи: спасти отряд и самой остаться в Маньчжоу-Го, чтобы приступить к выполнению второго задания Судоплатова по внедрению в научно-исследовательский центр японцев в Харбине. Благодаря инициативе генерала теперь все решалось очень просто.
– Забираем вещи и покидаем гостиницу через черный ход, – негромко скомандовал Мамаев.
– А как же Черных? – спросил Краснов, торопливо поднимаясь следом за ним по лестнице.
– Она задержит жандармов сколько сможет. Собираемся во дворе гостиницы возле машины Дзенсаку. Настя приведет его туда.
Мамаев торопливо открыл ключом дверь в комнату. На фоне окна вырисовывалась мужская фигура. Он потянулся к выключателю.
– Не включайте свет, товарищ капитан. Под окном, кажется, кто-то есть, – услышал он приглушенный голос Егора.
– Как прошла радиосвязь?
– Беркут приказал немедленно покинуть город и отправиться на постоялый двор в долине Бурхаг. Они сообщили, что пароль тот же.
– Понятно. Успенский где?
– В комнате под замком, связанный. Что-то все у нас слишком гладко проходит, товарищ капитан. Жандармов нагнали, а они коньяк беззаботно хлещут, непохоже это на японцев.
– Меньше рассуждай, младший лейтенант. Главное, мы на свободе. Наше дело – продолжать выполнять задание. Уходим! – щелкнув замками саквояжа, приказал Мамаев и направился к двери.
Они крадучись пробрались в темный угол двора, где стоял седан японского поручика. Дверь автомобиля приоткрылась. Краснов замахал рукой, приглашая их в машину.
– Ждем Черных и уезжаем из города. Ты и Комогорцев остаетесь снаружи и берете поручика. Машину поведу я, эти места мне хорошо знакомы, – сказал капитан, садясь за руль.
Ждать пришлось недолго. Веселый, оживленный голос Насти дал понять, что она не одна и они идут к машине. Не ожидавший нападения Дзенсаку свалился после удара по голове, как куль с картошкой. Его торопливо запихали на заднее сиденье между Черных и Егором. Краснов устроился на переднем сиденье.
– Ты там его не убил? – спросил Мамаев Егора, осторожно выезжая со двора с выключенными фарами.
– Живой. Я его аккуратно пристукнул, просто хлипкий какой-то попался, – оправдался тот. – Зачем он вообще нам сдался?
– Он важный свидетель. Поручика надо переправить на нашу сторону. Свяжи его и рот заткни, – ответила Черных.
Пропетляв по темным улицам, они выбрались на проселочную дорогу и направились на восток. Постоялый двор, о котором говорилось в радиограмме, находился километрах в десяти от Хайлара. Мамаев завербовал его хозяина, татарина по национальности, еще в сорок четвертом.
Ночь стояла тихая, безветренная. Набежавшие тучи закрыли месяц, и начал накрапывать мелкий, прозрачный дождь. Здесь, вдали от границы, ни японских, ни казачьих разъездов не было. Их исчезновение вряд ли быстро обнаружат. Терпеливые японцы будут дежурить до утра, ожидая распоряжения своего начальства. Поэтому за городом ехали с включенными фарами. Вскоре в степи замаячил свет одинокого фонаря. Мамаев остановил машину, обернувшись, сказал:
– Сидите здесь. Переговорю с хозяином и вернусь.
Постоялый двор Мусы Шакирова представлял собой смесь монгольского караван-сарая и русского трактира. К глинобитному двухэтажному зданию прилегал большой огороженный участок для стад рогатого скота, отар овец и свиней, которых в большом количестве перегоняли из Монголии в Китай. В четырехугольном дворе были устроены стойла для вьючных животных – лошадей, мулов, ослов, стояли сараи с запасом сена и амбары с фуражом.
Мамаев постучал в широкие двухстворчатые ворота. Кидаясь на широкие доски, громко залаяли собаки, спущенные на ночь с цепи.
– Хэн байна? – спросили на монгольском.
– Позови Мусу Шакировича, – ответил Семен.
– Он уже спит, – сказал уже на русском мужчина.
– Передай ему, что я привез из Харбина костюм из синей чесучи. Он будет рад.
– Жди там, – буркнул тот в ответ. Шаркая ногами по песку, человек направился к дому.
Вскоре послышался громкий хозяйский окрик на собак. Скрипнул засов, и открылась боковая калитка. За ограду вышел низенький полный мужчина в холщовой белой рубахе, суконных штанах и круглой тюбетейке на голове. Высоко подняв керосиновый фонарь, хозяин посветил в лицо гостю.
– Я заказывал костюм коричневого цвета. Вы все снова напутали. Яшка, иди к себе. Я гостей сам приму, – повернувшись к охраннику, хмуро приказал Муса.
Семен облегченно вздохнул. Ответ на пароль прозвучал правильно. Явка не была провалена. Когда Яшка скрылся за дверями сторожки, Мамаев представился:
– Здравствуйте, Муса Шакирович. Я Тимур Батоевич Нимчинов. Постояльцев много?
– Японцев нет. Пять гуртовщиков гонят стадо коров в Хайлар, да один знакомый купец добирается до Тологоя. В августе несезон путешествовать. Все сенокосом занимаются.
– Мне надо спрятать до завтрашнего вечера машину, так, чтобы никто не увидел.
– Загоним в дальний сенник, завалим сеном, не увидит никто. Идемте, я открою задние ворота. – Хозяин постоялого двора пошел вдоль ограды, освещая фонарем дорогу.
Когда он отдал ключи от висячего замка, на который запирался сарай, Семен протянул ему пачку купюр:
– Вот оплата. Вы идите в дом. Мы сами тут управимся. Пробудем у вас до завтра. Приготовьте нам две комнаты.
– Управляйтесь. Работники все на покосе, никто не помешает. Я собак на цепь посажу. Гости их боятся и во двор ночью не сунутся. А Яшку в дом позову, чтобы постель приготовил. Ужин подать?
– Принесите в комнаты.
Отдав Семену фонарь, хозяин ушел.
Мамаев вернулся к стоявшей в степи машине и подогнал автомобиль к сараю. Краснов и Комогорцев стали закидывать сеном машину с находившимся в ней японским поручиком, Черных отозвала Мамаева в сторону.
– Товарищ капитан, вы завтра уходите с отрядом к границе, а я продолжу выполнять задание Ставки. Мне будет нужен ключ от сарая. Ночью я освобожу Дзенсаку, и он отвезет меня в Якеши на аэродром. Так надо. Вакамацу без поручика мне не поверит.
Ошеломленный ее просьбой, Мамаев молчал. Настя осторожно взяла его за руку:
– Это приказ Зеленина. Не хотела никому говорить. Мне Вакамацу показал в лаборатории такое… – она замолчала, подбирая слова, – это даже рассказывать страшно, не то что смотреть… Они нелюди, Семен, их даже зверями не назовешь… такое звери с себе подобными не совершают. Они людей называют «бревнами» и заживо их вскрывают, чтобы увидеть процесс своих экспериментов. Этих выродков надо остановить любой ценой.
Услышав, как слезы заклокотали в горле Насти, Мамаев притянул ее к себе, крепко прижал и прошептал, уткнувшись в макушку:
– Не женское это дело – с нелюдями воевать! Они же чудовища, они сожрут и не подавятся. Я за тебя боюсь.
– Так надо. Меня к этому готовили. Да что я тебе объясняю, ты знаешь все лучше меня, – отстранившись, возразила она.
Мамаев растерянно смотрел на нее, такую сейчас беззащитную, хрупкую, и сжимал в бессилье кулаки.
– Ты должен будешь сказать ребятам, что я предательница и сбежала с японцем, – прервав молчание, произнесла с тоской в голосе Настя.
– Ключ я занесу в твою комнату, когда не будет лишних глаз, – ответил Семен, задавливая нарастающую бурю ярости.
– Я пойду в дом, – через силу улыбнулась она.
– Иди, мы управимся сами.
Постояльцы прошли через просторные сени в дом. Невдалеке от двери, возле лестницы, располагался широкий прилавок, на нем стояла керосиновая лампа. Сразу за первым лестничным маршем находилась большая комната. В ней, как в кафе, стояли накрытые клеенкой столы и деревянные стулья. По опыту путешествий по Барге Мамаев знал, что на первом этаже находится жилье хозяина, кухня, в которой два-три повара и столько же судомоек заняты приготовлением еды и мытьем посуды. Второй этаж занимали номера, разделенные между собой тонкими деревянными перегородками. Прислуга обычно жила в пристройке к основному дому.
Муса показал гостям их комнаты. Одна была побольше, в ней стояли три кровати, стол, три стула и вешалка под одежду. Вторая комната была обставлена получше, в ней имелся даже рукомойник, а односпальная кровать была заправлена шелковым китайским покрывалом. Здесь поселилась Черных. Хозяин принес в большую комнату холодное мясо, хлеб и чайник с успевшим остыть чаем. После ужина Анастасия ушла к себе.
Через некоторое время Семен зашел к ней в комнату и молча подал ключ. Тонкие теплые пальцы коснулись его ладони. Он удержал ее руку, притянул Настю к себе, нашел чуть влажные губы и жадно поцеловал. Ее узкие плечи вздрогнули, она вся замерла, отстранилась и прошептала с тоской:
– Не надо, Семен. Поздно. Как же у нас с тобой все поздно! Ты, главное, прости меня за все!
– Ну что ты, глупая. Главное, что мы вместе сейчас. Я не хочу, чтобы у нас с тобой все закончилось, так и не успев начаться. А все остальное мы решим потом, – обхватив широкими ладонями ее лицо, горячо заговорил он, отыскивая неподатливые губы.
– Ты прав! – Настя подалась к нему, неожиданно сильно и горько обняла, прошептала: – Все остальное потом. Ты прав!
Мамаев поцеловал Настю и вышел во двор, чтобы помочь ей незаметно освободить Дзенсаку. Настя лежала, уткнувшись лицом в подушку, на которой недавно покоилась голова Семена. Она даже не представляла, что такое с ней может случиться. Мужчин для нее, кроме Димы, не существовало. Попробовать заменить его кем-то другим было все равно что заменить прожитую жизнь. Еще вечером, да нет, часом раньше, она и не думала о том, что такое может произойти между ней и Мамаевым. Она тяжко вздохнула, стараясь избавиться от совершенно бессмысленной и неудержимо щемившей сердце тоски. Надо было вставать и идти во двор к сеннику. А сил не было. За дверью комнаты был рубеж, за которым навсегда исчезало все самое дорогое и близкое, исчезала мама, брат Васенька, дом, исчезал внезапно ставший родным Мамаев… Надежды когда-то вернуться в Россию после выполнения задания не было. Тяжко вздохнув, она села, растерла ладонями лицо, прогоняя усталость, натянула платье, нашарила ногой туфли под кроватью. Мелькнула горькая запоздалая мысль, что ребята не простят ей побег и расценят его как предательство. Но изменить уже ничего было нельзя. Пока они спали, нужно было выбраться вместе с Дзенсаку из постоялого двора и ехать в Якеши.
Настя не знала, почему собаки с детства относились к ней дружелюбно и никогда ее не трогали, поэтому шла по двору без опаски. Псы, помахивая приветливо хвостами, гремели цепями. В серых предрассветных сумерках Семен уже разрыл сено и открыл старый ржавый замок. Створки ворот с лязгом распахнулись. Настя молча обняла его, поцеловала и шепнула:
– Уходи.
– Береги себя. Как же страшно тебя туда отпускать! – произнес он каким-то скрипучим голосом, не выпуская ее из рук.
– Уходи, Семен, иначе нам будет еще больнее. – Она отстранилась от него и сделала шаг назад.
Резко повернувшись, Мамаев пошел к дому.
Бессильно опустив руки, Настя подождала, когда он скроется за углом, потом вошла в сенник, торопливо разрыла сено и добралась до задней дверцы автомобиля. Дзенсаку пыхтел на сиденье, пытаясь развязаться. Ухватившись за торчавшую у него изо рта тряпку, она вытащила кляп. Потоку злой брани, извергаемой японцем, казалось, не будет конца.
– Замолчите, иначе я снова заткну вам рот! – не выдержала Настя. – Генерал Вакамацу вчера передал вам по телефону приказ отвезти меня на летное поле недалеко от станции Якеши. Он ждет нас там, мы летим с ним в Харбин.
– А с этими что будет? – зло спросил поручик.
– Не переживайте! С ними разберутся и без нас.
Растирая занемевшие руки, Дзенсаку распинал сено из-под «тойоты» и сел за руль, Черных устроилась на заднем сиденье.
Автомобиль выехал на проселочную дорогу и направился на юго-восток, к предгорьям Хингана. Кругом поднимались еще окутанные серым туманом сопки. Дорога то извивалась по склону горы, то ныряла в распадки между сопок. Вдруг предрассветную тишину нарушил гул самолетов. Дзенсаку, резко нажав на тормоза, остановился и выскочил из машины. Настя выбралась следом за ним. Задрав голову, они смотрели на летевшие низко над землей самолеты с красными звездами на крыльях, направлявшиеся в сторону Хайлара.
– Что это? – удивленно спросила она.
– Это война! Русские напали на Японию, – сжимая кулаки, ответил побледневший поручик.
«Ты не прав, японец! Наши ребята летят освобождать от вас Китай!» – провожая с затаенной радостью тяжелые бомбардировщики, подумала Черных.
– Садитесь в машину, Анна-сан. Я должен доставить вас к генералу. – Дзенсаку открыл перед ней дверцу машины.
Они мчались по безбрежной степи, дорога постепенно поднималась вверх, кругом ни деревьев, ни даже кустика, только сопки, а между ними солончаки. Когда солнце поднялось над горизонтом, она резко уклонилась вправо, скрываясь за пригорком, обогнула островерхую сопку и оказалась перед покрытой редким лесом долиной. Внизу виднелись маленькие строения и силуэт самолета на летном поле.
– Мы успели, Анна-сан! Господин генерал ждет нас! – радостно улыбнулся ей Дзенсаку, блеснув зубами.
– Спасибо вам, господин поручик. Простите меня, что я была груба с вами, – сказала Черных, обрадованная, что закончилась эта бесконечная езда по пустынной степи и она скоро доберется до цивилизации.
Вакамацу поджидал их возле самолета. Нетерпеливо шагнув к Дзенсаку, приказал:
– Поручик, даю вам два часа на отдых и отправляйтесь в штаб 4-й армии в Цицикар. Свяжитесь по спецсвязи с начальником оперативно-стратегического отдела штаба Квантунской армии Мацумурой Томокацу. Скажите ему, что, когда я был в пути на аэродром Якеши, мне сообщили, что русская авиация разбомбила сначала ложный объект, а потом, во второй волне, уничтожила и нашу базу. Видимо, у сотрудников сдали нервы, и они засветились. Из шестисот человек в живых остались единицы. Анастасия-сан, не ведая того, вы спасли мне жизнь, и я благодарен вам за это, – склонился он перед Черных в поклоне, – нам пора отправляться, прошу вас, – пригласил ее жестом к самолету.
Чутко спавшего Мамаева, разбудил стук в дверь. Вытащив из-под подушки пистолет, изъятый у японского поручика, он бесшумно подошел к двери.
– Господин Нимчинов, выйдите на минутку, – испуганно шипел под дверью Муса.
Семен откинул крючок и выглянул.
– Хайлар бомбят, – прошептал хозяин постоялого двора, не обращая внимания на наведенный на него пистолет.
– Кто бомбит?
– Наверное, американцы.
– С ума сошел? Где мы, а где американцы, – промолвил из-за спины Мамаева Краснов и, быстро натянув сапоги на босые ноги, торопливо спустился во двор. За ним из дома выскочили все остальные. На востоке – там, где стоял город, висел багровый от горевших зданий дым, доносился гул самолетов.
– Это не американцы. Это наши штурмовые бомбардировщики Пе-2 утюжат фугасными снарядами, – прислушавшись, произнес Илья.
– Началась, – сказал Мамаев, растерянно взъерошив волосы.
– Кто началась? – испуганно спросил Шакиров.
– Война против самураев началась, Муса. Дождались! Егор, иди разбуди Настю, что-то она разоспалась сегодня.
Егор вернулся быстро. Черных в комнате не было.
Двери сенника стояли нараспашку. Машины в сарае не было, японского поручика тоже. У ворот валялись перерезанные веревки и тряпка, которой они затыкали рот Дзенсаки.
– Ушла! Всех нас провела и сбежала вместе с японцем, – зло пиная по двору солому, взъярился Мамаев.
Краснов и Комогорцев растерянно смотрели на бушевавшего капитана.
– Уходить вам отсюда надо. Наши войска еще не подошли, до города недалеко, жандармы быстро по их наводке нагрянут. У меня есть землянка недалеко отсюда, о ней никто не знает, я тайком ее вырыл, – сказал Муса.
– Нам рация нужна, надо отправить срочное сообщение, – возразил Мамаев.
– Так рация в землянке. Я ее и вырыл для этого. Идите собирайтесь, а я пока лошадь в телегу запрягу и провизию соберу.
Полковник Хайрутдинов[75] – заместитель командующего 36-й армии по тылу, ехал в Староцурухайтуй, чтобы организовать подготовку к передислокации штаба армии. Жаркий степной ветер приносил в открытый кузов «виллиса» горько-пряный запах полыни. Дорога шла вдоль прихотливо вьющейся реки, потом уклонилась влево и, окруженная горами, потянулась по дну длинной, заросшей травой ложбины. Из-за пригорка показался поселок, расположенный на скате сопки. Улицы и улочки протянулись вдоль и поперек, сбегая своими домами к самому берегу. Село стояло на российско-китайской границе, на излучине Аргуни. На восточном берегу виднелись дома и фанзы китайского поселения Хэйшаньтоу. Между населенными пунктами с давних времен существовал пограничный переход. На советской стороне, на круто обрывающейся к берегу сопке, стояла застава с пунктом пропуска.
Подыскивать нужное помещение помогал председатель сельсовета, высокого роста седовласый старик. Они шли по улочкам села, застроенным одноэтажными деревянными домами, мимо огороженных плетнями дворов для загона скота. Обычай белить избы не только внутри, но и ставни на окнах, столбы и решетку навеса над крыльцом придавали домам нарядный вид. Пока шли к деревенскому клубу, председатель охотно рассказывал:
– Наши казаки еще с тысячи семьсот двадцать восьмого года стерегли границу по распоряжению царского посла в Китае графа Владиславич-Рагузинского. Сначала здесь поставили пограничный караул, позже построили Цурухайтуевскую крепость[76]. Гарнизон в крепости был небольшой – полурота Селенгинского полка и сорок шесть казаков. Но все было устроено как положено: казармы, две небольшие пушки, дом для коменданта, церковь, а вокруг стояли казачьи дома. После образования Забайкальского казачьего войска наша слобода стала станицей, в ней разместился штаб второй конной бригады. Третий и четвертый конные казачьи полки охраняли участок границы от Акши до станицы Горбиченской на реке Шилке. После Гражданской, в тридцать первом году, жители Староцурухайтуя объединились и создали колхоз имени Сталина. Перед войной колхоз считался зажиточным. В хозяйстве было четыре животноводческие фермы, маслозавод, школа-четырехлетка, колхозный клуб, детские ясли, сельмаг, фельдшерский пункт. С китайцами мы всегда жили дружно, торговали с ними, пока японцы не пришли.
– Почему такое название у села необычное? – заинтересованно слушая председателя, спросил Хайрутдинов.
– Сурхай по-бурятски означает «щука», сурхайта по-эвенкийски – «щучье». У нас тут такая рыбалка, Ильяс Хайрутдинович, и сазаны, и таймени водятся. Острогой рыбу колем. Только последнее время не до этого стало. После вспышки сапа и ящура санитарные врачи запретили рыбачить и воду из реки сырой пить. Народ говорит, что это японцы нашу кормилицу Аргунь испоганили. Совсем при них житья не стало.
– Вы правы. У нас в укрепрайоне во время войны солдаты спали, не снимая снаряжения, кони оседланными стояли. Самолеты со стороны Маньчжурии, как хозяева, на нашу сторону залетали. А поддаваться на провокации было нельзя. Оно и понятно, не сдюжила бы страна два фронта, – поддержал его полковник.
– К нам с того берега агитаторы приходили, призывали поддержать белоказаков, когда они с японцами перейдут границу, чтобы на нашей земле построить Азиатское государство вплоть до Байкала. – Старик, усмехнувшись, покачал головой, достал из кармана кисет с махоркой, аккуратно нарезанные из газеты листочки бумаги и сделал самокрутку. Чиркнув самодельной зажигалкой, прикурил, сосредоточенно почмокивая губами.
– И куда вы того агента дели?
– Отвели, как положено, на заставу. Агитаторы, конечно, сладко поют, только и мы не лыком шиты, наслушались от китайцев, которые семьями на наш берег бегут, какую им рабскую жизнь «освободители» устроили. Налогами обложили, землю отбирают, толпами сгоняют на строительство крепостей и дорог. Девушек молоденьких в дома утех для солдат забирают. Мужчин, способных держать ружье, при малейшем подозрении сажают в жандармерию. Да и мы, забайкальцы, не забыли японской интервенции. Сколько народу полегло во время Гражданской войны[77].
– Долго в этих краях Гражданская бушевала?
– В апреле восемнадцатого казаки нашего села организовали красногвардейский отряд. Я тогда молодым еще был. Тоже вступил. Потом мы объединились с Зоргольским отрядом. Пять лет воевали. И в степи прятались, и по лесам скитались. Если бы не поддержка народа, не сдюжили бы тогда. Морозы у нас сами знаете, какие лютые. Селяне нас всем снабжали: продовольствием, одеждой, лошадями, разведку для нас вели. Японцы бесились, говорили, что каждый куст, каждый ребенок – это наши глаза и уши. За связь с партизанами каратели целые деревни казнили, но сделать ничего не могли. Не думаю я, товарищ полковник, что крестьяне и казаки тогда отдавали свои жизни ради идеи, не шибко тогда простой народ в политике разбирался. Мы воевали против врага, который грабил нашу землю, убивал наших близких, сжигал наши дома. Девятнадцатого ноября двадцатого года на станции Мациевской дали белым последний бой и прогнали семеновцев на территорию Маньчжурии. После этого еще два года Забайкальская кавалерийская дивизия не могла вернуться в свои станицы, до самого Тихого океана дошла.
Ильяс Хайрутдинович молча кивал, слушая слова старого казака, разгоряченного воспоминаниями.
Под штаб отвели колхозный клуб и пустующую в летнее время школу. Председатель не расспрашивал полковника, зачем понадобились помещения. Понимал казак, проживший свои годы рядом с границей, что технику к порубежью стягивали не зря, видно, настала пора поставить японцев на место.
Лучинский легко взбежал на крыльцо сельского клуба, ненадолго приостановился, оглядел заполненное техникой и разными службами село. В поздних августовских сумерках отовсюду доносились завывания автомашин, отголоски команд, возле здания громко перекликались протягивающие провод связисты. Это была знакомая суета, которая всегда возникала при размещении крупного штаба.
«Наступление-наступление, одно дело – планировать его на картах, другое дело – приводить в движение громоздкую махину армии, чтобы все было слажено, отработано, как говорят, без сучка без задоринки, – подумал он. – На войне не бывает репетиций, нет черновиков, которые можно изорвать и переписать набело, на войне все пишут кровью. Мера необходимости применить власть лежит от начала и до конца на твоих плечах и на твоей совести. Превысил власть – кровь, не использовал ее в нужную минуту – тоже кровь».
– Похоже, все собрались, Александр Александрович, даже Фоменко[78] успел приехать, – отвлек от мыслей член Военного совета Шманенко, кивая на сверкающий никелем трофейный «хорьх» заместителя командующего армией.
– Значит, и мы подъехали вовремя, Василий Кузьмич, – ответил командарм и прошел мимо часового внутрь здания.
В доме, несмотря на сквозняк из открытых настежь окон, было жарко и накурено. В большой комнате с закрытыми плотными шторами горели желтым светом электрические лампочки. Вызванные на военный совет офицеры сидели на стульях и табуретах за большим овальным столом.
При виде Лучинского начальник штаба Рогачевский[79] одернул китель и, строго взглянув на присутствующих, басовито подал команду встать. Все поспешно потушили в пепельницах папиросы и встали, приветствуя нового командующего армией. Командарм поздоровался, снял фуражку, не глядя подал ее услужливо стоявшему за спиной адъютанту и прошел во главу стола. Оглядев генералов из-под неровных широких бровей светлыми пронзительными глазами, внезапно подумал: «Молодые ведь еще, а виски уже седые. Многим и сорока не было, когда началась война. И сейчас перед ними снова стоит громадная задача – не дать развязаться еще одной большой войне, наполовину разрушенная страна не выдержит второй такой битвы. Враг спрятался за крепостями злой, уверенный в своей непобедимости, и сломать эту уверенность нам надо будет быстро».
– Прошу садиться ближе к столу, товарищи офицеры.
Все шумно придвинули стулья и табуретки. Командарм взял лежавшую на краю стола указку и, постукивая ею по раскрытой ладони, заговорил:
– Наступление на Маньчжурию начнется в ноль часов десять минут по читинскому времени. В течение первых двух суток нам предстоит скрытно форсировать Аргунь, стремительно преодолеть сто двадцать километров и овладеть перевалом через хребет у горы Хайрхан. – Указка скользнула по расстеленной на столе карте, отмечая названные населенные пункты. – Направление наступления запирается двумя укрепрайонами. В Маньчжур-Чжалайнорском находятся Хинганский кавалерийский полк и части восьмого погрангарнизона численностью до тысячи двухсот человек. – Командарм обвел указкой кружок на карте невдалеке от границы, провел линию по железной дороге и остановилась на городе Хайлар, расположенном на западной стороне Большого Хингана. – Второй укрепрайон расположен в ста двадцати километрах от границы. Он главный заслон японцев на пути к Хинганским перевалам, за которым прячутся главные силы Квантунской армии. Через города проходит узел шоссейных и железных дорог на Восточную и Южную ветви КВЖД. В гарнизоне Хайлара располагаются штаб шестой японской армии, штаб восьмого погрангарнизона и части отдельной смешанной 80-й бригады Квантунской армии численностью до шести тысяч человек.
Офицеры внимательно слушали нового командарма. Строгий взгляд глубоко посаженных глаз, тяжелый подбородок, упрямо сжатые тонкие губы говорили о его крутом нраве. Звезда Героя Советского Союза на левой стороне груди и внушительная колодка орденов на стального цвета мундире говорили о его успешном управлении войсками. Лучинский докладывал скупыми, выверенными словами. Было видно, что за короткий срок он тщательно ознакомился с обстановкой и просчитал все детали плана предстоящей операции.
– Наступать будем без артиллерийской подготовки. Действуя в оперативной связи с другими армиями фронта, нам нужно будет последовательно решить несколько задач:
Передовому подвижному отряду армии предстоит форсировать реку Аргунь вслед за пограничниками и, стремительно преодолев пустынно-степную местность, выйти к исходу первого дня на северный берег Хайлархэ – так называют китайцы Аргунь, овладеть переправами и южной частью берега для создания плацдарма для дальнейшего наступления армии.
Главный удар будет нанесен на левом фланге на участке Дурой – Староцурухайтуй. Отсюда будут наступать в южном и юго-восточном направлении 86-й и 2-й стрелковые корпуса, усиленные танковой бригадой и артиллерийско-минометными подразделениями. Основные силы армии пойдут в обход укрепрайонов. Их ближайшая задача – нанося удар с севера-востока, захватить перевалы и разгромить Хайларскую группировку противника, не допуская ее отхода к Большому Хингану.
На правом фланге армейская группа под командованием генерал-лейтенанта Фоменко в составе 293-й и 298-й стрелковых дивизий, усиленных двумя отдельными артиллерийско-пулеметными бригадами, бронепоездом, минометными и артиллерийскими полками будет наступать из района Даурия – Отпор в обход станции Маньчжурия с востока. Захват укрепрайона будет осуществляться путем высадки десанта с бронепоезда. После разгрома Чжалайнор-Маньчжурского укрепленного района вспомогательная группировка, продолжит движение вдоль линии железной дороги на рубеж реки Имингол, до соединения с основными силами армии.
2-й стрелковый корпус будет наступать в юго-восточном направлении вдоль реки Ган, прикрывая левый фланг армии, с целью очищения территории от противника, захвата станции Якеша и переправ через Хайлархэ.
Поддержку с воздуха будет осуществлять истребительная, штурмовая и бомбардировочная авиация 12-й Воздушной армии.
По приказу командующего фронтом маршала Малиновского первыми в наступление пойдут пограничники и армейская разведка. Они создадут плацдарм для наступления основных частей армии. Товарищ Шишкарев[80], сообщите о подготовке к предстоящей операции, – обратился командарм к заместителю командующего Забайкальским фронтом по охране тыла.
Из-за стола встал крепкого сложения генерал-майор. Пригладив ладонью зачесанные назад густые волнистые волосы, он с педантичностью кадрового военного начал доклад:
– В Джалиндском, Нерчинско-Заводском, Сретенском и Краснознаменном Даурском пограничных отрядах создано свыше ста отрядов нападения[81]. Пограничники будут направляться на самые сложные участки для ликвидации вражеских кордонов. Отряды состоят из группы разведки, одна-две штурмовые группы, группы блокирования и резерва, а также им приданы радисты, санитары и проводники из разведывательных групп погранчастей. Плавсредства выделили с таким расчетом, чтобы мог переправиться за один раз весь отряд, предусмотрена охрана катеров и лодок. Они скрытно переправятся на китайскую сторону, ликвидируют пограничные полицейские посты, опорные пункты, мелкие японские гарнизоны, расположенные на границе. Главные силы японцев дислоцируются по ту сторону Хингана. По эту сторону у противника лишь войска прикрытия и сплошной обороны нет. Поэтому в пограничных районах, находящихся вне зоны главного удара, будут действовать пограничники и мелкие войсковые группы силами до полка включительно. – Шишкарев выжидательно замолчал, испытующе глядя на Лучинского.
– Спасибо, Михаил Николаевич! Ваши бойцы и офицеры сделали многое, чтобы эта война была молниеносной и с малыми потерями. Не сомневаюсь, что и при наступлении воины-чекисты выполнят с честью свои боевые задачи, – поблагодарил командарм. – Как отработали свою задачу инженерные части? – обратился он к командиру инженерно-саперной бригады полковнику Попову.
– Все подготовлено, Александр Александрович. За два дня до назначенного времени инженерные части на направлении вспомогательного удара устраивали проходы в наших минных полях, противотанковых рвах и проволочных препятствиях. Всего проделано семнадцать проходов. На направлении главного удара Аргунь имеет труднопроходимую заболоченную пойму. Для преодоления этой преграды инженерные войска армии изготовили две тысячи восемнадцать щитов, сто семьдесят погонных метров деталей мостов и двенадцать тысяч пятьдесят погонных метров фашин. С захватом плацдармов понтонеры приступят к наводке понтонных мостов[82].
– При постановке боевых задач командирам и штабам обратить особое внимание на боевое обеспечение продвижения колонн. Необходимо в каждом полку первого эшелона создать разведывательные группы в составе взвода бронетранспортеров и взвода автоматчиков, – подал голос Фоменко.
Лучинский повернулся к нему всем корпусом и со скрытым интересом посмотрел на своего заместителя. Фоменко командовал 36-й армией с сорок первого года. Все годы войны ему пришлось готовить резервные части и соединения для действующей армии, которые потом участвовали в битвах под Москвой и Сталинградом. Одновременно армия находилась в постоянной готовности к отражению возможного нападения Японии, но в июне сорок пятого его сместили и поставили заместителем командарма. Красивый щеголеватый генерал-лейтенант пока ни разу не выразил своего недовольства тем, что в самую горячую пору оказался на вторых ролях.
– Вы правы, Сергей Степанович. Для успеха наступления важно учесть все! Особо напоминаю. – Лучинский постучал кончиком указки по столу. – Необходимо создать запас воды на всем пути следования. Вопрос о воде должен стоять наравне с обеспечением боеприпасами, горючим и продовольствием. Личному составу выдать заполненные водой фляги, на каждый танк установить железные бочки, каждой полевой кухне иметь автоцистерну. Медицинскому составу осуществлять проверку колодцев, тщательно контролировать качество питьевой воды. Что можете добавить вы, Василий Кузьмич? – обратился Лучинский к Шманенко.
– Политсовет армии выполнил все задачи. Личному составу армии зачитано Заявление Советского правительства о вступлении СССР в войну с Японией, а также доведен приказ на наступление. Во всех частях прошли партийные и комсомольские собрания. Солдаты рвутся в бой, товарищ командующий. Посчитаться с японцами особенно хотят забайкальцы, – доложил бригадный комиссар.
– У них свой особый счет к самураям. С Русско-японской войны не было мира на Дальнем Востоке, – вмешался в разговор Фоменко.
– Значит, пришла пора навести порядок и здесь. – Лучинский встал со своего места, завершая Военный совет. – Сергей Степанович, вы возглавляете вспомогательную группировку, вам пора отправляться на правый фланг, – напомнил он своему заместителю, взглянув на часы.
В пади Загон виднелись в низине башни танков и самоходок, невдалеке от них стояли машины с обтянутыми брезентом «катюшами». Автомобили медицинского спецотряда[83] – четыре крытых «студебекера»-кунга, четыре машины ЗИС и полуторка Алексея – прятались в заросшей тальником ложбине.
Сегодня днем подразделения собрали на митинг и зачитали Заявление Советского правительства правительству Японии. Потом много говорили о святой справедливости, что война – единственное средство, способное приблизить наступление мира, что настала пора освободить порабощенные японским милитаризмом народы.
Бойцы горячо поддерживали речи и громко кричали «ура». А сопки вокруг пестрели цветами – кивали золотисто-желтыми головками лилии, пылал малиновыми костром в зеленой траве кипрей, кипел белой пеной белоголовник, какие-то птахи высвистывали свои незамысловатые песни. Краски и звуки были такие мирные, что слово «война», задвинутое в дальние уголки сознания после победного майского салюта, казалось чуждым и неуместным.
Душа не хотела верить, что снова засвистят пули, начнут рваться снаряды, калеча и уродуя тела молодых ребят, что снова матери и жены застынут у порога, ожидая весточки от дорогих и любимых, что снова наступят страдания и лишения. Пока военные ехали мимо деревень, нагляделись на разруху. На окнах домов то тут, то там перекладины из почерневших досок. Заборы развалились, накренились избы, во многих дворах поднялась лебеда и крапива. Куда ни кинь глаз, всюду нехватка хозяйских рук.
Никто в эту ночь не спал. Одни, накрывшись плащ-палатками, писали письма домой, другие собирались группами и о чем-то тихо переговаривались, обсуждали, насколько затянется эта война. Смогут ли они сломить противника сразу? На Халхин-Голе самураи показали, насколько сильна их авиация, страшно было представить, что пилоты-камикадзе прорвутся через границу и станут бомбить забайкальские села и города.
По степным просторам потянуло августовской прохладой, и Антонина забралась в кабину. Баир лежал в кузове, укрывшись плащ-палаткой. Фрося и Лешка сидели на траве, прислонившись к колесу, пахнущему нагретой резиной и пылью.
– Синица, ты почему так войны боишься? Думаешь, что прикрыть вас не сумеем? – нарушил тишину Лешка.
– Нет, не из-за этого. Я маме помогала во время войны в челюстно-лицевом эвакогоспитале. Это в кино пули и осколки в грудь попадают, а в жизни так человека уродуют, страшно смотреть. Нагляделась я там на раненых. Молодые, руки-ноги целые, а половины лица нет и жизни в глазах нет, только тоска смертная светится. Парни – ладно, оклемаются, вы же у нас теперь нарасхват. А искалеченную девушку кто в жены потом возьмет? Я этого боюсь.
– Мы пойдем во втором эшелоне, когда дорогу от японцев расчистят. Не попадешь ты под выстрелы.
– А отряды камикадзе? Товарищ капитан говорил, что они проникают везде.
– Ну ты придумала, Синица! Они что, духи бесплотные, чтобы везде проникать? Он говорил, что смертники в плен не сдаются. Лучше скажи, у тебя жених есть?
– Нет у меня жениха. Не до того мне было, война шла, – сердито ответила Фрося.
– Да не злись ты, я же просто так спрашиваю. У меня тоже невесты нет. Все думал, что вот закончится война, вернусь домой, встречу девушку, женюсь, детей родим. Но как мечталось, не получается. Одна война едва закончилась, другая началась, потом третья, и так все шесть лет не могу попасть домой. И что ждет завтра, никто не знает.
– Леша, первый раз за все время слышу, чтобы ты запечалился, – изумилась Фрося.
– А что? Мне уже и погрустить нельзя? Эх ты, Синица! Нам, может, завтра в бой идти… я, может, о душевном хотел с тобой поговорить, – махнул рукой Лешка. Девушка не видела в темноте, как потемнели голубые глаза собеседника.
– Так ты же сказал, что мы пойдем во втором эшелоне? – растерянно возразила она.
– Кто знает, Синица, кто знает, – вздохнул он.
– Почему не выставили караул, сержант? – навис над ними командир отряда Петряев.
Они испуганно вскочили и вытянулись в струнку.
– Товарищ, майор, так по периметру взвод охранения выставлен, – растерянно ответил Алексей.
– Взвод охранения даже не заметил, как я прошел мимо них. Если бы на месте меня были японцы, вас бы всех перерезали. Где остальные?
– Отдыхают в машинах, товарищ майор, – доложила Фрося.
– Поднимайте всех, проведу последний инструктаж.
Петряев прошелся вдоль строя, остановился возле лейтенанта Котовой.
– Когда пограничники сомнут кордоны японцев и саперы наведут переправы через Аргунь, наш отряд пойдет впереди основных войск в сопровождении танков и бронетранспортеров, будем обследовать водоемы и колодцы. Вам предстоит исследовать не только воду, а проверять скот, брошенный японцами. Сержант Рыбаков и рядовой Цыренов, приказываю охранять Котову и Синицину в дороге. В бой не ввязываться. Это приказ!
Когда Петряев отошел на приличное расстояние, Котова тихо произнесла:
– Вот, Фрося, мы и узнали о нашей роли в этой войне.
В ночь на 9 августа 1945 года части Передового подвижного отряда армии[84] рассредоточились по берегу Аргуни в ожидании команды «перейти границу!». Отряд представлял собой грозную силу, в него входили 205-я танковая бригада, 152-й моторизованный стрелковый полк, самоходно-артиллерийский дивизион, отдельный истребительно-противотанковый дивизион, артполк, два минометных дивизиона, зенитно-артиллерийский полк, рота инженерно-саперного батальона. Командиром этого отряда был назначен заместитель командира 86-го стрелкового корпуса генерал-майор Бурмасов[85].
На маньчжурском берегу, на кордоне противника, было тихо – ни огонька, ни звука, даже собаки не лаяли. На фоне неба виднелись сельские домики и фанзы, справа высилось двухэтажное здание погранполицейского поста.
Бурмасов перевел бинокль на советский берег. Мелкие волны на воде мерцали в свете стареющей луны. От речного уреза уже начал подниматься клочковатый туман. Он полз на берег, уплотняясь, поднимался вверх, накрывая Аргунь молочно-белым покрывалом, по пояс скрывая возникающие, словно тени, фигуры в широких плащ-накидках и касках. Из прибрежных тальников выплывали надувные лодки штурмовиков, они пересекали границу, что проходила посередине реки, и, словно призраки, растворялись в темноте. Даурский погранотряд приступил к ликвидации японских кордонов и опорных пунктов, чтобы обеспечить переправу армейской группировке.
Неожиданно на том берегу прозвучал выстрел карабина, и на кордоне поднялась суматоха. Затрещали автоматные очереди, начали рваться ручные гранаты, непрерывно строчили пулеметы, доносились команды на японском языке. Бой разгорелся нешуточный. Покрывая все звуки, ахнули противотанковые гранаты, и японские «гочкисы» замолчали.
– Видно, дот подорвали, – напряженно произнес генерал-майор.
На кордоне вспыхнул пожар. Звуки выстрелов удалялись от границы и затихали. В блеклое предрассветное небо взлетели ракеты.
– Ну вот и все! Путь пограничники расчистили, – произнес кто-то из стоявших рядом офицеров.
Бурмасов вошел в тускло освещенный крошечной аккумуляторной лампочкой салон штабного автобуса, грузно сел возле стола с телефоном. Вокруг устроились офицеры, ждали сигнала «Граната».
– Волнуетесь, Василий Афанасьевич? – спросил начальник разведки полковник Шангин[86], глядя, как он прикуривает одну папиросу от другой.
– Немного есть, Алексей Павлович, – ответил Бурмасов.
Только он знал о сводном отряде сотрудников комитета госбезопасности, контрразведчиков из армейского отдела Смерш Забайкальского фронта и пограничников. Генерал-майору тоже было видно, что обычно хладнокровный и уравновешенный Шангин сейчас явно нервничал, нетерпеливо переступая с ноги на ногу, то и дело поглядывая на часы. Стрекот полевого телефона раздался неожиданно громко. Василий Афанасьевич взял трубку.
– Есть! – отрывисто произнес он, поднялся и, уже тихо, добавил: – Началось, товарищи!
Передовой подвижной отряд армии форсировал Аргунь в районе заставы Староцурухайтуй в девять часов утра. И, не встречая сопротивления противника, двинулся на юг, к Хайлару.
Солнце взбиралось все выше, жара густела. Вдали, над Хинганским хребтом, кучились пепельные облака, но в степь не спускались, зависали над отрогами и кочевали за скопищем людей и техники, колыхаясь в переливчатом знойном, пыльном мареве.
Жажда, как клещ, впивалась в глотку и, ненасытная, сосала влагу, высушивала горло. Рот пересыхал, склеивались губы, сплюнуть было нечем. Только пот бежал в три ручья. И непонятно было, откуда он брался в этом зное. Выпить бы водички, самую малость! Но в засушливой степи надежда была только на водовозов.
Автомобили и конные повозки артиллеристов порой застревали в песке, шоферы бросали под колеса доски, те тут же перемалывались в щепки. Измученным, рвущим постромки лошадям солдаты пособляли без понуждения, а к машинам подходили нехотя, стараясь задержаться хоть на несколько секунд в их тени и после этого, под грузчицкое: «Раз, два – взяли! Еще раз – взяли!» – толкали стреляющие бензиновыми выхлопами, рвущие моторы автомобили, упираясь в борта руками и плечами.
Медицинский отряд форсировал реку вместе с особым отрядом разведки, в распоряжении которого были стрелковая рота и взвод танков. Автоколонна шла по едва-едва накатанным дорогам, а чаще без дорог, по потрескавшимся солончакам, перемежаемым ковыльником и полынью. Около полудня показалось скопление автомашин.
– Кажется, колодец. Тормози! – схватила Фрося за руку Лешку.
Машины медицинского отряда съехали на обочину проселочной дороги. Тоня выбралась из своего «студебекера» и пошла к Петряеву.
– Антонина Дмитриевна, оставайтесь и обследуйте этот колодец. Ваши водители степь знают, если что, не заблудятся и догонят нас, а мы последуем с основными частями, – высунувшись из кабины, приказал майор.
Раздвигая бойцов, Тоня и Фрося пробрались к деревянному срубу. Солдаты напряженно наблюдали, за молоденьким лейтенантом в общевойсковой форме. Тот, размахивая пистолетом, наступал на командира отделения комендантской охраны:
– Приказываю вам отойти от колодца, сержант, или я начну стрелять! Ты что, совсем охренел от этой жары? Какой может быть приказ, чтобы не давать бойцам напиться? – кричал он, багровея лицом.
– Не положено, товарищ лейтенант. Приказ командира передвижного отряда выдавать воду только после разрешения медиков. Колодец может быть отравлен, – облизывая потрескавшиеся от жары губы, упрямо твердил старший сержант, преграждая ему дорогу.
– Кто-то из вас брал воду из колодца? – оглядев красные, запыленные лица бойцов, встревоженно спросила Котова.
– Так не подпускает охрана! – раздались в толпе возмущенные голоса.
– Разойдись, товарищи бойцы! – приказала Антонина и, повернувшись к офицеру, строго выговорила: – Прекратите размахивать оружием, лейтенант. Вам, видно, самому жара голову затуманила. А если японцы колодец отравили?
В толпе возмущенно загомонили, но от сруба отошли. Синицина покрутила ворот и зачерпнула воды из ведра в захваченную с собой бутылку. В передвижной лаборатории она налила воду в колбу, добавила туда раствор калия бихромата, концентрированную серную кислоту и поболтала. На дно выпали красно-фиолетовые кристаллы. Заполошно вскочив, Фрося выбралась из кунга и, показывая стеклянный сосуд, громко закричала:
– Антонина Дмитриевна! Антонина Дмитриевна! Не подпускайте к колодцу никого, в воде стрихнин!
– Да что же вы, гады, творите? Жара стоит, дышать невозможно, а они еще и воды не дают! – выкрикнул кто-то из толпы.
Котова отодвинула в сторону бойца, за которым спрятался кричавший, ухватила за руку тщедушного мужичонку и потащила к срубу, приговаривая:
– Ты думаешь, я не хочу пить? Может, испытаешь отраву на себе? Пей сколько сможешь! – Она толкнула солдата к колодцу. – Если не умрешь, то мы тоже водички после тебя напьемся.
– Да вы чо, товарищ лейтенант медицинской службы! Да я же так, попросту крикнул… уж пить шибко хочется, – испуганно залепетал тот и, вырвавшись из ее рук, кинулся к сослуживцам.
– По машинам! – торопливо крикнул вмиг побледневший лейтенант. Площадка быстро опустела, возле колодца осталась только охрана.
– Спасибо, товарищ лейтенант медицинской службы, спасли вы меня, – утирая рукавом на лбу испарину, благодарно произнес командир отделения.
– Это вы их всех спасли, сержант. Установите здесь табличку и никого не подпускать близко. Никого! – сурово добавила Котова.
– Синица, мы давно едем по земле другого государства, и как тебе ощущения? – сверкая голубыми глазами на сером от пыли лице, весело спросил Лешка, пытаясь приободрить утомившуюся от дороги и жары Фросю.
– Не заметила никакой разницы, словно и не выезжали из Даурии, – пожала плечами та, разглядывая побуревшие от жары сопки.
– Земля везде одна, это люди на ней границу определили. До предгорий Хингана доберемся, так тебе и вовсе покажется, что под Читу попали. Там такая же тайга.
– А ты-то откуда знаешь?
– Когда в армию уезжал, бабушка напутствовала, что еду в те земли, где в агинской степи на берегу реки Онон родился великий Чингисхан, с тех пор и заинтересовался я этими местами. Представляешь, где-то здесь его орда воевала с китайцами. Отсюда монголы дошли до Волги. А ты знаешь, что вчера купалась в Ононе? – Он вопросительно глянул на хмуро слушавшую его Фросю.
– Знаю! Не один ты такой грамотный. Я тоже в школе училась, Алешка! Туч нет, а гром прогремел. Слышал? – вдруг встрепенулась она.
– Это не гром, это пушка выстрелила. Похоже, наши наскочили на японцев, – встревоженно возразил тот.
Следом за разрывом снаряда застрочили автоматы, раздался лающий звук японского пулемета. Когда полуторка, урча, взобралась на крутой косогор, они увидели, что автоколонна и танки уходят на максимальной скорости из зоны обстрела под прикрытием дымовой завесы и огня орудий. Красноармейцы бежали к огневой точке японцев, прячась за бугорками. Из капонира дота вела стрельбу японская пушка. Вспышек при ясном солнечном свете видно не было, зато снаряды поднимали тучи песчаной земли и черного дыма. Трассирующие пули летели веером, поднимая фонтанчики песка. То один, то другой солдат застывали, уткнувшись в землю.
Взрыв встряхнул легкий танк БТ-7, выполнявший разворот, у него разорвало гусеницу, осколки продырявили бортовые баки с горючим, нагретый бензин вспыхнул, и пламя охватило броню.
– Сейчас снаряды рванут, – вцепившись в руль, сказал Алексей.
Словно в ответ, танк сотрясли разрывы – сдетонировал боекомплект. На броне повисло тело танкиста, не успевшего выбраться из пылавшей, как стог сена, машины. Онемев от ужаса, Фрося вцепилась в сиденье, представляя, как сейчас кусок железа попадет ей в грудь или в голову, и она вот так же неподвижно застынет.
Со стороны водителя по машине дробно простучал град пуль. Лешка попытался сдать назад, но задний борт их грузовика вплотную прижал «студебекер». Громко матюгаясь, он перегнулся через Фросю, распахнул дверцу и вытолкнул ее из кабины, потом выбрался сам.
– Ой, мамочка! Ой, страшно-то как! Ой, мама-а! – Пригибаясь от невидимых пуль, Фрося бежала за Лешкой, громко причитая и прикрывая голову руками.
Добрались до «студебекера» благополучно. Лешка толкнул полумертвую от страха Фросю на колени Котовой, наорал на растерянного Баира и, вскочив на подножку, велел тому сдать назад.
Когда «студебекер» оказался под прикрытием высокой сопки, сержант приказал:
– Ждите меня здесь. Я полуторку из-под огня выведу.
– Колонна уходит от нас! – испуганно выкрикнула ему вслед бледная, как полотно, Антонина.
– Куда они уйдут без пехоты? – отмахнулся Алексей. – Танки из-под огня выводят. Там у дота все пространство пристреляно. Переждем бой, потом двинемся следом за ними.
– Леша, я с тобой! – заполошно кинулась за ним Фрося.
– Сиди здесь! – зло выкрикнул он и, сутулясь, побежал к своей машине.
Антонина, ухватив Фросю за пояс, притянула к себе. Едва полуторка благополучно подкатила к укрывшемуся «студебекеру», плачущие женщины кинулись к Алексею.
– Тихо, тихо! Чего ревете? Переполошились от первого же выстрела, – попытался успокоить он, обнимая обеих. – Беда у нас, девчата. Бак пробило, и бензин почти весь вытек. Запасной канистры старшина не выдал, сказал: «Зачем она тебе в обозе?»
– И что теперь делать? – упавшим голосом спросила Фрося.
– Дырку чопиком заткну. Антонина Дмитриевна, у вас спирт есть?
– Есть.
– Значит, заправлю им.
– Да ты что! Мне же его никто не спишет! – возмутилась она.
– Самураи ночью из нор вылезут, что будешь делать? – зло глянул на нее Алексей.
– Тонечка, камикадзе нас не просто перережут, они же пытать будут, – вцепилась в подругу перепуганная Синицина.
Котова молча забралась в кунг и подала подоспевшему Баиру металлическую канистру.
Окружив сержанта, они наблюдали, как он выстрогал из дерева аккуратную пробку и заткнул в баке отверстие от пули.
– Вот паскуды! Такое добро – и вместо бензина. – Наблюдая, как прозрачная пахучая жидкость льется в горловину бака, Баир витиевато выругался.
– А я не знала, что спирт так можно использовать, – озадаченно произнесла Фрося.
– Учись водительской смекалке, Синица, – ухмыльнулся сержант, закручивая пробку бензобака. – Садись в машину, карета подана.
Неожиданно громко ахнули противотанковые гранаты. Все упали на землю. Лежали, прикрывая головы руками. Ничего не происходило, даже треск автоматов стих.
– Кажется, наши дот подорвали. Может, сползать посмотреть? – приподняв черную голову над травой, спросил Баир.
– Не надо. – Алексей поднялся на колени, потрепал ладонью пепельные кудри, вытряхивая сухую траву. – Подождем чуток и тронемся за колонной, а то еще отстанем.
Машины медленно проехали мимо места, где недавно прогремел скоротечный бой. Ворвавшийся в окно ветерок принес вонь горелого железа и пороха.
– Как же так, Леша? Они такую войну прошли. Победу отпраздновали. Их дома родные ждут, а они головы на чужой земле сложили? – вытирая ладошкой мокрые щеки, горестно шептала Фрося, глядя, как пехотинцы выносят к санитарной машине раненых и убитых. – Леша, неужто их тут, на чужой земле, похоронят?
– А где же еще? До России далеко. Здесь будут лежать. Если родным сообщат, приедут потом могилку проведать, – угрюмо ответил он.
В головной походной заставе, вместе со взводом восьмидесятидвухмиллиметровых минометов и взводом станковых пулеметов, ехала на «доджах» восьмая рота. Солдаты спали-дремали, отдавши свои судьбы в мозолистые, провонявшие бензином руки водителей. На широких удобных скамьях вдоль бортов сидеть было удобно – спиной в борт упрись, плечами – в соседей, ногами – в пол, автомат на коленях, ремень на руку намотал – не уронишь. Чем дальше двигались на юг, тем чаще появлялась кремнистая почва, трава становилась все выше и выше. Ближе к вечеру шофер кивнул на лобовое стекло и сиплым голосом произнес:
– Кажется, впереди какое-то жилье, товарищ старший лейтенант.
Сидевший рядом с ним Юсупов увидел в зыбком мареве прижавшиеся к крутой сопке одноэтажные саманные домики, крытые черепицей, и узкую полоску тальника, скрывавшего в редких зарослях степную речушку. Ветром принесло горьковатый запах дыма. Он вынул карту из планшета, определил местоположение и сказал:
– Это постоялый двор Худук. Сейчас и водички попьем.
Неожиданно на крутой сопке справа затарахтел пулемет.
– В укрытия! В укрытия! – выскочив из кабины, прокричал Юсупов, выдергивая из кобуры ракетницу. Красная ракета взвилась высоко в небо.
Колона замешкалась, остановилась, красноармейцы сыпанули из машин в высокую траву. Станковый пулемет «гочкис» бил короткими очередями, пули свистели в траве и понять, куда он бьет, было трудно.
– Перминов! Обрабатывай сопку из своих «самоваров», а потом мы атакуем, – приказал старший лейтенант командиру роты минометчиков.
Два минометных расчета подтащили свои «игрушки». Мины ударили по высотке, ее заволокло дымом. Пулемет «тявкнул» и «захлебнулся». Стреляя из ручных пулеметов и автоматов, где короткими перебежками, где по-пластунски, рота охватила сопку. Когда взобрались по крутому склону, то увидели покореженный пулемет, рядом с ними горку ручных гранат, похожих на «лимонки». Два пулеметчика в посеченных осколками песочного цвета куртках были мертвы, рядом с ними валялись овальной формы каски, на голове белели повязки с иероглифами.
– Смертники, – хрипло сказал кто-то из солдат, показывая на цепи, которыми японцы были прикованы к орудию.
От строений торопливо подошел командир первого взвода. Вскинув руку к пилотке, доложил Юсупову:
– Товарищ старший лейтенант, нами арестовано отделение японских солдат во главе с унтер-офицером – прятались в сеннике. Видно, смертников хотели оставить и отойти, но не успели. У нас потерь нет. Там еще местные жители, похоже, монголы.
Постоялый двор представлял собой длинный глинобитный одноэтажный дом с небольшими окнами, заклеенными промасленной бумагой. К нему прилегал большой огороженный участок для рогатого скота, отар овец и табунов лошадей, которых в большом количестве перегоняли из Монголии в Китай. В четырехугольном, разделенном перегородками дворе были устроены стойла для вьючных животных, сараи с запасом сена и амбары с фуражом, невдалеке стояли юрты кочевников.
Красноармейцы с интересом разглядывали первых встреченных аратов Внутренней Монголии, одетых в длинные красные и зеленые халаты. Взрослые и дети столпились возле двухстворчатых ворот с большим двускатным навесом из черепицы. Рядом с ними сидели большие мохнатые собаки. Волкодавы возбужденно порыкивали, но после строгого оклика хозяев на бойцов не кидались. Монголы смотрели на подъехавших воинов молча, с добродушным любопытством. В степи жизнь веками шла неспешно, и у этого народа было не принято задавать гостю вопросы с ходу.
Старший сержант Батурин, похожий бронзовым от загара лицом на монгола, служил какое-то время на пограничном переходе в Кяхте и хорошо знал монгольский язык.
– Сайн байна! – поздоровался он с аратами.
– Баярлалаа, сайн байна! – поприветствовал в ответ седой сгорбленный старик, опираясь на посох. Он вынул из кармана табакерку, протянул Юсупову, безошибочно определив в нем старшего.
– Вам надо понюхать табак, товарищ старший лейтенант, и вернуть ему табакерку, это их закон гостеприимства, – пояснил Батурин.
– Забористый табачок однако! Спроси, слышали ли они о войне? – велел Юсупов, после того как несколько раз чихнул и вытер слезы платком.
Монгол неторопливо ответил, и Батурин перевел:
– Он сказал, что не слышать о войне невозможно.
– Спроси, сколько японцев у них останавливалось? – Юсупов вынул из галифе пачку «Беломора» и подал старику. Тот с уважением принял, понюхал, положил в карман халата, а потом ответил длинной фразой:
– Он сказал, что были только те, которых военные арестовали. Остальные ехали мимо, убегали к Хайлару. Они приглашают нас в гости попить чая. Отказываться нельзя, обидим кровно.
На лицах аратов светилось такое радушие, они приглашали с таким неподдельным гостеприимством, что подозрения и всякая настороженность у командира роты отпала. Да и политрук батальона говорил на политзанятиях, что к местному населению надо относиться с уважением и налаживать с ним контакт.
– Привал и ужин, – громко приказал старший лейтенант. – Батурин, пойдете со мной, будете подсказывать, как мне себя вести, чтобы их правила не нарушить.
Солдаты оживленно загомонили и торопливо кинулись к речушке. После дороги по засушливой степи пили холодную воду до одури, до ломоты в зубах, потом разделись, разулись и, словно не было недавнего короткого боя, повалились на траву в ожидании ужина.
– Я сегодня ночью нежился с одной особой, – пронеслось в толпе.
– С какой? – спросил кто-то.
– С особой женского полу, – донеслось в ответ, и начался веселый треп с шутками, подначкой, с соленым словцом.
Старик повел Юсупова в свою юрту. По дороге Батурин торопливо рассказал старшему лейтенанту, что можно и нельзя делать в гостях у монголов. Перед жилищем, чтобы не обидеть хозяев, Юсупов отстегнул кобуру с пистолетом и передал ее ординарцу. Гости вошли в юрту, стараясь не задеть порог. Хозяин провел их на правую мужскую половину за очаг и предложил офицеру устроиться на табуретке возле низенького стола. Сам же сел прямо на постеленную на полу кошму. Батурин устроился рядом. Юсупов незаметно покосился на забайкальца, подумал: «Сидит совсем как монгол: левую ногу подвернул, правое колено выставил и рукой на него оперся. И как ему удобно так сидеть?»
В жилище вкусно пахло мясом молодого барашка. Над огнем очага был подвешен казан. В юрту вошла толстая старуха в засаленном халате. Переваливаясь, как утка, на коротких, кривых ногах, начала заваривать чай, отламывая кусочки от большой спрессованной плитки. Она добавила в закопченный чайник молока, соли и топленого бараньего жира, потом налила чай в пиалу и, придерживая ее обеими руками, подала Юсупову.
– Чай надо выпить до дна, – негромко подсказал Батурин.
Старик и забайкалец обмакнули средний палец в свои чашки и побрызгали на четыре стороны, отдавая дань духам. Соблюдая церемонию, Батурин спросил:
– Хорошо ли кочуете?
– Хорошо кочуем, – ответил хозяин.
– Чтобы вьюки ваши были уравновешены! – пожелал гость, продолжая традиционный разговор.
– Уравновешены, уравновешены, – ответил старик.
Перминов с трудом пил соленый чай, молча слушая непонятный разговор. Хозяйка тем временем сноровисто достала исходящее паром мясо, разложила его гостям на глиняные блюда, водрузила посередине стола поднос с пресными лепешками. Мужчины достали ножи и стали есть мясо. Когда насытились, Юсупов начал расспрашивать старика о водоемах, о жизни в степи и выяснил, что воду лучше набрать в емкости сейчас, потому что дальше будут снова пески до самой Хайлархэ – так они называли Аргунь. Узнал старший лейтенант и то, что монголы крепко недовольны непомерными податями, которыми обложили их японцы, и воевать с русскими не хотят.
Засиживаться в юрте долго не пришлось – подтянулась техника передового отряда. Юсупов доложил комбату Левченко о первой стычке с противником и ликвидации пулеметного гнезда. Пленных японцев передали в комендантскую роту.
К исходу дня армейский разведдозор внезапно атаковал врага, уничтожил охрану и захватил мост через Аргунь севернее Хайлара. Отряд переправился через реку и остановился на ночевку в долине Бурхаг. В вечерних сумерках выделялись крытые кузова машин, треугольники палаток. Нагретый за день воздух горчил и терпко пах полынью, соляркой, горячим железом. Солнце ушло за горизонт, и жара уступила место прохладе. Дышать стало легче. То тут, то там дымились кухни. В ожидании ужина бойцы повалились на траву. Кто-то переобувался, вытряхивая из сапог вездесущий песок, кто-то приводил в порядок оружие. Сидеть спокойно не давал назойливый гнус. Баир молча встал и исчез в темноте. Вернулся, держа в руках сухие коровьи лепешки и охапку травы. Вскоре от небольшого костерка потянулась струйка дыма.
– С ума сошел! Нам сейчас дымом все глаза выест, – возмутилась Антонина, пересаживаясь на подветренную сторону.
– Придется потерпеть, товарищ лейтенант, иначе завтра от укусов все лицо распухнет, – возразил Баир.
Довод оказался убедительным, и возмущения стихли. Вскоре белая тонкая пелена от дымокуров застлала всю долину, комары и мошка исчезли.
– Где кизяк добыл? – спросил Лешка, держа ногу на весу и аккуратно наматывая портянку.
– По дороге заметил стоянку скота. Там полно этого добра. – Баир выхватил из огня уголек, перекатывая его на ладони, прикурил.
– Видно, крепкий орешек этот укрепрайон, – задумчиво глядя на огненные всполохи на краю потемневшего неба, произнес сержант.
– Разгрызем, вон сколько техники нагнали, – беспечно ответил Баир и, принюхавшись, добавил: – Кажется, кашей запахло.
Бренча котелками, Цыренов поспешил к полевой кухне. Лешка достал из кабины полуторки свой котелок и направился следом за ним.
– Интересно, где сейчас капитан Мамаев и ребята? – задумчиво спросила Фрося.
– Наверное, поджидают нас в Хайларе.
– Как же они опередили нас?
– Наивная ты, – усмехнулась Антонина. – Не просто же так они ушли накануне наступления. Скорее всего, их переправили за кордон.
– И Анастасию Викторовну?
– Выходит, и ее тоже. Только нам об этом лучше не знать. Стели плащ-палатку, Баир с Алексеем ужин несут.
Повар сварил ужин на совесть. Рассыпчатая гречневая каша была хорошо сдобрена тушенкой. Лешка разлил всем в кружки водку из фляжки и сказал:
– Давайте не чокаясь, за ребят, что погибли сегодня. Пусть им эта земля будет пухом.
Фрося, глядя, как на дне железной кружки плещется водка, не выдержав, произнесла то, что мучило весь день:
– Я понимаю, что эта война правильная и справедливая и врага надо разбить. Но когда гибнут ребята, которые остались живыми на такой страшной войне, это все равно нечестно, бесчеловечно и жестоко.
– Смерть вообще несправедливая старуха, Синица, – мрачно ответил Лешка и выпил содержимое кружки в два глотка.
Наступление началось, на удивление, буднично просто. Не гремели орудия, не выли бомбардировщики, не было встречного огня противника. Командир полка Харченко поставил задачу, прозвучала команда: «По машинам!» и стрелковая рота старшего лейтенанта Васильева, запрыгнув в кузова грузовиков, обтянутых брезентом, тронулась в дорогу. Впереди дымились в сизом мареве маньчжурские сопки, обожженные до бурого цвета ярким солнцем, а между ними расстилались широкие пади, поросшие белесым ковылем. До самого вечера ехали без особых приключений, лишь мучили жара и бездорожье. Порой приходилось выскакивать из машин и выталкивать застрявшие в песке грузовики, подкладывая под колеса камни и обломки деревьев. К вечеру показалась мерцающая в сумраке лента Хайлархэ. Возле первого моста через реку японцы сопротивления не оказали, и машины двинулись дальше по извилистой грунтовке с зажженными фарами. На фоне ночного неба показалась двугорбая сопка, южный склон которой упирался в реку. Росший вдоль шоссейки кустарник раздвинулся, открывая широкий плес и железобетонный мост. Неожиданно и оглушающе громко в ночной тишине прозвучали орудийные выстрелы. Первый же снаряд попал под колеса головного грузовика. Машина подпрыгнула, кабину развернуло, из развалившегося кузова посыпались люди и кинулись в прибрежный кустарник. Следующий выстрел пушки попал во второй грузовик, тот вспыхнул, освещая солдатские фигуры, хаотично мечущиеся на фоне пламени. Колонна успела остановиться и спрятаться за густым кустарником. Стрельба прекратилась так же неожиданно, как и началась. Противник не хотел обнаруживать свои огневые точки, выжидал.
– Санита-ар! Сестра-а! – донесся крик со стороны подорванных грузовиков. Васильев выскочил из кабины и бросился к горевшим машинам. К счастью, его взводный не ударился в панику и уже начал эвакуацию раненых. Тех, кто мог идти, бойцы, поддерживая с двух сторон, уводили в темноту, лежачих волочили на плащ-палатках.
– Какие потери? – спросил Васильев у санинструктора.
– Шестеро раненых, тяжелый один. Убит водитель передней машины.
– Товарищ старший лейтенант, вас требует к себе командир полка, – громко сказал подбежавший к ротному посыльный.
Офицеры собрались возле газика подполковника. Развернув на сиденье оперативную карту, Харченко[87] проводил совещание:
– Полк столкнулся с глубоко и тщательно подготовленной эшелонированной обороной японцев. Капитан Черненок, ваша задача – сосредоточиться на юго-восточных скатах горы Оботу, прикрыть дорогу на мост и вести борьбу со снайперами противника.
Заметив в толпе офицеров запыхавшегося от бега светловолосого, с быстрыми, выразительными глазами командира первой роты, Харченко спросил:
– Старший лейтенант Васильев, это ваши машины попали под обстрел?
– Мои, товарищ подполковник.
– Потерь много?
– Шестеро раненых, убитых один. Раненые эвакуированы, помощь оказана.
– Передаю под ваше командование противотанковую батарею и три танка Т-34. Приказываю овладеть переправой к двадцати трем часам, закрепиться на южном берегу и удерживать мост.
– Есть занять мост, товарищ полковник. – Ротный поднес руку к фуражке.
Подполковник поискал глазами среди столпившихся офицеров командира третьего батальона и, увидев высокого загорелого Левченко, сказал, подсвечивая карманным фонариком карту:
– Илларион Андреевич, ты со своим батальоном, танковой ротой и самоходным артиллерийским дивизионом перейдешь мост и займешь к восьми утра плацдарм на южном берегу. Дополнительную задачу получите уже после переправы. Докладывать мне о продвижении ваших частей каждые два часа. Все свободны, выполняйте.
Первая рота залегла в кустах, наблюдая за сопкой на противоположном берегу реки. Противник бил из орудий и крупнокалиберных пулеметов, едва замечал движение с их стороны, не давая близко подойти к мосту.
Командир танкового взвода двинул танки к переправе сквозь огонь японцев и вывел Т-34 на прямую наводку. Чтобы оглушить японские расчеты, он приказал стрелять по доту осколочно-фугасными снарядами. Несмотря на малое расстояние, первый снаряд прошел выше, отрикошетил от бетонной плиты, высек сноп искр и взорвался в воздухе, второй ударил перед амбразурой. К стрельбе танков присоединилась батарея противотанкового дивизиона. Снаряды со свистом полетели над головами пехоты и подняли на скатах Оботу столбы пыли, подсвечиваемой вспышками разрывов. Огонь противника удалось подавить, и стрелковая рота поднялась в атаку, но по команде ротного снова залегла. Наблюдавший в бинокль за полем боя старший лейтенант крикнул радисту:
– Передай танкистам, к мосту идет грузовик со взрывчаткой!
Передний танк развернулся в сторону машины. Ему удалось положить снаряд прямо в кузов со второго выстрела. Грузовик с грохотом взлетел на воздух, и танки ринулись к мосту. Стрелковая рота бросились за ними, не отрываясь от спасительной брони. Все это время японские солдаты приближались к мосту ползком, и едва красноармейца ступили на берег, они вскочили по команде офицера и, выставив винтовки с примкнутыми ножевыми штыками, бросились вперед с гортанным кличем:
– Банзай!
Вторая стрелковая рота встретила противника огнем в упор из автоматов. Сильный встречный огонь застопорил атаку противника. Кто-то из японцев еще пытался открыть стрельбу в ответ, кто-то, спасаясь от пуль, медленно отступал, но остановившаяся цепь уже была обречена.
– Не спеши, ребята! Не рискуй понапрасну, бей самураев наверняка! – строго покрикивал на свое отделение кряжистый, с большими руками, чем-то похожий на медведя сержант Меркелов.
Уложив меткими выстрелами четверых японцев, он отбросил автомат и схватился в рукопашной с унтер-офицером. Увидев, как он замял того и, рывком повернув голову, сломал шею, кинувшийся было на помощь японский капрал развернулся и бросился наутек.
Взвод противника ничего не смог сделать против первой роты. Забрав раненых и оставив тела убитых, японцы отступили в укрепрайон. Старший лейтенант приказал бойцам рыть окопы и траншеи, готовиться к новым атакам. Санитары торопливо перевязали и вынесли с поля боя раненых.
Уже на рассвете в расположение роты подъехал на газике комбат Черненок. Капитан, несмотря на свою молодость, успел повоевать с немцами и получить редкий орден Александра Невского.
– Как дела, Андрей? – спросил он ротного.
– Нормально, Павел Антонович, – ответил Васильев. – Японцы еще два раза отправляли грузовики со взрывчаткой, чтобы подорвать мост. Танкисты – просто снайпера, красавчики, расстреляли все машины. Хорошо, что успели окопаться. Самураи в контратаку поднимались три раза. Положили мы их тут немеряно, человек пятьдесят.
– На тот берег кто-то переправился?
– Левченко с батальоном, рота танкистов, самоходчики и стрелково-пулеметный батальон из двести пятой бригады недавно закончили переправу.
– Как все прошло?
– Танкисты и артиллерия весь БК израсходовали, прикрывая их. Огневые точки японцев, в темноте-то хорошо видно, сумели заблокировать.
– Придется тебе охранять мост, Васильев, пока другого приказа не поступит. Переправу надо держать любой ценой. Японцы, похоже, много нор нарыли в этой горе. – Комбат кивнул на высоту. – Нам их оттуда надо будет всех выкурить. Потери большие?
– Пятеро раненых, убитых нет.
– Молодец! Вопросы есть?
– Нам бы снарядов. Без танков и артиллерии не управимся. Гранаты нужны, патроны к пулеметам. Да кухня куда-то запропастилась, бойцы со вчерашнего дня голодные.
– Принято. Насчет БК распоряжусь, подвезут. А насчет кухни… это не твой старшина лошадь по мосту подгоняет?
– Мой, зараза! – воскликнул Васильев, глядя на несущуюся через мост рдеющую жаром поддувала полевую кухню.
– Ну вот, значит, все в порядке, будете сыты. Не забывай усиленное охранение выставлять, могут смертники полезть, – посоветовал Черненок, забираясь в машину.
Тяжелый танк КВ бил прямой наводкой по бронированному колпаку шестиугольного японского дота, но снаряды отскакивали от него. Враг яростно огрызался из капонира огнем гаубицы. Вспышек при ясном солнечном свете не было видно, только осколочно-фугасные снаряды поднимали огромные фонтаны песчаной земли и черного дыма. Два бойца, прячась за деревьями и отстреливаясь, отступали в расположение батальона. Спрыгнув в траншею, они добежали, пригнувшись, до НП. Старший сержант с серым от копоти лицом доложил, вскинул ладонь к пилотке:
– Товарищ капитан, отделение произвело разведку боем в прилегающей к высотам роще и территории вокруг нее. В ходе боя установили: противник ведет огонь из заранее оборудованных огневых точек, засад и бронированных колпаков. Вся местность простреливается снайперами. От двенадцати человек десанта осталось вместе со мной два. Командир разведвзвода лейтенант Зеленин убит.
– Тебя тоже зацепило, Петренко, отправляйся в медсанбат, – показав на побуревший от крови воротник гимнастерки и сочащуюся кровью рану на щеке, приказал Левченко.
На его худом, продолговатом лице вздулись желваки – тяжело было терять сейчас ребят, когда уже отгремели победные майские залпы в Берлине. Он хмуро глянул на выгоревшее от неумолимого солнца небо, в котором кружил коршун, и приказал связисту: – Соедини меня со штабом полка.
– Ромашка, Ромашка! Я Астра! Я Астра, ответь! – забубнил в трубку телефонист, но, заметив приближавшегося к НП командира полка, торопливо вскочил со снарядного ящика.
– Как дела, капитан? – Коренастый подполковник Харченко протянул комбату руку для приветствия.
– Десант попал под огонь снайперов, товарищ подполковник, только двое бойцов вернулись из разведки, – зло ответил тот. – Деревья старые, в густой кроне сосен японцев не видно, они там заранее свои гнезда устроили и бьют прицельно. Из домов и построек на окраине города тоже открывают огонь. Парк уже три раза прочесывали, толку нет – похоже, там у них есть подземные замаскированные ходы к огневым точкам. Артиллерией надо ударить, осколочно-фугасными, иначе положим весь батальон.
– Будет вам артиллерия, – ответил подполковник и приказал телефонисту соединить его с третьим дивизионом девяносто седьмого артиллерийского полка.
Морщась от режущего глаза песка, Харченко наблюдал в бинокль, как посередине густого соснового подлеска разорвался с грохотом снаряд, за ним другой, орудия артдивизиона били беглым огнем. Следом за ними со скрежетом сыграли минометы, и на окраине военного городка начали рваться тяжелые мины. Там все горело, трещало, рвалось, дымились обугленные кирпичи казарм, в парке жарко, факелами, запылали сосны, ветер приносил к траншеям клубы удушливого дыма, клочья горячего пепла летали в нагретом воздухе. Солдаты тихо переговаривались, спрятавшись в глубоких песчаных окопах – ждали окончания артподготовки. Еще не осела земля от разрывов, как вверх взвилась красная ракета. Капитан вытащил из кобуры наган и крикнул осипшими от жары и пыли голосом:
– Батальон, в атаку, вперед!
Пространство перед траншеями закипело людьми, стали слышны автоматные очереди и винтовочные выстрелы. Горящая роща дохнула жаром пылающей печи. Налетевший ветер поднял оранжевую метель огня, дыма и искр, но треск очередей не умолкал, никто из бойцов не защищался от огня, не прикрывал глаза, не оглядывался по сторонам. Перепрыгивая через зияющие ямы воронок, через торчащие сучья и ветки, обрубленные снарядами, через трупы убитых, солдаты бежали вперед. Танки и самоходки поддерживали их, ведя огонь не слишком прицельно. В ответ на стрельбу атакующих закованные в железобетон сопки взорвались огнем пушек. За многие годы вокруг опорного пункта было выверено и пристреляно все, до сантиметра. Снаряды вздергивали землю, было видно, как падали бойцы, зигзагами отползали в стороны от разрывов и снова с упрямой злостью поднимались, бежали и ползли мимо оспин воронок, сквозь клубы ядовито-желтого дыма.
Харченко перевел бинокль на позиции противника. На правом фланге батальона находилась высокая сопка, с маленькой кумирней наверху. Артобстрел сорвал маскировочный дерн с бронированного колпака большого дота на ее склоне, и было видно, как оттуда рывками плескался огонь – японцы вели режущую перекрестную стрельбу из крупнокалиберных пулеметов. Он перевел взгляд на дивизионы артполка. Орудийные расчеты спрятали пушки в редких кустиках. Наводчики били по бойницам прямой наводкой, но снаряды семьдесят шестого калибра отскакивали от брони.
Цепь наступающих залегла. Харченко понимал, что значит сейчас потерять темп атаки. Его неполный стрелковый полк сдерживал многократно превосходивший по численности гарнизон крепости. Багровея лицом, он приказал немедленно связать его с восьмой ротой.
– Юсупов! Ты что медлишь? Что чешешься? А ну, подымай людей!
– Японцы лупят из пулеметов! Головы поднять не дают, товарищ подполковник!
– Взорвите эти доты к чертовой матери! Нельзя медлить!
– Артиллеристам бы огоньку…
– Пушки не берут доты!
Харченко раздраженно бросил трубку телефонисту и осмотрелся. Впереди позиции были видны распластанные на земле тела солдат, многие отползали назад в окопы, прыгали в них.
– Левченко, организуйте подрыв дота. Еще немного – и японцы пойдут в контратаку.
– Уже пошли, – ответил комбат, показывая на скатывающиеся по склонам фигурки, впереди всех бежал, размахивая саблей над головой, офицер.
Обстановка резко изменилась. Пулеметный огонь прекратился, лишь изредка звучали винтовочные выстрелы. До позиции долетал крик «Банзай!». Бойцы батальона, оставив в окопах шинельные скатки и вещмешки, примкнув к винтовкам штыки, перемешивая русский мат с криками «Ура! За Родину!», выбирались на бруствер. Схватка была лютой. Японцы шли в атаку, как на смерть. На голове – полоски белой ткани с иероглифами. В руках – мечи, кители расстегнуты, рукава закатаны. Стрелковые роты встретили врага огнем в упор и штыками.
Японский офицер отсек руку у бойца, занесшего винтовку для удара, вторым взмахом сабли добил его, заметив краем глаза лейтенанта Юсупова, издал шипящий звук, но развернуться не успел – тот выстрелил ему в лицо. Рядом раздался взрыв – это красноармеец бросил гранату под ноги ворвавшимся в траншею японцам и упал сам, сраженный осколками.
– Падло проклятое! Бей их, ребята, в гробину мать!.. – приговаривал старший сержант Бынков, сверкая желто-зелеными, по-волчьи блестевшими глазами. Слегка присев и выставив сверкающий гранями штык, он умело отражал атаки наседавших на него низкорослых, но быстрых врагов.
Оглушенный грохотом боя молодой командир взвода Медведев, бледный, с острым, отрешенным лицом, стрелял из нагана и мазал в горячке. Коренастый крепкий капрал вывернулся откуда-то сбоку и вонзил отточенное узкое лезвие штыка ему в живот, из пробитой брюшной аорты толчками выбило алую струйку крови, залило гимнастерку.
Измотанные, насмотревшиеся на погибших товарищей красноармейцы дрались озлобленно, не щадя никого.
Эту атаку они отбили. В пятнадцать ноль-ноль была произведена двадцатиминутная артподготовка и штурмовые группы снова пошли в атаку. Бой длился пять часов, и только к вечеру третий батальон 152-го стрелкового вышел на высоты, прилегающие к саду и городу, и закрепился на них.
Обрывистые, заросшие травой и кустарником сопки, полукольцом нависли над городом. Горы накрыла темнота, но над Хайларом висело зарево пожаров. В боях наступило временное затишье. Вот где-то в тылу полка проехала, поскрипывая песком, автомашина, потом донесся цокот копыт. Сквозь кусты, словно глаза дракона, засветились багровые угольки походных кухонь. Солдаты звенели возле них котелками в ожидании ужина. Вспомнив, что с утра ничего не ел, Харченко зашел в штабной блиндаж. Начальник штаба Колтун колдовал над картами за импровизированным столом. В углу, занавешенном плащ-палаткой, беспрерывно попискивал телефон. Это из дивизионов и с передовых постов докладывали обстановку. Пристроив рацию на ящиках от снарядов, радист торопливо выговаривал позывные, вызывая третью роту, которая первая ворвалась в электростанцию и вот уже сутки держала там оборону.
– Товарищ подполковник, Сосна отозвалась, – радостно сообщил он, протягивая трубку.
– Гудков, докладывай, как вы там? – громко спросил ротного Харченко.
– Закрепились на электростанции. Железнодорожный мост через Иминьгол сохранили. Противник пытается нас окружить, контратаки отбиваем, погиб один красноармеец.
– Держитесь. Отправлю вам на помощь самоходки и взвод пулеметчиков, и держи нас все время на связи.
– Есть держаться, товарищ подполковник!
Харченко устало присел за стол и попросил своего ординарца:
– Саша, сообрази-ка нам чайку и поужинать.
Ординарец принес котелки с кашей, чайник, заварку и кружки.
– Борис Хунович, оторвись от бумаг и расскажи, что нового сообщают из дивизии. – Харченко пододвинул кружку с чаем начальнику штаба.
Тот аккуратно сложил бумаги в папки и, весело щуря темно-карие, опушенные длинными ресницами глаза, сказал усмехаясь:
– Японцы таки не ждали от нас такой прыти, Прокопий Иванович. Строевым порядком все отходят в свои крепости.
Капитан был евреем и родом из Одессы, в мирное время он работал в какой-то финансовой организации. Тяга к порядку в бумагах и отчетности, видимо, сохранилась у него с той поры. По жизни он был балагур и весельчак, с красивым, интеллигентным лицом. В полку в него были влюблены все женщины, но Колтун хранил верность своей жене, которая служила при медико-санитарном батальоне их дивизии, командовала операционно-перевязочным взводом, и которую он откровенно побаивался.
– Ты лучше подумай, Борис, как мы их из этих крепостей будем выкуривать? – не разделил его веселья Харченко.
– Зря ты так. Да у нас ребята – просто орлы, вот что пишут в донесениях, – возразил Ковтун и, вынув листок из папки, зачитал:
– «Лейтенант Самарец Александр Абрамович, оружейный техник, десятого августа при взрыве моста перед автоколонной, везущей боеприпасы, сумел вывести машины из-под обстрела и доставил боеприпасы на передовую. При возвращении обратно принял личное участие в подрыве дота, в результате чего дот был взорван». Вот, написал на него представление к награждению орденом Отечественной войны второй степени. Подпишешь?
– Конечно, подпишу, – черпая ложкой кашу из котелка, сказал Харченко. Покончив с ужином, он положил в кружку два куска сахара и, с наслаждением прихлебывая чай, спросил:
– Это ты про какой взорванный мост там написал?
– Про тот, что на юго-западной окраине через Имингол, напротив позиции Линтай. Остальные пока удалось сохранить, хотя японцы рвутся к ним, как озверелые.
Разговор прервал посыльный, который доложил, что Харченко вызывают в штаб отряда.
Водитель лихо притормозил газик возле штабной палатки. Откинув полог, подполковник вошел внутрь.
В свете запитанной от аккумулятора лампочки белели утомленные лица командиров частей. За сколоченным из грубых досок столом сидел комдив Замахаев и что-то торопливо писал на листке бумаге. Возле него крепко сбитый в плечах генерал-майор Бурмасов о чем-то тихо, вполголоса, разговаривал с начальником штаба дивизии Степановым.
Харченко сел на скамью у стола. Заметив подполковника, Степанов знакомо сощурил умные глаза и приветливо кивнул. Он уважал подполковника. Привыкший к откровенным отношениям на передовых позициях, тот не подчеркивал почтения к звездам и всегда вел себя как офицер, знающий себе цену. Может, за это его 152-й стрелковый полк сейчас и оказался на самом переднем крае. Следом за подполковником вошел высокий, немного нескладный командир 176-го минометного полка подполковник Доценко, доложил о прибытии и устроился на скамье возле Харченко.
– А наш-то что тут делает? – спросил он шепотом.
– Наверное, дела принимает, – пожав плечами, сипло ответил сорванным голосом Прокопий Иванович.
Усталые, плохо выбритые, в несвежих гимнастерках, офицеры заполняли палатку, рассаживались вокруг стола на стулья и табуреты. В палатке стало душно, как в бане, и накурено. Бурмасов сердито велел адъютанту открыть полог и потушить всем папиросы. Подождал, когда перестанут двигать складными стульями, и заговорил густым басом:
– Пришел приказ из штаба армии. До прибытия Маньчжурской оперативной группы Хайларский укрепрайон и город будет брать 94-я стрелковая дивизия. Распоряжением командарма в двадцать три ноль-ноль к высоте Оботу будет переброшен на автомашинах 9-й полк. Пеший марш в район Хайлара совершает 64-й полк. В район боевых действий направляется 644-й полк 210-й дивизии, который уже переправился через реку Мергел. Пришел приказ из штаба фронта взять город к одиннадцатому августа. Наша подвижная группа армии задерживаться здесь не будет и к исходу завтрашнего дня выступит в обход Хайларского укрепрайона на рубеж Наджибулак, Могойтуй, Налантунь. Танковая двести пятая бригада идет в ее составе. К двенадцатому августа мы должны овладеть городом Якеши. Какие есть вопросы по выполнению задачи? – Генерал строго оглядел притихших командиров частей.
Вопросов никто не задавал. Многие из офицеров прошли войну с Германией и хорошо понимали, одно дело – постановка и уяснение задачи на карте и в штабе, совсем другое – действия в реальной обстановке.
– Товарищи офицеры, также довожу до вашего сведения, что с двадцати двух часов командование частями, ведущими бои за Хайлар, принимает генерал-майор Замахаев.
– А как же дивизия? – спросил кто-то в темноте.
– Иван Васильевич остается вашим командиром, – усмехнувшись в густые усы, ответил генерал-майор.
Бурмасов знал, что Замахаев[88] служил в Забайкалье с двадцать четвертого года, воевал на КВЖД, с тридцать пятого года успел послужить офицером в девяносто четвертой стрелковой дивизии, а с сорок третьего стал ею командовать. Подчиненные его любили и уважали как грамотного и заботливого командира.
Наголо бритый, крепкий, слегка ссутулив широкую спину, Замахаев встал, кашлянул в кулак и, глядя на присутствующих из-под набрякших век светло-карими глазами, произнес:
– Товарищи офицеры! На сегодня у нас главная задача – до подхода основных сил армии захватить переправы через реки Хайлархэ и Имингол и не дать отойти к перевалам Хингана японскому шеститысячному гарнизону. По данным разведки, укрепрайон включает в себя пять узловых пунктов обороны. Самый северный, Оботу, находится в десяти километрах от города и перекрывает шоссейную дорогу на юг. Самый большой из узлов сопротивления, Хэнаньтай, расположен на северной окраине, в полутора километрах от железнодорожной станции, на так называемой Северной сопке. Рядом находятся электростанция и железнодорожный вокзал.
– Крепкий орешек, – задумчиво произнес Бурмасов, разглядывая карту Хайлара.
– Крепкий, – подтвердил Замахаев. – На юго-восточной окраине находится опорный пункт Идун-Дай. На западе, возле ипподрома расположен узел сопротивления Шитон. На восточном берегу реки Имингол сооружения полевого типа Линтай. Вся крепость состоит из связанных между собой подземных и наземных частей, что проходят под Хайларом.
– Разрешите, товарищ комдив, – подал голос командир танковой бригады подполковник Курносов.
– Докладывайте, товарищ полковник.
– Мои танки шли в головной группе прорыва. Японцы почти без выстрела пропустили мои передовые подразделения. Когда голова колонны стала втягиваться в город, они открыли из дотов на сопке Оботу кинжальный огонь. – Подполковник указал карандашом на высоту. – Подбили сразу три наших машины. Передовые танки оказались в ловушке. Японцы начали бить по ним прямой наводкой. У противника там все заранее пристреляно. Мы бьем по дотам из Т-34, а пушки танков не берут их броневые колпаки – снаряды от них рикошетят. У опорного пункта очень хорошая маскировка. Огневые точки засекли только по вспышкам. Выйти из-под обстрела смогли за дымовой завесой.
– Спасибо за донесение, Николай Андреевич, – скупо улыбнулся Замахаев. – К счастью, японцы – народ предусмотрительный. Они построили на юго-востоке еще одну шоссейку в объезд и железобетонный мост через Хайлархэ. Здесь мягкое подбрюшье у японцев, они нас тут не ждали. Переправу мы захватили и ворвались в Хайлар с юга. Первый и третий батальон 152-го стрелкового полка, самоходно-артиллерийский дивизион и рота танковой бригады уже ведут уличные бои. Думаю, в течение следующего дня городом овладеем, а потом будем разбираться с узлами сопротивления. Василий Афанасьевич, прошу решить вопрос с горючим и боеприпасами, иначе наши самоходки и танки встанут, – обратился он к командиру подвижного отряда.
– Я звонил в штаб корпуса, Иван Васильевич. Харитонов сказал, что бензовозы уже в дороге, БК тоже везут. Алексей Павлович, что можете сказать об укрепрайоне? – обернувшись к Шангину, спросил Бурмасов.
– Нашим разведчикам удалось добыть информацию[89] о крепости. Их данные подтверждают то, что сказал товарищ комдив.
– Карту подземелий вам удалось добыть?
– Карты подземелий нет. Тех, кто строил подземные сооружения, в живых не осталось. Объект для японцев сверхсекретный. После завершения стройки все рабочие были расстреляны.
– Что еще можете добавить? – спросил Замахаев, записывая себе что-то в блокнот.
– Город небольшой, находится в треугольной долине, расположенной между слиянием рек Хайлархэ и Иминьгол. Население около сорока тысяч жителей. Японцы вписали оборонительные сооружения в рельеф местности, еще и деревьев рядом насадили, поэтому доты и дзоты трудно заметить. Невдалеке от городского парка и вокзала находится штаб восьмидесятой смешанной японской бригады, на противоположной стороне железнодорожной колеи стоят их казармы. Японский военный городок и склады расположены вне города на юго-восточной окраине, возле опорного пункта Идун-Дай между этим узлом сопротивления и Линтай находится аэропорт. Топографическая карта Хайлара с расположением микрорайонов, близлежащих поселков и военных объектов разведкой составлена и передана в штаб армии.
– Мне уже передали ее копию, – подтвердил начальник штаба дивизии.
– Товарищи офицеры, даю вам два часа. Потом жду вас с готовыми планами наступления, – отдал приказ Бурмасов, взглянув на часы.
Когда офицеры разошлись, в штабную палатку вошел молодой щеголеватый адъютант и доложил Бурмасову, что трое местных жителей настоятельно просят допустить к командиру, говорят, что у них чрезвычайно важная информация.
– Документы у них проверил? Кто такие?
– Промышленники из Харбина Генрих Оттович Мюллер и Тимур Батоевич Нимчинов, с ними их работник Петр Попов.
– Отправь их в комендатуру.
– Отправлял. Они говорят, что могут сообщить свою информацию только вам.
«Еще только этого не хватало!» – с досадой подумал Бурмасов, однако приказ командования звучал однозначно, везде налаживать связь с местными жителями.
– Переводчик им нужен?
– Никак нет, товарищ генерал-майор. Они говорят на русском языке чисто.
– Зови. – Бурмасов устало собрал разложенную на столе карту и убрал в сумку.
В палатку под охраной часовых вошли трое. Заложив руки за спину, генерал-майор разглядывал осунувшиеся лица вошедших. Тот, что лет двадцати – высокий, здоровый, в сатиновой синей косоворотке, суконных брюках, заправленных в мягкие кожаные сапоги, – вероятно, работник. Двое других одеты в серые брюки, рубашки с короткими рукавами и туфли. «Худощавый, светловолосый, с холодными голубыми глазами – однозначно немец, второй старше всех – коренастый, черноволосый, со скуластым бронзовым лицом и слегка раскосыми глазами, это, скорее всего, Нимчинов», – определил он для себя.
– Разрешите доложить, товарищ генерал-майор, – неожиданно по-военному четко сказал тот, что был старше. – Старший оперуполномоченный отдела военной контрразведки Смерш 36-й армии капитан Мамаев, оперуполномоченный отдела военной контрразведки Смерш 36-й армии лейтенант Краснов и оперуполномоченный отдела военной контрразведки Смерш 36-й армии младший лейтенант Комогорцев находились на задании за кордоном. Нам необходимо срочно попасть в разведотдел. Это очень важно.
– Разведчики, значит, – проговорил раздумчиво Бурмасов, остановившись напротив них. – С какой целью были отправлены за кордон?
– Извините, товарищ генерал, перед заброской начальник Управления Смерш генерал Зеленин нас предупредил не раскрывать цель задания, – сказал тот, который назвался капитаном Мамаевым.
«Со смершевцами лучше не связываться. Пусть с ними разбирается Шангин», – подумал Бурмасов и сказал адъютанту: – Николай, сопроводи граждан до разведотдела.
Под охраной двух автоматчиков группа Мамаева пошла вслед за адъютантом. Внутри большой палатки разведчиков стояли несколько табуретов, два складных стола, на одном из них телефон, в дальнем от входа углу – походная кровать, укрытая армейским покрывалом. Под куполом светила запитанная от аккумулятора лампочка. Хозяином палатки оказался невысокий худощавый полковник. Общевойсковая форма сидела на нем очень ладно, гимнастерка без единой складки, подтянутая в рукавах.
«Я этого полковника не раз видел в Управлении Смерш, – подумал Мамаев, разглядывая худое, с острым, слегка курносым носом, узкими, плотно сжатыми губами лицо, с внимательными темно-серыми глазами под длинными, вразлет бровями.
– Товарищ Шангин, генерал-майор распорядился направить к вам местных жителей, – доложил оперативный дежурный.
– Судя по одежде, не такие уж они и местные, – усмехнулся тот. – Можете идти, капитан.
Когда они остались одни в палатке, полковник произнес:
– Вижу, Семен Дмитриевич, ваша группа сумела не только выполнить важнейшее задание, но и выжить. Не удивляйтесь. Заочно мы знакомы. Меня подключили к операции «Беркут», и с разрешения товарища Зеленина я просматривал ваши личные дела. Будем знакомиться. Я начальник 4-го отдела Читинской госбезопасности Шангин Алексей Павлович, – протягивая руку, произнес он.
– Капитан Мамаев, – ответил на рукопожатие Семен.
– Лейтенант Краснов.
– Младший лейтенант Комогорцев.
– Зеленин неожиданно переведен в Германию, а вместо него начальником Управления назначен из Германии генерал-лейтенант Вадис Александр Анатольевич. Теперь ведет операцию он.
Полковник поднял трубку и приказал зайти дежурному:
– Разместите офицеров в палатке, накормите, обеспечьте их бумагой и карандашами. Пообедаете и напишете мне подробный рапорт. – Он строго глянул на Краснова и Комогорцева. – Капитан Мамаев, останьтесь. Доложите мне устно о ходе операции с указанием всех мелочей. – Он кивнул в сторону табурета у стола.
Когда они остались вдвоем, Шангин спросил:
– Где Черных?
– Она продолжила выполнять порученное задание. Координаты объекта сообщила Черных, их немедленно передали по радио. Лаборатория, в которой мы провели в плену несколько дней, находится в предгорьях Хингана, недалеко отсюда. Я могу проводить туда опергруппу.
Шангин молча кивнул, поднял трубку телефона и приказал, чтобы пришел шифровальщик. Присев за стол, быстро написал сообщение:
Склонившись у входа, в палатку зашел высокий худой лейтенант.
– Вызывали, товарищ полковник госбезопасности?
– Вызывал. Срочно отправьте шифровку в Управление Смерш Забайкальского фронта генерал-лейтенанту Вадису. – Он подал офицеру исписанный листочек бумаги. – Дождетесь ответ – и срочно ко мне.
– Товарищ полковник, вчера, во время связи по рации, Беркут приказал нам выдвигаться из города на заранее подготовленную явку. Утром мы покинули постоялый двор, Бек привел нас в свою землянку, но сообщить о своем местонахождении мы не смогли, аккумуляторы его рации оказались разряжены, – сказал Мамаев.
– Где сейчас находится Бек?
– После того как подошли наши войска, он вернулся на постоялый двор, а мы пришли в расположение части.
Трель телефонного звонка прервала разговор. Из шифровального отдела доложили, что пришел ответ из Управления Смерш.
– Доставьте сообщение срочно мне! – приказал Шангин.
Шифровку принес тот же лейтенант. Полковник пробежал взглядом по листку бумаги:
– Японцы заразили нас тифом, – сказал Мамаев, когда полковник прочитал сообщение.
– Хочешь сказать, что сделали из вас бактериологическую бомбу? – жестко глянул на него из-под длинных бровей Шангин и нервно закурил.
– Черных сказала мне, что другого способа вытащить нас из японской лаборатории не было. Она сказала, что прививки, которые сделали перед отправкой за кордон от всех болезней, защитят нас. Еще она сделала нам уколы и дала вот эти лекарства. – Мамаев открыл саквояж и положил на стол сверток.
– Что здесь?
– Антибиотик крустозин.
Шангин не стал расспрашивать капитана о Черных. Операция была настолько засекречена, что всей информации не раскрыли даже ему.
– Может, нас не изолировать, товарищ полковник? Не дай бог, что-то в этой лаборатории уцелело, и наши ее разворошат?
Шангин ничего не ответил и приказал дежурному немедленно вызвать начальника медицинского спецотряда Петряева[90]. Закурив уже вторую папиросу, он, меряя шагами палатку, погрузился в раздумья, просчитывая все варианты. Капитан прав, если воинские части случайно наткнутся на это гнездо заразы, катастрофа неминуема. Там нужно срочно поставить охранение, и только они знали, где находится лаборатория. Но сбрасывать со счетов, что разведчики невольно стали бактериологической бомбой, тоже нельзя.
– Разрешите войти, – раздалось снаружи.
– Входите.
В палатку вошел среднего роста, лет тридцати худощавый майор медицинской службы.
– Вызывали, товарищ полковник?
– Вызывал, Евгений Дмитриевич. Проходите, садитесь. Непростая у нас здесь ситуация сложилась. Предупреждаю, все, что сейчас услышите, является государственной тайной, – предупредил Шангин майора. – Знакомьтесь, капитан Смерш Мамаев Семен Дмитриевич. Прошу выслушать его рассказ и принять необходимые меры.
Мамаев вкратце рассказал Петряеву о пребывании за кордоном, о нахождении в японской лечебнице, в которой им давали пищу, зараженную тифозной палочкой. О роли Черных, о том, как они попали в лабораторию, он, конечно, умолчал.
– Лекарства какие-нибудь принимали? – спросил врач.
– Делали уколы крустозина. – Мамаев кивнул на стол, где в развернутой укладке лежали ампулы.
– Это просто замечательно! – потирая ладони с длинными тонкими пальцами, оживился Петряев. – Как я понимаю, вас было двое? Мне необходимо осмотреть обоих.
– Лейтенант Краснов не знает о том, что нас заразили, – предупредил Мамаев.
– Тогда сначала ответите на мои вопросы вы, а потом я осмотрю лейтенанта. Сколько времени прошло с момента заражения?
– Предположительно два дня.
– Вам делали прививки перед тем, как оказались за границей?
– Против тифа делали точно. Вчера мы оба начали лечение антибиотиком. Чувствую себя нормально, нет ни температуры, ни поноса, ни слабости, намеков на них тоже нет, – добавил Мамаев, предупреждая вопрос о самочувствии.
– Это хорошо, – улыбнулся Петряев. – А сейчас, Семен Дмитриевич, раздевайтесь, мне нужно вас осмотреть.
Пока Семен снимал рубашку, врач открыл предусмотрительно захваченный чемоданчик и натянул резиновые перчатки. После осмотра сказал:
– Признаков заболевания брюшным тифом я у вас не нашел, но это еще ни о чем не говорит. Окончательный вывод сделаю только после анализов.
– Как долго вы будете их делать? – спросил Шангин.
– Часть сейчас, результаты других будут через неделю, не меньше.
– У нас нет этой недели.
– Надеюсь, что все обойдется, прививка и крустозин должны купировать заболевание. Но для подстраховки я бы их изолировал, – упрямо возразил тот.
– Капитан не все рассказал, товарищ майор. Они провели время не просто в лаборатории. Это японская база по производству биологического оружия. Капитан и лейтенант – единственные, кто знает, где она находится. Мне не нужно вам объяснять, что будет, если на нее выйдут регулярные войска, – холодно перебил его Шангин.
– Сейчас Мамаев неопасен для окружающих. Если это необходимо, то он может продолжить выполнение задания, но наблюдение врача необходимо.
– А если я поеду с лейтенантом медицинской службы Котовой? «Студебекер» оборудован медицинской аппаратурой. Если что, Антонина Дмитриевна изолирует меня в кунге, – вмешался в разговор капитан.
– А я все не мог вспомнить, где вас видел! – воскликнул Петряев. – Это же вы заезжали в середине июля ко мне с капитаном медицинской службы Черных, когда формировали передвижную лабораторию?
– Да, мы были у вас в июле, – подтвердил Мамаев.
– Котова и Синицина сейчас приписаны к моему отряду. Я проинструктирую обо всем Антонину Дмитриевну, а вы беспрекословно будете выполнять все ее указания, – сдался Петряев, понимая, что иного выхода нет. – Алексей Павлович, мне нужен список всех контактных. Я дам распоряжение санинструкторам отслеживать их состояние в течение недели. Себя тоже включите в этот список.
– Список я вам составлю. А вы дайте письменное разрешение для участия офицеров в операции.
– Сначала мне нужно осмотреть всех. Если другие выглядят так же, как товарищ капитан, то справки я выпишу.
Шангин вызвал дежурного офицера и приказал отвести врача к изолированным разведчикам.
Выждав, когда они останутся вдвоем, Шангин кивнул Мамаеву на табурет:
– Садитесь ближе, Семен Дмитриевич.
Пока капитан устраивался за столом, полковник развернул на столе подробную карту Хайлара, разгладил ее рукой, сказал:
– У вас было еще одно задание. Докладывайте.
– Перед выходом за кордон подполковник Григоров приказал мне забрать разведданные у резидента. Во время встречи Азарянц передал мне карту и описания объектов. Документы я изучил и запомнил, хранить их при себе было опасно, поэтому приказал радисту на время спрятать бумаги вместе с рацией на берегу Имингол.
– Можете показать объекты?
– Могу. – Мамаев взял со стола карандаш и обвел кружок на карте: – Здесь, на Тверской улице, рядом с постройками губернского управления, базируется Хайларская японская военная миссия. Через свои филиалы ЯВМ руководит всей разведывательной работой в Западной Маньчжурии и ведет глубокую разведку в Восточной Сибири, Забайкалье и Монголии. В составе миссии имеются пять отделов. Возглавляет ее подполковник Амано Исаму. Территория миссии обнесена двухметровой стеной из серого кирпича, внутри тринадцать зданий. Административный отдел находится в одноэтажном доме, который выходит фасадом на Тверскую[91].
– Общее число служащих в миссии выяснили?
– Штат – примерно шестьдесят человек, включая технический и обслуживающий персонал. Рядом с жандармерией, во втором доме от угла, Азарянц обнаружил конспиративную квартиру. Там принимают местную агентуру. Его буфетчик туда часто наведывался.
– Что удалось узнать о других антисоветских организациях и их расположении в городе?
– На Второй Западной улице находится штаб «Кио-Ва-Кай» «Общество мирного сотрудничества народов Маньчжурской империи».
– Знаю я эту своеобразную государственную партию Маньчжоу-Го. Ее методы напоминают работу фашистов в Италии или Германии. «Кио-Ва-Кай»[92] — это детище начальника штаба Квантунской армии Миякэ Мицухару. Работы нам предстоит здесь немерено, капитан, – произнес Шангин, озабоченно потирая наморщенный лоб. – Что по белоэмигрантам?
– Захинганское бюро по делам русских белоэмигрантов расположено в одноэтажном кирпичном здании под железной крышей на Первой Западной улице, дом № 33. – Острие карандаша очертило указанный район. – Возглавляет БРЭМ преданный Японии генерал-лейтенант Бакшеев. Также он командир Захинганского отдельного корпуса – наиболее крупного белоэмигрантского воинского формирования. За железнодорожным мостом через реку Иминьгол, в восточной части Первой улицы, поблизости от военного городка размещены казармы разведывательно-диверсионной школы русского отряда «Асано». Отряд возглавляет есаул Пешков. В этих подразделениях Хайларская ЯВМ черпает себе кадры разведчиков, – закончив доклад, Мамаев выжидающе посмотрел на полковника госбезопасности.
– У меня тут одна идея появилась, Семен Дмитриевич. – Шаньгин испытующе посмотрел на капитана острыми серыми глазами. – Я думаю, что архивы и документы ЯВМ вывезти не успела – железнодорожный мост разбомбила наша авиация, дорога к перевалу через гору Хайрхан перекрыта нашими частями. Знаю, что японцы крайне педантичны и без приказа из штаба не станут уничтожать картотеку. Разъяснять важность этих документов тебе не надо – это и списки агентуры, и явки, и спящие агенты, что были отправлены в Союз еще до начала войны. Что ты об этом думаешь?
– Миссию надо брать сегодня ночью. Тянуть с захватом рискованно. Утром это будет сделать сложнее, да и опоздать можем, утащат все бумаги в крепость, а в случае опасности сожгут.
– Согласен. Я вот что думаю, лучше тебя никто не знает Хайлара. Пока эскулапы за тебя не взялись, возглавишь группу? Тем более ты владеешь японским и китайским. Если что, на месте допросишь. Конечно, можешь отказаться, это твое право.
– Я только за! Больницы мне у японцев хватило. Радистом возьму Егора, он парень толковый, уже сработался с ним, – оживленно согласился Мамаев.
– Это верно, пусть Комогорцев идет с тобой, а Краснова оставим в расположении части, нам еще предстоит с чумной лабораторией разбираться. Предлагай план операции.
– В наших условиях, товарищ полковник, просчитать что-либо невозможно. У нас только два варианта: первый – тихо пришли, бесшумно отработали и ушли; второй – захватить здание, забрать документы, если японцы пойдут на штурм, отбиваться до подхода группы прикрытия. Администрация находится в каменном, старой постройки здании, продержаться сможем. Поэтому пойдем группой двенадцать человек.
– Почему двенадцать? Чертову дюжину не любишь? – спросил Алексей Павлович, насмешливо глядя на капитана.
– И это тоже есть, – усмехнулся Семен. – Просто двенадцать легко распределять по ходу движения на пары, тройки, четверки. Ночью в главном здании вряд ли будет много людей, такой группой справимся. Самое главное – забрать документы и пленных.
– На сборы и подготовку сколько времени потребуется?
– Надо хотя бы вкратце с бойцами познакомиться. Мне и Комогорцеву форму с экипировкой подогнать, боекомплект получить, пайки… Часа два, не меньше.
– Договорились, даю вам два часа, – согласно кивнул головой полковник, прихлебнув из кружки холодный чай. – В отделе разведки ребята опытные, с фашистами воевали. Наберешь группу из них. Все, что необходимо, получите у старшины. Насчет организации поддержки решу вопрос сам, а ты пока иди к своим орлам в палатку, мой ординарец принесет туда ужин. Вопросы есть?
– Никак нет, товарищ полковник, – встал из-за стола Мамаев.
– Удачи вам! – пожелал Шангин, пожимая руку.
Разведчики в камуфлированных костюмах, с солдатскими вещмешками за плечами застыли в строю. Группа кроме младшего лейтенанта Комогорцева состояла из фронтовиков, не раз ходивших на Западном фронте в глубокий поиск. В тыл противника уходили безымянные тени. Документы, фотографии и письма родных остались в отделе разведки. Мамаев прошелся вдоль шеренги, внимательно осмотрел обмундирование, вооружение. У каждого бойца автомат с запасными магазинами, пистолет ТТ, в ножнах финка, за поясным ремнем засунуты рукоятки гранат. Он приказал попрыгать. Ни у кого ничего не звякнуло.
– Походную аптечку, веревки, кляпы взяли?
– Так точно, товарищ капитан! – громко ответил сержант Бойко.
– Тогда грузимся.
До города добирались на полуторке. С затянутого низкими тучами неба накрапывал мелкий дождь. К южной части города ехали по разбитой грунтовке. За час до них здесь прошла 205-я танковая бригада Курносова. Ей предстояло совершить обходной маневр и ворваться в Хайлар с юга, чтобы овладеть железнодорожной станцией и рабочим поселком. Ночное небо озарялось полыхающим в огне городом. Советская авиация на несколько заходов отбомбила железную дорогу, укрепления, гарнизон. На восточной окраине грохот взрывающихся боеприпасов смешивался со звуками выстрелов. Там вел бой 152-й стрелковый полк. Части отдельной смешанной бригады Квантунской армии, огрызаясь, отходили к укрепрайону. Отступая, японцы уничтожали оружейные склады, взорвали мост через Имингол, подожгли казармы.
– Кажется, здесь, товарищ капитан, – затормозив машину, сказал водитель.
Подсвечивая себе фонариком, Мамаев сверился с картой, группа находилась в нужной точке. Разведчики выпрыгнули из машины, построились. Капитан, оглядев бойцов, сказал:
– Наша задача – проникнуть в город и захватить японскую военную миссию. Действуем быстро и бесшумно. Японских офицеров крайне важно взять живыми, с остальными как получится. В авангарде пойду я, потому что знаю город, со мной сержант Бойко и рядовой Черепанов. Следом за нами идет отделение под командованием младшего лейтенанта Комогорцева, дозорными идут рядовые Петров и Колобов. При движении не растягиваться. Вопросы есть?
– Никак нет, товарищ капитан! – раздался нестройный хор голосов.
В заданном порядке, выдерживая дистанцию, разведчики двинулись к притихшим городским предместьям. После короткого дождя от разогретой за день земли парило. Под подошвами ботинок едва слышно хрустел песок. Вскоре вошли в кривые улочки, застроенные низенькими глинобитными домами, крытыми черепицей и огороженными саманным забором. Бомбежка не коснулась этого района, здесь было тихо и безлюдно. Миновали повисший над кручей неглубокого оврага частокол из тальника и оказались на широкой улице, вдоль которой с обеих сторон тянулся ряд лавчонок. От ящика с отбросами молчаливо метнулась пара бездомных собак, нанесло удушливым запахом гнилых овощей. Свернув в пустынный переулок, они вышли на заросший бурьяном пустырь, за которым закончился китайский квартал. Улицы стали ровнее и шире, дома были каменные, иногда попадались двухэтажные. Напуганные внезапной войной люди притаились в ночи. Разведчики бесшумно следовали за капитаном вдоль длинной кирпичной стены. Мамаев поднял сжатый кулак, подавая знак остановиться. Затаившись в растущих возле дороги кустах ильма, разведчики слушали тишину, оценивали обстановку. «Сунуться к японцам вслепую опасно – можно сорвать всю операцию», – размышлял капитан, внимательно разглядывая в бинокль одноэтажное каменное здание с невысоким крыльцом, в окнах которого горел свет. В улицу выступал только торец дома, основная его часть пряталась за кирпичной стеной высотой метра два. В ограде имелись массивные тесовые ворота для проезда транспорта. На крыльце туда-обратно ходил часовой. Его каска отсвечивала в блеклом свете окон.
– Нам надо туда, – шепотом сказал бойцам Мамаев, кивая в сторону строения. – Это контора японской военной миссии.
– Не спят, к чему-то готовятся, – тихо прошептал Егор.
– По крыше видно, что здание длинное. Скорее всего, там есть и второй выход. Командир, на стене колючки нет, может, мы с Черепановым проникнем во двор, понаблюдаем, что да как? – спросил Бойко.
– Приступайте, сержант. Только аккуратно, на цыпочках!
– Обижаете, товарищ капитан! Мы с Серегой в разведке с сорок третьего.
Две размытые тени скользнули туда, где на стену падала густая тень от кудрявых кустов ильма. Плотный, кряжистый Черепанов подсадил худощавого друга, помогая дотянуться до края ограждения. Ухватившись цепкими пальцами за кирпич, тот перемахнул на территорию миссии. Растущие у стены кусты послужили неплохим прикрытием. Зацепив моток тонкого каната за ствол дерева, он перекинул его Черепанову. Держась за веревку, друг сноровисто перебрался к нему. Распластавшись на земле, они подползли ближе к конторе. Из распахнутых настежь дверей свет падал на снующих в здание и обратно японцев. Они таскала картонные коробки к крытому тентом грузовику.
– Мы, кажется, тютелька в тютельку успели, Серега, – аккуратно поводя биноклем и отмечая для себя объекты на территории миссии, прошептал Бойко. – Похоже, япошки документы грузят. Считай, сколько их тут.
– Уже посчитал. Одиннадцать человек. Но там еще вырисовываются дома, – тихо ответил Черепанов.
– Уходим, – приказал сержант.
Они отползли в дальний угол и, очутившись вне поля зрения противника, перебрались к своим.
Мамаев напряженно ждал. Минуты тянулись тягуче медленно. Наконец бойцы вернулись.
– Товарищ капитан, большая часть этого здания находится за стеной, имеется второй выход. Свет горит во всех окнах. За домом у ворот стоит грузовик. Японцы в него грузят коробки с бумагами. Мы с Черепановым насчитали одиннадцать человек. Напротив, конторы расположен сквер с лавочками, за ним три одноэтажных здания. Справа, метрах в трех от сквера, навалены какие-то ящики. В глубине территории имеются еще дома. Сколько, точно не определили. С внутренней стороны стены растет кустарник. В нем можно спрятаться группе прикрытия, – доложил Бойко.
– Архив подготовили к отправке. Грузовик нужно захватить в первую очередь. По-тихому не получится, миссию будем брать с боем. По данным нашей разведки, в ЯВМ работает человек шестьдесят, большая часть из них служащие. Но все равно перевес получается почти в четыре раза.
– Справимся, товарищ капитан, – уверенно ответил Бойко.
– Если быстро управимся, то на машине успеем угнать до наших, – поддержал его Збруев.
– Надо заранее отправить за стену двух бойцов. Они поддержат нас огнем из засады, – предложил младший лейтенант.
Мамаев внимательно выслушал всех, спросил:
– Збруев, вы машину водить умеете?
– Так точно, – ответил сержант.
– Берете двоих бойцов, как только мы начнем штурм, вскроете ворота и захватите грузовик. Задача ясна?
– Ясна, товарищ капитан. – Мамаев кивнул головой и продолжил:
– Атакуем в двух направлениях. Петров и Стрельцов, перебирайтесь через стену, найдите укрытие, с началом боя поддержите группу Збруева. Держать оборону во дворе любой ценой, пока не дам команду к отходу.
– Есть, товарищ капитан.
– Основная группа проведет штурм. Наша задача – взять пленных и оставшиеся документы. Работаем пистолетами и ножами. Гранаты не применять. Те, кто идет на штурм, оставляйте все лишнее у крыльца и занимайте позиции. Рядовой Соколов, контролируешь вход. Вещи, оружие за тобой.
Еще раз убедившись, что каждый занял свое место, Мамаев приказал Бойко и Черепанову снять часового. Две тени стремительно скользнули к зданию, метнулись на крыльцо. Часовой настолько растерялся, что не смог оказать сопротивления. Разведчики аккуратно уложили тело в тени. Капитан взбежал на крыльцо и постучал в дверь.
– Чего тебе, Бито? – спросили по ту сторону двери.
– Бито отошел за угол. Господин Амано велел доставить документы из штаба Кио-Ва-Кай, – ответил Мамаев на японском.
Щелкнул замок, дверь открылась внутрь, в проеме возник солдат. Резкий удар ребром ладони по горлу заглушил уже готовый сорваться крик. Лезвие финки вошло слева между четвертым и пятым ребром. Аккуратно опустив японца на пол, Мамаев отступил в сторону, пропуская штурмовую группу в тамбур. Выполняя приказ командира, Соколов с несколькими автоматами и вещмешками вошел последним. Он запер на задвижку дверь и остался охранять тыл. Разведчики задержались на пару секунд, чтобы привыкнуть к слабому свету электрических ламп. Разделившись на две группы, двинулись вперед, прикрывая друг друга.
Дверь первой от входа комнаты была открыта. Оттуда выскочил японец с пистолетом в руке, видно, услышал шорох у входа. Мамаев нанес ему рубящий удар в ключицу, пистолет со стуком упал на пол. Заглушая крик боли, капитан схватил низкорослого противника за горло и пару раз стукнул затылком о стену. Выпуская обмякшее тело, он заметил боковым зрением движение справа, но развернуться не успел. Неожиданно резкий удар в поясницу, а потом в солнечное сплетение словно выбили из него весь воздух. Не в силах вздохнуть, Мамаев согнулся, беззвучно открывая рот. В последнее мгновение Комогорцев успел вытолкнуть его с линии огня и сам ушел вправо. Пуля пролетела мимо. Выстрел Егора из ТТ размозжил самураю коленную чашечку. Визжа от ужасной боли, тот упал и покатился по полу, оставляя кровавый след. Чтобы остановить вопль, Комогорцев ударил его по голове рукояткой пистолета.
– Ты что творишь? Я сказал, тихо! – прошипел Мамаев, осторожно втягивая воздух.
Мимо них в комнату проскользнули разведчики. Двое служащих, остолбенело наблюдавших за жестокой расправой, рухнули на колени перед столом, заставленном коробками, и, прикрывая голову руками, умоляюще что-то забормотали.
– Черепанов, Колобов, перекрыть выход на территорию!
Разведчики выскользнули в коридор, держа пистолеты наготове.
– Комогорцев, пакуйте всех, пока не очухались, – приказал Мамаев. – Не забудьте тех двоих в коридоре. Раненого потом перевяжите и поставьте обезболивающий, а то еще окочурится. Рядовой Шарыпов, останешься помогать младшему лейтенанту. Бойко, со мной.
В коридоре прозвучал выстрел из пистолета. Пуля ударила рядом с косяком и ушла рикошетом. Стреляли из комнаты напротив. Уходя с линии огня, Мамаев метнулся к небольшой нише. Он успел выстрелить первым, опередив противника на долю секунды. Голова японца дернулась, он упал плашмя, глухо стукнувшись об пол. Бойко следовал за капитаном, как тень. Замерев у входа, сержант прислушался. Легкий шорох показал, что внутри кто-то есть. Сержант стянул с головы пилотку и швырнул ее в комнату. Тут же раздался выстрел. Пригнувшись, Бойко прыгнул в противоположную сторону, одновременно стреляя из пистолета.
– Мы так всю японскую контрразведку прикончим, – оглядев труп на полу, проворчал Мамаев.
– Четверо пленных уже есть, товарищ капитан, – выбив от пыли пилотку о колено, возразил сержант.
Не задерживаясь в помещении, они рывком нырнули к противоположной стене и, стоя сбоку отрытой двери, оценили обстановку. В следующем помещении сидел у стены Колобов, зажимая рукой бок. Черепанов вязал за спиной руки пленному, с силой надавив коленом на спину. Рядом лежал еще один японец, с финкой в груди.
– Сильно задело? – с тревогой спросил у Колобова Мамаев.
– Скользом. Только кожу порезал. Эта падла нож в меня бросил, – кивнув головой на лежащий в луже крови труп, ответил разведчик.
– Помощь нужна?
– Сами справимся. Дальше пусто, дверь мы успели запереть, товарищ капитан.
Короткий бой закончился. Мамаев и Бойко обошли здание еще раз. В помещении кисло воняло порохом, смешанным со сладковатым запахом свежей крови. В комнатах стояли открытые пустые сейфы, на столах – картонные коробки с упакованными документами. Они недолго задержались у двери, выходившей на территорию миссии, закрытой на щеколду. Прислушались. Совсем рядом, за стеной, звучали сухие очереди ППШ.
– Не получилось по-тихому. – Мамаев зло матюгнулся. – Тебя как звать, Бойко?
– Григорий.
– Пошли к пленным, Гриша. Надо допросить японцев, узнать, сколько самураев в миссии.
Пятерых пленных собрали в ближней к выходу комнате. Японский офицер уже пришел в себя и, скрючившись на полу, тихо стонал.
– Бакшеев, проверь, что снаружи, только аккуратно. Черепанов, Шарыпов, собрать все до последней бумаги, трофейное оружие тоже, – приказал Мамаев и, наклонившись над раненым офицером, спросил на японском:
– Сколько человек на территории миссии кроме вас?
Японец молча буравил его лицо узкими черными глазами, всем видом выражая презрение.
Приставив дуло пистолета к его здоровому колену, капитан холодно произнес:
– Ты, видно, не понял. У меня нет времени на беседу. Если не ответишь на вопрос, я прострелю тебе второе колено. – И добавил, кивнув в сторону внимательно наблюдавших за ними пленных: – Когда ты снова завизжишь, они расскажут мне все. Укола больше не получишь, умирать будешь долго.
В глазах раненого промелькнул ужас, на лбу выступила испарина. Он понял, что ненормальный русский сделает то, что обещал.
– На территории миссии кроме нас осталась охрана и обслуга, всего тридцать человек.
– Сколько охраны?
– Отделение, четырнадцать человек.
– Какое у них вооружение?
– У всех, включая обслугу, карабины. У охраны еще два легких ручных пулемета[93].
– Где твой начальник?
Облизнув побелевшие сухие губы, японец хрипло ответил:
– Подполковник Амано Исаму и восемнадцать человек старших офицеров уехали в крепость. Мне и моим подчиненным приказали собрать документы и отвезти к ним.
– Твоя должность?
– Я начальник канцелярии капитан Ватанабе Наохико.
– Товарищ капитан, Збруев отбивается от японцев. Машина еще на территории миссии, – вмешался в допрос вернувшийся с улицы Бойко.
– Уходим наружу. Колобов, как ты?
– Нормально, товарищ капитан.
– Возьми автомат. Останешься с пленными. Глаз с них не спускай!
Свет в коридоре погасили. Штурмовая группа собралась у выхода на территорию миссии.
– Там четырнадцать человек охраны с двумя легкими пулеметами. И шестнадцать человек обслуги. Все вооружены карабинами. Быстро зачищаем территорию и уходим, – поставил задачу Мамаев, отодвигая щеколду.
Пнув ногой дверь, он прыгнул вбок и откатился в сторону. Оценил обстановку. Японцы вели огонь из дверей и окон домов напротив. На правом фланге стреляли из-за нагромождения ящиков. Группа Збруева, громко поминая бога и мать, отстреливалась короткими очередями, не подпуская противника к грузовику. Короткими автоматными очередями их поддерживали из кустов Петров и Стрельцов. Вражеские пулеметчики засели в соседних с администрацией домах. Трассирующие пули летели через сквер, сбивали ветки, тюкали в стволы деревьев, каменные стены. Штурмовая группа рассредоточилась, используя малейшие укрытия.
– Товарищ капитан, прикройте меня! – перекрывая шум боя, крикнул младший лейтенант, вытаскивая гранату РГД из-за ремня.
Мамаев и Бойко перенесли огонь на пулеметчиков. Егор, скользя змеем по земле, переполз к строению, сорвав чеку, метнул гранату в проем окна и следом за ней вторую, в соседнее. После резких хлопков один пулемет замолчал. Егор рывком запрыгнул в окно, откатился в сторону и уложил автоматной очередью оставшихся в живых японцев. В соседнее помещение ворвались разведчики из штурмовой группы. Перебежками, прикрывая друг друга, зачистили дом.
– Уходим в следующий, – приказал Комогорцев.
Пальба с восточной части двора заставила упасть на землю. Но вскоре взрывы гранат вынудили стрелков замолчать.
– Шарыпов, гаси второго пулеметчика! – приказал Комогорцев.
Взрывы эфок прозвучали дуплетом. И снова рывок к окнам. Охрана и служащие миссии не смогли совладать с яростным напором разведчиков. Накал боя постепенно стих.
– Кажется, управились! – вытирая рукавом потное, измазанное лицо, хрипло сказал Бойко.
– Управились. Раненые есть? – спросил возникший из темноты капитан.
– Двое. Стрельцов – в руку навылет. А Серега Черепанов – в живот. До медсанбата бы довести, – хмуро ответил Збруев.
– Бойко, контролируешь улицу снаружи. Петров, следишь за сектором двора. Остальные быстро грузимся. Раненых – в первую очередь. С японским офицером поаккуратнее, – приказал Мамаев.
– Вы же хотели ему второе колено прострелить, товарищ капитан? – спросил удивленно Егор.
– Эх, плохо тебя учили, младший лейтенант, – хлопнув его по плечу, усмехнулся Мамаев. – Этого японского офицера я пуще себя беречь буду. Он важная птица. А угрожал ему, чтобы сведения быстро получить. Врали самураи про свое бесстрашие, Егор. Ты видел, как он быстро раскололся? Пошли поможем ребятам.
Збруев заскочил в кабину и повернул ключ. Машина послушно заурчала. Вдавив в пол педаль газа, он погнал автомобиль вслепую, не включая фар, не притормаживая на ухабах. Угадывать влажную, блестевшую от дождя дорогу помогал выглянувший из-за туч месяц, освещавший пустынные улицы металлическим светом.
– Кажется, ушли, – облегченно вздохнул кто-то из бойцов, когда миновали знакомый пустырь. – Может, перекурим?
– Отставить! – грозно прикрикнул Мамаев. – Ваши огоньки в степи за несколько километров увидят.
Разведчики вернулись в расположение части на рассвете, когда на востоке уже разгоралась полоска зари. Доехали первым делом до медсанбата и выгрузили раненых. Бойко не отходил от Черепанова, с тревогой глядя на посеревшее, с закушенной от боли губой лицо друга. Мамаев заметил сидевшего на табурете возле медицинской палатки врача в белом, испачканном кровью халате. Тот жадно, глубоко затягиваясь, курил. Капитан торопливо направился к нему и, откозыряв, спросил:
– Товарищ военврач, можно обратиться?
– Говорите, товарищ капитан, – взглянув на него красными от бессонницы глазами, ответил тот.
– Нашего товарища ранило в живот. Ему нужна срочная операция.
– А вы думаете, этим не нужна? – кивнув на ряд носилок с ранеными, спросил хирург. – Вон на носилках парень лежит. У него из головы торчит осколок снаряда. Не вытащу его – умрет. А тот, что подальше, лежит с оторванной ногой, у него шок от кровопотери. Легких в частях обрабатывают санинструкторы. А сюда сегодня везут и везут тяжелых. Эвакогоспиталь где-то на подходе застрял, а из хирургов я один[94].
– Я все понимаю, товарищ военврач, – упрямо, едва сдерживая себя, возразил Мамаев. – Только этот парень прошел войну от Сталинграда до Берлина. Разведчик. Он сегодня, может быть, тысячи людей спас. И у него права на спасение больше.
Врач пристально посмотрел в буравящие до самых кишок глаза капитана и, устало поднявшись с табуретки, произнес:
– Заносите в операционную.
Ребята на руках занесли Черепанова в палатку и аккуратно положили на стол. Две худенькие медсестры засуетились вокруг него, снимая одежду.
– Покиньте помещение, – строго приказал доктор столпившимся возле друга бойцам.
Те торопливо вышли и, передавая пачку с папиросами, закурили. Потом выгрузили японца с простреленным коленом и помогли рядовому Стрельцову.
– Спасибо за Серегу, товарищ капитан! – кусая губы, произнес Бойко сдавленным голосом.
– Все будет с ним нормально, Гриша. Главное – вовремя довезли. Младший лейтенант, ты оставайся, пристрой раненых. Проследи, чтобы к японцу охрану приставили. А нам надо в часть.
– Есть, товарищ капитан, – откозырял Комогорцев и пошел к палаткам.
– Грузимся! – скомандовал Мамаев, забираясь в кабину.
Дежурный уже успел доложить Шангину о прибытии группы, и он поджидал их у палатки разведотдела. Разведчики выпрыгнули из машины, построились. Полковник прошелся вдоль шеренги, вглядываясь в серые, в подтеках пота и грязи лица. Заложив руки за спину, остановился напротив Мамаева. Тот сделал шаг вперед, по-уставному поднес руку к виску и доложил:
– Товарищ полковник госбезопасности, разведывательная группа боевое задание выполнила. Захвачены документы Хайларской японской военной миссии. В плен взято пять человек. Произвел первичный допрос начальника канцелярии – капитана Ватанабе Наохико. Выяснил, что начальник ЯВМ подполковник Амано Исаму и восемнадцать старших офицеров уехали в крепость. При отходе оставшихся в миссии тридцать человек ликвидировали. Потерь не имею. Имеется трое раненых. В том числе японский офицер.
– Где вы задержались, капитан?
– Рядовой Черепанов тяжело ранен в живот. Решил сначала его в медсанбат отвезти, заодно и раненых там оставил. Лейтенант Комогорцев с ними.
Шангин молча кивнул головой и, обращаясь к разведчикам, проговорил:
– От лица командования выражаю благодарность за отличное выполнение боевого задания. Группа идет отсыпаться. Капитан Мамаев, останьтесь.
Когда разведчики отошли на приличное расстояние, Шангин широко улыбнулся и, пожимая руку капитану, произнес:
– Ну вы и орлы! В двенадцать человек разгромить ЯВМ и угнать машину с архивом под носом у японцев! Отлично! Устал?
– Не то слово, товарищ полковник.
– Сдай задержанных, оружие и документы по описи.
– Товарищ полковник, я же с документами за сутки не управлюсь! Там коробок полмашины, – чуть не взвыл Мамаев.
– Дежурный! Пригласи сюда начальника отдела Смерш, – приказал Шангин. – Сделаем сейчас так: коробки опечатаем, оружие и пленных сдашь и иди отоспись, потом напишешь мне подробный рапорт. Не забудь указать особо отличившихся.
– Они все отличились, товарищ полковник.
– Значит, пиши всех.
Мамаев с трудом вырвался из теплой, бездонной пропасти сна, протер глаза и недоуменно уставился на солдата.
– Товарищ капитан, вас срочно вызывают в разведотдел, – доложил посыльный.
Семен сел на раскладушке, широко зевнул и покосился на похрапывающего Егора.
– Скажи, что приведу себя в порядок и прибуду, – проведя рукой по щетине на подбородке, буркнул он.
«Наверное, из штаба кто-то явился, раз полковник дал мне поспать от силы часа два», – шагая к стоявшей невдалеке хозчасти, размышлял он. Хмурый невыспавшийся старшина выдал ему бритву, мыло, полотенце, а потом полил на руки, нацедив в ковш воды из стоявшей рядом цистерны.
В палатке разведотдела рядом с Шангиным сидел грузный, с непроницаемым лицом незнакомый армейский полковник с малиновыми пехотными петлицами. «Кажется, из родной конторы пожаловали», – подумал Мамаев и отрапортовал:
– По вашему приказанию прибыл, товарищ полковник госбезопасности.
– Проходите, Семен Дмитриевич, знакомьтесь. Полковник из Управления Смерш Иван Петрович Попов.
Полковник, приподнявшись со стула, пожал Мамаеву руку и пригласил:
– Садитесь, капитан, сейчас вы нам все расскажете о действиях вашей группы, позже оформите рапорт.
Мамаев показал на подробной карте Хайлара весь их маршрут и обстоятельно доложил об операции. Шангин молча внимательно слушал, почесывая иногда нос. Попов же дотошно расспрашивал, вникая в детали:
– Расскажите, как выглядели помещения миссии.
– Японские офицеры, те, что уехали в крепость, явно не спешили покидать миссию. В плательных шкафах остались обмундирование и гражданская одежда. По тому, как аккуратно были упакованы коробки, служащие начали собирать секретную документацию еще с вечера. Все несгораемые шкафы были открыты, у начальника канцелярии капитана Ватанабе Наохико имелись ключи от них.
– Вы проверяли содержимое коробок?
– Бегло осмотрел папки. Там были сведения об агентурной сети.
– Что еще вы нашли?
– Деньги. Новенькие советские сторублевки, китайские юани, американские доллары. Считаю, что фальшивые, но отличить от настоящих почти невозможно.
– Как они были упакованы?
– Пачками. В каждой пачке было по сто тысяч.
– Кто еще кроме вас видел содержимое коробок?
– Только я один. Что-то не так, товарищ полковник? Мы все коробки опечатали, и я их сдал по описи начальнику отдела Смерш.
– Пока все сходится. Окончательный вывод сделаем после показаний других участников группы. Вы понимали, как рисковали, когда пошли на штурм миссии такой небольшой группой?
– У нас не было другого выхода. Большую группу могли быстро обнаружить. У японцев все было уже подготовлено к эвакуации архива, рисковать было нельзя. – На лице Мамаева вздулись желваки.
Что хочет от него этот штабной? Они добыли бесценные документы, по которым можно спокойно выловить всю агентуру ЯВМ не только на западе Маньчжурии, но и в Советском Союзе, и в Монголии. К чему все его подозрения и намеки? Заметив раздражение Мамаева, в разговор вмешался Шангин:
– Иван Петрович, перед выходом группы на задание ситуация с захватом миссии подробно обсуждалась, и мною была подготовлена группа прикрытия.
Расспросы длились не меньше двух часов. Полковник из Управления Смерш почему-то не спросил о Черных. Видно, генерал-лейтенант Вадис не посвятил его в детали этой операции. Наконец Попов сказал:
– На сегодня вы свободны, капитан.
Мамаев вышел из палатки злой, голодный. В воздухе витал теплый запах варева от кухонь. Вспомнив, что хотел с утра отыскать своих ребят, он спросил у дежурного про медицинский отряд.
– Часть машин отбыла в неизвестном направлении еще вчера ночью, – ответил офицер.
– Все отбыли?
– Нет, полуторка и «студебекер»-кунг где-то в расположении лагеря, – ответил дежурный.
Куда они отбыли, не надо было даже спрашивать. В то время, пока он и Комогорцев брали Хайларскую ЯВМ, Краснов показывал дорогу к лаборатории.
В расположении передового отряда царила неразбериха. Часть войск спешно разворачивалась и уходила на восток, к Хингану. «Студебекер» и полуторку он отыскал на окраине лагеря. Тоня и Фрося сидели на ящиках из-под снарядов, видно, подсуетился заботливый Лешка, рядом на траве лежал Комогорцев.
– Здравия желаем, товарищ капитан! – донеслось из-за спины. Мамаев оглянулся. Сияя радостью, его поприветствовал Баир, а рядом с ним стоял с незажженной самокруткой в зубах Лешка.
– Здравия желаю, бойцы. Вы, как всегда, недалеко от кухни, – сказал Семен, весело кивнув на котелки с кашей.
Он крепко пожал руку Комогорцеву и обнял подскочивших к нему девушек. Все радостно засуетились, усаживаясь вокруг расстеленной Тоней плащ-палатки. Кто-то резал хлеб, кто-то делил по котелкам кашу. Егор разлил по кружкам водку и, подняв свою, произнес:
– За встречу и за то, что все живы!
Когда котелки опустели, а в кружки налили чай, Мамаев спросил:
– Ну, рассказывайте, как вы тут? Смотрю, никуда не торопитесь.
– Был приказ оставаться на месте, ждать вас, – ответила лейтенант Котова.
Притихшая толпа возле сельсовета слушала доносившееся из громкоговорителя заявление Советского правительства правительству Японии:
«После разгрома и капитуляции гитлеровской Германии Япония оказалась единственной великой державой, которая все еще стоит за продолжение войны. Требование трех держав – Соединенных Штатов Америки, Великобритании и Китая – от 26 июля сего года о безоговорочной капитуляции японских вооруженных сил было отклонено Японией. Тем самым предложение японского правительства Советскому Союзу о посредничестве в войне на Дальнем Востоке теряет всякую почву. Учитывая отказ Японии капитулировать, союзники обратились к Советскому правительству с предложением включиться в войну против японской агрессии и тем сократить сроки окончания войны, сократить количество жертв и содействовать скорейшему восстановлению всеобщего мира. Верное своему союзническому долгу, Советское правительство приняло предложение союзников и присоединилось к Заявлению союзных держав от 26 июля сего года. Советское правительство считает, что такая его политика является единственным средством, способным приблизить наступление мира, освободить народы от дальнейших жертв и страданий и дать возможность японскому народу избавиться от тех опасностей и разрушений, которые были пережиты Германией после ее отказа от безоговорочной капитуляции. Ввиду изложенного Советское правительство заявляет, что с завтрашнего дня, то есть с 9 августа, Советский Союз будет считать себя в состоянии войны с Японией».
Женщины тихо перешептывались, старушки крестились.
– Ну вот, граждане, и до нас очередь дошла, – сказал председатель сельсовета Староцурухайтуя, когда голос Левитана стих. – Что примолкли, бабы?
– Так опять война, Трифонович! Чего радоваться? – горестно вздохнула одна из женщин.
– Это другая война, Евдокия. Освободительная.
– Да как ее ни назови, все равно война, – отмахнулась та.
– Ничего ты не понимаешь, глупая! Никогда самураи не успокоятся, пока мы их из Маньчжурии не прогоним. Товарищ Сталин не зря распорядился нагнать сюда такую силищу, чтобы врага на его земле бить. Наконец-то мирной станет наша граница и китайцам поможем ярмо скинуть, – сердито одернул ее старый казак и, махнув рукой, направился к себе в контору.
К позднему вечеру десятого августа Староцурухайтуй походил на разворошенный муравейник. Взбудораженные стремительным наступлением войска жили своей жизнью. Армейские тылы армии смешались с тылами стрелковых корпусов. Окраины и узкие улочки села были забиты машинами, хозяйственными повозками, полевыми кухнями. В сельском клубе, где размещался штаб 36-й армии, стоял гул от голосов операторов, стрекотали телефоны, связисты наперебой вызывали то командира 86-го стрелкового корпуса Ревуненкова, то 205-ю танковую бригаду Курносова, то командира 298-й стрелковой дивизии полковника Гузенко. В душном, нагретом воздухе вслух повторялись телефонограммы из дивизий и корпусов о потерях, о взятых в плен японцах, просьбы о пополнении бензином, водой, боеприпасами. Тусклый свет электрических ламп высвечивал склонившиеся над картой, посеревшие от бессонницы лица офицеров-операторов. Войска армии продолжали наступление, но обстановка вокруг Хайларского укрепрайона была напряженной.
– Товарищ Первый, за день боев захвачено: бронепоезд, склад горючего, склад продовольствия, склад боеприпасов, девяносто человек взято в плен, в числе их японский консул и генерал, убито четыреста пятьдесят солдат и офицеров противника, – докладывал командарм Малиновскому.
– Что у вас с железнодорожными путями? На станции Маньчжурия уже надо начинать перепрошивку железнодорожного пути на союзную колею. – Лучинский чувствовал раздражение в голосе командующего фронтом.
– На участке Цаган – Хайлар шпалоразрушителем разрушено пятнадцать километров пути, подвижной состав угнан на восток, связь порвана. Силами восстановительного батальона проводится восстановление разрушенного японцами моста через реку Мутная Протока, – доложил командарм.
– Главная ваша задача – занять и держать перевалы через Хинган! Приказываю вам нарастить темп наступления. – Услышав резкие гудки отбоя ВЧ связи, Лучинский положил трубку на аппарат и приказал радисту: – Дайте мне связь с Лопатиным.
Старшина-радист склонился над рацией, вызывая 2-й стрелковый корпус: «Ворон», «Ворон»! Я «Сапсан», я «Сапсан»! Ответь!
Лучинский, заложив руки за спину, размеренно ходил из угла в угол по скрипучему полу в ожидании связи. В оперативном отделе даже стрекот телефонов притих из-за присутствия высокого начальства.
– Вас, товарищ командующий, – сказал радист, подавая трубку.
– Докладывайте обстановку, Антон Иванович, – сказал Лучинский, представляя по ту сторону провода грузного Лопатина, постоянно вытиравшего наголо бритую голову скомканным платком.
Заглушая треск в проводах, генерал-лейтенант доложил хриплым голосом:
– Наши подвижные войска миновали городок Якеши у подножья Большого Хингана и пошли на хребет. Дорога в этом месте идет через лес, вдоль линии железной дороги. Железнодорожный путь петляет из туннеля в туннель, дважды опоясывает гору и поднимается до станции Петля. У туннелей мы наткнулись на яростное сопротивление японцев. Ожесточенный бой идет уже несколько часов! – Лучинский слушал подробный доклад Лопатина не перебивая. Когда тот замолчал, твердо произнес:
– Стацию Петля и перевал нужно захватить в ближайшие часы.
– Товарищ Первый, мы подоспели вовремя. Японцы уже заминировали двухкилометровый туннель и пытались его взорвать. Саперы старшего лейтенанта Ерменова спасли его. Они извлекли из туннеля около двух тысяч мин и тонны взрывчатки[95].
– Вы понимаете значимость этого пути, Антон Иванович. Сохраните туннели любой ценой. Слышите, любой ценой! Иначе наступление армии будет сорвано.
– Не допустим! – раздалось в ответ, и связь прервалась. – Связь с Лопатиным немедленно восстановить! – приказал Лучинский начальнику оперативного отдела штаба армии.
– Есть, товарищ командующий, восстановим! Видно, взрывом провод повредило. Из только что полученных устных донесений, наша пехота продвинулась на отдельных направлениях до пятидесяти километров, а подвижные соединения – до ста двадцати километров и вышли на западные скаты Большого Хингана. На южной окраине Хайлара сопротивление продолжают оказывать до двух пехотных батальонов противника, – вытянувшись перед ним в струнку, начал доклад Комейко.
– Знаю, подполковник, – прервал Лучинский, раздраженный запоздалым сообщением оперативного отдела, и пошел в актовый зал клуба.
Поздоровавшись с офицерами, собравшимися на военный совет, он прошел во главу стола, на котором лежала большая оперативная карта с нарисованными стрелами наступлений.
За столом по правую руку от него сидел член военного совета Шманенко, наклонившись в сторону Шишкарева и щуря в мягкой улыбке карие глаза, он что-то тихо тому говорил. Слева от командарма сидел начальник штаба армии Рогачевский. Периодически трогая кончиком карандаша черные волосы усов, он что-то сосредоточенно писал в блокноте.
– Подведем итоги первых двух дней наступления, товарищи офицеры, – произнес Лучинский, положив ладонь с аккуратно подстриженными ногтями на карту и привлекая к себе внимание. – Первыми в бой вступили пограничники, выслушаем их. Прошу, Михаил Николаевич, – обратился он к заместителю командующего Забайкальским фронтом по охране тыла. Статный генерал-майор встал со своего места, по привычке пригладил зачесанные назад густые волнистые волосы и начал доклад:
– Восьмого августа в двадцать четыре часа Даурский погранотряд получил приказ перейти границу, ликвидировать японские кордоны и опорные пункты. К началу дня девятого августа отряд уничтожил четыре опорных пункта, один основной и шесть малых погранполицейских отрядов. Пограничники успешно выполнили задачу по ликвидации японцев на флангах войсковых частей, штурмовавших Маньчжуро-Чжалайнорский укрепрайон. Территория Маньчжурии очищена от противника на двести пятьдесят километров по фронту и в глубину до шестидесяти километров. На маньчжурском и хайларском направлениях нес разведывательную службу третий легкобомбардировочный авиаполк НКВД, успешно выполнил задания командования.
– Как обстоят дела в других погранотрядах? – отмечая что-то в своем блокноте, спросил Рогачевский.
– Нерчинско-Заводский, Шилкинский погранотряды, поддержанные третьим легкобомбардировочным полком, вышли к опорным пунктам и гарнизонам противника. Внезапным ударом ликвидировали их и обеспечили наступление наших войск.
– Что докладывают командиры о настроении бойцов? – спросил Шманенко.
– Бои в большинстве случаев носили скоротечный характер, но потребовали от пограничников мужества и высокого воинского мастерства. – По голосу начальника Забайкальского пограничного округа чувствовалось, как он гордится своими бойцами. – Бой за кордон Сопредельный, который был укреплен двумя дотами и пулеметными ячейками, шел менее часа. Пограничники Даурского отряда уничтожили более тридцати вражеских солдат, уцелевшие бежали в тыл. У нашего отряда убитых и раненых нет. На участке комендатуры старшего лейтенанта Дубровского пограничники сокрушили за два с половиной часа передовую линию Хайларского укрепрайона – крепость-кордон Цаганор. Сокрушили в буквальном смысле, взорвав все укрепления и уничтожив их многочисленных защитников[96].
– Александр Александрович! Я считаю, что надо всех особо отличившихся чекистов представить к наградам, – обратился к Лучинскому бригадный комиссар.
– Согласен, Василий Кузьмич! Готовьте наградные листы, Михаил Николаевич, – поддержал члена военного совета Лучинский и обратился к своему заместителю – генерал-лейтенанту Фоменко:
– Как обстоят дела на правом фланге, Сергей Степанович?
– На западном фланге противник попытался организовать стойкую оборону, используя сооружения Чжалайнор-Маньчжурского укрепленного района и водную преграду Аргуни. Однако инженерные войска, действуя вслед за штурмовыми отрядами, быстро навели мосты и паромные переправы. Соединения армии форсировали реку на участке села Богдановка и овладели Чжалайнор-Маньчжурским укрепрайоном. Единственная железнодорожная коммуникация, соединяющая станцию Маньчжурию и Хайлар, в наших руках. В остальных пограничных районах действуют пограничники и мелкие войсковые группы силами до полка включительно. На остальном фронте по реке Аргунь противник сопротивления не оказал. Его кордоны отошли в южном направлении. В настоящий момент, преодолев почти сорок километров, подразделения армии развернули наступление на Хайлар, – сообщил Фоменко, прибывший в штаб армии за полчаса до начала Военного совета.
– Самуил Миронович, как обстановка на левом фланге армии? – отвлекая начальника штаба от записи в блокноте, спросил Лучинский.
– Запрет пользоваться рациями усложнил связь с корпусами, товарищ командующий, – заговорил Рогачевский. – Основные части на левом фланге переправились через реку Аргунь и углубились до сорока километров на территорию противника. Японцы травят колодцы, людям и лошадям не хватает воды. Организовываем дополнительный подвоз. В начале наступления сопротивление было оказано только погранчастям. По достижении укрепрайонов обстановка изменилась. Передовой подвижной отряд под командованием генерал-майора Бурмасова продвинулся на сто двадцать километров, захватил мост через реку Аргунь, переправился на левый берег и остановился в долине Бурхаг, в нескольких километрах от Хайлара. С севера шоссейную дорогу перекрыл узел сопротивления, расположенный на высоте Оботу. Но, по нашим разведданным, восточнее имелся отвод дороги в обход укрепрайона. Подвижной отряд армии и части 86-го стрелкового корпуса воспользовались этим, захватили с боем мост через Хайлархэ и вошли в город, минуя укрепрайон, идут ожесточенные бои. – Рогачевский указал на оперативной карте названные пункты и шоссе. – Бомбардировочная авиация начала свои действия в шесть утра по объектам Солунь, Хайлар. Пе-2 применяли фугасные бомбы крупных калибров по оборонительным сооружениям Хайларского и Чжалайнор-Маньчжурского укрепрайонов, выводили из строя основные железнодорожные станции. Всего произведено пятьсот самолетовылетов. На протяжении наступления авиация противника активности не проявляла.
Командарм слушал его, опершись сильной рукой о стол, внимательно рассматривая расстеленную перед ним карту.
– Владимир Николаевич, доложите подробнее о Маньчжуро-Чжалайнорском укрепрайоне, – обратился Лучинский к начальнику разведотдела штаба полковнику Торохову.
– Оба укрепленных района систематически совершенствовались. Работы в них проводились беспрерывно. Из себя они представляют оборонительную полосу протяжением по фронту до сорока километров и в глубину сорок километров. В них были оборудованы четырнадцать дотов и тридцать один дзот. Гарнизон укрепрайона состоял из восьмого пограничного гарнизона, штаб которого находится в городе Хайларе. Людской состав гарнизона достигал восемьсот человек, был вооружен пулеметами и артиллерией. Узлы сопротивления этого УРа образовывали пограничные кордоны и несли охрану границы. На протяжении всей границы к востоку от Маньчжуро-Чжалайнорского укрепрайона имелись укрепления полевого типа, состоящие из траншей, окопов, проволочных заграждений и отдельных огневых точек, прикрывающих гарнизоны в наиболее крупных населенных пунктах. Полевых войск не было, гарнизоны в населенных пунктах и в кордонах состояли из полицейских пограничных отрядов.
Лучинский выслушал Торохова, встал с места, провел пальцами по белой полоске подворотничка и раздраженно произнес:
– Товарищи офицеры, Маньчжуро-Чжалайнорский укрепрайон имел очень серьезные оборонительные сооружения и вооружение. Его взяли в течение суток. Сейчас мы топчемся у этого степного городишки Хайлара! Наращивать скорость наступления жизненно необходимо. Этого же требует командующий Забайкальским фронтом маршал Малиновский. Главная задача нашей армии – отвлечь на себя северо-восточную группировку противника, перерезать железнодорожные и автомобильные пути, чтобы основные силы Квантунской армии не успели добраться с Маньчжурской равнины до перевалов Большого Хингана. От того, как мы выполним задачу, будет зависеть успех наступления Забайкальского фронта на западе. – Он отбросил карандаш и прошелся по залу.
Сидевшие за столом офицеры напряженно следили за командующим, разглядывая его профиль с нахмуренными лохматыми бровями, большим носом и упрямо сжатыми в тонкую полоску губами. Наконец тяжелое молчание нарушил Фоменко:
– Хайларский укрепрайон строился японцами несколько лет. Там пять многоуровневых узлов сопротивления. Его гарнизон надо блокировать стрелковыми дивизиями, а броневые колпаки дзотов разбивать тяжелой артиллерией.
– Согласен с вами, Сергей Степанович, штурмовать укрепрайон должны специальные подразделения с мощной артиллерией и авиацией. – Лучинский вернулся за стол и, подводя итог совещания, сказал: – Усиленную группу в составе двух полков 94-й и 293-й дивизий, двух отдельных артиллерийско-пулеметных бригад и дивизиона тяжелой артиллерии перекидываем на машинах к Хайлару. Командиром Маньчжурской оперативной группы армии назначаю генерал-лейтенанта Фоменко. Главные армейские силы пойдут в направлении Бухэду и Цицикара. Это важнейший железнодорожный узел, из которого одна ветка уходит на восток, к Харбину, вторая идет на юг, в сторону Мукдена и дальше на Ляодунский полуостров к Порт-Артуру. Кроме того, по данным разведки, там размещается штаб 4-й японской армии. Приступайте к своим обязанностям, товарищи офицеры.
Полет до Харбина прошел благополучно, хотя пилот предупредил, что они могут встретиться с русскими истребителями и придется отстреливаться. На военном аэродроме Вакамацу и Черных встретил автомобиль. Когда проезжали яхт-клуб, генерал сказал:
– Город не бомбили, мост не поврежден.
Настя и сама видела, что большой, длиной более километра, ажурный железнодорожный мост через Сунгари цел. Вокруг мало что изменилось. Как и в мирное время, по реке шел пароход, на котором, судя по одежде, были китайцы, все так же качались на волнах у берега сцепленные в грозди рыбачьи джонки. На улицах города рядом с автомобилями по-прежнему раскатывали бородатые извозчики, однако прохожие попадались редко, и было непривычно много военных патрулей.
Водитель привез их к дому на Цицикарской улице. Настя хорошо запомнила этот старенький двухэтажный особняк, в котором на втором этаже была конспиративная квартира. Здесь пять лет назад состоялась ее первая встреча с Вакамацу. В узкой прихожей все было как прежде: в углу стоял плательный шкаф, рядом с ним полка для обуви, на стене висело зеркало в бронзовой раме.
Возле входа в комнату стояла молодая японка в строгом сером платье, с гладко собранными в пучок и заколотыми шпильками виде спиц волосами.
– Прошу познакомиться, Анастасия-сан, с младшим лейтенантом Азуми. Вы можете называть ее Азуми-сан или се й Азуми, что означает «младший лейтенант Азуми», она будет вашей горничной, – сказал Вакамацу, представляя девушку.
– Конбанва, Азуми-сан, – сложив руки у груди, склонилась в полупоклоне Черных.
– Конбанва, Анастасия-сан, – ответила младший лейтенант таким же полупоклоном и жестом пригласила ее в гостиную.
В этой комнате изменилось все: исчезли диван и кресла в холщовых чехлах, вышитые занавески на окнах, кружевные салфетки, горшки с цветами, фотографии. На стенах теперь висели японские картины небольшого размера. Возле окон, затянутых плотными бежевыми занавесями, стоял низкий деревянный, покрытый лаком стол без скатерти, возле него два обтянутых коричневой замшей кресла, напротив – придвинутая к стене тумбочка, на ней два телефона: красного и белого цвета. Дальний угол загораживала шестистворчатая ширма, разрисованная цветами сакуры и покрытая черным лаком, за ней виднелся уголок кровати.
– Здесь буду проводить время я. Ваша комната следующая, Анастасия-сан. Младший лейтенант скрасит ваше одиночество в мое отсутствие и будет жить в бывшем моем кабинете, – сказал Вакамацу. – Вы пока располагайтесь, а мне необходимо доложить Сиро Исии о своем прибытии. Се й Азуми, выдайте госпоже все необходимое и приготовьте ужин для вас двоих, – распорядился генерал, повернувшись к неподвижно ожидавшей его указаний девушке. – Анастасия-сан, вы должны знать – по красному телефону звоню только я, а по белому можно звонить в город, но он прослушивается, – добавил генерал.
Она и не сомневалась, что телефон прослушивается, а Азуми не просто горничная, но еще и надзиратель.
Первым делом Настя решила принять душ после дальней и тяжелой дороги. Просушив волосы феном, она облачилась в кимоно, выданное ей Азуми, и ушла в свою комнату, в которой, кроме плательного шкафа, стула и кровати, ничего не было. Не раздеваясь, прилегла на постель, поджала ноги, накрывшись уголком покрывала. Лежала, обдумывая, как быть дальше.
Настя вспоминала свое первое пребывание в этой квартире в 1940 году. Перед отлетом в Маньчжурию Судоплатов рассказал, что ее отец сотрудничал в Харбине с органами ОГПУ. Он предупредил о том, что японская контрразведка может показать ей фальшивые документы на отца и начать вербовку путем шантажа. Тогда ей удалось замечательно сыграть роль перепуганной женщины, согласившейся стать шпионкой в пользу Японии. После возвращения в Москву она доложила Судоплатову о вербовке, о том, что Вакамацу дал ей псевдоним – Кицунэ-сан, Хитрая лиса.
Мысли перенеслись к Семену. Ей так захотелось оказаться сейчас в Чите, в парке ОДКА, нарядной, красивой… и чтобы вальс… и чтобы они с Семеном кружились в нем, а все вокруг любовались их красивой парой. Стараясь удержаться, не разреветься в голос, она закусила уголок подушки и задавила стон.
Вакамацу приехал поздно вечером, сообщил, что русские не бомбили Харбин, они нанесли удар лишь по железнодорожным путям и парку паровозов.
– Анастасия-сан, в городе установлен комендантский час, и без соответствующего пропуска жители не имеют права находиться на улице с двадцати двух до шести часов утра. Завтра придет сотрудник жандармерии и сфотографирует вас, чтобы изготовить пропуск для военной комендатуры. А сейчас всем спать, мне надо работать, – приказал генерал.
В пятницу, десятого августа, Вакамацу вручил Анастасии пропуск, который позволял находиться в городе в любое время суток, и пригласил на обед. Они приехали в небольшой японский ресторанчик на берегу Сунгари. На кружевной веранде было уютно, прохладно и открывался роскошный вид на реку, город и окрестности.
Метрдотель встретил их у входа, поклонился и, провожая гостей, засеменил к скрытому за легкими ширмами кабинету. Деревянный стол без скатерти был сервирован по-японски. Бамбуковые палочки, свернутые в рулончик влажные махровые горячие полотенца лежали на специальных деревянных подставках, перед каждым гостем лежала такая же подставка для суши. Светлые предметы чередовались с темными, округлые – с прямоугольными, образовывая красивую композицию. Официант принес сакэ в керамическом кувшине и поставил перед ними маленькие, на два-три глотка, фарфоровые чашечки. Гости взяли полотенца и протерли ими руки. Официант налил желто-янтарный подогретый сакэ.
– Первый тост у нас положено пить за императора, – генерал, как обычно, когда они остались вдвоем, предпочитал общаться на русском языке.
За императора они выпили стоя. Настя добавила в чашечку с васаби соевый соус, размешала его, взяла палочками ломтик тонко нарезанной сырой рыбы, обмакнула ее в соус и закусила.
– Вы едите наши блюда, как японка, – одобрительно хмыкнул Вакамацу.
– Мой дед очень любил вашу кухню и приучил меня к ней с детства, – ответила она. – Но вы же позвали меня сюда не для этого?
– Да. Я хотел поговорить с вами вдали от посторонних ушей. Вчера рано утром американцы сбросили еще одну мощную бомбу – на город Нагасаки. Погибло много мирных жителей. А в Хиросиме продолжают умирать люди. Ученые в нашем бактериологическом центре считают, что они умирают от лучевой болезни, – мрачно сказал Вакамацу, налил полную пиалу сакэ и, выдохнув, выпил.
– А вы научились пить вашу водку по-русски, – заметила ему Анастасия.
– Сакэ – не водка. Пить водку могут только русские, – хмуро ответил Вакамацу, налил себе рыбного супа и начал шумно хлебать.
– Что говорит Сиро Исии? – подождав, когда он насытится, осторожно поинтересовалась Черных.
– Сегодня сотни русских танков неожиданно появились в глубине обороны нашей армии. Они каким-то чудом преодолели пустыню Гоби и уже подступили к западным склонам Большого Хингана. Хайлар окружен. Несмотря на непроходимые дороги, упорное сопротивление и контратаки наших воинов с севера рвутся к Харбину русские танки, а вместе с ними войска. Оборонять Маньчжурию на ее границах у нас недостаточно сил, поэтому командующий Квантунской армией генерал Ямада планирует остановить врага на линии Муданьцзян, Харбин, Чанчунь и корейско-советской границе.
– Мне отрадно слышать, господин генерал, что Харбин не будут сдавать. Я совсем не хочу попадать в руки НКВД, – добавив еще васаби в чашечку с соусом и снова беря кусочек рыбы, сказала Настя.
– Называйте меня просто Юдзиро, – произнес заметно захмелевший Вакамацу. – Я смотрю, вы любите острое, Анастасия-сан?
– Несоленая сырая рыба и острый соус – вместе получается потрясающе вкусно. У вас удивительная страна. Соединяете несовместимое – и получается добиваться успеха везде.
– Давайте выпьем за японский народ – самый выдающийся, превосходящий все остальные народы Азии. – Он налил себе и Насте в чашечки сакэ, произнес: «Кампай!» и выпил.
Сидел мрачный, задумчивый, потом с сожалением произнес: – Нам не хватило месяца с небольшим, чтобы обрушить наше новейшее оружие на русские города. На совещании Сиро Исии рассказал, что в отряде уже разработана технология высушивания бактерий чумы и способ их хранения в сухом виде. В отряде начали производить штамм чумной бактерии, в шестьдесят раз превосходящий по вирулентности обычную. Уже разработана техника распыления бактерий в виде дождевого облака. Нам не хватило времени чуть-чуть! – зло повторил он, ударив кулаком по столу.
Черных внимательно слушала Вакамацу, делая вид, что увлечена суши. Она понимала, что этот фанатик и ему подобные ни секунды не сомневаются в праве японской нации совершить безумное, бесчеловечное преступление. Если бы Советский Союз не ответил на просьбу США и Англии вступить в войну, мир рухнул бы осенью в еще одну затяжную войну, к которой добавилось бы еще бактериологическое оружие.
– Что будет с нами, господин генерал? – тщательно вытирая пальцы влажным полотенцем, спросила Черных.
– Военным командованием приказано отменить намеченный бактериологический удар по России, Китаю, Монголии, американским и английским войскам. Наш научно-исследовательский центр в Пинфань будет уничтожен, а ученых и их семьи эвакуируют. Я буду участвовать в этой работе, после чего заберу вас с собой. Пока сидите в квартире, никуда не выходите.
В субботу, 11 августа, в Чите было пасмурно и прохладно. Над городом моросил по-осеннему нудный, мелкий дождь. Одинокие прохожие торопливо пробегали мимо трехэтажного из бурого кирпича здания на Бутина, 1.
Невзирая на раннее утро в кабинете заместителя начальника Главного управления Смерш Бабича собрались начальник Управления Смерш Забайкальского фронта генерал-лейтенант Вадис, начальника Управления НКГБ по Читинской области полковник Соколов, заместитель начальника Главного Военно-санитарного управления Красной армии генерал-лейтенант Завалишин, который прибыл в Читу в июне вместе с Василевским и осуществлял медицинское обеспечение операции.
– Вчера пришла шифровка из Хайлара от Шангина. Он сообщает, что рота разведчиков проводила глубокий поиск и обнаружила непонятный объект в западной части города, примерно в трехстах метрах от автомобильного моста. Шангин пишет, что эти постройки можно было бы принять за ничем не примечательное тыловое хозяйство армейского ведомства, но настораживает наличие сторожевых вышек. Слишком строгая охрана для тыловиков нехарактерна. Также поступали неподтвержденные агентурные данные, что в районе Хайлара есть филиал «Отряда 731». – Бабич хмуро посмотрел на собравшихся офицеров и, сурово глянув на Соколова, спросил:
– Так что же выходит, Алексей Алексеевич, тот объект, который мы разбомбили в отрогах Хингана, фальшивка? А сейчас обнаружена та самая лаборатория, которую мы искали накануне наступления? Тогда встает вопрос о Черных и Мамаеве – они, выходит, сообщили дезинформацию и поставили под удар тысячи солдат?
– Наличие остатков биологической лаборатории в квадрате 33–17 подтверждено шифрограммой начальника медицинского отряда Петряева. Сейчас там работает наш спецотряд. В правдивости информации от Филина не нужно сомневаться, – возразил Соколов. – В ночь на с девятого на десятое августа спецгруппа под руководством Мамаева захватила архив Хайларской японской военной миссии и вскрылись дополнительные факты. Нашим сотрудникам, подполковнику Григорову и переводчику Клетному, которые находятся сейчас в штабе 86-го корпуса, удалось расшифровать очень важные документы. В Хайларе действительно существует филиал «Отряда 731». Вот расшифровка всех документов. – Соколов положил перед Бабичем картонную папку с грифом «Совершенно секретно».
Бабич вынул бумаги из папки, зачитал вслух:
– «В «Отряде 543» расположенном в городе Хайларе, насчитывается двести двадцать шесть японских исследователей, большинство из которых являются военными, то есть гражданским персоналом, принадлежащим к армии. Площадь, занимаемая отрядом, до одного квадратного километра, имеется здание лаборатории, казармы, бараки, загоны для скота, материальные склады, подземный склад для хранения бактериологических штаммов. Отделы отряда: первый отдел отвечает за выращивание мышей и блох; второй отдел отвечает за бактериологические исследования; имеется отдел внутренних дел и планирования; отдел обучения; отдел хранения и поставки оборудования.
На совещании в мае сорок пятого года в «Отряде 731» в Харбине, начальнику Хайларского отряда Цунэнори была поставлена задача воспроизводить переносчика смертоносных бактерий – блох общим весом до трех тысяч двести килограммов. Вторая задача – выращивать различных животных – крыс, лошадей, овец, кроликов, птиц, голубей – для дальнейшего их использования как переносчиков инфекции».
Бабич сложил листочки обратно в папку и попросил у Вадиса:
– У тебя папиросы есть, Александр Анатольевич?
– У вас же сердце, Исай Яковлевич, – хмуро сказал тот, доставая пачку «Казбека».
– Что сердце? Тут голову скоро все потеряем из-за этих чумных объектов, – махнул рукой тот, закуривая.
Бабич встал, прошелся по кабинету, постоял у окна, рассматривая редких прохожих, вернувшись к столу, смял папиросу в мраморной пепельнице. Глянув на офицеров глубоко посаженными глазами, жестко спросил: – Вы представляете, что будет, если по нашей вине в Хайларе вспыхнет какая-нибудь эпидемия? А если японцы уже все подготовили для бактериологического удара и только ждут, когда наши части туда подтянутся?
– Я провел консультацию с начальником Главного военно-санитарного управления генерал-полковником Смирновым. Ефим Иванович считает, что ситуация чрезвычайно опасная. Он привлек к работе академика Жукова-Вережникова. Он крупнейший специалист по эпидемиологии, генетике и иммунологии чумы. Николай Николаевич вылетает в Читу первым же самолетом. Кстати, он ваш, забайкалец, уроженец села Акша, – сообщил Завалишин.
– По донесениям нашей разведки, японцы последнее время под предлогом борьбы со вспышками чумы в Хайларе обязали китайцев сдавать определенное количество крыс с каждого человека. Невыполнившим эту норму они не продавали соль. А так как продажа соли является государственной монополией в Маньчжоу-Го, то эта мера принуждения была более чем эффективной. В городе было выловлено примерно по пятнадцать особей на одного жителя. Поверьте, это очень много, если учесть, что население Хайлара насчитывает почти сорок тысяч человек, плюс еще жители близлежащих сел. Наши агенты также сообщали про массовый отлов крыс военными, – уведомил присутствующих Соколов.
– Если объект – биологическая лаборатория, в которой имеется виварий с десятком тысяч крыс и таким количеством блох, то всю эту живность нужно сначала уничтожить в помещении, чтобы они не разбежались, потом проводить дальнейшую операцию, – сказал Завалишин. – Иначе это грозит вспышкой сильнейшей эпидемии. Но у наших медиков нет таких средств. Наши яды действуют медленно и только после попадания в желудок животного с пищей или при вылизывании шерсти.
– Куда ни кинь, везде клин выходит, – с досадой хлопнул ладонью по столу Бабич. – А может, есть какой-нибудь газ, чтобы вытравить этих тварей?
– Газ карбонильсульфид вызывает быстрый паралич у грызунов и относительно быстро дезактивируется, но у нас нет допуска к нему, – развел руками Завалишин.
– Давайте обратимся за помощью в Химическое управление Забайкальского фронта, – предложил Вадис.
– При планировании операции нужно учесть, что эта биологическая лаборатория могла работать и с «Отрядом 100», который проводил исследования с бактериями сапа, сибирской язвы, вируса чумы крупного рогатого скота, овечьей оспы и болезнью злаковых, спорыньей. Мы не знаем, чем могут быть заражены крысы и животные, а споры сибирской язвы очень устойчивы. Трупы грызунов нужно будет сжечь и все вокруг тщательно обеззаразить. Я отправил в Хайлар на помощь Петряеву начальника лаборатории нашего научного института подполковника медицинской службы Федотова, – сообщил Завалишин.
– Сжечь отравленных крыс будет не сложно. У танка ОТ-34 дальность огнеметания до ста тридцати метров, привлечем их, – сказал Бабич. – Без армейских нам так и так не обойтись. Для прикрытия операции будет нужна и артиллерия, и пехота. Александр Анатольевич, сообщите полковнику Попову, пусть свяжется со штабом 36-й армии, договорится обо всем, – дал он указание Валдису. – Подводим итоги. С вновь открывшимися обстоятельствами операция «Беркут» продолжается. Продолжение операции будет планировать Шангин совместно с Замахаевым и Петряевым. Подключите к ним капитана Мамаева. Видно, что офицер толковый и хорошо знает этот район. Всю операцию держать в строжайшем секрете. Для каждой службы сообщать только необходимую для выполнения задачи информацию.
В штабе дивизии присутствовали только офицеры, допущенные до операции. Невысокий, крепкого телосложения, с чуть прищуренными серыми глазами на интеллигентном лице и густой шапкой волнистых темных волос, подполковник медицинской службы представился Федотовым Иваном Федотовичем. Он докладывал собравшимся:
– Китайские селения, застроенные глинобитными фанзами, с огородами и полями, засеянными гаоляном или чумизой, в Барге встретишь нечасто. Основным богатством здесь считается скотоводство. Поэтому Иппоэпизоотическое управление Квантунской армии «Отряд 100» и его филиалы занимались изучением бактерий сибирской язвы, поражающей людей и скот; сапом – болезни, распространенной среди лошадей, ослов, овец, крупного рогатого скота, собак и болезнью злаковых – спорыньей. Над людьми тоже проводили эксперименты по таким заболеваниями, как чума, холера, тиф. Исследования проводили с целью создания биологического оружия. Разносчиками инфекции должны были стать зараженные домашние животные, мелкие грызуны, блохи. С какой инфекцией мы можем столкнуться за пределами забора из колючей проволоки, даже трудно предположить. – Подполковник замолчал и аккуратно поправил лежащие перед ним заточенные карандаши.
– Разведка еще раз побывала на месте и нарисовала схему объекта. Судя по малому количеству людей на его территории, большая часть персонала и солдат уже покинула базу. С западной стороны, на сопке, есть хорошо укрепленный опорный пункт, скорее всего, они перешли туда. Бойцы насчитали в форте штук двадцать дотов разных уровней и пулеметных гнезд. Юго-западнее, километрах в пяти, имеется аэродром, к нему проложены две шоссейные дороги. Мы предполагаем, что длинное каменное помещение без окон на южной стороне объекта – это виварий, а большое двухэтажное здание в центре территории – это главный корпус лаборатории, в подвалах которой может храниться запас бактерии для заражения животных, насекомых, пастбищ и водоемов, – сообщил Шангин.
– Ты есть вы хотите сказать, что взрывать эти здания нельзя? – уточнил Замахаев.
– На территории лаборатории лучше вообще не вести военных действий общевойсковым частям. Они будут нужны только для оцепления этого района, – пояснил Федотов. – Александр Андреевич, вы подготовили оборудование и средства для проведения дезодорации объекта? – обратился он к начальнику химической службы дивизии капитану Сафронову.
– Все подготовлено, костюмы химзащиты у нас имеются свои, газ в баллонах доставили самолетом. Так как задание опасное и ответственное, в операции вызвались участвовать командир взвода младший лейтенант Иванов и комсорг Агеев.
– А если форт откроет огонь по объекту? – задал вопрос Замахаев.
– До начала второго этапа операции этого допускать ни в коем случае нельзя. Поэтому всю подготовку проводим в обстановке строжайшей секретности, – ответил Шангин и продолжил: – Операцию делим на два этапа. На первом этапе будет задействована группа под командованием капитана Мамаева. Для ее усиления в отряд войдут отделение снайперов и отделение саперов. После выхода на заданную точку отряд разделится на две группы. Первая, под командованием капитана Мамаева, обеспечит доступ в виварий бойцам из химзащиты, которые проведут дезодорацию. Эта же группа будет их охранять до полного выполнения задания. Вторая, под командованием капитана Краснова, уйдет к северной стороне и изучит возможность захвата здания лаборатории. Товарищ полковник медицинской службы идет с группой Краснова. Радистом отряда пойдет младший лейтенант Комогорцев. После того как Мамаев сообщит по рации, что основное задание выполнено, по сигналу зеленой ракеты наступит вторая фаза операции – захват и ликвидация форта, оцепление территории и захват объекта.
– В отряде кто-то понимает японский? – уточнил Федотов.
– Такой специалист у нас имеется, – усмехнувшись, ответил Шангин. – Мамаев Семен Дмитриевич говорит и читает на японском и китайском языках.
Разведчики в камуфлированных костюмах, с солдатскими вещмешками за плечами застыли в строю. Мамаев прошелся вдоль шеренги, сказал:
– Нам предстоит захватить объект, который предположительно является японской биологической лабораторией. По данным разведки, на его территории находится виварий, а проще говоря – хранилище для крыс, которые могут быть заражены чумой. Наша задача – захватить это помещение и уничтожить грызунов. Объяснять вам, что ни одна крыса не должна выбраться наружу и попасть к людям, думаю, не надо. Вопросы есть?
– Так если этот виварий, или как его там, взорвать, они все равно разбегутся, крыса – она же тварь такая, с тонущего корабля в море спасется, – удивленно произнес Бойко.
– Никто помещение взрывать не будет. Бойцы химзащиты управятся с грызунами без нас, а наша задача – дать возможность им спокойно и тихо отработать.
– А если какая-то тварь меня укусит, то, значит, все? Каюк? От пули-то умереть не так страшно, – с неприкрытым страхом в голосе сказал Шарыпов.
– Перед самым началом наступления вам всем сделали прививки от многих болезней, и от чумы тоже. Поэтому заразиться вы не можете. Но вести себя должны крайне осторожно. Сами понимаете, в логово какого зверя мы идем, – сурово глянул на него Мамаев. – Главное, помните! От каждого из вас зависит судьба жителей этого города, и не только. Еще вопросы есть?
– Нет, товарищ капитан, – нестройно ответили бойцы. По голосам было слышно, что задание им не нравилось. Мамаев никого не осуждал, он понимал, что это естественная реакция любого нормального человека – держаться от всяких страшных болезней подальше, но такова солдатская служба, приказы не обсуждаются.
– Тогда по машинам.
Отряд отвезли в штабном автобусе до западных предместий Хайлара и высадили в неприметном, поросшем кустарником месте.
В наплывающем тумане угадывалась близкая вода, пахло намокшей осокой. Мамаев приказал Бойко провести разведку местности. Не потревожив ни одной ветки, тот скрылся в кустах тальника, расплывчато темнеющих вдоль берега реки. Вернулся так же бесшумно, как и уходил, доложил негромко:
– Тихо вокруг. Стрельба идет в основном на юго-востоке. Японцев не видно. Впереди Имингол, за ним развилка дороги, а вдоль нее идет заросший кустарником неглубокий овраг, по нему можно дойти до шоссейке, которая ведет к объекту. Ходу быстрым шагом минут сорок.
Мамаев сверился с картой. Овраг шел в северном направлении и удобно подходил к объекту.
После засушливого лета река обмелела, и группа легко перебралась на западный берег. В ожидании темноты расположились в прибрежных плавнях. Поужинали сухим пайком, запивая водой из фляг. Вскоре начал накрапывать дождь, свет народившегося месяца сквозь тучи не пробивался и стемнело рано.
– Пора ребята! – сказал капитан вставая. – Идем по одному, выдерживая положенную дистанцию. В дозоре пойдут сержант Ищенко и рядовой Петров, в группе прикрытия пойдут сержант Збруев и рядовой Колобов, следом за авангардом следует отделение под командованием лейтенанта Краснова, за ними доктор, снайпера, саперы и химзащита, колону замыкают младший лейтенант Комогорцев с рацией и я. Ни на минуту не расслабляться! При движении не растягиваться.
Минут через сорок дозорные доложили, что показался окружавший территорию объекта высокий земляной вал с оградой из колючей проволоки в три ряда, на углах стояли вышки с прожекторами. Японцы, видно, экономили на электричестве, прожектора вращались, но между световыми пятнами были достаточно длинные темные промежутки. Мамаев поднял вверх сжатый кулак, давая знак остановиться. Группа легла на поросший травой склон оврага.
– Лая собак не слышно, у немцев обычно охрана с овчарками была, – негромко сказал Краснов.
– Расслабились самураи. Они же здесь, в тылу, мирно жили. Война-то к ним внезапно пришла, не успели псами обзавестись, – усмехнулся в ответ капитан.
– Немцы в начале войны, когда по Европе маршем прошлись, тоже были беспечными, недолго, правда…
– Эти привыкли с безоружными китайцами воевать. Думают, и с нами так сойдет. Илья, нам потолковать надо. Давай отойдем в сторону, – кивнув на сухую полянку, позвал Мамаев.
Когда они устроились на поросших осокой кочках, Семен развернул на планшетке нарисованную разведкой схему:
– Мы сейчас находимся с южной стороны. Вот это, – он показал на длинный прямоугольник, – виварий. Мое отделение будет его брать и прикрывать «химиков». Ты со вторым отделением бежишь к северной стороне, там осматриваешься. Когда саперы разберутся с вышками, прожекторы погаснут. У тебя будет максимум минут пять, чтобы захватить аккуратно, без шума, двухэтажку. Внутри займете оборону и будете держаться до подхода наших. Снайпера вас снаружи прикроют. Мы, как управимся с крысами, тоже подтянемся.
– Доктора мне с собой брать?
– Да, он идет с вами. Его интересует лаборатория. Все ясно?
– Ясно.
– Тогда забирай своих – и вперед, – хлопнул его по плечу Мамаев.
Снайпера, похожие на леших в своем лохматом камуфляже устроились на отдых отдельно. Капитан присел возле командира отделения:
– Старший сержант, вы будете старшим в вашей группе, идете вместе с саперами. Рассредоточитесь по периметру, возьмете на прицел охранников на всех вышках. Как будете готовы, подадите сигнал криком совы. Близко к ограде не приближайтесь, у них там могут быть собаки, – предупредил Мамаев.
– Так не впервой в засаду идем, товарищ капитан, травкой пахучей заранее натерлись, не учуют они нас.
– А я думаю, что от вас чабрецом и полынью несет? Молодцы, что все продумали. На крик неясыти – уберете часовых. Когда убедитесь, что все спокойно, саперы пусть сразу готовят вышки к подрыву. Взрывать по сигналу красной ракеты. Если неясыть прокричит три раза, снимаетесь со своих позиций и идете к северной стороне, будете прикрывать основную группу.
– Принято, товарищ капитан. Можно идти?
– Идите.
Прихватив винтовки с глушителем и оптическим прицелом снайпера, саперы снялись с места и беззвучно исчезли в темноте, сливаясь с местностью.
Следом за ними выбрался из оврага отряд Краснова. Заложив небольшую дугу, оставляя с запада вал с проволочным ограждением, они гуськом направились к противоположному краю объекта.
«Пора и нам», – подумал Мамаев и машинально потер грудь. Там, где-то в глубине, зудел и поднывал страх, который он все это время пытался прогнать и не мог. Страх оживал каждый раз после воспоминаний пережитого в лаборатории у Вакамацу. Семен боялся погибнуть в конце войны не от пули, а от всех этих чумных болезней. Это казалось ему так унизительно глупо, словно оказаться подстреленным, когда вылез по нужде из окопа.
В ночи тоскливо прозвучал четыре раза крик совы. Японцы привыкли к птичьим крикам в ночной степи и не обратили внимания на то, что в ответ совам ухнула неясыть. Выстрелы прозвучали глухо, почти не слышно. Мамаев выжидал. Ни стона, ни падения тела не донеслось только, слегка поскрипывая, вращались прожекторы. «Спасибо, Иван Васильевич! Хороших снайперов подобрал, наверное, из наших охотников», – мысленно поблагодарил комдива Мамаев.
– Теперь дело за нами. Степан Ищенко и Петров, тихо делаете проходы в колючке и чистенько, без шума снимаете часовых у вивария. Дальше ваша задача – охранять «химиков» так, как охраняли бы свою родную невесту, – скомандовал Мамаев. – Химзащита, вы бегом к строению – и делаете свою работу как можно быстро. Жуков и Степашин, ваш сектор обстрела слева и справа, находите укрытие – и занимаете позицию. Зубов, бери Шарыпова – и вон к тому палисаднику, что на середине территории, там хорошее место для засады. Мы с младшим лейтенантом вас прикроем. Пошли, с богом, ребята!
Ищенко и Петров проползли к ограде, выждали, когда прожектор повернется в другую сторону, вырезали кусачками проходы в колючей проволоке и проскользнули ужами к каменному одноэтажному дому. Охранявшие дверь часовые не успели среагировать, оба, сдавленно булькнув, обмякли, их аккуратно стянули в тень, к стене. Ищенко прислушался, из-за запертой на засов двери не доносилось ни звука.
– Ребята, наденьте противогазы и за нами не ходите, – неожиданно глухо прозвучал над ухом Степана голос бойца, одетого в резиновый костюм.
«Когда и успели облачиться?» – шарахнувшись в сторону, подивился Ищенко.
Помещение было длинным, коридорного типа. Разведка не ошиблась – вдоль стен тянулись ряды стеллажей с клетками. Блики света от ручных фонарей плясали на отвратительной серой шевелящейся массе. Издавая непрерывный шум и писк, крысы скреблись по стенкам и полу клеток. Бойцы дошли до конца коридора и раскрыли вентили баллонов с сильным отравляющим газом. Шум усилился многократно, клетки стали сотрясаться от прыжков обезумевших грызунов. Медленно двигаясь к выходу, «химики» заполнили газом помещение и вышли наружу, плотно закрыв и заперев на засов двери хранилища.
– Нам нужно подождать минут двадцать, чтобы они сдохли, – глухо сказал один из них, не снимая противогаза. – Потом надо будет зайти и проверить.
Макото вел солдат на смену караула к виварию с грызунами. Поручик считал себя бывалым воином, он даже по внешнему виду отличался от обычных пехотинцев добротной формой, сапогами, каской с камуфляжной сеткой, а его благородное происхождение подчеркивал самурайский меч. Он успел поучаствовать в сражениях на территории Китая, прошел присягу кровью, расстреливая заложников и врагов империи.
Бои, идущие в городе, не пугали Макото. По его твердому убеждению, взять Хайларскую твердыню Красная армия не сможет никогда. Скоро подойдут регулярные войска с Маньчжурской равнины, и тогда Квантунская армия погонит русских обратно, к их городам и поселкам, как это делала армия императора при взятии Порт-Артура и Цусимы.
Он потрогал медаль на груди, которую получил при оккупации Нанкина. Вспомнил, как они ловили и насиловали китаянок, смеялись, передавая их друг другу, а потом рубили на спор, с одного замаха, головы их мужчинам и подросткам. Скоро так же будет с русскими. Его друг, побывавший с миссией в Чите, говорил, что она богаче здешних китайских городков, что там будет чем поживиться и отправить подарки для родни. Ему, мастеру по «Кендо», хотелось встретится с этими вояками один на один и показать, на что способен японский офицер.
Приятные мысли подогревало выпитое за ужином сакэ. Силуэты людей у вивария и какая-то возня насторожили Макото.
«Наверное, воры забрались. Решили поживиться. Доктор говорил, что у него не осталось «бревен» для опытов, а эти сами пришли. За каждого из них дадут поощрение», – подумал он.
– Ждем здесь. Не стрелять! Будем брать живыми, – шепотом предупредил поручик и велел одному из солдат бежать в казарму, сообщить дежурному офицеру о посторонних на территории.
Зубов и Шарыпов едва успели занять позицию в густых кустах акации за небольшим бугорком, как мимо них по дорожке прошел наряд на смену часовым. Неожиданно японцы остановились и начали о чем-то переговариваться – наверное, увидели ребят у постройки. Один солдат отправился в казармы, а со вторым офицер остался ждать за кустами, прикрывающими часть дорожки.
– Шарыпов, ты бери на мушку солдата, а я беру офицера, – едва шевеля губами, прошептал Збруев. – Валим вглухую, стреляй сразу за мной.
Трофейный «Вальтер-38» с глушителем в руке Збруева коротко дернулся, выплевывая стреляную гильзу. Макото, который так мечтал сразиться с русскими, взмахнул руками и начал заваливаться назад, на стоявшего чуть позади солдата. Ниже среза каски, на уровне переносицы, темнело совсем небольшое, почти незаметное, аккуратное отверстие. Солдат сорвал с плеча карабин, но выстрелить не успел. С такого расстояния Шарыпов не мог промахнуться, пуля попала японцу в глаз и вышла в затылок.
Мамаев и Комогорцев, наблюдавшие за своим сектором, увидели схватку у палисадника и, прячась за акациями, кинулись на помощь Збруеву. Вдруг, вспарывая воздух, завыли сирены. В небо взвилась красная сигнальная ракета.
– Ребят обнаружили! – охнул на бегу Егор.
– Опять по-тихому не получилось, – матюгнулся Мамаев наблюдая за полетом красной ракеты. – Сейчас саперы подорвут вышки.
Словно отвечая на его слова, раздалось один за другим четыре взрыва, погасли прожектора. Сирена неожиданно замолчала, стало беспросветно темно и тихо.
– Сколько еще осталось ждать «химикам»? – спросил Мамаев у Егора.
– Минут десять. Что-то опорный пункт молчит.
– Если между фортом и лабораторией есть подземный переход, то начальство с солдатами бегут по нему сюда. В казармах, скорее всего, живут мелкие сошки. Они ждут приказа, как действовать дальше, потому и сирену выключили, – сказал Мамаев и стал стаскивать с дорожки японского офицера.
– Зачем он вам?
– Чем спрашивать, лучше второго убери.
Увидев потуги командира, на помощь пришли Збруев и Шарыпов.
– Молодец ты, Збруев! Хорошо стреляешь, форма совсем не запачкалась, – торопливо раздевая офицера, приговаривал Мамаев. – Жаль, сапоги мне не подойдут, но ниче, своими обойдусь.
Вскоре он переоделся в форму поручика, нацепил сбоку меч и, поправив каску, спросил:
– Похож я на японца?
– Вылитый самурай, – весело скалясь, сказал Збруев. – так вы что, товарищ капитан? Прям так сейчас к ним и пойдете?
– Так быстрее примут за своего и до лаборатории доберусь незаметно, а если что, японский знаю. Егор, бери на себя командование у южных ворот. Как только «химики» убедятся, что крысы уничтожены, сообщи по рации Шангину, что с первой половиной задачи справились, приступаем к захвату лаборатории. После эфира бегом к северной стороне. Там, на внешнем периметре, займете оборону и ждите моего сигнала зеленой ракетой. На рожон не лезьте. Да! Не забудь крикнуть три раза неясытью – подать сигнал снайперам, чтобы они тоже к вам присоединились.
Группа Краснова вышла на объект с северо-востока. Разглядывая в бинокль территорию, Краснов засек часовых на вышках, у входа в здание лаборатории, у казармы. Обхода периметра японцы не проводили. Прав был Мамаев, расслабились самураи в тылу, видно, свято верят в многолетний страх китайского населения перед оккупантами. «Вас бы в Белоруссию, там бы вас научили как свободу ценить», – подумал язвительно Илья. Он повернул бинокль в сторону двухэтажки. В некоторых зашторенных окнах горел свет. Парадный вход был со стороны двора, и часовые возле казармы его не видели. Краснов положил руку на плечо лежавшего рядом Есаулова, шепнул:
– Передай по цепочке – никому не высовываться. Как скажу: «Пора!», идем на захват вон той двухэтажки. – Повернувшись к Бойко, сказал: – Гриша, вы с Колобовым ползете к ограждению, делаете проходы, потом на «цыпочках» крадетесь по левой стороне здания к двери. Ваша задача – снять часовых. Есаулов и Тюкавкин, уходите последними – в случае боя наших никого не оставлять, выносить всех!
– Есть.
– Если почувствуете, что можете засветиться, резко назад и затаились! Работаем чистенько – «без шума и пыли». Вперед, Гриша, – приказал Краснов.
Пригнувшись, Бойко и Колобов скользнули к ограждению, потом мелькнули возле двухэтажки.
– Товарищ лейтенант. – Есаулов коснулся плеча Краснова и кивнул в сторону дорожки, ведущей к казармам.
Со стороны вивария бежал солдат. Разведчики замерли. Размахивая руками, японец что-то объяснил часовому возле казармы и скрылся за дверями. Через минуту завыла сирена. Дальше все завертелось с бешеной скоростью. На крыльцо выскочил дежурный офицер с повязкой на руке и выстрелил из ракетницы. В небо взвилась красная ракета, не успела она догореть, как возле вышек прогремели взрывы, прожекторы погасли, и стало очень темно.
– Пора! – приказал негромко Краснов, пользуясь возникшей суматохой.
Короткими перебежками группа направилась к зданию. Стоявшие на часах рекруты, призванные из переселенцев, не успели понять, что происходит, когда подкравшиеся сзади бойцы перерезали им горло. Дверь в лабораторию была не заперта. Дежурный унтер-офицер в караульном помещение не успел нажать на кнопку тревоги. Получив в грудь пулю из ТТ, он молча сполз со стула на пол.
– Действуем тихо! Двери забаррикадировать. Помещения обыскать. Гранат не применять, пользоваться только ножами и пистолетами. Всех людей в здании задержать, обыскать и свести в одну комнату под охрану. При попытке оказать сопротивление действуем руками, в крайнем случае стрелять по конечностям и обезоруживать. Колобов, остаешься охранять дверь, – отдал приказ Краснов.
– Напоминаю! К оборудованию не прикасаться. Специалистов в белых халатах не калечить, – сказал молчавший до сих пор Федотов.
– Слышали приказ товарища подполковника медицинской службы? Медиков постарайтесь не убивать. Пошли, ребята!
Прикрывая друг друга, разведчики двинулись вперед, проверяя одно помещение за другим.
Во входную дверь негромко постучали.
– Не открывать! – Краснов сдвинулся в сторону от оконного проема и направил пистолет на дверь.
– Илья, это я. У вас форточка открыта, и я слышу твой голос, – донесся до него приглушенный голос Мамаева. – Впусти меня.
Краснов осторожно отодвинул задвижку, внутрь проскользнул капитан и закрыл за собой засов.
– Черт! Вылитый самурай. Я же мог тебя пристрелить! – возмутился Илья.
– Где твоя группа?
– Все здесь. Обыскивают здание. Как там снаружи?
– После поговорим. Товарищ подполковник, идите за мной. – Мамаев кинулся к лестнице в подвал.
Оба сбежали по крутым каменным ступеням вниз, в подземелье. Узкий коридор с бетонированными стенами вел мимо закрытой двери. Мамаев толкнул ее – это была раздевалка, здесь снималась полностью верхняя одежда, за ней японские ученые надевали тканевые и прорезиненные костюмы с капюшоном и респираторы, дальше шла дезинфекционная камера для обработки противочумных костюмов. На двери следующей комнаты была наклейка, предупреждающая о зоне опасной для заражения.
– Прикажите никому в подвал не входить! – предупредил Федотов, закрывая помещение.
Они шли по коридору вдоль глухой стены, потом наткнулись на помещение, где стояли холодильники с наклейками. Это был склад готовых к применению бактерий.
Коридор заканчивался металлической дверью, открывавшейся изнутри. За ней оказался слабоосвещенный бетонированный туннель шириной метра полтора. На высоком потолке змеились трещины. Спертый воздух отдавал затхлостью. Метров через двадцать подземный проход закончился бронированной стальной дверью с винтовыми запорами.
– Что и требовалось доказать. Дальше идет подземное сообщение с фортом, – проверил запоры Мамаев. – К нашему счастью, они не успели ее открыть.
– А самураи своего дьявольского оружия тоже боятся. Дверь-то поставили, как у Гитлера в бункере, – попинав броню, сказал подполковник. – Пока она закрыта, они через этот ход в лабораторию не проникнут. Уходим. Надо еще разобраться с теми, кто здесь работал по ночам.
Краснов поджидал Мамаева и Федотова в караульном помещении, откуда уже успели убрать труп дежурного унтер-офицера.
– Докладывай, – коротко бросил капитан, усаживаясь на стул напротив.
– Здание обыскали. Кроме шести медиков, не нашли никого. Сопротивления никто не оказал, да у них и оружия-то не было. Согнали всех в комнату отдыха, рядовой Тюкавкин остался их охранять, остальные заняли огневые позиции на случай штурма здания.
– Пойдемте поговорим с задержанными. Семен Дмитриевич, вы будете вести протокол допроса. – Федотов вынул из полевой сумки блокнот, карандаш и подал Мамаеву.
Довольно большая, окрашенная в светло-бежевый цвет комната для медперсонала была обставлена в японском стиле. На полу тростниковые маты, у стен коричневые угловатые небольшие диванчики, в центре – низкий чайный столик прямоугольной формы с разложенными вокруг японскими подушками, напротив него – ниша для хранения чайной утвари, в углу ширма, обклеенная с двух сторон рисовой бумагой с красивым цветочным рисунком.
Шестеро человек в белых халатах скромно сидели на диванчиках. Мамаев обратил внимание, что все они разуты, обувь, по японскому обычаю, стояла у двери.
– Гриша, принеси нам стулья, – попросил капитан, внимательно разглядывая японцев.
Мамаев сел на стул и приготовился делать записи. Подполковник устроился рядом, помолчал, разглядывая скромно сидевших низкорослых мужчин с круглыми плоскими лицами, узкими глазами, прячущимися за стеклами очков. Если бы не белые халаты, они были бы похожи на обычных клерков. Вздохнув устало, Федотов заговорил по-японски:
– Я подполковник медицинской службы Красной армии. Кто из вас является руководителем этого учреждения?
– Я. – С дивана встал японец лет сорока.
– Представьтесь, пожалуйста.
– Начальник хайларского «Отряда 543» Цунэнори.
– Господин Цунэнори, для нас не является тайной, что ваша лаборатория занимается производством биологического оружия. Тем более доказательства вашей деятельности обнаружены в подвале этого здания. Постарайтесь отвечать на мои вопросы предельно откровенно, от этого зависит ваша дальнейшая жизнь, – холодно глядя на японца, сказал Федотов. – С какой целью вы задержались здесь и не отступили вместе с войсками?
– Нам необходимо было выполнить приказ начальника ветеринарного управления штаба Квантунской армии генерал-лейтенанта ветеринарной службы Такаацу Такахаси.
– Какой приказ?
– Если японской армии необходимо будет отступить в район Большого Хингана, то на оставляемой территории все реки, водоемы, колодцы должны быть заражены бактериями или сильнодействующими ядами, все посевы уничтожены, скот истреблен – такова была главная задача, которую поставил перед нами штаб армии.
– Что вы успели сделать?
– Мы провели заражение грызунов и животных.
– Вы выпустили их на волю?
– Нет. Такого приказа нам еще не поступало.
– Сколько крыс находится в виварии? Чем они заражены?
– Грызунов в виварии около тринадцати тысяч. Часть из них мы успели заразить чумой.
– Какие запасы бактерии имеются в вашем хранилище?
– К концу марта сорок четвертого года я докладывал Такаацу Такахаси о том, что бактерий сибирской язвы изготовлено только двести килограммов, сапа – сто килограммов и красной ржавчины около двадцати килограммов.
– Вы считаете, что этого недостаточно?
– Конечно нет. Территория Маньчжурии очень обширна, нужны еще бактерии и их носители. – На лице Цунэнори впервые за время разговора появилась эмоция. Было видно, что он удивлен вопросом Федотова.
«Почему японец так откровенен в своих показаниях?» – делая вид, что всецело поглощен ведением протокола допроса, напряженно думал Мамаев.
– Почему лаборатория была расположена в Хайларе?
– Хайлар очень удобен для проведения экспериментов, близко к границе Советского Союза и здесь достаточно подопытного материала.
– Что значит «подопытного материала»?
– Мы занимались болезнями животных. Для этого у нас на базе имелся крупнорогатый скот, лошади, овцы.
– Людей вам для опытов поставляли? Где они сейчас находятся?
– Склад для «бревен» сейчас пуст. Был приказ от господина Исии уничтожить их в случае начала военных действий в первую очередь. Подопытных похоронили на скотомогильнике.
– Почему вы называете их «бревнами»? – уточнил Федотов.
– Мы не считали, что «бревна» – люди. Так было удобно. Среди работавших в отряде ученых-исследователей не было никого, кто хотя бы сколько-нибудь им сочувствовал. Генерал-лейтенант Такахаси Такаацу говорил: «Если преступник приговорен к смерти, то лучше его умертвить для науки». Мы считали, что проведение над ними опытов – благое дело для нашего народа. А разве вы отказались бы, господин подполковник, проверить результаты своих исследований в таких чудесных, благоприятных условиях? – неожиданно спросил японец.
Федотов оставил без ответа его вопрос, лишь спросил:
– Как содержались ваши подопытные?
– Мы обращались с ними гуманно. Всякие пытки и жестокое обращение, которым они подвергались в жандармерии, прекращались. Они получали полноценное трехразовое питание, им давали витамины, они имели возможность достаточно спать. «Бревна» должны были как можно скорее восстанавливать силы, поэтому работы у них не было никакой, и они быстро поправлялись, – спокойным, уверенным голосом пояснял Цунэнори.
– Вы хотите сказать, что достоверные результаты можно получить только на основе длительного изучения добротного «экспериментального материала», поэтому подопытные должны были быть здоровыми, – уточнил подполковник.
Неподвижно и молчаливо сидевшие до этого японские медики оживленно задвигались и одобрительно заговорили.
Открытость японца была неестественной, он явно был уверен, что его откровения дальше этих стен не уйдут. Мамаев чувствовал, что где-то была ловушка. «Надо сказать ребятам, чтобы еще раз обыскали все здание, собрали все бумаги», – подумал он, внимательно вслушиваясь в тональность разговора.
– Я рад, что вы понимаете меня как коллега, – показал в вежливой улыбке кривые зубы Цунэнори. – Чтобы применять бактериологическое оружие, требуются точные данные о том, как происходит заражение разными видами бактерий. Мы должны были знать, при каких условиях здоровые люди заболевают чумой или холерой. Узнать, в результате чего они умирают или выздоравливают.
С дивана неожиданно вскочил молодой японец с всклоченными волосами, имевший вид типичного ученого-фанатика, и оживленно стал пояснять:
– Условия для работы у нас были идеальные. Мы могли вскрыть подопытного после заражения и наглядно наблюдать весь процесс болезни. Мы видели, что происходит с тканями и органами не под микроскопом, а в еще живом организме. Нами накоплены уникальные данные, господин подполковник.
– Вы хотите сказать, что больных вскрывали во время болезни, чтобы наблюдать за процессом? Обезболивание во время вскрытия проводили? – уточнил Федотов.
– Нет, ни о какой анестезии речи, конечно, не было, – горячо возразил тот, – это могло смазать результаты эксперимента.
От рассказанного японцем у Мамаева стало зябко в позвоночнике. Поколебавшись, он наклонился к подполковнику и тихо произнес:
– Мне нужно выйти.
– Это срочно? Они только разговорились, – сердито глянул на него Федотов.
– Продолжайте допрос, я быстро! – бросил Семен и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
– Как там? – кинулся к нему Краснов, дежуривший недалеко от двери.
– Тошно, Илья! Эти упыри рассказывают, как заживо потрошили людей. Была бы воля, всех бы передушил своими руками.
– Может, тебе дать спирта?
– Тогда я точно им башку отверну. Дай лучше воды. – Он взял у Ильи фляжку, жадно, проливая на грудь, напился и выдохнул: – Лучше бы я в атаку пошел, чем это слушать. Они не люди. Похожи на людей, но внутри человеческого ничего нет.
– Ну и чего тогда завелся? Ты чего-то другого хотел от таких?
– И правда, че-то совсем меня в сторону повело. – Мамаев утер тыльной стороной руки испарину со лба. – Как там, снаружи?
– Пока тихо. Японцы не обнаружили, что мы проникли в лабораторию. Все бегают, суетятся вокруг вышек. Вы там долго еще?
– Не знаю. Подполковник так в них вцепился, не оторвать. Похоже, нам этих упырей надо будет еще доставить живыми и здоровыми в расположение части. Дай, затянусь. – Он протянул руку к только что зажженной Красновым папиросе. Выкурил ее в несколько затяжек, растоптал окурок и добавил: – Не нравится мне откровенность их главного, Илья! Чую я какую-то ловушку, а в чем, понять не могу. Пройди сам по всем кабинетам еще раз, собери каждую бумажку, в урнах тоже проверь и неси все вон в ту комнату, – кивнул он на помещение напротив.
– Можно продолжать? – холодно спросил Федотов, когда капитан вернулся.
– Продолжаем, – сухо ответил Мамаев.
– Как вы решали вопрос безопасности своих солдат, когда применяли биологическое оружие? – глядя на Цунэнори, спросил подполковник.
– Для того, чтобы поражать войска противника, но при этом сохранять свои силы, мы создавали вакцины против разработанных штаммов чумы, холеры, тифа. Кроме этого, разрабатывали методы лечения сывороткой крови, искали способы медикаментозного лечения. Все это требовало многочисленных экспериментов. Поэтому «бревен» было нужно много, их полноценно питали и поддерживали их здоровье в хорошем состоянии.
– Что делали с теми, кто заболел?
– Такие были особо ценным исследовательским материалом. К ним применялись самые совершенные методы лечения, разработанные в отряде. Принимались все меры, чтобы остановить у них развитие болезни. У тех, кто выживал, брали кровь и внутренние органы для последующих экспериментов.
– Кровь забирали всю?
– Да, конечно. Отсасывали насосом полностью.
«Интересно, он что, реально не придает значения тому, что говорит о людях?» – размышлял Мамаев, оторвавшись от блокнота и разглядывая бесстрастное, без эмоций лицо японца.
– Где хранятся накопленные материалы по подготовке бактериологического оружия, данные экспериментов и штаммы бактерий? – задал главный вопрос Федотов.
– Я отправил все результаты нашей работы в форт. Скоро за ними должен прилететь на аэродром самолет, – ответил Цунэнори.
– Если он сказал правду, то самолет с архивом лаборатории можно перехватить. Что вы об этом думаете, капитан? – спросил подполковник.
Мамаев краем глаза заметил мимолетную улыбку на лице Цунэнори: «А японец знает русский, он понял вопрос Федотова. На что он рассчитывает, на нашу доверчивость?» – напряженно размышлял Мамаев.
– Так проверить это недолго. Пусть покажет нам тоннель, – глядя в глаза японцу, ответил капитан, а сам подумал: «Если поведет к железной двери, то все просто, хочет впустить своих из форта, а это значит – других подземных ходов сюда нет. А может, все проще – время затягивает?»
– Я думаю, вы уже нашли тоннель, который ведет из склада штаммов в форт, – ответил Цунэнори. – В нем есть ответвление к аэродрому.
В дверь тихо постучали, Краснов заглянул в комнату и поманил Мамаева рукой. Мамаев встал и торопливо вышел.
– Я нашел на втором этаже, в лаборатории, какие-то бумаги. Бойцам же сказали, кроме людей, ничего не трогать, они на них и не обратили внимания, – сообщил Илья.
Мамаев подошел к столу. Там стояла коробка с какими-то журналами и бумажными листами, исписанными иероглифами и цифрами.
– Выходит, Цунэнори нас обманул. Не ждали они нас сегодня и документы в форт отправить не успели, – пробормотал капитан, листая журналы. – Илья! Японец предлагает нам спуститься в подземный тоннель. Как ты думаешь?
– С ума сошел? Довериться самураю хочешь? Помнишь рассказ командира взвода, как они после упорного боя повелись на крик «Своя, не стреляй! – Сдаюсь!»? Наши поверили, оружие опустили, а камикадзе на них с ножами набросились. Спасло то, что наших оказалось больше, отбились, – дымя папиросой, возмутился Краснов, раскладывая на столе находки. – Смотри, что я нашел, – показал он Мамаеву измазанный сажей клочок бумаги.
– Где ты это взял?
– В комнате на первом этаже. Там стояла глиняный горшок с решеткой наподобие печки. Я решил в нем пошарить. Зола горячая была, бумага затлела, но не загорелась.
– Похоже, они лабораторию заминировали, Илья, – осторожно расправляя смятый листок со схемами, сказал Мамаев. – Поэтому и форт притих, а ведь давно уж должен был себя обнаружить. Поэтому Цунэнори так откровенничает и тянет время. Надеется, что мы все успеем благополучно взлететь на воздух вместе с ними и документами.
– Чего тогда они ждут, не взрывают?
– Может, эти ученые что-то здесь готовили и в форте ждут сигнала из лаборатории, что все сделано? Отсюда можно выйти незаметно?
– Можно. На первом этаже в конце коридора окно выходит на восток, из казармы его не видно. Рядом растет какой-то большой куст. Во дворе все-то темно, освещение японцы не восстановили, выйдем незаметно.
– Тогда отправь Колобова за колючку. Только тихо! Пусть Комогорцев передаст шифровку Шангину, чтобы тот ждал нас вместе с учеными в конце оврага, за грунтовкой и не начинал второй этап операции до нашего сигнала. Иди! А мы пока почитаем с Федотовым, что в бумагах написано.
– Что это? – спросил Мамаев, когда вызванный в комнату Федотов заметно побледнел, прочитав одну из найденных бумаг.
– Крыс в виварии успели потравить? – вместо ответа спросил подполковник.
– Химики там отработали. Оставалось проверить результат.
– Будем надеяться, что грызуны сдохли все, – не скрывая тревоги, сказал Федотов. – Вы заметили, Семен Дмитриевич, что Цунэнори понимает русский язык?
– Да, поэтому я предложил вам выйти и обсудить его предложение в другой комнате, и он на это повелся. Ждет нашего решения. Что вы прочитали в бумагах?
– Они здесь работали с вирусом геморрагической лихорадки «Сонго» и, похоже, достигли успеха, повысив ее токсичность и вирулентность в два раза. Крысы заражены этим вирусом.
– Он же говорил про чуму?
– Говорил. А я еще удивился, когда он сказал, что грызунов заразили чумой сегодня.
– Я что-то ничего не пойму, в чем разница?
– Все очень просто. Нормальные люди думают, что человек заражается от чумной крысы, но это не так. Переносчики чумы – блохи, которые напились крови от уже больных грызунов, а потом укусили человека. Весь процесс инфицирования блох требует длительного времени и специальных приспособлений.
– То есть крысы, что в виварии, не опасны?
– Опасны. Очень опасны. И будем надеяться, что ребята их уничтожили.
– А бумаги, что нашли, ценность имеют? Может, их специально подкинули?
– Бумаги бесценны, как и медики. Пока вы отсутствовали, я задал им некоторые специфичные вопросы. Те, кто не разбирается в характерной особенности нашей профессии, не смог бы на них ответить, а они отвечали подробно. Японских медиков надо спасать в первую очередь, – ответил Федотов, о чем-то размышляя, потом неожиданно спросил: – Вы заметили, что они все были с нами предельно откровенны?
– Заметил. Я бы подробнее расспросил Цунэнори, но Краснов нашел закопанный в золу хибачи листок бумаги со схемой минирования. Это здание может взлететь на воздух в любой момент.
– Тогда рисковать нельзя. Срочно готовим к эвакуации ученых, бумаги и уходим, – скомандовал Федотов.
Мамаев приказал группе собраться вместе с пленными на первом этаже. Документы распределили между Федотовым и Красновым. Капитан поставил задачу:
– Выбираемся во двор. В авангарде идут Бойко и Есаулов. Они контролируют отход. Каждый из вас берет себе пленного и быстро тащит его к лазу в колючке. Отвечаете за них головой! За каждого! Снаружи нас будут прикрывать снайперы и отделение Комогорцева. Выходим за периметр всей группой и бегом к оврагу, через который сюда заходили. Отход прикрывают Колобов и Тюкавкин.
Пленным связали руки, заткнули рты кляпом. Открыли осторожно окно. Вслушались в тишину. Вдалеке слышалась японская речь.
– Я видел общий рубильник в караулке, давайте электричество в здании вырубим? А то свет из окон на землю падает – засветиться можем, – предложил Краснов.
– Выполняй, Илья! – приказал Мамаев.
Первыми в беспросветную темноту ушли Бойко и Есаулов. Дождавшись от них ответного крика совы, бесцеремонно вытолкали через окно во двор японцев и подгоняя пинками, потащили бегом к лазу в колючке. Снаружи разведчиков уже заметили и пленных приняли. Эвакуация с территории объекта прошла без стрельбы и шума. Когда все скатились в придорожную канаву, каждый выдохнул облегченно: – Ушли!
Мамаев первым делом спросил Егора: – Виварий второй раз химики проверили?
– Проверили. Все хорошо – крысы передохли, химиков за колючку проводили – им надо было дезактивировать костюмы.
– Молодцы! Радиограмму от Шангина получил?
– Получил. Будут ждать нас у выхода из оврага.
– Тогда трогаемся! Зотов, Шарыпов и Колобов, прикроете наш отход. Если японцы устроят перехват, связываете их боем до зеленой ракеты. Там поддержат наши части. Остальным в бой не втягиваться, пробиваться вперед. Ясно!
– Ясно, товарищ капитан.
– Бойцы, за пленных отвечаете головой. Каждого довести живым. Вперед!
Отряд пробежал метров семьсот, как за спиной раздался взрыв. Пережидая летящие обломки кирпичей, все упали на землю.
«Вовремя успели выбраться», – разглядывая в бинокль горящую двухэтажку, с облегчением подумал Мамаев и приказал:
– Уходим, пока японцы не опомнились.
Вложив все силы в рывок к оврагу, разведгруппа бежала, увязая в песке. В овраге усталость бросила на землю на пятиминутную передышку. Воздух саднил и обдирал пересохшее горло.
– Подъем, ребята! Держаться! Осталось совсем немного, – снова скомандовал Мамаев, вскакивая на ноги. Продираясь через кусты, бойцы, не развязывая, тащили по двое хрипящих пленных. Главное было доставить их живыми.
Как и планировали, ушли по-тихому. За дорогой расплывчато темнели в тумане купы кустов, запахло сыростью, тиной. Невысокий, худощавый Шангин шагнул им навстречу из молочной мглы, следом за ним вышли два автоматчика.
– Товарищ полковник, разведывательная группа боевое задание выполнила, – с хрипом переведя дыхание, доложил Мамаев. – Объекты уничтожены. Захвачено шесть ученых из лаборатории во главе с начальником «Отряда 543» Цунэнори и документы. Лаборатория взорвана. Потерь не имеем. Командир разведгруппы капитан Мамаев.
– Вы, конечно, молодец, капитан, только зачем взрыв лаборатории устроили? – глаза-буравчики начальника смотрели испытующе, слегка подозрительно.
– Взрыв произошел уже после нашего отхода.
– Грузитесь в машины, документы сдадите по описи, пленных передадите в комендантскую роту. Мне напишите обо всем подробный рапорт.
Шангин вынул из кобуры ракетницу и выстрелил, в воздух взвилась зеленая ракета. Начался второй этап операции.
Больше часа артиллерийский огненный шквал бушевал над опорным пунктом. Для подавления и разрушения огневых точек форта, охранявшего территорию «Отряда 543» были поставлены на прямую наводку орудия 97-го и 267-го гаубичных артиллерийских полков. Две батареи 176-го минометного полка стреляли из закрытых позиций. После артподготовки в бой пошли штурмовые отряды 152-го стрелкового полка. Одновременно со стороны автомобильного моста, под прикрытием десанта ломая заграждения на территорию объекта вошли два танка ОТ-34 и выжгли огнеметами не только помещение вивария, но и развалины лаборатории, но и все загоны для животных.
Утомленные, невыспавшиеся, с черными кругами под глазами Шангин и Федотов сидели за столом в палатке разведотдела. С торца стола пристроился Мамаев, со стопкой бумаги и карандашами. Армейских на допрос Цунэнори не позвали – слишком секретные данные должен был сообщить начальник хайларского «Отряда 543».
Цунэнори сидел на табурете напротив. По выпрямленной спине, по сжатым в замок рукам, по тревожно перебегающему по лицам офицеров взгляду было видно, что все напускное спокойствие слетело с него.
– Спросите у него еще раз… почему он утверждал, что крысы были заражены чумой, а по бумагам значится другая инфекция? – велел Шангин, хмуро глядя на японца.
Мамаев перевел вопрос. Цунэнори напряженно слушал, неотрывно глядя на его губы, словно силился что-то по ним прочитать. Но ответил совсем не на заданный вопрос:
– Я все расскажу вам добровольно, только дайте слово офицера, что вы не будете меня подвергать пыткам, а просто разрешите сделать харакири.
Шангин выслушал перевод и сердито забарабанил пальцами по столу, пристально глядя из-под припухших век на щуплого японца, резко ответил:
– Скажи ему, Мамаев, что это они на всякие извращения способны. Мы знаем, как они пытали наших пленных – клали им на живот голодных крыс, а сверху перевернутый таз привязывали, чтобы они у живого человека внутренности выгрызали. Скажите, что никто его пытать не собирается и харакири мы ему сделать не дадим. Его будут судить как военного преступника. Иван Федотович, лучше расспросите вы его сами, я в вашей медицине толком ничего не понимаю.
– Господин Цунэнори, как долго вы проводили подготовку бактериологической войны против Советского Союза? – спросил Федотов.
– Испытания бактериологических бомб проводились в течение десяти лет: сначала просто осуществлялись наземные взрывы, затем стали проводить эксперименты на полигоне Аньда с использованием «бревен» и наконец бомбы начали применять в ходе боев в Пекине и в районах Северного Китая. Но «бревна» не заболевали чумой даже тогда, когда их помещали в облако из капелек чумной культуры. Мы меняли условия почти до самой войны, но ясности, что происходит с бактериями после подрыва бомбы, по-прежнему не было. Общее число экспериментов было не две и не три тысячи, а десятки тысяч, а мы все больше заходили в тупик.
– И тем не менее вы проводили исследования, тратя на них огромные деньги. Зачем?
– Наш император Хирохито считал, что биологическое оружие поможет ему исполнить его божественное предназначение. А мой народ верил в священную миссию Японии – объединении всего мира под главенством божественного императора и японской нации.
Когда Мамаев перевел выспренные слова Цунэнори, Шангин зло сказал:
– Ты спроси его, он сам-то верит в ту чушь, которую сейчас несет? Я читал вчера ваш рапорт. Божественная миссия – вскрывать заживо людей? Изобретать дьявольское оружие, способное убить миллионы? Спроси, зачем лично ему это нужно?
Цунэнори помолчал, словно пропуская через себя смысл заданного вопроса, потом устало ответил:
– Мы все равно уже проиграли эту войну. В ночь на одиннадцатое августа к нам прибыли связные из «Отряда 731» во главе с начальником учебного отряда подполковником Ниси. Они привезли приказ об уничтожении всех материалов и других вещественных доказательств. Всему личному составу было приказано покончить жизнь самоубийством. Но на самоубийство решился только наш второй отдел, который отвечал за бактериологические исследования, все шесть человек. Остальной персонал решил спрятаться в форте. – Цунэнори снял очки, достал из кармана белоснежный платок, протер линзы, снова водрузил очки на нос и, холодно глядя на контрразведчиков, добавил:
– Решение о создании бактериологического оружия лежало на поверхности. Настоящий гений не Исии, настоящий гений – генерал-майор Юдзиро Вакамацу. Он начал проводить эксперименты с вирусами геморрагической лихорадки «Сонго» еще в сороковом году. Путь заражения этой инфекцией оказался намного проще и короче. Для инфицирования достаточно было контакта человека с продуктами жизнедеятельности больных животных. Но проблема была в другом, люди почти не умирали от «Сонго». Чтобы сделать вирус бактериологическим оружием, необходимо было повысить его токсичность и вирулентность. После многих лет работы нам удалось это сделать, но после приказа Исии вся наша работа оказалась напрасной.
– Я вижу, ты гордишься своими делами, людоед? А как же твоя религия, которая говорит о духовной чистоте, в ней же говорится, что, соприкасаясь со смертью, болезнью, кровью, ты накапливаешь «цуми», и твое кэгарэ, твоя скверна станет такой, что никогда не позволит тебе возродиться как Ками? – не выдержав, спросил Мамаев по-японски, с презрением глядя в глаза Цунэнори.
– Что ты можешь в этом понимать, гайджин? Моя смерть могла бы стать шагом к победе Японии, – брезгливо и необычно быстро ответил Цунэнори. – Поэтому мы остались и не ушли со всеми в форт, мы решили, что доведем свой многолетний труд до конца. Вы опоздали. Крысы в виварии были заражены «Сонго». Я слышал канонаду. Ваш артобстрел разрушил виварий, пусть часть крыс была убита, но их там было слишком много. Они скоро прибегут в ваши воинские части и в этот проклятый город, который я ненавижу. Вы заразили нашим оружием возмездия своих солдат сами. Вакцины от «Сонго» никто еще не создал. Жаль только, что мы не смогли вас задержать в здании до назначенного времени и теперь я вынужден здесь разговаривать с вами. Но все равно наше оружие возмездия дошло до вас. – Японец замолчал, и его глаза подернулись пленкой неизбывной усталости и равнодушия.
– Ты зря на это надеешься, тэмаэ, ксо яро! Ваш дьявольский план был разгадан. Ваши крысы были все отравлены газом, а потом мы добрались до вас, – яростно сжимая кулаки, прошипел Мамаев в лицо Цунэнори.
– Капитан, хватит ругаться, я тоже понимаю японский! – возмущенно остановил его Федотов. – Товарищ полковник, прикажите дежурному увести задержанного, он все равно больше ничего не скажет после такого оскорбления.
Цунэнори увели. Шангин встал, прошелся по палатке и остановился напротив Мамаева.
– Везучий ты, капитан! Скажи спасибо, что за эти несколько дней ты столько подвигов совершил, что докладывать о твоей выходке начальству как-то не хочется. Он же только разошелся и начал нам рассказывать обо всем, а ты взял и обматерил его по-японски.
– Хорошо, что не по-русски, Цунэнори наш язык неплохо знает, – сердито произнес Федотов.
Шангин усмехнулся, залез в тумбочку стола, достал бутылку, три стакана, тарелку с бутербродами, налил коньяка и произнес:
– Двигайтесь ближе к столу, ребята. Мы же такое дело сегодня совершили! Жаль, что об этом в ближайшие сто лет никто не узнает. Ордена вам обеспечены, наградные листы я уже подписал. А тебе, Семен Дмитриевич, предложение на учебу в Москву, в Академию имени Фрунзе пришло. Поедешь?
– Подумать надо, – растерянно сказал Мамаев.
– А чего тут думать! Это же, Семен, Москва! – по-дружески хлопнув его по плечу, усмехнулся Федотов. – За победу! – Они дружно сдвинули стаканы.
К одиннадцатому августа город был занят. Штаб восьмидесятой смешанной бригады японцев не пострадал от обстрелов и там разместили командный пункт дивизии. Здание было просторным и для служб помещений хватало. В западном крыле расположился оперативный отдел, связисты и шифровальщики. Офицеры ночевали при штабе, в наспех оборудованных комнатах. Электростанция, хотя и с перебоями, работала, иногда давали воду.
Замахаев с утра докладывал по ВЧ связи Рогачевскому о положении дел в дивизии:
– Продолжаем уничтожение противника в укрепрайоне. За два дня мы потеряли убитыми и ранеными до пятисот человек. При взятии узла сопротивления Оботу понес большие потери девятый полк. Командир полка Григорий Дмитриевич Огурцов ранен, замполит Константин Яковлевич Бескровный убит. Есть потери среди командиров батальонов и рот.
Положение наших войск осложнилось тем, что японцы подтянули минометы и стапятидесятимиллиметровые орудия, и буквально прижимают нашу пехоту. Обнаружить орудия противника простым наблюдением нет возможности, а без этого артиллерия не в состоянии их подавить.
– Какая помощь вам нужна, чтобы провести разведку? – спросил Рогачевский.
– Для успешного выполнения задачи нам необходимо произвести фотографирование узлов сопротивления и точного определения их огневых точек и батарей. Нужен самолет-корректировщик как для разведки, так и для корректировки огня. Эту задачу может выполнить даже У-2, так как противник совсем не имеет зенитных средств.
– Я вас понял, Иван Васильевич. Постараюсь сегодня же решить этот вопрос с летчиками, – пообещал Рогачевский.
– Самуил Миронович, нам необходимо и авиационное воздействие по сооружениям противника. Я уже сказал, что у японцев нет ПВО, поэтому авиация может работать на низких высотах. Это облегчило бы нам захват узлов сопротивления.
– Постараюсь тоже решить этот вопрос. Когда начнете захват укрепрайонов?
– Подготовка идет. Ведем разведку, создаем штурмовые группы. Для артподготовки и надежного подавления артиллерии и минометов противника нам необходимо не менее двух боекомплектов боеприпасов всех видов. Прошу ходатайствовать о выделении нам этих средств.
– С БК поможем, Иван Васильевич, но вы же понимаете, что с нас спрашивают результаты и торопят с наступлением.
– Результаты есть, Самуил Миронович. Штурмовые группы подрывают бронированные колпаки, доты и дзоты, японцы непрерывно идут в контратаки, рвутся к мостам. Боезапас расходуем быстро потому, что заблокировали гарнизоны крепости своими полками, не выпускаем их из укрепрайонов.
– Как появятся какие-то решения по вашему запросу, я вам сообщу.
В трубке телефона прозвучали гудки отбоя. Старшина-связист покрутил ручку аппарата, давая отбой после разговора командующего со штабом армии.
В комнату вошел дежурный, доложил, что командир шестьдесят четвертого полка подполковник Григорьян ожидает с докладом.
– Пусть заходит.
В кабинет вошел невысокий худощавый подполковник, в выцветшей гимнастерке, с колодкой орденов на груди. Замахаев поднялся со стула, протягивая в приветствии руку. Комдив уважал Григорьяна, тот был из таких офицеров, которых называют «отец-командир». Ему можно было доверить любую работу, зная, что он выполнит ее тщательно, продумав все до мелких деталей. За эти качества и назначил Замахаев вчера подполковника комендантом Хайлара.
– Здравствуйте, Иван Васильевич! – Пожав ладонь генералу, Григорьян устроился за приставным столом.
– Ну, как вам на новой должности?
– Наводим порядок в городе, товарищ генерал. Взяли под охрану склады, промышленные предприятия, учреждения и мосты, но кожевенный завод, колбасный, пивоваренный и мясной комбинаты диверсанты успели уничтожить. Вылавливаем мелкие диверсионные группы. Уничтожили сто сорок три снайпера. При отходе враг оставляет их в оживленных местах. На кладбище, в районе командного пункта дивизии, обнаружили японского снайпера-смертника. Его замуровали в надмогильный памятник с запасом продовольствия и воды на десять суток. В нише другого памятника нашли прикованного цепями пулеметчика, – доложил Григорьян, глядя на комдива глубоко посажеными под надбровные дуги темными глазами.
– Подполковника Крупенникова нашли?
– Заместителя командира дивизии по тылу и его шофера не нашли. Только обнаружили их машину, пробитую пулями. Нашли убитого диверсантами капитана медслужбы Бутылина.
– Жалко терять таких людей! Оба офицера Отечественную прошли. – Замахаев закурил и стал прохаживаться по кабинету. – Необходимо усилить патрули на улицах, Апрес Сейранович. Комендантский час население соблюдает?
– Местное население, в том числе значительная часть русского, встречают наши войска приветливо. Называют Красную армию своей освободительницей. В городе вывесили красные флаги на всех зданиях. Люди носят небольшие флажки в руках и на одежде. У здания русской школы стихийно собрался большой митинг. Жители выкрикивали: «Мы – русские, власть должна быть русской, власть Советам, ура товарищу Сталину!» Вчера население Хайлара приняло участие в похоронах наших павших бойцов. Жители охотно откликнулись на предложение по наведению порядка в городе и погребению убитых.
– На юго-восточной окраине пожар еще не потушили?
– Горит во многих местах, Иван Васильевич. Техники не хватает. В военном городке на материальных складах скопился огромный запас боеприпасов, они сдетонировали и сейчас рвутся. На нефтебазе японского авторемонтного завода под Дуншанем загорелись и взорвались большие нефтяные резервуары. Пламя перекинулось на внутренний двор, постройки завода и казармы кавалерийских японских полков. Огонь также охватил больницу Маньчжурского Красного Креста и распространился на городские улицы, сгорели несколько магазинов и иностранных банков.
– К пятнадцатому сможете управиться? Готовим большое наступление на укрепрайоны, – пытливо глядя на подполковника, спросил Замахаев.
– Справимся, товарищ генерал. Ребятам на высотах достается тяжелее.
– Не буду задерживать, Апрес Сейранович, благодарю за службу, – протягивая на прощание руку, сказал Замахаев.
– Товарищ комдив, вы поедете в девятый полк? – заглянув в кабинет, спросил замполит дивизии.
– Как раз собирался туда.
– Тогда я с вами. Сразу передам корреспонденцию. Вчера туда уехал подполковник Сарлейский.
– Это хорошо, Антон Николаевич, что ты своего зама туда отправил. Там самый трудный участок. Сейчас полком командует начальник штаба старший лейтенант Иванов, едва ли ему хватает опыта на эту должность, а заменить пока некем. Да что гадать, посмотрим все на месте.
Они ехали по дороге, ведущей с юга на север. Во время боев за город по ней прошел танковый батальон и четыреста девяносто первый отдельный самоходно-артиллерийский дивизион.
– Смотри, Антон Николаевич, капитан Агеев об этих боях в донесениях написал. – Замахаев показал на развороченные гусеницами самоходок траншеи и окопы японских позиций, вывернутые столбы с колючей проволокой.
Никто ничего пока еще не убирал и повсюду лежали убитые японские солдаты и офицеры. В глаза командирам бросились толстые концы подземного кабеля с торчащими веером проводами – видно, была вскрыта и перерезана связь между опорными пунктами. За поворотом дороги показалось несколько сожженных крытых грузовиков.
– Наверное, танки или самоходки вышли на них внезапно, разом ударили по колонне, а несколько взяли на таран, – произнес Замахаев.
– В дивизионе самоходок Агеева в основном фронтовики, все при орденах. Воевать жестко научились еще с немцами, – разглядывая изуродованные гусеницами машины, произнес Светочев.
По дороге им попались разбитые, раскрошенные пулеметные позиции, расстрелянные в упор дзоты. Офицеры с удовлетворением отметили, что на поле боя ни одной нашей поврежденной машины не было.
До командного пункта девятого полка они добрались ближе к обеду. В блиндаже застали начальника второго отделения дивизии капитана Глебова с перебинтованной и подвешенной левой рукой на грязном бинте. Он сидел за столом из снарядных ящиков, застеленном плащ-палаткой, и что-то писал на листках бумаги при свете керосиновой лампы. Увидев комдива и замполита, резко встал, но тут же, сморщившись, подхватил раненую руку.
– Здравствуйте, Евгений Иванович! Сидите. Вижу, вы ранены, почему не в госпитале? – спросил Замахаев.
– Здравия желаю, товарищ генерал-майор! Ранение легкое. После того как командир полка Огурцов был ранен, а замполит Бескровный убит, я как представитель дивизии остался и помогал начальнику штаба старшему лейтенанту Иванову организовывать отражение контратак японцев.
– Докладывайте, какие задачи выполнили.
– Полк продвинулся вперед, несмотря на тяжелые потери в личном составе. Силами первого и третьего батальонов овладели мощным узлом обороны с широкой сетью противотанковых рвов, траншеей и ходов сообщения, железобетонных ограждений с подземными ходами и убежищами.
– Вы говорите о том опорном пункте, который находился на юго-восточном склоне Оботу у Хайларского моста и угрожал переправе наших войск? – спросил замполит.
– Да, о нем. Было уничтожено до трех рот противника, двадцать дотов, девять бронированных колпаков, один командный пункт противника, один наблюдательный пункт. Вот сейчас сижу заполняю формуляры.
– Иванов где находится?
– На передней линии. Готовят с артиллеристами атаку.
– Продолжайте работу с бумагами, Евгений Иванович, это тоже важно, а мы с Антоном Николаевичем пройдем на НП. – Замахаев отодвинул полог, закрывавший вход в блиндаж, и вышел.
Первый рубеж японской обороны из трех траншей был прорван и остался за спиной. Второй был окончательно занят еще вчера за шесть часов непрерывного боя. Впереди виднелась высота, перепаханная артиллерией во время артподготовки и когда поддерживала наступление пехоты. По ее скатам проходил теперь передний край третьей, еще не взятой, японской позиции. До нее было километра два по открытому полю.
Выбитого из окопов второй позиции противника во время отступления к высоте накрыла батарея семидесятимиллиметровых пушек. Но около взвода японцев успели засесть в глубокой расселине и теперь вели оттуда стрельбу из пулеметов, не давая наступать нашей пехоте. С наступлением темноты начальник разведки полка Еремеев отправил к расщелине своих разведчиков, и они дали корректировку. По расселине ударила с раздирающим душу треском батарея «катюш». Пулеметы замолчали. Густой кустарник, росший по гребню ущелья, загорелся, и ветер понес оттуда дым, закрывая половину склона. Командир пятой роты хотел воспользоваться дымной завесой, чтобы стремительной атакой выбить японцев из последней позиции. Но на макушке сопки ожили минометы и засыпали их минами. Рота отступила, раненых успели вытащили, а двое убитых остались лежать на виду у всех.
На переднем крае наступила временная передышка. Командир минометного полка Доценко и командир артиллерийского дивизиона капитан Черепанов обсуждали с Ивановым предстоящее место боя. Помимо траншей и других заграждений на самой макушке сопки виднелся бронированный колпак японского дота.
– Второй день по нему бьем. Мои пушки даже на прямой наводке его не берут, – оторвавшись от стереотрубы, зло произнес капитан.
– Взрывать его надо, Викентий Андреевич, нагляделись мы уже на них за эти дни. Толщина до трех метров. Если не уничтожим его, весь полк на этой высоте положим, – устало произнес Иванов. – Комбат Кузнецов свои штурмовые группы подготовил. Давайте команду по артподготовке.
На скаты Оботу со свистом полетели снаряды, поднимая рыжие столбы пыли и дыма. Артиллеристы перенесли огонь в глубину обороны противника, и грохот разрывов отдалился от наблюдательного пункта, вырытого на боковом склоне узкой лощины.
– К тебе гости, Дмитрий Иванович, – заметив идущих к ним офицеров, сказал Доценко.
Иванов привычно проверил пуговицы на гимнастерке, поискал глазами в группе командиров старшего по званию и, узнав командира дивизии Замахаева, вздернув руку к виску, доложил:
– Товарищ генерал, исполняющий обязанности командира полка старший лейтенант Иванов.
– Как у вас обстановка, старший лейтенант?
– Полк проводит подготовку к прорывы третьей позиции японцев.
Взяв бинокль у старшего лейтенанта, комдив с любопытством поводил им по заросшей травой возвышенности. На ней маячили одинокие деревья, островки кустарника, валялась выдернутая с корнем прижухлая трава, вырванные из земли комья подкопченной взрывами глины. Позади боевого охранения зарылись в землю полковые пушки, поставленные на прямую наводку.
Неожиданно подал голос телефонист:
– На связи третий батальон, товарищ комдив.
Замахаев взял трубку, произнес:
– Первый слушает.
– Товарищ Первый, докладывает старший лейтенант Кузьмин. Для блокировки дотов в батальоне создано семь штурмовых групп. Решили атаковать не со стороны лощины, а с юго-западного склона, там положе, да и кусты гуще, трава выше, есть где залечь при неудаче. Разрешите приступать?
– Приступайте!
Офицеры, переговариваясь, напряженно наблюдали в бинокли и стереотрубу за продвижением батальона. Среди высокого начальства Иванов чувствовал себя на НП лишним. Заметив его растерянность, Доценко, положив руку на плечо щуплому старлею, подбодрил:
– Не дрейфь, Дмитрий Иванович! Где твоя не пропадала.
Он ценил начальника штаба за ум и решительность, за то, что тот не побоялся взять на себя тяжелую ношу командовать полком во время двухдневного непрерывного боя, когда ночь и день слились воедино.
– Похоже, скоро твоей пехоте моя артиллерия понадобится. Я к своим, связь проверю.
Проводив глазами командира минометного полка, сноровисто пробирающегося по ходу сообщения в сторону батареи, Иванов приник глазами к биноклю.
Перескакивая через воронки, бойцы уже пробежали середину ската сопки, где их хорошо прикрывали густые кусты, но выше растительность становилась скуднее. За каменной расщелиной была большая плешина, поросшая мелким лишайником. От нее до дота было расстояние гранатного броска. Но высота снова ожила.
Недалеко от НП ударил в землю дальнобойный снаряд. На окоп обрушилась лавина песка, комья земли сбили фуражку с Замахаева, у Светочева, который только что хотел закурить, выбило из рук портсигар. Желтая пыль и дым на несколько секунд закрыли обзор. Было слышно, как беглым огнем ударили по высоте батареи.
– Может, перейдете в блиндаж, товарищ комдив? Опасно здесь, – отряхнув от песка фуражку и подавая ее генералу, спросил Иванов.
– Нет. Хочу сам посмотреть, как штурмовые группы справятся с этим дотом на макушке сопки. Кто у тебя там вместо Макаровского командует?
– Старший лейтенант Кузьмин, адъютант, старший батальона.
Японский пулемет не давал поднять головы. Кузьмин понимал, что задерживаться на полпути нельзя ни на минуту, нужен стремительный бросок вперед. Выждав, когда огонь стих, он, с криком «За мной!», ринулся в первых рядах к высоте. Бойцы вскочили и, пригибаясь к самой земле, побежали следом за ним. Но тут снова резанула пулеметная очередь. На правом фланге кто-то громко вскрикнул и затих. Цепи атакующих прижались к земле. Японский пулеметчик взял ниже, и строчка пуль стеганула метрах в двух перед залегшей цепью, защелкала о гальку. Взметнулась легкая пыль, зашевелились травинки, точно по ним прошла коса. Комбат понимал: атака захлебнулась, задержаться на этом месте – значит потерять батальон.
– Отходи назад! – со злостью крикнул он.
Спасаясь от смертоносного огня, бойцы начали отползать в густой кустарник, откуда начинали атаку. Медленно текли минуты. Время от времени из дота строчил японский пулемет, как бы предупреждая, что он начеку.
– Выкосит, батальон проклятый, – процедил сквозь зубы Иванов. – Весь день не можем его взять, сидит, как ячмень на глазу, все подходы перекрывает.
Приникший к стереотрубе замполит разглядывал полуразрушенный дот, торчавший на изрытой снарядами макушке сопки. И вдруг вскрикнул:
– Смотри, старлей, это кто там ползет?
Иванов торопливо приник к стереотрубе и радостно произнес:
– Саперы из взвода лейтенанта Рахимова сумели проскочить в мертвую, не простреливаемую из дота зону. Только бы наша артиллерия не начала стрелять. Связь с батареей, срочно!
– Нет связи, видно, перебило взрывом провод, – ответил, побледнев, телефонист.
– Связной из батареи! Ко мне бегом! – закричал Иванов, не обращая внимания на присутствие высших офицеров.
К нему подскочил шустрый чернявый парнишка лет восемнадцати.
– Пулей к Доценко! Предупреди, чтобы по высоте не стреляли. Там саперы Рахимова. Сумели ребята прорваться.
Кузьмин, прячась за бугорком, наблюдал в бинокль, как саперы заложили взрывчатку перед самой амбразурой, подожгли фитиль и отползли вниз, в воронку от снаряда. Бронированный колпак от взрыва приподняло, оглушив прячущихся за ним пулеметчиков. Автоматчики немедля поднялись в атаку. За ними бежали саперы, нагруженные канистрами. Во взорванную амбразуру полился керосин, следом полетело несколько гранат. Яростный огонь выжег вход в подземелье. Автоматчики ворвались в подорванный дот и двинулись вперед, прочесывая ходы огнем из автоматов, действуя гранатами и штыками. Японцы не выдержали и стали сдаваться. Вскоре над развалинами неприступного бастиона, среди огня и дыма затрепетал белый флаг. На укрепленный пункт Оботу опускались синие сумерки.
– Знатно дерутся ваши бойцы, командир полка, – пожимая руку Иванову, сказал Замахаев.
– Взвод лейтенанта Рахимова состоит из забайкальцев, участвовать в сражениях с немцами им не пришлось, но свое мужество и мастерство они доказали здесь.
– Пошли, Дмитрий Иванович, в блиндаж, потолкуем, заодно и чайком угостишь, – предложил замполит.
Два дня Настю угнетало, что она не имеет возможности срочно сообщить Судоплатову важнейшие данные об отмене бактериологического нападения и ликвидации дьявольского научного центра под Харбином.
В понедельник, тринадцатого августа, неожиданно все изменилось. Азуми передала Черных поручение Вакамацу: он разрешал ей выходить в город и ежедневно сообщать об обстановке в Харбине. Особенно рекомендовалось обратить внимание на настроение русских белоэмигрантов. Передавать информацию Настя должна была младшему лейтенанту Азуми.
Поручение Вакамацу насторожило Настю, по потом она решила, что харбинская жандармерия, вероятнее всего, информирует только Сиро Исии, а генералу тоже нужны сведения о настроениях русских белоэмигрантов. Азуми заполнить этот пробел без знания языка не могла, поэтому он дал задание ей. Хотя другие информаторы у него, скорее всего, тоже были.
Во вторник Анастасия отправилась на прогулку по городу. Солнце поднималось в зенит, и Харбин, несмотря на близость к большой реке, уже окунулся в знойную духоту. Выполняя поручения Вакамацу, она прошлась по улицам. Купила в книжном магазине «Букинист» газету «Рупор» и японскую газету на русском языке «Харбинское время». Устроившись на скамье в заросшем сиренью парке, она перелистала ежедневники, посмотрела новости и отметила, что в печати умалчивали о катастрофическом положении на фронте. Настя попыталась сложить газеты в сумочку, но сверток получился увесистым, и она оставила его на скамье. Прогулявшись по тенистым аллеям, Черных отметила, что на скамью со свертком подсел какой-то невзрачный гражданин, он развернул газеты, перелистал и, аккуратно свернув, положил на прежнее место. Она шла по улицам считывая настроение людей. Объявленная шесть дней назад война уже коснулась Харбина. У большинства горожан в глазах светилась тревога, движения идущей по брусчатой мостовой толпы были какими-то нервными, суетливыми. Черных спустилась к вокзалу, понаблюдала, как японские подразделения организованно покидают город, большой тревоги у жителей их отъезд не вызывал, обычных пассажиров было немного, скорее всего, панического настроения не было, потому что газеты и радио умалчивали об отступлении японцев. В районе Пристани жизнь шла своей чередой, перемены были лишь в том, что охрану многих складов осуществляли вооруженные русские юноши, по-видимому, дети эмигрантов. Всю дорогу Настя про себя отмечала, что два филера, ведущие ее от самой квартиры, не особо прятались. Их поведение говорило о том, что генерал поставил наблюдение за ней, скорее всего, для порядка. Однако на встречу со связным она решила пока не ходить. Вечером за чашкой чая Настя рассказала обо всем увиденном и услышанном Азуми и попросила передать генералу, что хочет завтра рано утром сходить в храм на службу, поставить свечи за своих родных и навестить могилу отца.
Уже перед сном се й Азуми постучалась к ней.
– Вакамацу-сан разрешил посетить храм и велел вам приобрести вещи в дорогу, – склонившись в вежливом поклоне, сообщила она и протянула Насте пачку банкнот.
На следующий день Анастасия поднялась задолго до рассвета. Над городом плыл благовест, возвещая о начале службы. Она шла в Свято-Николаевский собор со стороны Вокзального проспекта, деревянный храм, словно живой, вырастал, поднимаясь к небу. На круглой соборной площади он предстал перед ней во всем своем величии, блистая в первых лучах солнца куполами. Настя прошла к паперти по обсаженной дикими яблонями аллее, раздавая мелкие монеты нищим. Руки сами взметнулись в крестном знамении, которому обучила ее бабушка, бывшая православной китаянкой. Поправив платочек, она вошла внутрь. Посетителей в притворе было мало. Только в церковной лавке за витриной стояла пожилая монахиня со спокойными, мудрыми глазами. Настя написала записку «За здравие», в которую включила себя, маму, Васеньку и Семена, потому что знала, что они все, в том числе и Семен, крещеные. В записку «За упокой» вписала бабушку и отца. Монахиня, подавая ей свечи, неожиданно сказала:
– Надо помнить, что бы с нами ни случилось, на все есть воля Господа нашего. Молитесь.
– Я не знаю таких молитв, матушка, – покраснев, произнесла Настя.
– Слова сами придут, сердце подскажет, – напутствовала ее пожилая женщина.
Слова матушки были как откровение. Они словно открыли в темной комнате окно, и свет пролился на то, что она знала всегда, но разум закрывал доступ к пониманию простых и понятных заповедей: «Верь в Господа своего, возлюби ближнего своего, не убий…» Она вошла в молельный зал. Здесь пахло, как в детстве, ладаном и расплавленным воском. Служба уже шла, на клиросе пел хор. На высоких подсвечниках горело много свечей. Люди перед ней расступились, пропуская к аналою. Перекрестившись, она зажгла и поставила свечу у икон Иисуса Христа и Пресвятой Богородицы.
Среди прихожан было много русских женщин. Они усердно молились, некоторые украдкой вытирали слезы.
– Господи, спаси и помилуй нас, грешных, – шептали они, и этот шепот сливался в тихий скорбный хор.
Матери, жены, сестры молились за своих мужчин. Они вымаливали у Господа спасения для них от вновь нагрянувшей войны.
– Господи! Прости меня, грешную. Помоги мне вынести то, что послал мне в испытание. Даруй мне силы выполнить то, что мне предназначено, – шептала Настя и низко кланялась.
– Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас, – пели слаженные голоса хора на клиросе, и вера во всесилие Господа, о которой она вспоминала только при случае, нахлынула остро, осязаемо.
Настя отстояла всю литургию, поставила свечи за упокой отцу, мужу, бабушке с дедушкой, помолилась за них и с умиротворенным сердцем вышла из храма. Прихожанки неторопливо шли по дорожке, делясь своими горестями.
В первую очередь Анастасия решила посетить могилу отца, потом дойти до магазина, чтобы сделать покупки. Новое, его еще называли Успенское, кладбище находилось в конце Большого проспекта, на возвышенности. Оно было самым большим в городе. На его решетчатых воротах славянской вязью было написано изречение из Священного Писания: «Веруяй в Мя, аще и умрет, оживет». На подходе к кладбищу Настя купила у китайцев-торговцев букет недавно срезанных белых хризантем и пошла по широкой главной аллее, обрамленной с обеих сторон высокими тенистыми деревьями. За аркой-колокольней виднелась церковь Успения Пресвятой Богородицы. Она свернула на уходящую под прямым углом боковую аллею. Могилу отца нашла сразу. Подумала с благодарностью, что хотя они с мамой давно не могли отправить в Харбин деньги друзьям семьи, чтобы ухаживали за захоронением, но в оградке было убрано, в простой стеклянной банке стоял высохший букетик цветов. Она открыла калитку железной оградки, вошла внутрь и, коснувшись рукой нагретого на солнце надгробного камня, прошептала:
– Здравствуй, папа! Как же долго я не была у тебя! Родной мой, ты и не знаешь, что мы пережили за это время страшную войну, перенесли столько лишений и боли. – Настя горько вздохнула и присела на скамейку. – Я потеряла на этой войне мужа. Диму убили в сорок третьем. У него была бронь, но он не мог оставаться дома и ушел на фронт. Их батальон разбомбили фашисты. Папа, я пришла сказать, что уезжаю из России, насовсем. Мне так больно расставаться с мамой и Васей, даже не попрощавшись… – Настя вытерла ладошкой скатившуюся по щеке слезу и, всхлипнув, прошептала: – Если бы ты видел, как постарела мама, стала совсем седой и маленькой. Вася вырос, вытянулся, он уже выше меня ростом, мечтает строить железные дороги, как и ты, – я этого тоже никогда не увижу. – Она замолчала, стараясь задавить клокотавшие в груди рыдания, справившись со слезами, кусая губы, произнесла: – Мне всегда тебя так не хватало… я так хочу порой вернуться в детство, хочу, чтобы ты снова закружил меня на катке, хочу, как прежде, делить с тобой все свои заботы и радости. Папа, время мчится неумолимо… если мамы без меня не станет, ты скажи ей там, на небе, что я не могла ее навестить перед нашим расставанием. Пусть она меня простит за все, и ты тоже меня прости. – Склонившись к могиле Настя положила белые цветы на белый мрамор и тихо вышла, прикрыв заскрипевшую калитку, оборвав еще одну ниточку с Родиной.
За покупками она направилась в универсальный магазин Чурина, который располагался на углу Большого проспекта и Новоторговой улицы. Вокруг здания с красочно оформленными витринами сплошь стояли скамейки, на которых сидели, беседуя, харбинцы. Настя присела рядом. Здесь говорили о войне, ценах на хлеб, предстоящей премьере в общедоступном театре Данилова. Было много разговоров о сыновьях, которых с девятого августа призывали в армию. Она узнала, что юноши, проходившие ранее подготовку в японских учебных центрах, теперь заменили на некоторых улицах японские патрули. Женщины открыто возмущались, что сыновья не обязаны класть свою голову за Японию.
Полученной информации было достаточно, чтобы доложить Азуми о настроении русских харбинцев. Настя встала со скамьи и вошла в прохладный торговый зал. Она с детства любила посещать этот магазин, в нем никогда не было очередей. В отделе игрушек можно было покататься на игрушечной лошадке или потрогать красивых нарядных кукол. Здесь всегда имелся большой выбор готового платья, белья, обуви и галантерейных товаров. Настя прошла по застланному коврами полу в отдел готового платья. За прилавком стоял приказчик в модном двубортном пиджаке в мелкую клеточку и с маленькими усиками, как у голливудского актера Кларка Гейбла.
– Добрый день, мадам, у нас как раз поступили интересные летние модели платьев, прошу, – поклонился он Анастасии и пригласил к вешалкам с одеждой.
Настя перебирала вещи, трогала ткань, она отвыкла за войну от такого разнообразия нарядов.
– Что бы вы хотели подобрать? – вежливо спросил приказчик.
– Две юбки – прямую и плиссированную трапецией, шерстяной пуловер, две блузки, платья, выходное и повседневное, плащ, – перечислила она.
– Можно вам предложить вот этот прекрасный костюм от Ланвен. Смотрите, какая тонкая простежка деталей и великолепный крой юбки, в сочетании с широким прямым пиджаком он будет сидеть на вас изумительно, – предложил продавец, окинув опытным взглядом ее стройную фигуру.
Когда предложенные наряды были примерены и одобрены, покупки завернуты в большой пакет, предупредительный приказчик поинтересовался, куда их доставить. Настя назвала номер дома и квартиры на Цицикарской улице и пошла в отдел галантереи, где прикупила себе несколько пар белья, сумочку с длинной ручкой, ночную рубашку, халат, тапочки и дорогущие нейлоновые чулки, пачка выданных Вакамацу йен позволяла себя побаловать. Она решила угостить Азуми и приобрела в гастрономическом отделе палку любимой с детства «Литовской» колбасы, сливочное масло и буханку вкусного, с хрустящей корочкой, хлеба.
Вечером она потчевала Азуми бутербродами, которые та уплетала с большим удовольствием. Между примеркой нарядов Анастасия рассказала младшему лейтенанту о своих наблюдениях, умолчав лишь о том, что русские не считают эту войну своей и не хотят умирать за их императора.
Шестнадцатое августа выпадало на дату, когда можно было встретиться со связным. Время приближалось к полудню, и искавшие прохлады прохожие прятались в тени лип, посаженных вдоль тротуара. Она решила добраться до Центральной, бывшей Китайской, улицы на автобусе. Центр деловой части города был, как всегда, шумным и многолюдным. Мимо домов в стиле модерн, с замысловатой растительной лепниной, ажурными коваными балкончиками, башенками, проносились автомобили, обдавая запахом бензина; цокая подковами по мостовой, ехали конные экипажи, рядом с ними бежали рикши с пассажирами в повозках. Разноцветные вывески на русском языке на домах соседствовали с китайскими иероглифами. Около двенадцати часов она зашла в уютное кафе «Савойя». Села за столик возле окна, заказала у русской официантки пирожное и свой любимый горячий шоколад. Посетителей было мало. Вкусно пахло свежезаваренным кофе. Настя задумчиво разглядывала улицу за окном и не заметила, как за ее столиком оказался мужчина лет пятидесяти. Его серые глаза за стеклами очков мягко смотрели на Настю. Он был настолько неприметным – среднего роста, в серых брюках и светлой рубашке, соломенную, не совсем новую шляпу одной рукой придерживал на колене. Таких, как он, можно было встретить в любой части света.
Слегка наклонившись в ее сторону, мужчина поздоровался и тихо сказал:
– Привет Лотосу от Андреева.
Настя едва сдержалась, чтобы не броситься ему на шею.
– Да, лотос – красивый цветок, – негромко ответила она, пряча за чашкой радостную улыбку.
К их столику подошла расторопная официантка. Мужчина заказал себе бутерброды и кофе. Когда она ушла, он спросил, листая меню:
– Новости есть?
– Новости есть, срочные и важные. Вакамацу сказал, что Япония отменила намеченный бактериологический удар по России, Китаю, Монголии, американским и английским войскам. Внедрится в научно-исследовательский центр в Пинфане я не смогу. Японцы его уничтожают, ученых и их семьи эвакуируют. Но есть другая новость. Вакамацу уезжает из Маньчжурии, он решил взять меня с собой, я им нужна как ученый.
– Эта информация сегодня будет лежать на столе Андреева. Какие ваши планы?
– Передайте Андрееву, что я отправлюсь с Вакамацу, как и было оговорено.
– Об этом будет доложено. Желаю вам успеха. До свидания. – Мужчина рассчитался с официанткой и растворился в толпе на улице.
Генерал появился на конспиративной квартире только вечером восемнадцатого августа. Он велел Анастасии и Азуми быстро собирать вещи. Сам проверил сейф и тумбочки на наличие документов. Все, что нашел, уничтожил. На улице Вакамацу усадил Анастасию и Азуми в машину и отвез в аэропорт, откуда они улетели на самолете в Токио. Через полчаса после их отлета на аэродром Харбина высадился советский десантный отряд.
Трофейный «хорьх» ехал вслед за воинскими частями 293-й стрелковой дивизии, то отставая, то обгоняя по обочине бронетранспортеры, танки, самоходные установки, тягачи с пушками.
Командующий Маньчжурской оперативной группой 36-й армии Фоменко сидел неподвижно, молча глядя сквозь ветровое стекло на двигавшиеся по дороге войска.
Сумрак постепенно истаивал, небо на востоке желтело сильней, свет становится ярче, хотя солнце еще было скрыто за грядой сопок. Впереди показалась колонна пехоты. Бойцы в выгоревших гимнастерках посторонились, с завистью провожая машины начальства с охраной. Генерал видел через стекло осунувшиеся серые, землистые лица солдат. Марш и бессонная ночь, конечно, никого не красят, но опустошенные предельной усталостью глаза говорили о многом.
– Почему пехота выступила своим ходом? – повернувшись к комдиву Сгибневу, спросил генерал-лейтенант.
– Из-за большого отрыва от баз, автобат своевременно не получил горючего и машины не предоставил. Это идет 1034-й стрелковый полк. Чтобы выполнить приказ и прибыть к исходу дня в район станции Угунур.
– Останови машину, – приказал водителю Фоменко.
Мощный мотор «хорьха» смолк. Со второй машины выпрыгнули на дорогу автоматчики из охраны.
– Мартынов, найди мне Текучева, – приказал генерал сидевшему на заднем сиденье адъютанту.
Майор сноровисто выбрался из машины и пошел выяснять местонахождение командира полка. Следом за ним из автомобиля вышли командующий и комдив, прошлись по дороге, разминая ноги после долгой езды.
– Раненько к полету готовятся! – вдруг полушепотом удивленно протянул Фоменко. – Зима, видать, ранняя будет.
– Что? – изумленно спросил комдив.
– Журавли, Степан Михайлович, скоро улетают, – произнес генерал. – Их печальное курлыканье всегда напоминает мне об Украине. Сколько же лет я не был в родных краях, и страшно подумать, что там сейчас.
Сгибнев, задрав голову, поискал глазами клин тоскливо и надрывно курлыкающих журавлей. Затормозивший рядом с ними ГАЗ-67 отвлек офицеров от птиц. Шагнув на землю через вырез на месте двери, Текучев вскинул к виску руку в приветствии.
– Здравия желаю, товарищ командующий!
– Во сколько полк вышел из пункта дислокации, майор? – спросил Фоменко.
– В пять утра. Хотели по холодку большую часть дороги пройти, но попали в сыпучие барханы, а жара и ночью донимает.
– Как у вас с обеспечением водой?
– Плохо. Один колодец по дороге был вычерпан – видно, артиллеристы лошадей поили, а возле второго стоит комендантская охрана, его японцы успели отравить при отходе. Остался только запас на полевой кухне. Люди очень устали.
– Мартынов, передай начальнику тыла, чтобы отправили в полк цистерну с водой. Координаты не забудь передать, – отдал Фоменко приказ адъютанту. – Объявите привал, Дмитрий Дементьевич. Бойцов накормить, выдать воды. Нам не хватало еще санитарных потерь, – хмуро произнес он. – Как доберемся до штаба, направлю вам из своего резерва машины.
– Есть объявить привал! Спасибо, товарищ генерал-лейтенант, за машины. – Полное, с крупным носом лицо Текучева осветила радостная улыбка.
В Хайларе на въезде их остановил патруль. Майор Мартынов, переговорив со старшим, вернувшись в машину, доложил:
– Третий дом по Центральной улице. Уже все службы здесь устроились, товарищ генерал.
К вечеру небо затянуло тучами, дождь принес долгожданную прохладу. Рядом со штабом слышалось завывание автомашин, отголоски команд, переклички связистов. От соседнего дома донесся сердитый, распекающий говорок: видимо, старшина из хозяйственной роты отчитывал нерадивого повара. Все это было знакомо и выглядело так, как бывает при размещении любого крупного штаба. Фоменко прошел мимо часового. В здании штаба было довольно просторно. В большой комнате с тщательно занавешенными окнами горели электрические лампочки. За столом сидели вызванные Потокером начальники отделов и служб. Было накурено, дым синей паутиной плавал над столом. Грузный, с черными завитками кудрей на начинающей уже лысеть голове начальник штаба при виде Фоменко глянул на подчиненных темными навыкате глазами и подал команду встать. Все встали, вытянулись, поспешно погасив папиросы. Фоменко поздоровался и недовольно сказал:
– Впредь прошу на совещаниях не курить, не дурманить головы.
– Совещание уже окончено. Товарищи офицеры, прошу всех приступить к своим обязанностям, – отпустил Потокер подчиненных.
Фоменко снял фуражку, пристроил на вешалке и, пригладив ладонью густые волнистые волосы, устроился за столом.
– Устал до чертиков, напои-ка меня чайком, Герц Моисеевич, да новости последние расскажи.
Потокер отдал распоряжение ординарцу насчет ужина, а сам стал прибирать разложенные на столе документы.
– Нечем порадовать, Сергей Степанович. Погиб начальник штаба восемьдесят шестого корпуса, – хмуро произнес подполковник. – Мы ведь семьями дружили. Как Татьяна Иосифовна переживет гибель Федора, не представляю.
– Как это произошло?
– В десять утра на аэродром Дуншань приземлились два наших самолета. В одном из них был Харитонов. Он готовил штурм укрепрайонов и часто прилетал сам, проводя увязку взаимодействия частей корпуса с опергруппой армии. Японцы сформировали эскадрон смерти в Идун-Дай и заранее скрытно пробрались на территорию аэропорта. Смертники атаковали ручными бомбами и коктейлями Молотова. Самолет связи сгорел, а машину из управления повредил взрыв бомбы. Харитонова ранило осколком, сразу насмерть. Служба аэродрома подняла тревогу, пехотная рота и минометный взвод резерва уничтожили нападающих, но было поздно.
– Сколько уже лучших офицеров армии за эти дни потеряли, – закурив папиросу, с горечью произнес Фоменко.
– У меня к вам просьба, товарищ командующий. Я с Татьяной разговаривал по телефону, она просила похоронить Федора Ивановича в Даурии. Похлопочите, чтобы тело туда доставили. У нее все близкие погибли во время блокады Ленинграда. Пусть хотя бы к нему на могилу сможет ходить.
– Похлопочу, Герц Моисеевич. А в городе надо наводить порядок.
Отдел контрразведки занимался переселением в бывшие помещения ЯВМ на Тверской улице. После ночевок в палатках было приятно оказаться под крышей, работать за нормальным столом, спать на нормальных кроватях. Хотя о сне контрразведчикам приходилось только мечтать. Оперативные группы непрерывно вели работу по выявлению и аресту сотрудников и агентов японских разведывательных и контрразведывательных органов, белогвардейцев и участников фашистских организаций.
Кабинет Шангина оснастили в первую очередь телефонной и ВЧ связью, невдалеке разместились шифровальный и дешифровальный отделы.
– К вам полковник Ваупшасов, – доложил дежурный.
– Не может быть! – удивленно произнес Шангин и, выйдя из-за стола, пошел навстречу вошедшему в кабинет высокому плечистому полковнику.
– Какими судьбами в наши края, Станислав Алексеевич? – спросил, пожимая крепко руку знаменитому разведчику-диверсанту.
– Визитом к вам обязан своему непосредственному начальнику – Георгию Ивановичу Мордвинову. Вы, наверное, в курсе Алексей Павлович, что Верховный сам назначил его начальником четвертого отдела Читинского Управления НКГБ?
– В курсе, Соколов мне уже сообщил, – ответил тот. – Вы устраивайтесь, Станислав Алексеевич. Я скажу, чтобы нам перекусить принесли. Вам чай, кофе, коньяк?
– Путешествуя с вами по Забайкалью, пристрастился к крепкому чаю с молоком. И сейчас бы не отказался от чашки. Я ведь как прилетел, так сразу к вам.
Шангин отдал распоряжение дежурному, а сам, устроившись напротив гостя, спросил:
– И на какую должность вы к нам в Маньчжурию?
– Начальником оперативной группы по очистке тыла. Перед отъездом Мордвинов попросил меня встретиться с мэром Хайлара и убедить его не подавать в отставку.
Шангин знал, что мэром города долгое время был пожилой китаец господин Пу. Но с приходом советских войск он подал заявление об отставке, ссылаясь на сложности в снабжении продуктами населения и японских военнопленных, на невозможность навести порядок и разместить возвращающихся беженцев.
– Я пытался возразить полковнику, что ни этикета китайского, ни обычаев не знаю, но… – развел руками Ваупшасов.
В комнату зашел ординарец, расставил на столе чашки, молочник, чайник с кипятком и фарфоровый заварочный чайник, тарелки с бутербродами.
– Вам покрепче, Станислав Алексеевич? – спросил Шангин.
– Да! Только молоко я сам добавлю. Такого чая, как я пил с вами в тайге, я уже нигде не пробовал, вода там у вас, что ли, особенная, – признался он, пробуя на вкус приготовленный напиток.
Шангину нравилась простота этого человека. В их среде о нем слагали легенды. Всю Гражданскую войну Ваупшасов провел на фронтах, четыре года участвовал в подпольной и партизанской борьбе в Западной Белоруссии. С 1924 года работал в органах государственной безопасности, выполнял задания за рубежом, во время войны формировал партизанское движение и возглавлял крупный партизанский отряд в Белоруссии.
Познакомились они в июле сорок пятого года. В то время уже во всю шла подготовка к Маньчжурской наступательной операции и появление Ваупшасова в Чите могло насторожить японцев, поэтому он прибыл под оперативным псевдонимом. По поручению генерал-лейтенанта Судоплатова, Шангин и он отправились в поездку по районам области. Оценка работы сотрудников четвертого отдела была высокой. В тревожные сорок первый – сорок второй годы они сумели в сжатые сроки, с соблюдением строжайшей тайны создать разведывательную и партизанскую сети на территории Забайкалья. Ими были заложены базы, оборудованы радиостанции, конспиративные квартиры, подобраны и обучены разведчики, диверсанты и партизаны. Если бы японцы решили начать войну, то все эти силы были бы задействованы[97].
– Так вы, Алексей Николаевич, тоже считаете, что мэр-китаец в Хайларе очень нужен? – Вопрос Ваупшасова вывел Шангина из задумчивости.
– Сохранить на посту господина Пу очень важно. Он своей властью может пресечь творящиеся безобразия и своим авторитетом оградил бы от клеветы наших военных.
– Так все у вас сложно? – Гость внимательно глянул светло-серыми серьезными глазами из-под широких вразлет бровей.
– Ситуация с властью в Маньчжурии очень неоднозначна. Существовавшее под пятой японцев государство Маньчжоу-Го ликвидировано, как и японские властные структуры. В нескольких вновь образованных провинциях у власти остались китайские губернаторы, в крупных городах есть мэры, и при них сохранились небольшие части полиции, создаются советские военные администрации. Однако в сельских районах возник «вакуум власти». При наличии доступности разного рода оружия в уездах и селах стихийно образуются местные вооруженные группы самообороны, комитеты защиты на регулярной основе. Все это проводится как под руководством коммунистов, так и гоминдановских эмиссаров. Появились и многочисленные бандитские отряды – наследники традиций одиозных хунхузов. По методам действий эти группировки сложно отличить. Сейчас между ними разгорается борьба за власть, и боюсь, что страна вступит в еще один этап Гражданской войны. А нашей армии в этот конфликт втягиваться нельзя. Вот потому нам нужны такие люди, как господин Пу.
– Ладно, – наморщив заметно покатый лоб, согласился Ваупшасов. – Переводчика дашь?
– Не потребуется. Господин Пу владеет русским языком. А по поводу этикета – он обыкновенный, говорить правду и уважать собеседника. Ваша фигура Героя Советского Союза, ветерана нескольких войн произведет впечатление на мэра. Ему ведь далеко не все равно, кто к нему придет уговаривать.
Их разговор прервал телефонный звонок. Шангин взял трубку и, выслушав, передал полковнику:
– Станислав Алексеевич, вас разыскивает адъютант генерал-лейтенанта Фоменко.
Фоменко провел в воинских частях целый день, немного отдохнул и уехал с утра в дивизии. Подготовка к наступлению, державшая всех в напряжении последние дни, подходила к концу. Войска и артиллерия уже стояли на позициях. Сводка материальных средств, за редкими исключениями, соответствовала тому, что запланировали.
Из донесений он знал, что самые тяжелые бои и самые большие потери на Забайкальском фронте были в 36-й армии в районе Хайлара. Наконец наступил момент сломить ожесточенно сопротивлявшегося противника и принудить его или к капитуляции, или уничтожить вместе с крепостными сооружениями.
Военный совет командующий назначил на шесть часов вечера, чтобы ознакомить командиров дивизий, бригад и начальников родов войск с планом разгрома Хайларского укрепрайона.
– Маньчжурская оперативная группа армии переходит в наступление семнадцатого августа. Наша задача – прорвать оборону противника, уничтожить его сооружения, живую силу и полностью очистить город от мелких групп диверсантов. Готовность войск к наступлению назначаю на семь часов утра, – начал доклад Фоменко. – 293-я дивизия и Вторая отдельная артиллерийско-пулеметная бригада будут действовать в районе узла сопротивления Хэнаньтай, горы Форт и южнее высоты Ипподром-Шитон, обеспечивая свой левый фланг до Священной рощи включительно. Первая отдельная артиллерийско-пулеметная бригада и восемьдесят седьмой отдельный артиллерийский дивизион с двумя взводами инженерного батальона нанесут удар правым флангом в западном направлении на высоты южнее Ипподром-Шитон.
94-я дивизия продолжит удерживать узел сопротивления Оботу, по обрыву поймы реки Хайлархэ, не допуская хода противника на восток. С утра восемнадцатого августа дивизия главными силами начнет ликвидацию противника на высоте Идун-дай и высоте Линтай, наступая с рубежа занимаемого мотобатальоном в южном направлении.
Резерв Оперативной группы: первый батальон тысяча тридцать второго стрелкового полка займет оборону по восточному берегу реки Иминьгол между Хайларским мостом и взорванным мостом через реку Имингол, сменив там сводный отряд под командованием заместителя командира 94-й дивизии Смирнова.
Главным силам оставаться в прежнем районе на случай, если противник попытается прорваться к востоку.
Офицеры внимательно слушали командующего, отмечая необходимое на своих оперативных картах. Особенно подробно обсуждали артиллерийскую подготовку и взаимосвязь между частями. Когда Военный совет закончился, Фоменко попросил остаться командира Первой артиллерийско-пулеметной бригады Павлова-Разина и начальника оперативной группы по очистке тыла Ваупшасова.
– Положение в городе начинает накаляться. Это в газетах, из политических соображений, необходимо писать, что все жители Маньчжурии рады приходу нашей армии. Но вам я могу сказать, что часть китайцев и белых эмигрантов относятся к нам враждебно. На протяжении нескольких дней после того, как наши войска заняли Хайлар, стреляли из домов, сараев, подвалов, пытались поджечь склады не только японцы. Вот несколько последних случаев, когда, пользуясь беспечностью наших военнослужащих, их убили или пытались убить, – произнес Фоменко и зачитал из листка донесения контрразведки:
– Два советских разведчика в Старом городе зашли в дом напиться воды. Находившийся там китаец раскланялся, подал им воды, а затем топором попытался убить лошадей. На разъезде Мергел два шофера ночью заехали отдохнуть в китайскую фанзу, хозяин их встретил гостеприимно, угостил и предложил отдохнуть. Когда бойцы уснули, он их зарезал. Есть случаи, когда японцы маскируют своих шпионов под местных жителей. Последние проникают в расположение частей, беседуют с бойцами и офицерами, жалуются на тяжелую жизнь при японцах. После их ухода противник по этому месту открывает ружейно-пулеметный огонь.
Фоменко отложил бумагу в сторону. Закурил и прошелся по кабинету.
– К сожалению, подобных фактов много. Мы пришли в Маньчжурию как освободители, чтобы помочь китайскому народу избавиться от японской оккупации, но сейчас, когда победа нами почти одержана, многим, в том числе американским, английским союзникам, и тому же Гоминдану не нравится, что под нашим контролем оказалась огромная территория Северного Китая. Они будут делать все, чтобы поссорить наши народы. Поэтому я попросил Политуправление фронта рекомендовать нам опытных командиров, способных навести в городе порядок и не вступить в конфликт с местным населением.
– В Управлении НКГБ в Чите меня ввели в курс дела, – сказал Ваупшасов. – Я бы предложил вам, Сергей Степанович, издать приказ. – Он открыл папку, что принес с собой, и зачитал с листка: – «В связи с многочисленными случаями диверсий и шпионской деятельности японо-маньчжурских военных властей против Красной армии указать командирам и политорганам на необходимость повышения революционной бдительности и настороженности. Принять меры к усилению охраны штабов, складов и военных объектов. Генералам и офицерам запретить ходить без охраны. Улучшить разведку водоисточников, тщательно производить прочесывание населенных пунктов, лесных и горных массивов».
– Этот приказ будет своевременным, я отдам распоряжение начальнику штаба, – согласился с ним Фоменко и обратился к командиру Первой артиллерийско-пулеметной бригады Павлову-Разину:
– Ефим Николаевич, во время войны с Германией вы были полковым комиссаром, после освобождения города Россоши от немцев стали там военным комендантом. Поэтому выбор пал на вас. С завтрашнего дня вы назначаетесь военным комендантом Хайлара и примите все дела у Апрес Сейрановича Григорьяна.
– В чем будут заключаться мои обязанности? – спросил полковник.
– Охрана коммуникаций, телефонных узлов и линий, телеграфной связи, железной дороги, станций, складов и госпиталей. Собрать у населения огнестрельное и холодное оружие на армейские склады. Разрешить движение гражданского населения как в черте города, так и за его пределами с шести до двадцать одного часа. Разрешить передвижение из одного населенного пункта в другой только с ведения военной комендатуры, с обязательной регистрацией. Прочесывание населенных пунктов и прилегающей к ним местности военными патрулями, а также наведение порядка и очищение их от противника.
– Работы предстоит немало, я могу задействовать командиров и воинские части из своей бригады?
– Да, можете. Политуправление настоятельно рекомендует нашим военным комендатурам при обеспечении порядка добиваться сохранения сложившегося уклада жизни у населения.
– В Хайларе японцы открыли более шестидесяти различных борделей, казино и опиумных лавок. Они отравляют жизнь китайского общества, и мы должны поддерживать этот сложившийся уклад жизни? – удивленно глядя на Фоменко, спросил Попов-Разин.
– Я, думаю, что нам нужно в первую очередь ликвидировать диверсионные группы и помочь организовать органы местной власти. А в своей стране пусть китайцы разбираются сами, – ответил тот.
В блиндаже командного пункта полка было душно. Трехлинейная керосиновая лампа освещала складной стол. Крепко сбитый в плечах, с заметными залысинам над высоким лбом командир полка Текучев, отмечавший что-то на карте, спросил, не поднимая головы:
– Все собрались?
– Все, – ответил командир артиллерийского дивизиона Марасанов, глянув на столпившихся у стола офицеров.
– Тогда начнем. Правый фланг нашего полка начинается от горы Форт, левый захватывает Священную рощу включительно. Андреев… – Текучев повернулся всем телом к начальнику разведки. – Ты сегодня ночью отправишь своих разведчиков как можно глубже в расположение врага. Завтра нам будет нужна точная корректировка огня артиллерии. – Майор перевел взгляд на командиров артиллерийских дивизионов и, очертив кружки на оперативной карте, распределил: – Бовкунов, ты прикрываешь первый батальон, Болагур – второй, а ты, Марасанов, третий. Возьмите на заметку все высотки. Японцы оборудовали каждую из них огневыми точками. Наша пехота пойдет с востока на запад, будете прикрывать ее огнем. Связь со мной держать постоянно.
– Схему огня по конкретным огневым целям мы получили, Дмитрий Дементьевич. Орудия поставим на открытые огневые позиции и стрелять будем прямой наводкой. Самоходки полку выделили? – спросил капитан Бовкунов.
В тридцать девятом он участвовать в боях на Халхин-Голе, и знал, как ожесточенно сражаются японцы.
– Сказали, что подойдут, Егор Алексеевич. Протяженность нашего участка фронта большая. Боекомплект подвезли всем достаточно?
– Думаю, хватит, но вы же знаете, товарищ майор, что его достаточно никогда не бывает, – ответил за всех Болагур.
Он знал, что многоопытный, повоевавший Текучев без артиллеристов в атаку не шел, считал, что чем больше за спиной орудий, тем пехоте надежней. Сибиряк к бою готовился основательно, требовал от командиров батальонов закапывать роты в землю на полный профиль и мог лично пройти по траншеям, деловито пощупать брустверы и уточнить ориентиры.
– Все, расходимся по местам. Пять часов на сон, потом за работу. Еще раз по позициям пройдите, хорошо все проверьте, – напомнил офицерам Текучев.
После полуночи лейтенант Карташов привел разведчиков на передовую. В землянке пехоты, на плащ-палатках брошенных на землю, укрывшись шинелями с головой, похрапывали солдаты, отсыпались перед беспокойной ночью.
– Пехотная разведка нашла место, где нет сплошной линии обороны. Вчера туда днем била наша артиллерия, видимо, из-за высоких потерь японцы оставили эту позицию и ушли. Ребята вас туда проводят, а там уже сами просочитесь мимо японцев, – сказал поджидавший их начальник разведки полка.
Они прошли от передовой около двух километров незамеченными. Здесь Карташов разделил их на три группы, указал сектора наблюдения, до которых надо было продвинуться в глубину еще километра полтора. Он показал на карте, где будет находиться с радистом сам, и приказал подтянуть туда связь.
– Ну, я пошел к своим, парни. Вы тут аккуратней. Наши хоть и много японцев покрошили, но они все равно иногда из подземных ходов вылазят, – посоветовал сопровождавший их сержант и неслышно исчез в ночи.
Взвод ходил в разведку не в первый раз, но холодно-щекочущее чувство опасности не покидало каждого. Низкое ночное небо иногда расцвечивалось огненными хвостами мин и сигнальных ракет. С ветром приносило тошнотворный запах разлагающихся трупов.
Группе старшего сержанта Дружинина достался участок невдалеке от Священной рощи. Сопки перед ними были изрыты взрывами. На заросших травой склонах виднелись вырванные с корнем железобетонные доты, возле них груды камней. Они поднялись на небольшой бугор, нашли заросшую мелким кустарником траншею, углубили ее, подкопали место для рации, установили стереотрубу, тщательно замаскировались.
– Обзор здесь хороший, отсюда и будем наблюдать – сказал приземистый, плотный старший сержант, с седыми жесткими волосами. Совсем недавно ему исполнилось тридцать пять, но выглядел он намного старше. – Данила-мастер, пока тихо тяни связь к лейтенанту и бегом обратно к нам, – дал он команду молодому телефонисту.
Сидели в ожидании рассвета, курили, пряча огонек самокруток в рукав.
– Говорят, японцы вырезали батарею. Сняли часовых, набросились на спящих. И ножами… Мало кто уцелел… – сказал усатый ефрейтор Емельянов, настороженно исподлобья поглядывая по сторонам.
– Делайте выводы, если на нас наткнутся, то пощады от самураев никому из нас не будет, так что обзор на все триста шестьдесят градусов, – сказал Дружинин и приник к стереотрубе, проверяя видимость. – Что-то наш Гурченко потерялся, – озабочено произнес он, взглянув на часы.
– Здесь я, – темноволосый, ладно сбитый Данила ужом пробрался в траншею. – Сейчас связь проверю. «Кедр», «Кедр» ответь, я «Береза», я «Береза», – заговорил он речитативом, услышав ответ, передал трубку телефона командиру отделения.
Ущелья и низины начал заполнять лиловый туман. Воздух вокруг посинел, заблестела облитая росой трава. Бойцы поеживались от холодной сырости, жались ближе друг к другу.
– Покурить охота, – разминая в узловатых пальцах папиросу, сказал ефрейтор.
– Убери подальше. Японцы близко и ветер в их сторону, еще учуют, – хмуро глянул на него старший сержант.
В серой мути рассвета на высоте напротив проступила целая шеренга дотов.
– Это наши цели. Нужно узнать, какие из них еще не оставлены японцами и действуют, – указал на японские сооружения Дружинин.
Сопки, окружающие Хайлар, содрогнулись от огня артиллерии ровно в семь часов утра. Шквал огня плавил землю. На окоп разведчиков наползал едкий запах тола. Близкие разрывы сотрясли землю, сопки заволакивал бурый дым. Японцы, как всегда, ушли по извилистым ходам в подземные укрытия. Но снаряды тяжелой артиллерии крошили и броневые колпаки, и крытые траншеи, и воздуховоды, через которые поступал воздух в подземелья.
Несколько тяжелых снарядов попало в склад с боеприпасами невдалеке от дотов. Перекрытия крыши взметнулись вверх, дохнуло обжигающим жаром. Снаряды начали с треском лопаться, с визгом разлетаясь осколками. Вокруг все было охвачено огнем, горело, рвалось, трещало. Казалось, ничто не должно было уцелеть на истерзанной земле. Но японские позиции после артналета вновь ожили.
Отделение Дружинина, не отрываясь от стереотрубы засекало обнаруженные артиллерийские, минометные, пулеметные огневые позиции, скопления пехоты, следили за ведением огня наших батарей, за точностью попадания снарядов. Если случались недолеты или перелеты, сразу же давали корректировку. Расчеты делали моментально, в уме. Вся ценность их данных для отстоящих на километры батарей была в оперативности.
Несмотря на огонь из сохранившихся дотов и дзотов, батальоны полка двинулись вперед. Разведчики видели, как первыми прошли саперы, проделывая проходы в проволочных заграждениях и проверяя землю на наличие мин. Следом рванула на большой скорости самоходка. Маневрируя, она прошлась гусеницами по траншеям, непрерывно ведя огонь по доту, а затем закрыла его амбразуру собой, давая возможность работать бежавшим за ней автоматчикам. Забросав амбразуру гранатами, штурмовая группа взяла под наблюдение все выходы. Отработанная схема действовала безупречно. Саперы заложили под броневой колпак принесенную с собой взрывчатку. Подпрыгнув от взрыва, вывернутый из земли дот свалился на склон сопки, открывая ходы сообщения. Автоматчики кинулись вниз, закидывая туннели гранатами и поливая их огнем из автоматов.
Косматое солнце на затянутом дымом небе уже садилось за сопки, когда бой стал стихать. Лейтенант Карташов приказал отделению возвращаться обратно. Дружинин, видя, что бойцы устали, решил не идти кружным путем, по которому заходили на наблюдательный пункт, а спрямить и идти мимо рощи. Удача на этот раз отвернулась от разведчиков, и они наткнулись на японцев, видно, отправлявшихся в тыл наших войск. Спрятались в ближнюю траншею. Лежали, выжидая – вдруг не заметят? В низине, за кустами шиповника, замелькали фигуры в песочного цвета форме, в касках с камуфляжной сеткой.
Отвалясь на бок, Дружинин метнул гранату, следом вторую. Снизу раздались крики раненых, захлопали винтовочные выстрелы. Данила выполз на бруствер, раскинул ноги в траве и стал прицельно выпускать короткие очереди из автомата. Емельянов отстреливался с другой стороны траншеи. Японцы, выстроившись в цепь, упорно лезли вверх по склону. Уже видны были перекошенные от злости лица, плоские вороненые штыки.
– Гранатами их, ребята! – крикнул старший сержант, швыряя в атакующих одну за другой лимонки.
Емельянов привстал, бросил гранату и, поймав пулю, застонал, упав на бруствер.
Гурченко вынырнул откуда-то сбоку, схватил под мышки Емельяненко и оттащил на дно траншеи.
– Как вы там? – не оглядываясь, крикнул Дружинин.
– Нормально, Андрей Гаврилович, Емельяненко жив, – торопливо разорвав перевязочный пакет, ответил Данила.
Цепь японцев заметно поредела, беспорядочно стреляя, они залегли. Данила пристроился с автоматом невдалеке от Дружинина, спросил, глядя в прорезь на рассыпавшиеся на склон сопки фигуры.
– Что будем делать, товарищ старший сержант? Долго не продержимся, патронов у нас мало.
– Они скоро поймут, что нас здесь двое и постараются захватить. Передавай наши координаты и сообщи: окружен противником – огонь на меня!
Орудийный гром сотрясал сопку недолго. Дружинин открыл глаза, шевельнулся и почувствовал, как с затылка осыпаются струйки земли. Голова трещала, как будто по ней кто-то колотил молотком. Вытащил придавленные песком руки и ноги, с усилием выгнул спину и выбрался из-под завала.
Гурченко выбрался сам и откапал засыпанного Емельянова. Ефрейтор в суматохе потерял много крови и был очень бледным.
– Сможешь дойти до передовой? – спросил Дружинин, пристраивая ему руку на перевязь.
– Смогу, куда я денусь, если бог войны меня пощадил, – слабо улыбнувшись, ответил тот. – Мне бы водочки, Андрей Гаврилович, чтобы взбодриться.
– Держи, – отвинтив крышку, протянул ему флягу Дружинин.
До передовой линии пехоты они добрались глубокой ночью, их проводили до КП полка, а Емельянова отправили в медсанбат.
Назавтра батареи полка выдвинулись вперед и вели огонь прямой наводкой прямо по амбразурам дотов. По целям на территории противника продолжала бить тяжелая артиллерия.
Но вот пулеметы японцев затихли, и в атаку поднялся батальон японских смертников. С одними мечами, с закатанными рукавами и в расстегнутых кителях, с криками «Банзай!» они контратаковали отчаянно и безнадежно. Их танки давно сгорели, артиллерийские позиции были подавлены. Поднимая пехоту без прикрытия, командование обрекало ее на истребление.
Артиллеристы развернули свои батареи для стрельбы прямой наводкой по пехоте и открыли огонь шрапнелью. После нескольких залпов от японского батальона осталось меньше половины. Наша пехота поднялась в контратаку и перебила оставшихся.
После этого стрельба смолкла с обеих сторон и наступила странная тишина. А потом над японскими позициями начали робко подниматься белые лоскуты, и вдруг весь склон запестрел белыми флагами.
Японцы молча шли, построенные повзводно, бросали карабин или винтовку, кланялись, отходили к нашим бойцам, которые брали их под охрану. Стукался приклад о приклад, ствол о ствол. Гора винтовок, пистолетов, подсумков росла.
Солдаты молчаливо, с любопытством всматривались в бесконечную ленту людей в желто-зеленых мундирах. Ни офицеры, ни тем более солдаты не пытались сделать харакири. Низкорослые, кривоногие, скуластые, немало в очках, в основном молодые, шли шаркая ботинками, сутулясь, под фуражечки, под кепи засунуты от жары полотенца. Спокойные, даже покорные. Было видно по лицам, что их не трогают трупы товарищей, валяющиеся всюду, среди минных воронок, на брустверах окопов.
Напряжение боя ушло. Красноармейцы, не занятые приемом пленных, разошлись по группкам, сидели молчаливые, расслабленные.
Они еще не знали, что до окончательной победы над Японией осталось две недели, но самую тяжелую солдатскую работу они уже совершили – неприступная твердыня Хайларской крепости пала.
Начальник штаба 36-й армии генерал-лейтенант Рогачевский докладывал в штаб Забайкальского фронта: «Гарнизон Хайларского укрепрайона капитулировал 18.08.1945 года во главе с комендантом – генерал-майором японской армии Номура. В плен сдалось 4218 человек».
1. Школа особого назначения (ШОН) ГУГБ НКВД СССР, созданная в 1938 г., размещалась в Подмосковье, в пяти зданиях, скрытых в глухих лесных массивах. В разведывательной школе курсанты изучали языки, русскую и иностранную литературу, географию и другие дисциплины, обучались хорошим манерам, дипломатическому этикету, вырабатывали вкус и умение красиво и модно одеваться. Также курсантов обучали радиотехнике, шифровальному делу, приобретению и поддержанию связи с агентурой и другим премудростям разведки.
Из личной переписки автора с Алексеем Владимировичем Соловьевым, почетным членом Академии военных наук Российской Федерации, забайкальским историком и краеведом, полковником КГБ – ФСБ.
2. Михаил Петрович Чумаков
История болезни / Общество и наука / Exclusive: [В разгар холодной войны, пока политики враждовали, ученые США и СССР объединились, чтобы остановить эпидемию полиомиелита. Вакцину против этой болезни, изобретенную в США, смогли испытать в СССР. Это заслуга одного из самых известных российских вирусологов академика АМН Михаила Чумакова. Об этой истории «Итогам» рассказал его сын, ныне сотрудник американской FDA Константин Чумаков] // Электронная библиотека RoyalLib.com сайт // Итоги. 2013. № 41.
3. Павел Анатольевич Судоплатов (7 июля 1907 г., Мелитополь, Украина – 24 сентября 1996 г., Москва). С 10 мая 1939—26 февраля 1941 г. работал заместителем начальника 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР. В годы войны работал в Управления НКГБ – МГБ СССР. Генерал-лейтенант (с 9 июля 1945 г.). «Разведчик и диверсант, заместитель начальника разведки П.М. Фитина и преподаватель Школы особого назначения (ШОН) ГУГБ НКВД СССР. В годы Великой Отечественной войны, с 18 января 1942 г. Павел Анатольевич руководил 4-м управлением – разведывательно-диверсионная работа в тылу фашистских оккупантов. «Если бы в разведке могли жить легенды, – писал начальник Первого Главного Управления (разведывательного) КГБ СССР в 1988–1991 гг. Л.В. Шебаршин, то Павел Анатольевич Судоплатов непременно был бы героем одной из них… Борьба с националистической украинской эмиграцией и подпольем, Испания, убийство Троцкого, диверсионно-разведывательные операции против гитлеровской Германии, проникновение в американские атомные секреты, тайная сторона «холодной войны» – такова канва профессиональной биографии генерал-лейтенанта П.А. Судоплатова, вехи его жизни…» – из личной переписки автора с Алексеем Владимировичем Соловьевым.
4. Чан Кайши, предательство китайских коммунистов в 1927 г.
Зеленая банда и Шанхайская резня // www.timenote.info/ru: Международная энциклопедия людей, мест и событий.
5. Конфликт на КВЖД.
Советско-китайский военный конфликт (1929 г.) // Россия и СССР в войнах XX века: Потери вооруженных сил: Статистическое исследование / Под общ. ред. Г.Ф. Кривошеева. М.: Олма-пресс, 2001. С. 157–163.
В Огненном Кольце – ВОЙНА и МИР: История, факты и документы: / Павел Краснов, Русский проект // Warandpeace.ru: сайт.
6. Продажа КВЖД.
7. Вакамацу Юдзиро – генерал-майор ветеринарной службы, бывший с 1941 по 1945 г. начальником «Отряда № 100», который занимался производством бактериологического оружия, а также осуществлял диверсии путем заражения водоемов, пастбищ и скота бактериями сибирской язвы, сапа и других эпизоотий.
Материалы Хабаровского судебного процесса 1949 г. по делу бывших военнослужащих японской армии, обвиняемых в подготовке и применении бактериологического оружия. – М.: Госполитиздат, 1950.
8. Харбинская разведшкола. Отдел разведки Читинского Управления НКГБ собрал и обобщил в начале 1945 г. информацию о харбинской разведшколе. Ее открыли в 1937 г. В 1941 г. начальником школы назначили японца Цуругу. Его помощником был С.И. Долов, который в 1945 г. стал начальником общего отдела Главного бюро по делам российских эмигрантов в Харбине. Здание школы размещалось на Цицикарской улице, № 14, в бывшем доме Оксаковской гимназии. Выпускники харбинской разведшколы успешно выполняли задания, но в целом не смогли противостоять советским органам контрразведки, которые сумели защитить важные секреты и пресекли деятельность многих из них.
9. Лихорадка «Сонго». Оноуэ Масао, майор медицинской службы, врач-бактериолог, бывший начальник филиала № 643 отряда № 731 японской Квантунской армии: «В руководимом мною 643-м филиале отряда 731-н производилась подготовка кадров лаборантов-бактериологов, которых всего за время моей работы в филиале было подготовлено 160 человек. Филиалом также производилось размножение и вылавливание грызунов (морских свинок, белых крыс, мышей и кроликов), которые направлялись в штаб 731-го отряда, где они использовались для изготовления бактериологического оружия и производства опытов для изучения лихорадки «Сонго».
Протокол допроса обвиняемого Оноуэ Масао 6 декабря 1949 г., город Хабаровск // Материалы судебного процесса по делу бывших военнослужащих японской армии, обвиняемых в подготовке и применении бактериологического оружия. М.: Госполитиздат, 1950. С. 68–70.
10. Ялтинская конференция.
Ялтинская конференция: Историческая справка / Министерство иностранных дел Российской Федерации // Mid.ru: сайт.
11. Митерев Георгий Андреевич (1900–1977). С июня 1939 г. – нарком здравоохранения РСФСР, а с сентября 1939 по 1947 г. – нарком (затем министр) здравоохранения СССР. В период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. при активном его участии проведена большая работа по организации лечения раненых и больных воинов Советской Армии в тылу страны, способствовавшая их возвращению в строй. Являясь уполномоченным Государственного комитета обороны, Г.А. Митерев руководил проведением мероприятий по предотвращению эпидемий в стране и ликвидации сан. последствий войны. Он принимал активное участие в разработке планов восстановления и развития здравоохранения СССР в послевоенные годы. Был председателем оргкомитета по созданию АМН СССР.
12. Абакумов Виктор Семенович (24 апреля 1908 г., Москва – 19 декабря 1954 г., Ленинград).
4 февраля 1943 г. ему присвоено звание комиссара ГБ 2-го ранга. Весной 1943 г. после реорганизации военную контрразведку вывели из подчинения Берии Л.П. Теперь Главное управление контрразведки Смерш подчинялось И.В. Сталину. Начальником вновь созданного органа ГУКР Смерш НКО стал Абакумов В. С., одновременно он занимал должность заместителя наркома обороны СССР.
С 9 июля 1945 г. присвоено звание генерал-полковника. С 4 мая 1946 по 4 июля 1951 г. занимает должность министра государственной безопасности СССР. Был отстранен от должности министра по доносу следователя следственной части МГБ подполковника М.Д. Рюмина.
12 июля 1951 г. арестован по обвинению в измене Родине. Содержался в Сокольнической тюрьме МВД («Матросская тишина»), с февраля 1952 г. – в Лефортовской, и с ноября 1952 г. – в Бутырской тюрьме. Подвергался пыткам, однако вины не признал. Военной коллегией Верховного суда СССР был признан виновным и приговорен к расстрелу с конфискацией имущества. В 1990-е гг. дело Абакумова было пересмотрено: 28 июля 1994 г. его действия были переклассифицированы на статью 193—17, п. «б» (злоупотребление властью), а в 1997 г. мера пресечения заменена на 25 лет заключения в ИТЛ без конфискации имущества. Награды: орден Красной Звезды, два ордена Красного Знамени, орден Суворова I степени; орден Суворова II степени, орден Кутузова I степени; знак «Почетный работник ВЧК – ГПУ (XV)», шесть медалей.
13. Меркулов Всеволод Николаевич занимал должности от заместителя начальника ГУГБ НКВД СССР до начальника ГУГБ НКВД СССР. 20 июля 1941 г. – нарком госбезопасности СССР, 1-й заместитель наркома внутренних дел СССР. С 14 апреля 1943 по 4 мая 1946 г. – нарком, а потом министр госбезопасности СССР.
7 мая 1946 г. снят с поста министра государственной безопасности СССР. 18 сентября 1953 г. арестован по «делу Л.П. Берии». Содержался в Лефортовской, затем Бутырской тюрьмах МВД, 18 ноября 1953 г. выведен из состава кандидатов в члены ЦК КПСС. Был обвинен в преступлениях, предусмотренных статьями 58—1 «б», 58—8, 58–11 УК РСФСР (конкретный квалифицирующий признак в обвинительном заключении не указан), Специальным судебным присутствием Верховного суда СССР 23 декабря 1953 г. приговорен к ВМН. Расстрелян. Не реабилитирован.
Награды: знак «Почетный работник ВЧК – ГПУ (V)»; орден Ленина; орден Республики Тува; орден Кутузова I степени; орден Красного Знамени; девять медалей.
14. Лаврентий Павлович Берия родился 29 марта 1899 г. в городе Меркеули, в Российской империи (сегодня – Республика Абхазия). С 22 марта 1939 г. – кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б). 30 января 1941 г. Л.П. Берии было присвоено звание генерального комиссара государственной безопасности. 3 февраля 1941 г. был назначен заместителем председателя Совета народных комиссаров СССР. Он курировал работу НКВД, НКГБ, наркоматов лесной и нефтяной промышленности, цветных металлов, речного флота, контролировал производство самолетов, моторов, вооружения, минометов, формирование авиационных полков и их своевременную переброску на фронт. 8 декабря 1942 г. Берию включили в состав Оперативного бюро ГКО, а в мае 1944 г. назначили заместителем председателя ГКО и председателем Оперативного бюро ГКО. Фактически Берия в годы войны был вторым в стране после Сталина человеком и играл ключевую роль не только в управлении спецслужбами, пограничной и внутренней охраной, милицией, но и в руководстве хозяйственным комплексом. Под его контролем находились все Народные комиссариаты – оборонной промышленности, железнодорожного транспорта, водного транспорта, черной и цветной металлургии, нефтяной, химической, угольной, резиновой, электротехнической, бумажно-целлюлозной промышленности. Советская промышленность в годы войны работала бесперебойно, наращивала темпы производства не только вооружения, но и других важных товаров.
Проявил себя талантливым организатором. В 1943 г. удостоен звания Героя Социалистического Труда. В июле 1945 г. присвоено звание Маршала Советского Союза. Именно под руководством Берии действовала советская внешняя разведка, которая и получила информацию о проектах по созданию ядерного оружия в Великобритании, США и Германии. Берия организовал развитую систему обеспечения атомного проекта – кадрового, материального, технического, организационного. Были пересчитаны все ученые-ядерщики, сведены в коллективы, начата ускоренная подготовка молодых специалистов. В результате за 3,5 года в стране, разрушенной войной и параллельно отстраивавшей уничтоженную гитлеровцами инфраструктуру, с нуля была создана атомная промышленность: не только ядерное оружие, но и атомные электростанции, ракеты, космические корабли. Роль Берии в появлении у СССР ядерного оружия не вызывает никаких сомнений.
После смерти И.В. Сталина Берия возглавил объединенное МВД, являясь также первым заместителем председателя Совета Министров СССР. В марте – июне 1953 г. внес ряд предложений, связанных с внутренней и внешней политикой, в том числе об амнистии некоторых категорий заключенных, закрытии «дела врачей», свертывании «строительства социализма» в ГДР и др.
26 июня 1953 г. Берия был арестован на заседании Президиума (Политбюро) ЦК КПСС. Обвинен в шпионаже, «морально-бытовом разложении», в стремлении узурпировать власть и реставрировать капитализм. Лишен партийно-государственных постов, званий и наград. Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР под председательством маршала И.С. Конева 23 декабря 1953 г. приговорило Л.П. Берию к расстрелу. В тот же день приговор был приведен в исполнение.
Бабич Исай Яковлевич // История отечественных спецслужб и правоохранительных органов: сайт.
Берия Лаврентий // История РФ: главный исторический портал страны.
15. Ближняя дача Сталина
16. «Отряд № 731». По свидетельству Г.Г. Пермякова, бывшего сотрудника Хабаровского краевого центра МВД и переводчика на Хабаровском процессе 1949 г., «Отряд № 731» попал в поле зрения советской военной разведки с самого начала его строительства, после того как японцы проложили новую дорогу от Харбина до захудалого поселка Пинфань.
Материалы Хабаровского судебного процесса 1949 г. по делу бывших военнослужащих японской армии, обвиняемых в подготовке и применении бактериологического оружия. – Москва: Гос. изд-во полит. лит., 1950.
17. «Маньчжурский отряд 100» Квантунской армии был сформирован в 1935 г. Ответственным за этот отряд был начальник ветеринарного управления штаба Квантунской армии генерал-лейтенант ветеринарной службы Такаацу Такахаси. Непосредственно же командовал отрядом генерал-майор ветеринарной службы Юдзиро Вакамацу, работавший под руководством Такахаси. Задачей «Отряда 100» было создание бактериологического оружия, предназначенного для поражения животных и растений. Кроме того, в основу работы «Отряда 100» были положены эксперименты и исследования над людьми. Основная база отряда находилась в десяти километрах южнее Чаньчуня – в местечке Мэнцзятунь. Штат его сотрудников насчитывал 800 человек. В отряде имелось два отдела. 1-й отдел занимался разработкой методов ведения бактериологической войны. 2-й отдел вел работу по нескольким направлениям – исследование и производство бактерий сибирской язвы, исследование и производство бактерий сапа, исследование и производство головневых грибов и вирусов мозаики, исследование и производство химических отравляющих веществ, исследование и производство бактерий чумы, тифа и других особо опасных бактерий. Филиалы «Отряда 100» дислоцировались в Хайларе, Линькоу, Суньу, испытательный полигон-аэродром находился на станции Аньда.
18. Сиро Исии – генерал-лейтенант медицинской службы. Родился в 1892 г. в деревне Тиеда-Осато (ныне город Сибаяма) префектуры Тиба. Исии был четвертым сыном в помещичьей семье, у которой вся округа брала в аренду землю. В молодости он увлекался идеями буддийской секты Нитирэн и разделял идею о «гармонии небесных и земных законов», изложенную в Сутре Лотоса. Еще он преклонялся перед германским «железным канцлером» Бисмарком. Окончив школу в Тиба, а затем среднюю школу в городе Канадза-ве префектуры Исикава, Исии поступил на медицинский факультет Императорского университета в Киото, по окончании которого пошел на военную службу. Из армии он был направлен в целевую аспирантуру Киотского Императорского университета. 1 августа 1936 г. назначен начальником главной базы Управления по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии – «Маньчжурского отряда 731». 1 марта 1945 г. ему было присвоено звание генерал-лейтенанта медицинской службы, назначен начальником Управления по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии. 1 декабря 1945 г. уволен в запас, жил безбедно в Японии и умер от рака в 1959 г.
19. Город Никольск-Уссурийский был переименован в Ворошилов в честь советского военачальника Клима Ворошилова. 29 ноября 1957 г. название города было изменено еще раз, с того времени он называется Уссурийск.
20. Худяков Сергей Александрович (25 декабря 1901 (7 января 1902) – 18 апреля 1950 г.), советский военачальник, маршал авиации (1944). С апреля 1945 г. – командующий 12-й воздушной армией. В августе 1945 г. участвовал в разгроме японских милитаристов на Дальнем Востоке. Награжден орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени, орденами Суворова I и II степени, орденом Кутузова I степени, орденом Красной Звезды и медалями.
12-я воздушная армия (12 ВА) // Память народа: Подлинные документы о Второй мировой войне: сайт – Воинские части: раздел.
21. Соколов Иван Михайлович – генерал-полковник авиационно-технических служб. С июня 1945 г. И.М. Соколов – командующий 9-й воздушной армией, которая в составе 1-го Дальневосточного фронта участвовала в советско-японской войне 1945 г. В Маньчжурской стратегической наступательной операции ее соединения наносили бомбовые удары по военным объектам противника в районах городов Чанчунь и Харбин (Китай), поддерживали наступление войск 1-й Краснознаменной и 5-й армий, дезорганизовали работу тыла противника, обеспечивали высадку десантов на аэродромы Харбина, Гирина (Китай), Вонсана, Хамхына (Северная Корея) и др.
9-я воздушная армия (9 ВА) // Память народа: Подлинные документы о Второй мировой войне: сайт – Воинские части: раздел.
22. Читинский институт эпидемиологии, микробиологии и гигиены.
Малая энциклопедия Забайкалья. Здравоохранение и медицина / Рос. акад. образования, М-во образования и науки РФ, Забайкальский гос. гуманитарно-педагогич. ун-т им. Н.Г. Чернышевского, правительство Забайкальского края; ред. Р.Ф. Гениатулин. Новосибирск: Наука, 2011.
23. Аэродром «Черемушки». В Чите в 1904 г. для усиления боевого потенциала наших войск в русско-японской войне на месте, где в настоящее время располагается аэродром «Черемушки», по распоряжению императора Николая была сформирована 4-я воздухоплавательная рота. Она стала первым в России воздухоплавательным подразделением, которое выполняло реальные боевые задачи в военных условиях. Аэродром «Черемушки» расположен недалеко от озера Кенон. От государственной границы его отделял один перелет. В августе 1945 г. отсюда поднимались тяжелые бомбардировщики ТБ-3. Отбомбившись по японским позициям, они на обратном пути забирали раненых и доставляли их в Читу, где размещались военные госпитали. На базе «Черемушек» действовала школа пилотов-истребителей. В годы войны здесь располагались части 12-й воздушной армии, в частности, базировался штабной самолет маршала авиации Сергея Худякова.
24. Соколов Алексей Алексеевич (7 мая 1943 – 21 октября 1946 г.) – подполковник ГБ, с 20 сентября 1943 г. – полковник ГБ, с 6 июля 1945 г. – полковник; руководил УНКГБ СССР по Читинской области с 31 мая 1943 по 1946 г. В годы Первой мировой и Гражданской войн он беспризорничал. Как миллионы других детей и подростков, его изъяли с улицы сотрудники ВЧК и определили в трудовую школу. Он окончил педагогический техникум, отслужил в Красной армии. В 1927 г. был зачислен в органы ОГПУ. В Читу приехал из Москвы с должности заместителя начальника отдела Наркомата государственной безопасности СССР. А.А. Соколов успешно справился с организацией выполнения сложных задач на заключительном этапе подготовки и проведения войны. В 1946 г. был направлен на работу в Литву. В июле 1945 г., несмотря на то, что НКГБ являлся гражданским ведомством, специальные звания работников НКГБ были заменены воинскими званиями.
УНКГБ – УМГБ по Читинской области // СССР. Наркомат – Министерство государственной безопасности: сайт.
25. Григоров Родион Андреевич – подполковник ГБ, с 4 июня 1943 по сентябрь 1947 г. был заместителем начальника УНКГБ СССР по Читинской области. Более четырех лет координировал усилия контрразведчиков по пресечению шпионской деятельности дипломатов. Именно ему выпала миссия объявить консулу Хисамацу Мацудайро о вступлении СССР в войну с Японией и навсегда положить конец деятельности японской резидентуры в Чите.
УНКГБ – УМГБ по Читинской области // СССР. Наркомат – Министерство государственной безопасности: сайт.
26. Зеленин Павел Васильевич (1902 г., Кичкое, ныне Запорожской обл. – 2 мая 1958 г., Запорожье). В органах госбезопасности с января 1920 г. До начала войны занимал должность руководителя разведывательного и контрразведывательного отделов НКГБ Белорусской ССР, хорошо проявил себя в должности начальника Управления Смерш 3-го Белорусского фронта. 26 мая 1943 г. ему присвоено звание генерал-лейтенанта. Начальником Управления контрразведки Смерш Забайкальского фронта был в июле 1945 г. Затем срочно отозван в Германию и назначен начальником Управления Смерш Группы советских оккупационных войск в Германии. В декабре 1948 г. уволен из органов госбезопасности.
Награды: два ордена Ленина, три ордена Красного Знамени, орден Суворова II степени.
Государственный архив Забайкальского края. Ф. П-3. Оп. 1. Д. 2199. Л. 14–16)
27. Управление Смерш находилось по улице Бутина, 1 – бывший доходный дом Забайкальского казачьего войска, который располагался напротив Атаманской площади, где еще недавно находился стадион «Труд», а сейчас высится пятиглавый кафедральный собор Казанской Божьей Матери.
Из личного архива забайкальского историка и краеведа, полковника КГБ – ФСБ Соловьева Алексея Владимировича.
28. Управление НКГБ СССР находилось в Чите по адресу: ул. Ленина, 84 (угол ул. Полины Осипенко). Это здание сейчас принадлежит УФСБ России по Забайкальскому краю (памятник федерального значения – дворец братьев Шумовых. Построен в 1914 г.)
29. Генеральные консульства Маньчжоу-Го В Чите Генеральное консульство размещалось в особняке военного инженера И.Л. Животовского, построенного в 1911 г. на улице Старобульварной. Вначале улицу назвали Бульварной, но в конце XIX века улица стала Старобульварной. После смерти в 1928 г. основателя Читинского краеведческого музея А.К. Кузнецова улицу назвали его именем – Кузнецовской. В 1940 г. к очередному юбилею первой русской революции 1905 г. она получила имя Ивана Васильевича Бабушкина. Ныне в особняке работает краевой врачебно-физкультурный диспансер (Бабушкина, 72). В консульстве с дипломатическими паспортами осуществляли шпионскую деятельность в основном офицеры 2-го отдела Генерального штаба Японии в Токио. Генконсульство было связано с МИД Маньчжурской империи и штабом Квантунской армии в городе Чанчуне радиосвязью и дипломатической почтой через курьера.12 лет десятки забайкальских чекистов умело пресекали деятельность японской резидентуры.
30. Группа смертников отряда Исии
31. Санитарная служба Забайкальского края в период Великой отечественной войны.
Санитарно-эпидемиологическая служба Забайкальского края в период Великой отечественной войны (1941–1945 гг.) // Федерального бюджетного учреждения здравоохранения «Центр гигиены и эпидемиологии в Забайкальском крае»: сайт.
32. Улица Молотова. В 1924 г. улица Корейская должна была стать Ленинской. Однако новое название не прижилось. В 1940 г. Читинский горисполком переименовал ее в улицу Молотова, в честь 50-летия наркома иностранных дел СССР. В 1957-м она стала Ленинградской.
Улица Молотова // Малая энциклопедия Забайкалья. Архитектура и строительство / Рос. академ. образования, Мин-во образования и науки РФ, Забайкальский гос. университет, правительство Забайкальского края; гл. ред. Н.Н. Жданова; [ответств. ред. тома: Н.Н. Бунтовский и др.]. Новосибирск: Наука, 2016. С. 405–412.
33. Шилкинская улица. До 1910 г. эта улица носила название «Шилкинская». В начале XX века мещанин И.А. Коротков построил мост через реку Кайдаловку. От Баргузинской до Иркутской (им. Полины Осипенко) Шилкинская стала именоваться Коротковской, а ее остаток, до улицы Кастринской, остался Шилкинской. В 1962 г. на месте двух улиц, Коротковской и Шилкинской, на карте города появилась улица Анохина.
Шилкинская улица // Малая энциклопедия Забайкалья. Архитектура и строительство / Рос. академ. образования, Мин-во образования и науки РФ, Забайкальский гос. университет, Правительство Забайкальского края; гл. ред. Н.Н. Жданова; [ответств. ред. тома: Н.Н. Бунтовский и др.]. Новосибирск: Наука, 2016. С. 405–412.
34. Городской сад. «Все, что мы знаем как территорию Удокана, драмтеатра, вечерней школы, Ниямы, Альгамбры, неформального Арбата и фонтанно-велосипедной Театральной площади, называлось когда-то просто Горсадом. До конца XIX века эта территория была огромным необустроенным пустырем, не пригодным для серьезных построек из-за сложного ландшафта, изрезанного своенравной, способной на разрушения Кайдаловкой. В послереволюционном 1906 г. львиную долю кайдаловского пустыря наконец отдали в аренду садоводу Павлу Митрофановичу Митрофанову, который обязался укрепить русло реки и привести всю территорию в порядок, дабы читинцы могли гулять по зеленой зоне без риска переломать ноги. В середине индустриальных 1930-х гг. сад стали называть именем Молотова. Перед самым началом Великой Отечественной городские власти сад у дорожников забрали. С тех пор и до 1967 г. он оставался Горсадом, с лавочками, бюстиками вождей, флагами и прочими атрибутами тех времен».
35. Салоимский Иван Тимофеевич (1903 г., Шацк – 10 апреля 1955 г., Ташкент). В звании генерал-майора занимал должность начальника УКР Смерш по Забайкальскому фронту с 29 апреля 1943 по декабрь 1945 г. 2 ноября 1944 г. присвоено звание генерал-лейтенанта. С декабря 1945 по май 1946 г. занимал должность начальника УКР Смерш по Дальневосточному фронту. Награды: орден Ленина, три ордена Красного Знамени, орден Кутузова II степени, два ордена Отечественной войны I степени, орден Красной Звезды, нагрудный знак «Заслуженный работник НКВД», пять медалей.
36. Александр Леонтьевич Клетный. Александр Клетный родился 30 августа 1891 г. в Киеве. В сентябре 1925 г. прибыл переводчиком в Генеральное консульство СССР в Сеул. Наиболее важным документом, полученным от него в 1929 г., был меморандум маршала Танака, одобренный японским императором. И.А. Чичаев получил меморандум от источника вместе с А.Л. Клетным.
В 1930 г. А.Л. Клетного перевели в Японию, где он продолжал выполнять разведывательные задания. С 1933 до ареста 17 сентября 1938 г. возглавлял кафедру японского языка в академии и переводил документы в разведывательном отделе Главного Управления госбезопасности НКВД.
В 1937 г. А.Л. Клетного содержали в Бутырской, Лефортовской тюрьмах и во внутренней тюрьме на Лубянке. Мерами физического воздействия и шантажом от него добились признания в шпионаже в пользу Японии. В июне 1946 г. в Чите А.Л. Клетный отказался от своих показаний, данных под физическим воздействием в 1938 г.
В августе 1941 г. по этапу на Колыму его доставили в Читинскую пересыльную тюрьму. Начальник управления И.Б. Портнов, узнав, что в Читу прибыл знаток японского и китайского языков, приказал перевести арестованного во внутреннюю тюрьму Управления. Для него оборудовали в камере кабинет и спальню, собрали необходимую библиотеку, обеспечили нормальным питанием (паек сотрудника) и привлекли к переводу и обработке документов, получаемых советской разведкой в Маньчжурии. Александр Леонтьевич кроме японского и китайского владел украинским, корейским, английским и немецким языками. Внутренняя тюрьма для временного содержания арестованных была построена в 1938 г. во дворе Шумовского дворца, занимаемого Управлением НКВД. Клетный провел в «кабинете и спальне» внутренней тюрьмы девять долгих лет.
В 1942 г. А.Л. Клетный составил сборник в трех томах о белой эмиграции в Маньчжурии, в 1944–1945 гг. подготовил уникальную научную работу – двухтомник «Маньчжурия. Забайкальское направление», в которой наряду с описанием природных особенностей регионов Маньчжурии на основании разведывательных данных указал численность населения, национальный состав, в том числе наличие русских эмигрантов, их общественные организации, размещение японских спецслужб, данные о Хайларском укрепрайоне и другие сведения. Эта работа использовалась военным командованием и органами госбезопасности во время подготовки и проведения Маньчжурской стратегической наступательной операции в августе 1945 г.
Во время боевых действий в составе оперативной группы УНКГБ по Читинской области осужденный на 20 лет лишения свободы А.Л. Клетный находился с 16 августа по 17 сентября 1945 г. в Маньчжурии для определения ценности захваченных документов японских разведывательных и контрразведывательных органов. Особое Совещание, возглавляемое министром С.Д. Игнатьевым, 19 ноября 1952 г. освободило А.Л. Клетного. Освободили не полностью, а с правом проживания только в Хабаровске. Он продолжал работать референтом в УМГБ – УКГБ по Хабаровскому краю. Проживал на квартирах в городе. Ему разрешали выезжать в отпуск за пределы края. Только после реабилитации 26 мая 1956 г. военной коллегией Верховного суда СССР А.Л. Клетный обрел полную свободу. Он решил уехать во Владивосток и работать в университете. Но сил на научную работу уже не было. В 1959 г. А.Л. Клетный умер.
37. Здесь и дальше приводятся личные воспоминания моего отца – Рыбакова Алексея Александровича 1919 г. рождения, город Саратов. Он был призван на службу в армию в Забайкальский военный округ весной 1939 г. Участвовал в войне с японцами на реке Халхин-Гол. Потом служил сержантом в четырнадцатом отдельном автомобильном взводе при штабе 36-й армии. С 9 августа по 3 сентября принимал участие в войне с милитаристской Японией, участвовал во взятии Хайларского укрепрайона, был ранен, награжден орденом Отечественной войны и медалью «За победу над Японией».
Личные воспоминания отца автора Г.А. Беломестновой – Рыбакова Алексея Александровича, сержанта 14-го отдельного автомобильного взвода при штабе 36-й армии, участвовавшего в войне с милитаристской Японией с 9 августа по 3 сентября 1945 г.
38. Госпиталь пограничников. Все было готово к открытию летнего сезона, но наступило 22 июня, и детский лагерь превратился во временный эвакопункт, куда в спешном порядке эвакуировали семьи пограничников из Даурии, Нер-Завода, Мангута и других застав. «Рано утром отец встречал эвакуированных на станции Атамановка, доставлял их в лагерь, делая по два-три рейса на санитарной двуколке, запряженной лошадьми. Все ждали нападения Японии, поэтому женщин и детей вывозили с границы. Мама их кормила, размещала на отдых, а отец вечером отвозил к поездам, отправлявшимся до Урала», – вспоминала Валентина Александровна. Вскоре командование округа приняло решение о временном размещении здесь лазарета. Но место это было далеко от города, и лазарет переместили в район Читы-1, в одноэтажное деревянное здание, принадлежащее отдельной военно-строительной роте ЗабВО. Но десятка коек было недостаточно, в Читу каждый день привозили с фронта раненых солдат. Тогда в мае 1942-го решили строить новое здание. Как рассказывает Валентина Александровна, строили все – офицеры, вольнонаемные, работники управления округа и члены их семей, а в перерывах между операциями даже медсестры и врачи. И Валины родители после основной смены отправлялись на стройку, со стройки – снова на смену. За год на улице Чкалова было построено новое двухэтажное здание госпиталя на 100 коек. Торжественное открытие лечебного корпуса госпиталя состоялось 5 октября 1943 г. На первом этаже было 15 кабинетов медицинского персонала, на втором развернули госпиталь на одиннадцать палат. В помещении не было ни водопровода, ни центрального отопления. Вода в бочках, привозная. Вместо канализации – выгребные ямы. А здание было забито ранеными. Это значит, что нужно носить дрова и топить печи, нужно готовить для больных завтрак, обед и ужин на плитах, нужно мыть горячей водой посуду. Поначалу штатных операционных медицинских сестер не было, в операционно-перевязочном блоке поочередно работали постовые медсестры. Они же кипятили воду, стирали, сушили на веревках, гладили и дезинфицировали операционное белье и перевязочные материалы. Медики погрангоспиталя трудились в тесноте, в палатах размещалось по 20 пациентов, двухъярусные кровати стояли и в коридоре, где лежало до 50 больных. В ординаторских совместно работали начальники отделений и врачи – в среднем до 24 человек в 16-метровой комнате. Но все это не отражалось на качестве лечения.
В 2006 г. 5-й военный госпиталь Пограничного управления ФСБ России по Республике Бурятия и Читинской области был реорганизован в медико-санитарную часть РУ ФСБ России по Читинской области и переехал на улицу Токмакова – в свой новый дом, оснащенный современной аппаратурой с широкими диагностическими и лечебными возможностями.
Воспоминания врача Валентины Александровны Заусайловой // Экстра. 2017. № 19.
39. Малиновский Родион Яковлевич (11 ноября 1898 г., Одесса – 31 марта 1967 г., Москва). Украинец. Маршал Советского Союза, дважды Герой Советского Союза. С июля 1945 г. Р.Я. Малиновский командовал войсками Забайкальского фронта, нанесшего главный удар в Маньчжурской стратегической операции и разгроме японской Квантунской армии. Малиновский был награжден второй медалью «Золотая Звезда». Награжден пятью орденами Ленина, тремя орденами Красного Знамени, двумя орденами Суворова I степени, орденом Кутузова I степени, медалями, иностранными орденами. Удостоен высшего военного ордена «Победа».
Великая Отечественная. Командармы: Военный биографический словарь / В.С. Абрамов, Г.Н. Агеев, П.Д. Алексеев [и др.]; под общ. ред. генерал-лейтенанта М.Г. Вожакина. М. – Жуковский: Кучково поле, 2005.
Малиновский Родион Яковлевич // Память народа: Подлинные документы о Второй мировой войне: сайт. Раздел: Участники войны.
40. Захаров Матвей Васильевич (5 августа 1898 – 31 января 1972 г.). В годы Великой Отечественной войны М.В. Захаров был начальником штаба 9-й армии, начальником штаба главкома Северо-Западного направления (с июля 1941 г.), штабов Калининского (с января 1942 г.), Резервного и Степного (апрель – октябрь 1943 г.), 2-го Украинского (октябрь 1943 г. – июнь 1945 г.) Участник советско-японской войны 1945 г. С июля 1945 г. – начальник штаба Забайкальского фронта, в ходе войны провел Хингано-Мукденскую наступательную операцию.
ЦАМО. Ф. 210. Оп. 3116. Д. 293.
Журнал боевых действий войск за август 1945 г. [Экз. 1. Утв. 2 октября 1945 г. Начальником штаба Забайкальского фронта генерал-лейтенантом Троценко.] // Память народа: сайт: Подлинные документы о Второй мировой войне.
Захаров Матвей Васильевич // Министерство обороны Российской Федерации: сайт. Раздел: Энциклопедия. История войн. Руководство.
Захаров Матвей Васильевич // Память народа: Подлинные документы о Второй мировой войне: сайт.
Командармы Великой Отечественной войны: Обзор редакционной почты «Военно-исторического журнала» // Военно-исторический журнал. 2006. № 5. С. 26–30.
41. Квантунская группировка. К началу августа 1945 г. японские войска в Северо-Восточном Китае, Внутренней Монголии и Корее насчитывали более 1 млн человек, 1215 танков, 6640 орудий и минометов, 1907 боевых самолетов и 25 военных кораблей основных классов. Квантунская группировка находилась в Маньчжурии и Северной Корее. Она объединяла 1, 3-й и 17-й фронты, 4-ю отдельную армию, 2-ю и 5-ю воздушные армии, Сунгарийскую военную флотилию. Помимо этого в подчинении О. Ямада находились войска марионеточного государства Маньчжоу-Го, японского ставленника во Внутренней Монголии князя Дэ Вана и Суйюаньской армейской группы, дислоцированной в районе Калгана, общей численностью 300 тысяч человек.
42. Ковалев Михаил Прокофьевич (станица Брюховецкая Краснодарского края 31 августа 1967 г., – Ленинград), советский военачальник, генерал-полковник (1943). Член КПСС с 1927 г.
Родился в семье крестьянина. В армии с 1915 г. Окончил школу прапорщиков (1915), во время Первой мировой войны командовал ротой и батальоном, штабс-капитан. В Советской Армии с 1918 г. Участвовал в Гражданской войне 1918–1920 гг., командовал полком и бригадой. Окончил Военную академию им. М.В. Фрунзе (1924) и Высшие академические курсы при Военной академии Генштаба (1948).
С 1938-го – заместитель командующего войсками Киевского военного округа, командующий войсками Белорусского, а с декабря 1940 г. Харьковского военных округов. В советско-финляндской войне 1939–1940 гг. командовал 15-й армией. Генерал-полковник (1943).
С июня 1941 г. – командующий войсками ЗабВО, с 15 сентября 1941 г. – Забайкальского фронта, который в период Великой Отечественной войны подготовил и направил на советско-германский фронт 16 дивизий и две бригады, всего около 300 тыс. солдат и офицеров, более 2 тыс. орудий и минометов, свыше 1,4 тыс. танков. С 5 июня 1945-го – первый заместитель командующего войсками Забайкальского фронта. Участвовал в советско-японской войне (с 9 августа по 2 сентября 1945 г.). С октября 1945 по май 1947 г. – заместитель командующего войсками Забайкальско-Амурского военного округа.
В 1949–1955 гг. – помощник командующего войсками Ленинградского ВО. С октября 1955 г. – в запасе. Депутат ВС СССР 1-го созыва.
Награжден орденами Ленина (дважды), Красного Знамени (четырежды), Суворова I степени, Трудового Красного Знамени, Красной Звезды, иностранными орденами, медалями.
ЦАМО. Ф. 210. Оп. 3116. Д. 293.
Журнал боевых действий войск за август 1945 г. [Экз. 1. Утв. 2 октября 1945 г. Начальником штаба Забайкальского фронта генерал-лейтенантом Троценко. – 86 с.] // Память народа: сайт: Подлинные документы о Второй мировой войне.
Ковалев Михаил Прокофьевич // Память народа: Подлинные документы о Второй мировой войне: сайт. Раздел: Участники войны.
43. Троценко Ефим Григорьевич. В июне 1940 г. присвоено звание генерал-майора. С июля 1940 г. – начальник штаба ЗабВО.
В годы Великой Отечественной войны: начальник штаба Забайкальского фронта; заместитель начальника штаба главнокомандующего советскими войсками на Дальнем Востоке. В этой должности участвовал в советско-японской войне. После войны, с сентября 1945 г., был начальником штаба Забайкальско-Амурского военного округа. С июня 1947 г. – начальник штаба Забайкальского военного округа, с мая 1953 г. – командующий войсками этого округа.
Награды: два ордена Ленина; четыре ордена Красного Знамени; два ордена Красной Звезды. Медали. Награды иностранных государств.
ЦАМО. Ф. 210. Оп. 3116. Д. 293.
Журнал боевых действий войск за август 1945 г. [Экз. 1. Утв. 2 октября 1945 г. Начальником штаба Забайкальского фронта генерал-лейтенантом Троценко.] // Память народа: сайт: Подлинные документы о Второй мировой войне.
Троценко Ефим Григорьевич // Память народа: Подлинные документы о Второй мировой войне: сайт. Раздел: Участники войны.
Троценко Ефим Григорьевич // Министерство обороны Российской Федерации: сайт. Раздел: Энциклопедия. История войн.
44. Василевский Александр Михайлович (18 (30) сентября 1895 – 5 декабря 1977 г.) – советский военный деятель, Маршал Советского Союза (16.02.1943), дважды Герой Советского Союза (29.07.1944 и 08.09.1945). Член КПСС с 1938 г. Родился в семье священника.
5 июля 1945 г., переодетый в форму генерал-полковника, с документами на имя Васильева, он прибыл в Читу. Менее чем за месяц, с 9 августа по 2 сентября 1945 г., под руководством Василевского была проведена Маньчжурская стратегическая наступательная операция на Дальнем Востоке, в ходе которой разгромлена миллионная японская Квантунская армия и освобождены огромные территории – Маньчжурия, Северо-Восточный Китай, северная часть Кореи, Южный Сахалин и Курильские острова. Потери Квантунской группировки составили 83,7 тысячи человек убитыми, пленными – около 650 тысяч. Безвозвратные потери советских войск – 12 тысяч человек. Эта операция стала вершиной полководческого искусства А.М. Василевского. По пространственному размаху подобной стратегической операции не проводилось за всю историю войн.
Награжден семью орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, двумя орденами «Победа», двумя орденами Красного Знамени, орденами Суворова I степени, Красной Звезды, 14 иностранными орденами, а также медалями.
Василевский Александр Михайлович // Память народа: Подлинные документы о Второй мировой войне: сайт. Раздел: Участники войны.
К 120-летию со дня рождения Маршала Советского Союза А.М. Василевского 6 3 документа // Министерство обороны Российской Федерации: сайт.
45. Донесение Маршала Советского Союза А.М. Василевского Верховному Главнокомандующему о прибытии на Дальний Восток.
«5 июля 1945 г. 04 ч. 50 мин. Докладываю: в 1.00 (по московскому времени) 5.07 в город Чита прибыл и с сегодняшнего дня приступаю к исполнению возложенных на меня обязанностей. Тов. Морозов* прибыл 4.07 и приступил к приему дел от Ковалева.
Васильев**.
* Условная фамилия Р.Я. Малиновского. Во время Советско-японской войны – командующий войсками Забайкальского фронта.
** Условная фамилия А.М. Василевского.
46. Забайкальский фронт. Командующий – Маршал Советского Союза Родион Яковлевич Малиновский. В составе 17, 36, 39 и 53-й общевойсковых армий, 6-й гвардейской танковой, 12-й воздушной армий, армии ПВО, конно-механизированной группы советско-монгольских войск.
1-й Дальневосточный фронт. Командующий – Маршал Советского Союза Кирилл Афанасьевич Мерецков. В составе 1-й Краснознаменной, 5, 25 и 35-й общевойсковых армий, Чугуевской оперативной группы войск, 10-го механизированного корпуса, 9-й воздушной армии и армии ПВО;
2-й Дальневосточный фронт. Командующий – генерал армии Максим Алексеевич Пуркаев. В составе 2-й Краснознаменной, 15-й, 16-й общевойсковых армий, 5-го отдельного стрелкового корпуса, Камчатского оборонительного района, 10-й воздушной армии и армии ПВО.
Забайкальский фронт: Журнал боевых действий войск за август 1945 г. [Экз. 1. Утв. 2 октября 1945 г. Начальником штаба Забайкальского фронта генерал-лейтенантом Троценко.] // Память народа: сайт: Подлинные документы о Второй мировой войне.
47. Плиев Исса Александрович (25 ноября 1902 г., селение Старый Батако-Юрт Терской обл. – 6.2.1979 г., Москва). Осетин. Генерал армии. Дважды Герой Советского Союза. Герой МНР.
В ходе советско-японской войны 1945 г., при проведении Хингано-Мукденской наступательной операции, генерал-полковник И.А. Плиев командовал конно-механизированной группой Забайкальского фронта. За успешное проведение этой операции он был награжден второй медалью «Золотая Звезда».
Награжден шестью орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, тремя орденами Красного Знамени, двумя орденами Суворова I степени, орденом Кутузова I степени, медалями, а также иностранными орденами и медалями.
Великая Отечественная: Комдивы. Военный биографический словарь. Т. 1: Командиры мотострелковых, моторизированных, кавалерийских, воздушно-десантных, артиллерийских, минометных, танковых и народного ополчения дивизий / Д.А. Цапаев, Б.А. Введенский, В.Л. Голотюк [и др.]; под общ. ред. В.П. Горемыкина. М.: Кучково поле, 2011.
48. Лхагвасурэн Жамьянгийн (16 марта 1912 – 13 мая 1982 г.), монгольский военный и политический коммунистический деятель, генерал-лейтенант (1945), генерал-полковник (1961), министр обороны МНР (1959–1969), Герой МНР (1989, посмертно), «выдающийся военачальник Монголии XX века» (1999, посмертно). Прославленный в народе молодой полководец (во время Халхингольской битвы, будучи заместителем главкома Х. Чойбалсана и Г.К. Жукова, он был самым молодым среди военачальников).
49. Цеденбал Юмжагийн родился в 1916 г. в семье скотовода.
В 1939 г. его в возрасте 23 лет назначают заместителем министра финансов, а вскоре и министром финансов Монгольской Народной Республики (МНР).
Генеральный секретарь в 1940–1954 и 1981–1984 гг.; 1-й секретарь ЦК Монгольской народной революционной партии 1958–1981 гг. Председатель СМ МНР в 1952–1974 гг. Председатель президиума Великого народного хурала МНР с 1974 г.
Награды: Герой Труда Монгольской Народной Республики (1961), Герой Монгольской Народной Республики (1966), пять орденов Сухэ-Батора, орден Трудового Красного Знамени МНР, два ордена Боевого Красного Знамени. Иностранные награды: три ордена Ленина (1944, 16.09.1976, 16.09.1981), орден Октябрьской Революции, орден Кутузова I степени (8 сентября 1945), два ордена Георгия Димитрова НРБ, орден «Большой крест возрождения Польши» ПНР, орден «Большая звезда Югославии» СФРЮ, орден Белого льва ЧССР, орден Карла Маркса ГДР, орден Дружбы народов ГДР, орден Государственного флага (КНДР) I степени, орден Знамени (ВНР), орден «Хосе Марти» Кубы, Золотая медаль имени Ф. Жолио-Кюри Всемирного совета мира, медали СССР.
Цеденбал Юмжагийн: Легендарные люди Монголии // Легенда-тур: сайт международного туроператора.
50. Чойбалсан Хорлогийн родился 8 февраля 1895 г. в Восточном (Дорнод) аймаке Монголии. Один из основателей Монгольской народно-революционной партии (1921). Коммунистический лидер Монголии с 1930-х гг. до своей смерти.
В совместных боевых действиях советских и монгольских войск по разгрому японских милитаристов в районе реки Халхин-Гол в 1939 г. и Квантунской армии в Маньчжурской операции 1945 г. Чойбалсан являлся главнокомандующим МНРА. Выражая волю и желание народных масс, Малый хурал и правительство Монгольской Народной Республики объявили Японии войну. В принятой хуралом декларации страстно прозвучало требование «раз и навсегда покончить с притеснениями и унижениями, которые терпит монгольский народ от иностранных захватчиков, от японских поработителей, чтобы монгольский народ наравне со всеми свободолюбивыми народами мира мог строить свою жизнь на принципах свободы».
В годы Великой Отечественной войны был инициатором оказания всесторонней помощи советскому народу в его борьбе против немецко-фашистских захватчиков. Чойбалсан вместе с Сухэ-Батором заложил основы дружбы монгольского и советского народов и был неутомимым борцом за ее укрепление.
Имел звание Маршала Монголии.
Награжден орденами МНР, а также советскими: двумя орденами Ленина, орденами Красного Знамени, Суворова 1-й степени.
Чойбалсан Хорлогийн: Легендарные люди Монголии // Легенда-тур: сайт международного туроператора.
51. Состав 6-й гвардейской танковой армии: два механизированных корпуса, танковый корпус, четыре отдельных танковых батальона, две мотострелковые дивизии, две самоходно-артиллерийские бригады, одна легкая артиллерийская бригада, два отдельных артиллерийских полка резерва Главного Командования, одна зенитная артиллерийская дивизия, один минометный полк, две моторизованные инженерные бригады и мотоциклетный полк. Численность армии составляла 75 тысяч человек.
6-я гвардейская танковая армия // Указатель частей и соединений РККА 1941–1945: сайт.
Журнал боевых действий войск за август 1945 г. [Экз. 1. Утв. 2 октября 1945 г. Начальником штаба Забайкальского фронта генерал-лейтенантом Троценко.] // Память народа: сайт: Подлинные документы о Второй мировой войне.
52. В состав Конно-механизированной группы входили:
Советские войска – 43-я танковая, 25-я и 27-я мотострелковые бригады, 59-я кавалерийская дивизия, 35-я истребительно-противотанковая артиллерийская бригада, 1914-й и 1917-й зенитные артполки, 350-й истребительный авиационный полк, 60-й гвардейский минометный полк и 969-й инженерно-саперный батальон.
53. Войска Монгольской Народно-революционной армии – 5, 6, 7 и 8-я кавалерийские дивизии, 7-я бронебригада, 3-й артиллерийский полк, авиационная дивизия и полк связи).
Журнал боевых действий войск за август месяц 1945 г. [Экз. 1. Утв. 2 октября 1945 г. Начальником штаба Забайкальского фронта генерал-лейтенантом Троценко.] // Память народа: сайт: Подлинные документы о Второй мировой войне.
54. Ситуация на Дальнем Востоке во время войны 1941–1945 гг. Уделяя главное внимание действующим фронтам, Советский Союз никогда не забывал про Дальний Восток.
55. Укрепрайоны Японии. На территории Маньчжурии и Внутренней Монголии у границ с Советским Союзом и Монгольской Народной Республикой (МНР) было возведено 17 укрепленных районов (УР). Общее количество долговременных сооружений в них достигало свыше 4500. Каждый УР, занимая полосу шириной 50—100 км и до 50 км в глубину, включал от трех до семи узлов сопротивления.
Замысел командующего Квантунской армией состоял в том, чтобы в ходе ведения обороны в укрепленных приграничных районах и на выгодных естественных рубежах отразить удары советских войск и не допустить их прорыва в центральные районы Маньчжурии и в Корею. При неблагоприятном развитии событий предусматривался отход на рубеж Чанчунь – Мукден – Цзиньчжоу, а при невозможности закрепиться на нем, – в Корею. По расчетам японского Генштаба, для захвата Маньчжурии и Внутренней Монголии Красной армии потребуется примерно полгода. После этого японские вооруженные силы, проведя необходимые перегруппировки, должны были перейти в контрнаступление, перенести военные действия на территорию СССР и добиться почетных условий мира.
56. Быркинская волость 30 марта 1962 г. на основании Указа Президиума Верховного Совета РСФСР «О перенесении центра и переименовании Быркинского района Читинской области» районный центр Быркинского района перенесли из села Бырка в рабочий поселок Цурухайтуй. Рабочий поселок Цурухайтуй переименовали в рабочий поселок Приаргунск, а Быркинский район – в Приаргунский район.
История Приаргунского (Быркинского) района [по материалам дела «Административно-территориальное деление Приаргунского района Читинской области] // Приаргунский район: официальный сайт.
57. Необъявленная война у реки Халхин-Гол стала следствием агрессивной политики японских милитаристов, направленной на завоевание Китая, Монголии, советского Дальнего Востока, Забайкалья и Сибири.
58. Камикадзе. Плененный командующий 3-м фронтом Квантунской армии генерал Усироку Дзюн 29 августа 1945 г. в санатории «Молоковка» на допросе рассказал сотрудникам военной контрразведки Смерш Забайкальского фронта майору Сосновскому и переводчику лейтенанту Дееву о «своем» способе уничтожения вражеских танков. В 1944 г. он был первым заместителем начальника Генерального штаба и входил в высший военный совет при императоре Японии. Тогда его «способ» рассмотрели и одобрили. «Способ» был прост – добровольцы надевали пояса с двадцатью килограммами взрывчатки, шли на вражеские танки и взрывали их. Усироку рассчитал, что для уничтожения двух тысяч танков армии США, воевавшей против японских войск, потребуется четыре тысячи камикадзе, с учетом гибели половины из них до выполнения задачи, и восемьдесят тонн взрывчатки. Погибают четыре тысячи героев, а противник теряет до восьми тысяч танкистов и всю боевую технику. В войсках своего фронта генерал Усироку также готовил добровольцев-смертников. Они бросались под советские танки в боях на улицах Хайлара и на перевалах Хингана.
Архив Управления ФСБ России по Забайкальскому краю. Д. 222.
59. Вторжение Японии в Китай осенью 1931 г. Квантунская армия, прикрываясь необходимостью защиты ЮМЖД, вторглась на территорию Китая осенью 1931 г. Формальным поводом стал подрыв железнодорожных путей вблизи Мукдена. К концу сентября 1931 г. японские войска заняли все города к северу от Мукдена и город Цицикар.
Японские власти инициировали создание на оккупированных территориях марионеточного государства Маньчжоу-Го. 29 февраля 1932 г. в городе Мукдене состоялся национальный съезд, который провозгласил независимость Маньчжурии и Внутренней Монголии, 1 марта 1932 г. съезд объявил о создании Маньчжоу-Го (Маньчжурского государства). Верховным правителем «избрали» последнего императора Китая Айсин Цзюэло Пу И. Чанчунь стал столицей государства, получив наименование Синьцзин (Новый город). Через два года, 1 марта 1934 г., Пу И провозгласили императором.
На момент создания Маньчжоу-Го под японским контролем в Маньчжурии находилась территория площадью 1 303 143 кв. км с населением 35,8 млн человек.
Японцы начали быстро осваивать Маньчжурию. Так, за 1936 г. в Маньчжурии было выплавлено 850 тыс. тонн чугуна, 400 тыс. тонн стали, добыто 11 700 тыс. тонн угля, 145 тыс. тонн синтетической нефти, 4 тыс. тонн алюминия, произведено продовольственных культур: риса – 337,2 тыс. тонн, пшеницы – 966 тыс. тонн, бобовых – 4201,3 тыс. тонн, хлопка – 15 тыс. тонн. К 1936 г. в Маньчжурии было создано 15 педагогических школ, которые готовили 2200 учителей для начальных школ. Преподавание в этих школах велось на японском языке и по японским учебникам. Реформа образования проводилась с участием и под руководством более пятисот специалистов-японцев, прибывших по специальной мобилизации. В школьные программы вводилось изучение истории «великой Японии», где к землям империи были причислены территории советского Дальнего Востока и Сибири вплоть до Урала. Воспитание школьников велось в духе антикоммунизма и вражды к советскому народу.
В июле 1937 г. Япония начала полномасштабную войну с Китаем.
60. Григорий Михайлович Семенов. Находясь в эмиграции, Григорий Михайлович Семенов не оставил своих геополитических амбиций по созданию панмонгольского государства, сумев приспособить их к великодержавным планам милитаристской Японии. После встречи с генералом Накамурой Г.М. Семенов получил задание от Японской военной миссии – вести военную подготовку среди монголов и осуществлять разведывательные мероприятия на территории Внешней Монголии и Забайкалья.
Семенов считал фашизм Муссолини и национал-социализм Гитлера «гениальными» политическими изобретениями, сотрудничал с русскими фашистами и предлагал создать в России некий аналог фашистских режимов под названием «расизм».
Для него становится личной трагедией провал блицкрига под Москвой, поражение под Сталинградом.
В июле 1941 г., по сообщениям советской разведки, атаман вернулся к идее создания буферного монгольского государства между СССР и Японией. Японцы одобрили план Семенова. Его реализация должна была начаться в момент захвата немцами Москвы. После этого монгольские и эмигрантские воинские формирования под командованием генерал-лейтенанта А.П. Бакшеева вошли бы в Забайкалье и провозгласили там антисоветское государство. Затем Семенов обращается за помощью к японцам, и те вводят войска Квантунской армии на территорию провозглашенного государства. Таким образом Япония брала бы под свой контроль часть СССР, формально не объявляя Красной армии войну. Главой марионеточного монгольского государства должен был стать атаман Семенов.
61. Лучинский Александр Александрович – генерал-полковник, Герой Советского Союза. С июня по сентябрь 1945 г. – командующим 36-й армии, которая входила в состав Забайкальского фронта.
Награжден тремя орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, четырьмя орденами Красного Знамени, тремя орденами Суворова I степени, орденами Кутузова I степени, Суворова II степени, Отечественной войны I степени, Красной Звезды, «За службу Родине в Вооруженных силах СССР» II и III степеней, Трудового Красного Знамени Узбекской ССР, медалями, а также четырьмя иностранными орденами и тремя медалями.
ЦАМО. Ф. 391. Оп. 8878. Д. 37.
Военные кадры Советского государства в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.: Справочно-статистические материалы / Под общ. ред. А.П. Белобородова. М.: Воениздат, 1963. С. 470–471.
Журнал боевых действий штаба 36 А. [Описывает период с 08.07.1945 по 31.07.1945 г. Дата создания документа: 31.07.1945 г.] // Память народа: сайт: Подлинные документы о Второй мировой войне.
62. Особые оперативные группы. Для оказания помощи военным контрразведчикам Главным управлением контрразведки Смерш НКО СССР в Маньчжурию 15 мая были направлены две особые оперативные группы в составе 45 сотрудников и следователей, имевших практический опыт работы в освобожденных странах Восточной Европы и Германии. Их возглавили заместитель и помощник начальника главка генерал-лейтенант И.Я. Бабич и генерал-майор А.П. Мисюрев. Получив поддержку центра, армейские органы Смерш действовали быстро и решительно. Вместе с десантниками оперативно-розыскные группы военных контрразведчиков высаживались в тылу отступающих японских войск и штурмом брали штаб-квартиры японских военных миссий и жандармские управления. 21 сентября 1945 г. начальник Управления контрразведки Смерш Забайкальского фронта генерал-лейтенант А.И. Вадис докладывал руководителю особой оперативной группы генерал-лейтенанту Бабичу о том, что «в период с 9 августа по 18 сентября на территории Маньчжурии действовали 35 оперативно-розыскных групп. Последние врывались вместе с десантными подразделениями в занимаемые города, и прежде всего в те, где, по нашим данным, имелись разведывательные и контрразведывательные органы. По состоянию на 18 сентября всего задержано и арестовано 2249 человек, из них: официальных работников ЯВМ – 317; агентов ЯВМ – 349; официальных сотрудников японской жандармерии – 569; руководителей и активных участников РФС – 305; Руководителей и активных участников БРЭМ – 75; разведчиков Красной армии, перевербованных японской разведкой, – 10; изменников Родины – 162. Все они взяты в активную агентурно-следственную разработку».
Документ: Приказ войскам Забайкальского фронта № 076/н от 14.10.1945 // Кадровый состав НКВД 1935–1939: сайт.
Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сб. док. Т. 1. Кн. 1. Накануне. Ноябрь 1938 – декабрь 1940 г. / Федер. служба контрразведки РФ, Академия федер. службы контрразведки РФ; рук. группы сост. В.П. Ямпольский. М.: Книга и бизнес, 1995.
63. Бабич Исай Яковлевич (1902, г. Берислав Херсонской губернии – 9 декабря 1948, Москва).
С 15 мая 1945 г. находился на Дальнем Востоке, где координировал работу органов Смерш Приморской группы войск (Забайкальского и Дальневосточного фронтов). Заместитель начальника 3-го Главного управления МГБ СССР (4 июня 1946 – 9 декабря 1948 г.); Начальник Высшей школы МГБ СССР (август 1947 – 9 декабря 1948 г.); Награды: четыре ордена Красного Знамени, орден Ленина, орден Красной Звезды, орден Отечественной войны I степени, орден Кутузова I степени, знак «Почетный работник ВЧК – ГПУ (XV)».
Бабич Исай Яковлевич // История отечественных спецслужб и правоохранительных органов: сайт.
64. Вадис Александр Анатольевич (1906 г., мест. Треполье Киевской губ. – 1968 г.). В 1943–1945 гг. – начальник Управления контрразведки Смерш Центрального, 1-го Белорусского фронта, Группы советских оккупационных войск в Германии. 25 сентября 1944 г. присвоено звание генерал-лейтенанта. С августа 1945 г. – начальник Управления контрразведки Смерш Забайкальского фронта. В 1946–1947 гг. – начальник отдела контрразведки МГБ СССР Забайкальско-Амурского военного округа. Награды: два ордена Красного Знамени, два ордена Ленина, два ордена Красной Звезды, два ордена Отечественной войны I степени (орден Кутузова I степени (6 апреля 1945 г.), орден Кутузова II степени, четыре польских, три монгольских и один китайский орден, знак «Почетный работник ВЧК – ГПУ (XV)», знак «Заслуженный работник НКВД», пять медалей.
Государственный архив Забайкальского края. Ф. П-3. Оп. 1. Д. 2199. Л. 14–16.
65. Поручик Дзенсаку Хиразакура. В качестве подсудимых на судебном процессе в Хабаровске выступали двенадцать бывших военнослужащих японской армии. Среди них были бывший научный работник бактериологического отряда № 100 – поручик Дзенсаку Хиразакура и Кувабара, вольнонаемный отряда филиала № 2630 отряда № 100.
Материалы Хабаровского судебного процесса 1949 г. по делу бывших военнослужащих японской армии, обвиняемых в подготовке и применении бактериологического оружия. М.: Госполитиздат, 1950.
66. Капитан Накамура возглавлял 2-й отдел Японской военной миссии Хайлара, который занимался разведкой против СССР и проводил контрразведывательную работу, вербовал агентуру. Этому отделу подчинялись все учетно-регистрационные отделы органов управления белой эмиграции в Хайларе. По материалам этого отдела жандармерия производила аресты. Помощник капитана Накамуры – поручик Мацуй, военные чиновники отдела – Ногучи Тецуо, Куме Томизо, Масудо Хисао. Вся информация 2-го отдела миссии пересылалась в главную Японскую военную миссию в город Харбин.
Спецсообщение опергруппы Смерш г. Хайлара о ходе следствия по делу работников японской военной миссии в г. Хайларе 18 сентября 1945 г. // Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Oп. 5. Д. 943. Л. 61–68.
Справка УКР Смерш Забайкальского фронта о японской военной миссии в г. Хайларе. Август 1945 г. // Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Oп. 5. Д. 943. Л. 197–198.
67. Амано Исаму – сотрудник японской разведки. В июле 1923 г. окончил военную академию. Проходил службу на различных, в т. ч. руководящих, должностях в японской императорской армии. В марте 1929 г. окончил Токийскую школу иностранных языков по классу русского языка. В июле 1944 г. – августе 1945 г. – начальник отделения ИРУ КГВ в г. Хайларе. Арестован 18 августа 1945 г. ОKP Смерш 36-й армии в г. Хайларе. За массовое убийство советских граждан 11 ноября 1945 г. военным трибуналом Забайкальско-Амурского военного округа по ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 г. и ст. 58—6, ч. 1, УК РСФСР приговорен к высшей мере наказания. Приговор приведен в исполнение 15 февраля 1946 г. в г. Чите.
Спецсообщение опергруппы Смерш г. Хайлара о ходе следствия по делу работников японской военной миссии в г. Хайларе 18 сентября 1945 г. // Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Oп. 5. Д. 943. Л. 61–68.
68. Русский воинский отряд «Асано». Конно-казачий полицейский отряд, переименованный в январе 1944 г. в русский воинский отряд «Асано», размещался в восточной части Первой улицы, сразу за железнодорожным мостом через реку Иминьгол. Командир этого отряда – есаул Пешков Иван Александрович. В этом отряде ЯВМ подготавливает кадры на случай военных действий с СССР в качестве вооруженной силы, имеющей назначение действовать в тылу противника и выполнять задания диверсионного порядка, а в мирное время вести контрразведывательную работу в Маньчжурии и разведывательную на территории СССР. Наиболее крупное белоэмигрантское воинское формирование – Захинганский отдельный корпус в Хайларе. Здесь Хайларская ЯВМ черпала себе кадры разведчиков. Значительная часть агентуры ЯВМ прикрывалась службой в различных учреждениях, где она получала зарплату и кроме того снабжалась продовольствием и деньгами из фонда ЯВМ. Агенты принимались на спецквартире, расположенной в переулке рядом с жандармерией, второй дом от угла по Тверской улице.
Спецсообщение опергруппы Смерш г. Хайлара о ходе следствия по делу работников японской военной миссии в г. Хайларе 18 сентября 1945 г. // Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Oп. 5. Д. 943. Л. 197–198. [Справка составлена на основании материалов 1-го отдела УН КГБ по Читинской области и У ПВО НКВД, зам. начальника 1-го отделения 2-го отдела Управления контрразведки Смерш Забайкальского фронта, старший лейтенант А.А. Сорокин].
69. Нанкинская резня. 13 декабря 1937 г. японские войска вошли в столицу Китайской Республики Нанкин, после чего в городе начались массовые убийства и истязания мирных жителей и китайских военнопленных, которые продолжались несколько недель. Их жертвами, согласно оценкам китайских и иностранных историков, стали свыше 300 тыс. человек. Нанкинская резня до сих пор остается одним из наиболее острых моментов в отношениях Китая и Японии, и без того чрезвычайно конфликтных. Немудрено: для КНР, особенно со второй половины 1980-х гг., это одно из событий, память о котором объединяет все слои общества.
При этом китайцы требуют от японских властей только одного – публичного покаяния. Но в 2001 г. японским обществом по реформированию учебников истории с одобрения правительства был выпущен «Новый учебник истории», в котором замалчивались почти все военные преступления японцев, начиная с 1910 г., а про Нанкинскую резню было написано следующее: «Японская армия заняла Нанкин в декабре 1937 г.». Ответом на это стали многотысячные демонстрации в КНР и Южной Корее.
Одно из самых жестоких преступлений XX века стало предметом спекуляций // Военное обозрение: сайт. Раздел: История.
70. Хисато Иосимура (награжден орденом Восходящего солнца в 1978 г. за новаторскую деятельность в науке) – в «Отряде № 731» проводил исследование по обморожениям, опыты с ядовитыми газами. Сотрудничал с «Отрядом 516» Химического управления Квантунской армии, расположенном в городе Цицикар. Синго Такасуги в книге «По следам оставшихся в живых руководителей бактериологического отряда Исии» пишет: «Перед нами работа Хисато Иосимуры, посвященная проблемам физиологии человека в условиях холода, которую он опубликовал после войны в выходящем на английском языке журнале «Джэпэниз джорнэл оф физиолэджи» Японского научного общества физиологов. Г-н Иосимура публикует результаты экспериментов по обморожению на живых людях – китайцах, маньчжурах, монголах, орочах. В опытах по выявлению возрастных различий он использовал китайских школьников от 7 до 14 лет. В этой статье им опубликована таблица результатов опытов над живыми младенцами трех дней от роду, а также месячного и шестимесячного возраста».
Моримура Сэйити. Кухня дьявола: документальная книга: пер. с японского. М.: Прогресс, 1983.
71. Станция Аньда. С 1939 и до лета 1945 г., то есть почти до самого окончания войны, на полигоне близ станции Аньда проводились многочисленные эксперименты по применению керамических бомб, начиненных чумными блохами.
Материалы Хабаровского судебного процесса 1949 г. по делу бывших военнослужащих японской армии, обвиняемых в подготовке и применении бактериологического оружия. М.: Госполитиздат, 1950.
72. «Отряд 516» Химического управления Квантунской армии. Среди многочисленных злодеяний, совершаемых «Отрядом 731», самыми ужасными были опыты над живыми людьми, проводившиеся совместно с «Отрядом 516», располагавшимся в Цицикаре.
Материалы Хабаровского судебного процесса 29 декабря 1949 г. по делу бывших военнослужащих японской армии, обвиняемых в подготовке и применении бактериологического оружия. М.: Госполитиздат, 1950.
73. Бомбардировки Хиросимы и Нагасаки (6 и 9 августа 1945 г.) – два случая боевого применения ядерного оружия по преступному приказу президента США Гарри Трумена против Японии. Ранним утром 6 августа 1945 г. американский бомбардировщик B-29 сбросил на японский город Хиросиму атомную бомбу «Little Boy» («Малыш»), эквивалентную по мощности 13–18 килотоннам тротила. Взрыватель 4-тонного боеприпаса сработал спустя 43 секунды у моста Айой на высоте 600 метров над госпиталем Сима, где находились врачи, лечащие тяжелобольных детей. Три дня спустя, 9 августа 1945 г., атомная плутониевая бомба «Fat Man» («Толстяк»), эквивалентная 19–21 килотонне тротила, была сброшена на город Нагасаки. В результате двух взрывов мгновенно погибли 80 тысяч человек, к концу 1945 г. общее число погибших, включая также онкологические заболевания и лучевую болезнь, составило от 90 до 166 тысяч человек в Хиросиме и от 60 до 80 тысяч человек – в Нагасаки. Ничего подобного в мировой истории еще не случалось. Позднее один из пилотов В-29 капитан Роберт Льюис рассказывал: «Там, где две минуты назад мы ясно видели город, теперь мы не видели города вообще». Все живое в радиусе двух километров от места взрыва погибло моментально. В районе эпицентра взрыва все моментально превратилось в пепел, а человеческие силуэты оставались на стенах уцелевших домов. Стрелки почти всех часов в Хиросиме остановились в момент взрыва – в 8.15 утра. Сразу после бомбардировки в городе не хватало воды не только для тушения пожаров, но и людям, которые умирали от жажды. Возникшие в городе пожары объединились в огненный смерч, уничтожавший людей, которые пытались спастись сразу после взрыва. По мнению руководителя Центра японских исследований Института Дальнего Востока РАН Валерия Кистанова, американская версия не выдерживает критики. «Никакой военной необходимости у этой варварской бомбардировки не было. Сегодня это признают даже некоторые западные исследователи. На самом деле Трумэн хотел, во-первых, запугать СССР разрушительной силой нового оружия, а во-вторых – оправдать огромные затраты на его разработку. Но всем было ясно, что вступление СССР в войну с Японией поставит в ней точку», – заявил он. Старший научный сотрудник Института Дальнего Востока РАН, доцент Института иностранных языков МГПУ Виктор Кузьминков отметил, что военная целесообразность нанесения ядерного удара по Японии – это только версия, официально сформулированная руководством Соединенных Штатов. Кистанов подчеркнул, что простые люди и представители элиты в Японии отзываются о трагедии Хиросимы и Нагасаки по-разному. «Обычные японцы помнят об этой катастрофе, как она была на самом деле. А вот власти и пресса стараются не педалировать некоторые ее аспекты. Например, в газетах и по телевидению об атомных бомбардировках очень часто говорят без упоминания того, какая конкретно страна их совершила. Действующие американские президенты долгое время вообще не посещали мемориалы, посвященные жертвам этих бомбардировок. Первым был Барак Обама, но он так и не принес извинений потомкам пострадавших».
74. Крустозин. История появления отечественного антибиотика пенициллина-крустозина началась в 1942 г. и неразрывно связана с именем доктора наук, профессора Зинаиды Виссарионовны Ермольевой. Команда исследователей работала во Всесоюзном институте эпидемиологии и микробиологии и всего за шесть месяцев подготовила пенициллин для клинических испытаний. К 1944 г. три страны обладали технологиями выделения и промышленного производства антибиотиков: США, Великобритания и СССР.
75. Хайрутдинов Ильяс Хайрутдинович – полковник. Дата поступления на службу: 21.08.1919 г. Место службы – 36 А, ЗабФ, 32 укрепленный район «Борзинский». С 08.12.1941 по 24.03.1943 – комендант, с 24.03.1943 г. – замкомандующего по тылу 36-й армии, Забайкальского фронта. Дата окончания службы – 06.03.1954 г. Награды: орден Красного Знамени (03.11.1944), орден Ленина (21.02.1945), орден Отечественной войны I степени (05.10.1945), орден Красного Знамени (15.11.1950), медаль «За победу над Японией».
ЦАМО. Ф. 1692. Оп. 1. Д. 9. Л. 9.
Журнал боевых действий штаба 36-й армии ЗАВО: с 08.07.1945 по 31.08.1945 [№ документа: 1, Дата создания документа: 22.09.1945 г.] // Память народа: сайт: Подлинные документы о Второй мировой войне.
Личные воспоминания отца автора Г.А. Беломестновой – Рыбакова Алексея Александровича, сержанта 14-го отдельного автомобильного взвода при штабе 36-й армии, участвовавшего в войне с милитаристской Японией с 9 августа по 3 сентября 1945 г.
76. Цурухайтуевская слобода. Цурухайтуевский форпост – укрепленное торговое поселение для организации постоянной торговли России и Китая.
http: //encycl.chita.ru/authors/? id=269
77. Свой особый счет к японской стороне. У забайкальцев был также свой особый счет к японской стороне. В годы Гражданской войны и иностранной интервенции, по неполным данным, от рук японских захватчиков и белогвардейцев погибли 102 тысячи человек, т. е. каждый шестой житель Забайкалья. Оставшиеся в живых помнили это страшное время.
78. Фоменко Сергей Степанович (7 октября 1902 г., Шпола Черкасской обл., Украина – 28 октября 1991 г., Симферополь). В июле 1938 г. С.С. Фоменко назначен заместителем командующего войсками ЗабВО. В начале Великой Отечественной войны С.С. Фоменко в той же должности. В период с 23 по 27 июня 1941 г. – врио командующего войсками округа. С июля 1941 г. – командующий 36-й армией ЗабВО (с сентября – Забайкальский фронт). В советско-японской войне 1945 г. С.С. Фоменко с августа по сентябрь 1945 г. – заместитель командующего 36-й армией Забайкальского фронта. Армия участвовала в Хингано-Мукденской операции. С.С. Фоменко активно готовил соединения и части армии к боевым действиям по прорыву мощного Хайларского УР, проявил незаурядные качества в ходе ведения операции армией. Группа войск под его командованием захватила станции Маньчжурия и Чжалайнор, окружила с запада и участвовала в ликвидации японских формирований в Хайларском укрепрайоне, в захвате города Цицикар. После войны С.С. Фоменко – с 28 ноября 1945 г. – вновь и. д. командующего 36-й армией Забайкальско-Амурского ВО.
Награжден двумя орденами Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденами Суворова II степени, Красной Звезды, медалями, иностранным орденом.
Фоменко Сергей Степанович // Память народа: Подлинные документы о Второй мировой войне: сайт. Раздел: Участники войны.
Великая Отечественная. Командармы: Военный биографический словарь / В.С. Абрамов, Г.Н. Агеев, П.Д. Алексеев [и др.]; под общ. ред. генерал-лейтенанта М.Г. Вожакина. М. – Жуковский: Кучково поле, 2005.
79. Рогачевский Самуил Миронович (26 мая 1900 г., Сумы – 24 июля 1990 г., Ленинград). Генерал-лейтенант. в конце июня 1945 г. направлен на Дальний Восток начальником штаба 36-й армии Забайкальского фронта, принимал участие в Хингано-Мукденской операции. После войны С.М. Рогачевский продолжал исполнять должность начальника штаба армии в составе Забайкальско-Амурского ВО. Награжден орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденами Кутузова I степени, Богдана Хмельницкого I степени, Суворова II степени, тремя орденами Кутузова II степени, орденом Отечественной войны I степени, медалями.
Великая Отечественная. Командармы: Военный биографический словарь: Т. 5: Командиры стрелковых, горнострелковых дивизий, крымских, полярных, петрозаводских дивизий, дивизий ребольского направления, истребительных дивизий. (Пивоваров – Яцун) / Д.А. Цапаев, Б.А. Введенский, О.В. Коцур [и др.]; под общ. ред. В.П. Горемыкина. М.: Кучково поле, 2014.
Рогачевский Самуил Миронович // Память народа: Подлинные документы о Второй мировой войне: сайт. Раздел: Участники войны.
80. Шишкарев Михаил Николаевич (1900 г., Московская обл., – 1963 г., Москва) – генерал-майор МВД СССР, участник Гражданской, Великой Отечественной и советско-японской войн. С августа 1944 г. возглавлял Забайкальский пограничный округ. Участвовал в советско-японской войне, будучи заместителем командующего Забайкальским фронтом по охране тыла.
Награды: орден Ленина, орден Кутузова II степени, два ордена Красной Звезды, два ордена Красного Знамени, медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», медаль «За победу над Японией», медаль «За оборону Москвы».
81. Состав округов НКВД, выполнявших охрану государственной границы от Горного Алтая до Забайкалья. К началу Великой Отечественной войны состав округов НКВД, выполнявших охрану государственной границы от Горного Алтая до Забайкалья, был следующим: Управление пограничных войск Забайкальского округа – Чита. 55-й Джалиндский пограничный отряд – Читинская область (до 1937 г. – Амурская область); 54-й Нерчинско-Заводской пограничный отряд – Читинская область; 74-й Сретенский (в служебных документах также именовался как Шилкинский) пограничный отряд – Читинская область. 53-й Краснознаменный Даурский пограничный отряд – Читинская область. 64-й Мангутский пограничный отряд – Читинская область. 51-й Кяхтинский пограничный отряд – Бурятская АССР. 19-я отдельная Киренская пограничная комендатура – Иркутская область. 9-я отдельная авиаэскадрилья – ст. Белая, Иркутская область.
82. В составе 36-й армии действовала 68-я инженерно-саперная бригада, командир – полковник Попов Леонид Васильевич (30 сентября 1908 г., Давыдовка Воронежской обл.) и 286-й отдельный инженерно-саперный батальон.
68-я инженерно-саперная бригада // Память народа: сайт: Подлинные документы о Второй мировой войне.
Журнал боевых действий штаба 36-й армии: с 08.07.1945 по 31.08.1945 [№ документа: 1, Дата создания документа: 22.09.1945 г.] // Память народа: сайт: Подлинные документы о Второй мировой войне.
83. Медицинский отряд. В Передовом подвижном отряде 36-й армии было подразделение, сотрудников которого знал только узкий круг руководителей Читинского Управления госбезопасности и оперуполномоченных, не говоря уже о друзьях и знакомых. В этом подразделении состоял специальный отряд, в котором находились военные врачи-бактериологи и медицинский персонал. Они размещались в четырех крытых автомашинах-кунгах, а взвод размещался на четырех машинах ЗИС. В сопровождении танков и бронетранспортеров спецотряд двигался впереди войск, обследовал водоемы и колодцы, причем обнаруживал отравленные. Эти колодцы брали под охрану и никого к ним не подпускали. Медперсонал исследовал не только воду, но проверял и скот, брошенный японцами. Врачи обнаружили несколько коров, зараженных сибирской язвой – болезнью, страшной не только для животных, но и для людей. Во всех городах и даже в деревнях спецотряд искал японские бактериологические лаборатории. Уже вечером 9 августа бойцы Передового подвижного отряд 36-й армии вели ожесточенные бои в городе Хайларе.
84. Передовой отряд 36-й армии Забайкальского фронта 9 августа 1945 г. в 0 часов 10 минут по читинскому времени по наведенным заранее понтонным переправам вышел на территорию Китая, в районе Староцурухайтуя, и стремительным темпом двинулся к Хайлару, прокладывая путь главным силам армии. Передовой отряд представлял собой грозную силу. В его составе находились 205-я танковая бригада, 152-й стрелковый полк на автомашинах, самоходно-артиллерийский дивизион, отдельный истребительно-противотанковый дивизион, артиллерийский полк, дивизион минометного полка, дивизион «катюш», зенитно-артиллерийский полк и рота инженерно-саперного батальона. В отряде было еще одно подразделение, о задачах которого знал только командир отряда генерал-майор В.А. Бурмасов. В этом подразделении находились контрразведчики из армейского отдела Смерш, сотрудники Управления НКГБ СССР по Читинской области и пограничники. Генерал передал в распоряжение контрразведчиков стрелковую роту и взвод танков. На закате солнца войска передового отряда достигли предместья Хайлара и вступили в ожесточенный бой с японцами, который продолжался всю ночь. Утром 10 августа сумели овладеть только восточной и южной окраинами города. Лишь к утру следующего дня удалось овладеть железнодорожной станцией, электростанцией и военным городком. Подразделение контрразведчиков, проникшее под покровом ночи 9 августа в центр города, захватило японскую военную миссию. Японцы, охранявшие здание спецслужбы, ошеломленные внезапностью, не оказали сильного сопротивления. Некоторые сотрудники ЯВМ, не желавшие сдаваться, застрелились. Они не успели уничтожить секретную документацию. Спецподразделение успешно выполнило свою задачу. В составе спецподразделения находился Дымбрыл Жапович Жалсараев. В конце июля 1945 г. его срочно вызвали в Улан-Удэ из села Хоринск Бурят-Монгольской АССР, где он служил в отделении госбезопасности, и объявили о временном прикомандировании к УНКГБ по Читинской области. Потребовался оперативник со знанием монгольского языка. Жалсараев хорошо знал запредельную сторону, в 1940–1941 гг. его неоднократно перебрасывали через границу в район Барги, где проживали многие выходцы из Забайкалья. Там он находился нелегально, скрываясь от японской контрразведки. Опираясь на патриотов, не желающих жить под пятой оккупантов, создал разведывательную сеть. Поэтому перед Д.Ж. Жалсараевым помимо работы с документами на монгольском языке, обнаруженными в Хайларской ЯВМ, стояла задача восстановить связь с агентами советской разведки, проживающими в Барге.
85. Бурмасов Василий Афанасьевич (8 апреля 1900 г., Телесс Пермской губ. – 21 мая 1963 г., Люберцы Московской обл.). Генерал-майор (1944). С мая 1944 г. назначен зам. командира 86-го стрелкового корпуса. В период с 1 декабря 1944 по 6 апреля 1945 г. исполнял должность командира этого корпуса, который выполнял задачи по прикрытию государственной границы между СССР и Китаем. В ходе советско-японской войны в августе 1945 г. корпус в составе войск 36-й армии Забайкальского фронта участвовал в Хингано-Мукденской наступательной операции. Будучи зам. командира корпуса, генерал-майор В.А. Бурмасов с 9 августа командовал передовым подвижным отрядом армии, который, действуя стремительно, уже в первый день операции захватил мосты на р. Хайлар, внезапно для японцев ворвался в Хайларский УР и вел бои по его захвату до подхода главных сил армии. Затем, в связи с гибелью начальника штаба корпуса, он временно исполнял его обязанности. Награжден орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденом Суворова II степени, медалями, а также иностранными медалями.
Великая Отечественная. Командармы: Военный биографический словарь: Т. 5: Командиры стрелковых, горнострелковых дивизий, крымских, полярных, петрозаводских дивизий, дивизий ребольского направления, истребительных дивизий. (Пивоваров – Яцун) / Д.А. Цапаев, Б.А. Введенский, О.В. Коцур [и др.]; под общ. ред. В.П. Горемыкина. М.: Кучково поле, 2014.
86. Шаньгин Алексей Павлович, уроженец Забайкалья, в 1939–1941 гг. руководил Агинским Бурят-Монгольским окружным отделом. В 1941 г., перед Великой Отечественной войной, возглавлял разведывательный отдел УНКГБ СССР по Читинской области, а в 1941–1946 гг. – 4-й отдел, занимавшийся подготовкой разведывательно-диверсионной сети и партизанского движения на территории области на случай ее временной оккупации японскими войсками и изучением будущего театра военных действий в Маньчжурии. В июле 1945 г. под оперативным псевдонимом в Читу прибыл Герой Советского Союза полковник С.А. Ваупшасов. Ему предстояло возглавить оперативную группу в Маньчжурии. В Чите Ваупшасов согласовал некоторые вопросы выполнения задания в ходе предстоящих военных действий с начальником Управления военной контрразведки Смерш Забайкальского фронта генерал-лейтенантом П.В. Зелениным и начальником Управления НКГБ СССР по Читинской области полковником А.А. Соколовым. По поручению П.А. Судоплатова ознакомился с работой сотрудников 4-го отдела Читинского Управления, дал положительную оценку деятельности начальника отдела полковника Алексея Павловича Шангина и его подчиненных. Они сумели в сжатые сроки в 1941–1942 гг. создать разведывательную и партизанскую сети, предназначенные для задействования при возможной оккупации области японской армией, заложить базы, оборудовать конспиративные квартиры радиостанциями, подобрать и обучить разведчиков, диверсантов и партизан. Эта работа проводилась в строжайшей тайне. В 1940—1950-х гг. полковник А.П. Шаньгин был заместителем начальника УМГБ СССР по Читинской области.
Воспоминания Алексея Владимировича Соловьева, забайкальского историка и краеведа, полковника КГБ, ФСБ.
87. Подполковник Харченко Прокофий Иванович. В двадцать три часа первый батальон, под командой капитана Черненок овладел железобетонным мостом. За это время были отражены три контратаки противника, уничтожено три автомашины и до пятидесяти японских солдат и офицеров. В двадцать четыре часа передислоцировались к юго-восточным скатам горы Оботу, там встретили ожесточенное сопротивление противника. Действуя мелкими группами, мы уничтожили сорок два снайпера и четыре дота противника. В этом бою особенно отличился сержант Маркелов. Он вступил в схватку с шестерыми самураями, троих застрелил, четвертого уничтожил в рукопашном бою, двое убежали. Мост удерживался до подхода третьего батальона.
Журнал боевых действий 152-го стрелкового полка с 09.08.1945 по 16.08.1945 г. Дата создания документа: 16.08.1945 г. Архив: ЦАМО. Ф. 6519. О. 0676384. Д. 0001. Л. 2. Авторы документа: 152 с. п., капитан Колтун.
88. Замахаев Иван Васильевич, генерал-майор. В ноябре 1927 г. назначен в 103-й стрелковый полк 35-й стрелковой дивизии, входившей в состав СибВО, затем ОКДВА. Участвовал в боях на КВЖД в районе станций Чжалайнор, Маньчжурия. В феврале 1935 г. переведен начальником штаба 282-го стрелкового полка 94-й стрелковой дивизии СибВО. С февраля по июль 1936 г. проходил подготовку на курсах «Выстрел». После завершения обучения был назначен начальником 1-й части штаба 94-й стрелковой дивизии. С марта 1938 г. исполнял должность пом. начальника штаба, а с июня 1940 г. – начальника штаба этой дивизии. С началом Великой Отечественной войны И.В. Замахаев продолжал руководить штабом 94-й стрелковой дивизии, вошедшей в сентябре 1941 г. в состав 36-й армии Забайкальского фронта. С января 1942 г. был зам. командира этой дивизии. С августа командовал 39-й отдельной стрелковой бригадой Забайкальского фронта. В феврале 1943 г. допущен к командованию 94-й стрелковой дивизией. В ночь на 9 августа дивизия без артиллерийской подготовки главными силами форсировала р. Аргунь и завязала упорные бои за Чжалайнор-Маньчжурский УР и одновременно повела наступление с севера на Хайлар. Будучи в подвижной группе армии, 94-я стрелковая дивизия совершила обходной маневр и 10 августа неожиданно для противника ворвалась в город с востока, завязав бои за Хайларский УР, затем продолжила наступление в глубь Маньчжурии. Преодолев горный массив Большой Хинган, 17 августа она освободила города Бухэду, Ялу и Чжалентунь, а 19 августа – г. Цицикар.
Замахаев Иван Васильевич. Год рождения 7.6.1901 // Память народа: Подлинные документы о Второй мировой войне: сайт. Раздел: Участники войны.
89. Разведывательные отделы Забайкальского и Дальневосточного фронтов, военной контрразведки Смерш, пограничных войск, Управлений государственной безопасности Дальнего Востока и Забайкалья тщательно изучали будущий театр военных действий. Офицер разведотдела 36-й армии Георгий Прокопьевич Юсупов рассказывал, как его агент, китайский патриот, неоднократно проникал в Хайларский укрепленный район и добывал ценную информацию. Неоднократно выполнял задания на территории Маньчжурии в составе разведывательных групп Забайкальского фронта Алексей Чжен из Борзинского района. При выполнении одного из заданий он погиб. Несли потери и разведчики Управления НКГБ СССР по Читинской области, по неполным данным, только в 1944–1945 гг. погибло 43 человека, заброшенных за границу с территории Читинской области. Но на замену им приходили новые отважные люди и по крупицам собирали необходимые военному командованию сведения о противнике
90. Евгений Дмитриевич Петряев окончил с отличием в 1938 г. медицинский институт. Сразу призвали в армию, назначили в Забайкалье. С сентября 1938 по октябрь 1940 г. Петряев – начальник лаборатории медсанбата 36-й мотострелковой дивизии. В 1939 г. участвовал в боях на Халхин-Голе. С мая 1940 по декабрь 1941 г. Евгений Дмитриевич был сначала начальником лаборатории Кяхтинского военного госпиталя, а затем начальником лаборатории Улан-Удэнского военного госпиталя. С декабря 1941 по октябрь 1944 г. Е.Д. Петряев – начальник эпидемиологического отдела эпидемиологической санитарной лаборатории Забайкальского фронта. С октября 1944 по август 1946 г. Евгений Дмитриевич числится старшим специалистом эпидемиологического отдела 304-й эпидемиологической лаборатории. В августе – сентябре 1945 г. он был участником боев с Японией. 22.09.1945 г. Награжден орденом Красной Звезды, двумя медалями «За боевые заслуги», монгольской «Бидялав», 30.04.1954 г. награжден вторым орденом Красной Звезды, 6.04.1985 г. награжден орденом Отечественной войны II степени.
Петряев Евгений Дмитриевич. Год рождения 18.02.1913 // Память народа: Подлинные документы о Второй мировой войне: сайт. Раздел: Участники войны.
Петряев Е.Д. – знакомый и незнакомый: По материалам из фотоархива Юрия Евгеньевича Петряева // Вятские книголюбы: сайт. Клуб «Вятские книголюбы» им. Е.Д. Петряева.
91. В справке УКР Смерш Забайкальского фронта о японской военной миссии в г. Хайларе написано: «Хайларская японская военная миссия является филиалом Харбинской военной миссии, непосредственно ведет глубокую разведку в сторону МНР, Забайкалья и Восточной Сибири и через свои филиалы руководит всей разведывательной работой в Западной Маньчжурии. Размещается в южной части города Хайлара по Тверской улице, рядом с постройками губернского управления. Здание одноэтажное, обнесенное высокой стеной в 2,5 м, из темно-серого кирпича. Всего на территории миссии имеется 13 зданий. В составе миссии пять отделов. Весь штат ЯВМ в Хайларе, включая технический и обслуживающий персонал, исчисляется в 50–60 человек. Главный состав ЯВМ – японской национальности. Агентура японской военной миссии вербуется из числа: русских белоэмигрантов; советских граждан, проживающих на территории Маньчжурии; местного населения – китайцев, монголов, корейцев, орочей и других национальностей; изменников Родины, перешедших границу из СССР в Маньчжурию; разоблаченной агентуры советских и монгольских разведывательных органов.
Большинство агентуры ЯВМ вербует из числа участников всевозможных белоэмигрантских организаций и воинских формирований. В этих организациях белоэмиграция проходит идеологическую обработку прояпонского направления. К основным таким организациям и воинским формированиям в городе Хайларе относится Захинганское бюро по делам русских белоэмигрантов БРЭМ, где сосредоточены наиболее активные контрреволюционные элементы, главным образом забайкальские казаки, которые эмигрировали в Маньчжурию после разгрома белогвардейщины либо бежали в 1931–1933 гг. во время раскулачивания. Эта белоэмигрантская организация является наиболее многочисленной. Орган управления белоэмиграцией возглавляет старый и преданный японский агент, ярый ненавистник СССР, бывший генерал-лейтенант Бакшеев Алексей Проклович. Бюро подчинено непосредственно главному [бюро] в г. Харбине и ЯВМ в Хайларе (1-я Западная улица, дом № 33, здание кирпичное, одноэтажное, под железной крышей, с фасада облицовано цементом). Конно-казачий полицейский отряд, переименованный в январе 1944 г. в русский воинский отряд «Асано» (восточная часть Первой улицы, сразу за ж.-д. мостом по реке Ингол). Командир этого отряда – Пешков Иван Александрович. Захинганский отдельный корпус в Хайларе – это наиболее крупное белоэмигрантское воинское формирование, где Хайларская ЯВМ черпает себе кадры разведчиков. Командир этого корпуса – указанный выше агент японской разведки генерал-лейтенант Бакшеев. Значительная часть агентуры ЯВМ прикрывается службой в различных учреждениях, где они получают зарплату и, кроме того, снабжаются продовольствием и деньгами из фонда ЯВМ. Агентура принимается, а иногда и обучается на специальных и конспиративных квартирах, из которых в г. Хайлар известны: 1. Спецквартира в переулке рядом с жандармерией, второй дом от угла по Тверской улице. По существу, эта квартира представляет собой разведывательную школу, где подготавливается исключительно агентура для выброски на территорию СССР. Это помещение ранее использовалось под изолятор, в котором содержались главным образом нарушители государственной границы, перешедшие из СССР в Маньчжурию. С октября 1943 г. это помещение было переоборудовано под спецквартиру. 2. Конспиративная квартира по Второй улице, рядом со штабом «Кио-Ва-Кай», в доме, где живет чиновник японской жандармерии, бывший начальник 3-го отдела ЯВМ, японец, прапорщик Конэки. 3. Конспиративная квартира по Третьей улице – в деревянном одноэтажном доме, обнесенном саманным забором. Японская военная миссия в Хайларе готовит свою агентуру также и в своей тюрьме, в кабинете начальника тюрьмы. Эта агентура преимущественно из числа разоблаченных разведчиков советских и монгольских разведывательных органов и перебежчиков из СССР и МНР в Маньчжурию. Тюрьма находится в центре города, кирпичная, обнесена забором высотой в 4 м. Схема тюрьмы прилагается. При Хайларской ЯВМ имеется разведывательный отряд, расположенный на Большой улице, дом № 11, рядом с ЯВМ. Руководящий состав отряда состоит из четырех японцев – начальника и трех помощников. Отряд выбрасывает разведчиков-одиночек, а также и группами на территорию Советского Союза и МНР. Хайларская японская военная миссия имеет в своем подчинении филиалы-отделения ЯВМ в г. Маньчжурии, в поселках Драгоценка и Якеши, руководит последними и отчитывается об их работе перед главной военной миссией в Харбине. Примечание: справка составлена на основании материалов 1-го отдела УН КГБ по Читинской области и У ПВО НКВД. Зам. начальника 1-го отделения 2-го отдела Управления контрразведки Смерш Забайкальского фронта старший лейтенант [А.А. Сорокин]».
Справка УКР Смерш Забайкальского фронта о японской военной миссии в г. Хайларе. Август 1945 г. // Архив УФСБ России по Саратовской области.
92. Общество «Кио-Ва-Кай». 25 июля 1932 г. в Маньчжурии было организовано общество «Кио-Ва-Кай» – «Общество мирного сотрудничества народов Маньчжурской империи».
Показания генерал-лейтенанта японской армии Миякэ Мицухару – бывшего начальника штаба Квантунской армии и начальника Центрального штаба «Кио-Ва-Кай». 9 февраля 1946 г. // Архив Президента РФ. Ф. 3. Oп. 66. Д. 1069. Л. 33–44. Подлинник. Машинопись.
93. Основным оружием японской пехоты были 6,5-мм винтовки и карабины, более известные в нашей литературе как «Арисака». Офицеры и солдаты технических частей имели 7-мм пистолеты «Намбу» и револьверы японского производства, а также «маузеры» и «браунинги». Кроме того, обязательной принадлежностью японского офицера был армейский меч. В качестве автоматического оружия использовались 6,5-мм легкие (ручные) пулеметы. Обычное пехотное отделение из 14 человек имело два таких пулемета.
Серьезный противник. Вооружение и состав японской Квантунской армии / Владимир Попов // Мир оружия. 2005. № 4.
94. Владимир Андреевич Шипицин, участник боев в советско-японской войне, рассказывает: «Меня в чине врача третьего ранга назначили в 118-й медсанбат 94-й пехотной дивизии в качестве командира взвода оказания помощи легкораненым. При переходе армии на погоны мне было присвоено звание капитана медицинской службы, а перед окончанием войны я стал майором.
В начале 1945 г. меня направили в Москву на специализацию по нейрохирургии в Центральный нейрохирургический институт, которым руководил академик Н.Н. Бурденко. По окончании специализации я вернулся в свою дивизию. 8 августа 1945 г. наши войска перешли границу и начали бои за захват Хайларского укрепрайона японцев.
Не доезжая до Хайлара примерно 50 километров, стоял мой медсанбат, который с большим трудом оказывал помощь раненым. Я сразу подключился к делу. Оперировали дотемна, к этому времени прибыло несколько полевых госпиталей, организовался палаточный городок. Меня назначили начальником спецотделения, куда вошли нейрохирург, окулист, стоматолог, невропатолог и рентгенолог. Отделение было развернуто в трех палатках, имелся рентгенкабинет.
Я оперировал на трех столах: на одном брили голову, на другом делал операцию на голове, на третьем – перевязку. Это ускоряло пропускную способность. Боевая операция по захвату Хайларского укрепрайона длилась примерно пять суток. За это время я не покидал свой операционный стол, порой даже был склонен уснуть. Прооперировал более 200 солдат и офицеров, раненных в голову и в позвоночник. Только тогда, когда военные действия прекратились, уснул и беспробудно проспал сутки.
Здесь мне хочется отметить два случая. Солдат с фронта к нам пришел с осколком в голове. Осколок толщиной с палец наполовину сидел в мозгу, а вторая половина торчала снаружи. Я делал ему операцию. Когда при трепанации черепа удалил осколок, кровь хлынула как из ведра. Оказалось, что у него был поврежден мозговой синус. Я рану заткнул пальцем, остановил кровотечение и сказал ассистенту (невропатологу): «Вырезай из бедра солдата кусочек мышцы, делай из него отбивную котлету и подавай мне». Она это проделала, и я мясной «котлетой» затампонировал рану, остановил кровотечение и спас солдата. Второй случай: осколок проник в мозг сзади, со стороны затылка, и солдат ослеп. Я сделал трепанацию черепа, удалил из мозга осколок, и боец сказал: «В глазах появились красные круги». Назавтра зрение восстановилось.
После окончания военной операции по захвату Хайларского укрепрайона мы двинулись за воинскими частями вглубь Китая через Большой Хинганский хребет и достигли г. Цицикар, где был сформирован поезд. На этом поезде через Харбин 3 сентября 1945 г. доехали до города Чаньчунь, до столицы провинции Маньчжоу-Го, и, когда вышли из вагонов, увидели: нам навстречу шли вооруженные японские солдаты, но они в нас не стреляли. Оказалось, что 3 сентября 1945 г. Япония капитулировала. На привокзальной площади, переполненной китайцами, нас дружески встречали. Мы обменивались сувенирами, нас поместили в гостиницу, где мы пробыли неделю, впервые за всю войну помылись в ваннах, приняли душ. Затем поступил приказ: нашу нейрохирургическую группу поделить – одна останется, а другая, во главе со мной, возвращается обратно в Хайлар долечивать раненых.
Нас на самолете из ставки маршала Малиновского доставили через Большой Хинган в Хайлар, прикрепили к госпиталю, и мы стали лечить недолеченных солдат. Их так много было, что мне пришлось почти пять суток делать обход, назначить очередность и вплотную приступить к операциям. Здесь хочется отметить еще один интересный случай. Однажды пришел в операционную начальник госпиталя (врач-гинеколог) и говорит: «Привезли к нам китаянку-роженицу в тяжелом состоянии, с выпавшей пуповиной, ее нигде не берут, будете ли вы ее оперировать?» Я вышел из операционной в халате, с вымытыми руками и по дорожке пошел к ней, а по краям дорожки китайцы встали на колени, склонили свои головы и так приветствовали меня – спасителя. Я осмотрел роженицу, которая находилась в крайне тяжелом состоянии, и взял ее на операционный стол. Сделал кесарево сечение, извлек здорового ребенка и спас его мать-китаянку. Через некоторое время после ее выздоровления китайцы пригласили к себе на обед все наше командование госпиталя и тем самым отблагодарили нас.
После того как мы подлечили раненых и эвакуировали их на Родину, госпиталь наш переехал из Хайлара в Маньчжурию. Здесь он разместился в гостинице, владелицей которой была русская эмигрантка, бежавшая в Китай с армией атамана Семенова. В начале 1946 г. госпиталь выехал на родину – в Читу. Здесь я еще два года проработал хирургом и был уволен по болезни. В армии я прослужил с 20 августа 1941 по 15 мая 1947 г.».
Забайкальские медики – для Победы в Великой Отечественной войне: почетный гражданин г. Балея, хирург В.А. Шипицын // БезФормата: сайт. Новости Читы и Забайкальского края.
95. Станция Петля. Танковые и механизированные подразделения армии должны были действовать стремительно и дерзко на разных направлениях, не боясь оторваться от общевойсковых соединений. Бойцы и командиры блестяще выполнили задачу – на второй день наступления подвижные войска миновали городок Якеши, у подножия Большого Хингана, и пошли на хребет. Подъем на него крут, дорога идет через леса, вдоль линии Китайско-Восточной железной дороги. Железнодорожный путь вел из туннеля в туннель. Повсюду сидели японские засады. Станция Петля – на вершине хребта. Здесь железная дорога дважды опоясывает гору, поднимаясь до высшей точки перевала. На этой высоте 18 часов шел ожесточенный бой, которым руководил командир 2-го отдельного стрелкового корпуса, Герой Советского Союза гвардии генерал-лейтенант А.И. Лопатин, участвовавший в штурме Кенигсберга. Сопротивление японцев было сломлено. Они пытались взорвать заранее заминированный двухкилометровый туннель, но саперы старшего лейтенанта Ерменова спасли его. 38 саперов в кромешной темноте за восемь часов извлекли из туннеля около двух тысяч мин и тонны взрывчатки.
96. Бой за кордон Сопредельный, который был укреплен двумя дотами и пулеметными ячейками, шел менее часа. Пограничники Даурского отряда уничтожили более тридцати вражеских солдат, уцелевшие бежали в тыл. У нашего отряда убитых и раненых нет. На участке комендатуры старшего лейтенанта Дубровского пограничники сокрушили за два с половиной часа передовую линию Хайларского укрепрайона – крепость-кордон Цаганор. Сокрушили в буквальном смысле, взорвав все укрепления и уничтожив их многочисленных защитников. В этом бою особо отличились офицеры Дубровский, Гребенкин, Платонов, Абрамов, Кручинин, сержанты Королев, Чернов, Исаев, ефрейтор Назаров. Геройски пали в сражении рядовые Иванов и Шияпов.
97. Станислав Алексеевич Ваупшасов. В июле 1945 г. под оперативным псевдонимом в Читу прибыл Герой Советского Союза полковник С.А. Ваупшасов. Ему предстояло возглавить оперативную группу в Маньчжурии. Забайкальский и Дальневосточный фронты вели последние приготовления к последнему походу. Появление С.А. Ваупшасова могло насторожить разведку противника, поэтому начальник 4-го Управления НК Станислава Алексеевича Ваупшасова ГБ СССР генерал-лейтенант П.А. Судоплатов при инструктаже обратил его внимание на соблюдение конспирации. Имя Станислава Алексеевича Ваупшасова было известно многим зарубежным разведкам.
Испытанное боевое средство России // Тревожные будни Забайкальской контрразведки: говорят архивы спецслужб Забайкальского края. 2-е изд., исп. и доп. СПб.: Русь, 2019. С. 322.
На тревожных перекрестках. Записки чекиста / О жизни и о себе. / Последние выстрелы/ Станислав Алексеевич Ваупшасов.
© Беседина И.И., 2016
© ООО «Издательство «Вече», 2016
© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2016
Был поздний час. Пассажиров в метро было мало. Лев Близинский задержался в гостях у друга. Они хорошо посидели, выпили и поговорили, поэтому Лев оставил свою машину на автостоянке и решил добираться домой общественным транспортом. В вагоне метро Близинский сел в угол и слегка задремал. Чей-то пристальный недобрый взгляд вывел его из полудрёмы. Лев приоткрыл веки. Человек сидел напротив чуть наискосок. Когда Лев открыл глаза, он быстро отвернулся и стал смотреть в сторону. На ближайшей станции вышел. Лев где-то видел это лицо. Оно его встревожило. Он опять закрыл глаза. Но сон уже слетел, и лицо нечаянного попутчика маячило перед его мысленным взором. Человек был невысокий; копна коротко остриженных кудрявых седых волос, очевидно, служила ему вместо шапки. Близинскому пора было выходить, а он никак не мог вспомнить, где видел неожиданного и явно знакомого попутчика. Пешеходов на улице почти не было. Ему показалось, что сзади кто-то идёт. Он оглянулся – тень мелькнула за углом. Лев постоял, рассердился на себя и мысленно сказал: «Лёва, ты трус». И вошёл в подъезд. Быстро поднялся на второй этаж, открыл дверь и зашёл в прихожую. Дверь запер на все замки и задвижки и отдышался. Выпил чашку чая с мёдом, принял душ и лёг спать. Долго не мог заснуть, всё ворочался и силился вспомнить попутчика. Он то просыпался, то опять ненадолго проваливался в отрывочный сон. В его душе появился страх, которого он давно не испытывал. И это его удивляло. Никак не мог понять, почему он так испугался внезапной встречи с незнакомым пожилым человеком. К утру заснул крепко и внезапно увидел ярко и отчётливо: бревенчатый дом, трое сидят за длинным столом, у порога лежат две овчарки, и посредине, на табурете, сидит маленький испуганный человечек, очень похожий на вчерашнего попутчика, только молодой. Глаза его бегают и руки дрожат. А потом вдруг появился тот, вчерашний. Шапка густых тёмных волос стала седой. Большие карие глаза сохранили детски-наивное выражение.
Близинский проснулся и сразу вспомнил: это Зеников Андрей, который шпионил за ними на Колыме. И Берг его допрашивал. А чтобы нагнать страху, привлёк их с Михаилом к этому делу. Людмила одела на них маски из своих новых чулок. Они молча сидели за столом. Две огромные овчарки расположились у выходной двери.
В приисковом посёлке сгорело общежитие, и на пепелище был обнаружен труп. Начальник прииска считал, что Зеников знает и скрывает причину пожара. Он что-то мямлил про свою жену и её любовника, который заставил его поджечь барак и убил дневального. Зеников отчаянно трусил. Мужик тот был необычайно здоров, к тому же блатной. Если узнает, что Зеников его выдал, прищёлкнет, как муху.
В любом случае встреча не обещала ничего приятного. Зеников был замешан во многих преступлениях, но всегда умел выкрутиться, скрыться в неизвестном направлении, затаиться до поры. В том, что Зеников его узнал, Близинский не сомневался. Уж слишком резко он переключил свой пристальный взгляд и быстро вышел. А вдруг он просто пересел в другой вагон и выследил, где живёт Лев? Воспоминания об этом человеке были неприятны. Близинский знал, что страх, который он ощутил при встрече, возник не просто так. Он доверял своей интуиции.
Лев решил позвонить своему другу – следователю Калинину, недавно вышедшему на пенсию. Калинин в 1953 году вёл дело о реабилитации Близинского. Лев был осуждён в 1937 году по 58-й статье и отбывал наказание в лагере на Колыме. Он ушёл с лагерем на фронт, попал в плен, бежал и всю войну воевал в партизанском отряде, потом влился в армию и окончил войну в Берлине. Внезапно статья выплыла. Калинин его отстоял. Он доказал, что послужной список Близинского был безупречен. Привлёк свидетельства его службы после войны на Чукотке, участие в войне с Японией, заслуженные награды.
С тех пор они подружились. Супруга Калинина вкусно готовила и любила накормить гостей. В семье друга он отдыхал душой и не чувствовал себя одиноким, никому не нужным стариком.
Лев был прекрасным рассказчиком и, как и Калинин, страстным шахматистом. Вчера он засиделся у них в гостях. Было тепло, тихо, уютно. Шахматы позволяли наслаждаться этим даром. Уходить не хотелось. И когда Лев, наконец, попрощался с хозяевами, метро было почти пустым.
Утром Близинский набрал номер телефона Калинина:
– Егор Кузьмич, здравствуй! Я вчера, когда возвращался домой, имел встречу, очень неожиданную. Я встретил Зеникова Андрея. Он знаком мне по Колыме. Жил на прииске Фролыч.
– Ты с ним разговаривал?
– Нет. У меня нехорошее впечатление от этой встречи осталось. В вагоне метро он сидел напротив меня. Я его сразу не узнал. Сидел с закрытыми глазами, слегка задремал. Потом почувствовал, что меня кто-то пристально и недружелюбно разглядывает. Приоткрыл глаза. Лицо знакомое, а вспомнить сразу не смог. Хотел обратиться и спросить, где мы встречались. А он сразу стал с безразличием смотреть в сторону и на ближайшей остановке вышел из вагона. Мне кажется, эта встреча не к добру. К тому же я инстинктивно ощутил страх, тот неприятный липкий страх, который возникает в душе непонятно, почему. Он знает, что я ювелир. И когда я работал у Берга, он следил за нами, подслушивал, подглядывал. Берг даже бил его за это. У меня такое чувство, что он пересел в другой вагон и проследил за мной. Зачем-то я ему нужен.
– Я позвоню своим коллегам и постараюсь выяснить, что сейчас о нём известно. Сегодня с утра я занят. А завтра приеду к тебе. Тогда решим, что делать.
Однако завтра уже было поздно.
Доктор Репнин засыпал в последнее время с трудом. А сегодня тем более. Жена уехала к дочери. Домработницу он отпустил рано. Смотрел телепередачи, читал, лёг спать. Но сон долго не приходил. Лезли в голову всякие воспоминания. Наконец, перед закрытыми глазами появились первые то радужные, то тёмные уплывающие пятна – предвестники сна. Всё закружилось и куда-то полетело. И тут раздался громкий наглый звонок. Звонили с явной целью разбудить его. Доктор выругался, резко поднялся и пошёл открывать дверь. Сон был перебит. В глазок увидал Зеникова.
– Какого лешего ломишься ночью? – встретил он неприветливо непрошеного гостя. – Ночь на дворе. До завтра нельзя было подождать?
– Олег Петрович, не терпит отлагательства мой вопрос, не терпит. Надо решить немедленно. Очень важно. Очень! – затараторил Зеников, протискиваясь в узенькую щелочку двери. При этом круглые его глаза стали ещё более круглыми, и весь его возбуждённый вид убедительно свидетельствовал о том, что принёс он не терпящую отлагательства новость.
– Ну-ну! Спокойнее! – ответил доктор и закрыл за ним двери. – Проходи на кухню. Там всё расскажешь.
Зеников торопливо шмыгнул на кухню, шлёпнулся на табурет.
– Сегодня вечером в метро я встретил нашего давнего знакомого. Ни за что не отгадаете, кого!
Репнин пожал плечами.
– Ну, кого же?
– Убиенного пограничниками в сороковом году на Чукотке Близинского Льва. Он зэк, ювелир, жил у Берга. Вы должны его помнить, должны помнить, – сказал Зеников, торжествуя, и даже указательный палец поднял вверх.
Зеников замолчал и своими круглыми блестящими глазами уставился на Репнина.
– Ну, помню я его. А ты уверен, что ни с кем его не перепутал? – спросил он лениво.
– Ох, доктор, я столько раз смотрел на него в щелочку в стене гостевого дома у Берга, что я забыть его не могу.
– Это очень интересное сообщение. Как же он вдруг живым оказался? Мне пограничник сказал, что видел яму, где этих друзей похоронили чукчи. Там даже кровь на снегу была.
– Чукчи, наверное, оленя забили и полили его кровью снег в яме.
– Да, лоханулись пограничники. И мы вместе с ними, – Репнин задумался. – Где же его искать в Москве? Всё равно как иголку в стоге сена.
– Обижаешь, начальник. Я пересел в другой вагон и выследил, где он живёт. Вы-сле-дил!
– Я всегда ценил твою сообразительность, Андрей. А уж по части проследить, подглядеть, подслушать – тебе нет равных.
– Я поторопился к вам, потому что он тоже мог меня узнать. Вдруг он кому-либо сообщит, что встретил давнего знакомого. Светиться лишний раз мне ни к чему, опасно. А такая встреча сулит золотишко и камешки, камешки и золотишко. Я ведь рассказывал вам, что Берг очень хорошо поделился с этими зэками. Каждый получил по приличной шкатулке с золотом. Я сам видел.
– Помню, помню. Да ведь он уже старик. Ему, поди, за семьдесят перевалило. Он и золото своё всё мог растерять. И что ты хочешь от меня?
– Надо действовать немедленно. Ювелира надо обыскать, забрать у него все ценности. Я уверен, он не растерял, он ещё богаче стал. Где ты видел еврея, да ещё ювелира, бедным? Он приумножил, а не растерял. Его надо допросить. Узнать, где его дружок Романов и где находится та сказочная пещера, которую они нашли и скрыли от всех.
– Пожалуй, ты прав. Но только сейчас ночь. Ты же знаешь, от дела я почти отошёл. Завтра утром решим, как всё организовать. За квартирой Близинского надо установить наблюдение. Узнать, с кем он живёт. Если один, дело простое.
– Да один он живёт, один. Я уверен. Я его проводил и посмотрел на окна. Окна были тёмные, пока он не пришёл. Свет горел недолго. Он почти сразу лёг спать. Я ушёл, когда у него погас свет.
– Поверим. Но на всякий случай завтра понаблюдаем. А послезавтра утром пораньше придём в гости. Сейчас оставайся у меня. Жены нет, отправилась детей навестить. Поспишь в зале на диване. Я пойду спать. Всё. Иди, ложись.
Репнин, зевая, направился в спальню.
«У, гад, даже чаем не напоил», – подумал Зеников.
Разделся, аккуратно повесил свои вещи на стул и лёг на диван.
Через пять минут в квартире установилась тишина. Затем послышался мерный докторский храп. Зеников ещё долго ворочался на диване, его воображение тревожили мечты о колымских сокровищах.
Убит ювелир, Близинский Лев Наумович, семидесяти семи лет от роду. Труп обнаружен приходящей в дом женщиной, которая убирала квартиру и готовила еду. Она обычно приходила к часу дня. Близинский не любил, когда его рано тревожили. Соседи ничего не слышали, не видели никого постороннего: ни входящих, ни выходящих.
Очевидно, похищены все имеющиеся ценности. Какие они и сколько, никто не мог сказать. После смерти жены Близинский жил замкнуто. Друзей домой не приглашал. Подруг, в силу возраста, у него не было. С соседями был весьма сух, необщителен. Поэтому понятые, несмотря на ужас открывшейся им картины, стремились удовлетворить своё любопытство. Им было интересно заглянуть за эти двери хотя бы в этот жуткий момент.
Преступники обыскали в квартире всё: содрали ковры, обои, картины, перевернули и разломали мебель, вскрыли сейф. Однако ни окурков, ни отпечатков пальцев, никаких либо других следов не оставили. Паркетина около тайника была тщательно протёрта. В последний момент следователь обратил внимание на выдвинутый ящик письменного стола и небольшую пачку писем в нём. Письма были из Томска от Романова Михаила Михайловича. И только на одном письме, лежавшем отдельно на крышке стола, нашли незнакомые свежие отпечатки пальцев.
Около восьми часов утра дворничиха видела входящего в подъезд мужчину. Мужчина был пожилой, невысокого роста, приятной внешности, одет прилично. Дворничиха заметила, что он был без шапки. Густая кудрявая короткая шевелюра её заменяла. Больше она никого не видела. Когда освободилась от домашних дел, позавтракала и немного отдохнула, вышла во двор закончить работу, увидала отъезжающую зелёную «Оку» с инвалидными знаками на стёклах. В ней сидели, кажется, трое мужчин. Она их не разглядела. Время было около половины двенадцатого.
Звонок раздался, когда следственная бригада заканчивала свою работу. Звонил Калинин. Трубку взял оперуполномоченный Огарёв. Калинина он знал.
– Лев Наумович! Здравствуй! Это я, Калинин, тебе звоню, как обещал. Мы можем встретиться, – услышал опер в трубке.
– Калинин, с тобой говорит опер Огарёв. Приезжай немедленно, – сказал он, – замочили твоего знакомого. По телефону не расскажешь. Я думаю, нам повезло, что ты его знаешь.
Калинин прибыл минут через двадцать. Увидев разрушения и следы издевательства на убитом, был потрясён.
– Боже мой! Я должен был отложить все дела, немедленно приехать после его звонка.
– О чём был звонок?
– Он мне звонил вчера и рассказывал о встрече в метро. Она его напугала. Я подумал, что слишком много лет прошло и ничего не может произойти от нечаянной встречи двух стариков. С утра был занят. А после полудня решил наведаться к Лёве. Позвонил ему, чтобы узнать, дома ли он, и приехать. Ваше сообщение выбило меня из колеи.
– Расскажи наконец толком, что за встреча? Почему надо было делать далеко идущие выводы из встречи в метро двух стариков? Каких стариков? – спросил Огарёв.
– Портрет, нарисованный дворничихой, очень похож на Зеникова. Проходимец, каких мало. Нигде не проявляется явно. Именно его встретил в метро Близинский. А знавал он его в 1939 году, когда отбывал наказание на одном из приисков Магаданской области. Ничего хорошего эта встреча не сулила, – пояснил Калинин.
– О, это очень интересно, откуда след тянется. Они что, поздоровались и разошлись? – продолжал выяснять Огарёв.
– Нет. Мы с ним хорошо провели вечерок у меня дома: поужинали, выпили, поговорили, в шахматишки сыграли. Он машину оставил и решил воспользоваться метро. Сел в угол вагона и слегка задремал. Почувствовал, что кто-то его пристально рассматривает. Открыл глаза. Увидел Зеникова, но не узнал сразу. Ну а тот заюлил глазами и на ближайшей остановке вышел.
– Мало ли бывает встреч? Почему ты уверен, что эта была роковой?
– Потому что Близинский ощущал, что за ним кто-то идёт. Потому-то, когда вспомнил Зеникова, позвонил мне в большой тревоге.
– Почему в тревоге? – продолжал выяснять Огарёв.
– Это длинная история. Перед войной и до 1948 года Зеников жил в Магаданской области. Завербовался туда в тридцать седьмом году. Он знал, что Близинский ювелир и был уверен, что у него есть золото. Память о золоте не стареет. Золото, корысть и смерть всегда сплетались в тугой узел.
– А твой друг был богат? – спросил следователь.
– Он был потомственный ювелир. Безусловно, не беден. Он уже не принимал заказы. Очень интересный старик. Когда рассказывал о своих путешествиях и приключениях, заслушаться можно было.
Калинин внёс определённую ясность в дело. Было очевидно, что Зеников выследил, где проживает ювелир Близинский. Человек, о котором говорила дворничиха, вполне мог быть Зениковым.
На следующий день Огарёв и Калинин беседовали у Огарёва в кабинете.
– Мы проверили Зеникова. Он ещё позавчера съехал с квартиры, – сказал Огарёв.
– Значит, он не исключал, что Близинский его тоже узнал и торопился, пока тот ни с кем не поделился впечатлением о встрече, – предположил Калинин.
– Скорее всего, он вспомнил, что оставил на столе конверт с письмом от друга Близинского. Только там есть единственные отпечатки пальцев. Если он профессионал, то понимает, к чему это может привести. Ясно, что Зеников был не один. Предположим, он принял в ограблении деятельное участие как наводчик, это очевидно. Иначе к чему ему было срываться с места его постоянного проживания? – решил Огарёв.
– Это выдаёт его с головой. У него есть веские причины покинуть это место. И отпечатки пальцев на письмах могут принадлежать ему. А фамилия на конверте случайно не Романов? – поинтересовался Калинин.
– Да, Романов. Вам знакома эта фамилия? – спросил следователь.
Калинин был твёрдо уверен, что Зеников имеет прямое отношение к смерти его друга.
– Эта фамилия мне знакома. С Романовым они были большие друзья, вместе сидели в лагере, и потом их пути часто перекрещивались.
– Однако Зеников где-то отсиживается. Залёг на запасной квартире, будет сидеть тихонечко, пока дело не прикроют за давностью. Надо делать фоторобот и разослать его по Москве, – решил Огарёв. – Ты видел его в натуре?
– Видел, очень давно. Представляю весьма смутно.
– Надо привлечь дворничиху.
– Давай составим фоторобот по моим воспоминаниям, а она подправит, – предложил Калинин.
Дворничиха подтвердила, что мужчина, которого она встретила рано утром во дворе, был очень похож на портрет, нарисованный Калининым. С её помощью портрет подправили, и он стал более достоверным. Калинин вновь высказал предположение, что бандиты могут отправиться в Томск к Романову.
– Письма лежали на столе. На них были свежие отпечатки пальцев. Адрес на конверте наверняка заинтересовал бандитов, – сказал Калинин.
– Почему ты так считаешь?
– Романов и Близинский вместе отбывали наказание на прииске Фролыч на Колыме. Они вместе прошли сложный путь. Зеников знает их по прииску. Как видите, он знал, что Близинский ювелир. Очевидно, знал, что у него есть золото и камни. Возможно, что бандиты захотят проверить, нет ли золота у Романова, – объяснял Калинин следователю.
– Через два дня – Новый год. А тут – работы непочатый край! Вот так всегда. Надо искать этого Зеникова. Он пока единственная ниточка в этом преступлении. Но он был не один, это очевидно. И если инвалидная машина та, которую надо искать, то преступников было трое.
– Я думаю, надо сообщить Романову о смерти Близинского. Вдруг бандиты явятся к нему на Новый год? Он семейный человек. Должен принять меры предосторожности. На всякий случай дам телеграмму.
– Ты что, с ума сошёл! – возмутился следователь. – Не ему надо дать телеграмму, а позвонить коллегам в Томск и предупредить о возможной ситуации. Ты же людям весь праздник испортишь! А, не дай бог, старик не выдержит известия? Я позвоню кому надо. А Зеникова надо искать пока здесь. И надо искать людей, которые могут узнать хоть какие-то пропавшие вещи. Он же ювелир, своего рода коллекционер. Мастер. Наверняка у него под стеклом в шкафах хранились сделанные им уникальные ювелирные изделия, которыми он гордился и показывал их своим редким гостям. Ты его давно знал, дружили. Неужели он никогда нигде не выставлялся, не было у него постоянных заказчиков, круга общения, коллег, с которыми он встречался? Человек не всегда жил замкнуто. Дети у него в конце концов есть? Вот, бери бумагу, садись и пиши всё, что вспомнишь. Человек жил и оставил свой след на земле.
Огарёв вскочил со стула, нервно схватил бумагу, положил её перед Калининым.
– Хорошо, я постараюсь вспомнить все, относящееся к делу. У меня руки чешутся. Он так боялся боли, ещё после ареста в тридцать седьмом! Что ему сейчас пришлось выдержать! Помимо похищенных вещей им еще что-то надо было от него. Почему они его пытали? – Калинин тоже был взволнован.
– Послушай, Егор Кузьмич, у него какой-нибудь знак был на изделиях? Понимаешь, свой личный знак.
– Да, был. Я помню. По-моему, две маленькие микроскопические звезды. У моей жены есть его подарок – кольцо и браслет. Я принесу. Мы посмотрим.
– По этому знаку можно искать у скупщиков. Да, работа предстоит немалая. Но у меня тоже чешутся руки на этих подонков.
С этого дня началась отработка версий, которые могли привести к разоблачению и поимке бандитов. Но Зеников канул. И изделий с двумя микроскопическими звёздочками в скупках пока не было обнаружено. Однако нашёлся знакомый ювелир, с которым Близинский был в дружбе. Он подсказал, что надо ещё раз сделать обыск в квартире.
– Должны быть документы. Близинский фотографировал свои творения, и у него была тетрадь, в которой он отмечал каждую вещь, когда сделана и куда ушла.
И действительно, когда сделали обыск, за часами, которые по великой случайности остались на своём прежнем месте, нашли тайник.
Старый Романов сидел у окна в своём любимом кресле и наблюдал за улицей. Снег падал большими пушистыми хлопьями. Ветра почти не было. И снег кружил, медленно оседая на крыши домов, мостовую, на шапки и воротники прохожих. И так же медленно кружили мысли в голове Романова. Он знал, что жить ему осталось очень недолго. Силы уходили. Сердце часто давало сбои. Появилась почти постоянная боль за левой грудиной.
Перед его мысленным взором прокручивались кадры прошедшей жизни. Иногда он как будто наяву видел своих близких, людей, прошедших через его жизнь, вёл с ними мысленные разговоры. Он был рад встрече этого Нового года. Предчувствуя скорое расставание, с особенной любовью смотрел на внуков, сына и невестку. Он думал о том, сколько разных жизней вместилось в его семьдесят пять лет. И каждый промежуток жизни был насыщен, своеобразен и как бы закончен. Каждый давал свою пищу уму и сердцу, каждый изменял его суть, давал свой урок. Обстоятельства подводили его к решительным действиям, приходилось сжигать мосты, чтобы не было отступления и принимать порой рискованные решения. Жизнь круто менялась, как бы начинаясь заново. И сейчас он подводил итог этим урокам. У него не возникало желания начать жизнь заново. Страшные годы заключения были тем земным адом, когда он познал уязвимость и хрупкость человеческой жизни. Государственное правосудие открылось как жестокая бездушная машина, как жернов, ломающий жизнь и судьбы людей, ужасающий, непредсказуемый, неумолимый. Именно тогда началась шлифовка характера. Он понимал, что бог был к нему милостив. Ибо каждый раз, когда, казалось, силы на исходе и впереди не виделся просвет, происходило что-то непредвиденное, что изменяло его жизнь, поворачивало неожиданным образом. А может быть, он сам, неудовлетворённый её течением, сжимал пружину своих сил и поворачивал в другую сторону.
Что это было, когда они нашли столь большой самородок и отдали его начальнику прииска? Случайность? Они навсегда покинули лагерь и золотой забой, в котором у них с Лёвой не было шанса выжить в течение своего срока наказания. Вместо десяти лет они пробыли в лагере два. Как он понял из дальнейшей своей жизни, случайности в этом мире – невероятная редкость.
Разумом он понимал необходимость покинуть пределы России, но не принимал её своей душой. Он просто подчинился обстоятельствам. И шаман предвидел его судьбу. В нужный момент на нужном месте появилась собачья упряжка по воле шамана.
Сохранить свою суть, пройти через испытания, через любовь, боль, потери и возродиться. Возродиться и увидеть свет. Это ли не самое сильное из всех радостей жизни?
Во время предварительного следствия в Бутырке он встретил друга, который не только помог ему выстоять и не сломаться, но разбудил его душу и разум. Через него он понял, насколько важно беречь в себе человека.
«Надо сохранить уважение к самому себе. И только через это можно сохранить уважение к Человеку. Это одна из Божьих заповедей, в этом моя духовная культура».
Человек – это несколько иное, чем люди. Человек становится Человеком своей родины, своей духовной культуры, только если он создаёт их в самом себе. Тому, у кого нет чувства родины, нельзя внушить его ничем. Родить это чувство в себе можно только поступками. Таким поступком для него стал уход на фронт и защита родины. Он не скрывался в потаённых местах тундры, не использовал своё шаманское наследство. Прежде чем получить, надо отдать. Прежде чем поселиться в доме, надо его построить. Его любовь к своим основана на том, что он всегда был готов отдать за них свою кровь. Человек всегда должен сделать первый шаг. Чтобы положить основание любви, надо начать с жертвы.
И сейчас, сидя у окна, он вспоминал то страшное время. Он вспоминал своего друга, и ему отчего-то стало очень тревожно.
Неделю тому назад он составил и заверил у нотариуса завещание. Сходил в церковь. Постоял у иконы Божьей Матери. Попросил прощения за свои грехи у иконы Иисуса Христа. Исповедоваться не стал. Зачем грузить постороннего человека своими решёнными и нерешёнными проблемами? Уж если суждено предстать перед Господом, то предстанешь таким, как есть, голеньким и ничем не прикрытым. У него был свой кодекс чести, и он считал его вполне согласованным с истинными Божьими заповедями. Он был готов ответить за свои ошибки на жизненном пути. В церковь он ходил очень редко, но не потому, что был атеистом. Просто считал свою веру и свои убеждения делом личным, никого не касающимся, не подлежащим обсуждению.
Прозрел ли он духовно к концу жизни? На этот вопрос ему трудно было ответить. Он никогда не стремился к богатству, не был стяжателем. Его никогда особенно не интересовали материальные потери и не приводили в восторг приобретения.
Он любил женщин, но бабником никогда не был. Он считал себя виноватым перед женой Юлей. Но не потому, что они много лет были в разлуке. Он изменил Юле, когда они жили в Москве. Когда это произошло, он не задумывался о своей мужской ответственности, но с годами произошла переоценка ценностей.
Где бы он ни был, как бы ни крутила его жизнь, он поступал по совести, был верен друзьям, честен в своих поступках. Так он считал. Он готов был ответить там, в другом мире, перед Богом, за свои проступки. Не мог он простить себе гибель Лизы с ребёнком. Он любил свою жену Юлю, но Валентину забыть тоже не мог.
Он услышал, как пришла невестка. Дети побежали к двери встречать ее с радостным криком: «Мама пришла»! Сын Роман принял у неё из рук сумки, помог раздеться и поцеловал.
Начались семейные предновогодние хлопоты. Все были заняты. Роман с Ниной готовили на кухне праздничный ужин. Дети ставили тарелки с угощеньем на стол в зале. Дедушка говорил детям, что куда ставить. Затем Нина достала шампанское и соки, красивые фужеры, включила гирлянды на ёлке, потушила верхний свет и зажгла свечи, пригласила всех к столу.
– Как класиво! – захлопала Людмилка в ладоши. – У нас плазник! Я люблю плазник!
Когда все устроились, довольные началом любимого праздника, дети замолчали и вопросительно посмотрели на мать и отца. Мать налила детям соки, Роман торжественно открыл шампанское, наполнил фужеры для взрослых, сказал:
– Тебе первое слово, папа.
Дед поднялся и важно произнёс:
– Ну, дети, за старый год выпьем! Поблагодарим его за радости. А если были горести, поблагодарим его за науку, – он поднял свой фужер. – В добрый час, на доброе здоровье!
Взрослые стоя выпили шипящий напиток. Сели. Все были счастливы, шутили, смеялись.
После ужина стали вручать подарки. В семье Романовых подарки в этот самый любимый детьми и взрослыми праздник вручали дважды: вечером, накануне Нового года – от старого года, родных и друзей – с хорошими пожеланиями; и утром – новогодние подарки от самого Деда Мороза. Дед Мороз оставлял свои подарки в неожиданных местах, не только под ёлкой. И это была самая интересная игра: отыскивать подарки Деда Мороза. Но радость эта ожидалась завтра. А сейчас они получали подарки, которые готовили друг другу сами, задолго до Нового года, выдумывали их заранее и хранили до поры в великой тайне.
Людмилка брала пакет или коробку, раскрывала, доставала подарок и показывала его всем. Ванюша читал открытки и отдавал подарок по назначению.
Под конец торжества дедушка с таинственным видом вручил Нине небольшую продолговатую шкатулку из резной кости.
– Это открой сама.
Нина открыла и ахнула. На тёмном бархате лежало восхитительное колье, кольцо, браслет и серьги.
– Ой! Какая прелесть! Это мне?
– Конечно, тебе. Юле с Севера привёз. Друг Лёвушка делал.
Старший Романов вздохнул.
– Боже мой, Роман, смотри! Спасибо, Михаил Михайлович. – Нина поцеловала деда в щёку. – Ваш друг умел делать такие красивые вещи!
Нина подошла к зеркалу, надела колье, вдела в уши серьги. Кольцо было впору. Она немного полюбовалась. Дети и Роман захлопали в ладоши. Нина, радостно улыбаясь, погладила рукой тонкую ажурную сеточку колье с маленькими блестящими звёздочками. Когда восторги утихли, Михаил Михайлович сказал:
– Вещь дорога своей уникальностью. Этот гарнитур отличается от других подобных вещей в магазинах тем, что золото имеет очень высокую пробу, это самородное колымское золото. И делал мастер в соответствии с семейной традицией. Посмотрите на изящный рисунок. Секреты ремесла передавались из поколения в поколение. Но и это не главное. Он необыкновенно добрый и чистый человек, знаток человеческих душ и философ. Мы очень тосковали тогда по своим жёнам, по своим семьям. Хотелось сделать неповторимый подарок от души. Я думаю, этот подарок впитал тепло и любовь. Это будет наша семейная драгоценность, пусть она передаётся из поколения в поколение и приносит удачу.
– А шкатулочка! Посмотрите, какое изящество! – Нина с восторгом рассматривала тонкую резьбу.
– Это делал мастер чукча. Резьба на моржовом клыке.
Михаил Михайлович замолчал. Перед его мысленным взором, как живая, стояла жена, Юля. Такой он увидел её впервые после своего возвращения с Севера: худенькая, смуглая, с огромными радостными и одновременно печальными глазами; лёгкими морщинками у глаз и выразительно изогнутых губ; лицо обрамлено облаком кудрявых поседевших волос. Видение становилось для него реальным. Но затем он почувствовал резкий укол в сердце. Юля на кого-то смотрела очень печально, удивлённо; потом ее образ стал удаляться и бледнеть. Издалека наплывало белое облако. И в расплывчатых очертаниях он узнал своего друга. Он приближался, черты становились явственней. Лёва ему кивал и как-то странно смотрел своими добрыми глазами. Но этот Лёва, который ему сейчас привиделся, был весь в синяках и ожогах, лицо его было обезображено глубоким шрамом.
– Что с тобой, Лёва? – крикнул Михаил Михайлович во весь голос. И этот голос был полон боли и сострадания.
– Папа, что ты говоришь? – Роман с тревогой смотрел на отца.
Михаил Михайлович тряхнул головой и виновато посмотрел на всех. Видения исчезли.
– Мне сейчас привиделась Юля, такая красивая, как живая. А потом Лёва. Он был весь в синяках и ожогах, как будто об него окурки тушили, на лице шрам. Я испугался. Ему плохо, – сказал он дрожащим взволнованным голосом.
Внезапно раздался звонок. Роман пошёл открыть дверь.
– Кто бы это мог быть? – задумчиво сказал Михаил Михайлович.
– Это почтальон принёс телеграмму. Тебе, папа.
Роман отдал телеграмму отцу.
– Наверное, от Лёвушки, – сказал отец.
Прочитал телеграмму и в ужасе сел в своё кресло.
– Так вот почему ты мне привиделся, Лёва!
Лицо Михаила Михайловича мгновенно побледнело и заострилось. Он пошатнулся, телеграмма выпала из его рук. Роман поднял телеграмму и прочитал: «Близинский скончался. Будьте осторожны. Калинин».
Праздник закончился. Старика увели в его комнату и уложили в постель. Нина с детьми ушла в детскую. Роман остался около отца.
– Рома, у меня в секретере есть толстая чёрная папка, мой дневник, воспоминания. После моей смерти её прочитаешь. А сейчас спрячь в надёжном месте.
Отец замолчал. Слова его утомили. Некоторое время он лежал молча, закрыв глаза.
– Наклонись ко мне, ближе, – прошептал он.
Роман встал на колени около кровати и наклонился над отцом.
– За моим ковром над кроватью – тайник. Там лежит шкатулка и желтая папка с бумагами, – прошептал отец. – Папку оставь, а шкатулку унеси. Немедленно… Спрячь… чёрную папку и шкатулку… вообще не дома. Сделай это… скорее. Лёву убили… Умер не своей смертью. – Отец закрыл глаза и долго молчал. Потом внезапно быстро сказал:
– Береги жену и детей, отправь их к её родителям на все зимние каникулы завтра же утром. Я скоро уйду… – Он улыбнулся. – Не хочу оставаться в памяти внуков мёртвым.
Роман не стал возражать.
– Я сделаю всё, что ты скажешь, отец.
– Могут появиться «гости» и потребовать шкатулку и записки. Никому ничего не давай и даже не намекай, что что-то видел.
С этого момента действительность перестала для него существовать. Он жил прошлым. Звал свою жену Юлю, какую-то Люсю, девочку Лизу, своего друга Лёву. Порой говорил на непонятном языке. Скорее всего, разговаривал с чукчами, у которых провёл несколько лет своей жизни.
Шаман смотрел ему прямо в глаза. Он был во всём белом: белые камусовые штаны обтягивали его худое старое тело, белая тонкой выделки оленья рубашка, любовно вышитая когда-то Пыткываной, делали его таким же значительным и строгим, как в день его ухода «сквозь облака», последний день в кругу родных и близких.
– Скоро мы встретимся с тобой, Михаил. И будем думать свои длинные думы и вести неспешные беседы. Ты понимаешь, о чём я? – сказал шаман.
– Кажется, понимаю.
– Ты помнишь Лизу? Она любила тебя.
Михаил не успел ответить. Шаман исчез, как будто его кто-то позвал.
Непроглядный туман окутал Михаила. Он шёл, не зная, куда. Ему надо было найти Лизу. Он не хотел заблудиться.
– Лиза! Лиза! – громко кричал он. Но Лизы рядом не было. Туман понемногу стал рассеиваться, и он увидел берег моря. Он ощутил себя молодым и сильным, как тогда, когда Лиза нашла его у костра на берегу океана. Всё повторилось. Лиза подкидывала в костёр ветки карликовой берёзки. Михаил не слышал её приближения. Позднее полярное солнце высвечивало каждую песчинку или камушек на берегу. А он хотел сочинить что-то значительное об океане. И потому, закрыв глаза, шептал слова неродившегося произведения. А когда открыл глаза, то был смущён и удивлён её появлением.
Она сказала ему:
– Я хочу взять тебя в мужья. Я хочу стать настоящей женщиной, но для этого мне нужен только ты. Я сказала об этом своим родителям. Ты тоже хочешь быть моим мужем. Ты любишь меня, я знаю. Пойдём домой в нашу ярангу.
Лиза взяла его за руку. Рука была необыкновенно холодной. Сердце пробило стрелой боли. Всё исчезло. Умирающий закричал, потом затих. Перед ним открылся длинный туннель, в конце которого горел яркий свет. И он быстро двигался по этому туннелю. И кто-то добрый и бесконечно светлый взял его за руку.
Михаил и Лев стояли на сопке около старого огромного деревянного креста, неведомо кем и в честь кого когда-то поставленного здесь. Путешественники оставили на нём свои росписи. Крест был пробит пулями, изрезан ножиками. Отсюда был виден узкий и длинный залив, стиснутый склонами сопок, нависающих над водой. Колдун-гора, точно жуткий замок грозного чёрного властелина, выступала адовым переплетением скалистых выступов, мрачных башен, торчащих в небо чёрных каменных пальцев.
– До сих пор не понимаю, зачем мы сюда пришли. Куда мы дальше направим свои стопы? – спросил Лев.
– Я думаю, для начала надо посетить кучку яранг, что прилепилась к склону вон той сопочки, – ответил Михаил.
– Там не только яранги, два дома видно.
– Если есть дома, значит, есть русское начальство. Я думаю, нам надо поговорить с ними. Предъявим свои документы. Скажем, что хотим на фронт.
Они внимательно осматривали окрестности.
– Гляди, там за озером виден еще посёлок. Видишь, слева речка, потом озеро, а дальше маленький посёлок. Наверное, о нём говорил Вэкэт. Пловер, кажется, так он называл.
Лёва с интересом осматривал окрестности.
– Так куда же пойдём? Лев, давай сначала определимся с нашими целями и желаниями.
– Хорошо. Но я бы хотел прежде выслушать тебя. А потом возразить или согласиться, – ответил Лев.
– Я хочу как можно скорее распрощаться с этим никчёмным существованием. Страна ведёт войну. Я не хочу быть паразитом, дезертиром. Неважно, как я попаду на фронт. Пусть это будет через лагерь, но я военнообязанный, я здоров, я должен защищать Родину, жену и детей. Мне всё равно, в какой посёлок сейчас отправиться.
– Спорить против этого трудно. Я, пожалуй, соглашусь. Но имей в виду, я иду за тобой. У нас было множество возможностей, мы могли сделать другой выбор: остаться на Чукотке и переждать войну, скрыться так, что нас ни один оперотряд не разыщет. Мы могли уйти к чукчам и жить их жизнью. Учитывая, что шаман оставил тебя на своём месте, обеспечил твою жизнь имуществом и ярангой, ты имел бы достаточную власть в этом краю. Но ты выбрал, что хотел. Не передумаешь? Нам ещё не поздно развернуться.
– Лев, всё другое – не моё.
– Тогда пошли в этот чукотский аул.
Этот шаг определил их путь. Они так и не показали свои документы. Их нечаянный спутник Дубинин уже был допрошен и ожидал своей участи. Когда они подошли к одному из домов, дверь сама открылась им навстречу, и высокий человек с большой бородой приветливо сказал:
– Я уже давно вас жду.
Начался новый этап их жизни. Не так быстро, как ожидали, они соединились с лагерем, изъявившим желание уйти на фронт.
Меня вызвали в медотдел армии, вручили предписание явиться в девятую бригаду шестого танкового корпуса. Накормили обедом и дали немного отдохнуть.
Минут через сорок в палатку вошёл майор медицинской службы, предложил следовать за ним. Мы шли перелеском. Где-то, не очень далеко, слышались разрывы снарядов большого калибра; над головой в чистом, безоблачном небе пролетали звенья самолётов. Чувствовалось приближение фронта. Я ощутил лёгкий озноб. Неожиданно мой спутник остановился и сказал:
– В бригаде работал молодой врач. Он страшно боялся бомбёжек и обстрелов. Хотел убежать от разрывов, а нарвался на свой осколок. Ему, бедняге, оторвало голову. Запомни: осколки от разорвавшихся мин, снарядов и бомб разлетаются в стороны, образуя перевёрнутый вершиной к земле «зонт». Не бегай под обстрелом, бомбёжкой. Людям ты нужен живой. Лучше прижмись к земле-матушке или пережди в окопе, канаве. Тогда только прямое попадание – смерть.
Я внимательно слушал и смотрел в его печальные усталые добрые глаза. Этот простой и мудрый, такой необходимый сейчас совет остался в моей душе надолго, на всю жизнь. Я не помню его имени, но вижу перед собой его смуглое, с крупными чертами лицо, большие натруженные руки, седой ёжик волос.
– Благодарю вас за этот своевременный совет.
Он вздохнул.
– Сын у меня погиб на фронте, – сказал он потухшим голосом. – Идём скорее.
Мы быстро пошли к месту назначения. У меня сжималось сердце от боли за этого человека, за отца, потерявшего сына. Я не говорил слов сочувствия, но он понял.
– Некогда на войне горевать. Здесь кругом смерть и боль. Думай о том, что впереди тебе надо спасать людей. Крепи своё сердце.
Меня спешно отправили в моторизованный батальон автоматчиков вместо погибшего накануне врача. В батальоне не было времени осваиваться. На лесной песчаной дороге выстраивались в колонну большие грузовые машины с открытыми кузовами. На скамейки усаживались солдаты с автоматами и ручными пулемётами. За ними подъезжали крытые брезентом грузовики с прицепами длинноствольных противотанковых пушек. Через несколько минут колонна тронулась. Я сидел рядом с шофёром. С разных сторон слышались разрывы крупнокалиберных снарядов. Над нами, на бреющем, пролетали самолёты. Я понял: совсем недавно здесь шёл тяжёлый бой. Земля кругом была изрыта окопами и глубокими воронками от снарядов. Валялись убитые лошади, разбитые машины, покорёженные танки и пушки, и наши и немецкие, перевёрнутые повозки. Пулемётные и автоматные перестрелки предупреждали – рядом передовая. Мне стало страшно.
Автоматчики пошли вслед за танками на прорыв обороны немцев. Я должен был бежать вслед, чтобы спасать раненых. Нам не было видно, что делается впереди. Началась бешеная перестрелка. Засвистели противопехотные мины. Одна мина разорвалась на бруствере ячейки около моей головы. На спину стал падать дождь из комков земли. Я ощутил панический страх. Бежать, только бежать. Мысленно я уже бежал. Но вовремя вспомнил совет моего провожатого. Не знаю, как подавил страх. На мгновение вжался в землю, вспомнил, кто я и зачем здесь. А вдруг кто-то заметил мою трусость? Горячая волна стыда обдала жаром всё тело. Я поднял глаза и увидел, что рядом лежат два солдата – связной и телефонист. Быстро подполз к ним. Они были мертвы, ещё двое ранены. Быстро перевязал их, наложил шину, жгут. Некогда было бояться. Мы поднялись на высоту и двинулись за своим батальоном. Немцы быстро отходили. Периодически выставляли заслоны из автоматчиков с пулемётами и миномётами. Раненых было много. Санитарной машины не было, – она ушла с предыдущей группой раненых. Поэтому сейчас раненых надо было отправлять на попутных машинах, которые подвозили снаряды, патроны и продукты.
Так я прошёл боевое крещение, познал войну, безжалостную грязную бойню, кровь. Раненые, убитые, человеческое страдание, израненная земля, покорёженные, вырванные с корнем деревья, пожары, разрушенные и сожженные деревни, трупы женщин и детей, стариков и солдат – бессмысленный хаос войны. Зачем, кому это нужно? Гитлер, фюрер – будь он проклят во веки веков! Почему здравомыслящая нация позволила ему превратить себя в зверей? Когда я вижу эти пережитые картины войны, холод пронизывает всё тело, волосы встают дыбом, душа наполняется ужасом и ненавистью даже сейчас, спустя столько лет. Я стараюсь прогнать эти картины.
Потом было много всякого: бои, раненые, изредка отдых. Наша санитарная машина чаще всего отправлялась в тыл с ранеными. Долго путешествовала. Мы, врачи и санитары, стремились не отставать от своей танковой бригады. Нашим транспортом мог быть и бронетранспортёр, и танк. Главное – быть в гуще боя, помогать раненым, вытаскивать их из огня, отправлять в ближайшие медпункты, госпитали на лечение.
Однажды танкисты захватили великолепный трофей – большой немецкий санитарный автобус с отоплением, медикаментами, постельным бельём, запасом пищи и дров. В два яруса в нём были подвешены носилки, для легкораненых – удобные сиденья. У нас таких машин не было. Это был праздник! Мы разместили в нём своих раненых, накормили, напоили горячим чаем.
Я попросил командира батальона выделить мне группу автоматчиков. И мы, обвешанные автоматами и гранатами, двинулись по опустевшим домам и магазинам. Жителей нигде не видно. Мы запаслись съестным для раненых. На центральной улице стояла прекрасная аптека. Мы набрали в вещмешки лекарства, настойки, пачки с травами: кровоостанавливающими, противовоспалительными, противомикробными, ранозаживляющими. Отнесли всё это в нашу чудесную санитарную машину.
Когда благополучно добрались до своих тылов, санитарный автобус отправили с ранеными в медсанбат. Оттуда его, не разгружая, отправили в госпиталь. Больше мы его не видели.
Этот бой врезался мне в память. Мы должны были выбить немцев из небольшого, но хорошо укреплённого немцами городка. На окраине города около железнодорожной насыпи возвышалась стена элеватора. Было тихо. Наши пушки заняли позиции; расчёты засуетились у пушек. Через минуту несколько снарядов полетели в элеватор. Их разрывы хорошо были видны на его бетонной стене, но он как стоял, так и стоял. Немцы молчали. Мы решили двигаться к городу. Но в это время из-за домов вылезли белые, крашенные под снег танки. Повернулась башня, раздался раскатистый выстрел, одна из наших пушек закрылась дымом разрыва. Начался ужас. Наши пушки одна за другой были разбиты. Это было как в игре, казалось ненатуральным. Кто-то рядом закричал:
– Пэтээрщики! К бою! Ложись за вагоны и по танкам огонь!
На больших пулемётных санях, запряжённых парой коней, мы понеслись к пушкам. Четверых раненых закинули в сани. Кони пошли крупной рысью. С танков застрочили пулемёты, пули рядом вспороли снег. Я увидел за цистерной раненого Лёву. Я прыгнул, обнял его за плечи, притянул к себе.
Удар! Небо опрокинулось. Стало темно и тихо. Потом пронеслась мысль:
«Отвоевался. Зачем меня убили? Меня разорвало? Почему нет боли? Где ноги, руки? Где я?».
Рядом был снег, ноздреватый от тёплой крови. «Я убит. Зачем? Кому это нужно? Неужели у всех умирающих такие глупые мысли?»
Я осторожно повернул голову в другую сторону. Рядом лежал Лёва в таком же красном ноздреватом снегу. Поле, снег и дорога. Понял – лежу на спине посередине дороги. «Танки где? Пойдут – раздавят. Надо ползти к вагонам, к насыпи. Ноги не оторваны. Я не убит». Попробовал повернуться со спины на живот. Получилось. «Ползти, надо ползти». Через некоторое время я очнулся. Подумал: «Где я? Где Лёва?» Лёва был рядом. Но мы лежали не на дороге. Я обхватил его за плечи, пополз и поволок его от дороги подальше. Опять провалился в беспамятство. Когда вновь очнулся, удивился. Место снова изменилось. Лев лежал рядом и стонал. Потом замолк. Так мы волокли друг друга. Кто очнётся, тот и тащит, как может. Я вновь потерял сознание.
Я не умер, но очнулся за колючей проволокой. Было темно. Слышалась немецкая речь. Я не помню, сколько мы лежали на голой земле за этой колючей проволокой. Не знаю, кто меня перевязывал. Временами приходило сознание. И тогда видел себя на скрипучей телеге. Рядом шагали измождённые голодные бессильные люди. Всех гнали немцы с автоматами. Куда мы двигались? Плен. Осознание этого ржавым горячим гвоздём впивалось в мозг. Я снова терял сознание. Потом был лагерь и госпиталь, где я стал работать, когда окреп. Не хочу вспоминать это время. Голод, грязь, вонь, вши, больные измученные люди и трупы. Очень много трупов. А ещё ублюдки, жестокие мерзкие ублюдки – полицаи.
Я искал Лёву, но его нигде не было. Вероятно, его расстреляли. Ведь он был евреем. Но где-то в глубине сознания была надежда, что он жив. Смутно помнилось, что была ночь. Это, наверное, Лев прошептал мне в ухо: «Прощай. Мне надо уходить. Сейчас почти все спят. Я попробую. Иначе всё равно расстреляют». Я слышал это то ли явно, то ли нет, когда лежал почти без сознания на той телеге.
Мне нужно было помочь ему выжить. Но как? Все, кого гнали фашисты по этой дороге в плен, были русскими. Не важно, кто русич, кто татарин, кто узбек, кто еврей. Ему, такому русскому, смертельная опасность грозила вдвойне: и потому, что он русский, и потому, что он еврей.
Я прошёл несколько лагерей: на Украине, в Польше, в Германии. Нас отправляли на разные работы. Лучше всего было работать в хозяйстве у немецких фермеров. Охрана над тобой не стоит. Накормят. Если удастся что-нибудь прихватить с собой, поделишься с соседями по нарам. Фрау Мазер, высокая дородная немка с круглым, слегка одутловатым лицом, и чёрными, как смоль, волосами, старалась брать на работу чаще всего меня. Мы работали на огороде. Время шло к вечеру. К дому подкатил автомобиль. Из него вышел молодой немецкий офицер и великолепная фрау. Я узнал её по тому, как внезапно забилось моё сердце. Это была она, Люська. А сердце забилось так, что внезапно потемнело в глазах, земля качнулась. Я медленно сел на землю. Я был очень слаб и не хотел попадаться ей на глаза в таком жалком виде. Фрау Мазер с сияющей улыбкой встречала гостей. А я быстро отвернулся и стал копаться в земле.
Хозяйка и гости о чём-то говорили. Потом пошли по саду. Взглянули на огород. Фрау Мазер сказала:
– На сегодня ваша работа закончена.
А Берг (это был он) спросил:
– Кто это у вас?
– Я беру в лагере пленных для помощи по хозяйству.
Я не смотрел в их сторону и думал, что меня не узнали. Однако напрасно. Берг увлечённо заговорил о чём-то с хозяйкой. А Людмила подошла ко мне. Я вынужден был посмотреть на неё. Она молчала и пристально смотрела мне в глаза. Потом произнесла одно лишь слово: «Жди». И быстро вернулась к хозяйке и Бергу. Меня с товарищем отправили в лагерь.
Через неделю фрау Мазер взяла меня в город за покупками. Я добросовестно исполнял роль грузчика. Когда она ушла в магазин, подъехала машина, открылась дверца, и Людмила поманила меня пальцем.
– Скорее! Ложись между сиденьями.
Я нырнул в машину. Думал, что мы сейчас помчимся на огромной скорости. Но Людмила дождалась фрау Мазер. Они стали оживлённо болтать. На прощание расцеловались, и мы спокойно поехали дальше. Всё это время я лежал, замерев, между сиденьями. Мы остановились около клиники.
– Я сейчас, – сказала Людмила.
Через некоторое время она вышла вместе с доктором. Он сел в машину, и мы ехали около часа. Небольшой уютный домик с палисадником приветливо принял нас. Всё просто. Мой побег был спокойным, без единого выстрела и трагедий. Я прожил у доктора неделю. За это время отмылся, слегка отъелся, стал похож на обычного человека. Людмилу я больше не видел. Доктор был приветлив, но очень скуп на слова. Через неделю он меня отвёз в Берлин. В Берлине я влился в отряд сопротивления и выполнял задания доктора, одновременно официально я был родственником и вторым доктором его клиники.
Здесь я понял происхождение братства между людьми. Мы стали братьями в своей борьбе против фашистов и фашизма; это был тот узел, который связывал людей разных национальностей, разных стран, разных убеждений в единый узел.
Ни Людмилу, ни Берга я у доктора не встречал. Но поручения мне доктор давал регулярно. Значит, были незаметные тайные каналы связи.
В годовщину смерти Михаила Михайловича приехали неожиданные гости: пожилой мужчина с родственником. Невысокого роста, черноглазый, круглолицый, с шапкой седых кудрявых волос, незнакомец был весьма обаятельным, общительным и располагающим к себе человеком. Несмотря на возраст, его глаза были детски чисты и наивны.
– Зеников Андрей Григорьевич, – представился он. Приветливая улыбка осветила его лицо. – Я хотел бы видеть Михаила Михайловича.
– Простите, Михаила Михайловича нет, – сказал Роман.
– Вы, очевидно, сын Михаила Михайловича? Отец вам ничего про меня не рассказывал?
– Нет. Я не знаю вас.
– Мы встречались с вашим отцом на прииске Фролыч на Колыме в тысяча девятьсот тридцать восьмом – тридцать девятом годах. А потом наши пути разошлись. Я пишу книгу о Колыме, и мне очень хотелось поговорить с ним. События того времени принадлежат истории, очень интересны и, я бы сказал, необыкновенны.
– Его нет.
– А где он?
– Он умер год тому назад.
– О, простите.
Зеников смотрел виновато и сочувствующе. Но уходить не собирался.
– Может быть, вы всё-таки уделите мне немного времени? Мы с племянником так далеко ехали…
– Да, конечно, проходите.
Роман обратил внимание на племянника. Он был совершенно не похож на своего дядю.
Высокий, худой и жилистый мужчина около сорока лет, глаза серые, почти стальные, и ни тени улыбки на суровом лице. В отличие от дяди он всё время молчал.
Гостей радушно приняли, усадили за стол, накормили. За ужином Андрей Григорьевич говорил о далёком прииске Фролыч.
– Вы себе не представляете жизнь на этом прииске. Отец когда-нибудь рассказывал о своей жизни на Колыме?
– Нет, он не любил рассказывать про лагерь. Просто мы знали, что он был осуждён в тридцать восьмом и попал на Колыму. Вы тоже были осуждены?
– Нет, меня с женой угораздило завербоваться. Я работал в правлении прииска. Жизнь на Севере трудна, поэтому, наверное, ваш отец и не рассказывал о своих странствиях.
– Он рассказывал про тундру, про шамана, который его с другом спас от смерти.
– Вот видите, это же необыкновенно интересно. А какие-нибудь записи он не оставлял?
– Нет! Мой отец всю сознательную жизнь был занят только одним – своей работой. Он ведь медик. И я тоже медик. Вот на эти темы мы больше всего и говорили. Извините, сейчас уже поздно. Нам надо уложить детей. Нина, ты иди к детям. Где вы остановились, Андрей Григорьевич?
– Боже мой, мы не подумали о ночлеге! Торопились к вам попасть, поговорить с вашим отцом. Я ни о чём не мог думать, предстоящая встреча меня очень волновала. Надо скорее идти в гостиницу. Вы можете нам посоветовать, где лучше остановиться?
– Боюсь, что в это время попасть в городскую гостиницу в номер будет трудно. В ТНЦ[1] какой-то симпозиум. У нас свободна комната отца. Вы можете отдохнуть в ней, если вас устроит. А каковы ваши планы на завтра?
– Безусловно, устроит комната. Спасибо. После ужина выходить опять на мороз не хочется. Завтра мы, очевидно, уедем домой в Москву. У меня договор с издательством. Время поджимает, – ответил Зеников с достоинством.
– Спокойной ночи, – пожелала Нина гостям. – Желаю хорошо отдохнуть.
Роман проводил гостей в свободную комнату. Достал из комода комплект чистого постельного белья и положил его на диван.
– Вот вам постель. Располагайтесь, пожалуйста, на диване. Пройдите в ванну, примите душ. После длинной дороги не мешает освежиться. Кровать отца мы пока не трогаем. Раскладывайте диван. Он достаточно широк. Спокойной ночи.
– Большое спасибо. Мы с дороги устали. Будем спать как убитые, – ответил Зеников.
Роман вернулся в прихожую и хотел позвонить. Но телефон молчал. «Интересное кино: телефон молчит. Надо обязательно завтра отремонтировать», – подумал он и пошёл спать. День был трудным. Он устал. О давнем предупреждении следователя он не вспомнил.
Неожиданно легко гости оказались в нужной комнате. Они огляделись.
– Ты, офуярок, че притащил меня сюда? Хрена тут шурудить? Нищета!
– Брось ругаться, Копчёный. Хочешь разговаривать, говори человеческим языком, не оскорбляй меня. К тому же я по фене не ботаю. Тебе доктор объяснял. Объяснял тебе доктор?
– Ладно, хрен с тобой.
Всем своим видом Зеников показывал, как он доволен. Он улыбался, потирал довольно руки.
– Ну, че ты лыбишься? Чего шары вытаращил? Можно подумать, клад нашёл.
Зеников перестал улыбаться. Оглядел бедные стены уважаемого медика: кровать с металлическими спинками, над ней древний немудрящий ковёр, письменный стол, потёртое кресло, старый деревянный секретер, платяной шкаф, в углу громоздкий раскладной диван. На полках книги в основном по медицине и стопка старых медицинских журналов. Радостное возбуждение сменилось недоумением.
– Куда-то же делось это богатство? Я сам видел четыре больших шкатулки с золотыми самородками и изделиями. Близинский делал кольца, серьги, браслеты, колье. Берг разделил всё на четыре части и каждому выделил долю. Себе взял две и удрал в Америку перед самой войной. Близинский тоже жил вроде не очень богато. А как тряхнули, золотишко и даже камушки посыпались. И шкатулка та колымская была жива. Жива шкатулка!
– Но он же шмуль и ювелир. А у этого жида вы не спрашивали, когда пытали, про его подельника?
– Конечно, спрашивали. Он сказал, что Берг всё своё увёз с собой: две шкатулки и ящики с золотыми самородками. Шкатулка Романова в самолёте осталась. Романов был ранен пограничниками при входе в самолёт и упал за борт, а друг его Близинский выпрыгнул вслед за ним из самолёта. Выпрыгнул вслед за Романовым из самолёта, понимаешь! Вход быстро закрылся, самолёт взлетел под носом у пограничников. Пока пограничники смотрели на улетающий самолёт, друзей забрали чукчи, которые в это время мчались на собаках через поляну. Пограничники сразу и не врубились. Видел кто-то мельком, что что-то выпало из самолёта. А что или кто, не разглядели. Только потом, когда самолёт улетел, осмотрели место и разглядели след от нартов. Чукчи сказали пограничникам, что они подобрали два трупа и похоронили их в яме. Даже яму показали и кровь на снегу.
– Ну, так и что ты шухер поднял? И откуда ты про всё это знаешь? Как будто там был.
– Близинский рассказал. Да не верю я в это! Я видел в щелку в стене, как они складывали свои шкатулки в рюкзак. А он был за плечами. Сам посуди, он же не мог в дверях снять этот рюкзак, пока не прошёл по салону самолёта.
– Отчего же ты, старый мудак, больше тридцати лет молчал?
– Я же не был с ними рядом, когда самолёт взлетал. А доктор узнал от пограничников, что эти двое закончили свой земной путь.
– Закончили свой земной путь! – передразнил Копчёный. – Интеллигент вшивый! Ну а на том месте, где они закончили свой путь, вы с доктором не могли шмон устроить?
– Конечно, не могли. Пограничники сказали доктору, что мимо мчались чукчи на собаках. Они их подобрали и умчались в тундру. Доктор очень переживал. Но у чукчей не пойдёшь спрашивать шкатулки с золотыми самородками. Пограничникам эти два трупа были до лампы. Тем более зэки. Пограничники вроде проверяли, ходили к чукчам. Шаман сказал, что они их похоронили. И даже яму им показали. Я же тебе только что рассказал!
– А как ты узнал, что они живы?
– Я случайно в Москве год тому назад встретил этого ювелира и узнал его сразу, хотя много лет прошло.
– Ну а он, он узнал тебя?
– Да как он узнает? Я же на него в щелочку смотрел, когда наблюдал за ними по поручению доктора. А он меня, почитай, ни разу и не видал. Я его и выследил. Узнал, где и как живёт. А на следующий день мы ему помогли освободиться окончательно от того колымского груза. Естественно, ещё кое-что прихватили. Хорошо, что мне письмо на глаза попалось.
– Какое письмо?
– Письмо из Томска от Романова. Не врубаешься, что ли? От старика, который умер. В этой комнате жил. Адрес этот я взял там.
– Так надо было сразу, в тот же день заявиться, по горячим следам.
– В тот же день из Москвы в Томск? По горячим следам нас здесь менты могли сразу изжарить. В Москве они нас чуть за пятки не схватили. Я вернулся взять письма, на них мои пальчики остались. А там уже менты. Выждать надо было. По этому адресу они нас в первую очередь ожидали. Ожидали они нас по этому адресу в первую очередь, – сказал Зеников раздельно. – А я не догадался взять эти письма с собой сразу. Увидел адрес и обрадовался. Взял один конверт и только потом сообразил, что оставил ниточку ментам.
– Ну а сейчас? Не будет ли нам хреново?
– Да забыли они давно. Думаешь, целый год помнить будут? У них других дел невпроворот.
– Роман сказал, что это комната его отца. Давай шмонать пол и стены. Может быть, есть тайник?
Они плотно прикрыли дверь и включили свет, огляделись.
– Начнём со стен. Пол надо простукивать, а стены можно тщательно осмотреть.
– Кудряш, тайник может быть за картиной или за ковром. Лезь, снимай картину. Будем шнырить.
– Погоди, надень перчатки, и я надену. Наследить нельзя. Я целый год носа не высовывал, потому что на письмах мои пальчики остались. Лезь ты. Я не достану, высоко висит.
Они надели перчатки и принялись искать тайник. Копчёный поднял картину. Но никакого тайника не обнаружил. Залезли на кровать и стали поднимать ковёр.
– Есть! – чуть не закричал Зеников.
– Тихо, ты, падла! Разбудишь хозяев.
Сейф был закрыт, и им пришлось повозиться, прежде чем его крышка открылась.
– Смотри, какая-то папка. А шкатулки нет. Но если есть сейф, значит, в нём что-то было серьёзнее бумаг.
Кудряш посмотрел на Копчёного торжествующим взглядом.
– Чего лыбишься, как будто уже всё дело в шляпе?
– Придётся здорово тряхнуть этого Романа. И делать это надо сейчас, пока мы здесь и нас не попросили оставить этот дом. Иди, тащи его сюда. Вырубишь, скрутишь его и заклеишь рот.
– Не учи. Сам знаю.
– Давай договоримся. Сначала разговариваем мирно. Если не поймёт, тогда применим всё остальное. Ты, конечно, спец своего дела. Но надо понимать, он не должен отдать концы прежде, чем мы получим нужный ответ. И он не должен орать от боли. В наших интересах, чтобы жена и дети спали. Шума меньше. Да и соседи могут услышать.
– Ладно. Ты пока старший. Но помни, что нам шеф приказал, свидетелей не оставлять, – ответил Копчёный.
Кудряш остался на месте, а Копчёный через минуту притащил Романа. Усадил его в кресло. Прикрутил руки и ноги изолентой. Заклеил рот пластырем. Сел, довольный своей работой, напротив.
– Подождём, пока очухается.
– Долго ждать?
– Да минут пять или меньше.
Роман очнулся от сильной боли в шее. Потрогать рукой заболевшее неизвестно почему место не удалось, рука не слушалась. К тому же почему-то горел яркий свет. Роман открыл глаза и увидел себя сидящим в отцовском кресле со связанными и прикрученными к креслу руками и ногами. Хотел спросить, в чём дело. Но рот был заклеен. «Да, здорово я попался, – подумал Роман. – Отец не зря предупреждал. И следователь говорил, чтоб непременно позвонил. Шляпа!»
– Ну, вот и очухался. А теперь слухай сюда. Твоя шмара и дети спят. Будешь кричать, недоносок, разбудишь, им плохо будет. Поэтому сиди смирно и не рыпайся. Отвечай на поставленные вопросы. Я сейчас открою хавальник. Разевай его, только когда спросят.
Копчёный сдёрнул липкую ленту со рта.
– Спрашивай, Кудряш.
– В стене под ковром мы нашли сейф. Он почему-то пустой. Вернее, там была какая-то папка с бумагами. Но если был сейф, значит, в нём что-то было более существенное, чем эта папка с трухлявыми бумагами. Что там было?
– А вы почему шаритесь по комнате? Вас положили отдыхать, а вы сейфы ищете.
– Слышь, Кудряш, он не понимает. Дай я ему объясню.
Копчёный подошёл к Роману особой мягкой походкой блатного кота, картинно взял его за подбородок.
– Подожди, Копчёный! Слушай, Роман, мы пришли не затем, чтобы отдыхать в комнате твоего отца. Мы пришли за шкатулкой. Ты знаешь, за какой шкатулкой.
– Никакой шкатулки я у своего отца не видал. Тем более, не знаю ни о каком сейфе. Вы что-то путаете. Где вы видите здесь сейф?
– Копчёный, покажи ему.
Копченый встал ногами на кровать и содрал ковёр.
– Теперь видишь?
Роман воззрился на сейф, как будто впервые его увидел.
– Отец перед смертью ничего тебе не передавал?
– Нет.
– Ты дурочку не валяй, – вмешался Копчёный. – От нас не отвертишься.
Копчёный стал медленно доставать из чемодана орудия пытки. Последней вытащил финку. Зеников повторил вопрос:
– Ну, так что было в сейфе? Учти, ты не один. У тебя жена и дети рядом. Мы из тебя вытянем всё, что нам надо. Или ты хочешь, чтоб твоей жене паяльником личико подправили?
Роман похолодел. На волоске жизнь не только его, но и семьи. Что бы ни было в той шкатулке, провались она пропадом, а рисковать семьёй он не намерен.
– Я скажу вам то, что знаю. Но вы должны мне поклясться, что семью не тронете. Обещаете?
– Обещаем, – сказал Зеников.
– Нет. Не так. Вот сначала ты. – Роман кивнул на Копчёного. – Говори: Христом Богом клянусь, что не трону семью, если узнаю правду о том, что было в сейфе. Повтори.
– С чего я тебе должен клясться, интеллигент паршивый? – Дальше последовало выражение, очевидно, выражавшее отношение Копчёного к предложению Романа.
– Поклянись, Копчёный, что тебе стоит? Быстрее всё узнаем, – постарался убедить Кудряш.
– Так он же требует Христом Богом поклясться!
– Ну и что? Ты же всё равно неверующий.
– Это как посмотреть. Ну да ладно, семью можно и не трогать при случае, если он скажет правду. Только он тоже должен поклясться Христом Богом.
– Я поклянусь и скажу, если вы поклянётесь. А нарушите клятву, Бог накажет. Это уж точно.
Копчёный произнес клятву.
– Ну, это… Христом клянусь, не трону твою семью, если скажешь правду о шкатулке. Всё. Понял.
Роману было важно, чтобы бандиты поверили ему. А серьёзное отношение к такой клятве Копчёного утвердило его в правильности своих действий. Но теперь Кудряш вызывал у него недоверие. И он ясно вспомнил предупреждение следователя о том, что подозреваемый им человек не вызывает отрицательных эмоций. «Шляпа!» – обругал он себя ещё раз.
– А теперь ты, – сказал Роман Зеникову.
Зеников повторил:
– Я клянусь, Христом Богом клянусь, что не трону семью, если узнаю правду о том, что было в сейфе.
Наступила очередь Романа.
– Я клянусь, Христом Богом клянусь, что говорю правду. Я не знаю, что было у отца в сейфе. Я знаю только то, что там действительно была шкатулка. Я ее не открывал. Отец просил перед смертью её спрятать, и я спрятал.
– Где? – спросили гости хором.
– Сейчас её не найти. Я спрятал её на даче, зарыл в землю. Причём не на своей, а на соседской, заброшенной. Отец велел спрятать надёжно. Сейчас зима. Здесь Сибирь. Морозы в этом году жестокие. Земля промёрзла на полтора метра. Шкатулку откопать можно только весной, когда сойдёт снег.
Такой неожиданный ответ выбивал почву из-под ног бандитов. Убить хозяина не выходило. Оставлять в живых было нельзя.
– А твоя жена знает об этом?
– Нет. Отец мне сказал, чтобы я ей ничего не говорил. Меньше знает, спокойней спит.
– Это точно. Только вряд ли ей придётся спать спокойно. Пиши ей письмо и пойдёшь с нами, – распорядился Кудряш.
– Не вмешивайте её. Вы мне обещали.
Копчёный загоготал.
– Ишь, как заботится о своей бабе! Если я поклялся, значит, не трону.
– Тихо, ты! Пусть она спит. Тревожиться будет, когда наступит утро. А мы к тому времени будем далеко, – сказал Кудряш.
– Как я буду писать со связанными руками?
– Копчёный, развяжи ему руки. Я покараулю.
Кудряш и Копчёный подвинули кресло с Романом к столу. Кудряш встал перед столом и направил оружие Роману в лоб.
– Когда умер отец? Зимой? – спросил Зеников.
– Зимой. В январе, после Нового года.
– Ну, так что ты заливаешь? Или в прошлом году земля не была мёрзлая? Как ты яму для шкатулки копал? Говори, а то шлёпну!
Зеников выразительно покачал пистолетом у Романа перед глазами.
– Я её сначала унёс на работу, поставил в сейф с лекарствами. А летом перепрятал. В отпуск уходил, кабинет на ремонт ставили, а потом в нём другой врач работал.
– Теперь, Копчёный, развяжи одну руку.
– Как я развяжу одну руку, когда они вместе прикручены?
– Развяжи две руки! Слышь, Роман, одно движение не туда – и я стреляю.
– Понятно.
Копчёный освободил руки.
– Что писать?
– На первом листе нарисуй план участка и как найти шкатулку. Всё должно быть понятно. На втором листе напишешь прощальное письмо жене. Если что укажешь неверно, расплатятся твоя жена и детки.
«Кончать будут, – подумал про себя Роман. Холодом охватило тело, заныло сердце. – Стоп. Время надо тянуть и не трусить».
Тихий шорох за дверью. Роман понял, что Нина проснулась. А она действительно проснулась и услышала ставший уже громким разговор. Она тихо босиком подошла к двери и увидела в щелочку Зеникова с пистолетом. Первым побуждением было закричать. Но она закрыла рот руками и стала лихорадочно думать. «Дети. Дети должны спать». Очень тихо она прошла в прихожую. Подняла трубку телефона, но телефон молчал.
Роман стал чертить ручкой план, писать названия, пояснять.
– Ехать надо на электричке до станции Каштак. Общество «Пчелка». Наша дача номер сорок девять. Напротив дача заброшенная. Там всё травой заросло. Перед крыльцом растет на грядке бадан. В конце этой грядки я выкопал яму. В неё и закопал шкатулку. Надеюсь, не заблудитесь. Найти проще простого.
– А что это такое – бадан?
– Растение с большими кожистыми листьями.
– Как мы его узнаем?
– В справочнике посмотрите, у людей спросите про бадан. Времени до весны достаточно, чтобы выяснить. Да его и так сразу видно, на грядке только листья большие и круглые, они даже под снегом зелёные.
– Брось, Копчёный, приставать к человеку, – остановил его Кудряш.
– Ладно, пущай письмо сочиняет.
– Пиши письмо жене, – потребовал Зеников.
Роман подвинул к себе лист и написал:
«Милая жёнка, не хочу тебя будить. Я уезжаю с нашими гостями ненадолго. Приеду, всё расскажу. Не волнуйся. Роман».
– Всё.
Копчёному стало интересно, что Роман так быстро написал жене. Он подошёл к столу и встал рядом с Зениковым. Слегка наклонился.
«Надо перевернуть на них стол», – подумал Роман. Мозг его лихорадочно работал. «Нет, пока рано. Они же не понесут меня на руках. Попробую убедить освободить ноги. У них оружие, они должны быть уверены в себе».
– Годится.
– Теперь одевайся и тихо линяем. Электрички ходят зимой в направлении дачи?
– Ходят. Но идти надо по пояс в снегу большое расстояние. От электрички зимней дороги нет. Да и копать сейчас невозможно.
– Это нам невозможно. А ты пойдёшь впереди. Дорогу проложишь, и копать будешь сам, – ответил Зеников.
– Ноги развяжите. Или нести собираетесь?
Копчёный наклонился и разрезал путы на ногах. Когда он поднимался с коленок, Роман двинул ему ногой по зубам и одновременно перевернул стол на Зеникова. Кудряш не ожидал удара и со всего маха упал навзничь на спину, сильно стукнулся головой о пол. Пистолет выстрелил вверх, отлетел и ударился о стенку. Роман перепрыгнул через упавший стол и успел схватить оружие. Не раздумывая, он выстрелил в поднимающегося Копчёного. Тот упал и больше не двигался.
– Встать! – скомандовал Роман Зеникову. Раздался звонок и стук в дверь.
– Нина, открой скорее дверь!
Вошли следователь и два милиционера.
Огарёв был встревожен. Оглядел место сражения: перевёрнутый стол, убитого на полу, жалкого Зеникова под дулом пистолета.
– Ну, как, туго пришлось? А этот что, получил всё сполна?
Огарёв подошёл к Копчёному.
– Метко стреляешь, Роман.
– Да это я с перепугу. У меня был только один момент. Я подумал: сейчас или никогда.
– Мы стоим, прислушиваемся. Дверь закрыта. Ломиться или звонить нельзя. Мало ли что у вас происходит. Услышали выстрел. У меня сердце оборвалось. Надо звонить. Просто так дверь не выломаешь. А тут второй выстрел! Ты не представляешь, как я испугался, – сказал следователь.
– У меня не было другого выхода. Или я его, или они меня. Первый выстрел Зеникова прозвучал в тот момент, когда я на него стол перевернул. Он стрелял в меня и промазал. А потом уж я схватил оружие и наугад выстрелил в Копчёного, когда он поднимался с пола. Я его по зубам ногами двинул. Он на корточках сидел, мне ноги развязывал. Положение неустойчивое. Я этим воспользовался. Они меня хотели вывести на улицу и там в расход пустить. Так ведь, Андрей Григорьевич?
– Да, так, – ответил Зеников.
– А телефон? Почему не звонили? – спросил следователь.
– Телефон молчит, отключен, – сказала Нина. – Я хотела звонить, когда проснулась и увидела, как этот, – она показала на Зеникова, – размахивает пистолетом у Романа перед носом.
– Ты смотри, успели подготовиться, – отметил вполголоса Огарёв, – отрезали телефон.
Роман подошёл к следователю.
– Как это тебе удалось, Роман?
– Сам не знаю, как. Понял, что выведут и прикончат. Услышал шорох за дверью. Испугался, что Нина проснулась и вся семья может пострадать. Они же свидетелей не оставят. Вот и сделал отчаянный цирковой трюк. Одному в зубы ногой дал со всего маху, когда он от пут мои ноги освободил, на другого стол перевернул. Оружие вовремя в руки попалось. Я же говорю, у меня был только один момент.
– Роман, что они требовали?
– Спрашивали записи отца о Колыме, шкатулку с драгоценностями, как я понял.
– Ты знаешь, что это за шкатулка?
– Отец перед смертью в Новогодний вечер подарил жене гарнитур. Нина, покажи следователю! Отец сказал, что он очень дорогой и принадлежал матери. Делал его Лев Близинский, специально для мамы. Очевидно, он хранился в этом сейфе. Ещё в сейфе лежала вот эта папка. Они сказали, с дерьмовыми бумагами.
– Мы целый год этих подонков искали, обнаружили буквально перед отъездом. Вели их от Москвы до станции Тайга. Там они ждали кого-то. Может быть, шефа, а может быть, проверялись, нет ли хвоста. Когда они пришли к вам, мы ждали звонка, как с тобой условились. Звонка нет и нет, и вдруг сигнализация сработала.
– Я как-то не подумал на этого. Он такой симпатичный старик, – пояснил Роман, – сказал, что книгу о Колыме пишет, договор с редакцией. Приехал с отцом поговорить. Ну, мы их накормили и оставили у себя переночевать. Одним словом, я прошляпил. А телефон не работает.
– Всю жизнь проскальзывает этот «симпатичный». Скользкий он и мерзкий. Мы его давно ищем. Он на Колыме с фашистским шпионом работал. Тот скрылся в последний момент. В сорок восьмом принимал участие в диверсии в Магаданской бухте в Охотске. Расследование было долгим. Он сумел скрыться. С поличным первый раз взяли, – ответил следователь. – Ну, ничего, теперь не отвертится.
– Он старый уже. Дед, в могилу возьмёшь золото? Зачем оно тебе? Зачем человека убили? – спрашивал Роман.
Зеников молчал и по привычке жалобным чистым взглядом смотрел на окружающих.
Нина принесла шкатулочку из моржовой кости и показала следователю драгоценности. Огарёв погладил большим пальцем шкатулку, открыл, посмотрел, поцокал языком. Отдал шкатулку Нине.
– Очень красивая вещь. Папку я заберу. Ознакомлюсь.
Милиционеры к этому времени вывели Кудряша – Зеникова и убрали труп Копчёного.
– Может быть, чайку выпьете? – сказала Нина. – У меня уже готов.
И она подала тонкую фарфоровую чашку. Огарёв принял её, обхватив холодными пальцами.
– Не откажусь.
Выпил чай. Поцеловал у Нины руку.
– Роман, ты в рубашке родился.
– Это уж точно.
– Прощайте! – сказал Огарёв и быстро вышел.
Ранней весной Роман извлёк из тайника тяжёлую шкатулку и чёрную папку отца. Шкатулка сразу вызвала у него мысли о золоте. Уж больно она была тяжела. Он не стремился её открыть, хотя уже прошёл год со дня смерти отца. Тяжёлая шкатулка наводила его мысли на нечто подобное. Но всё равно, когда открыл, шкатулка повергла его в величайшее смущение – она была заполнена золотыми изделиями и самородками. Сверху лежало завещание отца, заверенное нотариусом, и письмо. Вот оно.
«Дорогой сын!
Закончились труды моей жизни, ушли любовь и друзья. Но жизнь продолжается. Ты и мои внуки, а затем дети моих внуков и внуки моих внуков – всё это моё продолжение.
Я не печалюсь. Моя жизнь была полна всяких событий: радостных, трагических, печальных, интересных. Ты обо всём узнаешь, когда прочтёшь мои записки. Не суди меня строго. Я жил и в каждый момент старался быть честным с собой и людьми, с которыми меня свела судьба. Берёг чистоту сердца перед Богом.
Содержимое шкатулки должно стать состоянием семьи. Ты не имеешь права от неё отказаться. Я тебе не позволяю, слышишь. У тебя есть дети и будут внуки. Они должны получить образование, достойные условия жизни и свой родовой дом. Да, я хочу, чтобы ты построил для семьи большой дом, родовое гнездо. И чтобы креп наш род.
Я не считаю себя должником перед правительством и государством. Я был осуждён без вины, унижен, лишён семьи и близких, лишён счастья и нормальной человеческой жизни много лет. Я скитался среди чужого народа. Я прошёл фронт и был сослан снова на Колыму. Не было во мне корысти. Вы, мои дети, моя жена Юля, были брошены, лишены моей заботы. Двойная ноша легла на плечи матери. И я хочу, чтобы мои дети жили достойно и имели благородные и достижимые в этой жизни цели. Я верю, что ты сумеешь употребить всё с толком. Я люблю тебя, мой мальчик. Будь осторожен и мудр. Прощай.
Твой отец».
Рядом лежал ещё один листок, исписанный убористым почерком. Роман открыл его. Боже мой, стихи! Он никогда не знал, даже не подразумевал, что его отец пишет стихи. А между тем они помогали понять внутреннюю суть отца, и были ему своеобразным наказом:
Роман задумался. Глубочайшая аллегория с жизнью отца.
Он внимательно прочитал чёрную папку отца.
Ему открылось, как тесно жизнь простого человека переплетается с происходящими в стране в конкретный исторический промежуток времени событиями. Закон, власть, войны, освоение новых земель, все значительные и незначительные события по-разному влияют на судьбу отдельного человека. А был ли его отец таким уж простым человеком? Он не мог однозначно ответить. Но понял, что как бы ни складывались исторические события, какими бы ни были закон и власть, самое важное – счастье каждого человека. Колыма хранит свои тайны, истории жизни, истории смерти.
Навигация заканчивалась. Пароход «Феликс Дзержинский» доставил свой груз в бухту Нагаево. Трюмы, битком набитые пересыльными, открылись. Многие были ещё в военной форме, но с сорванными погонами. Нас вывели на палубу, построили, пересчитали. Недосчитались. Кто-то остался в трюме парохода. Условия перевозки не всем были по силам. Голод, скученность, духота. Народ ехал агрессивный. Неосторожное слово могло стоить жизни. Основная масса пересыльных – украинцы, западники, националисты, бывшие полицаи, власовцы, бандеровцы, предатели, фашистские прихвостни. Соседство не из приятных.
Я молчал и делал вид, что ослаб. Нас быстро погрузили в машины и повезли на прииски, в колымские посёлки. Сгружали прямо у дороги с приказом не расходиться, ждать распределения и расселения. Никакой охраны не было. Людей с машины, на которой везли меня, высадили на дороге около посёлка Кадыкчан[2]. Из своего колымского прошлого я знал, что это центр Аркагалинского угольного комбината. Дальше будут только шахты и несколько приисков. Я решил остаться здесь, определиться, не дожидаясь распределения и расселения. Работать в шахте я не хотел. Мне надо было вырваться из этого окружения. И я решился. Сразу же отошёл в сторону, зашёл за ближайший куст и двинулся в сторону посёлка. К счастью, меня никто не окликнул. Я пересёк дорогу и постучался в первые попавшиеся двери. Вышла женщина, изрядно пьяная, нечёсаная; от неё несло перегаром, одета она была в непонятную смесь мужской и женской одежды. (На ней было мятое грязное платье, из-под которого виднелись мужские старые брюки.)
– Ну, чего тебе надо? – спросила она и икнула.
– Где у вас правление? В какую сторону идти? – спросил я.
Женщина махнула рукой на дорогу, идущую в сторону от центральной трассы.
– Это Старый Кадыкчан. Здесь работяги живут. Начальство на Новом. Иди по этой дороге. Там увидишь.
Я повернулся и пошёл. На что я надеялся? Не знаю. Мне было очень паршиво. Я просто не мог больше находиться среди этих. Мог просто возмутиться, взорваться и погибнуть ни за что. А надо было жить. Почему-то именно в этот момент хотелось жить свободно, независимо, счастливо. Хотелось встретить своих, российских, людей. Я был по горло сыт фашистами. Меня переполняла любовь к своей земле. Я знал, что в этом краю есть люди, для которых Родина – не пустой звук. И я пошёл по дороге на Новый Кадыкчан. Очень скоро увидел посёлок – чистый и привлекательный. Здание Правления узнавалось сразу: двухэтажное, перед ним была свободная площадь, широкое крыльцо с колоннами и навесом. Ясно, здесь обитает начальство. В то время на Колыме было в основном два типа зданий: длинные деревянные одноэтажные бараки с завалинкой для тепла и небольшие деревянные домики на одного или двух хозяев, строились для семейных, их называли уважительно коттеджами. Это здание отличалось несколько большей солидностью и даже красотой.
Я не знал, сколько времени. Очевидно, уже наступил вечер, и рабочий день кончился. Солнце в это время года заходило на два-три часа. В двенадцать ночи было совершенно светло. Но я был уверен: начальник ещё не ушёл. Меня охватила радость, предчувствие удачи. Медиков на Колыме всегда было маловато. Я зашёл в здание. В конце длинного коридора солидная дверь, постучался и, не дожидаясь ответа, вошёл.
Большой стол буквой «Т» внушительно стоял посреди кабинета. Чуть в стороне от него, за небольшим письменным столом, сидел человек. При моём появлении он встал. Он был большой, высокий, коренастый. Меня поразили глаза: серые, стальные, вначале холодные, затем удивлённые – живые глаза мыслящего человека. Он молчал, не спрашивал, просто ждал, когда я объясню своё появление. Молчание становилось неловким. Я испытал потребность противопоставить этому молчанию что-то реальное, как-то выразить себя. Я смутился и начал говорить, слегка заикаясь.
– Меня зовут Романов Михаил Михайлович. По образованию я врач. Служил в армии. Раненый попал в плен. Вы знаете, наверное, на дороге около Старого Кадыкчана выгрузили две машины с переселенцами. Среди них много фашистов. Я не могу работать в шахте. Не потому, что это тяжёлая работа, а потому, что среди ссыльных много бывших полицаев, разных фашистских прихвостней. Причины моего прихода к вам очевидны: я не могу больше находиться среди них. Мои действия незаконны и наказуемы. Но если здесь есть медицинский пункт, больница или клиника, возьмите меня. У меня большой опыт. Я буду полезен.
Я замолчал. Выглядел я, видимо, ужасно: грязный, в рваной солдатской форме. Возможно, трюмная вонь за три дня пути ещё не выветрилась.
Как я узнал позднее, это был начальник Аркагалинского угольного комбината Поповиченко Виктор Александрович. Он молча меня разглядывал. Я уловил недоверие, затем интерес и даже сочувствие в его глазах. Моё признание должно было иметь вес. Не отрываясь, я смотрел в его глаза и не знал, что ещё сказать. Просто улыбнулся. И вот тут произошло чудо. Человек провёл рукой по лбу, посмотрел мне в лицо, и, к моему изумлению, тоже улыбнулся. Улыбка растворила молчание, как солнечный свет растворяет ночную темь. Ещё не было сказано ни слова. И в то же время всё было решено. Что-то решив про себя, он спросил:
– А документы у вас есть? Ну, хоть какие-нибудь?
У меня были документы. Я их хранил в кармане трусов, чтобы никто не забрал. Карман пришил давно. Знал, что когда-нибудь понадобится. Это были военные документы. Я их не предъявлял в органах фильтрации, боялся, что по ним может открыться моё прошлое зэка и побег.
– Простите, чтобы достать документы, мне надо раздеться. Они у меня там.
Я указал большим пальцем руки на брюки.
– Понятно. – Он слегка улыбнулся. Откинул занавеску на стене за собой. Указал на дверь. – Можете достать документы и облегчиться, если надо.
Я зашёл, достал документы и попутно получил облегчение. «Что значит начальство! Отдельная уборная. Удобно и незаметно», – подумал я.
– Вот они. Я их получил в своём батальоне. Прятал и берёг на такой случай… Но это мои документы военные, ещё до плена. Если вы меня возьмёте, я вам всё по чести расскажу.
Теперь я обращался к нему как к соучастнику. Он это понял. Спасение другого человека – повод для радости. Он улыбнулся ещё раз и сказал с долей иронии:
– Значит, вас надо не только взять на работу, надо дать жильё и ещё как-то защитить. – Он критически осмотрел меня с ног до головы. Моя грязь ему не понравилась. – Прежде всего, вам надо посетить баню. Одежду банщик выкинет в топку, вам принесут другую, чистую. Комната в общежитии, пожалуй, найдётся. Спецпоселенцам выдадут паспорта и карточки. Затем я вас приглашаю к себе на ужин. Кто останется здесь, меня не минует. У вас фамилия не менялась?
– Нет, – ответил я.
Мы вышли. Я не могу описать свою радость. Я шёл рядом с вольным русским человеком, я дышал свежим воздухом. Фашистов, этих струпьев на теле человеческом, рядом не было. Через несколько минут я буду мыться чистой и, может быть, горячей водой. Эти простые человеческие радости – невероятное, неоценимое счастье. Мне дали мочалку, мыло. Я наливал в таз горячую воду и тёр, тёр, тёр своё тело. Ещё никогда вода не была так ласкова, так живительна, так любима и необходима. Я погружал свою голову и лицо в таз с водой, смеялся, я любовно гладил эту воду, окатывал себя водой из таза, снова наливал, снова обливался. Чистое полотенце было душисто и доставляло мне удовольствие каждым своим прикосновением. Я ощутил любовь к своему чистому телу. Выданная одежда была великовата. Я был крупным мужчиной, но Поповиченко крупнее. Очевидно, одежда принадлежала ему. Но это неважно. Я вышел. Банщик закрыл своё заведение на замок. Он хохотал.
– Я видел, как ты мылся. Кожа-то цела? Теперь пойдём, начальник велел тебя привести к нему домой.
Мы пришли к небольшому дому на краю посёлка. Дверь открыла полная смуглая женщина с большим круглым лицом и огромными карими глазами. Гладкие тёмные волосы разделены на прямой пробор, заплетены в две толстые косы, уложены в тугой узел сзади. Это была жена Поповиченко. Неторопливые движения, плавная речь, тёплая, чуть заметная улыбка в уголках губ. Стол для ужина был уже накрыт. За столом сидели две дочери-школьницы. В доме царило счастье, понимание, любовь. Я это почувствовал сразу, как только перешагнул порог. Впоследствии я много раз бывал в этом доме. И как друг, и как врач. Меня всегда поражала обстановка взаимопонимания и полного уважения друг к другу членов этой семьи. Девочки обожали мать и отца. Они родились на Колыме. Виктор и Оксана сбежали от родителей. Им было по семнадцать. Они любили друг друга, а родители не разрешили пожениться. Тогда они завербовались на Колыму. Это было года за два до начала войны. И здесь вместе они прошли большой путь. Любовь сохранилась. Но Оксана была очень больна. Поповиченко надеялся, что опытный доктор (я так отрекомендовал себя) поможет восстановить здоровье жены.
По его распоряжению я получил комнату в одном из бараков, паспорт и продуктовые карточки. Я жил среди вольных. Но спецпереселенцем я остался. Передвижение ограничено, нет права переписки, на учёте в комендатуре. Поражение в правах. Война закрыла страницу жизни, связанную с моим осуждением как «врага народа», побег с Бергом и жизнь у чукчей. Иначе мне грозил бы расстрел. На спецпереселение я попал из-за плена. Свидетелей моего участия в отряде сопротивления не оказалось. Прямое попадание снаряда в здание клиники оборвало жизнь доктора. Меня в это время там не было. Я не скрывал, что попал в плен. Конец войны застал меня в Берлине. Что меня отправят на Колыму из-за плена, я никак не мог предположить. Моё прошлое как «врага народа», побег с Бергом и жизнь у чукчей необходимо было скрыть. Это мне удалось.
Я вспоминал жизнь до заключения как сказку. Я очень любил подмосковный дом своих родителей. Это был старый дом на запущенном участке, доставшийся им в наследство от деда. Удивительно, но после революции дом у родителей почему-то не отобрали. Этот дом был связан с моей семьёй и прежде всего с мамой.
Этот дом, весь живой покров земли вокруг него, служили надёжной защитой в том далеке, которое именуется детством. Вокруг была глушь. Каждый куст, каждое дерево, каждый цветок были живыми. Я помню ужин в просторной и слабо освещённой столовой, где мама была королевой, и мы без устали следили за ней. Она молча усаживалась за стол, чуть наклонившись вперёд. Под золотым светом из абажура волосы казались короной. Она царила и казалась нам бессмертной. Мы чувствовали её душу и ждали, когда её глаза наполнятся лаской.
Мы ужинали и шли в детскую спать. Ложились в кровать и просили:
– Мама, почитай нам стихи.
Она читала совсем немного. А нам казалось, что она знает всё.
– Почитай нам ещё…
Она читала ещё. Эти стихи были для нас откровением о мире, о жизни. Мы слушали не поэта, а её мудрость.
К ней тянулось всё, что жило и росло вокруг: папоротники, пчёлы (у нас были ульи во дворе), цветы и люди. Она черпала уверенность во всём, что нас окружало.
Квакали лягушки, луна стояла уже высоко. Она затворяла окно. Луна отражалась в стекле, и мы говорили ей:
– Мама, ты захлопнула небо и заперла в нём луну и горсточку звёзд.
И вот она умерла. Парк вокруг дома больше не был причёсан, подстрижен и подметён. Сухие листья покрывали тропинки и дорожки.
Живая, она царила среди книг, среди цветов, друзей и семьи. Её не стало, а вскоре за ней ушёл отец.
Вот что значил этот дом для меня. Я навестил его, когда остался один, без них. Была тишина, осень. Я слышал шёпот то ли деревьев, то ли людей, населявших его ранее. Нет, я больше не мог находиться в нём один.
– Я потом приду сюда. Позже, – сказал я себе.
Я закончил обучение в Первом Московском медицинском институте. Собственно, поступал я на медицинский факультет МГУ. Но в 1930 году наш факультет выделился, и на его базе создали мединститут. Мы очень этим гордились.
Кроме домика родителей, в котором проходило летнее время моего детства, я внезапно получил небольшую, но удобную квартиру в Воротниковском переулке. Ранее она принадлежала моему дяде. Детей у него не было. Я получил её по завещанию.
Моё медицинское образование было завершено. Я думал, что теперь мне необходимо обзавестись семьёй. Моей женой должна стать девушка красивая, скромная, заботливая. Но главное – я должен её любить. Я жену специально не искал. Был уверен, что встреча будет неожиданной. Я сразу пойму, что это она, единственная и на всю жизнь. Так и получилось. Но прежде…
Я всё-таки решил ещё раз навестить наш старый родительский дом, прежде чем решу, что с ним делать. После работы сел на свою маленькую, но надёжную машинку и покатил. Быстро стемнело, и я ехал по знакомой мне тёмной дороге. Впереди стояла машина. Фары высвечивали двух пожилых людей. Я остановился, вышел к ним и спросил:
– Что у вас случилось? Может быть, вам помочь?
– Да вот, заглохла внезапно машина. А мой хозяин не может понять, что делать. Темно. А фонарь мы не захватили.
– Да, действительно, без света не сделаешь ремонт, – ответил я.
– Сыночек, если ты не очень торопишься, помоги нам добраться до дома. Наши девчонки уже давно волнуются, – попросила женщина.
Я подумал, что делать. Оставлять машину на дороге нехорошо. Мало ли что. Вдруг её утром здесь не будет.
– Вот что, – сказал я. – У меня в багажнике есть трос. Вы садитесь в свою машину, а я вас отбуксирую к вашему дому. Надеюсь, это не очень далеко?
– Да совсем близко. Первый поворот наш.
За поворотом показалась рощица, а за нею дом. Дом был длинный, двухэтажный и старый. Пожалуй, старше моего. Но вход под навесом и с двумя колоннами.
Меня пригласили в дом.
– Проходите, поужинайте с нами. У нас и переночуете.
Мне не хотелось ехать в свой тёмный заброшенный дом. Я согласился. Переступив порог, я увидел, что это приют тихий, мирный и надёжный.
Тотчас появились две девушки, чем-то очень похожие, но внешне разные. Одна смуглая, с длинными чёрными кудрями, волевым, чётко и правильно очерченным лицом. Глаза… Нет, глазищи, как две фары, так и светились при слабом освещении прихожей. Меня буквально мороз пробрал по коже. Я с трудом оторвал от неё свой взгляд и взглянул на вторую девушку. Первое, что приковало моё внимание, это облако золотистых кудрявых волос. Именно пышное облако. Чуть удлинённый нежный овал лица. Глаза длинные, миндалевидные, голубые, почти синие. Весь её облик, такой нежный, спокойный, буквально одаривал человека миром. Она чем-то была похожа на мою мать. Мне стало спокойно и хорошо.
Они испытующе посмотрели на меня.
– Девочки, это наш спаситель. Мы с отцом застряли на дороге, наша машина отказалась ехать, а молодой человек привязал трос и приволок нас домой, – пояснила женщина. – Кстати, вас как зовут? – спросила она.
– Михаил.
– Кто вы по профессии? – спросил отец.
– Медик.
Девушки по очереди подали мне руку.
– Елена, – отрекомендовалась смуглянка.
– Юля, – представилась светленькая.
Они тотчас же скрылись.
– Давайте и мы познакомимся. Меня зовут Конкордия Львовна.
– А меня Евграф Семёнович.
– Очень приятно, – ответил я.
– Граф, ты покажи гостю его комнату, отведи умыться. А мы с девочками накроем стол к ужину.
Всё здесь было обветшалое. Чинить ничего не чинили, зато пеклись о чистоте. Всё было вымыто, натёрто, всё так и сверкало. Занятный дом, к нему нельзя было отнестись безразлично, он внушал величайшее уважение, очаровывал теплом и дружелюбием.
За столом вновь появились обе девушки. Краешком глаза они тихо следили за мной. Я любовался этой зоркой, строгой и чистой юностью.
Я не мог смотреть на Елену. Слишком сильна была её аура. Из-под опущенных век я следил за Юлей. В этой загадочной девочке меня заинтересовала одухотворённость её облика, какая-то неуловимая гармония черт её лица. Она почувствовала, что за ней наблюдают. Подняла на меня глаза, слегка мне улыбнулась. Это было подобно дуновению на хрупкой глади вод. Её улыбка тронула меня. Я ощутил её неповторимую таинственную нежную душу. И наслаждался покоем.
Ужин закончился быстро. Первыми ушли девушки. Хозяева извинились, сославшись на усталость, ушли отдыхать. Я тоже отправился в предоставленную мне комнату. Приоткрыл окно. Лёгкий ветерок слегка шелестел занавесками, в окно заглядывали звёзды, где-то в стороне плыла луна, отчаянно квакали лягушки в соседнем болоте. Я унёс с собой её улыбку. Было ощущение, будто у меня на руках лежит спящий ребёнок, прижавшийся к моей груди. Я лег и сразу заснул.
Детство, школа, товарищи, день экзаменов, диплом – всё это уже пройденный этап. Я переступил порог, я стал мужчиной. Я начал свой жизненный путь.
Любовь, если она дала росток, пускает корни всё глубже и глубже. Мне надо было вновь ощутить то обетованное тепло. Мне нужно было свидание, наше с Юлей свидание. Я не мог себе противиться, через два дня я вновь был в этом старом доме. Меня приняли спокойно, дружески, как будто ожидали. Я беседовал с Конкордией Львовной о литературе, о травах, о НЭПе, которую после смерти Ленина сворачивало правительство.
– Кстати, как вы относитесь к современным молодым девицам? Они ведь теперь не женщины, а боевые товарищи, коллеги, соратники в борьбе за построение социализма, – спросила Конкордия Львовна.
– Я не знаю, в чём состоит построение социализма, – сказал я. – У нас в клинике есть хорошие женщины, вполне соратники. Но это врачи. Медицина ведь должна быть вне политики. Наше дело – лечить и спасать любого. Даже врага. Ну а женщина в семье – это любимая, жена, мать, сестра.
– Моя дочь тревожит меня. У неё сильный характер, она вполне может быть боевым товарищем, как этого требуют современные идеологи. Ну а Юля недавно приехала к нам из Томска. Мой брат своим детям воли не давал. Вот прислал к нам свою дочь временно.
Я не мог говорить о Юле. Поэтому сразу перевёл разговор на другую тему.
– А не сходить ли нам с девочками в театр? – спросил я. – Отпустите их со мной.
Конкордия Львовна позвала их. Услышав моё предложение, девчонки завизжали.
Мы сходили в театр. Так было положено начало нашей дружбе и моему частому пребыванию в этом доме.
Но мы всё время ходили втроём. А мне хотелось побыть, поговорить с Юлей. Я понял, что пора принять решение. Надо принять на себя ответственность. Я боялся, что в один прекрасный день она может уехать в свой Томск. И я решился.
Мы пришли с прогулки по ближайшим к дому окрестностям. Сели ужинать за стол. Я не стал ждать конца ужина, когда все разойдутся по своим закоулкам. Кровь бросилась в мою голову, но я встал и обратился к собравшимся.
– Евграф Семёнович, Конкордия Львовна, прошу вашего внимания. Юля, извини, что я не поговорил с тобой. Я прошу твоей руки. Если ты согласна стать моей женой, то я прошу согласия и благословения у вас, Евграф Семёнович и Конкордия Львовна.
Сказав это, я чуть не грохнулся в обморок. Юля сидела вся пунцовая и не могла поднять на меня глаза.
Наступило неловкое молчание. Потом Юля тихо сказала:
– Я думала, что ты ездишь к нам из-за Елены.
– Нет, я сразу поняла, что ты, Юля, его предмет. Я даже Елене хотела намекнуть, чтобы она оставляла иногда вас вдвоём. Но она такая чурка, до сих пор ничего не понимала.
Елена сидела, раскрыв рот. Потом встала и с достоинством вышла. А Юля окончательно смешалась.
– Юля, – сказал я. – Я тебя не тороплю. Я тебя люблю. У меня не было возможности сказать об этом тебе наедине. И я боялся, что в один прекрасный день ты уедешь в свой Томск. Ты подумай. Только недолго. Я сейчас уеду, а завтра приеду за ответом, Конкордия Львовна.
Ужин расстроился. Я быстро вышел.
Одному Богу известно, как я дождался утра, как отработал день. По-моему, я ничего не понимал и делал все автоматически. Вечером, когда я вышел из машины, ноги мои были ватными. Я так боялся, что почти никого не видел, только Юлю. Смотрел на неё во все глаза. И она тоже была смущена, я чувствовал её волнение. Её глаза… Я не отрываясь смотрел в них, и видел столько волнения в её нежной душе.
– Да, – сказала она одними губами. И больше ничего. А дальше всё взяла в свои руки Конкордия Львовна.
– Прошу всех в дом. Вы слышите, Михаил, прошу вас в дом.
Все вошли в гостиную и расселись по своим привычным местам. Все взгляды были устремлены на Конкордию Львовну.
– Михаил, Юля, я ни в коем случае не хочу препятствовать вашему счастью. Но у Юли есть родители, поэтому последнее слово за ними. Я сегодня же напишу брату и соответственно отрекомендую вас, Михаил. Думаю, что моя рекомендация будет для него убедительной. Как ты думаешь, Граф? Мы можем благословить этот брак, но окончательное слово за родителями. Поэтому придётся подождать. Я не думаю, что они приедут из Томска. Это требует определённых затрат. Михаил, ты должен понимать, что у Юли нет приданого. Твоё решение не изменится из-за этого?
Я не сразу понял, о чём речь. Поэтому молчал. Потом вдруг до меня дошёл смысл сказанного, и я поторопился произнести:
– Нет, это не имеет никакого значения. Юля сама – лучшее приданое. Я не обещаю большого богатства. Но жить у нас есть, где. Думаю, моя специальность позволит мне обеспечить семью.
Мы стали ждать ответа родителей и потихоньку готовиться к свадьбе.
Вот так Юля стала моей женой.
Я не продал дом моих родителей. Летом мы приезжали и жили там до самых холодов. Юля возводила мир в этом королевстве. Она действительно была похожа на мою мать. В ближайшем болоте отчаянно заквакали лягушки, вновь ожил парк около дома. Летом расцвели розы и другие цветы.
Ей были ведомы слова, которые заставляли улыбаться, самые простые слова, которые примиряли с жизнью. Ночью она окутывала меня своей нежностью. А утром, уходя на работу, я любовался трепетом её пробуждающихся ресниц и пушистым облаком волос, нежным овалом лица, стройным изящным телом.
Куда бы ни забрасывала меня жизнь, как бы она ни менялась, это всегда было во мне, где-то глубоко в сердце, в самом тихом уголке души.
В Берлине я вступил в отряд сопротивления. Через несколько дней после того, как я поселился у доктора, за мной пришёл человек, которого прислала Людмила. Он меня увёл и познакомил с моими будущими товарищами по оружию. В отряде были: француз, венгр, немец, поляк, чех и представители других национальностей. Всего человек двадцать. Я был единственным русским.
Я по-прежнему жил у доктора, иногда помогал ему вести приём больных, но по первому зову являлся в указанное место, шёл на задание.
Мне надо было прежде всего вновь обрести источник духовных сил, который я утратил в плену. Я хотел, я надеялся возродиться. Я ощутил свою общность с друзьями по оружию. Наша борьба связывала нас воедино, и поэтому мы чувствовали своё братство.
Кроме того, каждый из нас был человеком своей родины, своего ремесла, своей духовной культуры. Мы сражались за Человека против его врагов.
Мы все были заодно, как команда одного корабля. Пережитые испытания связали нас навсегда. Я много думал, размышлял в тот период своей жизни. В мире нет ничего драгоценнее уз, соединяющих человека с человеком.
Я часто обращался мыслями к своей семье. Во мне возникла потребность построить жизнь тех, кто был мне нужен, более прочно и надежно, чем сложилась моя собственная. Чтобы знать, куда вернуться, чтобы самому быть. В них умещалась и через них жила во мне моя страна. Мой путь был определён. Чтобы быть, нужно принять на себя ответственность. Я принял её на себя, я выбрал свой путь, и это было главное.
Сейчас я вспоминал всё это. И мне было жаль нас обоих, особенно Юлю. Ну как я сообщу ей, что снова на Колыме?! Только теперь не «враг народа», а «предатель Родины».
Я решил не тревожить жену. Пусть устраивает свою жизнь. Мы не виделись уже восемь лет, она ничего не знала обо мне. Ещё десять мне предстояло прожить здесь ссыльным переселенцем. Зачем наносить ей новую травму? Была женой врага народа, сейчас станет женой предателя.
Я вспомнил следственную тюрьму, унизительные допросы, сильнейшее нравственное потрясение. Слава богу, в этот раз такого не было. Меня никто не бил, не пытал. Но я всё равно чувствовал себя униженным, неполноценным человеком. Я не предавал родину. Я отдавал свои силы её освобождению от врагов, её победе. Но не было свидетелей, а сам я не мог предположить, что мой рассказ о плене вызовет подобные последствия. С другой стороны, когда я увидел окружение, то понял, что контрольно-фильтрационные пункты были нужны.
Я радовался уже тому, что нахожусь не за границей, а на своей земле. Послевоенная Колыма очень быстро менялась. На шахтах и приисках требовалась рабочая сила. С материка приехало много разного народа, вербовалась на Север молодёжь. Приехало много женщин, которых здесь критически не хватало. Мужчинам нужны были жёны. Истосковавшиеся за войну мужики хотели иметь семью. Поэтому девушек-комсомолок, завербовавшихся осваивать Север, расхватывали в считанные дни. К семейным приезжали их жёны, дети. Посёлки росли как на дрожжах.
Я приглядывался к жителям, но друзей заводить боялся.
Боялся женщин и не хотел с ними общаться. Слишком тяжелы были раны. За жену Юлю болело сердце. Бедная, дорогая моя! Какие страдания выпали на её долю в связи с тем, что она была женой «врага народа»! Одна, без мужа, должна растить детей. А теперь была бы еще женой «изменника родины». Нет, не хотел я для неё такого.
Люську я видел последний раз в Германии. Она выручила меня из лагеря для военнопленных. Я благодарен ей. Но самолюбие моё страдало. Я видел и чувствовал, что своего Берга она любила. А со мной у неё было просто приключение.
И, наконец, Лиза. Столько нежности, преданности, самопожертвования. Нелепая смерть. Гибель неродившегося ребёнка. Эта рана не заживала.
Я был одинок. Не было рядом Лёвы, который шёл за мной в огонь и в воду, который всё понимал и поддерживал. Не было рядом женщины, семьи. Я понимал, что долго так не проживу. По роду своей работы я очень быстро ознакомился с большей частью жителей Кадыкчана. Вдруг встретил на улице Ивана Ивановича, геолога с прииска Фролыч. Вначале я испугался. И только придя домой, сообразил, что он меня не знает. Мы встречались в забое, где в общей массе зэков он наверняка на нас с Лёвой не обратил внимания. На субботние вечера к Бергу мы не приглашались. Кто живёт в гостевом доме Берга, он не интересовался. В настоящее время его семья жила в доме рядом с домом Поповиченко. На прииске он был молодой, авторитетный геолог. Прошло девять лет. Сейчас он стал главным геологом. У него в подчинении было около семнадцати шахт. Он часто бывал в отъезде, и что-то в нём изменилось. Вначале я не понимал, что. Но постепенно мне стало ясно, что он стал сильно выпивать. В семье у него из-за этого были напряжённые отношения. Жену он поколачивал. Она это скрывала. Но в таком маленьком посёлке невозможно было что-то скрыть. Люди слышали крики, слёзы детей. Он быстро терял свой авторитет.
Шёл 1947 год. Тем, кто работал всю войну на колымских предприятиях, впервые были разрешены отпуска с выездом на материк. Спецпереселенцев на Кадыкчане оставили мало. Поселили их отдельно, на Старом Кадыкчане. Почти всех отправили на Аркагалу. Там был большой лагерь, строились бараки. Я жил и работал среди вольного населения. И мне это нравилось. Здесь жили колымчане, которые прибыли ещё до войны, пережили здесь военные годы. Они на удивление любили свой край. Отличали людей, давно прибывших на Колыму. Считали друг друга коренными колымчанами, особой крепкой породой. Даже отсидевшие свой срок бывшие рецидивисты, так называемые блатные, соблюдали здесь свой закон: не воровать и не пакостить в своём посёлке, они же его охраняли. Если случалось воровство или убийство, знали, что это чужой.
Я вёл приём. День подходил к концу. Вдруг около входа в клинику неожиданно остановилась машина.
– Доктор, доктор! Идите скорее сюда, – позвал взволнованный голос.
Я быстро вышел. Двое мужчин снимали с машины окровавленное тело человека. На всякий случай я оборудовал себе угол для непредвиденных случаев. Назвать его операционной было бы слишком смело. Но стол, яркое освещение и шкаф с инструментом и необходимыми лекарствами были. Я распахнул двери и приказал нести его на стол. Молоденькая медсестра Лида уже ушла домой.
– Что с ним случилось? – спросил я у водителя.
– Под бульдозер попал. Я думаю, не по своей воле. Сейчас на Аркагале много всякой дряни поселилось. Его толкнули под бульдозер. Хорошо, что я был близко. Успел прыгнуть и повернуть руль. Но всё равно его здорово помяло. Вы можете человека заштопать?
Я видел, что нужна серьёзная операция. Один я не справлюсь. Моя молоденькая медсестра вряд ли способна помочь. Может ещё в обморок упасть от обилия крови и ран пациента.
– Раздевайся, – сказал я шофёру. – Будешь мне помогать. Идём руки мыть.
Парень был с понятием. Возражать не стал. Быстро снял верхнюю одежду. Тщательно вымыл руки. Повязал голову косынкой, надел белый халат. Пока я готовился, согрел в тазу горячей воды. Мне с ним повезло. Операция длилась часа четыре, и всё это время он был внимателен, старался всё понять и сделать, как я ему говорил. Так я приобрёл первого друга.
Знакомство наше состоялось уже после операции.
– Запасный Игорь, – протянул он мне руку.
– Романов Михаил, – ответил я и с благодарностью пожал эту твёрдую, крепкую, так здорово помогавшую мне, руку. – С тобой можно идти в разведку. Жена дома есть?
– Не обзавёлся.
– Тогда идём ко мне. Пополдничаем ночью. Чайку попьем.
По пути мы зашли к медсестре, разбудили её, поручили её заботам нашего крестника.
Мы разговорились. Я узнал, что всю войну он работал на шахтах Аркагалы, на Адыгалахе и других приисках. Всю войну шоферил, колесил по колымским дорогам. Жены у него не было. Закалённый холостяк. Сначала я подумал, что ему скоро сорок. Когда же он умылся и отдохнул, показался значительно моложе. Завербовался на Колыму в тридцать девятом, когда исполнилось двадцать два. Так что в сорок седьмом ему был тридцать один год. Прекрасный мужской возраст. Сейчас он жил на Кадыкчане. Не в пример мне вёл активный образ жизни. Много читал. Оказалось, в посёлке большая общественная библиотека. При местном клубе был коллектив самодеятельных актёров, которым руководила им женщина-профессионал. Игорь был его непременным участником – пел под свою гитару старинные романсы. К каждому празднику в клубе проводились концерты самодеятельных артистов. Зал всегда был полон. Играл Игорь и в местной футбольной команде. Я узнал, что всё лето проходят игры. За Старым Кадыкчаном оборудовано футбольное поле, где регулярно проводились встречи команд не только близлежащих посёлков, но и приисков.
Вокруг меня шла бурная жизнь. После войны сюда приехало много беспокойной, активной молодёжи. Имея такого друга, я уже не мог жить замкнуто. Впервые после ареста в тридцать восьмом году я ощутил прикосновение жизни. Игорь стал заходить ко мне и вытаскивал в кино, на репетиции, на волейбольную площадку. Выпивкой в отличие от большинства местной молодёжи он не увлекался. В свободные от дел вечера мы брали бутылочку вина. Устраивали холостяцкий ужин, играли в шахматы, вели разговоры.
– Ты знаешь, так хочется встретить хорошую женщину. Понимаешь, не бабу, а женщину. Давно пора жениться, а у меня глаз не горит. Сейчас много женщин приехало. В войну вообще была с этим проблема. Их попросту не было, только зэчки. На фига мне такое.
– Ты же ходишь в клуб на танцы. Пригляди какую-нибудь.
– Так не могу. Не встретил. Коркой порос. Сердце молчит.
– Скоро начнётся навигация. Приедет новая партия женщин. Там и твоя суженая. Или поедешь в отпуск на материк. Найдёшь и привезёшь себе жену, – утешал я друга.
– Ну а ты почему один?
Я не мог рассказать ему свою историю. Вопрос растревожил меня. Я молчал. Мне было больно. Хотелось уткнуться в подушку и в голос завыть.
– Не спрашивай, – сказал я охрипшим голосом.
Он испытующе посмотрел на меня. Моё состояние не укрылось от его глаз.
– Я, кажется, понимаю. Твою семью разрушила война. Ты мужик завидный. И вовсе не старый. Ещё встретишь свою, – подбодрил меня Игорь. – Но какое бы горе ни выпало на твою долю, ты жив, и ещё далеко не стар. Значит, надо строить свою жизнь. Я не говорю – забыть. Но быть счастливым ты обязан.
Я был благодарен ему не только за слова. Живое человеческое тепло в тот момент поддерживало, оправдывало, позволяло оставить прошлое прошлому.
Прошла пара месяцев. Игорь куда-то уехал, в посёлке его не было. У него часто бывали командировки. Признаться, мне было без него тоскливо. Я нигде не появлялся. Одному было неинтересно, да и желания не было.
Однажды на приём пришла беременная женщина. Пришла не одна, а с подругой и двумя маленькими девчонками. Я вышел покурить в коридор и увидал их около моей двери. Я знал всех семейных женщин посёлка. Эту видел впервые. Подруга была приблизительно моих лет, но эту молоденькую мамашу звала по имени-отчеству.
– Нина Васильевна, я посмотрю за твоими девочками. Иди на приём.
Я забыл, зачем вышел. Вернулся, открыл перед ней дверь, пригласил:
– Заходите.
Живот был уже большой. «Месяцев семь есть» – определил я.
– Вы недавно на Кадыкчане? Я вас раньше не видел, – спросил я её.
– Я здесь всего несколько дней.
– Приехали к мужу?
Она помолчала. Потом с каким-то вызовом ответила:
– У меня нет мужа. Я от него сбежала.
Я с удивлением посмотрел на неё. Очевидно, больше она ничего о муже не скажет. В то же время на психически ненормальную она не походила. Как можно сбежать от мужа, имея, по сути, троих детей? Ведь на что-то она надеялась. Завела двоих детей и третий на подходе. Зачем заводить третьего? Я стоял, открыв рот, и даже не пригласил её сесть. Постепенно осознав, что мне надо её осмотреть и выяснить состояние здоровья перед родами, я пришел в себя.
– Садитесь. В любом случае мне надо вас осмотреть и поставить на учёт.
Я стал заполнять учётную карточку. Провёл осмотр, необходимые измерения. Женщина была здорова. Ожидался крепкий мальчик. Для троих детей она была очень молода. Если бы её фигуру не портил большой живот, её можно было бы назвать красивой.
– Сколько вам лет? – спросил я.
– Двадцать два, – был ответ.
– Первого ребёнка вы родили в семнадцать лет, ещё до совершеннолетия?
– Мне было почти восемнадцать. Какое сейчас это имеет значение? Почему вы с таким упрёком смотрите на меня? Я приехала сюда не с целью выйти замуж, как множество завербованных женщин. Мне надо скрыться и спокойно родить. Мой муж в Молдавии, а я на Колыме. Надеюсь, здесь он меня не найдёт. А если найдёт, то не достанет. У меня есть подруга. Она устроилась на работу и получила жильё. Всё остальное вас, как врача, не должно волновать. Я могу идти? Вы меня поставили на учёт. Я здорова. До родов ещё два месяца. Живот большой, но своё время я знаю точно. До свидания.
Она вышла – независимая, гордая, уверенная в своих силах и правоте.
Эта встреча меня заинтересовала. Мне было очень любопытно узнать её историю.
Приём был окончен. Я собрался домой. Дома меня ждал ещё один сюрприз.
Около своей двери я увидел Игоря Запасного – он вернулся из командировки. Я почувствовал, он чем-то взволнован.
– Заходи, друг, заходи. Рад тебя видеть. Куда же ты скрылся? – приветствовал я друга.
– В Магадан ездил. Отвозил семью Ивана Ивановича. Разрешили отпуска. Люди спешат на материк, пока не закончилась навигация. Я завёз их в транзитный городок, где отпускники и все, кто уволился и покидает Колыму, временно проживают и ждут, когда пароходы возьмут их на борт. Заодно должен был получить и привезти новые книги для пополнения нашей поселковой библиотеки.
Я быстро вскипятил чайник и стал готовить ужин.
– Чем ты так взволнован?
– Я тебе сейчас такое расскажу! Ты тоже будешь взволнован.
Игорь прошёл, сел на диван и стал возбуждённо рассказывать.
– Мне пришлось задержаться и переночевать в транзитке. Мы приехали поздно, дорога дальняя, утомительная. Я проснулся на следующий день часов в десять утра. Стал собираться, хотел заглянуть в бухту. Накануне объявили, что там будут менять деньги. Ну, ты же знаешь, у нас реформа. Старые деньги меняют на новые. Мне повезло, я поздно проснулся и не успел выйти из транзитки. Только вышел из барака, земля под ногами зашаталась. Крики, вопли: «Землетрясение! Война!» Я увидел, как в небо поднялся огромный рыжий столб – то ли огненный, то ли смесь огня с чем-то оранжевым. Высоко, метров на пятьдесят в высоту. И взрыв. В бухте, понял я. Транзитный городок за горой. Поэтому взрывной волны не ощущалось. Но земля задрожала ощутимо. Через несколько минут ещё взрыв, потом ещё. Представляешь, какая паника! Многие с утра пораньше двинулись в бухту менять деньги. Женщины и дети остались в транзитке, а мужики поторопились. Надо было билеты на пароход покупать. Два судна: «Советская Латвия» и «Феликс Дзержинский» – уже взяли грузы и ждали пассажиров. Дело было в быстром обмене денег и покупке билетов. Через некоторое время появились первые люди, те, что из бухты вернулись. Я подошёл к одному, который что-то рассказывал обступившей его толпе. В Нагаево взорвалось несколько судов. В порту их было до десятка. Вместе свели грузопассажирские, суда с разной взрывчаткой, детонаторами, бикфордовым шнуром, да ещё танкер с нефтепродуктами, горючим. Представляешь, там же были аммонал, аммонит, капсюли и всякая хрень для горных работ. Как гекнуло! Мама дорогая! В городе стёкла в домах повылетали! А что в Нагаево творилось! От трёх судов только обломки в воде. Взрывной волной разрушило и смело почти все береговые постройки. Людей погибло – море! Начался пожар на берегу. Склады горели и взрывались! Я побежал в порт. Там работы было! Пока пожар потушили, людей надо было спасать, раненых вывозить. Страх и паника. Уже к вечеру по радио объявили, объяснили, что произошло. Людей успокаивали. А что успокаивать! Все понимали, что это страшная диверсия. Столько подонков загнали на Колыму! Они же войну прошли. Умельцев взрывников достаточно. Живём на пороховой бочке. Вот этим я и взволнован. Я там был, все это видел. И сейчас я ни о чём другом не могу говорить. У меня перед глазами раненые и погибшие люди.
Игорь закончил свой взволнованный рассказ.
– Я прошёл войну. Вытаскивал раненых из-под огня. Ты не представляешь, сколько трупов мне пришлось видеть во время боёв. Но ещё ужаснее были горы трупов в немецких лагерях для военнопленных. Я вроде стал спокойнее, когда война окончилась. Но то, что ты рассказал, опять вызывает ужас. Почему злоба, дикая, ни с чем не сравнимая, так живуча? Мирное время, а опять жертвы, опять трупы, опять бойня, – ответил я. Случившееся возмутило меня до глубины души.
– Представляешь, от парохода «Генерал Ватутин», кроме осколков, разлетевшихся буквально на сотни метров, ничего не осталось. А где стоял «Выборг», торчали из воды только мачты. Порт как корова языком слизнула, даже в Магадане здания пострадали, стёкла напрочь повыбивало.
– Ну а люди что говорят?
– Я разговаривал со многими. Рассказывают, что сотни зэков и охрана, толпившиеся поблизости, превратились в кровавое месиво. Но их же никто не считал! Перед отъездом я разговаривал с водолазом. Они исследовали дно. Он говорит, что взрыв был чудовищной силы. Представляешь, на дне образовался котлован длиной до ста метров, шириной метров сорок и глубиной до семи метров. Он говорил, что они специально мерили. В котловане и вокруг него разбросаны части парохода на площади до ста пятидесяти метров.
Я был в ужасе, слушая рассказ Игоря. Через несколько дней мы прочитали об этом событии в газете «Советская Колыма». Сообщение было более чем скромным. У нас привыкли скрывать от людей происходящее, засекречивать подобные события. В действительности 19 декабря 1947 года в Магаданском порту Нагаево была совершена диверсия. В глубине бухты в ожидании распоряжений стоял пароход «Генерал Ватутин». Он доставил свыше 3000 тонн взрывчатки. Ждал выгрузки пароход «Выборг», на котором было 193 тонны взрывчатых веществ. Вблизи нефтебазы в ожидании слива солярки стоял танкер «Совнефть». В бухте стояли ещё теплоходы «Советская Латвия», «Старый Большевик», «Минск», грузопассажирский пароход «Феликс Дзержинский» и другие. Вдруг на носовой палубе «Генерала Ватутина» раздался сильный глухой взрыв, в люке трюма возник пожар. Потом раздался колоссальной силы взрыв. На «Выборге» от детонации произошёл взрыв капсюлей-детонаторов. Носовая часть «Выборга» сразу же отвалилась. Порт горел от упавших раскаленных осколков. Взрывной волной снесло все постройки на берегу. Сгорело семь складов, остальные удалось отстоять. Отстояли нефтебазу. Пароходы получили повреждения. Погибло 90 человек, умерло в больнице ещё 33. Ранено 535 человек. Убытки составили приблизительно 116 млн руб. Сколько погибло заключённых, никто не считал[3].
Нечто подобное произошло 24 июля 1946 года в Находке. «Пароход «Дальстрой» совершал рейсы из Находки в Магадан, доставляя грузы и заключенных на Колыму. Во время погрузки аммонала (взрывчатое вещество для горных работ в шахтах) из-за грубых нарушений техники безопасности произошёл взрыв. Погибло 105 человек, ранено 196 человек. Семь тысяч тонн аммонала загорелись ещё во время загрузки парохода. Находившиеся в другом трюме 400 тонн тротила под воздействием высокой температуры взорвались, полностью разрушив портовые сооружения на мысе Астафьева и вызвав значительные человеческие жертвы. Часть команды парохода, покинувшая его незадолго до взрыва, оказалась в мёртвой зоне и пострадала незначительно»[4].
Колыму умышленно оставляли без продуктов, без других товаров, без взрывчатки для горных работ. Эта зима была жестокой, голодной, особенно в лагерях. Продовольствия не хватало. Хлеб пекли из спасённой после взрыва муки. Часто он был с песком, с кусочками ткани, верёвки.
Эта женщина меня волновала. Какая беда её постигла? Что заставило сбежать от мужа на край света с двумя детьми накануне родов? Какая сила воли! Но всё равно в ней чувствовался внутренний надрыв.
Вечером после работы мы с Игорем как обычно шли по коридору общежития. У нас вошло в привычку встречаться после окончания работы около клиники, заходить в магазин и отправляться ко мне на ужин. Навстречу нам шла Нина Васильевна. С легкой руки её подруги её все звали по имени и отчеству. Игорь буквально вытаращил на неё глаза. Она прошла мимо, как всегда, с гордо поднятой головой.
– Она у вас живёт, эта женщина? В вашем общежитии? Я слышал, что приехала беременная с двумя детьми. Расскажи мне, что знаешь.
– Ну, ты хоть немного подожди. Давай поужинаем, чаю попьём.
– Хорошо, хорошо, – торопливо заверил меня Игорь.
Мы зашли. Быстро и дружно разожгли печь, приготовили ужин, сели за стол. Игорь молчал и как-то странно смотрел в одну точку.
– Что с тобой? – спросил я.
– Ничего. Рассказывай. Об этой женщине, которую встретили в коридоре, рассказывай.
– Я знаю мало. Она была у меня на приёме. Я её поставил на учёт как будущую мамашу. У неё действительно двое детей: две девочки, пяти и трёх лет. Беременность семь месяцев. И мне кажется, родится парень.
– Парень? Вот здорово! Мне кажется, я на ней женюсь.
– Женишься? – спросил я в недоумении. – Ты же говорил, твоё сердце молчит. Какие женщины, девушки-комсомолки приезжают, специально, чтобы выйти замуж! Сходи на танцы в клуб. Наверняка встретишь красавицу. У этой трое детей. Она приехала не замуж выходить. Она сбежала от мужа. Так мне и заявила. Причём таким тоном, чтобы её больше об этом не спрашивали и не путали с теми, кто приехал с целью замужества. Приехала с подругой. Та старше её, но зовёт её по имени-отчеству. А она подругу – только по имени.
– Она сейчас очень красивая. Ты не понимаешь. Вот уже года три я хочу семью. Мне снятся дети. Я хочу ощутить, как ребёнок бьётся в утробе матери. Ну и что же, что дети не мои. Если женщина будет моей, то и дети станут моими. А общих мы ещё сделаем. Она молодая. У меня сразу сердце ёкнуло и остановилось. Я понял, что это моя судьба. Я не вынесу, не потерплю, если рядом с ней будет кто-нибудь другой.
Игорь говорил с жаром, убеждённо. Когда он успел это решить и обдумать? Неужели, пока мы готовили ужин? Я не представлял, как такой основательный парень мог почувствовать почти непреодолимое влечение за считанные минуты. Причём у него уже всё было решено. Он уже уверен, что хочет на ней жениться.
– И как ты будешь действовать? – спросил я. – Ты уверен, что заинтересуешь её, что она согласится?
– Ты мне поможешь. Ты нас познакомишь. Как внимательный и ответственный доктор, посетишь её на дому. Разумеется, со мной. Поинтересуешься питанием. Молодой матери и детям нужны витамины. К тому же на Колыме опасно заболеть цингой. Я принесу ягод. Сделаю стланиковую настойку. Поговорим. Постараюсь быть полезным и частым гостем. Конечно, ей сейчас не до женихов. Я понимаю. Но добрые и внимательные друзья ещё никому не мешали. Я постараюсь, чтобы она ко мне привыкла. Заодно пригляжу, чтоб никто посторонний не завёлся. Ты мне поможешь?
– Помогу.
Мне стало интересно. Может быть, он и прав, и это его судьба.
– Ты так сразу влюбился? – спросил я в недоумении.
– Не знаю. Моё сердце дрогнуло. И я уверен, что она – моя судьба.
На другой день у меня появилась новая медсестра. Это было весьма кстати. Моя молоденькая медсестра только что окончила училище в Дебине. Новая медсестра была опытная, к тому же ею оказалась подруга нашей подопечной Нины Васильевны. Мы познакомились. Женщина была энергичная, общительная и добрая, открытая. Народ на приём шёл непрерывно. Посторонние разговоры нам вести было некогда.
Вечером около моего кабинета появился Игорь Запасный. Смирно ждал окончания приёма. А потом мы втроём пошли домой. Теперь мне уже неудобно было идти посещать нашу подопечную. Игорь шутил с нашей новой сотрудницей. Когда подошли к общежитию, сказал ей:
– Валентина, вы не хотите нас пригласить отметить начало вашей трудовой деятельности в нашей клинике?
Валентина задумалась.
– У нас дети. Я боюсь нарушить режим.
– А мы не будем нарушать режим и не будем зря тревожить ваших детей. Давайте в выходной пойдём вместе погулять в лес, на сопочки. Я покажу вам хорошие места для прогулок с детьми. Это Колыма. Но у нас не надо бояться. Посёлок охраняется законом. Наши блатные, то есть отсидевшие свой срок уголовники, никогда не обидят своих, проживающих на Кадыкчане. У них такой закон. А уж детей тем более никто не тронет. Для первого раза мы с Михаилом приготовим угощенье для всех, и для детей в том числе. Вот увидите, всё будет хорошо. Соглашайтесь! – Игорь постарался быть убедительным.
Я подумал: «Какой же он умница! Это в самом деле выход. Ненавязчивое удобное знакомство».
– Хорошо, я поговорю с Ниной Васильевной. А сейчас до свидания.
Мы стояли у дверей в их комнату. Игорь улыбнулся, слегка поклонился, мы вежливо попрощались.
В воскресенье мы отправились в лес. Все хлопоты Игорь взял на себя. День был солнечный, почти весенний. Такие погожие мягкие дни бывают в начале марта на Севере, особенно в полосе лесотундры. Снег отливает праздничной белизной, небо необыкновенно яркое, почти бирюзовое. А воздух! О нём нельзя говорить, о нём надо петь, складывать поэмы. Чарующий воздух просыпающейся весны на Севере надо пить и наслаждаться им.
Я был рад за Игоря. В такой день, на такой прогулке знакомство с молодой женщиной естественно, празднично. Игорь не лез с разговорами к молодой матери. Он шутил с Валентиной, бегал в догонялки с детьми, играл в прятки. Девчонки, Дуняша и Дашенька, освоились и висли на нём, катались как на ослике, смеялись, пищали. На большом камне около реки Игорь расстелил салфетки, разложил бутерброды с колбасой. Кстати, колбаса у нас в магазине была ещё американская. Во время войны США снабжали нас питанием. Это были остатки.
– Ну, детвора, и вы, дамы, налетайте.
Откуда он взял это «дамы»? У нас так называть женщин было не принято.
На свежем воздухе бутерброды с нежной американской колбасой были особенно вкусны. Их оказалось мало. Все нагуляли аппетит. Ещё немного побегали, и Валентина пригласила всех домой на обед. Она тоже подготовилась. Напекла блинчиков, сварила вкусный суп.
После обеда мы не стали утомлять женщин, быстро ушли. Детям надо было спать.
– Ну, как ты думаешь, мы хорошо погуляли? Она молчала, но должна была оценить наши игры с девочками, – сказал Игорь с улыбкой. – А имена у девчонок какие чудесные – Дуняша и Дашенька. – Рот у него сейчас сам непроизвольно растягивался в улыбку.
– Да, ты выбрал правильную линию поведения, – согласился я.
С этого дня Игорь бывал у меня всё реже. Всё свободное время он стремился отдать Нине и детям. Однажды Валентина сказала мне на работе:
– Хорошо бы Игорь стал отцом этих детей. Он с ними свободен, а вот с Ниной разговаривает мало. Жениться на женщине с тремя детьми далеко не каждый решится. Нина Васильевна ещё не родила. На сближение не идёт. Хорошо бы они сейчас подружились. А потом всё определится. Ей ведь рожать недели через две-три.
– А вы дайте им возможность поговорить, побыть вдвоём. Как-нибудь уведите девчонок, – предложил я.
– Это ценная мысль, – согласилась Валентина.
Время родов приближалось, но Игорь так и не сумел приблизиться к Нине Васильевне. Когда он приходил, играл с детьми, разговаривал с Валентиной, она садилась в старое, кем-то пожертвованное кресло. Брала в руки работу, шила, вязала и молча сидела, только изредка взглядывая на гостя. Причём её взгляд был или равнодушным или вообще осуждающим. Игорь жаловался Михаилу:
– Я ей не нравлюсь. Ну, хоть бы слово доброе сказала. И я боюсь с ней говорить. У меня язык к нёбу прирастает, голос куда-то пропадает.
Но вот однажды Валентина увела детей в гости к каким-то своим новым знакомым. Дверь открыла Нина.
– Здравствуйте. А Валентина куда-то ушла с детьми, – сказала Нина и хотела закрыть дверь. Но Игорь уже вошёл.
– Я очень рад.
Он заметил протестующее движение глаз Нины.
– Нет, я рад не тому, что девочки ушли. Я хочу поговорить с вами наедине, – сказал он нерешительно.
– Проходите. Давайте поговорим. О чём?
– Вам не кажется, что я часто бываю у вас в гостях?
– Но ведь вы приходите к Валентине и детям. Мне вы не мешаете. Наоборот, я в это время отдыхаю.
– Нина! Можно я вас так назову? Я прихожу не к Валентине, а к вам. Дело даже не в том, что Валентина много старше меня.
– А в чём? У меня через неделю роды. Не могу же я в таком положении интересовать вас.
– Нина, именно ты интересуешь меня. А твоё положение… Я понимаю, что женщине решиться сбежать от мужа не очень просто. Даже совсем не просто, – он помолчал. – Очевидно, у тебя были веские причины для такого поступка.
– Я не хочу и не буду говорить на эту тему. Она вас не касается. И вообще нам говорить не о чем. Я ведь сказала вашему другу Михаилу Михайловичу, что приехала сюда, чтобы скрыться. Мне не нужен мужчина. Никакой не нужен! Я думаю только о том, чтобы спокойно родить сына.
– Ну а что потом? Как ты справишься с тремя детьми?
– Справлюсь. На первое время у меня есть средства и пока есть, где жить. Я повторяю, что я не в том положении сейчас, чтобы говорить на эту тему. Мне не нужна ваша жалость. Я не могу вас волновать сейчас как женщина.
Она встала и, смеясь, покрутилась перед ним, демонстрируя свой огромный живот. Было видно, что ей тяжёло и непросто поворачиваться.
– Ничего не зависит ни от твоего положения, ни от твоего прошлого. Ты должна меня понять. Я очень давно живу на Колыме. Во время войны здесь не было женщин. Я имею в виду, свободных, порядочных женщин моего возраста, на которых можно жениться, создать семью. Я не искал. У меня в прошлом была любимая девушка, обещала меня подождать. Я отправился сюда, чтобы заработать денег для создания семьи. Но через три месяца получил письмо, в котором она писала, что выходит замуж. Я очень переживал. Поэтому меня не интересовали женщины. Началась война. Выезд с Колымы стал невозможен. А сейчас я прирос к этой земле. Но вот уже года три я хочу семью. Я хочу детей. Я хочу ощутить ребёнка внутри женщины. Когда я тебя увидел, мне ясно стало, что ты та, которая мне нужна. Что твои дети мне нужны. Особенно тот, который должен родиться. Я прошу, пойми меня и прими. Ничего больше я не могу тебе сказать. Я должен был с тобой поговорить, пока ты не родила. Я сейчас уйду, а ты подумай и решай нашу судьбу. Только не умом, а сердцем. Потому что я решил всё сердцем.
Игорь встал, взял её руку и поцеловал каждый пальчик. И ушёл. Он шёл по лесной дороге. Ему надо было побыть одному. Он переволновался. Он был полон любовью к этой женщине. Её лицо, огромные прекрасные глаза цвета северного неба в ясный день стояли перед ним. Он хотел насладиться этим видением.
А Нина медленно села в кресло. Она чувствовала себя необычно. Нельзя сказать, что она была уверена, что Игорь ходит к ним из-за Валентины. «Ну и пусть она старше и не очень привлекательна. У людей разные вкусы», – думала она о его интересе к Валентине. Но иногда ей казалось, что он как-то особенно поглядывает на неё. Однако перед сном, прежде чем лечь в постель, она оглядывала себя в зеркало. Живот был просто огромен. И она смеялась над собой, что ей приходит в сознание мысль об интересе Игоря к ней. Однако сейчас ей было хорошо, не просто хорошо, а «блаженно» хорошо. Как он смотрел на неё! Она до сих пор чувствовала его любящий нежный взгляд. И на её большой живот он смотрел с нежностью, а не так, как её муж. Первую беременность он не видел её с большим животом. На вторую он сказал, что вид беременной женщины противоречит его эстетическим взглядам, вызывает у него брезгливость. А на третью она сбежала от него. Он был генерал. И у него не было для неё нежных слов.
А сейчас она чувствовала, что буквально окутана нежностью, каждый пальчик помнил его поцелуй. Она подошла к кровати, легла и укрылась одеялом, закрыла глаза и не открывала их. Вскоре пришла Валентина с детьми, дети утихомирились, и Валентина потушила свет.
«Как он мил, – подумала она – как добр, он мне нужен», – и заснула крепким спокойным беззаботным сном. Утром она не помнила, что ей снилось. Но было так хорошо на душе, все заботы ушли, и не было страха перед болью родов. А день неумолимо приближался.
Игорь пришёл через день. Был занят дальним рейсом. Он очень беспокоился эти дни. Но едва переступил порог их комнаты, как увидел огромные сияющие бездонные глаза. Он готов был смотреть в них вечность. Но подбежали девчонки, он каждую слегка подбросил и поймал. Поставил на пол. Подошла Валентина, увела девчонок на кухню отведать вкусного пирога.
– Здравствуй, моя спасительница!
– Здравствуй! Отчего же я тебя спасла? – спросила она, улыбаясь.
– От тоски и одиночества, – был ответ.
Он положил ей руку на талию со стороны спины и хотел подвести к дивану. Но в это время ребёнок ударил её ножкой в животе. Это было так ощутимо, что Игорь замер.
– Извини, можно? Я только чуть-чуть послушаю. Это так ощутимо? Так сильно? Тебе не больно?
Нина рассмеялась. Положила свою руку поверх его. И они оба ощутили, как сильно бьётся, буквально бежит ножками в животе ребёнок. Потом всё затихло. Она убрала его руку, а он в смятении довёл её до кресла.
Сегодня они ни о чём не говорили. Валентина и дети были дома. Надо было им уделить внимание. Все сели за стол пить чай с пирогом. Вскоре отправились спать. Этот жест Нины, когда он слушал, как двигается ребёнок внутри матери, привёл Игоря в восторг. Он забежал к Михаилу. Михаил понял по его сияющему виду, что всё решилось к лучшему. Был рад за друга.
– Ты понимаешь, Михаил, я теперь знаю, как ребёнок движется внутри у матери. Она разрешила мне подержать руку. Это так здорово!
– Значит, у вас всё хорошо? Она приняла тебя?
– Я не знаю. Она мне ничего ещё не сказала. Но я верю, что мы будем счастливы. Ей же уже скоро рожать. Я так рад.
Игорь сиял. Он уехал в дальний рейс окрылённый, уверенный, что его желание скоро исполнится.
Ночью у Нины начались схватки и на скорой помощи ее увезли на Мяунджу, где через два дня у нее родился сын.
Время пролетело быстро. Пора было забирать Нину домой. Валентина пришла ко мне за помощью.
– Михаил, мне надо забирать Нину домой. Помогите, поедемте со мной на Мяунджу. Чисто дружески и для солидности. Хорошо?
– Почему вы не попросите об этом Игоря? Он будет рад такой просьбе. И мне кажется, что если вы его не пригласите, он всё равно поедет.
– Она мне намекнула, что это не совсем удобно.
– Почему? У него машина, он шофёр. У него серьёзные намерения. Поэтому мне не очень удобно брать на себя эту обязанность. По отношению к нему – вообще свинство.
– Я скажу ему, что завтра поеду за ней.
Вечером Игорь пришёл ко мне.
– Михаил, завтра надо забирать Нину из роддома. Я отпросился с работы. Беру в гараже подходящую машину. Едем с нами. Я заберу Валентину с детишками и тебя, – предложил мне Игорь.
– Но я-то при чём? Это лучше сделать тебе с Валентиной.
– Ты мой друг, общий приятель и врач. Причём заметь, внимательный врач и шеф Валентины. Когда я разговаривал с Ниной последний раз, она сказала, что была уверена, что я хожу к ним из-за Валентины. Поехали с нами, будь внимателен к Валентине. Ты одинок. Она почти твоя ровесница. Хороший специалист, хороший друг. Внешностью бог не обидел. Обрати на это внимание.
– Ну, ты и сваха. Поневоле придётся поехать и обратить внимание. Если это нужно для твоего спокойствия, я, конечно, поеду.
– Ты видел этот роддом? Говорят, стоит посмотреть. Тебе особенно, – сообщил Игорь.
На другой день утром рано все были в сборе. Валентина взяла с собой одежду для малыша и Нины. Девчонки сели в кабинку к дяде Игорю. Они были очень радостные, смеялись и периодически пели: «мама с братиком приедут домой».
Мне понравилась больница на Мяундже. Для Севера она была шикарна. Даже не потому, что там было всё необходимое и была идеальная чистота. Какой-то умелый художник разрисовал стены картинами, где были дети, солнце, много леса и именно колымских сопок. С особой любовью нарисованные цветы и ягоды нельзя было спутать с другим местом на земле: шикша[5] на иголочках, морошка в распадке, смородина на каменистом обрывистом склоне над рекой, голубика на краю болота. Но самое главное – в холле для посетителей молодая мать с ребёнком на руках, почти мадонна, мечта художника.
Река, безусловно, Ян-Урях. Я спросил проходившую мимо медсестру:
– Кто так красиво разрисовал стены?
– Я не знаю. Нам передали здание уже в таком виде. Строили заключённые. Какой-то зэк нарисовал. О них ведь не рассказывают.
Я подумал: «Какая же красивая любящая душа у этого зэка, и как трудно ему быть в том окружении». Постарался стряхнуть с себя нахлынувшие не ко времени воспоминания.
Откуда-то из глубины детской палаты появилась Нина. За ней вышла медсестра с маленьким свёрточком. Мы (я и Игорь) ошарашенно смотрели на Нину. Перед нами стояла изумительно сложенная, стройная, высокая женщина. Её глаза лучились счастьем и заботой. Девчонки с криком «мама» бросились ей навстречу. Она их расцеловала. Сказала всем: «Здравствуйте!» Приняла маленький свёрточек с малышом на руки и прижала к себе.
– Не пытайтесь взять его у меня. Помощь мне не требуется. Смотреть новорожденного до месяца никому постороннему не положено, если хочешь, чтобы он был здоров. Валентина, не обижайся. Ты не чужая. Но посмотришь дома. Я очень благодарна всем вам за то, что приехали забрать нас. Не думала, что встречу здесь столько добрых и хороших друзей. Очень рада, очень приятно, что появление на свет нового человека вас тоже волнует. Меня здесь очень хорошо приняли. Люди внимательные.
– Пойдёмте в машину, – позвал Игорь.
– Минуточку, я должна попрощаться.
Медсестра и врач стояли у стенки. Нина повернулась к ним:
– Спасибо вам большое. Вы были очень внимательны и добры, – Нина поклонилась им. – Желаю, чтобы у вас было больше подопечных.
Она двинулась к выходу. Мы все гурьбой пошли за ней. Около выходной двери она остановилась, Игорь поспешил распахнуть дверь и быстро сбежал по ступеням.
– Нина, ты с малышом садись в кабинку.
– Нет, в кабинку сядет Михаил Михайлович. А мы всей семьёй сядем вместе. В кабинку мы не вместимся. Я очень скучала по своим девочкам. Валентина меня навещала. А их я не видела.
– Ну, если ты так хочешь, пожалуйста. Я буду вести машину осторожно.
Через сорок минут мы были у дома. Это было в два раза больше по времени, чем требуется. Валентина пригласила всех. Она готовилась к этому дню, и ей хотелось всех угостить. Мы зашли и остановились у порога, не зная, куда проходить. В квартире произошли перемены, о которых я не знал. Большая комната была разгорожена на две. Оказывается, Игорь предложил Валентине отгородить место для малыша и матери. Он сделал накануне из струганых досок деревянную стенку, маленький закуточек для мамы и малыша.
– Боже мой, кто так здорово сделал этот уголок? – воскликнула Нина удивлённо.
– Это Игорь предложил и сделал, – пояснила Валентина. – Правда, здорово?
– Я бегу сразу туда. Мне есть, где уложить малыша. Он сейчас спит. Я переоденусь, и мы отметим событие.
Все прошли за стол. Когда Нина вышла из своего закуточка, на столе стояла еда, фужеры взрослых были наполнены вином. Обстановка – торжественная.
– Нина, мы тебя не угощаем вином, ты мама. Но сами приветствуем приход в этот мир нового человека, – сказал я. – Ты такая красивая!
Застолье было коротким. Несмотря на приглашение Валентины, мы с Игорем поспешили ретироваться. Игорь сразу же пошёл домой. Он был озабочен и слегка растерян.
– Боже мой, Михаил, какая красивая женщина! Я по-настоящему влюбился. Ещё сильнее влюбился. И мне страшно. Её красоты страшно. Её прошлого страшно. Я ничего о ней не знаю. Она мне ещё ничего не ответила.
Он ушёл в смятении и тревоге.
Я тоже был взволнован, но не понимал, почему. Я понимал Игоря. На посёлке Кадыкчан, да и, пожалуй, во всём Аркагалинском районе, не было такой красивой женщины. Она целиком была занята своими детьми. Это понятно и естественно. К этому времени я знал, что её муж был генералом. Бежала она от него вместе с Валентиной, которая была прислугой в их доме, из Тирасполя. Вот почему она называла её по имени-отчеству. О причине бегства Валентина не говорила. Я считал себя не в праве её расспрашивать. О том, что муж Нины был генералом, просил Валентину не говорить Игорю. Он – простой шофёр. Вряд ли это известие добавит ему уверенности.
Валентина говорила, что Нина не хотела больше иметь мужа, вообще не хотела иметь отношения с мужчинами. А Валентина мечтала, чтобы Игорь женился на Нине. Парень ей понравился. Простой шофёр своей душевностью, любовью к детям и Нине, даже своей привлекательной внешностью, вызывал сочувствие, симпатию. О генерале она вообще не хотела вспоминать.
Это время стало очень важным в моей жизни. Я ожил – выбросил из головы войну и все беды. На Колыме стояло лето, когда земля празднует и трудится. Всё вокруг растет, цветёт, чирикает, сообщает всем о рождении деток, пуховичков в птичьих гнёздах, зверюшек в лесных норах.
Лето на севере тем и хорошо, что солнце на небе почти круглые сутки, но не жарит, а светит с нежностью и любовью. Горные реки прозрачны, холодны, текут быстро. В них обитает прекрасная рыба хариус. Она любит только чистую проточную воду. Ловить хариуса надо на удочку ранним утром. Около Кадыкчана, недалеко от посёлка, протекала небольшая речка, в которой мы с Игорем купались. Это купание длилось три, максимум пять минут. Раздевались за кустами, стояли на солнышке, ветерок обдувал, солнышко оглаживало своими нежаркими лучами. Потом со всего маху бросались в воду. Речка узкая, но в месте нашего купания относительно глубокая. Ощущение, как у Иванушки в сказке «Конёк-Горбунок», когда он прыгал в кипяток, а потом в холодную воду. Вода настолько холодна, что я ощущал ожог. Через минуту привыкал, мы быстро двигались, плескались, крякали, выскакивали, как ошпаренные, из ледяной воды. Полотенцем растирали докрасна всё тело. Ощущение необыкновенное, как будто тебя зарядили и ты можешь горы свернуть. Вот за эту бодрость, остающуюся на весь день, мы и любили эти купания.
Игорь становился всё молчаливее, задумчивее. Даже сумрачнее, если бы временами на него не накатывала бурная волна радости. Тогда он искрился, шутил, вёл себя, как малый ребёнок. Ясно было, что его настроение напрямую связано с тем, виделся ли он с Ниной, как она на него взглянула, что сказала.
А Нина будто забыла о разговоре, который произошёл у них перед родами. Вела себя просто, естественно, как с другом, но не как с любимым человеком.
Я поговорил с Поповиченко насчёт ее семьи.
– Да я сам думал, куда мне их пристроить, – ответил он на мою просьбу. – В одной комнате в общежитии, безусловно, неудобно жить. Есть один вариант. Дом рядом с нашим, видишь? Он на двух хозяев. В одной половине живёт Иван Иванович, а в другой – Черепова, грязная баба с пьяницей-мужем и кучей кур. Они в этом месяце переезжают жить в Аркагалу. Он там устроился работать взрывником на шахту. Вот в этот дом я их переселю. Всё-таки трое детей и две женщины. Договорились?
– Я знал, что вы поможете. Спасибо.
– А ты, случаем, не положил глаз на одну из женщин? Я думаю, что они долго не задержатся в одиночестве. Особенно эта, с тремя детьми, красавица. Как это её муж отпустил?
– Нет. Я не положил на них глаз. А красавицу муж не отпускал, она от него сбежала. Старшая, Валентина, работает у меня медсестрой.
– Ты сам определись как-то. Живёшь, как сыч, один. Уже не первый год здесь.
Я смутился, сам не знаю от чего.
Через некоторое время мы с Игорем помогали нашим подопечным заселяться на новое местожительства. Ох, и грязи они выгребли после предыдущей хозяйки! Мыли, скребли, выветривали устоявшийся запах перегара. Жена Ивана Ивановича заглянула к ним познакомиться и была чрезвычайно рада новым соседям. Теперь дом был чист и полон детей. Мы с Игорем были приглашены и часто наведывались узнать, не нужна ли наша помощь. Дом стоял на краю посёлка. За ним шла широкая полоса болот и огромных, как кресла, кочек. За полосой кочек шли пригорки и лес; карликовые берёзки, сосняк, пахучий багульник, заросли голубики, земля, покрытая мхом и усеянная грибами. В свободное время мы часто большой компанией ходили в этот лес. Ольга рассказывала нашим подопечным, какие заготовки на зиму надо сделать, чтобы семья не болела бичом севера – цингой. Нина редко присоединялась к нам из-за малыша. А Игорь продолжал страдать и молчать.
Но однажды он решился. Мы собрались идти в лес за грибами и ягодами. Он сказал Валентине:
– Идите без меня. Я сегодня буду занят.
Когда все ушли, он пришёл к Нине. Она встретила его без улыбки.
– Ты специально пришёл поговорить? Я чувствовала, что к этому идёт. Проходи.
Малыш спал в коляске под окном. Было тихо и как-то напряжённо. Игорь почувствовал, что ему не очень рады. В душе возникла сначала обида, потом страх, что его могут не принять и не понять.
Он замялся, опустил глаза. Но потом подумал: «Эх, была, не была! Двум смертям не бывать, а одной не миновать». Поднял глаза и решительно сказал:
– Нина, ты понимаешь. Я задал тебе вопрос, но до сих пор не получил на него ответа. Меня это мучает. Если тогда я хотел соединить наши жизни, тосковал по семье. Я выбрал тебя душой, сердцем. Я смотрю на тебя как на самую желанную женщину. Я измучился и не знаю, как себя вести, можно ли надеяться, что когда-то ты ответишь мне взаимностью.
– Игорь, ты хороший друг. Но ведь для семьи этого мало. Моё сердце молчит. Я уже имею опыт жизни с нелюбимым человеком. Снова повторять не хочу. Будь у меня хоть десяток детей, я не выйду замуж, пока не полюблю.
– В моём случае дети не играют роли. Просто это твои дети. Если любишь, то принимаешь всё, что связывает с любимой. Мне больно слышать это от тебя. Расскажи, что тебя мучает. Расскажи, как вышло, что ты вышла замуж за нелюбимого. Расскажи всё, что тебя мучает. Тебе легче станет. Я же вижу, как ты всё в себе держишь. Я не буду тебе навязываться. Я буду ждать и любить.
Нина молчала. А он подошёл к ней, взял за руку и нежно поцеловал пальчик. Этим напомнил, как ей было хорошо тогда, когда он в первый раз целовал ей все пальчики, когда нечаянно приложил свою руку к её животу и был ошеломлён движением ребенка. На душе стало теплее. Она впервые после родов прямо посмотрела на него. Он стоял перед ней – статный, сильный, мужественный, красивый человек. Удивительно яркие голубые глаза проникали в душу, в глазах была нежность и грусть. И ей захотелось заглянуть в эти глаза, заглянуть в душу человека, ощутить тепло его сильных рук. Она невольно чуть подалась навстречу. И он почувствовал это движение. Робко, очень робко обнял её большими руками, слегка прижал к себе. Но в следующее мгновение неистовое желание прокатилось горячей волной по всему телу. Он сильно прижал её к себе. «Что я делаю! Она же меня оттолкнёт и никогда не согласится на близость», – подумал он. Усилием воли взял себя в руки. Быстро отстранился. Сказал:
– Извини меня. Я тебя люблю.
И быстро вышел. Шёл, куда глаза глядят. Он подошёл к первой большой кочке и сел на неё. Обхватил плечи, как будто удерживал внутри свою бурю. Он так желал эту женщину, что ощутил физическую боль. А когда успокоился, огляделся, был удивлён, где он и что с ним. Он сидел на кочке. Кочки росли в болоте, между ними была вода. Его ноги болтались в этой холодной воде. И он до сего момента этого не ощущал. Встал, пошёл домой. Вода чавкала в ботинках. А он корил себя. «С ума сошёл. Если бы не убежал, мог бы беды наделать. Уж тогда точно меня бы на порог не пустили».
Он решил пока не приходить к ним, не надоедать. Это было мудрое решение.
Нина удивилась. Игорь так неожиданно умчался.
«Какой он сильный!», – подумала Нина. Она всем телом почувствовала, как он нежно, но сильно прижал её к себе. Потом вдруг испугался, что обидит, извинился и быстро ушёл. Она не лгала себе, ей хотелось, чтобы её обнимали мужские руки. Через платье она ощутила его неистовое желание. Внезапно в ней проснулась женщина, ощутившая свою желанность.
Она столько лет не знала любви, только насилие. Это был стиль её мужа, с этого начиналось их общение в штабе армии, где он был генералом, а она посыльной. Она знала, что муж любил её. Но это была своеобразная любовь. Однажды она была в штабе, а прилетевший снаряд разорвался совсем близко. Её осыпало выбитыми стёклами. Генерала там не было. Но через несколько минут он прибежал бледный. Увидел, что Нина жива, только лицо изранено осколками стекла и руки в крови. Медики были уже здесь. Он не мог ждать, пока её лицо очистят от крови. Взялся за дело сам. Обмывал её лицо и повторял: «Слава богу, ты не ранена». При этом, не стесняясь присутствующих, целовал её глаза, щёки, нос. Но это был единственный раз, когда она почувствовала, что любима, что нужна ему. В то время она уже была беременна. Генерал отправил её к своим родителям. Там и родилась их первая девочка. Окончилась война. Он приехал на неделю домой. Опять изнасиловал её. Брал по-скотски, не заботился о её чувствах. После этого появилась вторая девочка. А потом они зарегистрировались и стали жить в Тирасполе. Третья беременность. Он был очень жаден. Нина устроилась работать в детский сад, чтобы прокормить детей и себя. Ушла из дома. К тому времени она уже его ненавидела. Он мгновенно разыскал её. Вернул в дом. Приставил к ней Валентину. Отношение было прежним. Он продолжал её насиловать. Иного обращения с женщинами он не знал. Валентина понимала её и помогла ей – завербовалась на Колыму и взяла её с собой. Нина решила, что мужчин в её жизни больше не будет. То, что она знала, её не устраивало.
А сейчас внезапно природа заявила о себе. Ей захотелось как тогда, после их первого разговора, спрятаться от всех, закрыться одеялом, никого не видеть, не отвлекаться, сохранить в душе и теле нежность и силу мужских любящих рук. Однако малыш просыпался и требовал внимания. «Я потом ещё раз вспомню это. Неужели я начинаю влюбляться?» На другой день Игорь не пришёл. На третий день его тоже не было. Она затосковала. «Что, если он решил себя перебороть?» Мысленно она уже вторую ночь вызывала у себя это ощущение его объятий. Она чувствовала его поцелуи на своих пальчиках. Его не было уже неделю. Она извелась. Решила: всё, хватит себя распускать. Не смотрела больше на двери, не прислушивалась к шагам. Вдруг в прихожей раздался знакомый голос. Девочки кинулись встречать дядю Игоря. Нина замерла. Медленно вышла и, не в силах ничего сказать, уставилась на него своими большущими глазами. Девочки теребили его. Им надо было показать свой кукольный дом. Валентина женским чутьём поняла ситуацию. Взяла их за руки.
– Девочки, пойдёмте, поправим ваш кукольный домик, а дядя Игорь сейчас подойдёт и посмотрит.
Они ушли. Игоря и Нину непреодолимо потянуло друг к другу. Они стояли рядом, молчали, смотрели друг на друга. «Я тебя ждала», – прошептала Нина. Осторожно положила голову ему на плечо. Он ещё не верил, но ощутил счастье, понимая значение этих слов, обнял её руками, прижал к себе как единственную нужную ему женщину, его любовь, его судьбу.
– Люблю тебя, – прошептал он в ответ.
Вечер был шумный. Девочки показывали домик своих кукол. Валентина кормила всех ужином. Нина держала на руках малыша. Когда все успокоились, девчонки легли спать, малыша оставили Валентине. Нина сказала:
– Валентина, я провожу немного Игоря. Вечер тёплый. Хочу прогуляться.
Они едва успели скрыться за стеной дома. Даже говорить ничего не могли. Время шло, губы прижимались к губам, глаза смотрели в глаза и в темноте видели их свет.
– Мне не хватает тебя, я чувствую, что ты мой. Я даже высказать не могу, насколько ты мой, – прошептала Нина.
– А ты – моя, моя душа, моя любовь. Ты будешь моей женой? – спросил он. И сам же ответил: – Ты моя жена. Ты из моего ребра сделана. Понимаешь? Я никому не могу отдать своё ребро.
В этот вечер они решили не медлить, начать совместную жизнь в одном доме.
– А когда мы распишемся? – спросил Игорь.
– Я не разведена, я убежала и не хочу, чтобы он меня нашёл. Так что брак наш будет незаконный.
– Любимая, это самый законный брак. Мы любим друг друга. Никакая роспись, никакая бумага не изменят этого.
– Любовь правит миром, – подтвердила Нина особенным, звенящим, любящим голосом.
Игорь и Нина были безумно счастливы. Они не переставали удивляться всему, что с ними произошло.
– Я думаю, что мы изначально были предназначены друг другу. Меня столько лет не тянуло ни к одной женщине. Я, конечно, мужик, физическую потребность никуда не денешь. Были у меня женщины. Даже на Колыме, особенно после войны. Я не искал встреч. Они сами меня находили. Я уж думал, что у меня булыжник вместо сердца. Проходят дни, месяцы, годы, иду я по жизни, хожу в разные кружки, играю в футбол, читаю, учу языки. А всё это пустое, если нет любви.
– Не смей мне говорить о других женщинах! Их у тебя нет и не будет.
– Милая, но ведь у тебя трое детей. Ты ведь тоже жила до встречи со мной. И, наверное, это была активная жизнь.
Нина задумалась.
– Знаешь, это было совсем не то и не так. Сейчас я испытываю такое блаженство от соединения, это акт особого доверия. Я открыта перед тобой, я доверилась тебе каждой своей клеточкой. Ты понимаешь?
– Да, именно так я воспринимаю тебя. Каждая твоя клеточка живёт во мне. Поэтому я и говорю, что ты из моего ребра сделана. Я чувствую, когда ты устала, когда тебе приснился дурной сон, когда ты радуешься своим детям. Я хочу ощущать тебя постоянно. Я не ревную тебя к твоему бывшему мужу. У тебя не могло быть с ним такого.
– Первый раз это было насилие. Я не кричала. Я простая девчонка, а он генерал, намного старше меня. Он не целовал меня, не жалел. Он просто мною пользовался. Мне было всего семнадцать лет. Я никого не знала до него. Даже влюбиться не успела. Когда это стало происходить регулярно, я не сопротивлялась. Я просто ждала, когда все закончится и молча уходила. Я быстро забеременела. Он догадался, потому что меня часто тошнило. После одной из бомбёжек он отправил меня к родителям в деревню. Там я и родила первую девочку. Он приехал в отпуск, на побывку, на несколько дней. Всё повторилось. Я ничего не чувствовала к нему. Но мы зарегистрировали брак. Моего согласия никто не спрашивал. Надо – значит надо. Война окончилась. Его отправили в Тирасполь. У нас был большой особняк. К тому времени я немного поумнела. Денег он мне давал в обрез, едва хватало на питание. У него был военный паёк. А мы перебивались. Я не всегда могла досыта и вкусно покормить детей. Дома он бывал в основном ночью. Придёт, изнасилует и утром рано уходит на работу или куда. Я ненавидела его. Решила уйти. Устроилась в детский сад нянечкой. Зарплата маленькая, но дети были сыты и жильё дали. Он меня нашёл, приехал за нами. Привёз домой и сказал, чтобы больше этого не было. Бил. Ему это понравилось, и он стал регулярно прикладывать свои руки. Нанял Валентину следить за порядком в доме и за мной. С Валентиной мы подружились. Это она мне предложила скрыться так, чтобы он меня и детей не нашёл. Мы с ней завербовались и приехали сюда. Вот и вся моя история. Я думаю, что встреча с тобой была предопределена мне свыше.
– Девочка моя, ты так настрадалась!
– И ещё я думаю. Девушка должна выйти замуж девственной, невинной. А я вышла замуж, имея троих детей. Но моя душа была чиста, невинна. Я не пылала похотью. Я хотела, чтобы меня душой любили.
– То есть ты хочешь сказать, что девственность – не показатель невинности девушки. Я с тобой полностью согласен. Невинной, чистой должна быть душа человека. Я тебя люблю. И это навсегда.
Почти всё свободное время Игорь отдавал семье. С девочками, Дуняшей и Дашенькой, устраивал вечера песни, научил играть их в шашки, в домино. А ещё у них была интересная игра в Чапаева. Кто сочинил такую игру, Игорь не знал. Это были шашки. Надо было сбить шашки противника щелчком. Били по очереди до первого промаха. Сначала все шашки выстраивали на клетки доски в один ряд. Потом вперёд продвигался тот, кто победил в первой партии. Он и бил первым. Когда подходили и расстреливали вплотную, начинался другой этап игры. Ставили пешки одну на одну в два ряда, потом в три, потом в четыре. Детям было с ним весело.
А ещё он сочинял детям сказки. Однажды я гостил у них и услышал сказку. Герои – фея Фата Моргана, девочки её знали по сказке «Золушка», и сами девочки. Было занятно и интересно. Я записал эту сказку. Для них она была особенно интересна тем, что они сами спасали фею. Они же делали рисунки.
Самолет летел над облаками. Сияло солнце, окрашивая облака то в белый, то в голубой, то в розовый цвет. Земля изредка показывалась в небольшие окна между облаками. Она казалась покрытой зеленым лоскутным одеялом, по которому узкими голубыми ленточками тянулись реки и черными нитями дороги. И когда всё скрывалось, белые кудрявые облака вновь сияли под солнцем.
В самолете были наши знакомые – мама Нина, ее девочки, две отважные принцессы, Дуняша и Дашенька, отважный кудрявый Матвейка. Он к тому времени уже вырос, ему было уже пять лет. Они прилипли к круглому оконцу и неотрывно наблюдали за сияющими облаками.
– Дворец, воздушный дворец, смотрите все! – это был ликующий голос принцессы Дуняши, мечтавшей о собственном дворце.
И все, кто смотрел в круглые самолетные оконца, увидели воздушный замок, розовый с золотом, с витыми колоннами и затейливыми куполами. Вокруг был сад! Все это было видно один лишь момент. А затем самолет влетел в молочное облако. Ничего не стало видно. Самолет дернулся и резко остановился. Все заволновались. И только стюардесса громко сказала в репродуктор:
– Граждане пассажиры, соблюдайте спокойствие! Наш самолет прибыл…
И другой голос, нежный, мелодичный, волшебно-спокойный, продолжил:
– Ваш самолет, граждане пассажиры, прибыл в небесное поместье феи Фаты Морганы. Не волнуйтесь, вы находитесь в безопасности. Сейчас откроется выход. Я приглашаю вас осмотреть мои владения и пообедать в замке.
Все мгновенно заулыбались, успокоились и потянулись к открывающейся двери.
Было необыкновенно приятно идти по облакам навстречу молодой красавице фее, о которой люди знали из сказки о Золушке. Вечно молодая, нарядная фея Моргана с маленькой волшебной палочкой в руке провела всех по саду, где росли необыкновенные небесные деревья. На них сияли и переливались всеми цветами радуги душистые цветы и росли румяные сочные персики. В большом зале дворца всех усадили за столы и накормили вкусным обедом и персиками из сада.
Потом фея проводила всех в самолет. И он мгновенно, не разгоняясь, полетел дальше.
Но где же Дуняша и Дашенька, где Матвейка?
– Стойте, стойте! Мои дети остались в замке! Моих детей нет! – закричала мама Нина.
Но самолет нельзя было остановить. Ведь он был в воздухе, в небе. А действие волшебства кончилось.
И тут на стене, напротив мамы Нины, загорелись буквы:
– «Телеграмма. Мальчик и девочки догонят вас в пути и прибудут в порт назначения вовремя. Моргана». Мама немного успокоилась.
А дети, оставшиеся у феи, нисколько не волновались. Они бегали по саду, любовались необыкновенными цветами, ели сочные персики. Они забыли о земле, о маме. Им было так хорошо в гостях у феи! Они знали, что она добрая. Ведь она помогла Золушке.
Фата Моргана стояла в саду и ловила солнечные лучики. На груди у нее висел колчан. Как только фее удавалось поймать луч, она отламывала от него кусок и надевала хрустальный наконечник. Получалась золотая светящаяся стрела. Стрелы фея складывала в колчан.
– Что это вы делаете? – спросили хором дети.
– Я украшаю этими солнечными стрелами стены своего дворца. Тогда Злин не может его разрушить.
– А кто такой Злин? – поинтересовался Матвейка.
– О, этот Злин, он всегда меня обижает. Он тоже живет на небе, только его дом находится на черной туче. Он собрал там очень много пустых ржавых железных бочек. У него есть большой Чёрный Бык. Он запрягает его в большую телегу, на нее накидывает пустые ржавые железные бочки, большой барабан и молоток. Когда он мчится на своем Чёрном Быке сюда, бочки гремят, а Злин стучит молотком по большому барабану. Над собой держит зонтик. Но это вовсе не зонтик, а кусок черной тучи, из которой летят ледяные градины. С ним еще прилетают злые Хулиганы-Ветрюганы. Он так меня мучит! Я затыкаю уши. Но всё равно от этого шума голова идет кругом, шатается мой дворец, страдают от града мои любимые деревья. Хулиганы-Ветрюганы их гнут, ломают, обрывают цветы и персики. Я плачу, а он хохочет. Я задержала ваш самолет и оставила вас у себя, потому что только отважные дети могут меня спасти. Злина давно уже не было. И он должен прилететь.
Матвейке и девочкам было очень жаль добрую Фею. Они притихли и стали думать, как же ее спасти и спастись самим. Но ничего не могли придумать. Наступила ночь. Фея уложила их на мягкие теплые постельки. Все заснули.
И вдруг дворец Фаты Морганы задрожал. Это налетели злые Хулиганы-Ветрюганы. Они гнули деревья и рвали листья и цветы. Примчался Злин на Чёрном Быке и стал страшно бить в свой барабан. Градины били по дворцу и деревьям. Фея плакала, хваталась за голову, затыкала уши. Отважный Матвейка и храбрые девчонки залезли под кровать. Злин хохотал, широко разинув рот.
И тут Матвейка догадался. Когда Злин закрыл рот, чтобы перевести дух, он выскочил из-под кровати.
– Даша, хватай колчан со стрелами!
Даша схватила колчан со стрелами из солнечных лучей и снова залезла под кровать. А Матвей успел схватить лук. Натянул лук. В это время стена, где не было солнечных лучей-стрел, рухнула, потому что Злин стал кидать в нее грохочущие железные бочки. Злин так и заливался смехом.
– Дуняша, бери стрелы из колчана у Даши и подавай мне.
И Дуняша быстро стала подавать их Матвею. Матвей выпускал в большой открытый рот Злина всё новые и новые стрелы-лучи. Злин их глотал. И внутри у него стало тепло. Злин перестал хохотать и замер. Он остановился и посмотрел вокруг. Ему стало стыдно.
– А ну, Хулиганы-Ветрюганы, уходите в свои ущелья! – крикнул Злин. И они умчались.
– А ты, Чёрный Бык, забирай бочки, барабан и молоток, мчись в свое стойло и отдыхай там. Да забери и тучу с градом, – распорядился Злин.
Чёрный Бык забрал все гремящее имущество и черную тучу с градом и убрался.
А Злин стоял посреди разрушенного сада. И он встал на колени перед феей Фатой Морганой.
– Прости меня, фея! – просил он.
А лучики все грели его, и он стал таять и уменьшаться и пролился на землю теплым дождем. Злин исчез.
Фея схватила свою волшебную палочку и стала лечить деревья и свой покалеченный дворец.
Матвейка, Даша и Дуняша вылезли из-под кровати.
– Я хочу к маме, – заревел Матвейка. Он был храбрый, но ещё маленький, и мама ему была нужна.
– Фея Фата Моргана, милая, отправь нас домой, – попросил Матвей.
– Да, конечно, дети. Большое спасибо вам. Он не будет больше меня обижать.
В это время взошло солнце. И маленькая лужица, оставшаяся от Злина, высохла.
Самолет подлетал к Магадану. Было утро. Мама открыла глаза и увидела рядом своих спящих детей. Она и не знала, что сегодня ночью они спасли фею Фату Моргану от Злина.
– Откуда ты взял эту сказку? – спросил я Игоря.
– Да несколько лет тому назад сидел в нашей библиотеке, смотрел журналы. Заглянул в детский журнал. Там было нечто подобное. Мне понравилось. А недавно мы читали с девочками сказку про Золушку. Там фея. Я пошел в библиотеку за сказкой, но не нашёл её. Взял идею и придумал сказку для своего семейства. Мне она нравится. Девчонкам тоже. А тебе, Нина?
– Ты у меня талант. И вообще хорошо, что тебя никто до сих пор не околдовал, – сказала она.
Я любил бывать в семье своего друга. Нина не отправляла девочек в детский сад. Малыш был маленький, и ей надо было ухаживать за ним. А девчонок она приучала к домашним делам. Учила их следить за чистотой в доме, вышивать, вязать, готовить. Все были заняты делом.
У Нины был интересный сосед. Он жил в доме барачного типа напротив, учился в школе. Во время войны учиться не пришлось, так как семья жила на оккупированной немцами территории три долгих года. К тому же был не совсем адекватен, а поэтому в каждом классе сидел по два года.
В двадцать два года он учился в седьмом классе вечерней школы рабочей молодёжи. Парень был спокойный, основательный, никогда не дрался, хотя его постоянно дразнили. Роста он был высоченного и настолько широкоплеч, что казался квадратным. Чувствовалось, что силушка в нём играет. Звали его Филимон, фамилия Бутылкин. Вот из-за этого сочетания имени и фамилии его чаще всего и дразнили. Он никогда не отвечал на дразнилки; боялся, что если ударит кого, то или покалечит или вообще убьёт. Однажды летом, когда Нина гуляла с малышом, он подошёл к ней. И поскольку он был без особых комплексов, то сразу сказал:
– Давай познакомимся. Я знаю, что тебя зовут Нина Васильевна. А меня – Филимон Бутылкин. Я живу недалеко от вас, в бараке для семейных, с отцом. Мои окна смотрят на ваше крыльцо. Ты мне очень нравишься. И если бы не было Игоря Запасного, я бы на тебе женился. – (Нина при этом слегка улыбнулась, но внутренне буквально расхохоталась.) – Вечером я выхожу к лестнице, что стоит напротив ваших окон и насвистываю песни. Все говорят, что у меня это красиво получается. Я это для тебя так пою. Слушай.
Нина слушала, и ей действительно нравилось. У парня был талант. Он мог свистеть как птица, а мог выводить такие красивые мелодии, что слушал бы и слушал. Иногда Нина приглашала Филимона в гости. Угощала его пирожками, поила чаем. А он мог сходить за неё в магазин, поиграть с девочками на улице. Их связывала безобидная дружба.
– Я тебя охраняю, – часто говорил Филимон. – В обиду не дам.
Неожиданно от генерала пришло письмо. Он писал, что нашёл их. Сосед, которому Нина доверилась, когда он помогал им грузить вещи и детей на машину, подсказал ему про вербовку на Колыму. Нина зарегистрирована не была. А вот Валентина была. Генерал обещал скоро приехать. Нина была в ужасе. Игорю письмо не показала. Сама написала генералу, чтобы он не приезжал. Она всё равно не вернётся к нему. Только зря потратит время и деньги.
Писем больше не приходило. Но в один прекрасный день генерал, вместе с начальником Поповиченко, постучал к ним в двери. Игорь уехал в командировку. Нина с детьми была дома.
– Здравствуйте, Нина Васильевна. По просьбе вашего бывшего мужа я привёл его к вам.
– Здравствуй, жена, – сказал генерал и спокойно прошёл в комнату.
Он был высокий, лицо немного кавказского типа, в военной форме, чёрные глаза смотрели требовательно и строго, в таких не бывает тепла. Черные с проседью волосы придавали ему представительность. Осанка, движения – всё говорило о его принадлежности к кадровым военным.
Нина обомлела. Она знала, что в присутствии Виктора Александровича он её не тронет. Но всё равно её охватил страх.
– Зачем ты приехал? Я же писала тебе, чтобы ты не приезжал.
– Вот так встреча! Разве так встречают родного мужа? – он засмеялся и обернулся к Поповиченко. – Я благодарен вам, что вы меня проводили. Спасибо.
– Всего хорошего. Нина Васильевна, обращайтесь. Я всегда рад вам помочь, – сказал Поповиченко, развернулся и вышел.
Генерал разделся, повесил в прихожей свою шинель на вешалку.
– Ты не могла бы угостить меня горячим чаем?
Он прошёл в кухню и сел за стол. Нина поставила на стол чашку чая, тарелку каши, хлеб, масло, печенье.
– Ешь, – сказала она.
Генерал был невозмутим. Поел.
– Теперь и поговорить можно. Слушай мой приказ. Сегодня же, сейчас, одевай девчонок, собирай мальчишку. Я договорился с начальником комбината, кажется, Виктором Александровичем, он в случае надобности выделит машину. Едем домой. Ты далеко удрала. Больше не удерёшь, не получится. Дети мои. Я не намерен их никому отдавать. Ясно?
Нина постаралась подавить свой страх. Этот человек вызывал у нее нервную дрожь? Впрочем, она знала, как он может ударить и даже избить. Она пыталась защищать своё счастье, защищать своих детей.
– Нет, не ясно, – сказала она дрожащим голосом. – Дети мои. Ты их не растил и не воспитывал, не занимался ими. Я вышла замуж. Ты не имеешь права вмешиваться в нашу жизнь. Я никуда не поеду. А приказы отдавать можешь своим подчинённым в армии. А здесь ты никто, и зовут тебя никак.
– Ах ты, сука! Можешь оставаться здесь со своим любовником. А детей я у тебя заберу. За твои фокусы тебя лишат материнства. Девочки! Дуняша, Дашутка, где вы?
Девчонки выбежали из детской комнаты. Они думали, их зовёт дядя Игорь. Но когда увидели отца, остановились.
– Ну, чего вытаращились? Не узнаёте отца? Идите ко мне. Я вас давно не видел.
Он подошёл к девочкам, заключил их в объятия. Девочки молчали и смотрели на мать.
– Вы чего такие дикие? Я вам подарки привёз. – Он открыл свой чемоданчик и вытащил две небольшие куклы. – Нравятся? Берите, кому какая нравится.
Девочки взяли подарок.
– Спасибо, папа.
– Вот, не забыли, что я ваш папа.
Старшая Дашутка подошла к матери и громким шёпотом спросила:
– А где дядя Игорь? На работе?
– Да, доченька, на работе.
Генерал услышал вопрос дочери и возмутился.
– Что еще за дядя Игорь?
– Дядя Игорь сейчас наш папа. Он нас любит и играет с нами. Он хороший. Тебе тоже понравится, – ответила Дуняшка на вопрос.
У генерала от возмущения задрожали руки.
– Папа может быть только один. Я – ваш папа.
Он повернулся к Нине и процедил сквозь зубы:
– Ведьма! Гадина! Ты зачем детей мне испортила? – И зловещим шёпотом, сощурив глаза, прошипел: – Я убью вашего дядю Игоря.
Он уже не владел собой. Злость помутила его разум. Он схватил Нину за волосы и поволок в прихожую. Захлопнул двери в комнату и наотмашь ударил Нину по голове. У неё помутилось сознание. Последнее, что она услышала, это визг испуганных девчонок.
– Мама, мама, – визжали они и колотили в закрытую дверь.
Уличная дверь внезапно распахнулась, и появился человек. Это был Филимон Бутылкин. Ни слова не говоря, он так врезал генералу, что тот въехал в стену. Он схватил его за шиворот и пинком вышвырнул на улицу. Снял с вешалки шинель и выкинул её следом.
К этому времени Нина уже очнулась. Она успела увидеть, как генерал спикировал в снег от пинка. Потом Филимон повернулся к ней. Его губы дрожали.
– Закрой двери на замок и не пускай никого в дом. Только когда Игорь придёт. Я думаю, он на этом не успокоится. Мне сказали, что это твой бывший муж. Это так?
– Да, так. Он хочет забрать у меня детей и убить Игоря.
Нина знала, что угроза не шуточная. Генерал – человек военный. Привык командовать и может выполнить свою угрозу.
– Филимон, ты тоже в опасности. Он мстительный. Будь осторожен. Если можешь, встреть Игоря и предупреди его. Он должен быть начеку.
Филимон ушёл. Нина успокоила детей. Генерала за дверью не было. Она решила больше его в дом не пускать, двери ему не открывать.
Через некоторое время в дверь постучали.
– Кто там? – спросила Нина.
– Это я, Нина Васильевна, – ответил Филимон.
Нина открыла дверь. Вошёл Филимон, а за его спиной стоял генерал с пистолетом в руках.
– Ты, парень, стой смирно и не рыпайся. Шевельнёшься – убью. А ты, Нина Васильевна, немедленно одевай девчонок, мальчишку, бери необходимые вещи и в машину. Машина у порога. Упрёшься – я этого ублюдка в расход пущу. А можно и тебя заодно. Давай, быстро! Ну!
Нина пошла в детскую, дрожащими руками схватила первую попавшуюся сумку. Кинула туда, не глядя, детские вещи.
– Дети, одевайтесь. Мы сейчас едем с отцом.
Она одела малыша, и они вчетвером выскочили из дома и сели в машину. Нина боялась, что он может покалечить Филимона. Генерал сел за руль и машина тронулась.
– Ближайший аэропорт у вас в Берелёхе. Там меня ждёт самолёт. Так что вылетим сегодня же. Не пугай детей, веди себя естественно. Поняла?
Нина молчала.
– Я тебя спрашиваю! Ты поняла?
– Поняла.
Нина думала о том, что Игорь ничего не знает. Он на работе. Успеет ли ему рассказать обо всём Филимон? Нет, если он всё ещё в рейсе, не успеет. У неё руки связаны и в переносном и в прямом смысле. На руках ребёнок. Но даже если Игорь в течение этого времени узнает о похищении её и детей, что он сумеет сделать против вооружённого генерала и его самолёта? Всё предрешено.
Они уже мчались по центральной трассе. Выскочили на деревянный мост. Нину затошнило. Она была беременна. Это был их общий с Игорем ребёнок.
– Останови машину, – сказала она.
– Ты что? Совсем с ума сошла? Я не буду останавливать машину.
– Останови! Меня тошнит. Я запачкаю машину.
Они съехали с моста. Нина вышла. Её вырвало.
– Ну, ты и плодливая сука, – сказал генерал. – Приедем домой, сделаешь аборт. – Он подал ей бутылку с водой. – Выполощи рот, чтобы от тебя не воняло. Полегчало? Садись в машину.
А на Кадыкчане происходило следующее. Филимон, как только машина отъехала, побежал к Поповиченко.
– Виктор Александрович, он забрал её.
– Кого – её? Кто забрал?
– Ну, вы же знаете, что к Нине Васильевне приехал муж, бывший, тот от которого она сбежала, генерал. Он её бил. Я заступился. Выкинул его. А он выследил меня. Наставил пистолет и заставил постучать к ней, чтобы она открыла. Сказал, что если она с ним не поедет, он меня убьёт. Она одела детей, и они уехали. Что делать? Игоря нет. Он где-то в командировке. Да он ничего не сделает. Генерал вооружён. И он бьёт её.
Поповиченко выругался.
– Игорь в Нексикане. Сейчас должен ехать назад. Они встретятся на дороге. Предупредить его нет никакой возможности. Надо садиться самим за руль и успеть разрулить ситуацию на дороге. Ты поедешь со мной, – сказал Виктор Александрович. Он вызвал своего шофера. Объяснил ему, куда и зачем они едут.
– Алексей, мы выедем на центральную трассу. Там может быть схватка. К нашей Нине Васильевне приехал бывший муж. Он насильно увозит её и детей с собой. Навстречу им из Нексикана едет Игорь Запасный. Ты понимаешь, что может произойти при этой встрече. Генерал вооружён. Игорь безоружен и вообще не представляет ситуации. Заедем за нашим доктором. Он войну прошёл. Кое-что понимает в этом.
Они прихватили доктора. Поповиченко рассказал в общих чертах ему о случившемся. Машина помчалась вслед генералу.
А на дороге в это время генерал приказал Нине сесть вновь в машину, и они теперь уже спокойно продолжали свой путь. Прошло около часа. Нина молчала. Девочки жались к матери. Малыш заплакал. Его надо было кормить и переодеть.
– Герман, останови. Мне надо малыша кормить.
Машина вновь остановилась. Девочки попросились выйти. Генерал вышел вместе с ними. Нина дала малышу грудь. В это время показалась встречная машина. Это Игорь ехал домой. Увидев машину на дороге, он пригляделся и узнал Нину. «Господи, что такое? Это же Нина! Что она делает здесь? Мои девчонки бегают рядом, с ними чужой мужчина». Внезапно Игорь понял ситуацию. «Неужели Нина согласилась уехать со своим бывшим мужем? Ну, уж нет. Нужно все выяснить». Игорь сбавил скорость и остановился напротив, поставил свою машину нос к носу со встречной. Выскочил и кинулся к Нине.
– Объясни мне, что происходит? Почему вы здесь?
Нина смотрела в это время в другую сторону. Она следила за генералом.
– Осторожно, Игорь. Он вооружён. Он бежит сюда. У него на Берелёхе свой самолёт. Пригнал его, чтобы нас без промедления забрать.
Девочки увидали Игоря и бросились к нему.
– Дядя Игорь! Дядя Игорь! – кричали они.
Генерал мгновенно понял, кто ехал им навстречу. Выхватил оружие из кобуры, чтобы выстрелить, но к Игорю подбежали девчонки, и он по привычке поднял их на руки. Стрелять было нельзя. Это спасло Игоря от мгновенной расправы.
Сзади на большой скорости приближалась машина. Надо было немедленно уезжать. К тому же нельзя было стрелять в Игоря. Свидетели генералу были не нужны. В это время он ещё это понимал.
– Девочки, быстро в машину, – скомандовал он. – На заднее сиденье.
Он сел за руль и приказал Игорю:
– А ну, садись в свою машину и убирай её с дороги. Не сделаешь, я её убью. Живо!
Он уже сидел за рулём и его пистолет смотрел Нине в ухо.
Игорь сел за руль своей машины и стал потихоньку пятиться.
– Не тяни время! Живо!
Едва Игорь отвёл свою машину так, что генеральская могла проскочить в просвет на дорогу, как он дал газ. Всё-таки не выдержал и выстрелил в последний момент в Игоря. Но попал ему не в голову, как целился, а прострелил плечо. Генеральская машина помчалась вперёд.
Едва она отъехала метров на пятьдесят, как машина с Поповиченко, Филимоном и доктором затормозила около Игоря. Его быстро перенесли и с ходу помчались дальше. Михаил уже на ходу освобождал Игоря от одежды и перевязывал рану.
– Он держит ее в заложницах, – простонал Игорь. – Она под дулом пистолета. Надо осторожно. Гнать, но не перегонять. Он на Берелёхе постарается от нас избавиться. Нина успела сказать, что у него там самолёт.
– Вот там мы его и прихватим. Тут недалеко есть прямая дорога на аэропорт. Мы свернём, и минут на пять будем раньше, – сказал Поповиченко.
Генеральская машина на большой скорости чуть не врезалась в самолёт. Резко затормозила. Первым выскочил генерал.
– Быстро, не медлите. Все в самолёт, – кричал генерал.
Но кадыкчанцы успели, они приехали на пять минут раньше. Машину оставили несколько в стороне, а сами скрылись за ближайшим самолётом. Когда генерал увидел их и стал разворачиваться, Филимон, недолго думая, врезал генералу по уху. Пистолет вылетел из его рук, а сам генерал отлетел в сторону и упал навзничь. Михаил быстро связал ему руки и ноги.
– А ноги-то зачем? – спросил Поповиченко.
– Для спокойствия, – ответил Михаил.
– Что мы будем с ним делать? Куда его девать? – поинтересовался Филимон.
– Я думаю, его надо судить. Он бил Нину, угрожал жизни ей и Филимону. Ранил Игоря. Он вообще бешеный, – сказал Поповиченко.
– Я знаю, он отвертится. На то он и генерал. У него в верхах найдётся защита, – сказала до сих пор молчавшая Нина. – Он до смерти перепугал детей. Если его судить, то надо здесь, на Колыме судить. Надо лишить его связи с Москвой. Мне трудно его видеть, до дрожи трудно. Вся жизнь с ним – сплошное насилие. Это я виновата, что Игорь ранен.
– Виктор Александрович, в конце концов вопрос придётся решать вам, – сказал Михаил. – Вы здесь старший и по возрасту и по званию.
– Лично я думаю, всё надо делать законным путём. Сейчас отвезём его на Кадыкчан. Наши органы заведут на него уголовное дело, – ответил Поповиченко.
Генерал очнулся и обрёл дар речи. Прежде всего, он выдал тираду матом. Когда запас этих слов иссяк, он приказал:
– Немедленно освободите меня. Я обращусь к своему командованию. Это дело даром не пройдёт.
Тут уж всегда выдержанный Поповиченко не смолчал:
– Прежде всего, ты сейчас не генерал, а преступник. Ты стрелял в человека, не убил его по чистой случайности. Ты похитил женщину и детей. Мы видели, как ты угрожал ей, приставил к её виску оружие. Ты совершил уголовно наказуемые противоправные действия.
– Какое он имел право жениться на моей жене? Мы не разведены. Она моя жена. Наша ссора – это наше семейное дело.
– Виктор Александрович, вы не будете возражать, если я заклею ему рот пластырем? – спросил Михаил.
Поповиченко кивнул. Генералу заклеили рот пластырем. Он ещё долго что-то мычал и смотрел на всех бешеными глазами. Его загрузили в машину Игоря. За руль сел Филимон Бутылкин. Остальные разместились в двух оставшихся машинах. Самолёт остался на взлётной полосе. Все отправились домой, на Кадыкчан. Притихшие девочки сидели, прижавшись к матери.
Суд над генералом состоялся в Сусумане. Он не имел возможности связаться со своим командованием. Сидел он недолго. Его вспыльчивость и привычка командовать сослужили ему плохую службу. На Колыме, в лагере, это не проходило. Он был найден в камере зарезанным.
Быстро прошло лето, промелькнула осень. Наступила холодная и долгая зима. Морозы в декабре жестокие. День, как водится на севере, короткий; рассветёт часа на два или три, а потом наступала темнота. Мы с Валентиной вели приём больных. Приходили на работу – темно, уходили – тоже темно. Зимой одному в доме тоскливо. Игорь теперь постоянно занят. Большая семья. Валентина металась. Надо было помогать Нине. Но в то же время как-то неловко болтаться у них в доме на глазах. Теперь она больше бывала на работе. Я стал замечать, что она постоянно стремится быть рядом, напоить чаем, подкормить пирожком. Да и глаза её выдавали. В клуб на танцы она не ходила. Если бы ходила, быстро нашла бы себе пару. А так, истомилась женщина без мужской ласки. А мне не хватало женской. Я тоже не ходил на танцы в клуб. Какие танцы, мужику сорок вот-вот стукнет! Однажды вечером, закончив приём, мы сели пить чай. И как-то так вышло, что после чая мы очутились с ней на кушетке в опасной близости. Валентина притянула меня, прижалась всем телом. Потом слегка оттолкнула. Быстро подбежала к двери, закрыла на крючок. Задёрнула занавески. Торопливо выхватила из шкафа чистые простыни. Мы так торопились, как будто нас кто-то гнал. В одну минуту одежда была сброшена на стол. Нам не хватало воздуха. Дыхание сбилось. Я не помню, как все произошло. Нам было непередаваемо хорошо. Но всё закончилось слишком быстро. Я давно не знал женщины.
– Я давно смотрю на тебя. Зачем мы потеряли столько времени? – прошептала она мне в ухо.
«В самом деле, зачем?» – подумал я. С того времени мы вели приём и не упускали случая в свободное время порадовать друг друга близостью. По окончании приёма стало традицией заканчивать рабочий день на кушетке. Валентина была щедрой страстной натурой, всегда стремилась отдать столько нежности, чтобы мне хватило до следующей встречи. Однажды я сказал ей:
– Переходи жить ко мне. Только у меня есть жена. Я не видел её с тридцать восьмого года. Мне запрещена переписка. Я ничего о ней и семье не знаю. Но регистрации у нас не будет. Если такое устраивает, то переходи ко мне.
Валентина хмыкнула, ничего не сказала. Ушла домой. Но в выходной день перешла жить ко мне.
– Валентина, я не могу работать рядом с тобой. Ты сильно меня заводишь. Понимаешь?
– Понимаю. Что же делать?
– Меня пригласили работать на Мяунджу. Я согласился. Не обижайся.
Валентина хохотала, не могла успокоиться, пока я не закрыл её рот поцелуем. Её руки охватили мои плечи, спину. Хорошо, что был выходной день.
Я жил с Валентиной по-прежнему на Кадыкчане. На работу ездил на детском автобусе. Кадыкчанские дети учились в школе на Мяундже. Их туда привозили и увозили утром и вечером.
В посёлке появилась женщина-врач. К радости всех женщин посёлка, она занималась гинекологией. К ней и перешла Валентина медицинской сестрой. Если бы она работала с мужчиной, я бы ревновал.
Довольно большой кусок моей жизни стал прошлым. Мне вновь открылся волшебный, цветной, прекрасный мир, полный любви и нежности. У нас было много общих интересов. Валентина рассказала мне, как ушёл на фронт муж, а через две недели она получила похоронку.
– Ты знаешь, я в первый же наш рабочий день почувствовала себя твоей. Всё это время держалась, как могла. А в этот наш вечер, когда мы согрешили, я с утра себе сказала: «Хватит. Сколько можно ходить по берегу реки и не утопиться?» Когда наступил момент, у меня в голове был кипяток. Хорошо, что сообразила закрыть дверь на крючок и задёрнуть занавески. Чистые простыни я приготовила ещё вчера вечером. Это была моя спланированная диверсия.
– Боже мой, а я ничего не замечал. У тебя сильная воля. Ты молодцом держалась.
– Да никак я не держалась. Ты обращался со мной, как со шкафом. Мне было до ужаса стыдно. Я боялась насмешки, но зато потом чувствовала себя птицей в облаках.
– А я понял: если мы столько времени работаем рядом и не мешаем друг другу, то сможем жить вместе. Но я не могу отречься от жены, не могу её забыть. Мне надо было родиться каким-нибудь султаном. Я не однолюб. Ты уж извини. Однако есть надежда, что жизнь изменится, и я снова увижу своего сына.
– Ну что ж, будем благодарны судьбе и друг другу за радость встречи.
Вот так тихо, мирно, с простыми повседневными заботами текла наша жизнь. Мы уже два года прожили с Валентиной. И она была мне дорога.
Характер у неё был спокойный. Она никогда не скандалила, принимала меня таким, какой я есть.
С Ниной Васильевной и Игорем нас связывала крепкая дружба. Мы часто собирались за общим столом. Нам было о чём поговорить.
Случилось событие, возмутившее жителей, особенно старых колымчан. Даже во время войны они чувствовали себя более защищёнными. Сказывалось соседство спецпереселенцев, очень небезобидное и опасное.
Девушку, активную комсомолку, убили. На трассу между Старым и Новым Кадыкчаном выкинули её руку и внутренности с запиской, за что убили и кого. Ясно было, что на Кадыкчане есть фашисты и они действуют. Посёлок гудел от возмущения. Я тоже не выдержал и пошёл к Поповиченко.
Он сидел в своём кабинете мрачный. Я поздоровался.
– Чего тебе, Михаил?
– Вы знаете, что я ненавижу фашистов. Убийство девушки – это их рук дело. У меня такая мысль, что её привезли на Кадыкчан. У нас на Кадыкчане есть фашисты, но их мало. На Аркагале много власовцев и бандеровцев. Надо их потревожить.
– Следствие подключено. Разбираются.
– Я думаю, следователь один не может справиться. И это очень опасно.
– Завтра он доложит мне, что удалось ему раскопать.
– Виктор Александрович, если потребуется помощь, я готов. Можно устроить медосмотр среди спецпереселенцев. И через него постараться что-нибудь ценное выяснить. Я работал в Берлине. Небольшой опыт у меня есть.
– Я учту.
Секретарша доложила о приходе следователя.
– Подожди, Михаил. Давайте подумаем в три головы.
Вошёл Сергей. Он недавно приехал работать на Кадыкчане. Поповиченко предоставил ему коттедж, где он поселился с семьёй. У него была очень красивая жена и двое детишек. К тому времени мы с Валентиной тоже жили в коттедже. Сергей с Лилей жили у нас за стенкой. Мы часто слышали их смех и детские ликующие крики. Эта семья была мне очень симпатична.
– Ну что, мужики, давайте обсудим возможные версии преступления. То, что оставили преступники или преступник, выбросили на дорогу между Старым и Новым Кадыкчаном. Это говорит, что преступник живёт здесь.
– Или желает, чтобы мы думали, что он живёт здесь, – вставил я.
– Может быть и так, – подтвердил следователь.
– Записка, приколотая к мешку, говорит о том, что её убили за то, что она была активной комсомолкой. Отсюда можно сделать вывод, что её убили фашисты. На Кадыкчане их мало. Давайте вспомним всех, дадим им характеристику. Михаил, ты знаешь всех. Я буду называть по списку, мы будем их характеризовать. Таким образом часть отсеется.
– Да, это облегчит поиск. Сократит число подозреваемых, – подтвердил Сергей.
– На краю Старого Кадыкчана, там, где поворот на Новый, дом построила Волкова Мария Константиновна. При ней живут двое мужчин. Один работает в доме дневальным, другой числится её мужем. Что вы, Михаил, можете добавить об этой семье?
– Мария Константиновна – красивая элегантная дама. У нее трое детей. Старшему скоро в армию. Но он учится в девятом классе. Они были под оккупацией на Украине. Я знаю, что Мария Константиновна попала на Колыму как бывший переводчик в немецкой комендатуре. Валентина мне рассказывала, что её опознали через два года после окончания войны. Её первый муж, танкист, был убит в начале войны. Второй муж был другом мужа, и тоже был танкистом. Когда их город заняли немцы, ей было поручено работать в немецкой комендатуре. Там она добывала ценнейшие сведения и передавала их через связного в партизанский отряд. Своего радиста у неё не было, так как радист мог быть легко запеленгован немцами. Естественно, о её деятельности, как нашей разведчицы, знал очень узкий круг людей. Война их не пощадила. И когда на неё указали пальцем, то она оказалась на Колыме. Её мужчина во время войны был лётчиком. Где вышла неувязка, не могу знать. У него есть ордена. Думаю, эту семью мы не должны рассматривать в данном случае. Дневальный в её семье – бывший зэк, очень тихий и больной, изношенный человек. Её лётчик добивается реабилитации. Кроме того, живя с такой дамой, он вряд ли положит глаз на другую женщину. Я думаю, связи с фашистами ему не нужны.
– Вторая семья живёт у нас, на Новом Кадыкчане. Это дядя Ваня. Работает сторожем в продуктовом магазине. Что-нибудь знаете про него, Михаил?
– Знаю то, что мне рассказала Валентина, она общается с женщинами посёлка. Со своими бедами они бегут к ней. И, естественно, делятся не только женскими проблемами. Валентине рассказывала его жена. Дядя Ваня – точно, бывший полицай. Когда немцы удирали, ему пришлось влиться в нашу армию. Он был высажен на Кадыкчане с первой партией спецпереселенцев. В силу возраста его освободили от работы в шахте. Я осматривал его и пришёл к выводу, что он не пригоден к тяжёлой физической работе. Так он стал сторожем в магазине. Очевидно, у него были средства, сохранённые им для безбедной жизни. Он почти сразу же стал строить добротный дом. Выписал свою семью. У него сын подросток и две взрослые дочери. Эту семью не стоит включать в список подозреваемых, – сказал я.
– Ну и кто же у нас остаётся? – спросил Сергей.
– Есть ещё две семьи. Геолога Воронова. Он всю войну работал в полевых партиях. Но женился на женщине, прибывшей на Колыму со спецпереселенцами. Я думаю, они к рассмотрению не относятся. И ещё пара Ничипоренко. У них взрослая дочь. Он никогда не кичился фашизмом, как многие из них. Возможно, есть на душе грешок. Поэтому они помалкивают. Но его участие в этой карательной акции сомнительно.
– Остаются два человека, оба работают в конюшне, расположенной за два километра от Нового Кадыкчана, почти в лесу, – ответил Поповиченко. Он вопросительно посмотрел на меня.
– Об этих я ничего не знаю.
– Я знаю, что они здорово пьют. С местными не дружат. Очевидно, друзья у них на Аркагале, – заметил Сергей.
– Какой вывод делает следователь?
– Я думаю, что надо проверить этих двоих, которые на конюшне.
– Я бы хотел дополнить, – вмешался я. – Возможно, девушку убили на Аркагале. Там много фашистов. А сюда забросили, ясно, почему. Записка указывает на фашистов. Но, возможно, мотивы не политические. И записка приколота, чтобы запутать следствие. Это очень трудное дело, почти висяк. Но оно возмутило жителей. А это вдвойне тяжело.
– Меня оно тоже возмущает и очень тревожит. Поэтому я прежде всего поеду на Аркагалу.
Наше совещание было окончено. С тяжёлым сердцем мы разошлись по своим рабочим местам.
Однако события развивались дальше. Расследование действительно привело следователя на Аркагалу. Во время пересменки в шахте он зашёл в общежитие, где жили работяги-спецпереселенцы. Комендант выделил ему свой кабинет. Он попросил коменданта:
– Вы общаетесь с ними. Может быть, вам известны самые ярые фашисты. Я веду следствие по убийству девушки, которую выбросили на трассу между Старым и Новым Кадыкчаном.
Комендант пристально поглядел на следователя.
– Ты думаешь, мне жить надоело?
– Надоело или нет, но ты обязан помочь следователю.
Комендант вышел. Через некоторое время в кабинет зашли трое.
– Ты, что ли, следователь? А ну, выкладывай, что тебе известно!
Это была угроза нешуточная. Один из них зашёл сзади. Двое других отрезали проход к двери. Сергей понял, что его не выпустят. И когда он почувствовал приближение противника со спины, оглянулся и пнул его в чувствительное место. Тот согнулся. Но один из тех, что были впереди, бросился на него. И тогда Сергей выхватил оружие и выстрелил. Промахнуться он не мог. Выстрел был в упор. Убитый упал на своего подельника. Сергей выскочил в дверь. Отбросил стоявших в коридоре от выходной двери, выбежал на улицу. Не стал дожидаться погони. Заскочил в свою машину и уехал. Доложил Поповиченко. Решили утром снарядить в общежитие спецотряд. Но события развернулись неожиданно.
Утром шахты стояли. Спецпереселенцы не вышли на работу. Их протест был организован. Очевидно, был штаб. Организовали шествие с Аркагалы и до кладбища на Кадыкчане. Ни одна машина не могла пройти по трассе. Шествие было массовым. Гроб несли на руках. На кладбище произносили речи во славу фашизма. Основная мысль выступающих на этом митинге: надо поставить на колени этих советских придурков. Гитлер был прав. Надо продолжить его дело.
Когда Поповиченко доложили о происходящем, он вскипел.
– Ну нет! Не дождётесь!
Он обратился в воинскую часть. Не успели участники похорон дойти до Аркагалы, как их окружили военные, загнали в зэковские машины. Довезли до окруженного военными общежития. Теперь в кабинете коменданта сидел Сергей и вёл допрос. Рядом с ним сидел военный следователь. У входной двери стояли два солдата. Вводили по одному. Выяснили, кто входил в штаб спецпереселенцев, какие были намечены дальнейшие действия. Потом организаторов увезли в тюрьму, но не расстреляли без суда и следствия, как предлагало большинство вольного населения. Поповиченко считал, что надо сделать всё по закону, должен быть открытый показательный суд. Поповиченко собрал всех спецпереселенцев в их «красном уголке».
– Я скажу вам одно. Не думайте, что вам удастся устроить здесь террор. Вы проиграли войну. На Колыме достаточно патриотов своей родины. И вы здесь не в поощрение, а в наказание. С этого дня я позабочусь, чтобы вы это чувствовали. Каждый из вас прикреплён к комендатуре и ей подотчётен. Порядок будет жёстким. При малейших враждебных нам действиях виновные попадут в лагерь строгого режима. Ясно?
В общежитии произвели обыск. Нашли склад с оружием, самодельными гранатами, шахтёрской взрывчаткой. Теперь спецпереселенцы не допускались к взрывным работам в шахтах.
Убийство девушки отрицали все. Даже те, кто признался в организации шествия и хранении оружия, не взяли на себя ответственность за эту смерть. «Мы не воюем с девушками», – в один голос заявили они.
Таким образом, это было не политическое убийство. След вёл на Кадыкчан. И не обязательно к фашистам.
И тут открылась довольно любопытная страница нашей истории.
На северо-восток России жрицы любви попадали после масштабных чисток больших городов СССР, в том числе Москвы и Ленинграда. Так, в середине 1960-х годов на Колыму доставили очередную крупную партию проституток. С расчетом, чтобы они вернулись к нормальной жизни советских женщин, их поселили в поселке Транспортный. Поселили всех в одном бараке. Они должны были работать на пищекомбинате, однако работать не хотели.
Директор пищекомбината, прошедший финскую войну и Вторую мировую, решил их перевоспитать, вернуть к нормальной жизни. Но девицы стали скандалить с местными жителями, бессовестно зазывали любого мужчину. Частенько поселковые жёны вылавливали там своих мужей. Директор пищекомбината позвонил в районный отдел милиции.
На перевоспитание женщин приехал временно исполняющий обязанности Тенькинского РОВД Виктор Каминский. На Колыму уже пришла зима, и он был одет в сапоги, шинель на меху с каракулевым воротником. Он вошёл к женщинам, стал им объяснять, что работа на комбинате интересная, зарплата хорошая. Они смогут съездить в отпуск в Сочи. В посёлке много холостых мужиков, которым нужны женщины. Тут одна из проституток взяла в руки ведро с нечистотами и со словами: «Да я тяжелее помады в руках ничего не держала», вылила помои на Каминского.
Милиционер переоделся, позвал на помощь местных вохровцев (военизированная охрана в лагере). Все окна в бараке проституток забили. Свою грязную одежду он швырнул в двери барака. Их тоже заколотили. Подогнали пожарную машину. Начальник РОВД крикнул: «Товарищи проститутки! Если увижу в бараке хоть один огонёк, то сразу начну вас поливать». Затопить печь проститутки боялись. Через 12 часов холода и голода дамы сдались. В ближайшей котельной они отстирали форму милиционера, отгладили её и даже спрыснули духами. Все пошли работать. В дальнейшем вышли замуж, стали хорошими жёнами и матерями. Через несколько лет он встретил ту, что облила его нечистотами. Она стала женой начальника прииска. Просила Каменского ничего не говорить мужу. «У меня дети, любимый муж, хорошая работа. Пожалуйста, очень прошу, не рассказывайте никому о том случае»[6].
С этой группой убитая девушка и попала на Колыму. Звали ее Раисой Сарычевой. Работала в бухгалтерии на шахте 7-бис. Была довольно легкомысленна в поведении, за что и поплатилась жизнью.
Время было на Колыме такое, всё перемешалось – политика, уголовщина, неистребимое желание жить, жить и давать жизнь новому поколению.
Но на этом события не закончились. Вечером кадыкчанский следователь Сергей шёл домой со Старого Кадыкчана. Ему хотелось пройтись после трудного дня, и он не вызвал машину. На дороге показалась грузовая машина с прицепом. Вираж. Прицеп со всего маху ударил следователя так, что он упал. Не сбавляя хода, грузовик промчался по дороге. Однако когда грузовик разгонялся, на поворот свернула машина. Это Игорь Запасный возвращался домой. «Что он делает, сукин сын?» Игорь видел, как огромный грузовик пошёл юзом и прицепом ударил человека, идущего по дороге. Он прибавил скорость, но не сумел разглядеть номер машины. Преступник свернул к шахте за зэками. Поравнявшись с местом преступления, он остановился, спрыгнул на дорогу. То, что он увидел, потрясло его. Удар был сделан умело. Сергей был сильно искалечен, голова разбита вдребезги. «Догнать! Догнать гада! Сергею я уже не помогу». Игорь быстро сел за руль и помчался к шахте.
Охрана загружала заключенных в машину. Он подбежал к старшему.
– Немедленно задержите шофёра! Он только что сбил насмерть прицепом человека. Задержите, иначе он уйдёт.
Шофёр уже заводил машину и готов был угнать недогруженный прицеп. Но два охранника успели. Ему хорошо поддали, и он свалился на землю. Нашлись наручники, его увели. Зэков увёз другой шофёр.
Игорь поехал за телом Сергея. Похороны были многолюдны. Красавица жена стояла у открытой могилы бледная, с сухими отчаявшимися глазами. Рядом стояли двое детей Сергея. Это очередное преступление отозвалось ненавистью к спецпереселенцам у вольного населения посёлка и окрестностей.
Это невероятное событие напомнило мне, что война продолжается, что фашисты не уничтожены, они только забились в разные щели у нас здесь. А в таких странах, как Испания, Португалия, живут свободно. И даже на Украине только чуть перекрасились. Особенно на Западной.
У меня было ночное дежурство. К больнице подъехала машина. Через окно приёмного покоя я узнал Игоря. Поспешил навстречу.
– Что случилось?
– Вот, принимай.
Ввели мужчину. Он стонал и матерно ругался.
– Пошли вы все к… матери.
– Он очень сильно обморозил руки. Пальцы отходят. Сам понимаешь, боль ужасная. К тому же изрядно пьян. Это мой сосед, Иван Иванович. Мальчуган прибежал к нам, попросил увезти в больницу. Мне, кажется, он ещё избит. Клади на стол, смотри.
Собрались все служащие больницы. Надо было уложить его на операционный стол. А он не давался. Размахивал обмороженными руками, брыкался, матерился, плакал. В конце концов мы его скрутили, уложили на стол, привязали, и я начал осмотр. Были поломаны два ребра, что-то с печенью, пальцы отморожены напрочь. Сделали укол, он заснул. Что спасать в первую очередь: пальцы или печень? Я решил, что печень, повреждённую поломанным ребром. Сделали операцию. Потребовался не один час. За это время развилась гангрена. Пришлось ампутировать все пальцы. Мальчишка не уехал с Игорем, сидел в коридоре перед операционной. Через пару часов приехал Игорь, привёз Ольгу. Взглянув на спящего мужа, кинулась к сыну.
– Сыночка, тебе не надо здесь быть. Поехали домой.
Она увела сына, усадила мальчика в кабину рядом с собой, обняла его извечным объятием матери-хранительницы, и они уехали.
Подробности мы узнали, когда Иван Иванович проснулся и обнаружил себя привязанным к кровати, со швом на теле после операции и с ампутированными пальцами на обеих руках. Как он плакал и проклинал свое пьянство!
К тому времени он уже не был главным инженером. Пьянство довело его до падения. Карьера рухнула. Его поставили просто старшим инженером на одну из шахт. Но он продолжал пить. Через два месяца его отправили в шахту десятником. Пришлось перед выходом на пенсию стать простым работягой в шахте. Шахтёры выходили на пенсию в пятьдесят лет. Из-за семьи его терпели, несмотря на прогулы и пьянство. Ольгу все жалели. Женщина прошла с ним путь от геологической разведки. У них было четверо детей. Бросить его она не могла. А он пил и бил ее. Это характерно для русских женщин того времени. Тянули свой крест, не жаловались. А она работала очень тяжело, механиком вентиляции. Участок надо было обходить в день несколько раз, проверять состояние вентиляции шахт, контролировать работу вентиляционных установок. Иногда её путь составлял более десяти километров по сопкам, по лесу. Шахты росли, росло расстояние, требующее обхода и проверки состояния техники. Дети уже были взрослые. Поддерживали порядок в доме, готовились к приходу матери с работы. Муж в её отсутствие пил по-чёрному, часто вообще отсутствовал по суткам.
Своего мучителя он встретил в магазине, когда покупал спиртное. Подошёл мужик, тоже купил бутылку. Предложил:
– Пойдём ко мне. Там выпьем. Жена закусон приготовит.
Шли долго. Пришли на конюшню. Она была за два километра от посёлка. Мужик пригласил его раздеться, преподнёс пару стаканов спиртного. Иван Иванович выпил. Естественно, окосел. Никакого закусона не было.
– Ты помнишь меня? Вспомни, я к тебе пришёл в гости в первый же день, когда нас сгрузили около трассы. Я назвался томичом, твоя жена пригласила земляка. Я тебе откровенно рассказывал про расстрел евреев в Бабьем Яру в Киеве. Ты взбесился, отметелил меня тогда, изголодавшегося, слабого, и выкинул вон. Теперь мой черёд.
Избитого Ивана Ивановича он выбросил на мороз. Тот повалялся в снегу, кое-как поднялся и постучался в те же двери. Мужик вышел с верхней одеждой, натянул, как мог, её на Ивана Ивановича. В руках у него было охотничье ружьё.
– Ну, пошли, скотина.
– Ты как меня называешь, фашист?!
– А ну, иди, пока не застрелил. У меня рука не дрогнет.
Он подтолкнул его охотничьим ружьём. Иван Иванович испугался, от холода и страха протрезвел. Пошёл вперёд.
– Стой, – скомандовал его палач. – Ложись на живот, руки в снег. Укоротить их надо, чтобы не распускал зря. Не шевелись, пока не разрешу. Это тебе будет собственный «Бабий Яр». Будешь жить и помнить. Может быть, и сегодня сдохнешь. Но прежде помучаешься.
Он постоял минут десять. Мороз крепчал к ночи. Он повернулся и ушёл. Иван Иванович вытащил бесчувственные руки из снега. Пошарил в карманах. Рукавичек не было. Но была недопитая бутылка. Приложился к горлышку, допил. Прошёл несколько шагов, упал. Потом где на карачках, где ползком двигался по дороге. Обнаружили его на краю посёлка. Кто-то притащил в коридор общежития и бросил. Так хоть не замёрзнет окончательно. Ему повезло. Вышла женщина. Увидела пьяного обмороженного человека, узнала. Решила добежать, сказать семье, пусть заберут. Дома был один мальчуган, жена на работе. Иван Иванович избежал смерти. Игорь привёз его в больницу на Мяундже.
Я долго был под впечатлением от этого рассказа. Иван Иванович не вызывал во мне особого сочувствия. Но Ольга и дети приняли на свои плечи калеку. Я не верил, что он после этого бросит пить. Но то, что фашист торжествовал, выводило меня из себя. Никакого расследования не было. Он же не помнил, кто его изуродовал. И доказать, что дело было именно так, не было никакой возможности.
Война продолжалась. Я видел её. Я был одним из воинов мира.
Я пошёл к Поповиченко.
– Виктор Александрович, тут такое дело. Вчера я оперировал Ивана Ивановича. Он по пьяни потерял все пальцы на руках, его избил один фашист. Поломал рёбра. Руки засунул в снег и ждал, пока обморозятся. А потом бросил. Причём он настолько уверен в своей безнаказанности, что у меня чешутся руки. Судить его безнадёжно, отопрётся. Свидетелей нет. Он вооружён. Я знаю, где его найти. Как его наказать?
– Да почему ты у меня спрашиваешь? Я тебе что, палочка-выручалочка? Решай сам. Возьми с собой Филимона Бутылкина. А я ничего не знаю.
Я ушёл. А ведь он прав. Разве не с такими подонками я дрался в Берлине? Конечно, мы взрывали железнодорожное полотно, похищали языка, но ведь и подонков отправили на тот свет немало. А этот… Скольких он в Бабьем Яру расстрелял? И живёт, гнида, до сих пор.
Филимон Бутылкин мне помог. Мы отвели подонка в лес. Заставили лечь на живот и воткнуть руки в снег. Перед этим влили ему в рот бутылку водки. Он скулил.
– Это тебе за Ивана Ивановича. Понял? – объяснил ему Филимон.
– Отпустите меня! Я вам расскажу кое-что. Я знаю, как убили девушку. Я помогу вам взять убийцу.
Я посмотрел на Филимона.
– Если это правда, то стоит оставить ему жизнь. Подними его. Засунуть в снег мы его всегда успеем. Ну, говори!
– А ты прежде дай слово, что оставишь мне жизнь и руки. Я достаточно видел смертей на своём веку, всяких смертей. Больше не хочу. Даю слово, что Иван Иванович был последним, кому я причинил зло. Можете мне верить.
По его лицу бежали слёзы. И я вдруг понял, что не могу убить даже такого негодяя. Война – это одно, а мирная жизнь – совсем другое. Но убийство девушки должно быть раскрыто.
– Говори. Я оставлю тебе жизнь и руки. Но ты должен быть свидетелем, когда будут судить преступника. Иначе…
Филимон меня перебил:
– Иначе ты будешь иметь дело со мной.
– Убил девицу мой напарник. Она была его любовницей, а потом изменила и сказала ему, что выходит замуж. Никакой активной комсомолкой она не была, скорее всего, проституткой. Он хотел на ней жениться, чтобы изменить фамилию. Так многие спецпереселенцы делают. Записываются на фамилию жены. Фамилия другая, и ты чистенький. Он силой привёл её сюда. Меня не было. Я пришёл, когда он резал её на куски. Во мне всё перевернулось, я вышел на улицу. Меня вырвало. Он пригрозил мне, чтобы я молчал. Я ему сказал, что мне плевать, я никогда не обращусь к легавым. На этом мы разошлись. Он придёт меня сменять через час.
Так было раскрыто это дело. Убийца был осуждён. Его напарника по конюшне мы больше никогда не видели.
День шахтёра горняки-работяги решили отметить по-своему. Какой-то бывший зэк организовал всеобщую пьянку. Закупили бочку спирта и выставили её на дорогу посреди посёлка. Поставили стол и железные кружки, черпак. Кто идёт – пей. Не пьёшь с нами, значит, не уважаешь. Не уважаешь – получай в морду. Желающих нашлось немало. На свою беду были отпущены в увольнение солдаты охраны. Они тоже приложились. Кто-то кинул клич: «Бей легавых!» Началась групповая потасовка. Солдаты сняли ремни и применили их в дело. Кто-то побежал к Поповиченко. Что ему оставалось? Вызвал военных. Всех, кто ещё был на ногах, загрузили в машину и отправили приходить в себя. Всех покалеченных отправили в больницу, к медикам.
В центре Кадыкчана на площади около правления появилась афиша: КОНЦЕРТ ВАДИМА КОЗИНА.
Мелкими буквами было написано, что Вадим Козин – знаменитый российский тенор, в настоящее время осуждён, отбывает свой срок в Магадане, поёт для жителей Колымы, шахтёров, старателей.
Клуб был небольшой. Билеты расхватали мгновенно. Клубный кассир принесла Валентине два билета.
Приезд Вадима Козина к шахтёрам на Кадыкчан был событием незаурядным. Козина знали и любили его песни, романсы.
Зал ломился от народа. Клуб был окружён теми, кому не посчастливилось с билетами. Мы еле протиснулись на свои места.
Певец был включён в бригаду, которая полностью состояла из артистов-зэков. Руководил ею заключённый Леонид Варпаховский – в прошлом главный режиссёр МХАТа. Крепостные артисты ездили по лагерям, приискам, шахтам.
Во время войны Вадима Козина однажды внезапно отозвали из фронтовой бригады и доставили на военный аэродром. Только в воздухе Вадим Алексеевич узнал, что летит в Тегеран, где проходила встреча глав правительств СССР, США и Великобритании.
В дни работы конференции у Черчилля был день рождения – ему исполнилось 69 лет. Поздравить его прибыли мировые «звезды»: в Тегеран приехали Морис Шевалье, Марлен Дитрих, для Сталина пригласили Изу Кремер. От Союза британский премьер пожелал видеть Козина. За певцом Черчилль выслал правительственный самолет.
А через год Вадим Козин пел, будучи уже колымским зэком.
Разговор с Берия обернулся для певца Колымой. Певца арестовали в 1945-м. Вначале Козина принял лично Берия. В его кабинете сидел секретарь ЦК Щербаков. Певец рассказывал друзьям: «Берия показал на портрет Сталина и говорит: “Вадим! Почему у тебя нет песни о Сталине? ” Я говорю: “Что вы, Лаврентий Павлович, я тенор, исполнитель романсов и лирических песен, а тут – Сталин. Я не могу”. Щербаков мне тут же напоминает: “Но ты же пел о Ленине”. Я возражаю: “Там только три слова: “На Волге Ленин родился…” “Не будешь петь о Сталине? ” – спросил Берия. Я ответил: “Это невозможно”. Лаврентий Павлович процедил: “Ну ладно, иди”».
Суд длился несколько минут. «Тройка» НКВД приговорила певца к восьми годам лишения свободы. Прибывшего по этапу певца сразу расконвоировали и привезли в театр. На выступления собирались и зэки, и охранники.
Лагерное начальство выделило Козину отдельную комнату. В зоне он написал свои знаменитые песни: «Магаданский ветерок», «Магаданский романс», «Магаданские бульвары»… Посвятил их тем, кто долбил кирками мерзлую землю, мыл на приисках золото.
А в 1950 году Вадима Козина досрочно освободили. В справке, которую выдали певцу в Управлении лагерей, запись в графе «по какой статье осужден» отсутствовала. Певец стал свободен, но… в пределах Магадана. Маэстро оставили в зоне на вечное поселение. То было очень тяжелое для Вадима Алексеевича время. Друзья прятали от него пластинки с его записями. Отличавшийся повышенной ранимостью и эмоциональностью, маэстро их частенько разбивал. Хотел перечеркнуть свое прошлое раз и навсегда.
Свои знаменитые романсы он исполнял лишь для друзей. А когда «горел» план и в театре не было выручки, в сборный концерт приглашали Козина, и зал ломился от народа.
Когда Вадима Алексеевича освободили, он решил остаться в Магадане навсегда. И продолжал петь для сотен тысяч людей, отбывавших сроки на Колыме[7].
И вот концерт начался. На сцену вышел человек невысокий, слегка полноватый, круглолицый, с тёмными пронзительными глазами, доброжелательной улыбкой. На нём был белый фрак и галстук бабочка. Аккомпаниатор сел за рояль. Никто не объявлял название песен или романсов. Певец это делал сам – кратко, сухо. Зал замер в ожидании. И вот он пропел первую фразу: «Мой костёр в тумане светит…» Сразу началась бурная овация. Люди выразили свой восторг и мгновенно затихли. Волшебный голос! По моей спине побежали мурашки.
Гром оваций сменялся глубокой тишиной. Я увидел, что Валентина записывает название песен. «Молодец», – подумал я.
пел певец своим неповторимым, завораживающим голосом.
Было уже заполночь, но публика не отпускала. Казалось, певец был безотказен. Но вот он замолк. Потом тихо заговорил:
– Нам пора расставаться. Я спою вам ещё три песни. Они родились здесь, в Магадане, на Колыме. Они посвящены этому краю, который стал моей второй родиной и который я люблю. «Магаданский вальс», – объявил он. Песня была замечательной. Я запомнил только две строчки:
«У Охотского моря гуляют ветра, а на сопках расселись туманы…» Потом прозвучали песни «Магаданский романс», «Магаданский ветерок». Свои колымские песни Вадим Козин посвятил тем, кто строил, долбил кирками мёрзлую землю, добывал под землёй уголёк.
Концерт закончился. Публика неистовствовала. Певец спел ещё одну песню, посвящённую женщине.
Расходились по домам утомлённые, но с любовью и радостью в душе.
Последние песни были очень уместны и своевременны. Люди любили свой край.
Были среди них и такие, кто стал легендой, потому что посвятил свою жизнь расцвету края и благу людей.
Знаменитый на всю Колыму агроном Гутыдзе выращивал в парниках огурцы. Их было столько, что стали продавать в магазине. Для Крайнего Севера, с его вечной мерзлотой и отсутствием свежих овощей, это был королевский подарок. Картошка здесь продавалась сухая, но мы и ей были рады. Свежая картошка появилась позже, когда центральная колымская трасса достигла Якутии. Тогда с посёлка осенью снаряжали машины, собирали деньги и ехали покупать свежую картошку в Якутию, заготавливали на зиму. Понятно, что по цене она была золотая.
Гутыдзе завёл коров, детям стали давали молоко. Говорили, что грузин Гутыдзе выращивал виноград. Жаль, что я лично не был знаком с этой почти легендарной личностью.
У нас были друзья, с которыми приятно встретиться, пообщаться, порадоваться вместе интересным событиям. Нина немного округлилась. У неё теперь был свой гинеколог и детский врач. Вот так мы жили-поживали.
Я очень люблю начало марта на севере. Это ещё не весна, но уже подготовка к её приходу. Мне всегда казалось, что зима в марте мечтает уйти на отдых. Дни значительно удлинились. Большие морозы ушли. Солнце светило особенно ярко. Снег искрился, сиял. С непривычки опасно долго смотреть на его яркую белизну, можно ослепнуть. В это время особенно приятно кататься на лыжах с гор. Все неровности, кусты и стланик скрыты под снегом. Мы забирались на сопку со стороны Нового Кадыкчана. Здесь сопки были крутые, даже обрывистые. На вершине надевали лыжи и катились по пологому склону протяжённостью в несколько километров. Лыжня ровная, без единой помехи. Домой приезжали с Игорем на машине.
Однажды в выходной, после такой прогулки, я был безумно удивлён, обрадован своим гостем. Валентина в этот раз не ходила с нами на прогулку. Ничего не подозревая, я открыл двери, взглянул из прихожей в открытую дверь и обмер. Я был близок к потере сознания. За столом сидел Лёва, мой Лёва, мой друг, с которым столько было пережито в прошлом.
– Живой! – закричал я. – Лёва, мой дорогой, мой самый любимый друг, ты жив!
Мы бросились навстречу друг другу, обнялись и не могли разжать объятия. Я улыбался и чуть не плакал.
– Ох, Лёва! Как же я оплакивал тебя, когда очнулся, а тебя не нашел рядом. И нигде не было. Я думал, тебя расстреляли. А ты жив. Я так рад!
– Сердце моё! Я долго тебя разыскивал. От Людмилы знал, что ты жив. Но твой след терялся в Берлине. Я тебе всё потом расскажу. Потом, сейчас не могу. У меня сердце бьётся, как овечий хвост. Давай сядем.
Мы прошли и сели на диван. Я взглянул на Валентину. Она была в растерянности. Она не знала, что у меня есть такой друг. Она вообще не знала ничего о моём прошлом. Не расспрашивала, зная моё шаткое положение спецпереселенца.
– Я соберу на стол. Вы тут поговорите, – засуетилась она и ушла на кухню.
– Я искал тебя там. Но нигде не находил. Решил, тебя убили как еврея. А ты жив! Значит, это ты шептал мне прощальные слова, когда я раненый валялся в беспамятстве на телеге. А я думал, что мне просто почудилось.
– Да, я прощался с тобой, не зная, что выживу. Я ведь тоже был изрядно ранен. Но мог идти. А днём при мне расстреляли несколько евреев. Я понял, что меня ожидает. Заставят спустить брюки, увидят обрезание. Ссылка на армянина меня не спасёт. Я пополз не к колючей проволоке. Там были полицаи и немцы. Я полз в середину лагеря. Мне повезло. В одном тёмном месте я почувствовал, что лежит мёртвый. Через несколько метров – ещё один и ещё один. Притащил, положил их вместе. Вырыл небольшую яму. Подлез под эти трупы и затаился. Дело в том, что когда утром лагерь снимался с места, полицаи делали всем неподнявшимся контрольный выстрел в голову, чтобы не оставлять живых. Три трупа в одной куче их не заинтересовали. Они решили, что пленные сами стянули их в кучу, чтобы они им не мешали.
Так я остался жив. Ждал, когда наступит тишина и лагерь снимется со своего места. Выполз в лес. Попал в партизанский отряд.
Потом с нашей армией дошёл до Берлина. Ты знаешь, что еще до капитуляции Германии часть наших войск была срочно переброшена на восток. Я был среди рокоссовцев, мне довелось участвовать в разгроме Квантунской армии. Остальное расскажу чуть позже.
Жена моя вышла замуж. Я не возражал. Стал искать тебя. Случайно встретил Людмилу. Я думаю, это рука судьбы. Я гулял на Красной площади. Там, как всегда, стояла очередь в Мавзолей. Я не хотел подходить, у меня нет почтения к вождям. И вдруг увидел эту великолепную женщину с золотом длинных волос. На неё ведь невозможно не обратить внимание. Я бросился к ней. Мы пошли прогуляться в парк. Разговаривать в помещении не рискнули. Она живёт со своим Бергом в Германии. Приезжала в Москву по его поручению. Представляешь, он, оказывается, наш разведчик. Людмила ему в Берлине помогала. Даже сейчас его не рассекретили и Людмила при нём. Давала показания о русских, помогавших им во время войны. Рассказала мне, как устроила твой побег. После окончания войны узнала, что доктор погиб. Твой след затерялся. Я просил её сделать всё для твоей реабилитации, пусть даже посмертной. К тому времени я уже знал про участь большинства военнопленных, даже тех, что влились в нашу армию и прошли с боями до Берлина. Людмила узнала, что ты вновь на Колыме. Она приложила максимум усилий, чтобы тебя реабилитировали. Так что ты теперь не только реабилитирован, но, возможно, награждён.
– А почему я ничего не знаю об этом?
– До вас ещё не дошло. А я уже здесь. Я взял документы с собой. И ты теперь вольный человек.
– Боже мой, Лёва, ты не представляешь, как моё сердце заходится от всех этих известий. Но сейчас мы пообедаем, а потом я покажу тебе наши достопримечательности.
– Мне бы хотелось помыться. Всё-таки пилил до вас три дня от Магадана на машине с ночлегами в дорожных «гостиницах» для шофёров-дальнобойщиков. Перекусить, обогреться там ещё можно, но помыться – никак.
Лёва понимал, о чём можно говорить сейчас, а о чём – потом. Он улыбнулся.
– Лев, к сожалению, у нас не Москва, мы ходим мыться в баню. Это близко. Сегодня мужской день. Я отведу тебя попозже. А сейчас поешь.
– Я действительно проголодался.
В это время Валентина пригласила нас за стол, налила по рюмочке. Но Лёва сказал:
– Не употребляю даже по великим праздникам.
Я сказал Валентине:
– Ты можешь, если хочешь, выпить, но мне, особенно после недавней операции, не надо.
Мы пообедали. Лёва устал с дороги, и я предложил ему:
– Ложись, отдохни часок. А потом погуляем, я отведу тебя в баню. Сегодня воскресенье. Мужиков будет много. Я схожу, заранее возьму билет.
Валентина увела меня на кухню.
– Ты тоже ложись, отдохни. А я пойду в гости, навещу Нину. Побуду там до вечера. Я же понимаю, что вам надо о многом поговорить. Значит, ты попал к немцам в плен раненый. А потом бежал. А в Берлине работал в клинике нашего разведчика и участвовал в сопротивлении фашистам. Я могу гордиться тобой. У тебя надёжный и преданный друг. Почему ты мне не рассказывал ничего раньше?
– У меня в жизни очень много потерь, поэтому говорить о своём прошлом трудно. Ты же слышала, я не надеялся, что Лев жив. И сейчас не спрашивай меня ни о чём. Просто верь, что я не был гадом. И спасибо, Валечка. Ты такой понятливый человек. Мне не хочется слоняться по посёлку.
Лев проснулся ровно через час. К этому времени я взял билеты в баню.
– Мы можем поговорить, Валентина ушла к друзьям. Будет только вечером. Расскажи мне всё по порядку, – попросил я. – Значит, ты попал в партизанский отряд. Кончилась война, пришёл домой. Что дальше?
– Кончилась одна война, я попал на вторую. Участвовал в разгроме Квантунской армии в Маньчжурии. Это была почти молниеносная война. Но сил и жертв она потребовала немало. Когда-нибудь я расскажу тебе, как мы переходили пустыню Гоби. Три дня почти без воды. Колодцы отравлены. А потом с ходу в бой. Многие остались в пустыне. Многие погибли в сражениях. Но был такой дух победить!.. Японцы, сволочи, самураи проклятые, замордовали население Манчжурии. Люди плакали, радовались освобождению. Как нас встречали в городах! Улицы были заполнены народом, нас приветствовали. Многие просились в нашу армию. С нами против японцев воевали монголы из Монгольской Народной Республики. Крепкие, героические ребята. Но это долго рассказывать.
А потом нас отправили на Чукотку. Это уже особая статья. Я сейчас не буду говорить на эту тему. Это тяжёлая и длинная история. Будет время, расскажу. В Москву я попал не так давно. Жена, естественно, уже не моя жена. Детей у нас не было. Я остался один. Снял квартиру, стал зарабатывать на жизнь. С женщинами мне не везёт. Я не красавец и даже наоборот. Такую женщину, как Келена, найти в нашем мире трудно. Это у чукчей приказал шаман, и вот тебе жена. Да и Келена предпочла маленького тонконогого чукчу. Главное – он умел сделать ребёнка. Я тоже мог, но не считал это честным. Я знал, что это временная жена. Оставлять своего ребёнка на стороне у чужих людей я не мог.
– Ты до сих пор это переживаешь? Брось, друг. Мы найдём тебе подругу.
– Это я сейчас не переживаю. Просто к слову пришлось. Да это сейчас не важно. Для нашего дела хорошо, что я свободен. Куда хочу, туда лечу. А у тебя как дела с этой Валентиной? Ты с ней расписан?
– Нет. А почему ты спрашиваешь?
– Прежде чем приехать к тебе сюда, я заехал в Томск. Разыскал твоих через адресный стол. Узнал, что Юля не замужем, живёт с сыном. Сын учится в институте. Что ты на это скажешь?
Лёва пытливо смотрел на меня. А я, признаться, чувствовал себя подонком. «Ну почему я решил не тревожить Юлю после войны? Ведь мог передать ей весточку просто через знакомых. Мог попросить любого отпускника передать письмо. Мало ли что решат за меня в КГБ. Может быть, она решилась бы приехать ко мне сюда. И жили бы не хуже, чем с Валентиной». Я чувствовал себя виноватым. Лев прочитал мои угрызения совести. Отвёл взгляд, спросил:
– А что у тебя с этой женщиной, с Валентиной?
Я пожал плечами.
– Как обычно с женщинами, – ответил я неопределённо.
– Я не спрашиваю, спишь ли ты с ней. Я спрашиваю про чувства.
– У нас с ней всё хорошо, и до сего момента я считал, что так и будет продолжаться. Но ты рассказал про Юлю. И такая тёплая волна в душе поднялась. Только бы её увидеть и сына. Ты заходил к ней? Разговаривал?
Я был очень встревожен. Я хотел, чтобы она знала, что я жив. В то же время я понимал, что вряд ли Юля меня примет, узнав подробности моей жизни.
– В тот момент неопределённости я не считал себя в праве о тебе разговаривать с ней. Я поглядел на неё издали, не разговаривал, – ответил Лёва.
Я посмотрел на Лёву с особым уважением.
– Какой ты мудрый, какой чуткий! Я так тебе благодарен! Ты не представляешь, как я рад, что ты узнал о моей семье. Как я рад, что ты не наломал дров. Попробуем исправить, что можно. Ты же приехал не затем, чтобы просто повидаться. У тебя есть цель.
– Конечно. У меня две цели. Одна – сделать тебя свободным человеком. Кто его знает, когда тебе объявят о реабилитации. Многие получают такое известие посмертно. Они ведь там, – он показал пальцем вверх, – не заинтересованы что-либо менять. А я привёз твои документы. Вторая цель достаточно серьёзная. Ты помнишь, что Армагиргын заставил нас спрятать наше золото в надёжном месте. Я уверен, что оно там, где мы его оставили.
– Не хотел бы я искать это золото, даже если оно на месте. Мы были там зимой. Неизвестно, какие там топи летом. Армагиргын ездил лечиться на источник зимой. И вообще мне до лампы это золото, – возразил я.
Мы пошли в баню. Мне нравилось ходить в кадыкчанскую баню. Чистый предбанник, для каждого кабинка, вдоволь горячей воды, и для любителей горячего пара и веника парная из веток стланика.
Когда мы, чистые, напаренные, пришли домой, я заварил чай из колымских трав – душистых листьев горной смородины, целебных листьев брусники, багульника и листьев малины, уберегающих от простуды. Всё это я собрал летом. Лев, как и я, ценил дары природы, и мы наслаждались горячим своим напитком. Уселись на диван, продолжили беседу.
– Ты прав в одном. Я смотрел карту, интересовался тем, что говорят чукчи о подходах к водопаду. Там действительно топи. Но мне кажется, есть и более надёжные подходы с другой стороны. Март для тех мест ещё зимний месяц, и апрель ещё холодный. Там даже в июне бывают снегопады. Если поторопиться, можно успеть по снегу. Что касается твоего второго заявления, то я, как ты знаешь, ювелир. Для меня золото – рабочий материал. Оно мне необходимо, но двигать туда одному опасно.
– Я не могу отпустить тебя туда одного. Можно заблудиться, увязнуть в какой-либо природной западне, попасть в лапы медведя. Да мало ли вариантов такого рода? Но мне очень не хочется связываться ещё раз с Чукоткой и с золотом. Кроме того, по слухам, после победы над Японией там осела армия Рокоссовского. Ты представляешь, какие это отчаянные ребята. С ними не стоит сводить знакомство – ни добровольно, ни принудительно.
О высадке рокоссовцев я узнал от чукчей, пригонявших оленей к посёлку для продажи. Каждую осень чукчи пригоняли оленей, чтобы продать жителям посёлка мясо. Оленей покупали целыми тушами и хранили в холодных кладовых. Олень – чистое животное. Он ничего не ест, кроме мха. Поэтому зимой из мяса оленя делали строганину. Я заговорил с пастухами-чукчами на их языке, которому научился, когда мы с Лёвой скрывались на Чукотке. Они мне рассказали, что рокоссовцы очень опасны. Они много пьют и насилуют женщин. Поэтому чукчи покинули бухту Провидения, затаились в тундре.
– Я только что тебе рассказал, что после Манчжурии попал с рокоссовцами на Чукотку. Я жил среди них ещё три года – с августа сорок пятого по август сорок восьмого. И я их понимаю. За их спинами две войны, две победы, море крови, смертей, риска. И на тебе – «А то, не дай бог, Америка объявит нам войну».
В начале войны был достаточно большой призыв в армию из лагерей ГУЛАГа. Однако ни одно воинское соединение не состояло целиком из заключённых. Версия, что «рокоссовцы» – армия, состоящая из заключённых, возникла из-за отчаянного поведения её личного состава не только на фронте. После блиц-войны с японцами, закончившейся в несколько дней полным разгромом Квантунской армии, часть войск, успешно действовавших в этой войне и отличившихся в войне с Германией, погрузили на суда. К ним добавили части, воевавшие под командованием маршала Рокоссовского. Целую армию высадили в бухте Проведения на Чукотке на голые скалы и лёд; люди фактически были брошены на выживание в экстремальных условиях. Перезимовали там, не замёрзнув и не погибнув от голода. Палатки обложили снежными кирпичами. Выручала охота, зверя хватало. Армия в короткое время сделала Чукотку надёжно укреплённым районом нашей страны.
– Лев, мы были среди них с самого начала. Так что я кое-что представляю. И поверь: быть среди отчаянных «рокоссовцев» гораздо здоровее и почётнее, чем среди спецпереселенцев[8]. Там, в трюме парохода, они кичились своим фашистским прошлым. Впрочем, как и здесь в первое время. Однако сейчас почувствовали, что им поддержки нет. Сосланы на Колыму и посажены в лагеря они не в поощрение, а в наказание. Я очень благодарен Поповиченко за то, что он понял и выручил меня. Но сейчас я не хочу быть ни среди тех, и ни среди других. Никакое золото мне не нужно. Лев, откажись от этого золота, – попросил я.
– Я тебя понимаю. Но и ты меня пойми. Когда ты решил идти на войну, я пошёл с тобой. Мне не улыбалась эта перспектива. Каждый из нас получил своё на этом пути. Теперь я прошу тебя пойти со мной. Я понимаю: опасности не только в этом путешествии, но надо вывезти золотишко. А это нелегко. Не покидай меня.
– Хорошо, Лёва. Я подумаю. Только надо торопиться. Как же это вышло, что ты ещё три года провёл на Чукотке?
– Я не просто проводил на Чукотке время, я там служил. Потом тебе расскажу. Очень много событий. Нет сил и времени сейчас рассказывать. Значит, мы едем на Чукотку. Мне необходимо это золото. Я хочу утвердиться в Москве. За эти годы я истосковался по своей работе. Мы с тобой имеем на это право. Не всегда у власти будут коммунисты. Не всегда будет лагерный режим. Да и связи с прежними друзьями надо восстановить.
Я с тревогой посмотрел на Лёву.
– Лев, не советую тебе так говорить нигде. И потом, я сказал, что подумаю. Это не значит, что мы точно поедем за золотом на Чукотку. Есть ещё Валентина. И я не уверен, что покину её. Я признаюсь тебе, она мне очень дорога.
Я беспокоился. Загреметь в лагерь из-за неосторожного слова не входило в мои планы. Тем более я не желал такой участи для друга.
– Прости. Я учту твои пожелания. Я ведь понимаю, что разговоры могут привести к нежелательным результатам. Это строго между нами. Хочу домой, к себе в Москву. Столько лет нас носит по разным краям, столько испытаний, неожиданных, непредсказуемых. Ну а теперь давай решать нашу проблему. – Лев был настойчив. – Давай просто предположим, что мы отправимся на Чукотку в ближайшее время. Что надо сделать в первую очередь?
– Мне надо срочно уволиться. Я возьму отпуск, а потом уволюсь. Иначе потеряем время. Снег растает, мы увязнем в болотах.
Когда пришла Валентина, Михаил увязывал в рюкзак вещи. Брал самое необходимое, чтобы было легко передвигаться.
Едва увидев сборы, Валентина изменилась в лице.
– Ты что, прямо сейчас и рванёшь без оглядки? Куда?
– Валентина, я просто возьму отпуск. Мне надо с Лёвой посетить одно место.
– А потом? Ты же не имеешь права перемещения на дальние расстояния, не более тридцати километров и не более трёх дней. С комендатурой лучше не связываться.
– С комендатурой свяжешься ты. Завтра я подам заявление на отпуск, попрошу Поповиченко побыстрее отпустить меня. Насчёт комендатуры: я теперь вольный. Меня реабилитировали. Лёва привёз документы. Ты мне поможешь уладить дела с комендатурой. Я прошу тебя.
– Нет. Туда ты должен пойти сам. Это очень серьёзно. Ты же знаешь, – возразила Валентина.
Она была права. Надо было сделать всё так, чтобы не загреметь на новое поселение или даже лагерь. Я знал по опыту: с органами госбезопасности лучше не связываться, надо быть очень осторожным. Любого вольного могут упечь. Каждый день ставил под удар наше путешествие. Но оказаться снова в бегах на Чукотке было очень опасно. Чукотка сейчас была другая. Если до войны основное население были чукчи и эскимосы, русских было мало, то за прошедшие годы Чукотке было уделено огромное внимание. Появилось много приисков, отстроили порты, много военных объектов, много лагерей заключенных.
– Лёва, ты понимаешь, надо всё сделать правильно, осторожно. Они наверняка будут делать запрос в подтверждение документов о реабилитации. Я не получу разрешения на выезд, пока не будет подтверждения.
– Я согласен с тобой, – ответил Лев. – Отдай рюкзак Валентине. Завтра с утра ты пойдёшь в комендатуру. Там главное, конечно, выдержка. Какой бы ни был ответ, какой бы ни был срок твоего полного освобождения, не проявляй и тени недовольства. Мы знакомы с этой системой.
Валентина суетилась, готовила ужин. Видно было, что нервничает.
Лёву уложили спать на кухне на раскладушку.
– Михаил, дорогой мой, скажи мне, куда вы навострили лыжи с твоим другом? У меня предчувствие, что для меня это плохо кончится, – шептала мне Валентина.
– Он зовёт меня на Чукотку. У нас там спрятан золотой запас.
– Зачем он тебе? Живёшь здесь среди хороших людей, среди своих. От этих фашистских подонков, к которым тебя бросили, отгорожен. Тебе не хватает богатства? Оно тебе не нужно. Я ведь знаю тебя.
– Ты права. Но у меня перед Лёвой долг. В своё время я обрёк его на большие испытания. Он ювелир, и ему надо утвердиться в Москве. Ему нужно это золото. Я должен ещё кое-что тебе сказать: Лев заезжал в Томск и видел мою жену. У меня сердце разрывается.
Я почувствовал, как Валентина вздрогнула и напряглась. Это был удар по её сердцу, по её надеждам. Минут пять она молчала. Потом прошептала:
– Значит, ты отправишься к своей жене и сыну. Мне больно, но я тебя понимаю. Ты не делал из этого тайны, ты честно меня предупредил.
– Я люблю тебя, Валентина. Но семья для меня – святое. Прости меня и пойми. Если бы мы жили на Востоке, то я бы взял тебя.
– «Миленький ты мой, возьми меня с собой». Знаешь эту песню? «Там, в краю далёком, чужая я тебе не нужна». И мне чужой ты не нужен. Но я очень рада за тебя. Теперь ты реабилитирован. На тебе нет клейма изменника родины. Пусть оставшиеся дни будут нашими.
– Да-да, моя дорогая. Я всегда буду помнить твоё тепло. Я не мог так чувствовать женщину, когда был молодой. Очень не просто с тобой расстаться. Но я не могу тебе лгать. Я уеду к жене и сыну в Томск. А сейчас дадим простор нашим чувствам. Ты моя женщина, моя сладкая, желанная женщина.
Валентина застонала от этих слов и устремилась мне навстречу. Думать она себе запретила. Кто может измерить силу и глубину чувства зрелой женщины?
Начальник комбината Поповиченко обрадовался моей реабилитации, согласен был на отпуск, но только не мгновенно. Он предложил помочь решить вопрос с комендатурой так, чтобы ко мне не было претензий, если я уеду раньше, чем они получат ответ, подтверждающий мою реабилитацию.
Мы с Лёвой стали срочно собираться. Палатку, тёплую одежду, вообще всё необходимое обмундирование купим в Уэлене. Та одежда, которую мы носили повседневно, не годилась. Отсюда мы выйдем налегке.
Вдруг меня срочно вызвали к начальнику комбината Поповиченко. Вызов был официальный, посыльный принёс письменное извещение. Я пришёл в назначенное время. Виктор Александрович выглядел торжественным и суровым. Рядом с ним стоял военный – строгий, подтянутый, торжественный.
– Михаил Михайлович! Мы вызвали вас, так как нам поручено вручить вам государственную награду. Вы награждаетесь орденом Отечественной войны 1-й степени за проявленные храбрость, стойкость и мужество в тылу врага. Своими действиями вы способствовали успеху боевых операций советских войск. С сегодняшнего дня вы не являетесь поднадзорным спецпереселенцем. Я приношу вам извинение за ошибку, допущенную при рассмотрении вашего личного дела соответствующими органами[9]. Она объясняется отсутствием свидетельств ваших действий в тылу врага. Мне поручено сказать, что компетентные люди сообщили о вашем мужестве и работе в Берлине. Я не имею более сведений и ничего более сообщать не уполномочен. Соответственно и вы должны хранить известные вам секретные сведения.
Мне пожали руку и вручили награду. Я расписался в предложенных бумагах и стал вольным человеком.
Виктор Александрович был взволнован.
– Я так рад за тебя! Понял это сразу. Ты действительно очень хороший врач и сильный человек. Поздравляю, от всей души поздравляю! Когда ты сказал мне о возможной реабилитации, я тут же связался с комендатурой. Мы послали телеграмму, запрос в Москву. И вот результат. Оказалось, что ты представлен к награде.
– Мы не организовывали торжественного собрания в связи с награждением, вы понимаете, что есть некоторые обстоятельства секретности, – сказал полковник.
– Я всё время соблюдаю эти обстоятельства. От этого зависит жизнь дорогих мне людей. Они и сейчас там в опасности.
– Разрешите, я прикреплю орден к вашей груди.
Подполковник прикрепил орден. Я стоял замерев. Потом вспомнил, отступил на шаг.
– Служу Советскому Союзу! – сказал я и снова замер. Я не знал, как себя вести.
– Разрешите ещё раз пожать вашу руку. Теперь можете идти. Ещё раз поздравляю вас и желаю успехов, – сказал наш гость.
Он мне положительно нравился. Но я понимал, что язык надо держать за зубами.
– До свидания, – сказал я и вышел, ошарашенный.
Все препятствия с начала нашего пути на Чукотку были устранены.
Когда я пришёл домой, меня встретил встревоженный Лёва.
– Зачем тебя вызывали?
– Лёва, Валентина, вы не представляете, мне вручили орден за мою подпольную работу в Берлине. Я больше не спецпереселенец. Я могу жить, дышать и двигаться, как свободный человек!
– Покажи! – сказали они хором.
Я снял пальто и гордо предстал перед ними. На моей груди сиял орден. В этот момент я забыл все обиды, все трудности жизни. Я поверил в справедливость. Эйфория момента.
– Как хотите, но сегодня мы сядем за праздничный стол и выпьем за твоё здоровье. Я приглашу Нину Васильевну и Игоря. Ты, Михаил, не можешь удрать, не попрощавшись со своими друзьями, – сказала взволнованная Валентина.
– Валентина, есть обстоятельства, требующие тихого праздника. Меня предупредили, чтобы я соблюдал определённый уровень секретности. Я дал подписку. Ты не будешь трубить о перемене моего статуса и награде. Я не против, чтобы Лёва познакомился с нашими добрыми друзьями, приглашай. В самом деле, надо быть благодарным людям с открытой для дружбы душой. Я их люблю, так что зови. Но о поводе приглашения пока не говори. Пускай приходят всей семьёй. Валентина, больше никому не говори о перемене моего статуса. Пока этого не надо.
Валентина побежала пригласить наших друзей. Вскоре в нашей маленькой квартирке стало тесно и шумно. Нина и Валентина организовывали праздник, собирали на стол. Игорь держал на руках малыша. А девчонки чинно сидели на диване. Я облачился в фартук и помогал, а вернее, мешал женщинам.
– Вы не сообщили причины праздника. Кто именинник? В честь чего или кого срочное сборище? – вопрошал Игорь.
– Всё в своё время. Знакомьтесь. Мой давний и фронтовой друг Лёва, – представил я. – А это, Лев, мои испытанные добрые друзья: Игорь, его жена Нина Васильевна, их дети. Игорь мне однажды помогал в течение четырёх часов делать срочную операцию. Он не врач, он шофёр. Но это человек, с которым можно пойти в разведку. Ты меня понимаешь, Лев.
Лев почтительно пожал Игорю руку. Поцеловал руку Нине. Подмигнул девчонкам на диване. Те прыснули.
И вот мы все за столом. И мой непьющий друг Лев разливает вино и произносит тост.
– Я прошу всех встать. Сегодня у нас большой и трогательный праздник. Я бы сказал, праздник со слезами на глазах. Наше государство, наше правительство оценило своего скромного и мужественного солдата. Михаил, сними этот фартук! Пусть все увидят твою награду. За тебя, Михаил!
Я быстро сдёрнул фартук. Мне казалось, что орден сияет на моей груди, и от него расходятся лучи. Впервые за много лет я не был «врагом народа». На мне не было военной формы. Орден просто был прикреплён к костюму. Но я выпятил грудь и стоял торжественный и важный.
– Это что?.. Это орден… Настоящий орден? Откуда он у тебя? Тебя наградили! – догадался Игорь.
– Я сказал тост. А теперь сначала выпьем, потом будем говорить. Я человек непьющий, но ради такого случая… – Лев сделал значительную паузу, строго посмотрел на всех, быстро выпил вино.
Все так же быстро и стоя выпили. Нина, Игорь, Валентина, девочки смотрели на меня. Смотрели удивлённо, восторженно. А я действительно еле переборол подступивший к горлу комок. Эйфория мгновенно прошла. Я молча смотрел на собравшихся. Что я мог им сказать? Нельзя было рассказывать про плен, про горы трупов, про милого доктора в Берлине, убитого в последний день войны, про работу в отряде сопротивления, про вонючий твиндек парохода, про «врага народа» и скитания на Чукотке, про смерть Лизы с ребёнком внутри. Всё, что со мной случилось, было страшно. Орден – это хорошо. Но боли и слёз в этой истории больше. Их не выплачешь. Одно цепляется за другое, и только Лёва знает обо всём. Никому мою историю рассказывать нельзя.
– Расскажите, расскажите, что произошло, – попросила Нина.
– Лев, расскажи ты. Я не могу. Ты понимаешь, – сказал я хриплым голосом. Как-то мгновенно померкло сияние ордена.
Лев меня понял. Поэтому постучал вилкой по рюмке, чтобы переключить внимание присутствующих, начал бодрым голосом:
– Наш Михаил приближал победу в Берлине. Свидетелей не было. Поэтому он и оказался здесь в качестве спецпереселенца. Сейчас установлена истина, оттуда прибыли люди, свидетели его тихого героизма. Он получил за свой тихий героизм орден и больше не спецпереселенец. Он теперь вольный человек, к тому же заслуженный. Всё понятно?
– Ну, понятно, частично. А почему награду не вручили торжественно, скажем, в клубе? – спросил Игорь.
– Потому, что нельзя это сделать громко. Нельзя объяснять, за что дана награда. Там ещё люди работают. Поэтому наш праздник мы делаем тихим. И нигде, вы меня поняли, нигде вы об этом не должны говорить, – сказал я.
– Значит, мы с вами прощаемся. Печально. Мы вас любим.
– Я тоже вас всех очень люблю. Мне очень приятно, что вы с Ниной нашли друг друга.
Валентина молча сидела за столом. Глаза у неё провалились, она усохла за эти дни. Лев с тревогой смотрел на неё.
– Что это мы загрустили? Давайте споём песню. Я вижу гитару. Это твоя, Игорь? Что ты любишь петь?
– В основном романсы. Шёл к вам, хотел спеть один романс собственного сочинения.
– Это же здорово. Давай! Мы сегодня устроим вечер песни.
Я с удивлением посмотрел на Лёву. Никогда не слышал, чтобы он пел. Игорь взял гитару, сел удобнее и запел. Голос его, негромкий, тёплый, так и проникал в душу. К моему удивлению, Лев знал эту песню. И пел он великолепно.
Я смотрел на Лёву. Что Игорь поёт, я знал. Он до недавнего времени был непременным участником художественной самодеятельности на посёлке. Но Лев никогда не пел.
– Извините меня великодушно, песня не моя, но я её люблю. И давно хотел спеть своей любимой жене, – сказал Игорь. – Кто автор, я не знаю. А вы, Лёва, знаете автора?
– Нет, к сожалению. Но песня мне давно нравится. А ты, Михаил, не смотри на меня так удивлённо. У нас с тобой не было возможности петь песни. Я пою с детства. А потом пошла такая жизнь, что было не до песен. Но в партизанском отряде я пел. И на Чукотке, когда служил, пел. И вам сейчас спою свою любимую. Вы её, наверное, знаете. Давайте все вместе споём.
Эту песню все знали. Пели вполголоса, увлечённо, с любовью к песне и друг к другу. Даже девчонки подпевали. Песня кончилась, наступило время расходиться. Надо было укладывать малышей спать. Самый маленький уже уснул под нашу песню. Прощаться не хотелось… Я был очень доволен нашим песенным вечером.
Настали последние сутки моей жизни на Кадыкчане. Всё время сборов Валентина нам помогала. Я не услышал от неё ни одного слова упрёка.
Наша последняя ночь. Я благодарил Валентину, как мог. Не словами. Я благодарил её всем моим телом, всей моей мужской сутью. Благодарил за то, что она скрасила моё одиночество. Благодарил за её доброту, за то, как она всё это время ухаживала за мной, хозяйствовала в моём доме, понимала меня без слов. За её любовь и нежность. Ничем нельзя было это возместить. Я прощался с ней. И она это понимала.
– Не хочу быть гирей на твоих ногах, – шептала она. – Я знаю твою суть, твою совесть. Ты уходишь, это твой человеческий долг. Ты предупреждал меня. Я благодарна тебе за то, что ты был и пока ещё есть в моей жизни. Не надо много слов. Мы хорошо понимаем друг друга. Спи. Отдохни перед дорогой. У тебя впереди трудный день.
Я заснул. Когда утром рано проснулся, Валентина и Лев сидели на кухне за столом и тихо разговаривали. Я быстро оделся. Мы позавтракали и вышли на лёгкий мартовский морозец.
Я обнял Валентину. Мы постояли так несколько мгновений. Хорошо, что было пасмурно и туманно. Иначе слёзы на моём лице были бы заметны.
Игорь довёз нас до Берелёха. Там был небольшой аэропорт. Мы договорились с попутным самолётом лететь до Уэлена.
Уэлен изменился со времени нашего последнего посещения. У причала стояли несколько байдар, а рядом мощный моторный катер.
Нас встретил старейшина уэленской общины. Появление там самолёта было важным событием. Его окружили жители посёлка. Вездесущие мальчишки лезли на крылья, но пилот им пригрозил и строго сказал:
– Отойдите все от самолёта на пять шагов. Немедленно!
Взял за шиворот самого шустрого, поставил его на землю. Остальные не стали ждать, быстро отошли.
– Тыгрыгын, скажи мужчинам, чтобы выгрузили из самолёта, что я вам привёз. Я должен лететь обратно.
– Хоросо, хоросо, лётчика Асения, я сейчас скажу.
Тыгрыгын – старейшина их общины. Он распорядился, работа закипела. Он наблюдал и что-то им по-своему говорил. Чукчи сгружали ящики и ставили их невдалеке от взлётной полосы самолёта.
Аэропорта в Уэлене не было. Просто сделали лётную полосу.
– А эти, – Тыгрыгын указал подбородком в нашу сторону, – зачем приехали?
– А эти сами тебе расскажут. Они едут дальше, – ответил Тыгрыгыну лётчик. Его звали Арсений. Он был хороший мужик. Чукчи его уважали. Как же, на самолёте летает! В то же время боялись, как огня, и слушались.
Мы отошли в сторону. Невдалеке от полосы стояла гора ящиков. Самолёт загрузили, и он улетел. Тогда Тыгрыгын обратился к нам.
– Куда вы дальше?
– Мы в Лорино.
– Я не советую вам ехать в Лорино. Туда нужно специальное разрешение. Но если вы оденетесь как местные, то можете проскользнуть без разрешения. Вам собаки нужны.
– Можно взять собак. Но нам говорили, что лучше на вертолёте. К вам прилетают вертолёты из Лорино?
– Прилетают. Но сегодня не будет, а вот завтра у нас праздник, и вертолёт прилетит и привезёт гостей. Вы с этим вертолётом улетите, как будто домой возвращаетесь. Понятно?
– Мы хотели бы купить у вас одежду и всё, что нужно для путешествия по тундре.
– О, это можно. У нас шибко хороший магазин. Там всё есть. А из Лорино вы на Горячие Ключи направитесь? Очень хорошие ключи. Купаться в них – здоровый будешь. А ночевать надо, у нас дом есть, по-вашему, гостиница. Уэлен шибко хороший, здесь всё есть. И магазин, и гостиница, и школа, и интернат, и мастерская, где разные фигуры из костей делают. Можете заказать. Назад поедете, себе возьмёте. Подарок хороший жене.
– Спасибо, Тыгрыгын. Ты нас проводишь, всё покажешь. Договорились?
– Договорились.
Мы пошли с Тыгрыгыном. Он любил Уэлен и гордился им. Пока мы шли, он ни на минуту не умолкал. Всё рассказывал нам. Интересно было узнать, что Уэлену около двух тысяч лет. Так сказали учёные, которые землю рыли, находили всякие фигурки и окаменелые остатки. В косторезной мастерской был музей. Талантливый народ эти чукчи. Было на что посмотреть. Я заказал красивую шкатулку. Рисунок предложила молодая девушка, которая сидела за рабочим столом. Она была единственная женщина, все остальные – мужчины, в основном старики.
Тыгрыгын привёл нас в магазин. Только здесь мы могли купить нужные нам для похода вещи: непромокаемый анорак, снегоступы, лыжи, покрытые камусом. Лыжи легко шли вперёд, но назад не съезжали благодаря этому покрытию. В магазине продавались вещи, которые мастерили местные жители. В продаже был даже гарпун и байдарка. Погода на Чукотке непредсказуема. Даже в июне может выпасть снег. А пурга длится дни и даже недели. Поэтому мы с Лёвой решили тепло одеться. Спать придётся на улице, как говорится, на свежем воздухе. Мы решили купить комплект одежды чукчей. Лев в своё время работал пастухом и носил эту одежду. Поэтому он выбирал со знанием дела.
– Прежде всего нам нужна кухлянка. Для зимы она двойная: мехом наружу и мехом внутрь. Если жарко, можно надеть одинарную. А если ночевать на улице, да ещё в мороз, то можно затянуть пояс потуже. Видишь эту верёвку посредине? Она продевается в эту обшивку по талии. Это и есть пояс. Шапка не только голову закрывает, она затыкает ворот кухлянки. Руки можно втянуть во внутрь рукавов. Они длинные.
Я выбрал красивую кухлянку, отороченную мехом песца.
– Возьмём вот такие, Лёва.
– Нет, на эту оторочку снег будет цепляться, – сказал Тыгрыгын. – Возьмите лучше с мехом росомахи. Мех росомахи не залепляется снегом.
Мы выбрали кухлянки, которые нам показал Тыгрыгын.
– Теперь надо брюки. Я хочу обратить твоё внимание, что брюки у них вверху широкие. Но икры они должны обтягивать плотно. Поэтому мерить надо, – предупредил Лев.
Мы примерили штаны. Мне они почти все были коротки, до талии не доходили. Я пожаловался девушке-продавщице.
– Смотрите, не одни штаны до пояса не доходят. Все коротки.
– Это правильно. Наши мужчины носят штаны низко. Кухлянка тело закроет. А в высоких штанах жарко. Они же в два слоя. Смотрите, наружные штаны шьют из камуса, это шкура с оленьих ног. Ворс направлен вниз. Это чтобы снег не задерживался. Да и в межсезонье удобно, дождь скатывается. Вниз делают штаны из тонкой шкуры телят оленя. Если штаны заправить в торбаса, туго затянуть, никакой снег внутрь не попадёт.
– У них всё продумано, Михаил. Бери первые подходящие штаны и купим ещё торбаса. Девушка, дайте ему самые большие штаны. Обувь тоже нужна здешняя. Да ещё снегоступы на всякий случай возьмём. Снегоступы не проваливаются, – сказал Лев.
Мы купили рюкзаки, сложили в них обновки и направились в гостиницу.
– Сказочный у вас магазин, Тыгрыгын. Хорошо, что мы купили всё здесь и не заморачивались раньше на эту тему.
Тыгрыгын был очень горд нашей оценкой.
– У нас часто бывают путешественники. Они не знают, что им нужно для путешествия по Чукотке. А мы знаем.
– Да, то, что мы купили здесь, не может сравниться ни с какой зимней одеждой. Я теперь спокоен, мы не замёрзнем, – сказал я.
– Тыгрыгын, может быть, ты нам подскажешь. Тут у вас недалеко от Горячих Ключей есть водопад. Говорят, очень красивый. Может быть, ты знаешь, как к нему лучше попасть. Очень хочется увидеть.
Просьба Лёвы была своевременной.
– О, это путь не близкий. От Горячих Ключей ещё сутки добираться на собаках. Но собак лучше брать в Лорино. И если вы не знаете, как с этой стороны заехать на Малый Анюй, то возьмите проводника. У меня есть знакомый проводник из Лорино. Если он завтра будет на празднике, я с ним поговорю и вам его покажу. Я вижу, что вы добрые ребята, не обидите его.
– Тыгрыгын, уже поздно, мы устали. Проводи нас в гостиницу.
– Так вот же она. Пока беседу вели, до гостиницы пришли.
Мы устроились и дождались завтрашнего дня.
Утром нас разбудил шум, доносившийся с улицы. Кто-то громко бил в бубен.
– У них сегодня праздник, – вспомнил Лёва.
– Интересно, прилетел ли вертолёт. Тыгрыгын говорил, что будут гости из Лорино. А мы здорово проспали, гляди, уже одиннадцатый час, – сказал я, беспокойно поглядев на часы. – Надо позвать девушку, заказать завтрак и скорее узнать, что там затевается и как дела с вертолётом из Лорино.
– Давай скорее одеваться. Вдруг вертолёт уже прилетел. И позавтракать бы не мешало.
Нам принесли завтрак: наваристый олений вкусный бульон, пирожки, какие-то квашеные чукотские травы, строганина из красной рыбы, чай. Всё было очень вкусно. Главное, всё было в чистой посуде. Научили наши соотечественники чукчей мыть посуду и солить пищу.
Мы быстро умылись и позавтракали. Теперь можно было выйти на улицу.
– Девушка, вы знаете, когда прилетает вертолёт из Лорино? – спросил Лев.
Девчонка сморщила носик, почесала за ухом, пожала плечиком.
– Так он, наверное, уже прилетел, раз Тыгрыгын бил в бубен. Это значит, что праздник скоро начнётся.
– А что за праздник? Как он будет проходить?
Внезапно дверь открылась, и вошёл Тыгрыгын. Он услышал последний Лёвин вопрос.
– Етти! – приветствовал он нас.
– Ии! – ответили мы.
Дальше он говорил на русском языке:
– Приглашаю вас на наш праздник. Это праздник Кереткуна. Кереткун – хозяин моря и морских зверей, великий дух. Праздник начинается в каждой яранге морских охотников. А заканчивается на берегу, когда все охотники собираются вместе и высказывают ему свои просьбы, свои желания на начинающийся охотничий сезон. Сейчас каждая хозяйка зажигает в чоттагине жирники, мужчины-охотники разжигают между ними костёр, подвешивают над ним котёл и варят пищу. Мы уже сделали на берегу моря большой шатёр. В нём будет пылать костёр. Расстелили сеть, украсили её птицами, маленькими вёслами, бусинами. Все эти штуки разукрасили кровью тюленя. Я не смогу больше вам ничего рассказывать. Я буду шаманом на празднике. Как пройдёт праздник, смотрите. Сразу же, как он закончится, вертолёт заберёт гостей и улетит в Лорино. Я пошёл.
Тыгрыгын быстро вышел.
– Ну что, Лев, пойдём на праздник?
– Конечно. Нельзя пренебрегать приглашением старейшины. К тому же он и шаман. Всё равно ждать вертолёт.
Мы оделись и вышли. На улице было праздничное оживление. Народ шёл к морю. На берегу возвышался большой шатёр из сшитых тюленьих шкур. Шкуры были натянуты в средней и верхней части шатра. Внизу были видны только опорные шесты. Поэтому было видно, что делается в шатре. Несколько мужчин крепили к стенам шатра сеть. Она уже была поднята вверх большим составным шестом. Он торчал из дымового отверстия. На нём была прикреплена, очевидно, деревянная, птица. Как мы узнали позднее, символическая чайка. Сеть была обвешана маленькими красными вёслами, большими бусинами, разными морскими птицами. Из яранг несли еду в котлах, подвешенных на шестах. Варево было ещё горячим, от него шёл пар. Зажгли большой костёр. Вокруг него поставили котлы с пищей. Мы не заметили, как появился шаман. Он стучал в бубен, громко пел, потом стал кружиться вокруг костра. Все ему подпевали. Шаман был в маске. Начался общий танец вокруг костра. Женщины в национальных костюмах кружились, раскачивались. Мужчины издавали воинственные, очевидно, охотничьи крики, прыгали высоко вверх. Признаться, у меня от этого зрелища заболела голова. Но вот шаман что-то громко крикнул, и все мгновенно стихли. Шаман сказал громко какую-то фразу на чукотском языке. Мы поняли только одно слово – Кереткун. Все склонились и стали поливать варевом из своих котлов сеть, которая была расстелена вокруг костра на небольшом расстоянии. Каждый при этом что-то говорил. Как нам сказали позднее, это был момент кормления сети Кереткуна и духов. В момент кормления морские охотники и высказывали свои просьбы. Когда кончили кормить духов, шаман громко и торжественно запел. Все запели с ним. Потом стали есть остатки пищи в котлах. Но мы не стали досматривать праздник. Пошли в гостиницу за вещами. Где-то через час праздник был закончен. Гости из Лорино пошли к вертолёту. Тыгрыгын, уже отмывший с лица раскраску, в обычном своём облачении проводил нас до вертолёта.
Проводник, которого нам советовал нанять Тыгрыгын, не согласился нас сопровождать. Он был стар, и мы видели, что он не в состоянии проделать сложный путь по тундре. До Горячих Ключей дорога была не сложной. От Лорино каких-нибудь двадцать пять километров. Мы не стали покупать собак и отправились в путь пешком. Так неприметней. Дорога на Ключи была торная, это было часто посещаемое сейчас место, его навещали туристы и местные жители, желающие укрепить здоровье. Прошло десять лет с тех пор, как мы впервые купались в источнике вместе с Армагиргыном. За это время многое изменилось. Мне показалось, что это не наш источник, не наши Горячие Ключи. Но Лёве я об этом не сказал.
От Горячих Ключей до водопада на Анюе путь был неблизкий. Старик нам объяснил направление и основные ориентиры. Кое-что мы помнили. Но мы могли заблудиться. Было два пути. Идти можно через перевал, взбираться на сопки. Ближе, но сложнее. Именно так нас вёз впервые Армагиргын. Но Армагиргын знал тундру и не мог заблудиться. А для нас сопки были почти на одно лицо. Тогда мы попадали на водопад сверху. И нам надо было спускаться вниз почти по отвесной стенке. Это может быть скользко и опасно в случае обвала снега или камней. Можно огибать бухту по берегу, так дольше, но есть дорога. Решили: идём вдоль бухты. И это было правильное решение. Попали на водопад внизу. Упавший камень или снежный обвал не исключались.
Мы не стали задерживаться на Горячих Ключах.
– Наше место было не здесь, – сказал внезапно Лёва. – Ты же помнишь, там море близко и до водопада недалеко.
– Я так же думаю. Там старая яранга была, американа. Я боялся, что наше место осквернили. Заметка у меня там была, где мы похоронили Лизу.
Около устья какой-то неизвестной нам реки преодолели небольшой перевал. Дальше дорога шла над бухтой. Над ровной поверхностью бухты торчали нерпичьи головы. Нам казалось, что нерпы провожают нас удивлёнными глазами. На склонах сопок много зайцев. Эти белые шустрые зверьки нас почти не боялись. Убегали, довольно быстро, только когда расстояние непозволительно сокращалось. Нам некогда было охотиться. Да и не хотелось пугать этот симпатичный народ. Вечером мы решили сделать привал. Надо было готовиться к ночёвке. И хотелось есть. Разожгли костёр. Приготовили ужин. Ночь была холодной, но мы здорово упаковались в чукотские костюмы, купленные в Уэлене. Однако утром всё равно замёрзли. Быстро перекусили и двинулись в путь. Сразу стало теплее.
Водопада ещё не было видно, но шум падающей воды был уже отчётливо слышен. Ощущалась повышенная влажность. Ноги сами понесли нас быстрее. И вот перед нами открылся водопад. Мы остановились.
– Магия и гипноз! Так бы смотрел и смотрел, как падает с высоты вода! – воскликнул Лёва в восторге.
– Мощь, физически чувствуется энергия воды, способной всё сокрушить на своём пути, – поддержал я восторг Лёвы. – Смотри: вода пробила скальные породы и сделала причудливые геометрические фигуры.
– Метров восемь, а то и больше будет. Если оттуда прилетит камешек, да по головке стукнет, не позавидуешь счастливчику, – пошутил Лев.
– Давай об этом не думать. Двинемся дальше в путь.
– Да я спокоен. Только видишь, как опасно лежит снег на скате. Нам же сбоку надо пройти. Помнишь, как нас провёл тогда Армагиргын. Камни не падали, даже вода не брызгала, – отдал должное шаману Лев.
– Армагиргын – великий знаток людей и природы. Помнишь, как он говорил о том, что мы хранители земли. Я помню, как он мне внушал: «Всё вокруг наполнено жизнью: и лес, и звери, и птицы, и камни. И беречь всё – это наказ творца». Мы пришли на это место, и я вижу перед собой шамана. Ты помнишь, какое представление он сделал для нас и для чукчей, которые сопровождали нас? Я смотрю отсюда, снизу, и не вижу того камня, на котором он стоял. Он такое вытворял, что запросто мог упасть вниз. Я тогда не представлял, какая это высота, какая опасность, – а сейчас я говорю об этом, вспоминаю, и меня охватывает страх. И такое почтение рождается к старому Армагиргыну. Это он воскресил меня для жизни. Мне не хотелось жить, всё было безразлично. А он нас повёз на Горячие Ключи. И я впервые увидел эту красоту и мощь Северного Сияния, бесконечные белые просторы, огромное небо, узнал о верхнем народе, который зажигает праздничные звёздные огни. Захотелось жить, – я вспоминал вслух и видел перед собой картины прошлого на Чукотке. – Тундра необыкновенно притягательна. Весной и летом, когда мы ходили за травами с Лизой и Пыткываной, я убедился, что здесь есть всё для жизни человека.
– Но даже не это главное. Главное – люди. Я специально изучал их обычаи, нравы, законы жизни, когда был пастухом. С одной стороны, дикость, грязь, пещерные верования. С другой – справедливость, гуманность. Они сами не съедят кусок, если старые и больные не накормлены. А детям всегда рады. Родится ребёнок и от его имени дарят подарки. Но вот с женщинами у них намудрили. Свою жену отдать на ночь гостю в знак уважения? Это же в голове европейца не укладывается. И женщина идёт, и ей не противно. А мужики становятся не врагами, а братьями. Тьфу! И если у женщины есть добрачный ребёнок, она скорее выйдет замуж. И если брат умер, младший брат обязан жениться на его жене. А жена брата может быть уже старухой.
– Лев, я понимаю, тебя это задевает за живое. Но ты же европеец, у тебя должно быть всё красиво. Плюнь на эти обычаи. Я думаю, мы не будем в этот раз контачить с местным населениям. Ну и пусть их живут, как живут, как им предки завещали. Оглянись вокруг: на эту величественную природу, на сопки, на водопад. Пойдём благословясь.
Мы подошли вплотную к цели нашего путешествия.
– Армагиргын, великий усмиритель духов! Помоги нам! – обратился я к старому шаману.
Мы оставили свою поклажу в стороне. Стали заходить сбоку, прижимаясь к скале. Вода отвесной стеной закрыла от нас мир. Мы осторожно и медленно продвигались вперёд. Казалось, вот он, бугор из камней, которыми мы когда-то завалили свои рюкзаки. Камни заросли мхом, покрылись лишайниками, были скользкими. Мы потихоньку кайлом их отковыривали. Армагиргын был прав. В этом месте наши рюкзаки могли простоять скрытыми от любых глаз не один десяток лет, пока не разрушится ткань. Так же осторожно и медленно, прижимаясь к скале, мы выходили из нашего укрытия. Лавина снега не съехала с отвесной стены, камень сверху не упал.
Меня не радовали наши шкатулки с золотом. Они были объёмные и тяжёлые и стоили немало. Но я был безразличен к золоту. Путешествовал просто за компанию с Лёвой. Я не мог ему отказать, так же как он когда-то пошёл со мной на войну. В данном случае отказ был равносилен предательству.
Я должен был посетить наше место, где мы похоронили Лизу. Её любовь, её преданность сохранились в дальнем уголке моего сердца. И сейчас я ощутил боль той утраты. Я хотел посетить то место, где мы провели счастливые дни с Лизой. Самое страшное было в том, что Лиза должна была стать матерью. С ней погиб наш ребёнок. Я ощутил боль, которая согнула меня пополам, как тогда, в момент её гибели. Я поставил рюкзак на землю. Сел рядом с ним, спрятал голову в колени. Видимо, у меня вырвался стон, потому что Лёва подошёл ко мне в тревоге и спросил:
– Что с тобой, Михаил? На тебе лица нет.
– Я хочу посетить Лизину могилу. Я не могу уйти отсюда, не побывав там, не попрощавшись.
– Понимаю. Идём. Ты немного приди в себя, успокойся.
Лев налил мне чаю из термоса.
– На, попей. А потом глубоко подыши. Путь не очень близкий. Нам придётся подняться на эту сопку, с которой падает вода.
Я последовал его совету. Мы надели рюкзаки и стали искать ступени, по которым когда-то спускались вниз вместе с Армагиргыном. Ступени сохранились. Но они во многих местах обвалились, поросли мохом, стали скользкими. Мы лезли буквально на карачках, часто останавливались на отдых. Наконец выбрались наверх. Насколько мрачно было внизу, настолько празднично-ярко было вверху. Мы подошли к камню, на котором сражался Армагиргын. Вся тундра, охваченная нашими глазами с этого камня, была яркой, праздничной, сияющей. Весеннее солнце заливало каждый куст, каждый пригорок, каждую сопку. Шум водопада здесь не казался грозным. Это был мощный гимн оживающей весенней природе.
Дорога отсюда была нам знакома. Мы двинулись к месту нашей стоянки. Часа через четыре были на месте. Горячий источник парил по-прежнему. Юрта американа не сохранилась; несколько кольев торчали, обозначая место. Могилу Лизы мы сразу нашли по каменному надгробью. Кто-то подправил насыпь, сделал оградку.
– Смотри, Лёва. Здесь ничего не изменилось. Но за могилой кто-то ухаживает.
Я присел на колени, погладил бугорок.
– Здравствуй, Лиза. Я пришёл попрощаться и попросить у тебя прощения.
Сердцем я чувствовал, что она близко. Ласковый ветерок прошёл по моему лицу, по губам, коснулся век. Ветер зашумел в кустах. Я воспринял его за знак привета. Молча сидели мы с Лёвой у каменного надгробья и, казалось, видели грустную улыбку Лизы. Я встал на колени, склонился, дотронулся щекой до бугорка, мысленно попрощался с ней. Встал, взял рюкзак и отошёл с ним подальше. Там, вдали, мы с Лёвой надели на плечи рюкзаки и отправились в путь. Долго мы шли молча.
– Когда Ульвелькот столкнул тебя в водопад, Лиза застрелила его из винтовки. Она была совершенно не из этого мира. Келена привезла её без сознания. Когда очнулась, сказала, что ты жив. Ей привиделся Армагиргын и сказал, что ты жив. Мы пошли тебя искать. Я же не верил. Упасть с этой высоты и сохранить жизнь просто невероятно. Тебя могло унести в море. Но по счастливой случайности твоё тело зацепилось за какую-то коряжину, и рыбак тебя выловил, притащил домой. Тогда я поверил, что она шаманка. Ты был жив, только без сознания. И сейчас я уверен, что она позвала тебя. Ветер в кустах так шелестел, как будто шёпот от Лизиной могилы.
– Мне тоже так показалось. Я не простил бы себе, если бы мы не зашли к ней, моему прекрасному цветку тундры. Это ты впервые её так назвал. Позднее я её так воспринимал, так о ней всегда думал.
Этот день мы посвятили Лизе. Я вспоминал, как она помогала мне, как нашла на берегу и сказала, что только я могу быть её мужем. Такая юная и такая мудрая девочка. Я вспомнил, как очнулся после падения в водопад. Очевидно, меня спасла глубокая яма, которую пробила вода в скале, на которую падала. Если бы я упал чуть-чуть правее или левее, я разбил бы голову о камни. Меня вынесло, потому что вода с рёвом устремлялась вперёд. А дальше по равнине текла уже тихая, умиротворённая. И хорошо, что рыбак сделал длинную запруду, за которую я зацепился.
– Когда я очнулся, первое, что я увидел, были Лизины глаза. В них было столько по-человечески материнского, глубокого, что я растворился в них. Моя душа была принята в её бережные, нежные объятия. Я надеюсь, ты меня понимаешь, Лёва?
– Мы сидели рядом. И я видел и чувствовал, как она всё это переживает и воспринимает, – ответил Лев.
– А потом она сказала мне, что ждёт ребёнка. Я не мог обидеть её недовольством. Она просто стала мне очень родной. Если бы она была жива, я бы её не оставил. Сейчас эта боль стёрлась. Но от памяти никуда не уйдешь.
– Послушай, Михаил, раз уж мы посетили Лизу, давай посетим то место, где мы нашли тогда тебя и оставили Келену, – сказал мне Лёва. – Это, наверное, кажется нелепостью. Но я хотел бы убедиться, что она жива и счастлива. Сейчас издалека я понимаю её. Она хотела семью. Если они живут на том же месте, у неё есть дети, а значит, всё правильно. Мы не будем их тревожить, не будем заходить в гости. Просто понаблюдаем и уйдём.
– Хорошо, я согласен. Веди.
Мы вновь пошли к водопаду, спустились вниз по старым, скользким, местами обвалившимся ступеням. Затем пошли вдоль реки. Часа через четыре увидали запруду. От неё свернули к сопкам. Подошли к месту, где когда-то стоял домик чукчи. Он был разрушен. Остатки плавника, старый опалённый очаг напоминали о живших когда-то здесь людях.
– Ушли. Видно, одиноко жилось им здесь, – сказал, вздохнув, Лёва.
– Я думаю, Келена заставила его вернуться к людям. Да и детей, если они родились, надо учить. Пойдём, Лев, хватит воспоминаний. Перед нами начало новой жизни.
– Ты прав.
В этот день мы шли по тундре до изнеможения. Шли молча. Я старался не думать о прошлом. Лев, я думаю, тоже. Мы устроились на ночлег далеко от того места.
Впереди был проблемный путь с рюкзаками на материк. Это было сложнее и опасней, чем отыскать наше золото на Чукотке. Здесь наши рюкзаки не будут проверять. А вот на самолёте или пароходе не проскользнешь. Мы двинулись в обратный путь, но еще не решили, в каком направлении двигаться. Надо было выбрать направление.
– Лев, если ты готовился к этому походу, изучал возможности возвращения, значит, сейчас у тебя есть по этому поводу свои соображения, – сказал я.
– У нас две возможности возвращения на материк: обычная, через Магадан, морем до Владивостока, а там поездом; более короткая, но менее известная – через Северный морской путь. Во время войны использовался в основном он. Через Охотское и Японское моря нельзя было спокойно ходить. Японцы нападали на наши суда.
– И ты планируешь ехать пассажиром? Это чистый бред. И на самолёте, и на пароходе твой багаж будет досмотрен и арестован. Арестован будет не только багаж, мы будем арестованы. Это золото не стоит того.
– У нас только один путь – устроиться матросами на судно, идущее в любую сторону. Нужно самое короткое расстояние до порта, имеющего железнодорожную связь. И лучше, чтобы это судно было грузовое, – сказал Лёва.
– Тогда оценим с этой точки зрения порты, имеющиеся на Чукотке. На дальние расстояния суда выходят из Анадыря, Певека и Провидения. Но прежде чем они оттуда выйдут, они должны туда прийти и привезти грузы из Магадана, Владивостока, Петропавловска-Камчатского. Надо ждать открытия портов, навигации. Льды должны освободить причалы. Это июль месяц, не раньше. Сейчас апрель. Ждать надо два месяца, а может быть, и больше. Ты согласен ждать?
– А куда деваться? Устроимся в порту на работу. За это время всё разведаем, – ответил Лев.
– Так куда мы пойдём?
– Певек – это самый перспективный сейчас порт. Там мягче климат. Хотя, если южак задует, несдобровать. Кроме того, там, в Чаунском районе, сейчас прииски открыли, золота много нашли, олово, ртуть. Поэтому порт отстраивают. Ну а в Дальстрое так уж повелось: где строительство, там лагеря. Зэков понагнали.
– Нет, я не хочу работать рядом с зэками. Нагляделся. Знаю. Душа содрогается вспоминать, – возразил я.
– Тогда Анадырь. Но это далековато добираться. Никто не может гарантировать, что в Анадыре нет зэков.
– Тогда порт Проведения. В его границах береговая полоса Уэлена и Лаврентия. А из Уэлена можно опять самолётом или вертолётом до Берелёха долететь. А в Лаврентия и Проведения лучше не заходить. Там воинские части понагнали. Тыгрыгын говорил, хулиганят ребята. Чукчей обижают, женщин насилуют. Разбежались чукчи от них по тундре. И вообще сейчас чукчи сильно обижены. Нам как-то надо избежать встречи и с военными, и с чукчами, и с лагерной охраной. В общем, идём той же дорогой, которой сюда шли, в Уэлен идём. Ждём транспорт на Берелёх.
Лёва с недоумением посмотрел на меня.
– Зачем ты опять на Берелёх нацелился? Как мы оттуда выбираться будем?
– У меня сейчас мелькнула ценная мысль.
– Как эта мысль связана с Берелёхом?
– Сейчас расскажу. Каждую осень посёлок посылает в Якутию машины, закупают на всех картофель. Значит, по нашей Колымской трассе уже можно доехать до Якутии. Ну а Якутия – это уже материк. Там есть сообщение железной дорогой. А где есть железная дорога, там близко Томск и Москва. Теперь ты понял меня?
– Понял. Но ведь картофель закупают осенью.
Лев недоумённо смотрел на меня.
– Нам не нужны машины с картофелем. У нас на Кадыкчане уже весна, в дороге не замёрзнем. Мы можем ехать на попутных машинах. Вдоль всей дороги имеются небольшие дорожные посёлки. Дорогу надо содержать в порядке. А там, где есть посёлок, есть магазин. Голодать не будем. И потом, дорога для чего строилась? Правильно, чтобы по ней возили грузы. Усёк?
– Михаил, ты гений. Я усёк. Но учти, дорога не из лёгких. Длинная и долгая.
– Ясно. Это не самолёт и даже не вертолёт. И опасная. В дорожных посёлках в основном живут отсидевшие свой срок зэки или спецпереселенцы, – заметил я.
Лев вздохнул. Встал и начал натягивать рюкзак.
– Так и быть, идём. Там видно будет.
– Ну что, двинем на Уэлен. Там будем ждать нашего знакомого лётчика с Берелёха. А вдруг повезёт, и мы вновь встретим Арсения.
Мы шли по тундре, стараясь обходить посёлки, прииски и особенно лагеря и их охрану. В Горячие Ключи мы не зашли. Это было не наше место. Где-то там была похоронена Лиза и часть моей души. После того как мы посетили её могилку, мне стало легче. Отболело и отмерло. Лев не напоминал мне, понимал. Да и его воспоминания ранили. Мы шли молча.
Чукотка – край притягательный. Я любил Чукотку в любое время года, любил её сопки, её болота, кочки, озёра, реки, океан. Теперь я прощался с ней. Я знал, что больше сюда не вернусь. Прибуду в Томск и мои странствия окончатся.
Пока мы шли до Уэлена, Лев мне рассказывал о том куске жизни, который был мне неизвестен. Это приблизительно с 1942 года.
– Я подлез под трупы, которые нашёл на территории, где нас загнали на ночёвку. Место было тёмное. Я боялся, что меня обнаружат и пристрелят, когда будут сниматься утром. Тем, кто не мог подняться, охранники делали при снятии лагеря контрольный выстрел в голову. Но бог миловал. Три трупа их не заинтересовали. Пленных угнали. Я ещё долго не шевелился. Ты же понимаешь, я отчаянно трусил. Потом выполз. На своих спасителей не смотрел. Война приучила не бояться мертвяков. В тот момент я ничего не чувствовал. Полз автоматически к лесу. Рана в груди открылась, я потерял сознание. Очнулся в каком-то сарае. Старушка приложила палец к губам. «Молчи», – шепчет. На улице разговор слышу немецкий. Эта бабка меня втихаря как-то приволокла в этот сарай. Она там жила. А в её избе немцы пристроились. Она им прислуживала. Ночью надо было уходить. Она вывела меня на партизан. Это было в Белоруссии, недалеко от Барановичей. Небольшой городок, Слоним называется. Ну а Барановичи – большая железнодорожная станция. У нас много дел около Барановичей было.
Лёва не стал рассказывать про свои партизанские дела. Я их знал по собственному опыту.
– Рыбалка там была приличная, – свернул он с военной темы. – Речка небольшая, равнинная, летом такая красивая. Лахазва называется. Утром раненько, чуть свет, сматывались на рыбалку, форель ловили. Форель – рыба особенная. Ей вода нужна чистая, светлая. Затаиться надо, чтобы рыба тебя не видела.
Лев стоял и улыбался своим воспоминаниям. Я его не тревожил. Приятно видеть человека занятого счастливыми воспоминаниями. Однако надо было идти.
– Пойдём, Лев. Дорогу осилит идущий, – говорю я.
– Пойдём. Ты знаешь, я в Белоруссию влюблён. Люди там до того мне родными стали. А в лесу у нас было нехилое местечко. Там я и стал певчим. Ожил. Спел ребятам один раз. Потом меня просить стали. Я не капризничал.
– Лев, я не знал, что у тебя такой голос. Мы с тобой всё время были не в песенной обстановке.
– Да уж! В лагере не запоёшь. У Берга тоже, затаившись, сидели. Про то, как воевал, когда наш отряд влился в действующую армию, рассказывать не буду. Это, может быть, и интересно, но ты представляешь, сам занимался такими или приблизительно такими делами. А вот про Японскую войну расскажу. Мы ведь не знали, куда нас везут. Война с немцами закончилась. А нас срочно на восток отправили. Надо было японцев из Маньчжурии и Китая выбивать. Квантунская армия там засела. Мы знали, надо – значит, сделаем. Японцы войну нам не объявляли, но гадили на востоке постоянно. Нам приходилось крепкую армию на восточной границе держать. К тому же Америка и Англия – наши союзники. Они все эти годы, я имею в виду сорок первый – сорок пятый, с японцами воевали. Это они не поделили острова в Океании и китайцев[11]. А нам надо было защитить свои земли. Нам предстояло пройти пустыню Гоби, будь она неладна. Солнце пекло невыносимо; пески, горячие бескрайние сыпучие пески. Вода была только вначале. Надеялись на колодцы. Японцы, отступая, отравили воду в колодцах стрихнином. Натерпелись мы там досыта. Несколько часов шли в песчаной буре. Ярчайшее солнце вдруг начало тускнеть. Подул раскалённый ветер. Острые горячие песчинки хлестали по лицу и рукам. В момент всё заволокло песчаной завесой. Ветер крутил песок, он лез в нос, уши, рот. Ничего не видно. Ни вздохнуть полной грудью, ни глотнуть воды. На тело давила дикая сила ветра и песка, в ушах гудело. Песчаная буря продолжалась несколько часов. Укрывались, кто чем мог, в основном плащ-палатки помогали. Потом как-то мгновенно всё утихло. Но солнце стало палить ещё сильнее. Идём. Язык от сухости распух. Увидели озеро. Вода плещет, свежим ветерком повеяло от неё. Все ринулись бегом к воде. Некоторые последние крохи воды выпили. Сейчас свежей водицы попьём! К озеру быстро направились несколько автомашин. Машины, как в сказке, плыли по водной глади. Но колёса продолжали двигаться по песку. А это – мираж! Не один человек видел воду, а сотни бежали к воде. Вот такие сюрпризы пустыня Гоби нам преподнесла. Некоторые так и остались в этой пустыне, не хватило сил на переход. Мы торопились застать японцев врасплох. Очень трудно было. Но фашисты – младенцы по сравнению с японцами, хотя много всякого народа уничтожили. Но японцы много звероватее. У них такой девиз: «трех дочиста». Это их политика – «выжигай дочиста, убивай всех дочиста, грабь дочиста». Как нас встречали в освобождённых местностях, в городах! Эти звери экономили патроны на мирном населении и закалывали штыками тысячи мужчин призывного возраста, чтобы те не могли в будущем поднять оружие против Японии. Уничтожали женщин, стариков, детей. Убивали китайцев только за то, что те были китайцами. Насиловали, а потом зверски убивали не только взрослых женщин, но и маленьких девочек, а также старух. Людей сжигали, закапывали живьём, отрезали головы, вспарывали животы, выворачивали внутренности. Об этом нам рассказывали очевидцы. Я видел множество фотографий, свидетельств этих зверств. Узнав такое, мы не могли не победить этих выродков. И хотя война была очень короткой, наших полегло немало. Тридцать шесть тысяч человек! Как обидно! Умирали в последние дни войны.
Лев замолчал. Я тоже был под впечатлением. В этот вечер мы больше ни о чём не говорили. Невозможно было говорить после такого рассказа.
Я заметил, как Лев изменился. Как-то вытянулся, брюшко куда-то делось. Лицо было мягкое, доброе. Сейчас черты лица заострились, стали твёрже. Пухлые раньше губы изменились, рот стал твёрдым, волевым. Пройти через такое непросто.
– Лёва, война тебя изменила. Крепко тебе досталось.
– Про остальные ягодки расскажу завтра на привале. Сейчас давай отдыхать.
Я долго не мог заснуть. Знал, что надо, но не получалось.
История, которую Лев рассказал мне в этот день, была скорее смешна.
– Наши пропагандисты готовили листовки, которые разбрасывали в большом количестве над занятой японцами территорией Маньчжурии. Некоторые листовки писали пленные японские солдаты. Они рассказывали, что жизнь пленных, захваченных нашими войсками, в безопасности. С ними обращались гуманно. Поэтому они охотно сдавались в плен. Часто сдача в плен была массовой. Однажды было такое. Японская дивизия капитулировала. Но куда-то делся отдельный пулемётный эскадрон с грозным названием «Самум». Их обнаружили около одного небольшого монастыря. Под дикие крики и вой раздетые до пояса солдаты избивали друг друга плетьми. Причина для нас смешна. Они играли в кости. И цирики одного взвода проиграли цирикам другого дорогой дэли[12] командира эскадрона. Естественно, выигравшие начали стаскивать с хозяина халат. Его солдаты встали на защиту командира. Завязалась эта драка. Чем бы она закончилась, неизвестно. Хорошо, что подошли наши и прекратили ее.
В следующий день мы шли осторожно, старались особенно не высовываться на дорогу.
– У меня поблизости знакомцы есть. Служил я недалеко, – сказал Лев. – Давай спрячем рюкзаки. Я тут все ходы и выходы знаю. Покажу кое-что. Не отказывайся. Такого не увидишь никогда.
Меня разобрало любопытство. Мы сняли рюкзаки, закопали, сверху прикрыли дёрном.
– Я покажу тебе секретный объект. Здесь недалеко. Это самая крутая, самая секретная база. В разное время называлась по-разному. Сначала её называли Магадан-11, потом Анадырь-1. Строители и мы, кто здесь служил и служит, называем её Гудым. Строительством руководил полковник Гудымов. Когда строительство завершилось, он получил анонимную телеграмму из США. Его поздравляли с завершением строительства секретной военной базы. Говорили, что он покончил с собой. Но обстоятельства смерти очень странные. Я думаю, его покончили. Чего бы ради здоровый мужик себя убивал? – Лев внимательно осмотрелся, кивнул себе в знак одобрения. – Вот здесь нам надо сворачивать и подняться на ту высокую сопочку. Теперь идём тихо. Я по этой дороге ходил не один раз, когда хотел попасть в магазин к чукчам.
Мы не торопясь шли по едва заметной тропинке в гору. На вершине рос стланик. День был тёплый, солнечный. Погода радовала.
– Михаил, иди за мной по тропинке, никуда не отклоняйся.
Мы поднялись, укрылись за стлаником. С вершины открывалась закрытая сопками долина. А в долине разместился военный городок. Приличные двухэтажные дома. Небольшая речка прижималась к сопке. Через неё мостик. Дорога через мостик упиралась в сопку.
– Лев, а почему дорога упирается в сопку? Там что?
– Там, милый мой, на много километров тянутся ходы, много этажей, железная узкоколейка, каждый отсек отделён от следующего многотонной толстой металлической дверью. Там ракеты хранятся и всё необходимое на случай атомной войны. На кораблях привозят комплектующие, а сборку ракет делают здесь. Это и есть самый большой здешний секрет – подземная база, полная противоатомная защита. С этой базы ракетами можно в один момент накрыть почти все Соединённые Штаты. Они же обнаглели, когда сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки[13]. Я думаю, они нас, Россию, прежде всего хотели напугать. На Чукотку явно готовились высадиться. Их самолёты нарушали наше воздушное пространство, суда стали ловить по ошибке рыбу в наших водах. По приказу Сталина быстро укрепили Чукотку. Нас послали сюда не просто так. Сталин – умнейший человек. Теперь и у нас есть атомная бомба, и базы у них под носом. Наши, конечно, не собираются на них нападать. Но если полезут, в морду получат.
– Руки вверх! Не оборачиваться, стрелять буду! – услышали мы неожиданную команду.
– Ты что, браток? Мы же свои, – возмутился Лев.
– А ну, свои, шагай вперёд по тропе! Там разберёмся, какие вы свои. Не оглядываться, я сказал. Застрелю.
Лев спокойно пошёл вперёд, я за ним. Лев знал, куда идти. Нашему конвоиру не пришлось указывать дорогу. Зашли в посёлок. Лев, насвистывая, отправился в штаб. Я не отставал.
– Стоять! – скомандовал наш конвоир.
Теперь мы увидели конвоировавшего нас парня. Здоров! Не кулаки, а кувалды. Он постучал, открыл дверь, зашёл в кабинет, доложил.
Через минуту нас вызвали.
– Вот, смотрите, товарищ капитан, по одежде местные, а по внешности и цвету лица не понять кто, но не чукчи и не эскимосы. По-нашему говорят чисто. Мы, говорят, свои.
Капитан подошёл к нам, прищурил глаза, стянул с Лёвы капюшон. Смех его был неожиданным и заразительным. Он стукнул Лёву по плечу. Лев тоже хохотал.
– Ну, Близинский, ну, жук! Рассказывай, зачем к нам пожаловал, зачем так вырядился?
Он обернулся к нашему провожатому. Тот сконфуженно улыбался.
– Как я его узнаю в такой одежде? И он же не один. С какой целью он здесь оказался? Я видел, как он показывал наш посёлок второму. Мало ли, что он у нас служил три года. Зачем вернулся?
– Ты прав, – сказал капитан. – Сейчас всё узнаем. Ты всё сделал верно. Можешь идти.
Парень вышел.
– Садитесь. Лев, рассказывай всё и быстро. Нам тут американцы засылают родственников эскимосов с той стороны. Сначала приезжали к своей родне старики. А теперь всё моложе гости. Интересуются, какие войска, где военные объекты. Словом, приходится быть бдительными. Чукчи нас предупредили об их интересах.
– Пить хочу. Дай попить, ты же знаешь, я люблю воду, – обратился Лев к капитану.
Тот дал ему воды из графина.
– Ну, рассказывай.
– Мы с другом были на Чукотке ещё до войны. Я, между прочим, отсюда в армию ушёл. Мы же – рокоссовцы, ты знаешь. Кстати, познакомься, мой друг Романов Михаил, награждён орденом Отечественной войны 1-й степени. Сам понимаешь, такой орден кому попало не дают. Не было документов, не было свидетелей, погибли. И его заслали спецпереселенцем на Колыму. Он раненым в плен попал, откуда посчастливилось удрать. Теперь разобрались, извинились и наградили. Так что ты его ни в чём не подозревай. Он наш, не с того берега. Мы решили попрощаться с Чукоткой, посмотреть в последний раз на водопад. Чтобы не мёрзнуть на Чукотском курорте, купили чукчанскую одежду в Уэлене. Ну и перед возвращением домой, в Москву, я захотел показать ему издали, где служил Родине, пока он колотился как спецпереселенец. А на тропе, по которой мы в самоволку бегали, нас подкараулил ваш бдительный сверхсрочник. Вот и всё. Я надеюсь, капитан Иванушкин, ты нас не только отпустишь, но и поможешь быстрее выбраться на материк.
– Помогу при одном условии. Сейчас мы пойдём на ужин. А после ужина ты будешь петь в нашем клубе. Твой друг не поёт? Какие у него таланты? – спросил капитан Иванушкин.
– Нет у меня никаких талантов. Я просто врач.
– Просто врачу такие награды не дают.
– А по совместительству кое-чем занимался в тылу врага, – ответил я. – Просто хобби такое, с медициной не связанное.
Иванушкин вздохнул. По его распоряжению нам принесли одежду. Теперь мы были свои. Переоделись и пошли в столовую.
Вечером Лев давал концерт. Его здесь все знали и любили. Он был весел, раскован, мелодии лились из него радостно. Аккордеон в его руках был вполне одушевлённым. В основном это были песни военных лет. Конечно, он начал с «Землянки» а потом стал петь и романсы. Под конец концерта все стоя аплодировали и кричали «ура». Но оказалось, что это ещё не конец.
– Друзья, – сказал Лев в микрофон, – это моё прощание с вами. Не бывать мне больше на моей теперь уже любимой Чукотке, не встречаться с вами, моими товарищами, сослуживцами. Нас многое связывает. С некоторыми я знаком с войны с Германией. Со многими мы пробивались через пустыню Гоби. Три года я жил среди вас здесь, с нашей первой страшной зимы. Я хочу вам спеть две своих песни, которые сочинил ещё здесь. Одна, естественно, о женщине нашей мечты. О воображаемой женщине. Вторая – баллада о море.
Все сели. В зале наступила тишина ожидания.
Лёва начал песню своим тёплым, душевным, проникающим в душу, голосом. Гитара звучала завораживающе.
И вдруг мощно, как будто у него в груди запылало неугасимое пламя:
И опять нежно и тихо, как будто рассказ о дорогих сердцу воспоминаниях:
Песня оборвалась. Но казалось, что ещё звучит, люди не могли отойти от переживаний.
Я не знал своего Лёву. Никогда не думал, что это такая мощная и эмоциональная натура. После тишины раздался такой шквал аплодисментов, о котором артист только может мечтать.
– А теперь моя баллада о море. Музыку я ещё не придумал. Я вам прочитаю её сегодня. Вы видели море всяким. И вы меня поймёте.
Читал он неважно. Но вещь была сильной. Я приведу здесь его стихи.
Лев замолчал. Поклонился и сказал:
– Спасибо, что вы меня выслушали.
Его окружили ребята, с которыми он служил раньше. Подошёл Иванушкин.
Обнял его и расцеловал.
– Это я от всех нас. А теперь, друзья-товарищи, по домам. Я забираю нашего гостя.
Он подозвал меня, и мы втроём вышли из клуба. Иванушкин пригласил нас к себе ночевать.
Я всегда хотел сочинить что-нибудь значительное об океане, но у меня не получалось. А вот у Лёвы получилось. Очевидно, его душа и разум более чувствительны к симфонии океана.
А утром, чуть свет, мы с Лёвой отправились к своим рюкзакам. Лев сказал Иванушкину, что если мы не улетим из Уэлена, то непременно вернёмся в часть. Он нам поможет определиться на судно, когда откроется навигация. Самолётом он нас, естественно, отправить в Москву не может. Истребители от них в Москву не летают.
Мы взяли рюкзаки и отправились в Уэлен.
– Иванушкин – прекрасный командир. Мы с ним подружились на войне, ещё в Берлине. Нам повезло вместе переходить через пустыню Гоби. А потом здесь встретились в ту жестокую первую зиму. Так что мы действительно свои, временем проверено.
Лев помолчал. Я чувствовал, что его что-то тревожит.
– Что тебя тревожит? Я вижу по тебе, что тебе надо кое-что рассказать или сделать.
– Сделать уже ничего не сделаешь. Всё сделано и давно. А вот с языка рвётся. Хочу раскрыть тебе ещё одну государственную тайну. Невероятную, не укладывающуюся в мозгах простого человека. Но мне всё понятно, потому что с детства и в юности я был знаком с людьми, принадлежащими к кругу эзотериков. За что и попал в тюрьму как заговорщик. Где-то что-то ляпнул.
Я думаю, ты поймёшь меня и поверишь в действительность того, что я тебе расскажу. Ты помнишь, как Армагиргын велел тебе влезть в мысли его зятя, этого фашиста Бекера. И у тебя это получилось. Ты обладаешь способностями, которые шаман очень ценил. И он считал тебя ценной заменой себе. Ты просто не пошёл по этому пути. А я понимал, почему он так ценил тебя и спасал и стремился утвердить твой шаманский авторитет среди чукчей. Но тут важно воспитание, традиции, а главное – цели и некоторое образование. Это я напоминаю тебе для того, чтобы ты понял то, что я тебе расскажу.
Человеческая природа сложна и многогранна. Мы видим только тело, ощущаем свои внутренние органы, то есть мы знаем только физическую свою сущность. Но каждый человек – это ещё сгусток энергии. Я имею в виду не ту энергию, которую мы применяем как электрическую. А нашу космическую энергию, которая окружает нас многослойной оболочкой и является тем, что определяет нашу сущность, нашу душу, наши способности и таланты, нашу память. В индийских трактатах это называется тонким телом человека. Мы её называем подсознанием. С древнейших времён были люди, которые это понимали. Познать непознаваемое. На этом пути сошёл с ума не один мудрец. Я не хотел быть мудрецом. Но эту истину я усвоил ещё в юности. Отец приглашал многих эзотериков в гости, вёл с ними беседы. Я слушал и часто читал запрещённые к чтению тайно распространяемые издания. За это и получил срок. То есть при обыске у меня кое-что обнаружили. Это моя вводная, очень короткая беседа с тобой. Ещё есть мировое информационное поле. Там совсем сложно. Но можно сказать о главном. В информационном поле есть всё: наше прошлое, настоящее и даже будущее. Каждый из нас есть мельчайшая частица информационного поля. Каждый человек, который может считывать информацию с какой-то части информационного поля, – величайшая ценность[14]. С помощью таких людей, которые могут войти в необходимое для этого изменённое состояние сознания, люди, стоящие у власти, стремятся стать властелинами мира. Одним из них был Гитлер. Создавались сверхсекретные лаборатории, проводились опыты над людьми с целью подчинить себе человеческую массу, даже целый народ, сделать из них своих рабов. В лаборатории изучалась возможность дистанционного воздействия на сознание людей из космоса: сеять панику, агрессию, вероятно, ещё что-либо столь же чудовищное. Такая лаборатория у немцев, как это ни странно, существовала в Гудыме.
В сентябре 1940 года в бухту Лаврентия пришёл гитлеровский вспомогательный крейсер «Комет», замаскированный под наше судно «Семён Дежнёв». Германские водолазы осмотрели дно судна, и оно очень быстро ушло. За это короткое время на Чукотском побережье была высажена десантная группа со специальным оборудованием для создания некоей лаборатории в районе посёлка Гудым. О рабочих задачах этой лаборатории мы можем только предполагать. Неизвестно, как она там возникла, по каким договорённостям или вопреки им, но во время войны она там существовала[15]. Поэтому, когда нас высадили той осенью на дикий берег Чукотки, нельзя было не заметить хорошей дороги, которая шла от бухты Провидения к небольшой долине, – укрытому сопками почти со всех сторон месту. Небольшой отряд во главе с нашим командиром двинулся по этой дороге. Дорога обрывалась у сопки. Нашли вход. Около бронированной двери стояло несколько бочек с соляркой. На них был немецкий штамп. Бронированную дверь (ворота) взорвали. Перед нами был длинный освещённый туннель. Бегом мы двинулись по туннелю и ворвались в большой зал, где было множество растерянного народа.
– Кто знает немецкий язык, со мной, – сказал командир Иванушкин. – Остальным – построить и обыскать всех подневольных.
Мы двинулись к небольшой группе немцев. Один из них побежал к боковым дверям зала.
– Командуй «стоять!» и всё, что следует, на немецком языке.
Я быстро скомандовал: «Стоять! Руки вверх!»
Немцев быстро оттеснили, оставили под охраной. Сами прошли к той двери, куда они стремились убежать. Нам открылся рабочий кабинет. За столом сидел бледный лысоватый немец с волевым, измученным лицом.
На него надели наручники. Он молчал. Спокойно подчинялся любым командам. Очевидно, понял, что его песенка спета. Вдруг в зале раздался взрыв.
– Стой здесь! – крикнул мне Иванушкин.
Все выскочили в зал. Как я узнал позднее, там произошло следующее. Один из немцев попросился сходить по нужде. Якобы у него от страха схватило живот. Он подбежал к пульту, схватил рубильник, и все, кто стоял у противоположной стены, взорвались. Погибло и наших трое ребят.
Иванушкин быстро вернулся в кабинет. Он был взбешён и сосредоточен. Мы осмотрели стол и всё, что там было. Взрывных устройств не обнаружили. Иванушкин приказал привязать немца к креслу. Мне было поручено допросить его, узнать, что это за лаборатория. Двое солдат аккуратно укладывали документацию в ящики, которые стояли около стеллажей для этой же цели. Только теперь эти бумаги должны были идти по другому адресу. Я выяснил, что передо мной сидит ведущий сотрудник института «Аненербе» Карл Мауэр. Это одна из его лабораторий по созданию психофизического оружия, которое даст его обладателям абсолютную власть над сознанием людей[16]. Карл Мауэр прибыл туда по окончании войны на подводной лодке союзников, чтобы уничтожить подопытных и вывезти все бумаги.
Теперь ты знаешь, что начало этому грандиозному сооружению положили немцы, а точнее, фашисты, рвущиеся к мировому господству.
– Так чем же закончилась ваша операция по ликвидации последних фашистов на нашей Чукотке? – спросил я.
– Иванушкин связался с местными пограничниками. Очевидно, Карл Мауэр ждал подводную лодку, чтобы незаметно исчезнуть с Чукотской земли. Пограничники сделали своё дело. Подводную лодку у наших берегов своевременно встретили с необходимыми почестями. Карл Мауэр и его сотрудники были незамедлительно отправлены в Москву.
– Война закончилась. Откуда они могли ждать подводную лодку?
– Да из той же Америки, из любой страны, куда сбежала эта фашистская шушера, – ответил Лев.
– А куда дели этих энтузиастов, этих сотрудников лаборатории с их главарём?
– Того, кто взорвал подопытных людей, наши сразу пристрелили. Это естественно. За остальными прилетели самолёты. Я говорю, прилетели, потому что за Карлом Мауэром прилетел отдельный самолёт.
– Ну а ты как ещё жив? Я полагаю, что эти секреты не требуют свидетелей, – сказал я раздумчиво.
– Тут мы с Иванушкиным слегка схитрили. Сказали, что ничего не знаем, они нам ничего не сообщали. Поэтому попросили пограничников сообщить в центр, при каких обстоятельствах их взяли. А у нас нет специалистов, знающих язык, их допрашивать.
– Это умно. Иначе ни тебе, ни Иванушкину долго жить не пришлось бы. Гудымов много знал. Закончил строительство и унёс все секреты с собой на тот свет. Меньше знаешь, дольше живёшь. Ты, Лёвушка, не рассказывай об этом больше нигде. Но это очень интересно. И когда подумаешь обо всём этом, кровь стынет в жилах.
– Я думаю, что теперь нет смысла в атомном вооружении. Если подобное оружие достигнет совершенства, то война будет на этом, психофизическом уровне, – высказал Лев свои соображения.
– Ни на каком уровне война не нужна, – подвёл я итог нашему разговору. – И если это стоящая информация, то наша Гудымовская база имеет временное значение и пройдёт несколько лет, её закроют. Для страны это очень дорогое удовольствие.
Уэлен опять был перед нами. Мы пошли в гостиницу. Нас уже знали, приняли как родных. Теперь надо было переговорить с Тыгрыгыном. Он знал, будет ли Арсений в Уэлене в ближайшее время. Тыгрыгын жил в небольшом деревянном доме, буквально окружённом собачьими упряжками. Мы зашли. У него было много гостей.
– Здравствуй, Тыгрыгын. Мы вернулись и сразу к тебе.
– Здорово, здорово! Я рад. У меня гости. Это охотники из разных стойбищ.
Вдруг один из охотников заорал:
– Здорово! – и бросился к нам.
– Боже мой, Вэкэт! – воскликнули мы.
Мы обнялись и принялись тискать друг друга. Потом, как водится, похлопали по плечам, потом уставились друг на друга, оценивая перемены, произошедшие за прошедшие годы.
– Ну, ты молодец, Вэкэт. Как я рад, что встретил тебя! – сказал Лёва.
– Я тоже довольна.
Вэкэт, как и большинство чукчей, путал род, говорил о себе в женском роде.
– Вэкэт, мы сейчас поговорим с Тыгрыгыном, а потом пойдём к нам в гостиницу, вспомним прошлое, поговорим. И вообще встречу надо отметить.
– Ну что вас привело ко мне? – спросил Тыгрыгын.
– Нам домой надо улететь. Ты, наверное, знаешь, когда прилетит Арсений? – спросил Лев.
– Скоро, скоро прилетит Арсений. Охотников отпущу и буду его ждать.
– Тыгрыгын, отпусти в первую очередь Вэкэта. Мы давно не виделись. Хотелось бы поговорить, отметить встречу, – сказал Лев.
Лёва знал, что отметить встречу обязательно надо. Чукчи любили отмечать встречи водкой. И Вэкэт тоже.
– Хорошо. Вэкэт, давай, что у тебя там есть.
Вэкэт подошёл к столу и высыпал содержимое своего мешка. Там были шкурки песца, росомахи, лисы. Всё ценное, не дешевле золота. Тыгрыгын их внимательно рассматривал.
– Я стрелял в глаз. Шкуры не портил. Все целые. И обработал на совесть, хорошо. Все шкуры мягкие, красивые. Ты не сомневайся.
– Вэкэт, ты старый охотник, опытный. Но я должен внимательно смотреть. Мы же на Большую землю их отправляем.
После осмотра Тыгрыгын сделал запись в толстую тетрадь о приёме. По каждой шкурке отдельно. Сложил всё в отдельный ящик и на ящике написал, чьи это шкурки. Только после этого отпустил Вэкэта. Мы пошли в гостиницу. Заказали дежурной девушке еду и купили бутылку водки. Усадили Вэкэта за стол. Когда он выпил и хорошо закусил, Лев сказал:
– Ну, Вэкэт, рассказывай. Где сейчас стойбище? Как живы наши знакомые, Пыткывана, Кулил? Как ты живёшь?
Беседу вёл Лёва. Я всё время молчал. Мне было тяжело с ним разговаривать. Из-за меня погибла Лиза. Воспоминания давили меня.
– Стойбище никуда не делось. Кочуем, пасём оленей. Кулил с Пыткываной управляют стойбищем. Он до сих пор уважаемый эрмэчин. Только шамана у нас нет никакого. Приглашают с соседнего стойбища, если крайняя нужда. Я ведь немного схитрил. Я не сказал Пыткыване, что Лизу убили зэки. Иначе она, мать, умерла бы.
– Боже мой, они до сих пор её ищут? Как же так?
– Я шёл и всё время думал, что мне сказать. Сильно жалко было Лизу. Но она отмучилась. А Пыткывана – бедная мать. Я рассудил, что передам привет и попрошу за Лизу прощения, что она не смогла проститься. Сказал, что вы уплыли в Ном. А там будете жить в Америке или в другой стране. Вот так я сделал. Погоревала Пыткывана о дочери. О живой не так больно горевать, как о мёртвой. Всё ещё надеется, что от дочери весточка придёт. Вот так. Я иногда захожу к Лизе на могилку. Оградку там сделал.
– Может быть, в этом есть мудрость. Я думаю, Вэкэт, ты мудрый и добрый человек. Большое тебе спасибо. Я очень тебе благодарен, – сказал я растроганно. – Мы заходили к Лизе. Видели оградку. Очень тебе благодарны.
– Как ты сам живёшь? – спросил Лев.
– Да вот живу. Охотничаю. Деньги мне не нужны. Что с деньгами в тундре делать? Прилетел к нам на самолёте года три назад интересный человек. Собрал Тыгрыгын охотников. Договорились, что будет летать самолёт, забирать нашу пушнину. Надо, чтобы хорошая была, высокого качества. Кто хочет, будет деньгами брать. Кто хочет, продуктами. На самолёте привозят нам конфеты, печенье, муку. Что закажешь. Только водку не привозят. Тот мужик сказал, что у охотника глаз должен быть точный. А кто водку пьёт, стрелять в глаз не может. Нам удобно. Только вы не говорите никому. Он нас предупредил, чтобы не болтали лишнего. Я так понимаю, у него на Большой земле продавцы есть. Платит он честно. Расценки мы знаем. Тыгрыгын записывает. Товар мы сразу берём. Вот он вас и завезёт, куда надо. Вы же с нашим лётчиком прилетели сюда.
Вэкэт посмотрел вокруг. Решил, что пора собираться.
– Мне пора. Надо пока светло собак накормить и ехать.
– Вэкэт, я всё хочу тебя спросить, никак не решался. Не знаешь ли ты что-нибудь о Келене?
– О Келене? Знаю. Она вернулась в стойбище. Привела с собой чукчу, рыбака, с девочкой. Они живут до сих пор вместе.
– У них есть дети?
– Да. Кажется, двое мальчишек. Я с ней договорился молчать о Лизе. Передать ей привет от тебя, Лёва?
– Нет. Ты же понимаешь, что я тоже уехал в Ном.
Мы сердечно простились.
– Ты понимаешь, какую важную информацию мы получили. Я считаю, Кулил поступил правильно. Правда не всегда милосердна. А вот пушнину вывозит деловой мужик. Берёт за копейки, продаёт по хорошей цене. На самолёт денег хватает. Но я не доносчик, – сказал Лев.
– Однако, Кулил – большая умница.
– Умник, – поправил меня Лев. – Ты начинаешь говорить, как чукча. Он не просто умник, он большой души человек. Вспомни, сколько раз он нас выручал. А Лизину могилку обихаживает. Это так его хорошо характеризует. Душевный мужик.
– Скоро мы навсегда покинем эти места. Закроется удивительная страница нашей жизни, – сказал я.
– Да. Но каких людей мы тут встретили! Вэкэт нёс в своё стойбище трагическое сообщение. Он думал не о себе, а о женщине-матери, он взвешивал её горе. И решил, что известие о разлуке огорчит женщину меньше, чем известие о смерти. Поэтому он привёз привет от дочери. Время сгладит потерю. Но останется надежда, что дочь далеко, но она с любимым человеком. Это естественно. Жена прилепится к мужу, – так рассуждал Лёва, и глаза его горели светом любви и понимания.
– А шаман! Как он понимал свою роль, свой долг перед людьми! Он же был в цивилизованном обществе, жил в тепле, имел возможность там устроиться. Но он тосковал о своём крае, он понимал и любил свой народ. Он прожил сто шестьдесят два года. Он познал страсть, волшебство и тайну. Я думаю, он получил отсрочку смертного приговора, потому что окунулся в колыбель жизни, стремился победить всё дикое и животное, знал неискоренимую любовь, умел дружить, обладал сверхчеловеческими способностями. Как он верил в вечную жизнь, в маленькую звёздочку, в виде которой он зажжётся на небе, после своей смерти на земле! Это были его доспехи, защищающие от зубов времени, – выразил я свои раздумья.
– Видимо, на северо-восток Азии люди мигрировали ещё в каменном веке. Потом часть людей ушла. А те, кто остался здесь изолированными от всего человечества, на пределе возможностей человеческой жизни выжили и сформировали свой народ. Они создали свою материальную культуру. Вначале охотились на оленей, потом принялись завоёвывать море. Они создали уклад постоянной жизни. Они продолжают утверждать своё место под солнцем не оружием, а умением жить там, где другие не могут. Когда мы жили здесь, я стремился изучить этот народ, памятуя о том, сколько европейских экспедиций посещало этот край, стремясь изучить его. А мне судьба дала принудительно такую возможность. Поэтому я изучал их язык и нравы. Вспомни их основные понятия о человеке. Они гордятся своей способностью жить на этом очень суровом краешке земли. Они называют себя луоравэтльан – настоящий мужчина, настоящий человек; эрмэчин – глава оленьего стойбища, сильнейший. А вот таньги – белолиций, они произносят с пренебрежением. Как жаль, что люди спиваются.
Лев обычно был академичен в своих научных изысканиях, подходил к вопросам серьёзно.
– Лёва, давай пройдёмся еще раз к морю.
В последний раз мы смотрели на этот клочок Азиатского континента, рассекающий два океана – Великий, или Тихий, и Северный Ледовитый.
Обжигающий морозный ветер дул с моря Бофорта. Громадное оранжевое солнце сплющивалось о землю на горизонте. Мы зашли довольно далеко. Среди величественной тишины скрип снега казался оглушительным.
Коса Двух пилотов, острова Серых гусей, лагуна Валькикиманка, горы Маркоинг, белые гуси, летящие над чёрным камнем, врезанный в снег след нартовых полозьев – всё оставалось в нашей памяти, всё это мы покидали навсегда. Мы вернулись на место своего ночлега тихие, задумчивые. Не хотелось растрачивать впечатления и длинные, как говорил Армагиргын, мысли.
На следующее утро прилетел Арсений. Теперь мы знали, что в ящиках.
Арсений забрал нас. Самолёт разогнался, и мы взяли курс на Берелёх.
Надо было узнать, каким курсом пушнина летит на материк и можно ли нам отправиться в качестве приложения к пушнине на следующем самолёте.
– Арсений, помоги нам отправиться на материк самолётом из Берелёха, – попросил Лев.
Арсений воззрился на нас.
– Берелёх не имеет самолётов на длинные дистанции.
– А пушнина? Ты же отправляешь пушнину. Отправь нас вместе с ней, – сказал я.
– Откуда вы знаете про пушнину? Тыгрыгын проболтался? Ну, я ему выдам.
– Да брось ты выпендриваться! Это же секрет Полишинеля! Тыгрыгын ничего не проболтался. У нас много знакомых охотников. Мы раньше, ещё до войны, жили у чукчей. Я даже пас оленей.
– Так вы здешние?
– Были здешние. Года два жили у чукчей. Война началась, пошли воевать, – сказал Лев. – Ты не волнуйся, с нами в разведку идти можно. Не проболтаемся. У вас своё дело. У нас своё. Нам надо быстро на материк попасть, и без контроля. Помоги, будь другом.
Арсений смерил нас недоверчивым взглядом. Потом в глазах мелькнула догадка.
– Попробую. Он сегодня вылетает. Ждёт меня. Мы сразу с самолёта на самолёт перегружаем, и он летит, только до Иркутска. А там сами.
Это было очень здорово. Иркутск – большая железнодорожная станция. Пересядем на поезд – и мы на месте. На душе стало легче. А в мыслях всё перемешалось. Как-то начнётся эта новая мирная жизнь? Я никогда раньше не был в Томске. Но знал, что город старинный. Возник вопрос, где моей семье лучше жить: вернуться в Москву или остаться в Томске. Сомнительно, чтобы наша московская квартира осталась за нами. Но сейчас мой путь лежал в Томск.
Это так важно, что где-то продолжает существовать то, чем ты жил. И обычаи… И семейные праздники. И хранящий воспоминания дом.
Самое важное – жить для возвращения. Юля была для меня тем домом. Где бы она ни была, в Томске или Москве, где бы меня ни носило, она была хранилищем моего дома.
Нам повезло. Мы встретили Арсения. С ним прилетели на Берелёх. Самое удивительное, нам не пришлось путешествовать по Колымской трассе. С Берелёха летел грузовой самолёт на Иркутск. Наш друг Арсений договорился. Мы полетели на Иркутск. Летели в общей сложности шестнадцать часов. Через каждые четыре часа остановка на заправку самолёта. Нас болтало. Самолёт то подбрасывало вверх, то он ухал вниз в воздушную яму. Хорошо, что мы надели чукотские костюмы. Лётчик предупредил: будет холодно. С Иркутска мы пересели на поезд. У нас было около полутора суток для общения и прощания. Столько шёл поезд до станции Тайга, откуда идёт ветка на Томск.
Мы удобно устроились в купе. Проводник принёс горячий чай.
– Я надеюсь, что наше рабство окончилось, – сказал Лев.
– Лев, мы столько лет знаем друг друга, а я только сейчас увидел тебя по-настоящему. Никогда не ожидал узнать тебя с этой стороны.
– Это с какой же именно? – спросил он удивлённо.
– Я не знал, что у тебя голос настоящего артиста. Я не знал, что ты такой творческий человек. Я не знал, что в отличие от меня ты не тратил время зря, когда мы жили у чукчей. Мне только сейчас открылись прекрасные качества твоей души и разум человека, которым можно гордиться.
– Ну, милый, ты из меня сделал конфетку. Всё вполне объяснимо. Всё естественно. Мне просто повезло.
– Расскажи, где и когда тебе везло.
– Мне повезло с самой ранней юности. Я родился в семье, которая занималась искусством. Ведь ювелир – это художник. Так как этим занимались многие поколения предков, то у меня это было в крови. Мой дед ввёл меня в «школу разума», когда мне было двенадцать лет. Есть такая школа, изотерическая. Опыт жизни помог мне избавиться от многих утверждений эзотериков. Но основное я взял. Основной правило жизни: здоровый и чистый ум в здоровом и чистом теле. Меня отталкивают притязания оккультистов, эзотериков на связь с высшими силами. Но нельзя отрицать непрестанные усилия познать не всегда познаваемую истину. Жизнь нас учит обучать свой разум, использовать и развивать его возможности. Согласись, что это не частое везение в этой жизни.
– Я преклоняюсь перед твоим дедом. Он дал тебе не просто основы. Он дал тебе основное направление жизни, тогда как власти его сломали. Ты попал в тюрьму по причине участия в одном из изотерических обществ?
– Совершенно верно. Но сейчас я понимаю, что все испытания, выпавшие мне на долю, в конечном итоге были только полезны. Я никого не кляну, даже своих мучителей. Они в итоге получили то, что им причиталось.
– Лев, а я кляну своих мучителей. В основном не за себя, а за те тысячи человек, которые, пройдя через мучения, кто погиб, а кто потерял человеческий облик. Я не могу без содрогания вспоминать наше пребывание в лагере, золотой забой. Я кляну тех, кто создал лагеря смертников. Я кляну фашистов.
– Я говорю не об этом. Я говорю только о том, что определило лично мой путь. Война – жестокое, немилосердное, отвратительное порождение человечества. Я попадаю в партизанский отряд. И здесь мне открылась возможность отвлечь людей от горьких мыслей, дать им отдохновение. Я начал петь для людей. За это я получил их благодарность. А уж когда я попал в среду так называемых рокоссовцев, то песня мне помогла чрезвычайно. Меня считали парнем, не способным участвовать в противоправных действиях. А потому не приглашали грабить магазины и население в Китае. Кстати, наше командование объявило, что обращение с населением должно быть корректным. Но многих это поначалу не вразумило. Всё пришло в норму, когда особенно ярых расстреляли, несмотря на награды и прошлые заслуги.
– Расскажи мне, как это было.
– Я тебе расскажу, как мы ехали на Чукотку. Война с Японией закончилась. Все ожидали, что вот-вот отпустят домой. А нас затолкали в вагоны. Ну, думаем, наверно, с американцами воевать будем, и нас бросают на захват Аляски. Они же не зря нас пугали атомной бомбой над Хиросимой и Нагасаки. Сталин не испугался. Молодец. А нас послали укреплять наш Чукотский край.
– Послушай, Лев, эта операция была засекречена. В газетах об этом ни строчки не писали. И до сих пор эти объекты секретны.
– Боже мой, а ты хочешь, чтобы мы трепались о своих оборонительных объектах. Ты там был. А что ты видел, кроме людей и воинской части? А ведь нас взяли около огневой точки. Там на всех вершинах сопок – огневые точки зенитных батарей.
– И тем не менее американцы поздравили с окончанием строительства секретного военного объекта.
– То забота американцев. Да и нам выгодно, что они знают, что почти вся Америка накрыта нашим оружием. Может, успокоятся. Понимают: если полезут, мы их жахнем. Как там в нашей песне: «чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим». Россию лучше не трогать. Я хотел ещё тебе рассказать о том, как это было, когда армию перебрасывали на Чукотку. Это интересно.
– Слушаю тебя внимательно.
– Значит, так. Везли нас из Манчжурии через Харбин, Гродеково, Владивосток. То, о чём я сейчас расскажу, произошло на станции Галенки, перед Уссурийском. Кто-то сказал: «Братва, сейчас подъезжаем к Уссурийску. На станции Галенки продовольственные склады. У нас оружие. Страху нагоним. Бери, что хочешь и сколько хочешь». По вагону пронеслось: «Ура!» Кто-то схватился за стоп-кран. Поезд остановился. Комендант эшелона стал выяснять причину, успокаивать. Куда там! Народ без тормозов, отчаянный. Выставили пулемёты и пошли грабить склады. Как усмирить разудалых парней? Они вооружены. Тогда комендант эшелона вызвал танки. Несколько танков загнали братву в эшелон. И потом понеслись. Нас нигде не задерживали, готовили пути заранее. Со станций удаляли женщин. Народ был одичавший, истосковавшийся по женской ласке. Около десятка эшелонов шли друг за другом. Разгружали на Мысе Чуркин во Владивостоке. Отгоняли паровоз и быстро отправляли на Диомид. Там колючая проволока, вышки. Стерегли, как зэков. Быстро погрузили на суда, караван сопровождался конвойными судами. Привезли всех рокоссовцев не в лагеря ГУЛАГа, а нести воинскую службу. Вот теперь у тебя полное представление о моей службе на Чукотке. Спасли меня от паханов мои песни. Но надо сказать, братков было не так уж и много, как выяснилось потом. На Чукотке они распугали чукчей. Насиловали женщин прямо на улице. Это на первых порах. А потом генерал Олешев навёл порядок. Но чукчи всё равно уже пуганые.
– Лев, я смотрю, что пока я спокойно жил на Кадыкчане, ты хлебнул горького. Жаль с тобой расставаться, друг ты мой сердечный, очень жаль. Всё-таки нас очень многое связывает.
– Ты пиши мне. Вот адрес твоей жены. Я пока не знаю, где буду жить. Напишу на этот адрес. Надеюсь, ты там и останешься.
– Я тоже очень надеюсь, но не уверен.
Мне хотелось высказать Льву, что было у меня на душе перед расставанием.
– Лев, я так благодарен тебе за нашу дружбу. За то, что ты принимаешь меня со всем, что во мне есть. Ты не судишь меня. На что мне друг, который будет судить меня? Меня тянет туда, где я чист.
– Но ведь это взаимно. Ты тоже не судил меня, мы всегда помогали друг другу. Так уж сложилось, что наши судьбы были связаны. Мы расстаёмся, но дружба от этого не теряется. Давай немного помолчим и не будем скорбеть. Наши длинные думы всегда будут с нами.
На станции Тайга мы с Лёвой попрощались. Я был очень огорчён нашей разлукой.
Скоро я увидел Томск. Адрес семьи я знал. Мне сообщил его Лёва. Я постучал в двери. Мне открыла Юля. Худенькая, смуглая, с огромными удивлёнными и одновременно печальными глазами; лёгкие морщинки у глаз и выразительно изогнутых губ, лицо обрамлено облаком кудрявых поседевших волос.
Я стоял в дверях и молча смотрел на Юлю. Она смотрела на меня и тоже молчала. Потом медленно начала оседать. Я подхватил её, внёс в квартиру, уложил на диван. Сам не раздевался и не снимал рюкзак. Ждал, когда она очнётся и что скажет. По дрожанию век я понял, что она очнулась, но глаза открывать не спешила. Потом, видно, набравшись мужества, быстро открыла глаза, резко села, спросила:
– Где тебя носило столько лет? Я знала, что ты жив. Мне не надо было об этом сообщать. Я знала.
– Юля, мне уйти?
– Нет. Раздевайся. Пока гостем будешь, а там решим.
Не так я представлял нашу встречу. А чего я ожидал? Я ушёл из дома в тридцать восьмом году. Сейчас на улице был пятьдесят первый. Где меня носило тринадцать лет? Вопрос вполне законный.
Я снял рюкзак. Повесил куртку. Юля встала, подала мне тапочки.
– Умывайся, проходи на кухню. Я наварила борща. Поешь с дороги. А там поговорим.
Юля говорила совершенно спокойно, как будто не было обморока, не было этих тринадцати лет. Вот я пришёл домой с работы. Надо накормить, расспросить, обогреть. Хотя на счёт «обогреть» был большой вопрос.
Я подчинился взятому ею тону. Сейчас я подчинился бы всему. Внешне спокойно я сел за стол, но ложка в руке предательски дрожала. Юля это заметила. Поставила передо мной тарелку с борщом, тарелку с хлебом, маслёнку.
– Мажь хлеб маслом и ешь. Я подожду в комнате.
Когда-то я очень любил Юлины борщи. И сейчас было удивительно вкусно. Я быстро съел тарелку борща и не заметил, как зашла Юля. Передо мной стояла другая тарелка: котлета с картофельным пюре.
Я удивлённо посмотрел на Юлю. Она улыбнулась.
– Сегодня ночью ты приснился мне. И сказал, что очень хочешь моего борща и котлет с картофелем. Сон был настолько убедительным, что я взяла и приготовила. Оказалось, сон в руку.
Я съел второе. Выпил чай. Почувствовал, что отяжелел. Поднялся.
– Спасибо, Юля. Всё очень вкусно.
Я пошёл за Юлей в комнату. Она указала на диван. Сама села в кресло.
– Ты, очевидно, ожидал, что я сразу брошусь тебе на шею? Но я не артистка. Мне не нужна ложь. Я прекрасно понимаю, что за столько лет я не была единственной женщиной в твоей жизни. Ты не присылал вестей. За всё время ко мне приходили от тебя два вестника. Женщина из Москвы, Мария. Она сказала, что ты осуждён как «враг народа» и находишься в лагере на Колыме. Я обрадовалась, что ты жив. Многих расстреляли. Через год пришёл какой-то чукча. Сказал, что ты на Чукотке, с лагеря сбежал. Скрываешься. Я ожидала хоть каких-то вестей. Началась война. Война окончилась. Тебя не было. Мне было очень трудно. Я вышла замуж, но замужество было неудачным. Мы разошлись. С сорок восьмого года я живу с сыном. Вот кратко всё. Теперь ты рассказывай.
– Значит, ты знаешь, что я был в бегах на Чукотке. Началась война. Я ушёл на фронт. Был ранен. Попал в плен. Бежал. В Берлине участвовал в отряде Сопротивления. Выполнял различные поручения нашего разведчика. Война окончилась. Я явился к своим, рассказал о плене. Меня отправили на Колыму спецпереселенцем. Разведчик, с которым я работал в Берлине, погиб. Я решил, что не надо отягощать твою жизнь. Один раз ты уже была женой «врага народа», теперь тебе предстояло быть еще и женой «предателя родины». Я не стал ничего сообщать о себе. Но недавно обстоятельства изменились. Из Берлина в Москву приехал человек, который знал, что я солдат своей родины. Меня реабилитировали и наградили орденом. Я решил вернуться к семье. Безусловно, у меня были женщины. Это большой промежуток времени. Я могу тебе сказать, что это были замечательные женщины. Одна из них вышла замуж, вторая погибла. Третья осталась на Колыме. Отпустила меня к семье. Мы с ней так договаривались. Вот кратко моя жизнь. Я не могу брать на себя всю вину за случившееся. Но я всё равно прошу у тебя прощения. Если скажешь – уйди, я уйду. Если скажешь – останься, я останусь. Где бы я ни был, ты и дети были моей семьёй, я всегда стремился вернуться домой, к вам. А сейчас мы встретились как чужие. Сумеем ли мы это преодолеть? Нужно ли это преодолевать? Решать тебе.
Во время моего рассказа Юля менялась на глазах. Сейчас она сидела на диване вся сжавшаяся, превратилась в комочек, руки крепко сжаты. Из её глаз непрерывным потоком лились слёзы. Мне кажется, она их не чувствовала. Глаза были большими озёрами. Она качалась взад-вперёд, как будто укачивала свою боль.
Как мне было её жалко в этот момент! Моя Юля, моя заботливая жена, мой крепкий когда-то тыл. Как она исстрадалась, как измучилась! Я больше не мог это видеть. Я вытащил её из кресла, посадил себе на колени, как маленькую, гладил по голове, укачивал. Мне не стыдно в этом признаться, я тоже плакал. Я прижал её к груди, и она сидела, не шелохнувшись. Так мы сидели и плакали, и уходило в прошлое отчуждение. Она была моей девочкой. Я прятал лицо в её пушистых кудрявых волосах.
– Юля, Юлечка, девочка моя, может быть, мы сумеем отогреться друг около друга? Может быть, мы проживём вместе остаток нашей жизни? Ведь мы ещё не старые. Ты ничего не говори. Просто оставь меня пока здесь. Если я буду тебе в тягость, скажи. Я уйду. Но не плачь, не страдай. У нас ещё будет радость в жизни. Я держу тебя на руках и принимаю как родного, близкого человека. Ты такая маленькая, мой птенчик. Я буду тебя защищать. Буду укачивать перед сном. Буду петь тебе колыбельную.
Я вытащил из кармана платок и вытер ее и свои слёзы.
– Ты помнишь нашу колыбельную? Я её спою.
И я тихо стал ей напевать: «День прошёл. Угомонились папы, мамочки и дети. В доме тишина. Вот погасли все окошки. Сны шагают по дорожке. Льёт свой свет луна». Ты помнишь, как мы пели её своим детям? Кстати, уже начинает темнеть. Сын скоро придёт?
– Очень скоро. Надо ужин приготовить.
Юля вскочила и побежала на кухню. Я оглядел комнату, поставил в угол свой тяжёлый рюкзак. Комнат было три. Дом был старый, деревянный. Квартира требовала серьёзного ремонта.
Раздался звонок. Юля побежала к двери. Я взял себя в руки. Встреча с сыном требовала присутствия духа. Юля мне помогла.
Но я чувствовал, что сын не может мне простить столь длительного отсутствия в его жизни, особенно молчания. Мы не знали друг друга. Юля не лгала ему о моём героизме или исключительности. Он знал, что я был осуждён как «враг народа». Она утверждала, что я не виноват, что меня оклеветали. Она ему рассказала, что я на Колыме, отбываю наказание. Но когда прошла война и столько лет не было известий, а её сердце говорило, что я жив, преодолеть это отчуждение было трудно, почти невозможно. Прошло много времени, пока она смогла принять меня как мужа, как родного человека. И только тогда напряжение покинуло нас. Мы поняли, что жизнь продолжается и она прекрасна.
На станции Тайга мы расстались с Михаилом Романовым. Оба знали, что судьба вряд ли сведёт нас вместе еще раз. Разве что он приедет в Москву погостить в свой отпуск. Я в Томск не собирался. Я весь был полон Москвой. Мне улыбалась встреча с моим любимым городом. Я знал, что больше ни в какие дискуссии вступать ни с кем не буду. Слишком дорого даётся свобода слова. Квартира, которую я снял перед своим отъездом, оставалась за мной. Все вещи были на месте. Я решил, что пока куплю себе новую квартиру, пройдёт много времени. Поэтому стал сразу наводить порядок, как я любил. Отдельно так и лежал рюкзак с моими фронтовыми вещами. На Чукотке мне выдали новое обмундирование. Но я хранил как святыню то, что было на мне во время взятия Берлина.
Я ненавидел пустыню Гоби, я не мог без содрогания вспоминать войну с Японией. Тому, что мне там открылось о японцах, я не хотел верить. Народ древнейшей культуры не мог быть полностью представлен теми подонками, которых мы встретили в Маньчжурии. Хотелось верить, что пройдёт время и восстановится истина, мудрость народа, искусство и культура, а главное – человечность.
Свои чукотские вещи сохранил. Те, в которых там служил, и те, в которых мы с Михаилом путешествовали в последний раз по Чукотке. С особым трепетом открыл свой берлинский рюкзак. Потная протёртая гимнастёрка напоминала мне о трудности и радости победы. А вот и пилотка. Я погладил её рукой. Как это я её не потерял? Что-то встревожило меня в этой пилотке. Мой палец ощутил что-то инородное – за бортом пилотки лежал кусочек бумаги. Я достал и прочитал. Московский адрес. Вспомнил! Меня окатила горячая волна. Боже мой, когда это было! Как это было!
Тяжелейшие бои в Берлине несли смерть. Каждая улица, каждый дом сопротивлялись до последнего. Днём и ночью наши танки, артиллерия, самолёты превращали в руины нескончаемые ряды берлинских улиц.
Стоял ужасный гул, земля дрожала. И вдруг 2 мая 1945 года наступила тишина. В шесть часов утра гарнизон столицы капитулировал. Боевые действия в Берлине прекратились. Через некоторое время появились указатели улиц на чистейшем русском языке. Полевые кухни раздавали кашу оголодавшим берлинцам.
Я помню, мы шли по какой-то улице. Мне в руки сунули аккордеон. Я заиграл русскую плясовую, образовался круг. Солдаты пустились в пляс. Кто-то из наших потребовал:
– Пой! Пусть звучат наши песни.
Я запел, мне подпевали. Праздник продолжился. Кто-то рядом поставил скамейку, на нее села девушка, наша медицинская сестра Наташа. Мы её все знали и любили. Скольких она вынесла из огня, сколько раненых спасла за это время!
Я устал и передал аккордеон другому. Встал и пошёл, сам не зная, куда. Меня шатало. Где бы прикорнуть, отдохнуть, поспать хоть немного. Я почувствовал, что меня ведёт под руку женщина и взглянул на неё.
– Наташа, я очень устал. Где бы найти место, хотя бы минут на десять прикорнуть.
– Пойдём, пойдём, милок, со мной.
Она привела меня в какую-то комнату.
– Здесь наша резиденция. Дом большой. Есть свободные комнаты.
Она подвела меня к кровати.
– Можешь даже раздеться. Ложись, отдохни. А я пока добуду еду.
Я лёг. Тут же провалился в сон. Она меня закрыла. На дверь повесила записку: «Занято. Наташа».
Когда я проснулся, Наташа сидела рядом. В руках у неё был котелок с кашей. Я набросился на еду. Напился воды.
– Ну вот, ты жив. Я давно за тобой наблюдаю. Нравишься ты мне. Как услышу, что поёшь, всё бросаю и слушаю. Голосом тебя бог наградил таким душевным. Когда поёшь, я любуюсь тобой.
Я знал, что внешность моя не для девушек. Об этом и сказал Наташе.
– Наташа, я ведь некрасивый. Женщинам не нравлюсь. Как ты можешь любоваться? Чем?
– Ну и дурак же ты! Мне моя бабушка говорила: «Наталья, в мужчине красота не главное. Если он будет чуть лучше обезьяны, уже хорошо. Главное, чтобы он душевный был. Чтобы любил и защитить сумел, в обиду не давал». В тебе всё есть, душевность и сила. И внешне ты намного лучше обезьяны. А для меня вообще красавец. Я ведь любуюсь не внешностью твоей, а душой. Это важно.
– Спасибо, Наташа. Жаль, что времени у нас нет, хотелось бы оказать тебе достойное внимание. Но война вроде окончилась. Скоро вернёмся домой. Я так соскучился по Москве!
– Ты москвич?
– Да вроде бы москвич. Только в армию я ушёл с Колымы, из лагеря.
– За что сидел? Надеюсь, не за воровство и не за грабёж? Уж больно ты не похож на пахана.
– Нет, Наташа. Сам не знаю, в чём виноват. Скорее за длинный невоздержанный язык. Вроде заговорщик я, хотя ни в каких заговорах замешан не был.
Больше мы с ней ничего не выясняли. Милая, хорошая, доверчивая девушка. Она по-матерински погладила меня по голове.
– Буйная головушка, сколько же выстрадал ты, пока дошёл до Берлина! Вся душа твоя песней выходит. Я люблю песни твои душевные и тебя люблю. Давно люблю.
Я ничего не мог сказать. Я относился к Наташе с уважением и с любовью. Но это была любовь – признание её материнского отношения к нам, к тем, кого она вытаскивала с поля боя. Она часто говорила, что бабушка заговорила ее от пуль, и не боялась, лезла в самое пекло и выносила раненых. Сейчас я боялся обидеть её своим молчанием. В то же время я не мог ей врать.
– Молчи, – сказала она. – Молчи и закрой глаза. Я по ним всё читаю.
Я послушно закрыл глаза. Через минуту я почувствовал её рядом.
– Сегодня ты будешь моим. Тебе будет хорошо, – прошептала она. – У нас есть полчаса свободного времени. Это божий дар. Через полчаса ты должен будешь уйти к своим, в свою часть.
Она прижалась ко мне. Не передать, что я почувствовал. Действительность ушла в сторону. Такая женщина – это действительно божий дар. Сознание улетело, осталось только блаженство, только вихрь, сгусток энергии, который надо было отдать. И она щедро принимала, и щедро дарила сама себя. На миг я потерял сознание. Когда очнулся, мир уже был другим. Но у нас было всего полчаса свободного от обязанностей времени. И они прошли.
Наташа сама следила за временем. Она подала мне одежду. Пока я одевался, она нацарапала огрызком карандаша адрес, засунула бумажку в пилотку.
– Вот. Только не забудь, только не потеряй.
Мы так торопились, что даже не поцеловались на прощание.
Она мне сунула эту записочку с адресом в пилотку.
– Умоляю тебя: в любом случае сохрани пилотку. Там мой московский адрес. Мало ли что с нами случится. В любое время приходи по этому адресу. Я буду ждать.
Мы расстались с Наташей. Думали, ненадолго, а расстались на много лет. Я сидел и вспоминал, прижимал к себе пилотку.
Началась моя московская жизнь. Надо было восстановить знакомства. Иначе не будет заказов. Надо было много работать. Иначе не будет своего жилья.
В свободное время я просто ходил по московским улицам. Я любовался своей Москвой. Возобновил походы в театры, в музеи, на выставки. Любовался московским метро, его пассажирами. Мне было очень хорошо, хотя и одиноко. Записку из пилотки я положил на божничку. Моя бабушка делала такую полочку с иконами в переднем верхнем углу парадной комнаты. Полочка застилалась белыми вышитыми льняными полотенцами. На полочке стояли иконы. Перед ними ставилась лампада. Я сделал себе такую полочку. По вечерам зажигал лампаду. В комнате был полумрак. Хорошо мечталось.
Иногда я доставал эту записочку с адресом. Вспоминал и мечтал о встрече. Шесть лет прошло. И я всё-таки решился. Улица Гоголя – это же Арбат, недалеко от памятника Пушкину. Был вечер. У памятника собрались поэты. Я постоял. Послушал. Пошёл на улицу Гоголя. Нашёл нужную дверь. Позвонил.
– Мама! – услышал я. – К нам звонят. Я открою.
– Я сама. Ты беги на кухню, ужинай.
Дверь открылась. На пороге стояла Наташа. Я узнал её тотчас же. Она была в красивом платье, длинные волосы красиво причёсаны. Совсем не такая, как тогда в Берлине: в форменной юбке, гимнастёрке, в сапогах, с короткой стрижкой. Мне стало неловко, как будто я нарушил мирное течение жизни этой семьи.
– Здравствуй, Наташа. Извини. Я, наверное, не вовремя. У тебя семья. Ты куда-то торопишься?
Наташа ошарашенно смотрела на меня.
– Боже мой, Лёва… – прошептала она. Потом закричала неожиданно громко: – Лёва!
Она буквально захапала меня двумя руками и втянула в прихожую, быстро захлопнула дверь.
– Боже мой! Ну, скажи, сколько лет можно тебя ждать? Ведь у нас сын скоро в школу пойдёт!
– Сын? Как сын? Откуда?
– А ты не знал, что в день капитуляции Берлина сделали сына? Это самое прекрасное, чем можно отметить подобный праздник! Столько людей погибло, а мы сделали сына. И я горжусь этим! Каждый год я отмечаю этот праздник. И сегодня мы отметим его вдвоём. Ура! Я сумасшедшая, но счастливая. Снимай пальто. Идём знакомиться с сыном.
Она взяла меня за руку. Мы вошли на кухню. Сын уплетал за обе щёки.
– Садись. Да куда ты в угол садишься? За стол садись, в центр.
Я покорно выполнил приказ и в восторге смотрел на эту женщину. Вот это напор! Как я мог сомневаться в необходимости этой встречи? Как часто моя неуверенность в себе меня подводила!
– Наташа, знакомь нас скорее, – попросил я. Опять неуверенно, как будто сомневался.
– Владимир, прекрати жевать! Ну вот, молодец. А теперь слушай меня. Ты помнишь, я тебе рассказывала недавно о герое войны. Вот он, твой папа. У тебя тоже есть свой родной папа. И в детском саду ты им всем можешь об этом сказать. Тебя никто не может больше называть безотцовщиной. Ты меня понял?
Мальчик удивлённо смотрел на меня. Внешне я никак не походил на героя войны. Потом, решив про себя, что если мама говорит, то это так и есть, он слез со стула. Солидно вытер рот и руки салфеткой, подошёл ко мне и подал руку:
– Владимир.
Я пожал его руку, а потом, повинуясь внезапному порыву, подхватил его на руки и звучно поцеловал в щёку.
– Сыночек мой, мой большой сыночек! Я буду очень тебя любить.
– А почему будешь? Разве сейчас ты меня уже не любишь?
– Люблю. Но буду ещё больше любить. И маму твою буду любить ещё больше.
– Ты больше не уедешь так далеко?
– Я очень надеюсь. Кажется, я уже больше, чем полмира, обошёл.
– Тогда заключаем договор.
Он подал мне руку, и я её пожал.
– Теперь в ванну и спать, – строго сказала Наташа.
Владимир слез с рук и, вздохнув, пошёл в ванну. Через несколько минут мать вынесла его на руках, закутанного в большое полотенце.
– Лёва, посиди в комнате. Я скоро.
– Нет, мама. Разреши ему пойти в мою комнату. Ну, пожалуйста. Ты же говорила, что наш папа хорошо поёт. Споёшь мне немножечко? – теперь он умоляюще смотрел на меня.
– Если мама разрешит. Только я пока колыбельную не сочинил, – ответил я.
– Мне не надо колыбельную. Я уже большой. А ты спой «Землянку». Мама говорила, что это твоя любимая.
Я с признательностью смотрел на Наташу. Я не ожидал этого и проглотил неожиданно подступивший к горлу комок.
Мы вошли в детскую – крошечную, но такую уютную и ухоженную! Рядом с детской кроватью стоял стул.
Наташа достала пижаму, помогла Владимиру надеть ее. Уложила, укрыла одеялом.
– Сегодня ты сядешь на мой стул. Мы вместе тихонечко споём.
Мы тихо спели песню. Малыш повернулся к стенке носом, сказал:
– Спокойной ночи. У меня есть папа.
Мы вышли.
– Ну что ж, пойдём, выпьем чаю и поговорим, – сказала Наташа.
Мы сели за стол. Я не знал, что говорить. Всё было настолько неожиданно. Это была красивая сказка: вроде бы всё реально, но неубедительно. Мне было стыдно. Я не мог понять и принять эти события. Что человеку нужно? Вот достойная всяческих похвал, всяческой благодарности женщина. Я очень короткое время был с ней, не более получаса. И вдруг через шесть лет я узнаю, что у нас растёт сын. Я шёл по этому адресу с очень робкой надеждой, что меня узнают и примут. А меня не только приняли и узнали. Наташа буквально втащила меня. Неужели она ждала меня долгих шесть лет? Я пришёл к ней по великому одиночеству, ни на что не надеясь. Никаких чувств у меня не было и не могло быть. Так же, как у неё. Я в этом был уверен. Я ничего не мог сказать. Я молчал.
– Я должна тебе всё объяснить. Но прежде я хочу тебе показать вот это.
Наташа подала мне документ. Свидетельство о рождении Трофимова Владимира. В графе отец – прочерк.
– Обрати внимание на дату рождения.
Я прочитал: 2 февраля 1946 года.
– Сколько надо времени, чтобы выносить ребёнка?
– Как сколько? – пожал я плечами. – Девять месяцев.
Наташа засмеялась.
– Со 2 мая до 2 февраля как раз девять месяцев. Ты посмотри, парень отсчитал эти девять месяцев и родился день в день. Он настолько правильный, настолько понятливый и послушный малыш, что мне с ним легко, хорошо. Наверное, ты такой был в детстве. Я очень вредная с детства. Мне с детства море по колено. Я и под пулями не трусила. У меня была уверенность, что меня все снаряды минуют. Теперь ты веришь, что он наш сын? Только твой и ничей больше. Я понимаю, что ты не думал обо мне. Где ты был шесть лет? Я ни в чём не упрекаю тебя. Мы друг другу ничего не обещали. Я сохранила ребёнка для себя, тебя не спрашивала и, естественно, не могла спросить. Просто мы ничего не знаем друг о друге. Мне было легче помнить тебя. У меня был твой подарок. А у тебя только записка с адресом, которую я засунула тебе в пилотку. Ты пришёл, значит, ты её сохранил? Расскажи.
– Я был отправлен на Восточный фронт, на войну с Японией. А после победы погрузили на суда и увезли на Чукотку. Там я служил ещё три года.
– Так ты уже два года в Москве! И почему сейчас ты решил вспомнить обо мне?
– После демобилизации я жил в Москве приблизительно полгода. Мой друг был сослан на Колыму. Мне удалось встретить человека, женщину, которая помогла ему бежать из плена. Она рассказала, что он работал в Берлине вместе с нашим разведчиком, принимал участие в отряде Сопротивления в Берлине. Она помогла, и его не только освободили, но и наградили. Этим я был занят. Ездил к другу на Колыму, отвёз ему документы. Приехал в Москву недавно. Раскладывал свои вещи и случайно нашёл пилотку с твоим адресом. Боялся идти, ведь за это время ты вполне могла выйти замуж. У тебя могла быть семья, дети. Потом одиночество допекло. Я решил проведать. И вот я здесь, и просто съехал с катушек.
– Я тебя понимаю. От меня можно съехать с катушек. Замуж меня не взяли, хотя я очень хотела иметь семью, мужа. Конечно, я не надеялась на тебя. И даже не думала, что когда-нибудь мы встретимся. Сыну действительно рассказывала, что его отец герой. Нашлась дура-воспитательница, стала спрашивать детей о папе. Мой мальчик сказал, что у него нет папы. Она говорит: «ясно, безотцовшина». Ну а детишки в пять-шесть лет сообразительные. Подхватили. Стали дразнить его безотцовщиной. Мальчишка понял, что это такое. Пришёл домой в слезах. Я ему сказала, что у него есть отец и что он герой. Когда кто-то в детском саду снова назвал его безотцовщиной, он им сказал, что у него есть отец, что он герой. Над ним снова стали смеяться, что он врун. Он весь день плакал. Я его еле успокоила. Мы гуляли с ним по городу. Только пришли, я ещё не успела переодеться, тут ты и пришёл. Когда я увидела тебя на пороге, я думала только о своём сыне. Я ведь не бросилась тебя расцеловывать. Я не ждала тебя эти шесть лет. Но я должна была показать сыну его отца. Я тебя чуть не схватила в охапку, втащила и захлопнула дверь. И только сейчас я понимаю, что не имела права так делать. Пожалуйста, извини меня. Я сама не знаю, как быть дальше. Завтра как-то надо разговаривать с малышом.
– Во сколько вы идёте в детский сад? Я хочу его проводить туда вместе с тобой. Надо положить конец его прозвищу. Я ему обещал никуда не пропадать. Ты ведь не против, чтобы я его опекал? Позволь. Я очень хочу.
– Хорошо. Приходи к восьми часам утра. Мы его вместе проводим в детский сад. А сейчас иди.
Наташа открыла дверь, улыбнулась мне на прощание. Дверь за мной мгновенно захлопнулась. Я прислонился к стенке. Постоял, потом медленно двинулся на улицу.
Теперь я не смотрел на прохожих, не любовался улицей. Меня переполняли другие чувства. У меня есть сын! Я больше не одинок! У меня есть сын! Когда я взял его на руки, я ощутил в своём сердце любовь. Я обещал его любить. А он был уверен, что я уже его люблю. Дети понимают больше нашего. Конечно, любовь к детям заложена в нас изначально. Я не имею права его травмировать, исчезнув из его жизни. Как я благодарен Наташе, что она родила моего сына. Конечно, нам надо было бы жить вместе. Но полюбит ли она меня? С моей первой женой нас поженили, когда я был ещё мальчишкой. Её просто выдали замуж. Она не полюбила меня, а я не полюбил её. Мы просто жили вместе, подчиняясь обстоятельствам. Я хранил ей верность в силу традиций, в силу воспитания. Когда я узнал, что она вышла замуж, то был рад за неё. Моя чукчанская жена Келена разбудила во мне сластолюбие. Она перевернула во мне все представления, образовала меня, как женщина может образовать мужчину. Но я знал, что моя внешность не вызывает у женщин страсти.
Наташа, наверное, просто пожалела меня. Она полюбила мой голос. В тот день, День Победы, мы были в состоянии какой-то эйфории. Хотелось всех целовать, дарить радость. Поэтому я лихо играл на аккордеоне, и пел, как никогда. Душа пела. А что сейчас? Она не была нежна. Она выпроводила меня сразу же, как мы кое-что выяснили. Ну да бог с ним. Время покажет. А вот мальчика надо беречь. Завтра оденусь очень тщательно, нацеплю все награды. Пусть поверит, что его папа – герой войны. С этими мыслями я возвратился домой. Попросил у знакомого ювелира на утро машину. Утром максимальное внимание уделил своему туалету и одежде. Надел все награды. Мне надо было подтвердить утверждение Наташи, что я – герой. В восемь часов я был около дома. Наташа с мальчиком как раз выходили на улицу.
– Здравствуй, Наташа. Здравствуй, Владимир.
Я подхватил его на руки, поцеловал в щёчку. Усадил их на первое сиденье, и мы покатили. Вовка был ошарашен.
– Папа, это твоя машина? Ты будешь меня возить? Как здорово!
Мы подъехали к детскому саду. Когда вошли в группу, его глазёнки сияли.
– Здравствуйте! – сказал он громко. Подошёл к воспитательнице. – Вот мой папа. Я не врал. Он герой! Смотрите, сколько у него наград! Я не безотцовщина! – сказал он с вызовом.
Воспитательница смешалась. Я видел, что ей было стыдно. Она не представляла, что её слова так сильно задели мальчика.
Как часто мы, взрослые, не вдумываемся в суть наших слов. А воспитатели детского сада общаются с нежными чистыми душами наших детей. Туда надо брать умудрённых, душевно чутких. А идут часто просто девчонки, да ещё троечницы.
Я влез в долги, но машину себе купил. В выходные дни мы с Наташей куда-нибудь ходили с сыном: в кино, цирк, зоопарк. Иногда я просто катал их по городу. Наташа была сдержанна. Я её понимал. Мы очень старались быть родителями. Но разговоры о чувствах не заводили. Просто были друзьями.
– У меня завтра день рождения. Я хочу отметить его в ресторане. Пригласила сослуживцев. Владимира отведу к маме. Ты заедешь за мной? Я тебя приглашаю.
– Конечно.
Это было интересно. Во-первых, я должен был заехать за ней. Значит, любовника у неё нет. Во-вторых, я смогу ей подарить ценный подарок. Когда мы с Михаилом работали у Берга на прииске Фролыч, я сделал для своей жены чудесный гарнитур. Но поскольку она уже вышла замуж, он ждал подходящего случая. Мне очень хотелось выразить Наташе свою благодарность за сына. И вот этот момент наступил.
В назначенное время я подъехал к Наташиному дому. Я взял привычку тщательно, не броско, но модно одеваться, применять ненавязчивый и классный парфюм. Если внешность меня подвела, то её надо чем-то компенсировать. Я поднялся на второй этаж и позвонил. Наташа открыла дверь и отступила на шаг.
– Ну, ты выглядишь на все сто. Я, конечно, тоже старалась, но мне до тебя далеко.
– Позволь мне кое-что добавить к твоему наряду, – сказал я вкрадчиво. И вручил ей нарядную коробочку. – Открывай.
Наташа открыла. Минуту смотрела. В глазах появился восторг. Но потом они погасли.
– Это очень дорогой подарок. Я не могу его взять.
– Наташа, этот подарок я сделал сам. Я сразу намерен был подарить его самому дорогому для меня человеку. Ты родила мне сына. Ты даже не можешь представить, как я благодарен тебе за это.
– Как сам? А ты кто?
– Ты ни разу не поинтересовалась моей специальностью. Я ювелир, потомственный ювелир. Прими, пожалуйста, мой подарок. Он не дорогой. Ты стоишь большего. Надень это сейчас.
Мы вместе надели колье, диадему, кольцо. Не смогли надеть серьги. У Натальи не были проколоты уши.
– Боже мой, Лёва! Ты, оказывается, не только герой. Спасибо тебе.
Впервые после нашей московской встречи она нежно обняла меня и поцеловала в щёку. Мы вышли. Было ощущение, что я веду под руку девушку, которая не знает, как целуют мужчину.
В ресторане подруги воззрились на Наташу.
– Ну, Наташка, ты даёшь! Где всё это откопала? Взяла напрокат?
Они вертели её, цокали языком, были в восторге и не скрывали своего удивления.
– Ну что вы, девчонки, как дикари. Познакомьтесь с моим другом. Это он мне подарил.
Мы сели за стол. Подруги оказались весёлыми, шумными девчонками. Обе работали вместе с Наташей продавцами в магазине. Их парни старались поддержать веселье.
– Так за что тебе твой друг подарил драгоценности?
– Как за что? Он отец моего сына.
– Так ты же не замужем?
– Нас разлучила война. И только недавно мы встретились.
Подруги закричали «ура». Полезли целоваться, поздравлять. Вечер закончился торжественно. Все были уверены, что в ближайшее время предстоит свадьба. Я усадил всех в машину и развёз по домам. Подъехали к дому Наташи.
– Пригласи меня попить чаю. У меня горло пересохло, – попросил я Наташу.
Как хорошо было у неё дома – тихо, спокойно, уютно, прибрано. Мы прошли на кухню. Она заварила чай из каких-то своих трав.
– Эти травы я собираю летом на даче у мамы. Потом составляю из них букет чая с особым ароматом. Попробуй мой праздничный именинный пирог. Я испекла, чтобы отметить день рождения с сыном.
– Спасибо. Ты помнишь, чем кормила меня в День Победы? Каша была ужасная. Но я такой был голодный, что съел её и даже не спросил, ела ли ты хоть что-нибудь. Вообще как ты могла обратить на меня внимание?
Наташа ничего не ответила по этому поводу, только сказала:
– Спой мне. Потихоньку спой любую песню тех лет. Спой «Тёмную ночь»…
Я спел. Потом увидел гитару. Взял её в руки, стал наигрывать, спел ей ещё романс.
– Наташа, я не хочу уходить. У тебя так хорошо. Я понимаю, что не пара для тебя. Ты – красавица, а я – урод. Ни лицом, ни ростом не вышел. Полноват, лысоват. Но ведь ты обратила тогда на меня внимание.
– Господи, Лев, ты просто помешан. Ты не красавец, но ведь не урод. И я тебе тогда ещё говорила, у тебя душа красивая. Мне дано её видеть.
Она подошла ко мне. Заглянула в глаза.
– Мне, как и тогда, придётся брать инициативу в свои руки. Ты помнишь, как это было тогда? Я была счастлива.
– В свои руки? – мне стало весело и просто. – Ты не знаешь меня настоящего.
Я моментально и крепко обнял её. Поцеловал в губы так, что она задохнулась. Ещё, ещё целовал, не давая рта раскрыть. Потом взял на руки и принёс в спальню на кровать. Она смеялась.
Всё было, как в первый раз. Утром мы всё повторили, и ещё раз повторили. И во мне родилась любовь к моей жене и матери моего ребёнка. Как написано в Библии: двое стали одним.
Я был счастлив не только в первое время, не только в начале нашей совместной жизни. Я был счастлив всё время нашей жизни. Вначале это было узнавание. Было важно знать, кто что любит, какие совершал и совершает поступки, какие любит книги, какую музыку любит и как воспринимает. Было множество неожиданных нюансов, узнаваний, интересов. Потом возникли общие привычки. Наш сын пошёл в школу. Наташа больше не беременела. Я не мог понять, почему. Выяснилось, что на Чукотке я получил дозу.
Неожиданно за мной пришли из КГБ. Господи, зачем я мог им понадобиться? Невысокий коренастый круглолицый смуглый подполковник сурово взглянул на меня, спросил:
– Ваше имя, отчество.
– Близинский Лев Наумович.
– Вы служили на Чукотке в 1946 году?
– Да, после войны в Маньчжурии нас отправили на Север.
– Расскажите мне о первом дне пребывания на Чукотке. Кто был вашим командиром?
– Иванушкин. Капитан Иванушкин. Это боевой, преданный Родине офицер.
– Не беспокойтесь, я знаю.
Я понял, что речь пойдёт о Гудыме, о той подземной лаборатории. Я молчал. Но долго молчать было нельзя. Это же КГБ. Они всё всегда знают.
– Было очень холодно. Необходимо было ставить палатки, делать хоть какое-то жильё.
– Я не про это вас спрашиваю. Бросьте трусить. Это все остальные занялись обустройством. А чем занимались вы с Иванушкиным? Расскажите о лаборатории. Почему ваше подразделение оказалось в лаборатории?
– Мы увидели дорогу. Иванушкин должен был знать, куда она ведёт. Мы торопились. И быстро прибежали к сопке, около неё дорога заканчивалась. Около толстой бронированной двери стояли бочки с горючим. По надписям на них мы поняли, что это немецкие бочки. Медлить было нельзя. Мы взорвали вход и бегом кинулись по подземному коридору. Ворвались в большой зал. Там были люди.
– Много было людей?
– Да, много. Было три немецких офицера. Остальные в плачевном состоянии. Они стояли отдельно у стены. Немцы кинулись к двери дальше по коридору, но мы их не пустили, скомандовали «стоять».
– Команды подавались на немецком языке?
– Да, на немецком.
– Подавали их вы или Иванушкин?
– Иванушкин поручил мне.
– Вы знаете немецкий язык, – он помолчал и оценивающе взглянул на меня. – Но нам сообщили, что допрашивать немцев было некому.
– Я не разговаривал с этими немцами. К тому же немецким языком я владею слабо.
– Да, с этими немцами вы не разговаривали. А с кем вы разговаривали? Куда делись те люди, что стояли у стены?
– Один из трёх немцев сказал, что ему необходимо облегчиться, что у него от страха схватило живот. Ему разрешили. Мы не знали, в каком направлении находится сортир. Он подбежал к рубильнику, нажал на него. Произошёл взрыв. Все, кто стоял у стены, были убиты. Там погибли и наших трое ребят. Этого фашиста сразу пристрелили.
– Да, теперь мне понятно, куда делись люди. – Подполковник взглянул на часы. – Видите у стены письменный стол? Возьмите бумагу и ручку и опишите все события, касающиеся вашего пребывания в этой лаборатории. Особенно внимательно и подробно ваш разговор с руководителем лаборатории. Это важно. Я оставлю вас на два часа. Надеюсь, этого времени вам хватит.
Подполковник ушёл. Я остался один. Сел за стол и начал писать. Я понял, что писать надо правду, скрывать ничего нельзя. Неизвестно, кто и что сообщил им об этом событии. Я вспомнил и написал дословно весь разговор с Карлом Мауэром. Я написал, что Карл Мауэр проявлял полную пассивность. Он знал, что его работа обеспечит ему безопасность в любой зоне, в любом государстве: чётко назвал своё имя, сформулировал цель создания лаборатории (для опытного подтверждения его теории психофизического воздействия методов парапсихологии на людей). Он попросил все записать и доложить в наши соответствующие инстанции. Я сообщил, что мы сдали немцев пограничникам. Допроса мы не проводили, так как считали, что это – дело государственной важности, в которое мы не правомочны вмешиваться. К тому же мои познания языка не соответствовали требуемому для этого уровню. Результаты нашей беседы мы не разглашали.
Когда подполковник вернулся, я уже закончил своё повествование. Он внимательно всё прочитал. Кивнул мне и спросил:
– А вы сами понимаете, что такое парапсихология и кто такой Карл Мауэр? Его, между прочим, разыскивала западная и американская разведка, но не нашли. Исчез в неизвестном направлении. Понятно?
– Я никогда не интересовался этой мутью. Сначала вроде было любопытно. Но литературы у нас такой нет, да и время жаль тратить попусту. Я вам всё честно сказал и написал. Больше по этому вопросу ничего не знаю.
– Хорошо, – сказал подполковник. – Можете идти. Но в ближайшее время вы не должны никуда выезжать. Если потребуется, мы вас дополнительно вызовем.
Через месяц меня вызвали для опознания. Через специальное окно мне показали Карла Мауэра. Я подтвердил, что это действительно тот человек, которого я видел тогда на Чукотке. Больше меня не тревожили.
Я стремился создать для Наташи жизнь без забот и трудов. Вначале она хотела продолжать работать. Я уговорил её немного отдохнуть от трудов праведных. Ей понравилось, и она организовала себе интересную жизнь. Она превратилась в элегантную даму. У неё был свой круг знакомых. Я много работал и редко бывал в этом кругу.
Вовке было уже двенадцать лет.
Однажды я пригласил Наташу в театр. Мы стали собираться. Наташа, как обычно, перед выходом примеряла у зеркала платье, выбирала подходящие украшения.
– Натали, пора выходить. Мы уже должны быть на месте.
Наташа повернулась ко мне. И вдруг я увидел, как её лицо стало бледнеть, она пошатнулась, ухватилась за спинку кресла. Тихо повернулась и села в него.
– Что с тобой?
Меня охватила паника. Я побежал на кухню, схватил стакан, наполнил его водой, накапал валерьянки. Это было моё любимое антистрессовое лекарство. Когда я подбежал к Наталье, она уже сидела прямо. Спокойно приняла из моих рук стакан, выпила.
– Я не знаю, что со мной. У меня как-то мгновенно всё поплыло перед глазами и стало плохо.
Так в мой дом пришла беда – гадкая болезнь рак. Через полгода Наташи не стало. Сына взяла бабушка. Я остался один. Но я верю, что когда придёт моё время, наши звёздочки, моя и Наташина, зажгутся на небе рядом.
Прошло много лет. Большие изменения произошли в нашей стране. Изменился строй, прошла целая вереница людей, стоявших у власти. Изменилась Колыма, изменилась Чукотка. Исчезли лагеря. На их месте теперь гуляет ветер и растёт сорная трава. Это закономерно. Закрылись старые золотые прииски. Но открылись новые. На Колыме по-прежнему добывают тонны золота.
Не золото является главной валютой государства. Золотой запас – это важно для экономики страны. Главное богатство страны – это люди, прошедшие вместе со своей страной через репрессии, войну, лишения, не утратившие своей человечности; люди, выросшие на своей земле, впитавшие ее духовную культуру. Родина для моих героев – это не пустой звук, они отдавали за нее жизнь. Семья – это святое, это начало начал. Дружба – это братство, которое объединяет людей на борьбу с фашизмом. Герой романа создал в своей душе невидимые постороннему богатства. Как говорил поэт Есенин:
Особо следует сказать о спецпереселенцах. После всех жестоких событий они усвоили другую тактику. Установить свои порядки на Колыме им не удалось. Но постепенно их жизнь налаживалась. Они строили себе дома, женились, рожали детей. И прежде всего перекрашивались. Дело в том, что когда наша армия освобождала занятые ими территории, бывшие фашистские прихвостни, власовцы, бандеровцы, полицаи часто вступали в ряды нашей армии. Некоторые даже имели награды. Но потом обнаруживалось их истинное лицо, и они загремели на Колыму и в другие не столь отдалённые места. Они стремились устроиться так, чтобы их не узнали, чтобы вернуть себе права граждан страны, которую они предали, чтобы их дети получили возможность свободного выезда с Колымы и поступления в высшие учебные заведения. И вот тут пошёл поток жалоб на несправедливость их осуждения, требования учесть их героизм, преданность стране и так далее. Особенно требования реабилитации усилились после смерти Сталина. Теперь во многих городах стоят памятники жертвам репрессий. Но надо разграничивать память о тех, кто её действительно заслужил, от тех, кто к этому примазался. А таких разбрелось по нашей стране немало.
Сейчас уже нет посёлка Кадыкчан. Он рос, строился и становился городом. В 1996 году на шахте произошёл взрыв, и посёлок решено было закрыть. Людей выселили, дома законсервировали, отключили от тепла и электричества, частный сектор сожгли. Сейчас Кадыкчан – заброшенный шахтёрский «город-призрак». В домах – книги и мебель, в гаражах – брошенные машины. Заброшен и всеми забыт посёлок Аркагала. Мяунджа ещё существует, но на три четверти пуста.
Мне хочется, чтобы вы, прочитав эту книгу, полюбили этот далёкий и суровый край. Колыма и Чукотка имеют особую суровую северную красоту и достоинство. Я верю, что вы полюбите и оцените моих героев, поймёте их горести, печали, борьбу. А ещё – и это очень важно – вы увидите в них Человека. А Человек – это духовное существо, умеющее радоваться, любить, понимать, думать длинные думы, бороться, защищать, брать на себя ответственность.
© Беспалова Т.О., 2024
© ООО «Издательство «Вече», 2024
Человек суетился, нарочито отставал, отдавая право первенства Клавдию Васильевичу. При этом он болтал беспрерывно. Приходилось оборачиваться – а оборачиваться, когда твоя шея в три охвата обмотана толстым шарфом поверх фетрового башлыка ох как не просто! – смотреть в хитро нащуренные глаза болтуна, вежливо кивать и прочее. Взгляда собеседник не отводил, но смотрел всегда снизу вверх, хоть рост имел немалый и размах плеч вполне крепкий, военный. Демонстрируя мастерство первостатейного холуя, он изламывал свою крупную фигуру в пояснице, чтобы перед начальством казаться росточком пониже. Сам же Клавдий Васильевич рост имел средний и телосложение скорее щуплое, чем крепкое. В силу этих причин телодвижения собеседника, несмотря на его многословия, казались Клавдию Васильевичу скорее приятными, чем наоборот.
В целом Клавдий Васильевич был несколько разочарован. Московские гидрологи толковали ему о так называемом духе таёжного товарищества. Вот уж загадочная материя! По их мнению, на крошечном клочке, отвоёванном человеком у лесотундры, аккурат возле створа будущей ГЭС коммунистическое общество уже построено. Выходит, эти занесённые снегом палатки и есть обещанный советским людям коммунистический рай? Но если это так, то товарищи Клавдия Васильевича из московского института Гидропроект – оппортунисты чистой воды. Впрочем, в нынешнем 1959 году кто станет толковать о каком-то там «оппортунизме»? Немодная нынче тема…
– Это что же, палатки? – Клавдий Васильевич поёжился, притормаживая у рядов подсвеченных изнутри довольно просторных на вид брезентовых шатров.
– В каждой имеется «буржуйка». Температура не опускается ниже двенадцати градусов по Цельсию даже в самые суровые холода.
– Но палатки же из брезента.
– Брезент материал прочный, непродуваемый. Ничем не хуже оленьих или лосиных шкур, которыми кроют свои чумы аборигены. Испокон века живут так, и ничего.
– Как вы сказали?..
Клавдий Васильевич остановился, чтобы ещё раз заглянуть в эти хитрющие глаза, в которых внезапно мелькнула какая-то непонятная искорка. Ирония? Насмешка?
– Я говорю: оленьи и лосиные шкуры.
– Вы как-то обобщили наших товарищей, живших здесь до…
Клавдий Васильевич сделал неопределённый жест рукавицей. Стоит отметить, что сама эта меховая рукавица, затейливо вышитая нитками или крашеными жилками какого-то неведомого животного, отменно хорошо грела руку и являлась первым подарком новоназначенному техноруку от подчинённого ему коллектива.
– Ах, я употребил не вполне уместное слово «аборигены» совсем не в уничижительном смысле. Согласитесь, выражение «местные жители» лишено конкретики. Все мы теперь – крещённые морозами местные жители. Который год зимуем.
Произнеся это, собеседник Клавдия Васильевича ещё более изогнулся, из-за чего сделался ещё ниже.
– Который же год зимуете?
– Мы с женой на Эрберийском створе с 1953 года.
– Первожители?
– Так точно! Нас осталось несколько человек. Остальные…
И собеседник Клавдия Васильевича в точности повторил его собственный жест, долженствовавший означать некоторую степень неопределённости или, иными словами, намёк. Клавдий Васильевич обратил внимание на его рукавицы, меховые, крытые плотным брезентом, – вещь не столько изысканная, сколько практичная.
– Который же год люди живут в палатках? Сейчас мне нужна конкретика, а не романтика, – произнёс Клавдий Васильевич с нажимом, но его собеседник уклонился от прямого ответа.
– Жизненные условия в регионе алмазодобытчиков сложны и суровы. Осваиваться людям трудно, но советский человек способен преодолеть любые трудности. Ведь это его земля. Он на ней хозяин.
– Советский? Трудности? Без сомнения! Я смотрел ваше личное дело. Член партии с…
– С одна тысяча девятьсот сорокового года.
– Предыдущее место работы…
– «Дальстрой», товарищ Цейхмистер. Была раньше такая организация.
Собеседник Клавдия Васильевича пошевелил усами и ещё раз с особым выражением некоторого сожаления добавил:
– Была, да вся вышла.
Удовлетворённый его ответом, Клавдий Васильевич двинулся дальше, между рядов палаток. Некоторые из них светились изнутри, как китайские фонарики. За брезентовыми стенами мелькали живые тени. Там текла какая-то человеческая жизнь. Люди действительно ехали сюда добровольно. Терпели ужасные жизненные условия. Кто-то, как сам технорук Цейхмистер, гнались за длинным рублём. Но большинство, как утверждала молва, прибыли сюда романтики ради. Право слово, странно! Сам-то технорук неплохо устроился в только что отстроенном коттедже на две семьи. На самом-то деле в коттедже никаких семей практически не было. В шести небольших комнатах проживали в исключительной тесноте инженерно-технические работники строящейся ГЭС. Некоторые с жёнами. Назвать их быт семейным можно было бы лишь с некоторой натяжкой. Общежитие инженерно-технических работников напоминало Клавдию Васильевичу пионерский лагерь, вожатой в котором была жена этого самого приниженно и неискренне лебезящего Архиереева. По её команде укладывались спать и поднимались по утрам. Она кормила всех отменно вкусными, по местным меркам, завтраками и ужинами. Она же организовывала нехитрый досуг. Поглядывая на неприветливое якутское небо, так и эдак ворочая на языке невкусное слово «Дальстрой», Клавдий Васильевич думал о том, сколько же месяцев он проведёт здесь, в дали от семьи, от привычного московского укладасработы, быта, развлечений. Он пытался освободиться от неприятного слова, сплюнув «Дальстрой» на грязный снег. Сплюнул и смотрел, как слюна замерзает на лету.
– Лето у нас короткое и оно хуже, чем зима: лесные пожары, распутица, мошка, перепады температуры. В июне и августе может случиться снегопад. Но отпуска длинные. На лето многие уезжают к родне, у кого она есть, на материк. Или на курорты. – Архиереев говорил тихо и торопко, делая вид будто не заметил попытки Клавдия Васильевича избавиться от его «Дальстроя».
– Не у всех есть родня на материке? – скорее из вежливости, чем из интереса спросил тот.
– Не у всех. К примеру, у нас с женой – нет. Так ещё с «Дальстроя» повелось, что мы остались вдвоём. Единственные друг у дружки и больше никого.
И снова на языке этот «Дальстрой». До чего же ядовитое слово! А в личном деле Архиереева значилось, что в этом самом убойно ядовитом месте он дослужился от сержанта аж до капитана. Для человека с восьмилетним образованием – блестящая карьера. Такой перезимует хоть в палатке, хоть в медвежьей берлоге. В бригаду по разведке створа ГЭС его пригласили нарочно, как таёжника, имеющего опыт выживания в экстремальных условиях. Выходит, во многом благодаря ему авантюра с разведкой створа ГЭС в условиях вечной мерзлоты и Крайнего Севера удалась. Как же так получилось, что на материке у него не осталось родни? Возможно, как и у многих – война?
– 1959 год мы встретили в хлопотах, – продолжал Архиереев. – Планировали устроить общий праздник в новом помещении лаборатории, но ничего не вышло. Не уложились по срокам. Зато теперь…
Следуя друг за другом, след в след, они миновали площадку, на которой были установлены ряды палаток, и следовали теперь по расчищенной тропе, меж снежных брустверов высотой в человеческий рост. Взбирались в гору, частенько оскальзываясь. На середине пологого склона из-за гигантских сугробов выглядывала кровля новенькой лаборатории – первого капитального сооружения в этом необжитом месте.
– Хотели построить барак… то есть общежитие, но потом подумали, что лаборатория важнее. Так руководство решило, – закончил свою речь Архиереев.
Они вступили в пятно света, падавшего на утоптанный снег из окна лаборатории. За подёрнутыми инеем стёклами мелькали неясные тени, обозначая существование некоей неведомой, но активной жизни и под этой, более надёжной, чем брезент, кровлей.
– Вас ждут, – объявил Архиереев. – Общее собрание трудового коллектива, так сказать. Собрано для знакомства с новым техноруком. Весь коллектив, так сказать, в полном составе.
– А как же те, в палатках? Я видел тени…
– Это недовольные. Они всегда есть.
– Чем недовольны?
Лицо Архиереева неуловимо изменилось. Глаза приобрели оловянный блеск. Вот оно, капитанское, искреннее! Наконец-то! Шуточное ли дело – столько лет прослужить в главном управлении лагерей! И где? На Колыме!
– Некоторые, в основном это женщины, недовольны тем, что вместо жилого барака в первую очередь построили лабораторию.
– А ваша жена? Ах да!
Они всё ещё топтались в пятне света. Из окна лаборатории сквозь пелену покрывавшего стекла инея на них смотрели какие-то люди. На сплошном белёсом полотне изморози от их дыхания образовались тёмные оттаявшие пятна. Архиереев шевельнул плечом, как бы подталкивая Клавдия Васильевича к ступеням крыльца. Мощный мужик. Действительно, опытный таёжник. В такой холод гуляет по улице без шапки. Клавдий Васильевич покосился на побелевшие от инея усы и брови Архиереева и поставил ногу на нижнюю ступеньку крыльца.
Снег, тонким слоем устилавший деревянные ступени, скрипнул под ногами.
– Слышите, как снег скрипит? Это значит, температура ниже тридцати, – проговорил Клавдий Васильевич, пытаясь продемонстрировать товарищу с «Дальстроя» свои познания по части климата заокраинных северов.
– Так она и должна быть ниже. Апрель месяц. У нас и в апреле заворачивает так, что без крайней нужды нос на улицу не высунешь.
Архиереев ухватился за ручку двери. Эта ручка на входной двери в лабораторию была изготовлена им лично из древесины особо ценной породы, а именно из местного ясеня, который в этих местах имел вид широкого кустарника не более полутора метров высотой.
Вот, паря и отхрюкиваясь с мороза, они ввалились в тёплый тамбур. Тут же в лица ударил яркий свет из распахнутой двери, ведущей в просторное лабораторное помещение. Приятно тянуло теплом и запахами горячей пищи. Неужели пироги? Лабораторию богато оснастили, в том числе и муфельными печами. Рабочий температурный диапазон от 50 до 1100 градусов Цельсия. Как раз пироги печь. Тем более что мука ещё не вышла. В апреле зимник ещё кормит. Однако слаще пирогов – струганина. Тут в ход идут сладчайшие из всех, короли гастрономии – чир и нельма.
Стоило лишь скинуть рукавицы и доху, которая с грохотом повалилась на чисто – по случаю праздника, не иначе – вымытый пол, как кто-то тут же сунул ему в ладонь эмалированную кружку. Запах спиртяги Архиереев чуял за версту. Вот и теперь, разглядывая плавающие в тёплом мареве хорошо разогретой комнаты фигуры, он ощущал дух уже употреблённого, согревшего душу спирта. Такой аромат выдыхают в атмосферу выпившие и закусившие, рассупонившиеся в тепле и сытости люди.
– Мы начали, не дожидаясь вас, – проговорил вертлявый заместитель вновь прибывшего технорука. – Так получилось, Клавдий Васильевич. Живём, как говорится, по законам тайги, где семеро одного не ждут. Такая у нас демократия.
Архиереев обвёл помещение лаборатории взглядом. Хитроумное, сверкающее множеством полированных деталей оборудование расставлено на столах вдоль стен. В центре комнаты накрыта поляна. Угощение пока не выглядит выпотрошенным рыбьим скелетом, как это бывает в конце застолья. Видимо, товарищи действительно ждали-пождали, да заждались.
На товарища Цейхмистера присутствующие смотрели с доброжелательным интересом. Несмотря на обычный в этих местах апрельский холод, новый, только что прибывший из Москвы, технорук около двух часов кружил по лагерю гидростроителей, изучая, высматривая, впечатляясь спартанским бытом местного немногочисленного населения. Внимательность прибывшего из Москвы начальства к быту зимующих на берегу Вилюя скрасило неприятное впечатление от долгого ожидания над стынущими закусками.
Архиереев соврал про недовольных. В лаборатории у поляны разместились просторно, потому что к застолью в честь прибытия технорука допустили лишь избранных, элиту, первый сорт здешнего общества. В углу, рядом с пресловутым муфелем, примостился архиереевский друг-приятель Осип Поводырёв, об руку со своей женой Аграфеной. Кроме названных присутствовали ещё восемь душ. Всё передовые (читай – самые горластые) работники под предводительством парторга Байбакова, он же несостоявшийся технорук, он же заместитель товарища Цейхмистера. Человек этот с ничем не примечательной русской фамилией сам готовился занять лидирующую должность, да не сложилось.
Итак, получается ровно десять душ первожителей, тех, кто сидит на Экрберийском створе с 1953 года. Плюс сам Архиереев. Плюс технорук Цейхмистер. Всего получается двенадцать душ. Символично.
По чести говоря, Архиереев ожидал немедленного и сокрушительного бунта. Причина простая – тяжёлые, а порой и невыносимые бытовые условия, облегчения которым в обозримой перспективе не видно. Присутствующим на собрании и их семьям довелось в полной мере испытать суровость северных зим, ведь зимовали они из года в год в палатках. Осип со своей Аграфеной к такой жизни хорошо приспособлены – отсюда сюрпризов ждать не приходится.
Осип с Оленёкского района, появился на свет в чуме. Аграфена местная, но тоже не из прихотливых. Иное дело – москвичи и ленинградцы, составлявшие костяк команды проектировщиков. Злые на работу, чудовищной выносливости люди, но и поговорить любят. И разговоры их без околичностей. Сыпят правду в глаза, как повар соль да перец в кушанье. Остро получается, солоно, так что не всякий и сожрёт такое. Вот бойкий заместитель технорука по новой наплескал спирт по кружкам. Сообразительная Аграфена поставила перед Цейхмистером тарелку со струганиной, солонку и перечницу и вернулась на своё место, в противоположном конце большой комнаты, где у двери чёрного хода стоял её пустой стул.
Волнение Архиереева чуток подтаяло, когда все, стоя навытяжку, приняли за провозглашённый бойким заместителем тост: «За вновь прибывших. Прошу почтить вставанием».
– Да, мы здешние первожители, приветствуем вновь прибывших. Живите, – проговорила Аграфена. – Уж мы-то тут нажились. Правда, Осип?
Смиренный муж Аграфены кивнул.
– Мы подадимся к амакинцам. Там дома строят. Нам комнату обещали с печкой. Хотим в комнате жить, не в палатке.
Вот он, бунт. Прибыл, откуда не ждали. Архиереев тяжело, по-собачьи вздохнул и принялся обдумывать достойную отповедь внезапному демаршу Поводырёвых.
– А вы кем будете, товарищ? Какая ваша должность? – спросил технорук.
– Аграфена у нас заведует пищеблоком, – опередив всех, ответил Архиереев, но разве парторга возможно обойти?
Разве только на кончик носа – и то ненадолго. Услышав слово «первожители», товарищ Байбаков, как хорошо отлаженный движок, завёлся с полоборота:
– Аграфена батьковна тут с первой зимы, когда зимник от Мирного прокладывали. Ох и зима была! Птицы замертво с деревьев падали. И это наши-то северные птицы! А снегу-то было! Рыли в сугробах ходы, как кроты. Но мы не голодовали. Нет! Оказывается, в местной тайге столько много всего съедобного! Да мы и запасы сделали, как принято в здешних местах… Здесь, знаете ли, коротких дорог нет. Здесь никогда не знаешь, какая дорога короче – прямо или в обход. Поэтому на регулярный подвоз продовольствия можно, конечно, надеяться, но и на себя рассчитывать тоже надо. В первую очередь следует рассчитывать на себя. ОРС, он, конечно, продовольствие доставит…
Байбаков говорил, говорил, говорил. Бурная река его красноречия уже грозила обернуться паводком, когда кто-то, улучив момент во время короткой паузы, тихо, но внятно произнёс:
– Тухлой оленины от ОРСа дождёшься, а более ничего. А на следующий год помнишь, каково было? Зимник к маю растаял. В июне закончилась крупа, а картошка ещё раньше. До нового зимника буквально кору жевали. Забыл?..
Кто-то засмеялся.
Люди загомонили.
– И товарищ Аграфена в этом деле толк знает! – продолжал парторг. – Еду из-под снега, из-под земли достанет! Помню, как мы на лыжах лося по тайге гоняли. Так у товарища Аграфены такое чутьё! Всегда знает, куда зверь дикий выскочит. Буквально каждую повадку. Ценный работник…
– Да-а-а… Кисель из ягеля. Разве такое забудешь? – проговорил кто-то.
– Многие из нас воевали, но на войне мы сражались с врагом. А здесь?.. – поддержал другой голос.
Говорившего поддержали сразу несколько голосов:
– А здесь с разгильдяйством и равнодушием!
– Разгильдяйство и равнодушие стоило мне половины зубов. Если б не Аграфена…
– Мы побеждали дикую природу и мы её победили!
– Или она нас. Погоди, брат. До весны ещё далеко!
– Что же, разве были перебои с подвозом продовольствия? Вы действительно голодали? – осторожно уточнил товарищ Цейхмистер, предпочитая обращаться в обход парторга Байбакова почему-то персонально к Архиерееву.
– Нет. Мы не голодали, – коротко ответил тот, знаком давая понять техноруку, что пора уже опустошить свою кружку, что неловко оставлять на дне, когда на носу уже сидит следующий тост, который незамедлил предложить всё тот же парторг.
– Предлагаю выпить за хлеб, который, как известно, всему голова! – крикнул он, и посуда зазвенела, и все задвигались оживлённо, загомонили:
– Да… без хлеба куда ж…
– У меня в блокаду без хлеба вся семья вымерла… вот я сиротой тут оказался…
– Сирота! Да который тебе год? В таком возрасте о сиротстве не рассуждают!
– Да, первая зима была тяжёлой…
– А тебя тут не было в первую-то зиму…
– Но и лето оказалось не слаще. Зимой лагерь гидростроителей кормил зимник. Совсем иное дело – летнее бездорожье… Вот когда наша Аграфена настоящий молодец. Эй, парторг! Давай тост за Поводырёвых, что ли…
На приятном в целом лице технорука нарисовалось несколько преувеличенное беспокойство. Действительно, сидящие за богато накрытым столом гидростроители не выглядели измождёнными. Всякой снеди навалом. А уж о хлебе и говорить нечего. Нарезали несколько буханок разного хлеба: и белого, и ржаного, и серого из смесовой муки.
– Я не понимаю. У вас перебои со снабжением? Хлеба не хватает? – проговорил технорук, рассматривая это изобилие.
– А ты помнишь наш хлеб, Осип? – нарочито демонстративно, пренебрегая вопросами технорука, прокричал через стол Архиереев.
– Помню, – смиренно отозвался Осип. – Хлеб – всему голова!
И снова зазвенела посуда. Голоса на некоторое время умолкли – общественность закусывала. Парторг на некоторое время увлёкся Аграфеной, всячески превознося красоту её кос и её глаз. Благодаря этому приятному обстоятельству Архиерееву удалось на некоторое время завладеть вниманием технорука.
– Хлеб пекли сами. Ах, какая у нас была печь! Гордость нашего пищеблока! Конструкция действительно впечатляет. На берегу был выбран совершенно плоский валун здоровенных размеров, где-то 2 на 3 метра, не меньше. Осип привез с притока Вилюя, Малой Ботуобии вагонетку, в которой возили горную породу. В торце вагонетки вырезали «окно», поставили вагонетку вверх дном на этот громадный валун, предварительно сняв колеса, обложили мелкими глыбами. Пространство между ними заполнили галькой и песком, а сверху все обмазали глиной. Ее тоже привезли с Ботуобии. Дрова загружали через окно-прорезь. Через него же выгребали золу. Топить печь приходилось долго, так как валун был большой и нагревался медленно. Зато хлеб получался великолепный. Неплохо запекалась также оленья нога и разнообразная мелкая дичь. Сегодня подадим запечённую оленину. Эй, Осип, неси! Одной струганиной сыт не будешь. Это заведующий нашим пищеблоком Осип Поводырёв. Осип, пожми руку товарищу техноруку. Кушайте, товарищ Цейхмистер. Вам понравится. Осип, перебирайся-ка к нам поближе!
И Осип действительно поднялся и стал пробираться вдоль стены, за спинами оживлённых или осоловевших от чрезмерной сытости и алкоголя товарищей. Тем временем его жена, особо не церемонясь с парторгом, выскользнула за дверь. Через минуту она вернулась с самоваром в руках и пучком каких-то душистых трав под мышкой. Товарищи гидростроители и гидрологи, весело гомоня, принялись заваривать чай в огромном фаянсовом чайнике. Скоро благоухание трав перебило все иные витавшие в комнате ароматы. Разливали напиток в те же кружки, из которых только что пили спирт. А неугомонный Архиереев продолжал свои разъяснения:
– Как видите, алкоголем у нас не злоупотребляют. Выпили понемногу в честь вашего прибытия, и хватит. Товарищ парторг спирт отпускает строго по норме – ровно по 200 грамм на нос за один приём. Не больше. Чай у нас тоже особенный. Кипрей ферментируем в печи и…
– Предлагаю, всё-таки, обсудить второй вопрос повестки дня, а именно!.. – вскричал парторг.
Парящую кружку с чаем он держал с торжественностью кавказского князя, поднимающего наполненный до краёв рог за здравие почётных гостей.
– Да какая там повестка, Петрович! Оставь ты эти церемонии. В кои-то веки собрались выпить-закусить. Вот и товарищ Цейхмистер…
Услышав возражение, парторг воодушевился:
– Клавдий Васильевич! Мы хотим дать название нашему посёлку гидростроителей. Пятый год работаем на этих берегах, и ничего, кроме географических координат. Пора положить этому конец!
Ему, как обычно, ответил хор голосов, и первой высказалась единственная женщина.
– Предлагаю назвать Новой Чоной! – громко проговорила, почти прокричала, Аграфена.
– Почему она всё время о какой-то Чоне толкует? – спросил Клавдий Васильевич.
– Я там на ней женился, – ответил Осип.
– Она там родилась и десятилетку закончила, – добавил Архиереев. – А теперь, при проектировании ГЭС, планируется затопление этой самой Чоны, вот она и переживает…
– Не только школу. Моя жена закончила медицинское училище и имеет диплом медсестры, – взволнованно добавил Осип.
– Умеет лечить? – скорее из вежливости, чем из любопытства поинтересовался Клавдий Васильевич.
Вполне невинный и произнесённый нейтральным тоном его вопрос тем не менее поверг Архиереева в странное смятение. Архиереев не сумел скрыть своего состояния и от того смутился ещё больше.
А за столом между тем разгорелась настоящая баталия. Названия предлагались наперебой. Некоторые товарищи предлагали сразу по нескольку вариантов от самого простого «Вилюйское» до самого неблагозвучного «Гидростроевец». Некоторые, перестав смущаться присутствием технорука Цейхмистера, произносили длинные и бессвязные в своей прочувствованности речи. Собрание оживилось и сделалось похоже на сцену одного из фильмов кинорежиссёра Гайдая. О предложении Аграфены никто и не вспомнил.
Коллективно напившись чаю, гидрологи и гидростроители дружно закурили и едва не потеряли друг дружку в клубах табачного дыма. Обиженная общим невниманием к себе, Аграфена отошла к окну и принялась чертить на изморози пальцем какие-то замысловатые знаки.
– Она тоскует по своей Чоне. Там её родители. Уже на кладбище. Отец её заслуженный человек. Был шаманом. Умер очень старым. Мать – намного моложе, но ушла добровольно следом за отцом.
– Шаман? Как это – добровольно? И вы так вот просто об этом говорите? – Клавдий Васильевич весьма картинно поперхнулся чаем, громогласно откашлялся, вполне приличествующий случаю багрянец окрасил его щёки и лоб.
Осип же продолжал со свойственной всем людям его народа загадочной невозмутимостью:
– Может быть, назвать посёлок в честь её отца, моего тестя-шамана? Его звали Авдеем. А что, хорошее название – Авдеевка. Русское такое получится. Нам с Аграфеной, вообще-то всё равно. Мы хотим в посёлок геологов податься. Это неподалёку от Нюрбы. – Он махнул рукой туда, где располагался так же безымянный пока посёлок геологов. – Там товарищ Богатых начальник, обещал нас принять. В посёлке геологов не то что здесь. Там уже в постоянных домах все живут, но лаборатория тоже есть. Но дело не только в этом. Маричка Лотис умерла. Из семи детей один только несовершеннолетний мальчишка да младшая дочь-инвалид после полиомиелита. Товарищ Богатых, хоть и имеет к Маричке отношение, но сына её хочет в детский дом отдать, а дочь… Их разлучат. Аграфена хочет оставить детишек Лотис себе. Она чадолюбивая у меня.
Произнеся последнее, сложное для эвенкийского языка, слово, Осип будто бы устал, затих, примолк. Наверное, готовится поведать новому техноруку о своей любви к чтению сложных – опять-таки, в посёлке геологов приличная библиотека – и карточной игре. Преферансист чёртов! Глубоко вздохнув, Архиереев решился принять всю инициативу на себя.
– К чему споры, товарищи? – проговорил он, вскакивая. – Предлагаю назвать наш посёлок в честь ссыльного демократа-революционера Чернышевского.
Присутствующие оживились. В их речах среди прочих бессвязных выкриков «Осиповка», «Новая Москва», «Ленинградск», «Масловка», «Андреевка» всё чаще звучало корявое слово «Дальстрой».
– Не ты ли, капитан, этих самых демократов на «Дальстрое» давил пачками? – сказал кто-то.
Его поддержали несколько насмешливых голосов:
– Говорят, там вся земля костями устлана. Как в блокаду, хоронили в братских могилах.
– Кто это говорит? Все освободившиеся давали подписку о неразглашении, а ты разглашаешь…
– Да я там не был! Но слухи, сплетни…
– Болтун – находка для шпиона!
– …а говорили, как в блокаду, братские могилы без крестов и надписей…
– Вот и наш капитан освободился, га-га-га, от должности, а молчит. Видать, тоже подписку давал…
А кто-то, видимо, самый умный, улучив момент относительного затишья, произнёс:
– Зэки и их охрана – две стороны одной медали. Главное управление лагерей – государство в государстве. Принимай предложение капитана, братва. Он толк в демократии и демократах хорошо знает.
Архиереев обернулся к техноруку. Тот сидел, прямой, словно штык проглотил, руки скрещены на груди в тщетной попытке отгородиться от происходящего. Клавдий Васильевич пристально всматривался в каждое лицо, словно каждого желал запечатлеть фотографическим образом, чтобы затем приобщить изображение к делу.
Вот это партсобрание! Вот это учинили дебош! Архиереев склонился к техноруку, горячо зашептал в ухо:
– Вроде бы простые советские лица. Да? Все без исключения, кроме супругов-эвенков, бородатые, что и неудивительно. В местном климате в бороде теплее. Лица открытые, глаза ясные. Люди как люди. Характеры без подлога, без червоточин – изнанка соответствует лицевой стороне. В таком случае откуда такие представления? Впрочем, они ведь, скорее всего, правы. И общественно осуждаемая смелость суждений ни при чём. Ведь дальше этих мест уже не сошлют. Куда же дальше-то ссылать? Люди живут и трудятся в ужасающе трудных условиях. Куда же дальше-то? Отсюда смелость и открытость при местном-то коммунизме, который, как вы сами видите, уже построен.
Товарищ Цейхмистер молчал, шныряя острым взглядом по лицам товарищей из партсобрания. Архиерееву оставалось только созерцать его чёткий, словно с новенькой монеты, профиль. Наконец, взгляд технорука столкнулся со взглядом парторга, так велосипедист на высокой скорости налетает на незамеченный им камень. Парторг же смотрел на Клавдия Васильевича с выражением подружейной собаки. «Ну что же ты ждёшь? Стреляй!» – говорил этот взгляд. Однако на курок нажал иной стрелок.
– Хватит трепаться, ребятня! – рявкнул Архиереев. – Думаете, дальше Эрберийского створа не сошлют? Ошибаетесь. Как бы трудно ни было, всегда может стать ещё трудней.
Нестройный хор голосов зазвучал на тон ниже:
– …вот капитан нас опять пугает…
– …страшно! Ха-ха-ха…
– …говорят, в аду ещё холоднее. Туда и сошлют…
– Антисоветчина, – едва слышно, всё ещё подстрекаемый пристальным взглядом парторга, выдохнул технорук.
Архиереев отвечал громко, стараясь произносить каждый слог своей короткой речи с нарочитой внятностью:
– Антисоветчины у нас не может быть. Правда, товарищи? Вот и товарищ парторг, подтвердит. Правда, парторг у нас не освобождённый от других производственных обязанностей. Товарищ… – Архиереев указал на осоловевшего, но всё ещё отважного заместителя технорука. – Ваш, Клавдий Васильевич, заместитель, работает с двойной нагрузкой. При таких условиях разве за всем уследишь? Вот и случаются отдельные перекосы. Но, повторяю, антисоветчины у нас не может быть. Мы, советские люди, в условиях Крайнего Севера, в экстремальных условиях, готовимся строить первую в мире гидростанцию на вечной мерзлоте, чтобы обеспечить добычу алмазов электрической энергией. А добыча алмазов – это процветание нашей советской Родины. Так?
Сказал – словно бочку масла вылил на волнующуюся воду. Теперь молчание присутствующих казалось скорее умиротворённым, чем испуганным. Гидрологи и гидростроители вдруг вспомнили о еде и принялись за уничтожение её остатков с таким рвением, словно застолье было в самом начале. Клавдий Васильевич выдохнул с облегчением, горящий нехорошим задором взгляд его заместителя потух. Отбросив в сторону табурет, Архиереев поднялся, распрямился, выкатил вперёд широкую грудь.
– Таким образом, выношу вопрос об наименовании нашего посёлка на официальное голосование, – проговорил он с нажимом. – Кто за то, чтобы назвать посёлок именем ссыльного демократа-революционера Чернышевского, прошу поднять руки.
Ответом на призыв Архиереева стал лес рук, которые для порядка были пересчитаны.
– Девять человек да плюс я сам, – проговорил Архиереев. – Пока не голосовали Аграфена Поводырёва и сам товарищ Клавдий Васильевич. Кто против?
В ответ гробовая тишина и ни одной руки.
– Кто воздержался?
В ответ на этот вопрос Аграфена бойко вскинула руку вверх.
– Я голосую за Чону! – вскричала она. – Моей учёности хватит, чтобы понимать ваши проекты. Водохранилище затопит мою родину…
Гидрологи снова оживились. На этот раз объектом насмешек стала красивая эвенкийка.
– Наша родина СССР…
– Что ты знаешь о водохранилищах, повариха?
– Она медсестра…
– Она имеет в виду Камское водохранилище. Говорят, там много деревень ушло на дно вместе с кладбищами.
– Какое там! Аграфена дальше Мухтуи[17] нигде не бывала.
Архиереев обернулся к техноруку:
– Клавдий Васильевич? Товарищ Цейхмистер!
Тот сидел бледнее свежего снега, ни жив ни мёртв от непонятного смущения, но руки разомкнул – студил холодными ладонями забытую чашку с чаем.
– По-моему, это делается как-то не так, – смущенно проговорил он. – Мне никогда не доводилось руководить присвоением названий посёлкам. Возможно, за разъяснениями следует обратиться в вышестоящие инстанции? Ведь нас, товарищи, никто не уполномачивал на такие действия…
В ответ на замечание технорука вновь посыпались ироничные, а порой и саркастические комментарии:
– …капитан свое дело туго знает, товарищ технорук. Скольким лагпунктам дал название?..
– Бери выше! Колыма и Магадан – тоже дело рук капитана…
– Врёшь, братишка! Магадан товарищ Сталин придумал. В Кремле. Сам лично!..
– С Берией!
– А капитан придумал Усть-Неру…
– Эй, капитан! Выдай-ка нам одну из своих баек, как вы в Усть-Нере золотишко мыли…
– Двенадцать человек на сундук мертвеца! Ё-хо-хо!
– У Стивенсона было пятнадцать…
– А ну, тише вы, черти!
Архиереев ударил кулаком по столу и в мгновенно наступившей тишине снова обратился к техноруку:
– Таким образом, вы воздержались, Клавдий Васильевич? Вы ведь не против ссыльного демократа-революционера Чернышевского?
И технорук нехотя поднял руку.
Они вывалились из душной лаборатории под апрельские звёзды. Клавдий Васильевич с наслаждением вдохнул свежий воздух. С небес на землю медленно оседали мириады сверкающих кристаллов. Чистые, прекрасно огранённые алмазы, крошечные звёзды, вбирающиеся в себя свет, все ещё падавший из окон лаборатории. Через оттаявшие стёкла видно, как женщина из племени эвенков с русским именем Аграфена убирает со стола. Клавдий Васильевич поймал на себе внимательный взгляд Архиереева. Сейчас этот странный капитан подкинет очередную идейку, а потом потащит его ночевать в так называемый «коттедж», где ему в каком-нибудь углу отведена узкая, жесткая, одинокая койка. Койка наверняка неподалёку от нужника, сооруженного над выгребной ямой. Ах, эти ароматы спартанского быта! Но струганина была хороша.
– Где тут у вас… гам… туалет? – поинтересовался Клавдий Васильевич.
– А прям здесь! – оживлённо отозвался Архиереев. – И следов не останется. Жёлтые пятна тут же запорошит, никакой неряшливости.
Плечистый усач смотрел на Клавдия Васильевича с искренним задором хорошо подвыпившего холуя, словно ожидая дальнейших указаний. Или больше того: пытался предугадать желания.
А, возможно, и инициировать какие-нибудь непристойные приключения, проявления тайных страстишек, которые советскому руководителю не к лицу.
А потом потихоньку и наедине с собой насладиться их неприглядными последствиями, которые будут тут же доложены куда следует без приукрашивания, в обнажённом, так сказать, виде. О да! Такой, как Архиереев, всё выболтает, если потребуется. Такой, как Архиереев, сначала всех исповедует, а потом всех и заложит.
Так Клавдий Васильевич некоторое время стоял среди снегов, чувствуя себя коровой, которую мастеровитая рука щупает за вымя.
Архиереев тоже не двигался с места, словно выжидая какого-то сигнала, чтобы подать заранее заготовленную пакость, как «дежурное блюдо» на подносе.
– А что, есть ли в этих местах алмазы? – внезапно для самого себя спросил Клавдий Васильевич.
Первый вопрос – затравочный. Задан наобум.
– Да кто их знает. Мы же не геологи. К геологам – это через реку. По прямой совсем близко – километров семьдесят. Однако в наших краях прямые пути не в чести.
– А что-то они толковали о золоте. Якобы вы мыли и намыли целый сундук.
– О! Это длинный рассказ, а нам надо двигаться к дому. Тут километра полтора, но по такому-то морозу да без привычки… Там и привычного вам вида уборная имеется. Впрочем, что я говорю? Вы и сами всё уже видели…
Сказав так, Архиереев даже позволил себе слегка подтолкнуть Клавдия Васильевича в нужном направлении.
– Много вы знаете про мои привычки! – бубнил Клавдий Васильевич, вышагивая меж снеговыми брустверами в указанном направлении.
Над высоченными сугробами кое-где маячили слабые огонёчки, воздетые к тёмному небу на высоких сосновых лесинах. Этот свет несказанно радовал технорука – электростанция работала, исправно снабжая палаточный городок энергией. Богатый стол и общий благополучный вид гидрологов и гидростроителей свидетельствовал об исправной работе зимника Мирный – Эрберийский створ. Чего же ещё желать? Несколько удручала глухая снежная тишина. Ни звука, только скрип снега под ногами и ровное, и шумное дыхание Архиереева, грудь у которого, что твой кузнечный мех.
– Так что там относительно алмазов? – спросил Клавдий Васильевич, чтобы просто услышать звук собственного голоса.
– Радиоточки и тем более телевидения у нас нет. Так, байками пробавляемся. За алмазы у геологов спрашивайте. Я же по байкам ЗК специализируюсь. Это могу рассказать.
– А вы действительно…
– Говорю же: предыдущее место работы – управление «Дальстроя». Но относительно Калымы и Магадана – это ребята мельтешат. Я от первого дня и до последнего часа строил дорогу. Усть-Нера. Слышали о таком месте?
– Нет…
– Хорошее место. Посёлок на трассе Якутск – Колыма. Капуста, морковь и картошка там растут прекрасно, так что голодомора не бывало. А в тамошних речках золота полным-полно.
– Вы действительно мыли золото?
Клавдий Васильевич даже приостановился, рассчитывая на самый подробный ответ, и он его получил.
Архиереев говорил о беззаветном труде по освоению пустых и малопригодных для проживания обычного человека земель, о самоотверженности и взаимовыручке, о поразительной способности к выживанию в нечеловеческих условиях, о том, что счастье заключается в самых простых вещах: пусть самой простой, но горячей и свежеприготовленной пище, тёплом ночлеге, относительной безопасности, даруемой плечом надёжного товарища. И никаких гуманистических вывертов: трудится каждый и каждый получает по потребности. И никакого разврата души и тела: право на любовь имеет каждый, но право на размножение ещё надо завоевать. Пассажи о человеческих костях, которыми выстилались гати в каких-то иномирных болотах, коробили Клавдия Васильевича, но что он мог возразить, если эти самые гати, по словам Архиереева, служили дорогами в коммунистическое светлое будущее?
– Многие работали, не щадя себя. Буквально жизни отдали работе. Буквально собственными костями выстилали гати в болотах, чтобы товарищи могли по ним свободно пройти. И это, я вам скажу доподлинно, касается и ЗК, и конвойных команд. А как же иначе, если цель впереди – коммунизм?
Архиереев разогнался, как паровоз, спешащий нагнать расписание на маршруте от станции В к станции С.
– Сколько людей погибло! Безвестно павшие безымянные страдальцы… Вы не читали материалы двадцатого съезда? Впрочем, их публиковали в «Washington post», и вы не могли… – Клавдий Васильевич сбросил долой купленную женой в ЦУМе пыжиковую ушанку и опустил подбородок к груди.
– Почему же безвестно павшие и безымянные? – Как ему показалось, Архиереев даже несколько обиделся. Во всяком случае, его преисполненный угодливости взгляд переменился, сделавшись каким-то пустым, неуважительным, что ли.
– Говорили про братские могилы… – вздохнул Клавдий Васильевич.
– А где их нет? Среди наших здесь, на Эрберийском створе, есть ленинградцы, блокадники. Вот уж кто навидался братских могил. А Ленинград ГУЛАГу не подчинялся.
Пытливый взгляд Архиереева вцепился в технорука, как сторожевой пёс в портянку нерадивого ЗК.
– Перестаньте. Я сыт по горло антисоветчиной. У вас тут…
– У нас всё в порядке. Самоотверженно трудимся. Как видите, достигли успехов. А что до безвестно павших, то имя ЗК, намывшего сундук золота, мне прекрасно известно. Могу назвать.
Клавдий Васильевич стушевался, смущенный внезапным напором Архиереева. Ему уже не хотелось знать ни имён, ни фамилий, ни названий, ни координат географических пунктов. Он замахал руками, приказывая Архиерееву замолчать, но того уж было не остановить: Станция С осталась позади, а перед бампером паровоза уже маячили огоньки станции D. И они двинулись, подобно сцепленным друг с другом вагонам, один за другим, след в след по узкой, проторенной в сугробах стёжке.
– Юдель Генсбург! Из ваших, из московских. Учёный. Кстати, кажется, тоже геолог. Только в наших местах, став доходягой после нескольких лет работы на лесоповале, он работал овощеводом, водовозом и на всяких иных лёгких работах. Так, в перерывах между поездками за водой и прополками капустных грядок, он мыл золотишко в ближайшем ручье. Благодаря лояльности лагерного начальства к доходягам на это у Юделя Генсбурга хватало сил. Вот он и мыл, и прятал. Мыл и прятал. Ему долго удавалось скрывать ото всех это своё хобби. Курочка по зёрнышку клюёт. Он, как придёт на речку, ковшом воду черпает, в бак сливает, а на дне ковша вместе с песчинками кремнезёма золотые чешуйки. Он их где-то прятал. В портянки увязывал или где-то ещё. А потом выпросил у нас железный ящик. Приличного размера ящик вот такой, из-под китайского чая.
Клавдий Васильевич обернулся, и Архиерей показал ему, раздвинув руки, размеры ящика. При этом отставной капитан неотрывно смотрел в лицо собеседнику. Но что можно разглядеть в неверном свете апрельских звёзд, особенно, если на лоб и глаза собеседника надвинута мохнатая шапка? Разочарованный, Архиереев продолжал:
– Красивая вещь и, по калымским меркам, ценная – расписанная вручную масляными красками жесть. Помню, он отдал за этот ящик половину своей месячной зарплаты. Помню, я ещё удивился: зачем такому доходяге расписанный жестяной ящик? Что в него складывать будет? Свои сопревшие портянки? Однако, удивившись, мы за ним следить не стали. Полоумный он был, знаете ли. В тех местах каждому, и конвоиру, и ЗК, непросто сохранить ясность духа. А наш золотодобытчик и вовсе подвинутый был. Всё до справедливости доискивался. Никак не мог понять, отчего и почему люди стучат друг на друга и вообще предают. Всех работавших на трассе политзаключённых он считал невинными страдальцами. Бред, правда? Вы верите в то, что в СССР возможно обвинить человека, отправить его принудительно на Крайний Север, обречь на жизнь в ужасных условиях и всё это по ложному обвинению? Вот то-то же! Однако вернёмся к Генсбургу. Вскоре после приобретения ящика ЗК Генсбург умер, но не безвестно, а на руках очень кстати прибывшего друга Гамлета Тер-Оганяна. Не слышали о таком? Не припоминаете?
Клавдий Васильевич молчал, хоть, возможно, ему и следовало что-нибудь ответить. По крайней мере пресечь столь крамольные разговоры. Но, главное, не выдать себя, не показать внезапного, обессиливающего ужаса. Ноги его налились ледяным свинцом, и, казалось, примёрзли к хорошо утоптанной тропе. Приятное опьянение улетучилось. Звёздная ночь обернулась ледяным мраком. Казалось бы, куда уж хуже, но его мучитель продолжал пытку.
– Вы вот забыли меня, а я вас помню, товарищ Цейхмистер. Одна тысяча девятьсот пятьдесят седьмой год. Зимовка на Эрберийском створе. Вернее, створ тогда ещё не был выбран. Вы с бригадой вели разведку. Замеры скорости течения, бурение… Я в этом слабо разбираюсь. Моя задача состояла и состоит в сохранении именно жизней. Чтобы не замёрзли, чтобы звери дикие не сожрали и так далее… То есть как раз обеспечить отсутствие братских могил.
Они остановились под фонарём, уже в виду пресловутого «коттеджа» – странной архитектуры, небольшого двухэтажного здания с огромным количеством окон, окошек и оконец, каждое из которых в этот поздний час было ярко освещено. На снегу перед домом лежали разноцветные световые пятна. Настоящая иллюминация. Порой в освещённых квадратах мелькали чьи-то тени, слышались звуки музыки – кто-то крутил на проигрывателе пластинку модной группы АВВА. Из торчащих над крышей труб туманными облачками на фоне тёмных небес вились, переплетаясь, дымы. Их вид и аромат придавали тонущему в сугробах жилищу особенно уютный вид. Клавдий Васильевич уставился на окна. В сравнительно небольшом доме – пять или шесть комнат – обитает довольно много народу. Возможно, даже человек двадцать. Возможно, кто-то тоже слышит россказни Архиереева. Возможно, в свете ярких окон самому Архиерееву стал заметен испуг Клавдия Васильевича. В таком случае следует крепиться, не подавать виду. Во что бы то ни стало казаться равнодушным. В конце концов Клавдию Васильевичу Цейхмистеру нет никакого дела до Гамлета Тер-Оганяна и его друга Юделя Генсбурна, как бы богат этот Юдель Генсбург ни был.
– Прошу к нашему, как говорится, шалашу! – проговорил Архиереев, делая приглашающий жест. – Ваши вещи уже доставлены сюда, а моя жена – уверяю вас, она прекрасная хозяйка! – уже приготовила для вас койку. Мы живём пока тесновато. Ютимся по две семьи в одной комнате. Но, уверен, под вашим руководством всё станет по-другому!
– Вы что-то говорили о Гамлете Тер-Оганяне. Он точно умер?
– Тер-Оганян? Об обстоятельствах смерти этого ЗК история умалчивает. Этот, в отличие от Юделя Генсбурга, нестарый ещё человек, доходягой не был и мог бы побороться за свою жизнь. Наверное, поэтому именно ему Генсбург и завещал свой сундук. А может, дело в жадности или свойственном всем евреям чадолюбии? Может быть, Генсбург надеялся, что его лучший друг, освободившись, доставит богатство семейству. У золотоискателя на воле осталось трое детишек. Возможно, Генсбург просто любил Тер-Оганяна как друга. Это я тоже могу понять. Сам полюбил Осипа, хоть Осип и эвенк. У самого Генсбурга – к тому времени, когда он попал на лёгкие работы, ему было не более сорока лет – сердце оказалось изношенным, как у глубокого старика. Так что сами уж решайте, стар он был или молод, а Тер-Оганян, хоть и работал на лесоповале, но был лет на пятнадцать моложе. Короче. Совсем коротко. Ходили слухи, будто Юдель Генсбург за минуту перед смертью от сердечного приступа сообщил Гамлету Тер-Оганяну место, где закопал ящик.
– И что?!! – сам не свой от волнения вскричал Клавдий Васильевич. – Ящик нашли? А золото? Оно, конечно же, досталось вам?.. То есть нет, конечно… – Клавдий Васильевич осёкся, наткнувшись на насмешливый взгляд Архиереева. – Вы, конечно же, сдали золото куда полагается.
Последовала мучительная в своей многозначительности пауза. Архиереев шевелил усами, мялся, причмокивал, переступал с ноги на ногу, словно и вправду замёрз.
– Вот так лежит в земле железный ящик, полный золота. Безо всякого дела, без пользы лежит, – закатив глаза в притворной мечтательности, произнёс он наконец. – Да и что можно приобрети во всём СССР на это золото? А в Усть-Нере? Поясняю: Усть-Нера чем-то похожа на ту же Нюрбу. Те же бараки, только зимой холоднее и снабжения вообще никакого, даже по зимнику. Натуральное хозяйство. На тысячи километров вокруг только поселения бесконвойных ЗК. Бежать-то некуда. Иными словами, на трассе золото совершенно бесполезно, потому что на трассе коммунизм уже построен.
– То есть как это «лежит»?!! Выходит, Тер-Оганян не забрал золото? Так он тоже умер?!! Или… Как он поступил с золотом?!! – сам не свой от нарастающего волнения, проговорил Клавдий Васильевич.
– Кто?
– Тер-Оганян! Вы говорите, что золото лежит в земле. Значит, Гамлет Тер-Оганян не нашёл клада. А если он клада не нашёл, то клад всё ещё лежит в земле.
– Конечно. А почему вы так разволновались? Там умирали многие. Товарищи правы – хоронили в братских могилах. Туберкулёз повальный, знаете ли. Случались и эпидемии тифа. Но Гамлет умер не от заразной болезни.
– В каком году это было?
– Не помню. Впрочем, кажется, в 1949‑м. Тер-Оганян вам не сродни?
– Почему вы так подумали? Нет, конечно…
– Вы так о нём переживаете. Больше, чем о золоте.
– Нет, что вы! Нет! Нет!
И Клавдий Васильевич прошмыгнул мимо Архиереева к крыльцу. Оскальзываясь на каждой ступеньке, он добрался до входной двери, попытался её открыть и, потерпев неудачу, он беспомощно обернулся к смеющемуся Архиерееву.
– Вы, Архиереев… – Клавдий Васильевич поперхнулся словами, долго кашлял, прежде чем произнёс окончание фразы. – …И фамилия у вас неприличная: Архиереев!
Старик Архиереев остановил моторку недалеко от устья безымянного притока Вилюя. Здесь, в прибрежных кустах, пряталась небольшая пристань, сложенная из полудюжины распиленных на плахи брёвен. Архиереев привязал лодку к торчащей из воды жердине, но не спешил выбираться на берег.
В густых ветвях колокольчиком звенела невидимая птаха. Ветерок шелестел подрастающей береговой осокой. Плескалась тихая в этом месте речная вода. Над зарослями прибрежного ивняка возвышались острые кроны лиственниц, отбрасывая густую тень на стеклянную поверхность воды. Архиереев притих, наслаждаясь музыкой тишины. Совсем немного благостного покоя требовалось вкусить ему перед тем, как отправиться дальше, в лиственничную рощу, вставшую над мёртвым посёлком геофизиков. Когда-то не так уж давно эту речушку считали перспективной в плане добычи алмазов. В начале пятидесятых годов, незадолго до того времени, когда сам Архиереев появился в этих местах, геологи и геофизики Амакинской экспедиции обшарили эту речку от истока до устья в надежде найти богатую алмазами кимберлитовую трубку. На берегу, в тихом месте между невысокими сопками отстроили поселок с геофизической лабораторией. Россыпи на речке, которой, как и посёлку на её берегу, позабыли дать имя, действительно оказались богатейшими. Кроме гаммы обманчивых «спутников» – красного пиропа, бутылочно-зеленого оливина, изумрудно-зелёного хромдиопсида, смоляно-черного пикроильменита – в речке находили и кристаллы алмаза, но кимберлитовая трубка оказалась пустой. Геологи ушли с безымянной речки ни с чем.
Оставленный посёлок бывшей Амакинской экспедиции прятался под кронами подросшей за двадцать лет лиственичной рощи. Тощеватые, болезненного вида деревца десятилетиями устилали землю под собой слоями опадающей хвои. Кое-где на рыжем её фоне белели пятна не растаявшего ещё снега. Домишки посёлка, словно компания подгулявших пьяниц, кособокие со съехавшими на стороны крышами и разломанными рамами чернеющих окон рассыпались под сенью рощи. Сколько их всего? Архиереев несколько раз пытался пересчитать их, но, как ни старался, ничего у него не получалось. Он шагал по мягкой хвойной подстилке к крайнему исправному на вид домику с новеньким крыльцом и свежеокрашенными рамами оконных переплётов. В этом домике жили сёстры Лотис. Младшая из двоих, Мира, уже встречала его на пороге – наверное, услышала жужжание лодочного мотора.
Ах, этот домик, ветшающее жилище двух стареющих девственниц, осенённое невидимым, но надёжным крылом удочерившей их некогда Аграфены Поводырёвой. Архиереев уверен: тут не обошлось без колдовства. Вероятно, кто-то усомнится, а самые ретивые скажут, дескать, тут антисоветчиной попахивает. Однако эти сомневающиеся недалёкие и не ответят на запросто снимаемые с языка вопросы.
Почему в самую гнусную пору, когда роятся и жалят ненасытные кровососы, вблизи домика девственных сестёр не слышно их жужжания, и всякий, кто оказывается здесь, не испытывает не малейшего беспокойство от оводов, комаров и вездесущей мошки?
Почему в пору особо крепких морозов, когда по обоим берегам Госпожи Бабушки Вилюя у деревьев от холода лопается кора, здесь, между сопками в лиственичной роще, окрашенный красной краской спиртовой столбик термометра не опускается ниже двадцати градусов по Цельсию?
Почему, несмотря на очевидные богатства безымянной речки, высокое начальство интересуется ею только как местом более или менее веселого времяпрепровождения с ещё более высоким начальством?
Нет ни у старика Архиереева, ни у кого другого ответов на эти краеугольные вопросы. И на иные мелкие вопросишки тоже ответов ни у кого нет.
– Дядя Архиереев! – прокричала Мира, отрывая старика от его окаянных раздумий. – Шагай быстрее! Чай стынет!
Ах, вот ещё один, не менее значимый вопрос об этом самом чае. Травы и листья, заваренные на воде безымянной речки, обладают особыми, не до конца постигнутыми Архиереевым свойствами…
– Дядя Архиереев!!! Ну ты-ы-ы!!!
В отличие от старшей сестры, Изольды, Миру можно было бы назвать красивой той броской цыганской красотой, которую в старину так любили воспевать авторы романсов. Архиереев залюбовался Мирой: соболиные брови вразлёт, бездонные омуты черных глаз, на лбу и щеках нежный румянец, лебединая шея, из-под платка выбиваются тёмные волнистые пряди уже с искорками ранней седины. Волосы – главное богатство Миры. Обычно Аграфена плетёт ей косы, которые потом сбегают по спине или груди едва ли не до самой земли. Но сейчас буйные пряди струятся вольно, морскими штормовыми волнами. Так бывает в те дни, когда Аграфена моет своей воспитаннице голову, добавляя в корыто с водой отвары ароматных трав.
Мира стоит на пороге домишки, цепляясь за дверной косяк костлявой, похожей на птичью лапу ручкой. Другая её рука тяжело опирается на трость. Но даже в таком положении заметно, с каким трудом она держится на ногах. Общую картину девичьей привлекательности портит угловатая, скованная поза и как следствие напряженное, более похожее на судорогу, чем на гримасу, выражение красивого лица.
– Как дела, сказительница? Сколько сказок насочиняла за время моего отсутствия?
– Тебя не было две недели…
– Две недели! Как летит время! А кажется, ещё в конце прошлой седмицы я ловил линьков возле пристани. Помнишь? За неполный день два ведра наловил.
– Помню… Ты сказал: седмица?
– Так в старину называли неделю. Это тебе на вооружение.
– Я вооружена смирением. Единственное моё оружие. А пока тебя не было, мы с Госпожой Бабушкой ели тех линьков и Господина Дедушку угощали. Ах, и сказок я насочиняла! Только кто их на бумагу запишет?
– Тебе нужна не бумага, а магнитофон с микрофоном. Так можно писать твой голосок на плёнку.
– Магнитофон? Да у нас и электричества нет. На плёнку? Зачем?
– Чтобы люди услышали твой голосок.
– Пусть так слушают. Без плёнки. Только кто же явится в нашу глухомань? Тут не бывает никого, кроме дедушки с бабушкой, брата и сестры. Ах, ещё ты!
– Голос, записанный на плёнку будет сохраняться много лет, и даже после твоей смерти твои внуки услышат его…
Архиереев умолк, осёкся, заметив, как изменилось лицо Миры: вот-вот заплачет. Пришлось исправляться со всей мыслимой поспешностью.
– Ты так же красива, как твой брат. Отличие лишь в цвете глаз. У Гоши они почему-то голубые, – проговорил Архиереев, гладя девушку по костлявой ручке.
– Не хвали, не жалей меня. Я нынче даже гуляла. Дошла до пристани и обратно. Сама, – отозвалась Мира.
– Ты одна?
Она кивнула.
– Зачем же тогда гуляла? А если б упала, что тогда? Май месяц на дворе. Мерзлота вытянула б из тебя последние силы.
– Упала – лежи отдыхай. Жора обещал вернуться к обеду, так что недолго б… не вытянула б…
Она устало вздохнула, сделала движение, будто хочет сесть. Архиереев суетливо подвинул ей стоявшую тут же скамейку, помог усесться, рукавом отёр со лба испарину. Спросил виновато:
– Аграфена у себя?
– Там!.. – Мира махнула рукой, показывая куда-то в сторону возвышающейся над верхушками лиственниц сопки.
– Уединилась в келье? Колдует?
– Ну ты! Оставь! Твоя брехня о колдовстве… Услышит кто чужой, подумает – правда.
Жест тонкой руки – изящество птицы-лебедя.
Архиереев вздохнул: тело слабое, больное, но сколько в нём изысканной красоты! А сколько силы! И такая-то красота заперта в самой серёдке непроглядной глуши.
– Как думаешь, можно ли побеспокоить Бабушку или дождаться, когда сама придёт? – спросил Архиереев.
– Вокруг нас Госпожа Бабушка Тайга. Здесь умелому человеку всё можно, а ты, дядя Савва, человек умелый. Я-то думала, ты со мной чаёвничать станешь, а ты до Бабушки приехал.
– Прежде позволь, милая, я отведу тебя в дом. Будешь сидеть на крыльце долго – озябнешь.
– Иди же. Тебе не терпится повидать Бабушку. А я здесь посижу. Зима в этом году была особенно длинной. Насиделась я дома. Хочется света и неба. А как пойдёшь обратно, ко мне не заворачивай. Я устала и спать лягу. А подарки свои сейчас не доставай. Всё отдай Бабушке. Пусть она ими распорядится.
Мира прикрыла глаза, давая понять, что разговор окончен. Губы её искривились болью.
– Ты врёшь, Архиереев! – грянуло у них над головой оглушительное эхо. – Врёшь! Врёшь!!!
Из-под опущенных век девушки покатились обильные слёзы. И Архиереев отступил, словно и вправду испугался внезапной вспышки ярости, поразившей Миру Лотис.
Его путь лежал к подножию сопки, где в неглубоком распадке, в затишке, как Господин Эhэкээн[18] в своей берлоге, жила подлинная хозяйка здешних мест.
Ступая по бурой мягкой хвойной подстилке, Архиереев тем не менее смотрел под ноги. Опытный таёжник, шагая даже по хорошо знакомой тропе, памятовал о законах выживания в Богатой Чёрной тайге, где замаскированные слоями хвои щели – следствия разломов скальных пород или ямы, оставшиеся от выворотней, могли стать причиной падения. К тому же старшая из сестёр Лотис, Изольда, такая же умелая, как и сам Архиереев, ставила в окрестностях бывшего посёлка Амакинской экспедиции силки на разную мелкую дичь. Вот Архиереев и высматривал теперь то ли петли силков – самому бы не попасться! – то ли скрытые хвоей ямы – не упасть бы! – то ли что-то ещё… Ах, вот и оно! Архиереев присел на корточки. Прикоснулся ладонью к неглубокой неправильной формы вмятине. Хвоя оказалась колкой и очень сухой. Он ещё раз огляделся, и тут же взгляд его вцепился, вычленил на пестроватом фоне хвойной подстилки цепочку таких же следов. «Неужто Господин Дедушка?» – пробормотал Архиереев и прибавил шагу. Многое повидав, старик научился верить в самые невероятные вещи. Например, Мира Лотис, частенько впадая в болезненное забытьё, поминает в своих сказках огромного порыжевшего от старости зверя – верного и старого друга Аграфены Поводырёвой. Имя зверя в Богатой Чёрной Тайге поминать вслух не разрешается. Сама Мира величает его «Господином Дедушкой». И сама Аграфена, и старшая её воспитанница Изольда носят зверю подношения – свежую рыбу, добытую охотой дичь, орехи, ягоды. Не брезгует зверь и снедью из продмага. Архиереев знает: подобная всеядность присуща лишь медведю и росомахе, и, зная это, опасается нечаянной встречи с другом Аграфены и её воспитанниц. В сказочках Миры, в лепете слабой здоровьем женщины таилось слишком много правды. Да и младший её брат, вполне здравомыслящий и практичный человек, именуемый самой Аграфеной тойоном[19], отнюдь не отрицал факта существования Господина Дедушки.
Аграфена называла свою келью тордохом. Видом и убранством тордох действительно походил на жилище жителей приполярья: обтянутый оленьими шкурами каркас из тонкоствольных лиственниц с земляным полом, застланным поверх слоя лапника теми же шкурами. И долгой зимой, и в летнее время тордох обогревается круглым, выложенным булыжниками очагом. В хозяйстве Аграфены имеется и низкая лежанка с хорошим стёганым одеялом и несколькими подушками, и небольшая этажерка, на которой Аграфена хранит необходимую в хозяйстве утварь и столовые приборы. Холодильника или иных электроприборов в тордохе, конечно же, нет. Запасов еды Аграфена не делает. Съестное ей доставляет охотничий и рыбачий промысел её мужа, Осипа, да Изольда Лотис привозит самое необходимое из Ч. Некоторое количество скоропортящихся продуктов хранится неподалёку от тордоха в неглубокой заваленной камнями яме, на льду.
Превыше иных доступных благ Аграфена ценит уединение, которое готова разделить только с двумя своими собаками. Щенков породы хаски помог раздобыть её мужу Осипу Поводырёву сам Архиереев лично. Щенки выросли балованными и для охотничьих нужд Осипа не годились, зато сделались отличными компаньонами для своей престарелой хозяйки.
Архиереев застал Аграфену у тордоха. Она сидела на низенькой скамейке, опираясь обеими руками на посох. Тонкие запястья унизаны браслетами. На пальцах массивные кольца из белого и красного металла с разноцветными камнями. Шея тоже обременена тяжёлыми украшениями. Голова покрыта пышной лисьей шапкой, скрывающей лоб и брови. Во рту Аграфены зажата обычная крошечная костяная трубочка. Подол замшевой туники расшит причудливыми узорами. На ногах вышитые же торбасы[20]. Собаки притулились на мягкой хвойной подстилке у ног хозяйки. Разглядывая Аграфену, Архиереев изумился, до чего же повадки старой эвенкийки схожи с повадками её воспитанницы Миры. Та же поза, то же выражение лица.
– Русская она, моя лапушка! – проговорила Аграфена, и костяная трубочка задвигалась в её губах. – На этой земле всяк русский, кто не саха и не тунгус! Но всё же моя Мира немного тунгуска.
Женщина говорит тихо, смотрит куда-то поверх головы Архиереева, но внятная её речь будто речная вода, втекает в уши так, что потом не вдруг и выбьешь её оттуда. Архиереев вздохнул и прибавил шагу. До тордоха оставалось ещё не менее тридцати шагов.
– А вот и неправда твоя, Аграфенушка! – прокричал он в ответ. – На этой земле нет ни русских, ни якутов, ни иных каких-либо народов, кроме одного народа – советского. Не низковата ли тебе скамейка? В твои-то годы. Ты только пожелай, и я смастерю тебе другую.
Архиереев сделал вид, будто смеётся. Аграфена повернула голову и уставилась на него ясными, яркого фиалкового оттенка глазами.
– С низкой скамейки труднее подняться, зато не так опасно падать, – проговорила она и поднялась на ноги, вовсе не опираясь на свой замысловато изогнутый посох.
Металл её украшений мелодично зазвенел. Оба пса так же поднялись и направились к Архиерееву, виляя пышными хвостами.
О посохе Аграфены отдельная речь. Впечатлительная и замкнутая Изольда, старшая из сестёр Лотис, всерьёз считает, будто посох Аграфены изготовлен из берцовой кости гигантского человека, некогда обитавшего в Якутском приполярье.
– Что смотришь?
– Любуюсь. Глаза у тебя голубые. Разве у якутов бывают такие глаза?
– Моя мать была из племени тунгусов.
– У эвенков и эвенов не может быть голубых глаз. Я вот думаю…
– Не думай, капитан.
– Почему?
– Пакость какую-нибудь надумаешь.
– Я вот думаю, не мамаша ли ты нашего Георгия? Уж больно не похож он на своих сестёр. У обеих глаза чёрные, цыганские, а у него такие ж, как у тебя – голубые.
– Пакость подумал. Пакость сказал!
Тщательно обнюхав обе штанины и обувь гостя, псы удалились за полог тордоха.
– Зима минула. Весна настала. До следующей зимы не жди новостей, – строго произнесла Аграфена.
– Принесла, – обречённо отозвался Архиереев.
Несколько мгновений женщина внимательно смотрела ему в глаза, а потом отвернулась, разочарованная.
– Плохие у тебя новости. Скучные.
– Новости из самой Москвы, – на всякий случай пояснил Архиереев.
– У меня две русские дочери на руках. Обеим нужны мужья. Я ищу. Тут работы много. Осипу трудно со всем справляться. Сушняк валить. Дрова пилить. Воду носить. Охота. Рыбалка. Всё он один. Нужны помощники, а ты «Москва, Москва»!
– Жить в верховьях безымянной речки? Да ни один мужик на такое не согласится, если только он не природный тунгус, как ты.
– Неправда твоя. Вот наш Георгий русский, но всей душой любит эти места. А что до моего сына… то русские говорят: «Пусть земля ему будет пухом…»
Она хотела сказать ещё что-то о своём родном сыне, но Архиереев поспешил перевести разговор на безболезненную тему.
– Георгий? Русский? Любит? – с задором заядлого спорщика проговорил он. – Да любой, если только он не геолог, попав сюда, через неделю сбежит. Да и когда ж Георгий здесь последний раз живал? Не тогда ли, когда его олень Осипа лягнул и он два месяца валялся в твоём тордохе со сломанной ногой?
Задорная ирония Архиереева нимало не смутила Аграфену.
– Геологов-бродяг нам не надо, а любого другого, если в небо вздумает взлететь, за пятки ухвачу, если под землёй вздумает спрятаться – за волосы назад вытяну.
– Помнишь Клавдия Васильевича Цейхмистера?
– Двуногий, у которого лицо сзади? Технорук? Как же такого забыть? Поняла. Ты о нём пришёл говорить.
Архиереев горделиво приосанился. Аграфена фыркнула.
– Он звонил мне из самой Москвы!
– Неужто опять захотел пожить при коммунизме?
– Не он сам. Но у него есть сынок.
– Тоже геолог?
– Гидролог…
– Не вижу разницы.
– Студент-дипломник.
– Бай баянай скормит его потроха лесным зверям.
– Он приедет в Ч., чтобы осмотреть памятные места, связанные с молодостью своего отца.
– Бабушка Аан Чаалай спрячет его кости в вечной мерзлоте.
– Разрешишь привести его к тебе?
– Зачем? Коммунизм был на том берегу Госпожи Бабушки Вилюй. – И она махнула посохом, безошибочно показывая в направлении Ч. – Там на камнях сидели в палатках. Каждый делал свою работу. Пищу и кров делили по справедливости. Все были сыты, никто не мёрз, никто не имел излишка.
– Может быть, он понравится Мире… – настаивал Архиереев.
– Я родилась в долине Бабушки Госпожи Чоны. Но не там, где бурная вода бьётся о камни и на лодке не проплыть. Мать родила меня в долине, которой больше нет. Окруженная высокими скалами, уютная и плодородная, она кормила людей и их скот. Гора Туой-Хая, некогда огнедышащая, приютила посёлок и дала ему своё имя. Окаймляющие долину холмы со всех сторон защищали Чонскую долину от пронизывающих ветров Муус Кудулу Далая – Ледовитого океана. На ровном днище Чонской долины было много больших и малых озер, вокруг которых располагались прекрасные покосные угодья. Трава по пояс. В Туой-Хая я встретила и моего Осипа. Он стрелял уток на ближнем озере только тогда, когда под выстрел попадало не менее двух штук. Как-то я услышала два выстрела, а он принес шесть убитых уток. Рыбу из реки черпали вёдрами. Местами на прижимах реки с быстрым течением елец стоял такой плотной массой, что дно реки смотрелось с лодки черным: множество ельцов стояло впритирку один к другому, затемняя дно. А потом пришли двуногие, у которых лица сзади, и моя долина была затоплена. Ушла на дно гнилого озера…
Она замолчала, опустив голову на грудь. Костяная трубочка выпала из разомкнутых губ. Неужто готова расплакаться? Архиереев помнил Аграфену молодой, с огромным младенцем у полной груди, но и тогда она не отличалась плаксивостью. Не раз слышал он и её сетования на обычное советское разгильдяйство. Как и в других местах СССР, гигантизм в гидростроительстве на Вилюе привел к гибели Чонской долины. Неужто сейчас Аграфена расплачется? Архиереев суетливо подобрал костяную трубочку, очистил от налипших хвоинок, с поклоном подал хозяйке. Тут же спохватился, вспомнив о припасённых подарках. Суетился, доставая из рюкзака пакетики бисера, цветные нитки, моток золотого шитья, деревянные пяльца и игольницу. Тут же оказался и пакет леденцов, завёрнутых в яркие фантики – это для Миры. Аграфена благосклонно приняла подарки.
– Довольна? – заискивающе спросил Архиереев. – Ну что, каков я, по-твоему?
– Ты – русский, – тихо отозвалась Аграфена.
– А лицо? Лицо-то спереди или сзади?
– Ты – человек, у которого лицо спереди. А Цейхмистер – погубитель моей родины.
– Но сынок-то его не таков. Да и не родной он Цейхмистеру. Может быть, на что-нибудь он тебе и сгодится?
Аграфена, подняв голову, снова пристально уставилась на него. Смотрела долго, изучающе, и у Архиереева достало мужества выдержать этот взгляд.
– Ты, Савва, хитрее любого саха. Во сто крат хитрее.
– По преданию, саха – полубоги. Куда уж мне…
Аграфена не обратила внимания на его слова. Нашлось занятие поважнее: она выбила пепел из своей трубочки прямо на ладонь и долго рассматривала его, поворачивая руку так и эдак. Архиереев терпеливо ждал, когда она снова заговорит.
– Ответ получен, – проговорила Аграфена наконец. – Богини Верхнего мира, который чист, как помыслы его обитателей, смотрят на тебя с одобрением. Богини Аан Алахчин, оберегающая цветущую Природу, Богиня Ахтар Айысыт, умножающая род двуногих, Богиня Исэгэй Иэйэхсит, покровительствующая двурогим животным одобряют наши намерения. Веди сюда сына Цейхмистера, но лицо его всю дорогу должно быть обращено назад. Недоумеваешь? Тогда скажу понятней для тебя, русский. Посади гостя на оленя за спину Осипу. Пусть так добирается, чтобы не нашёл назад дороги. Постой! Как добился своего, так сразу и бежать?!!
Услышав последние слова, из тордоха, тотчас явились обе собаки, уселись ошую и одесную[21] Архиереева, ровно часовые, уставились на гостя пронзительными, как у хозяйки, голубыми глазами.
– Что ещё угодно Госпоже Бабушке? – с угодливой ласковостью спросил Архиереев.
– Не награждай титулами. Как говорят русские, не по Сеньке шапка.
Однако она улыбнулась и тот час же вытащила невесть откуда небольшой кожаный мешочек. Так факир вытаскивает из своей шляпы кролика.
– Половину тебе в обмен на подарки. Половину Георгию отдай. Георгий кладёт это в спичечные коробки, но у меня коробков нет. Вот нашила мешочков из замши.
Архиереев принял мешочек, помял его пальцами, почмокал.
– Неужто Осип тоже занялся этим?
– Прошлый раз Георгий был здесь с друзьями. Какие-то начальники из Мирного. Мне невдомёк зачем они ему. А так – рыбу удили. Осип показал им, как бьют уток. Всё бы ничего, да пили много, шумели, балагурили.
– Лица сзади или спереди?
– Да кто их разберёт? Пьяные.
– Целыми убрались? – не удержался от иронии Архиереев.
– Убрались. Да Гоша добычу забирать не стал. Остерёгся. Осторожный он. Умный. Вот его добыча. Тебе доверяю.
– Доверяешь? А камушки-то мелкие. Чай, все можно за щекой спрятать.
– За щекой спрятать? – Аграфена хрипло рассмеялась. – Человек ты или бурундук? А может быть, ты белка, капитан? В Чёрной Тайге каждый под присмотром Бай Баяная и Господина Эhэкээн. Те считать не умеют, но вора от честного человека отличают.
Архиереев заулыбался, топорща жёсткие усы.
– Спрячу в потайной карман. Жена мне его к фуфайке приделала ещё в те поры, когда я в Иркутск ездил.
– Правильно. – Аграфена устало кивнула. Архиереев заметил, как тяжело она опирается на посох. – Иркутск не Москва, но, толкуют, ворья и там в достатке.
Сказав так, она попятилась к тордоху, и его полог словно сам по себе отодвинулся, давая ей дорогу.
– До свидания! – проговорил Архиереев, адресуясь скорее к шкуре лося, служившей пологом для жилища Аграфены, чем к самой его хозяйке.
Архиереев решился развязать мешочек Аграфены, лишь усевшись в лодку. Его слегка покачивало на потревоженной лёгким ветерком глади, когда он высыпал на ладонь неприглядные кристаллики величиной с чечевичное семя или чуть крупнее. Из всех – а их было навскидку не менее двух дюжин – только один слегка поблёскивал неправильными гранями, да ещё один казался рубиново-красным. Неказистые кристаллы странным образом завораживали взгляд. Необработанные, они тем не менее обладали колоссальной притягательной силой. Хотелось рассматривать их, пересыпая с ладони на ладонь. Хотелось греть в горсти так, чтобы грани впивались в ладонь. «Один корунд, а остальные… Ах, крупные какие!» – пробормотал Архиереев.
Моя мать вернулась в Москву летом 1953 года, держа меня, как она выражалась, за руку. Из-за хронического недоедания я был рахитического сложения, крайне слабым трёхлеткой, который и ходил-то с трудом. Но и мои жалкие 12 килограммов матери нести на руках было не под силу.
По преданию, мы прибыли на поезде Воркута – Москва на Ярославский вокзал с одним небольшим чемоданом, вмещавшим всё наше имущество. С точки зрения какого-нибудь нувориша, мы были бедны как церковные мыши, однако моя мать, судя по всему, всё-таки располагала некоторой суммой денег. Возможно, именно по этой причине с вокзала она сразу направилась в продовольственный магазин. И не в какой-нибудь гастроном или булочную, но на одну из центральных московских улиц, в знаменитый гастроном, некогда принадлежавший буржую Елисееву.
Моя мать знает толк в еде и нарядах – это первое, что я осознал в жизни. Не удивлюсь, если прямо из Елисеевского гастронома она направилась бы вниз по улице Горького к ЦУМу и ГУМу. Однако этого не случилось по вполне понятной причине: в Елисеевском гастрономе моя мать встретила Цейхмистера. Можно ли назвать ту встречу судьбоносной? Наш семейный хроникёр, он же мой жестокий просветитель, присутствовавший при той встрече, в самых ярких и прочувствованных выражениях описал мне полупустой торговый зал Елисеевского. С той поры интерьер его мало изменился, если не считать возникших в последние годы огромных очередей. Итак, моя мать встретила Цейхмистера у колбасного, кондитерского или какого-либо иного отдела – об этом история умалчивает, но семейный хроникёр упомянул звук пощёчины, взлетевший к высоким сводам и последовавшие за ним гортанные крики моей матери: «Иуда! Злодей! Предатель!» Мама хватала Цейхмистера за лацканы пиджака, сбила с его головы шляпу. Я плакал, цепляясь за её не по московской погоде слишком тёплое пальто. И ещё хроникёр утверждает, будто продавщица отказывалась отпустить провинциальной нищенке товар до тех пор, пока та не покажет ей деньги.
А потом Цейхмистер, нагрузив две авоськи самой лучшей снедью, проводил мою мать и меня на квартиру к каким-то своим знакомым, сдававшим желающим чистую и светлую комнату. По преданию, за снедь и квартиру мой будущий отчим заплатил из собственного кармана.
Я не помню воркутинской нищеты и холода. В памяти не сохранились адрес и убранство чистой и светлой комнаты, в которой мы с матерью жили первые недели по возвращении из Республики Коми. Но я помню леденцового петушка на деревянной палочке, изумительного вкуса, солнечного, оранжевого цвета птицу, купленную для меня Цейхмистером в Елисеевском гастрономе в тот мой первый московский день.
Впоследствии я много лет считал Цейхмистера своим отцом.
История с пощёчиной в Елисеевском гастрономе стала мне известна со слов совершенно постороннего человека. Человек этот имеет неприятное свойство быть обиженным на судьбу. Уже старик, в свои пятьдесят лет не поднявшийся по служебной и научной лестнице выше младшего научного сотрудника, он, по-видимому, завидовал матери и её Цейхмистеру. Действительно, они производили впечатление не только вполне благополучной, но сказочно счастливой пары. Так продолжалось до моей встречи с упомянутым хроникёром и последующего отъезда в места не столь отдалённые.
Встреча с ним состоялась в курилке института «Гидропроект», куда я, дипломник геофака МГУ, забрёл в ожидании конца совещания. Да, да, научным руководителем моей дипломной работы являлся один из научных сотрудников института «Гидропроект», сотрудник лаборатории Цейхмистера. Собственно, именно научная карьера меня интересовала постольку-поскольку. Цейхмистер хотел скроить из меня учёного, а потом навязать зарплату в 120 рублей в месяц с перспективой когда-нибудь получать 180. Я же думал о другом. Москва была, есть и останется новым Эльдорадо, где можно в лёгкую выкручивать и 400, и даже 800 рублей в месяц. А может быть, и больше. Вообще любые суммы. И сам Цейхмистер и достопочтенный папаша моей подруги Канкасовой по этой части большие мастаки. Но пока мне приходится, выполняя их указания, катиться по рельсам советской добропорядочности, не уклоняясь с заданного старшими курса.
Оказавшись в довольно большой, скудно обставленной и ужасно задымлённой комнате, я сразу заметил несколько знакомых лиц. Научные работники потеснились, давая мне возможность расположиться на одном из диванов. Со мной была книжка. Кажется, некогда нашумевшая повесть Ильи Эренбурга «Оттепель». Издание 1954 года в мягкой обложке. Моя мать, всегда неукоснительно следовавшая за всеми модными веяниями, после возвращения из ссылки сумела собрать довольно внушительную библиотеку. Собираясь в дорогу, я почему-то схватил именно эту книжку.
Путь от нашей квартиры на Ленинском проспекте до развилки Ленинградского проспекта и Волоколамского шоссе, где находится институт «Гидропроект», неблизкий и в дороге я, как и многие москвичи, читал какую-нибудь беллетристику. «Оттепель» показалась мне скучноватой – надуманные переживания, немотивированные поступки героев, опостылевший дух коллективизма, когда роль отдельной личности низводится до нуля, бескорыстие и целомудрие – экая небывальщина! Одним словом, серая, скучная жизнь неестественно добродетельных людей, чувствующих себя счастливыми при мизерной зарплате и в ужасных жилищных условиях, когда в центре Москвы, буквально в пределах Садового кольца, ещё сохранились жилые дома без горячего водоснабжения. Всё это казалось странным и полностью противоречило моим амбициям. Я-то готовил себя к блестящей карьере, а блестящая карьера помимо идей это в первую очередь деньги. И не такие деньги, на которые тянешь лямку от зарплаты до зарплаты. Тем не менее я прочитал большую часть книги, оставалось дочитать всего несколько страниц, и я решил посвятить время вынужденного безделья пусть скучной, но книге. Читая, увлёкся и не заметил, как оказался наедине со своим «просветителем». Как, бишь, его фамилия? Супонников? Сутяжников? Не помню. Увлечённый чтением, я заметил его лишь в тот момент, когда он оказался рядом со мной на диване. Бесцветная внешность, чистая, без претензий, одежда, тихий, невыразительный голос, ускользающий взгляд.
– Сын знаменитого товарища Цейхмистера много курит, – заметил этот отвратительный субъект.
– Мама тоже считает, что я слишком много курю… – вежливо отозвался я, надеясь, что наша беседа долго не продлится.
– Гертруда Оганесовна… как же, знаю. При случае не забудете передать привет?
Тут он назвал своё имя, которое я так и не смог запомнить.
– Постараюсь не забыть, но неуверен, – честно ответил я.
– Я скромный научный работник. Ничего особенного. Без патентов, без заслуг, но, бывает, преподаю.
Я закрыл книгу, понимая, что навязчивый собеседник так просто не отвяжется от сына самого товарища Цейхмистера.
– О! Вы читаете «Оттепель»! В своё время эта повесть наделала много шума. Самое лучшее в этой книге – её название, а сама повесть плоха. Да и устарела она. Вы не находите?
Я ответил уклончиво, надеясь сократить этот грозивший затянуться разговор. Он перейдёт к сути вопроса совсем скоро. Однако, если это не случится в ближайшие десять минут, мне придётся, сославшись на неотложные дела, покинуть курилку, а пока я спрятал брошюру «Оттепели» в портфель и приготовился слушать. Тем временем мой собеседник, как опытный пилот, стал плавно заходить на траекторию, непосредственно ведущую к сути вопроса:
– Интересна не сама эта не удавшаяся Илье Григорьевичу повесть. Интересен сам феномен оттепельной литературы, главная тема которой – борьба архаистов и новаторов на производстве. Это жизненно и соответствует реалиям. Взять, к примеру, наш «Гидропроект». Наука – тоже своего рода производственный процесс. Товарищ Тер-Оганян – сторонник архаических взглядов. Товарищ Цейхмистер – новатор. В этих подходах к гидротехнической науке и заключался отчасти конфликт двух учёных. Но дело не только в научных подходах.
При упоминании знакомых фамилий я вздрогнул, а мой жестокий «просветитель» продолжал, всё больше воодушевляясь и демонстрируя глубокое знание обсуждаемого предмета:
– «Оттепель», как и прочая подобная литература, не содержит описаний предметов и явлений. Предметы и явления просто называются, что даёт читателю свободу описывать и оценивать их по собственному усмотрению. Оттепельная литература – это, по сути, новый советский символизм, который в наибольшей степени соответствует некоторым житейским реалиям. Например, отчим главного героя возвращается из ссылки. Однако автор не объясняет читателю, почему его герой был посажен. Так и в жизни. Ваша матушка была в ссылке, но объяснил ли вам кто-нибудь, как и почему она там оказалась?
– Моя мать была реабилитирована! – с горячностью заметил я.
– Повесть уважаемого Ильи Григорьевича Эренбурга наделала много шума в одна тысяча девятьсот пятьдесят четвёртом году. Который вам тогда шёл год? Пятый? Так-так! Тогда вы, конечно, не помните о том, что случилось годом раньше?..
Я хотел что-нибудь ответить, но моему собеседнику не требовалось ответов, он продолжал говорить дальше.
– …А годом раньше, после смерти Сталина и тотальной амнистии, в Москву стали массово возвращаться ссыльные. Насколько мне известно, ваша матушка недолго пробыла в ссылке. Я слышал, в Воркуте. В то время как ваш батюшка был сослан совсем уж далеко. «Дальстрой». Вы не слышали о таком учреждении? Это между Якутском и Магаданом. То есть очень далеко. Да-да, товарищ Цейхмистер – человек с огромными связями – позаботился, чтобы ваши родители были сосланы в разные места. Согласитесь, географически «Дальстрой» и «Воркутлаг» чрезвычайно отдалены друг от друга. Космическое расстояние, хоть, по сути, одно и то же.
– Мне мало что известно об этом… – пробормотал я, поднимаясь с места. – И вообще, мне пора…
– А теперь на время возвратимся к весьма жизненной повести товарища Эренбурга, – невозмутимо продолжал мой жестокий просветитель. – В сюжете нашумевшей повести есть женщина, которая изменила своему мужу. При этом она вместо угрызений совести чувствует даже некоторую радость. Радость освобождения. Впервые я прочёл эту повесть именно в том году, когда она взорвалась. И знаете, что меня поразило? Совершив адюльтер, главные герои не пошли каяться в партком, а пошли в кафе-мороженое. Но этого мало! В повести жена оставляет мужа ещё и потому, что тот лжив: на словах говорит одно, а в отчётах пишет другое. Партийный работник может лгать: как вам это?
– Я не лгу! – неожиданно для себя самого с горячностью брякнул я.
– Я тоже. – Мой собеседник ласково улыбнулся. – Но возвратимся к вашей матушке. В своё время она приобрела эту книжицу ещё и потому, что повесть отчасти посвящена ей самой.
– На что вы намекаете? Может быть, довольно? Прекратим! – горячился я.
– Не понимаете? И это несмотря на то, что родились вы в лагере, – невозмутимо продолжал мой хорошо осведомлённый собеседник. – Правда, товарищ Цейхмистер как человек со связями позаботился о сносных условиях для вашей матери. Она отнюдь не надрывалась, работая в лагерной канцелярии, в то время как ваш отец бесследно сгинул. Дата, место и обстоятельства его смерти неизвестны. Скорее всего, он именно надорвался на тяжёлых работах. А может быть, и нет…
Я рухнул на диван. Да, я знал, что Цейхмистер – человек не родной мне по крови, не армянин, однако я был уверен, что мой отец мёртв. По преданию, при строительстве одного из мостов…
– Мой отец был мостостроителем. Инженером. При строительстве автомобильного моста случилась авария…
– Помилуйте! На трассе Якутск – Колыма нет ни одного моста. Это во-первых. Во-вторых, ваш отец был талантливым учёным-гидростроителем из числа самых перспективных. Череда блестящих работ, статьи в журналах, красавица жена. Гамлету Тер-Оганяну завидовали многие, в том числе работавший у него в подчинении Цейхмистер, который и написал на него донос.
– Что? Донос?
Я снова попытался встать, но не устоял, обрушился на жёсткое сиденье дивана. Пожалуй, впервые в жизни ноги подвели меня. Собеседник сочувственно покачал головой.
– Слабость? Недостаточное питание в младенческом возрасте сказывается до сих пор. Извините, вас, кажется, расстроило слово «донос». Признаю, погорячился и беру это слово обратно, но только одно это слово. Итак, помнится, некогда товарищ Цейхмистер бывший тогда заместителем технорука Тер-Оганяна, высказал своё мнение относительно некоей особо ответственной работы. Мнение истинного, убеждённого партийца он изложил в письменном виде и направил в соответствующие инстанции для рассмотрения. Уверен, целью товарища Цейхмистера было улучшение вверенного руководству технорука Тер-Оганяна подразделения. В письменном мнении, которое мне довелось видеть самым краешком глаза, речь шла о чисто технических аспектах, в идеологическом же смысле ваш отец всегда оставался девственно чист. Что вы! Настоящий партиец, убеждённый сталинец. Однако всё обернулось не так, как предполагал товарищ Цейхмистер, и в один прекрасный день технорук Тер-Оганян исчез. Просто не явился на работу. Его молодая и красивая жена сидела дома взаперти одна. Тогда, знаете ли, времена были суровые. Война недавно кончилась. Вы же прочли эту замечательную книгу? – Мой информатор ткнул пальцем в портфель. – В книжке товарища Эренбурга в косвенной форме говорится о трудностях, пережитых страной после окончания войны. Жесткие времена требовали от партии жестких решений. Тем не менее товарищ Цейхмистер проявил мягкость. Не путать с мягкотелостью! Именно мягкость! Несколько раз сам лично навещал вдову… то есть…
Мой собеседник сбился, закашлялся. Мина смущения несколько даже украсила его невыразительное лицо.
– Он опять принялся писать в различные инстанции, и компетентные органы приняли решение о ссылке вашей матушки…
И снова сбой. На глазах моего собеседника выступили слёзы. Возможно, он смущён моим слишком пристальным взглядом? Я отвёл глаза, сосредоточившись на собственном теле. Надо, надо, наконец собраться с силами и бежать из проклятой курилки. Пусть отец… Пусть Цейхмистер сам мне скажет, что именно и куда он писал. Что за такие компетентные органы, принимающие решения о ссылке моих родителей?
– Повторяю, ваш отец, то есть товарищ Цейхмистер, хлопотал. Обладая влиянием в некоторых кругах, знакомствами, при отличном послужном списке ему удалось добиться некоторых послаблений для вашей матери. Это документальный факт. По возвращении в Москву летом 1953 года гражданка… то есть товарищ Теор-Оганян случайно встретила вашего отца… то есть товарища Цейхмистера в Елисеевском гастрономе. Это такой же достоверный факт, как то, что мы оба сидим сейчас в этой курилке. Волею судьбы я и сам присутствовал в том гастрономе в памятный день и час возобновления знакомства товарищей Цейхмистера и Тер-Оганян. Ваша мать, узнав товарища Цейхмистера, который в тот момент уже занимал высокую должность технорука проекта Вилюйской ГЭС, подбежала к нему и влепила пощёчину. Собственно, пощёчиной дело не закончилось. Товарищ Тер-Оганян с криками «стукач!» и «предатель!» несколько раз ударила товарища Цейхмистера по лицу, так что из носа последнего потекла кровь. На крики сбежались немногочисленные в тот ранний час покупатели, в том числе и я. Явились представители администрации Елисеевского гастронома. Должен заметить, что вы очень похожи на свою мать. Этот огненный блеск глаз, орлиный профиль, темперамент. Товарищ Тер-Оганян и сейчас всё ещё очень красивая женщина, но тогда, девятнадцать лет назад, после дальней дороги она выглядела усталой. Одежда её истрепалась. Наверное, в окрестностях Воркуты и климат тяжёлый, и нет модных ателье. Итак, ваша мать, выглядевшая настоящей нищенкой рядом с румяным и лощёным товарищем Цейхмистером, продолжала размахивать руками и выкрикивать оскорбления, но бить его уже не решалась. Присутствующие наблюдали за происходящим с молчаливым неодобрением, в то время как сам товарищ Цейхмистер ласково уговаривал вашу матушку, уверяя её, что рад встрече. Ситуация разрешилась после появления постового милиционера с кобурой на ремне и свистком. Завидев человека в фуражке и портупее, небольшая толпа стала потихоньку разбредаться. Однако кто-то всё же требовал принять соответствующие меры к драчунье и скандалистке. На эти замечания постовой милиционер ответил, дескать, такие сцены летом 1953 года в Москве не редкость по причине массового возвращения несправедливо осуждённых на родину из мест не столь отдалённых. Однако меры всё же были приняты. Товарищ Цейхмистер лично позаботился об успокоении разыгравшихся нервов вашей матушки. Этому способствовала и разнообразная вкуснейшая снедь, тут же приобретённая им в изобилии, в том числе несколько бутылок крымского вина. Свою роль сыграло и ласковое обращение товарища Цейхмистера с вашей матушкой и особое внимание, уделённое вам.
Слушая вкрадчивые речи добровольного информатора, я припоминал картины детства. Фотографии с изображениями домика в Нарьян-Маре. Белёные, облупившиеся стены, дощатое, кое-как сколоченное крыльцо. На нём моя мать с тряпичным кульком в руках. Тряпичный кулёк – это я. Лицо у матери усталое, озабоченное, с печатью неизбывной обречённости и покорности судьбе, в которой и сила, и вера в какой-то неведомый никому на свете высший промысел. Такие лица бывают только у русских женщин. У армянок – никогда. С другой стороны, моя мать достаточно долго прожила на берегах Печоры, чтобы окончательно обрусеть.
Тут он произнёс несколько похвальных фраз в адрес секретарши моего отца, именуя её то «товарищ Канкасова», то просто «Аннушка». При этом он выказал осведомлённость о связи Анны Канкасовой лично со мной. Такая информированность о моей семейной и личной жизни совершенно постороннего человека неприятно удивила меня. Я молчал, обдумывая достойную отповедь.
– Что же касается товарища Тер-Оганяна, – продолжал мой собеседник. – то, повторяю, его участь никому не известна.
– Он погиб? – вымолвил я.
– На этот счёт существуют разные версии, каждая из которых имеет право на существование. Полагаю, вам было бы приятно знать, что товарищ Тер-Оганян… ваш отец… всё-таки жив. Такое вполне может быть, если он принял решение остаться в тех местах, где «Дальстрой» прокладывал дороги. Возможно, он благоденствует и имеет даже другую семью.
– Но моя мать уверена… Она наводила справки! И… Цейхмистер наводил справки. Мы получили ответ: пропал без вести, как на войне.
– Всякое может быть. Конечно, товарищ Цейхмистер как высочайшего уровня специалист и руководитель высшего звена осведомлён лучше меня, но, повторяю, всякое может быть. На войне действительно пропадали, но товарищ Тер-Оганян находился на значительном удалении от театров военных действий, где он оказался в 1949 году.
Голова моя кружилась. Дышать становилось всё трудней. Почувствовав моё состояние, мой мучитель распахнул оба окна курилки. Свежий воздух немного ободрил меня.
– Как говорится, дышите глубже, – проговорил он.
– Зачем же вы мне всё это рассказали? – пересилив дурноту, проговорил я.
– Ищу сочувствия.
– В чём?
– В ненависти к Цейхмистеру.
– Мой отец… то есть Цейхмистер… ах, я запутался!..
– О да! Запутанная история! С одной стороны, Цейхмистер талантливый инженер и отличный администратор с задатками убеждённого партийца. С другой, во времена сталинизма он широко использовал доносы в карьерных целях. Есть ли в этом грех, кто знает? В наше время всеобщего разгильдяйства и расхристанности о культе личности не принято говорить, но некоторое время назад донос являлся обычным делом. Так увеличивались темпы индустриализации. Так укреплялась обороноспособность страны.
– Я должен всё обдумать. Мне надо привыкнуть к мысли… Мой отец… Товарищ Тер-Оганян был реабилитирован? Мать вернулась из ссылки по амнистии, но отец… о нём мне известно немногое.
Я метался по курилке, тщетно пытаясь прикурить – сигареты одна за другой ломались в моих нервных пальцах – и совершенно не соображая, куда подевался мой собеседник. Несколько минут назад я постоянно сталкивался с его взглядом, который, казалось прилип ко мне навсегда. И вот он исчез. Растворился в эфире. Что за бред?!! Ведь не призрак же он! Не пригрезился же он мне!
Догадки, фантазии, порывы туманили мою голову. Вернуться домой и допросить мать или добиться объяснений от самого Цейхмистера? Он ответит мне! Этот человек всегда был добр и снисходителен, поддерживал, наставлял, опекал, но, по сути, что я знаю о нём? Выходит, теперь я знаю только то, что он адски, сатанински хитёр.
Мысли мои неслись табуном диких кобылиц, по непредсказуемой траектории, как кони по горным лугам. Возможно, мой настоящий отец – человек, чьи имя и фамилию я ношу, ещё жив. Возможно, вопреки всем предательствам он живет и трудится где-то на Дальнем Востоке СССР и, возможно, думает обо мне. Возможно, он удивлён и негодует на меня, ведь я не ищу его, в то время как он наверняка ищет меня. Странно! Я так разволновался из-за совершенно не знакомого мне человека. Впрочем, нет! Конечно же, знакомого. Гамлет Тер-Оганян старший. Практически мой двойник. Конечно, мать, характером в которую я вышел, не раз говорила мне, что у меня его глаза и брови, и большие пальцы на ногах в точности, как у него. Вот только фотографии от него ни одной не осталось.
С такими мыслями я покинул пустую курилку и долго потом бегал по коридорам «Гидропроекта». Заглядывая в каждую дверь, я искал моего жестокого информатора. Мне хотелось, чтобы тот повторил свою речь перед лицом моего отца… То есть товарища Цейхмистера.
Впрочем, Цейхмистер мне не товарищ…
Как же! Цейхмистер товарищ моей матери…
Ах нет! Не товарищ! Муж!
Но как же так?! Муж моей матери – мой отец, а Цейхмистер мне не отец!
В отчаянии, пытаясь унять душевную боль, я колотил кулаками по стенам и дверям кабинетов. Может быть, я ругался и сыпал проклятьями. Наконец кто-то, обладающий большей физической силой, чем я сам, схватил меня за руку и привёл в приёмную одного из руководителей «Гидропроекта». Вид Канкасовой несколько охладил меня, а поданная ею чашка кофе с коньяком почти привела меня в норму.
– What happened?[23] – спросила Канкасова, присев рядом со мной на диванчик для посетителей.
– Я искал человека… такой скользкий тип… говорит, как пишет…
– What does he say?[24]
– Ерунду… то есть правду… мой жестокий информатор…
– Если жестокий, то он тебе не нужен. Особенно сейчас.
Несмотря на ветреность, Аннушка порой говорила разумные вещи, но в тот момент отчаяние так затмило мой разум, что я её не услышал.
– Я хотел заставить его ещё раз повторить сказанное в лицо моему отцу… то есть Цейхмистеру. Пусть выступит в большом кабинете, стоя на красной ковровой дорожке, устилающей глянцевый паркет лицом к столу из полированного дуба, спиной к двери…
– Ты и сам говоришь, как пишешь! – улыбнулась Аннушка.
– Ты – ослепительно красивая женщина, но отвратительная секретарша.
– Почему? Разве можно быть плохой секретаршей?
– Ты обязана знать всех в учреждении, а ты не знаешь, что это за скользкий тип.
– Кто?
– Вот опять! Я говорю о моём жестоком информаторе!
Прозрачные глаза Канкасовой увлажнились. Она сжала мою ладонь своими маленькими ручками, а я засмотрелся на неё. Русские женщины обладают замечательным свойством отложенного увядания. Вот Канкасова, к примеру, в свои тридцать два года красотой и свежестью ничем не уступает моим сокурсницам, большинство которых на десяток лет моложе неё. Глянцевая кожа, волосок к волоску, ровные брови, нежные очертания губ, изящные прядки на идеальном лбу – Анна больше похожа на артистку кино, чем на секретаря. Наглухо, до подбородка застёгнутая, идеально белая блузка, чёрная, скрывающая колени юбка, простые туфли – в скромной, предназначенной для работы, одежде Канкасова выглядит довольно аскетично, но я-то знаю её другой! Аннушка, Аня, Анюта. Сколько суффиксов для изъяснения нежности есть в русском языке! Всё ещё непослушными пальцами я расстегнул несколько верхних пуговиц на её блузке.
– Не стоит! – Канкасова закрыла ладонью грудь. – Скоро совещание у Клавдия Васильевича закончится, и все выйдут сюда. Гришкевич опять будет трепаться битый час… – Она забавно сморщила носик. – Приходи ближе к вечеру. К шестнадцати часам папа уедет в главк. Тогда мы сможем закрыться и…
– Кого ты называешь «папой»? Цейхмистера?
– Какая муха тебя укусила? Клавдий Васильевич много для меня сделал, и он твой отец. Я уже десяток лет называю его папой. Forgot?[25]
– Цейхмистер не отец мне. Мой отец – Гамлет Тер-Оганян.
– И ты намерен что-то с этим делать?
– Буду искать своего отца. Настоящего отца!
– How? Where?[26]
– Об этом скажет мне Цейхмистер. Он хоть и мерзавец, но скажет. Иначе… Иначе я напишу в партком!
– Тише!
Я не понял, как Канкасова придвинулась, но объятие её оказалось крепким, а дыхание так сладко пахло ванилью, что я сразу забыл о Цейхмистере. Канкасова водила тёплой ладонью по моей спине вверх и вниз вдоль позвоночника, приговаривая заговорщицким шепотом:
– Тут такая хитрая конструкция кругом… Мы с тобой не слышим, что говорят за этой дверью, в кабинете, но дядя Клава может слышать всё, что происходит в приёмной. Поэтому прошу: keep your voice down[27]…
Я отвечал в унисон её интонации так же шепотом. Я рассказал о странной встрече в курилке, о мучительных для меня откровениях неизвестного человека с ускользающим взглядом, о своей страсти к родному отцу, внезапной и иррациональной.
– Ничего нет странного, если человек любит своего отца, – отвечала Канкасова. – У дяди Клавы в подсобке есть хороший коньяк. Выпей одну рюмку. It will make you feel better.[28] Ты читаешь какую-то там «Оттепель», но всё, что писано там, не про меня. Я живу по Ремарку. Remember?[29] Жизнь между двумя войнами. Decadence complete[30]. Наслаждайся сегодняшним моментом, пока за твоим окном не поднялся в небо ядерный гриб.
– Ты же знаешь, Анна, я не пью. Совсем не пью. Не нравится мне ощущение эдакой размазни. Туман в голове, а потом похмелье. Что может быть гаже?
Канкасова отскочила внезапно, оттолкнув меня с такой силой, что я пребольно ударился копчиком об угол её рабочего стола.
В тот же миг дверь, ведущая в кабинет Цейхмистера, распахнулась, и оттуда повалил народ – руководители лабораторий и заведующие секторами «Гидропроекта» шествовали мимо нас, неся на лицах выражения разной степени озабоченности. Некоторые улыбались Анне, и каждый пожимал мою руку. Последним в приёмную вышел сам Клавдий Васильевич Цейхмистер.
– Гамлет, ты? По делу? – спросил он, скользнув по моему лицу таким же озабоченным, как у его подчинённых, взглядом. – Предлагаю переговорить позже, а ещё лучше – дома… Анна!
Высокомерно-покровительственный жест пальчиком – Цейхмистер приглашает сотрудника института – а секретарь тоже сотрудник! – зайти в кабинет. Какая гадость! Я удержал Канкасову:
– Сначала я, потом она!
– С каких это пор ты распоряжаешься? Анна… – Ещё один приглашающий жест, на этот раз более энергичный.
– Мне надо поговорить с тобой о доносе, который ты написал на моего отца в 1949 году.
Я старался говорить твёрдо, громко и отчётливо произнося каждое слово, и я достиг своей цели. Канкасова ахнула, спрятала лицо в ладонях. Низкорослый и толстенький заведующий сектором кибернетики, по неясным причинам всё ещё отиравшийся в приёмной, опрометью выскочил в коридор.
Ни слова не произнеся в ответ, Цейхмистер скрылся в собственном кабинете, со стуком прикрыв за собой обе двери. Я обернулся к Канкасовой.
– Ни один мускул на его лице не дрогнул. Ты видела?
Канкасова покачала головой:
– А по-моему, он расстроился. Не стоило так кричать. Выпей коньяку и иди домой…
– Я должен выяснить всё о моём отце!
– Какая муха тебя укусила? – повторила она тоном, полным искреннего отчаяния. – Твой отец – дядя Клава, и сейчас, только что, ты его ужасно обидел.
Она попыталась меня обнять. Я отстранился. Она настаивала. Пришлось уступить. Она повлекла меня в подсобку.
Забавная женщина эта Канкасова! Меня восхищает её страсть ко всяческим, порой рискованным, эскападам. Я знаю, многие в «Гидропроекте» не одобряют разбитную дочку влиятельного отца. Действительно, Канкасовой позволено много такого, что недоступно другим. В то время как женщины её возраста уже обзавелись собственными семьями и растят детей, Канкасова большую часть свободного от секретарских занятий времени пропадает на вечеринках, близка к богемным, артистическим кругам. Возраст придаёт Канкасовой некий не доступный молоденьким девушкам несоветский шарм. Она всегда изысканно одета и владеет множеством не доступных моим юным сокурсницам женских уловок. Она отважна и умеет превратить рутину в веселье, а печаль в забаву. С молчаливого одобрения Канкасовых и Цейхмистеров Анна увлеклась мною, и теперь я присутствую на вечеринках, модных выставках и богемных квартирниках в качестве её карманной собачонки. Канкасова хороша не только красотой, но и своей открытостью. Однако открытость её носит, так сказать, избирательный характер. Она так же, как и её отец и Цейхмистер, крутит какие-то делишки. Работа секретарём – это просто прикрытие для более важных занятий. Но что это за занятия – мне невдомёк. Меня не посвящают в серьёзные дела, в то время как я, Гамлет Тер-Оганян и не имею ни малейшего желания становиться игрушкой взбалмошной дивы.
В подсобке пахло дорогим одеколоном. Знакомый запах отца… то есть Цейхмистера, подействовал на меня и успокаивающе и возбуждающе одновременно. Всё дело в привычке. Иногда, в отсутствие родителей мы с Канкасовой занимались этим на огромной родительской постели, подушки и покрывало которой основательно пропитались ароматами отцовского одеколона.
– Зачем ты нынче такой бука? – шептала мне на ухо Канкасова. – Relax and have fun[31].
Разум мой сопротивлялся её любви, но тело выдавало безотказный рефлекс, когда я увидел на её груди крошечный золотой православной традиции крестик. На вид этого крестика и на ласку я реагировал, как собака Павлова на загорающуюся лампочку.
В приёмную кто-то входил. Мы оба слышали шаги и приглушенные голоса. Кто-то искал секретаря, кто-то справлялися о Цейхмистере. Время от времени звонили телефоны. Звуки эти действовали на нас обоих возбуждающе. Жизнь катилась в обоих направлениях и полным ходом по дороге, именуемой институт «Гидропроект». А мы, обнажённые, до предела увлечённые друг другом и никем не замечаемые, приютились на её обочине. Минуты текли. Наше увлечение друг другом достигло пика и сошло на нет. Глаза Канкасовой отуманила усталость. Я знал: это ненадолго. Через несколько минут она встрепенётся, и тогда… Я же, как обычно, ощущал прилив бодрости и преисполнился решимости использовать эти несколько минут её обычной вялости для ретирады. Канкасова молча наблюдала, как я одеваюсь. Ленивая улыбка Моны Лизы красила её лицо, казавшееся при иных обстоятельствах совершенно обычным.
Зашнуровав ботинки, я шагнул к двери, ведущей в приёмную.
– Ты всё равно сделаешь это… – проговорила обреченным тоном Канкасова. – А не стоило бы. Дядя Клава столько лет заботился о тебе, as a native son[32]!
Выходит, она знала. Знала всегда. Не могла не знать, она ведь на десять лет старше меня, а наши семьи дружат много лет. Вероятно, о встрече Гертруды Тер-Оганян и Клавдия Цейхмистера в Елисеевском гастрономе она узнала намного раньше меня от своего отца, который наверняка уже работал в Елисеевском. Одолеваемый сомнениями, я замер у двери. Да, она умела заставить меня сомневаться!
Канкасова принялась собирать собственную одежду. Каждый предмет своего гардероба она рассматривала так внимательно, словно видела впервые. Одеваться начала, как обычно, с чулок.
– Странно, что ты ничего не знал о пощёчине. Уж это-то вовсе никакой не секрет… Подумаешь! – проговорила она, рассматривая изумительной красоты бельё.
Новая волна любовного дурмана туманила мой разум. Что делать? Уйти или остаться? Ловко – мне нипочём так не удастся – Канкасова застегнула на спине лифчик, накинула блузку, натянула и застегнула юбку, сунула ступни в туфельки. Странно только, что причёска её нисколько не растрепалась. Тем не менее она быстрым движением поправила пряди. Всё! Она готова ко всему, а я так и не успел ретироваться.
– По-твоему, донос – это нормально? – на всякий случай спросил я.
– Конечно! Папа не раз говорил, что для того времени письменное выражение собственного мнения и отправка его почтой в соответствующие компетентные органы являлось обычным явлением. И дядя Клава того же мнения.
– Написать донос и жениться на вдове – это нормально?
– Ты опять закипаешь. Какой донос? Я и слова-то такого не знаю…
Она сделала движение обнять. Я распахнул дверь в приёмную. Она отступила.
– Если это был не донос, то почему была пощёчина?
– Он мстил, твой informant[33]. Ответом на месть всегда является новая месть. Так замыкается порочный круг. Всё по Шекспиру. Мне тебя не остановить. Но если уж решил поступать по-своему, постарайся не горячиться. Не продолжай семейной традиции вражды. Помни о том, что из любви к Гертруде Оганесовне дядя Клава воспитывал тебя, как родного сына.
– Это равнозначно предложению предать родного отца. Если это сделала моя мать, то это не значит, что точно так же поступлю я.
Канкасова не нашлась с ответом, а мне захотелось напоследок хоть как-то уколоть её.
– Этот крест на твоей шее – такое враньё, как многолетняя ложь Цейхмистера! – выпалил я.
– Почему? Он же нравится тебе, – с равнодушным видом парировала Канкасова.
– Сними! Носить крест, не веря в Бога, – это враньё.
– Крест дал мне мой отец. Он носил его всю войну. Или, по-твоему, и он не верит и врёт?
– Откуда мне знать!..
– Какой же ты ребёнок, Гамлет. Пройти войну и не верить в Бога – такого не может быть. Понял?
Она неуязвима! Я выскочил в приёмную, как выскакивает из ведра незадачливого рыбака только что пойманный им карась.
Уже через минуту я ввалился в кабинет Клавдия Васильевича Цейхмистера – огромную, в три высоких окна комнату. Обстановка знакомая: прямо напротив двери огромный дубовый, крытый зелёным сукном рабочий стол. Левее – длинный стол для совещаний, по обе стороны которого ряды оббитых кожей полукресел. Их всего двенадцать, но совещания в этом кабинете бывают куда более многолюдными. На этот случай вдоль правой стены выставлен ещё один ряд самых простых стульев.
– Я пришёл узнать об отце. – Помня совет Канкасовой, я старался не повышать голоса.
Цейхмистер поднял глаза от бумаг, которыми, как казалось, был чрезвычайно увлечён.
– Что?
– Технорук Тер-Оганян… Где он?
Несколько долгих мгновений я наблюдал смену выражений на лице моего отца… то есть товарища Цейхмистера. Наконец лицо его замерло, приобретя своё обычное, насмешливо-задумчивое, выражение.
– Какая муха тебя укусила, Гамлет? – произнёс он.
– Не твоё дело! Мухи-цокотухи… Шутки-прибаутки… Мне не до смеха! Скажи… – Стальная рука волнения сдавила мне горло.
Я мучительно боялся разрыдаться и потому умолк, оборвав себя на полуслове.
Цейхмистер поднялся, сорвал с носа очки и бросил их поверх бумаг своим обычным жестом. Нет, он не волновался. В противоположность мне и матери, отец… то есть Цейхмистер, как правило, даже в самых сложных ситуациях сохранял хладнокровие.
– Скажи, что случилось с моим отцом? – кое-как справившись с волнением, повторил я.
– С кем?
Как всегда в непростых ситуациях, Цейхмистер притворился, будто недослышит, выигрывая тем самым время для обдумывания ответа.
– Гамлет Тер-Оганян! – провозгласил я.
– Знаю. Гамлет Тер-Оганян передо мной.
– Но есть ещё один Гамлет Тер-Оганян. Преданный женой, забытый. Возможно, он мёртв.
– Ах, вот ты о чём!
Важно прошествовав мимо смятенного меня, Цейхмистер выглянул в приёмную:
– Прошу меня не беспокоить ровно пятнадцать минут, – проговорил он и плотно прикрыл обе двери.
– Ровно пятнадцать минут! На обсуждение судьбы моего отца ты отвёл ровно пятнадцать минут!
– Успокойся, сынок!
Цейхмистер опустил пудовую ладонь мне на плечо. Я рванулся. Он удержал меня за рукав. Казалось, его десница отлита из чугуна. Ткань рубашки жалобно затрещала.
– Присядь, – проговорил он и затолкал в одно из полукресел.
Справился, как с малолетним ребёнком, а я и ростом выше и шире в плечах. Внешняя хрупкость Цейхмистера обманчива. На самом деле он чрезвычайно силён. Подумать только, сожрал моего отца!
Цейхмистер уселся напротив меня. Так, разделённые длинным столом для совещаний, мы провели несколько томительных минут.
– Обещай выслушать меня со спокойствием, – начал человек, воспитавший меня. – Твой отец – не пустой звук, ведь ты носишь его имя. Заметь, тебя не лишили его имени. Ты – Тер-Оганян, а не Цейхмистер.
– И слава богу! Носить фамилию…
– Ты так же горяч, как твоя мать. Пылкий, искренний, справедливый – всё это черты, унаследованные тобой от матери. За то и люблю вас обоих. Но рассуди: сейчас ты горячишься, а ещё сегодня утром судьба твоего биологического отца тебя ни мало не интересовала. Наверное, тому есть причина, и эту причину я обязательно выясню со временем. Скорее всего, меня кто-то оклеветал. А тебе следовало бы поинтересоваться, сколько в речах твоего информатора именно клеветы.
Как обычно, голос и взгляд отца подействовали на меня успокаивающе. Действительно, сначала надо же выяснить. Рассмотреть и принять во внимание различные точки зрения. Не может же быть непререкаемо прав не знакомый мне, неприятный человек, о существовании которого я ещё этим утром ничего не знал.
– Нашелся один… Лицо знакомое, но фамилии не помню… или не знал вовсе я его фамилии…
– А следовало бы поинтересоваться.
– Я не смог… Волновался… Или забыл…
– Странно, что тебе раньше никто не рассказал эту историю. Она известна многим. Я не говорил тебе, потому что судьба Гамлета Тер-Оганяна тебя… ну, словом, до сего дня она тебя не интересовала. Ты не спрашивал об этом.
– Это упрёк? – Я попытался вскочить, но в кабинет вплыла Канкасова с двумя чайными парами и сахарницей на подносе. Разведчица!
– Я просил не беспокоить, – буркнул Цейхмистер.
– Попить водички. – Канкасова улыбнулась ему какой-то и неслужебной вовсе, слишком игривой улыбкой, поставила поднос на середину стола между нами и направилась к выходу.
– Тебе никогда не стать хорошей секретаршей, – проговорил Цейхмистер, обращаясь к её спине.
– Боюсь, что мне никем уже не стать…
Канкасова обернулась и наградила его ещё одной улыбкой. Меня будто не существовало, а ведь несколько минут назад…
– Если ты не будешь работать хоть где-то, хоть кем-то, то тебя в конце концов осудят за тунеядство…
В ответ на его слова Канкасова надула губки и скорчила плаксивую гримасу.
– There is an option[34], дядя Клава…
– Условный срок за тунеядство и высылка за сотый километр – вот единственный вариант. И не надейся, что я или твой отец сможем тебя спасти от этой участи.
– Оption[35] – новое замужество. Домохозяйкам можно не работать.
После этих слов она оделила меня печальным взглядом. Моя мать втайне недолюбливала Канкасову, считая её слишком навязчивой и распущенной. На десяток лет старше, дважды побывавшая замужем, с точки зрения Гертруды Цейхмистер, Анна Канкасова не являлась удачной партией для меня. Но папаша Канкасов заведовал одним из отделов Елисеевского гастронома. Пристрастие моей матери к изысканной еде и красивым нарядам, желательно зарубежного производства, делало Евгения Викторовича Канкасова, обладавшего огромными связями в мире торговли, совершенно незаменимым, ритуально важным человеком.
Так дружба семей Цейхмистеров – Канкасовых и наши с Анной личные отношения балансировали на тонкой грани между взаимной пренебрежительной брезгливостью и преклонением перед возможностями.
– Хорошая домохозяйка не подаст мужчинам остывший чай. Но мало того, что чай чуть тёплый. Ты поставила приборы, чашки и собралась уйти, не разлив чай!..
– Вы же велели не беспокоить!
– Не беспокоить – это значит вообще не заходить. Но ты нарушила запрет, войдя в мой кабинет с остывшим чаем.
– Что же мне теперь прикажете делать?
– Как что?!! Идти в подсобку за коньяком! Там ещё должно оставаться из старых запасов. Принеси тот, что с десятью звёздочками. До десяти считать умеешь?
– Десять звёзд – это галактика!
– И два бокала не забудь. Специальные коньячные бокалы. У нас с Гамлетом серьёзный разговор.
Цейхмистер провожал Канкасову слишком пристальным, далёким от отеческого целомудрия взглядом. Ведущий научный сотрудник института, руководитель, наконец, советский человек – и ТАК смотрит на женщину! Ревность стукнула в мои виски увесистыми молоточками.
Евгений Викторович Канкасов одевал свою единственную дочь, как куколку, потакал малейшим желаниям, обращаясь, как пятилетний ребёнок с любимой игрушкой. Впрочем, несколько грубоватую наружность Анны кукольной не назовешь. Асимметричное лицо с довольно крупными чертами. Фигура монументальная, заметная. В юные годы Канкасова всерьёз увлекалась греблей. Однако спортивным успехам помешали иные увлечения. Канкасова так же, как и моя мать, любила веселую, безалаберную жизнь, чуть больше, чем следовало бы, увлекалась выпивкой, не любила подчиняться дисциплине. Ветреный характер мешал и учёбе. Диплом Института международных отношений дался товарищу Канкасову ценой титанических усилий. Работа по специальности у Анны не заладилась, хоть она и болтала довольно свободно на нескольких языках. А тут ещё грянул второй развод. При таких обстоятельствах на дипломатической карьере можно поставить жирный крест. Тогда-то мой отец… то есть товарищ Цейхмистер, и подставил дружеское плечо. Работая в «Гидропроекте» секретарём одного из ведущих специалистов, Канкасова жила играючи. Ей всё сходило с рук, и я, и Цейхмистер – просто игрушки в её руках. Эдакие пупсы из папье-маше. На короткий миг я вновь почувствовал семейное и товарищеское единство с Цейхмистером. Канкасова нас обоих пристроила в своей детской комнате на одной из полок. Но, как оказалось, не только это объединяло нас.
– Мой отец был твоим другом… – пробормотал я.
– Твой отец – я. Я тебя воспитал. – Цейхмистер смотрел на меня, но в его глазах всё ещё плясали игривые искорки. – Подожди. Не горячись. Сейчас наша новоиспечённая Офелия принесёт коньяк, тогда и продолжим.
– У меня от Канкасовой нет секретов.
– Зато у Канкасовой есть секреты от тебя, что и не удивительно. Анна ветрена, но ты… Ты, Гамлет, в свои двадцать два года просто младенец.
Новое появление Канкасовой предоставило Цейхмистеру дополнительное время для обдумывания дальнейших действий. Пока она расставляла бокалы и откупоривала бутылку (откупоривание бутылок – мужское занятие, но Канкасова очень любила это делать самостоятельно), я рассматривал сверкающие бриллианты на её пальцах. На правой руке – крупный розоватый камень в белом золоте. На левой – россыпь мелких камушков оживляла незатейливый орнамент из красного золота.
– Я хочу только знать: ты его предал или нет? И ещё хочу знать, что с ним стало, жив ли он.
– Это три совершенно разных вопроса… Аннушка, налей в бокалы на три пальца в каждый и убирайся вместе с бутылкой. Поторопись! Тут мужской разговор.
Когда за Канкасовой во второй раз притворилась дверь, Цейхмистер, наконец заговорил по существу вопроса:
– Судьба твоего отца обычна для того времени – это ответ и на первый и на второй вопросы. Кое-кто скажет, будто я написал донос на Тер-Оганяна. Что ж, если изложенное в письменной форме опровержение чисто инженерной точки зрения – политика в этом случае осталась в стороне! – это донос, то да, донос был. Мы с твоим отцом были друзьями, но взгляды на профессию у нас были разными. Понимаешь?
Я смотрел, как его грубоватые пальцы тискают тонкое стекло бокала, оставляя на нём заметные следы. У крупного руководителя руки слесаря или токаря или…
– Ты родился после войны и знал лишь благополучную жизнь. Иное дело – мы, повоевавшие…
– Напомню: я родился в ссылке, куда…
– Погоди!
Он наконец поднёс бокал к губам. Сделал два быстрых глотка. Я следил, как двигается его кадык. Он шумно выдохнул. Из-под маски назидательной озабоченности, которую он обычно носил на людях, на мгновение выступил настоящий Клавдий Васильевич, уравновешенный, любящий, ценящий простые удовольствия, преданный семье, совсем чуточку тщеславный человек. Таким я его знал. Неужели ошибался? Смогу ли я привыкнуть к ненависти, или она разобьёт мне сердце?
– Не горячись, Гамлет. Возможно, мне удастся реабилитироваться. – Рот его покривился, словно послевкусие коньяка принесло горечь. – В одна тысяча девятьсот сорок девятом году, за полгода до твоего рождения, в гидротехнической науке разгорелась дискуссия относительно возможности строительства гидроэлектростанций в условиях вечной мерзлоты. Необходимость выработки общей концепции возникла в связи с…
Ну вот, он сел на своего конька! О работе, о науке, о собственной важной миссии, которую он исполняет. Оказывается, в научную дискуссию, разгоревшуюся между ним и моим отцом, вмешались компетентные органы. Вмешались против его воли.
– В наше время об этом говорить не принято, – многозначительно заметил Цейхмистер, проглатывая последние капли коньяка. – Вот ты часто смотришь на мои руки. Недоумеваешь, почему у крупного учёного руки рабочего. Так?
Я испытал знакомое смущение. Цейхмистер поразительным образом умел угадывать мои мысли.
– Я не кабинетный учёный. Не лаборант. Я – полевик. Что ты знаешь о Вилюйской ГЭС?
Похоже, коньяк ударил ему в голову. Сейчас в сотый раз начнёт рассказывать, как в одна тысяча девятьсот незапамятном году разведывал в Якутии створы для будущей плотины, как его руки привычны к веслу, топору и кайлу. И так далее, и тому подобное. Глядя в хмельные глаза Цейхмистера, боролся с нарастающим гневом. Он убежал, скрылся от ответа за техническими подробностями своих с Тер-Оганяном несогласий, за описанием технических трудностей, возникших при проектировании и возведении Вилюйской плотины.
– Ты пей коньяк! Пригуби, Гамлет! Отличная вещь. Как армянин ты должен ценить… – проговорил Цейхмистер в конце своей слишком длинной речи.
– Я не пью, ты же знаешь.
– Сделай исключение ради отца. Нет-нет! Не вспыхивай, хворост! Экий ты пылкий!
Он всё-таки заставил меня выпить. Пахнущий дубовой бочкой и ванилью напиток обжёг горло, пролился в желудок приятным теплом, окутал голову ледяной свежестью.
– Послушай! Надеюсь, теперь ты способен воспринимать мои слова здраво. Я не случайно упомянул о Вилюйской ГЭС…
– Ты никогда и ни о чём не упоминаешь случайно…
– Не дерзи отцу, а послушай. Я растил тебя, как родного сына из любви к твоей матери, на которую ты очень похож. Никогда не давал тебе пустых или дрянных советов. Благодаря мне ты без пяти минут инженер…
– Короче!
– Ты груб. Что ж, постараюсь отнестись к этому с пониманием. Сам-то я прибыл на створ год спустя, весной тысяча девятьсот пятьдесят девятого года. Но это, как говорится, другая история. Итак, в одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году, когда с расположением створа Вилюйкой ГЭС в целом уже определились. Ранней весной из поселка Мирный на Вилюй отправился не совсем обычный караван. Первым двигался трактор-кусторез. За ним бульдозер. Замыкал колонну тягач с санями. На санях – комплект оборудования для бурения скважины глубиной до ста метров, а также снаряжение, продовольствие и всякая хозяйственная мелочь. Оборудование, продукты, снаряжение – всё выделил трест «Якуталмаз», Алмазники не скупились ведь планируемая к постройке ГЭС была для них очень важна. Отряд комплектовали в Мирном из московских и ленинградских специалистов, любителей, как ты выражаешься, «длинного рубля». Вот только работы по разведке створа плотины, да ещё в условиях Севера – это не работа за кульманом. И не секретарская работа. Всем нам не хватало таёжного опыта…
Цейхмистер указал подбородком на дверь, за которой, как мы оба предполагали, всё ещё находилась Канкасова. Что-то заставило меня подняться с места, проделать путь до двери и выглянуть в приёмную.
– Редко пьёшь, – проговорил мне в спину Цейхмистер. – Надо тренироваться…
Канкасовой в приёмной не оказалось, но эффект присутствия был полный: на спинке стула остался висеть её нарядный жакет. На рабочем столе живописный беспорядок: бумаги, авторучки, блокноты с какими-то записями, в пишущую машинку заправлен лист писчей бумаги.
– Коньяк в подсобке… – кричал мне вслед Цейхмистер.
Я открыл знакомую дверь и в крошечной без окон захламлённой комнате обнаружил девственно пустую бутылку с десятью звёздочками на этикетке.
Цейхмистер прибежал на мой хохот.
– Ах ти! Эта Аннушка! Ну и Анюта! Как корова языком!..
Смешливая гримаса покрыла его лицо тысячью морщинок. Из уголков глаз сочилась влага, но выражение их оставалось серьёзным и… трезвым. Именно в тот момент, в подсобке его приёмной я понял, что Цейхмистер не только чужой, но, в сущности, малознакомый мне человек.
Быстро нашлась другая, менее звёздная, бутылка. Коньяк в ней оказался вкуснее и пьянее. Беседа потекла полноводным Вилюем. Цейхмистер солировал.
– «Якуталмаз» выделил нам сорокалитровую флягу спирта – щедрость по тем временам невиданная. В тайге действовал «сухой закон», и весть о нашем богатстве быстро облетела все окрестности. Нас уважали как людей, которым оказано высшее доверие и выделен «дефицит». Считалось, что в этом отражается важность порученного нам дела. Фляга сослужила добрую службу в установлении административных и хозяйственных контактов. Фигурально выражаясь, именно на запах спирта явился небезызвестный Осип Поводырёв с женой. Как, ты не знаешь Осипа? Впрочем, конечно! Откуда тебе его знать. Так я познакомился с и Архиереевым. Неприличная фамилия, не правда ли? Хе-хе! Сейчас он, наверное, уже очень пожилой человек. Если жив…
Выпитый коньяк действовал на меня усыпляюще. Теперь мой поутихший гнев прорывался редкими протуберанцами.
– Мне нет дела до того, жив он или мёртв, – вяло отозвался я.
– Нет дела? Напрасно. Архиереев устроился в нашу партию официально, с трудовой книжкой, которую я видел собственными глазами. Ценный для нас работник, он имел немалый таёжный опыт. И какой опыт! Он практически всю жизнь провёл в тайге, в местах, как у нас говорят, не столь удалённых, а именно на «Дальстрое».
– Мне нет дела…
– Как это «нет дела»? А не ты ли ворвался сюда час назад с пылающими очами и словом «мерзавец» на устах?..
– Я не называл именно тебя мерзавцем… я не то имел в виду…
– Ты помешал моим занятиям. Я мог бы расценить твоё поведение как оскорбление, но я пытаюсь утолить твою страсть. Послушай же. Мне до сих пор непонятно, кто так мастерски раскочегарил твою ненависть ко мне, но этот неизвестный должен был рассказать тебе и о «Дальстрое»…
Так Цейхмистер в очередной раз повторил слово «Дальстрой».
– Ты в третий раз говоришь мне о каком-то «Дальстрое». Зачем?
– Не третий, а второй. А первый раз ты услышал это слово от кого-то другого.
Цейхмистер вперил в меня свой неестественно трезвый взор. Странное дело, ещё сегодня утром, покидая нашу огромную квартиру на Ленинском проспекте, я был уверен в своей любви и уважении к этому человеку. Именно уважение к нему являлось краеугольным камнем моего бытия. И вот воздушный замок растаял после непродолжительного разговора. С кем?!
Коньячный дурман рассеялся, явив перед моим мысленным взором остренькое с неприметными чертами личико моего мучителя. В русском народе таких лиц тысячи. Они неотличимы одно от другого. Тут же послышался и тихий голос: нейтральные интонации, хорошо поставленная речь, будто зачитывает тезисы съезда милиораторов какой-нибудь отдалённой от Москвы области.
– «Дальстрой» – место ссылки Гамлета Тер-Оганяна, – веско произнёс Цехмистер, и я вздрогнул, услышав собственное имя.
– Да, помнится, он что-то похожее упоминал. Но главное: место ссылки отца было удалено от места ссылки матери и потому они потеряли друг друга из вида.
– Не только это. Гамлет Тер-Оганян не был реабилитирован.
Вот! Он опять произнёс моё имя.
– Но почему?!! Разве это справедливо?!! Разве по закону?!! Разве по-людски?!! – вспылил я.
– О человеческой или, как ты выразился, людской справедливости у нас не принято говорить. У нас есть только Партийная справедливость, а Партия всегда права.
Слава «партийная» и «партия» Цейхмистер произнёс с особым нажимом, и мой пыл мгновенно, в который уже раз за этот день, угас.
– Но по-людски можно… это возможно…
Теперь он смотрел на меня с непонятной жалостью. Почему?!!
– Не горячись. Я объясню. Знаешь ли ты, что такое жизнь при коммунизме?
– Знаю…
– Чисто теоретически. А я при коммунизме пожил. Там, в тайге, разведывая створы будущей Вилюйской ГЭС, мы жили при коммунизме. Каждый работал по мере сил и получал всё необходимое для жизни. До конца апреля нам доставляли необходимое по зимнику, но с таянием снегов в Якутии дороги исчезают. Вскоре от провизии, захваченной из Мирного, в нашем распоряжении остались соль, сахар, мука и крупа. В остальном мы вели натуральное хозяйство. Хозяйственной частью заведовал эвенк Осип Поводырёв. Благодаря ему на нашем столе всегда были свежие мясо и рыба.
Заметив мою обиду и нетерпение, он переменил направление разговора.
– Знаешь ли ты, что такое вечер у костра в кругу верных товарищей? Нет, не говори мне о туристических прогулках по Крымским горам. Я о другом. В дикой тайге, где нет спасательных команд и поликлиник, наше благополучие, успешная работа и сами жизни находились в прямой зависимости от товарищеской взаимовыручки, от честности и порядочности, от готовности прийти на помощь друг другу. В 1958 году на Берегах Вилюя родилась своеобразная общность, коммуна. Это больше, чем родственная связь. Крепче, чем дружба. Мы обходились без телевидения и радио, без газет и книг. Вечерами, располагаясь у палаток, вокруг костра, мы рассказывали разные истории, и, заметь, как потом оказалось, среди нас не было стукачей. Даже Архиереев…
– Да что такое этот Архиереев?!! В который уже раз ты говоришь о нём и ни слова о моём отце!
– Архиереев закончил службу на «Дальстрое» в звании капитана, а это большой начальник. Там не было зон и колючей проволоки, потому что бежать особенно некуда. Но конвой всё-таки был. Архиереев командовал конвоем. Теперь понимаешь?
Я притих, ожидая продолжения. Цейхмистер же выдержал паузу ровно по Станиславскому. Наверное, ему доставляло удовольствие смотреть в мои воспалённые глаза. Ещё сегодня утром я был уверен не только в его безусловной любви ко мне, я и сам, как мне казалось, любил его всей душой. И вот обаяние наших взаимных чувств разрушилось под ударами нескольких, возможно, не вполне искренних фраз. Так я променял свою любовь к Цейхмистеру на чувство вины перед совершенно незнакомым человеком, с которым у меня нет общего прошлого и не будет общего будущего, а есть только имя и фамилия: Гамлет Тер-Оганян.
Наконец, Цейхмистер снова заговорил:
– В один из вечеров мы решили отметить успешную проходку очередной скважины. Ты не знаешь, для чего бурят скважины при разведке створов плотин?
Могут ли вежливость и обходительность компенсировать внезапную нелюбовь? Возможно. На некоторое время. Вот я и решил быть с Цейхмистером вежливым и обходительным, делая вид, будто поглощаю хорошо известную мне информацию. Цейхмистер же минут пятнадцать разглагольствовал исключительно об особенностях геологических изысканий при проектировании и строительстве различных объектов, в том числе и гидростанций прежде, чем вернуться к основной теме.
– Содержимое заветной канистры несколько поубавилось. Заметь: спирт водой мы не разводили. Выпили. Кто-то запел нашу любимую песню «Река Вилюй течет», а потом Архиереев, выпивший больше других, завел разговоры на запретную в общем-то тему…
Я сидел напротив Цейхмистера, натянутый, как струна. Молчать! Не прерывать и, тем более, не возражать! Тогда он скажет всё. Сам скажет, как мой давешний мучитель. И если его рассказ окажется многословным, если он будет изобиловать подробностями мученической жизни моего отца, я обязан стерпеть. А потом…
– Архиереев рассказал нам множество подробностей, в правдивость которых здесь и сейчас в благоустроенном московском кабинете за бокалом хорошего коньяка трудно будет поверить, но там, в тайге, когда слышишь голос Вилюя, шумящего на перекатах, всё воспринимается иначе. Архиереев рассказывал историю строительства трассы Якутск – Колыма, участка до Усть-Неры, последних 1042 километров, которые строили заключённые. Собственно, это несколько историй. Например, такая история, о кладе. Один из строителей каким-то образом утаил несколько килограмм добытого им лично золота. Золото он спрятал и будто бы даже назвал кому-то координаты клада. Хорошая байка для кладоискателей, правда? Архиереев плёл эти байки с дальним прицелом, ведь в нашем отряде было несколько геологов из Амакинской экспедиции. Такие ребята найдут тебе и иголку в стоге сена. Конечно же, они заинтересовались, насели на Архиереева, а тот в отказ. Дескать, сам координаты клада не знаю, но знаю имя человека, которому расстрелянный зэк их назвал…
Голос Цейхмистера гудел. От геологических баек у костра он перешёл к разговору о моей матери, о нашем возвращении из ссылки, о той самой пощёчине в Елисеевском гастрономе, где папаша нашей Аннушки заведовал отделом мясной кулинарии. Я уже предвкушал дальнейший, путаный с многочисленными и многословными отступлениями рассказ о нашей дальнейшей жизни от пощёчины до настоящего момента. Борясь с навалившейся дремотой, я уговаривал себя не горячиться, но ясно и толково формулировать вопросы, касающиеся судьбы моего отца – Гамлета Тер-Оганяна.
– Не горячись. – Цейхмистер, как обычно, читал мои мысли. – Я о судьбе Гамлета Тер-Оганяна и толкую!
Вот! Опять моё имя слетело с этих ядовитых уст.
– Я назвал не твоё имя, но имя человека, с которым ты себя отождествляешь, твоего биологического отца.
И тогда я всё-таки сорвался:
– «Биологический отец»! Какое гадкое выражение!
– Пусть так, но я твой настоящий отец, твой воспитатель и ты обязан мне верить. Рассказывая о строительстве трассы Колыма, Архиереев несколько раз упомянул твоё имя.
– Моё?!!
Цейхмистер молчал. Читая по моему лицу, он улыбался. Его улыбка ширилась.
– Он так и сказал: «Гамлет Тер-Оганян», – проговорил он наконец.
Цейхмистер едва ли не смеялся в голос. Его потешало моё изумление!
– Не горячись, мой мальчик! – отсмеявшись, повторил он. – Архиереев упомянул имя твоего отца в тот момент, когда рассказывал о кладе, безвестно похороненном на обочине трассы Колыма в 1949 году. Якобы хозяин клада назвал его место расположения только Гамлету Тер-Оганяну и больше никому.
– Мой отец знает, где клад!!! Сколько же там может быть золота?
– Что-то около пяти килограмм. Кажется, так сказал Архиереев.
– Кажется? Такие вещи надо знать наверняка!
Цейхмистер протянул через стол руку, словно хотел растрепать мою причёску. Он часто так делал, когда я был ребёнком, и я любил этот его жест. Но теперь он показался мне чрезмерно фамильярным. Цейхмистер мне не отец и не имеет права… Меня раздражало в нём всё, и более остального – фальшь его улыбки, которая теперь казалась печальной.
– Мне до тебя не дотянуться, – проговорил он. – А килограммы злата мы обсуждали в 1958 году. Столько воды с тех пор утекло… четырнадцать лет! Однако Архиерееву может быть известна судьба твоего отца, раз уж он его упоминал.
– Адрес! Ты дашь мне его адрес, если только ты не последний мерзавец! Потому что если б это было не так, то ты сам поинтересовался бы судьбой моего отца!
– Не последний, – эхом отозвался он. – Но адрес мне не известен. Возможно, он всё ещё живёт в посёлке Ч., а может быть, и уехал куда-то…
– Узнай. Помоги мне. Ты же всё можешь! Позвони куда следует. Ты же знаешь, как заставить этого Архиереева рассказать мне всё…
– Именно! Мне многое под силу, потому что я – мерзавец.
– Мерзавец ли тот, кто даёт доверчивым людям советы не поступать в ущерб себе? Мерзавец ли тот, кто, совершив дурное, не пытается списать вину на другого? Мерзавец ли тот, кто, будучи наделён незаурядным умом, не использует его для обмана простаков из корысти? Вот ты считаешь меня мерзавцем, а я всего этого никогда не делал…
– Товарищ Цейхмистер!.. Отец!..
– Хочешь совет? Хочешь найти Гамлета Тер-Оганяна?
– Да!
– Вот мой совет: поезжай в Ч. Уверен, Архиереев всё ещё там. Куда ему деваться? Почему уверен – не спрашивай. Поезжай как частное лицо. Туристическая поездка, экскурсия, что угодно! Разговаривай без высокомерия. Иной раз не грех и подольститься. Так больше узнаешь. А официальные запросы ни к чему не приведут. Думаешь, мы не пытались? На все запросы ответ один: в списках реабилитированных не значится. В таком случае не грех использовать и неофициальные источники, но времена оттепели миновали. Теперь о репрессиях говорить не принято. Это не только неприлично. Это опасно, понимаешь?
– Конечно! Его и не может быть в списках реабилитированных! Зачем ему реабилитация, если он невиновен?
Моя горячность несколько охладилась, натолкнувшись на внимательный взгляд собеседника. Цейхмистер смотрел на меня с каким-то непонятным выражением. Ирония? Удивление? Сарказм? Что-то ещё более обидное? Стараясь держаться по возможности хладнокровно, я продолжал:
– Человеку, имеющему в своём распоряжении столько золота, не нужна реабилитация. Как ты не понимаешь, при помощи золота можно решить любые проблемы и жить прекрасно в любом уголке ойкумены! Если б выбирать выпало мне, то я выбрал бы для жизни места, где больше свободы. Понимаешь? Больше свободы там, где меньше людей. Нет. Ты пока не можешь меня понять.
– Я не понимаю?
Цейхмистер отвернулся, наклонил голову, чтобы я не мог видеть выражение его лица. Неужели опять смеется? Но вот он поднял голову. Теперь его лицо напоминает маску какого-то мифологического существа, уроженца мест, где много свободы. Пожалуй, он даже красив. Внезапно я вспомнил о матери. Как-то она отнесётся к моим планам?
– Поезжай, сынок, – вот мой совет. Возьми билет до Мирного, а дальше тебя, наверное, довезёт автобус. А вот я от Мирного до того места, где в последствии возник Ч., добирался на вездеходе, а впереди шёл трактор-кусторез. Теперь цивилизация проникла и в те места, что несколько облегчит твои поиски. Запомни: рассказывать историю о реабилитации твоей матери и исчезновении Гамлета Тер-Оганяна где попало не следует. Заметь, выйдя за меня замуж, мать поменяла фамилию и стала Цейхмистер. Могу дать тебе рекомендацию к моему другу Байбакову. Возможно, он ещё работает в Ч.
– К другу? Не стоит!..
Я вскочил. Цейхмистер говорил что-то ещё, но я уже не слушал его. Взять билет до Мирного. Билетные кассы есть неподалёку у станции метро «Аэропорт». А если билетов не окажется… Деньги! Я принялся шарить по карманам. В общей сложности наскрёб около трёх рублей. Какая оплошность – выйти из дому без денег! А ведь мы с Канкасовой собирались ужинать в ресторане. Поход в ресторан в обществе Канкасовой никак не может обойтись дешевле пятёрки. Проницательный Цейхмистер тут же выложил на стол несколько красненьких купюр. Я схватил их, не пересчитывая. Деньги – всего лишь раскрашенная бумага, но сколько возможностей они открывают перед тем, кто ими располагает! Новые намерения, новые планы, свежая струя в жизни – всё это всего лишь раскрашенная бумага. И снова я не сдержался. Восторг вырвался из моей груди криком:
– Канкасова забыла! Как хорошо!
Цейхмистер расхохотался, но меня это уже не волновало. Я выскочил из кабинета и тут же оказался в объятиях Канкасовой. Её дыхание пахло коньяком, а грудь казалась опьяняюще мягкой.
– Не волнуйся, dear Hamlet![36] – шептала она. – Сейчас отправим за билетами курьера, а если билетов в кассе не окажется, я просто попрошу папу… Ты обещал ресторан. Пойдём в «Арбат»? Нет, пожалуй лучше в «Арагви». Там можно занять отдельный кабинет. А твоя поездка – is a wonderful undertaking[37]. Родственные чувства – it’s good[38], но на свете нет ничего интересней золота.
Билетов в кассе действительно не оказалось. Пришлось подключать отца Канкасовой. Эту миссию принял на себя сам Цейхмистер лично.
Моя мать приняла самое деятельное участие в моей подготовке к поездке на дальний Север: тёплое бельё, консервы, шоколад, всё тот же коньяк для меня и для Анны. Цейхмистер уверял, будто в окрестностях Ч. даже в июне может идти снег, и настоятельно рекомендовал вернуться в Москву до наступления августа. К концу мая, когда все наши вещи были упакованы, выяснилось, что вся эта подготовка, проходившая под знаменем нарочитого коллективного энтузиазма, оказалась блефом. В конце концов добрая воля моей матери разбилась об её собственнические чувства, и она сообщила мне и Цейхмистеру, что никуда меня не пустит. Дескать, поиграли – и хватит. И Цейхмистер её поддержал, нанеся тем самым мне ещё один внезапный удар.
Евгений Викторович Канкасов свою единственную дочь в Якутию тоже не отпустил. Таким образом, я бежал из квартиры на Ленинском проспекте в аэропорт Шереметьево тайком, как вор. Там я торжественно внёс украденную свободу на борт воздушного судна.
Якутия поразила меня необычайной удушливой жарой. Я не взял с собой летней одежды, недальновидно отдав предпочтение вещам из плотных тканей, ведь ехал-то я на СЕВЕР! Пришлось, презрев московские привычки, пополнять гардероб в местной галантерее. Брезентовые брюки, простая рубаха в контрастную клетку, невероятная майка из скользкого трикотажа, именуемая в народе «алкоголичкой» – вся нехитрая экипировка обошлась мне баснословно маленьких денег. Самая же дорогая вещь моего вновь приобретённого гардероба, довольно нелепая шляпа под вуалью накомарника, скорее всего, понравилась бы Канкасовой, любившей экзотические аксессуары. Наскоро переодевшись, я, как какой-нибудь пресмыкающийся мадагаскарский хамелеон, вполне слился с местным ландшафтом.
Вечером я вышел прогуляться на одну из центральных, как мне показалось, улиц городка. Я классифицировал улицу как центральную по простому признаку: застроенная в основном двух– и одноэтажными деревянными домами барачного типа, она буквально пронзала городок насквозь, от одной окраины до другой. К ней, прямой, как копьё аборигена, примыкали боковые улицы, извилистые и хаотично застроенные самыми разными домами, среди которых попадались самые настоящие лачуги. Я прогуливался по пыльной обочине вдоль зарослей бурьяна, из-за которых выглядывали пыльные оконца дощатых двухэтажных бараков. Солнце пекло нещадно, и я зашел в тень одного из домов – терпеть не могу курить на солнцепёке. Так я стоял, покуривая и размышляя о том, в котором часу лучше отправиться на переговорный пункт. Разговор с Москвой мне необходим, но с кем лучше заказать переговоры, с Анной или с матерью? Ах, мама! Она, наверное, тяжело переживает разлуку, и муж вряд ли в состоянии её утешить. Да, я больше не считал Цейхмистера отцом. Муж матери – да. Отец, человек вырастивший меня, вложивший в меня душу, силы, знания, талант – нет. Мать я жалел, но простить – нет, пока не получалось. Другое дело, Канкасова. От неё я сбежал, не позволив себя даже проводить. Если позвоню ей, в ответ получу ураган упрёков, возможно, истерику. Не позвонить матери – ещё более жестоко, чем не проститься с Анной. Пусть Гертруда Оганесовна теперь носит фамилию Цейхмистера, но я-то всё ещё Тер-Оганян. Я сын своего отца и обязан испытывать почтение к женщине меня родившей. Итак, решено. На переговорном пункте заказываю разговор с квартирой Цейхмистера. Москва, Ленинский проспект, дом 13. Тьфу ты, чёрт! Несчастливое число! И мысли мои несчастливые, нечистые, как пыльный бурьян на обочинах главной улицы городишки Ч. Чёрт! Чёрт! Ах, зачем аборигены не назвали свой город в честь гоголевского персонажа.
– Местного чёрта зовут Бай Баянай, – проговорил небесный глас, впрочем, довольно тихий. – А о Гоголе местные эвенки и слыхом не слыхивали.
– Как? – Задрав голову, я уставился на окно во втором этаже барака.
Оттуда на меня смотрел незнакомый субъект в очках, на первый взгляд вполне респектабельного вида.
– Кто вы? – растерянно спросил я.
– Уж точно не Уордах Кюрюс Джесегей[39], – усмехнулся незнакомец. – А вы что подумали?
– А?.. Кто это? У нас не принято разговаривать с незнакомцами.
– Москвич? А зачем так вырядился?
– Я думал, в Якутии холодно, и не взял летних вещей. А тут жарко. Так как же вас…
– Георгий. Местный ветеринарный врач, – представился наконец незнакомец в очках.
Я продолжал стоять в неудобной позе с задранной головой, пытаясь получше рассмотреть собеседника, но видел только блестящую, желтого металла цепь в распахнутом вороте сорочки, очки с тонированными стёклами и улыбочку под ними.
– В жару на Патриарших прудах он разговорился с незнакомцем, а потом сами знаете, что случилось. Э, да что же вы просели? У нас в Ч. нет трамваев. У нас другие достопримечательности, – проговорил Георгий.
– Вы читали Булгакова?
– Ну. И Булгакова тоже. А что вы так удивились? Думаете, мы тут тёмная деревенщина в глуши?
Сказав так, Георгий перелез через подоконник. Обняв коленями водосточную трубу и проворно перебирая руками, он спустился в заросли бурьяна. Его движения были так ловки и стремительны, что я невольно на несколько мгновений зажмурил глаза, а когда открыл, ветеринар уже стоял на пыльной обочине рядом со мной.
А мимо по пыльной улице в разных направлениях двигались граждане, жители посёлка имени демократа Чернышевского, бородатые, обутые в опорки люди. По виду и смыслу существования им полагалось бы быть в подпитии или с похмелья, однако все они были кристально трезвы. А эти женщины с обветренными лицами. Далеко не каждой из них идут платья. Рабочая спецовка гармонично дополняет образ большинства жительниц Ч. Беленькие ситцевые косынки – обычная деталь их убранства. Впрочем, какое там убранство! Местные женщины больше похожи на персонажей советских плакатов 40–50‑х годов: работницы фабрик, колхозницы, каменщицы, крановщицы с крупными чертами лица и топорными фигурами. Конечно, атрибутика устаревших плакатов в Ч. неполна. Нет популярных мастерков, серпов и прочих молотов. Нет на плакатах ни геологов, ни градостроителей. Кстати, и на улицах городка я не заметил ни одной женщины-геолога в брезенте и накомарнике. В моём воображении существовал образ геологической дамы, которая курит дешевый табак, не пользуется косметикой и несет на некрасивом лице печать высшего естественнонаучного образования. Подобных женщин я в избытке навидался в коридорах и бюро института «Гидропроект», да и в родном МГУ таких хватает. Женщины же посёлка Ч. красят губы, подводят глаза и завивают волосы. Какая пошлость, при том, что одеты они в самые тривиальные ситцы, сатины кирзу и брезент. О да, среди них встречаются и хорошенькие. Открытость лиц, естественность подкупают, но кто скажет мне, где лежит граница милой естественной простоты и раздражающей, грубой пролетарской простоватости?
– Прикурить найдётся? – внезапно спросил Георгий.
– Да. Пожалуйста.
Я протянул ему пачку «Явы» и, предвосхищая дальнейшие просьбы, спички.
– Эх, сигареты! «Ява». Московские…
Я удивился, услышав в его тоне разочарование.
– Да. Как вы догадались?
– Ну-у-у… Догадался как-то.
Я думал, он отвалит, получив желаемое, но странный паренёк продолжал топтаться около меня – провинциальное навязчивое любопытство, к которому я пока не привык, немного раздражало. Каким-то образом он опознал во мне приезжего, угадал москвича. Отсюда и интерес. Равняясь на местные обычаи, я с той же бесцеремонностью рассматривал его. Парень примерно моих лет. Очки в модной оправе, одежда несоветского пошива, скорее всего куплена на чеки, что и неудивительно. Огромные северные заработки, достаток, обеспечиваемый Советским государством в качестве компенсации за лишения жизни на отшибе, в ужасном климате. Я с сочувственным интересом смотрел на парня, а тот выпускал дым из ноздрей, что делало его похожим на Змея Горыныча. Он вообще казался забавным, если не сказать больше – смешным.
– Вы кого-то ищете? По личному делу приехали или в командировку?
Снова провинциальность? Какое, спрашивается, ему дело? Скорее всего, это просто случайный интерес праздношатающегося в выходной день парня, которого следовало бы послать подальше. Но мне хотелось оставаться вежливым.
– А вы сами-то местный?
– Ну.
– Если вы из этого города, то могли бы быть мне полезным.
– А зачем мне это надо, быть полезным?
Сказав так, он вытащил из кармана собственную, почти полную, пачку сигарет марки «Мальборо» и стальную, с роскошной гравировкой, зажигалку. Закуривал долго, смакуя каждую затяжку. Так закуривал артист кино Николай Олялин в фильме о разведчиках. «Обратной дороги нет» – кажется, так этот фильм называется. Понаблюдав за ним пяток минут, я решил перейти в наступление.
– Не слишком-то вы отзывчивы. Разве в ваших краях не принято помогать приезжим?
– А отвечать вопросом на вопрос вежливо? – парировал он.
Пришлось отступить. Тем более что я действительно нуждался в его помощи.
– Честно? Ищу. Да.
– Кого?
– Подождите. Тут у меня записано… – Я извлёк из заднего кармана портмоне, а из него листок в клетку. – Тут всё подробно записано. Мне надо искать человека с неприличной такой фамилией…
Ветеринар мгновенно выдал несколько вариантов один неприличней другого. Сам смеялся над своими скабрезностями, делая вид, будто не замечает моего недовольства. Лист с неровным краем трепетал в моей руке. Канкасова вырвала страницу из своего рабочего блокнота, в который вписывала «тезисы» к моей поездке. Мы оба уткнулись взглядами в записку. Почерк у Канкасовой немного разболтанный, но в целом довольно разборчивый. Текст изобилует англицизмами. Мой новый знакомец-ветеринар покряхтывал, таращась на латинские буквы и до поры до времени молчал.
– Ах, вот и фамилия! Архиереев! Как вам?
– Да никак. – Он отступил. Любопытствующая мина сменилась на его лице миной неискреннего равнодушия. – Мне некогда. Много всяких дел. Важных.
– Вы не знаете этого человека?
– Я не обязан всех знать. Мне надо ехать. Бежать. Торопиться. Поступил срочный вызов.
– У кого-то заболела собачка?
– Нет. Поступил вызов из совхоза. Надо зуб у коровы выдернуть.
– У коров болят зубы?
– Ещё как болят! Прощайте.
Он исчез в пыльном облаке проезжавшего мимо грузовика. Я остался стоять на краю улицы, размышляя о возможных дальнейших действиях.
Переговорный пункт – это в обязательном порядке. Последний раз звонил в Москву сразу по прилёту в Мирный, то есть три дня назад. Мама, наверное, волнуется. Да и Анна… Анне тоже стоит позвонить. Но как найти в таком небольшом городе человека? Должен же здесь существовать адресный стол. Или сразу обратиться в милицию?
Снова и снова мысли мои возвращались к ветеринарному врачу по имени Георгий. Зачем вылезать из окна второго этажа, если можно пройти обычным путём по лестнице через подъезд? Зачем курить мою «Яву», если в собственном кармане имеется «Мальборо»? Почему фамилия Архиереев даже не произнесённая вслух, а всего лишь написанная на тетрадном листке, вызывает такой испуг? Я шагал по пыльной улице, пытаясь распутать колтун своих перепутанных мыслей. Наверное, всё дело в смене климата и часовых поясов. Я ещё не успел акклиматизироваться, вот мысли и путаются.
Размышляя таким образом, я зачем-то перешёл через улицу, где и наткнулся на газетный киоск, окошко которого было открыто. Возможно, киоскёрше – скорее всего, это женщина – что-что известно о жителях городка. Женщины весьма любопытны и, как правило, знают всё и обо всех. Вот и эта киоскёрша знает местных жителей, ведь многие из них покупают здесь газеты. По счастью, покидая своё временное жилище – снятую мной комнату в одном из одинаковых бараков – я захватил с собой одну из навязанных мне Канкасовой шоколадок производства фабрики «Рот Фронт». Засовывая шоколад в мой багаж, Анна утверждала, что ничего нет вкуснее московского шоколада и он вполне может сыграть роль своего рода валюты для расчёта с якутскими «аборигенами» за разного рода мелкие услуги. Отправляясь на ознакомительную прогулку, я сунул шоколад в карман ветровки. Заботы Канкасовой не пропали напрасно – будет чем отблагодарить киоскёршу. Вероятно, эта какая-нибудь стареющая фея с седеющей косой вокруг головы и в цветастом ситцевом платье. А может быть, её головка покрыта выцветшей ситцевой косынкой, как у большинства жительниц Ч.
Каково же было моё удивление, когда я увидел в амбразуре узкого оконца хитро прищуренные глаза под лохматыми бровями и щербатую ухмылку под хищными котовьими усами.
– Позвольте представиться… – Киоскёр назвал свою фамилию довольно невнятно. Я хотел переспросить, но он продолжал: – Я работник местной Союзпечати. А вы, судя по всему, издалека. Командировочный? Ленинград или Москва?
Незатейливое обращение и заданный в лоб вопрос совершенно не вязались с внешностью заправского хитреца. Какое дело «работнику местной Союзпечати» до того, откуда я прибыл, ведь он не женщина с седеющими под выцветшим ситцем косами, которая от нечего делать интересуется чужими делами? Обескураженный, я сунул в окошко киоска свою «валюту». Киоскёр несколько долгих секунд рассматривал шоколадку. Её яркая упаковка контрастировала с монохромными стопками газет, покрывавшими прилавок киоска. В верхнем слое «Правда», «Труд» и «Советский спорт». Под ними полосы каких-то местных газет с незнакомыми мне названиями.
– «Работница» кончилась. Её забрала жена товарища Байбакова. По недосмотру они в этом году не подписались. Но есть ещё «Огонёк» и «Крестьянка». Я слышал, что в Москве таких журналов запросто не купить. Только по подписке. А у нас вот можно. Климат тяжёлый, но у каждого климата свои преимущества.
– Откуда вам известно, что я москвич?
– Вы – москвич. Это бесспорно.
– Как вы догадались?
– Всем известная кондитерская фабрика «Рот Фронт» находится в Москве. Вы на нашу ГЭС, товарищ? В командировку или стажируетесь?
– Ни то и ни другое…
– Неужели турист? С развлекательно-познавательной целью?
– Вроде того…
Выражение его лица неуловимо изменилось, утратив лукавую веселость. Он отодвинулся от оконца в сумрачную глубину киоска. Шоколадка с кипы газет молниеносно исчезла.
– Туристов в наших местах не любят, – пояснил он. – Наши места не для туристов. Тайга, знаете ли. В наших местах неподготовленный человек не выживет и суток, поэтому не советую покидать посёлок без опытного проводника, который…
Речь киоскёра прервало появление женщины. В соответствии с местной модой, она была одета в брезентовый комбинезон поверх рубашки мужского кроя и ситцевую светлую косынку, через левое плечо перекинута брезентовая сумка со множеством пряжек и застёжек. Женщина соскочила с седла велосипеда у киоска. Взгляд её глубоких черных, как ягоды шелковицы, глаз остановился на мне. На бледном лице выделялись пятна больших рыжих веснушек. Из-под косынки выбилась белёсая прядь. Темноглазая беляночка с округлым крупом и плоской грудью, она показалась мне чудовищно некрасивой и вместе с тем она словно гордилась своей некрасивостью, глядела прямо, с некоторым даже высокомерием. На застиранном ситце её рубашки с левой стороны вызывающе алел новенький комсомольский значок. Профиль Ильича на фоне развевающегося алого стяга – привычный глазу атрибут советского человека, копеечной цены доступное любому «украшение» чрезвычайно шло женщине. Пожалуй, при данных обстоятельствах и бриллиантовая брошь не выглядела бы столь выигрышно. Мы играли в гляделки несколько бесконечно долгих секунд. Я смотрел на женщину, пытаясь зачем-то угадать, сколько же на самом деле ей лет. Если носит комсомольский значок, значит, не более двадцати семи. Однако я желал знать точнее. Двадцать? Двадцать три? Двадцать пять? С дурнушками так всегда. Нипочём не угадаешь, сколько дурнушке лет.
Женщина тоже рассматривала меня, как придирчивый, привыкший к изобилию покупатель, рассматривает товар в галантерейном магазине. Впрочем, взглянув на «ценник» – я держал в руке московскую пачку «Явы», собираясь снова закурить – она смутилась, поняв, что вожделенное ей «не по карману».
– А вот и наша вечная комсомолка. Знакомьтесь: это Изольда Лотис, – донеслось из киоска.
– Командировочный. Москва или Ленинград. Навидались мы таких, – пробормотала Изольда Лотис, не скрывая разочарования.
– Добрый день! – со всей мыслимой галантностью произнёс я и даже изобразил некое подобие мушкетёрского поклона.
Почему-то захотелось сделать женщине приятное. Наверное, такая вот некрасивая нечасто получает знаки внимания со стороны мужчин.
– Москва, – кивнула она.
– Ты со смены или? – спросил киоскёр.
– Или, – ответила Изольда. – Капитан, дай журнальчик на ночь почитать.
В оконце киоска тотчас показался свёрнутый в трубочку свежий номер «Огонька», который Изольда обменяла не на деньги, а почему-то на спичечный коробок, обмотанный синей изолентой. Странная плата исчезла так же молниеносно, как моя шоколадка. Женщина схватила журнал и стала засовывать в сумку. Ей долго не удавалось справиться с застёжками – и «рога» велосипеда приходилось удерживать, и мой пристальный насмешливый взгляд выносить. Руки её заметно дрожали, на лбу выступила обильная испарина, и струйки жгучего пота попадали в глаза, и она утирала их уголком косынки. Трогательный жест. Не знаю, почему, но я, кажется, разулыбался. Канкасова часто говорит о «ямочках на щёчках», которые появляются, когда я улыбаюсь. Дескать, эти ямочки делают меня неотразимым. Глупость, казалось бы, но женщины действительно млеют от моих улыбок. Вот и Изольда Лотис, кажется, пала жертвой моего обаяния. Она оставила свои упражнения с журналом и пряжками. На щеках и лбу её выступил очаровательный румянец.
– Ненавижу жару… ненавижу… – пробормотала она, а мне внезапно почудилось, что я уже видел её где-то, и встречались мы совсем недавно. Возможно, в галантерее?
– Позвольте, я помогу…
Она отшатнулась. Дикарка! Я рассмеялся. Расстёгивая её сумку, засовывая в неё плотную трубку «Огонька», я пару раз нечаянно коснулся локтем мягкой груди. Канкасова! Вот у кого такая же мягкая грудь. Почувствовав внезапную и чувствительную тоску по далёкой Канкасовой, я неловко дёрнул сумку, чем и вызвал порхание сиреневых мотыльков. Вот они взмыли в воздух, а вот и рассыпались в пыли у нас под ногами живописной россыпью конфетных фантиков. Четвертные! Сколько же их?!! Я пересчитал деньги. Получилось около пятисот рублей, навскидку. Крупная сумма! Заметив мой интерес, женщина покраснела ещё больше. Я помог ей собрать деньги и присоединить их к журналу.
– Мне надо на переговорный пункт. Поговорить с мамой, – проговорил я. – Поэтому проводить вас сегодня не получится.
– Проводить? Меня?
Она вспыхнула, а я забавлялся, наблюдая за её борьбой с собственным смущением.
– Вы приехали на Север по делу? – отдышавшись, произнесла она.
– Да. Ищу отца. Точнее, его следы. Где-то в Ч. должен жить человек, имеющий сведения о нём. Но как найти этого человека, если в Ч. нет даже адресного стола? Может быть, на переговорном пункте знают, как вы думаете?
– Зачем переговорный пункт? Капитан всех знает.
– Так точно. Знаю каждого, являясь в буквальном смысле одним из основателей Ч., – отозвались из оконца киоска.
Мы оба, как по команде, уставились в нащуренные из-под кустистых бровей хитрющие глаза.
– Тогда скажи ему, – проговорила Изольда. – Я бы и сама помогла, но мне на смену. Я работаю сутки-трое, – пояснила она, оборачиваясь ко мне. – И сегодня как раз моя смена.
– А вот в этой ситуации я бы на смену не торопился. Ты посмотри, какой видный парень! Красавец! Косая сажень в плечах. Но не только в этом дело. Бородатых здоровяков в Ч. хватает, но этот, сразу видно, образованный. Может быть, даже знает иностранные языки. Тебе уж на четвёртый десяток давно перевалило. Красотой ты не вышла. Всей-то и корысти – северная зарплата. Однако женщина не только красотой, но и зарплатой может быть привлекательна. Женщина хороша своей обходительностью. Проводи гостя до переговорного пункта, а там…
Как назло, я снова забыл названную мне Цейхмистером странную фамилию. Пришлось искать по карманам блокнот, второпях листать страницы.
– Опять забыл!.. У меня записано!.. – пробормотал я. Вот!..
Прислонив велосипед к киоску, женщина приблизилась, чтобы лучше видеть страницы блокнота. Тут как раз и нужная нашлась.
– Архиереев… – прочитали мы хором.
– Действительно, неприличная какая-то фамилия, – пробормотал я.
– Сложная, – кивнула женщина. – Капитан, это ты. Это тебя москвич ищет. Другого Архиереева в Ч. нет. Ну всё! Пока! Мне на смену!
Она вскочила на велосипед. Взгляд её торжествующе сиял, как у победительницы, как у чемпионки, взошедшей на пьедестал олимпийских состязаний. Где же я мог видеть этот ясный, твёрдый, торжествующий взгляд? На миг мне показалось: вот сейчас расцелует, но она просто укатила по пыльной дороге, исчезла в знойном мареве.
– Вы Архиереев? – Я решительно приблизился к окошку киоска.
– Вот так наша Изольда. Годная невеста, правда? – ответил Архиереев нарочно невпопад.
– Я Тер-Оганян.
Усатая улыбка старого киоскёра померкла.
– Прекрасно! – из последних сил стараясь казаться бодрым, произнёс он и ещё раз повторил:
– Тер-Оганян – это прекрасно!
– Цейхмистер… товарищ Цейхмистер… Клавдий Васильевич сказала мне, что вам известна судьба моего отца. Это очень важно. Я за этим и приехал из Москвы. Специально, чтобы повидать вас.
Архиереев сдулся: усы обвисли, плечи опустились, взгляд сделался рассеянным. Я заметил эту внезапную перемену, но почему-то она меня не насторожила.
– Цейхмистера знаю. Он один из основателей этого городишки, так же как и я. А вот о Тер-Оганяне мне ничего не известно.
– Как же так? Отец… Цейхмистер не мог солгать… Так солгать… Он сам же меня сюда отправил!
– Помню Клавдия Васильевича. Хороший человек. Но что же поделать, видно, он перепутал. Столько лет прошло! А вы понравились Изольде. Как она вам?
– Изольда? Да ничего. Комсомолка.
– Значок она носит просто для красоты, как брошь. Гордится до сих пор, что в комсомол приняли, хоть и не комсомольского возраста. Изольде нашей тридцать пять, а всё ещё не замужем, потому что женихов достойных нет в нашей глухомани, а она разборчивая.
– Как же быть с моим отцом? Гамлет Тер-Оганян. «Дальстрой». Не припоминаете?
– По профессии энергетик. Закончила вуз заочно. Работает сменной дежурной на станции. Работа ответственная. Знаете, какие у них там зарплаты?
– Нет… да… мне не интересно…
– Четыреста рублей! Это с учётом северной надбавки. Хорошая невеста.
– Странно! Она шла на работу и несла с собой зарплату. Обычно бывает наоборот… вернёмся же к нашему вопросу…
– Цейхмистер… Клавдий Васильевич сказал мне, что вы располагаете сведениями о моём отце, Гамлете Тер-Оганяне. Он даже пересказал вашу историю. Припомните! Тысяча девятьсот пятьдесят девятый год. Палаточный лагерь на берегу Вилюя. Собрание в первом бараке, когда вы вместе выбирали название для этого городка. А потом была вечеринка. Припомните, у вас была сорокалитровая канистра спирта.
– Как же! Как же! Канистру помню. Но в те времена в этих местах правил сухой закон.
– Вы выпили, разговорились.
– Всё помню. Тер-Оганяна не помню.
– Я Тер-Оганян!
– Похож… Ну, в смысле, тоже армянин. Явно не Цейхмистера сынок.
– Вот и я о том же!
Допрашивая Архиереева, в запале мне удалось засунуть в оконце киоска не только голову, но и плечи. Таким образом киоскёр начисто лишился возможности отгородиться от меня, захлопнув оконце киоска. Вблизи прищуренные глаза собеседника, его усы и брови больше не казались мне приятными. Кулаки мои чесались. Схватить бы его за полы куртёнки, тряхнуть пару раз – сразу всё вспомнится, и «Дальстрой», и Гамлет Тер-Оганян.
Мою не успевшую толком разогреться пылкость остудила одна подробность или, как сказала бы Канкасова, nuans. На левом запястье моего неприятного собеседника обнаружились часы – странный механизм в корпусе из желтого металла с сияющими цифрами на синем циферблате. Неужто золотые? Я присмотрелся и прочитал на кожаном ремешке часов «Without freedom, life is suffering»[40], а на циферблате изящным шрифтом начертанное наименование торговой марки Hamilton Automatic. Точно такие часы я видел у друга товарища Канкасова – дипломатического работника, несколько лет прожившего в одной из капиталистических стран. Заместив мой интерес, Архиереев то и дело, и будто в смущении, посматривал то на часы, то на меня. А я, горячась, готовый в любую минуту перейти к угрозам, всё уговаривал его, поминая фамилии всех известных мне московских начальников. Не обошлось и без упоминания товарища Канкасова, и его друга – дипломатического работника, а это уж совсем напрасно. Насмешливое выражение сменилось в лице Архиереева настороженным – и это всё, чего я добился.
– Время семнадцать часов, – проговорил мой собеседник. – Пора закрывать киоск. Посторонись-ка, джан. Надо газеты прибрать.
– Гамлет Тер-Оганян! Бутылку водки за любые сведения! Да что там бутылка! Ящик водки! Коньяка! Всё, что угодно!!! – выпалил я.
– Что?!! Взятка?!!
Мой собеседник рассмеялся. Смеющийся, он показался мне вовсе уж противным. Вцепиться бы в эти усишки, садануть кулаком меж прищуренных глаз или…
– Э! Да какой же ты горячий, Гамлет-джан, – отсмеявшись, проговорил Архиереев. – А рассказать мне ничего. Посторонись-ка! Или милицию вызвать?
Услышав в его голосе угрожающие нотки, я вынужден был предоставить ему возможность закрыть окошко киоска. Невелика беда! Ему всё равно от меня не уйти. Сейчас он закроет оконце киоска, выйдет из него, запрёт дверь на висячий замок – я приметил на двери киоска соответствующие петли – и отправится восвояси, скорее всего, домой, к своей старухе. Что мне мешает последовать за ним? Да я дойду до края света, лишь бы разыскать малейшие следы своего отца.
Впрочем, я уже на краю света. Вот там, над крышами городишки, на склонах сопки растёт невысокий, словно больной, лес. Этот лес простирается на север до самой тундры. Он простирается и на юг, и на запад, и на восток. А мне и невдомёк, что он такое, этот лес, какие угрозы и опасности он таит. Мне неизвестна и тундра, с которой он граничит. Что такое тундра? Каменистая, болотистая равнина, зимой превращающаяся в снежную пустыню?
Размышляя так, мне наконец удалось побороть собственную горячность. Но тут я заметил, что мой несговорчивый собеседник всё ещё не захлопнул оконце, а пишет что-то на полях позавчерашней газеты. Пишет торопливо, но почерк у него аккуратный и вполне разборчивый.
– Вот! – Он сунул газету мне. – Почитай и сразу верни, иначе…
Я выхватил у него газету, на полях которой тут же, незамедлительно прочёл следующие слова: «Дата смерти: 26.09.1949 г. Место захоронения…» Далее указаны географические координаты, широта и долгота, градусы и минуты. Смятенный, я разглядывал газету. Вертел её так и эдак. Обычная районная многотиражка. Новости Мирнинского района, портреты передовиков производства. В подвале статья о концерте художественной самодеятельности в местном пионерском лагере. На последней полосе мелким шрифтом частные объявления о продаже коров и мотоциклов. Ясно соображать мне мешала бившаяся в висках мысль о гибели моего отца, человека, которого я никогда не видел. Несколько недель назад и сам факт его существования не вызывал у меня никаких чувств, зато теперь, вдали от дома, в диком краю, весть о его смерти взволновала меня, лишив возможности мыслить здраво. Подумать только, географические координаты кладбища, будто нельзя указать адрес населённого пункта.
Я обернулся к газетному киоску. Оконце его оказалось закрытым. Киоскёр исчез. Не помня себя, я пустился бежать. Газетой я размахивал, как флагом. И ещё я, кажется, выкрикивал: «Держите Архиереева!» – или нечто подобное. На меня оборачивались. Сочувственно смотрели вслед. Наконец, какой-то подросток с велосипедом посоветовал мне свернуть направо за угол барака. Я последовал совету и сразу же нагнал Архиереева. Немолодой уже человек довольно прытко шагал по пыльной улице. Время от времени он здоровался с редкими прохожими, а с одним из них остановился и заговорил. Я тоже остолбенел, впервые в жизни увидев живого якута, а может, это был эвенк? Одним словом, абориген. Некоторое время я с любопытством рассматривал замшевые штаны, опорки и доху из оленьего меха – это в такую-то жару! – а также рогатого оленя, которого абориген держал за уздечку. Но больше иных подробностей меня поразило седло на спине животного.
– Держи его! Хватай! – прохрипел я.
Олень повернул рогатую голову и уставился на мою грудь. Абориген и Архиереев как ни в чём не бывало продолжали неторопливую беседу.
– Держите его, не то опять убежит, – повторил я приближаясь.
Абориген повернул голову и уставился на меня с тем же таинственно-недоуменным выражением, что и его олень.
– Москвич? Что же вы так кричите? Вас кто-то напугал? – проговорил он на правильном русском языке.
– Вот опять! Как вы догадались, что я москвич? Я же посетил вашу галантерею!..
– Переоделись, чтобы не отличаться от нас? – улыбочка аборигена досадно походила на ухмылку его друга Архиереева. – Не подходите к животному спереди. Оно может лягнуть.
Я отпрянул.
– Гражданин… товарищ… Не знаю вашего отчества… Умоляю задержать этого человека!..
Я бормотал несуразицу, размахивая позавчерашним номером районной многотиражки до тех пор, пока Архиереев с удивительной для его возраста сноровкой не вырвал её у меня из рук. В потной ладони остался лишь небольшой клок бумаги с написанным от руки текстом, который я и предъявил якуту.
– Вот видите? Тут написано…
Гнев изгнал из моей души страх перед рогатым животным. Голос разума снова утих.
Владелец оленя внимательно посмотрел сначала на клочок бумаги, который я ему подсунул, потом на молчаливо улыбающегося Архиереева.
– По таким координатам кладбища не найти. Нужны координаты, выраженные чётко и ясно, вплоть до секунд широты и долготы. А ещё лучше – адрес. Вы хотите узнать адрес? – произнёс якут (или эвенк?).
Его большое лицо стало казаться мне интеллигентным, но картину портили одежда и рогатый четвероногий питомец, которого он держал за уздечку.
– Да! Да!!! Не знаю, как вас… эээ… Ну, не называть же вас просто якутом?
Архиереев рассмеялся.
– Позвольте представить товарищу из Москвы первожителя посёлка Ч. и одного из основателей этого города – Осипа Поводырёва. Кстати, фамилия вполне соответствует роду занятий. Помнишь, я говорил о проводнике? Осип и недорого возьмет. Верно?
Последний вопрос был адресован Осипу.
– Как скажешь, капитан, – тихо пробормотал тот, явно смущенный.
– Проводи нашего москвича до оставленного посёлка Амакинской экспедиции. Мне думается, ему как раз туда надо, – невозмутимо продолжал капитан Архиереев.
Якут церемонно поклонился и проговорил:
– Возвращаясь к вопросу о кладбищах. Дело в том, что между Усть-Нарой и Хандыгой почти нет населённых пунктов, а значит, нет и кладбищ.
– Возражаю! – Архиереев посерьёзнел. – Обочины трассы Якутск – Колыма, особенно на участке между Усть-Нарой и Хандыгой, – сплошное кладбище. Трасса буквально построена на костях.
– Почему же ты, капитан, в таком случае не указал точные координаты до секунд?
– А потому что, его отца, скорее всего, схоронили в братской могиле. Ты не знаешь, как такое бывало, а я знаю! Осенью было дело…
– Ах, и я знаю! По осени человек живёт смеясь, а по весне облизываясь – так говорят люди саха. А этот человек… – Оспин указал на меня. – Тоже знает множество пословиц. Итак, весной заключённые умирали сотнями. Бывало, в день по десять человек. А экскаваторов тогда не было, чтобы могилы рыть. Всё вручную делали…
– Тер-Оганян умер осенью.
– Осень – иное дело. Осенью покойников меньше.
– Крамольные вещи говоришь, Осип, да ещё посреди улицы. Думаешь, дальше Ч. не сошлют?
Оглушенный, я слушал их речи, пожалуй, не понимая и половины. Гнев душил меня. Кулаки мои время от времени сжимались, но я терпел.
С виду Архиерееву не менее семидесяти лет. Впрочем, все, кому больше пятидесяти, включая и мою мать, и самого Цейхмистера, представлялись мне глубокими стариками. На старика невозможно поднять руку, но гневу необходимо дать выход, иначе он разорвёт тело и разум изнутри, как заряд динамита. Пока гнев выскакивал из меня бессвязными воплями, в которых смешались моя тоска по отцу, обида на мать, растущая неприязнь к карьеристу Цейхмистеру. Поминал я и Канкасову, хоть последняя, казалось бы, не имела к делу никакого отношения. В смятении я и не заметил, как рогатое животное подобралось ко мне поближе и огромным шершавым языком слизнуло с моей ладони клок газеты с автографом Архиереева, при этом больно наступив на мою ногу тяжёлым своим копытом. Я вскрикнул от боли, а потом оказался на земле, в пыли, под мохнатым брюхом рогатой скотины. Гнев мой мгновенно сдулся, уступив место пронзительной боли. Мне казалось, будто болит всё тело от макушки до пяток, словно по мне прокатился тягач на гусеничном ходу.
– О! Если б тягач, то ты б сейчас не стонал, – ласково пояснил мне кто-то.
– Мне больно, Господи! – воскликнул я.
– Ты преувеличиваешь. Я не Бог. Скорее наоборот. – В голосе неизвестного послышались знакомые насмешливые нотки.
– Бога поминает, а сам небось комсомолец, – заметил другой голос не без ехидства.
– Не комсомолец, а кандидат в члены… Цейхмистер…
– Ух, ты! Кандидат! Самого Цейхмистера родич! – произнёс второй голос, как будто бы с испугом.
– Тем более! Мой тебе совет: Бога нет, а если и есть, то всуе его лучше не поминай, – сказал первый голос.
– Тем более здесь, – поддержал первого второй. – Вы в Якутии. Здесь православный и католический Боги не имеют силы. Зато партия, ну, она везде партия. А мы-то с тобой беспартийные, капитан. Поэтому для нас с тобой только божества народа Саха и есть начальники. Как думаешь, капитан, он слышит нас?
– Мама… мне надо на переговорный пункт… Сообщить маме…
– Это дело. Надо так надо, – серьёзно ответствовал второй голос.
– Полей на него водичкой, и надо доставить его на переговорный пункт, – распорядился первый. – Нехорошо, если о нём станут раньше времени беспокоиться.
– Сюда бы Георгия. Какой-никакой, но он всё-таки врач.
– Да, врач. Накрутить твоему оленьку рога, чтобы впредь не лягался.
– А я ему говорил: не подходи к оленю спереди…
Поставив меня на ноги, они разбередили немного поутихшую боль. У якута оказалась полная фляжка очень холодной воды, и всю её он вылил мне на голову и за шиворот. А потом меня посадили на оленя. Строптивое на вид животное, поддавшись ласковым уговорам своего хозяина, безропотно приняло на свою спину столь нежеланную для себя ношу. Не имея опыта верховой езды, я ужасно страдал теперь уже не только от духоты, но и от боли, которая теперь локализовалась в области рёбер с правой стороны. Осип вёл животное под уздцы, постоянно беседуя с ним на не понятном мне языке. Мы следовали по пыльным улицам между одинаковыми длинными бревенчатыми бараками в один или два этажа. На одном из перекрёстков Архиереев исчез, но вскоре вернулся уже в сопровождении известного мне ветеринарного врача. Этот последний, мрачнее тучи, наскоро ощупал мою страдающую грудную клетку.
– Скорей всего, перелом рёбер, – констатировал он. – Тугая повязки и госпитализация. Ему нужен покой.
– Сначала переговорный пункт, – простонал я.
– Ему надо поговорить с мамой, – добавил Осип.
Георгий усмехнулся:
– С мамой, так с мамой.
И мы двинулись дальше.
Так я пересёк посёлок Ч. верхом на северном олене. При этом меня сопровождала целая процессия. Впереди шествовал якут по имени Осип с уздечкой в руке. Рядом со мной, страхуя от возможного падения со спины северного оленя, шёл старик по фамилии Архиереев, которого все почему-то называли капитаном. Замыкал шествие мой нечаянный знакомец – ветеринарный врач по имени Георгий, неведомо откуда возникший и всё такой же серьёзный.
Сквозь боль, приносимую каждым вздохом, сквозь сетку накомарника, сквозь страдания, причиняемые невыносимой жарой, моего слуха достигали обрывки оживлённого разговора, который вели между собой Георгий и Архиереев.
– Он видел деньги?
– А то! Думаю, к деньгам у него большой интерес. Уверен, он их даже пересчитал.
– А звёздочки?
– Он видел только коробку.
– И что?
– Удивился.
– Осип! Погоняй! Парню плохо. Ему надо маме позвонить.
Боль вонзилась мне в глотку. Мимо с сумасшедшей скоростью неслись какие-то заросли. Я слышал глухой топот четырёх ног рогатого животного, шаркающие шаги Архиереева и ровную поступь Георгия. Осип двигался бесшумно, но я всё время видел перед собой его длинную спину. Время от времени звуки отключались, словно кто-то выдёргивал штепсель из розетки. Но боль не покидала меня даже в забытьи.
Переговорный пункт оказался довольно просторным помещением с большим окном по левой стене и кабинками для переговоров по правой. В центре располагался высокий прилавок, за которым сидела миловидная женщина с двухлетним ребёнком на коленях. Я заказал переговоры с Москвой, назвав женщине за прилавком оба телефона: свой домашний и на всякий случай Канкасовой, при этом все три жителя таёжного посёлка глазели на меня с уважительным изумлением, словно внезапно уверовали в реальность моего московского происхождения.
Переговоров пришлось ждать не менее сорока минут. За это время Георгий успел соорудить для меня из подручных средств некое подобие корсета. Дышать по-прежнему было трудновато, но боль немного поутихла.
– Ему бы димедролу, – проговорил Архиереев. – Чтоб уснул после того, как поговорит с мамой.
– Димедрол само собой. С переломанными рёбрами покой – первое дело, – согласился Георгий. – Но сначала пусть поговорит. Мама должна знать, что с её сыном всё в порядке.
– А пока, может быть, водочки? Ты как, капитан? – спросил интеллигентный якут. – У меня в сумке всё есть. Две штуки по пол-литра и три штуки стаканов. Как раз!
– Как раз! – кивнул Архиереев. – Водочка – это дело!
Ветеринарный врач отнёсся к предложению якута холодно. Он всё косился на работницу переговорного пункта.
Своё рогатое транспортное средство якут оставил у двери переговорного пункта. Так московские граждане оставляют у дверей магазина свои велосипеды. На боках оленя действительно висели две перемётные сумы, которых я, взволнованный событиями этого драматического дня, поначалу не заметил.
Через открытое окно в помещение переговорного пункта втекал знойный воздух с едва различимым привкусом гари. Через это-то окно Осип и подал Архиерееву два неполных стакана с прозрачной жидкостью.
– Эй, товарищи! У нас не положено! – донеслось из-за прилавка.
– Это вода, – ответил Архиереев.
– На Бутуобии леса горят. Вонь невыносимая и жарко, – поддержал товарища Георгий. – Немного горло промочить, а то…
– Ты же знаешь, Гоша, у нас нельзя… – проговорила женщина намного ласковей.
– Ты же знаешь, Оля, я не пью, – в тон ей отозвался ветеринарный врач и резво опрокинул в себя стакан, поданный Архиереевым.
– Это тебе.
Старик протянул второй стакан мне и тут же принял через окно очередной, на две трети наполненный стакан.
– Я не пью! – Я оттолкнул руку Архиереева, часть жидкости из стакана расплескалась ему на руку. Запахло этиловым спиртом.
– Ах ты, паршивец! – возмутился Архиереев.
– Все не пьют. Разве я пью? – поддержал приятеля Георгий и сунул мне под нос стакан. – Пей!
– Не буду! В жизни не пил, тем более водку.
– Сколько тебе лет? Двадцать три? Двадцать пять?
– Двадцать два, а хотят женить на тридцатидвухлетней!..
Припомнив Канкасову, я снова ощутил мучительную боль в рёбрах.
– Водка обезболивает, – проговорил Георгий.
– Можно жениться хоть на чёрте, лишь бы девушка была хорошая! Вот, к примеру, Осип…
Архиереев не договорил, решив сначала опорожнить свой стакан. Поощряемый Георгием, сделал половину осторожного глотка. На языке повисла горечь. В голове возник туман. Боль, действительно, как будто бы ослабла.
– А теперь остальное. Вдохнуть – и одним махом! – наставлял меня «непьющий» Георгий.
Тут-то я и вспомнил о закуске.
– А закуска ещё в реке плавает, – хитро улыбаясь, произнёс возникший в окне Осип. – Вы не знаете, какая у нас рыбалка.
– А охота! – добавил Архиереев. – Вот товарищ Лотис… – Он указал на Георгия. – Осуществляет за всем подстреленным и выловленным государственный надзор.
– Я, в общем-то, не увлекаюсь… горожанин… – смущенно заметил я.
Язык уже плохо слушался, и я, позабыв о боли, сосредоточился на тщательном выговаривании слов. А ведь мне предстоит разговор с матерью!
– Девушка! Послушайте! Скоро ли дадите Москву?
– Ещё минут тридцать, – отозвались из-за прилавка. – Вы бы всё-таки не пили тут. Отправляйтесь в сквер или на лестницу, пожалуйста. Пусть вас оттуда милиция забирает. Конечно, товарищи Архиереев и Поводырёв почётные наши граждане, но вдруг кто-то заглянет. Что тогда?
– Тогда надо торопиться! – сказал Осип и отошёл от окна к своему рогатому другу.
Я вытянул шею, надеясь увидеть, как он сядет в седло и поскачет по улице достаточно цивилизованного, в общем-то, посёлка верхом на олене. Я ведь и сам совсем недавно… Воспоминание о падении вследствие полученной травмы опечалило меня. Я со стыдом почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы, которые я просто не в силах сдерживать.
– Как-то мы неправильно пьём, – заявил Георгий внезапно.
– Без закуски? – шмыгая носом, спросил я.
Георгий погладил меня по груди ладонью. Ладонь у него маленькая, почти женская с аккуратно остриженными ногтями. И тёплая, как грудь Канкасовой.
– Понимаешь, нас четверо, – проникновенно произнёс ветеринарный врач. – А должно быть трое. Что такое одна бутылка на четверых здоровых мужиков? Впрочем, я-то не пью.
– Я тоже! Только вот товарищ Осип ускакал на своём олене и теперь нас ровно трое.
– Ты предлагаешь мне сбегать в магазин за ещё одной бутылкой? Ах ты, дурашка московская! Да знаешь ли ты, что в наших краях водки просто так не достать?
В этот момент в окне снова возник Осип с бутылкой. Этикетка показалась мне знакомой, впрочем, я слишком плохо разбираюсь в водочных этикетках.
– Как? Разве вы не ускакали? И откуда это?.. – Я указал на бутылку.
Жители посёлка Ч. почему-то восприняли мои слова как шутку и рассмеялись. Все, включая женщину за прилавком переговорного пункта и малыша на её коленях.
– Я никогда не вожу с собой по одной, потому что одной всегда мало. Верно, капитан? – улыбаясь, проговорил якут.
– Разливай. Чего время тянуть, – ответил Архиереев.
– Я не пью, – на всякий случай напомнил Георгий.
– Я тоже, – безо всякой надежды поддержал я.
Осип разлил бутылку на четыре одинаковые части. На этот раз была предложена и закуска – тонко нарезанное вяленое мясо.
– Медвежатина, – пояснил Осип. – Георгия рук дело!
Он с явной гордостью указал на довольно тщедушного с виду ветеринарного врача.
– Ты не смотри, что он щуплый с виду. Седьмой ребёнок в семье ссыльных. В детстве недокормили. Маленький, но проворный и злой.
В этот момент я, пожалуй, впервые внимательно посмотрел на Георгия. Действительно, рядом с нами троими – крупными, широкоплечими мужиками – он выглядел субтильным подростком.
– …Но он ловкий и, главное, злой… А в охоте главное – свирепость и настойчивость… – продолжал Осип. – Я читал о французском императоре Наполеоне Бонапарте. Так тот тоже был небольшого роста, ещё меньше, чем наш Гоша. И учёный по математике. Так вот наш Гоша тоже учёный. Закончил ветеринарный институт! Гоша – наш тойон.
– Хватит трепаться, – буркнул Георгий, одним духом опрокидывая стакан. – И ты пей, Осип!
Осип послушно выпил. Моя попытка повторить его «подвиг» закончилась полным фиаско. Захлёбываясь и кашляя, я получил от Георгия несколько чувствительных ударов между лопаток. Тут уж пришлось вспомнить и о боли в груди.
– Допивай! Анестезия! – Георгий поднёс к моим губам недопитый стакан.
– За тойона! – рявкнул Архиереев.
Женщина из-за прилавка зашикала на нас, а через пару минут она же объявила: «Москва на проводе. Третья кабина». И Георгий при помощи Архиереева проводил меня к телефонному аппарату.
В кабинке пахло мебельным лаком и слезами, но трубка аппарата приятно холодило мокрую от слёз щёку.
– Мама! – крикнул я в микрофон.
– Гамлет!
Услышав знакомый голос в динамике, я зарыдал пуще прежнего.
– Гамлет! Что случилось? Ты нашел его?
– Мама!
– Клавдий признался мне… Я допрашивала с пристрастием, как энкавэдэшник…
– Мама, молчи! Это не телефонный разговор. Сейчас я просто продиктую тебе цифры. Это широта и долгота. Запиши их! Просто запиши.
– Гамлет, какой-то голос у тебя странный. Скажи мне, что ничего не случилось, сынок.
– Ничего не случилось. Просто мы немного выпили. Ты готова записывать?
– Выпили? Там можно достать хорошего вина?
– Не знаю. Мы пили водку, но и её здесь непросто достать. И ещё: передай Цейхмистеру, что я нашёл Архиереева.
– Кому? Кого?
– Мама! Диктую координаты!
Я раскрыл ладонь. Клок газетной бумаги, приклеенный к ней, измялся и намок, но цифры читались.
– Ты записала, мама? Это очень важно. Почему – скажу при встрече.
– Записала, сынок! Когда ты возвращаешься? Клавдий говорит, что обратного билета ты не брал. Эта новость поразила меня, ведь я была уверена, что…
Она говорила ещё что-то. Говорила слишком долго и слишком громко. Мне пришлось убрать динамик от уха. Она кричала, чередуя жалобы с укорами и совершенно не заботясь о том, что жену самого товарища Цейхмистера сейчас слушают все телефонистки от Москвы до Ч.
Моя мать всегда и во всём уверена. Главным образом, она почему-то уверена в своём Цейхмистере. А ещё она уверена в собственных суждениях, основанных, как правило, на непроверенных фактах. Мать привыкла к комфорту и послушанию. Семейный комфорт и моё послушание составляют привычный для неё образ жизни. И ещё опека Цейхмистера. Всякое покушение на семейный уклад она воспринимает как трагедию. Вот и сейчас она негодует на собственного мужа и меня. Сложившиеся обстоятельства оторвали её от привычных размышлений о фасоне нового платья, меню субботнего обеда и билетах в театр Маяковского на закрытие сезона 1971–1972 годов.
– Когда ты возвращаешься? – требовательно спросил динамик.
По сложившейся традиции, мать сама ответила на собственный вопрос:
– Я жду тебя к концу недели.
Я рассмеялся сквозь слёзы. Она ждёт меня к концу недели, а сегодня ведь уже пятница. Выходит, с учётом разницы во времени, я должен вылетать немедленно. Водка умножила моё пошатнувшееся от перенесённой боли мужество:
– Я остаюсь в Ч. до выяснения всех обстоятельств, связанных с гибелью моего отца!..
– Твой отец, Клавдий Васильевич, сейчас в Москве, в своём кабинете…
– Я Гамлет Гамлетович, а не Гамлет Клавдиевич. Я – чистокровный армянин…
– Как ты можешь говорить такое, да ещё по телефону?!! Это национализм и…
– Ты предала память моего отца!.. Тебя интересуют только твои платья и рестораны!.. Тебе наплевать на мои страдания!..
– Как смеешь ты обвинять меня?..
– Как армянин и мужчина, я имею право!..
– Тебя ждёт дипломная работа!.. Тебя ждёт Анна!..
Вот оно! Наконец-то она сказала о главном! Они с Цейхмистером договорились женить меня на Канкасовой, и мою мать не смущает, что я стану третьим её мужем. Это при живых-то двоих!
– Не бывать по-вашему! На Канкасовой я не женюсь!
– Что ты говоришь, сынок? Анна так тебя любит! Только о тебе и говорит! Позвони ей. Закажи разговор за мой счёт. Гамлет! Ты слышишь меня? Позвони отцу! Прежде чем что-либо предпринять, посоветуйся с Клавдием Васильевичем!
– Передай… Впрочем, не передавай! Я ставлю тебя в известность о том, что останусь в Якутии до выяснения всех обстоятельств гибели моего отца!
И тогда она сказала главное:
– Твой отец был врагом народа. Мы оба, и ты, и я тоже, пострадали за него. Если он и расстался с жизнью, то не погиб, а получил по заслугам, как полагается врагу народа. Что тут ещё выяснять?
Вне себя, будучи не в силах попрощаться с родной матерью, я бросил трубку на рычаг. Душные объятия телефонной кабины разомкнулись и я вывалился на относительно свежий воздух переговорного зала. Женщина за прилавком сидела в наушниках, уткнув лицо в макушку своего притихшего сынишки. Без сомнения, она слышала крики моей матери о врагах народа. Трое моих собутыльников стояли передо мной в ряд, как солдаты на плацу. На их таких разных лицах я прочёл одинаковое выражение вполне искреннего сочувствия.
– Мне кажется, она была пьяна, – проговорил Георгий. – Вы, армяне, слишком уж горячи. Стоит ли так расстраиваться из-за пустяков?
– Не пей вина, Гертруда, – произнёс Осип.
– Откуда вам известно имя моей матери? – промямлил я. – Да, она любит «Хванчкару», хоть и гордится тем, что чистокровная армянка.
– Не волнуйся. В наше время сыновей врагов народа уже не наказывают. Хотя… – проговорил Архиереев.
– Что? – насторожился я.
– Мы знавали и другие времена.
– Вот, прими.
Георгий достал из кармана облатку и сунул её мне в ладонь. Мои попытки разобрать название препарата не увенчались успехом. В глазах мутилось. Желудок готовился к бунту.
– Лучше ещё водки, – проговорил я.
– Тебе необходим покой. Сейчас рёбра не болят, потому что водка даёт эффект анестезии, но покой необходим. Принеси воды, капитан.
– Слушай Гошу, – сказал Осип. – Какой-никакой, а он всё-таки врач.
Через минуту Архиереев вернулся со стаканом, полным водой. Набрал её из-под крана в туалете. Я засомневался.
– Не брезгуй. У нас вода не хуже, чем в Москве!
Сказав так, Георгий помог мне извлечь из облатки пяток таблеток.
– Не многовато ли? – засомневался я.
– Нормально. Я врач.
И Георгий сунул горсть таблеток мне в рот. Сил на сопротивление у меня не оставалось, и я проглотил всё, запив небольшим количеством воды.
– У него сломаны три ребра, потому даём успокоительное, чтобы спал, – пояснил Георгий телефонистке.
А я искал глазами, где бы прилечь. Голос женщины звенел полевым колокольчиком, словно где-то в бескрайней русской степи неслась пресловутая птица-тройка. Она уговаривала моих новых товарищей не бросать меня, а доставить до надлежащей двери и определить на ночлег.
Потом я почувствовал, как кто-то крепко берёт меня под руку и ведёт. А мне-то хотелось поговорить по душам, и я дёрнул своего провожатого за руку, принуждая остановиться.
– Только не надо проецировать на жизнь моей семьи шекспировскую пьесу, по которой и сам Гамлет, и его мать погибли в результате заговора Клавдия.
– Смотри-ка, он ещё что-то соображает, – проговорил уже знакомый мне, первый, голос.
– Поторопись. Ровно через пятнадцать минут он отрубится, а до этого нам надо успеть его погрузить, – ответил ему второй.
– О ком это вы? – настороженно спросил я.
– Мы спасаем тебя от заговорщиков Клавдия. Ты будешь жить хорошо. При коммунизме. Ведь коммунизм – мечта миллиардов жителей этой планеты, – ответил первый голос. – Пойдём же!
И я пошёл, не придав ни малейшего значения неуместно ироническому тону моего собеседника.
Мне приснилась Канкасова, а точнее – досада на неё. Канкасова трясла меня, заставляя проснуться, а я упорствовал и досадовал на её настойчивость. Словно набитая ватой кукла со свинцовыми венками и головой из папье-маше, я болтался на дне огромной зыбки. Эдакое деревянное корыто, прикреплённое к потолку длинным шнуром. Такую зыбку можно увидеть в каком-нибудь краеведческом музее в Муроме или Суздале. Невидимая, но мощная рука колебала мою зыбку. Порой рука, позабыв о своих обязанностях, вероятно, отвлекалась на более важные труды, а иной раз возобновляла свои занятия с необычайным рвением. В такие моменты я испытывал головокружение и тошноту и даже, кажется, начинал стонать, взывая к милосердию и жалости собственной матери, и мать являлась всегда в сопровождении Канкасовой и умоляла меня проснуться, сетовала на мою опрометчивость, предупреждала о какой-то опасности. При этом Канкасова непрерывно строчила что-то на своей пишущей машинке, стрекот которой стал неотъемлемой частью моего обновлённого бытия. Поведение обеих женщин казалось мне странным: вместо того чтобы усыплять дитя, они тормошили его, пугая неведомыми опасностями. Время от времени я открывал глаза. Я замечал, как вечер сменяется ночью, а утро днём и мироздание движется заведённым раз и навсегда порядком, вращаясь с востока на запад. В таком случае о чём же беспокоиться?
Ложе моё не казалось мне жёстким или неудобным. Однако каждое движение причиняло ужасную боль, потому-то я и предпочитал не шевелиться. Время от времени меня перепелёнывали. В такие моменты боль в моём теле особенно обострялась, и я плакал и кричал, а неизвестный мужчина с широким и плоским лицом уговаривал меня не плакать, подкрепляя свои слова невероятно приторным питьём. Странные всё-таки существа эти женщины! Зачем-то доверили своё дитя неизвестному, некрасивому и, возможно, злонамеренному мужчине. А мне-то хотелось вовсе не сладенькой водички и не навязчивого и жалостливого внимания. Мне мучительно хотелось курить, и я выпрашивал у моего няня сигарету. Тогда тот совал мне в рот недокуренный окурок со словами: «На-ка, покури, только не затягивайся, не беспокой грудь». Курить не затягиваясь? Не тут-то было!! Мацать во рту табачный дым, как какой-нибудь школяр – это не по мне. Я затягивался, и очередной приступ боли исторгал из моей глотки вопль вперемешку с табачным дымом. Самое тяжёлое – это закашляться. Именно кашель становится причиной самых острых, до белых искр в глазах, приступов боли. В таких случаях мой нянь усиленно потчевал меня приторным питьём и даже разговаривал со мной. Ах, он плёл такие байки, что боль в моих переломанных рёбрах на время утихала. Я забывал о том, что, расстроив мать, оставив дипломную работу, я отправился в места дальние, где не ступала нога москвича.
– Почему не ступала? Ступала. Пятнадцать лет назад, когда осваивали эти места, строили дорогу Мирный – Ч. Тогда понаехало и москвичей, и ленинградцев, и из других-прочих мест. Вот и Георгий подтвердит. Когда гасили вспышку сибирской язвы в Оленьке, тоже приезжало с разных мест много народу. И из Москвы, и из Ленинграда. И ничего, жили в наших условиях. И ты будешь жить…
– Я?!! – внезапно всколыхнувшийся, жгучий, как кислота, гнев заставил меня приподняться с моего жесткого ложа, при этом я ухватился за борт лодки, и она опасно покачнулась.
– Не рыпайтесь, а то олень опять забодает!
– Похоже, он приходит в себя.
– Пора уж. Сутки проспал. Вы бы лучше не шевелились, товарищ. У вас сломано три ребра, а при таком диагнозе полагается полный покой.
Ах, вот оно что! Никакая это не зыбка, а лодка. Довольно большая лодка и с мощным мотором. Это не стук пишущей машинки, а его тарахтение слышал я сквозь сон. Придя в себя, я смог разглядеть и плывущие мимо унылые берега, и мохнатые окорока, и крошечный хвост моего мучителя – оленя, стоявшего на носу лодки.
Олень стоял неподвижно, вытянув шею вперёд. Его можно было бы принять за гальюнную фигуру, если б не подвижные и чуткие уши. Я всё ещё втайне надеялся увидеть мать или хотя бы Канкасову, но взгляд мой натолкнулся на ледяной взгляд Георгия, который на этот раз почему-то был без очков. Он сидел на низкой скамье, прикреплённой к бортам лодки в непосредственной близости от моего импровизированного ложа, которое состояло из нескольких старых ватных одеял и пропахшей ГСМ телогрейки, служившей мне изголовьем. Укрыли меня брезентовой плащ-палаткой.
– Мы едем в больницу лечить мои рёбра? – спросил я, пытаясь придать своему голосу требовательные и даже строгие интонации.
– Я хоть и ветеринарный, но врач, – ответил Георгий. – И с переломами рёбер как-нибудь справлюсь. Вам уже легче?
– Нам?.. Мне?
Я попробовал пошевелиться чуть активней.
– Осторожно! – Георгий опустил руку мне на плечо, заставляя улечься на место. – Больница вам не нужна – не тот случай. Мы хотим вам кое-что показать. Так, Осип?
Хозяин злополучного оленя отозвался мгновенно:
– Так-так! Мы вам покажем такое! О-о-о!!!
Потом он произнёс несколько слов на не понятном мне языке. Георгий кивал, соглашаясь, и отвечал ему на том же языке довольно бегло. Я вертел головой, стараясь разглядеть Осипа. Однако тот обретался где-то на корме лодки, вне пределов моего зрения, а двигаться активно я пока опасался.
– Выходит, нас в лодке только трое? – спросил я.
– Олень четвёртый, – кивнул Георгий.
– Я есть хочу! – капризно заметил я.
– Неудивительно, – проговорил Осип примирительным тоном. – Сутки ничего не ел. Вот скоро пристанем к берегу. Я сварю линьков, и поедим. Георгий, а нет ли у тебя картошки? Есть? Отлично! Тогда ухи сварим. А может быть…
Солнце закатилось за вершины сопок, и мне показалось, что вот-вот наступит ночь, а с нею придёт и темнота. Тогда мы заблудимся на просторах широкой реки, где я не заметил ни одного бакена. Однако минуты текли, складываясь в часы, а темнота всё не наступала.
– Половина одиннадцатого, – сказал Георгий. – Надо остановиться на ночлег.
– Пора, – отозвался с кормы Осип.
Через некоторое время направление нашего движения изменилось, лодка повернула носом к берегу.
Выбраться из лодки на берег? Нет, это вы уж увольте. Разве я какой-нибудь рогатый олень, который сходит с борта лодки на берег, едва не опрокинув её? Разве охота мне окунаться в ледяную воду?
– В этом месте вода потеплее – градусов десять. Да и я помогу, – проговорил Осип, протягивая мне руку.
Он действительно помог мне выбраться на берег, где я снова повалился на мягкий мох. Не в силах справиться с апатией, я перестал бояться оленя, пасшегося неподалёку. Я просто наблюдал.
Вот Осип и Георгий вытаскивают из лодки какие-то вещи. Зачем утруждаются? Почему нельзя оставить их в лодке на ночь? Вот Георгий вынимает из лодки нечто длинное в брезентовом чехле. По всей видимости, это ружьё. Вот он кладёт ружье на плоский камень рядом со мной. Смотрит как-то странно, будто я женщина и он мои стати оценивает. Неприятный взгляд, но вспылить или, тем более, подраться не хватает сил. А Георгий тем временем ловко, с одной спички, разжигает костёр. Где-то он так быстро набрал дров? А я ведь не слышал ни стука топора, ни лязга пилы. Я вижу след старого кострища с потухшими угольями и обгорелой консервной банкой. Названия прочитать не получается – банка ржавая и, возможно, перезимовала в этом месте. Значит, где-то поблизости у Георгия заготовлены дрова. Так и есть. Вытащив из тюков топор, он принимается обрубать сучья с ближайшей сухостоины. Осип куда-то исчез, оставив своего оленя наблюдать за нами. Так тюремщик наблюдает за своими жертвами, чтобы своевременно и в целости предать их палачу. Впрочем, северный олень сам мяса не ест и таёжным хищникам он не друг – это-то я знаю наверняка. Однако костистые, с тяжёлыми копытами его ноги всегда находятся слишком близко от моего страдающего тела, а бессмысленный и плотоядный его взгляд слишком часто устремляется на меня.
Приподнявшись на локте, я пытался оглядеть место нашей стоянки более подробно. Это небольшая каменистая площадка, расположенная под стеной невысокого, покрытого пятнами ягеля скального выступа. Серо-бурые огромные камни навалены грудой один на другой, словно нечаянно выпали из горсти неведомого великана. Я читал о таких каменных полях. Их называют курумниками. Где-то под камнями звенит вода. Тонкая прерывистая струйка выбегает наружу, чтобы, упав с высоты, слиться со струями Вилюя. Вокруг площадки сплошная стена чахлых зарослей. В основном это местная низкорослая ольха и молодые лиственницы. Кое-где видны стволы покрытых ягелем упавших деревьев. Они похожи на занесённые песком остовы пиратских судов. Тут и там торчат пеньки. Похоже, кто-то позаботился о том, чтобы расчистить площадку от лишних деревьев. Кажется, Георгий наизусть знает расположение каждого из них – хлопоча по хозяйству, он ни разу не запнулся. Площадка расположена на мысу. С реки навевает свежий ветерок, разгоняя надоедливую мошку.
Георгий управляется сноровисто. Он набрал воды в котелок и повесил его над пылающим костерком. Туда же поместил выловленную в дороге, очищенную рыбу и какие-то овощи. Наблюдая за его ловкими и точными движениями, я размышлял о целесообразности происходящего. Без сомнения, Георгий – органическая часть местного антуража, как серый камень, куст ольхи или этот вот опасный рогатый зверь. Однако совсем иное дело я. Что делаю здесь я, москвич, не вполне здоровый человек, прибывший в эти места совсем не для любования закатом над широким Вилюем? Наконец, дождавшись паузы в хлопотах Георгия, я произнёс мучивший меня вопрос:
– Зачем мы здесь?
– В этой земле расстояния большие. Одним днём никуда не добраться. Вот мы тут и ночуем, – ответил Георгий.
Он ловко распределил варево из котелка на две не вполне чистые миски и одну из них сунул мне. Крупные куски рыбы плавали в мутноватом бульоне. Есть не хотелось, но всё же из вежливости я выхлебал немного ухи. На вкус рыба показалась мне сладковатой, а сама уха слишком пресной, как манная каша в детском саду.
– Что, не понравился уха? – спросил внимательно наблюдавший за мной Георгий.
– Я больше люблю мясо. К рыбе не привык.
– Осип ушёл за мясом. Мясо добыть труднее, чем рыбу.
– Разве в магазине мясо не продаётся? Если так, то можно было бы захватить с собой несколько банок тушенки.
Смущённый собственными капризами, я умолк. Да, мне довелось побывать в местных магазинах. Мне, приученному к изобилию подсобок Елисеевского гастронома, ассортимент их показался убогим. Убожество – нехорошее слово, обидное, но как выразиться по-другому, деликатней? Канкасова, к примеру, очень любит кремовые корзиночки и эклеры, но только в том случае, если они свежайшие, а «Наполеон» съест и вчерашний. А вот что касается колбас…
– У нас в продаже даже «Краковская» колбаса бывает, – проговорил Георгий. – Но это зимой. По зимнику привозят. Летом в плане снабжения лучше надеяться на собственные силы.
– Унылый край. Эти камни… Лес будто чем-то болен… Люди… Мне кажется, вы постоянно врёте. Или чего-то недоговариваете, или переворачиваете… Я чувствую себя в положении… гм… дичи, на которую открыт охотничий сезон.
Я снова с опаской покосился на оленя. Рогатый зверь, тяжко вздохнув, сделал несколько шагов в сторону зарослей. Я вскинулся было, но снова осел – сломанные рёбра напомнили о себе тупой болью.
– Как же вы пострадали! – молвил Георгий, качая головой. – Столько неприятностей, а теперь и ночевать придётся на этих камнях в обществе…
Он ухмыльнулся, кивая на оленя.
– Я ищу отца и готов к лишениям… Да и мать… Не понимаю, как она могла…
Георгий фыркнул.
– Любишь отца? – с какой-то непонятной мне и почти оскорбительной иронией поинтересовался он.
Мне опять сделалось неловко. В самом деле, заслуживает ли доверия декларируемая любовь к совершенно незнакомому человеку? Такой человек, как Георгий, в чувства не поверит. Для такого, как Георгий, существует лишь один аргумент: корысть. Есть ли в таком случае смысл лгать?
Георгий не сводил с меня холодного, немного насмешливого, невыносимо острого взгляда. Сколько ему лет? Двадцать? Двадцать пять? Возможно, он всего-то на пару лет старше меня, но смотрит и разговаривает свысока, словно прошёл огонь и воду, успел прославиться и разбогатеть. Говорить о чувствах с таким человеком не хочется, но оставить вопрос без достойной отповеди – потерпеть полное человеческое фиаско.
– Чувства чувствами. Меня воспитал другой человек… (Зачем я снова вспомнил о Цейхмистере?!!) Речь о кладе, который был завещан моему отцу другим человеком…
Произнося это, я неотрывно глядел на собеседника, который оставался невозмутимым.
– Пять килограмм золота, – добавил я.
– В СССР содержимое недр принадлежит государству, – ответил Георгий. – А нашедшему клад или что-либо в этом роде полагается премия, что тоже не мало. Мы оба – кандидаты в члены КПСС, обязаны помнить об этом.
– Как, и вы тоже? – пролепетал я, совершенно искренне удивляясь карьерным успехам нового товарища.
Изобразив многозначительную мину, Георгий кивнул.
– А теперь мне надо погасить костёр, – добавил он. – Нельзя оставлять его горящим на всю ночь. Лето – время повышенной пожароопасности.
– Надо идти к реке, набрать воды! – Я ухватился за возможность закончить разговор, как утопающий хватается за соломинку.
– Можно и не ходить. Загасим огонь старым таёжным способом.
Он рассмеялся собственной шутке, но глаза его при этом оставались настороженными и серьёзными. Очень, очень многим Георгий напоминал мне оставленного в Москве товарища Цейхмистера. Пытаясь скрыть смущение, я наконец нашёл в себе силы подняться. После ухи в голове моей немного прояснилось. Захотелось рассмотреть камни и отцветающие в расселинах удивительные цветы. Я принялся ощупывать руками скальный выступ, нависавший над нашим убежищем. В щелях, меж глыбами гранита отцветали странные, невиданные мною растения, над которыми кружились вполне обычные пчёлы. Камень казался тёплым на ощупь и шершавым, как губка. Стоя спиной к Георгию и костру, я почуял, как костёр начал дымить. Залив огонь «таёжным способом», Георгий распинал и затоптал тлеющий уголья.
– Не дай бог, пожар, – проговорил он. – Летние пожары – настоящее бедствие для этих мест. Чуешь, камень тёплый? Под курумником есть вода – оттаявшая при жаре мерзлота. На глубине полутора-двух метров тысяча ручейков, впадающих в Вилюй. Но как до них добраться? Не ворочать же камни. А на поверхности сушь. Наносная почва – торфянистая. Растения цепляются корнями за камни. На поверхности пожар, а под слоем камней растекающийся ручьями вечный лёд – так у нас бывает.
Он вытащил из рюкзака кайло. Разобьёт камень, чтобы показать мне оттаявшую ручьями мерзлоту? Вот уж не интересно!
Георгий действительно ударил по камням острой стороной кайла, разбрызгав на стороны синие искры. Потом ударил ещё и ещё раз. Так он ударял несколько раз, не примериваясь. Ударял сноровисто, ловко, словно выполнял привычную работу, словно знал все слабые места огромных валунов, в незапамятные времена принесённых на этот берег древним ледником. Через пару минут у моих ног валялось несколько неправильной формы булыжников. Попросив меня посторониться, Георгий принялся дробить их на более мелкие куски. Закончив работу и утерев трудовой пот, Георгий проговорил:
– Это керн. Здесь повсюду шурфы, набуренные геологами. Иногда в них интересно поковыряться.
Присев на корточки, он принялся ворошить ладонью острые куски камней. Я думал: вот сейчас поранится, и я увижу, какая у него кровь. Она наверняка такая же красная и солоноватая на вкус, как у любого другого человека. Хотя, конечно, в остальном он не такой, как все. Наконец, Георгий выхватил из россыпи камней один и не глядя протянул его мне.
– Вот! Посмотри.
Я принял камень – простой, неправильной формы булыжник с острыми краями сколов.
– Смотри внимательно!
Сидя на корточках, Георгий смотрел на меня снизу вверх. Теперь глаза его смеялись. Его забавляло моё простодушное недоумение. Что же может быть такого особенного в каком-то простецком камне?
Я вертел булыжник так и эдак. Рассматривал с разных сторон. Наконец я обнаружил то, на что, скорее всего, намекал Георгий: крошечный неправильной формы кристаллик прилепился возле острого скола. Я потеребил его пальцем. Он сидел крепко и как будто вовсе не желал отделяться от серой, невзрачной породы. Я повернулся лицом к увядшему ночному солнцу, чтобы получше рассмотреть свою находку. Грани кристалла казались матовыми, словно выпачканными долгими осенними московскими дождями оконные стёкла.
– Что это? – рассеянно спросил я.
– Это и есть клад. Моё детство прошло среди геологов, в посёлке Амакинской экспедиции, который теперь оставлен. Моя мать была там… Да что я! Неважно. Ветеринарный институт – это так, прикрытие. Главное – этот вот клад. Трубка на этой речке оказалась бесперспективной, с точки зрения промышленной добычи алмазов, но россыпи достаточно обильны, чтобы обеспечить нам сытое существование. Да, мы хорошо живём. Жаловаться не на что.
«Хорошо живём» – что он имеет в виду, говоря так? Мне почему-то сразу на ум пришла Канкасова с её роскошными привычками и оборотистым и проходимистым папашей.
– Ты говоришь так откровенно… А вдруг… – промямлил я, раздосадованный не столько на ветеринара, сколько на собственную память, постоянно подсовывавшую мне именно Канкасову, а не кого-нибудь иного.
Георгий отвернулся.
– Могу быть откровенным. Почему нет? Ты не проболтаешься…
Он говорил в сторону, тихо, и в словах его мне послышалась непонятная и недовысказанная угроза. Сам не ведая, почему, я всполошился, припомнив на этот раз не о Канкасовой, а о своих партийных карьерных достижениях, до которых этому самом ветеринарному врачу, как отсюда до Москвы.
– Почему? Как кандидат в члены КПСС… – начал я.
– Минуту назад ты толковал о каком-то кладе, который готов искать. Зачем тебе тот клад, спрятанный неизвестно где, если есть вот это.
Он поднял с земли и протянул мне пару небольших булыжников с острыми краями. Сам показал, где найти невзрачные кристаллы каждый размером с крупинку неразваренного пшена.
– Это так, мелочь, – пояснил он. – Но если повозиться, то можно найти экземпляры покрупней. Геологи обуривали устье каждой речки. Потом исследовали её берега и исток. Эту речку обследовали всю, от истока до устья. Не пожалели сил, а вот название дать позабыли. Даже местные эвенки не давали ей никакого имени. А вот я бы назвал её Богачкой, но кто же меня спросит? Но если б я мог решать, то назвал бы её Богачкой. Там, выше… – Он махнул рукой, указывая направление. – На прибрежных курумниках можно найти минералы-спутники алмаза. Попадаются очень красивые камни: оливин, диопсид, красный пироп. Рассказать об алмазах?
Я с готовностью кивнул.
Природные алмазы, как ты успел заметить, в «сыром» виде довольно невзрачны. В большинстве случаев они представляют собой сравнительно мелкие, как крупинки пшена, зерна с тусклой матовой или шероховатой поверхностью, нередко покрытые пленками, корочками и посторонними примазками. И даже хорошо образованные прозрачные кристаллы алмаза с гладкими поверхностями граней не обладают блеском и «игрой», типичными для драгоценных камней, и поэтому обычно не привлекают внимания. Такой алмаз ты не отличишь от мусора.
Я прочитал все русские и советские учебники по минералогии, кое-что из переводного и все, какие смог достать, научные статьи. Скажу так: подавляющая часть алмазов встречается в виде обособленных кристаллов, но в каждом месторождении присутствуют сростки, образованные несколькими мелкими кристалликами, а также кристаллические агрегаты, сложенные из сотен тесно сросшихся мельчайших зерен. Наиболее характерной формой алмазных кристаллов является восьмигранник (октаэдр). Реже встречаются кристаллы, имеющие форму куба, ромбододекаэдра (двенадцатигранника, каждая грань которого является ромбом) и некоторые другие. Перечисленные формы ограничены плоскими или плоскоступенчатыми гранями.
Хочешь знать, откуда взялось название «кимберлит»? Я расскажу.
Ещё сто лет назад все алмазы добывались из россыпей в долинах как современных, так и давно исчезнувших рек. Коренные источники их оставались неизвестными. Учёные-очкарики чесали плеши и грызли в отчаянии ногти, но состав материнской породы драгоценного минерала оставался им неизвестным. Благодаря своей твердости алмаз может переноситься водными потоками на большие расстояния, и поэтому поиски коренных месторождений в непосредственной близости от россыпей долгое время оставались безрезультатными. Только в 1871 году в Южной Африке, у местечка Кимберли, было обнаружено первое коренное месторождение алмазов. Содержащая алмаз горная порода получила название «кимберлит». К началу двадцатого века количество найденных выходов кимберлита исчислялось многими десятками, а сегодня на планете известно более 1000 местонахождений этой горной породы. Но не каждая кимберлитовая трубка содержит алмазы.
В Якутии первый выход кимберлита нашла Лариса Попугаева в 1954 году. Ту трубку назвали «Зарница». Тогда появилась возможность сравнить алмазы из россыпи и с коренного месторождения. Получилось, что они ничем не отличаются. Вот такие вот дела.
Таким образом, мы с тобой теперь знаем о двух видах месторождений алмазов: коренные (первичные), как трубка «Зарница» и россыпные (вторичные), как то место, где мы сейчас с тобой находимся.
Коренные месторождения алмазов представляют собой огромные жерла, реже крупные трещины в земной коре, заполненные упомянутым кимберлитом. В верхней части жерла имеются обычно воронкообразные расширения и постепенно сужаются книзу. Из-за трубообразной формы эти жерла принято называть трубками взрыва, или диатремами. Их характеристики зависят от мощности породивших их вулканических взрывов и от прочности прорванных горных пород.
Георгий говорил долго. Он поведал мне о поисковых работах компании «Дебирс» в начале 60‑х годов. Тогда в Танзании было открыто свыше сотни кимберлитовых трубок, но лишь немногие из них оказались алмазоносными. Георгий многое знал и об отечественных разработках, проводимых и Амакинской экспедицией, к которой, как я понял, он сам имел какое-то семейное отношение. С видом знатока он рассуждал о том, как поднимается к поверхности земли кимберлитовая магма, и о том, что пиропы и алмазы могут образовываться в её толще даже при атмосферном давлении.
Я молчал, увлечённый его рассказом.
– Мне хотелось бы самому поискать камни. На алмазы я не надеюсь, а вот спутники…
– Осип тебе всё покажет, – быстро ответил Георгий.
– Осип? А как же ты?
– Я при должности и обязан вернуться на работу. К утру явится наш товарищ с лодкой.
– Товарищ?
– Вы не знаете его… – Георгий отвёл глаза. – Я не лгу, – продолжал он. – Осип покажет вам места много лучше, чем ваш клад.
– Но мой отец…
– А что такое твой отец? Ты и не видел его никогда, и пропал далеко отсюда. С другой стороны, Аграфена может знать, где он сейчас. Или, по крайней мере, скажет, жив ли он.
– Аграфена? Кто это? Шаманка?
– Шаманов в этих местах нет ни одного, – серьёзно заметил Георгий. – А Аграфена – жена Осипа.
Он вложил мне в руку два куска алмазоносной породы со словами:
– Это твоё. Подарок на память или… аванс.
– Аванс? Выходит, мы заключили сделку?..
Лицо Георгия исказилось гневной гримасой.
– Как кандидат в члены КПСС… – начал было он, но его гневную тираду прервал отдалённый звук, отразившийся многоголосым эхом от склонов окрестных унылых сопок.
– Лодка. Мотор «Вихрь». Двадцать лошадиных сил, – проговорил Георгий. – Такие моторы у рыбнадзора…
– Нам предстоит неприятная встреча? – спросил я не без ехидства.
– Мои хорошие знакомые, и, скорее всего, они просквозят мимо. А вам лучше лечь спать. Завтра с раннего утра в дорогу. Вот таблетки.
Он вытащил из кармана облатку. Выдавил несколько таблеток на ладонь. Пустую облатку кинул на тлеющие угли. Она занялась и сгорела прежде, чем я успел прочесть название препарата.
– Глотай все. Не сомневайся. Я врач. Пусть и не человеческий, но врач. Будешь хорошо спать. А назавтра Аграфена заговорит твои рёбра. У нас больниц хороших нет. Лечимся народными средствами и димедролом.
Я принял из его чумазой ладони и проглотил несколько таблеток. Не ведаю, почему, но мне хотелось повиноваться этому человеку. Из нас троих один лишь Георгий наверняка знает, что следует делать любому из нас каждую минуту. В его голове существует некий план. Стратегический глобальный план. План, не скопированный из газетных передовиц, не спущенный вышестоящим партийным комитетом, не навязанный очередным заседанием месткома. План, ведущий к личному материальному процветанию, к хорошей, благополучной, спокойной жизни, без социалистического соревнования, без опостылевшего духа коллективизма, без декларируемой и поощряемой личной бедности как духовного выбора в пользу общественного богатства. Наоборот, жизненный план Георгия – это торжество индивидуальности. Уверен, Георгий, скорее всего, знает моральный кодекс строителя коммунизма наизусть и никогда не станет отрицать своей приверженности ему. Однако живёт Георгий по своему собственному, самостоятельно разработанному и утверждённому кодексу, мало согласующемуся с идеологическими доктринами КПСС.
Возможно, жизненный план и поведение Георгия не соответствуют моральному облику советского человека, и всё же взгляды на жизнь ветеринарного врача из Якутии вызывали во мне большее доверие, чем все результаты изысканий московского института «Гидропроект» за все годы его существования, со всеми его месткомами, парткомами, учёными советами и прочей идеологической и научной инфраструктурой.
С такими мыслями я забрался в спальный мешок, пропахший табаком, рыбьей чешуёй и дымом костра. Теперь я знал и различал эти запахи. Некоторое время я устраивался, стараясь улечься так, чтобы не было больно рёбрам.
Засыпая, я наблюдал чернеющие на фоне серого неба силуэты: Осип вернулся в лагерь с добычей. Георгий встретил его неприветливо, критиковал за долгое отсутствие, добычу оценил низко: тощенькие какие-то.
– Это потому, что весна. Весной зверь голодный. – Осип приводил ещё какие-то оправдания, многословные и не вполне понятные мне, москвичу.
Георгий настаивал, отметая оправдания охотника.
Без сомнения, несмотря на разницу в возрасте, Георгий доминировал над старшим по возрасту Осипом. Осип же, в свою очередь, относился к оценкам Георгия с уважением, показавшимся мне вполне искренним, и принимал его мнение с видимым удовольствием. Такое положение дел меня устраивало, потому что русский Георгий в целом казался мне существом более понятным, чем эвенк Осип. Небольшую тревогу вызывал лишь непонятный мне язык, который оба порой использовали, перебрасываясь короткими фразами. Я прислушивался к звучанию незнакомых фонем. Они баюкали меня, как убаюкивает монотонный звук морского прибоя. Минуты текли. Дрёма становилась всё гуще, всё тяжелей. Моё забытьё несколько рассеялось, когда собеседники снова перешли на понятный мне русский язык.
– Позаботься о нём. Видишь, он тоскует. Про отца он всё выдумал, а мать и вправду любит.
– Жалеешь его? Не волнуйся, позабочусь.
– Не жалею. Мать станет искать его.
– Понимаю. Это нормально. Пусть ищет.
– Ты не понимаешь, а я понимаю! Я тоже по матери тоскую.
– Так померла ж она. Вот и светлая ей память. А тосковать-то зачем?
– Мать моя потому что! Это для вас, для эвенков, есть только рай, а для нас это по-разному. Скорее всего, моя мать по грехам своим в аду. Есть о чём тосковать. Понял?
Осип покачал головой. Лицо его, осенённое обычной вежливой улыбкой, казалось мне непроницаемым, а потом и вовсе исчезло.
Сквозь сон я время от времени слышал колокольчик, позвякивавший на шее оленя. Слышал, как Осип прощался с Георгием. Слышал надрывный стрёкот лодочного мотора и плеск воды. Это другая, встречная, лодка уносила Георгия прочь. Я не задавался никакими вопросами. Скованный небывалой апатией, я ничего не планировал, не размышлял о завтрашнем дне. Даже рогатый зверь Осипа перестал меня пугать и с наступлением настоящего, яркого, дня я без трепета улёгся возле его копыт на дно лодки.
Так продолжилось моё плавание в неизвестность. Камни, врученные мне Георгием, заметно увеличили вес моего невеликого багажа. Колыхаясь на волнах полузабытья, я грезил о том, как продемонстрирую Цейхмистеру свои находки. Как поразится он. Как алчность оживит его пустые глаза.
Лодка ткнулась носом в берег, и олень, который почему-то не был привязан, тут же соскочил в воду. Выбравшись на берег, он быстро скрылся в зарослях. Скоро мы перестали слышать и его колокольчик.
– Он найдёт дорогу. Не волнуйся. Там у меня загон и конюшня, и амбар. У оленей свои дела. Он побежал кормиться и тебя больше не тронет.
Сказав так, Осип накинул на мои плечи ветровку из плотного брезента. Я попытался отмахнуться, но каждое движение приносило столь острую боль, что оспаривать его заботу не оставалось сил. Насекомые донимали, лезли в глаза и ноздри, шевелились в волосах. При движении на лодке их сносило свежим ветерком. Здесь, на берегу, единственным спасением от них становилась нелепая шляпа с вуалью накомарника. Точно такую я приобрёл в галантерее города Ч. Но моя новая шляпа осталась на кровати в снятой мною комнате, а навязанный Осипом аксессуар радовал знакомыми уже ароматами костра и рыбьей чешуи.
В ветровке и накомарнике было жарко. Сломанные рёбра напоминали о себе периодической острой болью. В воздухе стоял непрерывный гул – вокруг меня вились кусающие твари, а ведь с воды эти берега казались раем земным.
– Иди туда! – Осип махнул рукой, указывая мне направление. – Там увидишь женщину. Не очень старую. Кэрэ куо, но это не Синильга. – Он лукаво улыбнулся. – Кэрэ куо – моя жена.
– Видите ли, я не могу идти – дышать тяжело! – ответил я.
Меня раздражала его радостная ирония. Завёз меня, больного, в какую-то глушь и смеётся.
– Она вылечит твои рёбра и ответит на многие вопросы. Моя жена… – Он умолк на минуту, подбирая слова.
– Она шаманка? – не скрывая иронии, спросил я.
– Таких, как она, на всю Саха осталось трое человек. Иди-ступай, – произнёс Осип, отмахиваясь от меня, как от назойливого комара.
И я пошёл, поковылял, стараясь не обращать внимания на усиливающуюся боль. А что оставалось делать?
Между просторно стоящих стволов лиственничной рощи тут и там виднелись полуразрушенные постройки. Пустые провалы окон, как вопящие беззубые рты. Покосившиеся крыши делали их похожими на огромные гнилые грибы. Ноги мои тонули в мягкой подстилке из опавшей хвои. В воздухе вились мириады насекомых, и я часто смаргивал – тело отказывалось верить в надёжность накомарника. Где искать жену Осипа, я толком не знал, внимательно осматривал каждый домишко, но все они казались мне нежилыми.
Поселок покинут давно, негде не видать даже подобия стёжки, по которой более или менее часто ходили бы люди. Возвращаться к Осипу за пояснениями не хотелось. Он остался возиться с лодкой – я слышал в отдалении лязг железа и какой-то периодический стук. Боль в рёбрах не позволит мне быть ему полезным, да и опостылела мне его насмешливая физиономия. Сам дьявол не разберёт, что у такого человека на уме. Надоел! Превозмогая боль, я прибавил шагу. Через пару минут лес погрузился в тишину, нарушаемую лишь гулом насекомых.
Я бродил по оставленному посёлку некоторое время, чувствуя нарастающую усталость. Казалось, сетка накомарника мешает дышать, но и поднять её тоже невозможно. Тогда в моё липкое лицо вопьются сотни оголодавших кровососов. Надежда встретить хоть кого-нибудь таяла. Боль в рёбрах усиливалась. Липкий пот покрывал моё тело, стекал по бёдрам, по груди, между лопаток. Казалось, ещё немного – и моя обувь наполнится липкой, влажной, студенистой массой моего растаявшего тела. Намерение вернуться к Осипу крепло. Наконец, нелёгкая вывела меня на некое подобие стёжки, петлявшей между лиственничными стволами. Стёжка явно вела куда-то за пределы посёлка. Я огляделся: нигде ни одной живой души, ни трухлявой лавочки, ни поваленного дерева, на которое можно было бы присесть усталому путнику. Оставалось одно: идти дальше.
Следуя за прихотливыми изгибами стёжки, я вышел к крайней постройке посёлка: небольшой кривобокой хибарке с покосившимся, но вполне целым крылечком, сложенным из потемневших сосновых плах. Тут я и притулился отдохнуть. Минуты текли. Я искал в себе силы продолжать путь к намеченной цели и не находил их. К тому же меня начинала мучить жажда. Намерение вернуться к реке, к Осипу, крепло во мне. Подобная перспектива представлялась заманчивой ещё и потому, что идти предстояло под гору. Мои намерения изменило появление собаки. Большая остроухая, она явилась совершенно бесшумно – выскочила из-за угла постройки. Увидев меня, собака утробно заурчала, показав два ряда изумительно белых и острых зубов. Я слишком устал для того, чтобы испугаться. К тому же один глаз у животного оказался голубым, а другой – карим. Это обстоятельство придавало собачьей морде почти человеческое забавное выражение непринуждённой придурковатой весёлости, свойственной, в частности, и моей подруге Канкасовой. А существо, хоть самую малость похожее на Канкасову, не сможет меня напугать. Я протянул руку, пытаясь погладить собаку. Та отстранилась и снова зарычала. Над ней вились тучи мошки, и она часто трясла головой, пытаясь освободиться от кровососов.
– Я буду звать тебя Канкасова, – проговорил я. – Впрочем, кажется, ты кобель.
Пёс слушал меня, шевеля ушами, а потом, будто бы обидевшись на них, сопровождаемый эскортом кровососущих тварей, кинулся наутёк по стёжке. Я вскочил. Боль и усталость забыты. Какие там обиды? Мой новый знакомец явно спасается от вездесущего гнуса, имея в виду какое-то надёжное убежище. Ведомый счастливыми надеждами, позабыв о боли, я побежал по стёжке следом за собакой.
Пот разъедал мои глаза, лишая возможности видеть ясно. Отереть влагу со лба через накомарник не удавалось, а снять его я и не пытался. Испытывая отвращение к зудящим и кусающимся тварям, я от души жалел пса, у которого не было ни накомарника, ни брезентовой ветровки для защиты от посягательств мошки. Полуослепший и взмокший, я, морщась от боли, следовал за псом. Мне приходилось тяжеловато, тем более что стёжка устремилась в гору.
Десяток шагов. Ещё десяток. Склон становится всё круче. Пёс уже давно скрылся из вида, когда я выскочил наконец на небольшую прогалину: чистую от леса и обдуваемую ветрами вершину сопки. Звук падающей воды поначалу оглушил меня. Оглядевшись, я понял, что нахожусь на широком, округлой формы, уступе скалы. С возвышающегося над уступом крутого каменного склона низвергалась узкая и звонкая прядь ручья. Мириады рассыпающихся брызг рождали в воздухе ясную, круто изогнутую радугу. Я замер, испытывая странный восторг. Примерно такое же чувство обычно настигало меня в те редкие моменты детства, когда мы с матерью заходили в церковь. Будь то действующий храм неподалёку от нашей дачи или храм Спаса на Крови, превращённый в музей, – чувства мои были одинаковы. Ах, эти воспоминания детства! К чему они сейчас? Кандидату в члены КПСС они ни к чему, как ни к чему фига в кармане приличному и искреннему человеку.
Из чувственной задумчивости меня вывел голос резкий и громкий. Кто-то окликнул меня по имени. Я сорвал с головы накомарник. Огляделся. Показалось. Конечно же, в этом пустынном месте никто не может знать моё имя. Тем не менее лёгкий ветерок уделил мне внимание, облобызав взопревшее лицо. Я отёр трудовой пот рукавом ветровки, вздохнул полной грудью и застонал от накатившей боли. В глазах потемнело. Однако, надо признаться, звук падающей воды намного приятней зудения гнуса. Овеваемый призрачным ветерком, я стоял на краю уступа. Неподалёку, чуть в стороне возвышалась одинокая корявая лиственница. Под ней кто-то соорудил большой островерхий шалаш. Странное сооружение покрывали не лиственничные ветки и не еловые лапы, а шкуры животных. Некоторые из них пестрели замысловатыми орнаментами. Рядом с шалашом я заметил небольшую канистру, к ручке которой была привязана обычная эмалированная кружка. Я сглотнул жажду, давно уж истязавшую мою глотку.
– Подойди и напейся. Разрешаю! – произнёс повелительный голос, показавшийся мне скорее женским.
Он прозвучал, как пение родниковой струи, и слился с плеском воды на самой высокой ноте. Это он, это этот голос окликнул меня по имени! Воспользовавшись приглашением, я напился воды, которая оказалась очень вкусной и, против ожидания, не слишком холодной. В глазах мгновенно прояснилось. Боль унялась и не возвращалась даже при свободном и глубоком дыхании.
– Я ищу шаманку, жену Осипа Поводырёва, – проговорил я, обращаясь к лиственнице, за неимением иных видимых собеседников.
– Наивный человечек. Диковатый горожанин. – Теперь голос звучал насмешливо, и интонации его напомнили мне несносную ироничную манеру Осипа. – Обойди тордох и увидишь шаманку.
Тордох – это шалаш? Удивлённый, я двинулся в указанном направлении. Странно, а мне-то казалось, что голос доносится с другой стороны, с наветренного склона сопки.
Я обнаружил её сидящей на низенькой скамейке под лиственницей. Перед ней стояла огромная чугунная сковорода, формой напоминающая узбекский ляган. Под сковородкой сложены дрова, но дыма нет, огонь не зажжён. Расшитый узорами подол полностью скрывал ноги женщины. Грудь её украшали ряды тяжёлых на вид ожерелий из серебра и золота. Солнечные лучи, пробивая негустую, неспокойную крону, преломлялись в гранях самоцветных камней, рассыпая по одежде женщины и её лицу калейдоскопические каскады разноцветных бликов. Темные морщинистые руки женщины украшали тяжёлые запястья и кольца. Я сразу заметил в одном из них крупный, идеально прозрачный камень. Его блеск затмевал собой игру солнечных лучей, странно притягивал взгляд, очаровывал, как опытный гипнотизёр. Заметив мой интерес, женщина быстро повернула кольцо, спрятала камень в ладони. Неподалёку от неё на примятой траве расположились две миролюбивые на вид собаки. Одна из них – знакомая мне лайка с разными глазами. Другая – крупный, костистый пёс, безухий и бесхвостый – выглядел более грозно. Он возлежал у ног хозяйки, молчаливый и недвижимый. Оба пса не обратили на меня ни малейшего внимания. Зато присутствующая тут же корова с огромными, круто изогнутыми рогами, пасмурным взором и медным колокольчиком на шее выглядела угрожающе. Челюсти её плотоядно двигались. С губ капала слюна.
Это длилось несколько минут – долго! – я смотрел на женщину, а она на меня. Внешность её показалась мне не только экзотической, но и забавной. В правую косу она уже вплела узорчатую ленту и тонкие серебристые цепи с колокольчиками. Колокольчики эти изумительно тонкой работы, изготовленные также из серебра, мелодично позвякивали при малейшем её движении. Вторую косу она до конца заплести не успела, прерванная моим появлением. Длинные, до щиколоток, волосы струились свободной волной. Таких длинных волос мне ранее никогда не доводилось видеть. Всё знакомые мне женщины, включая одноклассниц, однокашниц по МГУ, Канкасову и мать, носили относительно короткие причёски – их волосы едва достигали лопаток. Но более всего в облике хозяйки шалаша-тордоха, двух собак и коровы меня поразили изумительные фиалкового оттенка глаза. Яростно сверкающие, пронзительные, юные, они освещали её смуглое лицо ровно так же, как освещают ночную улицу фонари. Пугающая, необузданная красота! Мне следовало бы поздороваться, но я оставался молчалив, как корова, разве что не жевал жвачку.
– Гамлет Тер-Оганян, – внятно произнесла женщина. – Ещё студент, но уже кандидат в члены КПСС.
– Я заканчиваю геофак с отличием. В августе защищаю диплом. Потом – аспирантура в «Гидропроекте» и параллельно – Университет марксизма-ленинизма. Я намерен сделать блестящую карьеру, как мой отец… То есть…
Я стушевался, вспомнив о своей беде. Глаза шаманки потемнели, так темнеет морская волна во время шторма. Памятуя о наставлениях Цейхмистера, я состроил восхищённую мину.
– Вах! Таких глаз, как ваши, в Москве не найти. Настоящие бриллианты.
Женщина улыбнулась. Горделиво приосанилась.
– Я хозяйка этих мест, – веско произнесла хозяйка шалаша, двух собак и коровы.
– А должность? Я слышал, тут есть совхозы. Вы – директор совхоза?
Женщина рассмеялась. Смех не испортил её облика, хоть звук его и походил на воронье карканье.
– Я не директор, не милиционер, не прокурор и не полковник.
– Это я понимаю. Товарищам при должностях полагается носить скучную форму, в то время как ваш наряд… – Тут я позволил себе прищёлкнуть пальцами. – Он великолепен! Но кто же вы?
– Я хозяйка этих мест, – повторила женщина. – Можешь называть меня бабушка госпожа Аграфена.
– О! У кого же повернётся язык назвать такую женщину, как вы, бабушкой? Позвольте угадать, сколько вам лет?
– Угадывать? Зачем угадывать, если просто знаешь. Тебе – двадцать два. Олень моего мужа – вот строптивая скотина! – сломал тебе три ребра. Но сейчас ты забыл о боли. Тебе дышится легко и ты хочешь знать, сколько мне лет. Странное любопытство…
– Готов упасть на колени и умолять о молчании. Я хочу сам угадать…
В подтверждение своих слов я молитвенно сложил ладони.
– Кандидат в члены КПСС, преклоняющийся перед шаманкой. Забавно.
Она усмехнулась, собрав в уголках глаз и возле рта множество морщинок.
– Вам сорок два! Нет! Тридцать пять!
– В сорок два года женщина вполне может стать бабушкой, если по советским законам выйдет замуж в восемнадцать. Но мы не живём по советским законам. Я вышла замуж в пятнадцать лет. Это было в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году. Вот и считай. Я в школе недолго училась, но счёт и грамоту знаю. Люблю романы читать так же, как и ты. У нас в посёлке было немного книг, но я свела знакомство с одной женщиной – хорошей рассказчицей. Она знала «Идиота» наизусть, а это очень толстая книга. А «Гамлет» – тонкая. «Гамлета» я сама запомнила наизусть со слов Марички.
На миг мне показалось, что собеседница немного не в себе. Или это мне опять сделалось худо, и я, впав в забытьё, беседую с коровой?
– Как это? – осторожно осведомился я.
– Коренные народы этих мест, саха и те, кого вы называете тунгусами, издавна жили при коммунизме. Потом явились русские, немцы, евреи, армяне и другие народы. Они отменили наш коммунизм. А потом пришли большевики. Эти толковали о коммунизме, ничего в нём не смысля. Вот и ты говоришь о большевиках, об их партии, но ты ничего не знаешь о коммунизме. И в университете тебе об этом не расскажут.
Удостоверившись в неадекватности собеседницы, я уселся на мягкий мох, устилавший лесную прогалину. Веселиться так веселиться! Эх, жаль Канкасова этого не услышит! Такое развлечение за деньги не купишь. Какие там танцы под живую музыку, пусть даже в «Арагви»! Заметив моё движение, корова шумно вздохнула и, тяжело переступая копытами, повернулась ко мне задом. Ни одна из собак и ухом не повела, а женщина принялась плести свою косу. Руки её двигались проворно. Наблюдая за мельканием её костистых, с выступающими венами кистей, я, основываясь на полученной информации, принялся прикидывать её годы. Получалось не мало. Стоит ли в таком случае удивляться странным разговорам об утраченном коммунизме?
– Тебе не следует сидеть на голой земле – ты не собака, – закончив дело с косой, произнесла она и поднялась на ноги. – Мягкость мха обманчива. Под ним совсем немного земли, тонкий слой, а ниже – вечный лёд. Он вытянет из тебя все силы. А силы тебе ещё понадобятся.
Роста она оказалась немаленького и широка в плечах. Во всём её облике чувствовалась неукротимая энергия. Канкасова называет это charismatic[41]. А мне почему-то вспомнилась минувшая зима и телевизионные репортажи об играх суперсерии НХЛ-СССР по хоккею и выдающийся канадский игрок Фил Эспозито на телеэкране. Конечно, его мужественный профиль ничем не напоминает женский, но charismatic, но обаяние! Пожалуй, моя новая знакомая по этой части ничем не уступает канадскому форварду.
– Мать родила меня в посёлке Чона. Мой отец был шаманом, – проговорила женщина. – Он умер незадолго до того, как я вышла замуж за Осипа и уехала в Нюрбу. А это случилось за год до того, как властью овладели большевики и за двадцать пять лет до того, как продолжилась Великая война. Многие погибли тогда. А потом я потеряла и мою Чону. Её скрыли воды водохранилища.
В глазах её тёмным облачком мелькнула печаль, а я поднялся с земли. Нет, не холода вечного льда испугался я. Просто негоже мужчине сидеть, когда перед ним стоит пожилая женщина.
– Понимаю. Дочь шамана. Бубен, ритуальные танцы у высокого костра. Мистика нынче не в моде, но народные традиции надо беречь. Так?
– Ты прав. Я хорошо пожила. Долго. Дольше многих. Надо последние долги отдавать. Чувствую, как чернеет моё сердце. Чувствую, как тают мои силы. А когда-то они казались мне вечными, как лёд, покрывающий коркой эту землю, как ледяное дыхание Годового Быка. Седло моей жизни стало ненадёжным, но я каждый день прошу красавицу Ахтар Айысыт[42] приумножить мой род до того, как я отправлюсь в нижний мир.
Она словно не слышала моих слов, но отвечала моим мыслям, ещё не недодуманным, едва сформировавшимся, зачаточным. Нет, пожалуй, Фил Эспозито сущий сопляк, по сравнению с этой женщиной. Эта женщина и её ловкий муж, наверное, и не подозревают о существовании Фила Эспозито, потому что не имеют телевизора и не читают «Советский спорт». Действительно, пробираясь меж руинами бывшего посёлка, я видел лишь лиственницы, прогнившие столбы да оборванные провода. Видимо, когда-то здесь была дизельная электростанция, но теперь… Надо быстро решать свои вопросы и убираться с этой речки. Ч. – столица вселенной по сравнению с этой лесной трущобой.
– Ты нужен нам для дела… – продолжала женщина.
– Аналогично! Я и пришёл по делу. Ищу отца. Точнее, его следы. А ещё точнее, речь идёт о кладе золота. Вы только не подумайте, что я не люблю своего отца. Я его, конечно, люблю, хоть ни разу и не видел. Его зовут так же, как и меня – Гамлет Тер-Оганян. Не слышали о таком?..
Увлечённый взглядом её фиалковых глаз, я поведал корове и двум собакам о своих горьких сомнениях относительно порядочности приёмного отца и матери, о золотом кладе, завещанном ЗК-доходягой моему родному отцу. Даже о своих противоречивых чувствах к Канкасовой выболтал. Да мало ли ещё чего я мог бы наболтать, загипнотизированный фиалковым взглядом, неверующий в гипнотизёров Фома! Но и этого мало! В течение своей пространной речи я, кажется, несколько раз назвал женщину товарищем Шаманкой, а это уж вовсе недопустимо. О! Я ещё многого наговорил бы, если б женщина не перебила меня.
– Золотой клад? – переспросила Шаманка, когда я, утомлённый собственным многословием, на минуту умолк. – Золото не имеет цены на этой земле.
Очередной словесный выплеск встал мне поперёк горла, как зачерствелый пересоленный сухарь.
– Золото? Не имеет? – прохрипел я. – А что же тогда имеет?
– Вот! – Женщина указала рукой на корову. – Корова даёт молоко, сливки, из которых получают масло. У моего мужа табун лошадей, олени. Наша скотина, наше трудолюбие и покровительство духов среднего мира кормят нас. Это имеет значение. Золото – нет. Пища и тепло – это жизнь, особенно зимой. Любовь и преданность – то же, что и пища, и тепло. Без них не выжить. Мы с мужем прожили душа в душу более пятидесяти лет. Вместе радовались. Вместе горевали. Вместе заботились о других. А металл, он как камень, душу не согреет, выжить не поможет.
Завершив свою короткую речь, она достала из складок одежды горсть мелких семян какого-то растения и бросила их в ляган. Металл на её реках и груди звенел, как струи родниковой воды, при каждом её движении.
– Маковое семя? Но откуда оно?..
– Маковое семя? Нет! Эти крупинки дурманят ум человека, как маковый отвар, но это не семена растений. Это камни. Им нет цены. Дарю! – ответила Шаманка, перед тем как скрыться в своём крытом шкурами шалаше.
Обе собаки неторопливо последовали за хозяйкой.
Я выгреб со дня лягана нечаянный дар Шаманки. Мелочь оказалась вовсе не семенами, а мелкими осколками каких-то мутных кристаллов неправильной формы. Пытаясь рассмотреть их получше, я подставил раскрытую ладонь солнечным лучам. При ярком свете кристаллы казались слишком гладкими, чтобы быть осколками стекла. Я перекатывал и мял их в горсти. Они казались слишком твёрдыми, чтобы их возможно было принять за кусочки прозрачного пластика. Я пересчитал кристаллы. Их оказалось ровно девять. В кармане ветровки нашёлся пожелтевший кусок старой газеты. Соорудив из него небольшой кулёк, я ссыпал в него кристаллы.
– Моя алмазная госпожа! Это же алмазы! – нашёптывал мне чей-то тихий голос. – Откуда их столько? Крупные! На сколько карат они потянут? Какова же может быть цена этих камней?
Только спрятав заветный кусок газеты в задний карман брюк и застегнув его для верности на пуговицу, я немного успокоился и понял, что разговариваю сам с собой.
– Это болезнь. Я всё ещё болен, – добавил я, обращаясь для порядка к корове. – У меня сломаны рёбра. Осип считает, что три ребра, а я думаю, что, может быть, и больше. Это серьёзно. Это болезнь.
Корова продолжала жевать, не удостаивая меня ответом. Однако теперь её пасмурное чело не казалось мне таким уж грозным.
Больше иных птиц мне нравятся поползни. Серая с рыжеватыми подпалинами спинка, кремовое брюшко. Поперёк головки тёмный прочерк, словно кто-то провёл чёрными чернилами от затылка к кончику клюва. А ещё ловкость в каждом движении и стремительный полёт. Зачем я не поползень? Зачем тело моё так непредсказуемо в своём неповиновении? Иной день мне шагается легко, и я оставляю дома дополнительный костыль, оставляя свободной левую руку. Но нередко бывают и дурные дни, когда тело нипочём не желает сползать с постели. Ноги ватные, словно их нет вовсе или отчаянно болят. Тогда вся надежда на руки, но и они слишком слабы, чтобы поддерживать непослушное тело в вертикальном положении. В такие дни каждое движение доставляет ужасные мучения. В такие дни всё моё счастье в том, что некому меня жалеть, некому надо мной смеяться, если, упав, я ползу по белым мхам, ровно огромный уж. Но и уж ловок, как поползень, а я пачкаю выстиранное бабушкой платье и плачу, и во всём моём облике не найти присущей хорошей женщине чистоты и опрятности. Я ругаюсь грязно и не в силах справить нужду, не запачкав своей одежды.
Однако в тот день мне шагалось легко. Правая моя рука не дрожала и была сильной, как рука вольного боотура-удальца. Она крепко сжимала костыль. В левой же руке я несла авоську с подарками, горсть карамелей в ярких фантиках – для бабушки. Банку мочёной морошки – для того, другого, человека. Обеим моим ногам также хвалу воздаю. Ни одна из них меня не подвела, не оступилась, не изнуряла меня невыносимой болью. Птицей-поползнем, ловким, быстрым, красивым, взбиралась я на вершину холма, где в своём чум-утэне[44], который Осип почему-то называл тордохом, жила моя родная госпожа-бабушка, родная, единственная и самая добрая. Мужа госпожи-бабушки, Осипа, я дедушкой не считала. Он был чем-то вроде нашей прислуги или преданного мажордома. О таких стариках я читала в переводах английских книжек, которые я брала в библиотеке Амакинской экспедиции. Осип называл геологов чудаками потому, что, не имея на всех хороших зимних домов (некоторые геологи из года в год зимовали в палатках), они всё же располагали довольно обширной библиотекой и берегли её рачительней собственных жилищ. Столько книг! Читать – не перечитать! Несколько сотен томов, и я прочла их все. Особенно меня интересовали книжки по геологии, но и беллетристикой я тоже увлекалась.
Итак, муж моей госпожи-бабушки Осип вовсе не является моим дедушкой. Но настоящий дедушка у меня тоже есть. Нелюдим и неразговорчив, он без веских на то оснований не показывается людям на глаза. Горожан и жителей крупных посёлков особенно не любит. Меня же привечает более остальных. Позволяя любоваться своей мощью, он едва ли не каждый день беседует со мной. Никто из живущих не может сравниться с ним в остроумии. Сколько песенок и сказок я узнала от него!
Вот и сейчас, незримый для иных, он сопровождает меня к чум-утэну госпожи-бабушки. Мы следуем по тропинке след в след. На этот раз он рассказал мне историю о боотуре Кодакчоне – пешем воине, путешествовавшем по трём Сивир-землям, верхней, средней и нижней, рядом с Кеян-землёй. На окраине Кидан-земли Кодакчон встретил красавицу Монгукчон, на которой женился. Да-да! Господин-Эhэкээн[45] часто называет меня Монгукчон и не первый раз предрекает мне встречу с женихом.
И то правда! У нынешней необыкновенной легкости моего тела есть одна важная причина. Нынче мне приснился замечательный сон о черноволосом и черноглазом печальном юноше – путешественнике между землями. Однако юноша из сна не слишком-то похож на легендарного Кодакчона. Мой принц из сновидения прибыл в наши края из очень дальних мест. Верхняя Сивир-земля, обиталище Годового Быка, тоже очень далека, но мой принц не эвенк, он из Москвы!
Я так торопилась влезть на холм, так хотела поскорее увидеть суженого, что несколько раз едва не упала. В таких случаях господин-дедушка ругал меня, призывая к осторожности. Падение – для меня большая беда, очень-очень трудно самой подняться на ноги. И господин-дедушка в таком деле мне не помощник, потому что и сам стар и неловок.
Наконец, в изнеможении сил я выбралась на вершину холма, на благословенное, открытое всем шестнадцати ветрам место процветания под рукотворным куполом благоденствия, возведённым искусством моей госпожи-бабушки. А вот и её островерхое жилище и её корова. Суженный прохаживается возле входа в чум-утэн. Точно такой, как во сне, – высокий, черноволосый, косая сажень в плечах – и очень грустный.
«Будь вежлива и деликатна с ним, – услышала я голос господина-дедушки. – Не уподобляйся глупому оленю Осипа, который лягнул почётного гостя. Этот человек посвятил юность постижению различных наук и обладает отменным здоровьем. Ах, если бы не глупый олень, которого и заколоть не грех! Но этот человек необходим нам для важных дел».
Важный гость долго не замечал меня, погруженный в какие-то грустные мысли. Он стоял, растерянно озираясь. На лице его лежали тени усталости. Ему бы присесть или прилечь, но занять скамейку бабушки он не решается, а под слоем мха таится вечная мерзлота, готовая проглотить любого, доверившегося ей.
Он размышлял, а я тем временем подбирала правильные слова – очень уж мне хотелось понравиться учёному гостю. Наконец, я решила сослаться на бабушку, что я и сделала без промедления:
– У вас, в больших городах, люди ходят загривком вперёд, а лица у них на затылке. Так говорит бабушка Аграфена. Но вы не такой. У вас лицо спереди.
Услышав мой голос, суженый тотчас обернулся ко мне, да и застыл, поражённый. Минуты падали водопадом со скалы. Смущённая его смятением, я молча ожидала хоть какого-нибудь ответа. Неловкость разрешила моя госпожа-бабушка.
Полог чум-утэна откинулся, и моя любимая явилась из полумрака своего жилища на яркий солнечный свет. Впечатляющий её выход, как обычно, сопровождался перезвоном её многочисленных украшений. Обе собаки следовали за ней с самым миролюбивым видом. Сказать по чести, я так и не смогла избавиться от страха перед собаками. Наверное, я выгляжу такой же смешной, как наш городской гость, с опаской посматривающий на бабушкину корову, в то время как на самом деле ему следовало бы бояться сопровождавшего меня повсюду дедушку.
– А вот и моя дочка пожаловала, – проговорила бабушка. – Посмотри-полюбуйся, какая она у меня красавица! Как прослышала о твоём приезде, тут же достала из шкафа лучшие наряды и украшения. Мы, как видишь, живём в глуши. Гостей видим редко. Тем более из Москвы.
– Ах, Москва! – не удержавшись, воскликнула я.
Левая рука моя ослабела и выпустила витую ручку авоськи, но госпожа-бабушка подхватила подарки, не дав банке с мочёной морошкой разбиться. В то же время она зорко следила за зарослями, в которых скрылся господин-дедушка.
– Он не выйдет. Не волнуйся, – успокоила я бабушку, а та уже подсунула под меня свою скамейку, заставила меня усесться и даже оправила на мне платье.
– Это Мира. Она не только красива. Мира знает наизусть много сказок и готова рассказать их тебе, – проговорила бабушка, улыбаясь.
Она польстила мне. Какая там моя красота! На самом деле нет ничего на свете краше улыбки госпожи-бабушки.
Осип помнит бабушку молодой. Ах, как она танцевала тогда! А как пела! Её таланты не иссякли и сейчас. Мелодичный грохот её бубна, звон её ожерелий, обаяние её голоса и движений чаруют и сейчас. Когда она танцует, я впадаю в некое подобие транса. Искалеченные болезнью конечности перестают болеть. Я забываю о горечи минувшего, и тревожные мысли о будущем перестают томить меня. Осип и Изольда оба в один голос уверяют, будто в такие моменты и я танцую, и я пою. Ах, если б сбылось такое чудо! Но высот бабушкиного искусства никому не постичь. Особенно мне. И не только из-за увечья. Сестра Изольда вполне здорова, но петь, но танцевать?.. Иное дело – трудолюбие и смирение. Этих качеств нам с Изольдой не занимать. Зато бабушка умеет и себя подать, и гостя принять честь по чести. У неё всё устроено так, будто каждый день гостей поджидает. Вот и сейчас вынесла из чум-утэна трёхногий столик. Ах, чего на нём только нет! И вяленая оленина, и сметана, и лепёшки, и вяленая рыба. Среди этого великолепия очень кстати пришлись и мои карамели, и мочёная морошка. Гость посматривал на наше изобилие со сдержанным интересом. Ко мне он обращается ласково, с необычной для наших мест любезностью. Называет меня «очаровательной» и «милой». Однако я заметила, как он смущается, как отводит взгляд от моего костыля, с какой нарочитостью «не замечает» моих неловких движений. Мы расселись вокруг трёхногого столика. Неподалёку, над большим и весёлым костром, уже закипал котёл с бабушкиным колдовским варевом. Брат Георгий иронично называл бабушкин чай «компотом». А мне очень нравился его горьковатый вкус и терпкое, долгое, дарующее лёгкость послевкусие. Если бабушка варит свой «компот», значит, будут танцы, зазвенят серебряные колокольчики на шее и поясе госпожи-бабушки. Ах, как жаль, что с нами нет Изольды!
– Меня зовут Гамлет, – проговорил гость. – Гамлет Тер-Оганян. Я приехал сюда по делу. О, я и не думал, что вы тут так живёте!
– Как? – спросила я.
Он недолго маялся, подыскивая слова. Видимо, привык с ходу говорить всё, что думает, не опасаясь за последствия. Скорее всего, он не только образован, но и происходит из семьи важного московского начальника, такого, как руководитель Амакинской экспедиции товарищ Богатых.
– Я думал, здесь жизни нет никакой. Точнее, трудная жизнь. Мало еды. Всюду очереди. Бедность. А тут у вас… – произносит он, и в голосе его звучит растерянность.
Вот он потянулся к заднему карману брюк с таким видом, словно там хранится драгоценность.
– Здесь мало людей, – ответила я. – Некому в очереди становиться. А жизнь здесь небедная. Знаешь, как рассказывал об этих местах легендарный Кодакчон своему приятелю из племени Ала Тураах?
– Откуда мне…
– А вот слушай: «Охотился я на матушке Вилюе. Вывел случай к маленькой речке. Надо её перейти, а мне лень снимать торбаса. Перешёл речку вброд, не разуваясь. Выбрался на противоположный берег, глянул: а у меня в голенищах столько рыбы, что на большой котёл хватит». Или вот такая история, рассказанная Кодакчоном всё тому же Серому ворону. «Поздно вечером, в темноте, я расположился на ночлег на берегу всё той же крошечной безымянной речки. Привязал коня. Думал, к молоденькой лиственнице привязал. А наутро глядь: бродит мой конь и волочит за собой красавца-журавля. Журавль-бедняга так объелся, что с места не мог двинуться, вот я и привязал коня к журавлиной шее»…
– Любопытные истории. Оригинально! – Гамлет смотрит на меня с искренним интересом.
Глаза его сделались масляными, словно он саламата[46] объелся.
– Да, да. Это может быть очень интересно для фольклёристов, – добавляет он.
Тем временем бабушка разливает по кружкам кипящий, пахучий настой из котелка. Перед тем как проглотить его, Гамлет отведал и молока, и вяленой оленины, и мочёной морошки поклевал, а вот от моих карамелей отказался. Он пытался скрыть брезгливость, но у него это не получилось. Бабушка заставила нас обоих выпить «компот», требовала, чтобы мы осушили кружки до дна, но Гамлет долго вертел оловянную посудину так и эдак, рассматривая её мятые бока и неровную кромку. Несколько раз на его красивом лице возникала всё та же портящая его мина брезгливости.
– Младший брат Миры, Георгий, гордый и самоуверенный человек, – как бы не к месту, проговорила бабушка. – А ты – хороший. – Она погладила гостя по руке. – Совсем не такой, как щитолицые…
– Щитолицые? – удивляется Гамлет, опрокидывая свою кружку вверх дном, чтобы мы могли видеть: он выпил всё до последней капли. – Ах, этот ваш… чай? Чай! Он так похож по вкусу на виноградное вино!
– Лесть, как хорошо отточенное оружие! – отвечает бабушка.
Улыбка её сияет. Подхватив бубен, она поднимается с кошмы. Так вспархивает поползень, так взвивается к нему дым от вспыхнувших поленьев.
– Кто такие щитолицые, госпожа-бабушка? – вежливо спрашиваю я.
– В давние-давние времена один щитолицый взял в жены дочь одинокой старухи.
Бабушка ударила в бубен, приблизилась к дымящему костру. Её лицо в густых клубах дыма казалось изумительно молодым. Она ударяла в бубен снова и снова. Поворачивалась направо и налево. Колокольчики в её косах позвякивали. Серебряные украшения на груди и запястьях шелестели, издавая звук, похожий на шипение рассерженной змеи.
Тан-тала-дин-там! Бабушка поёт на не понятном нам обоим языке. Дым костра клубится, складываясь в призрачные картины. Холодает. Нас щекочут порывы ледяного сквозняка. Гамлет хватает кошму, на которой только что сидела бабушка, и накидывает её мне на плечи. Сам пристраивается рядом, прижимаясь к моему плечу своим. Это почти объятие. Тело моё всё ещё мёрзнет, но душе тепло. Так мы спрятались от холода, два поползня под одной кошмой. А госпожа-бабушка продолжает петь.
Дым костра слегка рассеялся – наверное, так раздвигается театральный занавес, о котором я лишь читала, но никогда не видела. Мы видим заснеженный лес и маленький чум, притулившийся под скальным выступом. Вот к чуму верхом на мохнатом коне подъезжает боотур-удалец в островерхой шапке. Следом за ним идут два оленя. В перемётных сумах на их боках несметное богатство: оленье, лосиное, медвежье мясо, выделанные шкуры, меха. Из чума выходит старуха об руку с молодой девкой. Девка хороша собой, но одета кое-как. Обе радуются богатству.
Госпожа-бабушка кружит вокруг костра, машет бубном, раздувая чахнущее пламя. Мы видим стойбище на лесной поляне. Несколько больших, обтянутых оленьими шкурами чумов. Это стоянка щитолицых. Дочь старухи живёт в одном из них три года, но детей не родит. Родня мужа балует её и задаривает – лучшая еда, самая красивая одежда. А она сучит нитки да рукодельничает. К тяжелой работе её не допускают. Вот жалуют в гости близкие друзья, которых в доме мужа очень любят. Для них готовится угощение. Одни мужчины вырезают деревянное корыто, другие готовят колоду, чтобы мясо рубить, третьи отправились за снегом для воды, кто-то точит ножи и топоры. Свекровь, словно ненароком, говорит невестке:
– Сегодня забьём оленя. Надо воды натаскать да дров побольше принести.
Взяла женщина верёвку. Собралась в лес за дровами, а свекровь ей поперёк дороги:
– Нет, нет! Сиди дома. Я сама.
И ушла в лес.
Женщина в тревоге места себе не находит. Вроде бы всё хорошо, но чует она беду. Вот подкралась она к деткам, мальчику и девочке, что играют возле чума, стала подслушивать.
– Я съем ягодицу от нашей снохи, – говорит девочка.
– Ты – маленькая женщина. Тебе полагается лодыжка снохи. Ягодицы для взрослых мужчин, – отвечает мальчик.
– Нет, мне! Она меня больше всех любит!
У женщины от таких слов сердце к горлу подкатилось. Отдышавшись, она спрашивает у детей:
– Ваши родители собрались меня зарезать? Кто мне правду скажет, тот ягодицу мою получит!
– Мы боимся! – пропищала в ответ девочка. – Родители сказали, что, если проговоримся, они и нас съедят!
За чумами было место, где хранили еду. Женщина зашла туда, незаметно взяла кусок сала, сунула его за пазуху, потом надела лыжи и пустилась бежать в лес. Детям крикнула:
– Детки, я за дровами пошла!
Тан-тала-дин-там! Госпожа-бабушка снова поёт на не понятном нам обоим языке. Дым костра рисует на меркнущем небе призрачные картины.
Вот бежит женщина по марям, буеракам и распадкам, торопится домой, в стойбище, где живут её кровные родственники. Вдруг слышит за спиной шум-гам, крики-голоса. Тут поняла она, что щитолицые гонятся за ней. Не зная, куда деваться, она роет в сугробе нору и прячется в ней. Сидит тихо, от страха ни жива ни мертва и слышит над головой скрип лыж и сердитый голос: «Ох и досада! Такое вкусное угощение сбежало!» Вот щитолицые повернули к дому, а женщина, выбравшись из своего убежища, что есть духу бросилась прочь. Но тут подоспели собаки. Пришлось старухиной дочке лезть на дерево. Долго караулили её собаки. Сколько дней прошло, она не знала. Ох, и исхудала же она. Ноги и руки сделались тонкими, как тростинки. А щитолицие, не дождавшись собак, вернулись за ними, увидели женщину и стали в неё стрелять из луков. Только попасть никак не могли. Решили рубить дерево, но когда оно падало, старухина дочка ловко перескочила на другое. Отчаялись её поймать щитолицые. «Не можем её поймать. Да и худая она стала. Пусть уходит» – с этими словами они ушли. А бедная женщина, дочь старухи, так и не спустилась с дерева, превратившись в белку-летягу.
Тан-тала-дин-там! Госпожа-бабушка поёт на не понятном нам языке. Дым костра оседает. Нам обоим становится жарко под кошмой, и мы сбрасываем её на землю.
Бабушка упала на колени. Голова её запрокинулась назад. Бубен выпал из руки. Она выглядела изнурённой. Тотчас откуда-то явилась одна из её собак, та, у которой острые уши, и лизнула хозяйку в щёку. Подошёл молчаливый Осип, поднял бубен и вложил его в правую руку бабушки. Поднял кошму и расстелил её возле костра.
– Страшная сказка! – прошептал Гамлет.
– Страшна не сказка. Страшны щитолицые. Они до сих пор бродят по этой земле, людоеды, – тихо отозвалась бабушка. – Однако теперь твоя очередь, дочка. Рассказывай свою сказку.
– О! Она знает их много! – улыбнулся Осип.
Я потупилась. Куда мне до бабушки.
– Спой нам, Мира! – проговорила бабушка, устраиваясь на кошме.
– Я готова. Вот только…
– Просим! Просим!
Гамлет захлопал в ладоши так громко, что собака насторожила уши. Тотчас явилась её безухая товарка с оскаленной пастью и вздыбленной холкой.
Тан-тала-дин-там! Госпожа-бабушка хлопнула ладонью по бубну. Запястья на её руке, колокольчики в её косах, ожерелья на её шее отозвались глухому зову бубна. И ещё раз: тан-тала-дин-там! Ну как тут устоять, если есть такой аккомпаниатор?
– Я вижу битву, которая произошла на этом самом обрывистом берегу. Воины Сокола сражались с воинством Вороны, решившим завоевать это благодатное для жизни место – смело прошу я, ободряемая взглядами близких.
Вижу это место. Лысая вершина сопки. Один склон круто обрывается к госпоже Вилюю. Остальные покаты и поросли тайгой. Огромную гору оббегает безымянная речка. Кое-кто называет её Алмазной, но её с таким же успехом можно именовать и Сапфировой, и Гранатовой, и Богачкой. Места эти завидные для житья. Окрестные леса изобильны дичью и ягодами. В речке нерестится рыба. Место уединённое, но до бабушки-кормилицы Вилюя рукой подать. Много найдётся желающих поселиться в таком месте. Вот и вождь племени Тураах[47] позарился на него. Но как возможно использовать для кормления местные угодья, если на лысой вершине сопки уже поставили свои тордохи люди племени Мохсогол[48]?
Сколько лет минуло с той поры, когда боотуры племени Тураах надели крашенные охрой кровавые одежды? Триста? Четыреста? Пятьсот? Этого никто не помнит. Однако точно известно, что боевые крики боотуров племени Тураах похожи на карканье ворон. Призывая удачу, они рубят острыми пальмами[49] верхушки молодых лиственниц – так они расправятся с врагом! Битва, которой так старались избежать их враги, явилась без зова и тяжёлым кулаком постучала в их двери. Так стучит колотушка шамана Тураах: бум-бум-бум. Так ревёт жертвенная краснопятнистая корова. Её кровью шаман Тураах наполнил свой бубен.
Вождь Тураах натянул тетиву лука так, что тот округло выгнулся до самого его уха. На кончике его стрелы наколото сердце жертвенной коровы. Громко хлопает пластина на запястье вождя: наколотая на кончик стрелы кровавая жертва устремилась в небо. Люди Тураах неотрывно следят за её полётом. И вот стрела вернулась обратно. Сердца на ней не оказалось. Стрела вонзилась в землю, дрожа и покачивая хвостовым оперением – духи приняли жертву.
Шаман Тураах взял ковш, оплетённый конским волосом, зачерпнул кровь, налитую в бубен, и окропил ею сваленное в кучу оружие.
Потом шаман Тураах из того же ковша, оплетённого конским волосом, окропил кровью колепреклонённых людей Тураах.
Вождь Тураах утверждает, что победителем выходит тот, кто первым кинется на врага, и потому войско Тураах задолго до рассвета выступило из становища. Шагая по поросшему мхами и ягелем кочкарнику, боотуры издавали пронзительные вопли, похожие на воронье карканье.
Девочка племени Мохсогол лежала в чёрной душной темноте под жаркими шкурами. Над её головой в круглом отверстии дымохода небо уже просветлело, но подняться и идти на улицу девочка не могла – за стенами тордоха кипела битва. Воронье карканье и яростный соколиный клёкот доносились с обрывистого берега матушки Вилюя. Девочка лежала в темноте и молила духа Кыырт Мохсогола даровать победу её племени. Внезапно в тордох вбежал её отец – вождь племени Мохсогол. В одной руке окровавленная пальма. В другой – полупустой колчан. За плечами лук. Щека рассечена. Открытая глубокая рана зияет красным мясом. Глаза блестят, как бывает в горячечном бреду. Снедаемый возбуждением битвы, он оглядывается по сторонам так, словно в собственном тордохе ожидает увидеть врагов. Наконец взгляд его натыкается на деревянную чашу с водой. Отбросив в сторону колчан со стрелами, он жадно припадает к ней. Вода расплёскивается и течёт по его подбородку на расшитую доху.
Он выпил всю воду и, отбросив чашу в сторону, обратился к дочери:
– Молчи. Не шевелись и не высовывайся. Мы отобьёмся.
В ответ на его слова новая волна воплей прокатилась над долиной, захлопали костяные пластинки, алчно свистя, полетели стрелы. Одна из стрел – страшный снаряд с раздвоенным наконечником – влетела через дымоход и вонзилась в потухший очаг. Отбросив порожнюю чашу, вождь Мохсогол одним движением перерубил жердь, поддерживающую шкуры. Прежде чем тордох осел на голову девочки, вождь схватил колчан со стрелами и выскочил наружу.
Тордох рухнул. Стало совсем темно, а побоище между тем не утихало. Битва вспыхивала то здесь, то там – воинство Мохсогол сражалось отважно, но победные крики Тураах заглушали их предсмертные стоны. Воины Мохсогол не справились со взбалмошным и переменчивым Скакуном Победы, и тот выбросил их из седла. Девочка ещё слышала голос отца, однако скоро воронье карканье заглушило соколиный клёкот. В шуме кипящей схватки она постоянно слышала голос отца, призывающий Мохсогол к мужеству.
Девочку трясло от страха. Лежать неподвижно в немой душной темноте становилось невыносимо. Хотелось выбраться из-под шкур и бежать. Бежать, распахнув объятия навстречу опасности. Возможно, она погибнет так же, как погибли многие мохсогол. Наконец, девочка решилась: будь что будет. Под нарастающий, оглушающий вороний грай, она полезла из-под тяжёлых шкур наружу. Ещё немного – и она, может быть, в последний раз увидит летнее солнышко.
Её остановил голос отца.
– Врёте! Не одолеете! – вскричал он.
И снова лязг железа, хлопанье костяных пластинок, кровожадный свист стрел, соколиный клёкот, вороний грай.
Освободившись от груза тяжелых шкур, девочка выбралась наружу. Свет летнего дня на несколько мгновений ослепил её, оглушила страшная в своей внезапности тишина – клёкота и свиста больше не было, она не слышала и голос отца. Почему он молчит? Неужели убили его? И тут же совсем рядом грозный окрик:
– Мохсогол! Сюда! Ко мне!
Но никто из мохсогол не откликнулся на его призыв. Только маленькая девочка поспешали на голос отца, шарахаясь от неподвижных тел и стараясь не смотреть в мёртвые лица. Казалось, бесконечный летний день кончился. Казалось, зимняя ночь заключила её в свои ледяные объятия. Вот он, край жизни. Холодно, одиноко, страшно.
Вдруг кто-то схватил её за плечи, словно когти гигантской хищной птицы впились в её жалкое, трепещущее тело. Девочка замерла, готовая окончательно проститься с жизнью.
– Девочка, дочка моя! Слушай меня! – услышала она горячечный шепот. – Когда враги улягутся спать, беги на берег безымянной речки. Там, в зарослях ивняка, я спрятал лодку-берестянку. Сначала плыви вниз по течению, а когда доберёшься до Вилюя, держи путь к его верховьям. Это недалеко. Ты сможешь! Причаливай к берегу, когда увидишь просторные луга со стадами красно-пятнистых коров на них. Это долина Чоны. Там много людей. Хороших людей. Они приветят тебя. Доченька моя любимая, пришла пора нам расстаться на долгие годы, а потом…
Воронье карканье и топот нескольких десятков ног заглушили его прощальные слова. Подхватив девочку, отец вернул её обратно, в темноту, под лосиные шкуры, покрывавшие их родной тордох. А потом он просто исчез, оставив свою рыдающую дочь одну в темноте.
Долго ещё в кровавой перекличке звучали над вершиной лысой сопки вражьи крики вперемешку с горькими стонами раненых, женскими воплями и детским плачем. Через некоторое время снова послышались шаги, но теперь они звучали уверенно, по-хозяйски. Это враги обходили тордохи своих жертв в поисках поживы. Враги грабили и выгоняли под небо всех, кто чудом уцелел. Дочка вождя затаилась среди шкур. Сердце её отчаянно билось в горле. Казалось, оно вот-вот выскочит изо рта.
Вот кто-то несколько раз ткнул копьём груду шкур, под которой затаилась девочка. Она зажмурила глаза, закрыла ладонями свои крошечные ушки. Только бы не слышать грозных криков и плача! Только бы самой не заплакать!
Сколько времени она так пролежала? Казалось, грозный дух Кыырт Мохсогол сжалился над ней, лишив сознания. Она очнулась в полной глухой тишине. Пролежав ещё немного, она прислушивалась к тишине. Потом она приподняла шкуры и высунула наружу головку меж обломков жердей. Готовая в любой момент спрятаться обратно, она всматривалась в белую ночь. Солнце уже ушло на запад и покосившиеся пустые тордохи отбрасывали на лысую вершину сопки длинные тени. Место, где прошло её детство, где она играла с друзьями, где жила и умерла её мать, показалось ей чужим. По лиственничным рощам, покрывавшим бока сопки, бродила глухая тишина.
На обрывистом краю лысой вершины сопки мужчины мохсогол воздвигли большой помост, на котором разделывали крупную дичь: лосей и медведей. Взобравшись на него, девочка огляделась. На ветвях высоких и старых, росших чуть ниже по склону лиственниц она увидела чужаков в красных одеждах войны. Ещё ниже по склону пылали высокие костры, а между ними, закинув за плечи луки и стрелы, бродили люди в красном. Вот они подняли над головами копья и, потрясая ими, пустились в пляс. Пляска сопровождалась громким пением, напоминающим вороний грай. Эхо подхватывало их голоса и носило по окрестным рощам, заставляя испуганно трепетать всё живое.
Опустившись сначала на карачки, а потом и на живот, девочка сползла с помоста. Как обезумевшее от ужаса животное, она ползла-стелилась вдоль помоста. Казалось, испытать больший ужас невозможно. Девочка медленно огибала помост, пока наконец не наткнулась на распростёртое тело собственного отца. Он лежал на спине, разбросав в стороны руки и запрокинув голову. Густые и чёрные как смоль его волосы спутались и разметались по земле.
Позабыв все страхи, девочка с отчаянным криком бросилась к отцу, припала к нему. Долго лежала она, громко плача, и крупные горькие слёзы её не могли согреть холодное, как лёд, лицо вождя Мохсогол. Добрый и внимательный, когда ей бывало грустно, он молча смотрел на неё тёмными и нежными, как у оленя, глазами, и ей казалось, что он гладит её и утешает своим взглядом. Почему же теперь он равнодушен к горю любимой дочки, почему лежит так спокойно, почему смотрит неподвижным взглядом в начинающее сереть небо?
Долго, пока не покинули её слёзы, плакала девочка мохсогол. Ликующая песня врагов с новой силой вспыхнула под боком сопки. Слитный вопль вывел девочку из горестного забытья. Она вспомнила наказ отца. Прибрав длинные разметавшиеся волосы убитого, она отёрла с его лица свои слёзы полой одежды, словно боялась, что отец замёрзнет.
Утомлённая горем и страхом, вымотанная долгими рыданиями, девочка поднялась на ноги. Где-то под боком сопки, в ивняке, спрятана лодка-берестянка, на которой она доберётся до долины Чоны. Там живут родичи её отца – люди Мохсогол. Там она найдёт сподвижников, чтобы одолеть Тураах.
– Я отомщу! – вскричала девочка, вынимая из холодной руки отца древко пальмы. – Стану воительницей и отомщу!
– Я готов! – вскричал Гамлет. – Битва! Месть!
Вот он уже на ногах, и хоть нет на нём выкрашенной красной краской одежды, хоть не вооружён он острой пальмой, но дух его готов к сражению. Он прыгает через кострище и…
– Каков молодец! – смеётся бабушка. – Уж не с моей ли коровой собрался сражаться?
Однако так просто Гамлета не унять. Он шарахается от коровы – право слово, смешно! Так бояться какой-то коровы! – подскакивает ко мне, и вот я уже лечу так высоко, что за урезом сопки мне отлично видна голубая лента Вилюя. Тан-тала-дин-там! Я чувствую на своей щеке его горячее дыхание. Он целует меня сначала в щёку, а потом и в глаза.
– О, моя прекрасная сказительница! – кричит он и кружит меня.
Земля и небо меняются местами. Я вижу то искрящиеся фиалковые глаза бабушки, то непроницаемую мину Осипа, то рогатую, вечно жующую голову коровы. Собаки с лаем скачут вокруг нас, отчаянно виляя хвостами. Кто разделит радость человека, если не собака? И снова бабушка. Взгляд её пронзителен. И опять Осип. Этот, как обычно, саркастичен и недоверчив. Но страха в нём нет. Осип уверен: Гамлет нипочём и никогда не уронит меня.
А тот кружит меня по поляне, вокруг чум-утэна моей госпожи-бабушки. Это не танец. Это полёт счастья. Ослабев от восторга, я прижимаюсь к его груди щекой. Я слышу его сердце. Оно стучит, как поршень мощной машины: бум-бум-бум. Я слышу его чистое дыхание: аах-ах, аах-ах.
Его тёмные, глубокие глаза так близко! Так похожи они на глаза вождя Мохсогол из моей сказки! Я смотрюсь в них, как в зеркало, и вижу женщину сказочной красоты. Да, я красавица, и весь этот мир – реки, полные рыбой, сопки и леса, полные дичи, каменное основание мира, в котором созревают кристаллы алмазов небывалой ценности – создан для моего удовольствия. Я – царица. Я – богиня. Я – выше и краше самой Ахтар Айысыт, умножающей род двуногих.
Вот мой избранник опускает меня на расстеленную кошму. Я – его главная драгоценность. Он целует мою руку. Но что я вижу? Взгляд милого потускнел, отуманился новой думой. А может быть, он скорбит о том, что сказка завершилась? Надо его ободрить.
– У меня ещё много сказок, – говорю я. – Можно слушать много-много дней, и я ни разу не повторюсь.
– Конечно… я уверен… – бормочет он. – Может быть, завтра?
– Должно пройти не менее пяти дней, – возражает бабушка.
Гамлет растерян и расстроен. «Почему так долго?» – говорит его обеспокоенный взгляд.
– В землях племени Мохсогол есть и другие алмазы, – отвечает госпожа-бабушка. – Ты хочешь увидеть их?
– Я хочу их получить!
Теперь во взгляде Гамлета читается уже знакомая мне алчность.
– Я и сама из племени Мохсогол, – невозмутимо продолжает госпожа-бабушка. – Поэтому вправе распоряжаться и готова предоставить тебе часть её богатств.
Гамлет вскочил сам не свой. Алчность кружила ему голову.
– Давай! Я готов!
– Богатства не даются просто так. Надо отслужить.
– Я готов!!!
– Я думала, ты занят сейчас. Себе не принадлежишь. Надо завершить дело с отцом.
Гамлет растерялся и медлил с ответом. Ослеплённый обещанием неслыханного богатства, он, казалось, и думать забыл о цели своего приезда.
– Отец… отец? Отец подождёт, – проговорил он после паузы.
– Верно. Мёртвые никуда не торопятся, – поддержал его Осип. – Моя жена объяснит тебе твои обязанности. Наградой за работу будет настоящее богатство.
Гамлет принялся расспрашивать бабушку и Осипа. Он так волновался, что совершенно позабыл не только о потерянном отце, но даже и обо мне. На его смуглом лбу и щеках вспыхнули яркие пятна румянца. Глаза блестели, словно он ещё минуту назад безутешно плакал. Мне следовало бы молчать, но я, переступив через собственную гордость, спросила:
– Госпожа-бабушка, дело к ночи. Где будет ночевать наш почётный гость?
Гамлет на минуту умолк, обескураженный моим вопросом. Казалось, он не понимает, кого я имею в виду, кого называю почётным гостем.
– Где ночевать? – живо ответила госпожа-бабушка. – Разве это вопрос, требующий твоего беспокойства? Разве мало места в срединном мире? Разве не найдётся лежанки для такого знатного молодца?
– У меня он устроится прекрасно, – проговорил Осип. – Будет жить в той же комнате, где когда-то ночевал товарищ Богатых и где любит останавливаться товарищ Байбаков с товарищами.
– Богатых? Байбаков? – Удивлению Гамлета не было предела. – Это важные люди? Но мне всё же хотелось бы знать, сколько алмазов получу я, их вес, или вы считаете их поштучно? И ещё немаловажный вопрос: как надолго я должен здесь задержаться?
– О! На последний вопрос ответить просто, – почему-то отводя взгляд, проговорил Осип. – Оставайся с нами надолго. Оставайся навсегда.
– Но это невозможно… моя мать… она не вынесет разлуки со мной…
Он хотел сказать ещё что-то, но его опьянённый алчностью взгляд наткнулся на меня, и он промолчал.
– Ну так как? По рукам? – Осип сжал его ладонь своею, но Гамлет по-прежнему колебался.
– Всё же я не понимаю…
– Что тут понимать? Охота, рыбалка, общество прекрасной Миры…
– Он согласен. – Госпожа-бабушка тряхнула головой, колокольчики в её волосах зазвенели, и Гамлет сдался.
– Хорошо, – буркнул он. – Рыбалка и охота – это не по мне, но алмазы…
– На московском асфальте ты не найдёшь таких камней, как на дне между камней речки-богачки, – усмехнулся Осип.
На прощание госпожа-бабушка сказала мне так:
– Отдыхай. На неделе я сама навещу тебя. Ничто так не утомляет человека, как долгое празднование или долгая битва…
Я кивнула, заслужив тем самым пристальный и сочувственный взгляд Гамлета.
Гамлет и я в сопровождении Осипа покинули поляну на уступе лысой сопки. Мы спустились в рощу, под лиственницы, где в одном из домов покинутого посёлка Осип устроил себе жилище неподалёку от меня. У Осипа уютно: пол выстлан новыми плахами и надёжно подвешена дверь. У Осипа в оконных переплётах цело остекление. У Осипа вездесущий гнус не побеспокоит ночлежников.
Итак, алчность разлучила меня с Гамлетом. Одетый в высокие, до паха, сапоги Осипа он целыми днями шлиховал вдоль берегов Безымянной речки или обследовал изрытые извилистыми ходами шурфов бока нашей сопки. А мои дни заполняли скука и печаль. Я дожидалась прихода суженого с самого утра, а он всё не шёл. По обыкновению, меня ежедневно навещал Осип, помогавший мне готовить нехитрую пищу, приносил воду, стирал мои платья. Приходила и бабушка. Помогала совершать мой туалет. Она расплетала и заплетала мои косы, купала меня, пела мне. Согретая её любовью, я забывала горесть своего напрасного ожидания. А Гамлет всё не шёл.
Однажды явился и младший брат Георгий. Ещё затемно я услышала рокот рыбнадзоровской моторки. Брат, как обычно, спешил, промелькнул мимо моего крылечка, бросив походя:
– Сбегаю к бабушке на гору, а потом заскочу к тебе.
Сказав так, Георгий бросил мне под ноги авоську, полную каких-то бумажных кульков. Тут было и три кирпича серого, невероятно вкусного хлеба. Такой хлеб пекут в пекарне города Ч. Его хорошо натереть зубчиком чеснока, полить постным маслом и… Поворачивая авоську так и эдак, я обнаружила в ней свёрток с новым платьем из криплена и две брошюры с броскими обложками – мои любимые детективы, и разную вкусную снедь, которую запросто в гастрономе не купить. Георгий исчез за частыми стволами лиственниц примерно в пятнадцать часов, а я осталась сидеть на своём крылечке дожидаясь неведомо чего. Младший брат вернулся быстро, как и обещал. Глаза сияют. Объятия крепки и горячи. Карманы полны гостинцев. Тут и карамель в шоколадной глазури – где и достал? – и плитка соевого шоколада, и бусы из чароита, будто мало у меня в шкатулке бус. Всё это он не положил в авоську с основными дарами, а приберёг напоследок, чтобы подсластить прощание. Так делал всегда.
– Ну что? Как? У меня ровно пятнадцать минут.
– А у бабушки пробыл целый час…
– Там по делу, а к тебе без дела. Шучу. Думал, застану тебя уже в новом платье. Как, ты ещё не распаковала авоську? Платье вон в том сером пакете.
– Зачем так много всего?
– Как зачем? В прошлый-то раз я явился вовсе пустой.
Не в силах больше сдерживаться, я горестно воздохнула. Глаза брата похолодали, как осенняя погода.
– Ждёшь его? – строго спросил он. – От того и подарки мои пресны?
Я отвернулась. Не хотелось, чтобы брат видел, как дрожат губы.
– Вот сейчас я пойду и скажу ему, чтобы немедленно явился. Где он? Не хочешь отвечать? Да я и сам знаю: он в сторожке у Осипа, раз ни здесь, ни у бабушки его нет.
– Возможно, они с Осипом увлеклись рыбной ловлей… – уклончиво заметила я.
Сейчас Георгий побежит к Осипу и будет там шпынять и корить московского гостя за невнимание ко мне. И тот потащится к моему крылечку поневоле, станет скучать или досадовать.
Заметив мою горечь, Георгий потеплел. С самого детства и по сей день он готов уступить мне лучшие игрушки, выполнить любой каприз, сделать всё, не постоять за ценой, не посчитаться со временем.
– А ты бы рассказала ему свои сказки, – мягко проговорил он. – Можно ради такой цацы и новую сочинить.
– Можно, но бабушка объявила недельный перерыв…
– Понятно. Бережёт здоровье. Ну, я побежал…
Соскочив с крылечка – одним прыжком через три ступеньки, вот ловкач! – он пустился прочь по тропинке.
– Жорка!
Он обернулся.
– Пожалуйста… не стоит… Я сама не своя. Думаю, он не любит меня. Вспомни, каким становится моё лицо, когда я хожу.
– Ах, вот оно что! Любовь… – Георгий застыл, словно о чём-то задумался. – А мы-то определили для него иное предназначение.
– Какое?
– Не важно… Всё ещё можно отменить. Дадим ему ещё один шанс! Только…
– Что?
– Это интеллигенция, понимаешь?
– Не понимаю. Что значит интеллигенция?
Георгий сделал несколько шагов вспять. На лице его появилась озабоченность. Как обычно, самое важное он хотел сообщить мне на ухо, словно мы не в глухой тайге, а в многолюдном Доме культуры города Ч., где всяк другого знает, где любому внятен каждый твой вздох, где невозможно укрыться от любопытных, оценивающих взглядов.
– Послушай, – прошептал он. – Это интеллигенция. Как только ты распахнёшь ему объятия…
– Что? Думаешь, ударит?
– Плюнет на башмак, а это ещё неприятней.
Брат убежал, оставив меня в раздумьях. Вскоре я вновь услышала рёв рыбнадзоровского мотора.
После отъезда младшего брата Гамлет действительно являлся пару раз. Его напускная галантность стоила мне многих одиноких слёз. Ах, почему в романах так превозносят мужскую галантность? Искренняя любовь брата, Осипа или бабушки согревает сердце, помогает жить, в то время как галантность – это камуфляж, за которым скрывается душевная холодность, шаткий мостик, перекинутый через бездну отчуждения, на дне которой ад. Ступи на него – и непременно провалишься в преисподнюю.
Гамлет галантно раскланивался и убегал в облаках гнуса, ссылаясь на неотложные дела. Казалось, он вовсе перестал бояться укусов кровососов, и мой тихий мирок, купол благополучия, воздвигнутый надо мной искусством бабушки, не удерживал его. Суетные занятия, такие как рыбная ловля или поиск драгоценных камней, казались ему привлекательнее моей красоты. И тому и другому обучал его Осип, прививая привычку жить в одиночку в диких местах.
Гамлет рассказывал мне о своих приключениях: «Представьте! Однажды я нашёл в брюхе пойманной щуки драгоценный камень. Кажется, это был аметист, но я не уверен» или «Буквально вчера, в этой самой роще, в пятнадцати шагах от твоего дома, я видел настоящего огромного медведя! Видишь, там малинник? Да что я спрашиваю, глупец! Ты же здесь всё знаешь! Я хожу туда каждое утро по малину, и однажды увидел медведя. Я испугался. Хотел бежать к тебе. Тут ведь буквально пара шагов, но медведь ел малину. Я его не интересовал. Он огромный, рыжий, и мне показалось, что он очень стар. Так бывает?»
О да! Гамлет действительно мог видеть Эhэкээна, который также нередко приходил меня навещать. Меня опечалило иное: он бывал в малиннике, в пятнадцати шагах от моего дома, и не заглянул, не поинтересовался мной. Беседуя с ним уже не первый раз, я никак не могла понять, перешли мы на «ты» или нет. Делясь своими впечатлениями об окрестностях речки-богачки – это название нашей безымянной речки он перенял у младшего брата – Гамлет забавно таращил свои глубокие глаза и в запале иной раз говорил мне «ты». Но как только речь заходила о его Москве, об оставленной там семье, друзьях, увлечениях, он тут же становился отчуждённым. Его «вы» жгло льдинкой между лопаток, уводило в царство Белого быка Чысхаяна[50] на берег ледяного моря. Всякий раз после его ухода я испытывала горькое чувство заброшенности и одиночества. Точно такое чувство я испытала, когда умерла мама. Отца-то я плохо помню.
В отсутствие Гамлета, как это заведено у влюблённых, я продолжала вести нескончаемый диалог с ним. Воображение рисовало мне картины нашей близости. Вот я рассказываю ему о тех времена, когда в посёлке Амакинской экспедиции кипела жизнь. Тогда ещё жива была моя мать, и старшие её дети жили в этом самом крошечном домишке под одной крышей со мной. Теперь от всей семьи осталась только Изольда, которая старше меня на один год, да самый младший из всех – Георгий-последыш, случайно рождённый нашей матерью через пять лет после меня. В воображении своём я рассказывала суженому о тех временах, когда была ещё здорова и могла купаться и плавать в нашей холоднючей речке, когда вместе с Изольдой и старшими братьями помогала геологам в камералке.
Так миновала одна неделя и за ней вторая. Хвоя под лиственницами сделалась сухой и ломкой. На обоих берегах госпожи-бабушки Вилюя разгорелось новое лето. Наконец, настал день, когда госпожа-бабушка, расчёсывая мои волосы, объявила дату следующего чаепития.
– Хороший день закончится ясным вечером, – сказала она. – Такой вечер подходит для ударов в бубен. Молодец-боотур проводит тебя до моего чума.
Гамлет явился за мной в назначенный день и час для того, чтобы мы вместе отправились в гости к моей госпоже-бабушке. Явился он с некоторым опозданием, заставив немного поволноваться. Провожал нарочито медленно, приноравливаясь к моей походке. В то же время, казалось, он не замечает ни костылей в моих увечных руках, ни моей трясущейся головы. Он снова рассказывал мне о Москве, о том, как много времени он проводит в метрополитене. Слушая его рассказ, я думала: как странно и страшно живут люди в Москве! По два и более часа в день проводить под землёй!
Я, в свою очередь, рассказывала о своей жизни в покинутом посёлке, о том, что на зиму госпожа-бабушка перебирается из своего чум-утэна ко мне в домик, и мы живём в нём вместе с её собаками и коровой. Кроме этого, я решилась рассказать о своих попытках заниматься рукоделием, о том, как я пыталась научить свои непослушные руки вдевать нитку в ушко иглы, а потом втыкать углу в натянутую на пяльцы канву. Я говорила о книгах, которыми меня снабжают Осип и младший брат и которые я порой читаю дни напролёт. Гамлет поразился, узнав, что я прочла «Трёх мушкетёров» пять раз, а «Сказки 1000 и 1 ночи» учила наизусть по единственному русскому переводу с арабского языка.
Мы медленно двигались вверх по тропе, и Гамлет время от времени заглядывал мне в глаза, со странным выражением. Так смотрят на госпожу-бабушку её собаки. Несколько раз он порывался поднять меня на руки, но всякий раз, повинуясь моим просьбам, высказываемым в довольно грубой форме, отступался от своего намерения. Его раздражала моя слишком медленная походка, или он делал это из галантности? О галантных кавалерах мне доводилось читать в романах. Однако нести женщину на руках в доказательство её слабости, неспособности справиться с простейшими житейскими обязанностями? Нет, принять подобное ухаживание от кого бы то ни было для меня значит потерять честь. Я не слабая. Я – иная. Тело моё живёт собственной жизнью, часто не повинуясь моей воле. Но я не слабая и потому дойду до чум-утэна госпожи-бабушки самостоятельно.
Гамлет терпел мою дерзость, возможно досадуя на упрямство поселковой простушки. Интонации его оживлённых до этого речей поменялись, сделавшись отрывистыми и холодноватыми. Глаза его грозно сверкали под нахмуренными бровями. Губы сомкнулись в прямую тонкую линию. Молодая, отросшая на речке-богачке борода забавно топорщилась. Ах, эта тёмная борода! Как мне хотелось потрогать её, а ещё лучше – прижаться щекой, потереться так, чтобы кожа покраснела, чтобы на коже остался зримый след от соприкосновения с ней.
Гамлет ускорил шаг, время от времени убегая от меня на десяток метров вперёд. Тогда и мне приходилось ускорять шаг, отчего на моём лице появлялось то неприятно напряжённое выражение, которого я никому не хотела показывать. При этом голова моя тряслась чуть больше обычного, и я старалась не смотреть на Гамлета, опасаясь поймать его ответные взгляды.
Несмотря на мою медлительность, мы взобрались на вершину лысой сопки как раз вовремя: бабушка уже разожгла костёр и его высокое пламя трепетало на фоне синего неба. Завидев высокое пламя, я припомнила траспаранты, украшавшие посёлок Амакинской экспедиции в праздничные дни. Припомнила и торжественные слова, начертанные по трафарету на красном сатине большими белыми буквами. В костре, разложенном моей госпожой-бабушкой, мне виделись слова куда более важные, чем те, что писали на советских транспарантах. Слова эти: жизнь, любовь, смерть, покой и – главные слова! – вечная молодость.
По обе стороны от костра Осип уже расстелил кошму. Он же наносил чистой воды, которая закипала в прокопчённом котле. Госпожу-бабушку мы застали сидящей у костра. Её загорелые руки пучки душистых трав и кореньев, собирая из них соответствующий случаю сбор.
Позабыв о своём стремлении опекать меня каждую минуту, Гамлет бросился вперёд. Какая горячность! Какая странная вера в чудо у человека, ежедневно проводящего несколько часов в московской подземке.
– На этот раз не сказка, а быль! – проговорил Гамлет, подбегая к бабушке. – Я приехал сюда, чтобы узнать об отце…Я работал две недели, несмотря на поломанные рёбра… я заслужил…
– А что о нём узнавать? – отозвалась бабушка, поднимая на него свои удивительные фиалковые глаза. – Человек, воспитавший тебя, остался в Москве. Он твой отец. Ты можешь отправить ему телеграмму или позвонить ему по телефону. Ты пришёл сюда узнать не об этом…
– В таком случае что же сейчас произойдёт? – Гамлет не желал скрывать своего разочарования даже из вежливости. – Ещё одна кровавая сказка? Местный фольклор?
– А ты хотел бы узнать о золоте? О! Его может найти только зверь лесной, у которого есть специальное, звериное, чутьё. – Сказав так, моя госпожа-бабушка с особым выражением посмотрела на меня, но суженый мой Гамлет не понял её взгляда.
А потом бабушка бросила в закипающий котёл горсть кореньев и трав.
– Будем пить чай! – провозгласила она.
В этот момент я наконец доковыляла до костра, и Гамлет с нарочитой, не свойственной моим землякам любезностью, помог мне расположиться. Несколько минут назад он досадовал на мои упрямство и медлительность, теперь же он казался расстроенным и печальным.
– Откровенно говоря, да! – проговорил он. – За две недели каторжной работы я добыл горсть неврачных камней, ценность которых сомнительна. Золото же всегда и везде имеет большое значение. Золото везде одинаково. И – да! – я хочу знать о золоте, завещанном моему отцу. Тот человек, что в Москве… гм… он не отец. Он… предатель.
Последнее слово Гамлет произнёс едва слышно. Может быть, его смутил внезапно вышедший из чум-утэна Осип? Увлечённый своей досадой, Гамлет не заметил многозначительных переглядок между бабушкой и Осипом. Эти двое всегда были заодно, а значит, сегодня не мой черёд рассказывать истории. Но вот вода в котле снова вскипела, выбросив вверх облако пара. Все мы вдохнули чарующий аромат, и госпожа-бабушка заговорила.
Я покажу тебе его! Твой предок, Гамлет-старший, был красивым человеком, как ты. Картины его жизни встают передо мной, как живые. Они не так уж и страшны, потому что твой отец-учёный хлопотал о нём, и он не попал на рудник, где за полгода молодые и сильные люди превращаются в глубоких немощных стариков. О!!! Урановый рудник – страшное место! Вот где настоящая каторга! Однако Гамлету-старшему удавалось счастливо устроиться…
На лице Гамлета-младшего запечатлелась трагическая печаль с явным оттенком недоверия. Я протянула руку. Он позволил мне коснуться своей ладони. Осип снял с огня готовый напиток, разлил его по чашкам и подал нам со словами:
– Не обожгитесь.
Мы приняли напиток с благодарностью, а Осип уселся, скрестив ноги на расстеленную тут же кошму. Его рогатый друг неотлучно стоял у его правого плеча. Обе собаки госпожи-бабушки расстелились у ног её мужа, вывалив из пастей розовые простыни языков. Солнце стояло в зените. Над поляной слоилось знойное марево, но при этом ни один жалящий кровосос не нарушил наш покой.
Края оловянных чашек разогрелись налитым в них кипятком, но мой избранник всё равно пьёт, обжигая губы. Ему блазнятся новые наслаждения а я с готовностью восточной одалиски намереваюсь предоставить их своему избраннику. С каждым новым глотком лицо возлюбленного проясняется. Куда подевалась досада? Он уж смотрит на меня с весёлым прищуром.
– Ваш чаёк не хуже армянского коньяка. Веселит, – говорит он.
Я тоже отпила из своей чашки. Знакомый вкус наполнил рот приятной горечью. Выпив ещё пару глотков, я выплеснула остатки чая на ягель, рядом с собаками. Мох порозовел. От земли вверх заструился лёгкий парок. Его пряди завились вокруг головы улыбчивого Осипа. И вот обличье бабушкиного мужа начало меняться. Лицо его сделалось продолговатым и ещё более смуглым. Тёмные, с частыми нитями седины волосы крупными завитками легли на плечи. Нос вытянулся и заострился. Поперёк высокого лба пролегли две борозды. В его глазах, глубоких и тёмных, как ноябрьская ночь, зажёгся уж знакомый мне алчный огонь. Тело и ноги удлинились. Плечи раздались вширь. Ему стало неудобно сидеть, скрестив ноги, и он вытянул их, подвинул подошвами грубых ботинок обескураженных псов. Бабушкин опыт вполне удался. Перед нами на вершине лысой сопки сидел Гамлет Тер-Оганян-старший, поразительно похожий на своего юного сына. Завидев его, моя госпожа-бабушка быстро поднялась на ноги. Мгновение – и шкуры, загораживающие вход в чум-утен, сомкнулись у неё за спиной.
Гамлет-младший неотрывно смотрел на пришельца. Наверное, так смотрит в зеркало человек, много лет проведший в одиночном заключении.
– Это… это я? – промолвил мой суженый. – Господи, как же я стар!
Я решилась возразить:
– Что смущает тебя? Тот Гамлет, о котором ты говоришь, жил при коммунизме, но коммунизма вот уже двадцать лет как нет…
– Что?!!
Казалось, он готов взорваться, но пришелец сумел смягчить его гнев благожелательными словами:
– Коммунизм – это посильный труд на благо общества, в обмен на который человеку предоставляются материальные блага, необходимые для выживания.
Речь его звучала странно. Он забавно коверкал слова русского языка, произнося их с некоторым надрывом, путая ударения, словно русский язык не был его родным языком. Закончив свою короткую речь, он ожог меня взглядом, требуя одобрения.
– Как красиво вы говорите! – воскликнула я.
Мне хотелось прикоснуться к его шёлковым кудрям, но я сдержалась, помня о собственной телесной немощи. Кто придёт на помощь, если покалеченные болезнью руки и ноги подведут свою хозяйку? Ведь Осип исчез, а бабушка-госпожа скрылась в своём чум-утэне и не думала возвращаться.
Ободренный, он продолжал:
– Меня зовут Гамлет Тер-Оганян. Мы строили дорогу. И не только. У нас было большое хозяйство: коровы и кони вмести с полагающимися для них пастбищами и покосами, капустные поля. Мы валили лес, из которого потом строили дома. В этих домах мы жили и умирали. В нашей размеренной жизни не намечалось каких-либо перемен до тех пор, пока одно событие не изменило всё. Это произошло неподалёку от Усть-Неры, на 985‑м километре трассы Якутск – Колыма. Я с товарищами шёл на покос. Конвоя с нами не было, ведь в тех диких местах человеку некуда бежать. С нами был только бригадир, товарищ Прохоров – очень хороший человек. При нём мы не знали голода, и не один из нас не надорвался на работе. Через некоторое время мы остановились на отдых. Варили на костре полбяную кашу, а потом ели её. Поев, я пошёл к ручью, мыть посуду…
Речь его струилась полноводной медленной рекой, в которой отражались поросшие редким хвойным лесом сопки. Мы смотрели на мир его глазами. Мир этот был прекрасен, но суров. В нём не было излишеств изысканной или избыточной еды, нарядной одежды, служившей для украшения или тщеславия, а не для необходимости защищать тело от холода и гнуса. В нашем мире не нашлось места для эпикурейства или праздности, и всё время, и все силы отдавались труду.
Он умолк, а мы заметили, как окружающий пейзаж изменился. Мы увидели каменистую колею. Слева – пологий склон. Справа – прыгающая по камням бурная речка. По дороге катится конная повозка. Крупный мужчина ведёт под уздцы лошадь. Это бригадир Прохоров. Следом за повозкой идут люди в бушлатах, с вещмешками за плечами. Вот бригадир объявляет привал. Люди – все они мужчины – рассаживаются вдоль обочины дороги. Каждый достаёт миску и ложку. Их посуда очень похожа на бабушкины оловянные кружки, из которых мы обычно пьём её целебный «компот». Бригадир раздаёт еду. Это комковатая серая неприглядная на вид каша. Люди едят её жадно. Поев, валятся на землю. Бригадир позволяет им немного отдохнуть. Однако один человек отделяется от группы – это Гамлет Тер-Оганян-старший. Он бредёт к реке. Меж намытой струями гальки тут и там громоздятся огромные серые валуны. Человеку можно перейти этот поток, не замочив ног – просто прыгай с камня на камень, и вот ты уже на другом берегу. Ты ускользнул от всевидящего взора бригадира и привратностей лагерного распорядка. Но наш новый знакомец и не помышляет о подобном. Он становится на колени, чтобы ополоснуть миску и ложку в чистой воде ручья. Вот он зачерпнул миской воды, прополоскал и выплеснул. Взяв пригоршню песка со дна ручья, потёр им миску и ложку, ещё раз зачерпнул воды, прополоскал и… Гамлет Тер-Оганян-старший, не веря собственным глазам, уставился в пустую оловянную миску. Золотые крупинки, сбившись стайкой на дне миски, поблескивают на солнце самым отчаянным образом. Наш призрачный гость поражён их сиянием. Гамлет Тер-Оганян счастлив. Он любит золото. Но к чему оно при коммунизме? После двенадцати часов труда он получит похлёбку, двести граммов хлеба и место на нарах – всё необходимое работнику, чтобы не остаться голодным и отдохнуть. Однако Гамлет-старший не высыпал золотой песок в речку. Блеск и сияние золотого песка обладают несомненными магическими свойствами. Гамлет замер, очарованный его сиянием. Товарищи, обеспокоенные его долгим отсутствием, стали звать его. Громче других кричал бригадир Прохоров.
– Золото, золото! – кричал им в ответ Гамлет. – Я нашёл золото!
Первым на его голос явился всё тот же Прохоров. Следом за ним прибежали и остальные. Всего десять душ, в числе которых и искупающий свою вину террорист, некто Юдель Генсбург. Все столпились вокруг Гамлета-старшего. Миска с золотым песком пошла по рукам. В конце концов она оказалась у Прохорова.
– Эк вы разорались: «Золото, золото!» Не золото это, а обманка, – внушительно сказал тот и выплеснул песок на землю.
Привыкшие верить своему бригадиру люди тут же успокоились. Колонна двинулась дальше. Прохоров впереди ведёт под уздцы лошадь. Ободья повозки грохочут по камням. Казалось, все товарищи Гамлета и думать забыли о золоте. Все, но не Гамлет Тер-Оганян, всё ещё остающийся в плену очаровательного блеска. Но как подступиться к суровому начальнику с расспросами? Жизнь при коммунизме приучила Гамлета к строгой субординации. Слово старшего – закон. Приказы выполняй. Вопросов не задавай. Так останешься жив. Тем не менее Гамлет, догнав бригадира, решился спросить, почему тот бросил золото на землю.
– Дурак ты, Тер-Оганян, – ответил Прохоров.
– Я дурак?!! – вспыхнул очарованный Гамлет.
– Ты – дурак. Образованный, а дурак. Ну, зачем тебе золото? Живем тут, сено косим. А найдут золото, знаешь, сколько людей покалечат? Ты видел, как на прииске работают? Ты за это золото в шурфе мёртвым ляжешь. Один сезон человек на золоте может отработать и – конец. Как же после этого ты не дурак?
– Я не дурак. Я – призрак, – произносит Гамлет-старший и надолго умолкает.
Картина иного мира исчезает. Мы снова видим лысую вершину сопки. Оленя и двух собак. И призрака. Московский гость смотрит на него с интересом кокетки, любующейся собственным отражением в зеркале. На губах москвича вертится одно только слово: «золото». Его мучит один лишь вопрос: «что сталось с золотом?» Увлечённый золотом, он не придаёт ровно никакого значения и видению иного мира, и присутствию среди нас призрака. Он тормошит пришельца, хватает его за руки, засыпает вопросами. В его поведении нет ни человеческой теплоты, ни родственного участия. Призрак, оставаясь безучастным к судьбе собственного потомка, смотрит на нас с непонятной нам надеждой. Его терзают трудные вопросы, на которые при жизни он так и не получил ответа.
– И сейчас, в посмертии, я считаю себя коммунистом, – изрекает наконец он. – Вернувшись в этот мир из полной безвестности и на короткое время, я хотел поведать о своей горькой жизни при коммунизме для назидания вам.
– Какой там коммунизм! – горячо возражает Гамлет-младший. – Золото – вот что главное! Золото – вот наша цель!
Но Гамлет-старший, не придавая значения непочтительной горячности сына, толкует о своём, о важном.
– Впоследствии, увлечённый трудом, я забыл о том золоте. Настала зима, и мы с Генсбургом оказались напарниками на лесоповале. Работали мы дружно, хотя ходили оба еле-еле – Генсбург весь покрылся нарывами, а у меня каждая нога весила пуд, и я ходил, как-то подгибая колени, которые стали будто из ваты. Так мы дотянули до марта, а в марте сформировался этап на агробазу в Усть-Неру. Там начинались весенние работы, надо было очищать территорию агробазы от снега, подготавливать в теплицах рассаду. Наш бригадир, конечно, постарался отослать наиболее слабых, Генсбург попал в этот этап, и я остался один. Вырваться с лесоповала, конечно, было большим счастьем, в Усть-Неру все-таки было легче, ходить на работу не в лес, за пять километров, а на обжитую агробазу, с местами для обогрева, хоть раз в месяц можно было достать буханку хлеба за пятьдесят рублей (мы как раз зарабатывали в месяц рублей по пятьдесят). Однако Генсбург очень не хотел уходить без меня. Мы подружились, а расставшись так, можно было никогда не встретиться, ведь каких-нибудь двадцать километров для нас были так же непреодолимы, как расстояние от Москвы до Нью-Йорка в обыкновенной жизни. Помню один из дней моего одиночества. Это был очень трудный день. Я проснулся с тяжелой мигренью и с ужасом подумал о работе. Повышенной температуры у меня не оказалось. Подкупить дневального по бараку, отвечавшего за выход/не выход на работу, мне было нечем. А без подарка освобождения он не даст. Я выглянул из барака. Холод такой, что я даже немного успокоился: наверное, ниже 50 градусов. Такие дни актируют, объявляют выходными, которые всё равно потом приходится отрабатывать. Я лег на нары, угрелся, задремал. Увы! Раздался бой о рельсу – подъем. Послышались голоса: «Воздух свистит! Значит, ниже пятидесяти!» И ответ бригадира: «Нет, сорок восемь». Ничего не поделаешь. Надо идти в лес. Одному надо свалить дерево. Одному очистить дерево от сучьев, распилить на трехметровку и сложить штабель в четыре кубометра. Работать в такой холод почти невозможно, холод пронизывает. Одежда лагерника – бессильна защитить от него. Все же часам к четырем мой штабель был сложен, и я с ужасом убедился, что четырех кубометров в нем нет. Как спилить ещё одно дерево, разделать его и уложить в штабель, если сил на такую работу совсем не осталось? Я решил рискнуть – оставить всё как есть. Может быть, не заметят? – и отправился в лагерь. Только вышел на дорогу – тут же встретился начальник охраны, человек лет тридцати, здоровый, красивый, одетый в меховой полушубок, серую каракулевую шапку и бурки до колен. Лицо у него свежепобритое, украшенное ухоженными усами, розовое, спокойное. Пахнет от него водкой и одеколоном.
– Ты уже кончил норму? – спросил он.
– Да, вот мой штабель.
Он подошел и сразу увидел, что четырех кубометров нет.
– Ты не выполнил норму. Сруби еще вот это дерево – и можешь идти в лагерь.
– У меня болит голова. Мне очень холодно. Я не могу больше работать.
– Не нахожу, что очень холодно. Погода тихая. Наберись терпения.
Он сел на пень и закурил.
Пришлось мне проработать еще с час. Он курил и время от времени изрекал:
– Норма есть норма. Работать надо честно.
Я складывал трехметровые бревна, причем буквально надрывался от их тяжести, а он покуривал.
Ненависть к нему кипела в моем сердце. Идя домой, я придумывал для него сотни кар, тысячи мук, из которых смерть была бы самым лёгким исходом. Я жаждал видеть его корчи и радоваться. Но увы! Все это было совершенно нереально, он был здоровенный, сытый, тепло одетый, спокойный. А я? К тому моменту моё тело вряд ли весило больше 50 килограммов.
– Щитолицый! Людоед! – воскликнула я.
– Когда это случилось? – спросил Гамлет-младший.
– В марте 1949 года, – печально ответил призрак. – Потом всю весну и всё лето я работал на лесоповале без напарника. Но летом жизнь легче даже в Калымских лагерях.
– А потом? Что сталось с Генсбургом? Вы встретились снова? А золото?
– О золоте я и думать забыл. Иное дело – друг. О нём я помнил. Весть о нём принёс тот самый сытый начальник охраны. Чем-то я ему глянулся. А может, он поиздеваться хотел, сообщив, что Генсбург умирает. Это как раз случилось в сентябре, когда первые морозы сковали хлябь и убили гнус. Тогда-то начальник охраны и предложил мне отправиться в Усть-Неру, попрощаться с Генсбургом.
– Сегодня суббота. Я тебя отпускаю на два дня, – так сказал он. – Есть шанс проститься с Генсбургом и вернуться в понедельник, к вечерней поверке. Неявку к сроку буду считать побегом с вытекающими из этого факта последствиями.
Жестокая шутка! От нашего лагпункта до Усть-Неры – двадцать километров. Надо успеть дойти затемно, повидаться с Генсбургом и вернуться. За лето у меня было накоплено около полукилограмма сухарей да морошка…
Гамлет-старший сглотнул слюну и с алчностью вечно голодного человека покосился на нашу нехитрую снедь. Я потянулась за авоськой, рискуя самым жалким образом свалиться с табуретки, но добрая госпожа-бабушка, очень вовремя вернувшаяся к нам, опередила меня:
– Не стоит. Призраки не бывают голодны, – проговорила она.
Гамлет-младший вздрогнул, услышав её слова, а призрак продолжал:
– Конечно, у доброты вертухая всегда есть подлая подоплёка. Но это я понял лишь впоследствии, когда повидался с Генсбургом. Итак, получив короткий отпуск для прощания с умирающим другом, я отправился в путь. В левом кармане бушлата – пакет с сухарями. В правом – кулёк сушёной морошки. Генсбурга я застал ещё живым. В ужасном состоянии, с пеной у рта он валялся на нарах. Кажется, у него был инфаркт. Дышал он слабо, но ещё жил и успел рассказать мне много интересного. Он был доходягой и летом на капустных полях немного отъелся. Потом его определили в водовозы. Он возил воду в бочке с той самой речки и на такой же, как он сам, тощей кляче. Черпая воду дырявым ковшом, он находил в нём золотые крупинки. Находки он увязывал в подол рубахи, а потом прятал. Таким образом Юдель Генсбург за пару летних месяцев намыл несколько килограммов золотого песка…
– Несколько килограммов?!! Куда он их дел? Этот Иуда… или как его там… сумел спрятать золото? Он успел сказать где? Тебе удалось найти клад?!!
– О чём ты волнуешься, мой мальчик? Юдель сказал мне, где закопал свой клад. Около пяти килограммов золота – казалось бы, несметное богатство, но умер-то он от истощения. Инфаркт как следствие чрезмерных физических нагрузок на фоне постоянного недоедания. Генсбург умер у меня на руках, после сего его унесла похоронная команда. Мне же предстоял обратный путь. Двадцать километров по промёрзшей колее. На ходу я грыз свои сухари – другу они не пригодились…
– Но он успел сказать?.. Ты запомнил?..
– Да. Я помнил Генсбурга до последней минуты жизни. Он был хорошим другом…
– Но золото… Клад!.. Где он спрятал его?
– Ах, это… Конечно. Он мне сказал. Генсбург надеялся, что, добравшись до его золота, я смогу как-то облегчить свою участь. И мне его признание действительно помогло расстаться с жизнью – это большое облегчение. Они встретили меня на полпути от Усть-Неры до нашего лагпункта. Приехали впятером на полуторке. Посадили меня в кузов. Сразу налили стакан водки. Я удивился. Я не сразу понял, чего они от меня хотят. Зачем тратят водку на такое ничтожество, как я. Потом я догадался, что их интересовало золото. Расспрашивать Генсбурга, который был уже серьёзно болен, они побаивались. Последние два года лагерной жизни сделали моего друга похожим на перезрелый одуванчик – легчайшее прикосновение, и он разлетается по ветру. К тому же Генсбург, будучи врачом, понимал, что скоро умрёт. А золото… Да он мыл его просто из спортивного интереса. В тех местах его можно черпать горстями, как гальку из речки…
Призрак замолчал, опустив голову. Блестящие его кудри рассыпались по плечам, закрыли лицо. Мне показалось, что призрак едва ли старше Гамлета-нынешнего, нетерпеливого, горячего и корыстного. С неба брызнул внезапный дождик. Вода – не вода, а так, мелкая морось.
– Так что же с золотом, отец? Офицеры помогли тебе отыскать клад? – настаивал Гамлет-младший.
Слово «отец» он произнес с нарочитой и не вполне искренней теплотой.
– Офицеры? Помогли?
Призрак поднял голову. Влажные ли пряди струились по его лицу, или то была кровь?
– Они били меня по голове. Видишь кровь? Возможно, эта травма и стала причиной моей гибели. Моя голова до сих пор болит… болит… болит…
Призрак ухватился руками за голову. Рукав его бушлата опустился, обнажив запястья, и на правом мы увидели татуировку: голову старца с тараканьими усами.
– Ишь ты! – Госпожа-бабушка усмехнулась. – А я-то думала, что голову великого вождя полагается накалывать на левой стороне груди.
Призрак застонал. Бабушка приблизилась к нему, дотронулась до плеча, сострадательно покачала головой. Она всегда и всех жалела, добрая моя бабушка. Особенно мёртвых, даже призраков. Гамлет-младший волновался.
– А золото? Кому всё же досталось золото? Офицерам? Разве это честно? Ведь оно было завещано вам!.. – твердил он.
Призрак расхохотался:
– Двенадцать человек на сундук мертвеца!
Лицо Гамлета-младшего пошло красными пятнами. Отчаянно жестикулируя, он вскочил и…
Я сама не помню, как оказалась на земле. Я лежала тихо, уткнувшись носом в ягель. В мой живот упиралась что-то твёрдое. Вероятно, это источенный ветрами, голый кусок скалы впился в моё тело. Из разбитого локтя правой руки сочилась кровь. Я не испугалась, потому что видела прямо перед собой расшитые торбаса моей госпожи-бабушки. Я слышала её голос. Она то ли пела, то ли плакала обо мне, ведь бабушка слишком слаба, чтобы поднять меня, и мне суждено лежать вот так, в позорной, бессильной неподвижности, пока не явится Осип или мой брат, или моя сестра. Возможно, наш гость из Москвы, прекрасный Гамлет, мог бы поднять меня и усадить на скамью. Возможно, он не побрезговал бы даже поцеловать меня. Ведь я действительно красива. Я пахну тонкими ароматами цветущей ранним летом тайги. Я незлобива и трудолюбива по мере сил. Я преданна и умею ценить заботу и любовь. Ах, отчего же он не подойдёт и не поднимет меня?
Готовая расплакаться, онемевшая от стыда, я лежала неподвижно, не предпринимая попыток подняться самостоятельно. Всему виной стыд. Если я попытаюсь самостоятельно поднять тело при помощи непослушных и слабых рук своих, то Гамлет сразу поймёт, как я слаба. В таком случае мое увечье станет явным для него, и он отречётся, откажется от меня! Он и так уже догадывается, но одно дело – догадываться и совсем иное – знать наверняка. Тогда не останется никаких шансов заслужить его любовь. Никогда! Гамлет тем временем горячился, бушевал. Золото Юделя Гансбурга интересовало его куда больше, чем я.
Руки Осипа – я признала их по ухватке – приподняли меня и повернули лицом к небу.
– Ты не ушиблась? Цела? – спросил муж госпожи-бабушки.
– Кажется, да!
Я обвела глазами поляну. Казалось бы, всё на месте: чум-утэн, корова, обе собаки лежат в своих обычных позах на расстеленной кошме. Тут же звенит своими ожерельями госпожа-бабушка. В её руках парящий ковш и кружка. Она пытается напоить Гамлета, а тот упрямо отказывается. А Гамлета-старшего нет. Его сын мечется по поляне, не в силах поверить своей неудаче. Да, призрак исчез, ровным счётом ничего не рассказав ему о кладе.
– Я потерял… потерял… потерял своё сокровище! – бормочет он. – Мне надо возвращаться домой. Там моя мать и… Впрочем, не важно.
Бабушка пытается его утешить, подталкивая к краю поляны, где плоская вершина сопки обрывается к реке крутым склоном:
– Не потерял, а приобрёл! Посмотри, какой простор! – говорит она.
Действительно, с края поляны вид открывается прекрасный: извилистая река катит свои воды меж лесистых сопок. Днём небо отражается в воде, и она кажется голубой. Обдуваемый восемнадцатью ветрами простор, убегающий на север, в царство Годового Быка, и на юг, к родине народа Саха. Этим видом можно любоваться дни напролёт, и скука, и тоска не овладеют сердцем, но Гамлет равнодушен к видам моей родины. Его сердцем всецело завладела алчность. Он торопливо расспрашивает бабушку. Та отнекивается, дескать, не моих рук дело. Добренькая, она пытается напомнить Гамлету обо мне, наделяя меня всевозможными достоинствами, которыми, возможно, я на самом деле и не обладаю.
Взять, к примеру, красоту. Может быть, мои косы и глаза хороши. Возможно, кожа моя свежа и имеет ровный, красивый цвет. Но разве этого достаточно для того, чтобы считаться красавицей? Красавица – это та, кто много работает в будние дни, кто веселится и танцует в выходные, кто может народить счастливых детей. А я? Способна ли я на такое?
Осип усаживает меня на скамейку, подаёт потерянный костыль.
– Один костыль сломался. Вот незадача! – участливо говорит он. – Может быть, сбегать домой и принести другой?
– Не стоит, – отвечаю я, едва сдерживая слёзы. – Домой идти под горку, и я чувствую себя прекрасно. Доберусь.
– Так пойдём! – Осип настороженно косится в сторону Гамлета и бабушки. – Стоит ли тебе смотреть на это?
– Стоит. Я обязана понять, любит он меня или нет.
– Разве ещё не поняла?
– Поняла ли? Поначалу мне казалось, будто любит, а теперь…
– Тебе почудилось, милая. Пойдём. Пока светло, я почитаю тебе новый роман. В киоск Архиереева привезли несколько новых книжек. Георгий доставил их тебе. Жаль только, переплёты мягкие. Так что ты уж береги их.
– Так когда же?..
– Не раньше чем через неделю. Твоя госпожа-бабушка не любит торопиться.
– Но он станет бунтовать. Гамлет торопится домой… А потом он приведёт на нашу речку чужих людей: геологов, туристов. И будет как с долиной Чоны, о которой тоскует бабушка.
– Никуда он не поторопится. Он алчен, а вчера я помог ему найти в нашей речке несколько крупных гранатов. Через неделю приедет Изольда. Тогда и проведём обряд. Так будет правильно. Ну что, милая, ты успокоилась?
Я утвердительно кивнула головой. В ближайшие дни мне предстояла большая работа по примирению своего сердца с происходящим.
Первым делом Георгий обратил внимание на мужичка в кепке, прикрывавшего измученное и сонное лицо свежим номером «Правды». Георгий по привычке присмотрелся к заголовкам, но мужичок в кепке то ли вредным оказался, то ли слишком уж беспокойным. Огромный газетный лист в его руках ходил ходуном, дёргался, шелестел. Ни одного заголовка толком не прочтёшь, не говоря уже о статьях. Газетные статьи печатают отвратительно мелким шрифтом. В таком деле и очки не помогут. К тому же именно сейчас он, как говорится, «не при параде». Дело у него важное, а при важном деле привлекающая внимание наружность заправского модника, каковым он себя считал, совершенно неуместна. При нынешнем же его простоватом пролетарском наряде очки в позолоченной оправе совсем неуместны, а обычные, пролетарские, купленные хоть и на улице Гидростроителей, но в самой обычной аптеке, он разбил перед самым вылетом в Новосибирск. Вот и щурься теперь, пытаясь рассмотреть газетные заголовки и букашечный шрифт газетных полос.
– Что смотришь? Нет пятака купить газету? – послышалось из-под кепки.
Георгий растерялся и отступил на пару шагов.
– Я спрашиваю: деньги есть?
– Ну…
– А то, может, ты голодный.
– Не.
– Тогда шагай мимо до газетного киоска. Я тебе не стенгазета.
Болезненная судорога сомкнула его ладони, превратив их в кулаки. Такую судорогу мог бы разрешить не менее чувствительный удар костяшками пальцев по какому-нибудь твёрдому предмету, предположим, по левой скуле. Брань застряла в горле. Глаза застила алая пелена, но Георгию удалось подавить раздражение. Кисти рук расслабились. Кулаки разомкнулись. Впрочем, если ударить ребром ладони да промеж глаз или по кадыку, результат будет не хуже, чем от удара кулаком по скуле или в лоб, или в нижнюю челюсть. А потом сбегутся люди. Новосибирск – большой город, претендующий на звание столицы Сибири. Здесь слишком много людей. Если Георгий ударит, они сочтут мужика в кепке обиженным, а настоящий советский гражданин всегда заступится за обиженного. Тогда-то Георгию несдобровать. К тому же в аэропорту должен же дежурить и наряд милиции. Ах, вот и они! Георгий тут же заметил низенького и широкого парня в серой форме и сержантских погонах, а рядом с ним второго, повыше – рядового вертухая.
– Новости хочется узнать? – смягчился мужик в кепке.
– Да, новости… Мне бы новости… Какие нынче новости…
– Газету не дам – самому нужна. Да и не для читки она. Ничего интересного. Одна, как говорится, «вода».
– Мне бы новости… Я хотел новости… – бормотал Георгий, исподтишка рассматривая милиционеров, но те вели себя вяло и особой бдительности не проявляли.
– Я тебе все новости и так расскажу. Подам в концентрированном виде. Тебе какие?
– Мне только новости…
– За 1972 год? Май месяц? Получи! 4 мая – указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении газеты «Правда» орденом Октябрьской Революции в связи с 60‑летием со дня основания. 17 мая – запуск искусственного спутника Земли «Космос-490» для изучения первичного космического излучения и потоков электронов высокой энергии. 18 мая – указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении Всесоюзной пионерской организации имени Ленина орденом Ленина в связи с 50‑летием со дня основания. 19 мая – Постановление Пленума ЦК КПСС «Об обмене партийных документов». Ты коммунист? Обменял? То-то же! 22 мая – начался визит президента США Никсона в Советский Союз. Это первое официальное посещение Москвы действующим американским президентом за всю историю!
– Сегодня 30 мая. На Иреляхе лёд уже растаял.
– Ирелях, говоришь?
– Ну.
– Твоя родная деревня Ирелях? Чудное название. В каких же краях? Далеко от Новосибирска?
– Деревня? Не-е… Я городской. С Гродно.
– Гродно? Так это ж в России!
Скомкав газету, мужик уставился на Георгия из-под козырька кепки. Так изучал придирчиво и внимательно несколько минут. Георгий нервничал под этим взглядом, сжимая и разжимая кулаки, прикидывая, ударить ли незаметно под дых, так бежать на второй этаж аэровокзала, оставив нечаянного собеседника задыхающимся и в недоумении?
– Странный ты человек, – проговорил мужик в кепке. – Вроде как подслеповат, но глаза бегают, как у востроглазого.
– Не-е. Я обычный. Ветеринарный врач.
– Ты?!!
– Ну. А ты будь здоров, пока. Мне пора. Приятель ждёт.
– Кто? Где?
Георгий кинулся к лестнице, ведущей на антресоли аэровокзала. Старался не бежать, а идти хоть и быстро, но ровным шагом. Неуместные вопросы и едкие насмешки мужика в кепке гнались за ним некоторое время, пока наконец не отстали.
Кременчугов действительно поджидал его на антресолях аэровокзала, в зале ожидания. Георгий застал приятеля развалившимся прямо перед стойкой выхода на посадку. Кременчугов полулежал в довольно безалаберной позе, навзничь, сложив руки на груди. Под затылком его обычная шапка из затасканного пыжика, которую он не снимал в любое время года, ссылаясь на отмороженные в якутские и сибирские холода уши. Ноги, обутые в огромные замызганные ботинки, Кременчугов положил на чистое сиденье с таким же бережением, как собственную голову.
Ранним утром в аэропорту пустынно, каждый человек, как на ладони. Странно, что на Кременчугова, разлёгшегося в зале ожидания в столь развязной позе, пока обратила внимание только работница аэропорта, дежурившая у стойки выхода на посадку. Женщина смотрела пристально и недобро. Возможно, в одном из карманов форменной куртки с логотипом «Аэрофлота» у неё спрятан свисток. А на первом этаже, при входе в здание аэропорта, два вялых вертухая. Они ещё не успели смениться после ночного дежурства и смотрели на немногочисленных пассажиров безразличными глазами приготовившихся навсегда уснуть рыбин.
Георгий приблизился к Кременчугову, заглянул в лицо, принюхался. Пахнет не розами, но Кременчугов трезв.
– Вставай.
Кременчугов приоткрыл один глаз, воззрился на Георгия и промолчал.
– Вставай. Ну! – повторил Георгий чуть тише. – Внизу наряд милиции и дамочка у стойки на тебя посматривает. А может, у неё свисток есть.
Кременчугов нехотя принял сидячее положение. И тут же насунул на голову своего пыжика. Некоторое время они посидели в зале ожидания плечом к плечу, храня заговорщицкое молчания. С десяток минут молчали, как самые тёплые друзья – Кременчугов на крайнем в ряду кресле, Георгий – по правую руку от него.
– Наша любимая Советская Родина не любит заговорщиков, – тихо проговорил Георгий.
– Какие заговорщики? Мелешь всякое!.. Больно умный ты, Георгий!.. А я и слов-то таких не знаю!
Неведомо откуда взявшееся эхо подхватило слова Кременчугова и вознесло имя Георгия к плоскому и высокому потолку аэровокзала.
– Тише ты, чума! Ну!!!
Георгий вцепился в колено приятеля левой рукой. Сжал. Правую ладонь он спрятал в карман, подальше от греха. Кременчугов даже не пискнул, лишь сдвинул на затылок своего засаленного пыжика да скривился.
Георгий огляделся. На табло значатся только четыре рейса. Первый, самый ранний, рейс из Москвы уже приземлился, и все его пассажиры наверняка уже покинули аэровокзал. В 8.40 ожидается прибытие борта из Свердловска. Ровно в 12.00 – вылет на Мирный, на полчаса позже рейс на Томск, и наконец последний, утренний рейс – прибытие Ту‑154 аж из самого Ленинграда. В здании аэровокзала пустовато. Десяток пассажиров дремлют в зале ожидания. Ещё пяток колготятся здесь же, на антресолях аэровокзала, в кафе-аквариуме со стеклянными стенами, через которые посетителям прекрасно видно и табло в зале аэровокзала, и взлётно-посадочную полосу. Из-за витражного стекла доносятся вкусные ароматы какого-то мясного жарева. Посетители кафе – все мужики разных возрастов – заняты своими тарелками и стаканами. Кто-то таращится в витринное окно на пустую взлётно-посадочную полосу. Коленке Кременчугова больно. Скоро он заноет. Возможно, громко заноет. Придётся опять успокаивать.
– Послушай, я ветеринарного института не заканчивал, и ежели что не так… – простонал Кременчугов.
– При чём тут ветеринарный институт? – шепотом отозвался Георгий.
– Ежели что не так, то я иду в отказ. Не надо мне… Ах ты, мать… Отпусти же колено! Больно!!!
Пришлось ослабить хватку.
– Давай делать дело, и отпускай меня, – выдохнул Кременчугов с облегчением.
– Не здесь. Пойдём в кафе.
Кременчугов дёрнулся, пытаясь встать.
– Ах ты… Говорю: отпусти колено. Больно!
– Сейчас…
Женщина прошла мимо них, громко стуча по плитам пола толстыми каблуками. Внимание Георгия привлекла поразительная лёгкость, с которой хрупкая на вид особа несла огромный чемодан. Стоило ли так утруждаться? Не лучше ли сдать чемодан в багаж? Впрочем, возможно, регистрация на её рейс ещё не открыта. Георгий ещё раз краем глаза посмотрел на табло. Либо Мирный, либо Томск. Впрочем, нет, не либо-либо. Точно Томск. Эдакая дамочка не сядет с ним в один самолёт, не полетит на чужедальние севера. Не может быть ему, Георгию Лотису, такого везения. Такая дамочка может направляться только в город-конкурент огромного Новосибирска, так же претендующий на звание столицы Сибири.
Он провожал взглядом гладкие бока и блестящие уголки чемодана, избегая смотреть на саму женщину. Любая часть её тела – руки, ноги, спина, затылок – под запретом для него. Если только она почувствует взгляд Георгия и обернётся – ему конец, он умрёт или провалится сквозь железобетон перекрытия на нижний этаж аэровокзала. Почему так? На этот вопрос у Георгия не находилось ответа. А в отношении брезентовых ремней, которыми женщина перевязала чемодан, ответ был наготове. Умная и предусмотрительная, женщина надеялась так обезопасить свой багаж. В случае, если замочки окажутся ненадёжными и чемодан расстегнётся, дело спасут эти самые брезентовые ремни. Они не позволят чемодану распахнуться, а вещам рассыпаться. Чем же можно наполнить такой вот большой и модный чемодан? Багаж самого Георгия состоял из небольшого брезентового рюкзака, в котором толком ничего и нету. Впрочем, в Новосибирске он надолго не задержится. В Новосибирске он, как говорится, проездом по дороге из Мирного в Мирный.
Георгий вполне мог оценить и качество чемодана, и походку, остававшуюся изящной или, как выразилась бы сестра Изольда, завлекательной даже при изрядной нагрузке. Но вот лицо! Лицо он мог толком увидеть лишь один раз и мельком, когда женщина нечаянно посмотрела на него, проходя мимо. Вернее, конечно, не на него, а сквозь него, будто он, Георгий Лотис, был сыном стекольщика. Но этот её взгляд так поразил Георгия, что слова, произносимые Кременчуговым, доносились до него словно бы издалека, словно бы приятель стоял на вершине дальней сопки и обращался не к нему, не к Георгию, а к тундряным духам. В иное время подобные слова могли бы показаться Георгию обидными, а обиды Георгий терпеть не привык. Однако сейчас ему было как-то всё равно. Странным образом именно сейчас его интересовала только эта совершенно чужая женщина на высоких толстых каблуках, с огромным чемоданом в руке. Хватка Георгия легкомысленно ослабла, он отпустил колено Кременчугова.
– Чего таращишься? Баба понравилась? Да-а-а. Ничего такая баба. Не очень старая. Модная. Но не местная она. Не из Новосибирска. Эта баба из России… Да посмотри же на меня! Эх, одичал ты, тундра. Сколько месяцев баб настоящих не видал? Но эта не про тебя, потому что ты – тундра, ветеринар.
– Я?!!
– Да тихо ты!
Ладонь, спрятанная в кармане, сомкнулась в кулак, который молниеносно выскочил наружу. Кременчугов ловко перехватил его руку.
– Да не дёргайся ты! Тут тебе Сибирь, не Якутия.
– Якутия тоже Сибирь.
– Эх, ты ветеринар, а географии не знаешь!..
Кременчугов говорил что-то ещё. Долго и, возможно, опять обидно, но Георгий не хотел слышать его. Он следил за тем, как женщина избавляется от чемодана, как прячет багажную квитанцию в красивую сумочку, которую носит, как почтальон, через правое плечо на левом боку. Вся манера её, вся повадка такая уверенная, раскованная, изящная, пьянящая. Наверное, такие повадки бывают у известных заграничных артисток, таких, как в недавно просмотренной им кинокартине «Пир хищников». Георгию необходимо изобрети способ для знакомства с этой женщиной. Пусть оно состоится в аэропорту. Пусть оно продлится всего лишь час или два часа. Пусть произойдёт что угодно. Георгий готов к любым потерям, потому что в тот короткий миг, когда она проходила мимо него с чемоданом, он успел поймать, почувствовать и даже захмелеть от совершенно невероятного запаха и теперь он, Георгий, должен понюхать эту женщину ещё хотя бы один раз. Но сначала необходимо избавиться от Кременчугова. Кстати, не сдать ли его в багаж? Мысль эта показалась Георгию забавной, он ухмыльнулся.
– Хватит скалиться, умник, – буркнул Кременчугов. – Пойдём, что ли, в кафе, а то мы и вправду, как на ладони… Эй, посмотри-ка! Твоя краля тоже туда пошла. Видишь, за столик села. Сейчас заказ будет делать.
Кременчугов вскочил, принялся размахивать руками, транслируя Георгию каждое действие неизвестной им обоим, но привлекательной женщины. Вот она села за столик. Вот подошла официантка, чтобы принять заказ, и сразу же получила от незнакомки трёшку «на чай». В этом месте Кременчугов даже подпрыгнул. Георгий не смотрел в сторону кафе, сосредоточив внимание на брючном ремне, клетчатой рубахе и тельнике между полами нейлоновой утеплённой куртки Кременчугова. Две пуговицы на рубахе оторваны, и нитки болтаются. Полосатый тельник нечист. Но куртка дорогущая. И ремень – натуральная кожа, скорее всего, румынского производства. Куплено в магазине на чеки, которые водятся у Кременчугова благодаря близкому знакомству с Георгием. Эх, слишком шумный этот Кременчугов, слишком шебутной, хоть, как правило, и трезвый, и полезный человек. Этот полосатый тельник, эти рубаха куртка и ремень слишком бросаются в глаза, не говоря уж о злосчастном пыжике, которого приятель Георгия носит круглый год, зимой и летом.
– Надо с этим завязывать, – вздохнув, пробормотал Георгий.
– Не-е-е, не стоит. Ошибся я, брат. Она из Сибири, – сокрушенно пробормотал Кременчугов. – Поверь мне, люди из России таких чаевых не раздают. Да и не в привычках у нас давать официанту деньги сразу, до того как он принёс заказ. Она и не грузинка – волосы и глаза русские. Ты заметил, Гера, какие у неё глаза?
– Зелёные…
– А-а-а!!! Заметил!.. Погоди! Клуша-официантка уже подает! Думаешь, котлетки с пюре? Не-е-ет! Поллитра и стопку. Ну, там ещё что-то на блюдечке, как полагается. Значит, наша краля водку всё-таки закусывает. Ну как тебе такая схема прививок оленей?
– Давай о деле, – прервал его Георгий. – Закончим с этим, и я пойду.
– Куда пойдёшь? Твой рейс через четыре часа…
Не говоря больше ни слова, Георгий резко воткнул кулак чуть выше пряжки брючного ремня Кременчугова. Тот согнулся и умолк.
– Послушай, я принёс тебе деньги. Премия, гонорар – называй как хочешь…
Георгий вытащил из-за пазухи край газетного листа и показал его Кременчугову.
– Газета «Труд», как плата за труды, – пробормотал тот.
– И не только. Часть гонорара камнями. Камни цветные, но хорошего качества. Капитан благодарит тебя за помощь. Всё сложилось как нельзя лучше.
Кременчугов со спокойным достоинством принял из рук Георгия тощенький газетный свёрток и фабричную упаковку спичечных коробков, которые, разорвав предварительно обёртку, рассовал по карманам. Такая нехитрая добыча, казалось, примерила Кременчугова с несправедливостями мира. Нагловатая мина исчезла. Лицо его приняло смиренно-постное выражение. Расхристанное позёрство преобразовалось в позу утомлённого хлопотами производственника, ожидающего рейса местных авиалиний, чтобы полететь в какой-нибудь Сургут или Барнаул.
– Ну вот и хорошо! – проговорил Кременчугов в спокойной задумчивости.
– Ты о тумаках или…
– Или. Капитан доволен, значит, сложилось нормально.
– Для капитана? Не думаю…
– Нормально?!! Ты считаешь, нормально?!! – снова взорвался Георгий. – Лежишь тут в этой шапке, и всякий на тебя смотрит…
– Тише… тише ты, чума… – заговорщицки зашипел Кременчугов, указывая глазами на потенциально опасную сотрудницу аэропорта, чьё внимание они снова привлекли своими слишком оживлёнными выкриками.
– Этот друг Капитана, Цихмистер, или как его там… – продолжал Кременчугов, когда Георгий немного успокоился. – Прожжёным типом оказался. Хитрый, змеюка…
Георгий, сидящий слева от Кременчугова на неудобной аэропортовской скамье, молчал, но по тому, как побелели его скулы и глаза, Кременчугов понял, к поставляемой информации относится серьёзно и слушает внимательно.
– Есть информация о точке на трассе Колыма, неподалёку от Усть-Неры… да погоди ты, не дёргайся. Слушай. Координаты этого места известны, и Цихмистер отправляет туда обученного поиску человека, который будет искать зарытый там клад.
При слове «клад» бледные щёки Георгия порозовели, зрачки расширились, а радужка глаз приобрела свойственный ей светло-голубой оттенок.
– Думаешь, туфта это? – поинтересовался Кременчугов. – Думаешь, никакого клада нет? Хорошо. Но этот самый Клавдий собирается отправлять туда экспедицию под предлогом разведки гидроресурсов.
– Сколько человек в экспедиции? – быстро спросил Георгий.
– Один. – Кременчугов усмехнулся. – С таким ты справишься. Мерзкий такой тип, тот самый, которого мы подрядили соблазнить жерт…
Получив чувствительный удар в селезёнку, Кременчугов подавился последним словом, охнул, испуганно заозирался и, не обнаружив ни одной живой души поблизости, успокоился.
– Послушай, – продолжал он заговорщицким шёпотом. – Я не верю в эти ваши чудеса. Но в тех краях, где трасса Колыма, человек может запросто пропасть, и никакого волшебства в этом нет.
– Ну, – подтвердил Георгий с несвойственным ему спокойным благодушием.
– Этот Клавдий… как его… Цихмистер! Хочет отправить его туда для каких-то изысканий, но пока только одного, и ищет для него… ну, проводника, что ли.
– Ну, – кивнул Георгий.
– Ты не понял! Он проводника ищет, из местных.
– Проводника дадим…
– Может быть, Капитан сам?..
– Может быть, и сам…
Георгий отвечал рассеянно, поглощенный происходящим в кафе, где интересная дама из России под скудную закуску приканчивала бутылку «Столичной». Незнакомое, не сказать чтобы красивое, но притягательное лицо её выражало скуку или тоску. А как же иначе, если не с тоски станет красивая женщина глушить водку в далёком от родного дома аэропорту? Георгий уже и жалел незнакомку, которую, вероятно, бросил неверный муж, или родители её больны, а может быть, её одолевает ещё какая-нибудь более жестокая напасть.
– Я говорю, может быть, сам Капитан… – настаивал Кременчугов.
– Мы решим…
– Пусть Капитан решит. – Поощряемый рассеянностью Георгия Кременчугов, тяжело навалился на его плечо. – Главное – это не могу быть я. Понимаешь? Я не умею… того… а просто бросить его на трассе Колыма – это не способ. Теоретически он может ведь и выжить, потому что… э-э-э… экспедиция планируется на лето. Вот если б зимой… Вот если б Капитан сказал Цихмистеру, что летом невозможно… Но как это подать? Пусть Капитан решит…
– Капитан ничего не решает. Решаю я. Я тойон, – спокойно проговорил Георгий. – Ну, прощай, что ли. Твои пожелания обдумаем.
Поднимаясь на ноги, он так крепко хлопнул Кременчугова по плечу, что тот едва не завалился назад.
Поначалу Георгий занял место за одним из свободных столиков, неподалёку от буфета, на прилавке которого кроме огромного самовара была разложена на блюдечках-салфеточках разнообразная закуска. Георгия одинаково мутило как от вида эклеров и кремовых корзиночек, так и от красной и чёрной икры на пластинках желтоватого коровьего масла. Зачем, спрашивается, так поганить настоящий белый хлеб? Вот он так называемый «нарезной батон». Георгий забыл, когда и видел-то его в последний раз. В Ч. нарезного батона не купить, так что… Ах, вспомнил! Рейс «Аэрофлота» Мирный – Новосибирск. Лёту три часа. Долго! Зато на втором часу молоденькая стюардесса принесла ему два ломтика этого самого нарезного батона, испоганенного всё той же икрой на всё том же масле. Хорошо, что бутерброды принято есть, располагая их хлебом вниз. Таким образом вкус хорошего белого хлеба превалирует над сливочным вкусом масла и солоноватым вкусом икры. Одним словом, любым земным яствам Георгий предпочёл бы обычный свежий нарезной батон. Можно целиком, а если батона два, то можно запить кефиром или кислым молоком. Георгий вздохнул. Если не принимать во внимание отвратительной на вид снеди, он расположился удачно: в полированном боку огромного самовара отлично видна та часть кафе, где располагается столик интересовавшей его незнакомки, которая в этот момент как раз ополовинила запотевшую бутылку с красно-белой этикеткой. «Столичная» – неплохая водка и, пожалуй, сама дорогая в меню этого кафе. Употребив 250 граммов этого чудесного напитка, женщина наверняка приобрела самое благожелательное, подходящее для знакомства настроение. Теперь Георгию можно не опасаться… Ах, да он и не опасается! Просто почему-то не может смотреть на эту женщину прямо, предпочитая рассматривать её отражение в боку самовара. Так она выглядит ещё более импозантно – в этом всё дело! К тому же прямой взгляд – это демаскировка, а возможно, и вызов на бой. Но именно с этой женщиной Георгий сражаться не намерен. Во всяком случае, не сейчас и не здесь, в Новосибирске, на чужой для него земле.
– Что желаете?
– Водки…
Подошедшая официантка пахла загадочно: цикорий, кислая капуста, солёная рыба, какой-то кондовый парфюм. Георгий задержал дыхание, пытаясь припомнить запах незнакомки. Вот же незадача!.. Поражённый её видом и повадкой, он упустил запах. Официантка тем временем перечисляла сорта водки.
– «Столичную», – перебил её Георгий. – И подать вон за тот столик.
– Закуска? Пирожные, бутерброды с коровьим маслом и икрой…
– Вот коровьего масла не надо. Яичницу с колбасой.
– Колбаса «Краковская».
– Деликатес! Годится. А на этот столик поставьте табличку…
– Табличку?
– Забыл слово! – Георгий прищёлкнул пальцами. – Я слышал, в кафе ставят специальные таблички, чтобы кто попало не садился за столик.
– Ты обнаглел?
Внезапный отпор официантки обескуражил Георгия.
– Ну? – промычал он с бестолковым видом.
– Из какой дыры ты явился? Я могу принять заказ и подать водку и закуску, но таблички мы не подаём!
В продолжение всего диалога Георгий рассматривал застиранные пятна на скатерти, полную солонку, пустую салфетницу и – украдкой! – отражение в боку самовара. Он смотрел на что угодно, только не на официантку. И лишь после того, как их диалог перешёл в скандальную плоскость, Георгий счёл необходимым встретиться с ней взглядом.
– Ого, какой голубоглазый! Красавчик! – брякнула та.
– Мой день рождения в апреле. Перед тем как меня родить, мать всю зиму на снег глядела. А у тебя передник намного чище скатерти. Непорядок!
– Подать жалобную книгу?
– Не надо.
– Объясни, чего ты хочешь, красавчик, и я постараюсь…
– В кафе все столики заняты. Если и этот… – он постучал ладонью по столешнице, – тоже занят, то, выходит, мне и присесть некуда. Тогда я имею полное право подсесть вон к той женщине. Ну?
– Ну…
– Значит, поняла?
– Но она может заметить наш…
– Манёвр? Не думаю. Стакан водки – неплохая доза даже для меня. Со стакана я многое перестаю замечать, а она выпила намного больше.
Сказав так, Георгий достал из кармана и выложил на скатерть новенькую хрустящую трёху, которую официантка быстро накрыла ладонью.
– А ты ловкач, – хмыкнула она, сложив губки в капризную гримасу. – Ловкач и красавчик. Но эта гражданочка, москвичка, не про твою честь.
– Москвичка? – Георгий вскочил. – Я так и думал. Ты неси табличку, а я… Ну, словом, пробегусь тут пока.
Он сделал вид, будто не заметил, как трёха скрылась в кармашке белейшего передника – непременного атрибута каждого уважающего себя и клиента работника советского общепита.
В туалете он слишком долго таращился на выложенную кафелем стену, которая показалась ему одновременно и слишком белой, и в то же время нечистой. Из-за тонкой перегородки доносились звуки буфета: звон посуды, шум льющейся из крана воды, стук каблуков и шарканье подмёток, приглушённые голоса поварих, обсуждавших качество поступившего на их кухню картофеля и молока. Нет, он не тратил время на борьбу со страхом или робостью. Георгий выжидал, время от времени посматривая то на собственное отражение в мутноватом зеркале, то на наручные часы. Он ждал какого-то сигнала. Он всегда так поступал: не предпринимал ничего до получения специального сигнала или знака судьбы – называйте как хотите. И Георгий дождался: из-за стенки одновременно со звоном разбитого стекла донеслись визгливые причитания одной из поварих. Тогда, выдохнув до дна запах общественной уборной, Георгий вышел из туалета в зал кафе.
Незнакомка сидела за своим столиком, как приклеенная. Бутылка «Столичной» перед ней была уже на две трети пуста.
– Куда тут присесть? – громко проговорил Георгий, адресуясь к стеклянной витрине, за которой мирно пустовало лётное поле Новосибирского аэропорта.
– Свободных столиков нет! – отозвался откуда-то знакомый, с лукавинкой голос. – Тот столик, за которым вы сидели, забронировали по телефону.
– Ну и сервис у вас! – Пытаясь изобразить гнев, Георгий затолкал оба кулака в карманы брюк. – Всё для трудящихся Севера!
На его призыв невесть откуда явилась давешняя официантка. Стрельнув в его сторону глазёнками, она прямиком направилась к московской барышне, склонилась к розовому, украшенному блестящим бриллиантиком ушку, достала из кармашка передника спичечный коробок, чиркнула, поднесла даме огоньку. С бо́льшим удовольствием Георгий проделал бы всё это сам, а так приходилось терпеть, чтобы соблюсти все условности деликатного поведения. Ох уж эта деликатность, эта московская интеллигентность, о которой Георгию, выросшему в не самом большом якутском посёлке, мало что известно и которая по этой причине для него особенно привлекательна. Наблюдая, как москвичка выпускает дымные колечки из ноздрей, Георгий готовился к худшему. Что он станет делать, если москвичка «отошьёт»? Так и разлетятся они в разные стороны. Он – в Мирный. Она – в Томск. И никогда-то он не узнает, по какому такому делу ей понадобился старинный сибирский город. И имени её не узнает. И адреса. И…
Воодушевлённая трёшкой, окрылённая надеждой на будущие, ещё бо́льшие, барыши, официантка щебетала нечто одновременно и подобострастное, и повелительное, а Георгий маневрировал вокруг столика, пытаясь разглядеть выражение личика московской незнакомки, которое оказалось вполне благожелательным. Ещё бы! Полтора стакана «Столичной» любого сделают сговорчивым, если, конечно, этот любой не склонен в подпитии размахивать кулаками.
Ах, мечты! Есть, есть у Георгия грешок. Любит он пофантазировать, помечтать. Бывает, представит себя мчащимся в белом кабриолете с откинутым верхом. А по обочинам дороги – пальмы. С одной стороны – море, с другой – ярко освещённые вестибюли дорогих отелей. Под колёсами горячий асфальт шуршит, как шелковое полотно. Над головой шпарит жаркое солнце. А иной раз представит себя Георгий в седле да на белом скакуне, а за плечами алый плащ развивается, на голове треуголка, на поясе – шпага. Сбруя коня, застёжки плаща, перевязь, ножны оружия – всё в золоте и бриллиантах размером с крупный горох. Это мечты. А в реальности – чешская, не очень-то удобная обувь, венгерские джинсы, плащ с заграничным лейблом куплен в Одессе и, скорее всего, там же и пошит цеховиками. Вещь хорошая, но как бы ненастоящая, подделка. В то время как женщина, москвичка, подлинная, выросшая в огромной квартире с ванной и центральным отоплением, выспавшаяся на гладких простынях, в шёлковом белье и чулочках, в мёрзлую землю мордой не тыканная, роды у коров не принимавшая. Чистейший, белейший рафинад эта женщина.
– А я бывал в Версале и видел портрет Наполеона Бонапарта в красном плаще на белом коне, – вовсе уж не помня себя, выпалил Георгий. – С делегацией заслуженных работников сельского хозяйства Якутии ездил в капиталистическую страну.
Она продолжала ковырять вилочкой тончайший кусок языка в ошмётках желе.
– Я тойон, – безо всякой надежды на взаимность добавил Георгий.
– Вы? Тойон? What is it?[51]
Женщина подняла на него пронзительно-зелёные с золотыми искорками и тёмным ободком вокруг радужки глаза.
– Тойон в переводе с якутского языка – предводитель, вожак.
– The Leader? Вы?
Изучению его фальшивой элегантности она уделила не более трёх секунд. Так Георгий узнал, что значит стать объектом изучения гельминтолога. Ещё бы! Пробыть под объективом бинокуляра целых три секунды. Георгий Лотис – замороженный кишечный паразит, червь. Или…
– Да вы сядьте, что ли, – проговорила женщина. – Снизу вверх на вас неудобно смотреть, а вставать мне неохота.
Вот оно! Наконец-то! Приглашение получено! Только сейчас Георгий заметил, что официантка давным-давно упорхнула, но, опустившись на стул, он облегчения не испытал. Наоборот. Теперь, при ближайшем рассмотрении, желанная особа показалась ему поразительно трезвой, что предполагало в перспективе некоторую несговорчивость.
Женщина загасила сигарету в кофейном блюдечке.
– Я всегда много курю в аэропортах, а это… – Она кивнула на початую бутылку «Столичной». – Просто я боюсь летать.
Георгий покивал, всем своим видом выражая сочувствие.
– Мне уже легче. Вот думала, помру. Понимаете, страх доводит меня до судорог. И знаю: все страдания напрасны. Всё пройдёт и забудется. Со мной такое ведь и раньше случалось. И проходило. Это, понимаете, как болезнь. Бацилла, вирус, микроб… Disease[52]! А потом озноб, температура, ломота в мышцах. До судорог. И мозг, понимаете, отключается…
Она лепетала что-то ещё. Слишком долго говорила, тараторила, волновалась, брызгая слюной. Совсем не пыталась рисоваться, не поправляла растрепавшиеся пряди, и губная помада размазалась вокруг губ. Смешно так, будто лицо перепачкано морошковым вареньем, но Георгий не смеялся, кивал сочувственно. Ведь женщина толковала о важном, сокровенном, наболевшем. Ей, пожалуй, и не важно вовсе, слушает её Георгий или нет. И окажись на месте Георгия любой другой страдающий от вынужденного безделья в аэропорту между рейсами, она, пожалуй, говорила бы тоже, так же откровенничала бы о своих страхах и судорогах. А у самой причёска совсем растрепалась. Аккуратного вида гнездо из взбитых и заколотых шпильками прядей превратилось в эдакий «лошадиный хвост», стянутый на макушке тугим узлом. Тоже модно, но элегантности в такой причёске нет. Георгий успел пересчитать и задорно торчащие из причёски шпильки. Пока их только восемь, но может оказаться и больше. Не слишком-то прислушиваясь к бессвязной болтовне собеседницы, Георгий успел изучить её всю. Даже под стол заглядывал, а там обтянутые прозрачным нейлоном колени видны из-под подола, там туфли на толстых каблуках с тупыми широкими носами. Наверняка очень модные и, опять-таки, подлинные, настоящая фирменная вещь. Сумочка при ней странного изумрудного цвета. Неужели и вправду из крокодильей кожи пошита? Да и манеры незнакомки достаточно развязные, не скованные границами, рамками, канонами привитых в комсомольской или партийной организации приличий. И главное – искренность. Она хоть и модно прикинута, но не заботится о впечатлении, производимом на окружающих. Опрокинув очередную рюмку, она задаёт волнительный для Георгия вопрос:
– А вы сами-то откуда?
– С Ч. Есть в Якутии такой посёлок.
Ответ выскочил из него внезапно, как поднятый собакой заяц. Ах, если б можно было хоть минуту подумать, то он сказал бы, что из Гродно или, бери выше, из самого Минска. Смущённый собственной правдивостью, Георгий умолк, а незнакомка сказала просто:
– А я из Москвы. Страху натерпелась, пока сюда долетела. А тут еще эта пересадка, и ждать шесть часов. А потом ещё лететь долго. А там ещё одна пересадка. Too[53] long!
– Это куда ж вы так далеко летите? Да погодите. Позвольте я вам налью. Не хорошо так – самой себе наливать.
Наполняя её рюмку, Георгий думал: вот сейчас женщина и ему предложит выпить за компанию, но та вдруг намертво умолкла. Просто смотрела, как прозрачная жидкость наполняет её стопку, а потом шумно, по-мужски сглатывала, не морщась, закусывала всё тем же тонко порезанным говяжьим языком, пренебрегая хреном и горчицей.
– Далеко – это до Владика? – поинтересовался Георгий.
– Нет. Closer[54]. Но всё равно четыре часа лёта. А это долго. Я боюсь летать, понимаете?
Сказав так, она задумалась, уставилась в огромную витрину окна. Что-то нашла она интересное в течении аэропортовской жизни. Георгий за компанию с ней тоже некоторое время смотрел, как маневрирует по лётному полю спецтехника. Наблюдать за манипуляциями аэропортовских рабочих скучно. Совсем иное дело – разговаривать с незнакомкой, но та молчит, как отключенная от сети радиоточка.
– А у нас в аэропорту нет таких больших окон, – проговорил Георгий, пытаясь вернуть её внимание. – У нас нигде больших окон нет, потому что зима начинается в сентябре, а к концу октября так заворачивает! Чем больше окна, тем больше потери тепла зимой.
Он принялся, как самому ему казалось, довольно складно, описывать длинную якутскую зиму с её бесконечными сумерками, морозной дымкой и пронзительно розовыми закатами ранней весны. Дамочка, казалось, слушала его крайне невнимательно или вовсе не слушала, занятая происходящим на лётном поле и собственными думами. Время от времени она пыталась наполнить свою стопку. Тогда он отнимал у неё бутылку и наливал сам. Перед ним кроме пустой кофейной пары, салфетницы и тарелочки с двумя тощенькими ломтиками в лужице растаявшего желе, пустовала ещё одна стопка. Но себе наливать как-то не хотелось. По неведомой причине Георгию крайне важно было выяснить до того, как сам он хоть чуточку захмелеет, кто такая его новая знакомая, куда конкретно направляется и за какой надобностью.
– Кстати, меня зовут Анна, – внезапно произнесла она. – Анна Канкасова. And you[55]?
– Георгий… просто Георгий.
Почему-то Георгию не захотелось называть ей свою фамилию.
– Георгий – непростое имя, – сказала Анна Канкасова. – Георгий – это не Иван и не Клавдий. Георгий – это… Как Гамлет!
– Что?
– Боже, как забавно вы таращите глаза. Они у вас такие голубые! Charm[56]…
Она отвлеклась от возни аэропортовских рабочих и уставилась на Георгия в упор. Ах, как хорошо, что именно сейчас у него на носу очки! Пусть стёкла их не тонированы и через прозрачное стекло она отлично, во всех подробностях может видеть его глаза. Но всё-таки стекло – хоть какая-то защита. За стёклами очков можно скрыть подлинные мысли и намерения.
Подскочила официантка, предъявила меню, как предъявляет паспорт подгулявший забулдыга постовому на дежурстве. Георгий заказал ещё одну бутылку «Столичной», чёрный хлеб, шпроты, две чашки кофе и эклеры. Не спросив позволения, он разлил остатки водки. Выпили не закусывая. Водка оставила лишь горечь на языке, но хмеля нисколечки.
– Куда же вы всё-таки летите? – спросил Георгий.
– У меня адрес записан. Так не скажу. Надо смотреть. Бумажка где-то в сумке… Ах, не потеряла ли я?!!
В зелёных с искорками глазах мелькнул неподдельный испуг. Анна схватила свою изумительную сумку и принялась рыться в ней. Лицо её сделалось по-детски беспомощным. В груди Георгия шевельнулась жалость.
Официантка не дала ему слова вымолвить. Принесла снедь сразу всю, уместив тарелки и бутылку на огромном подносе. Водка была уже откупорена, и она сразу разлила её по стопкам. Обоим, и Анне, и Георгию по полной.
Тем временем в сумочке Анны Канкасовой нашёлся потрёпанный конверт с адресом. Конверт Анна, не дожидаясь ухода официантки, предъявила Георгию. На конверте, как полагается, значились оба адреса. Адрес места назначения Георгий прочел бегло, но запомнил прочно. Да и как не запомнить простые слова: Москва, Ленинский проспект, дом 22. Номер квартиры и имя адресата – Анна Максимовна Канкасова – тоже были указаны ровным и красивым почерком отличника чистописания. Всё правильно. Всё верно. Женщина получила известие и пустилась в дорогу. Но куда же? Георгий прочёл адрес отправителя. Якутия, посёлок Ч. Мирнинского района, улица… Анна быстро спрятала конверт. По лицу её скользнула нечаянная тень смущения.
Название улицы не имело ни малейшего значения. Георгий знал Ч. вдоль и поперёк. От Георгия в Ч. не спрячешься ни за одним забором, ни в одной норе. Впрочем, нет в Ч. никаких нор. Вечная мерзлота да за крайними домами, под лесистым холмом, там, где со смотровой площадки к плотине сбегает лестница, мужики по весне обнаружили медвежью берлогу.
– Значит, вы летите в Мирный…
– Да уж точно не в Томск. У меня командировка.
– Вот такая вот с Ленинского проспекта – и прямо в Мирный.
– Точнее, в Ч. А что вас так поразил именно Ленинский проспект? Пожалуй, улица с таким названием есть в каждом советском городе. Разве в вашем Ч. такой нет?
– Есть. Наверное…
– Наверное! Выходит, вы не уверены? Разве вы не оттуда?
Георгий молчал. Он наблюдал, как понравившаяся ему женщина, совершенно не чинясь, сама разливает водку по стопкам, как чокается с ним, как, не морщась, проглатывает напиток. Но вот закусывать водку эклерами – это уж совсем противно. Смотреть на такое без содрогания невозможно. Георгий поморщился. Очки соскользнули с его носа на скатерть.
Молниеносным движением Анна схватила очки и нацепила их себе на нос. Оправа села плотно. Анна зажмурила глаза, подняла лицо кверху, как делают слепцы. Георгий в смущении махнул полную стопку водки. Тут его и повело.
– Вы обмолвились о командировке. Соврали. Всё дело в личном письме. Вы получили его и едете.
Анна распахнула глаза, уставилась на него через стёкла очков, несколько раз растерянно моргнула.
– А вы сами-то не лгунишка ли, тойон?
– Я?!!
– Вы!!! Не у вас ли фальшивые очки без… без…
От гнева и смущения стёкла очков запотели, и Анна сорвала их с носа.
– Я не бессовестный.
Георгий потёр стёкла краем скатерти и водрузил очки на место.
– Ах, я забыла слово… но я not a liar[57]!
Она снова полезла в сумку. На этот раз на свет явилось аккуратное кожаное портмоне с блестящей застёжкой. Из портмоне Анна извлекла сложенный вдвое желтоватый бланк с лиловой печатью и заголовком «Командировочное удостоверение». Документ был предъявлен Георгию жестом оскорблённого достоинства с требованием непременно и подробно ознакомиться. Анна распоряжалась и командовала в манере капризной барыньки. Скрепя сердце Георгий прочёл слова «Гидропроект» и «инженер-проектировщик энергетических установок».
– Читайте же! Read it[58]! – командовала Анна, не заметив, как руки Георгия, до этого покойно лежавшие на скатерти, сжались в кулаки.
Ах, вот оно что! Инженер-проектировщик энергетических установок! В юбочке, нейлоновых чулках со стрелками и с коком на голове!
– Я участвовала в проектировании ГЭС-3. Вы ведь знаете о Вилюйской ГЭС? – щебетала Анна.
– Мне ли не знать… – угрюмо отозвался Георгий.
– Ну, раз даже вы знаете, могу рассказать more details. I can. Шеф меня лично экзаменовал, чтобы я не опрост… gave herself away[59]… ах!
После очередной рюмки её язык начала заплетаться. Она очевидно пьянее Георгия, но как-то ещё держится. Такая закалка бывает у знатных выпивох. Интерес Георгия рос, выпирая наружу, как забродившая опара. Он не любил себя таким. Лучше жить спокойно, не волнуясь о таких пустяках, как женщины. В жизни настоящего мужика есть много важного: семья, кровная родня, карьера, деньги. А женщины? Их много. Они голову морочат, сбивая с правильного курса. Сколько раз давал себе слово, и вот опять!
На лётном поле жизнь снова оживилась. Люди в униформе сновали вокруг рычащего моторами лайнера. Часы над входом в кафе показывали ровно одиннадцать часов.
– Я понял. У вас какое-то дело в Ч., – решительно проговорил Георгий. – Нам пора. Скоро объявят посадку на наш рейс.
– В Ч.? Ах да. Дело… Конечно, case[60]… Да ещё какое! Наш рейс, вы говорите? Выходит, у нас есть что-то общее? Может быть, и вы тоже проектировщик? В таком случае…
Она внезапно умолкла. Всё-таки и ей водка путала мысли.
– Инженер-проектировщик «Гидропроекта»… Надо же… Да тут никакой водки не напасёшься! – буркнул Георгий. – По-моему, вы такой же проектировщик, как я.
Его гнев пресёкся новым появлением официантки.
– Вот счёт, – объявила она. – Кто будет платить?
Анна принялась шарить в сумочке. Неужели ищет кошелёк?
– Вы портмоне-то приберите. У вас там и билет, и паспорт. Что же вы так невнимательно, – прорычал Георгий, бросая на стол красную купюру.
Официантка не шелохнулась. Георгий видел её тонкие руки с аккуратно обработанными ногтями, покойно сложенные на белом переднике.
– Что? – он поднял глаза.
Улыбка Официантки обжигала, как кипяток.
– Двенадцать рублей одиннадцать копеек, товарищ, – проговорила работница общепита.
– Отлично посидели!
– Могу гражданочке отдельно посчитать. Или…
– Или…
Георгий бросил на стол ещё две смятые желтенькие бумажки и мелочь. Обжигающая улыбочка испарилась. Официантка смела со стола деньги жестом опытного крупье.
– Это вам на чай, – пролепетала Анна, выложив на стол один рубль новенькой бумажкой и ещё двадцать копеек мелочью.
Официантка замерла в недоумении посматривая то на Георгия, то на Анну.
– Выпендрёж, – фыркнул Георгий. – У инженеров-проектировщиков энергетических установок высокая зарплата.
– Тут рубль тридцать! – тряхнув головой проговорила Анна. – Как полагается: десять процентов от суммы и ещё немного… Ах да! Передайте повару, что язык был очень вкусен. И шпроты…
– Что-что? Передать повару?
Георгий рассмеялся, вскочил. Официантка стояла рядом с ним, словно монумент передовым работникам общепита. Казалось, она была совершенно неподвижна, не улыбалась и даже глазами не ворочала, но купюра и мелочь со стола исчезли молниеносно.
– Так принято. Чаевые – десять процентов от суммы, – проговорила Анна, отведя со лба растрепавшиеся пряди. – В Москве, в «Пекине», порядки немного другие, но и там давать меньше неприлично… Вы так смотрите… Я что-то не так сделала? В Новосибирске это как-то по-другому? In that case[61]…
– Вы и в Пекине бывали? Как инженер-проектировщик? В командировке? – вздохнул Георгий.
– Каждую субботу! – Анна утвердительно тряхнула головой, отчего едва прибранные пряди снова полезли на лицо. – Впрочем, вру. Не каждую. Третью субботу каждого месяца мы с папой непременно обедаем в «Праге». А «Пекин»… Oh, really, I don’t remember[62]…
– Это названия московских ресторанов. – Официантка без особых церемоний толкнула Георгия локтем в бок. – Не думаю, что товарищ фантазирует. Тем более что она инженер каких-то там установок.
– Лучше бы фантазировала, – снова вздохнул Георгий.
– В Советском государстве любая женщина может быть хоть инженером, хоть, как я, официанткой.
– Вот если ты официантка, то обслуживай! Иди. Неси ещё одну «Столичную»!
– Ещё одну? Не много ли вам будет? Смотри, товарищ проектировщик совсем разомлела, а вам обоим ещё до Мирного лететь.
– Как раз три часа, вот и проспится!
И Георгий сунул в податливую ладонь ещё одну купюру. Официантка исчезла, унося в кармашке передника свою добычу.
– Ах! Багажная квитанция! Я сдала свой чемодан в багаж и теперь волнуюсь. В нём много ценного…
– Ценного?
– Там мои платья, ну и stuff like that[63]…
– Платья?
Георгий смешался. Явившаяся вновь официантка сунула в его пустые ладони нечто твёрдое, цилиндрической формы, обёрнутое в газету.
– Вот! Убери куда-нибудь. Неудобно в открытую нести бутылку. Всё-таки «Аэрофлотом» летите.
– Не учи меня!..
– Глянь на дамочку. Она опьянела. Присмотри за ней. И в Пекине бывала, и в Праге. Эх, ты! Глухомань! Нашёл, к кому кадриться. Ты и кадриться-то сначала научись.
– Ты, что ли, меня учить будешь?
Но официантка не унималась:
– И в Пекине бывала, и в Праге. Инженер-проектировщик как-никак…
– Она такой же инженер, как я…
– Ты? Ну кто ты? Кто? Никак апостол какой-нибудь…
– И апостол. А ты что думала?
– Да какой из тебя апостол? Ты и не член партии. Кто такого примет в ряды?
– Я?!!
Георгий извлёк из внутреннего, потайного, кармана плаща – одесские цеховики работали на совесть – красную книжечку партбилета и продемонстрировал его официантке. Та ненадолго примолкла.
Потом она говорила что-то ещё, но Георгий, увлечённый наблюдением за Анной, не слышал её слов. Ах, эта походка. Не вполне трезвая женщина так изящно переставляла ножки, обутые в новомодные туфли на широких каблуках, что глаз отвести не представлялось ни малейшей возможности. Причёска растрепалась, пряди застят глаза, женщина дует на них, а они снова падают, непослушные.
– Я заметила, когда она доставала портмоне. Там у неё кроме паспорта и командировочного удостоверения был билет. У неё место «В» в пятом ряду. А у тебя? – приставала официантка.
– Место «С». Я люблю сидеть у прохода.
– А ряд-то? Ряд?!
– Пятый, кажется.
– Пятый! Кажется ему! Догони. Прими под локоть. Эх, всё равно тебе не светит. Инженер-проектировщик. И в Праге бывала, и в Пекине каждую субботу обедала!
Анна не вполне ясно помнила, как попала в автобус, но она в него попала вместе с чемоданом и сумкой. Сидения автобуса марки ПАЗ не такие удобные, как в самолёте. В ноздри лезет запах ГСМ и какая-то мелкая насекомая дрянь, которая к тому же и кусается. Народу в автобусе полным-полно. Слышатся смех и шуточки. Лица у людей вроде бы человеческие, но какие-то странные, по звериному угрюмые и слишком уж любопытные. Вероятно, поэтому Анна предпочитала держать глаза прикрытыми. Порой она всё же размыкала веки, чтобы поглазеть на скачущий за окошком ландшафт: низкорослые лиственницы и сосенки. Какие-то непонятные кустики, то ли падубы, то ли ясени, долженствовавшие вырасти до размера деревьев, но так и не выросшие. Тут и там стайки тонкоствольных берёзок перемежались завалами валежника. Часто попадались пространные участки палей. Всё это однообразие то подпрыгивало, то проваливалось, потому что пазик, чихая и взрыкивая мотором, несся от одной колдобины до другой с головокружительной скоростью. Анна Канкасова, слывшая среди московских товарищей неплохим водителем и даже лихачкой, оценила стиль вождения якутского шофёра, гнавшего пазик со скоростью 50 километров в час. Через приоткрытые форточки в душный салон автобуса вместе с гнусом проникал и запах пожарищ. Всё эти обстоятельства в совокупности не способствовали засыпанию. От нечего делать Анна принялась рассматривать лица и одежду попутчиков, пытаясь угадать их возраст, род занятий и, может быть, что-нибудь ещё. Так Анна развлекалась во время своих нечастых поездок в Московском метро. Но пассажиры Московского метрополитена отводили глаза, избегая встречаться взглядом с посторонним человеком, в то время как пассажиры пропахшего бензином пазика принимали её праздное любопытство с вызовом. Анна постоянно сталкивалась с чьими-то взглядами, внимательными, любопытными, насмешливыми, загадочными, недобрыми. К примеру, какой-то дедок с прозрачными, выцветшими от старости глазами подмигнул ей. А её недавний знакомец и попутчик в долгом перелёте – как, бишь, его имя? – не сводит с неё своего незабудкового загадочного взгляда. Загорелые детишки – два мальчика и девочка лет семи-десяти – с округлыми, обветренными лицами буквально обстреливают её своими любопытными глазёнками. Их смуглые, нечистые пальцы без зазрения ковыряются в носах и никто их не одёргивает, не делает замечаний. Вот это воспитание! Кроме упомянутых двух мужчин и стайки детей, путешествовавших без сопровождения взрослых, в автобусе потело и вдыхало запах гари ещё куча народу, мужчин и женщин. Среди них примерно половина – якуты, эвенки, эвены. А может быть, это многожды описанные в книгах тунгусы? Анна посматривала на них, по московской привычке, украдкой.
Стреляя по сторонам глазами, прислушиваясь, Анна пришла к догадке, что все пассажиры автобуса странным образом знакомы друг с другом и только она, ровно белая ворона в стае чёрных сородичей, неизвестна никому из присутствующих. Потому-то не она подсматривает и оценивает исподтишка, но её оценивают, взвешивают на весах собственных представлений, измеряют личными мерками. И делают это не украдкой, но открыто, явно, без стеснения. Лучше бы ей, преодолев неотступно мучающую жажду и тошноту, притвориться спящей. При такой скорости пазик преодолеет стокилометровку, разделяющую Мирный и Ч., за пару-тройку часов. Ах, как это долго! Хоть бы на пару минуток, нет, лучше на пять, выскочить из опостылевшего автобуса, встать обеими ногами на твёрдую почву, вздохнуть полной грудью, прислониться спиной к стволу тощенькой лиственнички и…
– Остановка десять минут! Мальчики – налево, девочки – направо. Или наоборот! – провозгласил водитель и пассажиры, топая и гомоня, устремились к распахнутой двери автобуса.
Снаружи их встретили запах гари, мошкара и зеленеющее редколесье. Анна оглядела убогую картину: покрытая выбоинами грунтовая дорога, по обочинам чахлые кусты, тёмная гладь озера неподалёку, скудная травка на рыжем суглинке.
– Якутия – красивейшая из стран. Вам сейчас тошно, потому что с бодуна и укачало. Но как только оклемаетесь – найдёте массу прелестей в этих местах. Ну что же вы стоите? Водитель сказал: девочкам направо.
Анна нехотя подняла глаза на говорившего.
О, она прекрасно помнит, как этот любопытствующий и говорливый индивид плюхнулся на сиденье рядом с ней, оттерев плечом новосибирского попутчика. И этот его локоть, жесткий в своей неотступности, который всю дорогу вонзается в её мягкий бок. Сколько ни отодвигайся, он, локоть, непременно оказывается тут как тут. По приезде в Ч., Анна непременно проверит и наверняка обнаружит на левом своём боку синяк.
– And who are you, exactly?[64] – нехотя спрашивает она.
Отшить его. Пусть примет её за иностранку. Тогда испугается и отстанет. В то же время английский язык позволит ей не переходить границы вежливого общения и наверняка обойтись без мата. Однако старик вежливым казаться не пытается и отвечает вопросом на вопрос:
– Как кто? Местный. Коренной житель Якутской АССР. Разве незаметно? Эх, навидался я вас, москвичей и прочих ленинградцев. Все вы…
– Замолчи, старик! – прервал его неведомо откуда взявшийся новый новосибирский знакомец Анны, которого она прозвала про себя Незабудкой.
Незабудка – цветок полевой, а вот имя парня Анна вспомнить никак не могла. Помнила лишь кафе в аэропорту Новосибирска, где Незабудка помогал ей подавить страх перед полётами. Помнила этот его взгляд, по-звериному внимательный. Наверное, с таким выражением отважной обречённости смотрит в дуло охотничьего ружья лесной хищник. Помнила Анна, как за столиком в кафе примеряла его очки, которые почему-то оказались без диоптрий. Помнила и перелёт Новосибирск – Мирный. В самолёте они почему-то снова оказались рядом, и она, время от времени засыпая, по нечаянности роняла голову на его твёрдое плечо. Тогда бледные щёки Незабудки заливала краска забавного мальчишеского смущения. Несмотря на обильную выпивку, Анна помнила многое, но имя Незабудки, к своему великому стыду, никак не могла припомнить. В ожидании посадки на рейс они провели в кафе не менее трёх часов. В самом деле, не может же быть такого, чтобы Незабудка ей не представился, чтобы имени не назвал.
– Водку в Новосибе купил?
– Да. В аэропорту.
– Широкий ты. Фартовый. Водка в кафе дороже, чем в магазине, но ты денег не считаешь.
– Считаю. И ты, эс эс, мне должен без пятидесяти копеек червонец.
– Девять пятьдесят я тебе должен, не червонец! И не называй старого чекиста как попало. Ишь, придумал погоняло.
– Сегодня четверг. Завтра пятница. А в субботу, ровно в девятнадцать часов, не забудь!
– Вот в субботу я и отыграюсь.
– Посмотрим!
Преодолевая очередной мучительный приступ дурноты, Анна старалась не смотреть в лица собеседников. Каждая фраза, произнесённая молодым или стариком, вонзалась в её изболевшуюся голову раскалённым шилом. А тут ещё гнус и этот запах, вызывающий мучительный чих, вышибающий из глаз постыдную слезу. Отчихавшись и утерев слёзы, прозревшая Анна обнаружила перед своим носом откупоренную поллитровку со знакомой этикеткой.
– Why is this?[65] – брякнула она.
– Ну? – отозвался Незабудка.
Анна смутилась. Дожив до тридцати двух лет, она никогда и ни перед кем не оправдывалась. Однако как не стушеваться, когда из-за стёкол фальшивых очков на тебя так внимательно и бесстрастно смотрят глаза снежного волка?
– Да я… да меня, собственно, просто укачало. Никогда не приходилось ездить на таких вот автобусах. Да разве это дорога? Колея какая-то. Ухаб на ухабе. Неудивительно, что автобус сломался.
– Этот автобус не может сломаться, потому что и без того хронически не исправен, – проговорил дед и сам же рассмеялся собственной шутке.
– Не хочешь? Тогда я сам, – проговорил Незабудка.
Отпив примерно треть, Незабудка протянул бутылку Анне.
– Опохмелитесь, и вам похорошеет. – Он поднёс горлышко бутылки к губам Анны. – Ну! Эй, да всё-то не пей. Деду оставь!
– Я привык жить в условиях сухого закона, – вставил свои пять копеек дед.
– Не хочешь? Ну-ну…
Анна и старик молча смотрели, как Незабудка выливает остатки водки – едва ли не половину бутылки – на дорогу, под заднее правое колесо автобуса.
– Это он жертву духам тундры приносит, – пояснил старик. – До Ч. ещё шестьдесят километров. Так вот он духов тундры угощает, чтобы помогли нам добраться. Верно, Георгий?
– Это тундра?!! Wow!!!
Громкий голос и порывистый жест Анны привлекли внимание бродивших вокруг автобуса пассажиров. Кто-то рассмеялся.
– Конечно, тундра. – Старик ласково улыбнулся.
– Лесотундра, – поправил Незабудка-Георгий.
– Вот молодёжь всё знает. Молодёжи через очки виднее. К тому же наш Георгий настоящий якут, и мало того, наш Георгий высшее образование имеет.
– Какое? – Анна уставилась на старика прояснившимся взглядом.
Личность как личность. Даже не слишком-то противная или, точнее, даже приятная, чем-то даже на отца Анны похожая. Под кепкой ёжик седых волос. Под носом аккуратно остриженные усы. Подбородок чисто выбрит. Одет опрятно. Ничем не пахнет.
Анна прикрыла рукой рот.
– Просто я боюсь летать, – проговорила она, жестоко смущаясь. – А тут ещё эта гарь… И бензином ужасно воняет.
Мимо них к распахнутой двери автобуса тянулись пассажиры.
– Ты бы прикрыл дверь, Дмитрий! Мошка налетит! – сказал один из них.
– Не волнуйся, Коля! С нами москвичка, а от неё так разит перегаром, что никакой репеллент не нужен, – рассмеялся другой.
Старик галантно подсадил её в автобус. Незабудка-Георгий топтался тут же рядом, но мужской галантности не демонстрировал. Наоборот. Затолкал кулаки в карманы брюк и стоял так, чадя сигареткой на стёкла фальшивых очков, всем своим видом показывая, что считает Анну вполне самодостаточной, взрослой и сильной особой, могущей самостоятельно забраться в автобус.
Старик же, умащиваясь рядом с ней на жестком сиденье, как бы между делом, поинтересовался:
– Я слышал, вы по делам сюда, в командировку.
– Да, – нехотя ответила опохмелённая Анна.
– В трест, – кивнул старик. – Больше ведь некуда. Вы же не геолог.
– Не геолог, – кивнула Анна.
– В Ч. развлечений никаких. Ну, разве что клуб. Но там и кино не каждый день. А поселковая самодеятельность вам, привыкшей к столичным театрам, будет неинтересна.
– Will not be[66], – кивнула Анна.
– В таком случае я накарябаю вам свой адресок. Да он простой: посёлок Ч., улица Чернышевского, дом один.
– Да вы не беспокойтесь. У меня дела. Всё время буду занята.
– Ну, може, вопросы какие-нибудь возникнут или вечерок захотите скоротать. Кстати, мы с женой и комнату готовы сдать задёшево. Со столом. У нас в Ч. общепит никудышный, но люди гостеприимные. Да и питаемся-то мы от даров природы, доставляемых ею бесплатно. Так что стол у нас практически даровой. Живём, как при коммунизме, но при этом не какие-нибудь совсем уж замшелые. По субботам мы пульку расписываем.
– Что?
– Пульку. Преферанс.
– В Ч.?! Преферанс?!
– А что такого? Перепись показала, что в Якутской АССР самый большой процент людей с высшим образованием. Только перепись была давно, тогда я был намного моложе, чем сейчас.
– Well, I do not know[67]…
– Да чего там не знать? И Георгий у нас бывает каждую субботу. Он холостой-неженатый. Ты не смотри на то, что он не галантен. Одичаешь в нашей глуши. Невесты тут для него не сыскать.
– Привередливый?
– Не-е-ет! Ты не смотри на то, что у него очки с простыми стёклами. Ведь заметила, да? Заметила! Это он чудакует для солидности. Смолоду как попадёшь в большие начальники, так надо же соответствовать и невесту себе под стать искать.
– А может быть, я замужем…
– Вы? О нет! Уж в этом-то я понимаю – недаром жизнь прожил. Так я вам адресок накарябаю? Или запомните, он простой: посёлок Ч., улица Чернышевского, дом 1. На доме нашем номерка нет, отвалился, но вы и так найдёте. Это коттедж под зелёной крышей.
– Коттедж?
– Безусловно. Но если всё-таки заблудитесь, то просто спросите у любого, где живёт Архиереев, и вам укажут.
– Who? How?[68]
– Архиереев, – хором подтвердило ей несколько заинтересованных их беседой голосов.
– Неприличная фамилия и потому запоминающаяся, – проговорил где-то совсем рядом Незабудка-Георгий.
Голос его выделялся среди прочих командирской твёрдостью интонаций. Изумившись, Анна увидела в глазах старика по-детски искреннюю надежду, что зацепил он таки её словцом заграничным, буржуйским, что явится она хоть через забор подивиться на его «коттедж». Поймала Анна и льдистый взгляд Незабудки-Георгия, что плавал в смрадном, задымлённом пространстве, то исчезая, то появляясь, как улыбка Чеширского кота.
– Ехать-то ещё далеко, – устало пробормотала Анна. – Позвольте мне уснуть.
– Да что там! Позволяю!
И старик снова в который уже раз воткнул свой острый локоть в мягкий левый бок Анны, но та, смущённая новыми впечатлениями, даже не пикнула.
А автобус всё катил и катил, переваливаясь с ухаба на ухаб, как лодочка на морских волнах. Время от времени водитель прижимался к обочине, пропуская встречные КРАЗы. Тогда ветви чахлых лиственниц царапали бока автобуса. Анне снился Елисеевский гастроном, щедро политые глазурью эклеры за чистым стеклом витрины, ряды бутылок с этикеткой «Игристое вино» и дядя Цейхмистер в широкополой шляпе, говорящий с самыми утешительными интонациями.
– Ты, Анна, на всякие глупости не отвлекайся. Ступай прямо к Байбакову, и он тебе Гамлета в пять секунд отыщет. Якутия большая, но мирок там тесный. Каждый человечек наперечет. Леса, болота, вечная мерзлота. Звери в лесах не пуганные и числом не считанные, но каждый человечек на виду. Гамлет горяч. Увлёкся рыбалкой и охотой. Забыл дорогу на переговорный пункт. Но это временно. Увидит тебя – сразу вспомнит и катания на кабриолете по Ленинградскому шоссе, и Елисеевский ваш гастроном.
А потом ей явился огромный, порыжелый от старости, седомордый медведь. Нет-нет, до этого сна Анне Канкасовой было невдомёк, что на старости лет тёмно-бурый медвежий мех становится рыжим. Анна Канкасова и не думала, и знать ничего не хотела ни о каких медведях. Не было у Анны к медведям никакого интереса. Этот же медведь просто смотрел на Анну по-человечески умными глазами, словно прикидывая, на что такая может ему сгодиться. А потом просто ушел в чащу, по-видимому, решив, что такая вот Анна ни на что ему не нужна. Анне же вспомнился сот Татьяны из «Евгения Онегина». Ах, к чему это всё?
Оказавшись в Ч., Анна всё сделала в соответствии с инструкций, полученной ею в Москве от дяди Цейхмистера. Во-первых она сообщила водителю автобуса о своём желании встретиться с руководителем треста «Вилюйгэсстрой» товарищем Байбаковым. Водитель, конечно, вытаращил глаза, но до конторы треста её подбросил. Таким образом Анна убила сразу двух зайцев. Во-первых, ей не пришлось блуждать по незнакомому городку с увесистым чемоданом в руке. Во-вторых, без труда удалось отвязаться от Георгия и его странного приятеля-старика с неприличной фамилией.
Вид и воздух Ч. не вполне соответствовали её ожиданиям: ни лесной, хвойной свежести, ни грязных мостовых она не обнаружила. Ч. встретил её прямыми и чистыми улицами. Но таёжный воздух, которому полагалось быть свежим, имел ощутимый и неприятный привкус гари. Здание же конторы Велюйгэсстроя оказалось совершенно невразумительным щитовым двухэтажным бараком. Впрочем, такими были большинство зданий в Ч. Водитель помог ей выгрузить из автобуса чемодан, открыл перед ней дверь, и Анна ступила на крашенные рыжей масляной краской половицы.
– Это к товарищу Байбакову, из Москвы, – бросил водитель подвернувшейся им навстречу женщине и исчез.
– Здравствуйте, – сказала незнакомая женщина, принимая из рук Анны чемодан. – Кабинет товарища Байбакова прямо по коридору и налево. Что ж вы так? Как снег на голову. Из самой Москвы и без предупреждения.
Внешность товарища Байбакова полностью соответствовала его фамилии. Плотный и быстрый, с густой копной рыжеватых, почти без седины, волос, с цепким, как репей, взглядом и мощными подвижными челюстями, он первым делом отправил полагающегося ему по должности водителя отдыхать к семье, заверив Анну, сам отлично справится с тентованным уазиком. При первом же приветствии и вручении верительной грамоты в виде командировочного удостоверения, подписанного самим товарищем Цейхмистером, Анна отметила его мужской интерес. В самом деле, Байбаков пожаловался Анне на оторванность от проживающей в Иркутске семьи, однообразие трудовых будней и как следствие этого всего, практически полное одиночество и скуку.
– Правда, работа у меня интересная и ответственная, – добавил товарищ Байбаков, подмигивая игриво и некстати. – Вот и вы приехали. Наверное, с инспекцией? Авторский надзор за реализацией проекта? Скажу сразу: отдел рабочего проектирования у нас очень сильный. Группа товарищей из «Гидропроекта» работает на совесть. Буквально в каждую щель суют свои… Впрочем, не важно, что суют, но очень внимательные и ответственные товарищи… А вы к нам тоже в разрезе авторского надзора прибыли? – повторил он с нажимом.
Потом он говорил что-то ещё. Много говорил, сыпал техническими терминами и аббревиатурами. Анна, стараясь изображать интерес, разглядывала его рабочий кабинет с портретами двух Ильичей, вымпелами и грамотами в рамках. На отдельном столе в углу кабинета она обнаружила выполненный в масштабе макет Вилюйской ГЭС. Анна приблизилась. Рассматривать макет было действительно интересно.
– Нравится? Впечатляет? – И без того возбуждённый, товарищ Байбаков ещё более оживился. – А вот мы с вами поедем на смотровую площадку. Не смотрите на часы! Уже седьмой час, но в это время года у нас не темнеет, и со смотровой площадки вы сможете увидеть буквально всё, что есть на этом макете. Ах, что же это я! Вы же голодны. Не беда! По дороге на смотровую мы заедем в «Подснежник».
«Подснежник» оказался вполне приличным чистеньким кафе: столики под бумажными скатертями, алюминиевые приборы, посуда из толстостенного фаянса, в салфетнице всего лишь три салфетки, атмосфера наполнена тяжёлым ароматом тушеной капусты, за соседними столиками – никого. Словом, то, что надо для не ко времени проголодавшегося советского человека. Анна выбрала столик у окна. Ослепительно молодая официантка подала меню. Её бледнолицые товарки выглядывали из-за ширмочки, скрывавшей выход из обеденного зала на кухню. Их глаза блестели любопытством.
– Вы только не подумайте, что ради меня из кафе выставили всех посетителей, – проговорил товарищ Байбаков, когда официантка удалилась за ширму.
– Я не думаю. Слишком устала, – вяло отозвалась Анна.
Весь ассортимент кафе «Подснежник» умещался на двух страничках. Анна вертела меню так и эдак, но обнаружить алкогольных напитков или хотя бы пива ей не удалось. Анна поглядывала на товарища Байбакова, раздумывая, стоит ли при таком первом и официальном знакомстве спросить водки, без которой ни одна официальная встреча ответственных товарищей не обходилась. Ответственный товарищ! Это о ней-то! Ишь, как товарищ Байбаков её рассматривает! При высокой должности, с личным водителем и уазиком, а ведёт себя ровно так же, как пассажиры рейсового автобуса. Птицу-жар-птицу из Москвы узрел, в растрёпанной причёске и с бодуна. Сколько времени ей удастся выдавать себя за гоголевского ревизора и каким станет разоблачение: вот что по-настоящему любопытно, а не её московский вид и растрепавшаяся в долгой дороге причёска.
Товарищ Байбаков толковал что-то о дорожной усталости, о долге хозяина и прочих пустяках. Анна смиренно глазела на пустынную улицу за окном, пересчитывая редких прохожих. Вот пробежала стайка детишек. Прошли две женщины с хозяйственными сумками, пронёсся велосипедист, прогрохотал, вздымая клубы пыли мотоцикл «Урал» с коляской. А вот шныряет без дела какой-то очкастый фраер. Таращится по сторонам, словно дожидается кого-то. Очертания фигуры и повадка смутно знакомы, будто Анна уже видела его раньше. Странно, что делает здесь человек, которому после долгой дороги полагалось бы отдыхать. Впрочем, он успел переодеться. Ах, курточка-то на нём фирменная, но, пожалуй, не по сезону слишком тёплая.
– Wow! Да это Георгий… – вырвалось у Анны.
Товарищ Байбаков встрепенулся, глянул за окно.
– Да, это Жора. Наш ветеринарный врач. Благосостояние строителей и эксплуатационников ГЭС растёт. Помимо необходимой домашней скотины – птицы, коров, лошадей – стали появляться и декоративные домашние животные, попугайчики, породистые собаки. Всем необходима вакцинация. На ветеринарном пункте нет отбоя от посетителей. А вы в каком разрезе нашим Георгием интересуетесь?
– Как в каком? – опомнилась Анна. – Мы вместе летели в самолёте, а потом ехали на автобусе…
– И что? – товарищ Байбаков так вцепился в Анну взглядом, что ни улизнуть ни глаз отвести.
Он искал подвох. Ждал: вот сейчас Анна солжёт.
– Скажу правду. Честно. У меня и в Москве есть знакомые ветеринарные врачи.
– И что?
– А то! Ветеринарные врачи одинаково много пьют, будь то в Москве или в Якутии.
Товарищ Байбаков опустил глаза. Разгладил ладонями скатерть. Придал лицу выражение смущённой растерянности.
– Ваша правда. Есть ещё у нас отдельные упущения в воспитательной работе. Есть и явные провалы. Я не о Георгии Лотисе, нет. Я о его жене.
– Не думала, что он женат!
– А он и не женат. Жена его сбежала. Не выдержала трудностей социалистического строительства.
– Печально…
– Из рук вон! Развод супругов, разрушение ячейки общества – грубый провал в нашей воспитательной работе.
Анна сочувственно кивала, всем своим видом выражая полнейшую солидарность с воззрениями товарища Байбакова, а тот продолжал:
– С другой стороны, характер у Георгия далеко не сахар. Прямо скажу: тяжёлый у него характер. Да и как может быть иначе? Он из многодетной семьи. Тяжёлое детство. Отца не помнит. Да он совсем молодой ещё человек. Лет на семь моложе вас.
– А сколько мне лет? – внезапно для самой себя выпалила Анна.
Товарищ Байбаков хоть и смутился её вопросом, но воспитательную работу по очернению ветеринарного врача Георгия продолжил:
– Честно: после бегства жены Георгий допустил аморальное поведение…
Похоже, товарищ Байбаков любит пороть правду. Вот он порет её, а маленькие его глазки тем временем запальчиво сверкают. Да он и ревнив, пожалуй! Так цветисто перечисляет «подвиги» какого-то безвестного ветеринара, будто тот герой битвы при Ватерлоо.
Официантка подала закуски: салат из овощей и масляную, тонко нарезанную рыбу в кольцах репчатого лука. Анна вздохнула:
– Пива бы кружку…
Официантка вспыхнула. Робко глянула на товарища Байбакова.
– Пива не держим… «сухой закон» у нас, – робко произнесла она.
– Да! У нас с этим строго. Если застанут пьяным – тут же в Мирный, на самолёт и… в Россию.
– Тут же? В Россию? Такое наказание?
Анна схватила салфетку, прикрыла ею лицо, оставив на виду глаза и гладкий лоб. Официантка поймала падающую салфетницу, но при этом неловко сдёрнула со стола скатерть. Тарелки и приборы полетели на пол, обнажилась обшарпанная столешница. Из-за ширмы ей на помощь кинулись подруги. Товарищ Байбаков гудел, как высокомощный трансформатор под нагрузкой.
– Конечно, наказание! За нарушение правил Севера полагается самое строгое наказание! Но из любого правила бывают исключения. Известно ли вам что такое северное сияние?
И товарищ Байбаков подмигнул официанткам. Увлечённый собой, он не заметил, как трясутся плечи Анны, как увлажнились её глаза.
Усилиями целого коллектива официанток status quo на их столике вскоре было восстановлено. И даже более того. В дополнение к закускам явилась бутылка краснодарского игристого вина и небольшой графинчик.
– Спирт, – усмехнулась Анна.
– А вы догадались? Догадливая! – Глазки товарища Байбакова задорно блеснули.
– Помимо привлекательной внешности и прочих несомненных дарований Анна Евгеньевна Канкасова умеет визуально отличить чистый спирт от разведённого, – весело молвила Анна.
– Ого!.. Откуда такой опыт? – Окрылённый успехом, товарищ Байбаков с удовольствием ей подыгрывал.
– Моя мама была военврачом. Прошла всю войну. Успела передать опыт.
– В таком случае «северное сияние» придётся вам по вкусу.
– Не рановато ли предлагать даме чистый спирт? Разве бал Сатаны уже закончен? – проговорила Анна, впрочем, не надеясь, что её намёк будет понят, а остроумие оценено.
Потом Анна наблюдала, как товарищ Байбаков разбавляет спирт шипучкой в соотношении один к четырём. И не только это. Анна посматривала за окно, где на противоположной стороне пустой и пыльной поселковой улицы, как маяк на прибрежной скале, всё ещё торчал ветеринарный врач Георгий Лотис. С такой дистанции меру его трезвости оценить не представлялось возможным, потому что своих волшебных очков он не снимал.
Первый бокал «северного сияния» лег на грудь под благодатную закуску из строганины, после чего незамедлительно были поданы горячие блюда.
– Обратите внимание на овощи, – проговорил товарищ Байбаков. – Всё местного производства, включая огурцы и томаты. А мясо – не говядина! Это лосятина. Вы такую не пробовали.
– Напротив. Пробовала. Мой отец и товарищ Цейхмистер – завзятые охотники. Мясо лося и кабана – обычная для меня пища, а вот медвежатина…
– О! По части медвежатины наши эвенки – большие специалисты. Тот не мужчина, кто не убил медведя и не напился его крови! Среди героев-основателей Ч. есть Осип Поводырёв. Товарищ Цейхмистер не рассказывал вам о нём? Так вот…
– В таком случае я сродни эвенкам – люблю медвежатину!
Наконец-то ей удалось осадить товарища Байбакова! Руководитель «Вилюйгэсстроя» ненадолго умолк, сосредоточив своё внимание на напитках. На этот раз соотношение спирта и шипучки составило один к трём. Они опустошали свои фужеры под пристальным наблюдением ветеринарного врача, так и не покинувшего свой пост на противоположной стороне улицы. Взгляд Георгия, несколько затушеванный стёклами очков, был тем не менее так пронзителен, что товарищ Байбаков лично и с большой энергией задёрнул несвежую тюль, являвшуюся не самой лучшей частью интерьера кафе. Действительно, занавески скорее портили, чем украшали огромные оконные проёмы кафе «Подснежник», зато бдительный ветеринарный врач исчез из вида.
Ах, Анне бы сознаться, выдать ему «на гора» реальные цели своего прибытия в посёлок Ч., однако не подвластная похмелью интуиция заставила её промолчать. Товарищ же Байбаков, между тем уже отдавал должное горячим блюдам. Анна лениво ковырялась в своей тарелке, не желая портить ощущения от «северного сияния» сомнительного качества закуской.
– Где вы остановились? – между делом поинтересовался Байбаков.
– Да, собственно, нигде…
– Руководство «Вилюйгэсстроя» может оказать поддержку и в этом вопросе! – торжественно и с умножившимся энтузиазмом провозгласил хозяин положения, откладывая с сторону столовые приборы.
Его тарелка опустела, зато лицо украсилось румянцем сытости.
– Вероятно, здесь есть какая-нибудь гостиница… – осторожно проговорила Анна.
Сейчас он объявит наименование лучшей в мире гостиницы, и она, сославшись на усталость после дальней дороги, отправится туда. А завтра…
– Гостиница у нас никчёмная. Собственно, это не гостиница, а общежитие. Там у вас не будет даже отдельной ванной, – смущаясь, проговорил Байбаков.
– Как же быть? – Растерянная Анна уронила вилку.
Сейчас он пригласит к себе на квартиру? Анна лихорадочно искала повод для отказа. Ах, как бы ей сейчас пригодился бдительный ветеринар! Она даже отодвинула в сторону тюль, но Георгия на противоположной стороне улицы не оказалось.
– Бывает, к нам приезжают высокопоставленные, как вы, товарищи. В таких случаях мы их расселяем на частном секторе. Разумеется, хозяев выбираем из числа самых достойных, надёжных и передовых, каких в Ч. немало. Да-да, здесь многие сдают жильё, комнаты, весьма благоустроенные. По местным меркам, разумеется. Но отдельную квартиру вам не удастся снять. Свободного жилья у нас нет. Все ресурсы брошены на строительство ГЭС-3. Вы, скорее всего, осведомлены… Товарищ Цейхмистер проинформировал вас…
Товарищ Байбаков выжидательно уставился на Анну, надеясь, по-видимому, что именно сейчас она откроет ему цели своей командировки.
– Мне уже предложили… – рассеянно проговорила та, с досадной неотступностью думая о запропавшем куда-то ветеринарном враче.
– Кто же такой быстрый? – насторожился товарищ Байбаков.
– Некий Попов…
– Попов? Что-то не припоминаю. Он назвал адрес?
– Конечно. Улица Чернышевского, дом 1. Этот Попов – приятель Георгия, ветеринарного врача.
Недоумение прочертило на лбу товарища Байбакова три глубокие вертикальные борозды. Он глянул за занавески, желая узнать, там ли ещё Георгий. Отсутствие последнего умножило недоумение руководителя «Вилюйгэсстроя».
– Не припоминаю я никакого Попова, – пробормотал он.
– Ну как же! Старый такой и въедливый человек. Фамилия у него действительно неприличная…
– Попов – неприличная фамилия?
Казалось, изумлению товарища Байбакова нет предела.
– Ну, может, и не Попов… – Анна смутилась, припоминая. – Они, помнится, толковали о преферансе…
Товарищ Байбаков внезапно и очень громко икнул, потребовал воды, выпил два стакана, кашляя и отфыркиваясь, потом долго, колыхаясь всем телом, хохотал, ввергнув в смущение не только Анну, но и всю стайку официанток.
– Архиереев… – отсмеявшись, произнёс он. – Савва Архиереев действительно живёт вместе со своей старухой в коттедже в начале улицы Чернышевского. Вы член партии?
– Нет.
– В таком случае комсомолка. – Товарищ Байбаков снова подмигнул ей, по-видимому, совершенно забыв, как несколько минут назад соотносил её лета с возрастом Георгия.
– Нет. Выбыла по возрасту.
– Вы? Вот уж не подумал бы. В любом случае притча о неприличной фамилии имеет прямое отношение к Савве Силантьевичу Архиерееву. Человек он надёжный, заслуживающий доверия. Лучшей квартиры вам не сыскать.
Товарищеский ужин закончился без нарушения приличий. Однако после последнего бокала «северного сияния» (соотношения спирта и шипучки один к одному) товарищ Байбаков перешёл на «ты».
Затем, лучезарный в своей галантности, товарищ Байбаков поднялся с места, неловко уронив при этом стул.
– Итак, программа ближайшего часа: сначала смотровая площадка, потом улица Чернышевского, дом N, потом отдых! – объявил он.
Усаживаясь на пассажирское сиденье уазика, Анна до последнего надеялась, что товарищ Байбаков вызовет водителя, однако этого не случилось.
– Вообще-то я никогда не сажусь за руль пьяным, – проговорил товарищ Байбаков, заводя мотор. – Но надо же давать отдых трудовым людям. Мой шофёр – трудовой человек. Настоящий стахановец.
Анна кивнула, соглашаясь. Почему-то взбудораженная «северным синием» интуиция советовала ей не информировать товарища Байбакова об истинных целях своего приезда. Они летели по непривычно пустынным улицам посёлка Ч., и под колёса им не подвернулось ни одной кошки, ни одной самой разнесчастной курицы. Золотые часики на руке Анны показывали двадцать один час тридцать минут. Прозрачная голубизна белой ночи украсилась бледно-розовым закатом. Анна не раз бывала в Ленинграде, белая ночь ей не в новинку, но вид пологих склонов заросших чахлой тайгой сопок, зеркальная гладь водохранилища подпираемая подковой плотины, прозрачный, с запахом дымка воздух прогнали из её тела усталость.
Смотровая площадка – дощатый помост на обрывистом краю сопки. Вниз, пронзая заросли колючих кустов, спускается, изгибаясь, лестница. Мириады ступеней, деревянные перила. И ширь бесконечная. И бледное небо. И бесконечная зелень тайги с редкими пятнами ранней рыжины. В зарослях какая-то возня. Существо намного крупнее собаки, но меньше коровы зачем-то лезет под настил смотровой площадки, умащивается там, замирает. На миг Анне показалось, что она видит странно элегантный на фоне местного антуража кожаный пиджак ветеринарного врача Георгия. Однако, поразмыслив, она пришла к заключению, что видение это – всего лишь морок, последствие употребления «северного сияния», а под настил площадки забралась крупная кошка из местных – пациентка ветеринарного врача Георгия.
– Кыс-кыс-кыс, – растерянно произнесла Анна. – Cute pussy…
Нет, всё же она очень устала. Ей пора на улицу Чернышевского, в «коттедж» человека с неприличной фамилией, на покой. Но товарищ Байбаков так увлечён зрелищем собственного творения, что ему уж не до ритуалов гостеприимства и усталость гостьи ему нипочём.
– Вот это наша плотина! Ну как тебе? Впечатляет? – кричит он.
– Wow…
– Что-то у тебя скучный голосок, а между тем перед тобой уникальное гидротехническое сооружение. Первая ГЭС на вечной мерзлоте! Каменно-набросная плотина Вилюйской ГЭС с грунтовым экраном – классический образец плотины такого типа. Длина по гребню – шестьсот метров, ширина около девяти метров, ширина по основанию в максимальном сечении – триста тридцать три метра. В строительстве применено новшество: впервые переходная зона под экраном плотины выполнена в виде двухслойного дроблёного фильтра из щебня. Но дело не только в уникальности этого гидротехнического сооружения. Дело в самой земле. Посмотри, перед тобой Земля Олонхо со всеми её алмазами. Для того и строили эту ГЭС, чтобы отобрать у векового камня и вечной мерзлоты алмазы… Ты слушаешь меня, милая? Интересно?
– О да! Про экран из щебня – это очень интересно! By the way, про фракции щебня мне кое-что известно. Я даже помогала делать научную работу по этой части. Не только переписывала, но и вникала.
– Тогда об экране подробнее. Он не из щебня, милая. Экран выполнен из щебенисто-древесных суглинков, являющихся продуктом морозного выветривания долеритов. В данном случае наш выбор был ограничен – других, более подходящих, грунтов для экрана в районе строительства нет. Разумеется, пригодность такого грунта для возведения экрана и его гидротехнические характеристики были установлены обширными полевыми и лабораторными исследованиями. Но, кажется, я увлёкся техническими деталями. Тебе не холодно, милая? Если не устала, можно спуститься по этой лестнице к плотине. Я, старик, болтаю без умолку, не даю и слова вставить, а самому-то интересно, как там у вас, в Москве, как работает «Гидропроект». Мой интерес непраздный. Инженеры «Гидропроекта» стояли у колыбели этого вот сооружения.
– Сергей Никифорович, мне неловко…
– Отчего, милая? Высоты боишься? Высота впечатляет! Тебе, москвичке, непривычно. А знаешь, у нас на башенных кранах исключительно женщины работают. Мужики у них в подсобных. Ну, знаешь, вира майна, а краном управляет женщина и сидит она в кабине во-о-от на такой высоте! И в жару и в мороз самый лютый. Вот какие у нас женщины. Но ты тоже хорошая…
Товарищ Байбаков говорил, а Анна ёрзала. По ногам сверху вниз сбегали стайки щекотных мурашек. Кожа горела. Нет, у обыкновенной кошки не может быть такого щекотного взгляда.
– Завидная красавица-дочка у товарища Цейхмистера. – Последний возглас товарища Байбакова попал в унисон со странными ощущениями Анны.
– Говорю же вам, товарищ Цейхмистер мне не отец. Клавдий Васильевич друг моего отца. Евгений Викторович Канкасов, не слышали? – Анна старалась говорить громко, чтобы сидящая под настилом «кошка» могла разобрать каждое её слово.
– Слышал. Товарищ Канкасов – выдающийся гидростроитель. Он не из Иркутска?
– Мой папа – москвич. Коренной. В Москве родился. В Москве женился. В Москве всю жизнь безвыездно прожил.
– Какой же он в таком случае гидростроитель?
– А он и не гидростроитель… Послушайте, мне неловко. Под этой площадкой кто-то сидит. Между досками щели. I’m wearing a skirt[69]. Кто-то заглядывает мне под юбку.
– Где? Здесь?
Товарищ Байбаков несколько раз топнул по доскам настила. Потом приложил палец к губам, призывая Анну соблюдать тишину. Потом ещё раз притопнул.
– Я к тому, что зверья здесь больше, чем людей, но Ч. уже довольно большой и благоустроенный посёлок. Медведи заходят сюда редко и в основном весной, в апреле – мае, когда оголодают. Остального же зверья нам не резон бояться. Разве что волки… Однако последний раз волков видели недалеко от оставленного посёлка Амакинской экспедиции. Но это не здесь, а в двадцати километрах от устья вверх по Малой Ботуобии. Хотя, в общем-то, близко. А сейчас, в июле, ну кто там может сидеть? Хорёк, норка, соболь, белка? – Товарищ Байбаков игриво стрельнул глазами, шмыгнул носом и расхохотался.
– Животное было крупным, но меньше коровы и проворней. Возможно, действительно медведь, – поспешно возразила Анна.
– Так-таки медведь? – ответил товарищ Байбаков, превозмогая хохот. – Я бы мог ещё поверить в росомаху, но в этой части Якутии они не водятся. Кстати! Как насчёт охоты? Может быть, рыбалка? Если не ошибаюсь, в командировочном удостоверении указано, что ты к нам на пару недель забралась? Послушай, Анна! Ты грустишь. Ну не танцевать же мне при моих годах и чинах перед тобой! А как по-другому тебя развеселить – не ведаю.
– Хотите, честно скажу?
– Жду не дождусь.
– Я боюсь летать.
– Верю. Я тоже когда-то боялся, а потом…
– А потому я начала ещё в Москве, а продолжила в Новосибирске.
– Уяснил. Помогло?
– Да. Всю дорогу до Мирного проспала. Но потом ещё в автобусе было дело…
Товарищ Байбаков рассмеялся пуще прежнего.
– Помнишь, как говорил герой в фильме «Кавказская пленница»? – утирая слёзы, проговорил он. – «С этого места поподробнее». Так?
Анна и не пыталась делать вид, будто ей весело или хотя бы забавно. Её приятное, крупное открытое личико выражало откровенную скуку, в то время как товарищ Байбаков привык, по меньшей мере, к заинтересованным и внимательным взглядам.
– Да какие там подробности! Пьеска. Шекспировщина. Бытовая трагедия и не более того…
– Если дочь нашего дорогого товарища Цейхмистера прибыла в Ч. с каким-либо важным поручением…
– О боже! Говорю вам: я не Цейхмистерова дочь! Мой отец – Евгений Канкасов, и он вовсе не гидролог. Он – старший товаровед Елисеевского гастронома.
Товарищ Байбаков просел. Он молчал несколько минут, даже глазки огненные и влажные прикрыл ладонью.
– Пожалуй, твой папа – очень важный человек, со связями… – пробормотал он после продолжительной паузы.
– And?
Это «and» было слишком уж смелым. Товарищ Байбаков шумно задышал и вспомнил наконец, что на сотню километров окрест он самый крупный руководитель.
– Милая, я буквально извиваюсь и стелюсь перед тобой, потому что ты красивая женщина. Но! Мы оба при этом ещё и на работе. Неужели ты скажешь мне, что проделала шесть тысяч километров на перекладных только для того, чтобы предъявить командировочное удостоверение, подписанное Клавдием Васильевичем и нахамить?
– Чего вы хотите? Ах, misfortune…
– Я хочу знать программу твоей командировки. Что это: проверка в рамках авторского надзора, стажировка или что-то ещё? А что до товароведов, пусть даже и старших, то я весь наш районный ОРС вот где держу!..
Воздетый кулак товарища Байбакова произвёл на Анну слабое впечатление.
– Что-то ещё… – ответила она, рассеянно прислушиваясь.
Под смотровой площадкой что-то завозилось и тут же по склону ниже затрещали кусты так, словно от смотровой площадки вниз к плотине покатился крупный валун. Анна вскинулась, скука мгновенно исчезла с её лица. Перегнувшись через ограждение, она принялась всматриваться в чахлые заросли ниже по склону.
– Вот опять! Я же говорила! – Оживление смыло с лица Анны скуку. – Медведь! Медведь! Говорю же вам, это медведь!
– Медведей ей подавай, – буркнул товарищ Байбаков. – Медведи тоже будут. Кто-то мне говорил, что близ оставленного поселка Амакинской экспедиции бродила медведица с двумя подростками. Ради твоего развлечения придётся снова взяться за ружьё…
Но Анна не слушала его – всё смотрела вниз, туда, где продолжали трещать и колыхаться кусты чапыжника. Перед ней простиралась бескрайняя сумрачная гряда пологих, поросших чахлым лесом холмов вокруг зеркальной глади водохранилища. Опоры высоковольтной линии, лента извилистой, теряющейся меж холмов дороги и сама плотина несколько скрашивали пустоту и дикость этих мест.
– Ах, где ж его искать… – вздохнув, пробормотала Анна.
Тем временем товарищ Байбаков разошёлся, как на партсобрании. Однако рассеянное внимание Анны ловило лишь обрывки фраз.
– Надо у Жорки спросить… он лучше меня ориентируется. Он из местных, на Амакинском посёлке рождённый. А про этого медведя забудь. Не медведь это, а какой-то местный оболтус. Испугался меня и дёрнул. Не стоит его искать. Тут таких полным-полно. Другое дело – ваша Москва! А Ленинград!..
И товарищ Байбаков принялся пространно излагать некоторые подробности своих командировок в обе столицы советской Родины. Анна или слушала вполуха, или не слушала вовсе. Её внимание было поглощено безлюдными лесистыми холмами. Она словно пыталась разглядеть меж стволов нечто потерянное, утраченное, но всё ещё желанное.
– Мне казалось, что в таком безлюдье найти человека проще простого, – рассеянно пробормотала она.
В ответ товарищ Байбаков возобновил скучный разговор о целях её командировки, об авторском надзоре и ещё о какой-то проектно-строительной дребедени. При этом он бегал вокруг Анны, топоча, как тяжеловоз, и засматривая ей в лицо. Губы Анны сложились в капризную гримасу.
– Что вы можете понять из моих целей! – вздохнула она. – I am Ophelia[70].
– Как? – Товарищ Байбаков замер.
Анна обернулась, глянула на него прямо, памятуя о том, какое впечатление на мужчин производит вот такой вот прямой взгляд её зеленющих глаз.
– Офелия, – повторила она. – Я ищу своего Гамлета.
– Это из романа?
Товарищ Байбаков ухмыльнулся. Дурак-дураком. Анна скрыла раздражение, стараясь казаться невозмутимой.
– Скорее из пьесы. Но Гамлет Тер-Оганян вполне реальный человек. И он пропал. Understand[71]?
– Как не понять. В наших местах люди часто пропадают. Иногда бесследно. Вокруг болота, мерзлота, климат ужасный.
Анна всхлипнула. Товарищ Байбаков насторожился.
– Что с вами? – спросил он.
И тут-то Анна, поправ голос собственной интуиции – вот что делает с человеком усталость! – выложила всё. Сбивчивый и подробный её рассказ пестрел обилием персонажей и подробностями весёлой московской жизни. Товарищ Байбаков несколько раз останавливал её, расспрашивая о незначительных, казалось бы, подробностях. И Анна поясняла, не замечая, как приторная, почтительно-настороженная искусственная мина на лице её собеседника сменилась выражением весёлого изумления.
– Постой! – сказал он наконец, поднимая ладони в предостерегающем жесте. – Я сформулирую коротенькое резюме. Итак: ваш жених…
– Возлюбленный!..
– Пусть так, хотя мне не совсем понятно… имя его Гамлет Тер-Оганян, так?
– Конечно!..
– Отправился в наши края искать могилу своего отца.
– Верно!
– Он купил билет на самолёт и долетел до Мирного, откуда позвонил вам…
– No!!! Не мне. Своей матери, Гертруде Оганесовне Тер-Оганян… вернее, Цейхмистер! Тётя Гера замужем за вашим Цейхмистером.
– Пусть так! Товарищ Цейхмистер дал ему командировочное удостоверение…
– Не так! Дядя Клава назвал Гамлету фамилию своего старого товарища!
– Но я никакого Гамлета Тер-Оганяна никогда не видел.
– Разумеется. Ведь фамилию он назвал не вашу! Это какой-то старый товарищ дяди Клавы, который вместе с ним основал посёлок Ч.!
– Постой! Основатель поселка Ч. стоит сейчас перед тобой!
– Возможно. Но ведь были и другие основатели.
– Имя? Фамилия? Адрес? Кого он назвал?
– Откуда мне знать? Мы обсуждали это с Гамлетом на стадионе «Динамо» во время футбольного матча. Я не придала значения. Да и коньяк… Не запомнила. А на следующий день он улетел. Откуда мне было знать, что он вот так вот исчезнет? There is no war now.
– Не война, это верно… – эхом отозвался товарищ Байбаков.
Лицо его посерьёзнело. Он уставился на плотину ГЭС, будто совершенно потерял интерес к Анне.
– Понимаете, он пропал. Последний раз выходил на связь отсюда, из Ч. Он сказал своей матери Гертруде, что нашёл какую-то женщину. Имя у неё странное, archaic. Ещё он сказал, что скоро увидит могилу отца. Понимаете, дядя Клава… товарищ Цейхмистер, не отец Гамлета, а отчим. А отец Гамлета погиб где-то в этих местах… Или других местах, но на Севере… Ah, I’m confused… Гамлет пару месяцев не выходит на связь. Мне надо найти ту женщину, а через неё и Гамлета…
– И могилу его отца, – эхом отозвался очнувшийся от своих раздумий товарищ Байбаков.
– Да бог с ней, с могилой!
– В наших местах много безвестных могил, а вот людей не много. Клавдий Васильевич назвал тебе имя той женщины? Оно ведь где-то у тебя записано? Возможно, записная книжка в сумочке, а сумочка в машине.
– Ах нет! Не записано. Дядя Клава ничего мне не говорит. После того как тётя Гера заболела, он стал какой-то странный.
Анна потупилась. Внезапный порыв ветра окончательно растрепал её высокую причёску. Толстые пряди упали на лицо, и она пряталась за ними, как прячется за портьерой нашаливший и понимающий свою вину ребёнок.
– Командировочное удостоверение подписал, но имени не назвал? – набычился товарищ Байбаков.
Анна молчала.
– Сегодня четверг. Завтра пятница, а в понедельник надо бы послать телефонограмму в институт «Гидропроект» с запросом: работает ли в названном институте Анна Евгеньевна Канкасова.
Товарищ Байбаков ожидал покаяния, уговоров и мольбы, в ходе которых виноватая женщина обронит пару-тройку неосторожных, но искренних фраз. Но такого потока, половодья, цунами слёз товарищу Байбакову, опытнейшему таёжнику и гидростроителю, не доводилось видеть никогда. Головка Анны запрокинулась, рот приоткрылся, явив небу над Ч. белейший жемчуг зубов. Увлажнённая кожа щёк блестела. Пышные пряди, намокнув, сложились на лице в живописные узоры, напоминающие причудливую татуировку. Дыхание Анны пресекалось, грудь трепетала. Видимо, по этой причине и с целью облегчения дыхания она расстегнула верхние пуговицы яркой кримпленовой кофточки. Ах, как дрожали при этом её пальцы с поразительными продолговатыми и блестящими розовыми ногтями! В розоватой ложбинке между грудями товарищ Байбаков заметил крошечный золотой крестик. Какая пошлость!
Он попытался скрыть растерянность за строгими словами: «Товарищ Канкасова! Остановитесь! Так рыдать – это не наш метод». Или: «Товарищ Канкасова! Наши люди встречают любые испытания с сухими глазами, а вы ревёте, как грудной младенец».
– Не надо слать запросов дяде Клаве, – сквозь рыдания проговорила Анна.
– Почему это?
– Ах, не спрашивайте меня!
Она схватилась за горло, шагнула к товарищу Байбакову. Ещё миг – и он заключит впечатлительную москвичку в свои крепкие отеческие объятия. Впрочем, Анна внезапно отстранилась, выставив вперёд правую руку. Левой она прикрывала заплаканные глаза. Товарищ Байбаков, ловко перехватив её влажную ладонь, сжал её своею. Попытка Анны вызволить руку оказалась слишком вялой.
– Я вижу программу твоей командировки так, – проговорил воодушевлённый её податливостью руководитель «Вилюйгэсстроя». – Завтрашний день тебе лучше отдохнуть. А в субботу… Словом, есть здесь одна речка. Там неплохая рыбалка. Ты рыбу удить любишь?
– Река? Лодка? Палатка? Нет! К тому же мне надо найти ту женщину…
– Вертолёт, хороший домик на заимке, баня.
– Вы настаиваете?
– Советую! Раз уж судьба занесла в наши места… Кстати! На заимке живёт семья Осипа Поводырёва. Там у них целое хозяйство: огород, корова, олени. Олени приучены к седлу, так что возможна верховая прогулка по охотничьим тропам. Захочешь рыбу удить, там и рыбалка отличная. А уж авторский надзор – это начиная с понедельника. Как тебе такой план командировки?
Анна смотрела на него сквозь начавшие подсыхать пряди. Она не предпринимала попыток привести причёску в порядок, стояла перед ним, растрёпанная, в распахнувшейся кофточке, так стоят люди пасхальную всенощную – распахнутые объятия, распахнутая душа.
– I’m very tired[72], – внезапно произнесла она.
– И?..
– Улица Чернышевского, дом N. Коттедж товарища Попова.
– Архиереева.
– Да какая разница!
Дорогой товарищ Байбаков раздумчиво молчал, посматривая на растрёпанную и сонную Анну в зеркальце заднего вида. За окнами автомобиля проплывал однообразный сумеречный пейзаж – двухэтажные длинные бараки с одинаковыми прямоугольными окнами, крылечки под нависающими козырьками, кое-где заборы из необрезной доски. Ни тебе палисадников, ни уютных двориков, ни клумб с фонтанами. Зато помойки огромные, неопрятные. Дорога разбитая, ухабистая. Наконец, они оказались в районе одноэтажной застройки. За оградами дворовые постройки с огородами и банями. Здесь заборы сплошняком, высокие серые. Уазик остановился у каких-то незнакомых ворот. Фонарь осветил синюю табличку. Анна прочла: «улица Чернышевского, дом N». Приехали.
Они подошли к высокому, доска к доске, забору, за которым возвышалась кровля дома. Калитку им открыла опрятная старуха, вооруженная подозрительностью и большим электрическим фонарём. Анну смутили суровое выражение её красивого, обрамлённого светлым платочком лица и умный, пронзительный, оценивающий взгляд. Товарищ Байбаков обменялся с ней несколькими бессодержательными фразами относительно чистоты предоставляемых апартаментов и качества постельного белья. При этом руководитель «Вилюйгэсстроя» поминутно именовал старуху «мамочкой». Старуха же, поминутно возражая товарищу Байбакову, тем не менее именовала его не иначе как «Серёженька». Бледные сумерки северной ночи позволили Анне оценила обстановку. «Коттедж Архиереева» представлял из себя довольно нелепое щитовое строение со множеством окон под шиферной замшелой крышей. Над покатым крыльцом светилось окошко мезонина. Некрашенные доски обшивки потемнели неравномерно, отчего строение приобрело причудливую пёстро-серую окраску.
– Вот, полюбуйся. Это один из первых домов в Ч. Постройки 1959 года. – Товарищ Байбаков жестом скорее экскурсовода, чем крепкого хозяйственника, сориентировал внимание Анны на объект северного зодчества. – Когда-то именно здесь квартировало всё местное начальство. Скажу вам больше, я и сам тут жил, но несколько позже, в 1961 году. В одной из комнат во-о-он то окно. Комната хорошая – восемь квадратных метров. По тем временам шикарное помещение.
– Одиннадцать, – возразила старуха. – А самым первым домом была лаборатория. Именно в ней сразу после завершения постройки собралось общее собрание геологов и строителей. Председательствовал технорук Цейхмистер. Помнишь такого, Серёженька? На том заседание и было принято решение назвать посёлок гидростроителей и энергетиков именем демократа Ч.
– С тех пор минуло всего двенадцать лет, а на Вилюе уже поднялась плотина, а в Ч. понастроено много домов: кафе, клуб, кварталы благоустроенного жилья. Но мы храним наши традиции, верно, мамочка?
– Верно. – Неулыбчивое лицо старухи озарилось улыбкой.
– Клуб? – рассеянно переспросила Анна. – Там показывают кино и устраивают вечеринки с танцами? А телефонный узел?
– Телефонный узел рядом с клубом, – ответила снова посерьёзневшея старуха. – А зачем вам переговорный пункт? Эх, молодёжь! Только приехала и тут же куда-то звонить. Наслаждайтесь разлукой, пока есть такая возможность!
– Клара Филипповна работала в культпросветотделе «Дальстроя», – пояснил, усмехаясь, товарищ Байбаков. – Ей многое известно про разлуки!
– «Дальстрой»? Что это? Ах, кажется, Гамлет что-то говорил об этом. Но «Дальстрой» – это не здесь…
– Похоже, у москвички нелады с географией, – сказала «мамочка».
– Странный дом, – заметила Анна. – Будто и не советский вовсе. Словно этот дом из рассказов Артура Конан-Дойла и мы не в Якутии, а где-нибудь в Йоркшире. И воздух такой же чистый, и пахнет вереском.
– Я не знаю, как пахнет вереск и не знакома ни с каким Артуром. А у нас на дворе пахнет выгребной ямой. Сколько раз говорила старику: разберись. А он день и ночь сидит в своём киоске, как приклеенный. Пенсии ему мало. Платы от постояльцев мало. Всю дорогу, всю жизнь денег ему мало… Ты паспорт показывать будешь или думаешь, что при товарище Байбакове паспорта можно не показывать? На это я тебе отвечу: как раз-таки при товарище Байбакове паспорт и надо показывать, потому что товарищ Байбаков – начальство. А что начальство подумает о моём старике, хозяине этого дома, если я при поселении паспорт не спрошу?
Так ворчала старуха, отгоняя от Анны слетевших на свет фонаря зудливых и жалящих насекомых. Анна достала из сумочки и протянула старухе паспорт.
– Ну-ка, Серёженька, подержи фонарь, а я пока выясню что к чему.
Старуха принялась листать её паспорт, особое внимание уделив страницам с пропиской и семейным положением. Товарищ Байбаков внимательно следил за каждым движением её бледных пальцев.
– Всё в порядке, Серёженька? – спросила наконец старуха.
Во взгляде её и улыбке мелькнуло ехидство, она отступила в сторону, освобождая дорогу к крыльцу Анне и товарищу Байбакову, тащившему её чемодан.
По дороге к крыльцу «мамочка» просветила её и относительно танцев в клубе, и относительно иных «интеллигентных» развлечений, заключавшихся в шахматной или карточной игре.
– В шахматы играет мой старик. Это по субботам, когда в гости к нам приходит ветеринарный врач. Ну а если приезжает Осип Поводырёв, мы расписываем пульку. Так и садимся втроём, хоть для преферанса лучше четыре игрока. Так что ты, милая, нам очень кстати.
– Я? Но я не умею играть в преферанс!
– Научим!
Дверь в отведённую ей комнату располагалось за лестницей, ведущей в комнату мезонина. Тесная, но чистая, с окошком в половину стены и кроватью под боком у белёной печки, комната чрезвычайно понравилась ей. Не обращая внимания на топтавшегося в дверях Байбакова, Анна упала на покрывало. Разбуженные ею кроватные пружины мелодично запели. Анна глубоко и с облегчением вздохнула. Запахи печного дымка и свежего печева не могли перебить аромата чистых наволочек, пахнущих зимней свежестью. За окном, выходящим, по-видимому, на задний двор, сквозь частую листву каких-то деревьев розовело небо. Северной ночью бывает так, что и не разобрать, когда закат, а когда уже рассвет. Глаза Анны закрывались, предполагая именно закат, а товарищ Байбаков всё не уходил. Анна слышала его дыхание, но не слышала шагов и возни. Наверное, её новый нечаянный поклонник всё ещё топчется в дверях комнатёнки, не решаясь зайти внутрь. Наверное, любуется ею, раскинувшейся на кровати. Наверное, тоже наслаждается ароматами пирогов с лёгким привкусом печного дымка – ароматами душевного покоя и семейного надёжного благополучия. Странное дело! В этих местах в разгар лета топят печи! Как уютно нежиться на скрипучей кровати под боком остывающей печки. Впрочем, полки вешать в эдаком месте, пожалуй, будет слишком шумно, неудобно и даже как-то неприлично. Анна улыбнулась собственным мыслям. Не беда, если завтра её обман раскроется. А он непременно раскроется, ведь товарищ Байбаков не так прост, как хочет казаться. Впрочем, он уже flirt, а это так приятно!
Снова скрип половиц. Музыка! Нет, не Гайдн. Радостный Моцарт аккомпанирует гудящему начальственному басу Байбакова и звонкому контральто хозяйки.
– Вы уж к ней повнимательней…
– Начальство из Москвы? Что-то не похоже. Слишком ветреная на вид.
– Я пока не понимаю причины… Проверка?
– Да разве она не сказала?
– Да уж много она наговорила всякого…
Товарищ Байбаков понизил голос до заговорщицкого шепота, и Анна могла слышать лишь обрывки фраз: «…выяснить истинную причину…», «…отсутствующая причина…», «… первопричина» и тому подобная скучная дребедень.
Анне следовало бы подняться, снять наконец туфли, распаковать чемодан, достать шёлковую, на удивление хозяевам, яркую пижаму и домашние туфли с помпонами из песцового меха. А потом… А потом не так уж важно, найдёт она Гамлета или нет. Ведь ей так нравится и её новая комната, и весь дом – а она уж успела мельком увидеть и кухню, и хозяйскую спальню с её не лишенной своеобразного изящества обстановкой. Между тем в доме есть ещё как минимум две комнаты, одна из которых в мезонине. Даже если найти Гамлета не удастся, её поездка в не столь отдалённые края уже ненапрасна, ведь она уж навидалась новых мест – а сколько ей ещё предстоит повидать! – уж надышалась уютными запахами чужого дома, весь строй, вся обстановка которого так диссонируют с её собственной жизнью.
Сквозь сон она слышала отдалённые голоса и скрип старых половиц. Как мило! В этом доме старые, скрипучие половицы! Какой-то новый персонаж, не старуха-хозяйка и не товарищ Байбаков, попирает их своими тяжёлыми шагами.
– Кто такая эта Анна Канкасова? – проговорила «мамочка». – Серёжа не знает, хоть у неё и паспорт, и командировочное удостоверение при себе.
– Это не Анна, это новая Офелия! – ответил гудящий бас товарища Байбакова.
– Офелия? Датская аристократка? Что за ерунда! Она русская до мозга костей. И на кой, спрашивается, ей сдался какой-то запропавший армянчик – это другой вопрос. Я-то был уверен, что он точно никому не нужен. Ну, побыл он тут и поехал дальше могилу отца искать, на всех своих родных обиженный.
Дальнейшего «бу-бу-бу» и «ба-ба-ба» Анна не разобрала. Убаюканная безмятежностью чужого ей дома, она крепко уснула.
На следующий день, пыльным и сухим утром начала августа на одной из центральных улиц посёлка энергетиков имени демократа Ч. у газетного киоска встретились два приятеля. Одному из них эта встреча показалась не вполне обычной. Действительно, пятница, середина дня, но время обеденного перерыва уже минуло. Советский труженик в это время обязан предаваться именно труду, а не фланировать, разряженный в пух и прах, в виду газетного киоска с неясными, но явно тунеядскими намерениями.
– Что делает в газетном киоске человек с неприличной фамилией? – привычно спросил Георгий.
– Человек с нормальной русской фамилией занимается своим делом – культурно-просветительской работой. А чем занимается его друг – ветеринарный врач?
– Ну.
– Это не ответ. Ветеринарный врач, как обычно, не в духе, хоть и нетрезв?
Старик Архиереев высунулся из оконца газетного киоска по плечи якобы для того, чтобы лучше рассмотреть и даже обнюхать Георгия. На самом же деле он не на приятеля своего смотрел, а оглядывал площадку перед зданием поселкового совета.
Георгий вздохнул. Отвернулся, закуривая.
– Я смотрю, ты слоняешься без дела туда-сюда, – продолжал Архиереев. – Несколько раз проходил мимо киоска. Нынче пятница, и в это время должен быть на работе. Так?
– Ну, – нехотя ответил Георгий.
– Тогда почему не на работе? Прогул? Тунеядство?
Георгий вздохнул.
– Что-то, кажется, запашок от тебя.
– Кажется – крестись.
– Грубо! Разве тебя в твоём ветеринарном институте не учили уважать старших и вежливо им – нам, старшим! – отвечать?
– Ну…
– Что-то кажется мне, от тебя «Пигнвином» разит. Если пьяным на улице поймают, отправят в Мирный, посадят на самолёт – и прощай, северные надбавки.
– Я не пью! – взорвался Георгий. – А злой я, потому что ненавижу твои часы. И ты знаешь, почему я их ненавижу.
– То-то я и вижу. Скажешь, что случилось?
– Это ты мне скажешь. Ты – умный. Газеты читаешь.
– Читаю. И тебе советую. Но читать надо уметь и между строк.
– Начитался уже. Хватит.
– Что случилось-то скажешь?
– Анна случилась.
– Неужели? Так быстро? Вот уж не думал, что столичная фифа так быстро и запросто даст.
Шея Георгия побагровела, подбородок окаменел. Он снова по-коровьи глубоко и шумно вздохнул.
– Неужели пошла к тебе на квартиру? Ты её «Пингвином» угощал? – не унимался Архиереев.
Из последних сил сдержав кипящее в кулаках раздражение, Георгий произнёс:
– Вредный ты старик. Ехидный. Знаешь же, что не ходила. Я вчера следил за ней.
– И?
– Байбаков её увёз.
– Надо говорить уважительно: товарищ Байбаков.
– Товарищ Байбаков увёз её на своём автомобиле. Ты не знаешь, куда?
Георгий снял очки, уставил на старика льдинки-глаза. Взгляд у Георгия серьёзный, осязаемый, словно чья-то безжалостная рука прикасается ледышками к самым нежным и чувствительным местам на теле человека. И от этих прикосновений по всему телу бегают неприятные мурашки.
– Умен ты, Георгий, не по годам, – проговорил старик, утягиваясь обратно в свой киоск. – У меня девушка ночевала, да не про твою она честь.
– Про мою честь тут всё, – возразил Георгий, отстреливая короткий бычок. – Что захочу, то и про мою честь.
Сказав так, он достал из кармана модного своего пиджака флакон с надписью «Пингвин» по сине-голубому фону и поставил его поверх разложенных на прилавке газет.
– Одного пузырька мало, – послышалось из полумрака киоска. – Ты же знаешь, я такую микстуру в чистом виде не употребляю. Мне надо перегнать, чтобы напиток получился достойного качества. А для перегонного куба объём нужен. Где это видано, чтоб первожитель посёлка Ч., открыватель алмазов и разведчик створов Савва Архиереев на старости своих трудовых лет лакал лосьон для бритья? Савва Архиереев не какой-нибудь там ветеринарный врач.
– Хватит. Клавка больше пяти флаконов в руки не отпускает.
– А ты ходи к ней каждый день. Заодно и отвлекёшься от московской зазнобы.
– Не хочу отвлекаться. Мне не надо.
– А по мне так надо. Видишь ли, жена изучила её паспорт. А там много чего занятного указано…
– Ну.
– Ты не перебивай, а слушай. Анна Евгеньевна Канкасова рождена в городе Москве.
– Ну! Это я и так знаю. Она мне сама сказала.
– Сказала-рассказала. Может, она и не так часто врёт, как ты, да только рассказала она не всё.
– Да что такое ещё можно узнать из паспорта? Национальность? Прописку?
– Национальность у неё русская, прописка – московская. Также в паспорте я обнаружил штампы отдела ЗАГС о заключении брака. Да не один.
Архиереев выждал пару минут, рассчитывая хоть на какую-нибудь реакцию, но Георгий уже надёжно прикрыл глаза стёклами своих замечательных очков. Теперь о его мыслях не дознаться. Только сжатые в кулаки ладони зачем-то прячет в карманах куртки. Но это уж у него такой обычай: любые житейские испытания принимать в позиции боксёра полулёгкого веса. А может быть, оно и правильно? Может быть, так и надо? Только жалко старику Архиерееву Жорку Лотиса. За неимением родных детей и племянников старик Архиереев расположен к Жорке Лотису если не как к сыну, то как к любимейшему племяннику, а потому долго шутить с Жоркой не станет.
– Я-то чего, – продолжал Архиереев. – А вот товарищ Байбаков так поразился обилию штампов в паспорте нашей фифы… так поразился!..
– Не называй её фифой!
– Хорошо!
– Что за штампы?
– Так всего поровну…
– Не тяни! Ну?!!
– Два штампа о браке и, соответственно, один о разводе. И это ещё не всё…
– Что же может быть ещё? Трое детей?
– Которых ты тут же усыновишь?..
Старик Архиереев рассмеялся. Лицо Георгия тут же придвинулось, заполнило собой весь проём оконца. Аромат «Пингвина» окреп.
– Ах, не дыши на меня, драконище!
Старик принялся обмахиваться свежим номером газеты «Труд», изображая приступ дурноты.
– Говори! Ну!
Георгий положил свои кулаки поверх стопок свежайших газет.
– Да полно тебе! Никаких записей не о каких детях там, конечно же, нет. Это и без изучения паспорта понятно. Зато там, как полагается, проставлена дата рождения… Ах, что-то мне душно. Убрал бы ты своё лицо, Георгий. Ей-богу, дышать стало нечем.
Георгий отшатнулся.
– На даты мне плевать.
И он действительно сплюнул себе под ноги.
– Двадцать второе сентября одна тысяча девятьсот сорокового года.
– Ну?
– Разведённая и перестарок.
– Если дважды замужем была, то уж точно не перестарок.
– Тебе не ровня по многим позициям.
– Что я, по-твоему…
Кулаки Георгия снова сжались.
– Да погоди ты! Горяч, как магма!
– Не стану годить! По-моему будет! Я – тойон.
– Бог, проживающий на восьмом ярусе светлого неба с тобой! Пусть тойон. Только угомонись!
И старик Архиереев замахал на Георгия сложенным трубочкой свежим номером газеты «Труд». Георгий отступил.
– Кстати, товарищ Байбаков паспорт и командировочное удостоверение её вместе с женой изучал при поселении ко мне на квартиру. Изучал по её же собственному настоянию. В результате изучения товарищ Байбаков сдулся.
– Ну?
Сдёрнув с носа очки, Георгий снова вонзился взглядом в Архиереева.
– Вот те и ну. Ухажёрский пыл его ослаб, а вернее, вовсе исчез.
– Исчез? – льдистые глаза Георгия немного потеплели.
Теперь завздыхал Архиереев. Ну, как же тяжел Георгий. Простой ветеринарный врач, а норов, как у Наполеона Бонапарта. Намекнув на минутное охлаждение товарища Бондарева, старик рассчитывает подсыпать ледку на разогревающуюся ревность приятеля и, выходит, переборщил. Теперь Георгий с удвоенным рвением станет добиваться внимания столичной дамочки. К чему это приведёт, одному лишь Баянаю известно. Надо как-то выправлять ситуацию.
– Вот не думаю, что товарищ Байбаков окончательно отступится. Он – отличный производственник и по производственным показателям идёт от победы к победе, – проговорил старик Архиереев.
– А я?
– Ну а тебе следовало бы выяснить, с какой целью эдакая дамочка в наш Ч. явилась.
– Это пусть Байбаков выясняет…
– Товарищ Байбаков.
– Вот заладил: «Байбаков-Байбаков». Не с ним ли ты на камнях у Вилюя жил, как при коммунизме?
– Я при коммунизме не жил и не доживу. А в палатках мы куковали в 1956 году с товарищем Цейхмистером…
Старик заметил, как его приятель при последней фразе подпрыгнул. Разве пренебрежение к мечтам о коммунизме ему не понравилось? Ещё бы! Георгию Лотису всего-навсего двадцать шестой год минул. Мальчишка, а не отбыв положенного по возрасту срока в комсомольской организации, уже стал кандидатом в члены КПСС, уже пытается карабкаться по карьерной лестнице куда-то вверх. В таком случае ему тем более не следует, именуя руководителя треста «Вилюйгэсстрой», пропускать слово «товарищ». И тем более не стоит заступать товарищу Байбакову дорогу, если тот стремится поближе познакомиться с заезжей бабёнкой. Вот он, Георгий, горе-Гоша, стоит посреди улицы, на глазах у редких прохожих которую уж по счёту сигаретку цедит, «Пингвином» вызывающе пахнет, вместо того чтобы спортивные достижения показывать. С женой развёлся, неприкаянный. Того и гляди по партийной линии выговор за аморалку подцепит. Или хуже того…
Старик Архиереев ещё раз горестно вздохнул.
– В командировку она приехала, – проговорил Георгий. – Показывала мне командировочное удостоверение, а там …
Сам себя прервав на полуслове, Георгий замялся и умолк, а старик Архиереев отвлёкся на проезжавшего мимо мотоциклиста и не расспросил приятеля о том, что же было такого необычного в обыкновенном документе.
Газетный киоск и одинокая фигура возле него потонули в клубах уличной пыли. Лихой наездник легко опознаваем по алому шлему и номерному знаку транспортного средства. Это персональный водитель и порученец руководителя треста «Вилюйгэсстрой» по фамилии Лёвка Витюк. Правой рукой Лёвка правит транспортным средством, а в левой руке у него огромный букет чайного цвета едва распустившихся роз. А в коляске его мотоцикла необычайных размеров коробка, перевязанная синим бантом из поделочной бумаги.
– Ишь ты! – присвистнул старик Архиереев. – Товарищ Байбаков не только все кусты в оранжерее ободрал, но и детишек без поделочной бумаги оставил. А что уж там в коробе – боюсь и вообразить…
– И мчится Витюк к твоему дому, старик. А ты говорил «сдулся». Такие, как товарищ Байбаков, не сдуваются. У товарища Байбакова отличные производственные показатели. От победы к победе…
И Георгий с досадой сплюнул в едва успевшую осесть пыль.
– Не тужи. Лучше купи газету и почитай о высоких производственных показателях…
– Не хочу. Не надо мне…
Поворотившись к киоску спиной, Георгий, казалось обиделся и на старика, и на его киоск, и на содержание всей советской периодики в совокупности. Обиделся, но почему-то не уходил, продолжая топтаться на пыльной обочине.
– Клара Филипповна уж доложилась… – ласково проговорил старик и умолк.
Текли минуты. К киоску подходили редкие покупатели, меняли медь на газеты, перебрасывались короткими фразами с Архиереевым, искоса посматривая на Георгия, и торопились по делам. Пятница же! Рабочее время. Георгий же продолжал топтаться у киоска тунеядец тунеядцем.
– Я уже ушел на работу, – продолжал Архиереев, проводив очередного покупателя. – Когда Клара Филипповна послала мне вслед соседского мальчишку.
Георгий обернулся, уставился на старика, чадя сигареткой. Ах, этот модник. И курточка-то у него заграничного пошива, и ботинки свои непростые он пачкает в уличной пыли, и сигаретка. Нет, Георгий нипочём не станет курить какую-нибудь там «Приму». Сигареты у него непременно с фильтром и заграничные, в красно-белой упаковке с надписью латинскими буквами. Слово заковыристое, так запросто и не прочтёшь. Старик молчал, разглядывая приятеля так, словно видел впервые. У Георгия характер властный, обидчивый, но старик знал: мальчишка скоро сдастся. Любопытство сильнее любой обиды. Так и вышло. Всем своим видом показывая равнодушие, Георгий спросил:
– Что сказал мальчишка?
– Да ничего особенного. Всё как обычно. Припомни сам, какой нынче день.
– Какой? Не томи, старик!
Бросив в пыль очередную недокуренную сигаретку, Георгий просунул в оконце киоска голову. Памятуя о том, что мальчишка и подраться не дурак, Архиереев отстранился.
– Да не таращи ты на меня свои глазищи. Апрельский снег у тебя, не глаза.
– Говори. Быстро. Коротко.
– Да что там говорить-то! Осип приехал. Вот и весь сказ.
Георгий шумно выдохнул, пряча за напускным равнодушием радость.
– Наконец-то! – вырвалось у него.
– Да что за конец-то? Нынче первая пятница месяца. Эвенк явился, ровно поезд, по расписанию. Только с несчастливыми вестями. Беда у него.
– Шутки у тебя! Я на поездах не ездил. Ничего про их расписания не знаю. Говори теперь, что за беда.
– А по твою ветеринарную душу беда. Конь у Осипа захворал. Вот он и я явился верхом на олене. Это, я скажу тебе, представление! Вся мелюзга с улицы Чернышевского сбежалась. Чудное дело: живём в Якутии, а эвенка верхом на олене не видывали.
– Конь заболел? Что с ним? – В глазах Георгия мелькнула тревога.
– Этого не знаю – Клара Филипповна не передала.
– Надеюсь, пулька будет?
– Надеешься? Надежда – это Сатана. Гони её прочь.
– Опять ты, старик, со своими хитрыми бреднями! – вспыхнул Георгий. – Не забывай: я без малого член партии на Сатану твоего плюю.
В ответ старик лишь кряхтел да тряс головой, притворяясь совсем одряхлевшим и тупым.
– Значит, в пять часов?
– Какое там в пять! В пять я киоск закрою. А дойти? А умыться? А рубаху переодеть? Ты же знаешь, Клара не любит, когда мы за преферанс в будничной одежде садимся, а я в свои шестьдесят два года уже не такой шустрый, как ты… Конечно, там твоя зазноба и тебе хочется прийти пораньше…
– Оставь это! Я всё понял. Как обычно, в восемнадцать тридцать буду с хорошей закуской.
Сказав так, Георгий исчез в клубах пыли, поднятой так некстати проезжавшим вилюйгэсстроевским грузовиком.
Конечно, старик Архиереев тоже ждет не дождётся пяти часов, когда с полным на то правом сможет запереть окошко своего киоска и пешком, нескорым прогулочным шагом честно отработавшего своё гражданина, отправиться на окраину Ч. Там, в доме NN, нынче вечером состоится сеанс игры. Но не шахматной, а именно карточной.
«Культурно проводить досуг» – так это у них называется. Жена старика Архиереева, Клара Филипповна, в шахматной игре не смыслит ни бельмеса, не считает это занятие забавным и отдаёт предпочтение рукоделию, в то время как старик с Георгием каждую пятницу устраивают небольшой шахматный турнир. Из комода извлекаются шахматная доска и специальные шахматные часы. Играют в быстрые шахматы. Счёт ведут, как на футбольном турнире: выигрыш – два очка, ничья – по одному очку, при проигрыше очки не начисляются. Но если в Ч. являлся давнишний приятель старика, эвенк Осип Поводырёв, то шахматы остаются в стороне. В таком случае и Клара Филипповна убирает в дальний ящик своё рукоделие. Стол в крошечной зале Архиереевых накрывается зелёной, с пышной бахромой старинной скатертью. На стол выставляется лампа с зелёным же абажуром, литровый графин мутного стекла с запрещённой в Ч., высокоградусной жидкостью и колода игральных карт. Хозяйка садится в своё персональное кресло. Обивка сиденья и спинки гобеленовая, довольно потёртая, но деревянные детали украшены искусной резьбой и покрыты лаком. Так что кресло чем-то напоминает монарший трон. Кресло тяжелое, и вряд ли его сдвигают с места даже для того, чтобы помыть пол. Кресло будто специально поставлено напротив небольшой, уставленной старинными образами полочки, под которой розово светится никогда не угасающая лампада. Клара Филипповна расписывает пульку в обычной ученической тетради, время от времени посматривая на свой импровизированный иконостас. Записи ведет аккуратно и профессионально, остро очиненным карандашом. Георгий ценит такие вечера не только из-за преферанса. Интересней игры разговоры, которые ведут между собой старик Архиереев и муж шаманки. Да-да, жена Осипа Поводырёва слывёт в окрестностях Ч. шаманкой. Разумеется, вопросы шаманства не обсуждаются на общих собраниях трудовых коллективов и тем более на партийных собраниях, но если кто-то заболевал или бесследно исчезала чья-то корова, то Аграфена Поводырёва может и облегчить болезнь, и найти пропавшую скотину. Люди брешут, будто Аграфена прибегает к колдовству. Но Поводырёвы живут неблизко от посёлка. До бывшего посёлка Амакинской экспедиции не вдруг и доберёшься. Если только острая нужна прижмёт: болезнь или утрата. А тот, кто на отшибе, не так глаза колет, чем бы ни занимался. Зыбучая зависть не так душу язвит, если человек не каждый день на глазах торжество своей хорошей жизни празднует. Так, люди посудачат, поплюются через левое плечо и позабудут до нового случая острой нужды. Но уж если припрёт, то моторку срочно ищи или оленя под седло, или собачью упряжку – по другому до бывшего посёлка Амакинской экспедиции, где уединённо живут Поводырёвы, не добраться. Однако кандидат в члены КПСС верить в колдовство не должен. Кандидат в члены КПСС верит в результаты изысканий фундаментальных и прикладных наук. И ещё. Кандидат в члены КПСС держит рот на крепком замке. Особенно в общественных местах, и своё близкое дружеское знакомство с семьёй Поводырёвых не афиширует.
Анна привела причёску в порядок, нарядилась в красивое, розовых оттенков, платье в тон преподнесённым товарищем Байбаковым розам. Такие цвета хорошо гармонируют с зелёным. Розы, Анна, зелёные скатерть и абажур – итог её усилий радовал глаз. Сумрачная зала Архиереевых сделалась нарядной, превратив и без того радостный пятничный вечер в настоящий праздник. В зеленоватом свете старинной бронзовой лампы лицо Анны показалось Георгию осунувшимся. Она сидела в единственном в этом доме кресле с высокой гобеленовой спинкой. Стул, согласно законам гостеприимства, уступила ей хозяйка, пристроившаяся тут же рядом на табуретке.
Игравший в паре с Георгием, Осип всё время пасовал. Неподвижное его лицо скрывалось в тени. Старик Архиереев, в противоположность эвенку, вистовал яростно. Пару раз объявлял мизер. Клара Филипповна писала висты и в гору, между делом объясняя скучающей томной Анне правила игры в преферанс.
Осип – высокий, сутуловатый эвенк – показался Анне замкнутым до застенчивости и интеллигентным. Войдя в залу, он сразу пристроился на одной из табуреток и застыл в неподвижности, похожий на изваяние какого-то неведомого божества. Живые, подвижные его глаза следили не только за карточной игрой. Время от времени он бросал смелые взгляды и на Анну, и на Георгия, словно сопоставляя их, прикидывая: пара – не пара. Лицо Георгия казалось Анне угрюмым. Он всё время молчал, глядя в карты либо следил за ловкими руками Клары Филипповны.
– Помнишь ли, Клара, как мы впервые увидели Осипа и Аграфену? – Старик Архиереев улыбнулся, сразу сделавшись похожим на настороженного таракана.
– Как не помнить, помню. Дело было в апреле. Мы работали тогда на Эрбейэкском створе. Помнишь ли, Осип, как вы явились по последнему снегу?
– Так и есть, – кивнул Осип.
– Однажды утром я с изумлением увидел возле нашего лагеря палатку, – продолжил мысль жены старик Архиереев. – Перед ней, прямо на снегу, сидел ребенок двух-трёх лет, в одной короткой рубашонке. То, что мальчик, сразу было видно – рубашонка не доставала и до пупа. Мальчонка пыхтел, возился в снегу. Румяный такой!
– Это был Терентий, наш сын, – проговорил Осип, и по лицу его пробежала тень улыбки.
– А за палаткой стояли твои олени, – продолжал Архиереев.
– Лошадь и корова, – поправил его Осип. – Тогда мы присоединились к вашей коммуне.
– Да, пожили мы при коммунизме! – кивнула Клара Филипповна. – Осипа зачислили в штат экспедиции. Он занимался охотой и рыбалкой. Доставлял мне на кухню мясо, птицу, рыбу. Мы с Аграфеной стряпали.
– Expedition? Что за экспедиция? – встрепенулась Анна.
Клара Филипповна, мастерски и даже с некоторым изяществом перетасовав колоду, снова сдала карты.
– Экспедиция московского института «Гидропроект» вела изыскания и исследования будущего створа будущей Вилюйской ГЭС. Мы с Кларой к ней прибились, потому что работы в «Дальстрое» как бы завершились… временно…
Старик Архиереев, прервав свои разъяснения, уставился в сданные ему женой карты. На этот раз вистовали все. Анна рассеянно следила за происходящим, не вполне, впрочем, понимая, зачем она участвует в действе карточной игры. Но самогон, выставленный хозяйкой в старинном, толстого розового стекла, штофе, показался Анне не только бодрящим, но и вкусным. Напиток имел характерный коричневатый оттенок зрелого коньяка и такой же сладковато-ванильный привкус. Пренебрегая закуской, она занюхивала напиток лепестками роз, с удовольствием ловя ревнивые взгляды Георгия. Когда игроки бросили на скатерть раскрашенные картонные прямоугольники, а хозяйка взялась за карандаш, Анна уже успела выпить пару стопок. В голове её прояснилось, язык развязался, хотелось самой тёплой дружеской беседы.
– Так что там относительно геологов и «Дальстроя»? – спросила Анна с самым оживлённым видом.
– Не геологов, а гидрологов, – мрачно проговорил Георгий. – Архиереев откинулся с «Дальстроя» прямо к нам, в Якутию. Из мест очень отдалённых в места не столь отдалённые. Гы-Гы!
Раскрашенный картон вновь шелестел в руках Клары Филипповны. Лицо её казалось сосредоточенным. Остальные игроки, включая Георгия, увлеклись самогонкой и закуской, состоящей из тощеньких, но очень вкусных вяленых рыбёшек.
– И фамилия у вас странная, – продолжала Анна. – Никогда не слышала такой фамилии. Она подходит священнику, но…
– Старик и есть из семьи священника, – тем же раздражённым тоном парировал Георгий. – Как я, младший сын. Но попа! Савва попович герой советских строек… Гы-гы!
– Ничего странного в этом нет, – прервала Георгия Клара Филипповна. – Мы с Саввушкой действительно служили на «Дальстрое». Лагерь Улах. Трасса Колыма. Не слышали?
– Вист, – проговорил Осип.
– Вист, – в тон ему отозвался Георгий.
– Вист.
– Пас.
Отозвались остальные игроки.
– Клара, снова ты пасуешь. Играть не хочешь? – улыбнулся старик.
– У Георгия странный юмор, – проговорила Анна.
– Юмор как юмор. Ничего странного.
– Я слышала, за такое раньше ссылали, – проговорила Анна не без робости.
– И ссылали, – подтвердил Архиереев. – Но только не в наших местах. К тому же я-то при должности был.
– Он лагерь охранял, – проговорил Георгий.
Анна, махнув очередную стопку, уставилась на хозяина застолья, будто тот являлся музейным экспонатом. В лице её что-то неуловимо переменилось. Блаженное выражение сменилось ребяческим, обречённо задорным, с оттенком злого озорства. С таким выражением отважные люди бросаются в ледяную воду или идут в штыковую атаку, бесшабашно надеясь на чудесное избавление от неминуемой смерти.
– Кстати, о лагерях… – начала Анна.
– А что о лагерях? Вы в Москве об этом ничего не знаете. Ту жалкую память, что вы имели, в вас вытравили, она выветрилась от благополучной жизни, – прервал её Архиереев. – А те, кто хоть что-то помнят, помалкивают.
Хозяйка тем временем снова раздала карты.
– Оставь девушку в покое, – вступилась за Анну она. – Вистуешь?
– Пас, – сказал Осип.
– Пас, – подтвердил Георгий.
– Я сама ничего не знаю. Но мой groom… Он знает. Его зовут Гамлет… Ах, в нашей семье случилась a terrible story. Дело в том, что отец Гамлета – моего жениха – не совсем его родной отец, а отчим. Он усыновил Гамлета, когда тот был ещё kid. Но когда Гамлет вырос, он узнал, что его настоящий, родной отец пропал в этих самых лагерях. A terrible story! Почему-то это открытие произвело на Гамлета ужасное впечатление, и он, сбежав из дома, отправился сюда…
– В Ч.? – уточнила Клара Филипповна.
– Я же говорю: here[73]! Он вообразил себе, что его отец где-то здесь покоится, в местной мерзлоте. Ну я и помчалась за ним. Все мы очень обеспокоены. Он уже три недели не выходит на связь.
Георгий, бросив карты на стол, выскочил за дверь.
– Опять расстроился, – тихо проговорил Осип.
– «Ты моя Офелия» – так он меня называл, – невозмутимо продолжала Анна. – Он меня любил.
– Любил, да разлюбил. Слабый он и слишком романтичный, чтобы любить по-настоящему, – проговорил хозяин.
Архиереев был серьёзен, но Анна всё же заметила под пышными усами улыбочку не без ехидства.
– Зачем вы так? Не разлюбил. Гамлет и сейчас любит меня.
– Как, ты говоришь, его звали? – Архиереев рассмеялся. – Гамлет?
– Гамлет, – повторила Анна.
– Гамлет, и точка?
– Hamlet and nothing more![74]
Анна потянулась к штофу.
– Милая, у наших людей должно быть имя, отчество и фамилия, а также дата рождения и национальность. При царе горохе в паспорт писали ещё сословие и вероисповедание, но теперь это необязательно. Если, как ты утверждаешь, указанный Гамлет являлся твоим женихом, то вся эта информация должна быть тебе известна…
– Вот пристал-то! С ножом к горлу! – вспыхнула Анна. – Я про Гамлета всё знаю. Да он вырос на моих глазах! И паспорт знаю, и метрику. Гамлет Гамлетович Тер-Оганян.
– А мамашу его почтенную наверняка зовут Гертрудой, – проговорил Архиереев с непонятной улыбочкой.
– Да. Гертруда Оганесовна. А вы откуда знаете?
– Нам только Клавдия не хватает для украшения классического букета, – тихо проговорил старик. – Таким образом, каково имя отчима?.. Ах, впрочем, мне ли не знать его имя!
– Не важно. – Анна махнула очередную стопку и, уже не стесняясь, утёрла рот тыльной стороной ладони. – Сегодня у нас день отдыха. Вам – картишки, мне – conversations. А завтра товарищем Байбаковым мне обещана прогулка на какую-то местную fishing. Тут неподалёку…
Клара Филипповна фыркнула. Смуглое лицо Осипа оставалось невозмутимым.
– Жаль, Георгий этого не слышит, – проговорил Архиереев.
– Слышит-слышит, – возразила мужу хозяйка. – У него слух, как у лесного животного.
– Которого из двух Гамлетов ты ищешь? – поинтересовался Архиереев. – Гамлета-отца или Гамлета-сына? По сюжету повествования тебе полгалось бы искать сына, преисполненного заботами об отце и…
Старик внезапно осёкся, опустил долу свои нагловатые, искрящиеся сарказмом глазки.
– Отца моего Гамлета действительно звали Гамлет…
Анна не смогла договорить. Архиереев зашёлся хохотом. Клара Филипповна выскочила из-за стола и последовала за Георгием, зажимая рот ладонью. Даже Осип разулыбался.
– Хоть мы и живём в глуши, но нам известно полное имя датского принца. Гамлет Гамлетович – так его звали, – проговорил он.
– Неужели? – хмыкнула Анна.
– И понимаем мы многое, – продолжал Осип. – Вы считаете себя лучше, потому что приехали из столицы, а на нас смотрите, как на тараканов.
– Ну что вы!
– Простите. Нет, не как на тараканов. Я читал, что в научных центрах ставят опыты на крысах и мышах. На белых почему-то. Так вот, для вас мы – белые мыши. Вы поставили свой опыт и теперь наблюдаете результаты.
Сказав так, Осип распялил в улыбке свой неприятно щербатый рот.
Поток смущения не смог погасить задора, бушевавшего в Анне. Конечно, её немного смущала такая вот неискренняя улыбчивость хозяина дома и таёжника Осипа. В их улыбочках таился какой-то подвох, но Анна пока ещё верила в собственные силы. Впрочем, надо же было как-то сгладить ситуацию. А тут и Клара Филипповна вернулась, сгребла со стола разбросанные карты, вопросительно посматривая на мужа.
– Ах, я и не знала, что принца датского тоже звали Гамлет Гамлетович, – щебетала Анна. – А вы такие highly educated people[75]! Наверное, длинными зимними вечерами подолгу читаете, а потом обсуждаете прочитанное…
– Да, мы обсуждаем, – подтвердил Архиереев.
– Вся округа знает о вашем приезде, – сказал Осип. – Люди судачат. До безымянной речки докатились нынче утром на рыбнадзоровском катере.
– Да вы выпейте ещё самогону, – предложила хозяйка, выливая из штофа в стопку Анны последние капли.
– А хотите, я прочитаю стихи? – воскликнула та.
– Начинается!
Сказав так, хозяйка подалась в сторону кухни.
– Я поставить самовар, – пояснила она.
– Ах, у вас и самовар имеется? – умилилась Анна.
– Стихи – это интересно, – улыбнулся Осип. – Московские? Я слышал, в Москве развелось много хороших поэтов. Читают с выражением, как артисты. Много людей собирается слушать их. Вы тоже умеете читать стихи с выражением, как артистка или поэт?
– Ну как вам сказать… – Анна смутилась, растерялась, собралась, насупилась, решилась, и всё это в мгновение ока под пристальным и критическим взглядом Осипа.
Эх, не ударить бы в грязь лицом. Декламатор она никудышный, не то что Гамлет. Гамлет! Мысли о нём придавали отваги. Если уж она решилась прилететь сюда ради него, то решится и прочесть стихи. Заботливая рука хозяина подала ей напиток, придающий смелости. Прежде самовара хозяйка доставила из кухни заново наполненный штоф. Анна тут же махнула стопку одним глотком, резко запрокинув голову.
– Ишь ты! – хмыкнул Осип. – Москвичка, сразу видно.
Анна прокашлялась. Внимательная хозяйка, как раз вовремя явившаяся из кухни в сопровождении горячего самовара и несколько подостывшего Георгия, пришла ей на помощь, подав чистое, пахнущее морозной свежестью полотенце. Каждый их шаг, любое движение сопровождались скрипом половиц, мелодичным и уютным. Теперь весь дом Архиереевых казался Анне огромной музыкальной шкатулкой, наполненной тихими скрипами, путаными, загадочными речами и едва знакомыми запахами запретного: ладан, мира, ваниль с оттенком сивушного маслица. Увидев собственное, показавшееся ей весьма приятным, отражение в округлом боку самовара, Анна воодушевилась. Она старалась декламировать громко, чтобы перебить тихие голоса хозяев и их гостей, и ей удалось всецело овладеть их вниманием.
Она, конечно, подражала. Подражала, сама не ведая кому. Возможно, Вознесенскому, а может быть, Ахмадуллиной. Ей хотелось быть широкой, шикарно-интеллектуальной. Ах, ей хотелось бы запеть под гитару, если б только Господом ей были дарованы слух и хоть самые скромные вокальные данные! Она верила, что, хоть и подделывается под известных всей Москве поэтов, но декламирует вовсе не плохо. Однако старик Архиереев явно скучал, позёвывая и посматривая на забытую всеми колоду. Жена его, казалось, всецело сосредоточилась на чайном сервизе, сахарнице и розетках для варенья. Улыбчиво-заинтересованное выражение на лице Осипа сменила обычная непроницаемая гримаса. Георгий же – вот странный человек! – забился подальше от света абажура в самый тёмный из углов и замер там.
– Это стихи о вас? – спросил Осип, выдержав вежливую паузу после конца декламации.
– Да. О моём поколении.
– Что такое ваше поколение?
– Как что? – опешила Анна. – Моё поколение – это поколение рождённых во время войны. Я родилась в сороковом году.
Она, конечно, заметила, как переглянулись старик и Георгий, но не придала значения ни вспыхнувшему смущению – а может, это снова гнев? – Георгия, ни многозначительной улыбочке старика. Да разве мало их было, этих улыбочек?
А над чашками уже курился парок пахнущего разнотравьем чая. А в розетках уже благоухало теми же травами варенье. На стол явился и порезанный толстыми ломтями кирпич хлеба, и жёлтый, покрытый испариной брусок сливочного масла.
– У нас масло мажут на хлеб, а потом кладут варенье, – на всякий случай пояснила для Анны хозяйка.
– Я как-то больше привыкла к икре и сыровяленой колбасе. И без хлеба, – отозвалась Анна, принимая из рук Клары Филипповны огромный бутерброд. – Ах, как пахнет! Это морошка?
– Волчья ягода, – буркнул Георгий из своего угла.
И все тут же напустились на него, укоряя за грубость. Только укоризны эти почему тоже казались Анне фальшивыми. Однако сопровождавшие чаепитие разговоры об Эрбейэкском створе и экспедиции гидрологов, исследовавших его в 1956 и 1957 годах, были подлинными. Собеседники сыпали именами и жаргонными словечками. Порой Анна теряла нить разговора, принималась переспрашивать, и ей отвечали пространно и подробно. Один раз прозвучала и знакомая Анне фамилия. Впрочем, друга отца Анны, товарища Цейхмистера, в Ч. упоминали так часто, что он в Москве уж, наверное, обыкался.
– Погодите! Но товарищ же Цейхмистер, дядя Клава, должен же всех вас знать! – воскликнула Анна.
– Цейхмистер подписал ей командировочное удостоверение. Я сам видел, – многозначительно произнёс Георгий, обращаясь к старику Архиерееву.
– И я видела документ, – подтвердила хозяйка.
– Ах вот оно что! – Архиереев хлопнул себя по ляжкам. – Клавдий Васильевич! Вот он, наш Клавдий! Классика! Тогда по сюжету Гамлет уже должен быть убит на дуэли.
– No!!! No!!! – Анна замахала на старика руками. – We don’t need such a plot!!![77]
– Ты бы обратила лучше внимание на нашего Георгия, – проговорил Осип.
– На Георгия! – подхватил Архиереев. – Он человек так же, как и ты, разведённый. И главное, он не гоняется за какими-то там мощами. Георгий здесь, среди нас! Он никакой не Гамлет, а всего лишь ветеринарный врач…
– Всего лишь!
Пламенным речам хозяина вторил скромный backing vocal Осипа.
– Ты обрати внимание на того, кто готов быть рядом и в горе, и в радости, и везде, и во всём, а не гоняться за каким-то призрачным богатством, которое советскому человеку ни к чему.
– И Жорка готов… – вторил Осип. – Ему богатство ни к чему.
– Он так только, из спортивного интереса, – продолжил хозяин дома. – Как этот вот преферанс.
– Такое богатство и не потратить, не использовать. К чему оно при нашем-то коммунизме? – резюмировал Осип.
– Интересные вы вещи говорите, – пролепетала Анна. – Сама-то я о коммунизме никогда не думала всерьёз. Так только, для галочки, потому что положено. Но теперь я начинаю подозревать, что он действительно есть где-то.
Принимая из рук хозяйки очередную стопку, она бросила на Георгия нарочито мимолётный взгляд. Тот сидел неподвижно, ссутулив плечи и опустив подбородок на грудь так, что выражения лица не разглядишь. Он не шевелился, не возражал, лишь узкие, такие деликатные с виду его ладони время от времени сжимались в кулаки.
Между тем хозяин застолья не унимался. Рассуждая о возможных видах доступного советскому человеку богатств, а именно золоте, брилиантах и денежных купюрах, он пришёл к логическому выводу о бесполезности оных в советском быту, потому что у советского человека и так всё есть.
– И небеса, и воды со всем живущим в них, и недра земные со всем их содержимым – всё может использовать. А бытовые излишества только вредят здоровью. Правда, мамочка? – так закончил Архиереев свою речь.
– Бытовые излишества – это вычищенная выгребная яма, – свароливо отозвалась та и добавила, казалось бы, ни к селу ни к городу:
– К тому ж Серёженька Байбаков женат, а от Жоры жена полтора года как сбежала, и он, одинокий, всё горюет. И ни золотом, ни бриллиантами этому делу не помочь.
– It’s not true! Diamonds can help everything![78] – горячо возразила Анна, но, казалось, её никто не услышал.
На некоторое время все умолкли. Каждый обдумывал сказанное.
А сказано было ох как много! Из этого многого лишнее почти всё. Георгий размышлял о том, как станет в случае чего выкручиваться, и жалел Анну, возлагая премногие надежды на выпитые ею два штофа самогона. Действительно, при неблагоприятном раскладе на два штофа самогона можно многое списать.
Первой о недописанной «пульке» вспомнила хозяйка. Запричитала об упущенном времени, забеспокоилась об устройстве ночлега для уставшего в дороге Осипа, который, дескать, прибыл из мест дальних, с той самой заимки, на которую собирается препроводить Анну товарищ Байбаков для осмотра достопримечательностей.
– Мы отвлеклись от игры, – проговорил Осип, аккуратно, рубашкой вверх, вручая хозяйке забытую колоду. – Надо завершить. Тогда и спать пойдём.
Утомлённая перелётом и обильными возлияниями, Анна перестала следить за игрой. Между делом, не замечаемая увлечёнными друг другом игроками, прикорнула на жёсткой банкетке под образами и задремала. Сквозь сон слышала она шлёпанье и шелест карт, бульканье и стук, и звон соударяющихся стопок, тихие голоса играющих, то и дело произносивших однообразные «вист» и «пас». Розоватый сумрак светлой северной ночи, зеленоватый свет из-под абажура, красный огонёк лампады под образами – вот всё, что могла различить она сквозь наваливающуюся дрёму. Тяжёлое одеяло безмятежного покоя обездвижило её.
Время от времени один из игроков приближался к ней. В такие моменты розоватый лампадный свет и зелёный электрический закрывала густая тень. Над ней склонялись, засматривали в лицо, и от этих знаков чуткого внимания ей становилось ещё уютней, ещё счастливей. «Спит», «Ишь, как угрелась душевно», «Измаялась в дороге. Пусть спит» – так говорили всяк на свой лад и старик Архиереев, и Клара Филипповна, и Осип. Только Георгий ни разу не подошёл, чтобы полюбоваться её младенческим, некрепким с устатку сном.
Завершили игру около трёх часов пополуночи. Анна знала это наверняка, потому что Георгий нарочно объявил время:
– Два сорок пять. Пора расходиться. Завтра ещё на заимку всем ехать. Неизвестно, сколько времени будем добираться.
– Завтра суббота, – отозвался Осип. – На заимку можно и в воскресенье. Товарищ Байбаков, бывая у нас, всегда прихватывает и понедельник.
– На заимку – завтра, – твёрдо повторил Георгий.
– Тише ты! Мамзель разбудишь! – зашептал ему наперекор старик Архиереев. – Мамочка, ну что же ты? Подвела итог?
Клара Филипповна отвечала мужу усталым, тихим голосом. По её расчётам выходило, что Георгий и Осип нынче оказались в проигрыше, а супруги Архиереевы – напротив. Осип принялся сокрушаться, сетовать, пенять на невнимательность Георгия. Тот рычал в ответ едва ли не по-тигриному нечто вовсе уж невразумительное, поминутно именуя Осипа «хитрым саха». Хозяин тихо сокрушался об опустевшем самоваре:
– Где это видано, чаю выпили больше, чем самогону.
Потом стали толковать о каких-то «звездочках». Кто, кому, когда и сколько задолжал. Анна слышала, как прогибаются скрипят обветшавшие половицы – это хозяйка дома снова, в который уж раз, удалилась на кухню, чтобы снять с плиты задорно свистевший чайник – они порешили, прежде чем разойтись, ещё раз напиться чаю. За чаем продолжали заниматься подсчётами. Анна приготовилась услышать характерный шелест купюр и звон монет, но ничего подобного не произошло. А переговаривались они теперь так тихо, что ни слова не разобрать, и Анне почудилось, будто, подобно ей, заснули над своими картами. Она было приоткрыла глаза, приподнялась, но, наткнувшись на настороженный взгляд Георгия, осенним листом опала на своё ложе, но улеглась на бок, чтобы видеть и стол, освещаемый зелёной лампой, и сидящих за ним людей.
– Она подсматривает! – громко произнёс Георгий. – Не спит.
– Она-то ни бельмеса не смыслит, да и всё равно ей, а вот у тебя «звёздочки» темноцветные, с трещинами, дефектные, – в тон ему сварливо отозвался хозяин.
– Других нынче не имею! – возмутился Георгий. – Зато их много. Ты пересчитай, переведи на ювелирное качество!
И старик принялся за подсчёты. Из-под полуприкрытых век Анна видела его шевелящиеся усы, прищуренные глаза. Хозяин действительно подсчитывал что-то, используя при этом невесть откуда взявшуюся логарифмическую линейку. Заскучав, Анна задремала.
Гостеприимные, они убрали со стола, не потревожив её сна, а потом пришли и встали над ней все четверо.
– Спит, как дитя, – без какого-либо выражения проговорил Осип.
– Отнеси её в спальню, – скомандовала хозяйка.
– Мамочка, это ты мне предлагаешь? – изумился Георгий.
– Тебе. Ты – мужчина.
– Архиереев тоже мужчина. И Осип.
– Ах, какой же ты неудельный! Недаром твоя мать…
– Не говори о матери! Не смей!!!
– Тише ты! Опять буйствуешь!
– Давайте разбудим, и сама пойдёт, – предложил Осип, и тут же кто-то прикоснулся к её плечу.
Пришлось открыть глаза. Пришлось смотреть на них, докучливых, мешающих её сладким грёзам, но лица их скрывались в тени, черт не разобрать. Одного лишь Георгия она видит ясно. Этот почему-то снял и оставил на столе свои очки. Анна приметила: он сделал это ещё в тот момент, когда они занимались подсчётами. Наверное, без очков лучше видны таинственные «звёздочки».
– Она проснулась, – проговорил Архиереев.
– Вставайте, кэрэ куо[79], – проговорил Осип. – Спать надо не здесь, а на мягкой постели.
Пришлось подниматься. Сначала Анна села. Потом с немалым трудом спустила с кушетки ноги. Попыталась встать – половицы скрипнули. Хозяйка, устало вздохнув, побрела в сторону кухни. Мужчины последовали за ней, тихо переговариваясь на непонятном языке, снова и снова повторяя одно лишь понятное ей слово – звёздочка.
Путь через залу показался ей невероятно долгим, а половицы под ногами оглушительно отзывчивыми. Голова кружилась. Круглый стол, спинки стульев, оклеенные неброскими обоями неровные стены – всё служило ей опорой. Так, преодолев дверной проём, она оказалась в тёмном коридоре. Где-то совсем рядом были люди. Она слышала дыхание и едва различимые шепотки. Но нигде ни одного окошка, в которое бы заглядывала светлая северная ночь. Ни единого лучика, проникающего через щель под дверью в тёмное пространство её космоса.
– Ну вот, я заблудилась! – пролепетала Анна.
Георгий отозвался сразу. Анна вздрогнула, услышав его голос.
– Тебе направо. Два шага – и ударишься лбом о дверь своей комнаты.
– Ты и сам в двух шагах…
Анна размахивала в темноте руками, пытаясь нашарить его в темноте, и он ухватил её за запястье.
– Тебе туда! – Георгий дёрнул её за руку.
Она сделала шаг в сторону, подалась на его голос. В тот же миг их тела соприкоснулись. Анна ожидала объятий, нечаянных и от того ещё более горячих и желанных, но Георгий, отпустив её запястье, стоял по стойке «смирно», руки по швам. Она сомкнула руки у него за спиной, прижалась. Он не двигался.
– В чужом месте как-то… Спать одной… – сказала она для начала.
Георгий молчал и не шевелился.
– Если ты стесняешься, можно ещё выпить. У меня в чемодане есть хороший коньяк. Армянский…
Георгий молчал и не шевелился.
– Ах, похоже, я не сказала о главном. Ты мне нравишься.
Георгий молчал. Она попыталась его поцеловать. Он отстранился. Попытался высвободиться, но она смогла его удержать.
– Кровать там узкая, не очень удобная для двоих. Но мы ведь с тобой не спать на ней собираемся. Мы будем совсем другим заниматься.
Ей удалось нашарить его в темноте. Напряженное угловатое тело не реагировало на ласки.
– Спокойной ночи! – прорычала темнота.
Он отшатнулся, сбрасывая с себя её руки. Он собрался уходить! Он отказывает ей!!!
– Но почему? Я знаю, что нравлюсь тебе. Я не могу тебе не нравиться. Чёрт! Чёрт! Everyone likes me![80]
– Местного чёрта зовут Бай Баянай. Московские черти в наших краях не рулят. Пока!
– Послушай!..
– Не кричи. Хозяева и Осип услышат. Неловко.
В коридорчике темно, но Анна как-то сумела понять, что он приложил палец к губам. Половицы скрипнули. Он уходит!
Её руки снова нашли его в темноте: сначала рукав, потом плечо, потом шею. Она притянула его к себе, ткнулась носом наугад в пуговицы на груди. Потянула за собой. Несколько бесконечно долгих минут они барахтались под аккомпанемент ветхих половиц в тесном коридорчике на пороге её скромных апартаментов.
После темноты коридора сумеречный свет северной ночи показался Анне ослепительно-ярким, а убранство её постели с периной на панцирной сетке кружевным подзором и горой подушек– белее зимнего сугроба. Разметать, разрушить этот идеальный порядок. Испачкать, уничтожить белизну. Ах, что, если панцирь скрипит так же громко, как половицы? Плевать! Они устроятся на полу. Чёрт! Она забыла – половицы скрипят!
Какие маленькие и непослушные пуговицы на его рубахе. Как неподатлива пряжка на ремне! Она уже сломала об неё один ноготь! Да и сам он, будто одеревенел. Почему не поможет ей? Или слишком пьян, или не понимает, в чём дело?
Ах, задёрнуть бы занавески. Что, если этот дикарь застесняется обнимать её при свете? Впрочем, кажется, хозяева говорили, дескать, он был женат, да жена сбежала…
Пощёчина оказалась внезапной и оглушающей. Анна пребольно ударилась спиной о подоконник. Падая, задела рукой герань, и через мгновение горшок грянулся на пол рядом с ней. Несколько минут она просидела на полу, рассеянно прислушиваясь к скрипу половиц, трелям птахи за окном и гудению комаров. Наконец, она услышала и неаппетитный запах табака – кто-то определённо курил в садике неподалёку от её окошка. В борьбе с оконной щеколдой она потеряла ещё один ноготь и разбила ещё один горшок с геранью. Наконец, окошко распахнулось, и Анна подставила распалённое лицо комариным укусам.
Георгий сидел на длинной скамье, устало опираясь спиной на стену дома. Рядом с ним на серой доске лежала пачка сигарет «Мальборо» и красивая, сверкающая зажигалка с логотипом, выгравированным латинским готическим шрифтом. На его лицо падала тень нависающих ветвей какого-то дерева. Красный огонёк сигареты, время от времени разгораясь, подрумянивал его хмурый профиль.
– Послушай! Ты меня ударил! – проговорила Анна.
– Думаешь, тебе всё можно? – огрызнулся он и добавил:
– Если тебе всё можно, то почему мне нельзя?
– Но почему? Я просто хотела приласкать…
– Меня? – Он наконец обернулся.
В сумеречном свете глаза Георгия сияли, как светлячки. Так они светятся у животных, когда их радужка поймает в темноте случайный луч света. Анна вздрогнула, но решимость к выяснению отношений в ней не убавилась.
– Ты меня ударил, – повторила она. – Ты мужчина. Я женщина. И ты меня ударил. Что смотришь? Что скажешь?
– Не хочу говорить.
Он отвернулся. Она продолжала:
– Мужчина не должен бить женщину. Never. Ни при каких обстоятельствах. Мужчина должен быть рыцарем. Don’t you know about it?[81]
– Не знаю…
Георгий куда-то спрятал коротенький бычок и тут же закурил новую сигарету.
– А должен бы знать, ведь ты образованный человек, ветеринарный врач. Вот мой Гамлет…
Георгий внезапно окрысился:
– Ну!!! Ветеринарный врач. Конечно, ветеринарный врач. Именно ветеринарный, а не какой-нибудь Гамлет!..
Он подскочил к окну, уставился на Анну огромными, побелевшими, очень злыми глазами. Она заметила, как дрожат его руки. Нечаянно или нарочно – не понять, но Георгий смял в кулаке зажженную сигарету и даже не поморщился.
– Гамлет! Гамлет! – передразнил он. – Завтра девушка товарища Байбакова узнает, что к чему. Завтра дедушка разберется, чья она любовница или подруга!..
Продолжал Георгий ещё более бессвязно. Поминутно поминая какого-то безымянного дедушку, какую-то женщину с архаичным именем Аграфена. Он добился главного: Анна наконец испугалась. Она одна вдали от дома, среди чужих людей, чьи дела и намерения ей не понятны. Удар страха был внезапным и резким, так умелая и крепкая рука ударяет киянкой по доске. Через мгновение Анна обнаружила себя на полу, собирающей в подол нарядного платья черепки разбитых цветочных горшков, рассыпанную землю и поломанные стебли герани.
– Я знаю, кто ты! Ты – аферистка. И командировка у тебя поддельная, а возможно, и паспорт!..
– Нет. Паспорт настоящий. Да и командировка тоже. Я действительно работаю в «Гидропроекте». Всё можно проверить.
Анна говорила ещё что-то, неумело оправдываясь. Георгий выкрикивал упрёки. Он торчал в оконном проёме со стороны палисадника.
– Строишь из себя… что-то! А сама за сутки три бутылки водки выпила. А ещё и самогон. И ни в чём не созналась. Хорошая у тебя закалочка. Всё! «Гамлет! Гамлет!» Кому нужен твой Гамлет?!! Я выведу тебя!.. Я докажу!.. Или ты думаешь, я дурак?!!
Наконец-то она сообразила: ревность! Анне казалось, что громкий, спотыкающийся его голос перебудит всю округу, но дом спал и снаружи не доносилось ни звука. Она собирала мусор в подол, не щадила собственного нарядного платья, пытаясь такими нехитрыми действиями заглушить нарастающую тревогу. По окончании уборки у неё появился повод покинуть крошечную спаленку, оставив продолжавшего изрыгать загадочные и путаные угрозы Георгия наедине с его гневом.
Нечто похожее на мусорное ведро сыскалось в пустой кухне у печки. Анна ссыпала черепки, комья торфа переломанные останки самого мещанского в мире цветка – герани в печную золу.
В полубеспамятстве искала обратную дорогу в свою спаленку. Несколько раз, как слепой кутёнок, тыкалась лбом в разные двери, которые оказались не просто притворенными, но запертыми. Наконец, она узрела перед собой гору подушек девственной белизны, безукоризненно чистое стёганое покрывало и какие-то ещё мещанские, под стать герани, кружева. Анна прикоснулась к вязи кружева грязным пальцем.
– Подумать только, ришелье! – прошептала она, со всего маху падая на кровать.
Панцирная сетка ответила ей мелодичным звоном. Часть подушек полетела на пол – Анна не любила высоких изголовий. Не озадачивалась она и поисками одеяла. С неё хватило и покрывала, в которое она кое-как завернулась. Анна уснула мгновенно и крепко, ни разу так и не вспомнив о напугавшем её Георгии.
– Ну и места у нас…
– Да что за места? Что опять?
– Ночь от утра неотличима. Я живу, как во сне.
– Обвязывай на ночь голову тёмным платком, как это делаю я.
– Конечно! И писать в нужнике стану приседая, как ты!
– Ах ты, старый грубиян!
– Что я! Мне до нашего тойона далеко!
– Тише ты! Кэрэ куо спит…
– А Осип? Не спит?
– Ушёл. Надеется успеть вперёд них к оставленному посёлку Амакинской экспедиции. Да попусту это.
– Ох, уж этот посёлок! Сколько бед от него произошло!
– А ты помнишь…
– Как не помнить? Дома на берегу реки, дощатые мостовые, баня, клуб, геофизическая лаборатория, камеральные помещения утопают в болоте. Геологи, чтоб добраться до общежития, скакали по мосткам. Помнишь Бога?..
– Помню, как Георгий убегал от него. Искали чуть не три недели. Он тогда вернулся другим, с побелевшими глазами и полны карманы звёздочек.
– Научил его Бог на свою голову.
– На наше счастье…
– Тише, старая. Слышишь, кровать звенит?
Услышав последнюю фразу, произнесённую стариком Архиереевым уже шепотом, Анна замерла. Действительно, прислушиваясь к тихому разговору хозяев, она позволила себе несколько раз перевернуться с боку на бок.
– Не от того она звенит, – шепотом произнесла хозяйка. – Пойдём посмотрим что к чему.
– Экая ты любопытная! Неловко… Вдруг они там…
– Ловко. Гоша наш ловкач, да не по этой части. Говорю тебе: она в комнате одна.
Анна натянула на нос край покрывала и плотно зажмурила глаза, когда половицы «запели» под дверью её спальни.
– Спит? – тихо просил Архиереев.
– Тише ты. Не ори, – оглушительным шепотом отозвалась его жена.
– Одетая спит. Платье всё измяла. Чулок не сняла. Ты посмотри, какие у неё чулки. Я таких и не видывал.
– Сраму ты не знаешь. Рассматривать чулки кэрэ куо. Да ты спятил. Георгий…
– Тише! Она открыла глаза…
Анна действительно открыла глаза и уставилась в пасмурные лица стариков так, словно видела обоих впервые. Она ждала укоризны, упрёков и даже брани, не теряя хладнокровия. Она лежит в чистой постели одетая, в праздничном платье и чулках, не вполне еще трезвая. Она, конечно, попытается оправдаться. Возможно, даже извинится, но если…
– Что же ты наделала? Как же ухитрилась так бельё перепачкать? – всплеснула руками хозяйка.
– Слабый народец московский. Выпили-то всего-ничего, половину четверти или чуть более – и вот какие последствия, – пробормотал старик.
– Да что там… Напилась я вчера, – нехотя ответила Анна. – Сами и угощали. Сами пили вместе со мной.
– Всё разбросала. А горшки-то? Герань-то где? – ворчал хозяин, собирая по полу разбросанные подушки.
Движения внаклонку давались ему легко, дышал он неслышно, без одышки. Порой он останавливал свою работу, замирал, согнувшись в пояснице. Высматривал что-то на половицах. Отгибал края пёстрого коврика, будто что-то потерял. Хозяйка же тянула из-под головы подушку. Причитания её казались Анне слишком громкими и не к месту.
– Как же отстирать-то это? И покрывало извозила. Хорошо, хоть туфли сняла. Какой разгром! С кем воевала?
На последний вопрос Анна сочла необходимым ответить:
– Он ударил меня. В том, что горшки разбились, виноват он, а не я!
– Он у нас такой! – усмехнулся Архиереев. – Недотрога! Как жена сбежала, баб к себе не подпускает, но москвичка ему нравится, выходит, не всё ещё потеряно и для неё и, главное, для него.
Старик подмигнул Анне, поманил жену, протягивая ей на раскрытой ладони какой-то крошечный, с чечевичное семя, сверкающий предмет.
– Звёздочка. Нашлась-таки Жоркина пропажа. А нечего было без толку руками махать. Ты, Савва, сам-то старый, а глаза, как у молодого орла!
Сказав так, жена погладила мужа по голове. Потом они оба долго, склонив седые головы к стариковской ладони, рассматривали сверкающую «чечевицу». Так счастливые родители смотрят на спящее в колыбели родное новорожденное дитя.
– Говорила я тебе: не дело – прятать ЭТО в цветочный горшок. Это тебе ещё повезло, что она осколки и герань с землёй в печную золу ссыпала. А поступи она по другому – вот была бы тебе работа и от Жорки нагоняй!
– Мне надо позвонить в Москву, – тихо проговорила Анна.
– В Москву звонить – это дело, – быстро отозвался старик.
– Скоро Серёженька явится и отведёт тебя на переговорный пункт, – сказала его жена.
Если 21‑я «Волга» благородного оттенка «слоновая кость» является олицетворением автомобильной классики, а такой автомобиль в Ч. всего один, то среди мотоциклов этот титул однозначно принадлежит «Яве». Обязательно вишневой, ведь другие цвета в Ч. не поставлялись, с цировками, округлыми боками и блестящими «щеками» изящного бензобака. Лёвка Витюк украсил седло своего приобретения бахромой с плюшевой скатерти – бабушкиного наследства, а на руль установил клаксон. Клаксон, в отличие от сияющей хромированными деталями «Явы», вещь старомодная. При нажатии на грушу клаксон выдаёт столь пронзительный звук, что с придорожных дерев вспархивают шайки изумлённых дроздов.
Вишнёвую «Яву» Лёвки Витюка в Ч. знали все, как и самого Лёвку, и в лицо, и по сути. Обязанности личного водителя начальника «Вилюйгэсстроя» Лёвка совмещал с функциями его же порученца, а порой, если речь шла об охоте или рыбалке на отдалённых речках, то и денщика. Такое несоветское слово «денщик», впервые произнесённое кем-то из заезжего начальства, понравилось Лёвке. С тех пор он иначе себя и не называл. Сам товарищ Байбаков часто журил его за, как он выражался, любовь к барщине, а пару раз под горячую руку грозился как следует проработать на партсобрании. Однако Лёвка угроз не боялся, потому что членом КПСС не был. Свободное от поручения товарища Байбакова время отдавал обычным для жителей Ч. занятиям: охоте, рыбалке, грибам да ягодам, являлся опытным таёжником и потому человеком особой ценности.
Лёвка Витюк – небольшого роста, крепкий, с бычьей шеей и некрасивым, но улыбчивым лицом – был человеком юморным, в общении с товарищами активным и открытым. К жизни относился с задором, вот только жениться не спешил. Возраст Лёвки уже приближался к тридцати годам, а он всё ещё состоял в переписке с какой-то женщиной с материка. Ходили слухи, дескать, познакомился в отпуске – отпуска у северян длинные! – влюбился, но любовь к Ч., северным лесам и рекам оказалась сильнее чувств к даме сердца, которая в Ч. из средней русской полосы переезжать никак не соглашалась.
Привычки «денщика» самого товарища Байбакова известны в Ч. каждому.
– Слышите, мотор жужжит, как бормашина? Смотрите – это Лёвка-денщик мчится на своём мотоцикле. Наверное, товарищ Байбаков дал поручение отвезти бумаги на почту, – так говорит один гражданин Ч. другому, завидев в конце улицы облако пыли.
И действительно, через минуту вишнёвая «Ява» проносится мимо с рёвом и треском. Пыль столбом. Воняет выхлопом. На бахромчатом седле восседает торжествующий Лёвка во всём цивильном: белая рубашка с отложным воротничком, синие со стрелками брюки, но на ногах по летнему времени сапоги с голенищами гармошкой. Обветренное лицо Лёвки хранит серьёзное, сосредоточенное выражение. Губы плотно сомкнуты в полуулыбке. Голова и верхняя часть лица прикрыты специальным шлемом с тонированным «забралом». В глянцевой поверхности шлема отражаются бледные небеса и солнышко Ч.
Шлем Лёвки – вещь особенная, подарок самого товарища Байбакова, которым Лёвка привык гордиться. Обычные кирзовые сапоги с голенищами гармошкой – тоже вещь любимая, прочная. Кажется, именно в этих сапогах Лёвка вернулся со срочной службы. В коляске мотоцикла на сиденье лежит рыжий портфель из кожи «под крокодила» с большой застёжкой из латунного сплава. В портфеле важные документы. Граждане Ч. с почтением сторонятся – Лёвка Витюк едет по важному народнохозяйственному делу, поэтому вонь, треск и пыль вполне обоснованны.
Совсем иначе выглядит Лёвка в том случае, если едет по своим личным делам. Тут и ход мотоцикла иной – езда медленная, даже степенная. Так себе, переваливается с колдобины на кочку, чтобы ненароком не вывалить из коляски сложенное там добро. А в коляске всё необходимое для охоты или рыбалки. Снастей и принадлежностей много. В каждой мелочи учтён огромный Лёвкин таёжный опыт. Поверх аккуратно сложенного добра важно восседает единственная подруга Лёвки – лайка Настёна. Собака таращится по сторонам, вывалив наружу розовый язык, всем своим видом говоря: «Вот, посмотрите, люди, какая я пассажирка! Вы-то пешком топаете, а я еду!» В таких случаях и экипирован Лёвка иначе. На голове шляпа с накомарником, брезентовая ветровка застёгнута под горло, но на ногах всё те же кирзачи с голенищами гармошкой.
Все эти описания внешности и повадок Лёвки действительны для летнего времени. Зимой же вишнёвая «Ява» стоит под чехлом в транспортном ангаре «Вилюйгэсстроя», а «денщик» товарища Байбакова проводит свой досуг, как все местные жители мужского пола. Если приходит охота рыбачить или промышлять зверя, тащит охотничье добро и снасти на обычных деревянных салазках, в которые впрягается на паях всё с той же Настёной.
В тот летний день, уже в послеобеденное время, Лёвка как раз торопился по поручению начальника «Вилюйгэсстроя» – летел из конторы на почту. Торопился, но не шибко, потому что в коляске «Явы» кроме рыжего портфеля находилась и Настёна. Собака торжественно восседала на портфеле, обернув вокруг лап свой пушистый хвост. Встречный ветерок обдувал её острую мордочку, она щурила глаза, всем своим видом показывая: я охраняю ценный груз, не подходи!
Лёвка заметил Георгия издали. Тот курил на обочине. Расположился напротив кустов в безлюдном месте. На лице нарочито скучное выражение. В правой руке растрёпанный букетик сарданок. Любовницу поджидает, не иначе. В Ч. каждый знал про всякого слишком уж много. Вот, к примеру, Жорку Лотиса бросила жена. Сбежала на материк совсем недавно, и года не прошло. Прошлой осенью Жорка Лотис вернулся из отпуска один. Люди его уважали и побаивались, но и жалели из-за жены. Жорка слыл человеком трудолюбивым, отзывчивым коллективистом, всегда готовым прийти на помощь товарищу. Занимая непритязательную должность ветеринарного врача, Жорка всё же был в Ч. гражданином заметным. Ещё не выбыв из комсомола по возрасту, стал кандидатом в члены КПСС. Товарищ Байбаков неизменно отзывался о нём с уважительным одобрением. «Не по годам умён, но слишком уж горяч» или «Георгий далеко пойдёт. Карьеру может сделает большую, если не будет терять голову по пустякам и обуздает свой характер. Слова поперёк своей воли не допустит, а сам всего лишь ветеринарный врач» – так говаривал руководитель «Вилюйгэсстроя» своему «денщику», если речь заходила о Георгии Лотисе. Действительно, смелость, открытость суждений и поступков Георгия известна всем в Ч. Из Омского ветеринарного института Жорка приехал в Ч. вместе с женой. Однако недолго длилась та жаркая, несмотря на якутские холода, любовь.
По приезде из Омска пара поселилась в одной из комнат обычного для Ч. дома – длинного двухэтажного строения барачного типа. Перегородки в местных домах тонкие, и соседи слышали, как влюблённые ссорились и мирились, а бывало, дело доходило и до драк. Молодая Жоркина жена пеняла мужу на долгую зиму, безлюдье и долгие отлучки по таёжным делам. Какие такие могут быть дела в тайге у обычного ветеринарного врача? Жорка пенял жене на постоянные её капризы. Так они дожили до первого в их жизни длинного северного отпуска, после которого молодая Жоркина жена в Ч. не вернулась. А от Жорки пока так никто и не услышал ни единой жалобы, ни объяснений, ни даже упоминания о беглянке.
Лёвка чуял: кроме резкости суждений и поступков, кроме очевидной бьющей в глаза отваги есть у Георгия некое второе дно. Не человек, а ларчик с секретом. Таким бывает очень хитрый в своей расчётливости человек. А может быть, дело в другом?
Возможно, здесь дело в происхождении. Георгий, хоть и не якут и не эвенк или эвен, но всё равно коренной местный житель, рождённый в посёлке неподалёку от Ч., в семье, как говорят, ссыльных. Лёвка и не задумывался никогда, кто такие эти «ссыльные», кто сослал, зачем и почему, и товарищ Байбаков при нём на подобные темы никогда не рассуждал.
Однако Лёвка видел ссыльных. Сводил знакомство с семьями, бывал в домах. Чувствовалась в этих людях какая-то иная, несоветская закалка. Словно доискались они до ответов на столь непростые вопросы, которыми иные-прочие, обычные советские люди никогда и не задавались. И одежда у них такая же, и еда, а в домах обстановка попроще, чем у какого-нибудь бригадира-гидростроителя. Но семейные обычаи иные и осанка, и речь. Некоторые из них говорят по-русски так странно, с такой щепетильностью относятся к строю речи, словно учили язык не в советской школе. Словно для них в жизни всё далеко не так очевидно, непростые они, не такие, как прочие советские граждане, хоть и тоже советские. Взять к примеру, Жорку Лотиса. Имея отсрочку по состоянию здоровья, он тем не менее отправился на срочную службу вместе со всеми призывниками своего возраста. Так вот явился к военкому со словами: «Берите меня. Не хочу быть ущербным. Хочу Родине служить». И служил в Чите, и уволился со службы в звании сержанта. Казалось бы, совсем советский подход, но всё же Жорка Лотис и выглядит так, словно не из этих мест происходит, а прибыл сюда на время даже и не с коренного советского материка, а из какого-то совсем уж дальнего далека.
И главное: многих из них – вот и Жорку тоже – вовсе не тянет на так называемый материк, не влекут тамошний благодатный климат и прочие соблазны. Не нужны им ни Москва, ни Ленинград. Ну, разве что, может быть, Сочи и Крым…
О любовнице Жоркиной Лёвка не слышал ничего, тем любопытней узнать, кто ж такова. Но это как-нибудь потом. Сейчас дело, работа важнее. Тем временем Настёна, не разделяющая намерений своего хозяина, на полном ходу выскочила из коляски и кинулась к Жорке. Собака виляла хвостом, вертелась вокруг него, а Жорка, не меняя позы, лишь поглядывал на неё искоса, принимая как должное и любовь, и восторг.
– Вишь, помнит тебя, доктор Айболит, – заулыбался Лёвка, притормаживая. – Вот как пациентка тебя признала. А ты что тут стоишь, а? Кого поджидаешь? Я-то думал, ты в отпуске. Август же месяц. А ты вот он.
Лёвка таращился на собственное отражение в зеркальных стёклах дорогущих Жоркиных очков и никак не мог понять, весел тот или скучен, или что-то ещё.
– Ты торопишься, – проговорил наконец Жорка, хватая Настёну в охапку. – Я тоже тороплюсь. Ты подбрось меня до почты. Пешком неохота шкандыбать.
– Аккуратней! Не помни важный портфель!
– Конечно-конечно! Я собаку посажу на полик, а портфель возьму на колени. Смотри-ка, шрама на лапе не видно. Зарос шерстью. Ах ты, Настёна-сластёна.
Георгий усадил собаку на полик коляски между своих коленей, трепал её по холке, а та млела. Лёвка рассматривал Георгия. На губах всё та же полуулыбка, а что на уме, не поймёшь – глаза закрыты зеркальными стекляшками. Не дождался зазнобы. Наверное, сильно задержалась, а Жорка гордый. Лёвка ждал, что букет сарданок будет брошен на обочине, но Жорка-ветеринар взял его с собой и положил на колени вместе с важным начальственным портфелем. В тесноте, да не в обиде, как говорится.
– Ну-ка, покажи мне, Лёвка, на что способна твоя «Ява». В прошлом году в Сочи видел гонки на мотоциклах. Заграничные марки развивают скорость сто двадцать километров в час, – в своей обычно горделивой манере проговорил Жорка.
– Сто двадцать километров в час – это ерунда. «Ява» развивает до ста тридцати! – прокричал Лёвка, набирая скорость.
– Врёшь!!! – заорал в ответ Георгий. – Я вижу, сейчас на спидометре пятьдесят и быстрее ты не ездишь, а значит, восемьдесят километров в час для твоей шушлайки потолок.
Они катились, набирая скорость. Двигатель мотоцикла разухабисто взрыкивал. Георгий говорил что-то ещё. Возможно, хвастался прошлогодними приключениями – как раз тогда-то от него жена и сбежала, ха! – возможно, критиковал технические возможности советской техники. Но за свистом ветра и ревом двигателя Лёвка уже не мог слышать его ядовитых слов. Мотоцикл подбрасывало на ухабах. Сейчас Лёвка покажет этому модному фраеру, на что способна его «Ява». А Настёна в случае чего не вывалится – ветеринар крепко держит её меж своих коленей. Спидометр показывал уже сотню. Ухабистая окраинная улица кидалась под колесо мотоцикла. Справа и слева мелькали дома – они уже миновали пустынную окраину Ч. Надо бы поостеречься и сбросить скорость, но Лёвка должен, обязан доказать, что его «Ява» способна развить скорость сто двадцать, а если потребуется, то и все сто тридцать километров в час. Лёвка сбросил скорость, намереваясь свернуть на относительно безлюдную дорогу, ведущую на Айхал.
– Давай, давай! – прокричал ему в ухо Георгий, угадавший его намерения. – Там никого нет! Поддай газу! Проверим, на что способна твоя «Ява».
Они проскочили дорожный знак, обозначавший выезд из Ч., и Лёвка снова поддал газу. Эх, если б не вчерашний обильный дождик, можно было б ещё подразогнаться, а так – осторожничай на глазах у отчаянно смелого Георгия. Лёвка ещё поддавал газу. Деревья с обеих сторон дороги слились в одну сплошную стену. Лёвка знал здесь каждую кочку. Ещё пяток километров – и они минуют полосу живой тайги. Дальше начнётся старый, поросший малинником горельник. Внезапно что-то ударило Лёвку по голове, шлем слетел. Встречный ветер ударил ему в лицо.
– Держись!!! – заорал Лёвка, отчаянно тормозя, но мотоцикл уже вело, крутило на дороге.
Лёвка – искусный водитель, но как тут справишься, когда по глазам хлещут невесть откуда взявшиеся ветки, когда вышедшая из повиновения машина, словно безумная, рвёт из рук руль. В последний миг, перед тем как сознание его погасло, Лёвка увидел прямо перед собой искрящиеся весельем снежно-голубые малознакомые глаза. «Ба! Да у него глаза-то какие голубые», – успел подумать он. Странная мысль при данных обстоятельствах.
Георгий брёл вдоль дороги в сторону смотровой площадки. Настёна покорно трусила следом за ним. Георгий покуривал, стараясь не смотреть на собаку. Говорят, дескать, собаки преданны хозяевам. Может быть, и преданна, да только не Настёна. Ишь, в глаза засматривает, а рядом с Лёвкой на обочине бедовать не осталась. Да какое там бедовать! Лёвку быстро обнаружили. Помчались товарищу Байбакову докладывать, но тот так увлёкся московской гостьей, что сразу и не найдёшь.
Навстречу ему неслись велосипедисты, грохотали выхлопом мотоциклы, пылили автомобили. Разные автомобили: от обычных для Ч. уазиков до огромных КамАЗов. С чего бы в поздний час такое интенсивное движение? Ах да, Лёвку же обнаружили. Убрав с лица ухмылку, Георгий тормознул знакомого велосипедиста, парнишку лет семнадцати, сына бухгалтерши с «Вилюйгэсстроя», заставил его соскочить с седла, крепко ухватив велосипед за руль.
– Куда это все бегут?
– Так Лёвка же, денщик, перевернулся…
– Ну! Насмерть?
– Не заню!
– Так он же бумаги товарища Байбакова на почту возит.
– Ну! Вот и отстань…
Парень попытался сесть на седло. Георгий не дал.
– Что ты?!! Драться будешь? Так я…
– Постой. Я научу тебя, как начальству угодить. Хочешь?
– Ну.
– Товарищ Байбаков сейчас на переговорном пункте.
– Откуда знаешь? Ох и хитрый ты, Жорка!
– Знаю точно. Сам видел. Оттуда иду. Дуй туда. Скажи Сергею Никифоровичу новость. Он похвалит. Точно похвалит.
– Ну… А ты сам-то?..
– А что я? Разве мои мамка и папка на «Вилюйгэсстрое» работают?
– А где?
– Не будь дураком, дуй на переговорный пункт. Там будет тебе счастье.
Мальчишка уехал. Георгий огляделся. По счастью, всё время их короткой беседы Настёна мышковала в ближайших зарослях бузины, и мальчишка заметить собаку денщина никак не мог. Довольный собой, Георгий отправился дальше.
Переговорный пункт встретил их душной тишиной и своеобразным, совершенно незнакомым Анне, провинциальным запахом чисто вымытых деревянных крашеных полов. Распахнутые настежь окна не уменьшали духоту. Лёгкий с душком гари ветерок играл простенькими занавесками.
За деревянной стойкой, за витринным чисто вымытым стеклом две склонённые головки. Обе телефонистки молоды и темноволосы. Обе носят на макушке в соответствии с уходящей уже модой пышный свалянный из волос кок. У противоположной стены Анна увидела три пустые переговорные кабины. Переговаривающихся от общего зала отделяют тяжеловесные стеклянные двери с номерами. В самом зале, под окном, расставлены несколько стульев.
Товарищ Байбаков вступил в зал, как триумфатор в сдавшийся ему город. Топот его ботинок и торжественное сопение, и суровый взгляд произвели должное впечатление на телефонисток – обе вскочили.
– Сергей Никифорович… – пролепетала одна из них, и обе уставились на Анну.
Одна смотрела испытующе, словно Анна являлась музейным экспонатом. Другая с неприятным любопытством, будто Анна явилась на переговорный пункт голая. А у Анны после долгой пешей прогулки – товарищ Байбаков предложил пройтись – неприятно саднили обе ноги. На левой ноге она стёрла пятку, на правой набила мозоль на косточке большого пальца.
– Дайте нам Москву! – пророкотал товарищ Байбаков. – Анна! Номер!
Анна назвала номер. Телефонистки скрылись за стойкой. Обе надели наушники и словно растворились в своей работе. Анна же, заняв один из ненадёжных стульев, демонстративно сняла чулки. Она знала, телефонистки наблюдают за ней, тем приятней было, приподняв юбку, отстёгивать чулок от пластмассовых зажимов на поясе. Товарищ Байбаков в смущении отвернулся. Ещё бы! Это ему не медведь и не росомаха. Разглядывая мозоли на своих красивых ступнях, Анна прищёлкивала языком.
– Где можно взять пластырь? – проговорила она. – Здесь ведь должна быть аптека? Right?
Однако долго наслаждаться своим триумфом Анне не пришлось.
– Москва. Третья кабина. Пять минут, – проговорил ласковый голос откуда-то с потолка.
Анна бросилась к третьей кабине.
– Why? Почему только пять? – на бегу бормотала она.
В кабине пахло мебельным лаком и популярным в Ч. одеколоном «Пингвин». О! Этот запах она запомнит навсегда!
Телефонная трубка ответила на её «Hello!» лёгким потрескиванием и отдалённым звоном посуды, словно кто-то соединял бокалы в торжественном тосте, а за стеклянной дверью, в тихом зале переговорного пункта товарищ Байбаков с осторожным любопытством рассматривал брошенные ею туфли и чулки, словно впервые видел эдакое диво.
Начала Гертруда Оганесовна со вполне здравых речей:
– У меня предчувствие, Анна. Мой муж Клавдий Васильевич посвятил меня в некоторые подробности своей беседы с Гамлетом, и я пришла в ужас… Оказывается, он рассказал Гамлету о той давней истории…чуть ли не двадцать лет прошло. И зачем? Зачем ворошить прошлое? Я тоже думала о предательстве, о том, что вышла замуж за человека, предавшего отца моего ребёнка. Эти мысли мучили меня поначалу. Около полугода. А потом забылись. Мы ведь жили хорошо, Анна. Кто же мог предположить, что эта история воскреснет? А теперь Гамлет пропал, ты же помнишь. От его имени время от времени приходят странные телеграммы. Последняя из какой-то Нюрбы. А до этого была из Мухтуя, или как там его… из Ленска. Были ещё какие-то названия. И так два месяца. Но когда ты уехала туда, телеграммы прекратились. Ты сейчас в Мухтуе?
– Не знаю, что это такое. Я звоню из Ч.
Трубка молчала несколько долгих мгновений. Анна слышала лишь звук переливающейся жидкости.
– Ты поступила разумно. Мой сын начал своё путешествие именно в Ч.
Гертруда Оганесовна, явно чем-то расстроенная, сделала несколько шумных глотков. Анна молчала.
– Ты его нашла?!! – спросила Гертруда самым безнадёжным тоном.
– Пока нет, но…
Ответом ей стали глухие рыдания.
– Тётя Гера, что с вами?
– Как что? Плачу!.. А что ещё должна делать мать в такой ситуации?
– Да какая там ситуация? Скорее всего, он где-то здесь. Просто застрял на рыбалке. Ах, какая тут рыбалка! А преферанс! Quite well!
– Рыбалка?.. – растерянно ответила телефонная трубка.
– Ну, может быть, охота. What’s the difference?
Последовала пауза, заполненная звоном посуды и бульканьем.
– Чаёвничаете? – весело спросила Анна. – Дяде Клаве привет!
– Я одна… пью… и далеко не чай… Обычно так делаешь ты. Вот и я попробовала. А знаешь, Анна, в этом что-то есть.
– В чём? – насторожилась Анна. – Что я обычно делаю?
– Твой папа поставляет мне отличный коньяк. Но не армянский. Ах, я пытаюсь прочесть на этикетке, но буквы расплываются… Сейчас возьму другую бутылку. Может, на ней смогу прочесть…
Последовали всхлипывания и снова звон посуды.
– I understand. Вы расстроены, – проговорила Анна, стараясь придать голосу печальные интонации.
– Вторая бутылка сегодня, – ответила трубка. – Думаешь, это много?..
– Если хороший коньяк и под закуску… may be!
– Твой отец доставил мне свежие эклеры и красную рыбу. Я делаю бу… бо… – В трубке снова что-то забулькало.
– Sandwich? – спросила Анна.
– Бог с тобой, детка… я вовсе не понимаю, о чём ты говоришь. То какая-то охота, то это вот… Где?!! Где, я спрашиваю тебя, мой сын?!!
Анна услышала глухие рыдания, и трубка прощебетала:
– Товарищ Канкасова, продлить разговор?
– Well… Нет… То есть да!!!
Трубка ответила короткими гудками. Анна беспомощно уставилась сначала на неё, а потом через стекло кабинки на нетерпеливо переминающегося в зале переговорного пункта товарища Байбакова. За стеклянной перегородкой виднелись всё те же головки в наушниках. Обе телефонистки делали вид, что ничего не слышали. Анна приоткрыла дверь:
– Они прервали разговор. Fools[83]! Гертруда плачет!
– То есть как? – живо отозвался товарищ Байбаков. – Гертруда?
– Да! Дядя… То есть Клавдий Васильевич наплёл ей с три короба и куда-то уехал. Disappeared. Два дня его нет. Она и запила.
Байбаков кинулся к девицам.
– Девушки, прошу продлить разговор с Москвой.
– Мы стараемся как можем, Сергей Никифорович. Но мгновенно это не получится. Коммутатор устарел, – ответили ему из-за стойки.
Тем временем расстроенная и растерянная Анна прислушивалась к самым печальным звукам в мире – коротким гудкам в телефонной трубке. Это продолжалось несколько бесконечных минут. Наконец, голос, холодный и далёкий, произнёс:
– Соединяю с Ч. Время разговора – пять минут.
– Почему так мало? – Анна беспомощно оглядела зал переговорного пункта, но товарищ Байбаков, казалось, намертво прилип к стойке телефонисток.
– Алло! Тётя Гера! Вы меня слышите? – прокричала Анна в телефонную трубку.
– Слышу, Аннушка. Мне плохо.
Голос в трубке показался Анне ещё более далёким и совсем слабым.
– Тётя Гера! Стоит ли так расстраиваться? Обещаю, я найду Гамлета, и как только…
– Тебе известна судьба его отца?..
– I don’t know[84]… не понимаю… I do not remember[85]…
– Его отец пропал… Гамлет пропал… и самое ужасное… я предала обоих…
– This can’t be happening[86]! Обещаю, я разыщу обоих!
В ответ снова глухие рыдания, но страшнее их короткие гудки, свидетельствующие о том, что мать Гамлета, Гертруда Оганесовна, снова осталась совсем одна в далёкой Москве.
– Товарищ Байбаков! Серёжа! – не выпуская телефонную трубку из руки, Анна высунулась из будки.
Явно смущённый «Серёжей», товарищ Байбаков кинулся к ней.
– Ты сказала «Серёжа»?
– Важное дело, Серёжа! Тётя Гера… Гертруда Оганесовна… She’s crying![87] Она выпила слишком много вина, и вот теперь… I’m worried about her![88]
Товарищ Байбаков выхватил у неё трубку. Он втиснул в телефонную кабину громоздкое тело, и Анна оказалась зажата между его твёрдым боком и стеной кабины.
– Алло!!! Гертруда? Или как вас там?..
– Найдите мне моего Гамлета! – послышалось в ответ.
И снова звон посуды и глухие рыдания. Анна слишком близко и могла слышать каждый звук, доносившийся из телефонной трубки.
– This is the second bottle[89], – прошептала она. – Тётя Гера не так крепка, как я. Возраст! Надо что-то делать…
– Не пей вина, Гертруда! – прорычал товарищ Байбаков. – Я, Сергей Никифорович Байбаков, гарантирую тебе, что завтра же подниму на ноги и милицию, и прокурорских. Если ваш Гамлет побывал в Ч., то мы обязательно отыщем его следы.
Закончив свою короткую, но такую весомую речь, товарищ Байбаков вернул трубку Анне, и та ещё некоторое время с разочарованием и тоской слушала возобновившиеся короткие гудки.
– Товарищ Байбаков! Сергей Никифорович! Тут вас вызывают! – прокричала из-за стеклянного экрана одна из телефонисток. В оконце просунулась чёрная телефонная трубка.
– Кто это может быть? – насторожился товарищ Байбаков. – Со станции?
Телефонистка молчала, опустив глаза долу. Товарищ Байбаков приложил динамик к уху.
– Байбаков слушает! Что?!! Где?!!
Товарищ Байбаков ревел. Анна, покинув телефонную кабинку, растерянно топталась рядом. Крашеные доски пола приятно холодили её ступни. Что же предпринять? Пока она тут попусту теряет время, развлекаясь на всяких там рыбалках и посещая ужасные в общем-то кафе, не чужой ей человек в далёкой Москве буквально спивается. Анне и самой мучительно хотелось выпить, но сообщить об этом гостеприимному товарищу Байбакову она считала неудобным. Тем временем, похоже, круг неприятностей ширился. Товарищ Байбаков ревел в трубку нечто угрожающее. Звуки его баритона выливались в распахнутое окно переговорного пункта. Под окном, на улице, уже начали собираться люди.
Лицо руководителя «Вилюйгэсстроя» порозовело от напряжения. Несколько минут он слушал утробное «бу-бу-бу», доносившееся из трубки. Потом передал её телефонистке. Розовое лицо его пошло белыми пятнами.
– What? – спросила Анна.
– Fuck, – в тон ей ответил товарищ Байбаков. – Полный и окончательный fuck.
– Это очень не конкретно. Что, рыбалка отменяется?
– Ах ты, чуткая моя мартышечка!
Анна с изумлением наблюдала, как большие и карие, навыкате глаза товарища Байбакова сначала увлажняются, потом полнятся влагой и наконец…
– Да вы плачете! – воскликнула Анна. – Why?
– Лев разбился. Лёвка мой… Проклятая «Ява»! Говорил я ему!
Губы товарища Байбакова дрогнули. Крепко ухватив Анну за запястье, он потащил её прочь из переговорного пункта, напрочь позабыв о валяющихся на полу чулках и туфлях.
Они поднялись рано. Клара Филипповна растолкала Анну в пятом часу утра. Возражения не принимались.
– На рыбалку всегда поднимаются затемно, – твёрдо сказала хозяйка, и Анна нехотя потащилась в тёмную комнату без окон, называемую кладовой. Огромная комната, наполненная незнакомыми запахами и множеством странных вещей, походила скорее на ангар, чем на кладовую, которая, по представлениям Анны, обязана быть маленькой.
Хозяйка «коттеджа» снарядила её в дорогу честь по чести. Хороших, по размеру брезентовых брюк не нашлось, поэтому пришлось надевать две пары латаных трикотажных треников. Поверх привезённой из Москвы футболки она надела фланелевую клетчатую рубаху Архиереева и ещё огромного размера также латаную ветровку. На голову её заставили надеть белый ситцевый в мелких выцветших цветочках платок и смешную, сильно поношенную брезентовую шляпу с сетчатой вуалью. Клара Филипповна смеялась, наблюдая, как Анна сует в вещмешок привезённые из Москвы платья, чулки, бельё, большой флакон духов.
– На безымянной речке всё это без надобности, – проговорила она.
– А вдруг? Я должна быть во всеоружии.
– И конфеты шоколадные, и «Алёнки» эти. Дикого москвича всюду можно опознать по этим шоколадкам.
– Это гостинцы. Подарки. А вот и коньячок.
– Там народ привычный к карамели, а от шоколада твоего только бессонница и общее смущение души, – поддержал жену старик. – И духи твои к чему? Разве что коньяк…
– Как так – к чему духи? Я видела, как вы складывали в свой «сидор» этот вонючий «Пингвин». Весь ваш город им провонял, – фыркнула Анна, уже не пытаясь скрыть пренебрежение к провинциальным привычкам своих домохозяев.
– Эх, не понимаешь ты жизни, кэрэ куо! «Пингвин» – основа нашей жизни. Шестьдесят объёмных процентов крепость! Куда там твоему коньяку, хоть он и очень вкусный. Коньяк, тем более такой дорогой, в Москве можно купить свободно, а «Пингвина» отпускают по пять штук в руки.
– Выходит, у «Пингвина» rating выше? – спросила смущённая Анна.
– Выходит, так. Перед поездкой на безымянную речку мы с женой запасаемся им. Для этого каждому из нас несколько раз в неделю приходится заходить в галантерею. Георгий тоже ходит. Мы ходили бы и каждый день, да заподозрят.
– Я заметила. Георгий пахнет «Пингвином».
Анна игриво сморщила нос.
– Жорка пьёт его в чистом виде, – вздохнула Клара Филипповна.
– Такой у него разврат на безрыбье, – кивнул старик. – А ты, кэрэ куо, на безымянной речке поймёшь истинное значение одеколона «Пингвин» в жизни местного населения!
– I already understand, – кивнула Анна. – «Пингвин» отпугивает комаров и…
Супруги долго и весело смеялись, и Анна присоединилась к ним. Как же иначе? А потом старик затянул верёвку на «сидоре» и помог Анне забросить увесистый мешок на плечо.
– Вот с такими вещмешками наши герои уходили на войну, – весело заметила Анна. – My father too[90]… Не всегда он был товароведом продовольственных товаров.
– Это мешки ЗК. Савва привёз их с ««Дальстроя»», – ответила Клара Филипповна.
– Зэ ка? – Анна вытаращила глаза. – What’s it?[91]
Ей никто не ответил, потому что за окном загудел автомобиль. Архиереев заторопился, глаза его заблестели, на щеках под серой щетиной полыхнул румянец.
– Это за нами! – прокричал он. – Кэрэ куо! Ну что же ты? Давай-давай к выходу.
– Экий ты! Как красна девица, – рассмеялась его жена. – Посмотри, Анна, как он рыбалку любит! Его бы воля, так каждую неделю на Амакинский посёлок мотался бы.
Они дружно вывалились за калитку. В отсутствие покалеченного и лежащего в беспамятстве Лёвки обязанности персонального водителя товарища Байбакова исполнял какой-то другой парень. Он-то и сообщил Анне, что в связи с трагическим происшествием, расследование которого требовалось провести незамедлительно, товарищ Байбаков не сможет принять участие в рыбной ловле. Вместо себя он отправляет доверенное лицо – Савву Архиереева. При этом в распоряжении дорогой московской гостьи автомобиль УАЗ с водителем, который доставит их до места, где пришвартован катер «Вилюйгэсстроя». Катер быстроходный, добраться на нём до устья безымянной речки возможно затемно, в то время как подобное путешествие на обычной моторке занимает гораздо больше времени и предусматривает ночёвку в палатке на диком берегу, на камнях. В завершение своей короткой и нервной речи посланец, краснея, протянул ей потерянную накануне собственность – туфли и чулки.
– Oh, no! This is not for me![92] – воскликнула Анна, услышав о ночёвке на камнях. – Мне говорили, там какой-то посёлок, благоустроенные дома.
Незнакомый парнишка-водитель смолчал, смущённо потупившись. Это смущение не укрылось от глаз Анны, и она обернулась к подпиравшему её сзади Архиерееву.
– Садись в машину, – скомандовал тот. – Время – восьмой час. Конечно, ночи нынче всё ещё светлые, но…
Поначалу их вёз уазик. На ухабистой дороге Анну быстро укачало, и она обрадовалась, когда автомобиль нагнал Осипа. Завзятый преферансист верхом на рогатом олене представлял собой довольно экзотическую фигуру. Анну тоже прокатили верхом на олене. Неудобно, но интересно и даже забавно. А потом вся компания, состоящая из Анны, старика, Осипа и его оленя, погрузилась на катер – небольшое ржавое судёнышко с широкой кормой и крошечной рубкой. Анну насмешила чадящая чёрным угольным дымом полосатая труба и спасательные круги, столь огромные, что в каждый легко могли бы поместиться по трое упитанных людей.
Олень оказался привычным к реке, но всё равно казался Анне же опасным, как Георгий, как большая извилистая река, текущая меж поросших чахлым лесом сопок. Анна стояла на корме, стараясь держаться возможно дальше от оленя. Её окружали безлюдье и тишина, нарушаемая лишь шумом мотора да голосами её попутчиков, доносившихся из рубки. Трое мужчин, позабыв о важной гостье из самой Москвы, беседовали друг с другом на не понятном ей языке. Говорили о рыбалке, это было понятно по случайно оброненным русским словам. А она чувствовала себя щепочкой, слабенькой былинкой, влекомой мощным потоком. Безграничная воля вокруг, неоглядный пустой простор, а она всё равно несвободна, будто не раз помянутые стариком таинственные ЗК, находится в плену у этого простора. Простор обнял её, опутал, закабалил. Столько пустого места вокруг, а бежать некуда. Живые деревья по берегам. Живая река, как говорят в рубке, кишащая рыбой. Бледное, тонкое, прозрачное небо над головой, кажется, тоже живое.
В полону у воли Анна попыталась произнести это на английском языке и не нашла слов. Да и русских слов не хватало, чтобы объяснить и описать увиденное и прочувствованное. Наверное, лишь эта незнакомая, непознанная ею речь, которую использовал русский старик, беседуя с эвенками, и может описать эту реку, сопки, лес, небо и чувства человека, обитающего здесь.
Анне довелось побывать во многих местах этого света. Даже на Кубе. Даже в Китае. Когда-то давно, совсем юной девушкой она вышла замуж за чиновника из Министерства внешней торговли СССР. Выгодный для её отца брак закончился крахом, но Анна вместе с мужем успела посетить множество разных стран, пару лет прожила в Болгарии, но ни одна из этих стран не смогла её пленить. И вот сейчас она смотрит на тёмную воду Вилюя, на его пустые берега с чувством утраты, словно она уронила за борт своё сердце и теперь наблюдает, как бьющийся живой сгусток жизни медленно опускается на дно. Но ещё до того, как её сердце упадёт на илистое дно или на камни – бог весть, что там на дне! – его сожрёт огромная хищная рыба, которая, в свою очередь, станет лакомством медведя. А медведь… Мысль её споткнулась. Пришлось развязывать сидор, извлекать коньяк, украдкой прикладываться к горлышку. Ароматный напиток прояснил её мысли. Она вспомнила и о Георгии. Захотелось расспросить старика о нём, узнать, почему не отправился на рыбалку вместе с ними. Анна уже спрятала початую бутылку на место и собралась перебраться в рубку, но почему-то, наверное, впервые в жизни застеснялась. Там, в рубке, трое мужчин обсуждают серьёзное дело – рыбалку. Какое она, чужачка, имеет право приставать к ним со своими глупыми фантазиями?
Катер покачивался на волнах, Анну стал одолевать сон, и она притулилась у правого борта на пропахших рыбой мешках. Над ней нависала печальная оленья морда. Прямо перед носом воздвигались две покрытые шерстью ноги. Или у оленя лапы? Страха перед животным как не бывало. Наоборот, рядом с оленем как-то теплее. Она уснула и уже сквозь сон почувствовала, как кто-то накрывает её тяжёлым и очень тёплым одеялом.
Катер пришвартовался глубокой ночью под сенью лиственничной рощи. Осип свёл на берег оленя, который тут же скрылся из вида. Потом он помог сойти на пристань и Анне. Шаткие мостки ходили ходуном под ногами. В щелях между досками блестела вода. Потом они брели куда-то в полумраке. Путь показался Анне чудовищно долгим, а ночлег неуютным, спартанским.
Утром она проснулась совершенно одна в какой-то забубённой хижине – не хижине, на набитом соломой тюфяке, в котором, возможно, вили гнёзда мыши. Зубы её стучали от холода. Страшно хотелось чаю и опохмелиться.
Чай ей незамедлительно доставил старик Архиереев. Вкуснейший в мире напиток он принёс в мятой оловянной кружке, наводящей на мысли о войне, которую Анна помнила лишь по рассказам отца. Наверное, он в перерывах между боями, так же как она сейчас, ночевал в лесной, бог весть кем построенной избушке и пил самый вкусный в мире чай из мятой кружки, а боевой товарищ наблюдал за ним с такой же добродушной заинтересованностью.
– В лесу прифронтовом, – пробормотала Анна. – Amazing…
– Только это не землянка, – отозвался Архиереев. – Землянки тут не вырыть. Ковырни землю на один штык – и вот тебе мерзлота. Это одна из построек оставленного посёлка Амакинской экспедиции, а именно – жилой барак. В этом домике уцелели оконные стёкла и сохранилась «буржуйка», поэтому мы иногда ночуем здесь. Я спал в соседней комнате.
– Барак?
Архиереев кивнул. Анна огляделась. В мутное оконце вливается серый свет – утро, действительно, уже наступило. На потемневших бревенчатых стенах сереют какие-то плакаты с огромными красными заголовками. В комнате кроме грубо сколоченного стола две металлические кровати с «шишечками» и популярными в этих местах панцирными сетками. На одной из них и спала Анна, прикрытая тяжёлым меховым одеялом. Панцирная сетка её ложа отзывалась на каждое её движение жалобным скрипом. Оконный проём закрывает рваная ситцевая занавеска. Что там, за окном? Ночью, после бутылки коньяка, выпитой на раскачивающейся лодке, она поняла лишь, что находится в лесу. А сейчас светлый день. Можно выйти наружу и посмотреть, что к чему. Анна заворочалась в постели, пытаясь вспомнить, раздевалась ли вчера. Ветровка, шляпа и обе пары трикотажных штанов валялись на не слишком-то чистом полу, под колченогим стулом, на котором с риском свалиться на кучу её барахла расположился Архиереев. Убогую обстановку её временного пристанища отчасти компенсировал дурманящий запах хвойной смолы с оттенком дровяного дымка. Анне доводилось слышать столь же густой смоляной аромат во время отдыха на Балтийском побережье, в Светлогорске. Напиток, поданный ей стариком, с приятным, незнакомым привкусом, взбодрил её. Она вскочила с кровати. Сопровождаемая торжественными аккордами панцирной сетки, подбежала к окну. Пол оказался ледяным. В обнажённые руки и ноги тут же впилось несколько кровососов, но смотреть в окно всё равно интересно.
Просторная, как в сказочном фильме Александра Роу, роща спускается вниз по покатому склону. Стволы лиственниц прямые, как телеграфные столбы, а под кронами пустота – ни подлеска, ни бурьяна. Тут и там видны постройки – небольшие одноэтажные дома, в которых явно никто не живёт. Это понятно уже потому, что натоптанных тропинок между постройками почти нет. Некоторые дома хорошо сохранились, иные же имеют неприглядный вид руин. В целом посёлок под пологом лиственной рощи – довольно печальное зрелище. Трудно поверить, что жившие здесь люди когда-либо были счастливы.
– Это и есть Амакинский посёлок? – спросила Анна.
– Да, – был ответ.
– Как романтично! Пройди сто метров, и вот они, дикие места!
Анна мечтательно потянулась. Общее романтическое впечатление портили вездесущие кровососы, от которых постоянно приходилось отбиваться.
– Не надо никуда ходить. Там, где ты стоишь, кэрэ куо, дикое место. Малолюдней лишь лунные кратеры.
Анна обернулась. Прищуренные глаза. Усы щёткой. За ночь Архиереев будто помолодел. Вот он сидит, опираясь локтями на широко расставленные колени. В плечах и руках – силища немереная, а взгляд мужской, с оттенком высокомерия. Анне известно, что означает такой взгляд. Клавдий Васильевич иногда смотрел на неё так, но куда ему до Архиереева!
– Мне надо принять душ, – проговорила Анна. – И не только. Где тут… Bathroom?
Старик ответил со свойственной ему ироничной обстоятельностью:
– Из двери налево. Идёшь двести метров. Видишь дощатую будку. Это и есть твой бедрум…
– Выгребная яма? Фу!
– Погоди. Это ещё не всё. Места тут и вправду дикие. Водится всякое зверьё…
– Ах, понятно! Медведь и росомаха.
– Не только…
– Ну, может быть, ещё лось.
– Послушай!
Отбросив стул, старик вскочил на ноги. Он поднял с пола и швырнул Анне её одежду.
– Одевайся и слушай меня. Баню топить будем послезавтра, когда приедет Георгий…
– Ах, значит, он всё-таки приедет…
– Не перебивай!
– Места тут дикие и до туалета действительно метров двести бежать. Так что по малой нужде… ну, сама понимаешь, а по большой – иди на выгребную яму. Увидишь господина дедушку – падай и лежи неподвижно, будто мёртвая, или прячься в сортире. Господин дедушка – существо изысканное и запах человеческих испражнений не выносит.
– Господин дедушка – это…
– Ты сразу его узнаешь. Он рыжий и старый. Очень большой. Он – хозяин этого места. Не я, не Георгий и даже не Осип, а он. А то слово, что вертится у тебя на языке, здесь произносить нельзя.
– Understood[93], – вздохнула Анна, натягивая штаны. – Порядки у вас строгие, спартанские. Но я привыкла мыть голову каждый день. That’s it!
Архиереев усмехнулся.
– Тогда ступай к Мире. Подольстись. Попроси по-хорошему. Может быть, что-то тебе и воздастся.
Кто такая эта Мира? Возможно, тоже нечто запретное, необъяснимое и неупоминаемое, как таинственный рыжий дедушка. Анне не хочется больше расспрашивать этого ехидного человека. Ей нездоровится и лень. В голове всё ещё коньячная дурь. Одной кружки чая оказалось слишком мало – её всё ещё мучит похмелье. Хочется на воздух, подышать, подставить лицо свежему ветерку. Архиереев перехватил её в дверях и заставил надеть головной убор с треклятой вуалью. Проклятая сетка! Под ней задыхаешься, но без неё – гибель. Лиственничная роща наполнена роящимся в воздухе гнусом. Ах, эта тайга – лишь на первый взгляд сказочное место. Но гнус, но влажная духота способны свести с ума.
– Ах, выпить бы… – вздохнула Анна, останавливаясь на ветхом крылечке.
Архиереев вышел следом. Доски под их ногами опасно прогнулись.
Старик усмехнулся, махнул рукой:
– Тебе туда…
Анна посмотрела в указанном направлении. Дощатая, свежевыкрашенная кабинка сортира выглядела довольно живописно в антураже подсвеченной солнышком лиственничной рощи. Чуть выше по склону располагался вполне приличный на вид домик. В чистое оконце выведена дымящая труба печки. На широкой террасе, на верёвках, сушится бельё. Ах, это не простыни, пододеяльники и полотенца. Это яркие, с широкими подолами платья похожи на сценические костюмы цыганского театра «Ромэн». Удивлённая, Анна, забыв о похмелье и собственных неотложных нуждах, направилась к домику. Подойдя чуть ближе, она поняла, что меж развешанных на террасе ярких тряпок кто-то сидит. Анна присмотрелась. Так и есть. Человек! Женщина! Молодая! Анна прибавила шагу. Старик тащился следом, что-то раздраженно бормоча. Он советовал, настаивал, наставлял. Так, двигаясь гуськом, они достигли дощатой будки сортира. Архиереев распахнул дверь. Петли скрипнули. Анна увидела сиденье с характерным отверстием. И запах. Анна задержала дыхание. Он попытался втолкнуть Анну внутрь. Она хотела заругаться на старика, объявить ему, что станет мочиться и какать под кустик, но не зайдет в эдакое сооружение. Глупая отмазка, ведь в «коттедже» Архиереева точно такой же туалет, только стоит он не на отшибе, а находится внутри дома. Странно, а запаха-то она не припоминает! Осмысливая происходящее, Анна приподняла сетку, зажала пальцами нос. Она торопилась как следует рассмотреть цыганские платья. Неужели их кто-то носит, или всё-таки это театральный реквизит? Несколько долгих мгновений она стояла в нерешительности перед распахнутой дверью сортира, словно увязнув в ватной тишине; ни голоса старика, ни скрипа ржавых петель, ни гудения гнуса, ни шелеста ветерка в ветвях над головой. И самое странное: кровососы исчезли. Она уже пару минут стоит, откинув накомарник, и не один из них не польстился на её лоб или щёки. Неведомо почему, но Анна испугалась этой ватной тишины. Внезапно показалось, будто и зрение отказывает ей. Она несколько раз открывала и закрывала дверь сортира, словно желала удостовериться в его реальности. Потом двинулась в обход строения, от ствола к стволу, прикасаясь ладонью к каждому из них, как слепая, ищущая своего поводыря. С вершины сопки в рощу спустился туман. Ватные, влажные, жаркие его клочья зависли между стволов. Будто небо упало на землю или лес в окрестностях безымянной речки вознёсся над облаками. Белая пелена жила собственной, таинственной, жизнью. Что-то бесшумно двигалось внутри неё. Теперь Анна слышала шумное дыхание огромного существа. Всматриваясь в туман, она двигалась, как загипнотизированная. Ей непременно требовалось узнать, кто это так тяжко вздыхает в тумане.
Анна сделала пару десятков шагов и наконец увидела его: огромного рыжего, неподвижного. Из-за завесы тумана на неё смотрели умные, глубокие глаза.
– Кто вы? – не помня себя от страха, спросила Анна.
– Подойди поближе, – прошелестел ветерок у неё над головой.
– Зачем? Я боюсь! – едва слышно отозвалась Анна.
– Не думал, что ещё раз увижу тебя. Выходит, ты меня любишь…
Существо двинулось к ней. Оно приближалось. Теперь стало ясно: оно огромно, ходит на четырёх ногах и целиком покрыто шерстью.
– Господи! Я же нынче не пила! Клянусь, больше никогда не пить! Завязываю!.. – вне себя от страха лепетала Анна.
– Ты – безалаберное создание, но у тебя открытое, чистое сердце. Ты мне нравишься, – был ответ.
– Я пьяница. И вот результат…
Зверь был уже совсем быстро. Она слышала звериный запах. Она видела огромные когти на его лапах. В нескольких шагах от неё зверь поднялся на задние лапы, показав ей своё светлое брюхо. В нём, словно лава в недрах спящего вулкана, зрел рык. Пасть зверя раззявилась. Рёв – или то был хохот? – вырвался наружу оглушающим фонтаном. Морда зверя скалилась, словно он потешался над её ужасом.
– Ах, как мне приятно! – слышалось Анне. – Теперь-то, в таком вот обличье, ты наконец принимаешь меня всерьёз. Ты уважила меня!
Анна вся окаменела, лишь губы её трепетали. Она молилась православному Богу и Матери Его – заступнице всех русских, невесть в каких глубинах своего естества находя, припоминая слова молитвы. Она молилась неведомому и чужому ей Господу Богу, горячо обещая ему с этого момента и навсегда прекратить пить.
– Смешно. Канкасова и Иисус, и Богородица. Ха-ха-ха! В этом месте бог – я. Это моё место. Мне молись.
Ноги подкосились, она упала на колени. А что ещё остаётся делать, если в горле тугой ком, и она не может даже закричать? Молиться можно и молча. Что возможно предпринять, если тело отказывается повиноваться и ни убежать, ни спрятаться? Остаётся лишь лишь лечь на землю ничком и ждать, закрыв голову руками. Анна упала лицом в колкую лесную подстилку и лежала так бог весть сколько. Да, она вспомнила, как отец рассказывал ей о Боге, дескать, он есть, дескать, слышал Его голос под страшным обстрелом зимой 1941 года подо Ржевом, где выжил лишь благодаря Его промыслу. Выжил один из роты. Но сейчас не война, возможно, поэтому она не слышит Его голос. Возможно, её отцу подо Ржевом грозила куда большая опасность. Возможно, эти места ему не подвластны.
– Это моё место, – услышала она. – Я здесь хозяин.
Она хотела согласиться. Хотела уверить его в полном повиновении, но язык, гортань, губы не слушались её.
– Я знаю, ты любишь меня, легкомысленная. Любишь, раз приехала сюда. Живи. Мне нравится, когда меня любят.
Анна лежала неподвижно в полной тишине, словно в яме, залитой цементом. Ах, вот как оно бывает, когда замуровали заживо!
Минуты текли. Постепенно звуки возвращались к ней. Сначала это были тяжёлые шаги и шумное, с присвистом, дыхание. Потом где-то в вышине громко крикнула птица. На её крик мироздание отозвалось какофонией звуков.
Анна подняла голову. Всё навалилось разом: и причитания старика, и гудение гнуса, и его жалящие, назойливые укусы.
– Вставай. – Старик ухватил её за плечо. – Испугалась?
– Что… что это было? Или… Кто?
– Ничего особенного. – Архиереев уже тащил её в сторону террасы, туда, где на ветру трепетали циганистые разноцветные платья. – Просто хозяин этих мест приходил повидаться с тобой. Всё в порядке. Он тебя одобряет.
– Кто одобряет? Меня? Зачем? Это и есть дедушка, о котором вы говорили?
– Догадливая, – проговорил звонкий голос.
Навстречу им из-за угла террасы вышла женщина в длинном, вышитом по подолу платье. В волосах её, на шее и на руках блистало множество украшений из белого и желтого метала. Солнышко, пробиваясь сквозь кроны лиственниц, будило в самоцветных камнях мириады цветных зайчиков. Но фиалковые маленькие и вострые глаза её ярче самых чистых самоцветов. Смуглое её лицо покрывала тонкая сеть морщинок. Волосы её, расчёсанные на прямой пробор, заплетены в две тугие косы. В каждой косе – десяток колокольчиков, звенящих при каждом её движении.
– Ей плохо. Дай воды, Аграфена, – проговорил старик.
Ничего не ответив, женщина поднялась на террасу и скрылась в доме.
– Вы обратили внимание, на ней платье из натуральной замши, – пробормотала Анна. – The squeak of fashion. И вышивка ручная. А на правой руке…
– Я смотрю, тебе лучше, кэрэ куо.
– Нет. Мне надо выпить.
Тут же явилась Аграфена с мятой оловянной кружкой в руках.
Архиереев помог Анне преодолеть три ступени, ведущие на террасу, и та ухватилась кружку обеими руками, так держится за «баранку» автомобиля неопытный водитель. Анна осушила посуду двумя огромными глотками, едва не захлебнулась, попросила ещё. На её просьбу из дома вышел Осип с большим бидоном в руках. Анну усадили на скамью, сунули в руки кружку, в ноги поставили бидон с водой. Голова всё ещё шла кругом. Напуганное сердце билось слишком часто. По спине меж лопаток, по лбу и по подбородку стекали струйки липкого пота. Неприятно. Хотелось принять душ или, по крайней мере, искупаться в какой-нибудь реке. Как можно выносить такую духоту под столькими слоями одежды? Эта женщина, Аграфена, не носит ни накомарника, ни брезента, и на руках её, и на лице нет следов укусов. Как же она обходится? А Аграфена тем временем обходила террасу, зажигая тут и там каменные курильницы. Сладковатого привкуса плотные дымы струились, улавливая своими потоками солнечные лучики. Дымы окуривали цветастые, злато-бисерные одежды, развешанные на верёвках. Анна насчитала и перещупала пол дюжины очень разных платьев, каждое из которых было сшито из тонкого коттона или шелка самых ярких оттенков. Изумляясь феерии красок, Анна часто моргала глазами. Струящийся по лбу и вискам пот попадал на ресницы, приходилось его смаргивать или тереть глаза через накомарник. Глаза щипало. Она почти ослепла. Угадывала дорогу, двигаясь наощупь. Невесть откуда налетевший ветерок освежал, заигрывал с лёгкими тканями разноцветных платьев. Хотелось подставить ему лицо, пощупать руками, ловить грудью. Анна сняла сначала шляпу с накомарником, потом брезентовую куртку, а потом и клетчатую фуфайку Архиереева, мягкой тканью которой и отёрла пот. Глаза перестал заливать пот, они прозрели, и Анна тут же обнаружила под скамьёй груду пустых флаконов из-под одеколона «Пингвин». Склянки, без каких-либо следов пыли и грязи, казались совсем новыми. Но куда же делся одеколон? Неужели обладательница цветных платьев принимает ванны из одеколона «Пингвин». Анна рассмеялась и едва не расплескала воду из кружки. Теперь она пила уже маленькими глотками, прислушивалась к неспешному разговору мужчин.
– Ну как там дела? Опохмелиться уже есть?
– Полбаночки накапало?
– Это стакан.
– Чуть больше. Стакан и одна стопка.
– Стакан и одна стопка делится на троих.
– Да. Два раза по половине стакана и одна стопка. Но надо обождать. Мира ещё полощет волосы…
Они говорили ещё о чём-то, по обыкновению, чередуя слова русского языка с другими, не понятными ей, словами. Анна насторожилась, услышав имя Георгия, которого они именовали Жоркой. Из их разговора, как ей показалось, выходило, что тот непременно скоро явится. Анне тут же захотелось узнать, когда именно приедет Георгий и чем намерен заниматься. Необходимо же рассказать ему о страшном приключении с медведем. Анна заволновалась, залпом осушила кружку, кинулась в дом, словно Георгий уже дожидался её именно там.
Откуда она и взялась-то, каким образом оказалась на её пути, хрупкая, нежная, крошечная, ровно десятилетний ребёнок? Анна вовсе не нарочно и совсем несильно толкнула её, но женщина-девочка с тихим криком повалилась навзничь. Цветастое платье задралось, обнажив изуродованные болезнью ноги, мокрые, змеистые, невероятно длинные пряди разметались по полу. Женщина смотрела на Анну безо всякого выражения глубокими, оттенка южной ночи глазами, а та не могла оторвать взгляда от её красивого лица. Мысли путались.
Ах, какая красавица! Она чем-то похожа на Георгия. Только глаза… Они чёрные!..
Только слишком уж бледная кожа. Наверное, бедняжка не знает, что нынче в моде здоровый загар…
Ах, вот и хозяйка странных платьев…
Ах, как тонки и уродливы её руки и ноги. Это полиомиелит или что-то ещё? Не повезло…
Анна стояла над ней в растерянности, размышляя о разноцветных платьях, развешанных на террасе.
Подскочил Архиереев.
– Ты ушиблась, Мира?!! – закричал он, одёргивая на ней платье. – Надо её поднять!
– Я сама, – проговорила Мира, приподнимаясь.
Она неловко оперлась на правую руку. Тело её задрожало от напряжения. Глаза Анны наполнились слезами.
– I will help[94], – заявила она, подхватывая калеку под мышки.
– Осторожно!
Архиереев суетился вокруг них, желая помочь и избегая прикосновений к калеке, словно та изваяна из тонкого фарфора и он боится её нечаянно сломать. Анна, тем временем, пыталась поставить девушку на ноги, но те подгибались, не слушались.
– Вообще-то я могу стоять. Я могу ходить. Просто я испугалась. Так неожиданно… Но я всё могу сама… Почти всё… – повторяла калека, цепляясь слабой рукой за дверной косяк.
Так они обе застряли в дверном проёме, ведущем на террасу. Анна держала калеку на весу перед собой, обхватив её обеими руками под грудью. Апатии и головокружения как небывало. Сейчас перед Анной стояла важнейшая из задач: во что бы то ни стало поставить несчастную на ноги. Однако совершить это Анне никак не удавалось. По её щекам текли слёзы жалости и досады.
– Как же так? Такая красивая – и калека… It’s not fair!
Из глубины комнат раздался резкий и громкий свист. Архиереев всполошился.
– Осип! Агрегат! Он свистит! – закричал он.
Мира испугалась. Ухватилась обеими руками за косяк и наконец встала на ноги.
– Я стою! Отпустите! Я сама!
Она действительно стояла, прижимаясь всем телом к дверной коробке. Ноги её дрожали, но она стояла.
Осип и Архиереев скрылись в доме. Анна подала Мире стул. Отвергнув помощь, та усаживалась сама. Снедаемая слезливой жалостью, Анна расправила на её ногах цветастое платье.
– Знаю, мои ноги выглядят ужасно, но я могу ходить. Просто я испугалась, – повторила Мира.
Анна погладила её по волосам:
– Надо расчесать.
– Гребень в доме.
И Анна отправилась следом за мужчинами.
В передней, проходной, комнате она обнаружила три аккуратно застеленные кровати. Вместо покрывал здесь использовали мохнатые шкуры каких-то животных. Анна провела рукой по плотной шерсти и проследовала дальше.
В следующей комнате на забрызганном полу стояло большое оцинкованное корыто, полное мыльной водой, широкая мокрая скамья и пара шаек. Анну удивил усилившийся запах «Пингвина». Дверь в следующую комнату была полуприкрыта. Оттуда доносились тихие голоса, звон посуды и возня.
Следовать дальше или остаться здесь? Анну поразило внезапное желание подтереть мокрые пятна на полу, возможно, вычерпать и вынести на улицу воду из корыта. Возможно, чем-то ещё помочь красивой, исковерканной болезнью женщине: Анна искала и не могла найти гребень, расчёску, или что-то подобное. Она, привыкшая жить с домработницей, ничего не смыслила в домашнем хозяйстве. А в соседней комнате звякала кухонная посуда. Оттуда же слышался знакомое уже бренчание десятка крошечных колокольчиков. Анна решилась поискать расчёску там.
– Sorry to bother you, but… – произнесла она, вступая в соседнюю комнату.
В нос ударил густой аромат «Пингвина». В комнате было чудовищно душно. На большой железной дровяной плите громоздилось сооружение из множества стеклянных колб, трубок, соединённых друг с другом резиновыми шлангами. Вокруг плиты возились трое: старик Архиереев, его друг Осип и женщина с острыми фиалковыми глазами по имени Аграфена.
– Я ищу расчёску, – проговорила Анна.
– Как раз можно опохмелиться, – насмешливо ответил Архиереев, вручая ей очередную измятую кружку. – Попробуй!
Право слово, неужели в этих местах не водится нормальной посуды, фаянсовой или стеклянной? Пусть будет оцинкованная или эмалированная посуда, лишь бы она не была мятой или дырявой.
– Обычно я настаиваю на кедровых орехах. Но нынче все орехи уже вышли, а до нового урожая ещё надо дожить, – добавил Осип.
Анна на задержке дыхания одним махом опустошила кружку. Жидкость «Пингвином» вовсе не пахла. Она приятно обжигала глотку и пищевод. Анна выдохнула.
Она стояла посреди комнаты, прислушиваясь к собственным ощущениям. Она так и не заметила, как кто-то вложил в её руку щетку для волос.
– Ах да! Надо Мире отнести, – опомнилась Анна. – Ах, как она там одна, на крыльце…
– Она справится, – улыбнулся Осип.
– Я подумала: ты умная, смелая и распутная, а оказывается, ты ещё и добрая. Каких только чудес ни создаёт русский Бог, – проговорила Аграфена.
– А где товарищ Байбаков? – спросила Мира.
– Не смог. Занятость, – коротко ответил старик.
Выражение лица Архиереева приобретало выражение беспомощной трогательной нежности, когда он смотрел на Миру. А та продолжала расчёсывать свои невероятно длинные волосы. День клонился к вечеру, а дело ещё не было завершено. Мира разделила змеящиеся пряди на две половины. Расчёсанную половину она уже заплела в косу, а вторую, уже подсохшую после мытья, только что начала расчёсывать. Осип завершал приготовления к рыбалке. Он переходил из дома на террасу и обратно, бесконечно перекладывая с места на место какие-то таинственные предметы. Ничего, даже отдалённо напоминающего обычную удочку Анна так и не заметила. Да она и не пыталась вникнуть в суть приготовлений. Когда человеку хорошо, он ни о чём не беспокоится и ни во что не вникает. Остатки испытанного поутру ужаса изгнал удивительный напиток, приготовляемый Осипом из одеколона «Пингвин».
Сборы на рыбалку заняли большую часть дня. Осип и Архиереев складывали в мешки какие-то хитрые снасти. Мешки относили к пристани и складыывали в лодку. Занятость не мешала мужчинам потчевать Анну замечательным продуктом, приготовленным Осипом на основе обычного одеколона «Пингвин». Анна, пока была в силах, тоже несколько раз бегала к тихой заводи рассматривала место будущей рыбалки. Анна переходила по мосткам на огромный камень – осколок скалы, к которому Осип пришвартовал лодку, смотрела, как плещется в воде рыба. Осип объяснил ей, что её оставят удить рыбу на камне, а сами отправятся на лодке чуть ниже по течению ставить сети. Потом, ещё до наступления утра, вернутся к ней.
Анна недоумевала. Почему так необходимо удить рыбу именно ночью? Осип и Архиереев хором советовали ей выспаться, а Аграфена даже соорудила на террасе довольно удобное ложе: навалила на старый ватный матрас груду шкур, прицепила на крюк частый сетчатый полог, под который и забралась Анна. Мира продолжала сидеть тут же, неподалёку. Она всё расчёсывала, всё плела свою бесконечную косу. Слушая её тихое пение, Анна то задрёмывала, то просыпалась. Дело близилось к вечеру, когда голос Миры умолк. Тогда-то Анна и проснулась окончательно. В поисках чая она выбралась из-под полога и тут же получила желаемое из рук Аграфены. Жена Осипа указала ей на небольшую укладку, уже дожидавшуюся своего часа возле двери.
– Это я собрала на рыбалку. Тут питьё и еда, – проговорила она.
– I don’t eat at night[95], – ответила Анна.
Аграфена, сделав вид, будто ничего не поняла, сунула в руки Анны гнутую кружку, полную тёмной ароматной жидкости.
– Пей!
Анна понюхала напиток.
– Пей! – повторила Аграфена. – Это волшебный чай. Он примиряет человека с духами срединного мира и способствует удаче в рыбной ловле.
И Анна сделала первый, осторожный глоток. Пряные травы, хвоя, мёд и ещё какой-то странный, но приятный привкус. Такой напиток хочется пить глоток за глотком, ещё и ещё. Ровно таким же свойством обладает американская Coca-Cola, которую Анне доводилось пробовать в Венесуэле.
– Вкусно! – Анна, улыбаясь, вручила Аграфене пустую кружку.
– Раз выпила всё, то выудишь нынче ночью самую большую рыбу, ту, что возит на спине летнюю луну.
Анна уселась на ступеньках террасы. Странное обыкновение у этих людей, день и ночь жгут костры. Не ради тепла, не ради света, а ради дыма. Анна наблюдала, как тут и там, меж прямых лиственничных стволов курятся дымы. Их аромат, схожий с ароматом напитка в чашке, будил странные, неведомые ранее ощущения всеобъемлющего покоя. Словно нет в мире иных рек, кроме безымянной. Словно нет иных лесов, кроме просторной лиственничной рощи, выросшей над покинутым посёлком Амакинской экспедиции. И озёр во всём мире тоже нет, а есть лишь исток безымянной речки – небольшое озерцо, затерявшееся меж сопок в среднем течении господина дедушки Вилюя. То самое озерцо, о котором между делом рассказал ей Осип. Анна надеялась на скорую встречу с Георгием. Пожалуй, теперь это стало главной целью в её жизни. Георгию она расскажет о страшной встрече с медведем, о том, как пила напиток приготовленный из одеколона «Пингвин», о красавице Мире и о своём горячем сострадании ей. Сострадание – вот ещё одно кроме любви чувство, ранее неведомое, яркое, как бриллиант. Она непременно вернётся в Москву и оттуда пришлёт Мире сотню самых лучших платьев. Она их закажет у самых хороших портних. Она, в конце концов, сама научится шить. И не только это. Она найдёт самых лучших врачей, которые смогут вылечить Миру от её недуга. Вот Мира снова поёт. Ещё одна песня, исполняемая на незнакомом, сложном языке. В её звуках свист стрел, грохот барабанов и рычание дедушки медведя. «Эhэкээн» – это слово она теперь понимает. А ещё – сир, халлаан, уу, салгын, олох[96]. Как много брилиантов она добыла за один только день!
За её спиной, на террасе тихо переговаривались супруги Поводырёвы.
– Эта женщина с Большой земли, как ты намерена поступить с ней? Если ты намерена отдать её дедушке, то нам следует кормить её ещё несколько дней, потому что она слишком худая.
– Может быть, Георгий захочет оставить эту женщину себе? Пусть дедушка решает, разрешить ему это или нет.
– Правильно ли ты поступаешь, жена? Кажется, по законам Большой земли то, что мы делаем – преступление? Сначала Гамлет, потом эта беспутная женщина…
– А отправить Чонскую долину на дно водохранилища – не преступление? Преступниками бывают только слабые. Тот, кто силён – не преступник. А Эhэкээн? Как быть с его старостью, с его немощью? Я не могла оставить дедушку без помощи.
– Я брал в библиотеке книжку о Тиле Уленшпигеле.
– Опять книжки!
– Послушай, жена! На Большой земле были времена, когда таких, как ты, сжигали на кострах.
– А теперь не сжигают? А ты подумал, почему так? Люди Большой земли забыли настоящие человеческие обычаи. Но в этом месте настоящие человеческие обычаи ещё в силе. Когда один из нас – ты или я, не знаю, кто первый, а может быть, это будет Мира – потеряет жизненные силы и захочет отправиться в нижний мир к Арсану Дуолаю, то другой обязан ему помочь и предать тело огню. Решив дело так, я убила двух зайцев одной стрелой, я отомстила и за Чонскую долину, и поддержала жизненные силы дедушки.
– В таком случае как ты намерена поступить с кэрэ куо?
– Она добрая. Мне жаль её, беспутную. Пусть дедушка сам решает, как с ней быть. А Георгий не прав…
– В чём?
– Он не пустил сюда Байбакова, а сейчас самый подходящий момент – Эhэкээн снова молод.
Анна рассеянно прислушивалась к их разговору, не придавая значения ни единому слову. Она думала о предстоящей ночёвке на берегу тихой речки, возможно, наедине с Георгием.
Солнышко спряталось за лес, так прячется в засаду хищник, подстерегающий свою жертву. Яркий день перешёл в бесконечные серые сумерки. На тихую воду упали длинные тени лиственниц. Розовые облака плыли вниз по реке. Этот мир мог бы быть раем, если б не бесконечное монотонное гудение гнуса. Костёр помогал. Уходя, Осип кинул в него какие-то перетёртые в тонкий порошок травы. Получив новую пищу, высокое пламя заискрилось и осело. Дым сделался плотнее, приобрёл густой аромат, похожий на аромат выпитого ею чая и дымов, которыми Поводырёвы окуривали свою рощу. Дым окутал Анну полупрозрачной вуалью, сквозь которую не мог пробиться ни один кровосос.
Сначала она слушала, как плещет вода о сваи расположенной неподалёку маленькой пристани. Потом слушала лесную тишину, нарушаемую лишь редкими вскриками птиц. Анну настигло ощущение пустоты, словно исчезло что-то важное, являющееся неотъемлемой частью бытия. Анна недоумевала: небо, земля, безымянная речка с её каменистыми берегами, чахлый, отчаянно цепляющийся за камни лес по её берегам, прячущееся в засаде солнышко – вроде бы всё на месте, но чего-то всё же не хватает. В тихой воде играет крупная рыба. Выплёскиваясь наружу, она ловит мошек… Ах, вот оно! Гнус! Она не слышит гудения гнуса! Обрадованная, Анна подняла вуаль накомарника, подставив пылающее лицо дымной прохладе. Без треклятой сетки и дышится легче. Анна потянула носом щедро насыщенный дымком воздух, потянулась, прилегла на хвойную подстилку. Лежать порой лучше, чем сидеть. Есть и в этой тишине, и в шероховатой мягкости хвои некое неиспытанное ею ранее очарование. Она смотрела в розовое небо, мечтая услышать нарастающий рокот двигателя моторной лодки. Мечтала увидеть Георгия, ещё раз примерить его смешные очки, а может быть, и обнять.
Анна слегка встревожилась, услышав шаги. Вот кто-то вышел из-под лиственниц, приблизился к мосткам, постоял немного, словно соизмеряя собственный вес с крепостью старых досок. Человек был много выше Осипа и шире его в плечах. Стремительная походка незнакомца совсем не походила на тяжёлую поступь старика Архиереева. Неужели Георигий? Не может быть! Проведя весь вечер и половину ночи на досках причала, она не могла пропустить прибытие моторки. Если только Георгий не десантировался к истоку безымянной речки при помощи парашюта. Анна рассмеялась над нелепостью собственных фантазий. Проказливое эхо разнесло её смех над тихой водой. Незнакомец же принял её смех, как приглашение к беседе. Он прошёл по мосткам, перешагнул через Анну и нашёл себе местечко по другую сторону костра, на самом краю влажного от росы валуна. Дым, поднимающийся вертикально вверх кошачьим хвостом, разделял их.
– Добрый вечер, – растерянно проговорила Анна. – А мне казалось, что я уж познакомилась со всеми. Вы тоже Поводырёв? Вы сын Осипа и Аграфены?
– Ты забыла мою фамилию? – был ответ.
– Я ловлю рыбу. Впервые в жизни. У меня ещё осталось немного самогона. Не хотите? «Пингвином» совсем не пахнет.
Анна протянула ему кружку, просунув руку сквозь дымный хвост. Держать руку над тлеющим огнём было горячо, но она терпела. Долго терпела. Наконец, кружку приняли.
– Ты же знаешь, я не пью.
– Откуда мне знать… Разве мы встречались?
Она осеклась, призадумалась, прислушалась, в надежде услышать приближающийся шум моторки.
– Ты кого-то ждёшь?
– Я? Нет… Да! I’m waiting[97]…
– Этот кто-то… любимый?
– Не знаю. I hope[98].
– Зачем ты здесь? Ради него?
– Я? Why these questions?[99] Я не понимаю…
Анна всматривалась в очертания фигуры, сидящей на противоположной стороне костра. Человек держал поданную ею кружку обеими руками, но не притрагивался к напитку. Анна смутилась.
– Да я ради рыбалки… товарищ Байбаков пригласил… вернее, направил. Но я должна вернуться в Ч. Необходимо позвонить Гертруде Оганесовне. Она волнуется… Ах, я так и не нашла Гамлета! Его здесь нет. Может быть, вы видели?..
Очертания фигуры сделались зыбкими, поплыли, подобно дыму, сливаясь с ним. Кружка со стуком упала на камень. Запах дыма смешался с ароматом самогона.
– Здесь опасно. Уходи, – проговорил незнакомец. – Нынче утром я пытался предупредить тебя, но ты испугалась…
От его слов в разомлевшей душе Анны зашевелился пережитый утром страх. Она встрепенулась.
– Кто вы?
– Я стал хозяином этих мест. Поневоле. Меня принудили. А тебе лучше бежать. Сейчас.
Теперь голос его больше походил на утробное рычание сердитого хищника. Анне вспомнилась утренняя встреча.
– Но я не могу! Не умею… Катер, лодка… я не умею управлять!
Страх лишь слегка тронул её сердце, но ведь запах дыма был таким приятным, чарующим, а отраженное в воде небо такого тёплого розового оттенка, что страх улетучился. Внезапно речная вода покрылась рябью. Налетевший порыв ветра рванул дымный столб в сторону, и Анна увидела Гамлета.
– Ты!!! Я нашла тебя!!!
– Подожди!
– I forgot[100]! Я – балда! И Гертруда Оганесовна… Она плакала! Она получает от тебя телеграммы из разных мест и нервничает, а ты вот где! Но здесь же нет ни почты, ни телеграфа. What should I do? How do I tell her?[101]
Протянув руку под костром, он схватил её за запястье. Плотный брезент её куртки порвался, как тонкая бумага.
– Здесь опасно. Ты должна спасаться.
Несколько бесконечно долгих мгновений Анна смотрела на сомкнувшиеся вокруг её запястья длинные когти.
– Есть такое слово… Я забыла… Это из книжек… Гоголь… – лепетала она.
– Спасайся! Беги! – твердил он.
Да, без сомнения, это был её ветреный друг Гамлет Тер-Оганян, пустившийся в бега от собственной матери в поисках бог ведает чего. Но эти когти, этот прячущийся в дымном облаке облик, но этот странный, срывающийся на звериный рык, голос. Одурманенный дистиллированным «Пингвином» рассудок Анны отказывался понимать происходящее.
– Ты узнал что-то об отце? – спросила она, стараясь не смотреть на собственную попавшую в капкан руку.
– Я узнал всё. И даже много больше, чем хотел бы. И ещё. Главное. Ты вернёшься в Москву без меня.
– Но почему?..
– Не могу. У меня теперь новая жизнь. Я слишком занят.
– Ты женился? Тогда обрадуй же тётю Геру. Твоя жена из местных? Она русская или…
– Канкасова, не болтай чепухи. Это место… ну как бы тебе объяснить?.. Колдовское оно. Понимаешь, алмазы красивей золота. Они дороже. Они прекрасны. Я начал с поисков алмазов. Я увлёкся. Я хотел унести алмазы с собой в Москву, но получилось наоборот. Получилось так, что алмазы забрали меня себе. Теперь они принадлежат мне, а я им, и эту связь невозможно разорвать. А ты убирайся отсюда поскорей. Скоро придёт лодка. На ней ты вернёшься в Ч. Я так распорядился. Понимаешь, теперь я здесь главный. Не Георгий, а я!!!
– Только вместе с тобой. А колдовства я не боюсь, если ты об этом.
Быстрым движением свободной от кандальной хватки Гамлета руки Анна выхватила из-за пазухи хорошо знакомый ему золотой крестик.
– Я не могу!!! Здесь я обрёл новую жизнь… Я прошёл через обряд… Я отдал свою душу Эhэкээну… Я стал им!..
– Ерунда…
– Став пищей.
– Тебя съел медведь? Ха-ха-ха!..
– Молчи!
– Съел медведь! Медведь!!! Медведь!!!
Поддавшись внезапному приступу веселья, Анна хохотала. Чугунная хватка когтей ослабела. Анна высвободила руку, чтобы рукоплескать собственному веселью и отваге. Затейливое эхо разносило её хохот над тихой водой.
Её прервал утробный, протяжный, нарастающий рёв, как камнепад, как грохот грома над головой. Гамлет тоже смеялся, запрокинув назад свою большую ушастую голову. А может быть, он рыдал над чьей-то горькой судьбой? Он приоткрыл пасть, обнажив два ряда больших белых зубов и…
Анна замерла.
– Никогда, клянусь, никогда не буду больше пить ни самогона, ни коньяка… – прошептала она.
– Перестань… перестань… перестань…
Лишь глухое рычание в ответ.
И нарастающий гул.
И рёв.
И ужас.
Кажется, она не плакала и не завала на помощь, и её бесшабашное веселье не утолило ужас и гору утраты.
Анна упала ничком, прижалась щекой к шершавой доске. В щели между досками колебалась зеркальная гладь воды. Светла, тепла летняя северная ночь, но вода в безымянной реке всё равно темна и холодна. Анна задрожала. Мостки под ней прогнулись, зашатались, да так, что она едва не свалилась в воду. А потом что-то глухо ударилось о сваю.
– Кто это? – спросил знакомый голос.
– Кэрэ куо.
– Анна? Что с ней?
– Эhэкээн навещал её.
Плеск воды. Легкое прикосновение. Чьи-то сильные руки повернули её на спину. Лицу сделалось влажно и прохладно. Анна облизала губы. Какая вкусная вода! Много вкуснее чая бабушки Аграфены. И свежая. И холодная. А какой чистый воздух! Без малейшего привкуса дыма. Вот только гнус. Опять проклятый гнус! Жалит, грызёт, кусает. Анна замахала руками, отгоняя кровососов.
– Вроде бы всё в порядке.
– А то ты сомневался! С ней, конечно же, всё в порядке. Кэрэ куо нашла, что искала.
– Надо перенести её на берег…
– Да она и сама пойдёт. Аннушка! Кэрэ куо! Ну-ка, поднимайся!
Подниматься на ноги не хотелось. Хотелось, чтобы эти назойливые люди оставили её в покое. Ах, они такие же, как гнус, неотвязные! Анна отбивалась отчаянно как могла.
– Надень на неё накомарник.
– Кажется, она ещё спит.
– Кажется, вы её изрядно перекачали.
– Не-е-ет. Ничего особенного: только чай ну и Осипово производное «Пингвина» – больше ничего.
– А я тебе как врач говорю: случилась передозировка!
– А я тебе как офицер отвечаю…
– Посторонись!
Анну оторвали от досок и понесли. Она наслаждалась полётом. Болтая в воздухе конечностями и смеясь, она поочередно звала то Георгия, то Гамлета, то увещевала Гертруду Оганесовну не волноваться о сыне, с которым как раз всё-всё в порядке. А если что-то не так, то она, вернувшись в Ч., сообщит обо всём советским властям. До самого товарища Байбакова дойдёт, если потребуется, а вернувшись в Москву, напишет в КГБ и Верховный Совет. Да что там КГБ! Её приятель, вернее, бывший любовник, который всё ещё влюблён, работает редактором на Центральном телевидении. Вот они вместе и устроят передачу о самогонщиках. Это надо же додуматься – перегонять одеколон в самогон. Ха-ха-ха!
Высоко над её головой в светлеющем небе проплывали кроны лиственниц. Они миновали дощатый туалет, поднялись по ступеням веранды. Над головой Анны вместо розоватого, украшенного кружевом лиственничных крон неба, возникли волны шифера на серых жердях обрешётки. Она слышала топот нескольких пар ног, шорохи и возню.
– Это перебор, Аграфена! – резко заметил знакомый голос.
– Ну, может быть, совсем, чуть-чуть. Она же искала Гамлета. Вот она его и нашла, – был ответ. – Таким образом, все законы гостеприимства соблюдены.
Анну поставили на ноги, и тут же перед ней возникло лицо Миры, красивое и печальное.
– А тебя я вылечу, – отважно заявила Анна.
– Меня? Меня никто не вылечит, – ответила Мира, и Анна изумилась, услышав её голос.
Впервые Мира не пела, а просто разговаривала с ней.
– Я люблю Гамлета, – добавила она. – Оставь его мне.
– Да пожалуйста!
Стремительный, по-купечески широкий жест – и её ладонь ударилась обо что-то твёрдое.
– Отойди-ка, капитан, не то она и тебя зашибёт, – проговорил Георгий.
– А ты говоришь «перекачали». Да она здорова, как бык.
– Зато Мира…
Анна обняла Миру, притянула к себе, хрупкую, податливую, каждая косточка наперечёт.
– Я вылечу тебя, – прошептала она. – Will you dance[102]. У меня в Москве большие связи. Точнее, у моего отца. Он нам поможет. А эту…
Анна недружелюбно посмотрела на топтавшуюся неподалёку Аграфену.
– Мира – моя сестра. Старшая, – проговорил Георгий. – А Аграфена… Она воспитала нас, когда наши родители ушли.
Анна обернулась. Голубые глаза Георгия смотрели на них настороженно. Куда же он дел свои очки? Наверное, в такую погоду в очках неудобно – стёкла всё время запотевают.
– Я так ждала тебя! – выдохнула Анна.
– Зачем это?
– Мне надо в Ч., позвонить тёте Гере. Я нашла Гамлета. Надо ей об этом сообщить.
Они сидели на террасе втроём среди развешенных на верёвках платьев. Ветерок заигрывал с цветастыми шелками. Анна разложила на скамье расчёски, гребни, заколки, шпильки, ленты. Этого добра в хозяйстве Миры оказалось во множестве, на большой галантерейный магазин хватит. Подумать только, в самом сердце тайги, среди комарья, такая роскошь! Зачем? Рыб в реке приманивать? Георгий сидел в сторонке с пригоршней кедровых орехов в кулаке. Он сплёвывал шелуху со слишком уж нарочитой разухабистой небрежностью, не сводя глаз с женщин. То ли любовался сестрой, то ли сторожил, подразумевая в Анне какую-то неведомую угрозу. Анна старалась вовсе не смотреть на него. Однако время от времени их взгляды сталкивались, и тогда по спине Анны пробегали стайки щекотных мурашек. Внешне непохожие, но совсем одинаковые по сути, брат и сестра очень нравились ей. Оба. Но Георгий всё-таки больше. Расчёсывая волосы Миры, Анна пыталась представить себе Георгия на трибуне московского ипподрома или прогуливающимся по тротуару Тверской в предвкушении каких-нибудь изысканных приключений, или покупающим триста граммов буженины в нарезку в Елисеевском гастрономе, или…
Георгий смотрел на Анну настороженно, воздвигая между собой и нею гранитный бастион отчуждённости, но порой, оборачиваясь к нему внезапно, она ловила и иные взгляды, которые едва ли могла расшифровать. Восхищение? Умилённое изумление? Благоговение? Ах, не может такого быть! Всё это ей лишь мерещится. Это дымный морок, который опять наводит на неё Аграфена.
Хозяйка безымянной речки действительно время от времени пересекала террасу. Перемещаясь с улицы с дом и обратно, Аграфена хлопотала по каким-то домашним делам: жгла огонь на каменном кострище возле террасы, перемешивала длинной шумовкой душистое варево в котле над огнём. Анна недоумевала: зачем все эти хлопоты, если в доме есть нормальная дровяная плита?
– Госпожа-бабушка готовит отвар для моей ванной, – пояснила Мира. – Мыть сразу всю меня неудобно, потому госпожа-бабушка сначала моет мои волосы, а потом всё остальное. Уходит два полных корыта. Столько воды за один день не наносить, поэтому делим на два дня. К тому же отвар для полоскания моих волос можно приготовить только на открытом огне. На плите получается всё не то.
Ах, уж эта Мира! Не девушка – кукла! Красивая, послушная. Можно купать в корыте. Можно наряжать. Можно делать разные причёски. Волосы – чистый шёлк. На каждое движение расчёски отзываются электрическим треском. Расчёсывать их нелегко – слишком длинные и густые. Зато если уж удастся расчесать, то можно не плести тысячу кос. Можно укладывать их в сложные конструкции. В итоге на голове получится тиара из волос. Аграфена принесла различные причудливые заколки из потемневшего серебра. Анна никогда не видывала таких камней. Долго рассматривала оправленные в металл красные, синие и фиолетовые кристаллы.
– Ты будешь богиней. Царицей Савской. I promise! – приговаривала Анна.
Мира блаженствовала. По лицу её блуждала улыбка упоения, в то время как Анна перебирала и раскладывала рядами её длинные пряди.
– Там, в Москве, ты работаешь парикмахером? – спросила Мира.
– I аm working[103]? – Анна рассмеялась. – Впрочем, да! Конечно! Ещё как работаю. Только вот папа почему-то называет меня тунеядкой. Иногда.
– А кто твой папа?
Анна помедлила с ответом. Как объяснить простоватым лесным жителям род и стиль занятий собственного отца? Мельком глянув на притихшего Георгия, Анна решила не хвастаться, но и лгать этим людям ей не хотелось. Она решила ограничиться самым простым и в то же время близким к истине объяснением:
– Мой папа – бухгалтер, – проговорила она и замерла, услышав, как на доски террасы посыпались кедровые орехи.
– Наш папа был стряпчим, юристом, а мама…
Мира почему-то замолчала, вопросительно глядя на брата.
– А моя мама – домохозяйка, – подхватила Анна. Ей понравилась эта игра: они похваляются родителями, ровно дети. Как мило! – А меня заставляют работать. How sad![104]
Она хотела добавить ещё что-то для продолжения игры. Может быть, перебрать всех своих родственников, обязательно отметив, кто на каких фронтах воевал и какие награды имеет, но Георгий перебил её. Его голос прозвучал резко и, пожалуй, слишком громко. С такими интонациями изрыгают площадную брань.
– А наша мать – цыганка. Отец, уездный стряпчий, подобрал её на колхозной ярмарке неподалёку от Винницы. Пением или танцами она очаровала его, не знаю. Отца я помню плохо, а вот мать хорошо танцевала и пела до последнего часа. От её плясок снег таял! От её песен полярная ночь светилась!
Сказав так, он сбежал по ступням террасы и исчез за деревьями. Аграфена смотрела ему вслед со своей обычной загадочной усмешкой. А Мира взмахнула руками, повела плечами, тряхнула головой. Недоплетённая коса выскользнула из руки Анны. Скользкий шёлк волос рассыпался. Мира исчезла под ним. Лишь кончик носа выглядывал меж струящихся прядей да сияли глаза.
– Я бы тоже могла стать танцовщицей, но видишь, как оно получилось!
– Уездный? Стряпчий? Что это такое? – удивилась Анна.
– Наших родителей сослали ещё до войны, – глухо ответила Мира. – В Россию они так и не вернулись. После смерти отца мать с тремя младшими детьми прибилась к Амакинской экспедиции. Тогда ею руководил Михаил Николаевич Богатых. Хороший человек!
– Надо говорить: «СССР». Ты бы ещё о царе Горохе вспомнила, – весело отозвалась Анна, собирая волосы Миры в хвост. – Ах, как я люблю плести косы! В детстве у меня было много кукол! Ты сказала: с тремя младшими? Сколько же вас всего?
– Георгий – седьмой.
– Я уложу косы вокруг головы. Такую причёску носила моя мама после войны. Тогда такая мода была… в России. – Анна снова разделила волосы Миры на две равные части и принялась плести сначала левую косу.
– Михаил Николаевич Богатых, дядя Миша, был очень хороший человек, – продолжала Мира. – В посёлке его называли Богом. Действительно, Бог мог почти всё. Если б не он, нам не выжить. Жорка всегда ревновал мать к дяде Мише. Да, наша мамка сошлась с Богом. Таких, как она, называли полевыми женами. Жорка до сих пор злится, а ведь, если б не Бог, всего этого не было бы!
Мира взмахнула рукой. Яркий рукав её платья взметнулся, обнажив сухую руку.
– Бог научил Жорку всяким премудростям. В камералке было множество книг по геофизике, и Жорка их читал. Все мы думали, что он станет геологом, а он стал ветеринарным врачом.
Высокую причёску из переплетённых кос Анна закрепила на макушке Миры несколькими шпильками. Фиолетовые и бордовые камни расцветили бледный лоб Миры радужными бликами. Отступив на пару шагов, Анна залюбовалась ею.
– Немного старомодно, но тебе очень идёт. Теперь ты совсем не похожа на цыганку. Где же взять зеркало?
Георгий явился мгновенно, словно прятался в кустах за углом дома и подслушивал. Он принёс очень кстати небольшое зеркало в деревянной раме.
– Ненавижу лес. И тундру ненавижу, – проговорил Георгий. – Потому и не стал геологом. Животные – другое дело. Их надо жалеть и лечить.
– Ты не любишь лес? – спросила Анна. – Weird. Разве сейчас мы не в лесу.
Мира и Георгий дружно рассмеялись и сразу сделались очень похожи, словно родились в один день и час.
– Хочешь, я покажу тебе настоящий лес? – спросила Мира.
– Не знаю… Наверное, идти далеко. Как же ты…
Анна с сомнением уставилась на цветастый многоярусный подол её платья, скрывающий больные ноги. Мира вскочила было, но тут же покачнулась, ухватилась за локоть Анны. Однако глаза её сияли.
– А никуда не надо ходить! Жорка, принеси из кладовки пучок трав. Любой. Бери тот, что лучше пахнет. Госпожа-бабушка, посторонись! Анна, бросай пучки трав на уголья. Нам нужен дым. Много дыма! Жорка, кидай шкуры на хвою, чтобы мы могли сесть возле костра. Анна! Ну, что же ты стоишь?
Мира отдавала распоряжения по-детски звонким голоском, разбудившим в вершинах лиственниц весёлое эхо.
Мира распоряжалась, и все выполняли её указания. Костёр дымил. Мира пела. Слова её песен, выпеваемые на чужом, режущем слух, не понятном Анне языке, будили в верхушках лиственниц насмешливое эхо. Цыганский то был язык или какой-то другой, Анне невдомёк. Просто хорошо и уютно, расположившись вот так возле костра, слушать этот чарующий, низкий, с едва заметным надломом, голос. Задор сменялся грустью, грусть тоской. Тоска разливалась бурным плясовым весельем, плавно переходящим в усталую грусть. Грусть сменялась судорожным, сокрушительным весельем. И так по бесконечному кругу, из конца в начало и от начала к концу.
Дело дошло до того, что Анна нарядилась в одно из цветастых платьев. Она пыталась танцевать цыганские танцы, кружась около костра. Мира смеялась, а её брат оставался серьёзен. У Анны голова шла кругом от дымных ароматов. Наконец, она упала без сил на оленью шкуру. Интонации Миры менялись, и вместе с ними менялось настроение Анны. Последняя песня была, кажется, колыбельной, и Анна уснула.
Её разбудил ночной холод. Зубы стучали от холода, но лицу и животу было жарко. Анна повернулась на другой бок. Теперь спина горела огнём, а лицо и живот, наоборот, мёрзли. Окончательно пробудившись, Анна решила отдать на растерзание ночной прохладе спину и снова перевернулась. Теперь сквозь языки пылающего огня она видела чей-то тёмный силуэт. Ах, если бы это оказался Георгий, как было бы хорошо!
– Негоже спать на земле. Мерзлота забирает силу даже через олений мех. Поднимайся. Пойдём в дом.
Конечно, это Георгий! Анна закрыла лицо ладонями. Детский способ скрыть радость. Она уткнулась лицом в шкуру, чтобы не рассмеяться в голос. Он здесь! Он поддерживал огонь и охранял её сон! Нет, может статься, вовсе не её. Может статься, Мира, его сестра, тоже где-то неподалёку, и его заботы предназначаются любимой сестре, а не чужой женщине.
– А Мира? – тихо спросила Анна. – Где она?
– Она давно в своей постели. Тебя жалко было будить, но теперь уже ночь. Пойдём под крышу.
– Не хочу. Хочу быть здесь. Посмотри, через кроны видны звёзды. Сколько их!
– Ты дрожишь от холода… Я слышал, как стучали зубы.
– Пусть…
Ах, вечно бы лежать вот так и смотреть на любимого сквозь всполохи костра! Он поднялся. Она услышала тихие шаги, возню, снова шаги, и на неё обрушилась несусветная тяжесть пропахших дымом шкур.
– Вот так. Так даже хорошо, что мы здесь. Есть возможность поговорить. Слушай.
– У меня только один вопрос…
– Ну?
– Что такое камералка?
Камералка – лаборатория, помещение для камеральной обработки материалов полевых изысканий геофизиков и геологов. Там прошло моё детство. Там я стал тем, кто есть сейчас. Теперь молчи и слушай. Я начну с самого начала.
Не кори Поводырёвых. Не считай их преступниками. Не бойся их. Они ничего не сделают тебе, чужачке. Из любви ко мне не сделают, хоть я и неродной их сын. Я расскажу тебе, как познакомился с Осипом и Аграфеной. Узнав, как это случилось, ты смягчишь своё сердце. Это случилось ещё до того, как Мира заболела полиомиелитом. До того как умерла наша мать. До того как Поводырёвы усыновили меня и моих сеструх. Десять лет прошло с тех пор, а они всё такие же. Нисколько не постарели. Думаю, что и двадцать лет назад они были такие же, как сейчас. И сто лет назад… Смеёшься? А я порой думаю, что они и есть Ан дархн тойо́н[105] и Ан дархн хоту́н[106] переселившиеся в человеческие тела, чтобы делать людям добро. Только вот добро и зло у них иные, не такие, как у тебя, москвички, или даже у меня.
Начинать придётся издалека. Я родился незадолго до смерти отца. Последыш, я стал неожиданным явлением для своей матери, Марички Лотис. Моя семья жила в ссылке в одном из посёлков на берегу реки Алдан. Жили бедно, но после смерти отца мать осталась совсем без средств и была вынуждена искать работу по всей Якутии. Работа нашлась далеко от родного Алдана, в новом посёлке алмазодобытчиков. Так мама перебралась с тремя младшими детьми – четверо старших к тому времени уже жили самостоятельно – в новый посёлок Амакинской экспедиции.
Мама никогда ничему не училась. Только рожала и воспитывала нас. Потому работа для неё нашлась только самая простая и низкооплачиваемая. В Амакинском посёлке мы едва сводили концы с концами, но как-то жили.
Мать помню хорошо. Она мне всегда казалась не менее красивой, чем наша Мира. Такие же чёрные косы и глаза, как вишни. А как она плясала! А как пела! Судомойка, мать семерых детей, она была самой привлекательной женщиной на посёлке, где жили геофизики из Москвы и Ленинграда. В большинстве своём – мужики. Супружеских пар две или три. Остальные женщины наперечёт и на вес золота. Семьи геофизики оставили в столицах, но в тайге некоторые из них – избранные – находили себе «полевую жену», иногда из местных эвенкиек или якуток. На нашу маму «положил глаз» большой человек, сам товарищ начальник Амакинской экспедиции.
Он и не жил с нами. Дневал и ночевал в небольшой комнатёнке, в камералке. Там был и его рабочий кабинет, и спальня. К нам в крошечную конуру, выгороженную в одном из бараков, которую мы занимали вчетвером, наведывался два-три раза в неделю. Они общались с матерью на той самой койке за выцветшей ситцевой занавеской, которую она делила с моими сеструхами. Я же спал на составленных вместе двух больших чемоданах тут же, рядом. Мира тогда была ещё здорова и на время визитов Бога вместе с Изольдой уходила «погулять» к соседям. Я же бежал на место Бога, в камералку. Иногда и ночевал там на верстаке, положив под голову образец горной породы. Возвращаясь, Бог не прогонял меня. Спать, читать книжки, изучать атласы, слушать разговоры геофизиков, играть с ними в шахматы и преферанс – такие и подобные занятия он считал полезными для меня и не препятствовал. Остальное же считал капризами и буйством, а нашу с матерью любовь друг к другу – противоестественным и вредным баловством.
Так случилось, что я часто ночевал в камералке один. В часы, когда зимняя ночь казалась вечной, я укладывался на верстак – лежанкой Бога, понятное дело, брезговал – накрывал голову одеялом, зажигал фонарик, пытаясь в сотый раз перечитывать растрёпанный томик Майн Рида, романтическую историю о любви и мести. Морис Джералд казался мне слишком слабым. Роль жертвы не для меня. Я воображал себя то Кассием Колхауном, то отцом Луизы Пойндекстер. Только моя Луиза – не белокурая изнеженная красотка, а черноволосая бойкая плясунья. Именно такой была в молодости моя мать, Маричка Лотис. После пятого прочтения я знал содержание каждой страницы, помнил каждую подробность монохромных иллюстраций. В камералке я познакомился и с Джеком Лондоном, и Дюма, и Жюль Верном и даже с Сименоном. Зачитав всю художественную литературу до дыр, я принялся за учебники и атласы по геофизике. И, знаешь, кое-что почерпнул. Многое! Погоди, не спрашивай меня, почему я стал ветеринарным врачом. Об этом чуть позже.
В бараке, где я жил с матерью и сёстрами, в сенях, на вбитом лично Богом гвозде висел широкий армейский ремень со звездой на пряжке как средство укрощения меня. Вернее, моей любви к матери, которая порой оборачивалась лютой ревностью и буйными выходками.
Сестры называли его дядей Мишей, ну а я… Я Бога ненавидел. Ненавидел за то, что он замечает увядшие на тяжёлой работе руки моей матери, ненавидел за её пресмыкательство перед ним. Ненавидел этот геофизический термин «полевая жена». Ненавидел за то, что держит мать на расстоянии, словно брезгуя ею, ссыльной цыганкой, вдовой еврейского стряпчего. Ненавидел ремень со звездой на пряжке. Бог любил беседовать с матерью наедине, за бутылкой водки, которую они честно распивали пополам. Да-да, Бог ухитрялся добывать запретный напиток в крошечном посёлке геофизиков, где сухой закон соблюдался неукоснительно.
Что такое посёлок геофизиков, спросишь ты? Отвечу. Посёлек геофизиков – это жалкий пасынок огромных городов, о которых рассказывал матери Бог, о которых я слышал от других геофизиков. Москва и Ленинград, Иркутск и Красноярск – огромные города, величие которых я не смел вообразить. А ведь есть ещё и Киев, и Львов, и Казань, и Горький – в этих городах бывала моя мать. Слушая их разговоры – а они часто и подолгу говорили и обо мне, Бог уговаривал мать отправить меня в Якутск и определить там в детский дом – я и сам чувствовал себя жалким пасынком, щепкой, отлетевшей в сторону от удара топора.
Вплотную к посёлку Амакинской экспедиции подступала Великая Чёрная тайга. И я убежал. В тайгу. Добровольно. Ушёл ранним утром и не с пустыми руками, а хорошо снаряженный, с одноместной палаткой, ружьём, запасом еды и учебником по геофизике, взятыми со склада в камералке. Первые десять километров прошёл на угнанной моторке. Оставил её здесь неподалёку, выше по течению, ведь дальше не подняться – в верховьях река становится порожистой и совсем мелкой. На что рассчитывал? Хотел совершить подвиг первооткрывательства, как товарищ Попугаева[107]. Смешно, конечно. Я не дурак и не надеялся разведать новую трубку. Но я хотел найти огромный алмаз или несколько огромных алмазов. Хотел дать им имена отца, матери и сестёр.
Бросив лодку, я стал взбираться по склону сопки, перевалил вершину и оказался на курумнике[108]. Дело было в разгар лета, стояла жара. Возможно, поэтому я и не побоялся пропасть в тайге.
Кто ходил в жаркое время по якутской тайге, знает, в какой переплет можно попасть, если планировать маршрут без знания ситуации и без учёта погоды. Редкие деревья тайги не создают сплошной тени от солнца, как, скажем, лес в средней полосе России. Камни курумника прогревается и становятся горячими. В безветренную погоду прогревается и воздух. Иногда до температуры сорок градусов. Чем не Африка! В такие дни в тайге воды не достать. Это сейчас, в августе, после обильных дождей тайга переполнена водой. Наступи – и вмятина от ноги тут же наполнится водой. От таяния снегов, от дождей вода скапливается в низинах, в болотцах, в углублениях рельефа. Мерзлота не пускает воду вглубь земли. В дождливые годы вода в тайге держится до морозов. Но в жаркое лето она очень быстро испаряется, и местность может стать совершенно безводной.
В жару идти в гору не особенно приятно, и запас питьевой воды я исчерпал ещё на подъёме, выбравшись на вершину сопки около десяти часов утра, когда сил было много. Да и утром еще более или менее прохладно. Одним словом, не чуя опасности, я начал спуск по курумнику и первый десяток километров одолел сравнительно легко. Меня гнала вперёд надежда найти ещё одну безымянную речку с непременной россыпью если уж не алмазов, то хотя бы их спутников, разбить лагерь и…
Через десяток километров жажда стала нестерпимой, но я всё ещё надеялся на старые шурфы. Да, я прихватил с собой и карту, на которой они были отмечены. Однако, обследовав до десятка относительно сохранившихся шурфов, я потерял надежду добыть воду. Шурфы были почти полностью затянуты илом, а на глубине полутора-двух метров виднелась лишь коричневая жижица, буквально насыщенная всякой живностью – личинками комаров, какими-то головастиками и прочей водоплавающей нечистью. Даже процедить её через марлю оказалось невозможным. Я понял, что влип капитально.
В поисках воды прошло не менее десяти часов. Истерзанный жаждой, я подошёл к более крутому спуску вниз, к гипотетической реке, которая обязана найтись в глубоком распадке между двумя сопками. На крутом склоне открытой воды тоже не было, но местами она журчала под ногами. И это не были галлюцинации. Где-то внутри каменных развалов (курумников) действительно журчала вода; подтаявшая мерзлота высвобождала воду, но текла она на глубине полутора-двух метров, и добраться до нее не представлялось возможным. Не ворочать же огромные глыбы камня вручную!
Вода как бы дразнила меня, что еще более усиливало жажду, и я катился вниз, к распадку едва ли не кубарем. Так я оказался в почти непроходимых зарослях чапыжника. С трудом продираясь через кустарник, в нескольких километрах ниже по рельефу я увидел наконец воду. Она бежала меж камнями, чистая, жгуче-холодная.
Как ни мучила меня жажда, я понимал: глотать мерзлотную воду с температурой чуть выше нуля небезопасно, но я глотал её, припав к земле, как животное. В итоге горло, конечно, простудил. Но это я понял только к утру, а пока далеко отойти от воды я уже не мог и продирался вниз по склону через густые колючие заросли, время от времени вновь прикладываясь к воде. Я был уверен: маленький ручеек непременно впадает в реку побольше, а та, в свою очередь, в большую реку, на берегах которой могут оказаться люди. Этому научил меня Бог, и ты, Анна, помни об этом, если окажешься в тайге одна.
В приустьевой части ручья были обширные плавни, подтапливаемые весенними разливами большой реки, где густые кусты ивняка были все в засохшей грязи, вконец ободранный и пропыленный, я буквально выполз на берег реки.
Добравшись до бровки, отделявшей галечную косу от тайги, и скинув рюкзак, я уже не мог двигаться дальше. Не было сил даже спуститься к реке и умыться. Так я лежал некоторое время на остывающих камнях, постоянно думая о том, что надо бы уже подняться и разбить лагерь.
Устройство лагеря – дело тонкое. У геофизиков Амакинки я прошёл теоретический курс и по этой части. Первым делом выбирается место для палатки. Оно не должно быть сырым, а если сухого места нет, то нарубается лапник, ветки лиственницы или ивы, застилается место, где должна стоять палатка, на них бросается брезент, и только тогда уже ставится палатка. Если стоянка ожидается недолгой, то каркас к палатке не делается. В таком случае её ставят на двух колах и растяжках.
В палатку или под крылья палатки заносятся продукты и вещи, которые боятся дождя (за исключением патронов, флакончиков с бензином для заправки обогревателей и прочего). Все взрывоопасное и горючее должно оставаться снаружи, на почтительном отдалении от палатки. Это на случай, если палатка загорится.
Место для палатки выбрать бывает не так просто, как кажется профану. К примеру, палатку не ставят далеко от воды, потому что вода необходима постоянно. Но и слишком близко к реке её ставить нельзя. Вода в реке может неожиданно подняться. В таком случае придется срочно эвакуироваться на более возвышенное место со всеми вещами. А если это ещё и под дождём, да со сна, да ночью!
Это правило касается и малых ручьёв. Если пройдет ливневый дождь и малый ручей заиграет, то ноги не унести. Под крутыми склонами, подступающими к берегам, ставить палатки тоже нельзя. Особенно в жаркое время, когда оттаивает мерзлота. Может случиться оползень, когда верхний слой оттаявшей земли сползает к реке вместе с обломками скал, с почвой, деревьями. Ширина оползня может достигать нескольких десятков метров. Даже крупные многолетние деревья не сдерживают оползня. Мне доводилось видеть такие оползни и я знал это уже тогда.
Под большими деревьями ставить палатки рискованно. Даже не потому, что в них может ударить молния и задеть палатку. Это как раз маловероятно. Опасность в том, что само дерево может упасть, если случится штормовой ветер. Наш лес растёт на мерзлоте, и корни деревьев сидят неглубоко, оттого одинокие деревья бывают особо неустойчивы при сильных порывах ветра. Я знал, что по осени геофизики часто разбивают лагеря в лесу, где теплее, чем на открытом пространстве речных кос и берегов озер. Деревья спасают от холода, но и таят в себе опасность.
У лесного лагеря есть и ещё одно преимущество – это дрова. Их идёт очень много: и для костра, поддерживать который бывает необходимо почти круглые сутки. Дрова необходимы для печки. Да, геофизики на осенние полевые работы брали с собой печки, которыми обогревали палатки. Да и летом случаются промозглые дни и затяжные дожди.
Ставить палатку как попало тоже нельзя. Вход в неё должен быть с подветренной стороны, с видом на костёр, с видом на реку, если лагерь разбивается на берегу. На всякий пожарный случай часть продуктов и патроны к ружьям должны быть сложены под брезентом поодаль от палатки. Бережёного Бог бережёт!
Когда обустроена палатка, застелен пол, закинут в неё спальник и необходимые личные вещи, изгнаны из палатки комары – тогда пора подумать об ужине. Разводится костёр, пристраивается таганок, вешаются на него кастрюля, котелок, чайник. Теперь можно приступать к приготовлению пищи. Обычно в тайге на костре готовят щи, борщ или кашу с добавлением тушенки. Но если сразу же по прибытии на место удаётся подстрелить дичь – оленя, гуся или глухаря – то процесс приготовления ужина преображается. Посуда заполняется дичью или оленьими потрохами. Ах, какой в этом случае получается ужин! Знаешь, Анна, в свои четырнадцать-пятнадцать лет я уже был неплохим охотником. Но в тот день мне было не до охоты. Потратив последние силы на обустройство палатки, я уснул.
Спал беспокойно из-за разразившейся к вечеру грозы. Меня вырвали из забытья раскаты грома и невнятный рёв, доносившиеся из-за брезентовых стен палатки. Мне показалось, будто кто-то плачет и жалуется на ненастье. А может быть этот неведомый некто так же, как и я болен, горит в жару? Да, тело моё действительно горело в жару. Кости ломило. В глазах плыли цветные круги. Я слышал жалобные стоны. Так стонет терзаемое тяжким недугом существо. Спросонья я принялся соображать, всё ли снаружи упрятано от дождя. Не раскидает ли ветер оставленные снаружи вещи, не похитит ли их жалобно ревущее, неприкаянное существо. Мысли мои путались. Ясно помню одно: я ничуть не боялся ни грохота грозы, ни собственного одиночества. Однако беспокойство выгнало меня из палатки. И лишь после того, как в лицо мне ударили холодные струя дождя, я сообразил, что весь мой скудный скарб прекрасно разместился в палатке и снаружи не осталось ровно ничего. Однако что-то заставляло меня оставаться вне палатки. Струи дождя хлестали по лицу, словно плети. Я пытался закрыться от них рукой, меня колотил усиливающийся озноб, но я упрямо всматривался в озаряемые частыми вспышками окрестности. Стоны и рёв не утихали. Среди вспышек молний я пытался рассмотреть их источник, и порой мне казалось, будто я действительно вижу чей-то лик. Человеческий или звериный – не разобрать. Личина старого, занедужевшего существа то возникала передо мной, то исчезала в непроглядной тьме ненастной ночи. Наконец, совершенно измотанный усиливающимся ознобом, вымокший насквозь, я решил вернуться в палатку.
Тихое и ясное утро не принесло мне облегчения. Мне удалось сберечь в сухости некоторое количество дров и, главное, спички. Трясясь в ознобе, я тем не менее смог развести костёр и заварить себе тёплого чая. Среди моих пожитков оказался не только аспирин, но и некоторое количество флаконов пенициллина в ампулах для инъекций. Уже тогда я знал, что пенициллин – антибиотик, убивающий в организме человека любую заразу. Но вот шприц я по беспечности не захватил, не подумал о том, что придётся ставить себе уколы. В то же время я понимал, что прогнать хворь без лекарства не удастся. Проглотив содержимое двух пенициллиновых флаконов и наугад несколько пилюль из своей походной аптечки, я почувствовал некоторое облегчение. Жар ослаб, но боль и першение в глотке усилились. Меня начал терзать голод. Пришлось доставать из чехла ружьё, снаряжать его и тащиться к ближайшим зарослям ивняка в поисках хоть какой-нибудь дичи. Долгие блуждания без воды, усталость, недомогание и бурная грозовая ночь не выбили из моей головы романтические бредни, и я воображал себя эдаким Робинзоном Крузо, единственным насельником Великой Чёрной тайги.
Впрочем, войдя ясным утром с ружьём в заросли ивняка, я не знал ещё, что тайга Велика и Черна. Я рассчитывал подстрелить какую-нибудь пернатую дичь. Несмотря на недомогание, я всё же надеялся на удачу. Ночная буря сменилась невыносимой влажной духотой. Под моими ногами проминался и хлюпал болотистый кочкарник. Ещё вчера страдавший от недостатка воды, сейчас я буквально тонул в ней, время от времени по колено проваливаясь в болото. Неподалёку, сквозь ветви ивняка, блестела вода небольшого озерца. Я уже битый час бродил по его болотистым берегам в поисках дичи, и всё зазря.
Идти по болоту тяжело. Пот застит глаза, сбегает струйками меж лопаток. Байковая рубаха под брезентовой ветровкой сделалась мокрой и прилипла к телу. Неприятно. Гнус облепил сетку накомарника. Я стряхивал насекомых рукой, чтобы хоть что-нибудь видеть. Если б не сетка, злые кровососы сожрали б меня за четверть часа. Гнус пробивается под слои одежды, вонзаясь в самые нежные места. Ты испытала это на себе. Больше всего страдают кисти рук, которые краснеют и покрываются кровавыми волдырями.
Удалившись от палатки на несколько сотен метров, я почувствовал усталость и присел на поросший мхом камень. Минуты текли под гудение гнуса. Одинокий и потерянный, я забыл ненависть к Богу. На душе осталась лишь любовь к матери и тоска по ней. И ещё я ясно понимал, что, если уж и выберусь из этой передряги и каким-то чудесным образом снова окажусь в посёлке Амакинской экспедиции, в лаборатории камералки среди привычных запахов, геофизических приборов, атласов и книг, то буду благодарить Бога за подаренные мне между делом знания и навыки, а о ремне со звездатой пряжкой забуду.
Однако от духоты и гнуса страдал не я один. Из зарослей ивняка послышался утробный протяжный звук, то ли вздох, то ли стон. Я двинулся на звук, стараясь поменьше шуметь. Я цеплялся за приклад ружья, как утопающий за спасательный круг, хоть и не был уверен, что сумею применить его по назначению. А в зарослях кто-то плакал. Да-да! Я слышал именно плач! Плакал не человек, а какое-то иное, возможно, свирепое и очень сильное, существо. Не его ли лик являлся мне во вспышках молний минувшей грозовой ночью?
Вскоре я вышел на небольшую, усеянную валунами прогалину. Почувствовав под ногами относительно твёрдую почву, я приободрился. В середине прогалины блистала в лучах солнца огромная лужа. Возможно, зверь наклонился к ней напиться, но упал, обессиленный, и остался так лежать.
Огромное, покрытое порыжелой шерстью тело содрогалось, как от рыданий. Облепленная гнусом седая морда лежала в лужице воды. Зверь явно заметил моё присутствие. Уши его зашевелились, но он не поворачивал морды и не двигался. Мне показалось, будто он умирает, но я всё же снял ружьё с предохранителя. Переборов первый страх, я раздумывал, что предпринять.
Осторожно обойти зверя. Зайти со стороны морды. Прицелиться. Всё делать бесшумно. А потом спугнуть зверя громким криком или выстрелом. Зверь поднимется на дыбы и, возможно, кинется на меня. Тогда…
Я слышал сотни охотничьих баек. Геофизикам амакинки доводилось добывать и медведей, и лосей. Я знал, что самое уязвимое место у медведя – подмышечная впадина. Если пуля попадёт в это место, медведю смерть. Но для этого он должен подняться на задние лапы, а я обязан не испугаться, не пуститься наутёк, бросив в панике ружьё. Меня будоражили и тщеславные мысли о богатой добыче. Медвежья туша – это мясо и мех. Победа над взрослым медведем – это уважение и даже слава. Приняв ружьё наизготовку, я двинулся в обход неподвижного, огромного тела. В тот момент, мне совершенно не думалось о том, что не умею разделывать и свежевать, что убитый мною зверь не решит проблемы моего личного выживания, а станет всего лишь пищей для падальщиков.
Итак, я обошёл медведя и стал напротив его головы. Гнус облепил его седую морду. На веках запеклась кровь. Кровь сочилась из огромных ноздрей. Много раз я слышал, как животные, прирученные человеком, почуяв последний смертный час, удаляются в уединённое место, чтобы встретить смерть в одиночестве. Вот и этот огромный медведь, судя по всему, очень старый, готовился встретить свой смертный час, забравшись на это дикое болото. Вот он лежит, тощий, обессиленный, шерсть на боках повисла клоками. Ни на что не годная он добыча. Можно сказать, падаль. Наверное, поэтому, не охотничий азарт, а жалость к тяжко умирающему существу руководила мной, когда я нажал на курок. Раздался оглушительный щелчок. Ружьё дало осечку. Зверь открыл глаза. Округлые уши его снова зашевелились. Он приподнял голову. Рука моя ослабела, выпустила ружьё, и оно со стуком упало мне под ноги. Хотелось закричать, но болящая моя глотка оказалась способной лишь на жалкий хрип. Медвежья утроба отозвалась на этот жалкий звук тихим стенанием, больше похожим на жалобу, чем на угрозу.
– Я умираю…
Кто это сказал? Я? Нет! Я-то не умираю. Два флакона пенициллина, аспирин и прочая химиотерапия сбили жар. Мне, конечно, отчаянно хочется жрать, а в запасе всего лишь пара банок тушенки да пакет сухарей. Покидая посёлок Амакинской экспедиции, я надеялся на удачу охотника и рыбака. Но солнце уже закатывается, день близится к концу, а добычи нет. Неподалёку, в бочаге, плещется рыба. А у меня есть сеть. Что, если…
Глубокие глаза зверя неотрывно смотрели на меня с человеческим выражением понимания и надежды. Он часто смаргивал облепившую веки мошкару. Казалось, будто он плачет кровавыми слезами. Из моих глаз тоже текли слёзы. Но что я мог поделать с этим стариком? Пожалуй, в нём весу не менее двух сотен килограммов. Если он ранен или тяжко болен, что я смогу поделать? Эх, был бы я ветеринарным врачом или знахарем, хоть сколько-нибудь разбирающимся в звериных хворях. А так мои возможности ограничены. Я мог бы подкормить зверя рыбой, если б эта рыба у меня была. Но её ещё надо суметь поймать!
– Такова старческая немощь. Да, я очень стар, – послышалось мне.
Я? Стар? Куда там! Мне всего четырнадцать лет. Ростом я не вышел и на вид я сущий дрищ лет двенадцати, не более, но я молод. Четырнадцать лет – молодость, не детство!
Таким образом убийство этого некогда красивого и сильного существа, с такими разумными, почти человеческими, глазами, сделалось бессмысленным преступлением. Некоторое время мы смотрели друг на друга, он – старый и я – совсем молодой. Оба голодны и оба нездоровы, но я пока ещё могу сопротивляться смерти.
День катился к ночи, неподалёку в бочаге шумно резвилась рыба. Рыба – это пища. Я внезапно ощутил зверский голод. Такой голод заставляет грызть побеги и корешки, снимать с кустов недозрелые ягоды и пожирать живьём сырую рыбу.
– Надо развести костёр вот на этом валуне. Брось в огонь травы…
Неподалёку от медвежьей туши, совсем рядом, буквально в паре метров, действительно торчал из болота кусок скалы. На нём следовало развести огонь? Мне?
– Я голоден. Меня гложет гнус. Налови рыбы. Собери траву Ан дархн хоту́н. Если не поможешь, к утру кут[109] покинет меня…
Растерянный, я рассматривал медведя, надеясь приметить малейшее движение его страшных челюстей. Но пасть зверя оставалась сомкнутой. Из неё свисала струйка розовой слюны.
– Кто ты? Кто говорит со мной? – растерянно пробормотал я.
– Я Ийе кыыл, Мать-зверь, хозяин этих мест. Умру, и Бай Баянай возьмёт власть над этими озёрами и лесами. Помоги!..
Издав жалобный стон, зверь опустил морду и прикрыл веки.
Я слышу голос, которого нет. Возможно, это болезненный бред? Я слышал, такое случается при высокой температуре. Сунув руку под накомарник, я прикоснулся к собственному лбу. Кажется, опять жар. В моём рюкзаке оставались ещё ампулы пенициллина, аспирин, стрептоцид…
Преодолевая слабость, я кинулся к палатке. Пенициллин и прочее потом. Если уж не удалось добыть дичи, надо достать сеть и наловить рыбы. Наваристая похлёбка поможет мне быстрее выздороветь. И ещё: я всерьёз намеревался накормить рыбой медведя.
Продираясь сквозь заросли ивняка, я больше всего боялся потерять место, где лежал медведь. Я ломал ивовые ветви, чтобы как-то обозначить дорогу. Передо мной вились тучи гнуса. Где-то неподалёку в стоячей воде всё ещё плескалась рыба, но гладь озерца уже не блистала меж ветвей. Сделав несколько десятков шагов, я вспомнил о ружье, которое оставил возле медведя. Несколько бесконечно долгих мгновений я стоял в растерянности, при этом ноги мои, обутые в высокие сапоги, всё глубже увязали в болоте. Много, ох много сил я потратил на то, чтобы вытащить себя из трясины. Как легендарный барон Мюнхгаузен, буквально тянул себя за шиворот. Наконец жижа захлюпала, выпуская из плена мои увязшие конечности. Я сделал ещё пару десятков шагов и понял, что заблудился.
Надо утихомирить панику. Обязательно успокоиться, иначе – конец. В крайнем случае я могу вернуться по собственным следам к умирающему медведю и начать возвращение к палатке сызнова. Но для осуществления этого плана мне необходимо отдохнуть, и – главное! – унять панику. Сердце бешено колотилось, и я старался глубже вдыхать воздух тайги, томный и душный. Он слегка попахивал костерком. Возможно, где-то неподалёку горит лес. Горит лес? Горит лес!!! Мысль эта, подобно удару обуха, воткнулась меж лопаток. Меня подбросило вверх, как шарик для пинг-понга, и я увидел струйку дыма, поднимающуюся к небу из зарослей чуть правее меня.
Болотная жижа превратилась в каменную твердь. Да, от геофизиков, среди которых встречались уроженцы Москвы, я слышал о брусчатке на Красной площади. Так вот, я бежал словно по брусчатке. Ветки ивняка трещали. Сам не свой от волнения, я выскочил на галечную косу, где стояла моя палатка. Весёлый костерок облизывал бока большого закопчённого казана. У костра сидел человек, обутый в торбаса, в шапке из оленьего меха и традиционной одежде северных оленеводов. Рядом с ним стояли, опустив долу рогатые головы, два осёдланных оленя. На седле одного из них расположилась остроухая собака.
– Здорово, малой, – сказал человек. – Из Амакинского посёлка по рации сообщили, что ты пропал. Вот мы и отправились на поиски. Быстро обнаружили твои следы. Да тут у нас есть ещё одно дело…
– Кто вы? – выдохнул я.
– Осип Поводырёв. Там… – Он неопределённо махнул рукой. – Моя жена рыбу ловит. Нам нынче надо много рыбы. Той, что я уже наловил, не хватит. Надо будет ещё эhэкээна подкормить.
Тут я заметил возле палатки большую плетённую из ивовых ветвей корзину, полную рыбы.
– Там умирает медведь!.. – сам не свой от волнения выпалил я.
– Эhэкээн? Ты нашёл его? – Казалось, эвенк вовсе не удивился. – Большой рыжий? Он наш дедушка, но называет себя матерью зверей. Смешной чудак.
– Да! Медведь!
Он сначала приложил палец к губам, а потом поманил меня пальцем.
– Подойди. Ты голоден. Ухе ещё повариться бы десять минут, но я вижу, что ты очень голоден.
Говоря так, он принялся большой ложкой черпать из казана дымящееся варево. Эвенк накладывал в берестяную миску куски едва сварившейся рыбы и щедро поливал их бульоном, в котором плавали золотые кружочки жира.
– У тебя есть хлеб? – спросил он, протягивая мне берестяную миску.
– Сухари. Сейчас принесу.
Я солгал. Лезть в палатку за сухарями недостало сил. Я выхватывал из дымящегося бульона куски рыбы, совал их в рот, облизывал жирные пальцы. Обжигал пальцы, обжигал губы и нёбо, но ел. Потом пил бульон маленькими глотками, дуя на него. Опустошив миску, попросил добавки. Эвенк наблюдал за мной с характерной для людей его племени загадочной улыбкой.
– Вот и ты стал, как один из людей Ан дархн тойо́на – ешь, не используя ложки и вилки, – проговорил он, приняв у меня из рук берестяную миску. – Я вижу, ты сыт. Тогда покорми и Изначального важного господина. Он тоже голоден и ждёт.
И он наполнил похлёбкой третью миску. Я стоял в нерешительности с полной миской в руках. Впопыхах, едва почуяв запах ухи, я отбросил назад забрало накомарника и теперь мог смотреть на розовеющее закатное небо чистыми глазами. Одуряющий запах дыма щекотал мне ноздри. Я чихал, утирал рукавом сопли и снова чихал. Странное дело, я дышал дымом, но бронхи мои и глотка очистились от заразы. Галечная коса, на которой стояла моя палатка – место тихое, защищенное от ветров высоким берегом реки и зарослями ивняка, растущими у самой воды. Как любое хорошо защищённое от ветра место, галечная коса буквально кишела гнусом. В ясную, безветренную погоду облака насекомых колыхались, мешая видеть небо. Но сейчас мне, сытому и почти здоровому, ничто не мешало наслаждаться видом заката, отражающимся в гладкой воде речной излучины. Гнус исчез. Ветер стих. Лишь в зарослях ивняка отчаянно трещала какая-то птица, словно призывая на помощь. И я вспомнил вдруг об обещанных, но так и не доставленных сухарях, вспомнил и об умирающем на болоте медведе.
– Медведь! Он умирает на болоте! Он просил пищи… рыбы… Кажется!!! – вскричал я.
Эвенк кивнул.
– Эhэкээну надо помочь. Но мы не сможем сделать это, не умилостивим Ан дархн тойо́на и Ан дархн хоту́н. А потому…
Недолго думая, я выплеснул содержимое миски под корни ближайшего ивового куста. Эвенк рассмеялся.
– Ан дархн тойо́на ты умилостивил. А теперь пойдём искать его жену, – проговорил он, поднимаясь на ноги.
Я послушно последовал за ним в заросли ивняка, туда, где в скрытом от посторонних глаз бочаге играла разжиревшая за лето рыба.
Эвенк шагал легко, обламывая на ходу ивовые ветки. Скоро в его руках оказалась их целая охапка. Он ловко ставил ноги, обутые в торбаса, только на твёрдые кочки, и ни разу его нога не провалилась в болотную хлябь. Он непрерывно твердил то ли молитвы, то ли заклинания на не понятном мне языке и ни разу не обернулся. Шагая следом, я просто повторял его движения, а иногда и слова. Легче всего мне давались имена: Ан дархн тойо́н и Ан дархн хоту́н. Это упражнение поначалу стоило мне немалого труда, но я быстро приноровился. Только однажды я решился обеспокоить моего поводыря вопросом:
– Ан дархн тойо́н, или Изначально важный господин, – это ты. А Ан дархн хоту́н – Изначально важная госпожа? Какая она?
Эвенк остановился, обернулся, и я снова узрел его загадочную улыбку.
– Я Осип Поводырёв, – ответил он.
– Это по советскому паспорту. А на самом деле? Ты ведь якутский бог?
Эвенк снова рассмеялся.
– Это последствия лихорадки. Ты всё ещё не вполне здоров, сынок.
Покровительственно похлопав меня по плечу, он раздвинул ветви ив, и мы оба увидели розовую гладь озерца, совсем небольшого. Его можно было бы принять за огромную лужу, как та, в которой умирал старый медведь. Однако я знал, что глубина подобного озерца, каких немало встречается в болотистых зарослях по берегам рек, может достигать нескольких метров. Такой водоём – ловушка для рыбы, попадающей сюда во время половодья. Такое озеро – находка для рыбака. Добычу можно черпать ведром. Нечто подобное и делала женщина-эвенк, обряженная так же, как и её муж, в одежду из тонко выделанной замши и обутая в торбаса. В косах женщины при каждом её движении позвякивали колокольчики. Приступая к работе, она не сняла своих украшений – запястья её обременяли браслеты с самоцветными камнями. Блестящие кольца унизали пальцы. На шее позвякивал каскад ожерелий. Её движения вовсе не походили на физические усилия тяжело работающего человека. Она опускала в воду большой сачок на длинной ручке, водила им из стороны в сторону, а потом ловким движением подсекала. Всякий раз, когда она вытаскивала сачок из воды, в нём бились, трепетали несколько рыбин. Мелочь величиной с половину локтя или меньше, она бросала в воду, а крупную добычу складывала в большие корзины. Когда мы явились на берег бочага, три из пяти её больших корзин уже были полны, но работа шла полным ходом и можно было надеяться, что в ближайшее время она заполнит их все.
– Это и есть Ан дархн хоту́н? – тихо спросил я.
Эвенк по фамилии Поводырёв снова рассмеялся.
– Это моя жена, Аграфена. Она ловит рыбу. Смотри: много уже наловила. Дедушка будет сыт.
Женщина обернулась на его голос, уставилась на нас фиалковыми глазами. Я остолбенел. На коротком моём веку мне доводилось повидать множество людей из племени эвенков, но ни у одного из них я не видел таких вот удивительных фиалковых глаз.
– Он назвал меня Ан дархн хоту́н? – переспросила она. – Забавный мальчишка! Изначально важная госпожа является людям в виде седой старухи благородной наружности, а в мох косах нет ни одного седого волоса. И никогда не будет.
– Он нашёл эhэкээна, – проговорил Осип. – Дедушка здесь, неподалёку.
– Надо найти траву Ийе кыыл, Матери зверей, чтобы бросить её в костёр! Того, что ты успел собрать, недостаточно. А ты, мальчишка, бери берестянки с рыбой и тащи их к дедушке. Ещё нужны дрова. Побольше дров!..
Я кинулся исполнять. Выхватил у неё из рук берестянки. Рыба в них была крупной, жирной и ещё живой.
– Такая рыба должна понравиться дедушке Ийкылу! Он сразу выздоровеет! – воскликнул я.
– Я родилась черноволосой, черноволосой и отправлюсь в нижний мир, – буркнула в ответ жена Осипа. – Ишь какой! Ан дархн хоту́н ему подавай!
Она давала ещё какие-то указания, но я уже не слушал её. Гонимый беспокойством, я искал собственные меты – сломанные ивовые ветви, указывающие дорогу к умирающему медведю. Я тщетно метался по прогалине, вокруг озера с тяжёлыми берестянками в обеих руках до тех пор, пока Осип не нашёл проложенную мною тропу и не показал мне её.
Мы нашли дедушку – теперь я именно так называл рыжего медведя даже про себя – на том же месте. Теперь он лежал не на брюхе, как прежде, а на боку. Его огромная голова всё так же лежала в луже. Только уши не шевелились, и глотка его не издавала ни звука. Над телом вились рои мошкары. Тут-то я и вспомнил о накомарнике, о дневной влажной духоте и о своём страхе, позабытом после встречи с Осипом.
– Он умер! Дедушка умер!
От испуга я едва не заплакал. Горло сжала железная рука. Ах, я не плакал уже много лет. Точнее, целых семь лет, с тех самых пор, как Бог впервые взял в руки ремень со звездой на пряжке.
Я, конечно же, разрыдался бы, но Осип крепко ухватил меня за плечо. Его чёрные матовые глаза смотрели сурово.
– Не стоит реветь, ровно малое дитя. Ийкылу не так-то просто умереть. Погоди. Не надо совать ему в морду рыбу. Отойди подальше. Всё-таки это крупный зверь. И опасный. С ним следует обращаться почтительно. Сначал разведём огонь. Клади дрова на этот камень. Выбирай ветки потолще. Нам нужны угли.
Осип ловко поджёг костёр. Толстые влажноватые сучья мгновенно занялись. Пламя взметнулось. Дымный столб сначала встал вертикально, но скоро осел, начал стлаться по прогалине густым туманом. Влажные сучья оглушительно трещали, а я с опаской посматривал на медведя. Тот, казалось, крепко спал.
Сучья прогорели быстро. Осип разочарованно смотрел на пригоршню угольев.
– Что поделать! Надеюсь, этого хватит! – пробормотал он и принялся кидать на уголья пучки травы.
Теперь дым повалил клубами, окутав всё вокруг, встал перед глазами сплошной стеной, скрыв и тело спящего медведя, и Осипа, и заросли ивняка, окаймлявшие прогалину. Я видел лишь ярко тлеющие уголья. Я слышал лишь треск сгорающей на угольях травы и тихое пение Аграфены Поводырёвой, которая как раз явилась и, видимо, теперь находилась где-то рядом.
Порыв внезапно налетевшего холодного ветра разорвал дымную завесу, прижал дымный полог к земле, и я увидел, как Аграфена кормит зверя. Серебристые рыбьи тела мелькали в её руках. Она кидала мелкую трепещущую рыбёшку в открытую пасть зверя, приговаривая что-то на не понятном мне языке. Казалось, медведь заглатывает рыбу целиком. Тело его сотрясалось, будто в ознобе. Глотка издавала алчное урчание. Пока он только приподнимал голову, но туманный его взор уже прояснился. Казалось, ещё минута – и он поднимется. И тогда…
Осип отбивал ладонями ритм. Он поочерёдно прикасался ладонями к гладкой поверхности небольшого камня. Эти ритмические шлепки да звон бубенчиков, вплетённых в косы его жены, – вот и весь аккомпанемент. Женщина кружилась по-над камнями. Подол её одежды превратился в колокол. Руки в широких рукавах с узорной отделкой сделались подобны крыльям. Она то подпрыгивала, как куропатка, то кружилась, как цапля, издавая протяжные гортанные звуки.
Увлечённый, я не хотел думать о последствиях странного действа. Мне тоже хотелось танцевать или по меньшей мере, подобно Осипу, шлёпать ладонями по какому-нибудь камню. Однако поймать ритм, заданный эвенком, оказалось не так-то просто. Тогда я принялся подпевать, на свой лад повторяя слова, выпеваемые плясуньей. Аграфена подбежала ко мне, прижала пропахшую рыбой ладонь ко рту.
– Молчи. Ритуал кормления Мать-зверя – безмолвный ритуал, – проговорила она. – И не вздумай называть Мать-зверя этим словом! – Она выговорила слово «медведь» беззвучно. – Ты счастливый, потому что видишь шаманский ритуал. Мой отец – последователь и выученик Аан арыл ойууна[110]. Он научил меня искусству врачевания Мать-зверя. А ты – молчи!
И она снова принялась кружиться. Колокольчики в косах звенели. Яркие губы выпевали на первый слух нескладную, но зажигательную песню. Осип вышлёпывал по камню ускоряющийся ритм. Время от времени Аграфена останавливалась, чтобы подбросить зверю рыбки, так кидают в ярко разгоревшуюся печь поленья. И действительно, утроба Мать-зверя словно разогревалась. Теперь он мог не только приподнять голову, но и подняться на передние лапы. Шерсть его странно потемнела, сделавшись ярко-бурой, и грозно дыбылась на загривке. Задние же лапы по-прежнему не хотели ему повиноваться, и он раскачивался из стороны в сторону, раздосадованно рыча. Казалось, ещё немного, совсем чуть-чуть, пара тактов, пара рыбин, и он поднимется на все четыре лапы. И тогда…
– Медведь! Смотрите!!! Он оживает!!!
Я испугался, услышав звук собственного голоса. Замер под ледяным взглядом Аграфены. Аан дархан хотун подбежала ко мне, твёрдой рукой ухватила за ворот куртки:
– Нельзя! Повторяю, нельзя произносить это слово в Великой Чёрной Тайге. Можно говорить «дедушка». Можно говорить Эhэкээн. По-другому говорить нельзя. Понял?
Аграфена смотрела на меня с устрашающей свирепостью. Я попытался оправдаться:
– Разве это не ме…
– Нет!!! Говори «дедушка». Понял?
– Ну. Посмотри, дедушка поднялся на ноги. Вернее, встал на лапы. Он поднялся на дыбы!
Аграфена обернулась. Свирепая мина сменилась на её лице выражением благостной нежности. Так смотрит женщина на родное новорождённое дитя.
– Эhэкээн! Мать зверей! Ты жив!!! Да ниспадут на твою большую и твёрдую голову все благости Айыы!!!
На радостях ли или так полагалось по ритуалу, но Аграфена пустилась в пляс. Она снова кружилась и подпрыгивала. Снова подол её одежды принял форму колокола. Осип отбивал бешеный ритм. Тут уж и я не смог усидеть на месте, присоединился к Аграфене. Но куда мне до неё. Всё, что я мог изобразить, – всего лишь дурацкое кривляние на непослушных, спотыкающихся ногах. Всё, что я мог показать Великой Чёрной Тайге – неловкие взмахи скрюченных рук. Я махал ими, как какой-нибудь турист, впервые прибывший в эти места и ожесточённо и тщетно отбивающийся от вездесущей мошки. А ещё, вопреки запрету Аграфены и стесняясь собственного ломающегося голоса, я пел. Мой голос диссонировал с незыблемой, монументальной красотой этого места. Болотистый берег безымянной речки, вздымающийся над ней каменной волной склон: курумник, заросли ивняка, где протекает суетливая жизнь различных пернатых и четвероногих тварей. Каменистая плешь в густой причёске ивняка. Небольшой, как зеркальце моей красавицы-сеструхи, водоём среди наваленных мощными десницами Абаасов[111] камней и я, дёргающийся, неловкий, как кукла-марионетка в руках неумелого кукловода. О да! В то время я уже кое-что знал о кукловодах. Мама рассказывала мне о ярко раскрашенных кибитках, в одной из которых прошла её ранняя юность.
Мама!!! Ах, она же, наверное, ищет меня. А Бог, наверное, в бешенстве, и, если я вернусь без самого огромного в мире алмаза, меня непременно отправят в интернат в Нюрбу или, хуже того, в Якутск.
Мысль о матери сразила меня, как удар обухом по затылку. Я повалился на камни, где и лежал некоторое время без движения, слыша, как совсем неподалёку скрипит галька под чьими-то тяжёлыми ступнями. Шлёпанье ладонями по камню, звон колокольчиков и пение прекратились. Наверное, двое эвенков и их ручной медведь ушли куда-нибудь своими дорогами, а я, легковерный и бестолковый, так и останусь валяться в ивняке на болотистом берегу безымянной речки. Разве что мать вспомнит обо мне. А Бог… О! Бог обязательно исполнит свою угрозу.
Мысли о доме обернулись бурными слезами. Я захлёбывался ими, кашлял, катаясь по острым камням, до крови разбил о них кулаки. Бурный, но кратковременный припадок ярости остановили крепкие объятия Осипа, схватившего меня в охапку. Едва ли выше ростом меня, четырнадцатилетнего, он оказался очень силён. Замкнутый в обруч его рук, я трепетал, как рыба в сачке Аграфены. Я кричал. Я пытался даже укусить его, но всё попусту. Ловкая Аграфена ухитрилась влить в мой распахнутый в крике рот толику какого-то невероятно горького зелья. Теперь я захлёбывался не плачем, но горечью. Вкус этот имел странное, успокоительное действие. Я и не заметил, как перестал биться и плакать. Тогда Осип уложил меня на какую-то шкуру и некоторое время, я рассеянно рассматривал затейливо расшитые бегущими оленями торбаса его жены.
А потом я уснул. Мне снилась мать, не плачущая по мне и не распивающая с Богом очередную бутылку беленькой. Во сне мама, наряженная в лучшее из своих платьев, беседовала с пилотом вертолёта, одетым в овчинный тулуп и обутым в точно такие же, как у Осипа, торбаса. В руках наперекор всему красивая Маричка Лотис держала мою давнишнюю фотографию. Наивная, она полагала, будто с высоты своего полёта этот заслуженный труженик полярной авиации сможет рассмотреть моё повзрослевшее уже лицо и сличить его со снимком. Или, может быть, Маричка Лотис полагает, будто по Великой Чёрной Тайге бродят сотни отбившихся от семей, заблудившихся, неприкаянных мальчиков и из них всех пилоту предстоит выбрать одного-единственного, сынка Марички Лотис? Умилённый простодушием матери, во сне я снова заплакал. А ещё мне снился Бог. В правой руке его был зажат широкий ремень с надраенной блестящей пряжкой, а на запястье левой, диссонируя с нашим спартанским бытом, красовались золотые часы фирмы Hamilton Automatic с надписью на ремешке: «Без свободы жизнь страдание». Сейчас их носит Архиереев. О, как же я их ненавижу!
Тёплая ночь сменилась пасмурным холодным утром. Я очнулся в положении лёжа на спине. Надо мной серым пологом висело пасмурное небо. В ивняке гудел прохладный сквозняк. Я перевернулся на бок и сжался в комочек, стараясь хоть как-то согреться. Меня беспокоил кашель, и я думал только о том, как добраться до палатки и употребить в дело оставшиеся флаконы пенициллина. События минувшего дня и ночи казались мне забавным и красочным сном, а теперь сонный морок рассеялся и реальностью являлись одиночество, кашель и снедавшая меня страсть к алмазам. Нет, я не смогу вернуться в посёлок с пустыми руками. Я обязан найти мой алмаз. Самый большой, лучший, чистейшей воды алмаз. Эта находка станет оправданием побега, одиночества и… воровства. Да-да! Говоря по правде, я ведь украл из кладовки камеральной лаборатории снаряжение и паёк. Находка алмаза станет оправданием. Я должен, я обязан оправдаться. А для этого надо подняться, дойти до палатки, достать из рюкзака сито в деревянной обечайке. Надеть высокие сапоги и…
Мои вялые размышления прервал усиливающийся рокот мотора. Пришлось отползать с открытого места в заросли ивняка и оттуда, из укрытия, наблюдать за напрасным кружением вертолёта. Машина шла так низко, что я смог рассмотреть опознавательные знаки на корпусе. Вертолёт, принадлежащий Амакинской экспедиции, наверняка разыскивал меня. Я приободрился, представив себе, в каком бешенстве и растерянности пребывает сейчас Бог. Подумал я и о горе матери, но мысль эта почему-то не тронула мою душу. Сквозь ветви ив я видел и остывшее кострище и огромную лужу, в которой вчера лежал медведь. Но видел ли я медведя в яви или он пригрезился мне в горячечном бреду?
Встревоженный, я покинул своё укрытие – вертолёт к тому времени уже улетел, чтобы обследовать место действия моего сновидения. Я обследовал каждый валун и заросли ивняка вокруг прогалины. Обнаружил множество переломанных веток. Нашел и человеческие, и оленьи следы. Однако самого Мать-зверя не было видно, а прогалина была усеяна скелетами и обглоданными головами крупных рыбин. Если ещё вчера зверь был едва ли не мёртв, то в таком случае куда же нынче делось его тело? На каменистой почве я не нашёл следов крови или каких-либо иных отметин, могущих свидетельствовать о том, что туша медведя, по обычаю местных эвенков, была освежевана и расчленена. Позабыв о недомогании, я почувствовал себя эдаким романным следопытом в кожаных штанах, с пером за правым ухом и карабином за плечом. Увлечённый расследованием, я забыл и о собственной цели, и о снаряжении, оставленном у палатки, и о супругах Поводырёвых. А может быть, Ан дархн тойо́н и Ан дархн хоту́н тоже приснились мне?
– Ты ищешь не там. Алмазов тут нет, – произнёс голос такой тихий, что нипочём не разобрать, мужчина говорит или женщина.
– Ан дархн тойо́н? Осип? Где ты? Я спал на камнях, и, кажется, теперь мне хуже… Что же ты не отзываешься? Ну?
Я вертелся волчком, пытаясь обнаружить своего собеседника, но всё тщетно. Ивовые ветки шелестели, колеблемые порывами сквозняка. Гуд вертолётного двигателя затихал вдали.
– Следуй за мной, Бастын’тан бастын’ булчут[112], и ты найдёшь свой алмаз, – был ответ.
– Бастын’тан бастын’ булчут? Я?
– Конечно, Бастын’тан бастын’ булчут. Ты привел ко мне Ан дархн тойо́на и Ан дархн хоту́н. Без них я умер бы. Ты умеешь находить следы и идти по следу. Выходит, ты Бастын’тан бастын’ булчут, и я должен тебе одну жизнь. Пойдём искать твой алмаз.
– Но где же ты? Кто говорит со мной?
– Пойдём!
Ивовые ветви вновь затрепетали, и я увидел меж них громоздкое, покрытое тёмной шерстью тело. Мощное и тяжёлое, оно двигалось, на удивление, проворно и бесшумно. Преодолевая страх, я двинулся следом за таинственным существом.
Ивовые ветви хлестали меня по лицу. Ежевика цеплялась за одежду. Тем не менее через несколько минут я оказался на галечной косе возле собственной палатки. Я быстро осмотрел вещи. Вроде бы всё на месте. Нашлось и оброненное мною невесть где ружьё. Так просто лежало в сухом месте между растяжек палатки. Я порадовался на заботу супругов Поводырёвых и подосадовал на их же странную повадку вот так вот исчезать, не простившись. Действительно, после стольких забот и участия как смогли они бросить меня одного да ещё не вполне здорового в Великой Чёрной Тайге?
Наскоро опустошив пару ампул пенициллина, я бросил в рюкзак самые необходимые, на мой взгляд, вещи: помимо сухарей и тушенки захватил и сито в деревянной обечайке. По преданию амакинцев этим инструментом пользовалась сама Лариса Попугаева, в период шлиховых исследований на речке Ирелях. Всё время недолгих сборов мой таинственный руководитель находился неподалёку – средь ивовых ветвей нет-нет да и мелькал его устрашающий лик, слишком схожий с моими грозовыми горячечными видениями. Не чувствуя себя в безопасности, я торопился. Свернуть палатку и забрать её с собой или оставить на прежнем месте? Брать лекарства или оставить? Моя простудная хворь, задавленная впечатлениями минувших суток, всё ещё давала о себе знать тяжелым кашлем и головокружением.
Наконец, утомлённый работой и сомнениями, я присел отдохнуть на разогретый солнышком валун. Тут-то мой страшный соглядатай и не выдержал, явился передо мной во всей своей устрашающей красе: угрюмая морда раззявлена, с клыков стекает слюна, под тёмной шкурой играют мускулы, огромные когти высекают из камешника голубые искры. От страха или от недомогания, но меня трясло так, что зуб на зуб не попадал. Однако я тараторил, как радиоточка в разгар рабочего дня:
– Мне необходим этот алмаз, понимаете? Иначе Бог меня сошлёт от матери в Нюрбу или в Якутск… Я ему мешаю мамку обхаживать… А сам он… Не достоин он её!.. Считает меня припадочным и хулиганом… И ещё на Мирку засматривается. Мирка – сеструха моя. Очень красивая… Но если я найду алмаз, то стану, как товарищ Попугаева, великим геофизиком, и тогда меня не в детский дом, а сразу в университет…
Мои путаные излияния прервал гул вертолётных двигателей. Зверь задвигал округлыми ушами. Шерсть на его загривке вздыбилась. Огромная утроба заклокотала. Зверь попятился. Заросли сомкнулись, совершенно скрыв его огромное тело. Кое-как похватав вещи, не забыв и о ружье, я последовал за ним. Выходит, вертолёта я боялся больше, чем Мать-зверя. Вертолёт шёл низко по-над речкой. Лопасти «вертушки» тревожили тихую гладь воды. Если только они меня найдут – а палатку с такой высоты невозможно не заметить – не миновать мне детского дома. Конечно, я хотел вернуться к матери и сёстрам. Но возвращаться надо победителем. А так, сбежавший с украденными вещами, больной, потерянный в Великой Чёрной Тайге кому я нужен? Такого сдать в милицию, а оттуда в детский дом. Нет уж! Не бывать такому! Жорка Лотис вернётся в Амакинский посёлок триумфатором с самым большим алмазом в кармане!
Вертолёт завис над моей головой. Ветви ив согнулись, прижимаясь к земле. Я бросился ничком, закрыл голову руками. Мать-зверь был где-то рядом. Наверное, тоже затаился пережидая. Наверное, ждал подходящего момента, чтобы дёрнуть из укрытия. Действительно, что может даже такой вот огромный зверь против вертолёта и сидящих в нём до зубов вооружённых людей?
Винтокрылая машина, покружив над моей палаткой, ушла на юго-восток. Гул двигателей затих в отдалении, и тогда я снова услышал знакомый уже голос.
– Бежим! – приказал он. – Времени мало! Скоро они вернутся за тобой.
И сразу же треск ломаемых ветвей. И шуршание галечника. И тяжкое громкое дыхание. И внятный звериный запах. Я поднял голову. Мать-зверь ломился сквозь заросли, избегая открытой речной косы. Влекомый любопытством, наперекор страху, я побежал за ним следом.
У зверя четыре ноги, а у человека только две. Выходит, человек – менее устойчивая конструкция. Вероятно, поэтому я оскальзывался и падал в тех местах, где мой новый товарищ проходил не пошатнувшись. Услышав мой вскрик или сердитую брань, Мать-зверь останавливался и поджидал меня, насмешливо наблюдая, как я выкорабкиваюсь из-под какой-нибудь коряги или неловко прыгаю с камня на камень, преодолевая очередной курумник. Если, оступившись, я исчезал между валунами, зверь возвращался, чтобы посмотреть, как я лежу на галечнике, потирая ушибленную ногу или бок. В такие минуты его взгляд казался мне не только по-людски разумным, но и сострадательным, а порой и ироническим. Казалось, он посмеивается над моей человеческой неловкостью, побуждая подняться и следовать дальше, к неведомой мне цели.
Лишь однажды я заупрямился, улёгся на бок меж камней, делая вид, будто не намерен следовать дальше. Я чувствовал его взгляд, устремлённый на моё жалкое тело. Мать-зверь устроился на осколке скалы и наблюдал за мной свысока, ожидая, пока я одумаюсь. А я ковырялся в гальке, перебирая округлые невзрачные камешки, пересыпая из ладони в ладонь крупный делювиальный песок. Да, проводя долгие часы в камералке, слушая разговоры геофизиков, я изучил классификацию песка. Вот и сейчас, перебирая крупинки в ладони безо всякого смысла, без цели, я вспоминал мать и сестёр, корил себя за слабость, уговаривал не бросать начатого предприятия, не сдаваться на милость спасателей-вертолётчиков. Я обязан вернуться в Амакинский посёлок с триумфом. Перебирая крошечные камушка делювиального песка – всего их было около десятка – я отобрал два сероватых неправильной формы кристалла, обладающих особенным блеском. Остальные песчинки я отбросил, но эти две крутил поочерёдно подушечками пальцев, припоминая картинки из учебника по минералогии. Надо развязать рюкзак и посмотреть. Обязательно! Нельзя просто так бросать эти песчинки. Учебник по минералогии – это ещё и повод привести своё тело в движение. Недомогание всё ещё давало о себе знать лёгким ознобом. Наваливалась непонятная, побеждающая даже страх, сонливость, двигаться не хотелось. Лишь эти две крупинки делювиального песка слегка оживляли мою апатию. Я развязал рюкзак, достал учебник, в котором важные места у меня были отмечены специальными закладками. Я шелестел страницами, рассматривая фотографии, рисунки и схемы. В поисках подтверждения своих догадок я провёл около получаса. Радость находки сменялась приступами горячечной апатии. Возможно, я и уснул бы. Возможно, погрузился бы в горячечный бред, если б не голос. Он вырвал меня из мечтательного полузабытья, прозвучав над самым ухом:
– Человек – не Мать-зверь, ему нельзя так долго лежать на земле.
В ноздри мне ударил острый звериный дух. Ийе кыыл оказался совсем рядом: дедушка возлежал на огромном, возвышающемся над остальными, валуне, держа, как говорится, нос по ветру. Огромные ноздри его трепетали. Своим видом он напоминал шкипера огромного парусника, такого, как в романе Жюля Верна. Ийе кыыл прокладывал нам кратчайший и наиболее лёгкий путь в каменных лабиринтах курумника. Путь к излучине реки. Путь к алмазной россыпи. Я показал ему две мои драгоценные крупинки на раскрытой ладони.
– Да, ты действительно нашёл алмазы. Но это так – ерунда, мелочь, – услышал я. – Надо искать в реке. Она там!
Дедушка поднялся и пошёл. Огромное его тело двигалось легко и бесшумно. Прыгая с камня на камень, он ни разу не промахнулся, не оступился, не потерял равновесие. Совсем иное дело я. Первое время я считал свои падения, но, досчитав до пятидесяти, остановился и снова лёг между камней.
Две свои драгоценные песчинки я ухитрился сохранить во рту между десной и щекой. И вот, устроившись на отдых между огромных валунов курумника, я достал их и снова принялся разглядывать, сравнивать с картинками из учебника по минералогии. От этого занятия меня снова потянуло в сон, и я отгонял мысли о Мать-звере, который, наверное, уже ушёл слишком далеко, так далеко, что мне, двуногому, не догнать. Я снова слышал гул двигателя и свист лопастей винтокрылой машины. Обо мне беспокоились. Меня искали. Однако все заботы амакинцев разбивались о моё безразличие. Обхватив себя руками, сжавшись в комок, я лежал в позе эмбриона, совершенно незаметный среди валунов. Туча гнуса висела надо мной, но я спрятал кисти рук под мышки. Насекомые облепили сетку накомарника так плотно, что я не видел дневного света. Их гнусное гудение раздражало, но слабость оказалась сильней. Я не двигался с места.
Вертолёт долго барражировал над курумником, а я досадовал на него, потому что гул и свист мешали мне толком уснуть. Из болезненного полузабытья меня вырвал знакомый уже голос, звучавший, словно издалека:
– Ну где же ты, Бастын’тан бастын’ булчут? Подарил мечту обычной человеческой хвори? Поднимайся!
– Да пошёл ты! – грубо отозвался я.
– А как же мечта? Алмаз? А как же твои страхи и твоя гордость?
Я молчал, всерьёз надеясь, что Мать-зверь отступится и оставит меня в покое.
– А как же совесть, мать и сёстры? Ты решил умереть и их горе ничего для тебя не значит? Выходит, ты предатель?
Я молчал. Если б Мать-зверь знал меня так же хорошо, как Маричка Лотис и её дочери, то, верно, уж не стал бы уговаривать. Меня не уговорить. Если уж я что-то решил, то так тому и быть. Даже ремень со звездатой пряжкой в таком случае не рецепт. Даже угроза ссылки.
– В таком случае мне придётся тебя сожрать. Лёжа так, между камней ты скоро помрёшь, а живого человека жрать приятней, чем падаль, поэтому я возвращаюсь к тебе, но совсем уже с другими намерениями.
Ого! Ийе кыыл перешёл к угрозам! Страх поднял меня на ослабевшие ноги. Оказалось, что, пролежав долго без воды и пищи, между камней, я не утратил остроты восприятия. Солнечный свет делал краски предосенней природы особенно яркими. Усиливающийся ветер разгонял тучи гнуса. Откуда-то тянуло дымком. Я испугался: стать заложником лесного пожара, задохнуться в дыму, погибнуть в огне – нет участи печальней. Надеясь обнаружить источник дыма, я взобрался на тот самый валун, где недавно возлежал Ийе кыыл.
Подо мной по пологому склону сопки топорщились валуны курумника. За ним тонкой полоской серебрилась река. Нет, это не пожар. Кто-то развёл костёр на речной излучине. По воде от моей палатки до этого костерка возможно добраться за час, мы же потратили на дорогу… Стоп! Сколько же времени мы провели в пути? Я уставился на старый хронометр, захваченный мною среди прочих вещей в камералке. Я знал, на обороте корпуса часов изящной вязью выгравирована дарственная надпись от командира такой-то эскадрильи лейтенанту Михаилу Богатых. Бог всю войну провёл в небе, сбрасывая бомбы на вражеские объекты. Дважды был сбит, чудом не погиб, и нынче, скорее всего, он лично пилотирует поисковый вертолёт.
Что такое совесть? Энергетический напиток или горький яд, разливающийся по жилам, отравляющий каждую клетку? Вместе с наградным хронометром в жестяном ящике Бог хранил свои боевые ордена. Их я не взял. На что они пацану? Сбрасывая бомбы, Бог, скорее всего, не думал о смерти, и мне не хотелось думать о ней. Но, если я хочу жить дальше, надо же как-то оправдать и воровство, и небрежение к заботам ближних.
Так я решил отозваться на зов Мать-зверя и двинулся в сторону реки, ориентируясь, как животное, по запаху.
Я снова карабкался и падал, теряя последние силы. Меня снова мучила жажда и терзал озноб. Но муки совести и мечты об алмазе оказались сильнее страха и недомоганий. Моя ничтожная находка – два крохотных камушка, достоинства которых я без посторонней помощи не смог бы определить, не оправдают совершенных мною поступков. Таким образом, пути назад не было, и я шёл вперед.
Примерно через час, неся за щекой два крошечных алмаза, я снова вышел к реке.
Мать-зверь стоял по брюхо в воде. Он плескался и резвился, словно наново обрёл молодость. В воздух взлетали мириады брызг. Огромное тело зверя исчезало в их бриллиантовом сиянии. Мощными передними лапами он рыл дно речки. Галька летела в разные стороны вместе с бриллиантовыми брызгами. Потный, обессиленный от долгого бега, я завороженно наблюдал за ним. Мне доводилось слышать о повадках медведей. Знал я и о том, что они отличные рыболовы. Вот и теперь я ожидал увидеть в зубах у зверя трепещущее, покрытое серебристой чешуёй тело, но из-под лап зверя с грохотом вылетала только разнокалиберная галька.
Чудесным образом супруги Поводырёвы также оказались здесь. Просто и незатейливо занимались своим обычным делом: жгли на берегу костёр, собрав в кучу высохший плавник. Аграфена посмотрела на меня озабоченно, а Осип спросил:
– Доводилось ли тебе видеть настоящий бриллиант?
– Ну. Видел. В камералке Амакинской экспедиции хранятся образцы. Дешёвенькие, мутноватые. Бог трясётся над ними. Хранит в сейфе. Но это так, мусор. Зато я-то знаю, как должны выглядеть настоящие крупные алмазы, из которых получаются по-настоящему чистые бриллианты. Настоящие бриллианты я видел мельком. Эти огромные чистой воды камни нашёл вовсе не Бог. Их находили другие геологи, а Богу самому, лично подобной удачи не выпадало.
Я захлёбывался восторгом, в который уж раз рассказывая о своей мечте, о желании непременно найти самый большой в мире алмаз. Убегая в тайгу, я захватил из кладовой камералки всё необходимое для шлихового поиска. Я действительно надеялся найти не только минералы-спутники, но и настоящие алмазы. А находка крупного алмаза – настоящий подвиг, ничуть не меньший, чем бросание бомб на фашистские окопы.
Осип кивал, слушая мой сбивчивый рассказ. Глаза Аграфены смотрели остро и внимательно.
– Тогда принимайся за дело, – проговорила она наконец. – Ийе кыыл, дедушка, показывает тебе правильное место.
Я взял в руки большое сито в деревянной обечайке и, как говорится, использовал его по назначению. Так я нашёл кроваво-красный пироп, черный ильменит и изумрудно-зеленый пироксен. И не только их.
Усталый, я улегся у костра, заснул, так и не отведав ужина, приготовленного Аграфеной.
Я нашёл сам себя лежащим навзничь и снова на холодном камне. Надо мной в светлеющем после ночи небе, чистом светлеющем предутреннем небе, сверкали, тихо вращаясь, знакомые созвездия. Чья-то рука трясла моё плечо. Знакомый голос уговаривал подняться:
– Вставай, уол[113]. Ты ещё не вполне здоров. Замёрзнешь – совсем разболеешься.
Крепкие руки подняли меня, поставили на ноги. Полуослепший после ночных видений, я узрел перед собой два неясных силуэта.
– Ан дархн тойо́н и Ан дархн хоту́н? – ломающимся языком спросил я.
– Осип и Аграфена Поводырёвы, – был ответ.
– Меня мучает вопрос, – проговорил я. – Дедушка Ийкыл и он же мать зверей? Как можно быть и матерью и дедушкой одновременно? И не только это. Как можно быть просто каким-то Поводырёвым и одновременно совершать чудеса?
Две пары глаз, черные загадочные и фиалковые, пронзительные, уставились на меня.
– Ответы на многие вопросы приходят только с мудростью, а мудрость достаётся не каждому, – произнесла Аграфена.
– Ан дархн тойо́н и Ан дархн хоту́н, – почтительно проговорил я, развязывая тесёмки своего рюкзака. – Вот моя жертва. Примите и будьте милостивы.
И я с поклоном подал им пакет с оставшимися у меня сухарями и патроны – всё, что нашлось у меня ценного кроме добытых камней.
– What happened then?[114]– спросила Анна, когда Георгий умолк.
– Как что! Поводырёвы вернули меня в посёлок, где я в очередной раз огрёб звездатым ремнём.
– Тебя за это отдали в детский дом?
– Не-а. Как раз Мира тяжело заболела и надо было помогать матери ухаживать за ней. Потом я пошёл служить в армию. Отправили под Читу…
– Stop! No need![115] Только не о службе в армии! Если б у меня были дети, то в отместку за это я непременно рассказала бы тебе о родах. А так мне нечем отомстить.
Анна думала, что Георгий вспыхнет, перешагнёт через угасающий костёр и…
– Пока я служил, мама умерла. Надорвалась, ухаживая за Мирой, – с усталым смирением продолжал он. – Сеструхе тогда уже шёл двадцать первый год. Полупарализованной, куда ей податься? Разве что в инвалидный дом – Изольда-то целыми днями на работе. Вот госпожа-бабушка и приняла заботу о ней. И так выходила, что сама видишь. Если б не Аграфена, Мире верная смерть. Ну что? Как? Не замёрзла? Я-то думал, ты уснёшь от моих рассказов…
В серых утренних сумерках Анна могла ясно видеть его лицо.
– Всё это враки, конечно, – подумав, произнесла Анна. – Эпос земли Олонхо.
– Ну?!! Враки?!! – произнёс Георгий так грозно и внятно, что и на их головы, и в золу костра посыпались желтеющие хвоинки.
– Говорящие медведи, колдовство, явление Гамлета… Эпос Олонхо и Шекспир, – невозмутимо продолжала Анна. – Папа всегда говорил, что я слишком много пью. Но что поделать? Я слишком боюсь ядерной войны, чтобы всерьёз задумываться о завтрашнем дне. Я живу по Ремарку, так, словно завтра опять начнётся война. А здесь… – Она выпростала руку из-под шкур, и на неё тут же село несколько огромных кровососов. – Здесь вообще трудно поверить в реальность остального мира. Только Ан дархн тойо́н и Ан дархн хоту́н реальны. Всё остальное – враки. Впрочем, нет! Алмазы тоже реальны. Они повсюду! Только алмазы и есть правда между небом и землёй, и во всех частях мира. И даже если случится ядерная война и весь мир рухнет, алмазы останутся в цветочных горшках на окне Саввы Архиереева.
У подножия лестницы их встретила хмурая, некрасивая женщина в старом шерстяном платке и ватнике поверх лёгкого платья – старшая сестра Миры и Георгия, Изольда. Она сообщила, что у смотровой площадки их ожидает вилюйгэсстроевкий уазик – товарищ Байбаков позаботился. Услышав о Байбакове, Анна насупилась. Очень уж ей не хотелось поддерживать светскую беседу с местным руководством, тем более в присутствии Георгия.
– Самого нет, – успокоила её Изольда. – Жена из России вернулась, он и прислал водителя.
Сказав так, она повернулась и быстро пошла вверх по лестнице, едва прикасаясь правой рукой к перилам. Она шла, будто гвозди заколачивала – каблуки её туфель громко стучали по доскам ступеней. По обе стороны лестницы ей салютовал почётный караул берёзок. Их голые стволы казались ослепительно-белыми на фоне пасмурного неба. Шествие Изольды выглядело довольно торжественно. Для завершения картины не хватало лишь бравурного марша.
– Мне надо зайти на почту. There should be a letter there.
Бегло глянув на часы, Георгий подтолкнул её к нижней ступеньке.
– Тогда надо торопиться, – проговорил он, и Анна кинулась вверх по лестнице.
Она бежала, порой перепрыгивая через ступеньку. Она считала площадки: одна, вторая, третья. Казалось, ещё немного – и она нагонит Изольду, но та удалялась так быстро, словно Анна стояла на месте. О Георгии Анна и вовсе позабыла бы, если б не слышала постоянно его уверенные шаги за спиной. Лестница казалась бесконечной, а тут ещё невесть откуда взявшийся ледяной ветер. Сорванца интересовали не только кроны чахлых берёзок. Холодными пальцами он хватал Анну за колени, лез под подол, вышибал слёзы из глаз. А ведь Аграфена, насмехаясь над её шелковыми нарядами и джинсами фасона super flared[117], совала ей какие-то ужасные ватные штаны. «К следующему приезду сошью тебе штаны из замши, а пока вот возьми эти», – так говорила она, но Анна наотрез отказалась, тем более что Георгий тоже пренебрегал одеждой таёжников. Действительно, оба они выглядели на фоне местного антуража выжившими из ума стилягами. Аграфена назвала их бумажными цветами, лежащими в грязи. Расставание с безымянной речкой и её хозяйкой внезапно оказалось горьким, и Анна благодарила налетевший холодный сквозняк, предоставивший благовидный повод для нечаянных слёз.
Они перевели дух на смотровой площадке. Вилюйгэсстроевский уазик тарахтел двигателем неподалёку, а Изольды и след простыл.
– На почту! Быстрей! – скомандовал Георгий, засовывая Анну с багажом на заднее сиденье автомобиля.
Всю дорогу до почтового отделения пожилой и строгий водитель, заступивший на место трагически выбывшего Лёвки Витюка, ворчал, сетуя на начавшуюся распутицу и безалаберность пассажиров, которые решили тратить драгоценное время на посещение почты.
– Она скучает по дому. Не понимаешь? Думает, а вдруг письмо, – оправдывался Георгий.
– Дак, через сутки будет дома. Новости узнает из первых уст. И писем не надо, – отвечал водитель.
– Ты Господь Бог, чтобы знать, где кто будет через сутки?!! – взъярился Георгий, и Анна тут же вспомнила о своём страхе.
Что, если самолёт действительно упадёт в сибирские болота? Подгоняемая этой мыслью, она ворвалась в почтовое отделение. Георгий без церемоний растолкал небольшую очередь, расчищая для неё дорогу:
– Не видите, женщина на нервах? Москвичка. Москвичи все нервные.
Люди из очереди уставились на неё с холодным, пристальным любопытством, но посторонились, давая возможность обратиться к невзрачной и бесполой личности за стойкой.
– Евгений Викторович Канкасов. Письмо. Из Москвы. Есть? – выпалила Анна.
– На чьё имя? – ответили ей.
– На моё!
– А вы Джина Лола Бриджида?
– Нет. Я Анна Канкасова.
– Давайте паспорт.
Паспорт её оказался почему-то у Георгия во внутреннем кармане.
– Это ваш муж? – полюбопытствовали из-за стойки.
Очередь заволновалась.
– Неужели Жоркина Светка вернулась?
– Из Москвы-то? К нам? Ха-ха!
– Да это не Светка, хотя похожа.
– Да Жорка разведён!
– Вот именно! И может опять жениться.
– Георгий, это твоя новая жена?
– Нет. Она замужем за каким-то панасюком.
Сказав так, личность за стойкой продолжала изучать штампы в паспорте Анны.
– Давайте же письмо! Я уверена, оно есть!
– Сашка! Давай письмо! – Георгий хряпнул кулаком по стойке.
Очередь притихла.
– У, бешеный! Зверью прививки от бешенства делает, а о себе позабыл, – проговорил кто-то, и письмо действительно тотчас же явилось.
Анна распечатала и развернула его так торопливо, что едва не разорвала в клочья. Отец излагал в своей обычной требовательной манере.
«Здравствуй, дочка!
Когда ты получишь это письмо, Гертруда Оганесовна уже будет лежать на Хованском кладбище. По иронии судьбы ты была предпоследней, с кем она говорила при жизни, а последним был я. От неё я узнал о вашем разговоре. На похороны ты не успела, но всё равно поторопись вернуться в Москву. Клавдий Васильевич сообщает мне, что телеграммы от Гамлета продолжают поступать. Я советовал ему написать заявление в милицию, но он не хочет впутывать следственные органы в свои семейные дела. Ты понимаешь почему. Последнюю телеграмму получил от тебя две недели назад, но я спокоен. Уверен, ты всё ещё там и уж ты-то не пропадёшь. Уж ты-то вернёшься цела и невредима. Я рассчитываю на твоё здравомыслие, ведь ты моя дочь».
Читая письмо из дома, она то и дело посматривала на Георгия, спотыкалась об его внимательный взгляд, устремлённый в исписанный отцовскою рукою лист, и продолжала чтение. Ей нравилось, что Георгий читает письмо из дома вместе с ней. Это сближало их, делая почти родными.
В письме довольно обстоятельно приводились подробности похорон Гертруды Тер-Оганян: описание выражений лиц и поведения присутствовавших и даже их одежда. Отец не раз выразил уверенность в том, что товарищ Цейхмистер искать пасынка не будет. Письмо заканчивалось знакомым затейливым росчерком. Далее следовали дата и адрес – улица Горького. Отец писал письмо в своём рабочем кабинете. Анна сложила письмо и сунула его в карман.
– Папка, – тихо проговорила она. – Father.
– Деловой человек, – кивнул Георгий. – Такие везде нужны: и на улице Горького, и на безымянной речке. Скучаешь?
– I’m worried[118]. Надо домой.
– Машина ждёт.
За окном тарахтел двигателем знакомый уазик «Вилюгэсстроя». Почему водитель не глушит двигатель?
– Папаша у тебя деловой. Москва. Улица Горького. Центр! Наверное, Красную площадь видать из окна кабинета. Мавзолей! – проговорил Георгий. – А я-то… Вам не сгожусь…
Он выглядел откровенно расстроенным. Устроившись на заднем сиденье уазика, сосредоточенно протирал запотевающие стёкла своих очков.
– Ты сгодишься. Папка одобрит. I’m sure![119]
Анна порывисто обняла его.
– Надо торопиться. До рейса осталось три часа, а дороги тут сама знаешь какие. Осень. Распутица.
За окном действительно моросил ледяной дождик. Мелкие капли, сбегая к подоконнику, оставляли на окне длинные следы.
– Нам пора.
– We have to go[120].
Анна бежала к зданию аэропорта, часто оскальзываясь на снегу. Тёплая куртка Георгия дважды соскальзывала с её плеч, а засунуть руки в рукава она нипочём не соглашалась. Волосы обоих убелил тихо падающий первый снег ранней якутской зимы. Зал аэровокзала встретил их душным теплом.
Георгий настоял, и Анна сдала свой чемодан в багаж. До посадки ещё оставалось время, и они отошли в сторонку, к витринному окну, за которым курился печными дымками городок Мирный. Начало сентября, а всё вокруг белым-бело. Чистый снег испещрён мириадами следов, негатив неба звёздной ночью. Опять зал ожидания аэропорта. Опять витринное окно и размеренная надёжная работа на лётном поле. С этого началось их знакомство. Этим оно и закончится?
– Weird[121]… я побывала во множестве аэропортов. Все они одинаковы. Я боялась летать, и любой аэропорт связан для меня с чувством страха. Этим и похожи. Ну и ещё вид за окном – то кактусы и пальмы, то голая степь, то горы. А тут всё иное. И первый снег в начале сентября, и страха нет.
– Вот.
Георгий раскрыл ладонь, подал её Анне. Анна приняла его ладонь обеими руками, как принимают блюдо с изысканными яствами. Он вздрогнул, подумав: уж не целовать ли собралась, на короткое время сомкнул ладонь. Она рассмеялась.
– I’ll just take a look[122]. Хиромантия.
Он снова раскрыл ладонь. Большой палец огибает линия жизни, длинная, хорошо выраженная, как пропаханная плугом борозда. Кроме обычных бугров, впадин и линий, на ладони обнаружилось несколько разновеликих крупинок невзрачных, как семена полевых цветов, но с лёгким блеском. Самая большая крупинка размером с чечевицу и чёрного цвета, остальные – гречишные семена, да и только.
– Есть люди, умеющие гадать по линиям на ладони. Вот это линия жизни, а это…
– Забирай. Это подарок.
Анна суетливо копалась в сумке. Так собака роет лапами рыхлый грунт, разбрасывая его вокруг себя в поисках неведомо чего. Через минуту со вздохом облегчения она извлекла на свет самый обычный серебристый тюбик с логотипом Yves Rocher. Губная помада оказалась изысканного жемчужно-розового оттенка. Ловко орудуя большим пальцем, Анна собрала крупинки в небольшую кучку и, умяв все кристаллы в податливую восковую массу, закрутила тюбик. Пояснила:
– Так удастся сохранить.
– Ну, чёрный алмаз дорогой. Не продешеви, если надумаешь продавать, – буркнул Георгий.
– What’s it?[123]
– Это звёздочки, алмазы. Из-за них весь сыр-бор. Всё ещё не понимаешь? В окрестностях безымянной речки этого добра полным-полно. Надо только уметь найти, а я умею. Безымянная речка для промышленной разработки – место бесперспективное, но если уметь искать… а я умею. Бери. Это подарок.
Анна спрятала тюбик с помадой в сумочку.
– А как же Гамлет? – спросила она. – Есть какая-то официальная версия?
– Пропал без вести, так же, как его отец. Такое случается сплошь и рядом, особенно в наших местах.
– They’ll be looking for him[124] …
– Кто? Мать его, как я вижу, умерла, а этот ваш хвалёный Цейхмистер…
– Дядя Клава… Клавдий Васильевич станет искать.
– А капитан говорит, что Цейхмистер – редкостная сволочь и искать никого не будет. Да и телеграммы больше не будут поступать.
– Откуда ты знаешь? Ах! Выходит, телеграммы – your handiwork[125]…
Он молчал, глядя на неё из-за стёкол очков, как из засады.
Женский голос сквозь шипение и щёлк динамиков объявил рейс на Новосибирск.
– Will I see you again?[126]
Он молчал.
– Приезжай в Москву.
– Ты же знаешь, я не могу.
– Я пристрою чёрный алмаз. И другие тоже. Есть связи. Есть возможности. Ты уже всё понял.
– Ну.
– А ты будь осторожен. Этот человек… Disheveled[127], расхристанный, в кепке, в новосибирском аэропорту. Ты передал ему несколько спичечных коробков. Двое чуваков встретятся в аэропорту, чтобы передать друг другу спички ценой в одну копейку. It’s funny![128] Но и опасно одновременно.
Слова Анны о Кременчугове поразили Георгия. Он уставился на неё настороженно. Так смотрит на постового ГАИ водитель-лихач.
– Really, I will come[129]… Ты веришь?
– А муж? Все видели штампы в твоём паспорте. Последний не погашен… Ты замужем!
– No! Я ветреная. С мужем третий год не живу, а развода не оформила. Но дела со мной вести можно.
– Ты никогда не врёшь. Выходит, надо верить.
– Need[130]…
Женский голос в динамиках торопил пассажиров рейса Мирный – Новосибирск пройти предполётный досмотр.
– Пойдём. Нам пора.
Она взяла его за руку и повела к двери, ведущей в помещение для досмотра. Они остановились у стойки для проверки билетов и паспортов. Лицо хмурой женщины за стойкой оживилось, когда она увидела Георгия. Он быстро отвёл глаза, удостоив её лишь лёгким кивком. Знакомая? В тесном, скудно населённом мирке, именуемом Якутией, каждый знаком с другим, если не прямо, то через общих знакомых. Проверяя паспорт, женщина посматривала то на Георгия, то на Анну. Проштамповав билет, она вернула документы Анне.
– Проходите, гражданочка…
Но Анна медлила, а Георгий стоял, привалившись плечом к дверному косяку, всем своим видом демонстрируя равнодушие. Анна подошла и встала рядом, лицом к лицу, живот к животу, грудь к груди. Мимо проходили какие-то люди с багажом и без. Некоторые кивали Георгию, иные же просто глазели, и не нашлось ни одного, кто не обратил бы на них внимания.
– Поцелуй меня, – проговорила Анна.
Георгий не отстранился, но и не обнял. Уныние женщины за стойкой как рукой сняло. Теперь она смотрела на них с нескрываемым любопытством. Наслаждаясь её взглядом, Анна крепко поцеловала Георгия в сомкнутые губы.
– Ты такая же, как я, за то и люблю, – едва слышно проговорил он.
Несколько долгих минут она не размыкала объятий, а динамик шипел и трещал над их головами, вещая о срочной необходимости пройти на посадку. До взлёта рейса Мирный – Новосибирск оставалось полчаса.
Время катилось к концу рабочего дня. Объём газетного киоска за день разогревался до удовлетворительной температуры + 14 градусов по Цельсию при внешней температуре – 18 градусов, что для апреля месяца вполне нормально. Однако старик Архиереев сидел на рабочем месте в полном «обмундировании», состоящем из овчинного тулупа, ушанки на заячьем меху и валенок. Но удовлетворительную температуру в объёме газетного киоска создавало не зимнее обмундирование Архиереева, а электрический прибор под названием калорифер, раскалённая спираль которого сжигала в замкнутом пространстве рабочего места весь кислород. Поэтому Архиерееву время от времени приходилось открывать окошко киоска не только для общения с покупателями печатной продукции и канцелярских товаров, но и просто для проветривания.
Совсем скоро Архиерееву закрывать киоск и отправляться в тепло, к жене, горячему чаю, пирогам и морошковому варенью. Нынче пятница, и, возможно, Осип уж явился с безымянной речки, а это значит – завтра быть преферансу, даже если Георгий продолжит быковать и не захочет принимать участия в игре. Архиереев ожидал появления приятеля каждый день, но тот всё не приходил. Уж несколько недель глаз своих голубых не казал. И это несмотря на ясную солнечную погоду, по которой только и гулять, наслаждаясь предвкушением поздней и стремительной якутской весны.
Наконец, когда до конца рабочего для оставалось не более десяти минут, Архиереев заметил на противоположной стороне улицы лезущую через сугроб знакомую фигуру в модном головном уборе из дорогого соболиного меха. Впрочем, лицо приятеля хранило свойственное ему кисло-унылое выражение. Эх, Жорка-Георгий, отчего ты так серьёзен? Или засела в сердце новая заноза? Говорил же ему Архиереев: не западай на москвичку, не про твою честь. Неужели всё же о ней страдает?
Старик распахнул оконце киоска навстречу дорогому гостю.
– Что здесь делает человек с неприличной фамилией? – привычно спросил Георгий, и пасмурное чело его немного прояснилось.
– Человек с неприличной фамилией тебя четвертую неделю поджидает. Говорят, ты в Айхал ездил?
– Ну. Было дело.
– А нынче, выходит, здесь страдаешь?
Георгий отвернулся, закуривая. Эта его привычка затягиваться на морозе чрезвычайно беспокоила старика, равно как и холодная его ярость, всегда внезапная и неукротимая. Что, если московская зазноба перестала писать? Что ей, побывавшей и в Праге, и в Пекине, какой-то там затерявшийся в тайге Ч., с его первожителями и алмазами безымянной речки. Впрочем, как раз алмазы-то и могут иметь для неё первостепенное значение…
Георгий бросил недокуренную сигарету на снег.
– Завтра пятница, не забыл? – спросил Архиереев.
– Ну!
– Приедет Осип. Распишем пульку.
– Ну…
– Нет, всё-таки ты страдаешь.
Георгий наконец вспыхнул:
– Отстань, старик! Я не за тем пришёл, чтобы твои насмешки… У меня дело!..
– Какие могут быть дела к старику с неприличной фамилией?
– А вот есть! Дело!
– Не кипятись, а излагай. Долго держать окошко открытым в такую стужу не могу – застыну.
– Да чего там! Вот!
Георгий выхватил из-за пазухи и бросил поверх газет распечатанный конверт. Ткнул пальцем в московский штемпель. Нервно закурил.
– Ты хочешь, чтобы я это прочёл?
– Нет!!!
Георгий схватил конверт, спрятал его на место и засунул голову в оконце киоска.
– Скажу на словах. Она предлагает переправлять товар в тюбиках губной помады. Придумала сама. При отъезде я ей сделал подарок, а она его не в сумку и не за щеку, а в тюбик с губной помадой пальцем умяла. А теперь, видишь, я получил бандероль с губной помадой и это письмо. Там всё о делах. Она ополчилась против Кременчугова. Не такой он ей Disheveled и расхристанный. Она же не знает, что с ним случилось…
Архиереев молчал. Георгий выпустил дым из ноздрей.
– Она предлагает новую схему, – бросив бычок на снег, проговорил он.
– Описывает в письме? – сощурился Архиереев.
– Не-а…
Георгий огляделся по сторонам, сунул голову в оконце киоска и произнёс:
– Она приедет, чтобы всё обговорить. Лично. Скоро. Холода не боится. Вот так.
Архиереев поморщился. От Георгия оглушительно пахло «Пингвином» и ещё чем-то незнакомым или давно позабытым, но ещё более сногсшибательным. Может быть, наконец, свежей и счастливой любовью?
Магадан. 2022 год. Я прилетел в аэропорт этого знаменитого города на огромном аэробусе «Boeing 777‑300 ER» в компании трёхсот пассажиров, в большинстве своём работяг-вахтовиков. Суржик, как правило, меня слишком раздражает, поэтому я смолоду предпочитаю избегать его носителей. На этот раз бизнес-класс оказался очень кстати: и ноги не так отекли, и общения с носителями суржика удалось избежать.
А запах гари настиг меня уже на трапе самолёта. Запах лесного пожара явственно чувствовался, несмотря на влажную дождевую дымку. Впрочем, сырая прозглая погода в середине лета – для этих мест дело обычное. В аэропортовском автобусе также толковали о лесных пожарах.
– Лес горит северо-западней, на Индигирке, но сюда доносит.
– Я вчера звонил в Якутстк. До них тоже доносит.
– Лес горит на большой площади. Кум вчера писал: «в наших лесах полно зверья. Зверь бежит от лесных пожаров».
Прислушиваясь к разговорам, я рассматривал сопки в пятнах снега и огромный транспарант «Добро пожаловать на Колыму – золотое сердце России».
Золотое сердце.
Собственно, именно страсть к золоту привела меня сюда.
Казалось бы, в моём возрасте человек должен расстаться со страстями. В 75 лет на первый план выходит здоровье. Но именно со здоровьем-то у меня как раз проблем нет. Люди моей конституции, сухощавые, незаметные и некрупные, бывают чрезвычайно выносливы. Живу я на свете давно. Пережил «оттепель», застой, развал СССР. Хорошо помню две голодовки. В детстве – послевоенную. Голодовка же 90‑х явилась результатом крушения советского «титаника» и низведения научных кадров, к которым имею честь принадлежать, до уровня нищебродства. Да, так и есть. Привыкший проводить отпуск в Крыму, в академических санаториях, в 90‑е годы, низведённый до полуголодного нищенства, я пристрастился к путешествиям автостопом. Так проехал половину Сибири, Забайкалье, Амурский край и волшебный Алтай. До Бийска и далее ехал автостопом от самой Москвы.
Колыма мне тоже не в новинку. Первый эксперимент с путешествием по трассе Р504 был мною предпринят в 1996 году, в возрасте пятидесяти лет. Моей целью тогда являлся небольшой посёлок золотопромышленников на берегу одноименного притока Индигирки. Нет, я не собирался заниматься мытьём золота в компании тамошних аборигенов. Зачем полоскаться в холодной воде, вскормленной ледником речки, привлекая к себе недоброжелательное внимание местных неформальных авторитетов, если можно сразу, без особого труда достать из земли несколько килограммов золота? Я обладал важной и достоверной информацией о зарытом в некоем месте кладе. Я знал точные координаты того места и координаты эти совпадали с местом расположения посёлка Эльгинский. По прибытии на место, после первой, прикидочной, рекогносцировки я понял, что клад зарыт на огороде одного из домовладений. Дом на приречной улице принадлежал бригадиру золотого прииска, некоему Душильскому. Одним словом, моё путешествие двадцатишестилетней давности оказалось не вполне удачным. Как следует покопаться на огороде приискового бригадира мне не удалось, и я отправился в сторону Магадана, как и прибыл на попутных машинах.
Важное замечание: поскольку Эльгинский находится примерно на середине трассы «Колыма» на половине пути к Якутску, то добраться до него одинаково «просто» как от Магадана, так и от Якутска. Ныне Эльгинский – это территория, где, по имеющимся у меня сведениям, никто не живёт. Таким образом, бывший огород бригадира Душильского в моём полном распоряжении.
Моё путешествие 1996 года стартовало в Якутске.
Что представляет из себя путь из Якутска в Магадан по трассе Р504 «Колыма» спросите вы? Готов объяснить.
Якутск – небольшой приятный городок, расположен на левом берегу Лены. Железной дороги и мостов через Лену в Якутске нет. Эта особенность не является недостатком именно Якутска. Через Лену нигде нет мостов. Из городских достопримечательностей наиболее приятная для меня – Музей мамонта. Там мне удалось поговорить с научными сотрудниками о трогонтериевом слоне. Трогонтериевый слон – это более древняя форма шерстистого мамонта, обитавшего более 100 тысяч лет назад, в период среднего плейстоцена. Его другое название – степной мамонт, который по сравнению с шерстистым мамонтом имел более короткое тело и высокий рост. Такие слоны считаются самыми крупными, которые когда-либо обитали на Земле. Считается, что их рост был более 4 метров, а вес достигал 10 тонн. Их тело было покрыто шерстью лишь частично. Впрочем, трагонтериевый слон – это всего лишь один из поводов, а мне хотелось ещё раз осмотреть экспонаты музея, среди которых много уникальных находок, извлечённых научными сотрудниками музея из вечной мерзлоты.
Трасса «Колыма» стартует на правом берегу реки в Нижнем Бестяхе. Зимой реку пересекают по зимнику. Летом между Якутском и Нижним Бестяхом курсирует паром, на котором я и переправился в 1996 году.
В Нижний Бестях кроме паромов приходит и грузовая железная дорога. В 1996 году там уже были оптовые продовольственные базы с киргизами, узбеками и их обычным товаром: бабанами, финиками, изюмом, халвой и прочим.
От Нижнего Бестяха до Чурапчи ровно 160 километров. Помнится, в 1996 году Чурапчинском улусе я оказался на праздновании Ысыаха – якутском празднике, приуроченном к дню летнего солнцестояния. В это время на севере ночь бела, как день, и я провёл её в настоящем Чум-утене. Вот это приключение!
От Чурапчи до Черкёха 48 километров – рукой подать. Здесь расположен основанный в 1977 году мемориальный музей «Якутская политическая ссылка», который мне удалось рассмотреть.
На 237‑м километре трассы «Колыма» я сфотографировался рядом с дорожным знаком Ытык Кюёле. В сам посёлок попутка меня не завезла.
На 390‑м километре трассы расположена большая промбаза-помойка под названием «Хандыга», а в 30 километрах перед ней паромная переправа через реку Алдан.
На следующей попутке я проехал ещё 69 километров до посёлка дорожников под названием Тёплый Ключ. Тёплый Ключ здешняя граница Севера и Крайнего Севера. Минуя Тёплый Ключ, путешественник попадает в Оймяконский, самый холодный, район России, а может быть, и всей планеты.
Из Тёплого Ключа я выезжал на попутном уазике «буханке» утром 8 июня. Градусник показывал + 8 градусов. К полудню воздух разогрелся до + 31 градуса по Цельсию. Но я не замечал духоты, не страдал от большого хода температуры. Зачарованный головокружительными видами, я глазел по сторонам. При опущенном стекле в кабину уазика попадала не только пыль. Кровососы тоже беспокоили меня, но я неотрывно смотрел на конусовидные, поросшие леском вершины в пятнах нетающих ледников. Из-под скал текли натаявшие от жары ручьи. Мы на полном ходу пересекали частые, мелкие и звонкие речки, к сожалению, слишком мелкие для купания. Вода в таких речках чистая и вкусная. А на речках покрупнее и поспокойнее я заметил наледи толщиной до полутора метров. Мой водитель, видом и ухватками похожий на описания античного персонажа по имени Харон, останавливал уазик возле ручьёв, жадно черпал горстями воду и меня учил:
– Пей… пей! Это талая вода. Тысячу лет назад она пролилась на эти места дождями. Пей! От такой воды мертвецы оживают!
И я черпал горстями воду вместе с мелким песочком. Пропускал его меж пальцев с тайной надеждой увидеть вдруг блеск золотых крупинок. Однако Юдель Генсбург, без сомнения, оказался удачливей меня.
После Тёплого Ключа, примерно через 70 километров, небольшой посёлок под названием Развилка. А потом на протяжении 500 километров дорога совершенно пустая – ни одного населённого пункта, ни одной заправки, ни одного огонька на обочине дороги, которая петляет по горам. Насколько я помню, на пути от Тёплого Ключа до Усть-Неры мы не обогнали ни одного автомобиля и ни одного не встретили. Молчаливый водитель держал скорость не выше пятидесяти километров в час.
– Берегу шины, – пояснил он. – Острые осколки гранита режут резину, как горячий нож масло. Поедешь быстрее – лишишься колёс.
Сразу за развилкой дорога готовит путникам серьёзные испытания. Сначала их ждёт Жёлтый, а потом и Чёрный прижим. Вот мы проехали дорожный знак «Ручей 608 км» и вкатились на дальстроевский деревянный мостик. Сразу за мостиком начинается Жёлтый прижим. Дорожная колея шириной не более четырёх метров жмётся к склону сопки. Слева крутой откос обрывается в реку. Справа серая с жёлтыми прожилками скальная стена. Вперёд обзор хороший. Никаких сюрпризов. Желтый прижим на деле оказался не таким страшным, как байки о нём. Так думал я, но недолго, а ровно до тех пор, пока уазик моего сурового Харона не миновал шеренгу деревянных, украшенных пластиковыми букетами крестов. Крестов не старых, не потемневших от времени. На каждом была табличка с именем. На некоторых крестах значилось по нескольку имён. Уазик ехал медленно, и мне удавалось прочитывать эти скорбные списки сверху донизу. Некоторые из них являлись поминанием целым семьям. Миновав этот импровизированный мемориал человеческому легкомыслию, мы покатились дальше.
Пока я размышлял о том, какие обстоятельства привели погибших бедолаг к жёлтому прижиму, хорошо укатанная грунтовая колея вилась меж склонов сопок, подобно гигантской анаконде. Виды впечатляли. Неподражаемой, космической красоты пейзаж занимал всё моё внимание. А дорога между тем снова потащилась в гору. Уазик, натужно рыча мотором, взбирался по склону сопки, по узкой – двум легковушкам не разъехаться – колее, прижимаясь правым своим боком к каменному отвалу. Скала в этом месте была угольно-чёрного цвета. Колёса поднимали в воздух облака тёмной, похожей на печной дым, пыли. Дорога завилась серпантином. Обрыв с левой стороны становился всё выше. Водитель сбросил скорость. Теперь спидометр уазика показывал не более двадцати километров в час.
– Чёрный прижим, – проговорил мой Харон. Крестное знамение в его исполнении напоминало болезненную судорогу. – А внизу – Восточная Хандыга. Это, по местным меркам, не ручей какой-нибудь, а настоящая река, приток самого Алдана! Дорога здесь очень тяжёлая. Из-за скальных выступов можно не увидеть встречной машины. Если она появится, мне придётся пятиться до ближайшего «кармана». Тогда уж ты высаживайся. Мало ли что. Бережёного Бог бережёт.
И он снова перекрестился.
Вниз, на реку, смотреть страшно, и я принялся искать глазами придорожные кресты. То ещё занятие, не из приятных. Но такой уж я человек: если и случаются в жизни с кем-то какие-либо неприятности, вплоть до гибели, то я всегда почему-то радуюсь. Ведь случилась эта неприятность с кем-то другим, а не со мной. И ещё. Я надеялся прочитать памятные надписи на крестах. А вдруг да и увижу я там знакомое мне имечко? Гамлета Тер-Оганяна, например? Нет, не того Гамлета Тер-Оганяна, оговоренного другом, преданного женой, забытого сыном и зарытого впопыхах на одной из отмелей здешних холодных речек без гроба и без покаяния. Я думал о другом Гамлете Тер-Оганяне, тщеславном, но не слишком злом юнце, пропавшем бесследно двадцать четыре года назад. Бесследно, потому что следы его не пожелали искать ни обиженный им отчим, ни ветреная его любовница. А убитую горем (в буквальном смысле этого выражения) его мать похоронили вскоре после его исчезновения. Не обращая внимания на фантастические, дикие красоты этого места, я искал глазами кресты. А вдруг да увижу след Гамлета Тер-Оганяна? Что почувствую тогда я, подбивший его на рискованное дело? Я – безликий и безымянный его просветитель, подстеливший ему под ноги смертную тропу?
Путь по чёрному прижиму занял не более десяти минут. Уазик преодолел перевал и покатился, как говорится, по наклонной, набирая скорость.
– За Усть-Нерой ещё несколько перевалов, – проговорил водитель и перечислил все их названия одно за другим без запинки. – …Болотный, Чёрное озеро, Аркагалинский, Лашкалах, Гаврюшка – это уже ближе к Магадану. А с Дедушкиной лысины спуск очень крутой. Там надо потихоньку…
Харон помолчал около получаса, а потом впервые за всё время пути поинтересовался моими ближайшими планами:
– В Усть-Нере остановлюсь на несколько дней. У меня там… дело. Держу ларёк и бабу. Но потом всё равно поеду в Магадан за товаром. Могу везти тебя дальше, если ты готов ждать…
И, помолчав ещё пару минут, добавил:
– Ты – хороший попутчик. С тобой не скучно.
Я принял столь недвусмысленный комплимент молча. Я – тихий и незаметный человек, главный талант которого хамелеонья сноровка приспосабливаться к любой ситуации и к любому человеку. Рядом с молчаливым Хароном и я молчалив, рядом с тщеславным и жадным до золота Тер-Оганяном и я тщеславен и жаден.
Так, изредка прерывая комфортное молчание, мы совершили бросок длиной в 500 километров по сказочной красоты совершенно дикими местам за один день. Выехав утром из Тёплого Ключа, вечером оказались в Усть-Нере, которая являлась промежуточно целью моего вояжа. От Усть-Неры, что на полпути между Якутском и Магаданом, до посёлка золотодобытчиков Элгинского всего 76 километров по прямой.
До Эльгинского из Усть-Неры я добирался отчасти пешком, поменяв на маршруте несколько попуток. Подробности этого короткого, по якутским меркам, путешествия за двадцать шесть прошедших лет почти выветрились из моей памяти. Зато я помню, как посёлок Эльгинский встретил меня собачьим брёхом и настороженными взглядами аборигенов, в основном славянской внешности. По рекомендации моего Харона я определился на ночлег к старухе-эвенкийке. Женщина запомнилась мне своими фиалковыми глазами, блиставшими на морщинистом смуглом лице. Глаза, как драгоценные камни, содержащиеся в алмазоносных породах – такая же яркость и сохранность. Женщина поинтересовалась целями моего приезда. Пришлось объяснять свой визит поисками могилы родственника, сгинувшего в этих местах.
– «Дальстрой»? Юдель Генсбург? Могила? – переспрашивала старуха, сохраняя самый невозмутимый вид. – О «Дальстрое» тут многие знают. Многие приезжают искать родных. От тех бедолаг кое-что памятное осталось. Местные собирают. Пооткрывали вдоль дороги музеев. Сочувствовать «жертвам сталинского режима» теперь модно. Это раньше о таком молчали. Нельзя было говорить. Кладбищ с тех времён не осталось ни одного, но места захоронения всем местным известны. Вот вернётся из лесу мой муж и покажет.
Муж старухи, неопределённого возраста, бодрый эвенк, вернулся из лесу через пару дней верхом на самом настоящем северном олене. Позади его седла на спине оленя сидела остроухая голубоглазая собака. Все называли его Осипом, но почему-то сразу показалось, что это не настоящее его имя. По возвращении, на следующий же день, он проводил меня вдоль берега Эльги к невысокому откосу.
– Здесь, – проговорил муж старухи. – Весной, когда мерзлота оттаивает, бывает, мы находим человеческие кости, а иногда и черепа. Я сам не видел, но говорят, что хоронили кое-как, не по обычаю, без гробов, в тряпьё оборачивали и…
Эвенк махнул рукой, помолчал и добавил:
– На «Дальстрое» мор случался часто. Тиф, скарлатина, корь, всякая иная беда. Эх! Много тут перемерло и юделей, и генсбургов. Капитан, начальник местного конвоя, называл их одним словом: ашкеназы.
Он снова махнул рукой. Мы постояли, покурили, помолчали, да и отправились обратно.
Примерно на половине дороги я решился задать дополнительный, очень волновавший меня, вопрос:
– А у вашего «капитана» не было ли наручных часов? Замечательные такие часы фирмы «Гамильтон» с надписью на ремешке: «Без свободы жизнь страдание»?
Задав свой вопрос, я испугался собственной отваги: что я стану делать, если эвенк даст утвердительный ответ?
– Я не помню, – проговорил эвенк. – У капитана было много наград, хоть он всю войну и провёл в этих местах. Может, у него и были наградные американские часы. Не помню.
Когда-то в позапрошлой жизни капитан Архиереев являлся командиром сопливого тщеславного и глупого юнца. Моим командиром. Я – обычный деревенский парень, чьё детство совпало с войной, оказался на службе в Главном управлении строительства Дальнего Севера «Дальстрой» (ГУСДС) случайно. Имея, как это нередко бывает по молодости лет, некрепкое здоровье, оказался комиссован с инвалидностью третьей группы, которая была впоследствии с меня снята. Поступив в Москве в Горный институт, я через некоторое время оказался служащим «Гидропроекта». Годы прошли, но я помнил моего дальстроевского командира. И не только помнил, но и поддерживал с ним связь в форме вялой переписки: открытка на Новый год, открытка на День Победы и обязательное поздравление с октябрьскими праздниками – куда же без них. Так я узнал о связи капитана Архиереева с моим начальником Цейхмистером. Так я узнал о подарке, сделанном Архиерееву товарищем Бгатых – геологом, получившим эти часы во время войны как памятный подарок от американских союзников. Да, я не забывал Архиереева, и было от чего. Считая меня ничтоножным прыщом или просто по беспечности, он перед самой моей отправкой в Россию поведал мне тайну умершего незадолго до этого Юделя Генсбурга.
Эвеннк солгал мне! Он не мог не помнить капитанских часов! Часы эти – памятная и заветная вещь, но эвенк испугался дать честный ответ! Почему?! Не хотел афишировать близкое знакомство с Архиереевым? Разве случившееся 40 лет назад всё ещё имеет какое-то значение? Разве смерть Юделя Генсбурга и его ящик с золотом всё ещё могут влиять на человеческие судьбы?
Могут! Конечно, могут влиять, раз я, проделав долгий путь, оказался в этих местах. Выходит, и Юдель Генсбург, и Савва Архиереев, и оба Тер-Оганяна в каком-то смысле всё ещё живы и могут наказать меня за воровство. Напуганный собственными мыслями, я молчал всю дорогу до Эльгинского.
А муж старухи, выглядевший совершенно беспечным, всю дорогу расспрашивал меня обо всяком. Я отвечал бессвязно, ведь в голове моей помутилось от страха. Я шарахался от каждого пня. Старался держаться позади эвенка, который, как мне казалось, вполне способен утопить меня в ледяной воде Эльги. И всё же, несмотря на страх и нарочитую мою осторожность чёртик – никчёмное слово – выскочил из меня. Правда, звался он не «Савва Архиереев», а «институт “Гидропроект”». Услышав это словосочетание, муж старухи странно вздрогнул, обернулся и уставился на меня в непонятном немом изумлении, будто словосочетание «институт “Гидропроект”» что-то важное значило для него. Это совсем уж незначительное событие укрепило меня в намерении расстаться с Эльгинским возможно скорее. Я ждал более двадцати лет, но я выждал слишком мало.
Ко времени нашего похода на могильник я уже закончил свою рекогносцировку в Эльгинском, уже познакомился с бригадиром Душильским, уже достиг понимая собственного бессилия: поковыряться на бригадирском огороде на глазах у всего посёлка в поисках мифического клада у меня не получится. Помнил я и о намерениях моего Харона, который добровольно и безвоздмездно согласился доставить меня в обратном направлении, из царства мёртвых в мир живых или, иными словами, в аэропорт Магадана.
До отбытия уазика из Усть-Неры оставалось ровно два дня, и я засобирался в дальнейший путь, надеясь, что обещанные мне Хароном красоты трассы Колыма помогут развеять тоску постигшего меня разочарования.
Для полноты информации приведу описание участка трассы Р504 «Колыма» от Усть-Неры до Магадана. Этот путь я проделал в совершенно разбитом состоянии.
Пеняя в душе на собственное малодушие, я благодарил судьбу за молчание Харона, не мешавшее мне поминать злым капитана НКВД Архиереева и хитрого прыща Цейхмистера. Последний давно жарится на адских сковородках, но Архиереев…
Я рассуждал так: человек этот умён, но я оказался умнее. Капитан – так многие его называли – даже по-своему красив и заметен своей красотой, но я, незаметный, оказался изворотливей и не поехал в район нынешней территории Эльгинская ни в 1973, ни в 1974 годах. В то время Архиереев уж был стариком, а теперь его могила занесена снегом на каком-нибудь позабытом кладбище. Умирая, он думал, что уносит тайну золотого сундука с собой, отомстив таким образом всем возможным претендентам. Какая же это глупость – умереть, так и не воспользовавшись золотом! А я более двадцати лет я носил в себе тайну Юделя Генсбурга. Наконец, гонимый нищетой, я решился реализовать свои намерения. Я забрался в медвежий угол, чтобы выяснить и понять, как мне тогда казалось, навсегда: моя тайна протухла. Жаль.
Так думал я, проезжая Сусуман – первый посёлок на пути от Усть-Неры к Магадану. В Ягодном (1500 километров от Якутска) мне помог приободриться неплохой и не слишком дорогой кофе, подаваемый в придорожной столовке. За посёлком Атка, буквально пять километров в сторону от трассы, находится озеро Гранд, которое мне удалось увидеть благодаря доброте моего Харона.
Таким образом, мы проскочили расстояние от Усть-Неры до Магадана за полтора дня. До рейса на Москву оставались ещё сутки, и я смог увидеть магаданский краеведческий музей и кладбище старых кораблей, а вот касаток в бухтах Гертнера и Нагаева[131] мне повидать так и не удалось.
Так, в 1996 году я покидал Колымский край без надежды когда-либо вернуться сюда.
И вот по прошествии двадцати шести лет я, теперь уже глубокий старик, стою на обочине трассы Р504 «Колыма» у поворота на аэропорт Магадана в надежде, что на этот раз я выждал достаточно и не попадусь в ловушки, расставленные мне капитаном Архиереевым. Мне не нужно ехать в город и селиться в гостиницу. Мне нужна попутка, следующая в сторону Усть-Неры и далее до территории Эльгинский, где, как я слышал из достоверных источников, уже 15 лет никто не живёт. Рюкзак стоит рядом со мной на грязной обочине. Под него я подстелил кусок целлофана. Июль, а ветер крепкий и зябкий, проникает под ветровку. Дождь моросит не переставая. Седая моя борода намокла и висит сосулькой. Под ногами намокает пепельно-коричневого оттенка грунт. Вокруг меня в тумане угадываются однообразные горбы поросших лесом сопок. Не веря собственной удаче, я жду появления уазика-«буханки». Какой бишь у него был номер? Сколько лет минуло, а формат автомобильных номерных знаков за это время не поменялся. Ах, да что это я?!! Ведь минуло двадцать пять лет! Уазик моего Харона, наверное, уж заржавел на какой-нибудь свалке. Прах к праху, как говорится. Да и сам Харон… Сколько ж ему может быть сейчас лет? Пожалуй, он должен быть моложе меня лет на пятнадцать, а значит, он не такой уж и старый. Мои размышления прервал совершенно резонный вопрос:
– Вам куда? До Усть-Неры или дальше?
– Мне в посёлок Эльгинский. От Усть-Неры по прямой примерно восемьдесят километров, – автоматически ответил я.
– Эльгинский упразднён в 2007 году, – был ответ.
Через опущенное стекло водительской кабины незнакомец смотрел на меня испытующе, будто на давно позабытого родственника. Он не заглушил двигателя уазика, а перегнувшись через пассажирское сиденье нажал на ручку, и пассажирская дверь распахнулась. Из кабины повеяло сухим уютным теплом, а во мне боролись два желания. Первое: оббежать автомобиль спереди или сзади и посмотреть номерной знак. Действительно, как же так? Как я смог до такой степени замечтаться о былом и не заметить приближения попутки? Если б я заметил её заранее, то смог бы и прочитать номерной знак. Вторым моим желанием было поскорее забраться в тёплую кабину и поднять стекло. Наверняка у водителя и печка включена и радио «Шансон» он слушает в дороге.
В конце концов возобладало второе желание, и я схватил рюкзак.
– Осторожно! – донеслось из кабины. – Рюкзак грязный.
– А вот и нет! А вот у меня целлофанчик подстелен.
Поставив рюкзак на сиденье, я быстренько свернул целлофан испачканной стороной внутрь и бросил на полик, себе под ноги.
– А вот так вот. Ловко, правда? – проговорил я, захлопывая за собой дверь и поднимая стекло, чтобы наконец согреться.
Водитель тронулся с места. Печка у него действительно работала, и «Шансон» потихонечку мурлыкал. Красота! Я уже настраивался на то, что мой Харон 2.0 в ближайшие три часа будет намертво молчать. Но я обознался. Вместо Харона 2.0 лукавые духи народа саха подсунули мне некое подобие веселого Диониса.
– Из России прибыл. На самолёте, – с ходу проговорил он, и заявление его не подразумевало каких-либо сомнений или какого-либо вопроса.
Я молчал, дожидаясь продолжения, и через мгновение камнепад вопросов и комментариев к ним обрушился на меня.
– С туристической целью? У нас туристов не любят. Проблем много от туристов. Туристы у нас попадают во всякие истории, а нам спасай их. Ты знаешь, по какой дороге мы едем, старина?
На этот раз он пожелал дождаться ответа, и я промямлил:
– Трасса эр пятьсот четыре «Колыма».
Он рассмеялся.
– Это только юридически так. А фактически это дорога костей. Обе обочины устланы костями зэков, ты только представь. Представил?
– Не могу… – вяло ответил я.
– Трассу строили зэки. Умирали тыщами от тифа и цинги. В сорокаградусный мороз валили лес. Но о золоте в те времена никто слыхом не слыхивал. До войны добывали олово. После войны уран. А золото… Да в этих речках – в некоторых! – золото хоть горстями черпай. Летом артели сбиваются и моют. Моя кума – учительница в школе на посёлке. Ягодное. Не знаете? Ей летом полагается отпуск и оплаченный билет в Россию, но она никуда не ездит. Всё лето золото моет и сдаёт его чеченцам. Вот такой вот бизнес.
Вообще-то недра у нас принадлежат народу, – тихо проговорил я. – А подобный промысел…
Я ещё раз глянул на Харона 2.0. Его решительный вид, твёрдый, с наглецой взгляд, шрамы на подбородке и над левой бровью убедили меня в неуместности разглагольствований о законности тех или иных занятий.
– Вообще-то да, – продолжал между тем Харон 2.0. – Но народ народу рознь. На рудниках мёрли активней, чем на лесоповале. Но рудники к «Дальстрою» отношения не имели. Рудники – это по Тенькинской трассе. Не слышали?
– Нет.
Несмотря на всю свою наглось и досадную привычку бестолково балагурить, он колебался и кряхтел несколько долгих минут, прежде чем решиться задать главный, волнительный вопрос:
– Вы оттуда, что ли? Из Эльгинского? Золото мыли? В каком году уехали?
– Простите, забыл представиться.
Назвав своё имя, я счёл возможным дать некоторые пояснения.
– Я в Эльгинском никогда и не бывал. К золотодобывающей промышленности прямого отношения не имею. Собственно, и косвенного тоже. По профессии я гидролог. Когда-то давно, можно сказать, в ранней молодости имел отношение к проектированию Вилюйской ГЭС. А в Эльгинский еду с экскурсионной целью. По памятным местам, так сказать. Там когда-то жили мои друзья…
– Тогда вы должны знать Архиереева. Припоминаете? Это капитан НКВД. У него есть одна примета: золотые американские часы. Ходили слухи, будто сам Берия ему их подарил, – с весёлой безаппеляционностью произнёс мой собеседник и замолчал, словно давая мне возможность переварить эту новость.
Сердце моё сжалось. Выходит, пятьдесят лет – не штука. Выходит, и через пятьдесят лет эти дикие места помнят капитана Архиереева. Выходит, глупый карась (я!) всё-таки клюнул на оставленную капитаном наживку.
Собрав последнее мужество, я произнёс:
– Знал я Архиереева. И часы его знал.
Странно, но заявление это несколько охладило моего горячего собеседника. Из Диониса в стиле антик он превратился в обычного, пасконного мужика-работягу, вполне разумного человека, не чуждого, кстати, эмпатии.
– Про Архиереева это я так брякнул, сдуру. Сам его никогда не видел. Бабушка и дедушка рассказывали, дескать, был такой капитан да и помер. Да и дедушка с бабушкой давно уж мертвы. А в Эльгинском сейчас никто не живёт. В настоящее время в поселке находится база прииска ООО «Восток». Разрабатывают Тонорскую россыпь, что юго-восточнее поселка. Работают только в летнее время, вахтовым методом. Зимой там никого. Такие морозы, что боже упаси. Всего их человек десять, я думаю.
Закончив свою речь, он резко затормозил. Я не успел опомниться, как мой Харон 2.0 уже и сам выскочил на дорогу, и меня рукой манил, дескать, вылезай. Пришлось повиноваться. Я нехотя вылез на дорогу.
– Думаю, вы человек учёный. Будете о поездке статью писать и в Интернете публиковать. Поэтому смотрите, товарищ. – Он назвал меня по имени, которое вам знать необязательно. Для вас я просто товарищ и не более того. – Это лежнёвка, которая ещё со времён «Дальстроя». Зэки валили лес по обочинам дороги, укладывали лежнёвку и гати. Сверху насыпали грунт. Грунт, мелкий гравий брали, здесь же, неподалёку, в карьере. Возили на себе, тачками. Опять-таки, в те времена никакого строительного надзора, никаких лабораторий не было, но работали не за страх, а за совесть. Лес клали брёвнышко к брёвнышку по триста кубов на километр. Дорога хорошая получилась. Была дорога. Потому грунт с лежнёвки со временем сносится. Да так сносится, что боже упаси! А почему сносится? А вот почему: дожди, как, например, сейчас. Машин на трассе с каждым годом всё больше, и они всё тяжелее. Тоннаж грузоперевозок год от года возрастает. Север живёт и развивается, несмотря на то что пишут в газетах.
Он говорил ещё что-то. Долго говорил. Я внимательно слушал, стараясь не пропустить ни звука. Странное дело, почему-то теперь он казался мне смутно знакомым, пришедшим из прошлой жизни давно потерянным и вновь обретённым родственником. Я ждал слов «Архиереев» или «капитан». Но мой собеседник частил своё «Боже упаси». Однако давешнего весёлого балагурства в его тоне больше не было, словно он, понимая о допущенной оплошности, прикусил язык.
– В газетах пишут о мёртвых посёлках по обочинам трассы «Колыма», – торопливо вставил свои пять копеек я. Очень уж хотелось поскорее задать главный измучивший меня вопрос. – Вот, например, Эльгинский. Кроме работников прииска, там других жителей нет?
Мой собеседник приосанился.
– Сам-то я не из ссыльных. Боже упаси! Родители добывали богатства местных недр шлиховым методом. Не здесь, а в западной Якутии. Город Мирный. Не слыхали? Мой дед долго там работал ветеринарным врачом. И отец мой там родился. А Эльгинский рудник закрыт. Это место называют «территория Энгинская». Мне как русскому немного обидно, потому что окрестным якутским сёлам хоть бы хны. Там-то людей год от года меньше не становится.
Мой собеседник запечалился, умолк, закурил. Мы постояли немного под моросящим дождём. Потом он, словно вспомнив о чём-то, кинулся к машине. Откуда-то взялся объёмистый тормозок. В тормозке оказались кроме прочей хорошо пахнущей снеди и самые обычные оладьи. Харон вытряхнул их из пакета под ближайшую ёлку. Туда же вылил поллитра кефира жирностью 3,2 % – так было написано на пакете.
– Боже упаси не угостить местных духов. Без их участия в этих местах ни одно дело не заладится. Духи больше любят армянский коньяк, но и самогон тоже подойдёт, только вот я алкоголь с собой в рейс не беру, – пояснил он.
А потом мы уселись на наши места, и автомобиль покатился по трассе Р504 дальше.
Как-то незаметно проскочили Усть-Неру – поели чебуреков в чеченском кафе «Восточная кухня» и помчались дальше. Вот и поворот на Эльгинский. Странно, спустя 26 лет я всё-таки помнил это место, равно как и страх, в котором я уезжал отсюда.
Уазик остановился на обочине, сразу за поворотом. Так и есть, всё тот же чахлый редкий хвойный лес, те же кусты ольховника, так же пепельного оттенка грязь на обочине дороги. Я схватился за лямки рюкзака. Дождь прекратился. Наверное, накомарник надо надеть сразу, не дожидаясь, пока кровососы загрызут до волдырей. Сколько мне стоять на этом углу, прежде чем проедет попутка? Хорошо, хоть дождя больше нет.
– Может быть…
– Может быть, вы подбросите меня, а? Тут всего-то пятнадцать километров. Я заплачу. Впрочем, дорога…
– За такое дело платы не берём. Боже упаси! А дорога нормальная. Дорогу подсыпает ООО «Восток».
Сказав так, мой Харон 2.0 попятил уазик, повернул руль вправо, и вот уж разбитый просёлок качает наш автомобиль, как морская рябь качает лодчонку. Прожорливая мошка тут же облепила автомобиль, и водитель поднял стекло.
Дорога оказалась лучше, чем я ожидал. По обеим сторонам дороги шириной в одну колею обычный для этих мест лес: чахлые лиственницы, заросли ольшанника, низкорослые сосны, подёрнутые зелёной ряской бочаги. К концу лета вода из них испарится, и они превратятся в болота. На берегу одного из этих крошечных сезонных озёр я заметил крупного рыжего зверя.
– Медведь! – воскликнул я.
– Эhэкээн встречает нас. Заждался.
– Кто? Мне показалось, это медведь…
– Да тише ты! Заладил. Надо говорить: дедушка. Дедушка встречает нас.
В недоумении я уставился на водителя.
– Их нынче много набежало в наши края, – понижая тон, произнёс он. – На юго-западе тайга горит, вот они и перебираются к нам. Но вам нечего бояться. Лесные звери нелюдимы и сами не подходят к людям. А территория Эльгинский слишком урбанизированное место для них.
– Какое место?
Я недоверчиво уставился на водителя. Слово «урбанизированное» насторожило меня. Не слишком ли сложно для столь пасконного типа, оборигена северной глуши? Ответом мне стал открытый, пожалуй, несколько нагловатый, по меркам столичного жителя, взгляд. По-видимому, он моложе, чем я думал. Наверное, ему нет и тридцати. Начитался в Интернете всяких слов, значение которых не вполне понимает. Я отвёл глаза. Уазик колыхался по ухабистой дороге. Вынужденный цепляться обеими руками за торпеду, я принялся исподволь и с новой точки зрения рассматривать моего благодетеля, ведь если б не он, тащиться бы мне по этой колее, именуемой по недоразумению дорогой, пешком одному. Хоть я и крепкий старик, но от медведя мне не убежать.
А мой молодой благодетель, белолицый и голубоглазый, но при этом по-цыгански темноволосый, теперь он показался мне слишком красивым. Я обратил внимание на белые руки с длинными пальцами и аккуратно обработанными ногтями, на манжеты рубашки, слишком дорогой для того, чтобы надевать её под рабочую спецовку. Белозубая, яркая широкая улыбка тоже смущала меня. Металлокерамика в наше время доступна повсеместно, но не слишком ли шикарная это затея для мест столь глухих? Одним словом, мой Харон 2.0 выглядел слишком уж выхоленным и красивым для дорог Крайнего Севера. Такому малому подошёл бы «мерседес» последней модели, а не какая-то там «буханка».
– Волнуешься?
Его вопрос застал меня врасплох. Выходит, он заметил моё настороженное внимание. Надо что-то отвечать, и я проговорил:
– Волнуюсь. Ночевать одному в палатке, когда вокруг бродят медведи…
Я не успел закончить свою мысль, потому что автомобиль остановился на небольшом пригорке, с которого отрывался вид на петляющий вниз по пригорку просёлок, на группу строений, бывшую когда-то посёлком Эльгинский, и на реку.
– Вот она, территория Эльгинский, – проговорил водитель и щёлкнул зажигалкой.
Странное дело, за всё время нашего совместного пути, а это несколько часов, он ни разу не закурил, а здесь, возле Эльгинского, его почему-то разобрало. Несмотря на дым, вылезать из машины не хотелось, ведь снаружи гнус. И не только. Я всерьёз задумался об опасностях предстоящего ночлега. У меня наличествовал небольшой запас еды и всё необходимое для разведения огня, но удастся ли найти стены, защищающие от бродящих в округе диких зверей? Сердце почему-то мечтало о тёплом ночлеге возле растопленной печи, за запертой хрупкой дверью.
Стоило лишь подумать о таком, как тут же явился и дымок. Вот он, курится вертикально вверх у самой реки. Источник его неясен, но это точно не костёр – такой стройный столбик может испускать только печная труба.
– ООО «Восток»? Их заимка? – поинтересовался я, указывая на дымок.
– Нет. Это отшельники, – ответил водитель.
– Кто?!
– Мои хорошие знакомые. Да что там! Мы почти родня. У них и переночуешь. Скажешь, что от меня, от Георгия, дескать… да они бы и так пустили…
– А ООО «Восток»?
– Это дальше, чуть ниже по реке, километра полтора. Да зачем они тебе?
И водитель испыпытующе уставился на меня своими весёлыми, иссиня-голубыми глазами.
Странно, что я только сейчас заметил какого цвета у него глаза. Странно, что он опустил стекло, но мошка снаружи не залетает в кабину уазика. Странно, что только после поворота на Эльгинский мошка вообще куда-то пропала.
– Значит, мне сказать им, что я от Георгия? – пролепетал я.
– Да. Георгий Александрович Лотис моё имя. Отец назвал в честь своего отца. Вот такие вот дела. Не надо. Накомарник не надевай. В этом месте мошки нет.
– Мошки нет? Почему?
– Я же сказал: отшельники. Разве ты не понял? Ну?
– Их имена?.. Кого искать?..
– Искать тут некого. Кроме них – никого. А имена… Да пожалуйста! Ан дархн тойо́н и Ан дархн хоту́н, – выпалил водитель.
– Эвенки? Что-то я не помню у них таких имён… Обычно эвенки дают своим детям архаичные русские имена.
– Самые настоящие эвенки. А что имена у них не русские… Ну, такие вот древние, исконные имена. Когда-то очень давно, ещё при социализме, они дружили с моим дедом.
Он помог мне с рюкзаком: вытащил из автомобиля, водрузил на плечи, благословил. Я смотрел, как уазик, взрыкивая мотором, колышется по просёлку курсом на трассу Р504 «Колыма». Вот он скрылся из вида, и тут же меня накрыло катастрофическое ощущение ловушки, которая только что, буквально в это мгновение, захлопнулась. Я ещё могу попятиться. Теоретически я ещё могу вернуться пешком к трассе Р504. Вернее, мог бы, если б не гуляющий вдоль дороги медведь, то есть дедушка привёзшего меня сюда водителя. Таким образом в моей судьбе возникла хрестоматийная ситуация из поговорки: коготок увяз – всей птичке пропасть.
Крепость духа и трезвый расчёт – вот мои руководители в любых житейских передрягах. И на этот раз, трезво размышляя о грозящих мне опасностях, я решил тем не менее двигаться к намеченной цели. Действительно, стоит ли поворачиваться назад, повинуясь минутному иррациональному испугу? Не думал же я, что Юдель Генсбург просто так, не поборовшись, отдаст мне своё богатство? Конечно, это дух невинной жертвы морочит алчного простака, пытаясь повернуть вспять его намерения. Но Юдель Генсбург ошибается. Я не так-то прост. Я вижу его хитрость, и меня не остановить!
Территория Эльгинский действительно оказалась именно территорией – плоским пространством, на котором в хаотическом порядке разбросаны остовы строений. Строения эти, в основном одноэтажные, в разной степени разрушены. У большинства из них провалились крыши. У многих отсутствуют окна. Двери болтаются на одной петле или их вынесли. Улиц, хотя бы в виде наезженных-нахоженных стёжек, нет. Всюду меж остовами строений одинаковая непримятая трава. Деревьев и кустарников, помнящих человеческую заботу, тоже нет. Растительность обычная для северного редколесья.
Я иду, не выбирая дороги, но не на запах дымка, а по своим координатам. У меня есть цель. У меня имеется запас еды на неделю. Пусть это в основном концентраты и сухари – ничего. В реке есть чистая вода и рыба. Пусть дождик опять моросит. Зато у меня есть палатка. У меня есть чем развести огонь. Имеется у меня и лопата – единственное моё оружие. Ведь Юдель Генсбург закопал своё золото. Закопал. Если он смог закопать, то почему бы мне не откопать?
Распаляя собственную алчность, я пытался заглушить растущую тревогу и добрался наконец до полуразрушенного сооружения, бывшего когда-то семейным гнездом бригадира Душильского.
Преодолев волнение, я заглянул внутрь. Пол у строения провалился, лаги сгнили, вся постройка словно ушла в землю. Крыша казалась более или менее целой, но всё равно опасной. Я обошел двор и, оказавшись на небольшой, поросшей редким кустарником поляне, присел на какой-то очень кстати подвернувшийся пень, достал из кармана телефон и уточнил свои координаты при помощи Locus Map.
Программа Locus Map может работать и в off-line режиме. Получить Интернет на территории Эльгинский я не надеялся, но Интернет здесь был. В изумлении таращась на «шашечки» индикатора сети, я принялся искать по карманам ветровки куда-то запропавшие очки. Казалось, неверное старческое зрение обманывает меня.
– Ждёте звонка или хотите сообщить детям о том, как добрались до места?
Я оборачиваюсь на голос. Возле бывшего бригадирского дома стоит маленькая. Голова её совсем по-русски повязана цветастым платком – под подбородком большой узел, на плечах бахрома, из-под которой выбегают две белые косы. Одежда и обувь старухи скорее эвенкийские, пошиты из замши и украшены затейливой вышивкой. Бронзовая кожа на её лице испещрена живописными складками и морщинками, каждая из которых символизирует прожитую ею и прочувствованную вечность. Всё выглядит очень красиво, словно старуха собралась на деревенский праздник, где будет петь в хоре и любоваться на молодёжь, прыгающую через высокий огонь. Старуха, без сомнения, эвенкийка. Только эвенк, исконный житель заполярного наслега, сохранивший домашний уклад, пищевые привычки и костюм своих предков, может выглядеть так. На дворе 2022 год, а эта женщина шьёт себе одежды из оленьих шкур, используя при этом оленьи же жилы. Шьет сама, вот этими вот морщинистыми руками, возможно, костяной иглой! Тут-то я, считавший себя глубоким стариком, с кристальной ясностью уяснил: эта женщина значительно, фантастически, космически старше меня. Мать? Нет! Бабушка? Маловероятно. Да и возможно ли хоть как-то соотнести мой и её возраст, ведь она была невестой, когда мои пращуры качались в деревянной зыбке в одной из северных русских деревень.
Из-за спины старухи выглядывает на вид совсем не опасная остроухая собака. Вторая собака, с обрезанными ушами и хвостом, очень крупная и белая, как снег, топчется неподалёку, обнюхивая примятую моими ногами траву. Очень смуглые, перевитые выпуклыми венами, кисти старушечьих рук сжимают смартфон марки Samsung. Смартфон!!!
Я не поверил собственным глазам. Нацепив на нос очки, я подошёл к ней поближе.
– Можно потрогать? – Она улыбнулась. – Это подарок Саши. Колдовская вещь.
И она протянула мне смартфон.
Дисплей гаджета оказался разблокированным, и я увидел частокол «шашечек» в правом верхнем углу – сеть работала прекрасно.
– Ты будешь ночевать прямо здесь? В палатке? – спросила старуха. – Хорошее дело. Надеюсь, Эhэкээн этой ночью не потревожит тебя.
Я кивнул головой, в свою очередь рассматривая собственный смартфон, где Locus Map показывал мне, что мы со старухой оба стоим в том самом месте. В ТОМ САМОМ МЕСТЕ!!!
Я молчал. Волнение комом встало в горле, мешая мыслить ясно. «Эhэкээн» – женщина произнесла знакомое мне слово, которое до неё произнёс водитель.
– Я вижу, тебе давно перевалило за семьдесят. Но ты сильный духом человек, крепкий и здоровый, раз смог проделать такой путь, – проговорила старуха.
– Я?.. Путь?.. Я просто турист. Эльгинский… я мечтал побывать здесь много лет…
– Крепкий. Ничем не хуже молодых охотников Торганая и Кэрэмэна или мастеровитого Дабаана, хитроумного Потапа Прохорова, или многогрешного Павла Паникадилова. Богатых тоже был смелым и сильным человеком, и много моложе тебя…
Она внезапно умолкла, прикрыла ладонью рот, словно опасаясь, что запретное слово выскочит оттуда против её воли. Она смотрела на меня. Её улыбчивые глаза превратились в узкие щёлки. Такие лица бывают у пятилетних детишек с диагностированным отставанием в развитии. Мы молчали. Она стояла лёгкая и прямая, будто юная совсем, а мои ноги уже начали уставать. Под ложечкой сосало от голода, и всё тело настоятельно требовало отдыха. Мне бы поставить палатку, развести огонь, вскипятить чай и растянуться наконец в спальном мешке, дать отдых усталым костям. Но старуха всё не уходит. Ждёт чего-то? Что-то ещё хочет сказать?
– Благодарю за комплимент. Благодарю за заботу, – с некоторым раздражением проговорил я.
– Тебе доводилось здесь бывать…
Вопрос или утверждение всё-таки выскочил изо рта старухи. Я колебался, не зная, что ответить.
– Я проделал долгий путь и очень устал, – проговорил я, хватаясь за лямки своего рюкзака.
Сейчас я достану палатку и примусь наконец за работу. Увидев мою занятость, старуха отстанет сама. Отправится к себе… где там она живёт?
– Юдель Генсбург, Фейгеле Ицкович, Мойша Гиттельман. Я могла бы долго перечислять имена и фамилии ашкеназов, похороненных в здешних братских могилах…
Рюкзак выпал из моих ослабевших пальцев. Сердце учащённо забилось. Мне показалось, или старуха на самом деле произнесла имя Юделя Генсбурга? Возможно, это та самая экенкийка, которую я видел в этих местах 26 лет назад. Нет, не может быть! Та женщина уже в 1996 году была очень стара, ей было хорошо за восемьдесят. Её звали… Как же, чёрт побери, её звали? У якутов и эвенков обычно бывают архаичные русские имена и фамилии. Анна, Аглая, Аграфена? Прохорова, Прокофьева, Пименова?
– Меня зовут Ан дархн хоту́н, а моего мужа – Ан дархн тойо́н. Мы живём здесь отшельниками вместе с нашим дедушкой, и нам нет резона скрывать наши подлинные имена, прикрываясь паспортами и именами русских христиан. Костёр, чай, хорошая горячая пища – оставь эти заботы мне. Законов гостеприимства не может отменить даже технический прогресс, рабами которого всё вы являетесь.
Увидев прямо перед собой фиалковые пронзительно ясные глаза старухи, я наконец-то осознал до конца, печенью и прочим своим непутёвым ливером, что ловушка, расставленная мне Архиереевым и Цейхмистером при участии моей собственной алчности, захлопнулась. Птичка пропала.
Старуха удалилась в сопровождении своих собак, оставив мою усталую голову в распоряжении тяжёлых дум. Закончив с палаткой, я набрал на пепелище Душильского несколько гнилых досок и развёл костёр. Дело оставалось за водой, которую я думал набрать в реке. Время близилось к полуночи. Дым от моего костра уходил вертикально в розовеющее небо. А на западном горизонте разгорелся пожар куда более яркий, чем мой костёр.
Кто бывал на Севере, тот знает, как бесконечно прекрасен северный закат. Кажется, что нежное розовое сияние будет длиться вечно. Но он радует лишь до рассвета, после чего выцветает, превращает в душный, заполненный гудением гнуса день.
Таковы северные летние ночи – под небом светло, как днём. Прекрасно видно каждую травинку, каждую ямочку и кочку. Я уже достал из рюкзака пару пустых пластиковых бутылок и собрался отправиться к реке по воду, когда на треск и дым моего костра следом за своими собаками пришла их хозяйка, на этот раз в сопровождении мужа. «Отшельники» явились с полными руками различной снеди, которую не потребовалось даже разогревать. Меня будто бы ждали, будто б специально готовились к приёму «дорогого гостя».
Потом был высокий костёр и травяной чай, завариваемый почему-то в широком пятилитровом казане. К чаю прилагались различные хорошо приготовленные закуски. Не только мясо и рыба, но и вкуснейшая каша с ярко выраженным сливочным вкусом и сами сливки, и сливочное масло в капельках испарины. За едой нам прислуживала немолодая русская женщина, которую супруги называли то «дочкой», то «Изольдой». Алкоголь не предлагали. Однако от непривычной и обильный пищи я скоро сделался словно пьяный. Под чай велись разговоры. Хозяева ни о чём не спрашивали меня, лишь разглагольствовали сами. При этом хозяйка всё время бросала на тлеющие угли костра пучки какой-то пахучей травы. Время от времени она принималась танцевать, двигаясь с поразительным для её возраста изяществом под серебристый перезвон спрятанных где-то на её теле бубенчиков. В перерывах между едой и танцами, хозяйка рассказывала своему мужу истории из жизни каких-то щитолицых, о племенах Ворона и Сокола, непрестанно воевавших друг с другом. Насколько я понял хронологию этих притч, события, описываемые в них, имели отношение к культуре каменного века, в которой жило население Якутии до прихода русских казаков. Эти притчи имели, конечно, какой-то потаённый смысл. «Сказка – ложь, да в ней намёк» – так трактовал двести лет назад русский гений. Но я-то не гений и намёков старой хатун не понял.
Я пытался расспросить эвенков о медведе, или дедушке, как они его назвали, но оба супруга и их старая прислуга избегали прямых ответов. Говорили примерно то же, что и водитель уазика: в Западной Якутии лесные пожары и медведи перебежали в Оймяконский улус, где пока пожаров нет. Сами хозяева от пожара береглись, и перед отходом ко сну старая Изольда принесла с реки ведро воды, которое опорожнила на тлеющие угли.
Спать улеглись во втором часу белой северной ночи. Утомлённый долгой дорогой и обильной едой, я проспал мёртвым сном едва ли не до полудня. При свете дня, ещё более яркого, чем минувшая ночь, все давишние тревоги показались мне пустыми. Я ощутил прилив сил и тут же схватился за лопату. К шести часам вечера я вырыл яму размером с могилу. К восьми часам явились супруги-эвенки с Изольдой все трое основательно нагруженные разнообразной снедью. Трапеза с танцами и рассказами повторилась.
К конце третьего дня моего пребывания на территории Эльгинский, могила превратилась в глубокую траншею. При этом я доковырялся до слоя твёрдого, как гранит, льда, но более ничего не нашёл. Половину третьего дня старый эвенк провёл на бруствере траншеи, наблюдая за моей работой. К концу дня он сменил позу и закурил свою длинную, похожую на дамскую, костяную трубочку. Я продолжал копать, уже не надеясь ни на что. Эвенк Аан дархан тойон, или как его там, хотя бы не задал вопросов, и я благодарил за это провидение.
– Ты не сделал главного, и оттого удача от тебя отвернулась, – проговорил он, когда трубка его погасла.
Я остановился, отложил в сторону лопату. Я очень устал. Мне не хотелось слушать очередные истории из жизни щитолицых или об убийственных стычках между первобытными племенами, обитавшими в этих краях в доисторическую эпоху.
– Что же я ещё не сделал? Сорок два года! Сорок два!!!
Я опустился на корточки, на дно вырытой мною траншеи. Испещрённая ледяными прожилками земляная стена холодила мне спину. Отчаяние, взрощенное на питательной среде запредельной усталости, снедало меня. А эвенк – как, бишь, его там? – смотрел на меня сверху вниз.
– Твоё отчаяние напрасно, но у нас есть свои традиции, – проговорил он после недолгого молчания. – Ты что-то ищешь в земле или ловишь рыбу, или охотишься на зверя, или жена твоя надумала родить. На всё это есть воля духов, которых надо умилостивить. Понял?
– Что же мне делать? – подавляя раздражение, спросил я.
– Вот, отдай им. – И он сбросил мне в яму какой-то кулёк. – Аладьи испекла Изольда сегодня утром. Положи их под куст ольхи. И добавь к ним ту чекушку, что хранишь про чёрный день.
Аладьи пахли свежим сливочным маслом. Я смотрел в ухмыляющееся лицо эвенка. Казалось, он не лукавит. К тому же мне вспомнился поступок водителя. Тот тоже оставил на обочине трассы какие-то оладьи. Всё логично. Местная традиция. Может быть, что-то в этом и есть, вот только… Откуда ему знать о спрятанной в рюкзаке чекушке?
– Хорошо. Оладьи положу под ольху. Водку вылью рядом. Это всё?
– Не совсем. Хотелось бы перекинуться в преферанс, а нет возможности. Моя жена не вистует, а вдвоём с Изольдой пульку не распишешь. Мы живём уединённо, в глуши уже не один десяток лет. Я соскучился по преферансу. Ни оладьи, ни самогон уже не радуют. Вот так.
И он вздохнул так горестно, что моя разгоревшаяся уже ярость осела до обычной досады немолодого и крепко уставшего человека.
– Вы хотите, чтобы я проиграл вам денег? У меня их немного. И не факт, что я завтра хоть что-нибудь найду, – огрызнулся я.
– Сегодня вечером – пулька. Завтра – находка.
С оговорками, негодуя, но я согласился. Преферанс – игра медленная. Играют, как правило, по-маленькой. При таких условиях да за один вечер много не проиграешь. К тому же у госпожи этого места могут закончиться истории о её предках, пробивавших друг другу черепа каменными топорами и занимавшихся людоедством без особых на то оснований.
Я отвык от карточной игры. Она вызывала у меня только скуку и ничего, кроме скуки. Играли, как и я предполагал, по-маленькой. Один вист – одна копейка. Старая эвенкийка не участвовала в игре. Зато её муж и прислуга играли мастерски. К утру, когда пулька была расписана подчистую, я оказался должен обоим.
– У него нет столько денег, – проговорила Изольда.
Старая эвенкийка рассмеялась.
– Напротив. Он самый богатый человек на трассе. Неправда ли, Осип?
Она впервые обратилась к мужу по имени, но я настолько отупел от усталости, что ничему уже не придавал значения. Я просто залез в спальный мешок и уснул. Голод разбудил меня через несколько часов. В ту ночь мы не так много ели, как в предыдущие две. Время перевалило за полдень, когда я выбрался из мешка, наскоро пообедал остатками эвенкийской снеди и взялся за лопату.
Надежда найти что-либо в этой промёрзшей земле покинула меня ещё вчера. Тем не менее я решил продлить мою траншею ещё хоть на один метр, а там будь что будет. Пусть я утону в отчаянии. Пусть сердце моё лопнет от тоски. Пусть…
Я вонзил лопату в мёрзлую землю и услышал характерный звук – металл ударился о металл. Черенок выпал из моей ослабевшей руки. Мне понадобилось несколько минут, чтобы отдышаться, а потом я принялся рыть землю руками. Да, я разрывал оттаявший грунт северной лесотундры, как пёс. Сыпал землю горстями себе за спину, пробрасывая её между ног. И вот я держу в руках свою находку.
Юдель Генсбург обернул жестяной ящик хорошо промасленной тряпкой. Я разорвал ногтями истлевшую ткань. Замка на ящике не оказалось. Я откинул крышку. Золото выглядело вовсе не так празднично, как мне мечталось, но то было золото. Много золота. Моего золота.
Укладываясь спать, я засунул коробку с золотом в спальный мешок. Так и провёл ночь в обнимку с ней и не ведал я в жизни своей ночи слаще. Я не думал о том, как стану выбираться с территории Эльгинская. Мне почему-то блазнился ещё один водитель с ещё одним уазиком, быстрая и приятная поездка до паромной переправы в Нижнем Бестяхе, а потом Якутск, плавание по Лене до Усть-Кута, поездом до Иркутска и так далее. В мыслях своих я не видел препятствий. Мечта сбылась. Цель достигнута. А сомнения, а недавние страхи, ощущение захлопнувшейся ловушки – это всего лишь результат старческой мнительности, преувеличенной усталостью. О какой ловушке может идти речь, если за стенами моей палатки необъятный простор, где нет практически никого, кроме, может быть, диких зверей, которым моё золото не интересно (да-да, в тот момент я считал золото Юделя Генсбурга своим!). А что до старческой мнительности – богачи не стареют. Взять, к примеру, Ротшильда…
За такими глупыми мыслями я незаметно заснул.
Разбудили меня возня и утробный рык – кто-то бродил возле моей палатки, рыл землю, шумно дышал. Я отчётливо слышал звериный смрад. В рюкзаке, который я всегда клал себе под голову есть большой охотничий нож. Надо его достать и… Достойно встретить опасность? Ещё накануне вечером я мужественно полагал, будто дикие звери совершенно не опасны для меня. Часы показывали половину шестого утра. Выходит, храбрым я был примерно шесть с половиной часов. А теперь кандалы страха не сковали моё тело. Надеясь как-то освободиться из их чугунной неволи, я попытался молиться святым христианским великомученикам, растерзанным дикими зверями на аренах языческого Рима. Я поминал их поимённо: святая Евфимия, Сильван епископ Эмеский, диакон Лука и Мокий чтец. Минуты текли. Возня возле палатки утихла, и я почуял запах дымка. Выходит, молитва моя помогла! Меня услышали! Неведомый спаситель подкрался неслышно, прогнал зверя – кто же это мог быть, медведь или росомаха? – и развёл огонь. Возможно, это хозяйка-хатун уже вешает над огнём закопчённый чугунный чан, в котором она заварит своё травяное зелье. А может быть, это морок? Может быть, я снова уснул и мне грезится запах домашнего очага и характерный звук булькающего в котле варева? Пришлось хлопать себя по щекам, щипать до красноты кисти рук. Только таким образом мне удалось немного взбодриться. От долгого лежания тело моё одеревенело. Несколько минут я отдал обычным физическим упражнениям, которые проделывал, лёжа на спине и животе.
Так, оживив себя и отчаянно надеясь на лучший исход, я выглянул из палатки. Мои лучшие надежды вполне оправдались – вместо медведя или росомахи я увидел троих мирно беседующих очень разных мужчин.
Первый, одетый в зашму и кованый узорчатый доспех с островерхим шлемом на голове, сидел лицом ко мне. Острые глаза его, похожие на крепостные бойницы, смотрели твёрдо и уверенно. И сам он широк, и сидит широко, и за спиной его толпится призрачный сонм мощных, высоких, толстовыих воителей в латах и шлемах, с длинными копьями и пальмами в руках.
Я вновь оцепенел от страха. Кандальные браслеты на запястьях. Кандальные браслеты на лодыжках. В висках пульсирует кровь. Дыхание стеснено.
– Не бойся. Скоро ты станешь одним из нас, – проговорил второй пришелец, по виду фартовый мужик лет сорока пяти.
Этот выглядит, как обычный промысловик: брезентовые штаны и ветровка, поверх байковой рубахи в клетку, шляпа с поднятым накомарником, высокие, до паха, сапоги. Так испокон веков одеваются геофизики, отправляясь в «поле». Кто он? Откуда взялся здесь? Какой-то знакомый из прошлого? Я, повидавший на своём веку немало геологов, гидрологов и прочих полевиков-изыскателей, напряг намять.
– Моя фамилия Богатых и она ничего тебе не скажет, – проговорил незнакомец.
– Богатых… Богатых… – мямлил я.
– И не пытайся. Может быть, ты и слышал об Амакинской экспедиции (я был её начальником), но меня ты не знаешь. Меня скормил медведю мой пасынок-паршивец. Отомстил! Я прожил жизнь атеистом и не верил в существование души до тех пор, пока её не сожрал дрессированный медведь. Половину жизни я искал алмазы, искал в тайге и тундре. Я умел их найти, но не умел ценить. Не имел я и семьи. Единственным ценным для меня предметом были американские золотые часы – награда, врученная мне весной 1945 года американским полковником на военном аэродроме за Одером. И вот, когда моя душа досталась медведю, часы мои забрал его хозяин – капитан Архиереев. Его ты тоже не знаешь?
Я подскочил на месте, как от удара током, – такое действие возымели на меня слова товарища Богатых. В тот миг я впервые провидел смысл происходящего и собственную судьбу.
– Всё было не так! Что значит – скормил медведю?!! Ты неправильно тракруешь! – возразил боотур в доспехах. – Ты избранный. Дедушка выбрал тебя. Он всегда выбирает сильнейшего. Поэтому не пасынок-мальчишка, а ты – сильный мужчина, стал его избранником.
– Дедушка? Не тот ли это дедушка?.. – промямлил я.
– Тот! – воскликнул человек по фамилии Богатых. – Дух этого места, которому ты обязан дарами.
– Лучше всего подойдут оладьи, – проговорил боотур в доспехах. – Но если у тебя оладьев нет, то подойдёт и та китайская лапша, что хранится в твоём заплечном мешке. Просто высыпи её на уголья, и всё!
Я попятился к палатке, забрался в неё. Избавившись на короткое время от ящика Юделя Генсбурга, я трясущимися руками распутал завязки рюкзака и достал коробку с пищеконцентратами. Надо бы выбираться наружу и начать выполнять инструкцию боотура, но жестянка с золотом куда-то запропала. Никак не найти её в полумраке среди множества разбросанных вещей. Пришлось шарить по карманам в поисках зажигалки. В неверном свете слабенького пламени золотоносная коробка быстро нашлась. Таким образом я вылез из палатки с ящиком Юделя Генсбурга и упаковкой сушёной лапши.
– Сыпь в костёр! – скомандовал Богатых. – Ах ты! Безрукий, как все камеральщики! Давай мне! Я сам!
Он смял упаковку в горсти. Фрагменты упаковки вместе с лапшой высыпались на горячие уголья. Синее пламя всколыхнулось. Я зажмурил глаза.
Нет, призрак не может смять картонку в горсти. В призрачной деснице нет силы, а потому этот Богатых не призрак, а вполне реальный человек. Остальные – ряженые. Как раз скоро день летнего солнцестояния. Для якутов это большой праздник, вот они и вырядились боотурами. Наверняка все приехали на автомобиле. А на чём же ещё? Не на собаках же? Автомобиль стоит где-то неподалёку, и я смогу на нём завтра уехать. Впрочем, почему завтра? Я уеду уже сегодня!
Я выдохнул и снова вдохнул полной грудью, ощутив при этом внятный укол боли слева под ложечкой. Кандалы страха беззвучно пали к ногам, и я отёр со лба холодный пот. Действительно, у страха глаза велики. На поверку «сонм» древних воинов оказался четверыми крепкими толстошеими мужиками. Мне припомнились слова старухи-эвенкийки, показавшиеся мне с ходу бессвязным бредом. Она что-то говорила о Торганае, Кэрэмэне и мастеровитом Дабаане. Также упоминала она и Потапа Прохорова, и Павла Паникадилова. Учитывая экипировку присутствующих, двое последних отнюдь не являлись древними боотурами и носили, как это принято у современных якутов, архаичные русские имена. Кто из них эвенк, кто саха, мне не разобрать, но двое действительно вооружены традиционным для этих мест холодным оружием. Выглядит всё так, будто они стащили экипировку из какого-нибудь этнографического музея. Да и латы их местами покрыты пятнами ржавчины. Двое русскоимённых одеты в обычные костюмы современных эвенков, пасущих свои стада где-нибудь в Оленёкском улусе. Такую экипировку можно приобрести в интернет-магазине Wildberries. Эти вооружены почему-то винтовками Мосина. Наверное, в северных стойбищах до сих пор можно встретить такие. В целом компания северян не выглядела сколь-нибудь устрашающе. Наоборот, они выглядели забавно, как ряженые на Масленицу.
Мои размышления прервал молодой голос, с тревожными смутно знакомыми интонациями:
– Ты забрал моё золото. Это очень плохо. Отдай! Дорога в верхний мир закрыта для воров!
В смятении я уставился на третьего, сидящего возле костра вполоборота ко мне, человека. Этот совсем юный мальчишка, ни одной нитки седины в тёмных волосах, был хорошо мне знаком. Гамлет Тер-Оганян! Как любому старику, мне проще позабыть случившееся вчера, но давние времена, встречи, разговоры, лица, образы в памяти не истлевают.
Гамлет Тер-Оганян – красавец и модник, завсегдатай московских ресторанов, баловень судьбы, тщеславный мальчишка, маменькин сынок. Таких нынче называют мажорами. Сколько лет назад я видел его в последний раз? Вот он сидит вполоборота ко мне. Он по-прежнему красив и по-новому страшен, потому что обликом своим и позой слишком походит на персонаж с небеизвестного полотна Врубеля.
– Ты следующий, – спокойно произносит он. – И старость не станет для тебя охранной грамотой. Ты следующий!
Мне следовало бы хоть что-нибудь ответить, но я молча прижимал к груди ящик с золотом. Солнце поднялось над горизонтом, а из-за угла полуразрушенного строения, бывшего дома бригадира Душильского, вышел огромный рыжий медведь. Вышел и остановился неподалёку от нас. Он оказался совсем рядом со мной, и я мог как следует его разглядеть. Огромный, в полтонны весом, оскалив зубастую пасть, он присел на задние лапы, а передние сложил с самым невинным видом, выставив напоказ чудовищной величины когти. Мне чудилось, будто он ухмыляется, глумится над моей растерянностью и страхом, ведь клыки его длиной с человеческий палец, а когти и того больше.
– Похоже, он испуган, – проговорил боотур, указывая на меня.
– Этот человек принёс мне много страданий. Он должен быть наказан, – проговорил Гамлет Тер-Оганян. – Пусть он отдаст мне золото Юделя Генсбурга.
– Жертва, – улыбнулся человек по фамилии Богатых. – Хоть он и презренный камеральщик, я хочу получить свою жертву.
Боотур из свиты человека в латах также проговорил что-то на непонятном мне языке.
Хотелось закричать, дабы голосом своим спугнуть кошмарный морок, поработивший меня. Но гортань, отказываясь повиноваться, исторгла лишь жалкое кряканье:
– Я не хочу умирать!
– Ты не умрёшь… – был ответ. – Наоборот! Ты предназначен для вечной жизни.
– Как те святые, которым я молился?
– Не богохульствуй!
– Я… я готов на всё. Только отпустите…
– Отдай золото! – Гамлет Тер-Оганян вспыхнул, и я покорно отдал ящик Юделя Генсбурга подошедшему Богатых, а потом безропотно смотрел, как тот высыпает золотой песок и мелкие самородки на тлеющие уголья.
Эффект был ровно такой же, как от китайской лапши – огонь вспыхнул синим, а потом опал. От золота Юделя Генсбурга не осталось даже пепла. Боотуры, Богатых и Гамлет тоже пропали, а я обнаружил себя счастливого, сытого и бесстрашного на речной отмели, твёрдо стоящим на четырёх мощных лапах, и исчезнувшее в пламени костра золото для меня ничего не значило. Я чувствовал себя властелином мира, всё золото которого принадлежит мне одному.
Это моя река. И та река, в которую впадает эта река, тоже моя. И берега всех рек в округе мои. Лес мой. Небо моё. Лёд под тонким слоем почвы и сама почва мои. Всё, что растёт, движется и дышит – моё. Всё, что умерло и застыло, тоже моё. Воспоминания о победах боотуров Торганая и Кэрэмэна – мои. Воспоминания об испещрённой воронками земле, на которую смотрю с тысячеметровой высоты, – тоже мои, потому что моя фамилия Богатых и я пилотирую бомбардировщик. Мне сам чёрт не брат и никогда в своей жизни я ничего не боялся. Я помню искусство мастера Дабаана, помню его добрую жену и большую любовь к дюжине детишек. И эти воспоминания, и мастерство его рук тоже мои. И они придают мне сил. Я помню гордость Потапа Прохорова – первого инженера в своём улусе. Как радовалась его мать! Первый в их роду инженер! И разум Потапа, и светлая гордость его родни – мои. Помню и фальшивую веру Павла Паникадилова, решившего стать православным священником. Вот это он зря! На моей земле у русского Бога нет силы. Меня утомила и мятущаяся страстная душа Гамлета Тер-Оганяна. Мне хочется покоя и зрелого человеческого счастья, умиротворения, довольства собой, в котором и есть настоящая, несомненная мощь. И всё это я могу воспринять только от очень старого человека. Старик же, в свою очередь, получит от меня силу мышц, бесстрашие, независимость и бесконечное продление жизни. Не об этом ли мечтает любой человек?
Да, я всесильное существо – Бог срединного мира. Но кроме всего я ещё и медведь. Я чую рыбу на быстрине. Я чую запах самки, которая будущей осенью, может быть, подпустит меня. Я чую и запах дымка. Этот дымок не представляет для меня никакой опасности – слишком уж он маленький. Мне в этом мире ничто не угрожает, кроме большого лесного огня. Но Ан дархн тойо́н и Ан дархн хоту́н не дадут своему огню пожрать мой лес. Вот они жгут костёр на берегу, на широкой отмели. Котёл уже висит над огнём. Ан дархн хоту́н режет пойманную Ан дархн тойо́ном рыбу и кидает куски в котёл. Часть своей трапезы они уделят мне. Сам не свой от радостной полноты жизни я поднимаю вверх голову и пою.
© Боброва И., Шиляев Ю., 2015
© ООО «Издательство «Вече», 2015
© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2015
Сайт издательства www.veche.ru
В самом центре великого Евразийского континента раскинулась горная страна — Алтай-батюшка. Или Алтайская горная система, как указывается в учебниках географии. Много сказаний, легенд сложилось об этом таинственном месте, о высоких горах под снежными шапками, о бескрайних степях, о горных пустынях и о несметных богатствах Алтайской земли. Люди, испокон веков живущие здесь, легенд не замечают, поневоле становясь их участниками, живя в этих легендах и сказках. Здесь каждая гора, каждый валун, каждый ручей и каждый источник обладают великой силой. Дороги, серпантином влезающие в горы, ведут не только к вершинам, порой они нежданно обрываются в пропасть.
Попутчиков на Алтае берут всегда, кто бы ни голосовал, подвозят — закон такой. Сегодня ты не подвезёшь — завтра тебя в пятидесятиградусный мороз никто не подберёт на пустынной дороге. Аркадий об этом вспомнил, только когда заглох мотор. А ведь километров десять назад тормозил какой-то бродяга. Бомж — не бомж, а доверия не вызывал. «Подбери такого — салон не выветришь, дорогими ароматами не отобьёшь застарелый запах перегара, махорки и немытого тела», — подумал Аркадий и не остановился. А сейчас вот стоит сам на обочине и машет рукой — хоть бы один притормозил! Здоровенная фура промчалась по тракту, даже не сбавив ходу, пустой лесовоз тоже прогромыхал мимо. Обычно лесовозы останавливаются, даже гружёные, а тут пустой — и мимо. Аркаша злился — ночевать на дороге не очень хотелось, тем более что до цели оставалось минут тридцать быстрой езды. Ехал на туристическую базу, где его ждали, но на звонок с просьбой привезти бензина ему ничего внятного не ответили. «Перепились уже», — подумал незадачливый автомобилист, готовясь к незапланированной ночёвке под открытым небом.
Спать в машине не хотелось, звездное небо чашей накрывало горы, воздух тёплый, в тайге ухает филин — давно такого не было. Вся его жизнь — города и дороги, вокзалы и аэропорты, гостиницы и рестораны, иногда камеры в тюрьмах… Он хмыкнул, подумав: «Кто знает, может, оно и к лучшему, что машина заглохла? Когда ещё выпадет случай так вот, тихо, спокойно подумать о делах». Время сейчас такое — стремительное, страшное время, но для него оно, что манна небесная с неба. Кто-то растерялся, кто-то потонул, но он — Аркадий Цапиков — на коне!
Аркаша усмехнулся, подумав, что из собравшихся на базе нет ни одного, кто хотя бы на миг оторвал башку от салата и задумался над тем, что происходит в стране. А у него жизнь удалась! Удалась… почти. Не беден, чего прибедняться, но и не богат — особо хвалиться нечем. Как на велосипеде: пока крутишь педали — катишься, а вот куда прикатишься?.. Так и у него жизнь — пока вертится, вроде бы барин, а не дай бог остановиться… «А вот остановиться действительно не дай бог, — подумал Аркадий, — свои же утопят»…
Стемнело. Быстро, как это бывает в горах — вот только светило солнце и вдруг темнота, стоило светилу скрыться за вершинами. Не бывает в горах сумерек, тут либо свет, либо тьма — без переходов, полутонов, полусвета…
Аркадий нашарил в багажнике фонарь — батарейки, к счастью, рабочие, осветил вокруг. Собрал хворосту, разжёг костерок, присел рядом. Раскрыл пакет с продуктами — хорошо, закупил для общего стола. Выложил на газету булку бородинского, ржаного, снял с колбасы пластиковую упаковку, порадовавшись, что взял в нарезке — нож куда-то запропастился — и, нанизав на прутик пластинки сервелата, поднёс его к огню…
— Христа ради… — послышалось из темноты. — Мил-человек, Христа ради, хлебушка. Столько хлебушка не видел, настоящего хлебушка — русского, печеного, поделись, будь мил!
Аркадий дёрнулся, от неожиданности выпустив из рук импровизированный шашлык. На лету успел подхватить прут и тут же отшвырнул в сторону, обжёгшись.
— Чёрт! — воскликнул он, жалея испорченный ужин.
— Спасибо, мил человек! Ох, спасибо! — донеслось до него.
Аркадий схватил фонарь и направил луч на голос.
— Вот бомжара!!! — разозлился он, узнав мужика, недавно голосовавшего на обочине.
Человек, не обращая внимания на свет, ел. Ел поджаренный сервелат так, как едят величайшую святыню — откусывал маленькие кусочки и долго, тщательно пережёвывал, смакуя каждую крошку. Аркаша усмехнулся: вот ведь говорят всегда старики, что если дал Бог попутчика, надо брать. Помнится, на зоне старик, полжизни просидевший за убийство, рассказывал, что никогда не знаешь, насколько Бог дал попутчика — на час, до места доехать, или на всю жизнь. Не хотел бы он такого вот на всю жизнь в спутники заиметь, удача, мягко говоря, сомнительная. На вид бомжу лет пятьдесят — пятьдесят пять, хотя мог и ошибиться, борода всегда старит. Борода у мужика солидная, окладистая. Бывший поп? Нет, вряд ли, хотя речь очень уж специфическая… И одет странно: брезентовый плащ почти до пола, из-под него выглядывают сапоги неопределённого цвета, на голове фуражка с треснутым, отсвечивающим лаком козырьком. Словно из фильма про двадцатые годы выпрыгнул — не то пастух, не то пограничник?
— Тебя как кличут-то, мил человек? — спросил бомж.
— Зови Ваней, не ошибёшься, — зачем-то соврал Аркадий.
— А хлебушка, Ваньша, у тебя, случаем, нет?
Он облизал прут, отложил его в сторону, с сожалением вздохнув, и тут же вцепился голодным взглядом в продукты, разложенные на газете.
— Да ты совсем обнаглел, старик! — Аркадий отметил, что возмущения почему-то нет, и хохотнул — беззлобно. Ситуация его развлекала.
— Не старик я, сорок вёсен прожил с хвостиком небольшим, и зубы все целы. А за хлеб заплачу. Держи вот! — и бродяга, откинув полу, порылся в котомке, висящей через плечо под плащом. Аркадий увидел широкие раструбы галифе, но удивиться не успел — бомж выудил и протянул ему увесистый камень.
Усмехнувшись, будто в темноте разглядел удивлённое непонимание на лице собеседника, он поскрёб тёмный край камня ногтем, и самородное золото тускло блеснуло в свете фонаря. Аркадий вытаращил глаза: быть не может, чтобы самородок такого размера — и у бродяги!..
— Да не сомневайся, настоящее, вот бумага из Пробирной палаты, — сказал тот, будто в темноте увидел, как вытянулось лицо Аркадия, и, снова запустив руку в котомку, достал свёрнутый в трубочку лист бумаги, встряхнул его, вытягивая вперёд руку. — Ты бери, только хлеба мне дай. Бумагу-то на, возьми, без неё не сдашь в казну — не примут. А перекупщикам продавать али китайцам — себе дороже, семь шкур сдерут, да и ещё в полицию донос напишут. Ты мне хлеба дай, мил человек, хлебушка охота шибко — русского, печёного. Так эти лепёшки обрыдли, будь они неладны!
Аркадий молча взял с импровизированного стола булку бородинского и протянул чудному человеку, отметив, что зубы у него действительно целые, блестящие — тот улыбался во весь рот, глядя на хлеб — радостно, счастливо, глаза сверкнули молодым блеском.
— Ржаной, — всхлипнул бродяга, понюхав кирпичик бородинского хлеба, — ржаной…
По щекам текли слёзы, но человек не замечал этого, по крошке отщипывая корочку и медленно прожёвывая. Лицо выражало такое наслаждение, такое счастье, такое умиротворение, что, засветись сейчас вокруг головы бомжа нимб, Аркадий не удивился бы. Скорее удивляло, почему нимба нет?!
— Бред какой-то, — пробормотал Аркадий, зажмурившись, чтобы прогнать морок, но золотой самородок в его руке был настоящим, и бумага с двуглавым орлом подтверждала это. Да и сам он видел, что старый чудак не врёт. Но всё равно бормотал «бред, бред, бред»…
Раздался стук копыт — оглушающий, нереальный, будто с горных круч неслась конница. Ошарашенный, оглушённый, Аркадий выронил самородок, оглянулся — тёмные горы на фоне крупных звёзд спокойны, не шелохнулись, и ничего по ним не скатывается. Камнепад? Нет, не похоже. Стук копыт, приближаясь, становился тише, и вот наконец вполне нормальные звуки. Он направил фонарь на дорогу: там, на невысокой алтайской лошадке, держа под уздцы вторую, осёдланную, ехала женщина в расшитом золотом халате и шароварах. Волосы рыжие, почти огненные в луче света, струились по плечам, а лицо, ярко-белое, усыпанное веснушками, будто светилось изнутри. Потом, много раз вспоминая эту встречу, Аркадий недоумевал: как это получилось — рассмотреть каждую складочку век, каждую чёрточку, запомнить подрагивание ресниц и шевеление губ? Запомнил также каждую деталь вышивки золотой нитью по сверкающей ткани на её наряде — простом, обычном халате с широкими рукавами, перетянутом поясом. Будто в режиме замедленной съёмки смотрел и запоминал…
А она поскакала до машины, остановила коня, натянув поводья. Лошадка послушно встала. Всадница, сверкнув неожиданно синими глазами, сердито нахмурила брови, но тут же лицо её снова разгладилось, стало безмятежным — почти таким же, как у старого бомжа, когда тот взял в руки хлеб… Женщина посмотрела сначала на Аркадия, потом перевела взгляд на самородок возле его ног.
— Обманул, — сказала она как-то даже равнодушно. — Ключ-камень другому отдал. — И крикнула так, что задрожали верхушки сосен: — Мой ты, Тимофей, мой! И не поможет тебе хитрость твоя! Чох! Чох, чох!.. — Лошадь послушно тронулась с места, подгоняемая всадницей ударами ног, обутых в мягкие кожаные сапожки.
Стук копыт затих в темноте — будто оборвался, резко, вмиг, а всадница пропала — была и нет её, словно кто стёр сверкающий силуэт. И тут же, будто по команде, в рассветных лучах заблестели вершины белков — горных ледников. Аркадий смотрел на пустую дорогу, не понимая, куда пропало время, как так мгновенно промелькнула ночь? По его ощущениям, женщина в золотом наряде находилась рядом не больше нескольких минут. Куда пропало остальное время? Часов восемь как корова языком слизнула — будто и не было вовсе ночи! Опустил взгляд в траву, почему-то не удивляясь тому, что отпечатков копыт в жухлой траве нет. Но… самородок, большой, в пол-ладони, так и лежал у его ног. И неизвестно, сколько бы он ещё простоял, завороженный, сбитый с толку, но из-под машины раздался шёпот:
— Ушёл… Слава те, хосподи… ушёл!
Всё началось в «Хаус-клубе». Не самый хороший вариант, но мы с Петром были рядом, решили заглянуть, поговорить. Один бы не пошёл, но этот вечно голодный заучка затащил. Да и я, будучи под впечатлением от вчерашних Аллочкиных заявлений, как-то не подумал, что не зря по возможности избегал посещать это место…
Хотя нет, всё началось раньше, за день до этого. С Аллочки. У меня в последнее время вообще всё с неё начинается — и хорошее, и плохое… Ведь ничего не предвещало ссоры!
— Откуда этот шрам? — спросила она, проведя пальцем по груди и слегка надавив.
Я поймал её руку, поцеловал ладошку, потом притянул Аллочку к себе и, уткнувшись лицом в ложбинку на шее, промычал: «М-ммм… какой запах»…
— Не уходи от ответа! Яша, мы с тобой живём вместе уже полгода, но я знаю о тебе ровно столько, сколько знала, когда впервые увидела.
Да, подумал, уже полгода вместе. Самое лучшее время в моей жизни — это могу заявить без ложной скромности! С Аллой жить легко, весело, и она не устраивала мне сцен — ни по пустякам, ни из-за серьёзных проблем, а полушутливое ворчание по поводу разбитой посуды не в счёт. Не знаю, может, из-за того, что денег было достаточно, и материальная сторона жизни не отнимала лишних сил, нам было вполне комфортно вместе. На Аллочку мне всегда было приятно смотреть — хрупкая, маленькая, метр пятьдесят ростом, всегда с иголочки одета. Порой казалось, что одежда на ней не мнётся просто потому, что Алла ей это запретила. Вообще, порядок вокруг неё устанавливался сам собой — она, казалось, не прикладывала к этому никаких усилий. Что ещё?
Ещё я сменил место жительства. Квартиру продать пока не получилось, но дом приобрёл отличный — мне нравился. Аллочка сначала надулась, что такая серьёзная перемена случилась без её участия, но я даже не стал оправдываться, сославшись на романтику — мол, хотел сделать сюрприз. Она, сменив гнев на милость, тут же развезла ремонт, но с её организаторскими способностями он не превратился в бесконечную, выматывающую опупею. Первый этаж был уже почти готов, и мы, решив не ждать, пока доделаем второй, переехали — из-за собаки. Собака как собака, но я предпочёл бы обойтись без животных. Не то чтобы категорически не переносил их, а, скорее, был равнодушен: есть — хорошо, нет — ещё лучше. Но Аллочка откуда-то притащила здоровенную дворнягу и заявила, что это третий член семьи.
Вообще-то, работая вместе с ней, я оказался совсем не готов к той сентиментальности, которую невозможно было даже предположить, глядя на её собранность в офисе. Признаюсь, порой раздражали слёзы по каждому пустяку и во время просмотров душещипательных фильмов, и масса мелких сувенирчиков, подушечек, табуреточек и пуфиков по всему дому тоже порой бесили — я постоянно то ронял что-то, то спотыкался, то наступал на какую-нибудь безделушку. Не знаю, может, она так компенсировала строгость и педантичность на работе, всё-таки в офисе мы проводили большую часть жизни. Но, если не считать пристрастия к подобным мелочам и непонятную слезливость, в остальном Аллочка была отличной подругой. Жить с ней было, в общем-то, легко и приятно. Переживания, с какими объяснялся ей в любви, уже потускнели, но в постели я каждый раз ощущал себя так, будто впервые вижу её, впервые обнимаю, целую, — Аллочка всегда была такой разной, такой неожиданной… Пока не начинала задавать вопросы!
— Так ты и спрашивай, я перед тобой прозрачен, радость моя! — попытался отшутиться, но она не собиралась сдаваться:
— Спрашиваю: мне очень любопытно, откуда на твоей груди этот шрам?
— Старая рана. Ещё в детстве располосовал. Упал с дерева, зацепился.
— И дерево выстрелило в тебя из пистолета? Неудачно. Давай сделаем ещё попытку: где ты получил огнестрельное ранение? — Нахмурившись, она отбросила в сторону одеяло и встала. — Яков, мы с тобой уже полгода вместе, а я ничего о тебе не знаю, кроме того, что написано в твоём досье в концерне. И мне это очень не нравится!
— А мне не нравится, что мы с тобой сейчас опоздаем на работу! А ну, шевелимся быстрее!
Спрыгнув с дивана — мы пока спали в просторном холле, спальня планировалась на втором этаже — понёсся в ванную, по пути поставив чайник. Наскоро позавтракав, вышли из дома. Аллочка задержалась во дворе — насыпала корма чудовищу, которого ласково называла «милым Бимочкой», я окрестил пса Пиратом, но все мои доводы, что из щенка вырастет здоровенный вислоухий крокодил, не пробивались в её сознание. Это надо ж — «Бимочка»! Ну, пожалела брошенную животину — сдали бы в приют, там бы куда-то пристроили, так нет же, привезла в дом. Предложил ей купить породистого щенка, она потом со мной два часа не разговаривала.
— Так откуда шрам? — спросила она, пристёгивая ремень безопасности, когда я уже забыл об утреннем разговоре.
Я вдавил педаль газа и едва не сбил человека — прямо на выезде из ворот своего дома! В такую рань пешеходов на Невской улице обычно немного, особенно со стороны коттеджей. И надо было старику на рассвете вылезти именно под мою машину! Мужика занесло на капот прежде, чем я успел затормозить. Какую-то секунду он прижимался к лобовому стеклу, а я, кажется, на всю жизнь запомнил его лицо — морщинистое, покрытое сетью склеротически расширенных красных сосудов. Глаз не разглядел — вязаная шапочка была натянута на самые брови, и потом — миг — и мужик слетел с капота. Но в подсознании что-то щёлкнуло, зазвенело, будто гвоздём по стеклу царапнуло — я уже видел его когда-то и, возможно, даже был знаком с этим человеком. Однако выяснить, так ли это, не получилось. Задёргал ремень безопасности, замок заклинило, но когда выскочил из машины, то пострадавший, подобрав что-то с земли, побежал прочь с такой прытью, будто это он сбил меня. Я пару раз крикнул вслед: «Мужик! Погоди!», но тот только прибавил ходу. Минута — и серая куртка мелькнула за поворотом на Малахово. Пожал плечами, не догонять же, но разозлился. Вернулся назад в машину и дальше управлял автомобилем уже аккуратнее. На душе неприятно скребло, и я не нашёл ничего лучшего, как скинуть раздражение на Аллочку.
— Алла, больше под руку чтобы никаких вопросов. Поняла? И вообще, что ты привязалась? Ну, шрам и шрам, ну мало ли откуда у мужика могут быть шрамы? Вот бы я о каждом ещё помнил! — Она нахмурилась. Я остановил машину у светофора, повернулся к ней лицом и серьёзно сказал: — Я действительно не помню!
Опять соврал, но ворошить то, что давно улеглось, не хотел. Даже ради неё… Гордиться было нечем. Вообще чудом не сел — Бог отвёл от тюрьмы. А тогда, в двадцать с небольшим, гонял по этим же улицам на новенькой «бэхе» и считал себя хозяином жизни. Нравилась машина, нравились деньги, нравилось ощущение власти, помноженной на иллюзию героизма, — я не просто бандит, а настоящий Робин Гуд, восстанавливающий справедливость. Молодой, зелёный, глупый, но тогда я себе казался верхом творения, эдакой помесью бэтмена, супермена и Майкла Карлеоне…
Аллочка надулась и молчала всю дорогу. Я тоже молчал. Ехали по Комсомольскому проспекту, там, где новая постройка сменяется частными домами. То же место — время другое, и в салоне рядом сидела не Аллочка, а Иван, друг и напарник. Иван был простым парнем, за плечами ПТУ и армия. Служил в Чечне и, вернувшись, попал тёпленьким к Сергеичу. Тот поставил нас в спарринг, и мы как-то незаметно почувствовали взаимное уважение. А потом стали вместе отрабатывать темы, которые подкидывал нам тренер…
— Три аккорда полюс надрывный сентиментализм! Яков, шансон, конечно, дело вкуса — чаще дурного, но… выключи, пожалуйста. Надоело уже, — нарушила молчание Аллочка, а я, услышав это, вздрогнул: она почти повторила Ванькину фразу…
— Слышь, Яшка, выключи уже эту тягомотину! В натуре, задолбал уже! — Иван прокашлялся и блеющим голосом передразнил: — «В Караганде родился, в Самарканде помылся, в Ашхабаде обосрался…» Терпеть не могу эту песню, и фильм тоже не люблю!
— А мне нравится «бумер», — возразил ему я, — всё чисто по жизни.
— Конец беспонтовый, — скривился Иван.
— Вот я и говорю, жизненный. Это только в сказках, Ваня, всё хорошо кончается. Ладно, не будь занудой, — усмехнулся я, но просьбу выполнил, помня, как не по себе было другу после первого просмотра фильма. — Суеверный ты стал, братишка, тюрьмы боишься?
— Братан, мне после Чечни твоя тюрьма до одного места, — Иван хохотнул и сменил тему разговора: — Блин, Яшк, мы в натуре с тобой как менты работаем!
— В смысле? — Выехав с Воровского на старый мост, я прибавил скорость, мечтая скорее завершить дела и добраться до дома — в этот день намахался на тренировке и подустал.
— Ну, это, типа добрый следователь и злой! Я в кино видал.
— Ну, вообще-то, это не только ментовской приём, просто мы на всю катушку используем методы психологического давления, — наивная непосредственность друга позабавила. Я улыбнулся. — А ты окно-то зачем разбил?
— Да это, дебил, в натуре! — ответил Макар, носовым платком стирая кровь с запястья. — Чё опять за фуфло поставил?
— «БИ-2», — ответил я, прибавляя громкость.
— Заколебал своим роком. Ты бы ещё, как они, волосы отрастил да серьгу в ухо вставил. Рокер хренов, — проворчал он, меняя кассету, салон наполнил хриплый голос Ноговицына.
Я сморщился и тоже подколол любителя шансона:
— Ну, тогда, Ванька, и тебе надо бы прикид сменить. А что, надень фуфаечку да мурочку наколи на всю грудину. — И, представив друга в таком виде, расхохотался. Тот обиженно засопел, отвернулся. — Ладно, иду на компромисс, послушаем радио.
— О, Яшка, глянь, — воскликнул Иван, ткнув пальцем в стекло, — уже третья авария! Я тут пока едем, венки на обочинах считал. Прикинь, шесть штук. А если в машине по четыре человека ехало, то двадцать с лишним трупов? Вот чё тут получается, это столько народу ласты склеило в авариях?
— Охренел, братишка. Нельзя в дороге на такие вещи даже внимание обращать.
— Яш, да ты не грузись, эт я так, к слову!
— Ты базар-то фильтруй! — Вскипел я неспроста — незадолго перед этим у меня умерла мать, так и не оправившись после аварии, но, заметив удивление на лице друга, я сказал:
— Примета плохая, Иван. Особенно в дороге.
— О… смотрю, ты у нас в приметы уже верить стал. А картишки раскидывать не пробовал? А, Яшк? — Ванька прыснул, а я в ответ беззлобно выругался:
— Да пошёл ты! Короче, я тебя одного не оставлю, что-то на душе неспокойно. Мало ли кого Федот притащит, мы сейчас к мяснику пораньше заглянем, а на стрелу позже подтянемся. Сами управимся, санинские пацаны адекватные, с ними всегда добазариться можно. А вот с мясником могут быть проблемы, да и разговор надо правильно поставить, этот гандон кое-что просечь и прочувствовать должен. Давай садись за руль, у меня уже в глазах всё сливается, и гоним в Алтайку. — Мы поменялись местами.
Скоро «бэха» летела по спящим улицам Новоалтайска, до которого от Барнаула минут двадцать езды.
— Яшка, ты помнишь, куда ехать?
— Ага. Не вижу табличку. Какая улица?
— Промышленная, — ответил он, включив дальний свет.
— Промышленная, говоришь? Дуй прямо, потом повернёшь направо, на Тюленина, оттуда в третий переулок налево. Там остановишься у дома. Большой такой, окна на дорогу выходят. Перед воротами асфальтированная площадка. Короче, домик заметный, даже в темноте мимо не проскочишь.
— Замётано. Слышь, а откуда ты так хорошо дорогу знаешь?
— Да с Шалым как-то ездили, и, прикинь, к этому же козлу. Тогда тоже по долгам накосячил. Он, падла, как пионер — всегда готов кинуть ближнего.
— Гы-гы… и дальнего тоже, типа! Слышь, Яш, а терпилу как бить — сильно или не очень?
— Сильно. Только не по морде. Надо, чтобы фейс у него чистенький был. Тормози! Вот тридцать четвёртый дом. Смотри-ка, не спит, свет горит.
Мы вышли из машины. Я постучал в окно, а Иван с хрустом размял пальцы.
Отодвинулась занавеска, в стеблях помидорной рассады появилась мятая физиономия хозяина дома.
— Какого хрена по ночам шаритесь? — рявкнул рассерженный мясник, открывая форточку.
— Ты выйди, Семён, — спокойно ответил ему Иван, — дело есть, поговорить надо.
— Приходите утром, — наглости в голосе должника поубавилось. Он попытался закрыть форточку, но Иван ударил кулаком — посыпалось стекло, мужик отшатнулся, уронив несколько ящиков с хилыми ростками.
— Сука, ты чё базаришь?! Я щас, в натуре, тебе весь дом разворочу!
— Погоди, Иван! Шипицын, разговор есть, давай по-хорошему, а то он действительно домик-то разворотит.
— А что случилось? — испуганно проблеял должник.
— Собаку успокой, чё надрывается? — сказал ему Иван и добавил: — Слышал я, что ты денег Гене Фисенко задолжал.
— А, это?! — Шипицын облегчённо вздохнул, было понятно, что у бедолаги будто гора с плеч упала. — Сейчас выйду. — Занавеска опустилась, и тут же загремели засовы на двери. — А ну цыц! — прикрикнул он, выходя из дома.
Собака умолкла, створка железных ворот, еле слышно скрипнув, отъехала в сторону.
— Ребят, так мы с ним вот разговаривали, он сказал, что подождёт, — нагловато начал Семён, смело шагнув на улицу, но не убирая руку с воротного засова. — А вы-то чего в чужое дело лезете? Сами договоримся.
— Он, может, и подождёт, а вот мы не будем, — ответил я, показывая ему расписку.
— Да чё с ним сюсюкаться? — Иван схватил должника за грудки и выдернул из-за ворот.
— Осади, осади, братишка, — приказал я. Семён не на шутку испугался. Гена Фисенко, когда приезжал за долгом, сам больше походил на просителя и чуть ли не клянчил свои же деньги. Семён понимал, что обнаглел, но отдавать долг не хотелось, тем более что кредитор сильно и не настаивал. Со мной он уже имел дело — тогда я приезжал без Ивана, с невысоким коренастым парнем по кличке Шалый. Разговаривали мирно, не угрожали. Мясник меня запомнил, как-то пару раз пересекались с ним на рынке, здоровался первым. Сейчас он хоть и косился на Ивана, на разбитое стекло, но не показывал вида, что боится. Видно, понадеялся, что опять закончится разговорами. — Так что, Сёма, будем с долгом делать?
— Не, ребята, я клянусь, отдам. Да он согласился на рассрочку, так что у меня есчо есть время. Рассчитаюсь, но не в этом году. Не, пацаны, ну это не ваши же проблемы, ну согласитесь? — попытался перехватить инициативу мясник. — Это же наши с Геной проблемы, и мы их когда-нибудь решим.
— А вот здесь ты ошибаешься. Теперь это наши проблемы, Сэмэн. — Я прищурился, положил руку на плечо должника и заглянул ему в лицо. — Что такое переуступка долга знаешь?
— Знаю, — Семён, успокоенный уважительной речью, не заметил пренебрежения и расслабился.
— Ты чё, сука, не врубаешься, чё те говорят?! — Иван, делая вид, что собирается пнуть камешек, «промазал» и попал ботинком должнику в живот.
Шипицын согнулся, хватая ртом воздух. Иван тут же ударил его ребром ладони по шее — не сильно, чтобы не убить, но и этого оказалось достаточно: мужчина рухнул на асфальт, хватая ртом воздух, словно вытащенная на берег рыба.
— Попинать, что ли?
— Давай, Иван, для профилактики, чтоб впредь деньги не зажиливал, — ответил я, в то же время придерживая друга, чтобы тот и вправду не добил мужика.
Мясник закричал. За забором исходила лаем собака, окна соседних домов быстро гасли — люди тушили свет.
— Осади, Иван, он нам живой нужен!
— Убью падлу! — Напарник распалился и уже занёс ногу над головой Семёна.
— Осади, сказал! — Я схватил друга за руку и дёрнул, оттаскивая от свернувшегося в калачик должника. — Поднимайся, козёл.
— Ребята, — прохрипел Шипицын, вставая на колени. Он попытался подняться, но снова упал.
— Поставь-ка его на ноги.
— Вставай, падла, — Ванька схватил жертву за воротник и резко дёрнул вверх. Тот пошатнулся, но устоял, вцепившись рукой в подоконник.
— Мужики, отдам, — проскулил Шипицын, плача. — Сейчас деньги вынесу.
— Не надо сейчас, Сёмушка. Завтра отвезёшь Генке, скажешь спасибо и в ножки поклонишься. И нас ты, Шипицын, в глаза не видел, понял?
— Ты понял, сука? — прорычал Иван, кидаясь к должнику. Тот сжался, ожидая удара, но я снова остановил друга.
— Не гони, Иван, он завтра всё сделает. Так ведь, Шипицын?
— У-уу… — кивая, промычал тот и заплакал.
— Смотри, Семён, ничего не перепутай, — вкрадчиво продолжил я. Семён с отвисшей челюстью, бледный, смотрел мне за спину. Сзади, матерясь, метался Иван — зрелище, конечно, не для слабонервных. — У тебя дом, семья, дочка-красавица. В политехе, слышал, учится? Нехорошо будет, если компанией попользуем…
— Ага! Я эту тёлку видел — давно просится! — Друг хохотнул, сжал кулаки и качнулся вперёд, делая соответствующий жест.
— Завтра привезу, ради бога, пацаны, дочку не трогайте… — прорыдал Семён.
— Привези. И если скажешь Фисенко, что мы попросили, то я тебя из-под земли достану. И Ивана останавливать больше не буду. Ясно? — Шипицын кивнул, промычав что-то нечленораздельное. — Скажешь Гене, что совесть у тебя проснулась. Самостоятельно решил долг отдать.
— Усёк, падла? — крикнул Иван, замахиваясь. — Усёк, не слышу?!
— Усёк, — проскулил Семён, падая на колени.
Кивнул другу — тот подошёл, наступил каблуком тяжёлого ботинка мяснику на пальцы. Шипицын взвыл, а мы, развернувшись, пошли к машине.
— Слышь, братан, я чёт не въезжаю. Зачем ты сказал, чтоб не говорил Генке, что мы долг выбивали? — спросил Иван, когда уже выехали за город.
— Так надо. Аркадий попросил. Ты опять разбил стекло? — заметил я равнодушно.
— Угу, — буркнул друг.
— Зачем?
— Да дебил, в натуре!
— Ты опять разбил вазу для цветов?..
— А… Что?.. — Я не сразу понял, что вопрос задала Аллочка. Воспоминание той давней поездки к Шипицыну промелькнуло мгновенно — ещё не включился зелёный сигнал светофора, мигал жёлтый, но так ярко, что на миг показалось, будто время сдвинулось, сделав скачок назад, и я прожил эту поездку полностью — все два часа, минута в минуту. — Ах да, ваза… Аллочка, я вот не понимаю твоей мелочности. Ну разбилась эта, так купим другую.
— Это не мелочность. — Аллочка посмотрела на меня серьёзным взглядом, не предвещающим ничего хорошего. Я внутренне подобрался: вот настырная, опять возвращается к неприятной теме! — Это привычка. Я каждый раз вздрагиваю и сжимаюсь от страха, когда что-нибудь разбивается или ломается. И я не могу это контролировать. Это из детства. Если хочешь, я расскажу…
— Стоп! Стоп, Алла… Если хочешь что-то рассказать, если тебя мучают детские состояния — сходи к психологу. И давай на берегу определимся: я не спрашиваю тебя о твоём прошлом, а ты не задаёшь подобных вопросов мне. Договорились? Наша жизнь друг для друга началась с того момента, когда мы впервые встретились в офисе. И всё. Всё остальное неважно…
— Неужели я тебе так безразлична?.. — прошептала Аллочка.
— Опять двадцать пять! Да сколько можно, Алюсь?!! Я тебя люблю и не представляю своей жизни без тебя! И говорил тебе это раз сто. Так?
— Так, — она кивнула, достала из сумочки салфетку, аккуратно промокнула готовые пролиться слёзы. — Говорил. Но это слова. А поступки говорят о другом. Дом купил, даже не посоветовавшись. И о себе ничего не рассказываешь.
Да что ты с ней будешь делать?! Ну не мог же я рассказать ей о той поездке в Новоалтайск, например?..
И теперь, поднимаясь по широкой лестнице на второй этаж, в ресторан, невольно вспомнил вчерашний утренний разговор: пулю я схлопотал здесь, на крыльце «Хаус-клуба». В тот же день я последний раз видел Ивана…
Навстречу выпорхнула администраторша. Она долго и безуспешно пыталась привлечь внимание Ботаника. Безуспешно потому, что Петру не нравилось её имя. «Так бы всё ничего, но вот Тося…» — говорил он, хотя я подозреваю, что это отговорка. Ботаник вообще на женщин время не тратил, хотя иногда у него случались непродолжительные романы. Женщины по нему сохли, но не долго — как правило, все они хотели крепкой семьи, заботливого, небедного мужа, готового свернуть шею за процветание этой самой семьи, а Петро сворачивал шею только за благо науки, прогресса и прочей ерунды, которую дамы бальзаковского и предбальзаковского возраста ни в грош не ставили…
— Ну что, радость моя, есть для нас место? — Он шутливо приобнял администраторшу.
— Для вас всегда есть, — расцветая, ответила женщина. — Я обычно один столик держу до последней возможности. А сегодня не так уж и много народа — ещё пять или шесть столов свободны.
Мы расположилась в мягкой зоне, заняв одно из самых престижных мест. Ботаник щёлкнул пальцами, тут же вокруг запорхали официантки. Петра несло, видимо, опять деньги жгли карман. Давно приметил, что он чувствовал себя несчастным, когда был сытым и богатым: что-то у него в голове щёлкало, что-то переключалось, что-то случалось с мозгами — с деньгами в кармане Пётр переставал генерировать идеи. Поэтому тратил их без контроля, без смысла, просто раздавал, лишь бы избавиться — кстати, в местном приюте для бездомных животных его просто боготворили! Сегодня мы получили аванс, очень приличный — Пал Палыч выдал после того, как «осчастливил» ценными указаниями. Вообще, время без Пал Палыча, которое я провёл исполняющим обязанности директора филиала, вспоминаю с тихим ужасом. Одно дело — вольный стрелок: берёшь задание, выполняешь, по результату получаешь вознаграждение — это куда как с добром!.. Естественно, отчитываешься, куда от этого деться?.. И совсем другое дело — административная работа: каждодневная ответственность, и не за себя, не за один маленький отдел, а за весь коллектив. А если вспомнить, что постоянно приходилось поддерживать отношения с органами власти и, кроме того, заботиться, чтобы отношения эти были хорошими — так вообще жить не хотелось! И Пал Палыч, вернувшийся из Москвы — не сработался он там с местными бюрократами — привёл меня в такой восторг, что я даже обнял старика, чем смутил его очень сильно. Вообще-то, Пал Палыч не такой уж и старик — около шестидесяти, но для меня возраст солидный. В общем, сдал дела, отчитался — кстати, с большим удовольствием — и снова, с лёгким сердцем, на вольные хлеба, в свободный полёт. Правда, отмечу, что серьёзных тем не было довольно долго, так, мелочовка. Я даже захандрил. И вот наконец дождался — нам с Петром не просто пообещали серьёзную тему, но и выделили в автономный отдел. Петро даже присвистнул и что-то схохмил по поводу удельного веса, сравнительного анализа и собственной значимости. Шутки Ботаника приводить здесь не буду, от них зубы сводит, и чтобы понять, над чем смеяться, надо сначала пройти курс высшей математики — это как минимум!
Сегодня, отсчитав деньги, Пал Палыч поправил свой фирменный зелёный галстук, со значением в голосе произнёс:
— Ну, Яков, только без обид. Администратор из тебя, честно говоря, плохой. Это если мягко сказать. Дисциплинку в коллективе развалил, показатели работы филиала не сказать что упали, но нет ни рывков, ни продвижения вперёд.
Тут я хохотнул:
— Учитывая, что все рывки — моя задача, возникает законный вопрос: кто бы рвал жилы, если я тут в вашем кресле сидел и бумажки перебирал?!
— А вот я, между прочим, не только бумажки перекладывать умею, а ещё и руководить, мобилизовать людей, организовать работу. Но сейчас не об этом. Вы с Петром переходите в непосредственное подчинение Самого… — последнее слово он сказал, подобравшись и подняв руку с вытянутым указательным пальцем к портрету Сорокина. — Моей задачей является только техническое обеспечение вашей деятельности. Вот, собственно, всё, что хотел тебе сказать. Поэтому, ознакомившись с бюджетом вашего подразделения, признаюсь, удивлён… и восхищён!.. Бюджет щедрый. Поэтому попрошу лично тебя, Яков, по возможности оказывать поддержку родному филиалу. И как старший товарищ могу дать совет: за расходом бюджета следи внимательно, и аппетиты своего зама по науке по возможности контролируй.
Я заверил шефа — уже бывшего — что приму его слова к сведению и вообще отнесусь к ним с должной серьёзностью и вниманием, и всей своей широкой душой благодарен за совет — Петра Аркадьевича возьму в ежовые рукавицы, обую в испанские сапоги, и вообще — буду таким иезуитом, что транжира-напарник света не взвидит! Пал Палыч посмотрел на меня, брюзгливо поджав губы. А я, пошутив, тут же с удивлением обнаружил, что не соврал — действительно, совет дельный, и Петро меры своему аппетиту не знает, причём как в прямом, так и в переносном смысле. Аппетит прорезался сразу, как только этот комсомолец семидесятых после меня вышел от шефа, потрясая новой корпоративной кредиткой. Заплатили хорошо, хотя дело, которым предстояло заняться, мне не просто не нравилось — мысль о руднике бросала то в жар, то в холод…
— Так, сначала для аппетита салатик, потом горячее… Яш, ты против солянки ничего не имеешь? Яшк! Ты слышишь?..
— А? Да-да, — кивнул я, особо не прислушиваясь. — Выбирай сам, Петьк, у тебя с едой лучше отношения, чем у меня, — любовь и полная взаимность.
Я поймал себя на том, что устроился в самом тёмном углу, спиной к стене. С места, которое я занял, был виден почти весь зал и просматривался вход. Даже не обратил внимания, что сцена осталась немного в стороне — в принципе, меня это и не волновало.
Пётр же сел так, чтобы хорошо видеть выступление артистов. Сейчас на помосте в правом углу зала под ритмичную музыку кувыркались акробаты.
— Смотри, смотри, — восхищённо воскликнул Петро, дёргая меня за рукав, — что парни вытворяют! Просто невероятная гибкость, у них костей, что ли, нет? Яш, не разберу, что у этого, маленького, на футболке написано?
— Тоже не разберу, вертится, — ответил я, проглотив ком в горле.
Минуту смотрел, как гибкий парнишка в расшитом блёстками трико взлетает вверх, крутится под потолком и опускается точно на ладони второго акробата. Душу скрутило в узел. С трудом выдохнув, отвернулся, но комсомолец семидесятых, совершенно ничего не понимающий в чужих эмоциях, не унимался. Он даже не видел, что я едва сдерживаюсь, чтобы не заорать на него…
Надо же было забыть, что именно здесь, много лет назад, началась та история… Вот на этом самом месте тогда сидели — Аркаша, Генка и я с другом. С Иваном. Эх, Ванька, Ванька… Тогда он был жив, вот так же сидел рядом со мной и, перебивая гладенькую речь Аркаши, ржал в голос и так же восхищался выступлением доморощенных артистов, мягко говоря, средненьким — и тогда, и сейчас…
С Аркашей нас познакомил директор спорткомплекса, даже, пожалуй, приставил к нему в телохранители. И тема рудника впервые всплыла здесь, в клубе, хотя к тому времени мы с Аркадием уже «отработали» несколько дел.
Аркашу — он же Профессор — Сергей Сергеевич, наш, если так можно выразиться, «руководитель», характеризовал как интеллигентного афериста, но предостерёг: «Человек он опасный, с ним даже серьёзные люди не связываются. Умён, сука, погоняло зря не лепят — мыслит, действительно, как профессор… этой… математики типа, которая в институте… Так что вы это, за базаром следите и чтоб мне аккуратно! Вы мне живые нужны, а этот пришьёт — не задумается»… Портретик что надо, не скрою, я пригрузился, но, когда увидел Профессора, немного удивился — что в нём опасного? Такого плевком перешибить можно: самый обыкновенный человек, невысокий, сухонький, неопределённого возраста. Глядя на него, люди чувствовали расположение, но потом с трудом вспоминали его лицо. Мошенник был обычным, самым обычным, даже каким-то обыденным, что ли? Серый пиджак, серые глаза, по-доброму смотревшие из-под очков, которые тот носил не из-за плохого зрения, а, скорее, как ширму. Волосы русые, пепельного оттенка. Всегда выбрит, даже холён, но одежда простая — недорогая, хоть и недешёвая. Говорил спокойно, безэмоционально. Голос ровный, ни всплесков, ни спадов, но речь очень быстрая. И жесты — плавные, ритмичные, но быстрые: я порой сравнивал его руки со змеями, если пофантазировать, то, глядя, как Аркадий то раскрывает ладони, то быстро разводит их в стороны, вполне можно было представить качающуюся кобру с развёрнутым капюшоном. Часто обращал внимание, что тот же Ванька, слушая Аркашу, порой самым натуральным образом засыпал. Сергеич рассказал, что сидел Аркаша много — раза четыре закрывали за последние шесть лет, но не подолгу — всегда находились люди, имевшие возможность «помочь», заинтересованные в его свободе, а главное — в его «профессиональных» способностях. Аркаша не бедствовал, но и богатым не был. Так же наш спортивный «наставник» дополнительно акцентировал моё внимание на слабостях Аркадия: «Бухло и бабы», — сказал он, посоветовав на всякий случай держать под рукой и то, и другое. «А будет мешать делу — вяжи его… и закрывай. Знаешь, какие номера у нас в подвале под это дело оборудованы? Только делай быстро, чтобы не ушёл. Если уйдёт, то вам потом не жить»…
В тот вечер в машине нас было четверо. Всю дорогу не прекращался пустой трёп. Сергеич добродушно посмеивался над интеллигентным аферистом, тот отшучивался, а мы с Ванькой, молча, сидели сзади, ещё не совсем понимая своей роли в предстоящем деле.
О деле Аркадий заговорил, только когда остановились на забитой машинами стоянке перед этим вот ночным клубом. Он вышел, достал сигареты. Сергей Сергеевич обошёл джип и встал рядом. Ванька открыл дверцу со своей стороны и, развернувшись вполоборота, с вожделением смотрел на распахнутые двери ночного заведения — я просто кожей ощутил, как ему хочется оказаться внутри.
— В общем, мне надо товарища прикормить, — сказал Профессор, разминая в нервных пальцах тонкую сигаретку. — Комерса одного пасу. Деньги крупные намечаются.
— А с нас-то какой понт? — поинтересовался я, отметив настороженность директора спорткомплекса — он был в тот день молчалив, куда-то пропали его обычная разговорчивость и привычка к месту и не к месту отпускать грубоватые шутки. — Увидит твой комерс бандитские рожи и слиняет сразу.
— Мне нужно чтобы вы посмотрели на него, чтобы знали в лицо. Там понадобится изъять кое-что, но это потом. А сегодня, как бы случайно, встретимся, я точно знаю, что они сегодня в «Хаусе» будут. Мужик кручёный, боюсь, слезет с темы — и плакали тогда мои денежки. А по деньгам я потом с вами разберусь.
— Да без базара! — усмехнулся я.
Сергей Сергеевич, инструктируя перед встречей, предполагал что-то подобное. Также он ожидал, что Аркадий, несмотря на то что ему очень была нужна наша помощь, не будет сразу выкладывать карты на стол.
— Ты не показывай ему, что умный. Вон, как Ванька, включай дурака. А то лис хитрый, чуть подвох почует — съедет с темы. Я тебя почему к Аркаше приставил? Внешность у тебя подходит — цыган и есть цыган! — Он посмотрел на меня оценивающе, я тоже глянул в зеркало. Как сейчас помню, был тогда мелким, худым, вёртким. Коротко ещё не стригся, и шапка крутых чёрных кудрей действительно делала меня похожим на цыгана. Не мешали даже пронзительно-синие глаза. Нос, наверное, тоже цыганский — узкий в переносице, с раздутыми ноздрями, слегка крючковатый. Не красавец, но и уродом себя не чувствовал. Вообще, внешность свою не считал чем-то выдающимся, однако не комплексовал. Скорее, хрупкое сложение и небольшой рост были причиной подростковых переживаний — поэтому и занялся спортом. — Ты с ним веди себя, как обычно. — Сергеич встал, прошёл к сейфу, достал бутылку водки. Он пил всегда — я даже не помню, видел ли его трезвым. Пьяным видел. Напившись, директор спорткомплекса начинал рассказывать обо всех, кого «запрессовали» в подвале. При этом плакал. Но, протрезвев, обычно ничего не помнил. И дальше жил подшофе — до следующего срыва. — Ты, это, Яшк, сильно под шкуру влезть не пытайся, расколешься. Да и не по зубам он тебе — профессионал! — предупреждал меня наставник ещё перед первым делом с Профессором. — Сначала вы с ним так, для раскачки, по мелочовке помотаетесь, но там крупный куш зреет: упустить — значит затупить по полной программе…
Роль давалась легко, да и с Ванькой рядом невозможно было вести себя по-другому — поймал себя на мысли, что скоро смеяться так же буду — «гы-гы-гы»! Закурил и, подражая тому, как говорит друг, с той же интонацией, добавил:
— Я чёт-та не въезжаю, Профессор, ты конкретней говори, чё за типы?..
— Кращенкова знаете? — спросил Аркаша, закуривая длинную дамскую сигаретку — уже третью за несколько минут разговора.
— Да чё ты нам фамилию базаришь, — хохотнул Ванька, рыжий, воловатый, здоровый — хоть Иванушку-дурочка пиши с натуры, — ты бы ещё отпечатки пальцев приволок — типа, знаете этого чела?
— Да Толю Кращенкова! — Аркадий вдруг разозлился, забыв на минуту, что именно наша «примитивность» делала нас идеальными помощниками в этом деле. — Видели вы его, он на «Адмирале» постоянно трётся да и в других ресторанах зависает частенько. Худой такой, лицо вечно унылое, будто лимон во рту держит. Помните, я полгода назад его круто на бабки развёл, когда по муке работал, ну помните?
— Да где нам упомнить, — сказал я, поняв предостерегающий взгляд Сергеича. С Кращенковым мы были знакомы, я даже как-то обменялся с ним телефонами, но знакомство не по делам — так, поверхностно, вскользь, в компании. Ванька тоже не лыком был шит и, достав сотовый, принялся нажимать на кнопки, всем своим видом показывая отсутствие интереса…
Время тогда было такое — непонятное, бурное. Мне было двадцать три года, всего двадцать три… Сейчас, вспоминая, усмехался — зелёный совсем, а тогда казался себе эдаким матёрым волком, тёртым, покоцанным жизнью. Девяностые. Незабываемые девяностые… И как бы ни хотелось стереть их из памяти — не получалось! Ещё в конце девяносто первого года, когда Ельцин подписал указ о свободе торговли, когда открыли границы и был разрешён свободный въезд и выезд, в страну хлынул поток дешёвых не особо качественных товаров в ярких упаковках, турецкого ширпотреба, низкокачественной бытовой техники, и третьеразрядных голливудских боевиков. Тогда же появилось много любителей половить рыбку — в мутной-то водичке. Девяносто шестой страна встретила, с удовольствием посмотрев «Старые песни о главном». Этот фильм, словно лучик настоящего света, продрался сквозь пелену подделок и фальшивок. Помню, меня тогда порадовал ещё фильм «Особенности национальной охоты» — корова в самолёте и фраза: «Жить захочешь, не так раскорячишься». Мне и сейчас казалось, что эти слова давали точное определение тому времени — беспорядкам и безденежью, бесцельности и бессмысленности происходящего. Старикам перестали платить пенсии, врачи, учителя попали за черту бедности, но они всё равно почему-то учили и лечили. Инфляция сбавила обороты, и ноли на купюрах остановились на цифре в пятьдесят тысяч, так и не дотянув до сотни. Тогда казалось, что жизнь всё же налаживается, и никто не знал, что впереди ещё и деноминация, и дефолт… Но — я в девяносто шестом закончил юрфак и мне всё казалось крутым, я сам себе казался крутым, и — жизнь удалась!
Тогда же было первое крупное дело — векселя — и тогда же всплыл этот рудник, в девяносто шестом его пытались перепродать в первый раз. Рудник «Весёлый»…
Ещё в девяносто третьем, окончив третий курс, через своего тренера по кикбоксингу — Валерия Степановича — я познакомился с «правильными» пацанами. Спортсмены, причём достигшие неплохих показателей. Они не бедствовали, в новых условиях «крышуя» бизнес, а к середине девяностых, поняв, что тема рэкета мелкого и среднего бизнеса исчерпала себя, решили заняться «инвестициями». «Менеджер спонсирует маркетинг», — с умным видом говорил тогда известный спортсмен, тренер, а по совместительству генеральный директор спортивного комплекса Сергей Сергеевич. В гостеприимном спорткомплексе уже обосновался банк, крупная телекоммуникационная компания, риелтэрские конторы и, кроме того, бассейн оказывал свои непосредственные услуги — днём и ночью. Ночью, естественно, комплекс услуг расширялся. Именно там, в бассейне, я первый раз увидел Аркадия. За следующие три года раз пять, наверное, пересекался с ним, но всё больше по мелочам. На серьёзную работу директор комплекса поставил меня в девяносто шестом, уже перед защитой диплома. Собственно, защищал диплом и занимался рудником я практически параллельно. Хорошо помню момент, когда Сергеич позвал меня в свой кабинет и сказал:
— Слышь, студент, ты пацан, я вижу, башковитый, да и реакция у тебя тоже неплохая… Эх, если бы не эта грёбаная перестройка, по спорту бы попёр… такая реакция и боли не боишься, но… Но рынок, деньги надо зарабатывать. Пора тебе на крыло вставать, не зря мы в тебя деньги вкладывали, учили. Сейчас я тебя с двумя чертями познакомлю — один типа рудником владеет, золото моет в горах Алтая, но чёт-та дела там у него не фонтан. Деньги нужны, инвестиции… А второй вроде с баблом, но мутный тип, и скорее всего, своих-то денег у него нету. Ну — тут как бы присмотреть надо за ними, вникнуть. Тебе долго ещё науку грызть?
— Да заканчиваю в этом году, — ответил я с усмешкой: трёх лет «работы» под чутким руководством Сергея Сергеевича было достаточно, чтобы понять — с дипломом университета столько не заработаешь!
— Во! Диплом получаешь — и попёр вперёд! Я тебя замом и в ту, и в другую фирму устрою. Будешь руку на пульсе держать…
И в ту встречу, в который раз предупреждая об Аркашиной изворотливости, Сергей Сергеевич попросил меня особо внимательно отнестись ко всему, что будет касаться документальной части «темы» — как он выразился. Также намекнул, что есть более серьёзные люди, которые — тоже цитирую — «положили глаз на тему и заглотят всех, не подавившись, и нас тоже, если хоть где-то прощёлкаем»…
Очень «вовремя» у Сергеича зазвонил сотовый:
— Так, пацаны, оставляю вас, дела… Там наши с чехами тёрки устроили, надо на стрелке быть — мало ли чего! Чеченцы — парни дикие. Ну, ты, Аркаш, ты молодцов моих голодными не оставишь?
— Да они бы меня без штанов не оставили — с их аппетитом! — отшутился Аркадий, улыбаясь открыто и радушно, но глаза его в этот момент оставались холодными и жёсткими…
— Яшка, ты не заболел?..
— А?.. — я с трудом вырвался из плена воспоминаний, не сразу сообразив, что с тех пор прошло много лет и я сейчас нахожусь в этом зале не с Аркашей и Ванькой, а с Петром — ботаником, чокнутым учёным и моим замом по науке. И обсуждаю ту же самую тему — рудник «Весёлый»… Вот только рядом со мной сейчас сидит эдакий комсомолец семидесятых, словно бы выпрыгнувший из прошлого века. Высокий, худой, плечистый, одет небрежно, лицо одухотворённое, простое, за толстыми линзами очков светятся верой в счастье, справедливость и торжество науки синие глаза. Единственное, что было у них с Ванькой общего — некоторая простоватость, как говорится, не от мира сего люди, и вихрастая, всклокоченная шевелюра. А ещё оба любили поесть…
Я посмотрел на стол — Пётр продолжал «ни в чём себе не отказывать». Светлую, тёплого коричневого оттенка скатерть с мелким геометрическим узором, идущим по диагонали, почти не было видно из-под тарелок, графинов, столовых приборов. Пододвигая ближе глубокую миску с солянкой, я попытался вспомнить, что ел сегодня, и не смог. Утром кофе, весь день в офисе — кофе, перед концом рабочего дня — кофе… Живот подвело от голода. Надо поесть, а то со вчерашнего дня, после того самого разговора с Аллочкой, аппетита не было вообще. Сейчас организм бунтовал, требуя пищи. По привычке потянулся к тарелке с салатом, но не вовремя вспомнил заявление Аллы о том, что овощи на голодный желудок есть вредно, разъедают слизистую оболочку, и салат оставил на потом.
— А салат нормальный, стоит попробовать, огурчики, помидорчики — ничего экзотического, специально заказал, как ты любишь, — сказал Петро, тут же забирая мою тарелку себе.
Я улыбнулся, но ничего не ответил. Так, что ещё на столе? Ага, смотрю, что-то с креветками, ещё мясо в нарезке, рыбное ассорти, хлеб и махонькие пирожки, исчезающие со скоростью света во рту напарника. И роллы — как же без них! Вот тоже не понимал пристрастия Ботаника к японской кухне местного разлива. И шашлык — тоже бы удивился, не увидев его на столе. Ещё должна была быть пицца. Обычно Пётр ел роллы вприкуску с шашлыком, заедая всё это пиццей и запивая кока-колой — б-рррр! — но сейчас я её что-то не видел, наверное, не было в меню.
— Пирожки с чем? — поинтересовался я, отодвигая квадратное блюдце с роллами поближе к Петру.
— Да ты не слушаешь меня! — возмутился Ботаник.
— Слушаю. Пирожки с чем?
— С капустой, — проворчал он недовольно.
— Блюдо с пирожками поближе ко мне поставь и закажи ещё, я сейчас, кажется, тоже тарелку пирогов смолочу. Так что ты говорил?
— А то и говорил, что не понимаю, почему Сорокин к руднику прицепился. Там не подступишься, москвичи крепко сидят и просто так не отдадут кусок хлеба с маслом, если образно выразиться. Я тут после совещания с человеком созванивался, порекомендовали авторитетные люди, так вот, он большой спец по золотодобыче, Бузгович фамилия — не слышал? — Я отрицательно покачал головой. — Так вот, по телефону предварительно консультировался с ним, заикнулся по поводу приобретения рудника. Он говорит, что там недавно новое оборудование закупили — очень производительное, и что сейчас хвосты перерабатывать начали. Не знаю, куда мы там с нашими технологиями воткнуться сможем? Они там вложились прилично, и о продаже даже разговора нет никакого. Да вот я ещё что думаю, — Ботаник отодвинул пустую тарелку, придвинул другую, с бифштексом, и, ловко орудуя ножом и вилкой, продолжил:
— Ладно, с этим не мне возиться, по твоей части, но Ник-Ник особо отметил по странностям разобраться, так там нет ничего интересного — вообще. Пещеры есть, конечно, да карстовые явления вообще по всему Алтаю наблюдаются, но там геологи всё вдоль и поперёк излазали — рядовые совершенно пещеры. Для начинающих спелеологов-любителей подойдут, а мне-то там чего ловить? Тема совсем примитивная, а вот в Рудном Алтае — там да, там есть, где разгуляться, слушай, у меня такие гипотезы есть — вот бы проверить на месте…
— Тебе мама в детстве не говорила, что с набитым ртом не разговаривают? — подколол я друга и замер, потому что повторил те же самые слова, которыми Аркадий тогда осадил Ваньку, прекращая его пустой трёп…
— Тебе мама в детстве не говорила, что с набитым ртом не разговаривают? — сказал Профессор, поморщившись: Ванька во всё горло ржал над ужимками доморощенных комиков, тупо комментируя и, видимо, сбивая Аркашу с мысли. — Слушайте сюда, пацаны. Помните, как мы тогда в Рубцовск через день-два мотались? — Аркадий внимательно смотрел на меня, но моё лицо не выражало ничего, кроме напряжённого непонимания — по крайней мере, я на это надеялся.
— Не, Аркаш, не помню, — я, подражая Ваньке, почесал затылок, — не, ты тогда много куда мотался. Я чё, записывал, что ли, кого ты по муке развёл, кого по машинам? Ну, мотались, ну по муке ты кидалово хорошее устроил, а кто там Кращенков, кто чёрт лысый — какая, на хрен, разница?
На самом деле я прекрасно помнил и те поездки в небольшой районный городок, и людей, с которыми пришлось столкнуться. Прекрасно помнил, как выменяли тогда фиктивный уголёк на состав муки. Как потом ездили с Профессором в Нерюнгри, чтобы эту муку «слить» — то есть выгодно продать. Деньги тогда отхватили немалые, и Профессор сразу погасил почти половину долга Сергею Сергеевичу — своему основному кредитору. А потом Аркадий занялся казахстанским мрамором и снова неплохо подзаработал. Причём с подачи своего давнего знакомца — Кращенкова. Нас с Иваном Аркадий тогда представлял телохранителями. Из инструктажа Сергея Сергеевича я знал, что рудник принадлежит Кращенкову — тот приватизировал его, за копейки скупив акции у пайщиков, а деньги ожидаются через какую-то серьёзную банковскую схему, разработанную Аркадием. Геннадий Фисенко — подставное лицо, собственно, он бегал по банкам с Кращенковым, он же не вылезал из администрации, выбивая правительственную гарантию — Аркадий только дёргал за ниточки, дирижировал процессом и в нужные моменты звонил нужным людям — чтобы приняли его протеже, обласкали и нечаянно не послали куда подальше.
Профессор затянулся, выпустил несколько колечек ароматного дыма и как-то весь подобрался. Будто большой кот на минуту замер перед тем, как схватить мышь. А мышью для него был именно Кращенков. Я, отметив это, уже знал — Кращенков здесь, пришёл на встречу.
— Так вот, — собеседник продолжал выдавать свою версию предстоящего дела, не зная, что я уже посвящён в детали, — у меня примета верная есть: когда рядом с Толей Кращенковым Геныч появляется, значит, скоро большими деньгами запахнет. Фисенко на прибыль реагирует, как градусник на колебания температуры. Я по выражению его хитрой физиономии даже сумму могу вычислить. Чем счастливее лицо, тем больше нулей после единицы. В общем, пацаны, я подсуетился, по своим каналам пробил — фирма у них есть — «Престиж» называется.
— И что? — спросил я, мысленно усмехаясь: градусник, как же! Ещё бы сказал — флюгер! Будто я не знаю, что и фирма де-факто принадлежит Профессору, и Генка для него старается.
— И то, Яша, что Толяну крупная сумма должна подойти. Девочка у меня есть, в администрации, так она сказала, что Кращенков под федеральную программу залез, а Фисенко под это кредит под гарантию краевого бюджета берёт, — в этом месте я мысленно присвистнул — надо ж так было обработать, вот уж действительно: вор у вора дубинку украл. И Фисенко, и Кращенков были тёртыми калачами! Аркадий будто и не подозревал, что у Степаныча — не знаю, кто уж там за ним стоит — могут тоже быть интересы на этот рудник. А может, и подозревал, просто не показывал вида. Сейчас, по крайней мере, по нему не скажешь — расслабленный, спокойный. — Я с ними разговор веду — вроде как в долю войти, ну компаньон там и всё такое, — продолжал говорить он — монотонно, быстро. — Не зря же просчитывал все ходы… Но и Гена, и Толик кормят меня обещаниями, вроде бы согласны, но ввести в состав соучредителей не торопятся. Боятся, что снова кину. Иначе бы я не стал к вам обращаться.
— Блин, ну ты намутил. — Ванька почесал затылок. — Ты проще говори, а то я снова не въехал — чё от нас-то надо?
— Надо, чтобы вы этих двоих не только в лицо знали, но и лично с ними знакомы были. Дело простое, а заплачу хорошо — две штуки баксов.
— А дальше? — этот вопрос задал я. В общих чертах понял, какую интригу плетёт Аркадий, но, зная его методы, опасался, что нам с Ванькой Профессор отводит роль мальчиков для битья. А что, грабители отняли деньги и документы — какой-такой Аркадий? Он со всех сторон будет чист, как первый снег! А передачки в тюрьму будут носить нам с Ванькой.
— А дальше мне надо будет, чтобы Гена Фисенко не ушёл с деньгами. Собственно, просто скажу, где что лежит и когда надо взять.
— И всё? — с сомнением в голосе спросил Иван. Я быстро глянул на друга и, пока Аркадий не заметил этого сомнения, задал вопрос, направляя разговор в другое русло:
— Их в живых не оставлять? Или типа попугать маленько? Машину угнать или двери в квартире поджечь?..
— Да вы что?! Я чту Уголовный кодекс — всё в рамках закона. — Он усмехнулся и, очень многозначительно посмотрев на меня, добавил: — Мне вообще странно слышать такие предложения от выпускника юридического факультета. Успеете ещё — позажигать…
— Во зажигают! — Я вздрогнул, моргнул, потряс головой — на миг мне показалось, что слышу голос Ивана, и, ничего не понимая, я посмотрел на Петра — тот аплодировал артистам. То ли выпил уже? Точно — графинчик пуст, хотя я к водке и не прикладывался.
Внезапно я почувствовал раздражение — Ботаник, как и Ванька, мог часами смотреть любой концерт и всегда восхищался так, будто впервые увидел тот или другой номер. Сам я и тогда, много лет назад, глядя на Ивана, не мог понять, как может вызывать подобный энтузиазм то, что ты уже однажды видел, пробовал, чувствовал, но на друга в такие вот моменты почему-то смотрел с лёгкой завистью. И сейчас так же смотрю на Петра, тоже не могу этого понять и снова чувствую раздражение. Думал, пережил, но… Ведь столько раз заходил сюда, и всё было нормально, а сегодня вот накрыло…
— Яшка, не спи, замёрзнешь, — снова пробился в уши голос напарника. — Смотри, какая колоритная компания за соседним столом. Оглядываются в нашу сторону. Знакомые, что ли?
Сидящих за соседним столиком я не знал, но Петро прав — колоритные ребята, будто из девяностых выпрыгнули. Я очень хорошо помнил девяностые годы. Я старался забыть их и не мог…
— Яш, так что по руднику делать будем?
— А?! Рудник… Да-да… Да. Поедем, на месте осмотримся. Ты прости, я отвлёкся. Что ты перед этим говорил?
Петро сморщился:
— Не люблю повторяться, но для особо озабоченных личной жизнью… Во-о-от… На рудник можно даже не ездить — пустая трата времени, и внедрить там наши технологии по извлечению золота из особо упорных руд не получится. А предполагаю, поскольку бюджет не ограничен, прошвырнуться до Коргона, исследовать чудские копи. Далековато, но оно того стоит! Ты можешь себе представить, Яшк! Нет, ты даже не можешь себе представить… — Ботаник воодушевился, и я приготовился слушать — сейчас понесёт заучку. — Представь, прекрасно сохранившийся рудник с оригинальной крепью! Вот что такое скифский рудник обычно? Обыкновенная копанка, воронка в земле, где всё обсыпалось, обвалилось так, что соваться туда себе дороже — просто невозможно, яма, алес, короче. А тут есть у меня план одного прииска — старого — так он соединяется с естественной системой пещер, и как я предполагаю, чудь туда из пещер и попала. Скифами там и не пахнет, то есть скифы там были, но гораздо позже, а что все непонятные и странные предметы на скифов списывают — всё это бред и подтасовки. А вообще, у меня по скифам большие сомнения, они туда особо и не совались. Тайга, глушь, дичь, скот негде разводить. Но факт древних выработок есть.
— Так, стоп! Тормозни. Мы не археологи, и Ник-Ник вчера нам ясно дал понять, что ему нужен только современный вариант копей. И специально для тебя добавил, что в структуре концерна археологический институт не предусматривается. А Николай Николаевич — прежде всего специалист и не любит, когда его работники отвлекаются от основной темы. Дело, как я понимаю, плёвое — осмотреть рудник, определиться с геометрией пространства, взять образцы — это тебе, а мне разобраться с документацией и решить, как мы будем сотрудничать с его номинальными владельцами.
— Сейчас человек подойдёт, — огорошил меня напарник. — Я же тебе всё утро о чём толкую? Вчера встречался с одним типом — как раз про рудник разговор шёл. Он сказал, что по руднику у него подвязки серьёзные, несмотря на москвичей. Хотя — тоже уже говорил, деньги туда ввалили серьёзные…
— Так, второй раз стоп! Ботаник, сейчас не девяностые годы, и «подвязки», как ты выразился, только у девок на чулках — и то редкость. Что вчера говорил Сорокин?
— Да помню, — буркнул Петро. — Большие запасы полиметаллических руд, руды суперупорные, то есть добыть металлы, входящие в состав этих руд, очень сложно… — он умолк и нарочито-обиженно засопел.
Вчера Сорокин был на взводе. И именно из-за рудника. Поэтому говорил резко и категорично:
— Разобраться с собственностью, подготовить документы на покупку, любыми исследованиями, отклоняющимися от основной темы, не заниматься. Категорически запрещаю даже отвлекаться на второстепенные вопросы, — он упёрся ладонями в стол, нагнулся так, что на мониторе его лицо стало выпуклым, как в линзе, едва не ткнулся носом в камеру — совещание проходило по скайпу. — Петр, ты меня слышишь?
Петро не нашёл ничего лучшего, как ответить:
— Да слышу, слышу…
Я едва сдержал смех, но Сорокин, неожиданно для меня, сам рассмеялся.
— Ладно, после покупки я тебя запущу туда, и лично проверишь, что там чудит и почему. А заодно мою тему по геометрии пространства проверишь в полевых условиях. Сегодня скину работу, почитай…
Задание обычное, ничего сверхъестественного. Я ещё раз прокрутил в уме слова Ник-Ника и, вставая, хлопнул напарника по плечу.
— Материалы вчера Ник-Ник сбросил?
— Угу.
— Ну и?
— Ну и не интересно тебе будет, всё равно в этом ни черта не понимаешь. Там цифры, графики — работа серьёзная. Так что, с человеком встречаться будешь?
— Нет. Поехали.
— Куда?
— На кудыкину гору. На рудник…
— Яков, ну нельзя так, я же человека специально пригласил, и человек непростой — знающий, компетентный… — Пётр ещё что-то говорил, но я не слушал его, смотрел на компанию колоритных бритых ребят через пару столиков от нас. К ним подошёл мужчина, не сказать, чтобы сильно пожилой — лет шестидесяти, сухой, поджарый, подтянутый, с коротко остриженными седыми волосами, с сухим, морщинистым лицом и в очках. Наверное, из-за очков обратил на него внимание — массивная оправа из жёлтого металла не давала рассмотреть лицо, в первый момент показавшееся знакомым — чёрт бы побрал эту светомузыку!.. — Яков, я с тобой говорю!
— А, да… да. Так что?
— Так то! — Напарник кивнул в сторону интеллигента в массивных очках, сказал:
— Специалист, про которого я говорил. Не вежливо, если мы сейчас встанем и уйдём. — И он, резко отодвинув стул, вскочил. — Здравствуйте! Мы здесь!
«Специалист» повёл себя неожиданно. Сначала он улыбнулся, повернувшись на оклик Петра, поднял в приветствии руку, но к нам не подошёл. Рука упала вниз, не завершив жеста, а я чуть не подскочил на месте — это был тот самый незадачливый пешеход, угодивший вчера утром на капот моей машины! Он, видимо, тоже узнал меня — улыбка сползла с его морщинистого, красноватого лица, и человек, развернувшись, быстро пошёл к выходу. Миновав обеденную зону, он оглянулся и перешёл на бег.
— Да стойте же! — крикнул Пётр, пускаясь вдогонку.
— Петька! Куда ломанулся?!! — душу скрутило нехорошее предчувствие, но Ботаник проигнорировал. Или не услышал — как раз загремела музыка, на сцену выплыла солидная тётка в балахоне — показывать фокусы.
Я подозвал официанта:
— Быстро! Сумму. Посчитаешь за три секунды — чаевые сверху вдвойне. — Тот просиял, просканировал пустые тарелки и, не заглядывая в блокнот, выдал цифру, равную трём обедам в более дорогом заведении, но спорить я не стал — достал бумажник, выложил двойную оплату и быстро, стараясь не сорваться на бег, прошёл через зал. Ресторан располагался на втором этаже, на третьем была дискотека, первый занимали кухня, комната охраны и хозяйственные помещения. Лестница шла почти винтом — крутые повороты с узенькими площадками. Перескакивая через ступеньки, вылетел к повороту на выход и, споткнувшись обо что-то мягкое, едва не упал. Успел сгруппироваться, приглушить скорость, вцепившись в перила, но всё равно рукой угодил в лужу на ступеньке. Выругавшись, заорал:
— Почему нет света?!!
Рядом открылась дверь в служебные помещения, выглянула бледная Тося:
— Что-то случилось?
— Свет! Включи свет! И скорую, быстро!!! — закричал на неё я, увидев на руке кровь. Администраторша юркнула назад, на автомате закрывая дверь, но я успел подставить ногу:
— Дура! Свет нужен! Оставь открытой.
И метнулся к лежащему на ступенях телу. Включили свет, тут же на лестницу выбежала Тося и, увидев предмет своих мечтаний в крови, метнулась назад.
— Аптечка! Где аптечка!!! — закричала она на всю кухню, но я почти не слышал её…
— Петруха! Петро!!! Не умирай, братишка…
— Ты трясти меня перестань, может, тогда и выживу… — ответил Петро слабо, но внятно.
— Господи, думал, тебе конец — кровь по всей лестнице.
— Да, похоже, пол-лица снёс, — ответил Ботаник, со стоном поднимаясь на ноги. — Темно, вылетел на площадку — и будто кто в спину толкнул. Больно, чёрт! А морду снёс, видимо, когда по ступеням вниз лицом ехал.
— Кто-то ударил? Видел?
— У меня на затылке глаз нет, — проворчал Петро, прижимая к кровоточащей ране на щеке мятый носовой платок. — Поскользнулся, наверное… Очки мои не видел?..
— Да вот они… Надо же, не разбились… Ты мне скажи, зачем ты побежал за этим придурком? Видно же, что неадекватный — пришёл на встречу и бежать!
— Не знаю, рефлекс, наверное, сработал…
Приехала «скорая помощь». Когда напарнику протёрли лицо спиртом, оказалось, что рана была пустяковая — рассечена бровь, царапины на щеке и лёгкое сотрясение. Врач, посмеиваясь, порекомендовал меньше пить и не бегать за местными красавицами по тёмным лестницам. А ещё сказал, что не помешает сделать снимок и недельку полежать в кровати.
Я хотел отменить поездку, но Петро упёрся, наотрез отказался ехать в травмпункт и спросил:
— А поесть у тебя ничего нет?
Я рассмеялся.
— Ну, если опять голоден, то жить будешь. Поехали, проглот. Переночуешь у нас. А поесть Аллочка наверняка приготовила…
Но дома не было ни ужина, ни Аллочки, ни её вещей. Забрала даже собаку, хотя как будет держать его в своей двушке, я не представлял — она на меня за каждую разбитую чашку ворчала, а тут щенок! Сотовый не отвечал, какой-нибудь записки, объясняющей её уход, тоже не было. Посмотрел на часы — полпервого ночи, звонить поздно.
Теперь уже захотелось отложить поездку самому, но… я разозлился!
Выехали на рассвете. Поехали через старый мост, мимо новоалтайского кладбища, миновали развязку и скоро уже мчались по Чуйскому тракту. Промелькнули Баюновские Ключи, мы выскочили из соснового бора и понеслись по пустынной в это время суток дороге, вдоль которой сливались в ленту берёзовые околки, укутанные золотом листьев. Вообще, берёзы осенью особенные, невесомые, лёгкие. Листва частично осыпалась, устелив ковром землю. Красота, для которой не находилось слов. И равнодушно смотреть на осеннее великолепие природы не смог бы, наверное, даже самый зачерствевший человек. На пригорках и в ложбинах иногда мелькали крыши деревень, убранные и вспаханные поля, кое-где уже пробивались яркой зеленью озимые, просёлочные дороги пыльными лентами уходили то вправо, то влево. Иногда из тёмной полосы соснового бора выскакивал поезд и, гудя, снова пропадал в густо-зелёной темноте — железная дорога шла параллельно Чуйскому тракту, где-то ближе, а где-то совсем далеко, так далеко, что был не слышен даже стук колёс. По дороге то тут, то там попадались кафе, рыбаки уже с утренним уловом тоже были на трассе, растянув верёвки с навешанной на них рыбой; они вяло махали ветками, отгоняя от себя комаров, особенно злых на рассвете. На лотках возле автосервисов и кафе уже сидели деревенские жители с вёдрами собранных вчера грибов, выкладывали на прилавки горки помидоров и огурцов, вилки капусты и яркие, красно-оранжевые шары тыкв.
Петро сгоряча предложил поехать через Турочак, по правому берегу Бии.
— Да говорю ж тебе, Яшк, там дорогу отремонтировали, красота! Заодно через Бийск не придётся тащиться, не, точно говорю — там короче будет. — Пётр зажмурился, потряс головой и, сунув руку в карман, выудил оттуда пакет мятных конфет. — Будешь? — предложил он.
— Нет. Мутит? — задал я вопрос, кивнув на конфеты. — Может, зря в травмпункт не пошёл?
— Не, нормально, — ответил он, но я видел — врёт. Чувствовал себя Ботаник как минимум паршиво, это было видно невооружённым глазом, а выглядел ещё хуже: ободранная щека, распухшая скула, заплывший глаз.
— А в Турочаке я хочу кумыса попить. Там же верблюды есть?
— Там бараны… будут, когда я тебя привезу.
— В смысле? — Напарник не понял подначки. — Какие бараны?..
— Да такие, как ты — учёные. Какие, на хрен, верблюды в Турочаке? Там же тайга! С Кош-Агачем попутал? Сейчас в Бийске тормознём у любого магазина, купим кумыс, если душа у тебя просит. Зря вчера водки столько выжрал.
— Да не, я так-то ничё, не с похмелья. Просто мутит немного и голова кружится. Скорее бы приехать. Слушай, Яков, может, и вправду через Турочак рванём?
— Ботаник, я вот не пойму, а ты куда-то торопишься? Поедем медленно, ты мне бумажки почитаешь, которые тебе Сорокин скинул. Или так расскажешь, ведь сам наизусть уже выучил, насколько я тебя знаю. А заодно подумаешь о том, какая после дождей дорога от Турочака, на левом берегу Бии. И если у тебя нет хорошего вездехода, желательно, армейского, то топать нам придётся своими ножками, с поклажей на плечах.
— Нормальная там дорога, до Сёйки рукой подать. Я на сайте смотрел, так они там уже и производство вроде наладили, дорогу на Кузбасс отсыпают. Да я ж вчера тебе весь вечер талдычил!
— Эх, Петро, Петро, не быть тебе никогда держателем общей кассы, — я рассмеялся, понимая, какой ценный совет дал мне Пал Палыч, когда порекомендовал придерживать Ботаника. — Ты какой «Весёлый» имеешь в виду? Уж не «Весёлый-Сёйка» ли? И вопроса, как там пикотехнологии опробовать, у тебя точно не возникло. Ведь так?
— А ты откуда про пикотехнологии знаешь? Я же тебе ещё не читал… — он повернул лицо ко мне, а я отвернулся, сделав вид, что смотрю на дорогу, чтобы не рассмеяться, так нелепо смотрелся он с синяками и ссадинами. Вот сколько раз, глядя на своего учёного друга, думал, что драться ему точно никогда не приходилось. — Не могу понять, Яков, как тебе удаётся все новости раньше всех узнавать?
— Мне их от Сорокина сорока на хвосте приносит, — хохотнул тот в ответ. — А с навигацией дружить надо. Ты же, Ботаник хренов, навигацию наукой считаешь, видимо, с географией путаешь, поэтому тебя и заносит куда ни попадя.
— Никуда меня не заносит, — проворчал Пётр. — Так куда мы едем?
— А едем мы на прииск «Весёлый», это немного в другой стороне. Прииск — хотя по бумагам он идёт как рудник. А находится он недалеко от Коргонских каменоломен.
— Каких-каких?
— Коргонских. Где порфир и яшму добывали.
Петро замолчал, непонимающе уставившись на меня. Я хмыкнул — с Ботаником всегда так, он в городе-то блудил, никогда не приезжал вовремя, путал улицы и маршруты, а здесь уж и подавно. Сейчас разразится бурной тирадой…
— Так это же совсем в другую сторону… — начал он, взъерошив льняные вихры и поправив на носу очки с большими диоптриями. Насупился, будто сам не видел в документах карту. Хотя видел, скорее всего, но не придал значения. — Я же материалы все по Сёйке поднял. Ещё удивился, что там руды-то лёгкие. И работают они там успешно. И мужичка этого подтянул — как раз по сёйкинской теме. А ты всё знал и слушал. Ты смеялся надо мной?
Не объяснять же дураку, что я его хоть и слушал, но не слышал? Думал. Думал про Аркашу, про Ваньку, про Аллочку… И про жизнь-заразу — такую свинью подложила с этим прииском!
— Короче, так, слушай команду. Бери мой ноутбук, перебирайся на заднее сиденье и изучай материалы, папка называется прииск «Весёлый». А я сейчас до Бийска, там поверну на Белокуриху, потом на Солонешное. А после решим, как ехать — через Каракол или через Усть-Кан.
— А зачем на заднее сиденье? — проворчал напарник недовольно. Но я остановил машину, кивнул назад:
— Давай шуруй. Там в сумке бутерброды, термос с кофе, так что будет чем рот занять, чтобы меня разговорами не отвлекать. И вот ещё что… если затошнит — кто знает, вдруг действительно мозги стряс — то говори сразу, остановлюсь. Ладно, за работу.
Но заставить замолчать моего зама по науке не так-то просто. Не забывая про бутерброды, он тем не менее умудрялся задавать вопросы, но чаще риторические, не требующие ответа. Просто комментировал документы, эмоционально, бурно, будто читал не сухие отчёты, а любовные письма.
За разговорами не заметил, как миновали Полковниково, проехали Троицкое. Тракт в очередной раз расширяли, ремонтировали, скорость на этих участках падала, и можно было неспешно полюбоваться на пригорки, покрытые прозрачными берёзовыми лесками. Золотые берёзы в рассветном солнце казались кружевными, но у меня почему-то всплыли воспоминания о Поломошном. Белые, звенящие на ветру деревья, листья сердечками, воздух жемчужный, сверкает перламутром — и вмиг всё это превращается в перекорёженные, опалённые коряги, торчащие из болота, а вокруг тёмный, беспощадный пихтач… Передёрнуло. Не к добру вспомнил. Вообще, чудом выбрались из посёлка пробного коммунизма, и вспоминать об этом перед новым заданием вовсе не стоит. Петруха что-то бубнил себе под нос, я не прислушивался, задумался.
Сверкнуло солнце. Отогнув козырёк, посмотрел на фотографию Аллочки. Здесь она была снята весной, под зонтиком, с воздушным зелёным шарфом на медных волосах. Глаза её смеялись. Помню тот день хорошо, она дразнила меня, показывала язык и вообще дурачилась, как ребёнок, а я фотографировал… Вчера она огорошила новостью — как раз перед тем, как Пётр затащил меня в «Хаус-клуб». Я дня за три до этого купил кольцо, хотя немного неловко было — чувствовал себя героем дешёвой мелодрамы: романтический ужин при свечах в ресторане, бокал с шампанским, в нём кольцо… Или — коробочка с кольцом под салфеткой, и я на коленях произношу пламенную речь… Или… Да какая разница? Оба взрослые люди, и по большому счёту она могла бы сама сделать первый шаг — хотя бы начать тему или как-то по-другому обозначить потребность узаконить отношения! Но нет, молчала, будто ей всё равно, будем мы вместе или завтра разбежимся навсегда… Так и получилось, хотя, казалось бы, мы настолько сложившаяся пара, что регистрация брака — скорее, простая формальность. Но — она собрала вещи и ушла, не написав не слова. Неужели всё?..
Я даже не понял, на что она рассердилась. Вчера, после работы, договорившись с Петром, что встретимся позже, мы с ней ехали по Красноармейскому проспекту. Аллочка была в таком настроении, что я исподтишка любовался ею. Просто светилась. Медные волосы, белая кожа и глаза — карие, горящие счастьем. «Солнышко ты моё», — подумал я, но вслух ничего не сказал. Не умею, вот сколько женщин было, а шептать на ушко разные глупости так и не научился. Вообще, романтика у меня стоит где-то на последнем месте в условном списке необходимых вещей…
— Ой, Яш, что хотела тебе рассказать… — она, всплеснув руками, прижала ладони к щекам, а я поразился уже в который раз: как у Аллочки получается быть жёстким, волевым человеком на работе и становиться столь ранимой и нежной, и даже беспомощной, после неё? — Ты не слушаешь! — Она нахмурилась, но тут же безоблачно улыбнулась:
— Ладно, слушай! Так вот, я недавно в посёлке Восточном была…
— Стоп, а за каким чёртом тебя туда понесло?
— Не перебивай, потом расскажу. Такой район — просто ужас! Не понимаю, как можно жить в такой нищете вечно? Нет, родиться ты можешь где угодно, но ведь потом всё равно стремишься улучшить свою жизнь, ведь так? А там живут и живут годами, десятилетиями и умирают там же. Вот скажи, Яш, почему люди не стремятся к лучшей жизни? Неужели им нравится прозябать всегда?!
— Анекдот вспомнился, про червяков, старый, — улыбнулся я, не подумав, что улыбка может быть воспринята как снисходительная. — Так вот, маленький червяк высовывается из коровьей лепёшки, смотрит вверх и спрашивает: «Папа, смотри, червяки в яблоке живут! Почему же мы живём в коровьем дерьме?» А папа-червяк отвечает: «Потому, сынок, что есть такое понятие — Родина». Отвечая на твой вопрос, Аллочка, слово «Родина» я заменю словом «среда». Естественная среда обитания… Она формирует стереотипы, сломать которые почти невозможно. Почти… Так-то, солнце моё, где родился — там и пригодился.
Я посмотрел на неё и захотел проглотить свой поганый язык — будто лампочку погасили. Кровь отхлынула от лица, глаза, вмиг ставшие серьёзными, потемнели, и выражение их не предвещало ничего хорошего.
— Я вчера тебе хотела рассказать о себе, о своих родителях, а ты не стал слушать. А Восточный… Я там родилась! — сказала она с вызовом в голосе. — И я беременна.
Мне надо было вдохнуть побольше воздуха, подумать, сосчитать до десяти, в конце концов, но будто бес вселился! Ведь понимал же, что она на взводе, и торопиться не стоило, и всё равно не мог остановиться:
— Вот и отлично, сейчас заскочим в загс, напишем заявление. Простая формальность.
— И всё? — В её голосе появились металлические нотки.
— А что ты хотела?!! — неожиданно для себя самого я сорвался на крик. — Тебе что, надо, чтобы как в голливудских фильмах было? Романтику, розовые слюни и всё в мыльных пузырях? Мы с тобой взрослые люди, Алла, и я уже говорил тебе, что люблю тебя и ты мне нужна. Тем более будет ребёнок, думаю, есть смысл узаконить отношения. А всё остальное — мелочи.
— Останови! Останови, сказала!!! — закричала она, я машинально нажал на тормоз.
Аллочка задёргала ручку, и угораздило же меня именно в этот момент сунуть ей футляр с кольцом! Она замерла, открыла коробочку и в следующую секунду взглянула на меня глазами разъярённой кошки, потом коробочка полетела мне в лицо, едва успел увернуться, а Аллочка… Аллочка выскочила из машины, прошипев на прощанье:
— Видеть тебя больше не хочу… урод… моральный!
И всё свалилось на мою голову прямо перед поездкой. И этот чёртов «Весёлый», и «Хаус-клуб», и ссора с Аллочкой! В результате еду и думаю: «Может, я действительно моральный урод, потому что хоть убейте, не понимаю, что её так разъярило? Хотя… беременность, гормоны и всё такое — может, поэтому и распсиховалась?» Плохо, что не поговорили перед отъездом, но она тоже знала, что меня какое-то время не будет в офисе — и всё равно ушла. В конце концов, Алла не маленькая девочка в красной шапочке, а я не злой серый волк! Понимал, что пытаюсь оправдать себя, но легче от этого не становилось. Почему-то у женщин мужчина всегда виноват, и чаще потому, что не умеет читать мысли и в очередной раз не смог угадать желания. Где бы взять инструкцию или какой-нибудь свод законов — негласных, женских? Усмехнулся, представив подобное издание, но всё равно нехорошее предчувствие сжало сердце. Запретив себе думать об Аллочке, сосредоточился на дороге.
Бийск проехали на удивление быстро. Серый городишко, средненький. За мостом через Бию взял вправо. Вот наконец мост через Катунь, ярко-зелёная, цвета бутылочного стекла, вода Катуни резко контрастировала с сине-серыми водами Бии.
— Когда ещё можно будет увидеть две великие алтайские реки неподалёку от слияния, — подал голос Петро. — А ведь хорошо, что мы туда едем. Шеф, как всегда, мудр. Я был примерно в тех местах полгода назад. Скифские рудники. Остатки крепости Курее-Таш. Только был с той стороны, в районе Сентелека. Коргон там рядом, двадцать километров всего. Может, мотнёмся туда по пути.
Я не смог удержаться от хохота:
— Ну ты жжёшь, Ботаник!!! Нет там дороги. Эти двадцать кэмэ только на вертолёте преодолеть можно. И сесть этот вертолёт не сможет — по верёвочной лестнице вниз спускаться придётся. Там в папке документ, «Из переписки с друзьями» называется, прочти…
— Так… Ага, вот… нашёл! Итак, дорогой Яков, отвечая на ваш вопрос, сообщаю… Слушай, Яков, что корреспондент? Стиль — как в прошлом веке.
— Не отвлекайся, читай давай. Формальность — дело великое, кстати, рекомендую, когда переписываешься с пожилыми людьми, прекратить игнорировать формализм. Хотя ты и про обычную вежливость забываешь, так что считай замечание беспредметным.
— Нормально-нормально, — отмахнулся он. — Все знают, что я — чокнутый учёный, и прощают мне маленькие чудачества. — Петро рассмеялся. — Итак, дальше корреспондент пишет, что дороги между Сетнелеком и Коргоном нет. Точнее, она была когда-то, но завалена глыбами, которые падают со скал. Временами кто-нибудь её расчищает, какое-то время она функционирует, потом снова по ней никто не ездит… Ого! Яшк, последний раз аж в 1988 году её приводили в порядок, прикинь?!
— Ты читай без комментариев, как написано. И лучше вникни, чтобы представлять себе хотя бы частично, где окажемся.
— Читаю: «…перед нами там работали геофизики, они где-то камни убрали, где-то через наиболее крупные глыбы мостки сделали, но сейчас по ним наверняка никто не ездит, да и вряд ли они сохранились — столько лет прошло. Колыванцы едут на Коргон через Сентелек на Урале, два или три раза форсируя Чарыш (по малой воде, конечно), на менее мощном автомобиле не проехать по-любому. На Коргон сейчас едут через Усть-Кан, а на каменоломню есть два пути — из села Коргон вброд через реку Коргон — но на легковушке, даже типа “Нивы” или на уазике, не проехать. Надо ГАЗ-66. Есть и другой путь — через Седло — перевальчик по правому борту Чарыша выше Коргона. Но дорога тоже отвратительная. Чуть сбрызнуло — не подняться. Как ездили из Чарышского на Бухтарму, не знаю. Сейчас — конными тропами, по тому же Сентелеку, а про тележный путь тоже не знаю. Нерудка разведывала золотые россыпи на Бащелаке, притоке Чарыша. В отличие от притоков Ануя, Дрезговитой и Чёрного Ануя, где я работал и где было “неподъёмное”, мелкое золото, там были “тараканы” — мелкие самородки. Про дореволюционные россыпи не знаю, но в районе Коргона, ниже Каменоломен, по ручью Казённому был рудник. И недалеко от дореволюционной точки, известной с начала девятнадцатого века, несколько выше по течению, вели разведку и добычу уже в советское время…» Слушай, он что, про прииск Весёлый пишет?
— Про него. Вот вникай, что опытные люди про ситуацию в районе наших работ рассказывают. Там ещё про рудник материалы — посмотри папочку «Весёлый-2». Очень странный прииск, непонятный. В той же папке и про скифские рудники, прилегающие к нему, и про пещеры…
— Всё ясно, но всё равно обидно, зачем меня было за нос водить? — проворчал друг. — Подсунули мне тему «Весёлый-Сёйка», я, как идиот, перелопатил гору материалов, человечка этого нашел… который про «Весёлый»… «Весёлый-Сёйка»… — поправился он, — должен был всё рассказать. — Петро обиженно замолчал и надулся. — Вообще, очень уж у нас все на секретности помешаны и на всяких хитрых ходах. Чтобы враг не догадался? Вдруг не спит, не дремлет? А наше руководство, как всегда, на посту и бдит… — Петра несло. Давно накапливавшиеся обиды сейчас прорвались, и Ботаник, пользуясь случаем, с удовольствием высказывал их мне.
— Слушай, Петро, а ты что о концерне любимом нашем знаешь? Ну кроме того, что он даёт тебе возможность зарабатывать, не думать о хлебе насущном и реализовывать свои наработки? Так сказать, удовлетворять своё научное любопытство за счёт концерна…
— Что знаю? То, что шеф наш Сорокин Николай Николаевич, учёный с мировым именем, ну, даже очень хороший учёный, настоящий физик, знаю… я очень его уважал, ещё до знакомства, и сейчас уважаю очень, за Поломошное, прежде всего. Малая родина и всё такое, — тут он смутился, махнул рукой в сторону и сморщился. — Ведь полная безнадёга была… Особенно когда школу стали закрывать, чтобы детей в Шатохино… в интернат… Приезжаешь в райцентр в отдел образования, а там дамочка сидит неопределенного возраста — глаза пустые: «Ничего не знаю есть указание по оптимизации расходов… школа малокомплектная… нормативы не выдерживаются», — передразнил он так, что я, будто вживую, увидел чиновницу. — А, да что говорить… Зато сейчас за год как поднялись! Заводы поставили по глубокой переработке молока, пшеницу полностью перерабатываем, и всё по уму комплексно… Продукцию в своих магазинах реализуем…
— Так что же получается, у концерна задача — подъём сельского хозяйства? Нет у него такой задачи, Петя. Нет, не было и впредь не будет. Поломошное попутно получилось, плюс ещё три хозяйства в крае пришлось прикупить. Основное — посёлок пробного коммунизма и институты. Инновации — вот основное. Разработка, доведение до опытного производства. Часть производств потом пристраивается в хорошие руки. А часть дальше продолжает развиваться. В рамках концерна. В начале девяностых Ник-Ник написал докладную в ЦК с подробным бизнес-планом, что можно сделать с заделом, с наработками наших учёных в оборонке, в фундаментальной науке, в вузовской науке… Да-да, не делай круглые глаза, в вузах тогда много чего интересного открывали, разрабатывали и пытались до производства довести. Да в том же АГУ нашем знаменитый проект «Кронос» — не слышал?
— Нет.
— Вот-вот. Мало кто слышал. Но ещё услышишь. Материалы по нему недавно готовили, так что кто знает. Так вот, Ник-Ник тогда, совершенно случайно, прорвался к Бокатину и к Шенину. Они тогда науку и оборонку курировали. А времена как раз были смутные, и, видимо, на подстраховку, ему отдали всю базу данных — по наработкам, по патентам. Обещали финансами подкрепить, опытное производство сделать, да много чего обещали. Но грянул путч — и пшик, все обещания медным тазом. Сорокину пришлось выкручиваться самому. Не знаю, как он сделал и что, но концерн организовал очень быстро — подозреваю, что не без помощи спецслужб. Да что там подозрения — скорее, действительно так и было. Это сейчас Ник-Ник такой белый и пушистый загорает в Намибии, а в девяностые я даже не представляю, сколько грязи ему пришлось разгрести и через что пройти. И сейчас по этому руднику основная тема — не золотодобыча, поэтому ты со мной здесь. Золотом у нас много кто занимается, игроки очень серьёзные, и конкуренцию мы им, естественно, не составим, да и не нужны нам эти крысиные войны. А вот почему люди туда заходили, а потом выходили спустя много лет в том же возрасте и цветущем состоянии — это вопрос интересный. Есть гипотезы? Или тебе сначала пожрать надо? Что-то ты давно про еду не вспоминаешь.
— Да у меня же тут сумка с бутербродами… была… — Он поднял синюю спортивную сумку, потряс её. — Пусто… И, вправду, пожевать бы чего. Может, тормознёшь где-нибудь у кафешки? — проворчал Пётр и снова уткнулся носом в дисплей ноутбука. — Я бы от горячего не отказался. А гипотез пока нет — на месте смотреть надо. Кстати, как мы туда попадём, там же написано, что только на армейском вездеходе можно проехать?
— На нём и поедем. В Коргоне или в Усть-Кане пересядем. Да, в Коргоне, скорее всего. В любом случае ГАЗ-66 нанять — не проблема, там это основной транспорт. После коней. Слушай, всё спросить хочу, раз уж зашла речь о Поломошном… Ты там с научно-исследовательским сектором плотно контактируешь, слышал что про того непонятного стража? Всё покоя не даёт топотун поломошный. Что-то я слышал, что контакт с ним пытались установить. Ну, в любом случае, насколько я знаю, больше никаких нападений не было. Исмаилыч, царствие ему небесное согласно его вере, последней жертвой был. Я сильно не вникал, что это за хрень вообще? По РИПу вообще уже легенды ходят, недавно парни в охране про биоробота трепались. Ну, поржал с ними, отчего не развлечься? Однако наряду с этим бытует гипотеза, что, мол, волновую форму жизни открыли. Может, перестанешь гоготать и просветишь?
— Ну, новая форма жизни — это, конечно, сильно, — сказал Ботаник, просмеявшись, — но рациональное зерно в этом есть. Хотя мне вариант с биороботом больше нравится. Ладно, если без смеха, то рудник «Весёлый» заинтересовал Сорокина именно как продолжение темы Чёрной горы в Поломошном. Ты не смотрел спутниковые фотографии? Нет? Тогда слушай! Если совсем просто, то тут опять встаёт вопрос искажения геометрии пространства. Если в двух словах, то наблюдается такой эффект: все наши страхи, подсознательные особенно, усиливаются и становятся материальными.
— Да ну на фиг, как такое вообще возможно? Ну, понятно, самовнушение, внушение, особенно под воздействием наркотиков, спиртного, но ты же не скажешь, что Исмаилыча на запчасти его собственные страхи разобрали? Не сам же он себя порезал?
— Есть гипотеза, моя, что там что-то вроде индукции происходит. Излучение нашего мозга, очень слабое излучение, которое к тому же экранируется черепной коробкой, вступает в резонанс с излучением непонятной природы, изменяется и возвращается к самому индуктору — в данном случае человеку — уже в усиленном виде. Многократно усиленном. А там уже по мере испорченности каждого — люди получают то, чего боятся. Ну вот ты темноты боишься, тебе шаги и мерещились, — Ботаник хлопнул меня по плечу и рассмеялся:
— Яш, тебя в детстве великанами не пугали?
— Да пошёл ты! Ты будто ничего не боишься?
— Я? Не, я за себя не боюсь. Я за людей всегда боюсь. Вот за паром боялся, как бы чего не случилось, переживал, хорошо ли Исмаилыч закрепил машину, да много из-за чего переживаю — но не долго, так — миг.
— А слова? Ну… эта формула… как её там? Ваде ретро монструм, что ли?
— А слова — тоже волна. Тоже воздух сотрясают. Колебания, вибрации — могут усилить, могут заглушить. Ну почему было не попробовать? Волновая физика — это огромная страна, полная белых пятен! Ты даже не представляешь, какие возможности открываются! Вот что такое материя? Это энергия в относительно спокойном состоянии и…
И, оседлав любимого конька, Петро увлёкся. Я уже на следующей фразе потерял нить его рассуждений. Он постоянно забывал, что я не физик, не математик, я — юрист. И сейчас он говорил, как я понимаю, для себя. Что-то у него там, в голове, щёлкало, когда заучка проговаривал свои идеи вслух, и слова начинали складываться в стройные, почти реалистичные гипотезы, а совершенно фантастические идеи обрастали условиями, вполне даже в рамках законов физики и математики.
За разговорами незаметно доехали до поворота на Белокуриху. С хорошей дороги свернули тоже на асфальтированную, но гораздо худшего качества. Появились выбоины, а буквально через десять километров слева встала, как всегда неожиданно, зелёная стена гор. Вначале осени берёзы и осины сверкали жёлто-красными пятнами на мрачной зелени пихтача и кедров.
— Сейчас смотри, — Ботаник поднял голову от ноутбука, — тут по карте смотрю, будет гора Плешивая. Если на ней снег лежит, то зима нам предстоит в этом году суровая и снежная. Кстати, местный барометр. Представляешь, по этой высотке они погоду весь год предсказывают.
И точно, призрачное снежное сияние, словно вуаль, покрывало вершину горы. Я усмехнулся, подумав, что нам, по большому счёту, до климата нет дела. Холодная, тёплая — в городских квартирах, на машинах да с деньгами в кармане — какая разница до температуры воздуха снаружи, за окнами?
С каждым километром стена гор приближалась ближе и ближе, пока дорога наконец резко не повернула в глубину. Быстро проскочили Солонешное. Село явно приходило в упадок, покосившиеся заборы, заросли вездесущей крапивы, развалины клуба — обычное российское запустение. И великолепные горы вокруг. Невероятная красота, спуски — мечта любого горнолыжника, уступы, с которых можно летать на парапланах. Всё это составляло дикий и неприглядный контраст.
Дальше наш путь лежал вдоль Ануя. Ануй — ещё одна большая река в Горном Алтае, вдоль которой в последнее время открыто много стоянок древнего человека. И даже одного «двоюродного брата» нашли — денисовского человека. Это меня Пётр «обогатил» знаниями, пока я пытался вырулить из села Солонешное на ануйскую трассу. Основная дорога шла вокруг села, но она была не очень заметна. Я на скорости проскочил поворот, и в результате минут сорок блуждали по сквозным улочкам райцентра. А Ботаник ни на миг не умолкал, оседлав своего любимого конька. Помимо денисовского человека, оказывается, в этих краях жили ещё и неандертальцы.
— Село, видимо, они проектировали, — с раздражением заметил в ответ я, выехав через очередной переулок на улицу, по которой проезжали минут десять назад.
— Да нет, не они, тут между кроманьонцами, неандертальцами и денисовцами были гораздо более сложные отношения! — не поняв шутки, возразил Петро.
— Они, кстати, до сих пор не потеплели, — я кивнул на дерущихся посреди улицы женщин. Одна вцепилась второй в волосы, третья замахнулась на обоих коромыслом, к ним справа, из переулка, нёсся мужик с какой-то упряжью в руках, с другой улицы подтягивались ещё аборигены — как говорится, кто с кольём, кто с дубьём.
А вокруг стояли высокие, спокойные горы — молчаливые, гордые… Когда наконец выехали на тракт, я вздохнул с облегчением:
— Бодро едем. До обеда Солонешное проехали. К вечеру, глядишь, на месте будем.
На выезде остановились у заправки. Зашли в кафе. Ботаник, видимо, решив наесться впрок, сметелил две тарелки борща, порцию макарон с котлетами, и ещё набрал с собой булочек, шоколадных батончиков и прочей ерунды вроде чипсов. Я это и едой не считаю, но у Петра метаболизм такой, постоянно хочет есть, всегда голодный. Сам перекусил бутербродом с рыбой — тонкий пластик сёмги на смазанном маслом ломтике батона. Выпил чашку кофе. Особого аппетита не было, но с утра не завтракал, и если по пути закружится голова, то ничего хорошего из этого не будет.
В три часа дня были уже в Усть-Кане. Насчет ГАЗ-66 договориться не получилось, все советовали нанять машину в Коргоне — неприглядном селе, расположившемся среди таких же умопомрачительных красот. Там мы нашли местного проводника Серёгу.
— Отвезу, не сомневайтесь. И на каменоломни, и на прииск «Весёлый», и к Тимофею. Вот только с утречка, и то часов в десять. Как оббыгает…
Серёга, мужик лет тридцати, совершенно обычный, веснушчатый, улыбчивый, ничем особо не примечательный и на удивление трезвый. Камуфляжные штаны, ветровка из джинсы, под ней драный свитерок. Весь пропахший бензином, железом — в общем, обычный шофёр.
— А я и не пью вовсе, — не умолкал он, — не поманыват. К зиме надо готовиться. А я как гляну на нашу голытьбу, как они посреди зимы бегают, зубами лязгают да дрова клянчут, так удивляюсь — вот есть ум у людей али нету вовсе? Среди такого богатства жить и помирать — это постараться нада. Вот я щас на машине дровами промышляю, людям вожу, потом рыбу начну всю зиму на Чарыше ловить — тоже доход, да с огорода хорошо в этом году снял урожай. А скотина? Скотины у меня знашь скока? Да немного, ежели по большому счёту, коров всего три дойных, но молоко да масло в Бийск вожу, там сдаю торговкам на рынок — вместе с рыбой… Вы сёдня за огородом у меня — там покос дальше, вот за покосом в аккурат на ночёвку вставайте. Да вечерком заглядывайте, моя баба сёдня пельмени затеяла. А у моей Аньки знаете, каки пельмени знатные? Да к завтрему соберёт пожрать, рыбы нажарит да пирог сварганит…
Я смотрел на двор, на копошащихся в жухлой траве кур, вдыхал свежий горный воздух, пропитанный дымком бань, запахом навоза и густым мясным ароматом Анькиных пирогов, что сочился с летней кухни, пока ещё не закрытой на зиму. Ботаник сглатывал слюну, вполуха слушая хозяина подворья. А Серёга просто светился, в его синющих глазах плескалась любовь, и он не умолкал, рассказывая о жене, о её борщах и солянках, о студне и рулетах, о батареях банок в погребе. Я улыбался, думая, как он умудряется при такой кулинарке жить и оставаться тощим, словно жердь? Ботаник сглотнул слюну, кашлянул, потом, пошарив в карманах, выудил оттуда надкусанный шоколадный батончик, облепленный крошками, шелухой семечек, прочим мелким мусором. Вообще-то, Пётр бы не обратил на такие мелочи внимания, просто бросил бы его в рот, завороженно слушая Серёгу, — тот как раз дошёл до коржиков, которые как «в детстве в школе давали — настоящие», — но перед напарником на задние лапы встала маленькая лохматая грязная собачонка и, попрошайничая, жалобно заскулила. Ботаник вздохнул, отдал псу шоколадку.
— А может, сегодня доберёмся? — робко поинтересовался он, как я понимаю, чтобы прекратить «издевательство Анькиным ассортиментом».
— Может, и доберёмся. А я как? Там ночевать? Не-е-е… Не поманыват… — неожиданно жестко ответил Серёга.
— Так мы заплатим… Хорошо заплатим! — продолжал гнуть свою линию Петро, глядя в сторону летней кухни — оттуда как раз вышла хозяйка с большой, накрытой белоснежным полотенцем пластиковой чашкой.
— Серёжа, да хватит тебе гостей разговорами кормить, с болтовни чай сыты не будете. Нате вот, угощайтесь на здоровье, — и она протянула Петру круглую жёлтую чашку. Тот расплылся в улыбке, отогнул край полотенца, потом снял его, передав хозяйке со словами:
— Вот уж спасибо!
— Да не за что, — Анна рассмеялась, — добра-то — пирогами поделиться. Вижу же, что с дороги голодные, а этот чурбан до самой ночи балаболить будет, ни капельки не сочувствуя. Ладно, ежели чего, устроитесь — ужинать зайдёте?
— Да уж чё не сочувствую? Очень даже сочувствую. — проворчал Серёга, но не сердито, строжась, скорее для порядку — супруга в разговор мужской влезла. — Я сам чувствую, что пожрать поманыват. Ты там скоро уже? — Но супруга, погрозив ему пальчиком, лукаво улыбнулась и скрылась в небольшом, отдельно стоящим от основного ряда хозяйственных построек, домике — летней кухне. — Не, я б отвёз, приедь вы со вчера или поутру. А ночью — не… Я чё? Самоубивец? Да и делов полно и вечером полно и утром… Скотина… Хозяйство… Догляд за всем нужен… Вот что, мужики, ежели хотите, загоняйте машину ко мне во двор. А то можете на берегу поспать, ежели есть потребность к романтике. У нас не пакостят. Народ остался в посёлке спокойный. Нешебутной. Если кто спросит, скажете к Серёге приехали. А так многих я кого куда вожу.
— А что, мнонабы — спя его, рачто Бозапив разне вле
— Тув сеДиПрутнекуда. Ни дони пути не знаЗаТяни их поСколькрувсяда джипеСт
— А с рудна чём едут? Вонас, по идее, всдолбыли. Сос ценофипредпеюриотвёл. Касам шеф разс влаНе пой— ни звонни со— глу
— Да я сам им звосоБопрогочепи
— Дудона тво«шесшес — спя у Сене признаслона— а зря, стоза
— Ну… моя ластольпо голане умеда на гортроне ска— не кочай. — Шопои тут же рас— везаЯ не мог не улыбв отС рудс магесвотрандоСвоё всё у них. Сеймода пош— квадВромона чекоЗнаподи?
— Зназнагде ж не знать! — прокивПет
— Так вот, квада зисне— само мило дело по намесА чего вас с прито не вся вам могу одскаОне обычсами транприза по— их тут знаскопо— с Мосуже и не счиа посраз аж с саГерприВот обычих у нас и вс— на въезлибо на выА раз вас не встак тута и ганеча — заСепридва пальк горпослеи, презскспПоогприкна расшав
— А ну цыц, цыц, скапусВот ведь бремелЛайвон молпокак умвираз хоспогознанет прибреа эта дворне заПрисбы, как нада дочсонельДочбетут же, годевлет де— двето влена залюгларасгос— нас с Петто с кри«Ма-а-ам!» срыс заи лек расдвелеткухгде грокасСежена. Тут же супо хоженпосне знаю — мать хоили его тёща.
— А что с батуста — я завопне даповсю доКак ни круа базу не мипуть мимо ле
— Да сожотСеДавуж, я мальбыл есчо. А чё, чёт-та надо там?
— Нет, так инПро познаю, но ду— мовосСлыбыла там база круМесврохоДумопекому, отза
— Не, не стточТам уж всё быльём подавТак, стовозвоуцеона до сих пор стоА больничё и нету. Ладмупо цене завопи вы люди, вижу, нене обида и сам я не обидсебя обне дам. Поя, упнадо. Вы везагбаньзапельопять-таки — АньО! Тёща копоМаГосмона веплеснем — крикон.
Но в госна пельмы не пошПимне тоже не дос— напока мы разсам не закак съел все, но я, зная придруудибудь оно по-друЗатеркипобприв дар двухбанмоковпПетвытам же, на СеподВсза по— месдейкранемвниз, под гори если не знать, что выше, в пяметдето вполнидля отВыбспальиз мачес паи зато попод сиРука намабаркоКольЯ совзапро него. Душу скболью, и я, сжав пальсуфутв карВот что не так сдеЧто? Ну, копонане стотак сухо депредИ монено она-то сама не могпочто я тоже могу смуХотя нет, не смуско— расЯ как-то плопредсебя отДа что там — воне предНе дуоб этом. Сосрасне просо вчедня, именпотак гнал всю до
— Ты чего тахму — мипонаи тут же пена опи«препрофорАлгорплат
ПоспанаспеПетьчипи чаем — тернам СеАньзапкато отиз трав с мёМос чайто в сон и смо
А утСенас не поМы просНа свевозна беЧаспитхоКонет, горречшув спальтепа Бона удивв эту ночь не храТак-то с ним в понаа тут надо же, оти спал без задног, до утра не шеРазменя ярлучи. Солуже стовыВзна часы — вредеРасПетне стал ждать, пока он прогла
— Так, парюк— чтовсё было собк моприрася, бысшнубо
— Ты терс кофе не виЯ с веприОдин с чаем Сежена наа во втопроскинаЯ покофе туда ухНа утро, рано всже.
— Ты слыБоЯ по— насмапоПри— чтоб всё было собЕсли був трус чашкофе в руке по беразутёлюкляя тебя в ЧаутопПочто сденадо?
— Да попопронаи всё-таки, ты терне ви..
Плюя попо пок Седому. Посраза огона нём три аккопсена, задля зискоДальогоуже убпена зиму, черсвепашпокрепхоПедопосСакоптичряд клес кров отбольхостона улиСегоя усещё на под
— Куды прёшь, дура! — орал он, пептигоДа раствою в ёшметь! — Я отчто в этих крапото не ма— тавот эвв ходу — но минадо было ехать, а ховидпо«Мало, что ли, депред» — мельмыс
— Да дерты её, дер — орал СеДа перраз зато ли? Не, Аньк, вот ты баба, а я роды при— нине по!! Оттащи, пои её, выкому гоДа ты тужмитуж
Тут я, призраскто роЖена? Вровчене сильбебыла, мена пяДочМала ещё, лет двепиС друстоу него тёща сацвет — кровь с мобаба, вчевон как шуспо двоноовец в хлев заУ них тут не поскольлет жени каиз них беа капросв теле, доИ пов саСлыдо рев дебабы в баро— но не в наше же вреДикато…
— О! Давтут сто — Я взедва усотв сто— из савыСеи промимо, грепусвёдА у меня коразне мо — крикон, обона бегу. — Уж и так, и сяк её, полмаТы там иди моей поя щас за восбевода тёпкон
Почто в сая не рисвойдаже загне стал. Покрик
— Почем?
Отмне был провзи жанизмыЯ непоПоразшле
— Ну, слате госскаусженгоБы — тут же раА хобы тё
— Аньк, вот врогов тебе мноа всё така ж дура, как в детТы с этитрекобез меня упне моа ещё хоодну на себя поИ хочто быщас с годруоти на мясо забьёте али на рыпеЭто скамать АньСетёща.
— Ну, чё, гов честебя быка наИ имя у тебя поддля ско— Яшка! — хоиз-за спиСеа я вз— даже не слыкак он поГорзвусакрубык в стабуА воу нас пронет в селе, моосего на плеТут меня смех проб— юмор у мессвоконемпочто теназв мою чес— хотя, учимеспринаско
одипочто у меня танетёпо всекраю в каждестаполСезавёдв сая немпо— он сюс тене кажотец с родретак ласгоПовывсряпохпо кар
— Есть за
Кивя суруку в кари снонатна злокос коль
— Возьская хопросибарфутЖена ропо
— Да ясно, что не коза тедахоСеОтфутон прис
— ДовесА ты чё, со свопо — Он посна меня внипоЦенснять надо было. Нельбабе с цендаТут хоть пласпосо стекглав— почто не всё равА ты таку веси с цеОн досиз карпенож, обнити, подбирпобприсУ меня мадестоНо отне буду. ОтпоА хошь, я тебе телпо
Я тольрасв от
— Не гопроспоБабы — оне знашь, каки отТак сиесть?
Я досиз курпач«Кенпроему. Он заи, виотв стоглапусв объяс
— Ну, сам поне смоя сепоМож, до завпоИли в декто… Хотя нет, Петза— тредень не проа Марьин покого-то, вот буквченочью деоттукато. Мож, и вппоа заввыд
— Не, СеслужНе на отедем. Оттак и за огоу тебя можбыло бы — река, горы, и ты вот рявсегпожда в баньпоНо — дела. Есть ещё ва
— А Ваня-эн — всв разАнь— тридрубаОна вышиз састяс гоковыею поткраслицо и, приск столподконад вхослоруки на кругжиЯ попредсвою тоАлтавот, разок— и не смог. Ну не укв го— и всё тут! — Вчевозмавиего, засерьёзпроАнна, то ли сдевид, что не закак муж бысспв каркольто ли и впне заОн серьёззавинесснопоОн на квадбыл.
— Дура ты, Аньи куда он двона квадвзДа с баБато ты вискоу них? — Сепогоснисгляна свою бабу. — Аньк! — посиз глусаи та, разметна зов. — С гоу него не всё славпроСес улыбглявсжене. — Ваня гонемтого — фьють! — И он поспальпо вис
— Вот что, Седатак — ехать нам всё равнадо. И надо сейВая платебе за рабудты свонас, и осв засвой «лекон дотвоково стольраз, что не выТы данам свой груКак тебе пред
— Не, деньне возьЧё, я ране дея вас не покаденьмобыть? Ты меня даже оби
— Хотогя сейпетебе стотво«шесшесв заНу и свою тачв люслуу тебя приосКак?
— Не… попоЯ свою «ласиз месчи— из му— соВот этисаруОна мне как род
— Ага! — Всвыиз двесаАньБольжены люРевдаже!
— А ну цыц, духобезругСеВ обты бевозеё в цеи соха там разЕсли с прибудрупувозто осу ТиПаон сраза бывбажиМуотон присюда. Я у него мёд беру на зиму, как раз обефляпритак что сэвре— заи медзаНу, бенбенмастам — всё это как бы твоё. И если с заппото век помбуду!
— Ну, спабрат, вы — поему руку я, рачто вопреВоменя бы усза день-два всё сде— и нав БарПолсниАлбудя беза ней, а догне мог. Кризвал, а она ушла, не огНесон, остячувпо— небез
— СпаХрисскахосуи, серьёзпосна меня, доНе собы вы туда. Там серьёз — Я вопподброно он не стал про— напк гастов конряда хопосбудпоко мне инЛадпомавы — проон неи подноссасомис
— Сео чём ты? — крикя ему всно мутольмахруне ог
— Да сказвсё это! — звонрасАньвыруки пеОна уже задруде— вына земмесустфапоюбку, меж ног заведдля шеСина крыльлубоФагромступана дно эматаза. — Скапоа посами за
— Мноты знадев — стодёреё мать. Она вышна свет из сасои, напк стонелеткухбудмиза
— Зодевтам. Муглаз отДа вон тот же Ваня-энПриум совза разаТо вроничё-ничё, а то совнине узВон, Ваненав Барбыл, виВаню, так тот не отози воне узего. Гообозты, батя. А поего кто-то позтак и вовна друимя отВот и дупочто сказа что — при
— А мото вови не Ваньбыл? — испосна мать Сежена. — Просчепо
— Ага! И митак же на руке нету! — возмать до
Я напВопвысам, прежчем я успо
— А на каимя отваш Ваня? Ар — спне поу Арвсе пальбыли на месно я его давне викто знаСкольлет этоВане?
— Да я разупомпро имя-то? И Васьтот ещё ба— врои не совбреа прибА лет мно— как мне, пятьпять, мочук шес— не знаю. Ну, чё всстол — Это уже отк внучтоже пово двоЯ даже не зас кастодевпопросвыкак чёриз таДана кухобнатеотнадо…
С Сезаза Петотклюот своджиСеещё с полобъясмне тонобсо сво«ласхотя мне мане поптискобольнадревисНо — вези могуровскопеплав— видбыло, что хозао ней. Петзав кубавлез в каи, усевпопоруСер
— Во крупопока вас нет! — крикон, подна руке клюот «лекНу, с Бо
В месэтих не было ниосоприКорхресравнизвечсне— «белна нём не имезнанет и сверразледгорозер, грозпии всей той выкраплевона бовыхребОдсупривмасгольподсвои скаспинад мохтайгоры, морволнана подскальпивозза доскучсув узулиБарв выхгапогодов честеофигде пропосгод моя жиз
Корфорпо маводе без по— Се«ласпечереку, едва закоМораровНа прабеКордопошкрувверх и была, к моудивдонаПо ней езезчасезпосИ сеймесбыли засвеслеквади откомощ«Ура«Индевпляпоя, всболСежен
Хотя, с друстотам же рудрудрадоесть — так, во всяслув допо— Алхоть и сера пемне их вов— доста кичерзоза прошсеи стольже сдаопаффабХотя там было начто часснабидёт груверВо всяслуодин из пресобпредтаспотран
НепечеСеди взотдоКорШирека капо камбурврев поа ниже тёмковрасалтай
ГАЗ-66 добойкапо доЯ полсосна упдостахуже, а ПетувсоприЗарезедва уснана пе— почнена серо-жёлфоне, пряна пути сипузверьмне снапочто ко
— Смоткапи — восПетс восПозмама ококак они зиму пе
— ПетжалкоА моза — предя, тут же мысобсебя за несраньсен
— С дуба рух! Сравид— гоМы выйа тут и мама наА если не насрато мсбуВыси, пока не ушаили сама не поне отОчень упорзверь.
— А по«пиНе птиже.
— Да кто его знатак надерыси. Дед так мой гоотец тоже — да все. Ты двизаги из кане вы— сеймать увеих. И окно зак
— За
— На всяслуПодгостекбеБог бе
Рысь объявимичепять, я даже сивыне усСобез ствышна допры— и она ряс деЗазатодрысхза загдруи одскачисв за
— Ты бы не купопБорыси не пезата
Я усв от
— Что нам в масде — и тут же покасодпод тятела — зверь прыгс бликедСккогпо женепреуши, но рысь тут же спна донеподошдо втокои, ухего, прыгв зана обо
— Фу… — выя, тольсейзачто посигопаль
— ХоусПетХозаих, а то бы до ветпоне выйесли б раз
— Да скатоже! — отя, впне сомчто так бы оно и было. — ЗазаЧто за день сеСппрои всё из-за фачто б её! СнаСекотевот это…
Понемпозя блалескошза незано сеймне хорвас месв карьер — быспона рудбысрас оби верна— тольсейдошчто у меня буреСмотна рысь, на то, как она упс коа пегластоАлЯ пока не знал, как отк предотВ книпив фильпочто изэто прирапразно нитане было — я просне знал, как ре
— Ты сильне разсейгонавыменя из разЯ посна него, подбровь. — Там что-то типа бома буБосис нона кокраглая вирасвкс карБом — это гора, ковпподк реке, — поон, — и доидёт по сакромводы. Можбыло бы форна леборт Корно бротут нет. И меспо этой доезне переку. А глуне знаю, катут не ука
Я не стал дёрсудьза усы, всс рысью наоб ос
— Кавына всяслуДа«Сайпо
— Да вот он, — и назахнонаг
Это его и спасВысгряог«Из подчто ли, бьют?» — пров гоЯ авзагдвии, нау сиорукак можневыиз кана земедва промежбори сказапод куВысвтораз, капропекоИ тут заснаша «СайПетсткоочеЗашелисна том бея тоже высПочто кто-то закно из-за шума воды был не увеНа том бекто-то проскподкусхохо
— Всё, ушёл! — крикиз каПетЧто там с ма
— Да норесли пуля тольлостекразто норА косметам под тенв кузалеВыда
Боспна земи, стс себя стеккрошска
— До храдорыси свечза здпосКак спамоей гебаш
— Лучмне пос— не скабы тебе за канагбыла б в твогедыра как раз послба, — проя, приу коЧто всТащи инзаски
— Яшк, ты, коглавно далучпронемТут мессовмало. Если бы не низското мы б сейна те вон покак шашна шамнабы, на это и расЗапрасде
Я не стал споКое-как на спукообъехаскальвыси так же, поспусна негапляКорздесь был пособнеза
— Вресколь
— Три часа, темсконачотПетиз куДеринЯ приящик, попойзаИз-под тенвывихгоБоОн попочки и с неэнв госкаПулю наГлянь, Яков, каэкБили, сковсес берпуля сасвинлиТанай— поснадо. Сейумельне осорукак класс выНа, оцеЯ взял, пов руподна ласвинле— пуля при удасппревв плосблин разс пямоПарв ГражвойтабемоКолтоже. Вотехпрос— брасвизаего в фори…
— Я был не прав, — пеего я. — Акдырво лбу ты не отбы, брат. Всю башна чебы по каразТак что ты в руроЛадОсс ноздесь нель
— ДуОн втораз не су— там бевика
— Он не суа вдне один? ВдсоНа лоили на квадтом же. Вот что, данарюквзя— и пена раз-два. Тут. Если пане подкив двух база бу— сгоно там, наспомзарябыла. Кодо темвсё равсмене усХотя…
— Яшка, ты иногкак начпробна пусмесвытак проспо баштебе стукохоЧего пригто? Да мы эти два кина махоть на трёх кохоть на двух про
— И помобоа Сепоза свою «ласскальп с нас сниЯ не стал гочто очень не хочу нона базе, там, где посраз виСер— в день рожкриавпо кличЖбан, я личего не знал, муиз ЭнТак, крауха слычто серьёзчеСоби сбор был по этопо— с респирс щедугос деи дидочень пов то врев ката
— Да нидоотПетзаконав куА ты что табледИз-за обочто ли? Да не петак! Нис оботвоне будаящик с иннаУж за два кине помА если здесь маоск утру от неё даже слене осчто-то, смотмесздесь не тадии безкак пив ИнНакак на Краспло
Паменя не под— база, а точто, что от неё оснав покивыше тесрау до— надо было тользнать свои не проего. С доеё было не видутёс закно по— и взотнедосрегор. Месжидаже разего не порОсдом полвыкое-где из траторосстен. Вобалтоже уцевоне было — меслюд поспохопоспепос— даже петсняНо оснетстоЯ пнул дверь нопосфоПетгляпоплеи прис
— Смотмесоб
— Нам сейэто до ламдруг мой учёВсё, приБыссопож— и отДепо очеИ смотне усни, как тогв Пона Крипу
— Это когу тебя крырва — хонасбрюкна пол.
Я ус— вибы он раньэто поПомтут стоугдидлинстол, коми мо— тогжутдоплосна ковыданс виуспо пеогСейздесь остольдлинстол, за кообычобепеВ углу отобисочто-то вротопакзапклетбайодеНа гвозвбив стевифуватбушдлинтуещё като вещи. Ряполсано очень крепакНа ней касстопмиПопос— надо же, мисглис росРяв пол-литбанежом толожвилножи. Тут же пачсоли, самука в холме— китри-чеСтвромесне сильглудля охотстано и за это спаВедвев углу фляс востопдров возпечПечвиневы— ни пятбыла в иссосОтпод— чисЗа печзатстопжурдротоже заостольподспиччто я и сдеВ гов сентольсолсело, срахокак бы тепднём ни было.
— ДаБокатут, я прошпо окмало ли что. — Я снял кас презагпатв пати выСнона прене стал стана душе было не споИ местачто кабудсейгромуразмногопьяные кривизг просугона субТамепроздесь досредно мне как-то не поокана одиз них.
Тогтурна«КлёСтназдля ГорАлно приона СерСердиспори нас Ваньпока у него фанчто надо. На базу ехас Вань— Серпопотон за день до этохонабне риссесза руль. По дорасчто деньпод заприпо— векна предъявии что вексейу форвла— КраСобпотого, что на базе отдень рожодиз ав«Сами поотнадо… обипа — главцелью Стебыла всс АрМы прираньего, у того всмагде-то по пути. Братотпо полпрогпридевод— хоть зав пихлопоно у меня не было нас— сиряс эти«хожизот крии кув горне лез. Впернавот так, будсо стопосна них — и на себя в этой комТогже вперзасебе вопа скольстоденьВаньже, напразвовПрибридеиз БарОдна из просоцеобстяс себя фути, взею над гозак«Ур-ра! Суб!! Губабы!!!» Иван раси, похпо кокрикв от«МоТы мне нраиди ко мне!» ДевзваЛен— так пред— и всю ночь она не отот ВаньПо краймере, уткогя собспусв прохолл, она, подмодруза тапоИваподпо лесИван пьяно раобменя и похпо спи«Всё, Яшка, я спать, спать, браа то щас здесруб»
— Тебе по — предя.
— Не, меня вон Лендо кродои согпоДа, Ле
Девхии, подна носчто-то протому на ухо. Иван зарво всё горобеё поки они пров одиз новтоэта
Арприна слеутро. Когон зав пезал, вебыло в сараз
— О, кого я вижу, арисподПробракаветтебя к нам за — Жбан, имепок нему, позза руку, посгв медобъятья. Арне удерот грис момесбыло видкак его глапобено тут же лицо ПроприобычблараввыОн, высиз рук имеогсиза сто— в больвсе были ему боили мезнаГосуже изнаОсразкак всегслуна тасбобыли водтравкари де
Госсел за стол, допомиприпритаНасебе стопводсморвыПодвилкус тас мясасзаи, медпепищу, огсобЯ, сидя с краю, внисмотна него и покак татёржизлюди — тот же Сер— не випрезна его лице? Он смоттак, будвесь мир в его кара здесь собне люди, а накоон моразв люмоМне тогпочто он сейне сдери с его губ сорпритасло«Вы быдгосбанНито, кротавот скотвам не нужПальгнуть лега вот по-наснии не имеВся ваша жиз— непобсппразрас» Но, пооб этом, неогна— за моей спивибольот пола до позер— нет ли тагрии на моём лице? Пото почто я полсогс Ари это мои ощумои чувмоё отк комслов столь цифра
Один из госпо кличМапнул просТа, визупана кресопего. Пото банэто поза— они посо смеАрбрезсморЯ обвничто Серсис друстодлинво весь холл, стотоже внинабза гос
— Ну, за твоё здо — Афеопещё стоптак же смори, тщаогблюрезасоогурЯ знал, что Пробрезво врепрошдел, в покак бы долни нав пути, он нине ел в прикафе. — Без обид, Жбан, и ты, Серон слегпокв стозастрене пойнеп— ехать надо, разважСами получбы с вами в баньтут схоно вмесэтоночь на траспамавс
Пока они пропока Пропефрато с тем, то с друСерСеркивмне, со знапосна АрНо мне даже не пришнапна обдоон сам поменя.
— Яшка, ты, смотне пил, даза руль. Тема важкак раз по тому делу, с чевснадо буНужподменя. — Запьяненьдевчто всю ночь не отот модруАрокеё:
— ЛенСакому го — Просвзусна АрЯ удизав её глаисковписпосслеслов:
— Чеши тоже в маПодхо
Та, обраси метпо лесна— за сумно я приеё, ухза ло
— Где Иван?
— Да спит он, хоть сатра— толто, нажпьяный…
— Ты бафильдура. — Я хоподпоскак там друг, но Иван уже сам спусвниз. На плоон едва не упал, но я усподего под ло
Арувичто я веду Ваньк манепои, про«Ладвсё равпо пути, забсппод ноги. Я уже нанемразсосАр— сейон, несна поразбыл дои в то же вресосТаафестакогвознотема, кабольдеи таже сосбыло петем, как эти «больденьосев его кар— песаза«темы».
Мы уехаА на следень со— база сгочаса чедва поснаотъезкогвеуже пои опохгосраскто куда спать. Спаснем— СерСери неспариз пеУ Сертут же, ещё до припоприхсер— эмедва усдосего до блиболь
Я поснемвысинабкак солстпаза гору. Вот попослуч на вери сраопустемно не— тут же за спивыйиз обмягзаслуна, полкругбольЯ обогстостастумягнесПрок бестолвъезвоогВровсё споПонанапройк осстен оссткак вдувибеснепряна меня тёммасУссдедва высно не поНе знаю, что это за зверь, но вёрзаЯ усотв стоСлемоне помкато чуокау двев стозверь нёсна меня и всей ту— судя по удакив трис— врев захдверь. Дверь крепвыЯ почто засдепо-хона века, и смаСовхлипзавыбы сраДверь отвнутинау меня не было бы врерваеё на себя. Ещё пара удаи всё стих
— Что за свинья там хрю — спопоПетприк стоКаспугчто ли?
— Я, Бов отот тебя, зоне ини что за зверь там бро— не знаю. Не разЕдва ноги унёс, туша кив трис— рабы. А ты сии споешь. Хоть бы по
— А я и совеотнаСлыже, что стховыда руки за— как раз турас печсниА тут ты и сам поДажрать, уже гоот гоне ваСлуа ты викав гозвёз
— Не, Петьк, ты унименя пробсмех. — Дал Бог ная тут едва усдо стодоспасвою шкуа он, кроеды, ни о чём не модуВот ты прог
По«Сайна стол, прок русмыл грязь и маНаспея рухна топспиупёрв стеХоЗаза спипоотчто напракиз плотситка— из ташьют спеНапрежчем лечь, прок две
— Ты куда?
— От
— Кавозь
— Ага, — он ляззаи тут же нана дверь. Я метк нему, вдс труудеробо— зверь насловнутВот приско — выПетьИ что теде
— Ждать до утра. С таохнас никне трои тихо поне поТак что спать можспоА нужспвон ведвозь
— За оквсё равпригнадо, мало ли что, — проПетприк сто
Я отчто друг сена удивмолобычего не пене затфонгии идеа тут что-то захотя тасодолбыли приего в невозХотя можпоне каждень в тебя стПетмолсмедве бантувпс будоосчай.
— Ну и что ты обо всём этом ду — зая воптольдля того, чтоне мол
— А… да вот думноно пока в гоне ук— факмало. Сипона сказРипа ван Винпом — Я не усдаже кивкак Пётр «обоменя ин«Рип ван Винэто раскласамелиВаИроб одголохотв Амето есть тогещё в НоАмПоповсстком— не то моне то пиОни попего добос пидо меспикПов блаего угосОн засПровоздоно уже не в НоАма в Нью-Йорк и вычто прошсто пятьлет и его гульнине нужОн сои с преопять в горы — исту комкоугосего на пикИ что ты дуНаведь! И не возЯ внипровсё, что подСоКаздесь поисЗаокодеслунасо вреразздесь КоркаЛюди стапросраже, как тольнадокамТогсильне исдучто в бега удаИ зане так мноно неслуотосок прив 1780 году была сдев канКоВосзазао проИваПетприкресПрово врерав Коркана глаизумдеВот сто— и нет его. Так-то промнобыло в то врено именэтоПетупоне зря — он пообъявилчетридлет, в 1810 году. На том же месв том же КорпесвопоракоВид у него был жи— грялохно спеотчто здокак бык, и посил.
— Не, поПетЯ про стсппеего я, но Пётр от
— Да это не важпоме — Уся пона бок и, упёрлокв поопусгона лаИнвсё же чеПетьто, что сеего гоедва не разспеарпо ка— это не важа вот содвухтрёхдав— это санавопна сеНо Пётр, не обвнина мою саруспрогнуть свою ли
— Яш, ты дальслуне пеЯ весь день об этом дууже гослопеваТак вот, АлекШанперисКоВосзасын ПетШанпервот этих всех коу него спераесть. Натак: «О слувнеиси столь же внеполюна КоВосза
— А при чём здесь за — поспод— слуприк каисмесзамне не ховрехоть и нено выснадо, от— день был длиннасоа Петесли зав разто ночи не хва — Вопо руднася постоТы бы не груменя неподмне сейещё тольисвозгорпрона Алне хва
— Не мебы её знать, — проБоа то растебе, а ты не улавсути, и всё почто преис
— Я юрист, — пея на спизаруки за гои усв по— тоже невычисни слепа
— Тем бодолзнать, что каприруднав веКоВосзаи натак же. Так что если сейвсё это отпредто раньони обозиментак: «ЗаК сведля тебя, межпротак.
— Ладне ворЧто там туша, ещё де
— Пыхсвин, — скаПетпосу двеи похво сне. Сткато каОбычдизвесебя так не веМодо
— Ну-ну, — я заиз цирсбедресПетьк, ты с гипобы, а то до— клов кошснитьбу
— У меня, в отот нене буду пальпокошне быпроон гообирепрок стосел. — Да ну его, обычкамочей досбе
— Боты геИ как я сам не дочто доВедь чувкто-то беза нами от саКорУтСевси не досодсвиньи в хлеЯ посна вылицо назасЛадшучу. Дазачто там за бос пров ка
Пётр прогпосбус колвзял со стопусбаниз-под тузагв неё и, взпосна месЯ усу Бомозбыли напсос жекогон дуусито ел так же — не зачто ест и в какоЗная за ним эту прия всподпобрюки вына стол булхлеи конТема меня заа Пет— хорасумепоматак, что повсё укпо похоть и заон обычизно в конокачто иментаобизтой или иной темы полраскарХотя иногуви мне привозего в канпоно это поне всегЧаспросне мог сдерразкомсе— заредПока рехлеб, колотшпон щёлкрышодиз баи, зав рот блесбудламаспро
— Так вот, в этой бузадвеслукоглюди снапроа попоПривсе они лоздесь, в доКорТам выше, по теКорнагипласяшмы. Да и не тольяшмы. РаспросфанВазы из неё деДа что тольне деВ Эрцаваз знаОна из ревяшмы сде— это и поби доспрок камзаА здесь блок лена капочв два раза боль
— Стоп, Петв стоухоНам эта яшма до одмесмы не за ней сюда при
— А… Да, точЛадеё, яшму, дейотХотя если с умом пото боздесь гобольчем всё зокоздесь, воздо
— Ты мне мозне заерунДаблик теме. Что там дальс поИ со вре— это осоважКато свипоесть? Хоть като за
— А что тут мобыть? Все пробыли прикресТо есть факкреА если крепроа мёртела не обзнаон в беТо есть пропогоимуА его ненайи верзавла— прадому РоИ тольиз-за этообмы знао прои чувоз
— ПоДальчто?
— А дальсмешну, прочемёртела не обо чём сосотА тут вдчетридлет объяв— нисне поси гочто он тато, тато — а дело-то уже давв арЖены неповзавышда и внешсвобольна мам поа то и на баДопри возопять же нине было.
— Так, всё. Ты мохоть раз не растак обо всяерунМне вот сейдо их пасданнет дела. Не обибрано если в татемты буизинто до надней мы дочене— не раньКонзачто слус ними и что помпроКавосзав бу
— Ты не поесли не счипемеслето ниВо
— А в наши дни? Ну, там при совласили поз
— То же саЗашпов сказ— и вышА тут уже солет прош
— Хочто за сказИзБоа я коор
— Да ну его, этот кофе! С него мопупеа обсвинья под дверью не даёт. Ладсказкак ты гоиз се«ХоМедгоры», ваалразАдапили, лучбускаприк мес
— Зодев — Всразжены и махоГАЗ-66 — Сея уже не сомчто это так.
— А ты отзна — удиБоОна. Так вот, Басозисо ХоМедгоры, должил в РудАлВ Усть-Каточв двадгоСобперскаон там и на
— Так, сейты меня обознао твори вкв рускульПавБаПетраслеНе, не детагла— больочстаНе надо так смот— и про Рипа ван Виня знаю, и «ХоМедгоры» с детпомМеснюимеИли то же са
— Корказабпосоткрепраа вот прина приКорсупосэтододолДа зотут по всем ручьям мыли. А на Ве— не Сёй — доон татобудэто я, а не он сам изпемеснаприно нине стал го— сейон на подразлекпо геи тольдля того, чтопочто я не прав, а он точзнав чём отнаот, собге…а ручье Ведавназприну, том саручье, котвой пригев письКанаТак вот, люди стапроуже посре— по краймере, постех упопри крепране было зани одслуА здесь сраодин за друВ тридгоНо вретогбыли суа здесь как раз изВасьАтапарну и спина то, что ушли к Атаа пов Мон
— Так, Петвсё, я вс— точпряслов сло«ХоМедгоры». У Бак ней прятот саВасьтольуральрази поВреуже к утру скоа ты мне нине ска
— Да как ни! — Петзакброна стол кружрасоскофе.
— Я тебе всю ночь талчто Дамасс гормаси наши про— они яводпоИ покаутро, деещё нет?
— Во-о-от… Вот! Вот ты мне про этот посейбез лишслов и расНо снав одно-два пред— размежлео Хогоры и о Зодевесть?
— Есть, — проучёАлсчиЗодевдоУльа ХоМедгоры — она вонепроруснадома— тут она и нанеотТочБаеё наА Уль— это бог-кузкровсепрониэто не дьявол, не сакак пыпреднаши попы. И тут инмо— алрасчто Зодевзалюк отцу своКто отеё затого наги от— эти чемнолет, но воза того, кто не отна рак отцу в кузотИ тут всинмо— иногпросу напосдолотвосо като подзаБудбы они там рано не дол— день, от силы неИ скамноне могтак, обопичто-де мастумогреогня мно
— И?..
— И всё. Я уж грешдепонет ли тут сленачуди беКак тебе тамысДуопять я что помелю?
— Мели Еме— твоя неЗнаБоя одно пообс то— куда б твоя намысни забв кабы конили мидебеё ни заты подо всё поднабазу. А Соименэто и нужинабы он тебе не пладеньВсё, отВДВ! Завбуна мессмотчто там тана рудесть и кто там чапе
Петне стал спо— день был длиннасоОн снял бозана топи тут же захЯ пона бок, выиз-под гонапозакею уши — не похрап всё равбыл слыПару раз пихнатот что-то прово сне и захс носиВывсзаи закому мы так на хвост насВостне укни в кавоПо рудвсё затема офидоу собвров полпо— добприда и с соу нас нет нитана что можпоНо кому-то очень не хочтона припо«чулюди. Мопо стадол.. АрНет, вряд ли. Отему взятьздесь? Даже если он уже на сво— а сковсеэто так, — то дело даввряд ли он всо рудобо мне, и вопо его разс каон продела, руд«Ветак себе, меНет, не мобыть, чтосейспусстольлет, Афенаименздесь — в ГорАлСкоя накне осот собвоси пеТогкто? Кто ст..
Я посна часы — скопол
— Петхракак конь, пона бок.
Бочто-то прово сне, но умолк и, утнов стенаодена гоЯ поддрозакпечдверприна край топне разБоснозахЗа дверью, в унипохкаПочто кто-то поз«Яша, ЯшеньИди сюда, ми», но сковсеэто уже было во сне…
Сны мне посПоснитьпечему, не скочень раНо в эту ночь, в стона сгобазе, случто-то пона те сос
«Яша… Яшень — звал меня знародгоТам же, во сне, я будотглаи увиспяряна«Яшеньсы» — снопозласгоВспрок окну. За оксвелуна — полясона винизбудприк вергоры. КрусветкажтравидкажвекажкаПочто могу расдаже нав тра
За окзалустомать. Моя помать стои маменя, зваласго«Выйсыпонадо нам. Давне вида вот слупред
Я посна Петна себя, сполерявсчто сплю, что нимне на саделе не уги пона зов. Мать проруку — пряскстекя прик её пальи, наесли бы смог, то запбы. Но я не умел это— даже во сне не похотя тоси чувнепоскдушу. Она была такая её зав детмоулыбс чёркозакв узел на зас гогласвелю
«Бесза тебя, сыскаона, осВсё от тебя смеротота ты сноу неё на довсВот Важалпочтоты жил. И Виутов ПоТеПес точтоты дальжил. И хоть скупо тебе, а бебетебя, глуКогуж за ум возьсы»…
Я хоей что-то скачто — сейне всно что-то хоуси не смог. Лицо сдесвинтяслозасгде-то в горкои не ховынаА фимапоудаОна грусулыбподруку, помне руи расрасв лунсве
Я преоцеи с трупро«Мама… мама»…
И тут же поудар под рёб
Нине поудав отно что-то тянасверрот замужла
— Тихо, тихо, — пров ухо. Я не сраузгоПетТихо, Яшк! Орёшь, как реПоразтебя, так ты едва не применя, так в горвцеПрисчто?.. — Он убруку от молица и отк сте
— Прис — отя. — Сомоя прис
— А, ну быгоже, хочто мне кошсняти, хоотк стеТут же разгромхрап. А я, заспонамгпров сон, до утра не сомглаз, всё дуДуоб Ивапово вреслупев чудрав «Хаус-клувсВикс ковели прошдело по поинземв Поутотам же, в сосс памаДуо Петь— с того же Пои попробкомосчётпопреднельигИ во сне понедпренав больопасСны я не счичем-то мисво мне воне было скк мисздесь я, не хуже Петподо всё стаподприиз нанерено жизпоспрона вшимой пракИ кто знамоё ли подвыстоль явстоль ресон, обози конмои опаили же это дейбыла душа моей маХотя что тадуша? Кто её потпоиз..
Я вспропо компосв окно: вергор насветскораса я так и не сомглаз. Прина топподру— Петтак за ночь и не шеспал как уби
Всё-таки удазаснекак это обычбыдумыснаподна на друобсмеодин друмедплави в като мов созворптищеразменя. Петспал, он воутпрос трунесна то что полпров де— до ини поснего, когзадиси верв Поуже каннаук. С друстокогнадо было, он мог по трое-четсуне спать вои нас не одвыэта его спо
Я вспораззашею. Пок двено, вспро вче«госверк стоза каОспридверь, выг— хрютуша расушла вмесс теми ночпеЯ обвнина больвмявозпо— там, где эта скоуссебе лёжвозБоне так уж и не прав, зверь не перраз нопод этой дверью. Я прис— звесерьёзкина двеспять— трисДоббы — расВов Гори охознати зверья размноно наскане слыТемобыть, но чтотакруп
Выос— всё споПрома— в поникне поночгоскрокавибольне было. Тут с тресрасдверь, из стовыБо— глабебез очруки сурвут пояс штаЗаза угол и отдобластон. Заспочто стаприранподъёма!
Наспои замаС копришпо— снадомне могнайпогайне отто один ключ не подто друто окачто у нас руки не отрасНо часа чеполупВыпочв полПо своже слеверна беКорА дальот того сабес гаплядотев осыкуЕё просне было — напи всё. Ку— это осотот скал мелплитДля конеа друзау нас не было. Темане хопоя ехал медвверх по тереки.
Досускас прастовсё блиподк беКоршуи плебебупены, пепо по
— Петты у нас штурКуда дальУчти, что если сейдвито не рази задхона куехать опас— вон на те касполя кивна поТут как раз плоноря размаа ты ду
— С меня же нани — ядопоПетно я про— разопасс трупоудермапару раз едва не съехак воде. — Не могу ра — уже друторасобисканаВиди правнаиз меня не очень. Долбыл быть руКадальдоидёт вдоль него к приА здесь река, на напомост, а я вижу тольпе
— Это ты вон ту жеферимев виду? — кивна мощпрордвухбалс денасиз разпла
— Ну да, виэто и есть мост… Но подолбыть за два кидо этомосМы его, виуже проГде-то сраже за баО! ПоВон троза мосви! — закБо
Я спна земпозаразпробеКорв этом мессуно вода буртак, что прикричтоусдруг дру
— Хочто певыне — прокПетвсряИнатут рёв бы стокак у саи брызбы сюда доРястобу— слоне ус
— Ты вон про ту додля горкозго — Я ткпальвпи вверх и едва не посив глаз Петвзв этот монакко мне.
— Да!!! — прокнаот
Скавпприк реке узкарпо ковитроПройпо ней можбыло, тольприспик отстеПрокато груз, даже рюк— недело. Моальи спбы, но ни у Петни тем боу меня таподне было. Хотя… помПетьчто-то гопро горы, и в его доме, в Поприбыло хоальснаНо, мои зря я счиего книжмолью, непк жизодна тромы не по
— Я погде мы! — прокПетЭто Чёрмост. Раньздесь лисле— три стсвямежсоДопо
Пока вознак стона сгобазе, Петрасчто по той тров прошвеке ходояшмы для кокамзаи она раньбыла ши— двое верразъезСейза ней песлеи трочасосыв КорДля кого нумост, кто по нему ез— започто дотам не было воНикротой опастроп
— ТунареБоно тут же вдав кон Ну да, таферверстанадо, для тусаоно затдедля мар— конмари то не факт. Слуа мотам есть что-то? Монадо было по
— Гопонаши кто исбу — отему я. — ПодъезВозь«Сай
— За
— У нас гос
Возстонемв стоот вхосичеДаже избыло почто выпод метр дес окбочёрс проНе задаже под мешодебыла видстать, что накосаОрувроне набно кто зна— в сктапламожспвсё — от обдо граМувси я присбапотоже можприкпо— плащ до земплоттожёсскОсмавозстолна кораньвивои, броБо«Ты поне товысмоон не один», выпиз ка
— Зд
— И вам здомилюди, — отчеслегпокНизапСмотдрураз воз
— А вы кто бу — отя вопна воп
— Да пая месТиклисызПау меня тут, да и живу сам кругДо зимы в земряс пчёлА на зиму сюда вот, в стопеА сесмот— дывсю ночь, ну, дугосбыли. Загпроне спали чего, печобипоали так бро
Мне стадаже стыд— про печя и засов
— Батя, да тои как-то про печупусДа и дувозвсё равгляночь но— чтоб угольосне ос
— Ну-ну, вижу, верЧто, не проваш транпо Кортро
— А вы отзначто мы там были? — Это Боне посменя, тоже выиз каНо я нине скамувронерязане чувтак что, моещё и проудасна— кто зна
— Нам на принадо. При«Вес инпо раотА мы и впзабНе подкак доб — Бокак всегто
— От чего не под— подТольв ноправнет. Вы с дои я привсё утро за пчёлхоПчёл— они как божьи люди, по цвеледа некдода нам, грешмедеТут нене побсо стаобед разМато, смотСеру вас. Поди, у меня скаос
Я кивгопоруку, предРубыло крепгои су— стабудпроменя. Так же быспоруку Пети, кивгов стоматроп— не удичто я её вчепрогв тем— ска
— Ну, пошчто ли? Там вас с приобысуже. До меня приВ Корезк Сермол, поприи сгиНу, тот, подело, за свой транза— мол, в реке утоподи. Ну, ревы завсем бесвас-то на Куждадоу них туда проА здесь так, отКо мне за медбеда по пьяноделу за брадуесть у меня. Не вечто не пью сам и друтого не жеА чего вы не сото, когвы
Вопбыли рии отя не стал. Всеи сдечто зло гляна Бо— тот виотглавивсчто изпеи руди напи то, что, когсозс вланазне ту до— не со зла, нася знаю свонасков этот модуо вымаи отчто нана ав
Тропсранырв замачеежеЯ ог— два шага отошот стои уже нине видТишамоли букчепять мивынас на больпосо всех стоокскаМарупроточпосогинехолм в ценсвопросЕщё дальстоульи, пчёгок зивозгуа сккуспо краю покто-то локато бользверь. СтасвисЯ ожичего угодне удибы, даже если б на свист из леса вразвымедно из запувыздока— чёрс клыконемзагвверх, со щегусторвдоль хреб
— Ёлы-палы… — охБоПорсей
А Тизасосазве
— Свои! Свои, сто — КазаА стапок нему, потза ухом и, что-то досиз карскорзвеНу, иди, позЭто свои, Яшка, не троих.
И смех, как гои грене обе
— Пета ты кто по го
— Овен, — отнанегляна меня.
— Не, по-восВ год катваро
— В год Свиньи, а что?
Я рас
— ПотеТвои родчто их! В Попопод нопуздесь каночь тебе отне давыйТо ли родчуют?
БоусмахруНо из-за этокамы с Бопене саприночКаподк нам, похткмокрымне в руку, выплапоигсваПетс ног и, уско«меспок холв ценпоТипотуда же, мы напсле
— Яшка хоон у меня вмессоКуда как лучохИ не лает, не шуМескто знадедооба вот чусутак и задмоБыли слуТутут мностасппо Корнениа то бывссовдилюди — ни стыу них, ни сони Бога в душе, ни чёрНитам и нету. Пускак есть пусИ местоже не все с умом, хоть и люди хоВот меня дусчиГоземмноденьесть, а живу в земВот раз не стсебе хотак и дуА ну сто — он резвыбруку в стооснас. Я поспод ноги — полепошланг, петроНо стачто-то заслов не ра— припосс приШланг шеи уполз в заНе знаю, как Боно я был в шоке, а ста— виглау меня были слишкруг— счёл нужобъяс
— Кажтварь Божья к слоБожьему чувИ змея — тоже тварь Божья. Ушла. Тене троНу, мипров гос
Мы вошв зем— тот сахолм поспоЗембыла восьно какруг— углы плави если бы не побалвдоль стен как раз по ним, то и не забыло бы. Почкак юрта, тольв земСтеобдоснад ледосотвидбыли толбрёв— сковселисно не уве— в посильне разГуспахтрамёсмоИссвебыло окно в поЯ присувиил— обыккос винВ пятсвепостол, на косремноразвея увипера
— Чайвас по — спстаХотя вот так опскольему лет — сложБосено лицо гладчисбез морМогбыть как сопять, так и шеспять. — Или сраотТам вам уж и баню иси стол наки ищут-рывас по говтосутОн зас— добрасзанагоЯ не пеудивстче— все зубы у Тибыли на месбебез пломб.
— Да сраотя. — Спаза предТино чаи гонет вреВохочу по-бысс дезаи на
— О! Почкак у меня — мипять! — восза спиПетЯ ог— Бостолик стеи располспот двезамелпредОн раздерв русвои очки, а на лице у него были те са— или очень по— в жёлопкак у мужв клуудсо всУ кого это тазрепло — поон.
— У сынмоприВаньотстадобхотя я духорасна тасагосТак-то его по-друкак-то зоко мне он лет пята то и рань— не помуже больпригосоподи от роду. Не стал гокаимя отец с мадали, как при рожокВаньпредтак я его, как свосына, ВаньнаВот с моей лёгруки и пошокпо де— Ваня и Ваня.
— Он что, тоже тут жи — спя, вс«Ваню-эно коспженв Корна Сеподиндевпля— сыпо возс «роров
— Да не, наподмедпопоНевот был, а очки у меня всегзалемало ли что, в гото без глаз нельпродело. Ну да ладс ним, люди по-развекто в наБога, кто в муАла кому и мноста— боги, о чём суА Ваньмой, хоть и гочока тоже во что-то да веВ РевенаНиКони ЕлеИваВот уж люди доббыли! Как встак поНиКондолу нас жил — почгод, всё дона Беисда кто ж ему поТак и ушёл не той доледоушёл. А в стдуши — или Шамкак они её зватольпряпуть — из серда куда глагляЯ гоему, да не поменя. А тут и коего всё влетя— мол, пойда пойИ ВахАтагоему что, мол, не туда вы пойледоНо они не посА я не пос ними, наверА Реаж до Индош— вот когя вервтораз, проНужбыла им та Инкак вот вам сейприОн загласмотна нас — и скнас, будвичто-то, будбыл в друмес
Стастчто и гоно меня сейволне это. До приокарупоэто раЯ насочень быспродои вернав БарИ вряд ли стопусПетв штольсесон был като преи мне не хоразот чего именон прев этом слуя предпе
Но удерБоот поприокане тато просдеОт паТиметчепятьпо тропмы печенехреи пенами отдоручья, комы втосутбепынайТровела к надоа там нас уже ждадва стагаВснас сабольна— упи главинУп— обычвидчто креппьющий муполс жисвииз-под ремс бользана морлбу, с брюзподгуОдет нераскурв маспятнана пидс оторверпупод пиднесрутёмкоцвеи сегалРоспод два метно сукак-то даже попызагснив гласоУс— ну проспарсредзвеКак повыне ошиб— в прошон был инЛегорпар
— А мы уж зажзажНато! В Усть-Куждаждас СаНу, я, знаВаАнБельмоя фаа это наш инПоФёСазна
Я посукак до— не гнётне ло— лаСамиоткак разэти двое. ФёАлекбыл сух, поднесед. Возтак сраи не опвробы морнет, но сегосеброглаглувзсерьёзчепродолжизОпв отот свонаподотчто талюобычочень к лицу вофор
Чедемимы с Петуже были на руда чесонав бане, сиза шинакстов предСткондома для рудва обдля ра— всё было врещино баня рубсоГлавинскачто старупаа иззахк этомоуппотукапальнад блюшашдо
— Мувот клядув сказтольтабыБез едигвозБез едиО как! — И он, привкрузадна двев парВо! Даже задна дешты
— Я тоже удивдоСасогс ВаАнгонеи прожепечбуА он так мне реотчто, мол, жев бане быть не долИ печслосам, и камдля пару сам выВоченассо стерНо стчего уж и гоХотя в нагокатольнет лю— и свети тёмНо светбольТакак Ти
— Да тот ещё жук твой Тивозему упЯ бы поесли б он за деньтак стаИли для свовыну, чтоб сапоТак ведь за простак посА мытьгоему в жиреке сподПредон и зив леводе кунаши парс прикак-то ви— тут вот, на ручье, попо тетам яма есть, врозапнено месглутак он там и ныЗиприодескилёд на ручье крепне встак он его палраз— и нырк, с гоБ-ррр!.. Я вот тольпредмне ходеа он каждень — на рувеи хоть дожхоть снег, хоть камс неба ва— а всё одно его там венайА с утра не всегс утра Тикогна русхоа когпроссебя воиз ведокаТавот водпроу чуДурчеон хосморвыодин, не предтоси тут же поДля суггоже, как предкув леручье, так взсра
— Ладтебе, — поупПоНет бы, спаческабаньзнатпо
— Да вы и сами, ФёАлектоже будь знабез гвозбы посЖизопыт, смоту вас бозая будвсВсю жизна рудМорас — Подменя, Петр прочто-то нечВ беон не приучасотдолугоЯ успочто в домой навина— на чипи буБомог проот силы день-два, понахан
— Да что обо мне го — Савзял буразпо стопводЯ поругорВ Глужили, пона Алрудпов РиЛето есть по-ноСейэто все ВосКаобнаа на саделе исрусземдо сих пор есть месгде, как гомесне стунога каДа и сам раскак вольсына степод земзагДля него это всё равчто себя поСагоиз кашла на рудрано тольмало табыло, очень мало. — Он посстоппенами, себе пошпна кучёрхлеи, подскаТост проне буду, нашвы — и слабогу, а то уж что тольне пемесздесь тачто могразбыть. — Мы чоквыОн посстопнадбуи проХотя и толретоже были срекано руд— не их песВот, к присо мной Сарагормасна РирудОн все вызнал, как свои пять пальА как к родсъезтак навозтемтучи. Не пригостаНе наш ты, иди себе под земшайТак же и алА мы, рустут исвеку жиСо вреДеруды наши доСам я рув четпо
— Ну, по — УпбезвыСейвсю исруддела расОседконьи погДа кому сейтвоя иснужСаСейденьдеи всё. Не руду до— деньИ мы с тотут гникак катоже из-за деЯ бы вот давушёл, да ранет нигА сын иповзял, плапонадо. Так что ты засвои экв бопрош— люди рудприпо— сес борус ходоИ нам с тонадо вытолипоА ещё очень пончтоосране зана свомальи де— мода зуА нам с тоесли попна тракогурс оготорили в годвордерьмес— и то, если поА не потак и в мубарытьприПодапонагосвсё, что имеда в ножбухчтомесне ли
— Ну что ж вы так жёсто, ВаАн — Я смотна упи едва удерот брезгриОн мне не нраОчень не нраНоздесь разсо скосвеу старау них тоже есть средсвясвяс Кори выгде мы, — дело миНу, мони мино часа — не больНазнакадомы поИ по— высКто стПризнесца«Ваня-энстпаТиХотя, гляна уппочто орподля него слишслож— разопусчеХотя, с друстостпорамеси доувечто часприутеему в кар— для него слишсложзаХотя кто знакто зна
Мне хоскоуехать отпроскочувопасИ дело было даже не в высне в том стчес конадоо всв Бари не в моём почто Петтам, в клу«поупасс лес— досбыло тольна почуть подв спичтоусиинерНет, что-то друбесчто-то неопасбудбыло развоксещидои даже журручья и щептиц не могзагэто чувХотя по упсковсенакпроснепмуне понмне, но если уж совотто талегутавсё, что плолено стне бу— слав коГлавинпоне вы— идейкомопять же — дикак он ска — рув четпоЭтот сам бы припза воззалюде
— Так, спаза стол, за баню, с удопобы поно врене реДапосдои побурестоли поваш прии столи он тех декоза него запвла
МунепеПоони настяврено, хлоппо столавспоза одежПосна нахмык— вряд ли его сейможотот стоне всё ещё попОн и так-то отапне ста тут горвозтольв поИ точпрогкуон, прежчем стасо шпажслеска
— Вы идия ещё поТем бочто я там тольмебуду, в доЯшка у нас дока.
— Ну-ну, а ты у нас дока в шаш — не удеря от под
— А что? Шаш— тоже тема неВот ты знаскольесть решашМ-ммм-ного, — пронастясо шпажслеку
— ПриапПётр Бать — Я ухОбевпи позаприИ вот что ещё, Петты учти — сейпо дорази на
— Не… м-м… — БопозаГлавинвос одежряс Петпохего по спиа уптут же сув руки Бостас воНапрозалвыводу и с возусна меня.
— Ты ешь, парьспоЯ разс бупопоИ вы
— Мне обнадо взять!!! — закв спинано я даже не ог— пусскаспачто гона плеи цела.
В конменя ждал сюрВлаприжил в Моси сильв дела не внино два года нас ним что-то слуон незаобообдоналюНо поокачто зодоиз конна осмесруды очень проб— затвына поа рене габысокуВласраохк теме, напопона пробакКак он вына Соне знаю, у них в Моссвоя кухно загбыла вот в чём: он сокперостольнедля поддои сохрудв привдля прососПоконздесь, в гоещё был офис, где сиодна декоприфакзаотв наи обеснои скподля люс приво врезапромаи проГлавини уп— обычмупродаза пятьОба из меси оба, как они незанаи дальздесь раЯ прекпочто смесобих очень нап— в тавози в больгоранайочень сложэто ВаАнпраота уж здесь и поСобя снаречто мнути пеони именпоУсих, в принесли нет серьёзнав рато всё був пос их труНо поокачто не всё так проси «сюрбыл для меня чем-то вроудав солспКабыл гоко всес этим рудно не к это
— Я тут вот что… я про наи хосканаглавинПряточнет им и взятьнеВсё, что насдана афа руда из шахскздесь. И всё по акесДа нас и протут всё на конНо вот по бучто-то неСтанам тут факпритачто конне монайНебуВот, пос — и он, нырв сейф едва ли не с говыотнепласпап
Отеё, я досдо— и заСтанедыпобудвыиз грувозно бысвзял себя в руки, спс эмоС дококолев папне могсдеков принмне точбыло изгде именнаориэтодои у кого. У меня… Дома. Непеари слунатна эту буЯ оживсено чтоб это… закпапакотеё на край сто
— Как мне свяс го
— Со связью сложпьяно проуп
— Да ладтебе, Анинхлопнапо плеСейпоппо расвя
Мисопотна разС пяпоудапров гоАлна месне было, но я пос Пал ПаКосклятзачто пообо всём и обяпеАлле Лечтоона, пока я отпоу себя в кварТакКоссочто завотна руд«Вевери певсё, что заПётр АрДля меня этот «заБобыл сюр— я вперслыо нонедля истехНо пос Петповычто к чему.
— Мучто та«аваль», зна — спя, зараз
— Нет, — отза обоупнав граставодСапоотодстаВаАнхмык«мне больдосвыне за
— Объясдолда и невам. Тема тачто ваш хо— и не ховов
Упкак мне подаже рас— лослицо проглазза
— Что-то не то? Сделтепосор — распон, взяв стаини выВыутёр рот руза
— Гоже, разнадо. Не всё так просЕсли в двух слото по вабупридолочень больсумдекообявыппо пертреНо! Но эту суммовыпбанк, копросаваль — друслодал поИ если ему предъявят веки банк опто собрудстабанк.
Главинприс
— О как! Это Толя, нанаНе к ночи будь попо
— Да, подстоего — КраА.П., — ская татобудвперслыи эту фаи так же перраз дерв рузловекточего ксе
— И что, ниего опнель — погоуже изнабупЭто же буДениникне поКак прежвлауби— Толю, так дела и стони шатни валКогКрахонана него было неДа и слепоне нани— ни счеу него не было, ни собкроэтоприДаже дома своне было, углы сни
Он гоа я не мог дыЯ слишхопомКраЯ заего на всю жизНа всю свою жизпочто его жиззав тот садень — день нас ним посвсТак-то я раньпес Крабыоказа одстоно дальпридело не шло. А в тот день, когего убия был одиз поскто виего в жи
С АнаКраменя позАр— на авв кафе на втоэтакуда мы с ним зазазахИвадоБрипросвипо«инот Арпока я заВаньна втоэтаж и сдаего с рук на руки его масраусеКрана коЯ удичто именТоокатем са«важчена всс коспеАфеТем сау коАрпла«оти прии попод привек
— ЗнаТо— Яшка, — предон, мы подруг друруки, и на этом моё учасв беза
На Краранья не обвнино в тот день расвнион помне не просуныа прятаки больчеЕго длинкослицо было оббледкоиз-под копростонсинижиБлёкгогласлена кондлинтонноса вреот врепотякапТоне выиз рук несноплав коон шумсморОт крыльев носа к опууголтонбесгуб шли глугоскКачто все беды, катольможвопришпеэточечто он нена согплетатягруз, кобукприего к земТохоулов поси леНе важот чего, глав— лестаему укои клизкортаби микИ пото возощучто он от этостасчасБулена болькойи, умимлеть от счас
Я помсмоткак он обЛени дуо том, что Крабы очень гарсмотв кроне с жена с грапод мышкомна гои клизв задИ обясудпод кроНе поощучто Крапосмёри даже спирот коон ни разу не отне в соссогего. Одет он был не по сетепПосвииз сеаншервывокоплотобтонкак у ощикушею, был надрапидПод мятоже драбрюугакак миещё одни. Я был гопосчто на ноу Кратолшерноси что бонесна ранмягосень, зим
ЭлеАрбрезпосна АнаЯ отчто ему был прои сам Краи его вечмокнос, и напросилдетзао каСто одёи все без засна пидКрадве пубыли отора ещё одна болна нитгопосза тоНо без этонечеАрне подк тем деньо копока мог тольмеч
У Крадейне было никроприков то врепросиз-за отдеИ его дейне в чём было хо— учиобего смер
— ДаповзСавратасмерне поА Краон всё же не совплочебыл…
Я не стал сповыИ за уподуши Тои просдля того, чтонемснять напЧего уж скменя проспронаскогувиковек
— В обдана сея вас забольне буду, — ская, видя, что упуже изразГлавин— ФёАлекПо— покда и пил мало, не в приупОн пона стол клюот госдоскачто наши вещи оттуда и, подсвонапод ловыего на воз
Посих ухоя ещё с час сис бупырав пларудКак ни круа лезв копи приСочётпривзять свеоби пособъект на месКареон дал Петпо скай— не знаю, но тоже, видсерьёз
Пооб этом, тольсейпочто надавне даёт о себе знать. И тут же ускриКто-то звал на похрипнезго
Баня стонеот кондои тольэто обспасПетХотя не тольэто — даже спусчас посухоруприто и дело прикво вребек був возвитаамчто я всотокно, впусвепрохИ ускри«По!! Спа!! Я-ааа-ашка!!!»
— Пет — меня словпромол
Не помкак окана улиДальсомельтак, как, щёлмеслайна экснакрасраслицо Бомеж осстекв окошбани, по— позадна двев предназадверь в парпоПет— снобез созна травозбани и я, окаего левоиз бочстоне
ПозкогБоприв чувпроверна двена штырь наплоти сдетак, что сама проне смо— просот того, что Пётр сильхлопдверью. Насиза стото и дело сниочки, чтовыпотлицо. Хоть и не хосменад посно я не удер
— Что, Петьк, на всю жизна
— Это был транопыт! — с павосдруг, подпобтас жагри
Я рас— соргосвёл на нет всю торза
— ЛюучёнеДолты там про
— Досчтосмерв глазаг
Он серьёзпосна меня, отвилпривподбус водЯ молсмоткак он надве стопВопподбровь, когон проодну мне.
— Даза Тивыпьем. Если бы баню кто друстя бы сейуже точзнал, что таизсоссози есть ли жизпоссмерно бочто здесь эти знанибы уже не приИ вы
Я посего припочто друг прав. Препоот маво сне, было не напно я рабы больбудь сон пус
— РасЯ сел на лавотодПетьодежв сто
Петсбс плеч мокпо
— Пефутпопон. — Баня прапосинане выбы. ПойпоЯ вспосза друв парПётр не умолВот знаЯшка, как бы это скавознопоночто ли?.. Обполе инвсесув дей — Я в оттольпого
Отдверь в паедва про— жар стотачто даже не повыокно, пока я отПетьприего в чувздесь даже не про
— Косижу, парподты зналюбпоНу, печ— зверь, чувохнадо. Я к ведс хововедто пласс маху опна себя и за— вода гоЯ дверь — тырц на себя — закЯ дёр— дузадпросильдёр— накруФиг! И ведь слычто в предкто-то есть: шаги, повидводна— бульДумувер— поНу, я криктипа, АнконшуТут кто-то заврокак поЯ снокри— реноль. А жар тадынеК окну — там вон ковпод окна пол— схдолду— выбью. Хрен-то там! Стеккав патолтипа, как с морилЧуввсё, котебе, ПетприНу, я снок две— тряеё, выпару раз пыа в глау сауже темь напСполз вниз по ко— прохиз-за дветяИ тут транна попришЯ усно Петсерьёзпосна меня и ска
— Я моВсем босраИ наи муи Будвси весь инпанпе— блин, жить так заА повскто баню сти дау слабозаи попроНу снапо старряду про— Рода, Пеоса почто-то стукв го— не тем моВот хосмей— я всех левсдобаносокрепблаза наобъявил. Ну и вижу — оса полпо ковниз, к полу. И — юрк междов яму. Меня будмолшихотя, мои давскакне знаю. Но про Типокак мураспро баню, что без гвозстЯ к полу, доспод— а она не припросброна лаги. Пе— одну, друвропрохот сыземпоЛёг на пол, госвесмот— а там дрекампоземнаосскальобДальвсё прос— в люстекесть криточБрал каи бров окно — пряот двескольмог — они стуо стеки в ковш пориВсдобдо окна и уже отс ковбрал и броНе помскольраз, но поштре— пов ту своточА там уже дело тех— по тресапару раз кампои осрувыНу и орал, пока не охсовГото в окне, а зад окопечи в ак— будкожа посо спислеВодуволпокВот так, оса спасменя, и я уве— ибо тран — Тут я не выраса друг обиТебе бы тольржать… Ты посспи— ожонет?
— Это нерПетизобъясему я, но глаотв сто— серьёзсмотна Бозав просс вилна конакушашв руке, с лина конатагм… транвос— дело непДля себя я речто больПетьодне осглаз с него не спухотя было неесли всё-таки это Ари он охоза век— доредодо конту инто поон к ПетприЛобыло бы меня убкак единсвиНо Боя ниэтоесне скаДанаодежпоя его, — и подо госдоУпуже в хлам, а инобевещи наши туда досКлюу меня. Пойзавдень сложбу
Вышна возпоспарупосвеТемзвёзс лавенебо свербудюбка воспринв детсказВот сейкрув тани всё это звёздравезакза
— Яш, чёт-та звёзкрупроПётр, будпромои мысТебе не ка
— Петьк, а чего бы им, спне круТы пона лесбашприналёгсотИ сев бане хапне сла— скаспапредчто серкрепинауже кони бы ки
— Это не почто серкрепэто почто гоу меня светСокак репробнесвевоз — проПётр.
Язык его запи я, почто сейБоочень плопоск госдоВ рудпобыло шумВ догосвет, слыпьяные криприра«отпосдневтрубурМугрена весь пои мне на миг почто я на дисвось«Мазасгоприя засвиИ като чускшум и гопроровспожурручья, шетрастночнаПочто люди здесь лишПетразпоспари водно я это затолькогон спотв темне увиброна доящи
— Боты что? — я нагпотно он, пьяно улывозустут же, на ящисверклуЧёрт!!! Чёрт пода конкогниэтот день?! — Выя доего до крыльи, отверь госдозавнутСейспать, завс утра на призагокисвонавзвнутнедр ал— и срадоИ чтобез размне.
Но друг уже спал. Хмыкя стас него боодеокапод нетедрувыне стал: за— быспротВсё, спать. Спать, спать, спать… Я рухна кроне рази закглаПрибью того, кто меня разраньчем взойсол
Скобы рас
Додела и уботк чёрма!!
Усгогуно сна нет. Лёг с чётнауси просдо утра, но, помисос боку на бок, всВына крыльпритут же, на стуна брокем-то фуПрисспик пезаИз гоне выэта исс задНе нрамне всё это, очень не нраПетспал, хратак, что едва не трясстено я не мог уси без его храМыснесс бескодурпреднавол— одна за друКому-то очень не хочтомы лезна приИ сон. Дейвсе, кто сопсо мной по дегиба я, будзапропо краю прозасза край — и хоть бы что! С Петмы уже втогод ряплек плеи, что гоприк нему дуНрамне Бо— чудумдо непи в то же вредудув рекажжизКак-то само сослочто наопеего, хотя почто комсепройсклюопасв силу распросне заеё, пореБоя даже нене хочу подтем боесли всё-таки не ошив свопоА я чувчто не ошиЭто АрЭто он, и все сти запосдней — его рук дело. Тогв кондеон загна серьёзсрок, и нана него стольдел, что не подаже свя— амему не свеЯ зао нём, совНе всдолгоды. Но сейэтот рудвспадо саглускпопласПодвсё, о чём я хоза— навИ как бы ни угосебя не накв глудуши был увечто именон стПосксевекпов коня в этом уже не сомВекАрсо«отна вокпосотъезс базы, для этоему и были нужмы с ЛенНо всё слоне так, как плаафе
Я хопомкак он спеуехать с базы, как погнапо Чуйтрактопов Барк отрейавна ГорАлкодолбыл уехать Кратольчто вериз НоАрпсито и дело погна часы. Он упочто дос Сертот позна пост ГАИ — авиз Сона пути в Барзамина соЗаему нужбыли эти сомия попозсидя в кафе за стос Прои КраПетем как подпо лесАрприменя за ло
— Посне выКраиз вида. Даже если отпойиди слеЧтони на миглаз с него не спусПо
Я молкивПосвревсё чаще помысбровсю эту крибо— так наи блатрои вся эта мутпубпляпод «Мурдуд
ПодЛенкоАрсуденьещё на въезв гознасвоё дело. Она сраже усна коу Краи это досТоудоЛицо его немпоглазсальзабно уголгуб так и не прив улыб— лицо было по-прежбольи кис
— Что, птичпить буМов казаТут на воку платнимес — обпросбесгопредТоТа, не зная, как праотбесвзна Ар
— Нет, так не пой — восАрТоне пойты трарев этом гачто ли? Мало бо
— ТочТопобв гламельисНо Ленсуему в руки стопон отобдеи чмокв щёку. — У тебя есть где посолмоё, или всё-таки в казаНу, не этот, повоквсё-таки не бедля здо
— Есть, — отдепо выУ меня дома мож
— ДаКраразОчхлопТопо плеВсё равтвой авзатак что морасДа если друрейвыдили вона завотнистс твоприне слуА мы с Яшпо доТы как в Энск съезУдач
— Оч-чень! — Кракисулыбвыводи, осподс кослуподподзамежног порприего к груЗдесь всё. Ксесдена бланс вознавсё как надо, как ты скаИ люди твои поочень. Штамв бантоже просДаже не знаю, как блатебя, Ар
— Да свои люди, сочПрорасв улыб— сарана катольбыл споНу, не буду меот
— Не-не, Ар — едва воязыпроКраты поя в туПорна, побоосПоЧёт-та размаЯш, друг, подо воды доб
Поплея вси, подпьяноКрапод лопоего к выОгувичто Аротпорспорасего со
В тубыло мнонано Кране обвнина люсхменя за руи пов своугол. Подолворасбуво внуткарпиди навыцелпав колесловчетбу
— Яш… — гоКрасордо писОн каши проЯков, у меня к тебе прось — и умолк, не репро
Я тоже молСмоткак Анамукак поего узлицо, и несоэтонесгничеКраподтонбледгубы, обих суязыи нареДосиз парабублёксицвес зеразсловчетПоуже дома, расвекТоотмне оривичто он не посзана хофирбланс вознаи меленНо тогя не приэтозна
— Вот… поу себя, — выон на оддыбудбочто если сране скато поне хвасил расс ценбупусдаже неЯ проруку. Крадёрпривекк грув глаплестастчто хлопя в лаи ска«бу!» — он с виззабы под скамью, что стоспот тукаи выего отбыло бы слож
— Ну, ты сам опМне-то по батвои бу
— Яшк, Яша, я позаЗавили посГлав— Арне гоЧто-то боя.
Я взял доне глясув кар
— Мне ваши с Артёрдо одмесНо ехал бы ты доТодурью не майездо
— Да не, всё норбуМне Арвон что пои он, навыулыбдосиз каркои разих — удосрами
Я прис
— Ни фига се, Тоты у нас пол
— Ну, Арскачто менс таксине троИ… это… векИ, это, векя в Эндве ко— одна ховто— не очень. А насвекповерЯ поз
— Тоты бы шёл на авЕздо Бийтам до
— Да-да… — отКранакк краМне деньхобуХочу за бусваЯ попозНа буПрисЧтоб не по
— Да не ссы, Тонитвоя буне деувеего я, редля себя, что ни Арни диспоря доне отПозКрапоего на
— Да… Да-да… Тебе не нужбуОна мне нужДай мена
— Чё? Каме
— Ну, этот, цел — Я по— слореуши. Надо же, «целтая слыодв детот сотёти Глатой лет под сто было, но, вывекиз пасунав карКрадосслотак же в четдрувек— попбез тиси, акзаего в целпасуво внуткарпидприсбуЗамой удиввзон по
— КоЯ ж не дузнаю, что Пронадо, вот две и сде
Когверв кафе, Тотут же наводи выМне пото стаего жално лезс собольне стал. Арсмотс прилицо по-прежбыло споЛенкуда-то ис
— Арчё, выд — спя.
— Ты езЯ таквозьМана стопосгде обычзавза — скаПро
Болья их не виНи Крани АрКраубипропов гаА Арсел, на этот раз наПро векя и не встог— утпозпасоо поСерспасно его папроне— несдней постого павена базе отЯ тоже выиз крисрене так спокак хобы. Тогпрос пурав больмнопеПосбольподрав кони, подипустуда. Снакурьером. Хозаи пои блатрококак ты её ни по«пои пропсеввсегзасмерНадо скау меня это поПонасчто про Ардаже не всбудстёр его из паА векНепеарнатна него. Разего, погтиспобланподна свет и долсмотна возна— звёзпеодна в друи с больтрувсчто это за бу
В гоудизвёзБудв душу загТинеЗадаже не зав каименмостихзвупьяных гокогпеорать муСидавсгои осыпепЯ досещё одну, припока доспичсмотна плаГоры снис чевсё лишнакак кос араостольядро — гладбез шеГоры, море, тайпусКогокадаот циокуглув саприто расв ней без осИ всё наслевраз, и остольдуша, тольчувКто-то сталуччище и даже гонапо-друпрочто ли? А от кого-то нанесгнилью, и окачто под шедавнет ядра, даввсё сги нет нинас
Я почто сижу уже давчто надо подзайв дом и поусно не смог сдс месЛицо статябудобСпичдоплализконпальи поПальразрука обнатяконпальзабудсотиговпив них… Звёзнадо мной закупсвет их стал пронрезЯ будсо стоуссвой стон: «Боже… опять?»… И всё прекНе было мысчувпоменя, и я не срапочто споожине моё, что это не я сижу на скавозбаи смотна доИ лёгразтоже исне я — АрЯ был им, и в то же вребудсверсмотна двубана задомеж ними, на пьяную паметв ста от меня… Точот АрОн, запроприи почто надо меочки. Кограскто идёт, ус— и опять не пониВ душе его было вязтеми пусА мыснессо сверскомев гои усза ними было трудЯ выхобобно не усувикарце— как будпов ценЕсли в Покогя так же вот, в транокав проши, прос Виего жиззнал, что он тоже чувменя, что я могу ворв его раи как-то повна чето сейне было нипобудприк реп
«Ленвипо доещё выно это к лучпроАр
Просхии прик ТоКрасовне стчто монарна соНемпошав деот них шла ещё одна жен— «деназэто тридзасуязык не поАрсноусв его говсобСани Копо кличКонеотсрок за кра— дружпрос
Пасверво двор и исв тёмзёве подъез
Арпоещё мипять, попока втожен— подбрипрос— зайв подъезд, не товысиПовсободом и, немпосв разприпеокв попоСкпров тряпковина окне вмесзапрекбыло видчто провнутОн поси усобсебя за изпо— в комбыли КраЛени стабабдальродСани КоОтдверь, ЛенвпусподТа вошпосна пол паиз которгорбуисогкомКои его дру— Буот«ОтпоПроесли натна КраМасото вряд ли ТовыХотя снанадо бузабу него оривекон нау него в карв целпаприсбуОн ощубрезвсприКраскбувчетВси напк следому. Вов подъезд, посу обдвеиз-за кослыпьяные криСтотолдверь — и пов тескомполнаМастареимевза спине одну ходсоигорприНад стоза кошла игра, всегвиобдыма, из комнине вызапеи чего-то некисчего-то нечего-то, чем пахни
Живо преди пои комсобвнутПропоотразвына улиНо, с трупесебя, вери вов макомОн не удиувисреигСаню КоЗа его спиманес ним Бу— мавёрзамуКобыл заиги выего из-за карстопочне возСеСаня пров пух и прах, но идти допока, как он выне пойудаза хвост, не соНаотыг
— О, кто поскаодин из игувигос
— Припа — позАрсаза стол.
— И как это ты нас вс — поМа— стасузэк. В его гослыехиднот
— Да вот, дай, дузайна огоотАрнахброЧто-то расМазакто его корАрпоразречто надо бупри слупосзархама на месКоа ты что здесь де
— А где мне быть? — Сашзаруку в шташумпосгеи нагух
— Да мне-то что? — Арбрезспна запол и посебе, что, как тользаэто дело, то на пувысне пок потине то что гос ними стаБыдОт! Мра!! Сденад соусиприлицу добвыПроствоя баба сейс като пардозашя дуты дома, госвсНу, пес вами, что ли? Давв буру не иготкак запеКои БуПроудовулыб
— А чё за му…к? — спКообчто подпредвыйиз игры.
Арравпопле
— Я, каего в левиа моэто не он был, хрен знаОдет не очень, но при бабравскаон, про себя отчто при сло«леКобукпе
Копокар
— Я пас, — скаон, вс
— Долто когзаа, Ко — похоприи вечкреКостаМа
— Да, мозавотКои пок двеБуметсле
Прораси с удопропару тыЗазсоАрподапк уху, выспопосна при
— Дела зоЛадмубыпойон брокарна стол и всс удопоразонепле
Мадовыпрох
— Ты, Прозабы по
— Как досюда бутак заспоАри выиз ком
СтотёпвевеСолещё не созаза гоно уже попригсвой оссвет. Аршёл по улии с трусдержепусвпИ пусбы — но… не соОн попшлязато потузел гали, пойсебя на этом, тихо расНа кого тут провпе— никруА я был с ним, я чувего выбрези в то же вресмоткак этот элеодемужшёл по пепрезпосна бедодепроконе могоцеего допальНе могдаже предчто стоего галнамвыше мезамнолюпров этом раВо взпроему визатираза иноги несзлоАрэто даже нрапусзлобно всё-таки вни
«Всё сккак нельудачдуон. И ведь если не знать, что он дос хоборпосна субименэту бричто запза то, чтоЛенбыла обято всё выгкак слустеобОн проссма«идепреса я мебудв плене зная, как выриз мельлоего больмозпеменя в крумолпрообмысобэмо
Тем вреАрпредКра— его труп в реке, предсмаисизнассу«творвот тольот вида его «твоя орал от ужа— где-то там, в глусозпрес— и не слысебя. Не слыне вине чувбудменя не было — тольАр
Арза— от речшёл тязагниКак-то, напк Мав приАрвикак в речвыбслеко— цевыПото он тогпонестваСтлюему было не жала вот спосмоткак изнад жиПроне мог. Он усотобпососнемпона попошко дну. Спакота АрпридоСейэтот пупарзадхвост, нопо компордомеосна подлинцаи надико орать, стоему тольувибанс коконПока он дуо коте, я рас— повозпеМыспемев лапоровчувуслевихв душе Пропоси непв его обычсосусместеп— слано спо
Всо коте, он улыбЗапосокадома, сесв глукресу кавыноги к огню и, поконьяк, рас
Разогрёв клакЗаАрне закак вына прочасМимо про«гаобзапевофонбрызиз глувына доОн стёр с лица грязкапс сопосна исшляи со злосотеё в стоПривсё же ехать допеОстаксел на задсии, пожезанагтаккопосверасувиего конназад
Всё это врея незбыл с ним, разего сосслыи виего мысОн ехал в таксидя на задсии с изнаспредкак тот наудавна шею вокак заеё, почреощухрипредконвигрина лице и ужас в выглаРука Арпоггали он с труудерсебя от того, чторазузел и… Я хопрекэто, вырвернана крыльпод ярчисзвёзк молгохоусшум ручья и трав — и не мог. Не мог оторот Арбудсросс ним. Он, витоже помоё прино, нираньне сталс поне мог поотвзятусоболь в душе, что за небессжаему сер
Расс такон выиз мазамедпропо улиДойдо дома, оснессесмотна тёппреднебо. Попыусвдохполгрудь возПахосенью, пахприбхои жухлисЕму почто этот ведоне обычдля гозавыхгаа като новолароАродореси доженпес сосвеморя. Почто венадыдосишукаи шедеТольвене приароцведене пах сеобеАроб этом и не дунине дуЖизвсегпредему такраталёги просИ сейтоже в его душе было тольудовОн улыбхищосзубы. Вепризакро
Арпочто гои посвойв дом. Позкота, но люПрона зов не отспал, сверклубв креси хотольхмыкласпосна жиВперв его душе почувнемналю
Взна часы, почто вреещё есть, пои прона кухДосиз ховетДолнаеё, тонпочпрозломТак же акнахлеб. Намасстачтона кажкусокаодикоПои акпона кажбупласогури куветСверкаппо камапомелнапетПоПоотшкаф, досхрусфутщавыего, наконьяка. При
Понеми, досиз недр кустоскопосна плиБысвзнесяиц, подомвыего на тонбетаПона стол вилнож. Посмеж ними больтаНа неё постас омСдеещё глоконьяка и, взяв в руки нож и вилвсвсё, что когто мать гоему о хомаУсципочто все усиропродаи то приобк коего гос детему не гро
Он ел. Смакажкуи тщапепищу. Так же акподвилмабуи должеих. Наконьяк, с удовдыародонамедвымиотчто коньяк в сос оми бу— это нонНо ему нравот так вот, с навсех пракоон нес дет
Заесть, Арс фув руке, пок окну, отего. Из-за вызане было видни мани люна улино догошум кои гудклакЛюди спедос ра— те, чей трудень зав шесчаАрпредкак они толстона оскак толдруг друставлезв петран
— Тофрескаон вспрезвыпслоШтукаСварсанЛютвою мать! Ков рукак черв дерьи дучто жиПовмовечповВспоел, схона раПрипоел, постелёг в пострахбабу, поо больденьусВы— выс муИ так до сасмерБигему
Когстемон вызтакДодо воквыОт вокдо дома Кодомиза деНемволно уссраже, как тольувисвет в окне кварКо
Мипосбудне ресдеслешаг. Попоблии, как это было несчананагпыразскрвазачто пров ком
Срапод окстостол, заобъеди грязпоЗа стоуросегона руки, спапьяная стаПоя увикак к стопоКоОн наводи выЗа его спипрыЛенКогя разна чём она прыто почто вона гозаНоги ЛенСатоптруп Толи Кра
То, что это Края скопочем увиУзТов крокусмяса, на ковескаобеот спири кродевбыло неПоскажпрыжры«лииз истела Крафонбрызтёпкровь.
Арв отот меня, смотсподаже с удоОн так явно поэто постепжизвмесс кровью потруп, что нозего разглавоззабвергуба прив улыббольпона осхищ
К ЛенпоКои отей под— девкуукав угол, сжав кои тозасДружен— та угдучто таза Краи просот савокпоКотряпКаэто была наУбийзаею разгоТоЕго друБуиз друконкомкиодеСаловпойего, набна труп и, петело, крепуззаконУгдевповзсвёрна спии Кошаподна ноги.
Я рвавверх, всрезпоготак резчто щёлшейпозЛицо было напв позе тоже чувненапСжал куи, чувкак по щетеслёразудао сте— раз, друтреХлопподъездверь. Арзано тут же вси, сденесбысшаприв теммеж ствыто
Из подъезвышдва чеПока дверь в кварне закПроусувикак из тюка вынога в кобои вжалв стПо спипостхопота. Он тядынозего разгубы сжав тонпоглаширасОн смотна сжакуна разкаи не почто на него нашМедподруку, припопальк мокдона щеи, нине поуже сам рази удакув стбуддебыло вив его стсосЯ тоже не покак мне удавзять под конего тело, будь моя воля, я бы засего беотно повпоне по— Арсноне замопри
Преспрошнесметпешатмоси, немпос узпока стасоде— сбстношу в воду. Посглустук, треск слокусвсПогромразони прошпо моси скв подъез— виводсовприинса
Я вдпостТастбудсам убил…
Арже был абспои, как мне подаже счасОн с мипосгляна осокно — на дызапоразтёмси
«Пьеса в тетепосгере» — улыбэтосравон рази напк мосНемпосна бевысине дуо посброокутут же и, цепруза коветспусвниз. На мелу сабелетруп КраПропохрупо кардоснефонакноп
В пятсвепохуноги, по— тоягоНабпофорассвяза спируки. Бельевая вебыла затак крепчто на заиз-под неё сокровь. Накобыла загопотоже прокровью.
Темедснотруп к мос
Арнаги уссхпоза ногу, но не смог удеррави едва сам не упал в воду. Фовыиз дроруки. Он поего пойно не смог. Луч опидугу, на мгосприинлицо АрЦаВряд ли бы его сейузкто-то из знаНа лбу блескаппота, в гласверневоз— это было воззвевонклыв гортёпещё бьющейв судоВергуба пообкрепзубы. Качто чесейзаХотя… у меня мельмысчто на чеон сейбыл поменьвсе
Луч фовпилв кунеба с жёлсловзоцарчерлупооскрыдосполз по стек пемуконна друбевыхиз темгору повознего — и поПосстук, полёгвс
Плюна фоПронагк воде и, наснабоТопоспуниже кобрюподтруп к беОн навытело из воды. Побрезразноги пои, пригкокуст, проветмеж ними. Подрекочуне выиз пепроскпряжещё одну вети попрокрепли дерЧирзаи, посудовхмыктене унетеСозвпечто преснене зачто позаосодежза прибкус
Где-то засок ней приещё одна. Арпопоразвыбна беи бысшапрок дому. Он снонагнад окТо, что пров комудовего. Он несраз тихо стукв окно. Коотрвас окна и, увиАрметк две
— Как улов? — спАркогКопок нему.
— А ниШмотфидедваддве штувсебыло, мы на них вовзяОн понана госАротКо
— Букаесть, тащи сюда, на выпод
— Щас! Щас, Ар — Он прик окну, толфорБуБускобудакау мус собыли. Да всё, и ксиментоже. Поесть!
Арнеуспросдо— пасвек— точв целпас боку дырот буудоскоон сам де— спедля этослуБез удосКраободбы, как липвозон был бы жесизно осбы жив.
— Дерзаи, суКокув пятьтыус— Котут же расв тем
А Арспошапопо тёмулитинасвемоВсё прошкак надо. Даже луччем он расИ векзаби ко— просне векак гладвсё прош
Так же на такАрот воквердоПров зал, лёг на дии вдпочто очень усУстак, будв одиразсосмуки. Глазак«Мани, мани, мани…» — играАр
отогнепреди, почто надо выкмуусУстак крепчто тезвоне смог разего. Он тользеви пона друбок. Но сопронадНаон нав картрубподеё к уху и не срапочто ему го
— ПопоОсаскаКак, две коДапо-помукоя к тебе поссдедве кона офибланИ ты мне тольсейпозко!! Что? — он сорна крик. — Заптольза одну? А с меня что хоДе — Он убтев стовтявозсксжагубы и, сноприсок уху, свисшепроТы мне спаскаесли жив осурод!
Суапв карАрметк сейдрорунабкод и, рвадвервыбуБыспеих, рокато на пол, пока не нануж
— Чёрт… — проон, выиз целпавекЧерт, черт, чёрт!!! — заон, расценбуна свет. — Втоко — Его душу захобеснеОн сжал був коно тут же, акрасподообв сейф. — Две коКрассс-с-ука! Где век!
Кто-то тряс меня, и я, не срасогде я и — глав— кто я, схчью-то руку и зана
— Яшка, отЯшка!!! Это я, ПетотскаТы что, ты орал, сидя на крыльдаже меня раз
— Ну, если тебя разто громпроя, выруку БоТот порассусДожчто ли, шёл? Что всё мок
— Да это я тебя во— по-друниИ тряс, и по щехлес— глаотбеорёшь всяеруна в себя не приНу я вои поТы тольпосвтоведв себя приДасраруки круон, обисопя, позаЧуть не слоЧто с то
— Да не знаю, наопять, помкак тогв ПоБудв чутеле чужизжил…
— Тело-то хоть нибыло? А я вот, Яшк, всю жизмечв теле жиока— предвот это свобыла бы! Нитебе мысспрефна проВот вос
— Ну-ну, — я складжиа предв тело кабабза— вот рефто вз
— Ксо бабСлутут бабпобнет, ты сильне… — он запонужсло
— Не чок — подя ему.
— Да не, я не это имел в виду. Хотя Тивон, если что, значеДа и поесли что, что мы, в ГорАлшане найчто ли? Но ты б, Яшк, поТы кре
— Нет. Не окменя, в детнебыло, да и семья у меня небыла, а тепозуж. Но ты не гоБоты прав, и до Тирупои шанакриуся и зас— спипронболь, разпо пои промолногу…
Я не срапочто боль не моя — стаженстовцев спинскамьи, и пепока пройприсЯ смотвокеё глаи вивсё тот же рате же двубамосчереи бетявсо— лохс чёлсобрев хона маСтабыло лет во— не меньзваеё АльВикЯ всчто виеё рань— она просвипо делу об убийКра
— Люськуда тебя неглуты со — криона, но бебобек мосне обнивнина кохоЛюсьна
Люсьпроприи, вепокухвосподальАльВикчувсебя сене очень хои тадапросовне плаНо Люсьна это было сонапЕдва хоусотреот ошейкак бопосвопокуда глагляА глаеё всегглятуда, где было можувичто-то ноинчто-то тас чем Люсьза свою косожизнираньне сталИ не просувино и заоб этом на весь свет завизлаем.
Сомимост, сбевниз по крубек саводе и лихо, с упопритявВ этом тявнесна кабесслытруспочпаноти громлай вреот врепреговоем. Я, виещё не отопоссопс раАр— вяло отчувмыспоженИ мыси чувбыли прос— как там внучто свана ужин, что слув слесе«СанБарниосо
— Вот огпростаопять, поди, кошдохувиСмоткась, жигокак воа по дохвоет, будпо родпоЛюсьиди сюда, скаВот уж пойнестатак я тебе рето зачтоб впслупо саперчиси за!! — с угв гокрикАльВикно бозаещё громснопроприхоЛюсьпартаУф… Не было пекубаба поФуу-у… Вот ведь сдузажина сталет. И заспмне оно было надо?!
Стазапрочемост и вдрезосбуднатна непрег
Что-то больбеплав воде. Она не почто именно уже чув— то, что так взсоей тоже совне понОчень не понЯ знал, что плав воде, знал, но уже не ре— будстазавыночкар
Посгоды АльВикстапловихотя из употот предвнукуей очки. Она не посрачто тапорека, насиоторот беи утапод мост, и потак волсоМне её стана мижаль — зрене для слаи выли стасертапотНо, тут же всчто она дапов суде и вполсноссебя при этом чувусНе знаю, зато надо было мне знать все подэтодела — инаменя бы сюда не заХотя не отвачто воспросвсраздремспо— мои собХотя, если бы можбыло свана промне бы было лег
Стамежтем спусс моси пристарасчто же лев воде. АльВикбыло почволет, прогоды и посболи в поприеё не дерездвипоосцепза ветприбкусчтоне дай бог, не оспенпок сакромводы, стане посна мокбе
— О, боже мой! — Стаперазчем же на саделе явбепятОна заи проПо
Полеливниз, и АльВикспосмотна труп, она промнолет меди вид мёртела её не смуОна даже не сраосозчто сейстоне в больвоздвемора на береки, в двух шаот сводома. Когэто дошдо неё, то серстажензабудховысиз груИскресона повдпоо том, что это зредо конеё дней бустопеглаОна проруку к ворасверпуи остуго зана шее шарф. На лбу выскрупкапгопота. А руки, напстастыкак меллькожак пословзначто им тоже приумекак тольпригсолАльВикпролапо лбу — вробы сталег
Нескольврепросбы она на беесли бы не ЛюсьОбичто хоне обна неё внибогромтявАльВиквзснопено с месне сдОна не могпочто её дерно чувчто она что-то долсдене проВ гланалезчто-то светкато пятв кусспСтасдепару шаи осразговет— меж ними, раслемакнив кообЕсли бы не цвет, АльПетвряд ли забы её. Она поднаобругрязь с обПасС фосмотприинчелет сов очи при гал
— ЦаАрЛьпроона, с труразбукГосбоже ты мой! Моведь ка
«Так вот в чём дело», — поя, вмессо стапронадАрбыл обосоесли учесразв кровь об стеруки! Наосслена одежКракогОчзакреза веткусчтотруп не унеспод мост. И поего накак я слына этот раз выему не удакроубийТона него наещё несдел — в то вресильне це
Ставси сновзна попорезразвзобна крубеи пок мос
Тольтестаобвнина то, что доснассппокбупятзакроТондоони сбес моси тев прошлис
— О боже мой! — стаженвсруи пок дому.
Она сама не закак вбена втоэтаж, не помкак схтекак дропальдва раза прокци
И тольпостого, как, усфра«Мигопробезравпочмегозахскорасоб увиАльВикпокак напотеё. Она потрубпопо стов поваи сутабпод язык. Тольпосэток АльВиквереё обычсос— сосспопрак
Обипосв дверь сксоСтазав кварбои, поо том, что минадо бупогде летело, вышза дверь, рукрепдерв карнайпас
Шла по леса губы шеп«Отче наш, иже еси на на
— Отче наш, иже еси на не — уся и отгла
Надо мной скТиза его спимаПетСтадомопеОн был в свонебреплабано верпурасвидзаисрубено задо про— сейтане вынадаже для ар
— Ну вот, жиДуша, она, как прик телу возПока тело живо, и душа нине де— попода и нав дом. А тело есть дом для души. Присхотя и врено всё одно присОн ещё раз пеменя накреспорассунитпров неё гои, покрес— медвибез расна нём фи— запего под руаксдекато хитузеиз тена воисПотак же тщазасплащ.
— Это чтоб душа не выДукоггочто у тебя душа нато тебя хваНет, оно не похВот у тебя душа на— тебе легжить? ЗдоНельтак. Вы и слоне слыи душ давне чувоти тасвас куда ни пов саоную грязь, а вы поту грязь в свой дом таИ в доу вас стне разгде чисгде поКак у чев доме, так у него и в душе, ибо душа тоже дом имеА ты по чудошаприбез спВот кто тебя звал? Чего тебя так тёмпоА повсё, что душа у тебя осодвойдуша — одна в день смота друпов ночи живот и круне оссмотв кастопоОсб ты. Тебе, — стаподукапавверх, — там надо сослучтов прастопо— са
— Отец, вот хоть убей, не поуспроя в от
— Вот посв окно, что ви
Я сел, посв окно — темночь.
— Вот, ночь, — скаставсс тавот хобеды — на ночь смота хосчастак свев душу больпустогвсё прабу
Я поего, не смог бы сейслообъясэто поно до меня полдошо чём госта
— Скольдней прош — спне удивсвохрипго
— Да ка«дней»?! — ПетзасМисовсеТебе на крыльплостая тебя в дом заи поза ТиПомже, как в Потебя Бас того свевыТоже тогскТольк ручью выстут катёзтвой, беа слеста— будзваего. Дед, а ты куда ночью шёл?
— Куда шёл, то не важа вот что на— дело друА ная тебя, знать, так и сужбыло. Ты крест-то зря не ноон погмне пальосужпогои напк двеНе ходи на рудбродед чеплеи расв тем
Мы с Бомолсмотему вспоПетпрок двевыги, закна заска
— СтстаБудиз прошвека высА тебя что так накВ Попотам не ты один под разпотам мнотак ска здесь что? Вромесчиснет ни слечуди. Мочто в скифрудСенадо туда завот нутчую, есть там что-то! — Он сел на крорасбостяс ног и, забих в угол, мечпро
— Это бутаприк
— И дузаосая его и вына кроДаспать, утбеоб— и доХванапуже!
Он, не разулёгсверодеи тут же захЯ тоже успеэтим по«Утбуисбо
— Яшка, ты мои боне виЗакуда-то вчеи тевот не най
— В тумпосТы вчев ту стоих броотя, ус
Утещё до свенас разФёАлекглавин
— Соскаон — вмесс утсмеспусПроэкпосна влаЗодев
— Сане поеё лучНу её, — промяс утра упВаАнВы тут… это… сопоскоНо вы ж, я так поне спев горделе. Чего вы там нас
— Не поВаАнвы пронапона руд — спя с на
— Да нет, я не проно чего там смотШт— они везодиДа тут и до вас смотбыло — не пеа толноль. Вот где гачто вы приНету тагаА вдчто насда поИ поприпроиз Госа взяткто дабуЯ буду даА приА покорПонак
— Антам наши в гоза харсопеего СастасгнеТы бы на счёт бенрасА то им тольдо СохваИ укабы дал, чтоспирне бра
Сло«спирпона уппросволон поглатуси бесс утра, масблес
— Вы, это, сами уптут, а я пойтам дейвопважмуза просоначего потак я с ними лучсам смоБез меня тут сп
Инкивпроего взи, пок нам, про
— Как был ПарПартак и осИ тут же, пок наскаЧто-то ты, Петс утра совраобувь не монайИ всё-таки дашеесли сехопосто чечас смеспусХотя катам сме— пять капоподи воду отКрепь быподМы бысодевышНа мокзем— пото обвни— слемои и ПетВчена меня два ведводы выпоблик утру, виддожсбнемТут же отсаСаи маслеуп— у того разтридседьноги, ещё в бане уди— стдля табуиметь тачуть ли не детножА вот слеТине было. На пав первсбыли крепсасшииз кокожи, на тонпопо-модаже без кабИ вот иментаслепекрыльне набДоне веэто Сагоуже по докогмы, быссоби закгосдонапк быА вотут руддо конне обУчасразговымежними сбойкарт нет. То есть были — у КраДа и то не все. Тольна ту часкоразс сегоА там к ним привытридгои девека, и боранИ даже знаскифрудв одмесчесбойпри
— А где имен — тут же ожиБоМожуз
— МожСами увиТолья не совам туда соВ навосьтам полпроэкОкиниз НоАкаТо есть не совпровышони — так же в полсостольчегод. Их поуже, исброСам Окпринепесмер
— О! А поу нас про эту экнинет? Ни в отни в доНик-Ника? Уж Сото долбыл знать?.. — Вопнабыл рия проНо неотна него дал ин
— Так ведь Оки почемепостого, как арвыбиз рудТаденасокнав АкаДа и люди все живы окаТольнине помНу и, сковсепросзаотЯ-то как раз там рав то вреа сюда по моменя в коброС Зоруд— там до пев НопракпроНу и так почто вся моя жизвокэтомесвраА попоспевосюда пе
За размы дошдо быкорспот костоневобашПобашназэту обстекбочна подиз двубабуслишгромБы— обыкбас заокнеиз трёх пораздуи скпоНесна ранутро, горуже были на нотолвозскпокасса
— Так, мупосГособнадо. У вас разобукаХотя… Дасовтои сотре — обон к клана глаз праопразВо, норНе, лучданоиз спецСаизодай. Да не жмись ты, Лёха, дате, что непоЛёха — сес пернакак мне пона всех депальнезырв нашу стоно спос нане стал.
— Тортоже говы — просон отто из глуком
— А ты сам как дуа, Лёха? В гору идёшь на час, а еды бери на неотФёАлексгс полприпедверпроробу и освещи. Мы с Петвзятор— меквадконразс нотольтолв лаЯ усзакак заглау на— тяжприПетне пото. Но тот досиз одкаркуртериз друбуи, пока дошдо разон смеимзав
В разглавинотнам с Петса— ренопоркасс форе— шис петдля ини стИ — са— нековнуткопри нанавыкисПона грудь ресс прикк ним косамы вышвмесс осраБрероба жёстона плеу меня было тавпебудзав кардоскак в деткогв шкоизобрына детутНеочень неЧепраплена лебок свисумс просвезабаи пронепод земвеКрест-накна грушла ленторкопри ходьбольступо прабед
— НиобомхмыкСазамоё соспо-добпобы всё это как слено вишь, вы ж тоНина раз спуссойчаса за два из робы не вы
И он пришагу, доидувпераПосвчегугорбыли моли хму
ФёАлекразука
— Саня, за наслеповТам манакапоса больредавне смотТы сезана проесли больвода поймы без него поНу а вы, орлы, крепь прона шесучас
Мушли впенегпемежсоЯ не приск их бено тут ФёАлекнегромска
— Если этот грёВаня-энещё поя ему ноги выА вы отвыбез пре— с готаВсё ясно, Са
— Будты сам вчене пил, АлекслаогСа
— Я раз в мевыи то по делу, а вы уже неква
— А что за Ваня? — тут же вся.
— Да так, — Садвупальпоспо каспритут один. Всё по рудшаЗодевищет. Совсбна этой теме. Ну и паМои не спено поснего подтоже вот нине надо.
Шизев штольбыл закпрочмевои, что удипочгерза
— Ого! Рашахнеркув сто — погоПет
Инрасчто воусв сегокогпри обстарудбыли необи подкозажильзои поМесповоунипосно попри разокачто все окгоры букизставыи ескарпусПодзаокаво мновыпреди пред
— Преднажилу, доидёт отЗосакварц. А пораз — и пров стазавека там деили раньЖилу-то, окалет за сто впевыба они так, толькропод
Люк за нами заки мы окав длингаосредцефо
— А задверь зак
— Да потут усвеночень сложобъясинТам дальв гаимемощпроиз старудИ иногрудгазы посСмес кисмоприк взТехбеобяА вот и наш тран
Мы пок ваТрое рапод руСаньсели в пемы разво вто
— Все сели? — крикиз перСаи, поотзамо
Очень быся посчёт вреи тонОдмельнапреки мы окав просподзале.
— Наш руддвор, мипроФёАлекгосрасруки в стоС этоучасшла осдопосгоды. Хотя реосзомыли на мелручьях, наЭто было и до Краи при нём, и поснего. Тут руды боно сложПро нане заСапоспрообяре
— Да помпом — Самахруи перваосот прирвавпеДвое равзяв инрасв тембога
— Ну что, кабупред — завопПоВ кастопой
— Стслыот вас тавопя усМы же сюда не на экпришне школьА вы не эки месэти куда лучзна
— Я хочу оссбойсо старудпотБоИ осохочу увисбойсо скифрудДаочень меня инсбойс ескарпокаобони крекак уки вовсё, что вы декамепропо конруди прехищнедо
ФёАлеквнутпоя даже покак его блаэксменасспекозавопчедаот руддела, а попо его мненеУсчтонаш Петбыл в чём-то неДа быть тане мо
— Каобкресбой — медс расотинСмотсам. Нам-то что скНескВот оно всё, певами. А нам одна вы— чем быснасхобутем лучмы жить стаГлавчтопочто здесь бобольа ума никне дал. Хитоно в руки не даТак, по версои то не на польА сбойсбойосокреВот смотштстаА кретогкак? Обвнина стой
Я сильне присУже на втофрапонить разда и осоне хозагонеинЯ юрист, и мне этодоса в обяюрисне вхоумеразтипы рудкреТем бочто поспрошноччувсебя, мяггопарГрязкомспяза стостауросекосгона слоруки, и озот кропроспрына труКракабуду помэту карвсегЭх, чувже тогчто Толучуехать доещё ведь прене посменя — а зря. Хотя, мов ревсё было не так, моэто просмоё подсмокариз обсвевоспеС друстослишуж реслишмномелдео коя просне мог знать, вротой стаили пасАрнайна бено, чем бы это ни было, Аря тевоспо-друОн псиСуЕсли это что-то поповито… вемне на сутот же Жатьхотя, гопоприк поГосДа что же во мне тачто вся эта дрянь липко мне?!!
— Под ноги-то смотне по бульгуСаподменя под руку, убеот паГора расне лю
— Саа сейкак я помы в скифпласвый
— Не сраСнапройОррудЭто спиход в земСкиони будков земвгно что хона их выне заббоштесть, но тольтам, где рудгнёзда и не сомеж сотольту— выбгнези дальпошЯ вот всядукак они эти гнёзопи ведь на ум никролозы, не приНу не было у них ни сейни хианада ниодно чутьё и лоза.
— А мослоказна
— Ага, знаЯ его тебе сейскадапо-бысбери оби ваотна хре… — СужёслаСашлёппо гуоборречь на по
— Тихо. Под земрунельНи одсломачтони одрудаже мыстут долбыть чис
— По — спя его, рачто в темне видвымолица: уж чем-чем, а чисмыспохя не мог.
— Хоусотини тут же обк Бо
— Ты уве — спон.
— Да, нам надо взять обв ставыСнав Щервыпов Ори в посочев карпо
ФёАлекпоплепро«Хобаи пов лега
— Тольсрапре— често метосзапопронафозаакКротого, знай— я взял допачсвена всяслу
Проснавробы всё было в поИнус
— Вы, смотя, опытгор
— Я прозаспеа он, — Бокивна меня, — один раз покрыколферсворода тоже дос
Я, было, завскак с Петнаи охона «тоно тут же попрево изобв шахнадо было говпол
До мессовыдошбысОдифозаквверрудстойслаоскругпопротреузтре
— Вот она, сбойЕсли мы прочеодну из трето окав старудВсе три век Щервыпо вреэто тридгоды прошвека.
Бопро«Тут я вижу выпиа вот тут и кварц… жила… ого, каог» — и тут же запро нас.
— Яков, а всё-таки, объясмне попотта бумогвзять — вполспФёАлекнакко мне.
— Краземему пусковсепобангапод заруди под эту гаофорвеки хопрокпод заэтовекно деньпоне усТекто-то хокак бы поскапродель— ревозЧто плосрок давв данслуне укаи садерьчто век«по предъяв
— А что это зна— «по предъяв
— А это значто в люврехоть сто лет пройхоть двесэтот векобябыть опденьПо ноукав векВ репочто если предъявят векруд— точкомвлаим, то комдолопбеИли векбуопи взысбуобна имукомТо есть на рудЕсли скапрото рудпритому, у кого век
— Вон оно что… — проСаа я тольсейпочто векто у меня и, по сути, рудмостать моим — поспронесюрипро
«Чуддела твои, Гос» — едва не взя, вперосозчто у меня дома лене просбучто на саделе это ог— даже по нывре— деньБосерьёзсоскоесли грарассредпозбезпровсю жиз— и не тольмне, но и моим деа вози внуНо, учиобпри ковекпоко мне, я бы лучвсю жизпроничем снопекошвченочи… В групонепжгучуви я вдпочто это соБоже мой, вот завсё это? За?? Вот на хреспкозе баян?! Нумне этот при«Векак сопянога! Да, жизпоусинкомхотя, если бы не было вченочвине знаю, что бы я сейчуви не увечто смог бы леготот такуша. Вичто-то осчто-то виза мной с тех, бурдечто-то тячто-то тачто тев пору зреуже не за«ро
— Ну, Яков, протут я напочто-то, Кране в рудпомутбыл чено тогвсё вретабыло — ты не уку тебя ука вот скамне, что дето теВедь буто шлют не зря? Это почто вонечто буМожрауже себе по
— Ну ты, ФёАлекне тос норато, мы ж, натоже не зря здесь…
Мы с Сатихо пеобсис векпока набрал оби, увразя не зав каименмоПетпрексту
— Куда он дел — хопроя. Бовот тольстутольчто слыего восвози — нитии ни слени звурасбудего тут и не было.
— Ну, кокохитпосна меня, скаинКуда идём?
— А если пря — предя, мысобБона чём свет сто
— Если прято метдеприпроПоещё метпятьнидоно низтольна четА поокав рудМаткак его наМаттогнабыл от Горокон его и заи руды там отлет денаа пона друучасразнапосстал там рудпо-друна
— Ладстоп! — пея его, уже имея опыт обс поэнсводела — один Пётр чего сто — Что ты предСаЕсли конты в этих месхо
— Он лелаушёл. Я смотза ним. Там ставытридгоДаза мной…
С трупров узлаз. Снаполна четпопоотушёл вверх и, навыпмы прошещё метдвадДыстатрудвозне хваНо всё бысконФоосдлингавпемаогона шленаЯ хокрикно воввсо преСаИндёрменя за руку и повле— там тоже что-то го— видбыли отфо
— Ваши? — проя.
— Нет. — Так же тихо отСаНаши на этом учасне ра
Сдгок фомы, как два завполсов нагасташахСвет в леконзала проТут же исоговтофоСаприпро«Дай-ка, я поглямогде отесть»… Глутеми тиокунас. Мы уже насприк ним, что, коггде-то в конпройнами сбойвознегзвук, он поогЯ поедва не опфоСатоже приуперрув пеВышею, вгон в бесчерзадрукохода. Звук нашурболькуссмибуУсион пезаггул и затуудаТак же молгориндёрменя вниз, свавлеот коЧенессеволвоззапо ходу и додо нас, обмелкакроши пылью. Посэтовсе стихи снобезтьма вов под
— Ну как, Са — спя горинотчто гостал хрипнеТы жив?
— Да что со мной сдеИ не тапеПока фоя возпро
По беся завоп
— А если рва
— У нас же не угольшахменет. Благазы — раарксену и угаргаз, само соЗатягу про— в кастоидёт. Возего всегк вытяЗасвеи нужтак-то бы и фообошЛицо стагорпов свет, было стно споТольсдброи сжагубы гоо серьёзсиЭти зашахвсег — Он не добысподи взял свеПойпог — обычслоинкуда-то улеСлостарезчёткофрабольпона коТольтихо… очень тихо.
Угобв непройход, и очень скошаги наши загв вязсыпестолслопокпол выЯ посна Поон киви махру«впевпеиди»… Слой песутолв нем покрупглыпоСгивсе ниже и ниже, мы продпо копока нане уперв нанагзакотштСоттонн пообсверотнам путь накак если бы осекато пусв бользашахЕсли бы… но это «бы» мне очень мекто ещё был на терставыкроПетЧей фомельв черХотя внутя уже знал отАрМозг присотприв сепоэтоне мобыть, но в душе я был уве— это он! — серчув
— Смот — проПокогверот занав Матвы
Мы нана краю обплово мнокисисподхоухов глубь горпла
— Чем дальтем шахглубмноих них закак бы межпрозамой спут
— Даже если бы неиз шахт и были отразможподчених из стоглу — Чувсмеропасохменя в тот мокогя усшообне осБыспророй мысо жизраблизо прексисолмире, кобольнине увиСлонесспиприсии жадзаТадым низств сыи ховозОвсопок ПоОн был хмур, спои молслеза мной. — Что будеСа — как можспоспя.
— Прорраньсмерне помСильсвернаповся трупосела, — серхмускаПоЭто мы раскогпрочесбойХотя не долбыли, крепь там хоЕсли кто-то ещё шёл… Виддавуж на вовиОпять, поди, Ваня-энпавсё не могу выего, техбевбить — жекуВот нана нашу гоНу, пойнак шахЧто мы здесь ко
Не гони слоя поза стаинЕго споудивхоть я и почто за свой долравек он мнопеи напои не в тапе
Не знаю, скольвремы молпроу края шахста— в глузая — нерпоИ невзкогПонамол
— Два вапер— идти на выи поорпотводруВто— сащас исДело сложПредвыТут тоже два ваПер— спуспо версттам я дальзнаю, куда идти, часа за чевы
— А вто — спя.
— А вто— идти вдоль края и сосвою гов кажщель. Хомностагоргочто тут сбоочень мноИ если точне знать, куда именкаход вето до сконвека блубуХотя — учискольу нас привек букоЯ нине усоткак Посам сдевы
— Ну, Яшка, вылезнадо. Мне-то уж поне ст— гораньгопоза тебе неда и нельпоты наделу чеСвесколь прихс со
— Три цепачкак с вепотак и сдея похпо суму по
— Это дело! Тазахвадля всяслуосоесли акв фосдох— путь длинА меня сули спусЯ ведь тяИ на сулице стачуть мельулыб
— Не уроСабудь споуся в отНо, моне стотуда лезЗдесь-то, мобыть, и ра
— Ну, кашут нас най! — жесоборстаИщи иголв стеНе скаведь, куда пойА тут дело вот каесли дойдо СтаОр— это доверот Горпокишесбуно зато по стасувыА дальбыл наединход чедеучас— этим хораньмнохокоглагздесь был, при Щердисемьлет тому наВробы Тиего наещё до войТак гоКронего, меня, да еще одниктам и не был. Ну, сов этот костверсперменя опуспосам. Вето выопос— при
ЧенесмиПопов черкошахМедвытвеиз-под ноги, я слекак фона касстаинопусвсе ниже.
— Стой! — завнигоПоНет, еще на метр вы..
Быспевечеругемоя закего меж ками, свечекрай, увичто спутупернов стеншахраза два качи исЕдва заотмергде-то внина простеншахВеососот груЯ спусвниз рюкпопока Поприего, занаспуссам, отноот шевыспопока не досуровдвосредгоДавнина нижгоплесвода. Позвсэтот спуск, удивкак вопоЖутбыло лезв темв нев душе всстнане тольмои, но и всех предвкгенпапечежавк огню в поспаот рынесмертемполнехищНо в этот моя даже не дуне оцепросоти опусна полметр. А стстобпозлепоостам, нав нашахст— на краю проПодгормася раси прыгв осфонаштСаподухза репок себе. Развеприск стеи заСтвсё-таки насуже посспусно насЯ высо лба пот, отчто руки дроИнусв усы, погна меня. Он, несна возбыл бодр, но он на свотери, го
посв этих тони кочувсебя куда луччем на верпод ярсолПока я прив себя, инвос веНесрывряд ма— и уже вот он выеё, нана ло
— Узел мудгоСане обко мне наппросчточто-то гоЯ был блаему, опытгорон помоё сосночеперраз пов тапеи стаотпеОчень сложузел. У нас тут спекак-то остак мне их инпоОсозанадо, а поосообдёрВот спехоть кана веус— не раза в нужпопостольраз сластольто сильи везмейк твоносполпо стенВот скольпро— не выа тут надо же, в перраз пои он, хитулыбгляна меня из-под себро
— Ну, ты, Саи жук! — я порасА если бы наВо был бы поБлин, побезчтоб её.
— Ну не наже? — ФёАлекопять уси тут же серьёзгодо
— Штсейбубольсеи, не в припродовыДаза мной, буот— шумТольнег
Мы свопошне сгив тёмнеглугоры. Я приконси— всеги во всём, и тебыло очень сложбедочечучеда, спевыспоно… Но я тут не мог ниповна сии чувбеспомна пособзаот дручебыло для меня ноЯ отогнемыспочто сложларазтони хогде-то мог вновь прибк поПри знавсех подрасдреви новымы могспасИ это знабыло у Поодиз немпока ещё жимасгордела прошэпо
Не скачто путь был утоно вот темнанап— теощувреУже сконе мог точскаскольмы идём: час, два или пять?
Сколёгучаспути конМибез осозатбольи правыМатрудмы долпрополв часоби низвыдвухдавпока нане выбв длинштанкон
— А поан — негв такт шарасФёАлек…а почто во вреНЭПа анпров конну в аренда ты знаюрист сам… РимесНо туда их не пусА предкак бы поскапосвою удаль, масздесь вот, на «ВеОни со всей учёдури этот шти проНине наши сами же от конот
Пройэтот штмы пов сисболькана меснезгнёзд спвыруды.
— Тенадо раквер — объясПоКа— это ход, соэти выс высоЩеррудА ШерЩер— это был натаУпКорв тридгоЩеррудотот напоесли по побрать, не дальпары кино по хобольпо
— Сау меня тачувчто мы все деотЯ досноплаподпод воробы.
— Ну, не демень— китри, и то с наТы просс непиз сил выТут не стольдвиутомскольтем
— Есть немСтедаЯ хоть и не имею скк клано чувсебя не айс, как бы не в свотанем
— ДаприПоподальдвиНе так мноосна саделе-то.
Не буду скпо— посврепреспоро чём непоза седень. Брона пол сумс баи интуда же посторс едой и с удовыгуноги, опусна пол. Заотспик стекоФёАлекприряна кормизачто хоть роба и брено на камсине стобы:
— Гора, она тепиз жичетела тя — Но я, почто за один раз всё не выпродобсо
ОтторДосжескругбакоткрыши с насвтявозрасНо тут же поо Бои аппроПроспредкак он бы смевсё ещё по пути, присам бы не заэтои сейсибы ряудивкуда «раседа? Вот же заЧувкато необзнал, что Пётр жив, но где он? И когя его уви..
— Ты ешь, Яша, ешь, — гоПовыменя из разпуть дальсложсилы нужбуЗа друнепе
Я нине откиви молприза еду. Съел всё: и суп, и перс котно когдостерс чаем, то Сапречтовсё не вы— путь долещё поПоплея расробу, нав каркурплосфляжконьяка, сдеглоПроПотот, кивтоже немот
— Там на дне торпошоещё долбыть, — скаинзасве
Я наплитснял фольотнесдоосакзапов карробы вмесс коньяком — на всяслучтопод рубыло. ЗаВсразноги, пару раз припопровдоль стеи наПокаедва проспри туссвенеусстеиз плигорудмербыли исчёрпят— обуготдреврасЗдесь было босыро, чем в выпропеси нетинамерчетпавокаМесчёрпопропобомедблеси уг«саисрасрезпропоосстолВ друвысстебыли иссии зепоокисчасрудслоя.
Влеот нас неизтрепокабыспок изогпогаВ гачертри отодно из них долбыло слунам дальдоСтаугакая поо среди окаправ. ДовтосикогПоскачто гоотдаль
Идти по шиштв обЩервыбыло легно возздесь сдеощутяОгоньнафоеле мерне дадаже возраздоЗдесь, на больглуесвенчесисвыи проне ползашахт почотДыбыло труди я серьёзтреза стамасКак бы он не был сух и подкак бы не был приск попод земно возсо счене стоски— не дай бог, серприхВолне зря, Састал дытяидти меди часосПоя проему фляжс коньяком.
— ХлебСапотебе сейнадо.
Сане стал сповыи, крепзакрышска
— «ВарЛет сто не пил такак Союз расНе дууж, что слунаспоп
Вспенами вынакрупглыб и поскат коуховывверх.
— Назнанадо лезпо ней, — скаПоТольо-ооох как ос..
Прокрепли лекуспос глына глыоспетреи щели, мы подметр за метна ногоЯ изо всех сил стаобспуттрудподъем. Почто лезмы очень долно надобдо жецели. Цель весьневшилавыцесела, от кровотбольпли— по три-чеметтола межнопои севплизишитрене бопоши— вов ноне
Деметпопо-прежотнас от поземНо здесь прибыло потягу, взкак слеПозасвеПлавси стагоярче. Он махруи повпея, мысмапосза ним. Пару раз не расстукгоо низпоповрелбом в выси если бы не касто нечем бы заэто пуИ тольмнопозпочто разфона касСтекудане выдаже не треспросфопоЯ сране обвнипочто села ба
Чекато вреусотна гладплипона больльДвивозкоогосвеи хоразлицо.
— ТяздоСаная молПогде-то близвывы
— Близто близда не для нас. Это знакуда тяВ больПокшахЕё втогоприс этим схоа сбойбыла, но нам туда не проб— село всё, а позаНет, наша дотенапв КоротЩерНопо-друнаНу, дапопоотя…
Щель, несна зловид, окасравлегИз нее мы пов узход, а даль— в больправыи скосвернесраз, подметна двевыше. Попонизнепфоризогходы. Они незак юго-воспока не пев шига
— Вот тебе и СтаОр — обгоринЭто штолькольвокпойа из неё — орты внуткак коспиПоболька— нам туда и надо… Да вот одна орта, в неё и ле
Низсводотхода чернау пола гаПришсностана чети, исосболь в наткопродпо слегуховверх тесходу.
Внеорта кони мы вошв беспочкругзал. Фоне свеи мне не удасраразпотолькогзасвеувиего изподпона выбольдеметНечёрбревстолкрестокоподсвотев темвербоускосо сбес пок стезала. Пол был рои чист. Проусорты видвыза— штаосв выбедруды.
— Нисебе! — вося в вососкруНо как креуцездесь за двеспятьлет, не по!
— Это дело неПрежведь лискреА уцепочто не даздесь. Попка крепь — смексра
Я пок бличёрстоли троего пальПаутв твёркак кадепопцано— с таже усможбыло покаПрися зачто дреокмесв гуссимесв зецве— знанаспромедсо
Мы расна оту штаруды. Усбрасвоё, но Сане дал долрасвсмахрувверх — со штаможбыло забна усстеВыше шла узпропо коя, упив стенспии нозабна втоуспочпод сапокаЭтот усверкарбыл очень узок. Пришлечь на бок, лик стеи, цеппальза кажмало-мальощутремеседва не подна рупротри-чеметнак выдотрувыВ ней я нато твёрзаки втаПона веРазуже было нельи я так полз дальновпеСлеотполз Поприменя, когя несполк нему — проквыупорподвверх, и каей не буконЯ уже набыло дучто косна моих локвынано вот ноги поопои я лявысна ровпол под«горГладстехадля довыбронвека, имеовальочерпоподкуа пол угв виде чаши. Я увигладкамв цено копо пути расСаПопозменя идти дальи полпо труузхопроМы подпосвыше и выше, в то же врененапна юго-вос
Стбыло увивпегооботсвесная почто с глачто-то, поПропозажно пятстаярче. Саприи я, моредва не впив его саПодго«Саты что?» Но он бысповпене отк столнегосвечто поднад квадотв конхода. Свеноги в отя скольв него и осна стуверврузаповтораз прото же саи очуна твёрпочИнподменя и оба мы, тои спопрооспятметнавнаярЯ неразгускусу вхои, упимосветепвозоссведо боли в глане мог удерот ракриОберк Поя почто сугорбусменадо мной. Оди на его лице свесчасулыбон тоже ра
— Куда же мы выш — Горы вокбыли незвниз под скбедошируГде мы, Са
— СейсоТак, белЭто Бысшпиль. Шли по комГде-то в трех киот напо
— Так знамы почза вочавсетри китольпрош
— Мои так. У нас, Яша, жёсчем у аль— сапряпуть всегсадлин
— Яшка! Са — додо нас. Я ог— неот высиПети, разпесообкамлюими. — Смотна мой улов! Об— проспес
— Ты… Бохре — закя, кик наСхего за груди рывпосна ноги. — Если ты ещё раз отойот меня дальчем на выруку, кля— я сам тебе башраТы поменя?! Посп!! — Пётр несмотна меня свервниз, очки съехана конноса, но он даже не попих — до тастерас
— Муда вы чего, вы чего это?! — тут же втисмежнами СаЯш, посего, а? ПоссыЖион — и слабогу!
— Я что тольне пе!! Уже поэтопри — Всё-таки, випепальосрази Бомешсел на земТы мне лучскакак ты один в шахлез? — спя уже сповяло отчто гос труТам же глунеодбез стне одо
— Яков, вот ты срыпо пусКашахКуда спусНия не спусЯ же за вами всю дошёл, вы же впеменя с фоЗвал — вы не слыа кринельа там таинобпону и догтак и не поНо я совсстаплану те, Сакоты мне утпоНу и ещё когвыто удикогобчто вас с Санет. Вробы неотно попочто нескольс обвовы раньменя вышмои не значто я слеиду, в поушли. А мне надо было обрану я прии ещё с час кос ними. А тут вы… Яш, ты в по
— Да низнонемНо это посшахнаДуне вы
— Ну-ка Пеласкак разс детьили с блапопПопонам с Яшей, отты вы
— Да вон, лаз в заБлин, ободвесь, пока чешипрои Бомахрувлеукана усыкраскрупягокус— немв стоот того хода, из ковымы.
ФёАлекнахи, не гони слопотуда. Я, схПетза руку, поза со
— Да вы идия тут пока с образпоотПетно я был ка
— СлуБоболья тебя ни на шаг не отОсов этих месТак что засвоумбаш— чтовсегрябыл! Сгсвой мув сумПётр ховозвистоль преотк его «доне понно, как-то серьёзпосна меня и пе— в кои-то веки прособкамв сумподна ноги и присогменя с ног до го
— Ты где так изЯш, у тебя вид, будтебя по шахна арпроДаже не скачто сес утра норобу потачувчто ты в ней год под земотЧто слу
— Порасотя от вопчувтагнеусчто гоне хокадаже язык шес тру
— Идисюда! — ИнмахруЕсть на что пос
От лаза — добольдыры в скав коможбыло пройлишь слегнагшла утоптро— видбыло, что польею часМы прошпо ней метсто и окау ручья, на бекотроте
— На лодчто ли, уп — выся предна что Саусот
— Да запо бекатам ниже по темоспроПо ним к Тина паза мёхоИли вверх, так же по кам— там в акна Корскальтровыи подо стона сгобазе рупо— там обычтранмесосНадо верпоскуда этот лаз в горе идёт. — И он, махрув стопоскаТам всВы идия веркое-что гляу лаза. И как упусВедь все ходы-выкакак свои пять пальан нет, просВсв подопо всей форо реОн пои быспообпо тромахруна про
Молпрошметпятьдо брона камбрёПо моспечерумы с Петокана тортроДо побыло кипять. Не знаю, что меня дёрзаглявона тот бено краглазастекблеск и тут же, не разкина друс кри«Ло»…
Это было посчто я заПетпорасчто был высчто звук ему поогно я этотоже не слы
Очя долне мог погде наПобез окон. Слатлеогонь в очапосКеламярко гов углу. И два гоза двеОдин глукак бы оппоТиа вот вто— мосыслоне пои не поСевнадно тазна
— …я его сейна кваддо Усть-Кудоси врасдам. В учасбольсдам. А то ещё луч— до подо Гордоса там ждут его, и Саили Юрию Петсдам…Нам схобы, Тину, ты знакуда… и с Ней бы пов.
— Не-е, ВаньнельНинельНе в себе он. КрепгоприКонкак гонельего троКаквадРасещё больА я поего травмедОдыматоги отего. Завили посКак оды
— Схосхонадо… Мобыть, Её уви
— Не завси не всхоть все рудобойвсе пеобА за— везнайИ в гоот неё не спВсе не готы мне, что от неё узхоВот ведь — двадлет тебя знаю, и поты мне тогкрепКреппо— что гоА всё не пойчто ты за четаесть… Не пой
— А что поВесь пето— просчеи зело исне
— Ты не шути таслоАвза таки слосмерприсмерлюог
— ПроспросИзНе хотебя обиНу, так как? Отгодо боль— и пойВедь пойПойведь?
— Вины твонинет, чтоб виА прос— один Бог просА пойпой— раз проПойДа тольтол— чуть. А мне… Чему быть — тому не миВерк Ней — если Бог так суСтуВаньмне ещё с гопонужКрепон прии пуля ему риугоОчень знапуля… Сам отда непосвреНе знакуда пули де
— Да мне-то что дела до твопуль, у меня свозахома
— Ой ли?
— Ладпрекдодо пусЗря не разгоотНаты с ним.
— Это уж моё дело. Сту
Дверь хлопКто-то поспроза стехиВзмоквадИ снотиМохобудпривнутв сасерЛоспипочне чувног. Почто Типок крои смотна меня вниглаСмотбез злобез всявыПоопять попгоогкраси жёлпяти всё прово мразаСлемо— свет, слапревоспасверТиприменя и, угокак реподк гукружДеглои едва не зах— питьё кагорьнегорь
— Ну, ниничто невНо ле— оно и не долвкусбыть…
К кроподСа
— Как он? — забесна лице горинМиуспочто хоон всё-таки му
— Да обмокрепЧего ему сде
— Гоже, не сина камгора тепвыЗнатего скХоещё, под пули не поПётр скаств них.
Тибудвперслыпро стот
— Стили не стто не веа вот сииз него познатНо момолегТы, Алекне петак, завбумосвонохоТам, слыверк вам при
— Да, из гоприс
Сноя прив себя уже блик веСноп соллукрассвеокстенапмоей кропасккругилв поЛучи выхиз попопокеддооби пол из мощлисплах.
Долпыпокак я посюда. Помблужв гастарудпочувсс ПетМы пошСаоспостекоти огвысЯ отПети всё, темА заразночью. И гогостзнаМоинубежмагоне пом
Дверь стуксувоТи
— Очбо — спон с поСейотпопьёшь — и поТак-то ран нет, тебя посгоры сктак быу нолюЧто гогора — дело тасерьёзУ кого с рожпредобозк горделу, ну и познасодолбыть, а кому в шахда на рудлучи вовноса не соЯ тебя траначтосон был хоА так мосам на ноги вс
— Дед, а что ты тогночью, помк нам припро руднёс? Ну, чтоне хотуда? ПоОт чего преВедь не от просже? — Я осспусноги с кросел — боль, так терночью, прошОснаготчто готоже пекру
— Не прия. Привам. У меня сводел на паполда и не шаспо нои тому приесть. Хоменя ищет. Многоищет, а я врокак в отздесь, на бесвета. Хоздесь, тепсолпчёлОчень уж я пчёлюбУ Хотоже хоно там ты чепод— что скато и сдеИ тептам нет сола без солдуша выТы обуто попообувто. Ляг, ещё на ночздесь оса завс утвсда и пойА щас рано ещё, лепоил тебя, сам из трав го— лучсредот рудхоНо Хоона не со всех тя
— Кто таХоТи — спя стазная, что речь пойо Зодевно очень хоусего верстале
— Ну, Хоона и есть ХоТы вот разпрошночью слыподи? За дверью-то? Ваньэто, я его за сына счиХотя каон мне сын — так, долотЭто он меня здесь присСтапрок стоснял пос чупри— по земразгусвязмеароОн взял делож— больглупонемпоппох«Эх! Хонас» — поснав стагустёмжиди верна прежмес— уселна тавозкроЯ взял кружотнем— пона иван-чай, тольс мёМоещё катрадостане знаю, но вкус призна
— СпаТак ты про сына приго — ная.
— А что сын? Гоже, долг плакраОн мне бувыпЯ-то, как слещев ножизСкольуж власпоскольпоВсё поА сын у меня есть, да тольпоон, давуж.
— Умер? Бочем или уби
— Да катам «убиОт стасам поЖизпрои поА жену уж и не засЯ как в этот рудсумне гомало было, ещё тридне стукЖепозсын нав акпосвойтольколпрогЖил тогв Верх-УйА в Верх-Уйя с ТурприЗнаподи? Река тав БухвпаНа ней потоже ТурнаСейи не знаю, столи. А жизтогконе стото като паркрасто кол— кого тольне было, и кажсвою власусДа ладс ней бы, с власмели Еме— твоя нетак ведь поу кажвлассвои, и неВот и прикруЯ-то с КрасОрнемпротак что при Сото не троА вот когкапривот тут тольус— всё ота пои пряприИ чевсе эти свису меня и слув рудсхона свою беду. Но это уже в натридкогколнаЯ-то зонеппрода и жена не из бедсемьи. Равсё в ругоДа у них всё сета
РасТипросно пеглабудкино прокТак и увидом в Верх-Уйв гостаскопаши Ти— мовеВот он с кона скмаво всё плеливот упконковот скирсено. А вот всей семьёй, со всеродобхлеб.
— Знакау нас хлебыли?! Весь Уйна этом подХоть и свеиз-за ране виа как хлепротак и ране в тяИ пчёл дерТогто и приск ним… А попринаВ Расто поснозаввоа пока до нас дошуж укаканадо вышВ оджизпоЧтоб скот дернадо назапа настольчто и дерне заВесь хлеб сдать, и то не хвабы. А сачем жить?..
Тигоа я будсам там был: вот сдал сков колвот предстатоТипо паротпре
— Ты сгсвои дуй откуды сам знаи своскавот прям щас сгв чём есть, что уведа и врене тяМы уж тут буди не знаглаоти дейотвзбудсты
Но пребыло сво— тех, кто не уехал, кто в Монкто в Ки— высв Накрай, в боСи— люди крепони там выи там подно помнонапри пеДа и горы, они ж в душе, как без них? Без краэтой? Без разцвес весбез чеодуаробез кеди лисосенью ярко-жёлДуша здесь у люос— и у тех, кого выси у тех, кому уехать по
ТесТидудаже не стал, семья больдети, статут же обособи на Кош-Агач двив Мондля наДочс внутоже с совзял. А Типроих до Коксверна Чаи по Часпусдо Кор— зозабиз тайна всяслувсё-таки чустчто и как бу— не ясно…
— А кыр— оне все золювсё рес ними можежес умом пода зоумасНу, я почто чедва дня наобоз. У меня на руднычбыла — мнолет скТайкрепнинего зоне деА пов Кобвсбы. Без обонапвпених прибы. За жену не волмув обомнобразятья, да и деды ешшо крепбыли, белв глаз били. А вот на рудто меня беда и под
Окачто на руднаранаглюохс каобъезТитользазвёзна фузавыше кортро— тогшидотробыла торкопуне той узне разскальстуковимы с наОбъезехал по низу, и как он усзаего, Тине знал. ВысгрянежРуку прожболь.
— Ежеб в ногу по— не ушёл бы. А так нырв заи место куда лучпришзнаю, да в гокажкачто тебе стушину и в акк тому месгде ты о каприк ручью и вы
— Титак ты, пов навека роПо творастебе уже сто пятлет долбыть… — я зараскрепмукона вид не большес— шеспяти лет.
— А вот пои освас от пов руд
— Так всё-таки ты был? Тогночью?
— Я или дух мой гу— кто его раз — укот отТиЯ в это не вниБог сам значто с дудекуда их напзаА мне освас вечтоне сгибзаз
— ПряБог? — я усно он, заухска
— Зря ты так. Бог всё виЯ вот макогбыл, тоже удивЧто сдемать тут же узСпеё — отзнаА она так на икопода го«Бовсё вида мне скаМне тоггосемь было, масовглуА докогродома не было, подсунстул взда гвозикоглапо— чтоб впне доко моих шаНу мать с отпришотец к божзнасебя осеа повзял вожда выдменя, как Сикозу. А мать всмол, его и так Бог наты ещё лупНу и наБоА всё чезобудь оно неЯ тогв тот лаз ушёл, не тот, коучёдруг твой, из рудвыа ряешшо один был — раньпро него знал…
Объезвызохс соПо крослесобысприк расв зашии персрыс посув лаз. Тиждал. Здомутридлет, он не бовына медс ноСнаустольрыи не срапочто чемоизтазвуа пожавизг и предхрип пса. С рудпридишаши взорлаз, факпоназа
НезасвепозТиопгде он наНо взвызобв сташти знапути были закПришисобВо вреблужон натна спиход СтаОррудТочзная, что в нём есть сбойчекоможвыйк местайТипопо нему. Он пронужпопросв теммимо. Сбойнано не ту. Выуже в совдревко
— Там озергоТиа я живо предкарВода прозно будзеплёнпоВот я до этоозердопри— сил нет заА душу рвёт, всё дукак там мои, ушли за корили нет? И сын совмагода ещё не слувсё сербо— доли? Жена хоть и титьего кора ковсё одно с сопогЯ уж и спос демол, куда кобысухонадо, а старазбепусНу и ситам, весь в уныпро Бога заИ тут увивдсво— ясно так, ясно… Будсверна них смотВсе живы-здоидут по стеуже, а монря— чепять на лопроИ кобудь они не ладвсе целы, всех доза рога к теприИ Мамоя, хоть и спас лица и глазаа в пов здмакортитьему суда мух отТам мух, у монто, стскольЯ просдук небу возтак возТасчасощучто и слов обозего не най— и тогне было, и сейне нашслоБог усмои стедуи отдал. Пея, вское-как — рука расадя к озерводы заи тут она… ХоНе трогоежежить хоЗая, а на неё смоти глаз отне могу. Тут же про всё запро Марью свою и не вс— тажар в чевозНо понапрошА Зодеви го«СмотИ опять вижу, будсверидут наши каа наим отцына ломонкосв хапо-бабьи на лебок заВот тут меня и молпрои пот хотут же проЦыежеЯшеньне знашь, это солмонони как раз по дос совласбегтавот отда взад верНу, и обиэто само со— всё, что есть, всё добдо нитИ не Набы понакоа Ково всей бы кравсЯ в ноги Девзобухспагосын там маА она застак, легвеСпагоне умею, не обуа солв друстоотИ отЯ уж покогздесь жил, Ваньсвопронайтак он мне намоих-то. Жена подава сыну, когверуж за вогобыло. Сочеучёв насопо амСтанаверв акпевойбольНо я войтоже проВыота на двоуж дегоды. Век, счипод земпроа так было, будмиг про
— А Зодевчто? Так просоттебя? — спя.
— А я ключ-канаОн все двепод земотТак и ушёл от неё. — Тине умел врать, он смуотгланасупепредна стоИ слезая не поОн скаПоя ключ-какак есть поНу, всё, даспи, завогурвскак нобу
И я закелам
Но усне сраРасТипро долсвоприсыну всдрувосСнадупро АлМысспкоприменя к мокогона, пропо грурунапальна след пули. Сту ручья, БоИсповпочпов— Пётр, слаогу, жив, а Ваньвот так же отменя, посам, и я, заксоБобудоттот давдолг подру
В тот вея нине сохотупо высотно Ваньпози, нине объясскачто чепять миподъедет за мной. «Браты чё? Каспать?! Дасосейв казапосадевыПлау меня на вебольгоНас— просрвёт! У меня на жиззнакапла! Вочума — непросОго-го каВот в “Хаус-клурас»… Всю допока ехапо тёмулизагоон баотпришуа я земысрусебя за то, что отна звоСкобыли у «Хаус-клуМапосна стоТользашподна перпло— свервытолчешескрик, драИван тут же кому-то врепо моря с развъехал кув чей-то жиАв— месмало, непришзаРазкто кого «моне было вреКрик: «Масшоу! Ва», фив кавнилеси авочеИ Ваньдруг, метвпеЯ не знаю, холи он спасменя или в пылу чудраслурвапод пули, но ещё мг— и он лена мне, а я, не чувболи в просбоку, смотв его мёросгла
Позменя везна «сковрачто-то десо мной, заруиздавкочто-то, а я плаНе стыслёз, не выих, плавпервот так, близглав глаувисмер
Мне поквисо стоспасот суда. Ну и сам юрист, сокак и что надо отДа и осовопко мне не было: на лесв «Хаус-клузагасу нас прочто-то не пос мес«братТого собчто дал очеиз авпо готоже не пог— четрутрое, вкменя, с огра
Из больвыдручеУлекуда-то блатропрозаисже«кражить». Съезна клади долстоу могляна фодруВаньулыбольна выгласвеи я словслыего сло«Яшка, у меня на вебольплаА на жиззнакау меня пла! Вочума — непрос»
У меня плана жизне было. Дипв карразпо спорквар— нехрув коя жил один. Усна раперкапод— юрисВ тольчто оттогв Барноофис кон«РИП»…
Утвсрано, ещё до свеПобТиотот зави пешс удопродо ручья. Свеуповозсолещё небудслегсоншум воды нешелиси птиКак щептирадню!
Я пепо мосрубровзнана зашии мау подгор, и напвпев рудпоНа душе было тихо, спомирСейбужу Босома— и всё, возв го
Петвсё-таки угоменя соещё один попод земСосвязь в рарудне дейрарачераз. Свяс РИне поно Сазанас, что бупров Усть-Куа там пекуда надо. А если нужто и сам до Усть-Кана до
— Ну, заже лишхлоМы часа чечедусами уже отдо
— Яков, пока ты отна пая всё разЕсть сбойв скифрудиз СтаОрФёСанастакарПро сам рудон тольслыНу и меслекоКак без них. Тичто-то про этот скифрудзнаА на стаплатридгосбойэта отКогв Щеррудраслувышна этот спиход, но в отот оррудход идёт не киша вверсхокливсё давгорпорасКрене надо. Сбойсдено как слеобне поПлан гнать нужбыло, а участот неокана друпе
— Не, Петдаже не угоВознадо. Проспона сло— надо, и всё. Ну и Алла, всё-таки вопс ней не ре
— Да всё у неё норПока ты без павас конвергруз прину и там рау парпосвяс ПаСкачто жива, здозаредома.
— Как?.. — Если бы Петудаменя кув солспнамне было бы легпопоон это сдечем петаизВот ну не зали?!! — я пропо комхлосебя рупо коНу ведь спепречтов котсейдаже не со
— По — Петвнисмотна меня. — Морас
— Есть прия вына крыльзаМозря волАрсудя по всездесь крузато меня паОн что, дучто я этот грёвекс совожу? Хотя, если всскольнапоза праобденьи рудто его поможон бы ноне хуже Крана груи бубы тоже прис
Намелдожот уттёпране оси слегоры затусрастапросыро, серо…
ВыПетвсряпроруку под мелмо
— Тучи… По доЧаих тяони тут цепза КорхреЯшк, дане букну всё равже понеМасейтоже не прой— винуНе пешже до Коридти? А за Аллу зря волПрипопоЯ с Сасъезк Усть-Кутам собеДоздо БарРазс ней. Ну да, серно ждёт тебя, волСппоты сам не позскачто ты разгои левесь бинза
— Вот деты, ПетЕй же волнельа ты так преКагона хрен, кабин! Обычпросв горе проНе, почтоб тебя пе
— Да ладтебе, нис ней не слуесли и понемА нам всё равдня три отне выб— ни верни по доДожПосчто на улитво
И дейон прав — сейпри всём женине выботСксерсогещё на один спуск. Идти, чесгоне хоСеррвав Барк АлНо угочёрт крас
На рудотна слеутро. День я ещё реотПрогпоне рабыспрекдожне обеСав этот раз с нами не потольпродо двеучаси превезСань
— Топошв СтаОртам по сбойпройс твоучаса ты смотесли не верк консмесрамне сои депреМиседе
— МикивгоСаон у нас мувни— не спит на пос
— Всё! С БоЖдём наИ повтам на ОрпопСа
— Да ты не пеСаусего Петпохпо сумС моей техможкуда угодидти. Танабольни у кого нет! — Я, помкак мы с инвыс рудтольхмыкно всне стал гочто дупро комсеи его натех
Сбойкак обычокащелью в стеМы с Петдодолпроскнеё. Наокана тверпочштЩеррудПетприколс но
— Предпока ты был у Тина пазабвервмесс грудля рудноноот Ник-Ника. СмоткаигВзВыдавдо ста атЯ туда загвсе данчто были на кару СаДа еще там тосразаи плюс — связь со спутможподдо глув сто метот поВпсейсвяуже нет.
Петноигпоочень нраОн усмари сейс удопрокмар
— Вот мы здесь, смот — Кроноот НиНипеконс ксестакарНа ней было отмескоСопроососоИ очень вниосЛичзаНик-Ника была адБоменя он уповсмол, увечто дочасдела не вызсложосодля таюрискак Яков ГмеНу, горчего уж тут, но лезв глубь рудне хоПо краймере, не сеЯ был уве— Арброгде-то здесь, ряНо с друстопочто если Петне найчего-то там, изтольим с Сона дне этоскифрудто поне бувовНужим эти тяруды, как сопянога!
— Ага, — борБоэто мы сейв третьем штЩеррудИдём напдо этой разЗдесь чесбойпров СтаОрСпуспо спина два обоВ эти орты не загИ вот тут орта и сбойсо скифИто — он с мипои расоТри кипятьдваддва метВсето ни
— Эх, Петтвоусбы да мёд пить. Это всё вирКак в ребу— пос
Как ни стна перпошли легШиштвел вниз с добольук— поего искак транРельвасохдохонесна ржавОщуховетолнас в спи
— Ага, разобПетр, — но пона кардва хода. А здесь сбовробы ещё один свелаз. Кто-то был здесь, и совне
— С чего ты взял?
— Да вот, глясвескол. А вот здесь что-то такогпро— ца
— Петя, ты у нас, смотскомагорстаишь, как ума-то за сутнабЛаддаведи, Су
— Ну что ты сратак… СуСуА я, межпросутс карразмесвы
Ресвелаз ига двикак и было наПетПрапровнадошипоссуи наПетр, шедпероси махрупречтоя всна чет— полаза резстуопусПолметдвадБочем-то загвпе«Оспоссдавкрик и слегроЯ подк тому месгде посраз мельфона
— Пет.. — позя впол
— Здесь я. Ты сейосспуся подТут не выметполно лучне пада… то есть не пры
Я накрай сбойкое-как рази освына что опеспусОкав длини узкокоплавзак юго-восЭто меся пом— СтаОррудздесь мы блужс Саво вреперпоПетмахруи мы проспуск. Метчетрисслепоперорта — узщель в стевек ценстПётр относвесо схе
— Тут ещё метдвеспройи долбыть сбойсо скифрудТам я проссдефои возьпроповоды.
— Ту, что со стен со
— Не тольтам озердолбыть. Ну, пойчто ли?
Дальдопошхуже, как объясБогордави земприк тому, что часпообсо стен и поИдти статрудприпечезано саин— посвесле— кто-то пыраспуть, несраз понокрепь, присталис
Петто и дело выхфосвибурдена забруд— в этом меслювоне долбыло быть.
— НохоСанине го — шёспу на
— Нет, — так же тихо отПётр, — ниНа этом учасвробы ране вехотя кто знаОн попле
Стаход заи мы вышна неплоот коотещё одна орта к ценста напнепсбойпрострекрая кобыли акстёвыссбиВиэтой сбойпольдочаси совне
— Нам сюда? Если сюда, то мы не перя поруку Петна плепреего, но Боне поМне покачто у эточув башнет тафайкопреот опасЕщё в Понапотев этом убеокон
— Сюда! — равосон и, с шиулыбна лице, юрв сбой
— Да стой ты, — проя вси отза ним. Хотя очень мне не нравсё это. С одстодучто Арнувеки на рудему по больсчёденено, всночразТис так на«Ваньпочто на рудесть что-то тао чём не знадаже ФёАлекЧто-то, что маАрсюда. И он не отот возне тольподеньно и заввсем рудВсКрався эта сцев покомКоКак отк этоя не знал. С одстовсё выгочень правно с дру— всё это изсоссози я не могу твёрскачто именэто — правГосда тут чёрт ногу слоне разчто вотаис..
Сбойокана удившии, можсканаМетчетридПетмигмне фоЯ подк нему.
— Смотпроон с невосскифрудКакра
Шико— меттри от стедо степол ровдаже идеровстестусук поа вверсхопод угбудкры
— Смоткак идесдешепПетДаввыслорасрави рудпракве— здесь не быобне стземну, кроесде
— Инчто здесь доесли так серьёзпок техбеХотя скивсегцезоможскатрек нему от
Но у Бобыли свои мысна этот счёт, и он не заими попока мы шли под стусвосдерудапред
— У скивобыли удитехбез исмабез вытехбез теи изпри— на осзназаприони протасмечто непбы и сейпоВот этот коон гониже дейрудКаобони нажилы и что они исздесь, в глугор? Наш дейпри«Венесна всю мощь техтак, бепо верА здесь, поруды компе
— С чего ты это взял?
— А отмало. Смотсам — пракнет пуспо— террудпошлаПракна кажсоврудв кажшахэтодобнане значто деА тут нет — чиси по
— Так тылет прошмало ли куда что де
— Ну, нет, слевсё равосИ куда, скана мимодетьгора отСатут расон с этискифрудсталмнораз, готавпебудзазнагде рудтело наИ к нему по надоштбили. Дальпердевыборуду, а поподосПосскикак Мапро— вонине найни исзоне мерПоих руди сохсюда и смыслезне было, поники не соХотя рявсегоббопозвыИ сейгезначто иснадо рясо скифруд— по вернадосчтосдедолдоруды. У меня вопо поскитамысони знапринпо коидут руджилы с теми или иныиси чувих с поИ это, забез сейбез разбуи промаВот куда это знадеНаосу лоесть, но тоже по вер— что-то дечто-то моа что имен— сами не знаУ недезнабесисоту них нет целькар
— А у скибыла?
— Да, — отБои мигфонам сюда.
Мы проскнепнишу — «печь», если польтерСаЕсли бы не Петькарв буке, ни за что бы не наш— её просбыло не видОбычглуниша со стусте— её-то и разна фоне стустен неВ пониши темотМы подпо стув лаз — доуззабтаможбыло обычкамМне очень не нравсё это, я проскочувопасИз гоне выАр— то, что он где-то здесь, я знал, был увев этом. Лаз вёл вниз с неуки я чувсебя так, словокав мыНо Петнасвемополз впеЛаз нато кончему я был несрад.
— Смотвоне — Луч от фоПетпрыпо стеЭто же ескарТакрана земне уви
— Скеудигарвпив твоё покрахмыкя, вкбольлам
— Вот ты всегтак, Яшка! Вот один викраприа друвсястморме — наБоно оборфрапосНисебе! — выон посдолпа
Мы стов небольпесвод тенегде, во всяслуни свет ламни лучи фодо него не доПо пелес стакожемсецвеКопеисв свекогя нана них луч. Журвода, гулпакапстуо пол пеи расна мелбрызДейкрабыло нено скепорблаподпей
Слеот нас, всев паре метначто-то вронекв декобез крызав испопросв одежлехосохтруНедаже выпревв муЗанесковросв стаДа, люсо сланердев тамеснебудь у меня псипосвполмог бы соскомдревпоПро Петтаскане могу, тому нерзаналюи реу него была тольодна: изу
— Хокак здесь, — ская всчтоне мол
— Вот они, пленЗодев — проПетс тавосв гочто я с трусдерсме— вев тамеспомне чуть ли не кохоть я и не
— В смыс..
— МеЛена пусмесне возВыно не совСко— доВиу скиздесь был некТочскане могу, нужарисАрэки не одна.
— Так были же, нес
— Были геИ сюда они, сковсене дош
— А месНеникне расучё
— Яков, ты как маправТы мосебе предхоть одмескосюда су! РазтольТиОн наоб этом зазнане зря же не пусПре
— Тиесть чего боон тут лет семьпро— с тридгода. По начаПо его вреот силы чадвепрош
— И ты мне тольсейоб этом го!! — восПётр, возГоего заэхом, расна слои звусрестаКапеобжилюподслои стапових, будпрона вкус, то воззвунам, усиувето занапеих, обсловлеЯ вперслытаэхо — жутбез ложстесмогу скачто стане по себе.
— Тише ты, БочёрСду— крив тамес — проя.
— А чёрпов тамес — не осв долПётр, кина ряды поЯ где-то чино не руза точинПозаесть в Синьв пусТакМаТам тоже древрудИ в Чев Рудготоже горхов горе. Там, правкельрудно кто такельи отони взя— вопсложЕсть татечто их слеидут с АлЗаприодврес этим. Но что ха— во всех этих мескабы, отдруг от друфиодин и тот же пер— ЗодевИли Хозоили Хогоры. Что мы знао том вреО скивокросвигренине сохТак же и о кельТольнаши гиразстеосУ меня тоже есть ги
— И тоже разстеося усБомы с токак в деголфильужастов пеполмери веумбена оттемы, докогэти жмуначвсиз грочтопоот них долбеДакуда даль
Но Петне отОн, прочто-то нечсхменя за руку и сорс мес
— Да стой ты! Блин, как ло— с месв карьер! Петчто слу.. Да объясже!
— Там точтруп за
— Так, стоп. Стоп, БоТы уже гнать наХотя… — я заприскабудкто-то крав темпо стачаще. Эхо подзвук, едва улопона звук лёгша
— Ты орувзял?.. — срышёспПётр. — Хотя толс него, пули нужсеИ ведь не докол осизахнастольоси
— Ой, Печувтрудтебе був смиружить! — Я прина коропуслицо в лаи, встихо заПетьпро осикол ты хоскасильах-ха…
— Ну, межпроесли отпред
— ОтПепеего я, — отДасмотскольтам до месоси бысзас этой комстЯ всно, посна Бопочто нине заему эти «сепули» и «осикол»! Но вснине скапочто снопросмех. Вмесэтопосусна
— Петда мало ли казвумоздесь быть? Тут, вото, и так не тихо, всё журстукаИ пока не знаприэтошардекато предне сто
— Тебе смешА я пос— там меру стасиповснаА ты ещё под
— Вот серьёздуты вонине боа ты, ока — я нахвсточТы же тогкогмы Иснашсам чуть кони не киТы что, побоДуты, Петьвот кого в посочебостоМёрне куПош
Бонине отЯ подлами Пётр, дерпесонослопланпоперПо краю стазамы мичедедошдо реки.
Тёмвода бури замавоРека нено тебыспрогкамвигде-то можпееё вбно, начто нам не приэтодеНе ходаже предчем моконтапе
— Как ты там гоОзермаБоты хрегляна этот, вытвослоруя уже море пред
— Тепопотак сухо в корудпроПетпромоё заВся вода ухона нижвогосов эту вот реку. А на кареё нет. У меня здесь, к собепят
— А куда нам вонадо по
— Сюда вот. — Он ткпальна прокрай бепятВот с этокрая вышэкОкинС этим же мескак-то свявреаноИ мне просневзять пропоиментам. Кротого, хочу уское-кадати на обпути провот это — он хлопсебя по сумвина боку, — оп
— Духва
— Если не хвадо выто хотя бы до блипосгде МисиСткак та эксмогпроймимо пеНигв отне упоо том, что здесь нек
— Да чёрт с ней, с пеДак делу. По расэто прискольбу
— НеМеттриспо моим под
— ПознакиТы у нас счеиз
Идти вдоль беподреки окадосложОскамтак и новыриз-под ног. Подвыше, на скальков паре метнад восвиревниПётр шёл впеоспуть свенафо
Копоссу
— Ос — тольусская.
Он рухвмесс кампряв тёмводу, успеэтим схменя за ногу. Я опна спитщетпыуххоть за что-ниМиг — и он сдёрменя за соВнамне почто я пов киВода была ужасхоСвет фона касПетмельметв пяти впеДвугребя выбна срено тебыло беПлая непно здесь попосбил меня о камудагоо выси если бы не каснибы не вып
— Руку, руку да — уся годру
Неппроруку, и Пётр рыввыменя на непля— гаотна мел
— Ну вот, с блаприРазвыПетвёл себя так, будон усмне всё это пав реку и беслапо камв капоТы предрека, нася повынас почтуда, куда мы долбыли пешидти.
— Боты проскато геЖюля Вер — Быссняв одежмы выеё, вдскштаи куркапочтоб согТольту
— По — стузуспон.
— Почто туПод ноги смотнадо, не тольв дисноутыМеня в прошраз скне по-детпосгоры, а сейчто? Сралои по!
— Да что ты, Яша, в сато деле? — Он встрикиего на камУ меня в апасесть.
— Ас.. — тольи смог проя в от
Свой рюкя блапотакв реке осторс едой, хоещё, что сумс бадля фона месА вот то, что лиса— плоочень пло
— Пету тебя сана мес
— Нет. Но зато я носох — В гоего было стольрачто я нине стал отпросплюв сер
— Всё, наодежБочёри давыКуда дальпред
— При
С трунамокодежмы вына скальусЧуть дальрека депои с рёнизв тёмко
— Ещё бы чуть-чуть — и всё… Здесь не выпзаскаПётр. — Смотздесь слевыТочвыш
— Точнас выпроя, прына меси пысог
— А вот негоиди куда идёшь и прикуда нуж — высенПет
Деймы как-то сбовышна стукалесДве стутри и вот уже мы пенасводкотев тем
— Опять в скифрудвышпроя. — По кручто ли, хо
— Да мы из него и не выСкиисприкаркак чассворуд
— Смотпо каркуда мы выйпо этоко
— Нет на карэтоко— бепят
Косдекрупо— и мы окав ещё одпеПо разона была покозала с рено всё раввпеПостусмерсенеозерЗа озернасглаз мог вив гусмавозтёмскаосыглыи… что-то ещё… като об
— Дыкак-то тяТебе не каПет
— М-да… лучздесь не заВынужи как можско
И деймобыть, от уса мобыть, от тявозу меня пеглапопкраскрув ушах назвон. ДитоссжасерПото всАлПовихкоТоплицо ВарзлобухмаЖатьрана часИс
— Что за красогни? СаЧто это? — борряПетЧто это, Яшка? Что? — он схменя за руку — Глятуда… Туда…
— Да отты!!! — зая в отне в сивыдаже звук его гоТы, чёрзажив като вымире. Тебе всё по фигу, на всё напУ тебя каждень — как посПроего прядок покома там — хоть похоть в проДа хрен с тоживи ты, как тебе нракак ты хоно ты же за совсех осв эту протя
— Ну надо же, кто бы го — огнаНа себя смотне дуа, друг? Ты же со вседисдерХа! В проего за соДа тебя, Яша, чтов просваснадонадо. У тебя же на люприбпредсраудар пятв морПро лю— вомол
— Ну не тауж и диссеже до — проя в отТы, блин, у меня жена дома бегоже, понанет, потебя в эти грёкаТебе тольнатольидеи. А что кроидей есть жилюди, не дуа? Не ду!! А у жилюесть будСлышь, ты, зачокбуд— ежедкроа тебе бы всё тольпразСука, пир духа у него на пермес
— Не, а ты вот сам-то на себя поса? Ты гочто ты мой друг? Да, Яков? Друг? И ты тольсейденочто скостаотЭто по-друЯ всю доголочто тебя так гнеа ты хоть бы наИ посэтоты мне оббров чём-то? Вребы тебе как сле
— Ну, так врежь, врежь… ДаОчпопВот он я, весь петохоть раз по-папо..
Боснял очки, поих в карробы, и, словбров штыбой, за«А-аааа!!!» Не знаю, удая его или нет, и что водальбыло, почто слемокопомэто то, как, загляна пробеозеНеспозетевыспииз воды… Тени запосдекак мне поскак нам и тихо закв сттан«Какраму — словсквату, прогоПетЭто топига… а вот встотрель икиЯков, это бодапоблик му
И тут поона — женв расзохаи шаВорыпочогв луче свестпо плеа лицо, ярко-беусывесбудсвеизКак это по— раскажсквек, кажчёркруглица, заподреси шегуб? В патакнаврекаждевызонитью по сверткана её на— прособычхас ширупепоЖенсдешаг, друи нетенью заспо глаозеПозетени тоже сдескавпеи помрясо свопоМустагромкасранесховемежсопе
Ещё нем— и лопмоя гоЯ упал на косжав вислазаРяпобудкобв такт звуфлейстоПетВот он дешаг за край озери пров зема
Я очот того, что кто-то лил на лицо воду. ГорасЖесжиспаз
— Обы — глуразнад ухом. — На вот, вохлеби бысмаснана лицо.
Ти— его кудботориз-под масресни с чьей друне пежадприк фляжно стане дал как сленаон убфляи сумне на лицо рассаПронсвевыиз мозтяВерспосо
— Что я? Где я? И где ПетИ где эта… эта…
— Ч-ччч-чё… Тихо, тихо… ХоусвовГотебе, дурья башне суйна рудПроЗак себе Зодеви оссив бользале, ждать, пока на рапоА то усбы на бена Мёрна озеТам и таесть — сиждут нечего. ПошпошК натвопошЖион. Усвоведва в озене сверс беего сдёрНу, ему-то почем тебе, дося его первыа ты покдусдюпялишмиТы мосок земнака то бы двото не уснавыЯ-то не почто вы в реку окучто ресне убеа у меня тольодин сас собыл, заДуу Ваньтам есть, но он, видгде-то здесь шассам наТак по очевас и вы
Тигоа я, опина его руку, брёл впеКисиз сапоспромозно тело было сланоги будвателе дерменя. Неспо— и мы вошв негрот, дообЯ вяло отчто педообсрау вхогорвевисняс пов нексвермечаш, по виду зобыл небброосшлем из тёммечуть даль— саобычсоврюктри штуодин отвив нём рылТирасаЧуть дальк стеразспальмена колеБо— бледмоки что-то в нём мне постя не срапочто набез оч
— Ты вот на рюксаласкак разс детьсканаш спаОтмаНе, не на этот, тут пои инна крайтам пада мешспальВот. Как сам-то?
— Да подед, — отя, дейчувкак возсилы. — Петты как?
— НорслаотБоочки тольпо
— А ты в рюкпоу Ваньтут всегпара-тройзав нычнайЭ-ех-хех, просовочер — Он нагвзял с кучи шлем, поего в руке и, пона месвз
— По— они пои почто им понуТреих — сарасдело. Эх, ВаньВаньвот как не дал Бог с рожрасдак пусхоть паума буа всё одно без рачеДа Бог ему судья, не мне суНу что, оды
Я вспогонесраз нагсдепару при
— Нордед, огурМожвыот
Пётр тоже повсно его поедва тот уссхруза стегрочтоне упас
— Да, Босядь, не пулюская, немстыневсэмоВот, спчто сорна чуОн же мухи не обиспеа я наНачто не удаон и так с напопов неп
— Яш, надо насхок озепопПётр и, зана моём лице гритут же скообъяс
— Воды надо набхотя я почто это не вода. Ты горутуда не лезь, там у меня в рюктерк нему пер
— Там у тебя в рюкрыбмальбувыесли в подревоворыбы. Боты же рюкв реке утозачто ли?
— Ладвам, не надо туда идти, ушли раз — и слабогу, кто значто втораз буНе выХо
— Да мы сюда пото из-за проб, и именс этоозевзять надо, ради этои шли. Это же наЭто прогчеэто ненафеа мы вот так возьи посряда и уйтак вот?! Не захс содаже самакутай!!
— Грех это — без хобрать что-то, но думогу поТишурбреропров дальугол гров темС намесбыл виогосвено скои он поЯ стосмотпыдозаон поно нив гоне приЕсли у станет терто припопобычстекбанс капкрыши упав неспласмешмои до
— СлуПетздесь бавсянадапомочто и пообвзять… — Я оберк Бои заприсстписк висмоучёдрунад Петвозтот састмукоя едва не сбил утза пару дней пепоИ он же прик Бона всв «Хаус-клуб»…
— Яша, а тебе мама разне гочто брать чуне.. — уся моски тазнаго
— Ар — с удивспя. Но удивскособбесуже одвзна это месбыло досчтодосору
Да, это был он, хотя годы, пров тюрьсильизего. То же сужёслицо, те же суплотсжагубы. Но всё равдаже несна красцвет лица, кабыу люподна «чиХотя, с друстоу меня была совдружизв коне было топе— даже в сапринсо ста«друзьями». Табыс глаз до— из сервон. А повсчеон кик тебе, как к лучдружмёт руку: «О! Скольлет, скользим!», а ты стои с ужапочто когто знал этотипа очень близи, воздаже дес ним поскусхлеС Ару меня пото же саДаже, увиего нев ночкоштак дея бы всё равне узего в этом чеВ людрусине узбы.
— Ну что, Яша, жиходома сткраженвов доавТевот рудсобмой приУж не на мой ли век
— Что-то ты поАрКавек— это раз. А во-втоизза невыИ убеписчто-то ты опусПросворумобучто ли? — Я не своглаз с пресЛицо его, по мере того как я гомекровь прик щегубы нанерпоа гланапбудолеНо я про— притем темс теми же инчто гообычАр— бысмобез пауз:
— Что, Арнет здесь Кои подего нет, чтоподубийпо пьяниз ревТесам руки мабуА пасты зря с сона тадела брал, вы— и всё, заккак посмалоИ ведь Гентебе с Энпозпозвот что бы козраньне звякчто две косдеТото? А нет бы, и сам доси Тои векда под белы рук тебе. А теищи его, векто!
АрпеКаещё нем— и он забьётв кон
— Ты, пад — заон. — Ты что, дуя за топо гомочтошутшуЗдесь на рудтебя пас, чуть сам кони не брочтошутс тошуТы дуя тебя убибуду? Нет, я сперкотвона ленраза побабу твою сюда прии на твогларазТы что дуспонво мне наДуАрЦапопомуПрозака сеймоё прихоДутебе руддос
— Во гоПроА ты ничё не поКому ты…, нусдатебя? Сам спакогснао стекухлестам, возокошКоа пос окрупотруп Крана беремприНе гони — лопризПрикреплоАргрязгрязравропро — я был напсловпругов люмопрыглишь бы он отстот Боно псибудзачто дерчепод при
— Ты стне пене пена Гену. Если бы хоть машанс был, что веку него, я бы его из Чесюда приза шкТы единкому Крамог отбуты с ним в сорхоА Красука, сильвизасчто тебе отпея немспугего. И не дерменя за лоха, пазеты был, зеи осА я ведь все эти годы о тебе, Яшеньдукак живьём кожу с тебя сдибуду. На тюрьвремнообо всём пе
Попришнеот Типро ков этот моя совза
— ВаньусУсЧто это на тебя нашДавыйоти на солпоо денаскорНа солвсялучбесвет в душу протьму го — Тивыйиз тембочнапрок Ар
— Это ты сейгобомА ну, стой, где стобоТы что, зачто ты всем мне обяЯ тебя выи на паприси Арсдерездвидуписв стоТи
— Стоя ска!! — заон.
— Стою, ВаньСтою, созаТимедподруки пуславпе
— Кая тебе ВаньЯ Арполхоэтих мест. А вы… вы быдвы чер — я обвничто гоему статрудзаЯ припрыгна него сраже, как тольсорВы ники звать вас ни — прохон. — Я и был здесь хои если бы эта гниу меня не утавекОтмне моё!
— Да на! — и я, резвыбруку, кив стоскомвеков прошпорудвыруки и позато сув карробы.
Всемиг — он певзна тряпи в этот моя кина него. Тут же непрытПетсирясхпресза ноги.
Восэтим, я рвавпепо пути паи пыподАрпо ноги. Высгряу меня над ухом. Пуля, провжикушла в стоСлеудавтовыс
— Убью, убью, суки!!! — визАркак застиз «ма
Словв отна высв глупечто-то взПочподо мной ощудроггде-то рухстаОскамудаЦапо гоон вси, выписупал нав
Я пописи заего в карробы.
— Петсвяего чем-нирася. — Титы вовТиТы что?.. — Я кик нему, подпод лои посесПеттащи апИщи, у этокозв рюкдолбыть! — И сам же киисчем пера
Типоприск стегро
— ОсЯков, осаскаНине надо. Коня, виТизахспс труподруку, утёр попо бокровь.
— Сейсей — я выиз спальпометнак рапетебя, Тии типойна
— Не пойя от — отпоон говсё, коня. Здесь осНе отдевЗоВедь как на вожтясюда всю жизА всё чезовсе беды мои ченего, прок
Он забыло видчто слодоему с труЯ бысрасробу, припок ране на групыоскровь. Тиглякуда-то скменя, тем не меподруку и притряптут же прокрас
Я стал исчем бы пеКак назнине понитряВ гопо-прежмув пылу борькуда-то запрессаЯ загв когде ПетпысвяАрвсё ещё прев бессос
— Петбрось ты эту гнитам ТиплоЕсть чем пе
— Я сейпоа ты посгада.
— Да он без созкрепего приДолпро
Пётр, поднафостал исв гроа я ещё раз осАрПриему крепвокгообнетёмлукроЦанелена земи я, броего одверк ТиВозтого уже суПётр.
— Нинисейпевынаещё по
— Бросьрене надо… — христаотя… всё… сейОна призаК себе занато душа моя отВот ведь жил не жил, а повсё одно надо… вот, возьПетя, тут вода из озеВаньвсё соводу, откуда-то в гоанабрал… Идисоя похочу песмер
— Не карне зови, тут и так кладцеи ты ещё!
— Да вы меня поздесь, а она поза
— Бре — пося на Пет
— Брекивтот. — Дадуна чём его пои куда идти. В касто
— Мотводрураспуспо
Меня пе
— За баслеогя в от
— О как запрям блатА где этот тип?
Я посв ту стогде леАр— грот был пуст. Нагк Тино стауже не дыЯ всснял касПетповсё без слов и посмоприС мипопоБонаглапропо лицу, закТигла
— Зря не свяего, где логада бу
— А что его лоОн сам за векко мне при
— Куда «к тебе»?
— Докуда ещё, — отя и по«Ал» — За мной, Бои быс
Я прок тому месгде без созлеАрслекровели в леугол гроМеттуда — дошипровёл влеи вверх, где-то даже были выстуЯ беспои съезвниз, но Петбыл на удивспоон усменя пойне даупасв като моосприк стеЯ уди— мивсотв Бостольсилы?
— Прекпана коЯшка, пеМы выи всё був по
— Да. Да, браВсё в нор
Дальпошбысно акБукчедешаупёрв заПезаслетеи я, грешдеобчто Арзапо
— Всё. ПрипДаПетнак Ти
Но Тине было в гро
Мы с Петпено ни он, ни я нине скаПётр относвес кари по беподреки, осчтоне повпрошошимы дошснадо скифкоа посдо пес некИ заобТисив санаряда декоЛицо у стабыло умисчасбудпесмерон понаг
— Яшка, вот если бы я вево всё это, то у меня бы сейвона гоза — скаБотазлогочто я ни на мине усомвоу него на готочвсды
— Дака выПетьк, а то чувещё чуть-чуть — и мы с торяс ним ся
К посМивышбез прикесли не считого, что пемучуть не до смерУвинас, он заи стал бысбыскрес
— Вот ей-богу больни грамНи стопСгинь! Госспаи сох
— Да с ума сочто ли? Ты что, Ми
— Свят-свят-свят… додо бел — тольи домы в от
Но мемне звоон не стал, напотчтоневне закогя пок апПоускак я ору в трубна дисон проруку и оспотменя.
— НасА мы уж вас схос полнаВедь ис— всё об— нету! — И тут же, продоНу, знапить можне белесчо!
— Касечис — хоспего я.
— Да апуже. Перотде
— Ми — схя муза грудМиплошут
— Яш, отего, — Пётр поруку на плеусменя, а друткв журЯ посна дату, пона пеМии, ни слоне гопоза нак уз
Уже сев в ваобвнина Петьсчасфи
— Боты с чего так све
Петпропохсумс об— я и не зачто он её так и не выиз рук, и не срапопро что он ска«По
Уже почедва часа, в РИверс рав руснокри
— БысПабысотбек Ал!! НеобъясПаты где?!! — но шеф уже меня не слув микдопригкопо се
— Да не петы так, — усменя Пётр, — тот псисковсеоспод заА если и выбну сам покак он быснас в гоокаИ поты же преа Пал Павсё сдечтонине слу
Я был блаему, но в душе натреесли Арвсё-таки успросдо зато некогон выбна поВ люслупри люрас— раньнас.
Внимельгрязбеквадпорасдокрыдозекибарбора змешилена я смотна снег, ещё плотлепо опуши полеса, на гоещё не пусперлист деи в гоэта карне накна, кабы, небуйохры и багне сос вот тольчто быввокосенвеПолполпросвыиз жиз
И всё-таки Бог есть…
Я моВперв жизмоБогу. Кем бы он ни был, пуспоМовсю допока лев БарИ покогехас аэродарену вочаскогРИманеспо Павтрактоже моИ хотя подбыл увечто не усбеда слувид ма«скопои мигавозмодома окапоскап— меня будбров кос кимасТе несмипока Петьи Пал Папыдокдо меня, я гов аду, я умивмесс грешв раславе, я жана скоМне почто жизкон
— Яшка!!! Яшка, да служе!!! — Бохломеня по щеЯш, да живы они, живы!
— Пётр АрпровраспопопПал ПаОн тоже был здесь, вис санаприс бе
Едзаприв чувЯ хвартом воза врач в симекурне убивату, пронаспирот лица.
— Всё… — Я вспоЧто с Ал
— В больАлла ЛеИ ретоже. Оба живы, — отПал Пазана шее гал— тоже пебедКаон до сих пор нек Ал
Бене могмнорастольто, что к их присоуже вызпои скопоЧто продо прилюиз коня узпозОт жены. Меня к ней дона следень.
Она расмобудгоо дручене о себе. Я не хослуне хочтоАлзапевесь этот ужас, но она споска
— Яша, всё в прошПрошИ… мне, нанадо от этоос
— Алюсь, ты была праПросменя, мне нужбыло расо себе всё. Но вот тупо было стыдНе мог.
— Т-ссс… — она прик моим гупальосНе надо, Яша. Не надо… Пусвсё так и ос— мы вмеси мы подруг для друна свет, когвперувив офиТы помкак это было?
— ПомТаразза.. — отей я и мыспрос«Вот я дура-а-ак!..» Ведь тольсейпопоАлла так разъярипепона рудпособвещи и ушла от меня! Я же тогв маскачто наша жиздруг для друнас того мокогмы с ней впервс— едва ли не теми же слокоповсейона! А вперувидруг друмы на том сазлонокорпоскоутпросв одпосИ хоть убей, я не помкак мы в ней окаи что там водеИ поне нанилучкак проспосбеосклюот свокварна тумЭ-эх…
Алулыба я, запальв вовзъероих и вииспосна жену:
— Так у нас всё-таки что-нибыло тогили…
— Или, — лупосна меня, она скгок леплено тут же будтень пропо её лицу:
— Яш… мне потак стбыло… А срая даже не почто надо ис
— Алюсь, моне нуж.. По
— Нет. Надо. Инабувот здесь, — она прируку к грукамПоя тогполсосна реЧтоне дучто ты понельбыло так дуПоя всё это врепока тебя не было, жила тольреСосна нём полдутольо нём — чтоне дучто ты умер, что я нитебя больне увиЧтоне чувсебя викажраз, как тольвсиз-за капусрана тебя…
Алла отвечто я умер. Она верв дом на Невпроси зареЕё зе«тознана всех опбагде-то зашпатто зацето выобои. Алла сильизВыеё лица стамягв глапосвет, кабытольу беженСын. У неё бусын. Ей хочтоэтот ещё не рожребыл счасОна разс ним, и для неё тогэто был единважсоЖизвошв кони что не наеё разтеПосреневреотна иносотщаподмедля мока
Алла поподна меня усприглаи, взяв ставоды, отглоОспосна приктумЯ почто ей нужвывыпвесь ужас проно не тоеё…
— Ты знаПал Пасмотна меня, как на дурасона, а я нине мог с сопогорпев гружгло, а на глатого глянаслёЯ слуеё и с трудысии ссана нежлице сойно дураны ос — Он был рязапосразвопосспмочем покак я себя чувА я себя норчувПравправГумнопарк же ряЗнаЯш, я как-то усчто ли? Песпенескуда-то. Вот попросидёшь, смотвок— калица у люкак они улыдруг друпасемьями, в парс деть — и она, утмне в плераз
— Алвсё, всё прош — уся её, глапо воцев маПепрос
— Тебя-то за что про.. — всона, а я, зажкрепприлюк груи не стал гоза что. Сабы проссебя…
— ЗнаЯш, я бы ни за что не отот этих проИ ПиОн так раБольтастал, ум — Она всно тут же взясебя в руки. — Хотя ты прав был, из него дейвыкроросмне по пояс.
Она готихо, споа я будвивсё. Вот она на пров парспуссос пои пёс непо снезав сугповозк хои, громлая, сноуновпе
— Ты знаЯш, я сепроспроссчасТак хопопов поспопричто-нина завМатоля уже даже могразкогон толлоа когножНо, угосебя всс кроВсето и надо было — продо пои сдеанакроПизапнасо мной, но не возьже я его с сов боль
— Алла, а поты всна учёт в мупоНе проли бы было в платнаб
— Не знаю, мои проотона, поплено там у меня подрапочто булучесли бебувесчекознаю, кодоА сепошанакросдать. Что-то посдни не очень хосебя чувЗав фойе, намнов осполюди. Стабабворвыкто за кем стобдечтоне дай бог, кто не пок окошремиочеЯ с трупробсктоли прошв когде раслаТы же знау нас в депоков ласраза реа там не проЯ проша дальвсё плостаЛюди смотна меня, даже пос не
— Кто посна кровь? — громспАлла, с тосгляна стачинсина скамьях вдоль стен.
— А тебе кровь на саили об — постав клеткоф
— И на саи об
— Тогзадве. На саза мной бу
— Каразвсё равв один капопробумать.
— Вот мо — возстав секепобпозасканМы, ста— и то две очеза
Алла почто ей совне хонав этом тескои слудосо всех сторасо бои неОна молпои пошна выВспореп
— Моа нагнет бы, сппо-чегляи пробы…
— Вот певсе, так и бупосво
— Да сеймото гнивсе нас
— ЗнаЯш, мне хопои скачто есть в кого, с тато стано в это времашеЯ махруи поск выс трупросктолвозреИ вдочезазаи будотЗнатак волс бесполНадень был танедень… В обпотак, что я окана сакраю свопроси увидвух стаОдин из них грязруи запална друнемпосно не меозТот, что посвдпосхза сери упал. Назатут же поврано я как-то почто стаумер. Втодед… он сторяОн запДаже не опуспали запЯшенья с трудобдо двеМне почто вся жизсосна этом мапявозокошреЯ долстона крыльпои дучто она вся, эта сажизсосиз борьза так вра
— Алла… — Но она не могосгои гопопена свисшёЯ нав ставадоводы, но она отлеАлнадо усвы
Она не стаспоприлеНазарасАлла уса я, выйиз клизаи, стоя под апвесолпрокпеглавесь тот ужас, коей пришпесе
Выйиз поАлла вот так же, как я сейнемпосна крыльглудыша. До дома ехать осчено она вышчедве, ренемпров парСмерстапрона неё гневпеОна едва не расно реснонао себе. Алла осприск своощуВесь мир в этот миг песудля неё, все беды помелна фоне ножизтак громи власзао себе.
Масношебудуже сейстаподмать, скачто он есть, что, несни на капреон обяро
Алла улыбпочто иментак и буи это попрогтячувчто оспоспомузаОна медпошпо пардоНа лице повысчасбезчто не поеё посвренесна моё отОна так и не почто я по
В кликогя вов паона светулыби про
— Яша… Яшенья тебя не хоНе вимёри поне хо— в сводуше…
Алла не топропо парпок дому. Во двобеспёс. Он лаял и рвалс цепи.
— Ну, тихо, тихо. — Алла прошна крыльсос рыкиза ней. — Да что с тоПиПроНу, что ты, момисещё полИ вода есть.
Она зашв дом, осдверь при— пуснемпроПопрошна кухотходосбанмо— Пал Падва раза в неприей депосна стол. Пок распоруки, плесгорховоды в лицо.
В спальсняодежнебброеё на кронаруи, прежчем заспупосв зерПоодбодрупогкругжиУлыбпоо том, что уже скоромаПроулыАлла взв угол, где в больколемавекупдля реИ обом— кобыла отберасукпекрувана полу. С окна опцвегорна бедетбелье отслед мужбоАлла схс кроханаего поруи, огпо стозаза спипояс.
Погв сосрасмечона мноне заТольтедеувии разпоскоуттщазапи собв кучу пои выдящико
А на улизалаем соПинадрвал цепь.
— Кто здесь? — Гоохи потише, чем она дуАлла прошв зал, ещё не созчто надо беКто здесь?! — громспона.
— Ну надо же, хопоскакто-то непнадго
Она резобери увиАрОн стоу двев зал и улыно улыбэта была совне доб
— Бугде? — груспон и шагк ней нав
— Кабу — расАлла.
— Ты мне здесь дане за — закпресЯ тебя полкак чокпасу! Сука, где бусп!
— Не знаю, — усотАлла. Ей вдпочто этот неворв её дом, пона гиконине нана тех, кто выше рос
— Не ври, пасс Арслевся его инАлла выпрасплеи, взявоберуза спинстутвёрска
— Если вам нужкато буто дучто слепов камужа. Это на втоэта
— Камужа, дура?! — с присрасАрТвомужа уже черна руддо
— Врёшь! — закАли недля незгосзав него стуС расметв полудар окасильэто её и спас— успросмимо, в расдверь зала.
Прокик ней, но Алла окапроОна метк двеи повыиз дома. Аруспойеё на поОн швырженнав дом. Алла упаи охнажина отдверь кух
— Где век — проАрсхеё за гор
— Певзона, вдпочто жива тольпочто убийпока не понанайденьбеблеск Арглаз не осв этом сом«Нармельв гомыс
— Сука, ты чё, мальво мне уви! Я кто, по-тволох, да?! — Он рази удаАллу куГде деньпад!!
Алла покак рот накровью, ноги поона рухна козакружи
— Где день — визАрсовозГде-то, красозон почто не увиэтой сумставтароди жеСумо коон мечдолбеснов тюрь
— Убью, сука! — совобекрион, пиупавжерОна сверв кои мочтос ренине слуИ вддо неё дошчто если поона, то матоже не буЧто-то слув душе, отто взясилы. Она ухруза ногу, коон задля очеударези несильдёрна себя. АрпоравпечеАллу. Стукоб угол стобанс мокачи упана гопоПока он прив себя, Алла вси метк двеЕй хвавречтоскас крыльи рвакана ошейохот лая пса, спусего с цепи.
На крыльпоАр
— Убью…
Отему был прыздобессо
— Пи — крикАлла. Она почто тесози, собпоссилы, скнапепрох Пифас.
Алла пришв себя от осболи в спии реззвупона высКоготглато сране почто именви
На земряс ней, изи хримужИз раархлескровь. Его рука сжинеписПилеряАрвыв него всю обойно пёс просжиосклыгорубийНесна пураон так и не разчеПод ним тоже раскропят
Кровь была вези Алла не срапочто её хамокне от кроАра от её собРезболь сноудав спиСильсхскжиАлла повсно ноприсболи сваеё с ног. Она заппочто слунеБоль наволи толькогей почто дальтернекогона стпо-бабьи закболь отСтатяи непервать её на часАлла прии, будраньроакоблапогомаОна инзначто деи чемгмательрелеряЖенподего, прик груи, посмоткак из него ухожиз
МальСын, о коона так мечОна смотна малина то, как маподко рту кроручМапальбыли сжав куОн проим по лицу так, будхопроглазотропывдохи за«Манабыл бы очень кра» — пото поей. Она сняхазав него труи, накпомлав ло
— Ми!! И «ско«скосроч!! — заккто-то, каэто был гоеё соно Алла просина земнине отна крик.
Она не планет, она камлаСлёзасгде-то в душе, где-то даОна смотна Арна его рагорНа Пикотихо рытак и не разчеСлёне пришна поне выпиз глаз, смягстболь по
ВмесАллы запПион тизакак совоют по пои заСерверпса пестубудпоссилы ушли на этот надвой…
Алла отушии сиНо её слёеё лицо в тот мокогона раскак едва не умерсама, речто ремёрбувсегстопеглаЕсли бы я мог, я бы убил Арсам. Мопрои обдушу, или что там у нас есть, но… Пусменя осупуснастиз Биб«не убий», но… но — мне плеесли бы я сеймог, я бы убил Арещё раз.
К сонельубить пачтобыть добв этом мире, нужочень мносил…
Но врелемедно леА когв доме рето прорубдуран пробыс— на себе убеКто-то гочто моробез бауже ченепас ног от нено я в это не верю. Хотя обвничто макряхмаподменя на ноги мгВот хоть стнад ухом — буду спать, а стосыну заво сне, прувзс посАлуже рунано мне нрасмоткак она коррекак Кихвагусои, пыхпричест. Мобыло мало, пеужас не пробеси уже понаприсмеВот скакто ещё пару мена— ну, в моём воспроучесчто полмоей жизбудкоязысли— что я буду выв аппамзакучу вопфарнине побы!
ВчеКикап
— Моему эсдать? — предя обес
— За
— Моу него жибо
— Так, Яков, ты отэто уз — Алла хопо детприсына к груи погему спин
— Рекплав попро
— Нерачии больне гоглучивсяерунЗаввыдокИ, не занадо съезв матольпобез глу
— Аля тебе гочто я тебя люб.. — Она улыбв отно хмуне пе
Вото, мне нраподетпиСейвот стою пестели люмне нравсе эти кобабуупаЯ пов тедетпе«Бонпо— мосмеАлвчекрина меня, правшекричтоне разКино что-то додо мосозПоя не стал брать «Сеи сене стал посме«НесВзял обычне очень до«МаАлгочто от «Мау ренет диИ я взял все виды каш этой маркатольбыли на витНо наш Кирьдо гускаещё не домевсеис— я бров тедве упасмедля дедо года. Попрок мопро— так, соки, тво— тоже по упаКажвида. И «РасБуприма— пов руулыбвзял чеупаУже собехать к касно почто твос баа надо бы ещё друфрукдов раи верза фрукпюре.
Косумна выбыла вну— касдаже поне для детли сада я заУлыбв отАлопять буна меня орать — шечтоне разКиГочто мнокуи совне того, и во— разсебюдОбъясей, что себюд— моя заи моя же зазастольчтоможбыло раз— бес
СеКимеДень рож!! Воведень! Сеутприв госБо— с поТочя сейза ним за— песорепозимеНе ждать же падо веА Пет— он вок нам без игтене загАлна него тоже орёт, и тоже шёчтоне размаКиещё слишмелдрыхс утра до веА ночью воигобс удоВотажук хитрас.. Но я с удос ним воночью. И Петтоже — он у нас иногвмеснянькогмы с Алс ног паи попвыЧуАлла не дореи от норняни отТеу нас «няня» неи кажраз, зак нам в дом, эта «няня» приигВчемы с Петнапчаса три вос подъёмкрана дисупА за день до этомонжедо— как насА ещё днём раньос«Лего». СеАлнадо было отпо деи Петс глуулыбна лице проей ко«Это мел»… Алснорас— шёчтоне разКи— что реодин меи что роконьему пока точне нужОна быссоби, про«Ты бы ещё моку», ушла. КогПетпоя почто зря Алскаэто БоОн же дейбои всё восбукзавточмориХотя гау нас больчто, для моне наймесС друстоему теесть на что традень— на КиИ Алмохоть за— шё— у Бопонато стизаденьКсон по секскамне, что на день рожто есть сеКиведь исме — он при«чуиментак вы— поКогпосмая заза ним, то повыдаже меня из кочто скасупдаже бопред
— Алорать бупрея.
— Ниона же шёорёт, гоне сорНо ты сам-то посэто же макэйр-про, опесогиплюс терна винплюс твернаСпецсборспедля РосучиненаинсеНо там с комвсё норесли хомовсю инв обхра
— Петпамеис
— Так он адапдля де — восБоакраскона коНемТам же сенэккак у план
— Слудазав «Евкуканипог— для Алчтоус
«Евторценна Павтракотдетигтам больно мы с друвспевхоусна детквадс ак
— Тут можнемусо — проПет
— Мо— вчедень, — согя.
Пемы расКвадкуМаакпочкак насНу и для Алнабкорразме— погтам размедзай— чтонекрина нас, что рерано, что надо попо вози разигры, и пии всё ос
К одинбыли уже дома. Выгпов два зазаих в приТам нас всКокиснак Бо— выппои, поконтут же прогеё. Попевосна меня.
— Ну, ну, мавыгтебя из комДа мамой! — я главизпса и невсПиХовзять тоже дворно в приокаэтот вот — трёхнеовУвиего грязвызекрас— его тольпринашгде-то на стоОтпро— вполздощеочень симЧиспоне отно нрав веи ещё не усозна люКличему не подкаи я пару раз слыкак жена зоего Ровитак и ос
— Ботащи сумна кухтам поразЗдесь щерасвсё. И руки срамой, а то огоба… И… это, смотвнищенне заБлин, эти бзимомамы едва пе— скоменя ряс щенв приусчтомикне расПетьк, ты руки по
— Да поотБо
— Бери свой маки погдля Ал— всю корЯ кос транпоИ тихо, на цывсё стаи так же тихо сва
— Ага. Она увидаже крине бупобьёт нас, — согБорасв шикомулыб
Мы с ним прошв проскухпабропряпосбольобестои отв детДетнана втоэтарясо спаль— наи для госв копрочобосПет
ГоАлмы уссраже, ещё с лес
— ЛиВавы просне предЕму необъясчто не надо стольпоОн просв масмевсё с поВот рене покак можтак безтраденьЯ уже объясчто срок году того же твоили у йо— маИ что в мерано дамаприВот если бы вы не разна учаспроя не знаю, куда бы всё это опВ детдом с удобелишодежи ига пи— там с этим стнельпростак с улиприи от
— Не петак, Алла Леу меня на рамновам блаЕсть очень бедсемьи и кажраз, как приеду для дегоспа
— Он схос ума! Да-да-да, я это напов гоАлслыслёПредхосына назяпонимеПредтольэтот ужас: ГмеКоЯковО Боже! ТасканзаКое-как на КисогУ него долг, вили, карпепредА ведь я так рада была, что все живы — и реи Яшеньчто чуть не сог — Усэто, я хмык— вот не знал, инанасбы на сво
ЛиВа— наш учаспеОчень приженкато даже уютмидобспоОна просворс детьи всегмогуспероМы с Алвыеё на дом по кажпусповпав паиз-за обыкчиха. Я оспоскос квадв копо— упадевотзефольбебанПовнуобъёмСверводкори поряПетьмак— его упане ста— на слуесли Алрачтосраувичто вещь не тольдоно и требеотХотя Петпоскачто этим макможгвоззаи нис ним не слуЯ махручтоБошёл в маа сам с мипосприс— инбыло, что отей док
— Миа что вы хо — гомеж тем ЛиВаОн же едва не повас. Всскольему пришпеВам, дотоже не сладпришно вы-то хоть не казсебя, не засаА у вамужа чуввины — ведь нана вас было из-за его раНу и поэто пройДейпройподона слоАлвозпа— они все таУ меня все мана учасплавсе, у кого мужьям за сочто таглусотазнали, чуНистс мопапробболь— они чуть ли не сраназадеучить иносязыи вочто тольни придля изнад здсмысВ смыс— для разинВсё мечгевосА у вас бувсенавизнес— не саплознали, ваНу, иди сюда, КирьНадо же… гм… КоИ припаптвой что поДычисАлла Лезря бесхринет. Так, Кисеймы гортебе пос
Далья слуне стал — вреподА так мог бы часипод дверью в дети млеть от счасУже был вниобукогсо втоэтадовозАлго
— Яшка! Ты опять?!! Яша!!! Невер — Я расну праКине спит, можи во весь гона мужа заЯша! ЛиВаэто уже едва не плану вот смотопять!
Я посв мачтоне повзОгувиАллу в окне гар— оно вык гаЖена помне куя в отраси посей возпо
МеЦемесчас
Меотсонежслуи тольиз-за того, что Боснаприсзав арпоон декато распоему поспутснимучас— коото посостольсе
Совзорбадробью, когуже подъезк особв корасконещё по— и мы увиродвы«Кон“РосИнПрофив гоБар
— Смебы мепоПетКто там?
— СеНачто Сопри
Сепрозносекшефа. Вото, не тольиз-за фахотя и она сыгнероль: ПоТатьяна ВлаПоУвиеё, Коспоби, про«Очень крепгм… посбев каМне качто Пал Папосвою секно не взять её на раон не мог — СопоспеУже то, что Себыла на две говыше шефа, не лезни в кавоа стозагв её глаНосекбыла суплена кослице нине поулыбтонгубы сжав нинос слегвыбудк чему-то посприбебровнад кругрыбьими гласоснахОна дейбыла хоспе— депунсконна раПариз служберасчто за полс тех пор как Алушла в декотот носекне удадони одэмо— это втоприпо копрозпрочприкк даме. Возу сексерьёзк пяно она будвыпиз друвека, ниобс совпяшуси моженЭтой хонана нос пенили сув руку лорна гонахшляп— обябездаже немаляи отв класком— там бы она очень орсмотв роли гуНе знаю, чем руСои кто она тано Пал ПаКоспри ней не то, что не смел погоон даже дыбо
— ОпазСемь мисотри сенавы долбыли быть в касухо консекпосна часы. — Поона кивна кресв прия сейопоо вапри
— «Ку-ку» не заскачаме — возБорывотдверь. — НиНичто за цервы нам под!
Я немприхоизно заСепебуна стои, дучто её никне виулы
— Полподвознаучёсоттут же влез с заПал Пачем вызприссмеу Со
ВошСес разв рурасна стостамиводу, пепосиЯ хмыквсё прамне пач«Кена пеНик-Нипо«Бепаи гопосчто про— БийтафабдруНик-Ник не призТакон не призпорс като просдвошиступачо стол, чтодоспа
— Есть ещё като поСтеВиили ауди..
— Нет-нет, Татьяна Влавсё в по
Она выша я с улыбсмотна Пал Па— тот, пока секнав катри раза заузел на гали три раза осего.
— Начс юрипоскаСокогмы все расза шистов каПал ПаЯков Ивавот сейвы мне как чев вавопне очень свеобъяс— есть ли като подкампрепоТо, что рудбуприкондело пракрено, поссделприофорвам и досопсделтоже на вас, я хочу сейусесли не отто хотя бы ваше предэтовоп
Ник-Ник был на взобычон гопроЯ вичто ему не теркак можскопросскучюричаси пек сакак он вы«вкусА вкусдля Собыл расПетто, что он насидя в арСпепопотсопока не уточкое-камоИ Сопроприличпотому интему, кообеесли не пев нано ноглав ней — как миНиНиосвсе дела, прииз НаЯ не стал загочётне отот темы:
— Итак, вот певами два векя подоба векпоих приОдин насвыАОЗТ «Руд“Веи подего гедии единв ту пору вланеКраВеккак виподоппо предъявНа веккак вы вистобангаНа банязыона нааваГругопод этот веккато банк выкрупсумдеЛибо совыВ наслуденьпо векпоне были, одобябанпросТо есть если я сейпойс этим векв банк, то посумв трисмилрубзав ава
— А отты значто векне был учМопо нему давподень — Это поПал Паэкосогпердип
— Это я знаю точпосвеквсе эти годы проу меня дома, факедва ли не с мопросаваПоон ко мне слупроспопна врепьянпригм… порчточе— кстот саКравларудне провсю наНо теверко втобуВтовекподЭто хосдексеНа бус вознавсё как нужно ксеЛюэкэто поди векбуопкак ничФаккогбыл убит Кра— вларуди тут же сел в тюрьинипрес— ЦаАрЛьна руу их сонеГенФиосещё одна ковеккоон и зав обоподеньв ИНКОМ-банныне блаобанНа этом моцеоборФиуехал за грав Чегде и жидо сих пор. Дарудсодолбыл пев соббанно ИНКОМ-банк, как я уже скаобанДела на себя приликкокои проруднамосдрузьям. Что на данмомы имеА имемы вот с этой буполпрапризсделликконичи порудне потни кокроессуизНо репривам, НиНи
— А ты бы как пос
— Я?.. А вот так вот… — И я быспорв клочпроквекПал Падаже приввывперуку, он несраз сжал и разпальпыпойоб
Соускачгок прапле
— Кражест, — скаон. — А что депо-прежне ясно.
— Это была ксеа под — я заподдопо посток Ник-Нику, — подвот он. Что деНе знаю, вам ре
Пал Памешрухв кресПетподк нему со ставоды, тот отзаБопоспо спипосоосгалкошеф во времоотзадо посдопре
— Ну, ты и шутЯков, — прохон.
— Да ладвам, ПаПавремогопо соговсеСорася вичто сиего раз
— Я же почто это насвекпроПал Папозя убеего в сейф?
Шеф пок доно Ник-Ник, ска«МиПал Павзял векскего в трущёлзаи подПодоспа— я уже гочто Совсю жизсмоку«Беи изсвоприне сонесна боПо краю дозапогоНик-Ник прина лице его то и дело всусвыдым, посна веки заего в стамиводы. Побрезотв пе
— Что ж мы, звечто ли? Просскольвлавлов оборудв техпо мивоз— рудубыи сехос удоосот танепакНе любгокраслода и не умею, но ценимето, что созруи рачеА бу— они и в Афбухоть в той же НаИ стольсмериз-за буХотя схеэтот несоидеОн по подвекпобы день— причеподлицо, того же Фиа по насдопробы рудИли бы сам стал его вла— тут банк был бы бес— банк окабы изкак это гов дегоды?..
Я раси под
— Вото, употжарсло«лох».
— Во-во, — СокивБанк был бы лоПаПавмне приуказапновам галПетоснадиузеи ещё раз наего во
ПеткивыпросьЯ усПал Папосине дыша и выгласмотна исвек
— Знаувамне как дификрайсложспонабтаразценакскашеф, когк нему вердар речи. — Мы ведь могбы и пос нывлаи серьёзсбить цену…
— Цена там и так смешА вот оконребули мы брать этот рудпостого как Пётр раснам о свонаб— как в недгор алтак и в недарНе зря ж ты там, Петмеси
— Итак, — Пётр просдегломии я, удибыло, что он огглотедва не расв го— с трусдерБовызалстанаещё и, поглапобливазу с пеи конНо удерот подхотя с больтруОдПал Пасильудименя, спс неспоч
— МокотПётр АрИли, моза пицпосЧто-то я без Алупуссовиз виду.
На что «Пётр Арсосерьёзот
— Пока хвапеЧуть позсбеа пока не от
Мы с СоперасПал Пас Бонепосна нас — с чувюмоу обобыло на
— НинипроПётр АрпосскаНик-Ник, отво
— Сложбыло найдоно спавам, НиНиличпеОкс акаДеочень поВ одиз пиДеупооб имевмеслютресречлеэкБотого, содруг друтерне моги плосдернеппропосСобв письДебыл провкв сосэкэтой троНо, слабогу, обошбез труОдэкпрово вре— приполОтпосвозне был приучёсоинодчеротсохв арСлувобесКуи Гревоба в развребывлюканнаук ФеЛюдГеусссокидруг на друс куприименвозозерКак раз в том самесСлеэкне сосиз-за смерОкодзапролюимеи бопозвреВ миарЧараВот тут, ксмогу объясмою зас от — Петзабв рот пепрогего, задобглотмивырот ру— изямаБоне отДело в том, что часзао пролюфикв Чаотмиа час— в Усть-КанРазсубъекфекак поНо по хроне отна исТольпосврепрои вревыЗавсетри слуАношСерАлекв пьяном виде ушёл из дома в Корпосс жескачто поСсослупри свии, собего посопсропризумерЯ отысэточеЕго не было окодвух лет. Он расчто в рудпоппро«по пьяни», как он сам выГочто сканвыиз-за ревбесЧто сильна взбыл. По рудброне так чтодолвы— жена заза его соНо это не важСле— Рои Шир— ралесУтотрак«Бев КордонапехоСильпечто привозстотехи леса. На рудокаслуспаот ливукв раскозасоополТоже факт стнаСобк чему я веду, НиНигеств окруд«Веочень сложЗдесь схонесблоземкоры, то есть имесложсеть разприразне тольна поно и на больглуЯ изувсю спутини уже могу сдеприсхеНо прежхочу отчто вне стсиа мы с Якотоже окав систиз-за пав реку, а такиз-за пеЯкопо поссос АлЛеи тоже поскаиз-за чего я с горчувсебя прик отТак вот, чев спососзайи выйиз рудбез осопробВ стсоснабфепево вреВот если я сейнабприсхепуси разбопок доси причерчто-то неа вот это мовзаэ… псичес ессре— пусдаже аноЧто мы знао псиДа нипочне знаОдне дучто я сильошиесли скачто здесь притеВеро взанои геобоземИ наСобэто мы и набв том же По
— Одздесь я бы дотеПланСовспропо капок досда-да, принПланЛюявмосупока сунабА что скагоесли мы с вами вот здесь, — он взял мел, проокна досизи довот тавот преон нафорПетпропроеё.
А дальони занана киили ещё на каязыв люслунорлюучёне поосо— маФорсыгостеи симпона доси тут же стиПал Падёрменя за румотгов стодвеМы вышВ канам денеэти двое назаси не удивесли они выйотс гочермавре
Вокак-то так непочто я стал при «комсекем-то врозама по обвопно меня это не смуБо— гоВоиногдучто если Содаст ПетзанайГосБога, тот его отыи подпод него зафии ма
Или я не знаю Бо
© Булыга С.А., 2019
© ООО «Издательство «Вече», 2019
© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019
Сайт издательства www.veche.ru
15 апреля 1737 года в Сибири, в Нижнеколымской крепости, тамошний комендант капитан Василий Макаров сидел у себя дома за столом, смотрел в окно и пил водку. Водка совсем не согревала. И закуска тоже была дрянь – рыба с душком. Эх, только и подумал капитан, налил вторую, выпил… И снова ни о чём хорошем не подумалось. А что! Ничего ведь у них в крепости не происходит, не меняется. Сколько уже лет церковь у них стоит пустая? А вот как отец Авраамий преставился, так никого вместо него не присылают! А что Степанида, уже совсем в сердцах подумал капитан. Третий год она ему законная жена, а всё ходит тощая да тощая! Черепухин говорит, что её сглазили. Ну, это могли, конечно. Это их главному шаману запросто, он, если захочет…
Да! И, не додумав, не хотелось даже думать, капитан нахмурился и снова посмотрел в окно. Окно было заиндевевшее, ничего через него рассмотреть было нельзя, но зато оно было с настоящим стеклом, капитан очень гордился им, а соседский чукотский тойон, как ему передавали, спрашивал у своих людей, как можно добыть это сокровище, сколько нужно воинов туда, то есть сюда, послать, чтобы добыть его?
И вдруг капитан почуял: чукчи идут с их стороны по морю на байдарах, и скоро свернут вверх на Колыму. Байдары у них кожаные, лёгкие. Капитан прищурился, начал считать. Насчитал их восемнадцать. И на головной байдаре, на корме, увидел капитан, сидит сам Атч-ытагын, их тойон, или князёк по-нашему. Но на князька он обижается, говорит, зовите меня просто князь, или тойон. И мы зовём его тойоном. У него много людей! Когда они все садятся в байдары и подплывают к стойбищу, море выплёскивается из берегов, так они говорят. А говорить они горазды! Подумав так, капитан ещё раз выпил водки, поставил чарку на стол и прислушался. Слышался какой-то странный шум издалека. И это были не чукотские байдары, откуда им здесь сейчас взяться, ещё же только середина апреля, море ещё, может, только месяца через полтора-два откроется, а пока по морю можно ездить разве что на собаках.
И вот это они и шумят! Да-да, подумал капитан, это собаки, уже на посаде. Три упряжки. Кого это чёрт принёс в такую пору, озабоченно подумал капитан, неужели кто-нибудь заворовал? Только этого ему сейчас и не хватало! Капитан сердито встал из-за стола, надел шапку, поправил саблю у пояса и пошёл к двери. В сенях было темно, как в могиле. Собаки лаяли всё громче. Кого это в самом деле принесло, сердито думал капитан, две почты из Якутска в эту зиму уже было, неужели это третья? Что у них там стряслось, думал он, выходя на крыльцо и походя осматривая двор. Посторонних во дворе не было. Ворота были заперты. Возле ворот стоял, сутулясь, Черепухин и слушал чью-то речь с той стороны ворот. Рядом с Черепухиным стояли двое караульных, Орлов и Михеев, оба с ружьями, как полагается.
Черепухин обернулся к капитану и начал громко докладывать:
– Ваше благородие, приехал человек из Петербурга. Что делать?
– Откуда? – не поверил капитан.
– Из Петербурга, – повторил Черепухин. – Так у него и в подорожной записано, – и он показал скрученный в рульку листок.
Через щель, наверное, просунули, подумал капитан, и вон аж откуда принесло, зачем?! Но вслух сказал просто:
– Открывайте.
Орлов и Михеев начали открывать ворота, Черепухин им не помогал, конечно. Ворота открылись, и во двор въехали три собачьих упряжки со всяким добром, а рядом с упряжками шли трое. Переднего идущего капитан сразу узнал – это был Евлампий Сидорук, казак из соседнего острога, Алазейского, за ним шёл его старший сын Егорка, а уже за тем какой-то странный то ли господин, то ли промышленник, то ли купеческий служка, одетый очень тепло. Даже не одетый, а наверченный, будто кочан капусты. Молодой ещё, подумал капитан, смазливый, но здесь ему не по столичным прошпектам шлындать, девок тискать. Капитан сердито хмыкнул, повернулся и увидел Степаниду. Она стояла совсем рядом с ним и тоже смотрела на приехавших. Смотрела с большим интересом.
– О! – сказал капитан. – И она уже здесь!
И больше ничего не говоря, отвернулся и пошёл вниз по крыльцу. День был морозный, солнечный, падали большие редкие снежинки. Выйдя на середину двора, капитан остановился и ещё раз посмотрел на того незнакомого ему господина, а потом на Черепухина – и поднял руку. Черепухин подошёл к капитану и подал ему рульку. Капитан медленно развернул её и начал читать. Написано там было вот что:
Адъюнкт, подумал капитан, что это за птица такая, и ещё раз перечитал подорожную, но про адъюнкта снова ничего не понял. И Петербурга не было написано. Ладно, подумал капитан, чёрт с ним, перевернул подорожную, там была видна печать якутской воеводской канцелярии и отметки, сделанные в Зашиверске, Среднеколымске и Алазее. Капитан посмотрел на адъюнкта. Тот сказал:
– Господин капитан, как я понял? Василий Юрьевич Макаров, так?
Капитан помолчал и ответил:
– Да, так.
– А я к вам из Петербурга! – бодро продолжил адъюнкт, улыбаясь. – Можно сказать, от самой государыни. Когда я в дорогу снаряжался, меня и моих товарищей сама царица провожала, напутствовала.
Капитан ничего на это не ответил, а только убрал подорожную, строго вздохнул, отстегнул от пояса связку ключей и бросил их Черепухину. Черепухин их ловко поймал, развернулся и пошёл к съезжей. А адъюнкт туда пока что не спешил. Сперва он повернулся к Евлампию и стал ему что-то объяснять вполголоса, указывая на поклажу в нартах, и только потом уже пошёл за капитаном.
В съезжей было холодно и сыро. Капитан остановился посреди хоромины, понюхал воздух и покачал головой. Орлов и Михеев стали вносить вещи. Вещей было не так и много, но капитан всё равно недовольно скривился. Вошёл адъюнкт, снял шапку и сказал:
– А здесь тепло.
Капитан понимающе хмыкнул, обернулся к Черепухину и велел растапливать. Черепухин кинулся к печи. Печь быстро занялась. Адъюнкт подошёл к ней и начал греть руки. Капитан молча смотрел на него. Адъюнкт заговорил:
– Великое дело начинается. Всей Европе на зависть. Двадцать пять академиков, сорок адъюнктов двинулись измерить и положить на карту берега, ранее незнаемые и недоступные, именуемые северными ледовитыми. Но коли государыня велела…
И он замолчал. Капитан тоже не сразу сказал:
– Слыхали. Три года тому назад была бумага. Про командора Беринга и про его команду. Собирались отправить их посмотреть, соединяется ли Азия с Америкой.
– Но тогда было только начало! – воскликнул адъюнкт. – А теперь это дело решённое. Господин Дмитрий Лаптев, морского флота лейтенант майорского ранга, одновременно со мной выступил из Якутска и, как я думаю, уже недели две как прибыл к Ленскому устью. А там уже всё готово, и люди, и корабль, и они на этом корабле проследуют вдоль здешних берегов и вскоре придут сюда, в Нижнеколымск. А мы тут должны будем встретить их так, чтобы они могли и дальше плыть, а это за Большой Баранов камень, и за Шелагский нос, а после за Большой Чукотский нос, ну и так далее. И вот для этого нам теперь надобно…
И он опять замолчал. Капитан просто спросил:
– Голодный?
Адъюнкт кивнул, что голодный.
– Михеев! – строго сказал капитан. – Иди скажи моей: гость в доме!
Михеев вышел. Капитан посмотрел на Орлова, и тот тоже вышел.
– Сейчас будет веселей, – сказал капитан. – Перекусить, это первое дело.
– Э! – сказал, спохватившись, адъюнкт. – Мне нужно срочно составить рапорт. Мне нужны бумага и перо.
Капитан повернулся к Черепухину. Черепухин полез в шкафчики, нашёл, что было нужно, и подал адъюнкту. Адъюнкт к тому времени уже наполовину расшпилился и стал похож на человека, поэтому он сразу сел и начал писать. Капитан скосил глаз на бумагу. Адъюнкт писал не по-нашему.
– Что это? – строго спросил капитан.
– Это рапорт господину Миллеру, – ответил адъюнкт, остановив перо. – Господин профессор Герхард Миллер весьма уважаемый в Санкт-Петербурге учёный, государыня выписала его из Германии, а сейчас он в Кяхте, на Аргунском сереброплавильном заводе. Он мой непосредственный начальник, я посылаю ему рапорты с каждого нового места. Мы, все адъюнкты, посылаем, а господин Миллер сводит наши рапорты воедино и отсылает государыне. Вот сейчас я напишу про вас, и государыня про вас прочтёт!
И адъюнкт улыбнулся. А капитан напротив нахмурился и строго сказал:
– Не надо.
– Почему?
– У государыни и без того забот хватает.
Адъюнкт пожал плечами и продолжил писать. Через некоторое время он спросил, на месте ли Евлампий, не уехал ли. Черепухин вышел на крыльцо, вернулся и сказал, что не уехал. Тут же опять открылась дверь, и бабы начали вносить закуски. Адъюнкт стал торопиться. Капитану стало весело, но виду он не подавал. Адъюнкт закончил рапорт, разогрел сургуч, запечатал письмо и велел позвать Евлампия. Черепухин позвал. Адъюнкт отдал Евлампию письмо, велел хранить его бережно, после поблагодарил Евлампия за службу и дал ему пятиалтынный. Евлампий стал его благодарить, адъюнкт только махнул рукой.
Когда Евлампий вышел, капитан строго сказал, что баловать людей негоже. Адъюнкт покраснел, но смолчал. Потом, как будто только вспомнил, велел подать ему его, как он сказал, крокодиловую сумку. Черепухин подал, и адъюнкт вытащил из неё и подал капитану толстое письмо с двумя гербовыми вислыми печатями. От государыни, невольно подумал капитан, свёл брови и рукой показал Черепухину выйти. Тот вышел. Капитан снял шапку, отложил её, осторожно вскрыл письмо и посмотрел на адъюнкта. Адъюнкт придвинул к себе миску с кашей, начал есть. А капитан, ещё немного помолчав, стал медленно, вполголоса читать:
Правительствующий Сенат, слушав доношения Адмиралтейской коллегии, в которых показано, что по требованиям отправленных, по силе Именного указа, состоявшегося в прошлом 1732 году апреля 17 числа, из Адмиралтейской коллегии морского флота лейтенантов Муравьёва от города Архангельского для отыскания прохода морем в реку Обь, Овцына от Тобольска для такого же изыскания прохода Обью рекою в Северное море и Лаптева для изыскания прохода из уже сказанного Северного моря до Чукотского Носа и дальше вкруг Азии, и по определению той коллегии велено для наилучшей пользы ко исполнению тех экспедиций, а именно: по требованию Муравьёва…
– Это не читай, – сказал адъюнкт. – Читай сразу про Лаптева.
Капитан порыскал по письму, нашёл про Лаптева и продолжал:
…По требованию Лаптева, Нижнеколымской крепостной канцелярии 1. К нынешней весне построить две дупель-шлюпки и приуготовить на полгода провианта да на год медикаментов; 2. Чтобы во учреждение на берегу маяка посланному из геодезистов прапорщику из Якутска чинено было всякое вспоможение; 3. Отрядить к заготовке лесов и постройке казарм работных и мастеровых людей в нужном числе; 4. Отправить от гарнизонного командира солдат для надлежащих посылок и к вспоможению в нагрузке и выводе из реки судов и в прочем; 5. Ежели потребует тот Лаптев на те дупель-шлюпки десять человек солдат, то оных дать, удовольствовав жалованьем; 6. Служителям каждому в день выдавать по чарке вина; 7. Ради приласкания инородцев, кои браны будут с оленями и с собаками, в награждение дать им вина, муки, табаку, холста и прочих подарочных вещей…
Тут капитан остановился, перевёл дух и спросил:
– Всё?
– Всё, – кивнул адъюнкт, отодвинул пустую миску и тут же придвинул вторую, полную.
– А что это ещё за геодезист из Якутска? – спросил капитан.
– Это я, – сказал адъюнкт, принимаясь за вторую миску. – Другого не смогли найти, другой с Миллером уехал, в Кяхту. И так даже лучше. Я же здесь всегда буду под рукой, пока Лаптев не приедет.
– А когда можно его ждать?
– Обещался к зиме. Если море будет чистое.
– Э! – усмехаясь, сказал капитан. – Море у нас почти никогда чистым не бывает. На то оно и Ледовитое.
– Ну… – только и сказал адъюнкт и замолчал.
И уже не принимался за еду. А капитан опять начал читать указ, но теперь уже не вслух, а про себя. Потом, повернувшись к адъюнкту, сказал:
– Казарму мы поставим, это нам дело привычное. Провиант тоже найдём. И собак с оленями. Ну а про маяк я буду с тебя спрашивать.
– А что маяк?! – сказал адъюнкт. – Выбрал на берегу место повыше, поприметнее, поставил сруб, сверху крест, вот и всё.
– Ну, может быть, – сказал, подумав, капитан. – А дупель-шлюпки, это что такое?
– Да шлюпка как шлюпка, – ответил адъюнкт. – Только дупель, то есть в два раза длиннее. И с палубой. И с двумя мачтами. На мачтах косые паруса и бегучий такелаж как на кораблях третьего и четвёртого ранга.
– Так какая это шлюпка?! – сказал капитан. – Это уже фрегат какой-то!
– Нет, это шлюпка! – твёрдо повторил адъюнкт. – У неё по каждому борту по двенадцать вёсел. Где ты видел фрегаты с вёслами? А здесь у вас для тонкого манёвра вёсла очень пригодятся.
– Ну, может быть, – сказал капитан. – Но мы до весны, то есть, как я понимаю, до открытия нынешней навигации, такого сделать не успеем. Да и не сможем. Нет у нас таких мастеров корабельных. А если запрашивать их из Якутска, то это ещё полгода ждать.
– Зачем кого-то ждать?! – сказал адъюнкт. – Надо самим браться. У меня есть чертежи из Адмиралтейской коллегии. Там же тоже понимают, что дупель-шлюпка – это дело новое, неосвоенное, человеку надо к нему приспособиться.
С этими словами он потянулся к своей, как он её называл, крокодиловой сумке, раскрыл и начал доставать оттуда чертежи. Капитан стал их рассматривать. Чертежи были густо исчёрканные, непонятные. Капитан в сердцах сказал:
– Сколько здесь саженей лесу вбухано!
– Корабли на кубические сажени не считаются, – строго сказал адъюнкт. – А на водоизмещение!
Капитану стало ещё горше, он громко вздохнул.
– Э! – весело сказал адъюнкт. – Не дрейфь, как говорят на море. Когда великий государь из Голландии вернулся, вот тогда была действительно беда! Тогда никто во всей державе не умел строить корабли. А теперь что? Теперь насмотрелись всякого. Так что только кликни клич, поспрашивай, пообещай – и нужные люди сами найдутся.
Капитан насупился. Он очень не любил, когда его поучают. А тут адъюнкт вдруг ещё и спросил:
– А как у вас тут, тихо? Инородцы не шалят?
– Пошаливают, – нехотя ответил капитан. – Но немного.
– А раньше было много?
– Раньше было по-всякому, – уклончиво ответил капитан. – А что?
– Так, – так же уклончиво ответил адъюнкт. – Мне в Якутске про ваши места тоже говорили всякое.
– А! – сердито сказал капитан. – Брехня всё это. Да и привыкаешь быстро.
– А… – начал было адъюнкт, помолчал, потом спросил: – А сколько у тебя солдат?
– Достаточно, – строго ответил капитан. – И казаков тоже достаточно, и инородцы это знают. Но попробовать могут, конечно. Они воины горячие! Знаешь, как они копьё бросают? На двадцати пяти шагах пробьёт на тебе кольчугу, и ещё со спины копьё выйдет.
– Кто это в кольчуге сейчас ходит? – удивился адъюнкт.
– Как кто? Я хожу! – ответил капитан. – А у господина майора Павлуцкого, Дмитрия Ивановича, кольчуга в пять колец, да ещё заговорённая, ей никакое копьё не страшно, в неё хоть подойди и тыкай, не пробьёшь. У нас здесь не Петербург, вот так! На кольчужки спрос имеется, да и ещё какой! Когда мы в тридцать первом году…
Но тут капитан замолчал и нахмурился. Долго сидел недобрый и задумчивый, потом вдруг просветлел, махнул рукой, осмотрелся по столу, увидел чарки и кувшин, налил по полной и сказал:
– Со знакомством.
Они выпили. Капитан закусил корешком и спросил:
– А что такое адъюнкт?
– Это помощник профессора, – важно ответил адъюнкт.
– А кто такой профессор?
– Это генерал в Академии. Мудрец из мудрецов. С ним даже сама царица не спорит.
– Ну, тут ты хватил!
– Хватил немного, да, – не стал спорить адъюнкт и тотчас же спросил, уже с улыбкой:
– А его превосходительство обер-кригс-комиссар армии Макаров Кузьма Васильевич, равно как и его брат Алексей – это твоя родня?
– Нет, – мрачно ответил капитан. – Мы из других Макаровых, смоленских. А ты из каких Осокиных, из казанских или из калужских?
– Нет, я не из тех и не из других, – не очень охотно, ответил адъюнкт. – Из преображенских я. Второй батальон, третья рота. Батюшка мой там служил. А я закончил солдатскую школу, потом меня в Германию отправили доучиваться. И вот, – тут же продолжил он, и это уже даже чрезмерно громко, – теперь живу я в столичном городе Санкт-Петербурге, на всем известном Васильевском острове, прямо напротив государынева дворца. А служу я в императорской Академии наук, я там числюсь старшим адъюнктом, то бишь вице-профессором по классу ботаники и натурофилософии. Вот так! – уже совсем задиристо закончил он и даже резко мотнул головой.
Больше ему не наливать, подумал капитан, а вслух сказал:
– Ну что, тогда, может, пора уже и отдохнуть? Я велю, и тебе здесь постелют. И как следует натопят.
– Нет-нет! – поспешно возразил адъюнкт. – У меня ещё много дел. Я ещё не заполнял журнал, а у нас с этим очень строго.
– Что за журнал? – спросил капитан.
Адъюнкт осмотрелся, увидел на краю стола свою так называемую крокодиловую сумку и жестом попросил подать её. Капитан подал. Адъюнкт вытащил из сумки толстую потёртую тетрадь в просмоленном, так называемом клеёнчатом переплёте.
– Вот он, – сказал адъюнкт, – называется «Журнал каждого дня», я здесь от самого Якутска записывал, какая погода каждый день была, и какой воздух, и какие были в небе знаки, и через какие места шли, и какой дорогой. И так буду и здесь каждый день заполнять, и потом на обратном пути до самой Кяхты, а уже там отдам господину профессору. – И тут же продолжил: – Господин капитан! Вели, чтобы нам свечей подали.
Капитан смотрел на адъюнкта и молчал. Адъюнкт уже совсем не казался ему крепко выпившим. Вид у адъюнкта был, напротив, почти что совершенно трезвый, вот только он был несколько обеспокоен тем, что с его журналом вышла некоторая незадача. Сумасшедшие они там все какие-то, с раздражением подумал капитан, встал и позвал, как он сказал, кого-нибудь.
Пришёл Орлов. Капитан велел подать свечей. Орлов поискал в шкафчиках, нашёл, засветил и подал. Адъюнкт сел с краю стола, на не заставленном мисками месте, раскрыл журнал и начал записывать. Записывал он крайне меленько и непонятно. Капитан спросил, может, ещё чего велеть. Адъюнкт сказал, что больше ничего не надобно. Тогда капитан сказал ему, что «этот солдат», то есть Орлов, поступает в полную его, адъюнктову, команду, а пока ещё он сам велел Орлову, чтобы тот приготовил для господина петербургского учёного постель в задней каморке и протопил бы там как следует, и ещё чтобы расставил его вещи.
– Нет! – сразу же сказал адъюнкт, прервав запись. – Ничего не трогать! Сядь, братец! – сказал он Орлову. – Не мешай!
Орлов сел. Адъюнкт продолжил записывать. Капитан сказал, что, как ему кажется, всё мало-помалу наладится, и если, не дай бог, вдруг что, то его всегда можно позвать, а пока что он откланялся и вышел.
Во дворе уже смеркалось. На воротах стояли Козлов и Меркулов. Капитан сказал, чтобы смотрели зорко, и прошёл к себе, поднялся на крыльцо, вошёл.
Степанида сидела за пяльцами. Степанида была женщина высокая, красивая, породистая, капитан её крепко любил и даже немного приревновывал. Но не к адъюнкту же! Поэтому когда Степанида про него спросила, капитан честно ответил, что адъюнкт – малый ловкий, не промах, своё дело знает. А что за дело, спросила Степанида. Но тут капитан промолчал, потому что дело было государственной важности. Степанида это поняла, не стала переспрашивать, а даже сама сказала, что казак Евлампий, привёзший, как она сказала, господинчика, сказал, что он у них там в Алазее всех за неделю донял, везде лез с вопросами, поэтому они все были очень рады, когда он собрался уезжать от них. А что он за вопросы задавал, спросил капитан. А ты спроси у Евлампия, сказала Степанида, он ещё не уезжал. Но капитан не стал искать Евлампия, сказал, что если будет надо, он сам во всём разберётся, и пока что сел к столу, достал сенатскую бумагу, ещё раз её перечитал и задумался. Смешные люди эти петербургские, думал капитан, да чего там узнавать, это и так всем известно, Атч-ытагын не раз рассказывал, что по ту сторону Чукотского носа стоит такой же Алеутский нос и чукчи раз от разу туда плавают, когда по коммерческим делам, а когда и по военным, а после возвращаются с большой добычей, и это для них очень важно, говорит Атч-ытагын, а вот как называется та земля, им дела нет, может, это и Америка, он говорит, а может, Азия, потому что это дела не меняет, а соболей там как не было, так и нет, и не будет, зато есть морские бобры, называются каланы, и у них мех ещё лучше соболиного, и когда их привозили в Кяхту, китайские купцы давали за них очень большие деньги, но ты только попробуй им продай – и тебя сразу на дыбу, потому что всё это казённое и монопольное! А так бы, конечно, да…
И капитан сидел, смотрел на сенатскую бумагу и нет-нет да и повздыхивал. Потом, после ужина, он выходил покурить на крыльцо, видел, что в съезжей горит свет, сердито посасывал трубочку и удивлялся тому, что же это можно так долго записывать. Потом увидел, что и у Черепухиных в окне тоже светло, и разозлился ещё пуще, потому что, подумал, Черепухин дурак дураком, и жёнка у него косоглазая, дети золотушные… А вот зато свои дети! А у них со Стёпкой кто? Никто!
И ночью, ну, да после всего этого, капитан долго молчал, стеснялся, а потом тихо спросил:
– Ну что?
Стёпка не сдержалась и заплакала. Капитан взялся её унимать, гладил по лбу, по щекам, и молчал, потому что знал по опыту, что Степанида очень не любит, когда говоришь словами. И так они молча, обнявшись, заснули.
Назавтра утром капитан встал, как обычно, рано, взял тёплой воды, побрился, вышел завтракать. Стёпка сказала, что его ждёт Шалауров.
– Подождёт! – строго ответил капитан.
Пододвинул миску, начал есть. Спросил, не слышно ли чего про петербургского.
– Нет, ничего, – сказала Стёпка. – Крепко дрыхнет!
Капитан согласно покивал. Доел с аппетитом, хлопнул чарку казёнки, встал, пошёл к порогу обуваться, одеваться. Стёпка подала ему ремень и саблю. Он подпоясался, кивнул Стёпке, даже подморгнул, и вышел.
В сенях его и в самом деле дожидался Шалауров Никита Павлович, тамошний самый крепкий купец, очень ловкий, просто шельма. Он и тут не постеснялся, а сразу кинулся наперерез и зачастил:
– Батюшка Василий Юрьевич, не вели голову рубить, вели слово молвить! Говорят, вчера к нам человек из Петербурга приехал, и у него дело, так ведь я, если что…
Капитан медленно остановился, осмотрел Шалаурова с головы до пят, после опять глянул ему прямо в глаза и строго спросил:
– Кто тебе это сказал?
– Все говорят, – ответил, будто бы смущаясь, Шалауров.
– Вот у них тогда и спрашивай, – сказал капитан и, отстранив купца, прошёл дальше.
Там он вышел на крыльцо и повернулся к казарме. А уже дальше там, возле казармы, на плацу, то есть на утоптанной полянке, стояло его воинство, десять солдат Якутского драгунского полка, первый батальон вторая рота, под началом сержанта Петра Ситникова. Ровно десять, с досадой подумал капитан, так что если отдать Лаптеву тех десять требуемых солдат в помощь, то с кем он, капитан, тогда останется? С одним Ситниковым, что ли? Капитан не сдержался и хмыкнул. И это получилось как команда, потому что Костюков сразу поправил барабан и начал бить зорю, а все остальные подтянулись. Капитан прошёл к ним и остановился. Ситников выступил вперёд и начал докладывать, что за прошедшее время во вверенной ему команде никаких нарушений не усмотрено, потерь нет, беглых нет, все здоровы и готовы к дальнейшему несению службы. Капитан кивнул. Из строя вышел Гуськов, подступил к флагштоку, откозырял и, дёргая за верёвку, начал поднимать прапор. Все взяли на караул, и только Костюков бил в барабан. Когда прапор был поднят, капитан ещё немного подождал, и только уже после скомандовал вольно и спросил, нет ли у кого каких жалоб. Все молчали. Капитан обернулся. Шалауров стоял на крыльце.
– Ладно, – сказал капитан. – Пока все свободны. Но на тебя, Меркулов, поступила жалоба. Ещё вчера. Повторится – будешь у меня сидеть, скотина!
И развернулся, и пошёл к крыльцу. Никто ничего не спрашивал, все и без того знали, что вчера ещё с утра Меркулов напился до чёртиков, пришёл домой и бил жену смертным боем, соседи её чуть отстояли. Капитан такого очень не любил, и он сейчас посадил бы Меркулова, и дал бы ему батогов сколько надо, да не хотел он отвлекаться, и так дел собралось, подумал, вон сколько! И пока он это думал, подошёл к крыльцу. Шалауров медленно посторонился. Капитан прошёл мимо него, и, входя, не закрыл за собой дверь. Шалауров проскользнул за ним.
Капитан вошёл в горницу, расстегнулся и осмотрелся.
– Отслужил? – спросила Степанида.
– Отслужил, – ответил капитан. – Да не совсем.
И оглянулся на Шалаурова. Шалауров засмущался, но всё равно не стал молчать и начал:
– Я так понимаю, ваше благородие, что люди из Санкт-Петербурга к нам просто так езживать не станут. Значит, им что-то от нас нужно. А что у нас есть? Ничего. А если что и есть, то всё казённое, и в Санкт-Петербурге это знают. А едут! Значит, им что-то другое нужно. Значит, они хотят что-то своё у нас устроить. Вот, скажем, лабазы, чтобы было куда ясак складывать. Но только что у нас тут сложишь? Всё уже давно сложили и выпотрошили. Значит, они хотят идти дальше, и этот их вчерашний господинчик для того сюда и явился: дальше дорогу выведать – от нас через Чукотскую землю и дальше через море в землю Алеутскую. Так?
Капитан молчал. Потом спросил:
– Ну и что?
– А вы садитесь, ваше благородие, садитесь, в ногах правды нет, – улыбаясь, сказал Шалауров.
Капитан сел к столу боком, снял шапку. Шалауров, стоя, продолжал:
– И вот что я думаю: это они через нас думают новую дорогу проторить – по морю. Сейчас кругом про это говорят! Вот мне недавно рассказали, из Охотска, что-де прибыл туда капитан-командор, корабль строит, хочет идти в Америку. Так же и с Камчатки слух пришёл, из Большерецка, что и там тоже собираются в Америку. А мы чем хуже? Да мы даже лучше! От нас ближе! Да ты, ваше благородие, спроси у друга своего, у Атч-ытагын-тойона, и он расскажет, что если вдоль берега идти по Студёному морю встречь солнцу, то за неделю и дойдёшь, если много льда не будет. Так или нет?
– А что так? – спросил капитан.
– А так, что им здесь лабазы нужны! И казармы! И маяк! И обученные люди! И всё это кто-то должен строить! И я бы взялся за это! Я бы рискнул! А что! Ведь для того же он приехал, ваше благородие, я чую! Ведь разве не так?
Капитан молчал, крепко задумавшись. Долго молчал, даже поглядывал на Стёпку, а потом сказал:
– Ну, ладно. Тут надо ещё подумать. И спросить у господинчика, сколько их к нам едет, и зачем, и как.
– Это как водится! – ответил Шалауров радостно. – Это давай пойдём!
– И Черепухина возьмём с собой! – прибавил капитан. – Черепухин пособит считать.
– И Черепухина, – уже без всякой радости повторил Шалауров.
Капитан поднялся, и они пошли к сеням. Шалауров был немного раскрасневшийся, как после водки, и глаза у него нет-нет да посверкивали. Эх, думал капитан, не дать бы маху, одна надежда на дурака Черепухина. Так они вышли на крыльцо. Там капитан остановился, осмотрелся и увидел, что при воротах стоят Мешков и Синельников, а возле них толчётся Черепухин. Вот какой удивительный человек, подумал капитан, – всегда под рукой, когда надо. Но это он только в душе так обрадовался, а на словах строго сказал, чтобы Черепухин шёл за ним.
И тот пошёл. Так они, уже втроём, подошли к съезжей, и капитан уже взялся было за ручку двери, но вдруг передумал, велел, чтобы его подождали, и оставил Черепухина и Шалаурова на крыльце, а сам пока вошёл один. На всякий случай!
И случай случился. Но не сразу, а вначале капитан осмотрелся и увидел, что адъюнкт уже сидит за столом, в избе крепко натоплено, и поэтому адъюнкт одет легко. И делает вид, что очень занят. Только головой махнул вместо приветствия! Ну да капитан и этого не сделал, а просто остановился перед столом и начал его внимательно рассматривать. А там было что рассматривать! Там же весь стол был заставлен, даже, правильней, завален всяческими сумками, мешками, мешочками, коробочками, книгами, тетрадями, была там и лучковая пила, и горный молоточек, и ветромер, и корабельный компас, и хронометр, и ещё какие-то мудрёные медные инструменты с линейками, винтиками и зеркальцами, и опять раскрытые тетради и отдельные листы, и штурманские карты, и одна из них была очень забавная, с рисунками. Геодезия, с почтением подумал капитан, и, не удержавшись, потянулся к этой карте, взял её, повернул к свету и начал, теперь уже подробнее, рассматривать. Там было много надписей. Капитан прочёл вслух:
– «Остров без жителей, полный птиц». – Потом ещё, в другом углу: – «Здесь много лисиц, бобров и корабельного леса». – Потом: – «Здесь жительство чукчей». «Здесь остров населён шелагами…»
А далее не дочитал, но только усмехнулся и сказал:
– Баловство это всё!
– Почему? – спросил адъюнкт.
– Да потому что сам скоро увидишь. А я уже видел.
– Что видел?
– То, что ничего тут нет. Край света здесь у нас! И больше ничего.
И капитан положил карту обратно на стол. Адъюнкт взял карту, сложил рисунком внутрь, убрал под другие бумаги и снова посмотрел на капитана. Тот спросил:
– Кто чертил карту?
– Господин полковник Шестаков, – без особой охоты ответил адъюнкт.
Капитан помрачнел и сказал:
– Шестакова я знал лично. Только он был не полковник, а казачий голова, Афанасий Федотович. Царство ему небесное! – И перекрестился.
– Убили его, что ли? – спросил адъюнкт.
– А то как же! – ответил капитан, нахмурившись. – Злых людей тут предостаточно. Мы тогда в Анадырске сидели, и тут вдруг это известие. Дмитрий Иванович очень разгневался и сразу велел выступать.
– И что?
– И поучили, конечно. Разорили восемь стойбищ, увели две тысячи оленей. А карта у тебя откуда?
– Он её представил нам в Академию, – сказал адъюнкт. – Хотел составить экспедицию. Очень здесь много чего интересного.
– А! – только махнул рукою капитан. – Грех о покойнике такое говорить, но что он мог тут начертить? Он половины здешних мест не видел. А рассказать и я могу много чего, а ты за мной только записывай. Вон какие у тебя перья! А инструмент какой! Небось дорогущий?
– Дорогущий, – повторил адъюнкт. И, указывая на один из медных инструментов, нарочито небрежно прибавил: – Вот эта штуковина, знаешь что это такое? Это квадрант, для измерения высоты стояния небесных светил. Для определения места на карте. Особо точный инструмент! Триста пятьдесят рублей! А вы тут, наверное, всё ещё по астролябии определяетесь?
– А зачем нам определяться? – рассерженно ответил капитан. – Нам определяться некогда. Мне ведь что нужно по службе? Чтобы порядок был в крепости и на посаде, чтобы никто не воровал, чтобы ясак собирали, чтобы отвозили его вовремя. А то, что ты мне привёз ту казённую бумагу, так для меня это только одни хлопоты. Дупель-шлюпки им построй, провизии запаси, казарму поставь, маяк… А что маяк? Я маяка никогда не видел. Как я его поставлю?
– Маяк – это моя забота, – ответил адъюнкт. – Я вчера про это говорил. Да и ставить его мы будем не здесь, а на фарватере.
– На чём? – переспросил капитан.
– На фарватере, – повторил адъюнкт. – Это значит, там, где они будут плыть, чтобы им было видно, где материковый берег. Потому что что им твоя крепость? Она им не нужна. Им нужен Чукотский нос, они идут к нему, и вот, проходя мимо нас, они должны видеть, что на берегу стоит маяк, а это значит, что они дошли до Колымы и дальше начинается Чукотская земля, незамиренные земли, надо быть настороже.
– Так это что, – спросил капитан, – это чтобы поставить маяк, нам надо будет ехать в устье, что ли? А это сто тридцать верст! Это представляешь…
– Представляю, – ответил адъюнкт. – Да и ехать не тебе, а мне.
– Нет, здесь всё моё! – уже совсем в сердцах возразил капитан. – Потому что я здесь за всё в ответе. Вот ты поставишь маяк не на том берегу, и знаешь, что потом может быть? Знаешь, что нам инородцы скажут?!
– А мне до этого нет дела, – равнодушно ответил адъюнкт. – Я поставлю маяк там, где выше берег, чтобы было дальше видно. А берег здесь весь, и туда, и сюда, государынин. И мы им это покажем.
Капитан молчал. Стоял, задумавшись. Потом зло сказал:
– Ну да и чёрт с тобой! Да и не за этим я пришёл. А я про наш вчерашний разговор, как всё это дело поднимать.
– И что, нашёл кого-нибудь? – спросил адъюнкт.
– Нашёл, – ответил капитан. – Есть тут у нас один бывалый человек, купец второй гильдии Шалауров Никита, который мог бы при определённых условиях за наше дело взяться. Ну а чтобы он не зарывался, есть у меня ещё один тоже не последний человек, мой канцелярист, который ни одной царицыной копейки не упустит и господину Шалаурову спуску не даст. Так что будем делать?
Адъюнкт подумал и сказал:
– Зови обоих.
Капитан отступил на пару шагов, открыл дверь, махнул рукой. Вошли Шалауров и Черепухин, сняли шапки, поклонились. Адъюнкт не вставал. Капитан его представил:
– Вот, господа, к нам прибыл высокий гость из Санкт-Петербурга, из тамошней императорской Академии наук адъюнкт, то бишь вице-профессор, Григорий Осокин.
– Матвеевич, – строго прибавил адъюнкт.
– Григорий Матвеевич, – ничуть не смутившись, поправился капитан. – А это, – и он кивнул на вошедших, – Шалауров Никита Павлович, купец второй гильдии, потомственный купец, из устюжских. – Шалауров слегка поклонился. Капитан продолжил: – И моя правая рука, испытаннейший человек, канцелярист Черепухин Илья. – Помолчал и прибавил: – Ильич.
Черепухин поклонился куда ниже Шалаурова. Адъюнкт улыбнулся и махнул рукой. Все трое вошедших сели по другую сторону стола и стали невольно осматриваться, так как стол этот, как уже говорилось, был весь уставлен и завален всякими диковинами. Шалауров с уважением сказал:
– Книг сколько! А про что они?
– Которые про что, – с достоинством ответил адъюнкт. – Но всё больше филозофия и математика. А вот таблицы склонений. А вот по штурманскому делу, – показал. – А вот гистория.
Шалауров молча покивал, а адъюнкт уже опять заговорил:
– Как вы сами понимаете, господа, если я приехал к вам в такую даль, то это неспроста, конечно. Дело затеяно великое. Повелела нам государыня сыскать морскую судоходную дорогу из Архангельского города на Белом море до Большерецкого острога на Камчатке. А так как никому одному это в одну навигацию сделать невозможно, то, посоветовавшись с Высоко-правительствующим Сенатом, государыня велела делать сие дело по частям, то бишь разбить эту дорогу на три участка и, соответственно, выслать на её прохождение одновременно три отряда, первый – от Архангельского города до устья реки Оби, второй – от Тобольска до устья Оби и дальше до устья реки Лены, а третий, самый долгий и самый тяжёлый – от Якутска до устья Лены и далее до нас, до Колымы, а там по Студёному морю до Чукотского носа вкруг Азии и на Камчатку! И главенствовать над этим третьим отрядом государыня велела лейтенанту майорского ранга господину Лаптеву Дмитрию Яковлевичу. В прошлом году лейтенант Лаптев команду над отрядом принял, довёл его от Якутска до устья Лены и там зазимовал, ну а в этом году мы будем ждать его у нас и оказывать всякое вспомоществование для его дальнейшего похода до Чукотского носа и далее до Большерецка на Камчатке. А для этого мы должны сделать вот что!
И тут он, привстав, протянул руку к капитану. Капитан достал сенатскую бумагу и подал её. Адъюнкт развернул бумагу и начал читать пункты, касающиеся лейтенанта Лаптева, то есть опять прочёл про дупель-шлюпки, про маяк, провизию, казармы и про всё другое прочее. Черепухин слушал очень внимательно, а Шалауров, напротив, с усмешкой. Когда же адъюнкт, закончив чтение, спросил, обратившись к ним, каково их мнение по поводу услышанного, то Черепухин только мельком глянул на капитана и промолчал, а Шалауров всё с той же усмешкой ответил, что это дело не его, а сенатское, поэтому чего ему в него вмешиваться. Адъюнкт вопросительно посмотрел на капитана. Капитан сказал:
– Ты, Никита, сам же говорил, что интерес имеешь. А теперь что?
– Ну, – нехотя ответил Шалауров, – может, говорил когда-то.
– А вот тут и дело подоспело! – уже в сердцах продолжил капитан. – И его можно взять. А после мы тебе чего-нибудь дадим. Ведь же дадим, Илья Ильич?
– Ну-у, – неопределённо протянул Черепухин. – Можно и дать, а можно и не дать.
– Вот-вот! – воскликнул Шалауров. – Всё это вот так шатается! Вы говорите: взять подряд. А на что? Потому что прежде всего надо знать что? А надо знать, что именно мы строим, где, в какие сроки и на сколько человек. А где в вашей бумаге это сказано? В вашей только руками разведено!
– Ты это, – сказал капитан, – смотри полегче со словечками, а то посадить есть куда!
Шалауров шумно задышал.
– Так дело не решается, – сказал адъюнкт, опять взял сенатскую бумагу и начал её читать, но уже про себя. А прочитав, сложил её и заговорил теперь уже вот что: – Да, тут не везде всё подробно указано. Ну а как заранее укажешь? Вышли люди в море в таком-то числе, а вернулись в таком-то. Или совсем не вернулись. Как это заранее узнаешь? Вот поэтому в бумаге так указано, а мы уже здесь, на месте, должны предусмотреть всякое.
– Как всякое? – спросил Шалауров. – Да ты скажи хоть примерно: десять их прибудет или сто? А иначе как я буду заготавливать провизию? А как буду казарму строить? Сколько мне на неё нужно брёвен?
Адъюнкт молчал. Шалауров тихо засмеялся и сказал:
– Вот я соберу на сто человек на год, а прибудет десять. И мне за приписки что, на дыбу? А я на дыбу не хочу. И ещё, – продолжил Шалауров. – А где ставить маяк? Я видел маяк в Архангельске. Он там горит и горит. А кто здесь будет за ним досматривать? А что про него чукчи скажут? Скажут, что мы напускаем на них порчу, скажут, надо его убрать. И уберут! Так, нет?
– Маяк, – сказал адъюнкт, – это моя забота, я это господину капитану уже говорил. Но тут ещё раз повторю: я буду его ставить и я же буду за него отвечать. Своей головой!
– Когда отрежут твою голову, придут за нашими, – прибавил Шалауров.
– Разговорчики! – воскликнул капитан.
Шалауров опять тяжело задышал. Беседа приближалась к ругани.
– Ладно, – нехотя сказал адъюнкт. – Тогда сделаем вот как: я, Никита, – продолжал он, обращаясь уже лично к Шалаурову, – я составлю с тобой купчую, у меня на это есть печатка от господина командора, и ты поставишь мне провизии столько, сколько я назначу, и столько же леса, и столько же всего прочего. И я всё это у тебя возьму, а ты потом, уже деньгами, возьмёшь в Якутске в губернской канцелярии. И цены там назовёшь те, которые мы здесь сейчас оговорим. Ну, как?
Шалауров не сдержал улыбки и сказал:
– Согласен! – И тут же спросил: – А на сколько человек будем считать?
– На пятьдесят, – сказал адъюнкт. Помолчал и объяснил им всем: – Пятьдесят по списку было в прошлом году, когда лейтенант Лаптев принял команду в Ленском устье перед самой навигацией. Так что если даже Лаптев к нам придёт с неполным комплектом людей, то мы его, или того, кто вместо него станет, здесь опять доукомплектуем до пятидесяти. Поэтому считать будем на эту цифру. Где счёты? – Поднял руку и позвал: – Орлов!
Пришёл Орлов со счётами. Шалауров и Черепухин сразу оживились. Орлов прибрал один угол стола, они все кроме капитана туда пересели и только приготовились считать запасы… Как капитан вдруг сказал:
– А как быть с дупель-шлюпками?
– А что дупель-шлюпки? – спросил Шалауров.
– А то, что работёнка там мудрёная, вот что, – сказал капитан. И, повернувшись к адъюнкту, прибавил: – Григорий, покажи ему.
Адъюнкт нахмурился, полез в крокодиловую сумку и вытащил один чертёж, после второй, а после вывалил всю стопку. Шалауров брал лист за листом, рассматривал, после читал, что написано сбоку, мерил картинки пальцами, повздыхивал. Черепухин чертежей не брал, а только поглядывал сбоку. Шалауров продолжал рассматривать. После усмехнулся и сказал, что так сразу ничего не скажешь, и отодвинул от себя листы. Черепухин их собрал и передал адъюнкту.
– Надо подумать, – сказал Шалауров. – Раньше, чем завтра, не скажу. – И, повернувшись к адъюнкту, продолжил: – А вот про запасы, про маяк и про казармы могу хоть сейчас начать рассчитывать.
– Так и давайте начинать, – ответил адъюнкт совсем невесёлым голосом.
После чего раскрыл большую толстую тетрадь, начал разлиновывать первую страницу и при этом приговаривать, что всё должно быть честно и прозрачно, каждая буква соответствовать своей цифре – и так далее. А капитан поднялся, вышел на крыльцо, набил трубку и закурил. День был морозный, едрёный. На душе было легко. Капитан покуривал и вспоминал, как в тридцать первом году они ходили на коряков, а потом на чукчей, за что его из подпрапорщиков пожаловали сразу в поручики. Хорошая тогда была весна! Наст твёрдый, крепкий! Он ехал сюда по назначению, думал…
А! Капитан махнул рукой и выдул трубку, опять набил её и закурил. Потом, вспомнил, он в Якутске встретил Стёпку, но её отдавать не хотели, пока сам Павлуцкий не приехал сватать. Павлуцкий – это да, орёл, а какая у него кольчуга! А ружьё какое! И чего он здесь торчит? У него брат на Кайсацкой линии полковником, так это же места какие, это же почти что дома, а здесь что? От Якутска до Анадырска почта идёт четыре месяца, даже до Нижнеколымска на три недели быстрее. Эх! Капитан докурил, выбил трубку и вернулся в съезжую.
Там всё продолжали считать. Капитан долго терпел, потом не выдержал, сказал, что за один день такого всё равно не посчитаешь, так что надо отложить до следующего раза. Отложили. Орлов сбегал на поварню, договорился, бабы стали собирать на стол. А как собрали, они сразу сели. Вначале сидели очень скованно, только после третьей чарки понемногу разговорились, адъюнкт разгорячился, стал рассказывать, как он сладко живёт в столице и как в прошлом году ездил в Германию, начал вспоминать всякие сальности про тамошних девок, все смеялись. Весело было! Только когда капитан пришёл домой, Степанида молча гневалась, капитан не выдержал, начал ругаться на неё. Правда, потом был сам собой недоволен, отвернулся к стенке и молчал как пень. Она вздыхала. За окном выла пурга.
На следующий день, 17 апреля, было воскресенье, первая седмица после Пасхи. Капитан встал, как обычно, рано, собрался, чисто побрился, позавтракал и вышел во двор. День был так себе, с позёмкой. Возле ворот стояли Пыжиков и Тарантуй, а остальные ждали на плацу. Капитан подошёл к ним. Костюков ударил в барабан, подняли прапор, потом они все, уже вместе с капитаном, развернулись и пошли к церкви. Возле церкви стоял Шалауров. О, подумал капитан, какой рачительный, новое дело освятить пришёл! – и усмехнулся. Но тут же помрачнел, так как сразу же подумалось, что остальные не идут никто, вся крепость, даже Степанида, потому что, говорят, кто служит, не рукоположенный. Вот так-то вот!
Они подошли к церкви. Костюков остановился возле звонницы, стал дёргать за верёвку, колокол мерно позванивал. Когда он отзвонил девять раз, капитан дал отмашку. Ситников открыл дверь, солдаты начали входить. Когда они все вошли, капитан сделал знак Шалаурову. Но тот не стал входить, а вдруг заговорил:
– Господин капитан, Василий Юрьевич! Не вели казнить, как говорится, но у меня опять к тебе дело. Преспешное!
Капитан внимательно посмотрел на Шалаурова, обернулся на дверь, увидел в ней Ситникова и сказал:
– Начинайте без меня.
Дверь в церковь закрылась. Капитан кивнул Шалаурову, тот начал:
– Ночью не хотел тебя тревожить, промолчал, а сам до утра глаз не сомкнул, места себе не находил! Ненадёжное это дело, Василий Юрьевич, времена сейчас сам знаешь какие, государыня крута, чуть что не по ейному, сразу на плаху! А тут как плаху миновать? Никак!
Капитан нахмурился, спросил:
– Что случилось? Отвечай толково!
– Не потянуть нам это дело, Василий Юрьевич, никак не потянуть! – с досадой начал Шалауров. – Никаких моих денег не хватит! А как взялся, так и отвечай! А что я отвечу? А… – Но тут он увидел, что капитан теряет всякое терпение, и потому быстро сказал: – Низкий тебе поклон, Василий Юрьевич, что ты меня вчера остановил. А так бы подмахнул подряд. А что дальше? Это же и в самом деле какие шлюпки? Это же ковчеги Ноевы! Они, я в чертежах смотрел, десяти сажен в длину, трёх в ширину, двух в глубину, и на них палуба, две мачты, а это ещё давай им канаты, блоки, прочий такелаж, и якоря, и цепь, и другого разного железного морского художества не сосчитать. Где мы всё это здесь возьмём? У нас не Архангельск, не Тобольск и даже не Якутск, у нас один кузнец на всю крепость. А сделать сказано к весне! А уже и так весна. Маяк я поставлю. И казармы. А дупель-шлюпки как? Да я их ни разу не видел, это их новомодная выдумка, наши устюжские испокон века на кочах ходили, так я коч с закрытыми глазами построю. И железа к нему никакого не надо! А здесь просмотрели умники. А первый умник наш адъюнкт! Тоже нашли с кем связаться!
– И что теперь делать? – спросил капитан.
– Я ещё, слава богу, никаких бумаг с вами не подписывал, – сказал Шалауров и перекрестился. И прибавил: – Я человек вольный! Пока что…
– Ладно, – сказал капитан, – надо подумать. Служба идёт. Заходи!
Шалауров молча отказался. Капитан вошёл в церковь один, прошёл к амвону, открыл часослов, отыскал по его разумению нужное место и начал читать. Солдаты время от времени крестились. А капитану, вот же грех какой, ничего приличного в голову не шло. Думалось только о дупель-шлюпках и о том, что их и в самом деле у них не построишь. А государыня Анна Иоанновна, она крута, она и слушать не станет, а только велит кому надо…
И капитан вздыхал, читал, думать было некогда, и время шло.
Закончив чтение, капитан закрыл часослов, знаком велел всем выходить и так же знаком велел Меркулову остаться и прибрать. Меркулов остался, а все остальные вышли и остановились. Капитан дал денег, и они, построившись, пошли. Когда они отошли подальше, капитан повернулся к Шалаурову и спросил:
– Так, говоришь, ковчеги? А Черепухин что сказал?
– А ничего, он говорит, управишься.
– А господин адъюнкт?
– А господин адъюнкт, я думаю, совсем ничего не понимает. Ему везде Санкт-Петербург. Сел на извозчика, сказал куда ехать, и тот довезёт. И так ему и дупель-шлюпки. Не буду я с ним ничего подписывать! И ни казармы строить, ни маяк – ничего! Потому что тут только начни, потом не отобьёшься, и будешь один во всём виноват. А зачем мне это? Мне и на воле хорошо.
Капитан сердито хмыкнул и сказал:
– Ладно. Пошли, поговорим с адъюнктом.
Пошли напрямик, по насту. Наст хорошо держал. Шалауров сзади говорил:
– Я после всю ночь не спал, считал. Это же явный недосмотр, а то и совсем воровство. Воруют наверху, а ответ нам держать!
Они подошли к съезжей и, не стучась, вошли. Адъюнкт сидел за столом, среди бумаг, что-то пописывал, почёркивал. При виде капитана сделал вид, будто встаёт. Капитан махнул рукой, чтобы сидел, а сам стоя начал:
– Заминка у нас получается, Григорий Матвеевич. Засомневался наш купец. Говорит, не осилить ему дупель-шлюпки. Так, Никита?
Шалауров согласно кивнул и, не сдержавшись, прибавил:
– Им и паруса подай, и такелаж новоманерный, и якоря. Сколько одного железа надо! А где его взять? А кто будет всё это ковать? У нас один кузнец на всю крепость, и тот кривой. А не справимся, тогда что будет?
– Почему не справимся? – спросил адъюнкт. – Чертежи у нас есть, я их вам вчера показывал. Да и дело это не такое уже и хитрое, я в Тобольске видел, как их собирают.
– Ха! – громко сказал Шалауров. – И мы бы тоже собрали. Вот только где канаты брать, а якоря, а блоки такелажные, а якорная цепь в двести аршин?!
– И всё это тоже есть, – сказал адъюнкт. – Мне в Якутске было сказано, что вам уже выдавали один корабельный прибор, это ещё когда Шестаков собирался идти искать Копаеву землю. А потом он передумал, потом ездил к нам в Санкт-Петербург, а потом сюда вернулся, и его убили.
– Не совсем сюда, – поправил капитан, – а это было за Анадырском, на Эгачи-реке.
– Может, и так, – не стал спорить адъюнкт, – а корабельный прибор сюда был доставлен по его прошению, и так здесь где-то и лежит, у них в канцелярии мне так сказали. И Черепухин говорит, что есть у нас этот прибор. А если есть, то можно строить дупель-шлюпку, даже две. Вот так! Государыня всё знает, где у кого что припрятано! Или не так я говорю?
И он посмотрел на Шалаурова. Шалауров настороженно молчал.
– Где Черепухин? – строго спросил капитан. – Позвать сюда Черепухина! Орлов, чего стоишь?!
Орлов сразу вышел в дверь. В съезжей стало совсем тихо.
Пока Орлов ходил, капитан присел к столу и начал было рассматривать чертежи дупель-шлюпки, но вскоре это ему наскучило, да и непонятно было многое, и он стал разглядывать то, что было на столе навалено из нового. А это был целый рядок камней, все разноцветные, и одни гладкие, другие угловатые, а были и такие, что искрились. Капитан взял один из таких искрящихся камней, то есть минералов, повертел в руках и спросил, что это такое.
– Сернистый колчедан, – строго ответствовал адъюнкт.
– А это что здесь сверкает? – спросил капитан. – Серебро?
– Слюда…
– А что серебро? – спросил из-за спины у капитана Шалауров. – Не нашли ещё?
Адъюнкт ничего не ответил.
– И не найдёте, – сказал Шалауров. – Потому что не там ищите. А Шестаков знал где искать!
– Где? – спросил капитан.
– На Копаевом острове, – ответил Шалауров и посмотрел на адъюнкта.
Тот молча разглядывал кончик пера.
– Вот! – радостно воскликнул Шалауров. – Видишь? И господин адъюнкт со мной согласен.
Адъюнкт удивлённо поднял брови.
– А что, разве не так, ваше сиятельство? – дерзко продолжил Шалауров. – А что у вас тут за чертёж вчера валялся?
– Не валялся, а лежал, – сказал адъюнкт. – И не чертёж, а выдумка. На ней много всякого ненужного начертано, но есть и разумные мысли.
– А ну покажи! – воскликнул Шалауров.
Адъюнкт поискал по столу, нашёл ту вчерашнюю карту, развернул и подал её Шалаурову. Шалауров стал её рассматривать и шёпотом читать то, что на ней написано. Потом сказал:
– Вот! – и положил карту на стол, ткнул пальцем и сказал: – Вот он.
Там, куда он указывал, на карте и в самом деле был начертан небольшой остров, а возле него была приписка: «Остров населён шелагами, подвластными князю именем Копай».
– Ну и где здесь про серебро сказано? – насмешливо спросил адъюнкт.
– Да кто же про такое прямо скажет?! – так же насмешливо ответил Шалауров. – Да про это никто никогда…
Но тут раскрылась дверь, и вошли Орлов и Черепухин. Шалауров убрал руку с карты. Черепухин посмотрел на капитана. Капитан сказал:
– Вот что, Илья Ильич, тут у нас заминка вышла. Ищем такелажный прибор, который был ещё Афанасию Федотовичу из Якутска выписан, когда он собирался в экспедицию. Не подскажешь, где искать?
– Так чего его искать? – удивился Черепухин. – В головном лабазе, слева. Где положили, там и лежит. Уже скоро пятнадцать лет!
Капитан поморщился, сказал:
– Иди показывай. – А про себя подумал: чёрт бы их побрал!
Черепухин пожал плечами, дождался, когда все оденутся, и вышел первым. Остальные пошли за ним. Они прошли через двор, но уже в другую сторону, прошли одну избу, вторую, и остановились перед лабазом. Черепухин достал ключ, отомкнул замок и открыл дверь. Изнутри пахнуло затхлым.
– Э! – сказал капитан. – Как бы не сгнило!
– Тогда так делали, что не сгниёт, – строго ответил Черепухин, разводя огонь. А когда развёл, вошёл в лабаз. За ним вошли все остальные и увидели, что там, возле стены, стоят какие-то здоровенные тюки, лежат две бухты каната, а к стене привален якорь.
– Вот, – важным голосом сказал Шалауров. – Это он туда, куда я вам говорил, собирался. Да не дали!
– И хорошо что не дали, – подхватил адъюнкт. – А то с чем бы ты сейчас остался? И не осилил бы подряд. А так осилишь. Ведь осилишь же?
– Тут надо ещё посмотреть, – уклончиво ответил Шалауров.
– А мы тебе ещё накинем! За новоманерность!
Шалауров усмехнулся. Вот шельма, подумал капитан, откусил-таки своё! А адъюнкт, улыбаясь, сказал:
– Всё то, что мы сейчас увидели, сохранилось до нынешнего дня только потому, что такого богатого рудного места, именуемого Копаев остров, не существует. Но в то же время под него можно было что-то получить, например, корабельный прибор, что Шестаков и сделал. И прекрасно! Теперь нам есть с чем встретить господина Лаптева. И это…
И он замолчал, глядя куда-то капитану за спину. Капитан обернулся. Из-за угла комендантского дома вышел сержант Ситников и замахал рукой.
– А, да! И верно! – сказал капитан. – Время-то уже какое? И я приглашаю вас всех к нам на пироги. Мы со Степанидой вместе приглашаем. Прошу!
А сам в сердцах подумал… Ну да мало ли что он тогда подумал! А на вид он был весёлый и довольный. И первым развернулся и пошёл по тропке. За ним пошли остальные. Ситников посторонившись, взял на караул. Господа прошли за угол, подошли к крыльцу. Там уже стоял Орлов и держал двери. Вначале зашли гости, а уже за ними капитан…
И обмер! Ну, ещё бы! В горнице было светло и чисто, и пахло аиром, на окнах висели новенькие белоснежные занавески, посуда на столе была выставлена расписная, чарки богемского стекла и скатерти китайские. Но это ещё что! А сама Степанида была разодета вот как: серьги на ней были рубиновые, крупные, платье немецкое, платок, правильнее, палантин, французский. Капитану это очень не понравилось, но он смолчал. Да и не до него пока что было. Адъюнкт выступил вперёд, поклонился и поцеловал Степаниде руку. За ним туда же полез Шалауров, а после даже Черепухин, но Черепухину она строго сказала:
– Вот ещё! – и убрала руку, отступила. Вперёд вышел капитан, сказал:
– Стёпа, рассаживай гостей.
Степанида растерялась, не знала, что делать. Тогда капитан показал, кому куда садиться, и сам сел под образами, на хозяйское место. Рядом с ним села Степанида, за ней, так получилось, адъюнкт, напротив него Шалауров, а в дальнем конце Черепухин. Капитан велел накладывать и не смущаться. Да! А пироги, к общему довольству, оказались всякие – с морошкой, с рыбой, с мясом, с потрохами, но больше с морошкой. И к ним морошковая же самодельная водочка. Капитан кивнул, Черепухин обошёл вокруг стола и всем налил. Капитан встал и сказал, что первую чарку они выпьют за дорогого гостя, прибывшего к ним из далёкой столицы, от почти самой императрицы Анны Иоанновны, дай ей бог крепкого здоровья. Все встали и выпили, сели и начали закусывать. Молчали. Шалауров осмотрелся и сказал, что водка у господина капитана очень вкусная.
– Или, – прибавил Шалауров, – я ошибся? Что скажешь, господин профессор? Может, чтобы распробовать, ещё налить?
Адъюнкт пожал плечами и сказал:
– На ваше усмотрение.
Шалауров тяжело вздохнул и посмотрел на капитана. Капитан посмотрел на Черепухина. Черепухин встал и опять всем налил. Все выпили до дна, и только адъюнкт до половины.
– А что? – сразу спросил Шалауров. – Теперь в столице все так? – и кивнул на адъюнктову чарку.
– Да, – ответил адъюнкт, – теперь у нас там так. Государыня пьяных не терпит. И сама не пьёт, конечно. Теперь у нас там многое не так, как было прежде.
– А прежде было лучше или хуже? – спросил Шалауров.
– Э… – начал было адъюнкт, но передумал и продолжал уже так: – Каждое новое время рождает новые обычаи. Теперь совсем иначе веселятся. Да и веселиться особенно некогда, полно всяких дел. Вот я служу в Академии наук по курсу ботаники, геодезии и натурофилософии, а это на Васильевском острове, в Кунсткамере. И там же, на Васильевском острове, на седьмой линии, жительствую, а это почти прямо напротив государынева дворца. И я же вижу, как у неё свет горит и день и ночь. Значит, государыня не спит, о нас печётся. Я…
И он замолчал, задумался, стал очень серьёзным. Сидел и глаз не поднимал. Степанида незаметно толкнула капитана локтем под бок, капитан кивнул Черепухину, Черепухин обошёл всех и налил, капитан встал и сказал тост за их новое важное дело, за то, чтобы оно славно сложилось, и тут опять все, теперь уже вместе с адъюнктом, выпили до дна. И сразу щёки у всех порозовели, Шалауров и Черепухин начали одновременно говорить, но такой же порозовевший капитан сказал им не забывать закусывать. А Степанида, ни к кому конкретно не обращаясь, спросила, как при дворе, если вдруг случается свободная минутка, веселятся.
– Тогда танцуют, – ответил адъюнкт. – Но это другие, а сама государыня почти никогда не танцует, а больше любит наблюдать за танцующими.
– Так, может, и у нас танцы устроить? – спросил Черепухин.
Капитану это не понравилось, и он очень строго спросил:
– А где ты музыку возьмёшь?
– А если за Костюковым послать? – не унимался Черепухин. – Он на рожке играет знатно. А может и на ложках.
– На ложках! – хмыкнул капитан. – Мы не в питейном доме!
И осмотрел всех сидящих. Адъюнкт усмехнулся и сказал:
– Из всех известных нам танцев государыня более всего жалует русского. И это уже все знают, поэтому если она вдруг не в духе, сразу выбегают молодцы и давай русского жечь, отжигать, и она, смотришь, оттает и повеселеет.
Все молчали. Адъюнкт продолжал:
– А ещё вот какая новая забава у них появилась – волчок!
– Какой волчок? – не понял капитан.
– Обыкновенный, на верёвочке, – сказал адъюнкт. – Или ты, Василий Юрьевич, по юным годам никогда волчков не верчивал?
– Ну, как, верчивал, – нехотя ответил капитан. И, оживившись, продолжил: – И ничей чужой волчок никогда моего не переверчивал! Бывало, как только родитель уедет, сразу спустишься во двор… – И спохватился, замолчал.
– Вот! – улыбаясь, подхватил адъюнкт. – Так и у нас теперь в царском дворце. А ещё…
Но тут он замолчал и посмотрел на Черепухина. Черепухин вскочил. Адъюнкт кивнул ему, и тот пошёл вокруг стола наливать. Потом адъюнкт встал с полной чаркой и начал длинно и нудно рассказывать о том, как он ездил в Германию, в славный город Гёттинген, и как там веселятся. Но капитан его уже не слушал, а думал только об одном – зачем он про волчок рассказывал, зачем вообще столько пил, зачем приглашал…
Ну и так далее. А время шло, Черепухин то и дело вскакивал и наливал всем до краёв, за столом было уже довольно шумно, адъюнкт живо рассказывал, какие необычные порядки в Германии, как там чисто и как благочинно, какой там университет и какие поля, какая на полях скотина и какой народ воспитанный. Но тут Шалауров осмелел, начал изрекать всевозможные спорности, адъюнкт на них довольно ловко отвечал, всем было весело, пошла общая беседа, начались вопросы и ответы. Степанида сама ничего не спрашивала, только сидела, открыв рот, и капитана это очень злило, но он пока терпел, пил, не закусывал…
А потом не выдержал, встал и сказал, что сколько это можно пить, неужели у них нет других развлечений, и предложил адъюнкту сыграть в шахматы. Адъюнкт согласился. Капитан велел принести. Степанида принесла коробку. Черепухин сдвинул миски, капитан и адъюнкт сели один напротив другого и начали играть. Капитан был хороший игрок, у него редко кто выигрывал, Шалауров это знал и хищно усмехался, ждал, когда адъюнкт продуется, капитан спешил, хотел скорее выиграть, увлёкся, поставил под бой туру, начал её спасать, подставил королеву…
А дальше было ещё хуже – адъюнкт великодушно подсказал ему, капитан переходил, королева была спасена, но адъюнкт дальше играть не стал и предложил ничью. И Степанида опять ничего не сказала. Что оставалось делать? Ничего. Шахматы убрали, выпили ещё, потом выпили на посошок, Степанида молчала как рыба, и уже только ночью, когда все ушли, она робко сказала, даже, правильнее, предложила, чтобы адъюнкт к ним каждый день ходил обедать. На что капитан гневно сказал:
– И воскресений с него хватит!
Так и порешили.
Но до следующего воскресенья было ещё далеко, а вот уже назавтра, в понедельник, капитан проснулся как обычно рано, побрился и сел завтракать. Аиром уже не пахло, на окне висели старые застиранные занавески. Капитан доел завтрак, поднялся, тяжело вздохнул, пошёл к двери. Там он надел шубу, Степанида подала ему саблю. Капитан вышел на крыльцо и осмотрелся. На воротах стояли Мешков и Козлов, а остальные были на плацу. Капитан подошёл к ним. Ситников доложил о порядке, Костюков ударил в барабан, Гуськов поднял прапор. Капитан ещё раз осмотрелся и сказал:
– Пыжиков, выйти из строя.
Пыжиков вышел. Капитан строго спросил:
– Что у тебя с рожей, Пыжиков? Почему она вся синяя?!
– Подбили, ваше благородие, – сухо ответил Пыжиков.
– Где?
– Где ещё! В питейном доме.
– С казаками задрались?
– Так точно.
Капитан заложил руки за спину, покачался на каблуках, сказал насмешливо:
– Эх, Пыжиков, Пыжиков! Женатый человек, а что себе позволяешь? Другие люди как люди, а ты на кого теперь похож? Как тебя такого ставить в караул? Это же позор один! А каково мне теперь в глаза полусотенному голове смотреть? Он же вот так зубы ощерит, а мне каково?!
Пыжиков молчал.
– Ситников! – строго сказал капитан. – На гауптвахту его! На пять суток!
Ситников откозырял.
– Приступайте! – сказал капитан, развернулся и пошёл обратно. На душе у него было гадко. Очень не любил он казаков. Ещё бы! У них же что за служба? Езди себе по стойбищам, собирай ясак, а не дают, бери силой, и всё. Ни построений тебе, ни учений, ни караульной службы – ничего. А сколько гонору! Да и самих их сколько! Сорок восемь сабель! А какой их голова, Иван Хрипунов, наглющий! Его же сейчас только встреть и спроси, что это вчера там было, он же вот так ощерится и скажет, что не может того быть, у него все люди степенные, серьёзные, кто это из них в питейню ходит, да никто, так что это твои, Вася, сами к моим первые придрались…
– Вася! – уже даже вслух повторил капитан, и опять подумал про себя, что какая это скотская манера называть его Васей! Они что, разве ровня? Да когда это было такое и где, чтобы казачий полусотник был равен кадровому офицеру, капитану, дворянину?! Да у него своя деревня под Вязьмой, да он…
А, в сердцах подумал капитан, ну и что что Вася, а как дело доходит до службы, то он, Вася – комендант, а Хрипунов у него на посылках! Вот он сейчас пошлёт его… Да только мараться неохота! Подумав так, капитан самодовольно усмехнулся и, так как он уже пришёл, поднялся на крыльцо и вошёл в съезжую.
Там все были уже в сборе – и адъюнкт, и Шалауров, и Черепухин. Они сидели за столом и о чём-то совещались, а перед ними была разбросана кипа бумаг с расчётами, чертежи дупель-шлюпки и что-то ещё.
– Ну, как? – спросил капитан. – Бумагу написали?
На что адъюнкт ничего не ответил, Черепухин тоже, а Шалауров важным голосом ответил:
– Тут так с наскока не возьмёшь. Да и потом не перепишешь же.
– Ну, давайте, давайте, – сказал капитан. Обернулся и позвал: – Орлов!
Из-за двери вышел Орлов.
– Сбегай за Хрипуновым, – сказал капитан. – И живей!
Орлов быстро вышел из съезжей. Капитан сел к столу, посмотрел на адъюнкта, потом на Шалаурова. Шалауров усмехнулся и спросил, что новенького.
– А то ты не знаешь! – сказал капитан.
Шалауров больше ничего не спрашивал, а опять повернулся к адъюнкту. Адъюнкт взял один из чертежей, там были начерчены мачты, и начал нудно и длинно рассказывать, какой блок куда крепить, за какие верёвки тянуть и так далее. Капитан слушал, позёвывал. А время шло!
Наконец дверь открылась, вошёл Хрипунов. Капитан не стал вставать, а только кивнул Хрипунову и указал ему на лавку. Но Хрипунов не стал садиться, а сказал, что он сегодня уже насиделся. И спросил, не случилось ли чего. Капитан осмотрел Хрипунова. Хрипунов был молодой, высокий, краснорожий, наглый. Капитан сказал:
– Я думаю, ты уже знаешь. Погорячились они.
– Кто? – как дурень спросил Хрипунов. Будто и в самом деле ничего не знал. Да ну и ладно! Капитан сказал:
– Как кто?! Твои и мои. Теперь надо их остужать!
С этими словами он поднялся и, повернувшись к Орлову, велел:
– Подай мне сургуча и шнурок. И огня возьми с собой.
Орлов кивнул, полез по шкафчикам. Хрипунов насторожился и спросил:
– Зачем сургуч?
– Как зачем? – ответил капитан. – Пойдём опечатывать питейный дом.
Хрипунов тяжко вздохнул. Капитан повернулся к Орлову. Тот был уже готов и с сургучом. Капитан пошёл к двери. За ним пошли Хрипунов и Орлов.
И так они сошли во двор. Там стоял Николка-казачок, Хрипуновский вестовой. Увидев Орлова с сургучом, Николка развернулся и побежал к воротам. Бежит упредить, подумал капитан, и пусть бежит. А на воротах, как уже было указано, в тот день стояли Мешков и Козлов. Они пропустили Николку и не закрывались, ожидая капитана. Когда капитан проходил мимо них, Мешков и Козлов взяли на караул.
Выйдя из крепости, капитан по-прежнему шёл не спеша. Да и куда было спешить, когда день тогда выдался жаркий, снег таял, ноги скользили. Но Хрипунову что, он длинноногий, и он быстро нагнал капитана. Теперь они шли вровень, капитан молчал. А Хрипунов наоборот заговорил:
– Твои первые полезли! Напились и начали орать, обзывали моих мужиками, мои осерчали.
– А я разве спорю? – сказал капитан. – Может, это и моих вина. А, может, и твоих. Но это неважно. А важно то, что а вот вдруг, не приведи господь, завтра придут инородцы, а у нас в гарнизоне разлад. Как тогда будем отбиваться? Вот я, чтобы не было разлада, опечатаю.
И он прибавил шагу. Хрипунов, немного помолчав, опять заговорил, и уже опять со злостью:
– Мы, Василий Юрьевич, люди простые, грамоте не разумеем. Но если что… – и замолчал.
– Что если что? – спросил капитан.
– За государыню головы сложим! Не сомневаешься, Василий Юрьевич?
Василий Юрьевич, Василий Юрьевич, насмешливо подумал капитан, а то раньше всё Вася да Вася! Какой я тебе Вася?! А вот приду и опечатаю до Троицы! И вот тогда посмотрю! И…
Но дальше капитан подумать не успел, потому что увидел, что впереди, на площади перед питейным домом их ждёт целая толпа. Это их Николка упредил, подумал капитан и, как будто никого вокруг не замечая, подошёл к воротам. Следом подошёл Орлов. Ворота стояли закрытые, и с той стороны, со двора, ничего слышно не было. Затаились псы, подумал капитан, взял у Орлова шнурок, продел шнурок через скобы… А скобы там давно были набиты, капитан не в первый раз ими пользовался, поэтому у него теперь всё очень ловко получилось, то есть и когда он придавил сургуч щипцами, и когда дул на сургуч, чтобы тот скорей застыл, и даже когда после обернулся на толпу. Толпа молчала.
– Вот! – строго, громко сказал капитан. – И так это теперь будет тут висеть до особого распоряжения.
Толпа опять промолчала. Потом кто-то из толпы спросил:
– А Илларионыч там остался, как теперь быть с Илларионычем?
– Не велик боярин! – сказал капитан. – Перелезет через тын. Делов-то. – И уже строго добавил: – Вчера ему надо было думать. Почему допустил мордобитие? Куда смотрел? А вы все куда смотрели?!
Но толпа опять смолчала. Капитан отдал щипцы Орлову, развернулся и пошёл обратно. И никто ему вслед ничего не сказал!
И после ничего значительного за весь тот день не случилось. Вернувшись от питейного двора, капитан зашёл в съезжую. Там всё было по-прежнему – адъюнкт с Шалауровым сидели за столом и что-то считали, а Черепухин за ними пересчитывал и злился, приговаривал, что за такие деньги такого не сделать, а если и сделать, то только гнильё, а кому это нужно?! Что гнильё и почему, капитан спрашивать не стал, а развернулся и пошёл домой.
Когда он туда пришёл и начал снимать шубу, Степанида с удивлением спросила, почему так рано. Капитан ничего не ответил. Степанида кликнула Матрёну. Матрёна стала собирать на стол. Капитан молчал, строго посматривал по сторонам. Потом, когда ему подали рыбу, он поморщился. Ел медленно, посапывал. Степанида сидела напротив и смотрела на него. А потом вдруг спросила, что, может, надо было бы пригласить к обеду адъюнкта, он же как-никак гость. Капитан помолчал, поиграл желваками и только после этого сказал, что господин адъюнкт не гость, а проверяющий, а был бы гость, не приезжал бы с пустыми руками.
– Гости с подарками едут! – сказал капитан. – А кто без подарков, тот по службе.
Степанида усмехнулась и ответила, что Иван Иванович был без подарков, а два года здесь сидел, кормился.
Капитан на это весело захмыкал и ответил, что Ивану Ивановичу тогда было так положено – сидеть.
– И он сидел! – продолжил капитан. – Пока всё своё не высидел. И у него в бумаге было вписано, чтобы я его кормил как самого себя!
И тут он даже хлопнул ладонью по столу. Степанида поджала губы.
– Ладно, ладно! – сказал капитан. – Погорячился я.
И взял степанидину руку, накрыл её своей рукой, и так они немного посидели, помолчали. После Степанида встала, проморгалась и пошла поторопить Матрёну. Капитан хлопнул чарку казёнки, встал и пошёл за занавеску полежать.
Там он лёг, зажмурился, но не спалось. Вспомнился Иван Иванович. А, может, он вовсе и не был Иваном Ивановичем, думал капитан, это же как получилось? Это когда его привезли сюда, вспоминал капитан, то он спросил у него, как вас величать. И тот ответил: зови меня Иваном Ивановичем. И так все его и звали в крепости. А за ворота крепости ему выходить было не велено. И открывать про себя ему было ничего не велено, и за что его сюда привезли, тоже было не велено сказывать. А вот кормить его нужно было тем, чем они сами кормились. И он ещё требовал вина! А где тут вина возьмёшь? И он, надо признать, оказался с пониманием, и вскоре притерпелся к водке. А после даже пристрастился к ней. Но тут как раз за ним приехали. И вот тут-то он и сказал, что не зовите меня больше Иваном Ивановичем, а зовите господин барон. И сел в нарты и уехал.
Вот так тогда вспомнился Иван Иванович. Но это был ссыльный, думал капитан, а адъюнкт вольный. Хотя, может, раз его сюда послали, да ещё из Петербурга, с самого Васильевского острова, то для него это тоже как ссылка? Капитан вздохнул и заворочался. Это он вспомнил про Вязьму и про свою деревню. Может, он ещё подумал, если бы они там жили, под Вязьмой, то Степанида давно бы уже понесла. Капитан опять вздохнул и заворочался.
И так он ещё долго себя изводил, а после не выдержал, встал, пошёл в съезжую. А там всё продолжали считать. И накурили так, что было плохо видно. Капитан сел с краю. В компании было намного веселей, капитану стало легче.
Так они ещё долго сидели, адъюнкт между делом опять рассказывал про Германию, какое там питьё и чем закусывают, а Шалауров стал рассказывать про Копаев остров, на котором на этот раз было уже не серебро, а лежбище морских бобров, по-здешнему каланов. И вот этих бобров, по словам Шалаурова, очень высоко ценят в Китае, тридцать рублей за шкуру, а на Копаевом острове они стоят тридцать копеек. Ну и так далее.
Вечером, придя домой, капитан сел за стол и сам с собой играл в шахматы.
– К воскресенью готовишься? – спросила Степанида.
– А хоть бы и так! – ответил капитан таким недобрым голосом, что Степанида больше ничего не говорила, а тихо сидела за пяльцами.
Ночью капитану снился поход тридцать первого года, капитан вскрикивал и просыпался, лежал и думал: это не к добру.
Но пока что всё было спокойно. Во вторник и в среду погоды стояли жаркие, все ходили распахнувшись, без рукавиц, а в съезжей и без шубы было хорошо. Шалауров был весёлый, разговорчивый, адъюнкт, наоборот, задумчивый. Как из своих денег платит, думал капитан, или, думал, может, в Петербурге с этим строго, чуть что – и на дыбу, кто знает?! И вообще адъюнкт стал совсем другой какой-то – молчаливый, мрачный. Смотрит на тебя, а тебя будто не видит. Или ты у него что-нибудь спросишь, он ответит, а на самом деле он как будто не с тобой, а с кем-то другим разговаривает.
И вот что ещё особенно противно: как только капитан, приходя домой, поминал его при Степаниде, у той сразу глаза начинали поблёскивать. Или это капитану так только казалось?
И тут вдруг, уже в четверг утром, сразу после построения, сержант Ситников сказал, что солдат Михеев просит разрешения обратиться к господину капитану лично. Капитан сразу насторожился и сказал:
– Пусть обращается!
Михеев пришёл, капитан завёл его за дом, за угол, и там Михеев сказал:
– Не нравится мне этот господинчик, ваше благородие. Как бы мы через него в недоброе дело не вляпались.
– А что такое? – спросил капитан.
– Да не спит он по ночам, свечи до утра горят. Я подходил смотреть, но через окно не видно ничего. Зато он сам ночью выходит на крыльцо, стоит, в небо смотрит.
– Просто так, – спросил капитан, – без навигацких приборов, что ли?
– Без, – сердито ответил Михеев. – Были бы с ним навигацкие, я разве стал бы вас тревожить, ваше благородие?! А так вдруг замысел какой-то, а мы прозевали. Потом всем мало не покажется!
– Ладно, ладно, – сказал капитан. – Иди и покуда помалкивай.
Михеев ушёл. А капитан весь день молчал, поглядывал за Степанидой, думал, ничего не говорил. А уже ночью…
Ну, не совсем ещё ночью, но когда уже крепко стемнело, завыл ветер в дымоходе, Степанида сказала, что у неё голова болит, и легла спать… Капитан вышел во двор, повернул наискосок, взошёл на съезжее крыльцо, прокрался вдоль самой стеночки – там, где доски не скрипят, после резко открыл дверь – и верно! Адъюнкт сидел за столом и что-то записывал, а как увидел капитана, сразу отложил перо и хотел перевернуть бумагу другой стороной…
Но капитан строго сказал:
– Э, нет! Пусть так лежит!
После чего прошёл к столу, сел, покосился на тот недописанный лист и, как и думал, увидел там письмо не по-нашему писанное. Но для верности всё же спросил:
– Письмо?
– Письмо, – кивнул адъюнкт.
– По-немецки?
– По-латыни, – ответил адъюнкт.
– А письмо немцу?
– Немцу.
– Вот оно как! – сказал капитан. – Мудрёно! И чужому никому не прочитать!
И он ещё раз осмотрел стол, увидел на нём несколько листов, исписанных такими же, как он теперь знал, латинскими буквами. Листы были похожие, то есть одинаково густо исписанные, без помарок и клякс… И только один лист был не похож на остальные – на нём был рисунок.
– А это ещё что такое? – спросил капитан с удивлением.
– Это зверь мамонт, – ответил адъюнкт. – Мамонт по-латыни Mammuthus. Правильнее, Mammuthus Primigenius, то есть шерстистый.
Капитан ещё раз посмотрел на рисунок. Там и в самом деле был изображён какой-то странный носатый бык с клыками.
– Какой зверюга! – сказал капитан. – Я его зубов видел много, а вот чтобы всего самого целиком, этого ни разу не было. Хотя люди говорят, встречали.
– Живого? – настороженно спросил адъюнкт.
– Нет, не приведи господь, как говорится, – сказал капитан. – А на болоте, бывает, всплывают где голова, где нога. Инородцы их очень боятся. Говорят, это подземный олень, очень злой. – Капитан ещё раз осмотрел рисунок и спросил: – А что это за приписки вокруг? И что за рогульки?
– Это не рогульки, – ответил адъюнкт, – а это его кости. И не приписки, а названия костей. Всё по-латыни. Возле которых стоит птичка, те у нас уже есть, а где птички нет, тех ещё не имеется. Меня просили поискать их. Вот левая вторая пястная кость, надо найти. Вот правая трёхгранная кость. И вот тут ещё две мелких косточки обломанных. Шумахер о них очень спрашивал.
– Что ещё за Шумахер? – спросил капитан.
– Господин Шумахер, Иоганн Даниэль, или Иван Данилович, статский советник и директор нашей академической библиотеки, – сказал адъюнкт и прибавил: – А я при нём помощник. И это ему письмо.
– Но как ты его пошлёшь? – удивлённо спросил капитан. – Почты же у нас теперь всё лето не будет, до зимы.
– А я и не собираюсь сейчас посылать, – сказал адъюнкт. – Я буду письма писать и складывать, а когда вернусь в Петербург, сразу ему всё передам, пусть читает.
– А почему по-латыни? – спросил капитан. – Он же немец!
– Да потому, что немец он или не немец, или ещё кто, это не главное, – сказал адъюнкт, – а главное то, что если он учёный человек, то должен читать и писать единственно по-латыни, и так не только в нашей академии, но и во всех прочих европейских академиях принято. Вот ты его, наверное, знаешь, – господин Татищев, Василий Никитич, главный начальник государыниных горных заводов в Перми и в Сибири. Знаешь?
Капитан кивнул, что знает.
– Так вот он не только за заводами присматривает, – продолжил адъюнкт, – но и ещё недавно написал большой научный артикул про мамонтов. Написал тоже по-латыни, отправил в Стокгольм, в Швецию, и там его в одной научной книге пропечатали. По-латыни, а не по-шведски. И когда к нам в библиотеку один экземпляр такой книги прислали, господин Шумахер очень разволновался и сказал: Григорий, тебе выпал такой редкий шанс, ты едешь с этим болваном…
– С кем, с кем? – переспросил капитан.
– Ну, так уже издавна сложилось, – ответил, смущаясь, адъюнкт, – и все давно привыкли к тому, что господин профессор Миллер очень недолюбливает господина советника Шумахера, а тот в свой черёд ничуть не меньше недолюбливает господина Миллера, и поэтому меня в миллеровскую экспедицию взяли по очень большой случайности. Вот почему я везде, где могу, умалчиваю про своё знакомство с господином Шумахером и в особенности с его мнением о затеянной господином Миллером этой так называемой Великой Северной экспедиции. Господин Миллер, – продолжал адъюнкт, – считает, что давно уже пора нанести на карту побережье Ледовитого моря и испытать, где там можно ходить кораблям, и докуда им можно ходить, то есть соединяется ли Азия с Америкой или можно обойти вокруг Азии и тем самым найти короткий путь на Камчатку и к другим нашим тамошним владениям, и оттого будет большая выгода торговле. А Шумахер, тот напротив говорит, что это только слепая гордыня не позволяет господину Миллеру признать, что тамошние, то есть для нас с тобой здешние, моря скованы льдами столь крепко, что никому через них не пробиться, так что от всей этой миллеровской затеи будут одни только растраты государственной казне, и надо Миллера судить за это! Но, продолжал господин Шумахер уже только в частной беседе, во всяком безумии всегда можно найти крупицу пользы. И так же, говорил он мне, и здесь: в тех местах, в которые тебя посылает этот болван, имеется великое множество захоронений мамонтов, так почему бы тебе не попытаться отыскать там те недостающие фрагменты, то бишь кости, к нашему академическому скелету? Это было бы, он говорил, весьма полезно для науки. Вот я и готовлюсь к этим поискам, жду, пока земля просохнет.
– И жжёшь свечи, – сказал капитан. – Люди это видят, людям это непонятно, они ко мне приходят, говорят, ты по ночам не спишь, значит, затеял что-то недоброе. А тюрьма у нас стоит пустая! Так что увлекайся, да не очень!
Сказав это, капитан встал, поправил шапку, развернулся и, не прощаясь, вышел.
Когда он ложился в постель, Степанида заворочалась.
– Ты что, – удивлённо спросил капитан, – ещё не спишь, что ли?
Степанида тяжело вздохнула. Капитан строго спросил:
– О чём ты думаешь?
– О тебе, дурак! – сказала Степанида и заплакала.
Капитан стиснул зубы, молчал. Степанида немного поплакала и перестала. Капитан осторожно положил ей руку на плечо и сказал…
Ну да и мало ли что он тогда ей говорил?!
На следующий день, в пятницу, после поднятия прапора, капитан построил свою команду, так называемую вторую роту первый батальон (второго не было), и вывел их за головной лабаз, туда, где гауптвахта. Так капитан отомкнул замок, Ситников открыл дверь, и Пыжиков вышел на волю. Рожа у Пыжикова была ещё не совсем приличная, а в пятнах, то есть с фонарём, как это называется. Но капитан не стал об этом говорить, а только сердито вздохнул и велел ему и Ситникову, Ситников, конечно, старший, идти и снимать печать с питейни. И они пошли, а все остальные заступили кто на службу, кто на роздых. Через четверть часа Ситников и Пыжиков вернулись и доложили, что печать снята, люди довольны, буйных нет.
И так оно, кстати, после всю пятницу там было спокойно, и субботу, и, забегая вперёд, и в воскресенье тоже. То есть когда Ситников повёл туда своих, казаки к ним вязаться не стали. Но это было уже в воскресенье, а пока что, ещё только в пятницу, капитанова команда несла службу, а сам капитан, войдя в съезжую, увидел, что адъюнкт и Черепухин на месте, то есть за столом, а Шалаурова нет. Капитан спросил, где он. На что Черепухин ответил, что люди видели, как Шалауров шёл в питейню. Адъюнкт на это усмехнулся, но Черепухин сразу же сказал:
– А вот и нет! Никита Павлович не из таких. Никита Павлович пошёл туда по делу! Он будет искать там работников. Было опечатано, он не искал, а распечатали – и сразу же пошёл.
– И бог ему в помощь, – сердито сказал капитан. – А то сколько уже дней сидите, одну бумажку подписать не можете!
– Так что, – спросил адъюнкт, – Шалаурова сегодня здесь не будет?
На что капитан ответил, что, скорей всего, не будет.
– Вот и прекрасно! – воскликнул адъюнкт. – А то, смотрю, время уходит, а то я всё никак не приступлю к полевой практике.
– Какая ещё полевая практика? – настороженно спросил капитан.
– Та, которая проводится в поле, конечно, – ответил адъюнкт. – Погоды вон какие жаркие, кругом всё подсохло, значит, уже вполне можно начинать полевые практические наблюдения. Или, иными словами, изучать, какая тут у вас земля, из чего она сложена и что на ней растёт.
– Нет, – сказал капитан. – Я тебя за посад не пущу. Мало ли что там с тобой случится, а мне после отвечать.
– Но это очень важно, – возразил адъюнкт. – По возвращении в Академию я должен буду представить письменный отчёт о проделанных наблюдениях и показать образцы здешней натуры. И что я им покажу?
И он сердито посмотрел на капитана. Это ты на мамонтов нацелился, подумал капитан, после чего ещё подумал и сказал, что он в принципе может позволить господину адъюнкту выходить за пределы крепости, но только совсем недалеко и под охраной провожатого – Орлова.
Адъюнкт не стал на это возражать, а сразу начал собираться, то есть взял с собой маленькую лопатку, такой же маленький горный молоточек и, конечно, книжицу для записей. Ну а Орлов взял ружьё, и они пошли. Капитан велел им возвращаться к обеду, не позже, а сам подумал, что а как же, так они его и послушают! Ну да, тут же подумал капитан, ни к кому свою голову приставить нельзя, каждый живёт своим умом – и с этой мыслью он кликнул Черепухина, Черепухин, по его велению, достал ясачную тетрадь, и они сели её читать и проверять, где сколько чего с прошлого года осталось, а где и были недостачи.
Да только что там было проверять, когда и так было ясно, что весь нынешний, этого года ясак, ещё в январе был собран и отправлен на Якутск, и только один Илэлэк всё не едет и не платит! Вот какая он скотина, этот Илэлэк, сердито думал капитан, просматривая Илэлэковы подушные списки ясачных людей. Списков было три вместо пяти, то есть двух стойбищ сразу не хватало, а в трёх представленных в каждом не хватало по чандалу, то есть по семье, да и в каждой семье… Ну и так далее. Капитан нахмурился, велел подать прошлогодние списки. Черепухин подал. Капитан начал сличать, порыкивать.
– Звать его или не звать? – спросил Черепухин.
– Звать, конечно, – сказал капитан. – Надо же когда-то это решать.
Черепухин вышел на крыльцо, кликнул Козлова и велел ему позвать Ефимова, и срочно. Капитан молчал, посапывал, сличал списки, ставил птички. Черепухин усмехнулся и сказал, что Ефимов не придёт. Капитан ничего на это не ответил, поставил ещё птичку, встал и заходил по горнице.
Вскоре пришёл Хрипунов, поздоровался, увидел списки и нахмурился.
– А где твой Ефимов? – спросил капитан.
– Я за него, – ответил Хрипунов. – Ефимов захворал. Не ходит.
– А зимой вон какой был бойкий! – сказал капитан. – У Илэлэка почти половину ясачных скостил. Почти тридцать соболей прорухи!
– Я это… – начал было Хрипунов.
– Но это ещё не всё! – продолжил капитан. – Люди говорят, у него после того, как он к Илэлэку в последний раз съездил, новый зимний кафтан появился, зелёный, с бобровой опушкой. А у его жены новый платок. Пуховый!
Хрипунов вздохнул. Капитан провёл рукой по столу, по спискам, и сказал:
– У Илэлэка пять стойбищ, а здесь только три. Где остальные?
– Он говорит, они откочевали, – сказал Хрипунов. – А куда откочевали, говорит, не знает. И я об этом сразу доложил, чего ты сегодня вдруг вспомнил?
– Не вспомнил, – сказал капитан, – а не забыл. Договоренность у нас с ним есть. Приедет на следующей неделе, привезёт всё сполна, говорил. А что такое сполна? Пять стойбищ или три?
Хрипунов долго смотрел на капитана, а потом сказал:
– Василий Юрьевич!
– Что «Василий Юрьевич»? – строго спросил капитан.
– Мы на краю света. Дальше только чукчи.
– Ну, не скажи, – ответил капитан с улыбкой. – В Академии наук говорят, что если плыть дальше, за Чукотский нос, то можно приплыть в Америку.
Хрипунов подумал и сказал:
– Ну, может быть. – И сразу же спросил: – Так я пойду?
– Иди пока.
Хрипунов откозырял и вышел. Капитан опять начал ходить по горнице. Со двора вернулся Черепухин и спросил, что делать со списками.
– Положи недалеко, – ответил капитан. – Скоро приедут же.
Черепухин убрал списки. Капитан стоял посреди горницы и думал. Черепухин, помолчав, заговорил, что Илэлэк-тойон человек толковый, малопьющий, с ним всегда легко договориться, но всё равно нужно будет ещё раз заранее всё пересчитать и ко всему приготовиться, и приготовить подарки, конечно. Капитан строго спросил, сколько у них чего осталось, и Черепухин не задумываясь ответил, что запасов у них хватит, одних пронизок, то есть бисера, у них три пуда разноцветных новых. И табаку полмешка.
– Это хорошо, – сказал, оглаживая подбродок, капитан.
Тут в съезжую вошёл Меркулов доложить, что хозяйка говорит: обед готов.
– Рано ещё, – ответил капитан. – Досчитаем, тогда и пойду. А ты пока что сходи посмотри господинчика.
Меркулов пошёл, через полчаса вернулся и сказал, что господинчик ходит по Лысому бугру, месит грязь, рвёт травки и в бумажные пакетики складывает. А если где увидит камни, то молоточком их простукивает, отбивает куски и тоже берёт в пакетики. Но больше всего Меркулова удивило одно необычно толстое стекло, адъюнкт через него на травки смотрит, и тогда можно много чего рассмотреть, он это стекло Меркулову давал, и это очень удивительно. Дурень, сказал на это капитан, я тебя для чего посылал? Чтобы ты его привёл!
И неизвестно, чем бы это тогда кончилось, но тут как раз вернулся сам адъюнкт. Капитан спросил:
– Ну, как?
– Пока ничего интересного, – ответил адъюнкт. – Нет, даже совсем нет ничего!
– Да, это верно, – сказал капитан. – Здесь только камни да ягель.
– А вот Орлов говорит, – сказал адъюнкт, – что здесь раньше водились мамонты.
– Да, водились, – подумав, сказал капитан. – Но очень давно! Здесь же, в этих краях, раньше было тепло, как на киргизской линии. А потом вдруг стало холодать, трава стала жухнуть, есть им стало нечего, и они все вымерли.
– А говорят, – сказал адъюнкт, – что кое-где они выжили.
– Ну, – нехотя ответил капитан, – я про такое тоже слышал. Это что будто есть одно такое место в чукочьей стороне, где бьют горячие ключи, так там и сейчас тепло, и там и зимой есть их трава, вот они там и пасутся. Но теперь они очень пугливые! Чуть что, они сразу в пещеру нырь, и не найти их там. Люди ходили туда, в ту пещеру, искали. Нашли только кости.
– А ты там был? – спросил адъюнкт.
– Нет, конечно! – сердито сказал капитан. – Это же уже не наши земли!
– Ну, посмотрим, посмотрим, – сказал адъюнкт задумчиво. – Посмотреть это всегда нелишне.
И на этом их тот разговор закончился, потому что пришла Матрёна и сказала, что обед уже накрыт. Капитан пошёл к себе. Ел, ничего не говорил, смотрел только в миску. А когда поел, то так и не встал из-за стола, а продолжал сидеть, поглядывая то на икону, то в окно. Степанида настороженно молчала, боялась о чём-либо спрашивать. Вдруг капитан сам спросил, чего бы она больше всего хотела. Степанида покраснела и ответила:
– Я не знаю.
– Вот! – строго сказал капитан. – А о чём ты тогда молишься?
– Я за тебя молюсь, – сказала она тихо.
Капитан смотрел на неё и молчал. Потом встал, сходил к стене, взял с полки коробку шахмат, принёс её и высыпал на стол, и замер. Потом медленно расставил шахматы, начал ходить. Сделал два хода и остановился. Вспомнился ему Иван Иванович, тот ссыльный, который два года у них столовался, потому что был такой приказ. И это были его шахматы, это он их с собой привёз. Капитан, правда, и раньше играл в шахматы, и тоже хорошо это умел, но Иван Иванович его много чему научил в шахматах. Времени-то было у них предостаточно! Зимой, бывало, как сядут играть сразу после обеда, так и играют до ночи. И Иван Иванович почти всегда молчал, а если что и говорил, то всегда кратко и к месту.
– Вот это, – например, он говорил, – не тура, а ладья. И это не королева, а визирь. Не офицер, а слон. То, как ты их именуешь, это французская манера, а шахматы – это игра, пришедшая к нам из Персии, поэтому и фигуры здесь должны быть персиянские! – И замолкал. А через пять минут вдруг продолжал: – Хотя ещё правильнее было бы называть сии фигуры на наш собственный манер. Тогда вот это будет не король, а государыня. А это не визирь, а Бирон. А это Остерман, это Долгорукие, это Миних. А это пешки, их много, и эта, наверное, я, ваш покорный слуга. А ты даже в пешки не выбьешься! Так и будешь здесь всю жизнь торчать, на краю света! А хочешь, выведу тебя в слоны? Нет, даже в мамонты! Слоны здесь не приживутся, а мамонты смогут, если их кормить как следует. И поить водкой для сугреву, как меня!
И он засмеялся, и налил себе и капитану. Но капитан пить не стал. Иван Иванович выпил своё, утёрся и сказал…
Ну да и мало ли чего он говорил? Теперь всего и не упомнишь. Много чего всякого он говорил тогда за шахматами, и после всё это можно было повторить кому надо. Этот кому надо однажды приехал на четырёх нартах с солдатами и, в приватной беседе, спрашивал у капитана, может, тому есть что передать для следствия, но капитан сказал, что нечего. Почему он так ответил, он не знает, а вот ответил, и всё. И теперь так, как и предсказывал Иван Иванович, он здесь и торчит. А что сам Иван Иванович, что стало с ним дальше, никто не знает. Может, его и в самом деле начали именовать господином бароном, как он отъезжая загадывал, или он опять Иван Иванович, а то и арестант номер такой-то, кто знает?! Да хотя какая разница, подумал капитан, у каждого своя голова на плечах и своя планида в небе. Капитан вздохнул, поднял голову…
И увидел Степаниду, которая стояла посреди горницы и смотрела на него. Глаза у Степаниды были большие-большие и блестящие-блестящие. Капитан встал, подошёл к ней, обнял и так и замер. Стало хорошо.
И в субботу, 23 апреля, на Егория Вешнего, в этот день у них в деревне в первый раз после зимы коров в поле выгоняют, думал капитан, а здесь какие коровы, здесь только одни мамонты, и те в болоте утопленные… Да, так вот: в субботу адъюнкт опять пошёл на полевую практику, потому что Шалаурова опять в съезжей не было. Ну и адъюнкт как ушёл, так и никак не возвращался. Капитан сильно злился, потому что в эту субботу он загодя назначил банный день, а то и без того прошлую субботу пропустили из-за приезда гостя, так хоть теперь не оплошать бы, думал капитан, мы же не медведи, чтобы по полгода не мыться! И, что ещё очень важно, тут нужно, чтобы всё было вовремя, потому что чуть позже войдёшь, и пар уже не тот. А адъюнкт всё не возвращался и не возвращался! Капитан уже дважды поднимался на ворота в башенку, смотрел в поле, но ничего не мог высмотреть – и опять послал Меркулова. Меркулов опять ходил не меньше получаса, а когда вернулся, то сказал, что адъюнкт велел его не ждать. Вот где собака, думал капитан, ну как с таким иметь дело?!
И плюнул, и пошёл вместе с солдатами. Попарились на славу. Истрепали ползапаса веников, вылили почти полведра кваса, камни лопались! Вышли, хватанули по чарке, закусили квашеной рыбкой, ещё выпили…
А адъюнкт всё не приходил и не приходил! Ну да это была уже его беда. И, мало этого, капитан её усугубил – велел, чтобы теперь шла Степанида с бабами. И те пошли, тоже попарились, и тоже вволю. И вот только когда они оттуда вышли, вернулся адъюнкт. Он был задумчивый, мрачный. Капитан сказал ему со смехом, что пока он прохлаждался в поле, пар кончился. На что адъюнкт совершенно спокойно, нет, даже безразлично ответил, что ему это неважно, что только была бы тёплая вода и он помоется в чане.
– Да как это так?! – удивился капитан. – Ты что, совсем онемечился?
– Нет, – ответил адъюнкт, – я не онемечился, а у меня от жаркого духа сердце стучит, вот я и не парюсь.
– Немец! – строго сказал капитан. – Может, ты после бани ещё и не пьёшь?
– Да, и не пью, – сказал адъюнкт.
Тогда капитан, уже ничего не прибавляя, просто сказал Орлову, чтобы тот присмотрел за адъюнктом, или, как он его назвал, за нашим гостем, а сам взял с собой Черепухина… а тут ещё прибежал казачок, принёс ведёрко двойной водки из питейной, – и капитан пошёл с солдатами и с Черепухиным в казарму. Там к тому времени стол был уже накрыт, и они сразу сели. И сидели часа два, не меньше, было очень весело, потом Костюков играл на ложках, Меркулов ему поддудукивал, а остальные пошли плясать русского. Капитан, уже прилично выпивший, радостно смотрел на них и думал, что как жаль, что государыня не видит их!
Ну а потом, когда ещё сильнее зашумело в голове, капитан сказал, что у него дела, оделся и пошёл домой. Шёл, улыбался, вспоминал, как ему было свободно, легко, весело, никто перед ним не умничал, все говорили простые слова, а вот сейчас он ещё придёт к Стёпке, а она после бани всегда бывает румяная, грудастая, от неё пахнет банными берёзовыми вениками, да и сама она…
Ну и так далее. Капитан остановился возле крыльца, набрал пригоршню снега, умылся, вошёл в дом и увидел, что Степанида стоит, к нему спиной, на коленях, и молится.
– А сейчас о чём загадываешь? – спросил капитан подвыпившим весёлым голосом.
Степанида обернулась на него, лицо у неё было румяное, вся она вот здесь была пышная, дородная, у капитана аж дух захватило… А она покраснела и ничего не ответила. Опять про своё про бабье, сердито подумал капитан, а кто виноват, сама и виновата, а теперь что, теперь терпи как есть, теперь только и осталось что молиться!
И Степанида отвернулась от него. Капитан прислушался – она что-то шептала. Эх, только и подумал капитан, какая же она упрямая! А вот бы послушалась его, и всё было бы в порядке! И ведь говорил он ей, и говорил не раз, чтобы она съездила на Рождество в Анадырск. Там церковь веселей, чем здешняя, церковь с попом, отцом Лазарем, и отец Лазарь дал бы ей просвирку, а ведь как замечено, кому он просвирку даст, та сразу понесёт! Почти всегда! Но Степанида не поехала, потому что был недобрый слух, будто Хыпаевы, или как там его правильно, ну да и ладно, пусть будут Хыпаевы люди, заворовали и вырезали ясачную команду, которая к ним в стойбище пришла, и сбежали, и всем говорили, будто это не они, да только Дмитрия Ивановича разве обманешь? Дмитрий Иванович сразу сказал, что это они и чтобы другие стереглись, вот Степанида и не поехала в Анадырск, не получила просвирку и не понесла, а теперь стоит и молится, дура последняя, в сердцах подумал капитан, но вслух ничего такого не сказал, а, наоборот, весь вечер был тихий, послушный, да и потом, ночью, ага…
Ну и так далее. То есть назавтра утром, в воскресенье, капитан встал, побрился и позавтракал, сходил к своим на построение, все они были бодренькие, свежие, подняли прапор, сходили в церковь, капитан прочёл часы, вышли из церкви, он дал им на водку, и они ушли в питейную.
А капитан вернулся в дом. Степанида, румяная и улыбающаяся, распоряжалась, Матрёна слушалась и негромко покрикивала на девок, из печи несло жаром и духом, капитан сидел у стола и читал календарь, тоже подарок Ивана Ивановича.
Потом капитану велели уйти. Он ушёл, зашёл в съезжую. Там уже сидели адъюнкт с Черепухиным. Адъюнкт был в бархатном малиновом кафтане, на шее у него был бант, а на откидных полах здоровущие серебряные пуговицы. Вот чёрт какой, сердито подумал капитан, это же тащил из Петербурга, это же сколько тысяч вёрст собаки надрывались, а ради чего?!
И день был испорчен. Не помогло уже потом ни то, что адъюнкт проиграл в шахматы, тем более нарочно, ни то, что Черепухин рассказал очень весёлую историю про попадью, ни даже то, что Степанида совсем не смотрела в адъюнктову сторону, а всё больше только в капитанову, и вот так моргала, и…
Ну и так далее.
Да, и ещё: а Шалауров опять не пришёл.
Пришёл он уже только назавтра, в понедельник, сразу в съезжую. И привёл с собой Софрона Пальцева, известного на весь Нижнеколымск мастера по плотничьему, столярному и лодочному делу. Привёл, а представлять не стал. Софрон остановился при пороге и с достоинством молчал. Да капитан его и так узнал, Софрону было лет под пятьдесят, он был невысок ростом, жилист и приметчив. Он и сейчас, посмотрев на сидящих, чему-то своему кивнул. Но ни словечка не сказал!
– Софрон Пальцев? – спросил капитан, улыбаясь.
– Он самый, – кратко ответил Софрон.
А Шалауров сразу зачастил:
– Вот, господа хорошие, прошу любить и жаловать: это наш здешний мастер и профессор всех нужных наук, Пальцев Софрон Лукьянович! Он всё умеет – построить, разобрать и опять построить, но уже по-новому. Вот я и думаю взять его к себе в долю, чтобы скорее дело шло, чтобы пока господин лейтенант морской службы к нам приедет, у нас бы всё уже было готово в наилучшем виде.
Адъюнкт посмотрел на Софрона. Софрон в ответ посмотрел на адъюнкта. Адъюнкт усмехнулся и спросил:
– Так говоришь, всех наук?
На что Софрон слегка нахмурился и вполне с достоинством ответил:
– Про все науки не скажу, но за которые брался, те освоил.
– И чертежи? – спросил адъюнкт.
– И чертежи, – сказал Софрон.
Адъюнкт посмотрел на капитана, капитан кивнул. Адъюнкт порылся по столу, вытащил один из чертежей и подал Софрону. Тот взял его, начал рассматривать. Адъюнкт не удержался и сказал:
– Ты его боком держишь.
– Мне так удобнее, – сказал Софрон, продолжая держать как держал. Потом сказал: – Это стоячий такелаж. Почти как на галерах.
– А ты галеры видывал? – спросил адъюнкт.
– Я на них езживал, – сказал Софрон и, усмехнувшись, прибавил: – Три года.
– Это хорошо! – сказал адъюнкт. – Значит, ты это дело знаешь. А вот это что такое? – и показал второй чертёж.
– Это шпангоуты, – сказал Софрон. – Это суть корабельные рёбра.
– А это?
– Это парусные рифы. Их берут…
– Ладно, ладно! – перебил его адъюнкт. – Это уже не наше дело. Наше дело собрать две дупель-шлюпки. Или, для начала, хотя бы одну. С тем расчётом, что лейтенант Лаптев раньше Троицына дня с места не сдвинется, ибо раньше льды пустят, и так же позже Успенья его уже можно не ждать, потому что если он к Успенью не придёт, значит, застрял во льдах. Я так говорю?
– Так, – сказал Софрон.
– Сколько тебе нужно человек? – спросил адъюнкт.
– Один, – ответил Софрон и указал на Шалаурова.
Шалауров засмеялся и сказал:
– Это он про то, что мы с ним сами обо всём столкуемся. У него есть артель, все люди мастеровые, серьёзные, а у меня есть заказ, и я в их дела не лезу. До поры, конечно.
– Это правильно, – сказал адъюнкт. – Тогда и я буду так: у меня тоже будет только один человек, и это ты, Никита Павлович, – прибавил он, уже другим, очень серьёзным голосом. – И вот я говорю тебе при всех: вот эта бумага, – и тут он взял со стола большой густо исписанный лист, и продолжал ещё серьёзнее: – Видишь? Так это и есть наш подряд, я его заранее составил! И в нём сказано, что ты, Никита Павлович, обязуешься, как перед Богом, поставить мне первую дупель-шлюпку до Петрова дня, и это ещё девять недель. А про вторую мы после отдельно подпишем. И про маяк и про казармы тоже. Согласен?
Шалауров собрал бороду в кулак, помолчал, потом сказал:
– Согласен.
– Черепухин! – окликнул адъюнкт. – Дай перо!
Черепухин дал перо, чернильницу. Адъюнкт к первому листу взял второй, при этом прибавив:
– Оба идентичной силы.
Шалауров прочёл один лист, расписался, прочёл второй, расписался ещё раз. Потом адъюнкт два раза расписался, потом капитан – предварительно прочтя, конечно. Потом оба листа адъюнкт скрепил командорской печаткой, и один лист взял себе капитан, а второй Шалауров.
– Дело сделано! – сказал адъюнкт, повернулся к двери и громко окликнул: – Эй!
Вошёл Орлов, вынес на подносе пять полушкаликов, так называемых напёрсточков.
– С богом! – строго сказал капитан.
Все дружно выпили и поклонились друг другу. После чего адъюнкт сказал:
– Ну что, теперь пора и верфь закладывать. А она у нас будет, конечно, на пристани. Прошу!
Они собрались, вышли из крепости, а там и дальше, к реке. А Нижнеколымск тогда, если кто помнит, стоял не на самой Колыме, как сейчас, а на так называемой Стадухинской протоке. И лёд там тогда, в конце апреля, был ещё крепок, так что об открытой воде думать было ещё рано, и пока они ходили туда-сюда вдоль пристани и мерили на глаз, шагами. Шалауров диктовал, адъюнкт записывал. Черепухин вбивал колышки, капитан вычерчивал чертёж. Потом им туда же принесли обед, они перекусили и ещё померили, продрогли и пошли обратно. Вернулись в съезжую, и Шалауров говорил, что место насмотрено вполне приличное, но всё равно там надо будет устроить караул, и содержать его со всей строгостью. Капитан рассердился, сказал, что нестрогих караулов не бывает. Потом пришёл вызванный Шалауровым купец Яков Парамонов, у которого они, по совету Шалаурова, собрались купить доски. Парамонов просмотрел так называемый реестр и сказал, что всё такое у него имеется и в наилучшем виде.
Правда, когда они пришли к нему назавтра и он показал свои запасы, то капитану они не понравилось, так как доски были не досушены. Но Шалауров не давал слова сказать – бессовестно врал, расхваливал, адъюнкт с ним не спорил, и капитан вскоре махнул рукой, и доски были куплены. То есть пока что оформили на них купчую с условием, что, как раньше было оговорено, потом Шалауров поедет в Якутск и там в воеводской канцелярии получит деньги. А Нижнеколымску это не будет стоить ни копейки, радостно заявлял Шалауров, и Черепухин согласно кивал. Но как только Шалауров вышел, Черепухин сердито сказал, что эти доски никакие не Парамоновские, а Шалауровские, и Шалауров их сам у себя покупает, а Парамонов получает отступные.
– Так чего ты, скотина, раньше об этом ничего не сказал? – сердито спросил капитан.
– Не уверен был, – ответил Черепухин. – Да и как ты его за руку схватишь? Никак! А торг провалится, и потом никто другие не придут и ничего не предложат, тогда как? Совсем без досок оставаться, что ли? И этот змей будет похмыкивать, а про меня все будут говорить, что это всё из-за меня, что это я всю навигацию расстроил!
Капитан посмотрел на адъюнкта. Адъюнкт, помолчав, сказал:
– Доски как доски. Если бы всё дело было только в досках.
– А в чём ещё? – спросил капитан.
Но адъюнкт ничего не ответил, а только махнул рукой. Так же и ссыльный Иван Иванович, вспомнил капитан, бывало, начнёт что-нибудь говорить, а потом вдруг замолчит и только рукой махнёт. Это у них в Санкт-Петербурге, наверное, мода такая, подумал капитан, и уже больше ничего не спрашивал.
И, более того, когда назавтра, во вторник, Шалауров, скривившись, сказал, что так как доски ему показались не очень добротные, то надо их ещё купить, в запас, – капитан спорить не стал. Также он не спорил и тогда, когда они ходили к третьему купцу покупать брёвна и жерди для стоячего такелажа, и там опять брали с запасом и втридорога. И парусину в среду брали не скупясь. А потом, в четверг, договаривались с кузнецом Силой Мокеичем, и там тоже загибались сумасшедшие деньжищи, и капитан опять молчал, а Степанида ночью говорила:
– Правильно! Гори они здесь все огнём! Надо уезжать отсюда, Вася! А будешь цеплять их, они станут на тебя писать, а нам это разве надо?
И капитан ответил, что не надо. А на верфи, то есть на пристани, уже заложили киль и начали ставить шпангоуты. Софрон Лукьянович похаживал туда-сюда, покрикивал на работников, грозился матерно – и дело двигалось.
А в пятницу, уже под вечер, приехал, правильнее, прибежал посыльный от Илэлэка, то есть от того юкагирского князька (тойона), который единственный во всей Нижнеколымской ясачной волости до сих пор не заплатил ясак. А вот теперь прибыл от него посыльный на собаках, весь в грязи, потому что снега уже мало где осталось, а везде всё больше была непролазная грязь, вот посыльный и бежал почти всё время рядом с нартами, а в самих в нартах не сидел. Но всё равно собаки выбились из сил, и поэтому как только он остановился, они сразу легли прямо посреди двора. Гуськов чуть отогнал их в угол, а Черепухин позвал капитана. Капитан неспешно вышел на крыльцо и также неспешно спросил, что случилось. Посыльный снял перед ним шапку и начал рассказывать, что Илэлэк уже близко, завтра к полудню будет в крепости, и с ним весь ясак, всё как в бумаге было сказано, и даже больше.
– Как это больше? – спросил капитан.
– Я про это не знаю, – ответил посыльный. – Я человек простой, мне что сказали, то я повторил, и всё.
Капитан велел, чтобы посыльного накормили как следует, а сам пошёл в съезжую и там сказал Черепухину, чтобы тот позвал Ефимова – того самого казака-десятника, который зимой ездил к Илэлэку и обновлял там ясачный список. А теперь Ефимов пришёл в съезжую, капитан достал тетрадь, они вдвоём ещё раз перепроверили список, пересчитали, сколько должно быть всего соболей, получилось сорок семь, потом капитан строго спросил, куда подевались ещё два стойбища, а это ещё два по десять, на что Ефимов сказал, что не знает. Капитан настаивать не стал, а только просто сказал, что укрывательство казённой прибыли – это то же самое, что воровство из казённого сундука. И показал на сундук. Но, тут же прибавил он, у Ефимова ещё есть время одуматься до завтрашнего дня, а пока что он может идти.
И Ефимов ушёл. А капитан весь оставшийся вечер был задумчив, дома ужинал без всякого аппетита, спал очень чутко, ворочался… Да у него всегда так бывало перед такими приездами, а после всегда сразу отпускало, вот он и не обращал на это внимания.
А зря. Потому что Илэлэк в субботу так и не появился – ни в обед, ни к ночи. Илэлэковского посыльного, привели в съезжую, и там капитан его лично допрашивал и всячески пугал, но посыльный, а его звали Подолча, продолжал твердить, что Илэлэк и в самом деле должен был уже приехать, а что с ним могло приключиться в дороге, откуда теперь знать?
– В тундре всякое бывает, – говорил Подолча. – Остроголовый старик никого не жалеет, а кого задумает, того сожрёт.
– Ладно, ладно! – сказал капитан. – Иди пока что. Но если твой тойон и завтра не объявится, я тогда лично пойду по твоему следу и всё разузнаю!
Подолчу увели и заперли, где надо. А капитан весь день ходил задумчивый, и так же задумчивый был в бане, и так же задумчивый дома за ужином. И уже только назавтра, в воскресенье, в церкви, когда капитан вёл службу, дверь вдруг открылась, показался Черепухин и сказал, что Илэлэк приехал. Капитан сказал, что пусть немного подождут, и продолжал читать. А самому ему уже, конечно, прости, Господи, ничего в голову не лезло! Но дочитал главу, вывел солдат, велел взять под курок и пошёл к парадному крыльцу.
Там уже и в самом деле стояло несколько собачьих нарт, вокруг них толпились юкагиры с копьями и только один наш Синельников с ружьём. Синельников что-то говорил Илэлэку, тот кивал. Синельников был на это ловкий, он и по-юкагирски знал, и по-корякски, и даже по-чукочьи, правильнее, по-луораветлански, вот, чёрт ногу сломит, подумал капитан, выходя из-за угла к крыльцу. За капитаном следом шли солдаты с ружьями наперевес. А тут ещё в ворота стали заходить казаки. Где они были раньше, спрашивается, сердито подумал капитан, но тут же сразу улыбнулся и сказал, обращаясь к Илэлэку:
– А ты всё толстеешь! Какой молодец! Приятно на тебя смотреть!
Илэлэк и самом деле был не сказать чтобы худой, да и одет он был богато, если судить по-юкагирски. То есть на нём была новенькая оленья кухлянка, густо расшитая блестящим бисером, и высокая бобровая шапка. Но Илэлэк был не из тех, кто любил похваляться, потому он в ответ на капитанские слова только покачал головой и сказал без всякой радости:
– Э, тебе бы только посмеяться! Какой я молодец? Из меня уже труха сыплется, старый я стал, глухой.
– А! – продолжил капитан. – Вот почему ты так долго сюда не являлся! Не слышал, как я тебя жду! А я ещё вчера думал тебя увидеть.
– Вчера никак нельзя было приехать, – сказал Илэлэк. – Недобрые люди за нами увязались, пришлось долго плутать по болоту. И если бы не помощь добрых духов, не встретились бы мы с тобой сегодня. И не было бы чем тебя порадовать. А так покажите!
Это он уже прибавил для своих людей, и одни из них сразу расступились, а другие взяли с нарт большой сыромятный мешок и протянули его Илэлэку. Но Илэлэк его не взял, а только знаком показал держать его возле себя. И люди держали. Капитан спросил:
– Что это?
– Наш ясак, – ответил Илэлэк. – А что ещё тут может быть?
– Э! – на растяжку сказал капитан. – Какой ещё ясак в конце апреля? Ясак привозят в январе, как все твои приятели-тойоны сделали. Вот тогда ясак был нужен, когда здесь везде дороги были крепкие, мы его тогда сразу собрали весь вместе, и наши люди повезли его в Якутск. А сейчас он едет ещё дальше, вначале по Лене-реке, а потом через Камень-горы приедет к нашей великой царице. Царица получит его и будет радоваться, а потом пересчитает и начнёт спрашивать, а почему это не весь ясак привезен, где ясак от Илэлэк-тойона? Что ей отвечать?
Тут капитан даже осмотрелся по сторонам, как бы ища ответа у собравшихся. Но ответил опять Илэлэк:
– А ты ей скажи, что зима была сильно снежная, снег выпал глубокий, соболь далеко ушёл, стрелять его было немочно.
– А почему другим было мочно?
– Другие молодые все.
– Тогда зачем ты в этой шапке ходишь? Отдай её тому, кто помоложе, пусть командует.
– Э! – тихо засмеялся Илэлэк. – Так нельзя! Остроголовый старик обидится. Он не любит, когда кто-то за него его работу делает. Когда время придёт, оно всё само собой сделается, а пока я буду ходить в этой шапке и приносить тебе ясак. Эй! Покажите!
Это он уже опять обратился к своим людям, и там двое из тех, которые держали мешок, выступили вперёд и протянули его капитану.
– Нет! – строго сказал капитан. – Это не мне дары, а это нашей государыне, нашей великой царице и владычице, а также владычице неба и земли, и рек и морей, и лесов и тундры!
Тут он поклонился, распрямился, достал из-за пазухи связку ключей и бросил их Черепухину. Черепухин их ловко поймал, развернулся и пошёл к съезжей. Капитан пошёл за ним, а за капитаном Илэлэк и двое его людей с мешком, а уже за ними шли Синельников и Тарантуй, и оба с ружьями. Солдаты остановились на крыльце, а Илэлэковы люди только занесли туда мешок и сразу вышли обратно, так что в съезжей остались только капитан, Илэлэк и Черепухин.
И дальше там было вот что: капитан подошёл к мешку, лежащему на столе, и посмотрел на Черепухина. Черепухин достал нож и подал его Илэлэку. Илэлэк приставил нож к губам и что-то прошептал, и уже только после этого наклонился к мешку, перерезал кожаный шнурок и осторожно его вытащил. Мешок раскрылся. Илэлэк поднял мешок и начал аккуратно, медленно вытряхивать из него соболиные шкуры. Стол стоял возле окна, в окно светило солнце, шкуры соскальзывали на столешницу и переливались на ярком свету. Черепухин, не сдержавшись, облизнулся. Капитан строго сказал:
– Тетрадь! И тавро!
– Вот они! – ответил Черепухин.
Капитан кивнул, не отводя глаз от мешка. Из мешка, шкурка за шкуркой, ползли соболя. И вдруг выскользнула беличья шкурка, вторая, третья.
– Э! Стой, стой! – воскликнул капитан. – А это что ещё такое?
– Это белки, – сказал Илэлэк. – Я же говорил: зима была снежная, соболь ушёл далеко, а белка посмотри как бита! Прямо в глаз!
– Не в глаз, а тупой стрелой, томаром, – сказал Черепухин.
– И соболь – три рубля, а белка – два алтына, – прибавил капитан. – За одного соболя пятьдесят белок. Вот только зачем мне белки?! Я же говорил: не надо белок! И песцов не надо. Надо только соболя! А у тебя их здесь сколько?
Илэлэк подумал и сказал:
– Должно быть сорок и ещё семь.
– Вот, – улыбаясь, сказал капитан. – Это правильно. Илья, считай!
Черепухин положил мешок, Илэлэк сел к столу. Черепухин начал считать соболиные шкуры. Считал, пересчитывал, макал тавро в чернила, припечатывал, раскладывал по кучкам, по сортам, и всего насчитал тридцать восемь.
– И это всё? – спросил капитан.
Илэлэк вздохнул и развел руки.
– И восемь белок, – сказал Черепухин. – И два горностая. Три горностая – один соболь. И там ещё что-то есть. Большое!
С этими словами он опять полез в мешок, долго нащупывал… и вытащил шкуру чёрной лисы. То есть это была не привычная чернобурая, а в самом деле совершенно чёрная лиса, на которой от носа до кончика хвоста нигде не было ни единого серебряного волоска. Черепухин провёл ладонью против шерсти. Ость чёрная, отметил капитан, подпушье тоже чёрное, густое. Черепухин повернулся к окну, поднял шкуру и встряхнул её. Мех заиграл, унялся. Черепухин посмотрел на капитана. Капитан сухо сказал:
– Одна царская лиса – пять соболей.
Черепухин согласно кивнул, посмотрел на Илэлэка. Илэлэк молчал. Черепухин вновь полез в мешок и, одну за другой, вытащил ещё две чёрных царских лисы. Они были одна краше другой. Капитан долго молчал, потом спросил:
– Сколько всего?
– Ну, – поморщившись, ответил Черепухин, – восемь белок и два горностая – это один соболь. И три чёрных царских лисы – это ещё пятнадцать соболей. И тридцать восемь здесь. Всего пятьдесят четыре. А надо было сорок семь. Но! – тут же продолжил Черепухин. – Это если считать три стойбища, тогда сорок семь. А если ещё два, которые откочевали, тогда должно быть ещё двадцать соболей, то есть всего шестьдесят семь, а здесь только пятьдесят четыре, значит, ещё тринадцати не хватает. Так?
И с этими словами он сперва посмотрел на капитана, а потом на Илэлэка. Илэлэк жевал губами и молчал. Потом сказал:
– Это неправильно. Почему я должен платить за тех, кто от меня убежал? Это они должны платить за меня! Это очень недобрые люди! Они обманули меня! Они взяли моих собак, они взяли мои лодки, они взяли моих оленей, они взяли мои запасы… А теперь я должен за них платить! Разе это справедливо? Разве ваша великая хозяйка, которая живёт далеко-далеко за Великим Камнем-горой…
– Хорошо, хорошо! – перебивал его капитан. – Возможно, мы и неправы. Возможно, прав ты. Сейчас мы это узнаем! – И он окликнул: – Синельников!
В дверь заглянул Синельников.
– Синельников! – строго сказал капитан. – Позвать сюда Герасима Ефимова, и срочно!
Синельников кивнул и закрыл дверь. Илэлэк молчал. Потом спросил:
– Что это за человек, которого вы сюда позвали?
– Сейчас ты это узнаешь, – сказал капитан.
И набил трубку, закурил. Курил, поглядывал на ворох шкур. Илэлэк больше ничего не спрашивал, и Черепухин тоже.
Наконец открылась дверь, и вошёл Ефимов, тот самый казак, который ездил к Илэлэку и составлял у них ясацкий список. Илэлэк сразу узнал Ефимова, поморщился. А капитан как ни в чём ни бывало сказал:
– Вот что, Ефимов. Рассказывай всё как было, лучше будет.
– Так чего рассказывать, ваше благородие!? – неуверенно сказал Ефимов. – Вы и так всё знаете.
Капитан повернулся к Илэлэку. Илэлэк вздохнул и начал говорить:
– Иногда получается так, что хочешь сказать одно, а говоришь другое. Так сегодня было и со мной. Но теперь такого больше не будет, только пусть вначале этот человек выйдет отсюда.
Капитан кивнул, Ефимов вышел. Илэлэк продолжил:
– Мы не юкагиры, как вы везде пишете, а мы народ вадулы, вот как правильно, и это означает могучие. Вадулы делятся на шесть родов, наш род называется омоки, что значит здесь наш дом. Всего нас, омоков, шесть племён, и наше племя – Дети Чёрной Выдры, я их алдье, по-вашему тойон, и так в каждом племени по своему алдье. А раньше, как в песнях поётся, у нас, у омоков, был один главный, верховный алдье, но после он умер, а нового мы никак не выберем. Теперь каждый кочует куда захочет, это очень плохо, это наша слабость, и я, Илэлэк, просто алдье, алдье племени Детей Чёрной выдры. Нас пять стойбищ, три стойбища остались со мной, а два стойбища ушли, потому что мы посчитали, что нам не собрать весь ясак от всех пяти стойбищ, вот я их и отпустил, и вот они ушли. Но если ты, Большой Каптана, как мы тебя называем, если ты из-за этого так сильно гневаешься, то я готов признать, что мы недоплатили тебе и твоей владычице тринадцать соболиных шкур, запиши их мне в остаток.
Капитан и Черепухин переглянулись, капитан ещё подумал и сказал:
– Ладно, Илья Ильич, иди и начинай укладывать, а я тут пока что напишу ему отписку. Чистую! Иди!
Черепухин усмехнулся, вышел, а капитан взял новый лист, начал записывать:
Нижнеколымская волость, Черновыдринский улус, а в нём князец Илэлэк со товарищи – сорок два человека. А по окладу с них поминки – пять соболей, да ясаку сорок девять соболей. И в то число взято поминок: пять соболей, да ещё ясаку тридцать три соболя и восемь белок, два горностая и три чёрных царских лисы – эти все за ещё шестнадцать соболей. По окладу поминки и ясак сполна.
И подписался: приказчик Макаров, капитан. И протянул отписку Илэлэку. Тот взял её и стал внимательно рассматривать. Потом убрал за пазуху и взамен достал оттуда трубку. Капитан подал ему початую пачку табаку. Илэлэк заправил трубку, закурил, прищурился. Капитан тоже курил, молчал, потом спросил:
– Кто это за вами по тундре гонялся?
– Я не знаю, – нехотя ответил Илэлэк. – Я у них не спрашивал. Я прятался.
– Боязно было?
– Да, боязно, – просто ответил Илэлэк. Долго молчал, покуривал, потом спросил: – А почему так получается, что мы, вадулы, выдаём ясак, а чукчи нет.
– Так государыня велела, – сказал капитан.
– А надо было бы велеть наоборот! – сердито сказал Илэлэк.
– Государыню судить нельзя! – строго сказал капитан. – Государыня знает, что делать. Вот велит накопить ещё войска, пришлёт его сюда, пять батальонов с пушками, и вот тогда мы пойдём брать ясак и с чукчей!
– И я тогда тоже пойду! – сказал Илэлэк. – Очень на них пойти хочу! Они у нас оленей угоняют!
– А так бы ты угнал?
– А так бы я! – ответил Илэлэк и тихо засмеялся.
– А ясака жалко? – спросил капитан. И сам же ответил: – Ещё как! Не зря же ты так долго с ним не приезжал.
– Нет, я не поэтому не приезжал, – ответил Илэлэк. – Я же говорю: я слабый стал. Остроголовый старик стал часто сниться. А если так, я подумал, то надо к этому готовиться. Надо все долги раздать, чтобы когда придёт Остроголовый старик, быть легким, и он тогда ударит меня копьём прямо в душу, а я буду лёгким и сразу взлечу в Верхний мир! А если долгов будет много, я стану тяжёлым и провалюсь в нижний мир, буду лежать там на крыше амбарчика, кваситься. Остроголовый старик будет к моему амбарчику каждое утро приходить, меня с крыши снимать и жрать, потом отблёвывать обратно, а его дочки будут лепить из меня куклу, и играть с ней, и мучить меня, а после опять на амбарчик забрасывать. А утром Остроголовый старик опять будет меня снимать и жрать… Поэтому я всё привёз, чтобы он меня не отблёвывал. Вот как это на самом деле получается. Ведь так?
– Нет, не совсем, – ответил капитан. – А всё из-за чего? Из-за того, что вера у тебя неправильная. Крестился бы ты, Илэлэк, стал бы обо всём иначе думать, и не пугал бы тебя Остроголовый старик. Вот давай отведу тебя к нам в церковь, ты сам посмотришь…
– Это не надо! – поспешно перебил его Илэлэк. – Это старик разгневается! Да и зачем всё это? Я думаю так: кто в какой вере родился, тому в той и умирать, а мне уже совсем мало ждать осталось, можно потерпеть. Ты только покажи мне перед смертью моих родников.
Капитан помолчал, потом встал и сказал:
– Подожди на крыльце, я сейчас.
Илэлэк встал от стола и вышел, и закрыл за собой дверь. Капитан, оставшись один, прошёл к стене, туда, где стоял железный казённый сундук, так называемая казёнка, открыл его и начал складывать в него ясак. Когда складывал, ещё перебирал, рассматривал и думал, что как бы меха не задохнулись, хорошо, когда все вместе приезжают, тогда сразу увозят в Якутск, а тут когда ещё теперь оказия, теперь будут всё лето киснуть здесь, надо будет завтра перепрятать…
А лисы хороши, подумалось, царские лисы! Капитан вздохнул, закрыл сундук, осмотрелся, спрятал ключ в секретном месте, вышел.
Илэлэк ждал его на крыльце и разговаривал с Синельниковым. Капитан сказал Илэлэку:
– Пойдём.
А Синельникову кратко приказал, чтобы он шёл за ними, потому что будет нужен – и сам пошёл дальше, наискосок и за церковь, потом за лабаз, и там вышел к высокой и крепкой так называемой аманатской избе. Окна в ней были закрыты ставнями, а на крыльце стоял Мешков с ружьём.
– Открывай, – приказал капитан, подавая ключи.
Мешков приставил ружьё к стене, отомкнул замок, капитан открыл дверь. Там, уже прямо в сенях, стояли аманаты – мальчишка-юкагир, по-юкагирски же одетый, а за ним старуха юкагирка. Они смотрели капитану за спину, на стоявшего там Илэлэка. Капитан отступил в сторону, Илэлэк вошёл в сени и дальше, за дверь, в горницу. Мальчишка и старуха быстро прошли следом за ним.
– Синельников! – строго велел капитан. – Иди послушай.
Синельников, перехватив ружьё, вошёл в избу. Дверь закрылась. Капитан сошёл с крыльца, начал похаживать туда-сюда. Мешков стоял вольно, позёвывал.
– Как они тут? – спросил капитан.
– Смирно, – ответил Мешков. – Без нареканий.
Капитан кивнул, опять начал похаживать. И так продолжалось достаточно долго, после чего капитан вдруг остановился и велел Мешкову выпускать. Мешков вошёл в избу, послышались голоса, и солдаты с Илэлэком вышли, а мальчишка и старуха остановились на крыльце. Илэлэк что-то сказал по-юкагирски, мальчишка ответил, и Илэлэк пошёл обратно, а капитан и солдаты за ним. Капитан спросил, о чём был разговор, на что Синельников ответил, что разговор был житейский, семейный. Капитан кивнул, повернулся к Илэлэку и спросил, будет ли он оставаться обедать.
– Не могу, – ответил Илэлэк. – Очень спешу. Как бы те злые люди нам опять не встретились.
– Ладно, – сказал капитан. – Да я так и думал. Никогда ты у нас не остаёшься, всегда спешишь. Но я всё равно уже приготовился. Давай сюда!
И он указал рукой налево, на своё крыльцо. Там, возле крыльца, было уже полно народу – и нижнеколымского, и юкагирского. Капитан и Илэлэк прошли через толпу и вышли к нартам. Нарты были грузовые, крепкие, и на них было много чего.
– Вот видишь, – сказал капитан Илэлэку. – Это я всё тебе заготовил. Это тебе от нашей государыни. – И стал показывать и называть: – Вот это табак, двадцать пачек, а это листья табачные в скрутках. А это бисер, двадцать фунтов. Это котлы медные. Это двойная водка, два ведра. Это четыре топора, это пешня. Видишь, я всё помню, потому что всё было заранее записано. А если бы ты крестился, Илэлэк, мы бы тебе ещё железа дали и, может, даже ружей. Или ещё чего. Почему не крестишься?!
– Нет попа, – ответил Илэлэк. – Ты же не поп, Каптана.
– Ну, – усмехаясь, сказал капитан, – я ради такого случая попа из Анадырска выпишу. Мне это недолго. И тогда ты десять лет платить ясак не будешь. Так наш Тобольский главный поп пообещал, а он своё слово всегда крепко держит. Кто крестился, тот не платит. Да ты спроси у тамошних людей!
– Далеко ездить спрашивать, – ответил Илэлэк. – Пусть лучше будет так, как было раньше.
Капитан подумал и сказал:
– И сынишку твоего я отпущу тогда.
– Нет, пусть лучше ещё немного посидит, – уже в сердцах ответил Илэлэк.
Тогда и капитан в сердцах продолжил:
– Ну, это тебе решать. Да и сидит он хорошо, Степанида его балует. В Якутске букварь заказала. Научится читать, писать, и мы его окрестим, был Валтя, станет Митрофан, поставим вместо тебя, с ним будет легче сговориться!
– А чего со мной сговариваться? – с улыбкой ответил Илэлэк. – Да и я к тому времени давно уже к Остроголовому старику перееду и мешать вам оттуда не стану. А сейчас ты погоди пока.
Тут он оглянулся, увидел Подолчу, своего посыльного, и протянул к нему руку. Подолча подал ему мешок. Мешок был не завязанный, Илэлэк сразу полез в него и вытащил оттуда шкуру – опять конечно же чёрной лисы, – и протянул её капитану. Капитан стоял, не шевелясь, не знал, что делать.
– Бери, бери! – сказал Илэлэк, улыбаясь. – Отдай своей хозяйке. Скажи, Илэлэк-тойон ей кланяется. Не для себя берёшь. Бери!
Капитан взял шкуру. А Илэлэк развернулся и быстро пошёл к своим нартам. Вокруг них стояли юкагиры с копьями. Илэлэк им что-то приказал, они стали разбегаться, каждый к своим нартам. А Илэлэк сел в свои, развалился, крикнул собакам что-то резкое, визгливое – и те сразу, с места, понесли. И тут же, вслед за Илэлэком, в ворота проскакал Подолча на дарёных нартах, а за Подолчей и все остальные юкагиры. Или, подумал капитан, вадулы. Или как?
И тут сзади вдруг послышалось:
– Какая красота!
Капитан обернулся. К нему подходил Шалауров.
– Какая красота! – снова сказал он, глядя на лисью шкуру. И прибавил: – Даю тридцать рублей.
– Не могу, – ответил капитан. – Дарёная.
– Я бы и сам не продавал, – продолжил Шалауров. – У нас это большая диковина. А на Копаевом острове этих чёрных лисиц как у нас рыжих. Это Илэлэк и взял эту оттуда, выменял. Надо бы его поспрашивать. Может, они туда дорогу знают. А что! Это же они только так говорят, что у них с чукчами вражда, а на самом деле что одни, что другие, разницы немного. Вот я…
Но капитан его уже не слушал. Он смотрел на Степаниду, которая стояла на крыльце. Капитан подошёл к ней и накинул ей лису на плечи. Степанида радостно заулыбалась.
– Как царица! – послышался из толпы неравнодушный бабий голос.
А дальше капитан слушать не стал, взял Степаниду под руку и увёл в дом.
И больше в тот день уже ничего особенного не случалось, а, как всегда, у капитана сошлись гости, а это Шалауров, адъюнкт и Черепухин со своей, и Хрипунов со своей. Черепухинскую звали Евдокией, хрипуновскую Варварой. Закуски были славные, выпивка тоже. И разговор вначале был дружный, приличный, адъюнкт рассказывал про то, что такое французские вина и как их правильно пить, потом про то, что сейчас модно носить в Париже, какие там моды. Ну и, само собой, заговорили о чёрной лисе. Да и как было смолчать, когда Степанида её не снимала, а так и сидела в ней, запахнувшись как в шаль, а черепухинская и хрипуновская с неё глаз не сводили. Вот адъюнкт, чтобы отвлечь их, и сказал, что это только у нас такая редкость чёрные лисы, а в других державах только чёрные и водятся.
– В каких? – сразу спросил Шалауров.
– А вот хоть в Испанской Калифорнии, – сказал адъюнкт. – И, может, они там водятся и дальше к северу, то есть ближе к нашим владениям, к Камчатке, но те места нами ещё не изучены. Хотя кое-какие попытки мы там делаем. Я уже не говорю о господине Беринге, а вот взять даже лейтенанта Лаптева, коего мы все здесь ожидаем этим летом. Ведь если сказанный Лаптев пройдёт, как ему было велено, мимо нас и дальше вдоль нашего берега, а дальше вдоль чукотского, и, обогнув Азию, приблизится к Америке…
– И что? – бесцеремонно перебил его Шалауров. – Он поплывёт к Калифорнии, что ли? Да если он здесь через льды пробьётся, то, мимо Чукотского носа, он доплывёт прямо до Копаева острова, чукчи часто туда плавают, говорят, это близко, за один день доплывают на байдаре, это если летом, а зимой один день на оленях едут, и там тебе этих чёрных лис как у нас белых зайцев!
Адъюнкт хмыкнул и сказал:
– Как интересно! И как жаль, что вы, любезный, прозябаете в этой глуши, когда вполне могли бы блистать в столице, читать нам, неразумным, лекции…
– Ладно, ладно! – снова перебил его Шалауров. – А вот ты, братец мой, лучше скажи, почему, если мы такие тёмные и неразумные…
Ну и так далее. То есть они схватились не на шутку. А тут ещё не удержался Черепухин и тоже сказал, что думает. Потом сказал Хрипунов, потом опять Шалауров, уже со всей злостью…
И застолье кончилось тем, что гости вышли из-за стола много раньше обычного. И если бы не илэлэков дар, то Степанида сильно бы расстроилась, а так она после весь вечер просидела с зеркальцем, всё на себя смотрелась. И даже после ночью… Да. Но об этом в другой раз.
Назавтра, второго мая, в понедельник, сразу после поднятия прапора, капитан пошёл в съезжую. Но адъюнкта там уже не было – сказали, что он отбыл на полевую практику, в земле копаться. Ну и ладно, подумал капитан и первым делом проверил, заперт ли казённый сундук, а после взял ясачную тетрадь, записал туда, на память, илэлэков ясак…
И так и задумался, сидел, смотрел на сундук и думал о разном.
Пришёл Шалауров. Капитан сел прямо, строго, и спросил, хорошо ли идут дела на пристани. На что Шалауров весело ответил, что а чего им идти плохо, Софрон Лукьянович своё дело знает – и тут же уже сам спросил, правда ли то, что, как люди болтают, у Илэлэка в ясаке были ещё три чёрные лисы.
– Да, это правда, – сказал капитан. – А что?
– А то, – ответил Шалауров, – что не нравится мне это. Где он мог взять их столько сразу?
– Свезло кому-то, – сказал капитан.
– Э! – нараспев ответил Шалауров. – Не свезло, а где-то выменял. И ты записал на него за каждую лису по пять соболей, а это пятнадцать рублей. Так?
– Так, – ответил капитан.
– А в Кяхте, – продолжал с улыбкой Шалауров, – за одну такую тебе дали бы все пятьдесят. И это не глядя! А глядя дали бы и сто.
– И что теперь? – сердито спросил капитан.
– А то, – сказал Шалауров, – что Пётр Андреевич, который до тебя здесь сиживал, был человек мягкий, душевный, с ним всегда можно было сговориться. Я бы дал ему пять соболей хороших, горных, а он дал бы мне эту лису.
– А я не дам, – ответил капитан.
– И я это знаю, – сказал Шалауров. – И это очень хорошо, что такие верные слуги как ты сторожат государынино добро. И хорошо, что Петра Андреевича отсюда попёрли. Не место ему было здесь! А песцов Илэлэк привозил?
– Нет, не привозил, – уже в сердцах ответил капитан. – Это я велел ему не привозить. Мне так из Якутска приказали.
– А в Китае, – сказал Шалауров, – песцов берут куда охотнее, чем соболей. Уж почему им эти песцы так по сердцу, не знаю, но берут! И платят хорошо. И тут какое злодейство? Совсем никакого! Илэлэк приехал и отдал тебе ясак, это то, что он должен отдать, и, кроме этого, привёз бы ещё песцов, которые государыне не надобны, и я бы их задорого купил. И Илэлэку было бы хорошо, и мне, и тебе, ваше благородие, и твоей верной супруге, и китайцам в Кяхте. Потому что, как я думаю, это в Кяхте они столько платят, а уже за сколько они это у себя в Китае продают, это только одному их китайскому богу известно. И опять же никакой опаски. Ведь Кяхта, это как? Это вот здесь отдельно крепость, а вот здесь отдельно торговая слобода. И солдаты из крепости в слободу не лезут, поэтому в слободе люди торгуют так, как им бог на душу положит, без оглядки. И сразу за мостом, через реку, Китай. А наша тамошняя власть, которой за этим мостом велено присматривать, это, скажу честно, не самые святые люди.
– Будет им всем дыба, – сказал капитан.
– Про дыбу не знаю, – сказал Шалауров, – а знаю другое: что живут они пока что хорошо и ни на что не жалуются.
Капитан долго смотрел на Шалаурова, потом сказал:
– Одного я не могу понять, любезный Никита Павлович. Ты же ещё только вчера так рвался строить дупель-шлюпки и ехать на них в Америку, или хотя бы на Камчатку, а теперь вдруг подавай тебе песцов и Кяхту. Как это вместе сложить?
– Очень просто, – сказал Шалауров. – Одно другому не мешает. Можно и два дела делать, и три, были бы только деньги. Даже не столько деньги, сколько была бы охота. Вот у меня какая к этому охота? Да простая! Мы, как тебе известно, устюжские, и по этим местам давно ходим, новые землицы ищем. Ещё дед мой сюда пришёл когда-то и здесь же и помер. А отец уже дальше ходил. А однажды как пошёл, вышел из Колымы, и дальше по морю на восток шёл, шёл, и где-то у Шелагского мыса его и затёрло. Так что теперь выходит мне идти.
– А как же Лаптев? – с улыбкой спросил капитан. – А если он первей тебя пройдёт?
– А что Лаптев, – сказал Шалауров. – Лаптев – человек столичный, ухоженный, деликатный, ему это вряд ли. Да и ему надо сперва ещё до нас добраться! А то вдруг так: построим дупель-шлюпки, а его всё нет и нет, нет и нет, год нет, два нет… Тогда я у вас эти шлюпки выкуплю и сам пойду!
– А как песцы, а как Кяхта?
– В Кяхту я после вернусь, а сперва пройду мимо Чукотского носа и там сворачивать на Камчатку не стану, а пойду прямо, к Копаеву острову, или, как наш адъюнкт говорит, к Копаеву берегу, и там этих чёрных лис, морских бобров, моржей и прочей живности хоть палкой бей!
– И набьёшь?
– И набью! И привезу, и покажу. И ещё китайские белила привезу, и китайские румяна. Ты китайские румяна видел? А твоя Степанида?
Капитан молчал.
– Значит, не видела, – продолжил Шалауров. – Но это не беда, увидит. Потому что привезу! И за ценой не поскуплюсь, хоть каждое белило, вот такая баночка, идёт за двадцать пять рублей. Зато какой от неё дух! А какая кожа белоснежная с румянцем! Наши как про это разузнали, теперь возят мешками в Петербург, может, теперь и царица ими мажется…
– Но-но! – сердито одёрнул его капитан.
– А что но-но? – удивился Шалауров. – Что, наша государыня не дама, она что, не хочет славно выглядеть?! Вот у неё…
И замолчал, опомнился. Потом, немного погодя, продолжил:
– Да и теперь наши что, теперь они уже не только в Петербург это возят, но и в Европу, говорят, в Париж. Теперь китайские белила по всему свету известными стали. Вот я и думаю послать человека в Кяхту, пусть посмотрит, что там и почём, и пусть заодно возьмёт две баночки белил и две румян, и я поднесу их Степаниде Ивановне. Ведь же можно будет поднести?
Капитан сперва немного помолчал, потом в сердцах сказал:
– Не отвлекай меня! Я занят. Ну!
Шалауров улыбнулся, развёл руками и вышел. А капитан сидел, смотрел в окно и думал о том, что про китайские белила он от Степаниды уже слышал. Степанида очень их хвалила! Капитан вздохнул, опять задумался, теперь уже о многом разном, и долго ещё так сидел и думал, а после резко встал, оделся и пошёл к реке, на пристань. Шёл и сердито думал: надо всё это из себя выбить, вышибить, пока не поздно!
И пришёл на пристань. Там, на первой дупель-шлюпке, работали софроновские мастеровые. Теперь их было совсем немного, всего четверо, двое заканчивали обшивать корпус, а ещё двое его с другой стороны, с носа, конопатили. Софрон стоял в сторонке и молчал. Лодка и лодка, думал капитан, только большая, смотреть на неё было скучно. И также на софроновских мастеровых тоже не было никакого интереса смотреть, а только думалось, что чего это их так мало осталось, вот же какой Софрон прижимистый, глаза на это не смотрели бы. Но капитан не уходил, похаживал туда-сюда, поглядывал. Потом остановился. К нему подошёл Софрон, спросил:
– Что, ваше благородие, что-то не нравится?
Капитан молчал. Софрон, осмелев, сказал:
– А что? Какие были чертежи, такой будет и корабль. Чего волноваться?
Капитан на это промолчал, ещё раз прошёл туда, сюда и спросил, когда будут смолить корабль. На что Софрон уклончиво ответил, что времени у них достаточно, до Петрова дня ещё вон сколько.
– Так это же надо две дупель-шлюпки сделать, – сказал капитан. – И ещё маяк надо поставить, и казарму.
– Это мы не забываем, – ответил Софрон. – Мы вот этот короб закончим, просмолим, и пока он будет сохнуть, сходим к Амбарчику и где-нибудь там, где место повыше, это и поставим.
– Это чукочий берег, – сказал капитан. – Как бы чукчи не обиделись.
– Не обидятся, – сказал Софрон. – Господинчик говорит, возьмём с собой даров. Да и место там больно хорошее – высокое, и топляка там много, ходи, выбирай, и всё это близко.
– А как осенью наших порезали, помнишь? – спросил капитан.
– Так это же они за ясаком ходили, – ответил Софрон. – И стали драть лишку! Потом перепились, а там ещё девки вылезли. Они сразу к девкам! Ну, из-за девок их и зарезали. А у нас не девки, а маяк.
– Остёр стал на язык! – строго сказал капитан. – А дел у вас ещё вон сколько! Так что не очень тут затягивайте, а то уже скоро река тронется.
– Ну, до реки успеем! – уже без задора ответил Софрон.
И капитан пошёл обратно, в съезжую. Шёл и поглядывал на реку. Лёд на реке стоял тёмный, пятнами. Но он такой может ещё долго стоять, подумал капитан, недели две, не меньше.
Когда же капитан проходил мимо питейного дома, то увидел там много толпящихся казаков и просто охочих людей у крыльца. Весна, подумал капитан, затишье, а летом все опять разъедутся. А осенью кого-то и не привезут!
Когда капитан вошёл в съезжую, адъюнкт был уже на месте, сидел за общим столом и вклеивал в тетрадь какие-то травинки. Капитан спросил, что это. Адъюнкт ничего на это не ответил, только нахмурился.
– Что, ничего другого, что ли, не было? – спросил капитан.
– Было, – ответил адъюнкт, – да не достали. – Помолчал и прибавил: – Рог мамонта, вот что! Вот так, аршина на два торчал из болота! И вот так вот почти дотянулись! А дальше ступи и провалишься. Но это не беда, – продолжил он уже заметно веселей. – Мы в следующий раз возьмём верёвку, и я Орлова привяжу, а у него руки длинные, и он на него петлю накинет и вытащит! И, может, там ещё полголовы за рогом вылезут!
– Ну, это ты хватил! – сказал капитан. – Столько Орлову не осилить, кишка тонка. Да и нехороший он зверь, этот ваш мамонт. Здешние люди его стороной обходят. Также и наши говорят: примета есть…
Адъюнкт на это только улыбнулся.
– Ладно, – сказал капитан, – не хочешь слушать, не слушай. И тогда вот что скажи: ты китайские белила видел? – Адъюнкт молчал. – А румяна? Они в Петербурге бывают?
– Девки румянятся, – сказал адъюнкт, – а чем, я никогда не спрашивал. А что?
– Так, ничего, – ответил капитан. И, чтобы разговор не продолжался, сказал, что у него дела, и вышел.
А сам пошёл сразу домой. Как будто бы просто обедать.
Но как только он вошёл в сени, так сразу почуял! А в горнице было и совсем не продохнуть! Капитан окликнул Степаниду. Степанида вышла из-за занавески и остановилась. Капитан строго спросил:
– Шалауров приходил? Белила приносил?
Степанида меленько кивнула.
– Тогда почему не набелилась? – спросил капитан ещё строже. – Белись!
Степанида помолчала и сказала:
– Сперва выйди.
Капитан стоял столбом, не знал, что делать.
– Выйди, – повторила Степанида.
Капитан снял шапку, сжал её в горсти… И развернулся, и вышел.
Выйдя на крыльцо, капитан достал трубку, кисет, высек огонь и закурил. Табак был дрянной, капитан закашлялся, подумал, что как это его инородцы курят, надо будет написать в Якутск, чтобы прислали другого, турецкого, вот турецкий это да, это как китайские румяна бабам, это…
Тьфу, сразу же в сердцах подумалось. Капитан ещё раз затянулся и теперь стал думать о дупель-шлюпках, о Лаптеве, о Софроне, о том, что скоро ледоход, а потом везде будет такая грязь, что до маяка, то есть до того места, где будет маяк, уже станет не добраться, так что хорошо…
– Входи! – позвала Степанида.
Капитан вошёл. Степанида стоял у стола, одну руку положивши на скатерть, скатерть была, кстати, китайская, а сама Степанида была, как и тогда, в тот памятный вечер, в немецком платье, во французском палантине, а личико у неё было беленькое-беленькое, а румянец румяный-румяный, а глаза так и сверкали, рот был чуть-чуть приоткрыт, из него едва посверкивали зубки…
И капитан тихо сказал:
– Богиня!
Да! Ну и в тот день больше ничего особенного не случалось. И так ещё две недели. Конопатили, потом смолили короб, шили паруса, буравили дырки в блоках, проверяли якорную цепь. Лёд на Стадухинской протоке стал совсем серый, а кое-где уже потрескался, и его заливало водой, так что если бы не Колыма, которая ещё стояла крепко, ледоход уже бы начался.
А адъюнкту было всё равно! Он продолжал каждый день ходить на болото, искать мамонтовы кости. Тот же мамонт им так и не дался! Они пришли назавтра, а его и следа не было. Орлов сказал, что мамонт занырнул в болото. Адъюнкт страшно на это разгневался и приказал искать. Они обыскали всё то место и нигде ничего не нашли. И потом ещё долго искали, каждый день с утра до вечера. И хоть дни тогда стояли уже длинные, но всё равно только через две недели, в воскресенье, когда весь крещёный народ отдыхает, сталось вот что: адъюнкт опять пошёл на болото, ушёл утром, пропустил обед…
А обед у капитана был хорош! Правда, сидели недолго, как будто чего-то не хватало, и поэтому быстро разошлись. Черепухин был почти что трезв, когда прощался. Когда они ушли, Степанида спросила, где адъюнкт.
– А где ещё! – насмешливо ответил капитан.
Но только он уселся в кресла и открыл настольный календарь, начал читать, как прибежал Орлов и сказал, что господин адъюнкт срочно зовёт к себе. Капитан довольно громко чертыхнулся, встал и начал одеваться. И они пошли. По дороге капитан спросил, в чём дело, но Орлов ответил, что господин адъюнкт велел не отвечать. Ладно, в сердцах подумал капитан, чёрт с вами.
Также в сердцах он вошёл в съезжую, глянул в сердцах перед собой – и увидел адъюнкта, сидящего за столом. Стол как всегда был устелен различными книгами и тетрадями, почти все они были раскрыты… и над ними адъюнкт держал рог мамонта. Рог был небольшой, с аршин, наполовину сгнивший, чёрный.
Капитан ещё раз чертыхнулся – про себя. А адъюнкт гордо сказал:
– Видишь? Вот распил! Годен к работе!
И повернул рог боком. Там и действительно было видно, что облом рога запилен, и место запила почти белое и крепкое.
– Ну и что, – ответил капитан. – Ты подойди к нашей питейне. Там за такие по полтине просят.
– Нет, по два рубля, – сказал адъюнкт. – Я спрашивал. – И повернул рог так, а после этак, и ещё сказал: – Я всё это знаю. И знаю, что хороший рог должен быть весь белый, и что рога до четырёх аршин бывают, и весу в них по семь пудов… Но мне это так, баловство. У нас в Академии этих рогов полподвала. А ты вот это посмотри!
И он, положив рог на стол, взял тут же, со стола, мешочек, раскрыл его и вытащил какую-то хитроумную кость с большой дыркой посередине. И спросил:
– А вот такое видел?
– Что это? – спросил капитан.
– Мамонтовский третий шейный позвонок, – сказал адъюнкт. – Vertebrae cervicales. Их в мире всего два – один у нас и второй в Гёттингене. И теперь у нас будет ещё один. А у англичан пока ни одного! И англичане давно просятся, чтобы мы им свой продали. За пятьсот рублей!
– Вот это вот, – не удержался капитан, – и за пятьсот?
– А то и за всю тысячу, – сказал адъюнкт. – Если хорошо поторговаться.
Капитан смотрел на эту косточку, молчал…
И вдруг ему подумалось, что инородцы говорят, что от мамонта добра никогда не бывает, потому что он зверь нижнего мира, а в нижнем мире живёт смерть. И так же отец Авраамий, царство ему небесное, когда-то сказывал, что мамонт нечистый зверь, его в Ковчеге не было… Ну и так далее. Но ничего этого капитан вслух не сказал. Он же давно уже заметил, что спорить с адъюнктом бесполезно, он же всё знает, так он думает. И чёрт с ним! И не стал капитан говорить, что эти кости надо выбросить, пока солнце не зашло, и тогда, может, беду отведёшь… А так просто поднялся и ушёл к себе. Это было в воскресенье вечером, пятнадцатого мая. А шестнадцатого, то есть в понедельник утром…
Капитан вывел своих на плац. Костюков ударил в барабан, Гуськов поднял прапор, остальные взяли на караул. Капитан уже хотел было скомандовать «вперёд на линию марш»…
Но вдруг почувствовал что-то недоброе и обернулся. На комендантском доме, на трубе, сидел ворон и смотрел на капитана сверху вниз. Костюков продолжал бить зорю. Капитан махнул рукой – отставить! Барабан замолчал. Ворон ещё немного подождал, а после открыл клюв и каркнул. Капитан шагнул к нему и замахал руками, закричал:
– Прочь! Прочь пошёл!
Но ворон и не думал улетать, а только ещё раз открыл клюв, но уже беззвучно. Капитан обернулся к своим и велел:
– Пыжиков, скуси патрон!
Пыжиков ловко скинул с плеча ружьё и начал его заряжать. Тарантуй перекрестился. Ворон взлетел, завис над крышей. Капитан скомандовал:
– Пли, Пыжиков!
Пыжиков стрельнул. И промазал. Ворон взлетел ещё выше, сделал круг. Ситников скинул ружье и тоже начал заряжать…
– Отставить! – сказал капитан.
Ситников отставил. Капитан сказал:
– Если Пыжиков промазал, то тебе чего уже!
А ворон сделал ещё один круг, уже в два раза больший и в два раза выше, а после медленно развернулся и полетел на восток, к Колыме. А там и за неё, подумал капитан сердито, и там его сейчас ждут. И здесь тоже надо не зевать!
– Ситников, принимай команду, – сказал капитан и развернулся, и пошёл.
А во дворе было уже полно народу. Шутка ли – стреляли в крепости! Капитан шёл через двор.
– Что случилось, ваше благородие?! – спросил Вакула-истопник. – Бабы переполошились!
– Атч-ытагын к нам едет, – сказал капитан. – Птицу засылал. По ней стреляли.
– Э! – сказал Вакула, усмехаясь. – Такую птицу хрен застрелишь!
– Вот тут ты угадал, – ответил капитан, не оборачиваясь на Вакулу, и повернул к съезжей.
Там на крыльце стояли адъюнкт, Черепухин и Орлов. Орлов был с ружьём и с мешком, как он это называл, для экспонатов.
– Всё отставить! – сказал капитан. – Чукчи едут. Из крепости никому не выходить! Мало ли что у них на уме!
– А сколько их? – спросил адъюнкт. – И откуда ты узнал?
– Атч-ытагынов ворон прилетал, – ответил капитан. – Пыжиков стрелял и не попал. А он никогда не промахивается! Значит, это его ворон.
– А… – опять начал было адъюнкт…
Но капитан его уже не слушал, а увидел идущую к нему Матрёну и сказал ей, что едут чукчи, их надо встречать, пускай бабы начинают стряпать и сразу накрывать на стол. Матрёна спросила, сколько их, капитан ответил, что не знает, потому что сам он видел только ворона.
Пока он это говорил, пришёл Хрипунов с тремя казаками и сказал, что их ещё с десяток подойдёт сюда, а остальных он оставляет на посаде, скрытно. И пусть капитан даст пушку, хотя бы одну. На что капитан ответил, что одну пушку можно взять на чердаке и там же пушечный припас по ящикам. Казаки сразу же полезли на чердак, а Хрипунов спросил, в чём дело. Капитан рассказал про ворона. Да, это он, сказал Хрипунов, вот только чего ему надо? Капитан пожал плечами.
Хрипунов ушёл. Казаки стащили с чердака пушечку, это был старый двухфунтовый фальконет, и потащили его по двору, а после вытащили через ворота и потащили по улице. Капитан расхаживал туда-сюда, сердито поплёвывал, поглядывал по сторонам и на своих. Свои, то есть Ситников с командой, поднялись на стены, а внизу остались только Тарантуй и Мешков, они стояли при воротах. Потом к ним подошли казаки, восемь ружей, а не десять, как обещал Хрипунов. Ну и ладно, подумал капитан, может, всё это зря, может, это вообще был не Атч-ытагынов ворон, а просто залётный, и Пыжиков просто промазал. Может Пыжиков когда-нибудь промазать? Может! А теперь он ходит по стене, волнуется, потому что если это был всё-таки Атч-ытагынов ворон, то Пыжикову это так просто не сойдёт, ведь же на кого он руку поднял?! Надо будет выписать ему отрез сукна, аршинов двадцать, не меньше, вот где его жена обрадуется, а то от этого Пыжикова она имеет только одну головную боль. А тут вдруг отрез! А…
Но дальше капитан подумать не успел, потому что засвистели. Капитан осмотрелся и увидел, что с вышки над посадскими воротами замахали рукой – едут, едут! Потом оттуда же показали руками, что едет одна упряжка. Потом показали, что с ней десять копий. Какая ерунда, подумал капитан, поправил шапку, разгладил усы и положил руку на черен сабли.
Послышалось звучное гиканье, мягко затопали копыта. Снег громко захрустел. И он хрустел всё громче и громче, а потом вдруг резко перестал. Это они подъехали к воротам. Потом кто-то постучал в них.
– Кто идёт?! – громко спросил Мешков и снял ружьё.
– Атч-ытагын со своими людьми, – послышалось из-за ворот. – Первый тойон за Великой рекой.
– А где его тамга? – спросил Мешков.
– Его тамга – его люди.
– А к кому он идёт?
За воротами немного помолчали, а потом ответили:
– К первому тойону с этой стороны.
Мешков повернулся к капитану.
– Открывайте! – велел капитан.
Мешков и Тарантуй стали открывать ворота. Открывали не спеша, ворота были смазаны и не скрипели. А когда они открылись, во двор комендантского дома, правильнее, на крепостной двор, конечно, въехала оленья упряжка, и в ней сидел Атч-ытагын, а следом за ним вбежали десять воинов, все с копьями. Атч-ытагын был одет просто, в старую кухлянку, и он был без шапки и без рукавиц, волосы у него были густые, чёрные, торчали копной, а щёки толстые, надутые, а глазки узкие как щёлки. Что в них было, разве разберёшь?
Да капитан и не стал разбираться, а сразу спросил:
– Здоровы будем, тойон, с чем к нам пожаловал?
– Да вот мимо ехал, – сказал Атч-ытагын, – дай, думаю, заеду. Давно же не видел!
– Это хорошо! – воскликнул капитан. – А я знал, что ты заедешь!
– Откуда знал? – спросил Атч-ытагын.
– А твой ворон сюда прилетал, – ответил капитан.
– Почему мой?
– Да потому что ловкий. Мы в него стреляли, не убили. Значит, твой!
Они засмеялись. Тойон даже утёр глаза от смеха. А капитан ещё спросил:
– А где он сейчас?
– Домой полетел, покормиться. Он же только дома кормится.
– Тогда пойдём и мы покормимся. Мои люди нам много чего хмельного приготовили!
И с этими словами капитан подал Атч-ытагыну руку. Но тот её не взял, как будто не заметил, а сам легко встал с нарт и пошёл рядом с капитаном к съезжей.
Там на крыльце уже никого не было. И в самой съезжей, в горнице, тоже. И там было очень просторно, потому что стол был отодвинут к дальней стене, а пол плотно устлан оленьими шкурами. На шкурах там-сям уже стояли яства и запивки. Капитан расстегнулся, снял саблю и положил её на край стола, а сам сел на пол, на шкуры. Атч-ытагын тоже снял пояс, а на нём у него были нож и кисет, и положил всё это рядом с саблей, а сам сел напротив капитана, осмотрелся и довольно облизнулся.
А девки продолжали накрывать, сновали туда-сюда по шкурам и молча улыбались. Атч-ытагын изловчился и схватил одну из девок за ногу. И не отпускал! Девка заскакала как коза и вырвалась, и убежала. Атч-ытагын негромко засмеялся. Капитан молчал, ждал, когда все девки выйдут.
Наконец они все вышли, стало тихо. Капитан взял свою чарку и посмотрел на Атч-ытагына. Атч-ытагын взял свою. Капитан кивнул, и они чокнулись и молча выпили. Закусили и ещё раз так же выпили. После чего капитан достал белый платочек, медленно утёр им губы и спросил, как дела. Атч-ытагын перестал закусывать и начал очень подробно и нудно рассказывать про то, какая в этот год была суровая зима, как они много чего натерпелись, а после как они, наконец, откочевали с зимних пастбищ к морю, на луга, и как прошёл отёл, сколько народилось оленят, и от кого… И как на них вдруг пришли коряки, Хыпаевы люди, и немало их пограбили, потому что Атч-ытагын тогда был в отъезде и некому было отбиваться. А когда он вернулся и увидел всё это, то крепко разгневался, собрал всех своих лучших воинов и быстро пошёл на Хыпаевы стойбища.
Тут Атч-ытагын остановился, помолчал, потом спросил:
– Ведь это хорошо же?
– Почему? – спросил капитан.
– Потому что Хыпаевы люди, – сказал Атч-ытагын, – ваших ясачных сборщиков той осенью зарезали. Пять голов в крепость принесли! Я сам их видел!
Капитан молчал. Атч-ытагын усмехнулся и прибавил:
– И ещё кишки им всем выпустили. Хыпай – злой человек. Наши люди удивляются, почему вы ему это простили.
– Как простили?! – рассердился капитан. – Дмитрий Иванович ходил на них, пожёг.
– Мало пожёг! – сказал Атч-ытагын.
– Так ты что, хочешь, чтобы мы опять на них пошли? – спросил капитан.
– Нет, – ответил Атч-ытагын. – Не хочу. Я же знал, что ты побоишься идти, оробеешь. Поэтому я тогда сам сходил, пожёг две крепости и отогнал у них с пастбищ тысячу оленей. Хорошо откормленных! Очень хорошие олени, просто о! – И он поцеловал кончики своих пальцев, зажмурился… А потом быстро глянул на капитана и так же быстро продолжил: – Но нам столько много оленей не надо. Мы дадим тебе пятьсот оленей, хочешь?
– Зачем мне столько? – спросил капитан.
– Ну как зачем? – удивился Атч-ытагын. – К тебе гости едут, много гостей, тебе надо будет их кормить.
– Какие ещё гости? – удивился капитан.
– А те, которые плывут по морю. На двух больших лодках. Они издалека плывут, они очень голодные. Тебе надо будет долго их кормить. Тебе, может, и этих оленей не хватит. Тогда мы с тобой ещё раз вместе сходим на Хыпая и заберём у него ещё столько оленей, сколько пожелаем!
Капитан долго молчал, потом спросил:
– Откуда ты всё это взял про моих гостей? Ты что, их видел, что ли?
– Э! – тихо засмеялся Атч-ытагын. – Как я их увижу? Они ещё очень далеко. Это мой ворон их видел. Прилетел и рассказал.
Капитан смотрел на Атч-ытагына, думал, а потом спросил:
– А сколько ты за них, за все пятьсот оленей, хочешь?
Атч-ытагын медленно облизнулся и сказал:
– Мне много не нужно. И бисер мне не нужен, и сукно не нужно, и даже водка не нужна. Мне нужны большие медные котлы для войска, пять котлов, и сорок рожнов для копий.
– Э! – на растяжку сказал капитан. – Рожны для копий! Железные! Нет, нам этим торговать нельзя. Царица не велит.
– А Илэлэку продали!
– Не продали, а дали, – сказал капитан. – Приходи к нам с войском, поклонись царице, и тебе тоже дадим. А так нельзя.
– Почему?
– Да потому что мало ли! – улыбаясь, сказал капитан. – Вот я дам тебе сорок железных рожнов, а ты насадишь их на копья – и на меня пойдёшь!
– Нет, – сказал Атч-ытагын. – Не пойду.
– Почему?
– Ты теперь сильный стал. У тебя теперь такой сильный шаман, что тебя никто не одолеет.
– Какой ещё шаман? – удивился капитан. – У нас никаких шаманов нет. У нас нельзя быть шаманом.
– А тот, – в сердцах сказал Атч-ытагын, – который землю нюхает, он кто? И который в солнце целится, зачем он это делает?
– А! – засмеялся капитан. – Вот ты о ком! Так это никакой не шаман, а это наш учёный человек. И он не камлает, и землю не нюхает, а он хочет узнать, что может на этой земле вырасти, и он не в солнце целится, а измеряет, как солнце может высоко взойти и когда оно растопит лёд…
– Э! – гневно сказал Атч-ытагын. – Какое ему до этого дело? Есть великие силы, которые всё это решают, и есть великие боги, которые это делают, а ему делать этого не надо! И знать ему этого не надо! И не надо ему по нашей земле ходить! Пускай убирается отсюда, пока наши боги на него не разгневались и пока остроголовый старик не забрал его к себе и не сожрал там с потрохами и не отрыгнул! Так и скажи ему, пока не поздно!
– Так ты что, – подумав, сказал капитан, – для этого сюда к нам и приехал, чтобы сказать такое?
– И такое тоже, – сказал Атч-ытагын уже почти спокойно. – Но я бы ещё и хотел продать тебе те пятьсот корякских оленей, о которых мы тут говорили. За двадцать пять рожнов. И я тогда пошёл бы на Хапая и отомстил ему и за своих людей, и за тех ваших ясачных сборщиков, которых он живьём на части резал.
Капитан ещё подумал и сказал:
– Мне надо посоветоваться с моими людьми. И с Дмитрием Ивановичем тоже.
– Дмитрий Иванович! – сердито повторил за ним Атч-ытагын. – Тогда я знаю, какой будет у тебя ответ!
– Вот и опять! – как будто весёлым голосом продолжил капитан. – Теперь тебе и Дмитрий Иванович уже не нравится.
– Он мне никогда не нравился! – сердито ответил Атч-ытагын. – Но твой новый шаман ещё хуже его.
– Да никакой он не шаман! – уже тоже сердито сказал капитан. – Хочешь, позову его сюда? И ты тогда сам посмотришь и увидишь, что он самый обычный человек!
– Нет, – очень упрямо сказал Атч-ытагын. – Когда я захочу посмотреть на него, я сделаю это без твоей помощи. А пока я оставляю тебя!
И он легко встал на ноги. Капитан встал вслед за ним. Атч-ытагын взял свой пояс с ножом и кисетом. Капитан взял саблю на ремне. Атч-ытагын сказал:
– Подумай, нужны ли тебе эти олени или мне можно будет принести их в жертву.
– Пятьсот оленей – великая жертва, – сказал капитан.
– Так на великое же дело жертвую!
– На какое? – спросил капитан.
Атч-ытагын внимательно посмотрел на него, подумал, но так ничего и не сказал, а развернулся и пошёл к двери. Капитан пошёл следом за ним.
Во дворе было много народа. Всем хотелось посмотреть на Атч-ытагына! А он шёл и никого как будто бы не замечал. Но когда он подошёл к своим нартам, то увидел стоящего там Черепухина, держащего в руках мешок.
– Что это? – спросил Атч-ытагын.
– Табак, – ответил Черепухин. – Сорок пачек.
Атч-ытагын кивнул, сел в нарты. Черепухин протянул ему мешок. Атч-ытагын взял мешок, громко причмокнул, и олени потянули нарты всё быстрей и быстрей. Следом за нартами побежали воины с копьями. Копья у всех были с костяными наконечниками, и это очень хорошо, подумал капитан и усмехнулся.
Вот, собственно, и всё. Больше ничего любопытного в тот день не было. Ну разве что ещё сразу после того, как Атч-ытагын уехал, капитана обступили его люди и спросили, чего хотел чукча.
– Да вот, – ответил капитан, – хотел продать нам пятьсот оленей, а взамен просил сорок железных наконечников для копий. Но я, конечно, не дал.
– А олени, конечно, ворованные, – сказал Хрипунов.
– Отбитые, – поправил капитан, – коряцкие.
– И всё равно это плохо, – сказал Черепухин. – Теперь надо быть настороже. Чукчи народ обидчивый.
А адъюнкт ничего не сказал. То есть он сказал, конечно, что-то, но очень негромко, Шалаурову, и они вместе ушли в съезжую. И после, капитан видел по окнам, они сидели там долго, жгли свет.
А назавтра утром, только капитан успел сесть бриться, прибежал Орлов и доложил, что господин академический адъюнкт срочно желает видеть его в съезжей. Капитан отставил помазок и оглянулся, помолчал, потом всё же ответил, что он обязательно придёт, но позже. И продолжил бриться. Орлов растерянно откозырял и вышел.
А капитан порезался, потом ещё раз. Потом сел за стол. Степанида стояла рядом и грозно зыркала на Матрёну, которая подавала тарелки. Капитан ел молча, думал. А как только он отложил ложку, Степанида сразу подала ему рушник, капитан тщательно утёрся, встал и, ни к кому конкретно не обращаясь, сказал:
– Вот они, столичные замашки! Принеси! Подай!
Потом, шумно дыша, оделся, принял саблю и ремень, подпоясался и вышел.
Когда он явился в съезжую, там кроме адъюнкта был ещё и Шалауров. Но тот стоял скромно в уголке, а адъюнкт сразу выступил вперёд и начал:
– Господин капитан! Не сочти за дерзость, но мне вчера показалось, что нам надо поспешать.
– Это из-за чего вдруг так? – строго спросил капитан.
– Из-за того, что приезжал чукотский князь, – сказал адъюнкт, – и, как я понял, вёл он себя не очень миролюбиво. А нам надо поставить маяк! Это срочно, это государыня велела, а князь может помешать. А то и более того: начнёт разбойничать. Вот я и подумал, что пока он будет свою шайку собирать, мы успеем туда съездить и всё сделать. Это я снова про маяк в Колымском устье, в Каменной протоке, это я уже с Никитой Павловичем посоветовался.
И он кивнул на Шалаурова. Шалауров подтянулся, посмотрел в глаза. Взгляд у него, как всегда, был нахальный. Капитан сказал:
– Это очень серьёзное дело. Это сто пятьдесят вёрст вниз по реке. Три дня будешь ехать. И там один берег наш, второй не наш. На не наш заехали – и получи стрелу!
Адъюнкт молчал. Капитан посмотрел на Шалаурова. Тот вначале тоже помолчал, потом сказал:
– Так ведь можно подарков набрать.
– Ему нужны копья, – сказал капитан.
– А всё равно дать водки! Пусть откажется!
– Не скоморошничай, – сердито сказал капитан. – Тут дело серьёзное.
И опять посмотрел на адъюнкта. Тот сказал:
– Никита Павлович говорит, что если мы ещё неделю протянем, то река вскроется, и мы тогда ещё две-три недели потеряем. А так у нас уже есть карта!
И он посмотрел на Шалауров. Шалауров достал из-за пазухи лист бумаги и распрямил его. Это была карта Колымского устья. Капитан взял её, сел к столу. Адъюнкт и Шалауров тоже сели. Капитан долго рассматривал карту, искал в ней ошибки. Их не было. Капитан посмотрел на Шалаурова. Тот самодовольно хмыкнул. Адъюнкт торопливо зачастил:
– И ещё вот что, Василий Юрьевич. Сейчас, в мае месяце, мы имеем ещё достаточно невысокое ночное стояние солнца над горизонтом, и в силу этого из-за большой дифракции, мы сможем получать довольно сносные результаты по определению координат исследуемых точек, в данном случае маяка и казарм, а это очень важно, потому что далее, в июне, мы уже не сможем…
Капитан поднял руку, адъюнкт замолчал.
– Хорошо, – сказал капитан. – Пусть так! Тогда смотрим сюда. – Он опять оборотился к карте и продолжил: – Вот это место называется Амбарчик. А вот здесь утёс, очень удобный. Но это чукочья сторона, и мне высочайше велено их не задирать. Тогда что нам остаётся? Вот эти небольшие островки, называются Пять Пальцев, но их по весне заливает, и маяк там долго не продержится, его снесёт ледоходом. Тогда можно ещё вот здесь попробовать. А возле Амбарчика нельзя!
Адъюнкт усмехнулся. Капитану это очень понравилось, и он сказал:
– Григорий Матвеевич! Дай мне слово, что на том берегу ты ничего ставить не будешь!
Адъюнкт подумал и сказал:
– Даю.
– Кого берёшь с собой?
– Шесть человек брёвна таскать. И Орлова, и Софрона Лукьяновича.
– Что тебе нужно?
– Инструмент, припасы. – Адъюнкт подумал и прибавил: – И ружья!
– Ружья! – без всякой охоты повторил капитан. – Если вас убьют, то ружья им достанутся, а это очень плохо.
Адъюнкт не удержался и сказал:
– Это только вам будет плохо, а нам уже всё равно.
– Ладно, ладно! – сказал капитан. – Оговорился я. Дай бог, чтобы всё было хорошо!
Тут он перекрестился. И адъюнкт, и Шалауров тоже.
– Будут вам ружья, – сказал капитан. – Без ружей как в тайге?! Но это только в первый день по берегу будет тайга, а во второй и в третий – уже только тундра. Ты в тундре бывал?
На что адъюнкт сказал, что он читал про тундру.
– Ну а вот теперь живьём её посмотришь, – сказал капитан и велел скорее собираться. – А то, – сказал, – и вправду скоро Колыма пойдёт, дождёмся!
И кликнул Орлова. Орлов сбегал за Софроном, Софрон привёл работников, Черепухин повёл их в лабаз и выдал всё что надо. А тут пришёл Хрипунов и стал рассказывать, как у него в прошлом году потерялись в сопках трое казаков, их так и не нашли. Ну, вот, недовольно сказал капитан, нашёл, о чём рассказывать. А что, ответил Хрипунов, так позже ведь нашлись, разве не помнишь, Вася, уже на Покров они вернулись, или даже позже, опухшие такие, цинготные…
Ну и так далее. И так прошёл весь день. Домой капитан вернулся только к ужину. И только сел за стол, как Степанида сразу спросила, что это такое с городским, куда он едет.
– А ты только о нём и думаешь! – строго ответил капитан. – Куда велено, туда и едет. Его государыня послала, а я только кормёжку выдал.
– И ружья! – сказала Степанида.
– Да, и ружья! – сказал капитан. – А ты что хотела, чтобы я их без ружей отправил? Так я могу!
Степанида смолчала.
– Вот так-то! – сказал капитан и придвинул тарелку. Но подумал и сначала хлопнул чарку. А потом вторую! И только после взялся есть.
Почти сразу после ужина капитан разделся и лёг спать. А Степанида сидела за столом и гадала на картах. А о чём гадает, не сказала. Капитан лежал, смотрел на Степаниду, смотрел…
И заснул. А когда проснулся, было уже утро, его будил Орлов и говорил, что они уезжают. Капитан вскочил, быстро оделся и вышел во двор. По часам была ещё, конечно, ночь, но по летнему времени было светло. Посреди двора стояли уже нагруженные и запряжённые нарты, а рядом с ними шестеро софроновских мастеровых, все с ружьями, и Черепухин без ружья. Капитан спросил, где остальное начальство. Сейчас подойдут, ответил Черепухин и покосился на съезжую. Там дверь была открыта, но пока что никто из неё не выходил. Капитан стал осматривать нарты. Там кроме провизии было много чего всякого нагружено и аккуратно увязано, так что было даже непонять, что там лежало. Капитану такой порядок понравился, он одобрительно кивнул. Так же и собаки во всех трёх упряжках были крепкие, холёные. И день, похоже, обещал быть ясным. Капитан опять кивнул. Черепухин гордо усмехнулся.
И тут из съезжей вышли адъюнкт и Софрон. Адъюнкт шёл налегке, Софрон нёс крокодиловую сумку. Когда они подошли, капитан спросил, всё ли в порядке, не надо ли чего ещё. Софрон ответил, что не надо, что у них и пилы есть, и топоры, и пешни, и, на всякий случай, подарки для чукоч, а это ведро хлебного вина, и также в достатке бисера, ниток, бус, иголок и другого прочего. И посмотрел на Черепухина. Тот утвердительно кивнул. А плавника, сказал Софрон, там вдоль берега много, они его за день натаскают сколько надо, а за второй день сложат срубы и маяк, и казарму, – и можно будет ехать обратно. И Софрон заулыбался. А адъюнкт тут же прибавил, что маяк они поставят на десять саженей в вышину, ну, или хотя бы на восемь, но не меньше, и тогда, при хорошей погоде, его будет видно вёрст за двадцать.
– А здесь что? – спросил капитан и показал на крокодиловую сумку.
– Инструменты, – ответил адъюнкт. – Журнал наблюдений. Приборы. – И, оглянувшись на своих людей, уже хотел было скомандовать отъезд, но вдруг спохватился и сказал:
– Да, и ещё. У меня там под подушкой лежат два конверта. Один, большой, по-немецки надписанный, это для господина профессора Миллера, а второй, поменьше и без надписи, для господина советника Шумахера. Не перепутаешь?
Капитан в ответ только сердито хмыкнул. Адъюнкт покраснел, улыбнулся, сказал, что он благодарит, сел в нарты, поставил себе на колени крокодиловую сумку и громко скомандовал ехать. Нарты тронулись. За ними тронулись все остальные. Синельников и Гуськов стояли в открытых воротах и держали ружья на караул. Что-то много у всех ружей, подумалось вдруг капитану, нет ли в этом какой-то недоброй приметы? Но тут же поспешно подумал: тьфу-тьфу, не сглазить бы, и даже помахал вслед отъезжающим. Но никто из них не обернулся и не увидел этого.
Когда они совсем уехали, капитан ещё какое-то время постоял посреди двора, а после сказал Черепухину, что тот пока свободен и может идти досыпать, а сам пошёл в съезжую.
Там он первым делом проверил казённый сундук, это у него было в привычке, потом прошёл к дальней двери, толкнул её и вошёл в адъюнктову каморку. Там, из-за малого окна, было довольно сумеречно, на столе лежали книги, записи, стояла недогоревшая плошка, а сбоку стояла лежанка, накрытая шкурами. Капитан поднял подушку. Под ней и действительно лежали два письма, одно надписанное, а второе нет, и оба они, капитан это проверил, были не запечатаны. Но капитан не стал их открывать, а положил обратно, ещё немного постоял и вышел. Было это рано утром восемнадцатого мая. А уже двадцатого…
Но говорить об этом пока рано, потому что восемнадцатый день ещё не кончился, а девятнадцатый ещё даже не начинался, и тянулись эти дни для капитана невозможно долго. Первым делом, он сам всё время думал о том, что как-то нехорошо всё получилось, не нужно было отпускать адъюнкта после того, что здесь Атч-ытагын наговорил. Потому что чукчам что?! Они народ резкий, чуть что – сразу тебе копьё под рёбра. А на адъюнкте, думал капитан, простая шуба! А надо было дать ему кольчугу, тем более что у Черепухина имеется запас кольчуг, в прошлом году ещё одна добавилась, так получилось…
И капитан мрачнел и думал, что и кольчуга тоже не всегда спасает, а тут уже у кого что на роду написано. Но, тут же успокаивал себя, что такое съездить в устье, особенно почти перед самым ледоходом? Да никакой чукча на такое не решится, так что никто адъюнкту там не встретится! Вот о чём думал тогда капитан, но всё равно был зол и со Степанидой почти совсем не разговаривал. Да он и дома почти не бывал, а всё пропадал в съезжей или на пристани, где софроновы мастеровые продолжали конопатить дупель-шлюпку. Они всё время о чём-то между собой говорили, а когда капитан приходил, замолкали. Его это ещё сильнее злило, но он ничего не говорил, а приходил домой и, тоже молча, ужинал, а после садился играть сам с собой в шахматы. Так он восемнадцатого вечером играл, так и девятнадцатого вечером…
А до двадцатого вечером дело так и не дошло, потому что ещё двадцатого же утром, когда капитан ещё только сел завтракать и первым делом поднял чарку…
Как вдруг в дом вошла Матрёна – красная, запыхавшись, – и, даже не отдышавшись, громко и не своим голосом воскликнула:
– Эстафет! Вестовой из Анадырска!
– Что-что? – переспросила, не поверив, Степанида.
– Эстафет! – повторила Матрёна. – Через Протоку скачет! Сейчас будет здесь!
Ах, ты, едрёна вошь, подумал капитан, встал, сам взял саблю и опоясался, надел шапку и вышел через сени на крыльцо.
Крыльцо в комендантском доме было высокое, с него открывался хороший обзор. Вот только солнце било прямо в глаза. Капитан сложил ладошку козырьком, так ему сразу стало лучше, и он увидел нарты, которые взъехали на бугор и тут же опять съехали с него. Капитан приготовился ждать, а пока что подумал, что про то, что это едет наш, передали хрипуновские казаки, у них же всегда стоит дозор на берегу при входе в протоку, так что хоть какая от них польза! Вот не любил он казаков, и всё! Вот…
А дальше он подумать не успел, потому что нарты выехали из ямы и поехали по верху, по бугру. И собак в упряжке было явно меньше десятка, и вестовой был один, а это вообще никуда не годится. Или, может, второго убили. Эх, только и подумал капитан, и перекрестился и вздохнул.
А нарты тем временем уже подъезжали к посаду, и теперь уже от посадских ворот знаками стали показывать, что это наши нарты, и с ними бежит наш. Потом, капитан это видел, наш повалился в нарты и поехал. Собаки сразу побежали медленней. Собак было как будто семеро. Значит, троих сожрал. Да только какая с них жратва, тут же подумалось, одни жилы с шерстью, тьфу! Капитан посмотрел вниз. Во дворе было полно народу, но им ничего видно не было, и они смотрела на Меркулова. А Меркулов, стоявший на верху ворот, при башенке, отрывисто рассказывал, как едут нарты и кто в них сидит. По словам Меркулова, это был Андрюшка Ситный. А капитану казалось, что нет, это не Андрюшка, а Захар Шиверкин из третьей роты, из Анадырска, конечно, эстафет, и это неспроста, потому что Димитрий Иванович эстафеты попусту гонять не станет! Подумав так, капитан опустил руку-козырёк и, повернувшись к Мешкову, который стоял возле ворот, велел ему немедля открывать. Мешков открыл.
И почти сразу же в крепость (то есть во двор комендантского дома) въехали, даже уже почти втащились нарты в шесть собак, а в нартах сидел, как капитан и думал, Шиверкин Захар, сержант второй роты Анадырского гарнизона, вестовой, что было видно по шапке с жёлтой, то есть золочёной ленточкой. Народ, бывший тогда во дворе, стоял как заколдованный, и все смотрели на Захара. Захар был худой с лица, грязный, руки у него были без рукавиц и дрожали, глаза не по-доброму слезились.
– Захар! – громко окликнул капитан и поднял руку.
Захар как очнулся, поднялся. Его немного шатало. Собаки все лежали на снегу, а он стоял. Капитан спустился с крыльца, подошёл к Захару, взял его под локоть. Захар отдёрнулся. Капитан отступил. Захар осмотрелся по сторонам и сердито спросил:
– Чего вы на меня так смотрите? Вестовых не видели?
– А что случилось? – спросил Черепухин. – И почему ты один?
Захар посмотрел на Черепухина, но ничего не ответил. Черепухин открыл было рот, чтобы ещё что-то спросить, но капитан опередил его, сказал:
– Не лезь не по чину!
Черепухин закрыл рот, смутился. Захар повернулся к капитану и сказал:
– Голодный я. Три дня не емши.
Капитан усмехнулся, сказал:
– Это у нас запросто! Сейчас Матрёна принесёт. Пойдём!
И он крепко взял Захара под руку, развернул и повёл к съезжей. Перед ними расступались. Капитан бросил ключи, Черепухин их поймал, забежал вперёд и открыл съезжую. Но сам не стал в неё входить, а только отдал ключи и отступил, и поклонился. Капитан провёл Захара в съезжую. Там было почти не топлено, Захара колотило. Стали входить бабы, заносить еду. Капитан сказал, чтоб много не несли, а лучше б затопили печь. Они так и сделали и вышли.
Когда они остались вдвоём, капитан налил полчарки, Захар выпил и сказал, чтобы капитан дал закусить.
– После дам, – ответил капитан. – А сперва скажи, ты почему один.
– Второй отстал, – сказал Захар.
– Как это так? – спросил капитан.
– Так, – ответил Захар, усмехаясь. – Застрелили его, вот что. Стрелой в горло.
– Кто застрелил?
– Из-за кустов стреляли.
– А ты почему его бросил?
– А у нас был приказа от Дмитрия Ивановича, чтобы хоть один из нас доехал. Вот я Мокейку и бросил. А попали бы в меня, Мокейка бросил бы меня. Потому что был такой приказ!
– А отчего это Дмитрий Иванович вдруг так вызверился? – спросил капитан. – Что за причина была у него такая?
– А такая, – ответил Захар, – что мы к вам – это уже не первый, а второй эстафет. Первый эстафет был в прошлом месяце, даже почти что в позапрошлом, и не дошёл до вас, как это теперь видно.
Капитан подумал и сказал:
– Да, не дошёл, это так. А кто должен был дойти?
– Мыльцев Иван из первой роты. С братом Николаем.
– А что они должны были сказать?
– Да что коряки поднялись, – ответил Захар, взял кусок мяса и начал жевать. – Да это было ещё в феврале. Ты Семёна Арапова знал?
Капитан кинул, что знал.
– Так вот зарезали его, – сказал Захар. – Его и с ним пятерых служивых людей. Они пошли за ясаком. Про Ягачинский острожек слышал?
– Как не слышать.
– А князька Ягачинского знаешь? Энвичан его зовут. Один глаз у него вытек.
– Я его ещё с двумя глазами помню.
– О, это когда было?! А теперь он давно одноглазый. Но хитрый, как змей! И заманил он Арапова, тот к ним зашёл, и там они его порезали на мелкое.
Сказав такое, Захар мотнул головой, взялся за чарку. Капитан налил, Захар одним махом выпил и продолжил:
– А мы в Анадырске сидим, ждём-пождём, а наши всё никак не возвращаются. Тогда мы послали других, теперь уже десять человек, два солдата и восемь служивых, и все с ружьями. Вот уже какая сила! А эти им не открыли! Говорят, тойон уехал по делам, и пока он не вернётся, они не откроют. Тогда Васька Спирин, а он у наших был главным, кричит: я вас сейчас подожгу, сволочи, поджарю, отвечайте, где наши товарищи. А эти опять пык, мык. А к стенам подойти и близко на дают. Ну и что? Ты же знаешь, какие у них эти острожки. Как к ним приступить? Особенно зимой, когда стены ледяные, скользкие. Ну и наши постояли, покричали и пошли обратно. Пришли к нам в Анадырск, рассказали Дмитрию Ивановичу. Дмитрий Иванович разгневался, взял два полных взвода, взял пушку, и пошли. Пришли, поставили пушку напротив ворот и начали бить. Били, били, выбили ворота, заходим в острожек… А там никого! Только в одной землянке сидит древняя старуха и напевает что-то по-корякски. А нас как не видит! Тогда Дмитрий Иванович ей нож под горло, вот так, и говорит: отвечай, старая, где мои люди, что вы с ними сделали? А она по-своему лопочет, что и как что сделали, порезали, конечно, на кусочки, и скормили собакам, собаки были радые. Тогда Дмитрий Иванович: а ваши где, куда все подевались? Она: а все ушли, убежали, не будут они тебе больше кланяться, а как кто из твоих придёт к ним брать ясак, тогда им будет то, что было этим твоим людям, а они громко кричали! Дмитрий Иванович аж почернел, но говорит: брехня это, что ваш один острожек может сделать нам, да ничего! А эта бабка: почему это один острожек, теперь по всей округе все острожки против тебя поднялись: и наш, и Паренский, и Акланский, и Косухинский, и Олюторский, и Каменский, и Пенжинский… Много чего накаркала. И после ещё прибавила: и к нам ещё и чукочьи люди придут, и тоже за нас станут. И сдохнешь ты, келе проклятый!
Сказав это, Захар замолчал. Капитан переспросил:
– Келе? Так и сказала?
– Так, – кивнул Захар.
– А что Дмитрий Иванович?
– А ничего, – сказал Захар. – Только сказал: ведьма поганая, не хочу саблю об тебя марать! Вышел из землянки и пошёл. И велел поджечь осторожек. И подожгли. И он весь, до головешки, выгорел.
– А дальше было что?
– Ходили по другим острожкам, нигде никого не было, и жгли. А после прибыл вестовой из Анадырска, сказал, что там, на другой стороне реки, коряки собираются, хотят нас пограбить, пока нас дома нет. Ну и Дмитрий Иванович повернул обратно. И вот тут он и послал к вам Мыльцева с известием, что надо стеречься. И Мыльцев пропал. Значит, не зря Дмитрий Иванович беспокоился. Было бы у вас тут тихо, Мыльцев не пропал бы. А так пропал. И тогда Дмитрий Иванович мне говорит: давай, Захар, на тебя вся надежда, ты кровь из ушей должен до них, то есть до вас, доехать и упредить, чтобы нашего Василия Юрьевича чукчи ненароком не объели бы…
Тут Захар вдруг замолчал, посмотрел на капитана и спросил:
– А что ты, ваше благородие, вдруг стал белый-белый? Случилось что-нибудь?
– Нет, не случилось пока что, – сказал капитан. – Но может случиться.
– А что такое?
– Да тут приехал человек из Петербурга, учёный, – сказал капитан. – И упросился съездить в Устье, посмотреть, что там да как, и, для науки в книгу написать. И я пустил, и он уехал.
– Невелика беда! – сказал Захар. – Устье! Кому оно нужно? Там и не бывает никого. Кто там твоего гостя тронет?
Капитан молчал. Сидел, смотрел перед собой. Потом, опомнившись, сказал:
– А ты давай закусывай, закусывай! Ты на меня не смотри.
А сам встал из-за стола и заходил туда-сюда. Захар ел кашу, тяжело дышал. Капитан не удержался и сказал:
– Тут на днях был у нас Атч-ытагын в гостях, и мой учёный человек ему очень не понравился. Говорил, его зарезать надо. Вот что меня беспокоит.
– А, ну, тогда да, – сказал Захар, облизывая ложку. – Чукчи, они такие, дал слово – всегда сдержит.
Капитан вздохнул, сказал вполголоса:
– Степанида будет гневаться. Она же говорила не пускать его.
– Бабы, они на это дело чуткие, – сказал Захар. – У нас в прошлом году был случай…
Но капитан махнул рукой, и Захар замолчал. Капитан опять начал ходить по горнице. Потом остановился и сказал:
– Если наши люди будут спрашивать, ты лишнего не говори. Говори: всё тихо, но велели стеречься. На всякий случай.
Захар понимающе кивнул. Капитан ему налил. Захар с удовольствием выпил.
– Ладно! – сердито сказал капитан. – Повинную голову меч не сечёт! – развернулся и вышел из съезжей.
Во дворе было ещё много народа. Люди стояли, ждали известий. Капитан остановился и громко сказал, обращаясь ко всем сразу:
– Сидячие коряки поднялись. И оленные тоже. Но Дмитрий Иванович их вот так всех держит! – и показал сжатый кулак.
– А чукчи что? – спросил из толпы.
– Чукчи пока молчат, – ответил капитан. – Но стеречься надо! Так что без особой нужды далеко от крепости не отходить. Посторонних в крепость не пускать.
И, чтобы больше ничего не спрашивали, капитан быстрым шагом пошёл через двор, через толпу, к своему дому. Там на крыльце стояла Степанида. Капитан вошёл в дом, Степанида вошла следом. Капитан прошёл к стене и сел на лавку, закинул ногу за ногу. Степанида остановилась посреди горницы и спросила:
– Что ещё он говорил?
– Чукчи, похоже, тоже поднялись, – ответил капитан, достал трубку и начал её раскуривать.
– И что ты теперь? – спросила Степанида.
– Вот докурю и поеду, – сказал капитан.
И больше ничего не говорил, курил, поглядывал в окно, по сторонам. А Степанида вызвала Матрёну, и они, шушукаясь, стали собирать его в дорогу. Потом они позвали Ситникова. Капитан сказал, что он едет в Устье, срочно, и что ему нужно четверых. Ситников назвал: Мешков, Меркулов… И запнулся. Синельников, прибавил капитан, и Пыжиков. Ситников откозырял и вышел. Капитан ещё подсыпал табаку и затянулся. И пока он это докурил, всё было уже сложено, все собраны, нарты стояли у крыльца. Капитан оделся, принял пояс с саблей, поцеловал в лоб Степаниду, развернулся и сошёл с крыльца. Михеев и Козлов растворили ворота – и они поехали, а кто и побежал за нартами.
Сначала они ехали по протоке, и там лёд был ещё довольно крепкий. Зато потом, когда они выехали на Колыму, там лёд уже дышал, поскрипывал, а местами уже даже отошёл от берега. Собаки стали подвывать и упираться, но у капитана рука была твёрдая, он быстро их усмирил, и собаки опять побежали. Так они ехали весь день, проехали вёрст пятьдесят, не меньше, и всё это вдоль своего, левого берега. А день был по-летнему жаркий, капитан то и дело сходил с нарт и шёл рядом, распахнувшись и сняв шапку. Лёд под ногами квасился и чавкал. Река стояла белая-белая и вся искрилась, а берег был чёрный, заросший. А тот, дальний берег, был едва виден в дымке. Вечер тянулся очень долго, потом начались такие же долгие ночные сумерки. Можно было ещё ехать, но капитан решил не изматывать людей и приказал сделать привал.
Они подъехали к берегу, вытащили нарты на твёрдую землю, распрягли собак и там их и оставили, а сами поднялись ещё немного и развели костёр. Благо, тайга была рядом, дров было сколько хочешь. Так же и там, где они собираются ставить маяк, сказал Синельников, брёвен тоже завались, их туда всё время сносит, так что у софроновских мужиков не работа а не бей лежачего – брёвен навалом. Приедем, а там всё уже готово, сказал Пыжиков. Ага, раскатал губу, сказал Мешков, тут ещё доехать надо, или ты не слышал, как под ногами лёд дышит? Ты в полынью никогда не проваливался?
– Ладно, ладно, – сказал капитан. – Нашли о чём речи заводить. Заводили бы о чём хорошем.
– А вот о и хорошем, ваше благородие, – тут же подхватил Синельников. – А вы что, ещё не знаете, из-за чего Софрон туда попёрся? Он же не дурак! А тут вдруг почему-то полез в такое время и в такое место.
Капитан насторожился, промолчал. Тогда Синельников продолжил сам:
– Да потому что этот ваш петербургский умник дал ему десять рублей серебряных. Новеньких! Аннушек!
– Га! – засмеялся Мешков. – А почему Аннушек? А разве не Бирон там отчеканен? Говорят, теперь уже Бирон!
– Но-но! – очень сердито одёрнул его капитан. – Вернёмся, могу и под стражу отдать!
Все промолчали. Только Мешков как будто пробурчал: «Если вернёмся!». Но капитан сделал вид, что не слышал. Зато потом, когда все полегли, он ещё долго не мог заснуть и всё лежал, прислушивался, как будто можно услышать то, что будет завтра – так ему вдруг подумалось. И тогда он перестал думать о деле, а стал думать только о Степаниде, как она вдруг понесёт, как у них начнётся настоящая семейная жизнь, когда у них будет своё дитя, а не то что Степанида ходит в аманатскую и там присматривает за Илэлэковым мальчонкой. Надо за своим присматривать, сердито думал капитан, надо своих растить, надо своему…
И так, с недодуманной мыслью, заснул. Во сне держал саблю в руке, не выпускал. А лёд скрипел всё громче, и где-то далеко, вверх по реке, шумело.
А утром, когда встали, то увидели, что лёд там-сям как будто выгнулся горбом, и вода немного поднялась. Капитан подумал, дело дрянь, но вслух, как всегда, ничего не сказал, а только велел скорее собираться. Потом быстро, как могли, поехали. Опять ехали весь день без остановки, к вечеру доехали до так называемой Крайней заимки, но подниматься к ней не стали, а расположились на берегу. Теперь берег был такой – сзади густой, тайга, а спереди лысый, тундра. Поэтому и заимка так называлась – Крайняя, потому что дальше жизни не было.
А им нужно было ехать ещё двое суток! Утром они опять поехали, держась своего берега, крутого, левого. А дальше, думал капитан, слева начнутся болота, и этот берег опустится, а справа, напротив, поднимется, и он таким высоким будет до самого моря. Вот там и надо было бы ставить маяк, и тогда, как адъюнкт и говорил, его будет за двадцать вёрст видно! А что такое острова Пять Пальцев? Их из-под воды почти что незаметно! И разве адъюнкта напугаешь, думал капитан, что нельзя ставить маяк на чукочьей стороне? Да он только из-за одной вредности велит его там поставить! А чтобы дело лучше спорилось, он даст Софрону ещё пять рублей, а мужикам отсыплет по полтине, вот и всё! Приедем, а маяк уже стоит! Только мы на этом берегу, на нашем, а он на том, на чукочьем, и ледоход идёт, и нам до него не достать! Вот о чём думал тогда капитан, и его трясло от злости. А солнце всё грело и грело, а лёд всё подтапливало и подтапливало, и он трещал, начинал расползаться, собаки визжали, капитан их нещадно стегал, они визжали ещё громче. Солдаты шли молча.
И вдруг Пыжиков закричал:
– Маяк! Маяк!
Все остановились, стали спрашивать, где это, а он продолжал показывать вперёд. Никто из солдат не стал с ним спорить. Ну ещё бы! Пыжиков же был первым стрелком в команде, говорили, он зоркий как чёрт… А вот капитан смотрел туда, куда показывал Пыжиков, и ничего не видел! Тогда Пыжиков ему сказал:
– Вон там! На ихнем берегу! На самом краю! Над обрывом! Сруб, венцов на двадцать, не меньше. И чёрный-пречёрный.
– Топляк всегда чёрный, – сказал капитан и ещё раз проморгался, но так ничего и не увидел.
Зато подумал: вот и славно, и спросил, далеко ли это. Пыжиков ответил, что вёрст семь. И прибавил:
– Но за сегодня уже не дойти.
Капитан подумал и сказал:
– Тогда стреляй!
Пыжиков задрал вверх ружьё, выстрелил. Подождали, но ответа не было.
– И огня не подают, – сказал Пыжиков.
– Неладно что-то там у них, – сказал Синельников.
Все промолчали. Стояли, смотрели вперёд, где, как сказал Пыжиков, он видел маяк. После капитан не выдержал, ещё спросил:
– Что там ещё?
– Всё по-прежнему, – ответил Пыжиков. – Молчат!
Капитан подумал, осмотрелся, лёд был ещё крепок, и приказал поворачивать к правому берегу.
– По реке, – прибавил он, – мы не дойдём, не успеем. Лёд уже вот-вот сорвётся.
И они пошли. Шли скорым шагом. Лёд начал громко трещать. Они побежали. Теперь собак не нужно было погонять, они всё чуяли, бежали как могли. Так они все бежали, может, целый час, покуда добежали. А правый берег был крутой, обрывистый, бросили верёвку с крючьями, Мешков, как самый лёгкий, полез первым, потом все за ним. Нет, сперва нарты и собак, а уже после остальные. Передохнули, отдышались и двинулись дальше. Шли, молчали. До маяка, по подсчётам капитана, оставалось версты три. Но и время было уже почти что полунощное, даже по летнему времени сумеречное. Можно было объявить привал, но капитан не объявлял, а он только приказал, чтобы взяли ружья под курок. Теперь капитан шёл впереди. Того бугра, на котором якобы стоял маяк, из-за поворота берега видно не было.
Зато реку было видно далеко. Вперёд, вниз про течению, она была белая, ровная, и сзади тоже поначалу ровная, но зато чем дальше назад, тем на ней было всё больше и больше чёрных трещин. И шум оттуда становился всё громче и громче. Ледоход, подумал капитан, остались бы на нашем берегу, снесло бы.
А так они шли по высокому ровному месту. Сейчас, подумал капитан, они перевалят через сопку, и им сразу всё откроется.
Так оно и случилось. Они поднялись на вершину сопки и увидели…
Но что они увидели, то и увидели, и ничего один другому не сказали, а пошли дальше, вперёд. Меркулов вёл собак. Собаки выли, упирались, Меркулов их пинал, и они шли. Капитан смотрел на сруб, считал венцы. Их оказалось двадцать два. Почти на треть успели положить, подумал капитан, снимая шапку. Остальные поснимали тоже.
Первым на поляне лежал Софрон Лукьянович. У него была пробита грудь. Копьём, подумал капитан, обошлись и без железа. Лицо у Софрона было всё исклёвано, и глаз, конечно, уже не было, Атч-ытагынов ворон, что ли, прилетал? Капитан перекрестился, пошёл дальше.
Дальше лежал Орлов без головы. Голова лежала рядом, и тоже безглазая.
Мастеровые, шестеро, лежали кто где, они, наверное, кинулись разбегаться, но им не дали. Всех убили. И всех клевал ворон. И убиты они были не так и давно – вчера или позавчера.
А вот адъюнкта, ни живого, ни мёртвого, нигде не было – ни возле шалашей, ни возле кострища, ни возле маяка, ни в нём самом. Да, и ещё: пропали все восемь ружей, и порох, и свинец, нарты и ездовые собаки. А остальное всё было на месте – и провизия, и подарки для инородцев, и даже диковинные адъюнктовы инструменты. Крокодиловая сумка была взрезана, инструменты высыпаны на землю и там и оставлены. Капитан велел их прибрать. Когда прибирали, он заметил, что одного инструмента всё же не хватает – горного молоточка. Зачем он им, подумал капитан, и где сам адъюнкт, он тоже им зачем? Или его в реку сбросили? Капитан подошёл к обрыву, посмотрел вниз, но ничего подозрительного там не увидел. Тогда он вернулся на поляну, прямо посередине которой стояло вкопанное в землю бревно.
Когда, ещё только подходя к убитым, капитан впервые увидел его, то подумал, что это какой-то геодезический знак, поставленный по приказу адъюнкта, и не стал его рассматривать, а прошёл дальше. Зато теперь он остановился возле этого бревна и увидел, что оно расписано диковинными знаками – где просто незамысловатыми чёрточками и крестиками, а где и рисунками. Рисунки были очень простые, неумелые, так адъюнкт не рисовал бы, думал капитан, у адъюнкта рисунки похожи на живую жизнь, а здесь была какая-то диковинная, и даже не жизнь, а скорее чертовщина. Подумав так, капитан начал осматриваться. Поляна, на которой софроновы мастеровые начали строить маяк, с одной стороны нависала над рекой, и с другой тоже был обрыв, за которым стояли две сопки, и обе в снегу. А дальше, думал капитан, будут ещё две сопки, и ещё и ещё – и так, вдоль морского берега, они будут стоять до так называемого Большого Бараньего камня, дальше которого никто из наших ещё никогда не ходил, потому что море там никогда не очищается от льда, лёд там стоит круглый год, Шалауров говорил об этом, но адъюнкт не верил. А где теперь адъюнкт? Капитан ещё раз, и очень внимательно, осмотрел те две ближайшие сопки, но ничего и никого на них не увидел, развернулся и пошёл обратно, к кострищу. Там его ждали солдаты. Никто ни о чём не спрашивал.
– Надо их похоронить, – сказал капитан. – Но по-походному, не мешкая.
Так и было сделано. Убитых сложили вместе и накрыли топляком, капитан прочёл молитву. Потом надел шапку и осмотрелся. Солдаты тоже надевали шапки. Все опять молчали. Все просто смотрели на него и ждали. Тогда капитан сказал:
– Господин академический адъюнкт пропал куда-то, и одни мы его не найдём. Поэтому нам сейчас первым делом надо вернуться в крепость, взять подмоги и посоветоваться с нашими. Может, кто-нибудь знает, что это такое, – и он кивнул на бревно. – И если мне скажут, что это сделали чукчи, то я спрошу с чукчей, а если не они, то я буду спрашивать не с них. Но я спрошу! – очень сердито сказал он. – Это моё дело, и я и его сделаю, вот крест! – И он перекрестился, и прибавил: – А вы пока давайте собирайтесь!
Пока они собирались, капитан ещё раз прошёл по поляне, но там всё уже было крепко затоптано, старые следы были видны только с краю, и то это были самые обычные следы от оленьих сапог – торбазов, в которых могли ходить и чукчи, и юкагиры, и коряки, и наши, и даже сам капитан был в них тогда обут. Ну а других следов или ещё каких-либо особенностей там видно не было. Кроме того бревна, конечно. Капитан хотел ещё раз подойти к нему, но тут его окликнули. Капитан оборотился и увидел, что его люди уже собрались, нарты нагружены, собаки впряжены. Капитан перекрестился, развернулся и пошёл. За ним поехали нарты, за нартами пошли солдаты.
А внизу, было слышно, шумела река. Там уже начался ледоход.
Но капитан на реку не смотрел, потому что никакой опасности оттуда быть не могло. Те, которые убили наших, думал капитан, ушли за сопки. И это, скорее всего, были чукчи, потому что ни юкагиры, ни коряки так далеко на север не откочёвывают. И даже более того, сердито думал капитан, это были не просто чукчи, а чукчи Атч-ытагынова племени, и они это сделали не вдруг ни с того ни с сего, а Атч-ытагын заранее предупреждал капитана, что он не потерпит на своей земле чужого колдуна, потому что это не по их законам, а по их законам таких надо убивать. И он, может, уже и убил его, а теперь везёт его труп показать другим тойонам свою силу. Или для чего-нибудь ещё, кто их поймёт, с досадой думал капитан, а вслух, конечно, ничего не говорил. Да солдаты ничего у него и не спрашивали, они были привычны к тому, что капитан всегда молчит.
Так он и молчал в тот день до полудня, а потом скомандовал привал. Они были ещё в тундре, до леса было ещё далеко, поэтому для костра они с большим трудом собрали кучу ивовых прутьев, немного погрелись и передохнули. Потом Пыжиков становился Синельникову на плечи и смотрел по сторонам, высматривая, как он сказал, вероятного неприятеля. Но никого нигде видно не было, и они пошли дальше.
На ночном привале было уже легче – они вступили в тайгу, развели большой костёр, как следует обогрелись и обсушились. Также и ужин был горячий. А после ужина, дождавшись, когда капитан уляжется спать, солдаты стали вспомнить о маяке и об убитых там, и предполагать, что там могло случиться. Предполагали всякую нелепицу, капитан накрывался с головой, чтобы всего этого не слышать, но не помогало.
Весь второй день они шли по тайге, по чукочьей тропе, и держали ружья под курок, на всякий случай. Ночью опять вспоминали убитых и гадали, что бы это могло значить.
На третий день приморозило, тащить нарты стало легче. А ночью, среди прочих глупостей, солдаты стали вспоминать и о Серебряной горе. Капитан лежал за нартами, молчал и гневно удивлялся тому, что при чём здесь эта гора, если она вообще существует, ведь на эту гору, как говорили будто бы знающие люди, инородцы приводят своих колдунов и казнят их, кровь колдунов проливается на гору, гора становится серебряной, инородцы обламывают с неё серебра сколько надо, привозят его в Нижнеколымск и платят им ясак. Какая глупость, думал капитан, невольно вынужденный слушать эти дурацкие байки, да никогда никто из инородцев не привозил в крепость серебра ни на полногтя! И в ясачных книгах нет ни одной записи о серебре, а эти записи ведутся уже почти восемьдесят лет, то есть ещё от Стадухина, да и ни на одном инородце никто от веку не видел ни одного серебряного украшения! Но людям что, людям только позволь почесать языком, и им больше ничего не надо! Подумав так, капитан перевернулся на другой бок, накрылся оленьей шкурой, прочёл Отче Наш и заснул.
На четвёртый день они прошли ещё вёрст двадцать и уже к полудню остановились напротив их, опять же Стадухинской, протоки. А река там широченная, версты четыре, не меньше, а лёд уже почти прошёл, вода была чистая, чёрная, только иногда по ней промелькивали полузатопленные льдины-шатуны. Пыжиков опять встал на плечи Синельникову и начал показывать руками, что это свои. На том берегу, в казачьем секрете, их заметили и вскоре выслали за ними карбас. Карбас шёл долго, его постоянно сносило. Потом он наконец причалил. Капитан, солдаты и собаки начали всходить на него, садиться. А где остальные, спросили казаки, чего вы их там оставили.
– Их там не мы, их там чукчи оставили, – просто ответил капитан.
– Всех, что ли? – спросили казаки.
Капитан кивнул, что всех.
И больше он в беседу не вступал. Солдаты затащили нарты и весь груз, расселись. Казаки отчалили. Солдаты начали, по одному, рассказывать. Начинали спокойно, негромко. А чем дальше, выходило тем громче и злее. Ну а когда причалили к нашему берегу и подступили к секрету, и оттуда вышли ещё казаки, то рассказ получился ещё азартнее.
Ну а когда вошли в Нижнеколымск, то капитан по-прежнему шёл впереди, за ним шли его солдаты, а за солдатами толпа всё умножалась и умножалась. Так что когда они прошли в ворота крепости, то затолпили народом весь двор. Капитан поднялся на крыльцо, а там уже стояли Степанида с Черепухиным, повернулся к людям и сказал:
– Солдат Иван Орлов, артельный староста Софрон Пальцев и шестеро мастеровых, бывших при них, убиты, – снял шапку и перекрестился.
Все молчали. Капитан подумал и прибавил:
– За государыню смерть приняли. Солдатской вдове Марье Орловой будет сегодня же выдано единовременное вспомоществование, а далее подадим в Якутск бумаги, и ей будет назначен пенсион. Марья, ты меня слышишь?
Из толпы показали, что слышит. Капитан повернулся к Черепухину. Черепухин согласно кивнул. Из толпы стали спрашивать, какое там было дело и с кем.
– С неприятелем, – кратко ответил капитан. – После всё расскажем, а пока что расходитесь. – И уже собрался уходить, но посмотрел на Степаниду и прибавил: – За веру люди полегли. Жёнки, все, которых не назвал, все завтра приходите в съезжую. И у кого дети, те с детьми, чтоб было видно.
И уже только после этого ушёл к себе.
Но не успел зайти и снова посмотреть на Степаниду, как дверь уже открылась, и вошли Хрипунов с Шалауровым, а за ними шёл и Черепухин.
И что было делать? Степанида кликнула Матрёну – накрывать. Капитан и гости сели. Капитан начал рассказывать. Рассказывал он кратко, без прикрас, то есть по существу, как сказал бы адъюнкт. Когда он закончил, все молчали, думали. Потом Черепухин врастяжку сказал:
– Какое-то их колдовство чукочье.
– Да, – сказал Хрипунов, – тут надо у Илэлэка спрашивать. Да его так и так звать надо. Одним нам с чукчами не справиться. И оставлять так нельзя! Вот нам и нужен Илэлэк!
– А я думаю, – сказал Шалауров, – что уже поздно. Они его на Серебряную гору отвезли и там закололи. И серебра наломали! Теперь повезут его в Америку и там у своих родичей на меха наменяют. На чёрных лисиц!
Капитан тяжко вздохнул. Шалауров разозлился и сказал:
– Не веришь? А вот крест!
И побожился. Все молчали. Тогда Хрипунов опять сказал, что как ни крути, а надо звать Илэлэка, и там будет видно, – и взялся за шапку. И Черепухин тоже встал. И Шалауров.
Когда они остались вдвоём, Степанида подошла к капитану, обняла его и тихонько заплакала. И капитану почему-то сразу стало легче! Он начал гладить Степаниду по спине и успокаивать. И она плакала и плакала, а он успокаивал и успокаивал, и им обоим было хорошо.
А вот выспаться в ту ночь капитану не дали. Солнце было ещё совсем низко, когда кто-то вдруг взбежал на крыльцо и начал стучать щеколдой. Капитан сразу открыл глаза и, как был в одном нательном, встал, пошёл и открыл дверь. На крыльце стоял Мешков.
– Ваше благородие! – сказал он сбивчиво. – Пришли!
– Кто?
– Илэлэк со своими! По протоке! Сзади!
– Остановить их, сволочей!
– Остановили, ваше благородие, – сказал Мешков. – Там же хрипуновские стоят.
– И что?
– Они, сказали, к вам идут. Их князь, сказали, хочет с вами совещаться.
– Ночью? – сердито спросил капитан.
Мешков молчал.
– Ладно, – сказал уже не так сердито капитан. – Иди и вели их дальше не пускать. Особенно к пристани. Скажи: капитан велел стрелять, если попрут. А сам капитан, скажи, ещё пока что почивает. Поотпочивает и выйдет, и посовещается, а пока он ещё спит. Пусть подождут. Иди!
Мешков ушёл скорым шагом. Капитан вернулся в горницу, полез в печь, взял тёплой воды, сел к окну и начал бриться. Степанида спросила, в чём дело.
– Илэлэк пришёл, – ответил капитан. – Прямо воровство какое-то! Кто-то ему всегда доносит! Только вчера про него говорили, и вот он уже здесь.
– Это не воровство, – сказала Степанида, – а это у него шаман хороший. Сразу чует!
– Да хоть бы и сразу, – сказал капитан, – так им же до нас ехать ещё три дня, никак не меньше!
– Значит, – сказала Степанида, – за три дня заранее шаман почуял. И они три дня тому назад и выехали. И вот как раз к делу приехали.
Капитан подумал, посопел, потом очень сердито сказал:
– Суеверие всё это. И язычество!
И начал дальше бриться. И порезался! Степанида встала с лавки, накинула халат (китайский), вышла в горницу и постучала в стену. Пришла Матрёна, стала растапливать печь. Потом вышла чистить сапоги. Вернулась, капитан оделся и переобулся, взял у Степаниды саблю, сказал, что скоро вернётся, и вышел.
На крыльце капитан остановился и посмотрел вперёд и немного налево, то есть туда, где пристань. Там, видел капитан, лежала недостроенная дупель-шлюпка, а перед ней стояли казаки, все с ружьями. А перед казаками, вверх по протоке, вдоль берега, стояла толпа юкагиров, и там же валялись их лодки, и там же стоял чум. Судя по узорам, чум был илэлэков. И там же стоял сам Илэлэк, и он даже как будто бы смотрел на капитана.
Капитан поправил шапку и сошёл с крыльца, вышел в открытые ворота крепости, прошёл по посаду и вышел к протоке, миновал казаков и подошёл к юкагирам. Юкагиры расступились, капитан прошёл ещё, остановился, посмотрел на Илэлэка, усмехнулся и сказал:
– Ого! Вот какое ты огромадное войско собрал! А как ясак платить, так говоришь, что некому.
– Э! – ответил Илэлэк с улыбкой. – Всех взял собой, никого дома не оставил. Если придут нехорошие люди, всё у меня пограбят. Дочиста!
– Где же это у нас такие люди? – сказал капитан. – У нас все закону подчиняются. И государыне! Разве не так?
– Так-то он так, – ответил Илэлэк. – Но не везде это так.
– А где не так?
– Э! – на растяжку сказал Илэлэк. – Есть ещё люди нехорошие. Остроголовому старику у нас ещё много работы. Но что это мы стоим, как будто нам сесть негде? Проходи, желанным гостем будешь!
И Илэлэк посторонился. Капитан прошёл в чум. Там было темно и дымно, воняло сквашенной рыбой. Капитан сел на главное гостевое место. Вошёл Илэлэк, сел напротив, спросил, дать ли чаю. Капитан сказал, что чай он уже пил.
– А тогда, может, горючей воды? – спросил Илэлэк.
– Э, – засмеялся капитан. – Из-за горючей воды я мог из дома и не выходить. Да и кто утром её пьёт? Тот, кто не собирается дожить до вечера.
– Это верно, – сказал Илэлэк. – Но если я тебе её не предложу, то ты подумаешь, что я пожадничал.
– И это верно, – сказал капитан, усмехаясь. Потом сразу стал серьёзным и сказал: – Так что привело тебя ко мне?
– Недобрые люди меня привели, – ответил Илэлэк. – Пять дней тому назад они пришли ко мне и угнали у меня пятьсот оленей.
– Кто это были? – спросил капитан.
– Они мне об этом не говорили, – сказал Илэлэк. – Они пришли ночью, как воры, и ушли, не попрощавшись. Мои удальцы пытались погнаться за ними, но их было много, и мои удальцы не решились их останавливать. Они только посмотрели, как эти недобрые люди перегнали моих оленей на ту сторону Великой реки и погнали ещё дальше. А мои удальцы гнаться за нами уже не могли, потому что начался ледоход. Теперь ледоход закончился, и уже можно садиться в лодки, плыть на ту сторону реки и искать там моих оленей.
– И ты предлагаешь мне этим заняться? – спросил капитан.
– Нет, – ответил Илэлэк, – не предлагаю. Мне же сказали, что ты очень занят, что у тебя у самого сейчас много забот, ты ведь только что вернулся с дальней дороги, в конце которой ты тоже встречался с недобрыми людьми, которые чуть не убили твоего названого брата.
– Названого брата? – переспросил капитан. – Кто это ещё такой?
– А это тот человек, который приехал из дальнего-дальнего Большого стойбища, – ответил Илэлэк, – и ты поселил его в вашей самой почётной горнице, рядом с ясачным сундуком. Теперь ты понимаешь, о ком я говорю?
– Да, – нехотя ответил капитан, потом спросил: – Так ты говоришь, что они его чуть не убили?
– Да, я так говорю, – ответил Илэлэк. – Но я вижу, что ты мне не веришь. Тогда я позову того, кому ты не сможешь не поверить.
Он обернулся к выходу и трижды хлопнул в ладоши. И почти сразу же в чум вошёл как будто бы самый обычный юкагир. Вот только он был с бубном, а вместо копья у него в руке была колотушка. Капитан его сразу узнал – это был Панюйко, шаман илэлэкова племени. Дрянной, прямо сказать, шаман, зря Степанида его хвалила, рассерженно подумал капитан, а вслух сказал:
– О, старый знакомый! С чем пожаловал?
Но Панюйко не стал ничего отвечать, а, обогнув капитана, подошёл к Илэлэку и сел рядом с ним. Илэлэк посмотрел на Панюйку и одобрительно усмехнулся, потом опять посмотрел на капитана и сказал:
– Вот, это он всё знает, спрашивай у него всё, что тебе захочется.
Но капитан молчал. Тогда Панюйко сам заговорил:
– Мой отец был сильным шаманом. Он мог останавливать снег и разворачивать ветер. Он мог наполнять наши сети рыбой, а наши ловушки зверями. А мой дед был ещё более сильным шаманом. Он мог закрыть на небе солнце и снова открыть его. А мог вместо солнца повесить луну! И я тоже кое-что умею. Но ты этого не хочешь видеть, поэтому твоя жена зорче тебя. Сегодня она правильно тебе сказала: слушай, мой господин, шамана, шаман уже три дня тому назад почуял то, что должно сегодня сбыться. – И вдруг спросил: – Говорила она тебе так или не говорила?!
– Нет, она говорила не так, а иначе! – сердито ответил капитан.
– Э! – строго сказал Панюйко. – Она говорила так, как я тебе сейчас сказал, ты просто неправильно её расслышал. Также и на прошлой неделе ты неправильно расслышал своего названого брата, и он ушёл туда, куда ему не нужно было ходить, и его за это и убили.
– Как убили?! – сказал капитан и повернулся к Илэлэку. – Ты же говорил, что не убили, а только хотели убить!
– Может, и так, – сказал Илэлэк, – а, может, и не так я говорил. Я же простой тойон, я мог и ошибиться. А вот зато он, – и Илэлэк указал на шамана, – он никогда не ошибается. Поэтому слушай не меня, а его.
Капитан опять повернулся к шаману. Тот сказал:
– Твой названый брат убит. Но ещё не совсем. Его ещё можно спасти от смерти, но для этого нужно много чего сделать. И очень быстро! Потому что если ты не будешь торопиться, то они первыми приедут на Великое жертвенное место и там убьют его уже совсем! То есть отрежут ему голову и выпустят из него всю кровь. Тогда уже никакой самый сильный шаман не поможет ему. Вот почему ты должен обогнать их, прийти на Великое жертвенное мольбище раньше их и спрятаться в засаде. Или догнать их по дороге, напасть на них и перебить всех насмерть, и освободить твоего названого брата.
– Великое жертвенное мольбище, – задумчиво повторил капитан и спросил: – А где это? Далеко?
– Никто этого заранее не знает, – ответил шаман. – Каждый раз его находят на новом месте. Если место будет найдено правильно, то жертва будет убита не напрасно. А если станут убивать жертву на неправильном месте, то никакой пользы от этого никому не будет.
Капитан подумал и спросил:
– А где сейчас тот человек, которого ты называешь моим названым братом?
Шаман прикрыл глаза, задумался. Потом сказал:
– Сейчас он лежит на нартах. Лицом вниз. В правой руке он держит маленький железный топорик.
– Молоточек, – сказал капитан. – Горный молоточек. Вот такой, короткий. – И спросил: – А кто везёт его на нартах?
– О! – усмехнулся шаман. – Эти люди очень осторожны, они не дают рассмотреть своих лиц. Но я так думаю, что это чукчи. И, надо думать, из племени Атч-ытагына.
– И что мне теперь делать? – спросил капитан.
– Тебе нужно гнаться за ними, – ответил шаман. – И догнать их! И всех убить. Но один ты не сможешь этого сделать. Тебе нужно искать помощи. А поможет тебе только тот, кто сам хотел бы это сделать, но у него тоже не хватает воинов.
И он посмотрел на Илэлэка. Илэлэк молчал. Тогда сказал капитан:
– Слушай меня, тойон! Чукчи угнали у тебя оленей. Пятьсот голов! Если ты сейчас пойдёшь со мной, я помогу тебе их вернуть.
Илэлэк улыбнулся, ответил:
– Зачем возвращать? Олени быстро плодятся. К следующей весне у меня будет даже не пятьсот, а, может, семьсот новых оленей. А вот такого нового названого брата, которого сейчас хотят убить, у тебя в следующем году уже не будет. Но это ещё не всё! А как только царица узнает, что его убили…
Но тут капитан поднял руку, и Илэлэк замолчал.
– Чего ты хочешь? – спросил капитан.
Илэлэк задумался, потом запальчиво ответил:
– Отпусти моего сына, и я пойду за тобой и буду сражаться хоть с самим остроголовым стариком!
– Э! – покачал головой капитан. – Зачем мне остроголовый старик? Мне нужен Атч-ытагын! А у него, я знаю, много воинов. Когда его байдары пристают к берегу, море выплёскивается на сто шагов вперёд и затапливает ближайшие селения.
– Ха! – засмеялся Илэлэк. – Атч-ытагын стал болтлив как выжившая из ума старуха. Он уже хвалится чужим добром! У него же нет морских байдар, у него есть только олени, и то почти все ворованные. А ещё у него есть родичи, у которых он берёт в долг лодки и ходит на них воровать. Так он сделал и сейчас – перевёз моих оленей на ту сторону Великой реки и погнал их дальше на летние пастбища.
Капитан посмотрел на шамана. Тот сказал:
– Да, они откочевали на Малый Анюй. Я так чую.
– И что ты ещё чуешь?
– Что у него немного войска. Двести копий, и из них ни одного железного.
– А ещё? – спросил капитан.
– А ещё его родичи могут выставить ему в подмогу сто копий. Или даже ещё пятьдесят, если он не пожалеет подарков для них.
– Тогда чего ты боишься? – сказал капитан, опять обращаясь к Илэлэку. – Давай мне своих воинов, а я после отдам тебе твоих пятьсот оленей, которых мы отобьём у Атч-ытагына.
– А как мой сын? Он так и будет сидеть в крепости?
– Зачем? Как только мы вернёмся обратно, я дам тебе ключ, и ты сам откроешь ту дверь, и заберёшь его. Но только до зимы!
Илэлэк на это горько усмехнулся и сказал:
– Пока мы вернёмся, наступит зима. И что, мне тогда сразу возвращать его обратно?
– Ладно, – подумав, сказал капитан. – Тогда бери его до Рождества. И ещё двадцать пять железных копий я даю твоим воинам прямо сейчас! Насовсем! Ты согласен?
Илэлэк и шаман быстро переглянулись, шаман кивнул, и Илэлэк сказал:
– Согласен.
Капитан радостно улыбнулся, потёр рука об руку, повернулся к шаману и спросил:
– Так, говоришь, они пошли на Малый Анюй?
– Да, я так чую, – ответил шаман.
– А что они будут делать дальше? Ты чуешь?
– Да. Чую. Они будут стоять два дня. А потом повернут.
– Куда?
– Как только они повернут, я тебе сразу скажу об этом. Но если ты не веришь нам, то можешь вернуться к себе в крепость, а своим людям приказать, чтобы они прогнали нас обратно в наше стойбище.
– Хорошо, – сказал капитан. – Я не буду вас прогонять, потому что завтра я и моё войско, и также и вы со своим войском, выступаем на Малый Анюй. А пока, – сказал он, снова обращаясь к Илэлэку, – пойдём, и я дам тебе то, что обещал.
Они встали и вышли из чума. Возле него стояли воины Илэлэка, а чуть подальше – наши казаки с ружьями наперевес.
– Железное копьё, – сказал капитан, оборачиваясь на Илэлэка, – сначала пробивает грудь, а потом выходит из спины. Такой удар может выдержать только заговорённая кольчуга, как у Дмитрия Ивановича. Возьми с собой двух человек, копья тяжёлые.
Илэлэк так и сделал, и теперь они, уже вчетвером, и с нартами, двинулись, сквозь строй казаков, к крепости.
Капитан и Илэлэк шли впереди, а за ними двое юкагирских воинов тащили нарты. Снега на дороге почти уже не было, нарты тащились со скрипом.
В посадских воротах стоял Хрипунов со своими. Хрипунов не стал ничего спрашивать, а просто пошёл следом за капитаном. А все остальные казаки остались на месте.
Крепостные ворота тоже были уже открыты, при них стояли Мешков и Синельников, а дальше опять собиралась толпа. И там же был Черепухин. Капитан остановился посреди двора и сказал, обращаясь ко всем сразу:
– Нашёлся господин адъюнкт! Он здесь недалеко сидит. Надо будет завтра съездить и забрать его. Илэлэк берётся нам помочь.
И капитан кивнул на Илэлэка. Тот усмехнулся.
– Расходитесь, расходитесь! – продолжал капитан. – Завтра будет веселей, а пока что смотреть не на что.
Народ стал понемногу расходиться. Капитан окликнул Черепухина, тот подошёл к нему. Капитан велел выдать илэлэковым людям двадцать пять железных копий, и не мешкая. Черепухин покраснел, но промолчал, и повёл юкагиров к лабазам. То есть повёл только воинов, а Илэлэк не захотел идти, остался. Капитан посмотрел на него, спохватился, сказал:
– А! Я совсем забыл!
И обернувшись, окликнул Синельникова, дал ему ключ, и тот повёл Илэлэка к аманатской избе. Пошёл своего смотреть, подумал капитан, и на душе стало противно. А тут ещё и Хрипунов спросил, где нашёлся адъюнкт и что с ним.
– Да он на Малом Анюе, у чукчей, – сказал капитан. – Они не стали его убивать, а хотят отвезти на своё главное мольбище и уже там убить, как жертву.
– О, вот даже как! – с уважением сказал Хрипунов. – Давно у них такого не было. Значит, он крепко им показался.
– Да, было такое, – сказал капитан. – Атч-ытагын про него много спрашивал, выведывал. А после взял и украл!
– А кто сказал, что это он украл?
– Сказал Панюйко, шаман Илэлэков. Да я и сам так думал! – сказал капитан. – И тут вдруг приходит Панюйко и приводит Илэлэка, а Илэлэк приводит войско. Так чего мне их не взять?!
– А если всё это враньё? А если заманят и убьют, тогда что? – спросил Хрипунов.
– Тогда аманата живым не получат!
– Степаниде от этого легче не станет.
– Ха, вспомнил про «легче», – сказал капитан. – Легче бывает только на том свете. И то если в рай попадёшь. А кто меня в рай пустит?!
– Ну, тогда можно смело ехать на Анюй, – сказал с усмешкой Хрипунов.
– Вот и поеду! – сказал капитан. – А тебя оставлю здесь. Дашь мне двадцать казаков. Дашь пять лодок крепких. Что ещё дашь?
– Идут! – удивлённо сказал Хрипунов. – Чего это он так быстро?
Капитан обернулся и увидел, что Илэлэк и в самом деле возвращается очень скорым шагом. Да и лицо у него красное, сердитое.
– Что там случилось? – спросил капитан.
– Много чего! – ответил Илэлэк ещё сердитее. – Но сначала я вот что скажу: если твоя баба хочет растить детей, пускай их вначале сама нарожает, а потом уже сама растит! Своих! И портит! А к другим пускай она и близко не подходит! А так что?! Мой единственный сын, ему уже скоро восемь лет, увидел меня и как начал визжать, как девчонка! Кому он теперь такой нужен?! Какой из него будет воин?! Да лучше бы ты его убил! Да лучше бы…
И тут он наконец замолчал. Стоял, смотрел по сторонам, гневно сверкал глазами, но больше ничего уже не говорил. И капитан тоже не знал, что говорить, и Хрипунов, и даже Синельников.
Наконец вернулся Черепухин с юкагирами. На нартах лежали деревянные копья с железными наконечниками. Илэлэк наклонился к ним и начал их рассматривать. Потом распрямился, приказал по-юкагирски – и его люди потащили нарты прочь из крепости, а Илэлэк пошёл за ними. Капитан громко сказал, что завтра утром ждёт их возле переправы. Илэлэк на это никак не ответил.
– Дикари! – сердито сказал капитан. – Язычники, – и перекрестился.
С крыльца сошла Матрёна и сказала, что госпожа хозяйка пригашает их к столу. Капитан, Хрипунов и Черепухин поднялись наверх и вошли в дом.
А Шалауров был уже, оказывается, там! Он уже даже стоял возле своего привычного места, слева от хозяйки, которое в последнее время, до своего исчезновения, занимал адъюнкт. А вот теперь всё вернулось обратно, подумал капитан, глядя на Шалаурова. А тот сказал:
– Я всё слышал! И я так и думал! Это они хотят казнить его на Серебряной горе!
– На Великом жертвенном мольбище, – поправил его капитан. – Юкагирский шаман так сказал.
– Панюйко это не шаман, а шарлатан! – запальчиво ответил Шалауров. – Он…
– Господа! – сказала Степанида. – Прошу всех садиться.
Все сели. Да! И только тогда они увидели, что чарок нет, а есть только чашки для чая.
– Послезавтра Троица, – сказала Степанида как бы между прочим.
Все на это ничего не ответили, а молча начали есть. Потом Матрёна поднесла им горячего крепкого чая с китайскими леденцами. Леденцы были сладкие, хрумкие. Вот и хорошо, что водки нет, подумал капитан и, посмотрев на Степаниду, улыбнулся.
А Шалауров тотчас же сказал:
– Я ещё вчера вам говорил, что его на Серебряную гору отвезут, а вы не верили.
– А где это гора такая? – спросила Степанида.
– Да её, может, и нет нигде, – ответил Шалауров, – а это просто такая здешняя инородческая басня. Инородцы верят, что есть здесь среди обычных гор есть одна гора серебряная, Пильгурти-нейка называется, что значит: вся из серебра. И серебро там такое мягкое, что его можно ножом резать. Но будешь резать, старика разбудишь! И старик тебя убьёт! Вот так просто дунет, и тебе сразу смерть.
– Какой ещё старик? – спросил Черепухин. – Я про старика не слышал.
– А обычный старик, старый, – сказал Шалауров. – Он сидит на той горе, на самом верху, и трубку курит, гору охраняет. Поэтому если инородцы видят, что где-нибудь над горой дым поднимается, они сразу оттуда уезжают.
– А наш адъюнкт здесь при чём?
– А при том, – ответил Шалауров, – что инородцы верят ещё вот во что: что если прийти на ту гору да зарезать там кого-нибудь, особенно если это человек непростой, а бывший шаман или тойон, или охотник очень сильный, или ещё кто-нибудь приметный, старик с трубкой будет очень рад, и будет им за это целый год помогать и в охоте, и в рыболовстве, и на войне, если такая вдруг случится. Но это если старику жертва придётся по душе. А если нет, тогда он как разгневается да как начнёт выбивать об гору трубку, гора как задрожит, как затрясётся, как… Ну и так далее, но это уже совсем бессовестные басни начинаются. Но инородцы в это крепко верят! И тут вдруг им наш адъюнкт! Вот они и повезли его туда.
– А Панюйко, – сказал капитан, – говорит, что это где-то на Малом Анюе и дальше.
– Может, и так, – ответил Шалауров. – Вот поедем, и тогда посмотрим.
– А ты что, тоже собираешься ехать? – с удивлением спросил капитан.
– Обязательно! – ответил Шалауров. – Много я про эту гору слышал, а теперь хочу сам на неё посмотреть. Да и ты, ваше благородие, не волнуйся, я вам обузой не буду. Я три дня об этом думал, и уже всё приготовил, и нанял охочих людей, двенадцать человек, можно сказать, отборных.
– В питейном доме нанимал? – спросил, не удержавшись, Хрипунов.
– И в питейном тоже, – без всякого смущения ответил Шалауров. – Но твоих там не брал, не беспокойся.
Черепухин весело захмыкал.
– И про дупель-шлюпки я тоже не забыл, – продолжал Шалауров. – Теперь там новый артельный, Игнат Борисович, он им слабины не даст, шлюпки будут в лучшем виде, дело останется за Лаптевым.
Теперь уже хмыкнул капитан. И почти сразу же сказал:
– Ну что ж, дело полезное. Двенадцать ружей. И ты тринадцатый. И я выставлю четыре, моё пятое, это уже восемнадцать. И ты двадцать обещал, – сказал он, обращаясь уже к Хрипунову.
Но тот уточнил:
– Пятнадцать. Мне же здесь крепость держать.
– Ладно, – согласился капитан. – Пятнадцать. Итого тридцать три. А сколько людей у Илэлэка, ты считал?
– Сто восемнадцать, – сказал Хрипунов.
– Вот! – подхватил с усмешкой капитан. – А по ясачному подушному списку у него получалось всего только шестьдесят две души. Половина! И что мне с ним теперь делать?!
Ему налили ещё чаю. Но он поморщился, сказал, что уже некогда чаи гонять, они же завтра выступают, а сколько ещё дел – не перечесть, и первым встал из-за стола. За ним встали остальные и пошли к дверям. Было полуденное время, солнечно, пахло молодой травой.
Первым делом капитан пошёл к казарме и там построил всех, сказал, что завтра они выступают на Малый Анюй, а это Синельников, Костюков, Меркулов и Пыжиков, этим взять провизию на три недели и взять лодку, взять покрепче и не валкую, а он потом придёт, проверит – и ушёл. Пришёл к казакам. Хрипунов давал ему Ефимова, того, который составлял подушный список, и капитан его взял, и всех предложенных казаков тоже взял, только проверил ружья и кремни. Потом он пошёл к юкагирам, ходил туда-сюда по стойбищу, смотрел, расспрашивал, а сам незаметно пересчитывал, получилось сто шестнадцать воинов, и с ними Илэлэк с Панюйкой. Капитан подумал и велел дать им ещё пятнадцать копий. А потом ещё пятнадцать! Юкагиры были рады.
Потом капитан пошёл обратно в крепость, остановился посреди двора, стоял, смотрел на съезжую, после вошёл в неё, проверил казённый сундук и ясачную книгу. Потом зашёл в адъюнктову каморку, залез под подушку и достал оттуда два незапечатанных письма, одно надписанное, а второе нет. Надписанное, помнил он, это для нынешнего адъюнктова начальника, профессора Миллера. Капитан открыл это письмо. Там было много густо исписанных страниц, и всё это по-немецки, капитан не стал их долго рассматривать, а аккуратно засунул обратно, и взял второе письмо, малое, для господина Шумахера. В этом письме оказался всего один лист, на нём была нарисована та забавная косточка, мамонтовский третий шейный позвонок, за который сумасшедшие англичане сулили пятьсот рублей. Вспомнив об этом, капитан только головой покачал, сложил письмо и, вместе с первым, убрал обратно под подушку, распрямился, посмотрел в окно и вдруг подумал, что за интерес к этой косточке теперь адъюнкту могут срубить голову. Да и капитану, впрочем, тоже. Подумав так, капитан невольно поднял руку и ощупал шею, позвонки на ней, вздохнул и вышел из каморки и из съезжей.
А дальше, посреди двора, стоял Черепухин с кольчугой в руках. Это была капитанская кольчуга, капитан её сразу узнал. Кольчуга была длинная, широкая, с зерцалом. Прямо как у Ермака, подумалось. И ещё невольно вспомнилось, что давно он её не надевал, времена же были спокойные, тут и зажиреть было недолго.
– Хороша! – сказал капитан, подходя к Черепухину. – Пойдём, прикинем.
Они вошли в дом. Там возле стола стояла Степанида, и там же у печи толклась Матрёна. Капитан снял шубу, шапку, надел кольчугу и дал Черепухину саблю. Степанида хотела было что-то сказать, но капитан сердито зыркнул на неё, и Степанида промолчала. Капитан встал боком, прикрылся рукой. Черепухин начал бить. Капитан довольно ловко укрывался, и сабля каждый раз отскакивала от кольчуги. Капитан вошёл в азарт и приказал, чтобы Матрёна принесла копьё, железное. Но тут Степанида уже не стала молчать, а сказала, что это дурная примета – пораниться перед походом, а то люди будут говорить, что он нарочно поранился, чтобы не ехать. Капитан сказал, что это суеверие. Но и настаивать не стал, а так и остался в кольчуге, накинул поверх неё шубу и опять вышел во двор.
По двору ходили хрипуновские казаки, одни из них ещё только шли к лабазам, а другие оттуда уже возвращались, несли мешки кто с провизией, а кто с ружейным зельем. И Хрипунов был тут же, и покрикивал. То есть во дворе был порядок. Капитан пошёл к протоке, к пристани.
По пристани важно похаживал Игнат Борисович Кисель, новый артельный староста. Короб дупель-шлюпки был уже поставлен на рога, его смолили, и от этого густо воняло сосной. То есть и тут народ справно работал. Народу, кстати, опять было не так уж и много, не больше десятка, зато никто без дела не сидел. Капитан спросил у Киселя, может, чего-то не хватает, на что тот ответил, что кое-чего ещё, конечно, хотелось бы, не хватает, но на работе этого нельзя – и засмеялся. Капитан покивал, пошёл дальше.
А дальше был питейный дом. Капитан послал туда людей сказать, чтобы Илларионыч срочно закрывался.
А ещё дальше были юкагиры и их стойбище. Там было тихо, все спали, и все костры были уже погасшие. Не спал один только Панюйко, их шаман, и также горел его костёр, разложенный возле илэлэкова чума. Панюйко держал руки над огнём и что-то приговаривал. Капитан остановился рядом с ним и не садился, а смотрел, что будет дальше. А дальше Панюйко наклонился к костру и начал голыми руками выхватывать из него горящие уголья и подбрасывать их, и ловить, и вновь подбрасывать. А потом забросал их обратно в костёр, зажмурил глаза и застыл. Потом, всё так же сидя неподвижно, он начал негромко напевать какую-то мелодию без слов, и пел её довольно долго. Потом вдруг замолчал, открыл глаза и посмотрел на капитана. Капитан спросил, о чём он пел.
– Я пел для того, – сказал шаман, – чтобы узнать, когда нам лучше выходить. Духи говорят, что ещё рано.
– А когда будет не рано? – спросил капитан.
– Зачем ты меня об этом спрашиваешь? – ответил шаман. – Ты же всё равно выступишь тогда, когда посчитаешь это нужным. А я потом смогу только сказать, когда ты выступил – рано, поздно или вовремя.
Капитан помолчал и сказал:
– Это верно. Тогда скажи своим людям, и Илэлэку тоже скажи, что мы выступаем рано утром, когда пропоёт труба. Ты помнишь трубу?
Шаман утвердительно кивнул, что помнит. Капитан пошёл обратно.
На посаде было шумно так, как всегда бывает перед походом. А вот возле питейни, наоборот, стало тихо. Капитан самодовольно усмехнулся.
И во дворе было тихо, и возле казармы. Там только туда-сюда похаживал Костюков и отрывисто подудывал в трубу. Упражняется, подумал капитан, это похвально! И поднялся по крыльцу.
Степанида, во французском палантине и в немецком платье, в изящной накидке из чёрной лисы, с вот такущими изумрудными серьгами, с нарумяненными щеками, конечно, сидела за столом и вертела в руке чашку. А рядом стояла ещё одна чашка, и от них обеих, и, может, даже и от Степаниды, пахло чаем с ромом. Капитан остановился и снял шапку. Степанида быстро-быстро заморгала. Капитан сразу опомнился, быстро подошёл к столу, поднял Степаниду и поцеловал. Степанида заплакала – тихо. Капитан начал её утешать, говорить какие-то слова, а Степанида только ещё больше плакала.
– Чего ты плачешь? – спросил капитан. – Ведь хорошо же всё.
– Какое хорошо, – сквозь слёзы ответила Степанида. – Тебя же там могут убить!
– А! Ерунда! – воскликнул капитан. – Меня и здесь могут убить. Здесь даже ещё быстрей. Не плачь!
А она только ещё сильней заплакала и стала повторять:
– И здесь! И здесь! – и начала хвататься за него, и прижимать его к себе. А он был в кольчуге! Они стали вдвоём её снимать. Чуть сняли. Вот…
А потом, уже ночью, хотя всё равно было светло, в этих чёртовых местах летом всегда светло… капитан, глядя в окно, вдруг вспомнил, что Степанида часто у него спрашивает, почему он никогда не пишет домой писем.
– И также и они тебе тоже никогда не пишут, – прибавляла Степанида. – Почему?
– А о чём им писать? – отвечал капитан. – У них всё хорошо, вот и не пишут. Не приведи, Господь, чтоб написали!
Степанида хмурилась и замолкала. Чуяла, наверное, что здесь что-то не так! Ну да и ладно. Так оно, может, даже лучше, вдруг подумалось. Если его убьют, ей будет пенсия, она уедет обратно в свой Якутск, повдовствует, а там, глядишь, ещё раз выйдет замуж – и родит. А что! Иногда и так бывает. Детки у них так и пойдут один за другим, погодки, все мальчишки. Радостно, конечно, за Степаниду, но всё равно хорошо, что он этого не увидит, хорошо, что его чукчи зарежут, хорошо…
Нет-нет, тут же подумал капитан, нельзя о таком перед походом думать. Вот как у него уже однажды было, кстати, ровно десять лет тому назад, и мать тогда была ещё жива, и имение ещё не растащили по соседям за долги. Да и не растащили бы, когда бы было кому за ним присматривать. А так у них что было? Брата убили в Персидском походе, отец тоже умер, а сам капитан, тогда ещё просто сержант, и молодой ещё совсем, ничего не понимающий, торчал в Ярославле в гарнизоне, пятый год. И тут вдруг этот курьер! Они в трактире встретились, курьер спустился вниз поесть, а капитан (а правильней сержант) уже сидел за столом и попивал помаленьку. Курьер сел рядом. Слово за слово, они разговорились, капитан курьеру глянулся, и тот стал спрашивать, чего ты такой невесёлый. Да откуда тут будешь весёлым, сказал капитан, тогда ещё сержант, когда вот так сижу уже который год, и ничего не высидел. Э, засмеялся курьер, а иначе и быть не может. Великий государь преставился, здесь теперь надолго никакого толку не будет, а будет одна замятня, бабьи интриги всякие, так что настоящих войн ты здесь не жди, а нет войн, нет и чинов, а нет чинов, зачем такая служба? Но умные люди не дремлют, продолжил курьер, они смотрят зорко! И усмотрели, и стали помаленьку подаваться на восток! Там же чего только нет! Вот ты про серебряную гору слышал? А про ручных соболей, которых палкой бьют? А про свирепый народ чукочье? А про камчатские горы высокие, из которых огонь пышет? А про подземного оленя мамонта? Эх, ты! Да ничего ты, я вижу, не знаешь! А вот там и раздают высокие чины и платят великие деньги! Ты бы свою деревню за полгода выкупил, порадовал бы мать-старуху, на богатой соседке женился, она бы тебе деток нарожала, и ты бы записал их в гвардию, а так что? А так сиди, пей горькую! Или чего ты вдруг глазами засверкал, спросил курьер, а то ведь, если хочешь, пособлю тебе! Есть у меня один приятель, в высоких чинах, на примете, собирает партию таких, как ты, которым ничего не боязно, которые… Ну да и сам дальше знаешь. Так что, напишешь рапорт? Дать бумагу? Вот что курьер тогда наговорил, а капитан был уже крепко выпивший, кровь загорелась, и он махнул рукой: давай! Курьер оглянулся и кивнул, его денщик сбегал наверх, принёс бумагу, курьер сказал, на чьё имя писать, капитан написал, подписался, курьер похлопал его по плечу, забрал бумагу и ушёл к себе, ему заложили лошадей, и он уехал. А капитан остался и опять служил, то есть стоял в карауле, дежурил возле казённого ящика, маршировал, стрелял по мишеням…
И вдруг пришёл пакет из Петербурга, от господина полкового головы Шестакова Афанасия Федотовича, пакет пришёл на имя господина коменданта, в оном пакете было сказано, что инфантерии сержант Макаров переходит под команду вышеназванного Шестакова и, уже в подпрапорщицком звании, направляется в город Казань, а далее…
Капитан зажмурился, и наконец стало темно. Капитан долго лежал в темноте и вспоминал, как они ехали. А ехали они так нескоро, что и не представить, потому что ехало их очень много, может, тысяча, оттого и остановки у них получались очень долгие, по месяцу, по два, по три, ведь же для такой прорвы народу была нужна такая же прорва всяческих вещей, инструментов и продуктов, и оружия, и ещё многого чего другого-прочего, и ничего из этого нельзя было забыть, потому что они ехали в Камчатку, а это очень дикие места, там ни щепотки пороха и ни гвоздя, ни бумажки, ни стёклышка, ни чашки не сыщешь, всё это нужно брать с собой, и они брали, ничего не забываючи, и так они проехали сперва за Волгу, а потом в Сибирь, а это в Томск, потом в Иркутск…
И капитан заснул. Спал он очень крепко. Снилось, как убили Шестакова, как сразу пришёл Дмитрий Иванович, и они погнали чукчей. Чукчи разбегались, прятались, а после нападали сзади и били очень крепко. Но их били ещё крепче, а они опять разбегались и нападали по ночам. То есть всё это было немного не так, как рассказывал курьер, но тем не менее за эту кампанию подпрапорщик Макаров был представлен сразу к поручицкому званию, а там и к капитанскому – и получил его. Женился на Стёпке, его отправили в Нижнеколымск на комендантство…
И вдруг всё застыло. Что-то он сделал не так, так ему думалось, или он, напротив, чего-то не сделал, но вот чего? И, может, он и сегодня опять чего-то не сделал, и их завтрашний поход в очередной раз ни к чему не приведёт, кто знает! Да и во сне разве чего-нибудь решишь? И капитан спал как убитый, хотя, наверное, нельзя так сравнивать, особенно перед походом.
Рано утром постучали во входную дверь. Капитан сразу поднялся, сел возле подоконника и начал бриться. Степанида, было слышно, молилась за занавеской. Пришла Матрёна, затопила печь, собрала на стол. Капитан поел, встал и надел кольчугу. Вышла Степанида с большой домашней иконой, осенила капитана. Капитан поцеловал икону в ручку и перекрестился, накинул шубу, снял со стены саблю с поясом и подпоясался, потом так же сам, своими руками (чтобы после на чужих не приносили) взял ружьё, закинул за плечо и ещё раз поклонился иконе. Степанида начала читать молитвы. Читала долго и почти беззвучно. Потом подала шапку. Капитан надел её, поцеловал Степаниду в губы, поклонился ей в пояс и вышел.
На крыльце стоял Черепухин, а внизу, во дворе, построились с одной стороны Шалауров со своими охочими людьми, все и вправду были с ружьями, а со второй – Ситников с солдатами. Эти стояли в две шеренги: в первой те, кому идти в поход, а во второй те, кто остаётся. А Орлов остался возле маяка, подумал капитан и перекрестился. Костюков, увидев это, начал дуть в трубу. Капитан пошёл вперёд, к воротам, за ним пристроилась его походная команда, а уже за ними шалауровские люди. Шли налегке, потому что весь груз, как и лодки, ещё с вечера был отнесён на пристань. Костюков трубил всё громче.
Возле питейной толпились казаки, тоже разделённые на две команды, перед одной стоял Хрипунов, а перед второй Ефимов. И там же стоял Шиверкин, вестовой из Анадырска, его тоже забирали, и пока что он был с казаками.
Да и какая пока была разница? Они все шли одной колонной, и так и дошли до пристани, где киселёвских мастеровых пока что ещё не было. Зато юкагиры уже собрались, свернули табор и были готовы садиться по лодкам. Лодки у них были кожаные, лёгкие, с такими в походе, конечно, удобнее, подумал капитан, зато в бою ненадёжно. Ну да на воде они не бьются, а нам с наших тяжёлых стрелять в самый раз, подумал дальше капитан, подходя к своей лодке.
Капитанская лодка – большая, долблёная, лежала на берегу второй, за ней лежали три казачьих и две шалауровских лодки, а уже за ними илэлэковская и все остальные юкагирские. Ну а в самом переду, перед капитанской лодкой, лежала ещё одна юкагирская, так сказать передовая, дозорная лодка, а возле неё стоял Панюйко, их шаман, и улыбался. Костюков перестал дуть в трубу, капитан вышел вперёд и приказал отчаливать. Все стали сталкивать лодки и садиться в них, и отгребать от берега, выстраиваться в линию. Потом капитан дал отмашку, Костюков дунул «поход», и войско двинулось. И тут же от крепости бухнули в колокол. Потом ещё раз. И ещё. Били неровно и без подголоска. Мешков бьёт, подумал капитан, и бьёт как в бабу! Капитан поднял весло и оглянулся. На крыльце комендантского дома стояла, в белом палантине, Степанида. Капитан ей поклонился.
И почти сразу же вдоль берега начали мелькать деревья, оглядываться на крепость стало несподручно. И так по протоке они гребли ещё с четверть часа, не меньше. Когда проплывали мимо казачьего секрета, Костюков в последний раз дунул в трубу.
А потом их вынесло на Колыму и подхватило. Но они выгребли из стрежня и мало-помалу двинулись к противоположному, правому, берегу, который был ещё очень далеко и расплывался в дымке.
Через Колыму они гребли не меньше часа. Хорошо ещё, что ветер дул с моря, и течение не так сносило. Но всё равно они все крепко вымахались, даже привычные к такому делу юкагиры, поэтому когда они наконец догребли до того берега, то первым делом вытащили лодки на сухое и сделали небольшой роздых, а уже потом погребли дальше.
Ну а дальше было так – они свернули на Пантелееву протоку, и уже по ней, и только уже за полдень, выгребли на Малый Анюй…
Но никаких чукчей и никаких оленей они там не увидели – ни на воде и ни на берегу. Капитан велел остановиться. Все остановились. Капитан встал в лодке, осмотрелся по сторонам, по-прежнему ничего не увидел, повернулся к Илэлэку и недобрым голосом спросил:
– Ну и где наши чукчи?
Илэлэк вместо ответа молча указал на Панюйко, сидящего в передней лодке. Капитан посмотрел на Панюйко. Тот, ничего не отвечая, высоко поднял руку, сделал вид, будто прислушивается, а потом велел своим гребцам плыть к берегу, и указал, куда. Гребцы туда и поплыли. Тогда и капитан велел своим гребцам плыть за Панюйкой. Так они, в две лодки, и подплыли к берегу, и там, на песке, капитан увидел множество оленьих следов. Панюйко вышел из лодки и начал ходить туда-сюда, рассматривать следы, порой он даже наклонялся нюхать их… А после сказал, что это не те следы, не тех оленей, то есть они не Атч-ытагыновы и не Илэлэковы.
– Но Атч-ытагын, – вдруг прибавил Панюйко, – укрылся где-то совсем недалеко, я его чую! Поэтому надо плыть дальше и убить его! Или, если ты мне не веришь, тогда надо возвращаться домой, пока не поздно.
Капитан подумал и сказал:
– Нет, мы пока что поплывём дальше. А там я ещё подумаю.
И они так и поплыли дальше, теперь уже всем войском, и больше ничего примечательного в тот первый день на том Малом Анюе не случалось. Капитану это не понравилось, и поэтому, когда все сели ужинать, он сказал, что хочет провести военный совет, и велел призвать к нему Ефимова, Шалаурова, Илэлэка и Панюйко. Шалауров и Ефимов пришли сразу. После, немного погодя, пришёл Панюйко. Капитан спросил у него, где тойон. Тойон, ответил Панюйко, не может прийти, он хворает.
– Что это ещё за хворь такая на него вдруг напала? – спросил капитан.
– У него в ушах крепко гудит, – сказал Панюйко. – Ничего не слышит!
– Отчего это так?
– А это те почуяли, что мы за ними идём, вот и напустили на него порчу.
– А почему, – улыбаясь, спросил капитан, – только на него одного они её напустили, а на нас с тобой нет?
– Э! – также с улыбкой ответил Панюйко. – Я к этому привычный, меня порча не берёт. А вас я своим бубном прикрыл, и они мой бубен не пробили.
– Ладно, – сказал капитан. – Вижу, у тебя на всё ответы есть. Тогда ты вот на что ответь: где мой названый брат Григорий и где тойон Атч-ытагын, сколько ещё нам за ними гоняться?!
Панюйко помолчал, подумал, посчитал по пальцам и ответил:
– Я тебе завтра про это скажу. А если не скажу, можешь отрубить мне голову, и я уворачиваться не стану и отводить твою руку не стану.
– А разве можешь руку отвести? – с любопытством спросил капитан.
– Это любой шаман может, – ответил Панюйко. – На это много уменья не надо. А вот не увернуться, когда можешь увернуться, вот тут надо много смелости.
– А ты завтра уворачиваться не будешь?
– Нет, конечно! – с гордостью сказал Панюйко. – Да и зачем мне уворачиваться? Я или скажу, как оно есть на самом деле, или умру, как ты хочешь.
Капитан покачал головой, повернулся к Шалаурову, сказал:
– Никита Павлович, налей ему.
Шалауров взял баклажку, начал наливать.
– Нет-нет, – торопливо воскликнул Панюйко. – Мне этого не надо. Тени предков, с которыми я буду сегодня ночью совещаться, не любят запаха горючей воды.
Тут он поднял голову и посмотрел на небо, улыбнулся и прибавил, что предки уже сошлись и развели костёр, теперь ему нужно идти к ним, а не то они крепко на него обидятся. С этими словами Панюйко поднялся, поклонился капитану и пошёл к своим. Капитан смотрел ему в след и молчал. Шалауров вдруг сказал сердитым голосом:
– Да врёт он всё! Ничего он завтра нам не скажет. Придумает ещё какую-нибудь отговорку!
– Вот это верно, – прибавил Ефимов. – Будет водить нас за нос! Будет водить, водить, пока к своим не заведёт, и там нас передавят как гусей!
– И что ты тогда предлагаешь? – спросил капитан.
– Идти обратно! Покуда не поздно!
– А как же адъюнкт?!
На что Ефимов только засверкал глазами и ответил:
– Нет давно никакого адъюнкта! Зарезали они его и отнесли мясо на капище, и там его птицы склевали!
– Не болтай чего не знаешь! – очень сердито сказал капитан. – Пойдём и будем искать дальше, пока не найдём!
– Скорее свою смерть найдём! – сказал Ефимов.
– Это уже что кому на роду написано, – сказал уже спокойней капитан. – За адъюнктом идти и с адъюнктом остаться, это, конечно, невелика радость. Да только без него вернуться – это ещё хуже! Ты в Якутске в канцелярии бывал? Дыбу в подвале видел? И тебя же там не так просто встретят, а сразу спросят: куда девал петербургского гостя? Его к нам государыня прислала, скажут, а ты, подлец, его не досмотрел. А вот кнута тебе! А вот…
И капитан замолчал, посмотрел на Ефимова. Тот ничего уже не говорил, и головы не поднимал, смотрел в землю.
– Вот то-то же! – уже почти душевным голосом прибавил капитан. – Идите, голуби, и отдыхайте пока что, а там посмотрим.
И Ефимов с Шалауровым поднялись и ушли. А капитан устроился поудобнее, кликнул Синельникова, велел проверить посты, а сам лёг на бок, закрыл глаза… И сразу же подумалось: вот дураки! И вот имей с такими дело! Ну да Шалауров так ещё дурак, по глупости, а Ефимов дурак по приказу, и поэтому только вернёмся, он тут же побежит к Хрипунову докладывать, что я когда и где сказал не так, и почему не так, и Хрипунов сразу пошлёт человека в Якутск, это у них так водится…
Ну и так далее. Капитан лежал, подумывал о том, об этом и заснул. Спал он, конечно, чутко, то и дело просыпался, смотрел, как Ефимов со своими караулит. А после со своими караулил капитан.
Утром они быстро собрались и двинулись. Шёл мелкий дождь. Панюйко, плывший на передней лодке, то и дело вертел головой и громко принюхивался. На берегах никого видно не было. Капитан несколько раз оглядывался, смотрел на Илэлэка, а вот Илэлэк на него не смотрел, а отводил глаза. И так же и Панюйко был очень мрачен.
Зато на военном совете, который опять объявил капитан и на который опять не пришёл Илэлэк, Панюйко радостно сказал, что он наконец учуял чукчей, и это те самые чукчи, которых они ищут, то есть это чукчи из Атч-ытагынова племени.
– И завтра я вам покажу их следы, – сказал Панюйко, – потому что это прямо у нас по пути.
– А где мой названый брат? – спросил капитан.
– Он с ними, – ответил Панюйко. – И живой пока что.
– Почему это пока что?
– Потому что место, на которое они идут, очень недоброе. Особенно летом.
Капитан задумался. Потом сказал:
– Теперь я знаю, куда ты нас ведёшь – на Большой Чёрный остров.
– Да, – коротко сказал Панюйко, – это так.
– А сколько их там?
– Совсем немного, но это пока что, – ответил Панюйко. – Потому что если мы сейчас не схватим их и не убьём, они уйдут в свои земли, и там их сразу станет очень много! А пока их мало. На том острове.
Капитан посмотрел на Шалаурова. Тот покачал головой и сказал:
– Никто туда летом не ходит. Совсем!
– Иногда ходят, – ответил Панюйко. – Если кому-то очень нужно. И если этот кто-то не боится потревожить спящих.
– Не спящих, а мёртвых! – сказал Шалауров.
– Всякий мёртвый – это просто очень крепко спящий, – поправил его Панюйко. – Но если тебе такое боязно, то мы оставим тебя в лодке.
– Нет, я тоже пойду с вами! – сказал Шалауров.
– Это хорошо! – сказал Панюйко. – И ещё вот что. Они идут туда потому, что там очень сильное мольбище. Поэтому скажите своим людям, чтобы они все были очень внимательными и острожными.
И на этом совет кончился. Панюйко ушёл к себе, Шалауров к себе, капитан со своими заступил в караул, а Ефимов со своими пока что лёг вздремнуть.
Ночь прошла тихо, спокойно. Утром поплыли дальше. Берега были, как везде на Анюе, красивые, с деревьями, вода чистая, прозрачная. И никого нигде по сторонам видно не было.
Вдруг Панюйко поднял руку, все сразу перестали грести. Панюйко указал влево, на берег. Там вначале ничего видно не было, а потом стал виден старый чукча, он сидел на самом берегу и курил трубку. Чтобы лодки не сносило с места, гребцы немного подгребали. Никто ничего не говорил. И вдруг старик, обращаясь к Панюйко, спросил, куда они едут.
– Так просто, никуда, – ответил Панюйко. – Ездим, смотрим, везде ли порядок. Йакунин нас послал! Сказал, где не будет порядка, туда он сам придёт и всех, кто порядку мешает, будет разрывать пополам, как сушёную рыбу!
– Э! – сказал старик и усмехнулся. – Меня уже не разорвать.
– Я это вижу, – ответил Панюйко. – И некогда мне с тобой разговаривать. А то если Йакунин узнает, что я от дела отлыниваю, он и меня тоже разорвёт, а мне это ещё рано. – И, повернувшись к гребцам, приказал грести дальше.
Гребцы стали грести во всю силу. Шаманская лодка поплыла дальше, за ней потянулись остальные. Капитан смотрел на старика, сидящего на берегу, и ему казалось, что у старика нет глаз, а есть только чёрные глазницы. И кожа на лице висит клочьями, рот приоткрыт, а зубов в нём не видно. Капитан перекрестился. И он ещё долго молчал, два поворота, не меньше, и только потом спросил у Панюйко, что это за старик им встретился.
– Э, – сказал, усмехаясь, Панюйко, – он нам не встретился, а показался. А на самом деле он сейчас лежит на Чёрном острове. Давно уже лежит, может, лет десять. А звали его Хамыхай, он Йакунина помнит хорошо!
– Хамыхай, – повторил капитан. – Я про такого тоже слышал.
– Про него все слышали, – сказал Панюйко. – А потом он стал старый, слепой, жевать мясо ему стало нечем, вот его и привезли туда, чтобы живых не утомлял. Да там, на острове, такие все! Им там хорошо, у них есть бубны и оленьи кости, они пляшут, им всем весело. Ты скоро сам сможешь всё это увидеть, нам уже совсем мало осталось.
И Панюйко опять велел своим гребцам грести в полную силу, их лодка сразу вырвалась вперёд. Капитан смотрел им вслед и думал: врёт шаман!
Или не врёт? И капитан молчал, смотрел по сторонам, но им никто уже не попадался, ни живой, ни мёртвый.
И так они, ещё вёрст через пять, доплыли до Чёрного острова. Он был длиннющий и низкий, трава на нём почти не росла, поэтому земля там была чёрная, и для капитана это было непривычно. Он же хорошо знал этот остров, но в его прежние приезды остров всегда был белый, весь в снегу, потому что это обычно случалось зимой, в январе, когда здесь проходят ярмарки, по большей части инородческие, конечно, но иногда сюда приезжают и наши, если не робеют. А капитан ездил сюда, когда здесь что-нибудь случалось, нужно было навести порядок, и он наводил. В последний раз, это когда убили нашего купца, капитан со своими людьми обошёл весь остров, но нигде не видел никакого мольбища. Правда, он тогда его и не искал. А вот Панюйко говорит, что мольбище здесь есть, и не простое, а сильное, и чукчи ехали к нему, и везли с собой адъюнкта. Но никого и ничего здесь, думал капитан, не видно, а видны только грязь и кусты!
Лодка уткнулась в берег и остановилась. Рядом ударились другие лодки, но люди не спешили выходить из них. Тогда первым вышел капитан и осмотрелся. Кругом было одно болото, выбирать дорогу было бесполезно, и капитан пошёл прямо вперёд. Но земля здесь оказалась очень вязкая, ноги то и дело застревали в грязи, отчего казалось, что снизу за них кто-то хватается. То есть будто там, внизу, как утверждают инородцы, и в самом деле лежит много-много их предков, предки хотят вырваться из-под земли и посмотреть, кто это к ним пришёл и что принёс, потому что ни один инородец не решится явиться сюда без даров. А не инородцам, вспомнил капитан, летом сюда лучше не соваться. Это ещё зимой, когда грязь замёрзнет и окаменеет, и предки инородцев тоже превращаются в ледышки, наши купцы приезжают сюда, и торгуют, и Шалауров с ними тоже. Вспомнив о Шалаурове, капитан обернулся…
И увидел не то что бы капище, а всего лишь одно небольшое, вкопанное в землю бревно. Оно было почти точно такое же, как то, которое капитан видел в Устье возле недостроенного маяка, и даже рисунки тут и там были похожие. И также вся земля вокруг бревна здесь, как и там, была густо истоптана. Правда, здесь следов намного больше, и они совсем недавние, подумал капитан.
Вдруг кто-то тихо засмеялся. Капитан обернулся и увидел стоявшего рядом Панюйко. Он тоже рассматривал бревно, потом сказал:
– Тебе на это лучше не смотреть. Твой бог за это на тебя обидится.
Но капитан конечно же не отвернулся, а спросил:
– Что это здесь такое было?
– Люди плясали, – ответил Панюйко. – И если бы я пришёл раньше, то я бы тоже здесь плясал, потому что как удержишься, когда все пляшут?! Да и как тут не плясать?! Привезли мертвеца, а он вдруг ожил, разве это не радость? Разве у вас часто такое случается?
Капитан ничего не ответил. Панюйко усмехнулся и опять заговорил:
– Видишь, в какую сторону следы? Как солнце вертится, так и они бегут. Они его убить хотят, а он рождается! Они его на старом месте убивали, не убили, принесли его сюда, а он и здесь не убивается! Вот он какой живучий, видишь?!
– Вижу, – ответил капитан, уже не глядя на следы, а глядя только на Понюйко. И спросил: – А где этот человек сейчас?
– Э! – на растяжку ответил Панюйко. – Сколько они ни крутили его, а так и не смогли скрутить насмерть. Тогда им стало стыдно перед ним, и они стали говорить, что нельзя такому сильному человеку умирать в таком слабом месте, как здесь, где лежат одни старики и старухи. Сильному человеку надо лежать в почётном месте, поэтому они забрали его отсюда и повезли дальше.
– Куда? – тут же спросил капитан.
– Э! – невесело сказал Панюйко, оглядываясь по сторонам. – Что-то мне стало не до твоих вопросов, потому что я учуял свою смерть! Остроголовый старик выследил меня, и вот он уже схватил меня за сердце! – Тут шаман и в самом деле положил руку себе на грудь, поморщился… Но тут же засмеялся и сказал: – Но уже поздно! Всё уже случилось! Я всё увидел! А теперь и ты должен увидеть это! И ты увидишь! Ты только скажи Илэлэку, чтобы он отвёл тебя на гору, а дальше ты сам всё поймёшь. А пока…
Но дальше он уже ничего не сказал, а упал на колени и опять стал хвататься руками за грудь, лицо у него стало серое…
А после он повалился на землю и замер. Капитан хотел поднять его, но капитана удержали. Капитан сердито обернулся. Сзади него толпой стояли юкагиры, вид у них у всех был очень неуверенный. Но тут вперёд их вышел Илэлэк, и толпа немного осмелела. Илэлэк, не глядя в сторону Панюйко, велел посмотреть, что случилось. Двое из его людей с большой опаской подошли к Панюйко, положили его на спину, задрали ему кухлянку, и всем стало видно, что на груди у Панюйко темнеет небольшое пятно. Юкагиры снова замерли. Никто ничего не говорил.
– Что это? – спросил капитан.
– Это его убил остроголовый, – сказал Илэлэк. – Невидимой стрелой убил, так, чтобы кровь не вытекла. Теперь он будет не живой, но и не мёртвый. И хоронить его нельзя, он сам в землю уйдёт. Как эти! – И Илэлэк указал на следы у столба.
Капитан хотел ещё раз наклониться над Панюйко, но Илэлэк тут же сказал:
– Нельзя на него смотреть, не то сам здесь останешься! Уходить отсюда надо! Быстро!
И он повернулся, и пошёл обратно, к лодкам. И все его люди пошли за ним. И капитановы тоже. И Шалауров, и Ефимов. А после и сам капитан.
На берегу они быстро расселись по лодкам, отгребли на другую сторону реки и высадились там. Потому что, сказал Илэлэк, совсем отсюда уходить пока нельзя, иначе предки обидятся и напустят на них порчу.
– Кроме того, – прибавил Илэлэк, – мои люди остались без шамана, и теперь, пока не появится новый шаман, они не решатся плыть дальше.
– А долго ли ждать нового шамана? – спросил капитан.
– Я думаю, – ответил Илэлэк, – этой ночью предки его нам выберут. Если, конечно, мы будем к ним почтительны!
И капитан отдал команду ставить лагерь. Илэлэковы и наши люди развели костры, поели. Потом Илэлэк махнул рукой – и его люди начали плясать под бубен. Капитан хотел уйти к себе, но Илэлэк сказал, что ему надо обязательно остаться, и капитан остался. Илэлэк обрадовался и сказал, что это очень важно, потому что их мёртвые предки сейчас смотрят на них, вспоминают свои давние времена и от этого становятся добрее. А так мёртвые, они же очень мстительные, продолжал Илэлэк, и вдруг тихим голосом спросил:
– Что тебе Панюйко перед смертью говорил?
Капитан подумал и ответил:
– Панюйко не успел договорить. Он только сказал, что ты всё знаешь.
Илэлэк вздохнул, долго молчал, потом сказал:
– Я ничего не знаю. И никогда знать не хотел. И я не пошёл бы за оленями, если бы не Панюйко. Это же он всё затеял! Он был очень беспокойный человек! Ему всё время не сиделось на месте! И вот теперь он лежит на острове, он мёртвый, но мне от этого легче совсем не стало. А ведь я вначале очень радовался! Я думал: вот он теперь мёртвый, и больше не будет околдовывать меня. А получилось не так! Он и оттуда, с острова, всё время кричит мне, учит меня, как малого мальчишку, и у меня раскалывается голова! Я не хочу его слышать, а слышу! Почему он никак не умрёт и почему он хочет моей смерти?!
– Разве он хочет этого? – спросил капитан.
– О! Ещё как! – воскликнул Илэлэк. – Поэтому как только я скажу, куда нам надо идти и что делать дальше, опять явится остроголовый старик и теперь убьёт уже меня! И тогда уже я буду мёртвым и не давать тебе покоя! А после и тебя тоже убьют!
– Ладно, ладно, – сказал капитан. – Ты можешь мне не говорить, куда нам надо идти, а ты просто веди нас туда, вот и всё. Или мы с тобой уже не делаем общее дело, не гонимся за Атч-ытагыном? А ведь после того, как мы догоним его и отрубим ему голову, я освобожу твоего сына, и он будет гостить у вас не только до Рождества, а и до самого лета!
Илэлэк молча смотрел на капитана. Капитан спросил:
– Так далеко ли отсюда то место?
– Нет, – ответил Илэлэк. – Два или три дня вверх по реке.
– По этой?
Илэлэк ничего не ответил, как будто он не расслышал. И больше ничего уже не говорил, а после встал и ушёл к своим пляшущим воинам, но сам не плясал, конечно, а просто стоял и смотрел на других.
А капитан сидел один, и ни о чём ему не думалось. Просто шумело в голове, и всё. К нему подошёл Шалауров, сел рядом, помолчал немного, а потом спросил, что ему говорил Илэлэк.
– Почти что ничего, – ответил капитан. – Только сказал, что осталось три дня.
– А! – понимающе заулыбался Шалауров. – Тогда я знаю, что это за место такое, про которое он говорит. Оно называется Обром-гора, там раньше жил царь-соболь, от соболей там всё тогда пищало! И вот оттуда, с самого верха, так говорят, можно увидеть Серебряную гору. И эта гора не только вся из серебра, но это ещё и очень почётное инородческое мольбище. Так что если они решили нашего Григория убить, то там для этого самое подходящее место, прости, Господи.
И Шалауров широко перекрестился. А капитан в сердцах подумал: дураки! как можно с такими дураками что-то сделать, кого-то спасти? И вот не спасёшь! И вот после вернёшься в крепость…
Ну и так далее. Капитан, не глядя на Шалаурова, встал и пошёл по стойбищу. По-летнему было ещё довольно светло, но небо уже плотно затянуло тучами, накрапывал мелкий дождь. Юкагиры уже больше не плясали, стало тихо. Капитан проверил посты и вернулся к своей палатке. Шалаурова там уже не было. Спать совершенно не хотелось. Капитан сидел, смотрел на остров. Дождь перестал, над островом начал подниматься туман. Потом в тумане засверкали огоньки, они были синие, холодные. А у покойников какие ещё могут быть, подумал капитан… И вдруг почувствовал, что засыпает. А огоньков становилось всё больше и больше! Тогда капитан окликнул Синельникова и велел ему передать Илэлэку, чтобы они опять плясали. И они плясали – по переменке, всю ночь, – и огоньки почти исчезли. Капитан заснул.
Следующий день начался с того, что в войске у Илэлэка объявился новый шаман и звали его Имрын. Он был невысокого роста, толстоватый, настороженный и всё время оглядывался по сторонам. Но зато когда он сел в их переднюю, бывшую панюйкину лодку, и начал бить в бубен, то его гребцы сразу прибавили, да так, что капитановы гребцы стали едва за ними поспевать! И так они всем войском шли очень быстро до самого полудня, но, правда, потом течение усилилось, грести становилось всё тяжелее, и капитан, чтобы не вымотать людей, отдал команду не спешить. И не спешили.
На привале капитан велел призвать к себе Имрына, но тот не пришёл, потому что, как сказали капитану, шаман беседует с предками и будет беседовать с ними всю ночь. Капитан послал к нему Синельникова. Синельников вернулся и сказал, что шаман лежит возле костра и не шевелится и не дышит. А ещё, сказал Синельников, его колют ножом, а из него кровь не идёт.
– Ну и чёрт с ним! – сказал капитан, лёг на другой бок и вскоре заснул.
Второй день был такой же, как и первый – грести было тяжело, а река и берега были пустые. То есть за весь тот день, как и за предыдущие, они никого не встретили, и даже никого издалека не видели. Только уже ближе к полудню по левую руку показалось небольшое стойбище, так называемый летник, а дальше по большой поляне, ближе к горам, паслось стадо оленей. Их было явно меньше полутысячи. Так же и воинов в тех шести чумах не могло быть много. К тому же это были не чукчи, а юкагиры, что ещё больше упрощало дело. Капитан велел всем пристать к берегу и выходить и строиться, и сам вышел вперёд. Рядом с ним встал Костюков и начал трубить «заряжай!», а Меркулов и Синельников, конечно, с ружьями, а с ними ещё с десяток юкагиров, пошли к стойбищу. Оттуда им навстречу вышли двое, старик и мальчишка. Синельников спросил, кто они такие, старик сказал, что он здешний тойон, его зовут Тимкуй, в стойбище сейчас одни дети и женщины, а все мужчины ушли на охоту. Синельников повёл старика к капитану. Мальчишка пошёл за ними следом.
Капитан встретил тойона приветливо, усадил рядом с собой, угостил табаком и спросил, проходили ли здесь какие-нибудь люди с большим стадом. Старик ответил, что да, проходили вчера, никого не тронули и ушли вон туда, в то ущелье. Кто это были такие, спросил капитан. Это были чукчи, ответил старик. А был ли с ними кто-нибудь похожий на меня, спросил капитан. Может, и был, сказал старик, но он не рассмотрел его, потому что тот человек лежал ничком на нартах и лица его не было видно.
– И подходить к нему было нельзя! – прибавил старик. – Говорили, он сильно больной. От такого заразишься и сразу умрёшь.
– А сам он говорил чего-нибудь? – спросил капитан.
– Говорил, но очень неразборчиво, – сказал старик. – Я даже думаю, что он говорил на каком-то непонятном мне наречии.
– А почему ты так думаешь?
Старик смутился и сказал, что он, наверное, зря им это сказал. На что капитан ответил, что не зря, и велел Синельникову, который переводил их разговор, дать старику ещё табака, три пачки, и трубку, и новый нож. Старик всё это получил, его отпустили, и он пошёл к себе обратно. А с ним пошёл Илэлэк опять с тем же десятком воинов, и потом капитан наблюдал, как Илэлэк ходил между пасущимися оленями, брал их за голову, задирал и смотрел, какие у них на ушах были выжжены знаки, не его ли. Потом Илэлэк вернулся, без оленей, очень злой, и ничего не стал рассказывать. Капитан спросил у него, что им теперь делать – продолжать ехать и дальше по реке или оставлять лодки и идти в то ущелье, которое им показал старый нойон.
– Я не знаю, – сказал Илэлэк. – Я не шаман. Я только одно знаю, что в том месте, которое нам сейчас показали, чукчи могут устроить засаду и перебить нас всех. А там, куда я вас веду, никакой засады нет.
Капитан задумался и ещё долго смотрел на то место, на которое показывал старик, а потом велел садиться в лодки. Не понравилось ему то ущелье! И тот старик не понравился! И ещё вспомнились рассказы про битву на реке Эгаче, когда убили Шестакова, потому что Шестаков спешил. А капитан спешить не будет! И они поплыли дальше. Плыли они целый день и никого не встречали, потом у них был ночной привал, потом они опять поплыли, плыли долго…
А потом капитан увидел по левому борту гору. Она была довольно высокая, её вершина была закрыта облаком. И это и была та самая Обром-гора, капитан её сразу узнал и оглянулся на Илэлэка. Но тот сидел в свой лодке и делал вид, что ничего особенного не случилось. Капитан опять стал смотреть на Обром-гору. Когда капитан ездил в Анадырск или возвращался оттуда, он всегда проезжал мимо Обром-горы, но никогда возле неё не останавливался. Нечего ему там было делать, никогда он не верил в царь-соболя! А вот сейчас, думал капитан, он наконец посмотрит это место. Гора понемногу приближалась, уже было отчётливо видно, что она довольно крутая и густо покрыта мелким лесом, а местами просто голокаменная. И ещё: гора отстояла от реки шагов на триста, между ними лежала пологая пустошь, покрытая мхом, а кое-где на ней даже росли кусты.
Когда войско подплыло ещё ближе, капитан встал в лодке и опять оглянулся на Илэлэка. Тот утвердительно кивнул. Капитан скомандовал причаливать.
Они причалили, вышли на берег, вытащили лодки и начали устраивать стойбище, рубить кусты и разжигать костры. Капитан время от времени поглядывал на гору, на облако, закрывающее её вершину, и думал, что это самая обычная гора, потому что по дороге на Анадырск встречаются горы и повыше, и покруче. А в этой что особенного? Что Шалауров говорит, будто здесь раньше жил царь-соболь? Так Шалаурова только послушай! Да и соболи в таких горах не водятся, не любит соболь голый стланик, ему подавай листвяк, а здесь листвяка нет совсем. Подумав так, капитан обернулся и увидел стоящего рядом с ним Илэлэка. Илэлэк тоже посмотрел на гору, на висящее на ней облако, и, улыбаясь, сказал, что облако – очень хороший знак. Почему так, спросил капитан. Да потому, продолжая улыбаться, сказал Илэлэк, что если бы вершина была голая, то снег, лежащий там, сильно искрился бы, и мы, поднимаясь наверх, там ослепли. А если бы висела туча, то это бы означало, что гора гневается на нас, и, если мы станем подниматься наверх, начнётся буря, и молнии поубивают нас.
– А если облако? – спросил капитан.
– А если облако, то это значит, – сказал Илэлэк, – что гора ещё не решила, что с нами делать, и, может быть, она ещё пощадит нас. Поэтому мы не должны торопиться. Зачем нам прямо сегодня спешить подниматься на гору? Мы можем это сделать и потом, а пока мы просто будем ублажать гору своими песнями и танцами. Мы – это мои воины, а твоим воинам лучше молчать, чтобы гора не знала, что к ней пришли чужие. Или делала вид, что не знает!
И Илэлэк улыбнулся. А капитан подумал и сказал:
– Непонятно мне всё это. Если человек может видеть, то он видит. А если не может, то не видит, и никакая гора ему в этом не поможет.
– Какой же ты смешной! – сказал Илэлэк. – Неужели ты веришь в то, что обычные человеческие глаза могут видеть на три, а то и на все десять дней пути вперёд? Но ведь те десять дней ещё не прошли, а ты уже сегодня хочешь увидеть то, куда ты к тому времени придёшь!
Тут он и в самом деле засмеялся. Капитана взяла злость, и он сказал:
– Так ты что, собираешься здесь петь и плясать до той поры, пока это облако не развеется? А если на это уйдёт много дней?!
– Зачем много?! – спросил Илэлэк. – И зачем чего-то ждать? Я же уже сказал: сегодня мои воины будут петь и плясать, чтобы гора ублажилась, а завтра мы с тобой, ты и я, с особыми приготовлениями, поднимемся на гору и узнаем всё, что нам нужно узнать. Или даже, правильнее, можно. Вот и всё! Или ты боишься, что пока мы будем здесь веселиться, Атч-ытагын придёт к Серебряной горе и принесёт твоего названого брата в жертву?
Капитан молчал, он не хотел об этом говорить. Тогда Илэлэк сам сказал:
– Очень хорошо, что ты не хочешь говорить о своём брате вслух. Твоё молчание очень поможет ему. А пока что пойдём к моим людям, они ждут нас.
И капитан и Илэлэк вернулись в стойбище. Там всё уже было готово. Илэлэк махнул рукой, его новый шаман по имени Имрын ударил в бубен и начал плясать, за ним начали плясать все остальные юкагиры. Так они плясали очень долго, до ночи, правда, летом ночь в тех краях светлая, поэтому капитан всё видел – и как они плясали, и как обкуривались дурманным дымом, пили грибную настойку и снова плясали, и пели. А наши молча смотрели на это. Один капитан не смотрел, а лежал, отвернувшись, и думал, что, пока они тут веселятся, Атч-ытагын со своими людьми идёт к Серебряной горе и, может, даже уже и пришёл к ней. Как тут заснёшь? И он лежал, ворочался, потом сам не помнил, как заснул.
А утром проснулся и первым делом посмотрел на гору. Облако висело на прежнем месте, вершины горы видно не было. Капитану дали тёплой воды в котелке, он побрился, выпил чаю с сухарём и велел послать за Илэлэком.
Пришёл Илэлэк. Он был в новой кухлянке, в новой шапке, на поясе у него висели три ножа, очень хороших, капитан их сам ему дарил когда-то. А теперь капитан встал, ему подали саблю, он подошёл к Илэлэку, и тот повёл его из стойбища. Никто за ними не шёл, они шли одни по пустоши к горе.
Когда они подошли к самой горе, там капитан увидел тропку, вырубленную в камнях. Илэлэк и капитан пошли по этой тропке. С одной стороны была скала, с другой кусты. Так они прошли шагов не больше сотни, и вдруг Илэлэк остановился рядом с небольшим очагом, чувалом, устроенным в скале. Илэлэк жестом предложил капитану садиться, а сам наломал немного веток и развёл небольшой костёр. Место было защищённое, огонь горел ровно. Илэлэк и капитан сели к костру. Илэлэк сложил руки ладонями вместе и сказал капитану, чтобы тот подумал о том, зачем он сюда пришёл. Капитан подумал. Илэлэк запел что-то чуть слышное и заунывное. Капитан положил руку под рубашку, на нательный крестик, и начал читать Отче Наш. Илэлэк тут же замолчал, очень строго посмотрел на капитана и сказал, чтобы тот отдал ему крестик.
– Как это отдал? – спросил капитан.
– Но ведь ты идёшь к другим богам, – ответил Илэлэк, – да и я после верну его тебе. И никто об этом знать не будет, что ты его кому-то отдавал!
Капитан не шелохнулся. Илэлэк сказал:
– Подумай о своём названом брате!
Капитан ещё подумал и снял крестик, отдал его Илэлэку и перекрестился. Стало очень страшно. А Илэлэк положил крестик на землю, сверху прикрыл его небольшим плоским камнем, после чего поднялся и сказал:
– Пойдём.
Они пошли. Тропа была сильно заросшая стлаником, поэтому шли они очень медленно, по крайней мере так казалось капитану. Поначалу, если оглянуться, внизу были видны стойбище, река и люди. Потом они вошли в туман, правильнее, в облако, и ничего не стало видно. Шли как в молоке, продирались через заросли стланика, поэтому нужно было очень осторожно ступать, иначе ступишь мимо и сорвёшься, и убьёшься насмерть, сказал Илэлэк. Потом туман стал мало-помалу расходиться, камни и стланик кончились, и начался один скользкий снег. Они пошли по снегу, тропы почти совсем видно не было.
Но так идти было недолго. Они прошли ещё один поворот, поднялись ещё немного – и туман исчез. Теперь, куда ни посмотри, везде были горы, одни выше, другие ниже, и между горами долины. Долины тоже были разные – одни зелёные, другие жёлтые, третьи серые, кое-где на них росли леса, а кустов с такой высоты видно не было. Илэлэк печально улыбнулся и сказал:
– Давно я сюда не поднимался. Много чего с той поры изменилось!
А капитан подумал: ну и что, горы как горы, долины как долины, все они одинаковые, нигде никакой серебряной горы не видно, да и не может быть видно!
А Илэлэк продолжая смотреть по сторонам, опять заговорил:
– Как я тебе уже много раз рассказывал, но ты меня не слушал и сейчас не слушаешь, мы не юкагиры, а вадулы. Вадулы – это означает могучие, и мы раньше такими и были. Когда мы собирались вместе и закуривали трубки, над всей землёй поднимался туман. А когда мы натягивали луки, само солнце пряталось за тучи, потому что оно нас боялось. А потом, верхом на толстом мохнатом звере, которого вы называете маммут, из-под земли выехал остроголовый старик и привёл с собой чукчей. Чукчи начали отбирать у нас землю, оленей, наши руки стали слабыми, глаза стали плохо видеть, мы ничего не могли поделать с чукчами, мы разбегались кто куда, мы прятались. А потом пришли вы и, кроме земли и оленей, которых отнимали чукчи, вы отбираете наши души, мы забываем своих богов, а вы даёте нам вашего бога! А нужен ли он нам, вы об этом у нас разве спрашиваете?!
И тут Илэлэк повернулся к капитану, хотел ещё что-то сказать…
Но капитан сказал первым:
– Я не для этого сюда пришёл, чтобы тебя выслушивать!
Илэлэк подумал и сказал:
– Да, это так.
И он опять стал смотреть по сторонам. И капитан тоже смотрел. Горы были как горы, все одинаковые. А Илэлэк вдруг сказал, улыбаясь:
– В прошлом году, говорят, Серебряной горой была вон та!
И он указал куда-то в сторону. Потом показал в другую сторону и прибавил:
– А в позапрошлом вон та! А какая будет в этом, я пока не вижу.
Капитан смотрел на Илэлэка. Илэлэк, прищурившись, смотрел на горы. Так продолжалось достаточно долго. И капитан, не сдержавшись, спросил:
– А какая она должна быть?
– Она сверкает, она вся из серебра, – ответил Илэлэк. – И над ней всегда вьётся дымок. Это старик курит трубку.
– Какой старик? Остроголовый?
– Нет. От остроголового старика не бывает ничего хорошего. Он привёл на эти земли чукчей, потом вас. А этот старик сидит уже давно. Ещё только горы стали подниматься, а он уже там сидел. Но мы не помним, как его зовут, я же говорил уже, что мы забыли наших богов. А к вашим богам мы так и не привыкли. Но ты смотри, смотри внимательно! У тебя молодые глаза!
И капитан смотрел. И ничего не видел! Шло время.
Вдруг Илэлэк тихо сказал:
– Вон там.
И указал рукой. Капитан посмотрел в ту сторону, куда указывал Илэлэк, и в самом деле увидел далеко-далеко на востоке очень яркую, сверкающую на вечернем солнце гору, а над горой вился дымок.
– Это она, – уже громче сказал Илэлэк. – И я знаю, как туда добраться. Я там уже бывал когда-то.
– И что, – с недоверием спросил капитан, – это гора и в самом деле сделана из серебра?
– Нет, конечно, – сказал Илэлэк. – Когда я кочевал туда, это была обыкновенная каменная гора. А теперь, в этом году, она стала серебряной, ты сам это видишь. Но как только на ней принесут в жертву твоего названого брата, она опять станет обыкновенной, а серебро уйдёт к другой горе.
Капитан смотрел на эту гору, думал, а потом спросил:
– Атч-ытагын идёт туда?
– Туда, – кратко ответил Илэлэк. Потом прибавил: – И он будет ходить по долинам, петлять, путать следы. А мы пойдём прямо! И его обгоним! И станем в засаде! И, может быть, хоть кто-нибудь из моих богов, которых я забыл, придёт к нам на помощь!
– А мой бог? – спросил капитан.
– Твой бог – это твой бог, – сказал Илэлэк. – А мне нужен мой. Но не будем терять время на слова. Пойдём!
Капитан ещё раз посмотрел на горы, после на серебряную гору, долго смотрел, чтобы крепче запомнить, и пошёл за Илэлэком – вниз.
Спускаться было ещё трудней, чем подниматься, также и времени это заняло намного больше. Когда они дошли до чувала, капитан взял спрятанный под камнем крестик, надел его, и они вышли к стойбищу. Время было позднее, уже наступила полночь, то есть солнце дошло до своей нижней точки и стало понемногу подниматься. В стойбище было тихо.
Но как только там увидели, что капитан и Илэлэк вернулись, все сразу начали вставать от костров и пошли им навстречу. А тут ещё Имрын ударил в бубен, юкагиры начали плясать, выкрикивать. Илэлэк что-то крикнул в ответ, показал рукой на гору и ещё раз крикнул. Успокаивает их, что всё в порядке и что завтра они пойдут дальше, догадался капитан.
Вдруг кто-то тронул его за рукав. Капитан обернулся. Рядом с ним стоял улыбающийся Шалауров, а за спиной у Шалаурова теснились остальные наши – солдаты, казаки, охочие люди.
– Ну что, – спросил Шалауров, – видел Серебряную гору?
– Видел, – ответил капитан, и показал рукой: – Это вон там! Она очень большая, и сверкает. И над ней дым.
– Как на Камчатке, – сказал Шалауров. И сразу же спросил: – А ты дорогу туда видел?
– Нет там никаких дорог! – ответил капитан. – Там одни горы.
– Через горы тоже есть дороги, – сказал Шалауров. – Сейчас покажу.
И он полез за пазуху, достал лист бумаги, развернул его, и капитан увидел самодельную карту. Капитан взял её, повернул к свету, ещё повернул, и вначале узнал Колыму, её устье в самом углу, а дальше Малый Анюй, после Большой Анюй, а между ними ровненькие пирамидки – горы. Этих пирамидок с краёв было мало, зато в середине много, Анюи в них почти что потерялись. Капитан смотрел на эти нарисованные горы, вспоминал, прикидывал. Потом сказал:
– Это вот здесь. Между нашим Анюем и Анадырем. Да, точно здесь!
– О, это известное место, – сказал Шалауров. – Трёхсобачья гора называется. Говорят, там раньше было большущее мольбище. Людей там резали, собакам скармливали. А теперь вот как оно повернулось!
Он поднял голову и осмотрелся. Вокруг плотно стояли наши. Капитан молчал, смотрел на карту, а потом спросил:
– Сколько туда идти?
– Недели две, не меньше, – сказал Шалауров.
– Две недели! – повторил Ефимов. – И это по таким местам! Из-за одного дурака всем войском в петлю лезть. А ещё придём туда, а его уже нет!
– Так! – громко, строго сказал капитан. – Кто дал слово?!
Ефимов молчал. Капитан усмехнулся, продолжил:
– Ефимов говорит, его там нет. А ты, Илэлэк, что скажешь?!
– Есть, – без особой охоты сказал Илэлэк.
– О! Слыхал, Ефимов?! – сказал капитан. И продолжал: – Значит, адъюнкт на месте. А серебро там есть? Никита Павлович!
– Есть, как ему не быть! – ответил Шалауров. – Вот только брать его трудно. Там же сидит старик остроголовый, их главный шаман, и вот он…
– Ладно, ладно! – сказал капитан. – О колдунах потом, а пока что давайте о деле поговорим. Так вот что получатся. Войска у нас немного, это правда, а у чукчей его сколько хочешь. Да и они могут хоть всем миром сниться и сюда прикочевать, и вот тогда и бейся с ними со всеми. Поэтому начнём с того, что надо нам про наше дело дать знать в Анадырск, Дмитрию Ивановичу. А для таких посылок у нас есть человек специально обученный. Есть или нет?
– Есть, есть! – отозвался из толпы Шиверкин.
Перед ним расступились, он вышел вперёд. Капитан посмотрел на него и продолжил:
– Правда, пока тебя туда пошлёшь, пока они там соберутся, после пока сюда доедут, чукчи нас здесь подчистую вырежут! Так или нет, Захар?
Шиверкин, а его звали Захар, кивнул. Капитан опять стал смотреть в карту и пока молчал. Потом опять заговорил:
– Так вот. Силы у них тут больше. А мы тогда скрытно пошлём тебя, Захар, по Тетемвее на Анадырск, скажешь, пусть Дмитрий Иванович идёт не сюда, а сразу к Трём Собакам, и мы тоже к ним пойдём, но по Анюю. И нам это будет ближе! Поэтому мы придём туда первыми и отобьём адъюнкта, залезем на ту гору и будем сидеть на ней, обороняться и ждать Дмитрия Ивановича с войском.
– Обороняться лучше здесь, – сказал Шалауров, – гора здесь крутая.
– Зато здесь адъюнкта нет, – ответил капитан. – А как мы в тридцать первом году бились! – продолжил он с жаром. – У них было войско пять тысяч! У них было оленей не считано. У них были сбоку алеуты на байдарах! А Дмитрий Иванович нам говорит: что, господа, братцы, станичники, государыню не посрамим, пали! И мы пальнули! Чукчи побежали! Мы три дня за ними гнались! Мы весь их обоз взяли на шпагу! Мы…
И замолчал, запыхался. Все терпеливо ждали. А он отдышался и прибавил:
– Отбой пока что. Завтра выступаем.
И развернулся, и пошёл к своей палатке. Лёг, долго не спал, сжимал карту в руке, думал то о чукчах, то о коряках, то о Серебряной горе, о Степаниде, а после всё-таки как-то заснул.
Утром капитан, только открыв глаза, сразу посмотрел на Обром-гору. Там на вершине висела тёмная грозовая туча. Потом, пока они собирались в дорогу, в туче засверкали молнии, раздался гром. И так продолжалось ещё достаточно долго – они поели и собрали стойбище, сели в лодки и поплыли, а на Обром-горе всё продолжалась гроза. Вот и говори после этого что хочешь, думал капитан, вот же и остались они вчера живы, не убило их! Или гора вчера просто ошиблась? Или потому, что он вчера был без креста? Ну и так далее. Рассуждая таким образом, капитан смотрел по сторонам, помаргивал. Берега реки были уже не такие заросшие, как прежде, теперь на них только кое-где торчали низкорослые деревья, а то и совсем корявые кусты, а всё остальное было пустошью, покрытой редким серым мхом. То есть казалось, никому там нигде нельзя спрятаться, а вот капитану время от времени вдруг начиналось чудиться, что за ними кто-то следит. А так всё было тихо и пусто, конечно, и прошло ещё два дня, а никого и ничего они так и не встретили.
А потом, на третий день, они увидели, что с правой стороны в Анюй впадает довольно-таки широкая река, так называемая Тетемвея. Если идти по Тетемвее, думал капитан, а дальше, после волока, по Орловке, а там по Ангарке, потом по Яблону, так вот вам уже река Анадырь! А через три дня на ней Анадырская крепость и знаменитый её комендант, Дмитрий Иванович Павлуцкий, или, по-чукотски Йакунин, то есть Беспощадно Убивающий. Да, что и говорить, уважают чукчи Дмитрия Ивановича, дальше подумал капитан, да и как его не уважать, когда в Андырске шестнадцать пушек (а в Нижнеколымске три), и гарнизонных солдат в Анадырске двести четыре (а в Нижнеколымске одиннадцать), и крепостных башен в Анадырске…
Ну да чего теперь считать, подумал капитан, потому что это же действительно как кому на роду написано, так после и бывает в жизни, и встал в лодке, поднял руку, все остановились. Капитан махнул Шиверкину. Шиверкинская лодка выгребла вперёд и подошла к капитанской. Капитан спросил, готовы ли. Шиверкин ответил, что так точно. Имеются ли какие просьбы по службе, спросил капитан. Не имеются, ответил Шиверкин, вот только бы дать нам ещё одну лодку да к ней ещё пятерых казачков. Не положено, ответил капитан, видишь, сколько у меня народу, ты лучше давай скорей греби к Дмитрию Ивановичу и передай ему, что очень его ждём, пусть идёт к нам со всей поспешностью, и всё.
И так оно и в самом деле было, потому что больше никаких слов там более не говорилось, а Шиверкин со своими сели к вёслам и ушли вверх по Тетемвее, а капитан повёл всех остальных дальше вверх по Малому Анюю. Для капитана это были совсем новые места, он по ним раньше никогда не хаживал, потому что нечего там было делать, никто там не жил, не промышлял, не хоронился. Но карта указала именно туда, и они шли по карте. Иногда капитан поглядывал в ту сторону, в которой скрылся за поворотом Шиверкин, и думал о том, что чего тут спешить, да Захар там пусть хоть заспешится, а дороги ему до Анадырска – это ещё три недели, а потом ещё не меньше двух недель идти вверх по Анадырю до Трёхсобачьей горы. Так что опять же, что кому написано. Но, конечно, и читать надо уметь!
Вот с такими и другими мыслями прошло ещё три дня, река становилась всё уже и уже, кустов вдоль берегов уже почти совсем видно не было, но всё равно капитану то и дело казалось, что за ними кто-то посматривает. Капитан иногда вдруг командовал всем остановиться, а сам поднимался во весь рост и смотрел по сторонам, но никого конечно же не замечал. И так, мало-помалу, наступил четвёртый вечер, а после Оброма седьмой, а всего, после Нижнеколымска, тринадцатый. Они причалили к берегу, учредили лагерь, расставили караулы, потом сели совещаться. Сидели капитан, Шалауров и Ефимов. А Илэлэк не пришёл. Да он уже который раз не приходил, его люди говорили, что ему некогда, что он совещается со своим новым шаманом и слушает предков.
Так Шалаурову и в тот четвёртый вечер ответили. Он вернулся к костру злой-презлой, сел на своё место, повторил эти слова, потом задумался, а потом уже весёлым голосом прибавил, что Илэлэк по-своему прав, не желая высовываться вперёд всех. Только дураки, продолжил Шалауров, всё время лезут вперёд. И вдруг стал рассказывать о том, что у здешних инородцев есть такая присказка, что если даже кто-нибудь найдёт Серебряную гору, то он не торопится лезть на её вершину, где лежат большие кожаные мешки с серебром. Зачем это ему?! Там же, на тех мешках, сидит злобный старик и курит трубку, и плюётся раскалёнными угольями, и выжигает глаза тем, кто туда залезает. Поэтому, продолжил Шалауров, умные люди серебро собирают внизу, там оно висит как сосульки на скалах, и инородцы их из луков отстреливают, подбирают и быстро уносят, пока старик их не учуял.
– А ещё, – вдруг громко продолжил Шалауров, – если пришёл, а к столу не садишься, значит, ты недоброе задумал! – И закричал: – Держи его!
И первым кинулся вперёд! За ним кинулись его служилые. А кто-то кинулся от них в кусты! Но там тоже стояли шалауровские люди – и они его схватили! Когда капитан подбежал туда, то увидел, что Шалауров крепко держит за шиворот какого-то невысокого инородца в чукочьей кухлянке.
– А! Чукча! – сказал капитан и сдёрнул с него капюшон, задрал ему вверх волосы, посмотрел ему на лоб, на рисунок защитной наколки, и с удивлением воскликнул: – Нет, это не чукча! – И спросил у него: – Ты коряк?
Тот молчал. Шалауров подступил к ним, посмотрел на рисунок на лбу, повторил уверенно:
– Коряк, конечно! – И сразу спросил что-то по-корякски.
Но пойманный не отвечал. Шалауров самодовольно усмехнулся и сказал:
– Помолчит и поумнеет, я их знаю. И я его ещё три дня тому назад почуял. А тут смотрю: ползёт кто-то по канаве. Ну, я и крикнул!
И он опять повернулся к пойманному лазутчику, опять что-то спросил, а тот опять не ответил. Капитан посмотрел на Синельникова. Синельников перевёл:
– Господин Шалауров пообещал, что если этот дурень будет молчать, то мы порежем его на мелкие кусочки и скормим водяным червям.
Капитан снова посмотрел на лазутчка, потом обернулся. Сзади стояли наши, юкагиры, никто ничего не говорил. Потом юкагиры вдруг расступились, и вперёд их вышел Илэлэк. Илэлэк долго смотрел на лазутчика, а потом сказал (Синельников переводил) примерно вот что:
– Мы затеяли большое дело, и нам надо спешить. А ты нам мешаешь. Мы тебя за это повесим за горло так, чтобы ты не доставал ни до земли, ни до воды. Твоя душа повиснет в пустом воздухе, она будет одна, её не встретят предки, она будет висеть здесь под деревом до той поры, пока не одумается и не позовёт нас, и не расскажет нам, в чём тут было дело. А пока что повесьте его! Где верёвка?!
Побежали за верёвкой. Капитан разжал руки. Лазутчик медленно осел на землю и замер. Лицо его не выражало ничего. Да, может, он и не боится ничего, подумал капитан. Да и это не самое главное, а то, кто он такой – чукча или коряк. Если это чукча, то его к нам подослал Атч-ытагын, мы с Атч-ытагыном воюем, и в этом нет ничего удивительного, что он подсылает к нам лазутчиков. А вот если это коряк, то откуда он здесь взялся? Для коряков это очень далеко, так что если они досюда добрались, то это очень не зря! И тут уже нужно десять раз подумать, прежде чем повесить этого человека. Или, наоборот немедленно повесить! Или… Капитан задумался.
Принесли верёвку. Меркулов стал вязать из неё удавку. Лазутчик смотрел на это и помаргивал. Меркулов проверил, хорошо ли затягивается петля, и передал её капитану. Капитан тоже проверил верёвку… и вдруг протянул её лазутчику.
– На, возьми её, – сказал капитан, – и отнеси своему тойону, скажи, что ты плохой лазутчик, и скажи, чтобы он тебя на ней повесил. Держи!
Внимательно выслушав капитана, а потом Синельникова, лазутчик с опаской взял верёвку. Руки у него дрожали. Капитан строго спросил:
– Понял меня?
Лазутчик утвердительно кивнул.
– Тогда можешь бежать обратно к своему тойону, – сказал капитан. – Но только знай! Если обманешь и не скажешь ему правду о том, почему ты остался в живых, тогда я сам к вам приду и сам тебя повешу. А пока беги!
Синельников опять перевёл, лазутчик опять кивнул, развернулся и побежал. Бежал он вверх, к горам. Никто за ним не гнался и никто его, конечно, не встречал. Шалауров сердито вздохнул и сказал:
– Не скажет!
– Скажет! – возразил Синельников. – Коряки народ ответственный. Иметь с ними дело легко.
А капитан на это ничего не говорил. И когда они опять сели к костру, капитан почти всё время молчал, а Шалауров вначале долго и очень подробно рассказывал о том, как он впервые почуял лазутчика, и как после готовился его поймать, и какие у здешних инородцев бывают при этом военные хитрости, и какие между ними были войны вообще, и сколько ещё будет новых войн.
– Как, впрочем, – сказал он, – и у нас с ними, с теми и другими, войн будет ещё предостаточно. Так что не надо было отпускать поганца этого! Сколько они наших перерезали! И сколько ещё резать будут!
Но капитан на это снова промолчал. Зато Ефимов, помолчав, сказал задумчиво:
– На то и война, чтобы резали.
И на этом тот военный совет кончился. Шалауров и Ефимов встали и ушли к своим, а капитан лёг, зажмурился и, не глядя на огонь, ещё долго думал о коряках, о их прошлогоднем бунте, и о нынешнем, уже в этом году, новом бунте, о котором рассказывал Шиверкин. А у нас, подумал капитан, ещё и новый бунт, правда, уже чукочий: восьмерых наших убили на Колымском Устье, а девятый исчез. Говорят, что он ещё живой и что его везут на Серебряную гору, чтобы там казнить. Жалко его, конечно, но, с другой стороны, он ведь сам в этом виноват, дурак, а теперь из-за него, правильно сказал Ефимов, из-за такого одного дурака мы теперь рискуем всем войском. Дурак и есть дурак! Но, правда, тут же подумал капитан, Ефимов дурак, и Шалауров тоже дурак, если его внимательно послушать, а потом подумать, что он говорит. Да и сам он, капитан, дурак, и ещё какой, потому что… Ну и ладно, сам себя перебил капитан, ведь на кого у них в войске не глянь, да и вообще кого по жизни ни вспомни, все хоть понемногу дураки, так что, теперь никого спасать не надо? Но не по-христиански как-то это…
Ну и так далее. То есть много о чём капитан тогда успел подумать и передумать. Лежал, поглядывал на догорающий огонь, ночь была светлая, караулы были выставлены двойные и менялись вдвое чаще. И ещё: а до Серебряной горы, как сегодня сказал Илэлэк, остаётся ещё восемь дней пути, не меньше. А сколько в восьми днях часов? А минут? Капитан начал считать, сбился со счёта, разозлился и заснул.
А утром они быстро собрались, отчалили, и начались те последние восемь дней пути, за которые, надо сразу сказать, ничего особенного не произошло. Капитаново войско просто плыло и плыло себе по Малому Анюю. Берега его были пустынные, а сам он становился всё уже и уже и всё время петлял. Вода в Анюе была бурная, течение быстрое, с перекатами и водоворотами, так что теперь они уже не столько плыли на вёслах, сколько шли с бечевой вдоль берега, тащили лодки против течения. А вечером, когда они останавливались на ночлег, Илэлэк посылал своего нового шамана, Имрына, вверх на утёсы, посмотреть, далеко ли ещё до той так называемой, так пока что называл её Илэлэк, Горы-Которую-Мы-Ищем. Имрын поднимался на утёсы, смотрел, возвращался и каждый раз говорил одно и то же: что Горы-Которую-Мы-Ищем пока что не видно, потому что её закрывают другие, более высокие горы. И прибавлял со всей возможной серьёзностью:
– Потому что это ещё рано.
И уходил к себе, ложился на землю и всю ночь слушал советы предков.
А утром они все вставали, собирались и плыли дальше. Река петляла. Хорошо Атч-ытагыну, думал капитан, его люди идут прямо, им ближе. Но зато им круче, потому что горы здесь высокие, и, получается, Атч-ытагын со своими идёт вверх-вниз, а капитан со своими то вправо, то влево. То есть, как говорил Шалауров, то на то и получается, поэтому капитан и Атч-ытагын, скорей всего, придут к Серебряной горе одновременно. А так как, продолжал Шалауров, у капитана сил всё же побольше, то мы, встретив Атч-ытагына, сразу же ударим по нему, и вот тогда если даже не всё серебро Серебряной горы станет нашим, то хотя бы все Атч-ытагыновы олени. И Илэлэковы тоже, конечно! И десять яранг добычи! И дурак адъюнкт. Вот примерно о чём все тогда думали и говорили, и оттого спешили как только могли. И на седьмой день, вечером, когда они пристали к берегу и начали, как обычно, учреждать лагерь…
Илэлэк подошёл к капитану и спросил, желает ли он подняться на утёсы и поискать оттуда Гору-Которую-Мы-Ищем.
– А где твой шаман? Что он сегодня будет делать? – спросил капитан.
– Он будет беседовать с предками. И открывать твои глаза, – ответил Илэлэк.
Капитан подумал и сказал, что он согласен. И они пошли. С ними было несколько илэлэковых воинов, которые шли впереди и железными капитанскими копьями расчищали тропу, а уже за ними поднимались капитан и Илэлэк. Так они шли довольно долго и видели перед собой обыкновенные серые горы с такими же серыми, покрытыми серым снегом вершинами. Потом они остановились, Илэлэк пропел какую-то недлинную инородческую молитву, после чего велел капитану смотреть со всей возможной внимательностью. Капитан начал смотреть и смотрел довольно долго, но ничего особенного не замечал. А потом вдруг далеко впереди, за однообразными серыми горами, капитан увидел совсем другую гору – светлую и блестящую.
– Вижу! – громко сказал капитан.
Все молчали. Видение не исчезало. Что это такое, думал капитан, это он действительно видит Серебряную гору, или ему просто очень захотелось её увидеть, вот она ему и представилась? Или это самая обыкновенная гора, просто закатное солнце так осветило её белую заснеженную вершину, а может…
Много чего капитан успел тогда передумать, может, за какую-то минуту…
А после гора вдруг исчезла!
– Что это? – спросил капитан. – Где она?
– Что случилось? – спросил Илэлэк. – Или упала? Или погасла?
Капитан подумал и сказал, что он, наверное, просто перестал её видеть.
– Это не очень добрый знак, – сказал Илэлэк, – но и не очень злой. А теперь нам надо возвращаться. Пойдём.
И они, развернувшись, пошли вниз. Колдовство, сердито думал капитан, вспоминая увиденное. Вот только дыма над вершиной не было, а почему? Он остановился и спросил про дым. На что Илэлэк покачал головой и ответил, что старик загасил свою трубку. Или кто-то другой загасил.
И они пошли дальше. Насмехается, подумал капитан и больше ни о чём уже не спрашивал. Всю обратную дорогу, до самого лагеря, они прошли молча. А там их поджидал Шалауров и сразу спросил, видели они на этот раз что-нибудь или опять не видели. На что капитан без особой охоты ответил, что он толком ничего не видел, а что видел, то могло привидеться.
И на этом их беседа кончилась, потому что капитан сказал, что уже завтра они могут встретить чукчей, так что надо к этому готовиться. И стал ходить между нашими кострами и проверять оружие и зелейные припасы, и кольчуги, если у кого такие имелись. А юкагиры, а впереди их, конечно, Имрын, их новый шаман, и Илэлэк, их тойон, вышли на берег и стали плясать, но уже без битья в бубен, чтобы, как сказал Имрын, их злые люди не услышали. И плясали они долго. Потом часа, может, на два, на три, стойбище затихло, все спали, а после опять начали понемногу шевелиться, просыпаться, готовить лодки, завтракать.
Потом они плыли. На первой лодке, как обычно, плыл Имрын, на второй капитан, и так далее. А если ещё учесть то, что река стала совсем узкая, а лодок было почти что под тридцать, то растянулись они очень далеко. То есть, думал капитан, из такого построения в атаку быстро не ударишь.
Но, правда, и никакого неприятеля пока что не наблюдались. Берега были высокие, по обеим сторонам теснились крутые утёсы, а Серебряной горы всё не было и не было. А время приближалось к полудню! Капитан вставал на лавке и смотрел вперёд. Имрын оглядывался на него с передней лодки, улыбался, потом поворачивался обратно и тоже смотрел вперёд. Но не вставал! То есть, думал капитан, шаман хорошо знает реку.
Так оно потом и оказалось. После очередного поворота реки Имрын приказал своей лодке причаливать к правому берегу, и, поворотившись к капитану, показал, чтобы он шёл за ними. Капитан так и сделал, и все остальные за ним повторили. Лодки стали ударяться в берег, их подхватывали и вытаскивали на сухое. Вокруг, насколько можно было рассмотреть, были одни утёсы, чёрно-серые.
А ещё была тропа вдоль берега. Они стащили лодки в одну кучу, оставили при них с десяток юкагиров для охраны, а сами пошли по той тропе. То есть Имрын их так повёл. Шли под почти что отвесной горой. Шли довольно долго, потом эта гора отступила, они вышли на большую пустошь…
И увидели Серебряную гору! Теперь она, снизу доверху, светилась ярким серебряным светом, а на верху над ней был виден дым. Дыму было немного. Да и откуда ему много взяться, подумал капитан и усмехнулся, курит же всего один старик из одной трубки. Капитан прикрыл глаза ладонью, чтобы не слепило солнце, и стал опять смотреть на вершину горы. Она сверкала всё ярче. Значит, чукчей на ней ещё не было и адъюнкта ещё не привозили и не резали, подумал капитан, значит, нужно срочно подниматься наверх и устраивать там засаду, но это один отряд, это свои солдаты, а остальных разделить надвое и пустить вокруг горы с обеих сторон, пока не поздно! И капитан только уже хотел скомандовать…
Как гора вдруг резко потемнела, то есть теперь светилась только её заснеженная вершина, а остальные камни стали просто серыми, как и на других горах, соседних. Вот и всё, подумал капитан, Гришку зарезали, и перекрестился, колдовство закончилось. Но почему это зарезали? Может, ещё только положили резать, может, только приготовились… и заробели! Потому что нас учуяли! И капитан скомандовал:
– Первый батальон, за мной! Вперёд! – И побежал к горе.
За ним, было слышно, побежали, топали. Бежать было тяжело, капитан же был в кольчуге, с ружьём и при сабле. Но до горы было не так и далеко, да и сама гора казалась не такой уже высокой. Капитан бежал, отплёвывался, шапка наползала на глаза, он поправлял её.
Добежав до горы, капитан остановился и оглянулся. Сзади бежали его солдаты, все четверо. А больше никто не бежал. Всё остальное капитаново войско стояло плотно сбившейся толпой, а впереди их стоял на коленях Имрын и бил в бубен. Бубна слышно не было. Ну и чёрт с ними, подумал капитан, крикнул своим не отставать и первым полез на гору. Гора была как гора, каменная, крепкая. По горе вилась тропа. Капитан шёл по ней, торопился. Его догоняли его люди. Капитан снял шапку, на ходу утёрся, пошёл дальше. Тропы уже почти не было видно, капитан продирался сквозь стланик, спешил. Потом, понемногу, стланик кончился, теперь под ногами был снег. И, хоть ярко светило солнце, снег уже не горел серебром как вчера, а был обычным грязным летним снегом. Капитан остановился. Дальше идти не хотелось, потому что, думал капитан, зачем? Они же явно опоздали, Атч-ытагын их обогнал, зарезал дурака адъюнкта и ушёл, никого и ничего здесь уже нет!
И вдруг капитан почуял табачный дым. Табак был дрянной, шалауровский, старик только что его курил, дым не успел ещё развеяться, скорей! И капитан снова побежал! Ну, или быстро пошёл, так будет правильней, потому что капитан сильно устал. Его догнали солдаты. Они все тоже скользили в снегу, но поднимались на гору всё выше и выше. На горе кто-то кричал как будто бы, они бежали…
И, наконец, взбежали! Первым взбежал, конечно, капитан, осмотрелся и увидел, что кто-то лежит на снегу, а вокруг него столько кровищи, что как будто барана зарезали. Капитан кинулся туда, а тот человек лежал ничком, капитан отбросил ружьё, наклонился к лежащему, перевернул его…
И отшатнулся! Это был никакой не адъюнкт, а это был старый чукча, в одной руке он держал трубку, а вторая была скрючена от холода. И всё его лицо было в снегу, глаза неживые, остекленевшие, рот приоткрыт, перекошен…
Но капитан его узнал! Это был старый Харгитит, Атч-ытагынов шаман. А, тотчас же подумал капитан, давно он не видел Харгитита, говорили, он крепко хворает, а вот он и дохворался! Капитан распрямился, осмотрелся. Его люди расступились. Капитан увидел вкопанное в снег бревно с рисунками. Бревно было расколото, порублено, вокруг него валялись щепы.
– Нехорошее бревно, – сказал Синельников. – Беду приносит.
Капитан посмотрел на Синельникова. Тот стоял с двумя ружьями – своим и капитановым. Капитан забрал своё ружьё и осмотрелся. Внизу, неподалёку от горы, были видны стоящие толпой казаки, юкагиры. Но они были видны не очень отчётливо, потому что с неба пошёл снег. Снег шёл густой, хлопьями, и вскоре внизу совсем ничего не стало видно. Капитан посмотрел вверх. Верха тоже видно не было, был только один снег. А после там ещё вдруг каркнул ворон. И ещё раз! И захлопал крыльями! А самого его видно не было. Потому что это же атч-ытагынов ворон, сразу понял капитан и крикнул:
– Пыжиков, стреляй!
Пыжиков, почти не целясь, стрельнул! Да и куда там тогда было целиться?! Ворона же видно не было, и он опять громко захлопал крыльями.
– Пли! – крикнул капитан, и стрельнул первым. – Пли! Пли!
И Синельников, Костюков и Меркулов тоже по разу стрельнули. А теперь все стояли и прислушивались. Было тихо, падал снег.
– Вот так! – злобно воскликнул капитан. – Сдохла птичка! Застрелили мы её! А теперь за мной! Левое плечо вперёд!
И, развернувшись, быстрым шагом пошёл вниз. Солдаты пошли за ним. Все молчали. Снег сыпал всё меньше и меньше, а после совсем перестал. Теперь всё вокруг было видно хорошо, разборчиво, то есть была видна река, а перед ней пустошь, белая от снега, а на пустоши стояло, выстроившись, наше войско: впереди юкагиры с луками и с копьями, а наши с ружьями стояли во втором ряду, то есть всё было сделано правильно, по уставу. Вот только против кого они так построились, видно пока что не было. Только было видно, как Шалауров, стоявший перед нашим войском, то и дело поглядывал куда-то вбок, за гору. Да кто ещё там может быть, в сердцах подумал капитан, чукчи конечно же, и чертыхнулся.
И почти сразу увидел, что он угадал. То есть они тогда как раз сошли с горы и почти сразу увидели чукчей, сотни примерно две, не больше. Они тоже были, как и юкагиры, с луками и копьями. Перед чукчами валом лежали нарты, с три десятка или даже больше. Вагенбург, подумал капитан и велел своим остановиться, перезарядить ружья и примкнуть штыки, а после опять скомандовал прибавить шагу. Ярко светило солнце, снег быстро таял.
Подойдя к войску, капитан велел солдатам пристраиваться к нашим, а сам сразу прошёл дальше, то есть туда, где впереди всех прохаживался вправо-влево Шалауров. Подойдя к нему, капитан снова глянул на чукчей и спросил, откуда они вдруг взялись.
– Да хрен их знает, ваше благородие, – в сердцах ответил Шалауров. – Никого тут поначалу нигде не было! А после вдруг снег повалил, а как после перестал валить, так эти будто из-под снега вылезли. Без колдовства не обошлось, ей-богу! – И тотчас же спросил: – А что там на горе?
– И там тоже не без этого, – нехотя ответил капитан, ещё раз посмотрел на чукчей и прибавил: – А чего эти хотят, не говорили? И где сам Атч-ытагын?
– Он к ним ещё не выходил, – ответил Шалауров.
– А их шаман?
– И его тоже не было. Выносили только его бубен. Я его бубен сразу узнал. Значит, и он здесь где-то рядом.
Капитан молчал, задумавшись, поглядывал на чукчей, а потом сказал:
– Да, он тут совсем рядом, на горе, лежит. Брюхо вспорото, везде кровища. А нашего адъюнкта нет нигде. И серебра, конечно, тоже.
Шалауров медленно снял шапку и перекрестился. Посмотрел на гору, помолчал, потом сказал:
– Что же это такое творится?
Солнце опять зашло за тучу, поднялся ветер, опять начало мести позёмку. Чукчи стояли как забор, не шевелились. Сзади подошёл Имрын, спросил, не случилось ли чего. Капитан сухо ответил:
– Мой названый брат исчез. Вместо него там лежит Харгитит, его там убили и распотрошили.
Имрын, обернувшись, помахал рукой. Подошёл Илэлэк. Имрын стал что-то быстро-быстро говорить по-юкагирски. Илэлэк сильно нахмурился и, повернувшись к капитану, сказал:
– Такое иногда бывает. И они не виноваты, а это твой названый брат слишком сильным оказался. Но его ещё можно спасти. Иди и скажи, что ты отдашь им Харгитита, если они отдадут твоего названого брата живым и невредимым.
Капитан посмотрел на Шалаурова. Тот покачал головой и сказал:
– Ох, я ни за что бы не поверил! Им человека убить – как раз плюнуть.
Капитан ещё подумал и сказал:
– Ладно, посмотрим, как оно будет на самом деле.
И обернувшись, велел позвать Костюкова, и чтобы тот взял с собой трубу. Пока Костюкова звали, пока он собрался и пришёл, капитан кивнул Синельникову и передал ему своё ружьё. Теперь капитан держал руку на сабле, как Дмитрий Иванович, и поглядывал по сторонам, примечая, всё ли у них в порядке. Подошёл Костюков, поднял трубу, утёр мундштук и приготовился играть. Капитан махнул рукой, Костюков заиграл чисто, громко, и они вдвоём пошли.
Идти нужно было всё время в гору. И чем дальше они шли, тем лучше видели чукчей. И тем этих чукчей становилось всё больше и больше! Потому что, как оказалось, за первыми чукчами, которые стояли за вагенбургом, шагов через сто стояли ещё одни чукчи, и ещё, тоже по сотни две, и тоже с копьями, просто их за бугром видно не было. Вот стервецы какие, думал капитан, полез бы сразу – порубили бы как Шестакова, земля ему пухом, и перекрестился.
Пошли дальше. И когда подошли к вагенбургу, то увидели, что дальше за горой стоит небольшая летняя яранга, а возле неё расхаживают люди, все вооружённые. Эту ярангу капитан сразу узнал – это была старая атч-ытагынова яранга, вся в заплатах, но Атч-ытагын её очень любил, говорил, что она приносит ему удачу, потому что когда он берёт её с собой, то ни от кого не бегает. И его покойный отец, прибавлял Атч-ытагын, не бегал, и дед, а шили деду эту ярангу пленные огненные таньги. И Атч-ытагын, улыбаясь, спросил:
– Знаешь, кто такие огненные таньги?
– Знаю, – ответил, также улыбаясь, капитан. – Это мои земляки. А самый главный мой земляк, и самый сильный, это Йакунин. Или, говоря по-нашему, Беспощадно Убивающий. Так или нет?!
И после того разговора Атч-ытагын никогда больше не спрашивал у капитана, кто такие таньги. И также и сегодня промолчит, если не отдаст адъюнкта! Подумав так, капитан хмыкнул, осмотрел стоящих за перевёрнутыми нартами воинов, сделал знак Костюкову молчать, повернулся к старшему из воинов, а это был умилык, то есть силач, Кэт-Аймак, и строго сказал:
– Сбегай к своему хозяину и передай ему, что сейчас к нему придёт Большой Каптана.
Кэт-Аймак злобно прищурился, но ничего не сказал, а развернулся и пошёл к яранге. Капитан кивнул, Костюков снова заиграл. Теперь он играл походный марш. Капитан обернулся на наших. Наши стояли прежним строем, Шалауров прохаживался впереди всех, поглядывал на капитана, ждал.
Капитан тоже ждал. Чукчи, стоявшие за нартами, делали вид, что не замечают его и не слышат Костюкова. Снег в поле уже весь растаял, земля стала мокрая, скользкая. Наконец вернулся Кэт-Аймак, Костюков замолчал, капитан повернулся к Кэт-Аймаку, и тот сказал, что Великий тойон Атч-ытагын согласен его принять. Капитан скрипнул зубами, но смолчал. Чукчи убрали одни нарты. Капитан прошёл в образовавшийся проход и пошёл дальше, к Атч-ытагыновой летней яранге. За ярангой, в низине, капитан увидел пасущихся оленей. И чем дальше шёл капитан, тем он видел оленей всё больше и больше. Капитан начал считать их, считал примерно сотнями, и быстро получилось больше тысячи, а он их ещё и половины не пересчитал. Вот уже как Илэлэк обрадуется, подумал капитан, а как Черепухин! И прибавил шагу, и уже почти что подошёл к яранге. Возле неё стояли воины, по четыре с каждой стороны, но капитан, их будто бы не замечая, подступил к яранге. Входной полог в ней был откинут. Капитан, наклонившись, вошёл, осмотрелся.
В яранге горел маленький огонь в чувале и было душно и сумрачно. По ту сторону огня сидел Атч-ытагын в золочёном китайском халате и в золочёной же шапке. Капитан его впервые таким видел, но ничего об этом не сказал, а просто остановился и внимательно посмотрел на Атч-ытагына. Но тот и тогда не подумал вставать, встречать гостя, хотя какой я ему гость, подумал капитан, стоя на месте.
– О! – наконец сказал Атч-ытагын. – Это очень хорошо, что ты ко мне пришёл, не нужно тебя искать, ты сам приходишь.
Капитан, не дожидаясь приглашения, сам, придерживая саблю, сел напротив, то есть по другую сторону чувала, и осмотрелся. В яранге было совсем пусто. Никого там больше не было, и никаких вещей. Вот даже как, насмешливо подумал капитан, а ты робеешь, тойон, не веришь в свою сегодняшнюю викторию, если перед битвой всё своё добро попрятал!
А вслух, конечно, он сказал другое:
– Чего это у тебя вдруг так пусто? Может, тебя кто-нибудь напугал? Так ты назови мне его, и я заступлюсь за тебя.
– Хе! – весело сказал Атч-ытагын. – Не надо за меня заступаться. Но если кому-нибудь другому вдруг будет надо, я могу сам за него заступиться. Видел, сколько у меня оленей? Так вот если придут все мои воины, то они всех этих оленей съедят за один присест!
– И с чем же ты тогда останешься? – спросил капитан.
– Со своими воинами, конечно! – гордо ответил Атч-ытагын. – Они пойдут и пригонят мне оленей ещё столько, сколько я им прикажу.
– А! – сказал капитан. – Вот, оказывается, кто украл оленей у моего верного слуги Илэлэка. Он приходил ко мне и жаловался.
– Илэлэк не мужчина, – презрительно сказал Атч-ытагын. – Потому что если настоящий мужчина думает, что у него что-то украли, то он идёт и отбирает это обратно, а не жалуется. И при этом ещё нужно доказать, что это его олени.
– Сделать это очень просто, – сказал капитан. – Илэлэковы олени все помечены. У них у каждого на левом ухе, сзади, выжжено тавро чёрной выдры.
– Ухо можно и отрезать, – сказал Атч-ытагын. – И что тогда скажет Илэлэк?
– Тогда Илэлэк уже ничего не скажет, – сказал капитан. – Но зато скажу я. Месяц тому назад я отправил своих людей в место, называемое нами Устье Великой Реки. А когда я через семь дней приехал туда, все эти мои люди были уже убиты.
– А зачем они туда приезжали? – спросил Атч-ытагын. – Они разве не знали, что есть наш берег и есть их, что им нельзя переходить на наш берег, так же как и нам нельзя переходить на их?
– Так это, значит, их убили твои люди? – спросил капитан.
– Разве я такое говорил? – спросил Атч-ытагын. – Я только сказал, что твои люди перешли на чужой берег, а это очень опасно.
– Хорошо, – подумав, согласился капитан. – Тогда вот что. В том месте, о котором мы сейчас с тобой говорим, я нашёл трупы восьмерых моих людей. А девятого трупа я не нашёл. А это был самый важный их моих людей. И ты его знаешь! Это был тот наш учёный человек, которого вы назвали нашим шаманом.
– А! – радостно сказал Атч-ытагын. – Это ты говоришь про того злого человека, который нюхал нашу землю и примерялся выстрелить в наше солнце? Так я тебе ещё тогда сказал, когда гостил у тебя, что остроголовый старик заберёт его к себе и сожрёт вместе с потрохами. И вот, получается, он его уже сожрал, раз вы нигде его не нашли.
– Нет, почему же, – сказал капитан. – Мы его потом нашли. На Чёрном острове!
– На Чёрном острове? – с удивлением переспросил Атч-ытагын. – Вы что, нашли там его труп?
– Нет, – сказал капитан. – Ещё раз говорю: мы там нашли его следы!
– И куда они вас привели? – спросил Атч-ытагын.
Капитан очень хотел сказать, что на Серебряную гору, но всё же удержался и сказал другое:
– Они привели нас сюда, к тебе в стойбище. И вот я пришёл за ним! Отдай мне моего названого брата, и я оставлю тебя в покое!
– Хе! – сказал Атч-ытагын. – Да как же я тебе его отдам, когда его у меня нет? И зачем мне чужой шаман, когда у меня есть свой!
– Свой? – переспросил капитан. – Харгитит? А он разве живой?
– А что, – теперь уже спросил Атч-ытагын, – кто-то тебе сказал, что Харгитит мёртв? Или кто-то видел его труп?
– Говорили, что он крепко болен и может скоро умереть, – сказал капитан.
– Хе! Говорили! – передразнил его Атч-ытагын. И прибавил: – Да, Харгитит и в самом деле болел очень сильно, а потом наши предки помогли ему, взяли к себе на Серебряную гору, и он там выздоровел и вернулся к нам обратно.
– Серебряная гора! – повторил капитан. И спросил: – А где это?
– А зачем тебе она? – с улыбкой спросил Атч-ытагын. – Хочешь пойти туда и награбить там серебра? Так в этом году ты уже опоздал. Мы первыми пришли туда и всё забрали. И далеко, и очень надёжно перепрятали. Поэтому и эта яранга такая пустая, что мы вместе с серебром спрятали и все остальные наши богатства. Нам же всё время говорили, что следом за нами идёт войско Йакунина, то есть Беспощадно Убивающего, который хочет всех нас перебить и ограбить. Но теперь я вижу, что это совсем не так, ты – никакой не Йакунин, а всего лишь Каптана, и ты и в самом деле ищешь своего названого брата, но его нет у нас, не гневайся. У нас есть только наш шаман, Харгитит.
Капитан зажмурился, увидел лежащего на снегу, всего в крови Харгитита, после открыл глаза и сказал:
– Прикажи, чтобы его позвали. Я хочу на него посмотреть.
– А что на него смотреть? – спросил Атч-ытагын. – Он же не женщина.
Капитан ничего не ответил. Атч-ытагын ещё немного подождал, потом хлопнул в ладоши и велел, чтобы привели шамана. Капитан сидел, молчал. Атч-ытагын покачал головой и сказал, что они сегодня как-то не очень хорошо встретились: стали обвинять один другого в недобрых делах, обижаться, а надо было бы выпить чего-нибудь да продолжить их последний разговор о том, как бы им пойти на коряков и отогнать у них оленей. А то, продолжал Атч-ытагын, Хыпай стал слишком заноситься, уже подарков не дарит, на пиры не приглашает, того и гляди, он соберётся и пойдёт сперва на Атч-ытагына, а там и на капитана, а то и на самого Дмитрия Ивановича! Капитан слушал, молчал, поглядывал на полог.
Вдруг кто-то вошёл в ярангу, остановился и посмотрел на капитана. И это был адъюнкт! Вот только он был одет в чукочьи одежды, у него были длинные тёмные волосы, заплетённые во множество тонких косичек, и лицо у него было сильно загоревшее, скулы широкие, глаза прищурены…
Но это был адъюнкт, капитан не мог ошибиться! Адъюнкт держал в одной руке бубен, во второй колотушку, и пристально смотрел на капитана.
– Григорий! – тихо сказал капитан. – Это я, Василий, узнаёшь?
Адъюнкт повернулся к Атч-ытагыну. Тот засмеялся и что-то ответил по-чукочьи. Адъюнкт опять спросил, Атч-ытагын опять ответил. Адъюнкт повернулся к капитану и ударил колотушкой в бубен. Потом ударил ещё раз, улыбнулся и начал что-то быстро-быстро говорить. Атч-ытагын поднял руку, адъюнкт замолчал, а Атч-ытагын сказал, обращаясь к капитану:
– Он говорит, что если нужно, он тебя расколдует, ты только попроси его.
– Гриша! – громко сказал капитан. – Ты меня слышишь?!
Адъюнкт усмехнулся и опять ударил в бубен.
– Вы его чем-то опоили, – сказал капитан.
– Зачем его опаивать, – спросил Атч-ытагын. – Он и так всегда от мухоморов пьяный. Видишь, как глаза блестят? И это никакой не ваш колдун, а это наш Харгитит! Ведь ты Харгитит? – продолжал он, повернувшись к адъюнкту.
Адъюнкт заулыбался, закивал.
– Ха! – гневно сказал капитан. – Как будто я раньше никогда Харгитита не видел! Харгитит был старый!
– Да, правильно, – сказал Атч-ытагын. – Был раньше старый. А после умер и стал молодым. Мы его тут на сопке нашли, Трёхсобачья гора называется. Сидел, трубку курил. Мы стали его спрашивать, он стал отвечать, и мы видим: это же наш шаман Харгитит, только помолодел немного.
Да, злобно подумал капитан, я видел, как он помолодел, он и сейчас лежит в снегу и молодеет…
Атч-ытагын повернулся к адъюнкту, что-то у него спросил, тот заулыбался, закивал. Атч-ытагын повернулся к капитану и опять продолжил:
– Слышишь, что он говорит? И он так и нам стал сразу говорить, что он и есть Харгитит, только он помолодел, потому что зашёл на ту сопку и поклонился Остроголовому, и Остроголовый его вылечил. А так он совсем крепко болел, мы уже думали, не выживет, а потом он на сопку пошёл, а потом мы за ним пошли. А не пошли бы, он бы там замёрз. А так что? Мы пришли на сопку, а он там молодой сидит и говорит: он наш шаман. Мы не поверили, привели его в стойбище, он всех узнал, и все его узнали. Да ты сам у него поспрашивай, он тебе сам всё расскажет. Эй, – продолжал он, повернувшись к адъюнкту, а потом что-то спросил.
Адъюнкт стал быстро, бойко отвечать, как может только прирождённый чукча. И говорил он достаточно долго, потом замолчал. Атч-ытагын спросил:
– Ну что?
Капитан немного помолчал, потом ответил:
– И всё равно не верю я! Околдовали вы его!
– А ты расколдуй! – сказал Атч-ытагын насмешливо. – А если не веришь моим словам, выводи своё войско, а я выведу своё. И будем судить так: кто победит, тот говорил правду. А пока уходи отсюда! Я тебя к себе не звал!
Капитан, придерживая саблю, резко встал, громко, очень зло сказал:
– Собака! – и вышел.
За спиной у него засмеялись. Один смеялся или двое, капитан не разобрал.
Да и уже некогда было ему это разбирать, потому что перед собой на тропе капитан вдруг увидел чукочью девку, очень богато одетую. Все её одежды вместо бисера были густо обшиты жемчугом. А вот лицо у девки было очень злое! Когда капитан подошёл к ней, она и не подумала уступать ему дорогу, а начала ещё что-то выкрикивать. Тогда капитан взял её за бока, переставил в сторону и пошёл дальше. Пошёл быстрым широким шагом. Девка бежала рядом с ним и продолжала что-то выкрикивать. Капитан шёл в горку, приближался к вагенбургу. Там это увидели и переполошились, тоже начали что-то выкрикивать и даже показывать на пальцах. Девка схватила капитана за руку, резко рванула на себя. Капитан остановился. Теперь они оба стояли неподвижно и смотрели один на другого. А от вагенбурга к ним уже бежали чукчи с копьями наизготовку, а впереди всех бежал Кэт-Аймак. Девка быстро-быстро заморгала, отвернулась и медленно пошла обратно, к Атч-ытагыновой яранге. А Кэт-Аймак уже подбежал к капитану и что-то сердито спросил у него по-чукочьи. На что капитан ответил по-русски, что он по-чукочьи не понимает. Тогда и Кэт-Аймак тоже спросил по-русски, что она ему сказала.
– Кто она? – спросил капитан.
– А! – сердито сказал Кэт-Аймак. – Тебе это уже неважно. Тебе сегодня будут убивать. Иди!
– Это ещё посмотрим, кого убьют первым! – ответил капитан и, отстранив от себя Кэт-Аймака, пошёл к вагенбургу, там переступил через поваленные нарты и вышел в поле, где его ждал Костюков.
Когда капитан подошёл к Костюкову, тот невесёлым голосом сказал:
– Дурные вести, ваше благородие. Этих ещё прибавилось.
И показал рукой, кого и где. Это были ещё два небольших войска чукчей. Капитан покачал головой и подумал, что вот почему они сегодня такие смелые. Ну да пуля дура, уложит и смелого, сразу же ещё подумал капитан и развернулся, и пошёл к своим. Следом за ним шёл Костюков, порыкивал в трубу, подудывал.
А внизу стояли наши, ждали. Впереди всех стоял Шалауров. Когда капитан подошёл к ним, Шалауров сразу спросил, как дела.
– Дела самые обычные, – ответил капитан. – Атч-ытагын пригласил меня силой помериться. Войско на войско!
Шалауров покачал головой. Все остальные тоже ничего не говорили. Тогда капитан прибавил:
– Но это не всё. Там я ещё и нашего адъюнкта встретил. Он у них сейчас шаманом служит. Ходит туда-сюда, лопочет по-чукочьи, бьёт в бубен и не понимает по-нашему. Я к нему: «Гриша!» говорю, а он молчит как пень. А Атч-ытагын смеётся. Это, говорит, теперь не твой колдун, а мой верный шаман, и не Гриша он теперь, а Харгитит! И войска там у них в три раза больше нашего.
Шалауров, тяжело вздохнув, спросил:
– Так, может, взойдём на гору?
– Они не дадут нам взойти, – ответил капитан. – Ударят в спину. И также и к лодкам пройти не дадут.
– Что же тогда делать?
– Ждать пока. Помолясь. – И капитан перекрестился. После повернулся, посмотрел вперёд, на пустошь, и сказал: – А вот уже идёт чёрт ряженый! Сейчас он подскажет, что нам делать!
Это он так говорил про Кэт-Аймака. Тот быстрым шагом шёл к ним через пустошь. Капитан развернулся и пошёл ему навстречу, потому что это плохая примета принимать переговорщика в лагере. А так они сошлись на ничейной земле, и Кэт-Аймак сразу сказал, что его господин спрашивает, будут наши уходить или не будут, а если будут, то сколько дадут отступного, чтобы им уйти без крови. Капитан на это ответил, что отступать они не собираются, поэтому ничего не дадут отступного, а будут биться смертно. Это хорошо, сказал Кэт-Аймак, и ещё спросил, сколько им нужно времени на сборы. Капитан ответил, что они уже собравшиеся и готовы биться хоть прямо сейчас. Кэт-Аймак сказал, что это тоже хорошо, но что его господин очень голоден и поэтому прежде чем биться, он вначале пообедает.
– И так же и вам, – прибавил Кэт-Аймак, – он посоветовал обедать. Хорошенько пообедайте, он говорил, больше вы в этой жизни на этой земле обедать уже не будете!
И Кэт-Аймак засмеялся. А капитан сказал:
– Собачьи шутки! – Развернулся и пошёл обратно. И Кэт-Аймак пошёл к своим. Капитан вернулся в лагерь и сказал, о чём они договорились. И прибавил, что чукчи чего хотят, да того, чтобы мы или разозлились или оробели. Если разозлимся, то пойдём на них, и они нас перебьют, а если оробеем и пойдём назад, они нас догонят и опять же перебьют. А вот, сказал капитан, если останемся на месте, то чем всё это кончится, ещё не известно. И объявил всем малый роздых.
Что означало: можно сесть на землю. Все сразу молча сели, всем войском. Один капитан стоял, смотрел на чукчей, думал. Но и ему не дали долго постоять, потому что подошёл Синельников и позвал его к огню, у которого уже сидело всё войсковое начальство, а это Шалауров, Ефимов, Имрын и Илэлэк. И там уже подали выпивку. Капитан немного выпил, много не хотелось, у него опять спросили, что там ещё было у Атч-ытагына, и капитан кратко, и без особой охоты, стал рассказывать, потом остановился и, не вставая, опять стал высматривать чукчей, потом уже хотел совсем вставать, но тут Имрын сказал:
– Вот тут никто не верит в то, что ты рассказываешь, а я очень верю. Такое бывает, я слышал. Говорят, что если умирает сильный человек, то его душа не умирает, а переселяется в другого человека, слабого.
– Это в нашего адъюнкта, что ли? – спросил капитан.
– Да, это очень удобное место, – ответил Имрын. – Потому что хоть твой названый брат был у вас шаманом, у чукчей он шаманом никогда стать не сможет. Чукочьи предки не знают его, никто из них не пожелает ему помогать, и там он умрёт от слабости. А вот Харгитит наоборот: чукочьи предки его знают очень хорошо, они не захотят, чтобы он уходил на небо, а захотят, чтобы он оставался с ними. И он уже остался. Ты же его видел!
– Но это был не Харгитит! – сказал капитан. – А это был наш Григорий!
– Нет, это был Харгитит! – сказал Имрын. – Просто его старое тело не могло уже справляться с его новыми делами, вот поэтому предки и заменили ему его старое тело на новое. Всё равно оно было пустое, никого в нём не было!
– Да что ты говоришь такое! – сердито сказал капитан. – Да если верить тебе, нам ничего уже не исправить!
– Как это не исправить?! – удивился Имрын. – Исправить можно всё, что хочешь! Но для начала нужно пойти к Атч-ытагыну и забрать у него бывшее тело твоего названого брата. И это надо сделать как можно скорей, пока твой названый брат совсем не переродился в Харгитита и не женился на Гитин-нэвыт! Про такую слыхал?
– Слыхал, – ответил капитан. – Как не слыхать. А сегодня даже видел. Это которая вся в жемчугах. Да только это же всем известно, что чукчи на чужих девках не женятся и своих девок ни за кого чужого не выдают. Ни с кем они не роднятся, пусть даже с коряками! А тут вдруг наш адъюнкт. Не верю!
– А чего тут не верить, – сказал Имрын. – Да, это верно, Атч-ытагын свою дочь никогда за чужого не выдал бы. А твой названый брат, он же какой им чужой? Он же теперь Харгитит, он шаман! Он чукча!
– С вами с ума можно сойти! – сердито сказал капитан.
Все молчали. После Шалауров тяжело вздохнул, сказал:
– Эх, братцы мои, ничего вы про неё не знаете, поэтому так и говорите вкривь и вкось. А я давно её знаю. Я же уже который год к ним езжу.
– К кому ты только не ездил! – сердито сказал капитан.
– Уж такое у меня ремесло по разным местам ездить, – сказал Шалауров.
– И торговать чем попало! – сказал капитан.
– Зачем чем попало? – сказал Шалауров. – Вот взять даже того же Атч-ытагына. Я долго думаю, чего им привезти, покуда туда собираюсь. А им попробуй угоди! Видал, какая на ней кухлянка? Там пять фунтов жемчуга, не меньше. И ещё, говорит, привези. И я привозил, а она всегда щедро платила. Много чего я ей привёз!
– И китайских белил? – спросил, не удержавшись, капитан.
– И белил, конечно, – кивнул Шалауров. – И румян. Эх, что я говорю! Всякого я им перетаскал, хоть это и нельзя было. Честно скажу: ножи возил, водку возил, железо. Но это ему. А ей в прошлый раз привёз зеркальце. Ох, как она обрадовалась! Три дня сидела, собой любовалась. Отец ей: где твои женихи, где мои внуки?! А она смеётся. И вдруг этот наш адъюнкт! Вот кто её присушил!
– Но почему вдруг обязательно адъюнкт? – недоверчиво спросил капитан.
– А кто его знает! – развёл руками Шалауров. – Девичье сердце потёмки.
– Так что же это, – сердито сказал капитан, – ему теперь у них насовсем оставаться?!
– А что тут такого? – сказал Шалауров. – Вот я бы остался. И вот стал бы я Атч-ытагыновым любимым зятем, меня бы все у него в стойбище слушались, я бы сразу накупил у вас ружьишек, пороху, набрал войско, пошёл бы за Чукотский нос, через пролив, на Алеутский нос, в Америку, снял бы чертёж тамошним землицам, наладил бы торговлю наших с ихними, разбогател бы. А…
И замолчал, обернулся. К костру подошёл Меркулов и, откозыряв, сказал:
– Господин капитан! Ваше благородие! Чукчи что-то зашевелились!
Капитан поднялся, шагнул вперёд и стал смотреть в сторону чукчей. Но оттуда, где он остановился, ничего нельзя было разобрать, и он прошёл дальше. Синельников пошёл за ним, шёл с двумя ружьями, своим и капитановым.
Дойдя до нашей передовой линии, капитан остановился, прикрыл ладонью глаза от солнца и опять стал смотреть. Теперь он уже ясно видел не только главное атч-ытагыново войско, с самого начала никуда не прятавшееся, но и те четыре других небольших войска, которые теперь тоже стояли открыто. Что же делать, думал капитан. Это только раньше с инородцами было легко, когда они стояли на месте и стреляли из луков, пока стрелы не кончались, и только потом шли в атаку. А теперь они стоять не любят! И вот побегут чукчи с бугра все разом, мы по ним пальнём из своих двадцати ружей, убьём двадцать чукчей, начнём перезаряжать… А они уже здесь, добежали! И поднимут нас на копья. Или не поднимут? Нет, конечно! Потому что если убьём двадцать, а не десять, то они сразу остановятся, начнут кричать. А мы перезарядим, ещё раз стрельнём, и побегут они обратно в гору! И там их догонят наши юкагиры и начнут колоть! А мы подбежим и в штыки! А они что? А они уже бегут толпой, догоняй их и коли! И вот тогда…
Но, недодумав, капитан откашлялся, обернулся и сказал Синельникову, что пусть тот идёт обратно и скажет нашим, чтобы выводили своих строиться. Синельников ушёл быстрым шагом, а капитан опять начал смотреть на чукчей. А они стояли и чего-то ждали. Да чего тут ждать, сердился капитан, скомандовал, пришли и покололи, вот и всё! А Атч-ытагын стоит, дубина!
И вдруг у чукчей что-то началось. Теперь они стояли как-то очень странно – то не шевелясь, а то вдруг поднимали луки и сдвигались то вправо, то влево. А то начинали сходить вниз с бугра, а после опять поднимались. Чего это с ними, думал капитан, помаргивая, потому что у него уже начинали болеть глаза от долгого смотрения.
А чукчи вдруг опять начали разворачиваться! Сразу всем войском! То есть становились к капитану боком! Это что ещё за манёвр такой, сердился капитан, глядя на них, и где Атч-ытагын?
И почти сразу же появился Атч-ытагын, только теперь он был не в китайском халате, а в чукочьей кухлянке, поверх неё на нём были трофейные доспехи – панцирь прапорщика Спиридонова. Эх, только и подумал капитан, после чего сразу же подумал: а где Григорий?
Но адъюнкт не появлялся. Да и что ему тут делать, думал капитан, какой из него шаман, да и при чём тут он, а чукчи сами виноваты, поверили в Серебряную гору, убили опытного толкового колдуна, позарились на молодого, умного…
А дальше капитан подумать не успел, потому что в атч-ытагыновом войске громко закричали, затопали, кто-то прокричал команду – и они стали стрелять из луков куда-то в сторону. Стрелы засвистели, полетели тучей. Они летели через пустошь и к реке, туда ещё вела тропа, там, наверное, был брод.
И там, на другой стороне реки, теперь показалось войско. Оно шло походным шагом и, не сбавляя темпа, быстро приближалось к реке. Хорошо идут, подумал капитан, любо-дорого смотреть, вот только кто это? Не юкагиры ли?
Но тут чукочьи стрелы стали падать и втыкаться в землю на ближнем берегу, то есть до того непонятного войска они даже близко не долетели. Или они дурачатся, подумал капитан. А чукчи опять подняли луки, сделали поправку на дальность… Но им что-то крикнули, и они поопускали луки – вразнобой. А то незваное войско уже начало переходить через реку. Впереди шла лёгкая пехота, с копьями, а за ними вот уже показались высокие крепкие воины в здоровенных панцирях, как в коробах. Ого, поморщившись, подумал капитан, да это же коряки, это у них такие панцири из китового уса, куяки называются, и это у них такие палицы – чекуши. А за ними идут с ружьями. Наши ружья, думал капитан, ещё сильней поморщился, подумал, что это же позор какой! Хотя, тут же подумал он, какой Сеньке Арапову позор, Сеньку убили, кишки из него вымотали, бросили собакам, собаки сожрали. Теперь Сенька сидит на том свете, смотрит с неба в щёлочку и думает: а сейчас, господин капитан, сам попробуй отбиться, и уже только после будешь корить нас! Да, ещё подумал капитан, коряки – это не про нас, нам что чукчи, что коряки – у нас и с теми и с другими крепкая недружба. Так что был мешок беды, а тут ещё привалило! Но тут всё равно надо играть до последнего, как говорил Иван Иванович, потому что а вдруг неприятель зевнёт королеву, или, правильней, ферзя?! Подумав так и даже усмехнувшись, капитан положил руку на саблю и стал смотреть, что будет дальше.
А дальше было очень просто – перейдя через реку, коряки прошли ещё сотню шагов, не больше, и остановились, перестроились, то есть выставили пехоту с палицами в первый ряд, за ними тех кто с ружьями, а по бокам – тех здоровяков в куяках. И ещё вот что любопытно: коряки стояли, повернувшись к чукчам, а не к нашим. То есть они как бы хотели пособить нам. Или выманить нас в поле, чтобы сразу перебить под корень всех! Вот это скорей всего. Подумав так, капитан обернулся на наших. Наши стояли по-прежнему, то есть повернувшись к чукчам. Иначе говоря, со стороны можно было подумать, что мы с коряками в дружбе. И это при том, что Дмитрий Иванович с ними с прошлой осени безостановочно воюет, а теперь, похоже, будем воевать и мы. Вот так! Откуда их чёрт принёс?! Капитан ещё больше насупился, опять повернулся к корякам и увидел, что от них, от корякского войска, отделился один человек и идёт прямо к нашим. Он был в куяке, но без шлема, и ни палицы, ни лука, ни копья с ним видно не было.
– Этот недобрый человек – Хыпай, – услышал капитан из-за спины Имрынов голос. – Не верь ему и ни о чём с ним не договаривайся!
Хыпай, ого, подумал капитан, обернулся и увидел стоящего рядом Имрына. Лицо у Имрына было настороженное и, может, даже озлобленное. Капитан рассердился, сказал:
– Сами знаем! Не учи!
А сам подумал: Хыпай, это же как раз он Семёна и убил! Но игра есть игра – и капитан опять повернулся к Хыпаю, который к тому времени подошёл к ним уже совсем близко и его можно было хорошо рассмотреть. Хыпай был высокий, крепкий, бритый наголо, усы у него были, как у всех коряков, реденькие, бородка тощая, клинышком, а за поясом и за голенищами у него торчало несколько ножей. Хыпай шёл и усмехался. Подойдя к капитану, а все, кто были рядом, сразу отступили, Хыпай наигранно засмеялся и сказал по-нашему:
– Я тебя знаю! Ты – Капитан Макар из Нижнего Ясачного зимовья.
– Да, это я, – ответил капитан. – И я тебя тоже знаю.
– Но я знаю больше, – продолжил Хыпай. – Мы давно за тобой смотрим.
– А, вот ты о чём! – сказал капитан. – Да, ко мне приходил один твой человек. Мои люди его поймали, и я отправил его обратно. Он приходил к тебе?
– Да, приходил, – сказал Хыпай. – И он ещё сказал, что ты хочешь, чтобы я его повесил. Я повесил. Может, ты хочешь ещё кого-нибудь повесить?
– Нет, – ответил капитан, а сам мысленно перекрестился, – никого пока больше не надо вешать. Да и я не думаю, что ты только для этого пришёл ко мне.
– Нет, конечно, не только, – ответил Хыпай, повернулся, посмотрел на войско чукчей и спросил: – Что это за люди такие? И чего они хотят?
– Это воровской тойон Атч-ытагын со своим войском, – сказал капитан. – Я пришёл затем, чтобы убить их всех.
– А что у них есть? – спросил Хыпай.
– У них есть олени, две тысячи, – сказал капитан, – у них есть рабы, женщины и ещё много всякой другой нажитой ими добычи.
– И это всё? – спросил Хыпай.
– Я думаю, что всё, – ответил капитан.
– А я думаю, – сказал Хыпай, – что Атч-ытагын не просто так откочевал в эти неприветливые земли. Чем ему здесь кормить оленей? Или он пришёл сюда за чем-нибудь другим? Чего ты молчишь? Или, может, ты не знаешь, что на самом деле он пришёл сюда не для того, чтобы спрятаться от тебя и твоего храброго войска, а для того, чтобы подняться на Серебряную гору и совершить то, что вы, огненные таньга, никогда не совершаете.
– Ты говоришь загадками, – сказал на это капитан.
– Сейчас я перестану говорить и начну делать дело, – ответил Хыпай. – А пока что наберись терпения и дослушай меня. Так вот: как донесли мне мои люди, а с одним из них ты был знаком, Атч-ытагын опередил тебя, и поэтому всё серебро, хранившееся в Серебряной горе, досталось не тебе, а ему. Но мы с тобой можем это серебро отобрать у него и переделить между собой поровну. Ну так что? Ты согласен биться со мной плечом к плечу? Согласен поделить со мной эту добычу пополам? Или ты всё ещё в обиде на меня за те мои прежние дела, которые пришлись тебе не по вкусу?
Капитан молчал, смотрел на Хыпая, думал. Да только что там было думать? Отказать Хыпаю – это смерть. Делить с Хыпаем – это тоже смерть. И, мысленно перекрестившись, капитан сказал:
– Я этого серебра не видел. Я только слышал, что оно там было. Но если ты найдёшь его или отнимешь его у кого-нибудь, то я не буду биться против этого.
– А! – сказал на растяжку Хыпай. – Ты хочешь вот чего: ты берёшь себе голову Атч-ытагына, а я беру всё его серебро. И тысячу оленей! Так?
– Так! – ответил капитан. – И нам ещё их молодой шаман! Живой!
– А! – сказал, улыбаясь, Хыпай. – Это тот смешной ваш человек из Великого стойбища?! Хорошо, я уступаю его тебе. Также и ты уступаешь мне то, что мы оговорили. Но пусть пока никто даже не догадывается о том, что мы теперь с тобой как братья. Пускай все и дальше думают, что мы по-прежнему злые враги. Поэтому я сейчас вернусь к своему войску и начну двигать его так, что всем будет казаться, что я вот-вот наброшусь на тебя. На самом же деле я просто дам своим воинам немного отдохнуть после дальней дороги, а потом я буду ждать сигнала от тебя, чтобы вместе ударить по нашему врагу.
И, больше ничего не говоря, он развернулся и пошёл к себе.
А капитан остался стоять там, где и стоял до этого. Стоял, держа руку на сабле, смотрел на уходящего Хыпая и думал о всяком. Все молчали. Чукчи на бугре тоже стояли смирно, ждали, что будет дальше. Хыпай прошёл половину пути, оглянулся и опять пошёл. Капитан поднял руку. Ему принесли поломанные нарты. Капитан сел на них, поправил саблю и снова стал смотреть на чукчей. Потом посмотрел на коряков. Коряков было видно хуже, потому их частично загораживали илэлэковы копейщики. Илэлэк дал знак рукой, копейщики попятились. Теперь капитан сидел впереди всех и ему ничего не мешало.
Хыпай, придя к своим, развернул их сперва в одну сторону, потом, немного подождав, во вторую.
Следом за коряками поворачивались и чукчи. Шло время. Илэлэк, стоявший рядом с капитаном, не удержался и заговорил:
– Хыпай злой человек, его нельзя слушать. Хыпай в прошлом году много ваших людей побил до смерти, и в этом опять побил, а ты ему веришь. Если Дмитрий Иванович вдруг узнает, что ты с Хыпаем побратался, он будет очень крепко гневаться.
Капитан сердито хмыкнул и сказал:
– Ты Дмитрия Ивановича не трогай. Он для тебя не Дмитрий Иванович, а господин майор. И наша царица тебе не царица, а светлейшая владычица. Повтори!
Илэлэк повторил – про царицу. Тогда капитан продолжил:
– Я тебе что обещал? Пятьсот оленей. Будешь молчать, дам тысячу. Теперь молчи!
Илэлэк вздохнул и отступил. Капитан сидел, смотрел на чукчей, потом на коряков, которых было триста или даже все четыреста. Вдруг коряки стали очень широко сдвигаться, поворачиваться прямо на наших, и на капитана, конечно. Капитан поморщился. Шалауров наклонился к нему и сказал:
– Смотри, ваше благородие, как бы они и вправду по нам не ударили.
– Не ударят! – сказал капитан. – Чего им у нас брать? Хыпай приценился – нечего. Зато у чукчей и олени есть, и серебро, и прочая добыча, и рабы, и бабы! Вот на них он и пойдёт, скоро увидишь. Да вот уже смотри!
И он указал на чукочье войско. А там и вправду пошло шевеление, потом войско раздалось – и вперёд вышел Атч-ытагын, он опять был в спиридоновских доспехах, с саблей и в казачьей шапке.
– Сейчас начнётся! – сказал капитан. – Костюков, приготовься.
Костюков, таясь, пробно дунул. На него зашикали. Костюков затих.
А Атч-ытагын походил перед своим войском вправо-влево, потом вдруг поднял саблю и пошёл вперёд, прямо на капитана! За ним скопом повалили остальные чукчи с копьями наперевес! А их луки остались лежать на земле. Ого, без стрельбы пошли, подумал капитан, быстро поднялся и скомандовал:
– Костюков, давай тревогу!
Костюков стал дуть как можно громче. Костюков дул изо всех сил! Костюков побагровел, покрылся потом! Костюков шёл медленно, дудел. Его обгоняли юкагиры с копьями, они что-то кричали по-своему. А справа, с корякского фланга, тоже было много шуму, крику. Они тоже шли на чукчей, и их было много, они, думал капитан, и без нас бы их осилили, а так тем более осилим. Капитан шёл рядом с Костюковым, размахивал саблей, а ружьё пока не брал, его ружьё, как всегда, нёс Синельников. И все остальные наши были с ружьями, шли цепью. Капитан скомандовал остановиться и прицелиться. Прицелились. Капитан скомандовал пальнуть. Пальнули. Пошли дальше, перезаряжая на ходу.
А впереди уже схлестнулись: сперва хыпаевы с ними, после наши. Теперь нужно было палить осторожней, чтобы своих не зацепить. Капитан велел опять остановиться и смотреть налево. И верно: только они повернулись туда, как оттуда вышло ещё одно чукочье войско, капитан скомандовал прицел, потом сразу палить. Пальнули. Чукчи остановились, развернулись и побежали обратно.
– Бей! – крикнул капитан. – Коли!
И, размахивая саблей, побежал вперёд. За ним побежали наши. Впереди показалась яранга, та самая. Капитан хотел было скомандовать…
Но тут откинулся полог, и из яранги выбежал адъюнкт! Он был одет по-чукочьи и с бубном. Он начал бить в бубен, плясать, подпрыгивать, что-то кричать. И вдруг вокруг как потемнело! Как пошли всполохи по небу! Как повалил снег! Очень густой! Капитан такого снега и зимой не видел! В самую пургу! А потом вдруг раздался страшный топот! Это бежали олени, на наших! Их было тысячи! Земля дрожала! Это же затопчут, думал капитан, это же какое бешеное стадо! И он стоял, не знал, что делать дальше. А шаман, правильней, адъюнкт, бил в бубен и приплясывал! Чукчи шли стеной! Ударили по хыпаеву войску, те дрогнули, ударили по илэлэкову…
И тогда капитан обернулся и крикнул:
– Пыжиков, стреляй!
– В кого? – крикнул стоящий рядом Пыжиков.
– В шамана!
– Я его не вижу, ваше благородие!
Вот что тогда ответил Пыжиков и опустил ружьё. И все стояли, никто не решался целиться. Тогда капитан злобно скомандовал:
– Синельников, моё ружьё!
И выхватил его, и начал целиться. Увидел, что адъюнкт и в самом деле то появляется перед самыми глазами, а то совсем исчезает. Выла пурга, было совсем темно. Не по себе стало, конечно, ну да ладно!
– Мужики! – сердито крикнул капитан. – Смотрите, как надо это делать!
И он опять поднял ружьё, прижал приклад к щеке, смотрел через прицел на адъюнкта, читал Отче Наш, а после задержал дыхание и выстрелил. И как громыхнуло! И как полыхнуло! Капитан стоял и ничего не видел, искры запрыгали в глазах, дым был вокруг, гарь…
А после вдруг стало видно: адъюнкт… нет, шаман, конечно, падает. Падает очень медленно, как во сне. И вот он упал, вот земля содрогнулась…
И всё сразу стихло. Опять стало светло. Олени стоят, сбившись в кучу, робкие. Подходи и режь! Инородцы к ним кинулись, стали их вязать, растаскивать, а капитан забросил ружьё за плечо, выхватил саблю, поднял её, крикнул бежать за ним – и побежал к яранге. Солдаты побежали за ним следом. И Шалауров со своими побежал, и Ефимов со своими тоже. Из тех, кто живые остались, конечно. Но это уже после посчитали, кто живой, кто нет, а сперва просто бежали и кричали от радости, что живы остались.
А возле яранги на земле лежал адъюнкт, или шаман, и он был ранен в грудь, потому что на груди было большое тёмное пятно, капитан его издалека увидел.
Первым к адъюнкту подбежал Синельников и начал поднимать его.
– Не трогай! – крикнул сзади капитан. – Убьёшь!
Синельников отпустил адъюнкта, и тот опять упал на землю. Подбежал капитан, отдал ружьё Синельникову, наклонился к адъюнкту, глянул…
И его аж заколотило! У адъюнкта из обеих щёк, насквозь, торчали клыки. Или маленькие бивни. Капитан перекрестился.
– Что, такого раньше не видали, ваше благородие? – с улыбкой спросил Синельников.
Капитан ничего не ответил, а ещё раз посмотрел на адъюнкта, на его клыки, потом положил ему руку на грудь, прямо на кровавое пятно, прислушался. Сердце билось.
А что творилось вокруг! Ревели, бегали олени, за ними гонялись инородцы, бросали арканы, кричали. Суета была немалая. Но все, то есть инородцы, пробегали дальше, за оленями, а наши понемногу собирались рядом с капитаном. И Ефимов был уже здесь, и Шалауров, и их люди. Шалауров подбежал, воскликнул:
– Да он так кровью изойдёт! Ему надо шамана срочно! – и стал кричать, звать Имрына.
Имрын нашёлся быстро. Подбежал, все расступились. Имрын опустился перед адъюнктом на колени, начал гладить его рукой по лбу и что-то приговаривать. Потом стал как будто что-то сбрасывать у него со лба, потом снова гладить. Шло время. Адъюнкт лежал неподвижно, глаз не открывая. Имрын наклонился к нему, послушал, дышит ли, распрямился и сказал:
– Не дышит. – И прибавил: – Это хорошо.
– Да что хорошего?! – разгневался капитан. – Он так сейчас умрёт!
– Э! – сказал, качая головой, Имрын. – Такие сильные шаманы так быстро не умирают. Пока он сам умереть не захочет, его никто не убьёт.
Все молчали. Имрын поднял лицо вверх, посмотрел на небо и сказал:
– Снег перестал идти. Значит, сейчас опять будет лето. Значит, сильный шаман просыпается. Надо отнести его в ярангу. Он же не собака, чтобы лежать на голой земле. Поднимайте его, заносите!
Синельников и Меркулов осторожно взяли адъюнкта за руки, за ноги и понесли в ярангу. За ними пошёл Имрын.
А капитан и все остальные остались снаружи. Капитан осмотрелся. Солнце по-летнему висело очень низко, то есть была уже ночь, а криков, толкотни вокруг было немало. Инородцы гоняли оленей, старались сбить их в стадо, а олени шарахались и разбегались, сшибались между собой, толкали и топтали инородцев, а те кололи их копьями, кричали, а олени громко хоркали. Кто тут был чей, понять было нельзя, да капитан и не думал об этом, а просто смотрел по сторонам и видел, что чукчи бросили своих оленей и бежали, а коряки с юкагирами теперь этих оленей делят, правильней, расхватывают, а до всего остального им нет никакого дела. Вот и хорошо, подумал капитан, кивнул Ефимову, сказал, что назначает его старшим, развернулся и вошёл в ярангу. За капитаном вошёл Шалауров.
В яранге горел чувал. Возле чувала на оленьих шкурах лежал адъюнкт, глаза у него были закрыты, из щёк торчали клыки. Возле адъюнкта сидел Имрын и водил над ним руками, нагонял на него жар от чувала. Щёки у адъюнкта были мокрыми от пота, клыки посверкивали. Капитан не выдержал, перекрестился. Шалауров усмехнулся. Имрын посмотрел на капитана и сказал:
– Твой названый брат очень сильный шаман. Сильней Харгитита. А Харгитит был сильней всех. Теперь, когда Харгитита не стало, когда его на Серебряной горе бросили, никто Атч-ытагына не защитит, и твой названый брат не будет защищать, я это чую. А Атч-ытагын его три раза убивал – и не убил! А сколько он в него стрелял, сколько стрел испортил, а твой названый брат только смеялся. Так и сейчас он твою пулю выплюнет.
И тут Имрын наклонился к адъюнкту, провёл ладонью по его груди, по тому кровавому пятну, сжал пальцы, поднял руку, разжал пальцы – и все увидели, что у него пуля на ладони.
– Как ты её достал? – спросил Шалауров.
– А я и не доставал, – ответил Имрын. – Это он её мне через рёбра выплюнул. Я же говорил: сильный шаман! А вы не верили.
И он отдал пулю капитану. Капитан отдал её Шалаурову. Шалауров стал её рассматривать. Имрын продолжил:
– Сейчас он себе кровь уймёт, чтобы она не вытекала. – И, обращаясь к адъюнкту, стал о чём-то быстро-быстро говорить.
У адъюнкта задёргались брови, он начал глубоко дышать. И пятно у него на груди стало как будто понемногу подсыхать. Имрын улыбнулся и опять заговорил:
– Очень сильный шаман, очень. Видишь, какие у него зубы?! Он этими зубами может кого хочешь загрызть, даже остроголового старика. А видишь, какие у него здесь знаки? – продолжал он, указывая на татуировку на лбу у адъюнкта. – Знаешь, что эти знаки означают? Если знаешь, тогда это очень хорошо, тогда ты будешь долго жить, богато, у тебя будет много жён, рабов, а не знаешь, ничего не будет. Так или нет?
И он посмотрел на адъюнкта. Адъюнкт вздрогнул, медленно повернул лицо в его сторону и едва заметно улыбнулся.
– Просыпается, – сказал Имрын, а после прибавил что-то по-чукочьи.
Капитан посмотрел на Синельникова. Синельников сказал:
– Он говорит, что он его приветствует.
Адъюнкт недовольно глянул на Синельникова, после опять, и очень медленно, повернулся к Имрыну и едва слышно ответил, и это тоже по-чукочьи.
– Сказал, что у него голова сильно болит, – перевёл Синельников. – Как будто железо в голове, когти железные.
– Какие ещё когти? – спросил капитан.
– Это они так гвозди называют, – пояснил Синельников.
А адъюнкт опять заговорил, теперь уже быстро и с жаром.
– Белиберда какая-то, – сказал Синельников.
– Не белиберда, а древняя молитва ихняя, – сердито сказал Шалауров. – Не знаешь, не лезь.
– А ты знаешь?
– Да, знаю! И вот сейчас спрошу!
И Шалауров в самом деле начал что-то спрашивать. Адъюнкт насторожился, сжал губы и даже попытался подняться… Но Шалауров замолчал, и адъюнкт снова лёг. И вот тут-то капитан спросил:
– Гриша, ты меня узнал?
Адъюнкт повернулся к нему и стал пристально его рассматривать. Потом положил руку себе на грудь, на тёмное пятно на ней.
– Это я стрельнул, винюсь, – тихо сказал капитан.
Адъюнкт поморщился, повернулся к Имрыну и опять заговорил по-чукочьи.
– Опять белиберда, – чуть слышным шёпотом сказал Синельников.
А вот Имрын слушал внимательно, время от времени кивал. Потом адъюнкт вдруг замолчал и стал смотреть вверх, на дымоход, на дымоходные жерди. Имрын что-то сказал, адъюнкт не отозвался.
– Гриша! – снова позвал капитан.
Адъюнкт даже не шелохнулся. Лежал, неотрывно смотрел вверх, помаргивал… И вдруг что-то быстро, невнятно сказал.
– Нож! – перевёл Синельников.
Имрын достал у себя из-за пазухи нож, приставил его к груди адъюнкта, опять к тому же самому пятну, и начал медленно вводить нож в рану. Капитан хотел было вскочить, но Имрын только сверкнул глазами, и Синельников удержал капитана. Теперь уже капитан сидел, не шевелясь, Синельников держал его, а Имрын вводил нож в рану. Крови совсем видно не было.
Когда нож вошёл по самую рукоять, Имрын отпустил его и посмотрел на адъюнкта, а после дунул ему на лицо. Адъюнкт поморщился, дёрнул клыками, медленно закрыл глаза и начал ровно, глубоко дышать.
– Спит, – тихо сказал Имрын. – Теперь он будет долго спать. Будить его нельзя, он сам, когда надо, проснётся.
И посмотрел на капитана. Тот не знал, что делать.
– Надо всем выйти, – продолжил Имрын. – Сейчас мы ему только мешаем.
И он первым встал и вышел из яранги. Остальные пошли за ним. Была светлая летняя ночь, в воздухе было очень много мошкары, её ещё и от реки надуло. Капитан закашлялся и осмотрелся. Инородцы по-прежнему гонялись за оленями, арканили их и гнали к стаду. Стад было два: одно, по левую капитанскую руку, сбивали коряки, и второе, по правую, ближе к реке, сбивали юкагиры. Там же, среди своих, был виден Илэлэк в толстом китовом панцире и в таком же шлеме. Илэлэк ходил, покрикивал, показывал, куда какого оленя отогнать и кому охранять вожака. Илэлэк был очень гневен на вид. Наверное, подумал капитан, Илэлэк ждал большего. Хотя, тут же подумал капитан, осматривая захваченное Илэлэком стадо, тут будет не меньше тысячи оленей, а Илэлэк просил пятьсот. А где Хыпай? Капитан посмотрел на захваченное коряками стадо, и там оленей было ещё больше, чем у Илэлэка, но Хыпая там видно не было, и тех четверых его умилыков с ружьями капитан тоже не увидел. Капитану это не понравилось, он снова обернулся к юкагирам и махнул рукой. Один из юкагиров, заметивший это, тронул Илэлэка за плечо. Илэлэк обернулся, увидел капитана и пошёл к нему. Шёл насупленный и очень недовольный. А когда Илэлэк подошёл к капитану, тот как ни в чём ни бывало спросил, как идут их дела.
– Дела как будто идут хорошо, – уклончиво ответил Илэлэк.
– Ну и сколько ты добыл оленей? – спросил капитан. – Насобирал своих пятьсот?
– Я насобирал их даже много больше, – ответил Илэлэк.
– О! Это в самом деле очень хорошо! – сказал капитан.
На что Илэлэк только покачал головой и сказал, что хорошо будет тогда, когда он доставит всех этих оленей к себе в стойбище. И тут же добавил:
– Но я пока не знаю, смогу я это сделать или нет.
То есть он очень хотел, чтобы капитан спросил, почему это так и почему Илэлэк так не весел… Но капитан спросил совсем другое – где Хыпай.
На что Илэлэк уже совсем безо всякой охоты ответил, что Хыпай и его лучшие люди погнались за Атч-ытагыном, чтобы его убить и завладеть его добром.
– Но, – тут же прибавил Илэлэк, – может, это так, а может, совсем иначе.
И он многозначительно посмотрел на капитана.
– Как это иначе? – спросил капитан.
– А очень просто, – сказал Илэлэк. – Может, сейчас они, а это Хыпай и Атч-ытагын, совсем не гоняются один за другим, а сидят в тёплой яранге, пьют горючую хмельную воду и говорят о том, как бы это им напасть на нас и перебить всех нас, и завладеть нашим добром и ружьями.
Капитан молчал. А Илэлэк уже с жаром продолжил:
– А почему бы им об этом не посовещаться? – И с ещё большим жаром продолжил: – А потом напасть на нас, как они в прошлом и в этом году нападали на ваших сборщиков ясака и убивали их. А теперь они убьют нас! Вот я и говорю, – уже вполголоса прибавил Илэлэк, – что как только Хыпай сюда вернётся, надо будет сразу на него накинуться и перебить их всех! И это даже очень легко сделать, потому что в сегодняшней битве Хыпай лишился намного большего числа воинов, чем я. Потому что когда заиграла труба, я немного придержал своих людей, а Хыпай не придержал, вот люди Атч-ытагына и набросились на них и перебили многих его воинов, и даже двух его ружейщиков.
– И ты это сделал? – спросил капитан. – Ты придержал своих воинов перед атакой?
– Да, конечно, – ничуть не смущаясь, сказал Илэлэк, – перед атакой, как ты это называешь. И мой отец всегда так делал, и мой дед. А когда они сегодня вечером смотрели сверху, с неба, на нас, на нашу битву, то они оба гордились мной! И твой начальный господин Дмитрий Иванович, если бы он сегодня мог рассмотреть нас в свою волшебную смотрительную трубу, он бы тоже похвалил меня. А тебя он не похвалил бы! И даже Атч-ытагын, хоть он и наш враг, не похвалил бы, а зато…
Но дальше Илэлэк рассказать не успел, потому что из-за ближайшей сопки показался небольшой отряд, впереди которого шёл Хыпай. Руки у них у всех были свободные, и на плечах они ничего не несли. Да и их самих, подумал капитан, и вправду было совсем немного, и так же и в стойбище возле оленей хыпаевых людей оставалось всего десятка три, не больше. Так, может, подумал капитан…
Но спохватился, тряхнул головой, посмотрел на подходившего к нему Хыпая и самым обычным голосом сказал:
– Что-то долго тебя не было.
– Бегал далеко, – ответил Хыпай.
– И, вижу я, ничего не нашёл, – продолжал капитан.
– Много с таким малым войском не найдёшь, – сердито ответил Хыпай. – А ещё сегодня днём у меня было много войска. И если бы не этот человек, – и он указал на Илэлэка, – я бы не стал возвращаться, а побежал бы дальше и кого-нибудь догнал.
– А что этот человек? – спросил капитан. – Чем он тебе помешал?
– А он придержал своё войско, и Атч-ытагын напал на меня одного, и поэтому у меня много людей убито, а у него мало.
– Это неправда, – сказал Илэлэк. – У моих людей железные копья, а у твоих костяные, вот их и побито больше!
– Да, это верно, – сказал капитан. – Так, может, ты, Хыпай, напрасно на своего брата наговариваешь?
– Какой он мне брат! – сердито воскликнул Хыпай. – Это тебе он брат. Это вы оба Женщине-Властительнице служите, а я никому не служу. Вас сюда Женщина-Властительница прислала, а я сам сюда пришёл. И как сам пришёл, так сам уйду, и заберу своих оленей. Или, может, вы считаете, что эти олени не мои, а ваши?
Илэлэк громко вздохнул и посмотрел на капитана. Но капитан сказал:
– Нет, они твои, ты их добыл в честной битве. Ты можешь их забирать, потому что…
– Я это сам решу, забирать мне их или не забирать! – перебил его Хыпай. – Но прежде чем говорить об оленях, я бы хотел поговорить о людях. Нет, об этом человеке, – и он кивнул на Илэлэка, – я говорить не буду, потому что какой он человек? Он лжец! А вот о тебе, капитан Макар, мне есть что сказать. Но пусть вначале они все уйдут и не мешают нам!
Капитан подумал и махнул рукой. Шалауров открыл было рот, но капитан махнул ещё раз, и все понемногу разошлись. Теперь капитан и Хыпай остались только вдвоём у яранги. Хыпай усмехнулся и сказал:
– Я не хотел, чтобы они это слышали. Потому что тебе будет стыдно после того, что я тебе скажу. Так вот, первое, что хочу тебе сказать: когда мы заключали с тобой договор, ты обманул меня. Я спрашивал у тебя, какие богатства есть у Атч-ытагына, и ты назвал мне оленей, женщин, рабов и всякое другое нажитое им добро. А про то, что ваш маленький человечек переродился в великого шамана, ты не сказал ни слова! Ты утаил это! Теперь вся тундра смеётся надо мной! Поэтому я говорю: по нашим древним обычаям, если ты что-то утаил при договоре, то это утаённое отдаётся тому, от кого ты это утаил. Вот тогда и получается, что ты должен отдать мне своего названого брата, и я поднимусь с ним на гору, сделаю всё так как надо, а не так, как это сделал Атч-ытагын, и всё серебро Серебряной горы будет моим! И я буду щедр со всеми! Я даже с тобой поделюсь. Но вначале ты должен отдать мне своего названого брата. Где он? Или ты опять будешь его от меня утаивать?
– Нет, – ответил капитан, – не буду. Он здесь, в яранге. Но я не отдам его тебе. А если ты попробуешь взять его силой, то я прикажу убить тебя, и вместе с тобой убить всех твоих людей. И у нас на это хватит сил, и ты это знаешь!
– Да, знаю, – подумав, ответил Хыпай. – И тогда я не стану мериться с тобой силами, а просто пойду и скажу нашим предкам, что ты во второй раз их ослушался. И тогда мои предки отдадут мне твою душу, и я буду делать с ней всё, что захочу, а ты мне ничего сделать не сможешь. Ну а пока я уйду и заберу с собой то, что мне здесь причитается!
Сказав это, Хыпай развернулся и пошёл к своим оленям. За ним пошли его люди. А там их уже ждали те, кто собирал этих оленей. И вот теперь те и эти хыпаевы люди окружили стадо и вначале медленно, а потом всё быстрей и быстрей повели его к реке к тому самому броду, по которому они сами недавно появились тут. А теперь они отсюда уходили, и с добычей. Капитан стоял на месте и смотрел им вслед.
Потом он отвернулся к своим.
Своих было совсем немного. Капитан пересчитал по головам, и получилось четверо солдат, девять казаков, и это вместе с Ефимовым, и одиннадцать охочих людей, опять же вместе с Шалауровым. То есть у Шалаурова было убито двое, оба новых, пришлых, никто их толком и не знал, а у Ефимова один, Иван Треска.
И ещё вот что: казаки переглянулись между собой, и Ефимов сразу же спросил, что они будут делать дальше.
– Как что? – ответил капитан. – Сейчас ляжем отдыхать, а завтра выступаем домой. Господина адъюнкта положим к нам в лодку и поедем. – И, улыбаясь, прибавил: – А что здесь ещё делать, серебро искать?
– А между прочим… – начал было Шалауров.
Но капитан не стал его дослушивать, а сразу начал командовать, то есть велел ставить лагерь, и делать это прямо возле яранги, и учреждать дозор, а это от первого батальона будут Костюков и Меркулов, а потом их сменят люди Шалаурова. Наши принялись за дело, а к капитану пришёл Илэлэк. Капитан спросил, сколько у него людей побито, Илэлэк сказал, что тридцать три. А сколько в живых осталось, спросил капитан, на что Илэлэк ответил, что сто тридцать пять. А сколько взято оленей, спросил капитан. Илэлэк подумал и ответил, что они не все ещё посчитаны.
– Ладно, – сказал капитан. – Иди, считай. Чтобы к утру все были посчитаны, и излишек отдашь мне.
Илэлэк нахмурился, и капитан, чтобы его успокоить, сказал, что излишек, как они и раньше договаривались, это всё то, что будет больше тысячи. Илэлэк заулыбался и ушёл.
А капитан опять вошёл в ярангу. Там, возле лежащего адъюнкта, уже сидел Имрын. Вид у адъюнкта был самый чукочий, то есть голова его была вся в тоненьких косичках, из щёк торчали клыки, а сам он был смуглый, скуластый. И он крепко спал. Возле адъюнкта лежал нож, тот самый, из раны. Нож как нож, подумал капитан. Имрын посмотрел, куда смотрит капитан, улыбнулся и сказал:
– Этот нож очень сильный, он двадцать человек зарезал. Теперь он может столько же вылечить, если его правильно держать.
После чего Имрын наклонился над адъюнктом и стал что-то нашёптывать. Адъюнкт застонал. Имрын начал напевать, адъюнкт затих. Капитан смотрел на адъюнкта, а сам очень хотел спать. Ну, ещё бы, думал капитан, сколько он сегодня на ногах?! А сколько ещё бегать завтра?! Капитан сел на пол и зевнул, его просто валило на сон, он закрывал рот рукой, чтобы Имрын не видел.
А Имрын смотрел на капитана и улыбался. И, может, думал капитан, это он на него сон напускает! Но зачем ему это? Он, что ли, хочет, чтобы капитан заснул и проспал что-то важное? Так ведь чтобы ничего не просыпать, у него есть караульные! Капитан снял шапку, положил её на пол, лёг на неё, закрыл глаза…
И, как ему показалось, сон никак не хотел его брать, и он ещё долго лежал, слушал имрынов тихий нудный голос и не мог не то что бы подняться, но даже не мог повернуть головой. А когда смог, то увидел, что сбоку лежит адъюнкт, а над ним сидит молодая девица в богатых чукочьих одеждах, густо обшитых крупным жемчугом. А, вспомнил капитан, это же Гитин-нэвыт, Атч-ытагынова любимая дочь от его старшей жены, кривоногой Оттон. У Атч-ытагына нет сыновей, есть только дочь, но она ни за кого не хочет замуж, а только за нашего адъюнкта, да что он всем так дался, да его соплёй перешибить, да он из фузеи с тридцати шагов в мешок не попадёт! Капитан закрыл глаза, долго лежал в полумраке, спал не спал, а снова открыл глаза – и опять увидел Гитин-нэвыт, а возле неё адъюнкта. Она держала руку у него на лбу и что-то напевала по-чукочьи, он улыбался. А возле них лежал нож, который уже зарезал двадцать человек, а теперь как будто бы опять готовился кого-нибудь зарезать. Вот о чём тогда думал капитан, а голова у него огнём горела, руки-ноги были как свинцом налитые, что это за сон такой, он думал, где Имрын? И как эта девка сюда пробралась? А где Синельников, почему нет смены караула?
Ну и так далее. И только утром капитана отпустило. Он проснулся, осмотрелся и увидел рядом с собой спящего адъюнкта и сидящего возле него Имрына. Адъюнкт на вид был самый настоящий чукча. Ну, ничего, сердито подумал капитан, вот привезём тебя в Санкт-Петербург, там твои косички сбреют наголо, клыки вырвут, наденут парик – и хоть государыне тебя показывай! И капитан громко хмыкнул. Имрын насторожился и спросил:
– Что с тобой, господин?
– Мне снилось, – сказал капитан, – что я очень крепко сплю, почти как мёртвый.
– Это хорошо, – сказал Имрын. – А что ещё?
– Сюда, так мне снилось, приходила Гитин-нэвыт и жалела его.
– А вот это очень нехорошо, – сказал Имрын, нахмурившись. – Это она держит его, не отпускает. И пока она его не отпустит, ты не сможешь увезти его отсюда. Или сможешь увезти, но только мёртвого.
– Как это? – не понял капитан.
– А вот так! – сказал Имрын. – Она на него заговорённую верёвку накинула. Теперь она будет держать его, пока он жив. А если ты будешь тянуть его к себе, то он задушится.
Капитан посмотрел на адъюнкта. Вид у адъюнкта был вполне здоровый, казалось, что он просто спит, только губы у него в крови. Дурь какая-то, подумал капитан, не бывает же такого! Но вслух ничего об этом не сказал, а только спросил:
– Так что, ты хочешь, чтобы я оставил его здесь, а сам ушёл к себе?
– Нет, – ответил Имрын, – я ничего не хочу. Я только говорю, что если ты возьмёшь его с собой, то живым ты его до вашей крепости не довезёшь.
Капитан подумал, помолчал, после чего ответил, что мало ли что человеку может присниться.
– Да, это так, – сказал Имрын. – И я ещё тебе скажу: ты можешь поступать, как хочешь, но должен знать, как нужно было поступить правильно.
– Не учи меня! – гневно воскликнул капитан.
Имрын молча ему поклонился. Капитан, немного успокоившись, сказал:
– Не лезь не в свои дела! – Поднялся, надел шапку и вышел из яранги.
А там давно никто уже не спал, все были заняты делами. Юкагиры ходили по пустоши, подбирали трупы, обирали их, складывали в кучи и поджигали, а оружие и панцири складывали отдельно – свои в одно место, чукочьи в другое, корякские в третье. Также и наши вышли хоронить своих. Похороны были простые: их положили у скалы, капитан прочёл над ними молитву, и их стали закладывать каменьями. А капитан стоял, поглядывал по сторонам и думал, что предсказание Имрына – это самая обычная инородческая байка, на которую не нужно обращать внимания. Но, правда, есть и совсем другие причины, по которым нужно сперва очень крепко подумать, а уже после выступать в поход. Потому что куда вдруг пропало Атч-ытагыново войско? А где коряки? Что если они уже сидят в засаде и только и ждут, когда мы к ним подойдём? Не проще ли вначале выслать лазутчиков или даже небольшой отряд?
Ну и так далее. То есть вот о чём он тогда думал. А когда наши, подправив могилу, распрямились и надели шапки, Илэлэк сразу подошёл к капитану и сказал, что его люди уже забрали причитающуюся им добычу и готовы идти к лодкам. И прибавил, что оленей тоже посчитали, и их оказалось ровно тысяча и пятьдесят. На что капитан сказал, что это очень хорошо, но он ещё желает, чтобы его оленей отделили в особое стадо.
– Зачем это тебе? – удивился Илэлэк. – Ведь мы же пойдём в одну сторону. Или ты не собираешься идти обратно?
– Да, это так, – ответил капитан. – Мне думается, что мне нужно ещё немного погодить, прежде чем покидать это место.
– Почему? – спросил Илэлэк.
– Потому что, – сказал капитан, – вначале нам нужно узнать, куда подевались Атч-ытагын и Хыпай. Не лучше ли вначале выслать надёжных людей и проверить, всё ли впереди спокойно, а уже только потом выдвигаться вперёд? Тем более что место, в котором мы сейчас остановились, очень удобно для защиты. Вот так думаю я. Ну а ты можешь думать по-другому, и можешь сразу идти к лодкам, только отдай вначале мне моих оленей, чтобы чукчи у тебя их не отобрали.
– А, так вот чего ты хочешь! – сказал Илэлэк. – Ты хочешь дальше воевать. Но мы об этом не договаривались. Мы договаривались, что пойдём и разобьём Атч-ытагына, и мы разбили его. Также мы ещё шли за тем, чтобы освободить твоего названого брата. И мы и это сделали! Поэтому я сейчас беру свою тысячу оленей, которых я заслужил, и поворачиваю домой. Эти олени – твоя плата за то, что мы сражались вместе. Но это ещё не всё. Ты же обещал мне отпустить ко мне моего сына, чтобы он побыл у нас до Рождества, а после и дальше, до лета. Но теперь, когда ты останешься здесь, с кем мне там разговаривать? Поэтому напиши мне говорящую бумагу, чтобы люди в твоём стойбище отдали мне сына.
– Э! – сказал капитан. – Для этого никакой говорящей бумаги не надо. Моя хозяйка знает о нашей с тобой договорённости. Приходи к ней, и она отдаст тебе твоего сына, можешь об этом не беспокоиться.
– Это очень хорошо, – сказал Илэлэк. – Тогда посылай своих людей, и пусть они отбирают для тебя твоих пятьдесят оленей.
Капитан обернулся и указал на Шалаурова, а тот кивнул своим людям, и они пошли к стаду. Все остальные молчали. Люди Шалаурова быстро отбирали оленей и отгоняли их в сторону. Имрын смотрел на капитана и улыбался.
– Чему ты улыбаешься? – спросил капитан.
– Я радуюсь твоей предусмотрительности, – ответил Имрын. – Ты будешь сидеть на священной горе, есть вяленую оленину и ждать прихода своего начальника.
– И я его дождусь? – спросил капитан.
– Я этого не знаю, – ответил Имрын. – Потому что я умру раньше, чем он сюда придёт.
– А что будет с твоим господином? – спросил капитан.
– Я этого тоже не знаю, потому что я умру раньше его.
– Вот это очень хорошо! – насмешливо сказал Илэлэк. – А пока этого не случилось, перегоняй оленей на ту сторону, а я пойду по этой стороне и возьму лодки.
И он, повернувшись к своим воинам, велел идти за ним. И они пошли вдоль берега, под самой скалой, к том месту, где несколько дней тому назад они высадились на берег. А Имрын и с ним ещё с десятка полтора воинов окружили основное оленье стадо и начали мало-помалу отгонять его к броду, то есть к тому самому месту, через которое вчера дважды прошёл Хыпай со своим войском. Вот бы знать, где он сейчас, подумал капитан, многое можно было бы отдать за это знание, но пока это только пустые размышления, на которые не стоит тратить время. И капитан велел Шалаурову отгонять оленей к Горе, а сам со своими солдатами пошёл к яранге.
Когда они вошли в неё, то увидели, что адъюнкт лежит на боку, на одном локте, и пытается раздуть огонь в чувале, но огонь никак не раздувается, а от него только летят искры и гаснут на лежащих на полу оленьих шкурах.
– Гриша, – окликнул капитан.
Адъюнкт посмотрел на капитана и поморщился, дёрнул клыками. Не узнаёт, подумал капитан и приказал поднимать. Солдаты взяли адъюнкта за руки, за ноги. Адъюнкт мотнул головой, харкнул кровью.
– Осторожней! – сказал капитан…
А сам со страхом подумал, что неужели Имрын прав, и адъюнкта нельзя страгивать. Ну да а что теперь делать?! И капитан быстро шагнул к солдатам, начал им помогать и командовать, куда лучше нести и как. А адъюнкт начал кричать и вырываться. Кричал он по-чукочьи, злобно. Ругается, сказал Синельников, да это и так было понятно. Адъюнкта вынесли наружу, было солнечно. У адъюнкта изо рта шла кровь, адъюнкт начал захлёбываться, закатывать глаза, его начала бить дрожь, или падучая, на него было страшно смотреть.
– Мы не донесём его! – крикнул Меркулов. – Бросаем!
– Убью! – крикнул капитан. – Только попробуйте!
И они понесли его дальше. Мать вашу, думал капитан, да что это такое в самом деле, да неужели Имрын правду говорил, тогда, что ли, нести его обратно? Капитан поспешно оглянулся на ярангу и увидел, что она горит. Раздул-таки, злобно подумал капитан, спалил, теперь возвращаться некуда!
От яранги валил густой дым. Солдаты прибавили шагу. Адъюнкт больше уже не кричал, лицо его было всё в крови, голова болталась, он только постанывал. Капитан командовал:
– Быстрей! Быстрей!
К ним подбежал Шалауров, сказал, что олени пригнаны и что он велел их резать.
Капитан ничего не ответил, он был весь в адъюнктовой крови.
– Колдовство какое-то! – воскликнул Шалауров. – Сглазили Григория! Собаки!
И тут же пристроился нести. До Горы было уже совсем недалеко. Там, возле тропы наверх, одни шалауровские люди резали оленей, а другие старались не дать остальным оленям разбежаться. Крик там стоял, визг, топот и оленье хорканье. Капитан остановился, адъюнкта положили на землю.
– Набок клади! – приказал Шалауров. – А то захлебнётся.
Адъюнкта взялись перекладывать. Адъюнкт тихо стонал.
И вдруг откуда-то, снизу по реке, раздался дикий и протяжный вой. Потом ещё раз. И ещё. Все замерли. Капитан строго сказал:
– Началось! – И перекрестился.
Другие наши тоже начали креститься.
– Вот что, – продолжил капитан. – Несите его дальше, на самый верх. И одного там не оставляйте. А мы тут пока что сами разберёмся.
Солдаты опять подхватили адъюнкта и понесли вверх по тропе. Адъюнкт уже не вырывался, не стонал, и даже кровь у него изо рта уже почти что не текла. Ну а что, подумал капитан, он же теперь чукча, место для него священное, вот ему и полегчало.
А те дикие крики не замолкали, только теперь они стали отрывистыми и беспорядочными. И было уже совершенно ясно, что они слышатся оттуда, где были оставлены лодки.
– Перехватили их там, – сказал Ефимов.
– И скоро они сюда придут, – продолжил Шалауров. – А у нас тут какое заклание!
И в самом деле, подумал капитан, тут же теперь как на инородческом празднике, когда режут жертвенных оленей. Два, а то, может, и три десятка их уже зарезано, да этого на месяц вполне хватит, а на вершине, на мольбище, снег, а это значит, и с водой беды не будет. Так что до прихода Дмитрия Ивановича вполне можно продержаться. И капитан велел оленей больше не резать, а уносить разделанное мясо выше в гору и сразу возвращаться обратно – с заряженными ружьями, конечно.
И так оно тогда и было. Одни потащили оленину вверх, а других капитан оставил при себе и начал им показывать, кому где становится и что кому брать на прицел. Распоряжаясь таким образом, капитан то сходил с тропы в сторону, в заросли стланика, а то возвращался, точнее, продирался обратно, и думал, что место здесь действительно очень удобное, дней десять вполне можно продержаться.
Потом, когда вся оленина была снесена наверх, а все его люди расставлены на линии, капитан тоже занял своё место, выставил ружьё вперёд и начал ждать.
Ждать пришлось не очень долго. Вскоре крики возле лодок совсем стихли, а от Имрына, то есть с того берега реки, по которому они угнали стадо, криков и раньше слышно не было. Что бы это могло значить, думал капитан и осторожно поглядывал по сторонам.
А по сторонам было пусто и ничего особенного не происходило, вот разве что догорала атч-ытагынова яранга, но это было довольно далеко, а поблизости туда-сюда бродили по пустоши оставшиеся в живых олени. Капитан начал считать их. Получилось двадцать семь. Тогда капитан начал считать, сколько в каждом олене мяса и на сколько человек хватит этого на день, а сколько на день нужно всему его войску и сколько уже запасено, и получалось, что до самой осени.
Вдруг из-за дальней скалы вышел чукча. В одной руке у него было опущенное к земле копьё, а вторую руку, открытой ладонью вперёд, он держал перед собой. Переговорщик, понял капитан и отвёл ружьё в сторону. Следом за первым чукчей вышел второй, совсем без оружия, и в руках у него был мешок из грубо выделанной оленьей шкуры.
А за вторым шёл Кэт-Аймак, и он был в илэлэковом панцире. Вот оно что, подумал капитан и медленно перекрестился.
Чукчи прошли ещё вперёд, остановились, переговорщик повернулся к Горе и прокричал что-то по-чукочьи. Капитан даже не шелохнулся. Тогда переговорщик прокричал по-нашему:
– Эй, Большой Каптана! Ты ещё живой или тебя уже убили? Почему ты не выходишь к нам? Ты что, боишься нас?
Эх, подумал капитан, нехорошо как получается, ну да что поделать, и опять не отозвался. Кэт-Аймак прищурился и стал смотреть на Гору. Хочет высмотреть, дальше подумал капитан, ну так давай, высматривай! Кэт-Аймак сердито мотнул головой, отвернулся. Значит, ничего не высмотрел, и это очень хорошо, ещё подумал капитан и заулыбался радостно.
А Кэт-Аймак тем временем повернулся к своему человеку, сделал ему знак, тот поднял мешок, тряхнул его – и на землю вывалились две окровавленные головы, Имрынова и Илэлэкова. Капитан невольно вздрогнул, а Кэт-Аймак, усмехаясь, продолжил:
– Наш хозяин, великий тойон Атч-ытагын, дарит тебе эти головы для того, чтобы ты не забывал, что бывает с теми, кто его разгневает. А он уже очень недоволен тобой! Поэтому чем скорее ты вернёшь ему украденного у него раба, тем раньше он простит тебя. Слышишь ты меня, Большой Каптана?
Капитан молчал.
– Если молчишь, значит, слышишь, – сказал Кэт-Аймак. – А если слышишь, тогда слушай дальше. Так вот! Мой хозяин велел мне передать тебе ещё вот что: если ты отдашь нам этого человека, то тебе и твоим людям будет позволено спуститься с этой горы, сесть в свои лодки и уехать к себе домой. При этом мой хозяин и пальцем не шевельнёт ради того, чтобы причинить вам хоть самую малую обиду. Согласен на это? Или тебе что-то не нравится? Тогда скажи! А если тебе нечего мне возразить, тогда молчи.
Чёрт бы тебя подрал, скотина, в сердцах подумал капитан, но опять ничего не ответил. А что, подумал капитан, только подай голос, сразу стрелу получишь, у них это запросто. А Кэт-Аймак опять заговорил:
– Мне очень противно иметь дело с таким лживым и коварным человеком, как ты. Будь на то моя воля, я бы схватил тебя и всех твоих воинов и перебил вас всех до последнего, но вы спрятались на священной горе, и с вами наш лучший шаман Харгитит, которого вы обманом превратили в своего раба. Но это не беда! Сегодня я ничего не смогу с тобой сделать, но завтра сюда придёт наш великий тойон, непобедимый воин Атч-ытагын, и он не побоится вашего колдовства, а поднимется на гору и, если ты опять будешь упрямиться, то он отрубит тебе голову. Ха! – громко продолжил Кэт-Аймак. – Мне будет очень интересно смотреть на твою голову рядом с двумя этими головами. Поэтому вели не убирать их, путь лежат до завтра, а завтра вас всех вместе уберут!
Сказав это, Кэт-Аймак развернулся и пошёл обратно, к реке. И его люди пошли вслед за ним. Капитан смотрел вслед чукчам и молчал. Потом снял шапку, осторожно высунул ей из ветвей, начал считать и досчитал всего до трёх, как зашуршали стрелы и застучали рядом, по камням. А по шапке не попала ни одна. Хороший знак, подумал капитан, так можно будет долго продержаться, но не спешил вставать, а подождал, пока переговорщики зайдут за скалы, и уже только тогда, хоронясь, встал и пошёл вдоль линии к тропе.
Возле тропы стояли Шалауров и Ефимов. Шалауров сразу же сказал:
– Свезло нам, Василий Юрьевич! Чукчи на гору лезть робеют! И перед Григорием робеют тоже. Кто бы мог подумать!
– Перед ними только уши распусти, они тебе наговорят! – сказал Ефимов. – Вон как по шапке стрельнули!
– И не попали, – сказал капитан.
– Чукчи стрелки неважные, это давно известно, – сказал Шалауров. – А вот зато что почему они сюда не лезут, так ведь место здесь и в самом деле чёртово. Так прямо и пышет чертями! Не зря здесь у них мольбище. Да и Синельников уже оттуда прибегал и говорил, что они до верху не дошли, вернулись.
– Как это вдруг вернулись?! – сердито удивился капитан.
– А вот так! – ответил Шалауров. – Я же говорю, что место чёртово, вот люди и мудрят, Григорий буйствует. Орёт, пеной плюётся, синеет. Как бы совсем не преставился. Кем тогда будем чукчей пугать?!
Капитан задумался, потом повернулся к Ефимову, сказал, если снизу полезут, чтобы его люди сразу же стреляли, не жалели пуль, а Шалаурову велел идти вести его к Григорию, показывать. И они вдвоём пошли вверх по тропке. Тропка была кривая, узкая. Сперва капитан на это злился, а потом подумал, что чем круче тропка, тем легче её оборонять. И сразу шаг прибавился!
Так, быстрым шагом, они шли, пока стланик не кончился, и начались одни камни и кое-где мох. Потом, ещё шагов через полсотни, Шалауров сказал, что нужно поворачивать, потому что солдаты тут остановились. Капитан пошёл за Шалауровым. Так они прошли уже совсем немного, потом Шалауров повернул ещё раз, наклонился над чёрным проёмом, громко спросил:
– Гостей принимаете?
И, не дожидаясь ответа, полез вниз. За ним сразу полез капитан. Вначале капитану показалось, что там совсем ничего не видно, но потом его глаза привыкли к темноте, и он увидел сидящих на камнях Синельникова, Меркулова, Костюкова и Пыжикова. И там же лежал адъюнкт, лицо у него было мокрое от пота, глаза настороженные, дикие. Капитан хотел его окликнуть, но сдержался, повернулся к Синельникову и спросил, почему караул не выставлен.
– Не с руки было, – сказал Синельников.
– Так! – очень сердито сказал капитан. – Мы в походе или где? Вы тут сидите, в ус не дуете, а внизу людям головы рубят!
– Как это? – спросил Синельников.
– Вот так! – ответил капитан и показал рукой, как рубят. И прибавил: – Отошли они пока что. Обещали прийти завтра. Но это пока не ваше дело. Ваше дело его охранять. И вам про него что было велено? Выйти с ним на самый верх, на мольбище, и там стоять. А вы что?
Синельников помолчал, осмотрелся и, кивая на адъюнкта, ответил:
– А он туда не хочет, ваше благородие. Орёт!
– По-нашему орёт? По-ихнему?
– По-ихнему. Грозится. А здесь тихий как трава.
– А что мольбище? Как там? Старый шаман на месте?
– Не рассмотрели, – ответил Синельников. – Этот вырывался очень сильно.
Эх, подумал капитан, не к добру это, очень не к добру, а вслух сказал:
– Ладно! Тогда так. Никита Павлович, ты здесь за старшего, доложи им обстановку, а я сейчас вернусь! И никому за мной не соваться!
И полез вон из пещеры. Вылез, пошёл дальше вверх. Шёл, думал: дурь какая, командир должен что, печься о своих подчинённых, пестовать их, нахваливать, чтобы не робели, а он что?! Шёл дальше, ружьё било по хребту, сабля сбоку путалась, ноги скользили, потому что камни уже кончились, был только снег, а капитан шёл, думал: умные солдат в атаку водят, а дураки одни лезут вперёд! И всё равно лез, и лез дальше, лез!
И вылез на самый верх, остановился, осмотрелся. И в самом деле, никого там не было, никакой Харгитит не лежал с располосованным брюхом, без кишок, и лужи крови нигде не было. А вот бревно с рисунками осталось на месте. Вокруг бревна были видны следы, и их было совсем немного. Так куда девался Харгитит, подумалось.
Вдруг громко захлопали крылья. Капитан поднял голову. В небе кружил ворон. Капитан вскинул ружьё, прицелился, взял на упреждение, затаил дыхание, мысленно сам себе скомандовал и выстрелил.
Ворон исчез. Капитан медленно опустил ружьё и начал его перезаряжать, а сам смотрел в небо, ждал.
Снова появился ворон. Капитан сразу навскидку выстрелил! Ворон опять исчез. А с неба медленно, кружась, опускалось перо. Капитан отбросил ружьё, выставил руки вверх, начал ловить перо…
Оно исчезло. Капитан зло чертыхнулся, поднял ружьё и начал утирать его рукавом. Утирал долго, тщательно, иногда поглядывал на небо. В небе было пусто.
И на вершине горы никого, кроме капитана, не было. Капитан закинул ружьё за спину и только тогда увидел подбегающего Костюкова.
– Кому было велено не лезть за мной! – строго сказал капитан.
– Господинчик взбесился, – сказал Костюков запыхавшимся голосом.
Капитан сердито хмыкнул, развернулся и поспешно пошёл вниз с горы, а Костюков пошёл за ним. Капитан шёл, не оглядываясь и ни о чём не спрашивая. Костюков тоже помалкивал. Ещё бы, это не в трубу дудеть, сердито думал капитан, а больше ни о чём не думалось.
Зато когда капитан подошёл к пещере и увидел стоявшего возле неё Меркулова с ружьём, то ему сразу стало как-то веселей. Меркулов лихо козырнул, капитан кивнул в ответ, полез в пещеру. Там было тихо. Капитан постоял, проморгался, привык к темноте и вначале увидел своих и с ними рядом Шалаурова, потом адъюнкта. Тот сидел в дальнем углу и настороженно поглядывал по сторонам. Взгляд у адъюнкта был вполне осознанный. Это уже очень хорошо, подумал капитан и строго спросил, кто дежурный. Синельников сказал, что он. Тогда капитан спросил, что было за его отсутствие.
– Арестованный кричал, – сказал Синельников. – И вырывался. Мы его чуть удержали всем скопом.
Капитан спросил:
– Кричал по-чукочьи? Или по-нашему?
Синельников подумал и пожал плечами. Капитан посмотрел на адъюнкта. Тот смотрел на капитана, не моргая. По-немецки, вдруг подумал капитан, или даже по-латыни, да, а что, адъюнкту это запросто! Вот сказать бы сейчас по-немецки, по-немецки он же слыхивал! Но на ум ничего не пришло, ни единого словечка. Тогда капитан опять повернулся к адъюнкту и окликнул:
– Гриша! – Подождал и прибавил: – Господин Осокин!
Адъюнкт смотрел на него и молчал. Глаза у адъюнкта были пустые, равнодушные. Кто-то из солдат хихикнул.
– Дурачьё, – строго сказал капитан. – И ты, Никита, тоже хорош. Не объяснил задачу. А задача у нас простая! Чукчи думают, что он сильный колдун, и к нам не лезут, потому что он с нами. Потому что, они думают, если он с нами, то он теперь будет нам помогать, и помогать по-волшебному, сильно, будет напускать пургу, или какую хворобу, или чтобы стрелы били мимо, ну, или ещё что-нибудь. И не лезут они пока к нам! Робеют! И так мы можем долго просидеть, придёт Дмитрий Иванович, и мы попрём их отсюда, перебьём к едреней матери, и, может, даже в самом деле серебра добудем! Но это, – сказал капитан, – после. А пока что вот говорю: если, не дай бог, по чьей-нибудь вине адъюнкт преставится, того застрелю собственноручно! Из вот этого ружья пуля в лоб! Понятно?!
Все молчали.
– Значит, понятно, – сказал капитан. Помолчал, потом спросил: – Как у него рана?
– Не даётся посмотреть, – мрачно сказал Синельников. – Ему говоришь, а он ничего не понимает!
Капитан ещё немного помолчал, потом сказал:
– Рану, говоришь, не показывает. Ну и ладно. Не показывает, значит, заживает, идёт на поправку. А ты, Синельников, смотри за ним в оба. Остаёшься за старшего, понял? Чуть что, сразу пуля тебе в лоб. А мы с Никитой Павловичем пока сойдём вниз, посмотрим, как там дела. И Пыжикова с собой возьмём. Пойдём, Пыжиков, бери ружьё!
И они втроём полезли из пещеры. Потом они спускались вниз по тропке, петляли. Капитан велел двигаться скрытно, они так и двигались, если это можно так назвать. И вышли к Ефимову. Тот стоял на прежнем месте, хмурился.
– Что случилось? – спросил капитан.
– Ничего, – ответил Ефимов очень неохотным голосом. – Вот только приходили на поляну этих трое, стали гонять наших оленей недорезанных и угнали их всех вон туда, за те камни.
– Это плохо, – сказал капитан. – Хотят нас измором взять. Ну, ладно!
И сразу спросил, где те олени, которых они успели порезать. Ефимов показал то место. Там была большая куча мяса, разделанного как попало. Капитану это очень не понравилось, он велел снять с позиции половину казаков, чтобы они взяли всё это и перенесли наверх, как можно выше, и там закопали в снегу, чтобы не портилось, и там же выставили караул, и содержали бы его со всей строгостью. А ещё, продолжил капитан, это уже обращаясь к Шалаурову, надо взять полдесятка охочих людей и велеть им разыскать пещерку поудобнее и повместительней, и чтобы была здесь поближе. И ещё одну подальше. В одной будет казарма, во второй поварня. А остальным, до особого распоряжения, оставаться на месте, наблюдать за неприятелем, и если чуть что, сразу стрелять на поражение!
Шалауров и Ефимов подняли своих людей и приступили к исполнению. А капитан встал поудобнее и начал смотреть вниз, на пустошь. Там никого видно не было. Капитан обернулся к Пыжикову. Пыжиков облизнулся, сказал:
– Их там как грязи. Позвольте, ваше благородие.
Капитан посторонился. Пыжиков закусил губу, долго целился, после нажал на спусковой крючок. Бабахнуло, поднялся дым. Когда дым рассеялся, Пыжиков радостным голосом сказал:
– Один готов! – И тут же прибавил: – Ложись!
И сам первым упал на камни. Капитан упал следом за ним. И вовремя, потому что сразу засвистели стрелы и начали втыкаться в землю, совсем рядом. Пыжиков насупился и прошептал:
– Отползаем, ваше благородие. На дым стреляют, сволочи.
Они отползли. Пыжиков сразу начал перезаряжать ружьё, а капитан осторожно приподнялся и стал смотреть туда, откуда прилетели стрелы. Никого там видно не было, пустошь была как пустошь, только в том месте, где они недавно резали оленей, теперь было как будто бы чукочье мольбище, столько там всякого мяса валялось, и костей, и шкур. Капитан опять пригнулся и отполз ещё, а после встал и, повернувшись боком, отошёл и встал за скалой там, где уже стоял Ефимов.
– Баталия! – в сердцах сказал Ефимов. – Прямо Полтава какая-то.
Капитан ещё немного постоял и посмотрел вниз, на пустошь, потом велел Ефимову заряды напрасно не тратить и пошёл наверх. Там люди Шалаурова искали удобную пещеру для казармы. Капитан хотел пройти мимо, но Шалауров попросил его подойти глянуть хозяйским глазом, как он это назвал.
Тамошняя пещера и в самом деле была хороша – вход полукруглый, ровный, а дальше сразу большая площадка, а от неё виднелись ходы ещё дальше, но там было совсем темно. Они подобрали ветки, высекли огонь, стало немного виднее. Тогда шалауровский охочий человек, звали его Петька Сабанеев, смело пошёл дальше, завернул за угол…
Но недолго потоптался и пришёл обратно.
– Что там было? – спросил капитан.
– Ничего такого, ваше благородие, – ответил Петька. – А вот идти как-то не хочется. Как будто смертью воняет.
– Ладно, – подумав, сказал капитан. – Тогда пока что не лезьте туда, а обустраивайтесь здесь. Скоро приду, проверю.
Он вышел из той пещеры и пошёл дальше, наверх. Там он вскоре увидел казаков Ефимова, которые стояли возле ещё одной пещеры. Эта была всем хороша – и сухая, и светлая, и с укрытым входом. Вот только сама она была небольшая, так что, подумал капитан, казарму здесь не устроишь, а вот для поварни это будет в самый раз. И он разделил казаков на команды, и одним велел собирать дрова, вторым складывать чувал, а третьих повёл дальше наверх, туда, где прямо на снегу валялось мясо. Мяса было много, это радовало, но порублено оно было в великой спешке, шкуру не снимали, кровь спускали плохо, и капитан велел всё переделать. А сам пошёл выше, на мольбище.
Там никого не было и никаких следов не виделось. Капитан подошёл к самому краю, к обрыву, и начал осматриваться. Вокруг были сопки да сопки. Смеркалось, солнце цеплялось за горизонт. Вот уже и дни сейчас пойдут на убыль, подумал капитан, а у них ещё ничего толком не начиналось, им же ещё нужно дождаться Дмитрия Ивановича, а это почти три недели, потом плыть домой, а это ещё две – и так и июль пройдёт, начнётся август, осень, и хоть в Устье будет ещё чисто, но на Барановом Камне всё уже будет льдом забито, не пройти, Лаптев остановится, потом повернёт обратно, дойдёт до маяка… Да только какой это маяк?! Там же так и будет стоять недостроенный сруб, если его чукчи ещё не сожгли. Лаптев только покачает головой, повернёт на Колыму, придёт в крепость, Черепухин к нему выйдет, скажет, что так, мол, и так, наш командир в отлучке, но вы, ваше благородие, не сомневайтесь, он у нас старательный…
Капитан нахмурился, полез за трубкой, за кисетом…
И услышал шорох, обернулся и увидел ворона, сидящего на верхушке того вкопанного в снег бревна. Ворон, склонив голову, смотрел на капитана. Капитан махнул рукой. Ворон не испугался. Капитан негромко чертыхнулся, развернулся и пошёл обратно вниз, к своим.
И больше ничего интересного в тот день не случилось, а просто те, кто были свободны от караула, пришли на поварню и покормились тем печёным оленьим мясом, запивая его той водой, которую растопили из снега. Мяса и воды было навалом, каждый ел и пил сколько хотел, и это было весело. А потом они все взяли ружья, пошли вниз по тропке и сменили караульных, после чего те бывшие караульные поднялись на поварню и тоже ели того мяса столько, сколько в них влезало, и также и воды было несчётно. А чукчей нигде видно не было, не в кого тогда было стрелять, и так и в наших тогда тоже никто не стрелял. Да так можно будет, говорили наши, тут хоть до зимы сидеть! Вот так кончился тот день.
Также и ночь тогда прошла очень спокойно. Капитан три раза выходил проверить, всё ли в порядке, и нигде ничего подозрительного не замечал. Даже более того – казалось, что чукчи ушли. Очень хотелось в это верить! А ещё очень хотелось спуститься вниз, пройти к лодкам, проверить, целы ли они, и если вдруг целы…
Ну и так далее. Но капитан ничуть не сомневался, что это просто ловушка вроде той, в которую попали Илэлэк с Имрыном, а теперь посреди пустоши валялись их отрубленные головы. А капитан лежал у себя в так называемой штабной (или верхней) пещере, лежал с закрытыми глазами, притворялся спящим, а сам через полуприкрытые веки смотрел на адъюнкта. Тот спал на одном боку, не шевелился. Солдаты храпели, а он не храпел. И ещё: когда адъюнкт спал, он совсем не был похож на чукчу, а это был прежний адъюнкт, которого капитан терпеть не мог! Потому что тот приехал к ним только для того, думал капитан, чтобы ему досадить! Чтобы смутить его Степаниду, чтобы… Ну, вот и чёрт с ним, думал капитан, украли его тогда на маяке, так пусть бы крали насовсем, никто бы капитану это на вид не поставил, а Дмитрий Иванович может, даже ещё похвалил бы, потому что он тоже терпеть не может этих щелкунов столичных! А теперь Дмитрий Иванович придёт и скажет: Васька, дурень, да с кем ты связался, это же не человек, а полубаба, а ты из-за него сколько людей потревожил, под чужую пулю, ну, не под пулю, а под стрелу подставил, но всё равно под смерть! Вот что, думал капитан, Дмитрий Иванович ему при встрече скажет, и будет прав. Потому что сейчас получается как? Государыня что повелела? Пособить кораблям господина лейтенанта Лаптева, дабы он плыл дальше и наверняка доведался, есть ли пролив между Азией и Америкой, и могут ли наши корабли туда свободно плавать и вести коммерцию, покупать задёшево меха в Испанской Калифорнии и продавать их задорого в Китай, а это, как говорит Шалауров, такие сумасшедшие деньжищи, что даже представить себе страшно! А ты, думал про себя капитан, вместо всего этого, единственно чтобы Степанида не подумала, да чтобы Черепухин спьяну не обмолвился, да чтобы Хрипунов сдуру не брякнул, да…
Ну и так далее. Так что, подумал капитан, если Атч-ытагын завтра придёт и скажет, что давай меняться, то он, капитан Макаров, Нижнеколымский комендант и комиссар, кому присягу давал? Кого обещал оборонять? За кого жизнь отдавать? Вот то-то же! А то латынь, Германия, мамонты! И капитан плотно закрыл глаза, повернулся на другой бок, к стенке, представил себе атч-ытагыново оленье стадо и начал его пересчитывать. Пересчитывал, пересчитывал и заснул.
Утром капитан проснулся, сразу встал и, не глядя на адъюнкта, вышел из пещеры, подошёл к казарме, всех вызвал, провёл смену караула, пошёл на поварню, покормился…
Нет, не столько он тогда кормился, сколько поглядывал вниз, на то место, откуда вчера выходили переговорщики, а сегодня они всё не шли и не шли!
И так и не пришли до самой ночи. А ночь была короткая, дёрганая, солнце то скрывалось за какой-нибудь из сопок, а после выходило из-за неё и тут же опять пряталось, но уже за другую сопку. Так и тени на пустоши прыгали туда-сюда. Капитан то спускался к стрелкам и проверял, не спит ли кто из них, а то опять поднимался наверх и проверял адъюнкта. Адъюнкт спал. Чёрт его знает, думал капитан, спит, как докладывают караульные, целыми днями, и так же и ночью спит. А принесут ему поесть, поест. Синельников заговорит с ним по-чукочьи, он помолчит, а после скажет: он этого не помнит. Или: он это забыл. А станут у него что-нибудь спрашивать по-нашему, он смотрит как баран и уже совсем ничего не отвечает, а только клыками посверкивает. Тогда Шалауров опять начал спрашивать по-чукочьи, но адъюнкт вообще не стал с ним разговаривать и отвернулся. Шалауров очень разозлился и, не спросившись у капитана, заговорил с адъюнктом по-немецки, но адъюнкт и этого не понял.
– Околдовали его сволочи! – очень сердито сказал Шалауров. – Ну а теперь что? Теперь надо его как-то расколдовывать.
И сразу развернулся и ушёл. И вот капитан теперь лежал, поглядывал на адъюнкта и время от времени посапывал. Так прошла вторая ночь.
И на второй день Атч-ытагын снова не явился. А ещё в тот второй день, под вечер, между нашими в линии и чукчами из-за камней, была большая перестрелка. Сколько у них было убито, наши не знали, а у нас был убит один охочий, Емельянов. Его отнесли в казарму, а после ещё дальше по пещере нашли место поукромнее и там его заложили каменьями.
А когда шли обратно, то осматривались, какие куда есть проходы, пролазы, и нет ли там каких следов, но ничего не нашли.
Всю последующую за этим ночь адъюнкт был очень неспокоен, не спал, лежал, о чём-то нашёптывал, а после даже встал и пытался приплясывать и напевать по-чукочьи, но капитан приказал, и его уложили. А он всё равно напевал. Тогда капитан велел позвать Шалаурова. Тот пришёл, послушал и сказал, что это шаманская песня, очень важная, и поэтому лучше ему не мешать, пусть поёт, но негромко. И адъюнкт примерно так и пел, то есть вначале тихо, после громче, а после опять тихо, пока совсем не замолчал. А после и совсем заснул. Шалауров сказал, что это хорошо, он что-то важное почуял, нас предупреждает, и ушёл.
И так оно после и было. Назавтра, ближе к полудню, снизу засвистели. Капитан вышел из штабной пещеры, посмотрел на пустошь и увидел, что это опять там стоят переговорщики и кричат, что им нужен Большой Каптана, если он их не боится. А вот не угадали вы, в сердцах подумал капитан, а вот не боится, и он вышел на тропку и пошёл по ней вниз. А переговорщики продолжали кричать, вызывая капитана и насмехаясь над ним. Они же его не видели! И вдруг он сошёл с тропки, вышел на пустошь, остановил и спросил, где их хозяин.
– Потому что, – сказал капитан, – я только с ним буду беседовать!
И положил руку на саблю, а из-под распахнутой летней шубы у него была видна кольчуга. Переговорщики невольно отступили, один из них оглянулся, крикнул что-то по-чукочьи…
И из-за скалы навстречу капитану вышел Атч-ытагын. Он опять был без шапки и в спиридоновском панцире, а за поясом у него торчало несколько ножей.
– О! – громко сказал капитан, улыбаясь. – Давненько я тебя не видел. Где ты пропадал?
– Ездил по делам, – ничуть не смущаясь, ответил Атч-ытагын. – А как твои дела? Чего ты в норе прячешься?
– Так ведь сгорела та твоя яранга, которую ты мне оставил, – сказал капитан. – Мой шаман дунул, она и сгорела. А хочешь, он сожжёт всё твоё войско?
– Но это не твой шаман, – сказал Атч-ытагын, – а мой. Он у меня служит тридцать лет, и что я ему скажу, то он и делает. Поэтому не мог он сжечь мою ярангу. Он, может, только обманул тебя, приказал твоим глазам увидеть, как она горит, и ты поверил этому. А вот сейчас он придёт, прикажет твоим глазам видеть, что моя яранга не сгорела, и ты увидишь, что так оно и есть на самом деле. А если это так, то мы тогда не будем стоять тут посреди пустой поляны, а пойдём в мою ярангу и много там чего откушаем и ещё больше чего выпьем. А после покурим волшебного дыма. Тогда чего стоишь? Зови моего шамана!
На что капитан, усмехнувшись, ответил:
– Если он твой, ты и зови.
– А если ты его убил, – сказал Атч-ытагын, – то как же я теперь его дозовусь?
– Но разве можно убить сильного шамана? – удивлённо спросил капитан. – Убить можно слабого, а сильный сам кого хочешь убьёт. Вот был у тебя слабый шаман Харгитит, и вы завели его на эту гору и убили. А моего шамана вы там не смогли убить! А теперь вы даже не сможете подняться к нему, потому что это его гора, и он сбрасывает с неё всех, кто ему неугоден!
Атч-ытагын невольно посмотрел вверх, на гору, и задумался. Потом сказал:
– Мне обидно слышать от тебя такие речи. Да как ты можешь верить в то, что какой-то шаман, пусть даже самый сильный из шаманов, может владеть всей этой горой? Или ты всё-таки знаешь, кто на самом деле владеет ею, но просто не хочешь мне об этом говорить? Тогда я сам скажу, и пусть это слышат все, и твои люди, и мои, и мы с тобой, и наши олени, и дикие звери, бегающие в чаще, и рыбы в реке, и птицы в гнёздах. Так вот, всей этой горой и всем тем, что в ней скрыто, владеет тот, чьё имя лучше не произносить слух, потому что если он его услышит, то он разорвёт тебя на клочья и сожрёт, а после выблюет, а после опять сожрёт, а после опять выблюет. Ты догадываешься, о ком я говорю?
– Да, – сказал капитан, – я догадываюсь.
– Мне очень радостно это слышать, – сказал Атч-ытагын. – А ещё мне будет очень радостно сказать, что я знаю, чем можно задобрить того, чьё имя я не хочу называть вслух. Раньше мы не знали, как это правильно делать, а теперь мы знаем. И теперь мы это так и сделаем! Нам только нужен тот, кого ты называешь своим шаманом. Отдай его нам, и мы отпустим тебя. Ты уйдёшь отсюда невредимым, и все твои люди уйдут невредимыми. И, кроме этого, вы все уйдёте не с пустыми руками, а ты получишь серебра столько, сколько сможешь унести. И все твои люди получат по столько же!
– Этого не может быть! – сказал капитан.
– Нет, может, – сказал Атч-ытагын. – Нужно только правильно принести жертву. Тогда я приносил неправильно, а теперь Хыпай меня научил, и я уже не ошибусь.
– А где Хыпай? – спросил капитан.
– Ушёл к верхним людям, – сердито сказал Атч-ытагын. – Много чего стал себе позволять. А мы с тобой пойдём в совсем другое место, не будем один другому перечить, приведём того, кого ты мне отдашь, и принесём его в жертву.
– А если опять ничего не получится? – спросил капитан.
– Значит, подождём до следующего года и опять принесём жертву, – сказал Атч-ытагын. И тут же спросил: – Так ты отдашь мне своего шамана или нет? За половину всего серебра?! Почему ты не отвечаешь?!
– Потому что мне нужно подумать, – сказал капитан.
– А сколько ты будешь думать? – спросил Атч-ытагын.
– Пока не придумаю, – ответил капитан. – Может, один день, может, три. Но если тебе наскучит ждать, приходи сюда и вызывай меня. Но будь осторожен, потому что мой шаман не любит, когда к нам поднимаются чужие. Также и тот, которого ты не называешь по имени, тоже этого не любит.
После чего капитан развернулся и пошёл к своим.
– Ладно, ладно! – в спину ему закричал Атч-ытагын. – Мы не спешим. Мы подождём. И мы не будем подниматься к вам на гору. Мы будем ждать вас здесь, внизу. А вы сначала съедите все свои съестные припасы, потом всех крыс и мышей, которых сможете найти в пещерах, потом вы съедите все свои кожаные одежды, потом вы начнёте есть один другого… И тогда придёт тот, кого я не хочу называть по имени, и он сожрёт вас всех оставшихся, и выблюет, снова сожрёт и снова выблюет! Вот только тогда мы поднимемся на эту гору, возьмём нашего шамана, принесём его в жертву, и у нас будет столько серебра, что мы и половины его не унесём, а разбросаем здесь, чтобы всякий, кто сюда придёт, мог брать его сколько захочет. И все будут приходить и брать. Только одним вам ничего не достанется, потому что вас уже нигде не будет, ни в этом и не в верхнем, и даже не в нижнем мире, а от вас будет только одна блевотина!
Вот так! Вот что тогда сказал Атч-ытагын, развернулся и пошёл к камням, за которыми стояли его люди и целились в наших людей из луков.
А наши люди целились из ружей, но стрельбы пока что не было. И так её не было ни в тот день и ни в два последующих. А в ночь перед третьим днём адъюнкт спал очень плохо, то и дело просыпался, ворочался, потом встал и вышел из пещеры, смотрел вниз, на пустошь, и начал что-то напевать. Синельников сказал, что он поёт про смерть, и капитан велел тащить адъюнкта обратно в пещеру. Адъюнкт не давался, но после его всё же затащили. Пришёл Шалауров, дал трубку, сказал, что она набита тёртым грибом, трубку раскурили и дали адъюнкту. Тот покурил и успокоился. Его уложили спать. И капитан тоже лёг, почти сразу же заснул…
И ему приснился странный сон: летит по небу адъюнкт, Атч-ытагын выставил руку, адъюнкт уменьшился, сел Атч-ытагыну на ладонь, Атч-ытагын убрал руку за пазуху, адъюнкт пропал! Капитан сразу вскочил и осмотрелся. Адъюнкт сидел в углу на своём месте и смотрел на капитана. И капитан вдруг подумал, что у адъюнкта совсем не растёт борода, она даже у покойников растёт, а вот у адъюнкта щёки гладкие, и из них торчат клыки, что это значит? И только капитан так подумал, как адъюнкт весь подался вперёд и начал шептать по-чукочьи. Шептал и оглядывался по сторонам, смотрел, проснулись ли другие. Но другие спали крепко и его не слышали. Адъюнкт очень волновался, говорил быстро, захлёбываясь, а капитан ничего не понимал! Тогда адъюнкт махнул рукой и замолчал. Капитан подождал и сказал:
– Гриша. Григорий, – и указал на адъюнкта.
Адъюнкт отрицательно покачал головой, ткнул себе в грудь пальцем и вполне отчётливо ответил:
– Харгитит.
– Харгитит, – повторил капитан и показал наверх, на потолок.
Но адъюнкт его уже не слушал, и даже не смотрел в его сторону, а быстро поднялся и стал вертеть головой так, как будто искал кого-то.
И почти сразу же послышалось, как снизу засвистели. Свистели очень громко, с переливами. Капитан вскочил и закричал:
– Подъём! В ружьё!
Солдаты быстро просыпались, вскакивали, хватали ружья и лезли вон из пещеры. Капитан, расталкивая всех, вылез вперёд и увидел, что внизу, на пустоши, стоит чукча с бубном. Чукча был похож на Харгитита, и также бубен, судя по узорам, был тот же самый, харгититов. Что за чертовщина, лихорадочно подумал капитан, тот бубен сгорел вместе с ярангой, и тот Харгитит убит, а откуда взялись эти?! А снизу уже кто-то стрельнул по шаману, но, конечно, промахнулся. Потом начали стрелять другие. А этот чёрт его знает откуда взявшийся шаман вдруг подпрыгнул, махнул бубном, ударил в него колотушкой и начал плясать. Плясал он очень быстро и ловко! Бубен гремел как гром! Колотушка выбивала искры! Наши стреляли по шаману, пальба стояла просто неумолчная, но шаману было хоть бы хны! И вдруг немо завыл адъюнкт! Солдаты держали его, а он вырывался! А тут ещё Пыжиков пнул капитана в бок и выкрикнул:
– Отойдите, ваше благородие! Не лезьте под руку!
И сразу же шагнул вперёд, быстро прицелился и выстрелил! От шамана только клочья полетели! Как от ворона, подумал капитан. Шаман упал и лежал на пустоши, рядом с ним валялся харгититов бубен. Никто уже больше не стрелял. Адъюнкт тоже как будто успокоился. Теперь он лежал на земле, и его крепко держали солдаты. Вот и хорошо, подумал капитан и опять стал смотрел вниз, на пустошь. Там вокруг шамана разливалось здоровенное пятно кровищи, и бубен тоже был в крови. Надо его забрать, подумалось, а то они покоя с ним не дадут…
Но только капитан хотел скомандовать, как шаман вдруг шевельнулся. Потом поднял руку. Потом голову. Теперь он и в самом деле был очень похож на Харгитита, нет, это просто был сам Харгитит! Он кричал!
И из-за камней завыли, закричали чукчи! Их было очень много, и они кричали очень громко. И ещё они стучали копьями!
– Ыгыыч! – кричали чукчи. – Ыгыыч! – так, что в ушах закладывало!
А шаман уже поднялся на колени. Шаман упирался одной рукой в землю, второй держал бубен.
– Ыгыыч! – кричали чукчи ещё громче!..
И вдруг снова закричал адъюнкт! И это даже был не крик, а это просто било по ушам, гудело в голове, затыкало уши! Шаман поднялся на ноги, его качало, а адъюнкт кричал всё громче и громче! Шаман зашатался и упал на землю. Все чукчи разом замолчали. Один адъюнкт не замолкал! Капитан обернулся к нему. Адъюнкт стоял во весь рост и кричал. Вены у него на горле вздулись, глаза выпучены, щёки мокрые от пота, клыки оскалены…
Лежащий Харгитит задёргался и начал превращаться в дым. Дым мало-помалу развеивался. Адъюнкт продолжал кричать. Дым развеялся, шаман исчез. Адъюнкт кричал всё тише, а после совсем замолчал. Постоял ещё немного, утёр лоб ладонью и сел на землю. Было очень тихо.
А потом из-за камней вышел переговорщик с поднятой пустой рукой.
– Не стрелять! – приказал капитан.
Переговорщик подошёл к тому месту, на котором раньше лежал Харгитит, ощупал землю, ничего, даже кровавой лужи, не нашёл, развернулся и пошёл обратно.
– Вот так им, нехристям! – услышал капитан насмешливый шалауровский голос. – А то чего задумали!
И Шалауров засмеялся. Он стоял рядом с капитаном, наверное, только что подошёл, и был очень доволен случившимся.
– Что это было? – спросил капитан.
– Обычное дело, – сказал Шалауров. – Призвали старого шамана с того света, или, как это у них называется, с нижнего мира, и натравили на нашего. Но наш крепче оказался. Теперь нашему будет у них ещё больший почёт, а своего старого они отдадут тому, кого они называть не решаются, и он его сожрёт и выблюет. А нам будет послабление, потому что кто же это на такого сильного шамана полезет?! Так что теперь будем сидеть и ждать, когда Дмитрий Иванович прибудет.
И примерно так оно тогда и было, то есть чукчи как тогда пропали, так их после три дня видно не было, и перестрелок с ними не было совсем, и адъюнкт был молчалив и спокоен. А после, на четвёртый день, когда адъюнкт опять стал очень беспокоен, капитан отдал приказ быть начеку. И не ошибся, потому что…
Назавтра это было вот как: капитан встал, спустился в поварню, подкрепился там печёной олениной как следует, запил кипятком, вышел на крылечный камень, набил трубку, закурил. Табак был шалауровский, то есть по нижнеколымским меркам, конечно, дрянной, ну а зато здесь вполне душистый. Капитан смотрел по сторонам, покуривал. Эх, думал он, две недели уже отсидели, ещё чуть больше недели осталось – и придёт Дмитрий Иванович. А Дмитрий Иванович – это огонь! Они его крепко боятся! Он только вот так брови сведёт, в кулак покашляет – и вся Чукоцкая земля трясётся! Подумав так, капитан усмехнулся, пустил дым кольцами, посмотрел вниз…
И увидел, что из-за камней опять выходят двое тех же самых переговорщиков, один с пустой рукой, второй с копьём, а за ними, в двух шагах, важным шагом идёт Гитин-нэвыт. Капитан её сразу узнал, хоть она была одета совсем по-другому, чем в прошлый раз. То есть на ней теперь была белая песцовая кухлянка, обшитая красными и золотистыми лентами, а уже на лентах были жемчуга. И она была без шапки, волосы распущены, в волосах тоже ленты, на лентах тоже жемчуга. Вот только лицо у неё было, как и в прошлый раз, строгое-престрогое. И вот ещё что, подумал капитан, зачем она пришла? Не за адъюнктом же! Хотя, может, как раз и за ним. И что тогда делать? Капитан задумался.
А переговорщики уже вышли на середину пустоши, расступились, и вперёд их вышла Гитин-нэвыт. Она немного постояла, осмотрелась и оглянулась на переговорщиков. Один из них начал громко говорить по-чукочьи. Ага, подумал капитан, она же по-нашему не понимает, и посмотрел вниз, на караульных, увидел там Шалаурова. Шалауров вопросительно развёл руками. Капитан кивнул: давай! Шалауров меленько перекрестился, вышел на тропку, сошёл на пустошь, подошёл к Гитин-нэвыт и что-то сказал ей. Гитин-нэвыт кратко ответила. Шалауров засмеялся и опять что-то сказал. Гитин-нэвыт улыбнулась. Вот чёртов купчина, подумал капитан, такой нигде не пропадёт, его отправь к чукчам, он там через год тойоном станет! А Шалауров уже взял Гитин-нэвыт за руку и повёл к тропке.
Капитан загасил трубку, убрал её и положил руку на саблю.
Гитин-нэвыт и Шалауров поднялись к нему.
– Вот, – сказал Шалауров по-нашему, – привёл девицу. Приглянулся ей наш сокол! Хочет забрать его.
И, повернувшись к Гитин-нэвыт, повторил это по-чукочьи. Гитин-нэвыт кивнула. Капитан строго нахмурился и таким же строгим голосом сказал:
– Как это забрать? У нас так нельзя. Государыня обидится. Вот я вернусь в наше главное стойбище, и государыня сердито спросит: а где Григорий-тойон, почему его не вижу? Я отвечу: так и так, а он у Гитин-нэвыт остался. Государыня разгневается, скажет: а ну собрать моё славное войско, а это полных три и ещё три тысячи наших самых лучших воинов, все с ружьями и на оленях, и отобрать Григория обратно, а Гитин-нэвыт убить, отца её убить, мать убить, других его жён тоже убить, и их детей убить, их слуг убить, и их рабов, и их оленей, и собак, и кого там ещё?
И он посмотрел на Шалаурова. Шалауров начал повторять это по-чукочьи. Гитин-нэвыт слушала, мрачнела. Потом, как только Шалауров замолчал, кратко ответила. Шалауров засмущался и сказал:
– Она говорит: отдаст всё серебро, которое в этой горе сокрыто.
– Э! – со смехом сказал капитан. – А что твой отец на это скажет?
Гитин-нэвыт ответила, и Шалауров перевёл:
– Отец не посмеет ей перечить. Отец очень хочет выдать её замуж.
Капитан нахмурился, подумал: вот девка упрямая! Ну да ладно, сама напросилась. И, улыбаясь, сказал:
– Но для того, чтобы тот, кого вы по имени не называете, открыл эту гору и дал нам взять оттуда серебро, нужно убить Григория.
Шалауров это перевёл, Гитин-нэвыт заусмехалась и ответила, и Шалауров перевёл уже такое:
– Зачем убивать Григория? Можно и тебя убить. Тебя даже лучше, потому что ты главней Григория, и тому, кого мы не называем по имени, будет очень радостно узнать, что мы принесём в жертву тебя!
Услыхав такое, капитан вначале растерялся, но ещё подумал и сказал:
– Нет, так нельзя, я не шаман. А тут ему нужен только шаман. А так можно бы и твоего отца пожертвовать, он же вон какой могучий воин, помогучее меня.
Шалауров перевёл, Гитин-нэвыт долго молчала, а потом ответила:
– Я должна подумать и посоветоваться со своим отцом. Мой отец очень любит меня, и он может многим пожертвовать ради меня, мне надо только спросить у него.
– Воля ваша, – сказал капитан.
– Но, – прибавила Гитин-нэвыт, – сперва я хочу увидеть ты сам знаешь кого. Прямо сейчас хочу увидеть. Отведи меня к нему.
И капитан повёл их, потому что а куда было деваться?!
Когда они подошли к так называемой штабной пещере, капитан велел Шалаурову остаться, а сам первым вошёл туда, а следом за ним вошла Гитин-нэвыт. В пещере было только двое – Меркулов и адъюнкт. Меркулов чинил шапку, а адъюнкт лежал у себя в углу и злобно посверкивал глазами. Но как только он увидел Гитин-нэвыт, то сразу сел, приосанился и заулыбался. Капитан посмотрел на Меркулова. Тот молча взял шапку и вышел из пещеры. Гитин-нэвыт подошла к адъюнкту, села рядом с ним и что-то спросила. Адъюнкт, улыбаясь, ответил. Гитин-нэвыт тоже заулыбалась и стала быстро-быстро и весело-весело о чём-то говорить. Адъюнкт вдруг помрачнел. Гитин-нэвыт замолчала, долго удивлённо смотрела на адъюнкта, а потом кратко о чём-то спросила. Адъюнкт так же кратко ответил. Гитин-нэвыт нахмурилась. Адъюнкт ещё что-то сказал. Гитин-нэвыт ещё сильней нахмурилась. Теперь уже адъюнкт стал быстро-быстро говорить, а Гитин-нэвыт намеренно смотрела в сторону. Адъюнкт замолчал. Гитин-нэвыт сказала что-то очень недовольным голосом, адъюнкт тихо ей ответил. У Гитин-нэвыт на глазах показались слёзы. Адъюнкт что-то сказал, Гитин-нэвыт не ответила. Она просто смотрела на него, а слёзы текли у неё по щекам. Потом она подняла руки, подалась к адъюнкту и начала расплетать ему косички. Косичек было много, но она расплетала их ловко и быстро. Адъюнкт сидел смирно, не дёргался. Гитин-нэвыт стала что-то приговаривать. Слёзы у неё уже не текли, щёки были сухие. А когда все косички были расплетены, Гитин-нэвыт встала, посмотрела на адъюнкта, потом на капитана – очень злобно, – и развернулась, и вышла. Капитан мельком глянул на адъюнкта и пошёл вслед за Гитин-нэвыт.
Когда капитан вышел из пещеры и осмотрелся, Гитин-нэвыт уже спускалась по тропке.
– Что она сказала? – спросил капитан у Шалауров.
– Ничего, – ответил Шалауров. – Вышла злая как собака, молча. А что было там у вас?
– Сперва они о чём-то говорили, но по-чукочьи, – ответил капитан, – а потом она ему косички расплела, и всё.
– А что ещё нужно? – сказал Шалауров. – Расплела косички, значит, отпустила. Значит, он был к ней привязан, а теперь она его отвязала. Теперь он сам себе хозяин. Теперь их колдовство с него сойдёт! Вот только хорошо ли это, ваше благородие?
И Шалауров ещё что-то говорил, но капитан его уже не слушал, а поспешно развернулся и опять вошёл в пещеру. Там было сумрачно и тихо. Адъюнкт сидел на своей лежанке, вид у него был очень задумчивый.
– Григорий, – окликнул его капитан.
Но адъюнкт как будто ничего не слышал. Адъюнкт ощупывал своё лицо. Нащупал клыки, молча удивился, начал их расшатывать, но они держались крепко. Адъюнкт опустил руки и опять задумался. Потом посмотрел на капитана. Капитан молчал. Адъюнкт начал говорить по-чукочьи, капитан не понимал ни слова, он только время от времени слышал «Гитин-нэвыт», «Гитин-нэвыт» и иногда «Атч-ытагын». Ну, хоть так, подумал капитан, уже хорошо, что хочет говорить, а там, может, станет говорить по-нашему.
И тут же послышался ружейный выстрел. Адъюнкт замолчал и, было видно, сильно оробел. Чукча и есть чукча, сердито подумал капитан, развернулся и вышел из пещеры.
А там уже вовсю шла стрельба, наши стреляли из ружей, а чукчи из луков. Шалауров весело сказал:
– Не высовывайся, ваше благородие, они сегодня будут крепко бить. Эта же коза на нас нажаловалась, вот её родитель и велел нас не щадить!
И он не ошибся – чукчи в тот день стреляли яро. И стреляли они тогда долго, было даже удивительно, откуда у них столько стрел. Но, правда, пользы от этого им было немного – они тогда убили только двух охочих, одного казака и ранили в руку Меркулова. А сколько наши их убили, было неизвестно. Чукчи же из-за камней почти не высовывались, поэтому как ты их тут насчитаешь.
Но также и чукчи не знали, сколько они тогда убили наших. А их, убитых, как и в прошлый раз, отнесли в казарменную пещеру и затащили как можно подальше, в тесные ходы и там заложили каменьями. Распоряжался всем этим Шалауров, а капитан тогда был на линии, стрелял. Шалауров вернулся, доложил, и заодно рассказал, что они ходили по пещере ещё дальше, искали, может, там найдётся что-нибудь полезное, но ничего не нашли, там даже крыс не видно. А что нам крысы, сказал капитан, мяса у нас навалом. Шалауров не стал спорить, промолчал, и капитан ещё сильнее рассердился, потому что почувствовал, что Шалауров что-то не договаривает.
И вдруг пришёл Костюков и сказал, что капитану надо срочно в штабную пещеру. Капитан пошёл. Там лежал раненный в руку Меркулов. И рука эта сильно распухла!
– Это смерть, – тихо сказал Синельников, – потому что это ядовитая стрела была. Я их на запах сразу чую.
Меркулов это слышал и молчал. У него только пот на лбу выступил. А Синельников злобно сказал:
– Ну и что, что ядовитая! Я знаю, как это лечить! Это пусть вот этот лечит! – и указал на адъюнкта. – Он же колдун, он говорит.
Капитан посмотрел на адъюнкта. Тот сидел в своём углу, помалкивал. Синельников опять заговорил:
– Что, пёс, молчишь? Наш боевой товарищ помирает, а ты глазки строишь! А вот…
И дальше он продолжил по-чукочьи. Говорил он громко, злобно! Потом он замолчал, и заговорил адъюнкт. Этот говорил тихо, неуверенно, и быстро замолчал. Синельников с досадой перевёл:
– Я, говорит, не колдун, а я не знаю кто. Я даже, говорит, не знаю, как меня зовут. Я лежал на белой земле, на высокой горке, надо мной ворон летал, на меня снег падал, и больше я не помню ничего, а не верите мне, убивайте меня! Вот и всё, что он сказал!
Тогда капитан посмотрел на адъюнкта, спросил:
– А что это была за девица, которая к тебе сегодня приходила и твои косички расплетала?
Синельников сердито перевёл. Адъюнкт молчал. Капитан подумал и сказал, указывая на Меркулова:
– Если он сегодня умрёт, я завтра отведу тебя туда, где ты лежал на белой земле, и отдам тебя тому, кого вы не любите называть по имени. И он тебя сожрёт, а после выблюет, и ты уже никогда не придёшь к верхним людям, и к здешним не придёшь, и даже к нижним тоже. Понятно тебе?
Синельников перевёл. Адъюнкт молчал.
– Лечи его! – громко сказал капитан. – Видел, как шаманы лечат? Вот так и лечи!
Синельников перевёл и это. Адъюнкт вылез из своего угла, сел рядом с Меркуловым, взял его за опухшую руку и, глядя на капитана, заговорил. Потом, когда он замолчал, Синельников начал переводить:
– Я не знаю, он сказал, почему ты на него так гневаешься. Наверное, он говорит, вы с ним в вашей прежней жизни были большими врагами, но тогда тебе не удалось его убить, и вот теперь ты хочешь сделать это сейчас. Ну так и убивай, он сказал, какая сейчас с него польза, он всё равно не сможет вылечить этого человека, потому что этот уже мёртв. Да ты посмотри ему в глаза!
Капитан невольно посмотрел на Меркулова. Глаза у того были как стеклянные. А адъюнкт опять заговорил. Говорил он медленно, Синельников слушал его очень внимательно, а потом перевёл это так:
– И вот ещё, он говорит, ты спрашиваешь, кто была та девица, которая приходила к нему. Так это его спасительница. Когда он лежал, тоже уже почти мёртвый, она села возле него, положила его голову себе на колени и заплела его волосы в косички. Кровь перестала из него вытекать, и он не умер.
– Где это было? – спросил капитан.
– На высокой горке на белой земле, – по-чукочьи сказал адъюнкт, а Синельников пересказал по-нашему.
– Ты хочешь сказать, на снегу? – спросил капитан.
– Я не знаю, что такое снег, – сказал адъюнкт.
Капитан задумался, потом спросил:
– А он? – и указал на Меркулова.
– Он уже мёртв, – ответил, как всегда, по-чукочьи адъюнкт. – Но мы должны проводить его с честью. А ещё лучше, если кто-нибудь поможет ему умереть, тогда бы он поднялся в верхний мир.
– Наша вера этого не позволяет, – сердито ответил капитан.
Адъюнкт усмехнулся и сказал:
– Какие вы смешные!
– Мы не смешные, – сказал капитан, – а у нас так заведено, что кому сколько жить, решает только Бог, а не мы сами!
Но адъюнкт его уже не слушал, а, опять повернувшись к Меркулову, начал напевать какую-то очень печальную песню.
– Это песня расставания, – сказал Синельников. – Она вроде нашей отходной.
– Но-но! – строго сказал капитан.
Синельников перекрестился. Адъюнкт продолжал напевать. Меркулов широко открыл глаза, увидел адъюнкта и опять закрыл их. Адъюнкт вскоре замолчал и стал смотреть на Меркулова, а тот лежал с закрытыми глазами и не шевелился.
Вдруг снаружи послышался ружейный выстрел, за ним ещё один. Капитан встал и вышел. Смеркалось. Тень от Серебряной горы была длиннющая, тёмная. Капитан спустился в линию, к стрелкам. Ефимов доложил обстановку, капитан остался ею доволен и отпустил Ефимова передохнуть, а сам остался со стрелками. И там он пробыл достаточно долго, то есть пока не пришёл Шалауров, который и сменил его. Капитан пошёл к себе. Шёл и чувствовал недоброе.
И не ошибся, потому что как только он вошёл туда, то сразу увидел, что Меркулов мёртв, а этот дурень адъюнкт сидит рядом с ним и продолжает держать его за руку. Рука был синяя, очень опухшая. Капитан велел адъюнкту не мешать, а чтобы было понятней, толкнул его в бок, и адъюнкт молча полез к себе в угол. Капитан разбудил Синельникова, который спал сидя, привалившись к стене. Синельников вскочил, глянул на Меркулова, снял шапку, встал навытяжку. Капитан подошёл к Меркулову, закрыл ему глаза, сложил руки на груди и начал служить поминальную службу.
Это дело было неприятное, конечно, но в то же время и лёгкое, потому что отходной канон капитан знал хорошо, за последние семь лет он его крепко выучил: вначале Отче Наш, после двенадцать раз Господи, помилуй, после Приидите, поклонимся, три раза, ну и так далее. Капитан ходил туда-сюда короткими шагами и читал, Синельников стоял не шевелясь. Время было ещё очень раннее, в такое хоронить не принято. Капитан поправил плошку, вложил в руки Меркулову лучину, но поджигать её пока не стал, и сел у Меркулова в ногах. Синельников сел рядом и вдруг начал рассказывать о том, как они в тридцатом году были вместе в деле при реке Эгаче, шли в авангарде, а рядом шёл сам Шестаков, Афанасий Федотович, бравый казачий голова. Дело было зимнее, сыпал снежок. С ними ещё были инородцы, по правую руку тунгусы, по левую коряки, а Шестаков был в панцире и в шишаке, меня, он говорил, не пробить. А пробили! Это когда коряки побежали, а чукчи на нас сверху, с горки кинулись, потому что надо было не спешить, а подождать подмоги, а так что, достала Афанасия Федотовича стрела, упал Афанасий Федотович, а тут ещё по нам как полетели стрелы, и Мишке, – тут Синельников кивнул на Меркулова, – Мишке тоже вот сюда, и он…
Но дальше капитан слушать не стал, а сказал, что чего ты, Кузьма, каждый раз одно и то же поминаешь, рассказал бы лучше, как мы на следующий год пошли под началом Дмитрия Ивановича в поиск и как мая месяца двадцать третьего дня вышли к так называемому Ключинскому заливу, а там уже стояло несметное чукочье войско, их было, может, две тысячи, и вёл их свирепый тойон Наихню, но мы как ударили по ним, так они сразу побежали, а мы их догоняли и рубили, нарубили семь сотен голов, взяли полторы сотни полону, баб и ребятишек, и ещё четыре тысячи оленей, все холёные, а у нас потерь было всего семеро убитых – шестеро инородцев, один наш.
– Вот о чём надо вспоминать, Кузьма! – в сердцах прибавил капитан. – А ты «Эгача», «Эгача!». – И, повернувшись к адъюнкту, спросил: – Так или нет, Григорий?!
Адъюнкт ничего не ответил, конечно. А снаружи, было видно, уже совсем рассвело. Капитан послал Синельникова сбегать вниз и взять ещё двоих людей для помощи. Пока тот бегал, капитану вспомнилось, как они в тридцать третьем году в феврале месяце ездили в корякам в Олюторский острожек с ясачной командой. Синельникова с ними тогда не было, а Меркулов как раз был, и вот они пришли туда, а у коряков что за острожки, один смех, не острожек, а бобровая хатка, но ты только попробуй туда сунься, они живо тебе кишки выпустят и начнут вокруг столба гонять, кишки на столб накручивать…
Ну и так далее, так что, подумал капитан, сейчас это не беда, а полбеды.
И тут как раз пришёл Синельников с тремя казаками, одного из них оставили присматривать за адъюнктом, а все остальные потащили Меркулова вниз, хоронить. Капитан шёл впереди, нёс меркуловскую шапку.
Когда они вошли в казарму (читай: в ту большую пещеру), то там почти никого уже не было, потому что одни тогда как раз ушли на дежурство в линию, а другие покормиться на поварню, так что тогда там был только один Чубриков, ефимовский казак, раненный стрелой под рёбра. Он лежал недалеко от входа и молча поглядывал на вошедших. Те прошли мимо него, не останавливаясь. Теперь впереди всех шёл ещё один ефимовский казак, Иван Лопухов, со светом. Лопухов, так получилось, был по этому пещерному похоронному делу самый опытный, его всегда на это назначали, а он и не спорил. Так и тогда он уверенно шёл впереди, объяснял, где лучше поворачивать. Слушаясь его, они быстро прошли одну здоровенную подземную хоромину, за ней вторую и третью, после чего Лопухов сказал, что вот тут место удобное, и при этом показал на тёмный тесный закуток. Капитан посторонился, мимо него пронесли Меркулова и положили там на пол. Капитан прочёл Трисвятое и отступил. Меркулова стали закладывать каменьями. Капитан вначале смотрел на Меркулова, а потом, когда его уже почти не стало видно, отвернулся и начал поглядывать по сторонам. Свету там тогда было немного, и он ещё всё время дёргался, поэтому толком ничего нельзя было рассмотреть…
И капитану показалось, что там, кроме его людей, есть кто-то ещё. Но, тут же подумалось, это ему так только кажется, но он же не баба. Капитан ещё раз прочёл Отче Наш, надел шапку и развернулся. Лопухов выступил вперёд, он был со светом, и пошёл, капитан пошёл за Лопуховым, а остальные все пошли за капитаном. Когда они вернулись в казарму, то есть в ближнюю пещеру, то капитан увидел, что Чубриков смотрит на него и усмехается.
– Что такое? – спросил капитан. – Чего ты скалишься?
– Да вот, – ответил Чубриков, – я удивляюсь. Вы же, ваше благородие, один, который чёрта не боится. Даже нет, не так, а вот: чёрт вас боится, ваше благородие. – И, повернувшись, продолжил: – Лопухов, чего молчишь? Скажи, как есть!
На что Лопухов только поморщился и очень сердитым голосом сказал:
– Что вы его слушаете, ваше благородие! Он, может, завтра помрёт, вот и несёт чего ни попадя. Нет там никаких чертей! Синельников, скажи!
– Что я скажу?! – сказал Синельников. – Ну, я не видел, ну и что? А если другие видели, тогда как?
Чубриков открыл рот, засмеялся… и закашлялся, и начал харкать кровью. Капитан сердито махнул рукой, развернулся и вышел из пещеры.
А дальше тогда было так. Капитан спустился в линию, к стрелкам, и просидел там до вечера, пока его не сменил Ефимов. И вот у Ефимова он и спросил про чёрта. Спросил нарочито равнодушно – чего это, мол, твои люди такое болтают, что в дальней пещере сидит чёрт. Ефимов, нахмурившись, ответил, что это не все такое говорят, а только один Чубриков.
– И чего ему не болтать, – продолжал Ефимов, – если ему грудь прострелили, и он теперь не дышит, а свистит и кровью харкает. А ночью, когда все заснут, вдруг как начинает орать так, что ты хоть беги оттуда.
– А чёрт где? – спросил капитан.
– Какой чёрт?! – сказал Ефимов. – Это всё чубриковские бредни. Помрёт Чубриков, бредней не станет, чёрт сдохнет.
Капитан подумал и спросил:
– А сейчас чёрт жив?
– Ваше благородие! – громко сказал Ефимов. – Да если хотите, то вот как только кто-нибудь помрёт и нужно будет опять хоронить, я сам с вами туда схожу и покажу, что ничего и никого там нет! А ждать нам этого, чую, недолго!
– Ладно, – ответил капитан, – пусть так и будет.
И развернулся, и пошёл к себе.
Когда он пришёл туда, то первым делом увидел адъюнкта. Тот сидел в своём углу и очень внимательно смотрел на капитана. Хочет узнать, но не может, подумал капитан. И вдруг ещё подумал: и не надо! После лёг на своё место, отвернулся к стене, начал считать захваченных оленей и заснул. Во сне был тепло, он сидел у себя дома за своим столом, ел кашу, запивал казёнкой и поглядывал на Степаниду. Степанида улыбалась. А адъюнкта с ними не было! Капитан не спрашивал, но знал, что адъюнкт остался с чукчами, женился на Гитин-нэвыт, он теперь у них главный шаман и зять Атч-ытагына. Ну и славно! Капитан опять налил себе и выпил, и утёрся. Вот такой в тот вечер у него был сон.
А назавтра наяву было вот как. Не успели они позавтракать, как пришёл ефимовский казак Самохин и сказал, что Чубриков преставился, вот Ефимов и зовёт господина капитана, как и было договорено, на погребение. А, вспомнил капитан, и в самом деле, это он про чёрта намекает – и нахмурился. Но и в то же время сразу встал, пошёл.
В казарменной пещере опять было тихо, потому что почти все опять ушли на службу. Но Ефимов был на месте, с ним стояли ещё четверо казаков, Чубриков лежал прибранный, строгий. Капитан хотел уже было начать отпевание, но Ефимов вдруг сказал:
– Ваше благородие, не велите гневаться. Как вы велели, так я и исполнил, но позвольте сделать сообщение.
Капитан кивнул, что позволяет. Ефимов встал во фрунт и доложил:
– Раб божий Чубриков Игнат перед тем, как преставиться, заявил мне под присягой, что никакой нечистой силы он во вверенной нам пещере не видывал, и на том крест целовал. Так что, ваше благородие, никого искать не надо.
– Вольно, – ответил капитан. После сказал: – При чём здесь Чубриков? Я по своему разумению действую.
И приказал поднимать. Чубрикова подняли, понесли. Опять впереди шёл Лопухов со светом, за ним капитан с чубриковской шапкой, а уже за ним все остальные с Чубриковым на плечах. Место уже было выбрано, шли быстро. Так же быстро, прости, Господи, капитан после читал канон, потом закладывали Чубрикова каменьями, потом развернулись уходить…
Но капитан сделал знак погодить и сказал, что он всех отпускает, а Ефимову велит остаться. Ефимов помрачнел, но промолчал, взял у Лопухова свет, поднял его над собой и предложил капитану следовать за ним. Капитан последовал. Ефимов ступал осторожно, с оглядкой, капитан так же с оглядкой шёл за ним. Первых две хоромины они прошли молча, а после, когда повернули к третьей, Ефимов сказал, что как только господину капитану надоест, они сразу повернут обратно. Но капитан молчал, они шли дальше. Проходы там были достаточно широкие, идти было легко. Потом они перешли через небольшой ручей, капитан подумал, что вот куда надо будет послать поваров, потому что талая вода уже в глотку не лезет. Потом они ещё прошли, воздух стал сырой, вонючий, капитан подумал, надо поворачивать обратно, а то как бы не рвануло, вон как адъюнкт рассказывал про шахты, да и капитан сам не однажды слышал…
И тут он поскользнулся и упал, и покатился под уклон! И катился немало! Потом остановился, встал, осмотрелся…
А света нигде не было! Да как так, подумал капитан, куда это Ефимов пропал? И он окликнул:
– Ефимов!
И отдалось как в колодце: «Ефимов!». Капитан проверил саблю, та была на месте. Это уже легче, подумал капитан и ещё раз осмотрелся. Вокруг была сплошная тьма, воняло газом. Так надышишься и угоришь, подумал капитан. В прошлом году в Среднеколымске, говорили, угорела целая семья, шесть человек, канцелярист, жена и четверо детей. А канцелярист у них был толковый, не то что наш Черепухин, ну да наш не угорит, наш осторожный…
Капитан стоял и слушал, и присматривался. Ничего не было ни слышно, ни видно, только иногда посверкивали искры. В одном месте искр было больше. Капитан пошёл в ту сторону. Шёл осторожно, вдоль стены, на ощупь. Искр становилось ещё больше. Потом стало слышно, как они потрескивают. Капитан пошёл быстрее и споткнулся. Остановился, осмотрелся, увидел слабый отблеск света на стене и хотел уже было окликнуть Ефимова, но передумал и, стараясь не шуметь, пошёл на свет. Шёл долго. Свет на стене становился всё ярче.
Потом свет начал дёргаться. Потом пропал. Капитан прошёл ещё немного вдоль стены, и свет опять появился. Свет становился то ярче, то слабее. Запахло горелым. Да что это, костёр, что ли, подумал капитан, остановился и прислушался. Сразу стало совсем тихо. Тогда капитан пошёл на свет. Свет начал угасать. Капитан напугался, что он не успеет, и прибавил шагу, начал раз за разом оступаться, но ему очень не хотелось оставаться в темноте, он шёл всё быстрей и быстрей…
И вышел на свет. Перед ним была небольшая подземная хоромина, посреди которой горел костёр, а возле костра сидел старик инородец в высокой шапке. Старик смотрел на костёр. На костре стояла большая чугунная сковорода, на сковороде что-то потрескивало. Капитан застыл на месте. Старик принюхался и обернулся, увидел капитана и оскалился. Зубы у старика были длинные и острые, как у собаки, капитан смотрел на них как заворожённый. Старик что-то сказал, и капитану почудилось, будто он слышит:
– Подойди ко мне.
И капитан пошёл к нему! И подошёл совсем близко. Старик сделал знак рукой, и капитан сел туда, куда ему было указано. Старик опять что-то сказал, и капитан теперь услышал вот что:
– Ты голоден?
– Нет, – ответил капитан, а сам подумал: кто это? Неужели это он?!
– Да, – так же странно ответил старик. – Это я.
И, улыбаясь, снял шапку. Под ней у него был длинный острый череп. Мне это снится, подумал капитан, я надышался угарного газа, мне нужно приложить мокрую тряпку к губам, меня нужно вытащить во двор, немедленно, а иначе я подохну здесь!
– Э, – сказал старик, улыбаясь. – Не о том ты думаешь. Когда люди встречают меня, они радуются. Хочешь, я сделаю тебя самым богатым во всей тундре? Или ты хочешь стать самым сильным? Или чтобы у тебя было много-много жён и сыновей? Много оленей? Много воинов? Почему ты молчишь? Или ты думаешь, что если ты ничего мне не ответишь, то я ни о чём не догадаюсь?
Но капитан и сейчас промолчал.
– Небо не любит таких, как ты, – сказал старик. – Поэтому на небо ты не попадёшь. Или ты очень хочешь туда? Скажи, и я помогу тебе попасть на небо. Но ничего хорошего там нет! Я рад, что ты туда не просишься.
Старик надел шапку и опять стал смотреть на сковороду. Сковорода, как теперь ясно видел капитан, была пустая. Старик осмотрелся, поднял с пола первый попавшийся камень и положил его на сковороду. Камень начал понемногу плавиться. Камень был самый обыкновенный, но он плавился! Вот он, видел капитан, уже расплылся по всей сковороде и засветился чистым серебряным светом. Старик осторожно взялся рукой за край раскалённой сковороды, встряхнул её, серебряный блин подпрыгнул и перевернулся на другую сторону, и старик опять поставил сковороду на огонь. Капитан смотрел то на старика, то на сковороду, то опять на старика. Вдруг старик очень серьёзным голосом заговорил:
– Сейчас ты узнаешь, почему я пригласил тебя к себе. Потому что больше приглашать некого. Здешние люди все стали ленивые, глупые. Простого дела сделать не могут. Жертву не могут принести. Я им говорю: так надо сделать. И вот так. А они делают наоборот. И что получается? И им плохо, и жертве плохо. Она мучается. А ты очень хороший воин! Я видел, как ты пустил огненную стрелу через всю пустошь прямо ему в сердце, и он упал мёртвый. Это был очень хороший выстрел! И очень сильный. Я после долго камлал, пока его обратно оживили. Поэтому ещё раз говорю тебе: ты мне очень понравился, я вижу, тебе можно самые трудные дела поручать. И вот я тебе поручаю: принеси в жертву сам знаешь кого, принеси правильно, и я за это дам тебе столько серебра, сколько ты сможешь унести за три раза. И сколько все твои люди тоже за три раза унесут. Разве это дешёвая плата?
Капитан молчал. Старик заулыбался и сказал:
– Я так и думал. Ты слишком великий воин, чтобы соглашаться на такую плату. А как же! Великое дело делается за великую плату, и это правильно. Поэтому я вот что говорю: видишь эту волшебную жаровню? Я подарю тебе её, и тогда всё то, что ты на ней будешь жарить в любом месте и в любое время, будет превращаться в серебро. Ты станешь богаче всех в тундре! Соглашайся! Только быстро! Соглашайся, я тебе сказал! Говори: я согласен! Ну, говори же! Говори!
– Нет! – громко сказал капитан.
И сразу полыхнуло пламенем! Громыхнул гром! Всё вокруг вдруг затянуло дымом! Стало нечем дышать! Капитан упал и потерял сознание.
Когда капитан очнулся, он лежал в тёмной пещере на спине, над ним склонился Ефимов и испуганным голосом повторял:
– Ваше благородие, вы живы? Вы живы, ваше благородие?
Капитан облизал губы и ответил:
– Жив.
После чего ещё раз осмотрелся. Он лежал посреди казарменной хоромины, рядом с ним, с одной стороны, сидел Ефимов, со второй Шалауров, а за ними были видны головы казаков и охочих. Все они очень внимательно смотрели на него.
– Ох, вы нас и напугали, ваше благородие, – сказал Ефимов. – Я думал, вы сейчас помрёте. А как вам сейчас?
– Немного полегче, – сказал капитан. – А то дышать там было совсем нечем. Думал, угорю и сдохну.
– Да, место там очень поганое, – сказал Ефимов. – И ещё темнотища какая! Спасибо, что ребятки помогли, а то бы я вас один не вытащил.
Ребятки, а это казаки и охочие, заулыбались. Капитан стал подниматься, сел, утёр лицо руками и сказал:
– Сон мне приснился очень гадкий. Будто я иду, кругом темно, а впереди…
И замолчал.
– А впереди костёр, – подсказал Шалауров.
Капитан вопросительно посмотрел на Шалаурова. Тот усмехнулся и продолжил:
– А там всем одно и то же снится. И от костра дурманный дым, и от этого дурмана всех как косой косит.
– А у костра, – продолжил капитан, – старик сидит.
– Да-да! – подхватил Шалауров. – Остроголовый старик, они здесь его очень крепко почитают. Это, говорят они, его гора. И это его костёр, и на костре его сковорода, вот такая здоровенная, он на неё камни бросает, камни плавятся, получаются блины серебряные, а он из них лепит серебряные блюда и складывает в стопку высоченную. Так или нет?
– Не знаю, – сказал капитан. – Блюд я не видел.
– Значит, вы, Василий Юрьевич, очень быстро задохнулись, – улыбаясь, сказал Шалауров. – Дальше всегда бывают блюда. И вот он их лепит и лепит, и будет лепить до конца света, чтобы когда придёт этому свету конец и мы сядем его поминать, всем нам этих блюд хватило бы на три, а то и на четыре перемены!
– Так это сколько же их надо будет налепить! – сказал Ефимов. – Это же сколько на земле народу!
– Вот он и не спешит лепить, – ответил Шалауров. – Ему же тоже будет смерть, как и всем нам, а кому помирать хочется? Так или не так, Василий Юрьевич? Жаловался он вам на свою службу или нет?
Капитан подумал и ответил:
– Я не помню. Да и мало ли чего могло мне с угару привидеться?
– Эх, что-то ты темнишь, Василий Юрьевич! – не унимался Шалауров.
Но капитан и тогда ничего не ответил. Все молчали. Потом Ефимов вдруг спросил, скоро ли придёт Дмитрий Иванович.
– Думаю, его ещё неделю ждать, – ответил капитан. – А что такое семь дней?! Питьё, кормёжка у нас есть, зелейные запасы есть, чего ещё надо?
И опять больше никто ни слова не сказал. Тогда капитан сказал Ефимову:
– А помнишь, как нас на Малом Барановом камне чукчи обложили? Мы тогда чуть один другого не сожрали, такая была голодуха! А ведь после выжили, ведь же пришёл тогда Дмитрий Иванович!
Ефимов молчал.
– Так и сейчас придёт, никуда не денется! – уже громко сказал капитан и прибавил: – А теперь все по своим местам! Служить!
И Ефимов, и его казаки, и Шалауров со своими охочими встали, разобрали ружья и пошли вниз, в линию. А капитан пошёл к себе в штабную.
Когда он пришёл туда, адъюнкт спал. Но только капитан прошёл мимо него, как адъюнкт сразу заворочался, тяжело задышал, открыл глаза и посмотрел на капитана. Потом опять принюхался – и глаза у него стали злющие-презлющие. Ишь ты, почуял как, подумал капитан, много же они его трепали, если он это так чует! Потом капитан лёг к стенке и только закрыл глаза, как ему сразу привиделся остроголовый старик у костра. Теперь он и в самом деле брал свежеиспечённые серебряные блины, ещё горячие, и мял их, лепил из них блюда, потом на них что-то пальцем выписывал, и только уже после этого складывал в стопку. Стопок было очень много, потому что, думал капитан, Ефимов верно говорил, что народу много на земле, и если это правда, что когда будут поминки по этому свету, то нужно будет каждому иметь по три блюда…
Ну и так далее. Вот такие были мысли. Да, а стрельбы в тот день, и также в ночь, почти совсем не слышалось, что было очень подозрительно.
Назавтра утро выдалось солнечное, тёплое. Капитан вышел из штабной пещеры, осмотрелся. Наши сидели в линии, чукоч нигде видно не было.
Вдруг из-за камней показалась Гитин-нэвыт, а за ней её рабыня. Переговорщиков при них не было. Гитин-нэвыт и её рабыня вышли на середину пустоши, рабыня расстелила на земле небольшой коврик из оленьей шкуры, Гитин-нэвыт села на него, поджав ноги по-татарски, а рабыня раскрыла над ней опахало. От комаров, подумал капитан, значит, они надолго сюда собрались, а зачем? Время шло, а Гитин-нэвыт неподвижно сидела на коврике и неотрывно смотрела на гору. Она наверняка что-то затеяла, подумал капитан, не может же она простить им то, что они отобрали у неё жениха. Да если бы она могла, давно поотрубала бы всем головы! И, может, ещё поотрубает, только дай ей силу. Вот о чём тогда подумал капитан…
А дальше он подумать не успел, потому что из-за камней вдруг как повалили чукчи! Все они были в лахтачьих панцирях и с поднятыми луками, держа стрелу на тетиве. Они бежали быстро, ловко, не толкаясь, и разбегались по пустоши всё дальше и дальше, пока всю её не заняли – и только тогда повернулись к горе, взяли прицел и по команде разом стрельнули! Стрелы полетели в линию. Сволочи, подумал капитан, как метко бьют! А они ещё раз стрельнули! Стрелы визжали вразнобой, наши пока не отвечали. Гитин-нэвыт покачивала головой, рабыня водила над ней опахалом. Чукчи ещё раз стрельнули, потом ещё. Отсидимся, думал капитан, а стрелы у них скоро кончатся.
И вдруг потянуло дымом. Капитан подался вперёд, глянул вниз… И увидел там горящий стланик. А день, как уже говорилось, был солнечный, и пока все смотрели на солнце, на лучников, кто-то подбежал к горе, поджёг ей – и теперь ветер разносил огонь, тот быстро разгорался, ещё немного, думал капитан, и загорится линия, и что тогда? И он побежал вниз по тропке, крича на бегу, чтобы все уходили оттуда и поднимались наверх, пока ещё не поздно.
Спустившись к линии, капитан увидел там Шалаурова.
– Это всё этот старик поганый! – очень злобно сказал Шалауров. – Надо идти к нему и замиряться, а иначе он покоя нам не даст!
– При чём здесь старик?! – воскликнул капитан.
– А кто пожар устроил? Эта девка, что ли?
– Так! – очень строго сказал капитан. – Волонтёр Шалауров! Немедленно отставить панику! За ослушание расстрел! Понятно?!
Шалауров сердито молчал. Капитан оттолкнул его и, обращаясь ко всем остальным, приказал идти вверх, к поварской пещере. И все остальные, то есть его солдат Пыжиков, четверо казаков с Ефимовым и пятеро шалауровских охочих, торопливо пошли вверх по тропке. Внизу горело уже очень дружно, дыму тоже было много, ничего за ним видно не было. Один казак не досчитан, и это Севрюков, подумал капитан, и один охочий, как его звали, не помнилось, надо будет после спуститься и глянуть, что с ними. Если, конечно, чукчи первыми не глянут. Капитан громко вздохнул и пошёл дальше. А за ним шёл Шалауров. А ведь Шалауров прав, невольно думалось, откуда вдруг такой пожар? Капитан остановился, осмотрелся. Снизу уже почти что не стреляли. Зато пожар становился всё жарче и злее. Человек такого не зажжёт, подумал капитан, невольно прибавляя шагу, и что теперь делать, думал он. Не нужно было лезть в пещеру, не нужно было… Тьфу, сам себя перебил капитан, да если так думать, то не нужно было отпускать адъюнкта в Устье, или, хотя бы, пропал так попал, кто виноват, сам виноват, говорили же: не лезь на чужой берег, нет – полез! И тогда получил бы один, а так получают все! И капитан только рукой махнул и пошёл дальше. Шалауров шёл за ним, помалкивал.
Когда они вышли к поварской пещере, там их ждали двое поваров, один из казаков, второй из охочих. А ещё, подумал капитан, Синельников присматривает за адъюнктом, а Костюков стоит при провиантском складе, или, попросту, при мясной яме, и это всё его войско.
А тут ещё опять поднялся ветер и начал сдувать дым, капитана и его людей стало видно слишком хорошо, как на ладони, и снизу опять взялись по ним постреливать. Надо было подниматься ещё выше, капитан скомандовал, и они опять пошли по тропке, теперь уже к штабной пещере. Там при ней стоял Синельников, стоял вольно, не таясь, потому что чукочьи стрелы туда уже не долетали. Капитан остановился и спросил, как поднадзорный. Смирно сидит, сказал Синельников. Тогда все стали смотреть вниз. Стланик горел уже близко, огонь подбирался к поварской пещере, а больше ничего толком нельзя было рассмотреть из-за дыма, он закрывал и гору, и пустошь. Ветер не унимался, дул крепко, дым разрывало и носило клочьями. Когда клочья расходились в стороны, было видно чукочье войско. Они так и стояли наготове, со стрелами на тетиве, и только и ждали команды. Но Атч-ытагына видно не было, а Кэт-Аймак давать эту команду почему-то не спешил. Или, думал капитан, они ещё что-то затеяли.
И он не ошибся, потому что дальше было вот что: ветер начал понемногу униматься, пустошь очистилась от дыма, и капитан опять увидел Гитин-нэвыт, неподвижно сидящую на коврике. Она смотрела на гору, на её вершину, и медленно шевелила губами. Ворожит, подумал капитан и на всякий случай перекрестился. А Гитин-нэвыт достала из рукава какую-то маленькую блестящую вещицу, приложила её к губам… И заиграла нудную-пренудную мелодию!
– Дынн! – пела эта малая вещица. – Дынн-дынн! Дынн-ды-ды-дын! Ды-дын! – пела она всё громче и громче. – Дрынн-ды-дынн!
Ванны-яяр, подумал капитан, да это слушать невозможно, это сейчас вымотает кишки, да это боль зубовная!
А Гитин-нэвыт не унималась! Она всё крепче прижимала ванны-ярр к губам, и звук становился всё тоскливее, громче, протяжнее, зануднее, печальнее, надрывнее…
И вдруг сзади раздался шум! Капитан сразу же обернулся и увидел, что это адъюнкт выбежал из пещеры, но его уже схватил Синельников и держит! Но тот от него вырывается, что-то кричит! Ах, ведьма проклятая, подумал капитан и кинулся на помощь Синельникову. К ним кинулись другие, адъюнкта похватали за руки и придавили к земле. Но адъюнкт продолжал вырываться, кричал:
– Отпустите меня, сволочи! Убью! Скоты поганые!
– А! – отвечал на это, тоже криком, капитан: – Заговорил! Всё вспомнил! А сейчас чего не слышал, вспомнишь!
И он схватил его за горло и сдавил. Адъюнкт начал хрипеть, вырываться. Капитан ослабил руку и сказал:
– Нельзя боевых товарищей скотами обзывать. Они тебя от смерти сберегают, а ты на них: скоты! Нельзя такое!
И он совсем убрал руку. Ванны-яяр, или попросту варган, ныл ещё громче и ещё зануднее. Адъюнкт вдруг усмехнулся и сказал:
– Я тебя знаю! Тебя зовут капитан. Ты живёшь в большом тёплом доме. У тебя есть жена.
– Много чего у меня есть! – сердито ответил капитан. – Но это не твоего ума дело!
– Как вульгарно! – воскликнул адъюнкт.
Капитан опять схватил его за горло и немного придушил. Адъюнкт тяжело дышал, но о пощаде не просил.
И тут вдруг замолчал варган. Или, по-чукочьи, правильнее, ванны-яяр. Капитан поднялся, осмотрелся. Над пустошью висело толстенное облако дыма, ничего там видно не было, а только слышались отрывистые крики.
– Что у них там? – спросил капитан.
– Кричат, что надо отходить, – сказал Синельников.
– Не отходить, а перестраиваться, – поправил его Шалауров.
Все опять стали смотреть вниз, а про адъюнкта как будто забыли. Адъюнкт тоже встал и осмотрелся, и громко спросил:
– Господа, где это мы?
Но на него даже не оглянулись, потому что именно тогда облако дыма наконец сдвинулось, и стало отчётливо видно, что Гитин-нэвыт уже нет на прежнем месте и что вообще всё чукочье войско отходит с пустоши за камни. Но отходят они без всякой спешки или суеты, потому что это не отход побеждённого противника, а, скорее какой-то манёвр, перераспределение сил перед новой атакой. Вот только кого они собираются атаковать, подумал капитан, не против него же всё это затеяно, его же можно просто уморить голодом, а потом взять голыми руками и тут же, на месте, принести в жертву остроголовому старику.
Но не успел капитан так подумать, как чукчи вдруг пошли обратно! И теперь они шли уже намного быстрей, и в них уже не чувствовалось прежней уверенности! Они уже просто отступали перед более сильным противником! И теперь они шли очень быстрым шагом, а вот уже и побежали к тому самому броду, через который сюда недавно приходил Хыпай со своим войском. А теперь туда же убегал Атч-ытагын! Нет, тут же поправил себя капитан, глядя вниз, Атч-ытагын не бежит, а идёт, на нём его любимая казачья шапка, а из-под распахнутой летней шубы виден панцирь прапорщика Спиридонова. А возле него Кэт-Аймак, он в илэлэковом панцире, этот панцирь пора возвращать, а пока Кэт-Аймак выбегает вперёд всех, поворачивает к реке…
Но вдруг останавливается как вкопанный, а потом резко разворачивается и бежит обратно, к Атч-ытагыну, к войску, которое сбилось в толпу и растерянно вертит головами по сторонам. Они не знают, что делать! И вот тут из-за камней…
Вышло ещё одно войско. Это тоже были инородцы, тоже в лахтачьих панцирях и с копьями, а дальше за ними шли казаки и солдаты с ружьями. Войско не спеша вышло на пустошь, развернулось фронтом к чукчам, и почти сразу вперёд войска вышел его командир. Он был невысок ростом и широкоплеч, у него на летней шубе были золочёные гербовые пуговицы, а под горлом железный горжет, или, по-простому, офицерский знак, и славная кызылбашская сабля на поясе. То есть его трудно было не узнать.
– Дмитрий Иванович! – громко сказал Синельников. – Пришёл! Раньше срока! И я так и думал!
И перекрестился. А капитан уже скомандовал:
– Синельников, моё ружьё!
Синельников подал. Все быстро строились и заряжали ружья. Адъюнкт смотрел на это и молчал, потом повернулся к капитану и спросил:
– А я что?
– А ты стой здесь пока, – ответил капитан. И, обернувшись, приказал: – Востриков, присматривай за ним!
Казак Востриков вышел из строя и подступил к адъюнкту, а все остальные пошли вниз, за капитаном.
Капитан шёл по тропе, очень спешил и то и дело поглядывал вперёд, опасаясь, как бы им не опоздать. Но их там уже заметили и ждали. То есть это всё тот же Дмитрий Иванович оглянулся на спускавшийся с горы отряд и помахал им рукой, а после снова повернулся к чукчам. Чукчи заканчивали строиться. Дмитрий Иванович достал карманные часы, открыл крышку, посмотрел на циферблат и удовлетворённо кивнул. Капитан и его люди побежали вниз по тропке. У чукчей начали бить в бубен, бил шаман, а чукчи били копьями по панцирям, потом стали кричать «Ыгыыч! Ыгыыч!» и топать ногами. Дмитрий Иванович ещё раз оглянулся, увидел, что капитан и его люди уже совсем близко, и убрал часы, поправил шапку и нарочито не спеша пошёл вперёд, к чукчам. За ним, в трёх шагах, шёл Захар Шиверкин, его вестовой, и нёс копьё, на которое была навязана белая переговорная тряпица.
– Йакунин! – послышалось от чукчей. – Йакунин!
То есть так среди них прозывался господин Павлуцкий Дмитрий Иванович, майор, командир Якутского драгунского полка и он же комендант Анадырской крепости, дальше которой ничего на этом свете не было, а были только одни чукчи, которых Йакунин по-чукочьи, или Беспощадно Убивающий по-нашему, держал в покорности. Или хотел держать. И вот теперь он один, с одной саблей, подступал ко всему их войску.
А подступив, остановился, усмехаясь.
Навстречу ему, от чукчей, так же не спеша вышел Атч-ытагын. За ним шёл, с мешком руке, его переговорщик.
Когда они остановились и посмотрели на Дмитрия Ивановича, тот усмехнулся и сказал:
– Здорово живём, тойон. Что у вас нового?
– Да вот пришли сюда, – сказал Атч-ытагын. – Нам сказали, что здесь чужие люди сидят на нашем молельном месте и никаких пожертвований нашим предкам не делают. И видишь, как наши предки разгневались? Хотели тех чужих людей насмерть поджарить, да не успели – ты пришёл.
– Ха! – громко сказал Дмитрий Иванович. – Какие же это чужие люди? Это же верные слуги нашей Великой Правительницы, славной государыни Анны Иоанновны, которой мы все присягали. Или ты не присягал?
– Может, присягал, а может, нет, – ответил Атч-ытагын задумчиво. – Слишком много лет с того прошло, когда ты ко мне приезжал и привозил говорящую бумагу. Да и я ещё честно скажу: в прошлом году пропала та бумага. Собака забежала к нам в ярангу, схватила её и унесла, мы стали гоняться за ней, не поймали.
– Э! – сказал Дмитрий Иванович и покачал головой. – Плохи твои дела, тойон. Если Великая Правительница узнает, что её говорящую бумагу грязная собака съела, она велит, чтобы и с тобой так поступили: отдали бы собакам на съедение. Но зачем нам такая беда? Давай новую бумагу напишем. Прямо сейчас давай!
Атч-ытагын задумался, долго молчал, потом сказал, улыбаясь:
– Стар я стал, глаза у меня уже не те. Боюсь, опять я потеряю ту бумагу, и тогда та, которую ты именуешь Великой Правительницей, ещё сильней на меня разгневается, а заодно и на тебя. А я очень не хочу, чтобы она на тебя гневалась. Поэтому не надо никаких бумаг. Давай просто так разъедемся – ты к себе в крепость, а я к себе в тундру.
– Давай! – сказал Дмитрий Иванович. – Мы эти твои слова пришлись по нраву. Но что же это мы так долго ноги били, чтобы ни с чем возвращаться? Нам даже нечего будет рассказать нашим домашним, когда они спросят, зачем и куда мы ходили. Поэтому давай мы с тобой силой померимся, и кто из нас победит, того и правда. И вся добыча! Что ты, тойон, на это скажешь? Или промолчишь, как женщина?
– Нет, – сказал Атч-ытагын. – Зачем молчать? И я и хитрить не буду, а сразу скажу всю правду. А правда такая: я уже старый стал, чего тебе со мной мериться? Проиграешь этот поединок, будет на тебе позор навсегда, а придёшь в верхний мир, там над тобой будут смеяться. Поэтому я вот что говорю: ты для начала хотя бы с моим младшим племянником померься, а уже потом только и со мной тебе будет за честь сразиться! – И, обернувшись, крикнул: – Эй! Иди сюда!
И от чукоч вышел Кэт-Аймак, умилык по-чукочьи или силач по-нашему. Он был на полголовы выше и почти в два раза шире Дмитрия Ивановича. В руках у Кэт-Аймака было длинное копьё с железным наконечником. Дмитрий Иванович застыл на месте. Не ожидал он этого, подумал капитан, что ж, надо пособить – и быстро выступил вперёд, сказал:
– Господин майор, позвольте мне! – и потащил саблю из ножен.
– Отставить! – приказал Дмитрий Иванович. И сразу же прибавил: – Господин капитан, извольте соблюдать субординацию! В строй!
Капитан отступил на два шага. А Дмитрий Иванович, уже оборотившись к Кэт-Аймаку, спросил:
– На чём будем биться?
Вместо ответа Кэт-Аймак поднял копьё, потряс им. Дмитрий Иванович обернулся. Ему из строя бросили копьё, железный наконечник которого с обоих краёв был заточен как бритва. Дмитрий Иванович внимательно осмотрел его, потом посмотрел на Кэт-Аймака, на его копьё, потом снова на своё копьё, презрительно поморщился и обломил ему древко об колено. Теперь дмитрияивановичево копьё стало короткое, почти вдвое короче кэт-аймакова. Дмитрий Иванович повернулся к Кэт-Аймаку и спросил:
– Такое годится?
Вместо ответа Кэт-Аймак только радостно захмыкал. Дмитрий Иванович тут же резко выступил вперёд, ткнул в Кэт-Аймака копьём, но тот успел отскочить, размахнулся и ударил сверху. Дмитрий Иванович отбил, а Кэт-Аймак…
Ну и так далее. Долго они ещё скакали, бились, а наши и чукчи кричали, их подбадривая. И вот уже Дмитрий Иванович начал сдавать, сопел, запыхавшись, а Кэт-Аймаку было хоть бы хны. Эх, думал капитан, беда какая, загоняет его чукча, а потом убьёт, позор какой!
Но наяву вышло иначе – Дмитрий Иванович пригнулся, изловчился, нырнул под кэт-аймаковым копьём и всадил ему своё копьё в живот, насквозь! Кэт-Аймак остановился, распрямился во весь рост, разжал руки, и его копьё упало ему под ноги. Теперь Кэт-Аймак стоял как околдованный, шатался и сверкал глазами. Дмитрий Иванович шагнул вперёд, махнул копьём как косой и отрубил Кэт-Аймаку голову. Кэт-Аймак выставил руки вперёд, подхватил свою голову, прижал её к груди и упал на колени. А после упал на бок. Все молчали.
– Виват! – закричал Дмитрий Иванович. – Пли! Пли!
Все наши, у кого, конечно, были ружья, начали стрелять. А те, у кого ружей не было, а это инородцы, те побежали с копьями наперевес в атаку.
– Йакунин! – кричали наши. – Йакунин!
Чукчи бежали кто куда. Один только Атч-ытагын оставался на месте, а рядом с ним стоял его переговорщик. Так же и Дмитрий Иванович никуда не спешил, и капитан оставался при нём. Не офицерское это дело за чукочьем по тундряку гоняться, обычно говорил Дмитрий Иванович. А тут он опять посмотрел на часы и сказал:
– За четверть часа управились.
А дальше было вот как. Наши погнались за чукчами, а Дмитрий Иванович убрал часы, повернулся к Атч-ытагыну и продолжил:
– Но это ещё не всё. Потому что ты, как мне сказали, украл у нас человека, очень важного, его царица к нам послала, а ты взял и украл! Так это или нет?
– Это не так, – сказал Атч-ытагын, – потому что я отдал его обратно.
– Не отдавал ты нам его! – воскликнул капитан. – Я его сам забрал!
На что Атч-ытагын ответил:
– Но когда ты его забирал, я разве требовал его обратно?
Капитан только развёл руками. А Дмитрий Иванович сказал:
– Это, конечно, хорошо, что ты не требовал. Но это мы тебя принудили не требовать. А вот что ты сам по себе, без нашего принуждения, сделал хорошего?
И Атч-ытагын, улыбаясь, ответил:
– Я отправил Хыпая к верхним людям. Мы с ним повздорили, и я его отправил. И когда я его отправлял, я знал, что делаю для тебя большую радость.
– Где это было? – спросил Дмитрий Иванович.
– Далеко, – ответил Атч-ытагын.
Дмитрий Иванович подумал и сказал:
– Почему я должен тебе верить?
Атч-ытагын ещё раз улыбнулся и ответил:
– Я знал, что ты мне не поверишь, поэтому смотри сюда.
И он показал на своего переговорщика, стоявшего здесь же с мешком. Переговорщик поклонился Дмитрию Ивановичу и вытряхнул из мешка на землю почерневшую голову Хыпая. Дмитрий Иванович, не приближаясь к голове, внимательно её осмотрел, удовлетворённо кивнул и сказал:
– Это хорошо. Я напишу государыне, она обрадуется и похвалит тебя. Правда, ты этого не услышишь, потому что я сейчас убью тебя, отрублю тебе голову, и вместе с Хыпаевой пошлю к государыне, пусть она сразу два раза порадуется.
Атч-ытагын подумал и сказал:
– Да, это будет справедливо сделано.
– Ха! – громко и презрительно сказал Дмитрий Иванович. – Как ты сразу запел! Какой ты стал послушный! Как ты спешишь как можно скорее уйти к верхним людям! Но это ещё надо заслужить, потому что никого у нас не убивают без причины. Всё должно быть по закону, как нам наши предки завещали. Поэтому я вначале должен буду судить тебя. То есть мы сперва выслушаем всех тех, кто захочет говорить за тебя, и всех тех, кто будет говорить против, потом обсудим их слова, обдумаем, а только потом уже решим, чего ты достоин – чтобы тебя убили или нет. Вот так!
– И потом ты меня убьёшь? – спросил Атч-ытагын.
– Да, если ты будешь этого достоин, – сказал Дмитрий Иванович. – А если не будешь достоин, то я отвезу тебя в Анадырск и там скормлю бродячим собакам. Но вначале суд!
И он стал осматриваться по сторонам. Народу там было немного, люди же, как уже говорилось, по большей части кинулись вдогонку за чукчами, надеясь на богатую воинскую добычу. Но, правда, думал капитан, можно было никуда не бегать, потому что прямо здесь, в поле, правильней, на пустоши, есть чем поживиться. То есть много же здесь всякого полезного добра – луков, шапок, панцирей лахтачьих, железных наконечников для стрел и прочей другой дребедени. Но Дмитрий Иванович на это не смотрел, а он повернулся к Костюкову, который стоял тут же рядом, с трубой, и велел трубить сбор. Костюков взялся трубить. Люди стали понемногу собираться. Дмитрий Иванович поглаживал усы и улыбался. Капитан смотрел по сторонам. День был погожий, солнечный, только гора по-прежнему была в дыму. Это старик, подумал капитан, курит трубку и на нас поглядывает.
И Дмитрий Иванович тоже курил. Когда он стал докуривать, к нему подошёл Наседкин, фельдфебель, его каптенармус. Наседкин терпеливо ждал, глядя на трубку.
Докурив, Дмитрий Иванович неспешно выбил трубку и кивнул Наседкину. Наседкин выступил вперёд, осмотрел собравшихся и объявил, что самоуправство у нас не допускается, что у нас всё по закону, и вот сейчас господин Павлуцкий, Дмитрий Иванович, майор кавалерийской службы, комендант Анадырский и командир Якутского драгунского полка, начнёт судить Атч-ытагына, князька Ближнесопкинского. Сказав это, Наседкин посмотрел на Дмитрия Ивановича. Тот утвердительно кинул, вышел вперёд, на свободное место и, обращаясь ко всем, но в то же время искоса поглядывая на Атч-ытагына, сказал, что у нас всё по чести и правде, что наша Великая Правительница не позволяет беззакония и самоуправства, а кто самоуправствует, тех она беспощадно казнит, поэтому мы будем всё делать по закону, то есть вначале выслушаем всех тех, кто будет говорить против Атч-ытагына, а потом кто скажет за него. И, повернувшись к капитану, сказал:
– Но, как мне думается, нечего даже и перечислять те недобрые дела, которые совершал Атч-ытагын. Если мы будем их перечислять, то только напрасно потратим время до самой ночи. Поэтому, может, вначале послушаем тех, кто хотел бы сказать что-нибудь в его защиту? Кто готов сказать за Атч-ытагына добрые слова?
Все молчали. А что, подумал капитан, если Атч-ытагын вернётся домой живым, то его в его же стойбище не примут и ему всё равно придётся умереть. Так что, возможно, это ещё не самый плохой для него выбор – если его убьют здесь, убьют враги, а не свои, и он тогда и в самом деле сможет подняться к верхним людям…
И опять раздался голос Дмитрия Ивановича:
– Что, неужели никто не хочет ничего сказать в его защиту?
Никто ничего не ответил. Тогда Дмитрий Иванович спросил:
– Есть здесь кто-либо из чукчей?
Все молчали. Тогда он начал повторять это по-чукочьи. Потом он в третий раз спросил, ещё подробнее, но всё равно никто не отзывался. Тогда Дмитрий Иванович засмеялся и, как догадался капитан, начал уже потешаться по-чукочьи…
Как вдруг в толпе прошло движение. Кто-то шёл через толпу. И, как капитан уже успел догадаться, вперёд вышла Гитин-нэвыт.
– А! – громко сказал Дмитрий Иванович. – А я знаю, кто ты.
Гитин-нэвыт стояла, ничего не отвечая.
– Она не понимает по-нашему, – сказал капитан.
– А я и это знаю, – ответил Дмитрий Иванович и опять повернулся к Гитин-нэвыт.
Гитин-нэвыт заговорила – быстро, неразборчиво, по-чукочьи. Дмитрий Иванович шагнул к ней, наклонился, как будто чтобы лучше слышать, Гитин-нэвыт сказала ещё что-то, уже совсем шёпотом, Дмитрий Иванович склонился ещё…
И Гитин-нэвыт ударила его ножом, прямо в грудь! Изо всей силы! И ещё раз! И ещё! Дмитрий Иванович засмеялся, перехватил её руку, вырвал нож, толкнул Гитин-нэвыт, она упала на землю, а он громко воскликнул:
– Дура!
И распахнул свою летнюю шубу, под которой на нём была надета его знаменитая заговорённая кольчуга.
– Дура, – ещё раз сказал Дмитрий Иванович, уже совсем без злости.
К Гитин-нэвыт подскочили двое наших и крепко схватили её за руки.
– Отпустите её, – сказал Дмитрий Иванович. – Я с девками не воюю.
Гитин-нэвыт отпустили. Она стояла, закрыв лицо руками, и не шевелилась, а Дмитрий Иванович вертел в руках её нож, рассматривал. После повернулся к Атч-ытагыну, протянул ему этот нож и сказал:
– Хотел смерти, ты её получишь. Вот, это хороший нож. Бери.
Атч-ытагын взял его, заулыбался, посмотрел на дочь, нахмурился и заговорил по-чукочьи. Капитан обернулся. Рядом с ним стоял Синельников, и тот стал шёпотом ему переводить:
– Иди домой, выходи замуж, как я тебе завещал, рожай сыновей, чтобы они за меня отомстили, убили Йакунина проклятого!
Дмитрий Иванович засмеялся, прибавил:
– Иди-иди, нечего тебе здесь торчать, не твоё это дело, а твоё скорей выходи замуж и скорей рожай!
И это он тоже сказал по-чукочьи, а Синельников перевёл, после чего прибавил от себя:
– Зачем девке на это смотреть?
Но Гитин-нэвыт ещё не уходила. Она подошла к отцу и положила ему руку на плечо.
– Иди-иди! – сказал по-нашему Атч-ытагын. – У каждого свои дела, иди!
И убрал её руку с плеча. Гитин-нэвыт насупилась, развернулась и ушла. Толпа перед ней расступалась. Потом она вышла из толпы, рядом с ней шла её рабыня. Они шли к реке, к броду.
– Долго ты ещё будешь тянуть?! – строго сказал Дмитрий Иванович.
– Сейчас, сейчас, – сказал Атч-ытагын. – Потерпи немного. Осталось ещё одно дело. – И, повернувшись к капитану, спросил: – Где твой названый брат?
– Он остался на горе, – ответил капитан.
– А почему он сюда не пришёл?
– Потому что не мог.
– У! – сказал Атч-ытагын. – Это плохо. Тогда отдай ему вот это, – и он протянул капитану адъюнктов горный молоток, который пропал ещё на маяке. – Бери, бери, – сказал Атч-ытагын, – это мы у него взяли, а теперь я возвращаю. Может, ему пригодится.
Капитан взял молоток, посмотрел на Атч-ытагына. Атч-ытагын улыбался.
Зато Дмитрий Иванович строго сказал:
– Хватит болтать как женщина! Взял нож – делай своё дело!
Атч-ытагын так и сделал – ударил себе под сердце и упал, немного похрипел и умер.
– Славный удар, – сказал Дмитрий Иванович, нахмурившись. Потом очень сердитым голосом позвал: – Аристархович, вели прибрать!
И, отвернувшись, стал смотреть куда-то в сторону. Было тихо, хоть народу вокруг было уже предостаточно.
И больше ничего особенного в тот день не случалось. Ну разве что сразу после того, как Атч-ытагына унесли, Дмитрий Иванович, обращаясь ко всем сразу, сказал, что он сегодняшним делом доволен, войско билось славно, неприятель истреблён под корень, так что им теперь вполне можно возвращаться обратно.
– Но, – тут же продолжал Дмитрий Иванович, – это будет уже завтра, так как сейчас войско измотано маршем и битвой, а кое-кто ещё и не вернулся из поиска. Поэтому надо сперва собрать всех и накормить.
И, повернувшись к Наседкину, спросил, так или не так он говорит. На что Наседкин ответил, что так.
– Тогда приказывай накрыть столы! – велел Дмитрий Иванович. – Или, – прибавил, – за отсутствием столов накрывайте прямо на землю! Приступайте!
Ну и так далее. То есть началась знакомая всем радостная суета. Капитан осмотрелся, увидел своё войско, правильнее, то, что от него осталось, и спросил, где остальные. На что Синельников ответил, что Шалауров и Ефимов со своими ещё в поиске, а адъюнкт до этого был под присмотром, а сейчас его уже ведут с горы. И в самом деле, было уже видно, что адъюнкт и охранявший его Востриков спускаются вниз по тропе. Капитан пошёл им навстречу. В руке он держал горный молоток. Зачем он ему, думал капитан, или, может, чего вспомнит, мало ли, он же его очень любил, прямо из рук не выпускал.
А адъюнкт шёл по тропке. Вид у него был весьма настороженный. Может, уже почуял что-нибудь, подумал капитан и убрал молоток за спину.
Но ничего такого, чего опасался капитан, не случилось. Даже наоборот: как только адъюнкт сошёл с горы, он сразу повернулся к капитану и сказал:
– Ты капитан, я знаю. И тебя зовут Василий.
– Это правильно, – ответил капитан. – А это узнаёшь?
И подал ему горный молоток. Адъюнкта это очень поразило: сперва он даже отступил на шаг, но потом всё же решился, взял молоток и стал его рассматривать.
– Знаешь, что это такое? – спросил капитан.
Адъюнкт кивнул.
– А как тебя зовут?
Адъюнкт молчал. Поднял руку, дотронулся до бивней и засмущался, прикрыл их ладонью.
– Ладно, ладно, – сказал капитан. – Привыкай.
Они вошли в лагерь. Там уже начали выпивать и закусывать – наши отдельно, инородцы отдельно. И у инородцев уже били в бубны. Адъюнкт поглядывал по сторонам, молчал, но и на него тоже смотрели настороженно. Так они прошли через пол-лагеря и остановились возле командирского полога. Там, за тремя составленными столами, сидело анадырское воинское начальство. То есть тут был и сам Дмитрий Иванович, и поручик Клюев, командир первой роты, и Степанов, командир второй, и все трое анадырских прапорщиков, и даже подпрапорщик Змеев. То есть, судя по тому, что почти всё начальство здесь, Дмитрий Иванович не очень-то надеялся на лёгкую прогулку, скажем так. Зато теперь, когда все опасения остались позади, собравшиеся пребывали в приподнятом расположении духа. Поэтому при виде подходившего адъюнкта Дмитрий Иванович весело заулыбался и сказал:
– О, наш столичный гость! Милости прошу!
Сидящие разом обернулись и начали наперебой здороваться с капитаном. Дмитрий Иванович махнул рукой, за столом подвинулись, капитан и адъюнкт сели. Им налили. Дмитрий Иванович сказал за государыню, все выпили. Не пил только один адъюнкт, он продолжал осматривать сидящих. Все, заметив это, замерли. Адъюнкт взялся за своё лицо, нащупал бивни, тронул их. Подпрапорщик Змеев вскочил за столом, хотел что-то сказать, но его усадили на место. Адъюнкт снова ощупал лицо, потом тронул его сильней, ещё сильней – и вырвал один бивень, а потом второй. По щекам потекла кровь, и её было много. За столом все молчали. Адъюнкт растёр кровь по щекам, поднял чарку и выпил до дна.
– Закусывай! – велел Дмитрий Иванович.
Но адъюнкт опять взялся за чарку. Дмитрий Иванович подумал и кивнул. Наседкин налил с горкой. Адъюнкт выпил и закрыл лицо руками.
– Переживает, – сказал Клюев. – Вспомнил что-нибудь, наверное.
– А ему есть что вспомнить, – подхватил Дмитрий Иванович. И тут же спросил: – Ведь так же, господин капитан?
Тот кивнул. Все смотрели на адъюнкта, ждали. Адъюнкт сидел неподвижно, продолжая закрывать лицо руками. Дмитрий Иванович сказал:
– Положите его.
К адъюнкту подошли, взяли под руки и увели. Дмитрий Иванович сказал:
– Теперь рассказывай.
Капитан помолчал и сказал:
– Ничего в голову не лезет. Может, я Синельникова позову? Он у нас главный говорун.
– Вот, начинается! – насмешливо сказал Дмитрий Иванович. – Какие вы все сахарные барышни! Хотя, с другой стороны, это очень хорошо. Вот возьми такого в плен, и пытай его как хочешь, а он ничего не скажет! Так за господина капитана нашего! – И поднял чарку.
Все выпили. Дмитрий Иванович сразу же продолжил:
– Да мы уже кое-что слыхали про твои подвиги. И как ты гостя своего подстрелил как тетерю, и как к старику остроголовому ходил серебришком разжиться. Было такое или нет?
– Ну, так я же… – начал было капитан…
– Вот про это и рассказывай. Это под водочку идёт просто чудесно.
Капитан вздохнул. Ему налили полную двойную, он опять вздохнул и выпил, и начал рассказывать. Ему наливали, и он выпивал, и слушатели тоже выпивали. Потом они стали всё чаще его перебивать и рассказывать сами. И, как оказалось, много чего они знали и о Серебряной горе, и об остроголовом старике, и о всяких других чудесах. Теперь говорили они, а он слушал. Ну и ещё Дмитрий Иванович помалкивал. Разговор становился всё громче. Капитан ещё немного посидел, а после встал и осторожно вышел из-за стола. Следом за ним вышел Дмитрий Иванович. Дмитрий Иванович спросил, как его лодки. Капитан ответил, что он их ещё не смотрел. Тогда с этого и начнём, сказал Дмитрий Иванович, вызвал сержанта Смирдина, начальника посошной (правильнее, инженерной) команды и велел ему следовать за господином капитаном туда, куда тот укажет, и там делать то, что будет велено.
И он развернулся и опять пошёл к столу. А капитан повёл посошных к лодкам, то есть за камни и дальше, под самой кручей, вдоль реки. По дороге валялись убитые. По большей части это были юкагиры, многие из них были уже объедены. Капитан время от времени крестился.
Возле лодок трупов было ещё больше. Лодки почти все были поломаны. Посошные стали выбирать, где будет меньше работы, и нашли пять таких лодок, а больше было и не нужно. Посошные взялись чинить их, а капитан пошёл обратно. Шёл, поглядывал на трупы, но Илэлэка нигде видно не было, и Имрына тоже.
Когда капитан вернулся в лагерь, его опять позвали к столу, и он там просидел ещё час или даже два, пока Дмитрий Иванович не объявил отбой. Капитан пошёл к своим, сменил караул, спросил, как дела у адъюнкта, ему ответили, что всё в порядке. И слава богу, сказал капитан, лёг, немного поворочался, отмахиваясь от мошкары, а после заснул. Сны у него теперь были другие – снилась Степанида, снились непорядки в крепости, снились недостроенные дупель-шлюпки и так далее.
Утром посошные подогнали лодки к берегу, ни одна из лодок не текла. Дмитрий Иванович дал десять солдат с десятником, дал на три недели провианта и пороха и пуль по фунту каждому. Капитан отчалил. День был так себе, с мелким дождём. И ещё: капитан шёл в первой лодке, адъюнкт во второй, так что поговорить им удалось только вечером на привале, перед самым сном.
Да и разговор был не из самых лучших. Хотя вначале ничего беды не предвещало. Они поели, выпили по маленькой, но всё это почти что молча, а потом адъюнкт вдруг сказал, обращаясь к капитану:
– Я знаю, тебя зовут Василий. А почему тебя ещё называют капитаном?
– Потому что я и есть Василий по имени, а капитан по своей силе, – сказал капитан. – Как Атч-ытагын был по имени Атч-ытагыном, а по силе тойон.
– А кто важнее – ты или тойон? – спросил адъюнкт.
– Я важнее, – сказал капитан. – Потому что у меня стойбище в десять раз больше, чем у тойона. И у меня больше воинов, у всех есть огненные громы.
– Ружья, – сказал, улыбаясь, адъюнкт.
И повернулся, и спросил у Ефимова, как его зовут. Ефимов сказал, что Герасим, воин капитана. А Шалауров, в свою очередь сказал, что он воин по имени Никита. Адъюнкт задумался, потом спросил, куда они едут. Они сказали, что в Нижнеколымскую крепость, так, они объяснили, называется капитаново стойбище.
– И там вы всех, кого туда привозите, убиваете? – спросил адъюнкт.
– Что ты такое говоришь?! – недовольно сказал капитан. – Где ты слыхал такое?
Но адъюнкт вместо ответа продолжил:
– Да, убиваете. Но называете это великой жертвой, которую вы приносите своим предкам. Вашим предкам это очень нравится. Так мне сказал Атч-ытагын. И ещё он говорил, что мы с ним братья и что вас надо убивать, как бешеных собак, потому что вы и есть бешеные собаки, а мы люди.
И он вдруг резко вскочил, и замахнулся горным молотком!
Но не успел ударить! Капитан оттолкнул его руку, а после навалился на него и стал вырывать у него молоток. На помощь ему кинулись Ефимов с Шалауровым. Втроём они быстро отобрали у него молоток, а самого его крепко прижали к земле. Адъюнкт тяжело дышал, пытался вырваться, но ничего у него не получалось. Тогда он опять стал говорить очень недобрым голосом:
– Вы собаки и дети собак, а мы люди. Мы храбрые и сильные, а вы лживые и подлые. Мы красивые, а вы уроды.
– Уроды? – удивился Шалауров. – Но тогда и ты тоже урод. Ты ведь такой же как и мы! Смотри!
И он полез за пазуху, достал оттуда зеркальце и ткнул его почти в самые глаза адъюнкту. Тот зажмурился. К ним подходили от других костров. Адъюнкт чуть приоткрыл глаза и затаился. Капитан, осмотревшись, сказал:
– Вот, братцы, посмотрите на него! Я его кормил, поил. А он сейчас чуть не убил меня вот этим! – и он показал на горный молоток. Все зашумели.
Адъюнкт лежал, злобно посверкивал глазами. А капитан уже спокойнее продолжил:
– Но я на него зла не держу. Он же раньше совсем ничего не помнил, был как бревно. А теперь он идёт на поправку, стал как собака. А скоро совсем поправится, станет человеком, начнёт соображать как все, опять станет адъюнктом, повезём его показывать в Санкт-Петербург, царице…
– Царица, это кто? – спросил адъюнкт.
– Это наша верховная владычица, – сказал капитан. – Она живёт в самом большом стойбище, оно в сто раз больше вашего. И ты раньше жил в том стойбище, там у тебя была своя яранга, ты был знаменитым шаманом, умел читать говорящие бумаги, у тебя было двадцать мешков серебра, а потом ты приехал сюда, хотел раскопать могилу великого зверя, но тут злые люди напали на тебя, связали и отвезли к себе, чтобы принести тебя в жертву.
И тут капитан замолчал.
– А дальше было что? – спросил адъюнкт.
– Ты должен сам это вспомнить, – сказал капитан. – Тогда ты опять вернёшься в то самое большое стойбище и опять будешь жить там, будешь читать говорящие бумаги, а ещё у тебе будет…
И тут капитан вновь замолчал.
– Что у меня будет? – спросил адъюнкт с нетерпением.
– Я же сказал, ты сам должен это вспомнить! – сказал капитан. – А пока отпустите его!
Шалауров и Ефимов перестали удерживать адъюнкта, и тот поднялся и сел. Потом он потянулся к горному молотку и посмотрел на капитана.
– Вспоминай, вспоминай! – сказал капитан. – Тебе есть чего вспомнить!
Адъюнкт взял молоток и отвернулся. Ну и чёрт с тобой, подумал капитан, убьёшь – пойдёшь под суд, потянулся и лёг поудобнее, и стал глубоко дышать, как будто уже спит. Но сам он не спал конечно же. Откуда бы там взялся сон?! Много у него было тогда мыслей, вот он лежал и раздумывал – долго, пока и в самом деле не заснул.
Утром они двинулись дальше. Опять капитан плыл на передней лодке, адъюнкт на второй. И опять они весь день и сами между собой ни о чём не разговаривали, и никого на реке не встречали и по берегам не видели. Грести по течению было легко, погода стояла ясная, все не забывали, что плывут домой, вот и было у всех на душе весело. Один только адъюнкт был очень зол на вид, сидел, насупившись, и по сторонам не смотрел. Но зато вечером, когда они причалили к берегу и начали готовиться к ночлегу, адъюнкт, никому ничего не объясняя, взял горный молоток, вышел из лагеря, поднялся на ближайший пригорок и стал похаживать туда-сюда, рассматривать валявшиеся там камни, отбивать от них куски, ещё раз, уже внимательнее, рассматривать их и складывать в мешочек у пояса. А, вот оно что, подумал капитан, опять у него полевая практика, отчёт господину Миллеру, но ничего адъюнкту не сказал. Также и далее, за ужином, капитан больше помалкивал. Зато Шалауров с жаром рассказывал про то, как он ездил в Архангельск по делам, какой это весёлый город, и так далее. Адъюнкт помалкивал и только иногда посверкивал глазами.
Потом капитан назначил караул, а всем остальным скомандовал отбой, они полегли и заснули. Один только капитан не спал, ворочался и думал, что, может, лучше было бы отнять у адъюнкта горный молоток, а то, думал, мало ли что тому вдруг сбрендит, ткнёт молотком по затылку – и не грусти, Степанида!
Но ничего такого не случилось, и не только в ту ночь, а, можно сразу сказать, и во все последующие тоже. И даже более того, было хорошо заметно, как адъюнкт с каждым днём вёл себя всё спокойнее, уже не так кривился, и даже лицо его становилось всё чище и чище, то есть зарастали на щеках те дыры, из которых раньше торчали клыки, и даже рисунок колдовской татуировки, которой был испещрён весь его лоб, теперь с каждым днём становился всё бледнее. Шалауров, отмечая это, улыбался и говорил (конечно, так, чтобы адъюнкт не слышал), что это дело понятное, они же всё дальше удаляются от тех бесовских мест, вот поэтому остроголовый старик уже не может так их донимать, как донимал раньше, теперь его сила с каждым днём слабеет, а скоро и совсем пропадёт, и вот тогда господин Осокин опять станет тем же самым господином Осокиным, к которому мы привыкли.
– А пока пускай тешится! – прибавлял Шалауров, оглядываясь на адъюнкта, который, как обычно в вечернее время, прогуливался по берегу и оббивал с камней куски.
– Пусть лучше камни крошит, чем людей, – говорил Шалауров.
Капитан молчал. Так прошла, может быть, неделя. А потом адъюнкт однажды ходил, как обычно, рядом с лагерем, постукивал… И вдруг замолчал! Потом, капитан увидел, адъюнкт встал на колени и начал что-то искать возле камня. Потом, наверное, нашёл, потому что быстро распрямился, стал рассматривать это в руках, а потом быстро пошёл, почти что побежал к реке.
Капитан, не удержавшись, прошёл следом. А адъюнкт уже встал на колени, наклонился к воде, опустил в неё руку… и негромко, но очень радостно засмеялся.
Когда капитан подошёл к адъюнкту, тот уже распрямился, разжал перед капитаном ладонь…
И капитан увидел небольшой обломок серой пористой кости.
– Вот! – громко воскликнул адъюнкт. – Видишь?! Я её нашёл-таки!
– Кого её? – спросил капитан.
– Этой… – сказал адъюнкт и сбился, помолчал, потом прибавил: – Фрагмент левой второй пястной кости. А как по-латыни, забыл! – Помолчал и сердито продолжил: – Но вспомню.
– Это мамонт? – спросил капитан.
– Мамонт, мамонт! – радостно повторил адъюнкт, протягивая ему свою находку. – Мамонт шерстистый. А это его левая передняя кисть. Такой кости ни у кого нет! Даже у нас в Академии! Вот Иван Данилович обрадуется! Скажет…
Адъюнкт замолчал. Капитан держал кость на ладони, не знал, что с ней делать. Адъюнкт забрал у него кость и стал опять её разглядывать. И тут Шалауров, а он уже подошёл к ним, сказал:
– А я думал, вы, выше благородие, серебряную руду искать изволите.
– Какая тут может быть руда, в таких местах?! – презрительно ответил адъюнкт, не отрывая взгляда от своей находки. – Да тут ничего, кроме кварца, не найдёте. Очень бедная природа! Описывать нечего!
– А серебро? – опять спросил Шалауров.
Адъюнкт перестал рассматривать кость, посмотрел на Шалаурова и ответил вопросом на вопрос:
– Какое серебро? Рудное или самородное?
Шалауров посмотрел на капитана. Тот молчал. Тогда адъюнкт прибавил:
– Я хочу знать, его надо из руды добывать или оно уже в чистом виде?
Капитан вспомнил, как старик бросал на сковороду камни и расплавлял их, и поэтому ответил:
– Рудное.
– Э, – сказал адъюнкт, – это целая наука! Самородное проще, там только ходи, подбирай самородки. А рудное серебро, это его ещё надо из руды выплавить, а это не каждый мастер сможет. И вот уже возьмёшь, к примеру, пять пудов породы, начнёшь её плавить, а из неё один только свинец, а серебра ни унции!
– Почему так? – спросил капитан.
– А вот потому! – сказал адъюнкт. – Потому что рудное серебро… – И вдруг, словно опомнившись, вначале очень внимательно их осмотрел, а потом также внимательно спросил: – А что? Вам здесь что-то про серебро говорили?
– Нет, – ответил Шалауров. – Ничего такого мы не слышали. Так, только одни инородческие басни, как всегда.
– А, ну, это да, бывает, – сказал адъюнкт.
На что капитан и Шалауров промолчали. И за ужином тоже никаких разговоров про серебро уже не было. Но и про мамонтову кость, точнее, про обломок мамонтовой кости, адъюнкт тоже не поминал.
Так и на следующий день разговоров ни об одном и ни о втором не велось. И на позаследующий тоже. Так они, почти в полном молчании, миновали поворот на Анадырск, потом Обром-гору, потом Чёрный остров. И никого они не встречали, никто на них не нападал, и даже старый мёртвый колдун Хамыхай, который сидел на берегу, опустив ноги в воду, и тот сделал вид, будто не видит и не слышит их, когда они проплывали мимо него. Шалауров очень обрадовался и сказал, что это большая удача, что Хамыхай их не остановил после всего того, что тут творилось. Значит, теперь, сказал Шалауров, вряд ли их что-нибудь до самого дома остановит. Капитан перекрестился.
И, слава богу, так оно, по-шалауровски, и вышло: ещё через три дня, а именно восемнадцатого июля, в понедельник, на мученика Иакинфа Амастридского, капитан и его войско вышли из Пантелеймоновой протоки на Великую реку Колыму и повернули к её противоположному, левому берегу. Капитан отдал команду, и Костюков начал трубить в трубу что было сил, а Пыжиков выстрелил в небо, не целясь. От того берега им отозвались казаки из секрета, тоже выстрелив. Капитан стоял во весь рост, наши гребли что было сил, казаки вылезли из секрета и приветственно размахивали ружьями. Наши в ответ махали вёслами…
Но приставать к берегу не стали, а погребли дальше, по Стадухинской протоке, к пристани. Ну, ещё бы! Давно дома не были!
Вскоре показалась пристань. На пристань, было видно, подходил народ, и его становилось всё больше. А рядом с пристанью, ещё на берегу, на сухом месте, стояли две дупель-шлюпки. Одна уже стояла прямо, но пока на костылях, а вторая ещё лежала на боку и её прямо сейчас конопатили. Эх, в сердцах подумал капитан, руки у них небось дрожат, наверное, только что из-за стола выскочили, ну да и ладно. И он опять стал смотреть на причал. Там было уже полно народу, а в первом ряду стояли Черепухин, Хрипунов и Ситников. А вот Степаниды нигде видно не было. Она, подумал капитан, сейчас, наверное, командует возле столов, и это правильно, там её место, да и ей уже небось сказали, что ей беспокоиться нечего, её хозяин вернулся, а то вон стоит Меркуловская жёнка, держится руками за лицо, молчит. Ей же теперь, подумалось, остаётся только горевать, её же никто бить уже не будет, но также и в дом никто ничего не принесёт, и детишек не поднимет, а у неё их пятеро, подумал капитан, нахмурился, обернулся на Костюкова и махнул рукой. Костюков поднял трубу и начал дудеть возвращение. А Ситников на берегу скомандовал, и там стали кричать виват, кричали и солдаты, и партикулярные, и просто все кому хотелось.
И вот лодки уже начали тыкаться в причал, казаки бегали по пристани и принимали верёвки, вязали концы. Капитан первым сошёл на берег. Хрипунов крикнул ему с возвращением, капитан кивнул, хотел что-то сказать, но тут он увидел Черепухина с пакетом и повернулся к нему, взял пакет и уже хотел было вскрывать, да увидел, что там адрес по-немецки, и остановился.
– Это господину Осокину, – сказал Черепухин. – Только вчера доставили.
Капитан, поморщившись, отдал конверт адъюнкту. Тот сразу схватил конверт, вскрыл его и принялся читать – только глазами, как всегда, а не губами. Ну и чёрт с ним, подумал капитан, выступил на шаг вперёд, толпа с трудом раздалась, и он начал говорить, но не в размазку, а только по существу, о самом главном – что-де они пошли за чукочьем, догнали их, побили, обратили в бегство, нарубили их несчётно, а у нас потери небольшие, то есть у нас в полку один, в иррегулярных частях четверо и охочих людей шестеро, вечная им всем слава и вечный покой. Тут капитан снял шапку и перекрестился, все вокруг тоже стали креститься, а капитан уже продолжил, что семьям всем убиенных сегодня же будет выдано пособие, а после будет выправляться пенсион, кому какой, для чего будем писать в Якутск.
– А что будет дальше, – сказал капитан, – о том уже только один Господь знает. Благодарю за службу, братцы!
И вынул саблю, и браво махнул ею. В ответ ему недружно, громко закричали, и полутолпа прибывших шагнула на толпу встречавших, и они, перемешались, повалили к крепости. На пристани кроме начальства остались только солдаты анадырской партии. Капитан обернулся к ним, увидел их, прямо сказать, невесёлые лица, и как мог бодро сказал:
– Вы, ребята, не робейте, завтра отпустим вас домой, а пока что милости прошу в съезжую, сейчас я о вас распоряжусь.
И он и в самом деле тут же обернулся и велел Матрёне, а она стояла рядом, брать своих девок и скорее накрывать на стол. Но тут же спохватился и прибавил:
– Нет, на два стола! Один в съезжей, а второй у нас, на горке! И чтобы не скупиться, а чтобы как на Пасху!
И, обернувшись, быстро пошёл в крепость. В воротах никого не было. Завтра спрошу, подумал капитан, даже не останавливаясь, распустились люди, чёрт бы их подрал!
Возле питейни было шумно, многолюдно, пахло дрянной сивухой, на капитана никто не смотрел. А чего смотреть, подумал капитан, сегодня праздник же, прошёл ещё немного и наконец увидел свой дом. Там, на крыльце, стояла Степанида в прошлогоднем неразмерном платье. Чего это его вдруг нацепила, сердито подумал капитан, сама же говорила, что носить его больше не будет, а вот на тебе! И капитан, нахмурившись, пошёл дальше, к крыльцу. А Степанида сошла по ступенькам, протянула к капитану руки, и он её поцеловал, потом ещё раз и ещё раз. Степанида была крепкая, горячая. Но упиралась. Чего это вдруг, опять подумал капитан.
А сзади уже послышалось:
– Господин капитан! Василий Юрьевич!
Капитан с сердитым видом обернулся. Сзади стоял адъюнкт, держал в руках давешнее немецкое письмо. Письмо было меленько, густо уписано.
– Что-то случилось? – спросил капитан, кивая на письмо.
– Пока не знаю, – ответил адъюнкт. – Но господин Миллер пишет, что он срочно вызывает меня в Нерчинск.
– Ну и когда ты думаешь туда отправиться? – спросил капитан.
– Сегодня я уже не успею собраться, – ответил адъюнкт, – а вот завтра было бы прекрасно выехать. И мне нужны люди.
– Хорошо, – сказал, подумав, капитан. – Я дам тебе этих ребят от Дмитрия Ивановича. – Тебе их хватит?
– И мне ещё нужна подорожная, – сказал адъюнкт. – И пропитание в запас, и другие одежды.
Капитан посмотрел на адъюнкта, по-прежнему одетого во всё чукочье, пожал плечами и ответил:
– Да, конечно. Обратитесь к господину Черепухину, он всё устроит и выдаст, а я после всё подпишу.
И они расстались: капитан и Степанида поднялись к себе в дом, а адъюнкт пошёл к себе в клетушку в съезжей.
Дома, как только они туда вошли, Степанида сильно покраснела и остановилась. Капитан попытался её обнять, но она мягко отстранилась от него и тихо сказала:
– Так нельзя.
– Чего это?! – спросил капитан.
– Так ведь… – начала было отвечать Степанида…
Но тут вошла дура Матрёна, будто бы её кто звал! Капитан строго спросил, как баня. Матрёна сказала, что топят. Степанида ушла за перегородку, вернулась и подала капитану свежего белья. Капитан взял бельё, развернулся и вышел.
В бане ещё только-только начали топить, но стол был уже накрыт. За ним сидели Шалауров, Черепухин, Хрипунов, Ефимов. Капитан снял верхнее и сел к столу. Ему налили, он поднял чарку за здравие, и все с ним выпили. Вошёл Костюков и сел играть на ложках. Потом ещё одни входили, а другие выходили, менялись закуски. Потом славно парились, опять пили казёнку, опять парились, и то и другое в меру.
А потом, и это уже ближе к вечеру, в капитанском доме было большое застолье, гостей было вдвое более обычного, одного только адъюнкта не было, адъюнкт сказался сильно занятым. Ну и, как говорится, и ладно, не заскучаем как-нибудь! И веселились, как могли, Шалауров держал всех во внимании, рассказывал про поход, про подвиги, а потом, верьте не верьте, про Серебряную гору. Черепухин смеялся, не верил, а Хрипунов, напротив, верил. Костюков играл на ложках, очень зажигательно, Черепухин строил рожи, представлял картины, все смеялись. И так далее.
Наконец все разошлись, девки убрали со стола, Матрёна постелила барам и ушла. Они легли. Капитан опять стал обниматься, но Степанида опять стала отводить его руки. Капитан почти в сердцах сказал:
– Ты совсем какая-то не такая стала!
Она помолчала и ответила:
– Да, не такая. А ты меня здесь обними! – и показала, где.
Он обнял.
– Слышишь? – спросила Степанида.
У капитана застучало сердце.
– Что? – спросил он. – Неужели?
Она промолчала. Тогда он спросил:
– Когда?
– Ты ещё не уезжал, – ответила она. – Но я побоялась тебе говорить, а то вдруг передумаешь ехать, скажешься больным…
– Да как это можно?! – сказал капитан. И опять обнял её в том месте. Степанида радостно заплакала. Потом успокоилась, долго молчала и, наконец, решилась и сказала:
– Боюсь я теперь всякого. Стали мне недобрые сны сниться. Как бы нашему дитю какой беды не вышло! Отпусти Валтю! Ты же обещал им, что его отпустишь.
– Валтю? – переспросил капитан. – Аманата? Илэлэкова сынка? Никак нельзя! Это закон!
– Но ты же говорил: отпустишь. Хоть до Рождества!
Капитан долго молчал, сопел, потом сказал:
– Ну, ладно! Но только до Рождества.
И назавтра утром в самом деле отпустил, дал ему Синельникова в провожатые. В тот же день уехал и адъюнкт, и на прощание поцеловал Степаниде ручки, Степанида покраснела. И это очень хорошо, что адъюнкт уезжает, радостно подумал капитан, у него же там важные дела, а тут что, тут всё почти что сделано – и сразу после адъюнктова отъезда, капитан не ушёл с пристани, а подошёл к артельным и вначале долго смотрел, как они работают, а после подозвал к себе их старосту, Игната Киселя, и на всякий случай всё-таки спросил, успеют ли они закончить своё дело к сроку. На что Кисель ответил, что как это не успеть, если до ими оговорённого срока, то есть до Успенья, ещё почти целый месяц времени, потому что Успенье это ещё вон когда, а всей работы здесь осталось не больше чем на неделю, ну, на две. И посему Кисель ещё прибавил:
– Так что чего нам не успеть? А вот успеет ли Лаптев?
– А что Лаптев? – спросил капитан.
– А Лаптева в этом году не будет, – ответил Кисель. – Пока вас тут не было, тунгусы проезжали. На Индигирке лёд стоит, сказали, в этом году он так и не тронулся. И, говорили ещё, две наши большие лодки там застряли, одну раздавило.
– Ты думаешь, что это Лаптев? – спросил капитан.
– Я ничего не думаю, – сказал Кисель. – Я только верю тунгусам. А они говорят, что в этом году по морю хода нет. И, как ты сам знаешь, его и в следующем году может не быть. И в позаследующем тоже. Такие уж к нас места! Край света! Поэтому куда спешить? Будет зима – будет служба. А пока что отпустите, ваше благородие, деток кормить надо, а тут время же сейчас какое! Сейчас по реке рыбка пойдёт, кто не ленивый, наберёт её на целый год. Потом олешки дикие на зимние луга поскачут, и мы олешек поколем. А там уже и речка встанет, лёд окрепнет, и мы и тут всё достроим, а после сразу побежим на Устье, на собачках, и срубим маяк и казарму!
Кисель замолчал. Капитан подумал и ответил:
– Ладно. До Успенья стройте дупель-шлюпки, а там будет видно.
Но видно ещё долго не было. Как Кисель и говорил, Лаптев в том году так и не появился в Нижнеколымске. И в следующем году тоже, и в позаследующем. Так что, забегая вперёд, скажем, что господин лейтенант Лаптев явился к ним уже только при другой государыне, при Анне Леопольдовне, то бишь через два лета на третье, и казармы ему пригодились, потому что пройти дальше Баранова камня господин Лаптев не смог и перезимовал при маяке, а весной пошёл сухим путём на Анадырск, а потом обратно на Иркутск и в Петербург, с отчётом.
Но это случится нескоро, а только в 1742-м году, уже при третьей государыне, Елисавете Петровне, и к нашему рассказу имеет малое касательство. Нас же более касалось вот что: дня через два после того, как капитан сговорился с Игнатом, и город стоял почти пустой, как это обычно бывает в путину, капитан сидел за столом и читал настольный календарь, как вдруг вошёл Шалауров. Под мышкой он держал что-то, завёрнутое в холстину. Сказал, что эту вещицу его люди нашли ещё на Малом Анюе, на привале, у берега, когда они обратно от Серебряной горы возвращались. Сказал – и положил тряпицу на стол, развернул её…
И капитан увидел большое серебряное блюдо – гнутое, местами сильно почерневшее, и ещё на нём были рисунки. Капитану стало жарко.
– Узнаёте, ваше благородие? – заговорщицким тоном спросил Шалауров.
Ну, ещё бы, подумал капитан, это ведь те самые рисунки с брёвен, на которых пытали адъюнкта. Капитан смотрел то на них, то на Шалаурова, и молчал. Шалауров подождал немного и сказал:
– Мне теперь одни и те же сны снятся.
Капитан ещё раз посмотрел на блюдо. В нём, как в воде, отражался костёр, на костре стояла здоровенная сковорода, а по ту сторону костра сидел остроголовый старик и пристально смотрел на капитана. Капитан не выдержал, резко поднялся, толкнул блюдо, то упало на пол, Шалауров подхватил его и снова поставил на стол. Теперь блюдо ничего не отражало. Шалауров негромко спросил:
– Не хотите, ваше благородие?
– Нет, не хочу, – ответил капитан.
– А вот и зря! – усмехаясь, сказал Шалауров. – У меня таких тарелок скоро знаете сколько будет?!
Капитан молчал. Шалауров забрал блюдо, поклонился и ушёл. И в тот же день, как сказали, куда-то уехал.
И больше его никто там не видел. Только уже после, лет, может, через пятьдесят, наверное, далеко за Барановым камнем, на Шелагском мысу, нашли обломки корабля да кое-какие вещицы, барахлишко всякое, да почерневшее серебряное блюдо, вот и всё.
А что Серебряная гора, или, правильней, Пильгурти-нейка? Так её до сих пор не нашли, потому что как её найдёшь, если она сегодня здесь, а в другой раз в совсем другом месте?
Они напали перед рассветом. Им удалось бесшумно снять часовых, и первым, кто их встретил, был дремавший, сидя на тумбочке, дневальный. Увидев вбежавшего японского солдата, он удивился, но поступил по уставу, заколол «самурая» штыком и поднял тревогу. Парень даже успел загнать патрон в патронник и выстрелить в толпу ломившихся узкоглазых «чертей», но тут же был поднят на длинные плоские штыки винтовок «арисака».
Добровольцы среагировали мгновенно. Из спального помещения казармы зачастили револьверные и винтовочные выстрелы, ударил пулемет Льюиса. Коварные вояки частично были скошены огнем, а те, кто не попал под пули, выскочили и залегли неподалеку от входа в казарму.
Ох, чуяли сердца солдат 1-го Хабаровского добровольческого полка Народной республиканской армии Дальневосточной республики, что дело кончится провокацией или резней. Так оно и вышло. И сколько ни орал и ни матерился командир первой роты чех Робличка, требуя, чтобы винтовки ставили в ружейные шкафы или в пирамиды, солдаты республиканской армии посылали его куда подальше и продолжали класть винтовки и карабины рядом с койками на пол, а револьверы, перед сном, совали под подушки. Казармы, занятые японцами, находились неподалеку, в трехстах метрах, поэтому дэвээровцы спали полуодетыми. Это и спасло большую часть республиканцев от лютой смерти или позорного плена.
Конный разведэскадрон, в котором служил Арсений и его дружок Гришка, располагался в глубине казармы, поэтому им удалось, распахнув окно, первыми спрыгнуть на газон.
– Уходим из города кто как может, – кричали следующие за ними бойцы.
Арсений и Гришка Лапин кинулись со всех ног к конюшне. Слава богу, микадовы дети не добрались сюда. Взнуздав Чалого и Барсика, друзья поскакали вон из города. Мчась наудалую, они слышали повсюду трескотню выстрелов. Шальные пули рикошетили от стен домов, изредка попадая в окна. Позади ухнули разрывы нескольких гранат. Из какого-то проулка навстречу им вышли трое японских солдат. Патруль, заметив мчавшихся на них галопом всадников, растерялся, но затем унтер-офицер выкликнул какую-то команду и солдаты, взяв винтовки наперевес, выбежали на дорогу.
– Рубай! – крикнул Гришка и выхватил шашку из ножен.
Вместо этого Сенька выдернул из кобуры свой офицерский наган-самовзвод и на скаку выстрелил в унтера. Краем глаза он видел, как Григорий, почти без замаха сделал выпад и ударил стоявшего на его пути солдата шашкой, метясь в голову. Удар достиг цели, однако японец успел подставить цевье винтовки, и это спасло ему жизнь. Тем не менее он получил глубокую рану и, обливаясь кровью, упал на колени.
Добравшись почти до окраины города, они остановились, чтобы перевести дух.
– Я поехал к себе в деревню, – заявил Григорий, – отсижусь там, отосплюсь. Давай, Сенька, со мной, у нас девчата веселые, погуляем на славу!
– Нет, – ответил Арсений, – я подамся на пристань, оттуда скоро пароход отходит. Доберусь до условного места встречи, это в тридцати верстах выше по течению Амура. Командир эскадрона говорил, что если начнется какая заваруха, то встречаемся там.
– Ну, как знаешь, – огорчился Гришка. – Я тогда, пожалуй, проведаю своих и тоже, через несколько дней, туда нагряну.
– Что ж, прощай, дружище, – Арсений протянул руку.
– Не прощай, а до свидания, – Гришка от души стиснул ладонь товарища.
Японский экспедиционный корпус нарушил нейтралитет по приказу своего командования, решившего, что к власти в руководстве Дальневосточной республики (ДВР) приходят коммунисты. Остатки белой армии и казачьи атаманы не могли повлиять на этот процесс. Тогда интервенты, заручившись их поддержкой, решили совершить военный переворот. Единственным препятствием для осуществления этого плана являлась армия и милиция Дальневосточной республики. Действуя в духе традиционного восточного коварства, японская военщина неожиданно нанесла удар. Интервенты действовали, как всегда, подло, без объявления войны и предъявления каких-либо претензий. Шитый белыми нитками нелепый предлог, звучавший как «защита японских граждан», которых на территории России, от Владивостока до Иркутска, насчитывалось чуть больше тысячи, не выдерживал никакой критики. Своей основной цели – уничтожения Дальневосточной республиканской армии и отрядов милиции – воители Страны восходящего солнца не добились. Они лишь рассеяли бойцов-республиканцев, но дальневосточники, подобно шарикам ртути, вновь сливались в одно целое, и японцы даже не предполагали, какого противника обрели в лице разгромленных, но не сломленных воинов молодой республики.
Незадолго до этих событий в отношениях между солдатами ДВР и японскими военнослужащими стала нарастать напряженность. Дальневосточники всячески задирали и подначивали заморских солдат. Те в ответ, неумело и смешно коверкая слова, матерились, но до потасовок и драк дело не доходило. Еще вчера с веселой песней эскадрон, где служил Арсений, шагом ехал по улицам Хабаровска.
задорно выводил запевала.
подпевали кавалеристы.
И вдруг, заметив идущую по улице монахиню, какой-то озорник выкрикивает:
– Прекратить ерничать! – приказывает командир эскадрона.
По улице движется группа японских солдат.
– Эй, раскосый сын микады, а табе чаво здесь надо?! – не унимается балагур.
Японцы опасливо отодвигаются от края тротуара к стене дома.
Другое дело, американцы и канадцы, среди которых было много выходцев из России и славянских стран. Однажды Арсений стал очевидцем того, как трое японских солдат стали приставать к русской девушке. Сначала они крикнули ей вслед:
– Эй, барысня, барысня!
А когда она обернулась, один выкрикнул:
– Уроп тою мац!
И солдафоны покатились со смеху.
– Дураки малахольные, – сказала девушка в ответ и хотела идти дальше, но солдатне понравилась шутка, и они, окружив ее, стал орать ругательства, толкать ее и кривляться.
Арсений был одет в гражданское платье, и его вмешательство могло кончиться плачевно, но тут из-за угла вывернули двое здоровенных американских солдат.
– Вот хеппенд? – воскликнул один.
– От же падлюги, чого причапылысь к дивчине! – рассердился другой. – А ну, пушт эвей!
Японцы оскалились как злобные собаки. Им было обидно, что эти «союзники» вмешиваются в их развлечения. Они стали что-то кричать американцам и стаскивать винтовки с плеч. У каждого из янки на поясе висела кобура с пистолетом, но они не стали использовать оружие. Вместо этого первый боксерским ударом в челюсть свалил одного из солдат. Второй, не мешкая, обрушил свой тяжелый кулак на макушку другого патрульного. Японец рухнул без сознания. Последний из «шутников» отскочил в сторону и передернул затвор винтовки. Тут уж успел вмешаться Арсений. Он рванул ствол «арисаки» вверх. Грянул выстрел, но пуля ушла в небо. Арсений сбил солдата с ног и вырвал из его рук оружие.
Рассвирепевшие американцы стали тузить маленького солдатика не на шутку и наверняка вышибли бы из него дух, но тут вмешалась девушка.
– Господа, господа, оставьте его, неразумного, – закричала она.
Джентльмены в фетровых шляпах великодушно согласились. Один из них пожал Арсению руку:
– Молодец хлопче.
– А то ж як? – усмехнулся Сеня.
– О, ты знаешь украиньску мову? – обрадовался американец.
– Тай мы ж к батьке приихалы с Каменец-Подольской волости. Когда он у Порт-Артуре служил, – ответил Сеня.
– А мой диду, тай батько з Полтващины в Северние Американскии штаты у 1890 роки приихалы, – улыбнулся солдат. – Земляки, значит.
Он перевел слова своему товарищу, который не понимал русский и украинский язык.
Тем временем двое японцев стали приходить в себя.
– Господа, – сказала девушка, – надо уходить, а то другие патрули набегут, беды не оберешься.
Американцы забросили винтовки японских солдат за забор, и вся компания покинула место стычки. По дороге познакомились. Потомка украинских эмигрантов звали Ник, хотя по рождению он был наречен Николаем – Мыколой, второй американец представился как Тонни. Девушку звали Варей. Она долго приглядывалась к Арсению и потом заявила, что знает его.
– Откуда? – удивился Сеня.
– А вы у моего папы работали приказчиком. Он скотопромышленник Петр Анисимович Бадаев.
– Так вы младшенькая его дочка Варюшка! – обрадовался Сеня. – Я тоже вспомнил вас. Когда я оставил службу у вашего папаши, вы только в гимназию идти собирались.
– Да, это я.
Вот и сейчас Арсений держал путь к дому Бадаева.
– Куда ты, – замахал на него руками Петр Анисимович. – С боевым конем, с карабином. Меня ж японцы порубят, если увидят.
– А куда мне деваться, – рассердился Арсений, – забирай Барсика и спрячь карабин. Ружье, если хочешь, выкинь, а мне c таким багажом не уйти.
– Лошадь-то, что – продать или содержать? – спросил купчина.
– Распоряжайся как знаешь, только на махан[132] не продавай. Он все-таки товарищ боевой, хотя вредный и норовистый.
Бадаев попричитал немного, но коня увел в конюшню и спрятал в чулан карабин с шашкой. Арсений оставил себе только наган. Он знал, что Анисимыч не подведет, поскольку промышленник в прошлом многим был ему обязан.
Дело в том, что когда Сеня в шестнадцать лет от роду поступил к Бадаеву на службу, он сразу же пришелся ко двору. Прежний приказчик был вороватым лукавцем и к тому же частенько запивал горькую. Бакалейный магазин Петра Анисимовича оставался без приказчика, и приходилось за прилавок становиться самому хозяину, потому что его жена была женщиной хворой и неспособной к торговому делу. Арсений, с его четырьмя классами гимназии и любовью к чтению книг, был для скотопромышленника и купца Бадаева просто находкой. Он скоро понял, что этот ловкий паренек честен и трудолюбив, и полностью доверял ему ведение денежных счетов и кассу.
Арсений быстро сдружился с сыном Бадаева Геннадием, которого близкие звали просто Гешкой. Геннадий был слабохарактерным нервным пареньком. Он рано начал курить и попивать винишко. Кроме этих грехов, его страстью были азартные игры. Он постоянно носил с собой колоды карт и частенько проигрывал свои карманные деньги, после чего вновь клянчил их у отца.
Сеня был на год младше Гешки, но три года беспризорных скитаний закалили его. Он имел огромный жизненный опыт и боевую закалку по части уличных драк, что и доказал Гешке в первой же стычке. Получив оплеуху в ухо и удар в челюсть, Гешка полез бороться, но и тут подножкой был повержен наземь и вскоре оказался на лопатках. Мир был восстановлен, и ребята в знак примирения выкурили по папиросе, тем самым, подобно американским индейцам, зарыв топор войны. Вообще-то Гена был парнем добрым, но не имевшим надежного друга. Сеня вскоре стал для него непререкаемым авторитетом. Вместе они бегали в кино и цирк, вместе лупили уличных мальчишек-недругов из соседних дворов.
Помимо непутевого Гешки у купца были две дочери. Старшую звали Лизой, а младшенькую Варюшкой. Лиза была статной волоокой барышней. На год старше брата, она также доставляла изрядные хлопоты родителям. Задумчивая и кроткая в обычной жизни, Лиза порой менялась, словно в нее вселялся бес. Она могла убежать из дома и пропасть на несколько суток. Вначале родители чуть с ума не сходили, но через день-другой, она, кроткая и безропотная, вновь приходила в дом. Подобное случалось не чаще двух-трех раз в год. Особенно бегала Лиза по весне. Чего только ни делал отец, чтобы приструнить Елизавету, запирал ее в комнате, приставлял к ней крепкую бдительную служанку, но все напрасно. Лиза сбегала, проявляя при этом удивительную изобретательность и ловкость. Родители не хотели предавать дело огласке и не обращались в полицию. Вот и приходилось Арсению выискивать эту деву по разного рода притонам и прочим сомнительным заведениям, а найдя, буквально вырывать ее из лап хмельных купчиков и уголовников. Пару раз он даже попадал в опасные переплеты, но неизменно забирал Лизу и доставлял домой, к великой радости родителей. Отец дважды хотел выдать замуж свою блудливую буренку, как он называл Лизу, но та всякий раз отвергала кандидатуры женихов, на долгое время замыкалась в себе, была тиха как лесное озеро, но в один прекрасный миг шлея попадала ей под хвост, и она вновь пускалась в бега.
Если Генка мечтал стать карточным шулером, то Лиза, как понял Сеня, была просто влюбчивой, романтичной дурехой, при этом весьма склонной к плотской любви. Во времена своего затворничества она неоднократно пыталась соблазнить Сеню, который был развит не по годам, но он всегда отвергал ее намеки, поскольку давно усвоил правило, гласящее: где живешь, там видишь оком, да зубом неймешь.
Единственной отрадой, «светлым солнышком» для родителей была восьмилетняя Варенька – этакий маленький бесенок, веселая, игривая и ласковая девочка. Неистощимая на выдумки, она постоянно тормошила флегматичного Гешку, а с приходом в их дом Арсения нашла в его лице товарища по играм и забавам. Он мастерил ей куклы из соломы, вырезал кораблики, склеивал воздушных змеев. Варюшка любила мальчишеские игры, она даже попросила Сеню изготовить ей лук и стрелы, любила играть в ножички и «чижа».
У Сени тоже были две сестры, которые остались с матерью и отчимом, об голову которого, защищая маму от побоев, тринадцатилетний Сеня разбил табурет. После этого он ушел из дома и виделся с сестрами редко. Сенин отец, участник Русско-японской войны, вызвал семью во Владивосток, а затем, окончив службу, перебрался в Хабаровск, где вскоре умер от крупозного воспаления легких. Мать нашла себе мужчину, но тот оказался человеком недобрым. Находясь в подпитии, он становился скандальным и драчливым.
Арсений от всей души презирал этого типа, который служил мелким чиновником по телеграфному ведомству, но, щадя мать, терпел его выходки. Однако настал момент, когда он не выдержал и, вскочив на диван, огрел распоясавшегося мерзавца табуретом по голове. В его ушах до сих пор стоял крик матери:
– Убил, убил, что же ты наделал, сыночек, ведь тебя на каторгу сошлют!
Сеня не на шутку испугался и сбежал из дому. Вскоре выяснилось, что отчим отделался лишь здоровенной шишкой, но с той поры руку на жену больше не поднимал. Мать просила Сеню вернуться домой, но ему, уже хлебнувшему воздух свободы, не захотелось вновь идти в дом к негодяю, ходить в гимназию.
Он устроился на работу в трактир и зажил своей жизнью. Мыл посуду, носил воду, колол дрова, затем стал обслуживать посетителей. За три года он сменил множество профессий и побывал во многих уголках приамурской земли. Однажды он даже работал помощником садовника в доме генерал-губернатора Приамурского края Гондатти. Работа была не тяжелая: подстригать кусты, раскладывать дерн и спиливать ветви в саду. Об этом человеке у Арсения сохранились самые теплые воспоминания. Будучи не грубым солдафоном, а известным российским ученым-этнографом и натуралистом, он по отношению к простому народу был добрым и доступным человеком, любил побеседовать с прислугой и просителями, при случае помогал чем мог. Его добротой порой пользовались бесчестные люди. Впервые на пост генерал-губернатора в Приамурском крае был назначен не военный чин, а гражданский чиновник. Назначение на столь ответственный пост известного ученого сыграло весьма положительную роль в развитии дальневосточных территорий, но вот в денщики ему были определены два отставных солдата Тихон и Епифан. Арсений несколько раз был свидетелем того, как этот пожилой мужчина, возвратившись из дальних поездок, подолгу звонил и стучал в дверь своего дома, но его никто не слышал. Тишка и Епишка гулеванили в своей комнате подле кухни. Оттуда доносились звуки гармошки, хмельные песни и визг девок. Дородный Николай Львович, ему в то время было уже за пятьдесят лет, тщетно пробовал стучать в ворота, а затем шел в обход и через садовую калитку наконец попадал на территорию своего жилища. Другой бы на его месте давно прогнал этих бездельников и разгильдяев прочь, но Гондатти только сокрушался и добродушно журил наглецов: «Сукины вы дети, что же вы заставляете меня чуть ли не через забор лезть. Посмотрите, какой беспорядок в доме. Сейчас же проводите этих дам и принимайтесь за уборку. На кухне – шаром покати, а ведь я оставлял продукты и давал деньги для покупки провизии». Устыдить наглецов ему не удавалось, и через некоторое время все повторялось вновь.
Возле морского вокзала – дебаркадера толпилась множество людей. Жители Хабаровска старались покинуть город, чтобы переждать тревожное время на дачах и в ближайших селах. Сеня вклинился в толпу и стал пробираться к сходням речного колесного парохода, который подошел к пристани незадолго до этого. Расталкивая разношерстую публику, он вдруг нос к носу столкнулся с молодым чешским солдатом. Судьба уже сводила их в бою под Каулем. Чех остановился и открыл было рот, но Арсений не стал дожидаться реакции встречного и скрылся в толпе.
А меж тем, незадолго до этого, весной, полк, в котором служил Сеня, участвовал в вооруженной стычке с чехами, которые выступили и перекрыли движение по железной дороге. Чешский отряд был разгромлен, и Арсений шел по полю боя, выявляя среди убитых тяжелораненых бойцов. Ему вдруг показалось, что один из убитых чешских солдат жив, и он слегка ткнул его штыком и скомандовал:
– А ну, вставай!
Чешский солдат зашевелился и, подняв руки вверх, выпрямился во весь рост.
– Меня росстреляют?! – жалобно спросил он.
Сеня увидел перед собой молодого паренька, почти своего сверстника.
– Иди вперед, – скомандовал он. – В штабе разберутся, что с тобой делать.
Пленный чех уныло плелся впереди. Навстречу из зарослей кустарника вышел сослуживец Арсения татарин Тугаев. Вероятно, этот воитель отсиживался в кустах до окончания атаки, но теперь, когда драка закончилась, он был преисполнен воинского пыла.
– Попался, билят такой, – закричал он на чеха. – Мы тыбя сейчас в расход пустим, – и он щелкнул затвором.
Пленный солдатик втянул голову в плечи и побледнел, казалось, еще немного, и он расплачется.
– Я тебя самого в расход пущу, – обозлился Сеня.
– Ты чё, чешского суку защищаешь? – опешил Тугаев. – Их всех резать надо.
– Не тронь, – твердым голосом осадил Арсений, – сказано пленных в штаб доставлять, и баста! Надо еще выяснить, где ты во время боя окусывался?
Эти слова отрезвляюще подействовали на ретивого вояку, и он, пробормотав что-то невразумительное, скрылся с глаз долой. Таких скорых на расправу с обезоруженными врагами «удальцов» Арсений повидал немало. В бою они прятались за спины товарищей, а затем, выказывая свою классовую ненависть, больше всех горлопанили и хватались за оружие. Сеня сдал чеха в штаб и больше его не видел. Скорее всего, пленного солдатика допросили и отпустили восвояси. И вот теперь Арсений не понял, чего хотел чех, то ли благодарить его за спасение от самосуда, или же позвать на помощь патруль. Скрывшись от греха подальше в толпе, он взобрался на переполненный пароходик и устроился на корме. Когда суденышко, шлепая плицами колес, отошло на середину реки, он окончательно успокоился и, привалившись к чьим-то чемоданам, уснул.
Молодой организм быстро оправился от былых переживаний, и Арсений проснулся отлично выспавшимся и бодрым. Судно неспешно двигалось по реке, высаживая у пристаней разношерстных пассажиров, и к вечеру Сеня прибыл в условное место. На одной из сельских улиц он увидел нескольких знакомых ребят, и те указали ему место сбора. Временный штаб располагался в избе сельского старосты. Отметив свою фамилию в списке прибывших, Арсений вышел на улицу с мыслью о том, где бы поужинать и устроиться на ночлег. Каково же было его удивление, когда первым, кого он увидел, была Варя. Девушка шла по улице с группой гимназисток.
– Варюша, ты откуда здесь? – удивился Сеня.
Варя несказанно обрадовалась знакомому человеку.
– Ой, Сенечка, миленький, как хорошо, что мы тебя встретили! – обрадовалась она.
– Когда началась стрельба, наша классная дама решила немедленно вывезти нас, и мы приехали сюда три часа назад и вот ходим, не знаем где устроиться. Девчата, это мой друг, почти родственник, его зовут Арсений, – представила она Сеню своим подругам.
Гимназистки затараторили, засыпая симпатичного юношу самыми различными вопросами. Меж тем Арсений смотрел на Варю и не мог налюбоваться. До чего похорошела и повзрослела недавняя девчонка. Она превратилась в настоящую барышню. Ему пришлось вновь идти в штаб и организовывать ночлег юных беженок. Когда место для ночевки гимназисток было определено в церковно-приходской школе, он отвел туда девушек, разместил, и там их разыскала классная дама, которая совсем сбилась с ног, пытаясь устроить воспитанниц, в царящей суматохе. Когда наступили сумерки, Сене удалось накормить девчат у походной кухни, и он уж было собрался прилечь где-нибудь на сеновале, но тут одна из гимназисток прибежала с новостью, что на окраине села организованы танцы. Действительно, откуда-то издалека доносились звуки граммофона и гармошки. Усталость девчонок как рукой сняло, и они стали тормошить Арсения, требуя, чтобы он сопроводил их на танцы. Сеня сначала отнекивался, но Варюша настояла на своем, и он с гурьбой гимназисток пошел на звуки музыки. Классная дама, женщина молодая и миловидная, также пошла вместе с ними. Ее звали Ирина Семеновна.
На берегу Амура, при свете костров, была организована танцплощадка. Это место уже давно использовалось сельской молодежью для гуляний. Местные парни и девчата вперемежку с бойцами республиканской армии и хабаровскими милиционерами сидели на бревнах. Звучал граммофон, и на танцевальной поляне уже кружились первые пары. Прибытие группы девушек-гимназисток было встречено с воодушевлением. Местная публика щедро угощала гостей медовухой, по кругу ходила бутыль с самогоном, но пьяных среди гуляющих не было.
– Вот так дела, гора с горой не сходятся, а сослуживцы тут как тут, – услышал Арсений знакомый голос. Командир его разведэскадрона Александр Аргунцев, бравый, перетянутый портупеей кавалерист, стоял напротив него и широко улыбался. – Молодец, Сеня, прибыл одним из первых.
– Александр Андреевич, – обрадовался Сеня, – и вы здесь!
– А то как же, я с несколькими ребятами отмахал столько верст и, как условились, прибыл для продолжения службы.
Командир у Сени был замечательный. Участник войны 1914 года, кавалер двух Георгиевских крестов, Аргунцев был одним из немногих, кто имел боевой опыт. Ребята души не чаяли в бывшем ротмистре драгунского полка, и он отвечал им любовью и заботой. За строгость и принципиальность его, несмотря на молодость, величали по отчеству. Андреич воспитал из своих бойцов боеспособных, отважных кавалеристов-разведчиков. Арсений представил ему своих новых знакомых гимназисток. Куда только делась усталость. Народ танцевал, смеялся, несмотря на то, что не так давно эти люди подвергались смертельной опасности, теряли друзей, скрывались от преследования.
Арсений несколько раз приглашал Варю на танец, она плясала, кружилась в вальсе и смеялась от души. Однако скоро он заметил, что большое внимание к Варе проявляет и его старший товарищ и командир Александр Аргунцев. Это несколько озадачило его. В душе шевельнулась ревность. Он стал приглядываться и вдруг с горечью понял, что и Варюша отвечает взаимностью бравому кавалеристу.
Вообще-то Сеня сторонился спиртного, но тут ребята предложили ему стаканчик самогона и он почему-то не отказался. После выпитого Арсений повеселел, почувствовал легкое головокружение и пустился в разудалый пляс. Дальше все завертелось как на ярморочной карусели. Он помнил, как танцевал с гимназистками и их классной дамой. Потом он пел русские и украинские песни, танцевал и снова пил хмельное. Затем он окунулся в какую-то страстно-болезненную негу. Он хотел вырваться, но его безудержно несла волна незнакомой доселе страсти. Молодая, сильная, неуемная женщина буквально пожирала его, вытягивая все силы и даже причиняя боль.
Сеня вынырнул из глубокого сна и понял, что лежит в стогу сена. Рядом тихо посапывала во сне какая-то женщина. В предрассветных сумерках он различил ее черты. Это была Ирина. Ему стало неудобно за свою глупость и слабость. С трудом вспоминая события минувшей ночи, он тихо поднялся и побрел к реке. Саднило исцарапанную спину, но в теле чувствовалась необычайная легкость, словно он сбросил с плеч тяжелую неудобную ношу. Холодная вода Амура освежила его, но голова еще некоторое время побаливала. Попив колодезной воды, он пошел в штаб. Часть бойцов уже толпилась там.
– Какие новости? – спросил Арсений.
– Сейчас выйдут командиры и разъяснят обстановку, – был ответ.
Вскоре на крыльцо вышли какие-то военные, среди которых был Аргунцев и еще несколько знакомых офицеров республиканской армии.
– Тихо, товарищи, – крикнул какой-то бородатый, затянутый в портупею военный. – После вероломного выступления японских подразделений нам не остается ничего другого, кроме как начать вести боевые действия в составе партизанских отрядов. Их костяком станут солдаты Народно-революционной армии Дальневосточной республики. Надеяться мы можем только на свои силы и на помощь армии РСФСР. Партизанское движение, дело добровольное, и все, кто не разделяет наше стремление к свободе, могут разойтись по домам, удерживать никого не будем. Сейчас каждый желающий может подойти к своим командирам и записаться в партизанский отряд.
Так Арсений Литвиненко стал партизаном.
Отряд, в который был распределен Сеня, был многонациональный. Здесь бок о бок сражались русские, украинцы, белорусы, татары, удэгейцы, китайцы и корейцы. Среди бойцов были также небогатые казаки из Уссурийского казачьего войска и забайкальские казаки, которых в шутку называли гуранами. Отряд уже имел несколько стычек с белыми и японцами, но до большой драки дело пока не доходило. Белогвардейцы стремились уничтожить партизан, и в результате по тайге, и особенно возле дорог, шли постоянные перестрелки с разным исходом.
Вот и сейчас отряд Лютого уходил от карателей и забрался в непролазные таежные дебри. Проводник, маленький юркий китаец по прозвищу Черный Ваня, партизан из бывших хунхузов. Этот улыбчивый смуглый китаец исходил тайгу вдоль и поперек. Вначале он занимался охотой и собирал женьшень, а затем примкнул к китайским разбойникам и грабил китайских же купцов и старателей. Никто не знал, почему он пошел в партизаны, на вопросы он отвечал шутками, но проводник был отменный. Ваня неизменно указывал верную дорогу в чащобе, и даже в самой маленькой староверской деревушке или ските у него находились знакомые.
– А, это мой друга, – мы вместе тапанза ходи, – говорил он, пожимая руку какому-нибудь здоровенному бородачу. Это значило, что они работали на лесозаготовках в тайге. Старообрядцы люди недоверчивые, но к бойцам относились хорошо. У них были давние счеты с царем Иродом и православными священниками, которые в основном поддерживали царских прислужников. Староверы часто показывали безопасную дорогу и были проводниками, но не приведи господь при них ругаться матом или обидеть женщину или девку. Тут уж можно было нажить непримиримых врагов и, при случае, получить пулю из берданки.
Встречались в тайге и хунхузы. Они боялись партизан и нападали только на зажиточных китайцев, грабили удэгейцев и гольдов, которые собирали панцуй (женьшень), но могли убить и русского или китайского золотоискателя, если встречали его в тайге одного. Недобрая слава о китайских рыжебородых разбойниках приводила к тому, что убить хунхуза считалось не преступлением, а добрым поступком.
Однажды на привале казак амурского казачьего войска Тимоха Хомутов рассказал такую историю. Дело было в одном из сел. Вечером банда хунхузов напала на стоящий на окраине дом богатого китайца. Купец вел обширную торговлю и слухи о его состоянии дошли до китайских разбойников. У этого богатея было около десятка слуг и родственников и они яростно отстреливались. Русское население села не ввязывалось в эту перестрелку, но один паренек, из местных, вскочил на лошадь и помчался в расположенную неподалеку станицу, где и жил Гришка. Казаки, люто ненавидевшие хунхузов и истреблявшие их при любой встрече, помчались на выручку. Какой-то житель села – охотник стал тоже обстреливать хунхузов. Они в ответ дали залп и тяжело ранили его в ногу. Когда в село прискакали казаки, то китайский богатей выскочил из дома и побежал им навстречу. У него не выдержали нервы. В сумерках казачки не разглядели, кто к ним бежит, и застрелили китайского купца. Хунхузы разбежались кто куда. Некоторых догнали и порубали станичники. Когда казаки стали поднимать лежащего ничком китайского торговца, у него слетел сапог, а в нем, да и в другом тоже, было насыпано множество золотых монет.
– В общем, поделили те деньги по-братски, – завершил свой рассказ Хомутов, – да что толку-то, мало кто пустил шальные деньги в дело, часть забрал войсковой атаман, проболталась какая-то сволочь. Остальные монеты попросту пропили.
«Ох, тяжкое это дело ожидать противника в засаде, – думал Сеня. – Мороз под сорок градусов, а одеты бойцы не по сезону. Как бы ноги не обморозить».
– А ну, не прыгать и не шуметь! – раздался грозный окрик командира.
– Едут, едут, – прошелестело по рядам. Дозорные подали знак.
Все изготовились и проверили оружие. Из-за высоких сугробов и стволов деревьев Сене сначала был плохо виден японский караван. Японцы обобрали несколько деревень, полютовали и теперь возвращались с провиантом в Хабаровск. Но вот и они – более двух десятков саней-розвальней с конфискованным продовольствием и скарбом в сопровождении сотни солдат да полусотни кавалеристов, нелепо сидящих на местных жеребцах. Японские мелкие лошадки перемерзли и подохли от болезней еще в первый месяц зимы. На санях установлены два пулемета. Вместе с тем вид у «самураев» невольно вызывает улыбку. В длиннополых тулупах, чудных шапках и меховых сапогах, одетых поверх ботинок, эти вояки все равно промерзли до костей, и даже шерстяные и фетровые маски на лицах не защищают от укусов лютого холода. Сидят, скорчившись, прижимая винтовки к животам. Ни дать ни взять снежные бабы на санях.
Винтовочный выстрел, как треск лопнувшей от мороза коры дерева, – сигнал к атаке. Сеня дает шенкеля своему монгольской породы коню, злобному и строптивому вороному Дымку, тот, из вредности, пытается цапнуть зубами за ногу, но все ж подчиняется шпорам и выносит хозяина к лесной дороге. Пурхаясь по брюхо в снегу, жеребчик вылетает на укатанный полозьями тракт, а вместе с ним волна конных и пеших партизан. Затрещали выстрелы. И сразу былой опаски как не бывало, только ярость и кураж. Рев из сотен глоток, что-то нечленораздельное: а-а-а, а-а-а… звон клинков, выстрелы. Затарахтел пулемет, установленный на первых санях. Второй так и не заработал. Вот он японец, винтовка неловко приставлена к толстому тулупному плечу. Морозным инеем блестит длинный плоский штык. Вспышка, посвист пули у лица.
– Бе-е-ей, не медли, – доносится словно издалека. Клинок драгунской шашки, занесенный для удара, вдруг, словно сам по себе, хищно наклоняется и рука машинально наносит удар в войлочную маску, прямо в глаз. Короткий хряск, словно бы пробил лист фанеры, рывок и шашка вновь подвысь. Сеня видит, как крутясь в седле, как черт на сковороде, вертится на коне, отбиваясь от двоих японских кавалеристов, бешено сверкающий глазами комвзвода Аргунцев.
– Браво! Чтоб косому зайцу шкурку не испортить, – кричит он.
– На-а, курва! – Сеня налетает на вражеского всадника, – клинки сшибаются, высекая искры. Когда самурай дерется стоя на земле, это опаснейший фехтовальщик, к тому же с хорошим стальным клинком, но кавалеристы они плохие, и Арсений использует свое преимущество и, ловко увернувшись от удара, рубает противника по голове. Затем полудикий конь, почти не слушаясь узды, несет его по зимнику, и он наносит удары, стреляет из нагана, пока перед ним из снежной пелены не возникает дружок Гришка Лапин и не орет в лицо:
– Шабаш, суши весла!
И словно бы опиумный дурман рассеивается в голове.
– Что, уже уделали заморских «гостей»? – растерянно спрашивает он. – Да ты оглянись кругом, – смеется Григорий.
Действительно, шлях покрыт телами людей и коней. Несколько саней перевернуто. Кричат и стонут раненые люди, ржут и хрипят раненые кони.
«Мать честная, сколько народища побито», – проносится в голове.
Он успокаивается и осознает, что не сплоховал, не струсил, а остальное не важно. Главное, что никто из боевых товарищей не поднимет насмех, не упрекнет в малодушии. Он, с замиранием сердца, видит, как добивают тяжелораненых врагов, пристреливают и покалеченных лошадей. Он видит, как мужественно принимают смерть японцы, а у лошадей, почувствовавших неминучую гибель, из глаз текут слезы. Сеня не раз сталкивался со смертью, но сейчас, когда все кончено и вокруг стоят укутанные пушистым снегом кедры, продолжение уничтожения живого кажется ему противоестественным.
Григорий уже принимает на санях снятые с убитых тулупы и приговаривает:
– Одного раздеваем – двоих одеваем.
Дело в том, что у японцев под тулупами еще шинели и меховые жилеты. Плохо одетым партизанам теплая одежда весьма кстати.
Подъехал Аргунцев и добродушно потрепал по плечу.
– Спасибо, выручил, опытные попались рубаки, один мне чуть руку не отсек. – Он показывает располосованный рукав бекеши.
Пленных мало. Они понуро стоят на морозе в одних мундирах. Среди группы японцев оказывается офицер-белогвардеец.
– А тебя каким чертом сюда занесло? – удивляется Аргунцев.
– Вашими молитвами, Александр Андреевич, господин ротмистр, – язвительно отвечает штабс-капитан.
– Мать честная, так это же ты, Сохнин? Сергей! Вот так встреча… Мы же с тобой бок о бок на германском фронте…
– Да, брат. Есть что вспомнить. Только мы теперь с тобой по разные стороны баррикад.
– Ой, да чего там. Садись в сани. По дороге поговорим.
– Товарищ командир, – раздался голос какого-то тщедушного бойца. – Он же пленный вражина по нам стрелял да двоим ребятам скулы посворачивал.
– Стрелять-то стрелял, но для острастки, чтоб не лезли с сабельками, – назидательно произнес пленный.
– Уж ты-то, насколько я помню, с двадцати шагов в туза из револьвера попадал! – воскликнул Аргунцев.
– То-то и оно, что не хотел брать грех на душу, – грустно усмехнулся штабс-капитан.
Аргунцев усадил военнопленного в розвальни, накинул ему на плечи тулуп и уселся рядом. Колонна медленно тронулась в путь.
Арсений ехал чуть поодаль на своем присмиревшем Дымке и ему был слышен разговор бывших сослуживцев.
– Эк нас жизнь-то разбросала, – говорил Аргунцев. – Я-то после войны и революции подался к себе в Забайкалье, залечивать раны. Да не долго пришлось отдыхать. Такое началось… Колчак, атаманы. А как образовалась республика, поступил в республиканскую армию, да вот японцы чертовы, чуть в казарме жизни не лишили. Сейчас партизаним. Платим по счетам. Ну а ты-то как здесь очутился? Ты ведь питерский франт?
– Был, да весь вышел, – вздохнул Сохнин. – Во время красного террора какие-то пьяные матросы убили отца, только за то, что он не хотел отдавать фамильную икону. Мать с сестрой бежали в Крым. Я тоже еле ноги унес. Был у Врангеля, а затем воевал у Колчака. Так и очутился на Дальнем Востоке.
– А что ты у японцев-то делал? – изумился Андреич.
– Я же тебе прежде рассказывал, что почти окончил последний курс Петербургского университета и хорошо знаю японский и китайский языки. Вот меня и послали как представителя временного переходного правительства сопровождать японскую экспедицию в районе Хабаровска.
– Рейд карателей и мародеров теперь называется экспедицией? – язвительно заметил Аргунцев.
– А мне что, разъясняли, какие цели преследуют дети японского императора, – пожал плечами Сохнин. – Был приказ сопровождать отряд японцев, а затем подготовить отчет.
– Ага, отчет о том, сколько мужиков порубали, да баб поизнасиловали, да деревень ограбили, – озлобился Аргунцев.
– А ты меня не укоряй, я с красными свой народ не продавал немцам и жидам, – выкрикнул белогвардеец.
– Нет, брат, шутишь, я не за красных пошел воевать, а за независимую республику. Хотел, чтоб хоть кусочек прежней России остался в неприкосновенности, да вы вот с япошками все дело порушили. Ну да ладно, все это пустое. Как вот теперь с тобой быть. Еще немного и ребята бы тебя на штыки подняли.
– Так ведь не убил же я никого из ваших, – оправдывался Сохнин. Ну уж коли лезут с оружием, – врезал пару раз. Ты же, наверное, помнишь, я рассказывал, как до войны, в университете, занимался борьбой и боксом.
– Как не помню, какие показательные выступления ты устраивал перед солдатами во время привалов. Всех желающих, и меня в том числе, учил приемам рукопашного боя, – подтвердил Александр.
– Было дело. Только вот тебя, Саша, никак по фехтованию одолеть не мог.
– Это и неудивительно, – ухмыльнулся Аргунцев. – Я ведь потомственный казак. Меня еще дед, прошедший турецкую кампанию, сызмальства учил, да и европейскую школу фехтования на эспадронах прошел хорошую. После реального училища кое-как поступил я учиться ветеринарному делу, а через год война. В драгунском полку на практике оттачивал свои навыки.
– Помнишь Брусиловский прорыв? – затягиваясь дымом папиросы, спросил Сохнин.
– Как не помнить, – оживился Аргунцев, – когда мои драгуны посадили твоих пехотинцев на крупы наших коней и мигом домчались до вражеских окопов. Ох, веселуха была, разнесли противника в хвост и в гриву!
– Да, мы тогда с тобой за эту баталию по Георгию получили, а нынче, – позорище, да и только. Два боевых товарища чуть не поубивали друг друга.
– Слушай, – Аргунцев придвинулся к Сергею, – давай в штабе ты скажешь, – мол, в приказном порядке заставили с японцами ехать, не хотел, дескать, да приказ не нарушишь.
– Так-то оно так, но это лишь полуправда. Не отказывался я и не хочу пятнать свою офицерскую честь трусливой ложью, а там будь что будет. Все в руках божьих, – вздохнул офицер.
– Это ты зря, – помрачнел Александр, – шлепнут тебя, и все дела.
– А давай не будем об этом, – угрюмо произнес Сохнин.
Друзья надолго замолчали. Каждый думал о своем. Мерный конский топот да скрип саней нарушали хрустальное таежное безмолвие. Порой казалось, что вереница обоза въехала в какой-то светлый языческий храм, где огромные вековые кедры, словно колонны, подпирают лазоревый купол небес.
– Так что, за Родину, говоришь, воюешь? – грозно навис над пленным штабс-капитаном командир отряда Лютый. – Японцам жопу лижешь, в карательных походах участвуешь. Никакой ты не патриот. Ты не видел их под Порт-Артуром, не знаешь, что они вытворяли с китайцами и корейцами. А теперь на нашей земле палачествуют.
– Все это я знаю, – усталым голосом отвечал Сохнин. – Я уже рассказал вам, как было дело…
– Да мне не интересно, что ты, б…дь, делал, разъезжая по селам. Ты лучше мне и вон своему другу, начальнику конной разведки, – он ткнул стволом нагана в сторону Аргунцева, – расскажи об оперативных планах твоих белых генералов. Он, твой бывший сослуживец, за тебя заступается, мазу держит, а ты не хочешь поведать, какой нож нам в спину готовы всадить благородные «соотечественники»?
В речи Лютого часто проскакивали блатные, уголовные словечки, подтверждавшие мнение многих бойцов о том, что он в прошлом якшался с уголовниками.
– Я давал присягу и нарушать ее не собираюсь, – упрямо сказал белогвардейский офицер.
– Какую присягу, кому? – начал свирепеть командир отряда. – Ты же знаешь, что царя нет, Керенского нет. Кому, на хрен, нужна твоя присяга?
– Мне, – коротко ответил колчаковец.
– Ну шо с ним будем делать, товарищ комиссар? – обратился он к недавно присланному от красных политработнику Давиду Слабитеру, который требовал, чтобы его величали – товарищ Громов.
Уроженец юга России Давид Семенович Слабитер был из недоучившихся гимназистов. Как он утверждал, его увлек водоворот классовой борьбы. На самом деле это был пафосный лентяй, не способный вести гешефт в мамином магазинчике. Папашу его убили какие-то не то хулиганы, не то черносотенцы. В шестнадцать лет он попал в кутузку за то, что участвовал, на вторых ролях, в ограблении квартиры сахарозаводчика. В камере он сошелся с каким-то анархистом, и с тех пор судьба кидала его от одних политизированных бездельников к другим. Неопрятный, страдающий от вечного насморка и ненавидящий местные холода, он вынужден был создавать видимость «несгибаемого большевика» – троцкиста. В боевых операциях он почти не участвовал, ссылаясь на слабое здоровье, подорванное в царских казематах. Зато любил произносить «пламенные» малопонятные речи о классовой борьбе, перманентной революции и роли международного пролетариата.
Сеня помнил одно из таких выступлений, когда Громов, размахивая косматой папахой, кричал на митинге:
– Превратим поповские церкви в свинарники!
– Праулно, праулно, – горланил ему в поддержку татарин Тугаев.
– А мусульманские мечети в конюшни!
– Э, не праулно, не праулно! – возмущался Тугаев.
На сей раз комиссар шмыгнул носом и заявил, что классовых врагов надо уничтожать беспощадно.
– Ну, стало быть, получишь свое, пойдешь в расход, – подытожил Лютый.
– Слышал, Аргунцев, что сказал комиссар? – обернулся он к начальнику конной партизанской разведки.
– А я служить комиссарам не подписывался! – озлобился Андреич.
– Ну и вали тогда к едрене фене, – прошипел командир отряда.
– Вы слышали, что он сказал, это же контрреволюция, – затараторил политработник.
Аргунцев плюнул и, хлопнув дверью, вышел вон.
– Ты тут не шуми насчет контрреволюции, – осадил его Лютый. – Мне другого такого командира разведэскадрона не сыскать, а таких, как ты, пришлют еще хоть каждый день по фунту с лихом. Уведите беляка!
Затем он обратился к Сене, тихо сидящему в углу штабной избы.
– Поутру возьмешь отделение, отведете этого питерского фланера в балку да и шлепнете по-тихому, а я отошлю Аргунца куда подальше, чтобы он чего не натворил сдуру.
Ранним туманным утром Арсений, взяв с собой пятерых ребят, по заснеженной тропе повел Сохнина в сторону дальней балки. Не доходя до нее, он отпустил ребят в соседнюю деревню за самогоном, а сам довел офицера до большого оврага. Разрезав веревки на руках колчаковца, он отошел в сторону и снял с плеча карабин. Белогвардеец спокойно стоял, глядя на Арсения, и было ясно, что смерти он не боится.
– Послушайте, Сергей, – обратился к нему Сеня. – Вы друг и однополчанин моего командира. Он никогда не простит мне расправы над вами. Аргунцев для меня как старший брат, поэтому я отпускаю вас с миром. Идите восвояси и храни вас Господь. Надеюсь, нам не придется встретиться в бою. Кроме того, лично у меня к вам вражды нет. Сейчас я, для порядка, выстрелю в воздух, а вы сигайте в овраг и идите по нему до ручья, который выведет вас к речке. По ней доберетесь до людей. – Сеня поднял ствол карабина и выстрелил. – Ступайте поскорее.
Однако Сохнин почему-то медлил. Затем он, глядя Сене в глаза, заговорил:
– Послушайте, вас, кажется, зовут Арсений. Так вот, если вы тоже друг и адъютант Саши Аргунцева, то я скажу вам следующее. Никаких добрых чувств к вашим командирам, и особенно комиссарам, я не испытываю и буду воевать против них, но такие люди, как Аргунцев и вы, не должны погибать в этой братоубийственной войне. Вашему начальству я ничего бы не сказал даже под пытками, а вам скажу. Моему командованию уже известна дислокация вашего и еще нескольких отрядов, которые мы считаем бандами. Не позже чем через неделю крупное подразделение наших регулярных войск, при поддержке казаков, блокирует вам пути отступления и японский карательный отряд довершит ликвидацию ваших партизан. Запомни это. Передай тайком эту информацию Александру, и уходите из этих мест как можно быстрее. А теперь прощай, парень.
Некоторое время Арсений стоял как громом пораженный. Меж тем Сохнин стал спускаться по крутому склону оврага.
– Эй, постой, – окликнул его партизан.
Офицер вопросительно взглянул на него.
– На, возьми, – Сеня вынул из кармана и бросил ему трофейный пистолет. – Тут, в тайге, и с тигром и с медведем-шатуном встречи нередки, да и народец попадается лихой, так что, может, пригодится.
Сохнин поднял оружие, кивнул головой и скрылся в зарослях оврага.
Сеня дождался хлопцев с самогоном, заставил их выстрелить по разу и настрого запретил рассказывать об отлучке в селение. Ребята были толковые и все поняли.
После рассказа Аргунцеву о липовом расстреле Сеня увидел, как глаза командира предательски увлажнились, и он несколько раз сглотнул кадыком, чтобы задавить горестный всхлип.
– Спасибо, хлопче, – хрипло сказал он. – Они мне сказали, что будет суд трибунала и, возможно, беляка обменяют на кого-нибудь из наших… Я бы потом всю жизнь мучился, что не спас боевого товарища. Так, ладно, доложим командиру, что получили информацию о карательном рейде белых и японцев от наших людей из Хабаровска. Только уж очень Лютому не хочется покидать насиженное место и вновь блуждать по тайге. А особливо не по нутру это сопливому комиссару.
– Информацию надо тщательно проверить, тщательнейшим образом, – тараторил Слабитер. – Это может быть провокацией, – продолжал он.
Видно было, что комиссар струхнул не на шутку, но упирался всеми силами, чуя, что его выгоняют на мороз.
Лютый был человеком неробкого десятка. Прожженный авантюрист, родом из-под Одессы, он понимал, что если вовремя не «смазать пятки», можно лишиться головы, но пока медлил.
– Надо послать разведку и проверить данные, – глядя исподлобья, приказал он.
– Хорошо, – ответил Аргунцев. – Позволь, я пойду.
– У тебя что, ребят толковых нет, послать некого, – возразил командир.
– Предлагаю возглавить разведку товарищу Наумкину, – предложил комиссар Громов – Слабитер.
Он хотел, чтобы дело возглавил его верный последователь– говорун и хитрец Арнольд Наумкин.
– Ну уж хрен тебе, – обозлился Аргунцев. – Этот болтун и пролаза известен почти всем полицейским чинам Хабаровска и Владивостока.
– Зато это политически грамотный товарищ, – воскликнул «казематный страдалец».
– Ша! – рявкнул Лютый. – Пусть это ботало идет, но старшим надо назначить толкового партизана. Из своих выбери, Андреич, двоих, кто знает наших в Хабаровске. Ну хотя бы Циркача и еще кого.
Циркач – это прозвище прицепилось за Сеней при поступлении в добровольческий полк. Дело в том, что перед тем, как записаться в армию ДВР, Арсений полтора года работал в итальянском цирке Аригони в качестве униформиста. Итальянцем был директор цирка, хотя фактически труппой заправляла его жена, властная красавица из бывших наездниц, а артисты были русскими людьми, но имели звучные итальянские псевдонимы. Циркачом он не стал, поскольку этому искусству учатся с детства, но хорошо развился физически. Подражая акробатам, он выполнял упражнения на кольцах и турнике. Пробовал ходить по канату. Тягал гири с атлетами и участвовал в тренировках с борцами. Несколько раз подменял кавалеристов в номерах с вольтижировкой, – словом, после того, как он показал ребятам несколько гимнастических упражнений и простейших фокусов, за ним закрепилось прозвище Циркач. При увольнении жена хозяина всячески отговаривала его уходить из цирка к большевикам, поскольку в вопросах политики разбиралась слабо, и приглашала отправиться на гастроли в Шанхай, но Сеня не послушал ее, потому что мечтал стать военным.
– В Хабаровске особо не светитесь, – наставлял Аргунцев, – навестите Яшку Рака, разузнай у него наедине, что почем, и сделай вид, что получил информацию о рейде белых и японцев. Смотри, чтобы балабол Наумкин не вылез где не надо, а то он себя без пяти минут комиссаром считает. Кого с собой возьмешь?
– Можно было бы взять Гришу Лапина, но он город плохо знает, а может, взять Евсеича, человек бывалый, да и за папашу сойдет.
– Бери обоих, и давайте, втихаря, пристаньте к какому-нибудь крестьянскому обозу, что на рынки провиант возят, и через пару дней назад.
– Будет исполнено, командир, – Сеня поднес два пальца к косматой папахе. – Кстати, давно хотел тебя спросить, как вы расстались с Варей?
– Нормально расстались, – Аргунцев недоуменно пожал плечами. – Я ее проводил до школы, где они ночевали, а утром уже занимался формированием отряда. Это ты вот, будучи как заяц во хмелю, целовался взасос с их классной дамой, которую тоже изрядно подпоил, плясал и орал как оглашенный. Чего это на тебя накатило?
Сеня почувствовал, что краснеет, и неопределенно махнул рукой:
– Так, дурь нашла. Перебрал маленько. Ты ведь знаешь, что я не пьющий.
– Бывает, – усмехнулся Андреич.
– Ну, с Богом, – он перекрестил и троекратно расцеловал Арсения.
Зеркальщик Яшка, по прозвищу Рак, был в Хабаровске человек известный. Этот невысокий, согбенный мужчина имел гальваническую мастерскую почти в центре города. Яшка отличался рассудительностью и железной волей. В мастерской и примыкающем к ней домике он собирал самых известных в округе воров, бандитов и революционеров. Авторитет Якова был настолько велик, что в его присутствии никто не перепивался вусмерть, не горланил и не скандалил. Даже матерщина в его компании не поощрялась. Он давал прибежище и оказывал помощь каждому, кто приходил, по рекомендации проверенных людей, но боже храни такого, который попытался бы оскорбить или рассердить Рака. Свое прозвище он получил за то, что, несмотря на внешнюю худобу и сутулость, Рак обладал чудовищной силой рук. Он мог спокойно ломать пятаки и подковы. Рвал колоды карт и гнул ломы. Рак мог с такой силой сжать человеку руку, что ломались пальцы или на запястье оставался круговой синяк. Пару раз он своими «клешнями» ломал конечности буянам, и этого было достаточно, чтобы к Раку стали относиться с великим почтением.
Арсений предлагал ему поучаствовать в цирковых номерах, но Рак только посмеивался и отмахивался.
– А, глупости все это, – улыбался он, но Сеня чувствовал, что Раку приятно признание его силы.
Сеня познакомился с Раком еще в годы своей беспризорной жизни. Дружба с этим человеком помогла ему избежать многих опасностей. Именно Арсений познакомил Аргунцева с Раком, оба понравились друг другу и стали друзьями.
Яков был человек небедный. Детей у него не было. Рано овдовев, он оставался верен памяти о покойной супруге, и очень редко какая-нибудь женщина ненадолго оставалась с ним. Яшка Рак был некоронованным королем преступного мира. Правда, на окраинах были свои преступные атаманы, но и они с почтением относились к Якову Алексеевичу.
– А, Сенча, – обрадованно воскликнул Рак, когда партизаны появились на пороге его мастерской. Раку нравился молодой и дерзкий парень с твердым взглядом. Рак и сам почитывал книжки, но Сеня читал их запоем и перерыл весь его книжный шкаф.
– Да оставь ты эту казенку, – запротестовал Рак, увидев как Сеня извлекает из кармана прикупленную бутылку водки, – ты же знаешь, что я готовлю свою, чистую как слеза.
Он достал из шкафчика четверть отличного самогона.
– Располагайтесь, гости дорогие. – Рак достал нехитрую, но сытную закуску. Тут были и сало, и балык красной рыбы. Принес из печи чугунок с картошкой и подал квашеной капусты с солеными огурцами.
– Давненько я тебя не видел, Сеня, слышал, что японцы на вас напали, но чуял, что такой парень, как ты, живым им не дастся. Андреич-то жив ли, здоров?
– Да все нормально, ушли мы, правда, часть ребят японцы побили, – ответил Сеня.
– Ох, и заваруха была по всему городу, – покачал головой Рак. – Япошки с белыми шерстили повсюду и ко мне заходили. Но, слава богу, обошлось. Правда, двоих китайцев-рабочих у меня на глазах избили суки.
– То-то они их так ненавидят, – сказал Сеня. – Да и корейцы готовы им в глотку вцепиться. Мы тут их обоз порушили, так китайцев с корейцами силой оттаскивали, чтобы пленных не порубили.
– Э, брат, – усмехнулся Рак, – мы с японцами впервые в Порт-Артуре схлестнулись в Русско-японскую войну в 1904 году, а у этих народов вековая вражда. Им японцы столько горя принесли, что вовеки помнить будут и вряд ли когда простят.
– Да, наслышан я о жестокости японцев, но ведь посмотри на отдельных из них – умные, трудолюбивые люди, чистоплотные, за собой соринки не оставят, а поди ж ты, как их генералы прикажут, так и старого и малого зарежут.
– Азиаты, это другая психика, чем у европейца, – назидательно поднял палец Рак.
– Мировая революция сравняет психологии всех народов, – вмешался в разговор Наумкин, – психология пролетариата позволит объединенными усилиями смести всех эксплуататоров и установить строй свободы, равенства и братства всех народов.
– Это кто ж такой, – уставился на Наумкина Рак, – фразер политический. Постой, да твоя личность мне, кажется, знакома, ты Гершка – фармазон с сенного рынка.
– Я политработник Арнольд Самойлович Наумкин, – обиженно отозвался тот.
– Во-во, а то я твоего папаню Самуила не знаю, – хохотнул Рак, – это ж ты его в гроб загнал, когда проиграл в карты все деньги, которые украл у родителя?
– Вы глубоко заблуждаетесь, – надулся Гершка-Арнольд, – деньги были потрачены на революционные нужды.
– Твои революционные нужды потом вся семья у доктора за венерическое заболевание оплачивала, – припомнил Яков. – Шельма ты. Сиди и заткнись.
Он с интересом посмотрел на второго спутника Арсения. Это был Евсеич. Старый солдат, которого Сеня любил почти как родного отца. Евсеич был личностью легендарной. Вот уже много лет как он не снимал солдатскую шинель. Родом откуда-то из средней полосы России, он уже и не верил, что вернется в родные края. Этот человек обустроился на войне со всей ухваткой и ловкостью трудового русского мужика. На каждый жизненный случай у него была поговорка или притча. В его вещевом мешке имелось все, что нужно воину в походе. Шильце и нитки, чистые портянки и кожа для ремонта обуви. Нож, молоток и маленький топорик, запас крупы и сухарей, шматок сала и луковица с мешочком соли, и еще множество всяких необходимых вещей. К Евсеичу обращались все, а он никогда не унывающий, добродушный, никому не отказывал, но стрелял очень метко, а те, кто видел Евсеича в штыковом и рукопашном бою, божились, что не хотели бы встать против него. С всклокоченной бороденкой и в шапке-треухе Евсеич получил прозвище Дед и порой называл молодых ребят внучками.
Рак сразу почувствовал расположение к этому человеку и, хотя сам был не на много моложе Евсеича, уважительно назвал его папашей.
– А что, папаша, – обратился он к старому солдату, – вы вот как на этот счет рассуждаете?
– Строй дом не к званому обеду, а к доброму соседу, – ответил Евсеич. – Ничего, люди век злобой да обидой жить не должны, перемелется со временем, помирятся, – с усмешкой ответил тот.
– Мудрые слова, – воскликнул Рак, – а то психология пролетариата! Тьфу!
– Ну а ты из каковских будешь? – спросил он у Гришки.
Тот рассказал о своем селе.
– Знаю, знаю, бывал в ваших местах, – улыбнулся Рак. – Ешь побольше, – он подвинул к Грише нехитрую снедь.
Когда Арсений коротко изложил Раку суть своего визита, тот ненадолго задумался, а затем кликнул цыгановатого парня по прозвищу Олюн.
– Кто из наших при штабе белых подрабатывает? – отведя парня в сторону, тихо спросил он.
– Так Саркисян при офицерской столовой, Дороня по снабжению дровами и Махоня – Дуся машинисткой.
– Узнай через них, какой-то шухер у белых намечается. И, по-тихому, ко мне. Смотри сам особо не светись. Одна нога здесь, другая там.
Криминальная разведка работала гораздо лучше, чем партизанская, и те, кто дружил с Раком, могли получать почти неограниченную информацию едва ли не из первых рук. Услужливые официанты прислушивались к болтовне пьяных офицеров, извозчики также держали ухо востро, среди мелких чиновников, телефонисток и телеграфистов тоже имелись свои люди. Однако Яков Алексеевич выдавал информацию на сторону крайне редко. Он не вел никаких дневников и не делал записей. Все сведения оседали в его седой голове.
К вечеру Арсений с радостью узнал, что белый офицер не обманул его.
– Ну куда вы на ночь глядя, – запротестовал Рак, когда разведчики засобирались в обратную дорогу. – Хотя особое положение в городе недавно отменили, но патрулей на улице много и контрразведка белых и японцев часто арестовывает подозрительных лиц. Ночуйте в мастерской, лавки найдутся, а поутру, с сенного рынка, с мужиками за город выберетесь.
Сеня согласился с предложением Якова и остался на постой.
Ночью за окнами завывала пурга, зато утро выдалось солнечным, ясным и морозным. Разведчики тепло простились с Яковом Раком и, побродив по городу, пришли на сенной рынок. Торговля шла полным ходом. Несмотря на недавние боевые действия, жизнь здесь била ключом. Мужики из окрестных сел и деревень привезли на рынок продукты и прочие товары. Здесь же в нескольких магазинах и лавках шла бойкая торговля тканями, скобяными изделиями и всякой всячиной, среди которой, впрочем, попадались и промышленные изделия… Было на что посмотреть. Мясо домашних животных: говядина, свинина, баранина – соседствовало с дарами тайги, среди которых была даже медвежатина. Туши изюбров и диких кабанов, не говоря уже о зайцах и козах, все это, по недорогой цене, не позволяло местному народу схуднуть с лица. Какие-то таежники привезли на розвальнях здоровенного тигра. Задние лапы и хвост царя тайги волочились по насту. Шкуру содрали тут же, а мясо, кости и внутренности с радостью выкупили китайцы. Они считают их целебными и используют в своей медицине.
Отменный картофель, вязанки лука и чеснока, а рядом бочки с соленьями, хрустящие огурчики, корейская капуста с перцем, которую русские называют «чимча», сало и копчености, все это наполняло воздух аппетитными ароматами. Русская, украинская, татарская речь чередовалась с корейской и китайской. Тут похаживали степенные буряты, несколько орочонов и тазов привезли рыбу и шкурки соболей да белок, скромно сидели возле своих нарт. Нынче скупщики не рисковали выезжать в неспокойную тайгу на фактории, и лесные жители приехали в пугающий их город сами. Над торжищем плыл гомон, где-то пиликала гармошка и тренькала балалайка. Повсюду шмыгали любопытные мальчишки, с независимым видом шастали воры, а то и просто зеваки.
Китаец-кукольник, соорудив у стены лабаза ширму из бамбука и легкой ткани, давал нехитрое представление. На руках у него были куклы, изображавшие мужчину китайца и куню – девушку. Китаец-артист притопывал ногой, на колене у него были привязаны две медные тарелки, а на щиколотках звенели колокольчики. Кукла-девушка хныкала гортанным голосом бродячего актера. Он же исполнял и партию мужчины. Сюжет был незатейлив.
– Шиндар мындар, шиндар мындар! – кричал базарный балаганщик. – Твоя смотри, моя показывай. Ехал купеза, шипко молодеза! – Он выпятил живот у купца, показывая, какой тот толстый и богатый.
– О! О! О! О! – орал китаец. – Чего тибе, барысня, пулачит?
– Моя пулачит, потому, чито моя мужика помирай.
– О! О! О! Мужика помирай, тебе другой поискай!
– А! А! А! – заливалась куня. – Никто миня не люби!
– О! О! О! Моя тибя шибко полюби. Давай женисса!
– Твоя никрасивай! – куня давала деревянную затрещину кукле-жениху.
Зрители хохотали.
– О! О! О! – надрывался актер. – Моя шибко никрасивай, зато у моя чена помана[133].
– Тогда моя тебя шибко полюби – давай жинисса!
– Давай, куня, целовасса! – И куклы, стукаясь деревянными головками, целовались, вызывая смех и посвист зрителей. В маленькую корзинку у ширмы летели монетки.
Вдоволь насмотревшись на людей и торговлю, ребята договорились с мужиками, собиравшимися после торгов ехать в одну из ближних к расположению отряда деревень, подвезти их. Обоз должен был тронуться в путь после полудня. Чтобы скоротать время, все четверо зашли в одну из харчевен, которая именовалась чайной. На вывеске был намалеван пузатый самовар и цветастые кружки. Это была большая дымная изба, освещенная двумя керосиновыми лампами. Из кухни несло чадом подгоревшего жаркого. За несколькими сбитыми из досок столами сидели селяне, пара пьяных казаков и еще какие-то темные личности из местных выпивох и рыночных воришек. Обслуживающие посетителей китайцы подали на стол по миске шалме – лапши в мясном соусе, острую капусту с перцем и штоф водки. Арсений потребовал не налегать на спиртное, но Арнольд Наумкин был падок до выпивки и вскоре, изрядно захмелев, стал болтлив и привязчив. Он начал бахвалиться своими связями в городе, предлагал посетить знакомых девиц, а затем стал заговаривать с крестьянами за соседним столом. Все попытки утихомирить болтуна были безрезультатны. Сеня попытался побыстрее выпроводить его на морозец, но тот, в последний момент, начал громко ораторствовать.
– Что, – закричал он, обращаясь к мужикам, – сидите как мыши! Для вас великие люди разработали программу борьбы за светлое будущее без помещиков и капиталистов, а вам все по херу.
– Окстись, мил человек, – возразил один из деревенских. – Помещиков мы отродясь не видели. Мы вольные хлебопашцы и, если бы не смута в центре, жили бы припеваючи. Землицы у нас вдоволь, охота и рыбная ловля царские. Знай дело трудись.
– Ты тупой дурак, ты своего счастья не понимаешь, а оно в борьбе за революционные преобразования во всем мире, – заартачился Наумкин.
– Пошли, пошли отсюда, – Арсений и Евсеич стали вытаскивать пьяненького Гершку из-за стола. Тот упирался и продолжал разглагольствовать.
– Шлимазлы вы все тут, дураки и лайдаки, мать вашу, так и будете прислуживать капиталистам и вы, и дураки казаки своим бандитским атаманам.
Последняя фраза пробудила от сонной дремы подвыпившего казака. Он, встрепенувшись, вскочил из-за стола и, ударив по нему кулаком, заорал:
– Кто тут казаков поносит, это ты, рожа, казачеству указ даешь? Ты агитатор краснопузый!
Глаза казачины налились кровью.
Второй казак попытался его урезонить и, ухватив за рукав шинели, попытался усадить на лавку.
– Уймись, Трофим! Тьфу на них, кто они есть супротив казачьего роду?
– Э, нет, паря, шалишь, он понимат, чё болтат. Он, вражина, сейчас в рыло получит!
Вместо того чтобы благоразумно заткнуться, Гершка, чуя численное превосходство, визгливым голосом выкрикнул:
– Сатрап, царский выкормыш, холуй атаманский! Кто тебя здесь боится!
Такие слова окончательно взбесили станичника. Он оттолкнул дружка и, выхватив шашку, рубанул ей по столу.
Дело принимало скверный оборот. Пытаясь предотвратить конфликт, Сеня, обращаясь к казачине, заговорил примирительно и даже ласково.
– Уймись, служилый, что возьмешь с пьяного да убогого, ты уж извини его.
Но казак оказался злобным и свирепым мужиком. Он опрокинул стол и, крутя шашкой над головой, пошел на партизан.
– Порубаю, суки!
Заточенное лезвие на конце шашки со свистом рассекало спертый воздух харчевни. Пошатываясь, казак направился к их столу. Его товарищ вновь попытался остановить брата станишника, но тот так сильно толкнул его в грудь, что казак, запнувшись о лавку, упал.
В минуты опасности в груди Сени зарождалась холодная ярость, и он начинал действовать почти автоматически. Никто не успел среагировать, как Арсений взмахнул рукой. Из рукава его полушубка выскользнул укрепленный на резинке наган. Хлопок выстрела и на лбу буяна появилась красная точка пулевой пробоины. Вторым и третьим выстрелами Сеня погасил керосиновые лампы. Одна из них грохнулась об пол. Керосин попал на половицы и загорелся. Китайцы и обитатели харчевни кричали:
– Пожар, горим!
– На ходы! – крикнул Арсений и кинулся через кухню прочь из чайной.
Сзади все звучали крики:
– Пожар, заливай!
Воспользовавшись возникшей суматохой, разведчики быстрым шагом добрались до розвальней крестьянского обоза, который уже трогался в путь, и подались прочь из города. Над сенным рынком стелился дым. Впоследствии Арсений узнал, что рассвирепевшие казаки в отместку за гибель товарища спалили весь сенной рынок.
Они еще не успели выехать в пригород, как путь обозу преградил конный разъезд.
– Стой, кто такие? – спросил статный офицер.
– С базара едем, – ответил крестьянин с первых саней.
– Мать честная, – у Арсения екнуло и сильно забилось сердце, – да это же Сохнин. Вот так влипли.
Казаки дозорные, не слезая с коней, пиками скинули с розвальней несколько рогож, которыми были покрыты закупленные после торга товары. Тут были самовары, ткани, скобяные изделия и инструменты.
– Ничего запрещенного не везут, ваше благородие, – доложил офицеру дюжий казачина.
– Проезжай, – махнул рукой штабс-капитан.
Сеня притворился спящим, благо, что рядом, уткнувшись носом в сено, похрапывал Наумкин, но словно какая-то неведомая сила заставила его украдкой взглянуть на офицера, и в этот миг их взгляды встретились…
– А ну стоять, – негромко приказал белогвардеец.
Возницы натянули вожжи, и санный караван встал. Сеня не мог уже отвести взгляда от глаз бывшего врага. В несколько мгновений на лице офицера отразилась целая гамма чувств. Затем его взгляд как бы подернулся холодной дымкой, и он, махнув рукой, скомандовал:
– Проезжай!
У Сени пальцы правой руки свело судорогой на шершавой рукояти нагана. Руку с оружием он засунул в сено, и там же была спрятана бутылочная граната.
«Господи, неужто пронесло», – и все-таки он еще долгое время был в напряжении и оглядывался назад, а ну как появятся на белом лоне заснеженных полей черные точки догоняющих всадников. Но нет, Сохнин помнил добро и был порядочным русским офицером.
– Сука ты кудлатая, ты, падла, своей пьяной рожей чуть все дело не зашухерил, – орал на Наумкина Лютый. – Из-за таких, как ты, керосинщиков, сколько ребят головы посложили, фуцан поганый!
Слабитер стоял поодаль и переминался с ноги на ногу. Он хотел заступиться за своего протеже, но Лютый мог в припадке ярости свернуть челюсть, а то и убить. Такие случаи, пару раз, имели место. Тогда он тоже изобразил на лице праведный гнев и, подбежав к Наумкину, пнул его ногой в голень и влепил звонкую пощечину.
– Шлимазл, лайдак, пся крев, – ругался он, с еврейского переходя на польский, – сгинь с глаз наших, командир, его надлежит под арест!
Лютый несколько остыл и, согласившись с комиссаром, кивнул головой.
Сеня, который присутствовал при этой сцене, понимал, что демагог-комиссар спас своего приспешника от более сурового наказания. Ему было поручено отвезти Наумкина в землянку для арестованных. По дороге Гершка шмыгал разбитым носом, потом попросил Арсения принести ему воды, арестанта мучило жестокое похмелье. Сене почему-то стало жаль этого трепача, и он принес ему не только ковш с водой, но и котелок, в котором было с полстакана самогона.
– На, поправь башку и закуси, – он сунул ему в руки краюху хлеба и луковицу. Наумкин заглотил самогон, запил водичкой и понюхал хлеб. В его глазах появилась настоящая мужская благодарность, которую ни с чем не спутаешь.
– Не тот друг, кто напоил, а тот друг, кто похмелил, – просипел он сдавленным голосом. – Спасибо, Циркач, ты уж извини, что так глупо вышло.
И снова отряд снялся с места и двинулся по таежным тропам и дорогам, уходя от верной гибели. Партизанам из отряда Лютого стало известно, что несколько небольших партизанских отрядов, командиры которых пренебрегли предупреждением о карательной операции, попали в окружение и были полностью истреблены.
Лютый вовремя подготовился к отходу и наметил пути отступления. Вместе с тем его ребята нанесли несколько ощутимых ударов по белым и японцам. Квартирьеры подготовили лагерь в глубине уссурийской тайги, и теперь отряд двигался к нему.
Эскадрон кавалерийской разведки, в котором служил Арсений, осуществлял боевое охранение и двигался сбоку параллельно движению отряда, прикрывая его с наиболее уязвимой стороны. Шли налегке, ночевали в палатках, залезая в меховые спальные мешки, иногда жгли нодьи – потаенные костры из расколотых толстых бревен.
С недавнего времени проводник Черный Ваня стал проявлять признаки настороженности. Он то останавливался и смотрел вокруг, ехал позади отряда и, оборачиваясь, подолгу смотрел на таежную чащу, внимательно к чему-то прислушивался.
– Ты чего опасаешься? – спросил его Аргунцев.
– Да так, командира, шибко кажесса, – отмахнулся Ваня.
Однако после очередной ночевки он подъехал к Сене и, смущаясь, сказал:
– Моя совсем дурак, наверно, но кишка моя чует, за нами амба идет.
– Ты что, следы видел? – встревожился Арсений.
– Не, не видел, но чую, он смотрит и птицы говорят – амба близко.
– А чего командиру не скажешь?
– А вдруг моя плохо види, ошибаесса, – ребята засмеют. Скажут, совсем Ваня дурак.
Вместо коней и саней партизаны дозора использовали две упряжки собак и нарты. А собаки всегда привлекают властелина тайги, как, впрочем, и волки. При любом удобном случае тигр задавит собаку, и даже если он нагоняет кабана и почует волчий след, он оставит верную добычу и будет преследовать серого, пока не убьет или прогонит далеко за пределы своих владений.
Сеня рассказал о предположениях бывшего хунхуза Аргунцеву, и тот отнесся к этому весьма серьезно.
– Надо отогнать зверя или хорошенько пугнуть его, – заявил он.
Несколько раз ребята старались подкараулить тигра, но тот, словно лесной дух, избегал устроенные на него засады. Правда, партизанам все же удалось выйти на след хитрого зверя. Это был еще молодой, но уже могучий хищник.
– Амба шибко любопытная. Она собачка кушай любит. Ружье боится, но вредный паря. Кураж любит, – пояснял Черный Ваня.
Однажды под вечер дозорные разглядели приблизившегося зверя и даже выстрелили в него. Однако огромный кот оказался не робкого десятка. Он затаился за толстым стволом поваленного дерева и даже еще раз выглянул из-за него, и лишь затем безмолвной тенью скользнул в заросли. Ребята осмотрели следы. Кровавых пятен не было. Пули лишь сбили кору на стволе. Тигр ушел восвояси. Несколько дней люди прислушивались и были настороже, но зверь вроде бы оставил партизанских собак в покое. Даже подозрительный Черный Ваня наконец успокоился и повеселел. Он рассказывал много историй про повадки могучего зверя, но поскольку большинство партизан были местные жители, то у каждого имелись в запасе свои подобные охотничьи байки.
После длительного перехода уставшие люди остановились на ночлег на широкой поляне. Быстро смеркалось, и партизаны, выставив охранение, разожгли большой костер. Приготовив нехитрый ужин и попив чаю, мужики, рассевшись на бревнах и ворохах лапника, закурили и стали вести тихие беседы перед отходом ко сну. Люди были исполнены благодушия, их одолевала дрема. Вдруг Арсений заметил, что доселе тихо лежавшие на снегу нартовые собаки забеспокоились и стали жаться к людям и чуть ли не лезть в огонь костра. Он хотел было сказать об этом товарищам, но вдруг над его головой словно пахнуло холодным ветерком и он увидел, как здоровенный тигрище, перепрыгнув через их головы, прижал лапой к земле одну из собак и, лязгнув клыками, перекусил ей хребет. В следующий миг могучий зверь вновь совершил гигантский прыжок и, держа в пасти тело убитой лайки, скрылся в таежной чащобе.
Люди разразились отборной матерщиной и стали стрелять вслед дерзкому зверю.
– Это ж он так мог любого из нас задавить, – заикаясь, промолвил Гришка.
– Ты ему не надо, – махнул рукой Ваня-китаец, – ему собачка надо. Парень кураж шибко люби. Он людям говори, – я здесь хозяин. Теперь уйдет совсем. Его такой гордый амба.
Никто из часовых не пострадал, хотя по следам было видно, что тигр прошел в двух шагах возле одного из них.
Партизаны отряда Лютого благополучно пережили суровую зиму. Они не вели активных действий и с нетерпением ждали весны. Зато разведке приходилось рыскать до изнеможения, с тем чтобы подготовить дерзкие рейды к началу весенней оттепели.
Во время одной из таких операций Арсений едва не лишился ног. В зимний погожий денек они с Гришкой пробрались в город и собрали там необходимую информацию. Заодно он повстречался с хорошими знакомыми, в числе которых была Варя.
– Боже мой, Сенечка! – воскликнула девушка. – Заходите, что ж вы на холоде-то стоите. Ну, как там Саша?
Тут же поняв, что вопрос несколько бестактен, она стала принимать их одежду, а затем, проведя в комнату, побежала ставить самовар.
– Господи, тут столько новостей. Братец мой чуть под мобилизацию не попал. Насилу папа откупился. Лиза наша женихается с тем американским парнем, помнишь, из тех, которые за меня заступились, а ты им еще помог?
– А Ник, который Мыкола, – улыбнулся Сеня.
– Нет, как раз другой, который Тонни, мы его называем Антон. Они тут с батюшкой какой-то бизнес завели. Американские сенокосилки и молотилки продают. Лизка влюблена в Антона и он в нее. Собирается ее в Америку увозить. Ник тоже заходит в гости, но он семейный человек. У него жена и сын в Северо-Американских Штатах.
Они распивали чаи с бубликами и пирожками, когда появился отец Вари. Сеня расспросил его о негоциях и ценах на скот. Наконец ребята засобирались по своим делам, и Варя вручила им на дорогу пакет с гостинцами.
Добравшись до условного места, они не нашли там своих товарищей, которые должны были поджидать их с лошадьми. Ребят кто-то спугнул, и они ушли в глубь тайги. Можно было, конечно, дожидаться их, но стало быстро смеркаться и Сеня с Григорием решили идти напрямки, по таежным тропам. Григорий был обут в добротные унты, а вот Сеня форсил и пришел в город обутый в хромовые сапоги с калошами. Несмотря на теплые двойные портянки, вскоре ноги разведчика стали сильно мерзнуть. Чего он только не делал: пробовал бежать и прыгал на месте. Мороз к ночи становился все более трескучим. Сеня опасался зажечь костер и совершил большую глупость, когда перестал обращать внимание на сковывающий ноги холод. Ночью, когда они уже вышли на лесную дорогу, он уже не чувствовал своих ступней и понял, что получил обморожение. Он уже почти не мог идти на негнущихся ступнях и сказал об этом другу. Тот не на шутку перепугался и собрался было тащить его на закорках. Слава богу, он вспомнил, что неподалеку находится небольшой хуторок, где живет корейская семья. Поддерживаемый другом, Сеня кое-как доковылял до жилья.
Старая кореянка, увидев ноги русского партизана, схватилась за голову и стала ругаться, мешая русские и корейские слова.
Женщина попробовала снять сапоги, но это было невозможно. Тогда Гриша распорол голенища по шву и стянул с Арсения обувь. Он не чувствовал пальцев и ступней.
– Чики тебе, дурак, надо, – ругалась бабулька, что означало – убить тебя дурака мало. Она убежала на улицу и вскоре вернулась, неся медный тазик со снегом. В него она насыпала соевых бобов и еще чего-то. Опустив ступни русского парня в эту массу, бабушка стала энергично растирать одеревеневшие ноги. Сначала Арсений ничего не чувствовал, но постепенно снег стал подтаивать и превращаться в воду. Затем он уловил слабые признаки того, как к ступням возвращается чувствительность и, наконец, кровь побежала и в пальцы ног. Стало очень больно.
Все корейское население фанзы молча наблюдало за этой процедурой. Корейцы вообще народ сдержанный, а в условиях таежной жизни замкнутый. Однако по тому, с каким почтением они смотрели на действия прародительницы, можно было понять, что главная здесь она. Затем откуда-то была извлечена большая бутылка корейского самогона сули. Намочив им тряпку, женщина протерла ноги бойца и только тогда закутала их полушубком. Она налила ребятам по кружке этого духовитого зелья и заставала выпить. После этого угостила нехитрым ужином и напоила каким-то горячим питьем.
– Теперь твой ходи, ходи много, – приказала она Сене.
Он поднялся на ноги и, морщась от боли, стал переминаться на месте.
– Теперь тебе танцуй надо, – повелела старушка. И он стал приплясывать на месте. Постепенно боль уходила и кровь все быстрее бежала по жилам.
Уром, тепло простившись с корейской семьей и отдав им всю имевшуюся у него наличность, Арсений, обутый в старые ичиги, направился с Гришей в расположение отряда.
Однажды Арсению и его товарищам пришлось выполнять весьма неприятное задание. Случилось, что в Хабаровске были арестованы двое ребят из отряда Лютого. Парни были опытные, но белогвардейская контрразведка задержала молодых партизан. Арсений с друзьями был направлен в город, чтобы выяснить причины провала товарищей.
Связавшись с Яковом Раком, Сеня через его людей узнал, что на ребят, которые пришли на одну из явочных квартир, донес в контрразведку сосед. По словам Рака, это был угрюмый гундосый старик, который жил бобылем. Когда-то давно у него была жена и дети, но этот мужик имел настолько скверный и злобный характер, что едва не забил ее до смерти. Баба убежала в чем стояла от него куда глаза глядят, прихватив детей и почти без пожиток. При этом столяр не курил и не употреблял спиртного. Однако у него имелась одна слабость. Еще при царском режиме он являлся осведомителем охранного отделения полиции. Страсть к доносительству была у него в крови. Он постоянно подслушивал чужие разговоры у распахнутых летом окон и форточек первых этажей. С той же целью этот бирюк толкался в людных местах и заносил услышанные разговоры в записную книжку. На беду, он заподозрил своего соседа сапожника в связях с партизанами, и, когда к тому пришли двое незнакомых парней и надолго задержались у него, этот «Иуда» подслушал часть разговора и поспешил донести об этом в контрразведку белых. Партизан и хозяина явочной квартиры захватили и бросили в подвалы охранки. Вызволить их оттуда не удалось. После жестоких пыток всех троих расстреляли.
На задание Сеня взял с собой своих надежных друзей и соратников Евсеича и Гришу. Доносчик жил в одном из прилепившихся друг к другу домишек, на улице, заселенной мастеровым людом. В прошлом и сам Калистрат Матвеевич Бандур, а именно так звали этого угрюмого старца, был неплохим столяром. Он и сейчас иногда выполнял некоторые столярные работы по ремонту мебели. Этим обстоятельством и решил воспользоваться Арсений, чтобы выманить злобного Калистрата из его «берлоги». Впрочем, на берлогу его жилище не было похоже. Это была ухоженная изба пятистенок, с расположенном во дворе сараем-мастерской, банькой и огородиком. Дом почти примыкал к хатке казненного сапожника, у которого после гибели осталась вдова и двое детей. Как выяснилось позже, дед-провокатор прокопал из подпола-чулана ход под стену соседа и пробил отверстие чуть ниже половиц сапожника. Пробираясь по этому лазу, он часами сидел и слушал разговоры в доме соседа.
Одевшись пофорсистей и придав лицу глуповато-нагловатую мину приказчика, Арсений постучал в дверь Бандура. В жилище было тихо, но Сеня чувствовал, что через щели в закрытых наружных ставнях его внимательно разглядывает хозяин. Затем послышались шаркающие шаги и прозвучал сдавленный глухой голос.
– Чего надо?
– Заказ вам.
– Заказы не принимаем, – был ответ.
Сеня нанес визит утром, когда уже рассвело, но старик был настороже.
– Мне вас порекомендовал Иван Петрович Ганнушкин, вы ему хорошо кресла перетянули, – Сеня выдал информацию, полученную у Рака. – Мой хозяин, купец Санаев Анатолий Иванович, просил пригласить опытного мастера перетянуть кожу на диване. Ребята малые играли и пробили обивку на самом видном месте. Нужна тонкая работа, а у нынешних столяров одна пьянка на уме. Наработают такого, что потом хоть выкидывай дорогую вещь.
– Уж наделают делов, хари поганые, руки-крюки, – отозвался хозяин.
Фраза разведчика попала в цель. Этот человеконенавистник был самолюбив и с презрением и ненавистью относился к своим собратьям по столярному делу.
– Ладно, говори адрес.
Арсений назвал адрес.
– Пусть ждут, зайду, – прогундосил столяр.
Такого оборота дел Сеня не ожидал, но тут же нашелся и заявил.
– Задаточек возьмите, чтобы все честь по чести.
Выманить старого негодяя в безлюдное место не представлялось возможным. Придется разбираться с предателем на месте.
Алчность старика взяла свое, и некоторое время спустя щелкнул засов и дверь приотворилась. В проеме появилась желтоватая лошадиная физиономия и показалась ладонь.
– Ладно, давай деньги.
По Сениной команде спрятавшиеся за углом Гриша и Евсеич навалились на створку и, отшвырнув хозяина, ввалились в сени. Сильным ударом в челюсть Григорий сбил злобного деда на пол. Сеня огляделся по сторонам. Улица была пустынной. Он вошел следом и закрыл дверь.
Евсеич с Гришей склонились над лежащим без сознания столяром. Рядом с ним на полу валялся массивный револьвер «Смит и Вессон», а также топор. Промедли товарищи чуть дольше, их ждал бы яростный отпор. Партизаны заволокли доносчика в комнату, связали ему руки и заткнули рот кляпом.
– Ну что, помогли тебе твои ляхи? – спросил пришедшего в сознание Калистрата Арсений.
– Привет вам, дядя, от полковника Шугурова. Плохо вы выполняете задания контрразведки.
Ошарашенный старик удивленно вылупил глаза. Полковник Шугуров был начальником контрразведки и сам неоднократно благодарил его за помощь в борьбе с большевиками. Наконец до него дошло, что над ним просто издеваются, и он по-настоящему перепугался.
– Вынь у него кляп из пасти, – приказал Арсений, – если пикнет – пулю в лоб. Уразумел, Калистратушка?
Тот поспешно закивал головой. По щекам старого мужика текли слезы. Неожиданно тонким голосом он забормотал:
– Не убивайте, люди добрые. Не надо. Я вам службу, какую надо, сослужу.
Как все жестокие люди и садисты, он оказался плаксивым трусом.
– А мы подумаем, есть ли с тебя прок, – помахивая стволом нагана у него под носом, заявил Сеня.
– Да чего с ним говорить, – возмутился Гриша, – шлепнуть гада и дело с концом.
– Э, брат, нет, – возразил Арсений, – пусть он нам расскажет, кто ему известен из доносчиков, работающих на контрразведку, вот тогда за его услуги мы его, может быть, еще и наградим.
Наивно уцепившись за эту фразу, Бандур закивал головой и поспешно стал перечислять всех известных ему «стукачей» охранки. Впрочем, знал он совсем не многих.
– Сколько ж тебе платили, Каинов сын? – спросил Евсеич.
– Да что там платили, сущие пустяки, у меня все записано в книжечке.
Действительно, в записной книжке предателя имелся полный отчет о его денежных поступлениях, а также фамилии и описания людей, выданных им белым и японцам.
– Как ты передавал информацию? – продолжал допрос Арсений.
– Заходить по адресу мне разрешали только в крайнем случае. Обычно оставлял записку в условном месте или письмо на почте на востребователя.
В голове Арсения мгновенно зародился план. Он приказал развязать злодея.
– Так, если хочешь жить, бери бумагу и пиши? что скажу. Как ты обычно пишешь? Ну, быстро выкладывай!
– Довожу до вашего сведения, что мной выявлен… – начал Бандур.
– Вот бери карандаш и пиши… Написал?.. И далее – явочная квартира, большевиcтский притон? где по адресу… – Сеня назвал один из хорошо известных ему адресов на выселках, куда хунхузы сдавали свое награбленное барахло китайским скупщикам. Это был подлинный бандитский вертеп на окраине города с опиокурильней и шлюхами для развлечений.
Старик старательно, прикусив язык, писал округлым ровным почерком.
– Так, готово! – Арсений забрал листок. – Куда кладешь свои цидульки? – он сердито сверлил старца тяжелым взглядом.
– Под кирпичик ложу в склепе на кладбище, – он назвал один из фамильных склепов.
– Я вот сейчас пошлю своего человека? и он оставит твое письмецо, но не дай боже, ежели ты нас обманул – привяжем к дереву на тигриной тропе и жди киску с обходом.
Доносчик, и без того испуганный, совсем посерел лицом.
– Тебе придется идти с нами, – продолжал Сеня, – все свои заработанные подлым путем средства придется сдать в революционную казну. Ну а тебя, по сирости твоей, поставим на партизанский кошт.
Только после этих слов в глазах старика загорелась жадность, а следом за ней и подозрительность, но ее мигом вышиб из него простодушный Гриша.
Со словами: «Да что ты такое ему говоришь, этому Азефу?» – он звезданул столяра по зубам так, что тот свалился на пол.
На удивленье быстро скряга встал на карачки и, тряся башкой, поднялся на ноги.
– Все будет исполнено, – бормотал он и, после некоторой заминки, полез под матрац. Он вынул оттуда толстую пачку ассигнаций и положил на стол.
– И это все? – усмехнулся Арсений. Он быстро пересчитал купюры.
– Врет шельмец, – сказал Евсеич, – а где ж ты, Искариот, сховал сребреники, золотишко-то, поди, держишь отдельно?
– Ты уж извини, – продолжал Сеня, – хату мы твою спалим, чтобы белые не поняли, что к нам ушел. Так что добро, что припрятал, все прахом пойдет.
Старый мерзавец понял, что с ним не шутят, и, кряхтя, полез в старинный резной буфет. Там он выдвинул искусно подогнанную планку и вынул увесистый мешочек с монетами.
Что ж, миссия была близка к завершению. Арсений уже подумывал как приглушить револьверный выстрел, когда Евсеич глазам указал им на дверь и незаметно вынул финский нож. Старый солдат наклонился к кустарю и протянул ему левую руку, как бы желая помочь подняться с колен. В момент, когда тот, опершись на ладонь, стал подниматься, Евсеич как-то обыденно и почти без усилий ткнул его лезвием под сердце. Глаза предателя широко раскрылись, и он, не издав ни звука, грузно рухнул на пол.
– Давайте-ка его в погреб, – Евсеич откинул крышку, и ребята скинули агента охранки вниз.
Обыскав помещение, партизаны нашли еще один тайник, в котором скряга хранил большой золотой крест с каменьями, женские серьги, браслеты, несколько золотых самородков, мешочек с золотым песком да несколько крупных корней женьшеня. Вероятно, он скупал это у приискателей или у преступников.
Закрыв дверь на замок, партизаны зашли ко вдове казненного накануне сапожника.
– Собирайся, Марина, – сказал перепуганной женщине Арсений, – вам с детьми надо срочно сменить место жительства. У тебя есть родные или друзья, у которых можно переждать некоторое время?
Марина узнала Сеню и успокоилась. Она сказала, что неподалеку в пригороде живет ее тетя. Тем временем Гриша Лапин поймал извозчика, и ребята усадили туда Марину с двумя детьми. Напоследок Арсений вручил вдове крупную сумму конфискованных у вражины денег на обустройство. Сани-кошевка с сидящим в них семейством скрылись за углом.
– Ну что ж, дело сделано, робята, – усмехнулся Евсеич, – можно и возвращаться, только не худо было бы поесть да обсудить некоторые вопросы.
Положив записку доносчика в условное место, партизаны зашли в питейное заведение. Устроившись в полутемном уголке, они заказали поесть и немного выпить.
– Вот что я вам скажу, хлопцы, – начал свою речь Евсеич. – Времена нынче сами знаете какие. Помереть или пропасть можно ни за понюх табаку. А ежели кого поранят тяжело или изувечат? Что тогда? А командиры у нас, сами видите какие, чуть что, только их и видали. А нам тогда куда податься, увечным да с голой задницей. На паперти милостыню просить? Вон Сеня давеча чуть ног не лишился. Поэтому предлагаю я вам, дорогие мои товарищи, не сдавать все найденное у кустаря-доносчика золотишко и деньги, а оставить и себе на черный день…
– А ну как узнают, так ведь к стенке поставят за мародерство, – затараторил Гриша.
Арсений слушал и помалкивал.
– Не будешь болтать и трепать языком, особенно по пьяни, так никто и не узнает, – рассердился Евсеич. – А насчет мародерства, так это когда у мирных жителей и убиенных солдатиков и офицеров имущество забирают, а тут доносчик, – почитай палач. Ты, Гришаня, что, поди не знаешь, как наши отцы командиры захваченное у врага имущество, почти не таясь, сдают барыгам, а денежки себе в карман, да на пропой? Верно ведь я говорю, скажи, Циркач?
Действительно, Лютый и его ближнее окружение порой вели себя, как бандитские атаманы, да они, по сути, таковыми и были.
– Ну что ж, – после некоторого раздумья сказал Арсений, – старый солдат говорит дело. Только вот с собой эту казну не поносишь и в банк не положишь. Поэтому предлагаю оставить основную часть на хранение у Рака. Он честный мужик.
– Верно, – обрадовался Евсеич, – а как белые схлынут, может, и в мирной жизни обустроимся. Мне-то, пожилому мужику, только разве избушку построить да огород посадить. А вот вам, парни, жениться надо будет да семью чем-то кормить. Вот тут-то запасец и пригодится.
На том и порешили. Возвратившись в отряд, Арсений доложил о выполнении задания. Сказал также, что найденные деньги отдал вдове. Никто, кроме Лютого, не усомнился в сказанном. Лютый же подробно расспрашивал о том, насколько хорошо они обыскали дом и что нашли.
– Наверное, прикопал где-нибудь в огороде или в сараюшке, – пробормотал алчный мужик. – Под досками в сарае не смотрели? – вдруг оживился он.
– Ну да, – возмутился Сеня, – только и осталось, что на виду у соседей по сараям и огородам шастать.
– Ну ладно, ладно, это мы потом проверим, – пробурчал партизанский атаман.
Однако золотая эпопея в жизни Сени Циркача не ограничивалась этим случаем. Незадолго до этих событий бойцам соседнего партизанского отряда, которым командовал Буйлов, удалось захватить часть колчаковского золота. Слухи о том, что адмирал Колчак, покидая под натиском красных город Омск, вывез большую часть золотого запаса Российской империи, и молва о «золотом эшелоне» летели впереди этого груженного золотом поезда. Буйловцы напали не на хорошо охраняемый военный эшелон, а на обычный товарняк, поскольку хотели разжиться фуражом и надеялись на «авось». Однако в одной из теплушек они, неожиданно, встретили ожесточенный отпор и потеряли более десяти человек. Там, отчаянно отстреливаясь, засели несколько офицеров и унтеров. Разозленные партизаны все же одолели беляков, закинув в вагон гранату. Осмотрев теплушку, ребята нашли небольшой, но очень тяжелый железный ящик, закрытый на несколько замков. Вскрывать его на месте не стали и повезли в партизанский стан.
Буйлов и один из его приближенных лично взломали замки и увидели внутри золотые слитки и монеты. Очевидно, эта малая часть запаса была предназначена для каких-то тайных целей колчаковского командования и его хотели доставить к месту назначения без лишнего шума.
Буйлов, так же как и Лютый, был представителем уголовно– революционного движения, начиная свою карьеру с грабежей и разбойных нападений в Одессе и затем, плавно, перейдя к экспроприации. Его волчья бандитская натура тут же проснулась и стряхнула с себя шелуху псевдореволюционной маскировки. На беду, случайными свидетелями, видевшими содержимое железного ящика, стали двое партизан из его отряда, без спроса ввалившихся в командирскую землянку.
– Ну вот, как раз и помощники, – заявил Буйлов, – аккурат поможете доставить ценности в штаб округа. Только об этом деле, чур, молчок! За добросовестное исполнение задания будете поощрены.
Именно так рассказал Арсению о событиях того дня один из этих умирающих у него на руках парней.
Дальше все было как в пиратском романе Стивенсона «Остров сокровищ». Золото погрузили во вьюки и повезли вчетвером. Сеня Циркач как раз в ту пору ехал в отряд Буйлова с поручением от Лютого. Когда он услышал приглушенный выстрел, а за ним второй и третий, сначала хотел уходить от греха подальше, но в последний момент решил разведать обстановку. Привязав коня, он прокрался к месту, откуда прозвучала перестрелка, и увидел, что на небольшой поляне на коне восседает командир соседнего отряда Буйлов, а рядом на снегу распростерты три тела.
Буйлов оставил седло и склонился над своим раненым подельником, пытаясь выяснить, насколько серьезно его ранение, но тот уже доживал последние мгновения. Хотя Арсений шел очень тихо, его присутствие все же выдала предательски хрустнувшая под ногой сухая ветка. Буйлов мгновенно вскинул руку и выстрелил на звук. Только быстрая реакция спасла Сеню от неминучей смерти. Пуля прошла мимо, едва чиркнув по каракулевому воротнику бекеши. Сеня укрылся за увитым лозой дикого винограда стволом кедра.
– А ну, кто там прячется, – выходи! – крикнул Буйлов. Молодой партизан еще не понимал, что произошло на поляне, и откликнулся.
– Свои, ты что палишь без разбора?
– Кто «свои»? – напряженным голосом спросил Буйлов.
– Циркач из разведэскадрона Аргунцева, еду с пакетом в ваш отряд. Услышал стрельбу.
– А, это ты, – делано обрадовался Буйвол (так за глаза именовали Буйлова), – свой, тогда подходи, помоги раненых товарищей в отряд доставить. Нас тут хунхузы обстреляли, я думал, ты из их банды.
Приближаясь к командиру соседнего отряда, Арсений был внутренне напряжен. Недоброе предчувствие становилось все сильнее, и он слегка тряхнул рукой и обрел бóльшую уверенность, почувствовав в ладони шероховатую рукоять нагана.
Буйлов стоял, нагнувшись над своим мертвым вестовым, и делал вид, что пытается привести его в сознание. Однако такому тертому жизнью парню, как Сеня, сразу было видно, что лежащий на земле партизан уже труп и Буйвол попросту валяет ваньку. Лежащий неподалеку другой парень издал какой-то нечленораздельный хрип. Он был еще жив, и сквозь ресницы наблюдал за действиями своего лукавого командира. Из последних сил он попытался предупредить приближающегося паренька о грозящей ему опасности.
Быстро просунув ствол револьвера под мышку левой руки, Буйлов выстрелил, однако Арсений распознал его уловку и два выстрела грянули почти одновременно. Сеня успел уклониться и уйти вправо, поэтому пуля предателя просвистела мимо. Зато выстрел молодого партизана попал в цель. Пуля пробила Буйлову поясницу и застряла в животе. Взвыв от страшной боли, тот, свернувшись калачиком, стал кататься по окровавленному снегу.
– Это они стреляли в нас, – прохрипел раненый партизан.
– За что они вас? – спросил Сеня.
– Деньги колчаковские прятали, – слабеющим голосом прошептал раненый. – Берегись!
Арсений увидел, как раненый Буйлов, лежа на спине, оскалившись как волк, целится в него из револьвера.
– Умри, сука! – Сеня всадил в гада еще пару пуль, и тот, вытянувшись во весь рост, затих.
– Ну ты как, выкарабкаешься? Сейчас я тебя перевяжу, – Арсений стал расстегивать полушубок парня.
– Нет, братишка, мне скоро хана, – побелевшими губами произнес раненый. – Они заставили нас закопать золотишко и монеты возле гиляцкого холма, якобы чтобы впоследствии передать командованию красных. Там песчаный грунт, и мы шашками выдолбили яму, а они на обратной дороге нам в спину выстрелили. Я, правда, успел этому холую, его ординарцу, из обреза пулю всадить, да, вишь сильно уязвил он меня, падла. Помираю я. Передай весточку в мою деревню, жена у меня там и дочка, что, мол, здесь Петро сгинул.
Парень, уже шепотом, стал рассказывать о том месте, где они зарыли клад. Через некоторое время он потерял сознание и умер на руках у Арсения.
Вот так, сам того не ожидая, Сеня стал хранителем тайны.
Павших ребят он закидал валежником, а трупы двух душегубов оставил на усмотрение обитателей тайги. Солидную часть золотых монет он нашел в седельной сумке и карманах Буйлова. Хорошенько подумав, Сеня решил скрыть все знаки своего присутствия и тщательно замел лапником следы.
Арсений лишь один раз был возле этого гиляцкого холма, который являлся остатками какого-то древнего городища, но парень имел отменную память и хорошо представлял то место, где зарыт клад. За свою короткую, но полную событиями жизнь молодой партизан одно время увлекался мистической литературой и даже пробовал овладеть гипнозом. Его сильно смутило то, скольких людей уже успел погубить этот чертов клад. Он решил пока не трогать это недоброе золото. Сумму, изъятую у Буйлова, он прикопал неподалеку в заброшенной лисьей норе и направился по месту следования. Передав поручение, он вернулся в свой отряд. Арсений умел держать язык за зубами. Вскоре шум по поводу гибели командира Буйлова и троих его ребят утих, все списали на проклятых хунхузов.
Записка, оставленная партизанами в условном месте для белогвардейской контрразведки, возымела свое действие. К посещению хунхузского логова готовились как белые, так и партизаны. В первых числах китайского Нового года, ночью, в предрассветных сумерках, отряд белых и два десятка казаков-калмыковцев окружили заимку, где всю ночь веселились китайские «лесные братья». Перепившись водки «ханьчжи» и обкурившись опиумом, после утех с девками, краснобородые бандиты крепко спали.
Белые попытались снять часовых, но сделали это неудачно и, в поднявшейся суматохе, защелкали выстрелы. Контрразведчики ворвались в помещение и стали палить во всех, кто шевелился. Хунхузы отчаянно сопротивлялись, отстреливаясь и отбиваясь топорами. Все, кто выпрыгивал из окон, пытаясь скрыться, попадали под шашки лютых калмыковцев. Отчаявшись или находясь в наркотическом полубреду, кто-то из хунхузов кинул в белых гранату. Взрывом разворотило печь и начался пожар. Люди выскакивали из горящего дома под пули контрразведчиков. Когда, охваченный огнем, дом уже пылал как факел, в живых остались пять разбойников и две женщины. Белые потеряли пятерых солдат и офицера. Был тяжело ранен кто-то из казаков.
– Ваше благородие, – доложил унтер-офицер, – да тут одни китайцы и шлюхи. Это бордель и опиокурильня.
– Сам вижу, болван, – сердито проговорил офицер, командовавший отрядом. – Грузи всех на сани. Там разберемся.
Из зарослей на опушке ближнего леса за этой картиной, посмеиваясь, наблюдали партизаны.
Когда отряд карателей выстроился в походную колонну, партизаны ударили по ним из пулемета и дали пару залпов из винтовок. Те, кто выжил после внезапного нападения, залегли и стали отстреливаться.
– Закругляемся, – приказал Андреич.
Он, не без оснований, опасался, что к белым из города вскоре может подоспеть подкрепление. Аргунцев и Арсений с ребятами погрузили пулемет на нарты, вскочили на коней и были таковы.
– А лихо мы белых с хунхузами стравили, – хохотал разгоряченный боем Гришка. – Жаль только трофеев никаких нам не досталось.
– Каких тебе трофеев, – подзадоривал его Аргунцев, – куней с маленькими ножками или опиума миску?
– Да нет, ну хотя бы винцом да водочкой у них разжились, – смутился Лапин.
– Чуете, – весна на подходе, – мечтательно промолвил Евсеич, – снег сойдет и зазеленеет земля.
– Ага, – подхватил Гриня, – чую, уже весной попахивает.
– Какой там весной, – это твою лошадку пучит с дурного корма, – подначил кто-то из ребят, и дружный хохот огласил таежные дебри.
– Красная армия одерживает победы на всех фронтах. Негоже и нам партизанам, бойцам Дальневосточной республиканской армии, отсиживаться в лесу. Пора нанести ряд существенных ударов и помочь нашим товарищам из России, – вещал комиссар Слабитер. Командиры нескольких партизанских отрядов и подразделений вовсю дымили махрой в штабной землянке и неспешно переговаривались во время этой пламенной речи.
– А мы что, не помогаем? – раздались недовольные голоса. – Кровину льем, что ли, за фунт изюма?
– Товарищи, – взвился лже-Громов, – нам надо показать, что мы поддерживаем усилия Республики Советов.
– Кому товарищи, а кому и господа, я лично не желаю, чтобы у нас была Республика Советов. Нам и в Дальневосточной неплохо. Только бы вот японцев выбить да белым хвоста накрутить, – выкрикнул кто-то из махорочного марева.
Среди бойцов и командиров в то время существовал полнейший разброд во мнениях по поводу будущего. Одни хотели, чтобы установилась советская власть, другие ратовали за буржуазную парламентскую республику, третьи вообще не признавали никакой власти, но все были едины в своем противлении японской агрессии. Коммунисты, анархисты, эсеры, буддисты, атеисты и староверы, – так, в шутку, говорили о своих политических приоритетах партизаны.
– Выскажи диспозицию, дело говори, – пронеслось в толпе.
– Диспозиция, товарищи, в общих чертах, такова, – начал комиссар. – Объединенными отрядами создать крупное соединение и, разгромив белых и японцев, занять крупный населенный пункт или узловую станцию.
– Вот там-то нас беляки с японцами и прихлопнут, так сказать, объединенно, – хохотнул Аргунцев.
На некоторое время в землянке повисло молчание, а затем раздались недовольные голоса.
– Это, что ж, нас выманят в чисто поле, а потом регулярные части с артиллерией и прочими причиндалами раскатают всех в лоск! Подойдет ваша Красная армия, а от нас пшик да маленько, одни холмики. Вот-де, братья, наш боевой отчет. Нет, господа комиссары, так дело не пойдет! – Гул недовольства перекрыл все реплики комиссаров, и подавляющим большинством голосов была принята устная резолюция – похерить это дело как бестолковое и не в меру опасное.
Знал ли тогда Сеня Циркач, что пройдет совсем немного времени, и политические болтуны все же принудят некоторых слепцов подставить свои и чужие головы под удары грозных врагов.
И все же весна брала свое. Рейды партизан становились все более дерзкими. В некоторых селах таежная армия чувствовала себя как местная власть. Белые и японцы старались туда не соваться. Здесь действовали законы Дальневосточной республики. Партизанские заставы и разъезды надежно охраняли лагеря и ставки лесного войска. Далеко на западе в Сибири с переменным успехом шли бои. Известия о событиях в России доходили через Харбин и КВЖД, а чаще поступали из Владивостока, где регулярно выходили газеты, получавшие известия через радио и телеграф, в том числе и военные радиостанции боевых кораблей. Эти скупые вести становились предметом оживленных обсуждений и споров. Дальневосточным жителям, забайкальцам и сибирякам были неведомы такие понятия, как помещичье землевладение, барщина, крепостничество. Они проживали как вольные люди. Их предки, отчаянные сорвиголовы, не побоялись оставить сельские общины и наудалую податься в неизвестность на далекие свободные земли. Служилое сословие, казаки, солдаты и матросы, также пополняли ряды этих выросших на свободе в трудных и порой опасных условиях людей. Селились здесь и выходцы из бывших каторжан, но таковых было немного. Людей, прошедших сахалинскую каторгу, называли «сокола». Так про иного можно было услышать – да он из «соколов». До начала революции на Дальний Восток хлынули три волны переселенцев. Первые добирались через всю Сибирь обозами и пешком. Шли по несколько лет с остановками. Другая волна переселенцев была направлена из Одессы и других портов Российской империи. Им пришлось совершать длительное путешествие по морю. Наконец, третья волна стала двигаться по мере построения и введения в действие великой Транссибирской магистрали.
В жизни Арсения большую роль сыграла Русско-японская война 1904–1905 годов. Его отец, призванный из большого украинского села в Каменец-Подольской области Малороссии, был сельским учителем и после воинского призыва участвовал в боевых действиях, служил в Порт-Артуре и вплоть до сдачи этой крепости участвовал в его героической обороне. После войны обосновался в Хабаровске, куда и вызвал свое семейство, состоящее из жены, сына и двух дочек. Отец устроился на службу, обзавелся домом и хозяйством. Арсений ходил в гимназию, а мать воспитывала двух малолетних дочерей. Жизнь наладилась и текла своим чередом. Когда Сене шел уже четырнадцатый год, его отец Петр Александрович Литвиненко, простудившись на каком-то пикнике, тяжело заболел крупозным воспалением легких и скоропостижно скончался, оставив семью без кормильца и защитника. Мать не стала возвращаться на Украину и, через некоторое время, второй раз вышла замуж. Вскоре у Сени произошел серьезный конфликт с отчимом, и он ушел из дому в «люди». Нет, он не стал беспризорником. Сразу же устроился на работу и стал получать жалованье. Окончив почти пять классов гимназии, он был грамотным и начитанным пареньком. Среднего роста, крепкий и выносливый, с правильными чертами лица и большими выразительными глазами, он сразу внушал доверие и располагал к себе. Смелость и тягу к образованию он взял у отца, а от матери унаследовал украинскую прижимистость, аккуратность и чистоплотность. Все эти качества помогали ему выдерживать выпавшие на его долю испытания и невзгоды, стойко переносить тяготы самостоятельной взрослой жизни.
Командиры готовили серьезную операцию на железной дороге. Большие неприятности партизанам доставлял бронепоезд белых, который патрулировал значительный участок дороги и порой обстреливал партизанские разъезды, когда они попадали в зону видимости наблюдателей. Несколько ребят уже поплатились жизнями и были ранены из-за своей бравады и беспечности. Кроме того, под охраной бронепоезда и дрезин с вооруженной охраной белые и японцы могли беспрепятственно провозить свои грузы, среди которых большую часть составляло награбленное имущество и ценности из России. Вывозились продовольствие, лес, промышленные изделия и техника. Партизаны в бессильной ярости сжимали кулаки, видя, как за кордон уплывает народное достояние. Этому надо было положить конец или хотя бы помешать столь беззастенчивому грабежу.
Бронепоезд представлял собой две батареи из шести пушек, установленных на платформах. Платформы были обшиты бронелистами. Имелись также пулеметные гнезда, но ударной силой являлось корабельное орудие крупного калибра, установленное в башне броневагона. К составу прицеплялись также несколько вагонов теплушек, в которых располагались солдаты охраны и с десяток кавалеристов для патрулирования.
– Какие будут предложения по проведению акции? – Лютый уставился на своих командиров.
– Треба пустить эту махину под откос, – крикнул взводный Савчук.
– Вот ты Америку открыл через ширинку, – взъярился Лютый, – понятно же, что не в портянки его кутать. Как и где это сделать?
– А что, когда б Савчук своей портянкой бы поезд обмотал, так там бы все беляки вмиг задохлись, – раздался ехидный голос из задних рядов.
Молодецкое гоготание прокатилось по землянке.
– Ну, хорош ржать, и неча к словам чепляться, – отсмеявшись, командир грохнул по столу кулаком. – Дело говорите!
– На карте можно обозначить несколько мест, где, при подрыве бронепоезда, ему будет нанесен непоправимый ущерб. – Аргунцев оправил гимнастерку и шагнул к столу. – Наиболее удобными считаю этот и вот этот участки, – он обвел карандашом на карте два овала.
– Мотивируйте, – привстал со скамьи комиссар Громов.
– А можно без матов, – вновь съязвил кто-то из задних рядов.
Шутка не вызвала особого смеха.
– Поясняю, – Андреич обернулся к соратникам. – На ровном участке взрывать глупо. Ну уроним паровоз, порвем рельс, – через несколько часов все восстановят. А надо так его уязвить, чтобы не очухался. Чтобы пушки со станин послетали, оптика вдребезги, да хорошо бы, чтобы боезапас сдетонировал. Вот тогда он уже навеки калека. Поэтому надо рвать его на спуске, где паровоз за собой весь состав потянет, или на мосту.
– А на мостах охрана, – крикнул кто-то.
– Значит, рвать на спуске или охрану убрать, – усмехнулся командир разведки.
– Вот и займись этим, раз ты у нас такой смышленый, – обрадовался Лютый.
– Считайте это партийным заданием, – встрял в разговор комиссар.
– В партиях не состою, но паровозик опрокину, – с вызовом парировал Андреич. – Требую весь имеющийся в наличии запас взрывчатки и свободу маневра, чтоб никто не указывал мне, что и как делать.
– Да Бог тебе навстречу, – постановил командир-атаман.
К поставленной задаче Аргунцев отнесся как всегда добросовестно и продумал все детали предстоящей операции. Для верности он направил Арсения с друзьями в Хабаровск с тем, чтобы они разведали все о работе бронепоезда. Для этого надо было связаться с рабочими из паровозного депо. В этом вопросе следовало соблюдать крайнюю осторожность, поскольку все железнодорожники числились на государственной службе и многие из них встретили революцию настороженно, а некоторые и враждебно.
У Сени были знакомцы в депо, но он решил также навестить Якова Рака. Слесари и масленщики не принадлежали к железнодорожной рабочей аристократии, как, впрочем, и кочегары. У них-то и узнавал Сеня и его товарищи Евсеич и Гриша Лапин разрозненные сведения о бронепоезде. Постепенно они складывались в развернутую картину. Сидя в кабачке «Гудок», что на окраине железнодорожной слободки, друзья беседовали за рюмочкой с мастеровыми и выведали из их рассказов много интересного. Оказывается, бронепоезд пригнали из Омска, а здесь на него только установили морское орудие. Паровозная бригада подбиралась из самых отъявленных царских сатрапов. Командование поезда не отличалось немецкой пунктуальностью и выдвигало состав только накануне прохода больших эшелонов.
Яков Рак озабоченно сновал по мастерской и при виде гостей только приветливо кивнул головой и крикнул, чтобы мужики проходили в столовую, а он вскоре подойдет.
– Уф, большой заказ поступил от купца на шикарное трюмо. Не знаю, о чем люди думают, того и гляди пролетарии пойдут стекла по всем городам бить, а купчина, вишь, красоту наводит, – проговорил Яков, входя в столовую, где ребята уже попивали чай из пузатого медного самовара.
– Ну, как живете-можете, партизаны-разбойники да уркаганы? – наливая себе кружку, обратился он к старым знакомцам.
– Живем как можем, – бурьян жуем да кости гложем, – отозвался Евсеич, который никогда не лез за словом в карман.
Неспешно, с соблюдением русского чайного ритуала, текла беседа. Сначала поговорили о погоде, событиях в мире и городе, и только затем Яков задал вопрос о том, с чем пожаловали господа-товарищи. Услышав о цели визита, он надолго задумался, а затем, вздохнув, сказал:
– Ох, с огнем вы играете, господа. Знаю, что белая контрразведка зорко отслеживает всех, кто интересуется поездом. Как бы вы мне «хвоста» не привели.
– Эй, Олюн, – позвал он своего приближенного, – глянь-ка вокруг, не шастают ли шпики?
Здоровенный Олюн, в кармане пиджака которого явно проглядывались очертания нагана, выскользнул за дверь.
– Да нет, все тихо, – сообщил он спустя несколько минут.
– Ты уж там, того, – приглядывай, посматривай, – попросил его Рак.
Затем он рассказал партизанам свои соображения о бронепоезде.
– Сдается мне, что патрульная служба этого состава попросту ширма, для отвода глаз. Мне известно, что из Владивостока вскоре подойдет еще одна крепость на колесах, вооруженная орудиями со старых миноносцев, и тогда красным по железной дороге в дальневосточные земли будет непрохонжа. Поэтому пустить под откос бронесостав дело нужное. Авось они поостерегутся тащить сюда второй поезд. Я через верных людей постараюсь узнать хотя бы примерный распорядок выездов этого броневика, а там уж ваше дело как с ним бодаться.
В ожидании информации разведчикам пришлось задержаться в городе на пару дней. Каждый проводил время по-своему. Евсеич, водрузив на нос очки, читал газеты и отсыпался в тепле. Гриша ходил в синематограф и цирк.
Арсений тоже побывал в цирке и на выходе столкнулся нос к носу с Варей. Обрадованная девушка засыпала его вопросами. Он отвечал уклончиво и зорко посматривал по сторонам, чтобы никто не услышал ее наивные вопросы. Она тараторила без умолку, когда они прогуливались по заснеженным аллеям сада. Из ее сбивчивого рассказа Сеня понял, что папаша жив и здоров, но торговля идет на убыль, в связи с приближением армии красных. Была и печальная новость. Ее брата Гешку в ночное время подстрелил патруль, когда он возвращался с гулянки. Пьяненький Геша стал кричать казачьему патрулю: «Вива ла карбонариа!» (Да здравствуют карбонарии!) Те подумали, что он выкрикивает революционные лозунги, и решили задержать подозрительного господина. Геннадий пустился наутек и получил пулю в спину. Сейчас он лежит дома и к нему ходит доктор. Врач сказал, что все зависит от организма брата и воли божьей. Рана тяжелая, но Евгений молодой человек и, вероятно, выдюжит. Лиза встречается с американцем Энтони – который Антон, и он решил забрать ее в Америку. Лиза согласна, и вскоре они поженятся. Вопрос только в том, что Лиза православная, а Энтони католик. Ник – Мыкола переведен в другое подразделение и несет службу во Владивостоке. Он вроде переводчика, поскольку знает три языка – английский, русский и украинский, на котором в Приморье говорит едва ли не треть населения.
– Ой, – встрепенулась Варя, – я совсем забыла, тобой интересовалась наша классная дама Ирина Семеновна. Она просила передать тебе привет и просила непременно, при случае, навестить ее. Кстати, она живет тут неподалеку.
Арсений стал отнекиваться, заявляя, что они почти не знакомы, однако Варюша была настойчивой и буквально потащила парня в ближайший переулок. Она заявила, что у нее замерзли ноги и если Сеня не хочет, чтобы она простыла и умерла, то им непременно надо выпить горячего чаю и отогреться в тепле.
Поднявшись на второй этаж доходного дома, она остановилась у двери, на которой имелась медная табличка с надписью «Педагог И.С. Гипенрейтер».
– Она что, еврейка? – спросил Сеня, который вполне нормально относился к евреям, за исключением новоявленных комиссаров.
– Нет, она из старинной немецкой дворянской обрусевшей фамилии. Вообще-то ее имя Ирма, но она требует называть ее Ириной. Ее отец – полковник, мама русская, а брат служил морским офицером на одном из крейсеров эскадры-невидимки во Владивостоке. Она душка и большая умничка. Мы все ее обожаем.
Ирина искренне обрадовалась гостям и, по русскому обычаю, тут же усадила их за стол. Арсений вначале чувствовал себя неловко, но рюмка хорошего коньяка и чай с булочками привели его в расслабленное состояние. Он вдруг почувствовал, что всей душой тяготеет к домашнему уюту. Ему хотелось любви и женской ласки. Он знал, что готов отдать всю нерастраченную и глубоко упрятанную под броней внешней невозмутимости мужскую нежность этой голубоглазой женщине, которая о чем-то спрашивала его. Он отвечал невпопад. Его словно окутала теплая облачная пелена, ему никуда не хотелось уходить из этой уютной квартиры. Внезапно Сеня почувствовал, что смертельно устал от постоянного ощущения близкой смертельной опасности, грубости, неустроенности походной жизни и одиночества.
У Ирины не было пианино, но зато она прекрасно играла на гитаре. Приятным бархатистым голосом женщина исполняла старинные романсы и народные песни. Сеня и Варя, как могли, подпевали ей. Ранние зимние сумерки заставили Варю поспешно засобираться домой. Сеня оделся, чтобы проводить ее. Ирина тоже решила прогуляться с ними по морозцу, дабы подышать перед сном свежим воздухом. Варин дом был на другом конце города, и Арсений кликнул извозчика. Резвая лошадка помчала расписанные аляповатыми узорами санки по скрипучему обледеневшему насту. В окнах домов зажигались огоньки. Люди спешили под родной кров, а его-то у Сени не было. Однако он не подавал виду, шутил и весело смеялся с Варей и Ириной.
– Зайдете к нам? – спросила Варя, когда они подъехали к дому.
– Нет, нет, я не могу, – запротестовал Арсений. Он понимал, что ребят может встревожить его долгая отлучка. Правда, Гриша Лапин видел, как его друг встретил возле цирка девушку. Он не стал смущать товарища и, подмигнув Сене, юркнул в толпу.
– Жаль, – вздохнула Варя, – Гена часто вспоминает о тебе. Да и папа говорит, что так и не смог найти такого толкового и честного помощника, как ты.
И тут душа у Арсения дрогнула, и он, махнув рукой, заявил:
– Пойдем, только ненадолго, а то нагорит мне за опоздание.
Скрипучие ступени привели его в комнату Геннадия. Обложенный подушками парень лежал на кровати, лицо его было бледным, а на лбу выступила испарина. Он обрадовался старому другу и долго тряс его руку.
– Что же ты так, Гена, – укоризненно прошептал Арсений, утирая пот со лба раненого парня. Ему самому в ту пору уже была известна мучительная боль ранений.
– Дурак был, все по пьяни, – горько усмехнулся Геннадий. – Все бы ничего, да вот только есть почти нельзя, и страшно хочется пить.
– Надо терпеть, – увещевал его Сеня. Он промокнул иссохшие и потрескавшиеся губы приятеля влажной салфеткой.
После непродолжительной беседы парень закрыл глаза и впал в забытье. Арсений откланялся и поспешил прочь. Вместе с ним из дома вышла Ирина.
– Так, одну проводил, – усмехнулся молодой партизан, – теперь провожаем другую.
Ирина гордо дернула плечиком:
– Меня можно и не провожать, поймай извозчика, я доеду сама.
– Ну уж нет, – смутился Арсений, который понял, что «сморозил» глупость. – Сейчас такие отчаянные мазурики шастают, что красивых барышень выдергивают прямо из саней и продают китайцам.
– Правда? – глаза Ирины испуганно округлились.
– Шучу, но береженого – Бог бережет, – ответил Сеня.
Копыта коня мерно стучали по замерзшей дороге. Ирина уткнулась носиком в отворот Сениной бекеши и была безмерно счастлива. Ей хотелось ехать вот так бесконечно долго. Впервые за последние годы у нее было тепло и спокойно на душе. Она была защищена от всех невзгод этим красивым и сильным мужчиной, у которого, она знала наверняка, есть оружие и, в случае какой-нибудь опасности, он непременно ее спасет. Ей совсем не хотелось быть сильной, ироничной и дерзкой. Она вновь хотела почувствовать себя маленькой девочкой, которую оберегают и любят. Родители давно ушли из жизни, а старший брат до Февральской революции жил в Петербурге, куда был переведен по окончании Русско-японской войны. Их переписка прервалась несколько лет назад, и она с недавних пор чувствовала себя сиротой. Ее кратковременные романы заканчивались полным разочарованием, поэтому всю свою любовь она отдавала своим ученицам.
Внезапно ее сердечко кольнула тревога: вот мы сейчас подъедем к подъезду и он уйдет, а она останется одна, в пустоте привычных вещей. В ней вновь проснулась натура решительная и властная. С ранней юности Ирина привыкла принимать решения и выполнять задуманное. Часто она говорила своим воспитанницам: нечего сидеть Аленушкой у омута, надо действовать!
«Я заберу его себе и никому не отдам, он будет мой и только мой», – решила Ирина. Она помнила ту яростную, необузданную, полухмельную любовь, которой они предавались на сельском сеновале, и необоримые женские чувства толкали ее к решительным действиям. Как и у всякой умной и любящей женщины, в ее арсенале находилось множество хитростей, которыми своих дочерей одарила еще праматерь Ева.
Когда санки подъехали к входным дверям, Ира с веселым смехом выскочила на дорогу и тут же, поскользнувшись, упала. Муфточка отлетела в сторону. Женщина жалобно вскрикнула и, попытавшись подняться, со стоном опустилась на колени. Даже самый придирчивый режиссер не нашел бы в действиях молодой дамы ни крупицы фальши. Что уж говорить о Сене, который простодушно поверил несчастной учительнице. Он поспешно вылез из санок и стал поднимать Иру на ноги.
– Что с вами, где болит? – спросил он.
Ирина шипела от боли и вскрикивала, когда он прикасался к ее лодыжке. Она настолько вошла в роль, что ей на самом деле было больно и приятно одновременно.
– Может, сразу поедем к доктору? – предложил Арсений.
– Не надо к доктору, я как-нибудь сама до квартиры доберусь…
– Ну уж нет, – расплатившись с извозчиком, Сеня легко подхватил женщину на руки и вошел в подъезд.
«Ну, вот ты и попался, голубчик», – мелькнула в голове молодой женщины лукавая и горделивая мысль.
Она знала, что такой человек никогда не бросит раненого и попавшего в беду товарища одного, что уж говорить о беззащитной даме.
Усадив охающую притвору в кресло, Сеня осторожно стал расшнуровывать ее высокие ботиночки.
«Боже, какие у нее маленькие ножки», – пронеслось в его голове.
– Я сама, сама, – хныкала Ирина. – Ты лучше снега и льда насобирай за оконной рамой на карнизе и подай мне бинт, что в верхнем ящике комода слева.
Арсений поспешно, едва ли не бегом, выполнял ее поручения. Наложив тугую повязку и приложив к щиколотке пузырь со льдом, Ирина попросила растопить печь и вскипятить чайник. Сеня уже понял, что возвращаться поздним вечером к Якову Раку не стоит. По улицам разъезжали казачьи патрули, а по подворотням таились грабители. Скорее всего, надо переждать где-нибудь до утра. Он и не догадывался, что к этому «логическому» решению, исподволь, подвела его хитренькая дамочка, что сидела в кресле напротив. Они пили чай с пирожками и беседовали. Бордовый абажур наполнял комнату каким-то теплым и умиротворяющим светом.
– Что-то я совсем продрогла, – произнесла Ирина, зябко кутаясь в широкую пуховую шаль. – Сеня, принесите из буфета на кухне бутылочку коньяка. Там есть еще ром и водка. Налейте себе что угодно.
Арсений не преминул исполнить просьбу. Они выпили по стопочке хорошего коньяка, и Арсений почувствовал, как горячий комочек мягко прокатился по гортани.
– Отменный коньяк, – одобрил Сеня, который, послужив приказчиком в магазине Бадаева, знал толк в хороших спиртных напитках. Порой они с Гешей тайком от старших пропускали по маленькой досужим вечерком, когда играли в карты в Сениной каморке.
– Хотите еще? – спросила Ирина. – Не стесняйтесь, давайте я тоже немного выпью в знак солидарности. Арсений, – после некоторой неловкой паузы быстро заговорила она, – вы сами рассказывали мне, что в такое время появляться на улице опасно, а я и сама каждый вечер слышу за окном выстрелы и крики. Поэтому, без всяких отговорок, ночуйте у меня. Надеюсь, вам будет удобно на диване. Меня вы не стесните, и не надо возражать. Я современная независимая женщина, без мещанских предрассудков.
Ира очень волновалась, когда произносила свою речь. Она внутренне сжалась, ожидая, что Сеня резко поднимется со стула и, извинившись, непреклонно направится к двери.
«Матерь Божья, останови его, не дай ему покинуть меня», – мысленно взмолилась она.
Мужчина чувствовал ее волнение и понял, что оставить женщину в таком положении будет просто подло.
– Хорошо, только на рассвете я должен уйти, – тихо проговорил он.
Погасив лампу, они долго молча лежали в темноте, слушая потрескивание дров в печи.
«Какой же я все-таки пентюх, – думал Арсений. – Красивая, нежная женщина ждет от тебя любви и ласки, а ты позорно празднуешь труса. Да любой мужчина на твоем месте давно бы обнял ее и осыпал поцелуями. Ну же, смелее», – приказывал он себе. Сердце молотом стучало в груди. Мысли путались. Он не находил слов. Язык, казалось, присох к гортани.
– Скажите правду, – вымолвила Ирина, – я вам нравлюсь?
– Да, очень, – хриплым от волнения голосом ответил он.
– Так идите же сюда, мой милый. Иначе я сейчас расплачусь, – прошептала она.
Он стремительно подошел к ней и попал в теплые объятия нежных и крепких рук. В комнате было темно, лишь отблески огня, пробивающиеся через щели в дверце изразцовой печи, бросали скользящие блики на потолок и стены. Там, за двойными рамами, где-то далеко слышались звуки винтовочных выстрелов. Изредка тишину нарушал топот запоздалого извозчика или конных патрулей.
– Ты божество, – вымолвил он, очнувшись от долгого поцелуя.
Ира, задохнувшись от сладкой неги, шептала лишь одну фразу: «Люби меня, люби меня!» Она целовала и покусывала его сильное тело и губы.
Устало откинувшись на подушки, они долго не могли заснуть. Лежали в блаженной темноте и беседовали шепотом.
– Оставайся со мной, – молила Ирина. – Довольно бегать по тайге. Ты хоть о своей жизни подумай. А что, если тяжело ранят или покалечат? Кто у тебя остался, кроме меня?
– У меня есть мать и две сестры, – ответил Арсений.
– Я знаю, мне Варя рассказывала. Ты пойми, Сенечка, мы можем уехать в Харбин, там у меня есть родственники. А затем вольны отправиться хоть на край света, подальше от этих жутких войн и революций. Я скопила кое-какие сбережения, кроме того, брат переслал мне часть родительского наследства, и его хватит, чтобы безбедно прожить полжизни. А если мы будем работать или откроем свое дело, то не пропадем нигде.
Арсений усмехнулся в темноте, вспомнив о своем кладе и доле, оставшейся от убиенного осведомителя. С этаким запасом на две жизни уж точно хватит и внукам еще останется.
Манящая мысль о семейном счастье, вдалеке от тревог и опасностей, стала исподволь овладевать им.
– Нет, – встрепенулся он, – пока не завершим активные боевые действия и не подорвем этот чертов бронепоезд, уходить из отряда нельзя.
Помимо людей плохих и никчемных в отряде есть и его друзья, товарищи, с которыми вместе прошел через столько опасностей. Их сейчас нельзя оставлять. Это будет равносильно предательству. Предложение Ирины все же прочно засело у него в голове.
«Сейчас не время, но на досуге надо все хорошенько обдумать», – успел подумать он, чувствуя, как любимая женщина перестала нашептывать ему сладкие грезы и вновь, приблизившись вплотную, стала требовательно оглаживать его тело руками. Последняя, мысль, мелькнувшая в голове перед тем, как он впал в любовное беспамятство: «Не проспать, подъем в пять утра».
Он знал, что его тренированный мозг, несмотря ни на что, разбудит его точно в это время.
«Боже, как она прекрасна!» – думал он, глядя в слабом свете свечи на едва прикрытое тело молодой женщины.
Он проснулся бодрым и свежим, словно не было любовного вихря и молодой необузданной страсти. Шелковистые каштановые волосы ореолом разметались по подушке. Чуть продолговатое лицо с немного курносым задорным носиком. Полуоткрытые зовущие губы и волевой подбородок с милой ямочкой. А тело – что за пропорции! Нет, это не Венера, а скорее охотница Диана со стройными крепкими ногами. Легкая и стремительная, в то же время твердая в решениях и готовая вступить в схватку с любым противником. Да, о такой спутнице жизни можно было только мечтать.
Он быстро и неслышно оделся и тихонько тронул ее за плечо. Ирина по-детски забормотала во сне и, не разомкнув глаз, протянула к нему руки. Он знал, что если ее ладони притянут его голову к этой упругой нежной груди – он уже не сможет никуда уйти. Поэтому, отстранившись, он прошептал:
– Ох и горазда ты, голубушка, поспать. Вставай, дорогой мой человек. Затвори двери.
Она резко села на постели. Накинула на плечи халатик и легко, словно и не спала, встала на пол.
– Ты так и не ответил мне, встретимся мы или нет? – чуть хрипловатым спросонья голосом спросила она.
– Я сам приду к тебе. Это будет скоро. Поверь мне.
Они простились долгим и нежным поцелуем, и Арсений, сбежав по лестнице, выскользнул на тихую морозную улицу.
Аргунцев внимательно выслушал все сведения о бронепоезде и что-то долго записывал в блокнот. Партизанская жизнь научила этого в прошлом офицера-кавалериста умело использовать взрывчатку. Он тщательно рассчитал заряд и определил место подрыва. Здесь был поворот и начинался спуск, который шел по крутой высокой насыпи, где машинист обычно притормаживал состав. Партизаны решили раздраконить командира эшелона и заставить его ускорить движение. Для этой цели была устроена вылазка против бронепоезда. Партизаны организовали нарочито неудачную и бестолковую засаду, обстреляли бронепоезд из винтовок и пулемета и пустились наутек. Они уходили вдоль полотна и скрылись за поворотом, поскольку в этом месте им не давало возможности уйти в лес небольшое болотце.
Командир бронепоезда не разгадал этой уловки и приказал прибавить пару. Он знал, что за поворотом его команда с высокой насыпи сможет обстрелять партизанскую конницу из пушек и пулеметов. Он предвкушал, как поквитается с дерзкими голодранцами.
Набирая скорость, бронепоезд выехал из-за поворота и в клубах пара, подавая угрожающие гудки, помчался в погоню за всадниками. Партизаны, пригнувшись к гривам коней, мчались галопом. Они спинами чуяли, как в любой миг по ним ударят из пулеметов и пушек. И белые открыли огонь. В числе застрельщиков, которые дерзким нападением разъярили команду бронепоезда, был и Арсений. Он пришпоривал своего жеребца и внимательно присматривал за ребятами, среди которых был и его закадычный дружок Гришка Лапин. Они уже умчались шагов на четыреста, когда затарахтел пулемет и вокруг стали посвистывать пули. Сбоку разорвался снаряд.
«Слава богу, не шрапнель! – мелькнуло в голове. – Ну что же Андреич медлит, сейчас же эти гады половину ребят положат».
И точно! Неестественно выгнувшись в седле, стал падать на круп коня Лапин. Другой всадник, перелетев через шею убитой лошади, покатился по жухлой заснеженной траве. Арсений успел подхватить друга и не дал ему свалиться на скаку.
– Жив? – крикнул он, чуть сбавляя аллюр.
– Зацепили суки, – прохрипел Гриша. На его губах запузырилась кровавая пена. Арсений понял, что у парня пробито легкое. Его надо скорее положить и перевязать, но белые все вели огонь. В бессильной ярости Сеня повернул голову, и с его губ сорвался такой скабрезный мат, от которого бы и чертям стало тошно. И тут на насыпи рвануло, да так сильно, что содрогнулась земля. Перед глазами Арсения, словно в замедленном сонном видении, вверх поплыл столб огня и земли. Паровоз и прицепленные к нему платформы и вагоны медленно стали скрываться за противоположным краем насыпи.
Взрывы все продолжались. Вероятно, детонировали снаряды. Несколько человек из отряда взобрались на насыпь и открыли огонь по перевернутым вагонам из огнестрельного оружия и швырнули несколько гранат. Однако не все вагоны улетели под откос. Две теплушки с ремонтной командой и солдатами остались на рельсах. Солдаты выбрались наружу и открыли беспорядочный огонь. Они нанесли таежникам небольшой урон, после чего партизаны отошли в мелколесье.
Сеня, как мог, перевязал Гришу. Парень временами впадал в беспамятство, но Арсений был уверен, что молодой организм выдержит и рана со временем заживет. Погрузив тяжелораненых на телеги и волокуши, эскадрон конной разведки ушел в тайгу.
Лютый был доволен. Потирая руки, он похаживал по землянке и покрикивал:
– Молодцы! Как есть молодцы! Сегодня отдыхаем на полную железку. Каптенармуса сюда, пусть выделит спиртяшки ребятам и усиленный харч.
Комиссар Громов уже продиктовал писарчуку рапорт, в котором не забыл упомянуть о роли партийной организации в проведении боевой операции.
Потери были невелики: двое убитых и двое раненых. Арсений не отходил от подстреленного товарища. Молодой фельдшер успокоил его, сообщив, что пуля прошла навылет. Эскулап обмазал кожу вокруг пулевых ран йодом, залепил клеенкой и туго перебинтовал. Напоследок сказал, что чаще надо менять повязки. Гриша ослаб от потери крови, но уже не терял сознание и несколько приободрился.
Сидеть на зимних квартирах стало смертельно опасно, поскольку ответная реакция на партизанскую боевую вылазку не заставила себя ждать. Большой карательный отряд стал прочесывать окрестную тайгу, деревни и скиты, лишая партизан возможности пополнять запасы продовольствия. В конечном итоге вновь пришлось срываться с места и, разделившись на несколько подразделений, вновь кочевать по тайге.
Арсению удалось, c надежными людьми, переправить раненого друга в его родную деревню. Там, на хороших харчах да на целебных травках местные знахарки должны быстро поставить его на ноги. Сам же Сеня, вместе с Аргунцевым, Евсеичем и полусотней ребят через хребты отрогов Сихотэ-Алиня направились на юг, в Приморье. Они надеялись связаться с действовавшими в этих местах сильными партизанскими отрядами. Полубандитская вольница Лютого и комиссарские выходки и бредовые идеи настолько ожесточили сердце Андреича, что он пошел на прямой конфликт с командиром и комиссаром. Стычка едва не закончилась стрельбой, но Арсений вовремя кликнул ребят и два десятка грозно вздыбленных стволов охладили пыл штабистов. Дело было так.
Не успели хлопцы отоспаться после крепкой выпивки, как Лютый вызвал Аргунцева в штабную землянку. Арсений пошел вместе с ним.
– Так, – с порога начал Лютый, – я, кажется, только тебя, Андреич, вызывал. Ты, – он мотнул головой в сторону Арсения, – выйдь отседова.
– С каких это пор от него есть секреты? – взбеленился Аргунцев.
– С тех самых, что коли сказано, что вызвали тебя, так и приходи по приказу, – выпятил грудь Лютый.
– Добро, – заиграв желваками на скулах, тихо произнес Андреич.
– Ты постой, Сеня, снаружи, – он мотнул головой в сторону двери.
Меж тем в штабной земляне находились комиссар, вестовой Лютого угрюмый детина Баранов, охотно исполнявший роль палача и расстрельщика, штабной писарь и вездесущий активист Гершка.
Арсений вышел, но не стал отходить далеко, а вместо этого подкрался к подслеповатому оконцу полуземлянки, в котором имелась форточка. Она была распахнута, и он слышал весь разговор. Пытаясь как-то смягчить обстановку, Лютый начал с похвалы.
– Хорошо ты провел диверсию, Аргунцев. За это хвалю, но твои разведчики слишком уж возгордились. Ходят, нос задирают. Бахвалятся.
– Это ж когда им бахвалиться, если хлопцы только-только очухались, схоронили товарищей да отоспались, – сдавленным голосом произнес командир эскадрона.
– А мне вот чуть в рыло не дали, когда я хотел речь на могиле сказать, – высунулся Гершка.
– А кто ты есть такой, чтобы моему боевому товарищу речи читать, – грозно вперился в него Андреич. – Лезешь везде, вынюхиваешь, разговоры ребят передаешь. Скажи Арсению спасибо, остановил братишек, а то бы наваляли тебе вволю.
– Баста, – вмешался Лютый, – это все быльем поросло. Мы решили, раз ты такой удалой командир, поручить тебе еще одно важное задание.
– Неужто больше некому? – насторожился Аргунцев.
– А это уж не твоего ума дело, – взвизгнул комиссар Громов.
Между командиром отряда, комиссаром и командиром конной разведки давно уже пробежала черная кошка. Неприязнь зрела постепенно. Андреич видел, что эта верхушка отряда живет своими корыстными интересами, а когда однажды резко высказался по этому поводу, начальники затаили злобу против «золотопогонника» и стали все чаще посылать его подразделения на самые опасные дела.
– В чем суть задания? – холодно произнес Андреич.
– Надо встретить отряд карателей, которые вместе с японцами открыли на нас охоту, и увести их в сторону подальше, пока мы уйдем. Тем самым мы сохраним отряд.
– А мне с ребятами потом бегать по тайге как зайцу, пока не загонят в силки, так, что ли?
– Погодь, погодь, – Лютый поднял руку вверх. – Ты что же предлагаешь, подставить всех своих товарищей под перо?
– Нет, я предлагаю объединиться с одним-двумя соседними отрядами, заманить беляков в удобную лощину и покрошить их в капусту.
– Ну ты орел, орел, – криво усмехнулся Лютый.
– Стратег, – захихикал Громов – Слабитер.
– Нынче каждый сам за себя, и никто не станет держать за нас мазу и рисковать башкой. Они скажут – вы паровозик опрокинули, с вас и спрос.
– Да вы хотя бы попробовали, предложили командирам соседей, а там уже высказывали свои блатные резоны, – вспыхнул Аргунцев.
– Ты меня на понт не бери! – оскалился Лютый. – За невыполнение приказа – трибунал!
Александр Аргунцев понимал в чем состоял хитрый замысел блатного атамана. Незадолго до этого до него дошли сведения, что Лютый приказал еще одной группе партизан прикрывать отход отряда. Теперь все прояснилось окончательно. Лютый и его приспешники решили пожертвовать двумя группами партизан, чтобы наверняка смыться подальше от опасности. По сути, отряд был поделен на три части, две из которых должны были погибнуть. Если белые не «купятся» и не увяжутся за его отрядом, то их встретит другая группа партизан, а Лютый, тем временем, спокойно уйдет восвояси.
– Нет, брат, шалишь, – ты вместо того, чтобы с белыми и интервентами воевать, свою шкуру сберегаешь, мамон свой холишь, – горячая казацкая кровь ударила в голову Андреича, – я своих хлопцев на распыл отдавать не буду!
Арсений понял, что назревает заваруха, и кликнул проходившего неподалеку парня из своего эскадрона.
– Пулей поднимай ребят – и сюда. Тут командирская головка комэскадрона под расстрел подвести хотят.
Парень, подхватив шашку, стремглав помчался к расположению эскадрона.
– Твоих хлопцев, – ревел Лютый, – да расформируем к чертям собачьим твой эскадрон, а тебя шлепнем как предателя.
– Не ты его собирал и муштровал, чтобы расформировывать, а насчет шлепнуть, то я смертушки не боюсь, а вот вашу бражку давно под трибунал отправлять надо.
– Это ты про командование? – делано изумился Громов.
– Да про всех вас. Кто купцов грабит, у крестьян фураж и скот сводит. А кто с хунхузами темные делишки ведет, спиртоносам и контрабандистам помогает. И за все про все, – кубышки набиваете.
– А ну, сдавай оружие, – внезапно высунулся Гершка, в руке у которого был наган. Палач Баранов вопросительно посмотрел на Лютого. Он уже готов был кинуться на ненавистного офицерика.
Арсений ногой распахнул дверь и встал за спиной у командира. Свой взведенный наган он держал за спиной. Однако Аргунцев не проявил никаких эмоций. Его вспышка гнева моментально прошла, и он, как это бывало с ним в минуты опасности, стал спокойным и ироничным.
– Это ты что ли, сопля, мне оружием угрожаешь?
Вокруг воцарилось гробовое молчание. Все знали холодную ярость и отвагу бывшего офицера. Аргунцев был прекрасным стрелком, и мог бы уложить нескольких, пока остальные только доставали револьверы.
За дверями послышался топот бежавшей толпы, и в землянку ввалились с полдюжины вооруженных разведчиков. За дверями сгрудились все остальные. Настрой у ребят был самый боевой. Моргни только Андреич глазом – от командира и его команды остались бы клочья.
– Ну, чего тут митинг устроили, – осипшим голосом крикнул Лютый.
Всем было видно, что он изрядно струсил.
– Ты, идиет, убери свою игрушку, – он толкнул бледного как полотно Гершку в темный угол.
– Так, Аргунцев, убирай своих анархистов, надо вопросы решать!
Андреич криво усмехнулся и щелкнул пальцами.
– Ребята, ждите за дверью, я скоро выйду, надо кое-что обсудить. Литвиненко, останься.
Разведчики подчинялись своему командиру беспрекословно и готовы были за него пойти на смерть, поэтому без лишних разговоров хлопцы покинули штабную полуземлянку.
Судя по мимолетной улыбке, мелькнувшей на губах командира конной разведки, Сеня понял, что тот что-то задумал.
– Значит, говоришь, отвлечь на себя карателей, – обратился он к Лютому. – Добро, только провиант и боезапас буду готовить впрок.
– Лады, об чем речь, – со вздохом облегчения выпалил Лютый.
В штаб вбежал дозорный и доложил, что наблюдатели передают. В нашем направлении движется большой отряд белых и с ними рота японцев. Всего более трехсот человек. К вечеру будут здесь.
– Шабаш, кончились митинги, всем собираться, и через час выступаем, – Лютый вновь обрел горделивую осанку. – Всех командиров ко мне. Ты, Аргунцев, уже все знаешь, иди готовься к выступлению.
Андреич с Арсением вышли из землянки, сообщили бойцам о задании. Затем комэскадрона дал распоряжения по пополнению боезапаса и провианта, а также овса для лошадей и удалился в сторону вместе с проводником и следопытом Черным Ваней. Они сидели на поваленном стволе дерева и что-то чертили палочкой на земле. Затем Андреич подозвал приморских корейцев Канна, Эма и удэгейца Кольчугу, прозванного так, поскольку его родовое имя было сродни этому русскому слову. Они держали совет, и, судя по всему, Аргунцев принял важное решение.
Начались поспешные приготовления. Изобретательный Аргунцев вместе с Арсением готовили белым сюрприз. В отрядном арсенале осталось несколько бутылочных гранат ударного действия. Чтобы заряд взорвался, необходимо было разбить капсюль на рукояти. Они привязали по связке гранат к обрезкам жердей и установили напротив капсюлей стволы обрезов старых берданок, к спусковым крючкам привязали тонкие бечевки и зарыли эти самодельные мины в жухлую листву, присыпав их снегом. Бечеву натянули между кустами так, чтобы в случае задевания ногой она приводила в действие курок. Пуля била по капсюлю и гранаты взрывались. Заряды установили на самой широкой тропе.
Отряд давно ушел в сопки, ребята все колдовали над ловушкой. Когда наблюдатель с вершины дерева заметил авангард карательного отряда, партизаны, рассчитав время, побросали в небольшой костерок несколько стволов деревьев с выгнившей сердцевиной. Эти пустоты они предварительно набили патронами, китайскими хлопушками и пороховыми зарядами.
– Все, пора в путь, по коням! – скомандовал Аргунцев.
Стараясь не оставлять за собой следов, по проталинам и каменистым осыпям эскадрон стал уходить на юг. Они прошли почти пять верст, когда до них донесся звук отдаленного взрыва. Сработал один из зарядов «сюрприза». Второго взрыва не последовало. По видимому, белые догадались в чем дело и обезвредили следующую мину. Но, вслед за этим, зазвучала трескотня беспорядочных выстрелов. Догоравшие в костре головни стали взрываться, и это заставило карателей проверить нет ли впереди засады. Тем временем отряд поспешно отрывался от преследователей.
Андреич верно рассчитал время. В сгущающихся сумерках каратели не рискнут двигаться дальше. Встретив засаду, они дождутся утра и сначала проведут разведку. Лишь убедившись в том, что партизаны пустились убегать, они, как гончие псы, кинутся в погоню.
Аргунцев не стал обострять конфликт с Лютым и его сворой, потому что понял – ему предоставляется возможность уйти из-под командования бандита Лютого. В дальнейшем можно будет или действовать самому, или примкнуть к толковому партизанскому отряду, где не властвовал бы болтун комиссар и корыстный одесский налетчик. Вместе с Черным Ваней и корейцем Канном он нашел безопасный путь на юг в земли Приморья. Там, по слухам, уже давно успешно действовали несколько крупных боевых партизанских отрядов.
Тайга в разных районах Дальнего Востока довольно сильно отличается. Чем дальше отряд продвигался на юг, тем реже стали появляться вековые сосны, ели и лиственницы. На смену им все чаще попадались березы, дубняк, амурский бархат, клены, липа и еще какие-то диковинные растения. Порой попадались толстые лианы дикого винограда и лимонника. В дубовых рощах и мелколесье воины часто спугивали стада диких кабанов. Минувшее лето выдалось урожайным на желуди и орехи, поэтому зверью было чем питаться. К тому же, ближе к океану, снега здесь выпадает меньше и копытным животным легче достать корм и убежать от хищников. За стадами кабанов часто следовали тигры. Местные охотники называли их кабаньими пастухами. Добычей огромных кошек становились наиболее слабые свиньи, поэтому они влияли на выживание наиболее сильных особей. В то же время тигры на дух не подпускали в свои владения волков, что давало возможность в изобилии плодиться диким козам и другой мелкой живности.
Черный Ваня вел отряд по одному ему известным звериным тропам, просекам, а то и густым таежным дебрям. Он выводил отряд к одиноким фанзам корневщиков – искателей женьшеня. На удэгейских и орочонских стойбищах у него имелись давние знакомцы. Когда Арсений спросил его, почему таежные люди, которые люто ненавидят хунхузов, встречают Ваню как старого друга, тот ответил:
– Моя гольда не убивай, людей выручай, помогай. Хунхуза люди злой, жадный. Моя с ними ругаисса и уходи. В меня хунхуза стреляй. Он показал на спину – пуля шибко болит. Удеге моя лечи, русский доктор лечи.
Он вздохнул и опустил голову, видимо, вспоминая о чем-то былом.
Только путешествуя пешком и на лошадях, можно понять, насколько велика и многообразна наша земля. Конечно, Приамурские места не сравнить по величине с необъятной Сибирью, но и здесь люди шли сутки за сутками и не встречали ни одного человека. Несколько раз им попадались зимовья охотников, но они были пусты. Лихая година отвлекла многих жителей сел и деревень, заставила их заняться другой охотой, имя которой – партизанская война. Изрядно расплодилось и разбойничков, которые под шумок революционной борьбы не щадили никого, стараясь сначала набить мошну, а потом уж отмаливать грехи. Какой Дикий Запад с его ковбоями и бандитами в мексиканских сомбреро мог сравниться с суровыми лесными воинами, которые многими сотнями бродили по тайге и устраивали целые сражения, оставляя замерзшие трупы на растерзание лесным хищникам и воронам.
Двое следопытов из числа гольдов и один удэгеец помогали читать следы на мартовском снегу. Для них он был как открытая книга. Арсений с интересам прислушивался к их разговорам и спорам.
– Здесь вчера лесной кошка ходил, – говорил удэгеец Кешка.
– Не кошка, а молодой рысь, – поправлял его гольд Огай, которого все называли Алик.
Над ними посмеивался пожилой орочон Харитон.
– Какой дурак вы оба, – заявлял он, – это не кошка и не молодой рысь, это молодой девушка рысь.
С ним не спорили, поскольку Харитон был непревзойденным следопытом и охотником. Особо внимательно осматривали следопыты попадающиеся следы лесного властелина – амбы. Три раза они натыкались на старый след, и один раз след огромной кошки был совсем свежим. На сей раз собак в отряде не было, но все знали, что тигры весьма любопытны. Люди двинулись по распадку и услышали отдаленный громоподобный рык.
– Амба слышит нас и не хочет, чтобы мы шли за ним, – сообщил Харитон.
– Да, его боисса и сердисса, – добавил Черный Ваня.
– Главное, чтобы он за нами не ходил, – усмехнулся командир, – а сам нам и на дух не нужен.
Местные жители здорово выручали конных разведчиков. Благодаря этим детям тайги все пятьдесят три бойца эскадрона были постоянно обеспечены свежиной. Другое дело лошади. После трех дней пути Аргунцев стал беспокоиться, поскольку запасы овса были невелики. Надо было выходить к людям, к обжитым местам. Слава богу, карательный отряд не увязался за ними. Было ли в этом везение или сработала хитрость партизан, которые в начале пути старательно путали следы, но теперь можно было спокойно определиться сообразно сложившейся обстановке.
На четвертый день пути они вышли к русской деревне. Внимательно осмотрев в бинокль окрестности и улицы, Аргунцев выслал разведку из трех партизан. Евсеич, Арсений и казачок Тимоха Хомутов (под видом старого охотника с внуками) осторожно вошли в деревню и побеседовали со встречной бабой. Словоохотливая молодайка оказалась казачкой, как и Тимофей. Степенность Евсеича сразу расположила ее к старому дядьке, и она выпалили всю информацию об их деревне и всех селениях на десять верст в округе. Деревня находилась в тридцати верстах от села Иман. В Имане на дороге, ведущей на Хабаровск, стоял небольшой гарнизон, а по округе все деревни жили своим укладом. Правда, многие мужики ушли воевать и забросили хозяйство. Вот и у нее некому забить кабанчика. Казачка окинула пытливым взглядом фигуры молодых парней, и Арсений почувствовал, что выбрали его.
– Вот, дедуля, послал бы внучка валушка заколоть, а уж я бы вас свеженинкой угостила.
– А что, нехай заколет, – хитро прищурясь, одобрил Евсеич. – Иди, внучок, помоги хозяюшке.
Делать нечего, пришлось Сене идти на хозяйский двор. Валушок оказался здоровенным кабанищем. Разведчики, тем временем, подали условный знак, и отряд вошел в селение. Народ с опаской посматривал из-за высоких заборов на всадников, а когда выяснилось, что это партизаны, то отношение сразу изменилось. Оставшиеся мужики стали выходить и угощать кавалеристов махоркой. Андреич и Евсеич сразу глянулись местному люду, и скоро задымили трубы и хозяйки стали готовить сытный обед.
Арсений никогда прежде не резал никакую живность. Ему приходилось пускать в дело финку, но только в уличных и кабацких драках. Даже в этих случаях он старался осадить пыл нападавших, вонзая лезвие наполовину в филейные места. Другое дело шашка, но шашкой кабана не возьмешь, да и люди засмеют. Он позвал Тимоху. Тот тоже дальше отрубания голов курам в этом деле не продвинулся. Делать нечего, Сеня приготовил длинный японский штык и объяснил товарищу план совместных действий. Как только хозяйка выпустит кабана из загона в узкий проход между клетями, они разом хватают его за левые ноги и резко переворачивают на спину. А там уж Арсений ударит штыком прямо в сердце борова. Увы, плану не суждено было осуществиться. Хозяйка отворила загородку, и кабан с грозным хрюканьем ринулся в проход. Тимка сплоховал и почему-то оказался напротив Арсения, и вместо того, чтобы потянуть за ноги с одной стороны, хлопцы ухватили животину с двух сторон и стали тащить в разные стороны. Кабанюга понял, что его собираются разорвать надвое, и стал отчаянно визжать и вырываться. Он прижал Сеню к стенке и рванул по проходу к двери. В это время Тимоха птицей взлетел вверх по деревянной решетке аж под потолок. Арсений начал сердиться.
– Ты чего зашел с другой стороны. Я же сказал, за переднюю и заднюю с одной стороны – разом.
– Ой, ты знаешь, он как побег до меня, так я про дикого кабана в лесу вспомнил. Ну вылитый секач.
– А ты вылитый павиан, прыгаешь тут по решеткам. А ну-ка слазь.
Добежав до двери, кабан лихо развернулся в тесном проходе и вновь помчался на ребят.
– Хватай! Разом! Да куда ты, бля!
Тимка вновь сплоховал, он потянул зверюгу за копыто, но сам поскользнулся на навозной жиже и плюхнулся задом на грязнючий, давно не чищенный настил.
Отчаянно матерясь, он поднялся, отряхнул штаны и заявил:
– А ну его на х…, пусть Евсеич его заколет, я его сейчас позову.
Сене было обидно, что двое партизан не могут уделать какую-то свинью, и он прикрикнул на приятеля.
Только с третьей попытки удалось перевернуть этого «носорога» на спину, и Арсений вонзил ему в область сердца штык. Однако чертов хряк продолжал вопить и вырываться.
«Должно быть, промахнулся», – мелькнула в голове досадная мысль.
Он еще два раза бил штыком, но кабан все визжал и отчаянно рвался. Держать эту тушу уже не было сил, тогда Сеня в сердцах выхватил наган, вложил ствол в ухо скотины и выстрелил. Животное дернулось пару раз и затихло.
– Давно бы так, – пробурчал перемазанный Тимоха.
– А ты, такой умный, что сам-то не догадался, – огрызнулся Сеня.
На звук выстрела в сарай заглянула хозяйка.
– Вот молодцы, хлопцы, а я уж и не ведала как с ним управиться. Вырос с телка ростом. Весна уже, а он все жрет и жрет. Вытаскивайте его, робяты, наружу.
Когда кабана опалили и разделали, Арсений с удивлением увидел, что сердце животного проколото в трех местах.
– Это ж надо! – воскликнул он. – До чего живучий.
– Э, кабан шибко сильный, убить тяжело, – заявил подошедший Харитон. – Меня в тайга кабан зубом бил, – он показал на ногу, – а я ему два раза в голову стрелял. Вот как шибко жить хочет.
Выставив охранение, Аргунцев разрешил бойцам отдохнуть после тяжелых переходов. Ребята попарились в банях и наконец могли уснуть в теплых избах. Молодая казачка тоже натопила баньку, и Арсений вместе с Евсеичем и Тимохой от души попарились и сидели в чистой избе за самоваром и распивали чаи. Сначала молодайка нажарила полную сковороду свеженины и отварила чугунок картошки. На стол подала квашеную капустку с накрошенным луком и сдобренную постным маслом, соленые огурчики и грибки. Выставила также «гусак» самогона, и сама, принарядившись, села подле мужиков. Всеми своими действиями она всячески выказывала свое расположение к Арсению и даже пригласила в гости товарку из соседнего двора, чтобы не было скучно Тимохе. Выпили по стопке, второй, и, раскрасневшись от самогона и печного тепла, все стали оттаивать душой. Завязался оживленный разговор. Евсеич председательствовал за столом и начал вести степенные беседы о хозяйстве местной жизни и видах на урожай.
Меж тем хозяйка, которую звали Анастасия, старалась расположить к себе молодого партизана. Она то прикасалась к его плечу рукой, то гладила его по спине ладошкой, – словом, давала понять, что не прочь полюбезничать с пареньком.
Арсению было неловко под насмешливыми взглядами Евсеича и Тимохи. Он краснел, но пытался держать форс, похохатывал, хлопал хозяйку по коленке, чему она была весьма довольна.
Когда крепко выпили и попили чайку, наступило время песен. Первой начала хозяйка. Она томно закатила глаза, прислонила свое плечо к плечу Арсения и завела:
Мужчины дружно подхватили. Слышно было, как над деревней полились и зазвучали песни. Где-то заиграла гармошка. Так уж устроены русские люди, что после сытной еды и питья душа просит излияния всего наболевшего, а что как не песня лечит душу. Где-то пели про славное море – священный Байкал, в следующем дворе под взрывы хохота и топот каблуков голосили перченые частушки.
Так уж случилось, что это селение было образовано как казачья станица, но затем появились переселенцы из Центральной России и Украины. Непаханой земли было предостаточно, знай трудись – не ленись. Покосы и выпасы обширные, а потому скотина тучная, молока вволю. Жили дружно, ходили на охоты, ловили рыбу. О голоде и помещичьем гнете крестьяне давно позабыли, а казаки о нем и не ведали. Да вот напасть с этой революцией да интервенцией. Всю жизнь селян поставила с ног на голову. Разделила тружеников на два враждебных лагеря. Кто-то ушел воевать за белых, другие партизанили и были то ли разбойниками, то ли за красных. Муженек Анастасии, амурский казак, служил где-то под Благовещенском, но туда уже подходили отряды красных. Тося все никак не могла дождаться своего «рыжего куяна» (куян – «заяц» по-татарски). Писем он не писал, а лишь однажды передал весточку с сослуживцем, приехавшим в соседнюю станицу после ранения. Муженек Таисии был человек скандальный, но отходчивый, любил баб, порой гулял на сторону, да вот беда, за два года со дня свадьбы они с женой детей так и не нажили. Говорила ему теща: «Порастратишься, потом спохватишься, да поздно будет». Вот и не знает теперь бабонька, дождется ли своего мужика. Все это Арсений узнал из разговоров после рюмочки да за чаем. А затем он с удовольствием пел русские и украинские народные песни, душевные слова которых порой даже наворачивали слезу. На два часа Сене пришлось сходить в караул, где он хорошенько промерз, сидя на крыше сараюшки и осматривая окрестности деревни. Когда он вернулся, уже начало смеркаться. Тепло русской печи окутало его с ног до головы. Для сугреву он выпил лишь одну граненую стопку самогона, закусил щепотью квашеной капусты и был счастлив безмерно.
Смеркалось. Гости все чаще зевали, и хозяйка стала укладывать их спать. После тяжелого перехода, сытной пищи и парной баньки люди хотели лишь одного – отоспаться вволю. Лишь самые молодые бойцы не желали угомониться и куролесили с девчатами возле околицы, кидаясь снежками и катаясь на санках с горы.
Хата была просторная. Срубленная из толстых кедровых бревен на лиственном основании и крытая волнистым железом, она имела большую горницу, к которой примыкала спаленка, кухню с русской печью и палатями. Просторные сени были соединены переходом с баней, так что можно было, не проходя по двору, зайти в жилое помещение. Люди строились со старанием и на века.
Анастасия хотела постелить гостям в горнице, но Евсеич и Тимка, хитро переглянувшись, заявили, что хотят ночевать поближе к печи. Евсеич взобрался на печь погреть косточки, а Тимоху определил на палати. Арсения, как тот не отнекивался, она уложила на широченную лавку в горницу, а сама, притворив дверь, улеглась в спаленке.
Тимоха, поворочавшись немного и услышав раздающиеся на улице звуки гармошки, оделся и вышел наружу. В доме воцарилась тишина, нарушаемая только раздающимся с кухни похрапыванием Евсеича. Арсений вроде бы и хотел спать, но каждая мышца в его теле была напряжена, поскольку вся его натура чувствовала, что рядом не спит, зовет и манит его к себе женщина, нежная и страстно желанная. Он пытался отогнать эти мысли. Вспоминал об Ирине, их внезапной пылкой любви.
«Что же ты, – корил себя Сеня, – вроде бы хотел создать семью, зажить как человек, а не перекати-поле».
Однако мысли об Ирине только усилили желание обладать женщиной. Он крепился изо всех сил, чтобы не подняться и не пойти в спальню к Тосе, когда дверь без скрипа отворилась и женщина в белой ночной рубахе и распущенными волосами неслышной легкой походкой стремительно подошла к нему и без стеснения засунула руку под его рубаху.
– Ну что же ты, глупенький, – раздался горячий шепот, – я жду, жду. Пойдем, пойдем сладенький. – Она требовательно повлекла его в спальню и прикрыла дверь. Он, сжимая в объятиях сильное, гибкое тело, рухнул на устланную пуховыми перинами жаркую постель. Вся накопленная за месяцы боев и потерь тревога, ярость и тоска были с благодарностью поглощены женской любовью и лаской.
В делах любви Таисия оказалась женщиной искушенной и пылкой. Ее сдавленные стоны побуждали мужчину еще яростней любить и ласкать ее упругое трепещущее тело. Откинувшись на подушки для роздыха, Арсений мысленно удивлялся тому, что эта крестьянка так искушена в обращении с мужчиной. Житель города, он и понятия не имел, что наука эта издревле ведома каждой нормальной, воспитанной хорошей матерью девушке и невесте.
Неслыханное дело, он проснулся, когда уже совсем рассвело. Такого с Арсением не было уже много лет. Во всем теле чувствовалась необычайная легкость, словно у него с плеч сняли куль с зерном. Он торопливо оделся и вышел в горницу. Евсеич чинно восседал за столом и пил из блюдечка чай с сахаром вприкуску, при этом он закусывал теплыми с пылу с жару румяными оладьями, окуная их в чашку с вареньем. Он ничего не сказал Сене, который торопливо умылся и сел за стол.
– В десять часов командир объявил сбор у школы, – объявил «дедуля», выдержав паузу и указав на ходики пальцем.
– А где Тимоха?
– Да бес его знает, так с гулянки и не приходил. Может, тоже пристал к какой женщинке. Таисия вон уже коровку подоила да у свинушек убрала, птицу с утра накормила, хозяйственная, правильная баба.
Арсений напрягся, ожидая, что Евсеич начнет подначивать его насчет любовных утех, но тот и бровью не повел, продолжая рассуждать о своем.
– Хорошо бы здесь задержаться да привести себя и лошадок в порядок. Народ тут хороший, незлобивый, но главное, чтобы не выискался какой-нибудь гад да не побежал доносить о нас к белым.
– Это ж кому такое может понадобиться? – изумился Сеня.
– Да запросто, из-за обиды, могут. К примеру, девку парни на гулянке не поделили или сосед на соседа зол, а у того партизаны гуляют, вот тебе и случай расквитаться с вражиной.
На крыльце раздались чьи-то шаги и в избу ввалился Тимоха.
– Здорово ночевали, господа казаки! – поприветствовал он товарищей.
– Слава Господу, ночевали хорошо, а ты где шатался? Впрочем, с вами, господин казак, все ясно. Ты бы соломенную труху стряхнул с башки, прежде чем появляться в приличном обчестве.
– А, нормально все, – бодро отряхивая чуприну и вытирая руки рушником, весело заявил Тимофей. – Повстречал тут одну сестру Керри. – Тимоха временами почитывал книжки и, благодаря хорошей памяти, порой даже цитировал целые куски художественных произведений, чем вызывал немалое удивление и даже уважение у друзей-партизан.
– Задницу-то не отморозил на сеновале? – усмехнулся Евсеич.
– Нормально, – отмахнулся Тимка.
В комнату вошла Анастасия. Лицо ее разрумянилось на утреннем морозце, на губах играла легкая добрая улыбка.
– Ну вы тут чаюйте, чаюйте и я с вами заодно, – она подсела вблизи Арсения, и он почувствовал, как его вновь охватывает сладостная нега.
– Ой, – встрепенулась хозяйка, – а может, вам картошки нажарить или вчерашних щей разогреть? А то вдруг командир скомандует – на конь и в дорогу?
– Ничего, не тревожьтесь, – успокоил ее Евсеич, – успеем поснедать, не тронемся в путь не жрамши.
Собрав партизан в единственном классном помещении местной школы, Аргунцев держал совет.
– Надо нам ребята определяться. Куда двинемся. По моим сведениям, неподалеку действует партизанский отряд, но где он располагается, никто толком не знает. Может быть, у кого-нибудь имеются какие другие сведения?
Народ загудел, переговариваясь и дымя махоркой. Многие тоже слышали от местных о существовании отряда, но где его найти не знали. Слово взял мудрый Евсеич.
– Лександр Андреич, – обратился он к командиру, – мы же на то и разведка, чтобы не переть наобум Лазаря. Надобно проведать окрестности да поразузнать у людей, где тут кто располагается. А то мы эдак до Владивостока пилить будем.
Народ одобрительно загудел.
– Так я за этим и собрал вас, чтобы узнать, кто о чем разузнал.
– Я слышал, что на берегу Имана небольшой отряд хунхузов, человек двенадцать, убили троих китайских корневщиков и сожгли фанзу, – выкликнул один из партизан.
– Эти живодеры нас не интересуют, – отмахнулся Аргунцев, – но ухо надо держать востро. Из деревни поодиночке не отлучаться. И вообще, без спросу никаких серьезных действий не предпринимать. Нарушение дисциплины будет караться по закону военного времени. Считайте, что мы находимся в рейде в глубоком тылу врага. Запиши в протокол собрания, – он обернулся к Арсению, который фиксировал на бумаге все высказывания и приказы. – В караулах не дремать, время – по два часа на каждый из двух постов. Поставить еще одного часового со стороны лесной опушки. Время дежурства согласно распорядку. У кого еще есть какие-нибудь предложения и замечания?
Вновь поднялся Евсеич и заявил:
– Считаю, что нашим молодцам надо вести себя с деревенскими девчатами аккуратней, а то как бы не разодрались с местными ребятами. Вишь, наши-то хлопчики в портупеях да при оружии щеголяют. А тутошним робятам обидно, я заметил.
– Правильно подметил, уважаемый Артемий Евсеич, – одобрил командир, – ты у нас теперь вроде комиссара.
– У кого предложения какие еще будут?
– Надо бы не только танцы устраивать да песни петь, а показать джигитовку, потягаться силами в стрельбе по мишеням, а то и почитать публично полезную литературу для просвещения местных жителей, – высказался Тимоха.
– Да, голова, – удивился Андреич, – дельное предложение. Принято. Лады. А теперь отдыхать и готовиться к переходу, учтите, мы не на зимних квартирах, в любой момент должны быть в строю, – как штык.
Деревенская сытная жизнь длилась недолго. В тайге опять объявились хунхузы и, пользуясь малочисленностью мужиков, разграбили амбар в соседнем селе. Крестьяне, как могли, отразили нападение, открыв пальбу из охотничьих ружей и старых берданок, причем объединились все, вплоть до женщин и подростков. Хунхузы ушли в тайгу, но затаились где-то поблизости. Делегация встревоженных селян приехала в деревню, где стоял отряд, и попросила помощи в борьбе с китайскими разбойниками. Снова собрались в школе.
– Надо найти логово залетных, но не прочесывать тайгу наудачу. Там найти врагов так же трудно, как иголку в стоге сена, – заявил на сходе Аргунцев.
– Правильно, – поддержал кореец Канн, – в тайге они нас из засады перешлепают как птису глухарь.
– Однако, надо с местный люди говорить, – заявил орочон Харитон. – Таежный люди все знает, все видит.
– Так вот и узнайте, – приказал командир, – но только времени у нас мало – уйдут душегубы или еще каких бед натворят.
Неторопливо собравшись, удэгеец Кешка, гольд Алик и ороч Харитон ушли в тайгу. Они отсутствовали почти сутки. На рассвете следующего дня аборигены как призраки бесшумно появились из предутреннего тумана.
– Мы говорили с удэге, – заговорил Харитон. – Кешка их спрашивал, – он кивнул головой в сторону удэгейца Кольчуги.
– Это мой дальний родня, – расплываясь в улыбке, заявил Кешка, – они сказали, что в тайге люди знают, куда пошли хунхузы. Они сидят на болоте у сопки «Барсук». У них там две фанзы. Пройти тяжело, там летом много комар и мошка. Жить плохо. Они скоро уйдут.
– Так, а сколько их и ведут ли хунхузы наблюдение за окрестностями, – спросил Аргунцев.
– Люди говори, как на два руки пальцев два раза, – ответил Харитон.
– Да, – подтвердил зоркий гольд Алик, – а один хунхуза на елке сиди, моя видел.
– Надо бы их как-то выманить, – почесывая в затылке, предложил Евсеич.
Арсения осенило.
– А на кого по большей части охотятся лесные разбойники? На купцов, золотоискателей, корневщиков. Вот мы и замаскируем нескольких бойцов под кого-нибудь из них.
– Правильно, на живца их возьмем. Им с малой добычей уходить не резон, – обрадовался Тимоха.
– А ну как не поверят, – с сомнением покачал головой командир.
– Поверят, командир, – заявил Черный Ваня. – Мы лошадей с вьюками поведем, их тама хунхуза шибко жадный. Как только увиди, что нас мало и мы не русский люди, так и беги резать и товар забирать.
Отряд, в колонну по два, выступил из деревни. Таисии среди провожавших не было. Она не хотела афишировать свою привязанность к парню, но Арсений видел, как женщина тайком перекрестила его, когда он спускался с крыльца.
Для привлечения бандитов была сформирована группа, в которую вошли Черный Ваня, кореец Канн, таежники Кешка, Алик и Харитон и забайкалец бурят Федор Бурханов. Вместе с тем в отряд Аргунцева влились пятеро молодых парней из деревни и двое мужиков из села, где побывали разбойники.
Вечером, когда стало смеркаться, отряд приискателей и охотников, а именно их изображала партизанская группа, развели костер, который наверняка был заметен хунхузу-наблюдателю с болота.
Черный Ваня хорошо знал тактику лесных бандитов. Он поведал, что они сначала выведают, кто их жертвы и сколько их. Если силы позволяют, то часть бандитов заходит вперед и устраивает засаду, остальные идут следом. Когда купцы приблизятся, хунхузы дают залп из засады, стараясь убить самых сильных и опасных противников. После чего нападают спереди и сзади, не давая никому скрыться и уйти живым. Жестокость, с которой они расправлялись с попавшими в плен и ранеными, отличается особой изощренностью. Хунхузы являются изгоями в своей стране, но и здесь, на российской территории, они не желали заняться мирным трудом, а грабили в надежде, что, разбогатев, станут вести жизнь добропорядочных китайцев. Поэтому они не оставляли в живых никого, кто мог бы рассказать об их прошлом. Вот с такими врагами и предстояло столкнуться отряду партизан.
Действительно, костер сразу привлек внимание наблюдателя и он побежал докладывать своему атаману. Партизаны знали, что ночью хунхузы не подойдут, опасаясь наделать много шума и спугнуть старателей.
Хунхузов, как выяснилось позже, было не двадцать, а двадцать четыре. Аргунцев не долго думал над планом операции по уничтожению бандитов.
– Мы поступим так, как делает амба, когда на него охотятся, – сказал он. – Зайдем в тыл к охотнику и нападем со спины.
Хунхузы выбрали для засады узкий буерак, по дну которого протекал небольшой ручеек. Они верно рассчитали, что именно здесь проложит свой путь группа золотоискателей. С двух сторон теснинами напирали две крутые сопки, обходить которые было долго, а взобраться с лошадьми невозможно. В том, что это золотоискатели, китайцы убедились, увидев притороченные к лошадям инструменты и лотки для промывки золотого песка. Весна вступала в свои права, и золотодобытчики стремились добраться до мест к моменту, когда вскроются реки и оттают ручьи. Золота у них пока нет, но зато полно припасов на время работы, а это, по весне, для иного китайца поважнее денег.
Десятеро разбойников залегли в прошлогодней, кое-где покрытой снегом листве и попрятались за кустами. У пятерых были русские и японские винтовки и карабины, остальные имели охотничьи ружья, берданки и штуцер. «Старатели» приближались. Когда наступил момент, удобный для открытия огня, с вершины сопки донесся гортанный крик ворона. Ехавший впереди Черный Ваня, а за ним и остальные разведчики разом свалились с седел наземь и, откатившись за укрытия, открыли огонь. Следом ударил ружейный залп с сопок. Все десятеро хунхузов полегли на месте, так и не поняв, откуда их настигли пули.
Услышав залп, в горловину буерака ворвались остальные бандиты, но там их встретили выстрелы лжестарателей и партизан, спускавшихся с сопок.
Поняв, что попали в засаду, хунхузы, потеряв еще пятерых грабителей, развернулись вспять и попытались скрыться. Однако следом за ними двигалась остальная часть партизан Аргунцева и местные жители. Они перекрыли бандитам путь к отступлению, но семеро хунхузов-конников, проявив необычную прыть и отчаяние обреченных, прорвали строй и, сломя голову, помчались вниз по руслу еще неоттаявшего ручья. Судя по богатому наряду одного из них, это был и главарь банды. Партизаны открыли огонь, но сшибли лишь двоих. Тогда Арсений с тремя партизанами и парнем из деревни кинулись в погоню за беглецами.
Лошади хунхузов были, судя по всему, краденые и предназначались для перевозки грузов. Вообще, бывшие китайские крестьяне, по воле судеб ставшие бандитами, плохо держались в седле, поэтому Арсений со товарищи быстро настигал беглецов. На беду он отдал свой револьвер своему приятелю корейцу Канну, который шел на опасное дело. Из вооружения Сеня имел кавалерийский карабин и шашку. На скаку он вскинул ствол и выстрелом сбил наземь еще одного хунхуза. Видя, что на конях им не уйти, лесные разбойники соскочили с седел и, петляя между деревьев и кустов, стали стремительно подниматься вверх по крутизне сопки.
– А ну стой, суки! – закричал кто-то из партизан и выстрелил в воздух, но это только прибавило беглецам прыти. Поддавшись боевому азарту, Сеня тоже соскочил с коня и кинулся следом за китайцами. Карабин и шашка были неудобны при подъеме в гору. Поэтому он сбросил портупею с шашкой, оставив лишь карабин. Сенина выносливость позволила без труда преодолеть крутизну подъема, но ближе к вершине он уже обливался потом и сердце учащенно билось в груди. Хунхузы тоже устали. Заядлые опиокурильщики, они поднимались на карачках и едва переводили дух.
Молодой партизан слышал, как сзади, сопя и обрушивая прошлогоднюю листву, за ним следуют его товарищи. Он выпрямился во весь рост и, взяв на мушку одного из хунхузов, грозно выкрикнул:
– А ну, бросай оружие, ходя![134]
Пуля тут же отбила кусок коры со ствола дерева у его головы. Не мешкая, он выстрелом уложил противника. Хунхуз выронил ружье и, упав ничком, покатился с сопки вниз.
«Да, с китайскими бандитами нельзя обращаться по-джентльменски», – мелькнула мысль в голове, когда он, прячась за деревьями, продолжил преследование.
Теперь врагов было трое. Атаман уходил первым, а двое приспешников отстреливались, прикрывая вожака. Арсений увидел, как рядом с ним появился деревенский паренек лет шестнадцати со старой берданкой в руках.
– Ты-то чего увязался, пристрелят, – крикнул Арсений.
– Ничего, дяденька, зато я здесь все тропинки знаю. От меня не уйдешь, – задорно крикнул паренек.
Он показал Сене направление в обход гребня горы.
– Все одно, они пойдут там, когда доберутся до вершины. Мы тут с батькой коз стреляли, а однажды батя даже барса добыл, городские его левопардом называли, – горделиво пояснил он.
Паренек двигался быстро, он, целясь за стволы мелколесья, с обезьяньей ловкостью стал подниматься вверх, пока не достиг седловины, которая соединяла гребни двух сопок.
– Вот, сюда они и выйдут, – прошептал он, указав пальцем на выступающие валуны, – схоронимся здесь и пальнем по вражинам.
Арсения беспокоило одно. В пылу погони он сбросил портупею, на которой был подсумок с обоймами к карабину, и теперь у него в магазине было лишь два патрона.
– У тебя сколько зарядов? – спросил он у парня.
– Один, – гордо ответил он.
– Да не в ружье, а с собой.
– Было еще два, да расстрелял, – простодушно пробормотал хлопчик.
Вот и они. Впереди, широко размахивая руками, шагает главарь шайки. Одет по-европейски. На нем хромовые сапоги, заправленные в гражданские брюки, и английский френч. Вооружен маузером.
Подпустив врагов поближе, Арсений выстрелил, но в какой-то миг вожак хунхузов, неуловимым движением увернулся в сторону, и партизан понял, что позорно промазал. Выстрел паренька свалил с ног одного из хунхузов. Тогда Арсений выскочил из-за валуна и, в два прыжка оказавшись возле старшего, ударил его прикладом по голове. Ловкий вожак не ожидал такого хода дел и, не успев отреагировать и воспользоваться пистолетом, как подкошенный рухнул на землю. Оставшийся на ногах китаец, отбросив в сторону разряженный штуцер, оскалив зубы, яростно кинулся на Сеню. Он попытался вцепиться ему в горло. Это был крепкий и высокий, по китайским меркам, мужчина, выше Арсения на полголовы и шире в плечах. Перехватив руку нападавшего, Сеня борцовским приемом перебросил его через бедро. Грохнувшись оземь, противник быстро пришел в себя и, вскочив, стал размахивать ногами, пытаясь ударить Арсения по голове или в живот. Сеня давно знал эту китайскую манеру драки и не раз наблюдал ее в уличных потасовках между манзами, а также против русских мужиков.
В драке у каждого народа есть свои веками выработанные приемы и тактика. Китаец старается держать противника на расстоянии, нанося ему удары ногами и реже руками. Русский же стремится приблизиться ближе и наверняка бить кулаками, иногда использует подножки и переходит на борьбу.
В дальневосточной стороне, где смешалось население многих народов России, манера ведения рукопашной схватки была более разнообразной, что происходило за счет обмена «опытом» в мужском противостоянии, нежели в Центральной России. Здесь, по рекам, зимой еще устраивали кулачные бои. Татары, во время праздника Сабантуй, боролись на поясах, украинцы привнесли приемы боевого гопака. Так в драке можно было заполучить хохляцкий «голубец» – удар двумя ногами в прыжке. В моду входил английский бокс. Лихо и упорно могли биться корейцы. У них тоже была своя манера рукопашной схватки. Так, например, Сенин дружок Канн мог подпрыгнуть выше головы и ударить пяткой в висок или разбить ребром ладони кирпич. Китайцы бились на бамбуковых палках, в то время как русские деревенские ребятушки предпочитали колья.
Арсений прошел хорошую жизненную школу. Он сызмальства овладел приемами уличной драки и честного кулачного боя. Во время работы в цирке с удовольствием изучал приемы как французской, так и японской борьбы дзюдо, которой мастерски владел японец-фокусник Ганета-сан.
Мудрый и добрый Ганета-сан, или просто Ганета, как звали его артисты цирка, был подобран циркачами во время гастролей в Японии. Он был еще не стар, но умирал от болезней и голода. Они выходили японца и, тайком, спрятав его в реквизите, привезли во Владивосток. Ганета оказался добросовестным тружеником, он не брезговал никакой работой. Со временем выяснись, что он знает много фокусов и владеет кузнечным мастерством. Ножи, скованные им в цирковой кузне, были остры как бритва. Ковал он и подковы, готовил всяческие приспособления к выступлениям артистов. Со временем стал выступать сам под именем «Таинственный китайский мандарин». Однако главным его талантом было владение навыками японской борьбы джиу-джитсу и дзюдо. Несколько раз лютыми морозными зимами, когда цирковая жизнь замирала и представления не давались, Ганета-сан давал объявления и платно проводил занятия по навыкам борьбы в спортивном манеже. Сеню и еще нескольких молодых ребят он обучал по доброте душевной, и многие его ученики со временем стали хорошими борцами. Сеня был одним из его любимцев, поэтому, когда выступили японские военные, у Арсения долгое время на душе было тяжело от того, что у его старшего друга, такого доброго и умного человека, столь коварные и жестокие соплеменники. Впоследствии много раз наука Ганеты и цирковых борцов выручала, а порой и спасала жизнь беспризорного паренька.
Вот и сейчас, бросив противника на землю, он остался на ногах, но почему-то не стал добивать врага… и зря. Придя в себя, китаец с новой силой кинулся на него. На сей раз он выхватил из-за пояса за спиной небольшой топорик. Несколько раз лезвие топора пронеслось у Сени над головой и возле лица. Парень ловко уворачивался и отступал. В момент смертельной опасности, когда все движения врага становятся словно бы замедленными и плавными, инстинкт самосохранения подсказал ему, что в сапоге за голенищем у него финка. В мгновение ока Арсений выхватил ее и метнул в грудь нападавшего. Клинок ножа пробил сердце хунхуза, и он, попятившись, выронил топорик и упал навзничь.
Все это время паренек пытался помочь одолеть хунхуза, но Сеня рявкнул на него, что когда двое дерутся – третий не лезь. Он опасался за жизнь деревенского хлопца. Слава богу, парень догадался вытащить у оглоушенного хунхузского атамана маузер из кобуры. Арсений понял это, когда перед ним в боевую стойку встал главный хунхуз.
– Очухался, дядя, – усмехнулся молодой партизан. – Еще повоевать решил?
Однако он зря посмеивался, потому что китаец умел ловко пользоваться китайскими боевыми приемами. Пропустив несколько ударов, Сеня начал выходить из себя и, не мудрствуя лукаво, применил старый хулиганский прием – «Зосю». Он схватил хунхуза и, притянув к себе, врезал ему меж ног боковой частью стопы. Разбойник охнул, согнулся в три погибели и упал на колени.
– Подерись-ка сначала с хабаровскими и владивостокскими урками, а уж потом применяй свой китайский бокс, – сердито бросил он, вместе с пареньком связывая шипящего от боли и злости китайского бандита.
– Как звать-то тебя, хлопче? – обратился он к деревенскому парню.
– Вася, – ответил тот.
– Молодчина ты, Вася, – Арсений пожал руку парня. – Без тебя я бы и не управился.
– А-а-а, моя его знай, – заявил Черный Ваня, указывая пальцем на плененного хунхуза. – Его Юн Шен зови.
– Разбойничали, что ли, вместе? – спросил Аргунцев.
– Не, моя другой банда ходи. Юн Шен и мой атаман злой враги был. В тайге стреляй друг в друга.
Атаман хунхузов, со связанными за спиной руками, сидел на поваленном стволе дерева. Его лицо было непроницаемо, веки опущены, казалось, он дремлет. Было ясно, что вожак готов принять смерть и не будет просить о пощаде.
– Может, шлепнуть его прямо здесь и не таскать за собой? – предложил кто-то из партизан.
Все понимали, что Лютый так бы и поступил, а перед этим его палач с пристрастием допросил бы хунхуза, выведывая, не припрятал ли он в тайге награбленные ценности или панцуй (женьшень).
Аргунцев поступил по-другому, он приказал посадить главного хунхуза на лошадь и везти в деревню.
– Раз мы устанавливаем народную власть, значит, и судить его будет народ, – заявил он, и отряд тронулся в путь.
Ехавший рядом с командиром и Арсением Черный Ваня рассказывал им все, что слышал о пленном хунхузе. Юн Шен был из бедной семьи, но он много учился и получил-таки образование. Благодаря своему уму, трудолюбию и упорству он выбился в чиновники. Шаг за шагом молодой китаец становился все более уважаемым человеком. Обзавелся хорошим домом, женился на красивой девушке. У них родился сын, и, казалось, его ожидает безоблачная жизнь до глубокой старости. Но случилось так, что амбань (губернатор) той провинции, где служил Юн Шеен, возжелал его красавицу жену. Этот похотливый правитель был жестоким и лукавым деспотом. Амбань стал отправлять ставшего неугодным чиновника в дальние поездки. Во время его отлучек он навещал дом Юн Шена и сначала ласковым обращением и богатыми посулами пытался соблазнить молодую женщину. Видя, что она противится, он разозлился и стал действовать грубо и бесцеремонно.
– Ни дать ни взять царь Давид да Урия, – усмехнулся командир.
– Какой царь Даурия? – переспросил Ваня.
– Да нет, это я так, про себя, – отмахнулся Аргунцев, – рассказывай дальше.
Юн Шен пробовал жаловаться на могущественного начальника, но в результате только получил новые неприятности, его понизили в должности. Тогда он решил продать дом, уволиться со службы и уехать куда подальше. Проведав о его планах, амбань направил его в район, охваченный беспорядками, а сам нанял наемных убийц, на случай, если тот вернется невредимым. Юн Шен выполнил все поручения и сумел уцелеть. На обратном пути на него напали трое вооруженных бандитов. Однако Юн Шен с детства изучал один из видов китайского единоборства кунг-фу и сумел покалечить двоих и убить одного из нападавших. От раненых он узнал, кто их нанял, и поспешил домой. Он подоспел вовремя, когда слуги амбаня вышвырнули из дома родителей жены, которых Юн пригласил погостить для спокойствия супруги. Они захватили ребенка, а сам амбань принялся насиловать его жену.
Словно вихрь пустыни ворвался Юн Шен во двор своего дома. Он расшвырял стражников и слуг амбаня и, вытащив его за косу из дома, избил до полусмерти. После этого сам заперся в доме и пригрозил убить каждого, кто переступит его порог. Озверевший от побоев, а более от перенесенного позора, китайский властитель приказал стражникам стрелять в дверь дома. Одна из пуль убила жену Юн Шена, несколько других ранили его самого. Он был схвачен и посажен в тюрьму. В дальнейшем его ожидала смертная казнь. Чудесным образом с помощью родителей жены ему удалось бежать. Солдаты и стражники разыскивали его по всей провинции, а он прятался в саду амбаня и ночью проник в его дом. Оглушив слуг и связав своего обидчика, он заткнул ему рот и кастрировал насильника. После чего, переодевшись в богатые одежды, выписал себе проезжую бумагу с печатью, вооружился и умчался на одном из лучших экипажей богатея.
Юн Шен был объявлен в розыск. За ним гонялись стражники и полицейские. Сначала Юн Шен хотел затеряться среди населения, забрать сына и снова создать семью. Он поступил на службу к русским на КВЖД, но через полтора года ему пришлось бежать на юг в Макао, но и здесь его достала рука китайского закона, и он, с трудом устроившись на английский корабль, плавал целый год по морям и океанам. Тайком вернувшись к родителям жены, он хотел забрать сына и уехать с ним в Америку, но его предали соседи, и ему снова пришлось бежать и скитаться. Когда его в очередной раз загнали в угол и он понял, что его неизбежно схватят, бывший чиновник ушел в тайгу на востоке Маньчжурии и, сколотив шайку, стал безжалостно грабить и убивать богачей и чиновников. Это был не простой крестьянский бунтарь, а умный, грамотный и расчетливый атаман разбойников.
Дальнейших похождений Юн Шена Черный Ваня не знал, а на деле жизнь бывшего чиновника складывалась так.
Несколько раз его банду почти уничтожали или вылавливали, но Юн Шену всякий раз удавалось ускользнуть от полиции и регулярных войск. Со временем он превратился в сурового и грозного в своем гневе вожака вольных людей и откровенных бандитов. Когда в России произошла революция, он решил примкнуть к революционному движению и даже служил в одном из интернациональных отрядов в Забайкалье. Однако его своеволие пришлось не по нраву большевикам и он едва не был расстрелян, но вновь успел бежать. Теперь, уже навсегда расставшись с иллюзиями, Юн занялся привычным разбойничьим промыслом, целью которого было обогащение.
Он всячески избегал пересекать российскую границу, но когда его стал преследовать большой отряд маньчжурских стражников, счел за лучшее уйти за рубеж Поднебесной империи. Здесь он совершил несколько мелких разбоев по деревням, но в основном взимал дань с богатых китайцев и торговал опиумом. Юн Шен был уверен, что не встретит в этих краях серьезного сопротивления. Когда подошли к концу съестные припасы, он решил поживиться в русской деревне, но встретил там яростный отпор. Вожак рассвирепел и собирался жестоко проучить русских, хотя не питал к ним вражды. Одному Будде известно, откуда вынырнул этот хорошо вооруженный отряд русских, не то казаков, не то партизан. В результате все его хунхузы перебиты, а сам он, связанный, трясется в седле.
Население деревни с ликованием встретило возвратившихся кавалеристов и своих земляков, участвовавших в разгроме банды. Партизаны пели:
Народ вышел из изб и приветствовал воинов. Мальчишки бежали за партизанами и из озорства кидали снежками в плененного хунхуза. Какой-то злой подросток закатал в снежок камень и разбил пленнику бровь, за что его с ходу перетянул нагайкой Тимоха.
– Не глумись над безоружным, пащенок! – прикрикнул он.
Допросив пленника, партизаны выяснили, где находятся ближайшие белые, калмыковцы, чехи и японцы. Юн Шен хорошо разбирался в карте и, не запираясь, но с чувством достоинства, отвечал на вопросы. Судя по его рассказу, у хунхузов повсюду были осведомители. Одного он не знал, где находятся партизаны. Он приблизительно называл район по величине равный Швейцарии. Аргунцев хмыкнул и приказал накормить пленного и запереть до особых распоряжений.
В деревне царило веселье. Местные ребята, участвовавшие в бою с хунхузами, ходили гоголями в сопровождении девок и покуривали махорку. Особливо гордился своими подвигами Васятка. Он с друзьями и девчатами несколько раз подбегал к Арсению и требовал, чтобы тот подтвердил его участие в схватке с атаманом и его прислужниками. Назревала еще одна гулянка, и хозяева доставали из скрынь и чуланов закуски и самогон.
На сей раз расположились все скопом в классе сельской школы, поскольку занятия не велись по той причине, что учитель ушел служить к белым. Не успели поднять по рюмочке, другой, как с окраины деревни прискакал дозорный и сообщил, что из леса выезжает группа вооруженных всадников числом в пять человек. Аргунцев, Сеня и еще с десяток ребят вскочили в седла и двинулись навстречу незнакомцам. В бинокль было видно, что едут не белые и не хунхузы. Это были русские люди в папахах, треухах, крестьянских тулупах и полушубках. Вооружены не ахти как. Русские трехлинейки и японские «арисаки». Лишь у двоих на портупеях шашки. Стоя за околицей села, партизаны терпеливо ждали приближения конников. Не доезжая ста шагов, от группы гостей отделился всадник. Арсений тоже тронул шпорами бока коня и поехал навстречу.
– Доброго здоровья, – поприветствовал Сеню коренастый пожилой мужчина с густой широкой бородой.
– И вам того же, – ответил Сеня.
– Таежный телеграф донес до нас, что в нашем районе появился отряд, а вот под каким знаменем, не понятно.
– Чего ж тут непонятного, – ответил Арсений, – под знаменем Дальневосточной республики.
– А-а-а, – протянул мужичок, – это вы после японского выступления в леса ушли. Издалека ль путь держите?
– Из-под Хабаровска, уходим от карателей. Нас белые и японцы решили ликвидировать, да только мы сами с усами. А вы-то кто ж такие будете? – задал встречный вопрос Арсений.
– Мы из отряда, которым командует Юрий Михайлович Рудный, – ответил мужичок. – Дошла молва, что появились люди, вроде из наших, но мы сначала присматривались, и вот видим, что земляки вами премного довольны. Решили познакомиться поближе.
– Добро, – ответил Сеня, – наш командир Александр Аргунцев, в народе его иногда кличут Драгун. Сейчас доложу о вас и прошу пожаловать в деревню.
Выслушав доклад, Андреич молча махнул рукой в сторону деревни и, развернув коня, двинулся к школе. Знакомство произошло уже за столом. Бородатый крепыш оказался командиром отделения разведки Петром Губаревым. Бывший фронтовик из местных охотников-промысловиков, он лучше всех знал здешние места. Отряд Юрия Рудного был не из крупных – две сотни человек. Активных боевых действий не вел. Приморские партизаны контролировали свой район и порой устраивали трепку белым и японцам, когда те лезли в сельскую местность за провиантом и фуражом. Сейчас база партизан располагалась южнее, в тридцати верстах от этих мест. Они ждали подхода Красной армии, чтобы совместными усилиями очистить свой край от интервентов и их приспешников.
– А кто таков командир вашего отряда? – задал вопрос Евсеич.
Гости несколько смутились.
– Ну как вам сказать, – начал Губарев. – Он, вообще-то, из пролетарского сословия, отец его был мастером на верфи. Жили в достатке, не бедствовали. Он грамотный, поступал даже в университет во Владивостоке, да только не долго учился, его за агитацию посадили в тюрьму. На этапе он сбежал, работал на нелегальном положении и был послан к нам для организации партизанского движения. Лично знает Сергея Лазо, был знаком с Костей Сухановым. Человек серьезный, но в военном деле мало сведущий. Мы, бывшие фронтовики, помогаем ему как можем.
Договорились встретиться с командиром через пару дней. Арсений провел эти двое суток в неге и лучах славы. Как и договаривались, партизаны решили провести культурное просвещение селян. Среди ребят объявились несколько артистов из народа. Выяснилось, что Евсеич виртуозно играет на балалайке и деревянных ложках. Объявился и знатный гармонист, который выдавал мелодии на любой вкус, не в пример деревенским парням, которые знали лишь простейшие мелодии. А уж петь песни любили почти все. Среди этой военизированной труппы Сеня блистал своими фокусами и акробатическими номерами. Однако его превзошел Тимоха, который знал и исполнил в лицах несколько стихов и басен. Войдя во вкус, он поднялся на импровизированную, сколоченную в углу класса из жердей и досок сцену и объявил:
– Стихи народного поэта Подкорытова. «Сон атамана Семенова».
– Давай Тимоха, крой его, черта усатого, – донеслось из «зала».
И Тимофей с ехидцей в голосе начал:
По залу прокатился смешок и раздались редкие одобрительные хлопки. Приободренный Тимоха продолжал:
Народ одобрительно засвистел и стал громко хлопать в ладоши. В дальнейшем события разворачивались следующим образом. Господь Бог устроил святому Петру нагоняй и головомойку, и тот, вернувшись к райским вратам, заявил атаману следующее:
Никогда прежде селяне не видели такого дива. Всем очень понравились выступления таежных артистов. Затем на майдане устроили показательную джигитовку, рубку лозы и стрельбу по мишеням. Деревенские во время стрельбы жадничали и не хотели попусту тратить патроны. Сеня подсуетился и помог получить один из призов, кавалерийский карабин, своему помощнику Васятке. Тот был несказанно рад свалившейся награде и теперь повсюду ходил с карабином, одолевая Сеню просьбами записать его в партизанский отряд.
– Да отцепись ты, репей, – сердился Арсений, – пойдешь воевать, на кого мать с младшими братиком и сестрами оставишь?
– Да нешто я на мировую войну иду, – обижался Васек, – здесь же неподалеку воевать будем. Я своих стану навещать порой и помогать при случае.
– Ну так иди к командиру, у него и спрашивай, – отнекивался партизан.
– Ага, – канючил паренек, – так он меня и станет слушать. Вот тебя, как его главного помощника, он послушает.
– Это ты что же, хитрован, мне «леща» подкидываешь, – смеялся Сеня. – Ну да ладно, что с тобой поделаешь, пойдем к Аргунцеву, как он скажет, так и будет.
Командир сидел в избе с гостями из отряда Рудного и обсуждал вопросы смычки двух боевых единиц. Этому явно способствовал штоф самогона и тарелка с нарезанным тонкими ломтиками салом и солеными огурцами.
– Чего тебе? – обернулся он к Сене.
– Да вот, Александр Андреевич, парнишка, тот, что помогал атамана хунхузов брать, Василий, к нам в отряд просится.
– А тебе сколько лет, позволь полюбопытствовать? – обратился Андреич к оробевшему хлопчику.
– Шешнадцать, – замявшись, пробормотал тот.
– Ох, врешь небось, шельма? – погрозил пальцем командир.
– Ну вот уже по весне исполняется, а там и семнадцатый пойдет, – с отчаянной решимостью выпалил парень.
– Вот если мамка отпустит, разрешит уйти из дому, тогда посмотрим, – решил Аргунцев. – А ты, Арсений, проконтролируй этот вопрос. Кстати, напомнил о хунхузе, надо решать, что с ним делать, – и Андреич рассказал гостям о ликвидации банды китайских грабителей и разбойников.
– То, что сельский сход приговорит его к смерти, это мне ясно как божий день, – заявил командир, – но ведь этот хунхуз, по рассказам Черного Вани, стал бандитом против своей воли. К тому же он хорошо разбирается в китайских делах и знает приграничные земли, как с китайской, так и с нашей стороны, а посему может быть весьма полезен.
– Слушай, Александр Андреевич, а давай мы его с собой увезем, якобы для законного суда революционного трибунала, – предложил Губарев, – а там уж будет видно, на что он гож.
– Ну что ж, дело говоришь, – согласился Аргунцев, – приведи-ка, Сеня, своего пленника пред наши светлы очи, а то он там, в сарае, измаялся в ожидании смертного часа.
Юн Шен стоял перед партизанскими командирами как индеец перед столбом пыток. Его лицо окаменело и не выражало никаких чувств. Только по пульсированию вены на виске было видно, как учащенно бьется его сердце.
– Ты руки-то ему развяжи, – приказал Андреич. – Чай этот тигр от пяти таежных медведей не убежит.
– Не знаю, как вы, а я бы его поостерегся. Лихо дерется, – сказал Арсений. Он разрезал веревки и встал чуть поодаль, изготовившись словно рысь для броска.
– Ну вот что, Юн Шен, – обратился к китайцу командир хабаровских партизан. – Слышал я, что ты в прошлом сам боролся с богатеями за свободу народа, поскольку много горя натерпелся от ваших мандаринов. То, что ты творил на китайской земле, нас мало касается, но в народе говорят, что твои хунхузы русских людей убивали и бесчинствовали по деревням, за это судить тебя надо по всей строгости. Что ты на это скажешь?
Командир вперил в лицо хунхуза тяжелый, чуть хмельной взор.
Китаец ответил на хорошем русском.
– Я не убивал русских, а только стрелял в ответ, когда в меня стреляли.
– А в селе амбар ограбил, у людей муку и зерно украл?
– Мои люди голодали, а покупать еду – деньги нету. Я посылал людей, чтобы обменяли вещи на мука и крупа, но в них начали шибко стрелять.
– Понятно, решил не мытьем, так катаньем. Хотя сам знаю, что наши мужички сгоряча могут дров наломать. Значит, ты пришел с миром, – Аргунцев усмехнулся и потер щетинистый подбородок. – А вот мы решили, что тебя здесь судить и расстреливать не будем, пока… – он выдержал паузу, – а отвезем в большой отряд и там с тобой поговорят главные начальники. А если будешь помогать русским партизанам, воевать с японцами и белогвардейцами, то, может быть, начнешь жить как человек и даже принесешь пользу своему народу. Ты как, с японцами-то дрался?
– Я с японцами много воюй. – Глаза хунхузского вожака грозно блеснули. – Джапынга[135] много китайских люди убивал и маньчжур. Мой люди тоже японски солдат убил, много, сто солдат и больше.
– Вот в этом ты молодец, защищал свой народ от интервентов, – нам это известно.
Аргунцев налил в граненую стопку самогона и поднес китайцу.
– На, выпей за освобождение Китая от захватчиков и мародеров.
Чуть помедлив и скрывая удивление столь скорым переходом от гнева и угрозы смерти к поощрению, Юн Шен твердой рукой взял стопку и по-русски, одним глотком, осушил ее.
– Силен, – одобрительно прогудел кто-то из гостей. – Пьет и не морщится.
– Закуси, – Аргунцев пододвинул к краю стола тарелку с салом. Китайский разбойник смело взял шматок сальца и, с удовольствием, съел его.
– Так, ладно, сидай, в ногах правды нет, – командир кивнул Сене и тот придвинул пленному табурет.
– Слышал я, что у тебя сын подрастает и ты хотел забрать и воспитать его. Вот тебе и возможность приехать к сыну не разбойником-хунхузом, а командиром отряда освободителей-революционеров.
Глаза китайского мужчины заметно увлажнились, любовь к своему ребенку была для него свята.
«Вот же, шельма, – подумал Арсений про своего командира. – Вроде казачина, рубака, а вон как тонко обернул дело, что бывший враг уже почти чуть ли не друг…»
– Так, теперь о главном, – Аргунцев вновь посуровел лицом, – в каких населенных пунктах у тебя есть хорошие знакомые?
Китаец неопределенно пожал плечами.
– Много есть. Иман есть, Никольск, Уссурисси[136], Спасска, Владивосток тоже есть.
– А в Хабаровске есть?
– Хабаровск тоже ести, – заверил Юн Шен.
– Смекай, какая агентурная сеть, – обратился Андреич к Губареву, – эти черти все тропы контрабандные знают, в каждом городе и поселке свои люди. Надобно таких союзников использовать для сбора разведданных.
Когда Сеня отводил захмелевшего Юн Шена в сарай, тот обернулся и, потирая рукой пах, скорчил скорбную мину, а затем погрозил пальцем:
– Ух, твоя хулигана, – и вполне миролюбиво улыбнулся.
– Ладно, топай, отдыхай пока и моли Бога, что к Андреичу попал, – Арсений легонько подтолкнул пленного.
Еще два дня назад они готовы были убить друг друга, вырвать или перегрызть глотку, а теперь мирно шутили и переговаривались. Чудны дела твои, Господи! Собственно говоря, русские люди всегда хорошо относились к китайцам. Этот древний трудолюбивый народ, как и русские, всю свою историю только и делал, что отражал набеги враждебных племен и народов. Это привело к тому, что китайские правители неохотно шли на контакт с европейцами и, в результате, приотстали от научных и культурных достижений Европы и Америки, чем те не преминули воспользоваться и попытались разорвать Китай на куски. Особую рьяность в разрушении китайской государственности проявляла японская военщина. Сейчас на просторах Китая и России идет непримиримая борьба за достойное место под солнцем, и у людей должно хватить сил и мужества, чтобы отвоевать свою независимость. И в этом вопросе мы с китайцами союзники. Примерно такие мысли бродили в голове Арсения, когда он шел к хате Таисии, где так удачно устроился на постой. На следующий день отряд должен был сниматься и идти на соединение с приморскими партизанами.
За эти несколько коротких дней ранней весны Тася настолько прикипела сердцем к Арсению, что в голову ей стали приходить шальные мысли о том, чтобы бросить или отдать родне на сохранение все нажитое и податься куда глаза глядят вслед за этим крепким, стройным парнем, с большими строгими глазами. Ее почти на страшила людская молва и гнев невесть где пропадавшего мужа. За долгими вечерними разговорами за самоваром она слышала от Арсения, Евсеича и других заходивших на огонек партизан мудреные разговоры о политике и революции. Она видела, что Сеня парень городской, но он быстро освоил деревенские дела и промыслы и охотно помогал ей. Евсеич же был на все руки дока. Все свободное время он что-то мастерил, строгал на верстаке в сараюшке. Исправил весь изломанный инструмент, починил упряжь и даже прочистил дымоход. На этого веселого мастеровитого мужчину с интересом посматривали окрестные одинокие женщины и вдовы, а он отвечал им веселыми прибаутками, тешил вечерами игрой на гармошке и балалайке. Окрестные кумушки тащили к нему на починку изломанную мебель, инвентарь. Евсеич набивал обручи на бочки и лохани, – словом, проявил себя как настоящий рукастый мужик. Порой он крепко задумывался и, смущаясь, говорил Арсению:
– А что, Сенька, останемся в этой деревеньке. Обустроимся. Ты только погляди, земли непаханой море, луга привольные, лес богатейший, а река какая. Рыбалка здесь отменная. Народ живет зажиточно, и никто на соседа с вилами из-за лоскута пахотной земли не идет. Живи, да не тужи.
Сеня ничего не говорил в ответ. Не хотел травить душу и делиться своими задумками, поскольку опасался сглазить судьбу, огласив свои планы вслух.
Проводы отряда вылились в целое празднование. В отряд влились четверо молодых парней из деревни и двое из соседнего села. Неугомонный Вася все же добился своего, и командир, скрепя сердце, принял шустрого паренька под Сенину ответственность в отряд. Василий без устали чистил и холил свой карабин, и теперь его вожделенной мечтой стала шашка. Он выпытывал у Арсения, где ему можно добыть это холодное оружие.
– Поспрошай у вдовых казачек или присматривай после боя, а иначе негде. Все арсеналы остались у белых. Мы пополняем вооружение и боеприпасы в бою, – ободрял его товарищ и наставник.
Местные жители нагрузили несколько саней провиантом, причем не скупились, поскольку видели в этих отважных людях своих друзей и защитников. Выехали засветло, но движение по лесным дорогам и тропам осложнялось глубокими сугробами и буреломом. Проведя ночевку в тайге, люди Аргунцева лишь на следующий день добрались до расположения отряда партизан Рудного.
Рудный оказался строгим, но простым в общении человеком. Его смущала боевая выучка и подтянутый внешний вид разведчиков Андреича. Однако, познакомившись поближе, он понял, что этот бывший офицер ничуть не кичится и не старается подорвать его авторитет. Провиант пришелся весьма кстати. Рудновские партизаны жили, стараясь не досаждать окрестным крестьянам продовольственными поборами, справедливо опасаясь потерять расположение населения.
На первом же совещании в штабной землянке было решено пополнить хлебные запасы и раздобыть патроны, коих оставалось по две обоймы на брата.
Разведка у приморских партизан работала слабо, поэтому было решено сначала разведать все пути налета на неприятеля. Разжиться боеприпасами и провиантом можно было на той же станции Иман, но там знали, что где-то поблизости активизировались партизаны, и поэтому сохраняли повышенную боеготовность.
Неожиданно для всех дельный совет дал пленный китаец Юн Шен. Вероятно, он краем уха слышал разговоры о необходимости разжиться патронами и взрывчаткой и позвал Арсения. Находясь под арестом, хунхуз ждал своей участи и томился неизвестностью. Навестив арестанта, Арсений услышал следующее.
– Аласений, ты не сердися. Я хотел помочь партисан. Юн Шен знает, где много оружие, и еда, много кушать.
– И где же, ходя, ты видел патроны и винтовки? – удивился партизан. – Нешто тебя в арсеналы приглашали.
Юн Шен слегка обиделся на иронию Арсения и замкнулся в себе. А затем сердито произнес:
– Я не видел, мои люди видели.
– Ну ладно, полно дуться, – Сеня добродушно тронул его за плечо. – я тебе верю. Говори.
– Тебе, говори не буду. Веди к капитану.
Арсений доложил Аргунцеву и Рудному о просьбе хунхузского атамана.
– Давай, веди его сюда, авось что толковое скажет. Хотя с этой братией надо держать ухо востро.
Рудный согласился и спросил, хорошо ли содержался пленник.
– Да сыт, здоров, даже табак имеет, – отрапортовал Сеня.
– Ну и ладно, доставь его немедленно.
Юн Шен умел держать форс. Он некоторое время медлил и дожидался, пока командиры начнут задавать вопросы, но те молча смотрели на него и тоже помалкивали.
Игра в молчанку затянулась, и Арсений не выдержал:
– Ну что же ты молчишь, давай рассказывай, коли вызвался.
– Мой снакомый говорил, что возле Манзовка[137] есть пост, там склады, всего много.
– Погоди, а откуда ты знаешь, что нам нужно? – спросил Аргунцев.
– Часовой у двери говорил с другой часовой, – с достоинством ответил китаец.
– Продолжай, – промолвил Рудный, – и что там видел твой друг?
– Не друг. Снакомый, – поправил хунхуз. – Он видел паровозный ветка туда иди. Там с сопка видно большие амбары, пахауза[138]. Русский солдата много ящики грузи, мешки грузи. Один охранник тама очень опиум курить люби. Мой снакомый ему продавай и на еда меняйса опиум. Он рассказал, что там боеприпаса, провиант шибко много.
– Провиант и оружие какое, русское или японское? – спросил Рудный.
– Американски и англиски, – ответил китаец.
– Так, значит, для Колчака предназначено, – Рудный задумчиво потер подбородок. – У Колчака с атаманом Семеновым и его прихвостнем Калмыковым, а значит, и с их хозяевами японцами сейчас очень натянутые отношения. Колчак за зверства по отношению к мирному населению приказал отстранить Семенова от атаманства, но тот пошел на конфликт и его поддержали самураи. Почувствовав силу, Семенов обнаглел и не пропускает грузы Антанты из Владивостока к Колчаку. Вот колчаковцы и оставили часть груза в зоне действия американского экспедиционного корпуса.
– Значит, придется пощипать господ офицеров адмирала Колчака, – усмехнулся Аргунцев. – Ах, адмирал наш, адмирал. Служил на суше, на море спал, – пропел он шутливый куплет.
– А если американцы вмешаются, – усомнился Арсений.
– Значит, получат по сопатке, – Андреич потряс крепким кулаком.
– Нет, с янки у нас почитай негласный мир, – возразил Рудный. – Один раз они полезли драться возле Тетюхе и там им здорово перепало. С тех пор они вроде как наблюдатели, ну и торгуют чем могут, приворовывают конечно. Мэйк мани, – словом.
– Чаво? – вскинулся Губарев.
– Значит, – делай деньги, – пояснил молчавший доселе китаец.
– Эва, да ты что ж, английский знаешь? – изумился Рудный.
– Знаю, потому что я целый год на английском торговом судне плавал и их язык изучал, – на чистом русском, почти без акцента, вымолвил Юн Шен.
– Я вижу, ты и по-русски хорошо балакаешь, – усмехнулся Аргунцев.
– Я работал на КВЖД с русскими инженерами и железнодорожниками и хорошо знаю русский язык, состоял в должности переводчика, – невозмутимо ответил Юн Шен.
– Молодец, но ты лучше скажи, как выйти на твоего знакомого, уточнить сведения об охране и провести разведку, – строго спросил Рудный.
– А у меня есть гарантии, что меня не шлепнут после этого? – вопросом на вопрос отозвался лукавый хунхуз.
– А мы тебя с собой возьмем и, в случае измены или подвоха, приговор в исполнение приведем на месте, – заверил его Андреич.
Двигались налегке, поскольку санный обоз приотстал и должен был подоспеть только тогда, когда операция будет завершена. Арсений с Евсеичем и Тимохой, а с ними еще пятеро хлопцев, Черный Ваня и Юн Шен далеко оторвались от основных сил.
Хунхуз не обманул и с наступлением ночи вывел группу разведчиков к небольшому китайскому селению, состоящему из десятка фанз. На условный стук в дверь в помещении послышался осторожный шорох и хриплый старческий голос что-то спросил из-за двери. Юн Шен тихо ответил, и дверь отворилась. Вожак китайских бандитов поманил за собой Арсения, Черного Ваню и Евсеича, а остальных оставил за дверью.
В тусклом свете китайских фонариков Арсений увидел старого согбенного китайца. Чуть поодаль стояли двое молодых парней, злодейские рожи которых выдавали в них явных разбойников. На обогреваемой лежанке кане мирно посапывали несколько ребятишек и женщина. Возле камелька с жаровней сидела старая китаянка.
Юн Шен церемонно поздоровался, и старик без подобострастия, ответил ему. Между ними состоялся короткий разговор, в ходе которого Юн Шен несколько раз оборачивался в сторону партизан. Черный Ваня переводил Арсению слова своих соплеменников.
– Он говори – надо помогай партизанам напасти на склады. Старик говори. Его люди покажут дорога. Старик проси еда и мука со склада.
Атаман хунхузов обернулся к Арсению.
– Мой знакомый просит часть добычи, провианта оставить ему в оплату за услуги.
– Будут услуги, будет и оплата, – пообещал Арсений. – Надо, чтобы его люди показали нам подступы к складам.
Старый китаец утвердительно кивнул головой. Он подошел к деревянному столбу в центре фанзы и постучал по нему своей клюкой. В дальнем углу дома зашевелилась циновка и отворился большой люк, из которого выскользнул молодой китаец, почти мальчишка. Арсений успел заглянуть в проем и увидел под землей помещение гораздо большее, нежели сама фанза. По фанзе пахнуло сладковатым дурманным дымком.
«Понятно, где у них опиокурильня, – с усмешкой подумал он. – Ох хитер, не прост старичок. Даром что с ним наш пленный главарь разбойников беседует как с равным».
Китайский паренек легкой трусцой бежал впереди, изредка оборачиваясь к группе конных партизан и делая призывный жест рукой. Через час пути они достигли цели. Взобравшись на большую сопку, парень указал пальцем вниз.
– Здеси военный люди. Склада, пахауза.
В небольшой пади стояли несколько складских помещений, казарма и бытовые бараки. Сюда вела железнодорожная ветка. Склады были окружены высоким забором из толстых плах с колючей проволокой поверху. По периметру установлены вышки, на которых маячили фигуры часовых. Чтобы напасть на этот укрепленный острог, надо было выйти на открытое пространство и метров восемьсот пробираться по пологому, покрытому редколесьем склону сопки. Охрана, на выбор, перестреляла бы большинство нападающих, при этом оставаясь неуязвимой за укрепленными огневыми точками.
«Нет, отсюда соваться нет резона, – подумал Арсений, – с другой стороны склон короче, но там намело глубокие сугробы. Люди и кони увязнут, и потери будут еще больше. Недурно устроились господа колчаки, с умом».
При свете луны он в бинокль внимательно осмотрел окрестности. С тыльной стороны падь сужалась и переходила в лощину, которая завершалась узкой балкой и оврагом.
«Здесь можно прокрасться незамеченными и, вырвавшись на равнину, атаковать белых. Не худо бы ударить с двух сторон. Выйти на железнодорожное полотно и взорвать большие паровозные ворота. Надо проверить, насколько далеко тянется ветка до станции или стрелки и есть ли там охрана».
Озабоченный такими размышлениями, Сеня потребовал, чтобы молодой китаец проводил их разведать этот участок железной дороги. Паренек сильно промерз от долгого стояния и прыгал на месте, чтобы хоть как-то согреться. Он вновь поспешно припустил вперед, так что ребята едва поспевали за ним. Они обогнули сопку и в предутренней синеве увидели внизу место соединения железнодорожной ветки с линией железной дороги. Неподалеку была расположена избушка стрелочника и сама «стрелка». Здесь же стояла легкая дрезина.
– Я уверен, что в помещении находится охрана, – заявил Арсений.
– Да где ж им там разместиться? – изумился Тимоха.
– Коли тесно, значит, пост сменный, – заявил Евсеич.
Аргунцев и Рудный одобрили план Арсения, и с наступлением следующей ночи отряд изготовился к бою. Разведка партизан выяснила, что в помещении у стрелки дежурят четверо солдат под командой унтер-офицера. Избушка была соединена со складами полевым телефонным кабелем, который также был выведен на узловую станцию. Обрезав телефонные провода, партизаны решили ворваться в сторожку, но беспечные постовые заперлись на засов и спали как младенцы. Однако, с перепугу, могли устроить стрельбу и переполошить охрану при складах. Надо было без лишнего шума обезвредить разгильдяев из караулки. Находчивый Евсеич предложил рискованный вариант, и за неимением лучшего ребята согласились на него.
Затолкав за пазуху старой шинели «гусак» (двухлитровую бутылку) китайского самогона (ханьчжи), Евсеич попросил командира отряда смастырить фальшивый пакет с распоряжением от колчаковского командования, скрепленный печатью, которая, по счастью, нашлась у писаря отряда, и, смело подойдя к двери, стал колотить в нее кулаком.
– Эй вы, зимогоры, отворяйте, а то околею совсем от холода.
– Кто таков? – послышался тревожный голос из-за двери.
– Нарочный, с пакетом к вашему начальству направляюсь.
– А что, по телефону распоряжения передать не могли?
– Да у вас, черти, телефон-то не отвечает который час. Должно, порыв на линии.
– А ну, подойди к окну. Глянем, что за птица.
Убедившись, что это просто солдатик, караульщики впустили Евсеича.
Дальнейшие события разворачивались следующим образом:
– А ну покаж пакет, – приказал унтер.
– Показать покажу, а в руки не дам, – воспротивился Евсеич.
Убедившись, что пакет имеет печать, колчаковцы успокоились. Их сразу же заинтересовала бутылка ханьчжи.
– Это ты для кого? – поинтересовались солдаты.
– Для нужд обогрева, – ответил солдатик.
– Давай-ка, браток, плесни православному воинству, а то мы тут сиротствуем по этому делу.
– Отчего же хорошим людям не налить, – благодушно отозвался Евсеич и собрался было налить самогона в протянутую кружку.
– Э, постой, – насторожился унтер, – хлебни-ка сам первую, а то еще потравишь нас, коли шпиен.
– Не премину, – улыбнулся старый солдат.
Он поднес к губам кружку и пропел:
Рюмочка Христова.
Откуда? – Из Ростова.
Пачпорт есть? – Нема. —
Ну вот те и тюрьма!
И с этими словами опрокинул содержимое в рот.
Солдаты, толкаясь, стали наливать себе порцион в жестяные кружки.
Воспользовавшись этой заминкой, Евсеич отворил засов и, взяв унтера на мушку нагана, приказал:
– А ну, руки вверх, перестреляю всех! – и отворил дверь.
Все прошло тихо, без стрельбы. Караульные не смогли оказать сопротивление.
– Вот что значит не соблюдать устав караульной службы, – обращаясь к партизанам, назидательно произнес Аргунцев.
Белых заперли в сарае и приставили охрану. Затем трое партизан и Арсений загрузили на дрезину взрывчатку и, соблюдая все меры предосторожности, приблизились по возможности ближе к воротам. Метрах в пятистах они сняли заряд с дрезины и, пользуясь тем, что луна скрылась за тучами, стали подкрадываться к воротам. Наружной охраны не было, поскольку колчаковцы надеялись на часовых, дежуривших на вышках. Когда ребята ползком подтащили ящик к самым воротам и вставили запал, снаружи послышался лай собаки.
– Вот ведь черт, – прошептал Тимоха, – откуда взялась эта шавка.
Партизаны замерли, готовые в любой момент открыть огонь, в случае если из-за ворот выйдут солдаты охранения.
– Эй, Бублик, чего разлаялся? – крикнул часовой с ближайшей вышки.
– Должно быть, тигру учуял, – отозвался его товарищ с другой вышки.
– Нет, ежели бы тигра, то он бы скулить начал и в караулку полез, а тут вишь какой герой, должно быть, лиса или росомаха. Цыц, обжора! – прикрикнул на ретивого пса первый солдат.
Собака умолкла. Выждав, когда часовые перестанут обращать внимание на ворота, партизанские разведчики подсунули взрывчатку под одну из створок и, размотав шнур, зажгли его. Взрывная волан осыпала снег с кедровых лап по всей округе. Одна из створок ворот оторвалась и повисла на нижней петле. Конные партизаны скакали по железнодорожному полотну, но первыми ворвались на территорию острога Арсений с Тимофеем. Швырнув пару гранат в сторону двери караульного помещения, они принялись обстреливать часовых на вышках. Тем временем другая группа партизан, сломав двери в заборе, вломилась с тыла. В течение пяти минут сопротивление белых было сломлено. Один из офицеров пытался отстреливаться из окна своего жилища, но туда бросили гранату, и стрельба умолкла. Охрана складов состояла из взвода солдат, двух офицеров и двух унтер-офицеров. В схватке погибли пятеро белогвардейцев, а остальные благоразумно сложили оружие. Партизаны потеряли одного человека убитым и трое получили легкие ранения.
Когда были открыты ворота складов, у ребят захватило дух от представшего перед ними изобилия. Ящики с американскими консервами соседствовали с бочками с соленой лососиной. Ящики галет и шпика перемежались с бочонками со спиртом и коньяком. Мука, крупы, топленое масло в банках и даже соленая капуста, огурцы и варенье с джемом ввели хлопцев в такое изумление, что командирам пришлось орать на них, дабы они открывали другие склады, где хранилось вооружение и воинская амуниция. Это был перевалочный пункт, который в результате препятствий, чинимых атаманом Семеновым, был переполнен грузами военного назначения.
Из оружия особое воодушевление вызвали пулеметы, легкое стрелковое оружие, ружья, пистолеты и револьверы и уйма патронов к ним. Была также легкая полевая артиллерия, но для нее у партизан не было гужевого транспорта. Разделив партизан по командам, Рудный приказал грузить самое необходимое в подоспевшие розвальни обоза. Саней было мало, поэтому было решено брать самое необходимое, остальное уничтожить.
– Командир, – послышался голос одного из ребят, – старый китаец приехал.
Старик с сыновьями и группой китайцев на шести санях приехали получать плату за услуги.
– Оружие им не давать, – приказал Андреич, – и вот еще что, заберите-ка у них двое саней, им и четверых вполне хватит.
Китаец пытался протестовать, но интеллигентный Рудный проявил твердость и лишь пообещал владельцу опиокурильни вернуть сани и, по возвращении в партизанский лагерь, добавить часть из захваченных трофеев. Китаец смирился, но был явно недоволен сложившимся раскладом. Партизаны споро загрузили обоз и, облив спиртом и керосином склады с вооружением, подожгли их.
Молва словно большекрылая птица разлетелась по округе, и к складам уже подъехали несколько саней окрестных крестьян.
– Дайте им возможность брать продовольствие и одежду, но недолго. Если подоспеют белые, то перестреляют мужиков как мародеров. Через полчаса поджигайте все остальное, – приказал Рудный, и обоз тронулся в путь.
Арсений в составе отряда Аргунцева прикрывал отход в арьергарде. Бывалые фронтовики наскоро собрали два пулемета и набили диски льюисов патронами. Надо было уйти как можно дальше от возможных преследователей. Отряд прикрытия поспешно, на рысях, тронулся в путь. Далеко позади блеснул ослепительный свет, и вслед за ним раздался грохот чудовищного взрыва. Взлетел на воздух подожженный склад боеприпасов.
Несмотря на то что операция по захвату колчаковских складов прошла благополучно, партизаны излишне увлеклись сбором трофеев и двигались медленно, что позволило прибывшему отряду белых и их лукавых союзников калмыковцев организовать погоню. Дозорные партизанского арьергарда вовремя заметили преследователей, это позволило выбрать удобную позицию для отражения нападения погони. Дорога шла по узкой лощине, и с двух сторон ее подпирали крутые склоны сопок. Для надежности ребята свалили несколько стволов кедров и лиственниц, которые, упав навстречу друг другу, образовали непроходимый завал. Через это препятствие могли перебраться только пешие. Конникам же надо было проехать изрядное расстояние и обогнуть крутые склоны. Только таким путем можно было попасть в тыл к обороняющимся.
Подпустив передовой разъезд как можно ближе, ребята открыли прицельный огонь и спешили нескольких всадников. Остальные ретировались, не вступая в перестрелку с укрывшимися за деревьями и кустами партизанами. Удалившись на безопасное расстояние, разведка белых доложила командиру отряда преследования о возникшей преграде. Как впоследствии выяснилось, отряд противника не был единой силой: колчаковцы, в составе роты числом чуть более сотни солдат, под командованием офицера в чине штабс-капитана, и восемь десятков калмыковцев, во главе с сотником. Никто из врагов не хотел лезть напролом. Хитрый сотник заявил, что обойдет партизанский обоз и ударит с тыла, а колчаковцам, поскольку они в основном пешие и прибыли на санях, предложил удерживать краснопузеньких до их смертного часа. Командир белых понял хитрюгу, но возразить не мог – у него действительно было слишком мало конников. Партизаны разгадали замысел врага и, прокравшись по вершине сопки, ударили по совещающимся карателям из легкого пулемета и ружейным огнем. В результате меткой стрельбы еще несколько солдат и казаков упокоились с миром.
Калмыковцы пошли в обход крутизны сопок, а колчаковцы стали упорно карабкаться по склонам, стремясь с высоты уничтожить заградительный отряд. Аргунцеву с ребятами было ясно, что пройдет пара часов и белоказаки выйдут им в тыл. С другой стороны, отсекая пехоту пулеметным огнем, он не позволял карателям растащить завал и продолжить погоню. Однако надо было принимать какое-то решение, иначе – неизбежная гибель. Томительно тянулось время, прерываемое вялой перестрелкой.
– Ну что, командир, – спрашивали мужики, – кого мы тут высиживаем? Наши-то, поди, давно оторвались. Уходить надо.
Осматриваясь по сторонам, Арсений заметил неподалеку могучий старый кедр. Он кивнул на него Евсеичу.
– А что, если спилить этого дедушку, так заклинит завал, что и за час не распилишь.
– Нет, да и зачем пилить, у нас же полно взрывчатки, а спиливать долго, – возразил бывалый окопник.
Сказано – сделано. Продолбили шашками и ножами в мерзлой земле меж корнями углубление и вложили туда изрядную порцию взрывчатки. Аргунцев сам руководил подготовкой взрыва. Взрывная волна, шутя, вырвала вековые корни огромного дерева, и толстенный ствол рухнул прямо в центр завала, сделав его еще более неприступным. После взрыва белые посыпались с крутых склонов сопок, подумав, что по ним ударила артиллерия.
– А теперь по коням и скориком вдогон к своим, пока нам калмыки путь не перерезали, – скомандовал Андреич.
Отряд на рысях стал уходить из лощины, которая могла обернуться смертельной ловушкой. Они без приключений миновали теснину и стали углубляться в тайгу, когда увидели позади выезжающий из-за сопки отряд калмыковцев. Казаки поняли, что не успели отрезать группу партизан и пришли в ярость. Сотник приказал преследовать красных, и калмыковцы, двигаясь след в след как стая волков, пустились в погоню, все дальше углубляясь в лес.
– Эх, казачки, – усмехнулся Евсеич, – это вы зря за нами увязались.
– Сотник горячку порет, отличиться желает, а посему будет наказан, – назидательно заявил Аргунцев.
Партизаны стали «играть» с калмыковскими торопыгами. Они делали вид, что всерьез опасаются преследователей – путали следы, шли по льду и по каменистым осыпям. Казаки «купились» на эту хитрость и, забыв про осторожность, рьяно продолжили погоню. Меж тем, уводя врага все глубже в таежную чащобу, командир партизан выискивал место для засады и вскоре нашел его. Миновав небольшую узкую полянку, таежные воины укрыли лошадей за густым кустарником, а сами изготовились для боя. Два пулемета и два десятка винтовок давали им шанс крепко потрепать обнаглевших казачков. Сотня выдвинулась из-за деревьев, и кони казаков, утопая в глубоком снегу, пошли по поляне широким строем. Тут-то из засады и грянул залп. Вслед за ним ударили пулеметы.
Грохот выстрелов и трескотня «льюисов» смешались с воплями и матерщиной всадников. Почуяв смертельную опасность, испуганно ржали и метались кони. Все смешалось в кровавой круговерти ближнего боя. Выехавшие на поляну казаки понесли большой урон, а те, кто не успел выбраться на открытую местность, отпрянули назад.
– Ну что, получили, живорезы, – воскликнул Евсеич, аккуратно и даже, казалось, любовно прицеливаясь из своей старой фронтовой трехлинейки. – Потяну-ка за крючок, и в снег рылом казачок, – пропел он, и еще один станичник, раскинув руки, повалился из седла.
В крестьянской душе Евсеича жила старинная неприязнь к казакам, которые пренебрежительно относились к иногородним мужикам-деревенщине и зачастую участвовали в экзекуциях при подавлении крестьянских волнений. Правда, эта обида поколебалась в нем после знакомства с казаками из своего отряда, которые в сущности своей были такими же пахарями, как селяне, но с рождения готовыми принять лютую смерть в одной из многочисленных войн, в коих из века в век участвовала многострадальная Россия. Арсений тоже бил из своего драгунского карабина, но стрелял он посредственно и едва задел одного из наступавших. Гораздо лучше он попадал из револьвера.
Сотнику чудом удалось уцелеть, но он, отведя свой отряд подальше, не унял свой боевой пыл и снова изготовился к атаке. На сей раз калмыковцы стали обходить партизан с флангов, беря их в клещи. Свирепые даурцы, оставив коней, ломились сквозь чащобу и, укрываясь за стволами деревьев, палили из карабинов.
К несчастью, заклинил один из пулеметов.
– Дело дрянь, – воскликнул Аргунцев. – Отходим, ребята!
Партизаны кинулись к лошадям и стали отступать, отстреливаясь от преследователей.
Сотник был взбешен и вновь гнал своих людей в погоню.
– Эй, – кричал он вслед уходящим разведчикам, – который старшой, а чего драпаем, а давай, паря, стукнемся один на один. Что, небось кишка тонка? – Он хитрил, пытаясь задержать партизан до подхода колчаковского отряда.
– Этот идиот, похоже, не отвяжется, пока не нахлебается крови своей или чужой! – распаляясь гневом, воскликнул Аргунцев.
– Шел бы ты своей дорогой, казаче! – откликнулся он.
– Э, нет, пока я тебя не срублю, не угомонюсь, красное отродье, – заорал калмыковец.
– Это ты, что ли, меня порубаешь, бзделоватый конек, сосок поросячий, ноздря кобылья, – рассвирепел Аргунцев, – дай срок, выедем на поляну, умою тебя, – пригрозил командир.
И сколько его не уговаривали Арсений с товарищами, Андреич был непреклонен. Он твердо решил убрать этого дурня, дабы принудить казаков оставить преследование.
Вскоре они выехали на широкую поляну, и Аргунцев с партизанами поспешно пересек ее, остановившись на дальнем конце.
– Эй, губошлеп, – крикнул он выезжавшему сотнику, – давай, пожалуй на суд божий! Только без стрельбы и лукавства. На холодном оружии.
– Какой тебе суд божий, нехристь, – отозвался казачий предводитель. – Вы там все иуды с жидами во главе!
– Я, к твоему сведению, болван ты этакий, казак атаманской сотни Забайкальского казачьего войска, родом из-под Сретенска. В мировую войну дослужился до ротмистра драгунского полка и имею два Георгия.
Сотник был несколько обескуражен, но вновь стал ерепениться.
– И за сколько сребреников вы немецким шпиенам продались, господин ротмистр? – с ехидной усмешкой выкрикнул он.
– А вот сейчас и узнаем, кто тут шпион, холуй ты японский, – отозвался Аргунцев и со свистом выдернул шашку из ножен.
Взрывая снег, всадники устремились навстречу друг другу. С хрустальным звоном скрестились клинки. Казачий сотник был молод и горяч. Он привстал в стременах и рубанул наотмашь, вкладывая всю силу в роковой удар. Аргунцев, казалось, небрежно отвел клинок противника, и шашка казака, скользнув по лезвию, рассекла воздух. Казак по инерции подался вперед и едва не уткнулся носом в гриву коня. Андреич, не оборачиваясь, на скаку хлестанул плашмя шашкой по заднице противника.
– Чего гузно-то отклячил, – задорно крикнул он, – рубиться так рубиться, и неча тут политес исполнять!
Дружный хохот партизан окончательно взбесил станичника.
– Эй, Иван, не теряй головы! – крикнул кто-то из его отряда.
Однако Ваня был слишком горяч. Он развернул коня и вновь ринулся на матерого рубаку. Кони сошлись грудь в грудь, и, встав на дыбы, жеребцы стали бить копытами, продолжая схватку седоков. Противники вновь скрестили клинки. На сей раз сотник был более сдержан. Он рубил крест-накрест, пытаясь пробить оборону соперника. Командир разведэскадрона ловко и аккуратно отбивал натиск непримиримого врага. Кони ходили по кругу и сеча была хорошо видна обеим сторонам. Послышались крики поддержки, советы и грубые шутки. Смертельная схватка на какое-то время превратилась в увлекательное зрелище.
– Чаще охаживай, Ванек, – кричали белоказаки, – не уваливайся, он, вишь, черт хитрый!
С противоположной стороны неслось:
– Ату его, даурского тарбагана, задай ему жару, Андреич!
Всем было видно, что умудренный в боях Аргунцев, к тому же прошедший отличную школу фехтования на эспадронах, по всем статьям превосходит заносчивого сотника. Командир партизанского разведэскадрона уже охладил свой гнев и не желал смерти этого отважного, но недалекого парня. Когда-то он и сам был таким же храбрецом, безоглядно бросавшимся в бой на любого врага.
– В последний раз говорю тебе, Ванька, не искушай меня на смертоубийство, иди с миром, – грозно воскликнул он.
– Врешь, краснопузый, посеку тебя, дай срок, – трепеща ноздрями от бессильной ярости, отозвался сотник.
Улучив момент, партизанский командир сделал стремительный выпад и выбил шашку из рук противника. Казак на мгновение растерялся, но затем попытался вскочить на седло и, прыгнув на противника, поразить его ножом, спрятанным за голенищем. Однако острое как бритва острие партизанской шашки покачивалось возле его шеи, в любой миг готовое нанести смертельный удар.
– Куда, куда ты рыпаешься, – угрюмо произнес Андреич, – а ну давай слазь с коня.
Закусив губу от унижения и злобы, казак оставил стремена, но тут же кубарем скатился наземь. Его рука скользнула за пазуху бекеши, и он, рывком, отрывая пуговицы, выдернул спрятанный наган. Пуля просвистела возле лица Андреича, но выстрел был торопливым и потому неметким.
– Да ты шельмец! – воскликнул командир. Он чуть наклонился вперед, и кончик его шашки, казалось, лишь коснулся мохнатой папахи лукавого казака. Сотник, сжимая в руке револьвер, так и застыл на месте, словно громом пораженный. Затем его колени стали медленно подгибаться и он упал во весь рост, спиной на изрытый копытами снег. Папаха свалилась с головы, и на лбу павшего воина стала видна небольшая, но смертельная рана. Клинок бывшего ротмистра рассек ему лобовую кость. Под отворотом полушубка на груди безрассудного казака чуть поблескивал приколотый к гимнастерке Георгиевский крест.
– Убил, варнак! – закричали казаки и грозной стеной двинулись на Аргунцева. Однако пулеметная очередь, вздыбившая фонтанчики снега у лошадиных копыт, охладила пыл даурцев.
– Забирайте своего сотника и проваливайте восвояси, – крикнул командир партизан, – я не хотел его смерти, но он сподличал, так что сам решил свою участь.
Двое казаков подняли сотника и, перевалив его через круп коня, отвезли к своим. Станичники тихо совещались и не торопились уходить. Было ясно, что они, как волки, готовы в любой момент кинуться на группу партизан, если те выкажут хоть малейшую слабость или испуг.
– Не балуй, казара, покосим как траву на лугу! – крикнул Евсеич, прилаживаясь к прикладу английского пулемета.
Калмыковцы, злобно ворча и матерясь, стали разворачиваться и уходить в лес. Они уже потеряли многих земляков и не решились еще раз испытывать судьбу.
Партизаны не трогались с места, ожидая, когда последний казак скроется за сопкой.
Отряд тронулся в путь. Едва проехали пару верст, как повстречали группу партизан из пятнадцати человек во главе с Петром Губаревым.
– Нас Рудный послал, помочь вам, ежели чего… – пробасил Петр.
– Маловата подмога, для «ежели чего», – усмехнулся Аргунцев.
– Так припасы-то взяли нешуточные, на руках вытаскиваем сани, чтобы не застрять, – обиделся Петр.
– Да ладно, не журись, мы тут кое-как сами отбились, отбоярились от «калмыков», – успокоил Драгун.
И только он это произнес, как Арсений, ехавший замыкающим, увидел с гребня сопки далеко позади поспешающие по их следам фигурки людей. Он понял, что за ними движется отряд колчаковцев, которые, расчистив завал, пытаются догнать партизан. Он немедленно доложил об этом Аргунцеву.
Командир замысловато выругался… а затем воскликнул:
– Вот бесы неугомонные! Однако с калмыковцами они-таки разминулись. Добро! И этих причешем.
– А вдруг они, увидев следы схватки на поляне и поняв, что казаки отступили, пошлют к ним вестового, чтобы повернуть их назад, – усомнился Арсений.
– Тогда дело табак. Нас тридцать пять, при двух раненых, против полутора сотен. Придется искать такое укрепление, почитай крепость, чтобы отбить эту ораву, – вздохнув, сказал командир разведчиков.
С вершины сопки они наблюдали в бинокли за приближающимся неприятелем. Вдруг Андреич привстал в стременах и воскликнул:
– Ты только посмотри, а ведь командиром наших преследователей является старый знакомый.
Арсений вгляделся повнимательней и увидел, что впереди основного отряда едет офицер, очень похожий на штабс-капитана Сергея Сохнина.
– Мама родная, – изумился Аргунцев, – неужто опять нас судьба свела?
– Возможно, это просто внешнее сходство? – неуверенно пробормотал Сеня.
– Может быть, но по осанке – вылитый Сергей. Подъедет ближе – увидим.
Через некоторое время все сомнения отпали и стало видно, что к ним приближается Сохнин собственной персоной.
– Второй пулемет исправен и патронов предостаточно, если подпустить их поближе и покосить, – задумчиво произнес Аргунцев, – но коли они обойдут нас, будет плохо. Серега пехотный офицер и на мякине его не проведешь.
Арсений разглядел, что на одних розвальнях установлен укрытый овчинами пулемет «максим».
Меж тем командир совещался с Губаревым, где им лучше отразить нападение колчаковцев. Тот указал на виднеющуюся неподалеку сопку Столовую. Ее называли так за то, что при сравнительно небольшой высоте, она имела плоскую вершину и крутые склоны. Лишь в одном месте на вершину вела пологая тропа, вымощенная камнем. Старожилы рассказывали, что наверху, в земле, часто находили древние черепки, а также бронзовые и железные украшения, наконечники стрел и обломки оружия. Когда-то здесь было городище, разрушенное врагом или, по иной причине, покинутое жителями. Партизаны расчистили снег и укрылись за остатками сложенных из сланца стен.
Белые двигались осмотрительно. Впереди ехали пятеро верховых авангардного разъезда. Они внимательно изучали следы и осматривали окрестности. В трехстах метрах позади, во главе основного отряда, двигался Сохнин. Подъехав к сопке, дозор белых остановился. Они заметили движение партизан на вершине. Дозорные поскакали к командиру и вместе стали обсуждать план дальнейших действий. Сохнин понял, что ему устроили засаду, и не торопился ввязываться в бой. Бывалый вояка, он сразу решил, что атаковать в лоб глупо, поскольку потери будут велики, а успех сомнителен. Проклятые калмыковцы позорно сбежали, а он должен посылать на верную смерть солдат только для того, чтобы прорвать этот партизанский заградительный кордон. В душе фронтовика зародилось сомненье. Стоит ли бездумно выполнять глупые приказы бездарного командования. Даже если он уничтожит этот заградительный отряд, то им все равно не одолеть в одиночку основные силы партизан.
Аргунцев тоже прорабатывал различные варианты противостояния с колчаковцами. Внезапно он, со свойственной ему решительностью, полез в свою вьючную торбу и извлек широкий белый домотканый рушник с вышитым орнаментом. Это полотенце, подарок от матушки, он, наряду с ладанкой и мешочком родной земли, бережно пронес через Первую мировую войну и все невзгоды партизанской жизни.
– А ну-ка, Сеня, сруби ветку, попробуем вразумить моего ретивого фронтового товарища, пока не началась пальба.
Наскоро соорудив парламентерский флаг, он поднялся на руины древней стены и стал размахивать полотнищем над головой.
Штабс-капитан подал знак, что согласен на переговоры. Вместе с ординарцем он подъехал ближе и остановился, ожидая переговорщиков.
Надвинув папаху на глаза, Андреич позвал Арсения и, наказав ему держать ухо востро, стал спускаться по тропе. Сеня, прихватив для верности гранату, последовал за ним.
– Что означает ваш белый флаг? – задал вопрос Сохнин. Солнце слепило ему глаза, и он пока не признал Аргунцева и отпустившего бородку Арсения.
– А то означает, Сергей Алексеевич, что не стоит огульно проливать братскую кровь.
Андреич сдвинул папаху на затылок и улыбнулся фронтовому приятелю.
Несмотря на внешнюю сдержанность, Сохнин не смог скрыть удивления.
– Аргунцев, Александр, чертушка, ты здесь какими судьбами? – радостно воскликнул он.
– Видать, нас боженька параллельными тропами водит, – усмехнулся Андреич.
– Ба, да я вижу с тобой твой молодой соратник, верный Личарда, Арсений. Здорово, солдатик! – штабс-капитан узнал Сеню.
– И вам здравия желаю, – сдержанно ответил парень.
Вестовой штабс-капитана с изумлением смотрел на теплую встречу партизан и своего командира.
– Что делать будем, Серж? – спросил Аргунцев.
– Да погоди ты, что делать, что делать, – отмахнулся офицер. – Стрелять да бегать. Вот наш солдатский удел. Ты лучше расскажи, как ты здесь очутился?
– Как, как – кверху каком, – прибауткой на прибаутку ответил Андреич. – Вашими молитвами кое-как унесли ноги. По пути разделились. Мы отвлекали силы твоих «друзей» и забрались сюда. Видать, судьба моя такая – таскать за собой карателей. Ну а ты-то коим образом здесь?
– По возвращении в Хабаровск, отнеслись ко мне с недоверием, – с горькой усмешкой начал рассказывать Сохнин, – шутка ли, из всей экспедиции один русский офицер вернулся. Японцы настаивали на том, чтобы допросить меня, но им позволили задавать вопросы только у нас в контрразведке. А после этого случая появилась со стороны командования какая-то настороженность, словом, направили меня в комендантский полк, командовать ротой. Вот и мотался в патрулях да охранениях. Однажды видел Арсения, когда он с мужиками из города выезжал. Теперь вот поставили командиром гарнизона на узловой станции.
– Это хорошо, что за добро добром платишь, Сеньку не арестовал, – но все же давай решать, как нам быть. Истреблять друг друга, чтобы одни русские мужики, принудительно мобилизованные Колчаком, стреляли в других, или прекращать братоубийство. Ты же видишь, красные подступают. Белая армия проиграла войну на всех фронтах. Отступила уже до Амура, а вскоре и до Владивостока докатитесь, а там опрокинут вас в море, и хана. Ты подумай. Я тебя не агитирую, чай не комиссар. – Аргунцев умолк.
Сохнин молча выслушал боевого товарища. В нем боролись два чувства – верность присяге и трезвый расчет бывалого военачальника.
– Так что ты мне предлагаешь, сдаться на милость победителей? – с саркастической усмешкой воскликнул штабс-капитан.
– Нет, Алексей, я предлагаю разумный компромисс – разойтись по-хорошему, тем паче, что к нам скоро подойдет подкрепление из соседнего отряда (Андреич лукавил), да и пулеметов у нас с полдюжины, а у тебя один «максим».
– И как ты себе это представляешь? – возмутился офицер. – Мы позорно драпаем, а ты с честью и славой возвращаешься в свою таежную берлогу.
– Ну зачем же так резко, – спокойно парировал взводный. – Ты же знаешь, что не все приказы удается выполнить в полной мере. Но ты ведь честно воевал с нами, и даже есть раненые. Организовал погоню, но столкнулся с превосходящими силами противника. Твои союзники, казаки атамана Калмыкова, бросили вас на произвол судьбы. Так что сила солому ломит. Ты с честью выполнял приказ, и не твоя вина, что противник оказался гораздо сильнее вашего отряда.
– В твоих словах есть резон, но как воспримут мое решение солдаты и унтер-офицеры?
– А ты им честно все расскажи, раскрой карты, и пускай решают свою судьбу, да вот и твой ординарец подтвердит мои предложения и факты. А насчет боевого рвения, так что твои, что мои подчиненные уже вдоволь сопли наморозили. Так какого черта тут в снегах замерзать, айда по домам!
Аргунцев сопровождал свою речь жестикуляцией, и со стороны можно было подумать, что он отчитывает командира белых.
– Кстати, – прервал его Сохнин, – а что, господин сотник неужто так легко согласился оставить преследование вашего отряда? Такой уж ретивый до драки, так рвался отрезать вам путь к отступлению.
– Срубил я его в поединке. Хотел урезонить казака, да он с гнильцой оказался, решил исподволь пристрелить меня из револьвера. Вот и получил свое, – ответил Андреич.
– Ну и царство ему небесное, – с презрением промолвил Сохнин. – Он со своими казачками у меня как кость в горле был. Самовольно проводил экзекуции и расстрелы. Своей безудержной жестокостью только настраивал местное население против нас.
– Давай-ка ты, Алексей, поезжай к своим, обрисуй обстановку, и если твои люди имеют царя в голове, то ступайте с миром, ну а ежели нет, тогда как говорится:
– Что тут хитрить,
Пожалуй к бою… —
процитировал «Бородино» Аргунцев.
– Уж мы пойдем ломить стеною,
Уж постоим мы головою
За Родину свою… —
продолжил декламацию строк Лермонтова Сохнин.
– Добро, Саша, я поговорю с солдатами и дам тебе знать о своем решении. Честь имею, – он приложил ладонь к виску и, пришпорив коня, поехал к отряду.
Издали было видно, что Сохнин рассказал о предложенном партизанами компромиссе. Его подчиненные не митинговали, поскольку были измотаны до предела и атаковать сопку Столовую были не в силах. Только уважение к своему командиру и страх трибунала удерживали их от ропота и явного противления этому безнадежному походу.
– Мой долг офицера вести вас в бой, но как командир, отвечающий за ваши жизни перед Богом, вашими родными и близкими, я не хочу посылать вас на верную гибель. Всю ответственность за выполнение приказа беру на себя, – коротко и резко заявил он своим солдатам.
– Верно, верно, ваше благородие. Двоих ранили, а как ударят из пулеметов сверху, так поляжем тут все в таежных дебрях, тигры да росомахи сожрут наши тела без погребения, – раздались голоса из строя. – Околеем скоро от холода, ни костра разжечь, ни укрытий нет. Надо возвращаться на станцию.
Офицер развернул строй – и отряд тронулся в обратный путь. Позади всех ехал на коне Сергей Сохнин. Он несколько раз оборачивался назад и глядел на фигурки двух всадников, сыгравших такую значимую роль в его жизни. Он печально глядел на этих людей до тех пор, пока заснеженные лапы огромных кедров не заслонили партизан.
Получив оружие, продовольствие и одежду, отряд Рудного стал быстро пополняться людьми. Крылатая молва представляла партизан лихими и удачливыми таежными воинами, защитниками мирных жителей, радетелями простого люда, проливавшими свою кровь за вольную жизнь земляков. Не прошло и двух недель, как под командованием Рудного были уже более трехсот человек. Не знавшие помещиков, жандармов и привыкшие отстаивать свою жизнь с оружием в руках, жители далеких окраин охотно вливались в партизанское братство.
Аргунцев же почти никого не принимал в свое подразделение, за исключением нескольких местных жителей, прошедших жесткую проверку. Это были замечательные стрелки, следопыты, как правило, прошедшие через войну или имевшие боевой опыт. Он стремился сохранить высокий воинский профессионализм и мобильность своих людей.
Партизаны стали активизировать свою деятельность и уже полновластно контролировали несколько деревень в округе. У Рудного не было комиссаров, поскольку он сам хорошо разбирался в политической обстановке и не был связан с эмиссарами Кремля.
Приморские партизаны постепенно объединялись. Из разрозненных отрядов создавались крупные соединения. Активное участие в партизанской борьбе принимали национальные отряды, почти полностью состоящие из корейцев и китайцев. Это неудивительно, до выступления японцев в Приамурье существовала даже национальная милиция, полностью набранная из китайцев, были также и корейские военизированные подразделения. На борьбу поднимались даже старообрядцы, которые прежде всячески избегали брать в руки оружие. Встречались среди партизан и такие, кто не прочь был нажиться за счет мародерства и грабежа, но суровые законы тайги позволяли решать эту проблему одним выстрелом. Большое количество вооруженных людей привело к тому, что хунхузы, прежде часто совершавшие разбойничьи походы в российские земли, почти перестали появляться в этих краях.
Сотрудничеством с оккупантами белогвардейское движение полностью подорвало доверие дальневосточников. Самыми ненавистными из находников были японцы. Даже дворянство и городская буржуазия, с радостью встретившие войска из европейских стран и Америки, не воспринимали неуклюжие попытки японских интервентов показаться цивилизованными «спасителями» россиян, тем паче, что они постоянно перечеркивались изощренными азиатскими зверствами.
Рудный и Аргунцев вынашивали план нападения на японский гарнизон, расквартированный неподалеку в одном из приморских сел. Разведчики выяснили, что железная дисциплина и хорошо поставленная караульная служба не позволят партизанам застать интервентов врасплох. Надо придумать какую-то хитрую уловку, чтобы рассеять ряды неприятеля. Партизаны решили сыграть на честолюбии японских интервентов и похитить знамя японского подразделения. Японский полк насчитывал более четырех сотен бойцов. Три сотни пехотинцев и полторы сотни кавалеристов при двух батареях полевых орудий и восьми пулеметах представляли грозную силу. Однако, учитывая военную статистику, при которой потери нападавших и обороняющихся составляют три к одному, таежные воины решили измотать противника и дать им решительный оборонительный бой, в ходе которого надеялись разгромить солдат микадо. Было решено выманить основные силы противника из села, а тем временем другая часть отряда должна была ворваться в селение и уничтожить оставшихся в селе самураев, разгромить их штаб, уничтожить припасы и тем завершить операцию. Командиры скрупулезно изучали силы врага. Нападение запланировали на предутренние часы, когда мороз будет под тридцать градусов и японские солдаты в своем теплом зимнем облачении будут неуклюжи и медлительны.
Разведчики Аргунцева бесшумно сняли часовых, несущих службу на околице, и подложили взрывчатку под деревянный мост, перекинутый через небольшую, но глубокую и своенравную речку, имевшую полыньи и промоины. Затем, по приказу командира, они открыли беспорядочную стрельбу по избам, в которых, изгнав или убив при малейшем признаке противления или недовольства местных жителей, квартировали японцы.
Арсений участвовал в этом нападении и видел, как японские офицеры поднимают солдат в ружье. Ощетинившись штыками, пехотные цепи устремились навстречу нападавшим. Японские командиры не знали численность противника, но по той пальбе, которую устроили партизаны, стреляя без передышки из трофейных ружей и пулеметов, им казалось, что на них напали более двух сотен врагов. Партизаны отступили за мост, и, когда солдаты полка бегом ринулись по нему, – прогремел мощный взрыв, разнесший в щепки ветхое строение из подгнивших бревен и нанесший большой урон наступавшим. Подоспевшие кавалеристы не решались пересекать по тонкому льду коварную реку, но приказ рассвирепевшего командира полка полковника Тоямы погнал их на другой берег, при этом несколько всадников провалились под лед, что создало очередную заминку и позволило разведчикам далеко оторваться от неприятеля.
– А что, славную школу мы устроили чертовым островитянам, – с хохотом воскликнул Тимоха. Он восседал на нартах, где установил хитрую приспособу. Тимофей оказался изобретательным парнем. Он закрепил на деревянном каркасе два десятка ружей и привязал к спусковым крючкам бечевки. Потянув их разом, он делал залп, а дергая по порядку, – открывал беглый огонь.
– Ну ты голова! – похвалил его Аргунцев. – На что Сенька хитер, а ты и его обскакал.
Тимоха зарделся от гордости и воскликнул:
– Ничего, Андреич, мы им еще не такие фортеля выкинем, дай срок!
Японцы стремились отомстить коварным русским, и кавалеристы во главе с командиром полка Тоямой и двумя сотнями пешцев на санях двинулись по следу партизан.
Штаб японского полка располагался на окраине села, вдали от моста. Тояма вышвырнул из большого, рубленного из толстых бревен дома его хозяина, зажиточного мужика Павла Парфенова, державшего факторию, в коей был обширный лабаз, где он скупал у охотников пушнину, женьшень, не брезговал и иным незаконным товаром. Японцы избили Павла, когда он хотел умолить полковника позволить ему собрать вещи и переселиться к родственникам. Самым страшным было то, что они изнасиловали его жену и разбили голову прикладом семилетнему сынишке, когда тот бросился защищать родителей. Мальчик выжил, но стал заикаться и постоянно болел.
Парфенов оставил родным ребенка и полуобезумевшую от стыда и горя жену и ушел к партизанам. Он подробно обрисовал внутренний план помещений дома, который состоял из пяти комнат. Несколько корейцев, во главе которых был приятель Арсения Миша Канн, переодевшись в японские мундиры и тулупы, нацепив войлочные маски, тихо обезвредили двух часовых. Третий часовой находился на вышке у пулемета. Ловкий как барс владивостокский кореец Александр Эм стремительно взлетел по лестнице и, метнув нож, упокоил пулеметчика. Партизаны вломились в штаб и, перестреляв из револьверов дежурного офицера и троих солдат, разбили стекла шкафа, где было установлено знамя полка, а затем, выбравшись из окна, ведущего в сад, были таковы. Оставшиеся в селе японцы, заслышав выстрелы, кинулись к избе, но Саня Эм открыл по ним огонь из пулемета, а когда те залегли, спрыгнул в сугроб и присоединился к своей группе. Оставшись без кавалерии, самураи не смогли преследовать отважных корейских партизан. Они, в бессильной злобе, долго стреляли в темную стену вековой тайги.
Полковник Тояма упорно преследовал дерзких русских. Ему казалось, что он вот-вот настигнет врагов. Порой ему были видны замыкавшие бегство таежники. Он представлял, с какой радостью он напоит свой доблестный самурайский меч вражеской кровью, а в живых оставит лишь нескольких пленных, чтобы, допросив их, предать наглецов мучительной медленной смерти. Он даже видел, как будет выглядеть его рапорт командованию и какие награды ждут его после разгрома русских.
Ему была не знакома старая русская притча о лисе и зайце, который сумел так ловко убегать от хищника, что лисица застряла меж двух берез. Как истинный японец, он считал лис оборотнями, а зайцы были ему нестрашны.
Партизаны под командованием Аргунцева заманивали противника в ловушку. Взорванный мост и тонкий речной лед не позволяли неприятелю применять полевую артиллерию, поэтому основные силы отряда во главе с Рудным поджидали мстительных самураев в удобном для засады месте.
Полковник Тояма был опытным офицером. Несмотря на азарт погони, он выслал вперед дозор. Когда перед преследователями возникло русло замерзшего ручья, проходящее между двумя скалистыми гребнями, он остановил своих воинов и стал дожидаться, пока разведка не осмотрит лежащий перед ними путь. На душе стало неспокойно. Неясная тревога закралась в мужественное сердце ветерана колониальных войн. Время тянулось нестерпимо медленно. В таежной чаще глухо ухал филин, зловеще прокаркал ворон, а разведка все не возвращалась.
Внезапно угрюмые пугающие звуки векового леса прервала трескотня винтовочных выстрелов. Стреляли как из русских, так и японских ружей.
– Наша разведка вступила в бой с лесными бандитами, – воскликнул полковник, – вперед, пора покончить с этими разбойниками!
Японский офицер не знал, что его разведчики уже уничтожены, а из японского оружия палят сами партизаны.
А случилось это так. Еще до нападения на полк, Арсений, с согласия Аргунцева, провел некоторую предварительную подготовку. Он с товарищами что-то долго мастырил в партизанской кузне. Затем они ездили по окрестностям и чего-то выискивали.
Японские дозорные, опасливо озираясь, медленно двигались по тропе между скал. Унтер-офицер Када был опытным разведчиком. Он воевал с повстанцами в Корее, Китае и на островах Индокитая. Уловки тамошних врагов были ему известны. Русские же предпочитали открытый бой, поэтому он опасался нападения конных партизан и готов был в случае опасности подать сигнал и броситься под защиту основных сил полка. Двое бойцов передового дозора ехали впереди, он в центре, еще двое солдат замыкали группу. Когда проход стал шире и разведка стала выезжать на ровное место, у унтера слегка отлегло от сердца. Вдруг случилось нечто, чего Када так и не успел понять. Снег неподалеку от первого дозорного вздыбился, и что-то темное в клубах снежной пыли смело двух ехавших впереди солдат с седел. Сердце отважного самурая пронзила острая боль.
Готовя партизанские хитрости для засады, Сеня вспомнил историю из своей ранней юности. В Хабаровске тогда свирепствовал городовой Гуменюк. Он частенько избивал беспризорников и простых работяг, обирал пьяных, забирал у торговцев продукты на рынке и бросал за решетку всех, кто ему перечил. При этом сам он был злобным грубым пьяницей. Однажды Сеня решил посчитаться с ним за своих товарищей и устроил Гуменюку «сюрприз». Неподалеку от дома городового стояла будка со шлагбаумом, где дежурил будочник. Тот частенько также бывал пьян и дремал в своей будке. Ребята, во главе с Арсением, привязали к концу шлагбаума тонкую веревку и натянули ее, привязав к дереву. Хмельной держиморда, пошатываясь, шел домой. Он подошел к будке и, по обыкновению, заорал: «Отворяй!» Не успел будочник очухаться спросонья, как один из беспризорников перерезал веревку, и изогнувшаяся жердь шлагбаума, упруго распрямившись, с маху так хлестанула мерзавца, что тот отлетел на несколько шагов и лишился чувств. Городовой долго лежал в больнице с поломанными ребрами и харкал кровью. Однако урок не пошел ему на пользу, и вскоре он вновь принялся за старое. Закончилось это тем, что его прирезал какой-то бандит во время драки в одном из притонов.
На сей раз Арсений повторил тот же прием, используя вместо жерди гибкий ствол молодой елки. Его укрепили между двумя пнями и, растянув, присыпали снегом. Его друзья удэгейцы, гольд и бурят выстрелили из луков и без шума покончили с оставшимися в седлах японцами. Оглушенных врагов добили финскими ножами. Убрав тела, партизаны открыли беспорядочную стрельбу, и отряд полковника Тоямы ринулся в уготованную ему западню.
Пулеметные очереди, винтовочные залпы и разрывы гранат вначале внесли панику и сумятицу в ряды неприятеля, однако матерый вояка, даже в этих условиях, сумел организовать оборону.
– Зажали япошек меж двух берез, – крикнул кто-то из партизан, – но все было не так просто.
Пехота залегла, а кавалерия отхлынула в ущелье. Японцы понесли огромные потери, но не потеряли боевой дух. Они коченели и замерзали в снегу, но о сдаче не могло быть и речи. Самураи пытались контратаковать, но тут к полковнику прискакал солдат и сообщил, что на лагерь и штаб совершено дерзкое нападение. Тояма подал сигнал к отступлению. Он приказал нескольким солдатам с пулеметом прикрывать отход через ущелье. И это не позволило партизанам преследовать японцев. Правда, вскоре меткие выстрелы подкравшихся партизан уничтожили пулеметный расчет, но полковнику удалось вернуться на исходную позицию.
Узнав о потере полкового знамени, японский командир решил во что бы то ни стало вернуть его. На сей раз он стал действовать с изощренной жестокостью. Солдаты его изрядно поредевшего полка окружили две ближайшие деревни и согнали всех жителей в пустующий амбар. Ганета объявил, что каждый день будет убивать по двадцать заложников до тех пор, пока партизаны не выйдут с ним на связь.
Встреча состоялась, и японский командир потребовал вернуть ему знамя и выдать участников налета на штаб. Он установил трехдневный срок до начала расправы. Партизанам было ясно, что японец выполнит свою угрозу. Отряд стал готовиться к решительной битве.
Гордыня не позволила полковнику сообщить вышестоящему командованию о позорной потере полкового знамени и просить помощи. Он решил вернуть воинскую святыню своими силами или умереть в бою.
У многих из местных партизан в числе заложников оказались родные и близкие, дальние родственники и друзья. В отряд десятками стали приходить хмурые и озлобленные жители окрестных деревень и сел. Надо было торопиться, поскольку японцы через два дня собирались начать казни.
План нападения составляли второпях. Его основная цель состояла в том, чтобы отбить заложников и нанести максимальный урон врагу. Спасти ни в чем не повинных людей предстояло в ближайшее время, а для этого надо было отбить ту часть села, где содержались заложники. Интервенты хорошо усвоили урок, преподнесенный партизанами, и окружили село пулеметными гнездами. Они ожидали, что таежники ударят со стороны тайги, начинавшейся за околицей, и сосредоточили там основные силы. Солдаты выпиливали деревья и пытались создать удобное для обстрела пространство. Меж тем пленные, под усиленной охраной, томились неподалеку от взорванного моста.
Именно здесь партизаны решили нанести удар. Разведчики Аргунцева прокрались под обломки моста и затаились там. Когда наступили вечерние сумерки, они подползли к двум пулеметным гнездам и без лишнего шума сумели убрать часовых и расчет в одном из них. Солдаты, дежурившие возле второго пулемета, были начеку и оказали яростное сопротивление. Пришлось забросать укрепление гранатами. В образовавшийся проем, по наскоро проложенным сбитым доскам, через замерзшую реку хлынули кавалеристы. Всадники отрезали конюшни и не позволили японцам биться в конном строю. Партизанская же конница, словно демоны возмездия, промчалась по селу и всадники зашвырнули полдюжины гранат в окна домов, где квартировали японцы. Затем в бой вступили пешие партизаны. Они отбросили охрану лабаза, где сидели заложники, и выпустили их.
Тояма понял, что совершил очередную ошибку. Он все же сумел организовать оборону и стал вытеснять партизан.
Арсений никогда прежде не участвовал в таком массовом ожесточенном сражении. Пули пробили его бекешу в двух местах. Японский пехотинец успел ударить штыком в голень ноги, но парень почти не почувствовал боли. Он мчался справа от командира и всеми силами пытался защитить его от опасности. Конные партизаны кидали замедлявших движение детей и стариков поперек седел и вывозили их из села. Остальные пленные бежали изо всех сил к реке и перебегали по мосткам на спасительный противоположный берег. Там их ожидали упряжки с санями.
Не все складывалось так ладно, как планировал партизанский штаб. В последний момент трусом и «шкурою» проявил себя командир небольшого соседнего партизанского отряда. Он струсил и не пришел на подмогу. Петр Губарев, который должен был переправиться левее по течению через брод и ударить во фланг замешкался, что позволило японцам быстрее организовать отпор. Петро жестоко поплатился за свою нерасторопность. Японцы повернули в сторону его наступавшего по заснеженной ниве отряда полевые пушки. Помимо этого его всадники попали под сильный пулеметный и ружейный огонь, и многие полегли на сельском поле, даже не прорвавшись в село. Сам Петр и несколько раненых, как и он, партизан попали в плен. Рудный и Аргунцев успели вывести своих людей. Они не оставили на поле боя раненых и увезли даже убитых воинов. Отряд уходил в тайгу, но что-то неспокойно было на сердце у ребят и командиров.
– Послушай, Юрий Михалыч, – обратился к Рудному Аргунцев. – Замордуют япошки наших ребят, ежели кто в живых остался. Предлагаю переговорить с Ганетой и обменять их знамя на пленных.
– Знаешь, Андреич, мне эта тряпка не дорога, но, в политическом смысле, не дело это – торговаться с таким врагом, как японцы, – ответил тот.
– Э, брат тут ты не прав! – воскликнул Аргунцев. – Знамя – это не тряпка, это честь солдатская. Не худо бы и нам свой партизанский флаг завести. А по тому, сколь рьяно будет полковник гоняться за полковой святыней, зависит и число погибших русских людей. Так что на переговоры он наверняка согласится. Мы с Арсением уже один раз смогли обойтись без лишних жертв, почему бы не попробовать еще раз?
– Валяй как знаешь, я не против, – согласился Юрий Рудный.
Партизаны хранили японское знамя в потайном месте, справедливо опасаясь нападения японцев на свою ставку. Пришлось Арсению с двумя бойцами лезть в самые дебри, чтобы привезти полотнище и древко Андреичу.
– Ну что, ребята, с Богом! – воскликнул Аргунцев, и кавалькада из десяти всадников, развернувшись, поскакала навстречу врагу.
Когда солдаты доставили в село раненых пленных партизан, Тояма, со свойственной ему жестокостью, стал вести допрос. Один из таежников грубо ответил полковнику, за что тут же был зарублен. Однако эта расправа несколько охладила ярость самурая. Он даже приказал перевязать раны оставшихся в живых пятерых русских и, прекратив допрос, занялся устранением последствий партизанской атаки. Через некоторое время ему доложили о том, что на противоположный берег выехал конный партизан с белым флагом. Он вызывает командира на переговоры.
Два непримиримых врага некоторое время молча рассматривали друг друга. Сухощавый, жилистый, крепкий, словно выточенный из слоновой кости, полковник Тояма с уважением признал в стройном, широкоплечем русском партизане профессионального военного.
«Судя по выправке, это русский офицер», – подумал он.
Именно с такими молодой Ганета сражался под Мукденом.
«Матерый рубака», – разглядывая шрам на виске японского офицера, с уважением отметил про себя Аргунцев.
– Господин полковник, – начал партизанский командир, – я уполномочен нашим командованием предложить вам произвести обмен попавших в плен наших воинов на воинское знамя, захваченное нами во время проведения рейда на ваши позиции.
Находящийся поблизости Юн Шен перевел его слова.
– Вы что, большевик? – задал вопрос полковник.
– Нет, я командир одного из подразделений Народной республиканской армии Дальневосточной республики, – ответил бывший ротмистр.
– Но республика уже не существует, – усмехнулся Тояма.
– Ну почему же, – парировал Аргунцев, – раз есть республиканская армия, то возродится и республика.
Полковник недовольно пожевал губами и заявил:
– Мы ставили условия, чтобы нам выдали участников нападения на наш штаб, вы готовы сделать это?
– Не в вашем нынешнем положении ставить нам условия, Тояма-сан, – сердито ответил Александр Андреевич. – Давайте исходить из реальной обстановки. У вас наши пленные, у нас знамя…
– Как вас звать, господин офицер? – пытаясь выиграть время для принятия решения, спросил японец. Он понимал, что никакая хитрость здесь, на открытом пространстве, не удастся, да и противник вызывал уважение своей твердой непреклонностью.
– Меня зовут Александр Андреевич Аргунцев, – представился взводный.
– Это не вас ли зовут Драгун? – задал очередной вопрос полковник.
– Да, я ротмистр драгунского полка, – был ответ.
– Я тоже долгие годы служил в кавалерии, – промолвил Тояма, – я уважаю храбрых русских солдат и офицеров, но вы, русские, посягнули на святое, прикоснулись к нашему полковому знамени.
– Смею заметить, – язвительно возразил Аргунцев, – в захвате вашего знамени приняли участие не столько русские, их было лишь трое, а еще и корейцы, китайцы, буряты и несколько местных аборигенов Приморья, удэгейцев и гольдов.
На скулах японского офицера заходили желваки, он был явно оскорблен.
– Вы, русские, принимаете под свои знамена разбойников и смутьянов, – гневно воскликнул он.
– Мы принимаем в свои ряды добровольцев, которые хотят защищать свои дома и семьи от ваших солдат, убийц, мародеров и насильников, – начал сердиться Андреич. – Однако вернемся к теме наших переговоров.
– Хорошо, – нахмурился Тояма, – я отпущу двоих ваших воинов.
– Всех, господин полковник, всех без исключения, иначе ваш полк покроет себя бесчестьем и будет расформирован, – жестко отрезал русский командир.
Тояма, с каменным лицом, некоторое время молча сидел в седле, затем, отдав честь, он повернул коня к своим солдатам и, полуобернувшись, через плечо, произнес лишь одно слово: «Согласен».
Когда едва держащихся на ногах пятерых пленных партизан привели к реке, они были сильно избиты. Арсений вывез обернутое рогожей японское знамя на кромку льда и стал дожидаться обмена.
Несмотря на душившую его злость, полковник Тояма не стал чинить препятствий, и две группы сошлись на мостках на середине реки. Приняв пленных, Сеня протянул знамя японскому офицеру, и противники отошли каждый на свой берег.
– А теперь, ходу отседова, – воскликнул Евсеич, который держал переговорщиков под прицелом своего пулемета. Тяжелораненых уложили на нарты, остальных рассадили на пристяжных лошадей и поспешно углубились под сень заснеженной тайги.
Вскоре после нападения на интервентов партизанскому отряду Рудного пришлось сняться с места и уходить от очередной карательной операции японцев и белых. Тояма считал делом чести уничтожить иррегулярные, по его мнению, отряды партизан, и тем самым не потерять свое «лицо». Перенесенное унижение даже начало сказываться на его здоровье. Он стал угрюм и раздражителен. Все чаще полковника стали мучить головные боли. Сказывалась старая сабельная рана головы, полученная во время победоносной войны с русскими в 1904 году. С маниакальным упорством японец преследовал партизан. Дошло до того, что командование запретило его полку покидать контролируемый японской армией район. До него доходили слухи, что вскоре полковника отзовут на острова и отправят в отставку.
Партизанам пришлось передислоцироваться на север в направлении Хабаровска. Сеня с нетерпением ожидал возможности пробраться в город и навестить дорогих ему людей. Однако такой случай представился не скоро.
Арсению стала известна судьба отряда, которым командовал Лютый. Поставив под удар разведэскадрон Аргунцева, Лютый в очередной раз ускользнул от карателей. Однако, оставшись без надежной разведки, он с комиссаром раз за разом стал допускать серьезные ошибки. Производил жесткую экспроприацию продовольствия у местного населения, поссорился со старообрядцами и местными аборигенами. Кроме этого он завел несколько жен в различных селах и превратился из партизанского командира в местечкового атамана. Закончилось это тем, что калмыковцы с японцами, воспользовавшись беспечностью Лютого и его политического «наставника» Слабитера, напали на отряд во время очередной повальной пьянки и уничтожили больше половины партизан. Лютому удалось бежать. Он, с несколькими приближенными, скрылся в неизвестном направлении. Поговаривали, что его видели в составе дерзкой банды, ограбившей почтовый вагон и несколько магазинов.
Все ближе подходили к Приамурью войска большевиков. Предав адмирала Колчака, бездарные генералы и атаманы развалили фронт. Красные без труда взламывали наскоро организованную оборону. Единственной мощной силой, стоящей на пути Рабоче-крестьянской Красной армии были японцы. А для солдат микадо костью в горле стояли неуловимые и дерзкие партизаны.
Как только представилась возможность, Арсений пробрался а оккупированный Хабаровск. У него было задание восстановить прежние связи и организовать взаимодействие с подпольщиками, которые вместе с партизанами готовились к оказанию помощи в период наступления Красной армии. Он сразу заметил, что белые вовсю готовятся к эвакуации. На запасных путях загружались эшелоны с разного рода грузами. Повсюду сновали военные представители и интенданты и, потрясая депешами и приказами своего командования, требовали у железнодорожного начальства срочно пропустить их составы или выделить вагоны под погрузку. Волна отступающих устремлялась в сторону Владивостока. Но силы у белых еще окончательно не иссякли. При поддержке союзников, остатки белой армии готовили линию обороны, которая должна была остановить победоносное шествие большевиков и оставить солидную территорию Русской земли, а именно – Приморье, в руках марионеточного правительства.
Встретившись с хабаровскими подпольщиками, Арсений понял, что дела у них идут ни шатко ни валко. Хабаровск это не Петербург, где революционно настроенные рабочие проявили активное участие в свержении Временного правительства. Здесь не было моряков Балтийского флота и революционно настроенных солдат. Белогвардейская и японская контрразведки сильно ослабили подполье. Кроме того, среди самих подпольщиков не было единодушия по причине партийных разногласий. В основном хабаровские нелегалы занимались распространением листовок, вооружали небольшую дружину и собирали разведданные.
«Нет, с этими товарищами каши не сваришь, – решил Сеня, покидая конспиративную квартиру, – надо навестить Якова».
Он покружил по улицам и переулкам, зашел на рынок, купил стакан семечек, когда кто-то тихо тронул его за локоть.
– Мой друг, не оборачивайтесь, – услышал Арсений вкрадчивый голос, – у вас отрастает «пушистый хвост».
С такой интонацией могла говорить только Сима.
– Возле бабки-пирожницы тощий стрикулист в очках.
Сеня повернул голову вполоборота и боковым зрением увидел худого, похожего на спившегося студента, мужчину неопределенного возраста с козлиной бородкой. Тот тоже не разглядывал его, а лишь искоса бросал быстрые и короткие взгляды в его сторону.
«Как пить дать – шпик», – мелькнуло в голове.
Рядом с Арсением стояла она, держа под руку своего солидного упитанного мужа. Мужчина был в дорогом зимнем пальто с бобровым воротником, а красавица Сима в изящной собольей шубке и шапочке. Никому из прохожих и в голову не могло прийти, что перед ними не чета добропорядочных зажиточных людей, возможно дворянского сословия, а одни из искуснейших воров-ширмачей Сима и Жора.
– Спасибо, – буркнул Сеня. – Буду у Рака. – И неспешно двинулся своей дорогой.
Со времен беспризорного детства Арсению были хорошо знакомы почти все проходные дворы, лазы, чердаки и закоулки города.
«Да, блуждая по тайге, я подрастерял бдительность, – подумал он. – Одно дело лес, а в городе порой опасней, чем ночью в чащобе. Спасибо Жорику с Симочкой, век не забуду!»
Жора с Симой были мужем и женой. Они представляли собой искренне любящую друг друга семейную пару. Но «по профессии» являлись ворами. Ворами-аристократами, ворами-артистами. Обычным их занятием были кражи дорогих отрезов тканей из магазинов. Делалось это следующим образом. Чета заходила в магазин и начинала выбирать ткань. Сима капризничала до тех пор, пока продавец или приказчик не наваливал перед ними изрядное количество рулонов и отрезов, затем они выбирали отрез и покупали его. Вся хитрость заключалась в том, что у каждого из них пальто и шуба были оборудованы целой системой крючков, петель и резинок.
Пока Серафима рылась в тканях, Георгий ловко вытаскивал отрез или небольшой рулон и, зацепив острым крючком, затаскивал под пальто или шубу. При этом, засунув руку в карман, отворял пробочку на специальной надувной камере, прикрепленной у него на животе. Камера тихо сдувалась, а ее место занимал рулон дорогущей ткани. Совершив покупку, пара чинно удалялась. В магазинной толчее невозможно было заподозрить этих милых людей в воровстве. Один лишь раз случилось так, что разбитной приказчик, в богатой купеческой галантерейной лавке, недосчитавшись рулона ткани, заподозрил неладное и поднял крик. Неуловимым движением Жора отцепил «товар», и тот соскользнул на пол. Мужчина толкнул его ногой и рулон отлетел к прилавку.
– Так вот же ваша потеря! – вознегодовал муж.
– Тысяча извинений, тысяча извинений! – залебезил, выскакивая из-за прилавка, парень.
– Хамское мурло! – воскликнул Жора и влепил ему пощечину. – Знай, с кем дело имеешь!
Барская чета, с обиженным видом, покинула лабаз. Сима с Жорой были идейными ворами. Они не приняли революцию, поскольку им претило насилие и жестокость. Выходцы из интеллигентных семей, они решили вести вольную и рискованную жизнь. К их услугам были известные адвокаты, и когда полиция несколько раз пыталась устраивать им ловушки, они всегда выходили сухими из воды. Муж с женой поставили искусство кражи на научную основу и тщательно готовили всяческие приспособления, кроме того они филигранно изготовляли поддельные документы, поскольку занимались не только кражами, но проводили еще хитроумные многоходовые мошеннические дела. Детей у них не было. Порой они выезжали на гастроли по городам России, а последние годы работали на остатках буржуазной территории. У этих людей были солидные счета в банках Владивостока, Харбина, Токио и даже в Швейцарии. Они не предавались уголовным разгулам и не говорили лишнего. А в Хабаровске Сима с Жорой дружили лишь с Яковом Раком. Сеня, одно время, квартировал у них. Они полюбили его как сына и неизменно были рады видеть у себя в гостях. Чета тщательно готовилась прекратить свою преступную деятельность в России и выехать за границу. Куда поедут, они пока не определились, но на безбедную старость у них было собрано предостаточно средств.
Сеня нырял в подворотни и видел, что шпик, со всеми мерами предосторожности, следует за ним.
«Неужто они отследили меня возле явочной квартиры, – думал он, – тогда полиция скоро нагрянет к подпольщикам, надо ребят предупредить».
Филер, ужом, скользил за ним.
– Ну погоди, зараза, – кипятился партизан, – прищучу я тебя, долго помнить будешь!
Он нырнул в узкую щель между двумя четырехэтажными домами. Вороша ногами мусор и касаясь кирпичных стен, он протискивался к виднеющемуся просвету, ведущему на соседнюю улицу. Немного помедлив, очкастый доходяга последовал за ним. Он не знал, что Арсений затаился в нише, образованной замурованным дверным проемом.
Шпик торопливо пробирался к просвету, когда получил сильный удар рукоятью нагана по голове. Сеня затащил его в небольшой грот и обыскал. Точно, перед ним был тайный агент полиции. Забрав оружие, Арсений несколько раз сильно ударил филера по щекам. Тот замычал и открыл глаза. Ствол нагана был уперт ему в лоб.
– Так, быстро и без уверток, – гневно проговорил партизан. – Кто тебя послал, чего рыщешь, считаю до трех!
– Так ведь, – залепетал шпик, – господин капитан Маврин велел отслеживать всех незнакомых и подозрительных, которые выходят из депо и рабочих поселков.
– Чем же это я тебе подозрителен? – усмехнулся Арсений.
– Так ведь, из себя трезвый, ходишь как барс, взгляд дерзкий и одежда чистая. Думаю, либо матерый фармазон, либо политический.
– Меньше думать надо, философ, – Сеня повторно огрел его рукоятью револьвера по башке и выскользнул на оживленную улицу.
Сколько Арсений ни оглядывался и ни просматривал пространство позади себя в витринах магазинов, ничего подозрительного не обнаружил. На рынке он подошел к неказистому мужичку, который торговал дичиной, а именно продавая мясо дикого кабана, зайчатину и коз. Евсеич хорошо исполнял свою роль. Подстреленная накануне в тайге живность охотно раскупалась горожанами, которые уже начинали чувствовать нехватку свежего мяса. Почти весь товар уже разобрали.
– Давай, батя, к Якову, – бросил Циркач, усаживаясь в кошевку.
Евсеич, без лишних слов, тронул поводья, и сани заскользили по чуть подтаявшему снегу.
Оставив сани на постоялом дворе, Евсеич с Арсением прошли проходными дворами к дому Якова. Будучи домоседом, тот оказался у себя.
– Просим, просим, рад видеть дорогих гостей, – искренне обрадовался Рак. – Все землю топчешь, старый солдат, – похлопал он по плечу Евсеича. – А Сеня, я смотрю, исхудал, вон как, ажно скулы торчат.
– Вот приехали на твой щедрый харч, – рассмеялся парень.
– Олюн, – окликнул своего верного слугу и телохранителя Яков, – распорядись там сгоношить чего на стол.
Здоровенный Олюн проворно юркнул в дверь.
– Проходите, проходите, – зеркальщик широким жестом пригласил гостей, – вас там уже старые знакомые дожидаются.
Сеня насторожился, но понял, что речь идет о Симе с Жорой.
– Сенечка, голубчик, ну как ты, стряхнул топтуна? – Сима по-матерински расцеловала его в обе щеки.
– Шальной шпик оказался. Увязался наудачу – вот и получил по кумполу, – отшутился Сеня.
– А я вижу, этот глист за тобой присматривает, надо, думаю, Сеню предупредить, – раскатистым баритоном хохотнул Жора.
– Мойте руки, и прошу к столу, – произнес Яков, извлекая и резного буфета водку и вино.
Две женщины под руководством Олюна уже успели накрыть стол. Одна из прислужниц была китаянка.
– А эта дама откуда? – поинтересовался Сеня.
– Жена моего лекальщика Ванна, его японцы ни за что, походя, штыками закололи. Осталась с дитем, вот я и забрал ее к себе, пропадет ведь, никого из родных здесь нет, – пояснил Рак.
Стол не ломился от яств, но, помимо прочего, женщины принесли большую макитру с дымящимися пельменями.
– Ой, мне не много накладывайте и наливайте самую малость, – запротестовала Сима, – я и так лишний вес по зиме набираю.
За мирной беседой наступили вечерние сумерки. Кто бы мог подумать, что эта теплая компания русских обывателей состоит из главаря банды, воров и партизан.
– Белые готовятся драпать, но силенок у них еще предостаточно. Разлад в действиях интервентов только ускорит их уход за кордон, – рассуждал Яков.
– И наш уход тоже, – вздохнула Сима.
– А вам-то чего красных опасаться, – удивился Сеня. – Вы-то, чай, не буржуазия и дворянство?
– Что касается дворянства, то Георгий потомственный родовитый дворянин, а я из мелкопоместных, – возразила Серафима. – Наша работа в том и состоит, что мы паразитируем на буржуазии, а как ее уничтожат, так кого мы будем доить, – пролетариат, коему, кроме цепей, терять нечего. Не уж, увольте.
– Вы, Арсений, не знаете, что творится в России, террор свирепствует, ЧК. Подавляются без всякой жалости выступления крестьян и военных и тех же рабочих. У нас есть надежная связь с Москвой, Петербургом и Одессой. Так что с приходом большевиков людям вроде нас с Симочкой здесь делать нечего, – пророкотал Жора.
– Белые готовят линию обороны, – продолжал Яков, – в город стягиваются наиболее надежные части.
– Ничего, побегут как миленькие вместе с японцами. Против красных им не устоять, – убежденно заявил Арсений.
– Однако прежде немало еще прольется русской кровушки, – горько усмехнулся Евсеич.
Арсения так и подмывало закончить посиделки и навестить Ирину, и, когда Сима с Жорой засобирались домой, он вызвался их проводить.
– Да ты не беспокойся за нас, – успокоил Георгий. – Мы обезопасили себя от уличных залетных грабителей. – Он неуловимым движением извлек из кармана револьвер «бульдог».
– Я тоже не боюсь грабителей и хулиганов, – заявила Сима, доставая из муфты изящный браунинг.
– Ничего, я лишь проветрюсь с вами, за компанию, – сказал Сеня, и они вышли в ночную темень.
Ирина еще не спала, когда Арсений постучал в дверь ее квартиры.
– Боже правый, – воскликнула молодая женщина, – как ты изменился. Исхудал, бородку отпустил. Ой, да что это я тебя все на пороге держу, – вскинулась она, – проходи, снимай полушубок. Есть, наверное, хочешь?
– Нет, я только что от стола. Был у родственников, – отнекивался мужчина. – Вот от чайку горяченького не откажусь.
Подперев подбородок кулачками, Ирина сидела напротив и внимательно слушала позднего гостя. Таков уж древний русский обычай – сначала накорми и напои человека, дай ему отогреться и прийти в себя, а уж затем расспрашивай.
Сеня чувствовал себя несколько неловко, казалось, виделись недавно, а произошло столько всякого. Он мог погибнуть, пропасть не за грош, а тут его ждет такая женщина. Ждет и манит той настоящей человеческой жизнью, о которой он только мечтает.
– От тебя дымом пахнет и тайгой, – прошептала женщина. – Когда уж ты набродишься, горюшко мое?
– Так вот скоро японцев вышвырнем, и баста. Настанет мирная жизнь, – неуверенно ответил Сеня.
– Дались тебе эти интервенты. Каждый человек рожден для вольной жизни, а мы толчемся на крохотном пятачке планеты, словно ничего иного и нет. – Учительница досадливо передернула плечами. – Сегодня-то опять заглянул на несколько часов, и вновь к своим сердитым мужикам?
– Уйду я скоро из отряда, вот те крест уйду! Я присягал Дальневосточной республике, а коли ее не восстановят, то волен как птица, – заводил себя Арсений.
– Ладно, не ершись, – смягчилась женщина, – там за ширмой таз стоит, я сейчас горячей воды налью. Смой с себя копоть от костров.
– Так я ж в баньке вчера был, – возразил Сеня, – банька у нас знатная, только вот мыла почти нет и веники из хвои.
– Давай уж ступай, знаток лесных бань, – она накинула ему на шею широкий рушник и поцеловала в щеку. – И сбрей эту щетку, – она игриво дернула его за коротенькую бороду, – от нее щекотно.
Ирина опять чувствовала свою неодолимую женскую власть и все больше уверялась в мысли вырвать своего любимого мужчину из круговерти войны.
Он вновь окунулся в сладкую прелесть женской ласки.
«Боже! Сколько в ней страсти и изобретательности, – мелькнула мысль. – Каким волшебным даром наделила ее мать-природа!».
Блаженная истома сменялась новой нежной и нетерпеливой страстью.
– Ты мой мужчина и ничей больше, я выпью тебя как кубок хмельного меда, – шептала она, вжимаясь в его тренированное тело. – Только ты доставляешь мне такую сладость.
– Я и без кубка пьянею от тебя, любимая моя, – шептал он.
На какое-то время она откинулась на пуховые подушки, но затем ее маленькие, но сильные и требовательные ладони вновь заскользили по его груди.
– Тебе не надо никуда уходить, мы бросим все и уедем далеко-далеко, – нашептывала Ира ему на ухо.
Он чувствовал, что теряет волю. Ночная «кукушка» может перекуковать планы и устремления любого мужчины. Эта женщина вскружила ему голову, и он действительно мечтал только о том, чтобы остаться с ней навсегда.
– Правда, я красивая? – капризно спрашивала она.
– Ты божество красоты и любви, – отвечал Арсений.
Утомившись, женщина уже более спокойным и не терпящим возражений тоном стала излагать свой план действий. Поистине, в этой милой головке властвовал трезвый, расчетливый мужской разум.
– Брат переслал часть денег в Харбинский банк. Я уже просчитала маршрут. В Китае мы не задержимся. Сейчас завершу кое-какие дела, и можем отправляться. На все про все у нас три недели, от силы месяц! Ну что молчишь, – согласен?
– Согласен-то согласен, – усмехнулся Арсений, – но как говорят в народе: «Если хочешь увидеть улыбку в усах Бога, расскажи ему о своих планах».
Немецкий прагматизм Ирины был несколько уязвлен.
– Так что ж, по-твоему, ждать у моря погоды, куда кривая выведет, а потом мчаться наобум Лазаря? – сердито зашептала она. – Надо решать проблемы и действовать! Слышишь ты, нерасторопный парнишка? А то вот возьму свяжу тебя и увезу контрабандой в большом толстом чемодане.
Она стремительно уселась ему на живот и прижала кисти его рук к теплым подушкам:
– Сдаешься, партизанчик! Я буду твоим атаманом или командиром, как там у вас?
– Сдаюсь без боя, миленький командирчик, – засмеялся Сеня и нежно привлек ее к себе.
Расставанье было тягостным.
– Вот ты уйдешь, а я места себе не буду находить, – Ирина надула губки, словно обиженный ребенок. – Мне плохо без тебя, одной. Кругом так страшно. Ну взял бы да остался… а? Живи здесь, или, хочешь, снимем тебе квартиру?
Казалось, еще немного и она расплачется.
– Нельзя, голубушка моя. – Сеня сглотнул предательский комок в горле. – Разве не понимаешь, пойди я у тебя на поводу, меня как предателя, шкурника, свои же ребята и шлепнут. Вот, скажут, мерзавец, пошел на задание и спрятался под теплый женский бочок.
– Ладно, иди, иди. Ступай с богом, но помни, жду тебя до апреля или даже мая. Только запомни, как только выпущу своих девчонок на каникулы, собираюсь в дорогу, и тогда прощай. Если надумаешь появиться раньше, можешь передать весточку через Варю Бадаеву. Она все еще влюблена в этого твоего друга Аргунцева.
Слезы, как маленькие жемчужинки, покатились по ее щекам. Она кинулась к нему на шею и разрыдалась.
– Уходи ты с этой проклятой войны поскорей, ну прошу тебя! Я подожду. Я, знаешь, какая верная. А может, у нас с тобой и ребеночек зародится. Хочу от тебя ребеночка.
– Не томи душу, солнышко. – Сеня неловко освободился из горячих объятий. – Не наговаривай, а то сглазишь. Сделаю все, что в моих силах. Верь мне!
И ведь верно говорят в народе: не буди лихо, пока оно тихо. Повышенная активность, проявленная дальневосточными партизанами, привела к тому, что командование Красной армии стало требовать все большего участия партизан в борьбе с белыми и интервентами. В некоторые отряды приходили официальные приказы и реляции по поводу дальнейших действий. На этом фоне обострилось противостояние представителей различных политических партий и движений в партизанских отрядах. Были случаи, когда партизаны свергали неугодных командиров и даже убивали не в меру ретивых комиссаров.
Разброд и шатания, по случаю предстоящего объединения партизан под командованием красных, начались и в отряде Рудного.
– Да в гробу я видел ихние приказы и распоряжения, – кричал на одном из совещаний в штабе Аргунцев. – Они там имеют единый фронт, прикрытые фланги, подвоз подкреплений и боеприпасов, а мы тут крутись как хочешь! Постоянно толкают нас из огня да в полымя. В результате нашими руками хотят жар загребать. Мы своих ребят ни за понюх табаку положим, а ваши красные командиры потом будут награды получать. Да и почему мы, сражающиеся за отдельную республику, должны выполнять повеление каких-то деятелей из Кремля? Они, по сути, лишь наши союзники.
Скандалили по поводу приказа, в котором значилось: «Партизанскому отряду Ю.М. Рудного, воссоединившись с соседними отрядами, выдвинуться навстречу частям Красной армии». Это означало, что следует оставить контролируемый район и пуститься в рискованный поход. Но все понимали, что стоит только уйти из этих мест, как в находившиеся под контролем партизан села и деревни тут же хлынут каратели, и начнется дикая расправа над всеми, кто проявлял хоть какое-то сочувствие к партизанам. А у многих там жили родные, близкие и друзья.
– Не кипятись, Андреич, – успокаивал его Рудный. – Придет Красная армия, и что, ты с белыми, что ли, за границу подашься? Или как? Тут уж надо выбирать с кем ты, с Россией или с ошметками буржуазного мира?
– Да что-то я никак не пойму, почему Россией все какая-то нерусь командует. – Как истинный казак Аргунцев недолюбливал иногородних, не говоря уже об инородцах. – Вон, посмотри, одни фамилии-то чего стоят. То латыши, то поляки, то евреи. Уж они-то России благо на блюдечке и принесут. Да лучше я к староверам в скиты уйду, и валитесь вы с вашими благодетелями, которым кровь русских солдат, что водица. Они целые дивизии на пулеметы в лобовую бросают, мол, ничего, русские бабы еще нарожают. Так и с нами поступят. Помяни мое слово.
– А что, царь твой, почитай чистокровный немец, вас в мировую войну жалел или в русско-японскую, – начинал свирепеть Рудный.
– Ты не путай божий дар с яичницей, – огрызался Аргунцев, – тогда всенародный подъем был. Немцев и их союзников надо было отшвырнуть от границ земли российской. Ты вот, поди, еще в школярах ходил, а я в ту пору добровольцем на фронт пошел. И генералы у нас были русские, к примеру тот же Брусилов.
– Да будет тебе известно, Александр Андреевич, – язвительно усмехнулся Рудный, – что генерал Брусилов сейчас входит в число бывших царских офицеров, перешедших на службу в Красную армию.
Это известие немало озадачило Аргунцева, который когда-то служил под командованием знаменитого генерала.
– А не брешешь? – растерянно спросил он.
– Ну, слово офицера дать не могу, поскольку оным не являюсь. Но вот памятью матери поклянусь, – искренне произнес Рудный.
– Да, дела. Надо же. Как же он с этими Дрыгисами, Бронштейнами, иже с ними, там уживается? Меня в тайге– то от них с души воротит. – Аргунцев замолчал и надолго задумался.
Будучи очевидцем этой перепалки, Арсений и сам толком не знал, как отнестись к грядущим переменам. С одной стороны, ему было все равно кому служить, ДВР или революционной России, но отделенные тысячами верст от центра страны дальневосточники, за годы революции и Гражданской войны, уже как бы привыкли к мысли, что они сами по себе, а Россия это нечто далекое, чуть ли не эфемерное. Только рельсы железной дороги приносили вести из пылающего и бушующего где-то за горами за долами государства, и кто знает, как сложилась бы судьба этого богатого природными ресурсами, но столь малонаселенного уголка бывшей Российской империи, не случись эта японская агрессия. С другой стороны, как истинный россиянин, он хотел жить в составе единого могучего государства. Была еще третья сторона – его ждала Ира. С ней он мог отправиться в чудесное путешествие за дальние моря. И тут же он вспоминал о боевом товариществе: «Как же это, вот так взять и оставить Андреича, Тимоху, да того же Евсеича»? Прикипел он к ним сердцем, многим, порой даже жизнью им обязан, но уж если начались разброд и шатания среди партизан, то рано или поздно все же придется принимать решение с кем быть, и лучше принимать его пораньше.
С этими сомнениями обратился он к старому солдату Евсеичу. Тот, как всегда, что-то зашивал – чинил, подлатывал потрепанную шубейку. Перекусив нитку, он критически осмотрел свою работу, а затем сказал: «Иди к своей зазнобе, иди и не сомневайся. Не ровен час, убьют. Ты и так в женихах загулялся. Пора и о семье подумать. Оно ведь как бывает, хорошая баба, она ведь как золотой самородок – попадается редко. Просмотришь сейчас и будешь потом подбирать невесть что и всю жизнь жалеть. Без семьи человек ничто, так, перекати поле. Поэтому, ежели решил, то действуй – ступай к своей суженой, а тут и без тебя разберутся… Я вот тоже подумываю, может, податься в то сельцо, где, помнишь, стояли. Там одна такая обстоятельная женщина мне глянулась. Я ей крышу и печь подправил. Да и я ей вроде пришелся по сердцу. А что, вдовая, хозяйство имеется. Будет с кем старость встретить». Евсеич раскурил трубочку и замолчал.
Аргунцев слушал Сеню, но думал о чем-то своем. Когда речь зашла о Варе, он встрепенулся: «Неужто помнит? Любит, говоришь… Да и я ее никак забыть не могу. Надо написать письмо и передать ей. Пусть ждет. Да вот и будет тебе оказия к своей Ирине добраться. Погоди немного, пошлю тебя с заданием, а там поступай как знаешь. Может, скоро и свидимся».
Арсений решился наконец задать своему командиру давно мучавший его вопрос: «Послушай, а почему вот ты, почитай кадровый офицер, прошедший войну и имеющий награды, не примкнул к белым и, вообще, что ты думаешь о дальнейшей службе?»
Андреич немного подумал и ответил: «Понимаешь, Сеня, я не кадровый офицер, а кадровый казак. Мои предки сотни лет служили России и никому больше. Вот и мне ходу за рубеж нету. Буду служить, коли возьмут, а не возьмут, что ж, могу и землю возделывать, да и профессия у меня есть. Где бы я не был, мой долг служить. Служилые мы люди. Родине служим как Пресвятой Богородице, поскольку иначе себя не мыслим. Так что нравятся или не нравятся мне красные, а я не с ними, а с Россией и народом русским. Вот так я себе мыслю мою жизнь. А ты парень молодой, сам себе велосипед. Поступай как знаешь. Но за время наших скитаний стал ты мне как младший братишка. Так что, если хочешь, повоюем еще вместе, а коли нет, так не поминай лихом».
Однако планы это одно, а жизнь повернула-таки по-своему. Красные начали решительное наступление и совсем близко подошли к расположению отряда. Вскоре произошло воссоединение. Самым печальным стало то, что отряд расформировали и перетасовали как колоду карт. Не обращая внимания на протесты бывших партизан, красные старались оторвать прежних командиров от их бывших подчиненных. Многие в ту пору дезертировали и ушли из армии красных, а вот Арсений не успел. Его назначили командиром взвода и из кавалеристов перевели в пехоту. Такого оборота дел он никак не ожидал, но военная машина коммунистов без всякой жалости крушила, гнула и ломала прежние связи и отношения. Человек здесь был пешкой, находящейся под неусыпным взором комиссаров. Арсений хотел сбежать, но, когда на его глазах красные расстреляли двух «дезертиров» – пареньков из соседних деревень, которые, напартизанившись, решили вернуться в родные хаты, он решил подождать до удобного случая.
А случай все не предоставлялся. Их подразделение, которое по численности было равно двум ротам и только условно называлось полком, кидали на разные направления. Тут Арсений в полной мере узнал, что такое армейский идиотизм и бездумное командование. Красноармейцы его подразделения представляли собой неорганизованную, даже толком не перезнакомившуюся между собой массу людей. Среди них едва одна четвертая часть имела хоть какой-то боевой опыт. Командиром их полка был назначен какой-то невзрачный мужичок, который, судя по всему, в прошлом нес службу в санитарах. Зато комиссаром являлся балаклавский грек, который плохо говорил по-русски, а когда начинал частить скороговоркой, то понять его было вообще невозможно.
Сеня с тоской вспоминал своих прежних боевых товарищей. Ловких, бывалых всадников в мохнатых папахах, которым по плечу были самые рискованные дела. Аргунцев не зря тщательно подбирал бойцов. Они были, что называется, волос к волосу, голос к голосу, – удальцы. Даже пожилой пехотинец Евсеич, с его окопными ухватками, выглядел как лихой рубака на фоне красных кавалеристов, уроженцев средней России, которые держались в седлах как селяне, ведущие тележных кобыл на водопой. Что больше всего раздражало, так это постоянные угрозы. За неповиновение командиру – расстрел, за оставление расположения военного лагеря – расстрел. В довершение ко всему, скверная кормежка и бестолковые, порой противоречащие один другому приказы.
На таких харчах Арсений исхудал. В баню солдаты ходили крайне редко, а уж о смене белья и стирке говорить не приходилось. Поэтому у многих появились вши. Сене пришлось сдать свой драгунский карабин и шашку. Взамен он получил тяжелую трехлинейку со штыком. Правда, ему удалось припрятать свой верный наган и финку. Взвод, которым он командовал, был сформирован из рязанских, вологодских, саратовских и пермских мужиков. Дальневосточников не было. Акающая, окающая и иная волостная речь поначалу немало забавляла его, но в конце концов он стал требовать, чтобы слова военной лексики не коверкались, а произносились четко. Строевая подготовка была поставлена из рук вон плохо. «Сено-солома» – эти новобранцы не знали толком, как маршировать и держать равнение направо и налево. Он прилагал немало усилий, чтобы хоть как-то заставить их двигаться ровным строем, рассыпаться цепью, становиться в походную колонну. То же самое было с организацией караульной службы. Солдаты поначалу дрыхли в карауле, без зазрения совести оправляли нужду на посту, оставив винтовки, ели и даже пили спиртное. Арсений понимал, что их спасает то, что они пока не вступали в бой с настоящим противником, но эти события неумолимо приближались.
Первое же участие в наступательной операции обернулось позорищем, когда, услышав посвист пуль и увидев первую кровь, некоторые «воины» стали приседать и прятать головы за полы шинелей. А уж когда грохнули неподалеку несколько разрывов и поступил приказ бежать в атаку, то у нескольких пареньков случилась «медвежья болезнь», то бишь попросту навалили в штаны.
В голове у Арсения засела лишь одна мысль – уйти без лишнего шума, как только представится возможность. И опять его начинали мучить угрызения совести: «Как бросить этих бестолковых губошлепых ротанов. Вроде взрослые парни и мужики, но насколько бестолковые и беззащитные». Он знал, что когда-то, будучи таким же пентюхом, надел шинель и Евсеич, а вишь каким докой в военном деле стал за годы войн. Вот и эти русские солдаты, дай им хорошую выучку, со временем станут грозной силой.
Отряд расквартировали далеко от Хабаровска. Стояла холодная затяжная весна. Сене удалось кое-как сплотить свой разношерстный взвод. Правда, он не жаловался командиру и комиссару на новобранцев, а в случае неповиновения и откровенного хамства действовал по-старорежимному, попросту давал по мусалам. Пару раз дюжие пареньки попробовали проверить его на силушку, но оба раза умылись «юшкой» и были повержены наземь. Солдаты шибко зауважали своего молодого командира.
– Наш-то, партизан, не смотри, что молодой, а бока намнет любому, да к тому ж грамотный человек, – бахвалились они перед сослуживцами из других взводов. Арсений всегда носил в походном мешке несколько книг. Здесь были стихи Пушкина, Лермонтова, Тараса Шевченко, «Севастопольские рассказы» Льва Толстого, роман Дюма «Три мушкетера», Вальтера Скотта «Ричард Львиное Сердце», Войнич «Овод». Иногда вечерами он перечитывал любимые строки. Более половины солдат его взвода были неграмотными, и он порой стал читать для них вслух. Это еще больше укрепило его авторитет.
Боевые действия велись в основном вдоль Транссибирской магистрали, поскольку вокруг была дремучая тайга с топкими болотами и множеством рек. Красные постепенно отбивали станцию за станцией. Белые зачастую успешно контратаковали. Обе противоборствующие стороны совершали дерзкие рейды в тыл друг к другу и наносили удары по плохо укрепленным флангам.
Неподалеку от станции Розенгартовка командиру полка, в котором нес службу Арсений, поступил приказ атаковать разъезд и выбить оттуда белых.
– Подом, подом! – кричал комиссар грек.
– Куда пойдем? – ехидничали бойцы.
– Я говору не «пойдем», а «подъем», – с трудом проговаривал грек. – Выходы строиться!
Ускоренным маршем, добравшись по проселочной дороге в окрестности разъезда, красноармейцы стали готовиться к атаке. Проверяли скудный боекомплект – по двадцать патронов на брата. Каждый получил по бутылочной капсюльной гранате. В полку на вооружении состояли два пулемета «максим», но стрелять из них могли только Арсений и еще один солдат из соседнего взвода. Арсений предложил сосредоточить оба пулемета на железнодорожной насыпи и, добежав по полотну как можно ближе к разъезду, только тогда растянуться в цепь. Дело в том, что на полях возле объекта атаки лежал довольно глубокий, порой выше колена снег. Командир-санитар, пребывавший в нерешительности, с радостью согласился с планом взводного, но тут прибежал комиссар и позвал всех на митинг.
– Какой к черту митинг, – злился Арсений, – погодите, белые сейчас успеют перегруппироваться, вызовут подкрепление, и не будет фактора внезапности, увязнем тут как мухи в меду.
– Нэ болтай чего нэ знаешь, – напустился на него комиссар. – К нам сам товарищ Постышев приехал.
На большаке возле железной дороги стоял легковой автомобиль, а возле него покуривал шофер и двое парней в кожанках. Неподалеку стоял и беседовал с бойцами невысокий мужчина с коротко постриженными усами, в короткой ношеной шинели, из-под которой выглядывала овчинная душегрейка. Таким Арсений увидел большевика Постышева.
– Ну что, товарищи, – приступим, – проговорил Постышев и взобрался на подножку авто.
Его речь произвела на Сеню хорошее впечатление. Было видно, что это грамотный уравновешенный человек. Он коротко коснулся обстановки в мире и места России в авангарде революционной борьбы, рассказал о трудностях Гражданской войны и закончил на оптимистической ноте о скорой победе Красной армии и грядущем радостном коммунистическом мире.
– Какие вопросы будут, товарищи? – обратился Постышев к красноармейцам.
Вопросов было мало. Бойцы жаловались на плохое снабжение, болезни и прочие невзгоды.
– Останется ли Дальневосточная республика после победы над белыми и интервентами независимым государством или войдет в состав Российской Федерации? – задал вопрос Арсений.
Главному комиссару Дальневосточной армии вопрос явно не понравился. Его не перекосило как черта от ладана, но по лицу мелькнула мрачная тень. Опытный полемист, Постышев быстро нашелся и заговорил о том, что советская власть признает Дальневосточную республику и народ со временем сам решит, какую политическую форму применить в здешних местах.
«Ох, тот еще лис, – подумал Арсений, – как же, слопаете вы нашу независимость и не поперхнетесь».
Пока митинговали, белые заметили силы красных и приготовились к обороне. Воодушевленные речами комиссара солдаты побежали в атаку. Быстро продвинувшись по насыпи, основные силы сосредоточили пулеметный огонь на домике полустанка и заставили замолчать бивший оттуда пулемет. Бойцы рассыпались цепью и, охватив оборону неприятеля с двух сторон, вынудили белых спасаться бегством.
Не долго радовались победе командиры и бойцы изрядно поредевшего неполного полка. Со стороны Розенгартовки подошел состав, и из него посыпались свежие силы белых. После короткого боя красные вынуждены были отступить на прежнюю позицию. Убегая по железнодорожному полотну, Арсений почувствовал сильнейший удар в спину. Он упал и подумал, что ранен, но затем понял, что пуля попала в солдатскую торбу, но не пробила ее. Действительно, его спасли вещи, туго упакованные в солдатском «сидоре». Смена портянок, запасная гимнастерка, смена белья, а главное, книги приняли удар пули и не дали ей войти в тело. Когда он снял полушубок и форменную рубаху, то солдаты увидели у него на спине между лопаток здоровенный синяк.
– Счастливчик ты, взводный, – решили красноармейцы, – в рубашке родился.
Не успели командиры полка подсчитать потери, как прискакал вестовой и передал приказ вновь выбить белых с проклятого полустанка. Все были в растерянности.
– Что же это такое, белые получили подмогу, а нам теперь бежать к черту в зубы? – роптали солдаты.
– Приказы не обсуждаются, а выполняются. Командованию лучше знать, что надлежит делать, – орал штабной. – Командир и комиссар – выполняйте приказ!
Вот тут-то и вспомнил Арсений слова Аргунцева, – о том, что солдатская жизнь для красного командования ничего не стоит. Дозорные доложили, что в районе полустанка замечена кавалерия белых.
– Послушай, командир, – обратился Арсений к комполка, – как только мы выйдем в поле и на насыпь, нас встретят плотным огнем со стороны полустанка, да еще кавалерия зайдет с флангов, и порубят нас как курят.
– А мне что, под расстрел идти из-за твоих резонов? – огрызнулся командир.
Приунывший комиссар-грек, скрепя сердце, погнал солдат в атаку. Теперь у красноармейцев уже не было прежнего боевого задора. По колено в снегу, они медленно двигались по заснеженному полю и насыпи, с надеждой ожидая команду отступать.
«На убой гонят, суки, – билась мысль в голове Арсения, – что делать, что делать?»
Со стороны разъезда зачастили выстрелы, ударил пулемет. И тут же из ближайшего к полю лесочка с посвистом и гиканьем вылетели всадники с шашками наголо.
– Казаки, казаки, – пронеслось по рядам растерявшихся бойцов.
– Становись в каре, – крикнул Арсений, – первый ряд стоя, второй с колена по кавалерии залпом!
Однако понятие, что такое каре, имели только солдаты его взвода, остальные, как стадо баранов, втянув головы в плечи, побежали назад. Дав нестройный залп, поддался панике и Сенин взвод. Командиры уже не могли управлять обезумевшими от ужаса близкой смерти бойцами. Паника превратила этих плохо обученных солдат в перепуганную толпу. Арсений видел, как на бегу срывают командирские нашивки командир и комиссар. А у Сени и прочих взводных и нашивок-то не было.
Казаки врезались в волну обезумевших от страха беглецов и стали на выбор рубать красноармейцев. Лишь несколько старослужащих сумели оборониться винтовками и штыками, отразив первый наскок. Арсений выстрелом из винтовки снял одного из нападавших, затем успел отбить удар шашки штыком, но был сбит лошадью в снег. Выхватив из-за пазухи припрятанный наган, он всадил пулю в еще одного ретивого станичника.
– А ну походи, чубатые, кто смерти хочет, – хриплым от ярости голосом закричал он.
– Бросай оружие! Сдавайся! – пронеслась команда казачьих офицеров. – Кто не бросит винтовки, всех порубаем!
Навстречу бегущим красноармейцам несся еще один отряд белой кавалерии.
«Зашли с фланга и с тыла», – успел подумать Арсений, но тут же почувствовал сильный удар по голове, и свет померк в его глазах…
Его опять спасла книга. Небольшой томик Пушкина и засунутая в него тонкая пачка ассигнаций, которые он носил за подкладкой папахи, приняли удар казачьей шашки на себя. Холодный снег привел его в чувство, он понял, что еще жив, и потихоньку стал шевелить руками и ногами, пытаясь подняться.
– Смотри, живой, живой, – послышались отдаленные голоса.
Чьи-то руки подняли его, и он понял, что стоит среди своих бывших подчиненных. Арсений огляделся. Толпа плененных красноармейцев, числом более сотни человек, сгрудилась на заснеженном поле. Поодаль гарцевали белоказаки.
– А ну построились! – раздалась команда. – Всех, кто может ходить, в строй, остальных бросить.
Пленных погнали к полустанку. И построили в две шеренги возле железнодорожных складов.
Намерения белых были очевидны. А после того как к площадке, на которой стояли бывшие красноармейцы, подкатили пулемет «максим», все сомнения отпали – будут расстреливать. Человек двадцать спешившихся казаков с карабинами наперевес встали позади пулеметного расчета.
Странное дело, но Арсений, накануне своего смертного часа, не чувствовал никакого страха. Единственным его желанием было бросить туда, в сторону пулеметчиков и покуривающих и поплевывающих казачков, гранату, чтобы стереть эти глумливые ухмылки с раскормленных харь. Он почти не смотрел на своих товарищей, но слышал, как кто-то бормочет молитву, другой хлюпает носом, пустив слезу, но большинство тупо разглядывало пулеметную команду и окрестности. До людей еще не дошла мысль о том, что скоро десятки пуль будут прошивать насквозь и рвать их плоть.
Шум в ушах от удара шашкой постепенно утихал, и Арсений стал лучше слышать. Белогвардейское начальство о чем-то совещалось. Наконец от группы отделился казачий есаул и, подойдя к пленным, не по бумажке начал говорить:
– Вы, сукины дети, продались большевикам и жидам. Предали Россию-матушку и, как последние подлюги, обернули оружие против соотечественников и братьев по вере. А посему вас, иуд, надыть расстрелять, как собак паршивых, шо мы щас и сделаем. Может, кто хочет покаяться, но сразу говорю – попа у нас нет, так шо молитесь на месте, где стоите. На все про все вам пять минут.
Есаул достал карманные часы и, посмотрев на них, раскурил папироску. Докурив, он повернулся к расстрельной команде: «Заряжай!» – казаки защелкали затворами карабинов.
– За измену Отечеству… – начал есаул.
Арсений краем глаза увидел, как из домика, где размещались железнодорожники, выбежал раздетый паренек с телеграфной лентой в руках. Он передал ее группе офицеров, и один из них, обращаясь к есаулу, прокричал: «Погодите, Иван Георгиевич! Тут поступило распоряжение от командования!»
– А шоб вас! – ругнулся казачий офицер, и раскачиваясь на кривых ногах, направился к сослуживцам.
О чем-то оживленно посовещавшись, офицеры приняли какое-то решение. Затем один из них, сев на коня, подъехал к пленным красноармейцам. Только тут приговоренные к расстрелу заметили на его бекеше генеральские погоны.
– Запомните и скажите другим, что в плен вас взял генерал Красильников! – закричал он, обращаясь к людям. – Теперь шагом марш. Конвой, заприте их в складе до приезда комиссии!
Пленных отвели в пустующий склад и заперли там. Можно было перевести дух. Через несколько часов их вывели наружу и построили в три шеренги. К группе белых офицеров присоединились еще несколько чинов. В их числе иностранцы и фотограф.
– Вот, господа большевики, союзное командование желает ознакомиться с боевыми успехами русской армии!
Среди именитых гостей Арсений увидел двух японских офицеров, трех американцев и еще каких-то иностранных военных, национальную принадлежность которых он распознать не мог. Фотограф наладил свой аппарат и сделал несколько снимков военнопленных, белых офицеров и генерала Красильникова, гарцующего на коне.
Оживленно жестикулируя, союзники белых о чем-то громко спорили. При этом японцы были настроены агрессивно. Другое дело американцы, которые, по-барски похлопывая белогвардейцев по плечам и широко белозубо улыбаясь, снисходительно, не обращая внимания на представителей японского командования, гнули свою линию. Затем союзники и хозяева удалились в помещение станции, откуда вскоре вышли уже раскрасневшимися и навеселе.
Сеня понял, что американцы настояли на своем и его с товарищами сегодня не расстреляют. Янки убедили белых явить миру великодушие западной цивилизации, к досаде японских военных, которые были сторонниками крайних мер.
На следующий день к разъезду подогнали паровоз и загрузили пленников в два товарных вагона. Вагоны были не оборудованными даже нарами. Люди сильно мерзли без печек. Кроме того, за все это время их не кормили и не давали воды. Солдаты жевали снег, но в вагонах не было и его, поэтому всех мучила жажда. Состав пригнали на какую-то станцию возле Хабаровска, где военнопленных вывели из вагонов, дали несколько ведер воды и по куску черствого хлеба. После этого их загнали в пустующий пакгауз и приказали раздеться догола.
«Ну, теперь мы готовы к отправке на тот свет, – подумал Арсений, – непонятно только, зачем давали хлеб и воду?»
Однако их опять не расстреляли, а забрав одежду и обувь, выбросили им кучу какого-то окровавленного тряпья. Судя по всему, это была одежда, снятая с убитых. Посиневшие от холода люди вырывали друг у друга эти обноски и поскорее надевали их, чтобы хоть как-то согреться.
Сеня, не торопясь, превозмогая холод, выбрал себе пару исподнего белья почище, стоптанные, но по размеру солдатские ботинки и простреленную в двух местах шинель. Оторвав полы другой ветхой шинельки, он изготовил из нее довольно теплые портянки, а на голову надел чуть великоватую по размеру солдатскую шапку. Зато под нее можно было спрятать уши, чтобы не отморозить их. Свой наган он потерял во время боя, но финку сохранил и осторожно перепрятал ее в рукав шинели.
Когда их заперли, он старательно обследовал все помещение. Мысль о побеге не покидала Арсения с момента, когда он пришел в сознание. Старые ржавые решетки на двух окнах были заложены кирпичом. К тому же они выходили на охраняемый двор. Стены были сделаны на совесть, а потолок находился высоко, даже если встать на плечи товарища, не достать. Пол из толстенных плах можно было бы сковырнуть разве что ломом. Раздосадованный Сеня не впадал в уныние.
«Ничего, – думал он, – лазейка всегда найдется». С этой мыслью он постарался заснуть.
Поутру их вывели на улицу, дали возможность справить нужду, а затем вынесли во двор два котла с варевом. Ложек не было, и люди, к радости охранников, пытались зачерпывать горячую жижу руками. Арсений, как истинный дальневосточник, отломал от настила две длинные щепки и стал управляться ими как палочками для еды. Он вылавливал куски старого прогорклого сала и картошки, в результате вполне насытился. Привычка употреблять мало пищи сослужила ему хорошую службу, в то время как парни из средней полосы России набивали желудки этой скверной похлебкой, а затем маялись животами.
В голове Арсения вертелись мысли, как подать весточку тому же Якову Раку, может, он чего придумает? Но нет, уголовник Рак не станет идти на риск даже из-за старой дружбы с партизанами. Ирина, она тоже вряд ли сможет чем-то помочь. Надеяться надо только на самого себя. Пока не ослаб от голода, не получил обморожение. Не падать духом. Искать возможность побега!
Белые раструбили о своей победе где только было возможно. На тумбах расклеивались листовки с победными реляциями так, словно речь шла о полном разгроме красных. Мальчишки-газетчики с криками бегали по улицам Хабаровска, но, опасаясь возможной помощи со стороны партизан, белогвардейское командование не рискнуло оставлять пленных на месте, а, погрузив в товарные вагоны, отправило захваченных солдат во Владивосток.
Долгих двое суток длилась эта дорога. Поезд несколько раз загоняли на соседние ветки, пропуская военные эшелоны. По пути было сделано несколько остановок, и в вагоны загоняли еще каких-то пленных. Вообще-то это были не солдаты Красной армии или партизаны, а окрестные мужики, арестованные за какие-то провинности, уголовники и просто подозрительные обыватели, попавшиеся при проведении облав.
– Собирают народу побольше, чтобы бахвалиться своими победами, – решили пленные.
За это время из заброшенных охраной досок с грехом пополам изготовили несколько нар, но их в вагонах на всех не хватало, поэтому спали по очереди, из-за чего порой начиналась ругань и случались потасовки. Арсений старался держаться рядом с сослуживцами из взвода, и они, образовав свою сплоченную компанию, давали дружный отпор наглецам и уголовникам.
Ранним утром состав с заключенными прибыл во Владивосток. Высадив пленных на подъездных путях, охранники выдали каждому по краюхе хлеба, а затем, построив людей в одну колонну, повели через центр города. Впереди на буланом коне ехал какой-то офицер, а за ним следовал взвод охраны и несколько барабанщиков, которые отбивали мерную унылую дробь в такт шагов.
Весть о пленении красных и партизан уже разнеслась по всему городу. Вдоль улиц, по которым брели люди, выстроились толпы любопытных горожан. Публика не отличалась единодушием. Со стороны зажиточных граждан раздавались оскорбительные выкрики и свист, но большая часть жителей города-порта с сочувствием провожала взглядами толпу оборванцев в окровавленных лохмотьях. Русские женщины крестились и с причитанием пытались сунуть пленным кусок хлеба, пирога или еще чего-нибудь съестного.
«Ведут нас на позорище, – думал Арсений, – а что же дальше-то с такой толпой будут делать. Неужто пустят в расход?»
Сеня давно не был во Владивостоке. Город за эти годы значительно разросся. По улицам фланировали морские офицеры с барышнями. То тут, то там мелькали иностранцы, среди которых преобладали солдаты и офицеры-интервенты из экспедиционного корпуса. Множество китайцев и корейцев, украдкой поглядывая на пленных, продолжали свою обыденную работу – развозили тележки с продуктами и товарами, несли грузы на спине и на бамбуковых коромыслах. Бухта Золотой Рог была еще скована крепким весенним льдом, который по фарватеру взламывался ледокольным судном. Весь рейд, пирсы и причалы занимали военные и торговые суда из разных государств. Мороз был несильный, но холодный морской ветер пронизывал до костей.
– Куда ведут-то, куда гонят? – раздавались недоуменные вопросы в толпе пленных.
– Постреляют и под лед пустят, – мрачно пошутил какой-то дядя из толпы зевак. – Вон вишь барабанят как на похоронах.
– Эх, был бы народ подружней, – прошептал Арсений соседу, – разом кинулись бы в разные стороны, и ищи-свищи нас по переулкам и подворотням.
– Нет, – отозвался сослуживец, – ты погляди, кроме пешего караула еще и казачки позади гарцуют. В два скока настигнут и порубают в капусту или пулю в спину получишь.
– И то верно, – оглядевшись, согласился Сеня.
Устроив показуху с военнопленными, военные власти не знали, что делать с этой солдатней дальше. Городская тюрьма не могла вместить стольких арестантов. Наконец было принято решение изолировать пленных за счет природных условий. Погрузив людей на баржу, по расчищенному в тонком весеннем льду фарватеру красноармейцев переправили на Русский остров.
Арсений и его товарищи вначале не поняли, куда их отправляют. Какие-то паникеры вновь стали распускать слух о том, что их вывезут в открытое море и потопят вместе с ветхим судном. Пленные стали волноваться, и охрана едва не открыла огонь по заколыхавшейся толпе. Наконец офицер охраны зычным голосом объявил, что они следуют к месту содержания, и сообщил, что за пленными будет наблюдать международная комиссия Красного Креста.
Очутившись на острове, Арсений понял, что этот обширный участок возле Владивостока, по сути, крепость и командуют здесь военные. В Петербурге подступы к городу охранял Кронштадт, а Владивостоку защиту с моря обеспечивала сеть фортов и батареи Русского острова. Во время Русско-японской войны 1904–1905 годов японцы не рискнули сунуться к Владивостоку, убоявшись его укреплений.
Неласково встретил остров прибывших пленников. К ним была приставлена новая караульная команда, так называемые аварские стрелки, злые как черти, плохо говорящие по-русски дагестанцы. Они тосковали по родине и ненавидели эти земли, где все им было чуждо, климат, войну и этих пленных, которых они должны были охранять. Стрелки, при любом удобном случае, толкали пленных прикладами, пинали сапогами и били безоружных людей. Пленных отвели в какую-то казарму, где были наскоро сколочены двухъярусные нары, и заперли.
Сеня и его товарищи по несчастью осмотрели помещение. Печи были частично разрушены, многие стекла в окнах разбиты. Промерзшая казарма казалась длинным склепом, где с посвистом гулял холодный ветер. Явным издевательством явился тот факт, что на нарах вместо матрасов или тюфяков были положены листы старого волнистого кровельного железа.
– Мужики, – крикнул какой-то разумный пленный, – не ложитесь на железяки, все почки отстудите, воспаление легких заработаете. Надо требовать у начальства дров и починки печей. У многих и так обморожения.
Однако дураков не сеют и не пашут, и некоторые недоумки, грохоча листами, стали взбираться на нары. Арсений осмотрел одну из печей и прикинул, как ее можно починить. С несколькими толковыми ребятами они подобрали разбросанные кирпичи и без глины заложили проломы, затем, собрав старые доски и прочий горящий мусор, растопили печь. Дыры в окнах заколотили чем попало, и скоро вокруг повеяло теплом. Поначалу печка дымила, но вскоре пламя загудело в топке и Арсений с ребятами, улегшись на полу подле тепла, погрузились в глубокий, но тревожный сон.
На следующее утро военнопленных вывели на плац. Теперь Арсений сумел толком осмотреть место своего заточения. Несколько пустующих казарм и складских помещений находились на склоне сопки. Один из склонов был крутым, почти отвесным. Покрытый талым снегом и льдом, он предоставлял верную возможность свернуть себе шею при спуске. Далее лежала узкая полоска берега и ледяное поле, тянувшееся до одного из мысов, на которых виднелись домики Владивостока. Эта сторона была огорожена ветхой деревянной изгородью. Три другие стороны, включая ворота части, перекрывал высокий кирпичный забор. Неподалеку в одноэтажном домике находилось караульное помещение. Узников охраняли трое часовых, которые бродили, охраняя направления в сторону ограды и пропускной сторожки возле ворот.
«Значит, так, с трех сторон могут подстрелить, а с обрыва спуститься без веревки невозможно, – отметил про себя Арсений. – Ладно, посмотрим, как сложится обстановка в дальнейшем».
А обстановка складывалась так. Офицер-белогвардеец в чине капитана некоторое время обрисовывал перед пленными ужасы советской власти, обкладывал матом арестантскую публику, чем даже немало позабавил хлопцев, а затем спросил, какие будут просьбы и предложения. Народ стал выкрикивать просьбы, такие, например, как отсутствие матрасов и одеял. Спросили и о кровельном железе.
– Это чтоб вы вшей не наплодили, – хохотнул офицер.
– Ты о своих вшах беспокойся, сука! – выкрикнул кто-то из толпы.
– Кто сказал, выйти из строя! – заревел офицер.
Народ ответил молчанием. Вновь послышалась отборная брань. Наругавшись вдоволь, беляк несколько успокоился и заявил, что условия содержания будут со временем улучшены. Пленных вновь загнали в казарму, и вскоре охрана принесла два бака с похлебкой. На сей раз это была баланда из старой ржавой соленой рыбы, мороженой картошки и какой-то крупы. Есть такое пересоленное варево было почти невозможно, но голод не тетка, пленные хлебали эту баланду, а потом, мучимые жаждой, требовали кипятка или хотя бы воды, но караульные отвечали бранью, и тогда люди стали лизать лед на промерзших стеклах. Даже этой кормежки не хватило на всех.
– Проклятые палачи, сатрапы! – неслось со всех сторон.
Люди, на глазах, слабели от недоедания. Неизвестность порождала в душах некоторых узников отчаяние. В который раз Арсений с благодарностью вспоминал наставления и советы старого солдата Евсеича. Его ловкость и привитые молодому партизану навыки помогли и на этот раз. Сеня вырезал из палки немудреную деревянную ложку и пользовался ею на зависть соседей. Он наотрез отказывался давать ее кому-нибудь в пользование и оказался прав. Когда, впоследствии, у пленников появились ложки, то после еды их никто не мыл и началась дизентерия. Арсений же после еды тер ложку снегом, выскабливал финкой до белизны, и это в очередной раз помогло ему не заболеть.
Унылой чередой потянулись дни заключения. Предоставленные сами себе бывшие красноармейцы кто как мог проявляли себя. Одни замыкались в молчании, другие слонялись без дела, клянчили табак и приставали с ненужными разговорами. Появились нытики и агрессивные вымогатели. Словом, в трудный час многие явили свое дурное начало. Однако большинство пленных вели себя вполне достойно. Люди сходились по интересам или по землячеству в отдельные группы, тем самым пытаясь как-то скоротать время и не впадать в уныние.
Арсений тоже нашел троих интересных собеседников, которые к тому же оказались неплохими товарищами. Из обрывков старых газет, размоченного хлебного мякиша и бумаги они общими усилиями изготовили карты, а из нарезанных кругляшков палки вырезали незамысловатые шашки. Расчертили кусок жести на клетки и развлекались, коротая время за игрой, рассказывая о прочитанных книгах, о житейских историях и попросту травя анекдоты и байки. Играли без ставок на интерес. Арсений, еще в пору своего беспризорного отрочества, хорошо освоил картежную игру и даже водил дружбу с некоторыми шулерами. Один из них, «стирашник» Леня, был его добрым приятелем. Стирашниками в ту пору называли шулеров, которые стирали кожу на подушечках пальцев настолько, что чувствовали на картах мельчайший крап. Леня научил Сеню многим премудростям шулерского ремесла, и тот даже, одно время, стал азартным игроком, но поборол в себе эту страсть, видя как азарт порой приводит людей к трагедиям и даже лишает их разума. Примером тому был тот же Леня, который регулярно посещал одного богатого владельца ресторана – армянина по национальности. Он приходил к нему в условленное время и говорил: «Ну что, Вазген, я пришел за жалованьем».
Ресторанщик не мог удержаться от соблазна и, ругаясь, стремился взять реванш.
– Ничего, Левон, – кричал он, – я тэбе все равно обыграю!
Начиналась игра, и Вазген, в очередной раз, проигрывал шулеру все деньги, и даже часть имущества. Он готов был спустить все, но Леня прекращал игру и, забрав из кассы солидную сумму денег, говорил отчаявшемуся кавказцу: «Ничего, Вазген, ты еще отыграешься, а пока работай, богатей, а я в другой раз приду. Сразимся по новой. Тогда уж тебе непременно подфартит».
Один раз Арсений и сам крупно проигрался, но после этого дал себе зарок не играть на деньги и крупный интерес. Так что «лакшать» в карты он умел, но с той поры наотрез отказывался от ставок. Так и теперь он не принимал залогов со стороны собратьев-арестантов и не позволял это делать своим новым товарищам. Дело в том, что, сидя взаперти, народ все больше озлоблялся и среди бывших сослуживцев и, особенно среди чужаков, часто стали вспыхивать ссоры, которые порой завершались кровавыми драками. Проигрыш какого-нибудь психованного азартного игрока мог спровоцировать драку с увечьями и довести даже до смертоубийства.
Молва о силе и выносливости помогала молодому партизану держать на расстоянии уголовников и дебоширов. Однажды Арсений все же не удержался и вступил в конфликт с одним из уголовников. А дело было так. Как всегда, по обыкновению, Сенина компания сидела на нарах возле печи и играла в карты. Игра в «дурачка» не требует особых талантов. Ребята переговаривались, шутили, не обращая внимания на остальных сидельцев. Один из арестантов, судя по ухваткам мелкий уголовник, стоял поблизости и наблюдал за игрой. Сначала он молчал, но потом начал давать советы игрокам. Один из Сениных товарищей, еврей, фельдшер по специальности, Эммануил – худощавый задумчивый молодой мужчина в очках, вежливо попросил зеваку не вмешиваться в игру. Приблатненный, по прозвищу Куль, взъерепенился и «погнал волну»: «Ты че, пархатый, будешь мне указывать, какой базар вести? Щас выкину тебя с кона, раз ты не мерекаешь в игре. Ишь уселся в тепле. А ну вали, уступи место, косорукий».
Эммануил и не подумал двинуться с места. «Послушай, – сказал он, – я тебя лишь попросил не лезть в игру со своими дурацкими советами и репликами, так что ступай своей дорогой, сваргань карты и играй сколько душе угодно».
Дело принимало дурной оборот. К месту ссоры стали подходить любопытные, среди которых было несколько таких же урок, приятелей Куля.
С детских лет Арсений был приучен с уважением относиться к людям разных национальностей. Он и сам не знал, кто он, – русский по матери и украинец по отцу. Почти всю сознательную жизнь прожил на Дальнем Востоке, где говорил и думал только по-русски. Он всегда помнил урок, который еще на Украине преподал ему отец. В селе, где они жили, а его батька учительствовал, часто появлялся молодой бедный еврей, которого все звали Хайма. Он приезжал на двуколке, запряженной старой клячей, и, двигаясь по улицам, выкрикивал лишь одну фразу: «Бабы – яйца, бабы – яйца». Селянки несли ему лукошки с яйцами, а он взамен давал им иголки, наперстки, нитки, дешевые бусы, бисер и прочую мелочь, необходимую женщинам в повседневной жизни. Хохлушки вполне добродушно воспринимали нищего Хайму, подшучивали над его бедной одеждой, спрашивали, когда он разбогатеет и найдет богатую невесту. Хайма отшучивался и записывал их заказы: чего надобно привезти из Каменец-Подольска в следующий раз. Мужики не обращали на него внимания, зато некоторые подростки часто дразнили бедного торговца, несколько раз даже устраивали глупые, злые шутки. Однажды они организовали засаду на окраине села и закидали парня «грудками» – комьями подсохшей земли. Еврей кричал, ругался, но кобылка еле тащила тележку, и хулиганы побили в корзинах много яиц. Кто-то из старших разогнал мальчишек, а Хайма заплакал и поехал своей дорогой. На свою беду, пятилетний Сеня с такими же малышами тоже участвовал в этой глупой шутке. Весть о бесчинствах мальчишек разлетелась по селу. Одни не проявляли никакого сочувствия: «Тай хлопцы-дурни жида побылы грудками». Некоторым хлопцам влетело за эту шалость. О том, что комьями земли в человека кидал и Арсений, узнал его отец.
– Ну-с, – начал он, глядя на оробевшего сына, – расскажи о своих подвигах?
Сеня молчал.
– Зачем ты швырял в торговца землей?
– Хлопцы кидали, и я кидал, – запинаясь, ответил ребенок.
– Так, значит, то, что будут делать эти недоумки, станешь делать и ты? – закипая гневом, тихо проговорил батька. – Они будут людей убивать, и ты станешь, они будут дома поджигать, и ты вслед за ними?!
– Так ведь ребята сказали, что он жид, нехристь, христопродавец.
– Твои ребята тупые скоты, я это наверняка знаю по их успехам в школе, а ты, если будешь идти у них на поводу, станешь таким же идиотом. Этот мужчина не жид, а еврей. Он меновой торговлей зарабатывает свой хлеб, а вы разоряете его, портите товар. Он и так едва сводит концы с концами, ты же, дурень неразумный, участвуешь в бесчинствах и ведешь себя как последняя дрянь!
С этими словами отец снял ремень и так отходил юного хулигана, что уже, не выдержав воплей сынишки, вмешалась мать: «Петя, ну довольно, довольно, он и так все понял!» Она загородила ревущего пацана своим телом, и отец сразу остыл.
– Прекрати реветь! – крикнул он напоследок. – И запомни, ты не овца, чтобы бежать за глупым стадом. Надо жить своим умом. Уважать чужой труд!
Этой экзекуции Сене хватило на всю жизнь и помогло в дальнейшем сформировать основы своего мировоззрения по национальному и многим другим вопросам.
Слыша одобрительные реплики со стороны «блатни», уркаган стал наглеть и дернул «фельдшера», как за глаза называли Эммануила, за рукав шинели.
– Эй ты, у тебя четыре глаза, ты похож на водолаза, не видишь, что тебе предлагают сойти с вагона? – не унимался Куль.
– Отвали от него, – сказал Арсений.
– А че ты за него мазу держишь? – удивился тот. – Он шо, тебе родня. Может, ты и сам из Иудова рода?
Арсений, с его карими глазами и черными волосами, был типичным брюнетом, каких множество среди южных славян. Он не обиделся на слова урки, но его начал злить тот факт, что его, как одного из самых авторитетных людей в этой среде военнопленных, проверяют на прочность какие-то уголовники. Он понимал, что в мужской ссоре каждый должен сам отстаивать свои права, но видел, что в драке против сильного, коренастого бандюгана фельдшер вряд ли выстоит, а это уже подрывало его, Арсения, авторитет.
Сенины товарищи по игре, долговязый Саня Кирасиров, имевший кличку – «Керосин», и недоучившийся студент Павел Кириенко, напряглись и в любой момент были готовы вступить в драку со шпаной. Кроме того, многие бывшие сослуживцы с любопытством наблюдали, чем же ответит на происки уголовной шушеры их бывший взводный…
– Так, – Арсений упруго соскочил с нар, – ты, как я вижу, шибко говорливый, а простых слов не понимаешь. Тебе же сказали, хиляй отсюда добром, а ты, ишак потный, тут хайло разеваешь!
Арсений в совершенстве владел уголовным жаргоном, но редко употреблял его в своей речи. Он давно уяснил, что «базарить» по блатному несложно, а вот говорить правильно или даже красиво дано не каждому.
Лицо уголовника побагровело. В нем боролись два чувства: злость и трусость. Судя по перебитому носу, он не раз принимал участие в пьяных драках и дебошах.
– Ты чего, Циркач, я же только хотел войти в игру, – хриплым голосом начал он. – Чего ты этого фраера защищаешь?
– Он и сам себя защитить сможет, а вот рожа твоя мне точно не нравится, – с издевкой произнес Арсений.
Дружки Куля зашушукались, и это послужило для него сигналом для начала драки.
– Курва мама, – заревел люмпен и с размаху попытался ударить Арсения в лицо.
Тот слегка уклонился и рванул руку противника в направлении удара, после чего противник партизана, по инерции, сильно подался вперед. Воспользовавшись этим, Сеня врезал ему в зад здоровенный пинок, и Куль во весь рост растянулся на грязном полу казармы.
– Эк ты, братец, костыльками-то машешь, – засмеялся Арсений. – Знамо дело, вы, блатные крестьяне, шибко бьете, пока кусок не прожуете. Вставай, нечего здесь кулем амбарным полеживать.
Дружный хохот сотен мужиков, как кнутом, подстегнул задиру. Он вскочил и принял позу боксера.
Арсений с ранней юности научился бить без замаха, так лупят только сельские увальни. Кроме того, искусству японского кулачного боя его обучал цирковой друг и учитель – японский фокусник добрый Ганета-сан.
– Убью, сука, – вновь заорал Куль, – глотку порву, крови напьюся! – это был уже уголовный «нахрап», дешевый прием, при помощи которого шпана старается запугивать «фраеров».
В ответ на угрозы Арсений стал обращаться к противнику с деланой учтивостью.
– Ну что ж, изволите боксировать, господин говнюк, – продолжал подтрунивать над противником бывший взводный.
Он тоже выставил кулаки на уровне груди и стал ожидать нападения.
– На! – кулак урки полетел в лицо Арсения, но не встретил цели.
Сеня танцующей походкой двигался вокруг уличного «боксера», то уклоняясь, то с легкостью отбивая его удары.
– Боксинг, боксинг, – покрикивал он. – В правом углу знаменитый чемпион по англицкому боксу мистер Куль, известный великими победами в пивных на сенном рынке и кривой слободке! Ну а в левом – я грешный, смиренный дядя Сеня.
Распаляясь все больше, его противник посылал удары, но никак не мог достать верткого Циркача. Тогда он попытался нанести подлый удар ногой ему в промежность. Это сильно рассердило Арсения.
– Э, да ты, брат, шельма, ногами сучить решил, – крикнул он, – ну что ж, ногами так ногами!
Он сделал быстрый шаг и, наступив левой ногой на правую ступню прохвоста, нанес ему сильный удар в челюсть кулаком правой руки. В результате Куль вновь грохнулся навзничь, сильно стукнувшись башкой об пол.
– Это тебе наука, чтобы не жульничал в боксе, – назидательно произнес Сеня.
В голове у жулика гудело от удара, но он поднялся и, окончательно обезумев от злости, выхватил из кармана нож.
– Ну все, молись, падла, – прохрипел уголовник и кинулся на Арсения.
Тот ожидал от этого ублюдка подобной выходки и, поймав его руку, ловким приемом швырнул бандита через себя. Все замерли, поскольку понимали, что бой уже идет на смерть. Облепленный мусором, под ехидные смешки пленных солдат, Куль вновь вскочил на ноги.
– Приемчики тебе не помогут, – прошипел он, – все одно убью!
Пряча нож за спиной, чтобы скрыть направление удара, на полусогнутых ногах уголовник стал подкрадываться к бывшему партизану.
Тот, ожидая нападения, стоял вполоборота, выставив левую ногу вперед.
– Ох, надоел ты мне, мурло сопливое! – сердито воскликнул Арсений.
Внезапно он сделал короткий скачок вперед, и в его ладони блеснула сталь финки. Двумя молниеносными фехтовальными выпадами он пронзил врагу предплечье и проткнул легкое. Страшная боль заставила уркагана выронить нож. Он схватился за грудь и стал медленно опускаться на колени: «Убил, гад, зарезал!» – плаксиво завопил он. На его посеревших губах запузырилась кровавая пена.
– Проси пощады, скот, – поднося лезвие к горлу поверженного противника, проговорил бывший разведчик, – а то враз перережу горлянку!
– Не убивай, Циркач, не надо, век буду за тебя Бога молить, прости по-христиански!
По щекам бандита катились трусливые слезы.
Арсений ухватил негодяя за чуб и, склонившись над ним, произнес с холодной яростью:
– Руки о тебя, падаль, марать не хочу, черт с тобою – живи, но помни, еще хоть раз рыпнешься с пером, – кокну без сожаления.
Он забрал валявшийся на полу нож и, обернувшись к Эммануилу, попросил:
– Залатай его, по возможности, товарищ фельдшер, а то ведь сдохнет, смердеть станет.
Фельдшер, содрав с раненого одежду, перемотал рану на предплечье обрывком исподнего белья. Затем он залепил куском клеенки место на груди, где пузырилась кровь из пробитого легкого, и также наложил тугую повязку.
– Ну как же ты так неловко в картишки-то перекинулся, – съязвил он при этом, а затем уже строгим голосом дал инструкции: – По возможности, не кашлять, спать сидя, дышать тихо!
Притихшие люмпены отвели раненого на его нары и собрались гурьбой, чуть слышно о чем-то перешептываясь. Зато солдаты бурно поздравляли своего сослуживца, который стал героем дня, дав такой укорот обнаглевшим преступникам.
Арсению уже приходилось участвовать в уличной поножовщине, но чаще всего все кончалось угрозами и мелкими ранениями. Другое дело, навыки, полученные у Аргунцева, который не раз ходил за линию фронта и притаскивал оттуда пленников. Он часами обучал своих ребят приемам разведчиков казаков-«пластунов», которые имели многовековой опыт ведения диверсионной войны и владения холодным оружием.
Каждый день Арсений продумывал планы побега. Надо было торопиться. Весна неумолимо вступала в свои права. Апрельский лед в проливе между Русским островом и материком все больше истончался. Всего несколько километров отделяли остров от мыса Эгершельда, но как пройти это расстояние по открытому льду, когда участок береговой линии освещался установленными корабельными прожекторами, а охранники из аварских стрелков били без промаха. В этом заключенные смогли убедиться после двух неудачных побегов своих товарищей, тела которых вытаскивали на плац для устрашения.
Однажды после обеда дверь в казарменное помещение распахнулась, и на центральный проход стремительно прошли начальник караула – прапорщик из кавказских горцев, поручик – начальник лагеря военнопленных и какой-то господин в штатском. Всех построили. Поручик, обращаясь к пленным, громким командным голосом произнес:
– Значит, так, бездельники, скоро кончится ваша расслабуха. Вами займутся люди из контрразведки, и тех, кто усердно прислуживал красным, был командиром или комиссаром, поставят к стенке и расстреляют. Те же, кто желает искупить свою вину, могут добровольно встать в ряды истинной российской армии. Остальной голытьбе найдутся места на каторге и в тюрьмах! А сейчас вам скажет слово представитель городской власти господин Тюрин.
– Ну зачем же так сразу, господин поручик, – заговорил чиновник, – мы не сторонники крайних мер. Напротив. Здесь, на окраинах поруганной большевиками Российской империи, мы стремимся сохранить и воссоздать утерянное величие нашей Родины.
Далее полилась какая-то либеральная болтовня. Из смысла всего вышесказанного Арсений уловил два важных факта, на которые следовало обратить особое внимание. Во-первых, если пленных начнет допрашивать контрразведка белых или японцев, то это верная погибель для него и еще нескольких младших командиров и партийных. Во-вторых, в речи представителя городского головы промелькнула информация о том, что лагерь военнопленных вскоре посетит комиссия, в состав которой входят представители Международного Красного Креста и иностранного экспедиционного корпуса. Если эти «доброхоты» появятся раньше палачей из контрразведки, то необходимо сыграть на этом, выторговав хотя бы временное послабление режима заключения. Он решил организовать небольшую «бузу» перед членами комиссии с тем, чтобы добиться своей цели.
«Только бы комиссия прибыла раньше охранки, – билась в голове мысль. – На допросах обязательно найдутся шкурники, особенно среди уголовников, которые выдадут командиров и коммунистов, и тогда – амба!»
Думский посланник записал пожелания и жалобы арестантов по поводу содержания и отбыл восвояси.
– Смотрите у меня, сукины дети, кто еще будет жаловаться перед иностранцами и Красным Крестом на худое житие, тому я потом такую «баню» устрою, что юшкой умоетесь! – погрозив кулаком напоследок, припугнул поручик.
К великой радости Арсения, комиссия приехала раньше контрразведки. Несколько чопорных дам и господ в компании с белыми и иностранными офицерами, газетными репортерами, а также человека с кинокамерой появились перед строем военнопленных в один из погожих дней в конце апреля. Был и представитель городской думы с еще какими-то людьми, а также особа духовного звания – поп.
Незадолго до этого пленников наконец-таки сводили в баню, дали смену чистого, хотя и старого исподнего белья. В лазарет увезли раненых и умирающих арестантов. Выдали набитые соломой тюфяки и солдатские одеяла. Кроме того, была увеличена порция пищи, и вместо гнилой рыбы и почти несъедобной баланды узников стали кормить кашей, увеличив при этом пайку хлеба.
Представ во всем своем нищенском параде перед членами комиссии, пленные красноармейцы выслушали высокопарные речи о человеколюбии и гуманизме, а затем вначале робко, а затем все настойчивей стали жаловаться на обращение с ними со стороны их «тюремщиков». Сеня провел среди своих ребят определенную работу, и они, заглушая голоса жалобщиков, настойчиво стали требовать свиданий с родственниками и знакомыми, живущими во Владивостоке и неподалеку, передачи посылок, а также писем и предоставления возможности чаще гулять подле казармы, дабы иметь возможность дышать свежим воздухом и не заболеть туберкулезом.
Гости старательно записывали требования, фотографировали и снимали на кинопленку пленных. Уголовники выдвинули требование, чтобы их отделили от политических, поскольку они попали в эшелон с «красными» по ошибке или злому умыслу нерадивого начальства. Несколько членов комиссии занялись проверкой списков и, действительно, выявили в нем более двух десятков гражданских лиц, не имеющих к участию в вооруженном противостоянии и боевых действиях никакого отношения. По приказу одного из старших белогвардейских офицеров уголовники были выведены из строя и отправлены в другую казарму вплоть до дальнейших распоряжений.
Напоследок один из американских офицеров, через переводчика, обратился к военнопленным и, рассказав о чудесных достижениях свой страны, предложил добровольцам, но только не коммунистам, имеющим рабочие профессии, подавать заявления об эмиграции в Североамериканские Соединенные Штаты.
Его прервал белогвардейский офицер в чине полковника:
– Э, погодите, мистер, с вашей эмиграцией! Пусть из строя выйдут люди, желающие искупить свою вину кровью и служением Отечеству, мобилизованные в солдаты силой и угрозами, чтобы служить безбожникам в большевицких полчищах!
В рядах бывших красноармейцев воцарилось молчание, затем народ начал переговариваться и двигаться. Через некоторое время из рядов вышли полтора десятка пленных и угрюмо встали перед строем.
– А чего ж так мало желающих?! – воскликнул полковник. – Хорошая одежда, питание, да к тому же денежное содержание. Давайте, братцы, выходи веселей!
– А мы уже и так навоевались, сыты по горло, – донеслось из рядов.
– Ну и черт с вами, сдыхайте здесь как мухи! – махнув рукой, сердито сказал полковник.
Арсений знал, что вырваться с острова, обманом записавшись к «белым», не удастся. «Добровольцев» будут тщательно проверять здесь же на месте, а затем еще, скорее всего, повяжут кровью, заставив участвовать в расстрелах или еще в каких-нибудь подлостях. Надо было использовать любой шанс, чтобы как можно быстрее совершить побег.
Приезжие комиссионеры, напоследок, раздали пленным немудреные гостинцы – пачки галет, мыло, носовые платки, томики Библии и конфеты, а затем вся компания чинно удалилась на совещание в офицерское собрание. Через несколько часов поручик, гражданский господин с красным носом и худосочная дама вновь собрали пленных и зачитали им текст, в котором речь шла о проявленном гуманизме. Отныне пленникам разрешалось отправлять письма, встречаться с родственниками и получать посылки. Кроме того, разрешалось проводить прогулки по территории арестантской роты в течение часа с десяти утра и получаса после ужина, то бишь восемнадцати часов вечера. Больным собирались предоставить медицинскую помощь, но, самое главное, первое свидание обещали через три дня в воскресенье. Списки родственников и близких, а также письма для них необходимо было составить в течение часа и передать с представителями миссии Красного Креста.
«Вот он шанс спастись от лап контрразведки», – подумал Арсений.
Одна беда, у него не было родственников и близких в этом городе. И все же выход был найден. У его приятеля Александра Кирасирова – «Керосина» во Владивостоке жили родственники. Дядя работал в порту, а тетя была известной портнихой верхней одежды. Вдвоем с Саней Сеня занялся составлением «умного письма», строки из которого не станет вымарывать белогвардейская цензура. Текст звучал так: «Уважаемые и любимые родственники дядя Дмитрий Савельевич и тетушка Павлина Михайловна! Низкий поклон шлет Вам племянник Александр Кирасиров. Так уж случилось, что мобилизовали меня красные в свою армию, и попал я в плен после первого же боя, а со мной попал в такую же беду и двоюродный брат мой Арсений Петрович Литвиненко. Вы, конечно, помните их семью. Его отец Петр Александрович преподавал в гимназии в Иркутске. Вот теперь томимся в заключении на Русском острове. К счастью, командование проявило к нам христианскую добросердечность и разрешило встречу с родственниками, а также передачу писем и посылок. Господом Богом заклинаем Вас, приезжайте на свидание! Так хочется увидеть родные лица, и хотя содержат нас хорошо, мы мечтаем поесть какой-нибудь домашней выпечки и узнать новости о родне и близких.
С ожиданием близкой встречи, любящие вас родственники Александр и Арсений.
PS. – Будем рады хорошему табачку».
– Главное, узнать хотя бы какой-нибудь адрес в городе, чтобы, подавшись в бега, не подставлять под удар твоих родственников, – заявил Арсений.
Он давно посвятил Саню в план своего предстоящего побега. Однако бежать решили порознь, чтобы привлекать меньше внимания. С введением послаблений караульщики стали нести охрану пленников не столь ревностно. После вечерней прогулки и переклички они запирали пленных в казармах, а порой, оставив одного-двух часовых, уходили чаевничать в караулке. Весна выдалась поздняя. Погода стояла холодная и ветреная. Небо часто заволакивали низкие тучи, и шел мелкий колючий снежок. Те из пленных, кто бывал во Владивостоке прежде и знал здешний климат, рассказывали, что лед может продержаться до конца апреля, а в мае уж точно растает, покрошится, и ветром его остатки вынесет в море. Дорог был каждый день.
Через два дня Александра и Арсения вызвали к воротам военного городка. Несколько мужчин и женщин сидели на лавках подле забора с узелками и котомками в руках. Александр Кирасиров сразу признал свою тетушку Павлину. Арсений тоже рассмотрел ее. Это была моложавая женщина чуть за тридцать лет с круглым улыбчивым лицом и румяными щеками. На ней была дорогая шубка с лисьим воротником, каракулевая шапочка и высокие шнурованные ботинки. Модная одежда и прямая осанка делали ее весьма привлекательной дамой полусвета.
Родственники расцеловались. Однако при этих родственных лобызаниях Арсений, прикоснувшись к нежным женским губам, испытал отнюдь не родственные чувства. В речи тетушки Павлины легко улавливался украинский акцент. Она говорила быстро, но не тараторила, и закончив расспросы об арестантской доле сидельцев, без лишних бабьих причитаний перешла к делу.
– По городу ползут слухи, что наступление красных приостановилось. Белые готовят линию обороны, чтобы отрезать часть приамурской территории от России. Поговаривали, что всех вас, пленных красных, с Русского острова вскоре расстреляют для устрашения. Ешьте, ешьте, – приговаривала она, доставая из кошелки пирожки, – но смотрите, как бы с голодухи живот не скрутило. Вон как вы отощали! Мы ведь с мужем сразу догадались, что ты просишь не только за себя, но и за товарища, поскольку родственников в Иркутске у нас кроме вашей семьи нет.
Арсений доверился этой милой женщине и обрисовал ей обстановку, а также, рассказав о готовящемся побеге, попросил указать людей, у которых можно будет укрыться на первое время. Немного подумав, Павлина назвала адрес на Эгершельде.
– На улице Первой Морской живет хороший друг моего мужа Георгий Иванович Савин. Надежный человек. А еще лучше, зайдите сначала к нам. – Она назвала точный адрес. – Мы Георгия предупредим, он должен помочь. Белые и интервенты в район, где проживают портовые рабочие, рыбаки и грузчики, почти не суются, а в городе же тебя может задержать любой патруль или полицейский.
На том и порешили. Арсений был окрылен. Обретя надежду на побег, он почувствовал в себе новые силы. Теперь надо было выбрать нужный момент, чтобы действовать с наименьшим риском. А такой риск был. С крутояра, на котором были расположены казармы, меткий стрелок из трехлинейной винтовки мог наверняка подстрелить беглеца на ровном ледяном поле. Значит, надо ждать непогоды, чтобы скрыться за снежной пеленой.
Молодой партизан с нетерпением ждал ухудшения погоды. Он изнывал от щемящего чувства близкой опасности и предвкушения рискованного предприятия. Такое состояние появлялось у него пред хорошей дракой, нападением из засады или атакой.
«Ну скорей бы, скорей, – первый шаг, первый удар, а там уж – понеслась душа в рай. Бог не выдаст – свинья не съест!»
Он знал, что в момент опасности древний мужской инстинкт до предела обострит все его чувства, сделает его мышление быстрым, движения стремительными, удвоит силы и выносливость. Слабость от недоедания не грозила ему, поскольку беспризорная жизнь и партизанские кочевые будни приучили парня обходиться в питании малым без особого урона для здоровья.
Наконец в последней декаде апреля над заливом Петра Великого, Русским островом и полуостровом Муравьева-Амурского, на котором раскинулся Владивосток, разыгралось нешуточное ненастье. Юго-западный ветер с мокрым снегом сек лица и залеплял глаза. В семь часов вечера охранники выгнали пленников на плац и, стремясь побыстрее окончить эту прогулку, с криками: «Ходы быстрей билят, ходы гальюн шайтан»! – погнали толпу в сторону туалета, а затем, раздавая пинки и орудуя прикладами, стали загонять узников в казарму. Некоторые из пленных стали громко возмущаться, поскольку находились на улице лишь десять минут вместо положенных тридцати. Сопливые, залепленные снегом с ног до головы, охранники полезли выявлять недовольных бунтарей. При этом возникла свалка. Аварские стрелки орали: «Кто говорыт, мало гулят, ти говорит или ти? Выходы, сука, из строй, шлепну у стенка!»
Воспользовавшись возникшей толкотней, Арсений быстро юркнул за высокий сугроб и притаился. Наконец пленных загнали в казармы, и там началась перекличка. В строю за Сеню отозвался Саня Кирасиров. Пока все шло благополучно.
Беглец давно вычислил площади, освещаемые двумя прожекторами. Ставили их кое-как и поэтому оставалось несколько темных углов, которые их лучи не освещали. Быстро наступили вечерние сумерки. Метель не прекращалась. Прячась в тени казармы, Арсений добрался до низкой дощатой изгороди, за которой начинался крутой спуск к морю. Это было самое опасное для побега место. Вынув финский нож и припасенный заранее железнодорожный костыль, он собрался спускаться по крутой обледеневшей тропе, но, немного подумав, осторожно оторвал от изгороди двухметровую доску и спустил ее по тропе. Доска, скользя по снегу и льду, пропала во тьме. Сеня прислушался. Из-за шума ветра звука падения деревяшки на берег было почти не слышно. Он посмотрел на вышки часовых. На одной из них возле прожектора маячила одинокая фигура в тулупе с поднятым воротником. Часовой, повернувшись спиной к порывам ветра, дремал.
«Пора», – подумал Арсений и, вонзая острие ножа и заточенного костыля для шпал в мерзлую землю, стал осторожно спускаться по чуть заметной крутой тропинке.
Скалы, кое-где покрытые землей и поросшие редким кустарником, были скользкими от ледяной корки. Арсений с силой втыкал в расщелины финку и костыль, но однажды все же сорвался и стал скользить вниз. Однако на пути попался куст, и он успел ухватиться за него. Сердце бешено колотилось. Под ногами была темень, наверху почти отвесная скала. Пути назад не было. Он знал, что подниматься по скале всегда гораздо легче, нежели спускаться вниз, но в данном случае помимо этого угрозу представляла почти кромешная тьма.
Немного отдышавшись, он осторожно стал нащупывать ногами извилистую крутую тропинку. Судя по всему, ее летом протоптали солдаты, дабы не ходить далеко в обход на берег. Нашлись смельчаки, которые стали спускаться по крутояру, чтобы искупаться и половить рыбы. Подтверждением тому были железные колья, кое-где вбитые в расщелины скалы. Раньше на них была натянута веревка, но нынешние обитатели казарм не были любителями купаний и рыбалки. Казалось, время остановилось. Несмотря на пронизывающий ветер, тело беглеца покрылось потом, но вот сквозь пелену поземки стала проглядывать узкая полоска песчаного берега. Скала стала более пологой, и скоро он уже смог без помощи ножа спуститься на береговую линию. Пурга стала утихать, и желтый песок делал окружаемое пространство более видимым. Арсений нашел доску и, взяв ее наперевес, ступил на береговой лед. Оглянувшись назад, он увидел мрачную крутизну обрыва, за верхней кромкой которого сиял отблеск прожектора.
– Ну, с Богом, – прошептал Сеня и, осторожно ступая, пошел по ледяному полю.
Было видно, что ледовое поле, под натиском ветров, уже начало двигаться. Кое-где у берега образовались ледяные торосы, сам лед был покрыт извилистыми трещинами, которые то расходились в теплые дни, то смыкались и смерзались в стужу. Ориентиром для беглого партизана служили редкие огоньки в окнах домов ночного города.
Он шел в сторону мыса Эгершельд. Слава богу, лучи прожекторов не были направлены в его сторону. Сеня поймал себя на мысли, что он, в общем-то не религиозный человек, стал часто обращаться к имени Всевышнего, и Тот пока не отвернулся от него. В этом проливе лед не был взломан ледоколом. Опасность представляли только трещины и промоины. Кроме того, ему не была известна толщина ледяного покрова, но по тому, как он предательски потрескивал под ногами, было ясно, что в некоторых местах он довольно тонкий. Сене рассказывали о том, как местные рыбаки весной часто проваливаются под лед, а ветром их отрывает на льдинах и уносит в море, которое собирает свою жертвенную дань почти каждый год. Держа доску на уровне груди, он все шел и шел вперед. Пурга закончилась. Все ясней была видна оконечность мыса и огонь маяка.
Хотя маяк был ближе всего, он не стал подходить к нему, опасаясь, что служащие-маячники могут донести о беженце в полицию. Он обогнул его и уже стал подходить к берегу, когда лед под ногами предательски треснул, и он оказался по грудь в ледяной воде. Доска не позволила ему провалиться с головой в морскую пучину. Стуча зубами от холода, он выкарабкался из трещины на лед и, волоча за собой спасительную деревяшку, по-пластунски пополз подальше от опасного места. Чтобы не замерзнуть, надо было двигаться как можно быстрей, до берега оставалось пару сотен метров, и Арсений, опустив доску пониже, побежал. В пяти метрах от суши начинались забереги, и здесь беглец провалился в воду еще раз, но уже по пояс, и почувствовал под ногами каменистое дно.
«Вот он, долгожданный берег! Спасен!» – билась в мозгу радостная мысль.
Выбравшись на берег, он присел на днище перевернутой лодки-плоскодонки и, вылив воду из ботинок, отжал полы шинели, которые, замерзая, сковывали движение. Парень что было мочи, бегом, пустился по берегу в сторону темных силуэтов домишек прибрежного поселка.
Добежав до начала узкой извилистой улочки, спускавшейся к морю, он постучал в дверь дома, в окне которого теплился огонек. В доме сначала было тихо, но затем грубый мужской голос спросил: «Кого это черти носят?!»
– Прости, хозяин, – стуча зубами от озноба, заговорил Арсений, – я тут под лед провалился, промок. Пусти обогреться.
– А какого хрена ты по ночам по льду лазаешь, дня тебе мало?! – был грубый ответ.
– Да я с мужиками рыбачил и пошел короткой дорогой домой, но вот в полынью попал, еле выбрался. Пусти чуток обогреться.
– Вот и иди короткой дорогой сам знаешь куда. Вали отседа, а то собак спущу.
В доме тявкала какая-то шавка. Арсений понял, что просить помощи у этого куркуля бесполезно, поэтому, обложив его отборной бранью, он бегом двинулся вверх по улице. Найти указанный Павлиной дом в незнакомом городе да еще глубокой ночью было невозможно. Спросить не у кого. Поэтому он, наудачу, постучал еще в один дом. На сей раз ему повезло. Женский голос тревожно выспрашивал у него, кто он и как очутился в беде. Затем женщина разбудила мужа, и тот, без лишних разговоров, отворил дверь и впустил в дом попавшего в беду парня.
При свете керосиновой лампы Арсений разглядел скромное жилище. Небольшой коридорчик и прихожая, а за ними узкая кухонька и комната за занавеской.
– Ну, чего стоишь, утопленник, – обратился к нему хозяин дома, худощавый мужчина с короткой всклокоченной бородкой. Из-за его плеча гостя рассматривала хозяйка, невысокая полноватая женщина с простым лицом и добрыми глазами.
– Скидывай с себя свою амуницию, садись на лавку подле печи, а я сейчас дровишек подкину. Да ты и кальсоны свои сымай. Даша, дай ему какие-нибудь штаны, а то он все мужское хозяйство застудит.
Печка весело загудела. Вскоре Сеня сидел в тепле и, поставив босые ноги на расколотое полено, блаженствовал, попивая горячий крепкий чай из жестяной кружки с сахаром вприкуску и набивая рот большими кусками домашней поджаристой лепешки. Хозяева сидели поодаль и не торопились с расспросами.
«Вот это настоящие русские люди, – подумал Арсений, – в беде спасут и изводить любопытством не станут».
Он сразу проникся доверием к этим простым людям и рассказал им о своем побеге с Русского острова.
– Да я тебя сразу раскусил, – усмехнулся хозяин. – В городе постоянно судачат о лагере для военнопленных, которых содержат на Русском. По слухам, туда привозят все новых попавших к белым красноармейцев. Счет, поговаривают, идет уже на многие тысячи. А тут являешься ты в старой простреленной солдатской шинели. Я вот в мировой войне участвовал. Шинельку носил почитай четыре года. Даже Георгиевский крест получил за отвагу и был ранен. Словом, стреляный воробей. Понял сразу, что ты из тех пленных, беглый. Так что будем знакомы, – меня зовут Иван Васильевич Кравцов, а это жена моя Дарья Афанасьевна. Ну а вас как звать-величать, молодой человек?
Арсений представился.
– Ну вот и ладно, сейчас тебя супруга горячим супчиком попотчует.
На столе появилась миска с рыбным супом.
– Горбуша и кета в прошлом году хорошо шли на нерест. Вон в подполе целый бочонок держу. А что, рыбалка да огород с картошкой – хорошее подспорье для семьи, – рассказывал Иван Васильевич, – нас сейчас трое в доме. Младшей дочурке тринадцатый год пошел. Старшая дочь и сын уже живут отдельными семьями. Мы с сыном работаем в порту, а дочка Валентина выучилась на сестру милосердия и сейчас при госпитале, а ейный муж там дохтуром. Ну а младшая дочурка Аленка при нас. В школу ходит.
Чувствовалось, что эти люди гордятся своей трудовой семьей.
– Ну да ладно, довольно разговоры разговаривать, сейчас Дарья Афанасьевна тебе постелет здесь на кухоньке возле печи, вот тулупчиком укройся и поспи, а то мне уже скоро вставать на смену к восьми часам. Одежка подсохнет. Так что спи, утро вечера мудренее.
Несколько часов сна в тепле и хорошая пища совершили чудеса. Арсений проснулся, когда Иван Васильевич тихо, чтобы не разбудить спящего ребенка, стал одеваться.
– Ну что, кавказский пленник, – пошутил он, – отогрелся, как себя чувствуешь, не простудился ли часом?
– Да нет, спасибо вам, чувствую себя как заново рожденный. Вот только бы побриться да ногти подстричь, – умываясь у рукомойника, ответил Сеня.
– Это нужное дело, – одобрил хозяин, – а то тебя в таком виде за бродягу или пьянчугу какого примут или беглым признают. Тут мы с Дарьей Афанасьевной прикинули насчет одежонки. Вот, возьми чистую смену белья, рубаху. Имеется и шапка. Ты по росту и комплекции почти как я. Наголодался видать, сильно исхудал. Тулупчик, коим укрывался, оденешь. Это одежда сына моего, он теперь покрупней стал. Чистую одежу положи в сумку да сходи в баню, она после одиннадцати открывается, помойся да постригись. Вот тебе немного денег. Ну а башмаки оставь свои, только начисть их ваксой. На первый случай сойдет. По городу особо не шастай. Тебя, возможно, уже хватились и будут искать по приметам. Если есть куда идти, то счастливого пути, а коли негде приклонить голову, подожди где-нибудь в укромном месте дотемна, а как вернусь домой, по-тихому, приходи. Будем думать, куда тебя, горемыку, определить.
Арсений рассказал о неласковом приеме в одном из домов на этой улице. Он опасался, что злой мужик может донести в полицию.
– А знаю, куда ты попросился. Этот сосед известный грубиян и пьяница. Но он никуда доносить не побежит. У нас тут с этим строго. Живо башку открутят или дом сожгут. Не любят в нашей портовой слободке шпиков и доносчиков. Сюда даже военные патрули редко заглядывают, и то в дневное время. Бывали случаи, когда незваные гости получали кирпичом по голове из-за забора.
Наскоро позавтракав и прихватив узелок с обедом, Иван Васильевич с Арсением вышли в промозглые предрассветные сумерки. По улицам в сторону причалов уже двигались сутулые фигуры спешащих на работу портовиков. Арсений видел темные силуэты подъемных кранов и судов.
– Ты не думай, что эти махины выполняют главную работу, – Васильевич кивнул в сторону кранов. – Основные грузы таскают люди – грузчики на своих плечах. Я тоже потаскал тяжестей вволю, а теперь уже не могу тягаться с молодыми, так что состою табельщиком. Ну давай ступай, делай все как договорились.
Арсений вскоре нашел Первую Морскую улицу и хотел было зайти по указанному Павлиной адресу, но в последний момент подумал, что Георгий Иванович Савин уже наверняка отправился на работу, а заходить к Павлине, адрес которой он также запомнил, во избежание кривотолков, не стал. Решил заглянуть к ним позже, когда ее муж вернется со смены.
Чтобы не привлекать внимание, он взобрался на ближайшую сопку и с ее вершины стал разглядывать окрестности почти незнакомого ему города. Рассвело. День обещал быть погожим. С вершины сопки стал открываться чудесный вид на дивный портовый город. Гавань бухты Золотой Рог была заполнена торговыми судами и военными кораблями. Вдали, на рейде, также стояли на якорях пароходы и парусники под разными флагами. Владивосток получил статус порто-франко, то бишь города-порта со свободной торговлей. Сюда устремлялись суда из многих стран. Одни привозили свои товары, другие брали грузы из России и Китая, приходящие по КВЖД и Транссибирской магистрали. Торговый порт города работал днем и ночью в три смены. Начальство одно время хотело установить грузчикам двенадцатичасовой рабочий день, но те ответили дружной забастовкой, в результате которой на причалах, пирсах и в пакгаузах скопилось огромное количество грузов и товаров. Несмотря на свирепствующие в Приморье, сменяющие друг друга марионеточные правительства и режимы, портовики сохранили свой профсоюз и жили независимо от правительственной чехарды.
Множество китайских лодок «шампунек», джонок-шлюпок и рыболовецких кунгасов сновали между судами, перевозя людей и грузы. На центральной улице Светланской начиналась оживленная повседневная жизнь. Китайцы несли на коромыслах, везли в тележках товары и грузы, двигались пролетки извозчиков и крестьянские телеги. По рельсам со звоном ехали трамваи. Иногда, в клубах бензиновой гари, проносились автомобили. Владивосток жил своей мирной повседневной жизнью, и только военные патрули русских и иностранных солдат да стоящие у пирсов и на рейде корабли интервентов напоминали о том, что в городе находится иностранный экспедиционный корпус.
Помывшись в бане и подстригшись, Арсений все же рискнул пройтись по улицам. Его поразило обилие лавок и солидных магазинов. Прилавки ломились от иностранной мануфактуры и иного колониального товара. Множество кабаков и несколько дорогих ресторанов говорили о том, что вечером в городе идет бесшабашная гульба. Подтверждением тому являлись группы хмурых, страдающих от вчерашнего похмелья матросов, как с русских, так и с иностранных судов. Моряки поправляли здоровье пивом и водкой. В центре действовали несколько кинотеатров-иллюзионов и театров, среди которых один китайский. В прибрежных трущобах его нос уловил сладковатый запах опиумного дымка. Судя по всему, здесь располагались опиокурильни и дешевые бордели. Движимый любопытством, Арсений не заметил, как минул полдень. Почувствовав голод, зашел в китайскую харчевню и, за несколько копеек, вполне сносно перекусил. Тут же к нему стали привязываться какие-то темные личности, предлагая перекинуться в картишки. Не вступая в разговор, Арсений покинул злачное место. Ему уже давно бросилось в глаза обилие воров и жуликов в этом портовом городе. Он снова взобрался на сопку и стал дожидаться вечера.
Дмитрий Савельевич, муж Павлины, встретил его сдержанно. Он угостил гостя чаем и, выслушав его историю, сказал: «Вам необходимо затеряться в толпе. Устроиться куда-нибудь работать. Возможно, мне удастся найти для вас работу в порту, но вы, после содержания в плену, сильно измождены, так что для грузчика слабоваты. Может быть, на первое время, вам следует поработать уборщиком. Подметать пирсы, причалы после разгрузки, убирать иной мусор. Правда, эту работу в основном выполняют китайские кули, но на первое время, думаю, сойдет. А там войдете в форму, оформим вам документы и пристроим к какой-нибудь артели грузчиков.
Павлина горячо поддержала предложение мужа. Арсений с радостью согласился.
– А где вы провели ночь? – поинтересовался хозяин.
Арсений не хотел рассказывать о добрых людях, приютивших его, и поэтому ответил уклончиво, дескать, имел кое-какие деньги и переночевал в ночлежке. Он расспрашивал Павлину о судьбе Саши Кирасирова, но она знала лишь, что особых изменений на острове не происходит. Поговаривают, что некоторых арестантов будут отпускать на волю, под ручательство родственников, и даже выпускать за определенную плату. Но слухи, это пока только слухи.
Павлина радушно предложила гостю остаться переночевать у них, но Арсений нутром почувствовал, что это предложение пришлось не по нраву хозяину, и он наотрез отказался. Договорились о встрече по поводу трудоустройства вечером следующего дня. Уже на выходе из квартиры радушная женщина сунула ему в карман несколько денежных ассигнаций. Сеня пробовал протестовать, но Павлина была непреклонна.
– Остановитесь в недорогой гостинице хотя бы в районе Миллионки и хорошо поужинайте. Вам надо набираться сил, – заявила она. И что-то лукавое и даже требовательное сквозило в ее наказе.
Пришлось согласиться, и парень вышел на улицу, окунувшись в тревожную ночь. Немного подумав, он не пошел искать гостиницу, а решил, как и обещал, зайти к Ивану Васильевичу. Все-таки это был еще один вариант найти работу, а заодно расплатиться за ночлег. Когда глаза привыкли к темноте, он двинулся по идущей по склону сопки улице и, выйдя из проулка, увидел внизу горящую огнями витрин и фонарей Светланскую. На улице шла оживленная вечерняя жизнь. Из ресторанов гремела музыка, по тротуарам фланировали нарядно одетые люди. Много морских и армейских офицеров прохаживались с дамами. Компании подвыпивших матросов кочевали из одного кабачка в другой, распевая песни на разных языках. По брусчатке со звонким цокотом проносились пролетки «лихачей».
Арсений уже подходил к дому Ивана Васильевича, когда из переулка навстречу ему выступили три странные фигуры. Выглядели они довольно карикатурно. Один богатырь в распахнутом полушубке, длиннорукий с бычьей шеей и каракулевой кубанке на голове. Второй, долговязый жердяй в длинном черном пальто и мятой фетровой шляпе с обвисшими полями. Третий, худенький верткий паренек, был одет в старый матросский, с чужого плеча, бушлат и носил большую, падающую ему на глаза кепку.
– Стой, куда топаешь! – загородил Сене дорогу здоровяк.
– А тебе какая разница? – с вызовом ответил беглый партизан.
– А такая разница, что не дает, а дразнится, – парировал мордоворот.
Двое подельников стали потихоньку обходить прохожего с двух сторон.
– Иду по своим делам, чего и вам желаю, – начал злиться Арсений.
– А мы вот сейчас проверим, что у тебя за дела. А ну, выворачивай карманы. Может, ты шпик и вынюхиваешь тут чего на нашей территории для полицейских.
– Ты че, не понял, что с тобой разговаривают серьезные люди! – визгливо протявкал юнец.
– Нет, ребята, я не шпик и иду к знакомому, уйди с дороги, дай пройти, – сдавленным от закипающей злобы голосом тихо проговорил Арсений здоровяку.
– А ну хватай его, хлопцы, под бока, – выкрикнул детина и попытался нанести прохожему удар в лицо.
Двое его приспешников ринулись с боков, стараясь вцепиться в свою жертву. Однако поднаторевший в уличных драках парень стремительно поднырнул под здоровенный, величиной с пивную кружку, кулак нападавшего, перехватил руку и, поставив подножку, кинул здоровяка на землю. Тот повалил вместе с собой и нападавших урок. Образовалась небольшая свалка. Первым из «кучи малы» поднялся на ноги мелкий дохляк.
– Ну все, дядя, блядь, конец тебе пришел, – заверещал он, – заказывай гроб, падла! – и выхватил из кармана кастет.
Арсений резким ударом левой разбил ему конопатый нос: «Это тебе, чтобы не лаялся при посторонних людях».
Долговязый в это время помогал детине подняться, но Сеня врезал ему промеж ног, и тот, со стоном, согнулся в три погибели. Острие финки сверкнуло в руке партизана и уперлось в ямку на шее под кадыком здоровяка. Тот так и замер на месте, боясь пошевельнуться.
– Ну что, будем выворачивать карманы или как? – с усмешкой спросил Циркач.
– Прости, любезный, – осипшим от страха голосом прошептал главарь, – ошибочка вышла, кто ж знал, что ты фартовый.
– Говори быстро, вы кто такие? – грозно задал вопрос Сеня.
– Да местные мы, я Колька Филимонов или просто Филя. Этот сухостой, – он указал на ползающего на карачках по земле высокого парня, – Кила, он латыш, а малой – Венька Шустрик. Нас тут все знают.
– А чего грабежом занимаетесь? Проходу от вас нет. Вот порезал бы вас в капусту, был бы толк.
– Нет, кореш, мы не грабители, так, со скуки чужаков трясем. Видим, какой-то мужик по темну прет, ну и решили проверить, что за птица. Чужие-то у нас только днем ходят, а вечером ходу нет.
– Ну ладно, вроде разобрались, вставай, чего раскорячился. – Арсений подал руку и помог жлобу подняться на ноги.
– Ты уж на нас зла не держи, – миролюбиво пророкотал Филя, – мы вообще своих не трогаем.
Он вынул из кармана початую, заткнутую бумагой бутылку водки и протянул недавнему противнику:
– Выпей с нами за знакомство, уважь.
– За знакомство грех не выпить, но я иду в гости, так что не обессудьте, много пить не могу.
Арсений отпил из горлышка глоток и передал водку шмыгающему разбитым носом Шустрику:
– Хлебни, полегчает, и впредь не обзывай незнакомых людей, так и зашибить могут, ну, бывайте здоровы, не кашляйте.
Он повернулся и, дойдя до дома Ивана Васильевича, постучал в дверь.
– Так это он к Васильевичу шел, – послышались позади голоса портовой шпаны, – хорошо, что не отделали гостя, а то неловко бы было перед стариком.
Иван Васильевич встретил постояльца радушно, как старого знакомого.
– Ну что, Сеня, огляделся, привел себя в порядок? – засуетился он. – Проходи, раздевайся. Сейчас мать тебя борщечком попотчует.
– Да, помылся в бане, смыл грехи. Вот, даже с вашими здешними хлопцами познакомился, – Сеня потер кулак. – Тут трое все интересовались, не шпик ли я.
– Это какие же хлопцы? – вскинул брови старик.
Арсений назвал своих недавних знакомцев.
– А, – рассмеялся Иван Васильевич, – это наши бузотеры. Филя да Кила в порту работают, тоже грузчики. Малой, тот лентяй и бездельник, на шее у родителей сидит, все никак на работу не пристроится, к выпивке пристрастился. Этой коблы (сборища кобелей) у нас тут несколько компаний шастают по вечерам. Молодые парни, как только после смены не устают. После работы они на гулянки выходят до поздней ночи, а утром снова на смену, и все им нипочем. Но, в общем, ребята не злые. Разве что подраться по пьяному делу не прочь.
Арсений с удовольствием, впервые за долгие месяцы, уплетал домашний борщ и чувствовал, как он проголодался после чаепития у Савельева.
– Кушайте, кушайте, – приговаривала Дарья Афанасьевна, – может, подлить еще?
Сеня съел бы и еще такую же миску, но деликатно воздержался. За чаем Иван Васильевич сообщил ему, что переговорил с кем надо о его трудоустройстве и ребята согласились взять беглеца с острова на пробу. Пока только на малые грузы, то бишь таскать прессованные жмыхи и прочие легкие ноши. Платят за эту работу поменьше, но со временем, когда втянешься, поставят на тяжелые мешки.
– Там знаешь, помимо силы, сноровка и опыт нужны, – наставлял он Арсения. – Тут как-то здоровенные обломы сельские приходили работать, и, с ходу, ну тягать мешки «за уши» да на горб. Так у некоторых через несколько дней грыжа повылазила, а ведь говорили им ребята, нельзя так, это тебе не муку с телеги в амбар носить. Куда там, не слушали, вот и получили свое.
Из-за занавески выглянуло личико маленькой девочки.
– Иди сюда, выходи, не бойся, это хороший дядя, – позвал хозяин дома.
– Это наша младшенькая, Аленушка, умница-разумница – последыш. Маме помощница, учится хорошо, рукодельница. Все книжки в доме перечитала. Теперь в библиотеку записалась, а уж как рисовать может, впрямь настоящий художник.
Отец с гордостью погладил девочку по голове. Та застеснялась и спряталась за спину матери.
Арсений попенял себе, что, бродя по городу, не купил ребенку гостинцев. Тогда он вынул из кармана пятирублевую ассигнацию и протянул ее хозяйке:
– Это вам, Дарья Афанасьевна, за постой и угощение.
Та замахала руками:
– Что вы, что вы. Нешто за доброе дело платить надо. Мы по-христиански, по-людски к вам, с чистым сердцем, без корысти!
Иван Васильевич усмехнулся в седые усы и промолвил:
– Оставь, Арсений, деньги при себе. Они тебе на первое время пригодятся. А как жалованье получишь, так и посчитаемся. Мы люди трудовые, да и старшие дети нам помогают. Не бедствуем. Но ежели поможешь когда, дрова там поколоть, починить чего, коль позову – вот тебе и расплата.
Он похлопал смутившегося парня по плечу и сменил тему разговора.
На следующее утро Арсений и Иван Васильевич пришли в порт. Табельщик подошел к группе грузчиков, которые покуривали в ожидании начала смены, и представил своего «родственника». Мужики критически осмотрели исхудавшего парня, но, без лишних разговоров, зачислили его в одну из артелей.
– Ничего, – сказал один из них, – были бы кости, а мясо нарастет.
Портовые грузчики были, все как один, обветренными всеми морскими ветрами, худощавыми, жилистыми мужиками, острыми на словцо и любящие «соленые» шутки. В их поведении чувствовалась какая-то бесшабашность и даже кураж.
Сене выдали рукавицы, рогожный мешок, который рабочие накидывали на голову и плечи, чтобы труха и мусор от переносимых грузов не сыпались за шиворот, и поставили на разгрузку прессованных соевых жмыхов, которые надо было перегружать из вагонов на деревянные поддоны. Когда формировался штабель высотой в человеческий рост, поддоны краном перегружали в трюмы судна. Ноша была не тяжелая, но погрузка велась почти бегом, чтобы успеть как можно быстрей загрузить пароход. Товарищи по артели пояснили парню, что каждый час простоя, по вине портовых грузчиков, облагается штрафом, так что перекуры здесь короткие, лишь по пять минут. К концу смены Арсений, с непривычки, так умаялся, что едва держался на ногах. Придя после смены домой к своему благодетелю Васильевичу, он наскоро поужинал и, рухнув на постеленный на полу матрац, забылся глубоким беспробудным сном.
Казалось, прошло одно мгновение, а хозяин уже тряс его за плечо: «Вставай, Сеня, подъем, пора на работу».
У новоиспеченного портового грузчика болели все мышцы, но он бодро поднялся и, позавтракав гречневой кашей, сдобренной растительным маслом, с куском хлеба и попив чайку, был готов выйти на улицу, когда Дарья Афанасьевна вручила ему и мужу узелки с обедами. Пища была простая, но сытная. Три куска хлеба, намазанных смальцем, пара яиц да луковица, а к ним бутылки чая с молоком.
– Не надо, я в портовой чайной поем, – протестовал Сеня, но хозяйка была непреклонна:
– Нечего деньги по этим харчевням попусту тратить, – попеняла она. – Домашняя-то еда здоровее, чем в этих обжорках, а деньги побереги, жалованье только через неделю выдадут.
На третий день Арсений почувствовал себя значительно лучше. Он начал привыкать к работе и уже, со свойственным ему любопытством, стал присматриваться к людям и окружающей его обстановке. В этой «малогрузной» артели трудились в основном такие же новички, как и он. Были также люди, которые не имели достаточно сил и выносливости, чтобы поднимать тяжести по причине физической слабости или пожилого возраста. Кроме того, в эту артель отсылали на исправление «штрафников» – грузчиков, допустивших прогулы из-за пьянства или совершивших иные проступки.
У портовиков были свои писаные и неписаные законы. Например, если ты заболел, то должен сообщить об этом в бригаду и портовому доктору в санчасть. Ежели портовик прогулял смену без уважительной причины, то в табель ему ставили крест. Заполучив три креста подряд, работник вылетал из артели без возврата. День или два прогула еще могли простить, но вычитали деньги в пользу штрафа. За драку или иную хулиганскую выходку также штрафовали, а могли и попросту отлупить в укромном углу после работы. Когда наступал обеденный перерыв, то некоторые шли в харчевню, так называли портовую столовую, но большинство приходили со своей едой и усаживались в подсобке за длинный стол, ели принесенные из дома харчи. Перед обедом, за счет ежемесячных небольших взносов, на стол выставлялась солидная бутыль или две, смотря по числу едоков, водки. Каждый был вправе выпить свою порцию, но ежели ты непьющий, а были и такие, то мог уступить свой стаканчик товарищу, но не дай бог начнешь жадничать и не внесешь деньги на чарку, – сразу зачислят в «черный список» ненадежных товарищей, жадин и будут косо смотреть на такого. Однако пьяных на работе не терпели и выгоняли со смены взашей, поскольку работа была тяжелая и опасная. В любой момент можно было спотыкнуться или поскользнуться на тапе или сходнях и рухнуть на бетонный причал или в ледяную воду. После обеда грузчики законные полчаса отдыхали, покуривали и дремали, а затем с новой силой принимались за работу. Все важные и спорные вопросы решали на общих собраниях.
Арсению сразу пришлась по душе жизнь в шальном братстве портовых грузчиков. Она чем-то напоминала отношение к людям в партизанском отряде. Тяжелая работа сплачивала людей, так же как и опасность в бою. В трудную минуту грузчики выступали единым строем и никогда не давали своих товарищей в обиду. В этом неоднократно убеждались задиристые матросы разных наций с иностранных судов, неизменно терпевшие поражение во время драк, порой случавшихся в портовых кабаках и на улицах. Полиция и интервенты обходили этот район стороной.
Среди портовиков было много таких, которые сами походили по морям и океанам на торговых судах в дальние страны, повидали свет, а затем, обзаведясь семьями, осели на берегу потому, что расстаться с морским городом уже не могли. Этот бывалый народ хорошо знал, как живут простые люди за морями. Многие из них неплохо говорили на английском и некоторых других языках. Новички, и особенно деревенские парни, недавно попавшие в порт, старались подражать коренным докерам и мореманам, порой можно было услышать такой диалог: «Грыцко!» – «Га!» – «Комон на бак, галушки йисты!» – «Орай, зараз прыду!» Что в переводе с украинского, на котором говорили многие сельские жители Приморья, на ломаный английский означало следующее: «Грицко!» – «Да!» – «Пошли (
Среди грузчиков встречались представители самых разных национальностей. В состав артелей входили русские, украинцы, белорусы, татары, поляки, немцы, венгры, греки. Грузы таскал, наравне со всеми, один интеллигентный еврей Давид, которого народ называл, на русский манер, Давыдом. Этот мужчина являлся на работу в хорошем пальто и костюме с портфелем в руках, но затем переодевался в робу и трудился до конца смены. После этого он вновь надевал хорошую одежду и шел домой. Поговаривали, что он был банковским служащим, но банк разорился и безработица заставила этого служащего пойти работать в порт. Грузчиком являлся даже один японец. Все эти люди составляли портовый интернационал и дружно работали плечом к плечу. Правда, у каждого были свои национальные особенности.
Например, японец Итабаси был студентом Токийского университета. Он приехал в Россию с целью изучать «живой» русский язык. В свободную минуту этот тихий улыбчивый парень старательно записывал в блокнот новые, недавно услышанные слова и порой становился в тупик от смысла некоторых русских выражений. К примеру, он никак не мог понять такие фразы как: «черти-что», «поминай как звали», «шуры-муры», «полундра» и многие другие. Русские бранные слова и фразы, с коими в изобилии знакомили его грузчики, вообще приводили его в замешательство.
Арсений познакомился с этим девятнадцатилетним парнем и часто беседовал с ним, интересуясь жизнью в Японии и запоминая некоторые японские слова. Когда же речь заходила о свержении царя и судьбе японского императора, японец замыкался. Для него это была неприятная, и даже запретная тема. Как-то случилось, что китайские портовые рабочие, питая ненависть к японцам, хотели поколотить Итабаси, но на его защиту встали русские грузчики: «Ша, не трогать, – заявили мужики. – Он не с оружием к нам приехал, а учиться. Вот нехай и учится».
Однажды немец Кац потерял свою трубку, однако он решил, что его любимую «носогрейку» украли. Это привело его в такое волнение, что он даже взял слово на одном из политических митингов, которые иногда проходили по инициативе профсоюза. Вместо политических высказываний и лозунгов, он громко заговорил о своей трубке: «Кац трубка куриль, – начал он, – Кац трубка украль. Говорят, что Кац трубка теряль, это есть люге[139]. Нет, Кац трубка украль. Это есть не коммуна, это есть банда!»
– Так их, Кац, – неслось из толпы, – крой их в хвост и в гриву!
Хохот сменился сочувственными возгласами: «Ну, правда, братцы, может, кто находил Кацеву люльку? Страдает же человек…»
На следующий день трубка немца нашлась, но народ еще долго цитировал оскорбленного немецкого товарища.
Через неделю Арсений полностью освоился в артели и даже получил первое жалованье.
Не имея никаких документов, бывший партизан опасался выходить в город. Время шло, а опасность быть схваченным контрразведкой не миновала. Сеня боялся подставить под удар семью, приютившую его. Он больше не обращался к Павлине и ее мужу. Не хотел затруднять людей своими проблемами. В конце мая к нему подошел один из членов профсоюза грузчиков и сказал: «Тут Иван Васильевич за тебя хлопочет, чтобы выправить документы. Так вот, приготовь восемьдесят рублей. Мы тут вышли на одного “чистодела”, он обещал смастырить тебе паспорт. Правда, это липа, но изготовлена будет качественно. Какую тебе фамилию и имя вписать?»
Арсений растерялся, но профсоюзник махнул рукой: «Да ладно, не майся, такую фамилию, как у тебя, почитай каждый десятый в Приморье имеет. Оставим твою, родную».
В городе ходили слухи, что пленных с Русского острова стали выкупать и отпускать под поручительство родственников и близких. Вместе с тем стало известно, что белая контрразведка основательно прошерстила ряды пленных. Некоторых увезли с острова и об их судьбе ничего не известно. Сеня беспокоился за судьбу своих товарищей, но расспрашивать опасался. Теперь же, когда у него на руках появился паспорт, он зашел к Дмитрию Савельевичу, чтобы узнать о Сане Кирасирове. Павлина обрадовалась его приходу. Хозяин, как и прежде, был учтив и вежлив. Он, казалось, даже вздохнул с облегчением, когда узнал о том, что его протеже успел самостоятельно найти работу.
За чаем Павлина сообщила, дескать, почти договорилась с лагерным начальством об освобождении Александра.
– Через три дня, в субботу, поедем Саньку вызволять, – с надеждой в голосе поведала она. – Вы уж после этого навестите вашего дружка, чай он-то о вас беспокоился, – попросила она.
Арсений пообещал зайти.
С наступлением дождливого приморского лета Арсений решил не стеснять своих добрых хозяев и снял угол у одинокой старушки неподалеку. Домик был небольшой, но койки за занавеской и небольшого столика парню, весь день пропадавшему в порту, вполне хватало. Довольно приличное жалованье позволило ему обновить гардероб и обзавестись кое-какими вещами. В свободное время он ходил в кино, и даже побывал в театре, с жадностью читал газеты и книги. Политическая жизнь дальневосточной окраины бурлила, но неумолимо шла к закату и агонии. Красные приближались к океану, а здесь собрались все, кто по той или иной причине разошелся с большевиками по убеждениям или иным поводам. Даже в среде портовых грузчиков часто возникали жаркие споры и дискуссии по политическим вопросам. По одним и тем же трапам мешки таскали анархисты, монархисты, эсеры и коммунисты и, в довесок к ним, националисты. Рядом с Арсением работали два парня из бывших махновцев, а крановщик Гошка Курнаков придерживался кадетских убеждений. Большинство же портовиков старались сами разобраться в политической неразберихе, однако всех их объединяла ненависть к интервентам, полицейским репрессиям и тревога за судьбу родных и близких. Во Владивостоке было много школ и почти все были грамотными, но встречались и такие, кто не умел читать и писать. Для них были организованы вечерние курсы.
Арсений вскоре завоевал большое уважение как грамотей. Во время обеденных перерывов он частенько доставал какую-нибудь книгу и читал. Неграмотные товарищи стали просить его, чтобы он почитал вслух, и с интересом слушали исторические романы, которыми зачитывался молодой грузчик.
Встреча с Сашей Кирасировым произошла лишь через неделю. Исхудавший до изнеможения, но бодрый духом, парень был очень рад тому, что у Сени все в порядке. Он сказал, что обязательно надо помочь выбраться «фельдшеру», у которого тоже не было родни во Владивостоке. Саня заявил, что начальство и даже охрана лагеря за взятки отпускают некоторых военнопленных, потому что расправиться с ними не позволяют деятели Красного Креста, а до содержания солдат в приличных условиях никому нет дела. Он также рассказал, что с острова были предприняты еще две попытки побега, но обе неудачные.
– Выходит, ты просто счастливчик, – он хлопнул Сеню по плечу. – Представляешь, через два дня после твоего бегства в казарму явились контрразведчики и водили на допрос всех подозрительных. Некоторых били смертным боем. Человек десять увезли с собой. Люди видели, что перед беляками выслуживались уголовники, и в их числе тот же Куль. Тебя бы он наверняка предал, не успей ты удрать из плена.
– Жаль, что я его тогда не прикончил, грех на душу брать не хотел, – сокрушался Арсений, – ну ничего, – он скрипнул зубами, – может быть, еще сочтемся! Слушай, – сменил он тему, – а сколько надо денег, чтобы вызволить Эммануила, я тут начал получать жалованье и сразу стал откладывать на черный день. Надо бы разузнать. Может, скинемся да выкупим «фельдшера»?
– Я-то сейчас пуст как турецкий барабан, – вздохнул Александр, – но сегодня же поговорю на эту тему с Павлиной. Она шитьем зарабатывает неплохие деньги, а может, и Степаныч добавит из своего жалованья.
Родственники, от греха подальше, решили отправить Сашку в деревню под Никольск-Уссурийский к родне, отъедаться, но он взял с друга слово, что вскоре они непременно увидятся и помогут товарищу по несчастью.
Не прошло и десяти дней после отъезда Кирасирова в деревню, как судьба-злодейка столкнула Арсения с заклятым врагом. Вечером после смены часть грузчиков из его бригады решили заглянуть в пивную и позвали с собой Сеню. Тот, поначалу, отнекивался, но смена выдалась легкая и усталости парень не чувствовал. Несмотря на то что водку он почти не употреблял и отдавал свою обеденную чарку желающим, от кружки-другой холодного пивка порой не отказывался.
Деньжата у ребят были, поэтому они пошли не в ближайшую пивнушку, а подались в город и расположились в пивной на улице Алеутской, неподалеку от железнодорожного вокзала. Здесь к пиву всегда подавали вареных чилимов, гребешки, бутерброды с красной икрой, вяленую соленую корюшку, камбалу, горбушу и кету. Желающие могли заказать и мясные блюда. В большом зале было полно народа. За столами, в клубах папиросного дыма, попивали пивко ребята из соседних артелей, матросы и военные, горожане-обыватели и компании сомнительных личностей. Китайцы и корейцы почти не заходили в пивные, предпочитая собираться своим кругом в национальных ресторанчиках, где пили рисовое и виноградное вино. Женщин было мало, поскольку посещать подобные заведения порядочные дамы считали зазорным.
Сеня с четырьмя друзьями устроился за столиком неподалеку от выхода. Здесь было не так накурено, и он мог видеть всех входивших в помещение. Кроме того, по старой привычке партизана-разведчика он мог, в случае опасности, уйти через кухню в проходной двор. Ему очень нравилась соленая морская рыба и особенно корюшка под пивко, но не успел он допить второй кружки, как кто-то сзади похлопал его по плечу. Он обернулся. Перед ним в хмельной ухмылке расплывалась ряшка «старого знакомого», Куля.
– О, знакомое лицо, вот так встреча, Циркач! А я-то думаю, ты это или не ты пивком балуешься?
– Чего тебе? – Арсений стремительно встал из-за стола.
Позади уголовника маячили две фигуры каких-то полупьяных типов.
– Да вот, решил поздороваться да поговорить о нашем былом житье-бытье.
– Не о чем мне с тобой говорить! – закипая злостью, отрезал Сеня.
– Ну как же, чай на одних нарах чалились, пойдем выйдем, побалакаем.
Глаза урки мстительно сузились.
Товарищам Арсения новый знакомец сразу не глянулся, и один из них громко сказал:
– Чего привязался, не видишь, люди отдыхают, вали отсюда, убогий!
– Ша, хлопцы, я же сказал, дружка встретил, надо утрясти кое-какие вопросы, – почти миролюбиво успокоил уголовник.
– Что ж, коли так, пошли, – согласился Арсений.
В нем уже проснулась холодная ярость к этому гнусному доносчику. Он почувствовал во всем теле упругость и гибкость, как всегда бывало перед хорошей дракой.
– Шагай вперед, надеюсь, поворкуем без твоих друзей?
– Ну что ты, корешок, накоротке побазарим, как истинные жельтмены.
В своем распахнутом полупальто с барашковым воротником, картузе набекрень и смазных сапогах бандюган напоминал мелкого купчика.
Они вышли из пивной, и Куль завернул в полутемную арку двора. Судя по оттопыренному карману пальто, у него там был тяжелый кастет или револьвер. Сеня был настороже и тоже нащупал в кармане финский нож. По тому, как подонок уверенно вел себя, бывший разведчик понял, что в рукопашную схватку, будучи уже единожды жестоко избитым, этот громила не полезет.
«Значит, у него в кармане шпалер, – понял Арсений. – Через карман он не выстрелит, пожалеет клифт, дешевка. А вот успеет ли вытащить оружие и выстрелить, это еще бабушка надвое сказала».
Однако его противник желал сначала покуражиться и, повернувшись лицом к Сене, завел речь, обильно пересыпая ее матом:
– Ты что же, падла, думал, что Куль дешевый фраер и за себя мазу держать не будет. Ты перед кем фасон давил, фуцан? В душу фартовому плюнул, Да я тебя, за такое падло, сейчас кремсать буду в лапшу!..
В речи Куля появились истеричные нотки. Трус по натуре, он заводил себя, чтобы решиться на убийство.
– Заткни пасть, гнида! – суровым голосом перебил его Арсений. – Это ты, сучара, на Русском острове белякам наших ребят выдавал?!
После этого грозного окрика уркаган опешил, его словно облили ушатом холодной воды. Забыв про «феню» и «нахрап», он трусливо забормотал:
– Да ты че, шоб я, старый арестант, честный вор, на киче на корешей стучал.
– Какой ты честный вор, – презрительно сказал Арсений, – шушера ты, урка дешевый. Портяночник вислогубый. Тебе только пьяных обирать да у пацанов карманы выворачивать. А за предательство тебя, как Иуду, повесить на осине надо!
Куль понял, что о его подлых стукаческих делишках стало известно в городе, и, как загнанный в западню волк, оскалил зубы:
– Ну все, Циркач, назад тебе ходу нет, поквитаемся по полной. Да, сдавал я твоих краснопузых дружков и тебя бы сдал беса, но ты вовремя смылся. Давить вас таких надо, резать как баранов, так что молись!
Он отпрыгнул назад в глубь арки и попытался выдернуть из кармана оружие, однако курок зацепился за край кармана, и Сеня распознал, что в него хотят выстрелить из унтер-офицерского нагана. Бывалому вояке было известно это оружие. Чтобы сделать выстрел из такого револьвера, необходимо взвести курок, поэтому, когда предатель потянул «ствол» из пальто наружу, он бросился на него и перехватил руку врага. Однако Куль оказался вертким и сильным мужиком, он умудрился-таки вырвать револьвер из одежды. Грохнул выстрел. В последний миг Арсений успел отвести руку неприятеля в сторону. Пуля срикошетила об стену. В следующее мгновение, пылая праведным гневом, Сеня ударил гада ножом в грудь. Лезвие финки легко вошло меж ребер и пробило сердце негодяя. Куль замер с открытым ртом, с каким-то удивлением посмотрел на своего ненавистника и, даже не охнув, стал оседать на булыжную мостовую.
Арсений наклонился нал телом врага, выдернул финский нож, и едва успел засунуть в карман пахнувшую пороховой гарью «дударгу» Куля, как получил сокрушительный удар в ухо. Это один из прибежавших на звук выстрела блатняков нанес ему оплеуху, от которой у парня зашумело в голове и перед глазами поплыли красные круги. Однако он не потерял сознание и стал отбиваться уже от двоих корешей уркагана. Когда к ним присоединился третий, Арсений понял, что его могут попросту забить до смерти. Он рванулся вперед к выходу на улицу, но бандиты повисли на нем как собаки на медведе и продолжали наносить сокрушительные удары. У одного из нападавших был кастет, и он все норовил ударить Сеню в висок или проломить голову. Едва держась на ногах, молодой грузчик рванулся из последних сил и вдруг почувствовал, что ему помогают. Какой-то парень налетел на озверевших уголовников и, ловко нанося удары, свалил одного на землю. Арсений ударил в челюсть следующего из оставшихся противников, а другого шмякнул об брусчатку борцовским броском через бедро.
– Уходим отсюда, – крикнул парень, и они выбежали из полутемной арки.
Распахнув дверь в пивную, парень крикнул во весь голос: «На грузчиков напали! Полундра, братва!»
Из арки выскочили побитые уголовники и попытались вновь напасть на Сеню и его неизвестного помощника, но тут из дверей выбежали товарищи по артели и стали тузить урок. Следом в распахнутые двери повалил иной народ, и завязалась нешуточная драка. Некоторым ее участникам было все равно кого лупить, но портовики старались держаться вместе. Арсений видел в свалке лица знакомых ребят. Филя расшвыривал противников как поленницу дров, рядом пинался длинными ногами его друг долговязый Кила. В пивной послышался звон разбитой посуды и грохот опрокидываемых столов.
– Эх, пошла потеха! – воскликнул парень, ловко отбиваясь и нанося ответные удары нападавшим.
Арсений тоже несколько раз приложился к своим недавним обидчикам, но тут неподалеку раздались трели полицейских свистков.
– Атанда, братва, васер, полиция! – крикнул кто-то, и народ бросился врассыпную. На окровавленной брусчатке остались лежать несколько сильно побитых участников драки.
Сеня увлек своего спасителя в ту же арку и, пробежав по угрюмому колодцу двора, нырнул в расщелину между стенами примкнувших друг к другу домов. Узкий, выложенный каменными плитами проход вел в соседний двор, выходивший на другую улицу. Они бегом добрались до подъема на портовую слободку и только тут перевели дух.
– Ну, спасибо тебе за помощь, – пожимая руку незнакомцу, сказал Арсений. – Если бы эти твари свалили меня с ног, то хана, запинали бы, гады!
– Ничего, бывает и хуже, но реже, – усмехнулся неожиданный союзник.
– Тебя как звать-то? – спросил Сеня.
– Костя, – ответил новый знакомый.
– Давай-ка, Костя, присядем на лавочку, перекурим с устатку, – предложил Арсений, он с недавних пор стал порой курить хороший табак.
– Вообще-то я не курю, – отозвался паренек, – но в качестве трубки мира можно затабачить, – и он принял протянутую ему папироску.
За перекуром Арсений наконец хорошо рассмотрел своего спасителя. Это был крепкий, стройный паренек, года на четыре младше его. Шатен с глубоко посаженными карими глазами и правильными чертами лица. В глазах паренька плясали «чертики» и было видно, что, несмотря на кажущуюся серьезность, это удалой, рисковый юноша.
– А я вас знаю, – признался он. – Мы с вами работаем в соседних артелях. Я на больших грузах уже год как пашу. Недавно таскали кубинский сахар, ох и тяжелый. Про вас мне рассказывали, что, мол, убежали с Русского острова, по весеннему льду добрались до Эгершельда. По пути чуть не утонули. Это правда?
– Да, было дело, – грустно усмехнулся Сеня.
– Я сидел неподалеку от вашей компании и как услышал, что вас называют Циркачом, так сразу заинтересовался. У меня мечта с детства – поступить работать в цирк. Вот, сам готовлюсь. Поднимаю гири, сделал во дворе турник. А вы что, в самом деле циркач?
Арсений рассказал ему о своей работе в цирке униформистом и о людях, работавших с ним.
– Да, – вздохнул паренек, – а я бы ни за что не уволился. Стал бы силовым акробатом или хотя бы жонглером.
– Кто знает, – обнадежил его Сеня, – может, еще и станешь. Ты только продолжай тренироваться, и как только приедет цирк, пробуй устроиться туда на работу.
Они дошли до дома, где жил Костя.
– Ну что ж, прощай Константин, – сказал Арсений. – Может, скоро свидимся. Еще раз, большое тебе спасибо за помощь!
– Постойте, – остановил его Костя, – у меня в воскресенье день рождения, так что приглашаю в гости к двум часам. Буду рад, если придете.
– Что ж, коли приглашаешь, непременно приду, – пообещал Сеня, и они расстались.
Арсений с грустью осознавал, что Ирина, не дождавшись его, уехала в Харбин. Правда, в Хабаровске жила мать с сестрами, но он пока не торопился писать туда письма, а лишь передал весточку с надежным человеком о том, что жив, здоров. Молодой мужчина страдал от тоски и одиночества. Рядом не было прежних друзей. Он пытался найти себе занятие в свободное время, но даже любимые книги не заменяли ему общение с прекрасным полом.
В городе было несколько публичных домов и невесть сколько борделей. Возле вокзала дежурили сводни, а по людным улицам прогуливались и сидели в ресторанах «жрицы любви» разного пошиба и стоимости услуг. Однако Сеня никогда не отвечал на их призывы, хотя, в свое время, будучи беспризорником, дружил с некоторыми из этих теть. Множество случаев венерических заболеваний, дополненные экзотическими болезнями, завезенными иностранными моряками, пугали его, да и вообще, в нем, под внешней броней суровости и боевой закалки, таился православный русский парень, мечтающий о настоящей семье, любви и детях. Поэтому приглашение на день рождения к Косте странным образом взволновало его. Уже несколько лет он не участвовал ни в каких праздниках.
Незадолго до этого, на улице, он встретился с Павлиной. Разговорчивая и общительная дама измучила его расспросами, а затем пригласила на ужин. Когда он пришел, то оказалось, что Дмитрия Савельевича нет дома. Павлина сообщила, что муж уехал на несколько дней в Харбин решать вопросы по грузовым перевозкам. Стол был накрыт по-праздничному. Хорошая хозяйка, она потчевала гостя блюдами из мяса, рыбы и птицы. На столе, в изобилии, были выставлены соления, икра и хорошие вина. Арсений первое время смущался, но, поддавшись настойчивым уговорам хозяйки, все же выпил несколько стопок водки. Павлина развеселилась вовсю. Она завела граммофон, и комнату заполнили пленительные звуки музыки.
– Ну что же вы, Сеня, не приглашаете даму на танец, – капризным голосом потребовала женщина. Арсений был не мастак танцевать модные танцы, но его наблюдательность и умение подражать позволили ему довольно сносно вести даму в танце. Он вдыхал запах разгоряченного женского тела и хороших духов. Голова от этого шла кругом. Потом они еще выпивали и закусывали, и вновь танцевали. Легко, словно играючи, женщина притянула его к себе, и их губы слились в поцелуе. Заглушаемая растущей страстью, в душе мужчины, стремительно угасая, шла безнадежная борьба.
«Боже, я же обязан ее мужу гостеприимством, нельзя же ответить на его доброту такой неблагодарностью!»
Но женщина требовала свое. Она понимала, что этот парень не сможет противиться ее очарованию.
– Ну же, голубчик, – горячо шептала Павлина, увлекая его в спальню, – что же ты такой робкий.
Ее ловкие пальцы быстро освобождали его от одежды.
– У-ух! – задорно воскликнула женщина и, увлекая за собой окончательно потерявшего голову гостя, упала на перину…
«Да, истосковалась бабонька по хорошему мужику, – засыпая под утро, подумал Арсений. – Видать, супруг ее – мужчина ни рыба ни мясо, да и детишек чегой-то не нажили…»
При расставании Павлина была чрезвычайно оживлена. Она буквально порхала по комнатам и тараторила без умолку.
– Вот, – сказала она, протягивая Сене какой-то сверток. – Примерь это.
Арсений развернул и увидел красивую изумрудно-зеленую атласную рубашку.
– Я тут Сашке кое-какие обновки к приезду пошила, ну и тебе рубашечку скроила. А ну-ка прикинь.
Рубашка пришлась впору.
– Ну ты и мастерица, – похвалил ее Сеня. – Вот уж спасибо!
– А ты заходи почаще, может, еще и костюмчик справим, – лукаво улыбнулась портниха.
И тут Арсений наконец понял, что встретились они отнюдь не случайно. Что эта дама знала, когда у него кончается работа, и специально поджидала его, разыграв затем якобы нечаянную встречу.
– Ай да Павлина, ай да хитрушка! – улыбаясь, приговаривал парень, шагая домой.
Он где-то слышал поговорку: чего хочет женщина, того хочет Бог. Ну что ж, знать, так Богу угодно!..
Собираясь на день рождения к Косте, он надел свою обнову. Константин жил в небольшом аккуратном доме, расположенном на склоне сопки неподалеку от портовой проходной. К дому примыкал небольшой огородик. Семья состояла из отца, матери, двух братьев и сестер. Все семейство ютилось в двух комнатах. Костя, как старший сын, спал на кухне, где у него был топчан. Его младший брат Шурка и две сестры, Прасковья, старшая, и Екатерина, спали в одной из комнат, другую занимали родители.
Мать Елена вела домашнее хозяйство и занималась детьми. Отец Руфаил, или, как его называли, Руф, работал на бойне. Он был из бывших сербских солдат, которые тысячами сдавались в плен к русским во время мировой войны, не желая воевать против России и братьев-славян на стороне Германии и Австро-Венгрии. Затем он попал в Забайкалье, где мыл золото на приисках, и там нашел себе жену Елену Селезневу из зажиточного казацкого рода. Родители были против их брака, поэтому молодые бежали и оказались во Владивостоке.
Стол был обильным. Гостей было не много, поскольку помещение не позволяло собраться большой компании, да и характер отца семейства, который, в сильном подпитии, бывал шумным и порой заводил ссоры с гостями, не располагал к общению с ним.
Косте исполнилось девятнадцать лет. Арсений подарил ему отрез хорошей ткани. Виновник торжества обрадовался приходу нового приятеля, поскольку гостем у него был лишь его закадычный дружок по имени Захар. Его сверстник оказался молчаливым рослым парнем с волосами цвета соломы и голубыми глазами. Познакомились, и за угощеньями Арсений обратил внимание на старшую сестру Константина Прасю. Невысокая, чуть смугловатая, в отца, она имела чудесные вьющиеся волосы. Вела себя скромно. Тем не менее она часто смеялась, демонстрируя чудесные ровные зубы. Чувствовалось, что это добрая, воспитанная девушка. Как водится, после выпивки и закусок, стали петь песни. Вспомнили «Хасбулата» и «Священный Байкал», а также «Бродягу с Сахалина».
Впервые за многие годы парень почувствовал, что влюбляется. В комнате было душно, и собравшиеся гости порой выходили подышать на улицу. Здесь Сеня перекинулся словами и шутками с девчатами и понял, что к нему относятся как к равному. Вскоре появился гармонист, и к песням добавились танцы. Арсений дважды потанцевал с девушкой и почувствовал, что она волнуется от прикосновения его руки.
«Девчонка правильная, не вертихвостка, – подумал он. – Да и с такой строгой мамашей, как у нее, особо не забалуешь».
Действительно, хозяйка дома Елена Ивановна крепкой рукой вела домашнее хозяйство. Она была радушна, но порой покрикивала на своего супруга. Он же, все больше наливаясь водкой, становился угрюмым, и в его черных глазах стал поблескивать недобрый огонек. Это послужило для жены сигналом, и она, не мешкая, распростилась с гостями и уложила ворчащего мужа спать.
– Бате много нельзя пить, – заявил Костя, когда компания молодежи вышла под вечерние звезды. – Он как переберет, буянить начинает. Порой даже руки распускает, но теперь, когда я вырос, ему в этом вопросе непрохонжа, – быстро скручу.
– А ежели с работы идет в сильном подпитии, – рассмеялась младшая сестренка, – так песню орет: «Мы гуляем по ночам, не уважим богачам. Я любому богачу рыло набок сворочу!» А когда с кем из соседей в ссоре, так может и камнем в окно запустить.
– Так за это и побить могут? – удивился Сеня.
– А он знаешь какой здоровый, – усмехнулся Костя. – Каждое утро в пять утра пешком идет до Седанки, на свою бойню. А там, при забое скота, кружками, свежую бычью кровь пьет. На поясе у него пять специальных ножей для разделки. Вот и возьми такого голыми руками. Но я то уже вошел в силу, да еще гимнастика помогает. Вон мы с Захаром в свободное время такие тренировки устраиваем с гирями и на турнике. До седьмого пота. Скажи, Захар?
Молчаливый Захар кивнул головой. Этот здоровый несколько флегматичный и стеснительный парень был подручным во всех Костиных делах и драках.
– Ну а как девчата время проводят, что, тоже спортом увлекаются? – рассмеялся Сеня.
– Нет, – ответила Прасковья, – я уже работаю в портовой столовой, а сестренка еще в школу ходит и маме по хозяйству помогает. По выходным ходим в кино, иногда в цирк. Ну, летом там, на огороде или в лес за грибами, ягодами. А вы кино любите, Арсений Петрович?
– Да, и кино, и цирк, и театр люблю, – ответил Сеня. – Хотите, все вместе, за компанию, сходим? – неожиданно для самого себя предложил он.
– Хотим, хотим! – захлопали в ладоши девушки.
– Ну вот и ладно, в следующий выходной сходим!
Близилось дождливое приморское лето. Грузчики внимательно приглядывались к своему новому товарищу, а когда убедились, что он отличный работник, – пригласили его в большегрузную артель. Теперь он работал бок о бок с Костей, и тот каждую свободную минуту засыпал его вопросами о цирке, просил показать борцовские приемы, интересовался книгами, которые читал его недавний знакомец. Между парнями сложились добрые приятельские отношения. В выходные дни они большой шумной компанией ходили в синематограф и даже побывали на представлении в театре. Прася, никогда прежде не видевшая театральных представлений, была в полном восторге. Она стала намекать Арсению, что не худо бы бывать на спектаклях почаще, но напряженная работа в порту не оставляла Сене много времени для культурного времяпровождения.
Тем не менее грузчики свято чтили свои устои и завоеванные в упорной борьбе привилегии. К примеру, они начинали бунтовать в случае несвоевременной выплаты жалованья. Несколько раз портовое начальство задерживало выдачу денег. В ответ на это профсоюз портовых грузчиков немедленно организовывал портовиков на проведение кратковременных забастовок. В результате начальству ничего не оставалось, как изыскивать средства. Братве срочно выплачивали всю задолженность поспешно привезенными из банка золотыми монетами!
Арсений был несказанно удивлен, когда воочию увидел, как портовики праздновали Первое мая. Казалось бы, в городе почти военное положение, всюду патрули и полиция, а здесь рабочие собрались и отмечают свой трудовой праздник. Демонстрации они не устраивали, и не было на этом празднике знамен и резких политических выпадов, дабы власти не ответили репрессиями. Люди говорили о своих нуждах, позволяли себе немного выпить и повеселиться. Правда, наряду с серьезностью события возникали и комичные ситуации.
После обеда грузчики и часть портового начальства столпились на причале, где с импровизированной сцены выступали ораторы. Среди них были как грамотные и опытные пропагандисты, так и любители просто поговорить. Один из таких «трибунов», грузчик Охрим Панасюк, взобрался на груду бревен и, размахивая картузом, стал басить на весь причал: «Сегоднышний дэнь – велыкий день, бо Першее мая празнують у Ниерци, у Чикаге и скризь у сих Европах!»
– Это мы знаем, – закричали из толпы. – Ты лучше расскажи, как в село ездил по поводу литературы?
Дело было в том, что профсоюз грузчиков помогал крестьянам одного из соседних сел. На собранные грузчиками деньги в местную школу покупались книги для библиотеки, тетради и даже газеты. А за это землеробы, по низким ценам, снабжали портовых работяг картошкой и овощами на зиму. Так вот, Охрим ездил в это село проверять, в чем нуждаются читатели школьной библиотеки.
– Ну, знамо дило, приихав я туды, – начал свой отчет Панасюк. – Иду, дывлюсь, пытаю: «А идее, кажу, тут у вас главный, сильский голова?» А воны мни кажуть: «А ось вон там ого-го!»
– Ну а дальше-то что? – вопрошают грузчики.
– Шо дальше, шо дальше… Иду, дывлюсь, пытаю: «Идее тут у вас главный?» А воны кажуть: «Вон там ого-го!»
– Да ты дело говори, Панасюк, нашел того главнюка? – хохочут мужики.
– Во, я и говору. Найшов того голову, тай пытаю: «Ну, як тут у вас, лытературы достатошно?» А вин мне каже: «Достатошно». – Ну, я сив у тилигу тай поихав на станцию.
Сквозь смех послышались выкрики: «Да тебе, Панасюк, не голову надо было искать, а пана пысаря или козака Свырбигуза!»
На бревна поднимается очередной оратор и говорит вроде бы ладно, но уж больно мудрено. И тут местные шутники находят способ, как подкузьмить краснобая. Кто-то расталкивает задремавшего у штабеля досок здоровяка Филю. Тот недоуменно лупает глазами и вопрошает: «А, чего?»
– Чего, чего, тебе товарищи предоставили слово, чтобы рассказал о наших нуждах, а ты отлыниваешь!
Тут Филя встает и горланит во всю луженую глотку: «Ты это, братишка, того, кончай трепаться. Ты нам робу давай, робу!»
Под хохот, свист и улюлюканье болтуна свергают с бревенчатой трибуны.
Народ солидарен с Филей. Действительно, профсоюз плохо обеспечивает рабочих спецодеждой. Люди пообносились и выглядят как шайка оборванцев. Своя одежда и обувь быстро приходят в негодность, а тут еще такие грузы, как мешки с американским портленд-цементом. Он, зараза, сыплется за шиворот, разъедает кожу, превращает волосы в колтун. После смены мужики идут по домам белые как мукомолы. Меж тем норма у каждого грузчика – по двадцать тонн на рыло, и только сплоченность артели, мастерство да грубоватый юмор скрашивают такой каторжный труд. А шутки у ребятушек порой весьма своеобразные.
Вот, к примеру, подначивают друг друга два поляка – пан Зелинский и пан Осиньский. Пан Зелинский одет в длинную солдатскую шинель. Во время перекура пан Осиньский, с ехидцей в голосе, говорит:
– А цо, пан Зелинский, знатная у тебя свитка. Видать, большие гроши за нее плачены? Ты в ней як поп в рясе.
– Не твоего разуменья считать мои злотые, – огрызается обладатель шинели.
И тут же начинает издеваться над земляком, который носит старую латаную-перелатаную ватную куртку.
Он берет железный крюк для подтягивания мешков и отрывает на куртке одну из заплат.
– О, да ты сам, пан Осиньский, видать, червонцы в этих латках ховаешь?
Он отрывает еще одну латку.
– Нет, здесь нема, видать, в другой прячешь?
Таким образом он срывает почти все заплатки. Куртка с торчащими клочьями ватной подбивки вызывает хохот суровых работяг. Осиньский аж шипит от злости, но виду не подает. Выбрав удобный момент, он сзади подскакивает к своему земляку и со словами: «Ты мне так, а я тоби вот як!» – разрывает старую шинельку Зелинского по шву от низа до лопаток. Но пан Зелинский тоже держит форс, он только плюет под ноги и, засунув руки в карманы, чинно удаляется. Вообще-то поляки добрые товарищи, но их гонор порой так и лезет наружу.
Когда по праздникам пьяненький Зелинский бредет домой, он частенько, на радость сопливой детворе, орет на всю улицу: «Я, пан Зелинский, кожеванный мастер, а вы тут уси босяки, лайдаки – пся крев! Пан Зелинский, пан був, пан есть и пан будя. Холера вам у боки!»
В многонациональном коллективе тружеников порта существовали свои неписаные законы. На шутки не надо обижаться, однако шутка не должна быть подлой. На одном из пароходов, аж из Одессы, прибыла бригада черноморских грузчиков. Не известно, как случилось, что они ушли с белыми в море, но, видать, у них не было особого желания встречаться с красными. За кордоном они не прижились и добрались до Владивостока. Работяги как работяги, но их шутки не понравились владивостокским «аборигенам». Получив жалованье, их старшой, по прозвищу Сява, раз за разом подпаивал одного из своих товарищей, и, вытащив у пьяного деньги, одесситы пропивали их. Наутро бедолага беспомощно шарил по карманам и вопрошал: «Где гроши, вчера ж были?»
– Да ты че, баран, ты ж вчера всех угощал. Ну скажите, хлопцы, угощал? – глумился Сява.
И хлопцы, гыгыкая, подтверждали. Угощал! Таким образом, парень оставался «на бобах». Понаблюдав такие «шутки» пару раз, владивостокские под благовидным предлогом собрали хохмачей в укромном месте и наваляли им, а заодно и простаку (чтоб поумнел) от души. Чтобы впредь не подличали. Наука пошла впрок.
Вообще драки не приветствовались. Особенно строго спрашивали за «бузу» на рабочем месте. Но все же потасовки вспыхивали. Арсений видел разные стили выяснения отношений. Ловко орудуют ногами китайцы и корейцы, кавказцы норовят схватиться за ножи. Есть свои особенности драки у татар, бурятов. Он снова и снова убеждался в том, что успех зависит не столько от стиля и силы, а от умения и такого качества, как боевитость.
Русская школа кулачного боя не лучше и не хуже других. Русский грузчик, при желании, мог отдубасить английского моряка-боксера, американского «ковбоя» и французского «мосье». Тем не менее, если мужики подрались на рабочем месте, да еще по пустякам, то старшой артели чинит скорый и правый суд:
– Ну, что будем делать с забияками? – вопрошает он народ. – Ни за хрен собачий «бузу» затеяли?
– Ставь им крест, – раздается из толпы, – и нехай гуляют.
Большинство одобрительно гудит.
– Так, ставлю им по кресту в табеле. Шабаш! Валите отсюда, охолоните на воздусях.
Драчуны, утирая кровавые сопли, убираются из порта прочь. Рабочий день им не засчитывается. Деньги забирает профсоюз.
У грузчиков в обычае незлобиво подтрунивать друг над другом. Про каждую губернию России в народе есть свои прибаутки да побасенки.
– Ты из каких, паря? – спрашивают новенького.
– Из Киева.
– А, знаем, знаем. Киевский «труболет».
– А ты? – вопрошают другого.
– Из-под Спасска…
– Понятно. Спасской – на копне приплыл!
Про вятских говорят: «Мы вятские – парни хватские. Семеро одного не боимся. А один на один – так и котомки отдадим».
А вот какую побасенку услышал Арсений про польского часового, которой иногда подначивали поляков: «Стоял я на посту, караулил капусту. Дывлюсь кто-то иджет. Кричу – стой, кто иджет! Мовчит. Другий раз кричу – кто иджет? Мовчит. Я затвор откренджил, патрон запшенджил, да и стрелил. Брык – упало. Подхожу, дывлюсь. Езус Мария. Козел с брадом!»
Но шутки шутками, а вот работать владивостокские грузчики умеют. Сеня поначалу даже любовался тем, с каким куражом эти жилистые мужики и парни переносят тяжеленные, весом эдак в девяносто килограммов, мешки, например, с кубинским сахаром-сырцом. Грузчик подбегает к штабелю и принимает мешок, но не на спину, а на одно плечо, да так, чтобы мешок высился стоймя на одном уголке. Обе руки засунуты в карманы, в зубах дымится папироска. Он с разбегу забегает по шаткому трапу, бежит по палубе и сильным толчком забрасывает мешок на другой штабель, да так точно, что принимающим не надо его даже поправлять.
Не скоро Арсений добился такого профессионализма. Но его старания не пропали даром. Он купил на барахолке широкий кожаный офицерский ремень и, туго подпоясавшись им, чтобы не заработать грыжу, стал постепенно осваивать премудрости докерского мастерства.
Начал с груза полегче, но со временем понял, как держать равновесие, как удобней носить мешки, ящики и брикеты. У него выработался особый, плавный, но быстрый грузчиковский шаг. И вот настало время, когда он уже бегал в веренице своих товарищей и ни в чем не уступал им. Он научился вязать морские узлы, освоил основы такелажной премудрости, постиг тонкости правильного распределения груза, чтобы тот не рассыпался во время морской качки.
Видя его старания, артельная команда, а особенно Костя, помогали ему делом и советами, и никто не злорадствовал, если он, поначалу, в чем-то ошибался.
По вечерам Арсений часто захаживал на чаек к табельщику Ивану Васильевичу Кравцову, и они вели долгие беседы о жизни.
– Жениться тебе надо, – не раз говорил ему старик Васильевич. – Тяжело без семьи. Идешь в пустой дом. Никто тебя не накормит, не обстирает. Слова доброго не скажет.
– А вот ваша невеста подрастет, тогда и женюсь, – отшучивался Сеня и тем приводил в смущение Аленку, которая уже перестала его бояться и между ними установились почти дружеские отношения. Аленка показывала ему свои рисунки, а он тоже стал пытаться рисовать, сидя рядом с ней. Как ни странно, у него стало неплохо получаться.
Шутить-то он шутил, но душой все больше тянулся к милой Прасе. Он со стыдом вспоминал, как еще один раз «навестил» Павлину, но после этого зарекся и прервал подобные встречи. К счастью, из деревни приехал Саня и поселился у родственников. На все предложения горячей швеи проводить встречи в гостиничных номерах Арсений отвечал отказом, ссылаясь на усталость после работы.
«Это все не то, – думал он, – зачем женщине голову дурить. Не приведи господь, узнает Дмитрий Савельевич или Саня. Нехорошо получится».
А вот Прасковью он уже окрестил на свой лад Пашуткой или Пашечкой, и их встречи становились все чаще. Павлина не долго обижалась на Арсения. Не прошло и месяца, как он заметил ее на Светланской, мило беседующей со статным морским офицером.
Задумка вызволить из плена товарища по несчастью, «фельдшера», вскоре была осуществлена. Причем Арсений вложил не только свои и Сашкины деньги, но подошел к авторитетным профсоюзным мужикам и, без обиняков, рассказал им обо всем.
– Ты знаешь, – ответили ему, – мы тут уже думали по этому поводу и совместно с профсоюзом железнодорожников и механических мастерских начали сбор средств. Так что вноси свои гроши и давай обмозгуем, кого из военнопленных надо вытащить в первую очередь. Арсений, по памяти, назвал несколько имен и фамилий. После того как в лагере орудовала контрразведка белых, он не знал наверняка, кто уцелел. Правда, Александр внес свои коррективы, но он уже месяц как был на свободе.
Переговоры с лагерным начальством прошли удачно. И вскоре Арсений и Александр уже тискали в объятиях худого как щепка Эммануила. Тот не удержался и зарыдал: «Паша Кириенко у меня на руках от дизентерии помер!»
– Ну, полно, полно, успокойся, Мануйло, – успокаивал его Сеня, – все уже позади.
Они совместными усилиями привели друга в порядок и даже, при помощи дочери Ивана Васильевича Кравцова, пристроили его в госпиталь на излечение.
Костя был влюблен в море. Уже в первых числах мая он начинал купаться. У них с Захаром были две лодки – плоскодонка и ялик. Часто, по выходным дням, они отправлялись на рыбалку. Иногда помогали рыбацким артелям вытаскивать сети. Константин стал приглашать с собой Арсения, тот соглашался, хотя и побаивался моря, поскольку до сих пор еще не научился плавать.
Однажды они помогали рыбакам устанавливать ставные невода. Двигаясь под парусом на большом кунгасе, Сеня выбрасывал сеть с поплавками и грузилами за борт. И уж как так случилось, что кисть его правой руки запуталась в сети. Он и охнуть не успел, как тяжелая сеть утянула его с борта в воду. Под попутным ветром кунгас довольно быстро влекло вперед. Странным образом, Арсений не испугался, вернее, не успел испугаться. Он с удивлением разглядывал зеленую толщу морской воды и стал распутывать сеть, высвобождая руку. Вскоре он выпутался из сети и вынырнул на поверхность. Меж тем кунгас унесло от места его падения метров на двадцать пять. Он услышал крик: «Человек за ботом!» – и увидел, как Костя стремительно кинулся в воду, чтобы его спасти. Но странное дело, он сам, двигая руками и ногами, спокойно держался на поверхности и даже поплыл навстречу вынырнувшему дружку. Тот знал, что хабаровчанин не умеет плавать, и очень удивился, видя спокойное поведение Арсения на воде.
– Вот видишь, море тебя приняло за своего, – воскликнул он. – Давай потихоньку за мной. Мужики вон парус спустили и табанят, нас дожидаются.
Только поднявшись на борт лодки, Сеня почувствовал дрожь во всем теле и понял, как сильно испугался.
– Ты не бойся моря, – наставлял его Костя, – оно живое и не любит трусов. Старайся расслабиться и стать, как бы сам, морской стихией. Не давай воде попасть в легкие. Дыши осторожно, не позволяй волне захлестнуть тебя. Не сжимайся в комок, экономь силы и плавно двигай руками и ногами. Научись лежать на поверхности, на спине и переводи дух, отдыхай, если устал.
Так Арсений научился плавать и стал обожать купания в морской воде. Теперь после смены он, подобно некоторым из своих товарищей, мог сигануть прямо с пирса в воду, а затем, омывшись пресной водой, освежившись, идти к себе на квартиру.
Со временем он освоил несколько видов плавания и научился нырять. Подводный мир раскрылся перед ним во всей красе. Костя научил его доставать со дна морские раковины гебешки и мидии. Их можно было есть почти сырыми или же, поджарив прямо в ракушке, на костре.
– Если изучить море, – наставлял его Костя, – то не пропадешь с голоду. Рыбы у нас множество. Надо только знать, какую и как приготовить. Есть ядовитая рыбешка, например морская собака. Нельзя варить скумбрию с жабрами – отравишься.
Со временем Арсений попробовал мясо осьминога, кальмара и каракатиц. Китайцы, корейцы и японцы – большие искусники в приготовлении морских обитателей. Но море таило и другие опасности. На глубинах вдалеке от берега в толще воды появлялись большие акулы, крупные скаты. Несколько раз он видел, как в бухту заходили киты и касатки. Среди рыбаков ходили рассказы о встречах с крупными осьминогами – спрутами и очень большими кальмарами.
Как-то, за ушицей после рыбалки, один из рыбаков по прозвищу Шкипер поведал ему удивительную историю о море: «Это ты не смотри, что я сейчас в годах, хожу в каботаже – Улис, Парис, Голдобин мыс. В молодости я работал гарпунером на китоловном судне. Сколько морей и океанов прошел. Однажды наше судно попало в полный штиль, и случилось это в теплых водах неподалеку от Японии. Стоит наш кораблик, парусно-паровая трехмачтовая шхуна с марсельским парусным вооружением, на зеркальной глади морской и не шелохнется, разве что чуть дрейфует по течению. Ребята и капитан в досаде. Как же, паруса повисли, угля мало, даже до берега не дотянуть, а уж о добыче и говорить не приходится. Киты же, впрямь, как будто издеваются, то один фонтан поблизости, то другой на горизонте. Ну да делать нечего, бездельничаем. Солнышко припекает. Тут затеяли наши хлопцы купаться. А для такой надобности у нас сеть была приспособлена. Вроде ставного невода, но как короб с днищем, чтобы какая-нибудь акулка ногу невзначай не отгрызла. Ну и по очереди, одни окунутся, поплавают, затем другая бригада освежается. Все довольны, кричат, веселятся, ну как детишки малые. Даже капитан со штурманом окунулись, только боцман все ворчал и не купался. А ну его, ему бы все народу работы какие-нибудь исполнять. Тут и до меня очередь дошла. И только это я с товарищами бултыхнулся в воду и вынырнул, как неподалеку, метрах в пятидесяти, из глубины на поверхность выскочило такое, что у меня волосы дыбом встали. Огромная туша чего-то непонятного выскочила на поверхность, метров на восемь вверх и плюхнулась обратно в воду. Мы с друзьями, как обезьяны, по веревочному трапу вмиг на борт взлетели. Глядим, а это кашалот. На его теле, словно лианы на кедре, щупальца огромного кальмара шевелятся. Мама дорогая! Кашалот крутится веретеном, бьет хвостом, кувыркается в воде. Мы стоим, все обмерли. А эта туша, видать, заметила наше судно да и прямым ходом к нему. Тут мы поняли, что нарвался кашалот на сильного противника в глубинах, а освободиться от его объятий не может. А это чудище норовит ему щупальцами дыхало перекрыть, чтобы кит воздуха вдохнуть не мог.
Народ орет: «Берегись, сейчас он в борт долбанет и поминай как звали!» Но кит нас таранить и не собирался. Он только поднырнул под наш китобой и об киль потерся. Судно тряхнуло так, что многие попадали на палубу. Кит ушел в глубину, вновь вынырнул неподалеку и по новой давай соскребать об наш киль с себя это подводное чудовище. Так и освободился. Ударил хвостом, и только его и видали. А этот, который со щупальцами, весь израненный, проплыл мимо борта, глянул на нас глазом величиной с иллюминатор и ушел вглубь. Вот брат, какие «козявки» там обитают. Не приведи господь с таким на лодке встретиться. Утащит и не поперхнется.
Арсений начал душой прочувствовать, насколько велика разница между городом его юности Хабаровском и этим вольным приморским городом. Он прошел почти тысячу верст по непролазной тайге и добрался до океана. Чудеса да и только.
С недавних пор по городу поползли слухи, что большевики стали вести активную борьбу с интервентами. И прежде случалось, что на иностранных солдат нападали, били, убивали и отбирали оружие, но никогда прежде никто не забирался в каюты их военных судов и не похищал оттуда оружие и деньги. Разлетелась молва о том, что несколько английских моряков были убиты. Через неделю говорили, что зарезано и задушено больше десятка интервентов. По мнению обывателей, на такое могли решиться только коммунисты.
Прасковья рассказала Арсению, что Костя стал где-то пропадать по ночам. Арсений заподозрил неладное и на правах старшего товарища несколько раз пытался выведать у парня о его ночных похождениях. Костя отшучивался и говорил, что ходит на ночную рыбалку на каракатиц с факелами, но Сеня видел, что это ложь. Он не верил также, что у Константина появилась зазноба. Тот пока не проявлял особого интереса к девчатам и желал лишь одного – поступить на работу в цирк. Однако цирк в Приморье приезжать перестал.
Арсений и Прасковья настолько понравились друг другу, что Сеня, памятуя слова Евсеича о том, что найти любящую, добрую женщину сродни находке золотого самородка, решил не испытывать судьбу и открыл свои чувства девушке.
– У меня пока ничего нет. Я гол как сокол, но ты мне очень нравишься, я тебя люблю, и, если ты не боишься трудностей, выходи за меня замуж.
– Сенечка, да я за тобой хоть на край света пойду, – девушка расплакалась. – Ты для меня как лучик солнца после темной ночи. Конечно, я согласна. Я и сама люблю тебя, но только стеснялась об этом поведать.
Арсений и Прасковья решили пожениться. Родители не возражали, поскольку Пашина мать Елена Ивановна хорошо относилась к будущему зятю с первых дней их знакомства. Отец воспринял эту новость вполне снисходительно, но, впрочем, без особой радости.
– А где жить-то будете, – пробурчал он. – У нас, кроме Костиной койки, и спать-то негде.
– Жилье, на первое время, будем снимать, – успокоил его Арсений. Молодые обвенчались в местной церкви и скромно отпраздновали свадьбу.
По случаю свадьбы Костя позволил себе выпить чуть больше обычного, и Арсению удалось разговорить парня.
– Ты знаешь, – похвастался Константин, – не только у тебя есть револьвер, у меня есть тоже, да не один, а несколько.
Он повел друга в сарай и показал спрятанные за поленницей дров несколько револьверов и пистолетов.
– Откуда у тебя такой арсенал? – изумился Арсений.
– Да места знать надо, – с хмельным куражом ответил Костя.
– Ох, Коська, Коська, накличешь ты беду на свою голову, а то и на всю семью.
– Ничего, все будет нормально. Зато теперь есть чем проводить интервентов восвояси.
– Не дури, Константин, рассказывай, где добыл оружие?
– Да понимаешь. Как-то вечером мы с Захаром проплывали на ялике мимо стоящего на рейде военного судна. А там иллюминаторы не задраены, ночи-то теплые, вот и открыты настежь. Музыка, словом, гуляют «гостечки дорогие». Ну, мы с Захаркой дождались, пока они угомонятся, и подплыли поближе. Слышу, храпят интервенты. Решили мы им нашухерить. Захарий меня подсадил, а я подтянулся да залез в каюту. Вижу, офицер дрыхнет без задних ног. Я у него и вытащил пистолет. Пошмонал по карманам, а там денег полно. Взял да и прихватил эту добычу. Сначала вроде тихо все прошло. Мы с другом и стали, как ночь потемней, забирать стволы, ну и там чего ценного попадется. Знакомый меняла иностранные рубли на наши деньги обменивает, словом, дело пошло нормально. Я уж тут подумывал ребят организовать, чтобы, как и ты, партизанить начать. Хочу и тебя привлечь. Будешь у нас за главного? Да вот закавыка. Несколько дней назад подплыли мы к одному судну, то ли американец, то ли англичанин. Мы тут придумали приспособу – на бамбуковом шесте якорек «кошку» к иллюминатору подносим и цепляем, а там уж я, по-быстрому, нырк в каюту, и тем же путем назад. Да вот, случилась оказия, один из офицеров с бабой спал, а та проснулась и давай вопить. Этот бык на меня и кинулся. Пришлось его его же кортиком его и успокоить. Теперь вот пока не промышляем.
Костя выложил всю эту информацию на едином дыхании. Чувствовалось, что он давно хотел похвастаться своими «подвигами», но опасался, что Арсений не одобрит его похождений. Тот же, видя, что парень находится под хмельком, решил отложить серьезный разговор на утро.
Зная упрямый и даже строптивый нрав Константина, Арсений не стал напрямую отговаривать его от его «революционных подвигов». Вместо этого он, взвешивая каждое слово, приводил парню «расклад» сложившейся обстановки.
– Ты думаешь, иностранные военные дураки, и оставят эти кражи и разбойничьи налеты без внимания? Черта с два! Они давно повысили бдительность, усилили вахтенных часовыми. Любой паровой катер или ял с экипажем высветят вас прожекторами и легко догонят вашу гичку, а там разговор короткий. Они решат все по закону военного времени, и поминай как звали Костю и Захара. О каком партизанском отряде ты говоришь? Я же тебе говорил, что у нас было хорошее вооружение. Помимо винтовок, пулеметы, гранаты, взрывчатка и даже несколько орудий. Мы могли в любой момент уйти в тайгу, а там мы как дома. А здесь где ты будешь укрываться? Среди пары сотен домов на Эгершельде? Да белые с японцами и прочим экспедиционным корпусом выловят вас за одну облаву. И что вы противопоставите им со своими пистолетиками да револьверами? А коли не поймают вас сразу, то могут взять заложников, и пострадают невиновные люди. Это еще хорошо, что вы на японцев не нарвались. У тех дисциплина на высоком уровне. Вмиг бы перешлепали вас как котят.
– У японцев брать нечего, – буркнул Костя.
– Нечего, зато на расправу они куда какие скорые. Ты не видел, что за зверства они учиняли в деревнях, во время своих карательных экспедиций. Ни в чем не повинных мужиков, баб да детишек, ни за понюх табаку, для забавы рубили да штыками кололи. Так что замрите и не высовывайтесь, а еще лучше, уезжайте из города на некоторое время, пока все уляжется.
Понурив голову, Костя слушал отповедь старшего друга и вроде бы соглашался. Но Арсений все же не был полностью уверен в том, что этот упрямый парень внял его увещеваниям.
Не прошло и трех недель, как грянула беда. Ребята-таки не послушали бывшего партизана и вновь совершили вылазку на борт иноземного корабля. На сей раз уйти им не удалось. Они вступили в перестрелку с экипажем и были задержаны. Захар получил незначительное ранение. Парней долго допрашивали и сильно избили при этом. Однако ни тот ни другой не назвали своих настоящих имен и не сказали, где живут. Суд был коротким. Связанных преступников вывели на корму. Повесили на грудь каждого по куску угля, и несколько морских пехотинцев дали залп… Тренированный Костя за несколько секунд до выстрелов крикнул другу: «Сигай за борт», но раненый Захар замешкался, и пули попали в цель. Косте же удалось кувыркнуться через леера и рухнуть в воду.
Отличный пловец и ныряльщик, он пропустил ступни ног через связанные за спиной кисти рук и скинул с груди глыбу угля. Он видел, как тело его друга, окруженное клубами крови, ушло в глубину. Плыть со связанными руками Костя мог, поэтому поднырнув под торчащий из воды винт и перо руля, затаился там. Люди с военного судна кинули в воду несколько гранат, затем вооруженная команда при свете фонарей обошла корпус корабля и, убедившись, что на поверхности никого нет, прекратила поиски.
Косте удалось доплыть до берега. Избитый и обессиливший, он тайком добрался до дома. Арсений немедленно принял меры для того, чтобы укрыть бунтаря в укромном месте. Неподалеку, почти на вершине сопки, находилось полусгоревшее здание, в котором во время Русско-японской войны квартировали офицеры-артиллеристы, служившие на батареях Владивостокской крепости. В одной из частично уцелевших комнат имелся погреб. Туда-то Арсений, на первое время, и определил беглеца.
Военные моряки с чужеземного корабля не стали придавать огласке учиненную над дерзкими грабителями расправу, поэтому Костю никто не искал. Правда, родители Захара обратились в полицию с заявлением о пропаже сына, но поскольку он часто уходил в море на лодке, а она не нашлась, то власти только посочувствовали бедной женщине и ее мужу.
Другое дело Костя. Он наконец понял, какую глупость совершил, не послушавшись советов Арсения. Прася и Сеня тайком носили Косте еду и видели, насколько тот изменился. Он стал мрачным и почти не разговаривал. Вина за смерть друга тяжким грузом легла на его плечи. Арсений посоветовался с Иваном Васильевичем и тот дал дельный совет. Парня надо устроить на любое торговое судно и от греха подальше отправить в море. Васильевич переговорил с руководством профсоюза, и те помогли Косте устроиться кочегаром на торговое судно, которое через два дня ушло в океан. В одну из ночей Арсений собрал все припрятанное Костей оружие и, завернув его в промасленную дерюгу, закопал в том же подвале, где до этого прятался Костя.
Первое время молодая чета снимала комнату на антресолях, в одном из домов неподалеку. Во Владивостоке в ту пору проблема нехватки жилья стояла очень остро. В город приезжали все новые и новые беженцы. Номеров в гостиницах было не достать. За съем квартиры или комнаты люди готовы были платить бешеные деньги. Так, за свою каморку на чердаке Сеня выкладывал едва не половину своего жалованья. Это помещение годилось для проживания лишь в летнее время, а осень неумолимо приближалась, поэтому Арсений все чаще задумывался о том, где встретить ветреную приморскую зиму.
Однажды в выходной день он с женой прогуливался по берегу моря, и на пути домой они проходили неподалеку от разрушенного дома, где прежде прятался Костя. Вдруг Арсений остановился и повел Пашу к этим руинам. Он еще раз внимательно осмотрел помещение, и у него зародилась мысль, а что, если попробовать подремонтировать одну из комнат и приспособить ее для проживания. За время скитаний по дебрям уссурийской тайги он много раз принимал участие в строительстве землянок, полуземлянок и прочих партизанских строений, так что плотницкое ремесло ему было известно не понаслышке. В одном из угловых помещений он увидел полуразрушенную печь и понял, что сможет восстановить ее. Кроме того, здесь еще оставался частично разобранный половой настил. Так и начал он, после каждой рабочей смены, брать у тестя инструменты и работать в здании.
Перво-наперво он, укрепив стропила и матицу, залатал крышу и, намесив глины, вывел частично разрушенную трубу выше уровня конька. Затем, собрав уцелевшие доски и восстановив перегородку, изготовил дверь, навесив на нее замок. С тех пор, как только появлялось свободное время, он уходил к офицерскому дому и работал там, оставляя для сна и отдыха считаные часы. Он вытаскивал и распрямлял ржавые гвозди, скобы, приобрел на толкучке недостающий инструмент, вставил выбитые стекла. В порту, при желании, всегда можно было разжиться несколькими килограммами цемента, извести, насобирать и перекинуть через забор доски, горбыли и прочие предметы, пригодные для ремонта.
Паша и даже угрюмый тесть, как могли, помогали ему. Руф был неплохим плотником, кроме того, он снабжал семью и даже малоимущих соседей принесенными с бойни свежим мясом, салом, ливером. Сеня тоже приносил с работы рассыпанную при погрузке крупу, зерно, соль и даже муку, так что семья не голодала. Но Арсений чертовски уставал, работая почти без роздыха. Ему с трудом удавалось не заснуть во время обеденного перерыва. Все выходные дни он проводил на новом рабочем месте. Казалось, этой каторге не будет конца и края, но он все ходил и ходил на свою стройку и при свете керосиновой лампы тюкал по ночам топориком, стучал молотком, строгал и пилил. Несколько раз ему помогали Саша Кирасиров и недавно вышедший из больницы Эммануил. Однако Мануйло (как называл его Сеня) был плохим помощником, поскольку еще не совсем оправился после тяжелой болезни, а Саня вскоре уехал в Харбин.
Наконец настал момент, когда он затопил печь, и дрова, пожираемые пламенем, весело затрещали, наполняя комнату живительным теплом. Впервые за всю жизнь у него появился свой дом. Сколотив топчан, он затем изготовил стол, несколько табуреток и лавку. Счастливая Прася повесила на окна занавески и приготовила праздничный ужин.
– Ну, муженек, теперь нам сам черт не страшен. Заживем как люди, – радостно тараторила она. Впервые за долгие недели изнурительного труда Арсений позволил себе выпить несколько стопок водки и заснул глубоким спокойным сном.
Теперь настала счастливая пора, когда семейная пара могла обустраивать свое жилище. Вокруг бушевали политические страсти. Рушилась древняя империя, а Сеня и Прасковья ходили на барахолку и по магазинам, покупали там недостающую мебель. Первым делом они приобрели кухонную посуду, самовар и постельное белье. Затем была этажерка для книг, пара венских стульев, японская ширма и трюмо. Жизнь налаживалась.
Арсений по-прежнему опасался бывать в людных местах и ходил с оглядкой, но постепенно он привык к мысли, что в нем не узнают дерзкого беглеца с Русского острова, но все же, по привычке, зорко поглядывал по сторонам. Однажды он увидел в толпе начальника лагеря, матерщинника и сквернослова поручика Козяева, но разве мог этот грубиян узнать в прилично одетом молодом мужчине того злосчастного беглеца, из-за которого начальство устроило офицеру разнос и едва не отправило на линию обороны против красных.
Прежде Арсений не измерял площадь своего жилища, но, проделав эту работу, он узнал, что помещение оказалось не маленьким, а именно шесть на семь метров. Тогда он решил отделить кухню и разгородить комнаты. Получились вполне просторные гостиная и спальня. Со временем он пристроил еще небольшую прихожую и оборудовал чулан. Ему уже нравилось столярничать по дому, и он с удовольствием мастерил полки, вешалку, кухонный стол и даже изготовил сундук. Вставил в окна вторые рамы. Владивосток застраивался в основном военными и торговыми людьми. Простолюдины строили жилища всяк по своему усмотрению. При этом они почти полностью вырубили лес на окрестных сопках. Начальство смотрело на самострой снисходительно, в результате окраины и сопки были застроены разного пошиба домиками, избами и фанзами. В просторечии эти поселения именовались «нахаловкой», но постепенно образовывались улицы и переулки. В глубь полуострова Муравьева-Амурского жилье строилось вдоль железной дороги, а уже за Корейской слободкой начинался лес, куда народ ходил по грибы и за ягодой. Там еще можно было столкнуться с дикими зверьми: медведем, изюбрем, а то и с гигантской полосатой кошкой. На окрестные огороды по ночам часто выходили дикие кабаны, козы и фазаны. Ближе к осени начинался нерест лосося. Сначала в устьях рек появлялись так называемые гонцы – крупные особи кеты, за ними в реки устремлялись основные косяки. Следом шла горбуша и иная краснорыбица. Все, кто хотел, участвовали в рыбалке. Рыба шла таким потоком, что порой рвала ветхие сети. Люди запасались этим даром природы впрок. Для удэгейцев и нивхов, тазов и иных малых народов Дальнего Востока это был основной продукт питания. Они сушили юколу, а затем всю зиму питались ею сами и кормили охотничьих и нартовых собак.
Арсений, помогая друзьям-рыбакам, запасся на зиму бочкой соленой кеты, нашкерил и засолил несколько банок красной икры. В доме появилась семейная живность: рыжий котенок сибирской породы Чифка, от слова «чифанить» («есть» по-китайски), и пес, умная дворняга по кличке Боска (сокращенное Барбоска). Сеня сколотил псине будку на улице перед входом в жилье.
Так уж случается, что порой не видишь некоторых людей едва ли не годами, а затем они начинают попадаться тебе на глаза один за другим. И у Арсения наступила целая череда встреч и расставаний. Однажды на Светланской он нос к носу столкнулся с дочкой торговца и скотопромышленника Бадаева Лизой. Это была уже не прежняя влюбчивая девица, а нарядная дама. Она фланировала по улице в сопровождении американского военного, в котором Сеня сразу же узнал Тонни.
– Елизавета! – окликнул он старую знакомую.
Та не сразу узнала своего спасителя из кабаков и притонов, а когда поняла, кто перед ней, искренне обрадовалась.
– Боже правый, Сенечка, да какой же ты стал ладный, видный мужчина! Антоша, – стала она тормошить своего кавалера, – ты только погляди, это же Арсений. Вот так встреча!
Американец Тонни тоже узнал своего давнего знакомца по стычке с японским патрулем. Он широко улыбнулся и протянул руку.
– О, здравствуйте, Арсений. Ай эм вери глэд то си ю. Рад вас видеть очен.
Лиза засыпала парня вопросами и тут же, не дожидаясь ответов, рассказывала о себе.
– Ну как ты, где ты. Небось уже женился. Дети-то есть?
– Да вот работаю в порту… – начал Арсений, – женат.
– А мы с Энтони уже обвенчались по православному обряду. Он хоть и католик, но ему все равно, в каком храме венчаться.
– А где живете? Угол-то свой есть? Какое жалованье? На жизнь хватает?
– Да живем в своей квартире на Эгершельде… Мы с мужем скоро уезжаем в Америку. Сейчас выправим мне документы, и в Калифорнию. У Тонни есть свой бизнес. Его отец, сестра и два брата ждут нас с нетерпением. Батюшка так не хотел отпускать, но в конце концов смирился.
– Как там Варя поживает? – в промежутке между этой радостной болтовней спросил он.
– А что Варюшка, тоже за муж собирается. У нее есть жених. Кажется, военный, но я его лишь один раз видела. Все где-то пропадает.
– А что Геша?
– Хворает сильно, но уже ходит с палочкой. Вроде поумнел, не курит, и к спиртному его уже не тянет.
– А что мы тут стоим, пойдем в ресторан, посидим, пообедаем. Тоша, ну приглашай же старого знакомого!
Энтони радушно взял Арсения под локоть.
– Давай, Сэня, покушаем энд летс дринк водка!
Арсений хотел отказаться, но чувствовал, что эти люди действительно рады его видеть, и поэтому согласился. Они расположились в небольшом, но уютном ресторане, где были представлены блюда как европейской, так и азиатской кухни. Официант предложил меню, где были русские, китайские, корейские и даже японские блюда.
– О нет, только не японские, – запротестовала Лиза. – Японская кухня убогая, полусырая рыба, какие-то водоросли. Давайте возьмем вот наши Пожарские котлеты, креветки в китайском соусе и корейские острые салаты. Насчет спиртного, мне лично ликер, а вы джентльмены, полагаю, остановитесь на водочке.
– Оу, йес офкос! – отозвался Тонни.
– Он тут, в России, проникся большим уважением к хорошей хлебной водке. Говорит, что после нее голова не болит как от виски, – заявила Елизавета.
После второй рюмочки разговор стал оживленным. Лиза часто смеялась и была счастлива, что встретила здесь в незнакомом городе почти родного человека. Тонни рассказывал, что почти наладил бизнес с мистером Бадаевым. Они удачно продали солидную партию конных сенокосилок, крупорушек и даже несколько автомобилей и выручили за это хорошие деньги.
– Шорт возьми! Если бы не эта война, – сокрушался Энтони, – сюда можно было бы привозить много трактор, комбайн. Вся Сибирь пахать и сеять.
– А где ваш приятель Ник? – задал вопрос Арсений.
– О Ник, он стал большой человек, он работает в штабе. Он уже офицер. Ник очень скушать по дому. У него маленький сын. Скоро поедет в Америка. Хотите, я приглашайт его и выпьем вместе водка?
– Нет, не сейчас, у меня мало времени. Лучше как-нибудь в следующий раз, – возразил Арсений.
– Арсений, приезжайте к нам в Америка, – широким жестом пригласил Тонни. – У нас мирная страна. Нет война. Можно хорошо жить.
– Спасибо за приглашение, может, и надумаем, – усмехнулся Арсений. – Пишите, как только обустроитесь.
Вернувшись домой, он заметил, что Прася чем-то встревожена.
– Сеня, надо сходить к маме, ей нужен твой совет, – загадочным тоном произнесла молодая женщина.
– Что-нибудь с Костей? – спросил он.
– Нет, Костя еще не пришел из рейса. Пойдем, увидишь сам.
Елена Ивановна проводила его в комнату, и он увидел, что за накрытым столом, с закуской и выпивкой сидят трое здоровенных казаков и тесть Руф.
– Вот, зятек, знакомься, это мои старшие братья Петр, Иван и Андрей.
– Здорово ночевали, господа казаки! – поприветствовал их Арсений.
– Благодарствуем. Слава богу, все хорошо! – отозвались они вразнобой.
Обменявшись рукопожатиями, Арсений хорошенько рассмотрел служилых. Все они носили форму Забайкальского казачьего войска, двое имели бороды, а третий только усы. Старший был в чине сотника, следующий – хорунжего, а младший имел на погонах лычку назывного.
– Вот, Арсений, отыскали меня братья, хотят посоветоваться, что делать дальше. Они понимают, что никакие союзники не смогут остановить продвижение красных, но не хотят покидать Родину, – сказала теща.
Немного подумав, Арсений предложил казакам переодеться в гражданское платье, изготовить поддельные документы и, отсидевшись после прихода красных где-нибудь в глуши, затем, потихоньку, вернуться по домам.
Опрокинув по чарке, служилые, склонив чубатые головы, крепко задумались. Затем старший, Петр, обращаясь к Арсению, сказал:
– Понимашь, Арсений, нас ведь пятеро-то братьев. Двое младших-то у красных служат. Да и в родной стороне всякая собака знает, что мы служили у атамана Семенова.
– Без суда и следствия вмиг к стенке поставят, – добавил Андрей.
– Так не селитесь в своем краю. Россия велика. Сколько угодно медвежьих углов. Есть где укрыться, – возразил Арсений. – А насчет документов я постараюсь помочь.
– Так вот мы и думаем, – вступил в разговор доселе молчавший Иван. – Уходить за кордон, или есть какая-нибудь возможность не бежать.
Засиделись далеко за полночь. Мирно выпивали, чаевничали и беседовали: сербский солдат, солдат Дальневосточной республики, партизан, а затем и красноармеец и трое белоказаков-семеновцев. И не было ни у одного из них ни малой толики вражды и неприязни друг к другу. Все они были одна родня. Из женщин за стол присаживалась только Елена. Племянницы прислуживали и меняли блюда. Хмель не брал даже Руфа, поэтому он вел себя вполне достойно. Люди стали петь, и, несмотря на радость встречи, песни были грустными.
У Елены Ивановны было тесно, поэтому Арсений отвел казаков к себе. Они расположились спать, улегшись прямо на полу, укрылись своими шинелями и подложили под головы мохнатые папахи.
– Мы на таких «перинах», почитай, уже месяц как ночуем, – зевая сказал Иван.
Поутру Арсений ушел на работу и пообещал узнать насчет документов. Он уже лично знал того «чистодела», который сварганил ему паспорт, и собирался после смены навестить его.
На пути домой он зашел в дорогой магазин и купил бутылку хорошего вина, пару бутылок водки и закуски для гостей. Уложив покупки в сумку, он вышел из магазина на улицу и почувствовал, как кто-то тихонько тронул его за локоть.
– Арсений Петрович, куда это вы поспешаете? – он узнал кошачий, мурлыкающий тон голоса Симы.
– Симочка! – радостно воскликнул он. – Вы, как всегда, словно кошка, подходите неслышно. А где Георгий?
– А куда ж мне деться? Здесь я, – услышал он и, обернувшись, увидел за спиной неразлучную чету.
– Вы что ж, перебрались во Владивосток по работе?
– Нет, мы остановились здесь в ожидании отъезда, – был ответ.
– Что, решили-таки эмигрировать?
– Да, – ответил Жора, – но Симочка не хочет плыть на корабле. Она опасается осенних штормов и тайфунов. Вот, думаем пока, каким маршрутом покинуть отечество. Как вы очутились здесь, Сеня? Мы думали, вы все еще партизаните.
Арсений, вкратце, поведал им о своих злоключениях.
– Где вы остановились? – спросил он у старых знакомых.
– С трудом удалось снять номер в гостинице «Версаль». Ты же знаешь, средства у нас есть. Но повсюду такая толчея. Люди словно обезумели. Надо бы нам поговорить в более уютном месте, а не на улице, – предложила Серафима.
Арсений согласился, но сказал, что сейчас спешит, поскольку его ждут приехавшие родственники. В результате решили перенести встречу на следующий вечер.
Дядья Прасковьи выслушали его рассказ о возможности изготовить паспорта, после чего старший из них, Петр, смущенно откашлялся и промолвил:
– Спасибо тебе, конечно, Арсений, за заботу, но мы тут подумали и решили, что подадимся-ка через китайскую границу. Осядем покуда там и посмотрим, может, эта советская власть долго и не продержится. Тогда мы сразу назад.
– А что, может, Советы какую амнистию объявят, – с надеждой сказал Арсений.
– Нет, мил друг, нам не объявят. Слишком много, брат, кровушки пролили…
Арсений пригласил Симу и Жору к себе домой. Когда-то их семья надолго приютила его, и он хотел отплатить им взаимностью. Сима была рада ощутить тепло домашнего очага. Она тосковала по оставленной в Хабаровске уютной квартире. Пашечке же очень понравились эта элегантная светская женщина и ее муж. Она внимательно присматривалась к интеллигентной чете и пыталась подражать манерам утонченной Симы. Ей и в голову не приходило, что эти приятные в общении люди профессиональные воры. Привыкшая к бытовым удобствам Сима на следующий же день купила шикарную, украшенную блестящими шарами кровать, перину и одеяло. Она постоянно одаривала Прасю отрезами дорогой ткани и разными милыми безделушками, будь то костяные гребни, булавки или веер. Она преподнесла и Арсению дорогой отрез на костюм, а он не знал, купила ли она эту материю или добыла при помощи своего прежнего «ремесла».
Каждый вечер они коротали время, играя в карты или лото. Порой к ним на огонек наведывался Эммануил, которого приняли на работу фельдшером в тот же госпиталь, где он прежде лечился. Парень поправился и встал на ноги. Он нашел в городе дальних родственников и теперь не был так одинок.
Арсений узнал от квартирантов о судьбе своих прежних знакомых. Яков Рак надеялся дожить до глубокой старости в Хабаровске, где часто навещал могилу жены и продолжал работать в своей мастерской. Прихода красных он не боялся, справедливо полагая, что его, как трудового кустаря, не коснутся революционные преобразования. Сеня также узнал о том, что Варя вышла замуж за Аргунцева, и они куда-то уехали.
Георгий был заядлым книгочеем и оставил Арсению часть своей «походной» библиотеки. Являясь прекрасным собеседником, он поведал парню много интересных историй и весьма расширил его кругозор. Каждый день он отправлялся изучать распорядок отправки поездов и пассажирских судов за рубеж. Наконец настал день, когда он купил билеты на судно, идущее до Нагасаки, откуда семья планировала добраться до Европы. Настало время прощанья. Прася по-детски всплакнула, расставаясь со своей новой подругой.
– Право, не знаю, придется ли нам еще свидеться, но вы, Арсений, и ваша семья навсегда останетесь в сердце моем, – напоследок сказала Сима.
Глядя в ее увлажненные, огромные глаза, Арсений вдруг отчетливо понял, что больше уже никогда не увидит этих замечательных людей. Судьба навсегда разводила их в разные стороны.
В один из дней из рейса вернулся Константин. С ним произошли такие перемены, что, казалось, это совсем другой человек. Он уже не был тем удалым бесшабашным пареньком, который грезил мечтой о цирковой карьере. Он превратился в молчаливого моряка, с неизбывной печалью в глазах. Костя стал иногда выпивать. Правда, знал меру. В последние теплые летние денечки он, в свободное время, вместе со своим новым дружком Коксом, чернявым, как арапчонок, парнем, с которым он познакомился на судне, запасшись продуктами и взяв палатку, садился в лодку и, подняв парус, уходил на острова или на какой-нибудь безлюдный берег. Там парни рыбачили и отдыхали после рейса. Иногда Константин брал с собой младшего брата Шурку, который рос отчаянным сорванцом, боготворившим старшего брата.
Грузчики жалели о том, что такой парень ушел на флот, но Костя на предложение вернуться в артель отказался наотрез.
– Не могу ходить по Владивостоку и видеть эти самодовольные рожи иностранных солдат, марширующих и шатающихся по улицам моего города. В море я живу спокойно, оно успокаивает душу. А как вернусь, так вроде в какую-то английскую или японскую колонию попадаю. Видеть не могу этих «защитников и благодетелей»!
Рыбаки рассказывали, что видели Костю в окрестностях рейдовой стоянки судов. Несмотря на уже прохладную воду, он нырял с лодки и что-то искал в глубине. А глубина в этих местах была приличная, более двадцати метров. Арсений знал, что, вернее кого, ищет Костя, но море умеет хранить свои тайны. Несколько раз он просил у Сени отдать ему хотя бы один из пистолетов или револьверов, но тот наотрез отказался, справедливо опасаясь, как бы моряк не натворил бед.
У парня испортился характер. Однажды он, после грубоватой шутки, так отмутузил дюжего Филю, что тот зарекся больше подходить к нему. Тем не менее Константин продолжал с большим уважением относиться к Сене, как к старшему родственнику. Он внял предложению Арсения и начал изучать судовую механику, поскольку паровые суда и работа кочегаров считалась уже вчерашним днем. Арсений познакомил его с одним из судовых мотористов, живших по соседству, и тот взял Костю на работу в машинное отделение, по первости масленщиком. По осени брат Праси снова ушел в длительный рейс. Арсений вздохнул с облегчением.
Пускай, думал он, работа в море поможет парню надолго забыть о мести убийцам его друга. Жажда мщения – плохое чувство. Оно отравляет жизнь человека и неизменно ведет к самоуничтожению. Этому способствуют темные силы, которые начинают завладевать человеческой душой. Арсений знал об этом не понаслышке.
Когда-то давно, еще в годы своей юности, Арсений присутствовал в Хабаровске во время пожара, случившегося в одном из богатых домов. Бравые пожарные растаскивали баграми доски горящей кровли и заливали огонь водой. Заодно они выбрасывали на улицу некоторые из горящих вещей. К ногам Арсения упала небольшая тонкая книга без обложки с обгоревшими краями. Он подобрал ее и, просмотрев, заинтересовался. В книге говорилось о спиритизме, магии и прочих таинственных вещах. Сеня забрал книжку с собой и прочитал.
Он давно слышал рассказы о кручении тарелочки по кругу с алфавитом, но относился к этому скептически. В городе в ту пору открыто действовали общества и даже имелись салоны, где люди изучали и практиковали таинственные учения. Церковники называли эти занятия дьявольщиной и бесовщиной, но, несмотря на это, число сторонников и просто интересующихся эзотерикой год из года росло. Сеня, поначалу, посмеивался над всей этой чертовщиной, при этом помнил слова отца, который, будучи в душе атеистом, как-то сказал: «Все это, конечно, ерунда, но какая-то доля истины в этих россказнях есть, вернее, имеет под собой правдивую основу».
Воспитанный на книгах Николая Гоголя и байках соседей и родственников, юный Сеня поначалу боялся ночной темени, черных котов, ведьм и прочей нечисти, но когда стал беспризорником, а затем партизаном, все его боязни исчезли, и даже к смерти он уже относился без страха, как к фатальной неизбежности.
Однажды он показал книжку своему приятелю Гешке, и тот предложил устроить спиритический сеанс. Поначалу Сеня не согласился, но затем, когда Геннадий предложил расширить круг участников, включив в него двоих соседских девчат, Сеня дал добро. Они собрались в его каморке в доме Бадаева и приготовили все необходимые причиндалы, как то: тарелку и кусок картона с написанным по кругу алфавитом.
Поначалу дело не пошло, и ребята уже хотели прекратить эти вечерние бдения, но, неожиданно, тарелочка, повинуясь какой-то энергии, стала двигаться. Собравшиеся стали вызывать дух Николая Гоголя. Ответы, полученные ими, были невнятны, и их можно было толковать по-разному. Затем они стали получать вполне вразумительные фразы. Это настолько напугало девчат, что они не согласились больше участвовать в эксперименте. Арсений и Геннадий пробовали еще несколько раз вызывать духов, но ничего путного из этого не получилось. Гешка стал грубить и задавать скабрезные вопросы. Арсений же старался узнать что-нибудь интересное. Он спрашивал о гипнозе, древних цивилизациях, а однажды даже спросил, как зовут их собеседника. В ответ он получил неожиданный ответ: «Зовите меня как угодно, это не имеет значения, ну хотя бы Федор».
С той поры ребята стали вызывать Федора, и он отвечал им. Этот респондент даже посоветовал способ, как легче общаться. Для этого необходимо было изготовить низенький легкий стульчик на трех ножках и, просверлив отверстие внизу одной ножки, вставить туда карандаш. Изготовив такой треножник, юные спиритисты получили возможность быстрей получать ответы. Однако дело закончилось тем, что подвыпивший Геша вовсе распоясался и откровенно нагрубил «Федору», на что тот обиделся и написал о том, что не желает общаться с таким собеседником. При этом он добавил, что его отказ не касается другого человека. Гешка вообще раздухарился и послал духа куда подальше. Сеансы прекратились.
Парней закружило в водовороте жизни. Однако с той поры Сеня чувствовал, что кто-то незримый словно бы помогает ему в трудную минуту и предупреждает об опасности. Так было во время стычек в кабаках, когда он вырывал подвыпившую Лизу из лап темных личностей.
За несколько секунд до того, как японские солдаты ворвались в их казарму, словно чье-то прикосновение пробудило его от глубокого сна и в голове прозвучал строгий мужской голос: «К оружию! Опасность!» Еще миг, а он уже был на ногах и расталкивал соседей. И тут раздались крики и грянули выстрелы. В бою на железнодорожном полотне пуля пробила его вещмешок и застряла в вещах и книгах, а удар казацкой шашки пришелся плашмя по голове.
Несмотря на то что Арсений почти не ходил в церковь, он все же носил на гайтане маленький серебряный крестик и даже несколько раз, в трудную минуту, прижимал его к губам со словами: «Господи сохрани!» То ли Господь помогал, то ли у парня появился ангел-хранитель.
Порой ему казалось, что все же еще кто-то помогает ему, и со временем эта уверенность росла. Странные вещи случались с ним на улице и на работе. Иногда, взглянув на человека, он легко читал его мысли. Несколько раз, бывая в городе, он каким-то чутьем узнавал, что пора уходить с определенного места, а вскоре там проходили облавы. Самыми удивительными, даже вызывавшими прежде не известный ему ужас, были несколько случаев, когда, в толпе народа, он вдруг различал пустой злобный взгляд и понимал: «Да ведь это же вовсе не человек!..» Ему стало очевидным, что кто-то враждебный ходит среди нас. Нелюди. Значит, они существуют.
Впрочем, этим дар виденья не ограничивался. Еще блуждая по тайге, он увидел и его, темный силуэт мужчины, появлявшийся не напрямую, а видимый как бы боковым зрением. Арсений узрел его, когда огромный тигрище, перемахнув через головы людей, утащил нартовую собаку. Он заметил его за несколько мгновений до выстрела предателя и душегуба Буйлова, когда тот стрелял из-под мышки. Он мысленно называл его «черный часовой» и понимал, что это видение оберегает его. Как относиться к помощи потусторонней силы, он не знал и сходил несколько раз в храм.
Случилось как-то, что один из грузчиков сошел с ума. Это был здоровенный детина. Надежный товарищ по работе, но, как знали многие его соседи, стоило ему только выйти за ворота порта, он запивал горькую. Только богатырское здоровье долгое время позволяло ему держаться в форме, но сколько ниточке не виться, а конечик должен быть. Ребята не раз прорабатывали мужика, и тот божился, что возьмется за ум, но проходил день-другой, и вновь приходил он с потухшим взором, страдая от тяжелого похмелья. Степан, так звали этого страдальца, с нетерпением ждал часа, когда наступит обеденный перерыв и он сможет пропустить стаканчик хорошей хлебной водки. После этого он «оживал» и трудился в полную силу. С такой жизнью мужик совсем запаршивел, стал одеваться во что попало, оброс и почти не бывал в бане.
Однажды, после получки, докеры не выдали ему деньги, а купили на них хорошую одежду, свели, чуть ли не силком, в баню, где отмыли и заставили побриться. Стал Степан человек как человек, но продержался лишь неделю. Вновь достал спрятанные друзьями обноски и, как прежде, предстал жалким алкоголиком перед возмущенным народом.
– Так, значит, водка тебе всего дороже, – закричали раздосадованные грузчики, – может, еще на опиум переключишься. Пыхать всякую вонючку будешь?
– Нет, братишки, я только водочку, после работы, – жалобным голосом лепетал пропойца.
– Да таким хмырям не место в нашей честной компании, – раздались выкрики. – Все мы не без греха, но ты уже всю семью по миру пустил, валяешься под заборами как свинья! Гнать таких надо из артели!
– Так я ж без прогулов, только шибко болею с похмела.
– Вот и иди лечись к Мандымо! – выкрикнул кто-то.
– Давай, шуруй, – заорали некоторые, – не можешь со стаканом справиться, – управляйся с черпаком в сортире!
Богатый китаец Мандымо владел во Владивостоке и пригороде китайским ассенизационным обозом. По ночам его люди вычищали нужники и гальюны. Нерадивым школярам, в шутку, прочили предстоящую работу «золотарем» у Мандымо.
И тут, видать с досады или обиды на себя и злых друзей, в голове у Степана произошло помешательство. Он задрожал как осиновый лист, глаза стали бешеными, и мужик вдруг завопил яростным визгливым голосом: «Кого, меня к Мандымо? Да это я вас всех к нему пошлю, убью любого! А-а-а, суки!» На губах у него выступила пена, и он, схватив крюк для мешков, кинулся на членов артели.
На беду, помешательство произошло в обеденный перерыв, когда артель расположилась прямо на баке загруженного судна. Путь к сходням был отрезан буяном. Грузчики, как могли, успокаивали спятившего Степу.
– Да ты что, брат. Мы же пошутили!
Но он, казалось, не слышал их и заводился все сильнее. Кое-как ребятам удалось вырвать у него острый крюк, но силища у бесноватого стала огромной. После недолгой борьбы он без труда раскидал здоровенных мужиков и схватил со стола ведерный, только что закипевший чайник.
– Всех ошпарю! Всех вас!
Его дикий крик сменился безумным хохотом. Грузчики отхлынули к бортам. Кто-то взметнулся вверх по корабельным вантам на мачты.
– Пожгет гад. Пошпарит. Полундра, братва!
И тут что-то произошло в душе Арсения. Он, абсолютно спокойно, вышел навстречу буйнопомешанному и, глядя в его вытаращенные дикие глаза, громко и внятно произнес: «Остановись, Степа! Остановись!»
Мгновения сделались удивительно долгими и тягучими.
Степан сделал шаг, другой и остановился.
– Поставь чайник на палубу!
Безумец повиновался.
– Успокойся! Никто тебя не обидит! Пойдем со мной!
Арсений чувствовал какую-то незримую силу, которая, исходя из его души и мозга, скручивает и удерживает ярость этого мужчины. Она заставляет его успокоиться и повиноваться. Он твердо взял мужика за руку и свел его, присмиревшего и послушного, как нашкодивший ребенок, по трапу на причал. Из груди Степана, казалось, стало выходить его бешенство. Он поник головой и разразился рыданиями. Ему было плохо, его рвало и корчило возле борта судна. Арсений посадил бедолагу на кнехт и подал знак, чтобы ребята поймали извозчика.
После этого инцидента уважение портовой братвы к Арсению заметно возросло.
– Эк ты, брат, его угомонил. Прямо как доктор психический. А то бы натворил, дурья башка, беды. Ну да ничего, в больничке его подлечат. Может, человеком станет.
Профсоюз грузчиков, основу которого составлял неофициальный «совет старейшин», давно предлагал Арсению включиться в работу, но он все отнекивался. Однако его все чаще стали приглашать на совещания, где, по причине хорошего каллиграфического подчерка, доверяли вести протокол и составлять резолюции. В эти трудные дни, когда войска белых генералов и атаманов терпели одно поражение за другим, а японцы нехотя готовились выводить свои дивизии, пред докерами стояла нелегкая задача сохранить в целости портовые сооружения, не допустить разграбления и растаскивания складов и грузов, тем паче что охотников до этого было предостаточно.
Иван Васильевич Кравцов, который входил в состав «совета старейшин», рассказал ему, что к портовым складам и грузам, хранящимся на них, в последнее время все большее внимание проявляют уголовники. Бандиты уже несколько раз засылали своих посланников с требованиями помочь организовать вывоз ценных товаров и грузов из хранилищ. В крайнем случае, попросту «закрыть глаза» на их темные махинации и кражи. Они предлагали большие деньги, требовали и угрожали портовикам, но те неизменно отвечали отказом. Обстановка обострилась настолько, что в любой момент мог возникнуть конфликт между докерами и бандитами.
– Послушай, Сеня, – как-то обратился старик Кравцов к своему протеже, – ты человек военный, участвовал в боевых действиях и партизанил. Нужна твоя помощь. Неровен час бандюки попробуют силой взять часть грузов и товаров. Нам-то чужого добра не жалко, но тогда мы лишимся работы, потеряем доверие у заказчиков. Да и вообще, не пристало владивостокским докерам сидеть поджавши хвост и смотреть, как на их территории хозяйничают какие-то уголовники! Мы можем шугануть их так, что неповадно будет, но это в том случае, если дело будет решаться в безоружном противостоянии, а эти сволочи, чует мое сердце, припрутся вооруженными до зубов. Так что ж нам делать? Ведь они ребят, которые поперек встанут, поубивают. Просить защиты у полиции – это просто смехотворно. А мы, на то и профсоюз, чтобы о людях заботиться, поэтому смертоубийства нельзя допустить.
– Ты ведь сам бывший военный, великую войну прошел, а у меня совета спрашиваешь, – удивился Арсений.
– Так то была окопная война, с фронтами и видимым неприятелем. Это, брат, другое дело. А ты партизанил. Тебе лучше знать, какую тактику применить, чтобы дать по мусалам бандитам.
Немного подумав, Арсений стал перечислять меры, которые необходимо срочно предпринять.
– Во-первых, собрать отряд, числом человек в тридцать – сорок, из ребят, которые владеют оружием, желательно из бывших военнослужащих. Кроме того, они знают, что такое дисциплина. Во-вторых, собрать имеющееся оружие и боеприпасы. Если надо, прикупить необходимое на черном рынке. В-третьих, надо знать, кто стоит во главе вражин и его окружение. Где живут и собираются. Отследить все их змеиные гнезда. Бандиты не любят драться в открытую. Они будут нападать из-за угла. Запугивать и убивать всех, кто им противится. Так что, если дело дойдет до открытого конфликта, надо дать им бой, а еще лучше, перебить их еще до того, как они сунутся в порт.
– Вот и прекрасно! – воскликнул обрадованный Иван Васильевич. – Все это ты сегодня и выскажешь на вечернем собрании нашей профсоюзной головки.
Чинно и даже как-то чопорно здороваясь друг с другом, в добротном доме старика Горкина собирались самые уважаемые люди Владивостокского порта. Пришли несколько артельных старшин, среди которых был и глава китайской портовой артели сухощавый, невысокий, но крепкий Фан. Был и старшина корейской артели степенный Бен. Работая на одних пристанях и пирсах, грузчики разных национальностей объединились перед схваткой с общим врагом. Двадцать докеров решали судьбу всего порта. Из официального портового начальства никого не было. Их не сочли нужным поставить в известность.
Коротко обрисовав всем обстановку, Иван Васильевич Кравцов предоставил слово Арсению Литвиненко. Сеня, вначале смутившись, а затем, войдя в командирский раж, стал выкладывать диспозицию и требования к организации рабочей дружины.
– Э, да чего там, – раздался чей-то язвительный голос, – это что же, мы людей пошлем. Они охранниками заделаются, а мы за них вкалывать будем? У нас же вон, в Семеновском ковше, работает целая офицерская артель. Нехай они с оружием и повоюют.
Действительно, грузчиками работали даже бывшие офицеры, но их держали на расстоянии и давали самые невыгодные перегрузы.
– Нет, ты чего такое мелешь, любезный, – напустился на маловера Кравцов. – Ты раскинь мозгами. Какое им, офицеришкам, дело до наших рабочих проблем. Они вон за рубеж намылились, а ты им охрану порта поручишь. Ну и ляпнул, как черт в лужу перднул, право слово!
Громкий смех присутствующих заставил резонера умолкнуть.
– Давай, Арсений, командуй дальше, – раздались голоса портовиков.
– Так вот я и говорю, если им сразу башку не свернуть, полезут внаглую. Надо, перво-наперво, знать, с кем имеем дело.
– Вот завтра и узнаем, их представители назначили нам встречу в кабачке «Би Ба Бо» на Светланской, – подвел итог старый Горкин.
Арсений потребовал в кратчайшие сроки представить списки кандидатов и перечень имеющегося оружия. Он знал, что у многих в доме есть охотничьи ружья, благо что фазаны, без боязни, бегали по огородам, а уже за Корейской слободкой на Первой речке начинался лес, где можно было подстрелить дикую козу, зайца, а то и кабана. Однако охотничье оружие не годилось для войны в городе.
Арсений откопал трофейные, добытые Костей и Захаром, пистолеты и револьверы и, тщательно смазав их ружейным маслом, протер ветошью. Три револьвера и три пистолета да плюс его револьвер, отобранный у бандита Куля, составили основу для вооруженного противодействия врагам. Патронов, правда, лишь по одной обойме, но ничего, на владивостокской барахолке купить можно все.
Преступный мир Владивостока отличался от жуликов Хабаровска. Если в Хабаровске самым авторитетным главарем преступного мира считался Яков Рак, то во Владивостоке, среди уголовников, не было единства. Яков в шутку говаривал, что у владивостокских царит «семибоярщина». Арсений понаслышке знал наиболее авторитетных приморских фартовых «иванов» (атаманов), но за последнее время город наполнили толпы приезжих и многое изменилось. Сеня позвал младшего Пашиного братца, сорванца Шурку, и договорился с ним, чтобы тот с несколькими дружками, незаметно, отследил дома, где живут дяди, на которых он ему укажет. Обращаться за помощью к беспризорникам Сеня не решился, поскольку многие из них «шестерят» перед ворами и урками и могут рассказать об этом старшим корешам.
Кабачок «Би Ба Бо» располагался в полуподвале и был известен как место, где любили собираться представители местной богемы и бомонда. Жулики тоже часто гуляли в этом заведении, но, поскольку он был неподалеку от порта, туда также наведывались моряки и грузчики. Волна белой эмиграции занесла в далекие приморские земли даже некоторых питерских и московских знаменитостей, но в основном здесь прожигали жизнь деклассированные элементы, среди которых было много алкоголиков и наркоманов.
Войдя в затянутый папиросным дымом зал, Арсений и два его спутника увидели живописную, весьма разношерстную публику. На небольшой сцене, под завыванье скрипок, некая авангардного вида дама не то пела, не то декламировала стихи. Изможденная, с синими кругами вокруг блестящих от кокаина глаз и кроваво-красными вурдалачьими губами, поэтесса-певица то завывала, то переходила на хриплый шепот.
Арсений уже бывал здесь дважды. И на сей раз он навестил «Би Ба Бо» и договорился заранее о столике в углу подальше от эстрады. В заведении имелось два выхода, и бывалый разведчик прошел через кухню и осмотрел черный ход, выходящий во двор и окрестности. Зная коварство преступников, он проработал все варианты будущего «толковища». В случае вооруженного конфликта, делегацию грузчиков должны были прикрыть с полдюжины надежных вооруженных ребят, двое из которых будут находиться в зале, а четверо ждать с извозчиками наготове на улице неподалеку.
Когда певица заканчивала исполнять свой надрывный романс и длинная прядь волос окончательно закрыла ей один глаз, отчего она стала походить на изнуренного циклопа, в зал, вразвалочку, вошли уголовники. Впереди двигался коренастый детина в кепи и клетчатом пиджаке, следом, опираясь на трость, шагал сутулый, лысый мужчина в черном сюртуке и пикейном жилете. Шествие замыкал звероподобного вида черкес с копной курчавых волос, на которых чудом держалась соломенная шляпа канотье. Он был одет в длинную толстовку, перепоясанную наборным ремешком.
Так, понятно, отметил про себя Арсений. Первый, бандит – балагур, трепло, но со шпалером в кармане, второй, судя по всему, «башка» – умный пахан в авторитете, ну а «чикардос» – поножовщик, живорез, убийца безмозглый. Все вооружены. Он проверил удобно ли расположены револьверы в карманах пиджака и, указав на джигита, шепнул Филе: «В случае шухера, приголубь носача».
– Угу, понял, – отозвался Филимонов.
Послышалось несколько приветствий со стороны обитателей зала, и Сеня тут же взял этих людей на заметку. Они могли быть подручными бандитов.
– Желаем здравствовать всей честной компании! – поприветствовал Кравцова, Арсения и Филю клетчатый пиджачник.
– И вам здоровым быть, – степенно отозвался Иван Васильевич.
– Меня кличут Треф, – представился мордоворот, – а этот почтенный господин именуется Барон, ну и, – он небрежно махнул рукой в сторону кавказца, – Булат.
Кравцов назвал своих спутников. В это время Арсений вспоминал, где он видел мурло этого типа в кепке. И, наконец, вспомнил, что это именно тот урка, который норовил раскроить ему череп кастетом в подворотне во время схватки с Кулем. Правда, там было темно, однако когда драка выплеснулась на улицу, он, мельком, разглядел рожу своего противника. Судя по всему, Треф не узнал Арсения. Оно и к лучшему.
– Що будем кущать? – чуть шепелявя поинтересовался Треф. – Прощу без стеснений, мы все оплатим.
– Благодарствуем, – ответил Кравцов, – мы уже сделали заказ. Вы заказывайте себе сами.
Треф крикнул официанта и сделал заказ. К тому времени подали выпивку и закуску для компании грузчиков. Портовые ограничились полулитровым графинчиком водки, салатом из крабов и жарким под чесночным соусом. Бандиты набрали как на маланьину свадьбу. Они, по своему обыкновению, норовили пустить пыль в глаза.
– Ну что ж, опрокинем по первой, – в знак нащей будущей дружьбы и понимания. – произнес Треф.
Грузчики выпили не церемонясь. После третьей рюмки Треф задвинул речь о том, что при уважительном отношении друг к другу можно делать неплохие деньги и жить как у Христа за пазухой.
– Как говорит нащ уважаемый Барон, глупые люди ссорятся, а умные люди договариваются, – он кивнул в сторону лысого.
– Правильно говорит, – усмехнулся Кравцов, – только не обо всем можно договориться.
– Нет, папаща, – возразил детина, – договориться можно обо всем. Тем паче что вам чертовски повезло, потому шо вы встретились с такими интеллигентными и щедрыми людьми, как мы. Вам шо, жалко имучества этих беляков и интервентов, этих кровососов, сосущих кровину с нашего народа?
– Они уже свое взяли сторицей, – скрипучим голосом заговорил доселе молчавший лысяга, – настало время и честным людям трошки обогатиться.
– Вот и я за то же говорю, – с воодушевлением крикнул Треф. – Вам повезло. Мы даем на ваш куш очень, очень приличные деньги, и лишь за то, что вы не будете препятствовать справедливому проведению экспроприации экспроприаторов.
– Это как же понимать, – делано изумился Арсений, – мы будем стоять руки в брюки, а вы растащите весь порт.
– Ты, братишка, ничего не понял. На хрена нам ващ порт с его кранами и пирсами, нам треба обработать всего два пакгауза. А уж там мы, потом, по-тихому, с вами рассчитаемся.
– Ну да, – изображая недоверие, заартачился Сеня, – обшмонаете склады, а потом вас ищи-свищи.
– Ба, отчего же такое недоверие, мы честные, фартовые люди. Нам чужого не надо! А если ваши хлопцы еще и помогут нам по-быстрому все загрузить, так, вообще, доля портовых будет значительно увеличена.
– Значит, вы замки подломите, а грузить и тем самым принимать основное участие в краже предлагаете грузчикам. Затем, вы на ходы, а мы на кичу, а по законам военного времени и под расстрел, – засмеялся Арсений.
– Ну не хотите, не грузите, справимся сами, – заявил лысый Барон.
– Да не только не хотим, мил человек, но и не можем, – сказал Иван Васильевич, – нас уличат в сговоре с вами, и контрразведка белых произведет репрессии. А нам это как-то ни к чему.
– Ты, папаща, кажись, глуховат, – начал наглеть пиджакастый, – мы ведь тоже могем произвести репрессии, такие, шо мало не покажется. Но, по доброте душевной, мы даже накинем сверху, еще увеличим вашу долю. Я верно базарю, господин барон?
Барон пожевал губами и чинно кивнул шаровидной башкой.
– Ладно, – вальяжно махнул унизанной перстами лапой уркаган, – уговорили, пусть будет двадцать процентов.
– Ты не понял, любезный, – в голосе Кравцова послышались стальные нотки. – Мы никого и никогда не уговариваем и не уговаривали, поскольку являемся хозяевами порта, а вот вы там чужаки и делать вам там нечего.
За столом воцарилось напряженное молчание.
– Кажись, этот штымп ничего не уразумел! – после возникшей паузы заорал Треф. – Лады, будем базарить по-другому.
– Ша, не сепети, – вмешался Барон, – вы, голуби, не чуете, какую беду на себя накликаете. Я только свистну, и вы отсюда живыми не выйдете. Так что соглашайся, дед, пока мы добрые.
– Ты, дядя, свисти не свисти, а мы сейчас отсюда уходим и предупреждаем вас, чтобы духу вашего в порту не было, – грозно произнес Арсений.
Эта фраза послужила для бандюганов сигналом к действию. И они схватились за оружие, но грузчики опередили их. Арсений рукоятью револьвера от души врезал Трефу за ухо, а Филя, проявив небывалую резвость и сноровку, выдернув из кармана гирьку на цепочке, огрел ею по темени кавказца. В результате и тот и другой обмякли и уткнулись физиономиями в закусь.
– Сиди тихо, старичок, – направив ствол револьвера в живот Барона, приказал Арсений.
Заметив заваруху, возникшую за их столом, в зале вскочили и выхватили револьверы два каких-то типа, судя по всему, сообщники уголовников, но им тут же в затылки уперлись стволы обрезов в руках двух грузчиков, прикрывавших портовиков по приказу Арсения. Это были крепкие хлопцы, из бывших махновцев, которые прекрасно владели своим оружием.
– А ну, не вертухайтесь, пушки на стол и геть отседа! – грозно рявкнули анархисты.
Развеселая компания грузчиков Владивостокского порта на трех извозчиках с победой возвращалась в свою слободку. Ребята прихватили со столов недопитое вино и водку и пили прямо из горлышка, шумно обсуждая победу над урками и ворами.
Делегация портовых переговорщиков чинно вышла из ресторана, где, на какое-то время, воцарилась тишина, а затем неугомонный конферансье, не обращая внимания на возникшую скоротечную драку, радостно объявил:
– Модный джаз – оркестр из Одессы. На барабанах известный музыкальный виртуоз Альберт Иваниди!
Сверкая красной лысиной, обрамленной останками былых кудрей, толстый и потный Иваниди прогрохотал по барабанам и ударил по бронзовой тарелке.
– Партия саксофона – Орест Качкис. Гитара и скрипка – Моисей Шиндлер и, конечно же, несравненная София Баркарянц!
Раздались бурные аплодисменты, послышались хлопки открываемых бутылок с шампанским, и грянула разудалая эстрадная музыка.
– Первую схватку с этой шайкой мы выиграли, – произнес Кравцов.
– Надо срочно организовывать ребят и ждать гостей. Они, пока юшкой кровавой не умоются, не угомонятся, – вздохнул Арсений.
В течение трех дней в порту было спокойно. Работа шла своим чередом, но в портовой суете все же чувствовалась какая-то напряженность. Поспешно грузились и отшвартовывались заполненные «под жвак» корабли. Интервенты, буржуа и белые торопились вывезти как можно больше ценного груза, дабы обеспечить себе безбедное существование на чужбине. Опасаясь нападения ворья и бандитов, Арсений перевелся в ночную смену, хотя и оставлял нескольких ребят дежурить днем. Атмосфера была нагнетена. Несколько раз грузчики замечали каких-то подозрительных типов, шныряющих по порту, но бандиты больше не назначали встреч, и портовая дружина, во главе с Сеней, отрабатывала разные варианты оборонительного боя.
Как-то, возвращаясь домой после смены, Арсений заметил за собой слежку. Тогда он не пошел к себе, а решил покружить по городу и получше рассмотреть преследователя. Тот не был опытным шпиком. Он тупо волочился вслед за ним, иногда неловко прячась за афишные тумбы и ныряя в подворотни. Теперь уже Арсений разглядел в предрассветных сумерках своего преследователя. Им оказался кавказец Булат. Судя по всему, ему приказали расквитаться с Арсением за позорное поражение в кабаке. Командир портовой дружины опасался того, что «горный мститель» имеет огнестрельное оружие и может выстрелить в спину, но, приглядевшись внимательней, он понял, что «черкес» попытается напасть на него со своим излюбленным оружием – кинжалом. На беду, у Сени не было с собой даже финки. Что ж, решил бывший разведчик, будем обороняться подручными средствами. В карманах его одежды были только носовой платок, пригоршня мелочи да парусиновая сумка-кошелка, в которой он носил хлеб из булочной.
Арсению уже надоело ходить по улицам, и он решил поставить точки над «и». Найдя на дороге приличной, величиной с небольшую дыньку, булыжник, он положил его в кошелку и нырнул в арку хорошо известного ему пустынного двора. Обрадованный живорез кинулся вслед за ним. Наконец-то он мог отомстить и выполнить приказ Барона. Сильный и гибкий как змея, он был опаснейшим поножовщиком. Арсений мог затаиться где-нибудь в подъезде, но он решил играть в открытую.
– Чего тебе надо, почему крадешься за мной? – спросил он, повернувшись лицом к преследователю.
Тот сначала опешил, но поняв, что его намерения разоблачены, заговорил хриплым от злобы голосом:
– Рэзат тэбе буду, убиват!
– Чего ж я тебе плохого сделал, что ты убивать меня собрался? – делано изумился Арсений.
В правой руке он держал кошелку с булыжником, а левая была засунута в карман.
– Твой друг меня по башка биль. Барон сказал тебэ карачун дэлат. – Бандит выхватил из-за пазухи длинный кавказский кинжал и пошел на Арсения.
– Ехал бы ты, Булатка, к себе на родину, пас там баранов, растил детей, – промолвил Арсений, отступая вглубь двора.
– Убью, шайтан! – заорал «чикардос» и сделал выпад кинжалом, надеясь поразить противника в живот.
То, что произошло в следующий миг, стало для джигита полной неожиданностью. Увернувшись от удара, Арсений молниеносно выдернул руку из кармана. В кулаке он сжимал пригоршню мелочи. Бросок – и рой медяков ударяет в переносицу поножовщика. Звон монеток и их попадание в глаза на секунду ослепляет противника. Этого достаточно, чтобы Арсений, от души, огрел носача по кумполу авоськой с булыжником. Получив незадолго до этого по черепу гирькой от Фили, кавказец как подкошенный рухнул на землю. Забрав у поверженного врага кинжал и проверив его карманы, Арсений, немного подумав, размахнулся и обрушил булыжник на кисть правой руки бандита. Хрустнули раздробленные кости.
– Это тебе, чтобы с кинжалами на людей не кидался!
Затем бывший партизан огрел своим импровизированным кистенем по коленной чашечке наемного убийцы:
– А это тебе, чтобы не крался сзади, аки тать в нощи!
Арсений сожалел, что вовремя не накрыл с ребятами бандитов в их логове. Теперь от них можно ждать любых пакостей.
Незадолго до этого Шурка показал дом, куда после драки уехали те дядьки, что сидели за столом с Сеней, но прищучить бандитов не удалось. Когда группа вооруженных портовиков ворвалась в жилище, они застали лишь пустые комнаты, где на столах и полу валялись пустые бутылки и окровавленные бинты. Бандиты сменили адрес своей «малины». Так прошла неделя.
На следующий вторник, в три часа ночи, прозвучал сигнал тревоги. С проходной сообщили, что возле нее собралась большая толпа каких-то люмпенов, которые требуют, чтобы их пропустили в порт. У многих из незваных гостей в руках и под одеждой спрятаны палки и железные прутья. Ребята из портовой дружины, а вместе с ними и несколько артелей грузчиков кинулись к проходной. Они подоспели вовремя. Наемники расшвыряли охранников и, открыв ворота, хлынули в порт. Завязалась кровавая драка, где грузчики охаживали пьяных оборванцев всем, что под руку попадется, а те размахивали кольями, кусками железа и швыряли в портовиков заранее припасенными камнями.
Люди катались по земле, осыпая друг друга яростными ударами и выкрикивая ругательства на разных языках. С наемниками дрались помимо русских, украинцев и белорусов представители многих народов, населявших Российскую империю. Дрались грузчики китайцы, корейцы, монголы, немцы, поляки, венгры. Интеллигентный еврей Давыд, сорвав с пожарного щита подборочную лопату, разудало охаживал ею нападавших наемников. Даже скромный и тихий японский студент Итабаси, повалив на землю какого-то бродягу, лихо тузил его своими маленькими кулачками, чем привел в восторг всех портовиков, участвующих в побоище.
– Так его, студент, – орали докеры, – пусть знает, как связываться с нашими портовыми японцами!
Дружинники сделали несколько выстрелов вверх и по ногам нападавших и тем охладили их пыл. Разъяренные докеры стали теснить голытьбу и выдворили их за ворота, где продолжали побоище до тех пор, пока не обратили противников в бегство.
Арсению сразу не понравился расклад сил. Среди нападавших не было ни одного настоящего жулика. Он понял, что это всего лишь отвлекающий маневр, и действительно, прибежали моряки с какого-то судна и крикнули, что какие-то люди грабят коммерческие склады. Дружинники кинулись к пакгаузам, но их встретил огонь засевших за штабелями бандитов.
«Как же я купился на эту дешевую уловку!» – негодовал про себя Арсений.
Он поспешно разделил ребят на три группы, по десять человек в каждой, и, пока одна группа вела перестрелку, он с двумя другими стал обходить грабителей с двух сторон. Среди бойцов, действовавших под командой Арсения, были уже опытные, обстрелянные ребята. Они меткими выстрелами укокошили нескольких бандюганов. Взобравшись на портовый кран, командир увидел с высоты всю картину боя. Пока грузчики и дружинники вышвыривали нанятых люмпенов и шпану, к одному из пирсов тихо подошел небольшой пароходик и с него, десантом, высадилась большая группа грабителей, которые, не встретив сопротивления, взломали замки двух пакгаузов и силами нанятых китайских кули стали перегружать на судно тюки и ящики с грузом.
– Отсекай их от складов, ребята, – крикнул Арсений и кинулся туда, где оборона противников была наиболее ослаблена потерями после метких выстрелов докеров.
В это время ему сообщили, что начался пожар в одном из дальних складов. Он не придал этому значения, понимая, что уголовники основательно продумали план своего бандитского налета, и приказал не отвлекаться на тушение пожара, а продолжать отражать разбойное нападение бандитов.
Взяв противников в «клещи», портовые дружинники «выкурили» почти всех стрелков, засевших среди штабелей грузов. Было видно, как уголовники торопят китайских кули, бегом носящих грузы из складов. У дружинников имелась пара гранат, но, опасаясь, как бы хлопцы нечаянно не подорвались, Арсений забрал их себе. Теперь он пробрался как можно ближе к суденышку и швырнул одну из бомб. Взрыв возымел неожиданное действие, одного из грабителей порвало в клочья, и при этом ранило двух кули. После этого китайские носильщики бросились врассыпную, и никакие угрозы и выстрелы не заставили их больше работать.
Из своего укрытия Арсений видел своих противников, хотя те разбили почти все близлежащие фонари и прожекторы. Вот бегает по капитанскому мостику сутулый лысый Барон, а это что за фигура рядом с ним, кого-то она напоминает, но кого? А вот, в своей неизменной кепке, принимает на борт грузы Треф.
Небо немного разъяснилось, из-за туч показалась луна. Теперь бывший партизан различал не только силуэты врагов, но и видел их лица.
– Далековато для выстрела из револьвера, но все же попробую достать. Ну что, любитель орудовать кастетом, – он тщательно прицелился в Трефа и мягко нажал на спусковой крючок, – получай.
Бандит дернулся и, сделав два шага, боком рухнул за борт.
– Мать честная! – Арсений разглядел человека на мостике, стоящего рядом с бароном. – Да это же Дмитрий Савельевич, собственной персоной. Решил, значит, взять куш и податься за границу. Вот откуда бандиты знают, где хранятся наиболее ценные грузы. А как же Павлина? Впрочем, эта семейная чета и так уже была на грани развода, о чем свидетельствовала неизбывная тоска и жажда любви и ласки со стороны моложавой супруги. Взамен она получала холодное равнодушие надменного мужа.
«Ну ты и гусь, предал своих товарищей, хотя, по правде говоря, какие товарищи портовые работяги для лощеного чиновника. Нет, гнида, я и с тобой посчитаюсь».
Арсений вновь тщательно прицелился и выстрелил. Пуля попала в плечо предателя, и он юлой закрутился на месте, а затем поспешно убежал в помещение.
– Видать кораблик волной качнуло, а так бы оставил я Павлину честной безутешной вдовой.
Портовики пока не понесли потерь, а среди нападавших уже порядка десяти человек были убиты и ранены. Арсений приказал невооруженным докерам не приближаться к месту перестрелки, но разгоряченные дракой мужики рвались в бой. Некоторые из них забрались на палубу стоящего поблизости корабля и швыряли через борт на лежащую ниже палубу пиратского судна кусками угля, топорами и баграми с пожарного щита и всем, что лежало на палубе, к ним присоединились и матросы. И тут с мостика ударила пулеметная очередь. Стреляли из «максима».
– Ложись, все в укрытие! – крикнул Арсений.
Слава богу, что пулеметчик был никудышный. Пули никого не задели, но пулемет продолжал поливать свинцовым дождем штабеля леса и грузов, за которыми укрылись дружинники. Арсений решил использовать последнюю гранату, но понял, что с такого расстояния он ее не добросит. Тогда он подозвал Филю, и они стали пробираться как можно ближе к пароходику.
– Постарайся, Филя, добросить гранату до пулеметного гнезда, – попросил он товарища. – Но ни секунды не медли, иначе рванет прямо в руке.
Он разбил капсюль и вложил гранату в ладонь здоровяка. Филимонов мощным броском закинул бомбу прямо на груду тюков, из-за которой велся огонь. Взрыв разметал преграду и отшвырнул пулемет в сторону.
– Браво, дружище! Метко кидаешь, – похвалил Сеня.
– А то как же, – ухмыльнулся портовый хулиган, – с детства наловчился швыряться камнями.
Воспрянувшие духом дружинники открыли беглый огонь по уголовникам, и те, потеряв еще двоих подельников, не выдержали и бросились на борт судна. Швартовый канат был поспешно перерублен. Пароходик, дымя трубой, отчалил от пирса. Некоторое время ребята, по запальчивости, еще стреляли вслед грабителям, но судно, не зажигая ходовых огней, скрылось в темноте, и перестрелка прекратилась. Радостное «ура!» огласило окрестности.
Пропел частушку какой-то балагур. Разудалый молодецкий посвист прорезал предрассветные сумерки. Какой-то удалец, вскочив на толстенный чугунный кнехт, стал бить на нем чечетку и напевать:
Ребята ликовали, почувствовав себя единой мощной непобедимой семьей. Ничто так не сплачивает мужчин как война и драка.
И снова молодой командир портовой дружины краем глаза увидел темный силуэт потустороннего часового. Вспомнились слова великого Пушкина: «Незримый хранитель могущему дан». Ни одна пуля не коснулась его одежды, из его команды только двое получили легкие ранения. Победа была полной.
– Да какой же я «могущий», полусирота, безотцовщина, без роду без племени, хотя, кто его знает, может, и не известно нам многое о своей нынешней и прошлой судьбе. Он вспомнил, как в детстве матушка в шутку называла батьку «Радзивиллом». Он стряхнул с себя одурь и успокоился.
– Ребята, – крикнул Арсений, – сдаем оружие и расходимся, – с минуты на минуту здесь появится полиция!
Дружинники поспешно собрали оружие, и все стволы были спрятаны в надежном тайнике. Трупы убиенных головорезов, не церемонясь, сбросили в воду. С места сражения поспешно смели стреляные гильзы, и действительно, вскоре к месту перестрелки прибыли полицейские чины и принялись вести расследование. Однако работа в порту шла своим чередом, никто толком не мог рассказать полиции кто и где стрелял. Даже на дверях пакгаузов висели новые замки. Незадолго до этого портовики осмотрели подвергшиеся разграблению склады. Из одного похитители утащили с полсотни тюков с пушниной. В другом помещении хранились предметы искусства и дорогой антиквариат. Однако, благодаря решительным действиям отряда самообороны грузчиков, бандитам не удалось выполнить свой замысел в полной мере. Тем не менее их добыча была значительной и могла составить целые состояния для нескольких человек.
В течение нескольких дней Владивосток жил тревожными слухами о ночной перестрелке. Все опять свалили на происки большевиков и анархистов. Поговаривали даже, что в город пытались ворваться китайские пираты, засевшие на острове Аскольд, но полиция отогнала их. Море выносило на берег трупы неизвестных граждан, среди которых полиции удалось установить личность одного несчастного. Как писала одна из местных газет: «В районе “Гнилого угла”, неподалеку от устья речки “Объяснения”, на берегу был обнаружен труп чиновника по портовому ведомству Георгия Степановича Савельева. На теле несчастного обнаружены следы огнестрельного ранения в плечо и ножевого в область печени. Должно быть, г-н Савельев оказал активное сопротивление нападавшим налетчикам, за что и был столь жестоко убит».
«Да, старый бандит Барон ни с кем делиться не собирался, – подумал Арсений, прочитав заметку, – что ж, наводчик получил свое. Павлина стала-таки “безутешной” вдовой».
Арсений помогал перевязывать раненых хлопцев и потому изрядно перепачкался кровью. Когда он пришел домой, то увидел нешуточный испуг в глазах жены.
– Сенечка, что с тобой? Тебя ранили? Всю ночь в порту стреляли. Я места себе не нахожу.
– Такой человек, как Арсений, выйдет невредимым из любой перестрелки, – послышался до боли знакомый голос, и в проеме двери появился силуэт женщины, в которой Арсений сразу же узнал Ирину.
– Вот так встреча, – Сеня был сконфужен и не знал как себя вести.
Прасковья мало что понимала в сложившейся ситуации и простодушно представила гостью.
– Это Ирина, твоя давнишняя знакомая. Случайно разыскала нас во Владивостоке. Она пришла вечером, но ты был на ночной смене, и поэтому я предложила ей переночевать.
– Да, мы с Арсением Петровичем давнишние знакомые, – в голосе дамы прозвучал едва заметный сарказм, – еще с Хабаровска.
Добрая душа Пашутка засуетилась, встречая мужа: «Что же мы стоим, проходи Сеня, умывайся. Мы как раз собирались чаевничать. Тебе сейчас надо съесть чего-нибудь, проголодался после работы». Она достала завернутый в одеяло и полушубок чугунок с гречневой кашей и мясом. Арсений почувствовал, что сильно голоден. Треволнения ночной схватки не прошли даром. Ему чертовски хотелось лишь одного – поесть и уснуть.
Насытившись, он почувствовал себя лучше.
– Как ты очутилась в Приморье? – спросил он Ирину.
– Ты знаешь, мне удалось встретиться с твоими хорошими знакомыми Серафимой и Георгием.
– Но они ведь отправились в Японию?
– Нет, там они не задержались, а прибыли в порт Дальний, откуда собирались добраться до Северных Американских Штатов. Там-то мы и познакомились в гостинице, и я узнала, что ты жив-здоров. На судне прибыла во Владивосток, и вот я здесь.
– Да, мир тесен, – изумился Арсений.
– Ты сильно изменился, Сеня, – грустно сказали Ирина, – возмужал и даже как-то постарел.
– Работа тяжелая, да и пребывание в плену наложило свой отпечаток.
Разговор как-то не клеился, тем более что Прасковья тревожно поглядывала то на Арсения, то на его гостью. Паше надо было бежать на работу в столовую, но она сердцем уже почувствовала соперницу в этой светской женщине.
Арсений взял себя в руки и успокоил жену.
– Не волнуйся, женушка, я только провожу знакомую и вернусь домой, – твердым голосом сказал он ей.
Прасковья, чуть ссутулившись, поспешила по улице в сторону порта, и столько было в этой женской фигурке трогательной беззащитности, что Арсений еще с большей силой уверился в том, что никогда не оставит эту нежную и по-детски добрую и доверчивую женщину. Словно почувствовав его взгляд, Паша обернулась и поправила свой нарядный цветастый платочек. Улыбнувшись, он кивнул ей головой, давая понять: «Иди спокойно, родная, ни о чем не беспокойся».
– Я понимаю, Сеня, что ты чертовски устал, но не хотелось бы откладывать разговор надолго, – обратилась к нему Ирина. – Тем более что во Владивостоке задерживаться нельзя. Со дня на день сюда прорвутся красные. Короче, я приехала за тобой…
– Знаешь, Ира, – Арсений закурил папиросу и, немного помолчав, продолжил: – Слишком много событий произошло за столь короткое время. Я не смог в установленное время встретиться с тобой. И тогда, в полной уверенности, что ты, не дождавшись меня, уехала за границу, я решил строить свою жизнь самостоятельно. Прошел почти год, я полюбил хорошую женщину, и у нас теперь семья.
– Погоди, погоди, – закричала Ирина, – из рассказа Серафимы я знаю, какие опасности и лишения тебе пришлось пережить. Но неужели у тебя совсем нет сердца, и ты не помнил о нашей любви? Неужели ты предпочтешь эту пусть милую, добрую, но простодушную женщину мне, которая полюбила тебя всем сердцем и желала только одного – увезти своего возлюбленного мужчину из этого ада войны и насилия. Объясни, как это понимать?
– А так и понимать, что не встреть ты Георгия с Симой, то действовала бы по своему строгому плану и только порой, с сожалением, вспоминала о сгинувшем невесть где отчаянном парне.
– Ты несправедлив ко мне, я пыталась тебя разыскивать, я даже встретилась у Вари с твоим бывшим командиром Аргунцевым. Однако он ничего не знает о твоей судьбе, разве только тот факт, что ваш отряд был почти полностью уничтожен в одном из боев подле Хабаровска.
– Ну вот видишь, Ира, у тебя были все основания со спокойной душой ехать к своему брату и строить свою судьбу совсем в другом ключе. Никто из нас не виноват в том, что наши судьбы сложились именно так. Поэтому не упрекай меня и не рви себе сердце. Ты молодая, красивая женщина, да к тому же еще и с немалым состоянием, а я кто, голь перекатная, бывший беспризорник. Я не хочу быть примаком и приживалкой при знатной даме, так что остаюсь при своем интересе.
Арсений лукавил, памятуя о спрятанных в тайге ценностях, но как до них добраться, он понятия не имел, а посему пока не морочил себе голову подобными прожектами.
– Ты жесток, Сеня, – в глазах Ирины блеснули слезы. – Я так надеялась на то, что мы поедем по миру. Вспомни наши мечты.
– Поверь мне, дорогой мой человек, – с волнением заговорил Арсений, – я настолько вдосталь набродяжничался и напутешествовался за эти годы, что мечтаю только о домашнем очаге и спокойной жизни! Меня сейчас никуда не тянет, и, наконец, я люблю свою жену, мы обвенчаны в церкви, и вскоре у нее будет ребенок.
Про ребенка он присочинил, хотя, возможно, не был далек от истины.
– Ладно, прости меня за минутную слабость, – в глазах женщины пропали слезы и появился решительный блеск. – Я проведу в городе два дня. Надеюсь, мы побеседуем еще как старые друзья. А теперь проводи меня до какой-нибудь гостиницы.
Они вышли вдвоем. Арсений проводил даму до гостиницы.
Сеня знал, что Ирина решительный и волевой человек, и от своего стремления увести его с собой она вряд ли откажется. Эта немка, с примесью удалой русской крови, привыкла воплощать свои планы в жизнь. С такой женщиной можно было бы партизанить, заниматься разбоем или окунуться в революционную борьбу, но Арсений понял, что теперь ему нужна не такая сорви голова, а именно Прася.
Через несколько часов, отдохнув и приведя себя в порядок, он вышел в город и направился в гостиницу. Поднимаясь к ней в номер, он приготовился к возможным эксцессам со стороны эмансипированной амазонки. Ирина встретила его с таким видом, словно между ними ничего не произошло.
– Я несколько лет не была во Владивостоке. До чего же изменился город. Если бы не война, то можно было бы подумать, что это оазис процветания и изобилия.
Действительно, магазины Кунста и Альбертса, Бриннера и Чурина ломились от дорогих товаров как европейского, так американского и азиатского ассортимента.
– Что ж ты хотела, город имеет статус порто-франко, – ответил Арсений.
У Ирины был весьма скромный багаж, из чего следовало, что она приехала налегке.
– Предлагаю пообедать в ресторане и прогуляться по магазинам, – предложила женщина. – Здесь можно приобрести хорошие вещи и пополнить гардероб.
– До семи часов вечера я в твоем распоряжении.
Они расположились в уютном ресторанчике «Арагви», где Ирина заказала вина и сытный обед. Арсений ограничился графинчиком водки, салатом с крабовым мясом и шашлыком. Неторопливая беседа в полупустом зале располагала к откровенности. Несмотря на то что время было послеобеденное и до вечернего наплыва посетителей оставалась еще уйма времени, со сцены уже звучала тихая приятная музыка. «Арагви» славился хорошей кавказской кухней.
– Ну и как же ты собираешься жить при большевиках? – поинтересовалась Ирина.
– Буду жить-поживать, как все, – невозмутимо ответил он.
– Получать карточки на пропитание, пользоваться услугами общественных жен? – съязвила она.
– Ты что, всерьез веришь в эти байки? – пожал плечами Арсений. – Неужто ты полагаешь, что Россия не сможет прокормить себя, а про жен это, по моему мнению, газетный вымысел. Пахотной земли много, природные богатства тоже остаются на месте, неужто наш народ не найдет им применения.
– Ну а свою судьбу ты как собираешься строить? До седых волос будешь мешки таскать?
– Почему же обязательно мешки? Может быть, пойду учиться по хорошей специальности или продолжу службу в армии. Да мало ли какие у человека откроются возможности при новой власти.
– Но ведь ты был в плену у белых, и красные могут тебе это припомнить.
– Не только я один был, многие были, но сумел-таки сбежать, а насчет припоминания, то пускай лучше припомнят всю ту дурость, которую проявили ихние большие командиры, когда швыряли нас без оглядки на пулеметы, почитай на убой, как солому в топку. Думаю, они уже сами разобрались с бестолковыми «полководцами» и наказали виновных.
– Ну, ну – свежо предание, а верится с трудом, – усмехнулась собеседница.
И не знал в ту пору Арсений, что их разговор, через годы, еще аукнется ему в жизни и едва не приведет к беде.
Меж тем Ирина разрумянилась от выпитого вина, и ей захотелось потанцевать. Арсению пришлось выходить на «пятачок» перед эстрадой и, благо там уже танцевали две пары, присоединиться к ним. Он снова, с нарастающим волнением, ощутил пленительный запах знакомых духов и восхитительную упругость знакомого женского тела.
«О, эта женщина знает себе цену, вырваться из ее объятий так же сложно, как из лап тигрицы», – подумал Арсений.
Да, она знала себе цену и развивала достигнутые женским обаянием завоевания.
– Сеня, я хочу, чтобы ты подарил мне цветы, – она капризно надула губки.
Арсений поспешил в холл к гардеробу, где неподалеку сидела лотошница с букетами цветов. Однако краем глаза он успел заметить, как его дама быстро достала что-то из сумочки и высыпала содержимое маленького пузырька в его стопку с водкой.
«Ай-яй-яй, – как нехорошо дурить бывалого разведчика», – подумал он, но, не подав виду, вернулся с букетом к столику.
Если бы Арсений пил вино, то содержимое бокала вряд ли можно было бы различить, но в прозрачной как слеза водке сразу бросалось в глаза мутноватая добавка. Арсений неловко протянул букет даме и уронил его на пол и тут же, извинившись, полез поднимать рассыпавшиеся по паркету цветы. Ирина, со смехом, стала помогать своему неловкому кавалеру. Она не успела заметить, как Арсений вылил почти всю водку из своей стопки ей в бокал, остальное выплеснул на ковер и даже успел плеснуть себе новую порцию. Наука о ловкости рук, преподанная ему старым японским фокусником Ганетой-сан, пригодилась ему в очередной раз. Ирина не заметила подмены. Она пристально наблюдала за тем, как Сеня выпил спиртное, и сама осушила свой бокал с вином. Непринужденно болтая, она украдкой поглядывала на лицо мужчины. Через некоторое время Арсений сделал вид, что его клонит в сон.
– Ты устал, дорогой, – проворковала она, – пойдем, проводишь меня в номер и можешь отправляться домой, ты и так уделил мне столько времени, но, несмотря на это, я требую, чтобы ты непременно проводил меня завтра на пароход.
«Странное дело, порошок почти не действует на нее», – подумал Арсений, поднимаясь в номер к Ирине.
Однако он ошибался. Едва закрыв за собой дверь, Ирина кинулась к нему на шею и впилась в его губы страстным поцелуем.
– Ты мой, ты мой, – шептала она, расстегивая на нем одежду.
Он стал было успокаивать разгоряченную женщину, но она внезапно повисла у него на руках, и он увидел, что Ирина заснула крепким, беспробудным сном. Арсений осторожно отнес ее на кровать и уложил на перину. Подняв ее повыше на подушки, он расстегнул ей воротник и снял с ножек шнурованные ботиночки. Внезапно женщина вскинулась во сне и, сев на кровати, выхватила из сумочки маленький блестящий браунинг, глаза ее были закрыты, а губы прошептали: «Так не доставайся же ты никому», но рука с пистолетом тут же безвольно упала на постель, ревнивая дама по-прежнему безмятежно спала.
Арсений закрыл дверь номера и, подсунув ключ под дверь, покинул гостиницу.
– Ох лукавка, ох настырная женщина, – пробормотал он, и направился домой.
Отработав ночную смену, Арсений заснул лишь на пару часов, когда в его ушах словно прозвучал требовательный голос: «Надо проводить Ирину!» Он быстро оделся и поспешил на причал, где уже полным ходом шла погрузка на иностранное судно. Она была там. Вид у Ирины был хмурый и раздосадованный.
– Ты меня прости, но я ничего не помню, неужто перебрала лишнего? – смущенно сказала она. – Сроду со мной такого не было.
– Да, ты была немножко подшофе, – усмехнулся он.
– Я, наверное, вела себя развязано, ты уж извини.
– Нет, ты была весьма мила, правда, выглядела довольно забавно, как капризный ребенок, – успокоил ее Арсений.
– И что, между нами что-то было? – встревоженно спросила женщина.
– Нет, не в моих правилах пользоваться беспомощностью дорогого мне человека.
– Уж лучше бы было, – фыркнула Ирина.
– Пардон, мадам, был глуп и не понял ваших истинных желаний, – усмехнулся мужчина, – тем паче что вы, напоследок, грозили мне пистолетом, а посему я в испуге поспешно ретировался.
– Прекрати паясничать, – рассердилась она. – Все ему шутки бы шутить. Я еду за сотни верст, а он вежливо меня выпроваживает.
– Ладно. Полно дуться. Я просто хотел чуточку развеселить тебя, а то нахохлилась как мокрый воробышек.
Она грустно улыбнулась:
– Ты знаешь, я даже каюту для нас двоих забронировала…
Он неопределенно пожал плечами. Наступила неловкая пауза, но неожиданно она, чудесным образом, была прервана. Арсений услышал позади себя знакомый голос: «Арсений, боже правый, вы ли это?» Он обернулся и увидел Сергея Сохнина собственной персоной.
– Сергей, рад вас видеть в добром здравии! Вот уж, как говорится, гора с горой не сходятся…
В дорогом костюме, пальто и касторовой шляпе, Сохнин выглядел настоящим франтом, хотя в его осанке все же проглядывала военная выправка.
– Прошу прощения, что прервал вашу беседу, но я был крайне удивлен и обрадован, увидев здесь хоть одного знакомого человека.
Арсений представил Сергея Сохнина Ирине. Та, вполне благосклонно, протянула новому знакомому затянутую в лайковую перчатку руку, и офицер галантно поцеловал ее.
В руках у Сергея Сохнина был небольшой чемодан.
– Вы командированы куда-то? – поинтересовался Арсений.
– Нет, – чуть смутившись, ответил тот. – Я уезжаю, и, судя по всему, очень надолго.
– Решили оставить военную карьеру? – усмехнулся Сеня.
– Какая тут к черту военная карьера, вы же сами видите, что вокруг творится, – рассердился Сергей. – После нашей последней встречи события стали разворачиваться так, что мне не оставалось ничего другого как подать в отставку, но мне отказали. Немного подождав, я сам себя демобилизовал, поскольку уже не вижу смысла служить идиотам и помогать им в расхищении нашей страны.
– По сути, вы дезертировали и вас могут схватить в любой момент?
– Да, но наш общий знакомый (он не стал упоминать фамилию Аргунцева) помог мне выправить новые документы, и теперь я уезжаю за границу. – Он слегка покосился на даму.
– Прошу не беспокоиться, вашего друга господина Аргунцева Ирина прекрасно знает. Она тоже покидает Россию на этом пароходе, – успокоил его Арсений.
Он уже понял, что пути-дороги двух фронтовиков опять пересеклись в Хабаровске. Андреич, через Якова Рака, помог своему другу обзавестись новым паспортом и уехать во Владивосток.
– Не нажили вы, Сергей Алексеевич, имущества для переезда в чужие края, – Арсений кивнул на чемоданчик.
– Ничего, – усмехнулся бывший штабс-капитан, – кое-какие сбережения есть, так что на первое время хватит. Ну а вы-то какими судьбами здесь? – сменил тему офицер.
Арсений вкратце, без утайки, поведал ему о своих злоключениях.
– Наслышан, наслышан о «подвигах» генерала Красильникова, – усмехнулся Сергей. – Ну да все хорошо, что хорошо кончается, любезный Арсений Петрович. Кстати, Александр, при встрече, искренне надеялся, что вы, с вашим характером, сумеете выйти живым из любой передряги.
Меж тем Ирина оценивающе поглядывала на своего будущего попутчика и, казалось, была довольна тем, что отправится в плавание не одна.
– Ну что ж, не смею прерывать вашу прощальную беседу, – Сохнин приподнял шляпу. – Прощайте, Арсений, спасибо вам за все. Не поминайте лихом.
Сергей поклонился Ирине и, повернувшись на каблуках, направился к корабельному трапу.
Арсений с грустью поглядел вслед человеку, с которым судьба сводила его в столь рискованных ситуациях.
«Жаль, – подумал он, – уезжает хороший честный русский человек, интеллигент, офицер, патриот. Будет ли он востребован на чужбине? Как знать».
– Кто он? – Ирина слегка теребила Сеню за рукав пальто. Женское любопытство, на время, пересилило даже горечь расставания.
Арсений рассказал ей то немногое, что знал о Сохнине.
– Приятно осознавать, что у тебя есть такие порядочные знакомые, – серьезно сказала она. – Я записала твой адрес, напишу тебе письмо, если ты вдруг надумаешь уезжать из России, дай мне знать. Приезжай, буду ждать.
Посадка на судно близилась к завершению. Арсений довел Ирину до трапа, где они обнялись и поцеловались на прощание.
– Ладно, ступай. Долгие проводы – лишние слезы. – Ее красивые глаза действительно были полны слез. – Уходи, а то разревусь сейчас и никуда не уеду. – Она слегка оттолкнула его от себя. – Прощай, любовь моя!
Арсений видел, как она быстро поднялась по трапу и, пройдя по палубе, скрылась в толпе пассажиров. Он еще долго стоял на причале и глядел, как судно отчаливает от причальной стенки и выходит на середину акватории бухты Золотой Рог. Напоследок он увидел ее. Она стояла у борта и махала ему рукой. Неподалеку он различил статную фигуру Сергея Сохнина.
Однако в этот день у него произошла еще одна встреча со старым знакомым. Не успел он пройти привокзальную площадь, как его окликнул мужской голос.
– Сенько, бувай здоров! – американский военный, в котором Арсений сразу узнал Николу, с радостной улыбкой спешил к нему навстречу.
– Мыкола, вот так встреча! – искренне обрадовался Арсений.
– А мени Энтони говорил, шо вы встречались, чому ж вы мени не позвалы?
– Звеняйте пан охвицер, нема часу було, – рассмеялся Арсений.
– О то ж люблю, шо здесь богато людын балакоють на украиньской мове! – воскликнул Никола. – А то у нас у Штатах я зовсим забывать ридну мову спочав. А шо, куме, пидемо у шинок, тай по чарочке горилки выпьимо?
После расставания с Ириной у Арсения было тягостно на душе, и он, видя искреннюю радость бывшего малоросса, согласился с его предложением. Они устроились в каком-то привокзальном питейном заведении, где изрядно выпили и пришли в благодушное настроение. Никола рассказывал ему о своей службе в штабе, показывал письма от родных и делился впечатлениями от пребывания во Владивостоке.
– Скоро ворочаемося до дому, – рассказывал он, – займусь хозяйством, тай жинка пишеть, шо диты зовсим от рук отбились, растуть як байстрюки без батьки.
– Так, стоп, мне Тонни говорил, что у тебя только сын?
– Та ни. Через половыну роки як я уйшов в армию, жинка мени доню родыла. Ишшо маленька. А я, вже много стран повидав, тай нигде краше, чем у Америки, нема краю. Тильки здесь, у Приморье, еще люди як родные, а вот на ридной Украине так и ни був, – он пригорюнился и стал заспевать какую-то хохляцкую песню.
Арсений прислушался. Слова были ему знакомы. Он стал подпевать, и посетители кабачка с удивлением наблюдали, как русский мужчина и американский офицер все громче выводили:
Арсений настолько расчувствовался, что после посещения еще нескольких кабаков пригласил Ника – Мыколу к себе домой. Там они еще опрокинули по чарочке, и Сеня подарил американскому приятелю томик стихов любимого им Тараса Шевченко.
Вернувшаяся с работы домой Прася с удивлением обнаружила у себя дома американского «интервента», который отплясывал с ее мужем гопака. Насилу угомонив «теплую» компанию, она проводила гостя и уложила пьяненького супруга спать.
– Надо же, – удивлялась она, – никогда не видела его в таком состоянии.
Бегство российских эмигрантов из Владивостока с каждым днем принимало все более беспорядочную форму. Судов для пассажиров не хватало, постепенно назревала паника. Люди выстраивались в длинные очереди, ночевали в порту, чтобы попасть на любое судно.
Грузчикам жалко было этих перепуганных буржуев и обывателей, но их не на шутку раздражала, а затем уже стала злить политика властей, которые все туже «закручивали гайки». По всей территории порта дежурили наряды полиции, у складов слонялись часовые. Заносчивые офицерики покрикивали на грузчиков, угрожали оружием, и это чуть было не привело несколько раз к конфликтам с вольнолюбивыми портовиками. Руководство профсоюза понимало, что начать забастовку в такое время означает получить крупные неприятности и подвергнуть людей репрессиям со стороны военщины. К тому же власти в любой момент могли запустить в порт штрейкбрехеров, коих, из числа безработных, можно было набрать великое множество за воротами порта. В ответ на устрожение и помехи в работе докеры отвечали скрытым саботажем, но это привело только к тому, что военные стали привлекать к погрузке солдат. Такое распоряжение еще больше рассердило грузчиков.
Старики срочно собрали лидеров профсоюза. Горячие головы ратовали за то, чтобы устроить всеобщую стачку, некоторые даже высказывались за организацию диверсий, но, несмотря на эти резкие высказывания, все же возобладали трезвые мнения наиболее умудренных жизненным опытом людей.
– А что, если попросту взять и пугнуть городские власти? – предложил Кравцов.
– Это каким же образом? – раздались голоса. – Собрать нашу дружину и открыть пальбу? Устроить шухер и крикнуть, что красные в городе?
– Э, нет! – возразили старики. – Это тебе не с уголовниками бодаться. Регулярные войска тут же оцепят территорию порта и перестреляют ребят. Зачем нам бессмысленные жертвы.
– Может, устроить демонстрацию и выйти с Красным знаменем, – предложил кто-то.
– Нельзя этого делать, беляки и так в истеричном состоянии, арестуют зачинщиков и сдадут в контрразведку, а те палачуги уж напоследок поглумятся. Устроят показательные расстрелы, чтобы другим впредь неповадно было. А вот мысль насчет красного флага, пожалуй, неплоха. Надо обмозговать это дело. Только, чур, ребята, «сверчок молчок», не трепаться об этом.
– А почему красного-то флага, давайте наш дэвээровский, – возразил кто-то из присутствующих.
– Нет, товарищи, лучше пусть будет красный. Его-то они пуще огня сейчас боятся, а республиканский для них не страшен.
На том и порешили. После собрания работала инициативная группа. Мужики долго судили и рядили, откуда лучше пугнуть зарвавшихся беляков. Сначала хотели привязать его к стреле портального крана, но оттуда его быстро уберут. Было предложение водрузить знамя на Орлиной или любой другой из окрестных сопок и даже на трубе котельной, но в конце концов решили вывесить флаг на господствующей над портом Крестовой сопкой. Тому были и свои причины. На вершине этой горы некогда был воздвигнут православный крест, а позднее была установлена мачта для поднятия сигнальных флагов. Стали решать, где взять полотнище и кто укрепит флаг на мачте.
Арсений согласился участвовать в этой акции. Себе в помощники он не хотел брать молодых несдержанных ребят, справедливо полагая, что справиться и сам. Он не желал подвергать опасности своих друзей, но портовики решили-таки дать ему в помощь одного напарника. Выбор пал на пожилого рабочего порта Сумбаева. Это был надежный человек. Смелый, спокойный и еще в силе, ему едва перевалило за сорок лет. Полотнище из красного кумача было готово через два дня.
За это время Арсений побывал на вершине Крестовой сопки и осмотрел мачту. Она была изготовлена наполовину из дерева, а вершина состояла из железной трубы с клотиком и блокроллером на вершине. Через ролик продевался линек и поднимался флаг. В это время мачта пустовала. Сеня понял, что без особого труда заберется на десятиметровую высоту, но так же легко туда мог подняться и любой молодой полицейский и сдернуть флаг. На этот случай он решил предпринять определенные меры противодействия.
В предрассветных октябрьских сумерках две темные фигуры осторожно поднялись по тропинке на вершину сопки. Внизу горел всеми огнями порт и центральные улицы Владивостока.
– Давай, папаша, поглядывай. В случае чего – дай знать, – сказал Арсений Сумбаеву.
– Не волнуйся, Сеня, зрение у меня хорошее, да и слышу, хвала Аллаху, нормально, так что работай спокойно, – ответил напарник.
Арсений покрепче обхватил ствол мачты руками и ногами и стал подниматься. Деревянная часть была шершавой от облупившейся краски, а вот труба была гладкой и холодной, и к моменту, когда он поднялся к самому клотику, у него изрядно озябли пальцы. Закрепив на верхушке мачты веревочную петлю, которая была привязана к широкому поясному ремню, Арсений смог освободить для работы руки и вынул из-за пазухи свернутое полотнище большого красного флага. На одном из краев флага были пришиты крепкие веревочные вязки. Одну из них он привязал к проушине ролика, вторую, спустившись чуть пониже, принайтовал, обвязав сложным морским узлом к трубе. Казалось бы, все, дело сделано, можно слезать. Однако, напоследок, Сеня достал из-за пазухи баночку с машинным маслом и щедро намазал им железную трубу. Теперь подобраться к флагу будет гораздо труднее.
Он уже стал спускаться, когда где-то неподалеку прозвучал винтовочный выстрел. Пуля просвистела возле головы.
– Вот ведь, суки, заметили, – крикнул Сумбаеву Арсений, – давай, старина, уходи, я за тобой следом.
Он очутился на земле и только тогда понял, что его заметил один из часовых на Тигровой сопке и поднял тревогу. Увлекшись работой, Арсений не заметил, как стало светать, и к тому же яркая луна высветила его силуэт на мачте. Слава богу, расстояние было приличное, поэтому стрелок промахнулся. Выхватив из-за пояса револьвер, Арсений стал спускаться вслед за своим товарищем. Сумбаев жил неподалеку, догнав его, Арсений посоветовал пожилому человеку поскорее зайти домой и не зажигать свет в окне. Сам же не пошел домой, а побежал к порту. Он слышал позади себя конский топот и крики: «Держи, держи его!» Грохнуло несколько выстрелов. Арсений, не целясь, пальнул пару раз в сторону раздающихся голосов, чтобы охладить боевой пыл преследователей, и, по известным только местным жителям тропинкам, стал спускаться по крутояру к забору торгового порта. И опять ему показалось, что чуть поодаль на склоне он видел молчаливую фигуру своего ангела-хранителя. Никем не замеченный, он пролез через лаз в ограде и, как ни в чем не бывало, присоединился к своей бригаде.
Ясное солнце осветило вершины сопок. Сеня взглянул на Крестовую сопку и обомлел. Полотнище флага неподвижно висело на флагштоке.
«Неужели запутался флажок, – мелькнула тревожная мысль. – Неужто мы рисковали зря?»
Но в этот момент подул свежий северо-западный ветерок, и полотно протестного флага развернулось и стало реять над вершиной сопки и портом в полной своей красе.
– Гляди, гляди, – раздались голоса. – Красный флаг над Крестовой. Красные входят в город.
Среди пассажиров, готовящихся к отправке судов и белогвардейцев, появление красного полотна в такой близости вызвало оторопь и шок. Испуг и недоумение вскоре сменились паникой и всеобщей давкой. Слух о наступлении красных молниеносно разнесся по городу. Люди выбегали на улицы в исподнем белье, срочно паковали самые необходимые вещи. Кричали женщины, плакали дети.
– Да, акция вышла довольно жестокая, – промолвил Арсений. – Но это будет для белых хорошей встряской. А то по кабакам слезы льют. Так уж они любят Россию. Профукали Отечество. Продали иностранцам, ну так и скатертью дорога!
Чья-то тяжелая рука легла ему на плечо.
– А ты что, Сумбаич, домой не воротился? – удивился Арсений.
– А что там делать? Как стрельба прекратилась, так думаю, пойду погляжу, чего мы с Сенькой натворили.
– А то и натворили, что портовые грузчики – русский да татарин первыми провозгласили новую жизнь на берегу Тихого океана и сделали это без громких слов, а лишь по решению своих товарищей.
Большой красный флаг был хорошо виден почти половине города, и никто не торопился его снимать. Прошло более двух часов, прежде чем командование белых и полиция поняли, что красные еще только на дальних подступах к городу. Тотчас на сопку была отряжена команда, чтобы снять полотнище с мачты. Грузчики в порту от души веселились, видя, как солдатики елозят по скользкому флагштоку и соскальзывают вниз. Начальство пришло в бешенство, и наконец было принято решение срубить злосчастную мачту. Крепкая лиственная древесина неохотно поддавалась, но все же мятежный флаг был-таки повергнут. Это происшествие наделало в городе много шума. Назначенное по этому поводу расследование не имело успеха. Выявить и задержать «тайных агентов большевиков» не удалось.
Последние переполненные грузами суда с беженцами выходили из бухты Золотой Рог. У причальных стенок под погрузкой стояли лишь несколько коммерческих сухогрузов, но грузчики Владивостокского торгового порта прекратили работу и высыпали на пирсы и причалы. Были среди них такие, кто злорадствовал и выкрикивал вслед уплывающим за рубеж соотечественникам грубости и непристойные фразы. Однако большинство докеров смотрели на уходящие за горизонт суда с тихой грустью.
Сколько хороших, замечательных людей побоялись остаться на Родине. Большинство эмигрантов не были врагами грядущей рабоче-крестьянской власти. Они попросту опасались прихода этих непонятных коммунистов, о жестокости которых были наслышаны уже несколько лет.
Возможно, некоторым из них, со временем, удастся вернуться, но большинство уже никогда не ступит на родную землю. Жаль.
Революция разделила граждан России на два лагеря. С таким трудом организованная Дальневосточная республика, на территории которой вполне можно было мирным путем провести демократические преобразования, позволяющие сосуществовать людям с различными убеждениями, находилась на грани краха.
Мятеж белых и выступление японского экспедиционного корпуса перечеркнули надежды россиян на примирение, а приближающаяся железная поступь Красной армии ставила точку в уникальном эксперименте по созданию невиданного прежде мироустройства. Кто знает, каких бед и лишений избежала бы Россия, мирно соседствуя с «буферной республикой», прояви участники этих событий больше терпения и государственной мудрости.
Со времени ухода последнего корабля с эмигрантами прошло почти двое суток, когда в пригороде Владивостока появились первые конные разведывательные разъезды красных и партизан.
Город жил своей обыденной мирной жизнью. Работали магазины и питейные заведения. Горожане, хотя и с опаской, но вполне свободно двигались по улицам. На перекрестках несли службу наскоро созданные, объединенные патрули народной милиции и американских военных, крейсера которых еще стояли на рейде.
Рабочая дружина грузчиков Владивостокского порта также отрядила своих ребят на охрану мирной жизни граждан. Грабежей и разбоев не происходило, поскольку мародеров и бандитов расстреливали на месте. Патрули горожан и американцев по-военному приветствовали первые колонны вступающих в город войск.
© Цуканов А.Н., 2021
© ООО «Издательство «Вече», 2021
© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021
Сайт издательства www.veche.ru
Аркадий Цукан привычно проснулся с рассветом и, стараясь не разбудить жену, которая так и осталась навсегда Осиповой, что его долгое время удивляло, принялся хлопотать над утренним чаем. Тут же вдогон ухмыльнулся, вспомнил, что проводил Марию на самолет до Москвы и твердо пообещал, потрясая билетом, через две недели вылететь следом, завершив все дела, которые после ареста Дмитриенко и бандитов Резвана Мансурова не требовали цепкой бдительности и осторожности на каждом шагу.
Он пьет крепкий чай из прокопченной алюминиевой кружки — ее Мария не раз грозилась выбросить на помойку, улыбается, думает не о старательских хлопотах, как это случалось обычно, а о Марии, которая сумела в свои пятьдесят оставаться любвеобильной таинственной женщиной, ее он иногда зовет «упертой Машуней», а изредка Голубикой, не находя других ласковых слов, а когда она обижается, то целует с искренней страстью, и она тут же отмякает и прощает ему многое, а главное, бесконечную приисковую круговерть от зори до заката. Раньше говорила, да сколько же можно ломить! А потом поняла, что бессмысленно, перестала ворчать. Но перед отъездом в Анапу сказала, сведя к переносице черные бровки, как говорила когда-то Анна Малявина:
— Хватит, Аркаша! Всё, последних разов не будет. Сыну под сорок, пусть управляется сам.
Осень колымская, словно шалая баба, играет ярким своим разноцветьем перед долгой зимой. Он смотрит через окно на линейку охристо-багряных тополей, на дальние отвалы отработанной породы, которые затянуло желтой и бурой кустарниковой порослью, скрашивая безжалостные раны распадков, ручьев и речушек, где прошли они бульдозерами по второму, а то по третьему разу, выбирая остатки россыпного, когда-то богатого золота. Пытается представить, сколько золота пропустил через свои руки — тонну, а может и две. Вспомнил самородок Монах, который принес столько жутких дней и ночей, когда казалось, что малость — и наступит конец. Но выдержал и даже передал самородок Анне Малявиной, а он сгинул, пропал и не принес никому радости.
Не сдержался после поминок, спросил сына, не говорила ли Анна, что-либо о самородке. Иван глянул, как на больного. Помолчал, припоминая последнюю жуткую ночь в больнице, ответил раздумчиво:
— Она сбивчиво говорила о каком-то будильнике… Чтобы я не трогал будильник, но я принял это за бред, она стала заговариваться от боли, почти никого не узнавала. Утром пошел в магазин, купить перекус, и так мне стало хреново, что не удержался, взял чекушку водки, выпил в тамбуре из горла, заел плавленым сырком. Когда вернулся в палату, мама лежала на полу мертвая с багрово-синим лицом.
Водку в сезон Цукан не пил вовсе, а на поминках после долгого перерыва напился, как он сам для себя определил — «вдрызг». Утром, отсвечивая в зеркале помятым лицом, старался уйти от разговоров про жизнь, его так припоганило внутреннее состояние, что посмотреть, пошарить, где может быть этот будильник, желания не возникло. Позже, в суете сборов, после первой рюмки «на поход ноги», это и вовсе ушло, забылось, чтобы потом всплыть снова с неизбежным, что же я раньше-то… Самородок в большом старом будильнике, да разве найдешь его нынче, подумал Цукан.
Анна Малявина смотрела в мутную черноту окна. Фары выхватывали заснеженную дорогу, угол соседского дома Агляма, покосившуюся огорожу и снова непроглядная зимняя темнота. На льняной скатерти — клеенок не признавала — лежал золотой самородок, а она не ощущала ни радости, ни страха. Что странно. Хорошо помнила, как допытывался осенью следователь с броской фамилией Ахметшахов. Почему и запало: «Капитан КэГэБе Тимур Ахметшахов», — произнесенное им веско с нажимом.
— Покажите вещи, какие оставил Аркадий Федорович Цукан.
Он беззастенчиво прохаживался по дому. Взял в руки шкатулку с затертой палехской картинкой… «Эх, да на тройке, да с бубенцами! Старинная?»
— Да. Дедова… Аркадий вещей никаких не оставлял…
— И самовар, какой у вас знатный. С медалями. Вы не торопитесь, Анна Алексеевна, подумайте, может сыну что-то передавал? Вам?
— Сыну куртку подарил трехцветку японскую. Продукты привез, так мы их и съели потом. Деньги мне в руки совал, так я не взяла. А вещи его упаковала в коробку. Как приехал по осени, так и всучила всё до последней картонки. Да и вещей-то у него — кот наплакал.
— А в октябре?
— В октябре приезжал, да… Хотел помириться. Но дальше сеней не проходил. Я ему сразу коробку с письмами и фотками отдала — и ауффидерзейн, как сам он любил повторять.
— Вы хоть знаете, что статья ему светит расстрельная, — продолжал наседать капитан КГБ. — А вы пострадаете за пособничество. Оно вам надо?
Анна подобралась, спину выпрямила.
— Не надо пугать. Я пятнадцать лет отработала на Колыме и золота перевидала не в пример вашему. Нет у меня ничего, и не было. Аркадий хоть с придурью, но сына своего любит, и подставлять бы не стал.
Ахметшахов после этого хохотнул, скрывая смущение, и поторопился записать свой телефон: «На всякий случай…»
На том и расстались спокойно, без лишних угрызений совести.
Теперь перед ней лежал этот окаянный самородок, местами отполированный водой до блеска, а в изгибах, покрытый чернью из-за чего походил, если развернуть к свету, на фигуру согбенного человека. Или сурка… Или нет, это же монах в островерхой шапке — решила она.
Письмо принесла почтальонка Зухра и сразу затараторила с порога:
— Теть Ань, ты баню завтра будешь топить? А то мы придем, я чак-чак испеку. Чайку попьем…А ты слыхала, что в магазин санаторский обувь завезли?
Проводила Зухру до самой калитки, узнав разом все деревенские новости. А она все не унималась, тараторила, путая согласные, и у самой калитки выдала со смешком: «Тут у нас на Садовой отставник дом купил. Одинокий мужчина. Хочешь, познакомлю?.. Ой-ой, покраснела! Хочешь, хочешь, я знаю, — дразнила бесстыжая Зухрушка. А она смущенно отнекивалась, наливаясь багровой краснотой, ощущая, жаркий позыв женской плоти, при одном только упоминании об одиноком мужчине.
В конверте без обратного адреса лежал тетрадный листок в клетку.
«Виниться не буду. Я честно хотел оякориться навсегда. На Санаторной участок купил под строительство дома большого, как ты хотела когда-то. Хотел тебе помогать, сыну. Но ты выбор сделала, что теперь рассуждать. Больше не потревожу. Только прошу выслать фото Ванюхи, как он пришлет что-то со службы в Армии. Вышли по адресу: Якутская АССР, Алдан, до востребования.
И еще большая просьба. Забери на Заречной, 12 у Прошкина — нашего колымчанина, сумку с подарками. Не поминай лихом. Аркадий».
«И слово какое придумал — оякориться. Такого-то небось в русском языке нет. Ох, и чудила ты, Аркаша…»
Ей стало жалко себя, обид накопилось немало на непутевого мужа, с которым расписаться не удалось, в чем она могла винить только себя. Уехала на Колыму, не добившись от первого мужа развода. А потом, когда вернулась в родительский дом, развелась и сменила фамилию на девичью, чтобы отправиться с Цуканом в ЗАГС, он в очередной раз умотал на север, в Якутию за большими деньгами. И всё кувырком. Постоянные отъезды-приезды Аркадия — и ни жена, ни вдова, а так не поймешь что.
Она снова поймала глазами корявую скоропись на тетрадном листе: «Больше не потревожу». Теперь укоряла себя и думала, а ведь умолял простить, чтобы начать всё сначала. Вот дура я, дура, что наделала!
Пока рядом был сын, тянулись разные хлопоты с призывом в армию и было ни до чего. Хотели комиссовать из-за отмороженного пальца на левой руке, что стало бы для Ванюши страшной обидой, и он уговорил пойти к военкому. И ведь пошла, и добилась, чтобы призвали хотя бы в автодорожные войска, словно бы в наказанье себе. Потому что через месяц навалилась тоска: колодец с водой, топка печи, поздний завтрак абы с чем, потому что одной и готовить ничего неохота. Картохи разве что поставить в большом чугунке, пока топится печь. Одно развлечение — телевизор, опять же, купленный в предыдущий приезд Аркадием, работает исправно.
Решила придавить гордыню свою, сослаться на характер и бабье упрямство, которому ты, Аркашечка, мог бы дать окорот, если бы постарался. А ты, дружочек мой, приехал с деньгами, словно на базар лошадь покупать. А мне цветов десять лет никто не дарил и слов ласковых не говорил. Анна разговаривала с ним, пока писала письмо. Потом долго перебирала свои фотографии последних лет, чтобы выбрать лучшую, да вложить в конверт с письмецом. Нашла одну давнюю, племянник удружил весной, заснял в палисаднике у цветущей черемухи и получилось на зависть, — бабенка еще хоть куда, если смотреть издали.
С утра пораньше протопив печь, собралась в город, чтобы отправить письмо и забрать на вокзале подарок от Цукана, да съездить заодно к свояченице Валентине, поболтать вволю, посоветоваться, как жить дальше. Знала, что нравится Вальке Цукан, но такого не ожидала. Как узнала, что прогнала прочь Аркадия Цукана, она разволновалась до крика.
— Сумасшедшая! Что творишь?.. Ты на меня погляди. Цукан хоть наездами, да бывает, а я как монашка, двадцать лет без мужика и ссохлась вся моя лодочка.
Успокоившись, стала рассказывать, как подцепила в кафе, что на площади Ленина, видного мужичка интеллигентного вида. Подпоила. Домой привела. А он, скотина, упал на диван и в храп.
— Я ему и массаж, и то, и сё, а этот гусь храпит и ноль эмоций. Утром ни здрасьте, ни как зовут. Дай похмелиться… Я на кухню. Схватила ковшик эмалированный и на него: щас опохмелю. Так он в одних носках на лестничную площадку выскочил. Ботинки вдогон отправила… Во-о, тебе, Анна, смешно. А я ковшик бросила — и в рёв.
Выпили по рюмке самогонки. А самогонка у Валюхи знатная, да под огурчики, которые Анна с собой привезла. Когда Валентина узнала, что Анна написала Цукану письмо покаянное, то обрадовалась. Налила по второй с приговором: вернется Аркадий, вот помяни мое слово, вернется. Стало хорошо и спокойно от этих слов, Анна разом поверила, что так и будет.
В холщовой сумке, похожей на торбу, что она забрала на вокзале, лежал сверток бумажный, а в нем нож охотничий с наборной костяной ручкой и ножнами из толстой моржовой кожи, такие делают только на Чукотке. Нож — это понятно. Любит Цукан инструмент. Бывало, кухонные ножи так наточит, что берегись, можно полпальца оттяпать. И Ванечку научил инструмент уважать, точить топоры, ножовки. А вот большой будильник зачем — она понять не могла. Раньше в техникум сын опаздывал на занятия, а теперь-то к чему, ей, пенсионерке, спешить некуда. Анна выставила часовую стрелку, попробовала подкрутить заводной механизм, но заводилка крутилась свободно. Видно, стопорок слетел у пружины, решила она. Принесла из мастерской отвертки, раскрутила. Вместо пружины и шестеренок внутри лежал самородок.
Что это золото — она определила на глаз и по весу. Насмотрелась в свое время на Колыме. Будь оно неладно, это золото! Занозой сидело теперь в голове: как быть и что делать?
В милицию сдать? Тут начнется такое, что не приведи господи… Закопать в погребе? Так у них такие металлоискатели, что и в земле обнаружат.
Вспомнила один из рассказов о Шерлок Холмсе, как искали важный-преважный документ, все стены и полы перестукали в поисках тайника, а документ лежал на полке, на видном месте без утайки.
«Сколько же весу в нем?» Положила на весы в алюминиевую чашку с одной стороны и с другой — фунтовую гирьку. Потом добавила полфунта и вышло почти в самый раз. Свояченица говорила, что в скупке за грамм золота платят сорок пять рублей. Это выходит тысяч двенадцать, и можно купить квартиру и «запорожец» в придачу, и еще малость денег останется. Тут же горькая усмешка перекосила лицо. Одной-то теперь и пенсии в сто пять рублей хватает. Повертела самородок в пальцах, разглядывая с разных сторон, и снова сунула в чрево будильника. Прикрутила крышку, поставила на видное место в отцовской мастерской. Потом тряпочкой стерла отпечатки пальцев, для верности намела с полу пыли, присыпала сверху будильник, будто он тут стоит много лет. «Даже если найдут — отбрешусь. Скажу, может, занес кто отцу в давние времена». И успокоилась.
Через много месяцев, когда вернулось письмо из Алдана как невостребованное, она коротко погоревала, успокаивая себя привычным, что Бог, ни делает, то к лучшему. Взялась собирать сыну посылку. Он просил прислать альбом для дембельских фотографий, две пары носков и конфет «побольше», чтобы одарить друзей и сержантов. И даже не поинтересовался в письме, а как твое самочувствие, мама?
Ранней весной скромно по-семейному отпраздновали юбилей Аркадия Цукана, что он сам воспринимал с шутливым недоумением. Иван удивил всех и в том числе соседей в прибрежной полосе Анапы, мощным китайским фейерверком, привезенным из Хабаровска.
— Прямо как на Красной площади! — ахала пожилая женщина, гулявшая вдоль моря.
— А если на мой дом упадет? — взялся укорять старичок-бодрячок, выскочивший в сатиновых трусах из соседнего дома.
— Не боись, мы тебе тогда новый построим.
От выпитого вина, красивых шутих, расцветивших вечернее небо, шума прибоя с легким накатом волн, Ивану хотелось орать и дурачиться. Чтобы сбить суматошный выплеск адреналина, он прыгнул в холодную апрельскую воду, побарахтался пару минут и с рыком звериным помчался к домику, где, как встарь, на веранде стоял самовар, пусть электрический, но все же самовар.
— Во, дурачина, — шутливо укорил отец. Мария одарила улыбкой, кинула большое махровое полотенце, от чего стало ему по-настоящему уютно. Под чай, по-колымски крутой, почти дегтярный, взялся Иван рассказывать про подготовку к промывочному сезону, о разных неурядицах, которые возникали на прииске Игумен, где главной проблемой становилось дорожающее дизельное топливо и цены на технику в долларах.
Заспорили о годовом балансе, о налогах, которые съедали почти всю прибыль, не оставляя возможностей для развития. Аркадий Цукан последние годы кряхтел, но платил налоги исправно, а Иван был твердо убежден, что это приведет к разорению. Два года назад он обзавелся компьютером, а теперь и ноутбуком, и мог прокрутить на экране с диска экономическую аналитику или финансовый отчет золотодобывающих предприятий Австралии, Америки, где нет таких громадных налогов для производственных предприятий, они имеют прибыль в двадцать — тридцать процентов, а иначе им просто невыгодно работать.
— В феврале приезжал Сашка Шуляков со своими корешами на крузаке. Предлагают войти в долю по месторождению Кобервейм на Чукотке. Они через аукцион выкупили лицензию, но не хватает оборотных средств, а главное специалистов по золоту.
— Дожились. Бандиты полезли в отрасль…
— Сашка просил с тобой поговорить, чтоб ты у них консультантом поработал. Зарплата, — Иван выдержал короткую паузу, — тридцать тысяч зеленых в месяц! Я поначалу не поверил, но Сашка всучил мне долларовый аванс.
— Знаю про эту бодягу с Кобервеймом. Там много было претендентов. Сашке отец помог с лицензией. Он давно прижился в Министерстве природных ресурсов. К бандитам в пристяжные не пойду. Деньги верни.
— Отец, это же четверть лимона баксов за сезон, можно новый экскаватор купить.
— Сашка парень хороший, не спорю, но податлив на сладкое. Помяни мое слово, плохо кончит. Поэтому — верни.
— Дело не только в деньгах. Где поддержки искать? Осенью ингуши всех старателей в Ягоднинском районе подмяли, обложили оброком. Председатель артели «Заря» отказался платить золотом, у него два бульдозера сожгли, сторожа на базе покалечили. Я думаю, лучше под группировку Кнехта уйти, с ним задружить.
— Шакалы! Ладно, я в мае приеду и сразу переговорю с Ахметшаховым. Помнишь, рассказывал тебе про этого фээсбэшника. Он теперь в Магадане при большой должности. Сразу всё выясню.
На веранду заглянула Мария Осипова. Цукан предлагал ей не раз зарегистрироваться, сменить фамилию, а она отказалась, с привычными шутками-прибаутками: «Знаю я вас, казаков. Возьмешь в полон, свободы лишишь, и будешь погонять, как сидорову козу». И он отступился, удивляясь такой нелогичности. Пересказал Ивану байку, как бригадир Журавлев едва с бабенкой сошелся, она тут же задергала — пойдем в ЗАГС. Объяснял, доказывал, что две дочки взрослые и у нее сын, случись помереть ненароком, начнутся раздоры, и так его женитьбой допекла, что сбежал старатель, бросив пожитки.
— Аркаша, сворачивай планерку. Блинцы остывают… — Мария, слегка располневшая за последние годы, но не потерявшая привлекательности, словно в балетном танце скользила от кухни к веранде. — Ваня, варенье попробуй, сметанка свежая.
Ивану вскоре казалось, что никогда не ел таких ажурных блинцов. Осилил с десяток, вскинул вверх большой палец, похвалил искренне, после чего Мария расплылась в улыбке.
— Отец твой один скушал и всё молчком.
— Не обманывай, Маша. Я два съел. А уж как хвалил за тушеную рыбу, так ты не помнишь.
Эта шутливая перебранка и запах моря, и буйная апрельская зелень — всё настраивало на праздничное настроение.
— А что у тебя, Ваня, с невестой?
— Да, скажи нам, когда я внуков увижу?
Иван кратко рассказал про Ольгу Нарецкую, под удивленную переглядку отца и Марии, потому что над всей этой трехлетней историей висело простое, житейское: а что дальше? Ответить не получалось, как бы он ни старался.
— Бог рассудит, — неожиданно сказала Мария. Явно сочувствуя этой нелепице.
— Бог то бог, да сам не будь плох, — тут же откликнулся Аркадий. Он не укорял сына, но и не понимал. И сожалел, что внуков ему в скором времени не тетешкать на берегу Черного моря. И вдруг хрипловато, при этом попадая в тональность, запел: «Парней так много холостых, а я люблю женатого…» Мария тут же подхватила, подлаживаясь под его голос, и так это ладненько получилось, что Иван невольно распустил морщины на переносице, заулыбался, сожалея, что не знает слов этой простенькой песни.
Сезон окрыли в апреле на заранее подготовленном полигоне. По ночам намораживало лед вокруг гидровашгердов[140], а Малявину не терпелось отладить новую технологию подачи песков и промывки с помощью пульпы, подаваемой под давлением. Дополнительно грели круглые сутки воду в большом бойлере, дело того стоило. «У нас каждый день в сезон на миллион тянет», — повторял он старателям, ломая их возражения.
Горный мастер, механик и заместитель в одном лице Петруша Никишов, ставший теперь Петром Семеновичем, мотался по трем участкам на стареньких «жигулях» с утра и до позднего вечера, поправляя процесс, дотошно записывая в свой пухлый ежедневник, каждую мелочь, будь то порванный шланг или размочаленный сальник. Только старожилы, работавшие на участке «Игумен» с восьмидесятых годов, называли его дружески Петруша. Таких оставалось семь человек, на них опирался раньше Цукан, поощряя зарплатой. Теперь их въедливые замечания выслушивал председатель артели «Игумен» Иван Малявин, хлебнувший по полной в первый год своего председательства. Он и представить не мог, какая прорва вопросов возникает в артели на трех участках, где трудится без малого девяносто человек, а объем оборотных средств более ста миллионов.
— А начинал с восьми тысяч, которые остались после реформы, — удивлялся Цукан, вспоминая то суматошное лето девяносто первого года. — Потом, когда разорили прииск «Тенька», ко мне пришли работяги целой толпой во главе с главным механиком. Стали уговаривать, чтобы взял на артельный баланс весь прииск. Я им отказал: техника старая, что-то и вовсе в «калашном» ряду вдоль забора… Но потом пришли их жены. И пошел стон и вой: угля нет, электричество с перебоями, встанет котельная — и тогда поселку хана, семьи забомжуют, мужики и так пьют горькую.
— Спаси, ради Христа, Федорыч…
Не выдержал я, согласился, хоть и негодовал на себя самого. Правда, заставил каждого подписать Договор, тыкая носом в пункт, что при нарушении трудовой дисциплины, употреблении спиртных напитков — сразу увольнение без сохранения заработка.
— Ты прямо деспот, Аркадий Федорович! — попытался елозить приисковый рабочий Ложков.
— Свободен! — Я тут же жестко поставил его на место. — Лентяйства и пьянства не потерплю. Кто в себе не уверен, лучше не пробуйте.
Сразу часть на попятную…
Когда прошерстили с Никишовым приисковые документы, складские остатки, технику, то оказалось, что и не так страшно. После смерти заслуженного горняка Назарова сменилось два директора, но и они не смогли разорить богатейший прииск с производственной базой полного цикла. Кому-то старые насосы, запорная арматура, бухты с кабелем могли показаться неликвидами, а я тут же начал дергать знакомых горняков, энергетиков и пошло-поехало, закрутился бартер, главное получить выгоду.
Из двух разбитых бульдозеров С-100 восстановили один. Когда Иваньков машину опробовал, погонял под нагрузкой, тут же выписал слесарям и токарю премиальные. Полное отсутствие снабжения, чтобы ремонтировать технику, решали головоломки, вытачивали на токарно-винторезном станке запасные части, сваривали старье, что-то создавали по лекалам газовым резаком.
Добиться тех объемов по золоту, что давал прииск раньше, не удалось. На второй сезон после всех выплат в остатке образовалась прибыль, мы это считали большим достижением. В конце промывочного сезона пригласили в администрацию района. Фрол Сергеевич, сменивший должность первого секретаря райкома, на должность председателя Думы, встретил прямо у парадного входа вместе со своей челядью. Пожимая двумя руками ладонь, и клоня к плечу лысую голову, при всех, словно на собрании, стал восклицать: «Ты же поселок нам спас, дорогой Аркадий Федорович! Котельную, а без нее не выжить зимой. Мы на тебя представление в наградной отдел отправили».
От этих слов зябко до мурашек, будто холодная капля прокатилась по спине меж лопаток. Короче, стоял я истуканом и старательно улыбался в ответ.
Потом поднялись на второй этаж в кабинет главы района, с обновленными портретами вождей вдоль стены. Фрол Сергеевич тут же полез в настенный шкафчик, посверкивая лукавым глазом, похвалился, что ему друзья коньячок молдавский задарили. Чокнулись, выпили привычно махом по полстакана, как выпивали обычно водку.
— Мы так старались, а в областной администрации завернули наградные документы. Порекомендовали ограничиться грамотой. Я это так не оставлю, — кипятился бывший секретарь райкома. — Я до главы области дойду. Ты на меня обиду не держи…
— Какие обиды, Фрол Сергеич, — говорю ему. — Мы-то ладно, молодежь жалко. Баб, которые сутками без света сидят с детьми малыми. Энергетики взбесились, чуть неуплата — обрезают провода. А у иных зарплата за полгода не выплачена. Да ты сам всё знаешь…
Погоревали мы о былом, Знамя переходящее вспомнили, которое вручили участку «Игумен». Вспомнили, как взрывник Трехов по кличке Динамит, стребовал в ту пору ящик пива. Это награждение казалось красивым и правильным, и почему-то неоцененным тогда во времена перестройки. И не знамя, а горе-горькое вилось над нашим оскудевшим столом, когда ни балычка, ни колбаски, а только черствый хлеб, как встарь.
Аркадий Цукан прилетел рейсом Москва — Магадан только в конце мая.
— С авиабилетами полная задница! — пожаловался сыну по дороге из аэропорта. — Почти неделю проторчал в столице. Правда, попутно навестил Шулякова в министерстве, узнал о возможности застолбить месторождение в Амурской области. Всех карт не раскрыл, хоть и выпытывал меня Шуляков активно.
Иван промолчал. Отец рассказывал не раз про гору Шайтан в Зейском районе, но это казалось ему сказочной легендой. Его беспокоила сегодняшняя быль. От наездов бандитов становилось все жарче и жарче. Вопрос стоял жестко — платить золотом, как все, или война. Хуже всего, что не удалось договориться даже через Кахира, который ездил со спутниковым телефоном и вел себя, как крутой гангстер.
— И представляешь, мне говорит: я переговорю с Амиром. Процент уменьшу, но платить, Ваня, все одно придется. «Мы же не отбираем, мы покупаем часть золота, — убеждает он меня по телефону. — Какая вам хрен разница, государству продавать или нам! Наш бакшиш всего-то двадцать процентов».
Цукан не сдержался, выдал тираду в мать-перемать. Ему не верилось, что Кахир, этот пацаненок, который трудился у него на участке «Игумен» и просил звать его Колей, теперь бригадирствует в ингушской группировке. «Двадцать процентов — это, пожалуй, на десяток миллионов потянет, — прикидывает он. — Да и позорно донскому казаку гнуть шею перед кавказскими инородцами».
— Рули к управлению ФСБ.
— Так тебя там и ждут с пирогами, — буркнул Иван, но спорить не стал, свернул с Портовой к центру города, где в стиле сталинского ампира высилось трехэтажное здание ФСБ. Хотел припарковаться на Дзержинской, но милиционер тут же замахал полосатой палкой. Высадил отца у центрального входа и поехал колесить по Магадану на своей темно-бордовой «субару-форестер», которую сам тщательно подобрал во Владивостоке минувшей зимой. Встретиться договорились в гостинице «Северной».
Цукан прождал в бюро пропусков около получаса. Удивился, когда окликнул мужчина в штатском, в котором он с ходу не узнал Ахметшахова.
— Долго жить будешь, Тимур Фаридович, — сказал первое, что пришло в голову. — Не узнал… — Он сбился, потому что хотел сказать тебя, а вроде бы нужно говорить «вы». — Заматерел. Прямо настоящий генерал.
Ахметшахов рассмеялся в ответ.
— Зато тебя, Аркадий Федорович, признать легко. Такой же ершистый, а внешне почти не изменился. Пойдем ко мне, чаем угощу, настоящим цейлонским, как ты любишь.
Они словно боксеры в первом раунде, кружили вокруг да около, не приступая к главному. Ахметшахов не торопил, он даже отменил через помощника одну из встреч, намеченных на двенадцать.
— Почти неделю просидел в Москве, билетов не достать на Магадан. Один рейс оставили, прямо беда, — не удержался, пожаловался Цукан. — Да и на Хабаровск не улететь.
Ахметшахов покивал из вежливости. Пододвинул коробку с конфетами. Внимательно выслушал рассказ о наездах ингушей. Походил по кабинету, словно бы собираясь с мыслями.
— Давно работаем по ним. Но прихватить не получается. Золото покупают, как бы официально, через банк «Восток». Это теперь не запрещено законом. А что цену занижают — так это, говорят, рыночные отношения.
— Вот оно как! — показно удивился Цукан. — Менты так и вовсе с ними в одной связке. Старателей, что без лицензии, нагло обдирают. Артели запугивают. Работягам помощи ждать не от кого. Трясина.
— Не торопи события, Аркадий Федорович. Мы взяли ингушей в разработку. Но дело-то сложное. Их курирует, похоже, депутат Госдумы Мирзоев. Нужен очень серьезный повод, чтобы подвести их под статью. А мы не те, что раньше, штаты урезаны втрое, районные отделы искоренили, агентурную работу похерили.
— Значит, всё, хенде хох! Полный… абзац.
— Я же говорю, работаем по этой теме. Но и без вашей помощи не обойтись.
— Так чем же я могу тут помочь, Тимур Фаридович? Деньгами?
— Нет, лучше информацией и золотом для контрольной закупки. Я опытного оперативника командирую на месяц. Оформить его в шлихо-приемную кассу или бухгалтером — сможешь?
— Для такого дела оформим, как положено.
— Вот и славно. А там видно будет… Чай-то остыл. Давай, подолью горячего.
Цукан пил чай и думал: дожился на старости лет, стал информатором у гэбни.
Ахметшахов, словно бы угадал его мысли, сказал: «Наше ведомство пихают и слева, и справа. Народ науськивают. Особенно либералы. А когда однопартийца взорвут в автомобиле, бегут с криками в Думу, а что это у нас ФСБ без дела сидит? Да ты и сам об этом знаешь…»
Он за последние годы располнел от сидячей работы, что шло незаметно, казалось, два раза в неделю спортзал, баня позволяют держаться в пределах девяносто килограммов, и вот совсем неожиданно обнаружил, что стал туговат почти новый костюм. Поглядывая на сухолядого Цукана с мощными клешнями рук, он понимал, что это не только умеренность в еде, это еще и образ жизни.
— Ты прямо, как замороженный, ни жиринки…
— Так давай к нам на сезон, и деньжат заработаешь, и пузцо уберешь…
Распрощались с шутками, приятельски, что могло казаться невероятным, учитывая обстоятельства их первого знакомства.
Уфа. 1985 год
— Ты же у нас специалист по золоту? — вбил с порога начальник Башкирского управления КГБ, сарказма своего не скрывая.
После провала операции по пресечению нелегального сбыта золота, в главке потребовали строго наказать виновных, понизить в должности и звании… Полковник Степнов отстоял капитана Ахметшахова, прикрыл дело рапортами о неполном служебном соответствии, проведенном внутренним расследовании.
Ахметшахов об этом знал, сдержанно поблагодарил полковника, но в Якутию ехать не собирался, о чем узнал от доброжелателей. Точнее, об этом не хотела слышать ни жена, ни рано повзрослевшая дочь. Слушая их гневные упреки, он думал, вот был бы сын, совсем другое дело: ходили бы с ним на охоту, таскали хариуса наплавной снастью… Но не дал бог сына, точнее, жена не захотела второго ребенка из-за своей актерской профессии. Ахметшахов заранее взялся прощупывать почву с трудоустройством на авиационном заводе, где требовался начальник первого отдела с допуском к секретным документам. Подготовил рапорт об увольнении из органов.
Полковник Степнов вышел из-за стола. Низкорослый с короткой щеткой седых волос, он быстро состарился после пятидесяти, то ли из-за того, что полтора десятка лет отслужил на оперативной работе в Иране, то ли из-за нервозности последних лет, которую создавала Москва из-за каждого шороха правдолюбцев, антисемитов, каких-то сраных писателей, вместо того, чтобы заниматься серьезными делами государственной безопасности страны. А теперь вот стягивали с разных регионов оперативников для укрепления Якутского КГБ и борьбы с незаконным оборотом драгоценных металлов. На совещании в Главке процитировали слова члена Политбюро: у нас что старатели коммунизм будут строить!
— Я знаю, ты обижен. Хочешь подать рапорт об увольнении.
Ахметшахов, смотревший мимо полковника, на темно-синюю штору, глянул с искренним удивлением. Он только жене говорил о своем рапорте.
— Ты погоди с этим рапортом. Не ломай жизнь. Поработаешь временно в Якутии. Здесь всё утрясется. Вытащим тебя обратно. Получишь майора, всё пойдет, как положено…
Полковник Степнов говорил ободряющие слова с ласковой интонацией, что совсем не вязалось с его хмуроватым лицом, грубыми разносами, которые он учинял сотрудникам в этом просторном кабинете с зашторенной картой оперативной обстановки, экраном для просмотра видеосъемки, иконописными портретами вождей революции. На столе заверещал черный эбонитовый телефон, Степнов тут же стремительно выхватил трубку, склонился над аппаратом, подавая правой рукой пассы капитану — «свободен».
Ахметшахов потоптался на месте, но так и не вытащил из кармана аккуратно сложенный рапорт, который он мучительно долго писал и переписывал поздним вечером.
Лететь пришлось с долгой пересадкой в Свердловске. Поздно ночью в Якутске таксист ошарашил ценой.
— А по счетчику?
— Да кто же тебя ночью с аэропорта даром повезет…
Еще хуже встретили в гостинице. Находясь в угнетенном состоянии после размолвки с женой, Ахметшахов не забронировал номер. Администратор — дама из местных, увешанная кулонами, браслетами и кольцами по последней моде, наотрез отказалась предоставить место.
— Хорошо. Я переночую в холе на диванчике, — выдал он, как ему казалось, несокрушимый довод, который ее испугает.
— Вы думаете, если сотрудник, там вам можно нарушать правила социалистического правопорядка…
Такой наглости он еще не встречал. Спорить не стал. И как-то сразу подумал, что обживаться здесь будет нелегко. Мощные татарские и башкирские кланы умело ладили в Уфе, не подпуская чужаков, но соблюдали видимость порядка и советской власти. А здесь, похоже, ничего не боялись. От дивана воняло застарелой непросыхаемой тряпкой, он долго ворочался, сквозь дремоту слышал возбужденные голоса, снилось заплаканное лицо жены, которую хотел приласкать, а она убегала от него с криком: «Я в эту дыру никогда не поеду! Ты во всем виноват…»
В республиканском управлении капитана Ахметшахова представили полковнику Федорову. Он ожидал расспросов о предыдущей службе, краткой беседы, а Федоров сухо поздоровался и тут же стал наставлять как мальчишку-курсанта, рассказывать о славных традициях якутских чекистов. Старый службист понимал, что за просто так начальников оперативно-розыскного отдела из главного управления сюда не присылают. Но все же пересолил по всегдашней своей привычке. Закончил неожиданно, возможно, из-за возникшей недосказанности.
— Вам придется работать в Алданском отделении. Там надо наводить порядок. Все вопросы обсудите с майором Пилипенко.
Майор Пилипенко посмеивался, угощал чаем, как мог, успокаивал, что подальше от начальственных глаз это лучше всего. И с жильем проще. Сразу квартиру дадут. А тут, в Якутске, молодые лейтенанты месяцами по гостиницам мыкаются. Номер в гостинице на сегодня я забронировал. А завтра документики подготовим, обеспечим тебе хорошую попутную машину. Ваш алданский «козлик» на ремонте стоит. Пилипенко критически оглядел Ахметшахова, остановил взгляд на туфлях с тонкой кожаной подошвой.
— Так все-то пятьсот километров…
— Но каких пятьсот! Не пижоньте, Тимур Фаридович. Дорога дрянь. Мерзлота оттаивает, местами плывуны. Можете и за сутки не доехать. По нужде пойдешь — утопишь свои полуботинки. С деньгами-то как?
— Нормально. Получил полностью по аттестату.
— Универмаг тут недалеко, через два квартала. Подбери обувь демисезонную, плащ-накидку с капюшоном на случай дождя.
Начальник Алданского отделения КГБ истомился в ожидании отпуска. Рапорт в апреле не подписали, всё откладывали и откладывали, обещая прислать опытного оперативного работника. Он ловил укоризненные взгляды жены и детей, слышал их дерзкое: так мы никогда не уедем! Но изменить ничего не мог.
Звонок от Пилипенко насторожил:
— Встречай гостя. Изучишь пакет с документами, о результатах доложишь в течение суток… Короче, Иван Петрович, собирайся. Рапорт твой подписан.
«Вот змей, — подумал Петров, — обязательно душу вытрясет. Знает, что я не был в отпуске три года».
Ему хотелось быстрее спихнуть дела молодому капитану, назначенному «врио» на должность начальника отделения, хотя понимал, что быстро не получится. Среди подчиненных один с профильным образованием, у другого двухгодичная школа КГБ, остальные по оргнабору из институтов, в лучшем случае ВПШ и курсы переподготовки в Новосибирске, поэтому каждый раз его терзали в десятом отделе, укоряли в плохом ведении агентурных дел, картотеке и прочем, прочем. Проверяющие писали длинные отчеты, что в рабочем деле агента нужны только подлинные его сообщения. Что они должны быть подписаны избранным им псевдонимом с указанием даты, а на отдельном листе вместе с сообщением указывается должность, звание и фамилия оперативного работника, принявшего сообщение. Затем дата и место проведения явки, сколько снято копий с сообщения, к каким делам оперативного учета они приобщены…
Он всё это знал, как азбуку, но когда объяснял молодым сотрудникам, то видел, как мутнеет их взгляд. Они кивали, поддакивали, но ни хрена не понимали: как излагаются краткие сведения о лицах, проходящих по сообщению, какие необходимо провести мероприятия, как использовано сообщение и данные агенту задания.
Он всячески укорял и разносил оперативных сотрудников, пояснял, сам сидел до поздней ночи, внося поправки в лист учета сотрудников, работавших с агентами. И все же ошибки выползали, за что ему полковник Федоров выписал приказ «о неполном служебном». Но это его теперь особо не беспокоило в предвкушении долгого отпуска. Он надеялся на перевод в европейскую часть России, — пятнадцать лет на Крайнем Севере — это серьезный довод. А если не получится, то придется подать рапорт об увольнении со службы.
Знакомство с сотрудниками прошло быстро. Ахметшахов задавал короткие вопросы по существу. Когда дошло до оперативной информации и вербовочных мероприятиях, тут он начал вгрызаться.
Задал вопрос, который поставил даже Петрова в тупик.
— По сообщению агента «Оса» школьники Цикало и Смелянский разрисовали барак свастикой в трех местах и надписью «бей жидов!», а дело об оперативной профилактике проведено плохо. Ведь за этим кто-то стоит, подстрекает на провокацию. Провокатор не выявлен.
— А что вы предлагаете?
— Считаю надо вызвать сотрудника и заставить переоформить в ДОР, взять подростков в оперативную разработку и составить подробный отчет.
— Вот и займетесь этим, Тимур Фаридович. Я, честно сказать, подустал и все мысли об отпуске. Пойдемте лучше обедать, точнее, ужинать…
Это было настолько неожиданно и сам тон, и легкая усмешка. Ахметшахову стало неловко за то, что корчит из себя несгибаемого службиста перед майором, которому далеко за сорок. А главное есть захотелось нестерпимо. Он запер бумаги в металлический шкаф, записал дежурному телефоны в гостинице «Рассвет», где остановился, сдал ключи и в сопровождении Петрова вышел на пыльную улицу перед управлением с небольшой аллеей, перемежаемой тополями и лиственницами.
Когда поднялись в квартиру на втором этаже, Ахметшахов сразу учуял запах наваристого борща и вспомнил, что не ел горячего трое суток. Утром наспех перехватил пирожков с чаем в придорожном буфете и всё. Поэтому не стал отказываться, у него кадык заходил ходуном, а глаза невольно забегали по столу с тарелкой красной икры, миской мелких соленых грибочков, присыпанных зеленым луком, на разделочной доске лежала разная балыковая нарезка, отсвечивая маслянистыми прожилками.
— Вот уж, не обессудьте. У нас с Ваней по-простому, без хрусталя… — приговаривала Катя Петрова, накладывая закуски в широкие тарелки с золотистой каймой.
После двух рюмок водки Тимур разомлел, старательно ел и нахваливал, вспоминал уфимский скудный стол с яичницей и кашкой, которую предпочитала жена, сберегая осиную талию. Жену Петрова талия, похоже, совсем не беспокоила. Зато она могла похвастаться ярким румянцем, пышной грудью и, судя по ласковым шуточкам и смеху — искреннему, звонкому, особенно со стороны женщины, в этой семье царил лад и полное понимание.
— Мы вчера с подругой и детьми в кино ходили… Пете-то всё некогда. Такая смешная кинокомедия!..
— Тут даже кинотеатр есть? — невольно вырвалось у Ахметшахова.
— Что вы, Тимур! Алдан большой поселок. Тут и универмаг, и школа хорошая, и библиотека. Вот когда мы в Бодайбо жили, там захолустье, глухая дыра. Я с детьми там намаялась. Муксун попробуйте. Петя сам поймал в выходной. Такая рыбка и здесь в редкость…
— Успеваете, Петр Семенович, рыбачить?
— А тут по-другому нельзя. На материке крестьяне живут с огорода, а мы с леса: грибы, ягода, глухаря иной раз или косулю подстрелишь… Вот и сыт. Тушенка вещь хорошая, но приедается. Да и радость-то какая!.. Набродишься вдоль реки, устанешь до одури, а тут тебе костерок, ушица, и такая славная, запашистая, с дымком, что и про службу забываешь. А иначе сгоришь от этой всей нашей чернухи, накачек, бесконечных отчетов. У любого бухгалтера бумаг меньше в десять раз… — Петров помолчал, вспоминая что-то свое. — Я в молодости иначе чекистскую работу представлял.
Говорить о работе не хотелось, но пришлось. Под чай с вареньем из местной жимолости с необычайно тонким ароматом — «тайгой пахнет», как бы исподволь Петр Семенович, задал вопрос о престижном училище имени Дзержинского, из чего само собой следовало, а почему опытного профессионала из республиканского управления, да в такую глушь.
Ахметшахов таиться не стал. Честно рассказал, как прокололся их отдел на пресечении попытки перепродажи золота в крупных размерах.
— На мелочи прокололись, поторопились. Представляете, Петр Семенович, все расклады у нас на руках, оперативная разработка проведена на пять баллов. Скупщик золота и наш старатель сошлись вместе. Сотрудники на местах. Выжидаем. Показывают этому старателю Цукану сберкнижку на предъявителя. Оплата за товар. Цукан лезет в карман, достает футляр с очками, а молодой мой сотрудник подумал, что там золото и прихватил Цукана в клещи. Открыли футляр, а там простые очки, которые скупщик забыл до этого в гостиничном номере. Подумалось: ничего страшного, раскрутим, не впервой. Всех в изолятор и в работу по одному. Посредник — директор кондитерской фабрики — тут же признался, что намеревался купить самородок. А старатель оказался калач тертый, воевал, семь лет в колымских лагерях, да на поселении, потом в старательских артелях. Уперся — и ни в какую. Дуркует, меня изводить начал: «Нет у меня золота, и не было никогда». А хуже всего, что сберкнижки липовые. Подделка. Видать, кинуть Цукана хотели на деньги. В итоге добились мы разрешения на применение к подследственному специальных средств. Под воздействием психотропного препарата Цукан сообщил нам номер ячейки на железнодорожном вокзале. Радостные, возбужденные едем на вокзал, вскрываем ячейку. Сумка с застиранным тряпьем, инструментом и ни грамма золота!
Помолчали. Выпили на поход ноги.
— Пытаюсь и никак не могу вспомнить. Редкая фамилия, я ее здесь, на Алдане, слыхал от кого-то… Что же дальше-то?
— Цукан стал невменяемым, его поместили в психушку. Мне влепили строгача, понизили в должности. Потом предложили Якутск, без права выбора. Хотел уволиться со службы. Но начальник управления уговорил потерпеть, мол, это временно. Впереди, мол, ветры перемен.
— Да уж, славословия много… Я случайно на курсах повышения встретил давнего знакомого. Он в Прибалтике служит. Говорит, там такой грозовой фронт надвигается, что вскоре нахлебаемся сполна.
— Тут у вас контингент, мне говорили, из бывших — бандеровцы, крымские татары, политические.
— Да их осталось единицы. Только «западенцы» иногда создают сложности. А так в целом, сами увидите, служба относительно спокойная. В автоколонне водители хотели из-за низких расценок устроить забастовку, чтоб на всю республику прогреметь. Первому секретарю доложил, так он аж на задницу сел с испуга… Но мы вовремя завели дело оперативного наблюдения, выявили зачинщиков через агента. Закоперщику аморалку впаяли, другого под пьянство подвели, с третьим профилактику и премиальные через профком… Всё разрулили без последствий.
— А хищения золота?
— По рассыпному золоту давно работаем, в некоторых артелях агенты или доверенные люди. Тут всё отлажено. Профилактируем постоянно золотоприемные кассы. Последний случай с кражей золота был на прииске. Хитрецы. Небольшое отверстие на промприборе в нижней части, а снизу мисочка закреплена. Шлих потихоньку просачивается. Ночью миску опорожнил, и снова золотишко кап-кап. Я со своими сотрудником две ночи пролежал в отвалах. Взяли. Совсем молодой парень. Я, говорит, жениться хотел, а невеста условие поставила: квартирой обзаведешься, тогда приходи. Видел я эту невесту — красивая, да. Вот что они с нашим братом делают…
Ахметшахов тяжко вздохнул, вспомнил свою актрису. Ничего не сказал. Стал собираться, ночь на дворе. Екатерина Петрова сноровисто упаковала рыбку, кусок пирога. Протянула сверток.
— Вы завтра к нам без стеснения. А то я обижусь, — сказала она с легким кокетством зрелой женщины, знающей себе цену.
И завтра же они уговорили Тимура пожить в их квартире, пока не подберут ему в исполкоме жилье.
— Отпускных у меня накопилось на пять месяцев. А потом буду добиваться перевода на материк, в Россию, — не удержался, выдал свою затею Петров. — Так что живи спокойно. А там видно будет.
Магадан. 1995 год
Ахметшахов не стал пояснять Цукану, что ингушское ОПГ разрешили разрабатывать, только когда появилась информация о связях Амира Озоева с чеченскими бандформированиями. Это стало серьезным доводом, чтобы зацепить группировку. Заодно раскрутить цепочку хищений с Омчакской золотоизвлекательной фабрики при посредничестве ингушей. Ахметшахов однажды попытался дать ход старому делу с исчезновением внештатного сотрудника с позывным «Пегас», но руководитель управления не захотел ввязываться, мотивируя тем, что тема драгметаллов теперь в ведении милиции и прокуратуры.
Оперативного сотрудника Смирнова он долго инструктировал перед отправкой в Тенькинский район не только по ОПГ, но и пересказал ситуацию с ЗИФом и главным инженером Дмитриенко, который попал в подозреваемые, но прямых улик найти не удалось.
— Схема такая. Осмотришься в артели. Потом, как работник шлихоприемной кассы, предложишь Дмитриенко покупать концентрат по приемлемой цене. Если согласится, то нужно суметь это зафиксировать с помощью технических средств.
— Кто мне передаст золото, товарищ подполковник?
— Председатель артели поможет. Двести граммов для первого раза будет достаточно. Главное, торгуйся, держи цену.
Смирнов поддакивал, но думал что-то свое потаенное, что хотелось бы разгадать Ахметшахову. У старшего лейтенанта хороший послужной список, участие в операции по пресечению контрабанды в порту, отличная стрелковая подготовка, участие в соревнованиях, но этого мало в такой многоходовой операции, выстроенная схема требовала от сотрудника не только смелости, но еще и экспромта, хитрости. Особенно, если удастся выйти на ингушей.
— Как супруга восприняла новость о командировке?
— Да нормально. — Смирнов усмехнулся. Он до полночи уговаривал ее потерпеть месяц-другой, нажимая на то, что получит аванс и командировочные и можно будет сразу купить новый большой телевизор и что-то по мелочи в дом. — Мне бы справочку на бывшего председателя артели. Я же прохожу по легенде как его дальний родственник.
— Верно мыслишь. Документы на Цукана я тебе приготовил. Скажу, что он далеко не ангел. Воевал достойно, потом по дурости попал в лагерь на Колыму. Вкалывал в шахтах, на приисках. Был правой рукой в широко известной артели Барабанова в Якутии. Пытался даже перепродать золотой самородок. Но если дал слово — сдержит непременно. Председателем артели теперь его сын, бывший журналист, в криминале не замешан. Отец его держит в узде. Знаю, что Малявин пытался наладить контакт с группировкой Кнехта, через школьного приятеля Шулякова. Это бывший боксер по кличке Чемпион.
— Видимо, искал поддержки, защиты?
— Да, Смирнов, к сожалению, так. Ближайшие три дня поработаешь на аффинажном заводе вместе с налоговым инспектором. Познакомишься с процессом обогащения золотоносных концентратов, чтобы не выглядеть потом профаном. Посмотришь, как шлих превращают в слитки высшей пробы. С людьми пообщаешься. Заодно, поищешь людей, склонных к сотрудничеству. Вот кандидаты. Их трое, особенно интересен Петраков, недавно осужденный условно за мелкое хулиганство. С него и начнешь.
Старший лейтенант Смирнов забрал документы и вышел из кабинета заместителя начальника управления в приподнятом настроении. Тема с золотом его будоражила. При удачном раскладе можно получить поощрение и, кроме того, зацепить маленькую золотую рыбку. Жена третий год сидела дома с малышом, его зарплаты едва хватало на самое необходимое. Товарищ в оперативном отделе предложил заняться крышеванием магаданского учебного комбината, который приватизировал директор с большими нарушениями, но Смирнов отказался, решил перетерпеть. Если рисковать, то по-крупному, решил он для себя. В их конторе сквозняков хватает, если сразу не уволят, так могут вывести за штат или задвинут на самый низ, как иной раз шутили сотрудники, — «в архиве папки перебирать».
В ту зиму, когда выпустили из тюрьмы, Цукан тут же подался от греха подальше, в Якутию, опасаясь, что в Уфе в покое гэбня не оставит. По прилете из-за поганого своего настроения забичевал в алданской гостинице, стягивая в номер услужливых придурков. От продолжительной пьянки и безделья стало пошаливать давление, о чем он никогда раньше не подозревал. Но и это его не огорчило, когда припекало и делалось худо, он умышленно вспоминал лагерный быт, промороженный хлеб, фуфайку на рыбьем меху и совсем нехолостые выстрелы конвоиров и тут же невольно проговаривал: «Всё будет абгемахт, Аркаша». Через чужих людей узнавал новости в поселке и про артель «Звезда», куда ему входа нет. Когда сорвался в отъезд в сентябре, Барабанов сказал, что не примет заново на работу, и это железно, тут хоть на колени становись, всё одно не возьмет, упертый мужик.
— Писец нашей «Звезде», — пошутил знакомый артельщик. — Наехали круто, со всех сторон обложили.
— Да не впервой. Барабанов выкрутится, вот увидишь…
«Обойдусь», — старательно успокаивал себя Цукан, а не очень-то получалось. В подпитии выползали разные обиды. «Да я столько для вас сделал!» — жалился он неизвестно кому. Вспоминал про открытый золотоносный участок на Чульгане, с которого за один сезон взяли 340 килограммов золота.
Мог бы и дальше бездельничать, денег на книжке оставалось достаточно, да надоело. Стал подыскивать работу.
Когда вошел в кабинет директора горно-обогатительного комбината Струмилина, тот неожиданно обрадовался, как давнему знакомому, и даже пошутил:
— Что же Барабанов такого спеца отпустил?
— Да я сам сорвался в сезон, по дурости, — честно признался Цукан. — Могу на бульдозер сесть, могу в бригаду…
— Да ты что, Аркадий! Мне позарез начальник отдела снабжения нужен.
Около часа судили-рядили. Оклад небольшой, зато премиальные каждый квартал и отдельная комната с удобствами. Но главный козырь директор выложил в конце: на работу примут задним числом, чтоб сохранился непрерывный стаж и северные надбавки. А это дорогого стоит. Согласился Цукан. Вместе поехали осматривать производственный участок, мехмастерские. По перекидным трапам поднялись на драгу.
— Прожорливая, сука, — пожалился механик. — Опять встали. Приводной механизм полетел. Сальниковой набивки нет. Масло на исходе…
Он протянул длинный список необходимых запчастей и ГСМ. Когда Струмилин отошел в сторону, механик подыгрывая Цукану, похвалил: «Вовремя ты от Барабанова ушел. На них уголовное дело завели». В другой раз обматерил бы доброхота, но тут сдержался, лишь поддел тем, что завтра же сверит нормы расхода ГСМ, которые установил завод-изготовитель, от чего перекосилось лицо у механика.
Зашел к драгеру на пульт управления, чтобы переговорить со специалистом, который рулит всем процессом.
— Ты поясни мне, как идет процесс обогащения шлихов?
Драгер лет тридцати пяти, атлетически сложенный, в куртке с крупными иностранными надписями, охотно взялся пояснять, что для извлечения золота они используют шлюзовую и отсадочную технологии обогащения.
— А попроще?
— Пески при помощи черпаков разгружаются в специальную бутару. Вон она — бандуренция… Эта дражная бочка предназначена для промывки грунтов и разделения его на классы крупности. Затем мелкая порода, просеянная через отверстия дражной бочки, попадает через распределительные окна на операцию обогащения. Далее легкие частицы смываются с рабочей поверхности, а тяжелые — в том числе золото — оседают на дражных ковриках шлюзов.
— Это мне знакомо. А вот как смыв производится, там же чертова уйма этих ковриков?
— Полуавтоматом. Я два раза за смену — это зависит от плотности грунтов, произвожу переворот, включаю смыв.
— И давно стоите?
— Вторую смену. Я про этот вал еще на прошлой неделе трубил… Тоже мне — начальники, повесили чайники!
Парень огорченно взмахнул рукой, всем своим видом показывая степень презрения. Огромный мини-завод стоял посреди котлована, заполненного водой, недвижим, только грохотали кувалдой возле черпаков слесаря, выбивая застрявшую арматуру. Во всю километровую ширь этой долины, привычно обжатой сопками с зеленым частоколом лиственниц, высились горы отмытой гальки, бугрились темные иловые хвосты. На самом верху драги развевался на ветру красный флаг, а чуть ниже, выгоревший транспарант: «Перевыполним задание партии!» Призыв давно скособочился на одну сторону, но настолько примелькался, что на это не обращали внимания даже секретари райкома, приезжавшие не раз на собрание коллектива, чтобы поддать жару своими гневными речами.
В машине Струмилин молчал, сердито хмуря брови, прокручивая разговор с начальником драги.
— Если завтра не отремонтируют — плану хана. Меня опять трепать начнут вплоть до министерства. А тут еще навалились на лучшую артель. Перевыборы председателя затеяли. Развалят «Звезду», тогда точно план всего района лопнет, как мыльный пузырь. Ладно, я тебе, Аркадий Федорович, этого не говорил… Ты пособи с запчастями, а мы наличкой, пусть небольшой, но обеспечим. Может, как-то и выкрутимся? — Внимательно, как бы оценивающе, посмотрел на Цукана, о котором старожилы не раз выдавали странные байки.
Особенно удивительной казалась история про чешский экскаватор, простоявший на приколе больше двух лет. Его не смогли восстановить иностранные шеф-наладчики. Цукан вместе с Барабановым сумел оприходовать этот металлолом на баланс артели. Через два месяца запустили в работу. Это позволило Барабанову обеспечить короткое плечо на большом гидровашгерде, да еще сэкономить несколько тонн солярки, потому что до этого толкали пески в промприбор бульдозерами. А тут стоит хреновина с многокубовым ковшом на одном месте и кидает песок — только успевай гидромониторить.
— А как же тебя урки в Красноярске обвели вокруг пальца? — спросил Струмилин, вспомнив анекдотичную историю.
— Они в милицейской форме были. А в нас старых зэках, сидит внутренняя дрожь перед этой кастой. Да и расслабился, коньячку выпил, подзакусил… Эх, чего там ворошить. Такие суки попались, что не только деньги выгребли, но и унты собачьи, почти новые, с меня сняли.
Комнату Цукану выделили в новой пятиэтажке с теплым сортиром и ванной, что для поселка на 541 километре Амуро-Якутской магистрали большая редкость. Но обустроить жилье толком он не успел, работа так закрутила, что не продохнуть. Запчасти и механизмы, сплошной дефицит, только жесткая хватка, изворотливость и личное обаяние, которым Цукан обладал в нужной ситуации, спасали его от позора, а ГОК от простоев. В первые же год он объездил всю Якутию, Амурскую область, побывал даже на Челябинском тракторном по своим снабженческим делам, которых оказалось такое количество, что мама не горюй, как поговаривал давний товарищ и старатель номер один Барабанов. Скучал по артели Цукан, но виду не показывал, трудился в полный рост, как привык это делать и раньше, только тяготила бумажная дребедень. Отчеты-подсчеты: один пишем, два в уме, без подарочка ходу нет. Он словно Дед Мороз с шутками-прибаутками одаривал коньяком, икоркой за каждую подпись на документах по сверхлимитному отпуску нужных механизмов, поругивая эту систему бесконечного дефицита, когда ничего не купить, а только достать, но зато достать можно все, что угодно. Так он выбил новый бульдозер ЧТЗ-150 с мехлопатой к великой радости директора ГОКа Струмилина и рабочих на промывке золотоносных песков в распадке вдоль речной долины Чульгана, где он еще два года назад вел с помощниками из артели «Звезда» разведку на золото и определил Чульган как один из перспективных участков. Но не сложилось.
Вот только что лежал снег под два метра в отвалах вдоль дороги, по ночам морозило, наст хрустел, как лед на реке, а днем уже припекало на солнце, хотелось скинуть полушубок и пыжиковую шапку и верилось снова, что весна все же наступит и вместе с ней новая счастливая жизнь. Он мог бы взять директорский уазик, но захотелось пройтись пешочком по центральной улице поселка к зданию райкома партии с огромным выгоревшим на солнце портретом вождя на фасаде здания. Ленин хитровато и одновременно ободряюще смотрел из-под кепки на Цукана, определив с прозорливой точностью, что трудности будут всегда — диалектика.
Секретаря по промышленности не оказалось в своем кабинете. Цукану требовалось подписать ходатайство для Министерства транспорта о выделении гусеничного вездехода и, собрав нужные документы, улететь с ними в Якутск, поэтому он уселся на стуле под дверью, дожидаясь, когда закончится очередное совещание у первого. Пару раз в кабинет нырнула торопливо женщина в беленькой кофте, пронесла поднос с чайными стаканами, и сквозь неплотно закрытую дверь Цукан услышал реплику секретаря райкома на повышенных тонах:
— Когда вы закончите возню с артелью Барабанова? Позорище! Не можете справиться с этими рвачами. Надоели всем разговоры про низкую зарплату в ГОКе и высокую в артели.
— Но сотрудники ОБХЭСС ничего не выявили серьезного… — стал оправдываться его собеседник.
— Так ищите лучше! С золотом люди работают, я не верю, что не утекает.
— Могу доложить, товарищи, что у нас имеется надежный источник информации в артели «Звезда». Думаю, это даст результат в ближайшее время, — говорил кто-то, по-военному четко. — Кроме того, мы обнаружили несколько актов по съему золота, составленных с нарушением установленных законом требований.
«Видимо, мент», — подумал Цукан, продолжая вслушиваться в речитативы руководителей Алданского района.
— С этим нужно покончить, как можно быстрее. Дело на контроле в Центральном комитете партии. Прошу еженедельно докладывать о результатах. Транспорт, вертолетчики, помощники — всё по первому вашему требованию, товарищ Ахметшахов. Действуйте через нашего второго секретаря Агиркина. И пожалуйста…
Дверь так энергично прихлопнули, что Цукан вздрогнул, словно от выстрела, втянув голову в плечи. Он не стал ждать товарища Агиркина, про которого гуляли по Алдану похабные частушки. Он сразу вспомнил фамилию сотрудника, который приходил несколько раз в следственный изолятор в Уфе и с удивительной вежливостью задавал свои каверзные вопросы, не повышая голос до крика, как это делали остальные. Но в его усмешках и посверке маслянисто-черных глаз таилось что-то злое, опасное, от чего пробирало по спине холодком. Не Ахметшахов ли добивался тогда, чтобы его поместили в психлечебницу для допросов с применением специальных средств.
«Промахнулись вы тогда, суки поганые! Небось дырки на мундирах сверлили, когда ехали на вокзал за самородком». Он снова представил, как они рылись в его сумке с вещами, брезгливо перебирая трусы, носки, инструмент, готовые порвать сумку и его самого на мелкие части…
Цукан решил всё отложить и ехать в Кучкан — там находилась контора и мехцех артели «Звезда». На улице он расстегивает полушубок. Вывеска кафе «Ахтамар». Заходит. За столиками двое. У стойки женщина импозантная армянских кровей.
— Мне бы водки, Тамара.
— Аркадий, ты же знаешь, только коньяк и шампанское, — отвечает она, раскатывая хрипловато слова. — Водка — яд. Хороший армянский коньяк — лекарство. Жена потом спасибо скажет.
— Нет жены.
— Ну, так любовница…
— Эх, Тамара, Тамара… Наливай армянского. Накину для храбрости двести грамм.
Выходит на улицу. Водитель райкомовской служебной «Волги» здоровается, как с давним знакомым.
— Подбрось до Кучкана.
— Ты что, не могу. Уволят.
Цукан кидает на бардачок червонец. Водитель торопливо прячет.
— Ладно. Рискну. А че у тебя там в Кучкане? Баба…
— Нет. В артель… У них прямо на окраине мехцех и контора.
— Да знаю. Сам хотел к ним устроиться. По пять тыщ за сезон, не хило гребут. Не взяли водителем. Конкурс, как в лётное училище…
Барабанов поздоровался, как будто расстались вчера, но руки не подал. Впрочем, ничего другого Цукан и не ждал. Кратко пересказал случайно услышанный разговор в приемной секретаря райкома. Барабанов потер защетинившийся к вечеру подбородок. «Про стукача знаю. С актами по сдаче золота промахнулись, моя тут вина, но теперь ничего не поправить. Если и привлекут по статье, то меня одного. В нашем министерстве люди пытаются помочь мне выйти на самого Косыгина… За хлопоты спасибо».
На том и расстались сухо и вежливо, будто и не было десятилетней дружбы. Похоже, сторожился Барабанов, прослышав, что повязали в Уфе Цукана, держали под следствием, а после выпустили, как ни в чем не бывало. Любой опытный каторжанин призадумается, узнав про такое. Два месяца с лишним Аркадий не выпивал водки, а тут накатило желание. Зашел по дороге к своей пятиэтажке снова в «Ахтамар». Знаменитый тем, что сюда не пускали в спецовках и подавали «по благородному» только шампанское, коньяк, зато без ограничений и хорошего качества, и он пил фужер за фужером и, казалось бы, не пьянел.
В Якутске дома прятались под огромными снеговыми шапками, на окраинах во дворах громоздились квадратные глыбы разноцветных помоев, в небе висели дымные столбы от множества котельных, мороз утром прихватывал щеки и губы, но дворовые собаки, почуяв весну, сбились в стаи, носились по улицам города с веселым визгом и лаем. Таксист по пути в аэропорт балаболил о наболевшем, о том, что механик за тормозные колодки, сволочь такая, потребовал трешку, а слесаря так и вовсе охамели: переставить баллон — давай рваный и не спорь… И всем дай, дай, словно червонцы на дороге валяются. Аркадий беспечно поддакивал. Командировка в Благовещенск на завод насосного оборудования казалась ему увеселительной прогулкой. По радио передали прогноз погоды: в Благовещенске днем около ноля. Настоящая весна. Поэтому он взял с собой плащ с шерстяной подкладкой и ботинки, прикидывая, что полушубок и унты можно будет оставить в багажном отделении и налегке прогуляться по городу, когда подпишут накладные на отпуск товара, а то, что подпишут, в этом он не сомневался, имея в кармане записку от старого колымского кореша и хороший якутский презент…
Когда Ан-24 тяжело с подсадом оторвался от взлетной полосы, взяв курс на юго-восток, сразу стало спокойнее. Передний ряд возле переборки в багажный отсек пустовал. Цукан перебрался туда, ощущая неприятную тяжесть в голове и желудке после загула в кафе «Ахтамар». Странный рейс, пассажиров всего-то человек десять, прикинул он, умащиваясь на сиденьях в своем полушубке. Проснулся в непривычной тишине. В хвосте салона бились в истерике женщины, которых пытался успокоить молоденький бортмеханик, подсовывая под нос вату с нашатырем.
— Что случилось?..
— Планируем. Перебои с топливом. Идет проверка бортовых систем. Без паники. Возможна вынужденная посадка…
Облачность мешала разглядеть землю. Но вот в прорехе меж туч мелькнула река, и тут же самолет все так же беззвучно взмыл вверх, огибая каменистый хребет, затем плавно пошел на снижение под истеричные вопли женщин и матерщину мужчин. Заснеженный лесистый склон замелькал в иллюминаторе, следом оглушительный треск. От ударов оба кресло вырвало с корнем, по инерции вдавило в перегородку багажного отсека, нагромоздив сверху кучу вещей и тел пассажиров.
Цукан на карачках выполз из завала, испачкав ладони в крови. В задней части фюзеляжа зияла огромная дыра. Самолет переломился пополам, ударившись о склон сопки.
Глаза заволокло туманом, Цукан предположил, что начинается пожар, такое однажды видел в кино. Торопливо полез через вещи и кресла, пробрался к пролому и без раздумий маханул вниз, увязнув по колено в снегу. Словно пловец, выгребая руками, побрел в сторону от самолета, ожидая взрыва топливных баков. Успел прилично проползти по снежной целине, когда метрах в ста вверх по склону взвился огненный столб, следом ударная волна накрыла, вжала в снег, как когда-то при мощных артобстрелах. Следом взметнулся второй столб пламени. Снег плавился и шипел, в небо поднимались клубы пара и дыма.
Самолет проломил на пологом склоне сопки длинную просеку. От ударов об сосны сначала срубило оба крыла вместе с двигателями и бензобаками, затем при ударе о камни переломился корпус и хвостовое оперение. Словно огромная серебристая рыбина с большими рваными ранами самолет лежал в речной долине, прижатый с запада покатыми забайкальскими сопками. Огонь буйствовал долго, оголив юго-восточную боковину сопки, но вскоре сошел на нет, прибитый снежной метелью. Цукан лежал на спине, осыпаемый мартовским снегом, неимоверно болела вся левая часть тела, ухо распухло, а когда попытался подняться, то заштормило, как после выпитой бутылки водки. Он ждал, что кто-то выберется из самолета или хотя бы позовет на помощь, тогда, пересиливая боль, пошел бы помогать… А никто не кричал, не ругался, только там, вдали, трещал местами огонь, пожирая облитые керосином деревья. Посидел на корточках, пытаясь восстановить диоптрию, избавиться от тумана в глазах и подступающей тошноты. Приложил к полыхающему уху ком снега, обтер лицо, и стало немного легче.
«Шапку пыжиковую потерял, когда выбирался. Почти новая», — промелькнуло и ушло. Эта шкурная мысль слегка развеселила: «Шапку ему, дураку, видишь ли, жалко».
Кабина пилотов от удара об деревья развалилась, обнажив рваный металл, патрубки, жгуты проводов. Командир внешне не пострадал, он продолжал тянуть на себя рычаг набора высоты, чтобы самолет не клюнул носом в землю. Цукан попытался перевернуть его на спину, голова завалилась, переломленная в шейных позвонках. У второго пилота лица не было вовсе, вместо него жуткое месиво с проломом на лбу. Убедился, что у обоих пульса нет, зачем-то положил рядом на пол. Из кабины пилотов пролез в багажный отсек, затем в салон.
— Есть кто живой?
Правой рукой — левая плохо слушалась, взялся разбирать завал, образовавшийся в дверном проеме из кресел, сумок, чемоданов. Наткнулся на тело женщины. Пульс не прощупывался. Оттащил тело к кабине, где уже лежали два трупа. Затем среди кресел у перегородки нашел мужчину с разбитым черепом. Совсем молодой парень лет двадцати лежал на полу в луже крови и тихо стонал. Это обрадовало, что хоть кто-то живой. Открытый перелом в районе стопы, из разорванной мышечной ткани кровь слабо сочилась. Цукан наложил жгут из брючного ремня, да видать поздно. Парень потерял много крови, пульс едва прощупывался… «Так у меня же с собой бутылка коньяка!» — его обдало жарким нетерпеливым позывом — найти сумку. И нашел. Но бутылка от ударов разбилась и только в нижней части у донышка оставалось граммов сто коньяка. «Махануть бы их разом!..» Но парня жаль, совсем молодой, чуть старше сына.
Ни стакана, ни ложки под рукой. Стал осторожно макать носовой платок, чтоб не подцепить осколков стекла и отжимать в рот пострадавшему. В какой-то момент подумал, что напрасно, что это, как мертвому припарки. Дрогнули ресницы, блеснул влажный глаз, следом какой-то сип из горла.
— Вот и отлично! Лежи тихо, — обрадовался Цукан. — Я тебя сейчас укрою, разными польтами, а потом посудой разживусь и сразу чайку сварганю.
Парень молчал, он опять впал в забытье, что и неважно, главное живой. Это Цукана приободрило. Привалил его сверху разной одеждой для согрева и полез дальше осматривать уцелевшие кресла. Нашел пожилую женщину. В клетчатом шерстяном платке и душегрейке она лежала, свернувшись калачиком, словно спала, положив руку под голову. Потрогал холодную шею, перетаскивать к другим трупам не стал, потому что не было сил. А главное не понимал, что делать дальше, где остальные, — бортинженер, что находился в салоне перед приземлением, мужчины, женщины…
Очнулся после недолгого забытья с тяжелой головой, как с похмелья и с теми же мыслями: что делать, как выжить? Это втемяшилось, пугало, мешало сосредоточиться на самом главном. Огляделся. Переднюю часть салона потихоньку засыпало снегом. Морозец небольшой, градусов в десять, но пробрался под полушубок, пока лежал в кресле. Порадовался, что в суете сборов не стал переобувать унты, а то бы напрочь замерз, а так ничего, можно терпеть. Парень с переломом ноги не отзывался, пульс прощупывался, ему срочно надо помочь. «Чайку бы!» — привычно сработало в голове. Чай в такой ситуации первое дело.
Хвостовая часть самолета вместе с туалетом и кухонным блоком валялась неподалеку на склоне.
Взмок пока пробирался по снежной целине к обломкам самолета. Наткнулся на труп бортинженера, его выбросило через пролом при ударе о землю. Цукан наметил план действий, прикинул, что первым делом нужно найти нож, хотя бы перочинный и под чай посуду или что-то подобное. Потом пошарить по всем сумкам и закоулкам, найти аптечку и обязательно антибиотик. Нужно спасать парня, в метель быстро не найдут — это он понимал. А еще нужно определиться с продуктами, обустроить подобие чума или логова, чтобы не замерзнуть, надо на чем-то железном развести костер… Десятки разных «надо» возникали и отшелушивались, приходили новые, пока он лез по снегу к задней части самолета, чтобы сделать ревизию.
От удара отсек с хозблоком и туалетом смяло, изрядно покорежило. Он долго копался в обломках железа, перепутанных проводах, вытащил трупы женщин. «А зачем? — тут же укорил он себя. — Если невозможно похоронить». Вскоре нашел самое главное для себя в этот момент — металлический термос, большую аптечку, несколько пачек чая. В холщовом мешке обнаружил хлеб, леденцы «Взлетные», немного кухонной утвари и три ярко-желтых лимона, очень удививших его в этот момент. А ножа не нашлось. Зато нашел под сиденьем отсек с резиновым спасательным плотом и топорик, как он понял по картинке, для прорубания аварийного выхода в самолете.
Обшарил закоченевший труп бортмеханика. Снял с него меховую куртку. В кармане комбинезона нашел перочинный нож. Приободрил себя привычным: «Всё будет абгемахт, Аркаша». Ему пришлось дважды лезть по склону сопки на подъем, да по снегу, который сыпал и сыпал, словно собирался похоронить их тут заживо. Мокрый от пота тут же принялся мастерить очаг из камней и куска дюралевой обшивки. Края подогнул топором и подумал, что если соорудить трубу да зашить проем тряпками, то отличное логово получится в багажном отсеке.
Сцедил через тряпочку остатки коньяку, влил в чашку с чаем, немного отхлебнул сам, чувствуя, как теплеет в желудке. Затем стал поить сладким чаем с коньяком парнишку. Парень ахнул, забормотал неразборчиво что-то, едва разлепив глаза. Спросил про аварию и как давно это случилось. Назвался Виктором. Попытался привстать и тут же взвыл от боли.
— Что там у меня?
— Открытый перелом на стопе, кость мышцы порвала и, возможно, сосуды… Кровотечение прекратилось. Я жгут снял, долго нельзя. А у нас вторые сутки пошли. Голеностоп синюшный с краснотой, запах пошел нехороший. Тянуть нельзя, начнется гангрена и тогда оттяпают ногу, либо смерть от заражения крови…
— Нет-нет, я не хочу умирать! — заверещал Виктор. Слезы катились по щекам. Он находился в полуобморочном состоянии, продолжая шептать свое «не хочу».
— Если не обнаружат, тогда придется отрезать ступню.
Цукан разом позавтракал и поужинал куском балыка с хлебом, попил чаю с леденцами, продолжая размышлять, как ему соорудить в закрытом отсеке очаг без трубы и не задохнуться от дыма. «Надо пробить топориком в потолке дырку, — решил он. — Для этого нужно влезть на фюзеляж. Потом нужно вырубить топором две железные полосы, вставить в распор куски железа, края обстучать на изгиб, скрутить проводом — и получится сшивная труба…»
Сухостоя самолет наломал целые горы. Он натаскал про запас дровишек и принялся кашеварить, обустраивать багажный отсек, уцелевший лучше других отделений.
Парень смотрел, силился понять — это шутка или какой-то кошмар про отрезание стопы.
— Вы, правда, ногу отрежете?
— Можно не резать. Помрешь тогда от гангрены…
Парень молчал, казалось, он снова впал в забытье. Цукан подумал о том, что напрасно лезет со своей жалостью. Самому бы не пропасть. А тут еще инвалид прицепом, одна маета. Тут же укорил себя, что за эти годы стал циничным, расчетливым. В двадцать лет, не задумываясь, бросался под пули выручать товарища, Барабанова тащил на брезенте в метель, чуть сам не подох, но вытащил… И мысли не возникало, поступить по-другому. А теперь вот поддался, решил — пусть умирает, если глупый.
— Режьте! Я готов…
Виктор приподнялся на локтях, скинул с себя навал из одежды: режьте, потерплю. Слезы градом текли по бледному обескровленному лицу, затянутому светло-русым пушком. Он представил себя на костылях в подтрибунном помещении стадиона «Спартак», представил, как приятели из институтской команды стремительно носятся по полю, а он стоит одиноко и теперь уже никогда не сможет разбежаться и лупануть со всех сил по мячу. И это почему-то представилось страшнее всего на свете.
К операции Цукан тщательно подготовился. Сначала соорудил из кресла и куска обшивки столик, нагрел воды, прокипятил ножик, крючки, сделанные из жесткой проволоки, тряпки, посуду. Старательно растер в порошок таблетки стрептоцида. Пока выкладывал из аптечки йод, бинты, ножницы, наплывом вдруг вспомнилось, как зимой в начале пятидесятых попал в больничку на прииске «Большевик» с обморожением рук. Больше всего пострадали оба локтя. Когда кожа на локтях зарубцевалась, заставили помогать санитарам, чему был чертовски рад, лишь бы не идти снова в зону. В тот день нес ведра с водой по коридору и неожиданно налетел врач Лизовский — громогласный, вспыльчивый и сразу: «Где тебя носит? Фельдшер заболел. Санитар Красов полный тюфяк… Скидывай телогрейку, одевай халат, подменишь фельдшера во время операции».
В операционной лежал заключенный, судя по множеству наколок, из старых воров.
— Скажу — подашь. Нет, стоишь молча и держишь крючками мышцы, где покажу, расширяешь рану.
Доктор оказался словоохотливым. Весь процесс с подготовкой и саму ампутацию руки он проговаривал с веселыми прибаутками: «Пульс проверь после хлороформа, а то будем с трупом напрасно возиться… Обрабатываем, надрезаем. Косточку пилим осторожно. Мышцы раздвинь крючками! Так, так… А теперь закрываем всё мышцами, потом кожным фартуком. Видишь, как кожа тянется хорошо. Не случайно фашисты из нее шили перчатки. А теперь все сшиваем. Сшиваем не торопясь. Снова всё йодом. Бинтуй, Цукан, ты воевал, небось приходилось.
Лизовский стоял рядом усталый и больше не балаболил. Приказал прибраться и прокипятить инструмент, потом плеснул в мензурку спирту и, не дожидаясь, когда Цукан выпьет, вышел из операционной.
Больничка в лагере не бог весть какая. Лекарства разворовывались, антибиотики американские уходили вольняжкам за деньги. Но инструмент все же имелся. А тут с одним ножиком да аварийным топором… Но другого выхода нет, жалость губительна в подобных делах.
Цукан дважды примотал ремнями парнишку к креслам, приговаривая: «Будет больно, я знаю, так ты кричи. Главное не молчи. Аптечка добрая. Ножик на гранитном булыжнике я отточил. Спирту маленько имеется. Хлороформа нет, поэтому придется тебе, Витя, терпеть. Еще чуток развиднеется — и начнем».
Перед отсечением стопы Цукан смазал йодом кожу вокруг намеченного разреза, заново наложил жгут, чтобы перекрыть артериальный ток крови к оперируемому участку. Дал хлебнуть разведенного спирта.
Затем начал обрезать ножиком кожу, расширил рану крючками, стал резать сосуды, сухожилия. И тут Виктор завыл, задергался так, что пришлось остановить работу. Влил ему в рот немного спирта.
— Терпи! Иначе сдохнешь. Терпи, мать твою так!
Кожу обрезал старательно в виде фартука — этакий лоскут, чтобы можно было закрыть кость. Крупные сосуды перевязал леской, смоченной спиртом, мелкие нитками. Начал пришивать кожу, и снова крик, нервическая дерготня. Кое-как управился, усевшись задницей на колено. Парень затих, то ли впал в забытье, то ли умер, что ни проверить, ни оторваться. Присыпал рану стрептоцидом. Когда сшивал кожу тонкой капроновой леской, которую обнаружил в одной из сумок, начала колотить дрожь. Едва справился. Забинтовал туго культю. Укутал разными одежками. После этого потрогал артерию на шее. Кровь слабо пульсировала, а что там дальше, одному Богу известно. Еще бы пару дней продержаться. Снегопад кончился, начнут активно искать и непременно найдут.
«Надо костры заготовить возле самолета», — размышлял, сидя в кресле. Он перебирал подробности: не упустил ли чего-то важного. Врач как-то говорил, что больной долгое время ощущает присутствие удаленной конечности, пытается шевелить пальцами, но постепенно эти ощущения пропадают. Такая рана долго мокнет, кровоточит. Надо каждый раз делать перевязки. А у него оставался всего один стерильный бинт. Потом придется кипятить, добавляя золу от костра. Но это его не пугало, он был уверен, что их скоро найдут…
Магадан — как странный понятийный ряд жил с ним постоянно, отступая на задний план, и словно бы сон, стирался из памяти насовсем, а потом возникал вновь, пугая своей необычностью. Уезжали Малявины из заснеженной Колымы ранней весной, и его, худосочного подростка, оглоушило новизной переезда на материк, в некий город со странным названием Уфа, его колбасило от предстоящего полета на самолете, поэтому сам Магадан не запомнился, зацепило краешком здание универмага, где покупали кожаные ботинки, и аэропорт Сокол в широкой Арманской долине. Ваня много раз слышал от матери: «Магадан! Это необычный северный город». Она говорила с восхищением, потому что приехала молодой, романтично настроенной женщиной, готовой жить чуть ли не в чуме с эвенками. А тут широкий проспект с каменными домами, магазины, театр, где она побывала дважды…
Отец с ней не спорил, лишь усмехался да помянул пару раз Нагаевскую бухту и Колымское шоссе, парк культуры и отдыха с каким-то потаенным сарказмом. Зато не раз вспоминал пиво «Таежное».
— Такое не делают больше нигде, — уверял он, — потому что главный пивовар — великий специалист, его пытались переманить в Москву, предлагали квартиру с видом на Кремль, а он сказал, как отрезал: от добра — добра не ищут. Однажды приехали мы на завод с бумагой от ОРСа, чтобы получить к майскому празднику три бочки пива, а в отделе снабжения от ворот поворот: пусто, только на следующей неделе… Триста верст на ЗИЛе от Усть-Омчуга отмахали. Ну, я и прошелся на них по-казачьи в полный голос. А там мужчинка сидел лобастый с проплешиной во всю голову — усы бы наклеить — вылитый Ленин в ссылке. Он ажно привстал. Спрашивает: «С каких мест будешь?» Так вот и познакомились с Алексеем Григорьевичем, как его здесь величали.
Мой земляк оказался. С Дону из станицы Новогригорьевской. А тетка была выдана замуж за Качалинского казака. На том мы и подружились…
Однажды к нам в Алдан завезли чешское, бочковое. Честно сказать, пивко хорошее. Но с магаданским не сравнить, особенно с тем, каким угощал меня прямо на заводе Алексей Григорьевич. Высочайший профессионал!
Отец слегка приукрашивал эту историю и рассказывал с юморком, а Иван удивленно смотрел, восторга не понимал. У отца полстраны ходило в земляках. Он и немца туда бы причислил, доведись встретить, потому что два месяца прослужил в Германии и любил вставить в разговор немецкие слова. Они ему нравились своей необычной хлесткостью. В Уфе Цукан пацаном запомнил полсотни обиходных татарских слов и потом, случалось, что казахи или узбеки в северной глуши, обнимали его как родного, когда он вставлял в разговор «зур якши, туз бар…» Поработав сезон на промывке с якутскими парнями, он легко влазил в их разговор. Позже говорил, что якутский, сродни татарскому, легко запоминается и щеголял непонятным для всех остальных: «Туругур» или «Улахан махтал». Якуты от этих фраз расплывались в улыбке, а в местном кафе ему доставался лучший кусок оленины.
Сразу после прилета в Магадан Малявин на такси подъехал к гостинице «Северная», затем к «Советской» и всюду грубоватое «мест нет». Таксист подсказал: «Ты в паспорт синенькую вложи и сразу найдут». Действительно, место нашлось в престижной гостинице на улице Ленина. Хорошо устроился в двухместном номере, одно беспокоило, что большие деньги, казалось бы, те триста двадцать рублей, что он получил при расчете в московском издательстве, быстро подтаивали.
На площади возле нового автовокзала Иван Малявин первым делом нашел справочное бюро. Женщина пожилая, доброжелательная, долго расспрашивала про Аркадия Федоровича Цукана, а когда ничего не нашла в своих толстых адресных книгах, то посоветовала обратиться в местное ГУВД. «У них данные на всю область и Чукотку, а у меня только по городу Магадану».
Вспомнил про главного технолога, с которым дружил отец…
Пивоваренный завод находился на улице Пролетарской. Словоохотливый таксист, узнав в нем приезжего, сразу выступил в роли гида. Рассказал про улицу Портовую, которая называлась Колымским шоссе и начинала застраиваться сначала зэками, а потом пленными японцами. Руководили питерские архитекторы… «А пиво у нас уникальное! Я точно знаю, — похвастался таксист. — Помимо солода в него добавляют стланиковый экстракт. Ну и водичка классная из подземных источников. Начал наш завод действовать тут еще до войны в бревенчатой двухэтажке, а уж после развернулись. Тут баба-огонь была директором, при ней завод обустроился и пошел вверх… Я пока в магазинчик схожу, а ты маякни, если что, неохота мне порожняком елозить».
Дальше проходной Ивана не пустили. Правда, позвонили в приемную, потом в кадры и с необычной вежливостью пояснили, что Алексей Григорьевич умер два года назад и его провожали в последний путь всем заводом.
— А пиво теперь стало не то, честно тебе скажу, — неожиданно разоткровенничался вахтер.
Где и как искать отца, Иван не знал. Кроме открытки: «Магадан, главпочтамт, до востребования», — у него не было ничего. Это угнетало, он понимал, что обязан найти, уж очень настойчиво просила перед отъездом мать, нажимая на то, что они поступили с ним при последнем расставании по-свински.
Иван хорошо помнил, как тогда, в октябре, ввалился отец и, не раздеваясь, лишь кинув на сундук шляпу, стал торопливо объяснять про долгую дорогу, золотодобычу, с которой он порвал навсегда. Запало, как он, с несвойственной для него угодливостью, разливал шампанское в чайные чашки. Потом совал матери в руки сберкнижку, подарки…
А сам Иван тоже хорош. Набычился. Иди, мол, отец подобру-поздорову и подарки твои не нужны. Но на следующий день напялил суперскую бело-красную японскую куртку, чтобы знакомые пацаны похвалили, а главное, позавидовали.
— Где достал? Верняк, у фарцовщиков…
И ведь поддакнул для форса, и не сказал, что куртку привез отец из Якутии. Сегодня его удивляло это никчемное бахвальство, желание приобщиться к местным валютчикам, спекулянтам.
Он вторую неделю бродил по городу в поисках работы. Прошелся по улице Ленина-Сталина, построенную по лекалам, точнее, по отголоскам Невского проспекта в Санкт-Петербурге. Зэки-архитекторы торопливо воплощали смутные образы Северной Пальмиры, надеялись, что им «скостят» десятилетний срок…
Свернул к драмтеатру, с впечатляюще грандиозным фасадом с колоннами, — огромное здание, под стать больше городу миллионику, чем Магадану с населением в сто тысяч человек. Особенно поражали лепные скульптуры на фронтоне театра: автоматчик с биноклем, женщина с серпом, шахтер — издали больше похожий на водолаза, а четвертый какой-то совсем непонятный, возможно, рыбак. И эта грандиозность никак не вязалась с его представлением о Колымском шоссе, по которому возили, водили, таскали из морского порта заключенных. Диссонанс кричащей помпезности и убогости он видел не раз в Подмосковье и Уфе. Здесь, в Магадане, приезжих больше поражали дощатые засыпухи и бараки, что лепились по склонам плешивых из-за каменистых осыпей сопок. А он вырос в маленьком поселке, сплошь состоящем из таких же бараков, массивов самодельных домиков по прозванию «шанхай» или «бандеровка», на фоне измятой морозами природы, изломанных ветрами деревьев, они казались привычными. Как и дощатые сооружения, где зимой вырастали сталактиты и сталагмиты нечистот и куда он, будучи маленьким мальчиком, страшился заходить, боясь провалиться сквозь огромное «очко», как горошина. Страх этот прижился и позже. Путешествуя по России, Малявин с опаской заходил в такие сортиры, опасаясь, если не провалиться, то выронить ключи от автомобиля, и тогда…
А пока он оглядывал горбатый проспект, уходящий к телевышке, и думал, как же найти отца? И вспоминал.
На войне быстро мужают. Быстро взрослеют пацаны на Колыме, потому что жизнь преподносит много разного, чаще всего экстремального, страшного и не очень, но всегда это идет через преодоление и познание. Так считал Аркадий Цукан и поэтому подарил шестилетнему сыну лыжи с простейшим креплением под валенки. Прямо в комнате на полу заставил Ваню двигать ногами, толкаться палками, держать равновесие.
В декабре долго бушевала метель. Затем навалились январские морозы, воздух густой и колючий окутал окрестности пеленой тумана. Встала золотоизвлекательная фабрика, подсобные цеха, полигон… В феврале мороз спал, актированные дни закончились, но в детсад еще не водили. Ваня скучал в одного. Вдруг из-за сопки выглянуло красно-желтое медное солнце, иней на окне стал плавиться, и он понял, что на улице потеплело. Старательно оделся и убежал за барак, чтобы начать восхождение на покатый склон. Вставил носки валенок в кожаные петли, старательно подвигал ногами, как учили. Вымороженный наст держал хорошо, не проваливался, и он зашагал, опираясь на палки. Снежную целину перегородила цепочка глубоких великанских следов. Ваня постоял, вглядываясь в глубокие провалы, оглянулся, а не повернуть ли назад. Осторожно сделал пару шагу вперед, чтобы проскочить через препятствие, но хвост лыжи вместе с ногой завалился в расщелину. Упал на спину. Правая нога плотно сидела в снежной яме. Он долго извивался червяком, размолачивая снежную корку, звал на помощь, а никто не отзывался. Когда сумел выдернуть ногу из валенка без носка, то обрадовался и босиком помчался к бараку.
Вечером Анна Малявина мерила температуру: «Это надо же босиком по снегу! А все твоя затея, Аркадий!» Аркадий Цукан принес, выкопанную из снега лыжу с валенком, сказал: «Молоток, Ванька. Не пропадешь».
Семилетняя толстушка Верка по-соседски запросто приходила к ним поиграть. Она очень любила печенье, за что Ваня ее не любил, а особенно за крошки вокруг рта. Играл с ней в двигалки и машинки по нужде, когда не было других пацанят. Верка всем говорила: «Ваня мой дружок», а он хотел дружить с Таней, которая жила в бараке напротив и ходила в детсад с большими белыми бантами на голове.
Летом он зазвал Таню в свой барак, чтобы показать пожарную машину с выдвижной лестницей и новый букварь. Они увлеченно листали букварь. Толстушка Верка подкралась сзади, вырвала из рук книжку. «А вот не отдам, не отдам, пока Танька не уйдет», — радостно смеялась она, высоко задрав вверх руки, и прыгала, прыгала в дощатом тамбуре. Букварь вдвоем отобрали. Верка ушла. Но вскоре вернулась с лыжной палкой. Толстушка Вера была сильной девочкой, она постоянно ела печенье. Острый металлический конец насквозь прошил Ванину ступню, пригвоздив ее к деревянному полу. Больно стало, когда прибежавший на крик сварщик Игорь Зюзяев, дежуривший во вторую смену, выдернул палку из ноги. Он всем позже рассказывал: «Крепкий пацан, даже не заплакал. Кричит: “Ватой дырку заткни!” Под рукой ничего нет, так я “Шипром” залил рану, тут уж он взвыл, как сирена. Потом ингушка Рая прибежала, бинт принесла…»
Большой северный барак, построенный для заключенных в начале пятидесятых добротно и основательно, разделен перегородками на шестнадцать комнат, где каждой твари по паре, как считает Аркадий Цукан. Он сумел объединить две смежные комнаты, получилась просторная по северным меркам квартира, чему соседи завидовали, но вслух не высказывали и всегда приходили на праздники, зная, что хлебосольная Анна Малявина сготовит что-нибудь необычное, а чаще свое фирменное блюдо — фаршированную кету на большом противне, специально изготовленном Аркадием в мастерских. Договорников-добровольцев в бараке три человека — Анна, которую за малый рост прозвали Малявка, сварщик Игорь Зузяев — худой послевоенный недокормыш с куском булки в кармане, да учительница начальных классов Альбина Григорьевна, приехавшая сюда в поисках мужа. Остальные либо спецпереселенцы, либо бывшие заключенные, вышедшие на свободу в пятидесятых-шестидесятых, но не пожелавшие уехать на материк, где чаще всего их никто не ждал. Или ждал, но чтобы поквитаться за пролитую кровь. Мать Ивана говорила каждой зимой: «Хватит, летом уедем». Многие мечтали поднакопить денег и тут же расстаться с этой «проклятой землей», как говорил отец Кахира Асхаб. Скопив денег на домик в деревне, уезжали, а через год-другой возвращались вновь, чтобы в мать-перемать ругать эти морозы, северный завоз, дураков начальников, потому что себя дураком считать никто не хотел.
— Отец, расскажи, как ты плавал на судне?
— Плавает говно… А я ходил на торговых судах. Чуть старше тебя был, когда меня морячки подобрали во Владивостоке. Подкормили на «Либерти», а потом капитан приказал отвести в школу юнг. Во-о такой мужик был! — Вскидывает вверх большой палец. — В сорок пятом на судно «Двина» взял палубным. Мы на Аляске грузы забирали, в Америке. В сорок восьмом кто-то телегу накатал, меня в Находке в порту повязали. Капитан ходатайство написал. Заступался…
Стук в дверь.
— Открыто.
На пороге замер Асхаб — звероватый крепыш с густой черной бородой.
— Алкаша, дай три рубль до получка.
Анна Малявина берет с этажерки кошелек, вытаскивает деньги, подает.
Асхаб с презрительной миной на лице, не глядя ей в глаза, выхватывает трешницу, молча выходит.
— Странный ингуш. Говорят, он сидел за бандитизм…
— Сидел. Как многие из нас… За брата убитого отомстил, когда они жили в Казахстане на поселении. А уж Райка-то к нему сюда на Золотую Теньку приехала добровольно. Он бы давно уехал с Колымы, но на нем кровь.
Ваня дружит с сыном Асхаба Кахиром. Ингуши живут в дальней угловой комнате. На полу у них войлочная кошма, цветные половички и накидки на самодельных табуретках. Мать Кахира пекла вкусные лепешки и угощала детей, если не было мужа Асхаба. От одного его взгляда хотелось спрятаться под стол. В бараке знали, что он сидел на «строгаче» за бандитизм.
— Да не бойся, — говорит Кахир. — Он не дерется.
Забежал за приятелем. Мать Кахира плакала, уронив лицо в ладони. Тут же утерлась, сказала с всегдашней виноватой улыбкой, что сына нет, отправила в магазин. «Возьми вот, еще теплая», — сунула в руки половинку лепешки.
Кахир стоял в очереди за хлебом, потому что начались перебои, иногда не хватало. Особенно белого. «Чернушки мы понаелись. Ты нам, Томка, больше пшеничного заказывай». — «Да кажный раз заказываю. Не везут черти полосатые», — отбивалась, как могла, продавщица.
— Икорки возьмите, бабы. Выручайте.
В одном углу стояла бочка с тихоокеанской селедкой — ее брали охотно. В другом углу — фанерная бочка с красной икрой и с деревянной лопаточкой посередине, чем изредка накладывали женщины икру в литровые банки, а чаще, особенно летом, хвалились своей, сделанной по-домашнему.
Ваня вспомнил, что мать наказывала купить хлеба. Когда подошла очередь Кахира, попросил для себя две буханки.
— А деньги?
— Потерял, — зачем-то соврал Ваня, хотя продавщица не раз давала в долг.
— Ладно, потом занесешь.
Они весело болтали по дороге к дому, отламывая запашистую корочку у буханки. В центре барака тамбур и большая кухня с дровяной печкой и электроплитками, — здесь собиралась пацанва, если не было взрослых. Вечером, когда на улице стемнело, решили на кухне поиграть со скакалкой, но там сидел на табуретке мужик по кличке Кудым и точил топор. Точил неторопливо и так старательно, словно собирался заниматься этим всю ночь.
— Что топор острый, дядя Кудым?
— Для кого Кудым, а для тебя, сопля зеленая, дядя Савелий. — Он протянул вперед топор. — На-ка, глянь.
Ваня осторожно приложил к лезвию палец, и тут же выступила кровь из пореза. Во взгляде и лице Кудыма что-то испугало. Он убежал и никому не сказал про топор.
Ночью Кудым зарубил остро отточенным топором Асхаба в собственной кровати. Как позже рассказывали в бараке: Кудым давно подозревал жену. В тот день громко заявил, что у него ночное дежурство. Явился в полночь. Осторожно ножом скинул дверной крючок. Дважды прошелся по спине Асхаба, а когда он свалился на пол, то хотел порубить и жену. Женщина оказалась проворной, швырнула под топор подушку, метнулась стрелой в дверь. Половину суток пряталась в сопках босая, в нижнем белье, пока не увезли Кудыма на милицейской машине в Усть-Омчук.
Мать отправила Кахира по бараку исполнять «суру», раздавать людям конфеты и печенье. Как положено по обычаю предков. Зашел он к однокласснице Томке, сунул в руки кулек с конфетами и печеньем. Когда вышел, сквозь плохо прикрытую дверь, услышал громкий голос Томкиной матери: «Добегался поганец ингуш! Так им и надо… И ты, Вовка, смотри у меня, добегаешься».
Кахир подкараулил на крыльце соседку, опрокинул ей под ноги ведро с помоями, делая вид, что запнулся случайно.
— Гаденыш! — заверещала Томкина мать. Ловко ухватила за ухо и влепила затрещину с такой силой, что он свалился с крыльца: — Нарошно облил, стервец. Да?
Собрание рудничного коллектива в клубе. На заднике сцены большой портрет вождя. Под портретом президиум. Докладчик обильный телом и лицом пожилой мужчина, красномордый, бровастый, — директор рудника. Оглядывает зал.
Член президиума отлепляет задницу от стула.
— Будут вопросы к докладчику?
Из первых рядов поднимается Цукан, встает в пол-оборота к залу.
— Товарищ Потапов, скажите, почему у проходчиков зарплату срезали на треть?
— Расценки были завышены. ПТО провел хронометраж рабочего времени, мы упорядочили цены за куб.
— Получается, чем больше работаем, тем меньше получаем! Вы бы, директор, разок в шахту спустились, чтоб понять.
Из зала выкрики:
— Да он в ствол не пролезет… Разъелся, под ним клеть рухнет.
— Хамить, товарищи, не надо. Что вы там прячетесь за спины…
Выходит молодой парень, встает рядом с Цуканом.
— Я не прячусь, я тоже против уравниловки!
— Полюбуйтесь…
Директор обращается к президиуму.
— Развели демагогию. Я не позволю вам мутить народ. Давно лагерной баланды не хлебали, да?! Не нравится — держать не будем.
Усаживается в президиум.
— Товарищи, еще есть вопросы?..
Цукан после собрания ведет сына по поселку к магазину. Покупает водку, папиросы. Бутылку лимонада отдает сыну. Деревянные ящики из-под вина — импровизированный стол. За столом трое мужчин возраст 40–50 лет. Выпивают.
— Как дела, Динамит?
— Дела у прокурора. У нас зарплату срезали. Только надбавки спасают…
— Возьми, Динамит, в бригаду. Я помощником взрывника в штреке пластался.
— Аркаша, я рад бы. Но нас трое на весь рудник осталось и то сидим без работы…
— А ты, Зюзя, что скажешь?
— Полная задница! Жену сократили из электроцеха. Меня переводят на Транспортный. Чтоб им!..
— А денег-то хоть займешь?
— Что за базар, Аркаша? С собой три рубля… Пойдем, мою Ленку раскулачим.
— Да есть у меня червонец…
Взрывник Трехов по кличке Динамит, протягивает десять рублей.
— Ванька, иди чокнемся. Тост говорить умеешь?
Ваня подходит к мужикам с бутылкой лимонада.
— За нашу победу!
Мужики смеются. Хвалят:
— Правильно, пацан.
Подходит, запыхавшаяся Анна Малявина.
— Я по соседям бегаю. Ванюшку ищу… Они расселись, выпивают.
— Вот тебе десять рублей, Анна. С получки перешлю денег. Ваньку возьму с собой. У моего кореша Маркелова побудет месячишко. У него там две дочки. Не пропадет. Потом о твоем трудоустройстве на Теньке похлопочу…
Вечер. Трое молча идут к бараку. Каждый думает о своем…
Аркадий Цукан, как никогда веселый, перебирает вещи, упаковывает рюкзак, он уверен, что подзаработает денег и тогда они смогут съездить на материк. «Оглядимся. А там видно будет», — говорил он. И это их будоражило, согревало так, словно южное солнце пробилось в комнату сквозь ситцевые занавески.
В июле Цукан вернулся в поселок поздним вечером, прокопченный, в рваной спецовке, с недельной щетиной на лице.
— Заболел? — ахнула Анна Малявина, помогая снять походный рюкзак.
— Нет, председатель придурок. Моторист — пьяница. Шурфовку не провели. Участок дерьмовый. Съем пятьдесят грамм за две смены. За один харч я горбатиться не согласен.
— А меня из электроцеха уволили, сокращение штатов. Грозятся наш рудник закрыть.
О закрытии рудника разговоры шли давно. Упала д
— Вот тебе пять рублей, Анна. С получки перешлю. Ваньку возьму с собой. У Маркеловых побудет месячишко. У него там две дочки. Не пропадет. Потом о твоем трудоустройстве на Омчаке похлопочу.
Цукана приняли водителем. Уважая водительский стаж и рекомендацию заведующего техскладом Маркелова, завгар определил Цукана на голубой ЗИЛ-130. Первую неделю Цукан крутился на коротком плече между поселками. В июле выпала поездка в Мяунджу. Ванюшка, как узнал, тут же прицепился со своим: возьми меня, я буду тебе помогать. Цукан критически оглядел своего худосочного сына, хлопотно с малым в дальней дороге. Преодолевая извечное бабское, вдруг случится что-то! — сказал, подавая рубль: «Хорошо. Беги в магазин. Мне пачку чаю, себе печенье купишь. И чтоб в девять в постели, как штык».
Выехали ранним утром. Ваня щебетал без умолку, словно скворец, его радовало всё: грунтовая дорога с клубами пыли, поселок Кулу, где они пообедали в столовой, длинный мост через широченную Колыму, серпантины Гаврюшина перевала, где приходилось отстаиваться в «карманах», пропуская встречные, идущие на подъем. Здесь по рассказам отца побилось немало водителей. Он показал вниз на остов одной из машин: «Тут десяток таких».
У родника попили воды, вскипятили чай на костре — снова радость, как и полосатый бурундучок, прикормленный на этой шоферской стоянке.
У поворота на Хениканджу встали на обочине. Цукан угрюмо смотрел на крыши домов, на разросшийся в этой узкой долине многоэтажный поселок.
— Ты бывал здесь?
— Два года баланду хлебал.
Донесся звон «била» — промороженного двутавра, которым поднимали утреннюю лагерную смену. Может быть, просто уронили трубу. Цукан сплюнул на пыльную обочину, словно открещиваясь от наваждения. Тяжко вздохнул, но ничего не сказал, понимая, что не передать, не выплеснуть ту желчь, которая растекалась внутри, если вспоминал начальника Берлага в Хеникандже капитана Зубко, самого лютого из лагерных начальников.
Переночевали в Сусумане. С утра припустил дождь, прогулку по городу и обещанную карусель в парке пришлось отменить. В кузове стоял трансформатор, нарушивший центровку машины, как пояснил отец, из-за чего пришлось ехать медленно. После затяжного перевала остановились, вышел из строя генератор. Цукан долго возился, матеря по-всякому современный автопром, пытался разобраться с причиной, но ничего сделать не смог. Он открыл в кабине верхний лючок, показал Ване, как нужно двигать вправо-влево привод щеток стеклоочистителя, которые без генератора не работали, как и фары.
Поначалу это приобщение к водительскому процессу окрылило. Ваня старательно двигал туда-сюда металлический шток, но через пару часов руки устали, на пальцах вздулись волдыри. Двигал то левой, то правой, а пальцы все одно горели невыносимо. Когда стекло заволакивало дождевой мутью, Цукан приостанавливался, смотрел укоризненно, и Ваня вновь принимался елозить щетками по стеклу.
Ехать без света нельзя. Заночевали в кабине под неустанный шум дождя. Едва рассвело, Цукан кривым стартером завел машину. Пока прогревался двигатель, располосовал тряпку, обмотал Ванины волдыри на руках: «Терпи, казак. Не стоять же нам сутки под дождем».
На автобазе в Кулу разобрали и отремонтировали генератор. Всю оставшуюся дорогу Ваня спал непробудно и не слышал, как выгружали на складе трансформатор, как нес отец к дому. Потом не раз рассказывал приятелям — Кахиру и Сашке Шулякову — о высоченных перевалах, погибших водителях, городе Сусумане, где он впервые смотрел телевизор в холле гостиницы.
Вскоре на техскладе Аркадий Цукан встретил Сергея Барабанова, который организовал старательскую артель и, вмиг рассчитавшись, как это делал не раз, уехал на прииск Бурный в Ягоднинском районе мыть золото.
Приехал на Колово в декабре. Анна Малявина закатила грандиозный скандал, поминая каких-то баб и его обещание переехать жить на Теньку, и что деньги ей совсем не нужны, что она лучше сдохнет, но денег от него теперь не возьмет и все прочее, гневное, что говорят в таких случаях обиженные подруги и жены. Аркадий уехал через три дня, оставив на этажерке стопку денег.
Ручей Игумен весной широко разливался, разделяя поселок Колово на две части: рудничную и колхозную. В центре — подвесной мост, по которому пацаны пробегали на спор за минуту, не держась за поручни-леера. Грузовики ехали вброд. Иногда застревали и тогда на подмогу вызывали гусеничный трактор. Школьники выходили смотреть, как бульдозер, взрыкивая мотором и выгребая из-под гусениц гальку, тащит груженую машину. Им виделось в этом нечто военное, боевое, как в кино, которое они могли смотреть много-много раз, и поэтому строили в распадке штабы и партизанские схроны, стреляли по врагам из деревянных пистолетов.
Другая сопка, что позади поселка, — крутая, вся в каменистых осыпях. Осенью она загорается от ярко-красной брусничной спелости. Рвали ее здесь всей школой, всем поселком, тарили в ведра и фанерные бочки из под сухого молока, а она все не кончалась, уходила под зиму, и ранней весной на проталинах они находили перемороженную ягоду и ели, размазывая красный сок по губам, или изображали раненых, пачкая лицо ярким соком. Есть еще одна приземистая сопка справа от ГОКа. Там, в дальнем закрытом от ветров распадке, хорошая крупная стланиковая шишка и бурая смородина. Туда пацанам ходить запрещают, а особенно лазить по старым шахтным выработкам и проходческим шурфам. Лазили по пугающе огромным этажам старого рудника, сложенного из крупных бетонных блоков зэками в сороковых. Здание в несколько этажей им кажется похожим на крепость, замок, дворец дракона, но никак не фабрику, где принимали, дробили, промывали руду и палили из карабинов по людям. Пополняли золотой запас страны.
Золото всюду: в разговорах отцов и матерей, в газетах, в глазах, в приговорах судов. Первый раз Ваня работал на золоте в середине шестидесятых. Мать взяли поваром в рудничную геологоразведку на весь сезон. Ей было тогда за сорок, а ему только девять. Но большой парень, по общему мнению всех, кроме геолога, который любит поучать старателей, и особенно пацана. Но Ваня — казак вольный, привязал к палке стальную вилку и ушел бить ей, как острогой, вертлявых мелких усачей. Мечтал взять хариуса, а он, похоже, в Безымянный ручей не заходит. Далеко он не забегал, на нем вода и костер. Большие серьезные дядьки хвалят каждый раз вечером, когда черпают из бочки горячую воду для умывания, особенно бульдозерист Виталька Арифов, улыбчивый, озорной парень с наколками на груди и руках. В его словах много мути, как в ручье после паводка: «Неси, Ваня, шлюмки. Развода седня не будет, бугром буду я».
Ему не перечат. Изредка только инженер-геолог, да и то с опасливой выдержкой. Бульдозер тут все: сердце, мускулы и бесконечный гул жизни, который разносится по огромной долине с редким лиственничным редколесьем, распугивая наглых медведей и прочую живность. «Росомаха весной собаку у нас порвала в клочья», — вспоминает за ужином старатель Щебрин и смотрит пристально. — У нее когти длиннее, чем у медведя». Пугает. «А че пугать-то? — думает Ваня. — В больнице на Тракторном мужика видел, так ему косолапый скальп содрал в один мах. Слышал, как он жалился: “Руку вон перекусил, словно кость куриную”. Мне бы ружье! Как у геолога. Просил прошлый раз стрельнуть по банке, а он говорит, отдача большая».
Ружье есть у Володьки. Висит прямо в кабине бульдозера. «Тулочка, — как он пояснил. — Жаканом на шестьдесят шагов стальную бочку навылет». Но ему стрелять по банкам некогда. Даже в дни переездов, когда все отдыхают, разместясь в балке или на волокуше, он в кабине за рычагами своей «сотки». Однажды заглохла, старатели всполошились. Ходили кругами: «Ну чего там, Володь? Может, помочь…» А он тер ветошью промазученные ладони и стращал: «Хана вам, мужики!»
— Походной колонной по двое разберись. Ты, Щебрин, за вохровца будешь. Веди на Транспортный. Тут недалече, пёхом двадцать верст.
И не понять было: всерьёз он это или в шутку. Даже ужинать не пришел. Ночь июльская коротка, закат с восходом срастаются. Геолог сидит у костра. Переживает. Разведка разведкой, а план по золоту никто не отменял. «Хорошо шли, до ста граммов в сутки снимали, а теперь вот хана».
Работа, как в старательской артели: вверху грохот — металлический ящик, внизу проходнушка — длинный деревянный ящик, вдоль него маты резиновые. Вечером съем, взвешивание, составление акта. Три подписи. И так шаг за шагом вдоль русла ручья, что впадает где-то там далеко, за трассой Магадан-Сусуман в реку Омчук.
Однажды старатель Петр — молчаливый и страшный из-за своей густой бороды, дал Ване в руки лоток с песком после съема. «На-ка, пацан…» И он, подражая смывщику, стал осторожно крутить и вертеть в стоячей воде лоток-лодочку. А Петр, навалясь сбоку, поправлял: «Шибче крути, шибче». Геолог — начальник партии, совсем молодой и поэтому очень правильный, строгий, — укорил. Лоток с непромытым шлихом отобрал. Сломал песенку.
Мать в тот год хорошо заработала и впервые положила деньги на сберкнижку — на отпуск.
Полгода потом они колесили по стране: Магадан — Уфа — Кисловодск — Ленинград — Магадан. «Надо же, почти тыщу профукали! — удивлялась уфимская бабушка. — Нам дом-то всего в девятьсот обошелся». А он радовался и пытался ей объяснить, что урюк, это абрикосы, которые растут на деревьях, про гору Машук и многое другое, что ему тогда казалось важным-преважным. Она угощала малиновым вареньем и рассказывала, какие озорники внуки старшего сына. Медали дедовы в колодец бросают. Спрашиваю: «Зачем?» — «Глубину измеряем» — старшой говорит. Младший рядом пыхтит. Бабкой-ёжкой меня обозвал.
А мать восторженно всем рассказывала, что хуже кролика, всю зелень на огороде в июне поела. «И ботву, и укроп, и одуванчики… И в салате, и в супе ела и ела».
Дед всё больше молчал. «Что, Надя, обратно на Колыму?» — спросил лишь однажды, словно можно было придумать что-то другое.
Рассказы о золоте его не интересовали, на это он имел свои неоспоримые резоны, о них Ваня в ту пору не знал, не подозревал. Это был семейный «скелет в шкафу». Табу. Одно из доказательств мировой всесильности золота, погубившего не только его прабабку, отдельных людей, но целые государства, народы.
В седьмом классе многие обзавелись ружьями. Сашка Шуляков похвалялся малокалиберной винтовкой, с дальностью боя на пятьсот метров.
— Полкилометра? Да врешь ты, Шуля! — задиристо спорил Ванька, потому что его старенькая одностволка била прицельно только метров на семьдесят, как пояснял отец.
Задетый за живое Сашка предложил в субботу после занятий пойти пострелять в сопки. Договорились встретиться у старой шахты в распадке по дороге на «Пионер».
Ваня взял с собой ружье и коробку патронов, заряженных крупной дробью-нулевкой. Позвал с собой Кахира, который не имел ружья, был на полголовы ниже всех в классе, и пацаны дразнили его Вонючкой, потому что ингушка Раиса, после убийства мужа, устроилась работать скотницей на агробазе в нижнем поселке. Здесь держали свиней и полдюжины лошадок, незаменимых зимой. В сильные морозы вставала техника и только малорослые мохнатые, обросшие инеем лошаденки, в сопровождении поселковых собак, неутомимо сновали по поселку. Запах скотины казался многим, вытиравшим пальцами задницу, чем-то отвратительным. Лишь сердобольная Анна Малявина не чуралась Раисы и однажды вытащила ее из веревочной петли, а потом звонко отхлопала по щекам: «Дура! У тебя сын подрастает…»
Самодельную мишень установили сначала на двести пятьдесят шагов, как было обозначено на дульной прицельной планке. Сашка и Ванька спорили, горячились, но в мишень попасть не смогли ни разу и решили переставить мишень ближе.
— Дайте мне хоть раз стрельнуть, — попросил Кахир, сидевший до этого вроде бы безучастно в стороне.
— Ты ж не стрелял никогда! — возмутился Сашка.
— Дай ему стрельнуть. А я тебе дам пальнуть из ружья.
Сашка с явной неохотой отдал винтовку и три патрона. Кахир утомительно долго целился, но дуло не ходило ходуном в его цепких руках, как у остальных. Стрелял спокойно, словно занимался этим давно. В мишени оказалось две пробоины, одна ушла в «молоко».
В следующий выходной гоняли в сопках куропаток. На каменистых осыпях птицы близко не подпускали, перелетая с места на место. Ваня израсходовал шесть патронов, весь свой запас, а подстрелил только одну крупную с розоватым отливом «русловку» и маленькую «горняшку». А Шуля мазал раз за разом. Кахир подстрелил двух куропаток с большого расстояния, одну отдал Сашке.
— Мамка вкусный суп сделает, приходите, пацаны.
Но Сашка в гости не пришел. Они вдвоем ели суп из куропаток и нахваливали. Раиса оторвала голову от подушки, приподнялась, стала извиняться, что приболела, не смогла напечь им лепешек. Ее густые черные волосы и брови особенно подчеркивали нездоровую бледность на словно бы примороженном лице.
Шуляков работал главным инженером на ЗИФе. Жили они в отдельном доме с тремя комнатами, обставленными не самодельной, а настоящей фабричной мебелью. Осенью Сашка неожиданно позвал в гости. Ваню удивила обстановка и пианино, на котором Сашка смог сыграть «Во поле березонька стояла», что всех насмешило, и он тут же прекратил клацать по клавишам. Но более всего восхитили приятелей две пары настоящих боксерских перчаток. Тут же устроили шумную возню. Сашка двигался умело вприпрыжку, бил расчетливо, старался попасть по лицу. Раскровенил Ваньке губу и, подражая отцу, сказал: «Это тебе не девчонок по коридору гонять. Тренировка нужна».
Пришли родители Сашки. Шуляков-старший похвалил: хорошее дело затеяли, приходите еще, я вам покажу боксерскую стойку, упражнения со скакалкой. Когда вышли на улицу, Ваня присел под окном, чтобы завязать шнурок у ботинка, через распахнутую форточку услышал гневный голос Сашкиной матери: «Ты кого в дом привел! Второгодника. У него отец бандитом был, а мать…».
Тренировались на улице перед школой, бегали по стадиону, отжимались и прыгали, как показывал Шуля, словно настоящий боксер. Его много раз спрашивали: тебя отец научил. «Нет, я сам», — отвечал Сашка и никому не рассказывал про книжку олимпийского чемпиона Валерия Попенченко: «Бесконечный бой». Сашка показывал уклоны, прямые удары. «Хук — удар снизу в челюсть, — говорил он, — это мой любимый удар». Его авторитет поднялся на недосягаемую высоту.
Когда начинался спарринг, то собиралось много народу. Сашка выступал за судью и за тренера. Если подходили парни постарше, просили перчатки, то Шуля авторитетно убеждал, что это запрещено в боксе, что у них другая весовая категория. Напросился на спарринг одноклассник Андрей, толстощекий увалень, по прозвищу Хомяк. Сашка с удовольствием гонял его по площадке, осыпая градом ударов. Зрители хохотали, кричали: «Падай, Хомяк. Лежачего не бьют». Андрей долго терпел, закрывался, как мог, и вдруг снизу с мощным замахом влепил Шуле по уху. Сашка упал.
Тренировки по боксу прекратились.
Ваня дочитал книгу «Капитан Сорвиголова», и ему страсть как захотелось поделиться этой необычайной историей. Пересказать. А поговорить не с кем, мать ушла на дежурство во вторую смену. На высоком барачном крыльце сидел Кахир. Он не плакал, нет, тер ладошкой лицо и смотрел вдаль на западный склон сопки Пупырь, где еще пламенели отголоски заката. Смотрел в ту сторону, куда увезли на санитарной машине его мать, и думал тоскливо о том, что не может ничем ей помочь. Вот если бы достать много денег и отвезти ее в Москву, там, соседка рассказывала, имеются такие больницы, где лечат любую болезнь. А приятель Иван трендел, не уставая про Южную Африку, прерии, страшную муху «цеце», буров и прочую дребедень, о которой он никогда не читал и вряд ли прочтет. Чтоб не обидеть приятеля, предложил сходить к клубу…
Они пошли через поселок, по дороге вдоль теплотрассы, одетой в рубашку деревянного короба. В бараке, где жила их одноклассница Люська Забедня, горел яркий свет и красиво играли на аккордеоне, подстраиваясь под хлипкий хор голосов. Мальчишки приостановились, чтобы посмотреть через окна на чужой праздник, где пел и плясал рудничный народ, все больше конторские. На почетном месте сидел Шуляков в бежевом пиджаке, ворот белоснежной рубашки расстегнут, галстук в кармане, рядом красавица жена, в светло-голубой батистовой кофточке, с волосами, уложенными в виде высокой чалмы.
Поднялся горный мастер Забедня со стаканом в руке, чтобы произнести тост, и в этот момент зазвенело оконное стекло. Забедня увидел направленные в грудь стволы, попытался выскочить из-за стола, но жена с воплем повисла на руке. Ружейный дуплет опрокинул Забедню на стену. Мужчина в брезентовой робе, переломил стволы, чтобы перезарядиться. В комнатах еще висел душераздирающий крик и топот ног, но свет погасить догадались. Стрелявший пальнул в темноту и пошел в сторону магазина, слегка припадая на правую ногу. Приостановился. Увидел бегущих людей, снова перезарядил ружье и, не целясь, выстрелил.
Ваня и Кахир спрятались за коробом теплотрассы. Они видели, как мужчина зашел в продуктовый магазин и вскоре выскочил оттуда с бутылкой в руке. Он шел в край рудничного поселка, где стояло наособицу несколько домиков, прозванных Бандеровкой. Вскоре у магазина собралось около десятка мужчин с ружьями и карабинами во главе с Шуляковым. Они возбужденно переговаривались, разрабатывая план поимки Перчило, который дома прихватил патронташ и ушел по распадку в сторону «Пионера». Доносилось: «Делимся на две группы. Мужики, не рискуем, осторожно движемся следом… Собак с поводка не спускаем».
Днем в поселке всем стало известно, даже пацанам, что Перчило долго отстреливался и молодому сварщику Игорю Зузяеву четыре дробины попали в плечо. Он вернулся в барак настоящим героем и потом несколько раз рассказывал, как они долго лежали в стланике, стреляли наугад. Ждали, когда Перчило израсходует патроны… «Замерзли напрочь. Вот я и решил обойти его верхом, зайти сзади. На одной из проплешин запнулся о камни. Перчило услышал и с развороту по мне. Я залег. А он, видать, высунулся из укрытия, высматривая меня, тут его мужики и подранили. Зверюга. Настоящий фашист».
В тот год случилась морозная метельная зима, и Ваня заболел. В школу не ходил почти месяц. Когда поиссяк холод, снежные заносы пробили, прочистили, загрохотала вновь фабричная камнедробилка. Между домами надувы выше человеческого роста. Вдоль дороги пласты наста и огромные снежные глыбы, можно крепость построить. Да в школу нельзя опоздать. В раздевалке толкотня, шум, а Ване и это приятно. В классе все вытаращились, крик подняли. Сашка Шуляков руку протягивает, о недавней потасовке и не поминает. Учительница классная, та самая, что линейкой метровой по лбу била, едва поздоровавшись:
— Ну, наконец-то Малявин пожаловал.
Потом за дополнительные ответы пятерку поставила. Похвалила.
На большой перемене Ваню привлекла возня в конце коридора. Подошел, глянул, что такое? Все кому не лень колотят белобрысого пацаненка и кричат: «Эсэсовец! Фашист!..»
Пацанчик этот малорослый с чубчиком в скобочку, видно, хотел в туалет проскочить, но его настигли, зажали в угол. А он пощады не просил, не плакал, лишь прижимался к стене, прикрывая голову руками. Даже жалостливые девчонки Катька Мухина и Танька Фрош, одноклассницы Вани Малявина, не заступились, не подняли визг, как делали это обычно.
Ваня растолкал школяров.
— Чего напали на одного! Хватит вам… Пошли со мной, проведу, — тронул Белобрысого за локоть. Но пацанчик смотрел так же затравленно, злобно и гнул голову, ожидая подвоха.
Тут подскочил Вовка Сычев — давний приятель и враг одновременно, зашипел громко в самое ухо:
— Офигел, что ль, Малява! Это сын эсэсовца, который Забедню убил.
— Врешь, Сыч!
— Дурак! Про него в «Магаданской правде» написано. Понял?
— Правильно Сычев говорит. Я тоже в газете читала, — сказала Танька Фрош радостно. Радостно, потому что подумала: «Вечно этот Малявин воображает».
Малявину стало стыдно. Раз в газете написано, какой может быть спор? Тут врезать бы по уху сыну эсэсовца. И врезал бы… Если бы не смотрел Белобрысый так загнанно из-под руки. Зато Сычев постарался, влепил ему оплеуху. Следом пацанчик в школьной форме, купленной на вырост, с подвернутыми рукавами пнул Белобрысого сбоку ногой и тут же отскочил в сторону.
— Эсэсовец! Эсэсовец! — кричали вразнобой школяры, сгрудившись в тесном коридорчике.
На руднике Колово жил народ разноплеменной, крученый-верченый, но убийства случались реже, чем в городках и поселках на материке. Чаще гибли на охоте, в шахтах, на промывке золота. А чтобы убийство, да такое откровенное!.. Это в поселке всех удивило куда больше, чем известие о том, что Перчило служил в немецкой бригаде «Мертвая голова». Лишь Игорь Зюзяев воспринял это излишне болезненно, приставал к одному, другому со своим: «Нет, ты подумай, каково! Эсэсовцу руку жали, куском делились. Против нас воевал. Фашист настоящий. Да вы подумайте!..» Мужики отмахивались, отходили в сторону, потому что интуитивно угадали то, что произносить вслух нельзя.
Только Анну Малявину, словно черт за язык дернул. Возьми да скажи:
— Летом сорокового, когда я за скотом племенным ездила под Винницу, так нас местные звали фашистами. Советскими фашистами.
— Как вы можете, Анна Григорьевна! — вскинулся Игорь Зюзяев, старательный сварщик, комсомолец, спортсмен.
Ваня не встревал тогда в разговор, а теперь вспомнил отчетливо, и ему нестерпимо захотелось рассказать, как истомился в очереди у магазина — в то лето перебои с хлебом начались, как пошел на зады по малой нужде, а там у склада увидел белобрысого пацанчика — сына Перчило. Сидит он на перевернутом ящике и палку ножом строгает. Посмотрели пристально друг другу в глаза. И ни слова, ни полслова. Белобрысый встал с ящика и двинулся вверх по косогору боком, настороженно, будто ждал камня в спину или вопля: «Фашист!» Потом он размахнулся, рубанул палкой по будыльям кипрея. Да как начал рубить кусты налево, направо. Когда отошел подальше, оглянулся через плечо, приподнял деревянную шашку, подержал ее на весу и снова рубанул: «Вот тебе, вот тебе!..»
Бродяжничая по магаданским конторам и учреждениям в поисках работы, Иван увидел вывеску «Редакция газеты “Магаданская правда”», и сразу возникла мысль, что вот кто ездит много по области, всё знает, везде бывает.
В отделе кадров женщина, пожухлая, но старательно молодящаяся, полистав трудовую книжку с двумя скромными записями, сказала как-то врастяг: «Да-а нам требуется фотограф. Пройдите к главреду».
Главный редактор с калмыцко-тюркскими раскосыми глазами — щекастый, улыбчивый, долго расспрашивал о службе в армии, военном издательстве, где Иван проработал меньше года. Когда заговорил о значимости областной партийной газеты, то сразу преобразился.
— Тут требуется соответствовать, быть примером…
— Так я в московском Воениздате работал и понимаю, — Иван не сдержался, прервал монолог.
— Это похвально. И все же, как у вас с этим делом? — щелчок по горлу в районе кадыка получился у главреда звонкий.
— Я в армии один раз отравился водкой… с тех пор на дух не переношу.
— Это похвально. Но нужен нам фотокорреспондент, а не оформитель.
— Так в издательстве я много снимал на портреты и на коллажи, и для обложек… Я маршала Епишева переснимал для книги. Знаете такого? Он меня похвалил за обложку, — вбил неоспоримый довод Иван, начиная слегка привирать.
— Как же не знать. Начальник ГлавПУра! — Главред от восторга поперхнулся слюной.
— У меня телефон маршала сохранился, можете позвонить.
— Нет-нет, я верю. Это конечно же необычно. Вот бы с ним интервью для нашей газеты. Вот бы!..
В кабинет без стука вошел сухопарый носатый мужчина с гривой кучерявых волос, побитых проседью, словно инеем.
— Лев Семенович, познакомься. Вот наш будущий фотокор. Лично знаком с маршалом Епишевым. Введи его в курс дела, обеспечь всем необходимым. А затем направь на него объективку в отдел пропаганды товарищу Свисткову.
Иван понял, что маршал сыграл в его судьбе важную роль. Епишев похвалил не его лично, а весь художественно-оформительский отдел, но это теперь не имело значения. Московский телефон приемной Главного политического управления армии у него действительно имелся, он отвозил туда макет будущей книги и немного пообщался с бравым высокорослым помощником маршала по фамилии Васин, пока ждал решения. Майор предупредил: «Наш Старик обматерить может, если что не понравится. Но ты не возражай. Поддакивай. Или молчи. Маршал добрейший человек, но хочет хочет казаться грозным и непреклонным».
Определяя в общежитие на улице Советской, Лев Семенович пояснил:
— Это временно. Если продержишься полгода, то малосемейку тебе гарантирую, сможешь девок водить. А тут поостерегись, могут телегу враз накатать о безнравственном поведении. А бабу найдешь с квартирой — милое дело. Завтра к девяти, как штык на планерку к ответсеку.
Так быстро всё обкрутилось, что поневоле удивишься. Полдня назад ходил по улицам города, как северный бич, без жилья и знакомых. И вот уже комната с двумя металлическими кроватями, заправленными по-солдатски темно-синими байковыми одеялами, одежный шкаф, прикроватная тумбочка. Пощелкал выключателем настольной лампы, от вспышки яркого света обдало какой-то веселой радостью, что это не сон, а взаправду, что всё наладится и будет «абгемахт», как любил повторять Аркадий Цукан, нахватавшийся немецких слов весной сорок пятого года, о чем Иван знал понаслышке. Да не очень-то интересовался.
«Ничего, вот разыщу отца, тогда поговорим», — решил он. Накинул наволочку на подушку и тут же уснул провально, и не слышал, как пришел сосед, как хлопал дверцами шкафчика, словно умышленно пытался разбудить неожиданно появившегося сожителя.
Через месяц Иван неплохо ориентировался в городе, побывал в порту и в окрестностях города. Снимал пленочным ФЭДом, а потом подолгу возился с проявкой и печатью фотографий. Ответственный секретарь презрительно кривился, подбирал фотографии из большого архива, а когда требовалось подкрепить репортаж свежими лицами, то ставил его, Ивана Малявина, снимки, каждый раз заставляя проверять и перепроверять подписи к ним.
Грозовая туча нависла над ним неожиданно, когда перепутал фамилию второго секретаря Ягоднинского райкома партии. Главный редактор рвал и метал, но неожиданно заступился заместитель Лев Семенович. Сказал на планерке:
— С кем не бывает. Помните, как промышленный отдел присвоил директору рудника женскую фамилию. Все хохотали… Я сам переговорю с секретарем райкома. Поясню ситуацию. А чтоб Иван запомнил, лишим его премиальных.
Заведующий отделом писем, толстопузый неряшливый увалень, неожиданно отозвал в сторону после планерки и пояснил, что эти волки поганые не сказали, не пояснили, что надо фамилии не на слух записывать, а просить каждого Петра Петровича писать фамилию в блокнот.
— Уверяю, никто не откажет. Наоборот, зауважают. Тут письмо пришло интересное из Билибино. Ты поговори с главным, может, пустят тебя в командировку. Что-то снимешь, что-то напишешь про славных атомщиков.
— Так я не умею писать статьи.
— Я тебе, Ваня, помогу. Ты только факты цепляй. С людьми больше общайся. Надо — водкой угощай.
Командировку выписали легко с какой-то непонятной радостью, словно сослали от греха подальше.
До Билибино больше трех часов лету на пузатой «Аннушке», с посадкой в Среднеколымске. Самолет пожирал пространство час и другой, а внизу бесконечная череда сопок, горных хребтов, рек и озер, где на сотни километров ни дымка, ни дорог, что Ивану казалось удивительным, вместе с темой, которую он замыслил для себя, чтобы поразить напрочь народ в редакции осмысленным очерком об энергетике Крайнего Севера, анализом, цифрами. Хорошо мечталось. Оглядывая огромные безлюдные эти пространства, он невольно думал, а зачем? Зачем эти станции, если тут ни дорог, ни людей. Ему уже рассказали о новых приисках «Комсомольский», «Северный», «Купер» с огромными запасами золота, олова и вольфрама. Раньше осваивали под лозунгом «всё для победы!», потом строили коммунизм, обгоняли Америку… А теперь?
Билибино удивляло любого, кто бывал в северных городках, а тем паче поселках. Тот же Среднеколымск приезжему казался грязной трущобой: прокопченные дома барачного типа, серый снег на километры вокруг поселка от множества угольных котельных, сборно-щитовой дом аэропорта с беспризорными собаками у входа. И вдруг разноцветные многоэтажные дома жилого комплекса «Арктика», здание современного бассейна, кинотеатр, чистые улицы и асфальтированная дорога к корпусам атомной станции.
В дирекции станции отнеслись уважительно к удостоверению. Пусть и привыкли к наездам газетчиков и московских чиновников, которым, кроме Билибино и местных оленеводов, показывать на Чукотке нечего. Выделили Ивану сопровождающего в лице секретаря комсомола, начинавшего здесь с первого колышка, чем он очень гордился, и очень хотел, чтобы Иван помянул в статье о нем. Снимать без широкоугольного объектива на станции трудно, вот бы японскую «сейко», прикидывал он. Цеха огромные, высокие, все люди в белой униформе. В такую же обрядили и его самого. Иван старался влезть в сложный процесс выработки электроэнергии. Дотошничал. Инженера пичкали цифирью, и он тщательно под диктовку записывал объемы бетона, грунта, выработку электроэнергии, уровни защиты, высоту станции, длину бассейна… Ни на шаг не приближаясь к самому главному, а для чего это всё здесь, на вечной мерзлоте?
В обед ему удалось оторваться от сопровождающего. Подсел к молодой паре. Разговорился. Выудил у них историю, как они обживались здесь два года назад…
— Представляете! — восторг у девушки пробивается ярким румянцем на щеках. — Сидим двое суток в аэропорту. Аэропорт закрыт. Народу скопилось тьма. Маемся на скамейках, разговоры ведем и вдруг узнаем, что рядом мужик бородатый в дубленке из Билибино и не может улететь в Москву. Мы его забросали вопросами, что да как там? Он рассказывает, поясняет. Потом спрашивает: муж с женой, а где вы жить будете?
— Мы по распределению московского энергетического института, общежитие, наверное, дадут…
Достает он блокнот, пишет адрес, а потом связку ключей подает.
— Мы через полгода из отпуска вернемся. Живите пока в нашей двушке. Только почту не забывайте вытаскивать.
Я так и обомлела. Думала, шутка такая северная… Жили мы у них месяца четыре. Потом нам квартиру выделили, как молодым специалистам. Красота.
Иван с удовольствием сфотографировал их улыбающиеся счастливые лица.
Вечером познакомили с девушкой из районной газеты. Она предложила пойти в гости к местному меломану: «У него лучшая в городе фонотека, стереозвук…» Иван обрадовался, новые впечатления, новые лица. Прихватил бутылку водки, купленную в Магадане.
Хозяина квартиры на пятом этаже в микрорайоне Арктика все звали Виталька.
— У меня собраны почти все песни Высоцкого, семьсот песен на дисках и пластинках. Есть даже диск с автографом Владимира Высоцкого, я за него треть зарплаты отдал…
Малявин усмехнулся. Вспомнил, что ему в Москве у Дома техники предлагали подобный диск и тоже с автографом. Но ничего не сказал, чтобы не обидеть хозяина этой огромной фонотеки.
— Какую тебе, корреспондент, поставить? Военный цикл хочешь?
— Нет, слишком помпезно. Лучше про цирк.
От сигаретного дыма щипало в глазах. Открыли настежь оконную раму. Бутылку водки приговорили в один мах. Малявин пожалел, что не прихватил пару бутылок. В Билибино да и по всей Чукотке водку отпускали по талонам, чтобы не совращать местных жителей. Этим пользовался ушлый народец, скупал у них песцовые шкурки, торбаса в обмен на водку. О чем Иван знал, даже сделал короткую фото зарисовку для газеты, но ответственный секретарь отверг ее категорически: «Не понимаешь — национальная политика!» Однажды кинулся спасать в тридцатиградусный мороз распростертого на снегу оленевода. Завотделом писем ухватил за рукав, остановил: «Не трогай, это же чукча. Проспится и ничего с ним не будет, сам уйдет».
Чтобы привлечь внимание, Иван вспомнил публикацию в «Комсомольской правде» о поэзии Высоцкого. Стал пересказывать и комментировать, доказывая, что это не высокая поэзия, это скорее фольклор, особенно шуточные песни.
— А как же его «Вперед пятьсот, назад пятьсот и кто там дальше разберет…» Мне плевать какая там рифма. Ты ездил по лежневке на Певек? Нет. Поэтому тебе не понять. А меня до мурашек пробирает.
— Я тоже читала эту критическую статью в «Комсомолке», а потом еще в «Советской России», — откликнулась девушка из районной газеты, близоруко щуря глаза. Она стеснялась носить очки постоянно.
— Не спорю, отличные бардовские песни, — продолжал гнуть свою линию Иван и рассуждать о настоящей русской поэзии, называя Ахматову, Ходасевича, Гумилева — гениев Серебряного века, о которых мало кто знал в российской глубинке. Он и сам не читал этих авторов — в школе такого не задавали, этим заразила его любвеобильная подруга, дочка директора «Воениздата», поэтому он научился цитировать, удивлять сложной рифмой, подчеркивая голосом своеобразие метафор.
Ободренный общим вниманием, Иван не заметил, как смотрит на него пристально Виталька, наливаясь с каждым мгновением нездоровой краснотой.
— Ах ты, сучара! Жидовская морда…
На пол полетели стулья, завязалась рукопашная схватка. Виталька, мускулистый экскаваторщик, подтащил корреспондента к распахнутому окну, вскинул на подоконник: «Щас полетишь у меня без парашюта». Завалил полкорпуса вниз, когда гости, выйдя из ступора, бросились спасать и с трудом оттащили озверевшего Витальку от окна вместе с Малявиным. Один из атомщиков свел Ивана вниз по лестнице к выходу из подъезда, но провожать не стал, поглядывая из-под надвинутой на глаза кепки, сказал: «Зря ты это затеял…»
Он лежал в большом прокуренном номере с вжившимся в стены запахом заплеванных окурков, потной одежды. Страх прошел быстро. Осталась досада, что выпендрился зачем-то, как это случалось не раз, обгадил себе и другим вечеринку. В Москве приветствовалось подобное зубоскальство над любыми авторитетами, а здесь все иначе. Если любовь, то неподдельная, крутого замеса. Писать про энергетику Севера в виде привычного бравурного марша ему расхотелось. А публикацию про тысячи дизельных станций и угольных котельных, убивающих окрестности колымских поселков, — никто не позволит. «Найти бы отца, да податься в старатели». Он представил, как мог бы успешно мыть золото, зарабатывая большие деньги, а потом поехать к Черному морю на «жигулях» и познакомиться там с какой-нибудь киноактрисой.
Ему снились кипарисы в Гаграх, ресторан с открытой верандой, а он заказывает любимую песню отца: «Я на Вачу еду, плачу, над собою хохочу». Неожиданно гитарист отшвырнул протянутые деньги, сказал врастяжку, как гнусавят блатные: «Ехай на рудник Колово. Там песню споешь…»
Малявина обязали посетить заседание общественного совета по культуре, чтобы сделать фотозарисовку для газеты. Он заранее напрягся, предполагая невыносимую скуку и пустую болтовню людей, озабоченных возможностью покрасоваться за казенный счет. Писатели, художники, библиотекари рассказывали о своих проблемах, про отсутствие реальной помощи со стороны властей. Особенно старался писатель Буранов, живописуя картину полного развала и гибели культуры в области, нажимая на угасание Магаданского книжного издательства.
У Ивана имелась книга с дарственной надписью Освальда Буранова (Семкина), которую осилить до конца не смог, хотя очень старался, но бесконечные диалоги, длинноты, банальные бытовые сцены делали текст неудобоваримым. Встречались с Бурановым на разных мероприятиях, организуемых по воле властей. Они почти всегда заканчивались обильным застольем, а после отъезда областных руководителей работники культуры и творческих союзов раскрепощались, сбивались в конгломерации, объединенные одним общим фразеологизмом: много водки не бывает. Этот же водочный дух доминировал в помещении местного отделения Союза писателей, где ему, как человеку новому, да еще и журналисту, нашептывали: «Буранов такой жополиз, бездарность, но каждый год свою книгу в издательство проталкивает». Сам Буранов ему говорил: «Ты не верь тут никому, особенно Брыскиной, она такая сука…»
И он не верил, и думал, что писатели другими быть не могут. Это изначально ущербные люди, они больны манией величия. Они пытаются поведать людям истину, какой не было ранее. Более того, они самонадеянно поучают людей, восславляют прекрасное, будучи развратными, подлыми, как бывает подл и вороват опустившийся житель трущобного поселка…
На заседании обсуждали организацию предстоящей художественной выставки народов крайнего Севера. Малявин заснял несколько общих планов, крупно президиум. С краю сидела женщина — искусствовед Ольга Нарецкая, на удивление красивая женщина, красивая игрой своего лица, губ, глаз, переменчивостью оттенков, когда слушает других, подперев кулачком щеку. Она заговорила о произведениях местных художников, о неизгладимой похожести многих работ, а потом для примера назвала лучшие картины Рокуэлла Кента с чертами символизма, приближенные к мистической фантастике Уильяма Блейка, и сразу краски лица заиграли, как у влюбленной девушки. Он смотрел и не мог насмотреться. Маленькая родинка над краем верхней губы, когда она говорила, не портила, наоборот, придавала дополнительный шарм, сексуальность, особенно при влажном проблеске белоснежных зубов, оттененных розовым язычком.
Кто такой Блейк, Малявин не знал, зато картинами Кента восхищался, о чем и хотел сказать Ольге Нарецкой после заседания. Когда подошел ближе, женщина строго посмотрела:
— Молодой человек, не тыкайте в меня объективом. Я не фотомодель.
Иван погасил улыбку, на миг растерялся…
— Фотомодели — пустышки, а вы единственный луч света на этом празднике пустословия.
— Похоже, вы романтик. Пишите стихи про любовь, а потом соблазняете ими молодых девушек.
Он рассмеялся по-настоящему весело, и это спасло диалог от взаимных колкостей.
— Нет, я просто сделаю хороший фотопортрет и подарю в знак уважения к вам и Рокуэллу Кенту.
С портретом не заладилось, из множества кадров ни один не передавал очаровательную красоту женщины, увлеченной своим монологом о любимом художнике. Лучшую фотографию большого формата на фоне нежно-розового паспарту Малявин вставил в багетную рамку и с этим пришел в выставочный зал на улице Свердлова, где работала Ольга Нарецкая.
— О, да вы неплохой фотограф…
— Олечка, да это просто восхитительный портрет! — тут же взялась нахваливать одна из сотрудниц. — А как изящно оформлен.
Малявин напросился на чай, не понимая, зачем это всё нужно, его несло по реке, словно лодку без весел. При первой же встрече она сказала, что у нее дочь, а муж в бегах, при этом пристально посмотрела, вглядываясь в лицо, а он не дрогнул, он ответил: это хорошо, это лучше, чем никого.
Да разве ж так важно, что дочь… В те дни, месяцы, он еще не понимал: мало полюбить женщину, не сетуя на трудности быта, скандалы, неизбежные при разнице в возрасте почти в пять лет, нужно еще уметь обладать ею, удовлетворяя каждый плотский каприз, что у него не очень-то получалось в постели, как ей хотелось, из-за чего она обижалась, стараясь не показать этого, вместо того, чтобы пояснить, сказать: не торопись, дыши глубже и всё прочее, что делает близость сокровенной и при этом восхитительной.
С шестилетней Оксанкой Иван быстро сдружился, помогая ей узнавать буквы, и вскоре завоевал авторитет тем, что мог в пять минут нарисовать маленький шарж или вид из окна с такими знакомыми и одновременно необычными сопками с антенной ретранслятора на вершине. Родители жили в Саратове, и Ольга туда каждый год летала. Осенью полетели втроем, словно бы на смотрины. Отец Ольги — заслуженный энергетик и большой местный начальник, оказался мужчиной разумным. Принял радушно и ни слова о разнице в возрасте, планах на предстоящую жизнь.
Ходили купаться на Волгу, гуляли по городу, бывшему когда-то красивым губернским центром с лучшим в Поволжье драматическим театром, но который теперь стал захудалым провинциальным городком с разбитыми дорогами и тротуарами, с нелепыми кичливыми памятниками то Ульянову-Ленину, то Столыпину, то крокодилу Гене. Шашлычили во дворе частного дома, построенного отцом Ольги с размахом, в расчете на большую семью. Все внешне казалось праздничным, трудности преодолимыми, но временами наползала мысль, словно хмарная туча на небо: беглый муж Ольги может появиться в любой час и сказать — ты кто такой, это моя дочь! С таким ощущением неполноценности жить вместе становилось все труднее и труднее.
После мелочных ссор, одна из них возникла из-за подгоревшей яичницы, Малявин уехал с вещами в свою холостяцкую квартиру, чтобы забыть Нарецкую навсегда. Но через неделю Ольга приехала с извинениями, сказала: «Я не могу без тебя… — чего ранее никогда не говорила, как и слов о любви. — Мне страшно, а все же попробую родить тебе сына».
Получился фантастический вечер с зажженной стеариновой свечкой в граненом стакане, когда все получается, а потом кажется, что нет больше плотских желаний, но стоит прикоснуться к шелковистой коже, бугристым соскам, тело вновь наполняется неведомой силой, чтобы снова взаимно ласкаться до изнеможения, до страстного выдоха: «Ох, как же мне хорошо». После чего поцелуй самый сладкий, будто глоток родниковой воды в жаркий полдень. И ощущение, что так теперь будет всегда…
АрЦугок отъна мав карлебина авиадо МоскНедоМаОсииз Анаи срас упрегде тенокораз уж звозвопо межСтарасчто мотеппреа куст ви«Лорд» весь усыкрупгрозпридеопозакуст бероз у огразабез ухоа сообеего поОн отневпро сбов допро коосень с заснеТрене отОзобойпров изотольнескольдней и вына свопо назаобпрос форнет сопреСкупзовезана осдоот бан«ВоДосвязь с чебоФСБ не удаИзстав Ягодрайотот свопов суПодартехв Сурайследуправдоне удада, поне очень-то и ста
Он прона уапо всем участпрос радапонасыстане заироухи госовыда знаю, знаю, ты уже гомне об этом. ПосоправарС Жуи Ниуже обпев Амуробна нолиучакоудавыпо кон
Пои поддруг друарсов конприрапри«Омгде успев трех комсденезареЦукратоповсех, что уже тщасплапеТенапромачтоэто не пона бегПоприэтогов сто тридмилрубпоззапри необвертех
— По деньв персесильпо — пердеспроИгорь Зю
— Обвсетяна номено я твергаходóНа карт-плане обо«столб» — вырудзошлизовдоль руУдачдо полграмна куб, как в давврена ИгуЯ личбрал проВ подневгеоАлодан кратанаме
Цунаочи за«Жильпопредкваркальпошпас вклюпимаги мыколМощее, при четхазакоот десандо 1,8 м, в сред0,7 м. Рудмассомнокрупвизои сростЗов жираскрайне нераврасотрудстолПодгоот лис за
— Я дубольэто поИ вот еще фрагиз дневоткореДяотраи созодопятьпять грамна метр в куРалепо руспаи по кобуа зипо русямана проВ двух меобтак на«крапескозосвяс сульв этих гнезпосаот дедо сеграм
Стазавоссвоне скры
— Провсех дерязык за зуЭто очень се
— Фепрезасобру — взрывТревскивверх пугирьсвокуи припона Зю
— Да ты что, ДиЯ тольуточхоМы десевмеотЯ что — севраг?
— ПавыПрысо свосварпо участГляпопод тошаш
Они могбы долеще прекак это быне раз, но Цуостакрискачто накажпров деза мнолет совра
— Я честдоо предплаи нана кажиз вас в предсевмес Ива
Ему хоскачто-то дуа фрапоскучтракак на сов клуПроон прообкажиз них, поналаи ушел в одсов предотъ
Не спаПото вспомтот давсплав по рена плоснапо мелприДягде депрошепосложпев блокно ковкав бурГито закак щепплот заего био камв прикина скаВ пронаодежот левоон дулишь об одкак бы удерпране попоВиОсинвещс зои доа покослорувестак обесчто не мог прик бечтооб
ДжелрайВерхне-Зейво
Авапро23 мари по расвробы сеапВескак это чабыв Заприс топоСнег раоплыл, под бадробь красдятобнеповысосИ срана разсклоне восапотраРувзбух, посо звопо склоно на релед дервошла верподселед, усыхвои елошишВикопина сакопрыпо саи носпувниз. Тут бы почто павычто подтепи днем можприна подстощуот ярсолнесбы не трекоон ощуднем и новскасловшальот машуСаи вербарно ессупо солнто на сезаВикоотоба двииз-за пес потопто коэкиушел с трасна юго-вовыплодля авапои тядо пов эту шидо
Цууслыотгул моразкопо обестосадолкрупо певгляв небо. Шум вскоугас, и он, обесдолмапеподстрах. Прозаостанемночая и какоон высеи Викпо две штув день.
Изиз тальнескольверно толлед не позих устаЖдал с нетеркоречвскроКотесдев вибольинвигнавнутрь смоветчтодым клувапривни
Утренсолнвыяри сраобсклон и всю доот края до края. Громзаруи вот она ралед на резазапо лестовычивоЦусопройпо кочтопросилзасона южпросклоне чемать-маи пропотравкообильлезиз-под земВикпо шторм-траспуиз саусау кос накак и что нуждеесон услыгул двиУмом почто позаа все же торпарУскоон сильску
Викбезсиприк ваСинянпоностаустроее поона ныи нысловтам закато звеК гопривозневемысо дальжизв каинРасЦупро Маи безтекоповойрав маи дакледестаразОн предвыглаВакоувиего на кои непрепозамне таиннуряв унисотздокрапарПолдоблипос приодиз-за нее и выдолразна комсокувыВаи она, неожидля него, вдруг скачто они друдави ВикОсинзаее от грунаодА в унихолего осекскачто эти слонине значто фаОсиней соне нраи на конона с ним не пойА посниразпрополекпараз схона диспосоэто легпоНазее невеон не рехохо
С посакоВиквстал, провдоль фюПрына однопо косонеудоб«НапоАрсдевтокодля лучопопоон, с усивыкоиз разгрунРуиз тавокапо склособлизв росбеподЗанаОн еще не прида и сил останемноДотядыпо-соприк вонаи вдруг увив отсонезназахулионо крии прысловпыубеот него.
Вергул возс застоиз-за сопОт неожион резприкоскользна моккамВикзана бок, пропо склокриот бов поноОчКоосталтам, у руа гул вервсе звони звонПона капо разсклообрукои подот боРумокспичне залоно кое-как забе
Цуприкопогудым, козас опозВерпо всем припоухоснона юго-заДолсиу ков начто верзайна втокруг. Нет — ти
Викк венаобесчто его с труудазав саРана ноотсквозь бинт просуА в апосталтольйод и наспирт. Затупекульа в гокруразресаотбечатыпочбено всё это на спирЦупынайбас жидпрообиз-за чев размевзлавнутобудивсложборком
Вдруг его осечто нужнайподшланк стекпусть стеи не остакак и сакано форто остаДвишаг за шаон оббас надПОЖ спрапо борБанебольиз него налитдва. По заспирт, а каон не знал, порестаэксостоВыграмдвастоощуХмель, удав госвеприкробыстпроостатольсуво рту. Знаэтиреон, можпрораи дена
В завдоль реЦурассилиз калесв наподкуА не похоони пепособлизТеон солоиз больчекоопина коа под ним навсякорм из ольи сосшиДолтерждал, прив шас вев руи кувсе же подС вимелкуа коощичуть больгоОдин пух да пе
Погохлес кусмяи дилуего ЦуприбольохапВикпона
щевылегруэто даначто удастпарвыс тосвеи сане про
— Травпоа там и грипои рына
— Фесдемне втокоа то уж бобоот ле
— СдеВисдеЧуть подвмепойрыблоА завздесь ковтипо хоНапопезовыЯ вевенплезапоу берето бурнесет мутво
Ноих разгрожеС тов руЦувыиз баотгде обуоблоУселсреобканавгляв темЗдомедвожеи камкоон присвернеглумов мерзгрунЗазапо обтоМедисрявки коповниз по скловопо земчей-то труп.
— СвозаучуМораз
— Я витам же болькуками же
— ЗвеГрекак тракКак его теотПоКак пить дать посоЦупочто тенужхои поогляЭх, набымне тормозаУ нее зарез
— А есв него профабро
— А что, мысль верВиМожи фасдеМасиз синаА еще лучкокМосо спирдо
ЦузазамодеркамСверприжеот хвоопекоуматана вепо склосопПрипрофаи кокМосдепо всем правонаДве носпаспоМедприна тресутОн безстал разжекам
— План таЯ спувниз с буи подк нему как можблиА ты в кас фаКриккив него фатольупрись хоздоно
Фане долишь выпровозмочто быневажЦузафишвырбуметс дваПоотРаздирев, треск ваГлавчто в возпозапашери Цутверзнал, что медбольздесь не поНо ками земвозмопоторжид
В детвикак рани лиу ломадегПонабековыиз нее деЧеспиркомиз час дегЯрбагкрасстаопаПовыиз швов лесно Виктак дизачто приостаэту за
— У можебрат на проскакак конь. Так у него кульбывыкоТак что, Вине кукТетаплапродечто не отот нано
КовервоспаЦупереплеизукреее с двух стокои рыпов венобильВ иной день ее настольчто за недене съесть. Стал плаи супро зано без соона приогромкомух, черУстрокопи депошло лучРывапазас дилуконавпрок. ТерможОдбебез сорыбыстприи вскоЦухлетольгуюши дудунакак жить дальи что предОн обокреств раокодекиИдпо тайс ветда по мшаи занина коневозУйодможно папотут в одОн и так скис окон
— Да не моя это есть без со — жаВикоткурыПокомиз лисмои пробрусскрину и кис
— Ешь, паУ тефато лесОсинЗнане про
Убрел Виопина кок речСина ваворечгальА речгуменатавопрев жалрупо кодана плоне проЦуповреупуОстанана обильзадоговпрок рыи ягосугриА еще из кусбреи с повсе той же спалесон приласумрюкс лямот паскреПовтяв эту раВикубечто ему тонурюкчто как тольпривоони повниз по руон их вык больвоа уж там непренайчежи
Цусов ложгрии столкс медТот или не тот, что убес опашерно медзаи прина задлаЦугляв рапасть, сденескольшанаи уперспив ствол деУхваза свиветсловгимв два макитенаподухваза ствол. Медобоводесловприс кастонавосВстал на задлаи с грозрестал драть кокогБезатак, что с нее посувет
Цунав грудь вози со стразазамапомеди всю эту жиМедопуна чекоНе пона депоЦуи, оконосмеобветвзялступо ствокивниз суветМедотв куа поразвозачерук пробе
Дождь шел четсутс небольпеНеруможбыпепо камне заштаа тепо нему камутпоПлеизне устоноее сои унесвмес верприво
Респаплот стонарюкупаспичтщазав пленодков рюкдруна груЕдпромеж туч гонебо, попо моксклок реВиктрепрыпо бена коно на моккрупгапалвесенепредскольон пастане забольноУшино не стоне плакак это слупердни. Вот и теон зана прабок у кромво
Цупоему под
— Так мы мноне пройпо тай
— Не бромеЯ буста
Викуцеза рукуртречто сейАрФескаостаздесь, Витьи уплыодин.
Пойумовзгляд на бледбесли
— Эх, ВитьГоты хреСкоотМысль воздель
Цунаремот паскресмасъемпроНа кульего кренельа вот под косуэто вполне. Нераз прирезаПочто песильнель
чтоб кровь в кульне заВитьпопопо склои срапоне устанаФе
— Да я тезнакак по
С утра поЦуприк плорюкзадлинфал с мноузчтовев руне скольОкивзглясклон сопс остансашакосттяжвздохвыпри«Всё буабВитьТы крепдерза плот, есудаоб кам
ПоЦупыпрашеставыплот на сеи вскопочто это пузаПлот врекрусловвола конана ваневив мутвото плокревозаих саи поВсковыполПыобойогромваЦуслошест и окав воВобынемночуть выкоОн за веподплот к севына беВиклена пупопод сено
— Чуть не певыон, посигу
— КаммноНам бы еще кидваота там бугреть
Вскоочекавздыплооба окав воЦус кибепо отвоза сопло
— Тут мелКак бе — криисВика он словне слысумона стремруи потаего по камвниз.
Набау бепарвздервверх за вопопод
— Я ж теобъТы срана здоноопи
— ИсДутут глу
— Да уж, конь яйне заА ты — глуБукои су
Вопои заспаПлот позав ками Цусловбуртаего по отна веПодемеперупритаплот и рюкбеВитьпрына проопина постане отно быствыи смотмолс исв удаспиЦуков свои шестьлет пер сквозь закус груна спине, как молось. Остапеи тут же навогообклубаркрупмуслепК велирасот мноукупронанодо кро
Поговаиз копрыс зеЦунине предчто еда без состасо вренапрочто оргослезаа сденинельПодна одиз возПетруубена юго-вои там, вдане проничто могбы хоть как-то нао приче
На одиз пеплот сдули завмес рюкКампродниИдс груставдвойне тяДопенебольреЗдесь, у слидвух мелрек или руна длинпроустустоветзиПо всем приего не полет двамелгрыпов прах все прикообычоставохотЦубез усташав повозпечна посмазапаНадва стеогармеподна лерасв пыль, выее чедверь, кокона репетОчаг прииз кампо-чердым ухочеотв поОгляпозана сосбалтрямеОн поне со
но все же лизокаго
— Витья соль на
Паприот устапряна бевскигоприи на четпок до«Федай лизЕму качто нивкусне быв его жизчем эта кросокоотзу
Ранутром Цунаустаудоблегвенсдеиз ткаот чехи калесс обиз проРастолВикдал необна
— Притут в зиПона склоне посмотам черСоскольсмоЕсзаварысуА с соне ба
Он кив рюкнемнокопрысуза потои двипо ленизбек сопчто темна гоЕму дучто там он найлюШел ходвреостарвал пробруспачрулиборсоОгляместпыотысстаслеили проНиХрекакив деобмедприПов мшитопнизс чахкарбеи листПривознаа это вдвойне тякак и все в этой жизконет прапу
Прок гормаснасквозь закумели подеоканевозАрверк редвивдоль бекромРетылет просвое русв каповыметвери погрунпрос приизощдлинпетустремто на вото на заа поснона юго-воШаутодолв обкроа гормасне пристовдасловмиЗана смолапу коТольна втодень вык подплаРес верхточгорвоосмотокрестПодна поверОгляНи стапрони слевезтольдевтайпронитрек и рупрона мнокиВперза мномечувтосстраподвыспабрадапровслух: «ПлепроАр» — не сраОн почто по этим лесдебез снас инне пройдасотверст. Есдолеи двина сасапо реЭто шанс. Унвзял с соприНо опять же тоидв одВитьхопано года еще без ноЧуть прии без паниконе поОстаодсоплот и добольво
ПоперазваслегприКовскито солнсклок зазавниз, опрес ноСпуспо касклоне удери прона бопокуртсняс бортобола«Стаукосам сеЗасвернебольприхвойСосстов два рясловпопо беВ глучто-то тем
Сране сочто это бредом с одтекрыБовсепотрувыс изчеверхвеБробек до
Выдреподокрудосо всех стотольу вхогде лепоиз брекуне смог проРаокапрежстапочто здесь давнине жиМезапритак, что привытоДверь добиз плах, на водлинпетполегвнутрь, как и пона слузимбуДва узокбойна южстозапаи пыи едпродневсвет. Певнутдедом на две покухи спальРупечь, стол, пошкафэто редно как-то приА вот ручмельвидля перобкварс вкрапрудзофарстус педля пешлизоудиВ посуноканпомелекнипо геос ятятетстопбунастасаДолшав насунанайкарНаплансхевос обоместореи Шайгогде, повепораингеоАлокак знана нижразпланвмес друнеподля него по
ХвойвеАрЦупротопна больсил не хваи тут же забезсловв собкварв поАлс тептуаи говоПозуот укурупов помо«Вот бы бань»
И как ни странранутром оббаньтокото по-черКрыс попровнутрь, но произстесоСои побас нав два ряи печбурпоЭто не пона стогеопарПо всем приздесь не тольисно и мызоеще до войВ нем проснулстадух, жепос лотпо руНо ждал в зистраВи
Без блужпо тайпуть обвывдвое коОн шак стовдоль русреи пывспомдаврасразпро конпро геоАлоно не хвакато заде.
Виобвстрес крину, нато. А костахлерыбсуп, то пане удерска
— Я дуты мебро
— Хва.. — ЦумарасвсеЯ теготы опять за свое! ВыТы сопне расВниз по рекипятдвая дом нанарубПетуначлаиз суплот, по больвоуплыотк едфене. Я еще на твосвапоТы тольприне за
— Да я так, изГлянь, вон бруссокружМорс сваТы поФепо
Виподкружи улыслегвиВ черлыжшана зас ребоон пона мопоили сеОн безвеЦуи гобыл снопрына депропо тайбез поему хочтоэтот угрюмус тастранфаскаснокак недавна реч«Ну, ты ге»
Хлос обув доинАлопредтьма-тьмукак раз за рапоАрЦуПердеон попропечь и устрокопПричеодин и друшигибветпротруКоплазав педым выиз достал соспинеотдел: высукрепбревоби сопряна беплот с рувеслом в нана обильосендоЗагрии ягод, их сушэто ВикСеопрезарыи мя
С рыполпов осщурегохазав вертольуспеплаи вяА вот куили рябпойв силне удаХоони не боподпометна деРесолук и стреи стать ЧинНо где взять субиПоналеспев нескольслопозадля ВитьСтреледаа убойсинет, да и пов рябсина деокаочень не проОдвсе же растреРябсвав траи заВдводоллав запыпойптиа коотто окрестоглагромклиингукак это дев киГойМии эхо крик мнопов недШайго
Плот мав викадля лучпропо камС краю толбревв сепоНа уготстажеиз него выи заскоСкребревпоУвядобеОпречто взять в до
Но осень вына редсуДожмои вскостиа нубыл лидней на пять, тольтоможпроплот по мелремежками посудеХозауровов рекаждень, в начто где-то в верпройпродоРутичтоб Викне услы
Южсклон у ближсопзаот побруса гриб поиз земтак обильчто дане нахо
Ранутром Цувык реза вои увипо залед. Тяжвздохсрапочто приздесь зии отбоза вычто бусонелегНо Викнине скаотснособрус
— Да кунам столь — удипассыочесаведв суносвоот одежи бу
— Зидолвсё подъ
— А как же сплав на плоТы обме..
— Не пыВиОбычпо осевоприобильа тут, виползаВокот наДабепо камне проДа и без сакак пойУ тебосопроЯ ведь предтемесас пи
— Да чтоб я с мерт..
— Ты, как овО спадунужа не о мертОни не куПрисноидк сакак ревстаМасиз гидскадля свеобувь, одежсопроморедельна санай
— Как же повсё на се
— Сансоиз обОни по льду и снелипой
Викушел с утра за грив ближрасно вскоприс ислиСтал объчто нана мед«Хруст стогром»
Арприсаписосжердь с прив раснана конПоостостане шуДейхруст стогромВсков одиз проЦуразветрои салоа сзасамс теСекоргризаих ветнизбеподСевовеотв стозазвучто позпоблизНо стоВикзапроо валось тут же вскигоиззвук пона ржаСамс лолосквозь купо раса лось, выкопапосле
Викудис калегстреэти лескопепо леа Цупочто есдотето хвабы на всю зи
— Увиромедили мохкригромВиОни по осесыне на
Викв отпро«Ох, намне эти гриНо споне стал, запо расприна прано«А все же я суне удерпосеАрЦувспомту жутопе
РапоСтапо веподпечь. ОтдверпеЦупычизав покнижгеосдеканеразскоПисьи дневв копес кразаотна поВниизусаплан местс Шайгоконанепои почто на ней попошурсетЕго инрепроб по шурКонаподневстапочто здесь обстворудзоа вниз по руУдачв праборструе соросзододо чеграмна шесть пупропесТаи на ЗоТеньредвстреПонаразмеручспоЧто-то прос геоАлоинабы он не остаздесь подневобрудзоБоДа, могбыть. Но ратонепревскрыбы сунзадоБанОн слыиспро киконтасзос Бов обна спирт. Еще страшхунНо это конв кондваго
Парне стал распро мес примали что мослуТрене пои сгикак это слуне раз.
На плане местс прик азибыобореДяплавдуогигормаспрареСастретона юго-вои, возвпав Гичто хопрокак и пройпо руУдачс лоти взять прона зоМыл мапонескольдней, порене одев лепанПрив сеокпо его подвыснег, прибурвокрик насошум вет
Арнав стабаков нем арсупо всевамяа им он вполне годля ба«Без банам нельреон окони бесВзялразобпокрыПодмахваСтазаВитьруна дрои тут же пооб этом.
— ВтоноотстухреТобей вкось, врус двух сто
Цурупоснои сноа Витьвсе одтюпо
— Ладтаслучсуи склапод називсё сго
Вретри лав верхвенпежерГвозне быпос одкрыприпосакажбревна дешпунПроприк жерсослапчтодерснег. Подкапечь, сбоустакодля восополиз тех бречто вав баГруно есзабревхвойвета сверкикуреплото вполне комВточасть плоконе прооб камприкак редля воИ чем больдуо перпотем сильчетеи го
С утра повзялтобазанивход холконав доДвасопаугаргаз, запопарусана пол
— ЛогрейМовон тра
— Как же без мыто? — заВик
— А вон, в коя зазазоЩеможмыть го
Викскригу«Этой грязвомыть го»
Цуне знал, как объпро щеска«В воймыистак в дещевоспаи нившей. А что мутто не беЧивосповокак шелк ста
Откраспаротв дом, а сам вновь верв баньи пападолпокина камвовыклупаС удопов снеи сноприна поприхолчтоб не за
Понетопил чай с траи смолищинавярыи мечо суи дапредих хруст, вкус и тут же мазлапо липровиВикрасв одтруспал, погона сенпоинодерво сне обкульс багсишраЦууспел, назведутыпижразохапвдоль стеи под поопамыпроИз этой же трасодве посвяохапмежсотальпружестно задуСина настуудивточто геобыл, вибаесзанана лостуобокниА, возони завсе это на воранвеспо льду и сне
За сене бона Коскольлет на хлеи бавыи то не доА парна подкорбунепроэто хопоОн пров горазвисакапна крупдичь, насхем
В намаркак он предсчизана входплаконвсе заеды, остатольнемнокиспребрусВиксилвына улинапозасохвоотснег, хоза вок прокоподкаждень, чувкак сларуот удасапешРев саглуяме у прабепроподо садна, вопринаков
Об охоЦуне мечснег глуне пропо ле
На уливетвзялчисанкосоиз куссаобпряу пев угРаз-друстукпо мев брепообщель. Припламетдлиа там нии втодно. Увидве больжебани трепорасв такото чай проЕдвзял в ручайсрапо веугачто в банзои китри не меньЗопоудивкрупшлиПобанна мееще не поратанаили гопочто у люклаесть хоиномизакак расстапроА начсдагосто вои сапергде украл?
В больмебанковскрыл, окасав друкато зерВсё это как дар бои есбы вев Хрикак мать родФрото непребы пеЗербуконо не пшеОтв мисзаговои на печДров подВ кружнабрусбротукусазача
Викуслыпо звупрона денаОн, не разуселна сту
— Вов баприно мытьсил нет…
— На-ка вот хлеб
Викостосдеглоодин-друУдиввскиго«Что за чу»
Цураскак не смедав
— А кашхо.. Тораз
Соль давконно рикас подчакаим скаблюЦураскак обнепризагеоАлоВикслувыдо блессвою мискак это дедов трулаи дучто мог бы съесть полтакаЕму давне сниневеприснитольеда, от чепо утрам порнаи есбы не наФеон лебы здесь в довстатольпо манужа по болькаему, не хоочень дав
Первречикнижпо геопри свемаскопно там бымнонепослов, их не мог подаАрЦухопрокажраз завесь абцеему нраэти слопро тексдвигорпов пемеи прозоСам Фемог прос труполподщуглатольпри дневосве
КоВикжил в гото не предкак это тоскнедеза недетольснег, хои дроненапечИ бранчстакохрапо ноа повстани свет ни загродведроОдковзял нечаоставпро закурыжестотлавдоль спии слоскаобиднехона сволажар«Таи убить мопоВикв ту миОдспрокак бы невзна
— Феа ты убилю
— На войне приОн покуто, повнутрь сесаприто давОдвывдоль транна пугнеза у сапунет, тольгауну и придадвух фриОдсрагураза втолишь нопеСлывонемец: «О, майн гот!», и еще что-то проЯ крусана метриподчтодогано лучб не деэтоДолполинеммеЭто войс немтам поА в лакосвои же друг друубиза потаРаз мы с КольМарот шассуотвозкоу шахХовачто мать ему прив поотобрать. Я одиз них: не подВ рукадерна заА он этак вразидет на мезапоЕсзато не межЧеему проБлав лаа мев бур. Приблатк расно слупоэтап сов лапункт на Тень
Вислуи не мог покто он таАрЦуфронзэк костаОтец, раинв горвсегораз пов тюрьзнавиРазо рена корпреС мабыкак сцев спопро совласть, и тоу отглавдоподротвой бостать заземвлаВот и расвас. Старсестза мать назаа он всеотпои сестдраз«Лизподпод
Утром повстал Витьбез подров призоиз печвычем удиЦуно вион не поЧаю послади вробы в допоРеЦупройпо легде спелунадля кув тверснеЛункругс ровкрапод литбанВнисеот шинаПтиглулюв луннырк, а обниВ февпомедвух штук под
Обопридона саснеумаА нет ниИ вдруг стайрусполиих спугпряпо курвизаи в снег. Вынемнои попо своже слеИ вот она, кубав луна выне моСабеа под крыроподКоих из рубьешь, то нижаа в рувзял теппукокрутгои срадона сеса
Визакуощивсе папри деа то в поврезамолбокозпоКнижчиотЦувзялбатоКак ни тяа напои бепоа то вши заи вобеКохок сав назинаиз чеи сутруруноссвое ли чутут не до форИ плоаваеще один приКучсопопотасанлега повепеснег постатяневБыстемПрикозачтоб не сбитьс доВсю ночь мачуть захопроУ копопоустал, снов сон клоУтром, коразокачто кичене додо таНо мотак прочто понеделитреи одспабада травчто напо осе
— Тето мепроа чуть лед сойсрана сплав…
— Ты с кем там го — прогоВичехолпоЯ вопоНужопаптичрази в коКухоспанет.
Цукупона кусбров коА из внуттут же сдемашашбыстобна уготВикешь. У него от заслюпо подно пепасепевес поотменьпоФеи тут же впилзув госердмасекупо имеРусловдля точтовыв безверреЗея и попокто таАрЦуи поему муна этих беспро
Цувпал в дрезаплот тевына длингаотДави безпрос сиот холион, поне чувзаног, с трувыплот на беПальне слуДолжамоблапосупод мышгде еще сотепНабемелвезакоразогонь. Перюка заОсинпок кои рухря
Как их грув кунг вахи везв Беон не заОчв мабольпакак кото в сочетпод ЛеРяпожен
— ОчуВот и хоЯ ДаСефельдздешПотепбуа пои кашмои супжи
Посмотна выпоаваприжипов осженЗачепридверь, есряне быСекоявпоПримужв бои лисдвикепна сама
— Я, Сепримед доМожим пе
— НужБоТы бы виих. Я парпев больтак прязакода кои культорсиА станиживииз намест
Пришел председатель поселкового совета. Благообразный щуплый мужчина. Поспрашивал об аварии, покивал головой в нужных местах.
— Может, помощь какая нужна?
— Связь с районом есть?.. Звоните, просите санитарный борт на Алдан. А то помрет ненароком наш парень. Температура поднялась, да и культя воспалилась. А в Алдане больница хорошая и хирург там толковый.
— Я попробую, — сказал председатель как-то бесцветно и ушел, осторожно прикрыв за собой дверь.
— Ну и квашня! — ругнулся Цукан после его ухода.
— Зря ты так, — укорила Семеновна. — Он с виду-то тихий, но упористый. Втору ставку пробил для больнички. Да только не едет никто в глухомань нашу.
И оказалась права. На следующий день над Береговым завис ярко-оранжевый вертолет, распугав поселковых собак.
Виктора пришлось нести на носилках. Цукан шел своим ходом. Фельдшерица вместе с ребятней долго махала им вслед. Борт взял курс на северо-запад.
В алданской больнице Цукана встретили, как народного героя. По просьбе главного врача, знавшего Цукана еще с тех давних пор, когда он приезжал с толковым слесарем из артели «Звезда» ремонтировать водопровод из собственных материалов и всё это бесплатно, за добрый разговор и пожелание не болеть. Зато, когда у бульдозериста Барсукова прободная язва открылась, сам главврач встал к операционному столу.
При обычных восемьдесят два Цукан весил теперь шестьдесят килограммов. Определили дистрофическое состояние, покатили в коляске на рентген с подозрением на бронхит.
— Ты, Аркадий Федорович, прямо морж! — пошутил знакомый хирург. — Несколько суток в ледяной воде и даже бронхита не нажил. Врачам с тобой скучно возиться. Но дистрофия серьезная. Глюкозу надо прокапать.
Перед обедом пришел участковый. Учинил обоим допрос. Потом долго крутил, вертел многократно промокший паспорт.
— Документ придется менять, Аркадий Федорович. Может, помочь?
— Хорошее дело, не откажусь. Тебя, кажись, Гришей зовут. Скажи мне, почему «Звезду» разбомбили?
— Так в газете про них такое написали, что впору под суд отдавать. Одна комиссия из Москвы, другая из Якутска. Наш райотдел туда привлекали… Рыли они глубоко. Нашли что-то с документами, актами. В артели мой свояк работал — дядя Дима. Да ты знаешь его, он слегка заикался. Рассказывал, что жили, как у Христа за пазухой. Он квартиру дочке купил кооперативную в Благовещенске, себе «Урал» новенький с люлькой. И нате вам — приехали…
В дверь постучали. Затем возникла девушка с соломенными волосами, молодая, и от одного этого — красивая и явно смущенная.
— Я корреспондент. Можно мне с попавшими в аварию поговорить?
Лейтенант, снисходительно улыбаясь, как улыбаются шаловливому ребенку, поднялся со стула, уступая место возле кровати.
— Я еще зайду… Выздоравливайте.
Девушка по имени Вера, задавала нелепые вопросы, но так искренне удивлялась, так непритворно ахала, слушая рассказ Аркадия Цукана об аварии, что ей можно было простить эту глуповатость, как любой хорошенькой девушке.
Виктор, лежавший молча, уткнувшись бескровным лицом в подушку, вдруг приподнялся, сказал: «Я теперь рыбу в рот не возьму никогда!»
— Почему?
— Целый год ни куска хлеба, а только рыба, рыба!.. Да еще без соли.
Виктор неожиданно разоткровенничался, выдернул из-под одеяла культю: «Маресьева буду изображать на танцплощадке. Эх, боюсь, не получится».
— Получится, Виктор. Получится. Вы настоящие герои.
— Что вы, Верочка. Какие герои? Просто нам кушать сильно хотелось, вот и гребли к жилью до последнего, не сдержался, вбил шутку Цукан. — Вы побеседуйте, а я пройду к главврачу.
Через неделю Цукан получил больничную справку, старую выстиранную одежду и самодельный рюкзак с укутанной в тряпки жестяной банкой из-под чая.
Ему хотелось понять, что произошло с артелью, с директором ГОКа Струмилиным, поэтому первым делом отправился к Станиславу Лавровскому — начальнику геологоразведки. Друзья шутейно звали его Демократом, потому что он состоял в двух партиях: в геологоразведочной и коммунистической.
— Ну и видок у тебя, Аркадий! Наслышан. Весь поселок гудит о твоем пришествии с того света. Видать, не очень тебя там привечали… Эх, жалко, бороду сбрил, я б тебя сфоткал, как отшельника.
— Будет тебе, Стас, над стариком насмехаться. Лучше расскажи, что со Струмилиным произошло?
Лавровский вздохнул, погрустнел, словно его лишили порции компота. «Долгий разговор…» Он подозвал рабочего, который остался на базе и не ушел на полевые работы.
— Сечкин-печкин колбаса, жарена капуста. Шеметом баню топить. И чтоб через десять минут все гудело и трещало.
— Будь сделано, тарищ Лавр! — Рабочий по фамилии Сечкин дурашливо выпучил глаза, вскинул по-военному руку к заляпанной жиром кепке.
Народу на базе геологоразведки почти не осталось, только бухгалтера и пробирщица да ленивый Сечкин, переведенный по справке на легкий труд. Лавровский наметил маршрут на прииск Радужный, но конторская чехарда закрутила, а теперь неожиданно появился Цукан, от которого не мог отмахнуться, — уважал, как отличного поисковика, пусть и необразованного в геологии, но обладающего необычайной чуйкой на золото. Ту же Хатангу записали в бесперспективные, а Цукан нашел в верховьях запасы коренного золота на зависть многим. Геологи из республиканского управления премиальные получили за открытие месторождения, официально оконтурив его и определив перспективные запасы, но нигде не упомянули в отчетах про А.Ф. Цукана, из-за чего Лавровский поссорился с главным геологом в управлении.
Лавровский приехал в Якутию после распределения в институте, как заматерелый троечник, отрабатывать положенный срок. Жил первую зиму в щитовом бараке в угловой комнате, где стена зимой промерзала, покрывалась инеем. В письмах он называл это «ледниковым периодом», жаловался на невыносимую скуку, на местных дебилов и уверял всех, что через два года усвистит в свой любимый Челябинск… Но неожиданно женился на бойкой красивой девушке Татьяне, дочери каторжан, которая могла сама выбирать, но почему-то подружилась с Лавровским, «шибзиком и вахлаком», как считали местные холостяки, сильные и крепкие парни.
Неожиданно жизнь заиграла для него новыми красками, женщина сумела мягко нажать, и Станислав перестал напиваться до одури, пытаясь угнаться за местными жилистыми работягами. И все же он скучал по Челябинску, часто рассказывал Татьяне про этот замечательный город, куда они переедут, как только… Но в конце полевого сезона на третьем году жизни в Якутии он неожиданно для опытных поисковиков выявил месторождение меди в Нерюнгринском районе, и это переломило его жизнь на — «до и после».
Лавровский втянулся в тяжелую полевую работу, взялся зимой торопливо восстанавливать пробелы из-за пропущенных в институте лекций по геохимии, петрографии, которые прогулял почти полностью, они казались отвратительно скучными, а теперь пришлось вгрызаться заново по вечерам, баюкая одной рукой первенца, а другой листая страницы монографий. Подготовил статью «Причины и время образования природных скоплений кварца, являющегося одним из основных носителей и источников получения золота». Татьяна рукопись старательно распечатала на машинке, поправляя стилистику, и по его просьбе отправила в самый престижный в стране журнал «Советская геология».
Статью в серьезном научном журнале знакомые геологи не заметили, а вот выжимку из нее о геологии недр в газете «Якутская правда» руководители управления прочитали. Вскоре ненавязчиво порекомендовали вступить в партию. Станислав посоветовался с Татьяной и согласился. Через полгода его ввели в бюро райкома партии как молодого перспективного специалиста.
У геологов на центральной базе имелась небольшая баня, построенная хозспособом под крики «эй, ухнем». Цукан, как главный снабженец на комбинате, приобрел для бани за собственный счет полкуба струганой доски, сколотил сам полок, скамейки и столик в предбаннике. Вскоре геологи повесили у двери табличку: «Почетные члены общества “Веники”», куда вписали А.Ф. Цукана. Аркадий от души посмеялся, глядя на эту табличку, предложил молодежи придумать песню, и ведь собаки зловредные — сочинили, а потом заставляли всех разучивать слова: «Веники, веники, не оббиты свеженьки…»
Мылись не торопясь, вдвоем. Лавровский рассказывал, как Струмилин выступил на бюро райкома в защиту Барабанова и сказал, что с ликвидацией артели «Звезда», работающей на четырех участках, район не выполнит годовой план по сдаче золота. Это так возмутило первого, что он тут же вышел из-за стола и, напирая голосом, стал поучать:
— Ты кого, Иван Дмитриевич, защищаешь? Главного хапугу! Ты в газете читал про его месячный оклад в две тысячи рублей. А про дом в Сочи и квартиру в центре Москвы…
— Зато золота добывает артель ежегодно больше всех. Два плана дают и за счет этого район в почете. Рабочие в артели хорошо зарабатывают.
— Вот-вот. У Барабанова по тысяче гребут, а у тебя на комбинате по четыреста! Потом к нам в райком идут с жалобами, почему такая несправедливость?
Я стал дергать Струмилина за рукав: сядь, не спорь с первым. Но Струмилина понесло. Всё, что накопилось за эти годы, разом выплеснул про бытовщину нашу, старую технику, бездорожье и прочее, прочее. Чем еще больше взбеленил секретарей райкома, они с двух сторон набросились на него, как овчарки, в итоге предложили рассмотреть на бюро персональное дело коммуниста Струмилина.
— А вы, значит, все отмолчались.
— Нет, персоналку большая часть не поддержала. А вот о «Звезде» спорить не стали. Пустое занятие. Дело решили в Москве. Зачем лезть на рожон. У Струмилина полный северный стаж, пенсия, заслуженный горняк, и то попал под раздачу. А меня бы вообще по статье шуганули…
Чай пить уселись в предбаннике. В полумраке парной Станислав особо не приглядывался, а здесь, на свету, ахнул, покрутил головой, оглядывая выпирающие ребра. «Как тебя, Федорыч, поприжало…»
— Ниче, в лагере на Хиникандже, я хуже выглядел. Кости целы, мясо нарастет.
Кратко, не вдаваясь в подробности, рассказал, как вдвоем бедовали в тайге на подножном корму без хлеба и соли: «Живешь и не знаешь, какой это важный продукт. В заимке нашел ком каменной соли и вот, не поверишь, — лизнул и в первый момент она мне слаще сахара показалась». Зудело, очень хотелось рассказать про ручей Удачливый и Шайтан-гору, но поостерегся Цукан, подумал, что молод еще Станислав, да к тому же и коммунист.
— Спасибо, Стасик, за баню, за чай. Разговор у меня есть серьезный. Клад я нашел на реке Дялтула в старой заимке.
— Шутишь, Федорыч!
— Да какие, дружище, тут шутки. Дело серьезное. Ты скажи мне, геолог. Можно определить по образцу, с какого золоторудного месторождения золото?
— Почти сто процентов. У каждого месторождения элементный состав является уникальным. Лабораторных методов определения состава примесей в золоте около десяти, самый простой и старый — пробирный, и ты его знаешь. Есть химический с носителем и без носителя. Спектральный метод широко используются в аналитической химии золота из-за высокой чувствительности, экспрессности и простоте выполнения. А есть еще атомно-абсорбционный метод определения золота…
Лавровский обрадовался, что подвернулся благодарный слушатель по его теме, которую он хотел сделать диссертационной. Он начал рассказывать про получение лигатурного золота и как один и тот же реагент позволяет и отделять, и концентрировать золото. Но Аркадий не выдержал, остановил длинный речитатив.
— Хорошо рассказываешь. Я тебе образец дам небольшой. Попроси пробирщицу сделать анализ по примесям и прочее, чтобы определить, откуда оно добыто. Только, чтоб раньше времени ни одна живая душа.
Лавровский глянул пытливо.
— В уголовщину толкаешь?.. Да, ладно, шучу. Сделаю. Приноси образец.
Начальник отдела кадров — старый стукач и пройдоха Шостаков, увидев Цукана, всполошился:
— Какая радость, Аркадий! Живой. Чай будешь? У меня халва есть…
И так у него это все ладно и складно получалось, что Цукан не сдержался, кивком головы показал на заварочный чайник, ну что ж, наливай. А Шостаков продолжал выпевать привычную песню, что Струмилина жалко, а он не собирался тебя, Аркадий увольнять. А новый пришел и сразу мне этак грозно: пишите приказ! Я возразил, он нет: «Уволить в связи с невыходом на работу при невыясненных обстоятельствах».
С копией приказа Цукан вошел в кабинет начальника комбината, когда он стоял у окна, оглядывая территорию гаража, примыкавшего к зданию конторы. Сравнительно молодой, чуть за сорок, он успел отрастить животик и второй подбородок. В отличие от Струмилина, ходившего в свитерах, как многие старожилы севера, этот облачился в костюм-тройку, на лацкане депутатский значок, обозначавший его кастовую неприкосновенность, в глазах показное недоумение: почему без доклада?
Цукан подал копию приказа: «Нарушаете КЗОТ, товарищ директор».
— Хорошо, уволим по статье за несоответствие занимаемой должности из-за недостаточной квалификации. Предложим другую работу, чтобы не нарушать КЗОТ.
Директор ждал ругани, скандала, поэтому насмешливый тон и укоризна его насторожили.
— Я пострадал на производстве, будучи в командировке. У меня есть право обратиться в комиссию по трудовым спорам, а затем в суд. И в газету…
— Что вы предлагаете?
— Переделайте приказ, чтоб не терялся трудовой стаж. Выплатите, что положено по закону в связи с временной нетрудоспособностью из-за аварии. Вот справка из больницы, куда мы были доставлены.
Взбудораженный разговором с новым директором комбината, Цукан торопливо шагал к почте, перебирая нудно-назидательные упреки и фразы: «Мы подберем вам другую работу. Ваше место занято специалистом с высшим образованием. А у вас семь классов и школа мастеров, насколько я понимаю». — «Понимаешь ты, тюфяк долбаный, как же. Видел я эту вашу!..»
Можно бы радоваться Цукану, что личные вещи не выбросили на помойку, а передали завхозу на хранение, идиотский приказ об увольнении переделали, деньги выплатят, но томило и жгло, что приходится в одночасье расставаться с Алданом, что не довелось свидеться с артелью «Звезда» и Барабановым.
На почте протянул паспорт.
— Посмотрите до востребования на мое имя.
Женщина излишне внимательно оглядела лицо с белой полумаской — он недавно сбрил бороду и усы.
— Ах, да — редкая фамилия. Долго лежало письмо. Потом отправили, как невостребованное.
— Откуда было письмо.
— Да разве упомнишь?
Увидела, как искренне огорчился мужчина. Сказала: «Хорошо. Попробую посмотреть в журнале отправлений. Это не быстро. Ждите».
Цукан, чтоб не стоять над душой, взялся прогуливаться вдоль одноэтажного ощелёванного хвойной доской здания почты. Приласкал черно-белую лайку, которая учуяла в нем таежного человека и старательно завиляла хвостом. Отдал ей бутерброд с ветчиной, приготовленный утром. На запах сбежалась стая собак. Отдал им остатки хлеба с запахом ветчины, и они тут же устроили злобную возню, а вожак стаи — крупный пес помесь овчарки с дворняжкой — кинулся на белую лайку, стал трепать ее злобно, словно в отместку за съеденную ветчину. Цукан шуганул пса кирзовым сапогом, приободрил лайку, потрепав по загривку.
Почтарка не дождалась, сама вышло на крыльцо.
— Башкирия, Юматово… жена, что ль?
— Она самая, — распустив морщины на лице, сразу откликнулся Цукан. — Поссорились вдрызг. Ну, ничего, образумится.
— Все вы так. Чуть что — баба виновата. А сам усвистел на год и ни духу, ни слуху. Небось поджениться успел?
— Не-е, милая. Я в тайге кочумал. В газетах даже писали про аварию нашего самолета.
— Точно. Думаю, где фамилию эту слыхала. И куда же ты теперь?
— К дружку давнему поеду. Будь добра, если письмишко поступит, отправь в Магаданскую область, поселок Тенька, до востребования.
Подал бумажку с адресом, затем покопался в рюкзаке, вытащил кусок кетового балыка. Протянул женщине. Она замахала руками: не нужно, я и так отправлю.
— Возьми, не обижай. Я от чистого сердца, рад, что жена откликнулась. С товарками чаю попьете…
С Иваном Маркеловым созвонился по межгороду. Он продолжал работать начальником технического склада на руднике «Наталка», знал всех и вся в районе. Кратко пожалился, обрисовал ситуацию. Маркелов сказал без раздумий: «Приезжай. С работой помогу. Жилье есть». Всё просто и конкретно, как у настоящих колымчан.
Весь вечер просидел в кафе «Ахтамар» в надежде, что появится кто-то знакомый из старателей, но мелькали лица чужие, словно за год тут переменился народ, и осталась одна гопота, которая не может выпить кружку пива, не расплескав на стол из-за похмельного тремора. Сергей Барабанов, говорят, разругался полностью с местным начальством и вместе с остатками артели «Звезда» перебрался куда-то к Охотскому морю в Хабаровский край. Только ему мог бы доверить заученный план и тайну Шайтан-горы, которую так и не разгадал до конца. Он мысленно стал сочинять письмо Анне Малявиной… Покопался в рюкзаке, разозлился, что нет карандашного огрызка. «Всегда был… Ладно, устроюсь и тогда отпишу всё подробно», — решил он.
К столику подсел молодой мужчина. Сверкнул удостоверением, быстрой скороговоркой представился сотрудником комитета государственной безопасности.
— Прошу пройти со мной, с вами хотят побеседовать. Тут недалеко.
Цукана аж передернуло. «Началось». Возражать не стал, себе дороже. Забеспокоился, когда вошли в крайний подъезд обыкновенного двухэтажного дома и поднялись на второй этаж в квартиру с дверью, обитой коричневым дерматином. Из комнаты вышел Ахметшахов с улыбкой на лице. Протянул ладонь.
— Здравствуйте, Аркадий Федорович! Вижу, что не ожидали.
Цукан вошел в ступор. Замер, не знал, что сказать. Ахметшахов выпроводил сотрудника из служебной квартиры, щелкнул замком.
— Не переживайте, задерживать в этот раз не будем. Экспертиза не подтвердила идентификацию золота ни с одним из известных месторождений. Никто в МВД сначала не поверил в заявленный вами клад на реке Дялтула. И честно скажу, собирались завести дело о перепродаже драгметаллов. Но теперь все вынуждены согласиться, и мы в том числе. А вас можно поздравить, вам выплатят в ближайшее время полагающуюся по закону сумму. Удачливый вы человек, Аркадий Федорович.
— Да уж — удачливый, чуть не сдох в тайге…
— А золото все же прихватили. Могли ведь утаить, продать спекулянтам за огромные деньги.
— Грешен. Дело прошлое. Ради жены и сына старался… Больше не хочу рисковать.
Ахметшахов посмотрел внимательно, что называется в упор, раздувая ноздри, потому что вспомнил, как обвел их вокруг пальца этот мужик. Выучка помогла сдержаться. Он оценил откровенность Цукана, на грани чистосердечного признания.
— А давайте-ка чаю выпьем. Я зла не держу. Мне тоже здесь подвернулась удача.
Его тюркское смуглое лицо с узким разрезом глаз засияло, словно бы поймало солнечный лучик. Так случалось, когда он вспоминал про Наталью, которую высмотрел случайно в Таммоте и вскоре влюбился так, что при воспоминании начинали пламенеть щеки.
Квартира слегка напоминала гостиничный номер. Но при этом казалась обжитой. Цукан краем слышал о квартирах на подставных лиц. Разговор тяготил, в горле стояла неприятная сухость. Налил себе в чашку густой темно-коричневой заварки.
— Ладно хоть чаек у вас хороший, видимо, цейлонский, — не удержался, вставил шпильку Цукан.
— Мне поручили выразить вам, Аркадий Федорович, благодарность за вклад в развитие района. Ну и за спасение Виктора Осинкина…
Ахметшахов приостановился, потому что не мог зримо представить, как можно в тайге, без инструмента сделать такую операцию, и поэтому съездил в больницу, где лежал этот молодой парень. Хирург объяснил, что под наркозом заново вскрыл швы на ноге у Осинкина, вытащил леску, которой Цукан сшил кожу и мышцы.
— Должен признаться, случай уникальный. — Врач приподнял одеяло над забинтованной культей Осинкина, показывая, что всё действительно так. — Я сохраню эту леску, а то коллеги в Якутске не поверят. И обязательно сделаю описание операции со слов автора. Может быть, опубликуют в «Медицинском вестнике».
Поэтому Ахметшахов смягчая свой официальный тон, сказал:
— Я хотел бы вам, Аркадий Федорович, помочь от себя лично.
— Мне не нужна ваша помощь, — ответил Цукан и резко отодвинул в сторону чашку.
— Напрасно. Я не собираюсь вас вербовать в агенты. У нас хватает добровольцев. — Ахметшахов даже слегка улыбнулся. — Я получил копию вашего личного дела из архива МВД Магаданской области. Прочитал о ваших военных наградах. Там есть ходатайство генерал-майора Маторина, перечислены боевые заслуги. Я готов помочь с полной реабилитацией.
— Но я же по уголовной статье проходил?
— Это сейчас неважно. Уверяю, мы подготовим документы, и вам будет возращено воинское звание, награды, вы получите удостоверение участника войны с гитлеровской Германией.
Цукан сидел, понуро опустив голову. Он боялся, что потекут слезы от нахлынувшей давней обиды.
— Понимаю, обижены, что применили к вам спецсредства, что попали в психушку. Да, мы поступили жестоко. Но это война! Внутренняя война. Если бросить руль, то машина пойдет под откос… Ну, заполняйте же бланк заявления. Тут нет никакого подвоха, клянусь вам.
Провожая к выходу, Ахметшахов сказал: «Полагаю, мы еще встретимся, за рюмкой чая обмоем ваши наградные документы… И тогда расскажете мне, по секрету, как сумели переиграть оперативный отдел уфимского кагэбэ и меня лично с самородком Монах». — Он рассмеялся искренне, как умеют смеяться молодые люди из-за какого-нибудь пустяка.
Цукан лишь кивнул, ему было совсем не смешно. Он особо не завидовал, но иногда пробивало горькой досадой, когда кто-нибудь у билетных касс размахивал удостоверением участника войны или сидел в президиуме 9 мая, сверкая начищенными медалями. Ветеранов поздравляли, пионеры дарили цветы… А его обносили, словно пустое место, словно не пластался в окопах и под обстрелами и не валялся в госпитале с пробитой башкой.
Ахметшахов смотрел в седой затылок с залысиной, на сутуловатую спину и думал, что, видать, крепко досталось мужику за последние годы. Ему запомнился Цукан напористый, наглый и очень сильный физически, он избил двух агентов, подсаженных к нему, чтобы вести внутрикамерную разработку. Когда говорил ему про добровольных агентов, то невольно лукавил. На каждого оперативного работника приходилось около десятка агентов, как того требовали в республиканском управлении, но мало попадалось толковых и умных. А таких, как Цукан, работающих на золоте, не было вовсе, а хотелось иметь. И он думал, что со временем сумеет это осуществить. Игра стоит свеч, как говорили раньше картежники.
Весной в Алданском отделении КГБ представители управления провели проверку, что было совсем неожиданно. Упор сделали на агентурно-оперативную деятельность. Попытались выявить несоответствие заявленных дел и фактических, особенно по делам оперативной профилактики. Старший следователь десятого отдела майор Труш с недовольным лицом перебирал стопу дел оперативного учета: «Двадцать два дела! Не многовато ли на ваш отдел? — спрашивал, намекая на то, что если обнаружит пустышки, то капитану Ахметшахову будет трудно оправдаться. — Еще девять дел оперативного наблюдения. И даже два дела оперативной разработки. Видимо, медаль капитану придется давать», — насмешничал Труш, обращаясь к сотруднику из отдела по работе с кадрами. А тот охотно откликнулся на шутку: «Лучше, орден Сутулова».
Майор был настроен предвзято, ему поначалу казалось, что дела не обеспечены агентурой, позволяющей контролировать поведение объектов, взятых под наблюдение. Но постепенно отмяк. Он три дня просидел в Нерюнгринском районе, в этой забытой богом дыре, где начальник отделения с утра поливал себя обильно одеколоном, чтобы перебить «выхлоп», а документация оказалась в ужасном состоянии, из-за чего Труш, как ни сдерживался, а вспылил. В итоге написал подробный отчет с перечнем недостатков в работе, где главным было отсутствие полноценной вербовки, профилактической работы, ДОПы оформлены скверно. Мог бы смягчить формулировки, если бы старший лейтенант покаялся, а он стал предлагать пойти на мировую и замять это дело с помощью обильной выпивки и поездки на охоту с районным прокурором.
В делах по профилактике майор не нашел серьезных нарушений. Зато отыгрался на явочной квартире.
— Вы, Тимур Фаридович, допустили серьезное нарушение. Пункт 22 инструкции обязывает на каждого содержателя конспиративной и явочной квартиры заводить личное дело. Кроме того, заводится отдельное дело, которое регистрируется в десятом подразделении на основании представляемой оперативным подразделением служебной записки, где указывается дата получения санкции на использование квартиры, псевдоним и размера ежемесячного вознаграждения, если содержатель не состоит в негласном штате органов КГБ.
— Виноват, товарищ майор. Квартиру оформляли до моего приезда в Алдан. Я упустил этот момент при передаче дел. Сегодня же исправим.
Ахметшахов поймал себя на том, что тон стал елейным, пусть и не был ни в чем виноват, а все же прогнулся. Тут же, стараясь сдержать недовольство собой, вызвал лейтенанта Сапрыкина, одного из немногих толковых сотрудников, взялся разъяснять порядок оформления явочной квартиры. Труш листал документы, слушал, в нужных местах делал замечания: «Лист учета сотрудников, работавших с содержателем квартиры согласно приложения двенадцать не забудьте оформить. И еще список агентов, принимаемых на квартире». Ему, похоже, понравилась такая оперативность.
Кадровик документацию бегло просмотрел, не проявляя настырности, он пил крепкий чай и рассказывал свежие анекдоты. В конце дня попросил показать журнал по физической подготовке. Полистал, спросил: «Где ж занимаетесь? А то я что-то закис за эту неделю… Схожу вместе с вами, не возражаете?»
В арендованном школьном зале расстелили маты. Кадровик сноровисто переоделся в спортивную форму и стал разминаться. Майор Труш остался наблюдателем. Пришел даже прапорщик Абзалов, который часто пропускал занятия, чем удивил лейтенантов, и они стали подшучивать, раздергивать его в разные стороны. Обычно укладывались в один час, а в этот раз всем пришлось работать в полную силу. Кадровик низкорослый и возрастной, оказался умелым цепким спарринг-партнером. Под одобрительные возгласы Труша провел отличный бросок, чем слегка завел Ахметшахова, и он тут же отыгрался. Подсек под правую опорную ногу, провел болевой прием с захватом руки, после чего кадровику пришлось хлопать ладонью по матам, уткнувшись лицом в дерматин.
— Молодец! Молодой, сильный — завалил старика, — вроде бы шутил и улыбался кадровик, а нотка недовольства звучала.
— Да я это случайно, — насмешничал Ахметшахов. — Больше не буду.
На следующий день напряжение спало, Труш больше не цеплялся к мелочам. Провел беседу с оперативными сотрудниками, делая упор на то, что у них должны складываться доброжелательные отношения с агентурой и доверенными лицами, чтобы они смелее шли на контакты и вербовочные мероприятия, особенно связанные с нелегальным сбытом драгоценных металлов, в первую очередь золота в старательских артелях.
Его заинтересовало дело оперативного наблюдения по распространению нелегальной литературы. Попросил свозить в Таммот, откуда начиналась эта цепочка. У Ахметшахова возникло предчувствие, что кто-то слил информацию, что майор неспроста уцепился за это дело.
Минувшей осенью агент лейтенанта Сапрыкина по кличке Хворост принес машинописную статью перебежчика Синявского. Сказал, что дали почитать на один день. Вывел на студента педагогического института, который распечатывал запрещенные тексты. У студента изъяли пишущую машинку «Уникс», книги Аксенова, Владимова и текст повести Солженицына «Один день Ивана Денисовича», вырезанный из журнала «Новый мир». На одной из страниц стоял штамп Таммотской районной библиотеки, где жили родители студента. В их квартире при обыске обнаружили подшивки литературных журналов времен хрущевской оттепели. Откуда взялся журнал «Новый мир» со штампом библиотеки, никто сказать не мог.
Ахметшахов пришел, чтобы лично побеседовать с заведующей.
— Наталья Синицына, — представилась она с мягкой застенчивой улыбкой. — Я здесь заведующая и библиотекарь, и уборщица, потому как на полставки никто работать не хочет. Оплата маленькая…
А он смотрел и молчал, словно забыл, зачем же пришел. Синицына честно призналась, что не уничтожила журналы — рука не поднялась. Но убрала в подсобку. Как и несколько книг, списанных в спецхран согласно приказу Министерства культуры. Потом вытаскивали их оттуда из-за протекающей крыши…
Прошли к этой самой подсобке, где лежали разбитые стулья, столы, стопы книг, журналов.
— Ох и намучилась с «залитованными» книгами. Уехал писатель из страны, ну и что? Книга чем виновата? Главлит сам одобрил издание… — Наталья Синицина искала сочувствия, понимания, а он тупо молчал. — Вы читали «Три минуты молчания» Владимова? Там ничего нет крамольного, но такая потрясающая книга!
Ахметшахов слушал, поддакивал, а сам думал, куда бы ее пригласить? В кафе, где к вечеру работяги нажираются до гундосости? Нет, это не стильно?
— Наталья, вы любите рыбачить?..
Торопливо, пока она не успела ему отказать, живо описал необычное проточное озеро Торгунтан с красивой форелью и чистейшей прозрачной водой… «А рядом в распадке смородина бурая, черная. И запахи по осени обалденные!»
Она согласилась поехать на озеро в ближайший выходной…
Теперь он каждую неделю ездил в Таммот и понимал, что жить дальше без Натальи не сможет. Да и она, не вдаваясь в ситуацию с его уфимской семьей, верила и ждала его каждый выходной, повисала на шее, как маленькая девочка и говорила столько ласковых слов, сколько не сказала родная мамочка.
Ахметшахову следовало завести на Синицыну дело оперативной профилактики — ДОП. Не завел, что его беспокоило, а оправдываться, врать не хотелось, если это обнаружится, если майор Труш начнет ворошить, копать под него.
До Таммота всего сорок километров грунтовой дороги, но на подъезде к поселку просело полотно из-за оттайки. Вдоль обочины стояли машины, все ждали, когда бульдозер разровняет отсыпанный в провал грунт.
— Вы, Тимур Фаридович, похоже, думаете, что я к вам излишне придирчив? — неожиданно разоткровенничался Труш, когда вышли из уазика, чтобы размяться. — Мне намекал подполковник Пилипенко, что вы у нас нежелательный кадр. «Залетный», как он выразился. Но я так не считаю. Работа поставлена в отделении хорошо. Отчет будет положительный. Я скоро выйду в отставку, мой вам совет, пробуйте перебраться в другое управление. Здесь ходу не дадут, даже при отличных оценках вашей работы.
Ахметшахова удивила откровенность совершенно незнакомого сотрудника из управления, поэтому выдохнул кратко: «Спасибо», — не понимая, что можно сказать еще и не есть ли это очередная проверка, чтобы и у него вызвать прилив откровенности.
— Эх, даже не верится, что смогу через полгода уехать на родину в Орловскую губернию и не будет этих сопок, морозов, разбитых дорог… «И сумасбродного полковника», — подумал Труш, но не сказал. — Я в пятнадцати кэмэ от Орла дом купил рубленый с большим подворьем. Заведу рысаков настоящих, парочку, больше не надо. Кто-то собачек заводит. А я лошадей люблю, иные из них умней человека.
Тимур понял, нет, этот разговор не подстава. Он тоже любил гривастых башкирцев и до последнего, когда приезжал к отцу в село Учалы под Стерлитамаком, просил, чтобы дали прокатиться или запрячь, или сводить на водопой в поводу низкорослого коня, усталого от тяжкой колхозной работы, которого он помоет в реке и пожалеет, сунув ему кусок рафинада. Конь обязательно фыркнет и улыбнется в ответ, чмокая бледно-розовыми мокрыми губами.
Цукан с походным рюкзаком и сумкой прямо от остановки автобуса пришел на технический склад. Не виделись с Маркеловым много лет, поэтому возникло удивленное: да ты, брат, постарел, полысел, словно оба разглядели в зеркале только теперь свое отражение, а в памяти жило совсем другое лицо без седины и глубоких носогубных морщин. «Да и ты, Колька, прижух и усох, словно копченый таймень». Посмеялись, потискали друг друга, протирая увлажнившиеся глаза.
Маркелов работал двенадцатый год заведующим техническим складом, где до этого постоянно прогорали ушлые специалисты. «Начальник, выручай!» — это он слышал десятки раз днем, случалось и ночью в сезон, когда работали круглые сутки старательские промприборы. Всем надо срочно и быстрей, без оформления накладных… Маркелова, осилившего семь классов сельской школы, считали вахлаком, пытались втянуть в переоформление новых и бэушных насосов, лебедок, совали деньги, иногда угрожали, а он посылал их громко отборнейшим матом. Постепенно его перестали доставать с такими проказами. Ревизия во второй год работы выявила приличную недостачу на складе, и он тут же покрыл ее из зарплаты и небольших своих накоплений. Месяц сидел с дочерьми на гольном хлебе, пока не заметил кто-то из поселковых.
Шоферы и старатели в складчину купили несколько коробок продуктов и, потаясь, когда Маркелов был на работе, завезли к нему прямо домой, поставили в холодном тамбуре. Эти мясные и рыбные консервы ели девчонки до самой весны, а старшая дочь рассказывала соседке, какой классный суп получается из бланшированной сайры с рисом.
И он бы «сгорел», как сгорали тут до него многие, но приняли рабочей техсклада неприметную пожилую бабенку из «бывших». Она за несколько месяцев, работая по вечерам и в выходные дни, обновила всю картотеку, сделала карточки из картона, а разграфку простой и понятной с пометками в два цвета: красная — выбыл, синяя — прибыл товар. Маркелов даже в лютый мороз в холодном ангаре крепил на материальные ценности согласно записи в картотеке бирки и удивлялся, как все упростилось, он теперь за минуту находил нужные шестерни, пружины, болты. А, главное, отчеты в конце года получались с нулевым дебетом-кредитом.
Маркелов жил с дочерьми в двухквартирном щитовом доме с печным отоплением, занимая целиком одну половину. Директор рудника предложил ему перейти в новый дом с паровым отоплением, но Маркелов снова удивил всех:
— Я привык, дочки большие. Отдайте квартиру молодым специалистам.
Ужин затянулся до глубокой ночи. Им было, что вспомнить и что рассказать, особенно Цукану, который вляпался в Уфе с золотом и едва выскочил, едва не загремел снова в тюрьму. И теперь, по прошествии лет, он рассказывал об этом с иронией, с юморком, не желая печалиться и укорять себя за бесшабашность.
Утром Маркелов попросил у главного механика машину, чтобы съездить на прииск «Большевик».
— Иван, все машины в разгоне. Директорский УАЗ на ремонте. Хочешь, возьми мою «победу» она возле дома стоит. Ключи под ковриком.
«Победой» пользовались нечасто. Пришлось ее погонять стартером основательно. Позванивая холодными клапанами, словно кастаньетами, завелась, затарахтела старушка. Ехали на малом газу по склону сопки, по накатанной грунтовке к ЗИФу. Возле поселка Фабричный приостановились. Здесь стояли две чудом уцелевшие деревянные опоры канатной дороги, которая тянулась от рудника к золотообогатительной фабрике, где дробили и перерабатывали руду, осаживая золотой концентрат.
— Помнишь, как на загрузке руды маялись?
— Да ну тебя! Вспомнил. Зачем душу бередить?
— А мне недавно Михей приснился. Будто носится по бараку со своей страшной дубиной и делает подъем?.. Хорошего плотника избил за опоздание в строй.
— Михей, кстати, жив. На Теньке поселился возле клуба… Тихий и скромный, всем говорит «до побаченья», не поднимая головы.
Маркелов заранее предупредил по телефону начальника прииска «Большевик» Назарова. Кратко рассказал про Аркадия.
— Пособишь, Василич?
— Постараюсь помочь. Приезжайте к обеду. А то, сам знаешь, утром рвут на части.
В приисковой конторе привычно клубился народ с заявками, рапортичками, слезными просьбами, потому что у прииска на балансе все: производственная база, склады, котельная, дороги и даже рухнувший из-за подпора воды общественный туалет в поселке Гаражный. Из-за двери слышалось грозное:
— Ты что — очумел! Оставляешь участок в сезон. План и так под угрозой…
— Терпел, а тут мать написала, что болеет, что не доживет. Крыльцо провалилось, крыша течет…
— А где ж ты раньше-то был?
— Так я два года без отпуска, думал до осени.
Назаров выдохнул воздух, как паровой котел: «Мать — это святое. Беда, что заменить некем».
— Терентьев, говоришь?.. Нет, не потянет, слабохарактерный. Бригадир взрывников Трехов толковый мужик, но у него начальное образование.
Подписал заявление, морщась, словно от зубной боли: ладно, езжай с богом, разберемся.
Через приоткрытую дверь увидел Маркелова. Вышел навстречу, отодвигая плечом завгара: все-всё, мужики, после обеда.
— Опять запарка, горит план по металлу, будь она проклята, эта гонка! Алексей Васильевич, — представился он ответно, пожимая ладонь и въедливо вглядываясь в Цукана. — Посидите. Еще минут пять и двинем обедать.
В поселковой столовой у директора свой небольшой закуток, где расторопная заведующая пищеблоком тут же выставила салаты, рыбку под маринадом, оглядывая бегло незнакомых мужчин, как оглядывает каждая незамужняя, готовая легко откликнуться на бодрую шутку «в сорок пять — баба ягодка опять».
— Мария глазами так и забегала, холостых мужиков за версту чует. Посватать бы, да ты, Николай, что-то совсем поседел? Маша, ты за седого замуж пойдешь?
— Да хоть за плешивого, если он борозду не портит, — откликнулась женщина, намекая на Цукана, который аж спину выпрямил под ее озорным взглядом.
— Поздно жениться. Скоро дедом стану, старшая на сносях.
— А я уже дважды дед, Николай. Да только внуков в руках не держал. Оба там, на материке… Рассказывай, с чем приехал.
Николай Маркелов вспомнил про давнюю лагерную дружбу, что Цукан начинал здесь на Теньке водителем. Потом в старателях, потом горным мастером, а последние годы снабженцем в ГОКе.
Назаров полистал трудовую книжку.
— Артель «Звезда» — знакомое что-то?
— Председатель — Сергей Барабанов, мы с ним вместе на Хеникандже начинали. Потом на Алдане. Я у него вроде заместителя был, механиком, да еще по разведке на золото.
— Конечно, помню Барабанова. И до нас докатилось это блевотное дело, в газетах одно — на деле другое. Он здесь, на Теньке, первый стал аккордно работать в шахтных разрезах и приличные деньги зарабатывать.
Цукан голову вскинул и даже плечи расправил, откликаясь на это воспоминание: «Эх, было дело! Сначала получали зарплату по-царски. А потом порезали расценки. Вот Барабанов и сцепился с Хвощевым прямо у входа в его кабинет. Хвощев тут же телегу в нарсуд, пытался упрятать на пятнадцать суток за рукоприкладство».
— Хвощева, начальника управления, помню. В ту пору я главным инженером на Синеке работал. Ехал он к нам на прииск с секретарем райкома и по дороге увидел шурфовку вдоль ручья Голодный. Сразу: «Кто разрешил? Разбазаривание средств и прочее». Я не стал директора подставлять, взял инициативу на себя. Меня уволили. А потом эту долину отрабатывали четыре года, хорошее золото взяли. Ладно, чего старье вспоминать… Короче так, у меня начальник участка срочно отправился в отпуск. А там либо молодежь, либо бывшие сидельцы — мужики неплохие, но порой, как полудурки, то напьются, то перессорятся. Давай, Аркадий Федорович, принимай командование.
— Так я горняк без образования, семь классов и курсы горных мастеров.
— Да я тоже только в сорок лет заочно институт осилил. Образование — это хорошо, когда навык есть… Пару месяцев, выручай, ведь самый разгар сезона.
Молчание Цукана принял за согласие. Обрадовался и одновременно огорчился, что не может пригласить их в гости, потому что жена заболела и надо ее в Усть-Омчуг свозить на обследование. На том и расстались, привычно обещая оторваться по осени в мужской компании, как только схлынет сезонная чехарда.
— Если не помрем к тому времени… В санаторий на Талую меня вновь отправляют. Силикоз замучил, — пожалился Маркелов.
Назаров не стал говорить глупых слов, лишь приобнял друга, обхлопывая по спине с привычным: ничего, прорвемся.
На участок «Бодрый» Цукан приехал с главным инженером. Ручей Игуменский так же делил поселок на две части и так же на взгорке стояли бараки бывшего лагерного пункта 14 дробь двадцать пять и те же сопки… Но запустение и разруха проглядывали всюду. Некогда рудник Колово, а теперь участок прииска «Большевик» умирал. Десятка два семей старожилов остались в надежде, что вот-вот снова начнутся работы на месторождении «Пионер», куда уходила мимо них через перевал дорога. Много домов пустовало, особенно в заречной нижней части. Работала только начальная школа. Стадион рядом с ней завалили отработанной галей и эфилями[141].
Народ решили собрать в клубе перед началом второй смены. Переехали по броду ручей, который разливался по весне широко и привольно и гнал свои мутные воды в Теньку. Встали возле насосной станции — она снабжала весь поселок питьевой водой. Дежурная — женщина пожилая, безбоязненно накинулась на инженера.
— Вентиль сифонит, пускатель у насоса барахлит. Две недели прошу починить — и никого. Спецовку выдали огромного размера, хожу, как чучело. Жуть!
И понеслось, поехало, участок небольшой, но словно беспризорный ребенок, у каждого наболело по самый верх.
Главный инженер слушал, кивал, а когда гвалт стал невыносимым, выдал длинную тираду в пень и колоду, сказал: «Насильно никого не держим. План по золоту вы закрыли на две трети. Дешевле заморозить участок». И народ сразу притих.
— Аркадий Федорович Цукан — ваш новый начальник участка. Все вопросы к нему.
Цукан поднялся, прокашлялся, выдал первую свою директиву: специалистов прошу остаться, с остальными познакомимся по ходу работы.
Когда подъехали к первому прибору, он заметил, как плохо изготовлен приемный бункер, гидровашгердный лоток сверху не перекрыт козырьками для уменьшения потерь при разбрызгивании пульпы, поэтому тяжело работать за гидромонитором, песок улетает поверх щита, да и установлен прибор кособоко. Надеялся, что главный инженер тут же сделает замечание, а он отмолчался, и Цукан понял, что жизни легкой не будет, тут нельзя постромки рвать и особо не умничать. Придется самому впрягаться коренником. За свою жизнь насмотрелся на разных «руками водителей».
Кратко переговорил с мастерами, бригадирами и с привычным присловьем: утро вечера мудренее, отправился обживать чудом сохранившийся дом директора рудника.
На следующий день с утра Цукан в брезентовой робе вместе с бригадой взялся переустанавливать гидровашгерд. Провозились до вечера, прибор со стороны загрузки обшили листовым железом, бульдозером создали заново отвал из песков и гали, чтобы транспортировать к бункеру пески. Когда пришло время опробовать вашгерд и заняться смывом, обозначился мастер-механик по фамилии Степанцов, и сразу наехал на бригадира: че-е это вы тут затеяли?
— Ну, вот дождались главного специалиста…
Механик не сразу сообразил, что перед ним в грязной робе и сапогах — начальник участка, вскинулся с упреками: нашурудите тут, а мне потом отвечать.
— С завтрашнего дня, ты больше ни за что не отвечаешь! — сказал Цукан с улыбкой, не повышая голоса. — В насосной бардак, промприборы толком не оборудованы, бульдозер стоит без помпы и еще командира из себя строишь? А ку-ку не ху-ху, товарищ Степанцов! — не сдержался Цукан, выдал гневную тираду, за что потом себя укорял, понимая, что дал лишний повод Степанцову написать жалобу на самоуправство и нецензурную брань.
Осматривая второй промприбор, Цукан не мог понять, почему его не установили в плотике разреза. В этом случае хвосты промывки складируются в отработанное пространство к одному из бортов россыпи, а по второму борту разреза поддерживается дренажная канава. Задал вопрос горному мастеру, бригадиру, а они лишь разводили руками: так решило начальство…
— А вы тут что — роботы? Или вам деньги не нужны?
— Сказали, что на плотике невозможно поставить прибор.
— Нельзя на плотике, значит, ставим на борту россыпи, на торфяном отвале, чтобы хвосты промывки складировать за контуром полигона. А теперь придется делать двойную работу.
Перехватил у рабочего рукоять гидромонитора и, как в давние времена, взялся осаживать ком набуторенного песка в приемном бункере, размолачивая его постепенно струей. Что-то его напрягло, словно потерял навык. Отключил монитор, подал бульдозеристу знак остановки. Прошелся по всему шлюзу до концевой части, где происходил сброс крупных валунов струей гидромонитора. Внимательно всё осмотрел и ахнул.
— Елы-палы, черти оловянные! Как же можно работать без порога на конце лотка, ведь у вас идут потери золота при смыве.
Отправил мастера за сварщиком. Показал, как и где нужно приварить порог, продолжая недоумевать из-за такого пофигизма. У старателей всегда промприбор считался главным кормильцем, его всячески доводили до совершенства и сам процесс от вскрыши торфов до установки приборов продумывали до мелочей. А тут два месяца золото уходит в отвал и всем по барабану.
Вскоре жахнул мастер, словно дубиной по голове, сообщил: в пиковые часы нагрузки напряжение в сети падает так, что насосы захлебываются, а то и вовсе отключаются, вторая смена простаивает два-три часа. Позвонил Назарову, узнал, что этот грёбаный трансформатор в Облснабе с осени обещают.
— Давай, Васильич, вместе мотнемся в Магадан.
— Разберусь с делами, дня через три, может, и съездим…
Он понял, что переоборудование подстанции может затянуться до заморозков. Первым делом изменил график, сделал его, как у старателей, — двухсменным, а пересмену определил на вечернее время. Рабочие поначалу возмущались, но Цукан привел сильный довод: «У вас возрастет заработок на треть! А нет, так отдам свою месячную зарплату», — чем убедил даже самого несговорчивого бригадира Журавлева.
В первый месяц удалось снизить время простоев и на девяносто процентов закрыть план по золоту. Цукан вспомнил, что в поселке была водонапорная башня. Стал спрашивать старожилов. Бригадир взрывников Трехов, по кличке Динамит, сказал, что видел ее в нижнем поселке за разрушенной конобазой.
— Вот и отлично. Залатаем дыры, установим заново. В ночные часы будем качать в нее воду, а вечером в пиковые сможем использовать самотек.
— Да как же поднимать без крана? — вскинулся молодой горный мастер Никишов, которого все звали Петруша, то ли из-за соломенных волос, то ли за звонкий голос.
— Бульдозерами на тросах поднимем, создадим разнонаправленное усилие, чтоб не валилась.
Инструктор райкома появился на участке, когда Цукан за рычагами бульдозера подтягивал цилиндрическую емкость к опорной площадке вместе с другим бульдозеристом, тщательно выбирая натяжку тросов.
— Пусть подождет…
Инструктор ждать не захотел. Уехал.
Назарова на следующий день вызвали в райком партии. В промышленном отделе жалобу коммуниста Степанцова прочитать не дали, но настоятельно порекомендовали вернуть его на производство и прекратить самоуправства на участке Игумен.
— А Степанцова никто не увольнял. Отстранен от обязанностей за разгильдяйство и нарушение трудовой дисциплины. Имеются на механика докладные от начальников участка.
В отделе явно не ожидали такой оперативности. Назаров не пальцем деланный, успел, подстраховался. Бумаги были составлены по всем правилам, хоть и задним числом. И все же выговор без занесения в личное дело ему объявили за хроническое отставание от производственного плана по сдаче золота, к чему он привык, притерпелся. Спорить не стал, лишь напомнил про трансформатор, который Облснаб обещает с прошлого года, про заявки на новую технику. Мог бы еще выложить длинный список аварийных потребностей прииска в механизмах, людях, материалах, но не стал, понимая бесполезность сотрясания воздуха, от чего подкатывала злость и желание сказать, да пошли вы со своими выговорами!
Он приехал на Колыму в пятьдесят третьем по комсомольскому оргнабору и вскоре привык к повседневному дальстроевскому правилу: только смерть избавляет от срыва плана по сдаче золота. Втянулся, научился рычать и кусаться, хватать за грудки и ласкать словами. И всегда ощущал свою значимость, что адская работа не просто так, что она помогает стране вставать с колен, что в каждом импортном механизме килограммы и его золота. В молодости, разругавшись вдрызг с самодуром начальником прииска Северный, ушел из горных мастеров, прибился к старателям. Начинал подсобником, смывальщиком, затем взрывником… Затем назначили главным инженером на руднике. Последние пять лет начальником прииска, полагая, что сможет подтянуть добычу золота и тем самым помочь старожилам захиревших поселков Теньки. Но что-то надломилось на огромных просторах страны. На ежегодных конференциях горняков в Магадане золотодобытчиков кормили обещаниями, объясняли, что вся техника пошла на БАМ, на Всесоюзную стройку в Норильске, что лимиты на стройматериалы исчерпаны, что нужно потерпеть. И даже северный продуктовый завоз сдулся, не стало хороших продуктов, импортной теплой одежды. Завезли в один год китайскую тушенку с красивой этикеткой, подслащенную, что старожилам, как наказание. Благо, что теплиц понастроили в семидесятых и свой овощ почти круглый год от Сусумана до Палатки.
Назаров, словно конь в рудничной подклети, крутил и крутил ежедневно сложный производственный механизм, вспоминая об отдыхе, только когда приезжали друзья. И уже не мог по-другому. И жалобы начальников участков выслушивал спокойно, старался помочь, но чаще, как на войне, он говорил им: вы уж поднапрягитесь там, братцы… И они напрягались, лепили, ремонтировали старье, нарушали технику безопасности, но снова вытягивали этот мифический план.
Работа пришлась Цукану по душе, он ее знал досконально и к технике старой привык, потому что старателям новой никогда не давали. В обмен на шины к автомобилю «Урал», которые залежались на складе, он сумел получить на Омчаке бухту кабеля. Когда прокинули отдельную электролинию от подстанции к вашгердам, то сразу улучшилась работа насосов. Рабочий на гидромониторе, завидев Цукана, тянул вверх большой палец. А лучшей похвалы и не надо.
Пришел наниматься на работу пожилой мужчина по фамилии Теремирин. Обычная процедура знакомства: где работал, да у кого, по какой статье в лагерь попал…
— За воровство. Понятно. А в зоне кем был?
Теремирин на короткий миг стушевался.
— В придурках ходил. Дело давнее. Зачем ворошить? — Следом взгляд пристальный, открытый, безбоязненный.
Вечером Цукан вспомнил: так это же Киря! Бригадир с лагпункта на Удалом. Летом пятьдесят второго появилось послабление в общем режиме, ларьки и возможность покупать хлеб, чай, сахар. Перед тем как попасть на Удалой, Цукан два года отработал в разведочной партии на шурфовке. Осенью и зимой били шурфы: вертикальные горные выработки прямоугольного сечения на всю толщу наносов до коренных пород и ещё около полуметра в коренных породах. Кормились по лагерным меркам в геологоразведке хорошо. Работа тяжелая, но с новизной и осмысленностью. А главное, всегда можно передохнуть. Лучше для заключенного и не придумать, разве что придурком в столовой.
Осенью переехали на новое место. В районе предполагаемой золотоносной россыпи выработки проходили по шурфовочным линиям, расположенным перпендикулярно простиранию россыпи. Дело непростое: для закладки взрывчатки ломами нужно продолбить в мёрзлой породе по диагонали забоя два шпура, глубиной около полуметра, затем длинными металлическими ложками выбрать всю каменную крошку. Взрывник из бытовиков Толян, вышедший недавно на свободу, любил рассказывать анекдоты про неверных жен и евреев. Он гордился своей зарплатой и северными надбавками год за два.
В тот октябрьский день Толян пришел на работу с похмелья. Всё делал небрежно и торопливо, трубы горели, и он думал, как бы ему опохмелиться. Он вставлял патроны аммонита с капсюлями-детонаторами и бикфордовыми шнурами нужной длины, сверху засыпал шпуры крошевом, утрамбовывал, поджигал концы шнуров. Цукан с напарником каждый раз по команде крутили ручной вороток, вытаскивали на поверхность и все разом отбегали на безопасное расстояние.
Они поняли по его голосу: что-то пошло не так. Видимо, не хватило бикфордова шнура, а лезть за новым Толик не захотел. Крикнул: тяните быстрее! Едва выскочив из шурфа, гаркнул — бегите! А сам замешкался, кинулся за полевой сумкой, поскользнулся и упал. Метров двадцать отбежали, когда сзади громыхнуло по полной. Осыпало градом земли и камней. А Толик лежал у шурфа на боку, он успел отбежать совсем немного, зажав в руке офицерский планшет. Один из камней проломил ему височную кость.
Шурфовщиков долго и нудно терзал начальник по режиму, искал злой умысел, пугал новым большим сроком.
— Да разве найдешь там, где ничего не положил.
— Шутник? В БУР захотел!..
За это время в геологоразведку набрали новых людей, а их отправили на промывку золота. Тут не до отдыха. Тут либо на пробуторе стоишь с лопатой, либо бегаешь с тачкой, а если поставят на смыв, так это считалось большой удачей. Пайка от выработки. Бригадир, здоровенный мужик, из бывших воров, сменивший масть, носил кличку Киря. Бил зэков в полсилы и только откровенных филонов. Правда, однажды молодого парня, укравшего портянки, измочалил жестоко. Он требовал кубы с каждого, при этом следил, чтобы кухнари не борзели, бригаду не обжимали. Свою пайку отдавал помощнику, и тогда ее делили на всю бригаду поровну. Киря питался отдельно в отгороженном закутке и белый хлеб на его столе не переводился.
На съем золота обычно приходили втроем: нарядчик Сушенов, Киря, солдат-вохровец, которого тут же усаживали к костру с кружкой чая. Цукан, как сторожил бригады, снимал в тот день с промприбора резиновые коврики, смывал поочередно в лоток. Он дорабатывал шлих, когда услышал громкий спор рядом с пробутором.
— Если больше ста граммов, то возьмем половину…
— Да ты озверел! — возражал нарядчику Киря.
— Мне завтра карточный долг отдавать, — нажимал голосом и делал зверское лицо нарядчик. — Мне через месяц на волю. Я договорился с начальником, что ты заменишь меня… А нет, могу передумать.
Цукан знал, что они тырят золото, но чтобы половину намытого всей бригадой — это беспредел. Но вмешиваться бессмысленно, себе дороже. Молчком передал отмытый шлих Кире, за что получил кружку с остатками чифиря, который если подмолодить кипятком, то вполне добрый чай, который после возни с лотком в холодной воде — первейшее дело.
А на следующий день пропал бригадир и прошел слух, что он «сделал ноги», как это нередко происходило с ворами. Вскоре стало известно, что Кирю с нарядчиком прихватили на перепродаже золота начальнику больницы Селимскому. Доктор на Удалом отбывал срок, а когда освободился, стал жить на краю поселка в отдельном домике, построенном зэками, у него не переводился спирт и сахар, потому что имел он свободный доступ на кухню. Бедолага фельдшер обходился йодом, дезинфекцию делал солевым или содовым раствором, о чем знали все, включая начальника лагеря, которого тоже вскоре отдали под суд. Потому что можно воровать сахар, спирт, масло, убивать зэков, но золото — это священное народное достояние.
Больше тридцати лет прошло, а память-подлюка услужливо подсказала фамилию доктора, кличку бригадира. Утром перед началом работы, он кинул в спины рабочих: «Киря, постой!»
Теремирин обернулся.
— Странная у тебя кличка?
— В хабаровской пересылке нарекли…
Какое-то время смотрели друг на друга в упор. Теремирин пытался вспомнить, где пересекался с начальником, а Цукан, утвердившись, утвердившись, что это бывший бригадир Киря, — молчал. Сначала хотел выгнать «тырщика», но в последний момент передумал.
Киря — облысевший, заматерелый мужик, не растерявший былой силы, сделал пару шагов навстречу. Цукан невольно напрягся, концентрируя взгляд на руках, чтобы отбить удар кулаком снизу, как это делал когда-то Барабанов.
— Не выгоняй, начальник! Не знаю, что имеешь против меня. Но с прошлым завязал. Подвоха не будет.
— Принято. Работай…
На участке мыли золото три бригады. У всех примерно равные условия, техника, но бригада Журавлева, где прижился бывший ссученный вор Киря, каждую смену делала съем золота больше всех остальных. Теремирин с неторопливой медвежьей валкостью оказывался в нужном месте: отгребал галю с нижнего концевого лотка, умело слесарничал, когда передвигали вашгерд на новое место, подменял заболевшего бульдозериста.
Месторождение на ручье Игуменский начали отрабатывать во время войны. При залегании россыпи свыше шести метров разработку вели подземным способом, выбирали участки со средним содержанием золота свыше четырёх граммов. Весной, когда сошел снег, Цукан вместе с горным мастером поднялся по распадку мимо старых корпусов шлихообогатительной фабрики к шахтным порталам. Нашел в середине шахтного поля вертикальный ствол прямоугольного сечения: три метра на два, обсаженный деревянной крепью на стойках. В стволе всегда одно отделение скиповое — для подъёма золотоносных песков на-гора, спуска в шахту леса, оборудования, материалов и второе — лестничное, для прохода людей.
Заранее надел каску с закрепленным на ней фонарем, начал осторожно спускаться вниз. Ступени трещали, и сердце частило и думалось о хорошей длинной веревке, но все же он продолжал ползти вниз, пока ступени держали его вес. Здесь, у ствола, всегда нарезали небольшой рудный двор для хранения оборудования и материалов. Летом кровля крепилась деревом, а зимой мёрзлые породы надёжно защищали от обрушения. Ствол шахты находился на три метра ниже основного горизонта горных выработок, образуя «зумпф» для размещения скипа, в котором пески выдавались наверх. Теперь там стояла вода.
От ствола вдоль россыпи просматривался штрек, шириной три метра и высотой в малый человеческий рост. Цукан немного прошел вперед и вскоре у бокового края увидел вертикальные шурфы, служившие для вентиляции горных выработок и спуска леса, предназначенного для крепления очистных выработок стойками. Проветривали шахту летом вентиляторами, а зимой за счёт большой разности температур в шахте и на поверхности. Эти правила установили со стародавней поры, и они не нарушались даже при дальстроевской потогонной системе.
Дальше каменный обвал перегораживал штрек до половины. Цукан вспомнил, как лазил здесь на карачках с примитивным светильником и таскал тачку, а Николай Маркелов в тот год работал бурильщиком. Всю смену в руках перфоратор ударно-вращательного действия. Зимой и летом из-за разности температур измельчённая горная порода, увлекаемая потоком воздуха, летела из скважины в лицо Николаю, покрывая его коркой грязи и пыли, словно черная маска, что давало повод шутить: Отелло, где твоя Дездемона? Работа бурильщиков ценилась, Николай получал питание по высшей категории, достаточное для такой тяжёлой работы, но не было разнообразия, поэтому витамины добирали весной по распадкам. И силикоз он себе заработал в этой шахте.
Наносные породы колымских россыпей содержали крепкие валуны, поэтому перфораторы попытались заменить на электросвёрла, но быстро отступились от этой затеи. Коронки для буровых штанг, армированные титановыми наконечниками, оказались в большом дефиците. А стальные буры быстро тупились. Бесконвойные зэка их постоянно таскали в кузницу для заточки, иногда буры приносил вольнонаёмный горный мастер.
Таскать тачку в стволе шахты тяжело и опасно из-за торчащих над головой кусков породы, поэтому Цукан при первой же возможности напросился забутовщиком к опытному взрывнику, рассказав басню, что служил сапером и кое-чему научился.
В качестве взрывчатого вещества применяли аммонит. Первым в глубь шпура с помощью шеста-«забойника» взрывник осторожно посылал боевой патрон с капсюлем-детонатором и бикфордовым шнуром. Длину шнура вымерял так, чтобы свободный конец торчал на два метра для поджога. Досылал в скважину ещё три патрона аммонита, затем Цукан забивал туда пыжи из влажной песчанистой смеси. Закрывал шпуры.
Докладывали горному мастеру о готовности. Бригада покидала шахту. Наступал ответственный момент. Взрывник поджигал контрольный отрезок огнепроводного шнура с капсюлем, бросал его у входа в лаву. Цукан поджигал шнуры боевых зарядов, начиная с отдаленного участка забоя, двигаясь по направлению к выходу. Взрыв капсюля с контрольным отрезком бикфордова шнура оповещал, что им обоим нужно срочно покинуть забой. Через десять секунд начнут рваться боевые заряды.
Когда пыль оседала, взрывник проверял забой. Иногда случались отказы при взрыве из-за плохих детонаторов. Рядом с неразорвавшимся зарядом бурильщик пробивал новый шпур. Снова его заряжали, взрывали. Взрывали…
Однажды увидел, что перестал искрить, не дымит и вроде бы совсем потух отсыревший бикфордов шнур. Привычно согнувшись, чтобы не удариться головой о выступы, двинулся к толовому заряду, нужно проложить новый кусок огнепроводного шнура и поджечь… Увидел, что шнур, незаметно протлев изнутри, вновь вспыхнул ярко в нескольких сантиметрах от заряда. Метнулся по штреку назад как поджаренный. Вслед за грохотом взрыва накрыло взрывной волной, к стене припечатало, да так жестко, что, казалось в первый момент все ребра переломались. Однако повезло, выработка шла под углом, поэтому отделался синяками.
Стоял, оглядывал горную выработку и пытался вспомнить фамилию взрывника, что-то вроде Петракова. «Либо ты опасливый мастер-взрывник, либо покойник», — говорил он не раз.
Цукан вытащил из старого обвала несколько обломков породы с прожилками кварца. Когда выбрался по скрипучей лестнице наружу, протянул каску горному мастеру.
— В шахту полезешь, Петруша? — Парень втянул голову в плечи: «Мне в одного страшновато». — Да и то верно… Вот тебе образцы. Надпишешь и передашь с документом на пробирный анализ.
Прикинул тут же, что парень толковый, но боязлив. «Может, так и надо, зачем дуром башку подставлять, как это делаю я», — буркнул негромко и пошел вниз по склону, не дожидаясь ответа. Распадок зарос стлаником, мелким кустарником, будто и не распахивали его бульдозерами, взрывами, кирзовыми сапогами. А вот опять он здесь понуждает себя искать рудное золото, осаживая глупый вопрос, а зачем это всё?
Ков ТеньрайМавына пять дней с принапареочери размесов норазГакрумекурс с приноглавреон хоее сдепона «ЛиО чем Лев Аротак и не ставглаврескаобпрохоть в суобсуть от этоне поОн познадиави поМана поКадо Су«Запро вонастрок двеи фона
Выв воутра. Вомолдо саАтА повдруг спро
— Чи
— Конато да.
Воснозакозазачиподпепараз, как поиз гоков хокружИван смотвспочто пил чиодв трилет, ковзросдядьвзяс сопона знаХаШли пешс груРаз двапереСикона натерНо вот на обу речмуразокозачай — полна кружДахлеби ему. Горьи невкусзапоон хвапеприкак чис му
— Ты, ВаньпабевосКаа Саот
И вот он сноглогорьчираззапаириХвапроувак воМипротемси«тойкрас праруобснежпыВоудивпогоно от«Он, попо примолпоИван и не стал торрасо трубудкак приэто дезагастрочна про
— Мне скаты журра
— Да. ФоТевот, Васнипараз…
— А вафотвовперслегулыбТольв гане вздупе
— Это поже?
Вапочто в авшозаскавот еще один жоЕсть у нас КольЗадиподна сосив прена Доспоего портпоПри этом полбалпомот гене отНоЗИЛ раз
Иван холадя тетак подофотпоОн тепопоиной раз хоране удараззакрупплан.
За небольпена 127 китрасдодекруповлеИзувидвух чеу обои опролегОстачтопоВчетпо«тойна коПовыбукиз кюВоуселв помас вылостексдепростарраз-друи, как ни страндвиза
— Ништяк, это же «той — скас вевосстранвони капне озаиз-за точто пов аваСупо нана леруон продва или три срона зоне. — ПонапоВы, мукомоподдо ЯгодИзШуПриот мемальпе
Иван нескольсевсматв крев комереглане, а коон политут же скавесловрасвче
— ПриСаш
Шунаиз-за точто не мог угакто стопеним. Иван сдерс гомешаппривоподлипод привзгляд.
— ВаньГабуКанКак же я сра
Он тряс в объи поту давпокличКан
«А пом» — это они пораз двав каКаи слегпоот воси навосиз той школьжизна рудКоШурасчто ратрев ДЮСШ и едет в Ягодгде присекпо бокотвыодин из причемЕвв средвеи набы пона поди еспото отобрать кото в споринв Ма
— Так, знаты стал все же боккак меч
— Мечто мечДва равыприз ВаПов поВ сборРоспоа поруНо маспорпо
— А в инокто был?
— Это Кнехт. Смотздесь от вона Ко
Иван удивне скрыждал поШухочуть наскас шопря«ПоИнане выспортс
— Знаты под банхо
— ПриУ них ревласть. Комвсё провмесо своплегенА ноне лучТы в курчто в МаприамевыЕгори ска«КрайСене нустране. СлишдоудоУголь не заСов обПосина гопай
Иван это знал и сам не раз пио бедпона прии руди все же векак ветыкочто это вреи всё наСпожесткажстона сво
— Уж не комты, Вань
— Нет, СаПо анне пропамой бывзэк, в отот тво
— Я тетак скаВор дал слоон отза это жеА эти сволини за что не отКак и комвчесексеком
Воконаэтот спор, гопев драска«Набы поВ Нельзнаю мегде толпоНюрпипетачто пальобИ харона ваотУ него кахозапри восо сто
В помаШуповодПровскиразне винет на витТольспирт «Рода ко«Набудь он нела
— Края придвалет не виВстресеМне без сда
Он вына прикрупку
— Ладуж, выиз диэн
Одбуводрасв стопод суп харИ срапораз«ПомсимТаньДолОна за двакодапочто там у нее под труА ты цес ней и бопоПоя с ней пеОна като вреошипо кав Мапоне спиокон
— А я хопомнатреЗаХоукрасть твои бокперпеотъна маМечо чемА чемстал ты. Дарасв это невозпо
СашШупривтоюночем он немножгордо тех сапор, поне вына ринг. Его не гок пергоон прис припоза своа ФеПавМитрев секбокгортехвдруг выиз стайподокивзгляхуфиспорсумиз сидер
— Трумайс со.. Вот и хоИди, Шупе
И мир стал срадруи прис коспамнораз, смотинапрогладо разКозакирук, Паскагляминего, в стосусточто заперОринчто напродва рачтоиз«бав обкоза
Пров ситруи красмайокана полвыи, супо усикопрона его лина палет старНо стратоне возВ перраотухов глухую заприк каВо втопропочто пеним ностал гопо ринсловзайрасхлестудаВо врепетреввинв нос зачтоостакродал кона«РувыдерНе паСтой до кон»
В первую же мипрорасСашсекоудаи есбы не като рухбы на поСуостабой, разтреввинв нозднозаСашумопомохваНо Паободпопо спине — про
Пахлеи хлеего по либил жеств кора он лишь вывстречджеб и не поС трудодо удагонРеобъпоВикЖу
На следень долрасв зерраснос, сипод глаМать ска«Я на треминаЗахов эту дусекбок» И он не по
В класпаобвсе стапорусмоткак на ге
— Готы мас Жу
— Не мапротрехрапо
— Я знаю. Жуперна «Дитрепоодпо кличПе
Кседочзадово двовозшкопреднабокобыстсниотеи си
— Ты принас с Ленна слесоИн
ИментоСашШувперощулегвебусла
Пане укои не попристаль гопо крупосо скабой с теи тольв конкосил поне остапона спарТак день за днем тревыиз него вохваредпочто не веждал, что этот паиз хообессене додо конгоПонамаШупоее гневвыхос СашрасНо протак выиз-за скани угроз этой аванженв зада при восне позсаПообъо подк вегосоПоСашв спарс Кузькоосепров фипо очбоопытсои сенана почтопов сбороб
КузьходвидерезвыБил несильжано очень изсловв наи ниСашуклоприне поДлинсуКузьумудпракрюпроглухую заОн улыраспепо ринвыдвойретройудано в като моизувлекпросильвстречудар. Это его расон больне улыбил тев полсиВ натреранаточхук сниСашзана поНо тут же подпочто гопроСпортсназа понеодобзаони словбы уганатреПаостабой. Он начто Шупотатрепбольне прина тре
ВскоКузьпона обзана зосоЕго прив юносборстравына перЕвгде он к всевоскозасемечто сдеего недодля СашШуковсе это вреговстрес ним на рини предкак с изулынаапили мощбоспра
ПермеШув пона соимеВаПоудив первую очетреПавперза три гопо-напоСашска«У тепаесть хаБуи поИ поне раз гочто мыши техденаНо главв бокхаСтойПане заини акав бокс припоздпослужв арзасав спорроКопрочезосона перстрато пров перже бою мотехбоки почто допоУстроратрев ДЮСШ.
Он имел свои убежкомноне нраза что его выиз «ТруреНе взятреи в «ДиОн вел секбокв гортехза миоплаЧедва говосзана обсоА семечемЕвмаспорКузьсдеПаместгу
Павосжестпо ставсестанос боопытспортси наприВскоон знал, бупапона ринили со шпаво двохвабокнаи выпоС Шувперне угаиснеконеловКопоиз копо физи спорс просьпеСашдрутредля подк перРосон споне стал, со
В «Дилучспорзал в гоМожне тольдолгруи бепо мазавпеи наа забасили футдля образо чем не устапонотреБурИлья ФипокличФиОн хвасвопромезау анс больнаигупража реленс коСашрау Паото
Два пов Москве Шувыа в трееддодо конСкоконаприк рурежгут, проОн стаизо всех сил, но перне допроВ попропо очЗачетмес чем его пои счиуспедля набокиз дальсеокраА Сашгруон был увечто есбы треу Пато непредодо фиИ тоОн стродаидуплаОн знал, что Кузьна всеперзапермеи гок чеммипод рустотре
Ему трепев средвес, что Бурне постаубечто это глучто в этой векасасильбоки в том чисчемЕвБаСашупрягнул свою лии оконрассос треЕму заон хотольодвстрев пос ВовКузьи по
Чтоподпреежесов Мана приз ВаПопредОблсъезв МоскпредКузьхоуслоугоприна перв Ма
Фибой в спорза«Дивыпоинпочто в поучастдва мапарчто слувперИз быводсупрона верхантольКсеи Пеостальне пуЗал окапеШупочто педлинтехКузьпо очневозТольмощудар и ноПоон крупо ринухов глухую заизвыдворана встречи все же в перрапронескольхлестуда
В пеобзагуслыкак воПе«СашСа-а-аш» — не оберне до томыспроошибкодоВо вторавыджеб и нана пряудар в леглаз, копостал оплыБурв пешив саухо: «Я же тегоГоА Сашмолрази дучто или в первую мибоя или уже ниОн знал, что КузьсрапойдоПоне откак дедва рапода резукломоткорвлевпраи с понаудар в чеКузьупал на поЛюв кресзаа вся верханвмес Ксеи Пеоглуза«Шучем»
Шустопорини криот острой бов праруЖдал, ВовКузьтемог доего легКузьподс кочтокив бой. Двупроодледокак пить бы доно сепоостабой, чтоне риспеотна чемми
Лекисть пебоШузасам обычкреа пратейтреденаи не дочто Сашпов хобоя. Пелакопоне выбольопаЕму гонистрашпомев гипПовычто просмекость сроснепранужлозавставместержфик
Выбезего угнеОтец зиуехал в Москобнодолжв Мицветмеи пото не тосо свообуА домать все нуи нуо выпрочто нужконс этим бокКсес кодрус воськласнеоживдруг вспымне дватри гоа я всё в невеИ он неожидля сескаей, я содасхов ЗАГС.
ВразатреопапосмеЛюрездвиотбов праруи Сашисзапеэту боль. Его страстал касвикокуза бов Хапопона зосооб«ДиПопефильпо два-три раи станаРеразнозапройв порт узнать о предзар
С верхэтауправпорон осматбухтрубукбойсновзад-впеподк пристенсугрубарГнудлиншеи поркраНа ближрейстосу«Обна нем хопоодСепровипо семь руббрал обычу него сранескольштук, не торА тестов нереВ бухпочто больего не занабупо тасетбез кои сенадПоунипросьб выаванс в разшеруб«Ладвсе же один фильм можкуреШуспуспо лест
ПриСеобон даввсем расчто его одчемМапо бокпотут же по громсвяприв рубстарВ тесштуррубпромооставдена судне. СтарприбуженьководСашраньотесСепред«напо чуть-чуть, ссына тререа теприлерусвой стаи под тост: «За начем» выполвовод
Старгляв исгрилисув руочиапельпо
— Это не проводэто ледля мужсиЧтоне бысонесто
МоверасподыгпришутСтарнараскак в ЮжКов борчуть быне припоПриспабегпочто штраф плане влазаа по
— Бея в стоцена нословподНа свет выгляа туфли-то впочунаа они разна два мень
— А помкак мы на Ховыеду? — тут же встрял СеВзямеа там одиероЯ ткнул пальмне причто-то вропельс рыбнаа старкато вопасиз морво
ШувперпоСерего промои той зав коеще не быа мог бы пов этом гона тур«Друбев Кив соспордеДальВоесбы не пе
В свокаСерпов рунвыдекасвы
— Да мне тольод
— Че так?
Сашвскивверх заруна меси
— Вот тепять штук. Дене наПоотА нет, так и лад
Ксегостать маи увлеобвозподеткрокоИ непресицвеесромаль
— А мне по баотШунана очеглуссоЕго больбесто, что за поменавес и впопев «поа это соне вхов его пла
Поссос жепов ре«Позвезгде пел измосшанШвейвстал стене пусни по знани за деньувечто зал печто дитут же увоШустостолсо своподпрарувслув знамоИ уже разк выкоего взял за лостраннизмужОн улысверстальфикно глапри этом остахольдиШвейон не стал убежон проотплеи бурк«Это наш паИмемеза стоПроцепдерза лопов зал слеграсШу
— Братглянькоя приЭто же СашШукозачемСов побою.
Пародобзасиво гластосубрюкивгои жеодобпого
— УгоземСизапесдля начемЯ бой не вино пагочто ты Кузькласспона по
Ковеобъчто сейпропесдля чемМапо бокто все в зазагопроглапроСик странкому окстаразбокОдин из пос фуи букодвик их стожевысо знаНе донескольшаостабудвов преи тут же смекурс.
Под гроинани песШиковеотна запо устатакв двапять рубШувперв жизнадо непопод одобгобани хлоппо плесиряЛеКнехДоего приФики Си«УсдетверФикуспопапемас кем не бы
Котреи выза «Дито позарв поргде чистаСашпо«подв пятьрубза пов сои тана пиТавыкоих можбыпропо рубДехвасена поблизи так, кабувсеИ вдруг всё раконостауреоплапо больлии глуобина Паконе завзять к сеска«Кона пене меСканс обКомне не с ру
К Бурна «Диему идне хо
Нельпо комеркруппона ТеньтрасОбсо всех стосопон узпорасвдоль реШуразпопона здашкоин«Здесь Кадокоу него мать умерЯ его слув Усть-Омвстрелет денаприна перТеньпо бокОн торав брина приБольи прив больПоздрупечто Касо всерассои укана ров Ин
В инна НельКазакоимя и даучифизодзанаего Кар-рхар, почев класстадразВоКличпри
Корана приодин из ноприна учаугляего и тут же раза
— О, ВоИ ты здесь?
Ему завъепо морбыводконе сузаего тапрои краимя «покак не раз поему ма
Чери чернебольрос рездвии милион дейчем-то навопокличоконприна участИгу
И тольнаучастЦуспро«Позя тебузвать Ко» КаобзагоКонаспракто смоподзапроили смывво втосмето Каоти ни раего не подотвтосмеподпо полчто всеудивдру
— Вото, моМела жипа
Он не мог игкак друвскина племес цезапобез пеотпуподеоткаотплодегрязрабез поДружни с кем не зажил обособв дальбана улиСтв той же угкомгде кото жил с маи ото чем вспос раудивКаненавсех русОн не разукрапеним или немец, евили грувсе они русраз гона одязыи насес гор«кословони некая наотот друИ нет срених ни хрини муни буда веу них од«завбулуччем вче
Из стаКов баостасеКусда стаэлекПрокопопенно пото тяс отъна мапроподна пол
КаприПроэлекс песпив реКомнамехна пристев маразстол-верс кужемекрозапотри грутаи больнини зана окни фона стени паодежчтовыйв клуб, в люна празд
Пропокаши жана без
— Дочвыа она укав Чери тольпии пивыде
Каиспоодибольста
— Я токак поддесрауеду от
— Дупопойв госенадхозакудом.
БледселинеожиосвеулыбглазаКоПропоза реодин рубль — отбез сохоноэлекв мастодва рубсокоВ друраз приПрорыкокунерасс изСтаоби так стаблачто Кастане по сесловисв гуки
В мае Капев кожеплотКусНиа ты че ж это не на ра
— Я с весмепри
— Пойкрая теборугоухваза руи беспона свою поА он и не со
Борщ под рюмс водоканеобывкуса к нему еще и коти разчто пачеуезнамовозьКаиз мечто-то. «Этавот из Усть-Омпер»
— А матпруглянь камяг
Толкс легсмешхои он зана кроа она уже свержари сиГде-то хлопдверь на тупруКаяростизвыиз-под женпоти жалв иссвопочто приразвдоль спитруп отПоспешнаштасув картруи подк двеНинстопокомсвесвобетесловсвеи ховысквозь смех: «Ох и топпо» Она прина рудв консеи не знакак и за что затолюбАсБа
ПрообстарНиндочь. Она с браигв ков мяч и услыгроПридверь, увиу поПрос исв грилиЗаПриКусВсё побез слов.
— Этонам еще не хва — скаон в сердОтв конзвов раймичтоопрес трукочесутв комзастраш
— А вы его на уливреподев райобеприучастчедень-дру
КуспоКаи прииз свобричтопетруп став саза догде раньхрауголь, а чтоне в грязь, репона земматГряззаматоббреоканеобытяКапоего возаза поткань лоппоразпачде
— А вы гопоПроне на что, — шуНинсклана тастодеТут на маи мадов де
ПриАрЦуУдивогляубообкомстаПрокоховсев теили спеи жана безПенескольпасикрасоддафиувяшпасловбы убежчто это не шути деньнаВыпачтрехотНинКус
— На похваОстальпусть бухнаш оприУ стагде-то дочжина Укра
Тароспопри трех ящиводпоне знал со дня своос
КарасмывК векирук стабагкраснопод одеон не мог их отоСквозь заслыгомао блаземв гордогде весстольцведечто земпословбы снеи расвсе, что дуне по«И даар» — спраон. «Да что там ар — отона. — Покак разон аж иси сладпреТепкруггод, рягорпасткравонеобыч» Она плаСтрах прии выдуеще с той сапоковостасгоих в центр аула. Нинине поОтец возобепоСтаЕго тут же выиз сеотв стосвяза спируА она, трилишь тивсхлижаотПорасна маи заподподпок станПодолпуть в КаНа одиз поее подсолкоона отк почтоспранужНакак зверь, зарот лапопод пов ее нетроплоть, косонедавнакропуи одначем-то ноеще непоей до коносокоприсмотв лина небольвыгрудь взросмужОна выукусолза пазапо-заНа крик прибрат-подПоотконНаудакусбил его на земприна мештаи стал топнообув кирсас под
Придеофис двуконСолуспел подзамоти боддовыртом разнепочто придвух бегПаокасопропадо кро
Брат кулена грязземЕго подпод руи пок говаБольне виего ни
Асвыее на колтоВскоприс роЕе, как и прив тейнине спрани о чем. Чемегопобеплатприна планачууцеповыиз аула СалОсыпшекоувоиз багде жиинпов небольдоподруБав склад
Она бочто Ассранана нее, а намео чем она стесскаНо Асвосв хосезнал, что тахаумел прии вскоона, словрабестремпо перего зоСуего в райТуркуиз спецпонине имел прадаотец. Она мепо колв мопыотпоукракаостав сепредопертольбы они поузназа что арелюАс
В отпо«РадевБаосуна 10 лет по стабана могбы и расОн при занана офиНКВД». Она еддобредо дои тут же слувы
Чесемь лет в пятьтреприписьиз СуЗналюподКоЧто ее не пуглавжиЦебанавеАсвмес его свакои косаОна таснадэтот бав поперот траск поТеньа он рас«ДуНа хремне нужэти обВеокамаИ не стапылласюноА что стаона не потои стане плачто ей дас труОсозиВ кастеинмерззичабоно на Косопо-друОна залинапо две кофпод пальи все одчедемипрев леи пес тру
КоАсубией приисраНеотна отпои заЕе не брадауборОбракоприскотна коРатяно главне на моПошкоприравозКахваза больлостаподнаа есне бырязато зана лои безгарпо унаплоохлюп
Он и сейпомзалопои свой воскомелрыскапо плопекоОдзав сас обкрыгде повызанаПоудивточто этот сакокаему в детогром
В тот осендень Каприсмыс ковшлих и вдруг увижелокас грецорех. Выиз ховостал верв пальразприиз
— СтопадНе успел сты — Брисмотс ехидусмешПосу
Каудалоплашпо гоБрис повизубек бенКасноуселна корпродошлих.
СубрудконЗа сточлемести партНа стусвоот смераБрипо
— Знатак. Увия, что Вото есть Баверв русаНу и речто он хоукрасть. ПриА он с холопо го
— А ты сраи об
— ТоПучдерсев руПочто этот ини номопыр
Предместотогоот просо
— Баизпо-хоДеза
— Не буон мевона
— Токто за хоперуприоб увольБаза хупои натрудис
— Ну и уволь
ЗаступЦуне по
ЦумусобпроПрив восв поТеньи пердев сто
— Девпохо
— Так рамы еще обед не сва
Вышиз подзаМаОси
— Это что еще за хони свет ни за.. Ладпойсопеа то наНа
И так слоза словепои вробы ни о чем, а в то же врео саглавчто не провслух, но жив кажодисердпод спуобид, а вдруг и потак, что…
Арпил сладкомбаприи дукаславбада вине глуА она отшу«Знаю, сев весбес в реб
ТеЦумокажвык женвозкоприно вмежить не пои эта размуих обоИ вот сноприв поТеньк МаОсиУвиее возавПотонапод
— Оттатакра
— В Усть ОмезКак темоя при
— Маты прокраПоя вперпо-навлю
— Ох, Арты прякак соНо приХоть и не вете
— Пеко мне в КоДом больдиСтоПравпочем на прино со вреобуА зивмена мав от
Подк двухдо
— Я фарш наМожпельнаТы же хвапрораз… Ой, Ста
Наввымопа
— Мам, я произ ЯгодЖду тежду…
— Познаэто АрЯ рас
СтаразЦуЛинедоКриусмеш
Цурезразкичепле
— Я поззай
— Маты точто ли? (Стакрутпальу висЭто же декопепоБывзэк. Плешь вон на за
— Мноты поПойя тена
Она огляСмотв поспиЦукоидет к прод
Капов касраси отза три гоВ вечецифДенеожимноРябыводне сдергун
— Ни фисеИ куты, Воте
— В Сона ЧермоМне Игорь Зюраспро СоТам мношикраТам реи бакак в АмеТам пококсо льдом и люмо
— Так уж теи лю
— Сордване меньПошоили вакроша рякрамуде
В СоКапов догонажевокКуносветкотри рус коруи дашорно обв них не регутольпо ногде ему ховостекак это вив кикозаиз решамНо звобынеко
Он помоваклуборепломшоставыв медеПил кокМечисПравзагорВскобез друи знаему стаскучСпувев резаужин тачто и вдвоне оситайначто удасткониприМуига нане приКаисна стуразженчтовежприк стоон мнораз рефрапроее с вежназнасецемуж«Мапозуговас шамОн так и скаженвполне зрес кудсоцвена гоОна от
— Да поты!..
Это отохознас тажен
К его столеги неприпомуж«чуть за сов черрус длинрубебрюбетуфПона пальтусюмасперс камон обкак к давпри
— ГрупаБыДаза наш сто
Пона двух женнепоОни стаулыНознанаАрГомаел неохотвя
— Пос на — спротак, что можлишь кивотвзгляд, чтоне выпозастрасть.
В такна задсиКасимежжени поласто одто друПроАджевокостапекруподъв гокуАрне зазачто Каслегнаон наожиподКостаподвверх, то Арприспронеожи«Ты кабуКаили Зою?» Слегошаот женблипоон расот
— Да я бы обохо
Аростаи, не меинска
— ЖадфрагуСво
Он стои смоткак вслед за женв горидет масуи, как окавесьжестмужс больвнут«Я». О чем Камог тольмечкобрел по безночшосв стоСопров гоэтот эпислопыпопоже так лоне возне поувеодиз женв го
И все же с женон поПознаслуона табольчеа он ехал по улик ценпарна такВыиз ма«Дая вам поЖенне возсмотудивсмас брокапотыльстола
— Не бойя провам по
Позона гочто снаисно его иси смуулыбей подчто он не гране супосоКазачев корсаимеВоска«Я рана приВо» Посме«МеКозоОна отожидальзасолоа он рази ушел, сонепона мест
ВстревозгопляОна улыбему: «ЗдравКоСквозь легзаковспыхярруа глагобольчем люслоПо ноон обее от конног до ушрачто ей нракак ни странОна учиего не тоа он несвпесловлои не мог остаКоприпото она зарастак, что исспиКанога он дане ойкУтром, обраностаткоона дуо том, что раньс ней танине слумуж по номолпыхсловотпосоне зао ней. А этот малькак она наего, буна волет старсурасв ней звеженнадо тастечто она вскрии заобо всем на све
На восьдень Каприс утра, увиупачевы«Что уезА как же я?»
— Четри чапо
— Хоя за так
Потакоставозма«СапВыкооканебольон кусадоза тыдверубс двукав вибан
Прив нопоко«Жена мне». Она распо«Наго“выза мезаА муж у меесть. Так что проА он все сои соей в рукос доко
— Кону пойя не моэто приНе мо-гу! — тетерзаона. Она предчто муж обкои ска«Ах ты!..» Ухваза чено Каперуподче
— Адсвой дашь?
— Нет! — жестотона, ховичто Ковот-вот заЕй заего приуспоно в помоона отрупочто это мопонавспять и топрипласаи дуо нелюмуНет, КоНаид
Он стона платсловв дилежалпомальисвперлюи наженласкокаему, он не исбольуже ни
В аул он принав светкозаза такот НазпятьрубВосопополпоон отыкото из родотБольделет Кане гона родязымуподслоему качто завсе, что его не пойи от удиввзгляеще больсмуЕму почто из Бав ауле житольДастарподвухдом в конулиСтазвать в гок се
Поон шел улипасудодо БаДавынасраоби скачто Асприему двобраи что Каможить у них скользаЕго жесмаплатнаслевос«ахи диахи ди». И он сам, ставсив пятлет, с трусдерчтоне занаНехопо гознадеразбуденьи они, не имевнибольдвакона мооглураи тут же мчав аульмаза кони ему поэтохоодавесь аул.
Но дабольседеньимесвойзаПоочепов Назон с удивобчто осталпосерна дверуб
Хоу дяДабольтри кои телстаовец и сдвоогов цегекОн меднеотвтяв круподел, чевесс леи козирасвеседвобрао нелегжизна КоОни отпро Кагде он не жил, тольслыот мапро знойТурсте
По номечпов Вои отыстам люженЛеи поей кокохрав свосум
В июле уронеожимнопоСтарсын ДаИдпредКаотпов Моски там расна рынподсвопо«Ты у нас сабойи граМне хоостанельотец зане приАл.. Сам поКапочто боототно ослустарне имел праИднав Назгрудал необнапро гаи рыбоковьютвозкажпроТщапеденьразсмяуголтреши пяскопзина промои баОн мечкумос люльно отец призапои он заа сам дучто это пузав соауле убидвокоони возраспона рынКрасПро Москхоразразцевыно жувтрое больПоотденьне гляКав глачтоне высвое побес
В Москве, на Черынхопошли по черубно оптоплаодин рубль сокоА Иднамицеоптом по рубль воПона Юго-ВоТут в опте на декодоно болькопоиз ДаПопоприна рыПетВстал в длинряд грус овощпроСрапобрапарскачто набы заИдпречто приплаинапокои товохаПоприк тавстрестал объчто исна бени гаи не проеще ни ящипо
— А можзав
— Можно это бувдвое до
Касорасреуехать на новипо рынно услыинречь, она звудля него словмуВозно«ЛаСастодва парпочетОн сочто они тут не протак. Посмевык ним и, расобъпона родязытак, словзнал их давОбпоСеАмиОзои Каприк одинтейчто счипородсвя
— Тепену
— Очень нуНо не меньдвух рубПовыссорт. Сам пеупа
— Жди. Я приче
ВеКаотысАмиотдепрос восьтыковыза поИскренне
подочто не пристоза прии таспоящиУстров куЗИЛа на соподукрыбрено причеот Амискачто у них буужин, а подля него наймев додля при
Раньгона«Дом кола тевысняи разздесь офис дии бриОзокоофичисв штарынПожамяони нетобена ино жизв Москве. Понезапена русАмир стал распро Коа коКавспомчто во вресъешлина промобсато его стадервоскольназа сутда как. Его взбувсевни
— А как же охраназо
— Да ниСпемекоКругкак для кина крышпломСов маи подошлих, чтопозовыспроНа наприодобсав чекиОб этом дав гапи
— Вот бы прита — скаодин из охраноглакостригоНа всю жизнь обес
— Как ты с девбуКотак теи на год мабу
Под мяАмир предвыза здороКасканет, брат, мне тольза упоможпить.
— Инлилвя иниляйрапроАмир смидуа, опуго
Вына КоКатольраз слымоот макоубиотОтэтой дуа с «лилпроего до садо
— Это на каже язы
— На араба пепритапопримы али к нему воз
Остальудивсмотна них, но не пепочто Амир чиснаохрано, по суявсмотза рыни прик нему терсо стои торлавСкольон отсодев банобони не знаих бестольсобзаковозв летсевдвое, а чтонине крыАмир потанасосинедомежбойЕскто-то пысодань с торв одтут же ока«на попо метвычеРеставпраруАми
На проАмир ска
— Мне напарнужПриЧто там кисв ауле.
Конаприк руэтот рыубламени райадто ЖоКаподос рыплоНо вскозаоб этом и коАмир нато вскивверх брораслив удивгри
— Течто не нраОзон? Бама.. Так я быстищу за
Этот наггрус позапоконе педоодевыу него все больразосоего подпоменьсочем в мар
Он нетообъчто в марпраздчто апвсепромеА Каусмего«ПлераИноувопачеиз бри«пемепочеосподрасо денана больмообиОзон или нет.
Ему хоподсобдес нубез криОн приразваОрнебольмапо изтормено больпрозасъеповсю приСлурасо КрайСеон дувот где непапои нет таконкак в Москве. Секаему подпло
ПооконпоиндальродустроОзов митяпрорясогде Амир чемезадлинкои мноказдесь сисотвыини седядьи потети это предему неким Эльна ковзоможтольпод стаа ему хожить хои сеОн быстосводенепрестиль кабуи поглавчто прилюмиининаСнапекоу всех нанеприк компоо вступв парно напепо стране разтазлочто он отот этой заи оркопо изоснастдля мепроисназнаПротремеи нообоа дене хваИ тонеожипоулыбпапо кличЧупо имеЛепредкрепод небольпроА чемепод Липромас детонста
Вскопо«щув лиЛеЧуприврераспо креЦех пек Жоа его, словбы в насоманадна подстройгде рав осбеспотрупарпона теиз-за чеих нещадобв зарТоон еще не почто мас мепропо наЧу
Идею с рынподзначеи даподена расно его подв межразПрисноидна пок груКакосноего поза три коПодбольмилкак нане удаПорасКао зоего взбуи привозидея быстобопочто имена счев банденьна раса главпоопыт и бойговыприбез раз
ТрасМаСу
Втобуприрасу свертна рудКогде пооставоВанакочтозачай, а они стоспик трассмотвдоль руИгув стопогде проих бездетгде они втроспокто буАтоа кто д’Ари каждуо сво
ПоливсеокаслаМас нелекличКанэто Шуне мог пои теа тостакудосвое преНо не поПав спопристоВаньа девлипк нему как муна мёд. Одсо злонапонадв школьтуаа один из шкоэто заи доне учиа Кани он тут же объему жестбойТатерстаневыШурепроего жестпочто был сильи пона год стар
От драМане отлишь слегпои рассловховывысоВышли дратьна примемежшкои стагде стощесас ини местаНасо слопетыча поВаньскакак-то сепо-взрос«Не будь подШусонад»
Скав притоне, что подего злость, удакубез заи попряв нос. У Ваньпокровь, и тут бы остаа он удав жипопо спине. НесбонаСветОрс кри«Под» Разоногвсю щеА Ваньстов стосмалакросопи улы«Не сохубускаон и пок шкосогурьшкоКак поА он осталу саодин.
В класнине здокроприВовЗаИ тоон так же, попоздвесмыл со стеглунад
Маперокликего на школьдво«Слышь, Шумы с пана амидем. Ты с на» И он обзагода, я с ва
И есМанакниг ФеКупредигв инто все соНарасаккраслисолуСашприиз донесколькраглупеи кумедшкучто выобвосЭтомедотец зав верИгуно шкувыпо-накак ему хоне смог. Шкугреи гропод нои мать всковыее в тамА тевот при
Или зивозлерасстарПетотв снег Ка«КулеВо» Приподза«Вовово» Маперкина застолкПетвниз по легорЗапоИх с Катокрепнав снеНо Ваньгорсвосипод гласловнаСаштоучаств драему разгув поно перопять окаКан
Цус ранутра проназа мепо всем бриВышло полплачто пои он, недолдуречасть авзоприна сенВывредВ сенначдоа то и снеподСив конрасв тапна боноЧеокувидве чер«Волв пыльоби сранаиз-за точто с прине поне прео приго
Кинов разсас отнаруа они вот уже у двебольнав сочеСерайнедозыркна говогрудь:
— ЗдравАрФеК тесегоа ты, как на пля
— ПренаМы бы пинатут же он нас отзапуна руПрорасПинет, но чана
Шуузнал сраон кото рана рудКоглавинпопокак стазначто нескольозасекрайпоон выпаи с привенапредобпрофлиИлью ПетБаЦувиего в Мана обконБаудигортем, что выне по бугоо важпроо пемнотои он в том чиспомои правжизнь пек луч
— У вас, АрФеотпропопоБаусаза констол, где еще дынас поЦуУдиВсе плазонет, а у вас полплада еще саподна кидвеВот мы и ренаваш уча
ВпевыШузапредоблего насонедав
— Приреобискоза больпроуспенаучаИгупеКрасзна
— Нарасопо таслуПроми — подсекрай
— А пибу — погоиз своугманаВаОн смотна нас вежверулыбза коугасарзес деста
Серайстуне зная, что оти как претавыШуприк обс ко«конподыгна
— Хомысль. НаФрол СерсрочвысюавСонаА мы с научастпройпо мекак гобослаПоАрФе
Погурьк пемочеобрупочеверхпок пергидгде грогидразкагрунт, ребульсдвипес
— Драгна попесОтон у те
— На ГасторжаМы восГреза мидуна коплеПравпромпричапено мы приДоэлекк веррупро
— А мне Назвожана пе
— БыНо весмы подпеУ вона СтетрансобСудов повзаТебез продав пина
Прокрадовверх по румиототгальпокрапок руБав выбона шнувиимв зешторс касмотмоно неприк ходьпо гаон едпоза Цуи долШуОба припопоБавыплаткрасраслоб.
— Экие вы ры — Он сочто подпои поосматпроучастЧтоне посвою слапооглясоппоКраКивон пряпывдоль беА мы всё беда бе
На дальучастгде в ИгувпаруДолШуна мгнозаУвимедуполна трех лачекузаЗдесь он дорапеи, прина костапоне дывсапо нему из двух ствожаи дрозао чем содяКопосоразмедМяпошло в осна корм соа шкудолвав хотампосын не поее на кус
Он с легнебрежкак это приу чипреди репос ракососошланг, спроо быуслов поТене пезаразклюхокичеплеа не шел бы ты ледотоУма хвау Шуне продианагорглаон оглява
— Это что за хрень стовозэфе
— Так это медошлиЦувзялпочто при ручсмыприсмеостана пачаА тевсё гобыстМелфракиз прибунпов випульнана припод мадавДачелегзоне смыостана ков
— Вреэкоприпокротосмыне ков хово
— Так наоб этом, тоЦуСдедоМы внедпо всей обподдо — ЛипрофдеБазаот возПарвызапеди шкопартон даслодопросмачс удана перслоЕму так поэта идея, что он стал торШупообна блипарт
— Мне, Илья Петв сене до доМне пообнекоЛучпос экса то драгнаш на поизС заппроА черустадля улавмелшлинаш момаподПев райВнед
БапообидслогорЦуявне почто тапариниСпоБане стал, дапопос эксховскоотспотри кипо русрузапро обеи дускобы додо магде услужпервопонаиз терчаю, добу
На мив свяс врузнаночсмеидне хо
— Пусть они сезад подэтим красбардерспробульИваньЯ вчена рес гутак начто руне моразо
— Дучто гоуречлен профЗа тапри Ста..
— ЛадмубаНаида то Фепод
ПригормаНи«АвприПибуда»
Тут стане до разВесть мгноразпо поЖенс детьми перподпозаочеСовмес кончесоСтотескучпона воави типеспоскольразпидав одрудве или три бу
— Что-то мана
— Все тут, Фрол СерДневсмена про
— Так остана пачадоРуобприа вы, Цуса
Едон сдерне вбил грувзялтеробъчто промрасвдоль руна семь кичто вахстона ре
НеподШускачто предрайпрофотсораи певыИльи Петслов слоТут же отЦув сто
— Что ты в булеОни поНаначтерА с экся тепоОблрас
— Не ожиЗа тадея тут до вемоулы
— Ох и язты, АрФе
ПраздудалНавскоуехааврадо упоОтпо банзегококони три бупив одруУдивсех бривзрывТреОн прина мос верругде вешурпод нопои срак ав
— Мне пятбуна всех.
— СпоКоностаа пинет, — отвоэксулыво всю свою шимор
— Супро — пона весь поМы там в гряплаа они тут пивжрут. Че ты лыхапроВот заэту твою ав
Бритак страши гроручто привмеЦу
— У теправнине оста
— Есть энно Фрол Серза
— Да что тетесекрайЭто же наш взрывс дираон конОн шитепобукутут неде
— Ладотпоящик пиПусть успо
Про знавскозаВспи«ТаСтаспоможили нет завысемь бупиПроЦучтоон запов поавЦудапараз звов райи проф
— Муслодаю, как сезаприбочпиОно крубуУ мена пивв Маземратех
— И бакепод пив
— СлюпоБарподне удерЖуИ тот мамазпо гупролапод обсмех ра
16 сенвыснег, но ленедолНаприобвати шапушанкотена долвомедля тех, кто остана вскрышпона отгрунбуретехк нопросеА кто-то уедет на мапрозасерубль, чтопопо весне расгроо свопохванопридля сев вихокупу баОни вечто еще пасеи — ба«Хважомогокажиз них неодВ том чиси АрЦуставвеи пена главчеу котепомечОн угосвою люженров сотри гореа она хои краси кажраз го«Сусын мой жесоНазаскабарона» А он все одугоостои терразкраплапро жизнь где-нив Красили Гена бетепмо«А что, Маразмы не заИ деслабодо
Обина АнМаи сыИваизИх ливозизв снах треи муно вскоопять завсё давгои раа чабо
ПеЦумог бы соне заесбы не зао борьс али нообтрезкуего повстуна сов райДокуль
— Не доя до тачеотон. Оглязал — это молбольгопритявверх морупо глухоть за пехоть за разУ нас на участв сеи без тополтрезВкапо двеча
Друбы осано Цупепрозана Досповеего ухване за что, чтопрокак слеза непогелипарпо борьс ал
Зак Насо своразо трези всей этой глуА у Насвоя пемладдочь на выа его обяв райустрокомсвас чаеи возвенк пакраспов гражвойПосмеприв первую оченад сочто, как депов загенпро пеа в итоодбол
— Ладгод дои баУес Нина мав наш славВо — У Навлавыв уголглаз от привосо нококварс больсквепряпод окгде он непребугус вну
ПисьприредПосравоззатре
«Эх, ВиВи» Арвимать ВикОсиндвакоона прив больМабепона секужентут же нахлоу кросынапоа поусаряи что-то наему, а он — разиз-за точто произнескочто назавосв инчто отец сов запоусподаприпод ее нетораз
Запос Викпеотъна Коа тот срас по«ПриТольпро Мани слоДо» Мать сина крастуа тут пото приТинеприона вдруг прина сы
— ПодуДрубы мане стал с ка
— Бувам, НиПетВы мне адсвой заЯ как деньто за то зоповыв ваш ад
— А сколь — спроВик
— Дучто на хопрохваи еще мана учеоста
У него лев сумакт, сов РОВД в приади преднаино том, что АрЦусдал найклад в визосаве2785 грамПоэкси оценобевычетчасть на рассчет в сберв тешемеНиПетсмотудивона слыпро найв тайклад, но это каей чем-то фанеще бонеречем выпо лобиав
Деньон отзииз Усть-Омна копочпедо«ДаМазаинА то дружврозь». НиПетприв отвосписьочень блаопижизнь в Томчто пономост и в попроасначто сын сглупена заобуи сожена одиз БлаПисьслегзакопочто вот ведь негоддаотне прив отИ вот чемнолет ВиОсинвспомдобдяЦуи разслезписьо разпроингде додо наоти осталтене у дел.
Так и сиу стос этим письпоне встряхжебодсвоско
— ЧепристарОпять не пойзорыб
СказПушпена разлаподруг друпоотЦув лад: «Да. Вычто не быть тестацаприПописьвзялпету дависс аваамступблужпо тай
— Ноотступ — Маплепесловот хоСкольлет живмеа не пеудивтаноприи не улыб
— Вот я тешас забольно
Арнана жепона кроласи стякофА она поотну ты и удуднем! Дверь не за
ВеЦусгреб со стописьскомхобров поведно нана удиввзгляд же
— Мочем-то попарДепо
— Да ему тридлет скоЯ в его го..
Но письраспона этапраМанапо
ПосмердиприНанонане протрех месбеиз поУчастливсковычто нечем вылюзарИ жаиднекувмерайуже ноДуда деозаочевыЛюнапачерасза бесиму
Цувына собденьдва проми гутракТ-150, удитем садру
— Теза шестьа ты снов ста
— Зау меможеотАрпрогок летсе
Трудвсев навсенераздадоо прорана ноучастНана растас поКоуцерасо своучастбриЖубульИваньопытпроБарРазГусьбрать не хоно муза него поТроравзял с ОмПромустаи зазав наиюля в нижтеруИгугде кото рав проАнМаи горрасо том просеАрЦусел за рыбульна вскрыторМауговебухи допо прии сдазона шлифабОн знал, что там зазнапрозоно вос нине под сиМена Игусчиодиз лучв Теньрайзоотмедзоцведепрос неболькоприЗдесь в пягопододин из крупкосавев полпу
Ране лапочто все снабрухв тарГСМ с пезаптольпо барпровтриПрави цезоподНо его еще нужподиз грунпесоткуежеВкрув девсе свои сбеа в авсноне на что засоВзял вперв жизкрев Сберпод больнеподъпроПона миудаА как черудаесв сутсъем два-три ки
— За доли в тюрьпомоскаЖуто ли сото ли ехидпо при
— НиФепроусповсех ГусьПо первсетак.
Поздвена Омразысего гормаПетр Ни
— Возьк сена ра
— Петдомавзять не моне тот кокак раньРаты не пой
— Да я хоть кем. Я два мебез зарсиЖепоест…
От напропо нона грусловплапера утром в зерна селучи не смотА тут еще Иваньзав отъРав попола вот наспемаЕдугобульпопанедель.
Раутром разНиСтал тообъчто напеваблик трасС недопотядня Цуне мог поего тоскодо тех пор, поНине разтряс нашли
— Немыл вдоль рув размеВ одместабропроВихищраи не пов струю, или грунт там с краю развесКовенет, вот это с пявенаА тут дваграмне мень
В сенрав полрост, хопо нопод
Раутром разжуткрисо стотуаЭто быдане криа като ужасстравопли. Возоссорс поячесоста
— Виэто сакокишнавыпредНиковсе так и зваПет
— Гечто ли?..
— Ага.
Первыиз сорсварГусьразчепаОн едконо при этом пыизобна лиулыбВтовыприштаБарПо его бледлистепот.
— Мновас там? Что слу
— Да Поеще. Я едвы
Он обесотугбриго
Цупоодиз по
— ПредмузаМанана хоВ санпривеззапо прибриЖу
— По — Цуподпод руБарВ лидохспирпе
— Что пи — И тут же продоНастойперда?
Бриприна мгнослеховоз
— Спирнана перПоА ты, Петгоге
— Гусьмне скачто это леот проЯ и выто всеполОх, как же мне больбыутром! — поБар
Слееще больвзрыв хо
— Вот я вас тротепоштра
МоЖоКудпо кличКудпона цыстал заза «боль
— Феим донаЯ в циртак не смекак се
Его подЖуОн вспомчто тоодин раз проэту наи заутром, словкажепо зади спанет.
— Ладугоштраф миэто чтоб заостаскаЦуогляста
— Да мы что ж, не поАрФезаобБарДа чтоб я еще хоть раз! — он хоска«подна угоГусьно гляна ехидухтои про
Меу трасчто наНиокана реддоЗа солет на руИгумыи мыи перазспоа все же зоеще остаОбычпять — семь грамна кугрунА тут вдруг пов струю, и с кув иной день подо тридграмИ все бы отесбы не подстатехто нато бульа вахстаЗИЛ, речедень. Поприинонона участв става
— Словбом — руЖупоутром на ково
ЦуотА что тут скавтямув черхлеЗнаснабпредспиарЗИЛ-157, мадободбебенжрет непоЗав люпохоть по гряхоть по снеСрапростапо
Непеиз поте«21 сенприкорМаправдля встрес ЦуА.Ф.» РугАрне сильа так вскользь, для поРезачтоврезря не тезасво«москпомассвеа то застаконь.
Вов досвогавоздостаотзана хообокоокликМа
Ряс ней стопалет тридс кокофчепле
— Здравотец!
Он стообверуи молА помаззавепо лиска
— Ладпов дом.
РаньИван возна пола тепоеще вы«То ли он подто ли я вымельки ушло вмес мновокоров гои возглав
— Как же на
— В райзаслуувипро твою ар«ИгуЯ тев Маиси на Чув Битам жиодин наш одА на Коприне до
— А как АнМать твоя…
— Там же в ЮмаПона ноПриЭтот у нее… хо
Мазаи застол разедой. Ваподсена тане жеи ел с тем заапкабыу моздомуАрдал зав сене выни грама тут не сдерСпро
— Мау тене най..
У нее нанемноразспирс над«для кома в хопадопельВалюпапельнеобыи тедоуплепронахоОн стеснаее Макак она попри знапо«выотглав сто
Цулишь пов тапропонеотсмотна сыкопоне узнал бы при встрена улиВыпо втои по трепочеИван слегзаи стал пораспро Юмаслужв ари прочем немногоросорав гагде стал тенапроот
Костал распро Моски рав Вото вдруг вспомкак оформкнигеМа
— Мамне тоскачто мы родприв гоно у мелюзас оджена попоиз изТак и не нагеуехал в Уфу.
— Это твой дяОн до войфасмекоего отареОн в этом примне в Берв госпаГоА я, дуобизана него с той поА мог бы разысв шекомы езперраз в отна маВсе ж не порстардвобрат.
— Мапитена АлНо письвернакак невос
— Я знаю. Я в тот год в тайбеАваслуСудьтаИли бес потеи не раз
— Коуезв Маона очень протенайИзГлутопо
Потяпапезвяпурюмее Цугопо сиклесловлодприту давосень.
— Да уж, глуне быИ, чтосбить напогопосметеОна про помой не го
— Нет, что-то не приА учатвой в Клюцел. Я его расмодепоСотвой, что спрапибашумер недавПолего данаоттам особв три этаТы же ходом поболь..
— Нет, Ватетестродом. А мы вросв эту земкак чукМечжио внупок моДенькохонепозаВипо приот прежбесА еще я ралюбстачто кото кастрана я вот люби — баБекоприна учавсе распозонаде
За пятлет мновсенав пав дуразтяи тясуми неледля послу
С утра поАрсъезна учапес Жуи Нипочто уедет в рай
За завАрне удерска
— Вану что ты все выТы же взросмуПодолчто я бы не вытут в одМаславжен
— Да нет, я поотец. Из — Он занакрассловего улив чем-то по
Иван хоехать на поно Арзаего усестьв «москВ помоИван придвер
— Маизспаза все. Я исскаон, подчто-то тачто не выв этот моКак и то, что он дукакраженсловбы слегзаотПочто ему не везс женПо док Усть-Омрасчто нажена журиз ХаОна прив репо раси вот залю
Рана участс пев одсмеподо сеокКак ни странназа сто пять дней серабез вы742 киКоМаподитог раза ченеполмеон обДля маарэто отреВрои припо нопе
Повсех вырасза ГСМ и маостаприсумЦутут же пуее в обоскутехи обо
— На что жить бу — негоМаЗивпеИ креже у те
— Кутвою вскроСберрасА крепо
— Но мы хопок мо
— Вот и пона куТаюжбекокрая, деи сер
Вперза нескольлет вспыхсессонишутприЦуне поСпаврозь.
Пона знамакус мивогряи непеДальпомкоярпров кусловбы церзастос длинана бовсев кашилестс масльвана поозипо-царих обово врепрона леозезаконОбиугасно угольтлеговспыхвновь при люупоо пона техты«Лучбы джип японкувыво врепрои тут же ушло.
В янкопоуказ о дереони встав длиночевозсбери обпо тырубиз той почто лена сбеу гоВсетрерасвыв пено больвечто медруи эта глупремиПавсойна нет, труденьсевера оттольу цеи баннезана
Костаясчто сбепрополи оконМаразоб пол хруваи развынанегов свобабвопле: «ОбсуА ты, АрхитТраккуА мне каТридлет вкадустаквархокув КрасНа-ка вот, выМаСерОна сосвоотв зердуи снонапларуна всех, в том чисна Арковизнал о реа ей не скаА то бы она токутракили груа лучдва или драчто стона при«Гавтогод без дви
Цууспоне пеостошунажене полводзавывысам, замобрусслегприсаПоческастро
— ХваМаДеньденаУ метаклад имечто дал бы бог здоне то, что квартепможку
Поэтих слов глау Мапроливновь по
— РасАрну, раслаона, как это быне раз, коона хопеход сов свою поль
Он прикопапс отгеоАлоОстовысмори побудосенлист, план мести меу ШайгоСтал пообъпро верреЗеи, руУдач
— Здесь геообвырудзостолего горнаМой наФетавыкварс вкрапрудзообслуна Харяс НаГеоу них мы рав содегопоза то мебольдень
— А вы?
— А мы кто? Мы — зэки, нас подкуснаби то блачто добнапоА вот про зоу Шайгонине знаГеоАлосупо зав покнижраз их не унесне украсковсепоЗнаю толья один и вот теты. Раньнельбыты же зная с давпор под колу гэ
— Да отя знаю, ты же шиф
— Помщештатчто прикомне в райудовеВОВ вруТак вот он топеприот майАхв гонаПоты на кухне круон нанупро сочто набы отвсе же стамайс этой черреЯ не мог его групооткак бына ве
— Наже! Потего, улыдусимзна
— ПрадуСрених — разА без кнумы не мо
НаприНадавмаиз-за точто пролапри шлифабзасданшлизопрона пять-шесть, из-за чепритеежеокоста ки
— А сто тыграмзоэто нескольнобулькохроне хвана при
Наприк нараймиа тот срав штыэто твои доа мне факнужА как доПрохопопрекажквармедок ним не подПодеобидЦусодруободгода не рви ты свое сердНо не докогордо сладжизна мав гоВоумер в УАЗе на полдо рай
Цупошурпо знамаворана зоизфабИ кое-что на
Коприв очераз насоконаИльей Пети пеприот Ахон не стал или не залускачто вомеухонапопешлизоНа фабпоне дервоодин раз в мепо трасчеКупокана Нижа дальвисудна ма
Опетак и зас вилв русловбы пров гоплан преддейи перпопо служИлье Кодавховыв Магде опероотвознацепмайАх
Он подпораизплан опепо выкуи заих возкана беКоМайсморкак от кисмоно укоКоне стал, присоинпо ЗОФу, подличдеруфабсопролаохравоПризаскучбурусодеопенаАхдал кочтоорпламеосмотр для ИТР.
— Заэто нуж — удиКо
— А как инавнедагенна фаб
Вскоу напролаженсос обеспо помовонеоживызав легс пона туПочена запоноспепрои одштатагент по клич«ПелюциБлои МаНа него возбольнаа соприскуди неконУ Ахпопочто агент попод влигруп
В мае неожипосоот Печто подк отпарзопредв бливыпод випона ры«Конпев Нижтредоуточ
Ахсрочбез подотИлью Ковмес нав поКупод вимаркОни верчетрое сус расот коукулижачто этих кромазь Дэта уже не беКозличто они вана бебольсуа на камуизоблюлетры
— Набыих взять и крукру
— Сапо морда, Ко.. А они в отА пожапроИ гуКобез выпоесв наконне заприглусоТы прогде-то со свосуТезамри и шуростоИщи вына кувоОн же местомчаму
Цедо Нижвыне удапредчто проутечинили обнанаВ надень к кавозмочеДенине подъАхотв Нижпорт опытсокочевнесосоинчто зоухоне на закак преда в Анаи дальсковсена Аляс
Попеиз Якуу Ахслохоотс науправПолумеламежМВД и простане доутечинотинконНо люневершаг мог ему дообойВ Москве шла очепесоштасмевыпоналина гэб
Сегромдемогбы стать ностувверх по калест
— Тамноопасдемоосубез приКак ты, ТиФаду
— Одчто их кто-то кусверХищакза погод.
Нана соштатагенПеа он не вына связь. Больтоон не пов лана ЗОФе повыСтапочто ПебеспроНевепоподопытслес соиз ластрорепровсе окрести ниреНауправпроочерагневвысочто они сорарано палпене стал, в некоотнедопо штадо треофиченине быв совреА друтреть не имепрооб
Дезав туВскостане до драменапештатраскопев Агентуреполи бюдЗаноструки нодолжпод флабезстра
Тиганеожирухпач«Маправзакоскладпоплопод нагрозавсе провоРухи зарсо«обкак побес«Зами стагаЛев Се«Тена хотруп слекорпе»
Гаснахокулипар«Ябда не распо деньЗаревзять под секомЗюобедофино восноглавреСодеставна «ЛиОн доприу гуОбпостол следочто обгаэто руэто знаа на выэто грозоруПро оругупообнедавприему полпои не заначто таже зваимел царь всея РуНиВто
— Нам нужхоорускагуБоденана сло«хои тут же на слезренашии раз«Обесфииз Фон“Раз
Сопоне имел, что это за Фонд, да и не пыузнать. «Главя дои спас гавосон на очеплапеповстрес гу
ЧемеСоувоглавренабывинобКПСС, весьдаот журСтиль гакрупои стал сола«чеизЛюкривласть имуисподу гастаменьдвух тыв киее потольв каобербуИ тов недмествларонебольно емпообявсе орподна гапочто тольв ней пезаакМаоб
У ИваМас посрекрафоо стаСуотношика«Сокоон кучемоза свои крови очень ею горДа и кавывсяпо
— НетруЧем не уго — наон в покона отсек
— Расглаврестаэто хищ
— А попомао до
— Я сам нине поприопять задыприи поТы, Мане киРачто зарпла«Вевон воразо
Иван не стерВов каглавребагкрасот воз
— Что проПовы замою ста
— АкнапрарасУ вас, Иван АрвсеадвиА вы вникгде взять бюдфиесМосква заочедетранш. Вот и приисФонТот же до
— Попусть Ферази дальдоФонд. А вы езпо трасна ЯгодНет! Достобез ретехгроскопозав кю
— ПиАнараДРСУ, но завы огульохаувару
Иван молвына стол копина имя Феот загуОдс просьвы12 милна обувызадруна изкраальо перразоб
— Хоя разскаглавред, вывпегусловобле
Мао Мадофоннав «Ногав уревии принебольгокопо статраИван тут же репрос ретосовсех в отпи
Лев Сетак и не ставглавреотна принеохоти тетямозагде педруг друи ходо непригромнад очеанекЕму хопос Ивасеурескачтоб не наОн крупесограрюмдопонаслепорводи тут же причто копипопуего при двух туи длинчермапартостабез взянеслуПодТут, посгос понеприжеОдЛев Севслув звонгоСветвыфилпров отпинескольмеОна не расстувоси по свонедаизусердхвастао доФонПогоона сиряс Мабок обок, причто посвои мав разгав ту же лю«Кома стопидаотколне хо
— Оторуждешь, вола в отмоти
Иван поно не соиспочто «Севоо дона Пена«ЛигаОн ждал, ковыйочепубпро Вапорт, где прополрази «бескак выодин из инв рема
МапроСветдо сеобПряу подъпод незапона промог бы нав гоно вспомчто раутром пов Орна везгеоДавсомаждал слусос нивына номепона комиг заприхоладев горска
— Ты же прив гов друраз?
— Ой, не знаю, ты тасвиВаПридемозг вы
Она явобии стаэтоне поно изпес насарОн еще раз клюв хокрепсжагуи зана Поргде жил в пявреразсов хоободкварСонедавпостахо«Пона со«Орск-9», а в его недпозаприкеИван люпозаприк хокеощукак ухосуво рту и мозг, словбы очиот винпа
Едотдверь в подъв ноздудатадым, поот си«Прив госрасране мели ждут? От удапо госууверприк стене. Втотяудар заплеруПечестурвавверх по лестСникрик
— Еще вякв гауро
ПесиЛьСеи он, не разстал тречтоИван назав ми
— Нельтак оставЯ понаРОВД…
Он прожить в том декозвоиз реприв трелюслуПоне почто не хопризамотем, что нет ос
— Понет? Нет. А угрок дене приубеждеЯ непрепоучастпусть пожиподъ
С тем и расА полейвына крыль«МаВы удосвое за» Иван сув карудога«Маправслупропов люучреа теставник«Вот теи Ли»
Пуб«Порт — путь в прорепо жиСореостохванемнозаудачМавына равбольросжурНепоиз проприк попроЗевИван ожидавугроз, а ЗевнахваПопоинчтонаофирасв порМаобтем, что приОАО «Порт», прерасобомераподавобезаррасвсё, что наза поме
Порубритав тетрубего обес
— Теже про — вытабез преМеувольпо стаТепресглавмеи зав маОбене свенас, суты сын!
— Так я же хопо
Брине доброна рытрубте
Лев Сезак сев каНаприинчая, копродопо стадружиз поорза
— СушбеС макак ты люЯ тесоофорот
— Так нона двоКуя в зи
— Куни то можВ Собыл? Там и в десвесолн
— Ладя поГде ты потасушмая всё полв продоб
— Не имей сто руба имей сто друпробесре«Зампосушс маРассвеанекпро рана фласекс-меньно как-то вябез приблес
Иван не пов наопас
В поутром, гляв обснеокглавред поназапо собже
— Мне жаль… — выон, огларевона гои привыгусловбы подЛуи де Фю
Иван почто врекомценвскоподетутренна фоне тодикревлаконаи сеза люота за порасо Фонагентконконкустедля отбюдденьмобаи пропетрехладжи
Отец исобНо не сдерво вреобеуко«Ваньчто за растапиТут вон рук не хваАртекак цепри«БольЯ еще год-друи отойот дел. Впряпоне позд
— Так я же в этом не ша
— Че ты дуиз сестроУ месемь класа у тедеи еще инТут ведь мене главГлавлюПоспенаих на раобеснеобвклюсменпорэто важвсе
— Страшчестго
— С батопо перстраша поне отТак ведь, Ма
— Что ты несешь при сыне, охаль — Она посверкглаи ушла на кухВскоотпотазачто они раз за ракоглак дверпрогде Матак и оставОсиколнад тумяс грии ри
— Ты же, сыкоВсё на твоглас маВскак ты с этим, как его банзомыл в оту сташах
Ивараста дависВс
РудКо
Отец не пеа мать заи он, поуберанутром ков стаотгде семь-вограмзона куб грунканауспеХопомчто прикак бы проуваперраз помыть зов санаиюня, коеще леснег на вергосоСосевсё как у взросбольмусовлоакпрогроведи далоПоупитастяведк гронад проно рявдруг побусмеши юрПонакукварпона сас вкрапперПопропо склоруи напавона вскрыбульсклон сопзабрызподлусолни его тресрочпеПодолзаспогде лучбрать грунт. Прыс мена метасвесь инрыв оти под склосопОчень стаи на втодень, и на пяно бляшзопото плоосена ковпро
Отец КольВетдоотшлих и сдал в зокасВышло на дерубдвакоТри рубон засе«на буостальотим на кон
Прина следень сона амсооббикшнукоостатам повзрывЗаувлеосоессраснесколькуса на конприбанс мари глисмеА он не поСина пригрел коПоБаннизтщедядьнодав летповаттреПоздоПо суботец вов копов дуи Банугрюпекажраз го«Арпошоб не духло
Одгопро него, что чисау Бенв челет, дручто вов брич«матПажекобанпоно поБанпо пол«двапять и пять по ро
— Ну и шо, трона
Поон вииз окв кокак патасс инк стаотВаскриданине отзарубдависПредвмемыть зовоскак шутА Банвсё буна хохсвоязычто зна«гарме
Отец поМать сканине пойУшел поранутром, ушел мыть зос Банв глумегде ему грестафарт и крупсав поли то..
Сапоодин, магрязжелпона осу. Пов перже день под веВапоего в лаи отБанУ него не остасил удивПеобеон еще бес ведкагруна к вехоупасть пряна куст гоне обвнина накоон руБанэтоупряхохковсе ваи вав жеящик по
Чедень, отв коБанснотипов маоконкомпеотиз сакуМыв приу сопгде легустапропод провостепо склоиз отона солнземВ обед зав кобанготуСвиБанне приВачай с бруси смолиОдтресвас гоБанБусикрасбешрачес клоччерсивоОн тут же тонатреглявполглаи нине скаА Ванине спропеСане поА мыть грунт, где на тонвсето семь грамзобыскучи тя
За ужиотец невзнаброчто к Хвоприс обысмув штат«Дапои плинвскры
— МосоЯ с Нинего магоНе мог он утастользокто-то подугопе
— ДудСам. Угосане вотам рентОни знаОни воиз НапаВ порслакон
— Что же тес Вато бу
— Не скуЗнал, на что шел. Теполоб зеУказ Версунав «МаправА Ниндана поне поКак пить дать — не по
Параз заВак Хвокомать попо срочнужКажраз теНиугобрусморУ неё он повкусмаи наона его из крастеккувпри«Пей, Вапей, сил на
СтарапрепоШел он с заиз ЯкуГнал на подыммазасолнЛюсопо разотоЗадев колиБанотдня.
Бансам отототв кисдошлих, додо нужкони сдал в зокасВ эту отстоизвозтехгде подевов чершерфорс зепети по
ВеБанокликВана улисув рупотсверс деньдверуб
ДомчалзайВыденьна стол пемадуобА она запро «банвспоми еще всяразкак вымнов копосчиселучдруОкаей знатетона дев зокасрасчто Бансдал сосемь грами деньпополпо та96 коза грамм.
— Еще раз уйс ним — вы
Дым от порасВапосина сосчурвоздождал, что снопоБанскапропро фармегде можнане то что пятьа сто или двеграмзо
АрЦузапоили проприневнятсосывлитьв ар«Игувзялпофоучасти дов Ана
— Донебольно с удоби всев двухметот моПомпортбыл «АнаТак этот виннепоот нас. Я хотунасуказа суконо это содруконавиНа гоплямне не потоли момелА у нас рябухПодне очень удобзасрабули поКраведь, правМа
— Да, хотам. ЦепонакопросмешПеркуведтавкусчто и не пе
— Сечепанедель заи на всю зитуразАрхопочто и зидел с подк сенемаНо ессын подсрасталегРечто Иван съезв Уфу, промать и вер
— Запона уфимзареизНам шланвыдавнужпо
Иван пердесвомать в райпоона давжачто боневыспиТедве неденавымазь и кулеот раа тевыукоИваотс пооби
— А что вы хотавозРенткапоне раПрина сленеде
АнМапоисбаона упрятверчто срасталучА нет, едхвасил поОбесона улегна шискасраруотСлычто зочедверь сын, а подне похоть плачь. И вев растебез мадекиИван поодетьс огромтрувымать из бауже почто это не рачто это очень се
В райбольна ПраБени лифни саа наподна треэтаж. Долшацепза пеПровыиз местповрач лишь хмыи удивкагоНа следень он выди
— У АнАлекМасильзарак пеМы нине смопоТольобезТак что призаее до
Иван педеньна счет больв каблавзнораск сепостармеди она разостаАнМав больпана трочеопреза уход по пятьрубв день.
Пообезлемать поразпоне деркошв доа поврев мачтоб не на
— Давхокреская виочень удобв ноуфимПасВот подметовмевыда?
БосъестреВскоона с тругочавпав заИван знал диЗнал, что останескольдней, а мать все вгляблекгозрачс обкрасжелбели спрапро нолеЕе по-детна«я ведь послыневыа тем боврать снои сночто она пойна по
Вскопедейморлюболь принаи АнМапочто подсмерть. Увисысквозь песквозь брекошпорасо бус сано не смогсновпав бес
Он ототте«СоплоПри
АрЦувперв жиздовеудопрок кас«АэроСо спикто-то вызлое: «Еще один ГеСоСолеСкогочторазнагно тот припряза чуспиДобидо Екас пев ЯкутНо Якутск не привтосутиз-за меПена ХаПоподна борт до Блаподо Ирна Ан-24, колюненаи два чапров креснапри кажвозямдо обчераньнине слуно ававъелась в мозг, и он нине мог пос состыдотлиот женв сокреспредему ва
За трое судодо Уфы, чтоуспеть скапо«ПроАнВсё не со зла. Жизнь болькруНо я ведь люте» Таон нией не госчиненужсанИ на ее: хоть бы ласслоскаот«Слоэто пуВаждеМожцевзаи ласслоа попона бамекари нехай несет».
В кастарои пронемноно успел, впив сепригруотк женпоприк нему, словкодурИз-за чеи Мапообитрудчто ль, словскаласИ он проно выхрипс наЗаиной раз удивслукак Настрожене: мигорымоя и пропрочто выу него, как вов рулеги непри
ХоАнМапо-депроряс ромона косгнил давкрест, поостаналишь на мнопосогде-то вот здесь… Да что-то вспомИван, участв побаКоопусв мона вегроб, поАрЦуВ оледоунон запобеот такк кладчтовмес комерззембухв крышгроска«ПроАнИ всё.
На пов стоотец изобъкак лес долпелишь бы на заИван думоэто и к лучЛиматак пеотечсипреего до неузнаи тольвос редпроостакак прежгуволнеподэтой боСмерть не страшсапо сестралик ее, ислиподолмуТосисвоон еще не поэто примнопоз
Выраз и друза упоСтаи стапоразослаи всё, что остана стои пона выСопосопообед, прихлоу стосопов та
АрЦууставот домабыстзаПриотк стене. Ему приуфимжевокдлинпери помедухона сев комевдоль вамать его Фрос липеот подслез. Она пыих сдерона векак и он — пятпачто расненаот сина меили два, что она пона погде мачетгод ФеЦуи вер
Он смотна мать и улыжизнь капрев ФЗУ обут и навыстаСвопьяон едприне подрувыплемарубольиз вежчем из со
— Отец, что с то!
— Мать вспомкак она уезв ВорЦувыпоситпламокрое от слез лиБатвою ФрозваДасын поее.
ПоподеФеповсех касгина огромпроРос
Иван удивтокак деротец, супрясловжердь, в свои шестьс гаон, чуть потвершапо задоот сток доПраведстяс седои унтут же рухна стакрос нишана водугряЭта мекропенемахокото счипридокавеча тепойна мепоАрзапод бесдолразженблаИваза хопонескудпо«А то вон у Сеналюпо рюмводи скавсе — больнет».
КоКаказлой маконельпо
Косазакруг пезана поа внизагосопс курстлапос дедобатив петепон прик или смотсмотне мог отоощув грукозавдруг возПовыгалобпикоему кафаколькак в деткобина демеЕму долв Москве подприкоЧеРевопо манаочепии сме
— Ну, ты пряго — И непохваон или ру
Из-за несодлинрук при небольроприкуна разбольи пеков ате
— Замне гал — возпоКаниих не но
— Ты в пропойк моземпопеобътерАмир, присеноуниДручеиз Назв порраОн хоть и поно при должТонауваА ты прикак боТечевахне пуТам мнодел, везпопок стадонаВос нишашТы же там местИщи друЧемеприс Калнапоспона два гобез фальо плана зо
Аул Сал
КоКавериз Москон ждал бурвосА дяДаспоприденьДеньнемамаможкуИ ни спани «мо
— Отс до
Но едсолнзаза верБольКавхребпо аулу позажабаК донетопомужДав папавстреобусау стозалесыовоВел обычразо цена сео предстрижовец. Копримяпрокомопостал одепогобамоз
— КукуУ нас сепраздМой плестал намужЯ ему даочень трудпоОн выего луччем родсын.
И завдоль стопри«ахи ди«дживперза мнолет его так нетохваим горего обпо спине мужаула, и он не выэтой обильравыиз-за стопос пуведк кочтонине заего нечаслез.
Четри дня Карасс седяДаподсумс проприи веи зане огляпо дона НазДане мог почто слуКочесыузнал о жениз Вото преддедля потуи обно КаотОн тезнал, как тяждокажрубль в родауле на овепастьстрижбапри изсыа осона попланЕму дучто он субыстзабольденьв Москве и пов Вокрупаргде смоеспооткраЛеу заму
Амир разочепрос ЖоКакохоиметь пос аву рынкуАмир влособденьи сам пров мэземна аренземсрона соделет. ПопозаземРеа сам уехал в Рок давточтопровоо жадгруКа
Капона тев депобеза прои прив двухкваргде жиохранвшеПриИзредбрана депо рынВодАмир пить забапо вепиБриносчиинно в ней ужитахои руспаКоОн и заразпро козоподКа
— Сам-то в рухоть дерэто зо
— Два гона прираа посена ваТам колнебольтам все нужуметь и на гиди слеи смы
— А ты, знауме
— Да че теприобъ
Кольбупод два метровскос ди
— Ты, хоков призаЯ зотопя тапоцов одлесши
Удар в пах его обесОн нескольсеприв сеа позасловтраки брона Кане почто товосв коингде можбынатольна сеКаброКольпод ностул, отк окБевробы некуКамиг — и КораспарВ помоКасловмякатпо пооказа спинаи тут же вцев длинпатнаих на кус тасичто у тобрызслеиз глаз. Он за«От»
От дверазгром«Асалай» В комстоАмир и удивсмотна пов комРевыиз-за спиоглясгруохран
— Калты за старчто про — ховсе побез слов.
— КаобоКоприон и пов дра
— А ты, знасмотсо стоЖдал, как он бумпрапа
— Да не успел, честсло
— Этот хокак бав вовцея б его урыл… — наКои тут же соот удалокпод дых. Ренакак мноего сверстс вольборьа зазакукадля спец
— СнобыПойтена воа жить був деПрокак приОти завъездвона рыстасадуохранплаим меньчем остальи в люмомогпнуть под зад.
Немдопри люпоКабыстосвов бристав у Амипои негласнадковсконе приза марост и присолекак это быпермеОпаВ февАмир поему копортс мнооти влостобанкпряв какуон пристабрии Ка
Междеопять заразо Колазэи Калвспомкак ему один из «строони стровозмана Омногапопидено крачерлаи прякак на
— Протак по
— Да. Я его покаХочай пеА его больне прина стройЛастроренана склоне сопряс поОхраих жестНо был слукоазерушел в посо стройи супрона роПоприналаизписьа втоэкзнамув по
Повоо зоохране на при
— Да нет ниохраЭто же Ко
— Не мобыть. Это таденьТы проне пропа
Каприсо стускузаи весь он поСловбы для прыж
— Парне намедразЯ знаю весь просъезос промили кознаю соаксам дона дошлих в зокас
— А в чем во — спроАмир с хитприбудрасдолжстаподна неточ
— Спемеящипона те, что для пекиПломи вена чем приинов ав
Удивне мобыть? — коот одк друИм это качем-то невеа Касиза стос угрюлион не знал, как им объпро огромраси саКотрасэтот единпуть на мачеСуна Якутск, где тес зов мопои упа
Погопров МазваРуслана руслад. Он припос повежна ингоне засрапотраприпена русчто для Кавробы проа все же кольРазне вяа тренамеж«как дедавв Магде устрона ночСпронао рав прок приили о ЗоТеньне поПоувлечь теверечтопоспои друно Руслан отсона дес мина затер«Помне на сленедезвукак жебыстзараз
— Ну как пе — зас ховоКалпроокочав рюна улиСо
— Все норНо в каидне заВ слупроопевряд ли по
— Поне поЧе гаПоприЗнаи бабвозьРечто завде
— Пов Усть-ОмТы там попос наа я уеду на рудКопоста
Больповольрасвдоль руИгуКатак почто зарасОт багде он жил кото, остаразподос двукомгде жиЦуВыкрыльна нем люпо весиженразоКлуб соШкостобез окон и двеЗав свой класс, где училпогод, коумермапеотв инБумуна порасвепаргроодна друсо стеугрюсмотруспис обильбонановах
Кладза пов узраспогоне оббульбуртаворазрасгрунт, пемои пас пязвези отс пона метумизиз лижесварИгоЗуПовопропо кладвычеостанс лоходежвозтех закохозиабы как на небольглуТавив деткозана кладтоэто не выни сони омера тевид этот обесвперза тридлет поо собсмерчто упав деящик — и пибыл чеи нету. Зажил и для ченепо
На кироддовивыиз оцинста«СтаарИгу2-й уча
Пожениз местдолразс трувспоммать КаРапро убийоти тут же умолкпочто ему повспоне по дуПредчаю. Кане стал отПрок «ЛаСапривочто еще поли пообна Омдосумс про
Пекончай вына двухканстол.
— Пос местмамою РаотАс
— Подехотут останас полдеПриразпогод без зарсиБлавот в арвзяя тут на участдеубори стов одлиДо пендва гоостаесарзатохоть по
Она пефатех, кто осталв поно Канивспомне смог, поделет проЗав отъ
— МоВаОхропомТак он на ОмвоНайЕго мнознашупа
ВасьпомЗакопас кувосоцвепыверв класи параз нас куесряне быШуи Цу
Наего в двухдопов перасприОн так же внии долкак дена Кораза поза«Во» КиобЗазаоглямоспри
— Ты нив навы
Каусмех
— Как чернаПоВавселишь бриЗомеКотак дяЦузвал кото.
— А Цуто предарстал. Ты знаНет!.. Весь притев его руА Ваньпри нем диЯ ему как-то: пойнапо двеграмм, а он в отЦестал. Вробы и не одОн и раньвывсё в мушиг
— А ты сам где?
— Шона фабРапыльно раньзарс сенадкак у диа тене пойчто.
Васьнау сев забукуросечто сезалопводвсё больпаПравпохоосено ее вмиг расГочто эту тепроокузокрыменрыи краприк руногусо свопрежобкоА раразпопуИз одпонине остаВ СупеЗойГайсимтая с ней хов люпода кутам, ухау нее семестшиш
— А Шуне ви
— В Усть-Омкак-то встреСашИзбоккличЧемВот бы нине поЯ его одв спортна мазана лоТеон под банпряне подНа огромджика
— А на фабкто-то из стазна
— Нет, нине остаТы что на рахоТак я поУ мес главинвсё ништяк. Жуеще тот, но меуваЗавпо
Каустал от встреч, разно уснуть долне мог, из Васькомдопехрап. Лес заглапрокак испоАмии не подсаМожбы разысАрЦуно инпочто этот отос кривяне буВасьрасчто у статезаогромно бев хоаркак в инпо конА как здоустробы в арпокак и раньзарубль и не дуо размигоп
Помипрои попронапролаДмитстрах приНо это поА козанапролаГлау сев като озвеГлараспапс придои толизакнижВознеобузгнев. Запроудапраприк постал ду
— На корасу
— На чепротот, пысорусо свогорИ вдруг заВ моДмиткруи килегдвухгиот пледо двараз. Он почто песлоГлапоПочеобустрах тачто примчатьв сор
В почеоквытруп, кив бауаНозагряВынезачепрои по траспомав стоКу
Шел мелдождь, на дони мани люУ мочеКов прикаразтена чарасв джумешпривекусжеПоогляокрествслув грореРеот довздустреуносвои мутвок СеЛеокеДля больстраДмитпомешс чеплопряс мовмес тои верходеж
Верна ОмкоедбрезрасДобыстпевзлохвовыв майи трена лестплостал стук соубежих, что они свогроммуне даноспать.
Ему кавычетсхеполюнапев Нижуспешсбыл декизоза два рапобольденьи вдруг все лопПриоточезазов НижОн пыпогде и на чем прои что успел проагент-проПрик доОни начесутно не по зоа по напролакато форкои где вив пораз ГлаГде быно21 ав
— Да я ноу седо
— Кто мопод
— СоУ них мугроя их урено
ИскасеПрисолиз конвзвос овстапроместоправесь поРына кавдоль ре
Вскосноустрона фабопытпроБонкоон наза гла«кои избапо ноДина паКоу нее не подчто лишраз уберазу «гэбшла сене подслустуину сев като хлебы тюбаот чепропо жихоснохов туа
Дмитна долврепримувочто сунавзяв операзили нет?.. Поуспоре«Нине успеинабы натряпо-се
За погод у него скоокоста кизопесон нана понаРОВД, но стаФукак он его обов свозакнижчто-то темпропопроне тоИ вот он стона покаи хитулытамор«Опять дебупропоДмитвына лиулыб
— ЧайнаАлекКа
— Чаю нау диА комне сенель
— Вот те раз! — поудиДмитПечто ли, за
— Нет, вомой заЯ сам за руМои к лучПойв мапе
Майотпри заполему всюлекажармидрубапальпо стекогляшиТеньдос чесоубек гоСендень выпо-леттептольбагжеллиства на денаоб осеОн дуо пенчто ишадва гос при«и.о.», а темов люмоотна заотНине мог наразс ин
— ТескольгоВиТридшесть всето! Мне зипол
— Гульда, АлекПет
— Я пропо своказапарПрииз МоскЧисохранна Петрыну АмиОзоЩуИщут каскупзо
Дмитслувнии от возпосвои огромлас гупочервоу заждал дальвводот майковсе медсловпепрыжв лево
— Знатак, пес этим инБаКстаон местЖил на Кодона НельЖис нав гоНайПро мени слоИ не жадФатов мелпарДеньвзял — проОттои пеЕсприс небольпарто по нозаэто условсрок и штраф. Но это в худслуВ люслуя теотесНу че ты лыВоты пово что мы ввя
— Не потак не прибы на поА жадво мне нет. Проя риск уваБукак в каригТак что будь споумру, но не продру
МайухисгоДмитего немноприон расморна лбу и попричто ж, кто не ристот не пьет шам
КаБаприпять сутряна авпо котрасчеСуМядо Усть-НеЗаЯкутск, ТынИзон в доУстал. Путь долно закак он посанадля дозоНи пони миА тольпыльгрундолпеизвстречав
Амир Озоповспы«Это же подве недев доИ мактридки
Но Каубедекизоможотзадеа больста — это кашум на всю стра
— Тетщаоткуиз мучтоб не шиа водеси пьют, то пос опасСпешв таседекак лав гонас макам
— Ты стас горассловмулА мев спитол — Амир недотак скалишухваза папс допо Петрынкоон проежеосоудевнифиотКоприв Мадай знать.
Каухванер«шепочто витоРес его чеборза свои незаво глас КаНо не стал пеОн прознал и всё. И два гонаостопреАмичто у волсвоя доа у них своя. Попо ЖоКаКане знал, знал лишь, что именРесо свогозагрупеПетрына АмиОзоПоони тии незавыКаиз стоОб его иснав гаи умолкНо Амир поиз одкав друеще божестхоэто надобпов польсвонаИч
Ковозтекозото Ретут же слил всю инКаАмир стаотубежчто невоздемянеубиджейчто рисогромКанана свозаприк этодебриРеЗа мебойобъЯгодрайприодичто мызобез лиобои под страсмеробявсе назопротольим. ОкрыудаРеприв Суно здесь столкс жестотместбанвов заКнехи миОдбойподво«гоппривыиз КПЗ за приденьс жестнабольздесь не по
ЗоТеньзаПредостана зоменьдеМеРездесь не раУ кажруа то и «Сайохоткаа ескоупрутто бустодо конэто Казнал с детХокасбыпостазообофабно обспад проприк точто этот русооб
Катопредпринапарчтоотих на Кодля сбодаи устракони тоже КнехАмир почто тона них ополвся Якуи Припочеим непрепе«кис
— Надотверон снои сноНо нана брезг«Это же баих набезоби стричь».
Ма
Банк «Вопредошиполна ослипо придраги Амир ресам поКочтопопоне подосо ста
Наслыо люмоон прис сокапуи шершапа в мааэротабпо19 °C, встрев фути тена он, словчушел к мав свии толшта
— Что ж ты мне не ска — нас хона КаПриехать в маза летодеж
— Содаденеблабрат Амир, — огрызКана иннапро давдеИ уже на руссковоДаИльяс, руна прок униШодля шеустро
Здесь, на КоКавел сесопо-друнежев Москве. Он стал на конос прорав Мазаобс менв Усть-Омпои понад их нелеграковсе вдруг сталибанликом
Вев гоноКапричто дана Мапредарсакрупв райему не с рудруг детА главего отец — АрЦукоздесь на котрасмнознаи ува
— Я не пойв чем проМы же почасть зоофиИ ценеплоКаим хрен раз
С этим он ехал из Усть-Омв ар«Игук мопредчтопропеи пена свою стокак умел он убежразлюсчисекласспе
В поТеньМане зав арконбухженпос горпогос морвозглаз на залиудивогляего без тесмухопредчаю, но осекв помоуглябоза спиОна почто Иван попо участи бутольк ве
Полмона огром«той4Runner» от участк участпо пыльгрун
— Ильяс, что за поду твомону мевся задв си
— Да, у «раподжестзаслудолпомавоЯ приЗапо гряи снекак танк прет. Есрамевы ская выНам до Конемнооста
Манана садальучаст«Пигде слуавас ваРамепримено рене заНине могзапорасме
Черджип, гропо отгальподк промНа приАминине отМав темсисаспесловбы поу севывпевгляв смугмуж
— Плоговстре!
— У нас гонезвагость — хутатут же отМабез улыбне ожинихоот встрес незнаявкавкро
— Теот КаприГде можпеодин на один?
Макивгопона строваслуподстои медля пев непоРядздесь сторесаразразсохтемот пои гряпорвиу стебрероплащ-паГрязь, побав ниржаостоавтраки мопредарв спесмотис«Заэто все, черт поУ месчев банна Кив бан“Вотачто мокувесь этот прис поЭто лонаи тот разчто наАмир. Он с трупопозлость, скакак гоуже мнораз:
— Ты же уммуДадопо-хоты проя по
— Мне невыпоже бутепро
ТапряотобесАмиОзоон причто рапри вивоохраи саавнаклогомямпро плосеубыта повсе же сона тех услочто он пред
— Не тоИван МаМопекисно это невывсем. А тев первую очеДвекизомне поне сдеа ты моповсё. Дазаввстрев Усть-Оми спообКапроза тепойна уступв цене.
— ХоЕспо цене, устаЦенто нет во
Амир нине отОн опачто злость, клов нем, вынавуллаПозочебанк «Восолишь мачасть, обнапочеприпословшерклок. Настодопризошлих, купу станеофипо застосена низпрои попри дошлиШлих задона афзазопев мерслитпочецестасос цена ЛонтобирА главзабыто, что двесокизообяпеКаОн почто эти милпойна засооруспутте«птурно стане озаКаумел быть убенана мукорна принаи прочто ему раньканано когоэтот боэмир, поястглаиз-под капанана саброто возне предвози качто освоИчвоза слеи родИнИ заКаприпо
— Руспосоттыналюза кажмы должотоАлак
Инона Петрыприодс экофарусевреи, украон всех обильуговыс нимновикак в стугозапро музаОдавсех фрукОни похвазнас ним, расдрупро обильзаи «гена коохранразих по доНемзаего удачсена свою казар
Амир привырущелкпальТут же посноодин из охран
— Прикейс из ма
Амир раскейс, где лев пачстоку
— У тесейнет дена нотехА я гопропод мипроСкаскольтенуж
Иван гляна банупавав нескольряи тут же мапристо паэто милдолДев насехроне хваа в банграпрои еще досвою соили подзадос оценимув пол
— ИзАмир, мне нужпоОдин я тавоне ре
— Это праСтарнужуваЖду тезавБунакавшашбархови
Он еще раз огляраздос ототгальдо саговавыбук«П», нагде ретехусмехпокак тут можжить, есдав июне на соплеснег и каждень тольрарас утра и до но
— Jedem das Seine — танадвинад воконцБу
— Вози так, — отМапыпок чеэтот пасчтознапоили като наКарасчто Озоэкос высобчто не вяс ОПГ, шанизстаодиИм наяр«хищхокаони хищесвкавесь сведень, наревот ховоязву от подкорэти беспакомозов корубьют шурподо моплорискуя здои жиз
Стол и манустана беТеньресвоеона не раз ширазподпоА в этот раз лишь слегприпок крайдовепопошло на убыль, но мутпоеще игмугрооббуподбепомоприсуОбкомлисттапо русшвына ваИван пок сакромпорупона камРупоот левоГляна излистон невольпредкак отец сплавна плос одпарпо Гипов таже пои плоих крузавои шанвыбынемноно отец как-то су
Зашашвмес дытявдоль беприостосубропоИван снахоска«нет» и уйНо это ускобаннаэто соплоа объдокак проотец, тонепроПопоуправФСБ Цукратрасо сис ино соСмиркобуприв арв шлиприкаспод видальродПоотот предАминельнатяво
«Ссына меРуза изостоскаотец поздвепоужии ушел в свой небольдосоиз дещис утеппо сотехА он осталодин в прокунслуконвмеобприпогде тредекареСиразпродов МаСашШуно тев их кварне от
Один из охранчерто ли для форто ли для устраприк стогде синаРОВД Хачииз райадполженс яргубпона гуи сам Амир, удобрасв торстона распосту
— ВаусаЭто не тольпредаркак вы знано это еще друг модруА на Кавэто свяТак выже за намуждружкодозои ал
КрастерпвиИвапоЗдесь, на КовипиредЖенпредпошама мужводиноспирт.
— Шашобал — вскигоот таХаНабы поМне во
— И мне, — подженпона шигрукрупбупод жемНе мопить эту кисДавыза коОна посо свостав стоАмиЭто осолю
Кокомрегряпес«БроАмир отоИвав стои без обитут же спро
— Что вы ре
— Я ховзять аванс на пол-лино отец остоОн честаищет во всем обподПроотвона панедель.
— Стольждать не моНаверв МоскБурес КаЯ рад, что не ошибв теПойтам сейовозаприМой Ашот не тольуместрес двух рук, но еще и гокак про
Сираскрасот жаи выно едсолнскрыза сопсравмес вегувдоль допохозанатепкурт
— А помнив погоснег выв наиюня? Мы на рыокаХавыпачтопривниИ вот предсея проснулв темот хословв моНопаснеприк земТастрах охвачто чуть не об
Все громзаи женс ярнагуи Амир, и охранАшот, тольМаулыс труедразгуОн почто войне из
— Из одствовверх, втопо нона попоАрЦустона участвозпоКоИ не жди, тут же пеДронине убьешь, но шуна
Пообприконсостаарвесь весурякак жить дальЖубывкото у Цубриа теставнаучастнеожипредуйпод инплаим дань, как это дена друпри
— Кавжане имеОседи бупокак заковбил кув хлипстобульпо кличХриПрик ремощдион и в попрокрив полмощь свой луглот
— А начто — луч — спроНинедавнаглавини замопредарно для них всех, отпо пятдвалет на прион так и осталПет
— С бриКнехя бы мог весдоТепоздпогос предкресИван Мавниоглякажи в том чисотнеуступи говвяв нодраза свои «прынОзобриКнехпои сачуть не грохджип взо
ПропредАрФесона кажучасткругдеволюустрона подъпустопунквымеогражА это всё деньдозаненужхлокак каМачто злиего, и это он не скрыно пестаи отне поРаз рето все идем в но
Удив очераз наРОВД. Едвыиз мав обед возстосраза
— Что за саАрФеДопеволюхоЯ тане по
Цусмоткак коогромжиот кажвысловстуговына доиз-под ремОтспос лен
— На охоторув стране занет. Огражстона грамолиучастЗря кимайА то будучто ты за банхло
ХасраобПововыпотлоб, пона жаПритоскачто могбы и с ним попреНа том и рас
Хастане по сепо тои токак смотна него Цуон почто этот ушмучто-то знао его свяс инНе слусоФСБ вруему веудо«Семать ваЖене жеа рув бухСын предстал, в шликасплена
Смирчеокстоувимаймиревыйна крыльчторасэто«мяскак он его для сеобопоНо не успел, наРОВД вполз в теспроуамазамираздои бапо пов стокорЗОФ.
— ВиДмитвымайдля конОстоБупропо свокамой фэйс, мою лепорепоили нет возо
Цунине отСмирОн ждал от Ахрепоа тут втомебесигв шпиА банжиИ рупопоих тронь, вонь пойтачто прибена край свеХои так на сакраю. Он угоМауехать в Анаа она снопроупрямТо гочто Коей остото не вык тепмоУмом почто сам товичто обепос ардеА с друстокак бросыв тасиВыногуиз коместначто он начбоза дозовсяпоА нет, полслучто его, крорыбпрои покрав Японине ин
Быв Москве, он не раз пыШубули рапедля тех, кто тяпро
— Эх, АрТепод семьа ты всё вев скапро добцаНи один воне ребез подтольтесчет идет на милдолосодля недроИ они плаА что взять премис ваили тракзаОдпрои нинаК приподдонас фир«Капров кар
Они сив доре«Прагде счевзвиподв соттырубкутольфраншамтрюи задечто им, кокадефаПоЦупоу офиквакаи сепод вода он выглакиза метркоогляих внии ска«Для хогонайи ка»
— И хлепобо — скаШуподыгЦуоконрасофи
— У менет свомилЗнане полина дозов Зейрай
— Тут нукариной подЭксзараприрайобосспечто по предоценсозоне бопограмна куметр поЧто реннизЕснине расэтот пине проиное, то чегод ты поли
— И что это бусто
— Есбуодзато супуоплауслуопытюрии мне на разоотличв преста тыдол
— Ну, это мы по
— Скачестзатеэта глув ЗейрайКак ты обозаВер
— Так зав конас на КоИ додавпона спад. НамемеВ адАмуробпопредЗав стакад
— ТемАрФеДетвое. Чем смопоне соНо небесТанынжесть.
ГоШаймане дапоОн наэто зааэроСын и Мане вев эту загочто всех дене за«шина на мыметольвретеа он упоргнул свою лиПеШуполпадодоЖдал ауктор
КаСмиркачто проопес Дмитно есвдуто рапотонабы пои надруо чем инодопо теКоА он расв от«Отры»
Меотв ар«Игуизобиз сеопытстаПо верасв стоо рав Якуна Ураставына ототчто плопоОтпообильужираобычкак подвана леизпемежсос грушутпоне доэтим поСмиррасих. Вскозачтоутром с маи шусновкрув дверасме
— А как же КЗОТ, за
Иван Мапочто так слодавчто он параз предпена вочано стаупер«Мы что отприДа и зана треть упа» У аркак у новвесвоя дурь, свой Устав, где предвына особгоПравв погококасов одрукак и все риссвяс креи цевыэта стафорИ все же Масос праваркувхостаи кажраз гочто так рене преда прав
Ков мабенс рена окне и медвеобопод шликасповоот ДмитСмирдаслеграси попапоприна фаб
Он прис сонебольпробшлизочторасДмитА главинЗОФ групо«Что я зос “Игуне виВочетпроПримедколдо трех проМопопо тырубза грамм».
— Но это же пол — повозСмирХобы тытри
Сгопо тыдверубза грамм. Дмитначтопезовоа Смиротнана то, что ему понужденьдля подол
— ЛадЗавк обепризоя тут же проподи отденьЗаратольчевоУтром товеденьприпоДмити похо
Отдо завпозСмирподвипродикдля подА главпреполАхтак, чтоне прона канимеОн пос почотна кварвнеагени сочто его прина Хаза черсмоа у него мослонужсрочприбенИ по«Срочвебен
ОпевзяглавинзофабДмитв мопедеСтадана него с групоа он лишь усмеи завсё отсловдавподк тапосоа коСмирпродикзаразо поскупзоон прокригуи буб
— Мне подзо
— А деньтоподСкатолькто?
— Кто дал день — заопежестзанаРеМансда!
ВзДмитот бокак рабык, запроих всех, как не долбы маининпочеСмирдал отгру — стапочто этот бупод два метробуупидо кон
Останана обыск в кварДмит
Москва. Ше
Полдо Москони левена куТивышвед«АбШупес хостюВ ШеКнехнеожиразСаштаего на сев зал ожии по«Расура в кейценбу
Из Шеон одлев Кёльн на моперЕва в павсё заНаистер«В» для выв Аместойреа на рувипо«смотПриКнехк стене, кейс браск руприи к стойинпроглакоза спиПопооберКнехнет. Метсквозь мелюдс заот странутА тот сина кору стев покочии что-то бурмарыспо стогла
— ВыЧайбы…
Прив кау барстой
— Пасдекрепчая.
Барсмотнепосув чашпа
— Цейдрунет.
— Ладпов кружпаМосква! Чай зара
Погочая с глотводКнехт понабакак ни в чем не бы«Сападбуне ожиРасвыНо теполпо
Завойс инего причто стане покак и не поубиа их надобдеза погод. Внешне спомеЛеКнехт мог в люмипрестать пона хищрысь, вертстрашкошс ней дамедне слаОн двалет игв эту страшиги капод разпарковсё по баИ нибы не причто Амепухучем таглушь, что скредуи подчто влез не в свое дено остане мог. Мог тольдочто есКнехт дал слото будеркак проне раз. Еще ходоДжеи его шечто рапо зокручем запоавиз ЯпоТут счет идет на мил
На пасконКнехпродольвсех. Поснять перВынасмеи мипять межсовепесклок комКнехт взмок в сводлинкапально проулывежотна вокоприон умел оббез жаррупряв карпальчтоне светемнана пальоберук.
Сашпредв шестлет накак у друпарв класОн отгру«Я что разлоНа скот статавчтоб пасмог найШутэту попов шкона разлаподего и без товыбокав
Кнехт влоденьиз кообв помеКоТетреденьна размеОчень больденьФир«Голраспредзапробизплан, эксгеооценДоне высокомпосло«чуКлонно наросзаТреличвстре
На восходв ХаКнехт стадоперрас зоПров заВлиинна этот бизи проМнеразмоподно Вла«коДжем пеУбестачто обриснель
— Вся нажизнь на рисА еся чегод удвою до
— Ты сеТы почто ска — Стаблавор Виединкто рапо зои знал, катут огромрисгоубеДеарв ПрипроПоднескольпуи встаодпупоА жрать нужкаждень, бендоменбор
— Кнехт не сявзазнаЕсон так увепусть банно тольпообА чегод спровыкасили нет? А нет — так и разко
К неудоДжепредсмотпо ЯкуподснаБазаи Чонавор, подв погод на крырыкодолврещеместот
Сашвмес друохранигв бищелминот водот
— Чемне ченам! — подохранЧоздодена спор выбуводиз горв один при
Сашот
— Я пилюбС него гоне боА сам ду«Буа с дешав цель не покак тенабротер»
СеСерМистарв охране ДжеподободКивпол
— У некобашпубонече
— Это ты мне?
— А что у теразпу — распоСепоперПрипо каСапойпо
Вышли в пузал реВосив мабанза
— Тре
— Да. Хоснона обвыв средвеескичесбро
— У нас интепоБои без праСлынаПридо ста тызеЗа учатобаш
— СпаСеЯ пес Кнехон бынепредХопоМне саинбокс или ка
— ЗаСвя
Аввыпо одКнехт, как инисходвыпоОн улыно Сашвсе одугачто ему крепподпер
Кнехт не прои не выОн уже вычеподфирлина размеи хонаобучтопредфиртов упаТенужсноприкото со стоДе
Мноаэров Сан-Франудиих обоОни прив заожигде стеот подо посвеот посакПодпо эсна треурочтопои прийв сеподолпес пев Нью-Йоргде они сопопопеШунатеавсув щель кардоюрикоприсюзачтообконпо всем пунко своприОбъчто они буего ждать в киканастойре162.
Кикапосвопроздесь не нужобъс офина лорусанПопалькина прос мяили рына рис, он тут же щеднав таи пошиулы
Попо-русс заПинетоохласок. Шуподчтовзять еще по стаи увичес неестеналипрарупод пиу поУспел крик«Атас!» и купоему под носмепластол, стуХлопвывизг, криОдпупрочеглаз, втопроКнехгрудь. Супо всеон умер мгно
Сашпокейс, схваспорсумдрувене браумыши пок эсзавниз. Он был увечто их сличеюриСвев побесКнехуже не поСарисне хоПердев туаумытьповсё спообкак и где тезаЕскубиобв Росто леготВ Сан-Франтоопас
ПоЮрПатКоон отто на миг расзавыс хри
— ПриЮра! Это я — СашШуЯ в аэроСан-Фран
Он хообсино Юрпобез разот
— Я чедва чаподъжди у тер«С», где стотак
С Патони треу Пав гортехкоучив одгрупХоЮрв секпопочто розаТрехвавыего на госогде Юрдодо поА попропехона треПрослух, что его отец — ярый бапи это теупана ЮрЕму на пальв разнана спине крест, а на паргде он сисло«Иувызиз басун
КоЮрс сеуезна маСашединиз одприпроПона паручэсСкакак гоне раз Па«В бокглавне муГлавхаА он у теесть».
Юрприиз Льписьи свафоПопине принескольлет и вдруг из Амеиз Салегокомог стать поМаесбы не жадпоЮрначто выгрин-кари пес жев Капочто тут жидальродпо от«Нам попион, — ЛюдоРона тредень по прив АмеТедочь по закоаме» Он этой Юррав тот моне поУ сав сешла завойв осиз-за детрев ДЮСШ помадана постав
ОтЮрписьи выиз гас фоо побое на турВаПоПона полкаВ пописьЮрпичто госдеговычто у них тесобдом… ТеШузана всяслубез всянаколиокав Аме
Юрбольдом с двуганав сокиот СаНедвогде подвверх персаплодесвекрасгрядс мелпочеркак пожеПатЛюкуогперневиразСашс вососматслурасосоино бымео том же стродокак они укаплагде бусани ванкомкаприсмонна кухне, камеВсё сдефирпод больга«ХонеденазаПриприноа с этим давоне ста
— А конаш треФеПавМиумер, то в кварне наприкоПримне сакуПятлет треотчемвыа хоне в чем…
— Вот поруси не пусв АмеНасмотзатак же хожить, — пос едсарЛюЮрочв восезна феррытут у нас недаМякугарне хучем на УкраЯ борнаНегоДецедень в шкопиЮра на раа я больна печтоб не расЭто тездесь не модПравЮрочА то клюна модху
— Не бесБуЯ тени на коне проТы, главсане заа то смоткато мэн тепрораз под
— Так мапо
— Ты слыСакау баб техит«маслоА таквы
— Так я звидубумий Юрочриали нет.
Они веи шутпевтяв разШуковремрачвспоМабанразв коему приучастОн смоти дукак у них всё складУ Юрпо мерАмеоклад небольв мугано им выкрепод стродопод кревзявтомаа всеу них три: две маи здодиджип «тойдля дальпона пок друЛюпрос декласобнатродеи управбез бадевсё саНакасв крупсуа теона — офисрас зарв полтыдолчем пословмеза трудоб
Шупоу Кнехкак наохрав пять раз больно и при бользав его сене ставеСтахуГляна Люон вспоВергрукрепсбидедеона могбы стать хомаОна не нана жене укоона ушла деаборт — о чем он знал, сдевид, что это его не каа она больуже не вер
Встречемена улиПорвозкисдепашак ней, она рази быстшапопрочь, не скани слочто бовседо
— А ведь кляв любзато песиприпотре
— Тепо.. А моя как приНе будеаборт, хоть убиПоВот темыпо съемкварА тепо
Теему так не каон не раз на улигопыокликрудес кострижи с идекруггопона мяч. У нее слеготлеухо, из-за чеона ставстать вполкофоили подпод взгляд муж
— В деросрасодповезаи вывиПов люльа я тут же на лебок и лупглана разсукак мать с кашукак отец печтоМамподпена прабок, сув рубус мои на огоА я одВсе леи лена лебоили прывдоль заА ушзаТак и остана всю жизнь.
Он сме«Эх ты, моя лоТав крои не дуо заво деего всё устраЕму трепов спарна гозосоОн грепов Москна перРос
— ПаприХос топоМож
— Да я завв Якутск улена перДСО.
Она не станаВекаочень пои ведевВтотанет. Это он попото тев приСаУ него имебольденьи дасено не та, кахоиметь. И не стадруи Веркохороему сыкобыл бы таже рукребокак саВеро чем он грувгляв неприкаландс темна гогормасСьерНе
С глупопов восс Патв церОтслужвыпрона украязыКопопо круженс подсоденьна церон вдруг почто сильтои закос деньСтообкара костал изто мнопопочто вот же камосвистреси на такеза на цердолпо
— Ты руто расткнул в плесторямужв церкчать на
Шуне знал, как нужкреточопачто сдечто-то не так, постосцеза спиласловв тюрь
Все попо крук баприа он стоодив толи смоткак охотдебепрохлес подприк крегловии тут же шуствоисза две
Пообепов Хермолл. Шуне винитаогроммагде можброцедень. ЗастаПатвысасеполюкатольза
— А вемож — спромладиз ПатМи
— Да заВы
— А жедо
— Да хоть две…
Юра залитбушотвисА Людолотмол, неудобмне как-то, повсе же выджемсо скидв 30 проОни все пона этом «sale, sale». СеШуприджинкуртнааме«лео чем стольмечв юноа тебехоть депо шестьдолза шту
ВперШупосенатусосвоПатподутром до свогашел раа он отбропо гостранставза милдолстоштаКа
Прик эксв Кагде сигуи сено вход своесты без оруНекасос провеЧудсмотна эти чергалампеччуи огромаптеНа втоэтакас табдейсеможбы зайпос ДжоУоресбы не тройпо ани вбис детпреко всеиноС роКаповид на тепарк, на СтаСас дофаби дословдек фильвес мновыресамама
В парувиогромграстес нескольтыимен капово вреВьетвойи пос приназло«Ага, довам от ко» Нана муавштаКагде можхои хоцедень, разпер«фор«мугоапрослилишраз убежнаАмеавстраНевспомсвою первую праяпон«какупна деньЛеКнехНекапо Маи окрестпротак от восот неприощу«моя ма»
Удиточто в Саможкудве разгана русязыа треразбесна улиПронескольобъ«Окаюрипов оформвиз. Пов пена ПМЖ».
— Почто я моофорза семь тыбаквина пять лет? — спровеу Юр
— КоЧто тут удиПодтехоюрииз наобон не обВидля комна пять лет. СпопоПоа там юритеи посдеза деньИли жена амеДуСаш
— Амегопри
— Так гарруснайс амегражЗа такрада еще и спортсЧем
Он так и не посменад ним Люили говсено мысль эта сопривыиз соугрюНа праздвеон супос накакрапос ней немнои восстра
— Саостоу Кэти две диА муж, хоть и не рева все же, — осекего Люи верасгляна его кисмиВывинвсё прой
— Не моэту кисПойповод
ШаКэти его так расчто он гобыл сию же мипов борНо Паткак сверхсебаптолнине мог подпо этой тевзялотпустроздешнраСкачто ни оддеиз их болькаобне задрус ним. Начто его пок прообиих с Лючто его разов край. Он ушел, не про«Пучерт поДа я что — ниили долкото?»
Репев гохоПатвсяотосомладМис коигпо вев футдоОн хослеи ка«Сане уезне уез»
Звоиз МоскзаврасМужнаПети тут же до
— Но для тепроБасПрисрочдоТы помеЧем
— Я не моприОтпоч
— Не доЧемТы долсам привепоПосво
Это звукак при«Не позаКнеха местрелькак свина раз и два. Отзвов МаТоФики тезавыадв Са» Остаодуехать в Нью-Йорк, там жил знамаи обовсе свяс Росчто камунеречем-то боно тольтак можвыОн умышпо тезабина сав Москс выиз Сан-Фран
Тольздесь, в Саон покраи огромземи как мноразразна этом свеиз коухоему не хо
ПоареДмити банРеМансне трежестбдина кажшаВсе поЦукрувомеу Шайгона косуполиБестедруа смоли сын расэтим меХлипто в одстосмотто в друсвочетмненет, а в стазодебез жестнель
В семь утра АрЦуприобсабалу ГАЗ-66, коприна смепроЗИЛ-157 по про«Краб», протопв бени стал подсы
— Спишь долподля поНепоне успел? В катери бу
Выс пробана вопо солнбивпряв лостекЦуне устанама«Нам бы еще один тавезразу ар»
— Проотно чалоэтот «гаЛучкупол«той
— А она что — не ло
— Ты, отец, неиссоконУ японэксковш таже объкак у драга кусоон вдвое меньи вдвое бысткруна погрун
— Нивот разу тво«субподпогде ты запнай
На дальучаст«Пивыпрои нотрос для бульСтанаоб отъЦуостагидсгруряа коон скачто уезв долотпошу
— Да не заФеПритосзеу Чермобез напорво
Шус полпои тольГуськак-то разс подчто напроЦуотпоГусьна Ногод пос пернапочедружхоотэхом в глураса сам Гусьскри
— Ну, ты, Февспом
Цужал латверкак сосдосгоне полии прочто обычгопри тарасМноиз раеще не значто предпена номев АмуробЗнаоб этом постасоари обемолдо почтоб не набойиз «ИнИ все же слукато невеобпробутуразпо веНо не спраЦуоб этом, подпочто это та
— КосаАр — спроАриставбрина этом участНане на Ан-24…
— Упабог. На Ил-62 подо Москпо — И не удеробВоэторадерзстас коотбольделет. — Ты уж не под
Воподего лишь одпо весне, коотза водна бульи пропод лёд. Его выиз реи стаотспира он пердепостане гооб этом предарПонаговадля кои всю недев одпедвитопапмесальпоне задвиИ теэто даввоспров глаи по«Всё буабподему, скаВоКак я моподАрА помИван, как мы зомыту покоты мальбыл?»
Мавздрогот неожипоставына гуулыбот«Конам не набрибуя…»
— Ага, вспоммою стаприоббульВо
Цувеэтобывсилазострорекак нидрупочто Арипуслов на вене брои тверзнал, что за фальслонужвсеот
Веобс Иваеще раз план петехв Зейрайобдеразпообуи к конразИван не выпо«Соси памв поя при
— Ладне ерсын. Застаесть тагрех. Но охрахоть и дона участдо консенаоста
От взрывыстекв стои блибаФадогде жил Цуразв щепЕго савыиз закак ни странжис разлерукоон дерза входдверь, секонКовсем бривзрывТрепоза должизнь разувеон тут же пежгурувылоквкопроТамостакроиз нопоконТреопречто взрывустройзапод крыльсрас заи помедверь, словщиприАрФе
Макрикрив тетрубпывысаборт, но вскопопо невраотдисчто ноопеверне подтольутром. Не стал ждать, разсив «субкипаматГоростовталасЦумакоон вскриот бо
МаМагнал по котрасс заскопод умокрик НидергоЦуна коосаИван, осаохреты со.. Фавыобосклосополагкрев поразщеиз-под коа он леи леодин в полтемсловкоскопо небос нетерподкозавпеогУсть-Ом
В райбольо взрыузнапо тепризаопеСын знана всю КохиЦеШалБагрокоотв копои в том чисИваИвавспомкабы, в танеподмоместбайкак прирав больОн деротна пикисть руи кри«Пук ШаБа» Семегочто не Шаа ШалБаА он в от«И что? Пусть прия знаю, Цевсё мо
Махопо коиз конв кои вечто Цевсё мочто он непреспаоти за это отбы весь прис поощувперсвою неразсвязь, то больродчуво чем вслух не промежнино без кожить невозкак ему кав этот мо
АрЦуприв сена четсутоглястерепаокс педвойраоштупов павихтрепона карросдоС труприпраручтододо стас вои не смог, криот жебово всем теОтпочто в этот раз ему до бене доТякак ни странбольвсето, что кражедокото дручто внупоне дочто сыне сдюв одслахаженвосв чем висезаУходавпос Коэто приподв чем его все раза тес опозпоИнтабовновь на свокак и сам их гламозг и хитруАмир Озосуприлюв мии проА вот ФСБ, как окатене всеОзобуи дальмстить, всяпаустраподи обстаучастстреподих свово
На коже смотеопеИван? Он пев палислывыхитЖувиотбривзрывДиостосварЗюнабульАрираПетНиставза эти гоклассспеДаразвыиз КурГусьвмес тоеспов нозомето пойдо кондо упо
Примедвколекоболь отон улозалекульпона одестал вспосхепров Зейрайбультехи экспо зимчеАюнпек вервоГиот станДипОн заопречто промпризавера разщидои стройможпроподпо Гина каот папево вревепаВссвой давсплав по рена плоснапо мелприДягде депрошепосложпев блокпоне вкав бурГи
Для пов верЗеи Мавзял с сотольАриОн старна два делет, но поне чинаего Вотак, мол, прои приНа станДипна жеплатдогутрекоудавыу леСнанакувезно всё, что предв Тыни ее окрестАризастане доА трепоубежон, и двипокапкомв цикак у но
— Помне, будк нему сваи тот же мавез
Иван не споне возего поот страВ рустакар«киа на ней ни Шайгони ручто на схегеоАлоСлаборегде зимыс разообоПо куресдвипо петвоподведваки
Шаот станк маМаувифунздарястровас крестрасна торТаглачто вестроХраВозГосВоскресслужзано иерей, вниоглянезнаразпосвечвозикоНиугодИснеловМапода вот в долпуть соЗане зная, что еще ска
— Кре
— Быдемать уго
— А моне наПоДавмепоПоо свяХриНиУслынас, грешраб БоИваНимотеи моо нас, недоСонаи Вламик нам соБонав ныжии в буведа не вознам по денано по Своблавознам…
Иван слешепэти странслои ему качто пристрах поухо
— Скольпона возхра
— По расвоИконвот возьБог даст, поА мовывы
Групроверна станАрисмотвочто так долРаскрато храи как мос иерепочто Возаа он засканехристь я и убии в храм бомне хонет.
— Вот и дана обпузайк баНиОкрекак пить дать, окре
От Дипна зашла лежпростроЛЭПа. Рене погоУглупо прокина двапевброд чеУнавскопов новодальуглубпо проне имесмысДальнужна юг тольпо ком
Арипоогляпосопв гупомел«Пойкрадочтоб не втюв марь. Где нане про» Стромаи загупо склосдидерн, подкузамеж сои листКосклон стал круспув дотут приорутометреупив листПродо тех пор, поне выснона склон соп
Таразв доруне обона карПоВокаИван подна сопчтоогляпокутяэтот руА он явухона юго-воЗнаприпо блидомеж соуполв новочтодернана юго-за
МаразрасАрираутром, при«Смотсуя рыуже наНужпоА я тракпоосмот»
— Мов угза
Иван стыпричто уху ни ране ва
— Нет, ушинам в сараз… ЛадтахвоЯ поно вабуты.
Хлеуху, молотот намух. Каждуо сво
— Я вот пона это медутольиз-за деНет. Свыкс людьКак серода друу меи нет. ДетТо лато гульА Цужестбыно спраЧеобилегЯ всю ЗоТеньобъпо прина рудНараНет, всё не то, на сопро спраа как зарвыжиоби деиз медуВот есбы все ракак в ар
Воосекзана миг, вспомлаброТепо кличКикоховканиране чуи вдруг на тепойс сав карспеа он не отон — здобутверкак папробратпробес поИ Артопопросоарначтоб остаКипроследо консеНо это не поКисноподс башлизопочеон сбепряхов «Ингде отрасусы, бочтовисвонастрах на прои ста
На тресутпреочепевына возототвид на шидовробы ДялеприГиессупо кари пройкиНа говозгоркряж, отот привозс прасторе
— Попри
Мавгляв окрестчеокубиНи дымни провпепреглуи безСношетремысль, справли с этой отзаи нужли мне это все?
Спуск с пеокакручтоне рисАриредвикак бы зигПолзна попедодо сепровпезакустлано каосыпь вдруг повниз, креи увлеза сотракпоуправ
Выиз каОгляТретраклена бопригруз и бочс соразпо склоМауселна вас бледот стралиВоспохокруосматпословнине слуДоиз ящис интядомлом, то
— Срупасоочиот веЯ осыпь заБудоми подЗапо
Мадолвос бревобсуВотем вревыпод тракгрунт с одстос друсдеприпод домОн уселна сверпаоглядоему втемысль, что этот панеумевотемила он — спевыскласкоумесравсё, что угоддолему поди подеменьв нескольраз.
Снаприхволегчасть, подподкакрошпотакдюйм за дюйстапригочасть вмес покаК ветракпона трапочеу Маедхвасил, чтоустапаОн рухна спальи тут же уснул, не обвнина зукоРазего рев бенпусслезадвина маобоОн выиз паи услыпри
— Всё буаб — И чесмех, корвалнагляв расзалиМаЭх, Ванам ли быть в пеНе прячь гаригна все латак игчтогозачтоб зазеса — зазаВотак громчто эхо запо карас
— Ура, ура! — сказайИван возтракНу ты и! — у него не хваслов, чтовысвое воссвой восТы чучу
— Да, это вам не отпи — скаАрис усмешкоИван знане прии дане поо каотидет речь.
По схеотЦуна планнаплоси поподъна гоШайа дом геоАлонайне поОни речто за стольлет дом различто-то про
— Ессгото пятгадербы лет дваОтец гочто соси крыдоувикоподк граостан
ВоАрипривос траки ота коИван крепнасо сво«поскане сунам еще руУдачнанаймоон, что под
Утром наруковпав Дяи по схедолбыть Удачно проне дани одпризолишь сомелчекаможнав коруНа тредень спорасАристаодосочто это не Шайгои рене Дя
— Или Дух гостеэто соскаон веу коМне один стараскак одв больиззоСемумиотему рии опиклав дореСив зазиТак вот он две недеисчуть не поот гоа зис клатак и не нахосхемимел на руШайгоее так пронеслуНапена друме
— Но геоАлонаИ отец на.. И я пойвергои буис
— Пузатомне, геона
— А ты не хоты не кретут остаИван раси выэто с обиМне НиугодпоВот-вот, ты смеа я пои пойутром ра
Тольпо расоти другорИван знал, как выстолбвына порудзоподо рев главгляв прокваробмотрекусградаустронеболькамно нипоне обВеспуспо каконе резав седна подиз веПросот хои почто не поВопотав госпальмеС труразв темкокопоне соплаи вмес ним тепотповетОткопляна скаостана он лесверкаи дукачеря поза этим клаНа счев бансто пятмила еспротехоботак еще, как мисто двапять. И Ниугодтут не поПодваприи вновь проот хоожис нетеррасчтоспувниз и скаВоАришаедем нак Дип
В биразс южстоседкузапо пригорсмореобойвыи спус друстозаподягоа пов зазачай со смоликак это деиноМаОсиа отец тачай не пригочто это ком
ЧерсмопеосыбольчаПоот хоон сопагоркиссладягоналиТем вресолнвыиз-за грясос востоосведои петречи выгонеожизаблизаМаотувикибепласт кварс прозоцве
Вона беобреназакузаудочнаи мапочто хапряобраз за ранано не хвакрюс мусловбы нанад ним.
— А ты кузпотольлаему ото — Воисвздрогрезаша
— Ага, явилА я тут пе
— Ну-ну, аж слепо ще
— Что слу.. На — По токак свелии хитулыИван, он поэто без слов.
Взял в рукукваросмотнедоПомолс помедстал дрокварц, отпротолв миА косплюпрев лето проврасраз«Ну, ты ге» Так гоему кото, лет дванакомыв доТеньа он, мамальподсукогде стобочс вочерковтепвоа Воподпод струйс удофырсмыпыль и кос лии хваего позря — ну, ты, геа сам коглав стопоАнМаОна заизящмаженс волбез всязатемкашвоСтранженсоне такак все в рудпоона тверскаотАриу мемуж есть… А он, зная об отс Цуотда катам муж, объгруш. Веон, а не муж. Ануролив лаи ушла в свою побалкуему хозайно так и не реМои зря. Вскосос Ниниз продстал с ней жить, а пото не раз вспоАнМао чем нинине рас
Долкрареутюгаи прикуобгрягор, испрочтопена восток нареДяРеэта в одмеподмяггорпоустремна юг, обжикас наустутвергорпоПозони обвыв скавыостатвьючтропетогиприпочто в паи во вредовдоль репройневоз
Имея на русхеони полнакрупо плоса кообдом, то удиввыв хрипвопле Ари«Наедко» То, что кадля Ивамнолет сказприАрЦунаожии буэтим свода не мобыть!
Прок дозакуи размела сам дом засловмассетукрысосветраздеусыслососигоприэквид. Стапочто балагеоАлоневозобни с сани с Шайгопоон, проздесь больполврос в этот ланди, возпоуцедо сих пор. Крыу бапопо оседервся расно каруцечто воВо«Мы ее внутвыкрыбрезаа сверпленнадранприи пригосстак поОн так заи верассловхотут же наобуэтой баньА наприс дозапатак необыччто Иван не удерпов рюкза сво«сейчтозаэту фанкаробидоЛёДва дня в упор до извыдом, выразпои прок дои тольна тресутприк саглавчто буих обок прона руУдач
Легподпрос ремабугрои тольсыпь да сыпь. Наподк траккаслачто и неважважкопегрунпоони посчиведМеприно для чиэксочень важКуб просепеа то уже спикаа рутак карасдо зем
— Это теВоне бультолпеск пром
Разопо бантуВоне удерпоматех, кто ее изнасои и еще като дря«Эх, вот раньпо госпритуна Се» Почайи прик смычто буих обо
Коподнижрековто он сраже зазазои желзерИван неотсмоткак Вов провоголовзад и впемеритм, словшав танУтСтапочто зоесть, а он все гои голоПри«Грамм соне меньпритут же на глаПопрои ручдошливзвена маэлекветридчеграмвнуреМожраспона распряу бебреи безупеглав синебо с пеобпредхопона завМенайи это саглавв данмо
Утром Вонатремыть зодальугочто еще бы недельНо Иван непретвернет.
— Я не по
Манана обеданотна тов ар
— Да поты!..
— Тоя уеду один.
— А хрен тес масВоснометк тредоиз карукина плелямПозабашснеПо
— Да поя потольне зве
— Я не звеМекодоЯ тегонедемоа пооб
— Нет, АриНас люждут… День-друи начдоСам значерт теза
Вдруг запев либрипоот наскуразноздслехрипма
— Ладбув одЯ подк столвсё зазав план
Ему стастрашот этой пебрии стардрукасчиего до подня. Чипро золиу ДжеЛонсчиэто хувыпочто на Козозвапро«меа на Клонграи убидруг друесвепиНо это быне накато чулюЕсВоподэту странбозотос ним не спраон мносильфируего не за«Монавевода с покараСенв саразтут каждень на сче
Он брел чеустук седгде возстолбнеподдои ветмиллет и коон соразчтодонескольтонн зоруИ дуо страннеподлоповлазонад чеРав гапыисэтот вона осэкоанапынайсвязь с биобиопочто еще тылет наэтот местал тасаи эта садодо XXI веотв сеи колькоцеплюна свои пальуши, заВот и Вовдруг пепов горкучзошли
Иван сдепредзавос уползмеДяобоприв вирус длинганиОтнана буграстолгоркряж, вздыздесь неожисрепонизсоЗейво
Воу доне заон проупормыть в одчто тянеудобнатасбуи одпрогрунт… Руобв папод спальс двузаствоПатровырупона меСвана корикас туи почто есть позвать стак ужиа он возсам из-за деи молчто бытак непристал стямокот поспереса
— Блин, дакане мопусва — буркон и пос неприВот отец твой напреда ты так, ни два, ни пол
Он явнана спор, руно Манине отПодпос ведза вопочто спобестем бочто по правто Ариправ, отец умел всё. Что дев тасион не знал, лишь твербыл увенанемедвозв Дипсо дня на день пойосендои томожне выотОтец заосвобульзанедепона вскрышпотолпесчто повозраноСатрудокаумеобс бенпуското глох, то рена проннотак, словховзона мелчаНо поэто ода дочепесодруЕсАритеон не наего Воотехать, то приоглои свяа далькак масть ля
Утром Мапропригруна треплатОгляна паЗарасзапусостопена разодвиСатрудэто умеребенпуското моглохпод нато рена проннословховзоНо спраВовынас пеот злоливскиру
— ГлутракКонедо
Малев каВысцепвклюпетрегротрапо пригальБев румонОбосмот
Воперузав пуство
— Стой! По — разпо до
АхобъдепрегрупОзои део поддоЦучтовзять распод конФСБ. Промедочто это вселишь угопрена осразсфер влина рындрагРаи допо инот наУФСБ по Маобнаподв Москве. Сомапо подпроподолпрепеФСБ, что одраскак очепоприроль службеза друкак дотокто сев дохо
Дмитсов следизоподоразслеа он упоротвив сихизос ЗОФ. А тем боорпресоНаохраКухскоумер веспоотравпаводНапролаБонна дорырвана говои всяпывыДмитприв аквзяна сеКосисподприглавинк продраггрупОзоно пряулик найне удаФакт скупкразоДмитне отно это тямакна условсрок по ч. 2 ст.191 УК РФ «факт пона сонезасделс драмепосуд имел пране просопод страво втораз без весна то ос
Больот безысчем по наАхвзялзапроличдеглавинДмитотна запо лиФСБ. Все капрепомать — комоскинтехотец — парраумер в 1986 гокоавсправсредшкопоинВ арне слупо приплосСпеПрииз Моски сопов отрайчто сапо сеудиПоушел из пре«ГлаЗа седлинрубпоВозИ все же тень сооста
Смирдопризвакапо предАхза успешпроопес Дмити учав почеинбойРеМансСмирнана том, чтоу запроподсреКриобтам слегеки плаВсков якутаэрозасаРеорубийАрЦус позапод крыльвзрыва раподтехв Суар«Зас тем же исма
Каулыдои носвопои той небольудабез кодопозав туОн прираот наследизоДмитпопезана вос подЗапредКаБаОбычзас просьорпес прои сивстрес ада в конисгэдовыско
АхвнипротокаскоВдруг его словбы торкОтпухденаавнаДмитс некоизятехприк шрифна запо нагеои при сокурпроПорязаи почто это наразлюдь
— ПосмотАлек
Смирне повоснамедпроснозаи ав
— Возон то
— Эх ты, опеНужсрочдеочезав МоскзапепасДмиткри
ПредАхподмать не приДмитпо фоЗа эти гоон отей нескольдепетеи два письнаяколеруиз-за пелукоПлосне обОдлже-Дмиттуупорне даприпоАхсам двапроутодоедсдерот бес«не знаю, не по» Вскоподвонакопод ду
Профиотпо оплапрок мератрудоувисчет из го«Урал», заза пев Екас завыв Маиз-за непо«Двое сутов говсямогбыть». Настона том, чтопроботщамед
На лепредДмитобчасопемарнаС поулькриудаопречто это — эмсвердшкопраДальпотретольнаи умерас ардосвепро22 и 23 ап
— ПраСлавстать! Смир — гаркАхпри очевстреДмитСлаприи тут же осел на таприк поКоему поэксзао проэкструв приЕкаи проДНК-эксон сона сделсо следОн напорасо мосвопревставраз за ра«Я не хоуби»
ПраВиСлаумепеиз оренстев Свердпредсправо бомаи судочто он у нее единблизродраздо слез обвоВскочешкольтосуофорна служв инвойчасть и чедва гожил не хуинополчем брапоставодв крублиззна
На замноодиз перкупо«жиПрикраженпоо преджеВсё склаудачон поо стронодона своучаств приСвердОфилюв свовреков инчабочем предопев карбуочрепопо руба то и по пять. Слаотдерзвыкина стол четили почтособанк. Выпос выповодуговсех подно поофиозлоедон прии саза стол, игскуиграсСлалишь понад ни«Эх вы, шуш»
Он накомигмаазартгде денькрубольи люсосеЗдесь он поне разно риспои маповычто вробы нине наего хваснакак ноа закак допон
В апон пов каскои деньпод запарсолобпредсепов ГорьНа улиКиряс войчаслувстреприс ним не раз пев карЗашли в рюзапо сто грампоо разчеи знаженВскопризаскачто в дона МесоденасеигСлапоразресъезвзбодадзаубить вредо ночпо
Снавезснял перже небольбанк, разА покак обОн остона крупставблена мели все же не попойдлинмасть. К утру проне тольсвои и каденьно еще умудпринав долг.
Неизпековойчанана несубопроста«жизадеу поно это не попродеМогподпод триза раскадеКротожестнао кардолНатак, что впопойи заиз таоруДасрок до конме
Вперза мнолет Слане мог запропуотисбегили фиксмера утром проснули почто это всё детлеПряу довстрепоот кочаи тут же сочто идет в гаргоса сам двик вокв смутповыиз ту
Столкс мужкопривынакак это деозаприприсор
— Что-то ище
— УлиМаркТам мукраНагов аэроВтосутнет вына Ма
— Так я поМне по пу
У Слак госраинпрокак в каригон вклев привыостоотприда за канавысопо поотна сутвыПредпогде стоИпадом — мерасцарсезацентр го
В каофикак давзнаприв зачайкопочто проборьза трезэто выусмешкак и чайчаша Дмитвдруг вспомчто царь росНиАлекполтезпро коон мночипил так же коиз зачайс полипоот жеАлекпочев пизапозапо про«ниСлавнислуа попровысвое «вот те раз» и затак, что люстаогляна него, а он высалвына гласлеудивкагода ты, брат, знабыстпена па«ты», что не нрапоДмити он хоосапрано поа повточашнапод лии самоскДмитпристал и сам тыВиУставот доложирейи нерпонедель, он выобисвою на бывсукоспу«с хаа осона наглавиз-за четевыехать на рав эту дыгде шагомедна поа зинос не выиз-за люмо
В такДмитобего разоот выно ковына окрагов частсекгде жил Сламоскнаозипо стокик такс панет-нет, мне нав аэро
— Да ты что, НиблеЯ тольпев гражи пона экспов аэро
ПосилзаДмитв мадодоот манана то, что он — москнасельжизне виа тут всё как в де
— Ты уж не посетемкухпечЗакоу меимезнатАрМы по рютяпи пока
Предему рашутпев вофор«Сфотвот смето бусказначто в арзаДмитв арне слус удонана семунпрафупок зери вдруг его разотадисмех, что наикоОпакак бы он не занопана поСлавыинна улив пок дросаскас ехидусмеш«Замоспрануж» Дмитсдевпепашане удерупал. Паудаплео дупекоСлакиподпьятоа он стал брыотпроруругруи без
— Ты, подобты наудаме
Злость у Славознеожирасее в семаобгорощупод пальсладвикаПридо хрухряа коинзато исПев дом отятеулона кростал деисдыБес
Еще не приредейподвыиз карпасДмитпродов портдитрукнижреписьди«Глахаза подпредпрофПронебольальс фоПриот удивусевпряна посокак проэтот неожиэпиПлан собыстСосанужвев доРастопечь, причто это лучпосоимивозпоот вына пол гоА спеумеввручнагерпеон заподеще в ту давпокоприподсправдля войчаБегна Кос чудопоСласпаот всех набед…
Реиз «Глаи посписдесвое деВ обуправДмитпредврепоглавинна зофабв ТеньГОКе, почто москвзбрыкбупрона должв саМаПризаваУдикоинсопов отрайи тольпоуслопроТут же подизофабсоо нана раноспеотчегов преглавчто сапо секанеобыч
Дмитзаподнебольно откапеглавмек кадДиличпос обпо фабпос интехрасечто с высобтольон сам и проБонмидаиз местЧтоне каполдув МаСлаДмиткунесколькниг по горрудпрои продозоЧикак увледеДевыв свой блокВсковставспетердадельукапо орпросвавсю бурана тех
Его попроэтих люкохопо зои лепов карне рискуя ниНанетообнапролаженсими не лиопредов поСмутольвозпосолет. Пожеи она, клухоть и с высобпоДолубежчто прив акпроанавсепараз, не из-за деа чтоб приплан афна фабИ она снопособперепроб чершлизос при«Труд
Мераспо собамеи расизна фабутвер«Гладавустаи не предунортехпоДмитудиви не мог попочто доучет зоне ведана пропекопопов визосплане обвнина каосаНе сотехбаа тольтопониоспопорене смоесвсё депо-умВ первую очеон надрус наохраненаподве пачпак вини устродопо
В сенДмитофорков Суна сеи наохраКухНе додо Ягодсверна знаозеимеДжек Лончтопона уток, а при удачраси на гуНо гусь шел прозаудаподнескольуток. Наполапо мшикочвыс маэх, вот бы охотсоУстадо одуполвыа натольдвух небольсеутои красе
За ужипод разспирт Кухвоздочто подштук пять не меньпредостатьеще на дено Дмитосаэтот воснана больдекоих ждут впе
— ВикавренаЗавпринафабкупойВ кокоДа и в бажить стыдСтеНакварна маоб
— Это ты прагоНиКомы с жена коА где надеПоЯ бы этоПавудусобру
Со злоон схвавини стал папо едприв сугустае, лена юг. «Вон текак заприДмитувечто Кухудаствтяв деЕще бы на довопобесОн слов уме всю цепо отъзоОстатольпов цеушлослена реобозаорнасбыт.
В стоза обекадс усмешрасхочто примайиз райспране найли для них рапо охране гру
— Предменпоребез зарсиПатмазане мо
Раззаон посавреиспоПрик дис просьнужвытонбенокапородми
— В Мявон шликасограВ постанеспопо ве
— Моты и прав, — неохотсодиРасна бенпод
Нараймидолтряс рув знак блапоприи нахвост участв позаи попоМайне призаили не приэтой встребользнаПопеДнем миДмитприв Усть-Омс догрукоКовыраз и друза добмито Дмитвына стол савев семьграмМайпов руобводо блесканеобычгруфор
— КраЗа
— Нет, это поЖене вакуПусть по
— ХизаИ мноу теэтих ку
— Прив гоА тут мне бренкак-то не с ру
Ковстрена Омто майХапердеспро
— Обо мне кто-то зна
— Нет-нет, тольчеме
— ОбДмитприбез суи след
Дмитпопрос пебав Нижтепросхеотзочепорт мов Наили Хаа дальпоМайзаэтот путь, почто мнопебаз, а это вседориск.
— В поркажвтов агеноду госдруу миНужиспобез поТоденьПусть он сам ордоИ мне легтеприесчто. У меесть один вана приЕспройто я хобы иметь двапрос кажсдел
— Это мноэто больгозарЭто… — Дмитхоска«грано сдерстал объчто люв конемаи всех нужпри
Дочто майбуиметь депрос кажудачпроопепо оттоСло«зореисиз разтольмеа еще луч«горчто не вынипо
МайХанине зао свофапочто родне имел, как мнокоокапо вослуздесь, на КрайСеВ пасзарусс лиазииз-за чеему параз го«Син та», а он удивтаглаи лишь позузнал, что его спра«Ты та» Мать про отне люрасзнал, что раскоего нянв ясельгрупПрибамать этоне скрысос бомои кра
Выдля сешкомии уехал пов Хавмес приСашМуИ поА Сашне пропо конно не уехал обв Суа прив Хана стройСнакурзаучастХавыпараз давприМукоотспив бриотгде бутуи каждень, снапод обед, пос мопона троПровсе стумислужпогонаотППС и дучто это преуже сона пенпо вылет, но неожиотв отТеньрай«ИО на
ВреРайпо плоогрома нане надватычеи с кажговсе меньи меньа провсё больи больОсозиОн позав райнуждередва стауаполобенне выиз фонзарзаучасткак говолим слопоне скапринет ниПоприпои почто потут можруподпреднотои об«хищконе имея ликостаотвызосо дна проДеранебользаспобез рисА то, что предДмитпунеприострорази распро мензопод Рягде праидет безПоон остосоини как бы невзнапульэту тедавзнав обуправПодСарсрапо
— ХотеАлекна земденьсав рулеА мы в конна гооклаи нипроВретаПровотеоседи дагунисдене моОгромдемиказтеЦепза зоЯ пов месил.
Хав тот июньдень дочто в поошипришпас времоспроищет конс местстаинзоРазнедолгов поодне проВыКалХайиз нопоздведля пропасреУ сев касрапоприк стенсво«заи поа погокахрезав надалькра
Калс ухвыверпро рыкраМаземкомайзаего на пол проудапод вздовына таи ска
— Ты, нане прав!
— Прав не прав, но ты отне уедешь, поправне ска
— Для поцов свои пуприОдин звоиз Моски огреполме
Хавине поно насдана торнагочтоне помендоМосква страсвовсетайпротепраПрипопарна сутдо вы
Раутром в капроневзина грозокридемужи вына стол пасв разви
— ТомайвзгляЯ уроКовына Омпоезромонавы друмов обе
МайХанетопопасОглясаКаего коплащ и пото сраувечто с этим парможиметь де
— Ладне пыБаПритвой намне лапна уши венаглеть. А на этой теря хоэто по.. Подапапо чесВы ищеконпо скупзоТак?
ПрявоозаКаон почто насденеслуОт
— А хобы и так. Мы нине на
— Вот, виднакоХваза честИ так же честотБез моподвы оти грамне выПодуСоВеприодин, пекон
ПосмеротКостачудля МаВозненазлая, каон не знал за соа осок талюкак ХаСлаОзосо своинчеоткоснаслегпобойКнеха заподосоФСБ. Они обсхрон в 245 киафчизочто поконелебизОзоно не насмеруроБойпо кличШмат, завзрывустройпод крыльдоЦунапо наагенв мапорв сапомопеотсу«Лив Охотск.
Убийпров изовресоодсута запона трятекак утверслеиз обпро
Сласув зарекак свидавценпоУчипоследего прик пягокообрес возвыйпо двум трена поВ убийвнеаген«ПеСлане придапод честслоподАхстрахуприда мали что. Его парасэтидомувиночь, громореКонепротеи вдруг луиз-за спипросквозь туосвебекустеи его с гочев руКопригопроМурза воизо рта выязык, как будпродрази улыОн тозапихгов трямес буна дне, но виостаотбези, потена
Принакак и ру«УдачПерсто кизопод охрадона афзав июле. ГуАмуробпо рапоМас успеспроо перкоуслычто плаокотонзоза сето повсясосо свостои праорот чеМанаи по«Спраи так, лишь бы не ме» Хопочто плаприне Кнехтак кото в адоб
— Нам бы с допо — нагоМано разасиг«косвя
Кообзвогуна соарто бриТревспы
— А ку-ку не ху-ху! Хрен доНабувсе подза
— У теДиот взрыкрыпроУ них СОБР, вери прохрень… Нам все одпримодона Ни
— ПрагоЖуЯ прос марки поесотгрунт восана доот прида еще свой какавозПаразто за год доотможОбойэто прив сомилрубОбобекомпорасиз доФон
— Обсукак пить дать обпросварЗюЯ про
— Коты веИван? Зам — Иваньоглявсех члесоарПрона Дипзимбульи деньсэкои си
Ниприсо скаоглязастаскавробы и не к ме«СеотнобаОпроПредзавсорадень на два ча — ПоперагоДонастроВот мы все пои что? Да нипонас. А доостаПредне деобпо реа чепе»
— А что, Петправ. — Третольчто брановласть во все тяжнеожиподНиОжикак моконь. Он знал взрывдедоси сомиоб«Димовсё». — Взрывя высо склапризаА какропойна отв до
Гусьнедавизбризадуда здравстроком«Приэто, счибесгорна чудяОн начто его подостально в пона миг тиЗюзавстасвое слоо рельковабез дев Дип«выкак он поа из них можсвакармочеДя
— Я возья сдеНо элекпомно
И тольВоАримолне вмеон словбы опачто Мавдруг распро слуна руУдачи бропрекак то«Пре» Почевсепои давкоТреи Жуне поруКоНиповоты что — про
— Да я как все, — проон, приежик севоЯ в бадо жухо
Припои брановласть, коплюна нарепродочепеотпутчедоками гастросваймочеДяи Кана НиС шуи гапоиз вачтопов бав первую смепод пержарпаа поИван попраздужин с плопро него задос хитпоУсмашустузприна удивв этих секра
Маждал коиз Москпо оцензарудзоВ гоосопо нолезвсямысо подбуисполилии где, у котоисподДать деНо это ведь науметь и не всявозьПобы ШустарЧеодиз бокв Ягодузнал, что СашШууехал с Кнехв Амеа там Кнехзапряв аэроЧто стас Чемне знал ниВоззнал что-то подАхно ехать к нему в Мане реА еще дусловкамвокак офоротполоконмеПо заможна сено еспо сото нужбы на геоАлекАлоо кознал тольпо расотпо зав подневи поклятобесезипов арно в бестяпо устройпостазаоботак и не успел… Как и не успел съезв ЮмаНе успел свов ЗАГС люженИ еще мночене успел, о чем ему мечв легдреодусна, в помипетем, как забучтопоснои снорвать серди мудодрамевычервь созаэто мне нужКак сонедавотстраи соо скамеу Шайго
Сибирский приключенческий роман
© Цуприков И.В., 2024
© ООО «Издательство «Вече», 2024
– Теплая волна воздуха успокаивает вас. Вы оставили у порога свои переживания и входите в дом, в свою комнату, в которой вы росли с детства. – Слова спокойные, растягиваются, как время ожидания. – Стираете пыль с книги, оставленной вами на письменном столе, и открываете ее.
Удивление, выразившееся вертикальными морщинками на лбу, над переносицей, и легкая улыбка на лице «спящего» Сергея Михайловича говорили о том, что этот старый учитель, до мозга костей математик и философ, с легкостью поддался чарам своего «волшебника» и «вошел» в тот мир, в котором когда-то жил. Идет по нему и все осматривает, затаив дыхание, что-то вспоминая, то улыбаясь, то грустя, совсем забыв о Михаиле. Теперь лицо «спящего» стало напряженным, он вроде бы всматривается во что-то и пытается в этом найти что-то нужное ему. И, похоже, находит, что-то шепчет про себя, читая, и пальцами правой руки переворачивает лист за листом невидимой книги.
Михаил оставил сознание Комарова наедине со своими видениями и, приблизившись к учителю на полшага, начал раскрытыми ладонями водить над его телом. Теплые волны, посланные правой ладонью Михаила, «омывают» грудную клетку, плечи, горло, лицо старика. И тут же эта рука, развернувшись наоборот, начинает считывать отражающиеся волны, идущие от органов, а левая ладонь утешает их буйность. Но не все удается ему сделать как хочется. В некоторых местах тела старика забили вулканы грязной лавы. Уловив их и поморщившись, Михаил подхватывает ладонями эту «кипящую грязь» и скидывает ее на пол. И не останавливается, все больше и больше делает круговые движения ладонями по часовой стрелке, нагревая смолу, покрывшую густой массой бронхи и легкие учителя. Разогреваясь, смола превращается в кипящую черную жижу и лавою вытекает из внутренних органов его организма и стекает в «графин», «подставленный» Михаилом.
Чувствуется, как его емкость тяжелеет от «смолы», наполняется по горлышко. «Запечатав» его крестами, Михаил открыл перед своим взором икону Святого Пантелеймона и начал молиться ему: «…Великий угодник Христов, терпимый, врач многомилостивый Пантелеймон! Умилосердись над Сергеем, грешным рабом, услышь стенание и вопль мой, умилостиви небесного, верховного Врача душ и телес наших, Христа Бога нашего, да дарует он исцеление от недуга, Сергея гнетущего…»
Перекрестившись, Михаил заново стал повторять молитву и, когда увидел Его, замер. Тонкие черты лица Пантелеймона, вдумчивый взгляд и – слово. Его Филиппов не расслышал, а только почувствовал всем своим телом, попавшим в небесную холодную волну, сковавшую льдом кожу, кости, дыхание, все тело. И подняла пена «графин» с плещущимся в нем через верх кипятком черной грязи, и лазурная молния ударила в него с руки Пантелеймона.
Засверкали в «графине» небесные светло-голубые искры, взбеленился кисель глубокими лазурными всплесками, и туман, вышедший из графина, разошелся по округе, заполонив и глаза Михаила. И сколько ни протирал он их, ничего ему не видно, только яркую золотую руку, приближающуюся к его лицу. И становится она ярче и ярче, до ломоты в глазах, и, как ни прикрывай их от слепящего света, ничто не спасает. И тело изнутри начинает нагреваться, сильно. Во рту пересохло, в глотке. И – погас свет…
Открыл глаза Михаил и ничего понять не может. Создается такое впечатление, что все его тело муравьи изнутри поедают, осы жалят. Замычал он от боли, и тут же что-то вышло из него темное, дымом черным, и ушло в пол, забрав с собой жар, с муравьями и осами.
Смотрит на свои руки Михаил – светлые, на ворсинках волос искорки светло-голубые. Поднес ближе руки к глазам и диву дивится, искры, словно ангелочки, чистят ему кожу и машут ему руками, здороваются. Присмотрелся внимательнее, а это и вовсе не ангелочки, а брызги светящиеся. Удивительно, и лучей солнечных нет, а как светятся, словно от него!
Сошла тяжесть с темени, с висков, с мыслей, яснее в голове стало, словно грязную раму оконную протерли до прозрачности, и свежесть пришла в дыхание и в сознание, будто из открытой форточки.
– Спасибо тебе, Божий посланник! Аминь! – прошептал Михаил и перекрестился. Поднялся с колен, вернулся к Сергею Михайловичу, а тот еще во сне находится. Хотел было его разбудить, да вовремя от груди его руку отдернул, из которой выглядывают и пытаются укусить его своими острыми жалами множество змей. Перекрестил их Михаил, и прижали свои головы змеи. А на ладони его в этот момент покрывало воздушное легло и обтянуло их кожу, приятно освежая ее. И заново взметнулись к рукам его змеи, но прокусить белесую ткань им не по силам, но не сдаются они и обвиваются между его пальцев. Сдавил свои ладони Михаил и вырвал их из тела Комарова, и бросил на пол, на котором они разбиваются на мелкие кусочки, как льдинки, и тают прямо на глазах.
И как много змей вылезает из норы своей – из груди старика – и бросаются на руки Михаилу, шипя и раскрыв свои пасти. А последняя – самая большая змея… Но, как ни пугает она Михаила своими размерами, длинными и острыми зубами, с которых капает яд, а он сильнее ее. Схватил гадюку за голову и вытягивает на свет божий, и она тут же начинает рассыпаться на мелкие льдинки-стеклышки, падающие на землю и исчезающие в ней.
«Фу-у-у!» – хотел было Михаил обтереть ладонью лоб, но вовремя взглянул на нее: грязная, вся в черной смоле, спадающей с пальцев тягучими сосульками. Подошел он к умывальнику и долго мыл руки, очищая их до белизны мылом. И только после этого пошел будить своего гостя.
– Сергей Михайлович, как вы себя чувствуете? Отдыхали? Прекрасно. У вас теперь все будет хорошо, Сергей Михайлович, чаю будете? Извините, меня долго не было…
Проснулся Комаров, свет в глазах его искрится, радость растягивает в стороны губы.
– Ой, Михаил, а как дышится легко! Мишенька, как заново родился! – И протирает выбритое до чистоты лицо Сергей Михайлович и смотрит на себя в зеркало. – Как будто и вправду помолодел, морщин на лбу почти нет, смотрите! И волосы потемнели, а были седыми, как снег. Правда, Мишенька? И долго я спал?
– Да… – с некоторым удивлением на лице посмотрел на своего бывшего учителя Михаил, – даже не подумал о том, чтобы на часы посмотреть.
– Ой, неужели то, что я увидел во сне, может стать явью? – то ли спросил у Михаила, то ли высказал свое предположение старик. – Это все ваш чай, Мишенька. Что за мед вы мне в него подлили?
– Гречишный. – Михаил придвинул поближе к старику стеклянную банку, наполненную темно-бурым медом.
– Неужели он так действует?
– Вы знаете, Сергей Михайлович, когда у меня бессонница, я его пью, он какой-то магической силой обладает, успокаивает и усыпляет, и сны необычные приходят.
– Вот так и со мной было, Мишенька, – прошептал дед, рассматривая банку. – Дорогой он, наверное, мне как пенсионеру уже не по карману.
– Возьмите его себе, Сергей Михайлович, у меня еще есть.
– Правда? Тогда я вам просто обязан за него заплатить, – стушевался старик.
– Вы, Сергей Михайлович, даже не сможете осознать, сколько я вам должен.
– За что? – смутился старик. – Ведь вы у меня учились архиплохо, и я вас называл фантазером. Помните? Да, да, Мишенька, именно фантазером, вы всегда на доске писали такое… Уж насколько я любитель пофантазировать, но так, как вы, выдумать новую формулу по решению задачки не смог бы. Хотя я в математике был против вас сильнее, – разулыбался Комаров. – И что не менее приятно удивляло меня, у нас с вами ответы сходились. Но, когда вы эту же задачку начинали заново решать, что меня еще больше обескураживало, вы никогда не повторяли придуманной формулы, а писали новую, и снова все сходилось. Удивительно, правда?
– Правда. – Михаил улыбнулся и посмотрел на старичка.
Да, да, наверное, так все и было. А вот он, Михаил, в школе про себя звал Сергея Михайловича Доктором Айболитом. Так он был похож на этого героя, сыгранного Олегом Ефремовым в фильме «Айболит‑66». Лицо вытянутое, щеки – впалые в подбородок, говорит с какой-то расстановкой окончаний в слове, словно восклицает их, как артист театра. Хотя все остальные его в школе называли Эйнштейном. Но лицо этого великого ученого физика Михаил не видел и поэтому его звал именно тем именем, которое сам ему дал. И сейчас, в старости, дед так и остался копией ефремовского доктора Айболита.
– Я до сих пор не могу понять, как вам удавалось решать задачи, создавая свою логику решения. И не только я, Мишенька, еще два прекраснейших учителя из других школ соглашались со мной, читая ваши ответы.
– Как так?
– А я запоминал, записывал и показывал своим коллегам.
– Вот как, – удивился Михаил. – Но в девятом классе я списывал.
– Я знаю.
– И поставили тройку.
– О-о-о, мил человек, математика…
– «Чистая математика – это такой предмет, где мы не знаем, о чем мы говорим, и не знаем, истинно ли то, что мы говорим».
– О-о, это говорил не я, Мишенька, а великий Бертран Рассел, великий английский математик. Но, – Сергей Михайлович поднял указательный палец вверх, – не буду затягивать ваше время, сударь. Извините. – Приложив ладонь к сердцу, Комаров немножко наклонил голову, прощаясь. – Но вы же в душе были литератором. О вас много хорошего говорила мне Ольга Степановна. Помните ее? Она говорила о вас как о единственном в классе ученике, который писал сочинения сам и не по учебнику анализировал произведения…
– Сергей Михайлович, не вводите меня в краску, – широко улыбнулся Михаил.
– И она была права, я с удовольствием читаю ваши статьи, – продолжал Комаров. – И причем всегда. О вас знает весь город, Мишенька, и я рад, что я что-то, надеюсь, тоже в вас вложил…
Но Михаил уже не слушал старика, а наблюдал, как у деда на переносице появилась пробирка, быстро наполнявшаяся красной жидкостью.
– Сергей Михайлович, вы извините, у меня сейчас ожидается встреча. Очень важная встреча, по работе.
– Да, да, да! – остановился Комаров и, положив свою руку на колено Михаилу, встал со стула. Укладывая в свой тощий портфель листки с формулами, которые распечатал ему из Интернета Филиппов, приложил руку к сердцу. – Извините, Мишенька, за то, что я так часто прихожу к вам и забираю и так дорогое для вас время, которого, как и мне в моей молодости, признаюсь, всегда не хватало.
Михаил вытащил из кармана раздражающий его бедро мощной вибрацией сотовый телефон и, отойдя от Комарова, приложил трубку к уху:
– Да, Инга, это Михаил.
– Миша, теперь я поняла, почему ты отказываешься искать Виктора. Потому что я выбрала не тебя, а его. И ты мне все время мстишь за это! – Женский голос был очень раздраженным. – Ты радуешься, что он пропал, да? Я поняла, это ты его толкал уйти на поиски «Золотой бабы», чтобы он погиб. Я поняла – это ты!
Михаил отключил звук у телефона, спрятал его в карман и, глубоко вздохнув, посмотрел на Сергея Михайловича, который, несмотря на свои семьдесят с чем-то лет, оставался по-молодецки подтянутым…
– Сергей…
– Ничего, ничего, Мишенька, вы уж меня простите, что я так часто к вам захожу.
– И правильно делаете, Сергей Михайлович. Благодаря вам я немного оттаиваю от этой постоянной контрольной, – нараспев проговорил Михаил и, взяв со стола забытую стариком банку с медом и засунув ее в кулек, открыл портфель Комарова и вложил в него мед.
– Ой, спасибо, спасибо вам, мой дорогой человечище… – Широкая, искренняя улыбка, открывающая сильно пожелтевшие неровные зубы старика, еще больше размягчала сердце Михаила. Он посмотрел в полуоткрытый шкаф и, вытащив из него железную банку китайского белого чая, насильно, не поддаваясь рукам деда, вложил ее в портфель Комарова.
И что-то успокоилось на сердце старика, и кожа на лице светлее стала, грусть ушла из глаз.
Когда дверь закрылась за учителем, Михаил с раздражением начал что-то искать у себя в кабинете, и именно по углам. И только посмотрев вправо, вспомнил, что он хотел найти – икону Святого Пантелеймона. Но ее не было там, а только на столе стояли иконки Христа Спасителя и Божией Матери.
«Так что же это произошло, новое видение?»
Протирая ладонями лицо, Михаил сел за стол и уперся в него локтями.
«Неужели это было правдой, Пантелеймон услышал мою просьбу и обратился к Иисусу с мольбой, чтобы тот помог старику? И, удивительно, после сна старик ни разу не кашлянул, а ведь до этого, что ни слово, то кашель. Сколько лет он курил? Пятьдесят, шестьдесят? Не меньше. На что же его легкие за эти годы похожи? И удивительно, не больше пяти минут он спал и – вдруг. Хотя нет, не пять, – взглянув на часы, невольно удивился их обладатель, – а больше часу. Интересно, никто в это время не заглядывал в кабинет?»
Раздался звонок сотового. Михаил взглянул на экран мобильника и, глубоко вздохнув, положил телефон на стол. Это снова звонила Инга Воробьева.
«Нет уж, сегодня вполне хватит ваших нападок на меня, Инночка».
Дома все валилось из рук. Тарелки так и остались лежать грязными в раковине, на столе – не убрана посуда, плов – пересолен. Оставив все как есть, пошел с кухонным полотенцем в зал. Фильмов по телевизору не было – рекламы, политические и экономические каналы забиты onlain о забастовках в Греции, о выборах президента во Франции, о разбившемся русском самолете в Индонезии… Только по одному из телеканалов шло что-то занимательное. Сотрудник МЧС говорит корреспонденту о том, что они, когда сталкиваются с проблемами в поисках людей, обращаются к экстрасенсам, однако это не всегда дает положительные результаты. Многие из них, считает офицер, не способны даже увидеть ауру стоящего рядом с ними человека.
– Да, МЧС России идет на все, чтобы спасти жизни людей. – К камере приближается лицо симпатичной рыженькой журналистки. – И, как вы слышали, в некоторых ситуациях даже прибегает к услугам экстрасенсов. Однако, признают спасатели, толку от этого мало, МЧС несут большие затраты, веря колдунам.
И снова в кадре появляется тот же сотрудник:
– Возможно, есть люди, которые в силу происходящих аномалий, в хорошем смысле, обладают какими-то способностями, – говорит он, – но не теми, к сожалению, которые нам нужны. Так, в прошлом году, когда в Тюменской области пропал вертолет, мы не смогли его найти и поэтому обратились к известным экстрасенсам Тюмени, Екатеринбурга, Москвы. К сожалению, и они не смогли нам помочь в его поиске. Там, куда указывали они, где он упал, его не находили. Не сбылись, к счастью, и их предсказания, что он взорвался, а сильный дождь, идущий в Ханты-Мансийском районе, где он пропал, погасил огонь, из-за чего посланные на его поиск вертолеты со спасателями обломков от машины не обнаружили. Как мы узнали чуть позже, Ми-8 после выхода из строя двигателя не разбился, экипаж смог посадить машину в тайге, никто из пассажиров и летчиков не пострадал. Их нашел не экстрасенс, а егерь.
Что-то еще продолжала рассказывать телезрителям журналистка, показывая отрывки разговоров бичей, говоривших о том, что экстрасенсы не смогли их даже вылечить от алкоголизма, от курения…
Михаил выключил телевизор и погрузился в раздумья. В чем-то эта журналистка и права. Таких людей, которые могут читать мысли, передвигать взглядом предметы, лечить людей, как Ванга или Матрона Московская, и предсказывать людям будущее, только единицы из миллионов. И это вовсе не экстрасенсы, а божьи люди, им ангелы Божьи помогают. И права журналистка, как много среди экстрасенсов шарлатанов.
«Неужели и я такой? – подумал Михаил. – Приходит ко мне человек со своими болями, я рукой проведу по воздуху рядом с его телом и указываю ему, где у него болит, что болит, а тот мне кивает, мол, правда. А змею вытащишь из его болезненного органа, и тому человеку легче становится. Хм, первым было Божье «слово». А значит, и со мной рядом ангел, который помогает мне убрать болезнь у человека. Хотя, – Михаил встал с дивана, – и это, наверное, мои домыслы, не больше. Ведь если бы не вспышка фотоаппарата Витьки Воробьева, то медведь, подкравшийся к нам тогда сзади на два-три метра, которого мы так и не услышали, разорвал бы нас на части. А после того как их Витька с Ингой сфотографировал в ночном лесу, о присутствии медведя они так и не узнали. Ну что-то треснуло сзади, мало ли из-за чего это могло произойти – ветка старая с дерева упала, или птица с испугу сорвалась с земли и налетела на ветку. Смеялись. А когда Виктор из салона принес эту фотографию, все рты пооткрывали – сзади них огромный черный медведь стоял».
Михаил вернулся в кухню, взял чашку с остывшим чаем и остановился у окна. Ночь, ни одной звездочки, накрыла своим крылом город, небо, облака, лежащие на крышах домов.
«Да, а ведь тогда никому и верить не хотелось, что сзади них стоял настоящий медведь. В институте ребята смеялись над ними, мол, монтаж сделан в «Фотошопе» так себе, на троечку, и глаза медвежьи неживые, сразу видно, поэтому их блестками закрыли».
С обиды Витька тогда на ящик коньяка почти со всем курсом поспорил: трое ребят из соседней группы поехали с ним на то место. А Витька спорщиком был всегда заядлым, сказал ребятам, что на том месте следы медвежьи должны остаться. Через час позвонил и кричит, что нашел то место, где тогда они останавливались в лесу, а в доказательство тому был смрадный запах. Медведь метрах в ста от того места, где фотографировались, лежал мертвым. Видно, от испуга у него разрыв сердца произошел. Целый курс тогда поехал в лес на медведя смотреть. А Инга… А что Инга, хвостом крутанула перед Михаилом и за звезду местную, Витьку Воробьева, убившего вспышкой фотоаппарата медведя, замуж выскочила. Вот такие дела…
Хотя, может, и не из-за этого она вышла за него замуж. Витька был сыном директора кирпичного завода, человека богатого и уважаемого в городе, а Мишка – сын вдовы. О Мишке много тогда лишнего говорили. С Афгана пришел, после контузии, мол, «крыша поехала» у человека. Поэтому и в институте к нему преподаватели относились с уважением, на балл оценки завышали, жалели, мол, Мишка-то, герой-афганец, награжден орденом Красной Звезды. Да, да…
Михаил прикрыл форточку, прислушался: несколько комаров все-таки успело залететь в кухню, поэтому нужно дверь быстрее прикрыть, чтобы они не отправились дальше в свое путешествие в другие комнаты.
Открыл кран, отрегулировал горячую воду и принялся мыть посуду.
«Вот кто-то же придумал это «Фейри», минута – и десять тарелок чистые, еще минута – и сковорода без жира сияет. Великий человек придумал эту мыльную жидкость, а может, и нет, а простой, незаметный человек. А я что за свои сорок пять лет придумал? Ну, закончил институт. После школы все мои друзья думали, что я в медицинский пойду, и сам так думал, но, когда в Афганистане на Панджшерской боевой операции у товарища от взрыва оторвало ногу, я так и не смог ему помочь. Хотя вроде бы остановил кровь, хлещущую из ноги, как фонтан, но Колька все равно умер. И вот именно тогда я и решил, идти только не в медицину. Да, да, нельзя идти в медицину, когда по твоей вине может умереть человек».
Рюмка выпитой водки прошла как вода, так и не задев хмелем сознания. Вторую можно было и не пить, хотя… Михаил наполнил водкой в третий раз рюмку и, перекрестившись, прошептал: «За тех, кто остался там». – И осушил ее.
Кусок масла на черном хлебе призывно распластался своей желтой массой под куском копченой колбаски. Но и этот бутерброд слюны не вызывал, есть не хотелось. Михаил отодвинул от себя блюдечко с бутербродом и глубоко вздохнул.
Да, уже на втором курсе, когда он подрабатывал в городской газете, отправился в больницу, чтобы взять интервью у терапевта… Нет-нет, у кардиолога. Да, да, у кардиолога. Но в отделении его не было, медсестра попросила подождать. Зашел к знакомому парню в одну из палат, о чем-то разговорились, Михаил невольно заметил у одного из лежащих на кровати какую-то серую тень, висевшую над ним. Так, мазнул ее глазами и о чем-то продолжал рассказывать знакомому. Но какая-то сила буквально заставила Михаила посмотреть еще раз туда же, и он испугался: тело у того человека начало пылать. Михаил поднялся, подошел поближе к кровати больного и увидел, что под грудью этого мужчины накалилось до красна, как сильно разогретое железо, сердце.
Вместо того чтобы вызвать медсестру, он потянулся руками к этому пылающему органу, взял откуда-то появившийся перед глазами снег и стал струшивать его на горящее в огне сердце. Оно зашипело и стало прямо на глазах остывать. Михаил завороженно, не спуская с сердца глаз, продолжал струшивать и струшивать кем-то поднесенную к нему новую порцию снега, и сердце остывало, принимая нормальный вид, и начало все сильнее и сильнее вздрагивать, а потом заработало, так спокойно, как будто шар, наполовину наполненный водой. То в одну сторону она ушла, то в другую. Тогда он сразу так и не понял, что произошло с этим человеком.
…Очнулся в кабинете врача. Перед ним сидел полный мужчина, подозрительно смотревший на него.
– Ой, извините, – пришел в себя Михаил, – и начал подниматься с кушетки.
– Вы ко мне же пришли? – видно, не в первый раз задавал ему этот вопрос врач.
– К кардиологу Александру Ивановичу Осипову.
– А, да-да, он мне об этом говорил. Вы подождите здесь, он сейчас придет. Может, вам холодной воды, чаю дать попить? – Врач, упершись руками на стол, приблизил к нему свое лицо и всматривался в глаза Михаила.
– Лучше воды, – прошептал Михаил, не сводя глаз с врача.
Дверь тут же открылась, и в кабинет зашел пожилой, худощавый мужчина. Он был высокого роста. Наклонился перед корреспондентом и, не отрываясь от его глаз, покачав головой, спросил:
– Как же вам, молодой человек, удалось это сделать?
– Извините, я корреспондент из городской газеты «Норд» Михаил Филиппов. Я с вами договаривался об интервью, скоро наступит невыносимая жара, и как переносить ее сердечникам, гипертоникам.
– Да, да, помню, – всматриваясь в Михаила, прошептал доктор. – Что вы увидели у Позднякова, когда к нему пошли?
– Кого? – невольно смутился Михаил. – А, у того, что лежал в палате?
– Да, да, – кивнул второй врач.
И только сейчас поняв, что им нужно от него, Михаил начал быстро отвечать:
– Как что? Я даже сам не пойму, Александр Иванович. Мне показалось, что человек загорелся, я к нему, а он не горит, а сердце у него так сильно накалилось, набухло и двигаться перестало, ну, я и начал его тушить.
– Чем?
– Снегом.
– А где же вы его взяли? – с удивлением посмотрел на Михаила пожилой врач, сидевший за столом.
– Так кто-то мне его поднес, – упершись спиной в стену, прошептал Михаил.
– Стоп, стоп. – Александр Иванович остановил своего коллегу, врача, насыпавшего в стакан с водой какой-то порошок и протянувшего его Михаилу. – Он здоров.
Михаил вопросительно посмотрел на обоих врачей.
– И давно вы так можете? – продолжил свой расспрос Александр Иванович.
– Я? Вы о чем, Александр Иванович?
– Вот так лечить людей?
– А я что, я, честно говоря, даже не понял, как это у меня получилось, – развел руки Михаил, не зная, что сказать.
– Мишенька, у этого человека произошел за неделю второй микроинфаркт миокарда. Понимаете?
– Нет.
– Ну вот, как вы видели, у человека сердце пылало. И вы что сделали, остужали его, сыпля на пылающее сердце снег?
– Александр Иванович. – Михаил встал, но доктор тут же взяв его за плечи, усадил назад.
– Успокойтесь. – И, положив пальцы на запястье правой руки Михаила, стал к чему-то прислушиваться. – Пульс нормальный у вас, Мишенька. Нормальный, просто я впервые вижу такого, как вы, человека. Давайте зеленого чая попьем, и я вам все расскажу, все-все, вы только не торопитесь уходить от нас. – И, кивнув своему коллеге, попросив его заняться чаем, улыбнулся корреспонденту. – Инфаркт миокарда – это одна из клинических форм ишемической болезни сердца, протекающая с развитием ишемического некроза участка миокарда, из-за недостаточности его кровоснабжения. То есть это сердечный приступ. Понимаете?
– Все, все, извините, доктор, я все это, что вы сказали, уже давно знаю. Фу, просто какой-то непонятный туман наконец-то сошел с мозга. Честное слово, даже не знаю, что со мной в тот момент произошло, – начал торопливо рассказывать Михаил. – Сначала около того человека увидел темную тень, понимаете? Словно кто-то невидимый стоял над ним. И, главное, эта тень напоминала человеческую вроде бы, ну что-то такое. Потом еще раз посмотрел, а тени нет, а вот человек, лежащий на кровати, начинает воспламеняться. Вот я и вскочил и побежал к нему и почему-то стал тушить его сердце снегом.
– Вы знаете, Мишенька, у того человека недавно погиб сын. Разбился на машине, осталось двое внучат, жена сына, которая еще находится в декрете. Понимаете? К счастью, этот дедушка, которого вы спасали, еще работает и хорошо зарабатывает, чтобы поддерживать семью погибшего сына. Но, инфаркт, а сейчас второй…
– Вы хотите сказать, что той тенью был его сын? – удивился Михаил.
– Может, и так, – присел рядом с ним доктор, – а может, и нет. Вчера хотел отказать вам, поступило шесть человек, и не менее тяжелых, чем Поздняков. А отказаться от встречи с вами почему-то не смог. Вот что удивительно!
– И что теперь?
– Не знаю, выходит, есть такие силы, которые спасли Позднякова. Выходит…
О чем они еще тогда говорили с доктором, Михаил уже не помнил, но то, что Михаил Филиппов каким-то волшебством смог «спасти» человека от инфаркта, по небольшому городу Югорску разлетелось мгновенно. Это больные из палаты слухи распустили, рассказав женам, детям о произошедшей на их глазах истории. А к концу лета, когда Михаил закончил практику в газете и вернулся в свой университет в Екатеринбург, то и там произошло с ним что-то вроде этого. Только не в больнице, а на трамвайной остановке. Он там встретил свою старую знакомую, Зину, студентку с юридического факультета, и рассказал ей о том, как провел каникулы. И вдруг услышал сзади себя громкий женский голос:
– Забери меня с собой!
Михаил резко обернулся – и замер. Совсем юная блондинка в черном шарфе, накинутом на голову, в черном платье, широко открытыми глазами смотрела куда-то вверх и кричала, словно пытаясь кого-то невидимого в небе остановить.
– Я не хочу жить без тебя! – И бросилась под идущий к их остановке трамвай. Но Михаил в одно мгновение удержал и притянул ее обессиленное тело к себе, которое уже находилось в бессознательном состоянии и повисло на его руке…
И тут же кто-то помог поддержать ему ее обвисшее тело.
– Я врач, отпустите девушку, – сказал человек в военной форме и, приподняв ее, уложил тело юной женщины на скамейку.
– Ну, ты даешь, – обняла его руку Зина. – Миша, а как ты почувствовал, что она сейчас бросится под трамвай?
– Как, как? – удивился Михаил. – Она же кричала.
– Ты чего? Она стояла тише мышки, это мы с тобой горланили на всю остановку.
– Правда? – смутился Михаил. – Она меня просто толкнула в спину, и я невольно ее схватил, думал, споткнулась и падает на рельсы.
– А-а, вот как, – успокоилась Зина. – А это правда, что тебя ранили в Афганистане в голову?
– При чем тут это? – глянул в зеленые Зинкины озера Михаил.
– А-а, так кто-то сказал мне. Ты же десантником там был?
– Где?
– Ну, в Афганистане.
– А ты хочешь за героя выйти замуж? – отвел в сторону любопытство курносой «шоколадки» Михаил.
Зинка смутилась и, широко улыбнувшись ему в ответ, стукнула своим маленьким кулачком Михаила в грудь:
– А я и не против! Делай предложение!
– А десантники по-другому и не могут, чуть что, грудью на пулемет. А у тебя пули еще остались? – И, обняв Зинку, прижал ее к себе. Навсегда, получается.
Правда, об этом узнал он через несколько лет, когда решился ей сделать предложение. Именно решился…
Придвинув поближе к себе недопитую бутылку водки, Михаил посмотрел сквозь нее.
– Ну, а что делать? Что? Допить тебя и лечь спать или…
Резкий телефонный звонок мобильника его не испугал, Михаил словно ждал его. Номер был незнакомым.
– Михаил Филиппов, слушаю вас, – представился он в трубку.
– Привет, Миша, это отец Виктора Воробьева.
– А, добрый вечер, извините, Виктор Николаевич, – встал со стула Михаил.
– Это ты извини, что так поздно звоню. Миша, нам нужно с тобой встретиться, поговорить.
– Хорошо, я не против, Виктор Николаевич. Когда, завтра? Утром, днем или вечером?
– Давай сейчас, – перебил его старший Воробьев. – Очень нужно именно сейчас с тобой поговорить.
– О Викторе? – спросил Михаил. – Да, но я выпивши, я…
– Да я уже подъехал, сейчас поднимусь, встречай. Да, а можно я с Ингой к тебе зайду?
– Нет, нет, нет, – затараторил в трубку Михаил. – Зина с детьми уехала в отпуск, я тоже скоро уезжаю за ней, через, ну… то есть к ней, и у меня здесь, в квартире, такой бардак…
Но Михаил говорил уже гудкам, барабанной дробью стучащим своими невидимыми палками ему в ухо.
Виктор Николаевич Воробьев был уважаемым человеком в городе. Лет пять назад его, директора кирпичного завода, избрали депутатом городской Думы, а недавно, после выборной кампании, стал главой города. Но для Михаила он так и оставался отцом своего старейшего друга Витьки Воробьева, с которым они жили не только в одном дворе, учились в одном классе, но и влюбились в единственную в их доме девчонку.
Удивительно, но Инга, всегда цветущая, немножко пышная женщина, сейчас была темнее тучи и сильно исхудавшая. Ее почти не узнать. Пропустив гостей вперед, Михаил подал руку Виктору Николаевичу, крупному мужчине, который своей огромной горячей ладонью, вместо того чтобы пожать руку, приобнял его.
– Заходите, Виктор Николаевич.
– Да, да, спасибо, мы по делу к тебе.
Михаил пригласил гостей в зал.
– Сейчас вас чаем угощу с медом.
– Это хорошо, – согласился старший Воробьев, – мы с Ингой к тебе не на пять минут, разговор сердечный.
– Да, да…
…Виктор Николаевич, как и Инга, к чаю так и не притронулся. В принципе, как и Михаил. История, которая произошла с сыном Воробьева, была никому непонятной.
– Ведь я его никогда не принуждал бросить свое хобби, – стукая своим кулачищем по ладони, продолжал говорить мэр. – Взрослый мужик, отец двоих сыновей, а в душе, ну, ребенок! Только что-то новое услышит из истории про ханты, так сразу бегом на раскопки, как будто и у него все это есть, вот совсем рядом.
– Да, да, – согласился Михаил. – Все мы, наверное, несмотря на свой возраст, немножко дети.
– Может, и так, – как-то по-отечески посмотрел на Михаила Виктор Николаевич.
– Мы не раз писали о его находках, – закивал головой Михаил. – За Эсской в районе поселка Агириш он с археологами нашел поселение древних ханты, или манси, а в интервью сказал, что это был другой народ, живший здесь в третьем – пятом веках и даже раньше – арийцы. Я тогда об этом не стал писать в газете, эту фразу из его интервью выбросил, так он из-за этого с экрана телевизора на меня такие нападки устроил.
– Да нашел на кого обижаться, – похлопал по колену Михаила Виктор Николаевич.
– Да я это так, с грустью. Они тогда нашли фрагменты тигля, емкости для переплавки металла с остатками золота. Это представляете, на Эсске, в болоте, откуда же там золото? Он же потом и геологов туда вызывал, и те ничего там не нашли, ни золота, ни алмазов.
– Мишенька, ну, он же простой человек, который живет своими верами, своими идеями, и он же находит поддержку среди таких же людей, как он, – растягивая слова, как наставляя, начал говорить Виктор Николаевич. – А золото, ну, честно говоря, он всегда его по крупицам собирал. Это так тебе, между нами скажу, и на реке Конде, и на берегах Эсски, и у реки Ух. И, знаешь, Мишенька, принесет этот ворох камней, тыкает пальцем в еле видные крупицы на них и говорит, что это золото. И, знаешь, доказал ведь! В Екатеринбурге ученые с ним согласились. Только больше их заинтересовало не золото, а сами камни, их история непонятна. Ручьи-то этих рек родниковые, из болот идут…
– А что же он сейчас нашел, Виктор Николаевич?
– Ой, даже стыдно говорить…
– Золотую бабу, – вступила в разговор молчавшая до этого Инга. – Уперся лбом и говорит, что Золотая баба не на реке Казыме покоится, а где-то… Виктор Николаевич, можно ему говорить? – И посмотрела на своего свекра.
– Так мы за этим и пришли к тебе, Мишенька.
– На Эсске? – улыбнулся Филиппов.
– Вот, и ты об этом говоришь.
– Так Виктор об этом тоже говорил мне. Представляете, все ученые говорят, что Золотая баба спрятана хантами в низовье Оби, на реке Казыме, а этот – нет, на Эсске. Он что, там был в то время с ними? – придавил усмешку Михаил.
– Вот и я о том же, – глубоко вздохнул отец Виктора. – Хотя я с ним тоже в какой-то степени согласен. Рядом Урал, золото в наших краях тоже было, так что и Золотых баб ханты, манси можно было иметь не одну. Ведь все начиналось здесь с язычества.
– А поиски Виктора по Эсске вы, Виктор Николаевич, вели? – решил изменить тему разговора Михаил.
– Так где только мы его уже ни искали. Каждое деревце, кустарник осмотрели за километр от Эсски с обоих сторон, каждую тропку прошли с собаками. Таких знаменитых кинологов приглашали из Екатеринбурга и Перми, и ничего. И ручей Вой прошли весь, и Большой и Малый, и Ух, на десятки километров по всей округе от него, и ничего. Неужели мишке в лапы попал или росомахе, или… я даже уже не знаю, что и думать. – У Виктора Николевича голос задрожал.
– Да уж, – вздохнул Михаил. – А я чем в таком случае смогу вам помочь, Виктор Николаевич?
– А я, Мишенька, уже и не знаю, к кому обратиться. Ты же старый друг Витькин, да еще и даром таким обладаешь, экстрасенсорикой.
– Да я же…
– Наслышан, Мишенька, наслышан, – встал с кресла Виктор Николаевич и развел руками. – Ты уж прости меня, Мишенька, за такую просьбу. Я с собой карту района принес. – И положил большой сверток на стол. Я прошу, ты не обижайся на старика, помоги. – И, приложив руку к сердцу, направился с Ингой в коридор, к входной двери.
Карта Советского района была огромной, по краям прихватывала границы Урайского, Березовского и Октябрьского районов Свердловской области. Михаил положил ее на пол и стал рассматривать очертания железной дороги, бегущей через таежные просторы к далекой Оби. У реки Эсс приостановился и провел пальцем по ее кривой синей линии, уткнувшейся в более широкую синюю змейку реки Конда. Повел над ней ладонью, потом – тыльной стороной назад, пытаясь уловить хоть какое-то изменение температуры воздуха. Сначала до реки Конды, потом назад, до озера Тор, к которому летом без мощного внедорожника никак не добраться: дороги размыло, болота поднялись, а ручьи своими бурными потоками разбили и так уже на ладан дышащие мостики. А на Торе места девственные остались, и лось непуганым был, и олень. Бывает, сидишь на лодке у берега, рыбачишь, а он тут же стоит в воде, водорослями лакомится и на тебя свысока поглядывает.
Михаил вздохнул. Да уж, здесь с Витькой они любили бывать. На той стороне озера, где Эсска впадает в Тор, несколько изб было. У той избы, что на самом болоте стояла, хозяина не было, стояла полуразвалившаяся. Ее фундамент, полы, правда, еще крепкими были, да и стены из толстого бруса тоже, только крыша просела, и то по самому верху… Чья была изба? Что-то по этому поводу Витька ему говорил. Кто, кто? А Борис Иванович Балашов! Он в семидесятых годах был председателем поселкового совета поселка Комсомольский, который в девяностых годах стал городом Югорск. Да, да, Балашов, говорили, заядлым охотником был. До этого в Великую Отечественную войну чекистом служил, потом – в Смерше, потом – в КГБ, и на старости занесло деда в таежный поселок. И глаз у него был цепкий, по-хорошему говорил, выведывал все, и любил во всем пунктуальность. Если сказал, что буду там-то и в такое-то время, то обязательно в это время и появлялся. И от других того же требовал.
…А изба его была необычной. Такие толстые бревна, из которых были сложены стены, Михаил не так часто встречал в том лесу. А какими ровными были у них края спила! Провел по ним рукой и не нащупал даже ямки или какого-то подъемчика или сучка от сердцевины. Какой же длинной должны быть пила, которой их распиливали? Метра под два-три, не меньше. А какая лестница была высокая, которая стояла у окна! Чтобы на первую рейку наступить, нужно высоко ступню поднять, почти до пояса. У Мишки это не получилось, а вот Витька с легкостью взлетел и на первую ступень, и на вторую, и на последнюю, и скрылся.
Значит, нужно по веревке к нему забираться, а то один Мишка у избы останется. А где она, эта веревка?
Зашел Михаил за избу, а там Борис Пантелеймонович что-то копает под деревом, в яме стоя по пояс. Побежал Мишка об этом сказать Витьке, а того не видно на крыше, куда же он пропал? Вернулся Михаил к Балабанову, а тот по шею уже в той яме стоит и продолжает копать, выкидывая из нее лопатой землю. И вдруг, выпрыгивает из нее и кричит: «Тащите его сюда, тащите!»
И появляются у ямы люди, лица которых Михаил никак не может рассмотреть. И подтаскивают они к ней лося. А это вовсе и не лось, а Витька в его шкуре. Он сопротивляется, не хочет лезть в яму, но его с силой туда заталкивают эти четверо. Но вдруг потемнело все вокруг, а когда начало светать, одна лосиная шкура осталась в яме. Поднял голову Михаил и увидел огромную птицу, уносящую Виктора. И не держит она его в своих когтях, а он сидит на них, истекающий кровью, и зовет за собой Михаила…
– Ты жив? – кричит ему Михаил.
– Спаси меня! – кричит ему в ответ Виктор. – Спаси от них! Спаси от них, Миша! Спаси!
Михаил осмотрелся по сторонам, но никого нет, и холодно стало…
…Первым, что сделал Михаил, когда проснулся, закрыл окно и, перед тем как идти в спальню, еще раз глянул на карту, лежащую на полу, и, прищурившись, стал рассматривать, словно что-то выискивая в ней.
«А что я ищу?» – опустившись на колени, спросил у себя Михаил. И увидел гусеницу-машину, плывущую по болоту, и сидящих в ней четырех человек. Теперь хорошо рассмотрел Бориса Пантелеймоновича Балабанова. Да, да, это именно он кричит водителю остановить машину прямо посреди покрытой водой трясины. И кричит: «Сбрасывайте его, топите!»
Четверо незнакомых людей в черных рясах поднимают связанного человека и бросают его в болото. Тот тонет и кричит: «Я ему в спину стрелял, не выживет Воробей. Спасите меня, что вы делаете?»
«Фу ты!» – проснувшись, Михаил начал массировать виски, оторвал глаза от карты и прикрыл их. Боль в висках становилась нестерпимой.
…Вот она наполнила стакан, который нужно аккуратненько поднять, чтобы не разлить яд, наполнивший его, и убрать подальше от своей головы. Михаил пальцами ухватился за змею, выглядывающую из виска, вытащил ее из головы и отбросил от себя, продолжая наблюдать, как воздух разрушал ее на мелкие части…
На мониторе сотового телефона поблескивал золотой конвертик – письмо от отца Виктора: «Выручи, найди сына».
«Да уж! – Михаил сел на диван и хотел было перезвонить старшему Воробьеву, да вовремя себя удержал, на часах только половина пятого утра. – Совсем непонятная история получается, Виктор Николаевич Воробьев. Скорее всего, не на археологические поиски собирался ваш сын, а на охоту, на лося. Что-то здесь не сходится, Виктор Николаевич, что-то вы мне не договариваете с Ингой. Это кто же заинтересован убить его и за что? Кто же ему стрелял в спину? Почему я увидел именно Бориса Пантелеймоновича Балабанова? Балабанова, местного мафиози? Хм. А ведь давно не думал о нем, и на тебе, во всей своей красе предстал, Витьку убивает. Да уж!»
В комнате было не только сумрачно, но и холодно. Напрягая мышцы груди, спины, бицепсов, чтобы хоть немного согреть свое тело, Михаил осмотрелся по сторонам. Справа от входа вся стена была закрыта светло-серыми стеллажами-пеналами с одинаковыми по размеру ящиками и наклеенными на них бирками. Левая стена от пола до потолка – книжные полки. С торцевой части комнаты, слева и справа от двери, ящики, из которых выглядывали концы множества разноцветных трубок-тубусов.
– Извини, Мишенька, – зашел в кабинет Виктор Николаевич Воробьев, включил свет и, остановившись у стены, нажал на включатель небольшой пластмассовой коробочки.
Заработал калорифер, нагоняя теплый воздух в помещение.
– На улице за тридцать, а здесь семнадцать, сейчас немножко теплее сделаю, Мишенька. Двадцать пять градусов будет, нормально?
Михаил пожал плечами.
– Ну и отлично, сейчас кофе будем пить. А это все Витькино богатство, – поджав губы и обведя руками комнату, сказал Воробьев.
– Не понял.
– Ну а что понимать, дорогой мой. Это бывшая комната Виктора, он, когда переезжал от нас, попросил ее оставить за собой и хранит здесь самые важные документы. Здесь находится все, что он не хочет показывать другим. – Виктор Николаевич, открыв один из ящиков, вытащил небольшую деревянную коробку. – Читай. – И протянул ее Михаилу.
– Четырнадцатый, нет, извините, шестнадцатый век, кольца от кольчуги. Интересно. – Михаил посмотрел на стоящего рядом улыбающегося отца Виктора.
– А вы дальше читайте, Мишенька.
– Кольца кольчуги казака отряда Ермака, поселок Пелым, сорок семь километров на северо-восток к поселку Пионерскому, на границе ХМАО-Югры, река… – И, не дочитав, открыл коробку и стал внимательно рассматривать наполовину съеденные ржавчиной тончайшие прутки-проволоки. – Даже не верится, что это железо, вернее, булатное железо, которое когда-то выдерживало топор и меч, а сейчас труха.
– Так вот, Мишенька, на каждом ящичке стоит нумерация. Там, – мэр ткнул пальцем в другую сторону стенки, – есть полка под этим номером с записями Виктора. А там, – он обвел рукой ящики с тубусами, – карты. На каждом пенале есть такая же маркировка с номером. Я, к сожалению, ничем больше помочь не могу тебе.
– А Инга, работники музея?
– Инга, говорите? Вы знаете, Мишенька, я ее не переношу. – И мэр вплотную подошел к Михаилу и посмотрел на него сверху вниз. – И вам не советую ей рассказывать об этом месте, где мы сейчас с вами находимся. Между нами, – Виктор Николаевич наморщил лоб, – они вместе уже давно не живут, разве что только в одном доме. Что создавал я для сына – все прибрала в свои руки, пытается теперь и его находки прибрать в свои руки.
– Не понял? – удивился Михаил.
– А очень просто, Мишенька. – Виктор Николаевич подошел к одному из пеналов, ткнул рукой в ящик, расположенный на первом этаже от пола, и попросил Михаила открыть его. – Вы в него в самый конец руку протяните и нащупайте коробку картонную. Там, там, нащупали? Вытаскивайте ее.
Коробка была большая, из-под обуви, заполненная ватой. Внутри нее спрятана коробочка, в которой лежала замотанная в бинтах тонкая зеленая полукруглая пластина.
– Осторожнее только, Мишенька, посмотрите в ее центр. Что там видите?
Михаил прищурился, всматриваясь во вдавленную печать посередине пластины.
– Вроде орел двуглавый?
– Так вот, Мишенька, Виктор хочет доказать, что это пластина Ермака. Вроде бы золотая она.
– Какого Ермака, Виктор Николаевич, который при Иване Грозном, что ли, с казаками Сибирь завоевывал?
– Вот, и ты грамотный, как Виктор, – глубоко вздохнул Воробьев-старший. – Там все прочитаешь про это, – махнул он в сторону библиотеки. – И многое другое узнаешь, а там и сам поймешь, стоит ли о том, что нашел Виктор, говорить с людьми вслух, особенно с его женой.
Кофе был ароматным и непривычным для Михаила по своей горечи.
– Виктор Николаевич, так сколько дней уже нет Виктора? – И только теперь начал рассматривать лицо мэра. Оно было сильно загорелым, но и шоколадный оттенок кожи не смог спрятать за своими красками множество мелких морщинок под свисающими тяжелыми мешками под глазами, множество ломаных трубок-вен, словно приклеенных к коже на висках, окрашены проседью волос, и усталость в глазах – молочной мутью заполненных.
– Сорок семь дней и семь с половиной часов, Мишенька, – прошептал Виктор Николаевич, смотря своим мутным взглядом в глаза Михаила.
– Один?
– Он почему-то мне об этом не сказал ничего. Да я и не спрашивал, потому что не знал о его сборах. И он так всегда делал, бросал в почтовый ящик письмо. Оно, Миша, перед вами на столе. – Виктор Николаевич указал подбородком на край журнального стола. – Все прочитаете, Мишенька. – И, приложив руки к сердцу, продолжил: – Мишенька, только не отказывайте старику. На все готов, только бы сын вернулся…
– Да, да, да, – закивал головой Михаил, – но я через две недели, то есть не это я хотел сказать, – смутился Филиппов. – Завтра должен вылететь в город Белоярский, там мэр района будет встречаться с коммерсантами, обсуждать вопросы по оказанию им помощи в развитии бизнеса…
– О, сейчас, минуточку. – Виктор Николаевич достал из бокового кармана сотовый телефон и, что-то быстро найдя в нем, позвонил. – О-о, всеми уважаемый президент страны Заобской-Белояркой, – с восторгом сказал он. – Да, да, угадал, это я, властелин Югорский. Ха. Да все что могу делаю, да, да. Верю, верю, что жив и здоров сын. Ты уж извини меня, Сергей Николаевич, что отвлекаю от дел. Завтра у тебя там встреча с бизнесменами вроде бы? Послезавтра?! А, ну-ну. Выручи меня, собкор окружной газеты должен быть у тебя… Да, да, Филиппов Михаил. Он здесь мне очень нужен, Сергей Николаевич. Ну что, да, по Виктору, они ж друзья с детства. А что? Спасибо. Так вот пришли мне на факс заметку по твоему совещанию с бизнесменами. Да, да, только так, поострее чтобы было написано. Ну, ты сам понимаешь, окружная все-таки газета. Та кто там тебя критиковать будет-то. Ты у нас всегда на первом месте, тебя губернатор в пример всегда нам ставит. Вот-вот. Ну а я о чем?! Просто решения, принятые на вашей конференции, чтобы все знали, как ты заботишься о людях. Спасибо, спасибо, давай, ага. Да, до свидания, дорогой. А ты, Мишенька, что-то хочешь передать мэру? – Виктор Николаевич передал телефон Михаилу.
Но Михаил, приподняв руки, замотал головой.
– Ну ладно, да он уже и трубку положил. А потом куда-то еще собираешься?
– Да, в Березово губернатор собирается приехать в середине месяца.
– А что, у него своих нет корреспондентов?
– Так, Виктор Николаевич, это же губернатор!
– И здесь все решим, Мишенька, решим. Сам все возьму под контроль, а тебя отпрошу у твоего редактора в отпуск за свой счет, то есть за мой.
– Поймите меня, Виктор Николаевич, но я ведь не тот экстрасенс, который читает карты, в звездах разбирается как астролог или там ясновидящий.
– Ты друг его, Мишенька. Ясновидящая у Инги сейчас живет, но что-то толку от нее никакого. Где уже только Витьку благодаря той ведьме ни искал. Пусто.
– А кто?
– Да все ее по НТВ показывали, лучшей экстрасенсоршей назвали, чи Феодора, чи Федора.
– Феодора, – подсказал Михаил, – очень сильный экстрасенс, с духами разговаривает, видит потусторонний мир.
– Так что, Мишенька, поможешь, а? – Глаза Виктора Николаевича обрели четкие очертания, из бело-голубого тумана выглянули зрачки, которые примагничивают к себе внимание Михаила.
– Так я же…
– Да мне плевать, кто ты, экстрасенс или простой человек. Мишенька, ты старый друг Витькин. Ну и что, что давно не виделись. Бери в охапку еще кого-то себе в помощь, и попробуйте найти моего сорванца. Попробуйте, а, Мишенька? Я вам во всем буду помогать, выделю, то есть дам и деньги, и технику, договорюсь с кем нужно, только помогите. И… – Виктор Николаевич на выдохе схватился за сердце и, отстраняя от себя кинувшегося к нему Михаила, прошептал. – Только помогите. Сейчас выпишу тебе сто тысяч рублей, нет, двести. – И, сделав несколько неглубоких вздохов, еще раз прошептал: – Только не бросайте его. Это все Инга, она стерва… И ни слова ей, что будешь искать Витьку. Не верю я ей, все под себя стягивает. Боюсь, что это она его…
«Стерва, стерва, – подвигая к себе поближе толстую тетрадь, думал Михаил. – Да просто вы ревнуете сына к ней, Виктор Николаевич. Хотя… – И, осмотрев комнату по сторонам, еще раз удивился. – Наверное, каждый из вас старается его перетянуть к себе. Вот простой пример: в этой комнате все сделано для хранения архивов, как в лучших домах Лондона. Кругом стеллажи, пеналы, изготовленные где-нибудь в Германии, Париже. Каждый стеллаж имеет свой секретный код. Тысяч на сто баксов выложился отец, чтобы сделать такое для своего сынка. Кругом сигнализация с защитой: все для сыночка. И как только Инга выдерживает этих мужиков? Дети, настоящие дети!»
Откинувшись на спинку кресла, раскрыв тетрадь, Михаил углубился в чтение.
Каллиграфическому почерку Виктора он всегда завидовал. Строчки ровные, буковка к буковке, словно на компьютере их набрали. Единственное, чем сейчас отличается у Виктора почерк от школьного, буковки в два раза по высоте выросли, значит, тоже зрение подсадил.
Пробежав глазами по нескольким листам, остановился на третьем, заинтересовал заголовок, написанный большими буквами высотой в три клеточки «Изготовление кольчужных нитей».
«Для изготовления кольчуги требовалась проволока толщиной 4 мм. Чтобы сделать ее, использовали способ волочения. Он назывался сутужным и заключался в том, что железный прут протягивали через ряд постепенно уменьшающихся отверстий в железной доске. Для этого в кузнице устраивали особое сооружение: врывали в землю два столба, на них крепили железную волочильную доску, а напротив подвешивали к потолку качели. Кузнец садился на качели, захватывал клещами просунутый в первое отверстие кусок раскаленного железа, отталкивался ногами от столбов и летел вверх, таща за собой светящуюся металлическую нить…»
«Интересно, вот как раньше проволоку делали, на качелях катаясь?» – пролистав еще несколько страниц вперед, остановился, вернулся назад, будто что-то упустил из виду.
«…Вплетая через ряд склепанные кольца и цельносеченные, кузнец начинал собирать кольчугу с плеч, кончал подолом. Грудь и спина имели более массивные кольца, бока – средние, рукава и плечи – самые тонкие. Рукава и горловину вплетали в доспех в последнюю очередь…»
«Нет, не это. А что же пропустил? А-а, вот. Обнаруженные на вершине у сопки Верблюжки на 43 км зимника на Сосьву, где протекает ручей Большой Вой, с восточной его стороны в заросшем шиповником и старой елью месте, была обнаружена трещина в земле. Это меня несколько удивило, так как сопка состоит из песка с глиной. Когда очистил слой грунта, лопата стукнула о камень, им оказалась мореная осина. Ей не менее тысячи лет. После продолжения раскопок обнаружил еще несколько таких стволов из мореной осины. И что особенно подтолкнуло меня к мысли, что именно это и есть древняя кузница: в один из стволов осины был вкручен железный толстый шуруп. Верхняя часть, где было острие, была окована широкой пластиной 12/33/6».
И все? Дальше другой заголовок: «Кода». Что же это слово обозначает?
«Кода, территориально-племенной союз ханты в Западной Сибири, по нижнему течению Оби. Оно было известно русским с XV века, как часть Югорской земли. В 1484 «Кода» признало себя вассалом русского государства и обязалось поставлять в казну дань с подвластного населения. Кодские князья Алычевы активно содействовали русской колонизации Сибири. В XVII веке автономия Коды была упразднена и оно приравнено к прочим волостям Югорской земли».
Ниже сноска: «Лит.: История Сибири с древнейших времен до наших дней. Т. 1. Л., 1968. С. 369. 33/12/6.
Ниже следующий заголовок, «РЫНДА». А это что такое? «В XIII–XVII веках при великих князьях находились оруженосцы-телохранители (рынды), которые сопровождали монарха в походах и поездках, а во время дворцовых церемоний стояли в парадных одеждах по обе стороны трона. Князь Дмитрий во время Куликовской битвы «…великое знамя черное повеле рынде своему над Михаилом Ондреевичем Бренком возити» (Никоновская летопись).
Когда рынды несли свою службу во дворце, их вооружение составлял большой «посольский топор». Он делался из булата и стали, украшался серебряной и золотой насечкой. Рукояти этих топоров украшались поясками из драгоценных металлов или золоченой медью 14/7/25».
И снова текстовка заканчивается непонятными цифрами. Михаил перевернул лист. Следующий текст начинался с заголовка «Шишак». А это еще о чем?
«Это вид защитного головного убора на Руси в XII–XIV веках – «шапка бумажная». Делалась на вате из сукна или из шелковых тканей, иногда усиливалась кольчужной сетью и простегивалась».
И все. Следующий заголовок «Мисюрка»
«Железная шапка с бармицей и наушами…»
Дальше: «Ерихонка» – это «Высокая шапка с венцом покрывавшаяся репьем – металлическим украшением. К венцу прикреплялись уши, затылок и полка, сквозь которую проходил «нос» со «щурупцем». Такие шапки носили богатые и знатные воины и отделывали их золотом, серебром, драгоценными камнями.
Все защитные головные уборы надевались воинами на шапки или толстые подкладки…»
Михаил перелистал всю тетрадь и, кроме коротких заголовков и текстов, рассказывающих о боевом снаряжении русских воинов времен XI–XVII веков, ничего не нашел, как и цифр, разделяющихся косыми полосками, как в начале тетради.
Вытерев пот со лба, Михаил допил кофе и набрал на телефоне номер старшего Воробьева, но, к большему удивлению, услышал в ответ от искусственного коммутатора, что абонент находится вне зоны связи. Как же так, ведь еще полчаса тому назад сидевший рядом с ним старший Воробьев звонил отсюда мэру Белоярского?
Интересно девки пляшут. Ну, Виктор Николаевич дает, тоже начал с сыном в войнушки играть? Ну, дети. И что же дальше? Может, из другой комнаты можно позвонить? Набрав на железной пластинке со светящимися кнопками, прикрепленной посередине двери, шесть цифр, открыл ее и вышел из кабинета. Рыжий кот, сидевший в другой комнате, увидев гостя, весь ощерился и, отпрыгивая боком от Михаила к дивану, запрыгнув на его спинку, зашипел.
Надавив на своем телефоне кнопку повторного звонка, Михаил прислушался к трубке:
– Да, Миша, – отозвался голос Виктора Николаевича на той стороне.
– Я что-то растерялся.
– Сейчас, погоди, погоди, – остановил его Воробьев.
Слышалось, что мэр с кем-то разговаривал и только через минуту-другую после этого обратился к Михаилу:
– Ты там нашел цифры?
– Да, да, о чем они говорят?
– Тогда не перебивай. – Голос Виктора Николаевича стал резче. – Вспомни, что я тебе показывал и говорил. Вот они и есть указатель тому, где тебе нужно найти продолжение твоему вопросу. – Говорил старший Воробьев скрытно, значит, рядом с ним были люди.
Понятно.
Михаил вернулся в кабинет, закрыл за собой дверь и заново раскрыл тетрадь. И что же обозначают эти цифры «12/33/6»? Посмотрел на обложку тетради. Ничего. На последней странице тоже ни одной подсказки. Задумался. И к чему Воробьеву нужны эти секреты? Неужели он действительно что-то нашел такое, что может заинтересовать бандитов каких-нибудь? Может, золотой прииск? А чего смеяться? Одноклассник Сережка Шаповалов ему как-то признался, что на берегах реки Конды он находил какие-то камни и сдавал по просьбе одному мужику, приезжающему к соседу из Нижнего Тагила. За некоторые из этих камушков получал неплохой гонорар – пачку конфет или упаковку халвы. Но потом сосед сказал, что пропал его родственник.
Точно-точно, а потом пошли слухи по поселку, что какие-то мужики всех соседей в их стоквартирном доме, как и в соседних тоже, замучили вопросами, искали какого-то Клаву. Не его ли, Шаповалова Серегу? А потом и тот сосед Серегин пропал, пошел за грибами и исчез. Что только про него потом люди ни сочиняли – и медведь его задрал, и сам потерялся и помер, и даже о том говорили, что арестанты, сбежавшие из Ивдельской тюрьмы, его убили. С тех пор Сережка замолчал, а через год уехал с родителями на Большую землю, никому из одноклассников так и не оставив своего адреса.
Может, все-таки Воробьеву удалось найти это золото? А может, то было совсем и не золото, а какой-то другой ценный камень? А если Золотую бабу?
Михаил присел у открытой дверцы пенала, перед тем как положить в него тетрадь, засунул руку поглубже и, нащупав в вате коробку со старинной медной бляхой, успокоился. Все на месте, это хорошо. Положил на вату тетрадь и только сейчас обратил внимание на бирку, приклеенную к нижней части дверцы. На ней мелким шрифтом было написано: «А 6». Погоди, погоди, это же и есть, наверное, та самая подсказка, которую он искал и о которой подталкивал подумать его отец Виктора.
На библиотечных полках бирок не было. Потеряв к ним интерес, хотел было перейти к ящикам с тубусами, как что-то его удержало у библиотечных полок. Что? Погоди-ка, может, просчитать сами разделенные стенками друг от друга полки? Начнем слева направо, снизу вверх. Так, один, два, три… десять, одиннадцать, двенадцать. Что у нас здесь? Книги, самодельные, сшитые в типографии, заполнены Витькиным каллиграфическим почерком. Взял коричневую тонкую брошюрку. Называлась «Кодское княжество». Что-то такое слышал, о чем это? Открыл и тут же вспомнил, это же он только сейчас прочитал об этом княжестве в той тетради. Кодское – это хантыйское княжество.
«Вдоль обоих берегов реки Оби, в ее среднем течении – от Березова на севере и до устья реки Ендырь на юге, было расположено около десятка городков, являвшихся главными населенными пунктами Кодского княжества – самого значительного, по мнению С.В. Бахрушина, государственного образования остяков, более пяти тысяч человек, им удавалось сохранять это свое государственное образование практически не зависимым от московских властителей вплоть до 1644 года, т. е. еще более чем полтора века после сокрушительных экспедиций по его землям ратей великого московского князя Ивана III. И еще более полувека после Ермаковых побед…».
«Что, что? – Михаил уселся в кресло. – Это что же, Витька сам сочинил? – И глянул вверх. – А нет, автор Лев Сонин. Ну что ж. Так что он пишет дальше?» – И побежал глазами по тексту.
«…Кодские земли географически расположены не очень-то выигрышно в смысле климатических условий – неудобья заболоченных таежных урманов, тянущихся вдоль левого берега Оби, переходящих к северу вообще в малопригодные для проживания болотистые лесотундровые заросли. Несколько приемлемее для проживания в кодских пределах был правый берег Оби – более высокий, почти без болот и потому, вероятно, все городки кодские располагались на нем.
Но, с другой стороны, кодские городки стояли очень даже выигрышно – в центре угорских земель, на главной дороге Западной Сибири – Оби, по которой происходило сообщение с севера на юг – от самоедов к татарам, и с запада на восток – от славян вглубь Сибири. Ну и само собой, немаловажно, что кодские земли располагались в середине почти десятка остяцких княжеств и связи между ними тоже контролировали, таким образом, правители Коды.
Под властью кодских князей находилась территория, примерно полностью занимаемая ныне Октябрьским районом Ханты-Мансийского автономного округа».
«Совсем рядом, получается, – подумал Михаил, – сколько на Ендыре рыбачил, а даже не знал, что те дикие, девственные на первый взгляд, таежные места еще лет четыреста назад были обжитыми цивилизацией. Удивительно, а сегодня нефтяниками. Да уж, если посмотреть на деревню в поселке Каменистом, то вообще жуть берет: нищета, дома полуразваленные, магазин вот-вот разъедется по бревнышкам. Фу!»
Вытерев пот со лба, Михаил продолжил читать дальше текст, переписанный Воробьевым.
«Жили кодские подданные и в укрепленных городках, и в близких к ним неукрепленных поселениях, бывших, по сути дела, сезонными промысловыми стойбищами нескольких семей. Каждое такое поселение являлось вполне самостоятельным… с законченным циклом производства. Как установили археологи, большая часть кодского населения проживала именно в этих неукрепленных поселениях. Городки же являлись военно-оборонительными, административно-политическими, торговыми и культовыми (религиозными) центрами княжества. В каждом таком городке правили свои князья, находившиеся в свою очередь в вассальной зависимости от «большого князя», имевшего своей резиденцией Кодский городок, или Нанга… Нангакар, стоявший на протоке Нягань.
Главой Кодского княжества являлся властитель из династии Алачевых. Нангакар был издревле резиденцией этого княжеского рода. Вообще городок представлял собой классическую древнефеодальную усадьбу-крепость. Князь обитал здесь в окружении многочисленной родни и челяди. Проведенная в 1627 году перепись здешнего населения зафиксировала, что в городке тогда проживало только мужского пола дворовых людей семьдесят пять человек. Надо думать, что женской прислуги у Алачевых было не меньше».
«Ладно, это, конечно, интересно, – подумал про себя Михаил, но что-то заново притягивало его продолжить читать текст. – Кодский князь в своих владениях был не только главным сборщиком налогов, самолично объезжавшим подданных для сбора даней и поминок (особая форма подати, которую давали князю его дружинники), не только главным и верховным судьей своего народа, но и главным хранителем его моральных устоев – главным сберегательным святынь своего государства. Естественно, его столица была и религиозным центром княжества. И когда в кодские земли стало проникать… христианство, то первая церковь – храм во имя Животворящей Троицы, тоже была поставлена в Кодском городке.
Остяки неохотно переходили в веру христианскую, упорно оставаясь в язычниках. В этом же городе жил и главный шаман княжества, неподалеку от православного храма располагалась и самая почитаемая кодская «кумирия», где совершались языческие обряды…»
Перелистав еще несколько страниц брошюрки, Михаил пробежал глазами по тексту:
«…Кодские обитатели исстари вели почти не прекращающиеся стычки с соседями. На севере объектами их набегов были поселения и кочевья тундровой самояди (ненцев), на юге и западе они опустошали территории вогульских княжеств. Но и единоплеменникам своим из других остяцких княжеств Зауралья воинственные кодцы спуску не давали. Не убоялись они трепать и русские поселения, едва они стали появляться на Урале. Сосьвинские остяки жаловались в Сибирский приказ в 1637 году: «… от тех кодских остяков, от их воровства, не будет никаких русским людям и им, остякам, проезду…»
Это и понятно – военная добыча (пленные, награбленное имущество) издавна были существенной статьей доходов кодских князей, поскольку именно они забирали себе большую часть военных трофеев и с годами они только приохочивались к такому способу приобретательства богатства…», – и только теперь Михаил обратил внимание на нумерацию страниц в нижнем правом углу листов. Эта страница 7. А что, интересно, написано на 33‑й странице? Не ключ ли к разгадке?
«В 1646 году Березовские служилые люди отбили на «погроме воровской самояди» у самого устья Оби русский панцирь.
На одной медной мишени его был изображен двуглавый орел, а на другой – буквы, в которых узнали инициалы князя Петра Ивановича Шуйского. Кольчугу Шуйского привезли в Москву, в Оружейную палату. Почти триста лет пролежала она там. И в 1925 году С.В. Бахрушин высказал предположение, что это и есть «низовой» панцирь Ермака. Грозный подарил «князю Сибирскому» кольчугу воеводы Шуйского – участника многих славных походов своих, убитого в битве с поляками близ Орши в 1564 году. Псковский герой был сыном этого Шуйского.
Если верно предположение С.В. Бахрушина, то, значит, в Москве хранится единственный безмолвный свидетель смерти легендарного атамана, вместе с его телом опустившийся в холодные воды Иртыша…
В ходе ясашного похода на Обь ермаковцы нашли себе союзников, в лице кодских ханты. По территории Кода далеко превосходила волости, располагавшиеся на Нижнем Иртыше. Большое племя, обитавшее на Коде, распадалось на роды. Им соответствовали 12 городков, каждый имел свою тамгу. У трех городков была тамга с изображением птиц, у других – оленя, стрелы и пр.».
Михаил закрыл брошюру и положил ее на стол. В голове все перемешалось: ручей Большого Воя, в котором Витька Воробьев нашел трещину. Погоди, погоди, не в ручье он нашел трещину, а в сопке, той, видно, что и зовут Верблюжкой, там два земляных горба высотой метров под сорок – пятьдесят. Видно, в одном из них Витька и нашел ту древнюю кузницу. Погоди-ка, так она и не настолько древняя, ей четыреста лет, получается, не больше, если она русская, а кодцы, видно, на нее напали и уничтожили за то, что кузнец не хотел им платить дани.
Прикрыв глаза, Михаил облокотился на спинку кресла. Ни о чем ему больше сейчас не хотелось думать, но мысли не спрашивали разрешения и заставляли его продолжать анализировать то, о чем только что прочитал, чтобы найти ответ на другой вопрос. А какой? Хм, почему Виктор не продолжил запись своих размышлений о той кузнице в той тетради и зачем ему тогда эти секреты – цифры, разбросанные записи по тетрадям и самодельным брошюркам и книжкам? Да неужели, как в детстве, в разведчиков со шпионами продолжает играть?
Михаил заставил себя встать, подошел к стеллажам со сложенными тубусами и начал просматривать их нумерацию.
«А вот и тридцать третий. Может, в нем есть продолжение той подсказки, что в первой тетради были?»
Тубус был заполнен картами Советского района, истыканными красными и зелеными звездочками, курсивными полосками, кружками. В серединке карт нашел небольшой лист, на котором было нарисовано несколько десятков домиков, речка. Что это, поселение или крепость? Нет, ни заборов, ни рвов. Значит, простой поселок? На берегу реки мельница. Для чего? Пшеницу молоть, рожь или рис? А может, это и есть та самая кузница?
«Да уж. – Михаил вернулся к столу и осмотрелся. – Что-то на нем он еще видел. Что? Под журналом ничего нет. А что читаю? О-о, журнал «Уральский следопыт»?»
Михаил полистал и остановился на заголовке «Я знаю, где находится Золотая баба.
«Кто же это знает? О-о-о, автор Виктор Воробьев, директор Югорского музея. Погоди-ка, погоди-ка, так это же сам Витька!» – Михаил присел и начал читать интервью:
«Золотая баба в переводе с языка народов коми звучит как Зарни ань, коми-пермяцких народов – Зарни инь, у хантыйцев – Сорни най, Калтась, Юмала, Гуаньинь. Это легендарный идол, предмет поклонения населения Северо-Восточной Европы и Северо-Западной Сибири. Большинство ученых считают, что Золотая баба – это мансийская богиня Сорни-Эква, имя которой переводится на русский язык как «золотая женщина». В сердцах древних славян она находит отклик как Золотая Богородица.
Первое упоминание о золотом идоле Севера содержится в скандинавских сагах. В 1023 году викинги, которых вел знаменитый Торер-Собака, совершили поход в Биармию. На реке Двине им удалось узнать местонахождение святилища Юмалы и тайно проникнуть в него. Пораженные викинги увидели большую деревянную статую с чашей на коленях и ожерельем на шее. На голове идола была золотая корона, украшенная двенадцатью разными изображениями. Чаша же была наполнена серебряными монетами, перемешанными с землей.
О поклонении древних коми Золотой бабе упоминается в русских летописях в связи с сообщением о смерти Стефана Пермского (1396). В Новгородской летописи 1538 года говорится о миссионерской деятельности Стефана Пермского. Стефан ходил по Пермской земле, разрушал древние святилища и ставил на их месте христианские храмы. В летописи сказано, что сеял Стефан в Пермской земле веру Христову среди народов, которые прежде поклонялись зверям, деревьям, воде, огню и Золотой бабе.
Более подробные известия о Золотой бабе появляются в книгах западноевропейских путешественников и писателей XVI века о Русском государстве. Сведения эти достаточно противоречивы. В «Сочинении о двух Сарматиях» (1517 год) Меховский помещает идола за Вяткой «при проникновении в Скифию». У последующих авторов Герберштейна – в 1549 году, у Гваньини – в 1578 году, у Флетчера – в 1591 году Золотая баба находится уже вблизи устья Оби.
Рассказ Сигизмунда Герберштейна о Золотой бабе долго ставил ученых в тупик. Он писал: «Идол Золотой бабы есть статуя, представляющая старуху, которая держит сына в утробе, и что там уже виден другой ребенок, который, говорят, ее внук».
Получается, что внутри неродившегося ребенка есть еще одно дитя. Столь маловероятная ситуация разъяснилась после находки в Приуралье бронзовой фигурки богини угров Золотой бабы. Из тела богини проступает изображение человека, а из его чрева выглядывает еще одно лицо. Перед нами мифологический образ.
Знаменитого уральского идола пытались разыскать еще новгородцы, которые во время своих походов на Югру грабили языческие святилища. Интересовались Золотой бабой и казаки Ермака. Они впервые узнали о золотом идоле от чуваша, перебежавшего в их стан при осаде одного из татарских городищ. Чуваш попал в Сибирь как татарский пленник, немного говорил по-русски, и из его слов Ермак узнал о том, что в осажденном им урочище остяки молятся идолу – «богу золотому литому, в чаше сидит, а поставлен на стол и кругом горит жир и курится сера, аки в ковше». Однако казаки, взяв приступом городок, не смогли найти драгоценного идола.
Вторично казаки услышали о Золотой бабе, когда попали в Белогорье на Оби, где располагалось самое почитаемое остяками капище и где регулярно совершалось «жрение» и был «съезд великий». Здесь же находилась тогда главная святыня сибирских народов – «паче всех настоящий кумир зде бо», однако ермаковцам не довелось его увидеть – при их приближении жители спрятали «болвана», как и всю прочую сокровищницу – «многое собрание кумирное». Казаки расспрашивали остяков о Золотой бабе и выяснили, что здесь, на Белогорье, «у них молбище болшее богине древней – нага с сыном на стуле седящая». Сюда, в Белогорское святилище, принесли и положили к ногам Золотой бабы снятый с погибшего Ермака панцирь – подарок царя, по преданию, ставший причиной его гибели…
Так вот, никто из русских путешественников воочию таинственного идола так и не увидел, поэтому неудивительно, что рассказы о Золотой бабе обрастали слухами и домыслами в зависимости от фантазии рассказчиков. В разных источниках она описывается неодинаково: размеры варьируются от 30 см до величины в человеческий рост, изображается одетой в свободные одежды или обнаженной, сидящей или стоящей, с младенцем на руках или без такового. Все исследователи, говоря о Золотой бабе, обращают внимание на перемещения ее святилища. Северные народы опасались, что идол попадет в руки христиан и маршрут Золотой бабы полностью совпадает с направлениями распространения русской колонизации.
Первоначально, во времена Стефана Пермского, это конец четырнадцатого века, Золотая баба находилась в святилищах к западу от Урала. После похода русских войск в Пермь Великую в 1472 году, когда пермские земли официально были присоединены к Москве, лесные волхвы вынуждены были прятать кумира то в пещере на реке Сосьве, то в дремучем лесу на берегах Ковды. Затем она очутилась уже за Каменным поясом, в обском лукоморье.
После прихода Ермака священный кумир тщательно скрывали в неведомых тайниках близ низовьев Оби. А дальнейший маршрут, по которому на протяжении столетий «перемещался» идол, по одной из версий, лежит от берега реки Кызым к Тазовской губе, а оттуда – на горное плато Путорана на Таймыре.
Этнограф Носиков, в 1883–1884 годах много плававший по рекам Конде и Северной Сосьве, пишет, что в селе Арентур на реке Конде он повстречался с дряхлым стариком-вогулом (манси), который рассказал ему об идоле: «Она не здесь, но мы ее знаем. Она через наши леса была перенесена верными людьми на Обь. Где она теперь, у остяков ли в Казыме, у самоедов ли в Тазе, я точно не знаю».
До сих пор в печати время от времени появляются «совершенно достоверные сведения» очевидцев, точно знающих, где хранится Золотая баба, а некоторые даже видели ее «своими глазами».
На мой вопрос вначале Виктор Викторович не хотел отвечать, а потом, смотрите, что этот ученный муж, кандидат исторических наук сказал.
Когда я спросил у него, откуда он идет, он начал со мной разговаривать на каком-то старорусском диалекте. Я с большим трудом понял, что он идет к Золотой бабе и несет ей крест. Он христианин, он не верит, что Она есть и имеет огромную силу. А если Она есть, то хочет узнать, правду ли говорят пермяки, что ее Лик – это Лик Святой Богородицы. Не она ли это?
Полная луна освещала ее, но туман, поднимавшийся со стороны ее лица, не давал рассмотреть ее лико. И когда я со старцем подошел ближе, то появилось новое видение. Вокруг этого изваяния горели небольшие костры, вокруг которых ходили шаманы. Один из них повернулся ко мне, его голова была похожа на голову ворона, но это был человек. Ростом он чуть ниже меня. Подошел ко мне, взял крест, рассмотрел его и покачал головой, мол, не тот. Я тогда подал ему второй крест, золотой, и он кивнул мне и заново вернул. А вместо рук у него было крыло, и он мне им показал куда-то в сторону…
Все, извините, я, кажется, вам наговорил много лишнего. Люди подумают, что я выдумщик.
P.S. Вот я и задался вопросом, дорогой читатель, не обманул ли нас, как и научный совет, наш гость Виктор Викторович Воробьев? Тем более перед нашим разговором, зная, что он не согласится нам рассказать о своих находках, я добавил ему в кофе коньяка, настоянного на золотом корне. И язык у человека развязался. И он мне несколько раз после этой встречи звонил с просьбой не публиковать этого интервью. Но разве, дорогой читатель, можно прятать сенсацию?»
Михаил закрыл журнал, еще раз глянул на его название. Да, вроде не юмористический «Крокодил» и к желтой прессе и близко не относится. Хотя и «Аргументы и факты» блещут прекрасной фантазией и юмором в своих первоапрельских номерах. Чего только ни пишут и про Ивана Грозного, и про Сталина… Ладно.
Михаил положил на стол журнал, посидел с минуту, пытаясь о чем-то вспомнить, а потом встал и пошел к выходной двери. У нее остановился, вспомнив, что интересовало его, и вернулся к столу, посмотрев на год выпуска журнала. Прибавил ему пять лет и невольно удивился, нынче как раз этот год.
«Хм. А не решил ли Витька разыграть меня? Это он любит».
Постояв у подъезда, Михаил прошел во двор и сел на свободную скамейку. Посмотрел на третий этаж, на кухонное окно, потом на балкон – вроде никто за ним не следил. Хотя зачем он гувернантке, которая убирается у Виктора Николаевича в квартире? Ей, похоже, больше интересен его телефон, с которым Клавдия Федоровна готова не расставаться часами. Она-то, в принципе, и разбудила Михаила, пытавшегося войти в транс, чтобы хоть как-то попытаться найти след старого товарища.
А его письмо вообще необычным было. Хотя это как сказать.
Михаил развернул лист – копию письма Виктора своему отцу, и еще раз – может, в десятый, перечитал: «Батя, извини, ушел в лес, не знаю на сколько, может, и надолго. Есть новая версия, и ее нужно попытаться исследовать.
Да, Мишке Филиппову передай привет. Долго с ним не виделся, соскучился. Если меня не будет больше месяца, то подключи его к моим поискам, и пусть этого никто не знает, кроме медвежатника. Он знает, кто это такой.
Спасибо, еще раз обнимаю тебя, отец, твой сын, Витя».
И все. Михаил посмотрел на рисунки, изображенные Виктором карандашом внизу письма. Мишка Витькиному таланту всегда завидовал. Тот с легкостью, как художник, набрасывал карандашом на листе бумаги кузнечика или муху. Да так точно, что казалось, будто он ее сфотографировал. И действительно, в семье, в друзьях Витьки не было художников, а когда брал в руки карандаш – глаз не отвести от его умения сделать несколько штрихов, которые принадлежат именно тому человеку, которого изображал.
Вот и сейчас письмо написал отцу очень короткое, а под ним нарисовал множество картинок, значит, что-то его подтолкнуло к этому. Что? А может, просто так, как в детстве, о чем-то думая, набрасывал на листе картинки, даже не задумываясь над ними, что в голову придет, то и писал? И вот здесь изображена оса, жалящая губу человека. Ой, как точно все отмечено: и испуг, и боль на лице парня! Летающая тарелка. А это точно она! Над озером рябь и штрихи ее света. Следующая картинка: медведь, напавший на лося. Четвертая – изба на курьих ножках. Пятая…
– Михаил, привет, дорогой!
Филиппов посмотрел сквозь слепящие солнечные лучи на человека, стоящего перед ним.
– Привет!
– Миша, как рад, что увидел тебя. Кого-то ждешь?
И только теперь Михаил узнал своего старого знакомого Федора. Фамилии его он не помнил, а скорее всего, и не знал. С Федором он познакомился на заводе строительных материалов, когда покупал доску для забора на дачном участке. Федор работал начальником цеха пиломатериалов. Человек приятной наружности, кстати, и его жена работала под руководством мужа на монтаже оконных блоков. Женщина симпатичная, как и сам Федор, люди интеллигентные.
– Миша, – присел с ним рядом Федор, – ты сейчас минут хоть на десять свободен?
– Да.
– Ну и прекрасно, пойдем ко мне, почаевничаем. Дочка из института приехала, жена торт сделала. Пойдем, пойдем. – И, ухватив Михаила за рукав, Федор потащил его к соседнему подъезду.
Жили они в двухкомнатной квартире, только это и помнил Михаил. Как-то бывал, когда покупал у них щенка спаниеля.
Дверь открыла юная леди. Обворожительной улыбкой встретив гостя, чмокнув в щеку отца и опустив глаза, отошла в сторону. Подталкиваемый в спину Федором, Михаил вошел в коридор, пытаясь погасить в себе желание рассмотреть эту юную красавицу в коротких черных шортиках, в такой же черной безрукавке-водолазке, с черными, вьющимися до плеч, волосами.
– Лариса, узнаешь дядю Мишу?
И, пожалуй, если бы Федор сейчас не назвал своей дочери Михаила дядей, то он бы продолжал стесняться, как юный мальчишка перед богиней красоты. А если «дядя», то все точки расставлены над «i». Михаил поднял глаза и улыбнулся Ларисе, которая смущенно тут же спрятала от него свои глаза и убежала в комнату.
– Ой, какие гости к нам пришли, – выглянула из другой комнаты радостно улыбающаяся жена Федора.
– Галина, это я его притащил к нам. Представляешь?
Вместо чая угостили гостя коньяком с лимоном, который снял у него напряжение и расположил к легкой, приятной беседе. Говорили обо всем: о ценах на бензин, о рыбалке, о городских проблемах. А потом о детях. Ларисе уже двадцать два года, учится на пятом курсе института, а вот с парнями не везет девчонке, и все из-за косоглазия.
– Из-за чего? Из-за косоглазия? – Михаил попросил родителей, чтобы те позвали Ларису зачем-нибудь на кухню.
Когда Лариса забежала, Михаил встал и, широко улыбнувшись, попросил красавицу посмотреть на него. А девчонка, словно и ждала этого, поддалась, сделала к нему шаг и посмотрела гостю в глаза.
– Пойдем в твою комнату, попробую помочь, – сказал Михаил и подал Ларисе свою руку. А она этого ждала, крепко сжала своими миниатюрными холодными пальчиками его ладонь, с силой повела Филиппова за собой.
В светлой комнате, кроме дивана, невысокого белого комода и письменного стола с компьютером, мебели больше не было. На это сразу обратил внимание Михаил, как и на тонкий аромат духов, напоминающий запах земляники. Но при этом отметил и другое: Лариса – девушка непростая, с характером. Затворив за собой дверь, она резко развернулась к гостю, подошла к нему вплотную, взяв его за руки, поедая его губы своими большими карими глазами, прошептала:
– Я так устала, помогите!
– Не торопись, Лара, – внимательно всматриваясь в глаза девушки, прошептал Михаил. – Это у тебя с рождения или от испуга?
– А-а? – девушка, несколько смутившись, стала делать вид, что что-то ищет в комнате.
– Хорошо, давай попробуем?
Лицо у Лары раскраснелось:
– А получится?
– Конечно, – прошептал Михаил и, взяв руки девушки, легонько помял их в своих ладонях и опустил их. – Расслабься, послушай меня. – И, поднеся открытые ладони к лицу девушки, спросил: – Чувствуешь тепло?
– Да, – прошептала Лариса, начиная быстро дышать и всматриваться в лицо своего доктора.
– А теперь слушай их тепло и отдыхай, – провел руками вокруг головы девушки и начал опускать до колен и назад, вверх. Потом зашел к ней сзади и повторил свои манипуляции: от затылка опустил руки ниже бедер и по бокам сделал то же самое.
– Ой, правда, от вас такое приятное тепло идет, – шепчет девушка.
– Расслабься, только не закрывай глаза и смотри, не моргая, на мою переносицу.
Поднеся руки к затылку, Михаил нашел там тонкую струйку тепла, представил, откуда оно идет, и «увидел» несколько «ниточек». Осмотрев их, догадался, что это всего лишь одна нить, раздвоенная на своем кончике и ее нужно срастить. Взяв «клей», он легонечко макнул в него кончик своего указательного пальца и смазал им волоски, прижал их друг к другу.
– Ой! – воскликнула Лариса и закрыла свои глаза ладонью.
– Успокойся, дорогая, все будет хорошо, – прошептал Михаил. – Убери руку с лица и закрой глаза. – И, выждав несколько секунд, продолжил: – Открой глаза и смотри мне в переносицу.
Девушка, подчиняясь своему доктору, внимательно смотрела на Михаила.
Подняв ладони, Михаил, сложив большие пальцы с указательными, «обнял» ими тонкие «трубки» молочного света. Это они, скорее всего, веточки зрения девушки? «Заморозив» их, он стал внимательно рассматривать их кончики – глаза. Они были такими интересными, словно бутоны еще не раскрывшейся розы. Нет, нет, они больше напоминали шляпки молодых подберезовиков или маслят. А с одной стороны каждого из них был открыт зрачок, да, да, глазной зрачок, и смотрели они чуть-чуть в разные стороны. И, отпустив их, прошептал:
– Ты становишься легкой, как перышко. Ветерок легонечко подхватил тебя, приподнял и уложил на диван.
Девушка, словно так и происходило с ней, отшатнулась от Михаила, сделала несколько шажков к дивану, села на него и легла на спину.
– Расслабься. Голова лежит на затылке, а глаза внимательно смотрят на мою переносицу и подчиняются только мне.
Михаил снова обхватил пальцами рук только ему видные те прозрачные трубочки со зрачками и начал двигать ими. Одна не поддавалась его пальцам, скорее всего, она стоит на своем месте, а вот вторая гуляет. Сдвинул ее чуть-чуть вправо, потом – влево, еще левее, и она во что-то утопилась и перестала поддаваться… Отошел назад и посмотрел на них: по росту теперь они были одинаковыми и зрачки ровно смотрели на него. Точно? Точно. Точно! Удалось!
Михаил, отпустив руки, не моргая, смотрел на зрачки девушки. Повел в сторону рукой и прошептал:
– Смотри на мой большой палец. – И продолжал наблюдать, как зрачки ровно уходят по глазнице влево, потом вправо, немножко вниз и вверх. Теперь они смотрят в одну точку вместе, помогая друг другу. – Закрой глаза, поспи…
Михаил встал перед девушкой на колени и, не дотрагиваясь до ее светящейся ауры, стал водить ладонями вокруг ее лица, шепча молитву-просьбу Всецарице, чтобы помогла девушке. Лариса слышала его молитву и, наверное, даже понимала его слова, это было хорошо видно по ее меняющейся мимике на лице.
И снова увидел Михаил ее глаза, через плотно закрытые веки, темно-коричневые угольки, смотрящие в одну сторону. Перекрестившись, Филиппов встал на ноги и сделал несколько шагов назад, уступая место родителям девушки, которые, как оказалось, уже некоторое время стояли за ним и наблюдали за происходящим.
– Пусть поспит, глазам нужно время, чтобы привыкнуть друг к другу, – прошептал он.
– А долго? – спросила Галина.
– Минут пять.
И вот, наконец, ожиданию пришел конец. Михаил с родителями Ларисы внимательно прислушивались к тихим шагам девушки, вышедшей из своей комнаты и остановившейся около большого зеркала в прихожей. И потом быстрые ее шажки в кухню, где сидели родители с гостем.
Прикрыв руками от яркого света глаза, Лариса раздвинула пальцы, убрала ладони с лица и посмотрела на мать.
– Ой, – вздрогнула от неожиданности та. – Лара, у тебя все восстановилось! Больше нет косоглазия!
…Еле-еле отбился Михаил от попыток Федора с Галиной всунуть ему в знак благодарности какие-то деньги, часы и еще что-то.
– Это не мне нужно говорить спасибо, – в сотый раз повторял он, – а Деве Марии, услышавшей ваши мольбы. А Ларка, – улыбнувшись девушке Михаил подмигнул, – забудет о своей проблеме и встретится с прекрасным парнем, который станет ее мужем.
– Правда? – Девушка, как малышка, бросилась к Михаилу и, обняв его, повисла на шее.
– Правда, правда. – Глубоко вздохнув, Михаил потихонечку отстранил от себя юное создание. И, еще раз пожав руку Федору, вышел из их квартиры.
Июньские ночи белые. Все можно рассмотреть, что происходит в полночь на улице: молодежь кучкой собралась на скамейке и слушает парня, играющего на гитаре. «Забытые» родителями маленькие дети играют в догонялки. Михаил, зашторив окна, вернулся на диван и, прикрыв глаза, стал потихонечку вводить себя в транс. Много вопросов накопилось за эти дни, которые больше и больше начинали ему мешать работать, заниматься своими повседневными делами, готовиться в конце концов к отпуску.
В дверь позвонили. То, что к нему пришла Инга, жена Виктора, Михаила не удивило. Она была несколько пьяна и весела. Войдя в комнату, она поставила на стол большую бутылку чуть надпитого «Мартини» и уселась на колени к Михаилу. Он попытался было ее мягонько отстранить от себя, но женщина не поддавалась. А, наоборот, его сопротивление ее даже раззадоривало, и Инга, сильнее обняв его, прижала губы Михаила к своим, начала их, целуя, кусать, не давая ему вздохнуть.
И все же ему удалось оторвать Ингу от себя. Но она уже не сопротивлялась, а положив свою голову ему на плечо, прошептала, что она так виновата перед самой собой, что поддалась непонятно откуда взявшемуся у нее чувству, и даже не чувству, а желанию стать богатой, все иметь, и, изменив Михаилу, бросилась на директорского сыночка Витьку Воробьева. Сколько она потеряла тогда, выйдя замуж за нелюбимого человека.
Михаил, слушая ее, не верил словам Инги. Он на всю жизнь запомнил ее радостное лицо на свадьбе. Он на всю жизнь запомнил, когда зимой со своей женой Зиной шел по безлюдному шоссе, она несколько раз проехала мимо них, медленно на своем белом «мерседесе», делая вид, что их не видела. Он на всю жизнь запомнил, как она, хозяйка магазина модной одежды, с омерзением посмотрела на него, сказав продавщице, чтобы дала ему какую-нибудь завалявшуюся вещь, мол, его жене и так ничего не идет… А вот теперь она сорвалась и, подальше закинув свою гордость, прибежала к Михаилу и упала ему на грудь, прося помощи. Михаил не верил ей, но он при этом не в силах был отказать ее рукам, расстегивающим его рубашку и ползущим по его груди, животу, ниже и ниже. Он был не в силах отказать проснувшимся своим чувствам, своей мечте ласкать Ингу, целовать ее шею, губы, груди…
Резкий, неожиданный звонок в дверь привел Михаила в себя. Он встал с дивана и, позевывая, пошел к двери. За нею стояла Инга в темно-красном коротком платье, с длинным разрезом впереди. Из огромной черной сумочки, висевшей на ее плече, выглядывало горлышко бутылки со спиртным. Это оказалось не «Мартини», а коньяк «Наполеон», один из самых дорогих коньячных напитков в их городе.
Михаил хотел было отказаться от рюмки, наполненной Ингой и придвинутой к нему, но что-то внутренне удержало его от этого поступка, и он, сделав небольшой глоток, через секунду, не раздумывая, осушил ее. Жидкость, скатываясь по глотке, сильно обжигала ее. Вторая рюмка пошла легче, а после третьей Инга без разговоров, сильно притянув к себе за шею Михаила, стала его целовать взасос. И он, как кролик, поддался этому красивому до невыносимости удаву и покорно подчинился ей, целуя в ответ ее шею, плечи, стягивая с ее груди бюстгальтер.
Но Инга, дав ему немножко свободы, вдруг резко отдернула его от себя и села к нему на колени, сильно обняв своими бедрами его бедра и сдавливая их, наползла своей грудью на его губы, заставляя его ласкать их. И Михаил, попав под ее тиски, все сильнее и сильнее сдавливал губами ее соски, груди, слюнявя их, что-то непонятное шепча и задыхаясь, все больше открывая рот, чтобы вздохнуть нехватающего ему воздуха.
Но и этот момент был недолгим. Инга соскочила с него, раздвинула ноги Михаила и, став на колени, сама начала, целуя, кусать его грудь, кожу живота, опуская свое лицо ниже и ниже, и, схватив губами его пупок, потянула его в себя. Михаил от непонятного предчувствия попытался защитить свой пупок, но ее сильные руки сковали его, и он в истерике начал что-то мычать, кричать, извиваясь от боли в ее оковах…
Инга положила голову на его грудь, снова начала руками сжимать кожу на его животе, делая круги шире вокруг его пупка, и шире… Михаил потянулся и замер в ожидании новой «экзекуции» гостьи. Но она спрятала свои коготки и начала поглаживать его кожу подушечками пальцев, все шире и шире…
…И снова истерика обоих, сопровождаемая криками, стонами, громкими чмоканьями, затащила их в тот азарт, все сильнее и сильнее ввергая их в пучину своих оргий.
В какой раз у них была передышка, он не считал. И снова Михаил, поддавшись той непонятной мощной и непоколебимой силе, отдышавшись, начал губами перебирать ее соски на грудях, все глубже и глубже «пожирая» их …
– Все, хватит, а то так и останусь у тебя на всю жизнь, – удержала за подбородок Михаила Инга. – Ой, как иногда я тебя хочу съесть, подумать только! И что ты нашел в Зинке? Только не говори ничего. Только не говори ничего, а то я тебя убью! – И, резко вскочив с кровати, стала одеваться, не давая ему вставать с нее, с силой толкая его назад.
– Все. – И сделав воздушный поцелуй, выскочила из его квартиры.
«Что это было? Сказка или фантазия? Я так ее даже толком и не рассмотрел. Как фурия, влетела в квартиру, разодрала мою одежду и разорвала мое тело. Что это было?» – прикрыв глаза, думал Михаил.
Никак не хотелось сейчас ему себя ругать, что скатился до такого низкого поступка, поддавшись забытым чувствам, занимался любовью с женщиной-мечтой, с чужой женой, женой его старого друга. И как не хотелось сейчас ни о чем думать, ни стыдить себя, ни ругать. Хоть бы эта ночь осталась между ними. Зинка для него – это жена, мать его детей. А Инга – как мимолетное влеченье…
Фужер коньяка он выпил залпом и провалился в глубокий сон.
…Утром сработал внутренний будильник, но вставать не хотелось, полежать бы еще, подумать о том, что произошло с ним ночью.
«Вот ведьма, а! Ну почему ты решила так сделать, а, Инга? Неужели ты еще любишь меня или решила меня купить и сделать своим рабом? Ах ты, ведьма, ну на кой я тебе сдался, а? Ну, что ты от меня хочешь? Инга?»
Что есть силы зажмурил глаза, будто таким способом решил наказать себя за совершенный ночью проступок. И только сейчас вдруг ощутил, что лежит не в кровати, а полусидя в кресле. Почему так? А кровать вообще не разостлана, даже не помята. Удивительно. Неужели ночью просыпался и пытался сделать все, чтобы хоть как-то спрятать следы своей подлости от кого-то?
И на столе не было бутылки коньяка, и в холодильнике, и в мусорном ведре, и в трех кульках с мусором, лежащих в прихожей. И в кухне так и осталась чистота. Что это? Неужели все то, что произошло, было сном? А может, все собрал и выбросил в окно и навел в спальне порядок и… в зале? А вот в прихожей остался грязный след от женского каблучка…
В обед узнал по местным новостям, что мэр города поздравил Ингу Воробьеву с победой в конкурсе на «Лучшее торговое предприятие среднего бизнеса». Этой награды она была удостоена вчера, часов в семь-восемь вечера, в городе Ханты-Мансийске. В принципе, за три-четыре часа после этого она могла добраться в Югорск из столицы их округа – это всего лишь триста восемьдесят километров. Так было то или нет?
Черный «мерседес» Инги с номером 007 он выделил из колонны машин сразу. Он ехал спокойно и, когда поравнялся с Михаилом, показал поворот налево, пересекая двойную линию, развернулся и остановился рядом с Филипповым. Черное окно приоткрылось, и он увидел перед собой лицо улыбающейся Инги.
– Садись! – то ли сказала, то ли прошептала она.
В машине было свежо, сиденье тут же, пытаясь расположить в себе удобнее садившегося человека, отъехало немножко назад и отпустило вниз спинку.
– Только не говори всякой чуши, – то ли предупредила, то ли попросила она.
Машина плавно тронулась вперед, набирая скорость.
И тут же он почувствовал руку Инги у себя на бедре, тяжеловатую, от которой идет приятное, растекающееся тепло по телу.
– Сегодня я тебя съем и буду это делать у всех на глазах, – шептала Инга все громче и громче, распространяя от своей ладони горячие волны по его бедру, бьющиеся о низ живота и выше, выше.
Михаил попытался что-то сказать ей в ответ, но в голове была пустота, во рту – сухость, язык окаменел, воздуха стало не хватать…
– Михаил Михайлович, вам плохо? Может, скорую помощь вызвать? – запричитала пожилая соседка.
Михаил закрыл рот и с удивлением смотрел на пожилую, седую, полноватую женщину, приблизившую к нему свое лицо.
Нет, это была не Инга, а соседка из квартиры напротив.
– Да нет, у меня все нормально, – попытался отстраниться от навязчивой женщины Михаил.
– А что ж это вы, дорогой, так тяжело дышите, с сердцем плохо?
– Да спасибо, все прошло, – соврал Михаил.
– А что ж это вы так? Нужно следить за собой. А то уперлись в машину, думала, заглядываете в нее. А это, оказалось, вам плохо. Сбежала вниз, а вы уже на скамейке сидите…
– И никого рядом не было? – перебил надоедливую соседку Михаил.
– Так вроде и никого. Женщина какая-то там стояла, глазела на мои окна. Да вон она! – вскрикнула баба Аня.
– Где? – Выдохнув и сдавив губы, Михаил осмотрелся по сторонам.
– Ой, да уже и ушла. Что, знакомая?
– Кто?
– Так та женщина…
– Да нет, – замотал головой Михаил.
– Наверное, с дружками засиделись? – продолжала расспрашивать баба Аня.
– Да, да, вы правы, – согласился с ней Михаил, пытаясь хоть на какое-то время освободиться от любопытной женщины. – Работы было много… – И, встав со скамейки, потихонечку засеменил на улицу.
А тяжесть так и не сходила с груди, расплылась, как мокрая тряпка, на кости ребра, давя своей массой на легкие и сердце.
И снова он увидел шестисотый черный «мерседес» Инги, стоящий на той стороне улицы, но уже не стал рассматривать сидящую в нем хозяйку, а наоборот, прикрыв глаза «про себя» перекрестился, еще раз, и еще. Перекрестивши свое тело со всех сторон, и снизу, и сверху, он тут же почувствовал душевное облегчение, вдохнул свежего воздуха, еще – раз, и открыл глаза только после того, как почувствовал свежесть внутри лобной части головы, снимающую тяжесть и разрывающую ее на мельчайшие части, растворяя в себе.
С той стороны не было «мерседеса», а только какая-то невысокая женщина, одетая в длинное черное платье, не спускала с него глаз.
«Ну и прекрасно, – подумал Михаил и, окрестив ее «про себя», – прошептал, да так, чтобы она видела движение его губ, – аминь!»
Как ее лицо после этого дернулось, словно кто-то неожиданно с силой толкнул ее в спину. И, опустив лицо вниз, она быстро пошла по переулку, теряясь среди людей, словно стремясь побыстрее убежать.
«Неужели это и есть та самая ведьма Феодора?»
Володя так и не вышел из псарни, чтобы поздороваться с Михаилом, а продолжал медленно водить по холке Цэсы, словно что-то пытаясь найти у нее в шерсти. Собака в напряжении смотрела куда-то за сетку, скорее всего, и не смотрела, а ждала, когда ее хозяин Володя Чиж ей сделает больно. Да, да, именно этого она и ждала, догадался Михаил, так как сразу же после этой мысли лайка начала ерзать, попыталась встать на задние лапы, но Чиж цыкнув, ее тут же осадил.
– Миша, лезь сюда, помоги, – попросил он. И, дождавшись, когда Филиппов, согнувшись в три погибели, влезет в псарню, ткнул подбородком в сторону табуретки, на которой лежали скальпель, медицинские щипцы, йод, ватка. – Щипцы подай и отойди, а то еще куснет, – прошептал он и, оседлав собаку, заставил ее лечь. – Да месяц назад на мишку ходил, всех порвал кутят, оладь ему в душу, только сучку старую оставил. Боюсь уже, что крест на ней можно ставить.
– Что, ранил ее? – поинтересовался Михаил.
– Да, но не в этом дело, ей восемь лет, даст еще приплод или нет, не знаю. Кобеля соседа не подпустила к себе, когда течка была.
– А это не ее был кутенок?
– Да ее. Так он же кобель, неужели снова в Екатеринбург ехать за новой собакой, договариваться? Вот оладь ему в душу, а. Больше таких звероловов не попадалось. Все на птицу падки, а эта еще полугодовалым кутенком сразу на мишку пошла, еле спас.
Цэска, вывернув голову, начала поскуливать, но Сергеичу это, видно, было только на руку, и, опустив щипцы в ее шерсть, резко рванул ими назад. Собака, взвизгнув, успокоилась и положила свою морду на лапы.
– Вот смотри. – Чиж протянул щипцы Михаилу, а сам, взяв с табуретки вату с йодом, начал смазывать собаке рану.
В щипцах была зажата какая-то то ли кость, то ли сук от дерева, но потрогать пальцами это Михаил не решился, уж больно неприятные чувства она вызывала.
– Это обломок когтя.
– Медведя?
– Ты чего, – с удивлением посмотрел на Михаила Чиж, – рыси. – Если б мишка, оладь ему в душу, ее полоснул, то точно бы не спас Цэску. У него ж когти, оладь ему в душу, как ножи столовые.
– Ой, какие гости у нас! – Радостный вскрик жены Чижа, Веры Павловны, был настолько неожиданным для Михаила, что тот, испугавшись, вскочив с корточек, сильно ударился затылком о крышу клетки, покрытую сеткой-рабицей.
– Верка, да что ты, оладь в твою душу, – зашипел Чиж.
Но Вовка, став на корточки и вылезая из клетки, широко улыбаясь, сказал.
– Бывает же такое, напугался так, что чуть сетку-рабицу головой не продырявил. – И протянул руку Вере Павловне.
Вера обняла гостя и, подхватив его под локоть, повела к столу, стоявшему у дома.
– Как хорошо, что ты пришел, посмотри Лешку, – сказала Вера Павловна и позвала внука, пятилетнего мальчишку, копавшегося в огородной грядке. – Леша, иди сюда, дядя Миша пришел.
Пацаненок, увидев Филиппова, с радостными восклицаниями побежал к ним на встречу и, обняв Михаила, повис на его груди.
– Вот какой богатырь ты стал! – Михаил подбросил мальчугана вверх.
– Дядя Миша, дядя Миша, а там жук вот с таким рогом! – кричал Лешка. – Пошли, покажу. Только не бо-ойся его, он мой друг. Да, бабушка?
И они все вместе пошли искать в листве щавеля рогатого жука.
– Мишенька, ну как он, а? – подергивая за локоть гостя, наступала с радостными распросами Вера Павловна. – Ты посмотри, с тех пор совсем не заикается. Какой ты, Мишенька, молодец!
– Только не перехвали меня, – улыбаясь, обнял за плечи женщину Михаил. – Этого побаиваюсь, а то сглазят.
– Да кто такой дурак будет, чтобы попытаться тебя сглазить?
– Ну, это как сказать…
Вера Павловна, когда работала медсестрой в больнице, не раз приглашала со своим врачом Иваном Петровичем Михаила к себе на помощь, только больные этого не знали, так как он стоял за ширмой и лечил. Не всегда, правда, удавалось Михаилу добиться положительного результата – снять боль. Но это он считал так потому, что не является полноценным экстрасенсом, как Джуна, или Вольф Мессинг. Нет у него такого таланта. А когда один из больных в этот момент потерял сознание и Иван Петрович, имеющий огромный опыт работы, ничего не мог сделать, давление продолжало падать, Михаил отстранил врача от мужчины, лежавшего в кресле, и сказал, чтобы тот просыпался. И тот, это был молодой человек лет тридцати, тут же открыл глаза и, увидев перед собой Михаила, смутился: «Я больше курить не буду, честное слово» и, кивнув доктору, вышел из кабинета.
Терапевту Ивану Петровичу тут же стало плохо. Бросив несколько таблеток валидола в рот, он присел на стул и закрыл глаза, слушая Михаила, выполняя глубокие вдохи. С тех пор, как ни уговаривали его Иван Петрович и Вера Чиж продолжить работать с ними, Михаил отказался. А вот с семьей Чижей продолжал поддерживать теплые дружеские отношения и, более того, считал Володю своим наставником по охотничьему делу.
И все это благодаря Витьке Воробьеву. Это он его перед призывом в армию познакомил с Чижом, работавшим у его отца на автопредприятии инженером по охране труда. Съездили с Владимиром на утиную охоту, потом на рыбалку за хариусом, и Мишка втянулся в мужские дела. А после армии, как было свободное время, заглядывал к Чижам, а потом и с Зиной, своей женой…
Чай с запахом мяты, разлитый в большие стеклянные кружки, быстро остывал, но от этого его терпкие вкусовые качества нисколько не ухудшались.
– Ладно, Миша, давай ужинать пойдем, – встал Чиж и, взяв Филиппова за локоть, повел его за собой в дом. – Ты извини, браток. – И, поближе придвинувшись к нему, лисьими глазками мазнул по лицу Михаила и, прищурившись, прошептал: – В жизни такого со мной еще не было. – И, приложив палец к губам, кивнул подбородком в сторону окна. – Тут такое происходит, прямо даже не знаю, как это и назвать. Колдовство или еще как.
– В смысле, как это понять?
– Да как иду по дорожке или к собаке, или в туалет, мутить начинает, и такое впечатление, что кто-то из-за забора за мной следит такими черными-черными глазами.
– А когда это началось? – спросил Михаил.
– Та дня два как.
– Понятно. – Подняв руку, Михаил провел открытой ладонью, направленной в сторону забора, и замер. И, постояв так с минуту, сказал Чижу: – Дай-ка коробку спичек.
Минут десять Михаил ходил под высоченным забором и вкладывал спички между досок и обкладывал это место крестом, что-то про себя шепча. Вера с Владимиром бегали от окна к окну, наблюдая за Филипповым.
– И что? – встретил у двери Михаила Владимир.
– Да все вроде. Попробуй пройтись.
Чиж с удивлением посмотрел на своего старого друга и вышел во двор. Прошелся от колодца к псарне, назад, потом – до калитки, назад. Улыбнулся Михаилу и показал большой палец.
– Ты слушай, я ведь думал, что у меня «галики» пошли на старости, оладь ему в душу. Все, мол, пора собираться на тот свет.
– Ты еще совсем молод, – улыбнулся Михаил, – шестьдесят пять для тебя – это далеко не итог, ведь родители твои еще до сих пор живы.
– Точно! – пожал руку Владимир.
– Так вот это колдунья была, и меня со вчерашнего дня достает. Больше не будет. Если еще раз попытается, то все получит назад. Я поставил «зеркало».
– И что с ней произойдет?
– Не знаю, что в такой момент с ними происходит, да и стараюсь не интересоваться этим. Ну, может, ослепнет на какое-то время, может…
– Да ты что! Ну, оладь ему в душу.
– Да это я так, Вова, в шутку, – улыбнулся Михаил, похлопав старшего товарища по плечу. – Я по делу к тебе. Помощь нужна, Витька Воробьев потерялся.
– Хм, – мотнул своей большой лысиной на затылке старый лис. – А кто это тебе сказал? – обжег Михаила своими колючими глазками-угольками Чиж.
– Отец Виктора. И письмо его дал прочесть. А в нем тот просил отца извиниться передо мной, и если он будет долго задерживаться, то ко мне обратиться.
– Как к экстрасенсу? – упершись в спинку стула, продолжал обжигать своими глазами Михаила Чиж.
– Да я не обладаю таким качеством, чтобы искать руками потерявшихся людей. Володя, ты лес знаешь как никто, да и Витьку, где он может в нем быть.
– А где это письмо? – спросил Чиж.
– Вот, – и Филиппов подал ему свернутый лист, – оно отксерено.
– Ну что ж, – быстро прочитав его, растянул губы в улыбке Владимир. – Здесь вот какая история получается. У Витьки, думал, совсем крыша поехала. А прошлым сентябрем встретил его в тайге, он весь грязный был, словно в глине искупался. Переночевал он у меня в избе, такое рассказал, что до сих пор не могу в это поверить, хотя он доказал это.
– Про что?
– Ты знаешь, дружище, если решил Витьку найти, то сам все, что он мне рассказал, и увидишь, оладь ему в душу.
– Володя, мне в отпуск через две недели. Справимся?
– А это уж сам решай.
– Да уж… – Михаил стал отбивать барабанную дробь пальцами по столу.
– Вера! Оладь ему в душу! – окрикнул жену Чиж. – Мы голодные.
После легкого ужина Владимир предложил Михаилу спуститься в подвал.
Филиппов хорошо знал это место – подвал, состоящий из трех небольших комнат, в нем всегда он чувствовал себя как-то неуютно – сырость, низкий потолок давит на сознание, будто в карцере находишься. В первой комнате – бутыли с соками брусничными, клюквенными, малиновыми, смородиновыми, грибы маринованные, икра овощная и грибная… Всего и не перечислишь.
В комнате напротив хранилище картофеля, моркови, капусты, свеклы, консервов мясных и рыбных, грибных. В ту комнату Михаил не любил заходить, и не из-за холода, а из-за чувства скованности в ней, будто в преисподнюю попадал. Кругом сыро, воздух липкий, лицо растягивает, словно в паутину оно попадает. Может, сейчас и не так, Чиж, как обещал, вентиляцию в подвале сделал. Из чего, интересно? Подвал находится под жилым домом, в его середине, насквозь же не потащишь из этого подвала трубы. Осмотрелся по сторонам: нет труб, значит, все там так и осталось. Тем более под той подвальной комнатой холодильник у Чижа есть, подвал метров на шесть ниже. Там ледовая камера круглый год, натуральная, и хранит он в ней и мясо, и рыбу. И куда ему столько?
Хотя это как сказать. Они нескупые, всегда готовы помочь знакомым, если у кого-то из них проблема с финансами, так принесут продуктов: картошки, лука, рыбы, мяса, консервов. Так и семье Михаила они помогли в позапрошлом году. Зарплата у Мишки упала, гонорары – тоже, так Вовка тут же, как волшебник, всего привез ему на своем старом четыреста двенадцатом «москвиче». Раза три приезжал, пока не заполнил всю квартиру Михаила и картошкой, и консервами мясными, грибными, морковью…
И когда он все это заготавливать с женой успевал? Правда, некоторые бутыли у него хранились уже много лет, но не пропадали, температурный режим все сохранял.
– Пойдем, пойдем, – наставительно подтолкнул к открытому подвалу Михаила Чиж. – По лестнице из двадцати ступенек он, несмотря на свой шестидесятипятилетний возраст, спустился, как белка с дерева, легко и быстро. А вот Михаил чуть не споткнулся о третью ступеньку, да повезло – было за что уцепиться обеими руками и удержаться – за дверцу подвала.
В овощную комнату не зашли, через хранилище соков Чиж потащил гостя в следующее помещение, где занимался обработкой шкур. У левой стены стоят три деревянные бочки, плотно закрытые крышками. Ткнув рукой в первую, Чиж сказал:
– Витькина жена заказала десять шкур медвежьих, рысьих, росомах для своих ресторанов, оладь ей в душу. Здесь две медвежьи шкуры лежат, позже займусь ими, пусть солятся, уж больно жирные, оладь им в душу. А там, – он показал рукой в угол комнаты, – шкура росомахи и рыси, той самой, что Цэску поцарапала, оладь ей в душу.
– Браконьеришь?
– А как жить в этом мире, нищенствовать на пенсии, что ли, оладь им в душу? – резанул в ответ Чиж. – Сам-то писака, а живешь впроголодь. Что, не так?
– Да, Володя, не обижайся, – вздохнул Михаил, – это я так, к слову.
– Ладно, нашел к чему липнуть. На медведя у меня лицензия была, второго с Саней добыл, что плотником в СМУ-2 работает. Подарил он ее мне, оладь им в душу. Со своим выводком наступил на медведицу, та всех щенков, кроме Цэски, задрала и идет на меня, оладь ей в душу. Я ее из карабина – первым патроном, вижу, в сердце попал, потом – вторым. Вот, оладь ей в душу, как железная, прет и прет на меня. Так уже не думая, остальные все пули в ее грудь вложил, в двух метрах от меня упала! Все, думал, последняя охота, а сам и шелохнуться не могу, прирос к земле. А когда упала, сам рядом с ней.
Санька думал, что задрала она меня, кричит, визжит, оладь ему в душу. А я поднимаюсь и не слышу его, представляешь? Смотрю, он на коленях, оладь ему в душу, передо мной стоит, глаза навыкате, безумные. И только тут стало до меня доходить, что я жив. Щупаю свое лицо, все нормально, смотрю одежду – тоже, а как понюхал – все понял, представляешь, вот как испугался. Стыдуха была. – Чиж присел на чан и искоса посмотрел на Михаила. – Так вот, зачем я тебя сюда привел. – И смотрит с таким вниманием на гостя, будто хочет от него получить подсказку.
– А, вспомнил. – И, присев у бочки, засунул руку за нее и вытащил деревянную коробку. В ней длинные черные тонкие досочки с неровными уголками. – Витька говорит, это клейма.
Михаил взял несколько «палочек» и, тут же почувствовав кожей пальцев их сыроватый холодок, согласился, что они сделаны из металла, тяжеловатые и чем-то напоминают по своей форме старые типографские литеры, из которых раньше набирались тексты в газетах, книгах, да и кегль (размер шрифта) немаленький, не менее 48 пунктов – заголовочные.
– А в чем дело-то? – смутившись, посмотрел на Чижа Михаил. – Да это, скорее всего, типографская литера, из таких в Афганистане, когда на боевых были, редакция выпускала листовки.
– Вот. А Витька, оладь ему в душу, говорит, что им минимум лет как пятьсот, а может, и более.
– Выдумки все это, – внимательнее осматривая литеру, шепнул Михаил. – Знак очень плохо просматривается. Ну а если ему столько лет, как он считает, так, скорее всего, это была печать какая-нибудь, ну, чтобы клеймо на коже оленьей ставить, к примеру. Ну, чтобы не спутать, чья выделка шкуры – Иванова или Петрова. Может, так, а может, для клейма на посуде, на мече и так далее.
– А вот смотри, сколько у меня их, – приблизил к лицу Михаила коробку, – и все одинаковые, оладь им в душу.
– Да уж, совсем разладился ты, «оладь», «оладь», – единственное, что нашел сказать по этому поводу Михаил. – И что дальше?
– Ну, это так, еще с детства к языку привязалось, – нахмурился Чиж. – А вот еще смотри, – и Владимир протянул Михаилу сверток.
Он был холщовым, и, нащупав в нем что-то твердое и тяжелое, Филиппов аккуратненько развернул его – и не мог оторвать глаз от той необычной красоты, открывшейся перед ним – икона Божией Матери, с красными и зеленоватыми отливами на очень темном металле.
– Это Всецарица Великая, так Витька сказал! – громко прошептал Владимир и тут же махнул рукой, сжимая губы, видно, чтобы «не выронить» из них свою любимую поговорку.
– Так что же ты этим хотел мне сказать, Володя?
– Это он нашел в раскопках.
– В раскопках? Ну, может, какого-нибудь купца кто-то ограбил или купил у него, да сохранилось там, где он жил, или умер, перевозя это богатство? Здесь же, говорят, веков шесть назад уж больно воинственные народы жили, кордами назывались. Ханты, манси, может, татары… – начал перечислять Михаил.
– Так и Витька в прошлом году думал, – начал спорить Чиж. – А в феврале пришел и говорит, что древний город нашел, ведь икона-то, говорит, золотая, приблизительно пятого-шестого века после Рождения Христа.
– Вова, – положил руку на сердце Михаил, – я-то в этом, честно говоря, ничего не понимаю. Виктор в этом деле ученный. Лет пятнадцать назад во все уши слушал его, огромные статьи писал про раскопки, о древних стойбищах хантыйских, их посуде, оружии. Что говорить, бедно жили люди, золота, серебра не находили. Украшения разные были, но только из зубов оленьих, медвежьих, костей, и все.
Чиж, сморкнувшись, задумался.
– Да, да, согласен, – стукнул рукой Чиж по колену. – Вот ведь как бывает. Ладно. Это, что тебе показал, меня сейчас не волнует, не мое это – Витькино. Придет, заберет, я к таким вещам, как и ты, знаю, равнодушен. О другом тебя хотел спросить. Не пойму в последнее время, что со мной происходит, неужели уже за мной пришел Мын-Лунг?
– Не понял? – с удивлением посмотрел на Чижа Михаил.
– Так это дух медвежий, так прорицательница мне сказала позавчерась.
– Какая?
– А, на почту за пенсией ходил, так она мне в подземном переходе встретилась, вроде молодая, а присмотрелся – старуха. Все машет руками и говорит, что пришел за тобой дух медвежий, уж много ты его сыновей забрал ради наживы. Представляешь, Миша, ради наживы! И, говорит, разгневался Мын-Лунг, послал за тобой своих духов, и говорит, что она их пока у себя в гостях держит. Во как.
Такого испуга на лице Чижа Михаил никогда не видел. Оно пожелтело, осунулось, дрожит, глаза вкатились – совсем старик, не узнать.
– И все?
– Все. И я его видел прямо там.
– Кого, Мын-Лунга или духа его, такой страшилище! Огромный медведь, из пасти его кровь капает, шерсть его вся изъедена молью, сыплется. А глаза красные, пасть – страшная, зубы черные, и говорит он мне, если я жить еще хочу, то должен сказать ему, где Витька. А я не знаю, где Витька золото прячет. И зачем оно ему? Когда он услышал это, как глянет на меня, сердце мое каменным стало, и говорит, смотри, не скажешь – заберу с собой. И опять эта колдунья передо мной стоит. Так и не пойму, Миша, вправду это все было или нет. Пришел в себя на скамейке, в парке сижу у строительного треста, бабки меня обхаживают, что-то нюхать дают. Да, Верка прибежала, помогла. Неужели это вправду за мной Мын-Лунг пришел?
Я сегодня утром встал, собаку пошел кормить, а под забором гадюка такая серая, чуть не укусила, да под дом залезла. Неужели это все?
– Да что-то не похоже, что за тобой, Володя, Мын-Лунг собирается прийти, чтобы наказать тебя за медведя.
– Правда?! – схватил дрожащими руками Михаила Чиж. – Это правда? Так что же мне тогда пришло в голову?
– А то, скорее всего, что ты устал. Есть у тебя какая-то мысль тяжелая, и не знаешь, как поступить с ней.
– Есть, есть такое, – зашептал Чиж. – Витька-то, чувствую, совсем другим человеком стал. Два раза спасал его в прошлом году в лесу. Такое творил, словно кто-то его с того света водит. И медведя не боится, и змей, лезет в какие-то земные трещины и говорит, что там богатства несметные. А там мороз, такой холодный, что сразу кости в лед превращает. Вот и просит меня, чтобы я сейчас оттуда медведей вывел, видно, людей туда хочет привести и раскопать те богатства.
– А той ведьме об этом сказал? – спросил шепотом Михаил
– Забыл.
– А Мын-Лунгу?
– Да ты что! – Цвет лица у Володи начал меняться, человек стал приходить в себя. – Там такой страх был, чуть не умер от ужаса. Представляешь? Даже та медведица, которую в прошлом году добыл, упала совсем рядом – это детская игрушка была по сравнению с этим духом.
– И что, бросишь теперь охоту?
– Так ты же говоришь, что ведьма пытается меня свести с ума? А для меня конец охоты – это конец жизни. Тем более Витьке кое-что обещал.
– Выгнать медведей, – напомнил Михаил.
– Что? – не понял Чиж.
– Ну, ты говорил, что нужно с какого-то места медведей выгнать.
– Ты че, – с удивлением смотрит на Михаила Владимир. – А, да-да. И Сережка Ямишкин просил, а он там рядом с Витькиными богатствами живет.
– Еще жив?
– Ха, когда у него ногу отняли, он вместо нее ствол от лиственницы поставил и бегает, как жеребец, не угнаться.
– А сколько ж ему лет-то?
– Ха, так он вроде чуть старше тебя. Еще бы, на таймене живет, щуку за рыбу не считает.
– Так это так положено у хантов, им мать – природа.
– Ты точно говоришь, что все то, что со мной произошло, колдовство всего лишь? Вот поэтому и хотел тебя, дорогой, увидеть. И Бог есть, он услышал мои молитвы и привел тебя ко мне.
– Володя, значит, Виктор жив?
– Так совсем недавно ко мне заходил, денег много принес, просил, чтобы договор выполнил, ну, – Чиж опустил глаза, словно что-то вспомнить хочет, – про медведей который, а потом еще много дел будет, так что вторая пенсия, выходит, у меня появилась.
– А про меня ничего не говорил?
– Сказал, если приду, то показать тебе это. – Владимир мотнул головой в сторону иконы и литер. – Сказал, все равно ты в это не поверишь.
– А когда это было, Володя, недавно? Ну, в смысле, когда…
– Да понял, понял, в конце апреля или начале мая. Нет, апреля, – махнув рукой, поправил себя Чиж. – А ты говоришь, его батя заволновался? А ты знаешь, лучше родителей никто не чувствует, когда дети находятся в опасности.
– Вот и я об этом.
– И что делать? Миш, у меня дел по горло, нужно отрабатывать Витькин заказ. До середины июля уже почти ничего, а убрать оттуда двух медведиц с медвежатами нужно да одного старика косолапого. Тот дом Сережки Ямишкина по осени развалил, всю зиму они ютились здесь, в городе у детей, да в землянке – там. Половину стада оленей потеряли за зиму. Как ни помочь им?
– И ты всех будешь убивать?
– Та ты что, нашел во мне Ингиного прихвостня? Ты же знаешь, деньги для меня не главное, – вздохнул Чиж. – Выгнать зверя нужно оттуда, так сказать, а то Витька археологов приведет, а он их погубит.
– Думаешь?
– А что тут думать! – Чиж посмотрел на Михаила. – В позапрошлом году местные наши Барюки под поселком Агиришем на своих снегоходах целое стадо дикого оленя уничтожили, слышал небось. Ну как нет, ты же целую статью написал про это!
– А-а, да-да, правда, без фамилий.
– Вот. Стадо уничтожили полностью и оставили, повырезав себе языки да окорока. Зла природа на человека.
– Так то были Барюки? Барюки, Барюки…
– Да не ломай себе голову, – махнул рукой Чиж, – пришлые они, наркотой торговать начали, состояние быстро себе сделали. Слышал, в прошлом году тела в лесу нашли двух молодых парней и мужика твоего возраста. Слухи шли, что их медведь задрал. Еще там рядом с ними нашли три квадроцикла.
– Да, да…
– Вот то они и есть, – перекрестившись, прошептал Чиж. – Это за ними точно Мын-Лунг приходил. Говорят, уж больно сильно их порвал.
– Так что ж ты молчал, а? Рассказал бы мне про это, а то статью написал, в окружной газете ее сократили до минимума, мол, кому нужны выдумки. А тут вот какая история. А как догадался, Володя, что это их семейство кровожадную бойню устроило.
– А след остался.
– Какой? – насторожился Михаил.
– А такой. Ведь он у каждого человека есть, след.
– Да не тяни ты!
– Только из уважения к тебе, Миша, – приложив руку к сердцу, прошептал Чиж. – Отец их трубку курит, в конце которой для зубов выемка есть, чтобы удерживать ее, если руки заняты. И трубка-то необычная, осиновая, темно-коричневая, мореная, немножко припорошенная черными брызгами, как у ягуара. Нашел я ее там и там.
– А говоришь, что боишься Мын-Лунга.
– А кто же его, Мишенька, не боится. Я ведь с детства, когда еще с отцом начал охотиться, в это верю. Отец так говорил, а в мое совершеннолетие пошел за медведем, ханты жаловались, что их кладбище роет. А с охоты не вернулся.
– Извини, – положил руку на колено Чижу Михаил. – Вот и у моего Сережки скоро совершеннолетие, а Витьке обещал помочь, и Ямишкину – тоже.
– А в помощь кого возьмешь?
– Только тебя, ты природу любишь, от плохого человека остановишь. Пойдем, а?
– Да уж. – Михаил присел на бочку и задумался. – Две недели до отпуска осталось, успеем ли?
– Кто знает. Я уже завтра иду, или подождать тебя полдня? Готов?
Михаил покачал головой:
– Я пустой. А вдруг Витьки там нет? Что я отцу его скажу?
– А его там и нет. Я за ним позже приду, туда, где до… – остановился Владимир. – А, ладно, только молчок, договорились в одном месте встретиться. А она не слышит? – вдруг спохватился Чиж.
– В подвале навряд ли, – успокоил Чижа Филиппов.
– И сотовые телефоны там не работают, не смотри на меня с укоризной. И место то непростое, где его встречать буду с Ямишкиным.
– Та-ак, может, я и не пойду с тобой, – задумался Филиппов, – а так отцу его и передам, что жив он. Хотя и обманывать негоже. – Но, Вова, а если на два-три дня позже приду, смогу найти тебя?
– Говори точное время, а то там место такое, к которому без поводыря только по временным отрезкам нужно идти и в одном темпе, чтобы не ошибиться, по солнцу, тогда не потеряешься, встречу тебя.
Тонко нарезанные лимоны на блюдечке, присыпанные сахаром, так и просились в чашку с кофе, но Михаил не дотронулся до них. Сделал небольшой глоток горячего напитка и, почувствовав, что он уже немножко остыл, сделал глоток глубже. Вкус кофе был необычным – горьковато-кисловатым со вкусом бренди.
– А мои уехали на месяц, – прошептала Танюша, – так что я уже больше просто не могу, Миша. – И ее горячие руки начали с силой разминать его шею. – Может, останешься, а утром я тебя разбужу, а?
Сила даже нескольких капель спиртного в кофе легонько опьянила, но в то же время не расслабила, а наоборот, добавила сил, начиная разжигать в сознании танец любви. Огонь все выше и выше посылает свои всполохи в небо, через которые Михаил под барабанный бой начинает прыгать. Ах, как он страшен, этот огонь, и как он в этот же момент притягателен! А ты, словно на арене, один против быка и вокруг тысячи зрителей. «Ну что, – кричат они, – трус?» Да какой я трус. «Боишься?» – кричит вся арена, подбадривая тебя на поступок, которого ты всегда боялся.
«Не-ет!» – кричишь ты, заставляя себя сделать шаг вперед.
Но тут же подсознание останавливает тебя: «Это же предательство!» – кричит оно тебе.
«Да!» – в испуге кричит совесть. И боязнь уходит на второй план, хочется новых испытаний, или разогнаться и заново, окунаясь в желто-белые одеяла смерти, кинуться через пышущий огонь, внутрь него на ту сторону, или… Или под рев публики, под ее насмешки отказаться от этого шага и сделать еще более страшный, сказать всем: «Нет!»
Аж дух захватывает перед пониманием, что и тот поступок, и этот публика примет с овациями и с ненавистью. С чем больше – одинаково плохо. Публика – это сфера, в которой ты живешь. Но кто она – эта публика? Совесть? Да, совесть! Твоя совесть! И теряешься…
Кровь в тебе начинает кипеть и бурлить в такт этого страха, толкая тебя в его объятия. И тут же осмысляешь, что ты уже бессилен не сделать этого нового шага, пусть даже он будет правильным. Только для кого он будет правильным? Для тебя? Да!
– Танюша, погоди, погоди! – шепчет Михаил, пытаясь силой удержать ее тело, которое, как веревка, связывает его, которое, как электрический ток, колет его своими силовыми волнами и начинает управлять телом, отключая сознание, отключая сопротивляемость…
Да, да, да, именно так. Эта женщина его не слышит, она уже неподвластна ему, а только себе, все ниже и ниже опуская рычаг выключателя. Слышно по ее сильному непрерывистому дыханию, что она уже решилась на свой прыжок через огромные всполохи бушующего огня к нему. Ее руки все сильнее и сильнее разминают его мышцы на шее, на предплечье, на грудях, вводя Михаила в какой-то необычный транс, разбивая его силы сопротивления на тысячи осколков и все глубже и глубже вводя его в пьяный экстаз возбуждения.
– Танечка, нет, не надо, оставь меня…
Но женщина уже находилась в прыжке, а огонь, охвативший ее тело, превратил ее в молнию. А сопротивляющийся под ней Михаил, все больше и больше возбуждая в ней желание, интуитивно давал ей возможность буйствовать, побеждать, добиваться. Как паучиха, закутывая жертву в свою смертельную паутину, она добиралась своими зубами к его шее, к груди…
…На столе курилась новая чашка с кофе, побуждая своим ароматом подняться с дивана и присесть поближе к хозяйке, не спускающей своих глаз с Михаила. Обернувшись простыней, он встал и пошел в прихожую, но Татьяна вскочила и тут же закрыла дорогу ему своим тонким станом:
– Не пущу! – прошептала она, выглядывая из-под своих курчавых, прыгающих черных пружинок-волос, мазнула своими кошачьими зелеными глазками Михаила и, обняв его руками за шею, повисла на нем.
– Танечка, отпусти, а то я прямо здесь…
– Ну и пусть, ну и пусть, все до капельки уберу…
Михаил, с силой придавив к себе женщину, поднял ее на руках, пронес в прихожую и поставил у двери в туалетную комнату:
– Пять секунд. Замри!
Ни о чем не хотелось думать, потому что уже все, от чего он постоянно удерживал себя, совершилось. Все! Хочется рвать и метать! А что рвать? Что метать? Свою совесть. А что такое совесть? Это всего лишь чувство, какой-то единичный поступок, который можно уже завтра и не вспоминать. Да-да, не вспоминать, а Танюша, она никогда и никому об этом не расскажет. Она его совесть! Вот сравнение.
Михаил вышел из туалетной комнаты и чуть не споткнулся о Татьяну, сидящую сбоку двери. Но она, как пружина, вскочила и повисла на его плечах:
– Милый. Ты меня извини! – Горячий воздух из ее уст щекочет ухо.
– Да, да, сам не лучше, – шепчут его губы в завитушки волос, свисающих у лба.
«О-у-у!» – И как начинает в тебе сейчас заново что-то буйствовать, внутреннее, сильное.
– Все, хватит, – почувствовав ее прикосновение к спине, как к оголенному нерву, аж мурашки, побежавшие в сторону широчайших мышц, поясницы, ягодиц. – Я уже не могу, Таня. – И обеими руками с силой мягко отодвинул ее от себя. – Хватит, у нас было все двадцать лет назад, но ты отказала.
Татьяна не хотела говорить на эту тему, осознавая, что продолжение начатого «щипка» Михаила может только привести к буре, не страстей, не к скандалу, а к обиде. А зачем она нужна, ведь только из-за нее у них снова могут охладеть отношения друг к другу и опять на много лет. А ей так не хочется терять снова этого человека, друга, товарища. Ей так не хочется теперь в этом ее возрасте оставаться один на один с собой, пытаясь погружать себя в работу. В работу, которая со временем становится опостылевшей, погружающей ее в мир труб и печей, запорной арматуры и кнопок, емкостей и дизельных и электродвигателей котельной.
Как иногда ей хочется вернуть себя в те свои двадцать лет назад, когда после третьей годовщины гибели Сергея встретила его, Михаила Филиппова, у могилки мужа. Да, она слышала, что они где-то рядом служили тогда в Кабуле, в десантных войсках. Да, она помнит очертания его лица, плакавшего навзрыд и прячущего глаза от нее, когда он провожал ее Сергея в последний путь. Да, да, ведь это именно он привез «груз-200» в ее дом, в ее семью. Она все это помнит, только в какой-то вуали тумана горечи и – все.
Да она помнит, как он вместе с афганцами приносил ей деньги, детские игрушки. Да, она помнит, как он любил ее пацанят – Кольку и Родьку, водил их в приезжий цирк и в зоопарк, угощал сладостями, подарил им велосипед. Да, она помнит, как он вместе с детьми упрашивал ее стать им папой. Но она помнит своего Сережку, самого дорогого для нее человека, предать любовь к которому она так и не смогла…
Она все помнит, и слова пришедшего к ней духа Сергея, севшего на краю кровати и попросившего ее: «Выйди замуж за Михаила. Детям нужен отец, а то опоздаешь». Но она не верила его словам. Разве мог Сережа, которого уже много лет нет на белом свете, попросить ее об этом поступке? И второй раз тоже…
Она всеми силами рвала хоть какое-то представление, лезущее все чаще и чаще к ней в сознание, сказать Михаилу «да», «ДА», «ДА». Иногда она уже была почти готова сбросить с себя тяжелое платье вдовы и обессиленной упасть в объятия красивого, статного и в душе уже любимого мужчины – Михаила. И не успела, как предвидел ее любимый Сергей, приходивший к ней несколько раз во сне.
Она в компании с ребятами-афганцами пришла на свадьбу к Михаилу. Но он тогда ее так и не увидел, а она… Она из-за плечей гостей следила за каждым его движением, за каждой улыбкой, обращенной к невесте, приятной на вид светловолосой девушке. Как она завидовала ей и как она хотела сейчас быть на ее месте! И ушла, потеряв себя, после первого тоста и радостного крика гостей на торжестве: «Горько!»
А первая их встреча все же состоялась, только через много лет, когда она чуть не потеряла своих сыновей Родьку и Кольку, забравшихся на крышу многоэтажного дома. Что их туда занесло? Конечно любопытство, как дворник сбрасывает с крыши мокрый апрельский снег, сползающий своими толстыми краями с карниза и падающего пластами вниз, взрываясь на множество ледяных осколков и водяных брызг. И вот пацанята дождались своего и под гигиканье друзей через чердак залезли на крышу, нашли лопату того дворника и… заскользили вниз. И если бы не забор из толстого прута железа, тянущийся по всему краю крыши, за который схватились мальчишки, то с пятого этажа слетели бы вниз вместе со снегом.
Так получилось, что именно в этот момент через их двор шел Михаил. Услышав крики ребят и увидев болтающихся на карнизе и вопящих от ужаса детей, влетел на пятый этаж, через лестницу вылез на чердак, на крышу дома и, распластавшись на ней, сполз к мальчишкам. Первым попался к нему под руку Родька, весь посиневший от испуга, хватающийся за пуховик спасителя, как обезьянка, боящаяся упасть на землю. Но Мишка его не узнал, потащил пацаненка за собой к окну чердака и затолкал его внутрь.
Родька тогда все же упал, но на пол чердака и вывихнул плечо, но боли мальчишка еще не чувствовал. А придя в себя, только и успел увернуться от летевшего на него и кричащего братца Кольки. А вот их спаситель не полез внутрь, а так и остался лежащим на черепичной крыше, ухватившись руками за оконную раму, и никак не мог отдышаться. Ребята так и не увидели своего спасителя, так как тут же были подхвачены множеством рук, спустивших их с чердака вниз по железной лестнице на пятый этаж. Это были пожарники, потом – больница и мамин ремень.
Татьяна узнала о спасателе ее детей позже, через месяц или два, когда одна из соседок упрекнула ее за то, что та даже через газету или радио не поблагодарила парня, который вытащил с самого карниза Кольку и Родьку.
– А вон он идет, – показала баба Аня на мужчину, гуляющего с детской коляской вокруг озера.
Увидев его, Татьяна оторопела, это был Михаил…
Нет, сейчас Татьяна далеко не похожа на себя, на ту маленькую, тонкую березку, которую все время хотелось спасать от буйных ветров, тяжелого снега, ломающего ее веточки, от вод дождей, подмывающих ее корни.
Интересно, смог бы он, Михаил, с ней нормально прожить эту прошедшую часть жизни? Скорее всего, с трудом. Между ними всегда бы стоял Сергей, отец Кольки и Родьки.
А вот Зина, она, пожалуй, и стала его избавительницей, забравшей Михаила с собой, спасая его от голодной смерти на безлюдном «острове», на котором уже много лет он «тащил» свою нелегкую ношу. «Жил», как тень, со своими выдумками, что якобы обещал Сергею Воронко помочь Татьяне воспитать его сыновей.
Может, и так было, только у гроба погибшего Сергея. А так, в Афганистане он даже не знал, что они с Сергеем находятся в одной дивизии. Во-первых, они друг друга не знали, Сергей был на несколько лет старше, на дискотеках не встречались, и компании у них были разными. Во-вторых, Сергей был офицером в артиллерийском полку, а он, Михаил, солдатом разведвзвода другого полка – «полтинника». И именно поэтому их пути на боевых действиях просто никак не могли пересечься. У артиллеристов свои задачи, они всегда находились под прикрытием минимум роты, где-то рядом со штабом батальона, полка, дивизии. А разведчики – вольные ветры – горы, «зеленка», охрана и сопровождение колонн, добывание разведданных о противнике. Разведчики – это даже не тень на войне, а чистый воздух, сливающийся с окружающими запахами. А если не сумели этого сделать – то их больше просто не будет.
Нет, сейчас Танюшка стала совсем другой. Они встречались друг с другом очень редко. Тогда, когда чувствовал Михаил, что это ему необходимо. И не по своей интуиции. Он просто поддерживал отношения с ее детьми, учившимися в школе, стоявшей напротив его дома.
Они росли быстро, но с каждым годом все больше и больше становились непохожими друг на друга, что говорить – двойняшки. У Кольки скулы отца – выпирали своей мощью, сужая лобную часть головы, глаза при этом становились узкими, смотрящими вдаль. А Родька – вторая мама: тонкие черты вытянутого лица, черноволосый до смоли, взгляд вдумчивый. Вот он именно и любил Михаила, и очень сильно. Как это чувствовал Филиппов? Этим вопросом не задавался. Они всегда встречались с Родькой неожиданно, как-то сразмаху. Бегут по своим делам, и их пути пересекались. Вот встреча, а радости сколько, словами не передать. Что говорить, друзья!
А недавно узнали, что Родька влюбился в его дочь. Приятная неожиданность. И подсказала ему это его фотография, выпавшая из дочкиного учебника. Не одна. Вторая стояла на ее письменном столе, вернее, лежала перевернутой между пузырьками с туалетной водой, коробочками для теней… Любовь, как это прекрасно! И Михаил прикладывал все усилия, чтобы этого не замечать, и, наверное, тем самым смешил милых ему женщин. Все знали, что он иногда «заносил» деньги их матери. Неужели знали?
Эта мысль уже не раз приходила к нему в голову. Ну и пусть знают, но они же не знают, что он иногда «срывался»… Нет, нет, ведь они так редко это делали с Татьяной. Да и зачем, он до сих пор этому не мог найти ответа. Скорее всего, ради чувств, но не любви, а потому что он жалел эту женщину, так долго живущую без мужчины. А может, это ему так кажется? А может, из-за любви, только какой-то необычной, колдовской, которая связывала их какими-то невидимыми узами даже сейчас, когда он и Татьяна уже стали несколько располневшими.
А вот Зинка так и осталась красавицей. Видно, на роду у нее написано – быть величавой и в то же время легкой на подъем, как вихрь, вытаскивающей из «скучной» работы Михаила в леса за грибами, на рыбалки в стужу. И глаз от нее отвести нельзя, такой тонкой красотой обладает его Зинаида. Глаза быстрые, каштановые и узкие, взгляд цепкий, лоб неширокий, а губы всегда красные, словно соком моркови выкрашены. Взглянешь на нее, и что-то у тебя внутри начинает подниматься, кружить голову, и ты, уже ничего не понимая, бежишь к ней, спотыкаясь о невидимые препятствия, торопясь овладеть ею.
Да, Танюшка по сравнению с ней, как и Инга, – это всего лишь давняя память, которая легко забывается, и, когда нужно, возвращаешься к ней, только с трудом, вспоминая о совести. Эх…
– Мишенька, – прошептала Татьяна, – не оставляй меня.
Филиппов, упершись на локти, приподнялся и внимательно посмотрел на Татьяну.
– Да вроде если у Родьки с Кристинкой все получится, то породнимся…
– Да, да, – согласилась Татьяна и выпила из рюмки остававшееся бренди. – Фу-у-у! – громко вздохнула она. – Мишенька, ой, какая я была дура. А тогда мы, наверное, все были воспитаны так, – приблизив к себе рюмку и смотря через нее, то ли с собой, то ли с гостем начала говорить Татьяна. – Наверное, в свих мать или в бабушку пошла. Но я старше тебя, понимаешь? Да, да. А сейчас так хочется сильного, доброго человека, который укрыл бы тебя от всех невзгод своим крылышком. Даже пил бы и бил бы, все равно бы его любила… – И посмотрела на Михаила. – И почему у нас не слушают Жириновского? Я бы стала твоей второй или третьей женой. Возьми, а?
– Я тоже воспитан, как и ты. А Зинка – это мое все. Ведь она тогда единственная наплевала на все сплетни обо мне и согласилась стать моей женой.
– А я боялась этих сплетен, вот и оставалась для тебя каменной, а домой приходила, все ночи плакала, но никак не могла заставить себя сказать тебе «да», словно кто-то изнутри язык мой замораживал. Думала, что это Сережа.
Михаил слез с дивана и хотел было взять рубашку, но рука Таня отбросила ее в угол:
– Дай я хоть насмотрюсь на тебя, – прильнула она к нему.
– Танюша. – Михаил попытался усадить женщину в кресло, но не получилось, она не поддалась, а все сильнее и сильнее, обнимая, сдавливала его шею руками. – Танечка…
– Я так не хочу с тобой родниться! Ведь тогда я тебя потеряю навсегда. – И стала целовать Михаила в щеки, в нос, в губы… – А Колька вообще меня бесит – влюбился в старуху.
– Дети, – нашелся что сказать Михаил.
– И ты знаешь, кто она? Мэра невестка.
– Воробьева? – спросил Михаил.
– Да, да. Еще три года назад, когда он со своими дружками праздновал в ее ресторане День студента. Не знаю, как это вышло у них, но она к нему ездит в Екатеринбург, снимает ему квартиру и живет с ним, представляешь?
– Это Инга Воробьева?
– Вот так. Бабе уже далеко за сорок, а в пацаненка влюбилась и мучает его. Замужняя!
– Да уж. – Михаил сразмаху сел в кресло. – Вот это дела.
– А вчера звонит и говорит мне, что она была в Екатеринбурге, и он, знаешь, где с ней встретился? В ломбарде. Кто-то из наших попросил его узнать, где в Екатеринбурге можно кольцо золотое сдать с цепочкой и там еще что-то. Колька пришел в соседний ломбард, а там Инга стоит, сдала что-то большое такое, и полицейский ее сопровождал из ломбарда до банка. Кольку не заметила, а когда продавец начал укладывать ее драгоценность, то он так и не успел рассмотреть, что это такое. Вроде что-то похожее на статую, похожую на старика, как памятник у Хатыни. Ну, старик стоит и на руках держит погибшего ребенка. Вот. И когда этот ломбардист, или как там его называют, начал говорить по телефону с кем-то, то он сказал, что эта фигура больше килограмма золота и она бесценна.
– Так Коля после этого больше и не видел Ингу? Может, обознался? Она вчера или позавчера была награждена в Ханты-Мансийске за «Лучший товар Югры». Это ежегодный конкурс…
– Ты тоже в нее влюблен? Что-то такое о вас с ней от кого-то слышала, – сморщив лицо, посмотрела на Михаила Татьяна.
– Да нет, Танечка, мы с ее мужем дружим с детства. Вот и все.
– А-а-а. – Оттолкнув от себя на середину стола блюдце с нарезанными лимонами, Татьяна взяла бутылку с бренди и сделала из нее несколько глотков. – Как вы мне все надоели! Уходи, и больше чтобы тебя здесь не было! Уходи!
Михаил, натянув на себя рубашку, джинсы, прошел в коридор. Татьяна осталась в комнате…
«Так лучше», – подумал про себя он, тихонечко прикрывая за собой дверь. На часах было всего полдвенадцатого ночи.
На лестничном проеме ниже ему преградил дорогу Игорь Емишев.
– О-о-о, какие люди! – воскликнул он громко на весь подъезд. – Неужели ко мне заходил? Это правильно! – И, с силой взяв под руку Михаила, стал его подталкивать на пятый этаж. – А я только что жену с пацанятами отправил в отпуск, так что теперь похолостякую.
– Игорь, – попытался что-то сказать Михаил не вовремя попавшемуся на дороге однокласснику, но тот его и не слушал, а продолжал толкать вперед…
– А что, хоть мне и сорок пять, а я все тот же пацан! Помнишь, как мы сразу после школьного бала напились вина какого-то и давай выделываться? Ха! Так что тебя ко мне занесло? А-а, статья, которую тебе передали из Белоярского. Есть у меня такая, есть. Мэр сказал, чтобы я тебе ее занес, а у меня все из головы тут же вылетело. Извини, дорогой. Семью же провожал в отпуск, сам понимаешь. А там-то Машке то того, то этого не хватает, беги в магазин, то …третьего, то …десятого.
«Обошлось», – подумал про себя Михаил.
Пока Михаил листал доклад белоярского мэра, выступления кооператоров и принятые решения конференции, в голове формировался материал. В принципе, ничего нового никто на этой конференции не сказал, интерес вызывала критика двух банков. В прошлом году директор отделения много неприятного натворила, сделала семнадцать кооператоров кредиторами на сумму в тридцать четыре миллиона рублей, обещая им на следующий день их кредиты закрыть. Это ей якобы было необходимо для того, чтобы сохранить штаты. Люди поверили ей, подписали все необходимые документы, каждый на два миллиона рублей, а через день ее не стало. Исчезла женщина, то есть, как оказывается, ушла на пенсию, заранее продав свою белоярскую квартиру.
Начали искать ее правоохранительные органы, до сих пор ищут и никак не могут найти госпожу Федорову. То слухи прошли, что она в Харькове была, то в Гомеле, то в Новокузнецке… Потерялась. Вот и остались кооператоры, как говорится, «в шляпе» Федоровой.
«Может, так и статью назвать, читаться будет неплохо, и пусть хоть как обижается на него мэр, а что поделаешь, был бы там сам, еще резче статью бы написал. Да, в принципе, а мэр-то при чем здесь, не он же заставлял кооператоров соглашаться с Федоровой».
Еще на что обратил внимание Михаил – на предложение одного из кооператоров открыть небольшую мастерскую, в которой он будет выпускать национальные хантыйские и мансийские одежды, артефакты различные. Предложение хорошее, пора туристов приглашать в Югру, а что им показывать, только музеи под открытым небом? А почему бы и нет. Он просит мэра по этому поводу договориться с жителями национального поселка Казым. Стоп, стоп, он приводит в пример Советский район и город Югорск и называет историка-археолога Виктора Викторовича Воробьева, который нашел несколько древних городов и разрабатывает концепцию по созданию в этом регионе исторических памятников.
«Вот-вот, Воробьев мой старый дружище, а то, что он разрабатывает концепцию развития туризма здесь, даже не знал. Нужно поговорить с его отцом, Виктором Николаевичем, чего же он скрывал это от меня».
Раздался звонок.
– Миша, ты где пропал? – Голос Воробьева-старшего был уставшим, немножко растянутым, с покашливанием.
– Добрый вечер, то есть ночи. Я у Емишева в гостях, знакомлюсь с материалами по конференции в городе Белоярском.
– А-а, ты это, только долго там у него не засиживайся, он мне завтра будет нужен. Ну что там по сыну, что-то раскопал?
– Пока ничего. Но то, что он жив, уверен.
– Это уже хорошо, Мишенька. Ну а по-честному, ведь я знаю все, дорогой, про тебя. Так что там раскопал?
– Я не собака, чтобы нюх на него держать.
– В музее.
– Тоже дело. Тогда так, с одиннадцати меня жди там. Да, и номер карты кинь мне сейчас по сотовому, куда деньги тебе перечислить.
– Виктор Николаевич.
– Ш-ша, Мишенька, ш-ша. Как сказал, так и будет. Понял? – И пошли короткие телефонные гудки. Значит, разговор закончен.
– Миха! – раздался голос Игоря из кухни. – Стол накрыт.
От пельменей Михаил отказался, на ночь это тяжелая пища. А вот от нарезанных на дольки помидоров с огурцами грех отказываться. Водка – нормальная. После второй рюмки Михаил прикрыл свой стакан ладонью:
– Виктор Николаевич звонил, тебя ждет с утра у себя.
– Мэр, что ли? – с удивлением спросил Игорь.
– На, смотри. – И Михаил, открыв на телефоне принятые звонки, показал Игорю его номер телефона.
– Ничего себе, какой ты крутой у нас! Мэр югорский с ним по телефону разговаривает, как с лучшим другом, мэр белоярский ему весточки передает.
– Да ладно, Игорь, нашел чему завидовать. Как у тебя хоть дела, а то все я да я тебе о себе рассказываю?
Игорь все-таки изловчился и плеснул водки в стакан Михаила:
– За нас! – И, закусив, прищурившись, посмотрел на товарища. – Да все нормально, все нормально. Ну, что тебе рассказать, сколько денег нужно на ремонт теплосетей на улице Мира или сколько денег нужно на ремонт котельной? О чем еще говорить?
– Значит, все нормально в Югорске?
– Да о чем говорить, конечно, нормально. Не было б газовиков, не было бы и Югорска, сам же знаешь. Они ребята стойкие, не дали себя съесть кооператорам, как лесники.
Когда Михаил встал из-за стола, Игорь предложил ему выйти на балкон, покурить, а потом пообещал его проводить.
В доме напротив основная часть его жителей уже спала. А в одной из квартир по миганию разноцветных огней в окне было видно, что у жильцов был какой-то праздник.
– Это у сынка Балабанова праздник. Знаешь такого?
– Бориса Пантелеймоновича? – переспросил Михаил. – Это который у вас главным снабженцем работает?
– Его самого. Юбилей Федька празднует. Ему батя купил в этом доме две квартиры четырехкомнатные на двух этажах, сделал жилье Федьке двухуровневое, по лестницам ходит. Был как-то у него, красотища!
– Да уж, нам бы так жить, – улыбнулся Михаил.
– Да у меня совести бы так, как он, жить на этой земле не хватило бы.
– То есть?
– Ой, будто не знаешь, чем сыночек его занимается? – стал тише шептать Игорь.
– Игровым бизнесом?
– Раз, – заложил на своей ладони указательный палец Игорь.
– Наркотиками?
– Нет. Хотя нет, не слышал, – замотал головой Игорь. – Доставкой удовольствий. – И зажал второй палец.
– Дальше.
– Земелькой нашей торгует.
– Погоди, погоди, и куда же это вы смотрите?
– А все у него, на первый взгляд, по закону, – вздохнул Емишев.
– А что говорит по этому поводу мэр?
– А что ему говорить, Мишенька? Любимчик мэров. Что? Ведь землица та не наша Югорская. Хотя и это все слухи.
– Да, да, если бы он этими делами занимался, то разве жил бы в этой голубятне? – кивнув на дом, сказал Михаил.
– А зачем ему торопиться, батька-то его уже на ладан дышит.
– То есть?
– Да привезли его из лесу, побитого. Говорят, медведь порвал мужика, отправить в Тюмень хотели, но доктора опасаются, что сердце может не выдержать перелета.
– А где ж он так?
– Да кто-то слушок пустил, что каких-то гостей в лес повез, да на шатуна-подранка вышли, вот и порвал его.
– Шатуна? Так уже два месяца весна.
– Ну, так говорят. А если говорят, то, значит, чем-то тот мишка от своих собратьев отличается.
– Ну, а если подранок, то да. А кто же еще с ним был?
– Мишенька, о таких людях лишнего не говорят, – стукнул по периле балкона Игорь. – А его Федька, когда узнал про это, запил. Говорят, что ему таксисты только водку возят, больше никого к себе не пускает. А вчера вроде говорили, что к нему несколько парней заезжали на «форде», огромном таком, больше «хаммера». Видно, из Тюмени или из Екатеринбурга бандиты.
– Ну и…
– Все, Миша, все, жизнь покажет, как дела будут дальше складываться. Там, внизу, у его подъезда даже пара полицейских в гражданке дежурит. Что-то там не все по-хорошему, видно, происходит. И мэр наш себе места не находит. Да еще и сын его пропал. Связано ли это между собой или нет, трудно сказать. Хотя… – Игорь прикурил сигарету и, откашлявшись, продолжил: – Хотя Витька – это Витька, он с детства помешан на своих раскопках. Слышал, что он уже не раз так пропадал и после этого через месяц-два появлялся на свет божий с кучей различных находок, так сказать. Вот моя жинка за неубранную битую посуду мне уши поотрывала бы, а этот только тем и живет, что со столов наших предков ее в музей тащит, – сплюнул Игорь. – Не знаю, как его только Инга выносит.
– Да у нее вроде бизнес немаленький, а с ним и не до мужа.
– Ну, может, и так. Баба падкая на юнцов.
– Сам бы, наверное, хотел быть между ними.
– Ха, – громко усмехнулся Игорь. – Ну, кто чем болеет, тот о том и говорит. – И похлопал по плечу Михаила. – Ну ладно, не обижайся, давай немножко провожу тебя, а то если шеф вызывает с утра, то…
Звонок от Алексея Мишурина был неожиданным. Как раз в тот момент произошел, когда Михаил поравнялся с больницей.
В реанимации из шести коек было прохладно и резко пахло лекарствами. Закрыв шторой кровать, на которой лежало израненное, забинтованное до головы тело Бориса Пантелеймоновича, Алексей подтолкнул Михаила к кровати больного и встал сзади, чтобы не мешать ему.
Филиппов долго рассматривал Балабанова, пытаясь настроиться на работу с этим человеком. Но никак не мог этого сделать, в голову лезли неприятные воспоминания об Пантелеймоновиче. Вернее, антипатия, которая рождалась из слухов о нем. То, говорили, что Балабанов еще в девяностых годах выдавил в городе всех частных торговцев спиртным. Делал их инвалидами или вообще «убирал». А сейчас, говорят, стал главным поставщиком продуктов в город, содержит пару крупных магазинов, кафе, рестораны. Года три назад здесь побывали его конкуренты, но Пантелеймонович выкрутился и сейчас продолжает заниматься своими делами.
«Жить-то хочешь?» – спросил про себя Михаил у бессознательного тела Балабанова.
Но оно продолжало молчать, принимая в себя прозрачную жидкость из капельницы.
«Ну что ж, не хочешь, тогда пора покинуть тебе этот мир. Сегодня пойду в церковь, попрошу… – И в это мгновение вокруг тела Бориса Пантелеймоновича образовалась салатовая аура, тонкая, дрожащая, словно от холода. Глаза больного открылись, это уловил Михаил только от брызнувших из них искорок. А так их совсем не видно было на фоне темного сине-бордового синяка, закрывавшего часть лба и почти все лицо. Видно, это и есть отметина от лапы шатуна. – Ну что, будем говорить?»
Аура еще сильнее задрожала, и нижняя челюсть Балабанова стала опадать вниз, отделяясь от верхней. Это тут же приметил терапевт, но Михаил удержал его и продолжил начатый разговор.
«Зачем тебе Виктор?»
Аура начала становиться светлее и исчезла.
«Ну что ж. – Михаил повернулся спиной к израненному человеку и, пропустив Алексея к нему, потихонечку стал отодвигать заграждающую ему проход штору. Но тут же что-то сильное дернуло его за плечо. Это оказался не Алексей, нагнувшийся к больному и поправляющий повязку на его подбородке, а что-то плохо видимое между ним и Михаилом, размытое в воздухе. – Продолжай», – подумал Филиппов.
Но тут же осекся, чувствуя, что это был совсем не Пантелеймонович, а что-то больше него.
«Кто ты?» – спросил Михаил.
Но нечто только с силой оттолкнуло Михаила от себя, и в то же мгновение раздалось громкое дыхание больного, быстрое, словно насос, поглощающий воздух.
– Спасибо, Миша, – услышал он радостный голос Мишурина, тут же забегавшего вокруг койки Пантелеймоновича. – Фу-у, как вовремя я тебе позвонил, а то думал, с ним уже все. Смотри, как дышит, а как сердце заработало! – то ли себе, то ли Михаилу быстро, сбиваясь, тараторил врач. – Ой, Мишенька, спасибо тебе, а то уж думал, что мне конец…
«Кто ты? Медведь? Нет? Кто же ты?»
И в ответ Михаил тут же почувствовал мощную волну, своей тяжестью прошедшую через него насквозь, пронзая кости груди, легкие, сердце…
– Фу-у! – вздохнул Михаил и невольно схватился за дужку кровати, пытаясь удержаться на ногах. И тут же увидел мутный воздух, приблизившийся к нему. Но Михаил не поддался испугу, а, превозмогая себя, прошептал: «О, Боже, защити меня от этих сил».
Через несколько секунд, а может, и минут Михаил начал приходить в себя. Доктору и медсестре, крутившимся вокруг кровати Пантелеймоновича, как огромным белым бабочкам, не было дела до Филиппова. А наоборот, он, оставшись у кровати Балабанова, похоже, им даже мешал. Поэтому, понимая, что сейчас вызвать на «откровенный разговор» Пантелеймоновича не получится, решил потихонечку выйти из реанимационного отделения. А вот то, мутное, которое хозяйствовало над телом и, похоже, сознанием Пантелеймоновича, продолжало сопровождать Михаила. Только теперь оно было в несколько раз больше, чем в начале. Выйдя из приемного покоя больницы, остановился на веранде и посмотрел другими глазами на ЭТО. И удивлению не было предела: перед ним было что-то похожее на всадника на коне.
– Кто вы? – Резкий женский голос, раздавшийся сзади, испугал Михаила.
Это была молодая женщина в белом халате. Она спустилась по лесенке к Михаилу и остановилась. Филиппов, попятившись назад, продолжал смотреть сквозь нее на то мутное, непрозрачное очертание воздуха. Непонятное состояние мужчины несколько озадачило ее и, обернувшись, ничего не увидев за собой, она зацокала языком:
– Да что с вами? Вы кто? Вам плохо? Гражданин?
– Екатерина Дмитриевна, – прервал ее любопытство голос вышедшего на веранду врача Алексея. – Оставьте его в покое, приготовьте комплекс от сердечного приступа. – И, взяв за руку Михаила, прищурившись, смотрел в его глаза. – Спасибо тебе, по гроб жизни буду признателен. Думал, что это его последняя ночь.
Михаил почувствовал свежесть, приходящую ему в голову, а за ней и покой.
…Спустившись с больничного крыльца, он остановился у скамейки, вдыхая прохладный воздух ночного июня, настоянный на запахах цветущей акации и пробивающихся новых росточков сосен, выстроившихся, как солдаты, вокруг аллеи. И в то же время Михаил стал вслушиваться, словно желая услышать цоканье копыт коня и голос того самого всадника. Ничего, и, посмотрев на часы, быстро пошел в сторону своего дома, где за темными очертаниями построек забрезжили всполохи просыпающегося солнца. Как это красиво! Если бы не красный свет светофора, то, наверное, и не заметил бы этого. Солнца еще совсем не видно, но всполохи его становятся все ярче и ярче, ночь белеет, нет, сереет, почти как чай с молоком. О-о, уже четыре утра. Хм…
На скамейке остановки лежала окружная газета. Хм, и прямо на первой странице начало его статьи о б…ком мэре, который, в принципе, толковый мужик, бывший врач, болеет за развитие района, но… Как всегда, есть многоголосое «но». Кому-то дорогу перешел; кого-то заставил работать, а не слоняться по кабинетам для вида. Главу администрации поселка Ивашкова заставил навести порядок в своем населенном пункте, а тот только разводит руками, мол, денег нет… А где же они, интересно, те два миллиона? Деревья покрасил в центре поселка да несколько скамеек, а дальше денег не хватило.
Или другое. В плане заложены средства на снос двух трехэтажных полуразвалившихся жилых домов с очисткой этой территории для строительства нового жилья. Так думский избранец только развалил эти дома, и все. Мол, если хочет подрядчик работать и жить в миру с его администрацией, то пусть сам и уберет весь мусор перед началом строительства. Вот такие там пироги.
Да уж, без сильной поддержки бывшему главврачу не сдвинуть этот район с мертвой точки. Посмотрим, что скажет после этой заметки губернатор?
Стоп, стоп, вот с той бывшей директорши отделения банка, мошенницы, сбежавшей, нужно и начать статью о конференции с бизнесменами в Белоярском. Но и опять есть «но». Мэр тогда сразу на него обидится. Ну и пусть, злости нужно ему добавить, чтобы зазвонил во все колокола в поисках той воровки. А то хвастается всем, что у него семимиллиардный человек в городе родился, и то, что он в следующем году закончит снос ветхого жилья. И ведь он это сделает. Да, сделает, он такой мужик: и с газовиками, и с нефтяниками умеет дружить, и не просто так, помогает и их боссам делать себе рекламу. Да, вот о чем нужно писать, а не о…
Дорожка быстро бежит под ногами. Так с чего же начать статью? А может, с мужика, который у них начал делать кирпичи для аллей? Вот человек, а? Потерял работу из-за сокращения в аэропорту, но не упал духом, не запил, не заныл. Начал у себя на даче кирпич выпускать, нашел покупателей и через три года развился, теперь у него целая фабрика, площадь в городе выложил из своего кирпича, аллеи. Молодчина! Пожалуй, лучше именно с этого начать…
Свои находки Виктор сразу не выставлял на обозрение гостей музея. Он считал это непрофессиональным ходом. Любой предмет, найденный им при археологических раскопках, мог иметь свою историю жизни народа, которая многогранна. А вот если удастся раскрыть хоть одну из этих граней, то это – великая победа, которая позволит создать версию других граней – социальной, экономической, политической и культурной жизни людей в том периоде истории.
– Вот смотри, – ткнул Виктор пальцем в лежащий у него на столе молоток. – Предмет необходимый и для строителя, и для мебельщика, и в хозяйстве домашнем. О чем он еще говорит? Он сделан из железа, а это значит, что люди добывают железную руду, перерабатывают ее, льют и производят из нее не только молотки. А кому они нужны? В строительстве, раз. В ремонте, два. И вроде бы все? Но нет. Металл, из которого делали этот молоток, можно использовать и для изготовления оружия, которое необходимо для войны и для охоты. А это уже два разноплановых направления. Плюс можно производить украшения. – Виктор зажимает третий палец. – Посуду, сельскохозяйственные предметы и так далее. И все это – ступенька в развитии того общества, культурный слой которого мы рассматриваем, ведь у нас другой возможности нет. Что нам известно об истории Югры или Ямала? А ничего, только предположения, какие здесь жили племена, которые занимались скотоводством, охотой, рыбалкой, и все! И всех это удовлетворяет?
Тогда Михаил отказался от продолжения этого разговора. Тема, поднятая Виктором, была интересной, но развивать ее, как говорится, на пустом месте было ни к чему. Ничего этот «археолог» не показал, а только красиво говорил, фантазер. А фантазером, кстати, он был прекрасным, чего только ни сочинял.
Цель его жизни – оставить будущему поколению ключик в древнюю историю. Да, да, то, что он смог собрать на раскопках в течение последних пяти лет, только открывало полог «новой» истории западной части Югры с девятого по десятый века нашей эры. Но тот период – это всего лишь одна из последних страниц книги, закрытой многовековыми печатями времени, которая начинается со страниц развития этого края с неолита – восьми-девяти тысяч лет до нашей эры (!), а может, и намного раньше – мезолита, десяти тысяч лет назад.
Виктор в этом направлении был приверженцем академика Андрея Александровича Тюняева. Он в своей книге «История возникновения мировой цивилизации» собрал сенсационные данные по археологии и древней истории Русской равнины, которую историки называют Русью.
– Археологи, обнаружившие древнейшую стоянку первобытного человека на Южном Урале, на каменном мысу Тембулатовского озера, нашли там копья, ножи, изготовленные из яшмы. – Виктор, сказав это, вопросительно посмотрел на Михаила, мол, понял ли он, о чем говорит его товарищ.
– Ну, это камень такой, красивый, разноцветный, – поторопился ответить Михаил.
– Прекрасно. Так вот, они были покрыты густой патиной, ну, пленкой окислов. А это говорило о том, что им несколько сот тысяч лет. Только за это время патина образуется на этом камне – яшме. Вот это и подтолкнуло Андрея Александровича со своими коллегами высказать новую версию, что Колыбель человечества находилась не в Ираке, как признано официально, а здесь, на Урале.
– Вот смотри, – заметив заинтересованность у Михаила, продолжил свой рассказ директор городского музея. – Четыре реки Эдема, описанные в книге «Бытия», глава 10, стих 14, для верующих людей – это прямой ориентир потерянного рая, – почему-то стал шептать он, будто опасаясь кого-то. – Все думают, что это реки Тигр и Евфрат и два канала. Но на Земле есть только одно место, где практически из одной точки вытекают четыре полноводные, мощные реки: это Южный Урал. Да, да, именно отсюда выходят реки Волга, Обь, Урал и Ай, в которую через две сотни километров впадает река Уфа. Если посмотреть на карту, то эти реки составляют собой свастику, или древнерусский коловрат.
– Фашистскую свастику? – неожиданно удивился Михаил, сломав на несколько частей карандаш, который держал в руке.
– Да при чем здесь фашизм? – чуть громче зашептал Воробьев. – «Коловрат» понимается как «солнцеворот». «Коло» – это древнерусское название солнца, а «врат» – вращение. Коловрат – символ «живого» огня, побеждающего тьму, жизнь – над смертью и так далее, понимаешь. Но я не об этом хотел тебе рассказать, не о коловрате, хотя в Библии, скорее всего, об этом месте говорится.
– О древней цивилизации ты хотел сказать – смягчился Михаил. – Но как ты можешь доказать это?
– Да никак, – махнул рукой Виктор, – если бы каждому из нас дано было жить хотя бы двести – триста лет, то можно было бы надеяться на то, что люди за это время придумают, как по-новому читать слои земли и распознавать в них ту жизнь, которая была. Я всего лишь хочу найти ключик к тому, как здесь жили люди всего лишь пять – десять веков назад. И если хоть что-то найду, то будет здорово.
И он показал Михаилу одни из первых своих находок при раскопках одного из древних поселений, которое существовало около тысячи лет назад. Это был каменный женский гребешок, а может, и мужской, с вырезанным на нем рисунком охоты на лося. Часть железной сохи и медные шоры, которыми прикрывали глаза лошадей. Кстати, соха и шоры были найдены около скелета лося. Вот так-то.
Услышав это, Михаил тут же возмутился, неужели лосиные кости могли сохраниться в течение стольких лет?
– А как же остовы мамонтов, найденные на берегах рек Иртыша и Оби? – парировал вопросом на вопрос Михаила Виктор. – Тем более они пролежали в глине, а при некоторых условиях, при недоступности воздуха тело животного и даже человека может полностью сохраниться.
– Но, может, слой этой глины был намыт, мало ли какие природные явления здесь могли произойти в течение тысячи лет. Те же долгие и сильные дожди, поднявшие реки, – не уступал своему товарищу Михаил. – Да, я слышал, что раньше люди держали в своем хозяйстве и лосей, используя их как гужевых животных, для перевозки грузов, корчевания лесов, вспашки полей. А Петр Первый положил этому конец, запретив своим указом держать этих животных, так как они все равно оставались дикими и неуправляемыми.
Но когда Виктор показал ему кусочки браслетов, первого – со львом и сфинксами, и второго – с коловоротом, задумался о правоте Виктора. Значит, здесь где-то действительно был или город, или деревня, в которой люди занимались сельским хозяйством, кузнечным делом, торговлей.
Что-то подобное Михаил где-то читал. Кажется, писатель Чевелихин предполагал в одной из своих книг, что на Дальнем Востоке, у Охотского моря, двадцать тысяч лет назад была цивилизация с трамваями и поездами… А может, действительно так и было, а потом, потом, что-то произошло, ну, например, огромный метеорит упал на землю и все цивилизации погреб во тьму. После него остались только некоторые поселения, живущие в лесах или в горах, которым как-то удалось спастись от тьмы, и начали заново зарождать жизнь на Земле.
– Так вот, эти браслеты, – продолжал шептать Виктор, – из металла. И не простого, оба браслета золотые.
– Тьфу, – усмехнулся Михаил, – ты что, хочешь сказать, что под нами золотые руды?
Виктор в ответ пожал плечами.
– Золото есть везде, – наставительно посмотрев на журналиста, сказал он. – Из тонны еловой древесины, между прочим, можно извлечь 1,3 миллиграмма золота, из тонны осины – 2 миллиграмма золота, из тонны березы – около миллиграмма золота, в тонне болотного хвоща до 6 миллиграммов золота.
– Это из деревьев, которые растут здесь?
Подумав немножко, Виктор мотнул головой:
– Это в среднем. Может, у нас золота будет на десятую часть больше, может, меньше, не знаю. Кстати, ежегодно в атмосфере Земли распыляется около 3500 тонн метеоритного вещества, в котором находится примерно 18–20 килограммов золота. Следовательно, только за последний миллион лет в нашей земной атмосфере было распылено 18–20 тысяч тонн золота.
– А, ну да, тогда все понятно, – вздохнул Михаил. – Хочешь сказать, что эти предметы, – кивнув в сторону браслетов, – были выкованы здесь, в наших болотах. Может, сюда золотой метеорит упал? Его наши предки нашли и делали из него наконечники стрел, копий…
– Не подтрунивай, – огрызнулся Виктор. – Можно сказать, что золото нас окружает буквально повсюду, в небольших концентрациях оно содержится в почве, в грунтовых водах, в растениях, в организме животных. В растения оно попадает вместе с солями, растворенными в грунтовых водах, с растительной пищей поступает в организм животных.
– Понятно, понятно, – перебил директора Михаил.
– В Британском центре ядерных исследований подвергли анализу шерсть оленей и других животных из заповедников страны и установили в ней наличие золота. В почве и воде заповедников этот металл не был обнаружен.
– Все понял, все понял, – тоже начал шептать Михаил.
– Ладно, хватит о золоте. Миша, только давай так, чтобы не подняли меня люди на смех, забудь об этом разговоре. В смысле, о золоте. А также о цивилизации, которая здесь была…
– Вместе с мамонтами, – невольно вставил свое слово корреспондент.
– Вот, вот. Ну а в то, что я найду то, что ищу, очень хочется верить.
– Древний городок.
– Не знаю. Все, по расчетам одного моего знакомого математика, этот острог был здесь. Может, не острог, может, стойбище оленеводов, может, еще что-то.
– Математика? – усомнился Михаил.
– Был такой древнегреческий ученый математик Эратосфен. Он в третьем веке до нашей эры занимался измерением объема земного шара и доказывал возможность кругосветного плавания. Раз. Пифагор…
– Ладно, ладно, извини.
– Извини, говоришь. А зачем далеко ходить, Миша? Ты журналист и лечишь людей. Некоторых наши доктора тихонечко, чтобы никто не знал, просят тебя их вылечить, так сказать, пользуются твоим биополем.
Михаил покраснел и опустил глаза.
– Так вот, – продолжил Виктор, – этот математик высказал версию, что наш район расположен на древнем русле Оби. Да, да, на древнем русле Оби. Я не спрашивал, откуда он взял такую информацию, но она мне очень понравилась.
– Как коловорот?
– А как влияние на человека «слова», «веры».
– Да, да, – похлопал по плечу Виктора Михаил и встал. – Ты прав, у меня просто плохое настроение, ничего за неделю не выдал в свою газету. Думал, тебя раскрутить, и снова ничего не получилось. Был в полиции, там, наверное, слышал, егеря арестовали группу ребят, разворовавших их продуктовый склад. И что самое интересное, находились он в таком месте, куда можно пробраться только по тропам, болота на тридцать – сорок километров кругом непроходимые. В районе Пунги.
Виктор встал и внимательно смотрел на Михаила, ожидая от него продолжения рассказа.
– Ну, короче говоря, у одного в рюкзаке была обнаружена часть от идола, может, кукла. У второго – подкова и кинжал бронзовый, у третьего – бронзовые иголки. На допросе сказали, что был сильный дождь, нашли что-то наподобие землянки, спрятались там и обнаружили в ней эти вещи. И все!
– На могильнике копались, – успокоившись, сел на стул Виктор, – позапрошлого века, скорее всего. А вышли в тот район по Сосьве, потом по реке Пунга и по ручьям, впадавшим в нее. Весной они разлиты, болота неглубокие, торф во льду, так что можно куда угодно пройти. А карта-то у них была какая-либо?
– Да, Аносенко, это их участковый, сказал, что на пергаментной бумаге фломастером было что-то нарисовано.
– И солнце нарисовано слева, а справа – луна, красным фломастером.
– Да, да. Написал о них заметку, отправил своим, но что-то молчат. Может, что-то добавить там, подскажи.
– А что говорить? Нашли ребята карту, посмотрели, а там нарисовано несколько могильников, обозначенных буквой «З». Это значит «захоронения». А они что угодно могли подумать по этому поводу. Например, золото. Но, скорее всего, это черные археологи, – подсказал Виктор, – кладоискатели. Такая информация тебе что-то даст?
– Хм, – удивился Михаил. – Мне то же самое, один в один, сказал и егерь. А самое интересное, там один югорчанин.
– Вот если хочешь, то и возьми у него интервью, что его подтолкнуло лезть в пунгинские болота…
…Зашедшая в кабинет Вера Федоровна, работница музея, вспугнула Михаила.
– Ой, извините! – увидев, вскрикнула она. – Ой, извините, что без стука, – поставила на стол поднос с чашкой кофе, блюдце с конфетами и села напротив Михаила. – Там, на столе у Виктора Викторовича, есть еще какие-то листочки с непонятными цифрами и буквами, может, они вам что-нибудь подскажут?
– Хорошо, сейчас посмотрю.
– А как вы думаете, где Виктор Викторович? – не отрывая глаз от Михаила, спросила Вера Федоровна.
– Может, его жена знает? – вопросительно посмотрел на работницу музея Михаил.
– Инга Сергеевна, меня саму об этом спрашивала. А что ей сказать даже не знаю. Ведь так уже не первый раз происходит, – подтерев платочком на щеке слезу, прошептала Вера Федоровна. – Он такой человек, настоящий археолог. Даже золото находит, – еще громче стала шептать музейная работница, – представляете? Вы только никому не говорите. Это, наверное, он что-то там заново нашел и в какой-нибудь город поехал продать это.
– Да что вы говорите?
– Да, да, я это сама слышала. Я там мыла полы. – Вера Федоровна махнула рукой в сторону двери. – Так он кому-то по телефону говорил, что нашел то, что нельзя даже оценить. Представляете?
– А когда это было?
– Так постоянно он кому-то это говорит по телефону. Я когда об этом сказала Инге Сергеевне, так она просила подслушивать его, а то опять куда-нибудь уедет, а сейчас знаете как опасно? Что-нибудь подсыплют ему в кофе, и память у человека стерта. Это как называется, а-а? Погодите-ка, позабылось.
– Амнезия.
– Вот-вот.
– Так вы же можете и позабыть, что он скажет, или у вас память хорошая?
– Ой, да, – махнула рукой Вера Федоровна, я-то еще молода, совсем молода, мне только пятьдесят и еще немножко стукнуло. А Инга Сергеевна, – снова зашептала уборщица, – мне диктофон дала. Как слышу, что Виктор Викторович по телефону говорит, так я тут же прихожу, пыль у него протираю и диктофон включаю.
– И как, о чем это он по телефону говорит?
– О золоте всякие истории рассказывает. Во-от, а перед тем как в последний раз уйти, он меня к себе не пустил.
– Ну а вы хоть что-то расслышали, о чем он по телефону говорил?
– Да что-то совсем непонятно, куда-то идти собирался: или в магазин или к другу. Чтой-то такое говорил. – Вера Федоровна задумалась. – Не помню чтой-то. То с утра чи пять, чи шесть часов идти к солнцу. Наверное, стихи чьи-то читал.
– А что вы по этому поводу Инге Сергеевне сказали?
– А ничего, я че, дура? Она же меня сразу на смех поднимет. Да и стихи я на слух не запоминаю. Да и в школе их не учила…
Перед тем как выйти из кабинета директора музея, в котором с чашкой кофе оставался Михаил, Вера Федоровна вдруг ойкнула, что-то вспомнив, подошла к полочкам с книгами и вытащила одну из них в темно-синем переплете.
– Вот, Михаил Михайлович, теперь мне поверите, думаю, – глубоко вздохнув, положила ее перед гостем и резко развернувшись, вышла из кабинета.
Эта книга была еженедельником. Заголовок сразу же привлек внимание: «Город двух Солнц».
Михаил открыл ее и начал читать.
«Родомир, кряжистый мужчина, крепкого телосложения, сильно сжав коленями бока лося, заставил животное остановиться. Рог с трудом повиновался хозяину. Его ноздри улавливали медвежий запах, который волнами страха гнал его в плотные заросли березняка. Лось был уже немолод, как и его хозяин, с которым он прожил уже много лет. Но то, что его хозяин сотворил, животное и пугало, и еще сильнее подчиняло Родомиру.
Рог, оставленный Родомиром на сопке, поросшей беломошником, был крепко привязан к двум соснам. Запах хозяина он постоянно чуял, но увидеть его никак не мог. И как только ни пытался лось сорвать с себя сдавливающие до боли шею веревки из сухожилий, но ничего не получалось, а когда почувствовал, что по шее полоснула боль, учуял кровь. Свою вязкую кровь, стекающую с его шерсти и забирающую силы. Ноги становились мягкими, копыта тяжелыми, он их с большим трудом мог оторвать от мха, мелкого кустарника. Сон забирал с собой его силу…
И когда медведь набросился на Рога, он уже ничего не мог сделать, а только что есть силы брыкаться. Из последних сил Рог открыл свои глаза, со страху вскочил и кинулся в лес, но сухожилья, стягивающие его задние ноги, не дали этого сделать, и он завалился на бок и, превозмогая боль, смотрел, как его хозяин вскинул на ветки дерева огромного медведя. Как страшен был для Рога этот зверь, но боязнь почему-то стала пропадать. Он уже много раз видел, как Родомир снимал шкуру с медведя, который оставался раздетым и пахнущий неприятным и страшным запахом, но его лось уже не боялся.
Боль в ногах еще не прошла, но Рог на нее уже не обращал внимания. Пытаясь набить рот мягкими и сочными листочками и ягодками можжевельника, иглами молодой сосны и белого мха, он больше ничего не хотел, а только есть, есть и есть. А от огня, разведенного на земле, пахло кисло-сладким неприятным запахом, от которого Рог, фыркая, прятал нос в пахнущие иголки сосновых веток, наваленных с ним рядом, в ветки можжевельника, с аппетитом пережевывая их.
Но недолго длилась эта радость у Рога. Родомир был жесток, ухватив больно Рога за ноздри, обмотал его рога жилами и придавил их, заставляя опуститься животное на землю, не давая лосю даже мотнуть головой. И вот этот страшный запах крови тяжеленной и сырой массой медвежьей шкуры лег на его спину. Но сил у Рога сбросить ее с себя уже не было.
Лось долго лежал в неудобной позе, привыкая к тяжелой, неприятно пахнущей медвежьей шкуре, и только когда у него уже не было желания сопротивляться ей, хозяин дал ему свободу. Рог, наблюдая за Родомиром ждал, когда тот отвернется, и тогда уж он сбросит с себя этого страшного зверя, уже не раз в жизни рвавшего его шкуру… Но Родомир не дал ему этого сделать, привязав шкуру к его телу.
Начинал накрапывать дождь. Лось, ухваченный за рога сильными руками хозяина, пытаясь уловить ветер, играющий легкими сквознячками в бору, пошел вперед все быстрее и быстрее, подчиняясь силе Родомира.
Дождь становился сильнее и сильнее, но медвежий запах все новыми и новыми волнами душил его, не давая Рогу думать, смотреть по сторонам. Ручей, бегущий между сопками, оказался глубоким. Рог, провалившийся в него, с трудом перебирая ногами, всплыл, пытаясь дышать, громко фыркая. Глинистый берег, которого коснулся своими копытами Рог, начинал втягивать их в себя, еще больше пугая животное. И только после того, как он уперся ими в твердый древесный завал, смог вылезти из клокочущей пеной воды и стал подниматься на высотку.
Солнце пробивалось своими яркими лучами через редеющие облака, слепя глаза Рогу. Но когда его хозяин повернул к спуску с гряды, лось, цокая копытами по какому-то твердому и скользкому камню, съехал вниз, закрывая глаза от лучей солнца, идущих с земли и с неба.
Животное так и осталось лежать на теплой земле, удивленно наблюдая, как его хозяин ее ест. Попробовал сам лизнуть языком по камням, но поверхность острыми колючками исцарапала его язык.
А человек уже не обращал внимания на уставшего лося и танцевал, тряся ногами и руками, как кустарник на сильном ветру, а под ногами искрилась ночным небом скала».
Михаил оторвал глаза от рукописного текста и, невольно проведя пальцами по бровям, подумал: «А Витька так и остался фантазером. Это, пожалуй, и было главным плюсом, который перевесил желание Инги в выборе мужа».
Перелистав с десяток страниц, обратил внимание на следующую главу: «Рабыня». Пробежав глазами по строчкам сверху вниз, обратил внимание, что теперь у Родомира было три лося, Рог и два вьючных. Они везли тяжелую кладь, но не по дороге, протоптанной оленьими стадами, которые гонят остяки в Пелымское ханство на продажу. Родомир шел по краю топких болот, через реки – ручьи, по холоду, под мокрыми снегами, скрывающими его следы. И только у широкой реки остановился, сложил бревна, связав их, и ночью тронулся в путь по водному течению.
Через несколько страниц, заметив диалог, остановился.
«Это был купец, приплывший из-за хребта по сыну Оби, Иртышу. Камни резные Родомира ему понравились, особенно звездные, которые предложил обменять на соль, железную тетиву, меч. Но лесной охотник заметил молодую женщину, сидящую у костра, в котором что-то томилось, спрятанное в глину.
– Так что берешь? – спросил Саавва.
– Ее, – ткнул Родомир в женщину.
– Она дочь татарская, подобрал на острове…
Но Родомир не слушал лодочника, а всунув ему в руки из звездного железа рукоятку для сабли, подошел к женщине. Та испуганными глазами глянула на огромного человека – бородача, и тут же белкой кинулась к нему на грудь, прячась всем телом в его медвежью шубу.
Савва ухватил за плечо Родомира и кивнул в сторону своей ладьи. И только теперь Родомир увидел сидящих в ней двух молодых женщин и однорукого чернобородого мужчину.
– Кузнец и его дочери, выкупил их у остяков. – И раскрыл перед ним пальцы на обеих руках, а потом еще раз, и еще.
Задумался Родомир, подошел к громиле и спросил:
– Кузнец?
– Да, – кивнул бородой мужчина.
– Пойдешь со мной? Дома построим, жить будем, железо есть, ковать его будем, менять будем.
– Да, – сразу же грохнул своим громом голосом кузнец».
Перелистав еще несколько страниц, Михаил выбрал самый короткий абзац.
«…Топор с легкостью идет по всей длине кедрового ствола, оставляя после себя ровную линию. И, наблюдая за силищей Илии-кузнеца, Родомир, забыв о работе, открыв рот, идет за ним, не сводя глаз с топора. А кузнецу нет дела до любопытства Родомира: срубив толстый сук, снова повел острием топора по бревну. И снова пошли завитушки древесные, сыплющиеся на землю, которые тут же подбирают дочери кузнеца и складывают в углу сруба».
Открыв предпоследнюю страницу, заглянул в середину листа.
«И заиграл звездный камень в ладони Илии, и поднял он его над собой, и сказал Родомиру:
– Золотой камень это от золотой горы, богатство несметное. Завалим его лесом, чтобы вражья сила сюда не пришла, землей с дерном засыплем, а то учует остяк богатство это, пустит песню, услышит ее Пелым, смерть нам придет. А назовем это место Большой Вой…»
Михаил закрыл ежедневник и, вытерев пот со лба, посмотрел на приоткрытую дверь, из которой выглядывало лицо Веры Федоровны.
– Во-от, Михаил Михайлович. Так и Инга Сергеевна, пока не прочла всю книгу, с места не сошла.
– А сами-то читали ее?
– Конечно! – почему-то с возмущением вскрикнула Вера Федоровна и, приблизившись к Михаилу, прошептала: – Это же он о кладе написал, который у него есть. А вы слышали, что Виктор Викторович на то золото, – ткнув своим тонким пальцем в ежедневник, – в Москве построил дом рядом с Красной площадью и уезжает туда.
– Кто это вам сказал? – удивился Михаил.
– Так люди говорят. Инга Сергеевна – тоже. Куда же он опять делся?
– Может, за этим золотом пошел? – поинтересовался Михаил.
– Так как так он мог? За ним люди следят, идут, а ночью он прячется, и больше его никто не видит, – махая указательным пальцем перед носом Михаила, шепчет Вера Федоровна.
– Так вы же только что говорили, что он в Москву уезжает?
– А почему тогда они его рюкзак с одежкой, в которую был одет, находят? Видно, там был костюм!
– Ладно, – хотел было закончить разговор с пожилой женщиной Михаил.
Но та, ухватив за локоть Филиппова, продолжила:
– Так там рядом железная дорога из поселка Агириша идет. Там и поезд останавливается на несколько минут, вот Виктор Викторович в него прыгает и едет в Москву. Там у него молодая невеста.
– Погодите, погодите, – хотел было снова остановить женщину Михаил и объяснить, почему там поезд больше не останавливается, но тут же одумался и замолчал. Да, когда-то там, у ручья или реки Большого Воя, в советские времена находилась база леспромхоза – верхний склад. Там складировали лес, вырубленный летом, а зимой, когда болота замерзали, – вывозили его. Поэтому там и останавливался поезд, чтобы дать людям выйти на этой таежной станции, на которой даже не было ни одного строения.
– Ну и пусть в Москву едет этот богач-фантазер. А мне и здесь хорошо живется, и вам тоже, правда, Вера Федоровна?
Уборщица, не сводя глаз с журналиста, тут же закивала головой.
– Вот и хорошо. – И, взяв из стакана для карандашей несколько закладок, обычных тонких бумажных полосок, исписанных в столбик цифрами и буквами, пошел к выходу из кабинета.
– А вы сегодня к нам еще зайдете? – поинтересовалась уборщица, протирая письменный стол директора музея полотенцем.
– А нужен? – обернулся к ней Михаил.
– Так зачем тогда приходили? – выпучила она мутные свои коричневые глаза на Михаила.
– Так хотел у вас спросить, может, вы знаете, где ваш директор?
– А, да-да-да, – закивала Вера Федоровна, делая вид, что что-то вспомнила. – А Инна Сергеевна совсем волнуется. Вчера здесь просидела весь день, искала какую-то книжку мужа, а не нашла. А потом вот эту снова смотрела, – ткнула в ежедневник с рассказом Виктора «Город двух Солнц». И карту фотографировала, и так и этак.
– Какую?
– А вот что на третьей странице.
– Ну-ка, ну-ка, я что-то не обратил на нее внимания…
Виктор Николаевич слег. Гувернантка провела Михаила к нему в спальню. Удивительно, такой небедный человек, а спальня у него еще тех времен, когда мебель во всех магазинах продавалась одинаковая, полутораспальные кровати, громоздкие тумбочки, шифоньеры на полкомнаты…
– О, Мишенька, заждался я тебя, – тяжело откашливаясь, прошептал отец Виктора. – Неужели что-то с ним случилось?
– Да нет, – засияла улыбка на лице Филиппова. – Видел я его, у шамана он в гостях, хочет посмотреть, как проходит у ханты праздник Ворона.
– Тю ты, – вздохнул Виктор Николаевич, и на лице его затеплилась чуть видная улыбка. – А я-то чего только уже ни думал про него. Вот пацан, а. Так иногда его хочется выпороть, как того еще школьника.
Михаил присел на край кровати и, прикрыв глаза, начал молиться. Только не словом, а глазами, ища Всецарицу. Но занята Богоматерь, а может, и он сам виноват, что никак не может представить Ее лицо. И все понятно, почему, сегодня у него день вранья, то за язык водил уборщицу музея, то сейчас – Виктора Николаевича, соврав ему, что видел в своих видениях его сына. И правильно, скорее всего, что-то прячет ото всех Витька. А что? Интересно, он специально оставил в музее свою книгу «Город двух Солнц», да еще и карту нарисовал? Скорее всего, это для Инги. Это она за ним посылает ватагу мужиков, чтобы узнать, где он нашел этот золотой метеорит или гору. А ведь и я ему поверил. Ну ладно.
Михаил открыл глаза и посмотрел на Виктора Николаевича, который с него глаз не сводил:
– Ну что, Мишенька, как он там?
– Он на свою голову надел вороньи крылья, как Цезарь, смешной такой, – улыбнулся Филиппов.
– А ты можешь ему что-то передать?
– Если только во сне, – снова соврал Михаил.
– Ну и ладно, если получится, передай ему только о том, что болею, да и о Инге соври, что скучает.
– Хорошо, – похлопал по руке Виктора Николаевича Михаил и провел ладонью по его серой ауре.
Воздух горячий идет от самих его пальцев до локтя, до плеча, а вот грудь холодная. Собрав в ладонях тепло, легонечко опрокинул его на шею старика и расплескавшуюся на нем кашицу, стал «смазывать» ею левую часть груди, потом – правую, проталкивая ее все глубже и глубже в тело, к сердцу отца Виктора. И тот почувствовал это тепло, замер и взглядом уперся в переносицу Михаила. Но тому некогда было смотреть в глаза хозяина квартиры, он тонкой «иглой-проволокой» «прочищал» толстую трубку, идущую в сердце снизу. И какой только там грязи не было.
Она лезла из этой толстой темно-бордовой трубки, как серый древесный уголь, ломаясь на куски. И только через несколько минут каменный сор стал мягким, вязким, как застывающая смола, липнущая к стенкам сосуда. «Разрезав» трубку, Михаил стал разогревать ее изнутри, до каления, и смола отстала от стенок трубки. Скрепив стенки сосуда заново, Михаил «открыл кран», и кровь сильными потоками пошла по очищенной трубке в насос, напоминающий сердечную мышцу. И сердце заработало быстрее и быстрее, втягивая в себя кровь и выталкивая ее назад.
– Ой, спасибо тебе, Мишенька.
Но Филиппов не слышал слов Воробьева, а продолжал заниматься своим делом. «Закрыв кран» другого сосуда, «распорол» его ногтем и «выпотрошил». Сыпался из него тот же слежавшийся «древесный уголь». Теперь все получилось у него быстрее. Склеив сосуд, Михаил вытер пот со лба и только сейчас заметил, что в комнате кроме отца стояла и гувернантка, наблюдавшая за действиями гостя.
– Спасибо тебе, Мишенька, – громко прошептал старик, – как заново родился. Фу-у, Марья, принеси мне ту бутылку коньяка, что с Кубани мне в прошлом году Гошка привез.
– Так она тяжелая больно, – наморщилась гувернантка.
– Тогда кати ее, Мишенька молод, дотащит до дому, там литров пять.
Бутылка коньяка оказалась бочонком, литров на десять.
– Он настоящий, – продолжая улыбаться, сказал дед, – коньяк двадцатипятилетней выдержки.
– О-о-о!
Михаил достал из нагрудного кармана рубашки Витькины закладки и протянул их Виктору Николаевичу. А тот, посмотрев на них, ухмыльнулся:
– Марья, принеси воды холодной. – И, дождавшись, пока она выйдет из спальни, шепнул: – Это путь-дорожка. Как и сколько куда идти. Я это от него как-то слушал, он мне даже несколько раз переводил свои каракули. Ну, например, от реки два часа идти на север, это читается так, по первой буковке и циферке. Например, «от излучины реки, где сосна вывернута, два часа идти на север», это у него написано так «О Изн Р, ссн вы-та, потом цифра 2 чс на свр» и полоска со стрелочкой. Точка. Потом снова, если нужно куда-то свернуть и куда-то идти, также пишет. Восток у него пишется как «встк», «юг», как «гю», а запад – «дпз». Вот такая у него хитрость. Хотя, Мишенька, мне кажется, что он это пишет так, для меня, если вдруг пропадет, то думает, что я его по этой подсказке найду. Навряд ли. Если что, то я лучше к тебе обращусь и к другу его тому мелкому, медвежатнику.
– Чижу Володе?
– Да, да. Именно к нему, ведь это он у него поводырь в лесу.
Михаил с удивлением посмотрел на Виктора Николаевича.
– Да, Мишенька, они уже много лет как ходят вместе. Только в разное время, чтобы никто не догадался. И хитрый Витька такой, то к Чижу, то к еще кому. Ну, как там его, Толик, такой худючий.
– Саранча?
– Во, во, во. А потом, когда Витька уходит, через какое-то время только Чиж пропадает, в лес уходит.
– И все-то вы знаете.
– Так я отец, мне бы еще не знать. Да и денег Витька просит, а у жены – никогда. Что-то между ними произошло, не пойму, с самого первого дня, как женились. Ладно. Марья! – крикнул гувернантку Виктор Николаевич. – Накрывай ужин, чай готовь мой любимый, мятный с сырниками! А Михаилу водочки с мясом да с белыми грибочками маринованными. Он молод, ему все можно, я хоть позавидую. – И во весь рот улыбнулся гостю.
Рюкзак набух быстро. В самом низу – две упаковки дробовых патронов двадцатого калибра. Несколько пар носков в целлофановом мешочке и две майки с длинными рукавами. Кулек со спичками, следующий – с сахаром, другой – с солью. Чай, кофе с сахаром, пять упаковок мази «Дета» от комаров.
Михаил достал листок и внимательно стал просматривать, все ли уложил.
«Ага, топор забыл, нож, ложку, кружку. Что еще забыл? Что? Что? Леску с мормышками и консервы. Насколько ж я туда собрался, и туда ли вообще?»
Вытащив сотовый телефон, включил диктофон и на всякий случай решил переписать на бумагу рассказ Чижа, куда ему идти.
…Стакан коньяка процедил сквозь зубы. Горьковатая, обжигающая жидкость побежала по глотке, потихонечку опьяняя сознание. Да, Михаил понимал, что завтрашним утром он не составит компанию Чижу – ни морально, ни физически к этому еще не готов. На улице духота, под тридцать градусов, не выдержит в лесу в такую погоду, поплывет, разденется, а это мошке только и нужно, растерзает его и с аппетитом скушает.
Еще раз посмотрел прогноз погоды на неделю по «ГизМетео». Через два дня ветерок поменяется на восточный, потом на северо-восточный, и придет обычное югорское лето – плюс десять – плюс пятнадцать градусов. А в июле немножко пожарче станет, но, может, на неделю-полторы.
Ополоснувшись под прохладным душем, лег в постель. Ни о чем не хотелось думать: выключить бы хоть на какое-то время свое сознание и отдохнуть душой от всякой кутерьмы. А разве это можно? Так ждал этого отпуска, так хотелось забросить в рюкзак все рабочие и домашние дела и оставить их там на месяц, уехав в отпуск. Сколько сейчас счастливчиков загорает на море, слушает щебет своих любимых женушек, мечтающих купить самые красивые туфли, сумочку, сапожки на осень. О чем только женщины ни мечтают. И, загорая, под это воркование, потягивать через трубочку холодное, ледяное пиво, закусывая его копченой… Нет, нет, лучше вяленой барабулькой, ну, может, ставридкой, а может, даже жирнючим толстолобиком. Аж слюнки потекли.
Михаил приподнялся, посмотрел на стакан с недопитым коньяком, но его сейчас допивать и не хотелось. Лучше бы квасу сейчас! А он, кстати, стоит в дверце холодильника, «Очаковский», половина литровой бутылки. Точно, точно, и, с трудом поднявшись, поплелся в кухню. Взглянув на часы, удивился – три с половиной утра. Это ж что выходит, во сне мечтал попить квасу? Смешно.
А сон даже после нескольких глотков холодной сладковатой газированной жидкости тянул к себе, назад, в свое сказочное царство.
Подушка была мокрой, Михаил перевернул ее, взбив, лег на нее затылком.
«А может, все-таки попробовать? Чиж-то уже как три часа назад уехал. Туда ли, куда говорил? Ну что, рискнуть?»
Что-то тревожило. Да, несколько раз ему удавалось выходить из себя, «летать» из далекой командировки домой, смотреть состояние заболевшей дочери или жены и возвращаться заново в себя. В принципе, и сейчас можно попробовать это сделать, в доме никого, далеко за полночь, навряд ли кто-то спугнет его тело, звонок, стук в дверь. Тело без души-то спит, оно глухое. Скорей всего, да.
«Боже Матушка, разреши мне выйти из своего тела и посмотреть товарища Владимира Чижа. Он точно знает, где сейчас находится Виктор, только скрывает от меня это. Но зовет. И отец его весь изволновался, помоги мне, Матушка, выйти из себя и посмотреть на него? Боже Матушка, помоги мне найти Виктора! Аминь».
Перекрестился Михаил и, скинув с себя простынь, прикрыв глаза, начал расслабляться, снимая напряжение с мышц ног, рук, шеи. Попробовал выйти, получилось, но отправляться дальше боязно. Посмотрев на себя, распластавшегося на кровати, сверху, вернулся назад. Получилось. Еще раз вышел, поднялся повыше, каким Михаил маленьким стал! А если еще повыше подняться? О, и дом, в котором он живет, становится маленьким, теряется в массе таких же одинаковых коробочек. А вот лес не спит, деревья шепчутся между собой, речка тонкой ниткой прячется в их покрывалах. А вот и дорожка, как она светится под лунным светом и бежит себе, бежит! А вот еще речка, еще, еще, и… Чижа и искать ненужно было, стоит на самой вершине сопки, поправляет на себе рюкзак. Куда же ты пойдешь, Володя? Володя, а он крутит головой туда-сюда, то ли кого-то ищет, то ли…
И взметнулся ввысь Михаил, испугавшись Цэски, лезущей из любопытства к нему своим прохладным мокрым носом прямо в подбородок, аж холодом протянуло по всему телу.
…Открыл глаза и вздрогнул, это от занавески, взметнувшейся от сквозняка открытой двери балкона, его обдало сырым воздухом, а в окно барабанит дождь.
Неужели все это ему только приснилось? Посмотрел на сотовый телефон, четыре часа пятнадцать минут. Еще можно поспать! И укрывшись одеялом, удобнее положив голову на взбитую подушку, потихонечку начал проваливаться в сон.
…Но она вошла к нему без звонка, как ветерок, заглянувший в открытую форточку. Присела рядом и не спускает своих глаз с Михаила. А он спокоен. Даже не показал своего испуга или удивления ей ни глазами, ни лицом, ни телом. Ему и некогда ее осматривать, чтобы представить, кто она такая, в каком возрасте, во что одета. Это опасно! Почему? Предчувствие? Глаза у нее стеклянные, серые, приближаются к тебе, а вылетевшая из них летучая мышь испугала – вздрогнул всем телом. И эта незнакомка улыбнулась ему, глазами.
– Кто ты? – прошептал он.
– Я? Время.
– Кто ты? – повторил Михаил.
– Я? Время. – И махнув рукой, обволокла Михаила серым, как ее глаза, туманом.
Стерев с лица пелену, он до боли в глазах моргает, пытаясь очистить их и всмотреться в этот туман. Попробовал его стереть ладонью, словно протерев тряпкой стекло, и он исчез. Гостья перед ним, как огромная птица, опустила голову и громыхнула вороньим клекотом, аж уши заложило. – Я время! – слышит он.
– Я время! – слышит он от тумана.
– Я время! – прошло эхом, отражающимся отовсюду.
И только теперь Михаил увидел женщину в длинной темной накидке, с глазами-пиками, жалящими его тело. Мурашки по телу бегут, дрожь до костей доходит, и никак он не может справиться с собой, удержать от тряски руки, ноги, тело.
– Забери его, – слышит он клекот из ее уст.
– Как?
– Сам, – холодным воздухом окатило его шею, подмышки, и она махнула рукой. Пелена туманом заволокла его глаза, и, как только ни протирал их Михаил, так ничего и не смог рассмотреть.
Ринулся бежать он из этого тумана, махая впереди руками, чтобы не стукнуться обо что-нибудь, то ускоряя бег, то останавливаясь, крадясь вперед. А эхо: «Я время!» – все нагоняет его и толкает в спину, в затылок, обдавая кожу нестерпимо неприятным холодом, обволакивающим все его тело, голову, мозг…
Утреннее солнышко пустило несколько зайчиков к нему через окно. Они резвятся на стене, бегая сверху вниз, снизу вверх.
– Уже утро, просыпайся! – прошептал себе Михаил.
Но ему так не хотелось вставать, еще бы полежать, ни о чем не думая. Да и куда сейчас торопиться, пока у Витькиного отца не почистит сосуды, он не пойдет искать его сына-фантазера.
«Фантазера, – мотнул головой Михаил. – Но не мог же Витька сам изготовить те шрифты, то есть клейма, иконы. Фантазер! Ну ладно, пусть даже им пятьдесят лет. А почему бы и нет? Кто-то бежал, к примеру, из Ивдельской тюрьмы сюда, на Север, или из Ямальских сталинских лагерей. Может такое быть? Может. А зачем ему тогда нужны были эти клейма? Килограмма четыре-пять весят. Ладно, километр их нести, но не сотни же, плюс другие припасы.
А может, кто-то из Березова тащил? Из острога, в котором «птенец Петра» Александр Меншиков сидел со своим семейством? Хоть и говорят, что его во время ссылки лишили всего, но это был богатейший человек в мире. Только за границей в банках у него хранилось на три миллиона рублей больше Российской казны – девять миллионов, так что «прислуга», могла… Хотя в Березов, построенный со времен Ивана Грозного, в ссылку отправлялись знатные бояре. Небедные, значит. И, скорее всего, икона, клейма – их богатство. Только доставлялось оно к ним не по рекам. Это точно, что на Иртыше, что на Оби стояли такие же остроги, как Березов на Сосьве, и просто так корабли, лодки не пропустят. Так что, скорее всего, по сухому пути шли. Зимой, когда болота заморожены, по оленьему пути. Скорее всего, так.
Блин, какие только глупости в голову ни лезут, и все они – мыльные пузыри, не больше. Ведь если уж Витька решил, что он какой-то древний город нашел, то, скорее всего, так и есть. И он цивилизованный, не стойбища хантов, манси, татар. Не его ли он описывал в своей книге «Город двух Солнц»? Интересно, где ее продолжение хранит, или еще не сочинил? Но об этом я, наверное, скоро узнаю».
Михаил приподнялся и сел на кровати. Но мысли не отпускали его от себя, требовали все хорошенько обдумать. И это правильно, кому охота совать свою голову под топор палача?
«…Палача? А что не так? Лезь в лес и ищи то, не зная, где оно может быть. Чиж знает, где сейчас находится Виктор или будет находиться через какое-то время, только конкретно об этом не говорит, а хитрит, водит меня за нос. Точно, точно, а когда учуял, что я равнодушен к делам Виктора, подсунул икону с клеймами, мол, Виктор нашел древний город.
Но, погоди-ка, погоди-ка, а может, икона та и не золотая, а клейма – стертые типографские шрифты? Ну и… Что-то здесь не так. Да еще и колдовство какое-то появилось, которое… А может, это вовсе и не колдовство, а просто какие-то ситуации сплелись вместе? Ну и что дальше? А я, как пацан, начал бегать вокруг забора дома, в котором живет Чиж, и наносить на него заговоры. Ну и ребенок, – вздохнул Михаил. – Да еще и черных археологов приплели к этому, которые якобы охотятся за Витькой и его выдуманным кладом или месторождением золота. Откуда оно здесь, Миша? Что ни раскопка, то, кроме глиняной посуды, никогда и ничего не находили.
Да уж, чего только в голову твою, Михаил Михайлович, ни лезет. Так стоит ли распутывать этот узел, а? Витька, что ж ты людей обманываешь, а? Сочинил роман про Родомира, что он нашел золотую гору, а люди верят в это и думают, что она на самом деле есть»…
Вот и поговорил сам с собой, только настроение испортил. Михаил включил холодную воду и подставил голову под душ.
Олег Шианов ждал его в борцовском зале вместе со своими воспитанниками, Сашкой и Лешкой Молодцовыми. И, несмотря на то что этим мальчишкам-близнецам было всего-то по двенадцать лет, для Михаила, годившегося им в отцы, они были самыми лучшими друзьями. Олег, их тренер по самбо, бывший одноклассник, с ним Филиппов так и продолжал поддерживать хорошие отношения, а вот юные дзюдоисты…
С их отцом, Сергеем, Михаил познакомился, когда оба были избраны в депутаты городской Думы. Жизнь хорошенько потрепала обоих, поэтому они со злостью бросались на баррикады бюрократизма городских властей. В первую очередь их раздражало то, что в городе находились крупные и богатые предприятия, а бюджет муниципалитета был мизерным, не позволяющим ремонтировать дороги, строить жилье, современные водоочистные и канализационные сооружения, менять прогнившие инженерные сети. Били во все колокола, требуя, чтобы в администрации работали специалисты, а не чьи-то ничего не знающие родственники. Статьи Михаила в окружной газете очень сильно раздражали некоторых городских и районных олигархов и заставляли подчиняться.
Сергей тоже был не промах, возглавил в Думе планово-экономическую комиссию и требовал не только соблюдения принятых программ развития, но и заставил администрацию проводить конкурсы в отборе строительных и ремонтных организаций.
Первый год их работы, казалось, прошел впустую, а вот следующий дал те результаты, о которых только мечтали. Город на глазах ожил. В четырех микрорайонах началось строительство многоэтажных домов, на двух улицах приступили к ремонту инженерных сетей, закончены проектные работы по строительству водоочистных сооружений. И округ, в лице приглашенного губернатора, поклялся, что через три года югорчане будут пить чистую воду.
Чувство своей пользы захватывало, хотелось громко петь, кричать от радости, танцевать. А вот Сергей Молодцов в последнее время что-то сдал, становился все грустнее и грустнее. Почему, об этом узнал Михаил, встретив его с сыновьями в детской поликлинике.
– У Сани признали острый гломерулонефрит, – с трудом прочитал с истории болезни сына старший Молодцов.
– И что врачи говорят? – спросил Михаил.
– Готовят меня к худшему.
– Тьфу ты! – улыбнулся Михаил. – И ты в это веришь? Сколько Сане лет-то?
– Пять.
– Чем еще болеет?
– Да это грипп осложнение дал, – опустил глаза Сергей.
– Гломерулонефрит – это воспаление почечных клубочков. Это может произойти от той же простой ангины, когда в почки заносятся мертвые клетки слизистой оболочки дыхательных органов, – улыбаясь начал говорить Михаил. – Понятно? И почки нужно очищать!
Сергей несколько опешил.
– Да, да, папаша, не ныть, а очищать! – наставительно повторил свои слова Михаил.
– Как так?
– Да очень просто. Иди покупай футбольный мяч и – на поляну со своими пацанами. И каждый день по часу-два игры. Тогда почки очистятся, и Саньке больше не потребуются никакие антибиотики, ни слезы папины с мамиными.
– Папа, а можно посмотреть, что там? – дергал за подол пиджака Сергея его «больной» Сашка.
– О-о, ребята! – увидев, куда хочет зайти младший Молодцов, с радостью воскликнул Михаил. – Так здесь же тренируются самые сильные мальчики на свете. – И, взяв за руку Сергея, повел его в спорткомплекс, в борцовский зал.
Олег Шианов вел занятие по самообороне у взрослых мужчин. Они с ножами бросались на него, и юркий, маленький Олежка юлой проскакивал у них под рукой, выбивал оружие и бросал «бандитов» на пол. Близнецы-малыши, увидев это, завороженно наблюдали за дерущимися взрослыми людьми и от удивления, или испуга вскрикивали, или наоборот – радовались победе маленького дяди над великанами.
– Папа, а можно я тоже буду таким? – прыгали перед Сергеем Санька с Лешкой.
А тот даже не знал, что им в ответ сказать. Это сделал тренер. Выйдя с ковра, Олег, вытерев пот с груди и лица полотенцем, пожал руку Михаилу и Сергею и, присев, приобняв малышей, сказал:
– Ну, если будете хорошо тренироваться и не обижать своих друзей, то научу.
С тех пор в семью Молодцовых пришла радость, Санька вылечился. А Михаил стал своего рода крестным отцом мальчиков, постоянно рассказывая об успехах юных борцов в газетах. Они побеждали и в городских, и в районных соревнованиях, их увидели в области…
Вот и сейчас, идя к ним в гости, Михаил хотел написать статью о выздоровлении не только Саньки Молодцова, но и о его сверстниках, бывших инвалидах, вставших на ноги благодаря занятиям спортом, – Феде Марголине и Замире Каримове. Идея сделать этот материал родилась буквально час назад, когда Михаил дома места себе не находил, решая идти искать Виктора Воробьева, то есть туда, не зная куда.
Первое, что невольно привлекло к себе внимание, это множество женщин, собравшихся у входа. Это несколько взволновало, Михаил прибавил шагу и только уже у самого входа успокоился – на стене висело большое объявление о сеансах экстрасенса-гинеколога Авдии.
Вахтерша встретила Михаила с широкой улыбкой:
– Здравствуйте, Михаил Михайлович. Видите, мы теперь работаем, как больница.
– Да-да, – улыбнулся ей в ответ Михаил. – И как, были уже у нее?
– Нет еще, – прошептала Ирина Федоровна, – только заняла очередь. Но говорят, что она очень сильный экстрасенс, за минуту все рассказывает о болезнях и лечит.
– Здорово! – закивал головой Михаил и пошел дальше по длинному коридору спорткомплекса в борцовский зал.
– Стойте! – Резкий женский вскрик, неожиданно прозвучавший сзади, несколько испугал журналиста. И, чувствуя, что этот окрик касается именно его, Михаил приостановился и с полуоборотом посмотрел назад.
К нему лицом стояла худощавая, невысокого роста черноволосая женщина, одетая в темно-синее длинное платье.
– Вы меня, конечно, извините! – громко сказала она и резко двинулась к нему навстречу. – Вы кто такой?
– Я? – невольно удивился этому вопросу Филиппов.
– Да-да, – подойдя вплотную к нему и глядя на него исподлобья, громко сказала она. – Вы, случайно, не экстрасенс?
– Да что вы говорите? – смутился Михаил и, посмотрев на сзади собравшихся женщин, глазевших на них из любопытства, улыбнулся.
– Так вы не ответили на мой вопрос! – жестко взяв Михаила за рукав, потащила его подальше от любопытных Авдия.
– Я журналист, нахожусь на работе, – попытался освободиться от руки экстрасенсши Михаил.
– Не врите только! – резко снизив голос до громкого шепота, настаивала та. – Вы мне уже пятый раз попадаетесь в городе, у вас очень сильная аура!
– А я как-то вас и не замечал, – соврал Михаил, прокручивая в памяти встречу, похоже, с этой женщиной-колдуньей у дома Чижа, на перекрестке улицы Ленина и Механизаторов.
– То была не я, – словно читая мысли Михаила и до боли ущипнув кожу на его руке, прошептала Авдия. – То ты встречался с другой. Сила у тебя есть, вижу, и людям, слышала, помогаешь. Пойдем. – И, не отпуская руку, потащила его за собой к собравшимся женщинам. – Дайте пройти, не мешайте, – попросила она и ввела его в небольшой кабинет, где, кроме двух стульев и стола, ничего не было. На одном из стульев сидела старушка.
– Я вас так спокойно не отпущу, – продолжала говорить Авдия. – Почему вы не занимаетесь этим профессионально?
– Не хочу! – коротко ответил Михаил.
– И правильно! – поставила точку экстрасенсша. – Посмотри меня! – не спуская своих глаз с Михаила, наставительно прошептала она.
– Что вас волнует? – не сдержавшись, выставив вперед обе руки, направляя тепло от них в сторону ее тела. И, начав получать информацию, сказал: – Гланды!
– Это точно? – наморщив лоб, спросила Авдия.
– Это не рак, а всего лишь гланды.
– Фу-у! – с облегчением громко вздохнула экстрасенсша.
– Извините, я очень тороплюсь, – извинился Михаил. – С удовольствием бы поговорил с вами…
– Не дадут, – легонько покачав головой, предупредила Михаила она. – Не лезь в то дело, в которое тебя тянут. Не лезь! Не по силам тебе. Убьют!
– Не понял, Авдия.
– Не лезь! – громко прошептала она.
Михаил с силой сдавил зубы и, напрягая мышцы на скулах, посмотрел на женщину.
– Не лезь! – блеснули молнии из ее глаз. – Слеп ты. И пальцы ее слепы, и она слепа.
Михаил мотнул головой, словно пытаясь разложить по местам всю полученную информацию. Как непонятно она говорит.
– Кто она? Феодора?
– Нет, – замотала головой Авдия. – Не она это, а цыганка, в Серове нанятая ими. Пустая она.
– Феодора?
– Слеп ты, Ичель. Иди.
Михаил, перекрестившись, быстро вышел из комнаты. Пробившись через толпу женщин, пошел к выходу. У вахтерши резко остановился, посмотрел на нее и только теперь понял, что Ирина Федоровна остановила его и с испугом на лице еще раз спросила:
– Михаил Михайлович, что она вам сказала?
– Кто?
– Да, Авдия. Ведь она выскочила к вам и повела вас к себе в кабинет. Что, заболели? Вы прямо темный весь.
– А-а, нет, нет, – попытался улыбнуться Михаил. – Так, о статье, думала, что я о ней буду писать, об этом и говорили. Сказала, что этого делать не нужно, мол, налоговая полиция и так ей покоя не дает.
– А-а! – широко открыв рот, закивала головой вахтерша.
– Вот тебе «а», – развел руками Михаил, – извините, Ирина Федоровна, ваша Авдия совсем сбила меня с мысли, я же к Шианову шел. Олег на месте?
– Да, да, – заулыбалась вахтерша, – я же вам уже говорила, что он сейчас с детской средней группой занимается.
– Вот и хорошо. – Развернувшись, Михаил пошел по коридору назад, к борцовскому залу.
Вот как некрасиво все получилось. Думал написать о юных дзюдоистах статью, по дороге придумал вопросы, но разговор с Авдией все изменил. Очень много новых вопросов появилось, связанных с той колдуньей, предупреждением не искать Виктора. Кто она? Ну, экстрасенс, раз. Неужели еще и ясновидящая? Да, да, вполне возможно. Она обладает большими знаниями, чем Михаил. Это прекрасно. Что дальше?
Михаил и не заметил, как вошел в борцовский зал. Дети облепили его гурьбой и, что-то рассказывая каждый о своем, повели к тренеру. Даже помогли ему снять туфли перед тем, как он ступил на татами. И началось.
Дети, как они прекрасны! Их честность, вранье, секреты видны, как на ладони. Они привыкли, что дядя Миша приходит к ним в гости как старший друг, афганец. Толком не понимая, что обозначает последнее слово, но видели, что оно в кругу взрослых вызывает почтение, а значит, герой.
Ребята показали ему новый прием: ножницы. У детей он здорово получался, как и подсечка, выполняемая в стойке и с падением, бросок через себя, захват бедра и бросок. Зал наполнился, как улей, веселыми детскими криками, разговорами. Дети, встав по парам, по команде тренера начали выполнять хорошо ими уже изученные приемы. И он был рад за Олега, что он за эти долгие годы не изменил своему выбору и готовил борцов, как говорится, «с горшка».
А прием «ножницы» Михаилу так ни разу и не пригодился на соревнованиях. Зато благодаря ему он «нашел» и выучил назубок из разных положений свой «коронный» прием – заднюю подножку. Так что, может, и Феде Марголину, или Замиру Каримову эти «ножницы» подскажут шаг к какому-то своему приему, который станет их коронным.
Чайная церемония после окончания тренировки у Олега Шианова был традиционной. Чай пили все ребята, разгоряченные после схваток, не сходя с татами. Разговор тек сам по себе. Обычно Олег подводил итоги дня: у кого что получается хорошо, кому и над чем нужно поработать. Но сегодня у тренера в гостях был Михаил, и поэтому традиция несколько нарушилась. Ребята сидели друг против друга, разговаривая о чем-то своем, важном.
Олег был пока занят, заполнял журнал, а Михаил прислушивался к детским голосам, пытаясь слушать их разговоры. И он был когда-то таким же, как они, и его тоже волновало интересное кино, какие-нибудь драки, гонки на велосипедах. А ребята нового поколения – фанаты компьютерных игр.
– А в «Герое» там знаешь, сколько войск можно собрать? Во! – развел руки в ширину Замир, о компьютерной игре рассказывая своим друзьям. – Там есть джинны, черные драконы, големы, кошмары. А самые сильные из них – это черные драконы и архангелы. Там такие войны…
Но громче всех рассказывал историю другой мальчик, и его слушала основная часть борцов:
– Тот мужик в черной рубашке что-то сказал собаке, и она сразу же кинулась на того дядьку. Понял?! А ее хозяин на поводке ее не держал. А когда та умерла, тот мужик на него с поводком кинулся, а мужик в черном как дал ему ногой по скуле. Понял! Тот как покатится назад.
– Это у них сегодня главная история, – подсел поближе к Михаилу Олег. – Что-то произошло в парке, и братья Мишка с Колькой Иванцовы это видели.
– Это о ком они? – поинтересовался Михаил.
– На вид это обычные люди разных возрастов. Появляются на короткое время в городе, на два-три дня, потом исчезают. Но то, что среди них есть спортсмены, владеющие единоборствами, это точно. В прошлом году, может, слышал, наших местных «шестерок» прижучили, в озеро у профилактория побросали? Нет? В отпуске был. Об этом месяца два весь город говорил. Это те же.
– А что, интересно, им нужно? – поддержал начатый разговор Михаил.
– Да как тебе сказать, интригу в городе держат, слухов много разных ходит. Наши фээсбешники говорят, что эти ребята археологи, – отпил чаю из пиалы Олег, – черные. Двое из них уже не раз были задержаны органами в Самарской, Брянской областях. Входят в Орден черных кладоискателей.
– Вроде что-то слышал об этом.
– Вот-вот, что человека не интересует, про то он и не слушает, – улыбнулся Олег.
– Согласен. А может, что-нибудь расскажешь про них? – попросил Михаил.
– Да вон, слышал рассказ Замира?
– Ну, Олег, пацанятам только что-то в уши вложи, через пять минут из мухи слона сделают.
– Ну, может, и так. Кого только у нас в городе ни бывает. А что они ищут, вот в чем вопрос. Но мой знакомый об этом не рассказывает, видно, это дело находится в их разработке.
– Понятно, – вздохнул Михаил.
Но Олег, приложив указательный палец к губам, кивнул Михаилу головой, мол, давай пройдем в тренерскую комнату.
У Олега в его маленьком кабинете, два на три, было всегда чисто. На столике несколько папок, на стенах развешаны фотографии сильнейших людей мира, среди них – черно-белые фото Ивана Поддубного и Ивана Заикина, Григория Кощеева и Владимира Турчинского… На полке, над столом, книги о физкультуре и спорте. Этой библиотекой Олега не раз пользовался и сам Михаил. Но, что самое интересное, в кабинете ничего не говорило о самом его хозяине, мастере спорта по самбо и дзюдо, победителе многих всероссийских турниров Олеге Шианове. Что говорить, человек скромный.
– Присаживайся, – выставив немножко вперед стул, сказал Олег, а сам умостился на край своего письменного стола. – Слухи прошли, что где-то здесь проходит золотая жила, и они ее ищут. Об этом говорил сынок Олухова. Ну, помнишь егеря хромого? Ну, вспомни, он до нас как-то на Окуневом озере докапывался, что мы ружья там прячем от него?
– А-а, – вспомнил старую историю Михаил. – Помню, помню. Так он вроде и сейчас жив.
– Да я не об этом. Говорят, он их не раз встречал на Конде в прошлом году, в заказнике. А через несколько месяцев в тех местах нашли двух человек пропавших. Ну, может, помнишь, ты же сам писал о них, о пропавших кооператорах.
– Так, по версии, вроде бы их медведь задрал?
– Задрал-то задрал, но на кой они ему были нужны, если там у него еды и так достаточно было в том году? Там голубики тьма, черники, брусники, лосей, бобров, оленей. Тьма, понимаешь? И ружья у них дома были оставлены, и рыбацкие снасти. Все. А того Вепря, ну, как его, э-э, черного кладоискателя, не раз у них в салоне видели. А продавцы говорили, что он и с хозяевами не раз покурить выходил, что-то такое им говорил, что те после этого курева с очень плохим настроением в магазин возвращались. Понимаешь?
– Олег, это твои домыслы или полицейских, которые у тебя тренируются?
– Не важно, – одернул на груди кимоно Шианов. – Они страшные люди. Так мне сказали фээсбешники. – И, придвинувшись поближе к уху Михаила, прошептал: – Слухи идут, что они чем-то связаны с невесткой мэра.
– Так, так, – о чем-то задумался Михаил.
– А про Балабанова, ну этого, как его, Пантелеймоновича, слышал?
– Что?
– Ну, что его кто-то хорошенько избил?
– А-а-а…
– Так, может, это именно их дело.
– Да, да. Олег. – Михаил встал со стула. – Ты не пускай в свою голову лишних мыслей, так как они будут только мешать тебе работать. Ты лучше не лезь в темные дела, а продолжай свои.
– Так мне и Алексей, фээсбешник, сказал, чтобы успокоился и не раздувал из свечи пожара. Это их работа, они и разберутся.
– Это правильно. Олег, ты когда в отпуск собираешься?
Сколько потратил времени Михаил за компьютером, трудно сказать. Может, час, может, два, но об Авдии, которую сегодня встретил в спортзале, ни как об экстрасенсе, ни как о ведьме, ни как о ясновидящей он ничего не нашел. Везде, и в «Опере», и в «Гугле», он сталкивался с информацией о святом пророке Авдии, жившем в IХ веке до Рождества Христова. Этот человек был родом из селения Вифарама, близ Сихема, и служил домоправителем у нечестивого царя Израильского Ахава. В то время весь Израиль отвратился от Истинного Бога и стал приносить жертвы Ваалу. Но Авдий втайне неизменно служил Богу Авраама, Исаака и Иакова. Когда нечестивая и беспутная Иезавель, жена Ахава, истребляла всех пророков Господних, Авдий давал им приют и кормил.
Наследник Ахава, царь Охозия, послал три отряда, чтобы схватить святого пророка Илию. Один из этих отрядов возглавлял святой Авдий. По молитве святого Илии, два отряда были пожраны небесным огнем. Святого Авдия и его отряд Господь пощадил. С этого времени святой Авдий оставил воинскую службу и последовал за пророком Илией. Впоследствии он и сам получил дар пророчества. Богодухновенное творение святого Авдия – Книга пророчеств, занимает четвертое место в ряду книг Малых пророков. Она содержит предсказания о Церкви Новозаветной. Святой пророк Авдий погребен в Самарии.
Мысль о том, что святой пророк Авдий мог сегодня вселиться в тело какой-нибудь экстрасенсши, чтобы передать утреннюю весть Михаилу, словно холодной водой облила его. Михаил ощутил это по-настоящему, словно так и произошло, но, когда отдышался и пришел в себя, первым делом потрогал на себе рубашку. Она была сухой. Да, такое мог придумать только психопат – сказку привести в быль. Хорошо, сейчас никто его мысли не подслушивал, а то еще раз бы к нему приклеилась неприятная кличка, как тогда, после тяжелой контузии в Афганистане, – «дурак», «шизоид».
«Фу-у-у ты, ну и мыслишки иногда лезут к тебе в голову, Михалыч, действительно, как у наркомана. Такого просто в жизни не бывает. Но откуда же ты, Авдия, знаешь мой псевдоним, Ичель? В принципе, даже лучшие друзья этого не знали, только мать с отцом, и то этому значения не придавали. Ну, а что говорить по этому поводу, это он, Михаил Михайлович Филиппов, хотел стать знаменитым на весь мир журналистом, как Василий Песков, Генрих Боровик или карикатуристы Кукрыниксы, и только писать правду. Ну, например, выступить с критической статьей о больнице, в которой гнилые полы и никто из руководства на это не обращает внимания. Даже партийным боссам не до этого.
Тогда Михаил написал это письмо в районную газету, подписался Ичелиным. Но, вместо того чтобы эту информацию хотя бы проверить, Михаила вызвали в райком комсомола и отругали за то, что он боится правды, вместо своей фамилии подписался какой-то вымышленной и получил предупреждение. И в школе обсудили это, даже на смех подняли и в стенгазете критиковали. Да, после этого Михаил обозлился на весь мир, а первая кличка, кем-то данная ему в школе – «графоман», так и не привязалась к Филиппову. И не потому, что он мог хорошенько накостылять обидчику по мордам, а потому, что его любили ребята, он мог за любого из одноклассников вступиться на городской дискотеке, да и на соревнованиях по дзюдо, самбо не раз чемпионом становился.
С тех пор Михаил отложил этот псевдоним до наилучших времен. А они так и не настали, вернее – худшие времена, когда нужно было спрятаться под чужую фамилию. Михаил скинул с лица забрало и открыто писал в газетах фельетоны, критические статьи. В стране началась перестройка восьмидесятых, а потом еще круче – переход коммунистического государства в капиталистическое, демократическое. Можно было писать обо всем, и чем острее, тем круче.
«Ичеля» Михаил тоже не нашел в Интернете, вернее, времени ему стало жалко, так как что на двадцатой странице «поиска» в Интернете, что на сотой рассказывалось только о курортном турецком городе. Но Михаил помнит, что «Ичель» был священным человеком, очень принципиальным и отстаивающим правду, кажется, греческим.
Вот такие-то дела.
Михаил встал из-за компьютерного стола и направился в кухню. Очень хотелось чего-нибудь съесть, к примеру, овсянки.
Раздался звонок по мобильнику. Номер телефона был незнаком.
– Да, слушаю вас.
– Это Михаил Михайлович Филиппов? – раздался грубоватый, с тяжелой одышкой, голос незнакомца.
– Да, да.
– Это ты номер потерял? Так я его нашел – «С233НЛ».
– Ой, как здорово! – выразил радость Михаил. – А где вы его нашли, случайно не на дороге с озера Арантура?
– Да, да, – усмехнулись с той стороны трубки.
– Что с меня?
– Пять литров водки.
– Все будет. Как вас найти?
– Едь в поселок Пионерский. У железнодорожного переезда встретим… – закашлялся собеседник.
– Так уже поздно. – Михаил посмотрел на часы, висящие на стене, – 22.45, а если сейчас сяду за руль, то гаишник накажет не только за то, что выпивший, – соврал Филиппов, – а и за то, что еду без номера. И так, и так потеряю права. Давайте завтра. Буду трезв, номер сзади сниму и переставлю на перед машины и поеду. Никто не подкопается.
– Хорошо, – согласилась трубка. – В восемь вечера там же.
– Понял.
В ответ пошли короткие гудки.
«Во-от какая рыбка клюнула, – подумал про себя Михаил. – Скорей всего, пьянь. Скрутили и ждут объявления, а потом обмениваются».
– Капитан полиции Федоров, – сразу же откликнулся на звонок оперуполномоченный следственного отдела.
– Иван Петрович, это гражданин Филиппов Михаил Михайлович.
– А-а, здравствуйте. Что-то стряслось?
– Да нет, извините. Я, как вы просили, сразу решил позвонить вам. Ой, еще раз извините, только что позвонил какой-то мужчина и сказал, что нашел мой номер.
– О-о, так что-то поздновато, полторы недели прошло. И что вы ему сказали?
– Договорились завтра встретиться в восемь часов вечера на железнодорожном переезде в поселок Пионерский.
– А почему так поздно?
– Он предлагал сейчас это сделать, но что-то екнуло на душе. Вроде договорились за пять литров водки. А вот когда спросил его, где он номер моей машины нашел, не на арантурской, случайно, дороге, тот сразу же согласился.
– Во-от как, а почему? – удивился полицейский.
– Так я на том озере, как и на той дороге, не был уже с год.
– Хм, ну ладно, Михаил Михайлович, хватит шутки шутить. Я вас понял. Номер сняли у вас напротив стадиона, и они не знали, что все будет записано видеорегистратором с работающей машины напротив. Ну что ж, давайте завтра, перед тем как поедете за номером, все и обсудим.
– А если не получится, товарищ капитан?
– А что так?
– Ну, номер-то у меня уже новый стоит, заменил его, как вы знаете. У меня завтра командировка с утра или с обеда начнется, я же спецкор окружной газеты.
– А-а, понял, понял. Ну, тогда есть предложение оставить нам свою машину, и мы возьмем этого человека, поговорим с ним. Все-таки в этом месяце потеряно около сорока шести государственных номеров, четырнадцать автовладельцев думают, что их украли. В мае – пятьдесят два пропало номера, нашли, так сказать, двенадцать из них за пять литров водки, и все на железнодорожном переезде в поселок Пионерский торгуют ими. В этом месяце вы первый, так что выходит, это одни и те же люди.
– То есть вы хотите сказать, что поедете туда на моей машине?
– Михаил Михайлович, мы работаем аккуратно, машину вашу не сломаем, брать будут этого человека обученные люди, и то только после того, как расплатимся. Так как, будете помогать следствию? Кстати, из этого может получиться у вас хорошая статья в газету.
– Да, да, да, – согласился Михаил. – Запишите телефонный номер этого человека. Да и еще, а если я буду находиться вне зоны действия телефона?
– Тогда так, давайте я к вам сейчас заеду, мне временно дадите свою симку, а когда приедете из своей командировки, получите ее назад. Да, и ключи от вашей машины заодно. Номер старый мы сохранили именно для этого случая.
– Хорошо, я вас жду, товарищ капитан, – согласился Михаил.
«Интересно девки пляшут, как говорил мой тесть, – подумал про себя Михаил, провожая капитана полиции. – И все у него получится без кулаков и крови. А вдруг это и есть тот черный кладоискатель, как Авдия говорила. То есть не Авдия, а я. Этот договор, если они следят за мной, запутает их. Я утречком вызову такси, занесу в него огромную сумку, в которой будут рюкзак и ведро с распрыскивателем, и поеду в сторону огорода. Так. Ну, если никто за мной не привяжется, то вызову другое такси и поеду на объездную, где меня будет ждать Олег Шианов. Он-то и отвезет туда, где начнется мое путешествие.
Что-то напоминает мне это? А-а-а, операцию в Афганистане на Пагмане, когда наша дивизия выдвигалась туда малыми колоннами, чтобы запутать душманов. И получилось, взяли несколько крупнейших складов с минами и другими боеприпасами, душманской террористической литературой, с оружием и лекарствами. Удастся ли сейчас запутать свои следы?»
– Товарищ капитан, – неожиданно для себя окликнул садящегося в машину в гражданской одежде полицейского. – Можно вас еще задержать?
– Присаживайтесь, покатаемся, поговорим. Согласны? – высунулся из машины капитан. – Давайте обращаться друг к другу по имени. Меня зовут Алексей Борисович. Фамилию вы уже мою знаете, Федоров.
Мазь «Дэта» пекла искусанное комарами место на коже шеи, рук. Мошка – не комары, заползала во все мельчайшие отверстия, щели и пожирала кожу своими зубами. Но о боли уже некогда было думать, солнце вот-вот начнет свой ход над небосводом Югры, а стрелка неумолимо приближалась к половине шестого утра.
«Через десять секунд нужно развернуться к солнцу спиной, – вспоминал Михаил, – и идти вперед ровно два часа, без остановок. Ну что ж, в дорогу». – И, поправив на спине непривычно тяжелый и неудобный рюкзак, и сняв с предохранителя ружье, Филиппов пошел в лес.
Сухой ягель громко хрустел под ногами. Оборачиваться из любопытства и посмотреть на оставшийся после себя след не хотелось. И все же не удержался, обернулся и отметил, что мох тут же поднимался и тут же скрывал его следы. А хрустит – значит ломается. А следа нет. Удивительно. И солнце поднималось, хотя его полукруг еще и не заметен, а вот светлая кайма над ним становилась все ярче и ярче. Значит, не ошибся, правильно идет.
«Интересно, а как же выходить назад? Не заплутаю? Чиж, надеюсь, проводит».
Михаил еще раз обернулся и посмотрел на то место, откуда начал свой путь. Лес у дороги ничем не примечателен, кругом высокие сосны, в низине ели. Стоп, елка? Откуда она здесь? Стоп, стоп, там же ниже ручей с заболоченными берегами, в низине и ели стоят, вон их кайма по верху уходит прямо к солнцу. Ну что ж, Большой Вой, спасибо тебе. Встретимся ли там?
А беломошник растекся своим серебристым ковром по бору, куда ни глянь – светло от него. Места-то какие райские здесь, аж хочется юлою закрутиться, расставив вширину руки, и забыться хоть на минутку. Но всему свое время. С непривычки рюкзак сводит плечи, ремни быстро натерли их, надо хоть на минутку остановиться и отдохнуть. Да, да, прямо здесь, у ольховника, раскинувшегося во все стороны своими ветками, как зеленый фонтан.
Взрыв, произошедший в кустарнике, для Михаила был настолько неожиданным, что он прыгнул за холм-муравейник и притаился. Что это могло быть? Фу ты, это ж глухарь испуганный был. Ну, точно, что так еще могло здесь взорвать воздух? Конечно, глухарь.
Огромный черный петух сидел на нижней сосновой ветке, до которой не то что дотянуться, а залезть нелегко. Метров восемь, а может, и десять она от земли, а может, и больше. Удивительно, в городе все как-то привычно на глаз определять в размерах, два этажа – это пять метров, три – восемь, пять – двенадцать. А здесь? Деревья высокие, может, и в несколько раз выше пятиэтажки. Удивительно.
«Привет, таежный петух, что на меня так смотришь? Неужели не пуган? Повезло».
Михаил скинул на землю рюкзак и лег на него спиной, смотря вверх на глухаря, крутившего головой и с неменьшим любопытством рассматривающего необычного то ли медведя, то ли еще какого незнакомого ему зверя.
«А глухарь уже взрослый, килограммов на восемь – не меньше, редкая удача для охотника, но ты сейчас мне не нужен, а вот на память тебя сфотографирую». – И вытащил из куртки фотоаппарат. Приблизил объективом к себе тетерева-глухаря, а тот снова заходил по ветке туда-сюда, сорвал старую шишку с соседней ветки и бросил ее в Михаила.
– Ах ты какой! Ах ты какой, боевой петушище! – громко рассмеялся в ответ Михаил и еще сделал несколько снимков!
Глаза от усталости закрывались, втягивало в дремоту, но внутренний часовой забил в колокола, и Михаил, резко поднявшись, потянувшись, взгромоздил на свои плечи громадину-рюкзак, закинул за шею ремень, повесил ружье у себя на груди и, положив на него руки, пошел дальше.
Пот потек по спине, по груди: «Это хорошо, хоть вес сброшу, а то за зиму многовато жирка накопил», – думал про себя Михаил и шел-шел по ковру-беломошнику, то пересекая тропку, то удаляясь от нее. Но, как она ни звала его за собой, старался не поддаваться ей, Чиж предупреждал. Точно ведь предупреждал, а это, значит, тоже доказательство тому, что правильно иду. Сколько уже времени? О-о, без пятнадцати восемь. Это что ж, позади два часа ходу?
Та-ак, а сколько лежал под глухарем? Ну, минут пять, значит, нужно ходу прибавить. Где же обрыв, о котором он говорил? И еле удержался, чуть не сорвавшись неожиданно в откуда-то образовавшуюся в беломошной земле трещину. Стерев пот со лба, Михаил внимательно стал осматривать ее, шириной метров семь-восемь. Как она по своим краям похожа на лопнувший лед, а внизу-то мерзлота! Мерзлота? Метра два-три внизу хорошо просматривалась льдина, где темно-голубая, где темно-синяя. И капли, катящаяся по ледяной стенке, громко падают в воду.
«Вкуснее ее, наверное, нигде и нет, вот бы попробовать».
Посмотрев на часы, Михаил развернулся левым боком к солнцу и пошел вдоль трещины и тут же, вспомнив предупреждение Володьки, отступил от нее метров на пять, чтобы не провалиться вниз вместе с потревоженной землей. Приблизительно через полчаса он должен через эту трещину выйти на мост в виде трех заваленных ветром деревьев. Посмотрим.
А солнце уже поднялось, местами его лучи пробиваются через пар, идущий из трещины. А вот и обрыв пошире. Может, стоит спуститься по нему и воды напиться? А почему бы и нет, и аккуратненько, выбирая ногами твердую землю, опираясь на древесные корни, добрался до воды. Она прозрачная. Звонкая капель со всех сторон приманивает слух к себе: «Здесь попей, здесь попей».
Холодная вода, зачерпнутая ладонью, ледяными иголками врезалась через эмаль зубов в их корни, нервы, как струны, загудели, челюсть начала неметь. Во-от это да!
Слив воду из фляги, Михаил опустил ее в прозрачную воду и наполнил полностью до краев.
Снова вспомнился Афганистан. Сколько раз ему удавалось вот так набирать флягу из горных ручьев, но тут же по приказу командира бросал в нее несколько хлорных таблеток, чтобы не отравиться. Да, они верили в то, что вода может быть отравленной, и не только ядами, химическими веществами. А что говорить, всем хотелось жить, и плевать было на вкус воды, хотя все понимали, что хлорка – тот же яд для организма, травит желудок, печень. Но, как говорится, приходилось из двух зол выбирать одно, менее опасное. И верили в это.
Да уж. Здесь, к счастью, войны нет.
Вместо моста из трех сосен увидел лежащие друг от друга в трех-четырех метрах стволы деревьев. На двух кора полностью слетела, и создавалось такое впечатление, что они покрыты слизью. Пощупал ее рукой, действительно, не ошибся, это от пара она образовалась на дереве, идущего из глубины трещины, от ручейка. По таким переходить очень опасно, скользкие, можно и шею сломать. Да уж.
Несколько древесных щепок привлекли внимание. Они и были подсказкой Михаилу, что нужно переходить через дерево, лежащее дальше. Оно было в коре, очищенной топором сверху, а чуть выше – протянута над «мостом» веревка. Правда, не слишком и натянута она, что также опасно. Если вдруг потеряешь равновесие, то повиснешь на ней, а вдруг веса твоего не выдержит?
Глаза бегут по веревке, но тут же останавливаются, она, оказывается, не длинная, даже до середины дерева не доходит, привязана к суку.
«О-о, да здесь веревка использована всего лишь как подсказка, – подумал Михаил. – Сучки-то достаточно толстые, они-то и служат перилами, на которые можно опираться, переходя через этот «мост».
И, недолго думая, перешел по нему на другую сторону трещины.
А рюкзак становился все тяжелее и тяжелее, и Михаил, не выдержав, остановился у одного из огромных корневищ сосны, скорее всего, заваленной сильным ветром, снял с себя рюкзак и присел на ствол дерева.
Судя по темно-зеленым иголкам, сосна еще не умерла. Михаил улегся на ее ствол и прикрыл глаза.
– Спасибо тебе, Боже, за такую возможность – передохнуть и набраться сил. Сосна, ты извини меня, путника, что, не спросив твоего разрешения, умостился на тебя. Но так уж вышло, что ветер-ураган свалил тебя на землю и ты умираешь. Милая сосна, будь добра ко мне, путнику, отдай мне свою силу, а то она совсем пропадет. А я постараюсь заботиться о твоих сестрах и детях, буду защищать их…
И почувствовал Михаил дрожь в пояснице волнами, идущую то к затылку, то скатывающуюся назад к тазу. Расслабил спину, толщина дерева позволяла это сделать, прикрыл глаза и почувствовал, насколько уставшим сейчас было его тело. Да, он прекрасно понимал, что здесь он не должен был сейчас останавливаться, стоит сделать это позже, у разваленной избы, как говорил Чиж. Вот найти бы ее еще.
…Кувшин, стоящий на столе, привлек его внимание. Подошел к нему и замер. До самых краев он был наполнен зеленым пузырящимся соком. Одна капля, стекающая по стенке сосуда, была клейкой и на вкус очень приятной, аж слюнки потекли. Приложился губами к его горлышку и сделал небольшой глоток. Этот напиток по вкусу напоминал персиковый кисель. Сделал еще один глоток, второй и припал губами к горлышку. Пил его и пил, только иногда отрываясь, чтобы отдышаться да глотнуть свежего воздуха. И заново припадал к горлышку кувшина, так и остававшегося наполненным до краев…
Проснувшись, потянулся. Хорошо отдохнул. С легкостью закинув на спину рюкзак, снова удивился, совсем недалеко, оказывается, от него было то место, к которому он шел, к остовам от избы, покрытым серебристым и зеленым мхом. Только в пять часов дня он должен отсюда отправиться дальше, повернувшись к солнцу левым плечом. Ну что ж, самое время перекусить и передохнуть. Взглянув на часы, снова удивился, до указанного времени оставалось всего восемнадцать минут.
Тяжесть рюкзака уже не стягивала мышцы плеч, не сгибала спину, такое впечатление создавалось, что он набит не консервами и патронами, флягой со спиртом, а бумагой, нет, даже ватой. Приснился же сон, будто сока соснового напился. А почему именно соснового – он вкусом или запахом отдавал персиком или хурмой. Нет, нет, не соком хурмы и персика, потому что цвет у него был зеленый, это, скорее всего, сок киви он пил. Удивительно, неужели во сне можно разобрать вкус и запах?
Бор, куда ни глянь, кругом бор. Сосна от сосны стоят в отдалении, белый мох на земле, словно неисправная лампа дневного света, «мерцает» то полосками пробившейся сквозь него зеленой травкой, то брусничником, то черничником, местами – цветущим багульником. А вот если смотреть далеко вперед, вместо горизонта, стена из серых стволов сосновых деревьев-солдатов, стоящих по стойке «смирно», идешь к которой, и она расступается перед тобой, открывая одну и ту же картину – деревья, а дальше – серый горизонт.
Сколько уже времени? Половина седьмого? Вот время бежит, и, что удивительно, за все время хода по бору, несмотря на свою полноту и тепло, он почти не потел, только под мышками чуть-чуть. Да и воздух свежий, а ветра при этом не чувствуется. И снова удивительно. Хм.
А вот вывернутые сосны с корнями встречаются все чаще и чаще, хотя деревья здесь стоят несколько плотнее, чем там, откуда шел. Удивительно. А вон!
Михаил замер. Эта встреча была настолько неожиданной, и не только для него, а и для самой коровы-лосихи. Вскочила с земли и с испугу, оставив своего недавно родившегося теленка, отбежала в сторону. А лосенок не испугался человека-путника. Принюхивается к нему, вытягивая свой нос вперед, дергает головой, на маму и не смотрит. А-а, вот наконец он почувствовал что-то неладное, видно, мама кличет его. Но встать еще не может, пытается опереться на передние ноги, а задними оттолкнуться от земли у него еле-еле получается.
И забыв об опасности, о том, что с ним сейчас в считанные секунды может разделаться лосиха, защищая свое чадо, пошел к нему.
– Что там у тебя, малыш?
Присел у теленка, а тот, притаившись, смотрит на него своими большими слезящимися глазами.
– Ну что там тебе мешает, малыш? – Пощупал окорок лосенка, спустил руку ниже, поглаживая его трясущееся тельце, и у самой коленки уперся пальцами в щепу, торчащую из его ноги.
– О-о, да ты, малыш, ногу проткнул. – И Михаил тут же резким движением выдернул занозу. Лосенок тут же вскочил на ноги и заковылял, прихрамывая, к своей маме.
А лосиха, замерев, даже шагу к нему не сделала, ждала своего сыночка, внимательно наблюдая за человеком. Теленок поравнялся с мамой и тут же начал ее бить своим носом по низу живота, выискивая вымя. Но мама попятилась задом, не спуская глаз с Михаила, и, повернувшись к нему боком, стала уходить в лес. Теленок устремился за ней…
– Фу-у ты, – вытер выступивший на лбу пот Михаил. – Вот это встреча. Так, и дальше что? – И осмотрелся по сторонам.
Что-то скрипнуло сзади. Обернулся – никого, только старая высохшая сосна, лежащая на земле с торчащими во все стороны ветками корней, как осьминог.
– Ми-ша! – то ли сказал кто-то, то ли показалось.
Филиппов прислушался.
– Только не стреляй, это я.
– Фу ты, – дернулся с испугу Михаил, увидев выглянувшего из-за «соснового осьминога» Чижа. – Ну и спать ты мастер.
– Ё-кэ-лэ-мэ-нэ.
– … И ветеринар, прямо, – улыбается во все зубы Чиж. – Я думал, корова тебя затопчет, уже приготовился стрелять в нее. А она – не-ет, чувствует же животное, что не убийца ты.
– А тебя б, наверное, затоптала! Это точно, – с облегчением вздохнул Михаил и пошел навстречу Владимиру.
Обнялись, расселись на лежащей сосне, разговорились. Михаил снял с ремня флягу и протянул ее Чижу.
– А я тебя вел сюда от самой трещины, – вытерев губы и сделав несколько глотков воды, сказал Чиж. – Ты даже, смотрю, и не слышал.
– А зачем это тебе?
– Извини. – Владимир протянул флягу назад. – Да что-то здесь не так, смотрел, нет ли «хвоста» за тобой.
– Да уж, видно, в багульнике проночевал?
– Да как тебе сказать, – помотал головой Чиж, – есть такое дело, что за Витькой слежку устроили, наступают ему кругом на пятки.
– Неужели правда?
– Это ты у нас живешь чем-то небесным, а мы, люди, по земле ходим. А там хищников много!
– Ну-ну.
– Не обижайся, сам же все видел.
– Ну а как же мы с тобой сегодня встретились-то?
– Среда, брат. Мы же с тобой договорились, в среду тебя встречу или в понедельник.
– Вот же, а и забыл. А далеко еще до того места идти?
– Так уже пришел. Нюх у тебя или чутье, не пойму. На каждую точку вышел ровно, сам удивлялся этому, как будто у тебя своя тропка есть, и ты бывал здесь уже не раз.
– Это, Вова, с испугу, наверное. Ты же сказал, что там-то трещина находится, там – мост, там – изба разобранная. Вот и шел. Честно говоря, уже ругал себя, что поддался на твои ухищрения, иду и чувствую, что по кругу хожу. И сейчас вот-вот на ту же трещину выйду.
– А так и есть, смотри. – Чиж ткнул рукой влево. – Вон она.
– Не понял.
– А все так и было рассчитано, если «хвост» пойдет за тобой, то ты их приведешь к тому самому месту, откуда пошел сюда.
– Володя! – приподнялся в негодовании Михаил.
– А ты, может, за грибами в лес пошел, или для того, чтобы природу пофотографировать, – почему-то стал шептать Владимир.
Михаил осмотрелся.
– Да это так, чтобы вдруг…
– Давай хоть перекусим, а то уже совсем оголодал, – махнул на пустой разговор Михаил.
– Чуть позже. – И Чиж, поднявшись, пошел назад.
Филиппов догнал его. Шли молча. Говорить с Чижом не хотелось, вернее, пытаться заставить его раскрыть все карты. Михаил чувствовал, что Володя к этому разговору еще не готов, а значит, торопиться не стоит, все впереди.
– А где находился, когда я спал?
– Да дальше пошел зарубки делать.
– А я-то их и не слышал.
– А зачем делать это громко? – остановился Чиж и показал рукой на одну из сосен. – Кора тонкая, видишь? Ножом легонько полоснешь по коре, для того чтобы немножко содрать ее, и все, и дереву нетрудно будет ее потом закрыть смолой, чтобы срослась.
И только теперь он приметил глазом эту полосу на сосне, шириной не больше одного-двух сантиметров.
И туда увел, ткнул рукой в обратную сторону:
– Назад, к тому мосту из трех сосен? А нам, получается, нужно идти совсем в другую сторону.
Михаил еле нагнал товарища.
– Вов, не торопись так, а то…
Но Чиж в ответ ничего не сказал, шел быстро. Через какое-то время резко остановился и поднял палец, мол, замри. И прислушивается. Михаил тоже.
– Мишка нас пасет, – прошептал Чиж.
– Какой?
– Хозяин здешний, косолапый. Да не один. – И снова приподнял руку. – Это хорошо. – И посмотрев на Михаила, улыбнулся: – Значит, «хвоста» за тобой нет.
– А я патронов с пулями не помню, взял с собой или нет, – остановился Михаил. – Нет-нет, взял, взял. Точно взял! – И полез в рюкзак.
– Да не торопись! Они сытые, еды нынче в лесу много, так, ради любопытства нас провожают. Там, – махнул куда-то в сторону, – лося задрали больного, так что долго за нами не пойдут, а то росомаха разворует припасенное ими мясо.
– У-у, и здесь у медведей нет покоя.
– Ладно, пора и пугнуть косолапых, а то, глядишь, еще и приставать начнут, – усмехнулся Чиж и, сорвав пучок ягеля, разложил его на толстом без коры сосновом бревне. Присыпал на мох соломки из целлофанового кулька и поджег ягель.
Дымок по запаху был несколько необычным, кисловатым, с привкусом горелой пластмассы. Легкий сквознячок подхватил белое дымное покрывало и стал распылять его в воздухе. Сверху Чиж приложил еще немножко мха и, прищурившись, смотрел куда-то вдаль.
– А как ты их учуял?
– С мое походишь на медведя, поймешь.
– Так ты с девяти лет охотишься, Володь?
– На медведя – нет, с двенадцати, но добыл своего первого в восемнадцать лет. В нашем роду так положено. Честно говоря, ножки тряслись. Дед был медвежатник заядлый, двадцать одного добыл.
– Всего-то?
Чиж нахмурился и посмотрел на Михаила:
– Иди-ка добудь. Он здесь, рядом.
– Ну а я-то при чем здесь? Для меня медведь, как человек, рука на него не поднимется.
– И правильно. А для меня встреча с ним – это испытание.
«Да уж, комплекс Наполеона, – подумал Михаил. – Я человек большой, только маленький. Ну ладно, недавно ты хвастался, что добыл двадцать девять медведей, а сегодня сколько?»
Но Чижу было не до хвастовства. Из фляги он затушил костер.
– Теперь они здесь и останутся. Пошли.
Что он этим хотел сказать, Михаил расспрашивать не стал, а, поправив на плече рюкзак, добавил шагу, чтобы не отставать от Чижа.
Шли быстро, Михаил вечно отставал от этого невысокого худощавого человека, у которого ноги, как колеса, крутились в высокой траве. На нее Михаил только сейчас обратил внимание, оглянулся назад и понял, что уже идут не по ягельному покрывалу, а по травяному. Да и березки стали попадаться все чаще и чаще, а с ними и кедр с елью.
Земля стала мягче, кроссовки все глубже и глубже стали проваливаться в сухой торф.
– Не бойся, здесь болота нет, – сказал Чиж и остановился у родничка. Он еле-еле «теплился» в небольшой, но глубокой лужице. Чиж зачерпнул из него воды и понюхал ее.
– Только не пей, вода застойная. – И протянул ладонь Михаилу.
– Фу-у, – скривился Михаил.
– Поверхностная вода, даже животные ее обходят. – И отступил от родника, ерзая ногами по заросшей вокруг лужицы траве.
– И следа нет.
– А я о чем! – вздохнул Чиж. – Ладно. Осталось уже совсем немного идти. Там место есть хорошее. На дереве спал?
– Нет, ни разу, – смутился Михаил.
– Только не бойся, там лабаз широкий.
– На медведя здесь охотишься?
– Да, иногда, оладь ему в душу, по осени, когда жир перед зимой он нагуливает. Там ягоды нет, а вот дягиля с борщевиком уйма. Вот и уплетает их медведь вместе с корешками, оладь ему в душу. Ты бы слышал его чмоканье с хрустом.
Сосны почти не стало, вместо нее ель – огромная, раскидистая. Ее нижние ветви покрыты мхом, свисающим своими рванными копнами до земли. А береза здесь тонкоствольная, хоть и высокая, а вот посмотришь на ее ствол – дряхлая старуха, покрытая болячками грибными, лезущими по ее ломанному стволу до самого верху.
«Хм, – подумал Михаил, – а ты, Чиж, как всегда, хитер. Ну, добудешь медведя, а как его доставишь до дороги? Или сюда прибыл на своей «Ниве»? Интересно девки пляшут, как говаривал тесть. Ну, посмотрим…»
Весь пол лабаза был сделан из еловых веток, свежих, пахнущих. Рядом с консервной банкой тушеной говядины лежали бутерброды с салом, нарезанным небольшими прямоугольными кусочками. И рука, словно растерявшись, не зная, за что ухватиться, за ложку или бутерброд, все же остановилась на последнем, выискивая, где самый большой шмат сала.
Первый кусок откушенного бутерброда Михаил толком и не прожевал, чтобы насладиться его вкусом. Второй, третий – и уже ничего не осталось от хлеба с салом. Хорошенько все прожевав и проглотив, сует в рот следующий кусок бутерброда, он на толстой корочке хорошо пропеченного хлеба и громко хрустит во рту. Корочку отсоединил от сала и, плотно ужав хлебную массу, зачерпнул ею, как ложкой, из консервной банки юшки. Какая вкуснотища!
Чиж сует Михаилу ложку, но тому не до нее, лучше корки хлебной ложки нет.
Вот и все, насытился. Упершись спиной в дерево и вывалив наружу живот, Михаил расслабился, прикрыв глаза. В желудке что-то бурлит, в голове опьянение от чувства первой сытости, губы в жиру, и их сколько ни облизываешь, а привкус тушенки остается. Это, скорее всего, от жира, оставшегося на коже губ, лица и, естественно, рук. Михаил посмотрел на Чижа. Тот тоже, как и Михаил, находился в таком же положении и дремал. И правильно.
А лабаз сделан с умом, со всех сторон закрыт перилами, вернее, стенкой из тонких березовых веток. И скреплены они хорошо, если упираешься в них всем телом – выдерживают. Михаил поудобнее улегся и, открыв глаза, смотрел в небо. Его бирюза становится темнее и темнее, комары уже нашли свою жертву, собираются маленькими роями, все сильнее и сильнее гудя над охотниками, но еще сильно не достают. Наверное, из-за сквозняка? Нашел же Чиж, где лабаз собрать, на толстых стволах сестер-берез, лезущих из одного корня ввысь. И стоят-то они на вершине. А внизу за лесом болото – огромное. Здесь, наверное, и ток косачиный есть, и глухариный. А там вроде справа от болота речка. О-о!
Чиж продолжал дремать. Михаил, уложив под голову больше мелких веток и прикрывшись несколькими еловыми лапками, чтобы комары не доставали, прикрыл глаза. Ни о чем думать сейчас не хотелось, только спать.
«Может, Дэтой побрызгаться? А-а-а? Ну ладно, пока комары с мошкой не достают, так посплю, а вот когда начнут, тогда обрызгаюсь». – И, глубоко зевая, Михаил почувствовал приятное утомление в плечах, отдыхавших от тяжести рюкзака; шеи, тащившей на себе не менее тяжелую, уставшую голову…
…Как же это он не привязал к лабазу лестницу? Вон она лежит у подножия деревьев, а в туалет так хочется, уже мочи нет, но разве можно это сделать с лабаза? Да куда уж, там ведь Чиж с Витькой спят, и сколько Михаил им ни кричит, не слышат его. Ну, что же делать? Михаил решил прыгнуть с помоста в кусты, приготовился – и…
Открыл глаза, а над ним звезды, тонкий полукруг луны. Да и ночь еще не такая и темная – серая, а вот в туалет действительно очень хочется. А Витьки нет, только Чиж рядом храпит на весь лес. Тю-ты, так это все во сне ему приснилось.
Аккуратно слезая по лестнице из березовых веток вниз, невольно посмотрел назад, – и замер. Что вверху небо со звездами и луной, что – внизу. Вот бывает же, а это, видно, туман плотный на болоте лежит, как вода, отражает в себе небо. Даже не слышал о таком, нужно сделать парочку фотографий, а то кто этому поверит! Но вовремя остановил себя, нужно сначала дело сделать, а потом и наверх подниматься, а то мочевой пузырь лопнет.
…Быстро забравшись на лабаз и нащупав в кармашке рюкзака фотоаппарат, начал присматриваться, как лучше сделать снимок. Решил сделать серию фотографий, с медленным поворотом объектива влево. Потом эту картинку можно будет объединить.
Приготовился и екнул с испугу, прямо на него с облаков мчалась конница. У всадников копья и они такие огромные. Прижав руками голову к груди, упал на пол лабаза, скрутился, хотя понимал, что такого просто не может быть. Не может быть!
Оторвал руку от глаз и посмотрел вверх – звездное небо. Бывает же, а. Толкнул Чижа рукой, но тот, сказав что-то невнятное, повернулся к нему спиной и продолжал храпеть, даже еще громче прежнего.
Михаил включил монитор в камере фотоаппарата, но его окно было черным. А-а, он, увидев конницу, просто испугался и ничего не сфотографировал. Вот это видение!
А небо так и оставалось что снизу, что сверху. Попытался это ночное явление сфотографировать, но из-за недостатка света фотоаппарат все жужжал, выбирая резкость, и снимок сделать из-за этого не удавалось. Отключил кнопку автомата, поставил выдержку на тридцать единиц, открыв полностью диафрагму, сделал несколько снимков. Но, как назло, в этот момент сработала вспышка, немножко испортив картинку. А может, и нет.
Лег на живот и продолжал через дырки в перилах наблюдать за картиной. А она закачалась. Создается такое впечатление, что нижняя ее часть копируется на поверхности воды, которая колышется, как в ведре. Бывает же, а!
А ветерок стал холодней, и Михаил, укутавшись в спортивную кофту, продолжал смотреть в одну точку качающейся картины. Она тут же начала меняться. Вместо звезд на ней видно огромное стадо оленей, идущих в тумане. Оленей? Точно-точно, вон и хант, сидящий в санях и понукающий трех оленей, тащащих его. Так что это – зима уже? Погоди-ка, нужно шубу надеть на себя, а то совсем холодно становится.
Михаил потянулся рукой в вешалке, но, никак не мог зацепить шубу. Нужно подпрыгнуть. Вот так, вот так…
Хм, бывает же, во сне, как наяву! И точно, все болото в пыли снежной, и по нему идет огромное стадо оленей. Не может быть, сейчас что – январь? Время, когда ханты и манси ведут оленей в сторону южного Урала на продажу мяса и шкур. Удивительно. Присмотрелся внимательнее, ничего не изменилось. Направил на эту картину фотоаппарат и сделал несколько кадров. Только почему-то олени идут так тихо, что их не слышно. Это что, видение? Конечно, видение, самый натуральный мираж. Ничего себе! Сколько об этом слышал, и вот наконец увидел. Вот это да!
– Подъем, Миша, подъем! – Владимир сильно тряс Филиппова за плечо.
– Да, да, да. – Михаил, уколовшись лицом о колючие иголки ели, дернулся и, протирая глаза, смотрел на напряженное лицо Чижа.
– Тихо только, – прошептал тот. – Собирайся, и быстрее!
А что там укладывать, из рюкзака-то вчера и ничего не доставал, только несколько кульков с едой. Но оставленной вчера консервной банки, как и порезанного хлеба, лука на газете не увидел…
– Извини, что проспал, – попытался извиниться Михаил.
Но чувствовалось, что Чиж был взволнован другим, с напряжением смотрел куда-то в даль бора, прислушивался, поддерживая согнутый указательный палец у губ.
Стянув ремень на рюкзаке, Михаил положил его рядом с Володей: «Все!»
Но тот его будто и не слышал, продолжал всматриваться в лес.
– Ладно, может, и ошибся, но не очень в это верится, – прошептал Чиж. – Кто-то росомаху спугнул. – И тут же поднял палец вверх, не давая и слова молвить Михаилу. – Там уже дней пять пасется, мишка лося задрал. А она потчуется, позавчера он ее чуть не задрал, но увернулась. А он до отвала наелся и ушел. Лося-то он задрал еще до моего прихода сюда, запах шел. А сейчас там шкуру, кости оставил. Вот она и… – И снова поднял палец. – Нет, чувствую, что все-таки за тобой «хвост» был. Умный хвост. Хотя, может, и за мной. – Чиж, приоткрыв рот, прищурившись, мазнул глазами Михаила и прошептал: – Пора нам, Миша, пошли. Что-то мне совсем это не нравится. Совсем!
– Может, это волк ее пугнул?
– Все может быть, – сплюнул в сторону Чиж и протянул ему. – Волк! Точно волк, только из какой стаи, вот в чем вопрос.
Спустившись с лабаза, Михаил завороженно наблюдал за действиями Чижа, тянувшего к себе наверх лесенку.
– А как ты…
– Ч-ч-ч, – прошептал Владимир и, укрепив ее на сучке, с легкостью, упершись в стволы берез ногами, как жук, начал быстро спускаться вниз. – Все, пошли. – И полез в плотный кустарник ольхи, раскинувшейся под бугром.
Михаил, еле успевая за ним, с трудом протянул через ветки свой рюкзак и остановился, с удивлением ища пропавшего Чижа.
– Давай, – прошептал тот и потряс веткой. – Давай сюда. – И неожиданно, хлопнув Михаила по волосам, опустил руку перед его лицом. – Ч-чщ-щ, быстрее давай. – И, подхватив рюкзак Михаила, потянул его к себе вверх.
Упираясь ногами о толстые ветки ольхи, корни, выглядывающие из-под земли, Михаил начал карабкаться вверх. К счастью бугор был невысоким, весь заросшим ольхой и рябиной, за ветки которых цеплялся Филиппов, и местами цветущей и приятно пахнущей смородиной. Шли они быстро по самому краю леса, по брусничнику и черничнику, почти бежали.
Чиж был скорым на ногу, и, несмотря на маленький рост, Михаилу не удавалось хоть на сколько-то шагов сократить растущую между ними дистанцию. Ремень ружья начал натирать шею, и Михаил, пытаясь его поправить, не заметил, как налетел правой ногой на корневище дерева, спрятавшееся в траве, и с размаху упал на землю. Вовка был тут как тут, помог ему подняться и «потащил» дальше его за собой вверх, на сопку, потом вниз и только у следующего резкого обрыва остановился:
– Передохнем, – шепнул громко дышащий Чиж. – Миша, только пока без разговоров, хорошо? Куда нас с тобой Витька втягивает, потом поймешь.
– А сон?
– И не сон, – закивал Владимир. – Это тебе Витька все объяснит. Если, конечно, мы об одном и том же говорим. Сейчас ты по ручью пойдешь, только на болото не выходи, повернешь направо и поверху пойдешь. Понял? Упрешься в лежащую сосну, на ней и посидишь. – И, улыбнувшись, поворошил мокрые волосы Михаила. – Ее ураган уложил, лет триста, а может, и пятьсот простояла, такой еще и не видел. А корень – ахнешь! Жди там меня. Да, какую леску взял с собой?
– Ну, ноль шестнадцать, метров сто.
– Ты че? – округлились глаза у Чижа.
– Так ты же сказал, порыбачим, а что в ручье кроме ельца с окуньком можно поймать? Ну и ноль-два и ноль-три взял.
– Молодец. Давай что помельче.
Она в кармане рюкзака.
Чиж вытащил кулек с леской, выбрал один из мотков и, махнув ему, мол, иди, пошел назад.
А сосна, лежавшая на самом краю оврага, была действительно большой. Ствол у корня был похож на огромного паука, раскинувшего в стороны свои ноги. Ствол дерева был толстым, метра с полтора, если не больше. Михаил прошел ее во всю длину от корня до обломанной вершины и еще больше удивился – шестьдесят семь шагов. Его два шага в длину – это приблизительно семьдесят два сантиметра. Это что же получается? Двадцать четыре метра сосенка в высоту была? Это ж какой высоты дом? Закинул голову наверх и стал рассматривать вершины сосен. А они действительно высокие, каждая с пятиэтажный дом, а эта им в мамы или в бабушки годится, получается. Да и ширина ствола у каждой в диаметре тридцать-сорок сантиметров. Не-ет, это мелюзга по сравнению с ней.
Сильный удар в плечо сбил Михаила с ног. Единственное, что и успел сделать, так это ойкнуть от неожиданности и, поднимаясь с земли, с удивлением смотрел на Чижа.
– Ты чего, Миша, инвалидом решил стать, оладь тебе в душу? – И махнул рукой в огромную яму, оставшуюся от корня.
– Вот это да, – покачал головой Михаил, заглянув в нее, – метра три, не меньше. Спасибо тебе. – И протянул для рукопожатия Чижу свою ладонь.
– Ладно, пошли! – И снова Чиж колобком поскакал по беломошнику, то скатываясь вниз, то забегая наверх. Михаил, ускорив шаг, чувствовал, как ручьями бежит пот по его спине, по груди, но, теперь уже ему некуда деваться: Чиж – это настоящий марафонец, и если уж пошел с ним, то лучше не ныть, мужику и так уже далеко за шестьдесят…
Вспомнилось, как в Афгане на одной из боевых операций он попал в группу разведроты, которой командовал прапорщик… а фамилию и не запомнил его. Вроде бы Чернавский. Во-от человек был, а. Мужику далеко за тридцать, а по горам бегал, как белка по дереву. Ох и доставалось от него саперу, что медленно идет. А солдат был не промах, повернулся к Чернавскому и говорит: «А может, сами пойдете вперед, только за собой тогда медбрата тащите, может, успеет вашу задницу в полете поймать?» Ну все, думали, сорвется прапор и надает саперу по шее, но тот сдержался. А когда метров через пятьдесят сапер показал ему шесть мин-каблучков, Чернавский чуть не поседел. А после боевых в горах Панджшера с бутылкой водки в инженерный батальон направился, так сказать, для того, чтобы еще раз извиниться перед сапером.
А что сейчас сказать Чижу: «Осторожнее, там мины»?
Михаил еще сколько мог прибавил шагу. На края возвышенности, с которой «катился» вниз Чиж, успел краем глаза посмотреть вправо, а там, оказывается, все то же болото, на краю которого спали. А может, другое?
Сбежав за Володей вниз, невольно остановился, рассматривая под собой пух.
– Миша, не стой, – окликнул его Чиж.
Но тот в ответ и шагу не сделал, а присел, взял этот пух и стал его рассматривать.
– Он же тополиный! – с удивлением сказал Михаил.
– А ты посмотри по сторонам, оладь тебе в душу! – пальнул Чиж.
– Да откуда они здесь?
– Вопрос не мне, а природе. Ладно, пошли, – наставительно сказал Владимир. – Ну! Только не тяни резину, пошли.
– Блин, такого еще не видел, – продолжал шептать Михаил от удивления, рассматривая растущие в расщелине тайги тополя.
Где же он еще их видел, кроме Югорска и Советского? А на Каменке, где Ендырь течет. Точно, именно там, видно, водой принесло их семена, из какого-нибудь прибрежного поселка. А сюда как они попали? Может, птицы занесли? А почему вокруг Югорска, где множество тополей растет, в лесах ни одного деревца не видел, а только сосна с елью, кедр с осиной да рябина с ольхой… Ну, как говорил тесть: «Интересно девки пляшут».
Сколько они шли? Два часа, а может, уже и три, и четыре. Михаил вымотался. Тяжесть рюкзака спину превратила в камень, как и позвонок, мышцы плеч и пояса.
– Все! Стой! – услышал он божественный голос. Но это был Чиж, с мокрым от пота лицом скинул на землю бейсболку, уселся на выступающий из земли корень сосны.
Михаил повалился на землю боком и, стянув с себя кепку, вытер ею от пота лицо, шею.
– Ты пока отдыхай, я скоро приду, – прошептал Чиж и, оставив около Михаила свой рюкзак, скрылся в кустарнике ольхи.
Михаил глубоко вздохнул, стянул со спины лямки рюкзака, но так и остался лежать на нем. Пот просачивался в зрачки и пощипывал. Но у Михаила даже сил не хватало смахнуть новые капли теплой и кислой жидкости, бегущей с головы по лбу, по носу, по губам… И думать ни о чем не хотелось. Через несколько минут, чтобы выбрать более удобное положение тела, приподнялся с рюкзака и осмотрелся по сторонам. Вроде бы здесь он уже бывал? А почему так подумалось? Фантик от конфеты «Взлетная» рядом с ним на земле валяется. Стоп, стоп, а он-то их с собой в лес не брал. Точно, точно, и на всякий случай пощупал карманы. А зря.
– Ну что, я был прав, Мишенька, за нами идет «хвост», оладь ему в душу, – прошептал в ухо товарищу Чиж.
– В смысле?
– Только шепотом все. Понял? В леске твоей запутался, несколько веток сломал.
– Вова, ты что, из той лески удавку ставил?
– Не кричи, я же тебе говорю, оладь тебе в душу. Ну а как в нашем деле без этого?
– А если это егерь, то ты его еще больше разозлил этим. – Михаил ударил кулаком по ветке. – Блин, только мне этого еще не хватало. В прошлом году о них нехорошую статью написал. Весь Ах, что у Арантура, сетями перекрыли. И без зазрения совести везут и везут оттуда полные лодки язя, окуня, щуки.
– Правда? – удивился Чиж. – Это правильно, такие уж они, защитники природы. Ну а кто будет охранять без рыльца в пушку? Ну, как этого золота не взять, если на нем сидишь? А здесь, только успокойся, Миша, оладь ему в душу, тихое место. Ни разу за всю жизнь не встречал их здесь, только воров. На гриве лес брали, но вывезти так и не смогли, убитыми их нашли.
– Ты че, правда?! На какой гриве? Когда?
– Семь лет назад. Только шепотом все, Миша, боюсь, что кого-то могли и здесь оставить, так что, оладь им в душу, сам понимаешь.
– А это хороший лес. – Михаил обвел рукой бор, в котором они находились. – Что ж ему присмотра-то нет?
– А с дороги его не видно-то. – И посмотрел Филиппову в глаза. – Нет! Ты вот, когда в Агириш ездишь, его видишь?
– Одни болота. Только километров через десять стоит табличка «Торский леспромхоз». Да и того уже нет, наверное. Везде лес воруют, а что ж тогда здесь не берут его?
– А до этого бора с дороги через болото обрывы по всей стороне тайги. И подъезда к нему нигде нет, вся земля по краю в трещинах, сам проходил, видел, в обсыпах песчаных. Чтобы лес взять в таком месте, нужно сотни тонн земли привезти сюда, чтобы добраться до деревца.
– Тоже верно, – присел, опершись о дерево, Михаил. – Ну и место нашел же, а? – покачал головой. – Поэтому и хант здесь оленей держит, из-за недоступности?
Чиж кивнул головой.
– А какое доказательство тому, что за нами не егеря идут?
– А скажи тогда, зачем им металлоискатель, оладь им в душу, как ты думаешь?
Михаил с удивлением посмотрел на Чижа.
– А спутниковая связь?
– Во-от как. И сколько их?
– Вроде бы семеро. Ну, это когда как. Сколько их за нами идет, не знаю. «Удочку» под лабазом им оставил, пусть по ручью тебя поищут.
– А где ручей-то?
– Под тобой, оладь тебе в душу. Ты думаешь, почему я тебя с лабаза в кустарник потащил, да на вершинку. И водицу, что ли, как бежит в ручье не слышал?
– Нет. Так что, здесь ручей?
– Весенний, летом его-то и ручьем не назовешь, с той трещины сюда только капелька воды идет, поэтому и имя ему дали Ай Няврем, значит, малыш. А по весне и по осени, когда вода поднимается, хариус сюда заходит, грамм по семьсот попадался даже. Но, видно, на снасти не натолкнулись, за нами пошли, а сейчас точно натолкнутся, оладь им в душу. – И достал из сумки серебристую рыбу, поскоблил ее, голову отрезал, располовинил и протянул одну часть Михаилу. – Держи, сейчас посолим и перекусим.
– Так здесь они уже были, – удивился Михаил и показал пальцем на фантик от конфеты. – Или это ты «Взлетными» давишься, а меня не угощаешь?
– О-о, оладь им в душу. – И тут же наклонился, развернул фантик, понюхал. – Вот тебе и следопыт называется, вот так да-а, – выдохнул Чиж. – Ну, что ж теперь мести чешую нам? Вот оладь им в душу. А фантик уберем, чешуя их запутает. – И, забыв посыпать рыбу солью, стал быстро ее жевать.
Михаил отказался от такого угощения. А Чиж и не обратил на это внимания, жевал рыбу, громко причмокивая, уставившись в землю.
– Так, Миша. – И присев, начал сдирать мох. – Мелких веток быстро наломай – и сюда.
И только теперь, по волнению Чижа, Михаил понял, что попал с ним не в очень хорошую ситуацию. Наломал с деревьев жменю мелких веток, бросил в дымящийся костер, еще и еще.
А Чиж так и не присел, строгая ветку ольховую, топтал вокруг костра мох и не сводил глаз с часов. А когда Михаил начал скидывать с себя рюкзак, схватил его за руку и прошептал:
– Все, все, все, тушим и пошли!
Малыш бурно бежал по краю болота, подтачивая песчаный обрыв, до самой воды покрытый беломошником. И только пошел Михаил по краю обрыва, как тут же мох поехал под его ногами вниз, и если бы не ухватился за ветку рябины, то через секунду бы уже бултыхался в Ай Нявреме…
Чиж вовремя появился, ухватившись сверху за толстую ольховую ветку, согнул ее и подал Михаилу, и подбадривал товарища, продолжающего скользить по скатывающемуся под его тяжестью мху, ждал, когда заберется повыше…
– Ну, Мишка, все. – И, вытерев пот со лба, покачал головой: – Ну, ты даешь! Шум поднял, оладь в твою душу. Что ж ты так, а? А теперь бегом за мной! Бегом!
Марш-бросок закончился только у трещины. Но и тут Чиж только сбавил темп, не больше, и, постоянно оглядываясь, махал рукой Михаилу, чтобы тот не отставал. В низине остановился и, стирая с лица пот и громко дыша, сказал:
– Миша, только ничего не спрашивай и, главное, не бойся, и не отставай. Пошли!
Вся низина плотно заросла мелкой елью, царапавшей руки, лицо, пытающейся выколоть тебе глаза, а местами она ухватывала за рюкзак и тащила назад. Михаил только и успевал уворачиваться, защищаться от веток, проползать в узкие проходы между тонкими стволами деревьев. А по глазу одна из них все же полоснула, он заслезился, заболел…
Как хотелось остановиться и выматериться, но Чиж все глубже и глубже уходил в эти заросли, и поэтому Михаил прекрасно понимал, чего может ему стоить потеряться в этом незнакомом месте и попасть в руки неизвестному «хвосту». Все это пугало, и поэтому он продолжал лезть через этот мелкач и мычать от злости про себя, сквозь сжатые зубы.
Видно, до финиша еще далеко, это Михаил понимал хорошо и старался, не сбавляя скорости, бежать за Чижом-мячом, катящимся по зеленому и мокрому, глубоко проваливающемуся под ногами мшанику. Вытерев рукой лицо, Филиппов попробовал открыть поцарапанный глаз, получилось. Значит, он на месте! Это прекрасно!
Удивительно, даже забираясь на небольшую сопку, болотный мох продолжал расти на этих местах, обводняя почву, и ноги все глубже и глубже проваливались в него, затрудняя ход, а сосны были высокими. Заглянул несколько раз на их кроны, они широкие и здоровые. Что ж это получается, мох совсем недавно, лет десять назад, начал селиться здесь.
Наконец-то закончилась «зеленая трясина», и, что самое интересное, только на другой стороне сопки, когда начали спускаться с нее.
Чиж скинул с плеча карабин и сказал:
– Прочисть стволы.
А в них чего только не было: и ветки, и древесный мох, и еще что-то.
– Только патроны не вставляй, а то нам еще рано шум поднимать.
И Михаил с размаху налетел на остановившегося Чижа. Но тот, с легкостью увернувшись от него, повернулся к товарищу и посмотрел на него снизу вверх. Его лицо было грязным, заросшим.
– Ну, не десять, а километров пять прошли. Это точно!
– И долго еще? – тут же выпалил Михаил.
– Не знаю, – пожал плечами Вовка. – Не знаю. Нам туда. – И, махнув рукой в сторону новой сопки, продолжил: – Еще бы часа два без остановки нам.
– Ну, так чего ждешь?
– Мо-ло-дец! – то ли с удивлением, то ли с восхищением посмотрел на Михаила Чиж. – Пошли!
Шли, шли и шли! Шли, шли и шли, и два часа без остановки, и три, и… шесть. Перед болотом остановились, Владимир первым скинул с себя рюкзак, за ним – Михаил и упали на землю, в белый мох, громко хрустящий под локтями, царапающий ладони. Ничего не хотелось, ни есть, ни шевелиться, ни говорить.
Чего Михаил не ожидал, так это летнего снега. Хотя чего только в жизни ни бывает. А он шел и шел, ветер, заметая поземкой землю, даже не холодил. А наоборот, он был каким-то материальным и сильным, как вода, подхватывал своей массой и поднимал тебя высоко вверх, удерживая, как на руках, высоко над деревьями. И запах у него был необычным, то ли чесночным, то ли жареного мяса, то ли… Михаил, схватив его за невидимые космы, притянул к себе.
– Вставай, хватит спать!
Это был Чиж. Михаил с трудом открыл глаза и посмотрел на товарища. А тот сидел перед ним и водил у его носа открытой консервной банкой:
– Медвежья. Когда ты пробовал-то такое мясо?
– Володя, так это же мясо опасное.
– И этот туда же, – вздохнул Чиж и, вытащив вилкой из банки кусок мяса, начал его жевать. – Оладь тебе в душу, – жуя его, сказал он, – я всю жизнь его ем, и что? Так я варю его больше суток…
«Старая песня», – подумал про себя Михаил и с трудом уселся на землю, уперся спиной в дерево.
– Сколько уже времени?
– Скоро на горшок и спать, – огрызнулся Чиж. – Десять вечера.
– Ой, голова моя голова. Вот зачем я вам с Витькой понадобился здесь? – И, упершись затылком в кору дерева, закрыл глаза.
– Ладно, время придет, узнаешь, – отмахнулся от него Владимир. – Кто тебя тянул сюда, сам же пришел. На, ешь и не ерепенься. – И протянул ему кусок хлеба с мясом. – Сейчас такое увидишь, что поджилки каменными станут. Случайно валидола не взял?
– Да пошел ты! – отмахнулся Мишка.
– Ню-ню, – усмехнулся Чиж и поднес к костру палку с нацепленным на нее хлебом. – Ладно, не хочешь мяса, тогда ешь то, что с собой принес.
Это другой разговор. А что мы с собой принесли? Консерву рыбную «Карп в масле»… А ветра-то нет в лесу. Дым от костра стелется по мху, как туман, заволакивая все свободные места. Неужели это и вправду туман?
Туман становится темно-серым, ночь вроде еще «белая», но… и холодком потянуло. Хорошо, одежда после этого длительного марафона уже подсохла, хотя еще не везде. Начинает знобить, и руки сами по себе начинают шарить по мху, ища веточки, шишки, чтобы подбросить их в еле-еле полыхающий костер…
Того, что увидел, никак не ожидал – настоящее приведение поднялось вверх из-под пня и замерло, наблюдая за Михаилом.
– Вова, что это?
Но Чиж не слышал вопроса Михаила, он спал, скрутившись на земле вокруг своего рюкзака.
«Ну, мастер, – подумал про себя Филиппов, – разбудил тебя для того, чтобы ты охранял его, и теперь спит».
Приведение исчезло.
«Ну, ребенок, ну, пацан, Мишенька, ты! Приведения испугался. Тебе уже под пятьдесят, а все в…»
Сильнее прижавшись спиною к дереву, Михаил заерзал ногами, пытаясь вскочить, но тут же резко нагнулся, чтобы уклониться от налетавшей на него огромной птицы. Она бесшумно опустилась на нижнюю ветку молодой сосны. Это филин. Фу ты, напугал. Погоди-ка, погоди-ка, так это что же такое, и мишка, и волк, и та же росомаха с рысью на них ночью могут напасть?
– Вова, Вова, вставай, теперь моя очередь спать. Вова? – начал тормошить своего старшего товарища Михаил.
– Да, пошли, – вскочил Чиж на ноги.
– Ты че, – удивился Михаил, – ночь еще, куда идти? Вов, очередь моя отдыхать, а ты теперь дежурство неси.
– А-а, – угомонился Чиж.
«Вот тебе и а, – подумал про себя Михаил, укладывая голову на свой рюкзак. – Только бы ты не уснул, а то, – и зазевался, – а то нас мишка или кто там еще у нас на «хвосте», егеря? Погоди-ка, погоди-ка, а это что там еще?»
Филиппов привстал и не сводит глаз со старика ханта, сидящего у костра, дым которого тонкой молочной струйкой вьется в небо. А оно невысокое, это небо, и дым расходится по его невидимой крыше, застилая ее. Красота-то какая!
А старик и не видит Михаила, опустил глаза в угольки, облизываемые огнем, и что-то шепчет. Да и вовсе не шепчет, а поет песню, растягивая один слог «мо-о-о-й», который плавно перетекает в другой, как спокойная вода в реке «Ена» – «па-а-а-р-р». О, мойпар – это же «медведь» по-хантыйски. А рука его пальцами легонько постукивает по тарелке узкого бубна – тр-р-тр-р-тр-р. И шапка-то у него какая-то необычная, это ж волчья голова?
– М-мо-о-о-й-па-а-а-р-р со-о-ох.
– Уби-ил ма-лого-о дитя-я-я ме-две-дя-я и шку-у-ру-у несе-ет с со-бо-ой, – прислушивается Михаил к песне и понимает, что она уже поется на русском языке. Хант смотрит на него, прямо ему в глаза, и поет.
– Не убивал я медвежонка, – хочет сказать Михаил, но это у него получается только про себя.
А хант, смотря ему в глаза, не моргая, продолжает петь свою тревожную песню про медвежонка, убитого охотником Михаилом. И ничего не остается ему, как вытащить рюкзак, раскрыть его и показать, что никакой шкуры нет в рюкзаке. И с ужасом видит, что она лежит там, мягкая шкурка еще совсем маленького медвежонка.
Михаил вскакивает на ноги и кричит на весь лес, что он не убивал медвежонка. Но какой страх схватывает его рот и горло, когда он увидел перед собой огромного зверя, медведя, который раскрыл свою пасть и вот-вот кинется на него…
– А-а-а…
– Ты чего? – тормошит Михаила Чиж. – Что, приснилось что-то страшное?
А Михаил с открытым ртом смотрит на Чижа, щурясь от солнечных лучей.
– Да это я, Чиж, а не медведь, – бьет тот себя в грудь кулаком. – Миша, это я, Володя Чиж, давай приходи в себя.
Под одеждой все мокро и противно пахнет кислым и вонючим потом. Сейчас бы расстегнуться – и в озеро по самую шею залезть, и отмокать с полчаса. Как назло, и ветерка нет. Михаил смотрит на вершины сосен, поделивших небо на маленькие прямоугольные фрагментики. «А Чиж тоже нервничает, что-то суетится около рюкзаков, резко осматривается по сторонам, словно чего-то боится. Видно, все-таки черные археологи – это его выдумка, скорее всего, кто-то из егерей за нами шел, а я ему нужен, чтобы прикрыться моим положением. Что-то не о том думаю. Ну, какое у меня положение? Ну, собкор окружной газеты. Ну, хорошо знаком с губернатором, как и с некоторыми мэрами. Это для него и есть козырь? И зачем, спрашивается? Егерю даже лучше схватить такого, как я, за руку. Я Чижу об этом уже десятый раз говорил. Он понял или нет, вот, в чем вопрос. «Чиж залез в мой рюкзак, что он там ищет? Перерыл в нем все. Ну, паря, ладно, буду делать вид, что за ним не слежу. Может, сейчас и разберемся, чего так разволновался Вовка. Ага, теперь в своем рюкзаке роется. Что-то потерял. Что?»
– Володя, а где же Агириш, Югорск, Советский?
– Не понял? – оторвался тот от своего рюкзака.
– Ну, в какой стороне этот поселок, города находятся?
– А-а, – протянул Чиж и смущенно смотрит по сторонам. – Не знаю.
– Ты – и не знаешь?
– Сам смотри! – И, достав из кармана компас, бросил его Михаилу.
Вот это да, стрелка, как белка в колесе, бегает по кругу циферблата. Что же получается, здесь нарушено магнитное поле?
– А ты хоть знаешь, куда идешь?
Чиж вопросительно смотрит на Михаила:
– Конечно.
– Куда?
– К шаману.
– К кому? К какому шаману?
– Оладь ему в душу, – взмахнул тот рукой, словно отгоняя от себя какую-то надоедливую муху. – К Ямишкину.
– А зачем? Что там, вернее, кто там будет, Витька Воробьев?
У Чижа зачесались пальцы. Трет их о кусок старого дерева, остатки которого рассыпаются под его рукой.
– Миша, ты все поймешь и разъяснишь то, что мы здесь видим.
– Не понял, – удивился Михаил и приподнялся с земли.
Чиж приложил ладони к груди – и улыбка, которая всегда живет на его лице, исчезла.
– Витьку бы ты не послушал, у нас не было другого способа тебя привести сюда. Ты журналист все-таки и экстрасенс.
– Да что ты говоришь? – вскрикнул Михаил.
– Поздно, мы в ворота этого мира уже вошли.
– Вот как? Это что же получается, мы сейчас с тобой видели одного и того же шамана?
Чиж успокоился и смотрит уже не вопросительно на Михаила, а с каким-то согласием, мол, да, мы с тобой видели одно и то же.
– Ручей там. – Чиж, словно прочитав мысли Михаила, до начала этого разговора бродившие в его голове, сказал, махнув рукой в сторону: – Там яма заполненная водою, оладь… омут там, она – вода, чистая…
Михаил привстал и прошел вперед за растущие ели. О-о, да за ними небольшой спуск! Остановился, прислушивается, ничего не слышно. Сделал еще несколько шагов вперед и чуть не кувыркнулся в темную воду с небольшого обрывчика, край которого плотно зарос травой багульника и голубики. Опустил в нее руку, а она и не холодная. Скинув с себя куртку, футболку, встал на колени и как мог пониже наклонился к ней, чтобы зачерпнуть ладонью воды. А она прозрачная, и на вкус не противная. Умылся, плеснул водой на шею, на спину.
Сел на землю и только сейчас понял, чего не хватает – это жужжания комаров и мелькания мошки перед глазами. Хотя на траве их много. Вон комар сидит на листике голубики и своим хоботком, проткнув его, пьет ее сок. Интересно получается. Стянув с себя кроссовки, штаны, опустил ногу в воду. Она прохладная, приятная по ощущению, словно зовет его к себе. А почему бы и нет? Опустил вторую ногу в воду, опершись на руки опустился ниже. Глубина в ручье по пояс.
– О-о-о, какой кайф! – неожиданно выкрикнул Михаил и всем телом погрузился в воду. Она обняла его прохладой и начала мягкими потоками смывать с кожи грязь, пот…
Единственное неудобство, дно ручья из мягкого ила, глубоко втягивающего в себя ноги, и вытаскивать их нелегко.
– Только будь осторожен, – окликнул Михаила Чиж, местами коряги торчат, могут и тело проткнуть.
– Спасибо. – Михаил поблагодарил своего проводника. – Можно я одежду постираю?
– Можно.
– Когда служил в Афганистане, в нашем модуле летом всегда было невыносимо жарко. Ночью встаешь весь в поту, подушку с простынею хоть выжимай. Бежишь к бачку с водой, а там уже очередь к нему, опускаешь в него простынь, выжимаешь и назад, укутываешься и тут же проваливаешься в сон. И так несколько раз за ночь.
– А там, где я служил, было всегда холодно. Это на Новой земле.
– Володя, а вчера мне снилось, что здесь зима и огромное стадо оленей люди ведут по лесной дороге. Это сон?
Чиж посмотрел на плавающего товарища, покачал головой и ушел куда-то.
Тяжелую выстиранную куртку не «хотела» держать на себе ни одна еловая ветка, только сгорбленная от болезней или старости березка, немножко накренившись, потрескивая от обиды, согласилась. От ткани пошел еле заметный пар, и то его видно только, когда смотришь на темные оконца от еловых мшистых веток. И хоть бы один комар на тебя сел. Интересный здесь мир, необычный.
Запах легкого дыма с запахом печеного мяса начал щекотать нос, вызывая слюнки под языком. Неужели Чиж дичь добыл? Выстрелов вроде не слышал. И точно, у костра лежат две очищенные птичьи тушки, размером с голубя. Это рябчики. Михаил сам разгадал эту загадку, увидев у рюкзака их серые перья с кожицей.
– Присаживайся. – Чиж показал на лежащее рядом с ним бревно. – Это ночью, когда шамана увидел, проснулся и боюсь снова уснуть. Прошелся, луна круглая, смотрю на нее, а там на ветке рябины, два эти красавца спят. Петушки, ну и потихонечку взял их.
И Михаил верил каждому слову Володи. Человек удивительный, иногда думалось, что лес – это его мать и отец. С ним в лесу даже зимой с голоду не умрешь, всегда еду достанет, как и сейчас, без ружья.
Вода в котелке быстро закипела, к рябчику Володя добавил гречки, вместо картофеля нарубал морковину, принесенную Михаилом, и несколько грибов красноголовиков. Удивительно, сколько шли сюда, а Михаилу не один гриб – ни подосиновик, ни подберезовик, даже гнилая поганка, на глаз не попались. А Чиж их нашел.
Кушали шулюм, обжигаясь, хотя никто никого не торопил. Как ни хотелось, но Михаил не торопил Владимира с расспросами, знал, что всему нужно свое время.
Что-то шумнуло за елками, приблизительно в том месте, где недавно купался Михаил. Чиж это тоже услышал и поднял вверх указательный палец, мол, замри. Отставил в сторону консервную банку, из которой кушал свой суп, и на носках пошел к елкам. Поднял ветку, повернулся к Михаилу, подняв вверх большой палец.
– Что там?
– Заяц попался, с голоду не помрем. – И его широкая улыбка с желтыми с прорехами зубами была в данный момент очень красивой.
Да что говорить, Чиж, дитя леса, из ничего может придумать капкан и поймать дичь.
А капкан был до неожиданности прост. Гибкая ветка ольхи, очищенная от листвы, была опущена к земле и придавлена небольшим гнилым бревном. Из ее конца была сделана удавка. Вот и все. У капкана положил фольгу от сигарет или шоколада.
– Любопытный, что говорить, – снимая с ветки барахтающегося, подвешенного за ногу зайца, сказал Чиж. – Я его еще приметил, когда ты купался. Сидит в метрах двадцати от нас, ничего не боится. Ну, вот и попался.
– Мой отец так же хитрил с ними, – вспомнилось Михаилу. – На поле подвесит на какую-нибудь колючку фольгу из-под сигарет. Минут через двадцать-тридцать обязательно к ней один-два русака подбегут. Терпение только было бы.
– Зайцы любопытные, – смеется Чиж.
Покушали вроде сытно, а через полтора-два часа снова почувствовался голод. И тянет – тянет, и глаза уже сами по себе отстают от пяток быстро идущего по лесу Чижа и начинают выискивать грибы. Но они же где-то есть? Вовка же их нашел.
С разбегу Михаил налетел на него, а тот стоит, как вкопанный, даже не дернулся от его неожиданного тарана.
А впереди что? Михаил встал сбоку Чижа и всматривается. О-о, да здесь же огромная низина и края ее не видно. А может, его и вовсе нет. Ничего себе ямка, Михаил аж рот открыл от удивления.
– Мы туда пойдем, – указал пальцем влево Чиж. – Это ворота в то место.
– Не понял, Володя, о чем ты говоришь?
– Осталось совсем немного, Миша. Наберись терпения. Такое увидишь – не поверишь.
– А что я увижу? НЛО? Инопланетян? Или великанов?
– И это тоже, может, только давай перекусим сейчас, а то долго идти будем, ну не голодными же, виски начнет давить.
– Думаешь?
– Знаю! Твое повышенное давление здесь упадет до плинтуса.
Михаил смотрит на сотовый телефон и в очередной раз удивляется – прошли вроде бы с того места, где спали, часа два-три, не больше. А на часах уже половина третьего. Пять с половиной часов, выходит, шли. Бывает же?
– Чтобы мое давление упало, как ты говоришь, до плинтуса, мне нужно замерзнуть. И чтобы погода была не солнечная, и все время должен идти мелкий дождь. А после такой прогулки, Володя, у меня давление за сто шестьдесят зашкаливает, а температура тела – все сорок.
Аппетита не было, жевал бутерброд с нарезанными тонкими ломтиками заячьего мяса. Зайчатина была резиновой и без привкуса. Если бы не была горячей и не пропахла бы дымом, Михаил навряд ли бы согласился ее есть. А вот у Вовки был аппетит, ел жадно.
– Не смотри на меня так, когда нервничаю, голоден, – проворчал Чиж.
– Бывает, – вздохнул Михаил. – А почему нервничаешь?
– В моем рюкзаке была шкура медвежонка.
– Не понял?
– А что тут понимать? Прямо в рюкзаке завернута шкура с головы медвежонка. С того самого, у которого мать-медведица, о которой я тебе рассказывал. Мы ее рев недалеко от лабаза слышали, помнишь?
– А как она могла у тебя в рюкзаке оказаться?
– Когда спали, скорее всего, или когда круг по тому болоту делали, если ты был внимательным, я шел без рюкзака, он был спрятан под лабазом. Так что мы у тех ребят здесь, как на тарелочке с желтой каемочкой, оладь им в душу. Сегодня ночью сон был вещим, приснился шаман, говорил, что у меня шкура медвежонка, его мама со мной рассчитается за малыша.
Рассказ Чижа никак не укладывался в сознании Михаила.
«Ну как такое могло быть, как? Врать ему про шкуру незачем, как и то, что он не трогал медвежью семью. Хотя он же рассказывал, что хочет спугнуть медведей с того места, где Воробьев со своими археологами будет проводить раскопки. Нет уж, лучше помолчу, нужно время, пусть воду фильтрует, а то так намутил. Посмотрим».
А низина была вся в тумане.
«В тумане? Погоди, погоди, еще минуту назад воздух в ней словно промытым был, прозрачным, как прозрачное оконное стекло, с хорошей четкостью просматривались в низине все деревья. – Михаил протер глаза, всматриваясь в горизонт и ниже. – Деревья? Да, да, кажется, деревья. Не болото, а деревья. Почему не болото? Значит, уровень воды здесь еще ниже».
Дымок, тянущийся от костра, уперся в потолок неба, как вчера, словно они с Чижом находятся в сосуде. А почему в сосуде? Ветра нет, дым поднимается ровно. А над низиной туман простыл. Зато воздух напоминает воду, чистую и прозрачную. Ее поверхность начинает качаться, как в ведре, когда его несешь. С севера на юг, с запада на восток. Знать бы еще, где восток, запад, юг.
– Красиво? – наблюдая за Михаилом, спросил Чиж. – Не бойся, это обычное природное явление, – широко улыбнулся, – это встретились холодный и теплый воздух.
– Никогда такого не видел.
– Я думаю, Миша, нам нужно просто идти туда, куда собрались, хватит петлять. От медведицы нам не уйти, если она решит расплатиться со мной, то это сделает. Без собаки я здесь, вот в чем беда, они меня там ждут, в вольере, так что нужно поторопиться. И ты будь готов на всякий случай, если что, пали в нее. Только не жди, когда медведица приблизится, и на всякий случай еще два патрона в руке держи, как я.
– Да, да, хорошо…
Трава на спуске была сырой…
Михаилу повезло, ехал, как на салазках, быстро, пару раз удалось уклониться от деревьев, стоявших впереди, и то за счет того, что хватался за еловые ветви деревьев-исполинов, тормозил пятками, вскакивая на ноги, но песок не удерживал их. А как только пытался остановиться, упираясь ногами в землю, мох, немножко поднимаясь, то сразу же терял равновесие и, заново падая на спину, катился вниз. И пожалуй, если бы не речка впереди, то неизвестно, удалось бы ему остаться живым в этом полете и не израненным. На той стороне речки, в метрах пяти от берега, торчали огромные коряжины, которые и могли стать последним пристанищем катящегося с горы Михаила.
Речка была глубокой, Филиппов, падая в нее с большой скоростью, ногами до дна не достал. Вода тут же охладила его тело, а вместе с ним и испуг. Хватаясь за ветки ольхи, Михаил вылез на берег и, раскрыв рот, смотрел вверх, ожидая такого же ската Чижа. Прислушивался внимательнее и внимательнее к каждому звуку, но, кроме пения птиц, отдаленного эха от стука по дереву дятла, другого ничего не слышал. Значит, Чиж был готов к такому спуску.
Повесив на сук ружье, Михаил, с трудом стянув со спины рюкзак, снял кроссовки, штаны, а вот куртку не решился. Мошка только и ждала, когда человек разденется, облепила его ноги, начиная пожирать кожу. Удары мокрыми штанами по ногам ничего не давали. Туман из мошки, поднятой с травы, тут же облеплял все открытую кожу на ногах. И, поняв свое бессилие перед ордой мелких букашек, Михаил, скинув куртку, прыгнул в воду.
Ноги от холодной воды начинали неметь, зубы – отбивать чечетку. И, поняв, что если сейчас не вылезти на берег, то можно от судороги, которая вот-вот начнется, утонуть, Михаил ухватился за корневище какого-то дерева, торчащего из земли, попытался залезть наверх, но его тут же остановил голос Чижа:
– Плыви к тому берегу, по корягам будет легче тебе вылезти.
– О боже, – простонал Михаил и, оттолкнувшись руками от берега, поплыл к корягам и по их скользким корневищам вылез из воды.
Чиж перебросил на ту сторону свой рюкзак, потом – его, взяв ружье Михаила, стал переходить по дереву-мостику через речку-ручей.
– Ну, ты даешь! – воскликнул он. – Не ушибся? Ну, ты даешь, думал, все, тебя хоронить здесь буду…
Но Михаилу сейчас было не до шуток Чижа. Голые ноги заново начала облеплять мошка с комарами, и он только и делал, что сгонял ее со своего тела, раздавливая насекомых руками и размазывая их по ногам.
Чиж протянул ему пакет с другими штанами и, пока Михаил их доставал, смазал его ноги какой-то мазью, которая тут же начала печь кожу, попадая в места укусов комаров и мошки.
– Это мазь «Индовазин», потерпи, она быстро снимет боль и залечивает.
И действительно, через несколько минут чесотка стала проходить.
Быстро переодевшись в другую одежду, Михаил стал нагонять Чижа. Что было удивительно, он шел по лесной тропке, вытоптанной в траве не до земли, а до мха – где зеленого, где белого.
– Это звериная тропа, – сказал Чиж. – Миша, дорога у нас еще длинная, потерпи, если кроссовки будут ноги натирать, то лучше тогда остановимся сразу, понял? – И, не сбавляя ходу, полуобернулся к Михаилу.
– Да, да, – согласился Филиппов, – но я надел вместо кроссовок галоши.
– Точно? – удивился тут же остановившийся Владимир и, осмотрев новую обувь Михаила, удивился: – А кроссовки?
– Сзади привязаны.
– Ну, даешь! Молодец. – И, резко развернувшись, пошел дальше.
После какого-то времени на душе у Михаила распогодилось, привычно болтающийся на спине Чижа рюкзак стал надоедать его глазам, как и каблуки сапог. К темпу, взятому Чижом, Михаил привык, и поэтому теперь у него появилось желание смотреть по сторонам, вверх.
Удивительно, когда он сверху смотрел в эту впадину, деревья, растущие в ней, казались маленькими, а когда оказался рядом с ними, они превратились в исполинов. К счастью, чем дальше они удалялись от ручья, воздух становился прохладнее и прохладнее, из-за чего мошка с комарами перестали на них нападать своими ордами и допекать.
Чиж резко остановился и поднял руку. Михаил замер и тоже стал внимательно прислушиваться к звукам и всматриваться в лес. Деревья росли здесь не плотно, в радиусе двух-трех метров друг от друга, поэтому дальше шагов сорока-пятидесяти ничего толком и не рассмотришь. Вовка, заметив напряжение Михаила, негромко щелкнул большим и средним пальцами, привлекая к себе его внимание, и ткнул указательным пальцем вверх. На вершине толстого кедра притаилась рысь. Она внимательно следила за каждым движением путников.
– Тс-с-с, идем, – прошептал Чиж и, ускоряя ход, пошел дальше.
И опять начинается марш-бросок. После небольшого отдыха идти легко, и уже не обращаешь внимания на глубокий мох, который старается затянуть тебя в себя и «проглотить». Но ты не мышь и не белка, вот они бы точно утопли в этом мягком ковре по самые макушки. Думая об этом, начинаешь улыбаться, забывая на минуту-другую об испытаниях, с которыми придется в скором времени все чаще и чаще встречаться. И к ним ты уже готов, потому что их ждешь.
Именно так и будет, это чувствует Михаил с каждым шагом. А лес здесь действительно необычный, деревья в низине высотой не меньше двадцати метров, их стволы широкие, в два-три обхвата, и трава в открытых местах, на полянах, по два метра в высоту, в нее буквально приходится врубаться, как шахтеру в скальную стену.
И вот наконец Чиж остановился. Видно, нервничает, то по сторонам смотрит, то на часы поглядывает и матерится, наверное, про себя. Почему?
«О-о, да мы уже вышли из лесу! – ахнул про себя Михаил. – Впереди – низина. Низина? Как так, мы же и так уже находимся в низине». – И Филиппов с удивлением смотрит на Владимира.
– Что-то все не так, оладь ему в нос, – сел на бревно рядом с Михаилом Чиж. – Миша, кто-то меня за нос водит, путает, оладь ему…
– Как это понять? – удивился Михаил. – Леший, что ли?
– Шаман.
– (?)
– Шаман да, да, шаман, оладь ем-му. – И резко замолчал, словно опасаясь, что тот, на кого он ругается, его сейчас слушает. – Я уже пять раз сюда ходил, с закрытыми глазами дорогу узнаю, а нет, там, в низине, где ты в реку скатился, обрыв оказался. А там должен быть пологий спуск.
– Володя…
– Не перебивай, – замахал руками Чиж и, скинув с себя кепку, подставил солнцу свою лысину. – Правильно шел туда, пра-виль-но, понимаешь? Ну, ол-ла… – И тут же резко прервал себя. – У меня метки всюду поставлены, которые только я знаю. И на спуске они были, и вдруг – обрыв. И сюда по трем меткам пришел, тут должен кедр стоять, тыща лет ему, не меньше. А нет его.
Михаил вышел поближе к спуску и, обернувшись к нему спиной, стал внимательно осматривать деревья, растущие по краю обрыва. А каждая сосна – громадина, великанша, и ни одного кедра рядом.
– Так что же делать нам, а? – спросил у кого-то Чиж. – Давай так, сейчас два часа дня, ты, Миша, туда пойдешь, а я в другую сторону. Если увидишь кедр, у него ствол расколотый пополам, вот такой вот. – И Володя, сложив две ладони, раскрыл их. – Тогда быстрее сюда, и жди меня. Да, пятнадцать минут иди туда, нет – двадцать, и – назад. Хорошо?
Михаил, раскрыв ружье, вытащил патроны и заглянул в стволы – чистые.
– Володя, что лучше зарядить?
– А? – остановился Чиж. – А-а, эти, нулевку на всякий случай. И стой, стой, – Чиж скинул с себя куртку, вывернул ее, и заново надел на себя.
– Ты че, в лешего, что ли, веришь? – прыснул Михаил.
– А-а, оладь ему… – И, махнув рукой, пошел дальше.
Михаил выворачивать одежду не стал и, проводив глазами Чижа, сплюнув, развернулся и… замер.
– Эй, оладь, ты куда смотрел? – закричал он Чижу и никак не мог удержаться от смеха. А что и говорить, они-то и стояли под самым этим деревом и не видели его. Бывает же!
Чиж, упираясь о суки, залез к расщелине и вытащил из нее кулек. В нем – карта.
Скопирована она была с цветного оригинала, это Михаил понял сразу, так как цвета различных рисунков были то очень контрастными, то серыми или еле-еле видными.
– Вот здесь мы сейчас, – ткнул пальцем в середину листа Чиж. И, посмотрев на Михаила, цыкнул языком, – не-ет, это точно шаман меня за нос начал водить.
– Почему так решил?
– Ну, скажи, Миша, ну как это может двум разным людям присниться один и тот же сон. И более того, – вытерев пот со своей лысины, продолжил Чиж, – он совпал с тем, что говорил шаман.
– Это шкура медвежонка, что ли?
– Вот и я об этом, – прикусив губу, закивал головой Чиж.
– А шамана-то ты этого видел, или откуда знаешь, что он здесь?
– А-а. – И Чиж, взглянув на Филиппова, за него, испуганно начал отползать.
– Что с тобой? – удивился Михаил и, глянув за спину, тут же отскочил назад.
Медведь поднялся на задние лапы, начал громко принюхиваться. Уперся на кедр и начал своими огромными лапами царапать кору, кроша ее когтями на мелкие куски. Толчок сзади, сделанный Чижом, поторопил Михаила отступать назад. Громкий рев слева был таким же неожиданным, как и шаг – в никуда.
…Филиппов пришел в себя от боли в левом плече, и при этом никак не мог понять, где находится. Вывернутая левая рука держалась вверху за что-то твердое, сидел на чем-то в очень неудобной позе, ладонь правой руки дрожала, держась за какую-то ветку перед его лицом. А когда потянулся и глянул под ноги, задрожал. Под кроной сосны, на которой сидел Михаил, была пропасть. Шишка, сорвавшаяся с ветки, улетела вниз и исчезла.
К счастью, ветка, на которой он сидел, была толстой, а вот вторая, на которую опирался локтем правой руки, раскачивалась. Испуг приходил постепенно, вместе с ощущением, что находится в очень опасном для своей жизни положении – на дереве, растущем над обрывом, скрываемом ветками деревьев. Ладно, была бы это береза с тягучими, резиновыми ветками, на которых можно раскачиваться, как на качелях. А вот сосна – это другой разговор: хрупкая. Треснет, и в то же мгновение полетишь вверх тормашками вниз.
Осознавая это, Михаил еще раз внимательнее осмотрелся и потихонечку попытался пролезть ближе к стволу дерева, но тут же почувствовал, что что-то его не пускало. А-а, это рюкзак, но чтобы снять его с себя, нужно, в первую очередь, снять ружье, которое висит на шее. Усевшись на ветке поудобнее, Филиппов попытался это сделать. Получилось, и ружье подвесил на соседнюю ветку, плотно упирающуюся ему в плечо.
Дрожь не отпускала, руки, ноги стали затекать, и, пытаясь хоть как-то снять с них напряжение, Михаил передвинулся, заняв более удобное положение, и тут же раздался хруст сверху. Это был падающий Чиж, ломающий своим весом верхние ветки, хватаясь за нижние. Он повис напротив Филиппова.
– Здравствуй! – Лицо Владимира было в крови.
– Только не шевелись! – прошептал Михаил. – Я сейчас к стволу передвинусь и полезу вниз, а ты за мной, только не сейчас. – Но не удержался и, схватившись обеими руками за свое ружье, висящее рядом, почувствовал, что теряет равновесие, и… повис вниз головой. Ружье полетело куда-то вниз, а руки Михаила, ухватившись за другую ветку, толстую, никак не могли удержаться на ней, мешал им тяжелый рюкзак. Пропустив сползающий по руке ремень рюкзака, освободился от него, потом – со второй руки, и проследил за ним, прыгающим с ветки на ветку, как огромный спущенный мяч. К счастью, он не зацепился своими лямками ни за одну из веток.
Освободившись от ружья и рюкзака, Михаил тут же попытался подтянуться за счет пресса, и получилось. Потихонечку переполз к стволу дерева и, крепко обхватив его руками и ногами, стал спускаться. Сколько это длилось, трудно сказать, но это произошло. Лес вокруг был таким же беломошным сосновым бором, светлым. Михаил еле успел сделать шаг назад, пропуская быстро спускающегося вниз Чижа.
– Фу-у-у! – воскликнул тот, встав на ноги, но, тут же не удержавшись, упал на спину. – Фу-у-у, прав был Витька, оладь ему на завтрак, что ты счастливый мужик. Блин, второй раз сегодня можно было убиться, а живы. Ну, оладь!..
– Ты посмотри на свое лицо, – буркнул в ответ Михаил.
– А царапина, мелочь, оладь ей в жилу. Если бы не самка, нас бы тот мишка порвал сразу на куски. Тебя бы оставил на ужин, а меня сразу глотнул. Ну и здоровяка же он, а! Еще ни разу такого не встречал, – пищал одухотворенный Чиж. – У них же сейчас гулянка, понимаешь?
– У медведей?
– Ха, а у кого еще? Я ему о медведе, а он, оладь…
– Да ладно, – отмахнулся Михаил и лег на мох рядом с Владимиром.
– Я так и не понял, как оказался здесь.
– Тю ты, – усмехнулся Вовка, – посмотри наверх. Что видишь? Во-от, кроны сосновые, а там? – И махнул куда-то за себя.
Михаил развернулся и цокнул языком:
– Скала?
– Она самая. Метров на тридцать вверх идет.
– Каменная?
– Нет, соломенная, – усмехнулся Чиж. – Мы сейчас с тобой опустились на миллион лет вниз, представляешь? Это Витька так говорит. А он ученый, а я ему верю.
– А динозавры?
– Ха, нашел, чем меня пугать. Да это всего лишь трещина километра на три в ширину.
– Че-че?
– Через плечо! Все, Миша, теперь бегом вперед, а то вдруг у нее течки нет, оладь ей…
– И спустится сюда?
– Здесь скальная порода, чего ей не спуститься. Понимаешь? Я не знаю, что у нее в мозгах, но то, что от нас вовсю идет дух от ее медвежонка, это точно. А какие у тебя другие могут быть предложения? А? – Владимир с какой-то жестокостью посмотрел на Филиппова. – Так что, дождаться ее и убить? Это ее мир, понимаешь? – И, резко развернувшись к нему спиной, пошел. – Догоняй!
– Так ты же…
Что-то сильно треснуло наверху, еще раз, и еще. Неужели медведица?.. Михаил только и успел схватить ружье с рюкзаком и, на бегу натягивая все это на себя, побежал за Чижом.
Три километра? За сколько же они их прошли? Этот вопрос, возникший как-то неожиданно, не вязался с теми, которые все больше и больше сейчас донимали Михаила. Во-первых, как могла оказаться часть шкуры убитого не ими медвежонка в рюкзаке Чижа? Как? Во-первых, нет, во-вторых, да, хоть в‑десятых, а как могла эта шкура…
У-ух. Хватаясь за корень-канат какого-то дерева, ползущий вверх по камням, поросшим мхом, Михаил еле-еле успевал за Чижом. Ему даже пятидесяти не дашь, а уж что там говорить тогда о его шестидесяти пяти годах. Как соболь или горностай, Вовка легок в движении, быстр, даже одышки не слышно.
– Скорее, скорее! – рычал тот.
И все. Михаил упал лицом на мох, сил двигаться дальше у него уже просто не было.
– Вова, все, дай мне минуту!
Сколько она шла, эта минута, трудно сказать. Михаил и сейчас не мог понять, как это он не заметил того, что продолжает идти за огромным рюкзаком Чижа. Хм, у него даже шнурок, стягивающий карман, такой же красный, как на рюкзаке у Михаила. Стой, стой… И только сейчас Филиппов понял, что Чиж несет его рюкзак на себе. А ружье? Нет, вот же оно, висит на его шее, и он уперся руками в него. Ну и хорошо.
– Вова.
– Скоро уже, потерпи, – не сбавляя хода, ответил Чиж.
Под ногами тот же ягель, вокруг – сосны высоченные. А вот уже и травка пошла с багульником, папоротником, хвощом. Чаще стали встречаться лиственница с елью, береза.
Михаил так и бежит за Чижом, а тот неожиданно обо что-то споткнулся или оступился, остановился и что-то под ногами рассматривает.
– Что нашел? – увидев поднятый Чижом палец вверх, шепотом спросил Филиппов.
А тот тыкает во что-то в зеленой траве и шепчет:
– Здесь он.
– Кто?
А Чиж вместо ответа показывает на несколько сломанных мухоморов. Прошел немножко вперед и снова тыкает пальцем в растрескавшуюся ярко-красную шляпку, усыпанную мелкими белыми точками.
Михаил дернул за плечо Владимира:
– Объясни.
– Шаман здесь.
– Какой?
Но тот не ответил, а, осматриваясь по сторонам, пошел дальше.
Ноги вязнут в сыром зеленом мху, проваливаются по щиколотку, хрустят, ветки скрытые травою от глаз. Чиж остановился и тыкает рукой себе под ноги. И только сейчас Михаил увидел на мху глубокий отпечаток человеческого следа, дальше – второй, еще дальше – третий.
– Только так, слушай внимательно. Здесь живет несколько хантыйских семей. Ямишкины, Нохращевы и шаман. Мы их гости, Миша, так что, оладь им, короче, водку нужно отдать им, пригласят обедать – не отказывайся. У них и переночуем, а завтра или послезавтра пойдем дальше. Ох, оладь, на душе что-то неспокойно.
– Я не против этого, но, Володя, у нас договор с тобой был: девять-десять дней, и домой. Два дня уже…
– Успокойся, как договорились, так и будет. Витька тебе кое-что передаст, отнесешь его отцу, успокоится дед…
– А что?
Сзади треснула ветка. Михаил, обернувшись, ойкнул…
– Ямишкин, человек умный! – стукая себя по груди и громко цокая, восклицал, широко улыбаясь, показывая свои несколько оставшихся кривых зубов, Сережка Ямишкин. – Мы здеся живем долго! Мы здеся выросли. – А зубы у него какие-то ненастоящие, как будто вместо них вставили гнилые палки или кору сосновую.
Михаил с замиранием сердца рассматривал покосившуюся на один бок избу, обрывки сети, развешанной на березе.
– Здяся никто не живет, нет больше Олюшки. Сюда ал мана не ходи, упадет, – мотает головой Ямишкин. – Совсем катра, совсем старый дом.
«Удивительный человек этот Ямишкин, – не сводит глаз с идущего впереди них ханта. Даже не заметно, что он инвалид – без ноги, идет спокойно, переваливаясь с одного бока на другой. – Может, Чиж не про него говорил, что Ямишкин без ноги?» – И тут же, как назло, Михаил зацепился ногой за сук и, потеряв равновесие, уперся коленом в мох.
Ямишкин развернулся к Михаилу, улыбается.
– Смотри, – и, задрав правую штанину, показывает ему с Чижом костыль вместо ноги. – Будь осторожна. Ямишкин вот был неосторожна. А ты буть осторожна.
– Хорошо, хорошо, – сказал Филиппов, приложив руку к груди.
А дух все больше и больше стало захватывать у Михаила, и только сейчас обратил он внимание, что поднимается за Чижом и Ямишкиным вверх. Удивительно еще, как только они вышли из лесу, перед его глазами была равнина, как и сзади, и слева, и справа, а тут возвышенность. Откуда ж она взялась?
Михаил оглядывается по сторонам и соглашается с тем, что он идет не по ровному пути, а поднимается вверх. Что-то знакомое об этом подсказало. Что? Ой, 10 июля 1985 год, его первый подъем в группе разведвзвода на Панджшере, в Афганистане. Погоди, погоди, к чему это воспоминание? Усталость? Ха, и не только усталость, а и чувство, что он – это ничто, всего лишь частица из общего. Палец, ноготь, глаз, а плевать…
– А рыба нету, – что-то втемяшивал ему в сознание идущий впереди Ямишкин, – а только щука. А щука, брата, она зверь, вкусный зверь! А во-та хозяина нета. Хотя мишка вчера ходила, значит-ца, будет. А у меня есть. Но! – остановился хант и уперся рукой Михаилу в грудь. – Ты вредный!
– Нет, – по привычке, отгораживаясь от отрицательных высказываний, сказал Михаил.
– Вот и я о том-то! – разулыбался в ответ хант. – А ты-то кто? – И ткнул пальцем в верхнюю часть груди Михаила.
– Дед Пихто, а посередине бантик, – улыбнулся Михаил.
– Турак ты, вот кто, – улыбнулся хант. – Та друг Витька, вот кто ты!
«Пронесло!» – тут же успокоился Михаил.
– Устал я! – теперь он сказал громко вслух.
– Нет, ты колдун!
И только теперь понял Михаил, что Ямишкин его ждал здесь, а не Чижа, который ему говорил об охоте на медведя, или…
– Колдун, говоришь? – удивился Михаил.
– Ты, нет? – продолжая свой торопливый ход без остановки, отмахнулся от Михаила Ямишкин. – Ты, этот, как он говорил, ты – Колдун!
«Ну, колдун, так колдун, – отмахнулся Михаил. – А дальше, что? Значит, «он» – это Витька. Хм. Колдун. Ну а дальше что?»
…Двор Ямишкина был закрыт «изгородью» из плотно растущих кустарников шиповника. Это Михаил приметил сразу. И, что не менее удивило, только толстые ветки были аккуратно подстрижены, остальные завиты между собой, как косы.
– В конце июня у вас самый красивый забор, когда шиповник цветет, – на всякий случай пояснил свою мысль Михаил.
– О-о, та-та. Это мой дедка еще придумал, и отец-ка, и я так делай-ка.
Оглянувшийся на Михаила Чиж сжал свои губы и шепнул, чтобы не приставал со своими глупыми расспросами к человеку.
Но Филиппов сделал вид, что не заметил этого предупреждения или предложения:
– Сергей, а как звали вашего папу?
– Ямишкин, так звали. И меня так зовут, Сережка Ямишкин.
Подумать только, мужику уже за пятьдесят, а зовут Сережка. Где-то на Урале, слышал Михаил, что в некоторых селениях так принято звать по именам с добавлением окончания «ка», независимо от возраста и положения, которое человек занимает в их обществе. Сережка, Мишка, Олька, Машка, Ванька, будь хоть ты профессором или мэром. Ну и ладно.
А Сережка идет не торопясь, раскачиваясь спиной во все стороны, как и ногами, ступая широко. Это видно, потому что палка у него вместо ноги, не сгибается и так, видно, ему легче передвигаться. А одет он в длинную выцветшую куртку цвета речного сухого песка. И чистую. Ноги в коротких сапогах, волосы русые, что тоже приметилось, но не сразу, как и седина в них.
– Проходи, – остановился Ямишкин у калитки из вязаных березовых веток.
«О-о, – снова удивился про себя Михаил, глянув на изгородь. С этой стороны она была сделана из вытянутых вдоль лиственных и березовых жердей, местами сосновых, привязанных тонкими ветками рябины или ольхи к вертикальным стойкам. – Хм, это ж подумать, какой вы, Ямишкин, трудяга».
Изба была небольшой, состояла из клетушки – прихожей, а комната прямоугольная, где-то четыре на пять метров. С одной стороны ее стена состояла из трехъярусных нар. На третьих этажах хранились какие-то пожитки. Между окнами – два небольших сундука, плотно стоявших друг к другу. Стол из жердей стоит у печи, обмазанной растрескавшейся глиной.
– Спать будет здеся, – постучал по ближним нарам к выходу из избы Ямишкин. – Жена на острове, так что холостяка я.
– А что такое остров? – шепотом спросил у Чижа Михаил.
– Оленье пастбище у них среди болота, так его и называют. Болото опасное, непроходимое, да? – сказал громче Володя, заметив, что и Ямишкин слушает его.
– Очень непроходимый. Мишка туда не ходит, волк не ходит, росомаха не ходит. Моя жена ходит, потом – я. Все саман сделал, нихто туда не ходит, а олень жирнай, сытай, вкуснай.
Сев на нижние нары, Михаил облокотился спиной на стену, а ноги угромоздил на рюкзак.
– Не спать, не спать, – запричитал испуганный Сережка Ямишкин. – Гость устала, кушать надо и к саману сабираться.
– Миша, здесь дело такое, нужна твоя помощь, – приблизившись к лицу Филиппова, прошептал Чиж. – Шаман стар уже, живет недалеко, в соседнем дворе, болен. Помоги ему.
– Конечно, конечно, – резко встал с нар Михаил. – Пойдем, пойдем.
– Не-та, не-та, Мишка, не-та, самана не хочет видеть тебя, нось будет, тогда пойдем-ка, он с духами говорить будет. Саман не хочет тебя видеть, меня – видеть, Машку – мою видеть. А ты пошли кусать.
Чиж потянул за собой Михаила к двери. Стол, стоявший метрах в пяти от избы, только сейчас обратил на него внимание Михаил, был сложен из таких же, как и забор, сосновых или еловых жердей, местами очищенных от коры.
Сережка полез в землянку, которой Михаил тоже сразу и не приметил, подумаешь, сухой куст посередине двора. А он не просто куст, а по-своему «ручка» от дверцы, сбитой из дерева. Второй и третий сухие кусты – воздушные трубы, так пояснил Чиж, чтобы в подвале, где Ямишкины хранят свои съестные припасы, воздух был и пища не задохнулась.
– Так, в том же музее хантыйском, что на Эсске, все это находится высоко над землей, в деревянных коробах. А здесь все не так.
– Ямишкин сказал, если он так сделает, то от мишки не удастся ничего не спасти. И от росомахи в том числе. А это самый хитрый зверь, сам знаешь.
– А воздухоотводы из подвала?
– На куст, посмотри – видишь, на нем сухая трава типа хвоща, папоротника, их медведь не трогает, вроде какой-то яд в них есть. Это тебе Ямишкин лучше объяснит, хотя он знает, но хорошо объяснить все не может.
– Бывает же такое.
– А чего от него хочешь, живет летом в лесу, зимой – на пастбищах с оленями, на болотах обских.
– Молодчина!
– Ты давай это, водку доставай, о подарке не забывай, – напомнил Михаилу Чиж.
– А шаману что подарим тогда?
– Он не пьет. Там же тебе показывал, – Володя махнул рукой куда-то за изгородь, – что мухоморы кто-то собирал и, главное, молодые не брал, только старые. Это и есть его зелье, поест и уходит в свой мир к духам, поет, что-то бубнит.
– И как?
– Вот вечером пойдем к шаману, и увидишь все сам своими глазами. Каждый свое видит.
Вылезший из землянки Сережка подал Михаилу кусок мяса. Оно было очень холодным, ледяным.
– Холодильника хороший, – улыбается во все лицо Ямишкин.
– А рыба есть? – спросил Чиж. – Ловится?
– Та нет рыба, одна щука осталась, – сморщил лицо Сережка. – И то линят, зуба нет. Плохой щука, совсем слабый, а вот печень ур калах.
– Лесной олень? – громко спросил у Сережки Чиж. – Это, значит, дикий олень!
– Да, да, – разулыбался Ямишкин. – Ур калах, так мой дед говорила. Он пришел к моим оленям, стал звать их к себе, а мой олень не хотел идти с ним, он ягель любит, а он живет далеко, где Пунга, его там охотник ловит. А когда я иду, охотник знает, что мой олень это идет, ухал мой видит, а ухал у меня большой, много…
– Это о нартах он говорит, – перевел Михаилу Чиж непонятное слово Ямишкина.
– …У хот калаха рога кривые, а у ур калаха большие, ветка.
– Хот, значит, домашний олень, – нашел миг, чтобы вставить свое слово Чиж.
– А у меня…
Интересно было наблюдать, как Ямишкин разводит костер под кастрюлей, висящей над чурками, сложенными друг на друга. Загоревшуюся бересту он положил в маленький просвет между дровами, и, опираясь на руку Чижа, встал.
Михаил тут же присел, собирая мелкие веточки, чтобы подбросить в просыпающийся костер и поддержать его. Но Ямишкин, увидев это, засмеялся и сказал:
– Он ям юх, не бося, Мишка.
– Дрова сухие, разгорятся быстро, – перевел слова Ямишкина Володя.
И точно. Огонь расползся, как смола, по внутренней части дров, пуская в воздух еле видный черный дымок.
– Я за водой, – перебил внимание Михаила Чиж. – А ты тесак свой доставай и порежь мясо мелко-мелко.
– А зачем? – невольно, не подумав, не сводя глаз с разрастающегося огня, спросил Михаил. Но, тут же замолчал, глянув на широко улыбающегося Ямишкина. «А потому, что у человека зубов нет, а мясо – это белок», – сам себе ответил Филиппов.
– Нравитса?
– Костер? – переспросил Михаил. – Очень. Даже не верилось, что дрова таким способом загорятся.
– Мой дедка так учила, мой папка так учила, я так учу.
– А собак у вас нет?
– Чего нет, – снова разулыбался Ямишкин, – есть. Их Машка забрал оленей держать. Их вот, – и хант раскрыл ладонь и к ней приложил еще три пальца с другой руки. – Восем. Медведя не боятся, росомаху не боятся.
Мясо, ссыпанное в чан, опустилось на дно. С него пошли наверх пузырьки, вода, расплескавшаяся по стенкам кастрюли, испаряясь, стала шипеть. Ямишкин положил на стол тряпичный мешок.
– Здеся горох, кусать будем.
– Понял, – улыбнулся в ответ Сережке Михаил, – будет у нас суп олений.
– Нет, каша, – поправил Михаила Чиж. – Если нужно, воды еще принесу. Сережка ест только кашу, часть ее шаману отнесем вон в той маленькой кастрюльке, так что не жалей крупы. Мы ему с Витькой нынче ее десять мешков привезли.
– Привезли? – удивился Михаил.
– Привезли, привезли. Отсюда до Хора, озера, рукой подать.
– Не понял, – удивился Михаил. Так зачем же мы сюда от шоссейки шли-то, когда можно было по железке, там же дорога нормальная.
– А зачем нам «хвост» нужен? – оборвал Михаила Чиж, и зло посмотрел на него.
Михаил его лицо так и не смог рассмотреть. Как ни пытался, и мешали этому не только всполохи огня, дым, а что-то еще. И только через некоторое время понял почему. Оно было испачкано золой и прикрыто длинными седыми волосами, больше напоминающими мох, растущий на старых тысячелетних елях.
Перекрестившись, Михаил стал осматриваться вокруг. За шаманом стояло что-то, напоминавшее то ли идола, то ли вырезанную из дерева статую.
«Не та ли это Золотая баба? – прищурившись, пытаясь рассмотреть ее лицо, подумал Михаил.
Но шаман снова выпрямился, закрыв своей головой идола и внимательно посмотрел на Михаила.
– О-ох! – громко вскрикнул он, закатывая глаза наверх. – Эква-пыгрись, Эква-пыгрись. – И тонкий его голос стал меняться, расслаиваясь на несколько разных звучаний, как в хоре на несколько голосов.
Михаил хотел было еще раз перекреститься, но что-то задержало его руку у подбородка, и, растерявшись от увиденного, он замер. Шаман словно раздвоился, одно тело плясало у костра, а второе направилось к идолу и зажгло под ним огонь. Новый костер, вспыхнув темным желто-оранжевым пламенем, вдруг заискрился по своим краям яркими серебристыми бликами. Эта красота, привлекла к себе все его внимание. И только через некоторое время Михаил заметил, что костер стал успокаиваться, тухнуть. И, оказывается, горит он в небольшой посудине, напоминающей белую лебедицу-лодочку с женской головой, и сидит в ней малый ребенок. А вместо лебединых крыльев, поддерживающих его, были ладони. Ребенок обернулся к Михаилу и улыбнулся ему.
И в то же мгновение озарилось лицо идола. Старческое, задумавшееся над чем-то, или грустящее. Нет, значит, это не Золотая баба. Еще внимательнее присмотревшись к нему, Михаил снова отметил, что оно вновь изменилось, потеряло свою строгость и улыбается ему. И не такое уж оно худое, истощенное, как показалось в первый раз, а полноватое, с надутыми щечками. А глаза какие у него, то есть у нее, глаза! Внимательно смотрят на него, будто пытаются что-то вспомнить и узнать. И не молчат, а что-то пытаются ему сказать. Глаза? Сказать? А нет, нет, это лицо, вместе с губами и не говорят они, а поют. Звук песни, исполняемой ими, становится громче и громче, и снова она начинает разделяться на разные хорошо слышимые голоса: неустанный крик зовущих мать желторотых птенцов, стук по дереву дятла, громкий крик ворона…
И заходили хороводом перед идолом шаманы. У одного голова воронья, у другого – оленья, у третьего – медвежья, у четвертого – лося. И как их много! И идол отряхнул свои плечи и встал. Действительно, это женщина, полнолицая, улыбающаяся, наклонила свою голову, поглаживает рукой свой живот. Она беременная?! А какая она красивая!
Подняла она свою руку и водит ею вокруг себя. А шаманы ходят вокруг нее, сквозь ее руки, словно через дымку. «Но этого не может быть!» – хочет во весь голос крикнуть Михаил, ведь он видит, что ее рука не туман и не дым, она вполне материальна, как человеческая. И тянется к ней Михаил, желая доказать, что это все вовсе не так, такого просто не может быть. И снова сквозь них прошел шаман с оленьей головой, за ним – шаман с медвежьей головой, шаман – с вороньей головой.
А звуки ее песни стали превращаться в видимые полосы, и каждая из них имеет не только свой звук, но и цвет. Та, которая напоминает стук дятла по дереву – черная полоса, та, что пищит, как пила, – темно-коричневая, а та, что похожа на голос ворона – серая. Нет, нет, это уже и вовсе не полосы, а шары. Они прыгают из стороны в сторону, бьются о невидимые предметы и разбиваются на мелкие частицы, которые тут же превращаются в птиц – чаек и ворон, рябчиков и косачей, ласточек и чижей… И они крутятся перед женщиной-идолом, поднявшей свою руку вверх, словно приветствующую их. И птицы…
Ой, это уже и вовсе не птицы, а танцующие на двух ногах звери – олени и медведи, зайцы и лисы, росомахи и рыси, волки и соболи. Как их много! И все они начинают приветствовать Михаила, поднимая свои лапы, машут ими из стороны в сторону. А медведь оскалился, из глаз его искры сыпятся, и заревел он страшно, крутя головой, ища кого-то рядом с Михаилом. И увидел он и кинулся на Михаила…
…Открыл глаза Михаил, нет медведя, а только шаманы ходят хороводом вокруг идола – женщины беременной. И совсем она не баба, и не золотая, а обычная, красивая женщина, и глаза у нее большие, искрятся от огоньков-искр витающих вокруг костра, как жучки. Садится один из них на ладонь Михаила, а он и не боится его, что может обжечься от искры, а наоборот, затаив дыхание, прислушивается к его движению, ощущает, как его лапки щекочут кожу у большого пальца ладони. А вот и второй светлячок садится рядом с ним и бежит на указательный палец, третий – на средний… На всех кончиках пальцев сидит по жучку, красота-то какая.
Поднял руку Михаил и зачарованно смотрит на нее, и жучки-светлячки стайкой опускаются на всю ладонь, и она, покрытая множеством серебристых ярких звездочек, замерла, засияла на всполохах взметнувшегося ввысь костра. И сделала несколько шагов к Михаилу женщина, протянула свою ладонь к его ладони, и она тоже ярко светится серебром, как рука у Михаила. А какое тепло идет от нее к пальцам и катится оно волнами к локтю, к предплечью и хлынуло приятными ощущениями к сердцу, к низу живота, в ноги.
А рука женщины так и не коснулась его пальцев, но Михаил чувствует, что этого и не нужно, вместе с ее теплом он ощущает радость, желание смеяться и танцевать. И ноги поддаются этому чувству, несут его тело вперед и начинают обходить красивую хантыйку, а он не может оторвать глаз от ее лица, искрящихся огоньков в ее больших черных глазах. А ее чары обладают огромной силой, поглощают все силы Михаила. Они, как небольшие волны в океане, колышут его тело… Нет, нет, они, как низкое небо звездное, на которое смотришь, открыв рот, и насмотреться не можешь, настолько сильно оно зачаровывает тебя. А вместо звезд люди с разными головами животных спускаются с поднебесья и танцуют вокруг Михаила, приглашая и его в свой танец.
А между ними Ворон с серебристыми кончиками перьев на груди и крыльях. Какая красивая эта птица и статная, она не пляшет в хороводах шаманов, ей холодно и она переступает с одной лапки на другую. Как же так? – удивляется Михаил, ведь в лесу тепло, лето, а Ворону холодно? Что же делать? Смотрит, а под ногами у него мягкий, как пух, опил. Он сухой и теплый и в то же время дарит свое тепло, накопленное от костра стоящему на нем. А шаманы с головами птиц приносят и приносят к костру этот пух-опил и сыплют его под ноги Михаила и исчезают в танце-хороводе. И понял Филиппов, что нужно сделать ему сейчас. Он полные ладони набрал этого пуха-опила и бросает его под лапы Ворону. А птица с удивлением смотрит на Михаила, наклонив клюв к земле, и наконец догадалась, зачем это делает гость-человек, и шагнула на теплый опил, но и это не помогает ей согреться, все дрожит и дрожит птица от холода.
Тогда снял с себя Михаил шубу. Она сшита из мягких еловых веток, теплая, и холод сразу же охватил его тело, но не боится его Филиппов и накрывает ею птицу Ворона. И тут же холод сменился теплом, и птица кланяется доброму человеку, вместо карканья говорит на человеческом языке ему: «Спасибо, Михаил!»
И шаманы с птичьими головами сбросили с себя маски, и оказалось, что это не взрослые люди, а дети. Они смеются, бегут к Ворону, обступают его и уводят за собой в поднебесье. Бежит за ними и Михаил, боясь остаться один в небесной черноте, но, тут же потеряв опору, начал падать вниз. Но не кубарем, а парит по воздушным слоям, как птица, чувствуя их упругость.
«Почему так?» – подумал он и тут же нашел ответ на этот вопрос, увидев перед собой огромные глаза-чары хантыйки. Это она помогает ему спуститься с неба вниз. Но только теперь она не беременная, а тонкая, как березовый росточек, и улыбается ему.
«Здравствуй», – шепчет ей Михаил и тянет свою руку к ее ладони, а она вовсе не серебристая, как казалось ранее, а обычная и холодная. Прикасается к ней Михаил и второй ладонью, пытаясь согреть ее руку своим теплом, потянулся к ней своими губами, но… Что это? Замерцал воздух перед красавицей-хантыйкой, заходил, как вода в озере перед бурей, размывая ее линии лица, рук и тела. И вместо нее ходит хоровод людей в масках звериных, в масках птичьих, вокруг Бабы золотой. А присмотрелся Михаил, протер глаза свои и видит, что это та же самая хантыйка-красавица, она улыбается ему и поглаживает свой живот, который потихонечку округляется.
«Какая красивая ты!» – шепчет восторженный Михаил, но как ни старается, а шагу к ней так и не может сделать. И не потому, что его кто-то удерживает, не пускает, а потому что сам он боится наступить на маленьких человечков, пляшущих вокруг него в масках птичьих. А когда сделал шаг Михаил в середину их хоровода, закрутил он его вокруг себя, как ветер опавший листочек, и, чтобы не упасть, ухватился Филиппов за руки пляшущих с ним рядом людей, а то вовсе и не руки, оказывается, а крылья птичьи. Закаркал громче Ворон и начал он расти прямо на глазах до птицы-великана.
И черная тень ослепила Михаила. Что же это за сила такая неведомая опускается с неба? С испугом смотрит на нее Михаил и видит, что это тень огромная с глазами красными, с руками-каргами когтистыми приближается к нему. Но стал перед ним Ворон, птица-великан, раскрыл свои крылья и прикрыл ими Михаила от страшилища. И чувствует Михаил дрожь Вороньего крыла, плотно прижимающего его к своим холодным перьям.
И снова громко ударили бубны, и снова затрещала щепка древесная, поет санквылтап, звенит нарсъюх, кричит журавль – «тарыг сыплув йив». Удивляется Михаил, откуда ему эти хантыйские слова известны – поющее дерево, звенящее дерево, птица журавль. И тут же снова он в танце идет, кружит вокруг Золотой бабы, а она-то ведь вовсе и не идол, а живая молодая девица, улыбается Михаилу, детей, танцующих подле нее, гладит по головам. А ведь и он танцует в их кругу, а не в птичьем, как сначала ему казалось. Только дети прямо на его глазах взрослеют и танцуют уже не так быстро, а размеренно…
И вдруг заново услышал Михаил птичий голос, Вороний, только он не кричит, а что-то распевает человеческим, женским, голосом. Прислушался Михаил и сам невольно начинает напевать, растягивая, как Ворон, свой голос:
С моим появлением маленькие девочки,
маленькие мальчики пусть родятся!
На ямку с таловыми гнилушками
из их люлек я присяду.
Замерзшие руки свои отогрею,
замерзшие ноги свои отогрею.
Долгоживущие девочки пусть родятся,
долгоживущие мальчики пусть родятся!
И не успел Михаил допеть последние слова, как снова увидел перед собой глаза-чары хантыйской красавицы. И глаза свои от них отвести не может. Как они прекрасны, как они зовут его к себе заново, притягивая своей добротой и теплом. И потянулся к ней Михаил, но что-то сильное оттолкнуло его назад…
…И снова медвежья голова к нему тянется, и на ее морде видны два белых пятна. А какая злость видится в ее глазах! И пасть страшная открывается все больше и больше, видны клыки острые, с которых капает кровь. А какой запах из пасти идет неприятный, вонючий до рвоты. И только сейчас узнал в ней Михаил медведицу, у которой кто-то убил ее малыша-медвежонка.
«Это не я убил твоего сына!» – кричит в испуге что есть мочи Михаил.
Но она не слышит его. Такая у нее злость сильная, и готова уже растерзать она его, смыкает с грохотом свою пасть, но никак не может ухватить голову его своими клыками, потому что Михаил успевает уворачиваться от медведицы. И тела-то у нее нет, а только голова одна. Но это, оказывается, и вовсе не медвежья голова, а старой карги-Яги, с гнилыми зубами, с черными глазами. И пальцы кривые с закрученными острыми когтями лезут к нему и все ухватиться за лицо хотят, но не получается, что-то мешает им это сделать.
И только сейчас увидел Михаил, что не пускает Ягу к нему Золотая баба. Держит она ее за космы и зовет на помощь себе Ворона-великана, который вылетает из ее глаз-чар вместе с маленькими птичками. И все они летят к нему на помощь. Хватает Ворон Ягу своим клювом и проглатывает ее. И растекается вокруг них свет. Птенчики превращаются в маленьких детей, веселых и радостных, которые в первый раз встали на свои ножки, кто удержался – стоит, кто нет – падает. И никто не плачет из них, а только радуются и бегут они к красавице-хантыйке, которая посылает им навстречу взрослых людей – женщин и мужчин, таких же счастливых и радостных людей, как Сережка Ямишкин. Обнимают они малышей, поднимают их на руках и целуют.
Собрались они вокруг Мамы своей – Золотой бабы, красы необыкновенной, и запели песню в один голос, кланяясь ей:
Побольше бы детей на землю приходило,
чтобы было где Ворону погреть свои лапки.
Чтобы было больше у тебя детей,
Мама наша – баба Золотая,
и защищала бы ты их от духа злого,
чтобы они были сильными,
много рыбы ловили, ягоды собирали
и тебя угощали, Мама наша – баба Золотая.
И вышла на середину хоровода красавица-хантыйка, подняла руку с зажатым в ней платочком и пошла по кругу, быстро перебирая ножками, спрятанными под юбкой длинного платья. И снова она беременна, и дети, танцующие вокруг нее, растут прямо на глазах, их родители стареют. Сережка Ямишкин увидел Михаила, идет к нему, улыбается, и нога у него не деревянная, а настоящая. Идет, приплясывает и громко говорит:
– Миса, Миса, лечи, лечи самана. Миса, лечи, лечи самана!
Михаил хотел было спросить у Сережки, какого это лечить самана. Открыл глаза – и действительно: перед ним лицо Сережки Ямишкина, только уже совсем старое и беззубое.
«Как быстро время летит», – подумал он. Прищурился и только теперь понял, что Сережка Ямишкин его разбудил.
Помотал головой, щурясь от дыма с кислым запахом, идущего от вяло горевшего костра, смотрит туда, куда указывает Ямишкин. Это на шамана, одетого в черную оленью шкуру, лежащего на земле и бьющегося в судорогах. Из его рта пена идет, глаза расширены.
Вскочил Михаил на ноги, подбежал к старику, бьющемуся в конвульсиях, поднес к нему свои руки и пытается «найти» его ауру. Она рваная, вся в «дырах», из которых кидаются на него змеи, холодные, колючие, как бы самому не попасться к ним в пасть. Кто знает, что может быть после их «укуса»…
Отошел назад Михаил, посмотрел на идола, а тот спит.
«Проснись», – направил к нему свои руки Филиппов, но тут же почувствовал на них тяжесть от рук Сережки Ямишкина, шепчущего, что нельзя будить Бабу. Опустил руки Михаил, а глаз не спускает с идола, который и век своих на его призыв не открывает, не хочет, видно, помогать шаману. Посмотрел на небо Михаил, увидел луну полную и поднял руки к ней, и попросил: «Мать Божья, прости меня, что прошу помочь мне. Шаман он, колдун, да не имеет знаний про тебя, его духовный мир узок, с духами знается земными и видит только их. Прости его, Мать Божья, и меня прости, что хочу помочь ему. Дай мне сил, если…»
И тут же замер Михаил, чувствуя, как в его руки из воздуха пошло тепло и силы к нему начали возвращаться. Направил Михаил свои ладони к трясущемуся телу старика и перекрестил его. А змеи вылезли из зияющих дыр в его ауре, раскрыли свои пасти и пытаются поймать посылаемое тепло к его телу, забрать его себе. Но тепло это сильное, сжигающее змей, которые, скручиваясь в конвульсиях, выпадают из своих «нор», замерзают и, падая, разбиваются на мелкие ледяные кусочки.
Приметив это, Михаил накладывает крест на эти дыры, и они прямо на глазах затягиваются, но цвета «кожа» своего не меняет, местами черная, где серая. И только выведя из шамана всех змей видимых, поселившихся в нем, Михаил просит Царицу дать ему больше сил. И видит их – эти силы – Михаил, они, как молнии синие, спускаются к нему, но очень холодные…
Закурились сильнее головешки, костер начал просыпаться, вылизывая своими языками мелкие березовые веточки и поедая их с хрустом. А Сережка Ямишкин все больше и больше бросает в него хвороста, костер разрастается, обдавая своим светом и теплом тело лежавшего на ветках еловых шамана – совсем уже дряхлого старика.
Но Михаил этого уже не видит, еле-еле ему удалось разбудить Вовку Чижа, спящего на земле в обнимку с чуркой, на которой недавно сидел. Но тот, оказывается, еще и не пришел в себя, только тело его подчиняется силе Михаила, но не сознание. Глаза – темные окна, даже блики пламени в них не искрятся, словно вместо них темные дыры.
Это начинает волновать Филиппова, водит руками вокруг его головы и, кроме холода, ничего не воспринимает от нее, как от камня. Пальцы его тоже ледяные, и тепло, идущее от ладоней Михаила, не отражается назад, а только поглощается телом Чижа безвозвратно, словно в бездонную пропасть уходит. Тогда начал Михаил массировать его пальцы, все сильнее и сильнее сжимая их, пощипывая и выкручивая кожу, но хоть бы боль почувствовал спящий человек, мимика на его лице замерла, словно каменная маска. И только сейчас Михаил обратил внимание на железную кружку, лежащую в ногах Чижа, и частицы гриба мухомора рассыпанные вокруг нее.
– Ох ты, ведьмак! – обернулся Михаил в сторону шамана. И такая злость появилась у него к этому колдуну-отравителю. Встал и двинулся к нему.
Сережка Ямишкин почувствовал, что может сейчас произойти, и тут же встал между ними:
– Нета, нета, это я кинула эту, когда шаман пить хотела. Чиза не пила, это самана пила! Это духа мишкина забрала Чиза, незя мишку бить, он дух нас…
Филиппов так и остался стоять у Ямишкина, стараясь понять, о чем говорит ему этот лесной человек. И только после того, как начал повторять про себя слова Ямишкина, начал осознавать их значение.
«Как это мишка забрал душу Чижа? Как это? И тут же вспомнилось, как в его только прошедших видениях на него наскакивала медвежья голова, лязгающая своими огромными зубами, и только Ворон защитил его от смерти. – Неужели то, что я видел – это не мистические видения?»
– Володя, Володя? – И Михаил снова кинулся к телу Чижа и начал трясти его: – Володя, Володя, просыпайся, хватит спать. – И только сейчас Михаил уловил еле заметный, тонкий, очень холодный луч, идущий от тела Чижа. Повел по нему рукой и тут же, словно ошпарившись, отдернул ладонь назад. Что это? Ничего перед собой Михаил не видел, а только осязал около себя что-то огромное и сильное.
– Прости его, сила великая, он человек, как и любой другой, живущий на земле и занимающийся тем, что в нем заложено вами, духами, – начал шептать молитву Михаил. – Ведь не он сам живет в этом мире, и насколько вы ему позволяете, он занимается своим делом. Он делает то, что ему начертано вами. О великий дух, оставь его душу и дай ему закончить свой путь на земле. Только Бог может судить его душу, а не ты.
И в эту же секунду он увидел перед собой взрыв, почувствовал сильный удар своей спины обо что-то твердое. Сколько пролежал Михаил у дерева, трудно сказать. Когда открыл глаза, уже было светло. Свежим чистым воздухом было приятно дышать. Он начал вытеснять тяжесть в висках. Костер, видно, уже давно затух, по бокам у места, где он горел, остались недогоревшие головешки. Чиж, уложивший свою голову на чурку, спал, похрапывая. Шамана с Ямишкиным рядом не было, как и идола.
Что-то сырое непомерной тяжестью лежало на его голове. Дотронулся рукой – мягкое, но по ощущению так и не догадался, что это такое. Придавил пальцами, вроде полотенце. Снял с себя его и задержал перед глазами. Это был мох, ягель, вырванный из земли с корнями.
«Наверное, это Ямишкин приложил мне на голову ягель. Спасибо этому доброму человеку», – вздохнул Филиппов.
Боли от удара в спине не было, только что-то тянуло чуть выше поясницы. Так был ли тот взрыв, или это только видение? Хотел было подняться, но тут же почувствовал, что кроссовок на правой ноге наполовину стянут с пятки. Начал его поправлять, а он наполнен землей. Это, наверное, произошло из-за того, что его, спящего или находившегося в бессознательном состоянии, тащил к дереву Ямишкин. Может, и так. А почему тогда у него кровь из носа шла, губа опухла? Осмотрелся по сторонам и невольно остановил взгляд на зеленых обломанных сосновых ветках, лежащих на земле. Посмотрел наверх, а там еще одна сломанная ветка свешивается с дерева. Ее сук не полностью отсоединился от ствола дерева и висит на слезшей вниз коре.
«Хм, только взрыв мог такое сделать или рысь, сидевшая на дереве. Ямишкину до такой вершины никак не дотянуться, тем более старому шаману. Неужели…»
– Мишь, – услышал он голос Чижа. – Что здесь такое было?
– Взрыв, – опираясь на землю, начал вставать на ноги Филиппов.
– А я думал, это сон. Какой он был огромный, подумать только.
– Кто?
– Кто, кто, медведь, – растирая свое грязное лицо ладонями, прошептал Чиж. – А где он? Ну и рвануло. Все думал, откусит мою голову и будет ее жевать, причмокивая. Чем ты его, банкой с порохом взорвал, что ли?
– Да, – соврал Михаил и, помогая Чижу подняться, повел его в сторону дома Ямишкина.
В избе никого не было. Разложив на нарах цигейковую куртку и подложив под голову веник из веток, Михаил лег на спину. Поерзав и выбрав удобное для себя положение, закрыл глаза, расслабился и провалился в сон.
Солнце уже было в зените. Шурясь, Михаил вышел во двор, потянулся. Ямишкин что-то делал у нарт.
– Добрый день, – окликнул его, – вроде не зима, а нарты готовишь.
– О-о, соня, привет, торогой. Выспался?
– Сережка, что же там такое произошло?
– А нисего, так всегда быват. Ветер сильной был, гроса, молния, а саман тебе рат, спасиба сказал.
– Пожалуйста, – ответил Михаил. – Болен он, Сережка, лечить его нужно, печень его на последнем издыхании.
– Вот так, – закивал головой, соглашаясь с Михаилом Ямишкин. – Толго, толго саман зывет, просит забрат его, а улэм уи не присол. Усол, тока ряпчик есть, тетерева есть, а клухаря нета. Значит, нета, долзен работать саман.
– Шаманство – это работа? – несколько удивился словам Ямишкина Михаил.
– Та, та, работа, он зе саман! Буди Сиза, кусать пара, собираться пара, рыпа пошел, сам хул посол, болшой хул!
– Какая рыба пошла? – спросил Сережку вышедший из избы Чиж.
– О, страствуй, Сиза, хул посол, болшой хул.
– О, сух пошел? – громко спросил Чиж.
– Нет сесь сетра, нет сестра, тока сорт – сука малая, вот. – И немножко развел руками. – Укусный щук тока осень, а сяс фу какая, собака ест, я ем, кода нета нисего.
– А что ж за рыба пошла? Язь, окунь?
– Не-а, эта осень поттет, кода вода притет. А сас таймен посол. Малый таймен, укусный.
– Ладно, спасибо тебе, Сережка, – похлопал по плечу Ямишкина Чиж. – Нам в дорогу пора, нет у него времени, зовет его. – И что-то шепнул.
– То-то, – удивился и посмотрел на Михаила Ямишкин. – То-то. – И, похлопав руками себя по ногам, побежал в дом. – Сяс, сяс, не ухоти! – кричит он.
– А что такое «нулэм ули»? – поинтересовался Михаил у Чижа.
– Правильно говорится «улэм уи» – птица сна. У них поверье есть, что глухарь – это их душа, которая живет в лесу и прилетает к ним только ночью, когда они спят. Вот такие пироги, оладь ему в душу.
– Интересно.
– Вот и разговаривают они между собой, эти души, которая живет в человеке и в птице, рассказывают свои новости друг другу. Ну, а когда последний день жизни приходит, улетают. А в этом краю глухаря действительно нет. Почему, сам не знаю, вроде и ягода есть, и сосна, и лиственница, а глухаря нет.
– Володя, что ты ему шепнул там про меня?
– Да это так, чтобы, когда уйдем, молчал и никому ничего про нас не говорил, мол, тебя сопровождает Мын-Лунг.
– Кто это? – посмотрел исподлобья на Чижа Михаил.
– Я же тебе рассказывал о нем, дух медвежий, оладь ему в душу.
– А-а…
– Боятся они его, и если слышат, то прячутся и молчат. Им больше ничего и говорить не нужно, сказал Мун-Лунг, язык проглотил. Так что, если кто-то о тебе или обо мне его начнет расспрашивать, даже допрашивать с пытками, промолчит, будет больше бояться Мын-Лунга, чем боли.
Сережка принес грязную матерчатую сумку и сунул ее Михаилу в руки.
– Мета, вкусный мета, – шептал он, смотря ему в глаза. А у самого испуг на лице. – Тай ему, когта ругать бутет. Тай мета, он любит его, топрый бутет. Сказы, Сережка Ямишкин еще таст мета, таймен таст, пусть оставит тепя.
Они шли молча. Река неширокая, воды в ней темные, кисейные, текут мягко, не бурля через пороги, обволакивая огромные покоящиеся в ней деревья, с торчащими наружу корневищами, ветками. У огромного дерева, лежавшего поперек реки, Михаил остановился, посмотрел назад, откуда шел, и невольно вздрогнул. То ли показалось ему, то ли так и было, а сзади стоял шаман, одетый во все черное, сгорбившийся, опирающийся на палку. Он задумчиво смотрел на Михаила, что-то шепча, и в глазах его была такая скорбь.
– Миша, не спи, – окрикнул Филиппова Чиж, уже перешедший по бревну на ту сторону реки.
– Сейчас, – оторвав глаза от шамана, сказал Михаил. А когда глянул заново на него, удивился: перед ним был не шаман, а остов от огромного, покрывшегося гнилью дерева. Еще раз внимательно осмотрел его и тяжело вздохнул, бывает же, и к чему такое мерещится?
Перекрестившись, перешел по дереву на тот берег реки, где его ждал Чиж.
– И мне показалось, – словно поняв, почему так долго смотрел на пень Михаил. – Ты лучше ружье на предохранитель поставь.
– Зачем? – переспросил Михаил.
– Сейчас такое будет казаться, что и палить начнешь во все стороны, – встав перед Михаилом, потребовал Чиж. – Ты думаешь, все закончилось? Нет, дорогой, все только начинается.
– Удивительно, – вытащив патроны из ружья, ухмыльнулся Михаил. – Уже около часа с тобой разговариваем, а ты, заметь, про свой любимый «оладь» совсем позабыл.
– А-а, – улыбнулся Чиж. – Да и оладь с ним…
Растирая бока, Михаил вышел из избы и, прикрыв ладонью глаза от ярких солнечных лучей, сделал шаг назад. Через несколько секунд он все повторил: сделал шаг вперед, шаг – назад, и – еще раз. Жмурясь, смотрит сквозь кроны деревьев на солнце, пытаясь разобраться, почему его лучи так неожиданно теряют свою силу. И, обратив внимание на стоящую рядом у входа в дом деревянную бочку с водой, понял, почему так происходит: его ослепили солнечные лучи, отразившиеся в ее воде. Усмехнулся.
Чиж, воткнув топор в пень, внимательно смотрит на него, мол, чего улыбаешься?
– Да так, – отмахнулся Михаил. – Красиво здесь! Сам избу построил?
– Не, моя она. Сам не пойму, откуда она здесь.
– Хм, но очень похожа на твою.
– Что-то есть такое. Но это если говорить о дворе. А моя изба поменьше этой раза в два и сруб другой. Заметь, здесь дерево толще, рассчитанное на зиму. И печка в ней, не как у меня, из трубы, а настоящая, русская, из глины вылеплена, а вместо кирпича – голыш. Что, не заметил? Эх ты, а еще журналист, – улыбнулся Чиж.
– Да, такой домик одному не сложить.
– Разве? А ты посмотри сюда. – И Владимир ткнул рукой в сторону широкого бревна, стоящего посередине двора. На его конце, на высоте в полтора метра, поперечно насажено короткое бревно с округлой выемкой посередине. – Видишь, оно вертится. – Чиж провернул его рукой из стороны в сторону. – А вон и «журавлик» сам. – И указал подбородком на несколько разных по длине узких обтесанных длинных бревен, стоявших справа и упершихся в крышу избы. – Вон, видишь, на их концах веревки привязаны. Вот за счет их он и поднимал на разную высоту бревна. Изба-то, заметь, невысокая, со двора верхнее бревно чуть выше тебя, а войдешь в нее – до потолка не дотянешься, потому что изнутри в землю врыта, на метр, не меньше. И вода после дождей в ней не скапливается, потому что на вершине стоит.
– Да, да, – согласился Михаил.
– А ты, думаешь, мне ту избу, в которую идем, кто-то строить помогал? Нет, всю сам сложил, вот этими руками. – И Владимир поднял свои тонкие ладони. – Мы просто замки на избы, когда уходим из них, не ставим, потому что знаем, людям, потерявшимся в лесу, лучше остановиться в избе, чем под корневищем вывернутого из земли дерева, так безопаснее и комфортнее.
– Да, да, да, – согласился Михаил.
– Вот тебе и «да». А эта не моя изба, – тяжело вздохнул Чиж. – Вот смотри. – И присев, начал палкой на земле чертить карту. – Здесь должна быть Верблюжка, ну, те два бугра, через которые зимник идет.
– Понял, понял.
– Здесь ручей Малый Вой течет, там Эсска. Мы сейчас где-то здесь должны находиться, между Торским озерами и Эсской. Но вот ручья этого или речки, что внизу, не должно быть. Я и сам теперь не пойму, где маху дал.
– А может, просто не дошли до них?
– Хм, Миша, нашел, чем меня успокоить. Оладь мне в душу.
– Но ты же в свою избу всегда со стороны Югорска шел, а не с поселка Агириша. Он – с севера, а Югорск – с юга.
– Не из Агириша, а из Торского лесничества, – поправил Филиппова Чиж. – Это раз. А во-вторых, ты прав, в смысле этой дороги. Толком и не знаю, там ли свернул, вот в чем вопрос. Вроде и шел по засечкам, что в прошлом году поставил, и тропка нахожена от Сережки Ямишкина. У него-то я много раз гостил, он хорошо знает медвежьи берлоги. Но не так часто, чтобы тропку так находить, вот в чем вопрос.
Чиж, упершись на палку, воткнутую в землю, о чем-то задумался.
– Ну ладно, давай на денек здесь задержимся, – вздохнув, прошептал Владимир, – обмозгуем все и утром пойдем, вернемся немножко назад…
– Так, может, сейчас это сделаем? У тебя же есть какие-то ориентиры, ну там холм, обрыв, дерево обожженное? Что-то же есть?
– Вот та коряга, что осталась от сосны, помнишь? В нее лет пять назад попала молния и расщепила ее надвое, оладь ей в душу.
– Так коряга, не дерево!
– Ты это брось, оладь тебе в душу! – выругался Чиж. – Я, в принципе, понимаю, где находимся, плутанули-то немного, градусов так на восемь – десять к востоку, а нужно идти было южнее. Но я этих мест не знаю, понимаешь? …Как и то, что это не Эсска, – кивнул он в сторону речки, – и это не Малый и не Большой Вой. Может, это ее какой-нибудь северный приток, а может, и нет. Мы, скорее всего, зашли на восточную сторону Пяты.
– Чего?
– Чего, чего, Витька говорил, что моя изба на пятке Стопы Сэвс-ики.
– Что, что? – переспросил Михаил.
– Великана, значит. Так Виктор говорил, оладь ему в душу. Это то ли их богатырь Ойк, вернее, дух старика-богатыря, который защищает их, хантов и манси, от злых духов.
– Во как! Интересно, а Вой как тогда переводится?
– Зверь, оладь ему в душу, – разнервничался Чиж.
– Да уж. Сколько с вами ходил на охоту, а этим вопросом как-то не задавался. – Михаил уселся на землю рядом с Чижом и задумался. – Действительно ведь знал, что Виктор изучает жизнь хантов, манси, самоедов. А кто это такие, кстати, самоеды?
– Самоеды? Это ненцев так называют здешние люди.
– У-у.
– Ладно, Миша, еще наговоримся, вся жизнь впереди, – сменил тему разговора Чиж. – Ты это, давай так, оладь ему в душу, иди за водой, шулюм приготовим, да и в бочке нужно воду заменить, а то совсем зацвела.
«А зачем? – хотел было поинтересоваться Михаил, но этого не стал делать. Если воду нужно в кадушке заменить, то, значит, врет, что это не его изба. Ну, скажите, зачем тогда нужно новую воду наносить в кадушку, если завтра из этой избы уходим? Понятно, чтобы умываться или пить ее. Нет, что-то здесь не так, все секретничает и секретничает Вовка, хоть бы не запутался своим враньем до конца, а то сам потом не поймет, где правда, а где кривда. И зачем тогда я нужен вам здесь, что мешает тебе об этом сказать?»
Опрокинув с Чижом бочку, наблюдал, как вода бурными потоками побежала вниз, с бугра по беломошнику, теряясь вдали. А вода действительно зацвела, отметил про себя Михаил, темно-зеленая, а со дна из бочки даже ил вышел. Такую воду не то что пить опасно, а и умываться ею.
Взяв ведро, он пошел по тропке вниз.
Тропка была хорошо нахожена. Да, да, видно, это и есть та самая изба Чижа, в которой Михаил бывал в своей жизни раз десять, но всегда удивлялся тому, что никак не мог запомнить лесного дворика на этой заимке. Хотя изба тогда была поменьше у Чижа, они впятером еле размещались в ней, а сейчас такие хоромы – и десятерым места хватит, даже больше. Потом, он помнит, огромное дерево ураган сломал, оно упало на тропу и вид на ручей закрыло. А теперь от него и следа нет, значит, Чиж на дрова распилил. А еще у самого берега ручья корневище торчало. Огромное такое, его Михаил про себя пауком звал. А сейчас его тоже нет, и ручей значительно шире стал. Да уж.
Оглядевшись, Михаил зачерпнул в ведро воды, слил его в кустарник, еще раз зачерпнул и, приложив его кромку к губам, начал пить. Вода ледяная, аж зубы от холода заломило. Еще чуть-чуть отпил ее, распробовал, вкусная.
Бочка, как назло, заполнялась долго. Сбился со счета, сколько ведер слил в нее. Двенадцатое, нет, пятнадцатое ведро, а бочка только наполовину заполнена. Бывает же, а. А в каждое ведро литров десять воды входит, не меньше. Что ж выходит, в бочке больше двухсот литров, а на вид она не такая большая. Нужно разобраться, почему. Может, и в ней двойное дно, как в избе, на вид низкая, а внутри о-о (!), на землянке воздвиг ее. Один вопрос, где он столько щепы набрал, чтобы нижнюю часть избы обсыпать? Наверное, сам настрогал, нарубил ее, значит, и зимует здесь с мужиками. Раньше-то он любил в своей избе Новый год и Рождество встречать со своими братьями. Чего же он до сих пор что-то утаивает от меня, словно чар чьих-то боится. Той ведьмы, что к нему в Югорске заходила, что ли? И почему? Вот глупости в голову лезут.
«А почему? – остановился и задумался Михаил. – Да, нужно внимательнее все осмотреть! – И, обойдя лужицу на тропке, прошел дальше. – Погоди-ка, погоди-ка, а откуда ж лужа на тропке? – Вернулся назад, осмотрелся и несколько удивился, заметив, что вода в ямке не стоячая, а, как ручеек, бежит в кустарник. – Откуда ж это она бежит? Это не та ли вода, которую я из бочки вылил? И до сих пор течет, что там тонна ее была, что ли?»
Прошел Михаил за лиственницу, на нижней ветке которой громким цоканьем встретила его испуганная белка, и нашел источник ручейка. Это было старое гнилое дерево, ставшее желобом для ручейка. Забрался наверх по нему и от удивления чуть не ойкнул: вода, оказывается, так и бежит из той самой бочки, которую он наполнял. И сочилась она сквозь щель в дырке, неплотно закрытой сучком-затычкой, видно, только что отстроганной. Старая затычка, покрытая зеленым грибком или мхом, валялась рядом.
– Ну, ты, брат, и удружил мне, – посмотрел на Чижа Михаил.
– В смысле? – удивившись, спросил тот.
– А очень просто, в бочке дырка была закрыта затычкой, а ты ее взял и заменил. Вот через эту щель и вода убегает, а я все ношу ее и ношу. Зачем же так издеваться надо мной, Володя?
– Да? – удивился тот. – А я-то как-то и не приметил этого. Вот оладь мне в душу. Ладно, давай старую затычку забью.
– … И воду наношу, – с еле скрытой злостью в голосе досказал его слова Михаил. Хотя понимал, что Чиж в возрасте, и издеваться с его стороны над ним нехорошо. Хотя и не верилось в то, что он, заменив затычку в бочке, забыл ее проверить, как она легла, держит ли воду. Человек он такой. А если уж заставил его побегать, значит, для чего-то ему нужно было это сделать, к примеру, что-то спрятать от Михаила, или… А что «или»?
– Да не обижайся, Миша, у меня самого в голове сейчас такой бардак творится, оладь в душу. Знаю, что тебе сейчас должен все объяснить, а как это сделать, не знаю. Давай сначала покушаем.
Шулюм у Чижа получился вкусным. Из того самого оленьего мяса, которым их вчера угостил Ямишкин. Перекусили досыта, и усталость тут же вытеснила чувство голода, погасив аппетит, умаивая мышцы плечей, рук, ног, шеи, залезая внутрь головы. А вместе с этим и тело отяжелело, захотелось полежать, отдохнуть. И как Михаила ни давил интерес спросить, что же ему должен объяснить Чиж, согласился с ним, после отдыха на эту тему лучше поговорить, когда нервы успокоятся, и все его секреты спокойненько по полочкам можно разлож-и-ить.
Зевота растянула до боли мышцы на скулах, вот-вот дремота усыплять начнет его сознание.
– Вова, ты говорил, что изба жилая. Почему? – уняв зевоту, спросил Филиппов. – Как так?
– По хозяйству видно, – прошептал Чиж. – За избой огород, картошка окучена, морковь – тоже, укроп растет. Там ниже – сарай, в нем куча банок пустых, бочка для стирки, рядом мыло хозяйственное, несильно потрескалось оно. В доме подвал с картошкой, две бочки с грибами солеными, мясо соленое. На полатях белье постельное аккуратно в деревянном ящике уложено, два одеяла, шкура медвежья выделанная, две росомашьи. В ящике, что в доме, в целлофановом кульке хранятся какие-то документы. Дальше продолжать?
– Значит, точно ошибся?
– Вот Фома-а, – лениво взбрыкнулся Чиж. – Ну, надоеда.
– И оладь мне…
Вода в ручье вязкая, течет, как холодной осенью, медленно, словно яблочный кисель. Яблочный? Это, скорее всего, из-за того так кажется, что листья в ней желтые, красные плавают, как ломтики яблочные, то тонут, то всплывают.
Что-то всколыхнулось под кустиком, хм, это синичка, юркая московка. И чего так ее назвали – «московка»? Наверное, из-за того, что это очень любопытная пичуга, зимой, когда сидишь на рыбалке у лунки, то прямо у руки твоей, на кончик удочки, сядет и щебечет себе, посматривая на тебя. Москвичи – люди добрые, если спросишь, как куда-то пройти, то не оттолкнут тебя своей занятостью, остановятся, объяснят, расспросят, чуть ли не до нужного места доведут… А когда угощаешь ее, синичку, выбирает, какой кусочек хлеба, или опарыши ей нравится, этот – да, а этот – нет. Пожалуй, из-за этого и назвали ее московкой, москвичи не знают, что такое дефицит, имеют на все свой вкус и не торопятся хватать первое, что попадается им в руки…
И только теперь Михаил приметил, почему пичуга не улетает с нижней ветки и прыгает по ней то вправо, то влево, сильно щебеча. Нагнувшись, Филиппов протянул руку и ухватил ее малыша, забившегося у самой воды в толстой паутине. Но когда нащупал его, то понял, что застрял желторотик не в паутине, а в скомканной сети из лески. К счастью, птенец только провалился в нее и еще не успел запутаться до конца крылышками, лапками. А малыш-то уже и перышками оброс.
Посадил его на травку и ждет, что будет дальше. А мамочка места себе не находит, распищалась и летает вокруг него.
Михаил потянулся к птенцу рукой, но тот не дался, захлопал своими крылышками по вершинкам брусники и с трудом взлетел и, как подбитый самолет, рухнул под другой кустарник, подальше от ручья.
Зацокала с ветки белка. Неужели решила за птенцом поохотиться? Поднял голову Михаил, а хозяйка пепельного пышного хвостика там не одна, оказывается, с бельчатами носится по веткам сосны, никакого внимания не обращая на стоящего под деревом человека.
Поплавок из кусочка веточки закрутило в водной глади, подсек удочку, и небольшой окунек, величиной с мизинец, повис над веткой кустарника, на котором несколько минут назад он спас птенчика. Михаил отпустил полосатого малька в воду и еще раз аккуратненько опустил под куст удочку, и снова такой же матросик подцепился. Это не радовало, видно, под кустом их целая стайка, так что задерживаться на этом месте не стоит.
Спустился ниже, у пня вода спокойная, такое впечатление, что течения под ним нет вообще. Забросил туда удочку, и леска так и осталась натянутой от мормышки до самого поплавка-веточки. И тут же поклевка: сильная, мощная, рыба – не поддается, пытается завести леску под другой берег, но… Хоть бы не сорвалась.
С испугом Михаил следит за леской, привязанной к кончику удочки, хоть бы не сорвалась. Удочка уже наполовину согнулась, такое впечатление, что ее гибкость дошла до предела и сейчас треснет удилище. Но, к счастью, рыбина быстро устала, и, подведя ее ближе к берегу, вытащил наружу. Серебряной молнией забилась она в зеленом мхе. Редкая красота. Зажав ее между указательным и большим пальцами, Михаил с трудом удерживает ее скользкое тельце. Выскользнула она в траву.
– Хариус, грамм пятьсот, не меньше, – оценил улов Михаила Чиж.
– Володя, но в том ручье, что у твоей избушки, к которой с Безымянного озера шли, хариуса не было, как и окуня, да и вообще рыбы.
– Верно, – прищурился Чиж, – олади им в душу.
– Ладно, контрразведчик. И долго мы здесь будем? А зачем нарвал багульника, – заметив в руках Чижа букет из цветов, поинтересовался Михаил. – Для крепкого сна?
– А это, – сделав удивленное лицо, отбросил на землю траву Чиж, – да сам не знаю, зачем сорвал. Что-то не то со мной сегодня. Сам не пойму, зачем пробку из бочки выбил и вставил в нее другую. И из чего? Из сука сосны, представляешь?
– Нет, – посмотрев в глаза Чижу, ответил Михаил. – Наверное, чтобы я до конца вымотался.
– А эта изба не моя, оладь ей в душу. Даже не знаю, чья, как и то, что тропку спутал. Просто уставший был и не стал тебе об этом говорить.
– Продолжение старой сказки? – замотал головой Михаил.
– Да в том-то и дело, Миша. Вокруг забора с той стороны все медведем исхожено, а внутрь двора почему-то не полез он, оладь ему в душу.
Михаил молчал. Поправив на крючке кусочек оленьего мяса, заново закинул удочку в воду. Веточка-поплавок поддалась течению, закрутилась в омутке.
– А след медвежий крупный. Видно, старик размера пятидесятого, если не больше.
– И что? – спросил Михаил.
– Даже забора не подрал, а ведь ему только приложиться к нему, даже особого усилия не нужно, ветки старые, в некоторых местах совсем прогнили.
– И дальше что? – повернувшись к Чижу, не моргая, смотрел в его глаза Михаил.
– Сам не пойму. Или побаивается, или еще что. Хотя дом не вчера сделанный, ему лет двадцать, не меньше, оладь ему…
Поплавок-веточка дернулся и, набирая скорость, пошел против течения. Подсек, и снова какая-то подводная сила натянула леску в струну. Но что это была за рыбина, Михаил так и не узнал, узел на мормышке развязался, и она сошла…
Новую мормышку Михаил на всякий случай насадил на два узла «восьмерки», чтобы не развязалась. Но, когда забрасывал удочку, леска с поплавком где-то вверху зацепилась за ветку ели. Начал искать ее и только сейчас обратил внимание на настил, сделанный из тонких бревен на верхних ветках двух сосен. Что-то удержало его внимание. Присмотрелся внимательнее и невольно вскрикнул. С бревен лабаза свисала человеческая рука.
– Владимир Сергеич, бегом сюда! – крикнул Михаил.
– Он что, в коме?
– Похоже, – прошептал Михаил. – Сердце работает. – И продолжает медленно вести ладонь над грудной клеткой, считывая только понятную ему информацию, идущую от тела незнакомого мужчины, лежащего в бессознательном состоянии на бревнах лабаза. – Судя по ссадине на лбу, долго лежит. – Ладно, Володя, давай что-нибудь найди походящее, чтобы его на веревках аккуратненько спустить на землю.
– А можно?
– Попробую сейчас его разбудить. – И Михаил, прикрыв глаза, начал быстро шептать, делая круговые движения ладонью над головой мужчины. – Все, что мешает тебе, уже ушло, организм хорошо отдохнул, набрался сил и теперь тебе нужно проснуться. Вставай, просыпайся, человече, потянись мышцами, глубже дыши.
Чиж, задержавшись на несколько секунд на лабазе, затаив дыхание, наблюдает за действиями Филиппова, но тут же спохватился, перекрестился и начал опускаться по вбитым в ствол дерева железным скобам.
– Просыпайся. Потоки крови набирают силу в твоем теле, бегут по венам рук, ног, питая весь твой организм кислородом, – продолжал шептать Михаил. – В тебя вливается огромной, колоссальной силы новорожденная жизнь. В твою голову вливается огромная, колоссальная энергия. В твою голову вливается огромная, колоссальная сила жизни…
В произнесение каждого слова Михаил старался вложить свою энергию, исходящую из его рук и пронизывающую тело находящего в бессознательном состоянии мужчины. Сейчас он ни как не мог определить, что с ним здесь произошло. Но мысли о том, что у мужчины мог случиться инсульт или инфаркт, он не допускал. Снимая биоэнергию, слабо идущую от его головы, сердца, Михаил пытался прочесть информацию, но силы этой энергии были очень слабы и почти неуловимы. И только позже, через какое-то время, ему удалось почувствовать порывистую силу энергию жизни, которая начала пробуждаться в теле этого человека.
– Во все твои нервы вливается огромной, колоссальной силы новорожденная жизнь. Во все твои нервы вливается стальная крепость – стальная крепость – стальная крепость вливается во все твои нервы. – Словно считывая с невидимого листа бумаги текст, Михаил часто сбивался и повторял слова все громче и громче. – Во всю твою нервную систему вливается огромной, колоссальной силы новорожденная жизнь. Новорожденная жизнь рождает сильную – здоровую – крепкую нервную систему. В тебе с каждой секундой возрастает сила духа, с каждой секундой возрастает сила духа. Огромная – колоссальная сила духа рождается в тебе.
И сжалась ладонь мужчины, и расслабилась.
– Просыпайся, наступает утро, пора браться за работу, чтобы продолжать жить, – повысил свой голос Филиппов. – В твой организм начинает возвращаться здоровье, твое сердце все больше и больше начинает сжиматься, проталкивая кровь в твой здоровый организм. Оно, как мощный родник, посылает сильными потоками кровь, наполненную нужными веществами в легкие и бронхи, в головной мозг, во все органы…
Мужчина коснулся ладонью лба, немножко прикрыв ею глаза от ярких солнечных лучей.
Михаил перестал водить руками и начал следить за просыпающимся мужчиной. На вид ему было около пятидесяти лет, а может, и немножко больше. Ровно уложенные седые волосы, стянутые на затылке резинкой, в первую очередь говорили об аккуратности этого человека. А борода – о времени, сколько он не брился, и всего-то. Если, конечно, это и есть тот самый хозяин избы.
– Фу-у, – прошептал мужчина и, часто моргая, стал внимательно всматриваться в лицо Михаила. – Я жив?
– Да, дорогой человек, – ответил Филиппов, – только не торопись вставать. Как сердце чувствует себя?
– Хорошо, – прошептал тот, пытаясь улыбнуться.
– А голова?
– Не знаю, туман какой-то в ней.
– Прикрой глаза и сделай небольшой вдох. Теперь выдохни. Еще сделай вдох. Та-ак, выдохни. А теперь поглубже вдохни в себя, та-ак. Выдохни.
Каждую просьбу, произнесенную Михаилом, незнакомец четко выполнял, что говорило о нормальной работе его сознания. Он понимал, что человек, находящийся рядом с ним, помогает ему.
– Во-от! А теперь еще глубже вдохни в себя и почувствуй, как в голову входит свежий воздух, он разгоняет туман. А теперь выдохни его. Молодец, а теперь еще раз вдохни в себя…
– Как хорошо становится мне, – наконец с усилием выдавил улыбку незнакомец и начал сгибать колени.
– Не торопись. Я не знаю, как долго ты тут пролежал.
– Сам не знаю, – прошептал мужчина, – все тело ноет, а ног еще не чувствую.
– Отлежал их, – согласился с ним Михаил и начал массировать бедра, коленные суставы. И уже через минуту-другую правая нога мужчины затряслась, словно по ней пустили электрический ток.
– У-у-у, – прикусил губу и застонал мужчина, пытаясь унять дрожащую ногу.
Михаил, помогая ему, продолжал массировать левую ногу до тех пор, пока и с нею не начало происходить то же – задрожала, задергалась.
– А теперь начинай работать пальцами ног.
– Я их не чувствую, – сквозь слезы взмолился мужчина.
– Это тебе так кажется. Вспомни, как ты ими двигаешь, и делай это, – наставительно сказал Филиппов.
Федора Алексеевича Скуратова, таким именем представился им незнакомец, спускали с дерева аккуратно, с помощью толстой веревки, усадив его на сделанное Чижом сиденье. Потом перенесли его в избу и уложили на нары. Чай из листьев смородины, цветков брусники и голубики начал придавать мужчине силы.
– Сколько же ты пролежал там? – поинтересовался Чиж.
– Там, какое число? – поднял руку в сторону висящего на стене календаря Федор.
– Восьмое июля.
– А сегодня?
– Одиннадцатое.
– Значит, три дня, – закивал хозяин избы. – Побриться нужно. Мужики, вы только сейчас не покидайте меня, на ноги нужно встать, а то сами понимаете.
– А что случилось с вами, не помните? – спросил Михаил.
– У-у, – помотал головой Скуратов. – Хотя что-то такое помню. Зашел ко мне старый человек в потрепанной старой одежде, в балахоне черном, засаленном таком. А глаза вроде и есть, а вроде и нет их – такими длинными густыми бровями прикрыты. И как только через них он видит? В рюкзаке у него что-то было большое. Но когда я его поднял, он, как пушинка, легкий. Как его звали, не сказал, а сколько ему лет – трудно понять. Даже по говору его казалось, что ему не меньше ста лет. Боялся я его, – сквозь зубы процедил Федор, – от него такой холод шел, даже казалось, что он вампир. Станет рядом, а из тебя тут же все силы начинают выходить. И все. Чего он хотел от меня, я так и не понял. Но самой страшной стала ночь. Медведь вокруг забора ходил, так рычал, что дом дрожал. Ну, все, думал, конец пришел. Медведь уж лет десять ко мне перестал ходить, а тут, судя по реву, еще и огромный. А дед во дворе начал руками махать, что-то шептать, а медведь, видно, за ним, этим ведьмаком пришел. Все громче и громче рычит, на забор опирается, но не ломает его. А он выше забора раза в два, представляете?
– Кто?
– Да медведь этот.
– И что дальше было? – начал торопить Федора Чиж.
– Так медведь-то черный, метра под два с половиной ростом, если не выше, я такого еще и не видел. А старик пошел к нему, начал трещоткой трясти перед его мордой, а тот тут же испарился, представляете? А потом днем ушел и старик. Когда – толком не заметил. Выхожу во двор, а его нет. Но медведь заново пришел вечером. Я его не видел, но чувствовал, что он совсем рядом, и дыхание его даже слышал. А на следующую ночь все вокруг тех сосен, где вы меня нашли, перцем осыпал и залез на лабаз. Ночей-то еще толком нет, так, прикроет тенью на час-два, а потом рассветать начинает. Смотрю, заново старик тот появился, но одежда у него, как у приведения, была – не черная, а белая. Посмотрел на меня и трещоткой начал махать, а я и не знаю, что делать. Честное слово, сам видел, как из меня воздух зеленый пошел прямо к нему, как дымка. А тот ухватил его и тянет к себе, обвивает ей себя, а я и сделать ничего не могу. Чувствую, что все силы из меня уходят, я, как тряпка, стал – ни руки поднять, ни двинуться. И сознание потерял.
– Впервые такое слышу, – сказал Чиж и сел за стол. – Федор, ты случаем не наркоман или не пьяница?
– Да что ты!
– А сколько лет здесь живешь?
– О-о, много уже. Вы, наверное, слышали про меня. Я магазин на улице Механизаторов, в Югорске, большой держал, а местным бандитам отказывался платить мзду. Из-за этого они не раз избивали меня, потом отобрали магазин, милиция даже не помогла. Ну, я дом их главаря ночью поджег и ушел в лес. С тех времен и скитаюсь здесь, в Агириш раз пять-семь в году за продуктами хожу, на шкуры меняюсь.
– Что же нужно было от тебя этому колдуну? – прервал рассказ Федора Михаил. – И так часто к тебе заходят колдуны?
– В первый раз, – ответил Скуратов. – Мои силы ему были нужны. И, кажется, он что-то искал здесь, на звезды смотрел, в бубен бил, танцевал.
– А медведь точно был! Точно! – подтвердил рассказ Федора Чиж. – Я его следы видел, огромные.
– Но мне казалось, что не только медведь приходил сюда, а и кто-то еще темный такой. Видел его только боковым зрением, а напрямую посмотришь – пусто. Такого еще не видел, и боялся этого старик, как только появляется, бубном начинал трясти.
– А ты его не пытался расспросить об этом? – поинтересовался Чиж.
– Только начинал спрашивать, так у меня сразу же кашель начинался, все внутренности выворачивал.
– Бывает же, а. Ну что ж, скоро ночь, посмотрим, – хлопнул руками по коленям и встал с нары Михаил. – Сейчас ухи сделаем, поешь, самое лучшее лекарство.
Ночь поздно пришла, заполняя светло-серые тона неба темными красками. А с нею и тишина без птичьих трелей и посвистываний, без беличьих цоканий. Единственное, что пугало, это крики куропаток, напоминавших ведьмины заклинания.
– Это куропач со своим семейством по болоту ходит, – сказал Федор. – А болото хлипкое, топкое, поэтому и медведя здесь нет, и лося с оленем. А вот соболя много здесь. Недавно глухаря хотел добыть, подошел к нему вплотную, прицелился, а он без выстрела на землю с дерева упал. Удивился, смотрю, а на нем соболь. Даже меня он не испугался. Ну, сейчас рано соболя брать, зиму нужно подождать, – сказал Федор и замолчал.
А небо звездное и низкое прямо выстлало свои звездочки над лесом, как маленькие лампочки. И кто-то невидимый протер их от пыли, и они ярче и ярче сияют. Что-то хрустнуло в стороне, и – тишина. Чиж сунул Михаилу свое ружье и, тихонечко ступая вперед, пошел к забору.
– Не ходи туда, – сказал Федор. – Если по-маленькому хочешь, то иди под тот куст, где бревна наложены, там у меня для этого дела яма есть. – И перешел на шепот: – Я ее каждый месяц засыпаю, чтобы не воняла и новую рядом выкапываю. А если нужно по-большому, то на речку хожу, чтобы зверей сюда не приманивать. Там у меня настил есть из бревен, а в нем отверстие. Водой все и сносит.
– Умно придумал, – прошептал Михаил.
Где-то кто-то тявкнул, и раздался детский плач. Михаил вскочил на ноги, но Федор, смеясь, ухватил его за штанину:
– Это лиса зайца схватила.
– Да ты что? – отмахнулся Филиппов.
– Правда, правда.
Подтвердил это и подошедший к ним Чиж. Присел рядом с Михаилом и стал вслушиваться в шорохи леса.
– Что-то в этом году нашествие у нас колдунов разных, – разорвал тишину Чиж. – В Югорске откуда ни возьмись цыганка-вещательница появилась, какая-то старуха-самоедка тоже пугает людей своими чарами, у меня по соседству ведьма поселилась.
– У Витькиной жены – тоже, Феодора, – вставил свое слово и Михаил.
– О-о, а в Агирише несколько мансийских и ненецких шаманов остановились, – сказал Федор. – Люди говорят, что никто их не приглашал, сами пришли, в шалашах живут. И что самое интересное, ни одна живность к ним не суется – ни собаки, ни кошки, – кашлянул Федор. – А здесь перед приходом этого колдуна на болоте своими глазами видел человека. Представляете, идет прямо по воде. Думал, померещилось мне вначале. Присмотрелся, а то не медведь, не лось, не куст, а человек. Такой невысокий сам, сгорбившийся, с тростью идет. А меня когда заметил, остановился, и туман поднялся. Все, больше его не видел.
– Оладь ему в душу, – то ли выругался, то ли удивился Чиж.
Что-то шумнуло под забором с той стороны.
– Наверное, крыса какая-нибудь, – прошептал Чиж, – или лиса.
– Так и тогда было, – остерег всех Федор. – А потом старик появился, колдун.
Резко захлопала крыльями какая-то большая птица на дереве, заворковала, как голубь, и успокоилась.
И снова тишина, видно, голубь во сне с ветки чуть не сорвался. Выходит, и птицам снятся сны.
Ночь закончилась, начала набирать в свои телеса молока, серея. Звезды стали блеклыми.
Михаил потянулся с такой силой, что косточки громко захрустели в его плечах и локтях.
– Вы как хотите, а я спать пошел. – И, поднявшись, ушел в избу.
Хотел было встать и пойти за ним Чиж, но уперся в руку, выставленную перед ним Федором. Он посмотрел в ту сторону, откуда не сводил своих глаз Скуратов. И ойкнул с испуга.
На нижней сосновой ветке сидела не птица, а человек. Схватился руками за носки своих ног и наблюдал за ними.
– Что это такое? – прошептал Чиж.
А человек, услышав его слова, поднял руки и, замахав ими, как крыльями, сорвался с дерева и улетел. А то действительно крылья были вместо рук, и не человек, а птица.
– Что у вас такое? – выглянул из избы Михаил.
– Ворона, вот такая огромная, сидела на ветке, – развел руки Чиж.
– Не может быть! – икнул Федор. – Такой огромной я еще здесь не видел.
Вторая ночь была тихой, без видений и ведьм.
Федор быстро восстановился, на его лице появился румянец, тело наполнилось силой, угостил гостей картофельным хлебом, а к концу лета обещал, если в гости зайдут, угостит такими разносолами, которые им никогда, поди, и не приходилось пробовать. Есть здесь у него места, где рыжики растут, белые и черные грузди, а белого гриба здесь всегда много, заготавливает его на зиму с избытком. И мед есть, и картошка хороший урожай дает, и мясо добывает, только не ружьем, а луком.
Михаил попробовал натянуть его тетиву, стрельнул, стрела насквозь забор пробила. Да уж. И Федору, оказывается, уже далеко за пятьдесят, и силой наделены его руки большой, толстые ветки с легкостью разламывает.
– Сам деревенский-то? – поинтересовался Чиж.
– Москвич я, – потупил глаза Федор. – А то, что здесь живу и всему научен, это благодаря студенчеству. Закончил я филологический, собирал разные народные мудрости в уральских деревнях и как-то встретил у Ивделя в горах человека, пермяка. Из сталинских концлагерей еще сбежал в 1948 году. Посадили якобы за то, что резидентом какой-то иностранной разведки был. А сам-то мужик – деревня и читать толком не мог. Да и откуда в их деревне, где люди всю жизнь звероловством занимались, секреты государственные были?
Прекрасный человек был, набожный. Да такими знаниями религиозными обладал, что нигде их и ни в какой книге не найдешь. Он не знал толком, что такое биология, ботаника, зоология, но мог лося подозвать к себе и усыпить. На медведя не ходил, но зато мог с ним рядом ягоду собирать – клюкву и бруснику, шишку кедровую бить, а тот даже и не рыкнет на него.
– Да выдумки это все, – возмутился Чиж. – Оладь ему в душу!
– Я тоже поначалу старику не поверил. Но, когда своими глазами это увидел, понял, что не врет. Он обладал таким колдовством, что медведь его не чуял и не видел. Да, слышал, что у нас есть гипнотизеры, но они на человеческое сознание действуют, а он – на животных. Ружья у него не было а только нож, и все. И мясо он никогда не варил, не жарил, не солил, а – сушил. Нарежет тонкими пластами, разложит на камнях, развесит на ветках. И все.
– И сам пробовал?
– Да, Владимир Сергеевич, и мясо, и учился у него многому, а потом бросил институт и год прожил у него. Такое видел, ребята, что не поверите.
– Что, духов? – невольно вырвалось у Михаила.
– Не знаю, можно ли их так назвать. Может, лесных духов, медведя, глухаря, ворона. Разговаривают на людском языке, но его не слышишь, а чувствуешь, о чем он тебе говорит, и ты ему мысленно так же отвечаешь, и он понимает все твои слова.
– А потом их убивал, чтобы мясо заготавливать, так, что ли? – усмехнулся Чиж. – Оладь…
– Ну вот, я же сказал, – смутился Федор. – А как же ворон вчерашний? – посмотрел на Чижа Скуратов. – Вчера-то сами, Владимир Сергеевич, когда его увидели, чуть в штаны не наделали.
– Та иди ты!
– А здесь уже пятый день как ходите и ничего другого больше не видели, так, что ли? – спросил Федор.
– Да у вас лес какой-то заколдованный, – поежился Чиж. – То будто мы с Мишкой медвежонка убили, и после этого за нами гонится его мать. Ее не видели, но слышали. То будто зима и люди гонят оленей.
– Вот, а вы говорите, что я врун.
– А что же вас так удерживает здесь? – не выдержал Михаил. – Чем занимаетесь? Старость-то она вот-вот придет, тело силы потеряет. Федор Алексеевич, в таком случае нужна помощь людская. А медведи? А росомахи? А волки? А простуда, в конце концов, и тот ведьмак, который у вас чуть всю жизнь не высосал?
– И над этим я думал, – ответил Федор. – Здесь жизнь полная, а там у вас как в волчьей стае себя чувствуешь. Вожак всех себе подчиняет, и слова ему лишнего боишься сказать. А их в людской жизни много, этих вожаков. Это и городская власть, и бандитская, и на производстве, и тыкаешься среди них, как шакал. И каждый тебя ненавидит. Ну, как это ты можешь жить лучше, чем он или другой, а? Только попробуй, сразу придавит, сразу все твои богатства высосет.
А здесь ты живешь сам по себе и знаешь, как и когда нужно себя вести. Медведь – он великан, и если ему не досаждать, то и он добр к тебе и не чувствует тебя своей добычей, а наравне ставит тебя с собой. Уважает. И волк тебя обойдет стороной, так как человеческим духом пахнет, а нет, так я его умнее, я знаю, как его победить и всю его волчью семью, потому что не с волчьим племенем нужно бороться, а только с его вожаком и главной самкой. Победил – уйдут. Росомаха, с ней другой разговор, в этом году шесть их шкур обменял в Агирише на соль, на одежду, на плотницкие инструменты и так далее…
«Философия отшельника, – глядя на Скуратова, подумал про себя Филиппов. – И он тоже во всем прав, и кто посмеет его обвинять за то, что он ушел от людей? В лесу жить еще сложнее».
Федор словно прочел эти мысли в глазах Михаила, подошел к нему поближе и, улыбнувшись, похлопал Филиппова по плечу, мол, спасибо за поддержку. Потом кивнув на скамейку, сказал:
– Мне кажется, что это всего лишь листик истории. Понимаете? И их много, этих страниц, только успевай читать, когда они переворачиваются. А ведь так и происходит. Вы говорите, что видели зимний перегон оленей. Сейчас такого нет, а еще лет пятьдесят назад было. Ханты, манси, самоеды где-то рядом с этим местом их и прогоняли, в декабре – январе десятки тысяч голов на мясо в сторону Южного Урала, где работный люд живет. Есть и другая страница, не пойму только, какой век, но люди русские, татары, мордва, торгуют между собой. А купцы, я вам скажу, разные, и наши, и не наши – аглицкие. Вот все это вижу, хочется поговорить с ними, что-то на свои шкуры поменять, а подходишь к ним, они воздушные. Ну как такое бывает, а? Даже цветные кафтаны видишь, но это всего лишь миражи. Представляете? – Федор для верности сильно стукнул кулаком по своей коленке.
– А в какое время года эту картину видите? – поинтересовался Михаил.
– Именно в это время. И знаете, что произошло? У одного купца выпала из сундука икона, когда он вещи с одной повозки в другую перекладывал. И никто из них этого не заметил, а я ее видел. Воткнул на этом месте лопату, а утром стал копать. И нашел ее. Пойдемте в дом.
Федор подвел Михаила к углу, отодвинул висящее на проволоке полотенце и показал небольшую икону.
– Она выдавленная, медная вроде бы.
Михаил подошел ближе к ней и начал рассматривать. Да, прав Федор, это была икона из выдавленного металла, а на месте, где располагалось лицо – вырезка.
– Здесь было Лико Божией Матери, я его запомнил, когда «во сне» видел эту икону, выпавшую из сундука. Но много времени пролежала в земле и утеряла свое физическое состояние, сгнила, потому что из дерева была сделана и красками написана.
– Может быть, может быть, – согласился с ним Филиппов. – И что-то еще такое видели, выкопали?
– Не поверите, но это действительно так. – И, открыв крышку подвала, спустился в него. – Появился минут через пять, выложив перед Михаилом и Владимиром несколько свертков. – В первом свертке было оружие: остатки меча, сабли, на которых хорошо сохранились только набалдашники с рукоятками.
– Из золота сделаны, – сказал Скуратов, показав ему на рукоять короткого меча. – А та из серебра.
– Так вы богач! – воскликнул Чиж.
– Еще и какой! – согласился с ним Федор. – А в этом свертке зубила разные, клещи, подковы. Им лет по пятьсот, может, меньше. «Лист» о мастеровом видел, о его семье. Жил он в полутора километрах отсюда. Мужик был кузнецом, четверо детей у него. Я разобрал завал из деревьев, начал копать под ним и прямо в кузницу уперся, сделана была из кирпича. От нее, правда, только одна стена осталась. Показал это место одному из ваших энтузиастов, Виктору Воробьеву, он музеем руководит. Может, слышали о таком? С ним все выбрали с того места, провели раскопки, нашли могилки этого мужика и других людей. И еще кое-что. Интересный человек.
– Мы к нему сейчас и идем, – признался Михаил.
– А, снова, значит, он что-то новое нашел. Вы ему обязательно от меня привет передайте и скажите, что еще один лист видел, метку поставил на том месте. Но там совсем древняя картина была, может, во льду что-то и сохранилось, не знаю. До ледяной глыбы дошел, а дальше копать не решился.
– Что там, мамонты? – спросил Чиж.
– Нет, нет, – замотал головой Скуратов. – Это то, что ему будет особенно интересно. Да, да, его это особенно заинтересует. Некоторые вещи должны сохраниться.
– Хм, они что, из золота?
– Тебе это нужно? – остановил Чижа Михаил.
Изба стояла под сопкой. Крупная, сложенная из смолистых сосновых бревен. Рубцы от топора в некоторых местах затекли смолой. А какая она пахучая! Не надышаться. Внутри – тоже, сосновый запах очень свежий. Внизу вместо половых досок те же бревна, сточенные топором, не ровно, да это и ни к чему. У печи стоят метла, совок, вырезанный из дерева. Из дерева? Хм, топорная работа и наждаком зачищена.
– Это батя научил меня делать такие совки-лопаты еще в детстве, – похвастался Чиж.
– Здорово! Как же вы, Володя, с Виктором такую избу поставили?
– А вот за счет того самого «журавлика» зацепил бревно, поднял, выправил, укрепил. Без гвоздей, конечно, не обошлось, так как у меня опыта большого по строительству нет. Виктор просил избу человек на десять. Здесь будут спать человек шесть, еще шесть могут спать на чердаке.
И только сейчас Михаил обратил внимание на лестницу, стоявшую в углу комнаты.
– Ладно, давай сегодня обживемся, а завтра остальными делами займемся.
– Медведя валить?
– Да, медведя, – махнул рукой и, сев на нары, сказал Чиж и начал выкладывать на стол припасы из рюкзака. – Медведя, Мишенька, не так просто и вывести отсюда, то есть убрать. Этот год здесь не очень урожайный, смотрел же на болоте – пустое. Куда-то вода ушла, а значит, и голубики с клюквой будет мало. Хотя… – вздохнул Владимир, – это я так думаю. А может, все будет и не так, может, клюква хорошо пойдет. Но не в этом дело. Завтра собак заберу, буду охранять эти места, чтобы мужики копались здесь и ничего им не мешало.
– А кто их сюда приведет?
– Витька.
– Витька?
– Да, это хант здешний. Они километрах в сорока отсюда живут, у них и мой выводок зиму жил. Кутят от местной лайки взял, сама прокармливается, глухаря прямо на земле берет, как тигрица. Но не птичница, лай не поднимает, а только на медведя работает. Вагатова собаки, слышал, наверное, по всему Зауралью ценятся.
– Хм.
– Не удивляйся.
– Это что ж, нам к Вагатовым теперь за собаками идти?
– Нет, Мишенька, Кев Лук тебя видеть хочет. – Чиж, отложив от себя на середину стола упаковку с сахаром, посмотрел на Михаила. – Это старый шаман, он живет долго здесь, Вагатовы – молодая семья. Пришли к нему, родню свою привели. Говорят, что их выбрал сам шаман и, превратившись в ворона, прилетел к ним, спящим, и позвал их к себе из Приобья. И сам, когда те через болота шли, указывал им тропы, чтобы не утонули. Не знаю, сказка это или нет, но Виктор просил тебя прийти к Кеву Луку. В переводе это или «каменный глухарь», или «глухарь Урала», не знаю точно, как переводится. Витька говорит, что он глухой, и, когда видит человека, с ним говорит глазами.
– Так сколько ж ему лет? – поинтересовался Филиппов.
– Только время знает, сколько лет Кеву Луку. На вид он стар, но когда начинает свое камлание, жуть, страшно смотреть на него. И все начинает вокруг гудеть, и звуки разные.
– Так что же Воробей мне сам об этом не сказал?
– А при чем здесь Витька Воробьев?! – вдруг взбеленился Чиж. – Миша, Витька-то пропал.
– Тю ты! – Филиппов от неожиданности встал.
– А вот там, в тумане, когда в нем он увидел казаков с саблями, они повозки сопровождали, он и зашел в туман, посмотреть, куда они едут, кто они такие. И все. А потом вынырнул, и говорил, что скоро вернется, в избе мне его ждать вместе с тобой. Я думал, ну все, пошли они все на фиг! Понимаешь? Человеку седьмой десяток, пацана нашли! Подумал, в избе ночь переночевал, а там ночью Ворон пришел ко мне и говорит, что бы я тебя привел. А если ворон говорит, то, значит, слушать его нужно и выполнять. Понимаешь? На этой земле он дух, и если его ослушаешься, то покоя не будет и в том мире тебе. Он там тебя не защитит.
Михаил, всем телом напрягшись, внимательно вслушивался в тихий, еле слышный шепот Владимира. И каждое слово его было четким, понятным и несло в себе какое-то волнение. Тишина замерла, даже щебета птиц и стук дятла клювом по дереву исчезли. Тишина, только шепот Чижа.
– Я не знал, как смогу тебя уговорить идти сюда, поэтому и к Витькиному отцу, к его жене пошел.
Владимир встал, нагнулся у печки и начал из нее вытаскивать тонкие, сухие ветки.
– Я лучше на улице костер разведу, мало ли, есть медведь здесь где-то рядом, нет. А так спокойнее будет. – И вышел из избы.
– А ворон-человек, случайно, не Кев Лук? – громко спросил у Владимира Михаил.
– Нет, то видение уж больно злое. Кев Лук добрый старик, а у Ямишкина шаман собрался в последний путь. К нему-то меня вначале и привел Кева Лук, я чувствовал это. Как и чувствовал то, что в городе у нас неспокойно стало, ведьмы появились. Я и подумал, что они ищут дорогу к Кеву Луку, видно, силы волшебные забрать его хотят. А когда ты крестами обложил забор моего дома, я понял, что силой ты обладаешь огромной, они слабы против тебя.
– Глупости говоришь, – вышел из избы Михаил. – Сильные они. Я сам удивился тому, что у Витькиной жены колдунья появилась, вторую видел у спортзала и в городе еще – третью, четвертую. И двух каких-то мужиков необычных видел, стары-молоды. Как в тени – старик, вся кожа на лице обвисла, а как выходит на свет – молод.
– Боюсь, что они нас и сопровождают.
– Дятлами, воронами? … – хотел было ухмыльнуться Михаил, да не получилось, перед глазами сразу возникло лицо «монаха», которого видел совсем недавно.
– А вот дух медведя точно за мной начинает охотиться. Ох, и страшен он. Я его дыхание везде чувствую. Даже здесь. Посмотри, а?
– Володя, я не колдун и не волшебник, я просто умею видеть человеческую ауру, и не как об этом по телевизору показывают, а по-своему, то огнем, то реками, то сухим песком и так далее, и всего лишь подключаю внутреннюю силу мозга человеческого, чтобы не спал, а боролся.
– Так посмотри своими этими глазами, оладь мне в душу! – выругался Чиж.
В глазах, как и в словах Чижа, он слышал душевную боль. Встал, обвел руками вокруг себя и обернул кисть к себе, пытаясь что-то уловить тыльной стороной руки. Сначала все оставалось по-прежнему, температура у воздуха была ровной. И у того тысячелетнего кедра, и у сосен, вытянувшихся своими кронами в облака, и у кустарника ольхи. Хотя резкий холодок ударил от ольхи. Это, скорее всего, от сквознячка, тянущегося из болота, и из ручья, питающего его.
– Володя, а тот туман с живыми картинами здесь рядом не присутствует?
– Нет, но недалеко отсюда. Просто я тропку, идущую от него сюда, вначале потерял, только нашел ее у того пня, которого сначала за старика принял.
– Вот как?
О том, что Михаил почувствовал холод от ольхи, Владимиру не сказал, а взяв ведро, начал спускаться к ручью.
– Только не там бери воду, – окликнул его Чиж. – За ольхой яма вырыта, ручей в нее входит, вода очищается, но не стоит.
– Угу, – кивнул Михаил.
Действительно, метра на четыре ниже куста был небольшой бассейн. Вода в нем чистая, студеная, на привкус свежая, на ощупь – мягкая, на вид – прозрачная. Нагнувшись, упершись руками в землю, Михаил приник губами к зеркалу воды, опустил в него лицо и через секунду-другую, напившись ее, приподнялся. Обтер губы, осмотрелся по сторонам. Да, действительно здесь гулял прохладный ветерок. Он освежал не только кожу на лице, но и вспотевшую шею, грудь.
Михаил еще раз, упершись руками в землю, начал наклоняться к воде, хотел еще несколько глотков сделать, но то, что увидел в ней, так напугало, что он резко отпрянул от ручья и, вскочив на ноги, посмотрел назад. Никого. Но откуда же в воде тогда отобразилась медвежья морда?
Заныло под сердцем. «Видно, грудной позвонок защемил», – подумал Михаил и, стараясь больше не делать резких движений шеей, потихонечку осмотревшись, сел у дерева и оперся на него спиной.
«Одни ведения, такого еще со мной не было. Что же это такое, что за лес, что за мир? Неужели действительно есть духи? Блин, сколько слышал об этом, но не верил, и вот на тебе, медвежья шкура, черный ворон, Мын-Лунг, «монах». Что же это? Что?» – Хруст ветки отвлек от размышлений Михаила. Но это, к счастью, не новое видение, а Чиж на ветку наступил, смотрит на него исподлобья.
– Да в шее что-то хрустнуло, – приложив руку к затылку, громко прошептал Михаил. – Все, вроде отпустило.
– Бывает, давай помогу.
Владимир спустился к нему, зачерпнул в ведро воды, ополоснув его, вылил в кустарник. Еще раз зачерпнул и, поставив ведро в сторону, наклонился, уперся руками в землю, как это делал только что Михаил, и приложился губами к воде. А потом, обтершись рукавом, широко улыбнулся:
– Так вкуснее!
– Точно, – улыбнулся товарищу Филиппов.
– Сейчас пойдем, нужно перекусить. – И заново упершись в бережок руками, нагнулся к воде и замер. И вдруг, закашлявшись, резко вскочив и споткнувшись о ведро, упал на живот и начал тараторить: – Я больше так не могу, Миша! Я больше так не могу! – Его лицо было настолько испуганным, что Филиппов сам невольно отдернулся от него и, поднявшись с корточек, начал осматриваться по сторонам.
– Ты сам меня сюда притащил. Зачем, а? Кто тебя заставил меня сюда тащить, а, Чиж?
– Да я-то чего? Я-то чего? Это не я, а Витька ушел в туман, понимаешь, – то ли стонал Чиж, то ли находился в тихом помешательстве. Глаза у него вот-вот вылезут из орбит, лицо дрожит, как и руки, которыми он тянется к шее Михаила. – Михалыч, оладь им в душу, ведь раньше здесь такого не было, одна благодать стояла. Даже медведь нас обходил, волчьего следа зимой не найдешь. Миша, а лося сколько было здесь, оленя, живи – не хочу. Но что же это сейчас, а? Мын-Лунг, он за мной пришел, конец мне.
У Владимира лицо побледнело, местами даже стало синеть. Это Михаил увидел сразу и тут же крепко взял его за руки, с силой уложил на спину, шепча:
– Успокойся, Вова, успокойся. Это от усталости тебе так кажется, когда нервы сильно напряжены и раздражены. Ложись, успокойся. – А сам, чтобы не потерять времени, начал давить подушечки пальцев на его правой руке, чтобы «разогнать» кровь. Потом пальцы его перехватили ладонь, между большим и указательным пальцами и начали мять ее круговыми движениями…
Чиж успокоился, уснул. Михаил, аккуратненько подняв его голову, положил под нее вырезанный кем-то дерн, разложенный у берега ямы-бассейна. На лице Чижа играла улыбка. Она-то больше всего и испугала Филиппова, как бы Чиж не ушел на тот свет. Рановато ему, организм у человека крепкий, закаленный. И вот тебе, нарушение психики, а с ней, как говорится, брат, не шутят. Она может за несколько часов человека убить, а может и за несколько секунд. Не раз такое встречалось – или из-за неожиданной радости, или из-за испуга – словно тромб срывается и затыкает кровоток сердечный, или лопаются сосуды в мозге, и – все! Все! Был человек, нет человека.
Михаил провел ладонью над головой Чижа, мягко посылая в нее небольшие волны теплой энергии. А она пошла и не вернулась, значит, заработала. Удивительно, что ни человек, загадка. У одного организм сразу откликается, возвращая теплые или холодные волны, тем самым стараясь все рассказать о себе. А у Чижа канула в небытие и не вернулась.
Как ни устал за эти дни Михаил, а сколько ни пытался уснуть в эту ночь, так и не смог. Чиж храпел, храпел как-то не по-мужски, то попискивая летучей мышью, то испуганной белкой, ищущей разбежавшихся своих детенышей.
«Лучше сравнить с беличьим криком, чем писком летучей мыши, – думал Филиппов. – И что же творится вокруг? Может, это вообще не видения, а вымыслы? Ну, если вспомнить детство, сидим в шалаше да страшные истории друг другу рассказываем. Вокруг ночь, поздно, родители нас уже ищут, но не столько боимся отцового ремня, как «черной руки» или «зеленого автобуса». Да что говорить, дети. А сейчас чем мы лучше? Насмотришься ужасов по телевизору, наслушаешься рассказов о страшках, и хвост жмешь. Чуть что, в кусты, хм. – Михаил выдавил из себя улыбку. – Так то, может, было и не отражением Мын-Лунга, а ветки той же ольхи или сосны? Скорей всего. Ее и увидел Чиж, но испуг настолько нашей психикой, нашими мозгами управляет, что мы даже не можем сразу и осмыслить то, что увидели. Точно любую появившуюся тень готовы принять за дух медвежий, любую птицу – за колдунью…»
Михаил встал с нар и, почесывая бок, прошел к окну и выглянул в серую ночь. Большая луна все хорошо освещала во дворе, и дровницу, и скамью со столом, и деревья с кустарниками…
Умостившись на краю скамьи, уперся локтями о стол и, уткнув подбородок в сложенные ладони, продолжал смотреть в окно. Ничего такого страшного в лесу и не виделось: ни мышки, ни совы-охотницы, ни соболя, а ощущался только покой и лунные тени. А они были от деревьев. Тянутся куда-то ровными линиями.
Зевота до боли растянула мышцы на лице, а спать не хотелось.
Только утром понял Михаил, что уснул за столом. Проснулся от неудобства, ныл локоть. Но так еще хотелось спать! С трудом оторвал свое ватное тело от скамьи и перекатил его на нары.
Прозрачность воздуха начала расслаиваться на какие-то паутинки и трещинки. Михаил протянул ладонь, чтобы их потрогать, но не получилось. Рука была плохо управляемой, металась из стороны в сторону и никак не могла ухватить эти трещинки. А почему воздух трескается? И только сейчас, уловив издали тянущийся звук, он понял, почему так происходит.
– Ти-и-и-у-и-и-у-у-у. – И когда этот звук начинал усиливаться, новая трещинка появилась прямо перед ним и начинала тянуться вверх, вниз, в разные стороны. – Ау-у-у-а-а-и-и-и. – А рядом появлялась паутинка, только сделана она не портным – пауком.
Михаил попытался найти «музыканта». Пищало дерево. Оно старое, уже умерло, а когда падало, уперлось в сосну, стоящую рядом, вот и трется о качающееся дерево, издавая такие звуки. Как же убрать этот смычок? А ветер разгулялся вовсю, и музыка ти-и-и-у-и-и-у-у-у все больше и больше нервирует Михаила. А вот появилась новая трещина в воздухе, и она тоже пищит: ци-и-ци-и-и.
– Вставай, вставай! – Чиж тормошит Михаила за плечо. – Пришел он, вставай быстрее.
– Что? – отмахнувшись от назойливого товарища, уселся на нарах Филиппов.
А тот с прищуром смотрит на Михаила и, подняв вверх указательный палец, шепчет:
– Слышишь?
– Что? – Михаил, упершись спиной в стену, никак не может понять, что Чижу нужно от него.
И услышал. Это действительно была музыка. Во сне этот писк был ему неприятен, он нервировал. А эта – наоборот: ау-у-у-а-а-ти-и-и-у-у-ти-тии. Она напоминала музыку ненцев, живущих в тундре, где зимой все превращается в снежную пустыню и пурга своими мерзлыми пальцами «играет» на острых концах льда: и-и-у-и-и-у-у-у.
– Что это? Вроде бы играет варган?
– Да, – соглашается Владимир. – Это он пришел за нами! – еще тише шепчет Чиж, и в глазах его испуг.
– Кто?
– Шаман.
– Какой шаман?
Владимир приложил указательный палец к губам и, посмотрев на Михаила, прошептал:
– Кев Лук.
– Шаман Кев Лук.
Чиж кивнул головой и снова приложил палец к губам, прося Михаила молчать и не шуметь.
«Ий-ку-у-у, – после «тишины» заново раздалась песня варгана, – ий-ку-у-у, ий-ку-у-у».
И опять опустилась тишина. Птицы будто только и ждали окончания музыки варгана, и после того как он замолчал, лес наполнился их сильным многоголосием, будто они начали между собой обсуждать его музыку.
– Он прислал эту песню.
– Что, что? – Михаил, обтирая сонное лицо, вопросительно посмотрел на Чижа.
– Это дух принес нам его музыку. И в последних звуках он сказал нам, чтобы боялись.
– Боялись? – резко встал со скамейки Михаил. – Володя, что ты тут за глупости говоришь? У тебя что, крыша поехала? Да хватит здесь играть в какие-то мистические игры со мной! Хва-тит! То Витька в какой-то туман ушел, то какой-то шаман нас к Ворону утащил, то этот сейчас стаи медведей с волками на нас наведет или колдуний?! Заколебал ты меня уже своими выдумками! Заколебал! – И, сильно хлопнув дверью, вышел из избы.
«Труса нашел!» – Сжав губы, Михаил вытащил патроны из стволов и, подняв ружье, прищурившись, посмотрел в них. Не ошибся, в верхней части правого ствола застряла веточка. Вытащив ее пальцем, бросил на землю и еще раз, для убедительности, посмотрел в них. Дробовые патроны вставил в патронташ, а в стволы ружья – патроны с пулями. Так спокойнее будет, дробью медведя только разозлишь.
Огляделся. Что же испугало его? Потихонечку встав на колени, медленно, с напряжением всмотрелся в то место, где что-то ему приметилось. Да, да, вроде под той старой елью ему показалась чья-то тень, будто человечья или медвежья. Володя Чиж ни раз его предупреждал, медведь тихо ходит, даже рядом не услышишь его, если этого он не захочет. Хоть бы только это не косолапый был.
Вытерев пот со лба, Михаил встал в полный рост и снова замер. Никого и ничего не видит. Фу-у. А до той сосны-великана еще идти и идти.
А может, то росомаха была или волк? Хм, ну этих зверей сейчас не стоит бояться, летом они сытые. И, потихонечку наступая на мох, пошел дальше.
Хорошо, когда идешь с напарником, медведь двух человек побаивается. Но не стоит забывать, что сейчас у медведей время гона и они ничего не боятся – и на слона пойдут. В принципе, в это время любой самец опасен, несмотря на его возраст. А медведица? Ну…
И снова к Михаилу вернулось чувство, будто за ним кто-то продолжает следить. А откуда здесь людям быть? А может, это сам Чиж за ним крадется и хочет посмотреть, попугать его? Да, он не дурак, знает, что человек с испугу может и стрельнуть. А если это действительно медведь? Хоть бы рявкнул для острастки. А может, это росомаха или рысь? Они тоже могут красться за ним. Ну, могут, и что дальше? А может, это лосенок какой-нибудь, отбившийся от мамки? А та церемониться не будет, задавит и волка, и медведя сразу.
Михаил резко развернулся назад и посмотрел предположительно в то место, откуда ему казалось, что за ним следят. А увидев – дернулся, чуть с испугу не нажал на курки. Но, к счастью, вовремя понял, что это всего лишь одна из старых елей, ее ветви, опустившие свои тяжелые лапы к земле, держали на себе кусок большой то ли сосновой, то ли кедровой коры, непонятно откуда оказавшейся здесь. Скорее всего, дерево старое лопнуло от ветра, вот она и отлетела сюда.
«Фу-у-у», – вздохнув с облегчением, Михаил пошел дальше.
До остова старой сосны-великанши, торчащей из мелкой поросли березняка, осины и других деревьев, еще не понятно сколько идти. На глаз – с полкилометра, не больше, а идет к ней уже больше часа. Что говорить, он уже не раз так ошибался, в лесу трудно определить расстояние, тем более по вершине дерева. Ладно, нужно прибавить ходу, а то Чиж уже, наверное, ждет его и матерится. И прав, прав Вовка, через несколько часов и ночь опустится, а они еще только половину пути прошли до дома шамана. Как он его назвал? Кев Лук? Хм. Что же он охраняет? А вот это самое интересное, наверное, какую-нибудь фигуру глухаря или медведя, а может, и ворона. Да уж, для этих людей мир – это сказка. Они верят в духов, а видят ли их?
Что-то хрустнуло справа, Михаил резко посмотрел в ту сторону и охнул – это точно была человеческая фигура. Да-да.
– Володя! Не шути! – громко сказал он. – Выходи, хватит меня преследовать.
Но из-за высокой ели никто не показался. Направив в ее ветви ружье и держа его наперевес, потихонечку пошел к нему.
– Я сейчас стрелять буду! Кто ты? Ну, выходи!
Несколько шагов вправо – ответа нет. За елью росло несколько тонких молодых березок и низкая поросль ольхи. Обошел ель, никого. Что за видения? Неужели это ему от страха кажется, что кто-то его преследует? Скорее всего, так и есть. Эту часть тайги Михаил помнил. Еще лет двадцать назад он здесь несколько раз хаживал с Чижом и его друзьями. Хаживал и трясся от страха, потому что здесь было медвежье царство. Что ни шаг, то их след. То муравейник разрушен, то на дереве своими когтями глубокие метки оставил, то ягодный или кедровый «пирог» (кал) оставил, от него еще пар идет.
А вот в этот раз Чиж только удивлялся – ни одного следа медвежьего. Еще полтора месяца назад все было нахожено ими, а сейчас наступило время медвежьей любви, и хоть бы рыкнул кто из них. Да не может быть этого! Ну не может быть! Что же, или кто их отсюда выгнал? Шаман?
Это так Чиж подумал. Хм.
Капылуха с малыми птенцами-глухарятами, шумно выскочив из-под кустарника, испугала его. Чуть не стрельнул. Хорошо, сдержался. Фу-у-у!
Огромная серая курица остановилась на секунду-другую метрах в двадцати от Михаила и заквохтала, зовя к себе птенцов. А каждый из них по росту уже не меньше хорошего бройлерного цыпленка, несутся к ней, сбивая цветки брусничника, черничника. Но еще птенцы. Послушные, наверное, еще и не знают, что такое страх. А квочка, вытянув шею вверх, словно пересчитывала их и, успокоившись, спокойно пошла за куст, уводя от незваного гостя своих деток.
Здорово! Да, глухаря здесь много, а может, и косача. Березняк, ольха, ель, сосна, ягодник, кругом обеденный стол. Живи – не горюй. Что говорить, птицам не нужно зарабатывать деньги на еду, одежду, делать карьеру. Природа всем обеспечила их. Даже человека не боятся, наверное, сравнили его с медведем или лосем. Мало ли каких в лесу зверей ни бывает.
Что-то мелькнуло справа. Осмотрел ель, несколько осинок со светло-зеленой листвой. Может, рябчик? Хотя нет, он шумная птица. Скорее всего, дятел или кукушка, или, или, или… И, открыв рот, остался смотреть на что-то темное, затихшее под нижней веткой. Коршун? Филин?
Михаил, пригнувшись, присел и, прищурившись, всматривался под ветку ели. А оно находилось или посередине дерева, или за ним. Двинулось. Что же это? Человек?
– Стой, кто ты? – окликнул «это» Михаил.
А оно его и не слушало, удалялось глубже в лес. И только сделав несколько шагов в сторону, он удостоверился, что это человек. Невысокого роста, в темном полупальто.
– Кто ты? – еще громче крикнул Михаил.
И «он» услышал, расправил крылья и без шума скрылся в таежной дали.
Но это же была не птица, а человек. Скорее всего, старик или женщина. Да, да, это та самая женщина, которая ему несколько дней назад встречалась в городе у спортзала. Да, да, именно она была такого роста, в демисезонной куртке, которую он сейчас спутал с полупальто. Что-то подтолкнуло его кинуться к тому месту, где только что он видел не птицу, а человека. И точно, у старого пня, на осыпавшейся трухе остался человеческий след. Его очертания были четкими, небольшими, с продавленной каблучком ямкой. А улетала, как птица. Может, показалось, а она, это, скорее всего, женщина, с испугу махнула руками и убежала.
Быстро пошел в ту сторону. Молодой березняк рос не плотно, вся земля во мху. Но и следа на нем не было видно, а если по нему кто-то прошел бы, то остался бы, как вмятина от ног Михаила. Кто же это был?
И только сейчас он уловил дальний звук музыки шамана – и-и-у-и-и-у-у-у, ий-ку-у-у, ий-ку-у-у.
«Кого же он зовет? Вспомнились слова Чижа. Может, нас с ним? А кого же еще, ведь Кев Лук хотел меня видеть. Зачем? Понятно. Или отругать за мои фантазии-лечения, либо что-то дать мне. Скорее всего, второе».
А глаза осматривают деревце за деревцем, кустарник за кустарником. Неожиданно возникла поляна безо мха, с потрескавшейся, высушенной глиной, и… оторопел, посередине этой возвышенности островка стоял остов от огромной сосны, к которой и шел Михаил. Остатки дерева великана были широченными, с глубокими трещинами. И главное, на дереве ничего не осталось от коры, а только дыры, словно просверленные сверлом. Это выходы короедов или еще каких-то насекомых. Но, что больше всего удивляло, по своей величине они были большими и ровными, что отвергало версию, будто их расширили дятлы.
Михаил поднял голову и зажмурился от лучей солнца, поднявшегося в зенит почти над остовом дерева-великана. И какое же оно высокое! Метров трудно и предположить сколько. Может, двадцать, может, тридцать, даже кажется, что его вершина прячется в облаке. Ну откуда же оно может быть в ясную погоду, это облако?
Обойдя вокруг дерева, осмотрел весь островок. Каждый шаг отдавался гулом, более похожим по звуку на эхо. Удивительно. Такое впечатление, что этот островок выдавлен из-под земли, как из тюбика зубная паста, с наплывами-пузырями. Потрогал один из них, нагретый солнцем. Положив рядом с деревом рюкзак, облокотился спиной на один из более пологих уступов. Это, скорее всего, часть корня, вылезшего из-под земли. Не Пушкинский ли это дуб, на ветках которого сидит Русалка, ходит кот? Ну и пусть. И что интересно, куда-то исчезла из тела усталость, в мыслях – свежесть. А какой воздух здесь чистый, осязаются все его оттенки – кислого перегноя торфа, аромат сосны, сухости и сырости. И все это проходит мимо носа, волнами. Где-то такой воздух он уже чувствовал.
– Ч-ч-ч-щ-щ-щь! – Шепот Чижа в ухо тихо разбудил Михаила. – Только не торопись. Миша, все, что ты сейчас увидишь – это настоящее. Главное – не испугайся, держись.
Филиппов отклонил свое лицо от головы Владимира и посмотрел вдаль. Ничего он такого, что его могло испугать или удивить, не видел. Потрескавшаяся и местами выпученная темная глина заканчивалась метров через двадцать-тридцать буйной порослью молодой березы, осины, ольхи, сосны. И вся земля под ними была покрыта таким же буйно растущим мхом, брусникой…
Чиж отклонился от Михаила и уселся рядом.
– А что здесь?
– Сам не знаю. Но то, что скоро это начнется, точно.
– А разговаривать можно? – продолжил тихо шептать Филиппов.
– Не знаю. Ты ничего такого не видел?
– Чего? – сразу не понял вопроса Михаил.
– Значит, ничего.
– А-а-а, видел, видел, то ли птицу, то ли человека.
– Хм. А мне показалось – йети.
– Че-е-е?! – с испугу приподнялся Михаил.
– Все, Мишенька, начинается…
И куда делась белая ночь, которая еще и в начале июля молочным туманом растворяет черные чернила неба, об этом Михаилу не думалось. Он был заворожен падающими звездочками-метеорами, оставлявшими после себя в воздухе белые полосы. Луна огромным апельсином повисла над ними и завораживала своею красотой. И только хотел Филиппов что-то сказать своему товарищу, хватая его рукой за колено, но тут же почувствовал дуновение холодного, ледяного воздуха. Это было для него так неожиданно, что он даже не почувствовал, как сильно Чиж сжал его ладонь.
Озноб, дрожь тела, болевой прикус зубами нижней губы… Все это было внешними действиями, на которые он не обращал внимания, да и не мог, потому что внутреннее чувство было еще более неприятным. Ледяной холод, пронизывающий своими невидимыми стрелами тело, начал свое дело. В глотке сперло дыхание, только нос еще сопротивлялся льду, с огромным усилием вдыхая в себя остатки воздуха. Живот начало крутить, сердце «оторвавшись» от сосудов, падало вниз, в голове помутилось…
…Музыка варгана: «И-и-у-и-и-у-у-у, ий-ку-у-у, ий-ку-у-у». – Она приходила из воздуха, как вьюга, как песня далекого ветра, оставшегося один на один с собой среди таежных болот. И его зов никто не слышит из братьев и сестер, и он, как волк, воет, прося эхо, чтобы его голос был донесен в самые дальние уголки болот и лесов.
Казацкая дружина, одетая в оленьи или лосиные шкуры, остановилась у болота. Прикрыв рукой глаза от ярких лучей солнца, один казак вытянулся в стременах и смотрел вдаль.
– Туда ушли, – громко сказал он. – Ниче-е-е, зима придет, нагоним.
Говорил он только один, другие смотрели то на него, то вдаль. Лошади низкие – с трудом удерживали людей на себе и, пытаясь вытащить из вязкого торфа ноги, раскачивали казаков на себе.
– Ладно! – крикнул старший и, развернувшись к казакам, гикнув, направил своего коня от болота.
Когда казаки скрылись за вершиной, куда вела дорога, из островка, поросшего кустарником, вылез человек и направился к Михаилу и Чижу. Но их он почему-то не видел. Это был Виктор, Виктор, но Филиппов не мог ни сказать ничего, ни вскрикнуть, ни шагнуть к человеку, из-за которого он пришел сюда. И более того, он себя вообще не видел, ни своих рук, ни ног, словно превратился в какую-то воздушную материю.
Виктор, скинув с себя куртку, стал на колени и, скатав, как ковер, зеленый мох, начал выбирать из-под него землю. Что удивительно, это был песок, а не торф, видно, нанес его сюда с той самой дороги, по которой уехали казаки.
Яма увеличивалась быстро, но была неглубокой. Вытащив с ее дна оленью шкуру, Виктор постелил ее рядом с собой и начал выкладывать на нее какие-то предметы. Его спина мешала рассмотреть эти вещи, и Михаил, как ни пытался, не мог сдвинуться ни вправо, ни влево, ни привстать. И только когда Воробьев встал на ноги, удивлению не было предела. На шкуре лежали какие-то литые из железа статуэтки – лягушка, медведь, птицы, сверху бубен. Под ними – панцирь, лук, стрелы.
Виктор смотрел на часы и на небо. Оно начало темнеть, а с ним все ярче и ярче стали вырисовываться очертания луны, как огромного темно-желтого шара. На землю стали сыпаться мириады метеоров. Что-то вокруг резко качнулось, дыхание стало захватывать, и сердце забилось внутри, словно молот о наковальню. И тяжесть, влезающая в голову, раздавливала все – череп, сознание. Михаил чувствовал это отчетливо…
Дрожа всем телом, Михаил потянул на себя куртку, лежавшую рядом, но дрожь в ногах, как и во всем теле, не унималась. Очень хотелось спать, но не удавалось – никак не мог согреться. А как только закрывал глаза, то Володя Чиж или Витька Воробьев тянулись к нему и пытались забрать у него куртку, которой Михаил укрывался. Но он не отдавал ее, крепко схватившись за рукав и воротник, натягивал ее на себя, на самый подбородок.
– Нет, нет, Володя, ты зря его туда потащил, можно было и с бугра понаблюдать за этим небесным представлением.
Голос говорящего Михаилу был хорошо знаком, но, как назло, никак не мог вспомнить, чей он.
– Там же под низом ледяная пробка. Я же тебе говорил.
– Ну, ты же меня туда водил, когда это начиналось, представление.
– О, нашел с чем сравнивать, ты-то у нас самый закаленный, – смеется. – А что осталось из настоек?
– Кедровки немножко, иван-чая с пол-литра, мед дикий.
– Ты его еще не выкинул? Зря, им и отравиться можно.
– Так я же живой.
– Володя, с этим делом не шутят.
– Ну откуда ты знаешь, что мед с клоповника собирали пчелы, а, оладь им в крылья?
– Я не знаю, что такое клоповник, а вот с багульника – так это точно они собирали этот нектар. А он такой же ядовитый для человека, как мухомор, сам знаешь.
– Тебя, может, и тошнило, но я вчера по капельке этой настоечки в чаек добавил, и все нормально.
– И Мишке?
– Так капельку! – протяжно провыл Чиж
– Ё-кэ-лэ-мэ-нэ, Володя. Так он не только простыл, да еще и отравился этой твоей капелькой. Ё-кэ-лэ-мэ-нэ.
– Вот, оладь тебе в рыло!
Михаил с трудом слушал ссору кого-то с Чижом. С кем же Чиж говорит? А как не хотелось вылезать из теплой куртки, чтобы узнать это!
Медведь лез на дерево. Животное было огромным и сильным. Его когти впивались в кору со скрежетом, зубы громко клацали, и он уже вот-вот своей пастью схватит его за ногу и перекусит. Но Михаил никак не мог залезть выше, что-то мешало ему. Скорее всего, это ветка, упершаяся ему в плечо. Да еще и какие-то муравьи лезут по его коже, да так больно кусаются, что выть хочется.
Михаил машет руками, сбивая муравьев с себя. А к ним еще добавились и пчелы. Гудят, жужжат и жалят, жалят его в руки, в ноги, а еще и этот медведь, лезущий снизу. Михаил оттолкнулся от дерева и полетел вниз…
– Миша, Миша, просыпайся, чаю нужно тебе попить, а то сгоришь.
Перед глазами было знакомое лицо, но никак не мог понять, кто это. Борода, местами поседевшая, закрыла почти все лицо этого человека. Глаза, как глаза. Волосы кудлатые, длинные, нечесаные. Еще и улыбается.
– Миша, не узнаешь?! Это же я, Виктор Воробьев. Миша!..
– Мне холодно, – с дрожью прошептал Филиппов.
– Это тебе так кажется, просто переохладился ночью, да немножко отравился багульником.
Тяжесть в голове еще не ушла. В висках что-то стукало.
– Давай, давай, поднимайся. Миша, Миша! А ну-ка, настройся, ты же это умеешь! Давай, давай, включайся и разгоняй свою болезнь.
– Да, да. – Усевшись на нарах, Михаил с трудом поднял голову и, попытавшись улыбнуться, протянул руку Виктору:
– Привет, дружище!
Чай с блюдца (откуда только оно здесь оказалось) обжигал губы, но Михаил, не отрывая их, втягивал в себя эту горячую, сладкую и бодрящую воду. И только он заканчивался в блюдце, наполнял его заново и пил, пил, пил. К миске с супом не притронулся, как и к нарезанному салу, к луку, к дымящемуся парному птичьему мясу. Прислушивался к разговору Виктора с Володей, но в него не вступал.
– Вы меня извините, ребята, я еще полежу, – поставив блюдце на середину стола, прошептал Михаил.
– Это правильно, – поддержал его Виктор. – Печку продолжать топить?
– Не, не, хватит, уже отошел вроде, – поднял руку Михаил и, отвернувшись к стенке, накрывшись с головой курткой, сказал: – В голове такой бардак.
– Выкинь сейчас же этот мед, Володя! – громко прошептал Виктор, выходя из избы. – Отравитель ты наш.
Вечерняя прохлада успокаивала сердце. Сознание вернулось на место и стало спокойно работать в своем обычном ритме. А вместе с этим и в висках перестало давить, и свежесть в голове снова появилась.
Виктор с Владимиром пришли поздно. Увидев их, Михаил успокоился. Значит, ему не приснилось, что ребята собирались уходить в лес. Подвесив над костром котелок с остывшим шулюмом, пошел к дровяной кладке.
– О-о, да ты еще и дров нарубил! – улыбнулся Виктор и, обняв Михаила, сказал: – Ну, привет, дружище. Мне Володя все рассказал, что ты в отпуск собирался. Извини, не знал, но ты пойми, здесь происходят какие-то непонятные события, атмосферные это или природные явления, не знаю. Я бы даже сказал по-другому – фантастические, сказочные события, мистические. Миша, – Виктор присел на бревно, и постучал по нему ладонью, приглашая и Филиппова присесть рядом, – сразу все и не расскажешь. А я даже не знаю, с чего и начинать.
– Хм, – в ответ широко улыбнулся Михаил. – Да уже и сам насмотрелся на кое-что здесь. Ты это, как пропал-то? С этого начни.
– Длинная история. – Посмотрев на Филиппова, Воробьев поднялся с бревна. – Сначала накорми, а то на голодный желудок и мозг отказывается работать. Подхватив нарубленные ветки, понес их к костру.
Что удивило, это сани, которые подтаскивал к двери избы Чиж. Ладно бы зима была, а то летом – и сани. И что интересно, направляющие полозья из дерева, вычищенные до белизны, спереди одинаково загнуты. Это для того, чтобы за ветки не цеплялись, в траве и в кустарниках не путались, догадался Михаил. Но больше всего интриговало, что лежит в нескольких мешках.
Первым начинать разговор на эту тему Филиппов не решился. Помог Чижу стащить с саней один мешок, он оказался тяжеленным, и что-то в нем постукивало. Железо. Второй мешок помог Володе стаскивать с саней Виктор. Оглядевшись по сторонам, он что-то шепнул Чижу. Тот сразу же направился к дровне, взял топор и ушел в лес.
– Что это? – поинтересовался у Воробьева Михаил.
– Доспехи, – в ухо шепнул Виктор, – пятнадцатого века.
– А чего прячешь их и от кого?
– Та. Чиж сказал, что за вами «хвост» был.
– Не понял.
– А он всегда есть, – вздохнув и чему-то ухмыльнувшись, перебрав пальцами свою бородку, тихо сказал Воробьев. – Я, Миша, лет десять, если не больше, с «хвостами» здесь. Всем хочется без мучений набрать «сувениров». Одни копаются в местах, где были бои в Первую и Вторую мировую войну, другие – в древних местах. Вот как мне удалось здесь кое-что взять да по глупости об этом в столице на двух семинарах рассказал, да дал в Екатеринбурге интервью в один журнал, так и «хвост» получил. А он, брат, из таких ребят состоит, которые и убить готовы за простой меч, которому века три всего-то, ну, может, четыре. А здесь и богаче находки есть.
– Я икону видел у Чижа.
– Это я попросил, чтобы он тебе ее показал. Ей не менее тысячи лет. А есть и другие иконы, помоложе той – и золотые, и серебряные. И, что особенно важно, изготовлены они здесь из болотного золота, серебра. И не только иконы, а и животные, птицы. Слышал о Золотой бабе? А она не одна, Миша. Здесь в каждом поселении шаман жил, и все они знали дорогу к кузнецам местным. И жили они не в остяцких городах, а в лесах, сбежав от царя, от татар и промышляли тем, чем умели заниматься. А для местных жителей – хантов, манси, татар, пермяков – их изделия были ценными.
Шулюм получился недосоленным, это отметил вслух только Чиж. Ели быстро, словно куда-то торопились. Закончив ужинать, разлив по кружкам чай, Виктор вышел во двор, уселся на скамейке у избы и позвал к себе Михаила.
– Спасибо, дружище. А теперь можно и поговорить, а то через час снова начнется светопреставление.
– Угм. – Сделав глоток горячего чая, Михаил посмотрел на товарища. – Так куда ты пропал?
– А ты вот своими руками поводил бы и выяснил, – с ехидцей на лице посмотрел на Филиппова Виктор.
– Я не ясновидец.
– Извини, это так моя жинка думает. Да и отец тоже. Я не знаю, Миша, как это назвать, – немного подумав, продолжил разговор Воробьев, – но что-то похожее на искривление времени. Понимаешь?
– Хм, – с удивлением покачал головой Михаил. – Эту мысль подсказал мне Федор Алексеевич Скуратов, он недалеко отсюда живет. Да и я почему-то с ним согласился, хотя понимаю, что этого не может быть, но что-то такое есть.
– Ну, вот и хорошо, – перебил Михаила Виктор, – легче будет говорить на эту тему. Ты, надеюсь, расспрашивал его об исторических окнах. Скуратова?
– Так это правда?
– А как ты думаешь?
– Лягушка там есть? – кивнув на мешки, прикрытые ветками, спросил Михаил. – И кольчуга?
– Да.
– Значит, это был не сон? Казаки у болота стояли, кого-то искали. Потом ты на острове в куртке плащевой?
– Нет.
– Ну не верю я в это, Витя? – захлопав рукой по груди, громко прошептал Филиппов.
– Я тоже.
– Ты что, их украл?
– Да как тебе сказать? Купил. Здесь недалеко, под Агиришем, стояло в те давние времена Кодское городище. Временное, так сказать. Еще при Иване Третьем здесь, по берегам Оби, Ендыря хантыйские, остяцкие и вогульские княжества стояли. К примеру, километрах в ста пятидесяти отсюда – Алычевых. Воинственные. Платили России дань мехами, золотом, на племена рядом живущие нападали, забирали у них все – оленей, меха. У Ивана Третьего в те годы сил не было навести здесь порядок, защитить племена хантыйские и мансийские от их набегов, он вел войну с новгородцами, ливонцами, татарами казанскими и крымскими. Но когда он победил татар и новгородцев, то сразу же сюда, в Югру, отправил мощное пятитысячное войско под командованием князей Петра Ушатого, Симеона Курбского, Заболоцкого-Вражника. Слышал? – улыбнулся Виктор. – А другого выхода, Миша, не было: мало того, что Югра ему не платила дань – кодские князья не только об этом забывали, да еще и грабили города, деревни северо-восточных окраин Московии – пермяков, вятичей и других. Особенно этим любил заниматься кодский князь Молдан. Он по науськанью родни да соседей решил жестоко отомстить русским за свое поражение от войска князя Федора Курбского. Это было в 1483 году. Видите ли, не мог пережить Молдан своего унижения, когда, будучи в плену, выпрашивал милости у царя. И тот смилостивился, вернул ему владения, доставшиеся ему от предков, но с одним условием – будет собирать дань и платить ее Московии. А когда подальше от царя ушел, то снова начал заниматься старыми делами, ничего не платя. Обозлился из-за этого на него Иван III и направил в 1499 году сюда князя Федора Курбского с войсками. Они наголову разбили орды остяцких и вогульских княжеств и принудили их подписать договор о вступлении их земель под защиту великого князя Московского.
– А я только знал историю про Ермака с казаками.
– Это по школьной программе, – похлопал по плечу Михаила Виктор. – Второй раз Иван Грозный порядок здесь наводил. Но это уже чуть позже произошло, когда кодские остяки московскому царю челобитные посылали, через Сибирский приказ. Мол, живем мы по краю Оби, кормимся рыбою, а других промыслов – охотой и кузнечным делом заниматься, добывать пушнину и ископаемые, государь, у нас нет возможности. Кондинские остяки и пелымские вогуличи не дают нам этим заниматься, и более того – постоянно нападают на наши поселения, грабят. А в те времена из Московии много крестьян сюда бежало. Вот здесь, к примеру, где мы сейчас с тобой находимся, и было одно из небольших поселений. – Виктор ткнул пальцем в землю. – Здесь, Миша, вот здесь прямо. И привел их сюда священник с Ендыря, они жили приблизительно там, где сейчас поселок Каменный.
– Далековато. Это ж от Югорска километров триста. А кто священником был?
– Священником? – словно очнулся после короткого молчания Виктор. – Феодосий, говорит шаман. Говорит, русый он был, здоровяка и камни знал горные. И привел сюда семьи кузнеца и других мастеров, охотников, древоточцев.
– Это тебе сказал шаман? Как это понять?
Но Виктор не ответил на этот вопрос, о чем-то задумался, видно, какая-то новая мысль его посетила.
Михаил, подбросив веток в костер, наблюдал за Чижом, чистящим свое ружье.
– Вот я, Мишенька, и сказал тогда на семинаре, что золото в болотах добывали эти поселяне, серебро и делали из них не только иконы, но и ходили с ними в соседние стойбища хантыйские, обменивая их на шкуры, мясо, хотя им и своего пропитания хватало. Но цель у священника Феодосия была другая в этом заложена. Ханты, манси – язычники. Они верили в Золотую бабу. И когда кузнец им ее сделал из серебра, а Ворона – из золота, обиделись на него они. Но эта обида была только из-за того, что Бабу нужно было сделать из золота, а не из серебра. Мол, слышали они, что у кондинского княжка есть она, золотая.
А услышав это, Феодосий упал ниц и начал молиться Христу, иконе, которую к ним с собой принес. И произошло знамение: разверзлись тучи, и появился среди них Сын Божий и окрестил он народ хантыйский и сказал, чтобы слушались они священника, в его устах – правда. И позолотела эта Баба, а Ворон стал серебряным.
И видел это шаман, и созвал он духов. И Феодосий остался при нем и видел он духов, и говорил с ними, и они слушали его. И сказал один из духов, что он видел ангелов Божиих, и они его защищали от злых духов подземных. И услышали это люди и стали они смотреть на икону и учиться у Феодосия молиться Богу. Но при этом у них договор был с шаманом, чтобы не мешал он выбирать своему народу обращаться к Богу.
– А ты говоришь, что шаман помнит, как звали священника того – Феодосий? – спросил Виктора Чиж. – Это сколько же тогда лет тому шаману?
– Дух его приходит и говорит.
– А кто же такой Кев Лук, к которому, Володя говорил, что я должен прийти?
– Он тонх-урт, хранитель идолов. И дорога к нему еще не открыта, Миша. Что-то мешает ему это сделать, но он знает про тебя, он зовет тебя и называет тебя чепэнын-хоем, то есть ворожеем, которому Бог дал силу.
– Угу, хорошо. – Подбросив обрубок толстой сухой сосновой ветки в костер, Михаил глубоко вздохнул и подумал про себя: «Здесь они, видно, все рехнулись вместе со мной». – Вить, один вопрос: а что то за туман, в который ты ушел, а сейчас вышел из него?
– Туман? – Виктор, не отрываясь, смотрел в глаза Филиппову. – Туман как туман. Это когда пар поднимается из воды реки или болота или воздух очень влажный, а земля… – И, словно прислушиваясь к чему-то, замер, подняв указательный палец вверх.
Плавный, протяжный звук, раздавшийся вдалеке, привлек внимание и Михаила.
«И-и-у-и-и-у-у-у, ий-ку-у-у, ий-ку-у-у».
Музыка варгана потихонечку стала нарастать своими звуками, плавно плывущими в волнах воздуха, наползая на Михаила сверху. Что это? Он еще ни разу не видел музыку в физическом теле, а это была именно она, превратившаяся в большие ладони, перебирающая своими туманными пальцами ветки, листву, верхние стволы деревьев. «И-и-у-и-и-у-у-у, ий-ку-у-у, ий-ку-у-ук-ка-а». Нет, это не пальцы и вовсе не руки, а вороний клюв, огромный вороний клюв целится в него с верхней ветки сосны. Злой клюв, злой! А какие страшные глаза у этой птицы, налившиеся кровью. Это она его хочет клюнуть…
Медвежий рев, раздавшийся невдалеке, был настолько неожиданным, что Михаил с испугу подпрыгнул. И куда-то в это же мгновение исчез ворон, как и мутное облачко, тянущееся к нему.
– Вот оладь им в пасть, – выругался Чиж, всматриваясь в кустарник, разросшийся около бугра. – Третий. И откуда они? Здесь, когда начинается это, – кивнул в сторону того остова огромного дерева, – они, оладь им в душу, уходят. Не оттуда ли они к нам заглянули, Вить?
– Кто его знает, – прошептал тот. – Давай, лучше руководи парадом, а то я…
Рев медведя раздался совсем близко, за тем самым кустарником, куда всматривался Чиж.
И выстрел, сделанный в то же мгновение Чижом, был точным. Ветка кустарника, сорванная мощной силой, взлетела вверх, и из середины ольховника что-то огромное, черное с ревом бросилось в их сторону. Это был медведь.
Что было дальше, Михаил не понял. Он только видел себя, поднявшегося на ноги, и, упирая приклад ружья в свое плечо, сделал два выстрела в бегущего к нему огромного животного. А потом, сжав со всей силой два патрона в ладони, забыв их вставить в ружье, открыв рот, следил за происходящим.
Чиж, прикрыв собой Михаила, прицелился в зверя и начал стрелять без остановки: бах, бах, бах, бах…
Медведь, получая мощные удары пуль, вздрагивал всем телом, затем сбавил скорость и буквально в трех метрах от них остановился, поднялся на задние лапы. Голова его с силой метнулась назад от удара очередной пули.
…Бах, бах. И это огромное животное шагнуло назад, а потом, наклоняя туловище вперед, подняв свои лапы вверх, начало падать. Его огромные когти-ножи чуть не задели лицо Чижа. Но Владимир так и продолжал стоять, как изваяние, не шелохнувшись. Подскочивший к нему Виктор замер рядом с медведем, всматриваясь в него – мертв ли. Но в тот же момент сзади них заревел другой медведь. Развернувшийся первым к нему Виктор крикнул:
– Заряжайте! – И, прицеливаясь, сделал выстрел.
Михаил очнулся от оцепенения. Вытащив из стволов пустые гильзы, на их место воткнул новые патроны и, вскочив на ноги, смотрел в то место, куда выстрелил Воробьев.
– Ребята, – громко просипел Чиж, – в избу. Бегом!
– Ты че, крыша поехала? – воспротивился Виктор.
– А кто его знает, оладь ему, – осматриваясь по сторонам, продолжал сорванным голосом сипеть Чиж. – Думаешь, мы им нужны? Первый, что ревел, уже стар – так, для виду самку зовет, а второй совсем молод. Он-то и опасен.
– А я в кого сейчас стрелял?
– В старика. Боюсь, что здесь и та медведица, Миша, что дня три назад нас гнала. Она, похоже, и привела сюда своих женихов.
– Вы о чем?
– Потом расскажу, эхгэ, – кашлянул Владимир.
Услышав это, Михаил почувствовал дрожь в теле.
– Миша, твоя цель сзади, смотри туда, откуда вышел тот медведь, которого только что завалили. Оладь ему в морду! – И смотри, чтобы не поднялся. Витя, ты гляди за зоной от избы сюда.
Тишина, воцарившаяся вокруг, начала раздражать. Михаил только и успевал просматривать все свободные зоны со своей стороны, не забывая поглядывать на лежащего на брюхе невдалеке от него огромного медведя. Запах, шедший от него, был вонючим, словно эта зверюга вывалялась в падали какого-то гниющего животного. Но нос быстро привык к этому запаху, и уже через какое-то время Михаил перестал прикрывать рукавом его, а внимательно всматривался в лес.
Звонкий щелчок, раздавшийся где-то вверху, вспугнул Михаила, и он стал дрожащими руками водить прицелом по веткам. Но, когда увидел белку, успокоился. Задержав на ней пару секунд взгляд, осмотрел все кроны растущих рядом деревьев – ничего. И, резко опустив глаза, оторопел.
Что это было, он так и не успел понять. Осознав, что это что-то страшное и опасное, пальнул в него и начал в карманах искать другие патроны.
Выстрел кого-то из ребят, раздавшийся рядом с его ухом, немножко оглушил Михаила.
И вот наконец-то он нашел патрон, вытащив его, попытался вставить в ружье.
– Миша! – раздался крик Чижа. – Вытащи гильзы из ружья и вставляй патрон! Ну!
– Блин! – только и выкрикнул в ответ Михаил, продолжая бить патроном в гильзу, застрявшую в стволе его ружья, и искать глазами то что-то страшное, похожее на медведя, стоявшее только что шагах в десяти, а может, и ближе.
– Что это было? – Голос Виктора подтвердил это.
– Что? – спросил у него Михаил.
– Кажется, какой-то, даже не з-знаю, – начал заикаться Воробьев. – К-кажется, м-мед-дв-ведь, а в-вроде и нет, ч-что это б-было?
– Колдун, или что-то такое же, – прошептал Чиж. – Витя, Мишка, что это с вами? Крыша поехала? Да посмотрите, куда вы суете патроны! Вытащите отстрелянные гильзы! – зычным голосом сказал Чиж.
И только сейчас Виктор с Михаилом пришли в себя. Перезарядили свои ружья и замерли.
Михаил не находил себе места от желания переспросить у Виктора, что тот увидел. Но остерегался это сделать, понимая, что они должны сейчас молчать. Молчать, внимательно вслушиваясь, выделяя из множества звуков тот, который для них сейчас самый опасный.
Снова что-то треснуло со стороны Михаила, только уже за избой. Приподняв наизготовку ружье, Филиппов только сейчас заметил, что забыл снять с курков предохранитель. Его щелчок был очень громким, как и гул от пролетевшего рядом с его лицом шмеля. С напряжением всматривался в каждое дерево, начинало казаться, что за каждым стоит медведь и ждет своего момента, чтобы наброситься на перепуганных мужиков. Начал подниматься и лежащий рядом медведь, но, как только Михаил наводил на него стволы, тот тут же падал. А за углом дома еще один медведь прячется и вот-вот выскочит и набросится на них.
Капли пота начали скатываться со лба к глазам, пощипывая их. Не выдержав этого неприятного ощущения, Михаил, закрыв глаза, начал тереться веками о приклад ружья. И только успел сделать какое-то движение, как сзади него раздалась канонада выстрелов.
Большая ветка с сосны начала падать, срывая и ломая мелкие ветки.
Михаил быстро оглянулся: Виктор с Владимиром стояли к нему спиной и куда-то целились.
– Что там? – резко спросил Филиппов, продолжая внимательно рассматривать сосну, с которой несколько мгновений назад упала ветка.
– Миша, в-в-вро-д-де м-медведь был, – откликнулся Воробьев.
– Я не понял, вы стрельнули, а у меня ветка обрушилась. Так вы в нее стреляли?
– Какая ветка? – спросил Чиж. – Ты это, не шути. В лесу он стоял.
Мурашки побежали по коже, Михаила затрясло. Глянул на убитого медведя и вздрогнул, вместо него лежали те самые мешки, прикрытые ветками, которые Виктор притащил на санях.
– Где медведь?! – с испугу крикнул он во все горло.
И почувствовав, что кто-то схватил его сзади за локоть, выстрелив вверх, побежал в лес.
Ветки хлестали по лицу, по рукам. Но этой боли Михаил не чувствовал, а бежал, бежал и бежал. Лучи солнца местами слепили, пробиваясь через кроны березы мелких сосен. И, неожиданно поскользнувшись, Михаил почувствовал, как его тело оторвалось от земли, и с размаху сел рядом с гнилым, почти рассыпавшимся от старости пнем.
Через несколько мгновений начал приходить в себя, осмотрелся. Кругом небольшие деревца, местами белый мшаник, который, скорее всего, и стал причиной его падения. Руки на месте, как и ружье, боли нет ни в ногах, ни в руках, ни в спине. Попытался подняться и сделал это без труда, а вот ствол забит мхом, этого еще не хватало.
По привычке разомкнул ружье, вытащил патроны и глянул в небо через стволы. Нижний ствол «вертикалки» был чистым, только в верхнем застрявший мусор. Вычистил его пальцами и еще раз посмотрел сквозь него – теперь он блестел. Вернул на место патроны и сомкнул стволы.
Тишина. И снова почувствовал в теле возвращающуюся дрожь. Тишина еще не говорила о том, что он в данный момент мог находиться в безопасности. Медведь – это жестокий хищник, и если даже сытый, все равно оставался зверем, который не признает человека на своей территории.
Резко повернув голову направо, прислушался. Что-то показалось. Не медведь ли приближается? Левой рукой провел по воздуху и тут же переложил в нее ружье. Подняв перед собой правую руку, начал посылать свои волны в ту сторону, откуда он почувствовал страх. Остановился, повернув ладонь к себе, стал «прислушиваться» к возвращающимся волнам.
Кожу сушил только прохладный ветерок, ничего не рассказывая ему о том, приближается кто-то или нет. А вот слева почувствовал холодок, тот самый холодок, которого он так не любил, ледяной.
Задрав голову и встав на цыпочки, посмотрел вверх, и глаза его нашли тот самый остов от древней сосны-великана. Она была совсем…
И снова он услышал песнь варгана: «Фи-э-э-у-и-и-э-у-у-у, фью-э-э-у-э-у». Она шла именно оттуда, со стороны того дерева, но теперь уже шла не туманным облаком, а разделением на радужные оттенки солнечных лучей. Это зрелище было необычным, каждая волна играла искорками сине-оранжево-зеленых микро-вспышек, как из озерной глади покрытой при бризе мелким дрожанием воды.
– Ми-ш-ша.
Это была не музыка варгана, но этот крик, или эхо, очень хорошо подыгрывал песне, льющейся от остова дерева-великана – «Фи-э-э-у-ми-и-э-у-у-у-ша, фью-э-э-у-ми-и-э-у-у-ша».
– А-а-а, – то ли окликнул Михаил зовущее его эхо, то ли стал подпевать музыке варгана, беспрерывно рассказывающей ему о разливающемся вокруг него покое. – А-а-у-у! – И звучание голоса у Михаила был таким же плавным, и она на крыльях эха разносилась вместе с песней варгана по лесу.
Топот, приближающийся к нему, сразу же привел Михаила в чувства, и, схватив обеими руками ружье, Филиппов понесся к остову дерева-великана, чувствуя, что только именно оно его сейчас спасет от надвигающейся смерти…
И как неожиданно было для него увидеть туман, лежавший на островке выпученной сухой глины. И ноги без остановки несли его тело к нему, и Михаил этому не сопротивлялся, а, ускоряя шаг, спотыкаясь о ветки кустарников, несся к своему спасителю-туману.
И он его принял, окутывая белым молочным воздухом. Михаил почувствовал, как ноги его оторвались от земли и он, превратившись во что-то легкое, как пушинка, подвластное легкому ветру, раскачиваясь, опустился на землю около огромных деревьев-великанов, раскинувших свои толстые корни-змеи по земле. И такая благодать охватила все его тело, все его сознание, что он забыл об испуге, чувствуя свое спасение…
Лампада, горевшая в углу, привлекла к себе внимание Михаила. В избе было темно, только лампада и еще несколько свечей, развешенных на стенах, тускло освещали комнату, в которой он находился. Посередине комнаты стоял стол, сделанный из тонких бревен, вокруг него – скамьи. Стены были темными, видно, изба была уже старой, потолок тоже сложен из бревен, лестница в дальнем углу упиралась в открытый чердак.
Михаил приподнялся и невольно удивился тому, что на нем вместо привычной одежды – куртки со штанами – какая-то рубаха или куртка, сшитая, похоже, из шкурок белки, горностая, может, и других мелких животных – соболя, куницы. Во многих местах мех уже вытрепался – трудно разобраться. И что еще отметил, она длинная, до колен. А лежал он на мягком покрывале, непонятно из чего сделанном. Провел по нему пальцами и почувствовал его плотность, как у скатерти. О-о, да это же шкура какого-то животного, местами порванная и сшитая темно-серыми нитками.
«Где же это я? Неужели у шамана?»
Спрыгнув на пол, чуть не поскользнулся. Доски были сырыми и на ощупь скользкими. Натянул на ноги лапти и пошел к столу. В доме никого не было. Присмотрелся к лампаде у стены, и невольно ойкнул – это была не лампада, а что-то наподобие свечи, только не восковой. А из чего она? Подошел поближе и снова охнул. Это была рыба. Рыба? Точно, шурогайка (мелкая щука), воткнутая пастью во что-то мягкое, а хвост светился то голубоватым, то еле желтым с коричневым оттенком пламенем. И это не удивило его, так как встречал такое в мансийских избах. Они использовали для свеч не только маленьких щук, но и других рыб – сорогу, ельца, подъязка. Что говорить, жирная рыба в их реках живет, вот и используют ее не только для своего пропитания, для корма собак, но и как свечи, и как дрова.
И только сейчас он почувствовал в избе запах жареного рыбьего жира. Но он не отпугивал Михаила, видно, когда спал, привык к нему. А печка была настоящей, русской. Она стояла за углом, почти у самой двери, высокая. Внутри нее с гулом горел огонь, но, к счастью, вместо рыбы около печи были сложены длинные, с полметра, а то и большей, дровины.
С другой стороны стены – полки. На них стоят чугунные казаны разной величины, деревянные кружки. Они-то и привлекли внимание Михаила. Поднял одну из них – легкая, изнутри не имеет ровного круглого отверстия, выточено оно, скорее всего, ножом. Опустил ее в деревянное ведро, стоящее на скамейке, набрал воды, теплая, по вкусу – кисловатая, значит, болотная, отметил он про себя, но воду выпил без остановки, до дна. А потом еще раз набрал кружку дополна и, уже не торопясь, пил ее.
– Эх-х-х, – выдохнул он и, поставив кружку на место, невольно глянул на свою обувь. Удивительно, это же настоящие лапти, сделанные из коры березы, и как удобно они сидят на ноге, будто он уже не раз ходил в них.
Высморкавшись, стал дальше осматривать избу. Чего-то здесь не хватало, а чего, никак не мог понять. Интересно, где эта изба стоит? Хотел глянуть в окно и только теперь понял, чего не хватает в избе, – окон. Удивительно, он ни одной избы не помнит без окон, и вот она, первая.
Приложился плечом к двери, она поддалась и, протяжно с писком, отворилась. Но это была, как оказалось, дверь в соседнюю комнатку, небольшую, в которой спал он. Она была узкой и длинной, с одной стороны тянулся стол, сделанный из отесанных бревен. Посередине него большая доска, на которой стоял чугунный казан, прикрытый тонкой доской. Поднял крышку, а в казане шулюм. И ложка рядом деревянная, по размеру напоминающая небольшой ковшик. Но, судя по ручке, это все же ложка – для разлива, скорее всего. А вот на стене чуть повыше, рассмотрел висящие ложки. Взял одну из них и зачерпнул супа, и, приложив ее к губам, попробовал. Да, это был самый настоящий мясной бульон, только несоленый.
Зачерпнул еще одну ложку, отпил. В следующий раз опустил ее глубже в суп и нащупал что-то твердое, но это было не мясо, а какой-то овощ. Раскусил его и, распробовав, пришел к мнению, что это, скорее всего, репа. Точно, самая настоящая репа, и по-своему вкусна. Вот как бывает, вместо картофеля можно и репу в суп положить. А что? Оригинально.
Желтый огонек, блеснувший где-то в верхнем дальнем углу, привлек внимание. Что это? Без света трудно рассмотреть. Потянулся рукой к выключателю, но тут же отдернул ее, вспомнив про свечи, висящие в другой комнате. Сделал несколько шагов к тому месту, где ему что-то показалось, и опешил. Это была большая птица, при приближении к ней она подняла крылья и смотрела на него своими круглыми глазами-фонариками.
– О-о, – прошептал Михаил, – да это же филин. И белый! Редкая птица. Что же ты здесь делаешь, филин? Живешь здесь, охотишься по ночам и хозяев кормишь зайчатинкой, белкой, горностаем, рябчиком? Неужели это так? Чего молчишь? А к двери пропустишь? Нет. Или ты не филин, а полярная сова?
Птица, подняв крылья, вытянула голову вперед и не сводила с человека глаз. По размеру она была очень крупной, чем и пугала, и у Михаила не хватило смелости приблизиться к ней. Судя по одежде, он здесь был не в заточении.
Кто же он здесь? Гость? Раненый, которому кто-то оказал помощь? Кто?
Что-то хрустнуло. Прислушался, и только по падающей белой пыли догадался, где это произошло – на чердаке, куда уходила лестница. Это, скорее всего, с крыши. Подошел к лестнице, дернул ее, не сдвинулась, значит, укреплена. Поднял голову и тут же с испугу присел: как взлетел филин, он даже не услышал, только увидел его парящим над ним, и тут же, прикрыв лицо руками от когтей огромной птицы, сжался. А она Михаила и не коснулась.
– Ка-ав, ка-ав! – закричала птица, усевшись где-то наверху.
«Значит, точно – полярная сова», – подумал про себя Филиппов и, упершись руками в пол, хотел привстать, но тут же почувствовав что-то мокрое под руками, посмотрел вниз. Это был снег. Снег? На улице же лето!
Пошел в ту маленькую и узкую комнатку, где только что сидела сова, но, к удивлению, дверь оказалась без ручки. Всю ее ощупал, пытаясь найти хоть какой-то секрет, но не нашел. Поставил рядом коптящую щучью свечку, еще раз с ее помощью все внимательно осмотрел, каждый сантиметр, и понял, что ошибся. Это была не дверь, а стена. Где же он находится? В большой комнате тоже не было двери, и, рискнув, поднял над собой свечу, полез по лестнице вверх.
– Ка-ав, ка-ав, – подала голос сова. Но он ее так и не увидел.
Второй этаж напоминал небольшую комнату из того же толстого обтесанного сруба. Лестница упиралась в потолок. И тут только Михаил приметил дверь. Она была квадратной, с деревянной ручкой. Через пять ступеней по лестнице уперся головой в нее и попытался сдвинуть с места, поддалась. Она сидела не на петлях, а упиралась в толстые рейки. Сдвинув ее в сторону, поднялся еще на четыре ступени вверх, осмотрелся.
Поднявшийся сквозняк чуть не задул свечу. Эта комнатка напоминала небольшой чердак, служивший хозяину хранилищем для дров. В углу справа стояло небольшое копье. Михаил, встав в полный рост, приподнял его – тяжелое, обхват в ладонь, а вот острие было длинным и очень острым, только из чего сделано, сразу и не разобрался. Похоже, из рога лося, с врезками-углублениями по краям. Провел по ним пальцами и тут же отдернул руку: их кончики были такие же острые.
Рядом с копьем стоял лук. Высокий, почти в полроста Михаила. Потянул на себя его тетиву, не поддалась. Присмотрелся к нему внимательнее и увидел посередине изгиба лучины маленькую выемку, скорее всего, она сделана для стрелы. И, что самое интересное, сама лучина была сделана не из какой-либо ветки, а из сложенных и склеенных друг с другом реек. С таким оружием он был знаком только в детстве, когда играли в индейцев.
Колчан со стрелами заинтересовал не меньше. Каждая стрела длинная и тяжеловатая, а вот кончики их были железными и не такими красивыми, как в кино, а напоминали собой кривые расплющенные гвозди, местами зазубренные, как острие копья.
Ниже стоял еще один лук, наверное, сделанный отцом для ребенка. Поднял его, попытался натянуть тетиву, она не сразу поддалась его усилиям. И колчан со стрелами для маленького лука стоял рядом. Он тоже был сделан из толстой кожи какого-то животного, как и большой колчан. Стрелы короткие, но тяжелые неоперенные, как большие стрелы. Потрогал ногтем большого пальца кончик стрелы и тут же чуть не сорвал ноготь. Сердцевина острия была железной, обтянута с двух сторон ровной веточкой, скорее всего, из березы или осины. Тонкая работа. Большие стрелы такие же. Да уж.
Прикрывая огонь рыбной свечи, посмотрел вверх. Над ним тоже была квадратная дверца. Толкнул ее вверх, поддалась. Но оказалась не цельной крышкой, разъехалась на две части. И тут же снежная пыль посыпалась ему на лицо, за шиворот, и он, потеряв равновесие, еле устоял на лестнице. Удержался Михаил, упираясь головой в правую часть дверцы, стал подниматься выше и выше.
Снаружи был день, легкий морозец, снега совсем мало. А вот что не менее удивило – он оказался внутри большого кустарника, то ли рябины, то ли ольхи, а по бокам вместо крыши избы, в которой находился, земля, поросшая белым мохом. Дом оказался землянкой, вырытой у края бугра. А печной трубы не нашел, только по легкому дымку, идущему с огромной сосны, догадался, где она находится. Да уж, хозяин. Хитрый человек и на выдумку горазд. Но кто он? Вот в чем вопрос.
Унты были не по ноге Михаилу. Это было еще одной из подсказок, что он здесь гость, а не хозяин. Успокаивало. И еще, что навевало грусть, он попал не в тот мир, в котором жил. Лук, стрелы, землянка и, как назло, ничего другого – часов, сотового телефона из той жизни, из которой он попал сюда. Даже горшки, ложки какие-то необычные, а кресало вместо спичек.
В принципе, то, что в этой землянке рыба используется вместо свечи, это нормальное явление. Может, человеку нравится запах жженого рыбьего жира, может, у него нет возможности выбраться в город и купить те же свечи, лампаду. А то, что он ходит в шкурах. Ну, это как-то неэтично сегодня в обществе. Хотя где же тогда это общество? В лесу общество? Ну и глупые мысли тебе лезут в голову, дорогой Ферапонт.
Михаил остановился. Как это он себя сейчас назвал? Ферапонтом? Фантазер!
Что-то заставляло Михаила идти по высокой траве, а не мху, покрытому тонким слоем снега. Наверное, чтобы не оставлять своего следа. Как хозяин землянки. Да, да, если его в доме нет, то почему тогда и вокруг землянки следа не оставил? Как же он ходит? Стоп. А случайно та сова – это не он, шаман? Мысль дурная, но почему-то засела в голову. А действительно. Если тот коршун, которого они с Виктором видели, превратился в человека… Стоп, стоп, если снег и морозец, то сейчас октябрь, ну, может, ноябрь. Хотя, бывает, и в сентябре зима приходит. Да уж. Это ж сколько он в этой землянке без сознания пролежал? Выходит, три-четыре месяца. Вот это да! А как же он здесь оказался?
Хотелось рвать и метать. Ну, не по веткам же ходит хозяин и не по воздуху летает, как птица.
Михаил остановился и никак не мог понять, что в данную секунду привлекло его внимание. Еще раз осмотрел каждую мелочь. Хотел было двинуться дальше, но услышал хруст ветки. Присел на корточки и стал всматриваться в кроны деревьев. И дернулся от неожиданности… На нижней ветке сосны, под которой притаился Михаил, сидел незнакомый мужчина, лицо, заросшее бородой, почему-то не испугало его. Да он и не сидел, а стоял, полусогнувшись, одетый в такую же рыжую шкуру, как и Михаил. Какого роста – снизу трудно определить, а вот то, что его ноги были босыми, приметил сразу.
– Семо, семо, – услышал он его голос. – Ну! Семо, ослоп!
Удивительно, но каждое из этих слов ему было хорошо знакомо. Незнакомец кричал: «Сюда, сюда. Ну! Сюда, остолоп!»
Последняя фраза больше напоминала приказ, она-то и заставила Филиппова осмотреть дерево, обнять руками его ствол и, упираясь в него снизу ногами, попытаться ползти вверх. А это сделать нетрудно. Но тычок по голове остановил Михаила. И, посмотрев вверх, понял, чем бородач недоволен, – хрустом сухих веток.
– А как? – невольно вырвалось у Михаила.
– Тс-с-с, – приложив палец к бороде, просипел мужик и показал пальцем куда-то за спину Михаила. Без нижних сухих веток была береза. Попытался полезть по ее стволу вверх, удалось, но с большим трудом. Бородач оказался тут как тут, подхватив его за локоть, с легкостью потянул Филиппова на себя. Ох, и силища у него в руках необычная, медвежья!
– Ферапонт, – шепнул бородач ему в ухо, – яти (бери). – И, дав ему в руки четки, легко перелез с березы на сосну, потом на другую, третью.
– Ретиша, не торопись, – чуть не крикнул Михаил бородачу и тут же прикусил свой язык.
…Да, да, это тот самый Ретиша, мужик, бежавший сюда из Нижнего Новгорода, как и он, Ферапонт – из-под Суздаля.
Бежали они от своих хозяев по одной причине: помещица продала жену и детей Ферапонта, а его избила до полусмерти, и все из-за того, что на ее псарне собаки стали гибнуть от болезни – мокроносой чумки. И если бы не дьякон, выходивший его – Ферапонта, то не выжить ему. И спасибо Иоану, что уговорил Ферапонта идти лесами за Урал, там, мол, ирий (рай) для беглых. Царю из-за войн, мол, некогда теми местами заниматься. Такое же и у Ретиши случилось, как продали его семью, поджег он усадьбу своего хозяина и в бега подался.
Пути-дороги их сошлись на Урале, на торгах, где купцы у северных людей скупали меха, оленину, лосятину, рыбу. Зима лютая выдалась, и если бы не приютили их самоеды, маленькие люди с круглыми лицами, то сгинули бы. А в благодарность они с Ретишей помогали самоедам таскать оленей, резать их, шкуры снимать, а то, что языка не знали ненейского, так и это было ни к чему. На пальцах говорили. А когда царские служивые искали беглых крестьян, казаков и к ним в юрты врывались, то Ферапонт в малицу прятал лицо, оставляя одни глаза на виду, и бубнил им на ненейском. Что говорил, не понимал, но ненеи его не выдавали, а только кивали ему. А когда «туча» уходила, лыбились Ферапонту, мол, живите с нами, помогайте, и мы вас не выдадим. И в знак дружбы Ретише и Ферапонту меховые чулки подарили, сапоги, рубахи.
С тех пор Ферапонт с Ретишей, бывшим кузнецом, стали не разлей вода. Жили как братья. Ретиша купил себе молоток и молот, щипцы, наковальню. Мечтал на Урале заняться своим делом, здесь кузнецы, мол, в почете. Но когда перед его глазами царские стрельцы схватили двух мужиков, торговавших наконечниками для стрел, копий, саблями, и начали пытать их прилюдно, те сдались. Один пришел на Урал с Вятки, другой – со Смоленщины, бывшие крепостные, как и Ферапонт. Стали кузнецким делом заниматься, чтобы прожить. Нещадно избили их плетями стрельцы и оставили холопов на морозе помирать. И Указ царский зачитали, что всех беглых такая же участь ждет.
Вот и решили Ферапонт с Ретишей дальше в бега пойти, за Урал в Ендырское кодское княжество или в Нангакарское. Люди судачат, что там все беглые, и князья набирают себе людей, не притесняют их и защищают от набегов воителей разных.
Собрал все свои кузнецкие инструменты Ретиша и показал их ненеям и начал просить самоедов их с собой забрать.
Антям, черный от копоти самоед, все удивлялся, мол, зачем Ретише нужны такие тяжелые вещи. А тот в ответ руку к сердцу прикладывал, а другой по горлу проводил, мол, без этого жить трудно. Добрый был Антям, дал сани Ретише и Ферапонту, который тоже купил себе пилу, несколько топоров, ножей, веревку. Так и поехали они с самоедами в их край, перебрались через уральские горы, и по зимникам большой колонной шли через болота и тайгу, через ручьи и реки.
А в одну из ночей что-то не спалось ни Ферапонту, ни Ретише, чувствовали, что что-то страшное вот-вот произойдет. Поэтому по-тихому вышли из вежи (юрты), утащили подальше сани, к ним вывели своих оленей, и куда глаза глядят – на луну, пошли подальше от стоянки самоедов, через огромное болото. Долго шли, пока не уткнулись в бугор. Спасибо ночному светилу, висевшему над лесом в своей полной красе и освещавшему все вокруг, как днем. Выбрали себе местечко, где можно спрятаться от ненейских глаз.
Их жилищем стала яма от вывернутой с корнями сосны. Притаились в ней, развели огонь, «посадили» его на толстое корневище, и он потянулся потихонечку, пуская кислый дым, который выдувался через сосновые ветки из ямы, наложенные сверху их временного жилища. Так и остались здесь они до лета.
Вырыли землянку, обложили ее бревнами. Жили не в голоде, река рядом, да и дичь непуганая. А к весне ближе пошли на то место, где с ненеями стояли, за своим скарбом, с думкой, что самоеды его с собой не забрали, так как Ретя спрятал его под снегом у кустарника. А пришли туда, удивились, снег был волками изрыт, и по разбросанной вокруг одежде, мехам, оленьим рогам поняли, что здесь и сотворилось то, чего они в ту ночь ждали. Видно, пелымские татары или зауральские башкиры, а может, и сами кодцы позверствовали здесь, напав на самоедов ночью, ограбив их и поубивав… Сколько ни рылись, кроме одежды, разломанных юрт, шалашей из веток, костей да спрятанных инструментов под кустом, ничего не осталось…
А Ретиша, как рысь, с легкостью перебирается по веткам с дерева на дерево, за ним и Ферапонт торопится, не отстать бы. Торопится, по инерции хватаясь за ветки, стволы деревьев, а мысли никак не покидают, кто же он на самом деле – Ферапонт или Михаил?
А Ретя ждал его уже в кустах, у входа в землянку, поднял дверцу и, удержав подле себя Ферапонта, стал рассматривать его лоб и причмокивать.
– Заросло, как на аркуде.
– На медведе, что ли? – не удержав себя, поправил Ретю Ферапонт-Михаил.
– А то, – улыбнулся бородач. – Один багрец остался.
Михаил тут же провел по лбу рукой и невольно отдернул ее, почувствовав неровности кожи, чуть дальше – толстый рубец на лбу, потянувший вялой болью. Что с ним произошло, спрашивать не стал, а, хлопнув Ретишу по плечу и мотнув головой в сторону землянки, стал поторапливать своего друга. Мол, пошли.
– Шо, язва болит?
– Болит, болит. – Прикрыв ладонью рану на голове, будто согревая ее, Михаил подтолкнул Ретю к лестнице. И, когда тот полез в землянку, ощупал свое лицо, тоже бородатое, но волосы короткие и колючие. Это тоже вопрос, на который нужно найти ответ. Неужели бреется? А может, она начала прорастать, когда попал в этот мир?
Мир. Какой он, мир. Когда «провалился» он сюда, было лето, июль, а здесь, скорее всего, осень. Да я же Ферапонт, а то все сон про шаманов, Витьку Чижа. Опять Шаман пришел сюда? Или волхв?
– Гавран. – В глазах Ретиши был испуг. – Гавран. – И говорил шепотом, оглядываясь по сторонам. – Гавран, во! – И поднял над своей головой ладонь до самого потолка. – Во, гавран.
«Ворона?» – чуть не сорвалось с уст Ферапонта.
– Гавран. И что? – стал торопить заикающегося друга Михаил.
– Во! – И задранная вверх рука Рети словно окостенела. – И кудесы пошли. Слетел на землю – волхв. Брада до пояс, волосы – снег, ряса – смоль, а в очах молнии, аж очи ломит. Я бросил в него копье, сквозь прошло. А он зрит и тыкает в огонь и на копья, и на птиц златых, и на лягушку, и на бабу, и грит, туман сеешь, обман сеешь.
А я ему, мол, самоеды берут, им надо. Коды берут, им надо. А он – Бог он один, а то пусть детям раздолье, длань поднял – и стало все плавиться. Птицы округлыми стали, лягушки удлинилися и злато сплыло, закапало водою на пол. В кузне моей теперь пол злат. А он смотрит и говорит, мол, зови Михаила ко мне. А сам в аркуду-медведя претворился и напал на меня.
– Михаила? – Ферапонт встал, подал Ретише унты. – Твои?
– А-а. – Тот, натянув их на себя, не спускал своих округлых глаз с Ферапонта. – Пошли со мной.
– Кто он?
– Васильев, инок. Так сказал.
– Слышал я о таком иноке в Суздале, в Спасо-Евфимиевском монастыре заточенном. Но имя у него другое было – Авель. Ходили к нему люди, и я ходил, токмо не допустили, меня в темницу бросили, чтобы выпытать, беглый я крепостной ан нет. А когда за дровами шел по напущению смотрителя, бежал.
Удивился Ретиня, что Ферапонта и Михаилом зовут. Заставил Ферапонта побожиться и, пока тот не перекрестился, не шел из землянки. Да и не выказывал он желания вернуться назад к иноку-медведю, иноку-колдуну, иноку-привидению, сквозь которого и копье проходит, как сквозь дым, облако. Но неожиданно почувствовал Ретиша, как начало его знобить, холод сжимает горло, дышать ему нечем, и полез он по лестнице вверх, на воздух. А там поземка разгулялась, подхватила его и начала кувыркать до самой кузни, что вдали от землянки на бугру, в яме была спрятана.
Да и Ферапонт почувствовал что-то неладное, не ожидал он, что воздух может быть таким плотным, как человеческая рука, подхватившая его за предплечья и подталкивающая к кузне Ретиши. И бросила его эта неведомая сила в яму, и скатила его, как бревно к самой двери кузни, и втолкнула его туда.
Вспыхнул ярко огонь, и увидел он очертания человечьи, белой дымкой покрытые. Всколыхнулось оно и стало во весь рост, как человек, и глаза у него появились – не молниями, а обычные черные, и бородка длинная, белая, как снег, и лицо старца, и одежда старая, потрепанная проявилась. И все очертания стали четкими, а вместе с тем и прозрачными.
Улыбнулся старец:
– Упросил я, чтобы тебя выпустили, видел путь твой, но короток он в этом тоннеле. И, чтобы ошибок ты с Ретиней меньше делал, пришел напомнить, кто ты. – И голос старца журчит, как вода в ручье, спокойный. – Бог с нами, и помогай своему наставнику – Отцу Феодосию, неси правду о Боге, но и не ругай народ за его Богов. Бог один, а души земли они считают своими богами. Скажи им, что это души птиц, зверей, их мир только сочетается с миром людей. Они их видят, так как пути сходятся их здесь, а шаманы – показывают. Но не кори шаманов, нет у тебя той силы, а только собираешь ты ее. Молния тебя поразила, это не молния. Это сила Божия дала тебе разум, ты просил о нем Бога в монастыре подле меня. Лечи людей.
– Владыка отче, – встал на колени перед иноком Ферапонт, – почему я здесь?
– Занят я, много дел упустил и тебя упустил. Пошел ты в тот мир с силой этою без ума. Ум здесь получишь. И станешь ты с шаманами шить дыры, чтобы иная сила не прорвалась сюда к нам из Навьего царства. Нельзя ей черноту сеять в Яви, других ей учить. Против Бога она, пусть знает свое место. А через три столетья встанет она, страшная сила для людей, но Бог победит ее. А ты будешь подмастерьем его, трудись, – повернулся инок в сторону кузнеца, – и ты трудись! – взмахнул он рукой в сторону Ферапонта, и волна холодного тумана в жаркой кузне сковала льдом воздух.
Пришел в себя Ферапонт. Тело дрожит от холода. А рядом забегал у печи Ретиша, все пытается искру из камня выбить на вату березовую. И вот наконец дымок пошел по волокнам, огонек охватил их, и Ретиша поднес его к коре березовой. Всполохнула она ясным пламенем, охватила веточки…
Поднес ладони к огню и Ферапонт:
– Что это было? – дрожащим голосом спросил у него Ретиша.
– Инок приходил к нам и указал наш путь.
– А я-то думал, что снится мне.
«И произношения у тебя стали современными, – подумал Ферапонт-Михаил. – Так каким подмастерьем быть мне? Что за силу дала мне молния? Какую правду мы должны нести самоедам, уграм с отцом Феодосием и как?»
Что-то ударило в дверь кузни. Ферапонт посмотрел на Ретишу, тот взял молот и махнул рукой товарищу, чтобы приоткрыл дверь.
Дрожь в коленях и руках Ферапонта не унималась. Он только сейчас заметил, что сидел с ногами на столе, но Ретише было не до него, он сидел на полу и, стоная, гладил ногу. Окровавленная медвежья голова, лежавшая у двери, видно, его тоже испугала, что от неожиданности кузнец выронил молот себе на ногу.
Ферапонт слез со стола и, отдернув руку Ретиши от пальцев ноги, внимательно осмотрел их. Ноготь большого пальца весь посинел, как и два других, а из ранки содранной кожи сочилась кровь. Приложил Ферапонт ладонь к ранам, но Ретиша тут же схватив ее, откинул от себя, боясь, что прикосновение Ферапонта принесет ему еще большую боль.
– Не мешай, – только и сказал Ферапонт и снова поднес правую ладонь к ушибленным пальцам ноги кузнеца.
Зачем это делал он, сам не понимал, но какое-то внутренне чувство подсказывало ему снять рукой боль с ноги друга. Он видел эту боль, она, как кусок какой-то материи, легла на ногу Ретиши и сдавливала ее, сдавливала. Ее нужно было сорвать и выбросить. Так он и сделал, схватив эту тряпку, мокрую и горячую, поднял ее и отбросил в сторону, и она тут же рассыпалась в воздухе, как зола, на мелкие угольки, сияя темными бордовыми искорками, и растворилась в воздухе.
Оставленная рана на ноге напоминала множество укусов ос, он видел хвостики от жал, их только оставалось вытащить. Первое жало легко поддалось, и Ретиша вскрикнул, почувствовав, как оно выходит, цепляя своими зазубринами его кожу. Но Ферапонт уже вытащил его и бросил на землю. И как ни удивительно, но с ним – жалом, произошло то же, что и с тряпкой боли, оно рассыпалось на частицы и растаяло в воздухе.
Второе и третье жало вышли так же легко из ран Ретиши.
Ферапонт тут же прикоснулся к разорванной коже на месте ран и сдавил их, чувствуя, как кожа начинает срастаться. Отдернул руку – точно, так и было. И, добавляя к еле видным рубцам тепло от руки, до конца снял боль.
– Все, – вырвалось из его уст, и посмотрел на кузнеца.
А тот, наблюдая за действиями друга, широко открыл глаза и с испугом смотрел на его руки.
– Нет боли, Ферапонт. Как так? Ты балий?
– Нет, я не колдун, черный шаман научил, – соврал он и потянулся к медвежьей голове.
Она была огромная, тяжелая и холодная. Кровь на ее шерсти замерзла, но от тепла начала отходить и становилась скользкой, и, как ни пытался Ферапонт удержать голову в своих ладонях, не получилось, упала на пол. Громкий глухой звук кого-то напугал под ящиком, стоявшим в углу.
– Крыса, – шепнул громко для успокоения Ферапонта Ретиша и, встав на ноги, подняв молот, вышел на улицу. Осмотрелся по сторонам, ухватился одной рукой за сосновый корень, взобрался наверх и вскрикнул, подзывая к себе друга.
– Зришь? – И ткнул рукой в медвежьи следы, оставшиеся на снегу.
Они с Ферапонтом стали внимательно осматриваться по сторонам, ища медвежье тело, которого нигде не было, что еще больше удивляло обоих. Такого просто не может быть. Медвежий след был единственным, и как же это зверь мог принести свою голову к кузне Ретиши, бросить ее в яму и уйти?
Прошли по следу, который уходил к обрыву, спускался в замерзшее болото и терялся в траве, мелких кустарниках, выросших по окраине трясины. Но Ферапонт продолжал идти по развороченному кем-то снегу и остановился, почувствовав, что перед ним появилось еще одно чудо. Поднялся во весь свой рост и осмотрел очертания сдавленного снега с травой. По размеру след медвежий стал великаньим, во много раз больше лапы медведя. Что это? И с удивлением посмотрел на Ретишу, не менее испуганного, чем он, который развел свои руки, показывая размер следа. Он заметил это несходство чуть раньше Ферапонта и прошептал: «Мын-Лунг!» и, опустив молот, быстро пошел назад, к своей кузнице.
Ферапонт старался от него не отставать и заново почувствовал в ногах ту же дрожь, которая была у него перед стуком в кузничную дверь. Спустились в кузницуу, накрепко закрыли дверь и, к новому удивлению своему, они так и не смогли найти медвежью голову, оставленную здесь. Обыскались! И под лавки заглядывали, и перебрали все аккуратно уложенные в углу кузнечные изделия Ретиши, не было ее нигде. И на улице. И следов других у кузницы не было. Заново поднялись из ямы, а там и от медвежьего следа, который они совсем недавно видели, ничего не осталось, только ровное покрывало снега.
– Мын-Лунг. – Большие воспаленные глаза Ретиши, наливаясь кровью, смотрели в глаза Ферапонта. – Это Мын-Лунг, дух Аркуда. – И побежал куда-то в лес.
Ферапонт затушил огонь в печи в кузнице, открыл дверь и заслонку на крыше, прогоняя дым, и только после этого, подперев дверь палкой, пошел в сторону землянки.
Ретиша улегся животом на доски, отвернул голову к стене и молчал.
Ферапонт стукнул его по плечу, тот ругнулся в ответ и замер.
«Ну что ж, – подумал про себя Ферапонт, – это, наверное, предупреждение духа-волхва, который заходил к ним и предупреждал о чем-то непонятном Ферапонта и назвал его еще Михаилом. Что бы это значило? Ведь имя Михаила ему так хорошо знакомо, или приснилось оно ему, или так было на самом деле, что, как говорил дух, он – и Ферапонт и Михаил в одном лице. Как такое может быть?
А может, Мын-Лунг напал на этого духа и тот ему голову отрубил? Отрубил голову, а медведь по привычке, пока ноги шли, пошел в болото и стал расти, полетел, вернулся за своей головой и…»
– Страшно-то как. – Ферапонт перекрестился и только сейчас заметил, как сова сидит на притолоке и, слегка раскрыв крылья, внимательно следит своими круглыми глазищами за ним. – Чур меня, чур меня! – перекрестился Ферапонт.
В землянке было холодно, в печи давно истлели угольки, погасли, и нужно было заново ее разжигать. Взяв камни и присев у печи, Ферапонт положил подле себя березовую вату и стал стукать камнями друг о друга, выбивая из них искорки. И вот наконец одна из них попала в вату, та задымилась, языки пламени ухватились за бересту, тут же поднесенную к огню, и тот с жадностью стал поедать кору.
Печь загудела, теплые волны от нее пошли по землянке, а с теплом и голод стал оживать, теребя изнутри живот, выпуская во рту больше и больше слюны, да и в висках заломило.
Ферапонт полез наверх, открыл дверцу и ждал, пока Слепыш, вспомнилось имя совы, не вылетит в лес.
Запах от разваренного мяса щуки щекотал в носу. Разложив рыбьи ломти по мискам, Ферапонт легонечко встряхнул плечо Ретиши. Но тот только натянул на свою голову шкуру, пряча глаза от тусклого света, горящего в свече – белой вяленой рыбе, воткнутой головой в железную кружку.
Эта кружка была одним из первых изделий кузнеца Ретиши. Вспомнилось, как четыре зимы назад он прибежал в землянку и кричит: «Селесо нашел». И, схватив Ферапонта за плечо, потащил его за собой к роднику и, тыкая в него пальцем, показывал на зеленовато-серые и красные камушки, лежащие на песчаной отмели. Взяв их, внимательно стал рассматривать маленький камушек и, цокая языком, прошептал: «Медь. Жицы будем, жицы!» – И засияли в его глазах огоньки радости.
Очистив огромный валун от мха, Ретиша положил на него собранные в ручье камушки и побежал к землянке. Вернулся он быстро, держа в руках молот, и с размаху ударил им по одному из камушков, и он сплющился.
– Медь, жицы будем! – И стал руками обдирать по берегу ручья дерн, копаться в песке и тут же с радостью воскликнул на всю тайгу: – Медь!
Большие дровины, сгоравшие в огне костра, оставляли после себя огромные куски оранжевых углей. Положенная в них глиняная тарелка с кусками меди быстро стала черной. Огонь, облизывающий их, изменил свой цвет с яркого желто-оранжевого на зеленый. Камушки искрятся, что больше и больше зачаровывало Ферапонта с Ретишей, начавшим напевать горлом какой-то незнакомый мотив. И вот, зацепив клещами миску, Ретиша поднес ее к куску дерева, в котором была вырублена им неглубокая ямка.
Жидкость из чаши, обдавая все вокруг себя грязным бело-черным дымом, заполнила эту выемку. Отложив в сторону миску, Ретиша стал дуть на черно-бурую массу, продолжающую шипеть. Вода, принесенная им в ладонях из ручья, громко зашипела, попадая на медь. А когда пластина остыла, он долгое время держал ее в руках, забыв о Ферапонте, о чем-то думая.
Вот так и начал заниматься своим любимым делом нижегородский коваль. Кузницу построили так же, как и землянку, в глубокой яме, чтобы спрятать ее от лишних глаз. Дымоход и притяжную воздуха он сделал из меди, собирая ее из широких коротких труб. Чуть позже установил их и в землянке, заменив древесный ствол с вырубленными пустотами изнутри.
Из каменных валунов сложил горн, на котором разжигал костер и укладывал на него медные камни, из шкуры лося сшил меха для поддува воздуха. Рядом на каменный валун уложил толстый лист медный – наковальню. В бочки, вырубленные Ферапонтом из ствола сосны, Ретиша вставил миски, чтобы вода не просачивалась по потрескавшейся сердцевине дерева. И уже к зиме, собрав кучу медных камней, кузнец взялся за работу. Ковал наконечники для стрел, копий, ножи, иглы. И когда угры, самоеды погнали со своих угодий табуны оленей на Урал, устроил на зимнике торжище.
Во вторую зиму молва разнеслась о Ретише-кузнеце, и лесные люди сами к нему дорогу нашли. Обмен кузнечных работ шел на оленину, одежду (летние и зимние малицы), деньги Ретиша по сговору с Ферапонтом не брал, а вот оленеводам, охотникам, торгующим шкурками в Пелымском ханстве и на Камне, наказывали, что купить для них…
А в прошлую зиму зашли к ним угры по уговору за маленькими болванками – лягушек, ворона, рыбки. Попробовал вылить фигурки из вырезанных Ферапонтом из дерева лося и тетерева. Получилось не очень красиво, но не спрятал их, а отложил кучкой на свою голову. Ох и досталось ему тогда за это от шамана, приехавшего с ними торговаться.
Что говорил он, не понять, но то, что ругался, тыкая пальцем, то в небо, то в землю, то в деревья, это точно. Обиделся на него Ретиша, взял палку да замахнулся на старика, мол, ругаться будешь, получишь от меня тумаков. Увидев это, старик скинул с себя малицу из оленьей шкуры, скинул тонкую малицу со спины и повернулся ею к кузнецу. Что там увидел Ретиша, до сих пор не рассказывал Ферапонту, как начинает – речь теряет, кашляет до крови навыворот. Что-то страшное, понял про себя Ферапонт и старался больше не напоминать другу о произошедшем с тем шаманом. А вот когда угры в дорогу собрались, оставив им десять оленей, один из них дернул его за руку и отвел в сторону. Оказался он русским мужиком, казаком. В одной битве с Пелымчанами изранен был в бою, а когда пришел в себя, увидел шамана, поющего длинную песню. Выздоровев, остался с семьей охотников хантов жить и имя дали ему Унху – большой человек. Каким его было прежнее имя, он не помнит и, сняв шапку, показал на затылке углубление в черепе.
– Шаман не ругался, а чего просил у духа Улем Уи копалухи.
– Тетерки? – перебил Унху Ферапонт.
– Да, это птица сна, – одернув руку Ферапонта, приложил палец к губам Унху. – У нас несколько душ. Одна похожа на копалуху, прилетает к нам, чтобы мы спали, а когда улетает, мы не спим. Он просил, чтобы глухарка не обижалась на вас и хранила ваш покой. И Вонт-Лунга, духа лесного, он просил, если вы заблудитесь, то чтобы он превращался в тетерю и указывал вам дорогу домой.
– Мы скоро вернемся к вам, – продолжал шептать Унху, пряча свое лицо в ворот белой малицы. – У болвана злого Пэхт-ики шаман будет просить защиты духа реки Ас (Обь). Мало рыбы дала она нам, мало воды. Пэхт-ики зол на нас, почему зол, шаман хочет узнать. Оленей везем духу, одежду сшили для головы его. Большой Вой – брат Конды, Конда – сестра Иртыша, Иртыш – брат Ас. Холодно Пэхт-ики, тепло ему несем, подарки. И твоих болванов подарим, пусть воду реке Ас (Оби) даст, рыбу пустит со своего мира в наш мир. Умный шаман! Он хочет тебя и Ретишу просить сделати для него кев пут. – И, немножко замешкавшись, поправился: – Котел вот такой. – И опустил ладонь до колена.
– Только меньше.
– Пусть меньша. На круглую луну вернемся.
«А сейчас полная луна», – подумал про себя Ферапонт и, разломив рукой горячее щучье мясо, стал кушать его.
Что-то сильно ударило по дверце землянки.
«Наверное, Слепыш прилетел». – И Ферапонт направился к лестнице.
В лесу темно, ничего не видно. Поднявшись на крышу землянки, Ферапонт замер – никого рядом нет. Что же это стукнуло по двери? Может, ветка, свалившаяся с дерева? Ощупал по краю снег, ничего. Может, ударилась и отлетела в сторону? Скорее всего, все так и было.
– Слепыш? Слепыш! – шепотом позвал он сову. – Слепыш!
И вот наконец на небе появилась она, огромная, яркая луна. Видно, туча ее прикрыла. А теперь все вокруг, как днем, стало светло. Тихонечко поерзав, внимательно стал осматривать низину. У кустарника что-то двинулось. Присмотрелся, точно, это было темное, наподобие волка или росомахи. Этого еще не хватало. Росомаха – ладно, а если волк, то скоро здесь может появиться и вся их стая, порежут оленей, стоявших в загородке. Но скотина только фыркает, ведет себя спокойно, не учуяла зверя. Тогда что же это за зверь, если они его не боятся?
Прищурившись, Ферапонт продолжал внимательно всматриваться в это темное, замершее пятно на снегу. Оно не движется, может, это вовсе и не зверь, а лежит что-то оставленное Ретишей? А может, это всего лишь ветка от дерева, упавшая вниз. Она-то и стукнулась о дверцу землянки и отлетела.
Аккуратно спустившись вниз, взял лук, несколько стрел и заново высунулся наружу. Эта ветка так и лежала в низине без движений.
– Слепыш? Слепыш! – громче окликнул он сову.
Но та, видно, улетела далеко и еще не собиралась возвращаться в дом, продолжает охотиться. Ну и пусть, утром прилетит, а в лесу вроде и не так еще холодно, зима только начинает наступать.
Еще раз взглянув на пятно, хотел было уже спускаться в землянку, как вдруг что-то его удержало. Осмотрелся и вздрогнул, ветка начала двигаться, и в лучах луны он увидел огромного глухаря. Рука, натянувшая тетиву лука, задрожала в ладонях, а он, как назло, еще не может толком прицелиться в эту огромную птицу, мешают ветки кустарника, растущие у спуска в землянку. Аккуратненько отпустил тетиву и, сняв стрелу, сдвинул древко лука левее, за мешающую ему целиться толстую ветку ольхи. Теперь есть возможность добыть этого огромного петуха. Натянув тетиву, прицелился в глухаря, и стрела пронзила птицу. И только хотел Ферапонт направиться к ней, как вдруг кто-то наподобие человека или медведя, стоявшего с другой стороны, кинулся к убитому глухарю, схватил его и убежал. Все это было так неожиданно, что Ферапонт так и остался навытяжку замершим у входа в свою землянку.
«Что же это могло быть? Что делать? Догонять вора?»
Чуть не споткнувшись о ветку куста, скатился вниз с бугра и около окровавленного места на снегу стал всматриваться в оставленные кем-то следы. По своему очертанию они напоминали человечьи. Скорее всего, это был человек в валенках или в меховых унтах.
– Тише-е, что это? – Чьи-то слова или где-то треснула ветка?
Ферапонт поднял глаза в сторону звука и тут же ойкнул, перед ним стоял громадина – человек в оленьей малице.
– Я Унху.
– Унху? – Опираясь на лук, Ферапонт встал с колен.
– Иди в юрту.
– Ага, ага, – закивал головой Ферапонт и, взяв из рук Унху мертвого глухаря, задом стал отступать к землянке, не спуская с него глаз.
Только в землянке он смог осмотреть лицо этого человека, с которым был знаком очень короткое время, и так и не смог запомнить его округлого, наполовину спрятанного спадающими черными волосами. Его щеки, нос, были покрыты сажей, над бровью зияла опухшая кровяная рана.
– Остался я, саман там, других забрал Пэхт-ики. – И стал тыкать рукой в землю. – Он там цар, она злой цар.
– Ты расскажи, расскажи, как там все было, – начал упрашивать Унху Ферапонт, стягивая с него малицу.
Тот поддавался Ферапонту, помог ему с себя стянуть верхнюю одежду и уселся рядом с гудящей печью. Поданная Унху вареная щука была тут же съедена вместе с костями. От мерцающих лучей огня хозяин стал внимательно всматриваться в лицо гостя. Он видел только его глаза, большие и напуганные.
– Самана, самана. – И, изображая в одной руке бубен, другой стал бить по нему и, встав на ноги согнувшись, Унху стал танцевать, бегая вокруг скамьи, стоящей посередине помещения. – Самана пела, а колова Пэхт-ики стала о-о. – И показал руками, что она начинает расти перед ним.
Упав на колени, Унху стал смотреть вверх и петь какую-то непонятную песню.
– Злая колова, огонь пустила, и все ушли к Пэхт-ики, злому духу. Токо я песала, песала и вот прибесала. Самана сказала, мало сила у него, сказала к тепе ити, бока зват. – Губы Унху сильно дрожали.
Ферапонт замотал головой и, подняв руку, попросил успокоиться Унху.
Видно, это не понравилось тому, и, прикусив губу, Унху начал что-то искать на стенах землянки.
– Кде, кде? – тыкая рукой в угол, где горела свеча, не спуская глаз с Ферапонта запричитал Унху.
– Что? – в недоумении смотрел на лесного человека Ферапонт.
– А-а-а, – махнул рукой Унху и, резко посмотрев на спящего Ретишу, быстро поклонился Ферапонту, и, бросив на нары свою малицу, кинулся наверх, к дверце.
Ферапонт не стал его сопровождать, понимая, что Унху пошел до ветру. А Ретиша уже проснулся и вопросительно смотрел на своего друга.
– Ты слышал? – спросил Ферапонт у кузнеца.
Тот в ответ кивнул и, больше ничего не говоря, заново лег на расстеленную на бревнах лосиную шкуру и, укутываясь в нее, затих.
Рядом с ним улегся и вернувшийся из тайги Унху.
Спал он беспокойно, что-то крича во сне, толкаясь. А вот Ферапонт никак не мог уговорить потерянный сон вернуться к нему, тот не приходил.
«Может, это он убил сейчас не глухаря, а духа Улем Уи? Но Улем Уи – это копалуха, напарница глухаря, вот она и обиделась на Ферапонта, увидев его злость. Зачем он убил глухаря, когда в доме его есть что кушать – рыба, мясо оленя, нет же, и глухаря решил добыть. За это и наказала его Улем Уи, лишив Ферапонта сна.
Встав с нар и присев у стола, Ферапонт положил голову на руки и задумался. Но и сейчас все никак не мог понять, что ему хотел сказать Унху. Неужели о Боге? Так ни угры, ни самоеды не верят в Него. Они верят только в души животных, птиц и деревьев. А ведь действительно, Унху русский. Да, да, он еще мальцом жил в семье, в которой отец его и мать молились Богу, прося у Него помощи. И иконы, как и в доме Ферапонта, всегда висели в углу, с полочками для свеч, закрытые занавесью от чужих глаз. Значит, Унху – большой человек, искал именно икону на стене, чтобы и мы попросили помощи у Бога, чтобы он пришел и наказал Пэхт-ики? Неужели?..
Сон, мгновенно навалившийся на его веки, прикрыл их, обессиливая тело Ферапонта, и повел его за собой в тайгу, в которой на возвышенности стоял храм. Красивая позолоченная башня сияла от солнечных лучей, дверь храма отворилась и вышел из него на свет батюшка Феодосий. Стоит он в лучах солнца и зовет к себе Ферапонта, крестя его:
– Отче наш, сущий на небесех!
Да святится имя Твое;
Да приидет Царствие Твое;
Да будет воля Твоя и на земле, как на небе;
Хлеб наш насущный дай нам на сей день;
И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим;
И не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого.
Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки.
Аминь.
Эта молитва была хорошо знакома Ферапонту, и, слушая ее, он все удивлялся себе, ранее набожному человеку. Что же это произошло с ним? Как же такое могло быть, когда он бежал из деревни, так сразу и позабыл о Боге, давшем ему жизнь, научившем его относиться к жестокому миру с покаянием и прощать людям зло, а не возвращать его?
А Феодосий продолжал молиться, и из его рук такое приятное тепло шло, успокаивающее, разгоняющее в стороны все невзгоды, как и собак, неизвестно откуда появившихся и накинувшихся на Ферапонта.
О горе! Хлев для оленей, который прошлым летом вырыли Ферапонт с Ретишей и накрыли его крышей из веток, торфа и дерна, ночью кто-то вскрыл. И не сверху, а отворил тяжелый засов на двери и выпустил животных. Медвежьих следов, единственного животного, которому по силам было сдвинуть эту задвижку, не было. Может, их затоптали олени? Но и крови на снегу тоже нет. Ведь косолапый не упустил бы своей добычи, обязательно бы задрал одного или двух из них.
Мысль о том, что это дело Унху, заставляла Ферапонта приступить к допросу этого «большого человека». Но и он пропал, как и сова Слепыш.
Ретиша обыскал все потайные места близ их жилища, и его находка была неожиданной для него и Ферапонта. В огромном стволе гнилого дерева, с одной стороны присыпанным снегом, Ретиша нашел мешок из шкуры и в нем различной величины куски камней, как назвал их Ретища – «золотых самородков». Правда, золота дикого, болотного. И то, что это схрон тех самых угров, с которыми ушел к голове Пэхт-ики шаман вместе с Унху, Ретиша не сомневался. А доказательством этому стал тот самый идол лесного человека, лежавший вместе с самородками.
Золота было много. Взвалив мешок на плечи, детина Ретиша с трудом донес его до кузни. Растопив печь, согрел воду, обмыл его, взял самый большой самородок и, поднеся его к огню, стал внимательно рассматривать каждую из его сторон.
Ферапонт не выдержал своего бездействия в поиске оленей и сказал другу:
– Пойду к острову, посмотрю…
Но Ретише было не до него. Молча встал, проводил из кузни друга и закрыл за Ферапонтом дверь на засовы.
В землянке было пусто, печь остыла, а за ней и тепло начало выветриваться. Вооружившись луком, надев на ноги широкие снегоступы, Ферапонт отправился через болото к небольшому островку по оленьим следам. Чем дальше уходил, тем больше уставал. Снега было немного, снегоступы вязли в еще не замерзшем торфе, траве, цеплялись за мелкие кустарники, кочки. Но снять их он не решился, понимая, что тогда ему идти будет еще тяжелее.
Дымка начала затягивать небосклон. «Это, скорее всего, к теплу, к снегопаду», – подумал Ферапонт и прибавил шагу.
– Фи-ки-ки-ки, фи-ки-ки.
Птичий крик привлек внимание. Ферапонт огляделся по сторонам в поисках коршуна. Это, скорее всего, он издавал этот зов. Может, подранок, а может, готовится напасть на дичь.
До острова оставалось идти уже не так далеко, и поэтому старался не сбавлять хода, вытесняя из себя мысли об усталости.
– Крау-ау, крау-ау.
Прислушавшись к карканью птицы, Ферапонт понял, что это совсем не коршун, а, скорее всего, ворон. Давно он не видел здесь эту птицу, и понятно почему, сова, жившая у них, всех ворон, сорок поубивала, разогнала, даже паре коршунов, что жили невдалеке отсюда, покою не дала. Дошел до голубичника, невысокого кустарника, покрывшего своим серым ковром снег, вдавленный в торф копытами оленей.
Где же эта птица?
Двинулся и тут же обо что-то споткнулся и, не удержавшись, теряя равновесие, уперся на лук. Левую ногу отставил в сторону, посмотрел вниз, за что зацепился. Нет, это была не ветка и не кочка, а заячья шкура. Окровавленная, замерзшая, с кусками мяса на ребрах. Птичья работа. Где же ты, кликун, ворон или коршун? Сова бы зайца проглотила полностью, по размеру ему месяца два-три, зайчонок.
Всматриваясь вдаль, внимание Ферапонта привлекло черное пятно, лежащее на том месте, где был убитый зайчонок.
«Хоть бы только не спящий медведь».
Несмотря на страх, продолжил двигаться ближе и ближе к лежащему животному. Да, да это было животное, не очень крупное, медвежонок или, или… Очень трудно рассмотреть, кто. Натянув тетиву, прицелился, но что-то мешало ему сейчас разжать пальцы, чтобы отпустить стрелу. А ни топора, ни ножа с собой не взял, а вдруг мишка сейчас поднимется?
– Крау-ау, крау-ау.
Сильно взмахнув крыльями, поднялся в воздух Слепыш и, плавно развернувшись, сделал круг между лежащим животным и Ферапонтом.
– Ой ты молодец! – вырвалось из уст охотника. – Иди сюда, иди, Слепыш, Слепыш! – медленно отпуская тетиву со стрелой, позвал сову Ферапонт.
Птица села рядом с животным и снова, несмотря на то что она выше голубичного кустарника, тут же слилась с ним на его пестром фоне. А вот желтые фонарики его глаз ярко блеснули в последних лучах солнца, закрывающегося облаками.
– Ки-ки-ки, – позвал к себе Слепыш Ферапонта.
Что же это за животное? Приблизившись еще немножко к нему, вроде бы не вся шкура у животного черная, местами с белой проседью и пятнами. Нет, это не медведь, а лось или олень, может, в крайнем случае росомаха.
Еще сделал несколько шагов вперед. И вдруг Слепыш, легонько взмахнув своими огромными крыльями, прыгнул на это животное и, потоптавшись на нем, снова развернулся к Ферапонту и продолжал смотреть на него.
Животное и не двинулось под тяжестью птицы, значит, было убито или умерло. Эта мысль расслабила Ферапонта, сняла напряжение, и он, увеличивая шаг, направился к нему.
Но это было не животное, а Унху. Охотник присел перед ним, взял «большого человека» за ладонь, она была не закостеневшей, мягкой, даже немножко дрожала. Приподняв голову Унху, похлопал пальцами по щекам. Губы Унху начали двигаться, борода, забитая снегом, затряслась.
«Видно, ранен», – подумал про себя Ферапонт и, подставив под спину Унху свое колено, начал сильнее тормошить его лицо.
«Большой человек» начал приходить в себя, морщиться, скорее всего, от боли, хватаясь левой рукой за правое плечо. Оголив от малицы его грудь, Ферапонт просунул свою руку к его плечу, ощупал его, оно было сухим, сильнее надавил пальцами, и Унху тут же дернулся и застонал. Его глаза стали открываться и замерли.
– Что вышло? – спросил у него Ферапонт.
– Он была, – засипел Унху. – Мэнки болшой. – И после этих слов его шея потеряла упругость, как и все тело, начавшее сползать с колена Ферапонта.
Унху спал беспокойно. Часто вскрикивал, на его лице появлялась гримаса ужаса, руками прикрывал лицо и начинал быстро перебирать ногами, словно бежал. Ферапонт и Ретиша в этот момент не трогали его, а вот Слепыш не выдерживал, поднимал крылья и смотрел на незнакомого человека.
Вот и сейчас страх обуял спящего Унху, и он начал трястись и кричать:
– Ими Хили, Мэнки, Мэнки, а-а-а, Ими Хили, Мэнки, Мэнки, а-а-а-а!
Слепыш заухал, а потом по-вороньи каркнул: крау-ау, крау-у-кра. Его крик был настолько звонким, что Ферапонт вскочил со скамейки с испугу отбросил от себя нож, которым вырезал из березы всадника на коне.
Слепыш слетел со своего насеста – ветки, торчащей в углу, и что-то схватил под столом, за которым занимался резьбой Ферапонт. Это оказалась мышь. Но птица не стала ее глотать, а держа мышь в своих огромных когтях, взлетела и села на край широкой скамьи, на которой лежал Унху. Повернув свою голову к Ферапонту, сова снова взмахнула крыльями, и, затушив свечу, стоявшую на столе, вернулась на свой насест.
Ферапонт заново разжег щучий хвост. От копоти и горько-кислого запаха хозяин громко чихнул. Когда рыба разгорелась, в комнате стало светлее.
– Гляди, – громко сказал Ретиша.
Ферапонт обернулся к спящему гостю и от приятного удивления воскликнул:
– Добрый Слепыш, добрый.
На краю бревен лежала еще не умершая мышь. Ее хвост и задние лапки подергивались в судорогах.
Неожиданным для хозяев стало и то, что тут же поднялся Унху. Упершись руками в бревна, он поудобнее уселся и в недоумении смотрел то на Ферапонта, то на Ретишу. И широко улыбнулся, а потом вдруг насторожился и посмотрел на мышь.
– Слепыш дал тебе, – пробасил Ретиша.
– А-а-а, Ими Хили добра. Ими Хили Мэнка гнала. Мэнк моя брал оленя пускал. Я гнал олена, а Мэнка не хотела олена, брала и зрала олена. А я безала к Ими Хили, просила помось. Ими Хили помогла, где олена?
– Олена ушел, – сжав от злости губы, громко сказал Ретиша. – Ты украл оленя!
– Я не крала, это Мэнк. – И, вскочив со скамьи, Унху стал прыгать, махая над головой рукой. – Мэнка болшой великана, злой великана, он олена кусать хосет, а я не дал Мэнку олена и бесал с ним к Ими Хили. Ими Хили сына Нум-Торума. Нум-Торума там, он, он… – И, не зная как сказать, начал что-то говорить на языке, незнакомом ни Ферапонту, ни Ретише.
– Нум-Торума, знаем Нум-Торума. – И Ретиша показал рукой вверх.
– А-а-ага, – согласился Унху. – Он болшой, он…
И, тут же что-то увидев за печью, Унху бросился под скамью, и испугано выглядывал из-под нее в дальний угол, забыв о хозяевах.
Ни сова, ни Ретиша, ни Ферапонт ничего там не увидели. Что же причудилось там Унху? Ретиша встал, подошел к печи, открыл заслонку и начал в ней ворошить кочергой угли.
Увидев это, громко закричал Унху, выскочил из своего тайника, кинулся на Ретишу и повис на его руках.
– А-а-а, – кричал он, – Пай-Ими, Пай-Ими…
Ретиша встряхнул Унху и, легко приподняв «большого человека», отбросил его тело назад, к столу.
– Держи его, а то… – И Ретиша, сплюнув себе в ладони, большим и указательным пальцем растер слюну.
– Незя, незя токать Пай-Ими. – Уже не сходя со своего места, Унху продолжал кричать во все горло: – Пай-Ими мать фу-у-у, фу-у-у.
– Огня? – спросил Ферапонт.
– Тат, та, Пай-Ими мат огна. Она будет все гореть. – И снова бросился к печи и, несмотря на раскрасневшуюся стену печи, начал гладить ее ладонями, шепча: – Пай-Ими, Пай-Ими… – И еще что-то говорить на чужом языке.
Ретиша подал Унху небольшое бревно и, поняв, зачем это сделал хозяин, схватил его в руки и, упав на колени, кланяясь перед печью, начал что-то петь или причитать, видно, прося мать огня не злиться на русичей.
Но Унху не бросил это бревно в печь, а вытащив из невидимого кармана, спрятанного у себя в верхней одежде, острый камень, начал им стесывать кору с березы и, показывая на печь, просить Ретишу открыть ее крышку.
Ретиша, взяв кочергу, приподнял ею заслонку и отступил в сторону.
С испугом смотря на кочергу, Унху, что-то шепча, бросил в печь кусочек коры, потом – второй, третий, и только после этого засунул туда бревно и заглянул внутрь.
– Вот такие дела, – закачал головой Ферапонт, – угры верят в свои сказки.
– И что-то видят в них.
– Фанаты, – сказал Ферапонт.
– Что? – с удивлением посмотрел на товарища Ретиша.
– А-а, – махнул в ответ рукой Ферапонт, – духи. – А сам невольно удивился, и откуда ему пришло на ум это слово. Что оно значило? Нет, не знает. – Нум-Торум, их повелитель.
– А-а, Бог – царь, а Нум-Торум…
Что-то сильно стукнуло в стену землянки, да с такой силой, что вздрогнули не только стены, но и земля под ногами.
Ретиша, перепугавшись, присел на землю в ожидании чего-то, как и Ферапонт.
– Нум-Торум, Нум-Торум, – упав на колени, запричитал Унху. – А Нум-Торум, мы не хотела тепя бранаты, ты босой Нум-Торум мы лупим тепя…
– Дела-а, – следя за Унху прошептал Ретиша. – Мы лупим тепя Нум-Торум, – то ли попытался передразнить, то ли согласился с Унху он. – Надо выгнать его, а то пожар будет у нас. – Сказав это, обернулся кузнец к Ферапонту.
– Угу, – согласился с ним Ферапонт…
– А Мэнки, великан злой, так говорил там сам казак. Первый человек, которого сделал их Нум-Торум.
– Их, – усмехнулся Ретиша. – Бог сделал нас, а не Нум-Торум.
И в этот же момент снова кто-то сильно ударил в стены землянки…
– А-а-а! – закричал что есть мочи Унху. – Кынь-Лунг, Кынь-Лунг. – И, вскочив на ноги, бросился к столу, схватив стоящую на нем фигурку всадника на коне, которого еще недавно вырезал Ферапонт из березы, начал поднимать его вверх и причитать: – Мув-керты-ху, Мув-керты-ху. – И бросился к лестнице, забрался по ней вверх и, открыв дверь, выскочил из землянки.
– Фу-у-у, – посмотрев на свечу, перекрестился Ретиша. Потом встал на колени, залез под скамью, достал из-под нее тонкую струганую доску и подал ее Ферапонту. – На, вырежи икону, а я ее вылью из золота.
– Царицу Небесную, – прошептал Ферапонт.
Воздух был звонким от мороза. Казалось, идешь не по снегу, а по песку, перемешанному с сухой глиной – хрум, хрум, хрум.
Обследовав все вокруг землянки, Ферапонт и Ретиша так ничего и не нашли, чем могли нанести такие сильные удары по стенам землянки. Может, крепление бревенчатых стен подсело под землей? Эта мысль успокоила, земля мерзлая, удержит все бревна на месте, а придет весна, лето, обязательно все разберут и осмотрят, отремонтируют. А может даже, и построят новый дом, только теперь уже наполовину врытый в землю. За два года жизни здесь никто их из царских людей не искал, да и путь оленеводов далеко от этого места болотного проходит, по которому и кочевники зимой движутся, и казаки, и весь народ лесной.
Ретиша долго рассматривал вырезанную Ферапонтом икону. Покачал головой, жуя веточку, пожал руку резчику и пошел в сторону кузни.
А Ферапонт остался. Выпустил из землянки Слепыша, стал наблюдать за птицей, севшей рядом, на сосновую ветку и осматривающую все по сторонам.
И ему не хотелось идти в землянку. Сел на бревно, натянул малицу на шею, чтобы не простудиться, и подставил солнечным лучам лицо, прикрыв глаза.
«Фи-ки-ки-ки, фи-ки-ки», – запищал Слепыш, словно пытаясь поговорить с Ферапонтом.
Но тот на кликанье птицы внимания не обращал. Такой крик совы ничего не предвещал плохого. А, во-вторых, он просто устал. Оставшуюся часть ночи, после встряски непонятными силами землянки, так и просидел за столом. И не потому, что ожидал повторения ударов в стены землянки, нет, увлекся вырезкой на доске из лиственницы образа Девы Марии.
…Занимался вырезкой иконы Ретиша впервые, затаив дыхание, боясь оторвать глаза от ножа, доски, стряхнуть с пальцев крошки дерева, чтобы не вспугнуть видение. Он видел ее очертания лица, подбородка. Он немножко заостренный, щеки округлые, глаза большие, переносица… Он боялся ошибиться, ведя острие ножа по рисунку, снимая им лишнее дерево. И даже Ее слезу увидел, скатывающуюся с ресницы на лицо. Это видение его сразу остановило, так как чувства начали сопротивляться, противиться «срисовыванию» тех очертаний, которые ему кто-то показывал. Зачем Деве Марии, Царице Небесной, слезы, ведь она самая счастливая на земле родила Божьего Сына Иисуса Христа. Да, очень тяжелые испытания пришлось пройти Ему на Земле, но это было предписано его Отцом Богом.
И сила, ведущая по дереву его резец, согласилась с художником, и показала радость на Ее лице. И на душе у Ферапонта заново все запело от радости…
Взлетевшая сова отвлекла Ферапонта от воспоминаний, встал и пошел в сторону елей, на одной из веток которых умостился Слепыш.
– Крау-ау, крау-ау.
Карканье птицы заставило ускорить шаг. И сделал это вовремя, согнав росомаху с бессознательного тела Унху. Что он не мертв, Ферапонт догадался сразу, и когда приблизился к зажатому телу «большого человека» между раздвоенным еловым стволом, удостоверился в этом.
– Унху, Унху, – легонько приложив свою ладонь к носу, почуял легкое тепло его дыхания. – Унху, Унху! – И только сейчас он увидел этого человека совсем по-другому – закрытого в вуали тумана, в жиже болота, и кричащего, зовущего себе на помощь. Ферапонт схватил его за руку и потащил тонущего человека к себе…
Унху открыл глаза, но они снова ничего не видели, как и в прошлый раз. Его зрачки бегали из стороны в сторону, не останавливая своего внимания ни на чем, как у родившегося ребенка. Но это время было недолгим. Вот зрачки остановились на чем-то сбоку, находившемся от Ферапонта. Это были солнечные лучи, пробивавшиеся через еловые ветви. Потом зрачки немножко опустились и замерли на лице Ферапонта.
Не понимая, что им руководит, Ферапонт вытянул ладони вперед и остановил их над лицом Унху. И сейчас снова перед ним появилась необычная картинка, маленькие вихри внутри головы лесного человека. Он остановил их ладонью, успокоил. Холод, идущий от висков Унху, начал согреваться, затылок – тоже.
Помогая вылезти Унху из еловой рогатины, в которой было зажато его тело, Ферапонт ничего спрашивать не стал. И более того, он почувствовал, как начинает ненавидеть Унху, за последние два дня принесшего им столько беспокойства. Идя в сторону землянки, старался подсознательно показать лесному человеку, что он лишний здесь. Но хрумканье снега от быстрых шагов Унху догоняло Ферапонта. И, более того, он, перегнав своего спасителя, перегородил ему дорогу, прижимая указательным пальцем свои губы.
– Что? – шепотом спросил у него Ферапонт.
– Пэхт-ики, – разжались губы Унху. – Там он.
– Что, что? – напрягся Ферапонт.
– Там, там. – И схватив Ферапонта за локоть, потащил его к болоту. – Там, там.
Оттолкнув от себя лесного человека, Ферапонт, приложив ладонь ко лбу, пряча глаза от ярких солнечных лучей, всматривался в еле видные очертания леса за противоположным берегом болота.
– Там, там, – громко шептал Унху и, ухватив Ферапонта за локоть, снова потащил его за собой в ту сторону, где его вчера нашли.
Лесной человек шел быстро, таща за собой хозяина землянки. Когда они приблизились к кустарнику голубики, Унху присел и, полуобернувшись к Ферапонту, снова приложил указательный палец к губам. Сидел в таком положении он недолго, вслушиваясь, потом встал на карачки, двинулся к острову.
Запах кислого дыма Ферапонт уловил сразу. А Унху продолжал то двигаться, то останавливаться, прислушиваясь к звукам. Выбравшись на островок, он встал, осмотрелся и, повернувшись к Ферапонту, показал рукой на что-то вперед.
На небольшой вытоптанной полянке дымились угли от костра.
– Самана была тута, – быстро заговорил лесной человек. – Вота, вота, – тыкал пальцем он в небольшие елки, очищенные от снега, и на лежащие на их ветках палочки. Взяв одну из них, Унху приподнял ее вверх, показывая на тонкие веточки на ее кончике, – калах, калах. – И посмотрев на Ферапонта, приложил к голове раскрытые ладони: – Олена. Олена, а там сарах, сарах. – И опять поняв, что его не понимает Ферапонт, подумав, сказал: – Рыпа. Это самана, это самана. Это самана Йипыг – хум. – И поискав по сторонам, найдя сидящего на ветке Слепыша, ткнул в него пальцем: – Йипыг. – Потом повернувшись к Ферапонту, то показывая на него, то на себя, выкрикнул: – Хум! Йипыг-хум самана. Она тута. – И начал прыгать вокруг кострища.
– Понял, понял, – остановил Унху Ферапонт. Но тот не останавливался. Пройдя еще несколько кругов, упал на колени начал выть по-волчьему или по-собачьи.
Ферапонт, смотря на Унху, махнул рукой и пошел назад, к землянке. Но пришлый лесной человек его нагнал, схватил за локоть и развернул к себе.
– Тама он. – И крепко схватив Ферапонта за локоть, с силой потащил его за собой. – Тама, тама!
Когда они перешли полянку, на которой только что исполнял танец шамана Унху, Ферапонт, увидев под ногами что-то непонятное, с испугу отпрыгнул назад. Это была разорванная и окровавленная шкура оленя.
– Тама, тама, – опять громко запричитал Унху…
На самом краю острова лежала груда камней.
Ферапонт присел около них, взял один и стал рассматривать.
Унху потянул к себе Ферапонта, прося его встать, и, куда-то показывая вдаль, шептал:
– Там Пэхт-ики, Пэхт-ики. – И показав на свою голову, ткнул рукой в землю и, присев, показал ее очертания, мол, вылезла голова Пэхт-ики из-под земли.
«Как тяжело говорить на разных языках, – подумал про себя Ферапонт. И тут же что-то его осенило, еще раз посмотрел на камень, который держал в ладони. – О-о-о, да это же золото!» Такое же они достали с Ретишей в стволе дерева.
– Где ты это взял?
Унху смотрел на него вопросительно, и, догадавшись, что хочет от него узнать этот человек, закивал головой и, показав рукой в ту же сторону, сказал:
– Тама, тама, Пэхт-ики. Тама, тама. – И ткнув рукой в золотой камень, снова показал в ту же сторону: – Тама, тама.
Ферапонт присел около груды камней, думая, во что бы их положить, чтобы отнести в землянку. Но Унху, словно прочитал его мысли, начал засыпать их снегом.
Унху первым что-то услышал, поднял ладонь. Ферапонт замер. Через небольшое время Унху закивал головой и сдвинул чуть вперед маленькое копье, выставив для упора левую руку.
Ферапонт на всякий случай достал из колчана еще две стрелы и положил их рядом. Но Унху на это не обратил никакого внимания, продолжая всматриваться в горизонт. Прозрачность воздуха у старой ломаной березки, стоявшей недалеко от острова, начала меняться. Создавалось такое впечатление, будто снег, лежащий на болоте, стал таять и растворяться в воздухе, превращаясь в молочное облако. Оно поднялось на небольшую высоту и начало «кипеть». Кипеть? Да, да, именно кипеть, так показалось Ферапонту. А потом надулось и исчезло, оставив после себя прозрачный воздух. Только теперь это место выделилось, словно пятно в воздухе, похожее на прозрачную воду.
В «чистой воде» проявились очертания людей. Это вызвало еще большее удивление у Ферапонта. Это действительно были люди, одетые в незнакомую одежду, сделанную не из шкур, а из серой материи с темными пятнами. Штаны у них были темно-синими, на головах какие-то необычные легкие шапки. Их будто выплюнула из себя эта прозрачная «вода». Они встали на ноги и бросились к острову, где их ожидал в засаде Ферапонт с Унху. Но, словно почувствовав, что их здесь ждут, остановились. Тот, что повыше, осмотревшись по сторонам, о чем-то шепнул мужчине, что пониже, и, поеживаясь от холода, побежал обратно. Второй – за ним.
А Ферапонт с Унху, наблюдая за незнакомцами, были настолько удивлены происходящим, что даже не тронули своего оружия. Ну как такое может быть, люди из ничего появились в воздухе и так же в нем исчезли.
– Тойлоп-ики, – прошептал Унху и, чтобы понятнее было Ферапонту, пальцем показал в землю, и повторил: – Тойлоп-ики.
– Черти? – переспросил Ферапонт.
– У-у, – замахал головой Унху, – туха, духа, – и опять стал показывать пальцем в землю.
– Они были здесь? – спросил Ферапонт.
– Нета, нета! – громко выкрикнул Унху. – Самана была, самана.
– Шаман?
– Самана, самана! – закивал головой Унху и показал два пальца. Потом еще два.
– Где самана? – смотря в глаза Унху, спросил Ферапонт.
– Тама, тама. – И раскрыв ладонь, приложил к ней два пальца и показал их движение. – Пэхт-ики, Пэхт-ики, тама, тама.
Золото Ферапонт не стал трогать, не в его характере брать себе чужое. Именно так подумал он о золотых камнях. Это те необычные люди из «прозрачной воды» шли за ним и, видно, вспомнив о забытом мешке, в котором можно нести золото, вернулись к себе в «воду» за ним.
А вот Унху не хотел уходить. Зол он был на этих людей, как и на шаманов. И только из его полупонятного ломаного рассказа Ферапонт понял, кто угнал у них оленей. Шаманы своим колдовством заставили Унху привести к ним оленей. Что такое «лыл», он понял только приблизительно, когда Унху бил себя рукой по груди и показывал, что из нее выходит по очертанию что-то похожее на него.
– Душа? – переспросил Ферапонт.
– Та, та, – закивал головой лесной человек.
Ретиша, выслушав Ферапонта, бросил молот и сел на бревно. Как он зол был на Унху, который сейчас с испугом наблюдал за кузнецом, гнувшим своими огромными и сильными руками железный лист!
– Самана баяишь? – взглянув на Унху, взревел Ретиша. – Что ж ты за ними не пошел, за колдунами своими? Вы же только и верите им, а? – И встал во весь рост.
Унху, чувствуя угрозу, присел на пол и, прикрывая свою голову руками, молчал.
– Ну, баяй! – От громового баса кузнеца вздрогнули и стены.
– Самана, самана, – пропищал лесной человек.
– Да по-русски гутарь!
– А-а, – пропищал Унху, с испугом поглядывая то на Ферапонта, то на Ретишу. – Самана болшой сила, волх. Балшой сила! Он та, бах. – Подняв руку, резко опустил ее на землю и, что-то невидимое подхватив обеими руками, стал показывать в развернутых ладонях. – Тама. – И, не зная, как сказать по-русски, сказал по своему: – Хор, хор. – И показал, что он полетел.
– Хор? Олень? – спросил Ферапонт.
– Та, та, олена, – обрадовавшись, залепетал Унху. – И вся олена, пух, посол птица. Я тоза посол. – И показывает, будто у него появились крылья, и он полетел. – Самана, самана, манна бах. – И показал, будто его ударили по голове и бросили. – Усла самана, олена усла.
– А это? – Достав золотой самородок величиной с яйцо рябчика, Ретиша показал его Унху.
– О-о, каман Нур-Торум.
– Ясно, так они Бога зовут по-своему, – разъяснил Ферапонт.
– Бог, он Бог! – И вместе с этими словами гроза сошла с лица Ретиши.
– Там она, самана, – встав на ноги и полусогнувшись перед Ретишей, показывая на самородок, что-то заново попытался объяснить Унху. – Папа, у-у-у-у, Пэхт-ики тута. – И стал показывать руками, как Пэхт-ики прячется под землю. – Самана Пэхт-ики сла.
– Фу-у-у, – вздохнул Ферапонт и приложил палец к своим губам, указывая Унху, чтобы тот замолчал. – Шаманы к подземному духу на оленях поехали?
– Не, не, не, – замотал головой Унху. Немножко подумав о чем-то, показал рукой в сторону болота. Потом присел на пол, взял щепку и нарисовал что-то вроде яйца. – Бух. – И развел руками и показал в сторону болота. – Там мисс, у-у-у. – И, понимая, что у него не получается объяснить все Ретише и Ферапонту, вдруг стукнул себя по лбу. – Вота, – заулыбался Унху. – Миса, миса, – ткнув в себя пальцем, потом в Ферапонта, – миса.
– А, другие люди, охотники, – вспомнил, что означает это слово, Ферапонт.
– Та, та, та. – И тут же схватив ветку, стоявшую в углу кузницы, положил ее на руку, приподнял чуть выше и положил на нее свою голову, делая вид, что целится. – Бах! – крикнул он.
– Пищаль.
– Та, та, та, – обрадовался Унху.
– Пищаль, – вопросительно посмотрел на Ферапонта Ретиша.
– Та, та, та, – закивал головой Унху. – Миса. – И, ткнув пальцем в Ферапонта, поднял один палец вверх. Ткнул рукой в Ретишу и поднял второй палец вверх и к ним прибавил еще два пальца. – И, указывая на каждый из них, говорил: – Миса. – И тут же, что-то вспомнив, полез в мешок, пришитый сбоку его малицы, и достал из него несколько необычных темно-зеленых стаканчиков.
Ретиша выхватив один из них, стал внимательно его рассматривать, цокая языком.
Для Ферапонта они были хорошо знакомы, и он даже знал, как они называются, только забыл. Где же он их видел?
– Бах, и бух. – И Унху показывал, как из пищали вылетали эти круглые железки. – Олена, та-та-та. – И схватив щепку, начал чертить на сухой глине человечков с пищалями, вышедших из чего-то, похожего на дым, и как туда скакали олени и исчезли. – Лойтантыты.
– Загнали оленей, – наконец понял Ферапонт, что хотел сказать Унху. – И больше их нет?
– Нета, нета миса и калах нета.
– Оленя нет, а миса? – посмотрев Унху в глаза, переспросил Ферапонт.
– Миса нет, – развел руками Унху. – Кынь-лунк, Куль, Хуль-отыр. – И схватился обеими руками за голову и начал ею качать из стороны в сторону, показывая пришедшее горе. И, показав куда-то рукой, продолжил: – Пэхт-ики.
Но, уловив, что его рассказ совершенно не понятен ни Ферапонту, ни Ретише, снова присел и указал пальцем на свой рисунок дыма или тумана, в котором скрылись пришедшие охотники с пищалями и олени. Оказывается, оттуда пришли сюда и злые люди или духи Кынь-лунк, Куль, Хуль-отыр и отправились к голове Пэхт-ики, где остался шаман Унху.
«Что-то страшное ожидается, – подумал про себя Ферапонт, – если лесные жители так обеспокоены произошедшим. Действительно ли они видят души умерших? А почему я, мои родители и тот же Ретиша их не видит? Может, у них по-другому глаза устроены? Вон, собака у нас во дворе жила, так она заранее знала, когда отец вернется, сама выбегала ему навстречу, когда до деревни он еще не дошел…»
Ферапонт сейчас себя чувствовал как-то неуклюже: сидит на краю острова среди заснеженного болота и всматривается в горизонт, ожидая чего-то. И снова, как и в прошлый раз, у него выложены впереди стрелы, рядом лук, у Ретиши – булава и копье, у Унху – пальма, громоздкое копье, как вила из двух заостренных на конце оленьих ребер, привязанных с двух сторон к концу палки.
Пальцы на ногах стали замерзать. Ферапонт встал и пошел за кустарник, проваливаясь в глубоком снегу, дошел до поляны, к углям от костра, слегка припорошенным снегом, и начал ходить вокруг них, все больше и больше опираясь на пальцы ноги. Через небольшое время почувствовал тепло в ногах, как сходит онемение с пальцев, со стопы ноги. Вернулся. И, к большому удивлению, вскрикнул, ни Ретиши, ни Унху на месте не было. Остался только его колчан со стрелами и луком.
Ретишу с Унху он увидел вдали от себя, быстро удаляющимся к урману, забирающемуся сосновым бором на бугор. Схватив лук со стрелами, Ферапонт бросился за ними, но тут же, зацепившись ногой обо что-то, упал в снег. Попробовал потянуть запнувшуюся ногу, но, не почувствовав препятствий, удивился. И только сейчас, приподняв голову, он увидел, из маленького молочного облачка, висевшего над снегом, вылетела огромная черная птица и, усевшись рядом, сложив крылья, стала их тут же расправлять. Только теперь вместо крыльев это были руки, вместо птицы – человек. Его лицо было темным, по цвету напоминавшим желудь, волосы темнее кедровой шишки, вместо перьев – балахон, свисавший до снега.
Тело человека было худым, ребра вылезали наружу, грудь была впалой. Черная материя балахона, плотно сидящая на его теле, хорошо обрисовывала это.
И вот старик присел и, заново превратившись в черную птицу, похожую больше на огромного ворона, без шума взлетел и, набрав небольшую высоту, полетел в сторону ушедших Ферапонта и Унху.
Сжимая в одной руке стрелы, в другой – лук, Ферапонт побежал в сторону урмана.
Ретишу догнать так и не удавалось. Да еще и на бугре никак не мог зацепиться за корень сосны, чтобы взобраться наверх по песчаной стене обрыва. Чуть-чуть не хватало ему дотянуться до корня, и все из-за того, что под ногами перемешанный песок со снегом спускался вместе с ним вниз, в болото. Что говорить, Ретиша выше него, поэтому ему и удалось дотянуться до толстого конца корневища дерева и благодаря ему подтянуться вверх, а потом, держась за него, перебраться к вершине.
Чуть в стороне обрыв был намного меньше, но и уцепиться там было не за что. Только пройдя дальше, увидел дерево, лежащее своей кроной в болоте, а его ствол, разломанный на две части, торчал чуть выше бугра.
Лес рос на сопках. Идя по следу Ретиши с Унху, Ферапонт почувствовал быструю усталость, но прекрасно понимал, что медлить никак нельзя и идти нужно быстрее, чем он шел сейчас.
След, с которым пересеклись отпечатки ног его друзей, был необычным. Ферапонт остановился и от неожиданности ойкнул. След был широким, но в то же время не проваливался на всю глубину снега, а всего лишь на четверть. И рисунок больше походил на след рыси, но никак не соответствовал размеру ее лапы, а, наоборот, был в несколько раз шире.
Посмотрев вперед, обратил внимание на то, что следы Ретиши с Унху не удалялись от этого следа. А вот и второй след, еще более необычный, босой человеческой ноги. По-сравнению со ступней Ферапонта, она в два раза длиннее и шире. Кто же это такой? Неужели прав был Унху, говоря о Мэнку? Да, слышал он от самоедов о нем, но считал это сказками. Мэнки похожи были на людей, но на их коже рос длинный мех, как у медведя, и по своему росту он был в несколько раз выше человека.
Немножко отдышавшись, Ферапонт пошел дальше. Пот лился из-под капюшона, плохо сшитые унты «наелись» снега, который в них таял, натирая кожу на пятке, но останавливаться было никак нельзя, а наоборот, Ферапонт делал все, чтобы догнать своих друзей.
Урман был нешироким, лесной гривой тянулся по оврагу и заканчивался таким же резким обрывом в болото. След Ретиши шел к вывернутому с корневищем дереву, а за ним… Спустившись ниже, Ферапонт увидел пещеру. Из нее резко высунулся Ретиша, ухватив за руку Ферапонта, потянул его к себе.
Пещера была небольшой, видно, бывшая берлога медведя. Смотря на Ферапонта, Ретиша догадался о ходе его мыслей и улыбнулся, мол, теперь мы медведи. А глаза Унху, испуганно выглядывающие над плечом кузнеца, что-то искали за Ферапонтом. Тот это понял сразу и, присев рядом с Ретишей, оглянувшись, стал вглядываться в снежную пустыню, покрывшую своим одеялом болото.
– Вы шли за рысью? – спросил он Ретишу.
– Угу, – согласился тот. – Тока шаман это.
– Был след рыси, – настойчиво сказал Ферапонт.
– Оба шамана. Один голова оленя, другой – великан медведь. Страх божий.
– За вами летел ворон.
– То шаман, – сделал заключение Ретиша. – Смотри. – И показал рукой вправо.
Чтобы увидеть, куда Ретиша показывал, Ферапонт выглянул наружу из берлоги и тут же спрятался. Буквально невдалеке от них лежало на земле огромное дерево, на котором спиной к ним стоял высокий человек в черной накидке. Тот самый, который из ворона превратился в старика. Он?
Быстро дыша, Ферапонт уткнулся спиной в грудь Ретиши, и тот тут же приложил свою огромную ладонь к его лицу, чтобы сбить у него громкое дыхание.
Следующее, на что показал Ретиша, на что-то черное, торчащее из болота. Ферапонт присмотрелся туда и, вытерев глаза от накатившейся слезы, невольно икнул. То, что он видел, напоминало плечи и большую человеческую голову, торчащую из снега. А рядом с ним неожиданно появились еще две фигуры, одна – человека, вторая – что-то вроде огромного медведя-человека в шкуре с белыми и черными пятнами.
Берлогу резко засыпала снежная пыль.
«Это из-за того, что Ворон взлетел», – подумал про себя Ферапонт и подталкиваемый в спину Ретишей выглянул наружу.
Человека-ворона не было, теперь он парил на больших черных крыльях у торчащего из болота огромного изваяния, начавшего подниматься из снежного покрывала.
Болото вздохнуло, как человек: фу-у-ув. Такого ни Ферапонт, ни Ретиша еще не видели. И из-под самого его края, где начинается песчаный хребет сопки, вышел газ, поднимая пар с таявшего снега. Ферапонт хотел было выползти из своей пещеры и посмотреть, что происходит под ними, но рука Унху ухватила его за ворот и потащила назад.
– Пэхт-ики, Пэхт-ики, Пэхт-ики, – испуганно зашептал он.
И, услышав испуг в словах Унху, Ферапонт понял, что Пэхт-ики очень опасен. Но его не менее волновал и другой вопрос, зачем же тогда Унху их потащил сюда, подтверждая интерес Ретиши о находившемся золоте? Где же тогда оно?
Пар, поднимавшийся снизу, не имел запаха, но был сырым и тут же начал превращаться в ледышки и сыпаться на снег.
Солнце стало опускаться за лес. Его красный полушар, покрывший своим светом, как пожарищем, весь горизонт, говорил о наступлении холодов.
Ретиша оттолкнул от себя в сторону тело Ферапонта и, выставив вперед левую ногу, начал ее растирать, разгоняя по сосудам, мышцам застоявшуюся кровь.
Голова с плечами поднявшегося из болота изваяния больше не росла. Но вот лучи садящегося солнца, отражаясь от нее, пустили в разные стороны яркие красные всполохи, отражавшиеся в поднимавшихся болотных парах. Один из шаманов прошел рядом с берлогой, в которой прятались Ферапонт, Ретиша и Унху.
Фигуры шаманов, стоявших у изваяния Пэхт-ики, вдруг упали на колени, в тот же момент произошла вспышка, и на месте ее появилась небольшая фигурка еще одного человека.
– Самана, самана, – с радостью взвизгнул Унху и, расталкивая Ферапонта с Ретишей, вылез из пещеры и побежал к ним.
Но Ретиша с Ферапонтом остались в берлоге. Тот «саман», увидев Унху, остановил его окриком. «Большой человек» замер, попятился и, повернувшись, побежал назад.
В эти же секунды Ферапонт почувствовал, что под одеждой кожа его стала покрываться влагой, чесаться, а после этого холодная волна окатила его, стягивая ледяной коркой, парализуя все тело. И ни о чем другом в эти мгновения он уже подумать не мог, настолько все это произошло с ним неожиданно. И тела он теперь не чувствовал, чтобы управлять им, ни рук, ни шеи. И ноги сами по себе начали делать какие-то непонятные движения, вытаскивая его неуклюжее тело наружу. И съехав по песку вниз, к болоту, он почувствовал, что его тело начало поддаваться легкому ветерку, подталкивающему его в спину к шаманам и изваянию Пэхт-ики.
И теперь перед глазами Ферапонта возникла эта растущая на глазах голова Пэхт-ики без четкого очертания носа, рта. А вот множество глаз Пэхт-ики, расположенных по всему лицу, испугало. Они были похожи на человеческие, и внимательно следили за ним.
– Фу-у-ув, – громыхнуло из уст Пэхт-ики.
«Значит, это не болото вздохнуло, а само изваяние», – мелькнула мысль у Ферапонта. И в то же время он не мог оторвать своих глаз от огромного изваяния, возвышавшегося над болотом.
– А-а-а-о-о-о-у-у, – громогласно запели шаманы и начали ходить вокруг Ферапонта, тело которого зависло над самым болотом у фигуры Пэхт-ики.
Тот шаман, который превращался в ворона, опять превратился в птицу и начал внимательно смотреть на Ферапонта. Приближающийся его клюв к лицу русича вдруг сказал:
– Стряхни, Михаил, с себя пыль времен, карр-рр.
Это было настолько неожиданным, что с испугу Ферапонт вздрогнул и шагнул назад, и в ту же секунду с его малицы взметнулась пыль, заволакивая его нос, глаза. Подняв руку, Ферапонт стал протирать свои слезившиеся глаза и тут же почувствовал вокруг себя горячий воздух, идущий от головы Пэхт-ики.
И схватил его за руку кто-то из шаманов, и, обернувшись к нему, Ферапонт увидел перед собой человека-медведя, тянущего его за собой, в танец, в котором уже участвовал и хорошо знакомый ему монах.
И взметнулось между ними и возвышающейся из болота головой Пэхт-ики белое пламя. И ярким светом оно озарило все вокруг себя, и начали шаманы махать своими руками в сторону Пэхт-ики и что-то громко говорить. И только теперь уловил смысл этих слов Ферапонт.
– Святый Ангеле, не даждь места лукавому демону обладати явию, творением Божием, и настави Пэхт-ики вернуться в свое мисто, отпущенное тобой ему в Нави…
И смотрит Ферапонт, а эти слова говорит отец Феодосий, стоящий в белом огне. И крестом он движет, от которого лучи ярче огня, попадая на изваяние, разбиваются на нем искрами множественными. И в облике Пэхт-ики появляются клыки, острый нос, из которого выходит огонь, из множества глаз – молнии, летящие в отца Феодосия. Но какая-то неведомая и невидимая сила защищает его, не давая им поразить тело священника.
– Святый Ангеле Божий, защити наше время, не давая ему кривиться и совмещаться с прошедшими веками, пуская оттуда в наш мир черных духов, супостатов временных из Нави, и перемещаться лукавым душам из одного века в другой. Не отнимай у Бога времени, он занят, а сам соверши выравнивание бытия, которое должно литься по своим руслам.
Святый Ангеле Божий, хранитель и покровитель наш, не дай Пэхт-ики, Кощею Костному и их демонам менять Божий мир. И сохрани нас от всякаго искушения противнаго, и молися за нас человеков ко Господу, да утвердит нас в страсе Своем, и достойна покажет нам рабов Своея благости. Аминь. Аминь. Аминь.
И осветилась земля под множеством солнц, и собрались они воедино, и вышла из них волна синяя, на краях которой искрятся звезды белые в золотой оправе, и опустилась волна на болото.
Дух захватило у Ферапонта, и его тело снова потеряло ощущение… От ледяного холода, шедшего от этой волны, немело тело. И покрыла она изваяние Пэхт-ики…
Горячая капля скатывается по лицу на шею. Вторая, третья… И только сейчас почувствовал Ферапонт, что он есть. И лицо его начинает гореть жаром, и нос дышит, и в мозг пришла свежесть. Щурится от яркого света. И снова чувствует, что что-то липкое стягивает кожу ему на щеке, только не холодное, как лед, а теплое. Может, это воск или рыбий жир, падающий со свечи.
Открыл глаза, и уже нет того яркого света, видит над собой неяркую мерцающую звездочку. Прищурился, всматриваясь в нее, а это вовсе и не звездочка, а огонек от свечи, которую держит чья-то рука. Повел глазами по ней, увидел бороду чью-то. Неужели это Ретиша?
И действительно, это был кузнец, его улыбку, спрятанную в седовласую, опаленную огнем бороду, он узнал сразу по расширившимся скулам.
– Ц-ц-ц-ц, – шепчет он, – батюшка молится.
И только сейчас Ферапонт расслышал чей-то шепот, только слова не разобрать. Молитва бежит, как ручеек, толкающий камушки, то с растяжкой журчит, то быстро, как вода.
И жарко, пот выступает по всему телу. Руки сами по себе стягивают с себя что-то тяжелое, твердое. Это невыделанная медвежья шкура, от которой несет неприятным сладковатым запахом, подталкивающим тягучую слюну к глотке, вызывающую рвоту.
Закашлявшись, Ферапонт на карачках вылез из шкуры, ткнулся в колено Ретиши и, придерживаясь за его штанину, поднялся. В келье батюшки темно, только свечи горят в дальнем углу, и одна в руках у Ретиши. И сделаны они не из воска, как вначале подумал Ферапонт, а из вяленой рыбы. Дым из нее белесыми клубами стоит под низким потолком из бревен.
Ретиша, взяв за плечо Ферапонта, показал ему, где выход. Сдвинул кусок коры от стены, а там проход. Став на карачки, полез в него и, потеряв опору, провалился вниз и покатился по снегу, который обжигал его лицо и руки сухим холодом. Лежа на спине, открыл глаза… Все небо в звездах, а огромный шар луны, освещающий часть неба золотыми бликами, вот-вот скатится на него.
«Чу-до», – подумал про себя Ферапонт. Холодная водица от таящего снега защекотала холодком по шее, по груди. Приподнялся, сел на снег и открыл рот от удивления. Наполовину поднявшееся из болота изваяние Пэхт-ики было темно-зеленого изумрудного цвета, отражавшегося от луны.
И вдруг что-то тряхнуло землю. Охнуло болото и опустилось. А изваяние Пэхт-ики поднялось из-за этого еще выше.
– Боже, послушай батюшку Феодосия и шаманов лесных и защити нас от черных сил Навьего мира, – начал шептать Ферапонт.
И вздрогнула земля. Потерял равновесие Ферапонт чуть не завалился на спину, но успел упереться о землю рукой. И еще раз вздрогнула земля, да так сильно, что Ферапонт не смог удержаться на руке, опирающейся на землю, и покатился в болото. А земля, словно под чьими-то тяжелыми шагами, все сотрясалась и сотрясалась, а изваяние становилось выше и выше. И в этот момент что-то ухватило Ферапонта, будто когтями, до боли сдавливая правое плечо и спину. Поднял глаза он и от испуга, что находится в птичьих когтях, которые несут его над болотом, закричал. И как не хочется ему сейчас выскользнуть из малицы, и поэтому, превозмогая боль, Ферапонт ухватился обеими руками за птичьи лапы.
А земля еще раз вздрогнула, и треск он услышал громкий, и трещины пошли от Пэхт-ики по болоту в разные стороны. Испугалась птица, держащая в когтях Ферапонта, и отпустила его. Но крепко схватился руками за ее лапы человек, еле удержавшись. Но птица не хотела больше его нести на себе и, резко спустившись к земле, скинула Ферапонта с себя, ударив клювом по руке.
И в то же мгновение приняло его тело на себя крона сосны, ветки удержали Ферапонта на себе, немного опускаясь под тяжестью его тела, давая ему возможность спускаться по ним ниже и ниже. И тут же почувствовал Ферапонт, как его подхватили чьи-то сильные руки. А когда ухватился за них, пытаясь спрыгнуть на землю, то еще больший испуг охватил его, так как вместо рук, он увидел медвежьи когтистые лапы, с легкостью перенесшие его к бугру и подтолкнувшие Ферапонта в пещеру под корнем вывернутого дерева.
И снова он услышал молитву отца Феодосия, молившегося на бугре. А рядом с ним стоял медведь, черный ворон – шаман и монах. Но еще больше удивило его, когда увидел, что слова, произносимые Феодосием, видимы. Они, как голубая дымка, искрящаяся в белых вспышках, взметаются из его уст, и встречается с зеленой дымкой, идущей от лица шамана. И они обвиваются между собой, как лианы, и поднимаются выше и выше, искрясь цветами радужными.
– Михаил, – что-то похожее на слово или шелест опавшей листвы, легкой, прохладной волной окутало его лицо, – молись…
И упал Ферапонт на колени, сложил ладони и поднес их к губам:
– Ангел Божий, защити нас от силы черной, не дай ей взять в рабство наши души…
И только сейчас, открыв глаза, Ферапонт увидел, как и из его уст молитвенные слова обретают цвет и желтой дымкой устремляются к молитвам других. И встретившись, вспыхнув всеми цветами радуги, превращаются в молнию, в любое мгновение готовую сорваться с тетивы, как стрела. Но что же ее продолжает удерживать?
И только сейчас Ферапонт увидел, как светлое облако спускается с небесных высот к ним.
– Спаси Явь, Ангел Божий!
Услышал он громкое песнопение отца Феодосия и вторящие его голосу молитвы окружающих, вырывающиеся и из уст Ферапонта, продолжают сплетаться между собой. И вспыхнул белесыми линиями на небе крест, и очертил он круг над фигурой Пэхт-ики, и вспыхнула она желтым пламенем и, корежась, стала утопать в болоте, закипевшем вокруг него. И утонуло оно, а место то продолжало бурлить, как кипящая вода.
И спустился над этим местом Ангел и, паря, начал крестить бурлящую жижу, но оно не поддается его силе, высоко взметнулось пламенем с грязью, похожей на огромную руку, пытающуюся ухватить Небесного воина. Но не удавалось Пэхт-ики и в следующий раз этого сделать.
– Идем, – громко сказал Феодосий и, подняв над головой крест, пошел к болоту, в котором борется Ангел с черной силой.
У Ферапонта в руках тоже крест, но необычный. Если на него прямо смотреть – ветка древесная, очищенная от листвы и в верхней ее части еще две ветки с одного места растут по бокам. А если на этот крест посмотреть с правого бока, то он иглу напоминает, которую несет Ферапонт не к бушующему в болоте изваянию со страшным ликом, а к разорванной ткани, и вот-вот он сейчас ухватит одну из ее нитей, чтобы одеть ее в иглу. Но нить эта летает из стороны в сторону, и никак не может Ферапонт ухватить ее.
Поднял высоко свой крест Феодосий и протяжно запел:
– Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящий Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением, и в веселии глаголющих: радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень, прогоняяй бесы силой на тебе пропятого Господа нашего Иисуса Христа, во ад сшедшего и поправшего силу диаволю, и даровавшаго нам тебе, Крест Свой Честный, на прогнание всякаго супостата. О, Пречестный и Животворящий Кресте Господень! Помогай ми со Святою Госпожею Девою Богородицею и со всеми святыми во веки. Аминь.
И поднялся вихрь, снег перемешался с торфом болотным и закрутился в своем страшном танце, сбивая с ног людей, идущих с крестами к кипяшей болотной жиже, где только что возвышалось изваяние Пэхт-ики.
– Отче наш, сущий на небесах! – еле удерживая свой крест, запел громко Ферапонт. – Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь.
И ухватил Ферапонт ту беснующуюся в танце бури нить, и вдел ее в свою иглу и с силой потянул ее на себя и увидел он то, как стала затягиваться материя. И совсем она не прозрачная, а толстая, эта ткань. И чем сильнее на себя тянет Ферапонт эту нить, тем слабее становится буря, и закрывается перед его глазами то кипящее болото. Но некогда Ферапонту рассматривать это. Помогает ему тянуть эту нить и Феодосий, и монах. И стягивает эта нить дыру в разорванной ткани, и продевает в нее иглу Ферапонт и еще сильнее стягивает ее нитью, на которую накладывает крест отец Феодосий. Новый стежок накладывается на старый стежок и укрепляется ткань, которая тут же начинает сращиваться сама по себе. И перестала через ее створки дуть буря, тишина и покой образовались вокруг Ферапонта, но обессиленное его тело уже ничего не ощущало и упало на землю…
Нагнулся монах над Ферапонтом, улыбнулся ему, и что-то знакомое увидел он в его лице.
– Узнал меня, Михайло?
– Да, монах, – прошептал в ответ Ферапонт.
– Возвращайся в свое гнездо. – И пар пошел из уст монаха. – Не тревожься за друзив своих, их место здесь. А твоя душа еще не раз встретится с ними, так как души человечьи бессмертны. И держи печать, не теряй ее в жадности.
– Что за печать? – вскрикнул Ферапонт.
А монах с удивлением посмотрел на него и сказал:
– Данную тебе Им. – И махнув своей рукой у лица Ферапонта, исчез, растворившись в воздухе.
Поднял глаза Ферапонт вверх, сложил ладони и приложил их к лицу своему, стремясь протереть глаза слезящиеся. А от ладоней в одно мгновение такой жар пошел, что отпрянул от них он и увидел то, о чем ему монах сказал, на ладони белую округленную метку.
И опустилась медвежья лапа перед его очами, а другая подтолкнула Ферапонта встать на нее. И подняла она его ввысь, усаживая на спину черного ворона. Взметнула птица своими огромными крылами и сорвалась с земли, планируя над кипящим островом на болоте. И тут же вспомнил Ферапонт, что сделать он должен, и, подняв руку, прошептал небесам:
– Божий Ангел, открой в печати Свою силу.
И яркая линия света, возникшая вверху, коснулась ладони Ферапонта и, отразившись от нее, попала на бурлящий на болоте остров, и в это же мгновение он покрылся белым полотном.
Вздохнуло болото с огромной силой, словно от усталости, и пар стал подниматься с его краев, тянущихся у бугров и сопок, у таежных урманов. И пар, поднимавшийся с земли в небеса, заискрился льдинками в лучах поднимающегося солнца.
– Миша, Миша, – кто-то похлопывает его по щеке, водой сбрызгивает на лицо.
«Зачем? Зачем, ну, дайте мне выспаться! – кричит во сне Ферапонт и упирается ногами и руками в углы дверные, чтобы его не вытолкнули в другой мир. – Да не Михаил я, а…»
Но не удержался он за косяки дверные, настолько слабыми были его руки против той неведомой силы, выталкивающей его. И попал он в туман, ничего глаза не видят, и несется его тело, крутится, в голове все мутится, из живота выталкивает все внутренности. И вот хлопок раздался, и вылетел он из мира своего в лазурную небесную глубину. И как легко ему стало и не страшно, что тело его кубарем летит вниз. И как только подлетел к земле, скорость его падения сразу уменьшилась, и тело Ферапонта, как опавший листок березы, закачалось и с легкостью присело на мох.
– Миша, Миша, – зовет его кто-то таким знакомым голосом.
Потянулся Ферапонт, пора просыпаться. Открыл глаза, а в небесах яркое солнце, вокруг бушует зеленью кустарник, и запах от него идет такой приятный.
«Неужели смородиновый? – подумал про себя Ферапонт и с восторгом рассматривал желтые цветочки на кустарнике, белые цветочки на мху, брусника зацвела. – Какая красота! А где же зима? Неужели черный ворон его перенес в какое-то другое место, а может, и в рай, о котором ему мать с отцом говорили, Ретиша с батюшкой Феодосием? А может, его Ангел Божий забрал?»
Яркие лучи солнца что-то перекрыло. Это чье-то лицо наклонилось перед ним, бородатое, и в тени оно, с ясностью не рассмотреть его.
– Ретиша или Унху? – спросил у него Ферапонт.
А лицо в ответ улыбается и кричит:
– Жив он, Виктор, жив он! Вот он, беги сюда!
И заново эта голова закрыла солнечные лучи и кричит:
– Мишка, где тебя столько носило? Где ты такую шкуру нашел? Мишка!
А Ферапонт, упершись локтями в землю, старается отползти от незнакомого человека, а тот, ухватившись за малицу, удерживает его и смеется:
– Мишка, ты жив!
Вот появился и другой человек, смотрит на Ферапонта и отталкивает от него бородача:
– Володя, не трожь его, он в себя еще не пришел. Он, наверное, там же был, где и я.
И слова его понятны для Ферапонта, но смысла их он никак не разберет.
А вот когда к его рту поднесли воду в ладони и протерли лицо, такое облегчение Ферапонт почувствовал, глубоко вздохнул и присел на землю, осматривается по сторонам, и удивляется. Как же это он оказался в теплом мире, где нет снега, цветут травы и кустарники, а болото вроде то же самое? Может, действительно, он сейчас в раю оказался, и рядом с ним ангелы? Такой тонкой одежды, надетой на них, он от роду не видел. И как жарко ему в оленьей малице, все тело запрело, чесаться начинает.
И тот человек, что только пришел, наклонился над Ферапонтом и протянул ему руку, спросив:
– Кто ты?
– Ф-ф-ферапонт я, – прошептал он. – А где я?
– Не волнуйся, Ферапонт, проснешься, вспомнишь, – улыбнувшись, сказал тот.
И раздалось где-то над головой карканье. Оторвал глаза Ферапонт от незнакомца и поднял их в небо, наблюдая за черным вороном, парившим над ним.
«Разбуди меня, шаман», – попросил про себя у ворона Ферапонт.
Но птица его не слышит, парит в небесной высоте, раскрыв крылья, и наблюдает за миром земным.
Глубоко вздохнул Ферапонт, потянулся рукой к необычной посуде, и тут же догадался бородач, чего он хочет. Приложил к его устам горлышко от фляги, из которой с бульканьем он стал пить прохладную и приятную на вкус воду.
«Она, как в ручье, студеная», – подумал про себя Ферапонт и, сделав еще один глоток, за ним другой, чувствует, что никак не может напиться.
Видя к себе расположение незнакомцев и большое внимание, не торопится, пьет воду спокойно, с расстановкой, чтобы не захлебнуться ею и не раскашляться на смех людям. И только после того, как почувствовал, что утолил свою жажду, спросил у мужчин:
– Где Ретиша-кузнец с Унху – большим лесным человеком?
– Там они остались, Ферапонт, в том мире, в который ты к ним приходил. А сам ты здесь жил и снова сюда вернулся.
– Зачем? – с недоумением смотрит на бородача Ферапонт.
– Судьба у тебя такая, время выравнивать.
И как ему знакомы эти слова, словно летят они из уст батюшки Феодосия. Хорошо он помнит его молитву в келье, в которой был он совсем недавно.
– Ангел Божий ушел?
С удивлением на него смотрит бородач, а потом кивает и говорит:
– И все с ним ушли, он только тебя оставил. Дел у тебя еще много здесь, и сказал, что имя твое Михаил.
Услышав эти слова, согласился Ферапонт. Если Ангел Божий сказал так, значит, все это истина. И сразу же почувствовал он усталость, веки стали тяжелыми, не удержать их, сами закрываются. И сил у него нет удержать их, как и управлять руками и ногами, шеей и головой.
В землянке тепло и покой. Никого нет, он один. Приподнялся Ферапонт на локтях, все внимательно осматривает вокруг себя. Посередине комнаты к окну тянется большой стол, с обеих его сторон широкие скамьи, сделанные из бревен.
– Слепыш? Слепыш? – позвал он сову. Тишина – значит, совсем он один, и печь не топится, а в землянке и нехолодно. Потянулся руками вверх, шатнуло. Сил еще нет в теле. Запах вареного птичьего мяса уловил сразу. На столе стоит чугунок. Теплый. Стукнул по нему пальцами, снял крышку, нагнулся, вдохнул в себя запах шулюма, слюни потекли. Аккуратно опустил пальцы в теплое варево и ухватил кусочек дичи за косточку. Приподнял, шейка с грудкой, видно, рябчик или куропатка. Надкусил кусочек мяса, мягкое, не отдает болотом, значит, рябчик. Да и суше он, чем куропатка, тем и вкуса у него меньше. Видно, Ретиша не захотел к манкам идти, а зря, на болоте у них семей пять куропаток живет. Нужно сходить, поохотиться на них.
Поднял чугун, прислонился к нему губами и аккуратненько отпил юшки. Как вкусно! Еще сделал глоток, как от фляги с водой не оторваться. Причмокнул языком, поставил чугунок назад и пошел к лестнице. А ее нет. Осмотрелся по сторонам, а это, оказывается, не их с Ретишей землянка. И неудобно как-то стало Ферапонту, что хозяйничает он в ней.
Хотел обтереть руки о рубашку, а он не в ней одет, оказывается. А совсем в другой, не из беличьего меха, и из тонкой ткани. Ощупал ее пальцами, нет, не мешковина, а совсем мягкая и приятная на ощупь, и теплая. И штаны на ногах удобные, а не из шкуры оленьей. Где же его одежда? Осмотрелся, у печи лежит.
Дверь со скрипом отворилась, только не та, на которую смотрел Ферапонт, а в другой части дома, видно. Услышал шаги, половицы скрипят тихо. И дыхание схватило, кого увидит? А за дверью еще и шепчутся люди, о чем – не слышно, видно, думают, что он спит.
И вот, наконец, и эта дверь приоткрылась, и заглянуло в дом лицо незнакомого мужика. Что-то на Унху похожее.
– Унху, – окликнул Ферапонт. А то не он, еще и улыбается, зашел в комнату и смотрит на Ферапонта, еще и руки развел, обнять, что ли, хочет его? Выдохнул скопившийся воздух из себя Ферапонт и тоже для приличия улыбнулся, видно, хозяин зашел, знает его. Кто же он?
– Что, Михаил, не узнал меня, да? – спросил радостный мужик.
А Ферапонт в ответ замахал руками и притиснулся спиной к стене, и все всматривается в мужика-бородача. Нет, не Ретиша он, тот великан, а этот так, совсем худющий и роста ниже Ферапонта.
– Ой, сколько мы тебя искали, а? Где ж ты был? Как же ты растворился-то в воздухе?
– Шаман колдовал, – выпалил в ответ Ферапонт. – И не Миша я, не знаю такого.
– Володя, не приставай пока к нему, – появился в дверном проеме еще один бородач, – пусть отойдет. Все у него в уме перемешалось. Правда, Ферапонт?
– Да, да, да, – закивал головой тот и почувствовал на душе облегчение. – А ты кто?
– Да забыл ты нас. Пропал, мы тебя долго искали. И только вчера в буреломе тебя нашли, без сознания ты лежал на дереве, видно, сильно ушибся, и только сейчас начинаешь в сознание приходить, Ферапонт. Так тебя кузнец звал?
– Ретиша.
– Вот-вот, – поддержал Ферапонта мужик. – Ну, давай садись за стол, будем кушать. – И приобняв Ферапонта за пояс, подвел его к столу. – Вова, – окликнул он своего товарища, – накрывай стол.
В миску он налил большой ложкой шулюма, кусок мяса положил и подвинул ее Ферапонту.
– Бери ложку, хлеба, он, правда, у нас самодельный, из грибов с мукой и без соли.
И лицо вроде у этого мужчины знакомо Ферапонту, как и у второго бородача, а вот никак их вспомнить он не может.
– Виктор я. – И мужик протянул ему ладонь, жмет руку Ферапонту.
– А-а-а, – кивнул головой Ферапонт, а сам думает про себя, что имя у этого человека тоже знакомо ему, значит, он где-то раньше встречался с ним, может, в Суздале, может, на Урале. Кто ж он такой, этот Виктор?
– А это Володя Чиж. Не помнишь? Ничего, скоро все в памяти у тебя восстановится. Я в том мире тоже бывал, страшно одному. Нет, чтобы город какой рядом был, а то тайга одна и люди лесные, шаманы – колдуны.
– Урманы та болота, – сказал Ферапонт.
– Вот, вот. О кузнеце ты все бредил да об Унху, дрался с э-э-э с Пент…
– Пэхт-ики, – поправил незнакомца Ферапонт.
– Вот-вот. Видно, досталось тебе от него. – И, поднявшись, приблизился к Ферапонту, положил свои холодные руки ему на лоб и начал в волосах копаться, что-то ища. – И рубцов нет. А вроде Михаил. Ну, ладно, Ферапонт, давай кушать, или подогреть шулюм, чтобы горячим был?
– Нет, нет, – замотал головой Ферапонт. Сел на скамью, взял поданную ему ложку и с удивлением ее рассматривает. Необычная она, не деревянная и не костяная, и не медная, а из какого-то другого железа она отлитая, тонкая, без зазубринок и грязи рудной, да и начищена до блеска.
– Кушай, кушай, – улыбается Виктор, – тебе нужно быстрее сил набираться, а то путь назад далекий, и еще неизвестно, целыми ли дойдем.
– Ферапонт, расскажи о своем доме, с кем жил, что делал? – спрашивает другой мужчина.
Удержав в губах кусочек мяса, Ферапонт, прищурившись, посмотрел на гостеприимного хозяина дома и не знает, стоит ли ему рассказывать о себе.
– Мы тебе поможем найти твой дом. Лес, он только кажется безмолвным, а когда ему расскажешь о себе, он поможет тебе, – сказал Виктор-бородач…
Сон не шел к Ферапонту. И не просил он его, а лежал и думал, как может такое произойти, из зимы его черный ворон перенес в лето. И не в другое место, а в то же самое, где он жил с Ретишей, охотился, ковал железо, занимался резьбой по дереву… «И люди здесь другие, говорят на русском языке, а он у них совсем другой, много слов непонятых, а их как будто слышал когда-то… Вот как.
А как они удивлялись моему рассказу о шаманах, вышедших из облака. Видно, не знают ничего они о другом мире. И я не знаю. Говорят, что Пэхт-ики – это сказка. Сказка? Нет, я им покажу, где он живет и где живет отец Феодосий, и где наша кузница и иконы, вырезанные мной и вылитые из железа Ретишей.
А может, тот дым усыпил меня и я все это время проспал до лета? А откуда же тогда эти люди появились? Или они пришли сюда, как и я с Ретишей, как и Унху… Тайга большая, и самоеды в ней живут, и угры, и эти люди. И как язык у них похож на наш! Ретишу нужно подружить с ними, ему понравятся их пищали, стреляют пулями, и на медведя можно идти с ними, и рогатины с топором с собой брать не нужно, и лося с оленем добыть нетрудно.
И не боятся они шаманов. Даже смеются, когда я рассказал им о черном вороне, шамане-медведе…»
…И раскрылось болото, и начал из него бить родник черной грязи, и стоит посреди него Пэхт-ики. Его голова оскалилась, руки вырвались из черной купели и тянутся к Ферапонту. И видит Ферапонт, что там, где его руки, – горит воздух, и остается вокруг них мертвое безвоздушье, в котором и трава вянет, и все живое умирает. Испугался он, что эта сила неведомая хочет все уничтожить вокруг себя, и, подняв молот Ретишин, пошел он против этого Страха, не боясь Пэхт-ики. И бьется он с этой силой невиданной, и в помощь к Ферапонту черный ворон пришел, и медведь-шаман, Унху и Ретиша. Но не по силам им справиться с чудовищем черным. И сила у него растет, и вот-вот он вытянет из болотной вязи свои ноги и раздавит ими Ферапонта. Как страшен он, и глаза его зеленые становятся все больше и больше, и пламя из его рта летит, и отдает от него не жаром, а холодом ледяным.
И вдруг спустился к болоту по небесной лестнице отец Феодосий в белом одеянии. Выставил он впереди себя крест, поднял его над собой и, обернувшись к Ферапонту, сказал:
– Если восстанет среди тебя пророк или сновидец и представит тебе знамение или чудо, и сбудется то знамение или чудо, о котором он говорил тебе, и скажет притом: «Пойдем вслед богов иных, которых ты не знаешь, и будем служить им, то не слушай слов пророка сего или сновидца сего; ибо чрез сие искушает вас Господь, Бог ваш, чтобы узнать, любите ли вы Господа Бога, от всего сердца и от всей души…» А чего ты боишься, Ферапонт? Посмотри и спроси себя.
Услышав его слова, посмотрел Ферапонт на болото, а оно белое, покрыто снегом, и не стоит на нем Пэхт-ики, и шаманов нет.
И посмотрел Ферапонт на отца Феодосия, а тот уже скрывался от него в небесах. Побежал Ферапонт за ним, но лестница небесная убралась, остался чистый воздух, по которому и шага не сделаешь без опоры.
Открыл глаза Ферапонт, в избе темно, кто-то храпит, да так громко, как Ретиша. Все хорошо, значит, вернулся кузнец в дом. Теперь и вздохнуть можно спокойно, утром обо всем он Ретише обязательно расскажет – и о ложке невиданной, и о фляге, и о людях с пищалями необычными. И, раззевавшись, повернулся на бок Ферапонт…
…Бросил в костер толстую ветку Унху и обернулся к Ферапонту и говорит:
– Миса – это дух лесной. Они дают людям охотничье счастье. – И говорит то он как понятно, а не как раньше, путая русские слова с угорскими. Удивился этому про себя Ферапонт. – И если тебя назвали Мишей, значит, ты хороший охотник.
Обрадовался этим словам большого человека Ферапонт и сказал Ретише:
– Теперь зовите меня Мишей, чтобы духов, давших мне это имя, не обидеть. А то голодно жить будем.
– Мишей тебя не духи назвали, – услышал Ферапонт слова Феодосия, – а родители.
– Где же ты, батюшка? – ищет Ферапонт глазами Феодосия.
– Не ищи меня, я рядом, – сказал Феодосий. – Пора тебе вернуться в свое время, из которого ты попал в другой мир. И все потому так было, что много вопросов ты имел и теперь, думается, нашел на них ответ. И Алексию скажи, что нельзя к Божьим законам относиться однозначно, как он видит их написанными на бумаге. Суть у них большая, человек Божий – паломник Его, и он веру в Него должен нести дальше и передавать ее другим, а не прятать ее в храме Божием. Однажды к Иисусу подошел римский сотник и сказал: «Господи! Слуга мой лежит дома в расслаблении и жестоко страдает». Иисус говорит ему: «Я приду и исцелю его». Сотник же, отвечая, сказал: «Господи! Я не достоин, чтобы Ты вошел под кров мой. Но скажи только слово, и выздоровеет слуга мой». Услышав сие, Иисус удивился и сказал идущим за Ним: «Истинно говорю вам: и в Израиле не нашел Я такой веры». И Исцелил он Словом слугу сотника. Вера сотника в Божье Слово – это и есть вера, – продолжил речь Феодосий, – которую нужно нести людям. Каждый человек, ищущий в Слове Божьем Его волю и молящий о ее исполнении в своей жизни, знает, что получит ответ на молитву. Его жизнь наполнится дарами Божьими, а вера будет крепнуть, постоянно прибавляя в силе.
– Феодосий, – стал на колени Ферапонт, – а чья сила в моих руках, когда болезни ими вывожу из организма человека?
– Сам ответь.
– Божья.
– Только вера в Него и помогает тебе нести частицу его силы, переданную Им через твои руки…
И посмотрел Ферапонт на свои руки и увидел он белую печать, и пошло от нее тепло и прошептал: «Праведный верою жив будет».
Но после слов этих увидел он ворона черного, спускавшегося к нему с небес, и спросил у него:
– Кто ты?
– Твое безверие в Бога, – каркнул ворон. – Твоя вера в колдовство, в силы духов добрых и злых.
– Как так? – удивился ворону Ферапонт.
– А от того, что многие вокруг тебя живут только с верой в себя и подчиняют ей других.
– Я Миса!
– Нет, ты Михаил, а не дух лесной. – И взмахнул ворон крыльями своими, от которых пошли волны холодного воздуха, окатившие Ферапонта.
– А-а! – вскрикнул Ферапонт и вскочил с нар.
Виктор и Владимир сидели за столом и пили чай.
– Доброе утро! – сказал ему, улыбнувшись, Воробьев.
– Виктор? – с удивлением посмотрел на него Ферапонт. – Как долго мы тебя искали с Володей.
Услышав это, широко улыбаясь, поднялись из-за стола Чиж с Воробьевым и в один голос спросили:
– Так кто ты, Ферапонт или Михаил?
– Да что вы, – удивился этому вопросу проснувшийся. – Не путайте меня, как будто не знаете. Михаил я. А Золотую бабу нашел, Виктор?
– Что вы наделали?! – Виктор с силой воткнул лопату в песок. – Неужели заштопали эту дыру, Миша? – со стоном произнес Воробьев.
– Ты чего, рехнулся, оладь тебе?.. – одернул Виктора Чиж, не понимая, почему тот так резко обозлился на Филиппова. – Это же ему приснилось, он же лежал здесь без сознания, ты чего, не помнишь? И все это ему приснилось, Витя. И сейчас не зима, оладь тебе в душу! Лето!
– Да, ты, да, ты! – Виктор, схватив за ворот Михаила, с силой притянул его к себе. – Ты же враг истории! Ты…
– Я? – Михаил, увернувшись, сбил руки Воробьева, и с силой оттолкнул его от себя. – А зачем же тогда ты меня сюда тащил, Витенька? Зачем? – И, сплюнув, продолжил лопатой скидывать песок с оврага.
– Стой! – закричал Виктор. – Стой! – И кинулся к появившемуся из песка бревенчатому срубу. И, в ту же секунду забыв о чуть не состоявшемся конфликте, посмотрел на Михаила и прошептал: – Неужели это правда? Мужики, все, работы прекратить, а то все развалим! – И, встав на колени, начал осматривать строение.
Михаил с Владимиром спустились к болоту и наблюдали за Виктором. А тот внимательно осматривал освободившиеся от песка бревна, плотно лежавшие друг на друге, и, вооружившись сосновой веточкой, смахивал песок с них.
– Удивительно. Если тебе поверить, то это было лет триста-четыреста назад. Но как же бревна смогли за это время так хорошо сохраниться? Что-то не верится этому, – то ли сам с собой, то ли с Владимиром и Михаилом продолжал разговаривать Виктор. – А похоже, что это часть сруба, а ты, Миша, говорил, что это пещера, в которой жил Феодосий.
– Так, может, это и вовсе не то, о чем я рассказывал, – смутился Филиппов.
– А может, и так, – согласился с ним Виктор. – Чего только во сне ни бывает. – И, приподнявшись, сказал: – Ребята, помогите спилить парочку сосен, сделаем из них упоры для этих стен, чтобы не развалились. – И, сбежав вниз, ухватил Михаила за локоть, потащил его за собой.
Виктора, всегда спокойного и уравновешенного человека, сейчас было не узнать. Он все делал очень быстро: принес из избы топор, пилу, метром измерил расстояние от стены до места, на котором будет установлен из бревен упор, поддерживающий найденное строение.
– Ты прямо как пчела, – похвалил Виктора Чиж.
И работа закипела. В вырытые ямы были вбиты бревна, укрепили их между собой более тонкими брусьями и поставили несколько бревен клиньями, как дополнительные опоры. И только после этого, легонько простучав топорищем старый сруб, Виктор определил места, куда поставят бревна для поддержки сруба.
Закончив эти работы, никто и не заметил, как наступил вечер. И только по солнцу, опускавшемуся за линией тайги, подчеркивающей окраины огромного болота, поняли, что закончился день. Работы по очистке от песка с глиной сруба Виктор перенес на следующий день.
На ужин Воробьев не пришел, остался около сруба, развел внизу небольшой костер и лазил вокруг открывшейся стены, что-то ища в ней, потом начал делать отсыпку, нося песок в рюкзаке, взятый подальше от этого места. Но, глядя на мытарства своего товарища, Михаил с Владимиром не пошли ему помогать, понимая, что этим работам теперь не будет видно и конца.
– Я так и не понял, почему он тебя назвал врагом истории? – налив в кружку чаю, спросил у Михаила Чиж.
– За то, что мы «зашили» дыру во времени, – улыбнулся Михаил.
– Не смеши только меня, разве можно время зашивать? Оно что, материя? – сощурился Владимир.
– Видишь, Витька считает, что можно. Мне тоже такое приснилось. Так что сам суди про все это как хочешь, – вздохнул Михаил.
– Миша, так у тебя сон какой-то вещий был, что ли?
– Почему так думаешь?
– Ну, ты же точно указал, где этот скит или пещера находится.
– Может, это еще и не скит, Володя. Хотя все может быть. Завтра все и узнаем, если Виктор не затянет эти работы на месяц.
– Я, Миша, вам помогать не буду, – помотал головой Чиж. – Похоже, к нам гости идут.
– Какие?
– Боюсь, что те самые искатели, о которых Виктор говорил.
– Подробнее, пожалуйста, – посмотрел на Чижа Михаил.
– Черные искатели. Забыл, что ли, Витька о них рассказывал же? Ну, о черных следопытах!
– Да, да.
– А как ты узнал, что они сюда идут?
– Кровь была на сопке. От лося-подранка, оладь ему в душу! – выругался Чиж.
– Может, он сам поранился или косолапый его…
– Все может быть, Миша, все. Но на такого лося, как этот, огромный медведь только сможет пойти. А следа его не нашел.
– Так, может, он где-то далеко был отсюда?
– Все может быть, но рана глубокая, лось много крови теряет, далеко не пройдет.
– А как ты это определил?
– Да он хоркал кровью, оладь ему в душу. Ртом хоркал, все по его следу вокруг на метр окровавлено. А это говорит о том, оладь ему в сердце, что он получил глубокое ранение в шею или в легкие.
– А выстрела-то мы не слышали.
– Вот это меня и удивило, Миша. Может, и не расслышали, но нас трое, и кто-то же этот звук должен был услышать? Вот и пришла мне мысль после этого, что стреляли в лося из карабина или винтовки с глушителем.
– С глушителем?
– Да, да, с глушителем, оладь им в душу!
– А может, все-таки это медведя работа? – не сдавался Филиппов.
– Не то сейчас время, чтобы косолапый на лося пошел. Сейчас отел у лосих идет, так что мишке, если даже он очень голоден, лучше подальше от лосей быть. Затопчут. Он сейчас у болот кормится, у речек, корнями, травой питается. А лосем закусит в октябре, после их гона, если жирка косолапый не добрал. А этот лось, по следу вижу, уже не молод, но и не стар. Да и не в этом дело. Судя по ранению, он далеко не уйдет. Завтра утром гляну, и если у него рана не пулевая, то освежую его, чтобы мясо не пропало.
– А если пуля? Может, просто браконьерит кто-то из местных.
– А зачем хантам глушитель? Да и близко их здесь нет. А нашим тем более здесь нечего делать, оладь им в душу.
– Да уж.
– Вот тебе и «уж». Меня к этой мысли другое подтолкнуло, – сбавив свой голос, начал шептать Чиж. – В прошлом году сюда кто-то захаживал в сентябре. По следу видно, что неопытный охотник и не грибник-ягодник. Лез не туда, где может дичь находиться, ягода расти.
– Кто-то заблудился, может?
– Нет, нет, Миша, зачем же тогда ему карта этого района нужна с указанием мест стоянок древних людей?
– Не понял.
– А что здесь понимать? Это была Виктора карта, только скопированная. Виктор говорит, что она старая, десятилетней давности. Она в прошлом году где-то в начале лета пропала из его кабинета в музее, где он хранил ее. Вот такие вот дела, Мишенька, оладь им в душу. А тот гость кем-то напуган был, все побросал, винтовку с глушителем, – поставил ударение Владимир, – рюкзак с пустыми кульками, тряпками и ни граммульки еды. По следу его смотрел, не погиб человек, не поранился, выскочил на «зимник», старый зимник до Хулимсунта и Урала. – Чиж посмотрел на Михаила и, удостоверившись, что он эту дорогу знает, продолжил: – И на вездеходе ушел назад в сторону Югорска, через болота.
– На каком вездеходе?
– Колеса из камер «Урала», ну, может, от КамАЗа, широкие, им болото нипочем.
– А кто же его напугал?
– Следа не нашел. Не представляю даже, почему он все побросал. Может, что-то заболело у него, но по следу видно, что бежал, значит, с ногами все нормально. Там один участок – малинник, так его насквозь прошел, куртку всю изорвал о колючки.
– Дорогая?
– Нет, болоньевая, в трех местах ошметки от нее нашел, вот такие, – раскрыв ладонь, уточнил Владимир. – Цвета ярко-красного или оранжевого. Быстро убегал.
– А может, шаман?
Услышав это предположение Михаила, Владимир, прищурившись, взглянул на Филиппова:
– Об этом как-то и не подумал. А при чем здесь шаман? – спросил Чиж и, уставившись в пол, задумался.
– Давай, я открою, – прошептал Михаил и подошел к наглухо закрытой двери сруба.
– Может, Чижа подождем? – посмотрел на Филиппова Воробьев.
– Я не против. Но можно попробовать и самому, вон посмотри, видишь щель? – указал рукой в верхний угол дверцы, сделанной из плотно соединенных между собой сосновых бревен. – Там углубление, видишь, в нем должна быть и защелка.
– Правда, что ли? – удивился Виктор.
– Сейчас посмотрим. – И, взяв у Виктора сосновую ветку, пошурудил ею в углублении.
– Зачем?
– А вдруг там змея или мышь?
Михаил не ошибся, нащупал пальцами что-то круглое, твердое, приподнял ее, и она поддалась, но дверца так и осталась на месте. Взявшись за боковое бревно двери, Михаил с силой потянул ее на себя, еще сильней.
– Дай-ка топор. – И, не дожидаясь Виктора, сам ухватил его за топорище, поднял с земли и, вставив в боковую часть двери, сильно надавив, сдвинул ее с места.
– Ты что?! – вскрикнул Виктор. Но дверь не треснула, а поддалась и полностью вышла из своей коробки.
Михаил первым заглянул внутрь дома и тут же, зажав нос, отошел в сторону от сруба, давая пройти вперед Виктору.
Помещение было небольшим, метра три на четыре. По всем бокам стояли нары. Большие нары служили как постель и скамья, на малых стояло множество небольших предметов, покрытых толстым слоем пыли и песка, гнилого дерева, обсыпающегося с потолка. Бревна на полу совсем сгнили, напоминали мягкий ковер, сделанный из опила.
Свет от фонаря остановился на угловой части комнаты, закрытой множеством досочек, также покрытых пылью.
– Это иконостас, – сделал предположение Виктор, – а чуть выше – свечи. – И потянулся к округлой чаше, в которой посередине что-то возвышалось. Дотронулся до нее, и она развалилась, подняв пыль.
– Это была рыба, – прошептал Михаил. – Они их вместо свечей использовали.
– Знаю, знаю, – перебил Филиппова Воробьев и остановился у нар, на которых лежал скелет, накрытый сгнившей шкурой животного…
– Феодосий, – прошептал Михаил и указал пальцем на крест, лежавший на грудной части скелета.
– Почему Феодосий? – так же шепотом спросил Виктор.
– Ретиши работа. Крест медный. Феодосий свой потерял, скорее всего, проезжие оленеводы украли. И Ретиша выковал ему вот такой большой, а изнутри на нем свое клеймо поставил.
– Какое? – ударил по руке Михаила, запретив этим ему поднять крест со скелета человека.
Филиппов, отдернув руку, продолжил:
– Он был неграмотный, и отец Феодосий нарисовал ему буковки «омега», «О» и «N» латинская. Вместе это значит: воплощение Сына Божия и Его страдания. И Ретиша вылил его из железа, потом закалил его и везде начал ставить свое клеймо.
Виктор из кармана что-то вытащил и, выйдя на улицу, начал ее рассматривать.
– Вот это да! – воскликнул Виктор. – Значит, это все работы твоего друга! Удивительно. Вот это история. – И вернулся к Михаилу. – Так здесь не только диссертацией пахнет. – И поднял крест, покрытый грязной паутиной, и перевернул его.
– Вот оно. – И Михаил показал на самый низ креста. – Первая буквица «омега» это означает – «от небес приход», вторая буквица «О» – «они же Мя не познаша», и третья «Н» – «на кресте распята».
Виктор не спускал глаз с Михаила.
– Ну, даешь! – прошептал он. – Так это тот самый скит, где тебя Феодосий лечил от ран, которые ты получил, когда летал и упал около истукана Пэхт-ики?
– Феодосия нужно здесь похоронить, только подальше от этого бугра, чтобы не обсыпался, – не слушая Виктора, прошептал Михаил. – А там, внизу, под иконостасом, на полочке в углу стоит икона Пресвятой Девы Марии. Ее вылил тоже Ретиша. Она из золота. А еще Феодосий говорил, что Золотая баба у язычников, она как у православных и католиков Всецарица Мать Божья.
Но Виктор, похоже, уже не слушал Михаила и, положив крест назад, направился к иконостасу. Снял икону со стены и посмотрел на Михаила. – Правда, очень тяжелая. Из золота? И где вы его нашли? Миша? Я такую же точь-в-точь икону находил в нескольких хантыйских жилищах, только они деревянные. Неужели это ваша работа?
– Может быть. – Филиппов пожал плечами. – Монах их вырезал из дерева, я тоже ему помогал. Правда, не все получалось, но Феодосий меня не ругал, где нужно подчищал и уносил с собой, говорил, что для лесных людей, им не на кого больше здесь опереться, только на Бога.
– Так все, что ты говорил нам с Вовкой, значит, это не видения? – то ли спросил, то ли высказал он свое мнение.
– Похоже, – согласился Михаил. – Только долго я там был, не день и не два. Неужели моя душа переместилась в Ферапонта? Тогда нужно еще и в наше жилище сходить, это день ходьбы отсюда.
– Погоди-ка, погоди-ка. Ты что это, Миша? Ты даже не представляешь себе, какую часть истории культуры этих народов ты открыл здесь. Ведь беглые мастера, как Ретиша с Ферапонтом, монахи, как Феодосий, жили не только здесь. А везде! Везде. И по берегам рек в кодских княжествах на берегу Оби, Ендыря… Вау!
– А вот там, в левом углу, под скамейкой, у Феодосия в ящике хранились резцы разные для работы с деревом, – пояснил Михаил.
От коробочки ничего не осталось, только горка торфа, в которой Виктор и нащупал лезвия железных резцов.
– Что и говорить, ты, Миша, точно бывал здесь! – сказал Виктор.
– Вот здесь он молился, – указал на место под иконостасом Михаил и добавил: – Стоя на коленях.
Виктор присел и, направив фонарь на бревна, стал разглядывать еле видимые выемки на сохранившихся бревнах и, что-то найдя, показал Михаилу:
– Вот здесь он стоял, смотри, ровные ямки остались, это, видно, от пота, от тяжести его тела, как наждаком ямки очищены.
– Вот здесь, – указав на стену, чуть сбоку иконостаса, Михаил нашел пальцами торчащий из дерева кусочек черного остова от гвоздя и показал на буро-желтые потоки от него по дереву, – висела свеча из рыбы. И с той стороны тоже.
– А что еще помнишь?
– Я без сознания здесь лежал, – указал Михаил на нары. – Феодосий молился долго, когда я пришел в себя, попытался его окликнуть, но он не слушал меня, он молился. А шаманы боялись войти к нему в скит, стояли снаружи.
– Это же тоже можно изобразить, поставив сбоку их фигуры. Это же целая история, как православие начало входить сюда, Мишенька! Я обязательно, как вернемся назад, об этом расскажу отцу Алексию.
– Он воспротивится этому, – обрезал Воробьева Михаил. – Он против связи церкви с шаманами-идолопоклонниками. Он вообще против язычества. Он считает, что сюда веру в Бога принесли русские, заселяя берега рек.
– А с этим никто и не спорит, – отмахнулся Виктор. – А вот такие, как Феодосий, они о Боге рассказывали хантам, манси, ненцам. И даже убеждали их, – словно зная об этом в точности, произнес Виктор. – Именно так и было, я же в некоторых стойбищах, пусть даже XVIII–XIX веков, но находил иконы Богоматери, Иисуса. А это самое лучшее доказательство, что этим людям уже не нужны были шаманы, они знали, что Бог их слышит, они просили его о помощи.
Голос Виктора становился все громче и громче, и Михаил, не выдержав этого, поднял руку и, показав на стены из сгнившего дерева, прошептал:
– От твоего голоса изба завалится.
– А-а, – согласившись с предупреждением Михаила, Виктор, взяв с собой икону и крест, вышел из сруба и, остановившись у входа в скит, спросил: – А скажи, как ты думаешь, зачем же он, Феодосий, тогда расположился здесь у самого ненавистного церкви идола Пэхт-ики? Кстати, а кто его так назвал?
– Унху, охотник из того сна, – сказал Михаил и, потянув за куртку Виктора, начал спускаться к болоту. – Он бывший русский, с казаками Грозного здесь воевал с князьками местными, не хотевшими платить дань России. Его сильно ранили в бою, он упал, казаки подумали, что погиб, и тело его оставили здесь. А ханты нашли его, он стонал, вылечили, и он остался у них жить. Имя ему дали Унху – большой человек. Около двух метров роста, здоровяк.
– Да, да, Унху. Значит, здесь стоит идол Пэхт-ики. Пэхт-ики, Пэхт-ики. Стоп! – поднял руку Виктор. – Вспомнил, Пэхт-ики в переводе с хантыйского – это «черный старик». Его еще называют Кынь-лунк, Куль, Хуль-отыр, кажется, ну и так далее. Дальше что? А, да-да, вспомнил, это покровитель мира умерших. Он получает от Нуми-Торума списки тех, кто должен умереть и забирает их, отправляя в загробный мир: на лодке перевозит туда умерших. А в других мифах он разносит болезни по земле, чтобы людей много здесь не размножалось.
И ты говоришь, что, когда он поднялся в свой полный рост над болотом, вокруг него танцевали шаманы? А звука какого-то не слышал, когда Феодосий вызывал Ангела, чтобы вернуть в подземелье Пэхт-ики? Например, такого протяжного, как «ы-ы-ы-ы» или «и-и-и-и», чтобы душа этого звука не переносила и рвалась из тела, не слышал?
– Нет.
– А вспомни хорошо!
– Что ты имеешь в виду, крик Золотой бабы?
– Да.
– Нет, там только вихрь был. Ангел спустился с небес в белых одеждах, и крылья у него были. И вот, когда он спустился, вокруг поднялась такая буря, что рассмотреть его было очень трудно. Торф летал, кустарники, даже деревья. Да, да, и нас этот вихрь поднял и закрутил, как листья летали над землей, то быстро, то медленно. До сих пор страшно это вспоминать, но на землю нас он не бросил, как камни, деревья, а положил аккуратно, даже не ушиблись. А сверху на меня, кажется, дерево упало…
– Кто он?
– Ангел. Больше некому под силу было такое сделать там, – прошептал Михаил.
Виктор покачал головой:
– А я Золотую бабу так и не нашел, и даже следа от нее, – вздохнул Виктор. – Поверил кому-то, что ее не донесли до Казыма, а спрятали в этих краях. Вот и стал разрабатывать эту идею и даже, Миша, привирать всем, мол, что именно так и было. Да уж, так хотелось подняться в своих кругах среди ученых, чтобы меня, директоришку какого-то мелкого поселкового музея, сразу же в профессора разных академий возвели. Блин.
– А вот это, идол Пэхт-ики, что, не находка, Виктор?
– Да, Миша, ты даже представить себе не можешь, что это такое! Если сейчас расскажем всему свету об отце Феодосии, об идоле Пэхт-ики, шаманах, так здесь черные следопыты всю землю завтра же через сеточку пропустят. Вот эта золотая икона. – Он аккуратненько поднял ее перед собой и, осматривая ее на солнечных лучах, прошептал: – Она бесценна. А думаю, здесь еще найдем и другие иконы, из того же дерева. Нет, без обсуждения этого вопроса с нашим губернатором об этих находках даже вслух нельзя говорить, нигде! – уточнил Виктор.
– Ты прав, – кивнул Михаил. – Ты прав. Может, не стоит нам в этом болоте сейчас рыться, чтобы найти этого идола?
– А зачем? – посмотрел на Филиппова Виктор. – Его верхняя часть головы, кажется, уже начала вылезать из болота. Я когда тебя искал, на том островке все, как говорится, «обнюхал». И ведь он это не выпученный из болота торф. Там, под торфом, что-то очень твердое. Я подумал, что это лед, его вытеснило наружу. А когда вырыл ямку на том месте, то сразу и не понял, что – это лед или что-то еще. Это, наверное, и есть тот истукан Пэхт-ики. Да, Мишенька, теперь и не знаю, за что сразу взяться. Руки чешутся, хоть бы то и был сам идол Пэхт-ики. Интересно, какой он высоты?
– Трудно сказать, кажется, выше пятиэтажки, – сказал Филиппов.
– Миша, ты даже сам не представляешь, что ты нашел здесь! Это же находка мирового значения. А если еще добавить к идолу ту инсценировку, о которой ты рассказал – шаманов, танцующих вокруг идола, монаха Феодосия с крестом и так далее! Да, наша Югра после этого на туристах заработает не меньше прибыли, чем на нефти. Ну, может, чуть меньше. Да не в этом дело! Это, это же… Ты же слышал о Шигирском идоле, который был найден золотоискателями в Свердловской области в 1890 году недалеко от Кировограда? Ты слышишь? Не в 1990 году, а на сто лет раньше, в 1890 году! – поднял палец Виктор. – А-а, читал? Вот и хорошо! Он находился в болоте на глубине четырех метров. Так вот, это древнейшая в мире деревянная скульптура идола. Она сделана из лиственницы высотой более пяти метров. А возраст ее более девяти с половиной тысяч лет. Представляешь?! И более того, на нем вырезано много разных орнаментов, изображений божеств небесного и подземного мира.
Виктор икнул и, не найдя флягу с водой, продолжил:
– А вокруг него были обнаружены десятки стоянок древнего человека, фигурки животных, птиц, наконечники стрел, ножи, весла, глиняные сосуды, даже рыболовецкие крючки! Представляешь? Так и здесь, Мишенька, если покопаться вокруг Куля, то чего только не найдешь.
«Вокруг него золото рассыпали шаманы, чтобы задобрить его», – подумал Михаил, но вслух этого не сказал.
– Может, он даже и старше Шигирского идола? – продолжал высказывать свои размышления Виктор. – И более того, нам известно, кто он, этот идол. А если уточнить время его изготовления, то мы сможем узнать и социум жившего здесь древнего человека, изготовившего его. Может, это даже совсем и не ханты.
– Погоди-ка, погоди-ка, – остановил Виктора Михаил. – А то, что он поднимается, это не предвестье, что какая-то новая болезнь к нам придет?
– Да брось ты. Все это простая физика: от холода земля сужается, от тепла – расширяется, вот летом его изваяние, а это всего лишь камень или железо, недоухотворенное, понимаешь? – подняв вверх указательный палец, уточнил Воробьев. – Да хоть и одухотворенное, но все равно это всего лишь предмет. Так вот, болото выталкивает его из себя, а нам этим моментом и нужно воспользоваться. И, скорее всего, тебя завтра или послезавтра нужно отправить домой. Я дам тебе некоторые адреса, подключишь моего отца, только, Мишенька, чтобы жена ничего не знала об этом, как и другие люди тоже. А Инга, Мишенька, особенно, и еще раз повторю, кроме отца моего, больше никто.
Виктор осмотрелся по сторонам и, подсев поближе к Михаилу, продолжил:
– Лет семь назад она по своим коммерческим делам прогорела, влезла в огромные долги, кредиты, ну и все такое. Это было связано с несвоевременными поставками товаров, растущей конкуренцией, и тому подобное. Но она, как знаешь ее, сдаваться не хотела, поехала в Екатеринбург к одному из воров в законе, что-то удалось ей утрясти по банковским делам. Но это не помогло, кредиты росли, мой отец ей отказал в помощи, так как она и его не раз обманывала, беря как бы в долг немалые суммы. Потом разборки пошли в тех кругах, убили того вора, его заменил другой. А в тот момент мое интервью вышло, что знаю, где находится Золотая баба. А Инга с этим журналом и полезла к тому дяденьке, не спросив моего разрешения. Короче, тогда решила мной расплатиться. Ко мне приезжали те люди. Пугали, палец чуть не отрезали, короче, до сих пор пытаются контролировать каждый мой шаг. Вот такая трагикомедия получается. Ну а я как могу, так пытаюсь укрываться от них, потому что расплачиваться с ними приходится почти всеми находками, – в ярости сплюнул Михаил. – И им все мало, Золотую бабу подавай… Весной последнее предупреждение получил от них.
И только сейчас он обратил внимание, как часто дышит Виктор.
– Постой-ка, сейчас. – Михаил поднял руки и ладони направил на Виктора.
– Да пошел… – отмахнулся Виктор. – Мой путь на тот свет твои руки не остановят! Так вот. Инге некуда деваться, колдунов наняла. Услышал об этом два месяца назад, вот и сбежал. Что завтра будет со мной, не знаю. Извини, что я тебя ввязал в эти дела. – Виктор отвернулся от Михаила. – Короче, извини! Моя цель была, чтобы ты колдунов запутал или как-то отвел от нас. Все! – И Виктор повернулся к Михаилу. – Извини. Хочешь, убей меня за это, – снова встал Виктор и осмотрелся по сторонам. – Даже я если сейчас им предложу этого истукана, которого ты нашел, то они этого не поймут, так как потребуются огромные затраты, реклама. А государство такой лакомый кусочек им не отдаст. Чем это может закончиться, не знаю. Но, Миша, мне уже некуда деваться. Отца жалко. Ингу, ее уже нет, сама напоскудила. Теперь и тебя с Витькой ввязал в эти дела, блин.
– Теперь понял, почему Вовка меня тащил сюда через десятые ворота, – сплюнул Филиппов, – чтобы их запутать.
– Хм, – усмехнулся Виктор, но на лице его радости не было, а только блеск в глазах от слез. – Тонущий человек готов схватиться за любую соломинку, – бесперестанно кивая, прошептал Виктор. – Но боюсь, что уже поздно. Инга, блин, ведьм подключила к моему поиску. Я в это верю и боюсь, что все попытки Чижа запутать черных следаков, идущих за вами, это уже не даст ничего. Ведьмы – это другой мир, Миша. Другой! Как нам от них защититься? Как? Миша, может, ты знаешь?
– Что-то пересохло у меня в горле, – откашлялся Михаил…
Вода в банке, висевшей над затухшим костром, еще была горячей. Михаил пил ее мелкими глотками.
Что-то треснуло в кустарнике. Михаил резко посмотрел туда и…
– Ретиша? – прошептал Михаил.
Кузнец улыбнулся и приблизил свое лицо.
– Ты не Ретиша же? – Внимательнее и внимательнее всматриваясь в лицо кузнеца, Михаил, упершись руками в землю, приподнялся и тут же удивился своему наваждению. – Ты Виктор?
– Вот-вот, – закивал головой Воробьев. – А то думал, ты опять в тот мир ушел. – И положил руку на голову Михаила. – Дерево упало рядом, вроде бы тебя и не задело, а ты упал и был без сознания. Как себя чувствуешь, Миша?
– Почему? – смотря на звезды, спросил Михаил.
И Виктор, поняв, о чем он хотел спросить, прошептал:
– Уже вечер. Ты еще слаб, посиди, я что-нибудь сейчас поесть принесу из избы. Так, как чувствуешь себя? Что-то болит? Нет? Испуг? Я так и думал. Подожди, я сейчас.
Михаил, проводив глазами уходящего товарища, попробовал встать с земли. Получилось. В голове еще оставалась какая-то тяжесть. Оперся на ствол лежавшего дерева. Это была сосна. Ее крона совсем рядом с ним лежит, живая, некоторые сучья от падения не сломались и вывернуты, значит, дерево еще и съехало с обрыва вниз, перевернувшись.
Поднявшись на вершину обрыва, Филиппов осмотрел ее корень. Одна часть его «щупалец» еще оставалась в земле, другая – напоминала паука, поднявшего вверх свои лапы, чтобы защититься от какого-то врага, готового накинуться на него с неба.
Поежился. Вроде и ветра сильного нет, а дерево упало. Причина этому могла быть одна – не удержалось на кромке обрыва и «съехало» вниз.
Остановился, уловил носом свежий ветерок с приятным запахом. О-о, да сколько здесь, на краю болота, багульника цветет, такое впечатление, что снегом его укрыло!
Посмотрел на середину болота, да вроде ничего там, только дымкой немножко покрыло его, как туманом. Посмотрел вниз, где крона от сосны лежала, от костра только угли остались, значит, не дымка, туман. Неужели холод придет?
Что еще удивило, в тумане замерцали огоньки, движутся медленно по кругу. Снова видение?
Михаил, подняв ветку от сосны, обломав маленькие отростки от нее, спустился к болоту и стал внимательнее рассматривать огоньки. Они летают над землей, не прикасаясь к ней, словно факела. А где же люди, которые их носят? Не опять ли это игры шаманов?
Огромная птица парит над болотом, мерно, спокойно. По виду не коршун и не филин, а ворона. Ворона? Точно, и каркает, словно зовет к себе кого-то. Михаил оглянулся, посмотрел по сторонам, вечернее небо чистое, звезд мало, но смотрятся они ярче и ярче. Как же он мог разглядеть в небе птицу? А ее уже и нет, и факела погасли, а только остался туман на середине болота, и то уже почти осел он. Да, заканчиваются белые ночи, все растения успели отцвести, напиться соков, пустить листву.
Хруст веток привлек к себе внимание.
– Это я. – Голос Чижа Михаил хорошо расслышал. – А где Витька?
– В избу ушел за едой.
– Что, решили ночевать здесь? – осматривая упавшее дерево, спросил Владимир. – Так бы и Витькину музейную реликвию развалило бы. А от этого тот сруб не сохранить, – размышлял вслух Чиж. Ну ладно, это его проблемы. Лося я нашел, оказался пораненным не пулей, сук торчал в его шее. Вот такие вот дела, оладь ему в шею. Но мясо жаль, пропадет, нужно перетащить его и часть завялить, часть засолить.
– Медведя решил в гости позвать? – спросил Михаил.
– Да не говори, – отмахнулся Чиж. – Ну, пропадет же. А оно свежее, от него дух идет такой, что сил удержаться нет. – И, сбросив с плеча рюкзак, достал из него два заполненных мясом целлофановых кулька. – Это сердце с печенью, а там еще и язык, – ткнул ногой в рюкзак.
– Так темно уже, найдем ли?
– Утром, спозаранку, пойдем и заберем, он недалеко отсюда, в километре. Кругаля по болоту дал и лег. На издыхании его взял, всего разделал, мясо на дереве развешал, за ночь не пропадет. А медведь? А что медведь? Медведь – он хозяин.
…Наевшись вареного лосиного мяса, никто сразу и не смог уснуть. Виктор рассказывал о будущем этого места, какой можно здесь создать музей, откуда дорогу к нему построить и какой вездеходной техникой можно сюда добираться, построив рядом небольшой городок для приезжих богатых и не очень…
Но Михаилу было не до его мечты. Поездка в отпуск сорвалась, это уже точно. Его путешествие на тот свет – по подсчетам Витьки, в XVII–XVIII века, он так и не знал, как этот случай можно назвать. Да бывали сны, в которых он видел какие-то прошедшие или еще не наступившие события, и это были всего лишь мгновения. Но совсем недавно он «жил» около месяца, если не больше, и по-настоящему: охотился, вырезал из дерева фигуры, иконы, помогал кузнецу, общался с хантами, с монахом Феодосием. Все события, в которых он участвовал, они не снились, они были настоящими. Неужели он попал в какой-то временной провал и оказался здесь, на этом месте, где находится в данный момент, но его душа временно переместилась в тело того самого Ферапонта, который после травмы находился на волоске от смерти?
Да, все это может быть. А встреча с монахом, с которым его судьба свела всего лишь на несколько минут во время службы в армии, в военном учебном полку, и через много лет неделю назад заново.
В принципе, все это может быть, и спорить самому с собой по этому поводу – большая глупость. В противовес неверию можно поставить его умение видеть болезнь в человеке и побеждать ее, как и заклинания, противостоящие черной или белой магии. Скажи об этом кому-нибудь, засмеют, посчитают тебя психом. И будут правы. Человек, которому не дано чего-то другого в жизни, ему непонятны ни силы колдовства, ни волшебства, ни прошедшего, ни будущего. Он всего лишь кирпичик, благодаря которому что-то создается в этом времени в данный момент.
Михаил приподнялся и посмотрел в сторону болота. Уже ничего не видно, а только чернота ночи и звезды, редко разбросанные по небу.
– А все-таки я побаиваюсь вот чего. Лось так просто не смог оступиться, чтобы пронзить свою шею сучком, – шепчет Чиж. – Сейчас прокручиваю все в памяти и не могу поверить в то, что произошло с ним, оладь ему в дышло! – выругался Вовка. – И как я сразу не обратил внимания на то, что под кожей, которую он проткнул, было гнилое дерево? А оно рыхлое. Нет, все же завтра нужно протопать по его следу.
– Володя, может, этого не нужно делать, только зря время потеряем? – спросил Виктор.
– Нет, Витенька, если что-то тревожит душу, то нужно сначала в этом удостовериться, оладь ему в…
«Правильно», – подумал про себя Михаил и, подгорнув под голову больше еловых веток, начал проваливаться в сон.
Да, все-таки чутью Виктора нужно отдать должное. Чиж нашел доказательство тому, что лось был ранен вначале не сучком от дерева, а пулей из мелкокалиберной винтовки, и, скорее всего, когда он переходил ручей. Саму пулю, вошедшую под лопатку, он не нашел. Похоже, она вышла в том самом месте шеи, которым животное уткнулось в сук. Ее темный кровавый след он нашел, внимательно осматривая мясо лося. Она вошла под лопаткой, ударилась в ребро и, изменив свое движение, и прошла через шею.
– Мясо не пропадет, только заветрится, – сделал вывод Чиж. – А вот след охотника нужно бы найти.
– А может, подождем его здесь? – предложил Михаил. – Пять утра, он, похоже, уже идет по его следу.
– Думаешь? – Виктор сморкнулся и тут же выругался: – Оладь мне в нос! Тогда давай все шепотом делать. Хотя если он умный, то наш след еще вчера нашел и ушел восвояси.
– Почему?
– Сам себя поставь на его место. А если ты егерь, то посчитай, во сколько обойдется ему этот лось?
– А-а.
– Бэ-э. Пошли.
За Чижом трудно идти тихо, вечно заставляет не терять его из виду, что-то обходить, где-то перелезать через что-то, повторяя каждое его движение, поэтому и времени смотреть себе под ноги нет. А ветки на земле, сухие, толстые, словно кто-то тебе их постоянно под ноги подбрасывает. И ладно бы ломаясь, хрустнули тихо, а то с таким громким звуком лопаются, как ружейный выстрел.
Чижу уже надоело останавливаться и шипеть на Михаила.
– Ладно, – согласился он с Филипповым, – иди по моему следу, роса подскажет. Только вслушивайся хорошенько. Если что, сам принимай решение, ну там, поздоровайся и так далее. Мы же не егеря и не полицаи, – сплюнул, крепко сжимая ствол своего ружья.
– А если они егеря?
Этот вопрос застал Чижа врасплох.
– Ну, это, археологи мы, или кто там еще.
– Ага, студенты, – усмехнулся Михаил.
– А чего? – вопросительно посмотрел на Филиппова Чиж. – Витька так всегда представляется, если что, и корочку с собой всегда носит. А если что, у отца его такие связи! И слона назовут медведем, все согласятся.
– Вот-вот. Уже полтора часа без семи минут идем, что-то увидел.
– Нет, – покачал головой Чиж. – Метров через триста будет тот самый ручей, если не он, то за ним еще один. Сначала небольшое болотце, но опасное. Возьмешь какую-нибудь палку и, тыкая ею, иди только по моему следу. А дальше я тебя подожду. Все. – Виктор, махнув рукой, скрылся за кустарником.
Михаил внимательно осмотрел траву. Действительно, она вся в росе, и след Владимира в ней хорошо просматривается, выделяясь темными пятнами. Но солнышко уже поднимается, согревая землю, и скоро от капель росы ничего не останется. Только бы не потерять Чижа, а то он, Михаил, здесь не у себя дома и, ускоряя шаг, Михаил преодолел бугор и, обо что-то споткнувшись, растянулся на земле.
– Ёклмн, – от боли в ноге промычал Михаил.
Ощупал колено, согнул его, к счастью, движется без боли, ушиб только кость под коленной чашечкой. Упершись руками в землю, привстал. Под кустарником что-то юркнуло в сторону и замерло. Присмотрелся, заяц. Он, привстав на задних лапках, передними уперся в ветку, замер и не сводит глаз с Михаила.
– А, привет, косой! – улыбнулся Филиппов. – Извини, что напугал.
Но то, что увидел за зайцем, привлекло внимание больше: ровно лежащие друг на друге бревна.
– Что это? – Забыв о задаче, поставленной перед ним Чижом, Филиппов принялся рассматривать сруб.
Да, это был именно сруб, похожий на избу отца Феодосия. Но только если там стены дома были широкие, под три-четыре метра в длину, то здесь узкие, около метра. А наверху крыша тоже из бревен, очень дряхлых, в трещинах. Древесная кора давно обсыпалась с них. Зачем-то уперся в них и попытался приподнять, не поддались. Приложил больше усилий, и тут же одно из них, в которое упирался пальцами, рассыпалось, оставив после себя дыру. Заглянул в нее, темно, и в сердце екнуло. Почему так?
Сел рядом и заметил, что никак не может унять тряску в руках. Неужели это та самая их изба с Ретишей?
– Что с тобой?
Тихий окрик Чижа испугал Михаила.
– Что с тобой, сердце болит? – присел рядом с Филипповым Владимир.
– Да-а, – закивал Михаил. – Здесь я жил, кажется.
– Когда? – с удивлением смотрит на друга Чиж.
– Века три-четыре назад, когда был без сознания.
– Ты это, – усмехнулся Чиж, – псих, что ли?
Михаил не ответил, а только, прищурившись, посмотрел на товарища.
– Да ладно, не серчай, – шепчет Чиж. – Но без тебя я туда не полезу, – махнул в сторону Владимир. Там, похоже, люди есть, и много их.
– Ёклмн.
– Вот такие пироги, Мишенька. – Чиж встал, осмотрелся по сторонам. – Нужно все осмотреть и принять решение, что нам делать дальше. Судя по следам, люди умные.
– Как это понять?
– Шли крадучись, а лось их испугал у самого болота, и кто-то из них в него стрельнул, с испугу. Да не смотри на меня. Итак. Шли след в след, у ручья разошлись, и гильза, вот она… – Владимир протянул Михаилу винтовочную гильзу. – Видишь, мелкашка, скорее всего, «Вепрь», нюхом чую. А вот резинка, – кусочек черного материала лежал на раскрытой ладони Чижа. – Это доказательство тому, что на карабине стоит глушитель.
– Погоди-ка, погоди-ка, – перебил Владимира Михаил. – Это резинка может быть от чего угодно. Не только от глушителя.
– Да, блин, нашел с кем спорить! – возмутился Чиж. – Да это кусок мембраны глушителя, он на выходе его был, обожжен газами, видишь? И более того скажу, самодельный, резина из каблука.
– (?)
– Да, да, из каблука, – зашипел Чиж. – Самодельный. Для охотничьих карабинов они не выпускаются, запрещены. Штраф 25 минимальных зарплат.
– Ничего себе! Значит, это не егеря! – сделал предположение Михаил.
– Правильно говоришь, но и не лосятники. Сердцем чувствую, оладь им в горло! Это точно черные следопыты, о которых Витька говорил. Думал, запутаем их, ан нет, оладь им в задницу. Сволочи.
– Так что теперь нам делать?
– А х… его знает. Нужно хотя бы понять, где они. Так что вперед. – И Владимир, сбежав с холма, пошел по краю болота назад. – Давай, что ты, ну! – И укоризненно посмотрел на Михаила Чиж. И тот, тут же спохватившись, вскочил с бревна, догнал его.
В перешеек гнилого леса, между сопками, решили сразу не спускаться, осмотрели шагов на сто по бокам овраг, на котором находились. Следов чужаков Владимир не нашел, а только медвежий, который его, однако, серьезно испугал.
– Мишка-то метра три в высоту, не меньше! – прошептал он. – Такого еще не встречал. Только не пойму, когда он был здесь. Дождей сильных и долгих не было ни вчера, ни позавчера, чтобы мох мог так сильно пропитаться влагой. А роса, куда уж ей.
– Не понял?
– Только очень мокрый мох можно так глубоко продавить, оставив четкий след. Понял? Но он все равно после этого, высыхая, должен хоть на немного подняться. А здесь что, оладь ему в дышло. Почему же не поднялся? Что, медведь несколько тонн весит и выжал из травы все соки, раздавив ее?
Следующее. Теперь смотри вон туда, видишь, косолапого след, к ручью идет. А я никак не пойму, почему люди побежали. Он за ними, выходит, пошел.
– Значит, они перед ним виноваты.
– В том-то и дело, видно, ранили его, а у меня и пуль мало. А такого, чтобы завалить, пушка нужна, – вздохнул Владимир. – Оладь ему в горло.
– Так что будем делать? – посидев несколько минут в молчании, разорвал тишину Михаил. – Возвращаться за патронами?
– Давай. – И Чиж, вскочив, быстро направился к бугру.
Михаил только успел его догнать, как тот тут же остановился, как вкопанный.
– Что? – стукнулся ему в спину Михаил.
– А если он сейчас их рвет? – Чиж резко развернулся к Михаилу и посмотрел ему в глаза.
– Ну!
– Гну! Блин, места себе не нахожу! Может, это вовсе и не черные там, следопыты? Люди это, понимаешь?
Чиж шел быстро, очень быстро. Михаил старался не отставать, подавляя одышку, пытался идти нога в ногу с Владимиром. У ручья Чиж приостановился и присел, цокая языком, прошептал:
– Удивительно, неглубокий.
Михаил, чтобы не задавать лишних вопросов, замер над плечом Владимира и смотрел на широкие пятна от следа медведя.
– И что? – не сдержался Михаил.
– Вот и я о том же. Там раздавливал ягель, а здесь по зеленому мху прошел, оставив только очертания ступни. – И, положив ладонь на мох, продавил, провалившись до самого локтя. – Во как! – удивившись, воскликнул Владимир и на корточках сделал еще несколько шагов вперед руками. – Что-то здесь не так.
– Может, прыгал?
– Ха! – рассмеялся Чиж. – Прыгал! Таракана нашел. Это медведь! Мед-ведь, Миша!
– Да уж, – согласился с товарищем Филиппов и отошел в сторону за куст. Расстегнув ширинку, посмотрел вниз и замер, увидев чей-то выцветший черный рюкзак, лежавший под веткой. Он был небольшим на вид. Попытался его сдвинуть ногой, тяжелый, не поддался. Чей он?
– Иди сюда, – позвал Филиппов Чижа.
– Ёклмн, оладь им в коромысло! – выругался Вовка. – Чем он набит? – И развязав его, раскрыл, заглянул внутрь. – Воры! – вскрикнул Чиж и вытащил наружу небольшую статуэтку.
Михаил с удивлением рассматривал фигурку лягушки. Поднял ее на солнечные лучи и чуть не икнул от удивления, увидев на ее лапке клеймо Ретиши – WON.
– Это клеймо кузнеца Ретиши, – пояснил Михаил, – жившего здесь: «омега», «О» и «N». Он был неграмотный, и отец Феодосий нарисовал ему буковки «омега», «О» и «N» латинскую. Вместе это понимается на старославянском языке как воплощение Сына Божия и Его страдания.
– Да и на этой фигурке тоже его клеймо. – Чиж подал Михаилу статуэтку медведя. – Она что, из золота? – рассматривая статуэтку, спросил Владимир.
– Тише! – поднял руку Михаил и стал осматривать кроны деревьев.
– Проблема, Миша, в другом, – вздохнул Владимир и поднялся, – они ушли в болото. Посмотри.
Филиппов обернулся и посмотрел на серебрящуюся в солнечных лучах гладь воды, уходящую чуть ли не до горизонта.
– Утонули, хочешь сказать? – прошептал Филиппов.
– Не знаю, – кашлянул Чиж, – но туда не полезу. Хотя погоди. Их след тянулся по краю сопки. А этот рюкзак оттуда сюда только силач сможет забросить, килограмм пятнадцать весит, не меньше. Нужно все обыскать. Так, Миша, ты справа все осмотри, я – слева.
«А что смотреть? Что? Что?» – Михаил, быстро осматривая белый мох, пошел по краю сопки.
Ничего не привлекало его внимания. Муравейник, муравьиная дорожка, удаляющаяся вглубь сопки. Слева от муравейника несколько огромных коричневых шапок старых белых грибов. Сгнивший пень, покрытый зелено-серебристым мхом. Шалаш… Шалаш?
Михаил от неожиданности ойкнул. В шалаше никого не было, только несколько спальных мешков, два карабина «Вепрь» калибра 7,62 мм. На стволе одного из них глушитель, присутствие которого предсказывал Чиж.
Михаил не стал трогать оружие. Встав на колени, еще раз все внимательно осмотрел по сторонам, прощупал разбросанные спальные мешки. Под одним лежало что-то твердое. Приподнял его, второй рюкзак, покоящийся в вырытой яме. В нем тоже находилось несколько статуэток с клеймами Ретиши. И что-то мягкое. Похоже, шкура животного. Потянул ее на себя и, увидев ее, вздрогнул: медвежонок.
– Фу-у-у! – громко вздохнул Михаил. И, вытащив рюкзак наружу, увидел приближающего к нему Чижа.
– Вот это находка, – подойдя вплотную к шалашу, прошептал Чиж. – Оладь им в дышло. А шкуру узнал?
– Медведя?
– Медвежонка, – перебил его Володя. – Сюда смотри. – И, развернув шкуру, показал Михаилу белое пятнышко не шее. – Помнишь, когда мы с тобой сюда шли, нам кто-то подкинул шкуру медвежонка, так вот та часть этой.
– В смысле? – не понял Михаил.
– Тот кусок был оторван от этой шкуры! – повысил голос Чиж. – Видишь, верхней лапы на ней нет. Вот такие дела, – привстал Чиж. – Значит, я не ошибся, именно эти сволочи, именно они шли за нами тогда и наслали на нас медведицу.
– Не понял. А может…
– Замолчи! – прорычал Чиж. – Оладь не оладь, а их пуля, что в лося попала, должна была попасть в кого-то из нас.
– Это черные следопыты?
– Миша, да мне плевать, кто это, они воры! Что ты на меня смотришь? Это рюкзаки наши, как и все, что в них. – Чиж сплюнул. – Пропали, выходит, сегодня ночью. Они лежали под избой, – тише стал шептать Чиж. – Остальные в подполе. И если они сейчас там, то могут и Витьку убить! Все, времени нет, винтовки забирай, пошли к избе!
– Так оружие же не наше, – удивился Михаил.
Но Чиж его не услышал. Это понял Филиппов, услышав его вскрик вдали от палатки.
«Видно, ушибся», – подумал Михаил.
В височной части головы была сильная ноющая боль, в затылке тяжесть. Михаил попытался рукой смахнуть с правого виска пот, не удалось, руки были связаны. Связаны? Похоже, но и удостовериться в этом нет возможности, тело обессилело.
Открыл глаза, по тому, что открылось перед его взором, понял, что находится в плену. Почему именно эта мысль пришла к Филиппову, понял сразу, осталось в сознании. Значит, забывчивость вот-вот должна пройти и все потихонечку восстановится в памяти.
Немножко повернул голову. Подбородок упирался во что-то мягкое. Что это? Куртка. Так. Нога отекла, но и сдвинуть ее никак не удается. Вот беда.
– Вот тот здоровый, похоже, главный у них, – услышал Михаил незнакомый мужской голос.
– Разберемся, – ответил ему, откашливаясь, другой голос. – Ну, что ты, кхе-кхе, решил?
– А если нас схватят?
– Да Балабан уже не встанет, чую нутром это. Кисель же не зря мне сказал, чтобы только через него все движения делали.
– Ха. Ну как хочешь, я сам пойду.
– Да он тебя сразу вычислит.
– Что-о-о?
– А те двое?
– Сегодня с ними и покончим. Там Гошка со Смрадом с обоими разберутся.
– А документы, паспорт? Билет возьмешь – и у Балабана сразу на крючке останешься.
– Так до Ивделя можно и на попутке добраться, и дальше.
– А ведьма?
– Ведьма? Коляна мишка загнал в болото, что ж она, твоя ведьма, не прилетела сюда? А? Что, веришь в нее?
– А ты?
– Страшно. А как выйдем отсюда?
– Впереди себя деревья бросать будем, по-другому в трясину не полезу.
– А старик, слышал, что говорил, о подполе. Может, у них там еще с тонну золота?
– Это все между нами останется.
– А Гошка со Смрадом. Они же с нами.
– Их здесь оставим, чуть в болото затащим. Я сам с обоими разберусь.
Михаил хотел было потянуться и чуть не взвыл от боли в плече, но еле удержал себя от стона, понимая, чего это ему сейчас может стоить.
– …Я уже все придумал, Кошак. Одного из тех на берегу оставим, второго, что помельче, подальше в болоте бросим.
– А этого?
– Здесь оставим. Порубим маленько, порвем, медведя след оставим.
– Так что сейчас кончай этого и к избе?
Михаил слышал, как кто-то из разговаривающих двинулся к нему.
«Вот и все, и начинается мой бесконечный отпуск», – подумал Филиппов и закрыл глаза, ожидая смерти.
– Ты слышал? – громко вскрикнул мужик, который постоянно покашливал.
«Что же он там услышал?»
И тут же Михаил замер, уловив звук варгана: «И-и-у-и-и-у-у-у, ий-ку-у-у, ий-ку-у-у-ссу-у-у-у».
«Что это? Шаман? Неужели шаман? Да, да, перед тем как я «провалился» во времени, он звал нас с Чижом к себе этим же звуком. Нет, нет, тогда Чиж говорил, что он сам к нам идет. Интересно, приходил? Кто он? Погоди-ка, погоди-ка, что же о нем Вовка говорил? А-а-а, шаман Кев Лук».
И-и-и-ус-су-у-у.
Звук варгана звучал все громче и громче.
– Где патроны? – взревел кто-то из невидимых незнакомцев.
– Угр-р-р, угр-р, – где-то невдалеке раздался повторный рев медведя.
«Все, конец, – не унимая дрожи в теле, подумал Филиппов. – Это точно конец мне пришел.
«Угр-р-р»
Раздавшаяся канонада выстрелов Михаила не испугала, а, наоборот, дала почувствовать, что еще есть шанс спастись.
«Угр-рррр, угр-ррр».
Медведь был совсем рядом. Но только Михаил никак не мог услышать его приближение, как и разговоров незнакомцев, связавших его и бросивших на съедение животному…
– Миша, ты жив? – услышал он шепот Чижа…
Виктор в полный рост был привязан к сосне. Лицо его было в крови или в грязи, трудно рассмотреть. А то, что голова свисала с плеч на грудь, говорило о том, что Воробьев без сознания. Жив ли?
– Видно, в избе копошатся, оладь им в… – сплюнул Чиж. – Жди, только не высовывайся. Я сейчас посмотрю все у избы, а потом решим, что делать дальше, оладь им в бочину…
Михаил внимательно прислушивался к каждому звуку. И снова про себя похвалил Чижа за то, что тот умел ходить тихо, будто по воздуху передвигался, не дотрагиваясь до травы, веток, песка. И сейчас так же. Таким у них старшина был в Афганистане. Молдаванин, простой селянин, до армии работал на винзаводе аппаратчиком. Ходил всегда тихо, что иногда очень раздражало сослуживцев. Ладно, в бою, если находятся в разведке или в засаде, или выдвигаются к опорному противника. А зачем тогда так делать в обычной жизни, будто специально подкрадывается к своим подчиненным, чтобы подслушать или напугать их… Только когда старшина демобилизовывался из армии, прощаясь с ротой, признался, почему всегда двигался очень тихо. Это привычка. Его мама – учительница, каждый вечер у нее был занят проверкой тетрадей, контрольных, подготовкой к новым урокам, и поэтому просила сына и всех окружающих в семье в их маленькой полуторакомнатной квартире двигаться тихо, как приведения, чтобы не мешать ей сосредоточенно работать.
А почему Чиж всегда соблюдает тишину, понятно. Он – охотник.
– Никого в избе, – вспугнул размышляющего Михаила Чиж. – А здесь что?
– Тишина, – прошептал Филиппов.
– Внимательно все осмотрел?
– Нет, – покачал головой Михаил, – так, задумался.
– Тихо! – поднял палец Чиж.
Филиппов замер. Справа у куста медленно передвигалась копылуха. Глухариха остановилась и замерла, как курица, высматривая что-то перед собой, скорее всего, корм: семена, траву. За ней с шумом и писком высыпали из-под кустарника серые колобки. Это цыплята.
– Ко, ко, ко, – звала копылуха за собой деток, направляясь в сторону Виктора.
– Значит, здесь чисто, – предположил Михаил.
– Не верю, – ответил Чиж.
– А у избы их следы видел?
– Много, – вздохнул Вовка. – Хоть бы только меня не заметили там.
– А-а-а почему?
– Я там им припасы кое-какие достал из подпола.
– Мешки с находками на месте?
– Да, оладь им в горло, – прошептал Чиж. – Да просто тот самый самогон из багульника на виду выставил и написал «настойка».
– Ну, даешь! Отравятся же!
– Это их дело. Не отравятся, конечно, а вот то, что повеселятся, это точно.
– Как это?
– Отстань! – отмахнулся Чиж.
– Похоже, Виктор привязан к дереву очень сильно! Складывается такое впечатление, что он висит, а не стоит. Значит, используют его как живца.
– Миша, тихо! – зашипел Чиж. – Слышишь?
Михаил прислушался. Да, создавалось такое впечатление, что кто-то стонет.
– Это Виктор, – прошептал он.
– Нет, кто-то за ним. – И пополз к дереву, к которому был привязан Воробьев.
Копылуха, увидев ползущего к ней человека, сильно закудахтала и побежала в лес. Чиж прибавил скорость. Когда подполз к Виктору, несколько мгновений смотрел на него снизу, пополз дальше и пропал. Время шло, хоть бы что-то где-то рядом хрустнуло, привлекло к себе внимание. Но нет, все та же тишина. Еще, как назло, сильно зачесалась спина, и рукой до того места не достать. И поэтому в поисках какой-нибудь толстой и длинной веточки Михаил и проморгал появление около Виктора незнакомого мужчины. А когда увидел его, чуть не выдал себя криком.
Мужчина был одет в легкую куртку и штаны цвета хаки. Полноват, роста невысокого, все лицо покрыто седовласой бородой. И что удивило, на ногах у него не резиновые сапоги, а стоптанные кирзовые. Он тоже тихо передвигался, постоянно оглядываясь, внимательно осматриваясь по сторонам. Второе, что не меньше удивило, если он кого-то здесь ждет, и, скорее всего, не друзей, то почему-то без оружия.
К Виктору он не подошел, а направился к тому кустарнику, из-за которого минут десять назад выходила копылуха. Присел, начал что-то осматривать на земле. Видно, что-то, что он искал на земле, для него очень важно. Может, следы ищет, а может, то, что потерял именно здесь. Скорее всего, так и есть, встал на колени и начал руками ощупывать мох.
«Кто же ты, Гошка или Смрад?»
Вскоре из-за того же кустарника появился и второй человек, копия в копию похожий на первого. Видно, близнецы, хотя кто его знает, может, просто они чем-то по своим фигурам похожи друг на друга. Плюс у обоих одинаковые бороды, с тридцати – сорока шагов нелегко в этом разобраться.
Первый, подняв голову, что-то тихо сказал своему товарищу. Тот не ответил, но тоже стал внимательно смотреть на землю и ходить вокруг своего напарника, шелуша мох ногами. Так они передвигались на том месте на меньше пяти минут, но, видно, ничего не найдя, снова углубились в лес.
Что же они там искали? Об этом Михаил узнал чуть позже, когда к нему сзади подполз Чиж. Они искали затвор от карабина.
– Похоже, что вот-вот у них будет разборка, – прошептал Владимир. – Направились в сторону нашей избы, а там уже орудуют те двое.
– И что?
– Что, что, Витьку, похоже еще рано снимать. Он жив. Я к нему подполз, спросил, как он, он что-то промычал, мол, все нормально.
– Не понял?
– А что тут понимать, – взорвался Чиж. – Кляп у него во рту. И не в крови он, а весь в глине. Те, похоже, взяли его у сруба, там все раскидано. Хотя зачем им было тогда его сюда тащить, на самое видное место?
– Чтобы нас выманить.
– Может, может, оладь им в морду, – снова не сдержался Чиж. – Неужели их здесь всего лишь четверо?
– Судя по разговору тех, так.
– Да, да, и навряд ли они с нами играли. Похоже, они постоянно были нашими тенями. Вот только в чем вопрос, они пришли сюда со мной или с тобой.
Выстрел, раздавшийся в глубине леса, вспугнул Михаила с Чижом. И те тут же без разговоров кинулись к дереву с привязанным Виктором.
– Ну, ну! – Чиж до боли сдавливал локоть Михаила.
– Охраняй. Я не знаю, удастся ли. – Филиппов развел руками. – Только, если что, не трогай ни меня, ни Витьку. – И, скинув с локтя руку Чижа, попросил: – Отползи подальше, мало ли что.
Последний выстрел не давал Михаилу возможности сосредоточиться. Кому он был предназначен? Дружки со своими братанами Гошкой и Смрадом разобрались или наоборот. А может… Но Виктор здесь.
У Воробьева начали синеть и проваливаться щеки. Дыхание стало прерывистым. Перевернул его на бок, потом на спину и под голову подложил обломанную ветку.
«Что нужно еще сделать? Что? Что? О Боже. О, Дева Мария, помоги, ведь этот человек ни чем перед вами не виноват. Он историк. О, Дева Мария!»
Михаил, приподняв свои руки, направил ладони в сторону Виктора и начал водить ими вдоль его головы. Руки дрожали, по привычке через несколько секунд развернул их себе, стараясь тыльной стороной ладони поймать ответный сигнал – тепловые волны, отразившиеся от тела Виктора. Но не было ничего, словно и не должно было быть.
«Почему так? Что нужно делать? Что?»
Дрожь усиливалась в руках. Голова Виктора съехала с ветки, из его рта покатилась капля слюны и упала на мох.
– Витенька, Витенька, ты где? – шепча, подался к телу товарища Михаил. – Проснись, проснись…
Перед глазами стало темнеть. Вернее, не темнеть, а мутнеть. Воздух терял свою прозрачность, как вода в мясном бульоне, напитываясь серым веществом, исходящим от мяса. Очертания окружающих деревьев и кустарников так же, как неочищенный виноградный сахар, растворялись в воздухе, образовывая вокруг себя серую массу.
Лоб стал тяжелым и руки, которыми хотел поддержать голову. Веки отяжелели и сомкнулись…
Холод разбудил Михаила. Он открыл глаза и, щурясь, следил, как солнечный луч, напоминающий кисть, направляемый чьей-то невидимой рукой, начал стирать перед его взором серую мглу, как с запотевшего стекла. Все становилось прозрачным. Небо покрыто светлой лазурью, земля – серебристым мхом, по которому мягко ступает в его сторону красавец-олень. Его ветвистые рога завораживают своей необычной красотой. А рядом с ним идет статный человек, одетый в расшитую синими и красными узорами белую одежду. Это хант или манси. Михаил до сих пор не знал, есть ли какие-то отличия в чертах лиц этих людей, как и у ямальцев с ненцами. Да это его никогда и не волновало, так как ко всем он относился ровно, с уважением. Это народы, на земле которых он живет. И что приятно, эти народы так же хорошо относились к людям разных национальностей, приехавших сюда из России, Украины, Азербайджана. Всегда привлекала их радостная и доброжелательная улыбка, как и сейчас у этого человека.
– Добрый день, – поклонился подошедшему ханту Михаил. – Здоровья вам.
– Спасибо тебе, путник, – в ответ поклонился тот.
«Интересно, – отметил про себя Михаил, – малица, как малица у ханта, а сделана из какой-то не знакомой ему материи, не из шкуры животного. И лицо у ханта чуть-чуть похоже на лицо Унху. – Не ты ли это охотник Унху?»
Словно услышал его подошедший хант и, улыбнувшись, покачал головой.
«И не Ямишкин ты?»
И снова, словно услышав вопрос Михаила, покачал головой хант.
– Кто вы? – прошептал Филиппов. – Хозяин?
Хант покачал головой.
– Пустите меня к Виктору, – показывая рукой на тело лежащего под серым пологом Воробьева, попросил Михаил. – Или помогите, нужно отвести этого человека к доктору, чтобы спасти его.
Но хант, словно не понимая его просьбы, продолжал, улыбаясь, внимательно смотреть на Михаила.
– Я вас прошу, – настойчивее попросил Михаил. – Вы Нуми-Торум?
Услышав эти слова, хант заулыбался и покачал головой. И только сейчас Михаил увидел, возрастом этот незнакомый хант намного моложе, чем показалось раньше. И волосы на голове и бороде у него совсем не седые, скорее всего, это так ему показалось из-за солнечных лучей, слепивших его.
– Перед тобой Митр-Сусне-хум, – кто-то невидимый прошептал Михаилу в ухо. – Это младший сын Нуми-Торума, наблюдающий за миром нави и яви…
– Ой, – испугался Михаил и тут же стал на одно колено перед хантом.
– Есть у Нуми-Торума шесть сыновей… – продолжал говорить тот же голос.
– Митр-Сусне-хум. – Не слушая невидимого подсказчика, Михаил кинулся в ноги к ханту. – Извини нас, что потревожили ваш мир, – запричитал Филиппов. – Я знаю, что Бог есть один. Твой отец Нум-Торум – это одно из лиц Божьих. – Внимательно всматривался в глаза ханта, но никак не мог их рассмотреть, какие они. – Я прошу тебя, Митр-Сусне-хум, прости меня и моих товарищей, Виктора и Чижа. Мы больше не будем тревожить духов вашей земли.
Свежий воздух обдал лицо Михаила, и, выше подняв голову, он увидел перед собой склонившегося ханта.
«И какой ты большой», – возопил про себя Михаил и, открыв рот, внимательно осматривал его лицо. Оно было необычным, будто не из кожи, а из воздуха и теней.
– Митр-Сусне-хум, открой полог, я заберу тело Виктора, только верни в него и душу, прошу тебя – с мольбой смотрел на сына Нуми-Торума Михаил.
– Не помогайте Пэхт-ики возрождаться, – зашумела листва.
С испугом осмотрелся по сторонам Михаил и нагнул голову ниже, чтобы не поцарапаться иголками свисающей над ним сосновой ветки.
И голос вроде как человеческий звучал, а шел от шелеста сосновой ветки. Удивительно.
– Разве это возможно? – удивился Михаил.
И тут же поднялась вокруг него буря, выдергивающая деревья из земли, поднимающая и закручивающая в своих вихрях песок и торф. Черным стало небо, и озарилось оно сильными всполохами пожара. И, поднимаясь выше и выше, увидел Михаил, что огонь этот был всего одним из маленьких костров, горящих вокруг истукана, вылезающего из болота, с огромными рогами на голове. И лазают вокруг него огромные жуки, скорпионы и сороконожки, черви и змеи, пожирающие с хрустом друг друга. И летают вокруг него не птицы, а горгульи, летучие мыши с огромными клыками, торчащими из пасти.
И поднял свой посох Пэхт-ики, ударил им о землю, и содрогнулась она, трещины пошли в разные стороны, из которых взметнулось пламя и полезли черными волнами более страшные чудища, рогатые ящеры, выдыхающие пламенем драконы, черные змеи. И замерли они перед своим хозяином…
– Нуми-Торум!
Вздрогнула земля, и из трещин ее начала выходить кипящая, пылающая магма.
– Нуми-Торум! – трещали от огня горящие древесные ветки.
И небо озарилось ярким белым светом, и молния ударила в истукана и вогнала его прямо на глазах Михаила в болото…
…Открыл глаза Михаил и замер. Снова перед ним стоял хант с оленем, и вокруг него сиял белесый мох-ягель.
«Страшную картину ты показал мне, – подумал Михаил. – Великою силой ты обладаешь, Митр-Сусне-хум. Фантастическою. Но мы не в том мире живем, который вам, Божьим силам, подвластный. Мы слепы к нему…» – почему-то стал возражать Михаил.
Улыбнулся хант.
– Вот твой мир, – зашелестели ветки, и упал полог светло-серый, скрывающий тело Виктора.
Только вместо него увидел Михаил жуткую картину. На болоте, вокруг идола Пэхт-ики вырыта огромная яма, в ней плещется черная вода, и кипит она от человеческих тел, достающих из глубин болотных сачками грязь, и лезут на сушу. А там их поджидают другие люди, обрушивая на головы пловцов топоры, забирая сачки с грязью, промывают их в воде, и в сетках остаются сверкающие разными цветами камни.
– Страх какой! – воскликнул с испугу Михаил. – Не допусти этой бойни, Митр-Сусне-хум!
Услышав человеческую просьбу, Великий Хант обернулся к Михаилу и, покачав головой, показал рукой в сторону Виктора, который с ужасом смотрел на Михаила и кричал:
– Митр-Сусне-хум, не слушай его! Он не знает, что говорит! Это история древнего народа и ее нужно всем знать!..
– Миша, Миша, приди в себя, – кто-то, шепча, постукивал Филиппова по щекам, опрыскивая их холодной водой. – Миша, Мишенька!
Михаил открыл глаза. Перед ним было лицо Чижа.
– Вот, наконец пришел в себя.
– А что?
– Да тут, как юла крутился, думал все, сбрендил.
В глазах Владимира таился испуг, лицо красное.
– Не понял, – встряхнул головой Михаил. – Что-то приснилось.
– Да часа два как с тобой маюсь. Те перестреляли друг друга. Все насмерть…
– Ты о чем это?
– Да пошел ты. – Толкнув Михаила в грудь, Владимир встал на ноги. – Ты чего, мухоморов обожрался? Орал здесь что-то, руками махал! Оладь тебе в морду!
Михаил, закрыв глаза, приложил руки к вискам, которые сильно сдавливала какая-то сила.
– Миша, Миша? – снова присел рядом с Филипповым Чиж.
– Да пошел ты, – оттолкнул его от себя Михаил и, согнувшись как мог сильнее, придавил своими ладонями виски и, пытаясь настроиться, стал представлять, как он схватил змею, сдавливающую его голову, и потянул ее тело к себе. Змея шипела, стараясь не поддаваться силам Михаила, но он старался не поддаваться ее силе и продолжал стягивать с себя ее холодные извивающиеся кольца. И наконец ему удалось сорвать ее с себя и бросить на землю. И, упав, она рассыпалась на мелкие куски-льдинки и стала превращаться в воду…
– Легче стало, – простонал Михаил и, подняв голову, посмотрел на стоявшего над ним Чижа.
– А что с тобой было?
– Не мешай, – снова оттолкнул его от себя Михаил и, найдя тело Виктора, став на колени, полез к нему. – Витя, Витя?
Он так и оставался под полупрозрачным светло-серым пологом. Но не спал, а был в полном сознании и с какой-то злой ухмылкой смотрел на Михаила.
– Витя!
– Не приближайся ко мне. Я тебя ненавижу! – закричал в остервенении Воробьев. – Ты, сволочь, и другого имени у тебя нет! Ты знаешь, что значит найти этот идол?! Да это же мировое открытие! Ну и пусть, пусть черные следопыты пожирают друг друга, как змеи и пауки! Пусть! Туда им и дорога!
– Имя им – убийцы! – повысил голос и Михаил. – Они же и тебя убьют, и меня, и других ни в чем не повинных людей!
– И пусть! – затрясся всем телом Виктор. – Пусть убьют. Это история! Ты понимаешь. – И с силой оттолкнул от себя Михаила.
– Миша, Миша, Мишенька?
Холодная вода текла по лбу, лицу, освежая горячую кожу.
– Открой, открой глаза.
Михаил с трудом поднял голову с земли и попытался приподняться. Руки Владимира помогли ему это сделать.
– Что? – Немного приоткрыв глаза, Михаил посмотрел на Чижа.
– Это я у тебя должен спросить, что с тобой здесь происходит?
– Что?
– Что, что. Сам не пойму, кто тебя так саданул, что ты метров на пять отлетел от Витьки и шмякнулся об дерево.
– Это Витька меня…
– Да что ты говоришь? У тебя что, крыша поехала? Он как лежал в забытьи, так и остался, а ты, как банка, которую ногой ударили, как пробка из бутылки шампанского, прямо улетел от него.
– Да ладно тебе выдумывать! – Михаил положил ладонь на затылок и, почувствовав липкую мокроту, оторвал ее от головы, посмотрел. – Кровь?
– А я тебе о чем, экстрасенс ты чертов. Ну что, пришел в себя?
– Кто стрелял?
– Да это все те же самые, такую пальбу друг по другу устроили, оладь им в задницу…
– Фу-у-у, – вздохнул Михаил. – Одно скажу, Виктора нужно привести в себя и уходить отсюда, а то…
– Пробовал его привести в себя, ноль.
– Нужно уносить его отсюда, а то потеряем, – упираясь руками в дерево, приподнялся Михаил… – Те как, живы?
– Не проверял. Двое лежат на краю болота. Все, что знаю.
– Тогда так, Вова, ты, будь другом, всю нашу амуницию сюда тащи…
– Нет, и не проси, – обрезал Чиж. – Я в избу не пойду и тебя не пущу.
– Почему? – удивился Филиппов.
– Что-то там нечисто. – И приложив палец к губам, Владимир замер к чему-то прислушиваясь.
Звук летящего вертолета нарастал. Темно-серая винтокрылая машина вышла из-за сопки и на бреющем полете пошла по краю болота, удаляясь от схоронившихся в кустарнике Михаила, Чижа и Виктора.
– «Eurocopter» Балабановский, – прошептал Чиж, – оладь ему в почку.
– Бориса Пантелеймоновича? – переспросил Михаил, провожая глазами быстро удаляющуюся от них винтокрылую машину.
– Только у него такой, шестиместный. Своих ищет.
– Пошли! – поднялся Михаил и, уложив на плечо тяжелое тело Виктора, встал в полный рост и потащил его в лес.
– Ты куда? – попытался остановить Филиппова Владимир.
– Бери все, что есть: ружья, патроны, и что-нибудь поесть не забудь взять, да и спички. И топор тоже. Я буду в низине. Слева от ручья, на обрыв с той стороны зайдешь, на самую вершину. За ним яма, вся в кустарнике. Лезь туда, там старая кузня. Все! – наставительно поставил ударение на последнем слоге Михаил. – Вперед!
Память Михаила не подвела. Справа от огромного бревна нащупал железный рычаг и потянул его на себя. Дверь не поддалась. Собравшись с силами, попробовал еще раз потянуть на себя рычаг. Спасибо Чижу, вовремя подоспел, и уже порядочно сгнившая дверь – огромное корневище осины – поддалось и сдвинулось. Щель была небольшой, но ее вполне хватало, чтобы втиснуться в нору.
Запах внутри кузни был кислым, нежилым. Закрыв нос, Михаил, сделав несколько шагов вправо, нащупал чуть выше себя еще одну железную палку и повис на ней всем своим телом. Она поддалась, сдвинув ставни. В образовавшуюся щель пробился неяркий свет, а за ним и потоки свежего воздуха, прогоняя сквозняком скопившиеся запахи внутри подземелья.
– Тащи Витьку сюда, – приказал Михаил, а сам, сделав еще несколько шагов влево от двери, снова повис на железном рычаге, торчащем из стены. Он легче поддался, открыв еще одну створку.
Свет освещал только небольшую часть подземелья. Михаил помог Владимиру уложить тело Виктора на широкую столешницу.
– Она железная, потом принесем веток, чтобы не простыл Витька, – шептал Михаил. – Дай спички. – И удалился в темноту.
Чиркнув спичку о коробок, он поднес ее к свечке и, прикрывая ее рукой от сквозняка, поднял вверх.
– А-а, вот где она, – слышал шепот Михаила Чиж. И через несколько секунд тусклый огонек вверху у потолка начал разгораться сильнее и сильнее. – Живой, значит! – усмехнулся Чиж. – Жить будем…
Чиж быстро привык к тусклому свету и, не спуская глаз с Михаила, слушал его рассказ, где и что расположено в кузне.
– Откуда… ты про все это знаешь? – не сдержался Чиж.
– С мое поживешь – узнаешь! – улыбнулся Филиппов. – Я же вам говорил, что те дни, когда был без сознания, провалился в другой мир жизни, то есть сюда, лет на двести – триста назад, может, меньше.
– Вам с Витькой в этом везет. Только, видно, меня судьба пожалела, – отмахнулся от Мишкиных слов, как от назойливой мухи, Чиж.
– Здесь хозяином-кузнецом был Ретиша, а меня звали Ферапонтом. Топили печь на дровах, угля не было. Там, где ты стоишь, болванки. Да не болваны, а болванки из золота, меди, железа. Что на меня так смотришь?
– Вот эти железяки – золото? – присвистнул Чиж.
– А что же ты думал, Балабанов зря, что ли, сюда сейчас прилетел? Впереди у нас война, кто выживет, не знаю.
– Я сейчас! – воскликнул Чиж и полез наружу.
Вернулся он быстро, заталкивая впереди себя в кузницу два рюкзака и ружья.
– А спать здесь можно?
– Да, – успокоил Чижа Михаил. – Главное, чтобы потолок не обвалился на нас. Если здесь все сделано, как задумывал Ретиша, то не обвалится. Потолок из бревен огромных, и уперты они на такие же толстые бревна и железом обвязаны. Вроде все так, – ощупывая угол, прошептал Михаил. – Но я не участвовал уже в этой работе, а скорее всего, настоящий Ферапонт, в которого я временно вселился, так получается. Его молния саданула, он долгое время был в забытьи, и моя душа здесь оказалась, когда я был в бессознательном состоянии. Витька прав, здесь что-то все не так. Может, действительно время проваливается, и мы гуляем туда-сюда.
– Сочинитель.
– Да мне плевать, что ты думаешь, – огрызнулся Михаил и, упершись руками в стену, начал давить на нее всем телом.
Свет от свечи в это место почти не попадал, и Чиж, как ни пытался, не мог четко рассмотреть, что там делает Михаил, а спрашивать стеснялся.
– Ага, вот где наш секрет, – вздохнул Михаил. Что-то заскрежетало, и он тут же чуть не провалился в стену кузницы. Это была дверь в другое помещение. Здесь у него были и склад, и спальня, и столовая. От рыбы, которую использовали для свечей, ничего не осталось, – говорил Филиппов, скрывшийся за дверью. – Вова! – окликнул он Чижа. – Ты свечи случайно не захватил с собой?
– Так, кажется, да, – раскрыв один из рюкзаков, начал копаться в нем Чиж. – Вот есть с десяток.
– Ты умница! – радостно воскликнул появившийся у двери Михаил.
– А, если уж так пошло, то скажи-ка, где ж вы рыбу брали?
– За сопкой река. Рыбная, скажу тебе. Щуки – уйма, чебак до полкило доходил, сорога – еще больше. Меня, конечно, это удивило первоначально. Ведь, что ни говори, эти болота, видно, еще лет сто назад до того времени, когда я туда попал, были озерами. А потом, ну, может, землетрясение какое-то произошло или еще что, река меньше стала.
– Как так? – удивился Чиж.
– Да очень просто. Или на несколько рукавов разделилась, а некоторые из них в земную глубь уходят.
– А-а. Погоди-ка, вот что интересно, та река, скорее всего, и сохранилась. Когда по следу лося раненого ходил, то меня что, оладь им в голову, заинтриговало, на болоте полосой идут лужи.
– И?
– А что «и». Так я сразу подумал, на такая ли это река, как Золотая. Та, что выходит из Аранга-тура и впадает в Конду?
– Ну, эта, если так, то впадает в Эсску, как Большой и Малый Вой. А дальше что?
– Этот ручей, похоже, и есть Большой Вой.
– Почему?
– Слышал, что Балабанов в прошлом году на Большом Вое организовал себе угодья. А Витька-то здесь уже давно что-то искал. А слухи про Золотую бабу по всей округе ходили.
– Вот как!
– А ты думал. Да и я в том числе поверил ему, что места не хожены, а то бы не поддался его уговорам, оладь им…
– Да уж. Теперь мы все смертники. Считай, что Витька здесь открыл новый Клондайк. У государства навряд ли найдутся деньги, как и желание, эту территорию сделать закрытой. А почему? Да потому что это дело чиновников, которые захотят тоже на этом костре свои ручки погреть. Ну а, братки, пока бумажки будут из кабинета в кабинет ходить, здесь экскаваторами за несколько лет все перероют.
– А-а, если так, то согласен, – прошептал Чиж.
– Думай, Вова, думай, как нам уйти отсюда. Времени нет.
А прав был Чиж, где-то после полудня вода в ручье стала подниматься. Потихонечку, потихонечку, закрыла сантиметров на десять торчащий пень, около которого лежал Михаил, проверяя уровень подъема воды. Если судить по рыжеватым отметкам, оставленным на нем водой, то всего-то на сантиметров двадцать она поднимется, не больше. А этого будет вполне достаточно, чтобы вода накрыла мох на болоте и дала им возможность не потерять русла Воя и выйти на зимник. Если все так и получится, то через два-три дня они окажутся дома, свербела мысль у Михаила, то есть будут спасены.
Но при этом его удивляло и другое, как быстро смог Балабанов встать на ноги? С тех пор как он его лечил, прошло не больше полутора недель. Видно, зов золота, богатства все же существует. Кто как его слышит. А у этих нюх на него, как у самых лучших поисковых собак. А вместе с тем им-то – Виктору, Михаилу с Чижом – осталось жить здесь не больше одного-двух дней. Это Михаил понял сразу, когда услышал, как Балабанов давал приказ своим бойцам привезти сюда на Ми-8 несколько групп с собаками. Понять, для чего они ему нужны, не трудно. Виктора с его друзьями найти и спрятанные находки. Это точно!
Плавный тягучий звук, раздавшийся вдалеке, привлек внимание Михаила.
«Ий-и-у-и-и-у-у-у, ий-ку-у-у, ий-ку-у-у».
Что это?
«Ий-й-и-у-и-и-у-у-у, ий-ку-у-у, ий-ку-у-у».
Как он знаком ему! Неужели это тот самый невидимый шаман снова зовет их к себе? Подумав об этом, Михаил вздрогнул. Он прекрасно помнит, что с ним произошло после этого зова, он провалился во времени и попал к Ретише. Нет, нет, только этого ему еще не хватало.
– Кэг, кэг, кэг, – где-то в высоте раздавался четкий клекот ворона.
Михаил поднял голову и с трудом различил его в лучах солнца, начавшего спускаться со своего зенита.
Клеканье птицы нарастало. И второе, что заметил Михаил, звук варгана остался, но он стал тише, намного тише.
«А может, его и нет? Может, это ему просто все кажется?»
Михаил отполз в кустарник и, вскочив на ноги, быстро побежал к кузне.
Чиж за это время, пока Михаил ходил проверять уровень ручья, заготовил уже с десяток стволов молодых сосен и скреплял их скобами, изготовленными в давние времена Ретишей.
– Три из них золотые, так что в накладе не останемся, – широко улыбнувшись, прошептал Чиж.
– А веришь, что живыми останемся?
– А то, оладь им в одно место! Ты это, Миша, не то что безверие, а даже мысль о плохом к себе не подпускай. Я сколько раз на косолапого ходил, а?! Бывало, все, вот он совсем рядом, еще секунда – и тебя нет. Ан нет, живым оставался. То он за пень лапой заденет, а силы-то у него уже на исходе, пять-шесть пуль моих в нем. И сердце его в дырах, а идет. Упал – значит, мертв.
– А Витька?
– А что Витька. На плот его положим да пару ружей с топором, и все. Остальное здесь оставим.
– А если это не Большой Вой?
– Да хоть Средний. Все одно, Миша, он в речку по имени Эсс идет, – начал с растяжечкой говорить Чиж, словно и себя уговаривая в этом. – Ну, что стоишь, понесли. – И, приподняв одну сторону плота, ждал помощи Михаила. – Да нет, с этой стороны становись, боком его понесем.
– Понял, понял…
Плот не был тяжелым, принесли его к тому самому месту, где Михаил только что был, проверяя уровень ручья.
– Вот здесь его и положим. Теперь Витьку притащим сюда. Хоть бы только его собак сюда не потянуло сейчас.
– Почему?
– Да меток много я оставил с той стороны, спилов, когда сосенку валил.
– А-а-а.
– Бэ! Вот тебе и «бэ». – И Чиж пополз назад.
Тело Виктора было тяжелым. Они с трудом протащили его через узкий проход в кузню, положили на землю и начали перебирать вещи в рюкзаках.
– Кэг, кэг, – раздалось громкое карканье ворона. Большая черная птица села на вершинке и, не боясь людей, остановилась, рассматривая, чем они внизу занимаются.
– Смерть зовет, – прошептал Михаил.
– Это с какой стороны смотреть, – возразил Владимир. – Если на это дело смотреть по-хантыйски, то она наш спаситель. У них Ворон – это как ангел, он защищает людей, прикрывает их от всякой напасти.
– А по-нашему, – перебил его Михаил, – он чует смерть, мясо, которым скоро полакомится.
– Только не говори глупостей, – снова возмутился Чиж. – Это галки там всякие так делают. А ворон – это чистых кровей птица. Если и будет падаль клевать, так только зимой и приходящей весной. А так он мышкует, как лиса.
– Кэг, кэг, – словно поддержал слова Чижа ворон.
– Во-от, и он так сказал, – заметил Владимир. – И вообще, Миша, не забывай о том, что я тебе только недавно говорил, не клич сам себе смерть. У нее-то слух хороший, а я еще пожить хочу.
– Да ладно, – отмахнулся Филиппов, стягивая рюкзак. И, посмотрев на кучу оставленных вещей, вздохнул.
– Осталось ждать заката, и пойдем.
– А как будем в ночи узнавать русло реки, когда по торфу поползем?
– А очень просто, – улыбнулся Чиж и достал из своего рюкзака несколько белых пенопластовых кусков. – Вот эти поплавочки нам обо всем и расскажут, только бы сильного ветра не было.
– Не понял?
– У ручья очень сильное течение, и когда вода поднимается над болотной травой, оно не спадает. Короче, Миша, оладь тебе по щеке, ты это, верь мне. Я и на Золотой так спасался, и на Щучьих озерах, когда попал в разлив. Их там, этих озер, знаешь сколько? О-о, кажется, семь, и кругом болота одни. Но всех их соединяет вот такая речка, как Вой, или Золотая.
– Ладно, ладно, – поднял обе руки вверх Михаил, показывая этим, что соглашается с Чижом.
«Ий-и-у-и-и-у-у-у, ий-ку-у-у, ий-ку-у-у», – снова Михаил услышал мягкий, переливчатый звук варгана…
– Вот видишь, снова шаман зовет нас к себе, – прошептал Чиж. – Значит, повезет нам.
– Кэг, – громко каркнул ворон…
Вода была холодной. Плот с трудом удерживал на себе тяжелое тело Виктора. В некоторых местах он цеплялся бревнами за траву, наклоняясь в этом месте и зачерпывал воду.
Вой, ручей это, или речка – этот вопрос Михаила никогда не интересовал, только сейчас он задал его себе, но не Чижу. Мало ли как над болотом звуки разносятся. В горах они гуляют своими звуковыми волнами, то нарастая, то убывая. Это и понятно, кругом каменные стены, ветры, холодный, теплый воздух. А здесь местность открытая, воздух ночью охлаждается, а значит, и звук может нарастать, ему только подай холода, и он, как орел, взметнется в свои высоты…
А вот когда ногами дотрагивался до донного ила, Михаил сразу отрывал их, боясь, что начнет засасывать его, и плыл.
Упершись телом в очередной островок, Михаил быстро вскарабкался на него и помог Чижу протолкнуть вперед плот с лежащим на нем телом Виктора.
«Хоть бы живым его доставить до дому», – подумал он.
И снова провалился в болотную жижу и, затаив дыхание, чтобы не захлебнуться, аккуратненько подтянул к себе ноги и, оттолкнувшись ими от островка, вынырнул.
Сколько они уже продвигались таким способом, трудно сказать. Небо было звездным, луна тускло освещала своими невидимыми лучами болото.
И снова они уткнулись в остров.
– Наконец-то, – прошептал Чиж.
– Что?
– А ты послушай.
Михаил напряг слух.
«Ий-и-у-и-и-у-у-у, ий-ку-у-у, ий-ку-у-у». – Отдаленный звук варгана стал нарастать. Или показалось?
– Что это, шаман рядом? – спросил он у Владимира.
– А это может. Ты повнимательнее прислушайся.
– Ничего не слышу.
– Эх ты, как листва шелестит.
– О-о-о, – обрадовался Михаил и тут же заметил, что его ноги упираются в твердый грунт. – А ручей-то идет дальше.
– А зачем нам речка нужна в которую он впадает? Нам земля нужна. Если не ошибаюсь, метров через триста будет идти железная дорога на поселок Агириш. Мы выйдем где-то километрах в двенадцати от дороги на Югорск. Вопрос в чем, они нас будут искать здесь или нет?
– Если те четверо перестреляли друг друга, мешки с камнями и статуэтками около болота поставляли, то балабановцы нас уже «похоронили» вместе с ними.
– Хорошо, если так, – шмыгнул Чиж. – Хватит болтать, давай помогай плот на берег вытаскивать. Куда бы Витьку уложить, а?
Берег был топким, состоял из мелкой поросли березняка, сосны. Ноша была очень тяжелой, и Михаил еле сдерживался, чтобы не замычать от боли в руках, понимая, что нужно выйти сначала на крепкий грунт и только там положить на землю плот. Другого выхода нет, нужно раздеть Витьку и хорошенько растереть ему спину, чтобы разогнать кровь, дать организму согреться, дать жизнь.
Наконец выбрались на подъем, но Чиж не останавливался, а шипя: «Щас, щас, щас», продолжал тащить за собой плот с Витькой и державшим его Михаилом.
– Все! – резко остановился Владимир. – Опускаем плот.
Филиппов, обессиленный, сел на землю и только сейчас обратил внимание на то, что вокруг рассвело и солнце уже начало подниматься над лесом.
– Ничего себе! – икнув, хриплым голосом, воскликнул он.
– Чего?
– Так утро уже.
– А-а-а, – значит, приходишь в себя, это хорошо. Но раздевать Витьку не надо, так, своими руками, как ты умеешь, кровь разгоняй. А чай, нет у нас ничего. Ладно, посидите, я осмотрюсь, где нам затаиться. – И пошел назад, к болоту.
Михаил не стал его окликать, зная, что Чиж не запутался. Охотник он, медвежатник, а у таких людей психика железная.
Через несколько минут Чиж вернулся.
– Километров шесть прошли, не меньше, – прошептал он.
– Ничего себе! – удивился Михаил.
– Мало. Для вертолета Балабанова, минуты две-три лету. Если найдут нас, то, Мишенька, наша песня спета. Это точно! Ладно, сейчас осмотрюсь, отдохнем немножко и решим, что делать.
«Ий-и-у-и-и-у-у-у, ий-ку-у-у, ий-ку-у-у», – совсем рядом раздалась музыка варгана.
Михаил, услышав его, вскочил на ноги и стал осматриваться по сторонам. Что-то зашумело над деревьями и с шумом село на ветку.
– Ой! – вскрикнул Чиж.
Ворон, севший на нижнюю ветку сосны, вдруг прямо на глазах начал увеличиваться. Приподняв крылья, он спланировал на землю и продолжал расти. Михаил, отползая назад, уперся в дерево…
Ворон развернул крылья, и вместо птичьей головы с клювом у него появилось лицо, вместо перьев – серая малица, выделанная из шкуры животного.
– Ты понял? – спросил он у Михаила, пронзительно смотря на него.
– Понял, – с дрожью в голосе прошептал Чиж.
– Но Виктор-то при чем? Вы же сами видели. – Филиппов начал сбивчиво говорить человеку-ворону. – Это же история…
– …Несущая смерть, – птичьим голосом зашипел шаман.
– Да о чем ты говоришь? – взорвался Чиж. – Мишка, да мне плевать, что думает Витька. Ученный нашелся. Тебе что, этих смертей было мало, хочешь наших? – ломая ветку в руках, вплотную подошел к Михаилу Чиж. – Да? Что, жить надоело?
– Так я что, против? – отползая от наступающего Владимира, прошептал Филиппов.
– И вы все забудете, кэ-эг! – взмахнул крыльями ворон.
…И тут же сильным холодным ветром обдало его лицо. Михаил прикрыл глаза, обтерся рукой и открыл их заново. А перед ним и нет никакого ворона. И сидит он не у болота, а у железной дороги, прямо у лесной тропки. Виктор, сидящий рядом, потянулся всем телом.
– Володя, – кликнул он Чижа, – ну, где ты?
– Так я сейчас в машине порядок наведу и поедем.
– Тебе помочь?
– Конечно. Я же не знаю, как твои ящики укладывать.
– Во-от какой сегодня я великий человек! – рассмеялся Виктор. – Миша, а ничего там нет, на Верблюжке, одна только посуда, угли, и все-е. Сколько лет там топчусь, ищу, ищу, и ничего. Обидно просто…
– А в прошлом году у Арантура что-то нашли твои коллеги?
– То же самое, посуда.
– Это плохо?
– Да ты что, Миша! Это же находки мирового значения. Это же история целого народа. Им лет пятьсот-семьсот, понимаешь? Да, Вова, ты только их не укладывай вниз, я завтра за ними на джипе отца приеду и заберу.
Михаил, ничего не понимая, пошел к «москвичу» Чижа.
– Вов, так что было-то? – И посмотрел вниз на свои кроссовки, сухие штаны, пощупал их рукой, от болотной жижи ничего и не осталось. А была ли она?
– Ну, а кто этому х-хмы… – и, сдавив губу, махнул рукой. – Р-р-рю, смог бы это все перетащить сюда. – И указал на рюкзаки, небольшие ящички, стоящие друг на друге. Археологи, они и в Ханты-Мансийском округе археологи, их ни медведь не испугает, ни мошка с комарами, дай бы только что-то найти.
Михаил посмотрел в сторону железной дороги, поднял голову и, увидев парящего в небе ворона, подумал: «Неужели ты нас спас?»
– Кэ-э-ог, – откликнулся ворон.
«Ий-и-у-и-и-у-у-у, ий-ку-у-у, ий-ку-у-у».
«Что это, поезд или варган? – подумал Михаил.
– И на поезд успеешь, – окликнул Филиппова Чиж. – Как я и обещал тебе. Завтра тебя на вокзал подброшу, смотри не проспи! – улыбнулся Владимир. – А кода будешь на море с Зинкой купаться, не забудь и нас, побольше поплавай. И еще коньячка крымского не забудь прихватить с собой. А то только обещаешь им угостить.
– А вы ничего сейчас не слышали? – перебил Чижа Михаил.
– Опять он за свое, Вить. Да то не глухарь там парит, Миша, а ворон!
– Да я не об этом, – начал оправдываться Филиппов, – а… – И увидев приближающийся к ним по железной дороге поезд, вздохнул: «Покажется же, а? Вот тебе и варган».
Сибирский приключенческий роман
© Цуприков И.В., 2024
© ООО «Издательство «Вече», 2024
– Это их рук дело, сваловцев, я тебе говорю! – Кузьма, обтерев нос почерневшим от золы пальцем, не сводил глаз с Михаила Степнова.
– Ла-лад-дно, – опустив глаза, несколько смутился в ответ тот и, сделав из кружки небольшой глоток остывшего чая, опрокинул в себя стакан с сильно разбавленным водой спиртом и без вздоха сразу же запил его чаем. – Фу-у-у-ы-ы! – громко выдохнул он, скривившись.
– Молодец, Миша, – похлопал товарища по плечу Кузьма. – Так что, дядь Витя, и не знаю, что и сказать-то. За парнем идет охота, это я вам, как тогда говорил, так в этом уверен до сих пор.
– Опять дядя? – возмутился сухощавый старик, сидевший напротив Кузьмы, и, почесав проросшую по щекам на полсантиметра мягкую седую щетинку, улыбнулся.
– Да ладно, Вить, ты ведь младше моего отца-то лет на семь? Больше?
– На восемь, – поправил Филиппова Виктор Муравьев.
– А Мишку-то полечи, прошу тебя-я. – Голос у опьяневшего Кузьмы стал мягким, вальяжным. – А то у него совсем того, может, и совсем, – сдавив сильно губы, закивал он головой. – Миш-ша… – Кузьма, щурясь от черного дымка, сквозняком обдавшего его лицо, прикрылся от него ладонью.
Огонь на «свечке» выровнялся и потянулся вверх. А Михаил, потеряв интерес к смотревшему ему в глаза другу, опустил их ниже, на «свечу». Она была настолько необычной, что он часто разглядывал ее, тускло горевший рыбий хвост, торчавший из серой, потерявшей свой алюминиевый цвет кружки.
– Придумал же, свечу, Вить, – нашел о чем продолжить разговор Кузьма. – Никогда не думал, что ее можно заменить рыбой.
– Т-та эт-т-т-то, т-то, т-т-т-т, – подняв ладонь с вытянутым вверх указательным пальцем, не отрывая глаз от Кузьмы, пытается поддержать удивление Виктора Михаил.
– А-а, нашел чему удивляться? – с улыбкой смотрит на Степнова с Филипповым Виктор. – Это ендырские ханты меня этому научили. Осенняя рыба здесь тоже жирная, вот попробовал, – махнул рукой в сторону «свечи», и получилось, поэтому с тех пор не таскаю с собой в лес ни свечей, не керосина с лампами.
А Кузьма от выпитого совсем окосел, чего не любил Михаил. Когда Филиппов в таком состоянии, то начинает приставать к нему с глупыми расспросами, как сейчас.
– Миша, ну, чего смотришь так на меня, а? Ну, скажи слово какое-то, – не спуская со Степнова глаз, заплетающим языком просит Кузьма. – Миша, Мишка! Ну, хоть слово еще какое-нибудь вымолви, а? Скажи мне, нельзя-я пи-ить. Миша!..
– Н-наз-за… – выдавил из себя Степнов.
– Молодец, Мишень-ка-а! – разулыбался Кузьма. – Ну а дальше, Миша? Ну-у! – Филиппов привстал и, смотря Степнову в глаза, прошептал: – Ну ладно, ладно, все, все. Витя, я на тебя молиться буду. Я верю, что ты поставишь Степка нашего на ноги со своим этим, шаманом. Понимаешь, Витя, он – мой друг! – глубоко вздохнув, усевшись на скамейку и подперев подбородок ладонью, продолжил свою речь Кузьма. – Мы с ним где только ни быва-али. Ты знаешь, что такое военная развед-дка? Витя-я?! Это как ты! Только ты здесь, в лесу, все знаешь! – Кузьма ткнул рукой в сторону окна. – А мы там, в горах, работали, в Аф-га-не. Тебе с Мишкой будет легко, – мотает головой Кузьма. – Он сильный. Давай. – И, налив в кружку Муравьева немножко спирта, поднял вверх свою. – За Михаила! Витя, верни его к жизни, а то без работы он остался, инвалидом стал. – И, чокнувшись с Муравьевым, выпил из своей кружки остатки спиртного.
– Попробую. – Отставив в сторону кружку, Муравьев встал и пошел к печи. – Каша уже готова, давайте ужинать.
– Да, да, давай, – согласился с ним Кузьма. – Миша? – посмотрел он на своего товарища, сидевшего у окна. – Обязательно поешь и во всем слушайся дядю Витю. Понял?
Резкий запах разваренной гречневой крупы вызвал у Михаила сильное слюноотделение, и он невольно от этого начал причмокивать ртом, словно уже смакуя разварившуюся гречку, в которую хозяин избы только что положил большой кусок серого смальца. Его правая часть губы, крупная, на ней хорошо остались видны белые метки от швов, и поэтому Михаилу, чтобы открыть рот, приходилось больше опускать нижнюю челюсть. Он этого стеснялся и поэтому в свое время долгие часы, сидя у зеркала, учился сильнее раздвигать левую часть губы. И вот сейчас, причмокивая, он по привычке сильно открывал левую часть губ, что заметил Виктор, но сдержал улыбку и вовремя отвел глаза в сторону, чтобы Степнов не заметил внимания Муравьева к его некоторым несуразностям.
Закрыв кастрюлю, Виктор укутал ее в старый дырявый темно-синий свитер и начал легонько потрясывть, приговаривая:
– Медвежий смалец, он силу дает, Миша. Силу! Может, и на вкус наперво он покажется тебе противным, но ты, Миша, признавай его как лекарство. Вот как. А со временем привыкнешь к нему и к его запаху. – Он с улыбкой посмотрел Степнову в глаза. – Да-да. Миша.
Степнов, смутившись, натянул на лицо что-то наподобие улыбки.
– Давай кушай, кушай. – И, сняв с кастрюли крышку, черпая большой деревянной ложкой из нее кашу, накладывал ее в алюминиевую глубокую миску, стоявшую на столе рядом со Степновым.
– Пробуй, понравится?
Набрав немного каши в свою деревянную ложку, Михаил поднес ее к губам и, принюхиваясь к ней, обжегшись горячим паром, идущим от крупы, резко убрал нос.
– Не любишь кашу? – спросил старик.
Михаил не ответил. Приоткрыв рот, взял с краю ложки несколько крупинок и начал их, пожевывая, посасывать во рту.
– Вот те да, – урывками поглядывая на Кузьму, уселся на скамью Муравьев.
– Ты это о чем? – не понял Филиппов.
– Да так, – отмахнулся Муравьев, – вспомнилось кое-что. – И, подмигнув Степнову, уселся за стол.
А Михаил действительно кушал кашу как-то необычно. Наберет полную ложку крупы, поднесет её к губам, задержит на несколько секунд у открытого рта, дуя на нее, а потом начинает вдыхать в себя идущий из нее белесый пар и только после этого снимает губами первый слой верхних крупинок и рассасывает их, как конфеты монпансье.
– А-а. – Заметив внимание Муравьева к Степнову, Кузьма приблизился к уху старика и стал шептать: – Так у него ж губа была порвана сбоку с мышцами щеки! Я когда вытаскивал его из машины, думал, что он уже все: нижняя челюсть раздроблена, с ушей кровь. А Чурсин взялся – и, посмотри, как будто ничего у Мишки и не было-то, восстановил челюсть у парня. Два перелома на ней было, кости лба были сломаны, собрал его из нескольких частей, скрепил…
– А кто это, Чурсин? – поинтересовался Муравьев.
– Голова медицинская, я тебе скажу. Нейрохирург. К нему сюда из Екатеринбурга, Тюмени люди едут… И он ставит их на ноги. Ты вот его не знаешь, а он, вот, о тебе наслышан, ты у нас тоже звезда. Когда ему про тебя хотел рассказать, так он сразу тебя по имени назвал и по отчеству. Про тебя хант ему рассказывал, Колька Осипцов.
– А-а, Хромая Белка, – улыбнулся Муравьев.
– Да, да, как ты ему ногу замороженную спасал.
– А, – махнул рукой Виктор, – спасал, спасал, а все равно у него с ногой что-то не так, хромает. Вот какие дела. Сейчас к нему же и веду твоего друга Мишу. Я ж уже не раз тебе говорил, что у того силы волшебные какие-то есть. Такие, что ой-яй-ой. Настоящий колдун, а вот себя лечить не может. Удивительно.
– Так, я не об этом, – глубоко вздохнув, отмахнулся от Муравьева Кузьма. – Не перебивай! Я про Чурсина-то не закончил рассказ. Ты ж просил. – Голос у Кузьмы стал тверже, опьянение проходило. – Коля Чурсин кого только ни спасал. Парню нашему пуля в голову попала, вылечил. Во-от это человечище! Давай за его здоровье?
– Погоди, погоди, тебе же сейчас уходить? – остановил Кузьму Виктор. – Напьешься, Голый пуп не пройдешь.
– А если по сосьвинскому зимнику пойду, а не через него?
– Злое нынче там место, – вздохнул Муравьев. – Ягоды нынче мало, так там три медведя и две самки с потомством пасутся на болоте и в кедраче, и в тайге, что рядом. Вот какие дела.
– Ё-ё-ё, – с испугом, схватившись руками за голову, запричитал Филиппов. – А на Голом пупе что, нет ягоды?
– Затоп он, бобры чи еще кто, перекрыли приток Малого Воя в Безымянное озеро.
– А как же мне его проходить-то? – В голосе Кузьмы появилась паника.
– Может, вернешься в город назад по той дороге, по которой шел сюда с Мишей?
– По железке на трассу? Да я ж тебе говорю, Витя, за мной следили, – начал бить себя в грудь кулаком Кузьма.
– Вот какие дела. Чи нашалил где-то? – поморщившись, смотрит из-под бровей на младшего товарища Муравьев.
– Да, похоже, не я. – Кузьма указал подбородком в сторону Михаила. – Охотятся, похоже, на него, что-то лишнее увидел али написал. После аварии к нему в больницу гости от Свалова приходили, интересовались его здоровьем. Главврач сказал, что Мишка сильно болен и память навряд ли у него восстановится. Это мы главврача так попросили всем говорить. Понимаешь? А тебе, дядя Витя, больше ничего и не нужно знать, а то спать плохо будешь, – усмехнулся Филиппов.
– Если «дядя Витя», то, значит, все очень серьезно? – посмотрел на Михаила Муравьев. – Вот какие дела.
– Завтра, в восемнадцать ноль ноль, в городе объявим, что он, Мишка, пропал. Время подошло. И я к этому времени должен быть на месте, понимаешь? И никто не должен меня видеть сейчас выходящим из лесу, а то не поверят, что Мишка пропал. Все знают, что мы с ним дружки.
– Понятно, – кивнул головой Муравьев. – Тогда пойдешь по Пупу. Подмосток помнишь?
– Да, да.
– Вот какие дела. Затопило его. Где тропка к нему идет, развилка будет за выворотнем. Ну, понял? – посмотрел в глаза Кузьмы Муравьев.
– Да помню! – отмахнулся Кузьма. – От дерева корень. От кедра, что ли.
– «Что ли»! – повысил голос Муравьев. – Слушай меня внимательно! Три шага вперед от него сделаешь, от выворотня, и сразу вправо поворачивай, на все девяносто градусов, через два шага в пенек уткнешься, он тонкий, еловый. Переступишь его и на луну лицом пойдешь. Пупок-то помнишь?
– Так там же не раз мы с тобой бывали, по нему ходили, шалаш рядом в кедраче ставили, когда на утку да на косача на току охотились там.
– Вот-вот. Посередине его пройди, не ошибешься, а на болото выйдешь, три березы на нем лежат, прямо по верху мха, за ними снова, метров тридцать в длину. Вот какие дела. Но мостик этот топкий, если промахнешься ногой, по пояс окунешься, не кричи, вылезай и иди дальше. Другого хода нет.
– Это ж сколько мне топать по ним-то, дядь Витя? – по голосу заметно, Кузьма совсем протрезвел.
– Так кого тогда боишься? Видно, сам начудил сильно, а не Мишка. Ну, это понятно, ты ж у нас начальник полицейский, за тобой, видно, не один грешок, вот и следят за тобой! Сколько тебя знаю, вечно наделаешь себе кучу неприятностей.
– Дядь Витя, но если чувствую.
– А с поезда с вами кто-то выпрыгивал? – спросил Кузьма.
– Нет, но мало ли. Да и в вагоне сидели три бабки да два старика. Ну а когда пошли к тебе, у первого болота почуял, что кто-то за нами следом идет.
– Вот какие дела, – покачал головой Муравьев. – Ну, твое дело. Если бы то был медведь, то ты его и не почуял бы, да и не дошел бы сюда, если он бы охотился на вас. А если думаешь, что это люди? Ну, ладно. Слушай дальше. По тем березкам метров с тридцать идти. Понял, да? Ногами прощупывай бревна-то, будь внимателен, они не шибко толстые. Здесь береза тонкая, тянется к свету, а я не лесоруб, да и сил уже нет тех, как раньше в молодости.
А когда к лесу подойдешь, сворачивай сразу налево, к дороге, к старому зимнику. Она в сторону Снеженска, через газопровод идет, с километр до него будет. По нему направо иди, к Нагиришской шоссейке выйдешь, по зимнику дальше не иди, медведя там много. – Виктор смотрит Кузьме в глаза. – Ты меня слышишь? Эй!
– Да знаю, – махнул Кузьма. – Ты же там со мной как-то шатуна брал.
– А, было дело, но не забывай об этом.
– Спасибо, дядя Витя, извини, чуть не забыл. Там, за железной дорогой, на стоке Малого Воя сбросил тебе три рюкзака с консервами, порохом, дробью, спичками.
– Хорошо, хорошо, будет время, заберу. В кульках-то спрятаны они, не в воде лежат? – щурится Муравьев.
– Да что ты прям, а? Я все на пригорок сбросил, в шиповник.
– Вот какие дела. Ну и хорошо. Помоги мне парня уложить, а то уснул за столом. – Указав подбородком на Михаила, Муравьев встал со скамейки… – А как он отнесся к потере родных, а, Кузьма?
– Он до сих пор находится в состоянии амнезии, что-то помнит, что-то нет. Да, да, многое помнит, а про семью ничего пока, как будто ее и не было у него. Врачи предупредили…
Михаил открыл глаза, посмотрел на Кузьму, стоявшего рядом, и закрыл веки, проваливаясь в сон.
Запах ухи будоражил. Михаил, сглотнув слюну, повернулся на бок и, уложив удобнее голову на ватник, принюхавшись, невольно удивился тому, что во сне он смог уловить запах приснившейся ему ухи.
…Обрывистый берег речки Эсски зарос мелкой травой. Расположившись на ней, Михаил рассматривал воду, освещенную лучами большой луны. Поверхность реки сейчас напоминала бумажный ковер, настолько она была ровной. Ни брызг, ни разводов от рыбы, охотившейся за мальками, жучками, листвою, падающей с деревьев.
Удочка, лежавшая рядом с ним, дернулась, и какая-то сила потянула ее в воду. Михаил обеими руками ухватился за ее конец и потянул удилище на себя. И как вовремя он это сделал! Огромный налим, схвативший наживку, мог спокойно затащить удочку в глубокий омут. Но теперь он лежал на берегу, и Михаил, разделывая его ножом, укладывал куски рыбьего мяса в ведро, в котором уже закипела вода.
Запах вареного рыбьего мяса был сладковатым. Михаил бросил в кипящую воду пригоршню брусники с клюквой. Запах ухи после этого стал сладковато-кислым. Кипящая вода стала выплескиваться из ведра, а вместе с ней на костер полетело и рыбье мясо. Михаил осмотрелся по сторонам, но, как назло, никак не мог найти тарелки с ложкой, чтобы спасти хоть какие-то куски.
«Нужно бежать в избу за ложкой», – подумал Михаил и, вскочив на ноги, оступился и сорвался с обрыва в реку.
…Поднявшись с нар, Михаил отметил, что правую руку с пальцами не чувствует, отлежал. Стал шевелить пальцами, смотря на ладонь, освещенную серебристыми лучами луны, пробивавшимися в избу через оконное стекло. Они освещали и заставленный посудой стол, и пустую скамейку, и дальнюю часть избы с пустыми нарами. Видно, Виктор провожает Кузьму, выдумавшего, что за ним кто-то следит.
Наконец-то пальцы ожили, он их почувствовал, как и судорогу, пронизавшую болью руку в предплечье.
Встав с нар, напившись воды из ведра, засунул в печь, в ее ярко-красную золу, несколько толстых дровин и вышел из избы.
Холодный, сыроватый воздух коснулся лица. Звезды, рассыпавшиеся по небу, подмигивали ему. Найдя ковш созвездия Большой Медведицы, Михаил по привычке стал считать его звезды. Потянулся, зевнув.
«Может, порыбачить?» – эта мысль показалась ему самой подходящей, потому что хотелось очень есть. Ощупывая рукой сырые бревна избы, пошел вдоль них и в углу нашел тайник для червей, который вчера днем показывал ему хозяин избы. Удочка, длинная осиновая палка, стояла рядом, опершись на стену дома. Шар луны, опустившийся за черные кроны деревьев, тускло освещал лес.
По памяти Михаил тихонько пошел вправо от избы, цепляясь удилищем за ветки деревьев, и через несколько минут оказался на открытой местности, где река под невысоким обрывом образовала омут. Часть его, что под самым берегом, была хорошо освещена луной.
Степнов, чтобы привыкнуть к этому необычному серебристому лунному освещению, присел и стал осматриваться по сторонам. Березы, белесые стволы которых хорошо просматривались в лунном свете, собрались гурьбой на той стороне берега реки и с интересом рассматривали нового человека. Старая сосна, стоявшая совсем рядом с Михаилом, затрещала своими верхними ветками, видно, чтобы немножко нагнуться и внимательнее осмотреть Михаила. Где-то справа испуганная птица, забив крыльями, слетела с ветки.
Михаил поежился, стал дальше осматривать вокруг себя лес и прислушиваться к его звукам.
…То, что он оказался здесь, это не просто так. Много Кузьма, его старый друг, в свое время рассказывал о Муравьеве Викторе. А произошла с ним сразу же после службы в армии такая же история, как с Михаилом в прошлом году, он попал в аварию, работая в леспромхозе водителем. Спасибо врачам, скроили его тело, дали зажить ранам. На медкомиссии дали ему вторую группу инвалидности. И все. А это для молодого человека своеобразный приговор.
С большим трудом Кузьма ходил на костылях. Потом к ним привык, быстрее стал двигаться. Девушка, с которой он до аварии собирался расписаться, ушла от него. Запил Филиппов, а как переберет лишку, так искал приключений на свою голову. То на середину дороги, под колеса лесовоза, бросится, то петлю из веревки на шею надевает, а другую ее петлю, с обратной стороны, пытается на сук дерева набросить, чтобы повеситься. Но вечно в этот момент рядом с ним оказывался кто-то из людей и не давал Кузьме распрощаться с жизнью.
Через полгода такой никчемной жизни отец Кузьмы привел в дом невысокого мужчину, Муравьева Виктора. Легенды об этом человеке в их городе ходили давно. Рассказывали даже такое, во что и нельзя было поверить. Например, как Виктор двух медведей без выстрела убил. Медведи на него вышли в лесу. Остановились, рассматривали маленького человечка, обнюхивая воздух. Потом оба двинулись к нему. А Витька, замерев с испугу, как истукан, выронил из рук ружье, его приклад, падая, сломал сухую ветку, что под ногами лежала. Та громко хрустнула. А медведи, от неожиданности испугавшись этого звука, развернулись да кинулись назад. Да недолго бежали они от Виктора, от разрыва сердца шагов через пятьдесят оба померли.
А удостоверился в этом сам Виктор, пройдя по их «мокрым» следам. Его дружки-охотники, увидев это, глазам своим не поверили. Шкуру каждого умершего медведя через увеличительное стекло осмотрели и дырочки от пули или от дробины так и не нашли.
Или еще вот такая история с Виктором как-то приключилась. Он, как-то летом потерялся в лесу, был без ружья, а только с одним ножом (за грибами ходил), три недели прожил в тайге, не голодая. Добывал глухаря, рябчика, зайца, с помощью охотничьих хитростей, ставя капканы или подкрадываясь к дичи.
И когда он нашелся на одной из делян лесорубов, те люди рассказывали, что поначалу приняли его за Маугли. Одежда у Виктора была из заячьих шкур, шапка из глухариных крыльев.
Вот тогда Муравьев, по сговору с отцом, забрал с собой сопротивляющегося всеми силами Кузьму в лес. Знакомые лесорубы завезли их в избу, которая находилась далеко за Верблюжкой, что расположилась в стороне Сосьвинского зимника. Лесорубы отвезли их туда, до ручья. Как преодолели оставшиеся два километра через болото и ручей, Кузьма не помнит. Но то, что через несколько месяцев он на ноги встал, а к весне здоровье восстановил, помнит. Это и дало ему возможность добиться своей мечты, поступить на юридический факультет.
Вот и пришла теперь очередь узнать о лечении Витьки Муравьева самому Михаилу.
«Дай бог удачи!» – перекрестился Михаил и стал на ощупь разворачивать леску на удилище.
Что удивило, кроме крючка, на леске ничего больше не было: ни грузила, ни поплавка. Значит, поклевку рыбы, если она, конечно, будет, он должен ощутить руками.
Нацепив на крючок длинного червя, Михаил опустил его в воду Эсски и замер.
Прохладный воздух, остудив горячее тело Михаила после сна в избе, нашел уязвимое местечко в его теле и потянул правую ногу в ступне. Холодок от нее тонкой змейкой пополз выше, сначала под коленку, потом добрался и до поясницы и начал стягивать все сильнее и сильнее своими обручами мышцы на бедрах, на ягодицах.
Понимая, чем это может закончиться, Михаил со стоном поднялся на ноги и, упершись о толстый ствол сосны-великана, стал разминать тело руками. Сначала икры правой ноги, потом мышцы бедер и, добравшись до спины, попробовал потихонечку потянуться. Удалось. Но лучше от этого не стало, нога продолжала «тянуть» спину, потихонечку скручивая его тело, и, чтобы не довести до худшего, Михаил понял, что нужно прекращать эту глупую затею с рыбной ловлей.
Присев на одно колено, ухватившись за конец удилища, приподнял его, отошел подальше от кроны дерева, чтобы не запутать леску в его ветвях. Но, спасаясь от одной опасности, не заметил другой: внизу, у самой воды, растет кустарник. Крючок зацепился за него. Вот беда.
«Может, утром лучше прийти сюда, когда светло будет, тогда я и размотаю леску, – подумал Михаил. – А то сейчас ее можно порвать в два счета».
Положив удочку на землю, Михаил поднялся во весь рост, и осмотрел берег вокруг себя. Заметив толстую ветку, подтащил ее к удилищу, чтобы придавить его, но удочка исчезла. Бросив ветку, Михаил стал осматриваться. Что-то сильно плеснулось в воде справа от него, и, взглянув в то место, Степнов с силой хлопнул рукой по колену. Видно, он не распознал, что на другом конце удочки рыбина поймалась, а не ветка, как он подумал.
Обтирая слезу с лица, не знал, что и делать. Вот как получается, Кузьма привел его к старику-медвежатнику, а тот вместо того, чтобы вести себя, как подобает больному, такую глупость сотворил, лишил старика удочки.
Что делать? В реку лезть?
Стянув с себя штаны, с курткой, рубахой, Михаил, хватаясь за кустарник, только сейчас почувствовал, что он колючий. Оторвав от него руку, зубами вытащил из ладони несколько иголок и сделал шаг в сторону от него, упираясь в торчавшую ветку сломанного корня. К счастью, он был твердым и его вес удерживал, не сломался и не согнулся. Ухватившись рукой за тонкое деревце, растущее рядом, Михаил стал приседать и коснулся воды стопой.
Холодная вода тут же обожгла его ногу, но Михаил не отдернул ее. И как бы он ни хотел этого сделать, ничего не получалось, и поэтому он не нашел ничего лучшего, как искать ногой дно. И он его, кажется, нашел. Почувствовал, как нога замедлила свой ход и проваливается во что-то скользкое. Упершись левой ногой в корневище, Михаил потянул правую ногу на себя, но она не поддалась.
«Неужели ее засосало?» – подумал он про себя и, ухватившись обеими руками за корневище, что повыше, напрягшись всем телом, с неимоверным усилием стал тянуть ногу вверх. И, к счастью, она поддалась, вылезла из речного глиняного дна. Забравшись наверх и усевшись на землю, Михаил только сейчас заметил, как дрожит всем телом от холода.
Кто-то на том берегу кашлянул. Замерев, Степнов не сводил с того места глаз. Это был человек. А может, нет?
Кустарник шевельнулся, и на берег реки вышел человек. Лунные лучи его хорошо освещали со спины, а вот лица не рассмотреть, так как он смотрел в сторону Михаила, а луна только и могла, что освещать его затылок. Присел, всматривается в реку, что-то ищет в ней. Сколько это длилось по времени, трудно сказать, но показалось, что долго. И, не найдя того, что хотел, человек обернулся к кусту, и только теперь у Михаила появилась возможность рассмотреть его лицо.
Это был старик с седой бородой, закрывшей все его лицо. И на голове у него шапка необычная, похожая то ли на шляпу белого гриба, то ли на чагу – березовый гриб. И вот снова старик обернулся к реке и всматривается в нее или в противоположный берег, на котором почти напротив него сидит в небольшом кустарнике дрожащий от холода Михаил.
И глаза у него зеленые, светятся маленькими точками.
Дрожь еще сильнее охватила тело Степнова.
Старик исчез в тени молодых березок, собравшихся на том берегу у самого обрыва. То, что тело старика движется, не было видно из-за тонких белесых станов березок. А вот глаза – пара зеленых огоньков, спустились вниз, к самой воде и замерли. Они хорошо видны Михаилу. И он не сводит с них глаз.
Что-то резко плеснулось на том берегу, глаза стали двигаться то вправо, то влево, и вода забурлила, но обрыв, прикрывающий лунные лучи в том месте, не дает рассмотреть, что там происходит. И только через несколько минут старик появился в лунных лучах наверху обрыва. Он удерживая в руках что-то искрящееся в серебристом свете, исчез в лесу.
– Фу-у-у, – громко вздохнул Михаил и, ухватив обеими руками одежду с кроссовками, босым побежал в сторону избы.
А в ней так никого и не было.
«Может, на той стороне был сам Витька Муравьев? – подумал он, протягивая дрожащие руки к тлеющим уголькам в печи. – Но разве у человека могут светиться глаза зеленым светом? Нет, конечно. Кто же это был? Медведь?»
Михаил сильнее потянул на себя входную дверь и, усевшись подле нее, не отрывал глаз от огня, беснующегося на тонких березовых ветках.
«Вот так, кто же это мог быть? Нужно Виктору рассказать. С бородой вроде. У Виктора ее нет, короткая. Может, это Кузьма назад пришел? А глаза? Почему тогда у него они зеленые? Да, да, он еще и рыбу в реке поймал, я это видел. Руками, голыми руками».
– Миша, Миша, что ты здесь сидишь, у двери?
Степнов, услышав вопрос, вздрогнул и посмотрел на человека, смотревшего на него.
– А-а-а, т-там, – показывая в сторону двери, прошептал Михаил. – Т-та-там у-у-у. Вы…
– Успокойся, успокойся, говоришь, кто-то напугал тебя? – Муравьев вышел из избы, а через несколько минут вернувшись, присел рядом и внимательно посмотрел в глаза Михаилу, освещаемые блеском печного огня.
– Я все осмотрел, никого там нет. Привиделось тебе что-то видно, а может, приснилось? Понаслушался нас с Кузьмой, а мы – мастера всякое выдумывать. Вставай, вставай.
Михаил, ухватившись обеими руками за протянутые ладони Муравьева, с трудом встал на ноги и хромая прошел к скамье.
– Чаю будешь? Правильно, тебе нужно согреться, а то утро уже, работать надо начинать. Не за горами зима, Мишенька. Вот какие дела.
Михаил с завистью наблюдал за быстрыми действиями хозяина избы. Все у него в руках спорилось. Заполнил из ведра водой чайник и поставил его на железную подставку на печи. Быстро стал убирать мусор со стола, кружки, флягу, тарелки и вынес их наружу избы.
– Потом все помою, – сказал он Михаилу и, присев с ним рядом, улыбаясь, посмотрел в глаза гостя. – Ты это, будь здесь, как у себя дома, а меня признавай как своего товарища, как Кузьму. Ну, вот и хорошо. – И похлопал Михаила по локтю. – А чего ты без штанов? В туалет не успел сходить?
– Н-нет, – замотал головой Михаил.
– Так, давай я их простирну и повешу сушиться во дворе. Солнышко их быстро высушит…
– Н-нет, н-нет, – перебил его Михаил. – Там, там, – стал он показывать пальцем в сторону двери. – С-с-с, с-сы.
– Не понял, Миша, я тебя. Пальцами опиши, что хочешь сказать, – попросил Муравьев.
Михаил взял лежащую на полу маленькую веточку и показал, будто это большая палка, и он закидывает ее через себя.
– Удочка? – спросил Виктор.
– А-а-а, – закивал головой Михаил.
– Ты рыбачил?
– А-а-а! – закивал головой Михаил.
– И что, поймал?
– Не, не, – замахал руками Степнов и показал, что эта палка упала куда-то.
– В реку удочка упала? – спросил Муравьев.
– Да-да, – заулыбался Михаил.
– Вот какие дела. Хм, и такое бывает, – улыбнулся дядя Витя. – Не переживай, и леска у меня есть в загашнике, и крючки, а удилищ, как видишь, полный лес.
– Та-а-а, – закивал головой Михаил и, поднявшись, ухватив Муравьева за рукав, потащил его к двери.
– Так, оденься сначала, Миша, – подняв с полу джинсы и осмотрев их, остановил Степнова Виктор. – Не лето в лесу. – И помог гостю их надеть на себя.
У речки Виктор, слушая возгласы Михаила, стал внимательно всматриваться в реку.
– У-у, – заурчал Михаил.
– Тут, значит, упала удочка? – переспросил хозяин избы.
– Не-е.
– Уволокла рыба удочку?
– А-а-а.
– Не понял тебя. – На лице Виктора появилась вопросительная гримаса.
– Т-да-а, – собравшись с силами, выговорил сложное слово Михаил.
Удочку Виктор нашел быстро по торчащему из воды ее кончику с привязанной к нему леской. Вытащил он ее благодаря валяющейся на земле длинной ветке. Сделав у нее на кончике рогатину, зацепил леску и потянул на себя. Удочка с легкостью поддалась. Ее крючок был пуст.
Увидев это, Михаил развел руками.
Как ему сейчас хотелось много рассказать Виктору не столько об этой рыбалке, как о том незнакомце, который ночью поймал на том берегу реки огромную серебристую рыбу. И, увидев под ногами часть земли, с отсутствующей на ней травой, тут же нарисовал палочкой человечка и, показав на свой подбородок, протянул сложенными пальцами чуть-чуть вниз.
– Человек? Он был с бородой? – улыбнулся Виктор. – Показалось тебе, Миша. Нет здесь никого из людей. Вот какие дела. Хотя может, кто-то из охотников? – пожал плечами Муравьев. – Не знаю. Но, сколько знаю, люди в эти места по одному не ходят. Вот какие дела. Здесь вокруг слишком много медвежьих следов. Так ты точно видел здесь человека, Миша? – переспросил Муравьев.
– Т-да, – закивал головой Степнов.
– Может, медведя видел?
Этот вопрос для Михаила был настолько неожиданным, что он чуть не вскрикнул от удивления.
– А, а, у, н-н, о-о. – Он снова стал рукой показывать бороду.
– Это, скорее всего, ты видел бурого медведя. Здесь неподалеку живет медведица соломенно-рыжего цвета. Значит, это она приходила сюда, – задумался Виктор. – Этого мне еще только не хватало.
– А-а-а?
– Вот и я думаю, неужели уходить нужно нам с тобой отсюда? На кухне две хозяйки не управятся, как и на этом островке – человек с медведем. Вот какие дела. Так где, говоришь, она была? Медведица?!
Михаил указал рукой на ряд растущих на краю берега молодых березок:
– Т-там.
Михаил помог хозяину накачать резиновую лодку, они спустили ее с ним на воду. Он проследил, как Муравьев переплыл на ту сторону речки и, таща лодку за собой, залез на обрывистый берег.
Назад вернулся Муравьев к полудню, когда солнце находилось уже в зените. То, что он показал Михаилу, было непонятно: рыбья шкура. Создавалось такое впечатление, что она была снята с язя мороженого, ни жиринки на ней, ни кусочка мяса, а с другой стороны чешуя только в двух местах была снята, у головы и хвоста.
– Следа медведя не нашел, – прошептал Виктор, – ни одного животного. Удивительно. И так с рыбой разделаться ни человек, ни животное не может. Голова высосана, кости хребта разжеваны, высосаны и сплюнуты. Прямо как человек делает, когда мелкую рыбу ест. Так ты говоришь, с бородой он был, так?
Михаил кивнул головой.
– Что у него, когти или присоски на пальцах были, чтобы язя такого килограмма на три с воды ухватить, или руки у него такие огромные, как лопаты?
Михаил пожал плечами.
– Вот какие дела. Что-то ты не договариваешь.
Михаил встал и показал себе по плечи рост того человека, которого видел ночью на том берегу.
– С мой рост, что ли? А ну-ка, погоди. – И, прыгнув в лодку, Виктор переплыл на тот берег.
Забравшись к березам, напротив которых Михаил видел ночного деда, спросил:
– Такого он роста был?
Михаил рукой показал ему, что нужно левее стать. Присмотрелся, закачал головой и показал, что дед был повыше него.
– Так? – Виктор поднял руку над собой.
– Не, не, – громко сказал Михаил, показывая, что дед был еще выше.
– Докудова? – не унимался Муравьев.
– Э-э. – Михаил показал на ветку сосны, под которой стоял.
– А, понял, – сказал Виктор и, подхватив под ногами палку, ткнул ею в верхнюю ветку березы.
– Та, та, – закивал головой Степнов.
– Хм, – усмехнулся Виктор, – а говоришь, что он был ростом тебе по плечо. Метра два с половиной роста получается. Вот какие дела, – стал внимательно осматривать ветки на березах Виктор. – А ты прав, вон одна из них наживую содрана со ствола, видишь, висит? Видно, она ему мешала, он ее и сорвал, даже с листвой. Ничего себе! Кто ж это нас ночью посетил? Навряд ли это мишка косолапый? Он сейчас на болоте кормится, да и с рыбой здесь скудновато, жиру на зиму не нагуляешь. Вот тебе на-а. Неужели леший нас посетил, а? Или йети?
Михаил пожал плечами.
– Вот какие дела. Теперь и не знаю, что будем делать. Давай собираться, пойдем на выруб, там, правда, староватая изба на сопке стоит. Голодновато будет нам, но гриб с куропаткой да рябчиком нас прокормят.
Через некоторое время, когда Виктор по каким-то делам ушел в лес, Михаилу показалось, что он громко кричал: «Фу, Гангг, фу!»
Может, показалось? Скорее всего, да, это Виктор чихал или кашлял.
– Ц-ц, – тихо цыкнул Виктор и подбородком показал в сторону ветки, свисающей красными ягодами рябины к воде.
Михаил вглядывался туда, но не видел того, что там видел Муравьев, только одну мутную воду.
Виктор начал медленно опускать в воду веревочную петлю. Ее часть потихонечку стала утопать, и тут же что-то взорвалось в воде, обрызгав Муравьева. Михаил с испугу шагнул назад, оступился и, громко вскрикнув, упал на спину в колючий кустарник шиповника.
Виктор со смехом протянул Михаилу руку и помог подняться на ноги.
– Ты что, щуки так и не увидел? – спросил Виктор.
Михаил пожал плечами.
– Нужно время, чтобы научиться этому. Пойдем дальше, может, еще повезет. – И, отряхнув от воды веревку, положил ее себе на плечо и двинулся по берегу реки дальше.
Михаил старался не отставать от него, но, помня слова Муравьева, чтобы он шел не по краю берега, а на метра два-три подальше от него и не шумел, постоянно смотрел под ноги, боясь наступить на какую-нибудь сухую ветку, чтобы она не треснула и не перепугала рыбу, стоящую под обрывом.
Ольха, широко раскинувшаяся на возвышенности, остановила Виктора. Он смотрел на одну из нижних веток, свисавших над водой.
Что там так заинтересовало его? Михаил медленно протянул правую ногу вперед и, упершись на большой палец ступни, продвинулся немножко дальше, чтобы ему не мешало плечо Муравьева.
– О-о-о! – невольно вскликнул он, увидев на ветке свившуюся клубком черную гадюку, которая, немножко вытянув шею, замерла, наблюдая за близко стоящим к ней Виктором.
– Она ядовитая. Осенью особенно, – сказал Виктор, не оборачиваясь к Михаилу, и сделал несколько небольших шагов назад. – Не одно, так другое. Плохой день сегодня. Видно, нам нужно отсюда уходить. Давай на старый выруб пойдем? – И посмотрел на Степнова. – Там старый вагончик остался, в нем и переночуем.
Михаил в ответ покачал головой.
– Почему? – спросил Виктор. – Так это лучший вариант, понимаешь?
Михаил снова покачал головой.
– Тогда змеей поужинаем, – улыбнулся Виктор и повернулся к ветке, на которой еще три-четыре секунды назад была гадюка. Но теперь там ничего не было. – Уползла. Только куда, вот в чем вопрос? – стал смотреть себе под ноги Муравьев, потихоньку поднимаясь по бугру к Михаилу. – Ну что, Миша, останемся пока здесь, вот такие дела.
Степнов пожал плечами.
– Да, да, давай останемся. Или за вами с Кузей точно кто-то шел? – Он пристально посмотрел в глаза Михаилу. – Нет, да? Точно? Что, Кузьма снова выдумал? Ведь я проследил за ним до Верблюжки и смотрю, вместо того чтобы к Вою на Пуп идти, он свернул к железке. Так ты в аварию попал? В тебя никто не стрелял? Уснул за рулем? – И, дождавшись, когда Михаил ответит кивком или мотанием головы, или пожмет плечами, продолжил расспрашивать. – А ты из-за травмы теперь инвалид?
Михаил кивнул.
– Понятно. И хочешь вылечиться? Молодец. Но я не доктор, лес – доктор. К шаману свожу. Ладно, потом поговорим об этом.
Степнов, попятившись, поскользнулся и, не устояв на ногах, сел на траву.
– А вдруг там змея? – спросил Муравьев.
Михаил, воскликнув, тут же вскочил на ноги.
– Реакция есть и работает, это уже хорошо. На гриб ты наступил, смотри, – указал Виктор на раздавленную на траве темную кашицу, – потому и поскользнулся. Вот какие дела. Меня-то помнишь?
Михаил, не сводя глаз с Муравьева, несколько раз кивнул головой.
– Я ведь тоже смотрю, лицо-то знакомое. Рубец на скуле только правую сторону тебе исказил. Широкий! А рана-то не стеклом сделана, рваная. Когтем сделана! Я тебе говорю. Вот какие дела. Хотя, может, и на сук дерева щекой попал, он и порвал щеку.
Михаил пожал плечами.
– Ладно, придет время, все вспомнишь. Да, Миша?
Степнов поднял глаза и, сжав губы, несколько раз кивнул головой.
– Ты только меня слушайся, хорошо? Что скажу тебе, то и делай.
Михаил кивнул головой.
– Ты лучше говори со мной, а то привык головой махать. Хорошо?
– Тэ.
– Ну и отлично. Я к избе пойду, а ты попробуй на ужин что-нибудь поймать здесь. – И всунул Михаилу в руку веревку. – Пока.
«Поймай. Мне легко. А мне легко?» – никак не мог правильно сложить в своих мыслях ответ на вопрос Виктора Михаил.
Муравьев, немножко пройдя вперед, остановился и обернулся к Михаилу:
– Ты же журналист? – спросил он. – Так, Миша?
Этот вопрос для Степнова был сейчас так неожидан, что он, открыв рот, некоторое время безмолвно смотрел на Муравьева.
«Журналист? Журналист. Да, да, он ходил в газету, его там все обнимали, и все лица у них знакомые».
– А-э?! – выдавил из себя Михаил, помня требование Виктора с ним говорить, а не махать головой.
– Ладно, парень, попробуем вместе вылезти из твоей амнезии или беспамятства, или, как там, дохтора это называют? – И, улыбнувшись и махнув рукой Михаилу на прощание, скрылся за кустарником.
«Амнезия? Амнезия» – это слово Михаилу было знакомо, он его слышал не раз, а вот что оно означало?
Сдавив веревку в ладони до боли, Михаил некоторое время смотрел на то место, где только что стоял Муравьев. Обернувшись к реке, вспомнил, что на ветке недавно была змея. Он знал, что она опасна, а значит, нужно уйти в другое место, где ее нет. Куда? Посмотрел влево, там река поуже.
Прошел туда, берег спускается с бугра вниз. Он здесь пологий, из сухой глины, в некоторых местах «побитый» зеленой травкой, заползающей в воду. Прошел к ней и чуть с испуга не вскрикнул, когда в водорослях что-то сильно плеснулось.
Михаил, выставив вперед руку с петлей, стал всматриваться в воду, в поисках стоявшей у берега рыбы. Вода серая. В полутора метрах от берега колыхалась торчащая из воды палка. А почему она колышется? Интересный вопрос. Присел, опустил руку в воду, которая была, как живая. Удивительно, он хорошо чувствовал, как она обволакивает его ладонь и подталкивает своим течением.
Умывшись, Михаил улыбнулся своему отражению в воде. Снял с себя кепку и, набрав воды в сложенные ладошки, плеснул ее себе на волосы. И тут же она прохладными ручейками побежала ему за пазуху, на спину.
– Ай! – вскрикнул он и, тут же испугавшись, что так громко вскрикнул, приподнялся и стал осматриваться по сторонам. Но никого рядом не было, только кустарники, деревья, трава и река.
«Но он что-то должен делать? А что? Что?»
Натянув на мокрые волосы кепку, стал смотреть на реку, на торчащую из воды и качающуюся от течения черную палку. Потом глянул дальше, на кустарник, свесивший свои ветки в воду на том берегу, до которого совсем недалеко, шагов десять. Нашел в листве кустарника пичугу, которая прыгала с ветки на ветку и громко щебетала. А какая она красивая: грудка темно-зеленая, клюв у нее большой черный, а хвоста нет. Наверное, его кто-то у нее оборвал.
Михаил улыбнулся этой мысли и посмотрел на веревку, лежавшую под ногами.
«А-а, теперь понятно, Муравьев просил, чтобы он поймал рыбу. Рыбу. – Подняв веревку, Степнов стал ее внимательно осматривать, ища крючок. Но его на концах веревки не было, а только петля. – Зачем она? А-а-а, – вспомнил он, – чтобы ее накинуть на рыбу, сдавить ею и вытащить рыбу на берег!» – вспомнил Михаил.
Прошел чуть дальше по берегу, и снова что-то в подводной траве сильно плеснулось и стрелой понеслось к тому берегу.
«Щука! – подумал Степнов и снова удивился этой мысли. А ведь, действительно, он откуда-то знает, что это сделала именно щука. – Значит, я об этом раньше знал, а сейчас об этом вспомнил. Неужели прав Кузьма с Виктором, и здесь он быстро выздоровеет? А как хочется быть здоровым. Но нужно говорить».
– Тэ, – выдавил из себя Михаил эту ему хорошо поддающуюся фразу. – Ми-са, су, нэ, сука. Нэ, шжука. Нэ, шуда. Нэ, – пытаясь правильно назвать эту хищную рыбу, как в памяти, вслух, Михаил засеменил дальше, смотря себе под ноги.
Снова что-то с сильным шумом плеснулось у берега, но теперь Михаил увидел темную, как широкая палка, спину рыбы, медленно двигающуюся к середине реки.
– Шу-ка! – громко вскрикнул он, и в то же мгновение это живое «бревно» остановилось.
Михаил замер, наблюдая за рыбиной. И она замерла, только хвост ее плавно движется из бока в бок, чтобы удержать себя на течении реки.
«И я – щука, – подумал Михаил, – и хочу тебя поймать. Щука, я дерево, не бойся меня, плыви ко мне», – начал мысленно уговаривать хищницу Михаил.
Напряженные ноги стали уставать, но Михаил держался, боясь хоть на полшага двинуться в сторону, рыба это сразу заметит и уйдет. Правая нога стала затекать, давя куда-то в верхнюю часть ягодицы.
«Нет-нет, нужно ждать!»
Когда Михаил не почувствовал стопы, не выдержал, двинулся дальше к траве, которая росла на возвышенности. Забрался на бугор и, разминая стопу, уселся на бревно. Вода напротив него посередине реки бурлила, пенясь у толстого бревна, лежавшего поперек. Потянувшись немножко вперед, Михаил посмотрел под обрыв, на стоящую в этом месте воду.
«А здесь нет течения», – подумал Михаил и громко вздохнул.
Лучи солнца приятно согревали спину, подбородок тяжелел, зевалось. На секунду прикрыв глаза, Михаил расслабил плечи и, двинув их немножко назад, во что-то твердое уперся спиной.
«Это березка», – вспомнил он, еще раз сильно зевнув, закрыл глаза…
Мальчишки играют в футбол. Зовут к себе Михаила, а он не хочет идти к ним. Он подпрыгнул и полетел, как птица. Он летает над друзьями, а они, забыв об игре, бегут за ним и хлопают в ладоши, крича: «Гуля, гуля». Но Михаил не голубь и об этом кричит своим друзьям. Но они его не слышат, потому что сами громко кричат.
«Ну и пусть! – подумал Михаил и полетел дальше. Дальше. Нет, ему сейчас не нужно играть в футбол, ему нужна щука, Муравьев просил. Вот и озеро, вода прозрачная в нем. А вон и щука плывет, огромная, как акула. Михаил летит к ней, опускает петлю с веревкой в воду и накидывает ее, ведет от хвоста к передним плавникам этой огромной рыбины. Дергает, но рыба уходит, не успел он затянуть на рыбине петлю.
Жалко. Взмывает Михаил ввысь и заново ищет в озере рыбу. А та щука далеко не ушла, плавает себе на поверхности воды недалеко от него.
И снова Михаил подлетает к ней, но петлю теперь заводит на рыбину не с хвоста, а с головы: теперь она не уйдет. И точно, успел он затянуть удавку на рыбе, но та и не думает поддаваться ему. И сколько Михаил ни тащит к себе веревку с пойманной щукой, а она легкая, не чувствуется сопротивления рыбы. Видно, хитрая рыбина, плывет в его сторону, чтобы расслабить удавку на себе. И не ошибся, она из воды выпрыгнула прямо под ним и, открыв свою зубастую пасть, вот-вот схватит его за руку. И сколько ни пытается Михаил взлететь вверх, чтобы не попасться ей, но никак не может этого сделать…
Открыв глаза, Михаил вздохнул, лежит он под деревцем, и не гонится за ним щука, и не умеет он летать. Хотел было вытереть пот со лба, но увидел сидящую над собой на ветке серую птицу величиной с голубя. Она поет: ци-иу, ци-иу, ци-иу, ци-и-и-иуу.
«Неужто рябчик? – подумал Михаил. – А ведь он это», – прищурившись, Степнов не сводит с него глаз.
Услышав сильные хлопки крыльев, боится в сторону посмотреть, где сорвалась птица. А этого и не нужно делать. Она села рядом с рябчиком, со своим братом или сестричкой, чистит клюв о ветку, пискнула: цик, цик.
«А может, это рябчонок, он к маме или к папе подлетел. А может, это сам папа или сама мама».
Что-то кольнуло большой палец на ладони, упертой в землю. Но Михаил не отдернул руку, чтобы не вспугнуть птиц. Что-то подсказало, что рядом с ним целая семья рябчиков. Точно, точно, их птенчики попискивают с ним совсем рядом, даже не зная, как для них опасен этот человек, на ладонь которого один из них пытается забраться.
И все-таки удалось серому цыпленку при помощи крыльев взлететь и сесть на ногу Михаила. Он чувствует вес этой птицы. Рябчик уселся на него и, почистив свои перышки клювом, умостился животом на штанине и замолчал. Отдыхает.
Тихонечко приподняв голову, Михаил нашел его глазами. Цыпленок закрыл глазки, ему комфортно сидеть на ноге Михаила. Еще один, легонько царапая своими тонкими коготками кожу руки, забрался к нему на правую ладонь и, уловив тепло, уселся на ней.
«Ну что, вот и ужин, – подумал Степнов. – Только вот как бы изловчиться и схватить обеих птиц».
Освободив левую руку от веревки, приготовился. И, как назло, холодок попал в нос, забрался в переносицу к нему, и – чих.
И птиц как не было, все разлетелись по сторонам.
«Обидно!» – вздохнув полной грудью, Михаил повернулся на бок и, хватаясь за дерево руками, встал.
Солнышко уже спускалось со своего зенита на землю. До вечера еще есть время, нужно подумать, что на ужин принести.
Михаил глянул на поверхность воды, ничего не видно, здесь вода не прозрачная, как в приснившемся ему озере. А жаль. Подняв веревку, ступая на пятку, медленно опускает стопу на землю, чтобы не нашуметь.
Рябчики, сидевшие на нижней ветке березки, не сводили с него глаз. Да, они еще не знают, что это за чудище. Попискивают между собой, обсуждают, но не улетают. А Михаилу до них дела нет, эту птицу руками не ухватишь, и поэтому отвернулся от рябчиков и внимательно всматривается в речную гладь. Здесь она узкая, а вот подальше, снова разлилась в ширину.
«Почему? Не старица ли там? Точно, точно, вроде бы старица, – догадался Михаил, рассматривая два рукава Эсски. – В одном вода стоячая, в другом – бурлит местами. Вот здесь щука должна стоять. А вот как ее найти и поймать?»
Ветка, потянувшая его за рукав, и подсказала, как можно ухватить щуку. Срезал ее ножом снизу и верхние ветки тоже, получилась рогатина. Стал ее концы затачивать. Вот и вилы получились, только палка коротковатая, но зато тяжелая. Если резко ударить ею рыбину, то точно проткнет ее.
У старицы травяной берег, часть ее в воде. Какая-то рыбина, быстро раздвигая ее, стала уходить на середину старицы, а за ней и вторая, третья. Это щуки, узнал он их по длинному змеевидному телу.
Михаил замер, всматриваясь в травяной берег. Ничего не видно, только трава. Сделал несколько шагов к воде и, остановившись у самого ее края, снова замер, как на посту часовой стоит у полкового знамени, немножко расслабившись.
Со временем почувствовал, рука начала затекать. Положив острогу на другое плечо, стал шевелить пальцами правой руки, плечо заныло, кровь пошла к пальцам. Через несколько минут снова взял острогу в правую руку и положил ее себе на плечо.
Справа что-то двинулось по воде. Стал следить за этим местом. Рыбы на поверхности воды не видно, а вот линия разрезаемой чем-то воды в его сторону хорошо заметна.
«Это щука», – догадался Михаил и сильно сжал пальцами свою пику.
Рыбина прямо к нему движется, вот-вот подойдет совсем близко. Но вдруг какая-то другая полоса резко двинулась к этой, и вода забурлила, образуя вокруг пузыри, кидая из стороны в сторону длинные косы зеленой травы.
И, поняв, что это, может, единственный шанс завладеть рыбой, Михаил с силой ткнул свою пику в эту бурлящую воду и, одной рукой удерживая палку, упав на колени, стал рукой хватать скользкое тело рыбы.
Повезло, это была щука с полметра в длину. Михаил, придавив ее ко дну, нащупав ее голову, что есть силы сдавил ее ладонью и, чуть-чуть приподняв пику, бросил рыбину на берег.
«Вот радость-то какая!»
Михаил присел около пойманной щуки и не сводил с нее глаз.
«Вот радость!.. Еду поймал», – и, проткнув насквозь тело рыбины, взяв ее обеими руками, побежал к избе.
Не отрывая глаз от Виктора, Михаил следил за каждым действием Муравьева.
Тот укладывал на землю три разрубленных бревна, на них – следующие, только поперек, и на них еще один ряд.
Горящая спичка, поднесенная к толстым сосновым бревнам, потихонечку таяла в пальцах Муравьева. Огонь лизал дерево и, вдруг ухватившись за него, полез по дровине внутрь.
Дымок, появившийся на уложенных дровах, удивил Михаила.
«Неужели спички хватило, чтобы разжечь бревна? – подумал он. – Как это? Они же большие! Бывает, и хворост не сразу загорается, а здесь – толстые бревна?»
– Они сухие и в смоле, – заметив удивление на лице Михаила, сказал Виктор. – Рыбу разделал?
– Тэ, – ответил Михаил.
– Что «тэ»? – спросил Виктор.
– Шуку. – Михаил бьет по своей ладони ребром другой ладони.
– Не понял, – издевается Муравьев.
– Руз-рызал, тэ, – с трудом выдавил из себя эти два слова Михаил.
– Умница. Ставь сковороду на огонь, сейчас жарить будем твою щуку.
– Тэ.
– Нужно сказать, например, – задумался на секунду-другую Муравьев, – хорошо.
– Ха-хохо, – попытался повторить это слово Михаил.
– Молодец.
– Са-са-бо, – сбиваясь, поблагодарил Муравьева Степнов и поставил на огонь, пробивающийся через ребра дровин, сковороду.
Серый кусок медвежьего смальца стал превращаться в мутную лужицу на дне сковороды. Неплотно уложенное между собой рыбье мясо начало стрелять горячими каплями жира по лицу, по рукам Михаила. Но он глаз со сковороды не отводил. Вспомнилось, как раньше жена жарила так же щуку, когда он ее привозил с рыбалки.
«Жена? Да, была жена, была», – смахнув с лица слезинку, Михаил тут же подчинился просьбе Виктора перевернуть на сковороде рыбу.
– А что мы забыли сделать, Миша? – спросил у него Муравьев.
По привычке Михаил пожал плечами.
– А-а, – вспомнил он и начал тереть большой палец с указательным и средним.
– Правильно, – улыбнулся Виктор, – нужно посолить. Но у меня есть другое предложение. – И из глубокой миски на рыбу, жарящуюся в сковороде, стал ложкой выкладывать пюре из раздавленных ягод. – Это клюква с рябиной. Витамины вместо соли.
– Сол?
– Ль, – улыбаясь, посмотрел на Михаила Муравьев. – Скажи «ль». Со-ль.
– Л-лы, – выдавил из себя Виктор.
Что-то сильно треснуло сзади. Обломанная ветка упала с сухой сосны, и огромная птица, сорвавшись с дерева, раскрыв крылья, спланировала вниз и, громко захлопав крыльями, улетела в сторону реки.
– Уарь! – вскрикнул Михаил.
– Стари-ик, лет семь с ним вижусь, – прошептал Муравьев.
– О-о-о.
– Ты прав. Я за ним скучаю.
– А-а-а, том? – указав подбородком на избу, спросил Михаил.
– Это временное мое гнездышко. С Кузьмой, с Сашей Сараной, знаешь же их?
– Тэ, – кивнул Михаил. – На войны был.
– С Сараной.
– Да-а. С-са-ашэ.
– А-а-а. Так вот, мы с ними зимой на вездеходе привезли сюда бревна, листы ДСП, фанеры и собрали избу здесь. Место не ягодное, не рыбное. Дичи, правда, много, рыбы чуть-чуть, новый год здесь четыре раза встречали.
– А-а-а, уар?
– Не-ет, рука, Мишенька, на него не поднимается. У дома никогда не охотимся, здесь мир со всеми. Там, на вырубах, да, а здесь – нет, глухарь – это покой. Мудрая птица, Мишенька. Еще три избы у нас есть. Я-то уже все, детей вырастил, пенсионер, внукам не нужен, у них хобби не рыбалка с охотой, не сбор ягоды с грибами, а компьютер с разными энергетическими напитками да автомобили. А когда мою жинку убили, ушел сюда, в лес. В город боюсь возвращаться, пристрелю того, кто убил мою жену. И не просто, а сначала колени ему перебью, потом – локти, пусть помучается. А я точно знаю, кто в смерти ее виновен. – У Виктора на глазах появилась слеза. – А если ошибаюсь, то на толику. Пусть он не своими руками это сделал, но он. Да ладно, Мишенька, вот таки вот дела у меня.
Михаил опустил глаза в землю. Слышал он об этом. Весь город об этом говорил, но доказать этого невозможно. Деньги, связи, и те не помогут, так как у Алексея Алексеевича Свалова есть сила и во власти, и среди бандитов. А это его работа, это я тебе говорю. – Виктор застучал кулаком себе в грудь.
– Та, та, – глубоко вздохнул Михаил.
– Дай бог, чтобы восстановился быстрее. Тебе ведь еще лет десять до пенсии?
Михаил показал два пальца.
– Двенадцать или восемь? – Виктор не сводит глаз с Михаила.
– Та, сам.
– Семь, значит. – Виктор поморщился. – Так, молод ты еще, завидую даже. Мне уже семьдесят два.
– Тва? – удивился Михаил.
– Что, еще старше выгляжу?
– Нет, ш-ш-шщесшат.
– Просто худой и почему-то без морщин, – улыбнулся Муравьев. – Спасибо. – И похлопал Степнова по плечу.
Щучье мясо хорошо пропиталось горьковатым клюквенно-рябиновым соусом. Михаил, посасывая косточку, начал разжевывать ее и, скривившись от непонятной боли на рубце щеки, ухватился за нее.
– Не порвалась, будь спокоен, а разминать нужно, – осматривая рубец, прошептал Виктор. – Думал, порвалась?
Михаил, морщась, посмотрел на Муравьева.
– Смотри, – показал тот на правую сторону своего подбородка. – Сейчас уже не так видно. Медведь. Мне было лет около тридцати, когтем порвал мне здесь. – И провел по щеке.
– К-как?
– А тут все и было. Щуку на старице ловили, по два-три килограмма каждая. Два мешка ею набили. Сашка мне кричит, что на другой старице язя на спиннинг зацепил. Пошел к нему из любопытства посмотреть. А назад возвращаюсь, смотрю, кто-то в кустарнике нашу щуку ворует. Прямо слышно, как мешковина рвется. Ну и со спиннингом туда. А там косолапый, меня и махнул лапой. Я кубарем в реку.
– Ш-што?
– Я в реку, а он в лес. Испугался меня.
– Уммр?
– Не знаю. Мы с Саней как рванули отсюда.
– Хм.
– Так рана-то у меня, кровь хлыстала знаешь как?
– А-а-а, – махнул рукой Михаил.
Налив в кружку горячего чая, Михаил начал вылавливать в нем своей ложкой брусничные листики.
– Это морс, ты листики съедай, это все – витамины, – не сводя глаз со Степного, прошептал Муравьев. – Давай, давай.
Когда ужин закончился, пошли в избу. Печь нагрела воздух.
– С-спасиба, – прошептал Михаил и невольно глянул наверх, на подвешенную на стене огромную щучью голову.
– Ну что, узнал? – спросил Виктор. – Это щучья голова.
– А шу-шу-ка. – И, обернувшись к Виктору, Михаил, собрав пальцы в кулак, тут же их разнял.
– А-а, точно, точно, – посмотрев на полку, засмеялся Виктор, – блестит. Это щучий глаз блестит. Но он не с твоей рыбы, года три как висит здесь, а вместо глаз там стеклянные шары. Не помню, кто уже и подарил мне, кажется Кузя.
Виктор нервничал. Котелок с чаем уронил прямо в костер, потом его чуть в реке не потерял. Когда ягоду в кастрюльке давил, все это темно-красное пюре рассыпал на траве.
Но, когда все это происходило, Михаила рядом не было, хотя это как сказать. Он был то за кустом, то за огромным муравейником, построенным насекомыми прямо на краю бугра, под большой плакучей березой. И повторять то, что не доделал хозяин, Михаил не собирался, чувствуя, что это не понравится Муравьеву, поэтому и занимался своими делами, собирал гнилушки и складывал их недалеко от избы, куда показал Виктор.
Зачем они нужны, Муравьев не сказал, а догадаться сложно, потому что Степнов и придумать не мог, для чего они могут пригодиться. Натаскал валежника много, его куча напоминала стог, только не из сена, а из веток. Ладони от гниющего дерева пожелтели, да и запах от рук шел кисловатый.
Когда нашел еще несколько березовых веток, которые буквально рассыпались в руках, когда сильно сдавил их в ладонях, бросил. Но Виктор был рядом и, заметив это, подбежал к нему и, показав на них, выставил вперед большой палец, мол, не бросай добро, это именно то, что нужно.
Для чего ему они были нужны, узнал скоро. Под кучу веток засунул много сена, сухих сосновых веток и поджег. Костер быстро угас в этой груде гнилья и задымил, как мокрая листва. Вторую кучу гнилых веток они расположили с другой стороны избы, и Виктор ее также поджег, и она, как вулкан, закурилась бело-желтым дымом.
Ветер, растерявшийся от этого, так и не знал, куда задуть, гулял вокруг избы, как вода в омуте, затянув все вокруг белым дымом, который толком и не поднимался, а полеживал на траве, пряча избу в свой кислый туман.
– Все, теперь он сюда не придет, – улыбнулся Муравьев.
– То? – спросил из любопытства Михаил.
– А кто знает, – посмотрел на Виктора Муравьев. – Может, медведь, а может, леший.
– Ши? – удивился Степнов.
– Ле-ший, – разложил на два слога это слово Виктор.
– Га-ши, – попробовал повторить это слово Михаил.
– Вот сейчас еще скажешь неправильно, он обидится, и нам тогда с тобой несдобровать.
Михаил поморщился, хотел сплюнуть, но не получилось, слюна повисла на подбородке и скатилась ему на куртку.
– А он злопамятный. Это я тебе говорю. С ним надо любя разговаривать, с Лешим.
Снова Михаил поморщился, а потом, набравшись силы воли, сказал:
– Казка?
– Не-е-а, – помотал головой Муравьев. – Это в городе сказка, а здесь все взаправду происходит. Помнишь шкуру с язя?
– А-а-а, – закивал головой Михаил.
– Не человечья это работа и не медвежья. А его, Лешего. Он какого роста был?
– Во-о, – вытянул свою правую руку вверх Михаил.
– Это он прикинулся таким маленьким, а на самом деле он еще выше.
– Та-да? – прошептал Михаил и сел на скамью у избы.
– Я его сам не видел, а вот чувствовал не раз, что он рядом. А ты вот увидел его. Редкость.
– Та-та, – закивал головой Степнов.
– А чтобы он на тебя не злился, нужно его угостить.
– Та-а?
– А вот нельзя забывать об этом, – сел рядом с Михаилом Муравьев. – Ты вот щуку поймал, а мы взяли ее с голоду всю и съели, не оставили ему ни кусочка. А он разгневался, и все теперь из рук моих падает. Боюсь, ночью он придет сюда и развалит нашу избу, а ее бревна нас раздавят. Вот поэтому и зажег гнильцу, пусть воняет, может, и ему будет от этого неприятно, не подойдет.
– А-а-а.
– Вот тебе и «да», Мишенька. Сам я раньше в это никогда не верил. Правда, Хромая Белка мне об этом не раз говорил. Только называл он его как-то по-своему, то ли утчи, то ли унху – лесной дух в переводе. Хромая Белка, говорил, что еще здесь есть Йипыг-ойка – это «Старик-филин» и Мис-нэ – «Лесная дева». Вот встретишь ее, влюбишься, в лес уйдешь, пропадешь.
Холодные мурашки пошли по телу Михаила, стал поеживаться то ли от холода, то ли от веры, что они сейчас с Виктором здесь беззащитны, и вот-вот с ними что-то может страшное произойти.
– Да, да, – заметив беспокойство Михаила, продолжил свой рассказ Муравьев. – Ты видел Йипыг-ойка?
Михаил покачал головой.
– А когда я увидел его, сразу и не понял, кого увидел. Вроде филин на дереве сидит, а вроде и не филин. Росту-то он, как невысокий человек. Посмотришь на него боковым взглядом – чистый старик. Посмотришь на него прямо – филин. А он так тихо летит, и не слышно. Залетит вперед и садится не на тонкую ветку, на вершину дерева, а на ту, что потолще. И снова смотрит на тебя так пристально.
Ну, нервы у меня не выдержали, вскинул ружье и прицелился в него. А у него такая сила во взгляде, что и близко к нему мушку даже вывести не могу, сил не хватает.
– Та-а, – открыв рот, не спускает своих глаз с Виктора Михаил.
– Вот тебе и «да». Испугался я, честное слово, разомкнул ружье, а патроны, как приклеенные, в стволах остались. Я стволы поднял, трясу-трясу ружье, а они не выпадают. Шомполом пробовал их выбить, не получилось. Вот так, Миша. Растерялся, не знаю, что и делать, а этот Йипыг-ойка, действительно, не филин, а самый настоящий Йипыг-ойка. Смотрит на меня стариковским лицом, человеческим и улыбается, и головой так водит, мол, не балуйся, не у себя дома. А я совсем тогда растерялся. Уселся под деревом и тут же почувствовал, что сил нет у меня, на сон клонит.
Уснул я или нет, так до сих пор и не пойму. Вроде сплю, а вижу, как он спрятал крылья и спрыгнул на землю с дерева. А когда спрыгнул, земля подо мною вздрогнула, видно, был он очень тяжелый.
– Та-а? – с удивлением не сводил глаз с Муравьева Михаил.
– Вот так-то. Подошел он ко мне, и немаленький старик-то, большой. На ногах у него вроде лапти, а присмотришься внимательнее к нему, ноги птичьи, как у глухаря. Представляешь?
– Та-а.
– И нос у него интересный. Когда издалека на него смотришь, нос, как у человека, а когда он к тебе своим лицом приближается, клюв загнутый такой, как у филина. И говорит он мне что-то, цокает, ухает, не пойму, что говорит. Ну я и говорю ему про себя, что не понимаю его слов. А он, как в сказке, представляешь, на чисто русском языке и говорит: «Береги лес, лишнего не бери».
А я ему говорю, что дед Архип мне тоже об этом говорил и приучал меня к этому. И он прямо на глазах моих стал превращаться в моего деда Архипа, который и умер уж давно. Мы-то его тогда сколько ни искали в лесу, так и не нашли. Старик был болен, взял корзинку и пошел в лес, чи по грибы, чи по ягоду, не помню.
Я уже большой был тогда, в пятый класс уже ходил или в четвертый. Ну, с дедом и пошел в лес, по указу мамки, мол, чтобы помочь ему грибы или ягоды собирать. А он меня на опушке остановил и сказал, чтобы я домой шел и ему не мешал. А если он назад не вернется, то пусть не ищут его, он к Мис-нэ в гости пойдет, мол, звала она его к себе. И говорит, она на его умершую жену похожа, как в молодости.
До сих пор, Миша, помню эти его слова и улыбку дедовскую тоже помню. Такая хитрая была. А когда познакомился я с Хромой Белкой, шаманом, то он мне сказал, что вызовет деда и я сам у него обо всем расспрошу.
– И-и-и?
– Нет, Миша, до сих пор этого боюсь. Нет, нет, дед в лесу всю жизнь прожил, был охотником, белку, соболя, лису добывал. Нет, не здесь, на Урале, жил. А потом, когда здесь начали строить железную дорогу, сюда с бабкой и своим сыном – моим отцом, приехал, добывал здесь живицу. Тогда за нее хорошо платили, а жил прямо на Агранга-туре вместе с егерями. А батька мой с бабкой – в поселке. Бабка болела сильно, умерла, так и не дождавшись деда. Потом ругал батьку, что не позвал его на похороны. А мы ведь передавали людям, кто с дедом работал, чтобы ему передали. Мы-то и толком не знали, куда он на новое место перебрался. Вот так-то было.
А когда дед Архип совсем старым стал, к нам в поселок переехал. А потом ушел к своей Мис-нэ. Это к Лесной деве, значит. А моя мамка, когда я говорил ей, что дед ушел к Мис-нэ, охала и у виска пальцем крутила, и говорила, что дед на старости совсем с ума сошел, вот и пошел свою смерть в лесу искать. И нашел не Мис-нэ, а голодного медведя или росомаху, или волчью стаю. Ушел и не вернулся, – вздохнул Муравьев.
– Таа-а, – опустил глаза Михаил. – Та-а.
– Не нашли мы его. До сих пор иногда кажется, что он со мной в трудную минуту встречается. Вон вчера Кузьму провожал, назад возвращаюсь, что-то хрустнуло слева у ручья Большого Воя, когда спустился с Верблюжки. Знаешь то место?
– Та, та, – закивал головой Степнов.
– А потом что-то произошло, так и не понял, что, медведь на дорогу выскочил и деру от меня дал. Что его могло напугать?
Михаил пожал плечами.
– Вот и я не знаю. А то, Миша, я бы сейчас здесь с тобой не сидел. После того как тебя Кузьма привел, не пойму, что стало, страх меня прямо за горло берет. Ну, ну, не смотри на меня так, неправильно сказал я.
Михаил пожал плечами.
– Ладно, ложись спать, подежурю первым. Потом – ты, хорошо?
Михаил кивнул головой.
Слушая глубокий кашель спящего в избе Виктора, Михаил не сводил глаз с костра, с котелка воды, висящего над ним, с искрящихся оранжевых углей и волн, темными линиями пробегавших по золе. Видя их, Степнов удивлялся данному явлению, пытаясь найти хоть какой-то ответ появлению этих темных полос.
То, что они не тень от какого-то предмета, крутящегося над костром, это точно, как и то, что под горящей золой не было какого-то вращающегося жернова. Приблизил к костру свои ладони и, ощущая ими все более горячий воздух, когда стало невмоготу, отпрянул руками назад. Повторил это движение еще раз, потом еще. Рассмотрел кожу на ладонях, усыпанную мелкими черными точками от золы, и только сейчас ощутил остужающий кожу сквознячок.
«Неужели это ветер так рисует эти бегущие яркие и темные полоски на золе? – подумал Михаил. – Точно ветерок. Хм»
Вода, забурлив в котелке, закипела. Сняв его и поставив на землю, бросил в воду жменю листьев смородины, ягод – голубики с брусникой, и через какое-то время, подождав, пока настоится, отлил морса в кружку.
Вспомнилось, как дед, однажды именно так его лечил. Приехали они тогда с отцом к деду в лесную избу. Услышав кашель внука, пошел с ним к реке, набрал листьев смородины с голубикой и брусникой, заварил их в чайнике, а потом напоил этим морсом внука. А утром Михаил проснулся здоровым.
Отпив чая, Михаил улыбнулся своим воспоминаниям. Морс был несколько кисловат Добавил в него две жмени голубики и, раздавливая ее в кипятке ложкой, пошел в избу. Муравьев пил принесенный Михаилом морс сначала мелкими глотками, потом большими и после, пожав руку Степнову, снова улегся спать. Больше не кашлял, и Михаил с облегчением вышел из избы и сел на скамейку. Глубоко вдохнув грудью, только сейчас почувствовал, что в воздухе уже нет той кислоты от дыма кострищ с гнилых дров, которые они с Виктором собрали вечером и подожгли вокруг избы.
Круглая луна, застилаемая бегущими по небу облаками, появлялась теперь в своей красе не так часто, как вчера, что, в принципе, не раздражало Михаила. Опасный зверь Муравьева, гоня которого, он жег гнилушки, похоже, был не больше, чем его выдумкой. Доказать себе обратное Степнов никак не мог, потому что знал, что Муравьев, по рассказам Кузьмы, охотник – одиночка. С выходом на пенсию, он стал больше времени проводить в лесу, обживая несколько своих избушек, сложенных им в разных местах.
И, что самое интересное, за это время, которое он прожил в лесу, ничего с ним не случилось. Ни медведь, ни росомаха с волками не задрали его. Выходит, рассказ его об опасном соседе, который появился здесь совсем недавно, всего лишь Муравьевская выдумка. Говорят, в этом плане, он – хороший сочинитель. Ну и ладно.
Поежившись от холода, Михаил потянулся, вытягивая ступни до хруста вперед, и стал снова прислушиваться к лесу. Иногда где-то неожиданно ломалась ветка, или раздавался крик испуганной птицы. Причина этому понятна: то ли хорек, то ли соболь нападал на птицу, спящую на дереве. Они – ночные охотники. А может, все и не так, а все из-за сна. Приснится что-то страшное птице, вот и вскрикнет с испуга.
Подложив в костер несколько дровин, Михаил вернулся на свое место и стал пить еще неостывший ягодный чай. Его сладкая, ароматная жидкость разбудила что-то в его памяти. Да, да, именно «разбудила» воспоминания о детстве.
А-а-а, как они в детстве с мальчишками варили ягодное варенье в лесу, на костре. Точно, точно, Кузьма приносил сахар, он – литровую жестяную банку из-под огурцов. Они наливали в банку капельку воды, заполняли четверть банки давленой ягодой, посыпали ее сахаром и подвешивали над золой. Через некоторое время эта каша начинала кипеть, выделяя вверх, как вулкан, много розовато-чернильных пузырьков, и лава закрывала всю ягоду.
Потом сверху насыпали еще ягоды с сахаром и, глотая слюну, ждали, когда сладкая «лава» закроет своим сиропом эту горку. Терпеливо следя за всем этим процессом и, давая еще минутку-другую покипеть варенью, ломая краюху хлеба, снимали банку, и начинался пир.
Да, вкуснее того лесного варенья Михаил больше нигде ничего и не пробовал.
А потом они забирались в шалаш и начинали рассказывать что-нибудь страшное. Кузьма – о горке, на которую, не прокричав по-петушиному, лучше не забираться, а то скинет. И не просто, а кубарем, бока так наломаешь, что и встать не сможешь. Где эта гора находится, только Кузьма знал, обещал сводить на нее.
А Сашка Сарана такие страшилки рассказывал, что весь шалаш дрожал. То о колдовских голубях, что со старого кладбища вылетали при большой луне и нападали на рыбаков да охотников, оставшихся в лесу ночью. То о черной рыси, задравшей егеря, и теперь охотившейся на его детей и внуков. У Кузьмы дед был егерем, так он Сашке сразу начинал рот затыкать…
«Ку-у-у-аа, куа-а-ууа-а».
От неожиданно раздавшегося громкого крика Михаил вздрогнул и перекрестился. Разломив ружье, продул стволы и вставил в них патроны. Крепко сжимая одной рукой приклад, другой – цевье ружья, подвинул вперед рычажок предохранителя.
«Ку-у-у-аа, куа-а-ууа-а».
Руки задрожали.
«…А голуби были огромными, как глухари, – шептал Сарана. – Они вылетали прямо из могил и, найдя человека, летали кругами над ним. Человек, увидев их синие отблески на крыльях…»
Михаил, глянув на луну, вышедшую в этот момент из облака, начал искать их, колдовских голубей.
«Вот они!» – вздрогнул Степнов, уставившись на огромную крону кедра и пробивавшийся через сеть его веток белый свет луны.
«Ку-у-у-аа, куа-а-ууа-а».
Наведя стволы под кедр, стал всматриваться в тень ночи, укрывшую своим черным одеялом лес.
«А может, это хохот того лесника, который пошел искать в лес свою жену, пропавшую там? Говорили, что он больше не вернулся, его укусил волк и он после этого стал вурдалаком. Сашка Сарана раз пять его видел и говорил, что если бы не икона, которую он всегда с собою носил, то дух лесника-вурдалака его бы увидел и убил».
«Ку-у-у-аа, куа-а-ууа-а».
Этот сильный, оглушивший Михаила крик раздался как раз, в том месте, куда направил стволы ружья Михаил. Привстав, он стал всматриваться в темноту, ожидая, что вот-вот, сейчас раздастся или громкое хлопанье крыльев колдовских голубей, или засветятся красные глаза духа лесника-вурдалака.
Справа что-то легонько хрустнуло. Облизав губу, Михаил прицелился и, положив палец на курок, приготовился в любое мгновение нажать на него.
А это точно те самые колдовские голуби. Михаил хорошо слышал, как они собрались недалеко от него, у самой поляны, и готовятся на него напасть.
«Ко-кррррау-крро-кро-кро-крррро, – переговариваются мистические птицы между собою. – Ко-кррррау-крро-кро-кро-крррро», – и, как бы тихо они ни переговаривались, он их отчетливо слышит.
Слева от поляны хрустнула ветка.
«Может, мне первым стрельнуть туда? – подумал Михаил. – А вдруг они этого только и ждут? Они знают, что у меня два патрона и поэтому хотят, чтобы я стрельнул. Так?»
Михаил полез левой рукой в карман штанов и, нащупав две гильзы, вытащил их наружу.
«Нет, колдовские птицы, вам меня не взять».
«Ко-кррррау-крро-кро-кро-крррро», – перешептывались они, наблюдая за ним.
Ему показалось, что с их стороны кто-то человеческим голосом говорит.
«Неужели с ними дух лесника-вурдалака?», – разворачиваясь то вправо, то влево, думал Михаил.
– Сейчас его схватим. Пусть, пусть стрельнет, – расслышал Степнов и резко навел стволы ружья в то место, откуда раздался этот тихий старческий голос.
– Выходи, лесник! – сказал про себя Михаил.
Но дух не ответил на его вызов, молчал.
– Куда, куда, куда? – спросил голубь.
«Сюда выходи», – подумал про себя Михаил и, понимая, что этого мало, попытался прошептать эти плохо поддающиеся ему слова. – С-смотры, жены твоей нат. Я ия не бил, неа, не убл, неа, не бивал-лия, – с дрожью в губах стал шептать Михаил.
Чик, что-то сильно стрельнуло в ярко-оранжевой золе костра.
Отскочив от него к избе, Михаил присел на правое колено, продолжая водить стволами ружья то вправо, то влево.
– Ну, т-ты, тарик? – вслушиваясь в тишину, прошептал Степнов.
«Ку-а-а-а!» – вскрикнул дух и захлопал крыльями.
Михаил направил в это место стволы и, приложив приклад ружья к своему подбородку, прицелился.
Тишина.
«Ко-кррррау-крро-кро-кро-крррро, – защебетал колдовской голубь справа, громко шаркая своими коготками по сухой сосновой листве. – Ко-кррррау-крро-кро-кро-крррро».
– Нат, нат, вы меся отвлекаете, я-то думал, – шептал про себя Михаил, продолжая смотреть то в ту сторону, то перед собой. – Нат, нат, я знаю, что та тат, – закашлявшись, перестал говорить Михаил.
«Да, да, передо мной ты стоишь, дух лесничий, – продолжил про себя говорить Степнов».
– Нат дес твоя жана. Иди болото иси! – стал советовать Михаил. – На ас-ску иди. – И снова, путаясь в словах, продолжил думать Степнов, надеясь, что дух лесной хорошо понимает его мысли.
«Нет, не туда ты пришел. Она, скорее всего, на речке Эсске потерялась, рядом с городом. Отец мне говорил, что там, у Вонючки, гиблые места, болота глубокие. Вот она, скорее всего, там и хотела собрать клюквы, да и провалилась в трясину. Ты меня слышишь, дух лесника?» – всматривался в темень Михаил.
«Ко-кррррау-крро-кро-кро-крррро», – ответил ему колдовской голубь.
«Да, ты, дух, не с ними говори, а со мною. Я ведь тогда, когда ты потерял свою жену, только родился, как я мог ее увести у тебя? Что вы, голуби демоновские, не можете ее под землей найти? Летите на Эсску, на Вонючку, на их болота и отыщите. Что ж вы народ-то пугаете? Или вы от Кольки пришли мне что-то сказать? Так не виноват я в его гибели в Афганистане, я в другом месте тогда был. Или вы, птицы колдовские, от его матери пришли, которая всю оставшуюся свою жизнь меня понукала, ругала, стыдила прямо при людях, что я виноват в смерти ее сына?! Так я был в десантных войсках, а он в мотострелковых. И операции у нас были в разных местах. Идите вы к ней, голуби ведьмины…»
«Ку-у-а-а-а!» – раздался громкий крик птицы.
И что есть силы сдавив ружье, Михаил придавил чуть-чуть курок, готовясь нажать его до конца.
Луна снова осветила серебряным светом полянку у избы, и в этот момент вышли на нее несколько птиц. Остановились, осматриваются, переговариваясь между собой: «Ко-кррррау-крро-кро-кро-крррро, сак, сак, саккрр».
И первая пошла прямо к Михаилу.
Выстрел, за ним второй, смели ведьминых голубей с поляны, раскидывая их тела в разные стороны. Несколько птиц сорвались и поднялись на крыло, улетая в ночь.
– Что, что случилось? – закричал, выскочивший из избы, Муравьев.
Всматриваясь в лес, он спросил:
– Что там, Миша? В кого стрелял?
– Голаб ведман, голаб, ведман, – показывая в лес, продолжал повторять еле выговариваемые слова Степнов.
Включив фонарь, Виктор сделал несколько шагов вперед, потом двинулся чуть дальше и, радостно вскрикнув, поднял несколько тушек птиц.
– Ты настоящий охотник? – обернулся к Степнову Муравьев и, высоко подняв вверх тушки птиц, пошел к нему. – Это куропач с семейством к тебе на костер пришел. Ох, и любопытные эти птицы. Ничего не страшатся, а как увидят костер, всем семейством к нему идут.
– Эт-та голаб веема, – встав во весь рост, замахал свободной рукой Михаил.
– Что ты говоришь? Голубь?
– Та, та, – закивал головой Михаил.
– Нет, нет, ошибаешься, – похлопал по плечу Михаила Муравьев. – Это там, у Эсски, пара диких голубей живет. У реки Конды на втором завале, напротив Снеженска, слышал, что вяхири живут. У ручья Воя за железной дорогой видал парочку их, но не здесь. Это же куропатки, смотри. – И, осветив фонарем тельца двух серых птиц, Виктор приблизил их к лицу Степнова. – Видишь?
– Та, – прошептал Михаил.
– Может, там еще есть убитые птицы? – не отводил взгляд от глаз Михаила Виктор. – На рассвете посмотрю.
– Та, та, там, – показал чуть в сторону Михаил. – Два голаба.
– Да, не голуби это, я же тебе говорю, – вернулся на середину поляны Муравьев. – Точно еще две куропатки! – воскликнул он. – Видно, стайка здесь целая была, да? Вся их семья?
– Голаба во! – Михаил подвел руку к своему поясу.
– Такими большими бывают здесь только глухари, не путай их с голубями, – с недоверием посмотрел на Степнова Муравьев. А кричал громко куропачий папа. А ты что думал, какое-то страшилище? – усмехнулся Виктор.
Разомкнув стволы, Михаил вытряхнул из них пустые гильзы и, сомкнув ружье, поставил его у двери избы.
– Нет, Мишенька, у тебя еще полтора часа дежурства осталось. Или спать пойдешь?
– Нат, – замахал головой Степнов. – Идти, идти, м-м, Выта.
– Молодец! – похвалил Михаила Муравьев и, подвесив тельца куропаток у входа в избу, ушел внутрь дома.
А Михаил никак не мог прийти в себя после произошедшего. Да, да, ведь он прекрасно знал, что это крик курапача, а не какого-то выдуманного ими, пацанами, ведьминого голубя. Но вот, позабылось, и сверху еще накрутил себе пугающих детских историй. Смешно получается.
Потянувшись, Михаил раздул костер и, уложив в него мелкие ветки, ждал, когда он хорошо разгорится. И огонь захрустел ими, наподобие того, как Степнов хрустит, пережевывая, косточками жареной мойвы. И зачем вспомнил об этом? Когда с деньгами трудно, Михаил покупал эту рыбку в магазине и не жалел. Жарил ее, подбрасывал в уху, мойва жирная, молол ее с картошкой, котлеты мягкие получались, вкусные – не оторваться от них. А если в них еще добавить манной крупы, лука с чесноком!
Несколько раз причмокнув, Михаил осмотрелся по сторонам, видел ли кто, как он размечтался? Навряд ли. Виктор спал, а за ним, если кто сейчас и наблюдает, так это животное или птица, или мышь лесная.
И снова, только о чем-то подумаешь, так оно тут как тут. Мышь размером с небольшую крысу вышла на серединку поляны и, встав на задние лапки, обнюхивала травку.
«Ничто не пугает ее, ни человек, ни костер, – размышлял Михаил. – У нее полно своих дел. Вот-вот холода придут, нужно сена заготовить, гнездо утеплить. Хм, а ведь не ошибся», – не сводил со зверька своих глаз Степнов и наблюдал, как мышь, собрав несколько перьев от убитой им птицы, побежала под избу.
Вторая мышь, вышедшая из-под дальнего угла избы, была меньше первой и, кажется, темнее. Она испугана, постоянно привстает на задние лапки и осматривается, принюхивается. Остановилась возле углей от старого костра и что-то ищет.
Костер, разгоревшись, стрельнул, расправляясь с сучком на толстой ветке, а мышь и глазом не повела, всматривается в сторону леса. Луна, как в цирке, направила на нее свои лучи-прожекторы, как будто ничего интереснее вокруг и нет и все зрители должны смотреть, то только на мышонка. И Михаил не отрывал от нее глаз, ожидая, что она сейчас покажет всем какой-нибудь номер.
И произошло. Тень от спикировавшей на мышь совы он заметил только после того, как она так же бесшумно, как слетела, так и поднялась и уселась на ветку. Мышь в ее лапах было трудно рассмотреть. Только по тому, как она нагибалась и что-то клевала у себя в лапах, можно было только догадаться, что поедает маленького, только что пойманного ею грызуна.
«Вот так и в жизни бывает, – вздохнул Михаил, – живешь-живешь, даже не знаешь, что с тобой может произойти в любое мгновение».
Сколько раз он пытался вспомнить поминутно все свои действия до произошедшей аварии на машине, но память его близко к последнему моменту еще не подпускала. Но его память почему-то возвращала в другие воспоминания. Да, да, как он приезжал с егерем на какую-то лесную деляну, где за день до этого работала бригада лесорубов, не имеющая на разрешения на выруб в этом участке леса. Но на том месте ничего, кроме обрезков веток от поваленных деревьев, не осталось. Все они обыскали вокруг этого места, как говорится, до палочки, до спички с бычками от сигарет, консервных банок. А когда нашел несколько чеков из магазина, работавшего на Снеженском рынке, их егерь назвал очень важной деталью для расследования. По ним можно уточнить, кто скуплялся.
Услышав это, Михаил с недоверием посмотрел на егеря Федора Ивановича Скобского. А тот, улыбнувшись, указал пальцем на строчки, напечатанные на чеке. «Свитер – три тысячи пятьсот рублей», «спортивный костюм – три тысячи рублей», «спортивный костюм – две тысячи восемьсот рублей», «носки…»
– Итого семнадцать тысяч рублей. – Егерь поднял вверх свой указательный палец. – Здесь целая бригада работала, и бригадир скупался на выделенную для этого сумму денег их хозяином. Понятно? То есть не наличными деньгами, а на карточку хозяина, заказчика леса.
– Не доказательно, – замотал головой Михаил, держа включенным диктофон.
– А на втором чеке указано, как и на первом, что двадцать третьего августа в магазине было закуплено десять бутылок водки, сорок банок тушенки, двенадцать булок хлеба, десять килограммов макарон, соль и все остальное прочее на сумму шестнадцать тысяч рублей пятнадцать копеек.
– Извините, Федор Иванович, так здесь эти чеки мог любой человек выкинуть. Тот же охотник, грибник, ягодник. Убрал все лишнее из карманов и выбросил.
– Ты прав. – Скобский осмотрелся по сторонам и вдруг неожиданно вскрикнул. – А вот здесь, похоже, у них и мусорник был.
Он нагнулся у кустарника и начал своим ножом раскидывать в стороны наломанные ветки.
И, как оказалось, был прав. В яме лежало с десяток пустых консервных банок, ломанные пластмассовые ложки, вилки, куски недоеденного хлеба.
– Культурно как, – удивился Скобский, – это не украинцы были, не наши, и не с востока ребята. Скорее всего, прибалты.
– Почему так думаете?
– Смотри, во всем аккуратность. Ветки обрубленные собраны не в кучу, а уложены по величине своей в дровники, будто здесь дом стоит, а это – двор, в котором должна быть чистота.
– Краускас.
– Что вы сказали, Михаил? – Скобский с улыбкой посмотрел на Степного.
– Ну, это так, – смутился Михаил. – Живет в Советском один литовец, крупный коммерсант, депутат районной думы.
– Вот и я о том же, Михаил Валентинович. Сколько раз пытался поймать его за руку, но не удавалось. То потому, что раньше узнавал о моем интересе, то вот депутатом стал, а то и присылал своих молодчиков «в последний раз» меня предупредить. Чувствую, что это он, но никак не могу этого доказать. И сейчас произошла та же история. Смотри, сколько леса положили! Кубов пятьсот, триста двенадцать деревьев. Сволочи. Где же они его хранят, вот в чем вопрос.
– Так в километрах двенадцати отсюда вырубили огромный участок леса, сделали там склады.
– Так-то самого нашего, – поднял вверх указательный палец лесник, – мэра. Нет, тот так мелко воровать не станет, он здесь столько земли в аренду взял. Нет, нет, диктофон не включай, и говорить об этом не советую, коль хочешь дальше здесь жить и работать.
– Убьет меня?
– Я этого не говорил, – захаркал горлом Федор Иванович. – Нет, нужно бросать курить.
– Так зачем я вам тогда здесь нужен? – удивился Михаил.
– А тот и попросил посмотреть.
– Мэр?
– Скорее всего, он. Меня попросили люди, приближенные к нему.
– Смешно, Федор Иванович, им-то раз плюнуть проверить это.
– Не знаю, мне сказали проверить и тебе тоже, я так понял, сказали?
– Да, редактор сказал, что вы просили, – опустил глаза Михаил.
– Вот и давай узнавать. Нам еще с тобой до пенсии лет по десять осталось. Так задача сначала ее заработать.
– Верно.
Дорожку, по которой вывезли лес, Федор Иванович нашел, как собака, по нюху. А как оказалось, по аккуратно выбранному и вновь уложенному на место дерну беломошника.
Метров шесть убрали его с полянки. И когда Михаил подошел к раскидистым осинам, Скобский его остановил:
– Посмотри вверх.
И только теперь понял Михаил, как Федор Иванович вычислил это место. Куда ни глянь, сосна растет, а здесь – неожиданно осина.
– Так она еще и срубленная, – добавил Скобский, – вкопали стволы на метр в песок. Так и стоит. Понятно?
– Ну что, пойдем дальше?
– В Афгане, говорят, ты служил? – с издевкой посмотрел на Михаила егерь.
– Было дело.
– Ну и снова готов без оружия сунуться под огонь.
– Не понял? – остановился Степнов. – А-а-а, думаете, стрелять будут?
– Ну а ты как думаешь, люди пропадают в лесу. Я не о простых говорю людях, грибниках разных, рыбаках, – шепчет егерь. – Пошли, пошли, а то ушей знаешь сколько нынче…
…Хрустнувшая ветка у реки испугала Михаила. Взял ружье, переломил его, вставил патроны и стал всматриваться в то место.
– Кяу, кяу, кяу, – сорвалась с ветки, сильно захлопав крыльями, птица.
«Дятел, – по ее крику догадался Михаил. – Он в дуплах живет. Может, змея его вспугнула, хотя так высоко эта тварь навряд ли полезет, да уже и не лето, прохладно. Может, дятел не успел в своем дупле на ночь спрятаться и остался на ветке дерева. Скорее сова его спугнула или зверек какой – белка, бурундук, тот же соболь».
Ночь в лесу полна звуков: скрипов дерева, шелеста веток, редких криков птиц, писков мышей. И сейчас среди них Михаил пытался выделить что-то необычное. Вот, к примеру, взять человека крадущегося. Первое, что он невзначай сделает – хрустнет веткой, выругается, запнется обо что-то. А если взять медведя, лося, то, говорят, их шага и не услышишь. Один – охотник, другой – дичь, как-то они это понимают и поэтому стараются ходить бесшумно.
«Так кто же мог так сильно хрустнуть веткой? – Михаил сомкнул стволы ружья, тихонечко передвинул скобку предохранителя вперед. – Может, росомаха? А почему бы и нет. Напала на того же оленя, вот он и хрустнул веткой, пытаясь убежать от нее. А может, это волк набросился на зайца. Хотя нет, заяц бы сильно закричал, как испуганный ребенок».
Плотные ветки рябины раздвинулись, одна из них немножко опустилась вниз и раскачивалась. Это Михаил видел хорошо, но только не того, кто это сделал. Всматривался, но ничего не было видно. И тот зверь, видно, увидев томящийся костер, а может, и Михаила, остановился и раздумывал, как поступить дальше.
Дрожащей рукой Михаил приподнял ружье и чуть не выстрелил, увидев, как что-то темное спрыгнуло на землю и тут же запрыгнуло на ветку дерева назад и спряталось в них. Оторопев от испуга, Михаил, открыв рот, немножко привстал, всматриваясь в замершие ветки рябины.
Хруст съедаемого зверька он расслышал хорошо. Это, скорее всего, был соболь или колонок. Именно такой величины было животное, спрыгнувшее на землю. Они шишками не питаются, значит, следили за какой-нибудь мышью, кормящейся на земле.
Стрелять в то место, где приблизительно находилось животное, Михаил не стал, вспомнив слова своего старого наставника Угриновского: «Убивай только то, за чем пришел в лес».
Соболь или колонок ушел тихо, это Михаил понял, увидев несколько раскачивающихся по очереди веток рябины.
«Приятного тебе аппетита!» – вздохнул Степнов и, упершись спиной в стену избы, стал вслушиваться в лес. Ни о чем плохом, о том, что произошло с ним раньше, после аварии, думать не хотелось. Теперь он находится в реабилитационном отпуске и должен научиться произносить эти сложные, плохо выговариваемые слова. Редактор дал ему год. Если Михаил не восстановится, то в августе придет на его место в редакцию выпускник ханты-мансийского журфака.
– Ы-ы-ы-ы, м-м-м-м, с-с-с-с, – стал тихонько распевать буквы Михаил, – л-л-лр, л-л-рыл-л…
Эта песня помогала ему выговаривать буквы лучше и лучше. А сегодня, что его приятно удивило, он выговорил для себя несколько новых слов – это «голаб ведман» и «Вытя», а на самом деле должен был сказать «голубь ведьмин» и «Витя». Но мысленно сказать легко, а вот произнести это слово вслух очень сложно.
– И-и-и-ы-ы-и-и, о-о-о-у-у-уо, с-с-с-с, и-и-и-ис… – Веки становятся тяжелыми, глаза слипаются. – И-и-и-у-у-у-у…
…А соболь снова появился на ветке дерева и наблюдал за Михаилом. Шкурка его лоснится, сверкает в лучах солнца. Нужно добыть его. А он-то почему не боится Михаила… Думает, что он – мышь? А-а-а, он следит за его пальцами и думает, что они какая-то не знакомая для него козявка, и намеревается съесть ее. Давай, давай, соболь, из твоего меха хорошая шкурка на воротник выйдет. Ну-ка, ну-ка, сейчас еще поиграем пальцами, ну, что смотришь, прыгай!
И соболь начинает спускаться, спрыгивая с одной ветки на другую. «Ой, какой он большой! Да с его меха целую шубу сшить можно», – только и успел подумать Михаил, как это огромное животное спрыгнуло на него и принюхалось к нему. А какой у него огромный нос, голова – человеческая? Вся в шерсти, как у медведя, но это не медведь. Кто же это?
А тот смотрит своими глазами человеческими на Михаила, рассматривает его. И хорошо видны его зубы, желтые клыки. Откуда они у человека? Или это не человек, а тот старик, как его Виктор называл? Йипыг-ойка – «старик-филин». Или это сам унху – лесной дух?
Унху открыл рот, откашлялся, и пошла сильная тошнотворная вонь из его рта, такая, что Михаил, не выдержав, сразу же прикрыл рукой свой нос.
А тот испугался его жеста и стал без остановки пятиться до тех пор, пока не скрылся за деревьями.
Отдышавшись, Михаил открыл глаза. На поляне светло, утро пришло. Солнца еще не видно, просыпается за избой. Виктор, как следопыт, ходит чуть вдали от него и всматривается в землю, словно пытаясь что-то на ней найти или прочесть чей-то звериный след.
– Выта, – позвал его Михаил.
– Ты здесь ничего не видел? – на секунду оторвался от своих дел Муравьев.
– Нэ-э, – встал со скамейки Михаил.
– Сиди, сиди, пока не мешай мне.
– Э-э-т, собол, собол там!
– Где? – посмотрел в указанную сторону Михаилом Муравьев. – А-а-а, видел след, мышкой позавтракал. Так ты точно, ничего здесь не видел? Проспал, значит. Я так и думал. Похоже, здесь новый хозяин появился.
Михаил не сводил глаз с затылка Виктора, с маленькой лысинки, похожей по своей форме больше на улитку. Да, да, на виноградную улитку, лежащую на седом затылке Муравьева бочком. Таких улиток они со своим двоюродным братом собирали ведрами на рисовом поле, приносили бабушке и перемалывали их в большой мясорубке. А бабушка кормила этим улиточным фаршем утят.
Да, улитки с рисовых полей по своей форме сильно отличались от виноградных улиток. У тех раковины были круглыми, невытянутыми, как у тех, что живут в рисовых балках. Да, и цвет у земных улиток был коричневым с белыми полосками, а у водяных – серо-зеленый. А вот у Виктора на голове «улитка» белая.
Присмотрелся и ёкнул от удивления, лысина-то у Груздева была и совсем не лысиной, а широким рубцом. Кожа рваная. Видно, правду люди говорили, что медведь ему шапку сбил, и если бы не пробитое сердце у косолапого, то разделался бы тот с горе-охотником раз и навсегда.
«Как научусь говорить, обязательно расспрошу его об этом», – подумал Михаил и стал вместе с Виктором всматриваться в лесную чащу.
– Это профессионалы, – обернулся к Михаилу Муравьев. – Это точно.
– К-к-как?
– А ты что, не видишь? Ну вон, около ели пень стоит высокий, видишь?
– Т-та, – выдавил из себя трудное слово Михаил.
– И что?
Михаил пытался понять, что заинтересовало Виктора на том ободранном от коры пне. Пень, как пень, весь ободран, и, скорее всего, когтями медведя, полосы от них на сердцевине дерева хорошо видны.
– А вниз пня посмотри, – подсказал Муравьев.
Михаил опустил глаза, вроде ничего такого. Дерево обсыпано со всех сторон какой-то непонятной трухой, искрящейся мелкими искорками в солнечных лучах. Это, скорее всего, смола от дерева.
– С-с-ма-сма-та.
– Нет, это не опилки, политые смолой, – догадался Виктор, – а соль. Обычная крупная соль.
– Та?
– Здесь лосиная тропа. Понятно? А лось любит соль, егеря постоянно подкармливают ею животных. Вот и эти ребята решили далеко не ходить в поисках лося, прямо у железной дороги сделали солонец. Кто это, новички или наши местные браконьеры? Нет, не наши, чужие, браконьеры, – размышлял вслух Муравьев.
Михаил, похлопав его по плечу, показал, что идти нужно вправо, там они с Кузьмой прыгали, у самого ручья. А это еще далеко отсюда.
– Что говоришь? – посмотрел на Степнова Муравьев.
– Та-там та…
– Что там? – Виктор сделал вид, что не понял, о чем ему хочет сказать Михаил.
– Месо.
– Мясо?
– У-у-у, – качает головой Михаил и дергает рюкзак Муравьева за лямку. – Мясок.
– Ме-шок, – разбил на гласные это слово Виктор. – Ме-шок.
– Мя-со-кх.
– Молодчина! – улыбнулся старик. – Глядишь, Новый год будешь встречать дома.
Михаил, поморщившись, отвернулся от Муравьева, вытирая с лица набежавшую слезу.
– Только не торопись, Миша, – похлопал по плечу Степнова Виктор. – Место какое-то непонятное, боюсь, живыми отсюда можем не выйти.
Михаил резко обернулся к Виктору.
– Сзади, не знаю, как и прошли ловушку и не попались.
– Ч-че-то?
– Смотри назад. – Не вставая с земли, Виктор показал на молодую березу. – Видишь петлю?
Михаил стал внимательно осматривать плотно растущую под деревом бруснику.
– Не туда смотришь, – прошептал Муравьев, – чуть выше гляди. Петлю видишь?
И только сейчас Михаил увидел толстую веревку, свисающую с березы. Её широкая петля была растянута в своем радиусе на метра полтора-два.
– Это и есть петля, лось попадется в нее и затянет эту удавку на своей шее, и все, повесится, как человек на ней. А дерево молодое, гибкое, оно, Миша, амортизируя, не даст лосю сломать себя. Вот такие вот дела. Посмотри на землю, кругом соль. А второе, я-то сразу и не приметил, что мелкая береза порублена. Вон она по бокам лежит, видишь?
– Та-та, – с трудом раскрыв губы, сказал Михаил.
– На, воды попей. – Муравьев протянул Степнову пластмассовую флягу.
Тот, сделав несколько глубоких глотков воды, открыл рот, проглатывая ее, и только после этого сделал еще несколько небольших глотков. Напившись, вернул флягу старику и, приложив правую руку к сердцу, попытался поблагодарить его: «Са-бо».
– Вот, значит, кто вас сопровождал, Миша, когда вы с Кузьмой шли ко мне в избу.
Михаил, поморщившись, посмотрел на Муравьева, пытаясь понять, о чем он ему говорит.
– Ну, Кузьма говорил, что за вами кто-то шел.
Вспомнив об этом, Михаил тут же несколько раз кивнул головой.
– Скорее всего, так и было. Кому еще нужен этот потрепанный лис Кузьма? Наступил на хвост браконьерам, те и проверили, кто он и что.
Михаил улыбнулся.
– Не верится, что этот участок остался без наблюдения. Где-то здесь должны дежурить, если такую серьезную охоту устроили. И, думаю, здесь не одна такая петля. Коровник лосиный здесь неплохой, знаю. Вот-вот начнется гон, и лосей здесь соберется немало. Короче… – Виктор посмотрел вопросительно на Михаила. – Наше дело не мешать этой команде, она пришлая.
– Па-па-ч-чем? – с заиканием спросил Степнов.
– Потому что местные здесь не раз обжигались. Егеря здесь – частые гости, так как земли эти, Мишенька, местной мафии, которая здесь может выставить свой дозор. А так как она у власти находится, так дозор этот государственный. Понятно говорю?
Михаил, сморщив лоб, промолчал.
– Значит, понятно говорю. И, скорее всего, эти ребята не из Свердловской области, а относятся к лесорубам, которых и наняла эта же мафия. Лес-то здесь редеет постоянно, то там сосну взяли, то здесь. Помнишь ельник перед своротком на Безымянное озеро? Это отсюда к Снеженску в четырех километрах. В этом году его не стало. А у озера выкосили кедровник. – Виктор сжал губы. Завтра, послезавтра через болото зимника перелезут, чувствую. А там знаешь, какой лес?! Хоть сейчас вали и корабли из него строй метров тридцать в длину. А какие дома из него получатся! Века простоят, смолистые, – вздохнул Виктор. – Так прямо хочется пойти к губернатору и спросить, куда он смотрит, а. Ну, куда? Вот киваешь головой, а ведь ты – журналист, ты куда смотришь, а?
Услышав такой резкий укол в свою сторону, Михаил резко встал и, бросив на землю ветку, с ненавистью посмотрел на Муравьева.
– Извини, паря, – с дрожью в голосе прошептал тот. – Это я так, не подумал. Ты же инвалид, и, может даже, из-за этого. Ты прости меня, старого дурака, Мишенька.
– Та! – резко отвернулся от него Михаил и, накинув на плечо ружье, показал свободной рукой, мол, пошли.
– Да, да, да. – И, ухватив за локоть Михаила, потянув его вниз. Виктор, прислушиваясь к каким-то только ему слышимым звукам, показал Степнову, что нужно присесть. – Что-то здесь не так, сердцем чувствую, – шепчет Муравьев. – Дикие это люди и, похоже, голодные. – Сделав глубокий вдох носом, Виктор посмотрел на Степного. – Чуешь? Серой не может вонять, неоткуда ей здесь взяться. Похоже, мясом протухшим пахнет.
Михаил, осматриваясь по сторонам, тоже стал принюхиваться к лесным запахам, но никак не мог уловить именно тот, который почувствовал Муравьев.
– А какое нам дело до него, Миша? Да, Миша? Ну, повалили лося, да плохо за собой убрались, вместо того чтобы закопать кишки в землю, забросали их ветками. И лежит оно, скорее всего, там. – Виктор ткнул пальцем в сторону солнца. А там, у Воя, ваши рюкзаки лежат, понимаешь? И нам желательно их забрать, понимаешь? Потому что здесь нам с тобой больше нечего делать. Слухи прошли, что кто-то здесь жилку златую нашел, чи бандиты себе дворцы строят, чи какое начальство.
Слышал, что один кабана за Сосьвой разводит для охоты. Человек большой. И рыбку к себе в ручьи с озерами завозит, и начальство московское привозит сюда поохотиться. Так и что нам от этого, а? – Виктор не сводил глаз с Михаила.
Тот в ответ пожал плечами.
– Так свободы у нас простых людей здесь скоро вообще не будет. Лес вырубят, ягода уйдет, песок, как на Каракумах, появится. А он только этого и ждет, тайга с ним как может борется, но только на пять-десять сантиметров его под своим дерном прячет от ветра. Не задумывался об этом, Миша? Эх, как я мечтал в детстве стать следователем, – громко вздохнул он. – А оказался слабаком. Как только отец подарил мне ружье, все свои мечты тут же и похоронил, так захотелось друзьям нос утереть, охотником-медвежатником стать…
Настроение Виктор умел портить. Что-то ему не понравилось в чьем-то поступке, так он сразу же к нему пристроил «гору» разных слухов и «поджег» их, как вчера вокруг избы гниляк с прошлогодней листвой. Теперь дыши этой мерзостью.
«А сам-то сколько медведя, лося положил, не имея лицензии на убийство этих зверей, – глядя на впереди идущего Муравьева, думал Михаил. – Нет, в своем глазу мы бревна, конечно, не видим, только в чужом. А, что говорить про Обвалова, ведь это об его заимке Виктор говорил, что расположена в Березовском районе у малой речушки с тайменем, окунем. Там он в своих угодьях держит кабана, да дикого оленя кругом много. Ну а нам, простым людям, до него какое дело? Богач он, так и пусть варится в своем соку. Может, без этого его бизнес не пошел бы? Ведь что ни говори, а если хочешь у кормушки сидеть, то нужно подкармливать и тех, кто к ней тебя пускает».
– Тихо! – Виктор резко остановился. – Вроде люди говорят.
Михаил поправил на плече правую лямку от рюкзака и стал осматриваться.
– Люди вроде? – Муравьев прислушивается. – Нет, не люди, показалось. Там дерево чешется. Точно, оно! Значит, ветер поднялся. – И, задрав голову, посмотрел на кроны сосен. – Может, все и не так страшно, Миша, как я говорю.
Степнов пожал плечами и улыбнулся Виктору.
– О-о, смеешься. Но что-то на сердце давит, а оно, Мишенька, лучший подсказчик. Ладно, сейчас перейдем железную дорогу и пойдем по краю выруба к Вою. Знаешь этот ручей, он в Безымянное озеро впадает. Заберем ваши гостинцы и крюк сделаем небольшой, к Торским озерам. Ну что, Мишенька, пошли.
Перейдя железнодорожную насыпь, Виктор, не сбавляя хода, углубился в тайгу. Степнов только и успевал за ним, чтобы не потеряться.
– Давай, давай, поторапливайся, – не оборачиваясь, громко шепчет Виктор. – Еще часов пять-шесть дневных у нас есть. Нужно успеть.
Ничего в голову не лезет. Да Михаилу и некогда думать, ноги бегут, голова только и успевает уклоняться от веток, ноги перепрыгивают через поваленные стволы деревьев. Руки цепкими пальцами впились в ружье. Некогда думать. Глаза стараются не потерять быстро удаляющейся спины Виктора, прося ноги увеличить, или, как правильно сказать, ускорить шаг.
И наконец-то удалось догнать Муравьева, который, несмотря на свой возраст, за семьдесят, быстр на ногу. Может, он и не так быстро идет, как кажется Степнову, но без привычки, без остановки на передышку, по лесу идти по мягкому ковру беломошника или плотного брусничника нелегко. Одышка Михаила становится громче и громче, но Виктор ее не слышит, как назло, еще и ускоряет свой шаг, словно куда-то опаздывает.
– И-та, – не выдержал Михаил, громко произнося имя Муравьева.
Но тот не слышит.
– Ви-та! – еще громче кричит Михаил.
И в этот момент спина Виктора исчезла, и если бы не его рука, потянувшая ворот куртки Степнова в сторону, то он со всего маху кубарем бы полетел с неизвестно откуда взявшегося обрыва.
– Тихо, тихо, тихо! – на ухо Михаилу зашептал Виктор. – Отдышись, и пойдем к вырубу. Он недалеко. А там и Вой, и ваш гостинец. Ты там схоронишься на час-два, а я гляну тех браконьеров.
– Нат, нат, – замотал головой Михаил.
– Почему? – Муравьев не сводил глаз со Степнова.
– А то. – И Михаил легонько бьет своей ладонью по груди Виктора.
– А-а, – догадался Муравьев, – ты напоминаешь, что я сердцем чувствую какую-то опасность? Да, да. Ну ладно, там посмотрим. Отдохнул? Пошли!
– С-с-тай, – удержал Виктора Михаил и посмотрел ему в лицо, и провел пальцем по лбу. – Шина, – прошептал он.
– Что?! – не понял товарища Муравьев и стал ощупывать пальцами свой лоб.
А Михаил глядел на него и, покачивая головой, улыбался.
– Да что там, Мишенька? – волнуясь, повысил голос Виктор.
– Граз. – И, нагнувшись, поднял с земли жменю гнилой листвы.
– А-а, – махнул рукой Муравьев. – Напугал. Ну, ты даешь. – И прямо на глазах Михаила он изменился. Расправленные плечи упали, прямая спина ссутулилась. – Старый уже я, но, Мишенька…
– Нат, – покачал головой Степнов, – на то. Граз, крав, крав. – И провел указательным пальцем, как лезвием ножа, по запястью своей руки.
– Кровь? Откуда, я не ранился вроде?
Михаил снял с головы Виктора темно-зеленую бейсболку и задержал ее у глаз Муравьева.
Его удивлению не было предела.
– Это что ж, мы там прошли, а на дереве что-то было. – И стал обнюхивать бурые пятна на шапке. – Это кровь, воняет, фу. Что же это там было? Нужно вернуться и посмотреть.
– Нат, нат, – замотал головой Михаил.
– Надеюсь, не человек это? – обтирая седые колючки на щеке, прошептал Виктор.
– Нат, нат. – И, сняв с плеча Виктора парочку длинных волосков, один из которых уже присох к куртке в пятне от ссохшейся крови, подал их Муравьеву.
– Лосиные, – осмотрев их, сделал вывод тот. – Ничего не понимаю. Лося на дерево повесили? – И, сняв с себя рюкзак, присел на пень, обросший брусникой. – Я и не заметил. Не может быть, – посмотрел он на Михаила.
Да, сдался Муравьев. И где делась его напористость, сила в шаге? Идет какой-то обмякший, никуда не торопясь, перестал разговаривать с Михаилом. Молча, вскрыл рюкзаки-гостинцы от Кузьмы, нашел в них спички, соль. Патронов не взял, только две банки с порохом да мешок с дробью, кулек с солью, а все остальное спрятал в старой лисьей норе.
Шел не торопясь, по невысокому, метра в два, обрыву над Малым Воем. Узкая полоска речки в некоторых местах была очень бурной, а в некоторых – пряталась под сосновыми завалами, корнями и завалами из веток.
Шли долго, может, час, может, два, петляя вместе с руслом реки по высокому сосновому бору. В нескольких местах русла Малого Воя встречались, их разделяло друг от друга буквально несколько десятков метров, но Виктор не обращал на это внимания, шел себе и шел, петляя по ним, о чем-то своем думая. И Михаил старался не мешать медвежатнику, так Кузьма звал Муравьева, да и многие другие знавшие этого человека, так прозвали его.
Глухарь, сорвавшийся с земли с сильным хлопаньем крыльев, «разбудил» Виктора. Но он не вскинул ружья, а от испуга присел и, проводив огромную птицу глазами, обернулся к Михаилу и сказал:
– Видно, на медведя удавку ставили. Хотя нет, нет, на лося, а, поймав его, не убрали ее, а мясо порубили и часть его подвесили на дерево. А охотятся, видно, они на медведя. Но он там никогда и не держался. Там сухо, возвышенность, ягоды мало, шишки тоже нет. Медведь в это время пасется на болотах, как и глухарь, косач, клюквой, брусникой кормится, шишкой кедровой. Понимаешь?
Михаил закивал головой.
– Я ж говорю, пришлые те браконьеры. Думают, мясо лося раскидали, оно запахи свои распустит по бору и медведь на эту приманку по запаху к ним придет. Нет, нет, до зимы еще есть время, он пока кедровой шишки с ягодой не наестся, мясом его не сманишь, – вслух рассуждает Виктор. – Ворона на то мясо прилетит, сорока, да. Даже кедровка. Росомаха не откажется от такого застолья, лиса тоже. А медведь нет, нет. Так?
И вот смотри, – сдернул с ветки шиповника вязаную шапку. – Хм. Вижу же, что иду по свежему следу человека. Шаг короткий, бежал. Быстро бежал. А от кого? За ним следа нет. А вот по той стороне, смотри… – Виктор показал на ту сторону берега Воя. – Видишь, по обрыву, по глине кто-то скользил. Это тот человек, что шапку оставил. Кто за ним гнался, интересно? Ты меня слышишь?
Михаил закивал головой и начал быстро что-то говорить:
– А-а-а, ата, ата, м-м-м, а-а-а.
– Кричать нужно? – догадался Виктор.
– Та, та, – закивал головой Михаил.
– Хм, Мишенька, поздновато. Дождь был десять дней назад, мелкий. Глина сухая. Минимум неделя прошла с того времени, когда он бежал. И если без остановки, то через пять часов на Нагиришскую дорогу выскочит. Она там полукруг делает. Что прямо бежать, что влево, что вправо, на ней окажешься, а если назад бежать, железная дорога. Не потеряешься. Не их ли искала полиция? Помнишь, Кузя говорил?
Степнов закивал головой.
– Вот и хорошо, Мишенька. Так где же это мы сейчас с тобой? – Виктор стал осматриваться по сторонам, ища хоть какой-то знакомый ему ориентир. – Нет, нет, косолапый туда не пойдет. Ладно, пошли дальше. Болото же не проходили еще? – то ли спросил он у Михаила, то ли продолжал рассуждать сам с собой вслух Виктор. – Нет, не проходили, и не нужно. А вон и воронье гнездо, значит, скоро будем на месте.
Воронье гнездо, о котором говорил Муравьев, Михаил нашел не сразу. Оно расположилось на высоком черном остове старого дерева, скорее всего, сосны. Оно стоит в метрах ста, нет, двухстах, от них, а может, и дальше, на самом краю выруба, заросшего молодым березняком. Просто очень высокое, а лес кругом мелкий, поэтому остов и хорошо виден издалека.
– Через минут сорок выйдем на избу, – сказал Муравьев. – Не знаю, в каком состоянии она, года три в ней не был. Лесорубы ее подлатали, печь переложили. Молодцы! Но все равно ненавижу их, хоть они и простые работяги, где покажут, там и рубят. Но столько лесу молодого положили, сосны. Ладно, что их ругать, пошли.
Михаил догнал Муравьева.
– А-а, кто лас бил? – спросил он у Виктора.
– Да не признались. Но в три бензобака землицы насыпал. Долго их трактора здесь после этого простояли. Я здесь как разведчик был. – Муравьев остановился. – Летом свалили лес, техника пришла за ним в феврале, через болота только по зимнику можно пройти. Так я и насыпал землицы в их бензобаки и вышел на след машин. Представляешь, через железку переползали по-умному, по бревнам.
У вороньего гнезда Виктор свернул влево, в сторону выруба, по плотному березняку вышли на ту сторону леса, и по невидимой дорожке Виктор повел его между невысокими сопками к болоту. Оно было широким, с берегами, упиравшимися в другие сопки.
– Только в болото не лезь, нынче оно глубокое, воды много. Вой здесь разошелся сильно. Он по центру Ондатрового болота, Мишенька. Это я ему такое название дал. Иногда промышляю ее здесь. Шкурку нашел куда сбывать, но дед постарел, что шапки шьет, а учеников у него нет. Правнучка вроде начала у него учиться. Ну, как говорится, время придет, посмотрим, а так заработать на шкурке ондатры можно.
– А-а…
– Что? – остановился Муравьев.
Михаил показал ему на сухие деревья по тому краю выруба.
– А, Мишенька, пожар два года назад был здесь. Пожарным десантом затушили его, а то такой бы лес пропал.
– Нат, нат, – закашлялся Степнов и снова показал на сухостой.
– Что там? – снова посмотрел в ту сторону Муравьев. – Косачи? Точно, целая стая, – удивился Виктор. – Ну, у тебя и глаз, паря, как у орла. На той стороне у них ток, но к нему не подобраться нынче, болото топкое. Хотя они, так как там мокро, воды много, могут и к избе нашей приблизиться. Я другого боюсь, хоть бы изба наша осталась. Пошли.
– А-а. – И ткнул на шапку, которую Муравьев снял с куста шиповника.
– Тебе отдать ее?
– Нат, над, дома эта.
– Думаешь, этот мужик мог забраться в избу?
– Та, та.
– Ну а кто ему запрещает, Мишенька? Посмотрим, что за человек. Изба лесная – не городская квартира. Она построена для лесных людей. А хозяина, построившего ее, уже на нашем свете нет. Вот такие, паря, дела.
Муравьев преобразился прямо на глазах. Его глаза уже не бегают по сторонам, стал спокоен, в его тихом голосе чувствуется неимоверная силища.
Огромное черное рогатое, как лось, дерево, стоявшее на краю выруба, было видно издалека. Оно намного было выше молодых берез, растущих на вырубе, сосняка, вставшего плечом к плечу, чтобы не пропустить в свой бор осину с березой, пытающуюся своей ордой подчинить себе все лежащие вокруг земли.
Виктор сказал, что это многовековой кедр, молния его лет двадцать назад сожгла. И сейчас для них это – главный ориентир. Именно под ним находится тропка к избе. От рогача до неё шагов пятьдесят будет. А хозяин, построивший ее, – знаменитый на всю округу был охотник. Звали его Петр Павлович Тихонов. На медведя он один ходил и на лося без собак и друзей. Чуял он, когда гонимый им сохатый будет возвращаться к своему старому следу, чтобы запутать охотника. И Тихонов в этот момент возвращался назад и брал его.
– А могилка его невдалеке от избы, – продолжает свой рассказ Муравьев. – Когда совсем состарился, как собака, ушел из дома и не вернулся. Весь город подняли тогда на поиски деда. А нашел его твой друг, Кузьма, через год. Пришел в эту избу и нашел его кости. Удивительно, ни волк, ни росомаха, ни медведь не тронули трупа старика. На том месте и крест поставили, и похоронили деда.
– Та, та, – вспомнил эту историю Степнов. – Та, та.
– Мишенька, а ты ничего не чуешь? – Муравьев осматривался. – Запах здесь стоит такой, как у дороги. Не чуешь?
Виктор, сказав Михаилу, чтобы остался на месте, сам исчез в бору. Вышел из него так же тихо, как и вошел, через полчаса. Чтобы не испугать Михаила, несколько раз постучал палкой по дереву.
– След видел, как медвежий, но больно широкий, – вздохнул он. – Великаний. Фу-у, даже не знаю, что и думать об этом. В прошлом году такой же след видел, в декабре, в малиновском бору, у Эсски. По следу этого йети пошел, в волчью шкуру с двумя передними лапами уперся. Она висела на нижней ветке березы, свежая, видно, часа два-три назад с ним этот великан разделался. Поэтому не пошел дальше по его следу, с шатуном опасно встречаться.
Потом в феврале снова столкнулся с его следом, он там оленя задрал, опять же на Эсске, на восьмом километре, это в пятидесяти километрах от того места. А морозы этой зимой какие были? Около сорока градусов и больше… А он, видишь, не боится их. И вот снова след того же медведя. Ничего не понимаю, что же его привело сюда? А знаешь, как руки чешутся добыть этого великана, хотя бы не добыть, а увидеть этого старика.
– Таика?
– Да, да, Мишенька, ему, судя по следу, под шестьдесят лет или около того. Редкий медведь. Ростом, наверное, метра под три. На Эсске, у той избы, где еще вчера мы жили с тобой, его след видел. И здесь он такой же. Не один и тот же ли это медведь? Боюсь, что и здесь мы с тобою не задержимся, пойдем к Хромой белке, за Торн.
– Сама?
– Да, Мишенька, к шаману нужно идти, а то уже поджилки у меня трясутся. Этого еще не хватало. Сколько мне Бог отпустил жить, не знаю, но так неохота погибнуть в лапах медведя. Знаешь, сколько я их загубил в свое время?
– Нат.
– Тридцать восемь, – не сводил глаз с Михаила Муравьев.
– О-о-о.
– Вот тебе и «о-о», Мишенька. Но у меня теперь другие планы, Мишенька. Пока не разделаюсь с другим косолапым, нет желания уходить на тот свет. Давай выздоравливай быстрее, будешь моим помощником, если не забоишься, конечно.
– Кат, нат, нат, кот.
– Кто? – похлопал Степнова по плечу Муравьев и улыбнулся. – Та росомаха, в ковычках, Мишенька, которая мою жену убила и осталась за это безнаказанной. Но она не знает, что я догадываюсь, как ее имя, она не знает, где я выставлю на нее капкан. А то, что она придет ко мне, сердцем чувствую. Ладно, пойдем, только тихо, шаг в шаг за мной, ветки не ломай. Ты ж бывший разведчик. Постарайся. – И, разломив свое ружье и продув стволы, вставил в них патроны.
Так сделал и Михаил.
Без рюкзака идти легко, создается такое впечатление, что плечи превратились в крылья, поднялись над шеей, стали легкими, воздушными и вот-вот взлетишь, как во сне. Но Виктор шел очень медленно, осматривая каждую веточку, травинку или нагнувшись, проводил ладонью по белому мху, как по ворсу ковра.
Михаил, затаив дыхание, наблюдал за его движениями. Наконец, Муравьев, обернувшись к нему, остановился и не сводил с него своих глаз. Были в его глазах грусть, волнение. Сжал губы и, перекрестившись, забросив ружье на свое плечо, громко пошел вперед.
Но Михаил не стал повторять действия Виктора, а, мягко наступая на мох, крадучись пошел за ним. За плотными ветками двух молодых сосен открылась небольшая полянка. На ее середине стояла покосившаяся на бок изба. На потрескавшихся бревнах, поросших зеленовато-седым мхом, чувствовалась усталость. Дом был так же стар, как, видно, и его бывший хозяин Тихонов, и уже доживал свои последние деньки-годы.
Осмотрев избу, Михаил даже удивился рассказу Муравьева, что якобы лесорубы ее отремонтировали. Этого совсем не было видно. Дверная рама так же перекосилась, как и изба, дверь, упершись своим нижним углом в землю, была больше похожа на костыль, на который дом упирался, как дряхлый старик-инвалид.
Михаил потянул ее на себя, но Виктор его сразу одернул:
– Стой. Капкан это!
Не поняв, Михаил снова потянулся к двери, но Муравьев его резко потянул на себя:
– Отойди! – И показал на подпору, на скривившееся в своем центре бревно, упертое в крышу. Оно с молодой живой березы, в диаметре двадцать пять – тридцать сантиметров и с большим трудом выдерживало тяжесть покосившейся на него крыши дома. Посередине ее ствола хорошо просматривались трещинки, по которым стекал желто-оранжевый сок.
– Так.
– Молчи, Мишенька. Эта опора поставлена совсем недавно, она вот-вот лопнет, не выдержит тяжести крыши. А посмотри на дверь, она – та же самая опора, как и это бревно, только поддерживает три бревна под крышей. Ой, а посмотри на дверные царапины. Не топором сделаны, а, похоже, когтями медведя. И здесь он побывал. Хм, что ему от меня нужно? Все, все, пошли назад, а то скоро ночь. Там у меня место есть хорошее, переспим. Давай, давай, Мишенька, пошли отсюда. – И, перекрестившись, Муравьев быстро пошел назад.
Голод – не тетка. Такое впечатление, что в животе живет зверь, если ему вовремя не дали еды, то он пожирает все внутренности. И не просто пожирает, а, как паук, высасывает из них всю кровь, лишая организм энергии, сил. Единственное, что оставалось надежда, что это все скоро закончится.
Михаил, открыв глаза, чтобы хоть как-то не думать о голоде, посмотрел на небо. Звезд мало. Ковш Медведицы всегда привлекал его внимание. Почему-то ему всегда было жалко тех людей, которые жили на этих звездах, находящихся так далеко друг от друга. Он считал, что каждое созвездие – это одно государство, в котором живут близкие друг другу люди. На одной звезде живут родители, на другой – дети, на третьей – дяди с тетями, на четвертой – их дети, а на пятой – бабушки с дедушками. Хорошо на Земле, сел на поезд или на самолет и полетел в гости. А там этого сделать просто невозможно, так как между этими звездами расстояние в миллионы световых лет и космических кораблей, которые очень быстро летают, как самолеты на Земле, у них, наверное, еще нет.
…Но то, что под деревом, на ветках которого они с Виктором спят, брусничник, он хорошо помнит. Пока Муравьев наверху крепил бревна, он горстями собирал и жевал кисло-сладкую ягоду. Спустившись вниз, спрыгнул на землю и, не удержавшись, чуть не наступил в костер.
– О, Мишенька, а я только думал тебя будить, – услышал он голос удержавшего его за руку Муравьева. – Ну что, Мишенька, теперь я несколько часов посплю. Покушай сначала, кашу сделал пшеничную на медвежьем жире. Может, она из-за этого не так вкусна, как на сливочном масле, зато сытная. – И, зевая, передал Михаилу котелок, показывая, чтобы тот держал его за проволочную ручку. – Давай кушай, все до последней крупинки. Ружье – вот. – И показал Михаилу на двустволку, упертую в сосну. – Ну, давай, Мишенька. Сейчас четыре утра, в семь подъем. Нам далеко идти. Выдержишь?
– Та, – улыбнулся Степнов и, зачерпнув ложкой каши, обжигаясь, начал кушать ее.
Виктор, упираясь ногами на прибитые к стволу дерева палки, полез вверх.
…Сытость не только приятное чувство, но и опасное. Скорее всего, поэтому Муравьев и приготовил кашу перед тем, как ему нужно было ложиться спать. Но не подумал, что тем самым ставит в сложное положение Михаила, наевшегося досыта. Теперь ему нужно было бороться с дремой.
…А еще очень хотелось пить. Взяв котелок, Михаил, предупредив командира группы, начал спускаться к арыку. То, что на этом участке нет мин, им сообщил еще утром сапер. А в течение дня их группа так и просидела в засаде, никуда не двигаясь.
Михаил по скальной трещине сполз вниз и, нырнув в кустарник, на корточках пополз к арыку. В струну, натянутую между низкими ветками, он уперся носом. Холодок сразу же прошел по всему телу. Мина! Этого еще не хватало. Приподнялся, переступил через проволоку, а за ней вторая струна, потом – третья, четвертая, а до арыка, который казался совсем рядом, еще далеко. И вдруг он почувствовал то, чего сейчас боялся больше всего, нога его зацепила и потянула за собой струну. Щелчок, раздавшийся рядом, говорил о смерти. Закрыв глаза и спрятав руками голову от осколков мины, Михаил что есть мочи закричал: «А-а-а-а!»
…Открыв глаза, он вскочил и, поняв, что все это ему приснилось, осмотрелся по сторонам.
– Что там у тебя? – спросил сверху Виктор.
– А-ам, та…
– Уснул? – переспросил Виктор.
– Та, та, – признался Михаил.
– Бывает. – Бревна заскрипели на лабазе под повернувшимся телом Муравьева. – Выдержишь-то дежурство, Миша?
– Та, та, – громко сказал Степнов.
– Ну, давай.
Созвездие Малой Медведицы, как ни пытался Михаил, так и не нашел, мешали ветки дерева. Встал, на ощупь, медленно выставляя ногу вперед, обошел дерево, на котором был установлен лабаз. Постоял, прислушиваясь к ночным звукам. Было тихо. Лес спал. Но это не успокаивало его.
«Покой, он – вестник приближающегося боя», – вспомнились Михаилу слова их командира, капитана Зяблина. Мужика лет тридцати. Может, по возрасту, он и моложе был, но, глядя на его лицо, стертое афганскими ветрами и шрапнелью от камней, этого не скажешь. Да и поседел комроты раньше времени: за полгода семь человек погибло в его подразделении, а Витька Пашков, Сережка Балабаев, Игорь Бузинов остались живыми, но сильно израненными, инвалидами.
Михаил поморщился, вспоминая лица свих однополчан.
«А мне всегда везло. Один раз камнем после взрыва поцарапало шею, да две легкие контузии были. – Михаил вздохнул. – А Кузя две тяжелые контузии имел и перед самым дембелем ранение в плечо получил. Пуля задела какие-то мышцы и нервы, в результате чего шею его скрутило вправо. А от контузии еще и пострадали мышцы на лице. Врачи говорили, что из-за этого он инвалидом станет и говорить хорошо не сможет. Да, да, так именно и было.
А когда я после третьего курса из университета приехал домой на короткую побывку, встретился с ним, чего почему-то больше всего боялся. Ведь мне всегда везло больше, чем ему в Афганистане. И как я тогда удивился, встретив не инвалида Кузю, а, как всегда, здоровяка, весельчака и балагура. Даже не верилось, что после того ранения он так хорошо восстановился.
А потом узнал, что он еще и в аварию на лесовозе попал, прицеп на гололеде ушел вправо и кабину потянул за собой и бревнами падающими ее сорвало вместе с Кузей. И после этого он выкарабкался, так что еще неизвестно, кому больше везло. Ему всегда везло на людей, окружающих его, и благодаря врачам, а после другу его отца Муравьеву. – Михаил посмотрел на лабаз, где спал Виктор. – А ведь я тогда ему и не поверил. И так судьба сложилась, что теперь сам должен пройти курс лечения медвежатника Муравьева. Восстановлюсь ли? Да и как это возможно?»
С шумом какая-то птица уселась на высокую ель. Михаил напрягся всем телом и не сводил с ее вершины глаз. То, что это прилетел глухарь или копылуха, понял сразу. Глянул на костер. От него ничего не осталось, даже красных углей не видно, покрывшихся зольной пылью.
Сдавив в руках ружье, стал вглядываться в очертания еловых веток, которые все лучше и лучше просматривались на фоне белеющего неба. В самом верху ели две макушки. Михаил не ошибся, это были две еловые макушки, и не сводил с них глаз. Сняв с предохранителя ружье, прицелился в них, ожидая, какая из них оживет.
– Мишь, глухарь не там сидит, – услышал шепот Виктора. – Он на сосне, что справа. На краю средней ветки сидит. Видишь? Только не вздумай стрелять. Нас здесь нет!
Михаил направил стволы ружья на сосну и стал искать сквозь ветки хоть что-то похожее на очертания птицы.
– Миша, ты меня слышал? – громко спросил Виктор. – Я сказал, нельзя стрелять.
«На этой ветке нет, – осмотрев одну из них, пришел к выводу Михаил. – На этой – тоже. А это, а это». – Взгляд Михаила остановился на сдвоенных ветках, трущихся друг о друга. С минуту не сводил с них глаз и никак не мог понять, это птица или нет.
– Ты меня слышал? – Муравьев стукнул Михаила по плечу.
– Та, та! – поднял вверх свое ружье Степнов.
– Сегодня еще нельзя стрелять. Ты пропал в лесу. Кузя сказал. Да? Ты пропал вообще, помнишь?
– Та, та, – закивал головой Михаил.
Обещанного часу для отдыха Виктор так и не дал Михаилу. Снова Муравьеву показалось, будто за ними кто-то следом идет. Как это он чувствует, не признался. Быстро собрались и тихонько пошли по только Муравьеву известной тропке.
Пройдя выруб, плотно заросший березняком с ольхой, молодой сосной с можжевельником, пошли по «мокрому» лесу, расположенному в низине. Здесь деревья – тонкоствольные ель с сосной, мокрыми кажутся. Кора у них черная. Зеленый мох в сухом болоте, как ковер мягкий и высокий, через секунду там, где продавишь его ногой, быстро поднимается и скрывает твой след.
Удивительно. Сколько Михаил в таких местах ни бывал, а на это никогда не обращал внимания. А вот теперь идет следом за Виктором и видит все это.
Правда, идти тихо по такому болоту не получается, местами стоит вода подо мхом и травой, чавкает. Где-то на ветку наступаешь, но она мокрая, не лопается, но издает какой-то протяжный звук, похожий чем-то на крик испугавшегося или раненого зайца. Пусть все это происходит не так уж и громко, но если за ними кто-то следом идет, может все это слышать.
Боясь этого, Михаил часто оглядывался, смотрел по сторонам, но ничего, кроме стволов деревьев, не видел.
– Давай, давай, не отставай, – торопил Михаила Виктор.
И тот снова ускорял шаг, сильнее и сильнее хлюпая по зеленому мху, проваливаясь глубже и глубже в его пучину. Ноги устали, и еще как! Особенно бедра. Создается такое впечатление, что они внутри наполнились цементным раствором и вот-вот превратятся в какие-то бетонные формы, которыми Михаил уже не сможет не то что управлять, а даже передвигать их.
И рюкзак тяжелее и тяжелее становится. Хорошо, что он не нажал тогда на курок и не убил глухаря. Ему бы пришлось еще и его тушу трех-пятикилограммовую на себе тащить. Виктор бы его не взял, у него и так рюкзак огромный. Чего только в нем нет: и патроны, и дробь с порохом, и соль, и медвежий жир, и сухой спирт, и спирт, и фляга с какой-то микстурой для Михаила, и…
Вспомнилось, как в Афганистане, когда они в горы уходили на несколько дней, чего только с собой ни несли кроме сухого пайка и патронов, да еще и бронежилет на себе, мины или ленты с патронами для пулемета… А еще ему, молодому, «дед» подсунул на всякий случай десять коробок с автоматными патронами да три гранаты. А Мишка тогда, запуганный старшими товарищами, что может в бою ему и этих боеприпасов не хватить, брал что давали. И если бы сержант, его командир, это вовремя не увидел, то тащил бы на себе всю эту тонну.
Но, спасибо командиру отделения, увидел и наехал, как полагается на «бойцов», оставшихся в казарме в ожидании борта, на котором они вот-вот улетят в Союз на дембель.
«Хорошо не убил глухаря…» – громко хрустнул сухой веткой Михаил.
– Слепой, что ли? – выругался Муравьев.
– Та, да, – срываясь на громкое дыхание, выдавил из себя Степнов.
Виктор, внимательно смотря в глаза Михаилу, сощурился и, присев, сказал:
– Поздравляю с новой буквой.
Михаил, еще не поняв, о чем говорит сейчас его старший товарищ, остановившись, сделал шаг назад, и снова под его ногой громко хрустнула ветка.
– Спасибо, тебе, дорогой. Ты че, Мишенька? – И повернул указательным пальцем у виска. – Ты что, Мишенька, не видишь, что из болота вышли и нужно тихо идти, чтобы не наступать на ветки и вообще не шуметь? А?
– Да, да, те, т-те мна, – снова с испугу шагнул назад Михаил и, проваливаясь в мох с водой, оступившись, упал на спину.
– Ёклмнэ, Мишенька, ёкаранный бабай.
– Те, те, – ухватившись за руку Виктора, Михаил с трудом встал на ноги.
– Разведчик называется, – сплюнул Муравьев.
– Та, д-та.
– Мы же только что вышли из болота – и на тебе, наследил как. – Виктор указал на белый мох, замоченный черной водой. – Прямо на берегу все им рассказал. Дурачина ты, Мишенька.
– Та, та.
– Ладно, ёкаранный бабай! Назад идем. Жди меня здесь. – Таким злым за три дня Михаил еще ни разу не видел Виктора.
Муравьев скрылся на бугре, а потом через несколько минут, задом вернулся к Михаилу.
– Что стоишь, пошли. И попробуй мне только сейчас устать! – Резко отвернувшись от Михаила, пошел вглубь болота.
Теперь у Михаила не было возможности вспоминать былое. Виктор прибавил шагу, и теперь за ним успеть было почти невозможно. От напряжения начала болеть правая скула со шрамом, да так, что начала трястись нижняя челюсть. Желание ее поддержать рукой только и оставалось желанием, так как обе руки были заняты: одна держала лямку рюкзака, другая – оттягивала вперед от груди, насколько возможно, ремень от висевшего на плече ружья.
А рюкзак тут же напомнил о себе, давя своей тяжестью на грудную часть позвонка, тем самым сбивая не только дыхание, но и притягивая к себе мысли Степнова. Да еще и ноги все глубже и глубже утопали в болоте, их становилось все сложнее и сложнее вытягивать наружу.
До боли, сдавливая зубами нижнюю губу, Михаил начал громко сопеть. Но если Виктор и слышал это, то все равно ходу не сбавлял.
Начали чесаться глаза. Михаил этого очень не любил, потому что он хорошо знал – это было связано не только с глазным давлением, а и внутричерепным, что дополнялось болью в висках, а потом и болью в лобной части головы.
– Сюда! – Резкий окрик Виктора сбил с плохих мыслей Михаила.
Оглядевшись, Степнов увидел Муравьева, стоявшего чуть сзади, слева.
– Отдышись! Нам еще долго идти. – И, подняв вверх ладонь, Виктор стал прислушиваться к звукам.
А время продолжало медленно течь, что невольно, с болью в мышцах, ногах ощущал Михаил. Его плечи от тяжести уже сложились на спине, как крылья, и создавалось такое впечатление, что они вот-вот вместе с лямками рюкзака, с руками обвалятся, оголяя позвонок, в болото.
Натянув на себя лямку, Михаил, освободив правую руку, дрожащей ладонью начал растирать глаза.
– Стой! Ты что, дурак? – В глазах Виктора блеснула искра. – Я что, тебя еще на себе должен тащить? Кто виноват, что сюда пошли, а, Мишенька? Ты пойми, сейчас ты снова на войне! За нами кто-то идет и, скорее всего, охотится на тебя. Ты это понимаешь?
– Да, да, – закивал головой Степнов.
– Я тебя поздравляю, Мишенька, ты стал новую букву «д» выговаривать. Не ошибаюсь?
Михаил, услышав эти слова, напряг лоб и вопросительно посмотрел на своего старшего товарища и, наконец, поняв смысл его слов, широко улыбнувшись, повторил:
– Да, да, да, да.
Похвала за поступок – это самая настоящая обезболивающая таблетка. Теперь у Михаила появилось второе дыхание и, забыв о тяжести рюкзака, о болях в висках, об окаменевших ногах, он не то что шел, а несся за Виктором, дыша ему чуть ли не в затылок. А испуга за то, что за ними кто-то гонится, он не ощущал.
Ручей Большой Вой был таким же узким, как и его брат, Малый Вой. Огибая болото по самому краю, его бурная вода, стекающая сюда между невысокими сопками, здесь отдыхала. Первые желтые и красно-бурые листочки, упавшие на воду с деревьев, напоминали рыбацкие лодки на озере. Слабенький ветерок то придавал им скорость, то, наоборот, останавливал, отражаясь от торчащего из трясины почерневшего от влаги корня-паука, или от кочки, снизу доверху покрытой ковром темно-зеленых веточек брусники.
Несмотря на усталость, Михаил не отрывал своих глаз от стайки мальков, плавающих на поверхности воды. Они что-то ловили, может, пыльцу с деревьев, может, личинок комаров, может, еще что-то микроскопическое, как цветочная пыльца, видимая только им.
«Как интересен мир, который нас окружает, – размышлял про себя Степнов. – У них он не такой, как у нас. Им не нужно ходить в школу, получать образование. Их мир очень прост и в то же время очень сложен и опасен. Они борются за свое выживание, прячась от хищников, поедая кого-то. И мы с Виктором сейчас, наверное, не отличаемся от них. Он думает, что за нами кто-то гонится. Если это не человек, то кто? Медведь, волк, росомаха? – освободив от лямки рюкзака плечо, Михаил вздохнул и посмотрел на Муравьева.
А тот, сжав губы, не снимая с себя рюкзака, замер, вслушивался в звуки леса.
«И зачем он меня взялся лечить? – продолжал думать Михаил. – Ну, заработает на этом. А сколько? Двадцать тысяч, о которых говорил Кузьма, и от кого-то еще получит столько же. Не понимаю. Кто-то, видно, за меня так же беспокоится, как Кузьма. Ну ладно, тот товарищ – он пытается отблагодарить меня за то, что я сделал в Афганистане, таща его, раненого, с высотки к бронетранспортерам, стоявшим на перевале. А кто второй? Кто? Редактор газеты? Нет, нет, тот человек из другого мира. Он постоянно находится среди городской и районной элиты, коммерсантов и может нечаянно что-то лишнее сболтнуть, чего Филиппов очень боится. А чего?» – эта мысль в последнее время все больше и больше волновала Михаила.
Да, он помнит, что попробовал во время выборной кампании поддержать мэра города и подготовил пару статей о нем как о законнике. Один из вопросов, входящих в его кандидатскую Программу был о преступной деятельности, связанной с незаконными вырубами, заготовкой и продажей леса. Она стала более организованной и охватила практически все стадии производственного цикла – от приобретения права лесопользования, выделения участков лесного фонда, заготовки леса до реализации, уплаты платежей и налогов.
Кое-кто из старых знакомых предупредил Михаила, чтобы тот не лез в такие дела. Да, да, это был егерь-пенсионер. Максим Федорович его предупредил по-простецки, по-доброму, рассказав несколько случаев о пропаже двух егерей, пытавшихся бороться с этими преступниками.
Но больше Михаила об опасности раскрывания этой темы никто не предупреждал. Да, да, все понимали, что мэру нужно что-то говорить, как-то привлечь к своей кандидатуре больше голосов. Хотя, с другой стороны, был прав редактор, сказав Степнову, что борьба с преступным вырубом леса в районе не входит в компетенцию мэра города.
А когда егерь Скобский Федор Иванович предложил Михаилу сделать в районной газете фоторепортаж о преступлениях, Степнова тоже никто не отговаривал. Только одна из корреспонденток в чайной спросила у него: «Тебе что, больше всех нужно? Жить, что ли, надоело?»
Стоп, стоп, а ведь это и было предупреждением, которое Михаил тогда сразу же осудил. А кстати, и обидел этим тогда Милявскую. Она после этого больше с ним и не разговаривала на закрытые в редакции темы, считая его безбашенным дураком. А он еще тогда отослал эту статью в окружную газету, но она почему-то так и не увидела свет. И, более того, была отправлена мэру района, который, не приглашая к себе Михаила, дал какой-то ответ в прокуратуру округа. А может, и не давал, так как в той статье не было фамилий, точных данных по незаконным вырубам лесов, о задержанных правоохранительными органами тех, кто этим занимался. Просто так, прозвучал холостой выстрел.
– Нам еще километра три отсюда идти. Только прислушивайся, ни о чем со мной сейчас не говори, – перебив размышления Михаила, тихо прошептал Виктор.
– Та, да, – согласился с ним Степнов.
Он пристально следил за действиями Муравьева, взявшего слегу, по бревну, лежавшему поперек ручья, перешел на ту сторону и, забравшись на кочку, тыкая слегой в болото, начал топтаться, потихонечку удаляясь вперед.
Это болото по размерам нельзя было сравнить с предыдущим. В ширину метров триста. И оно не такое топкое, как то, поросло небольшими сосенками, и буквально в метрах пятидесяти идущего по нему человека или крупного животного уже не увидать. Они скроются за деревцами.
Виктор вернулся назад минут через двадцать.
– Ну что-то слышал? – спросил Виктор у Михаила.
В ответ тот помахал головой.
– Ну и хорошо, Мишенька. – И помог ему надеть на себя рюкзак, подал Степнову ружье и быстро пошел по краю ручья, заросшего высокой зеленой травой в сторону сопок.
Третий день бега сломя голову. Правда, он проходит уже не так напряженно, как предыдущие два. Чувствуется, что Виктор успокоился. Идет медленно по ручью, наверное, по Большому Вою. Но, что удивительно, его протоки здесь шире, местами до десяти метров доходят и больше.
Муравьев теперь в болота не лезет, идет по верхам невысоких сопок, иногда спускается в низины, но только для того, чтобы взобраться на новую сопку. Судя по коловороту солнца, направляется на восток, значит, они скоро пересекут автомобильную дорогу на поселок Нагириш, потом – на поселок Зеленоборск и выйдут в девственную тайгу, раскинувшуюся на сотни километров до самой Оби и Иртыша.
Озерце, разлившееся в низине на сотни метров, мелкое. По всей его глади, куда ни глянь, торчат пни от деревьев. Нет, их не рубили, они погибли от болезней, и в первую очередь от воды, в которой росли.
– Это аквариум, – остановился на спуске к озеру Виктор. – Здесь Вой течет по краю и всегда разливается, независимо, есть дожди или их нет. Ручьи там, – указал себе под ноги Муравьев. – А там, – показав в сторону высокого ельника, – мой дом. Так что мы наконец-то пришли, Мишенька. Здесь всегда спокойно. Почему? Загадка. Стирку, баню устроим позже, после отдыха. Как здесь сказочно! – Глубоко вздохнув, Виктор посмотрел с улыбкой на Степнова. – Увидишь, только, главное, с ума от этого не сойти.
Еловым запахом не надышаться. В избе он несколько кислее, чем в лесу. Дрова в печке горят спокойно. Нет, не так сказал. Смотришь на огонь, и создается такое впечатление, что он нарисован. Нет, тоже неправильно сказал. Не нарисован, а спокоен. Да, да, вот это слово больше подходит к описанию поведения огня, так же как и движения мыслей в твоей голове. Ни о чем не хочется думать, а просто сидеть на скамейке, вбитой в толстые бревна, из которых выложены стены избы, и смотреть на огонь.
Полянка у дома совсем небольшая, около десяти метров. Со всех сторон она упирается в мягкие стены еловых веток, местами заросших темно-зеленым мхом, свисающих с них.
Виктор принес подушку и положил ее на колени Михаилу.
– Это твое лекарство, – постучав пальцем по своей скуле, сказал он. – Привыкай.
Михаил, не поняв смысла слов Муравьева, поднял подушку, и первое, чему удивился, она легкая. Раскрыв ее, снова удивился: вместо привычных перьев или ваты она была набита сухим серым мхом.
– Пойдем за дровами, заодно научу тебя здесь ориентироваться, – позвал его Муравьев.
«Тоже верно». – Разгоняя усталость в теле, Михаил встал со скамейки и пошел за товарищем.
– Смотри под ноги, – говорил Виктор, – дорожка к избе не просто нахожена, а вытоптана, в дерне идет постоянное углубление. Видишь? – остановился и, обернувшись к Михаилу, спрашивает Муравьев: – Если потерялся, не паникуй, иди в любом направлении и смотри себе под ноги. Когда найдешь тропку, а ее всегда найдешь, иди по ней в любую сторону и, опять же, внимательно смотри под ноги. Через двадцать – тридцать шагов увидишь указатель: палку с заостренным концом. Куда показывает этот конец, там и изба. Понял? Тропки сделаны, как паутина, и идут в центр ельника, а из центра ельника в сосновый бор. Сам ельник небольшой. С одной стороны речка Эсска, Вой мы уже прошли, они недалеко друг от друга протекают, но не сходятся. А с другой стороны бор и болото. Все запомнил? – Виктор пристально посмотрел на Михаила. – Ну и хорошо. Дров здесь не храню, сыро. А сама изба сложена из еловых бревен. Но не мною. Ей лет около ста, может, меньше. А место это названия не имеет, для тебя. Понял? – И ткнул своим указательным пальцем в грудь Михаилу. – Для всех это – секрет. Медведя, рыси, волка здесь нет. Наложено на это место какое-то заклинание. Правда это или нет, не знаю, но мой дед так мне говорил. Пошли за дровами.
А сосновый бор сильно зарос кустарником ольхи, что, пожалуй, и отпугивало появлявшихся в таких местах туристов, охотников и ягодников. В тайге человек не хозяин. Хозяин – медведь.
Михаил догнал Виктора. А тот и не торопится, идет осматриваясь. И нашел то, что искал, огромную сосну. Она еще нестара, несухая, ствол покрыт коричневой корой. Около корня, вывороченного наружу и напоминающего застывшего огромного осьминога, Виктор остановился.
– Будем распиливать, – моргнул он Михаилу и, достав из рюкзака сверток из двух толстых палок с накрученной на них проволокой, одну подал Степнову. – Натуральный лобзик. Давай помогай. – И, указав рукой на одну из «щупалец» осьминога, потянул на себя палку со струной, за ним, Михаил – на себя. Мелкий опил ссыпался на землю пыльцой, а углубление разреза, становилось все глубже и глубже, пока кусок щупальца корневища не повис на тонкой щепе.
Потом спилили вторую, затем – третью, четвертую.
Назад к избе уже вел Виктора Михаил. Войдя в ельник, Степнов сразу же стал углубляться в него и через несколько минут, с трудом пробиваясь между еловыми колючими ветками, вышел на «паутинку», которая и привела его к избе.
Потом еще несколько раз сходили в тайгу за дровами. Только в третий раз Михаил пошел в одиночку. Виктор остался готовить ужин.
– Только смотри, – предупредил он Степнова, – если что увидишь, не паникуй, показалось. Ты меня понял? И только не беги, а то еще хуже будет, потеряешься. У страха глаза велики, ничего не видят. И не забывай смотреть под ноги, чтобы тропку не потерять. Договорились?
Михаил махнул рукой и быстрым шагом пошел за дровами.
…Вроде шел по той же тропке и в ту же сторону, в которую двигались с Виктором, а ошибся. Это Михаил понял, когда под ногами стал проминаться и втягивать в себя его ноги зеленый мох. Вытерев пот со лба, осмотрелся по сторонам, кругом лапы елей. Они даже небо над ним закрывают, от чего местами становится в лесу совсем темно, как ночью.
Свернув направо, Степнов не ошибся. Через несколько минут вышел на сухой грунт, нашел тропку и, повернув налево, быстро пошел вперед. Через десять минут отчетливо расслышал удары топора – это Виктор рубил дрова. Значит, вышел к избе. Об этом говорил и острый конец палки, лежавшей на тропке, повернутый в сторону избы.
Улыбнувшись, Михаил пошел назад. Шел долго и чуть не сорвался с обрыва. Вовремя схватился за еловую ветку и, потеряв ногами опору, повис в воздухе. Подтянувшись на руках, уселся на краю обрыва.
«Растеряша-Маша», – вспомнил он слова своей тети, называвшей его так, когда он что-то терял.
Пошел по краю обрыва, и не зря, вышел в бор. А с ним закончилась и линия обрыва. Спуск к «аквариуму» был пологим. Сойдя вниз, к воде, Михаил лег на живот и, опустив разгоряченную голову к воде, прислонился к ней губами и начал пить. Она была холодной и сковывала челюсти, но зубы почему-то не ломила, как это происходит обычно от низкой температуры воды.
Второе, на что обратил свое внимание Михаил, вода в реке здесь была прозрачной. Присмотрелся, понял, что ошибся, в воде течения нет, значит – это омут или заводь. Светлый песок на дне, как и очертания веток, лежавших внизу, хорошо просматриваются.
Набирая в ладони воду, омыл ею затылок, потом всю голову. Кислый запах пота, идущий из-под одежды, напомнил ему слова Виктора о бане и стирке белья, значит, у него здесь созданы нормальные условия для жизни. Всматриваясь в гладь залива, испещренную сухими, давно погибшими остовами от елок и сосенок, торчавшими по всему периметру болота, почувствовал на душе покой. Наконец-то закончился этот непонятный бег от какой-то для них опасности.
Скинув с себя куртку и, подставив лучам солнца мокрую от пота рубашку, закрыв глаза, замер. Теплые лучи щекотали ему заросший волосами подбородок, грели виски и щеки. Легкий ветерок помогал солнечным лучам быстрее высушивать мокрую кожу на шее под расстегнутым воротником.
Где-то справа что-то шумно со скрежетом упало на землю. Вздрогнув, Михаил вскочил на ноги и невольно обратил внимание на то, что солнце уже спустилось на край леса и вот-вот начнет заходить за него. Прошел в сторону упавшего дерева, не сомневаясь в том, что это было именно так. И скоро в этом удостоверился. Сухая сосна, падая, цепляясь за соседние деревья, разломилась на несколько частей. Некоторые из них были короткими, около полутора метров. А вот высокий пень, оставшийся от упавшего дерева, привлек его внимание, и он от удивления чуть не вскрикнул. На нем остались очертания свежих глубоких царапин. Создавалось такое впечатление, что сломал дерево крупный медведь, сильно ударив по дереву когтистой лапой.
С испугом Михаил стал осматриваться по сторонам. Медведя, который мог это сделать, не видно. Бор из-за того, что сосны растут здесь неплотно, просматривается далеко в свою глубину. И если сломал сухое дерево медведь, то он бы не стал прятаться от Михаила. Нет, другому животному сделать это не по силам. Разве что лосю, но у него когтей нет. И росомахе не по силам сломать ствол такого толстого, в обхвате в четыре ладони, дерева.
Подняв две короткие дровины, Михаил поторопился к ельнику. Дорожку и не нужно было искать, ему повезло, она сама легла ему под ноги и привела к избе. А какой запах стоял на поляне, аж слюнки у Степнова потекли! Это было не что иное, как грибной суп, догадался Михаил, громко сказав выходящему из избы Виктору:
– Та я прашел.
Нащупав ногой кроссовки и надев их, Михаил крадучись, дотрагиваясь руками до стола, потом до стены, остывшей печи, прошел к двери. Скрипнув, она отворилась, и свежий воздух леса, наполненный кисловато-грибным и еловым запахами, выплеснулся ему в лицо. Поеживаясь, Степнов вышел из избы и, открыв рот, глубоко вдохнул в себя этот необычный аромат ночного леса. Посмотрев на звездное небо, выдохнув, снова стал вдыхать в себя новую порцию воздуха, только теперь уже не торопясь, пробуя его на вкус, как вино.
Несмотря на ясную погоду, стоявшую уже несколько дней, воздух в лесу был сырым. Он забирался под одежду, обдавая кожу своим прохладным дыханием, отчего начинало знобить, и руки сами по себе натягивали свитер, пытаясь перекрыть все пути для сквозняка к телу.
«Но это глупо, – подумал Михаил, – а нужно просто привыкнуть к резкому изменению температуры, от жары в избе к прохладе леса».
Поеживаясь, Степнов стал всматриваться в окружающее пространство. Очертания деревьев начали потихонечку проявляться в красках ночи. Справа, куда сейчас ему нужно было идти, прорисовывались еловые лапы и между ними проход к туалету. Протянув руки вперед, Михаил, потихонечку переставляя ноги, двинулся туда. За елями уперся в забор из длинной палки, прибитой между деревьями, и, касаясь ее рукой, пошел дальше, пока не уперся в небольшую постройку из тонких веток туалета. Нащупав справа полку, вытащил из кулька, лежавшего на ней, коробок со спичками и зажег свечу. Яркий свет огонька ослепил. Опустил глаза вниз…
Когда возвращался к избе, уловил носом запах кедровой шишки.
Жаль, вчера он не нашел времени посмотреть на то, как Виктор шелушит шишку. Хотя навряд ли это отличалось от того, что делали его дед с отцом: использовали два бруса с набитыми на них рейками, которые при вращении раздавливали шишку, и она измельченной падала на сетку, сквозь которую орехи просыпались вниз.
Сделав несколько шагов влево, нащупал дробилку рукой, ощупал ее, и не ошибся. Она была сделана также. Нагнувшись, нащупал рукой гору шелухи и, взяв ее в горсть, поднес к носу, принюхиваясь к ее резкому, почему-то с кислинкой, запаху. Потом, шевеля пальцами, начал сбрасывать с ладони шелуху, пытаясь найти хоть одно зернышко кедрового ореха, и это ему удалось. Попытался раскусить его, но это оказался не кедровый орех, а скорлупа от шишки. Зуб, которым пытался ее раскусить, заныл от боли, и тут же появилось ощущение, будто разорвал рубец на щеке.
Поглаживая подушечками пальцев недавно зажившую рану, влаги на ней не почувствовал, как и привкуса крови во рту. С одной стороны, это успокаивало, с другой – волновало. Одно время после операции сшитая щека долго не заживала, гноилась. И если это снова произошло, то нужно было срочно ехать в поликлинику или в больницу.
Второе, что заставило Михаила задуматься, Виктор вчера говорил ему, что здесь, в этой избе, в этом году он еще не появлялся. А откуда же у дробилки образовалась куча кедровой шелухи? И он навряд ли занимался шелушением шишек, так как они по дороге ни одной из них не подобрали. Значит, здесь еще кто-то недавно жил, собирал орехи, ягоду у реки. И зачем Муравьев тогда врет, что в избе все осталось на том же месте, как в прошлом году он здесь все оставил. Август только закончился, время сбора кедровой шишки.
«И вообще, зачем он меня постоянно обманывает? Цену себе набивает, что ли? – с обидой думал Михаил. – Удивительный человек, а зачем ему это? А-а, может, он пытается психологически воздействовать на меня, чтобы я жил в постоянном испуге и думал о чем-то другом, забыв о своей инвалидности? Может быть. Хм, но я и так постоянно думаю, вот только сказать, о чем думаю, пока не могу. А жаль, столько вопросов накопилось, которые хочется задать Муравьеву. Стой, стой, нужно тренироваться говорить…»
Что-то громко зашумело, будто дерево упало. Михаил вздрогнул, всматриваясь в темноту леса, и, хватаясь за забор, быстро пошел в избу за ружьем.
– Что произошло? – спросил у Михаила Виктор.
– Та, та, ух-ло-то. Нат, у-уло.
– Треснуло или ухнуло? – переспросил у Михаила Муравьев.
– Енло.
– Треснуло. Этого еще не хватало, – соскочил с нар Виктор и, натягивая на ноги ботинки, взяв ружье, вышел из избы вслед за Михаилом.
Еловый лес по звукам не сравнить с сосновым. В бору хоть деревьев не так и много, как в еловом, а звуков полно. А вот в еловом не так, звук бьется о косматые ветки, как бабочка в закрытом бутыле, и успокаивается, не расходясь далеко.
– Может, дерево упало? – вслушиваясь в ночь, прошептал Виктор.
– Да, да, – выпалил Михаил.
– А где?
– Та, та, – махнул рукой за избу.
– Хм, под берегом на обрыве две елки наклонены были, видел? Они?
– Нат, нат, – замахал головой Михаил. – Шам, у-у-у. – Й-шу-у-ум.
– Молодец. Если шум был, то, значит, падая, дерево о другие деревья цеплялось?
– Та-а.
– Еще темно, Миша, мы сейчас с тобой в лесу слепые. Если медведь рядом, то он нас будет хорошо видеть и подберется, не услышишь, позавтракает нами. Пошли назад. – И, приоткрыв дверь, пропустил в избу Михаила. – Давай лучше поспи, еще часа два у нас с тобой есть до рассвета.
Усевшись на скамью, Михаил зашипел:
– Шушшка.
– Шишка? – переспросил Виктор.
– Тама.
– Шишка. Хочешь шишки поесть? Утром соберешь, там есть небольшой кедровник, у болотца.
– Н-нат. – И, вращая рукой, повторил: – Шушшка.
– Да, там я ее молю. И что, Мишенька? – Виктор никак не мог понять, что ему хочет сказать Степнов.
– Утро.
– Вот и правильно, Мишенька. Если ты хочешь шишки, то обязательно найдем время, чтобы заготовить ее на зиму. Спи, – сказал Виктор и вставил затвор в дверь, – и не забудь про повязку и подушку.
Блики огня из печи заиграли на потолке избы. Следя за ними, Михаил задумался.
«Как здесь прост мир. В лесу, чтобы выжить, нужно создать несколько условий: построить дом или землянку, и обязательно с печкой, иметь оружие, удочку, топор или пилу и теплую одежду. Все зависит от того, будешь ли ты сыт, будет ли у тебя тепло и будет ли у тебя защита от хищных животных. Где проще жить, здесь или в городе?
Одному здесь жить очень сложно. В городе привычнее, так как там ты научился жить: зарабатывать деньги, а деньги – это все. Но как выжить журналисту, не умеющему говорить? Можно письменно задавать вопросы. Редактор против этого. Если работать внештатно с газетой, то гонораров не будет.
Единственный выход – учиться новому делу: плотницкому, малярному и устроиться в какую-нибудь строительную бригаду. Другого выхода нет». – Михаил закрыл глаза и, ощущая волны тепла, идущие от печи, лег на спину, подставляя им свою щеку с повязкой.
«Интересно, смогу ли я говорить? Память после аварии восстановить удалось, пусть еще не полностью, но чувствую, что это возможно. Лучше всего возвращаться в детство, но не в войну…
Нет, инвалидом нельзя оставаться, нужно жить, вставать на ноги и работать. Может, стать помощником Виктора? Кузьма говорил, что разными делами занимается. Он – проводник, водит богатеньких людей по лесным окрестностям, дает им возможность пожить в диких условиях тайги. И платят ему они за это неплохо. Нет, конкуренты Виктору не нужны, хотя ему уже за семьдесят». – Глубоко зевнув, Михаил погрузился в сон.
– Ничего не понимаю, все обыскал, а упавшего дерева нет, – разгоняя веником скопившийся в бане дым, шепчет Виктор и трясет мокрыми еловыми ветками над животом Михаила.
Но Степнову сейчас не до размышлений на эту тему. Глина, вернее, ил, перемешанный с глиной, подсыхая, стянул кожу на лице, как клей. И вот теперь в бане, начиная размокать от горячего пара, растекается, заливая ушные раковины, протекает в ноздри, и хочется чихнуть.
– Перевернись.
Команду Виктора Михаил выполняет тут же, без замедления и, положив подбородок на бревно, пытается из живота выдохнуть воздух наружу, чтобы вытолкнуть набежавшую жижу из носоглотки. Ему это удается.
Поглаживание веток по спине Степнов, занятый очисткой носа, вначале и не уловил, только чуть позже, когда почувствовал обжигающие удары по лопаткам, по пояснице, по бедрам и икрам ног.
– Бегом в воду.
Михаил с трудом, больно ударившись коленом, соскользнувшим с бревна, встает на ноги и, так и не открыв глаз, на ощупь, с помощью руки Виктора, толкает вперед дверь и по его команде прыгает вниз.
Вода в реке холодная, до немоты. Бултыхаясь в ней, Михаил фыркает и растирает ладонями лицо, глаза и только после этого открывает их.
– Фу-у-у! – упершись пятками в рыхлый ил, кричит Степнов и встает в полный рост. Но, наступив ногой на ветку, пытается переступить ее и, споткнувшись, проваливается всем телом в пучину воды и снова, громко хлопая руками по ней, кричит: – Ур-ра-а!
– Что ты сказал?
Слышит Михаил голос Виктора и в ответ что есть силы кричит:
– Ур-ра-а!
И только теперь он чувствует температуру холодной воды, которая еще не сковывает его тело, пропитавшееся горячим воздухом бани.
– Вылезай! – громко говорит Виктор, – Давай еще раз оботри илом лицо и лезь в баню.
Третий раз Михаил, набрав в пригоршни глины с илом, обтирает этой скользкой и в то же время шершавой смесью лицо и, смывая с рук грязь, по лесенке на ощупь поднимается на порог бани. Подталкиваемый рукой Виктора к печи, к широкой трубе, усаживается на нары из бревен и, подставляет лицо горячему воздуху, собравшемуся у ее красного бока. Жар от трубы идет очень сильный, и Михаил отсаживается от нее чуть подальше.
– Ты слышал свои слова? – оббивая себя еловым веником, спрашивает Виктор.
Михаил в ответ качает головой.
– Ты сказал «ура». Повтори.
С трудом размыкая склеенные илом губы, Михаил громко говорит: «Ур-р-ра».
– А раньше так говорил?
Михаил снова качает головой.
– А скажи: Ви-тя.
– Ва-а-та, – произносит Михаил.
– Вот шкодник! Да ты ленивец! А ну-ка, давай я за это сейчас тебя хорошенько банным веничком постегаю. – И, поддерживая рукой Степнова за плечо, помогает ему встать и залезть на верхнюю полку.
– Пока на спине полежи. – И начинает обрызгивать его тело горячей водой и водить по животу ветками, потрясывая их. Из-за этого кожей ощущается сильное жжение, и Михаил невольно начинает постанывать.
– Жар – хороший доктор! – приговаривает Виктор. – Так что терпи, солдат, терпи.
И Михаил терпел, но сил удержаться от стонов, не хватало.
– Стони, стони, Мишенька. Это курс твоего лечения. Вот какие дела, Мишенька, – шепчет Виктор.
И вот наконец-то Виктор разрешил ему лечь на живот, но легче от этого не стало, жар колет своими коготками спину, предплечья, шею.
– У-у-у, – стонет Степнов.
– Стони, стони, Мишенька. Без этого все нужные мышцы на твоей ране не заработают. Стони, стони, Мишенька.
…И вот наконец-то банный час закончился. Набросив на себя одежду, Михаил уже бежит за Виктором в избу, где после жаркой бани достаточно прохладно.
Натянув на себя ватную куртку со штанами, Михаил по приказу Виктора лег на нары, после баньки нужно час-другой отдохнуть, чтобы новых сил набраться.
Муравьев, растопив печь, лег на нары, стоявшие напротив его бревенчатой кушетки, и, отвернувшись к стене, затих.
«Удивительный человек, – подумал Степнов. – Вроде кого-то и боится, а так беспечно себя ведет, дверь только на щеколду прикрыл и спит. Значит, здесь ему покойнее, чем там, где он их встретил с Кузьмой. А раньше, по молодости своей, мы ничего и не боялись-то. Забирались в любую избу, не обращая внимания, есть рядом медвежьи следы или нет их, печь топили, ели и ложились спать. Правда, тогда нашими охранниками были собаки. А здесь мы сами себе с усами, – зевнул Михаил. – Ну и хорошо…»
Обидно, когда нестерпимое желание спать разрывает какая-то внутренняя сила – проснуться и сходить по-маленькому. Но, что поделаешь, мочевой пузырь не резиновый, и как наполняется до краев, оповещает организму об «аварийной ситуации», и мозг, контролируя работу каждого органа, бьет тревогу. Именно она сейчас и приснилась Михаилу.
…По команде тревоги он, несмотря на усталость, первым соскакивал со второго яруса, на котором спал, даже независимо от того, что уже был почти дембелем. Хватал свое обмундирование со стула, впрыгивал в ботинки и, не зашнуровывая их, спотыкаясь через другие ботинки, стулья, расставленные в проходе между кроватями казармы, выскакивал в коридор. И если там была неразбериха, бежал к комнате с оружием, находящейся у самого выхода из их модуля, в любую секунду готовый выскочить из него на плац. Взрывы и пожар в нескольких модулях (одноэтажных деревянных казармах) ему запомнился на всю жизнь, когда душманы со стороны аэродрома, проезжая на своей машине, обстреляли из миномета их воинскую часть. Тогда погибло семь человек, более десяти были ранены.
А сколько раз эта «тревога» звучала в горах, где они вели боевые действия с душманами. И вот именно это умение – вскакивать, услышав только первые звуки выстрелов или взрывов, и бежать с места отдыха в какое-либо укрытие либо заранее обозначенное для этого место сбора или обороны, спасало ему жизнь.
Вот и сейчас, вскочив с нар, понимая, что ему уже совсем невмоготу, без обуви, выскочил на улицу, и сразу же кинулся к растущей справа от избы огромной ели. Зайдя за нее, ощущая холодную землю ногами, колясь о ветки и шишки, разбросанные под ее лапами, начал мочиться. И только после облегчения, громко вздохнув, открыл глаза и невольно удивился тому, что уже вечер.
«Ничего ж себе, лег на часок отдохнуть, – засвербела в голове мысль, – на голодный желудок, не съев ничего. Нет, так нельзя, а то еще не хватало на старости лет добавить ко всем болячкам язву желудка. А это еще хуже, по сравнению с зубной болью. Гастрит многому научил», – и, боясь того, что вот-вот, как и раньше, что-то начнет карябать и скрести коготочками внутри живота, стал осматриваться по сторонам в поисках хоть какого-нибудь кустика брусники или черники, чтобы поесть ягоды и с помощью них хоть на какое-то минимальное время затушить ощущение голода.
В ту же секунду ветер, обрушившийся на поляну, у избы поднял вверх весь легкий мусор – веточки, солому, золу с кострища, образовав серый туман, заигравший блестками, падающими на землю.
Убрав руку от глаз, Михаил стал всматриваться вглубь леса, ища виновного в этом непонятно откуда взявшемся внутри еловника смерче. Ежась от холода и испуга, Михаил сделал шаг назад, чтобы вынырнуть из-под колючих лап ели, но тут же, заметив на ели, растущей напротив огромную птицу, замер.
Это был филин. Да, да, Михаил хорошо знал очертания ночного хищника и, не отрывая глаз, следил за ним, ожидая его дальнейших действий.
«Уугу, уугу, уугу».
От громкого крика птицы, мурашки пробежали по всему телу. И больше всего испугало то, что была птица огромная, а желтые круги ее глаз – яркие, светились словно фонари. И ко всему еще создавалось такое впечатление, что филин видит Михаила и ждет его. А сил у птицы, судя по ее размеру, будет вполне достаточно, чтобы схватить человека своими когтями и разделаться с ним.
Присев на корточки, Степнов ощупал под ногами землю в поисках палки или какого-нибудь другого предмета, которым можно было хоть как-то защититься от пернатого хищника. В ворохе веток с иголками пальцы наткнулись на кусок дерева величиной с кулак. Попытался поднять его, но оно не поддалось, видно, это был корень ели.
Что-то спрыгнуло на поляну с крыши избы. Легко, бесшумно. Похоже, что рысь.
Опустив на несколько сантиметров мешавшую глазам ветку, Михаил всматривался в животное. Да, не ошибся, это рысь. Нет, она не боялась филина. А тот, рассматривая ее, расправив крылья, продолжал ухать. Рысь же, став посередине поляны, подняв вверх лапу, будто защищаясь от филина, громко вскрикнула:
– У-у-а-а-ам, ии-у-у-ам. – Словно предупреждала ночного хищника, что она тоже сильна и не поддастся ему.
Протерев слезящийся глаз, Михаил продолжал внимательно следить за ними обоими. С минуту животное и птица молчали, смотря друг на друга.
Ноги у Михаила затекли от неудобного положения, но Степнов боялся перенести свой вес на левую ногу, чтобы ослабить напряжение на правой ступне.
– Угу-уг-гу, – ухнула птица.
– У-у-й-я-я-я-ум, – громко откликнулась на уханье филина кошка. Она вся в напряжении, оскалив клыки, следила за птицей, готовая в любое мгновение обороняться или, наоборот, наброситься на нее. И резко завыла: – Йи-и-пыг – ойка-а. – Михаил от этого звука невольно сморщился, втягивая голову в плечи.
– Угу-уг-г, – ухнула птица, – Вор-ркати-ы, об-бер-регай гостя. Уг-гу.
«Словно переговариваются между собой, и крики их похожи на человеческие слова», – подумалось Михаилу.
Филин снова раскрыл крылья, и Михаил в этот момент увидел вместо птицы человека, сидевшего на ветке. Испугавшись такого видения, отпрянул назад и, потеряв равновесие, сел на землю, таща за собой еловую ветку, за которую держался рукой.
Рысь, услышав этот звук, вскочила на ноги и вытянула спину вверх и, смотря на Михаила, зашипела: «Йи-и-пыг – ойка-а, ур‑р‑р хот». И в одно мгновение, вскочив на крышу избы, исчезла с глаз Степнова. Услышав этот кошачий крик, Михаил снова вздрогнул, словно понял, что рысь не прогоняла его, а дала понять, что филин – это старик, а Михаилу нужно идти в дом.
С удивлением Михаил глянул на ветку, где сидел человек-филин, и в ту же секунду закрыл свои глаза рукой от сильного вихря, поднявшегося на поляне.
Вскрикнув от боли, Михаил отдернул руку от ветки, впившейся своим острым концом ему в запястье, и, встав на ноги, щуря глаза, вышел на поляну. Ветер в ту же секунду утих, словно его и не было, как и филина на ветке дерева, рыси – у избы. Попавшая в нос пыль, щекотя ноздри, заставила его чихнуть. Осмотрев ладонь, обтер пальцами кровоточащую царапину и, посмотрев по сторонам, глубоко вздохнул.
На поляне никого нет, черные краски вечера уже растворились в молочном тумане. Оказывается, это был не вечер, а рассвет, убиравший черную мглу ночи. И на поляне у дома все на местах: зола на кострище не тронута, мелкие ветки, сложенные возле него, не разбросаны сильным ветром.
«Не тронута? Почему так? Приснилось, наверное, – глубоко зевнув, подумал Михаил и еще раз осмотрелся. – А что здесь должно быть не так? – спросил он у себя. – Приснится же!» – и, открыв дверь, вернулся в избу и, забравшись на нары, укрылся ватником. Дрожь в руках и ногах стала униматься. Сон начал укутывать сознание Михаила в пелену тумана, уводя его в свой мир.
Запах гречки щекочет ноздри. Виктор медленно большой деревянной ложкой помешивает кашу в котелке, висящем над оранжевыми углями костра.
– Ну-ка, попробуй. – Муравьев протягивает ложку с темной жижей к лицу Михаила.
Подув, Степнов со свистом втягивает в рот ее и, причмокивая, сосет.
– Угу, угу. – И поднимает вверх большой палец.
– Понравилось? Распробовал, что я сюда добавил?
В ответ Михаил машет головой.
– Ну, тогда вот еще одну ложечку попробуй. – И, зачерпнув жижи из котелка, подал ее Михаилу.
Взяв ложку, Степнов поморщился и, раскрыв немножко ладонь, посмотрел, что там. Оказывается, широкий темно-красный рубец с разорванной кожей и запекшейся кровью.
– Что там, покажи? – просит Виктор.
Взяв ложку в другую руку, Михаил раскрыл перед Муравьевым правую ладонь.
– Где это ты так? Спросонья, видно, порезал чем-то руку. В избе вроде нечем? Может, когда в туалет ходил, веткой порвал.
Михаил, громко вздыхая, кивает головой.
– Глаза не забывай открывать, – смеется Виктор. – А то так можно и без них остаться.
– Да, та, – соглашается Михаил и шепчет: – Рррката.
– А что это такое? – У Виктора появляется напряжение на лице.
Михаил вопросительно смотрит на Виктора и, подумав, сжав губы, показывает рукой вниз, на огромную лапу вековой ели.
– Об нее зацепился ногой, значит. Ну ладно. Пойдем сейчас рыбачить, а то крупы у нас с тобой немного осталось, пора на лесную пищу переходить. Так я о чем? Догадался, что в каше?
Опрокинув в себя остывшую жижу из ложки, поймал языком мягкий шарик, раздавил его и скривился.
– Йгада.
– Какая? – улыбается Виктор.
– Бррр-ка.
– Ру, ру, повтори.
– Ра, ра.
– Как волк воет? – не отстает от Михаила Виктор.
– А-а-а, – догадался Михаил и, вытянув губы трубкой вперед, завыл: – У-уу-у-у.
– Ну! Брр-рус-ни-ка.
– Ррр-ру-у-уу-ка.
– Забыл слог «ка» сказать. Подумай, ты же помнишь там, у себя в голове, все слоги? Ну а я о чем? Попробуй.
Михаил напряг лицо, глаза начали краснеть:
– Бэ, бэ, бэ, рррр-рушс-ниии-ка.
– О, так, может, будешь петь, а не говорить, у тебя так лучше получается, Мишенька. Вот такие, парень, дела.
– Бэ-э, бэ-э, бэ-рррр-рушс-ниии-ка, – снова повторил это слово нараспев Степнов. – Та-ам бэ-бэ-рррр-рушс-ниии-ка.
– Ну и лады. Молодец. Всего три жменьки, а как вкусно, правда? – И накрыв крышкой котелок, пошел в избу.
Осмотревшись, Михаил подошел к той ели, на которой, ему снилось, что сидел филин. Ветка, на которой он сидел, высоко, но все равно хорошо видно, что на ней не везде растут иголки. В двух местах даже коричневая кора с нее содрана. Но это еще ни о чем не говорит. Но то, что на ней может уместиться человек и она его вес выдержит, не верится. Ту ветку, если хорошенько попробовать, можно об коленку сломать. А тот человек весил, ну, около пятидесяти килограммов. Пусть даже сорока.
Виктор вынес из избы две глубокие алюминиевые миски с ложками, поставил их на столик и снова ушел в избу.
Михаил вышел на серединку полянки, где сидела рысь. На земле следов нет, а вот то, что черный грунт серебристый, вернее, присыпан серой пыльцой, заметно. Присел, провел пальцем по земле, полоски нет, а вот указательный палец стал серым. Зола? Точно зола.
Провел указательным пальцем левой руки у себя по лбу, на нем черная грязь осталась. Это тоже не доказательство, что сон был явью.
Михаил подошел поближе к избе и глянул на карниз крыши. И, наконец, то, что он искал, обнаружилось – след трех когтей, процарапавших бревно. Справа еще такие же царапины. Все-таки то, что он видел здесь, похоже, было не во сне. Вот только было это или вечером, или на рассвете… А на самом деле солнышко еще только начало спускаться к горизонту со своего зенита. Удивительно.
«Так это следы от рыси и филина, или нет?»
Заболела рана на ладони.
«А мочился я под той елью. Запах-то, наверное, еще остался. Нужно проверить. – И подойдя к дереву, присел около него, принюхиваясь к воздуху. – Не ошибся, выходит».
– И откуда здесь столько пыли, вроде и ветер сюда никакими усилиями не загнать, – вслух, раскладывая по тарелкам кашу, говорит Виктор. – Ничего не пойму, окно и ручка от двери в саже, как и сама дверь, стол. Не слышал бури? – посмотрел он на Михаила.
– Н-на-н-нет, – пропел Михаил.
– Вот такие, паря, дела, – вздохнул Виктор. – Ну, что стоишь, давай перекусим и пойдем порыбачим. Я, пока ты дрых, успел и парочку червей найти. Нужно их потом еще и на зиму заготовить. На Эсске знаешь, какой клев?! У-у-у! Особенно на Ты, вроде так называют речку или ручей, что с другой стороны в Эсстытор попадает. Это я о Торском озере говорю.
– Да, та, – согласился Михаил, усаживаясь рядом с Виктором.
– Кстати, вспомнил, что обозначает Вой. Ну, это я о Малом и Большом Вое. Вой, по-хантыйски, это зверь. Представляешь? Узнать бы эту легенду. Самый большой зверь здесь в тайге или медведь, или лось. Тогда почему их именами не назвали ручьи? Что получается, в одном месте живут только большие звери, в другом только маленькие. Ох, а ведь старых ханты и манси здесь почти не осталось. Скоро пойдем к Хромой Белке, может, он что расскажет.
Зачерпнув ложку каши, Михаил начал ее медленно жевать, с причмокиванием.
– Куус-ссс-снааа! – громко напевая, похвалил он творение Виктора.
Под кустом малины, нависшим над водой, шурогайка брала чаще. Три-четыре щучки одна за другой, потом перерыв, тянущийся несколько минут. Бывало, на рыбью кишку накидывались сразу по несколько щучек и повисали на большом крючке.
Михаил увлекся рыбалкой, ходил по небольшому участку и вылавливал темно-серебристых шурогаек, которых Виктор называл травянками. Почему? Потом расспросит обязательно, а сейчас он старался как можно больше поймать рыбы, понимая, что она может стать их продовольственным запасом на долгое время.
По подсказке Виктора понатыкал в землю по всему участку, по которому ходил, очищенных от листвы ольховых, березовых веток и пойманную рыбу через жаберные крышки насаживал на них.
Муравьева рядом не было, он ушел дальше.
Распоров живот щучки, Михаил вырвал из нее кишку и, насадив ее на крючок, стал осматриваться, куда забросить удочку. Справа, откуда он только что пришел сюда, клевать щучка перестала. Под кустом тоже перерыв. Может, подальше забросить кишку? Но для этого нужно нарастить леску. Сделать это или нет?
Красный шар солнца, коснувшийся вершин леса, говорил о том, что вот-вот придет ночь. Так что лучше заняться сбором рыбы и отнести ее в избу. Последнее желание перетянуло, и Михаил взялся за это дело. Аккуратненько, удерживая рыбу, втыкал в ее пасть кончик ветки и вытаскивал его из жаберной крышки. Получилась целая вязанка с рыбой.
Сколько шурогаек в общем поймал, так подсчитать и не удалось, сбивался. Вечно что-то мешало этому. То крупный ворон, усевшийся на сухом дереве, наблюдавший за Михаилом. То огромная гора-муравейник, растущая на берегу реки, которую сразу и не заметишь. То черная ветка, ожившая рядом с ногой и исчезнувшая в кустарнике – змея.
Закинув на правое плечо четыре вязанки с рыбой, и остальные три держа в левой руке, пошел к избе. Звуки удара топора удивили Михаила. Неужели кто-то пришел в их избу? Затаив дыхание, прокрался к избе. У полянки остановился и стал дожидаться того, кто появится у избы. Но, когда увидел Виктора, вздохнул.
– Фу-у-у.
– А-а, ты, Мишенька. Что, испугался? – смеется Виктор. – А я понаблюдал за тобой, смотрю, ты так увлечен, что не стал тебя отвлекать. Много поймал?
Осмотрев улов Михаила, Виктор похлопал Степнова по плечу, сделав вывод:
– Для начала неплохо, но маловато. Это ж для нас с тобой не только мясо рыбное, но и свечи, и сушенка. Я сколько лет, когда в лес ухожу, беру с собою сухую рыбу. Не сильно соленую. Из нее можно и уху сделать, и в кашу добавить, и в суп крупяной. Но соль она тоже важна, без нее организм наш быстро ослабнет. Та-а, всему научу тебя, Мишенька. А сейчас, пока не стемнело, там, у реки, развесь ее на ветках. За день-два просохнет.
– А-а-а.
– Никто ее не тронет, Мишенька. Даже ворона с соболем. Знаешь, почему?
– Н-н-нат.
– Потому что ты там, где рыбу повесишь, повесь и эту вот куртку. – И протянул Степнову рванную фуфайку. – Только сначала натяни ее на себя. Давай, давай, время идет, Мишенька, снимай свою куртку и одевай фуфайку. Мокрый ты, смотрю, от пота. Вот фуфайка сейчас пропитается твоим потом, и никакое животное и близко не подойдет к рыбе. А пару рыбок можешь бросить им на берегу. Пусть, кому нужно, полакомятся.
– Е-е-ст? – приложив вытянутую правую ладонь к виску и, вытянувшись, сказал Михаил.
– Дай бог, Мишенька, чтобы ты быстрее восстановился, – легонько похлопал в ладоши Виктор. – Только свяжи хорошенько между собою ветки, чтобы рыба с них не ссыпалась на землю. А здесь, видишь, ветра нет, сгниет рыба.
– Та, та, – закивал головой Михаил.
Ворона на сухарине не было. Михаил осмотрелся по сторонам.
«Если рыбу развесить на еловых ветках, то никакая куртка не поможет, – размышлял Степнов. – Поэтому лучше на сухом дереве».
Его нижняя ветка была в метрах трех над землей. Попробовал взобраться на дерево, не получилось, не за что уцепиться ни рукой, ни ногой.
«Что делать? Куда развесить рыбу?» – волнуясь, стал осматриваться по сторонам. Пошел по реке, выискивая подходящее для этого дерево. Остановился у своей удочки, которую, так и не смотав, бросил на берегу.
Поднял ее и, запутавшись леской в еловых ветках, стал, всматриваясь туда, двигать концом-рогатиной палки, чтобы распутать ее. Удалось. Вздохнув, Михаил накрутил на палку леску и прикрепил крючок к ее сучку. Теперь возник новый вопрос, куда ее спрятать. Поставить у ели удилище невозможно, оно очень длинное, около четырех метров, и заново запутается леской в какой-нибудь ветке.
«Может, у сухаря поставить? – посмотрел на скелет бывшей сосны. – Хо, так с помощью этой палки можно насадить и вязанки шурогаек на нижней ветке сухаря!» – обрадовался Михаил и скорым шагом пошел туда.
Все, как он думал, так сделать и удалось. Развесил вязанки на суке, а в конце его хорошо разместился и ватник. С мокрого от пара свитера пошел пар. Взглянув на ярко-красное зарево от садившегося солнца, быстро пошел к избе.
Шашлык из щуки, которую наловил Виктор, готовился необычно. Порезав рыбину на уложенных в ряд ветках, служивших в данный момент кухонной доской, Виктор с обеих сторон ее снял мясо, оставив толстый хребет, и, разрубив его на части, уложил в котелок вместе с хвостом и головой. Щука, пойманная Виктором, была большой, килограмма на два-три. Ее голова полностью не влезла в котелок. Пасть, выглядывающая из воды наружу, открылась, оголив линию острых пик-зубов.
Покачивающийся над костром котелок охватили со всех сторон языки пламени. Вода у стенок начала шипеть, испаряясь.
– Мишенька, – окликнул Степнова Виктор, – наделай мне палок для шашлыка, вот такого размера, – развел на тридцать – сорок сантиметров между собою два указательных пальца. – Из веточек. – И протянул нож.
Щучье филе нарезал неширокими полосами и, насаживая их на очищенные от иголок ветки, расставлял их вокруг костра. Вода из рыбного мяса начала выходить в виде пара. Филе съеживалось, и Виктор переворачивал его к огню другой стороной.
Блики огня заиграли желтыми всполохами на ветках деревьев, на лес спустилась ночь. Щучье мясо превратилось в сухие прямоугольные кусочки сероватого цвета, некоторые из них сложились в трубки. Пробуя их. Михаил невольно причмокивал, оказывается, оно было достаточно жирным.
– А уху перед сном нужно будет хоть немножко покушать, чтобы желудок не испортить да и энергии набраться. В щуке знаешь, сколько ее, энергии этой? А сейчас помоги мне рыбу спустить в морозильную яму. – И встав, направился к столу.
Только теперь Михаил обратил внимание на него, охнув от удивления. Штук десять двух-трехкилограммовых очищенных щук лежали, как бревна, на столе друг на друге.
Взяв несколько рыбин за жабры, Михаил понес их в избу, где Виктор открыл незаметную на полу дверцу и по лестнице стал спускаться в подвал. За ним полез и Михаил. Упираясь спиной в стенку, обложенную тонкими бревнами, он сделал около десяти шагов. В подвале было очень холодно, хорошо была слышна капель.
– Все, стой! – скомандовал Муравьев.
Через несколько минут Михаил почувствовал, как качнулась лестница, к нему поднимался Виктор. Забрав у него щук, сказал: – Других сюда также приноси. Только много их не бери, по две.
Как выдержал тот подвальный холод Виктор, догадаться не трудно, терпел. И вот сейчас, когда они уже вернулись к костру, он буквально всунул в него кисти своих рук и приблизил как можно ближе к нему свое лицо.
– Фу-у, – вздохнул он, – неплохо бы эту морозилку заполнить. С мясом здесь плохо. А вот рыбы достаточно, а то мало ли, что нас с тобою завтра ждет. Так, Мишенька? А мясом, если удастся, заполним морозилку в другой избе. В этом году оленя должно быть много, может, удастся и медведя с лосем взять. Нет, так хоть немножко глухаря с рябчиком запасем. Вот такие вот дела.
– За-а?.. – попытался спросить Михаил Виктора, а сам не мог вспомнить, как этот вопрос нужно задать, поэтому и замолчал, но в глазах его и в мимике лица Муравьев угадал, что тот хотел у него спросить.
– Не знаю, Мишенька. Но что-то внутреннее мне об этом говорит. – И, посмотрев на Михаила, сказал: – Кузьма такого наговорил! Так, скажи мне, что ты видел здесь сегодня? В земле копался, на деревья смотрел, принюхивался. До туалета не добежал и стыдишься этого?
– Т-да-а, – закивал головой Михаил. – Т-там Йи-и-пыг – ойка-а. – И показал на ель.
– Старик-филин был здесь? Хм, сказка все это, Мишенька. Видно, устал ты сильно, да в бане еще расслабился сверх нужного, вот и поплыли у тебя представления, – с сомнением прошептал Виктор. – Может, мухоморовой настойки попробовал, а потом и приснилось? Вон как руку поцарапал. Он один был? – не сводил с Михаила глаз Виктор.
Михаил помахал головой и, присев на корточки у костра, пальцем нарисовал на земле кошку.
– Кошка?
Снова кивнул подбородком Михаил и показал пальцем на дерево.
– Рысь, может быть, или кошка?
– Вор-ркати-ы, – сильно напрягая мышцы лица, зычно пропел Степнов.
– Хм, – снова с удивлением посмотрел на Михаила Виктор. – А ты знаешь, смотрю, некоторые слова на мансийском и хантыйском языках? Воркаты – это рысь.
– Нат, – покачал головой Степнов.
– Так с хантыйского языка переводится «рысь». Так рысь была?
Михаил поднял глаза на Муравьева и после некоторого раздумывания, сложив обе ладони, приблизил их к правой щеке.
– Значит, приснилось тебе. – И тут же искорки в глазах Виктора угасли. – Самое интересное, что это же я видел сегодня во сне, Мишенька. Хм. Старик говорил, что зверь за тобой идет, беречь тебя нужно, неведомый он, дух лесной. Вот такие дела.
– С-с-вал-аф.
– Ты случайно не о Свалове Лексей Лексеиче? – Муравьев привстал и посмотрел на Михаила.
– Та, та.
– О-о, я бы с удовольствием его здесь встретил. В прошлом году он здесь у местных хантов много оленя со своей бандой побил. Жаль, меня там не было, – вздохнул Виктор. – Он оленя и с вертолета бил, и с вездехода. Привез кого-то с Ёбурга, говорят, да с Москвы, вот и угощал, так сказать, разносолами нашими, чем край наш богат.
Михаил поднял руки и нервно затряс головой, мол, хватит об этом говорить, я не могу и не хочу об этом слушать.
Четвертый день Михаил рыбачил. Только теперь Виктор привел его на старицу, где мелкой щуки нет. Щучьих «лампад» Степнов наловил предостаточно, посчитал Муравьев. Теперь он будет ему помогать заполнять морозилку.
Ложка-блесна, коснувшись воды, пошла по ней лодочкой, пока крючок не зацепился за водоросль или траву. Булькнул, и Михаил тут же, натянув леску, с небольшими рывками, как учил Виктор, потянул ее к себе. Тяжело пошла блесна, думал, щука поймалась, а оказалось – ветка от дерева, лежавшая под водой. Вытаскивая ее на берег, намутил грязи в воде. Оттащил ее подальше на берег и хотел было уйти на другую сторону залива, к Виктору, но тот не разрешил.
Новый бросок – блесна перелетела старицу, упала на траву, под ноги Виктору. Тот смеется, а Михаилу стыдно. Подождал, когда Муравьев вытащит «ложку» из травы и бросит ее в воду. А у того, оказывается, ко всему еще и легкая рука. Щука схватила блесну в то же мгновение, когда «ложка» коснулась поверхности воды. И началась борьба.
Михаил с трудом, удерживая сопротивляющуюся рыбину, стоял на полусогнутых ногах, проваливающихся в ил. Если бы не росшая на берегу трава, то утоп бы в этом иле, смешанном с мокрой и вязкой глиной. Чуть не потерял кроссовку. Как она удержалась на ноге, трудно сказать. Вовнутрь обуви много глины набилось, отчего даже стоять в ней скользко. И только благодаря крепко стянутым и связанным шнуркам нога не выскакивает из кроссовок.
Насадив щуку на торчавшую пику, Михаил поклонился Виктору, похвалившего его за достойную рыбину. Развязывать шнурки не стал, этим делу не поможешь, нужно привыкать, а перед сном обязательно вымоет обувь и просушит ее у костра, чтобы не испортилась. В лесу без нее не выжить.
Вторая щука была небольшой, с полметра. Когда ее тащил к берегу, несколько раз на нее нападали сородичи, как на блесну. Когда рассматривал ее, насчитал четыре глубоких разреза от щучьих зубов на рыбьем боку.
«Да уж, в том мире и надежды на выживание нет», – подумал Михаил.
А вот на мели щука мощно потянула блесну в траву. С трудом удерживаясь на скользком грунте, Михаил, подождав несколько секунд, сделал рывок на себя. Рыбина сразу не поддалась, забурлила хвостом, как лодочный мотор в траве, но у Михаила сил было больше, и он, не останавливаясь, перекинув удилище себе на плечо, волоком потащил ее за собой. И каково было удивление, когда вместо темно-зеленой «торпеды» с раскрытой зубастой пастью на траве лежал язь. Огромная рыбина, килограмма на два-три. Поднял его за жабры, чтобы Виктор рассмотрел. А его нет.
И снова Михаил приступил к работе. Щуки в старице, соединенной тонким ручейком с речкой, много, холостых забросов мало.
Обтерев мокрые руки от рыбьей слизи, Степнов насухо вытер их о траву и удилище. Открыв флягу, сделал несколько глотков холодного кислого морса. Присел на вывернутый пень, нужно хоть немножко отдохнуть, и посмотрел в сторону пойманной рыбы. Двенадцать щук и один язь. Недурно.
Отдышавшись, вернулся к старице, но теперь уже не по траве, а спускался по наломанным Виктором веткам. Идти по ним не скользко, но все равно без осторожности не обойтись, можно зацепиться ногой за рогатину и упасть.
Первый бросок не удался, леска зацепилась за крепление катушки, и блесна с размаху, удерживаемая леской, вернулась назад и врезалась своим тройником в удилище около согнутого среднего пальца.
«Этого еще не хватало!» – сплюнул Михаил.
Отпустил леску, и серебристая ложка с крючком-тройником упала под ноги. Посмотрел вниз и сразу же отступил назад, чуть не раздавил грозди ягоды черничного цвета, кисточки которых «лежали» на чаше из ярко-зеленых листьев. Сорвав гроздочку, откусил от нее несколько ягодок, на пробу. Сок сладко-горьковатый, как у жимолости, только слаще. Сплюнув косточки, положил в рот всю кисть и начал с причмокиванием их жевать.
Набрав в ладошку воды, промыл ею рот. Накрутив леску на катушку, отошел чуть в сторону, на более сухое место, и продолжил рыбачить.
…Блесна легла у края воды у того берега, и, чтобы не запуталась в траве, Михаил, резко потянув спиннинг на себя, натянул леску, как струну. Не успел, блесна крепко зацепилась за траву, и взять ее можно только обойдя старицу.
Во рту сухо, жаль, флягу не прицепил к ремню. Нагнулся к воде и, зачерпнув ее ладонью, сделал несколько глотков. А потом еще и еще. В висках задавило, пора покушать. Это от голода. Нужно напомнить Виктору об обеде.
Сплюнув, Михаил, накручивая леску на катушку и держа ее в натяжке, пошел в обход старицы. Кустарник, плотно заросший по этой дуге берега, нужно обойти, но Михаил этого делать не стал. Подняв высоко руки вместе с концом удилища, шагнул в ольховник. Наступая на ветки, делал неширокие шаги, чтобы не зацепиться о них ногой. И вдруг что-то поднялось в кустах. Человек? Но рассмотреть его не успел, натянутая леска оборвалась, и, теряя равновесие, Михаил, падая на спину, только и успел вскрикнуть с испугу.
…А это был дед. Сморщенное от старости лицо, чумазое, борода желто-седая, смотрит на Михаила и улыбается. И одет он как-то необычно, в выцветший, серый ватный пиджак, подпоясанный широким серым кушаком. Дед прищурился, и лицо его показалось чем-то знакомым Михаилу.
«Долго тебя ждал, – шепелявит дед. – Не узнал? Архип-то я, Степнова Семена сын, с серовского стана. Валька, та я ж дед твой. Что, не признал? Эх ты, Надька пирог с язя сделала. Что стоишь, унуче, пошли». – И, махнув рукой, дед торопливо пошел к лесу.
Михаил тоже шагу прибавил, идет за стариком по тропке. Она, расхоженная людьми, широка, ни травинки по ней, и по бокам она стерта. А смотрит на свои ноги, удивляется, вроде никогда лапти не носил, а в них идет. И штаны широкие такие на нем, светло-серые, кофта длинная в полоску, как штаны.
Догоняет деда, хочет ему сказать, что он не Валентин, а сын Валентина. Но деда Архипа не догнать. Он уже в лес зашел, к дому небольшому идет. А за забором, видно, не корова стоит, а лось безрогий, хрюканье свиней слышно, куры вокруг забора в траве копаются, выискивая в ней что-то.
И лось Мишку знает, подошел к нему, ткнулся своим огромным носом ему в плечо, обнюхивая его лицо, лизнул нос своим шершавым, мокрым языком.
– Фу-у, – отмахнулся от него Мишка, – Машка, отстань от меня. Я тебе че, матка?
– Руки мой, – напоминает ему дед у двери.
И Мишка, набрав полные ладони воды, плещет ее в лицо, руками ее размазывает, фырчит. Вытирается висящим на гвозде рушником и открывает дверь. В избе тепло, просторно. Обстукивает палочкой щучью лампадку. Верхняя ее пасть в пепел превращается, и огонек, потрескивая рыбьим жиром, ярче становится.
– Васька, – кричит бабушка из светелки, – садись кушать!
«Васька?» – удивляется Михаил и тут же отпрыгивает в сторону от влетевшего с улицы в избу, как вихрь, мальчишки.
– А-а, Валька, – запрыгал перед ним Вася. – Там тебя Осип ищет, за червями к бане пошел. А меня возьмете с собой рыбалить? Место знаю, вот такие пескари в омуте на мельнице старой берут. – И расставляет руки в ширину, чуть ли не с половину аршина.
– Ага, снова брешешь, братан. – И щелкает ладошкой Ваську по макушке.
– Дети, че там столпились? – кричит на мальцов дед. – А ну, бегом к столу, а то щас розгами похожу по спинам.
– Мишенька, Мишенька, что с тобою?
Степнов, щурясь от солнечных лучей, смотрит на Виктора да рукой отмахивается от него и говорит:
– Не Мишенька я, а Валька.
– Да ты чё, Мишенька, головой ударился об пень, или у тебя солнечный удар случился?
Михаил поднялся, затылок болит, тянет, и рука немеет.
– Что ты сейчас мне сказал? – не отстает от него Муравьев.
А Михаил, как назло, ни одного слова не может выговорить, и такое чувство, что вот-вот рвота наступит.
– Вот так-то, – качает головой Муравьев, – без сознания, говоришь, без ошибок все слова произносишь, а как только в себя пришел, то мыкаешься и буквы произнести не можешь, не то что слова. Давай, я тебе затылок посмотрю, кровит он у тебя, вроде. Сильно ударился-то? Только не пойму обо что. Или тебя кто-то здесь. Крови на затылке нет, выходит, это труха древесная.
– Да, да, – быстро заговорил Степнов. – Там стал.
– Там? – Виктор идет к тому месту, на которое показал Михаил.
– Так, здесь кругом кустарник. А здесь шиповник, ни одна ветка, ни одна иголка не сломана. Видно, тебе показалось, что здесь кто-то был, ты зацепился за ветку сзади, и тебя потянуло. Тем более нельзя забывать и то, что у тебя вестибулярный аппарат нарушен. И поэтому при падении ты не смог устоять, вывернуться телом, чтоб смягчить свое падение, вот и ударился, потеряв сознание от шока. Кузьма меня заранее об этом предупреждал, а я как-то и значения, Мишенька, этому не придавал. Поворочай головой. Вот так. Теперь руками. Нормально. Ну, раз так, тогда пока посиди здесь, приди в себя. – И всунул Михаилу пол-литровую банку, наполненную темно-синей ягодой. – Голубика, она тебе сейчас нужна. Всю съешь, а я порыбачу еще. – И пошел через кустарник на ту сторону старицы.
«Да уж. Впервые это со мной. Сколько раз в лесу был, ничего такого не происходило, – подняв глаза и наблюдая за удаляющейся фигурой Муравьева, думал Михаил. – А сошелся с этим человеком, так сразу все на меня обрушилось. То йети у той избы какой-то выдуманный появился, то старик-филин с рысью у этой избы, то дед Архип здесь с отцом моим молодым и его родным братом. Удивительно. Может, Витька мне что-то подсыпает в еду? Он же говорит, что когда я без сознания, то говорю без запинки. Хм…»
Во рту сушит, в висках давит все сильнее и сильнее. Упершись спиной и затылком о тонкое деревце, Михаил закрыл глаза. Видно, сильно ударился затылком, что до сих пор головокружение не проходит, да и в животе такая кутерьма, так тянет кишки.
Дед Архип стоит на коленях в самой воде и что-то внимательно рассматривает. В ладони песок.
– А-а-а, вот оно, золотко, – громко шепчет он. – Теперича, Ванька, мы богаты будем. Иди, унуче, пока Семка не увидел, спрячь его. – И положил на ладонь Михаилу камушек.
Михаил с него глаз не сводит, повернул ладошку к солнцу и рассматривает.
– Да ты шо, дида, то ж камень грязнучий.
– Ой, дурак. Спрячь, спрячь его, а то вон, Семка идет, а нам без его не выжиты. Ну!
Мишка достает из-за пояса мешочек. В нем уже дюжина таких камушков.
– Беги, беги та схорони их, знашь де… – шипит дед.
Мишка кинулся в лес, да споткнулся об лапу еловую, упал.
– Ты что-то съел, может, Мишенька? – хлопает по щекам Степнова Муравьев. – Ну, давай, давай пей морс, пей, ну.
Холодная вода никак не может пролезть в глотку, лезет в нос, не давая Михаилу вздохнуть.
– О-о, у тебя и руки все в чернилах. Какую ягоду ел, Мишенька?
Степнов с трудом разлепляет свои глаза, смотрит в лицо Виктора и спрашивает:
– Что?
– Какую ягоду ел, Мишенька? – в какой раз повторяет один и тот же вопрос Виктор.
– Та-а-а, – наконец поняв, что хочет от него узнать Виктор, Михаил машет рукой в сторону старицы.
Тот, тут же опустив Михаила на землю, бежит к воде и, что-то найдя в траве, возвращается назад.
– Это, что ли, ел? – И показывает Степнову гроздь темно-синих ягод.
– Да-а, – вовсю открыв рот, шепчет Михаил.
– Вот дурак, а… Ты же здесь вырос. Это же бузина вонючая. Ёклмн, что, тебе жить надоело? – Виктор, прижав затылок Михаила к себе, полез своими пальцами в его глотку.
Это было противно, и Степнова, который, пытаясь хоть как-то сопротивляться Муравьеву, отталкиваясь от его сильных рук-клещей, вырвало. Став на все свои конечности, он, кашляя, отплевывался тягучей слюной, при этом громко стеная от боли в висках…
В избе жарко. Блики от печного огня танцуют по потолку и стенам избы. Справа, уткнувшись спиной в стену, сидит Виктор. Лицо его осунулось, уперся заросшим подбородком себе в грудь и спит. Чтобы не разбудить его, Михаил, опершись на руки, сел. Через несколько секунд слез на пол, встал. Ноги ватные, без поддержки не устоять.
Ухватившись за стол, Михаил развернулся к двери, упираясь ногой в бревно нар, сделал первый шаг. Получилось. Шаг правой ноги был очень коротким, она словно веревка.
«Я здоров, я здоров! – закрыв глаза, начал повторять про себя одну и ту же фразу. – Силы возвращаются в мои ноги, силы возвращаются в мои руки. Мне хватает сил выйти на улицу».
И сил хватило, Михаил вышел во двор и, глубоко вздохнув, почувствовав сильное опьянение, чуть не упал внутрь избы. Но повезло, рука крепко ухватилась за раму двери, за счет чего он удержался на ногах. Раскачиваясь, вышел из дома и присел на скамейку.
Солнце было в зените. Над погасшим костром висел котелок, и из него торчала ручка от ложки. Ели, стоявшие вокруг избы, сейчас больше напоминали воинов, охранявших его с Виктором покой.
«В сосновом бору лучше, – подумалось Михаилу. – Там воздуха больше, а здесь кругом стены, одни стены. Они живые? – присмотрелся к старой ели Михаил, и ему показалось, что она – это бородатый мужчина, одетый в зеленую кольчугу. На голове у него шлем. – Здравствуйте!» – прошептал про себя Степнов.
Богатырь легонько кивнул ему. Развернулся лицом к нему и второй воин-богатырь, за ним и остальные. Они улыбаются Михаилу. Первый нагнулся к нему и дохнул ему в лицо свежим воздухом, настоянным на еловой хвое. И от этого муть пошла в голове, все закружилось.
– Миша, Миша, – тихонько зовет его тот воин.
– Миша, Миша, – вторят ему другие воины.
Степнов открыл глаза и, щурясь от солнца, удивился тому, что воины вновь стали огромными елями-стенами.
Яркие лучи солнца закрыла голова Виктора. Вместо лица темное пятно, но Михаил знает, что это Виктор, это его голос снова повторяет, как те воины-ели, его имя.
– Молодец, молодец, что встал на ноги, значит, жить будешь. В туалет хочешь?
И только теперь Михаил понял, что его так сильно давит внизу живота – переполненный мочевой пузырь.
Виктор помог ему встать на ноги, но вместо того чтобы поддерживать его дальше, помогая идти, сунул ему в руку палку, сказав:
– Давай упирайся на нее и сам иди. Я тебе в туалет не поводырь.
– Спасибо, – прошептал Михаил.
– Что? – не расслышав благодарности, Виктор резко повернулся к Степнову.
– Ас-си-по, – с дрожью в голосе повторил Михаил.
– Что, что? – сощурившись, Виктор посмотрел на Степнова.
– Ас-с-по, – ответил тот.
– Видно, и я чем-то отравился, как ты, и теперь у меня идут слуховые галлюцинации. Ладно, иди в туалет, я тебя не задерживаю. Мишенька, все нормально?
Степнов, отвернувшись, упираясь правой рукой на палку, тихо, делая короткие шаги, пошел к елям. Да, да, он и сам сейчас не мог понять, как это произошло: «спасибо» на «вскидку» в первый раз произнес четко, без ошибок. А вот во второй раз что-то спугнуло его внутреннее состояние, и он не все буквы выговорил. А третий раз, как бекас, пискнул, сам не понимая, что говорит.
Вздохнув, посмотрел на ели.
«Хм. Значит, у меня были галлюцинации. Хм, вот тебе и ягодка, кто бы мог подумать, что она – отрава. По вкусу как жимолость, а по своей сути – яд. Знал же: чего не знаешь – не бери. – Михаил остановился, переводя дыхание. Что-то сильно давило под левой грудью. Обернулся, посмотрел на избу, на Виктора, раздувающего костер под котелком. Сделал еще один глубокий вздох, вроде легче от этого стало. – Ну и хорошо».
Кто-то погладил Михаила по затылку. Так знакомо ему это прикосновение. Редко его отец так делал, только когда за что-то хвалил сына.
Обернулся, никого сзади не было. А сладкого чувства, появившегося в этот момент, так не хотелось терять. Дотронулся до еловой лапы, проросшей по краям мхом, скорее всего, это она погладила его затылок. Посмотрел на стан широкой столетней ели и невольно прислонился щекой к ее иголкам. А они совсем неколючие, мягкие, подумать только.
«Спасибо тебе, Ель. Спасибо за твое тепло. Спасибо за твое дыхание. Кто ты: воин или женщина? Спасибо!» – и, сильнее прижимая ее лапу к своей щеке, лбу, не мог надышаться ее терпко-кисловатым запахом.
Черничный морс был сладок. Михаил его не пил, а ел. Ел ложкой, раздавливая зубами, оставшиеся не расплющенными ягоды в кружке. Несколько из них были очень кислыми, скривился, а Виктор, заметив это, рассмеялся. Хитрец, это он специально подбросил ему в кружку несколько клюквинок.
– Давай, Мишенька, доедай, и, вот, что ты еще должен съесть. Как хочешь, но это обязательно. – И поставил перед ним на стол тарелку с шиповником. – Он теперь будет твоим основным лекарством.
– Да?
– Да, да, Мишенька. В нем каких только витаминов нет, и «С», и «Б», и «А». Если бы не он, меня бы сейчас здесь с тобой не было, Мишенька. В детстве корью болел, потом гриппом. Слух потерял, зрение, врачи матери говорили, что недолго проживу. А дед послушал их, насильно забрал меня с матерью с собой в лес и выходил. Вот этими ягодами и выходил, ухой, шулюмом из глухаря, оленя, зайца. А спал я в хвойной постели, как и ты сейчас, так что запомни одно, ты сейчас живешь в диком мире. К нему твой организм только привыкать начинает. И еще одно запомни, не ешь того, чего не знаешь. И еще, забудь о болезни своей, о ранах душевных, хотя сам по себе знаю, что… Но не об этом я.
Плоды шиповника были мягкими и вкусными. Глотая его пюре, Михаил, набрав полный рот кашицы из косточек и кожуры, выкладывал ее в ладонь, потом на край стола. Набрав полный рот новых плодов, пережевывая их и смакуя, посмотрел на небольшую горку косточек с кожицей от плодов. Что-то она ему напоминала. Что? Медвежий кал от ягод? Ну и что! Нет, нет, что-то не то. Точно, точно, когда он пошел через кусты у старицы, то чуть не наступил на кучу пожеванной рыбы. Да, да, а потом ему показалось, что в кустах кто-то был. Да, да.
Поднявшись, упираясь на палку, пошел за избу.
– Ты куда? – окликнул его Виктор.
– Та там…
– Что там?
Михаил вернулся к столу и, показав на кучку пережеванных плодов шиповника, объяснил рукой, что она намного больше этой и находится где-то там.
– Куча пережеванной рыбы с костями в тех кустах, где ты упал на старице? Так? Ну? – повысил голос Муравьев.
Михаил кивнул головой.
– Я тоже эту кучу видел. Но сегодня, когда вернулся туда, на старицу, ее не нашел. Лиса, может, еще какой-то зверек или те же вороны ее съели или растаскали. Ты же, Мишенька, сутки без сознания здесь пролежал. А там свежее срыгивание было, щука перемолота, как мясорубкой. Нет, нет, медведь кусками бы ее глотал, как и волк, росомаха. Рысь? Может, но уж больно много было там того фарша, с ведро. Нет, нет, так пережевывать рыбу может только человек. Какой же величины он должен тогда быть? А? Вот, в чем вопрос, Мишенька. Хотя…
Я там сегодня все обыскал, обходил, – громко вздохнул Виктор. – Не ты же ее оставил, и не я, – усмехнулся Муравьев. – Ладно, дружище, выздоравливай, да быстрее, нужно уходить отсюда на другое место и заготовкой на зиму заняться.
– А тат?
– Здесь? Место для отдыха хорошее. Нет, нет, если что, там ханты, на Торе, недалеко от моей избы живут, всегда помогут. Оленя держат, стадо небольшое, около ста, плюс дикий олень. Я раз Тишку Рыскина спас. Медведь на него напал, собак порвал, я мимо шел, убил медведя. Теперь он – брат мой, растит моих собак. Белку оставил ему, приплод дала. А у него лайки, о-о, какие, три собаки медведя держат, как осы нападают на него со всех сторон, вплотную к зверю можно подойти. – В голосе Виктора песня тянется. – Из рода они медвежьего – пупэ-сырэп-ях. Смелые люди. А брат Тишки, Яшка Рыскин, взял хантыйку из рода лосиного – от семьи Каюковых. Интересно. – Улыбнувшись, Виктор смотрит на Михаила.
– А за Тором дорог нет, – продолжает он свой рассказ, – болот много, леса, так, небольшие, но птицы много, медведя много, лось приходит в декабре, от Казыма бегут сюда, когда там сильные морозы. И Лешка Свалов там начал охотиться. Тишка говорит, что его оленя бьет прямо с вертолета. Рыскин его боится. А как мне хочется встретиться со Сваловым, ой как хочется, Мишенька! Это будет последняя секунда его жизни, – тяжело вздохнул Муравьев и замер, смотря куда-то вдаль.
«И глаза стеклянные, – подумал про себя Михаил. – Видно, не успокоится твоя душа, Виктор, пока не расправишься со Сваловым. Знал бы ты, какой злой этот человек, и память у него длинная. Была у меня схватка с ним как-то, в девяносто четвертом, кажется? Тогда он за мою статью в газете, в которой я критиковал его автозаправочную станцию за разбавление им бензина водой, подал на меня в суд и заставил выплатить немаленькую сумму за принесенный ему моральный ущерб – десять миллионов рублей. И ведь никто не заступился за меня тогда, хотя все знали, что Лешенька разбавляет бензин водой. Все – трусы, трусы, за спиной – герои, по столу кулаком бьют, а когда нужно с себя забрало снять да за правду побороться, как увидят Свалова, так трясутся с испуга, улыбаются ему, идут на попятную и клянутся ему в любви, ручку его целуют.
И лес он ворует… Погоди-ка, Миша, погоди, а ведь перед тем, как я попал в аварию, я что-то лишнее увидел. Погоди-ка, погоди-ка. Ведь я его тогда за руку взял. Точно, точно… Нет, нет, ничего не помню. Сколько ребята из редакции ко мне ни приходили, просили что-то вспомнить, а я так и не понял, чего они от меня хотели. Потом, когда память стала возвращаться ко мне, перестали приходить. А когда пришел к ним в газету, плакали. Смотрели на меня и плакали. Жалели…»
Щучье меню не приедалось. Никогда не думал Михаил, что из этой рыбы будет очень вкусной уха. Особенно нравился суп с мелко нарезанным щучьим мясом и гречневой крупой. У Виктора он получался очень вкусным. Вместо картошки он добавлял в бульон нарубленные ножки молодых грибов – подосиновика, подберезовика или масленка. И главное, не жалел крупы. Суп превращался в сытный гуляш. Но самой вкусной в супе была сыроежка. Она хрустела.
Теперь пришла очередь приготовления обеда Михаилу.
Утром, когда он шел к реке за водой, не заметив, сбил ногой шляпку белого гриба. Она откатилась в сторону и перевернулась, оголив перед Степновым свою нижнюю коричневую юбку с молочно-белесым телом. Ее цвет глаза его и приметили. Подняв шляпку величиною со свою ладонь, Михаил осмотрелся по сторонам, куда ее положить, чтобы, возвращаясь назад с ведром воды, не забыть забрать с собою.
Как назло, подходящей ветки для насаживания шляпки гриба рядом не было. Нашел ее только на выходе из ельника, на стволе лиственницы. Аккуратно, чтобы не разломить гриб на части, воткнул его на тонкую пику ветки и отправился дальше.
С омута Эсски, несмотря на все удобства подхода к берегу, воду решил не набирать. Вчера они купались в бане, и вся грязь, спускавшаяся сюда, в ней могла еще не осесть, поэтому пошел по руслу реки выше. Остановился у ручейка, вода которого тонкой струйкой сочилась по веткам разросшегося багульника.
Поднялся на бугорок, на котором росли две огромные столетние ели, и, подняв широкую лапу одной из них, заглянул под нее. Ямка, в которой пузырилась вода родничка, была наполнена прозрачной водой. Окунув в нее ладонь, поднес воду к губам и стал принюхиваться к ней. Слабый запах серы, идущей от нее, не отвращал, и желание попробовать воду пересилило опаску. Сделав небольшой глоток, распробовал воду. Создавалось такое впечатление, что она мягкая, как вата, а привкус у нее кисловатый. Это, скорее всего, от настоя из еловых веточек, покоящихся на дне лужи.
Зачерпнув второй раз воды, всю ее выпил, но чувства того, что напился, не появилось. Нравилось, что вода холодная. Еще что отметил, муть от его руки не поднималась, поэтому, взяв веточку, лежавшую рядом, воткнул ее в воду, чтобы узнать глубину. А ее не хватило, что еще больше заинтриговало Михаила. На вид глубина воронки, в которой накапливается родниковая вода, сантиметров десять, а на самом деле больше полуметра.
Припав губами к воде, стал потихонечку втягивать ее в себя. После третьего глотка остановился, чтобы отдышаться. Вкуснее ее, казалось, и нет ничего. В ней прекрасно сочетались вкус прелой листвы с оттенком серы, мягкость с прохладой, но в то же время и зубы не ломило.
Напившись, Михаил остался у ручья и, закрыв глаза, стал прислушиваться к звукам, которыми был наполнен бор. Удивительно, сколько раз он не был в лесу, а никогда толком и не приходил к мысли послушать его. Летом, ранней осенью он был наполнен звуками щебетания птиц, стрекотанием насекомых, писком белок, бурундуков, жужжанием комаров и мух, а еще и шорохами. Да, да, шорохами.
Михаил этот звук уловил от себя справа. От чего он мог происходить? От пичужки, прыгающей с ветки на ветку в поисках насекомых? Нет. От белки, спустившейся к нему и наблюдающей за ним? Нет, ветки внизу ели очень толстые, листвою покрыты по краям, а шум идет изнутри дерева. Может, змея?
С испугу, открыв глаза и обернувшись вправо, готовясь в любую секунду отпрыгнуть в сторону, стал искать того, кто издает этот загадочный шорох. Глаза быстро привыкли к тени, здесь воздух был прозрачный, не разбавленный солнечными лучами и поэтому все можно рассмотреть до мельчайших подробностей.
На ветках дерева вроде никого и нет. На земле? Ворох иголок, истыканный торчащими с разных сторон ветками-соломинками, раздвинулся и наружу выглянул мышиный нос, обнюхивающий воздух.
Заметив его, Михаил невольно вздрогнул и почувствовал, как по телу пошли мурашки. Это была землеройка, ее он узнал по вытянутому носику-хоботку.
В детстве кот Васька, когда его привозили на огород, любил закусить мышкой. И поэтому Мишка из интереса постоянно следил за ним. На их огороде жили и землеройки, и мыши, и даже бурундуки. А папа их недолюбливал, так как считал, что они больше вреда приносят урожаю, чем пользы. Чтобы бороться с ними, взял котенка из помета крысоловов у знакомого с работы и определил его место жительства в их небольшом дачном домике.
В Ваське, обычном, ничем не приметном сером котенке, родительские качества крысолова закрепились с детства. Уже в своем полуторамесячном возрасте он принес Мишке под ноги свою первую добычу – мышку. Ее он так и не съел, а только игрался ее тельцем, цепляя ее своими коготками и перекидывая со стороны в сторону, как футболист. Когда увидела его добычу мама, сильно взвизгнула и запрыгнула на скамейку. А папа с Мишкой смеялись, называя маму трусихой.
Нет, Мишка не боялся мышей и даже, наоборот, помогал Ваське их вылавливать. Он тоже знал места, где они живут, и брал кота на руки и нес его к забору. Мама желание сына охотиться с кошкой на мышей не приветствовала, говорила, что Мишка от этого может заболеть какой-нибудь инфекционной болезнью. Но папа с ней не соглашался, говорил, что он тоже таким был в детстве и ничем не заболел. Тем более всех мышей по окружности дачных участков коты уже давно выловили, остались жить на огородах только бурундуки с землеройками, которые в основном охотятся за насекомыми да червями.
Как-то Васька принес Мишке живую землеройку. Отец посадил ее в посылочный ящик и бросил в него несколько только что выкопанных червей, и Мишка, притаившись, наблюдал за Хоботком, ожидая, когда землеройка с ними расправится. Один из червей, ползая по ящику, начал заползать под землеройку, и та, ухватив его зубками, и, придерживая его извивающееся тело передними лапками, стала его жевать. Увидев это, Мишка от радости закричал и побежал в огород, чтобы позвать отца с мамой к посылке. Но, не заметив, опрокинул ящик с землеройкой, чем та сразу же и, воспользовавшись, убежала…
Шерстка у землеройки тёмно-бурого цвета. Зверек размером с детский кулачок. Не обращая внимания на Михаила, она полностью вылезла из листвы и начала умываться или очищаться, елозя передними лапками по своей мордочке и длинному носу-хоботку.
Михаил, затаив дыхание, наблюдал за зверьком, который тут же погрузив свой нос в листву, начал с шумом в ней что-то искать. И нашел, это был черненький жучок, которого она с сильным хрустом начала поедать. Расправившись с ним, землеройка посмотрела на Михаила и, подмигнув ему, как старому знакомому, побежала дальше, за ствол дерева.
Громко вздохнув, Михаил выбрался из-под кроны дерева, струсив со штанов мусор, взяв ведро, начал спускаться к реке.
Листва местами на деревьях уже начала желтеть и краснеть, но еще не опадала, а вот в реке ее было много зеленой. Это Михаил приметил сразу, как и то, что она березовая, а в ельнике этого дерева нет.
Поймав веточку, понес ее с собой в избу.
– Значит, в реке? – посмотрел на него исподлобья Виктор.
– Много ласта, ли-ис-та-а, – пропел Михаил.
– Так осень уже, – улыбнулся Муравьев. – Ладно, Мишенька, ты давай обед готовь, а я пройдусь посмотрю, кто уронил столько листьев в речку.
– Су-уп?
– Да что хочешь, Мишенька, то и свари, я голодным приду, что приготовишь, тому и рад буду. Вот такие вот дела.
Проводив Виктора, Степнов занялся хозяйскими делами. Промыл котелок, повесил его над костром, вытащил из ледника щуку и порубил ее топором на мелкие части. Вода, которую вытеснило рыбье мясо из котелка, падая в огонь, шипела и превращалась в пар. Убрав большой ложкой «лишнюю» воду, Михаил вспомнил, что забыл прихватить с собой тот белый гриб, который попался ему по дороге к реке, и он его наколол на ветку.
Недолго думая, взяв ружье с пустым рюкзаком, пошел к реке. Плавающей листвы в воде больше не было, значит, его предположение, что кто-то в верховье Эсски сломал березу или ветку, оставалось в силе. И, скорее всего, это было не животное, а человек. Нужно ли его бояться, Михаил не знал. Но, судя по тому, что Виктор в последние дни все больше и больше чувствовал какое-то беспокойство, это настораживало Михаила.
Озираясь по сторонам, прошел по берегу к высокому бугру, в низине которого два дня назад он нарезал с дюжину белых грибов с красноголовиками (подосиновиками). И не зря, между кустарниками ольхи росло семейство белых. Чуть дальше выглядывала из зеленого мха красная голова подосиновика. Его ножка была толстой и длинной, и, что не менее важно, грибные черви еще не успели добраться до шляпки гриба.
Поднявшись на бугор, Михаил остановился и, резко развернувшись, посмотрел влево, где ему почудилось какое-то движение. Присев у кустарника, Михаил начал внимательно осматривать каждую травинку и, увидев в метрах десяти от себя застывшего вытянувшего шею глухаря, невольно ойкнул. Но, что удивительно, птица не испугалась человека, а с любопытством продолжала наблюдать за Степновым, прячущимся от нее за кустом.
Черный петух через минуту, растопырив свой пышный хвост, повернулся к Михаилу боком, потом грудью и, коокая, сделал несколько шагов в сторону неизвестного «зверя».
Степнов, подыгрывая птице, отставил в сторону руку и, копоша ладонью в высокой траве и сильно пища, повел ею назад. Увидев это, глухарь, выставляя свою грудь вперед, вытягивая крылья, сделал несколько быстрых шагов в сторону Михаила.
«Стрелять нельзя, – подумал Степнов, – Муравьев хоть об этом и не предупредил Михаила, но и приветствовать такого поступка не будет. По вечерам человек себе и так места не находит, все ему кажется, что на них с Михаилом кто-то открыл охоту. А вчера, перед сном, он сказал, что они не пойдут в сторону Тора, а вернутся к Вою и переждут там. А после того как Муравьев вернулся из туалета, снова сказал, что нужно идти не к Вою, а к Торну к Яшке и Тишке Рыскиным. С ними не страшно».
Глухарь вытягивает шею, пытаясь рассмотреть, остался ли в кустах зверь, спрятавшийся от него. Михаил, не шевелясь, продолжает наблюдать за любопытной птицей. Но и глухарь не торопится, сделает несколько шагов и замирает. Вдруг что-то его вспугнуло, и он, хлопая крыльями, сорвался с места и на бреющем полете над травой перелетел на другую сторону бугра и сел на землю.
Теперь птица была выше Михаила и снова всматривалась в его сторону. Но «зверь» остался без движения, даже головы не повернул, так как птица и без этого ему хорошо видна.
Глухарь, выждав несколько минут, снова двинулся в сторону невиданного «зверя». Идет то боком, набегая, как петух, на своего врага, то замирает, всматривается, где же тот самый зверь. Но, не найдя его, снова делает несколько шагов к Михаилу.
Перенеся всю тяжесть тела на левый локоть, Михаил освободил от напряжения правую руку и готовился ухватиться ею за приближающуюся голову глухаря. Но, как назло, птица снова остановилась и замерла, не сводя своих глаз с веток кустарника. В этот раз создалось такое впечатление, что ее больше интересуют его ветки, а не «зверь», лежащий под ними.
Капелька пота, скатившаяся по переносице, попала на губу. По вкусу соленая. Вторая, зацепившись за волосок уса, опустила его кончик на верхнюю губу, но в рот не попала, видно, ее удерживают еще несколько волосков.
Глухарь вытянул шею, его голова оказалась прямо над ладонью. Мгновение, и рука Михаила, резко поднявшись, ухватила птицу за шею. Сильные удары крыльями по лицу Степнова, спасения птице не принесли, Михаил до боли сжал ладонь, не отпуская огромного черного петуха из своего капкана.
– Ой, рассмешил меня таки, – надрывался от смеха Муравьев. – Нет, это подумать только. Я даже не ожидал такого, честное слово.
А Мишка тоже смеялся до слез. Он сам не ожидал, что такое вообще может произойти.
А все было так. Когда Михаил схватил любопытного глухаря за шею, тот буквально через минуту или даже меньше обмяк. Уложив его в рюкзак, Степнов направился назад в избу. Решил птицу до прихода Виктора не трогать, а заняться приготовлением супа из щуки и грибов, как и было им ранее задумано.
Муравьев появился через несколько часов, когда суп уже начал остывать.
– Нашел ту березу, – рассказывал он. – И самое что интересное, у нее обломаны две толстые ветки. Одна из них в воде лежала, а другая на содранной коре висела. Не знаю, кто такой силой обладает, чтобы сломать такие толстые ветки, – сложив в круг два больших и два указательных пальца, замотал головой Виктор. – И, представляешь, видно, что эти ветки сломаны без выкручивания, без применения ножа и топора. Нет, не знаю даже, что и думать об этом дереволомателе.
– А ми-иша-а? – нараспев выговорил Степнов.
– Медведь?
– Да, та. Вода упал, ватка ломас.
– Хм, как-то и не подумал об этом, – с удивлением посмотрел на Михаила Муравьев. – А ведь это так могло и быть, там же бугор. Хм. А следов медведя не видел. Трава была примята, но формы стопы не рассмотреть.
Наложив себе в тарелку супа, Виктор начал его кушать.
Михаил сел за стол рядом с Муравьевым и также с аппетитом ел, поглядывая на огромную щучью голову, лежавшую в миске посередине стола. Казалось, что, оголив свои огромные пики-зубы, голова щуки была живой, и она своими белыми, вареными глазами со злостью следила за охотниками, сидевшими напротив нее и выбирала, на кого из них напасть.
Выпив остатки бульона из тарелки, Виктор развалился на скамейке, облокотившись спиной о стену избы.
– Да, а я и не подумал, что это мог сделать медведь, вылезая из реки на берег. Хм. Каких, Мишенька, я только глупостей ни выдумывал по этому поводу. Помнишь, лет десять назад кто-то слухи пустил, что здесь йети живет? И не где-то, а на Конде. Потом до меня дошло, чьих это рук дело. Живет там один старый хрыч, Славка, фамилии его и не помню. Так он там золото искал.
– Сотоло? – удивился Михаил.
– Ха, так его здесь везде куча, – хлопнул рукой по своей коленке Виктор. – Хм, здесь ребята в свое время искали его по берегам рек, находили и намывали. Насколько оно было чистым, не знаю, а в основном в камнях его слои были. Ну, полоски такие тонкие-тонкие. Из Свердловска ребята приезжали и выкупали эти камушки у них. Мой дядька тоже промышлял его. А один раз нашел вот такой вот валун. – Виктор показал рукой на толстый еловый кряж, лежавший посередине двора, на котором они рубили дрова. – В лесу, представляешь? Килограмм пятьдесят весил. А когда его притащил на вокзал на показ покупателю, так тот долго смеялся, говорил, что полосы не золотые на нем.
Ну, Лешка оттащил этот камень в сторону и ушел домой. А на следующий день, на том месте, куда оттащил камень, видит, мужик пьяный спит. Ну, он его растормошил и спрашивает, а куда камень, что здесь лежал, делся. А тот удивился и говорит, так я помог его мужику какому-то в вагон затащить, а тот за это ему дал две бутылки водки. Вот такие вот дела, Мишенька. По описанию, это был тот самый мужик – скупщик камней с вспрысками золота.
– Да-а.
– Вот тебе и да. Любого человека можно надуть. А у дяди Лешки после того крыша чуть не поехала. Жил одно время на вокзале, в ожидании того золотоприемщика, все хотел ему рожу начистить. Эх, еле уговорили мужика бросить мыть золото и поменять его на другое – сосновое.
Устроился он химарем в леспромхоз, там, за Даниловкой, где Попов, дважды Герой Социалистического Труда со своей знаменитой бригадой лес рубил. До самой своей смерти дядя Леша занимался этим делом. И пить бросил, охотничал, многому меня научил. Я ведь охотник, а в древесных делах ничего не понимал. А вот избушка перед тобой. Я сам ее поднял и без больших усилий, методом рычага и веревки. Вот такие вот дела, Мишенька. Век живи, век учись.
Он-то меня и научил из человека в лесу вытаскивать все недуги. Они-то как к людям приходят? Простыли там, выдумывают что-то лишнее, боятся и в конце концов заболевают. А в лесу, Мишенька, чистый дух живет. Человеку нужно подумать о том, как выжить здесь. Вот он и начинает задумываться об этом: сначала дом себе в землянке сделает, потом до него доходит, как избу сложить, как без ружья птицу поймать или зайца, как без удочки рыбу из реки вытащить. Думает человек, понимаешь? – Виктор не сводил своих глаз с Михаила.
– Да, та, – закивал тот головой.
– Вот, а мысли о своем недуге от него и ушли. Некого из старых знакомых больше ему бояться. Видишь, как. Вот, ты, Мишенька, на себя посмотри, сколько буковок в последние дни начал произносить здесь, в тайге? А?
– Дэ, – сказал Михаил, – сэ, о-о, лэ, та, т-тэ-э.
– Вот какой молодец! А почему так происходит? Да потому, что никто сейчас тебе не мешает, никто тебя не отвлекает. Тебе не скучно здесь, ведь так? Ты что-то необычное здесь увидел и тут же удивился этому. Так? Отсюда, Мишенька, мозги твои заняты не тысячью мыслей, как в городе, а раскрепощены, вот они и помогают твоему организму быстрее выздоравливать, а отсюда и вспоминается, как буковки произносятся. Так?
– Та-ак.
– Во-от, – улыбается Виктор. – И бесплатно здесь все, главное, заготовить продукты для питания нужно самим, чтобы прожить. Так?
– Да, та, – вскочил со скамьи Михаил и, сняв с гвоздя рюкзак, открыл его и вынул из него глухаря и положил перед Муравьевым на стол.
– Вот это да! – удивился тот. – И без стрельбы поймал?
– Да, та, она шла, а я там, – показывает Михаил рукой на землю.
– Лежал? – угадал Виктор.
– Да, та, – закивал головой Михаил. – А она шла, и я ее так. – И схватил птицу за шею.
– Хм, – снова посмотрел с удивлением на Михаила Виктор. – Создается такое впечатление, что сердце у птицы еще работает, и она, так сказать, находится в летаргическом сне. Видишь, мягкая какая?
Михаил, улыбаясь, отпустил шею птицы, и она своей огромной плотью легла на стол. И вдруг, к неожиданности обоих охотников, забив крыльями, встала на ноги. Степнов с испугу уселся на скамью, а Виктор, наоборот, выскочил из-за стола, и оба замерли, наблюдая, как птица отряхнулась, осмотрелась и, сильно захлопав крыльями, полетела и села на среднюю ветку близстоящей ели.
– Вот это да! – вскрикнул Муравьев.
– Глухар! – за ним крикнул Степнов.
– Что ты сказал? – спросил у Михаила Виктор.
– Тама глухар, нада бах, бах.
– Да ты что?! – то ли спросил, то ли обрадовался Муравьев и, громко хохоча, стал обнимать Михаила. – Ты же научился говорить!
А птица, смотря на незнакомых ей двуногих зверей, оклемавшись, улетела.
День подходил к концу. Это заметил Михаил, когда выбирал на земле орешки, рассыпанные после дробления кедровых шишек. Теперь он выбирал их на ощупь, подушечками пальцев и ссыпал в ведро.
Новую порцию шишек перемалывать не стал, мешок с ними связал и занес в избу вместе с ведром орехов.
Свеча – рыбий хвост, загорелась не сразу, огонь нехотя обволок своим язычком сухой хвост щучки, затрещал, пробуя его, и только после этого плавно, ровной линией поднимаясь вверх с дымом, ожил. Привыкнув к тусклому, мерцающему свету, осветившему комнату, Михаил заглянул в котелок.
Холодец ухи был плотным, что позволило с легкостью, вставив в его середину ложку, переместить студень в глубокую тарелку, и он, скатившись в ней, тут же заполнил своей массой все свободные места. Глотая слюну, Михаил зачерпнул с пол-ложки холодца и стал его с причмокиванием сосать.
Воды в ведре, стоявшем у печи, было с четверть. Это не радовало, и, заполнив ею котелок, он остановился перед выбором, пока совсем не стемнело – бежать к реке за водой или сделать это завтра, а сейчас растопить печь и готовить ужин. Выглянув из избы в серый, еще не темный от наступающей ночи лес, Михаил все-таки решил бежать за водой и быстрым шагом направился к реке.
Зари на горизонте от садившегося солнца видно не было. Ели-исполины закрывали ее своими телами-лапами, и только светлая от нее часть неба еще позволяла Михаилу разбираться, в каком направлении идти к реке. Он шел в сторону светлого неба, солнце садилось на западе, за рекой.
Зачерпнув полное ведро воды, сделал несколько глубоких глотков холодной до ломоты в зубах влаги, посмотрел на розовую полоску горизонта, которая становилась все тоньше и тоньше. Вздохнув, резко развернувшись, быстро пошел назад.
К кисловатому еловому воздуху за дни проживания здесь он уже привык. Сегодня, когда выходил из этого леса в сосновый бор, невольно отметил, как ему через несколько минут уже не хватает того плотного аромата запахов – елово-грибного, с примесью кислинки от гниющей листвы. От этого в бору возникало ощущение, что невозможно им надышаться, и поэтому Михаил стремился быстро собирать шишку, разбросанную под деревьями, не обращая внимания, цельная она или нет. И поэтому уже у избы, когда ее бросал в дробилку, не ругал себя за то, что многие из шишек были уже вышелушенными белками и кедровками.
Показалось, что идет уже долго. Изба находится от реки в метрах ста, а он к ней уже больше пяти минут идет. Остановившись, начал прислушиваться к звукам. То, что Виктор должен к этому времени вернуться в избу, не верится, так как он часа два назад отправился к какому-то дальнему кордону. Где находится это место, Михаилу не сказал, обронил только, что в километрах трех от избы. Это говорило о том, что Михаилу незачем кричать, Муравьева у избы еще нет. Оглянувшись назад, усмехнулся, кругом черно.
«Может, левее пойти? Так, как я от бани шел назад? Вроде правильно, прямо! Теперь весь вопрос в том, с какой стороны я обходил деревья, справа или слева. Ну и вопрос, – усмехнулся своей глупой мысли Михаил. – Как я мог справа обходить деревья или слева, если они вокруг меня, и не поймешь, какую ель и с какой стороны нужно было обходить. И тропки от Витькиных дорожек-паутин не видно. Хотя, кстати, их можно определить на ощупь. А как?» – Михаил хотел повернуться направо, но тут же себя отругал за необдуманный поступок, который мог бы привести его к потере направления движения.
Итак: если он шел от реки к избе, то он не должен никуда поворачивать, а продолжать идти прямо и только в том направлении, по которому шел, иначе уйдет в другую сторону, а значит, пройдет мимо избы. Нащупал в кармане коробок со спичками, это успокаивало, ночью не замерзнет, нужно только не паниковать.
Напившись воды, стал ощупывать вокруг себя ветки. К счастью, он сейчас находился в том месте, где между деревьями есть большое расстояние и можно развести костер. Опустившись на корточки и найдя на земле ветку, провел ею полосу прямо от себя, указав то направление, куда ему нужно идти, когда рассветет.
Наломав веток, сложил их в небольшую кучку, но поджигать не стал, боясь, что огонь поднимется большой и перекинется на ели. Тогда от него уже никому не спастись, и поэтому, разломив ветки на части, поджег их.
Огонь тут же затрещал, как горящий порох, быстро поедая тонкие иголки, и Михаил только и успевал подавать «обжоре» все новые и новые «блюда». Через несколько минут, когда куча дровишек выросла, костер начал успокаиваться и не торопясь стал «поедать» более толстые ветки, освещая огнем все большую и большую часть ночного пространства.
Осмотревшись, Михаил определился, каким по высоте желательно поддерживать огонь, чтобы он не перекинулся на ели, и взялся за нелегкую работу: обламывание нижних, более толстых, веток с деревьев. Только они и смогут насыщать костер, давая Михаилу какое-то время отдыхать.
Сколько на это ушло времени, об этом Михаил уже не думал, поняв, что и Виктор оказался сейчас в таком же положении, как он, и, скорее всего, заночует у своего кордона. Разложив на земле часть веток, Михаил улегся на них спиной и, следя боковым зрением за костром, время от времени клал в него новые порции дровишек.
В еловой «комнатке» воздух согрелся. Это благодаря тому, что здесь не было сквозняка, а только верхняя часть комнаты была открыта небу. Звезды, рассыпавшиеся на нем белыми блесками, привлекали внимание Михаила. Смотря на них, по привычке начал искать знакомые созвездия, но, как на зло, их не находил, а вместе с тем, чувствуя, как по всему телу разливается усталость, ждал, когда она доберется и до его век.
Понимая, что со сном бороться глупо, Степнов с усилием приподнялся и положил в костер сломанную, но не разделенную на части самую толстую и длинную ветку, напоминавшую теперь гармошку. Положил ее в середину костра и стал ждать, когда пламя само разделит ее пополам. Этот процесс, как назло, тек очень медленно, а бороться со сном становилось все труднее и труднее.
…Виктор дрожал всем телом, и Михаил, глядя на него, не мог понять, что с ним происходит. Он одет, стоит около костра, искры которого жалят в лицо и Михаила. Отмахнувшись от них, Михаил открыл глаза и резко отодвинулся назад от огня, приближающегося к нему.
Оттолкнув от себя ветку, обтер ладонями лицо и перекрестился. Еще чуть-чуть – и он бы получил ожог, а может, и хуже того, на голове от огня могли сгореть и волосы, как и борода.
Умывшись, Михаил посталкивал в костер лежавшие по его бокам несгоревшие головешки. Пламя тут же проснулось и охватило их желто-оранжевыми мазками. На более толстых ветках в некоторых местах стали шипеть небольшие вулканчики, выбрасывающие в огонь еловый сок. А на той ветке, по которой огонь со скоростью горевшего пороха, поедая еловые иголки, приближался к лицу Михаила, таких вулканчиков оказалось множество.
Следя за ними, Михаил ладонями стал отгребать от себя в сторону огня ворох чернозема, смешанного с мелкими ветками и иголками, с рыхлым перегноем, оставшимся от них. И, собрав у его краев высокую горку, замер, следя за подбирающимся к ним огнем, ожидая, что произойдет дальше с нею, воспламенится или нет.
Искорки, летящие из костра, попадали на чернозем, дымились и затухали. Резко и сильно отодвинув плечом от себя в сторону ведро, вскрикнул от попавших на щеку и за ворот холодных брызг воды, от поднявшегося в этой небольшой емкости «шторма». Вытершись рукавом, тут же смекнул, что водой можно полить эту стенку, собранную из чернозема, и тогда не нужно будет бояться, что огонь по веткам доберется до него. Так и сделал.
Пополнив дровами костер, лежа на боку, Михаил наблюдал за действом огня, превращавшего зеленые еловые ветки сначала в черные угольки, потом в красную, распадающуюся на глазах труху, тут же опадающую в горнило огня или отлетающую от него в сторону и седеющую, и рассыпающуюся в пыльцу. Можно было потянуться, взять, не вставая, новую ветку и сунуть ее в огонь, но Степнов не торопился этого делать, понимая, что собранных веток не так много и ему скоро придется ломать новые, чтобы поддерживать огненную батарею.
…Да, да, да, он так и знал, что тот самый старик-филин йипыг-ойка не настоящий, а выдумка Виктора. Сейчас он отчетливо видел, как Муравьев натягивал под деревом веревку, которая была привязана к веткам сосны. Когда Виктор тянул на себя веревку, сосновые ветки раздвигались, оголяя прибитую к стволу дерева статуэтку птицы, сделанную из дерева.
Михаил решил сбить ее с дерева, чтобы Виктор больше не обманывал его. И снова произошло чудо. Когда он полез по дереву вверх, сосновые ветки тут же превратились в еловые. Они мешали ему подниматься и кололи лицо иголками. Стеная от боли, уворачиваясь от веток, Михаил увидел, что ему протянул руку старик и помогает ему забраться на толстую ветку.
– Зачем пришел ко мне? – спросил он у Михаила.
– Выздороветь, – прошептал он.
– Иди к Хромой Белке, он знает, как тебе помочь, – улыбнулся дед, и в то же мгновение его морщинистое коричневое лицо стало покрываться перьями, рот с носом превратились в клюв, а руки – в крылья. Филин вспорхнул с ветки и скрылся в ветвях деревьев.
С испугу Михаил не удержался на ногах и сел на землю.
– Вставай, Мишенька, проснись!
– Да, да, да, – открыл глаза Михаил и сощурился от яркого солнечного света, пробивающегося через еловые ветки. – Ты видал? – спросил он у Муравьева.
– Что видал? – не понял его Виктор.
– П-пыг-ока.
– Если говоришь о старике-филине, то правильно сказать: Йипыг-ойка.
– Йипыг-ойка. Да, да.
– А ну, еще повтори? – попросил его Муравьев.
– Йипыг-ойка.
– Что он тебе сказал? – прищурившись, смотрит на Михаила Виктор.
– Хода.
– Куда?
– Балка хромая.
– Во-от как, – привстал Виктор. – Я сначала подумал, что ты дымом отравился.
– Чта?
– Когда сюда пришел?
– Ночь, вода, гда дам? – развел руками Михаил.
– Ты не дошел пятнадцати шагов до избы, – прошептал он. – В принципе, Мишенька, все правильно и сделал. Растерялся – успокойся, соберись мыслями и прими правильное решение: утро вечера мудренее.
Рюкзак давил снизу, и сколько Михаил ни пытался его повыше натянуть себе на спину, через минуту-другую он заново сползал и давил на ту сторону, где приблизительно находилась правая почка.
Когда Виктор остановился перед обрывом, он обернулся к Михаилу и сказал:
– Посмотри, вот о чем я тебе говорил.
Обломанный сук на березе был толстым, размером с большое яблоко. Обломан так, как будто его откусили. Подойдя к нему поближе, Михаил отказался от первой мысли, он сломан как сухая ветка, без вытянутых древесных волокон, только внизу они остались, да чуть-чуть вытянутой коры.
Указав на них, Михаил легонько ударил ребром правой ладони по левой руке.
– Да? – удивился Виктор. – Так кто же это мог так сделать? Человек?
– У-у, – покачал головой Михаил и, вытянув правую руку вверх, подпрыгнул.
– Великан, значит? – смутился Муравьев. – Самого большого медведя здесь я убивал метра два с половиной ростом. Медведь это сделал?
– Нат, – покачал головой Михаил, – и провел пальцами по стволу березы.
– Что ты хочешь сказать? – не понял Виктор. – Ни одной царапины на дереве нет.
– Та-а? – вопросительно посмотрел на Виктора Михаил и указал рукой на ветку, метра на четыре-пять выше по стволу дерева.
– Что? – снова не понял мысли Михаила Виктор.
– Там.
– Что там? – Виктор задрал голову вверх и стал внимательно осматривать ветки. – О-о, там, похоже, глухарь.
– Та? – улыбнулся Михаил и, показав рукой правее, сказал: – Там.
– А что там? – Виктор встал на краю бугра и, снова прищурившись, всматривался в вершину дерева. – Хм, еще один глухарь. А ну-ка, погоди. – И, скинув с себя рюкзак, положил на него ружье и, уцепившись руками за нижние обломанные ветки дерева, полез вверх.
«Удивительно, – подумал Михаил, – мужику семьдесят, а лазает по дереву, как мальчишка, сноровисто».
Первое, что скинул Виктор, были глухариные крылья. По их размеру трудно определить возраст птицы. Расшатав верхнюю ветку, с нее на землю он скинул вторую пару крыльев.
Рассматривая их, Виктор пришел к выводу, что птицы были разорваны, а их крылья, не заинтересовавшие животное, убившее глухарей, были выдраны со шкурой и заброшены на дерево.
– А птицам года по три, даже по пять, – сказал Муравьев. – Глухари килограмм по пять, никак не меньше были.
Он помог Михаилу вытащить из воды березовую ветку и, струсив с нее воду, начал внимательно осматривать со всех сторон.
– Ха, ты посмотри, – окликнул он Михаила, – в середине веток два пера от хвоста глухаря и, более того, шкура, стянутая с его головы, как и клюв, раздавлены, будто пожеваны. О-па, беги сюда! – вскрикнул от неожиданности Муравьев. – Смотри. – И показал рукой на подавленную часть ветки, – будто ее в руках держали, как палку, как хворостину, и гоняли этих птиц, как стрекоз летающих, сбивая. Ничего себе, Мишенька. Вот такие вот дела. Смотри, как продавлена она в трех местах, словно пальцами и ладонью. Что же это за ладонь великанья? – вопросительно посмотрел Муравьев на Михаила.
Степнов пожал плечами и улыбнулся.
– Ты думаешь, что это я ее здесь топориком помял, чтобы тебя разыграть?
Михаил в ответ, не пряча улыбки, кивнул головой.
– А вот на, выкуси! – Виктор показал Михаилу кукиш. – Я был-то на кордоне, там. – И махнул рукой в сторону реки. – Сейчас пойдем туда, я тебе такое покажу. Ничего себе. – Отбросив в сторону птичьи крылья, ухватился он за рюкзак Михаила и поднял его, ожидая, когда тот повернется к нему спиной. Но Степнов, показав рукой на выпуклость в нижней части рукава, сказал:
– Б-боло, боло тават.
– О, как научился говорить. Так я тебя через недельку-другую, глядишь, и верну Кузьме. Дальше уж сам будешь учиться говорить, а у меня дел здесь, знашь, сколько? У-у, мне Тишка Рыскин из своего выводка обещал волчью пасть отдать с сучкой? Тоже из волчьего выводка, только с казымской стаи, а волчья пасть с пунгинской стаи. Не могу уже, даже не верится, что такое богатство получу. У-у, Мишенька, так я тогда на зиму себе и пару лосей добуду, и оленей с десяток. У него рядом дикарь пасется. Крупный олень. А Яшка Рыскин обещал избу поднять мне зимой на Эсстыторе. На том озере олень круглый год пасется. А окунь там не меньше килограмма живет. А щука – до шести килограммов попадается. Там рай, настоящий рай для меня, старость будет радостная. Ханты меня не бросят, шаман тоже.
Вытащив из рюкзака завернутый в полотенце топор, сказал:
– Это его ручка вылезла и тебя чухала в спину, – улыбнулся Муравьев. – Я себе его положу, в рюкзак. – И, взвесив в руке рюкзак Михаила, определяя его вес, сказал: – Килограмм пятнадцать, не меньше, весит. – Выдержишь?
– Да, та.
– Ну и хорошо, Мишенька. Пойдем на кордон. Что-то мне страшно становится здесь оставаться. Пойдем. А может, ну его, этот кордон, через Эсску переберемся и на прямую, через сопки до болота дойдем? – спрашивает у Михаила, а сам на него и глазом не ведет, значит, вслух размышляет. – Тут как оно, знашь? Днем видим, ночью слепы. А что косолапому, что волку, что день, что ночь. Если олень сюда на болота не зашел еще, то мы будем для них вместо него, Мишенька. Вот такие вот дела. – И сильно хлопнул по своим коленям ладошками, да так громко и быстро, что Михаил испугался.
– Хм, – усмехнулся Виктор и, резко подняв вверх указательный палец, стал прислушиваться к какому-то только ему слышимому звуку. – Тихо! – предупредил он Михаила и снова прислушался.
Кордон был обычным лесом, с берегом-улиткой, вылезшим своим выпуклым обрывом на спокойно плывущую речку. Но Михаил сразу понял, как это произошло: когда-то здесь плотно росли деревья, по толщине не такие, как эти боровые сосны – не шире тридцати сантиметров, а по метру, а то и с полтора.
– Смотри сюда. – Виктор показал Михаилу на торчащие из воды бревна. – Ну, что, понятно?
Михаил в ответ покачал головой.
– Хм, Мишенька. – В голосе Муравьева появилась дрожь. – Эти деревья не были гнилыми и пролежали здесь еще бы лет десять, ну, может, пять. Понимаешь? А кто-то их обломал, прямо посередине. Понимаешь?
Михаил кивнул подбородком.
– Ну и хорошо, Мишенька. Вот такие вот дела. Это ж сколько ему нужно весить, чтобы сосны вот так вот обломить! Килограмм триста, не меньше. Может, это двухсотлетний медведь здесь пролезал.
– Лос! – воскликнул Михаил.
– Да он что тебе, эквилибрист? Блин, выдумаешь же такое. Ладно, пошли.
Идти посередине обрыва нелегко. Белый мох, местами скользкий, вернее, ползет под ногами. Скорее всего, это от того, что живет он на песке. Силенок у его корней не хватает, чтобы удержать человеческий вес, вот он и едет по наклонной вниз. Едет вниз, как сани по снегу своими полозьями, туда, где легче. И если бы Михаил не упирался в землю руками, то слетел бы он с обрыва прямо в воду. С размаху!
– Стой, – ухватившись за куст руками, осел на землю Виктор. – Что-то здесь не так. – И снова поднял вверх правую руку, выставив указательный палец.
Михаил хотел было тут же ухватиться за ветку куста, да вовремя увидел, что это шиповник, поэтому отдернул ладонь и с айканьем ухватился за мох.
Михаил, водя пальцами по стволам своего ружья, весь обратился в слух. Звуки леса в этот момент куда-то провалились, деревья, возвышающиеся над ними, как столбы, тоже замерли и стояли, упираясь своими кронами в небо, удерживая его серую массу.
Виктор, повернувшись к Михаилу, закивал подбородком.
– Сто? – спросил у него Степнов.
– Сам не пойму, Мишенька. Как эхо, гу-ук, и все.
– С-сто?
– Сам не знаю. Это мне что-то напомнило, только не пойму, что. Типа что-то втянуло в себя воздух и замерло.
А время идет и идет, вернее, капает. Да, да, как капли с края своей шапки. Михаил ухватил одну из них, а она мокрая, расплескалась на пальцах и растеклась. Дождь? Дождь. Неужели грибной?
– Этого еще нам с тобой не хватало, – тихо выругался Муравьев. – Тьфу ты. А в октябре будет и вовсе то снег, то дождь, то мороз, то оттепель. Ненавижу октябрь. – И улыбнулся Михаилу. – А без этого уже и жить не могу. – И тут же резко поднял руку вверх, прося Михаила к чему-то прислушаться. – Слышишь?
Степнов опустил глаза в землю, чтобы его ничего не отвлекало от слушания, и стал ждать. Чего? А-а-а, вот чего. Гула винтов вертолета, напоминавшего отдаленный полет шмеля.
– Да, – разорвал тишину Михаил.
– Это или газовики по своим делам летят, газопроводы смотрят, или лесоохрана. Но у них для таких прогулок сейчас, насколько знаю, денег немного. Значит, сваловские ребята барражируют здесь, оленя смотрят или лося. Как я их хозяина жду, так хочется один на один здесь с Лексей Лексеичем встретиться, знал бы ты только, Мишенька! Теперь он от меня не уйдет. Нет. Теперь я на его костях танцевать буду и польку, и цыганку, и матрешку. Что угодно, но обязательно буду танцевать и говорить, напоминать этому убийце имя моей жены, как же я на него зол! Ладно. – Виктор встал, отряхнулся. – Все впереди, Мишенька. Я вот о чем, здесь впереди, километров семь, мы будем пересекать медвежью столовую. Здесь они и зимуют. – Муравьев махнул рукой за речку. – Место опасное для одного человека. Мы будем идти вместе и громко разговаривать. Понял?
– Да, та, – закивал головой Михаил.
– Я рад. Медведь умный, как говорят, он незлопамятный, но злой, и память у него длинная.
Услышав эту фразу, Михаил вопросительно посмотрел на своего старшего товарища.
– Я здесь их семь положил. Так что кто-то из них может об этом и знать. Год назад одна медведица встретилась мне здесь, вот на самом этом месте, в метрах двадцати от меня стояла, Мишенька. Бил ее в сердце, выстрелами один за другим. Семь раз. Легла в двух метрах от меня, еще чуть-чуть, и когтями своими меня бы напополам разделила. Если мы с тобой останемся живы, то угощу ее мясом. – Каждое слово Муравьев произносил низким тембром, растягивая.
Михаил напряг мышцы в руках, в груди, стараясь таким способом погасить дрожь.
– Не бойся, Мишенька, пойдем по гребенке сопки. Внизу опасно, они сейчас на ягоде да на корнях с шишкой сидят, жирок накапливают, в октябре на мясо перейдут те, кто не добрал жира. Так что у нас еще время есть. Там старик живет, Потапыч. Лет двадцать назад, когда по весне я здесь гуся ждал, его кто-то пугнул, он прыгнул в реку, льдина на дыбы, и я вместе с ней. Я на следующий день его ранил. Может, забыл он меня. Навряд ли. Ладно. – Виктор, надев на себя свой рюкзак, первым пошел к мостику. – Старой, без коры, лиственнице, лежавшей через реку.
Обломанные сучки торчали из ствола дерева в разные стороны, что затрудняло движение по этому мостку. Смотря вниз, Михаил, выставив впереди себя ружье, боком шел. Ствол дерева, хоть и широкий, около полуметра, но все равно по нему было страшно идти, словно он двигался по канату.
Виктор стоял на той стороне и молча наблюдал за ним. Когда Степнов дошел до середины «моста», стал ему что-то рассказывать. Михаил его слушал в полуха.
– А когда утки пошли вниз, я стрельнул. Такого выстрела у меня больше никогда не было, – рассказывал Виктор. – Двенадцать чирков насчитал убитыми. А когда пришел на вечернюю зорьку, еще перья от трех нашел, их сороки или вороны расклевали. Ну вот и молодец, поздравляю, что не испугался и не свалился в воду. – Муравьев протянул руку Михаилу и сильно ее пожал.
Шли быстро. Дождь больше напоминал туман, мокрый воздух покрывал все лицо влагой. Вода, собираясь на волосах затылка, скатывалась небольшими ручейками на шею, и хорошо, если они текли по спине, кожа их не ощущала, а вот если на грудь, то от холодной воды по телу бежали мурашки.
Минут через пять Михаил забыл о непогоде и старался не отставать от быстро идущего впереди него Виктора. Еще Степнов заметил, что теперь он научился при ходьбе думать о чем-то отвлеченном, а не о том, как бы не отстать от Муравьева или не поскользнуться на белом мшанике.
Вот и сейчас, привыкнув к мелькающим пяткам Виктора, включил свой «автомат» следования за впереди идущим человеком и двигался за ним. Двигался… Вспомнилось… Те разломанные посередине мосты, которые могут, на глаз, спокойно выдержать слона, нет, слоненка. Где он такое видел?
«А-а-а, да, да, это было на Конде. Нет, нет, не на Конде, а на другой реке, на Ух. Точно, километрах в двадцати отсюда она находится, а может, и меньше. Ха, точно! Тогда он переходил линию электропередач. Что-то искал на вырубе. Да, да, пусто было кругом, ни рябчика, ни косача, никакой дичи. Леса тоже почему-то на том участке не было, только высокая трава, а вот на душе все неспокойнее и неспокойнее становилось. Почему? Из-за того, что он пустой вернется с охоты? Глупости, дичь для него никогда не была главным. Что говорить, журналистика – это нервы, ежедневные, ежесекундные. А выезд на охоту или на рыбалку для него всегда был, как небольшая школьная перемена, на которой можно было отвлечься от дел. Но не в тот раз.
Нервы у Михаила тогда были расшатаны до такой степени, что и медведя, стоявшего на пригорке, он сразу и не приметил. Хотя нет, может, и приметил, только мозг думал о чем-то другом.
Снова глянул на бугор, где только что что-то ему привиделось, никого нет, одна трава с пятью-шестью торчащими из земли черными стволами высохших небольших сосен… На спуске к реке Ух снова что-то мелькнуло справа. Темное и большое. Остановился и стал всматриваться, перебирая глазами каждый сантиметр…
Нет, то огромное бревно с вывороченным из земли корнем. Здесь он бывал в прошлом году и по дереву шириною не менее чем с полметра перебирался через речку. Направился к тому дереву, и насколько он удивился, когда увидел это дерево разломанным прямо посередине, словно ударенное сверху чем-то тяжелым. А ведь то дерево было крепким, не гнилым, даже кора местами еще не сошла с его ствола – и, на тебе, обломано. Может, кто-то здесь зимой пробирался на «Кировце» и обломал его? Но следа от колес нет. Бывает же.
Пошел дальше, в сторону гнилого леса, там есть сужение реки, и можно через нее перепрыгнуть. И мох в этих местах зеленый, ноги в нем проваливаются глубоко, как в воде. И мокрые сапоги говорят о том, что здесь подземная вода высоко стоит, почти на поверхности и шлепает.
Первое, на что обратил внимание – это след. Огромный, ступня, как у медведя, да тяжелого, мох раздавлен так, что из него выдавлены все соки, поэтому и подняться не может. Сделал по мху еще шагов десять, и какая-то внутренняя сила, не донесшая еще до осознания Михаила, как опасен для него тот, кто оставил этот след, подставила ему подножку.
Не удержался на ногах, зацепил носком одной ноги за пятку другой и завалился на живот, так и не успев откинуть от себя ружье, которое сжимал в обеих руках. Сплюнув, посмотрел назад, оказывается, подножку ему сделал канат, нет, железный толстый трос, натянутый, как струна. Прошелся по нему взглядом, ища его конец. Остановился у корня дерева, старой сосны, которая, создавалось такое впечатление, как будто прыгает. Да, да, как человек на одной ноге. Посмотрел вверх, на ее крону, чуть язык не прикусил с испугу. Над ним в метрах трех вверх тормашками висело какое-то непонятное огромное животное, то ли медведь, то ли человек, весь обросший шерстью.
Ёклмн. Как он тогда оказался на дороге, так и не понял, как и то, что он бежал через лес со скоростью сильнейшего спринтера.
– Стой! – сбил Михаила с размышлений остановившийся Виктор. – Смотри. – И показал на вывернутый из земли с корнем кустарник ольхи. – Он услышал нас. – Разомкнув и сомкнув стволы, Муравьев стал осматривать покрытое туманом болото. – Как ты думаешь, пойдет за нами косолапый? – посмотрел он на Михаила.
Теперь за Виктором было невозможно идти, он постоянно оборачивался, опасно водил стволами, направляя их то в живот Михаилу, то в голову. Но создавалось такое впечатление, что младшего товарища он не видел. Скорее всего, он сейчас был рабом слуха, звуковых волн, которые насквозь проходили и через Степнова, и если бы появился за Михаилом сейчас медведь, то Виктор бы, наверное, выстрелил в него из своего ружья сквозь него. Но он знал, что все это – глупые выдумки, и Виктор видел и Михаила и имел не только прекрасный слух, а и зоркий глаз, и свежую голову.
В очередной раз, когда они пересекали неглубокую ложбинку между сопками, Виктор вскрикнул: «Ложись!» и, встав на колено, навел стволы куда-то за спину Михаила и замер. Степнов почувствовал, как свело левую руку у самого предплечья. Стало тяжело дышать, в глазах помутнело, и силы из него начали выходить тонкой, но сильной струей, как из продырявленного шара.
Через некоторое время темнота из глаз стала уходить, воздух, как родниковая вода, очистился от серых, молочных примесей и сделался прозрачным, и не просто, а как увеличительное стекло, показывал тонкие волокна волосков, растущих на поверхности травы.
– Ну, т-ты даешь! – похлопал его по плечу Виктор. – Пришел в себя?
Михаил пытается поднять голову, но это сделать нелегко, какая-то тяжесть придавливает его затылок.
– Твою голову рюкзаком накрыло. Что ж ты его не затянул ремнями? – шепчет Муравьев.
«А-а, вот почему он сознание потерял, когда падал, тяжелый рюкзак его ударил по затылку, – догадался Михаил. – Ничего себе, «накрыл».
– Подняться-то, сможешь?
Михаил, поджав под себя ноги, опершись на колени и на руки, встал. Все нормально, и тяжесть потихонечку уходит из-подо лба, воздух прозрачный.
– Около часа пролежал, – капает на нервы Виктор. – Истощал, парень, ты совсем и обессилел. А Кузя говорил, что ты сильный.
– Сильнай я, – сел на колени Михаил.
– Что ты сказал? – не понял Виктор.
– Сэ-сэ-сэ.
– Ладно, хватит, хватит, – затараторил он. – Сможешь идти или останемся здесь на ночь?
Михаил попытался встать, получилось. Поправив на плечах рюкзак, сделал несколько шагов вперед, назад, ноги крепкие, тяжести его тела не чувствуют, значит, все связано только с сознанием. Посмотрел на подъем сопки и увидел длинную темную линию песка, лишенную серебристого ягеля.
– Вот, по нему ты и скатился, как-то необычно даже, вперед, без упора на пятку, – сказал Виктор. – Если бы ты на нее опирался, то упал бы на спину, а здесь, получается, рюкзак перевесил твое тело, и ты, упираясь на носки, как на лыжах, поехал.
– А-а, – протянул Михаил.
– Ну, если понимаешь, то, значит, мозги на месте, ничего страшного, как я думал, с тобой не произошло, рассудка не потерял. Давай, дорогой, у нас впереди еще около километра, в болото сегодня не полезем.
– Да, та, – закивал головой Михаил. – А дожь?
– Правильно мыслишь. Не бойся, он часов восемь шел, поэтому ты не удержался и скатился по мху, это нормальное явление. Ну что, пошли?
Первые шаги Михаил делал неширокими, проверяя свои силы, а может, и потому, что боялся снова поскользнуться на мху, как при гололеде. Виктор тоже шел не торопясь, но не оборачивался, прислушивался к звукам его шагов. Так делал командир Михаила в Афганистане; шел и прислушивался к идущим впереди – саперу, стрелку и к идущим за ним радисту, пулеметчику, стрелкам и медбрату. Иногда за старшего в боевой группе оставался и Михаил. Это большая ответственность, и она ложились на Степнова. Он отвечал не только за жизни ребят, а и за выполнение его группой задания. А значит, он должен был опередить душманов, ждавших их группу в засаде, и вовремя затаиться, чтобы не погибнуть под их пулями. Сейчас у них за командира Виктор.
Мелькание его пяток все ускоряется и ускоряется, и Михаил от него не отстает. Все плохое прошло, осталось позади. Но нет, Виктор снова превратился в слух и начинает осматриваться, то влево, то вправо разворачивая спину, но при этом взятого темпа не теряет. Когда вышли к крутому спуску сопки, упершейся в болото, покрытому пеленой тумана, Виктор сбавил ход.
Что-то темное, стоявшее невдалеке от берега, в трясине, ушло в туман. Это приметил не только Михаил, но и Виктор. И снова он разомкнул и сомкнул стволы. Видно, привычка такая у охотника, как у кого-то стучать пальцем по дереву или чаще сплевывать.
– Я чую, чую его, – остановился Виктор, всматриваясь в туман. – Неужели следом идет? А ведь он должен хромать, я ему тогда ногу прострелил. Что говорить, может, и зажило, как на собаке, вернее, как на медведе. Их доктор, как и у тебя сейчас, Мишенька, лес. Он – самый лучший доктор. Ну, что стоишь, пришли. Здесь переночуем и завтра через болото до самой избы пойдем.
Костер долго не разгорался. Сырое дерево не поддавалось огню, дымило, а безветрие, сырой воздух не давали белой пелене подняться выше сосновых крон. Дым ложился на землю, смешивался с туманом. Корень, принесенный Виктором, все исправил. Огонь полез по нему, затрещал, набросившись на сосновый сок, пропитавший корневище, и стал насыщать молочный воздух темными, кофейными оттенками.
Михаил вздохнул, если бы не корень, то и костра бы им не удалось развести. А теперь все – можно жить, и поближе подсел к огню.
Его куртка, пропитавшаяся насквозь дождевой влагой и потом, запарила от горячего воздуха, идущего от огня. Тепловые волны, «массируя» левую щеку, ладони, по капиллярам сосудов поползли вверх, по рукам, вниз к груди от расстегнутого ворота. Рядом с ним сидел уставший Виктор. Закрыв глаза, он задрал подбородок и тянул только ему знакомую мелодию, которая больше напоминала волчий вой.
Сколько они так сидели, трудно сказать. До тех пор, пока Михаил не понял, что и он должен оказать старому охотнику помощь, а не только ждать содействия от него, ничем не платя за это взамен.
Он насадил щучье мясо на пику, выструганную из ветки, и поднес его к костру. И в ту же секунду спящий Виктор проснулся и, забрав ее из рук Михаила, прошептал:
– Я же тебе говорил про косолапого. Его этот рыбий запах откуда угодно сюда позовет. Спрячь мясо, иди, собери ягод, а то скоро ночь.
Кустарники голубики, раскинувшиеся по краю болота, были полны ягоды. Михаил, быстро набирая черно-синие продолговатые шарики, ссыпал их в банку. И нужно сказать, что некоторая часть из них уже была не крепкой, этот горошек лопался в руках, оставляя после себя чернильные пятна на коже ладони. Когда Михаил с наполненной банкой поднялся к костру, чуть не присвистнул от радости: Виктор, оказывается, тоже не бездельничал, сделал шашлык из грибов.
Слюнка потекла. Пусть красноголовики были и невкусными, их запеченное мясо тоже напоминало по своему цвету голубику, но оно было сытнее, чем ягода. И поэтому, съев с трех веточек, предложенных ему Виктором, грибной шашлык, Михаил через некоторое время почувствовал насыщение. Упершись спиной о дерево, прикрыв веки, тоже затянул, как Виктор, волчью мелодию.
– Мишенька, ты поспишь потом, ночью, – разбуркал его Муравьев. – А сейчас мое время. В одиннадцать меня поднимешь, до этого времени меня не трогай.
– Да, та, – согласился с ним Степнов и, взяв ружье, уперев его приклад в землю, облокотил его стволы о дерево. И, постояв еще немножко, прислушиваясь к звукам леса, начал стаскивать поближе к костру разбросанные вокруг ветки.
Редкий дым расстелился по тайге и болоту, поднявшись от земли на метр, не больше, что давало Михаилу дышать свежим воздухом, а не кислым от костра. Привыкнув к треску огня, стал прислушиваться к другим звукам. Ночным.
Темнота покрыла своим черным одеялом все: и небо, и болото, и тайгу, кроме совсем маленькой зоны, освещаемой костром. Глядя на него, Михаил своими мыслями снова невольно вернулся в Афганистан. Да, сколько раз он был в горах, а костра развести себе не позволяли, даже размером с ладошку. Это бы им стоило жизни. Но даже понимая это, некоторым казалось, что если нарушат один раз какой-то закон, подписанный даже кровью, то это им сойдет с рук. Так думал и дембель Нарышкин. Имени его Михаил вспомнить не мог.
Тогда была очередь Михаила дежурить у каменных развалин. Дрожа от холода, он сидел на выступе камня и прислушивался ко всем шорохам. Сзади, с места, где располагалась его боевая группа, с кряхтением полз к нему деда Вася. Да, да, Нарышкина звали Васей. Толкнув Степнова в плечо, приказал ему подняться повыше, так сказать, прикрыть его своим телом от «духов». А сам в это время, прикрыв в ладонях горевшую спичку, прикурил от нее сигарету. Некоторое время он курил, скрывая огонек в ладонях, хотя даже этот еле заметный огонь своим красно-оранжевым светом пробивался еле заметными лучиками сквозь щели в руках.
– Нет, я больше на войну не пойду, – покашливая, прошептал он Михаилу. – Надоело мне бояться за свою жизнь. Надоело. Теперь вы, молодняк, за нас пашите здесь. – И, чиркнув спичкой о коробок, снова пряча огонь в ладонях, закурил новую сигарету. – Чего вылупился?
– Я на вас не смотрю, – прошептал Михаил.
– Правильно, охраняй меня, а то если что, я тебя и оттуда достану. Хе-хе, – усмехнулся дембель.
Михаил отвернулся от деда Васи и продолжил наблюдение. Афганское небо было звездным, не как у них, в Западной Сибири, где просматриваются несколько десятков звезд, да одно-два созвездия.
Обратил внимание, что на одной из высоток кто-то стал мерцать огнем от фонаря. Азбуки Морзе Степнов не знал, а это, скорее всего, душманы этим языком пользовались между собой для передачи информации.
– Что там, салага? – спросил у него деда Вася.
– Тишина, товарищ младший сержант, – доложил Нарышкину Степнов.
– Сотри, паря, – что-то стукнуло Михаила сзади. Это, скорее всего, деда пульнул в него камнем.
Михаил прижал голову и только после этого он расслышал эхо, раскатившееся по высоткам гор от выстрела.
– Стреляют, – доложил он младшему сержанту.
Но тот в ответ ему и слова не сказал, видно, задумался о чем-то своем, подумал Михаил и остался на развале.
Когда было нечего делать, чтобы не уснуть, он начинал считать время. Приблизительно разделив счет на продолжительность удара секундной стрелки, начинал про себя произносить цифры и, доходя до шестидесяти, зажимал очередной палец на ладони, указывающий прошедшую минуту. При этом он весь превращался в слух, боясь пропустить хоть один шорох, понимая, чем это может для него закончиться.
Зажав девять раз ладонь, что было равно сорока пяти минутам, он расслышал, как сзади кто-то к нему приближается. Это Серега, такой же чайник, как и он, Михаил, три месяца назад начавший нести службу в Афганистане.
– Михаил, что заснул?
Услышав его слова, Степнов удивился и окрикнул товарища:
– Не буди его, это младший сержант деда Вася.
– Ой! – неожиданно воскликнул сменщик. – Да, он весь в крови.
– Ты чего?! – удивился Михаил и, прощупывая ногой каждый камень, стал спускаться к Сереге.
Деда Вася так и остался сидеть на камне, замерев, как каменный истукан, пригвожденный затылком от пули, которая вошла к нему в лоб…
Подложив новых веток в костер, Михаил стал осматриваться по сторонам. Начало казаться, что тени от деревьев ожили и стали то удаляться от него, то приближаться к нему. О чем это говорило? Скорее всего, об усталости. С этим чувством он хорошо был знаком еще с прохождения курса молодого бойца.
Лопнувшая ветка в лесу его сразу же привела в чувство. Встав на ноги и замерев, стал внимательнее прислушиваться. Да, да, теперь он прекрасно слышал, как кто-то медленно двигается к ним. Он слышал каждый его шаг с разницей в тридцать-сорок секунд. Шаг, и теперь этот неизвестный уперся в ветку, ее хруст он слышит хорошо.
– Витя! – позвал он Муравьева.
– Слышу, – сказал тот, – это соболь или куница. Расслабься.
Виктор встал, разомкнул стволы и, вставив в них новые патроны, приготовился к выстрелу.
А дрожь в коленях у Михаила не проходила. Нет, это, скорее всего, не соболь, а медведь или волк, считал он. Он прекрасно слышал, как чья-то нога сминает беломошник. Вот, еще один шаг. Зверь замер. Нет, здесь тигров и львов нет, именно они так крадутся к своей жертве. Медведь? Нет, он косолап, он так не может двигаться. Наверное. Хотелось бы в это верить. А вот волк, это – да. А если их здесь целая стая?
Михаил опустил вниз стволы и спустил предохранитель. Его щелчок был сухим и громким, как выстрел пистона. Виктор куда-то целился. Вверх, но там черно, и Михаил ничего не видит, только темноту.
– Пошла вон! – резко и громко вскрикнул Муравьев и вверху что-то тяжелое сорвалось с ветки, потом – с другой, и стало удаляться от них. – Рысь! – выпалил Виктор. – Ты представляешь, это была рысь.
– Рыс, – прошептал Михаил. – А низу.
– О-о, Мишенька, это или то, за кем она охотилась, – шепчет Виктор, – или такое же животное, напуганное, как и эта рысь. Тихо!
И снова Михаил расслышал внизу чей-то шаг, почти рядом с ними. Он направил в это место стволы своего ружья.
– Не нужно, – прошептал Виктор и бросил в оранжевую крупу, ярко мерцающую в ночной пастиле, ветку. Она зашипела в углях, задымилась.
Но это Михаил отметил только боковым зрением, смотря в то место, где замер Он. И когда Виктор бросил еще веток в костер, Степнов с испугу вскрикнул.
– Тихо, тихо, этого нам еще только не хватало, а ну, пошел отсюда! – И что-то метнулось, перепрыгивая через рюкзаки, скрылось в темноте. – Не ожидал даже, ты прав был, Мишенька.
– А-а, а-а, что-о это б-б-бы-л-ло?
– Когда нервничаешь, заикаешься, Мишенька, а я думал, ты уже вылечился. Но не беда, ты уже на пути к этому. Олень стоял, вот так вот.
– Мы ж-жи…
– Люди, люди. Я это знаю, спасибо. Вот я другого не пойму, он боялся рыси, а не нас, но она тогда, получается, дикарка, пришлая, человека не боится. Только остерегалась нас. Хм, такого еще со мной не было. И ни от кого такого не слышал. Ладно, Мишенька, теперь твоя очередь отдыхать.
Туман своим молоком наполнил воздух. Но от этого он не стал вкуснее. Холодные капельки текут по усам и в рот, и не только в рот, а и за пазуху попадает. И снова от этого возникают неприятные ощущения сырости, пота, усталости. И куда делось настроение, черт его знает. Теперь понятно, почему рысь. Да при чем здесь рысь? Идешь по болоту, вода хлюпает в кроссовках, носки собрались у пальцев ног. Не могу!
С треском падающее дерево в тайге, за ним – второе, подстегнуло не только Виктора. Михаил нагнал старшего товарища и все никак не мог подобрать в Виктора шаг ногу, чтобы не наступить ему на пятки.
– Я тебе говорил, – сипит Муравьев. – Это Потапыч. Он вынюхал меня. Неужели все?
– Что? – не понял Виктора Михаил.
– Да, за нами идет этот старый Потапыч, тот медведь, которого я ранил. Все! – И резко остановившись и увернувшись от налетевшего на него Михаила, вскинул ружье. – Готовься! Он где-то здесь.
Но Михаил не расслышал Виктора и продолжал идти по болоту, проваливаясь в заросшие зеленым мхом кочки с рассыпанными на них каплями клюквы.
Муравьев постоянно оглядываясь, побежал за Михаилом, крича ему:
– Бери левее, левее!
И Михаил брал левее и шел, намертво сдавив в ладони ремень своего ружья. Шел, как катер, разбивая накатывающие на него буруны волн – широких кочек с растущими на них тонкими росточками цветов с белыми одуванчиками, семена которых – белые парашютики, почему-то не слетали с цветка. Ломались их стебельки и одуванчики, продавливаемые кроссовками, вминались в мох.
На сорвавшегося справа глухаря, пасущегося на болоте, Михаил даже не обратил внимания, как и Виктор, наконец-то догнавший Степнова.
– Сейчас упремся в озеро. Он нас здесь и возьмет, – причитал тонким голосом Муравьев.
– К-куда? – остановился Михаил. – Ид-дти к-куд-да?
– Так, – остановился и Виктор и, на какое-то время забыв об опасности, идущего за ним медведя, задумался. – А куда идти? Х…р его знает.
– Ш-што-о? – негодующе повысил голос Михаил.
– Да не туда мы пошли. Нужно туда. – И махнул рукой назад.
– Т-так, т-тамм м-медвед.
– А нам нужно обойти Эсстытор. Слева в него впадает Эсска, она тут широкая, а там, забыл, как она называется эта речка. Блин, Мишенька, такое длинное слово, учил же его. М-м, Торынеху… точно-точно, Торынехутудым. Торынехутудым. Знать бы, что это слово обозначает. Она, короче, узкая, а нам, не все ли равно, узкая она или широкая, в брод все равно придется переходить… – И снова задумался.
Михаил вскинул ружье, сделал вверх два выстрела дуплетом.
– Т-ты ш-што? – с удивлением посмотрел на него Виктор.
– П-пусть он б-бе-бе-жит, а н-н-не мы, – громко сказал он.
– Так-то не медведь был. Выдумаешь. Он что, дровосек?
Михаил пожал плечами.
– Ладно, сам не знаю, что со мною в последнее время происходит. Не смерть ли приближается? Ладно, пойдем к озеру, в дом коменданта.
– Ко-м-мен…
– Знал дядьку? Пьяный и потонул.
– М-м-м, – покачал головой Михаил.
– Ми-ша, – раздался где-то сзади женский голос.
Услышав его, Степнов вздрогнул и оглянулся.
– Ты что это? – не понял Виктор и тоже стал всматриваться в болото. – Кто-то идет? – спросил он у Михаила.
– Не-а, – махнул рукой Михаил, – казется.
– Ладно, пойдем к комендантской избе, там плот был, лодка. Думаю, если там и были рыбаки, то те плавстредства не нашли. Я их хорошо прячу.
«Вот так дела, – подумал Михаил, посматривая искоса на Виктора. – Да, ты уже не просто охотник, а психотерапевт. На испуге, уж какой день держишь меня, и не понять, стоит ли чего-то бояться взаправду. То медведи нас окружают, то йети, то старик-филин, то еще какой-то злой дух. Вот хитрец!»
Дым стелется по воде, как пар. Запах от шулюма с утиным мясом вызывает слюну. Поглядывая на Муравьева, чистящего грибы у костра, Михаил, понимая, что до обеда еще минимум полчаса, вытащив удочку из воды, пошел на другую сторону берега. Здесь запаха от варящегося супа не слышно, ветер дует в другую сторону.
Плот, наполовину вытащенный на берег, колышется от волны. Кедровка, раскричавшаяся во всю глотку невдалеке от Михаила, начинает действовать на нервы. Она сидит от него недалеко, на самой верхушке молодой лиственницы.
Хуже сороки, всем раскаркала о людях. Наконец поплавок пошел в сторону, к траве, чьи зеленые пряди лежат на воде. Это оказался небольшой окунек, накинувшийся на клюквинку.
– Вита, тя, рыба. – И Михаил поднял вверх леску с бьющимся окуньком.
– Нет, не нужно, сейчас порубаем и пойдем. Давай собирай удочку, пора уже. Отпусти его.
Шулюм темно-серого цвета. Попробовав его на вкус, Михаил облизал обожженную губу. В ложке плавают два желтых пятна жира. Утка местная, никто ее здесь не гоняет, кормилась сытно, ожирела и вот-вот поднимется на крыло и полетит в теплые края. Еще раз подув на бульон, Михаил прикоснулся губами к ложке и втянул его в себя. Соли Виктор, как всегда, пожалел, к этому Степнов уже привык. Смакуя во рту бульон, наполнил ложку наполовину новым и, ощутив его острый мясной запах, снова начал по чуть-чуть его отпивать.
«Вкуснотища!» – прикрыв глаза, подумал Михаил.
– Одну утку на вечер оставил, – отметив, с каким удовольствием кушает Михаил, сказал Виктор. – Там родник есть, такой вкусной воды, как там, нигде не пробовал. И вот что, Мишенька, завтра мы войдем в места ханты Тишки да Яшки Рыскиных, да и шаман, если не ушел, там же живет. Вести там нужно себя культурно, перед тем как за что-то браться, спроси у Яшки, можно ли. Понял?
– Да, та, – закивал Степнов.
– И вот еще что, мы там долго не будем. Тебя полечим, заберу собак, и пойдем на озеро. Оно небольшое, в тайге глухой, образовалось из-за сильных родников и ручьи с него идут, и рыбы в нем много. Так вот, там у меня изба. Месяц поживем в ней, нужно урожай картошки, моркови собрать, медведя взять или пару, лося. На зиму чтобы хватило мяса. А я тебя через месяц назад отведу. Здесь, вот на этом месте, тебя будет ждать Кузьма. Так что, Мишенька, лечись, отдыхай, ни о чем плохом только не думай, а то не вылечишься. Вот такие вот дела. Так?
– Да, та.
– Ну и хорошо, Мишенька. Давай не отставай, все должен съесть, дорога у нас длинная.
Михаил ест, вылавливая один за другим кусочки масленка. Гриб твердый, раздавливается зубами, как недоваренный картофель. Вспомнилось, как он с женой и детьми на Конде рыбачили. Варили уху, а картофель забыли дома. Сосед-рыбак угостил их своей картошкой, прошлогодней, и сколько ее они ни варили, она рассыпчатой не была, оставалась твердой, как стекло. И только, когда уха переварилась, рыба рассыпалась в ней, превратив суп в рыбью кашу, тот рыбак признался, что эта картошка у него в подвале была зимой заморожена, поэтому и не разваривалась. Что делать, не выливать же уху, были так с детьми голодны, что съели всю ее до капли.
И, вспомнив эту историю, Михаил тут же закашлялся. И сколько ни пытался Виктор помочь ему, ничего не удавалось, он отталкивал старшего товарища от себя и, ухватившись обеими руками за мох, рвал его и бил им об землю, крича:
– Наста. Наста, что же я сделал с вами! Юла, Саса…
Виктор, поняв, что произошло с Михаилом, отсел от него в сторону. Что говорить, к парню вернулась память. Знает ли, как погибли его родные? Кузьма говорил, что их машина перевернулась. По всем расчетам, водитель резко повернул руль вправо, и машина ушла в кювет. Дорога была отсыпана на болоте, на метра полтора выше него. Причину аварии так и не установили.
– Они со мнай погибли? – икая, вытирая рукавом слезы с грязью, спросил Михаил.
– Да, так Кузьма сказал.
– А мна нет?
– Тебе нужно было восстановиться, – защитил Кузьму Филиппова Муравьев. – Любая плохая информация тебя возвращала в болезнь, и врачи пришли к выводу, что ты сам все должен вспомнить, – еле слышно говорил Муравьев.
– Не спасла?
– Нет, Мишенька. Ты уже ничем им не поможешь.
Михаил поднял с земли тарелку и ложку и, держа их в руках, замер.
– Не кори себя, Мишенька. Память потихонечку восстановит, как все произошло.
– Я бивца!
– Н-нет, ты был пассажиром.
– Пасса…
– Да, да, ты был пассажиром.
– Не помнят.
Забрав у Михаила тарелку с ложкой, Виктор помыл их в озере. Потом достал из рюкзака флягу и, налив из нее немножко жидкости в кружку, подал ее Михаилу.
– Это спирт. Помяни жену с детьми. Тебе его развести?
– Нат, – покачал головой Степнов и, взяв кружку, залпом выпил находившуюся в ней жидкость.
К удивлению Виктора, он даже не скривился. А только, открыв рот, сделал несколько сильных вдохов в себя, а потом перекрестился. И, упершись локтями на колени, закрыл ладонями свое лицо и долго сидел так, погруженный в свои мысли.
Виктор, не мешая ему, прикрыл глаза, отдыхал. Он понимал, что это рано или поздно должно было произойти с Михаилом, и он бессилен сейчас хоть как-то поменять эту ситуацию. Михаилу нужно время, чтобы пережить горе, потерю семьи. Сколько оно будет длиться, трудно сказать. Годы. Но сейчас на него навалилась вся боль.
– Еще спирта дать? – спросил у него Виктор.
А Михаил словно и не слышал его, так и оставался сидеть без движений.
– Миша, тебе дать еще спирта? – приблизился к нему Виктор.
Он оторвал свои красные глаза от ладоней и посмотрел на Виктора, спросив:
– Как так? – И, взяв из рук Муравьева флягу, сделал из нее несколько глубоких глотков. – Я найти его.
Виктор не стал расспрашивать, понимая, придет время, и Михаил ему все расскажет, если посчитает это нужным.
– Где я? – Михаил поднялся с земли и посмотрел на Виктора, на поляну, покрытую беломошником, на сосны-великаны.
– Не помнишь? – прищурился Виктор.
Михаил машет головой.
– Шел со мной, шел – и не помнишь? Много ты выпил вчера, Мишенька.
– А, да, та, – положив ладони на виски, прошептал Михаил. – Горэ.
– Ты еще молод, – прошептал Виктор. – Но уже стар. Не знаю, Мишенька, как тебя и поддержать-то. Так, пойдешь со мной или домой вернешься? Если со мною, то будь мужчиной. Обучу, чему могу, будешь помощником. Когда захочешь вернуться в город, держать не буду. Я, как и ты, остался без семьи.
Михаил поднял голову и посмотрел в глаза Виктору.
Они маленькие, как и его лицо, но в них есть цепкость. Цепкость охотника. Мгновения хватает, чтобы понять, что с тобою делать, нужен ты ему или нет. И в то же время в улыбке Виктора доброта, рассудительность.
– Да, – кивнул головой Михаил. – Там зло, – махнул он рукой. – А там?
– А там – мир. Придет время, и он тебя поглотит, как туман, и ничего о тебе никто знать не будет. Может, ворона, когда будет клевать твое мясо, или медведь, волк. Но они съедят и забудут.
– Да, та, – закивал головой Михаил. – Там Нэ-астя, Юля-я, Сас-ша.
– Они здесь, с тобой. – И Виктор, приблизившись к Михаилу, положил свою ладонь ему на грудь. – Как моя жена, здесь. – И приложил свою вторую ладонь к своему сердцу.
– Да, та, – глубоко вздохнул Михаил. – Они-и, ту-ут. Не оттам.
…Рюкзак легче не стал. Даже, наоборот, казался еще тяжелее, чем раньше. Значит, перебрал вчера.
Услышав щелчок затворов от ружья, Михаил поднял голову и посмотрел на идущего впереди Виктора. А он, сбавив ход, вскинул ружье и, немножко повернув тело направо, что-то искал среди деревьев.
Потом, резко остановившись, поднял вверх руку, чтобы Михаил остановился.
Хрустнула ветка. Виктор, услышав это, повернувшись к Степнову, улыбнулся и прошептал:
– Олени. Немного их, но смотри, сколько нагуляли. – И обвел рукой вокруг себя.
Михаил, провожая глазами его ладонь, посмотрел на землю и только сейчас заметил, как весь мох был буквально перекопан.
«Да уж, шел, как слепой, – подумал он. – Как изрыли своими копытами землю здесь олени. Сколько раньше таких мест видел, но как-то и не думал, чьих ног это дело. Оказывается, оленей».
И снова в дорогу, которую знает только Виктор. Как он ориентируется в лесу, не понятно. Может, по времени и солнцу, но его нет, тучи затянули все небо. По тени? Ее не видно. По чем же еще? По деревьям и мху, покрывшему северную часть? Но его тоже нет, со всех сторон сосен одна и та же кора, одного цвета.
– Давай, давай, осталось немного, – поторапливает Михаила Виктор, прибавив шагу.
Сколько еще шли, по времени трудно определить. Лес не менялся, деревья друг от друга стоят на расстоянии в шесть-семь, а то и более шагов. Из-за этого в лесу светло, можно на сто метров осмотреться или чуть меньше. Местами кустарники раскинулись. Может, Виктор по ним ориентируется?
На лес начал опускаться вечер.
«Это значит уже семь часов вечера, – просчитал приблизительное время Михаил. – Наверное, где-то здесь изба Виктора».
– Еще немножко, Мишенька, не отставай. – И снова еще быстрее пошел Виктор.
«Вот дыхалка у человека, – удивился Михаил, – так быстро идет, говорит, и все без одышки».
– Все, успели, – остановился Муравьев и, обернувшись к Михаилу, снова поднял руку вверх, прося внимания и тишины. – Вроде все нормально. – И показал рукой вверх.
– О-о! – от удивления воскликнул Михаил, увидев над собой лабаз.
– Там и трое, и четверо уместятся, – сказал Виктор. – Ты жди здесь. Сейчас залезу наверх и спущу веревку с крючком, подвесишь на него свой, а потом и мой рюкзаки, подниму их наверх.
Костер лижет своими языками дно котелка, стенки дровин, на которых он стоит. Дым вытягивается тонкой струйкой по необычному горизонтальному дымоходу – по прорытой в земле траншейке, опускаясь в ручей, и, ложась на поверхность воды, течет с ней.
«Интересно получается, – не отрывая глаз от этой картинки, удивляется Михаил. – Вода, оказывается, дым притягивает к себе».
А вот запах утиного мяса любит свободу. Он растекается вокруг двух мужиков, не сводящих глаз с шулюма, и поднимается в небо к звездам, пытаясь и их внимание привлечь к себе.
Виктор ложкой отбирает коричневую пенку, но не выливает ее на траву, а кладет в рот.
– За солью неохота лезть, – смотрит Муравьев на Степнова. – Валентиныч, боюсь ее просыпать.
– Да, та, – махнул рукой Михаил.
– И правильно, ничего с нами не станется.
– Да, та, – выразительно глотнул слюну Михаил.
– Ты вот, Мишенька, думаешь, что я очумел. Вечно кого-то боюсь, бегу, бегу. А ведь, действительно, не так медведя боюсь, как того, кто за мною идет. А он идет! Это я тебе говорю. Кузьма его чувствовал, думал, что за ним погоня. Ан нет, – стукнул себя по груди Виктор, – это за мной.
Михаил посмотрел на Виктора.
– Я месяц назад до твоего прихода еще был в Снеженске. У меня там дела незаконченные. Надеюсь, скоро их закончу здесь, – вздохнул Виктор, – если они дадут. Хорошо, если запутал их, нюх их сбил, но не до конца. Чую, что кто из них за мной идет. Свалов не дурак, он расчетливый.
Слышал же, три дня назад, когда по болоту мы с тобой пошли с Эсски, сухарины упали. Слышал?
– Т-да, – кивнул Степнов.
– Так вот, они пошли по одной из этих моих петель. Я же след оставил на Уй. А там, чтобы пойти по тому болоту, нужно через открытую гать пройти. Вот они и деревья повалили и пошли в сторону Нагириша. А там след олений, а не человечий. Смекаешь?
– Т-да.
– Вот такая история, Мишенька. Мы бы здесь, если бы напрямки пошли, были бы через три дня, а шли полторы недели. А там еще, ну ладно, – вздохнул, – много будешь знать, скоро состаришься, – усмехнулся Виктор. И, зачерпнув ложкой бульон, подмигнул товарищу, мол, пора кушать.
Ночь была холодной, и как ни устал Михаил, а спал урывками. Сон, как испытание, короткий и страшный, то он в пропасть падает, то спотыкается о забор, то под машину летит. Вздрогнет, вскочит, рукой ощупает край лабаза, вздохнет, не упал. Схватится рукой за дерево, так и усыпает, но тут же снова будит его новый кошмар: падает с лабаза на землю.
– Тихо, – еле слышно прошептал Виктор. – Росомаха.
Хруст утиных костей Михаил расслышал хорошо.
– А нас? – спросил он.
– Нет, – положил руку на плечо Степнова Виктор.
Как Муравьев понял, что животное ушло, подсказал ему, видно, его охотничий инстинкт. Не слух. Он теперь острым стал и у Михаила. Вот и сейчас он слышит, как еще какое-то животное передвигается по ветке соседнего дерева. Виктор не обращает на него внимания. Но Степнов не выдержал, ткнув в локоть Муравьева, поднял палец.
– Слышу, – отмахнулся тот, – это соболь или куница. Их здесь никто не трогает. Нынче шкурку здесь не берут.
– Гм.
– Это плохо. Кое-кто обещал мне найти заинтересованных лиц в этих шкурках. Тогда и заживем.
– Д-да. – И, повернувшись спиной к Виктору, Михаил лег на правый бок.
– Через полчаса подниму, пойдем, – с зевотой протянул последний слог Виктор. – Кажется, Яшка меня ждать будет у рогатины. Как он чувствует, что я к ним иду, не знаю. Шаман знает. Он ко мне сейчас приходил.
– К-как?
– Повернись на спину. Ну! – ткнул в бок Михаила Муравьев. – Теперь прикрой глаза, расслабь тело. Сейчас, секунду. – И улегся рядом с Михаилом.
– Теперь слушай и повторяй за мной все, что скажу. Говори: «Шаман, приди ко мне. Шаман, прими меня такого, как я есть. Шаман, вылечи меня, и я тебе буду помогать, в чем попросишь». Запомнил? Только не торопись. Он к тебе придет, ко мне придет. Разным придет, а потом расскажешь, каким его видел. Все.
«Шаман, шаман, извини меня, что пришел к тебе без твоего разрешения, – подумал Михаил. – Шаман, ты извини меня и не обижайся на Виктора, что привел меня к тебе».
Прохлада мазнула своей холодной кистью Михаилу лицо, забралась под куртку. Воздух холодный, и почему-то он задержался на переносице, на лбу и замер. Степнов хотел смахнуть эту воздушную ледышку с лица, а рука-то неподъемной стала.
– Здравствуй, шаман, – прошептал Михаил. Открыл глаза, а никого не видит перед собой, только ветку от дерева, на которой белка сидит. И цвет у нее необычный, пепельный. Села она, как человек, на ветку, ноги свесила, а передние лапки приподняла, одной из них уперлась на сук и мордочку на нее уперла. Почти как человек.
– Здравствуй, неужели ты к нам по ветке шел? – спросил Михаил.
– Догадался, – задергала усиками белка, к чему-то принюхиваясь. – Да, у вас была росомаха? – И голос у нее писклявый, беличий.
– Да, – шепчет Михаил.
– Ведьма была. Видно, знает, что война будет. Тебя пришла посмотреть, воин ты или нет.
– Нет, я инвалид.
– Да, ты не орел и не коршун. Ты слепец, землеройка.
Услышав это, Михаил опустил голову, согласился с белкой.
– Ладно, иди к Тишке, потом тебя позову, придешь. Кем ты хочешь стать?
– Не знаю, – прошептал Михаил.
– Потерянный ты. Я помогу, приходи. – И юркнула белка вверх по дереву.
– Почему ее Виктор Хромой называет?
Открыл глаза Михаил, посмотрел на Виктора, вздрогнул с испугу. Лежит он на воздухе, раскачиваясь, немножко вперед, потом назад, словно на качели, но ее нет.
Что-то хрустнуло рядом с Михаилом, и в этот момент рухнуло тело Муравьева на лабаз, только бревна прогнулись под ним, как перина, и заново выровнялись.
Показалось? Попытался рукой продавить эти бревна, твердые, не поддались.
И в ту же минуту Михаил почувствовал сильную усталость, голова отяжелела, и он прилег рядом с Виктором, проваливаясь в темноту.
Как в пропасть, провалился Михаил под траву, по самую голову и, чуть не захлебнувшись водой, забарахтался и тут же, интуитивно понимая, что по-другому ему сейчас не спастись, начал сверху вниз отталкивать руками от себя воду. Вынырнув из воды, громко вдыхая воздух, попытался руками, спиной, ногами, хоть во что-то упереться. Но, кроме вязкого мха, лежащего на поверхности воды зеленым полотном ковра, ничего не было.
– А-а, а! – закричал с испугу Степнов.
– Назад греби, назад! – услышал он голос Виктора.
И, подчиняясь его приказу, заработал ногами, ложась на спину. И вот наконец он уперся рюкзаком в долгожданную твердь. И тут же почувствовал, как его подхватили сильные руки Муравьева и потащили наверх, на берег, и он, помогая ему, вывернув руки назад, ухватился ими за ветки куста, и…
Выбравшись на берег, так и остался лежать на спине. Руки не сопротивлялись тяжести рукавов одежды, пропитанных влагой, ноги – штанов с сапогами. И куда ушли силы? Вода их забрала.
Стянув с головы мокрую шапку, Михаил закрыл веки и, подставив лицо легкому ветерку, расслабился.
– Ну, что разлегся, давай, давай ползи дальше от воды! – навис над головой Михаила Виктор. – Ну!
– Да, та.
– Блин! – выругался Муравьев. – Вроде заблудился. Эта река должна быть справа, – помогая Михаилу сесть, причитал Виктор.
Вся одежда пропиталась водой, и Виктор, вытащив из своего рюкзака спортивный костюм, заставил Михаила переодеться в него, а мокрую одежду развесил на ветках куста и стал разводить костер.
– Сколько говорил мне Гришка: не ходи по оленьему следу, не ходи. А пошел, пошел, – злился на себя Виктор. – А им-то что, упали в воду и поплыли себе дальше, и мох за ними затянулся, и как будто здесь никого и не было – лужайка. А откуда она на болоте может быть, а?
– Луг, – улыбнулся Виктору Михаил.
Тот, увидев это, даже остолбенел на месте, с раскинутыми руками, а потом и сам как расхохотался, до упаду. И Мишка за ним тоже смеялся до слез.
– Ой, Мишенька, – хватаясь за живот, присел на корточки Виктор, – ой, не могу. Смотрю, тебя нет. По сторонам зыркаю, а ты как вынырнешь из этой трясины, я и сел с испугу. И ничего не пойму. А ты как забарахтался, ой. Это ж мы на Золотую речку вышли, Мишенька! Она здесь такая же, как на Аранга-Туре, которая течет из него в Конду. Знаешь? В Конду летом и зимой течет, а когда воды много – назад течет. И здесь так же. Там есть озеро, большое, километра четыре в диаметре, – ткнул он рукой на север, – и там, – показал рукой на запад, – поменьше того раза в два. А между ними эта речка. Она подземная, под торфом, местами только оголена на болоте, как здесь. А нынче, видишь, как заросла ряской, что и проход по болоту не знаешь, где. А от нее только пятна видны, лужи. Ханты говорят, что это ее ширина.
– Да?
– Врут, конечно. Не может же она быть шире Оби? Ее даже на карте нет, вот такие вот дела. Я вначале думал, что это часть озера. Проверял, палку бросал, течение есть по всей ширине. Это о чем говорит?
– О сем?
– А о том, что она извилистая такая. Ширину ее пытался определить. Где метров десять, а где пять-шесть.
– Как?
– Да очень просто, Мишенька, по течению. То брошенная в лужу палка туда плывет, то палка обратно плывет.
– А пыба?
– Ой, этого добра здесь полно. В озерах окунь да щука. В большом озере чебак да язь с окунем, щукой, в малом окунь, но в основном щука. Оно глубже, там и язь зимует. А речка эта местами дышит зимой. Или из-за родников сильных, или из-за газа местами не замерзает. Но нефтяного пятна на них ни разу не видел.
А там, где мы жить будем, сухим летом да ранней осенью медведь промышляет. Рядом с малым озером ручей глубокий, метра под три-четыре местами, так в нем таймень ходит. Ханты говорят, когда в ручье вода по колено, медведь рыбу ловит и кушает. А когда мокрое лето, как нынче, то медведь знает, что река глубокая и рыбы ему не поймать. Так косолапый ягодой кормится, корнями, и оленем. Умное животное.
– А олан?
– Что олень? – не понял Михаила Виктор. – А-а, олень. Так он к Тишке пошел. Там у него стадо. Там оно перемешано с диким оленем. Он их смешивает, – глубоко вздохнул Виктор. – Вот такие вот дела. У дикого оленя рога красивые, а у домашнего – и смотреть не на что. Так вот у Тишки у всех оленей рога красивые. Что дикие, что домашние, все к нему идут. То Хромая Белка ему помогает и старик-филин. Может, еще кто. Тишка оленя бьет не при стаде, а заводит его, просит сына Нуми-Торума, Нёр-ойка – покровителя оленьих стад, чтобы забрал его душу к себе, в свои стада.
– Ка-ка?
– Мишенька, не знаю, сказка это или нет. Но этой ночью к тебе шаман приходил?
– Нат, – замотал головой Михаил.
– Вот как. А ко мне он приходил, орлом был, носил меня над тайгой.
– У меня балка бала.
– Хм, – улыбнулся Виктор, – а говоришь, никто не приходил. Это значит, к тебе приходил сам Хромая Белка. Вот что у ханты, что у манси, здесь их мир. Здорово, если они разрешат и нам его увидеть. Нуми-Торум – это у них здесь старший повелитель. Дальше рассказывать тебе?
– Д-та, – ежась от холода, прошептал Михаил. – У Нуми-Торума есть дети. Старший из сыновей его Полум-Торум ведает всей рыбой и зверьми. Второго сына зовут Мир-суснэ-хум, он «Небесный надзиратель», он смотрит, как ведут себя братья – люди. Третий сын Нуми-Торума, Аутья-отыр, он похож на щуку и живёт в Оби. Четвертый сын Нуми-Торума – Нёр-ойка, он – покровитель оленей. О нем я тебе уже говорил.
– Так что тебе сказал Хромая белка? – заглянул в глаза Михаилу Муравьев.
– Каза, ска-за, сказа, а, – прикусил нижнюю губу Степнов. – Хоросо.
– Ну и добре, зачит, поможет.
– А ка-а-за ч-ч-ч.
– Стоп, – поднял руку Виктор и посмотрел в небо. – Какая красота, Мишенька! Так, что он сказал?
– Яшка иди. – И проглотив слюну, без ошибок произнес: – Сам меня позовет.
– Вот видишь, Мишенька, говоришь уже без запинки, не как вчера. Помогать тебе начал Хромая Белка. А вот и Яшка к нам идет, – встал Виктор в полный рост и, смотря в болото, замахал кому-то рукой, громко закричав: – Яша, ты ли это?
– Оу-уя, я-яо-о, – то ли эхо, то ли кто-то ответил Муравьеву.
– Он, он! – разулыбался Виктор, показывая Михаилу куда-то вдаль. – Не видишь? А вон олень идет, метров триста отсюда.
Михаил встал и стал всматриваться.
– Вот там серая полоса, видишь? А справа от нее серое пятнышко удаляется. Видишь? Да не торопись бежать глазами, медленно их веди. Вон туда смотри, не своди с того места глаз, а приметишь, что оно, то пятнышко, дальше и дальше от полосы отходит. Это он, Яшка Рыскин. Если бы звучало «ы-ы-ы», то значит, Тишка, а если «я-я-я», то Яшка. Через три-четыре часа будет здесь, а может, и больше. Высохнуть успеешь.
– Так, т-тыриста метра? – не понял Степнов, почему так долго это небольшое расстояние будет идти к ним Яшка.
– Так я же тебе говорил, что река петляет. А он нас на олене встречает, на санях. Олень Ойка у него умный, как человек, знает, что Тишка плавать не умеет и поэтому воду обходит.
– Ойка?
– Старик. Старик, значит.
Ошибся Виктор, не Ойка звали оленя Яшки Рыскина, а Ойёшка, может, Алешка. Михаил хотел расспросить Яшку, как звали олешку, да заикаться стал, а потом и сам понял, что у оленя не было никакой клички, беззубый Яшка так всех оленей называл – Ойёшка.
Роста Яшка был небольшого, по грудь Мишке. И неспокойный. Как заводная мышка крутится, крутится, никак не угомонится, что-то ищет, что-то укладывает, не поймешь, что делает и зачем. Да еще и что-то говорит, только что, не расслышать, себе в бороду говорит: тр-р-р-р. Вот поэтому и прозвал его про себя Михаил заводной мышкой. Ее заведешь ключиком, вот она и бегает туда-сюда и тарахтит, тарахтит.
Наконец Яшка угомонился, сел в нарты, уложил рядом с собой рюкзаки Степнова с Муравьевым и, ударив хореем (палкой) по крупу оленя, поехал назад, по болоту, откуда пришел к ним. А Виктор с Михаилом, оставили у себя только ружья и пошли за Яшкой пешком. А хант быстро не едет. Пройдет со своим олешком минут пять, остановится, поджидает гостей. Потом снова как закричит: «Ку-у-у, ку-у-у» и поедет дальше. Но Михаилу некогда следить за Яшкой с оленем, они идут вдогонку по оставленному нартами следу. Купаться в холодной воде, у Михаила больше охоты нет. Виктору тоже. Да и идти стараются быстро. До ночи осталось всего несколько часов.
– Моза, назат? – пытается остановить Виктора Михаил.
– Идем, – хрипит Муравьев.
– Вита, нось, нось.
– Там остров есть.
– А-а.
– Остров там есть, – резко остановившись и обернувшись к Михаилу, громко повторил свои слова Виктор. – Не строй из себя труса, – сжав губы, громко прошептал Муравьев. – Лучше поторапливайся.
«Легко сказать «поторапливайся», – проваливаясь в зеленый мох по колено, а то и глубже, думает Михаил. И торопится, другого выхода нет. Желтый шар солнца, опускаясь ниже и ниже меняет свой цвет, сначала на оранжевый, и вот-вот начнет краснеть. Степнов уже к этой картине привык.
Невольно обернулся назад, посмотрел, далеко ли ушли от берега. Оказывается, нет. За час ходьбы удалились от леса всего-то метров на двести-триста. Наконец начали поворачивать на новую петлю Золотой речки. Местами ее лужи хорошо просматриваются сквозь мох. Вода прозрачная, трава хорошо фильтрует ее, поглощая в себя всю муть, так сказать, съедобные «добавки».
Вода, начерпанная внутрь сапога, пропитывает носки, которые слезают с ноги, и начинается мучение, голые пятки трутся о внутреннюю часть сапога, вылезают все выше и выше, и создается такое впечатление, что скоро он потеряет сапог.
Но Михаил понимает, что здесь незачем останавливаться. Чтобы снять с себя сапог и поправить носки, нужно или на что-то опереться, или стоять на тверди, а не на мшаном ковре. На одной ноге здесь не устоять, тем более, когда по колено проваливаешься.
Наконец-то новая петля началась. Прошли рядом с кустарниками. Какими, рассматривать некогда.
– Терпи! – слышит он голос Виктора.
– Кому та? – спрашивает Михаил.
– Тебе, – отвечает он. – Сопишь от боли. Терпи, скоро выйдем на сушь.
«Когда же она будет, эта сушь?»
Солнце уже завязло в болоте, проваливается в него и от сопротивления покраснело, как расплавленное железо.
И снова новый виток пошел.
Михаил хотел было обернуться да посмотреть, как далеко ушли от берега, да невольно споткнулся и упал, но уже не в воду, а на что-то твердое.
– Слепой, да? – смеется Виктор. – Все, закончилось болото. На пупок вышли. Здесь и ночевать будем, да, Яшка?
– Та, та, – смеется тот. – Спирта принесла?
– Есть немножко. – У Виктора голос стал тонким. – Ты, это, давай шкуры.
– А ты – спирт, – требует Яшка.
Михаил с помощью Виктора снимает с себя сапоги и начинает сливать из них воду. Виктор подает ему два полиэтиленовых кулька, и он их натягивает на босые ноги.
Хант бегает, крутится, и Михаил, сколько бы ни хотел, так его лицо толком и не смог рассмотреть. Какое-то оно маленькое, покрытое редкой бородкой, то ли седой, то ли цвета слоновой кости. Трудно понять, вечер смазывает все цвета в один тон, серый. И глаза у Яшки тоже серые, хотя несколько часов назад они вроде были голубыми. А потом, когда хант еще раз обернулся к Михаилу, то вроде и светло-серыми стали.
Сухая оленина с трудом разжевывается. Она вязнет в зубах и, хватаясь рукой за мясо, Михаил начинает его откусывать, деля зубами, как ножами, оленину на маленькие частички, и с трудом проглатывает их. Глоток спирта был лишним. Виски сдавило с обеих сторон, язык стал заплетаться, в голове все замутило, глаза скользят, как ноги на гололеде, то туда, то обратно, и веки не удержать. Забрался Степнов с ногами в шкуру и, свернувшись в ней калачиком, провалился в небытие.
Идет Михаил по высокой траве, раздвигает ее руками и никак не может настичь того, кто в ней прячется от него. Кто же это? Роста Витькиного, не меньше, а серый. Ринулся Степнов влево и наконец-то опередил незнакомца. Раздвинув руками траву, рот открыл, не человек перед ним, а огромный орел. И птица не испугалась его, стоит и с любопытством рассматривает человека. Даже создается такое впечатление, что вот-вот заговорит с ним.
– Извините, – чуть наклонив голову, приветствуя орла, прошептал Виктор.
– И зачем вы сюда, к нам, пришли? – внимательно рассматривая Михаила, спросила птица. – Ну, что вы так на меня смотрите? Здесь я живу, а не вы. У вас свои места есть, и в них вам мало своих гнезд, мест, где охотитесь, рыбачите, нас совсем вытесняете. Зачем? – И орел не отрывает своего взгляда от глаз Михаила.
А Михаил от неожиданности развел руками.
– Вот-вот.
– Я с Виктором пришел, лечиться, – сказал Михаил.
– Вижу, что болен. Так ружье тогда зачем вам?
– А как без него выжить? – нашелся Степнов. – Вы сами хищник, зайца своими когтями бьете, оленя молодого, глухаря.
– И рыбу, – добавил орел. – А как выжить, человек?
– Так и мне также. Вы – орел, у вас когти, клюв, крылья. У меня нет крыльев, рот слабый, только жевать умеет. Ружье, оно и помогает мне добывать дичь. И мы в вас, орлов, не стреляем, вы в Красной книге.
– Слышал, слышал от Мала, с которым ты пришел.
– Он старик, – поправил орла Михаил, – зовут его Виктор.
– Я старый, он люд, малый брат мой. Болен.
Михаил с удивлением смотрит на орла и спрашивает:
– А мне уходить назад?
– Кяк, – вытянул шею вверх орел, – ты еще и спрашиваешь?
– Извини-те.
– Ты еще не вошел к нам. Ты у входа стоишь. Мал пришел спросить нас, можно ли тебе с ним идти.
– Да, – опустил голову Михаил.
– Я подумаю.
– Хромая Белка назвал меня землеройкой, – прервал тишину Михаил.
– Слепец он.
– А Мал кто? – спросил шепотом Михаил.
– Йипыг-ойка, назвал его Мал.
– Старик-филин? И Малу можно медведя убивать?
– Больного да шатуна можно. А мясо его я ем, – сказал орел и пошел по траве.
Михаил догнал его и спрашивает:
– Можно мне с Малом идти к вам?
– Не знаю, – повернул к нему голову орел. – Это Йипыг-ойка знает. Спроси у него.
– А если не буду спрашивать и пойду?
– Кяу. – В глазах орла блеснули искорки, клюв открылся, и, увидев острие его кончиков, Михаил сделал шаг назад. – Ты – люд. – И орел лапой ударил по стоявшему сухому толстому стволу невысокой сосны.
И, увидев то, что от удара лапы орла ствол сосны разлетелся на мелкие кусочки, Михаил, испугавшись, вскрикнул. Схватившись за оставшийся торчать из земли кусок дерева, пощупал его. Оно было очень крепким.
Михаил долго смотрел на удаляющуюся птицу, которая так и не поднялась на крыло. Она остановилась на возвышенности и замерла.
– Я забыл спросить, как тебя зовут, – прошептал Михаил.
– Кяу, – услышал он голос орла.
Хант накинул на плечи Михаилу куртку и сказал:
– Иди, Мисанька, там ветка. Принеси. – И подал Степнову топор. – Вон там она. – И показал на кустарник или небольшое дерево, растущее метров в семидесяти или ста от них.
– Там мало, – сказал он.
– Не мал, – широко улыбнулся Яшка и поправил в плечах малицу, – а Мал здесь.
«Хм, – улыбнулся ханту Михаил, подумав про себя, что где-то он это выражение уже слышал. – Во сне, орел говорил. Бывает же. Значит, Яшка говорил, а мне слышалось это сквозь сон». – И, сжав в руке топор, пошел в сторону кустарника.
Шел быстро и, что удивительно, грунт здесь был твердым, сапоги не проваливались в мох, а когда сбивали его торчащие выступы, черный торф рассыпался и летел камушками вперед, катящимися по мху. Его росточки невысокие.
До кустарника идти осталось немного, метров двадцать. А вот в голенище сапога что-то твердое попало, он остановился, чтобы вытащить это. А рукой невольно уперся в торчащий из торфа ствол дерева. Его края острые, режут кожу, видно, он только сломался. Смотрит на него Михаил и удивляется, увидев лежащий рядом второй кусок – вершину от сухой сосны.
Осмотрелся по сторонам. Так могла сделать только пуля, попавшая в дерево и разбившая его на части. Топором так не сделать. А почему? Тем более ему нужны дрова. С размаху ударил по торчавшему из болота дереву, а топор, взвизгнув, заскользил по нему, оставив после себя еле видную царапину. Присмотрелся внимательнее, а на том месте еще есть три царапины, глубокие. Значит, не пулей разбили дерево, а чем-то другим. Медведя дело. Это его когти оставили царапины на дереве без коры. У волка, росомахи да и рыси сила навряд ли такая найдется.
Попробовал вырвать с корнем пенек. Не получилось, не сдвинулся он в сторону ни на миллиметр. Ударил по нему пяткой, да, потеряв равновесие, чуть не упал на спину.
Плюнул, пошел дальше, к кустарнику.
«Вот тебе и мал пенек. Тростинка, а такая крепкая. Погоди-ка, а не та ли эта сосна, которую орел, приснившийся мне, ударом лапы разломил?»
Михаил остановился и вернулся к сломанному дереву. Внимательно осмотрел полосы-царапины на нем. Постоял с минуту в размышлениях и снова пошел к кустарнику. А то вовсе и не кустарник, а кусок от огромного дерева. Кора от него в стороны торчит.
«Погоди-ка, – снова остановился Михаил, всматриваясь в него. Так он же и орла видел. Бывает же. – Что же это получается, я, значит, к этому пню от дерева во сне ходил, как лунатик, а он мне привиделся орлом? Может, это Яшка, видя, что я лунатик и во сне хожу, меня провожал, а теперь послал к этому дереву, чтобы я вспомнил, что мне ночью снилось? Неужели все так?»
Обернулся Михаил, посмотрел в сторону ханта с Витькой, а их отсюда и не видно почему-то. Сдавил топорище и пошел к пню от дерева. А оно и вовсе не дерево, а труха одна, словно опил гнилой кто-то насыпал в кору. А она, как труба, от дерева осталась. Дерево сгнило, а кора, как голенище сапога.
«Посмеяться Яшка надо мною решил. Вот чума! Да и правильно. Сколько мы так ребят со своего класса также подставляли, чтобы посмеяться. В шутку же, а не со злости», – разулыбался Михаил и пошел назад.
Идет он, а того места, откуда пришел, все никак найти не может. И вправо пошел, и влево пошел, и назад. И трубы-коры нет, куда-то исчезла. И холодно становится, очень холодно, и не только ногам, а всему телу. И трава, как змеи, ползет по его телу. Попытался отдернуть руку от нее, а она не отпускает, обвивает ее своими канатами.
Михаил открыл глаза и зажмурился от солнца. Над ним лицо ханта, и так из его рта неприятно пахнет перегаром, что сморщился и сразу же отвернулся.
– Мишенька, выспался-то? – слышит он голос Виктора.
– Д-да.
– Ну и отлично, пора собираться, а то солнце проспали. А как здесь спокойно-то, м-м-м-м. Так что, Яшка, принимай нас с Мишенькой в свою семью. Он парень сильный, умный, быстро всему научится. И, главное, нежадный он и незлой.
– Да, да, – закивал головой Яшка. – Всю ночь за кем-то ходила. Луна его водила? Этпос-ойка? Нет, сам Мис.
– Это, Мишенька, добрый лесной дух.
– Или, – поднял руку хант, – Йипыг-ойка. Шла Миша твоя, слушала его. Видела, видела, – выразительно произносил каждое слово Яшка с киванием головы. – Что ты видела, Мишанька, – прищурившись, смотрит на Степнова хант, – что она сказала тебе?
– Орла, орел со мной ходил.
– О-о, Хромой Белка. Шамана ходила. Что сказала тебе, Мишанька, она, шамана? – не отрывает любопытных глаз от Степнова Яшка.
Михаил запомнил этот сон, но вот рассказать ли все ханту, не знал, нужно ли, вот и замялся. Посмотрел на Виктора, и тот, словно понимая его вопрос, легонько кивнул головой, мол, не торопись.
– Он сказал, что его зовут Кяу, – прошептал Степнов.
Услышав это имя, хант тут же вскочил с саней и продолжал смотреть в глаза Михаилу.
– И когда я его спросил, можно ли мне с Малом идти к нему, он сказал, что нужно спросить у Йипыг-ойка. Он знает.
– Йипыг-ойка, – задумался Яшка. – Правда, думала я, пошли, Мисанька. Мал. – Он поклонился Виктору. – А Мисанька знала, как тебя зовут?
– Нет, не говорил ему.
– А где тогда Йипыг-ойку искать?
– Сам нас найдет, – набравшись смелости, сказал Михаил.
– Хорошо сказала. Значит, Тишка правда говорила, что снился ему новый охотника. Только добрый он, – то ли спросил, то ли, раздумывая, сказал хант, смотря на Виктора, словно спрашивая у него. – Пошли, Мисанька.
Болото, похоже, закончилось. Грунт стал тверже, но, кроме мха с травой, на нем, почему-то ничего не росло, даже клюква с голубикой.
И хант в нартах не сидел. Шел впереди своего оленя, а тот от своего хозяина не отставал, в ногу шел, иногда доставая его спину и почесывая ее своими рогами.
Прохладный утренний ветерок перестал быть свежим. Сменился на теплый. А это не нравилось Михаилу, потел. Остановив Виктора, спросил, можно ли снять одежду, на что тут же получил отрицательный ответ.
– Скоро к воде и болоту спустимся.
– Как? – не понял Михаил.
– Э-э. Так, мы сейчас на пупе, а за ним и болото, и русло реки вот-вот увидишь.
И прав был Муравьев, грунт скоро стал вязким, и чем дальше углублялись они в долину, тем труднее и труднее было идти.
Хант свернул направо, остановился, давая оленю напиться воды. Михаил тоже присел и стал набирать в руку воды между широкими листьями незнакомой ему травы. Вода здесь по вкусу была приятной, словно разбавленный черный индийский чай. С наслаждением напившись его, посмотрел на рядом стоявших с ним Виктора, Яшку и оленя. Они от него не отрывали глаз, с любопытством рассматривая Степнова.
– Что, попила? – спросил Яшка. – Тада пошли, далеко идти нам нада. Зачем спрасила а, не знаю.
«Надо, так надо», – отряхнувши с ладоней воду, догнал Виктора Михаил.
– А ты, Миша, что-то говорить стал без запинки. Видно, Кяо помог тебе.
– Хм. – Сжав губы, Михаил тоже согласился с этим, но слова больше не сказал, боясь, что снова начнет заикаться.
И шли они долго. Не раз Михаил останавливался, чтобы напиться с Золотой речки воды, и потом снова догонял Виктора, который продолжал идти быстро, не отставая от ханта. Дорога была то твердой, то мягкой, но ноги не вязли в болотной жиже, потому что ее не было. Но самое интересное, на что обратил внимание Михаил, они все время шли в одну сторону, об этом он судил по полоске леса на горизонте. Она все время была слева от него.
Вот уже и солнце все ближе и ближе было к земле, меняя свой цвет с золотистого на оранжевый. И когда его шар повис над горизонтом, хант снова остановился. Разбросал у нарт оленьи шкуры и присел посередине их, ожидая, чем угостит его Виктор.
Сухое щучье мясо он ел с причмокиванием, а когда выпил спирта, предложенного ему Виктором, затянул только ему знакомую мелодию: «У-у-у-у-умм-маааа-ууу».
Михаил, слушая музыку, снял с нарт простывшие на ветру свои носки и натянул их на ноги. На сырые носки с большим трудом натянул сапоги и, выпив с кружки разведенный спирт, улегся на шкуру, укрывшись другой, закрыл глаза.
Песня ханта успокаивала, расслабляла уставшее от долгого перехода тело и потихонечку убаюкивала его сознание.
Несколько раз просыпался, скорее всего, из-за холода, укрывался шкурой и заново усыпая, удивлялся, что в этот раз ему ничего не снилось.
Сильный всплеск воды разбудил всех. Михаил, дрожа от холода, приподнялся. Молоко рассвета стекало с кривой поросли сосенок и березок в болото. Трава покрыта инеем, а с небольшого озерца, на берегу которого они остановились вчера вечером, шел пар.
– Закончилось бабье лето, – потягиваясь, сказал Виктор.
– Да, – поддержал его Яшка. – Сорт жир гуляет. Скоро, скоро зима.
– А что такое сорт? – рассматривая черную толстую палку, лежащую в воде, спросил Михаил.
– Ай, – рассмеялся хант. – Щука, лови. – И показал пальцем на эту палку.
– Щука, что ли? – удивился Михаил.
– Она самая. Подай-ка мой рюкзак, только не шуми, спугнем.
Виктор достал из рюкзака веревку, накрутил ее на шест, которым Яшка погонял оленя, и, сделав на ее конце петлю, начал опускать ее в воду.
– Там голова, – предупредил Муравьева хант. – С другой стороны лови сор.
Виктор поднял шест и, отведя его немного в сторону, стал медленно опускать петлю в воду.
А щука и внимания не обратила на приближающуюся с хвоста веревку. Резкий рывок шеста вверх, сильный всплеск воды и бьющаяся на затянувшейся петле рыбина теперь не отпускали внимания Михаила.
И все же она выскользнула из петли, но упала не в воду, а на берег. Михаил бросился к ней и, оседлав огромную рыбину, уперся руками в ее голову.
– Не убежит, – сказал Яшка и, показав рукой, чтобы Михаил ему уступил, присел рядом с рыбиной и резким ударом ножа отсек ей голову. Вспорол ей живот, спину и быстрыми движениями снял с нее шкуру, нарезал ее тонкими кусками.
– Все, завтрак готов, – сказал он. – Прошу кушать.
Михаил впервые пробовал сырое мясо щуки, чуть-чуть присаливая его. Вкусное, отметил он про себя, освобождая его зубами от костей позвонка. Глянув на ханта, улыбнулся. Его борода была испачкана мелкими рыбьими косточками.
– Да, – сказал тот, – хороший сорт.
– П-первый, – не поняв его, сказал Михаил.
– Сорт – это не наименование свежести, а так по-хантыйски называется щука, – прошептал Муравьев и бросил остатки недоеденной рыбы в озеро.
В воде сразу же раздался всплеск.
– Голодная, – сказал хант.
И бросил в воду голову щуки, шкуру, хвост.
– Так, на уху бы оставил, Яшка! – вскрикнул Виктор.
– Не-а, скоро дома будем. Ойёшка будем кушать. Гушка хорошо готовит шулюм. Пальчики оближешь, – улыбается Яшка.
– З-здор-рро-во! Моя руки в воде, – сказал Михаил. – А почему эту реку называют Золотой?
– Не-а, это Виктор так говорила. Здесь ее зовут Ай-ёхан – маленькая река.
– Так я, Мишенька, просто сравнил ее с Золотой речкой, что на Аранга-туре, на озере.
– А-а, а я д-думал, щ-щука – з-золото.
– Здесь золото – таймень. Скоро попробуешь.
– Да, алн, рыба укусная, – говорит Яша. – Пошли. Часа три осталась идти. Перешли мы Ай-ёхан. – И, ухватив оленя за ухо, потянул его за собой. – Пошли.
Свора собак, встретивших лаем гостей, сильно напугала Михаила. Это были высокие, с овчарку, лайки, с длинными пастями, зубастые.
– Фу-у-у, Айяка, свои! – громко крикнул Яшка. – А ну, псина, домой. Кыш! Айяка!
И пёс его, тут же поджав под себя хвост, что-то злостно рыкнув, быстро семеня ногами, побежал в лес, а за ним и все остальные собаки.
– Айяйка, сука – мать. Ей только команду дала, остальные мальцы слушают.
«Ничего себе мальцы, каждая – с волка», – подумал Михаил.
– Один отсюда твой, даже два, – хлопнул по локтю Виктора Яшка. – С волчьей пастью мне собака не нужна. Я еще сам хороший охотник, а он оленя будет резать. Хорошо, Витя?
– Ой, Яша, я тебе за все благодарен.
– Не Яша, Яшка я, – поправил Виктора хант. – Скоро оленя придет, зима скоро, пойду на Сосьва, там нынче не бывал. Мха много, жирный будет олень. А Мишка с тобой?
– Да, – улыбнулся Муравьев.
– У Тишки тоже есть волчий пасть, даст две собаки тебе. Хватит?
– Премного, – обнял ханта Муравьев, – век вашу доброту не забуду.
– Век – это сколько?
– Сто лет.
– А-а-а, это хорошо! А если вертолет будет бить оленя моего, поможешь?
– Конечно. И я, и Мишенька, правда? – Виктор вопросительно посмотрел на Степнова.
– Да, да, – улыбнулся Михаил.
– Он воин! – повернувшись к Яшке, сказал Виктор. – В Афганистане воевал. Он знает, как вас защитить.
– Хорошо, – разулыбался хант. – Поехали. – И, потянув за ухо оленя, пошел по еле просматривающейся в лесу тропке.
Нарты шли по траве бесшумно. Иногда только трескались под ними ломающиеся сухие ветки. Несколько раз вспугнули Михаила громко цыкающие белки, провожающие ханта с гостями.
Лес был плотным. Белого мха в нем мало, иногда встречались серебристые коврики. А так в основном вся земля была покрыта брусничником, багульником, иногда кустарниками голубики. Сосна здесь была невысокой, с три этажа ростом, и тонкой, как и береза, кедры.
«Значит, болото рядом, – сделал вывод Михаил, – где уж у них олень кормится? И если верить Виктору, в таких местах медведь не держится, летом много комара, зимой ему нужны сухая берлога, а здесь вода высоко стоит, берлоги не сделать».
Чумов, которые ожидал увидеть в селении Рыскиных Михаил, не было. Две небольшие избы, сложенные из бревен, стояли рядом, друг напротив друга. Они были закрыты изгородью, с небольшим огородом, в котором, судя по вспаханной земле, по ботве, раскиданной вокруг, росла картошка. У дома слева огороженный участок, в котором стояло несколько оленей. Они повернули головы в сторону гостей и внимательно посмотрели на них.
Вышел из дому Яшка. Михаил даже икнул от удивления и посмотрел на Яшку, шедшего рядом с ним. Значит, вышел из дому хант Тишка, брат Яшки. Как они похожи. Невысокие, с одинаковыми седыми бородками и маленькими глазками, в которых вспышки радости, как салют.
Тишка с громкими возгласами подбежал к Виктору, обнялся с ним, а потом – с Михаилом:
– Здравствуй, Миса, здравствуй. Миса, я Тишка, а это – Яшка, мой брат. Мы рады тебе. Идем в избу, отдыхать надо, а то скоро кушать будем. Агушка с Дашкой ланту готовят. Олень вкусный, дикий, Яшка бил, я бил. Пошли, пошли.
И только сейчас Михаил заметил окруживших их и доброжелательно лающих собак.
– Нам бы вначале помыться да переодеться. С банькой-то как? – спросил Тишку Виктор.
– О-о, да надо была позвонить, – развернулся к нему Яшка. – А в речке вода холодный, то.
– Да ладно, ладно. Пошутил я, – рассмеялся Виктор. – А к той избе ходил? Взял бы там дизель.
– Воровать нехорошо, Витька. Йипыг-ойка наказет, ноги вырвет, руки вырвет, нехорошо будет.
В избе, в которую завел их Тишка, было темно. Михаил замер, пытаясь привыкнуть глазами к сумраку. Справа тахта широкая из обструганных тонких бревен. На них уложены друг на друга шкуры оленьи. Слева у окна узкий стол со скамейками.
– Здесь будешь спать, – сказал Тишка. – Мы с Дашкой у Яшки спать будем. Останься здесь, скоро зима.
– Нет, нет, – запротестовал Виктор. – К себе пойдем, дел много. Картошку нужно убрать, морковку, мяса заготовить, рыбы. Вы уйдете, а мы здесь зимовать будем.
– А-а-а, так пойдем с нами, Витька. Нарты дам, олень – мясо, олень – малица, теплый малица, кисы дам.
– Мне вон, Мишеньку назад нужно отвести, а там посмотрим. Немолод я уже, Тишка. Ты молод, а я-то старик совсем. Ойка.
– Так думаешь, – подошел к Виктору поближе хант и посмотрел ему в глаза. – Ты не думай так, молодой Мал. Йипыг-ойка тебя звал, сам говорил, знатца, молод ты.
– Спасибо, – обнял Муравьев ханта. – Спасибо.
И, поставив свой рюкзак на скамью, начал выкладывать на стол свою утварь.
Тишка не спускал глаз с рук Виктора, видно, ждал, какой подарок будет для него. И как он обрадовался, когда Муравьев положил ему в руки широкий охотничий нож, замотанный в рубашку.
Хант вынул его из материи и с восклицаниями начал его рассматривать. Сколько радости было у него!
– Ножны сам сошьешь, – сказал Виктор, – из шкуры оленя.
Но хант уже не слышал этих слов, выскочил из избы и стал громко звать к себе Яшку, хвастаясь подарком.
– А Яшке подарок лежит у тебя в рюкзаке.
– А что там? – не понял Михаил.
– Забыл? Кузьма же передал ему нож.
– А-а, т-т-так.
– Успокойся. Чего нервничаешь?
– Так.
– Успокойся, Мишенька, а то точно на зиму тебя оставлю, если говорить не научишься.
– А т-т-трубку к-ком-му?
– То шаману подарок. Яшка не курит, как и Тишка. Нож доставай-то, чтобы не было обид у братьев на нас с тобой.
Не спалось. Сколько раз Михаил пытался перестать думать, понимая, что именно это сейчас и мешает ему уснуть. А рассвет, который настанет буквально через пять-шесть часов, нужно встречать хорошенько отдохнувшим. Но мысли, как мыши, снова, одна за другой, лезли и лезли отовсюду, не боясь капканов, которые повсюду выставлял на них Степнов.
Да, да. А что говорить? Он даже не ожидал встретить здесь оленеводов. Второе, что не менее приятно его поразило, любовь Тишки к творчеству Есенина, некоторые стихи которого он знал наизусть:
говорил он, смотря в костер.
Тишка читал стих не выразительно, а так, будто о чем-то своем рассказывая Михаилу и Виктору. И, что интересно, ни в одном из произношений этих слов он не допускал ошибок.
И, как ни хотел Михаил остановить Тишку, по своей журналисткой привычке каким-то даже ненужным вопросом, но сдерживался, понимая, что этого делать никак нельзя. Слушал и представлял рисуемую Есениным картину: «за садом несмело, там, где калина цветет, нежная девушка в белом нежную песню поет».
Дома у него складывались хорошие отношения с писателями ханты и манси – Димой Нашкиным и Лизой Светлой. Это прекрасные поэты. Они жили в Снеженске, писали стихи и прозу и были признанными литераторами, как профессиональные писатели Еремей Айпин, Мария Волдина. Интересно, Тишка Рыскин сочиняет стихи?
А Виктор, сидящий рядом, все тыкал да тыкал Михаила в локоть, наверное, для того, чтобы тот слушал Тишку и не отвлекался, не смотрел по сторонам.
Когда Тишка закончил читать стих, Михаил поднял руку, прося внимания, и сказал:
перебил, а может, просто помог Михаилу улыбающийся Тишка, продолжив читать это есенинское стихотворение:
Михаил, смахнув слезу, слушал Есенина из уст ханта и ждал того момента, когда у него появится возможность спросить, не пишет ли Тишка сам стихи. Многие поэты, которых он знал в Снеженске, в Советском, в Москве и Самаре, могут наизусть прочитать не только сотни-тысячи своих стихотворений, но и многих других своих любимых поэтов.
– Да, Миса, Сережу Есенина я люблю, – чуть наклонив голову и приложив руку к сердцу, сказал Тишка. – А еще люблю эта:
Михаил поднял руки и, встав, поклонился Тишке:
– Спасибо! Я т-тоже люблю С-сере-ж-жу Ес-сенина. А у в‑вас есть его к-книга?
Тишка помахал головой.
– Миса, это я тоже люблю. А эта? – И, снова растянув широкую улыбку на щеках, тихо-тихо, почти шепотом, начал читать другое стихотворение:
– Тиш-шка, вы т-тож-же п-п-пишите стихи?
– Нет. – Снова широкая улыбка озарила лицо ханта. – Читать люблю. Я был артистом в школе, читал Есенина. А потом мы с Яшкой ушли сюда. Нас Хромой Белка позвал, нас Йипыг-ойка позвал.
– И вы д-довольны?
– Конешно, конешно. Ты сам скоро все узнаешь, Миска. Оставайся у нас, оленя пасти будем… – поторопился поддержать эту тему улыбающийся Яшка.
…Михаил слез с топчана и вышел из избы. Сырой холодный воздух тут же окутал его прохладой. Луна уже была почти полной. Ее свет пробивался к земле через туманное покрывало, окутавшее кустарники, изгородь, крышу дома. Подбежавшая к Михаилу собака остановилась в нескольких метрах и вопросительно смотрела на него, повиливая хвостом.
– К-как т-тебя зову-ут? – обратился к ней Степнов.
Но она в ответ только виляла хвостом, не сводя с него глаз.
Что-то хрустнуло вдали, и собака в это же мгновение исчезла.
Туман начал наливаться молоком, застилая своим покрывалом землю. Такого Степнов еще никогда не видел и поэтому не сводил глаз с хорошо освещенного луной двора. Земля в данный момент ему почему-то сейчас напоминала воду. Он хорошо видел, как по ней идут волны от легкого бриза, по разводьям, играющую рыбу. Только она в воде могла создавать всплески, ловя плавающих насекомых или мальков.
Почувствовав опьянение, Степнов стал сильнее вдыхать воздух, который почему-то потерял свою прохладу, став вязким и более сырым.
Обтерев мокрое лицо, Михаил расстегнул ворот куртки, осмотрелся по сторонам и невольно вздрогнул, увидев снова в метре от себя светло-чайные искрящиеся глаза собаки. Еще раз глянул на нее, но в этом месте теперь ее не было, а только всплеснувшаяся земля, то есть вода.
Тень, на мгновение прикрывшая лучи светящейся луны, была почему-то белой. Эту птицу, бесшумно пролетевшую над ним, Михаил заметил боковым зрением. Она, расправив крылья, села на нижней ветке дерева, но, сколько ни всматривался в это место Михаил, саму ее он не видел. Ветка была в тени.
Подняв ногу, Михаил аккуратно опустил ее назад, просматривая, не находится ли он сам в этой воде. Она тут же пошла кругами, но почему-то при этом у него не было ощущения, что он находится в воде. Земля была твердая и сухая.
– Кео! – кто-то воскликнул над ним. – Здравствуй, странник.
Замерев, Михаил, поднял глаза, ища того, кто с ним поздоровался.
– Здравствуйте, – прошептал он. – Кео, вы, Йипыг-ойка?
– Мишенька, вставай, вставай, – услышал он голос Виктора Муравьева.
Открыв глаза, Степнов, удивился, оказывается, все то, что он только что видел, было сном. В избе темно, оранжевые блики от печи играют на потолке и стенах.
– Мишенька, туалет у них справа от входа, это ведро. Его утром Тишка относит к реке и моет его. Сейчас луна полная, яркая, сходи, увидишь ведро.
– А, к-как т-ты уз-знал, что я… – Михаил попытался узнать, как Виктор догадался о его сильном желании помочиться.
– Ты, Мишенька, ерзать во сне начал и кричать: вода, вода. Может, с тобою выйти, Мишенька?
– Н-нет, с-спасибо, – громко произнес последнее слово Степнов.
И снова не спалось.
«Интересно, где же здесь река, в которую ханты относят свои ночные испражнения? – размышлял Михаил. – Вроде Яшка с Тишкой об этом даже и слова не сказали. А зачем их в реку сливают? Скорее всего, для того, чтобы вокруг дома не мусорить и разные инфекции здесь не распространять. А вода это все растворяет и уносит, превращая фекалии в удобрения. А вот олений навоз, это тоже хорошее удобрение. Глупое сравнение, Тишка ж с Яшкой его не относят в реку, разве, что в огород. Да, да, и картошка у них очень вкусная здесь растет».
Михаил перевернулся на правый бок, поправил под головой рукав куртки и снова прикрыл глаза.
«А что меня ждет завтра, послезавтра? Жизнь в лесу, лечение у шамана? А кому после этого я нужен? Тишке с Яшкой? Единственное, так это точно им, чтобы защитил их от Свалова? Да, от него, выходит, нигде и не спрячешься. И в ста километрах от города все его: и леса, и реки, и оленьи стада. Все. Все. Алексей Алексеевич, вы везде. Я хорошо помню ваше предупреждение, чтобы не лез в ваши дела. А я и не лез, они сами выпячивались везде и толкали меня то вправо, то влево, то били под самое дыхало. Это вы меня сами толкали, чтобы я лез в ваши дела, видно, Алексей Алексеевич, скучно вам было. Лес есть: хочешь лосятины, оленины – сел на свой вертолет, на джип – и едешь в свой тир. Для тебя нет чужого добра, оно все твое».
Дверь заскрипела. Михаил повернулся к ней и присмотрелся. Показалось, что не от ветра дверь открылась, а с чьей-то помощью. Блики печного огня осветили голову собаки или волка, торчащую из дверного проема.
«Показалось? Нужно встать и закрыть дверь на щеколду, но сделать этого Михаил никак не может. Что-то удерживает его от такого шага. Трусость? А чего молчит Виктор? Куда он-то смотрит?»
Снова дверь скрипнула. Присмотрелся Михаил и вздрогнул, собачий корпус стал больше виден.
«А чего ж я боюсь? Это ж не мой дом, а Тишкин. Эта собака, видно, у него живет здесь, а пес и понять теперь ничего не может, в доме его хозяина другие люди живут, не знакомые ему по запахам. Вот собака и пытается разобраться, кто это?»
– К-кутя, иди с-сюда, – позвал пса Михаил.
Но тот замер и смотрит на Михаила. В печке что-то сильно треснуло, но собака даже не вздрогнула и головой не повела.
– К-кутя… – начал подниматься с кровати Михаил.
А собака в этот момент вдруг резко вбежала в избу и бросилась под нары Виктора, поджимая хвост. Это Михаил хорошо видел. Что же так собаку испугало? Медведь, волки?
Собака взвизгнула, разбудив Виктора. Тот встал с нар и пошел к двери, закрыл ее и хотел было вернуться, но Михаил остановил его.
– С-собака ис-спугалась, – громко прошептал он.
– Правда? – замер у двери Виктор. – Это что-то серьезное, значит. Но во дворе тишина, собаки бы не дали медведю или волкам тихо приблизиться сюда. Что-то они себя беспокойно вечером вели. Даже кости оленьи не брали, когда им Тишка их давал. Он сам этому удивился. Псы-то голодные, да все озирались, хвосты поджимали. Да, и олени прижались друг к другу. Яшка тоже удивился этому и сказал что-то, я не расслышал. Вроде унху – это мифический лесной житель. Типа йети, снежный человек. Мне тоже казалось, что он за нами шел.
– Унху, – повторил это слово Михаил.
И тут же под нарами Виктора взвизгнул пес.
– Видишь, и собаке это слово знакомо, боится. Унху! – громче сказал Виктор.
«Вииу, вииу», – застонала собака.
«Уууххх», – раздался непонятный звук в лесу, напоминающий втягивание в себя воздуха человеком.
– А Я-яш-ка где? – спросил у Виктора Михаил.
– Они оленя в лесу держат. Так понял, что скоро должно стадо дикого оленя здесь пройти, а к нему в прошлом году ушла чуть не половина стада оленьего Яшки и Тишки. Им повезло, что это стадо задержалось, отловили штук пятьдесят дикарей, загнали их куда-то, а потом. Ну, я сильно не понимаю, как это им удалось сделать, я в этих делах, Мишенька, ноль.
– А-а, жены их где?
– Там, в лесу, стерегут оленя. Беломошник там хороший. Единственное, чего боятся, Свалов скоро прилетит со своими молодчиками и охоту устроит на оленя. Дикий-то он по болотам идет. Вертолета в трясине не посадить, поэтому если те найдут их стадо в лесу, то могут на него и охоту устроить.
– А чего же не ид-дут д-дальше?
– Они по морозу пойдут. Там, в Березовском районе, хорошие беломошные выруба есть. Но болото большое сейчас мешает им туда добраться, вот и ждут декабря.
«Уууххх», – снова кто-то или что-то в лесу или на болоте громко ухнуло.
Собака тут же зацарапала по бревнам своими когтями, видно, пытаясь поглубже забиться в угол избы.
– А м-может, эт-то б-бо-лото гуддит? – предложил свою версию Михаил.
– Я тоже им это сказал вчера. Может, из него газы выходят или еще что-то. Ханты говорят, так и в прошлом году было несколько раз. Потом ходили они в лес, чтобы смотреть, откуда эти звуки шли. Нашли несколько медвежьих шкур разорванных и следы, как у человека или медведя. Но всем понятно, что человек такой силой на обладает, скорее всего, это был какой-нибудь медведь-мутант.
– С-свалов.
– Ну ты даешь, Мишенька! Нашел медведя! Ну а если б даже он со своими молодчиками убил бы их, то шкуру бы с собой забрал. Она с хорошей выделкой дорого стоит, а он, как слышал, очень жадный человек.
– Д-да, – вздохнул Михаил.
– А м-может, ша-ша…
– Шаман, думаешь? Ханты так не думают. – Виктор снял с гвоздя свое ружье, переломил стволы и громко продул их. – Я на всякий случай и в твою двустволку патроны с пулями вставлю, Мишенька. Мало ли что бывает. – И уселся на скамью у стола.
Больше этой ночью ничего не тревожило Михаила с Виктором. Утром, на самом рассвете, Виктор разбудил своего товарища, они попили чаю, закусили остатками мяса от вчерашнего праздничного ужина и, не дожидаясь возвращения хантов, ушли.
– Я вчера с ними договорился, что уйдем, – поставил точку Виктор. – Заморозки вот-вот начнутся, а у меня еще огород не убран, и на зиму нужно заготовки сделать. И еще один секрет, Мишенька, я взял в аренду здесь участок небольшой, соболя добываю.
А ты думаешь, за счет чего и зачем здесь живу. Да? А на участке моем, похоже, есть не только пушное золото, – прищурившись, посмотрел на Степнова Виктор. И тут же, словно поняв, что сказал лишнее или сказал непонятно, дополнил: – Глухаря много, таймень есть, и, похоже, унху. Я чувствую, что он за нами идет. И, похоже, я знаю куда.
Михаил проснулся от болючего укола в лоб и сразу же, оттолкнувшись руками от земли, отполз назад. Это обожгла искорка, звонко отлетевшая от головешки, потихонечку съедаемой огнем. Виктор спал по другую сторону от костра, повернувшись к нему спиной, а вот Михаил, видно, замерзая, сполз во сне со своей «кровати», сделанной из березовых веток, прикрытых курткой, и от холода подползал все ближе и ближе к огню.
Что говорить, вся земля была покрыта хрустящим инеем, пришли заморозки. Их накликал Виктор. Да, да, это он вчера утром вспомнил о них вслух, когда уходили из жилища хантов. Обычно заморозки здесь начинаются в августе, а в этом году этот месяц вместе с сентябрем был неожиданно теплым, да, и бабье лето затянулось чуть ли не на полторы недели.
Кто-то заскулил. Михаил с перепугу резко повернулся назад и ойкнул, перед ним, позевывая, сидела та самая лайка, которая пряталась в избе от чьего-то непонятного воя.
– Т-ты чего с-здесь? – спросил у нее Степнов и еще раз ойкнул, увидев, что из-под кустарника выскочила вторая такая же лайка.
Она, виляя хвостом, подбежала к Михаилу, понюхала его шапку и лизнула лоб, как раз в то место, куда недавно попала искорка.
– О-о, с-спасиб-бо, – прошептал он, улыбнувшись. – А г-где в-ваш-ши х-хоз-зяева?
Та, что лежала рядом, встала и пошла к Виктору, обнюхала его и уселась около его головы.
– Пришел! – тут же воскликнул приподнявшийся Муравьев. – Вот не ожидал, а. Какой молодец! – И, полуобернувшись к Михаилу, сказал: – Я тебе говорил о волчьей пасти, это она у него, собака-волк. О-о, да здесь и второй пришел! Ну и прекрасно. Если останутся, то зимой хорошо поохочусь. Серого зовут Амп, это обозначает «собака», а тот, что черный – Вой, по-их зверь. Вой злой, с характером, Яшка предупредил, Амп – послушный. Но с руки еду им не давай, могут и ее оторвать. Понятно?
– Тэк они ж-же н-не наш-ши, в-вернутся, – громко сказал Степнов.
– А их ханты с собой не взяли, мы так договорились, что, не слышал? Их мать летом погибла, медведь задрал вместе с выводком, эти только живыми остались. Их Тишкины собаки не приняли, вот он, как договаривались, и отдал их мне. Я когда уходил, погладил их, поговорил с ними и оставил тряпку. То есть у них был выбор, остаться со старыми хозяевами или выбрать новых. Выбор сделали, как видишь. Мы уже от того поселения километрах в тридцати. И еще идти нам километров с пятнадцать. А ханты на днях уйдут дальше. Стадо их пришло к болоту, нужно его назад, в лес, вернуть, поздно нынче придет зима. Сыны Тишки с Яшкой боятся, что дикарь вот-вот туда придет.
– К-кто?
– Да дикий олень. А они, как гон начнется, за собой могут и всех их важенок увести. А это для оленеводов – беда. Все их труды за десять лет могут насмарку пойти. А у Тишки с Яшкой задача – весной отобрать у дикого стада еще десятка три-четыре важенок, чтобы они отелились, да нужно приучить их с телятами жить в своем стаде. Летом оно пасется, как я тебе уже говорил, в лесу. Пасут их сыновья Тишки и Яшки. Они вот-вот приведут сюда стадо, перед началом гона. А он у них с октября по ноябрь.
– И-интерес-сно.
– Мне тоже интересно было бы посмотреть, как они с этим управляются. Но у меня все же свои интересы, не тот возраст, чтобы с ними по всей тайге бегать.
– Та т-ты и гов-воришь, – усмехнулся Михаил.
– А ты что же думал? Я за соболем буду ходить в день по десять-пятнадцать километров, а это не на месте сидеть. Если сравнить с жизнью оленеводов, то это именно так. Они сорвались и пошли за стадом, то в Березовский район, то в Октябрьский, то в Советский. Это, по сравнению с Европой, все равно что с юга Франции на север Германии сходить, с Испании – в Польшу, только не по дорогам, а по тайге да болотам. И живут они в чумах, которые с собою возят на санях. Нет, Мишенька, уж лучше я здесь, в своем хозяйстве, поживу, чем бегать с ними по всему свету. Устану, в город вернусь, на печку залезу, отдохну. Там устану, сюда вернусь. Я уже к этому привык. Отсюда до Снеженска километров сорок – сорок пять. Недалеко. А у Рыскиных дом везде. Эти избы не их, кстати, геологи оставили. Те лет пятнадцать назад разыскивали здесь нефть, может, золото. Вот ханты в начале лета сюда со стадами своими и приходят, огород посадят и уходят в южные малиновские и пелымские угодья. А потом, в начале сентября, сюда возвращаются и ждут заморозков, чтобы с первыми морозами пойти через болота к Сосьве, а потом, в январе, идут на Север в сторону Игрима и Казыма. А с последними морозами через болота Пунги сюда возвращаются. Иначе будет поздно. Между Пунгой и Узюмом болото еще молодое, слой торфа провальный, узкий, метра два шириной. Говорят, что под ним озеро огромное, оставшийся залив от древнего моря, и в нем жили древние акулы. Мишенька, ты слышал об этом? – Виктор не отрывал глаз от Степнова.
– Н-нет, – замахал тот головой.
– Может, и сейчас живут. Слой торфа здесь метра два-три, а глубина болота не измерена. Геологи говорили, оно очень глубокое, метров двадцать – пятьдесят вначале, а дальше еще глубже – метров под двести.
Слушая Виктора, Михаил улыбался про себя его байкам. Ну, как же акула может жить под торфом, это все равно что под землей. Нет, о таком он не слышал, а Муравьев, видно, хороший сочинитель. То про Унху ему выдумывает, то о мифическом диком человеке-медведе, то о Свалове, который за ним охотится. Свалов мог бы с Михаилом и в Снеженской больнице спокойненько, без труда, разобраться, если бы этого захотел, или еще где-нибудь в городе, например, сбив его машиной или, пырнув ножиком. И все не своими руками. А так, по-муравьевски получается, что Свалову теперь нужно гнаться за ожившим обидевшим его журналистом в тайгу, через болота. Прямо американский вестерн получается, индейцев еще только не хватает.
Амп поднялся на задние лапы и внимательно всматривался куда-то, оголив зубы.
– Фу! – скомандовал ему Виктор.
Пес даже мордой не повел на Муравьева и продолжал всматриваться в кустарник.
– Фу, Амп! – громко повторил свою команду Виктор.
Пес, посмотрев на него, вильнул хвостом и уселся на задние лапы.
– Молодец, Амп. Придем в избу, там и покажешь, что умеешь, – сказал ему Муравьев и, показав рукой Михаилу, что пора собираться, поднял с земли свою куртку и начал ее отряхивать от веток.
Шли быстро. Создавалось такое впечатление, что Виктор торопился. Зачем? Пятнадцать километров до его избы – три часа ходьбы, а сейчас, судя по солнцу, еще и девяти утра нет. Значит, к обеду торопится в нее добраться. Да, год назад с двенадцати до часу не только у Михаила, а у всего города был обеденный перерыв, и к этому времени у всех появлялось желание поесть или поспать, или побежать по магазинам. В больнице в это время медсестра приносила ему суп, кашу, котлету, компот. А здесь за месяц жизни в лесу он забыл эти чувства.
Да, да. Наверное, потому, что он, Степнов, не носит с собою часов. А может, потому, что еще сыт. В лесу он занят совсем другими мыслями: то от кого-то бежит, то идет куда-то, то занимается заготовкой еды. Да, да, заготовкой еды, которую они употребляют с Виктором перед сном, а после завтрака, который больше напоминает доедание оставшегося ужина, продолжают идти, до вечера случаются лишь перекусы. А это, может быть, всего лишь несколько горстей ягод, кедровых орехов, сухого вяленного щучьего мяса. Что еще забыл? Да больше вроде ничего не забыл. Здесь негде взять и поесть того, к чему привык в городе: хлеба, колбасы, масла, сыра, молока.
И навряд ли Виктор идет так быстро к избе потому, что хочет дома пообедать. Нет, нет, просто он уже устал от этого длинного перехода и хочет прийти в свой зимний дом и расслабиться в нем. А что такое дом? Это покой, это привычный ход событий: ночью отдых, утром охота, рыбалка, заготовка мяса и пушнины, вечером – ужин и отдых до утра. А на следующий день все повторяется.
Если так все будет происходить изо дня в день, то жизнь свою можно спланировать хоть на сто лет. К примеру, завтра нужно напрячься и добыть много мяса, потом заготовить дров, потом – устроить себе выходной, занимаясь выделкой шкур, изготовления мебели, одежды, утеплением дома или просто беззаботно смотреть в окно, если оно в избе есть, или в небо. Потом нужно снова добыть мяса, заготовить дрова…
После второй сопки вышли на ровное плато. Лес здесь был мокрый, мох – зеленый, хорошо, мелкий, ноги в нем не вязнут, и земля под ним твердая. Шаг легкий, мышцы ног не устают, и не задыхаешься.
– Лет через пять так легко здесь уже не пройдешь, – словно читая мысли Михаила, обернулся к нему Виктор. – Это мох сфагнум, он потихонечку все поглощает. Он, как губка, выдавливает и выдавливает из себя влагу, которую берет из растений, корней, земли. Делает землю мягкой, мокрой, вязкой и превращает ее в трясину. Ладно, догоняй.
Через минут двадцать этот мох закончился. Что его остановило? Скорее всего, ничего. Если слушать Виктора, то этот мох недавно «пришел» сюда и, как Батый с ордой, захватывает новые земли. А может, песок его остановил? В него сколько ни лей воды, она вся просочится и уйдет в землю. Скорее всего, так и есть, а песок любит ягель. Здесь все покрыто его белым ковром. От него и в лесу светлее, и птичьих голосов больше.
Виктор остановился и, подняв руку, замер. Михаил отошел немножко в сторону, чтобы увидеть то, что задержало Муравьева. Лес, как лес. Собаки лежат спокойно и без нервозности посматривают туда же, куда и Виктор. Непонятно, почему они так здесь необычно себя ведут? Амп с Воем, как юлы. Вечно кажется, что им под хвост перца насыпали, а здесь, наоборот, такое впечатление, что они находятся у себя дома, после сытной еды отдыхают.
Еще, на что обратил внимание Михаил, здесь было тихо. Тишина словно звенит в ушах. Ни одна травка не колышется от легкого сквознячка. И птиц, словно совсем нет, и собаки улыбаются. Виктор подошел к дереву, присел на одно колено и, опустив голову, замер, словно молится.
Степнов тоже так сделал и замер, понимая, что так и должно быть. И, что еще его поразило, нет, не поразило, а удивило. Нет, это тоже слово не подходит, – успокоило. Вот, вот, будто воздух здесь, как вода, каждая клетка на лице чувствует его прикосновение. Но он прозрачен, сух. И гладит щеки, виски, как легкая женская рука.
«Вот, это да-а», – хотел воскликнуть про себя Михаил, но его мысль тянется так же медленно, ей некуда торопиться, да, и зачем. Здесь такая благодать. И женщина справа. У нее лицо белое, узкое, глаза большие, смотрят на тебя, словно говорят с тобою. И голос у нее есть. Голоса ее не слышно, но он есть и напоминает ветерок, только теплый, как от руки человеческой, гладит по щеке и спрашивает: «Не устал ли?»
«Нет, – ответил ей мысленно Михаил. – Как здесь хорошо. Можно я побуду здесь?»
Она улыбается. Подняла выше свои веки: «Да».
А в глазах ее искорки, как в прозрачной воде блестят солнечными зайчиками.
А куда же она делась? Михаил морщится, всматриваясь в лес. А вместо нее дед, такой же худощавый, с небольшой белой бородкой. Глаза у него узкие, смотрит на Михаила, спрашивая глазами: «Зачем пришел?»
«Один я, – ответил мыслью Степнов. – А Виктор взял меня с собою. Один я, устал один жить. Семью потерял и пришел сюда отдыхать».
«Слушай его. Хороший он человек. Зла не делает. Но ты ему много бед принесешь, так что долго не задерживайся здесь, уходи».
«Какие от меня заботы?»
«Разные. Злости в тебе много. Долго она выветриваться будет».
«Может, так и есть, – опустил глаза Михаил. – Я никому не нужен. Боюсь одиночества. Без семьи я остался. Прости меня», – вздохнул Михаил.
«Забудься, не слушай его». – Снова чья-то рука погладила щеку Михаила.
Открыл он глаза, нет старика, и снова та девушка перед ним, смотрит на него. И лицо почему-то ее стало раздваиваться. Протер Михаил глаза, а перед ним вовсе не девушка, а росток березы. Листвы на ней уже нет, обсыпалась. А за ней старый, ветхий пень стоит.
– Ну, что, отдохнул? – громко спросил Виктор.
– Н-не п-понял, – удивленно посмотрел на товарища Степнов.
– Ладно, еще посиди, – отмахнулся от него Муравьев. – Здесь чуточку осталось пройти. Изба за сопкой.
– А здесь что?
– Как что? – обернулся к нему Виктор. – Я же сказал тебе, могилка здесь. Мой старый друг здесь погиб, медведь его задрал. Не понес я его в город. Вот тут и закопал. – И указал подбородком на березку. – Десять лет назад.
– А д-девушка?
– Девушка? – снова удивился Муравьев. – Была у него внучка. Она пропала через год. Искали ее. Где только ни искали, так и не нашли. До сих пор она числится без вести пропавшей. Кто говорит, что в лес пошла и не вернулась. Кто говорит, что из города уехала к какой-то родне. Родители ее погибли до смерти Семена. – Муравьев указал подбородком в сторону креста из толстых веток. – Разбились на машине. Под КрАЗ-лесовоз попали. Их машину накрыло бревнами и раздавило, – вздохнул Виктор.
«Вот почему приснился мне дед с девушкой», – подумал Михаил.
– А в-вы с н-ним охот-тились т-тут? – поинтересовался он.
– Да, как тебе сказать, – вздохнул и присел у рюкзака Виктор. – Дело было нехорошее. Здесь геологи что-то нашли. Короче, я так понял, что золотом здесь запахло. Ну а вести знаешь, как быстро разносятся-то по людям.
– С-слышал. В газете-т-то р-работал.
– Так вот, когда их начальник, ну, геологов, пропал, нас нанял Кузя.
– А-а…
– Кузя, Кузя, однополчанин твой. Геологи говорили, что за ними кто-то следом идет и постоянно прячется, а вдруг кто-то из них что-то найдет, ну, там, камушки. А оно было, Мишенька, сам видел, микроскопическое, правда. Но оно. Потом начальник геологов пропал, потом еще один. Ну и меня тихо с Семкой наняли посмотреть, кто им на пятки наступает. Геологи про нас не знали, кроме Кузи – никто. И вышли мы на троих. Ребята умные были, нас сразу вычислили. Я так думаю. Вот они Семку, как медведь, и задрали.
И мне некуда было деваться, зажали так, что и шагу не сделать. Туда, сюда, кидался, совсем зажали. И в лица их видел. О Семке сначала ничего не знал. Когда запах трупный его пошел, по нему и нашел его. А тех не трое оказалось, а больше. Двух видел, как тебя сейчас, на таком расстоянии. А они меня – нет. А геологи ушли прямо через Урал.
А в прошлом году одного из тех видел в Снеженске. У него нос раздвоенный на кончике, сам маслистый такой, широкий и низкий, Воробьем его зовут. А еще у этого Воробья впереди все зубы золотые.
– Эт-то т-телох-хранитель С-свалова.
– Вот в прошлом году я об этом и узнал. Он меня не увидел в толпе, и хорошо, может, и Свалов меня не знает. А Кузя что? Мент он есть мент, законник: нет доказательств, что Свалова это дело. А я одного из геологов все же нашел. Плохо спрятали.
В мае, во время половодья, нашел полчерепа да рванную одежду. Это уже была волчья работа. По оставленным следам их клыков понял. Медведь бы ничего не оставил. Хотя кто знает. И те бандюги все прошлое лето здесь таскались, вот поэтому и не знаю, идти нам сейчас в ту избу или нет. А Семка говорит, нет, не иди. – И посмотрел в глаза Михаилу. – Думаешь, у меня крыша поехала?
Михаил смущенно посмотрел то на Виктора, то на крест у могилы.
– Я т-т-тож-же в-видел ег-го. – И указал подбородком на крест.
– Врешь, – бросил в сторону сломанную ветку Муравьев.
– Н-нет. И д-девуш-шку, свет-тлую т-такую, л-лет п-пятнадцати. Т-только он-н с-сказал м-мне, чтоб-ьы ух-ходил я и н-не меш-шал т-теб-бе, – опустил в землю глаза Михаил.
– Правда ли? – посмотрел в глаза Михаилу Виктор. – Вот, Семка, всегда был хитер, и сейчас на том свете, а таким же остался. Значит так, пойдем-ка за болото, у реки будем жить, в медвежьем царстве. А там посмотрим, есть ли здесь сваловские выродки.
– А з-золото?
– Не нашел я его. И Кузя говорит, что про геологов и золото кто-то слух пустил.
– А т-ты ж-же видел ег-го?
– То разве золото? Моя задача – их схрон здесь найти. Оленя-то бьют, а тем вертолетом, на котором здесь они летают, не увезешь того мяса. Значит, кто-то его здесь кушает. Поможешь? – Муравьев вопросительно посмотрел на Михаила.
– А Унху?
– Чувствую, это они следом за нами идут, а не йети. Пусть идут. Я по своему следу потом капканы поставлю. Сюда простые охотники не ходят, старый зимник на Сосьву в километрах пятнадцати проходит, болотом с нашим местом разделен. По нему в основном лосятники ездят на вездеходах зимой. А с этой стороны пойма, которую с хантами переходили. Место колдовское. Так что посмотрим. – И указал рукой на мусор из сломанных веток. – И если умные – в избу пойдут, а мы туда с тобой, – махнул рукой за спину Степнова.
– А с-собаки?
– Они – волки, Мишенька, волки! Они не гавкают, а хватают и рвут на части. А пошли за мной потому, что знают меня. Их мать со мной водилась, я весной с ними играл да кое-что прибрал с нашего постоянного места отдыха.
– Ч-что? – не понял Михаил.
– Да, кусок шкуры оленьей, на котором они спать любят, она в рюкзаке. Ладно, дальше сам догадаешься обо всем, немаленький. Амп, Вой, за мной! – приказал собакам Муравьев. – А если то был сваловский хвост, что за нами идет, то дня через три он окажется у моей избы. Так что у нас еще день, получается, есть. Мы сократили дорогу на два дня, пройдя по пойме реки, а там, если обходить, трясина и речка Эсска, она их сильно влево от избы уведет.
Пошли. Это последние их деньки.
Когда Виктор посмотрел в глаза Михаилу, тот невольно отшатнулся назад от него, таким злым Степнов никогда не видел Муравьева.
– Они у меня за все расквитаются! За все! И Кузе не оставлю их живыми. Только бы шаман не помешал мне.
Землянка Виктора была необычной. Выкопана в обрыве, вход в нее спрятан в растущем кустарнике, метра на два-три выше болота. Рядом с ним торчит с раскинутыми во все стороны длинными щупальцами корень сосны, вывернутой из земли, наверное, ветром. Дерево иссохло, седое, потрескавшееся по всей своей длине. Его ветки на вершине почти не сохранились, от них остались только небольшие очертания.
По стволу этого дерева Виктор, похоже, и спускается в землянку, чтобы не протоптать в ягеле, покрывшем землю, тропки.
Второе, что удивило Михаила, помещение землянки находится метрах в трех от входа, куда можно пройти через коридор, поворачиваемый влево. Пол землянки устлан бревнами, обсыпанными множеством полусгнивших веток. Стены обложены бревнами, как пол и потолок.
Создавалось такое впечатление, что спертый запах, стоявший в землянке, был живым и имел когти, которыми в буквальном смысле царапал Михаилу глаза и горло изнутри.
Подобравшаяся к глотке тошнота вытолкнула Михаила наружу.
– Нужно раму открыть и проветрить помещение, – выскочил за Степновым из землянки Виктор. – Эта сторона сопки из глины.
– Такое впечатление, что в ней жил медведь, – пытаясь глубоко вдыхать в себя свежий лесной воздух, громко сказал Михаил.
– Выходит, – согласился Муравьев.
«Рррррр», – оскалив зубы, остановился у входя в землянку Амп.
– Тихо, тихо, иди отсюда, – отогнал собаку Виктор. – Не твое это место.
Поведение ощерившегося Ампа говорило о том, что предположение Михаила о спячке зимой в этой землянке медведя подтвердилось.
– Медведя здесь много, это да. И, выходит, прозимовал здесь. Но и мы посидим здесь ночью, не в землянке, так подле нее.
– А-а-а.
– Мишенька, а если это действительно за нами хвост сваловских ребят идет? А? В той моей избе, куда тебя веду, они нас быстро почикают. Жаль, думал картошки выкопать, заскучился за домашней едой. Эх, вот такие вот дела, Мишенька.
– Я уж-же не в-верю т-т-тебе.
– Да, да, Мишенька, я себе уже иногда совсем не верю. Ну, это ладно, срок, оговоренный с Кузей, подходит к концу. Говорить ты уже научился, думаешь, как профессор, равновесие тела держишь, а что еще нужно журналисту? Так?
Так что через десять дней, вернее, девять, тебя к Кузе и отведу. – В словах Муравьева слышалась обида.
– А волчья нор-ра, ты говорил, где-то рядом с этой б-берлогой?
– С землянкой, – повысил голос Виктор. – Говоришь, что не веришь мне. Ну ладно, пойдем, покажу. Воя с Ампом туда нужно заселить.
Нора, похоже, была в метрах тридцати от землянки и жилой. Свежие куски сухой глины, выкинутые из нее животным, были разбросаны вокруг. Когда Виктор присел около входа в нее, из дыры послышалось рычание.
– Амп! – воскликнул Виктор, и в то же мгновение, поскуливая, из норы выглянула собачья голова. – Молодец, молодец! – похвалил его Муравьев. – Ну, вот и все, Мишенька, собаки сами это место для себя и выбрали. А запах у них не собачий, а волчий.
– Теперь, значит так, Мишенька, – продолжил Виктор. – Здесь мы на свободе, но при всем этом должны бдить. Здесь есть медведь, он кормится у реки и болот, там, за сопкой. Сюда иногда заходит, но близко не подходит. Может, моего запаха побаивается, да и корма у него здесь всегда много, независимо, засушливое лето или нет. А там, где моя изба, его нет. Почему, не знаю, скорее всего, из-за того, что там выруба. Они зарастают березой, осиной, сосной, но медленно. Все.
Моя задача – разобраться, придут туда, в мою избу в течение недели сваловцы или нет. И нужно осмотреться по сторонам, может, где-то след они свой оставили. Слышал, что Алексей Алексеевич, их хозяин, в километрах тридцати-сорока отсюда строит себе дачу. По этой реке ниже, в сторону Березова. Там и таймень есть, и окунь. Слышал, что кабана туда хочет завести, и дружков туда на отдых будет приглашать. Всякое говорят. У богачей свои тараканы в голове, а у нас свои. Свожу тебя к Хромой Белке и назад тебя отведу, как с Кузей договаривались.
– Т-тебя не-е поймешь, – повысил голос Михаил. – То С-свалова п-просишь п-поймать, т-то г-гонишь, к-как с-собаку, как ш-шавку от с-с-себя!.
– Хм. – Виктор заглянул в глаза Михаилу. – Сам себя, Мишенька, не пойму. Чувствую, что плохо будет здесь тебе со мною, и все. А зачем тебя, Мишенька, под пули подставлять, а? У меня со Сваловым свои счеты. Вот такие вот дела.
– А м-меня, ч-что ж-ждет в Снеженске? А? Без-з работ-ты, с-старый ин-нвалид ни к-кому не нужен.
– Тоже прав, – улыбнулся Виктор. – Давай этот разговор отложим на потом. Не люблю впустую языком молоть. Нужно все проверить. Пошли к реке, твоя задача – рыбы наловить, а я пока приберусь, трубу печную поставлю, затоплю печь.
А спать в землянке-то не побоишься? Сыро там, не лучше, чем в лесу, так что посмотрим, нужно помещение хорошенько прогреть, протопить.
Брусничка в качестве наживки должна была принести удачу. Михаил не раз на нее удил сорогу с чебаком на реках Конда и Ендырь. Правда, не всегда рыба любила клевать на эти таежные осенние дары, растущие на берегах рек и падавшие в их воды созревшими, наполненными настоявшимися сахарными соками.
Сняв с крючка лопнувшую ягоду, Михаил наживил на крючок черную с сиреневым отливом, истекающую соками голубику и аккуратно, чтобы она не сорвалась с крючка, опустил в воду под самым берегом, под кустарник.
Резкий рывок лески и приятное ощущение сопротивляющейся рыбы подняло настроение. Крепко удерживая конец палки, не давая слабины, стал поднимать удочку вверх. Вода забурлила, и вытянутая на ее поверхность попавшаяся на крючок рыба оказалась небольшой.
Живое, играющее в лучах солнца серебро чебака, упавшего в сухую траву, Михаил прижал рукой к земле и приподнял. Рыба, открывая рот, смотрела на своего врага и, изгибаясь своим тельцем, зажатым в ладони, пыталась выскользнуть из нее.
Насадив ее через жабры на ветку, Михаил, не теряя времени, подцепил на крючок новую ягодку и опустил ее в воду. Леску понесло по течению, и, управляя ею, Степнов старался играть наживкой, то опуская ее вниз, то поднимая вверх. Через минуту поднял крючок вверх, он был пустым. Наживил на него брусничку, опустил ее в воду и продолжил игру.
Рыбка, висевшая на веточке, сильно забилась. Взглянув на нее, Михаил подумал: «Грамм триста, не больше. Может, попробовать на ее жабры ловить? Окунь-то, наверное, здесь есть или щука?»
Решив так и сделать, пошел к кустарнику с бьющейся на его ветке рыбкой.
– Оставь ее, – услышал он чей-то голос. – На ягоду лови под бревном. Там рыба.
Глянув на другую сторону реки, Михаил невольно вздрогнул. Вроде человек сидит на бревне от сваленного на землю дерева. Присмотрелся, нет, не человек это, а всего лишь копна травы, смешанной с ветками, висевшая на торчащем с бревна суку.
Посмотрел влево, вправо – нет человека. За спиной тоже никого. Что это значит? Он же хорошо слышал человеческий голос, именно с того берега реки.
– Ты кто? – снова услышал он тот же голос, перебитый сильным писком дерущихся и гоняющихся друг за другом по дереву белок.
– Я… – И замолчав, Михаил стал внимательно искать того, кто с ним разговаривает.
Одна из белок, убегающая от двух соперниц, перепрыгнула с нависающей над рекой веткой сосны на ветку растущего дерева на той стороне реки, где стоял Степнов, и, спрыгнув вниз, скрылась от его глаз в траве.
– Вот это да! – невольно переживая за зверька, вскрикнул Михаил.
– А-а я их сильнее, – прозвучал тонкий, покашливающий голос человека из-под ели.
Взглянув туда, Михаил, испугавшись, сделал шаг назад и чуть не потерял равновесие, но, опершись на удочку, устоял.
– Так кто ты? – спросил его сидевший под елью человек.
Рассматривая его, Михаил икнул. Человек как человек, одет в выцветший ватник, голова небольшая, безбородая и безусая, широко улыбающаяся. Особенно на ней выделялись черные волосы, прилизанные на лбу.
– А ты кто? – невольно спросил он.
– А, я-то. Хм. Хитрый ты! Сначала ты ответь.
Неожиданно сильно закричавшие над головой Михаила белки снова напугали его. И, присев и прикрыв рукой от них свою голову, Степнов рассмешил неизвестного ему человека.
– Извините, – прошептал Михаил. – Я, это, грибник, из Снеженска.
– А-а, с Виктором пришел! Видел, видел, – широко улыбнулся неизвестный.
– Я, Михаил Валентинович Степнов.
– Ха, ха, – громко рассмеялся человек, и в то мгновение показалось, что закричал по-беличьи. – Ци-ци-ци-ци-ции.
Услышав необычный человеческий голос, Михаил снова отшатнулся и посмотрел вверх, где несколько секунд назад видел парочку белок. Но они, подняв хвосты, следили внимательно за ним. Нет, по голосу он прекрасно понимал, что это не они кричали, а тот самый человек, что сидел у ели.
– Ну и д-даете вы, – заикаясь, прошептал Михаил.
– Так лови. Я в гости к вам.
Что-то щелкнуло сзади. Оглянувшись, Михаил заметил, что на дальней ветке сосны сидит глухарь.
– Вот тебе на, – удивился он и, повернувшись к незнакомцу, снова чуть не вскрикнул: исчез тот.
– Вы где? – просматривая каждый метр земли, нижние ветки, громко спросил Степнов.
Но тот молчал, и только белки, сидевшие на верхней ветке, словно рассмеялись над Михаилом: «Ци-ци-ци-ци».
«Все же их голоса тоньше, чем у вас, – словно обращаясь к невидимому человеку, подумал Михаил. И, вспомнив о том, что невдалеке от него сидит глухарь, глянул на ружье, висевшее на суку сосны. – Вы гость наш? Глухарем мы вас и угостим». – И, Михаил, сделав несколько шагов к ружью, тихонько полуобернулся, ища глазами огромную птицу.
Она сидела на том же месте, на толстой ветке, в метрах десяти над землей. И создавалось такое впечатление, что он птицу не интересовал. Теперь она сидела к нему хвостом.
«Нет, не торопись улетать», – подумал Михаил и, мягко ступая по траве, продолжил движение к ружью, висевшему от него метрах в трех.
Но птица, взмахнув крыльями, паря, опустилась невдалеке от него на землю.
Присев, Михаил, не спуская с того места своего взгляда, искал ее. Глухарь, слившись с сухой травой, стоял без движения, наблюдая за невидимым, похожим на медведя зверем.
Степнов тоже замер, понимая, что любое его движение вспугнет птицу, а упустить ее так не хотелось. И в то же время Михаил прекрасно помнил и предупреждение Виктора: не стрелять. Выстрел может подсказать молодчикам Свалова, где они находятся.
А солнышко все ниже и ниже опускалось к земле, вот-вот наступит вечер. Каждая минута для него сейчас была дорога, так как он пообещал Муравьеву наловить, если удастся, рыбы. И вот минута за минутой уходят безвозвратно, сокращая последний час дня, а он замер, как истукан, и наблюдает за стоящим в траве глухарем.
И вот наконец птица двинулась… в его сторону. Вернее, к берегу реки. Сначала держала голову вверху, не спуская глаз со Степнова, потом, сделав с испугу несколько быстрых шагов из-за резкого крика белок, снова остановилась, теперь уже позабыв о Михаиле, смотрела на бегающих над ним по веткам зверьков.
Но и это не давало возможности Михаилу сделать и шага к ружью. Крепко сжимая в руке удочку, он напрягся всем телом. Степнов прекрасно понимал, что чем-то сейчас ему нужно поступиться: птицей или рыбалкой. А что ему даст этот глухарь, в которого стрелять нельзя, чтобы не поднять шума, об этом Виктор его предупредил? Остаться без рыбы. Значит…
Белки с сильными криками спустились по стволу сосны на землю и, подняв хвосты, закрутились в своем быстром хороводе вокруг глухаря, пытаясь догнать друг дружку. Птица, испугавшись их, кинулась бежать в сторону Михаила. Это было так неожиданно для Степнова, что он, открыв рот, смотрел на быстро приближающуюся к нему огромную птицу. И, когда она оказалась совсем рядом с ним, резко упал на нее всем своим телом и придавил ее к земле.
Глухарь был тяжелым. Подняв его на вытянутой руке вверх, Михаил не мог насмотреться на этого огромного черного петуха, далеко не первогодка. Глотнув слюну, он взял ружье и пошел в сторону землянки. Сделав несколько шагов, обернулся, вспомнив о рыбке, подвешенной на ветке. Постояв несколько секунд, решил забрать ее с собою. Нельзя же добру пропадать.
– А рыба пропала, значит?! У-у-ух, – улыбается Виктор. – Это ее себе Хромая Белка забрал. У него зубов нет, одни обломыши. Мясо у глухаря твердое, у рыбы – мягкое. Вот он с тобой и обменялся.
– Хе, – не может поверить Муравьеву Михаил. – Так, не он, а белки его напугали, я же говорю тебе. Вокруг глухаря бегали, цивкали. И мне самому от этого не по себе было.
– Да, да. – Доставая из котелка кусок парящего мяса птицы, Виктор положил его в миску. – Кушай, выспаться нужно, а на голодный желудок это трудно. И еще, Мишенька. Ты мне тут не точи лясы. Этого глухаря он сам тебе привел, он знает, как птицу усыплять, знает ее говор. Это я тебе говорю.
– Хромая Белка – сын шамана и одной хантыйки. Жила она лет сто назад, а может, и больше. Тишка так говорит. А ему об этом его отец сказал, а отцу его – дед, а деду – его отец.
– Лет сорок, не больше тому мужику, кого я видел там, – вздохнул Михаил. – И сказки, Виктор, мне твои уже над-д-доели. Выдум-мываешь их на к-каждом шагу. Ты бы м-меня своему охотничьему делу лучше учил.
Виктор отодвинул палкой от костра недогоревшие большие головешки и полил их водой, но не сам костер. От них пошел белый и кислый дым и, попав в глаза Муравьеву, защипал их, и Степнов стал обтирать их ладонями.
Подождав, когда Михаил успокоится, продолжил:
– То, что он хант, это точно. Здесь их земли. А может, это родственник Тишки и Яшки? А может, еще кого-то? Кушай, кушай, давай, – отхлебнув из кружки бульон, сказал Виктор. – И больше пей шулюма. В нем вся сила. Было бы у нас с тобой время, я бы часа три-четыре варил бы глухаря, и даже больше того. Всю силу из его костей выбрал бы, она нашему организму ой как нужна. Потом обязательно так будем делать. Кушай, кушай, хватит спорить, глупо все это.
Михаил припал губами к своему котелку и сделал несколько небольших глотков бульона, потом еще.
Что удивительно, Виктор не всегда в суп или уху добавлял соль, берег ее. И в этом шулюме ее не было, но бульон, несмотря на это, все равно оставался очень вкусным. И, что самое интересное, Михаил соглашался со словами Муравьева: темный мясной навар нес в себе какую-то мощную энергию, которой так не хватало сейчас его организму. Даже казалось, что не кровь течет по его жилам теперь, а сам этот бульон, давая им мощную энергию, силу.
Доев свою порцию, Михаил оперся спиной и затылком о сосну и, подняв глаза, посмотрел в черное небо. Так сделал и Виктор. На его лице отражались оранжевые блики гаснущей в костре золы.
– Говорят, что Хромая Белка, шаман, это Колька Осипцов. Он родился сто лет назад, точно и сам не знает, когда. – Голос Муравьева был спокойным и тихим, как мелодия, которая не мешала покою Михаила, и он слушал ее убаюкивание. – Жил он под Березово, занимался охотой, лечением людей местных. А, когда умирал его отец, то позвал к себе и передал ему свои знания. Было ли это на самом деле и как было, не знаю. Говорят, что шаман увел его за болото, на остров беломошный, и там с ним долго прожил. Какое имя дал отец сыну, никто не знает.
– А почему же его так назвали? – разорвал тишину шепотом Михаил.
– А когда он встречается с человеком, то сначала его окружают белки, цивкают, прыгают, привлекая внимание человека. А потом появляется он сам. Но это происходит тогда, когда человеку трудно. Так и у тебя сейчас было. Ты говоришь, что сначала он тебе посоветовал насадить на крючок ягоду. Какую?
– В том-то и дело, что не сказал, какую, а сказал, что рыба под бревном.
– И что?
– А что, что? Я не понял сначала, кто со мной говорит, и стал его искать. Сначала мне показалось, что он сидит на дереве, там кто-то шелохнулся. А дерево было на той стороне реки. Присмотрелся, а там вместо него копна сена с ветками, видно, ветром надуло на сук, вот и зацепилась трава сухая на нем. Но я же видел боковым зрением, что эта копна двигалась. Не пойму.
– А дальше?
– Ну, я же уже рассказывал.
– На голодный желудок и соврать мог, мог и не договорить чего-то. – Голос у Виктора, на первый взгляд, спокойный, а то, что в нем чувствуется какая-то сила, заставляющая не только прислушиваться к нему, но и подчиняться, это Михаил уже приметил давно и подчинялся ему беспрекословно.
– А потом белки там начали бегать друг за другом. Их было три. За одной гнались две, а та медленно от них убегала, да сноровисто, хитро как-то. И, видно, что они ее могли догнать, а не торопились. А еще заметил, что первая белка хромала на заднюю ножку.
– А как ты это приметил? – спросил Виктор.
– Не помню. А-а когда бежала, то задняя нога оступалась, и поэтому белка как-то интересно ее несла, больше упираясь на другую ногу, левую. А правая подвисала, что ли. Ну и потом она перепрыгнула с ветки дерева, стоявшего на той стороне реки, на эту. Пробежала и спрыгнула на землю. А там, смотрю, этот мужичок сидит. Про тебя спросил, про меня. А потом, когда я глухаря увидел, он исчез. А те белки или другие, не знаю… – Михаил замолчал, вспоминая и представляя себе, как все произошло в тот момент.
– Да, да, если бы не те белки, отвлекавшие и напугавшие глухаря, который побежал в мою сторону, я бы его не поймал. Ты же запретил стрелять.
– Да уж, – прошептал, зевая, Муравьев.
– И, что самое интересное, я хотел забрать рыбу, которую поймал, а ее белка потащила на дерево. Я даже не ожидал, что они рыбу едят. Слышал, что птенцов, мышат таскают. А еще и рыбу.
Муравьев посмотрел на Виктора. Казалось, что тот заснул.
– А вот потому он и помог глухарем, что рыбы в реке мало, – зевая, сказал Виктор, – или не клюет просто-напросто. А у него зубов нет. Околдовал глухаря и отдал его тебе.
– Витя, – взбеленился Михаил, – хватит мне рассказывать сказки. Ну, не может в нашем мире этих колдунов быть. Может, в каком-то другом. Но мы-то с тобой в этом мире живем, а не в том, из бабушкиных сказок. Хватит врать. То, как там его, снежного человека, зовут. А его нет, понимаешь? Нету! Дерево он там у Малого Воя, понимаешь ли, вывернул. Да это ветра дело. А лося того, что на дереве лежал, так это охотники его веревками туда закинули. На все твои сказки, Витенька, есть простой ответ.
Бросив ветку в томящиеся от сквозняка угли, Михаил стал себя успокаивать. И, так и не дождавшись ответа или вопроса от Виктора, спросил:
– Где будем спать?
– В землянке, – ответил Виктор.
– А собак-то из той норы выпустишь? А то мало ли, что ночью здесь может произойти.
– А их никто и не держит. Боятся.
– Кого? – спросил Михаил.
– Может, того, в кого ты не веришь?
– Витенька, – взбеленился Михаил, – они же полуволки-полусобаки.
– И что?
– Вой, Амп, – позвал собак Михаил.
Но, кроме их скуления, он больше ничего не услышал.
– Да что за глупости. Он, что ли, здесь?
– Все может быть, Мишенька, – прошептал Муравьев. – Ладно, пора нам спать.
– Он, что ли, Хромая Белка нас будет охранять? – с иронией спросил Михаил.
– Может, и так.
– Как, Виктор, ты мне, бывает, надоедаешь своими сказками, – вздохнул Степнов, поднимаясь на ноги.
– Мишенька, – остановился Виктор. – А ты не заметил, что сейчас ты все слова произнес без запинки?
– Не понял? – задумался Михаил. – А ведь точно. Ты хочешь сказать, что это он меня вылечил?
– Похоже. Если не вылечил, то, значит, он рядом с тобой.
И в этот момент раздался где-то совсем рядом громкий крик испуганной белки.
– Фу, Ганг, – громко сказал Муравьев.
– Что ты сказал? – не понял Михаил.
– А-а-а, я ж тебе уже говорил, Мишенька, когда в горле першит, говорю эти слова. И сразу лучше становится мне. Этому доктор меня научил.
– Фу-у-у, гангггг, – громко растягивая гласные и согласные буквы, прошептал Виктор.
Не спалось, не то слово. Михаил никак не мог привыкнуть к кислому, настоянному запаху гниющего дерева, даже прикрывая нос курткой. Этого фильтра было совсем недостаточно. Все вокруг было пропитано им, впитывала его и кожа Михаила. Даже более того, создавалось такое впечатление, что запах гниющего дерева – это огромный краб, который своими клешнями забрался внутрь Степнова и сдавливает его бронхи и легкие.
– Все, не могу, – сказал Михаил и выполз из землянки наружу и, сильно открыв рот, начал громко дышать.
– Извини, – вытолкав Михаила из входа в землянку, Виктор вылез за ним. – Не ожидал, что можем здесь отравиться. Три часа проветривал, и ничего, – растирая ладонями свои виски, сказал Муравьев. – Нужно было оставить вентиляцию открытой на ночь. Сейчас. – И исчез в ночи.
Он был где-то рядом. Михаил слышал, как Муравьев, матерясь, что-то делал. Оказывается, пытался вытащить из пустого ствола дерева какую-то старую одежду. Наконец, ему это удалось сделать. Но возвращаться он не торопился.
«Значит, у него две трубы здесь стоит, – подумал Михаил, – чтобы течение воздуха в землянке было и она хорошо продувалась, как у меня в подвале».
Когда Виктор вернулся, Михаил предложил ему спать у костра.
– Не боишься? – поинтересовался Муравьев.
– Сам же говорил, что нас шаман охраняет.
– Судя по тому, что ты говоришь без запинки, это так.
– Хм. – Нащупав кору березы, Михаил зажег спичку и поднес ее к коре на уровне своего лица. – Неужели это его чары на меня действуют? – спросил.
– Не обожгись сейчас. – И Муравьев взял охапку мелких веток для растопки, положил их на мерцающие угли, оставшиеся от вечернего костра.
– Витя, так он что, не человек? – укладывая в ветки сильно разгоревшуюся кору, посмотрел на Муравьева Михаил.
– Шаман столетний. Так люди здесь о нем говорят.
– Столько живут?
– Сам об этом спроси у него, – отмахнулся Муравьев и положил на ворох разгорающихся веток еще одну небольшую их охапку.
Огонь затрещал. Быстро охватывая новые ветки и поедая, в буквальном смысле этого слова, на них кору, паутину, шишки, потом с хрустом их разжевывал.
– Осипцов! – громко сказал Михаил. – Осипцов Николай. Ты кто? Дух? Или человек? Если можно, приди к нам.
Виктор подложил в костер несколько толстых дровин и, усевшись рядом с Михаилом, не сводил глаз с огня.
– А ведь я точно его видел под елью.
– Мишенька, там, где ты рыбачил, елок нет. Там растут только сосны.
– Елка была, это я тебе говорю, уважаемый, Виктор Егорович, была, – повысил голос Степнов.
– Была, говоришь? Сейчас возьму фонарик, пойдем и посмотрим на твою елку…
То место от землянки было недалеко. Михаил хорошо помнил, как туда идти, и поэтому шел впереди, чтобы не дать возможности Виктору его обмануть и завести в другую сторону.
Удочку, которую он бросил на берегу реки, забыв даже смотать ее леску, нашел сразу. Повел лучом фонаря вправо от себя, где видел человека, разговаривающего с ним, и от удивления чуть не присвистнул: там ели не было.
– К-к-куд-да, к-к-к-ку-д-да он-на д-д-дел…
– Успокойся, успокойся, Мишенька. Он ушел, ушел.
– П-поч-ч-чему уш-шел?
– Дела, видно, непростые. Шаман, Мишенька, – это не просто человек земной, он, похоже, живет в нескольких мирах. Это мне кто-то говорил. Тем более Белка. Он – защитник этого места, выходит. Что-то здесь такое находится. Видно, то, что он должен защищать.
Михаил упал духом. Шел молча за Виктором, у костра залез в спальник и, не слушая успокаивающие слова Муравьева, погрузился в размышления.
Выскочившие из своей земляной конуры Амп с Воем подтверждали то, что здесь больше нет чар Хромой Белки.
«Чувствовал ли он их? – Михаил, пряча свое лицо от носа собаки, пытающейся лизнуть его, снова вернулся к мысли – ощущал ли он чары шамана. – Если я его видел под елкой, которой не было, это – чары. Да, да, это – чары. А вот каких-то других ощущений типа опьянения, прилива холода или тепла, какой-то свежести в воздухе нет, этого не было. Жаль, не успел с Виктором поговорить. Не раз хотелось поделиться с ним какими-то своими мыслями, но он этого остерегался, понимая, что не может выразить четкими словами свои мысли. Да и память, как назло, частенько играла с ним в прятки. Смотрит на дерево, а не может вспомнить, как оно называется. Не в том смысле, осина это или береза, хотя и это тоже присутствовало. Забывал, что это дерево и мог назвать его чем угодно, например водой, звездой, луной».
Немножко раскрыв молнию на спальном мешке, глянул на костер. Собака, открыв пасть и вытащив наружу свой длинный язык, громко дышала.
«Охранница. Вернее, охранник. Ему жарко, подумать только», – зевнув, подумал Михаил и, почувствовав тяжесть в глазах, прикрыл веки. Хотелось спать, и это желание в данный момент ему никак нельзя было упускать.
«Ци-ци-ци», – раздался громкий писк белки.
Его Михаил слышал хорошо. Теперь этот звук для него стал самым важным из того, что его может окружать. Беличий крик – это возвращение шамана, его охранника.
– Хромая Белка, спасибо, что пришел, – прошептал он без запинки…
Крик белок разбудил Михаила с Виктором. Они обратили внимание, что теперь собаки не боялись их, а, наоборот, с озорством, поскуливая, носились под деревьями, ища их.
– Испортил их Тишка, – вынес заключение Муравьев, – за белкой охотятся. Хотя мне это как раз и нужно. Значит, и соболя не пропустят, и глухаря. А глухариное мясо соболь очень любит.
– Г-г-лухаря? – не поняв мысли Муравьева, спросил Михаил.
– А вон, посмотри. – И Виктор указал пальцем вниз.
– Ой, – улыбнулся Степнов, рассматривая разметанные по траве перья вчерашней добычи. – Эт-то н-наши с-собаки?
– А кто ж еще? Все остатки от глухаря съели. И от шулюма тоже, вместе с шулюмом нашим. – И указал рукой на головешки от костра и лежавший рядом с ними перевернутый котелок. – Наш завтрак съели. Вон, у Ампа даже на носу перышко глухариное. Так что нас не проведешь.
Собака, виляя хвостом, подбежала к Виктору и, как бы прося прощения у него за содеянное, уткнулась ему своим носом в колено.
– Эх ты, волчара перемешанный, – схватив собаку за шерсть на затылке пса, потрепал его. – Ну ладно. Сдается мне, что вчера не сам Хромая Белка к нам приходил, а его дух.
– К-как?
– Он бы поздоровался со мной. Человек он такой. Глухарем нас угостил без выстрела, рыбку забрал за это как оплату. На тебя посмотрел, и все. А так бы у костра с нами посидел. Он любит поговорить. Я бы попросил его тебя вылечить.
– Н-ничего н-не п-пон-н-нимаю.
– А пока рано тебе, значит, понимать. Хотя погоди-ка. – Виктор с улыбкой посмотрел на Михаила. – А вчерашнее, что ж, по-твоему, получается, я тоже придумал и как-то вложил тебе в мозги?
– Д-да н-нет, – махнул рукой Михаил и, взяв котелок, пошел вниз сопки. – Я з-за вод-дой. Раз-зводи к-костер.
Брусничный морс, перемешанный с голубикой, которую набрал под берегом Михаил, был кисло-сладким.
С удовольствием выпив пару его кружек, начал вслух размышлять, чем заняться.
– Надо бы рыбки наловить, ухи сделать. Сегодня у нас с тобой день отдыха, а завтра пойду к своей избе и разведаю, тихо ли там. Если да, денька на два там останусь. Собак оставлю с тобой, они мне там не нужны, только мешать будут. Договорились?
Михаил в ответ кивнул головой, продолжая пить морс.
– Вот и хорошо. Думаю, еды себе добудешь. Да, и щука в рюкзаке у меня еще осталась. Тебе ее оставлю, пойду налегке. За меня не беспокойся. Если медведь здесь появится, то Амп с Воем тебе об этом расскажут. Он шума не любит, да и не голодный, чтобы на собак с человеком бросаться. Здесь ягоды да любимых корешков ему предостаточно, чтобы жирку перед зимним сном накопить.
Вой, навострив уши, стал к чему-то прислушиваться. Первым это заметил Муравьев и, подняв палец, стал смотреть по сторонам.
– Слышишь, кто-то стучит топором или бьет молотком?
Михаил тоже услышал. Нет, это не дятла работа. Он молотит по стволу дерева своим клювом, как молоток-автомат, с большой скоростью. А здесь стуки раздаются размеренно, с растягиванием на секунду-две, а то и три-четыре. Значит, не один человек работает, а несколько.
– Тешут дерево, похоже. Нет, даже, похоже, уже крышу собирают, – высказал свое мнение Виктор. – По звуку получается – в километре отсюда, где-то севернее. Блин, до моей избы отсюда километров с десять. Соседей только мне еще не хватало. Не Свалов ли здесь все застраивает? Так, это значит, менять место придется. Блин. Вот такие вот дела, Мишенька.
Расстроенный Виктор встал и, что-то затаптывая каблуком, начал стопой ноги крутить из стороны в сторону.
Крик вчерашней парочки белок стал приближаться к ним. Через несколько секунд их увидел Михаил. Два сереньких бельчонка, задрав хвосты, носились по веткам сосны, и, что самое интересное, собаки следили за ними с большим интересом, но не гонялись за ними, а, наоборот, закрутились у ног Михаила с Виктором, как бы прося их быстрее собираться и куда-то с ними идти.
– Вот так дела, – развел руками Муравьев. – За нами, что ли, пришли?
– К-как это?
– А вот так. Смотри-ка.
Обе белки спрыгнули с дерева на землю и, скрывшись в кустарнике, растущем над землянкой, выскочили наружу. Забравшись на выдувала Витькиной землянки, уселись на них, внимательно смотря на Муравьева со Степновым.
– Говорят, чтобы дырки заделывали. Это я тебе говорю, Мишь. И что дальше нам делать, бельчата, это глаза Хромой Белки? – громко усмехнувшись, спросил у них Виктор.
– Ци, ци. – Словно радуясь тому, что их понимают люди, белки спрыгнули вниз и появились на стволе дерева, на суке которого висел рюкзак Михаила, и уселись на нем.
– Значит, пора нам собираться?
Амп, крутившийся в ногах Михаила, заскулил, типа, соглашаясь с Виктором.
– О-о, да вы еще и на одном языке говорите, – с усмешкой или с растерянностью сказал Виктор. – Что же нам с тобою делать, Мишенька, а?
Тот в ответ пожал плечами.
Стук топора или молотка раздался сильнее и через несколько минут стал утихать, удаляясь.
– Интересно, интересно. Ничего не понимаю, – громко сказал Виктор.
И в этот момент звуки ударов снова усилились, и одна из белок, спрыгнув на землю и отбежав на семь – десять метров к лесу, остановилась и, развернувшись к ним, встав на задние лапки, стала в ожидании смотреть на мужчин, громко цыкая.
Что еще не меньше удивило Виктора с Михаилом, Амп подбежал к ней и, развернувшись боком, сильно завилял хвостом, посматривая то на людей, то на белку.
– И ты с ней заодно? – усмехнулся Муравьев.
В этот же момент сорвался с места и Вой, только побежал не в сторону Ампа, а заскочил в землянку и через секунду вынес оттуда в зубах шапку Михаила и, подбежав к Ампу, уселся рядом с ним.
– Ну, что ж, ярче не расскажешь, Мишенька, что нам с тобой нужно собираться и идти за этой братией. Хромая Белка зовет к себе. Что-то там не так, сам, видимо, без нас с тобой не разрулит какую-то ситуацию. Давай собираться.
И собаки, словно понимая, о чем говорит Виктор, отбежали подальше и, быстро махая своими хвостами, стали ожидать их, словно спрашивая: «Ну что, идем? Давай быстрее!» И белки, сидевшие на одной из сосновых веток над собаками, цыкают, торопят Муравьева со Степновым: «Идем быстрее! Идем быстрее!»
Михаил вытер испарину со лба. Такого с ним еще не происходило. Все, как в кино.
Белки, бегущие по нижним веткам деревьев, указывающие путь охотникам, исчезли буквально через несколько минут после того, как Степнов с Муравьевым отправились за ними. Но Виктора это не смутило, и он, махнув рукой Михаилу, мол, идем дальше, ускорив шаг, повернул от реки круто влево, на вершину сопки. Потом они спустились в ее низину, и снова почему-то Муравьев резко повернул вправо.
А как понимал эти повороты то «влево», то «вправо» Михаил? Сначала подсознательно, по направлению ярко горящего шара солнца, оказывающегося от его взора сначала справа, потом слева.
А через некоторое время он уже осмысленно стал про себя разбираться над загадкой непонятного направления пути, по которому вел его Виктор. Он прекрасно понимал, что у солнца, двигающегося по небосклону, есть свой традиционный путь. Оно, «просыпаясь» на Востоке, направляется к своему Зениту по «тропке небесной» через Юг, а потом спускается с Него на Запад, в свою спальню, расположившуюся на Севере. Но осенью земной шар оборачивается к Солнцу другой стороной, обогревая Африку и Америку, пряча Западную Сибирь с Ямалом от его прямых лучей, боясь таяния льдов на планете Земля. Это могло привести к затоплению огромных территорий и тем самым лишить Землю ее сухого покрова, дающего жизненно важный кислород для ее дыхания.
Думая над этим, только через некоторое время Михаил догадался, что старый охотник Виктор Муравьев идет на слух. Удары топора или молотка прослушивались четко. И поэтому Виктор легко ориентировался по нему, определяя, куда им идти дальше.
Обогнув очередную сопку, прошли сухое болото, поросшее мелкими березками и соснами. И, что интересно, деревья здесь были не больными, что, в первую очередь, отметил про себя Михаил. Значит, здесь произошел какой-то природный катаклизм, и заболоченный участок приподнялся, окреп землей, закрывшей торф, и сюда пришла лесная поросль. Будто кто-то ее здесь двадцать лет назад, не меньше, посеял, судя по высоте растущих деревьев.
Спрашивать об этом у Виктора он не стал, понимая, что говорить быстро у него сейчас не получится. А за первым вопросом идет второй. Например, почему собаки бегут не впереди них, как обычно, а хвостиком за Виктором, беспрестанно мешая Михаилу держать быстрый шаг, чтобы поспеть за Муравьевым? Они постоянно останавливались, то для того, чтобы вынюхивать в траве чей-то след, то оборачивались к Степнову, махая хвостами, тормозя его, словно для того, чтобы поговорить с ним о чем-то своем. Беда.
– Иди б-быс-стро! – нервничал Михаил.
Но пнуть ногою остановившуюся и мешающую ему идти вперед собаку у него рука, как говорится, не поворачивалась. Стал их обходить, это – лучший выход. Но через несколько минут Амп с Воем вновь обгоняли его и снова шли за Виктором, чтобы через некоторое время опять остановиться…
Пятая сопка была по высоте такой же, как и предыдущие, с пятиэтажный дом. А вот звук ударов топора-молота снова поменял по отношению к Солнцу свое месторасположение. Буквально, еще минуту назад, он раздавался с восточной стороны, а в течение последних пяти-семи секунд «ушел» резко на запад.
– Фу-у, ничего не понимаю, но это лучше, – громко сказал Виктор и, обернувшись к Михаилу, показав рукой на восток, сказал. – Туда пошла медведица со своим потомством. Боюсь, не сошлись бы мы с ней. – И, махнув рукой, снова набрав темп ходьбы, пошел по этому же сухому болоту, теперь уже повернувшись спиной к солнцу.
Мысли тоже сейчас не меньше мешали Михаилу, как и отстающие от Виктора собаки. Они мешали потому, что все, что сегодня происходило, было непонятным. Первое, это обычные мелкие лесные зверьки – белки, звали их куда-то «на кудыкину гору» идти, чему они, люди, беспрекословно подчинились. И еще, что не меньше удивило Михаила, собаки «договорились» с белками об этом же, и под их «общим гипнозом», по-другому и не скажешь, они с Виктором без лишних разговоров шли. Третье, если Виктор нашел след медведицы с медвежатами, то почему тогда на него не обратили никакого внимания собаки? Может, потому, что это старый след? Очень старый?
Амп, остановившись, в очередной раз прервал размышления Михаила. Посмотрев на идущего за ним человека, подмигнул ему и, сильно замахав хвостом, побежал дальше.
Вытерев пот со лба, Степнов прибавил шагу, чтобы догнать Ампа, и в этот же миг чуть не вскрикнул с испуга от резко раздавшегося буквально в пяти метрах от него сильного хлопанья крыльев взлетевшего из зарослей глухаря. И, что самое интересное, Амп с Воем на него снова не обратили внимания, продолжая бежать за вожаком стаи – Виктором.
Да, лучше не думать, тогда и вопросы не следуют друг за другом, сбивая не только темп твоей ходьбы с равномерным дыханием, а вместе с тем и душевный покой, пачкая его, как костюм, грязными мыслями.
Михаил, поняв это, старался отвлечься от мыслей, начав смотреть по сторонам. В принципе, через пять минут к этому можно привыкнуть, приучив глаза боковым зрением следить за следом, остающимся от Виктора. Но не вовремя остановившийся пес не дал Михаилу возможности резко остановиться или уйти в сторону, и он через высокий собачий круп кувыркнулся вперед, воткнув ствол своего ружья в землю.
– Куда смотришь, Мишенька, а? – помогая подняться Степнову, спросил с усмешкой Виктор.
– Т-туда. – Михаил, махнул рукой вперед. – Р-ро-га-тая.
– Ёклмн! – вскрикнул от удивления Муравьев. – А я и не заметил-то, что сюда вышли. Ёклмн, Мишенька. – Приподнявшись на цыпочки, Виктор всматривался из-за кустарника на сопку, находившуюся в метрах трехстах от них. – Зачем же ты к моей избе нас вывел? – непонятно к кому обратился Муравьев. Зачем?
Амп, словно успокаивая Виктора, подошел к нему и заскулил.
– Тихо, тихо, моя крошечка, – погладил по голове собаку Виктор. – Опасно быть здесь, Мишенька. Опасно, что-то здесь не так. В избушке нас точно они ждут. Это я чувствую, Мишенька, Свалов своих послал за тобой. А зачем? – И, обернувшись к Михаилу, присел на корточки.
– А м-мож-жет, з-за тобой?
– Зачем?
– З-золото, – прошептал Степнов.
– Хм. – И, усевшись в мягкий мох, Виктор задумался. – Я об этом, Мишенька, уже, пока шли сюда, не раз думал. Обо мне много разных слухов по городу ходило. Завидовали, что я всегда медведя брал, и не одного в год, да по паре лосей, оленей. Сейчас ходят слухи, что миллионы зарабатываю на шкурках соболя, куницы. И про золото кто-то слух пустил, что я знаю его месторождение и промываю. А я, Мишенька, даже не знаю, как оно в природе-то выглядит. А Кузя говорит, что я с шаманом дружу, который охраняет это золото. О-о-па, а, точно-точно, ведь он об этом мне что-то в избе говорил, когда тебя привел.
Михаил пытался вспомнить разговор об этом, но не мог. Видно, говорили они об этом, когда он уснул.
– Помнишь этот разговор, Мишенька? – Виктор тряхнул Степнова за плечо.
Тот в ответ покачал головой.
– Хм, а я помню.
И снова Михаил услышал отдаленные глухие стуки. Прислушался внимательнее к ним, вроде не ошибся.
– П-пойдем, т-туда, – обратился Михаил к Виктору.
Тот покачал головой, а потом, приблизившись к уху Михаила, прошептал:
– Собак к дереву не привязывай. Они меня послушают и останутся с тобою. Я до вечера вернусь. Здесь и переспим ночь, а утром к шаману пойдем. Если до ночи не приду, жди утра, утром приду. А если нет, не вздумай идти за мной, а иди туда, на северо-запад, на стук бубна, шаман тебя встретит сам. Он все видит. Договорились, Мишенька?
– Б-бу-буб-на?
– Это он так зовет к себе тех, кто ему нужен. Другие этого звука не слышат.
– А-а?
– Не торопись пугаться, – придавил локоть Михаила Виктор. – Скорее всего, это сваловцы. Они могут меня увидеть раньше, чем я подберусь к ним. Если я это почувствую или как-то узнаю, то их заведу куда надо, а потом вернусь и тебя по следу догоню. Мои вещи не тащи с собою, сам их заберу.
– В-витя, – вздохнул Михаил, – с-смотри под н-ноги: нит-тка, т-т-рос, п-пет-ля.
– Не беспокойся, фильмов про афган насмотрелся. Они не здесь их выставят, а на тропах. Я сначала должен разобраться, в чем здесь дело, почему они стучат, подсказывая мне, что мы с тобой здесь не одни. Удивительно. Короче, вон там… – Михаил показал на еле видную сопку. – Когда пойдешь к шаману, речка будет. Через нее от сопки слева с полкилометра будут лежать три березы, они – мостик, перейдешь их и на звук иди бубна.
– А-а, ес-сли д-другая с-сопка?
– То вправо пойдешь, до этого мостика. Иди по берегу. Все, я пошел. Давай, будь мужчиной, делай все, как договорились. И не вздумай меня спасать. Они могут даже подыграть: кричать, стонать. Я – старый охотник, знаю все их ухищрения. Смотри! – И, крепко пожав руку, ушел.
Что-то произошло. Что?
Только что видел растущую рядом березу, молодую ель, мог к ним прикоснуться рукою, а теперь нет, между Михаилом и деревьями появилась какая-то пленка. Ее можно потрогать рукою. К сожалению, ткань этой прозрачной стены очень плотная, сквозь нее не проникнуть к тому, что осталось за ней. Но все можно хорошо рассмотреть. Даже белок, прыгающих с ветки на ветку. Но и этим зверькам невозможно проскочить через эту стену, как и уцепиться своими коготками за нее. Прыгают на пленку и скользят, скатываясь на землю.
А кроме этого, не слышно, что за пленкой происходит. Она непроницаема. Амп роет под пленкой яму, Вой гавкает на белок, находящихся за непроницаемым прозрачным барьером, и тоже помогает своему братцу рыть ямку под стеной. Нужно им помочь. А зачем? Белки же ему что-то хотят сказать?
Михаил становится на колени и скребет руками под пленкой землю. Это больно делать. Больно!
Степнов открыл глаза. Ночь. Несколько звезд мигают ему с черного неба. Белый неполный шар луны слабым светом освещает лес. Поднял ладонь, она тоже видна в лучах ночного светила. Собака, стоявшая справа, на него не обращает внимания, а смотрит куда-то вперед. И ворс у нее поднят. Рычит? Рычит.
– Т-ты к-кто? А-амп? Т-ты, Амп или В-вой? – спрашивает у пса Михаил.
Но собака на него не обращает внимания.
– В-вик-ктор идет? – спросил у нее Михаил.
Раздалось рычание и слева. Вой или Амп, стоящий с левой стороны, смотрит в ту же сторону, куда Амп или Вой, стоящий справа.
Михаил прислушивается к звукам.
Собаки, резко ринувшись вперед, сделали всего несколько шагов и, так же резко остановившись, стали обнюхивать воздух. Одна из них, взвизгнув, отпрыгнула в сторону и, прижавшись боком к Михаилу, продолжала наблюдать за кем-то. Вторая собака, отскочив от кого-то невидимого, встала перед Степновым, словно стараясь прикрыть или защитить его от невидимого зверя.
Михаил, сжимая в руках ружье, навел его стволы в сторону, куда смотрели собаки, но палец на курке не держал. На всякий случай, вдруг это возвращается Виктор?
Вытерев пот со лба, Степнов расслабил локоть, пальцы на прикладе, опустил стволы вниз. Собака, стоявшая впереди, присела, а через некоторое время легла на землю. Вторая, глядя на нее, сделала то же самое.
Михаил положил ружье на ноги, но ставить его на предохранитель пока посчитал рано. Мало ли что может произойти. Хотя собаки – это лучшие охранники, они почуют пришельца намного раньше, чем услышит его он, Степнов.
Расправив уставшие плечи, Михаил облокотился спиной о дерево. Громкое дыхание собак стало стихать, а вместе с этим и усталость снова стала возвращаться к Михаилу…
…А прозрачная пелена не уходила. Чем она отличается от окружающегося мира? Тонкой пленкой. При быстром движении глаз она хорошо видна, а если смотреть через нее без движения, то она буквально через секунду становится невидимой, но ощущение ее присутствия рядом с тобой есть. И в то же время, если посмотреть на эту пленку боковым зрением, видно, что она выпуклая, как яйцо. Что же она такое?
Пленка задышала, то становится больше выпуклой, то меньше. Создается такое впечатление, что она играет с Михаилом. Протянув руку к ней, снова уткнулся в твердь, но теперь, что не меньше удивило, она продавилась пальцами, проминалась под ними, как спущенный воздушный шарик, с которым он в детстве ходил с родителями на праздники.
А если сильнее надавить на этот шар, его латекс пропустит руку сквозь себя? А сильнее? А еще сильнее? Пропустил? Воздух в нем несколько теплее, но в то же время кожа тыльной части ладони чувствует его вибрацию. Такое впечатление, что руку волнами обтекает электрический ток очень маленькой силы. Он «покусывает» мелкие волоски, растущие на коже, теребя их, и из-за этого создается ощущение щекочения.
Михаил убрал руку назад, все прекратилось, а когда двинул ее вперед, снова появилось чувство, что пленка облепляет кожу на кисти руки.
Рык, раздавшийся сзади, был настолько страшным, что Михаил, бессознательно ища защиты, оттолкнулся ногами от земли и нырнул в эту пленку. Она приняла его, пропуская тело через себя, словно в воду, которая смягчает удар от падения на землю. И, резко обернувшись, он увидел огромную медвежью пасть в полуметре от себя с оголенными клыками. Но в это же мгновение материя, в которую он попал, не пропустила хищника, а оттолкнула его от себя, как сетка ударившийся в нее теннисный шарик.
Медведь, вскочив на лапы, снова, не понимая, что его не пропускает вперед, прыгнул на Михаила и распластался всем телом на пленке и сполз по ней вниз, не оставляя на ее поверхности ни одной царапины. Его рыка тоже не было слышно, как и звука царапающих когтей.
Медведь снова и снова вскакивал на задние лапы и кидался на Михаила и снова, ударяясь о невидимую, прозрачную стену, оставался там, на той стороне, словно находясь в клетке. Собаки, беспрестанно лающие на свирепого зверя, как и Михаил, оказались на защищенной какой-то фантастической силой стороне.
Понимая, что эта пленка, потеряв свою силу, может пропустить медведя внутрь себя, Михаил, развернувшись к животному спиной, решил бежать подальше отсюда в лес. Ощущение вибрации все сильнее и сильнее ощущается на открытой коже рук, лица. Бег его получался каким-то медленным и плавным и, несмотря на то, что он прикладывал огромное количество усилий, чтобы двигаться быстрее, этого сделать никак не мог. Воздух здесь был, как резина, мягкая, податливая, а вот дышалось легко. И это даже хорошо. Он, запнувшись ногой обо что-то, плавно падает вниз, мягко дотрагиваясь коленями до травы, земли, по своей сущности сейчас напоминающую пуховую перину.
Воздух, обволакивающий кожу на кисти руки, влажный. Такое впечатление, что он даже мокрый и шершавый.
Михаил, открыв глаза, невольно испугался, увидев около своего лица морду собаки. Это был Амп. Он будил своего хозяина, смотря ему в глаза.
– Молодец, – прошептал Степнов и погладил его по загривку. – Выспался? Молодец!
Вой оказался тут же, стал слева от Степнова и лизнул его щеку.
– О-ой, и ты здесь, умница! – И, схватив его другой рукой за загривок, обнял обеих собак. – Ну, все, ребята, пора вставать. – Виктор? – Михаил огляделся по сторонам, и тут же его настроение обмякло. – А ты еще, мой дорогой друг, так и не пришел. Сколько тебя ждать?
Невдалеке расцарапанная кора на березе сразу же привлекла к себе внимание Михаила. Судя по высоте, на которой была расцарапана кора, это дело не собачьих когтей, а медвежьих. Неужели он был ночью здесь, рядом с Михаилом?
Сделав несколько шагов к этому дереву, Михаил почувствовал прикосновение холодного воздуха, обволакивающего лицо. В это же мгновение, остановившись, сделал полшага назад и снова ощутил омовение лица теплым воздухом.
Поднял руку и пощупал свой нос, ущипнул его. Нет, он не спит, все происходит наяву.
Подняв ружье и разомкнув стволы, проверил патроны. Они были на месте. Единственное, чего сейчас не хватало это дрожи в руках, как и самого их предвестника, испуга. Сняв ружье с предохранителя, приблизился к березе и пальцами провел по свежим глубоким царапинам, сделанными кем-то на ее стволе. Вся кора была сорвана, глубина царапины доходила до полусантимерта, местами и глубже.
Неужели то, что ему снилось, было наяву? И след медведя хорошо виден на траве. Он рвал своими когтями не только кору дерева, но и землю. А в стороне есть ямки с раскиданной землей, вырытые собачьими лапами.
Михаил глянул на свои ногти. В них была земля, подушечки пальцев в глине. Что же это получается? Он даже, выходит, не дремал, а находился в каком-то непонятном состоянии полусна. А пленка?
Протянув руку вперед, сразу же почувствовал ее прикосновение. Но только теперь она, как вода, пропускала его руку в себя.
Окунувшись всем телом в эту непонятно откуда-то взявшуюся сферу, он услышал звук бубна.
Вспомнив наказ Виктора, чтобы не ждал его, а шел на звук ударов барабана, а он его потом догонит. Значит, Муравьев уже не раз попадал в такую ситуацию, если уверен, что у него все получится? А может, Михаил уже не человек, а дух, который вышел из своего тела и теперь блуждает в новом, еще незнакомом ему мире? А как это проверить?
Михаил ощупал все свое тело, оно на месте, как и одежда, надетая на него. Ничего непонятно, он жив. И рядом нет его тела, растерзанного медведем. А может, это сон?
Легче жить в незнакомом месте под чьей-то указкой, чем самому, с непониманием, куда ты попал, к чему стремишься и где это найти. Сейчас Михаил понимал, что создавшаяся ситуация еще хуже, чем он себе представлял. И самое главное в том, что понимает, насколько он глупец. Да, да, по-другому и не скажешь. Он должен идти к какому-то звуку бубна, где неизвестно, что его ждет.
А если Виктор погиб? А чувство потери этого человека становится уже невыносимым. Второе, что он не готов к самостоятельной жизни в этом диком мире. Третье, нужно логически разобраться, где приблизительно он сейчас находится. Спасибо ясному дню. Он точно знает, где сейчас находится восток и по времени можно определить, в какой стороне находится Снеженск, как и Нагиришская железная дорога. По ней легче всего выйти в мир людей, представителем которого он является.
Эти размышления успокаивали, но ненадолго. Пока он должен выполнить данные ему вчера указания Виктором: идти на звук бубна.
К счастью, низина, по которой он шел, была сухой, лес молодым, лиственные деревья потеряли свой наряд, и листва, опавшая на землю, улеглась плотным слоем, не шумя под ногами. То есть ничто сейчас не мешало Михаилу идти на слух, в сторону звука бубна. Правда, не раз сбивало его то, что этот звук постоянно был по своей силе звучания тихим и ровным. Иногда, останавливаясь, он начинал крутиться вокруг своей оси, чтобы определить, в правильном ли направлении идет. А это забирало немало времени, так как определить, где звук слышался сильнее, очень и очень нелегко.
Первое, что успокоило, когда он вышел к реке, то, что о ней говорил ему Виктор. А что через нее нужно перейти, ему подсказывали звуки бубна, которые здесь стали в несколько раз звонче. А вот как перейти, где? Нужно пойти вправо или влево и найти мост из трех берез. Муравьев говорил, что перешеек между двумя сопками узкий, километра три, это, с одной стороны, успокаивало. А вот другой вопрос, находится ли он сам на этом перешейке, нужно срочно выяснить.
Поправив ремни рюкзака на плече, Михаил двинулся вправо. Повезло, через несколько минут он нашел этот мостик. Стволы трех берез, лежащие поперек неширокой, в метра четыре-пять, речки, он нашел. Собаки перебежали по ним на другой берег и, виляя хвостами, стояли и ждали Михаила. Но он почему-то не торопился к ним, что их начинало беспокоить.
А поводом для этой заминки стала боязнь Михаила. Стволы деревьев были тонкими, они прогибались под тяжестью собак, весящих килограммов по сорок, а может, и того меньше. А вес у Михаила был в несколько раз больше. Второе, если он пойдет по этим стволам, то они окунутся в воду, станут скользкими.
Осмотревшись по сторонам, Степнов нашел небольшое деревце, которое может ему послужить в качестве палки, на которую он будет опираться, чтобы не потерять равновесия. А вот какой высоты она должна быть? Как проверить глубину реки? Только палкой. Высота березы метров пять. Нужно срубить ее, а потом видно будет.
Шум, раздавшийся сзади, испугал. Наводя стволы ружья в сторону леса, Михаил невольно стал пятиться назад. Собаки, оставшиеся на той стороне реки, подняли лай, и под их звуки Михаил, так и не поняв, как это ему удалось сделать, быстро перебежал по мостку к ним.
Через полчаса, а может, и больше, он начал понимать, что зря идет с большой скоростью. Собаки бегут спокойно, ничто их не отвлекает, а значит, нет и погони. Что же могло так нашуметь у реки? По звукам, скорее всего, это было падающее дерево. В принципе, ему попадались по дороге сухостои, но на них как-то он внимания не обращал.
Но опять же возникает вопрос, чтобы дерево упало, его нужно к этому принудить. А так как ветра сильного нет, то, значит, его должен кто-то толкнуть. Так? Так. А сделал это не тот ли медведь, который пытался на него напасть сегодня ночью? Михаил тоже первоначально не смог пройти через эту пленку, а потом она же ему поддалась. Так, скорее всего, произошло и с медведем. Но…
С разбегу уткнувшись в корпус остановившейся собаки, обнюхивающей ствол дерева, Михаил чертыхнулся.
– Что стоишь? – спросил он у Ампа и, присев около него и поглаживая его шею, спросил: – Ну что, дружище, знакомый запах?
Пес вильнул хвостом и побежал дальше. Но Михаил теперь уже не торопился, вновь стал прислушиваться к бою барабана. Теперь он бил несколько левее.
«Это сколько же мне до тебя идти? – подумал он. – Как дурак прямо!» – вздохнул Михаил и от невольно пришедшей в данную секунду ему мысли произнес эти слова вслух:
– Как дурак прямо. Ничего ж себе. Это что ж получается, я снова говорю без заикания? Миша? – прошептал он. – Миша! – теперь громче. – Значит, я снова нахожусь в твоей власти, шаман. Прими меня. Помоги моему другу, Виктору, выпутаться из плохой истории.
Михаил поднял голову и стал осматривать вокруг себя кроны деревьев. Да, на этой стороне реки лес высокий, стволы деревьев в полтора обхвата. А значит, и возраст у леса большой, этим соснам далеко за сто лет. Мох белый, есть большие поляны брусники и сосны, сосны, сосны.
Бам-бам-бам. Звук ударов бубна снова стал удаляться. Уловив его местонахождение – северо-запад, Михаил пошел в ту сторону. Лес просматривается на сто, а местами и на двести метров. Прибавив шаг, Степнов окликнул пропавших собак – Ампа с Воем. Но это результата не дало, собаки куда-то убежали.
«А если найдут глухаря и будут его облаивать, то можно ли его будет убить? – размышлял Степнов. – Вообще-то Виктор запретил стрелять».
Крик ребенка, раздавшийся слева, был настолько неожиданным, что Михаил вздрогнул и, наведя стволы на то место, удивившись, вскрикнул. Это кричал не ребенок, а бившийся в пасти Ампа заяц. Пес бросил его у ног Михаила и, довольный, сильно виляя хвостом, не сводил глаз с человека, видно, ожидая похвалы.
– Молодец! – погладил собаку по холке Михаил. – А сам-то сыт?
Собака понюхала еще живого зайца и, схватив его за голову, придавила зубами, с хрустом разламывая его кости на шее, умертвила свою добычу.
– Спасибо, – прошептал Степнов. – Но, Амп, нам с тобой и костер запрещено разжигать здесь. Пошли.
Берег реки зарос кустарником. Уровень воды на метр ниже него.
Бой барабана и здесь, несмотря на то что к нему Михаил от Рогатой сопки приблизился, по расчетам, уже на пятнадцать – двадцать километров, оставался по звуку таким же отдаленным. Чтобы к нему идти дальше, нужно перейти реку. А нужно ли это делать, сразу же задался вопросом Степнов.
Брошенная в реку ветка плыла вправо. Русло реки может идти не только зигзагами, но и повернуть резко влево. Знать бы, куда впадает эта река, то можно было бы и решить, идти по ее берегу или необходимо перебираться через нее, тем более она здесь узкая, метра три в ширину.
Старший лейтенант, во взводе которого когда-то служил Михаил, в таких случаях, как сейчас, говорил: «Прямо всегда короче».
Береза, растущая рядом, была старая. Если воспользоваться ее веткой, то с помощью нее можно вполне перепрыгнуть через реку. У ствола она толстая, сантиметров двадцать, посередине реки – сантиметров десять. А если еще ухватиться за верхнюю ветку, не менее толстую, чем нижняя, то останется только прыгнуть с нее. С места метра на два: удастся ли? Навряд ли. А если руками хорошенько удерживаться на верхней ветке, то удастся.
Недолго думая, Михаил, закинув ружье на спину вместе с рюкзаком, забрался на дерево и попробовал сделать несколько шагов по нижней ветке. Она крепкая, это успокаивало. Дошел до ее середины, придерживаясь за верхнюю ветку березы, которая была ему по плечо.
Дойдя до середины реки, снял с себя рюкзак и, раскачав его, бросил. Он упал на том берегу реки. Сделал еще несколько шагов, ветка хорошо держала его вес, опустившись всего на десять – пятнадцать сантиметров. Из-за этого верхняя ветка теперь чесала его ухо. Но идти дальше опасно.
Ухватившись обеими руками за верхнюю ветку, начал делать маленькие шажки, проваливаясь все ниже и ниже. И, что не менее важно, оттолкнуться от нее стало невозможно, она потеряла свою упругость и проваливается ниже и ниже. Исходя из этого, Михаил, повиснув на верхней ветке, более толстой в этом месте, чем нижняя, немножко раскачавшись и подав тело вперед, оторвал руки и, сгруппировавшись, приземлился на землю у самой кромки берега. Хорошо, что спина в этот момент чуть-чуть, буквально на пару сантиметров, была сзади ног, и поэтому ее тяжесть он смог при приземлении перенести – нырнуть вперед головой и тем самым выровнять тело, приземлившись на носки и упереться в землю коленями. Если бы на спине висел рюкзак, то этого сделать ему бы не удалось, и он упал бы на спину в воду…
Вытерев пот со лба, Михаил только и успел отшатнуться в сторону от веера брызг, летевших от отряхивающих с себя воду собак. Вой кинулся к нему, прося Михаила поиграть с ним, но Степнов, похлопав его по мокрой шкуре, не стал останавливаться, а, надев на себя рюкзак, пошел дальше, на зов барабанного боя.
Солнце, поднявшееся над ним до своего сентябрьского зенита, хорошо прогревало воздух. Сочившийся с головы пот нередко попадал в глаза, щипая их, но и это не раздражало Михаила. Через три часа быстрого хода он, приметив в лесу поросли ольхи, дошел до них и, спрятавшись в кустарнике, решил сделать привал. Это место в тайге находилось на возвышенности, что давало возможность осматривать лес вокруг себя на все триста шестьдесят градусов.
Собаки расположились рядом с ним, позевывая, смотрели на отдыхающего Михаила. Звук бьющего барабана утих. Создавалось такое впечатление, что шаман охранял его. Несколько раз он пересекал свежий медвежий след, но собаки, имея нюх в десятки раз лучше, чем у Михаила, запах косолапого не учуивали. А это работа шамана, как и покалывание или щекотание кожи. И все это происходило от звука, живого звука, напоминавшего звук летящего роя пчел. Такое ощущение у Михаила было в молодости, когда он на дискотеке подходил близко к громкоговорителям, или уже в армии, когда стоял рядом с работающей реактивной артиллерией – машинами «Град». Но барабан? Неужели и его бой обладает такими мощными звуковыми волнами?
Прикрыв глаза, Михаил, поглаживая правой рукой шерсть собаки, задремал. Солнечные лучи прогревали шапку, натянутую на голову, левую щеку, рукав куртки. Это не мешало, а, наоборот, нравилось, успокаивало. Какое длинное здесь бабье лето…
…Виктор подал ему длинную слегу и показал еле видную тропинку, по которой они должны пройти по болоту. Тыкая палкой впереди себя, Михаил двинулся. По сучьям деревьев прыгали белки. Нахохлившийся на ветке слева от него рябчик пел свою песню, зовя к себе рябую курочку. Чуть выше них, в дупле дерева были хорошо видны большие светящиеся монеты – это глаза филина. Рябчика он днем не тронет, значит, пугать петушка не стоит.
Белка, бегущая чуть дальше, по своему размеру была необычной, с кошку. Нет, нет, с собаку, буквально как Амп. Она спрыгнула с дерева и превратилась в человека, с накинутым на голову капюшоном. Балахон, надетый на нем, был такого же темного цвета. Лицо у человека доброе, улыбающееся. Он чем-то похож на Яшку.
– Яшка, это ты? – спросил у него Михаил.
А тот в ответ улыбается и машет головой.
– А кто ты?
– Я белка, ты же видел.
– А почему ты белка? – спросил Михаил.
– Таким именем меня нарек…
– Кто? Кто? – кричит Михаил и видит, что на этого человека нападает огромный черный коршун.
Пытаясь навести на хищную птицу ружье, Михаил чувствует, как какая-то невидимая сила мешает ему это сделать. Такое впечатление, что он находится в воздушном киселе, и поэтому все его движения происходят медленно.
– Кто ты? – громче крикнул Михаил и, открыв глаза, зажмурился от солнечных лучей.
Оказывается, белка в образе человека ему приснилась. Собаки не спят, ходят вкруг него, принюхиваются, осматриваются по сторонам, словно ощущая какой-то незнакомый запах. Принюхиваясь к нему, они никак не могут понять, он опасен для них или нет. Но это всего лишь размышления человека на эту тему. Может, на самом деле это все далеко не так. Собаки слышат новый запах и пытаются понять, откуда он идет, от кого.
Михаил, легонько потянувшись, достав из рюкзака остатки сухой рыбы, стал их жевать. Собаки, приметив это, подошли к нему и стали принюхиваться к запаху щучьего мяса.
– Кушать хотите? – спросил у них Михаил. – Давайте до вечера потерпите. Сейчас снимать шкуру с зайца значит, оставить его мясо в рюкзаке. Оно там само запачкается и все своей кровью пропитает, – смотря в глаза Ампу, говорит Михаил.
Тот, будто все поняв, лизнул щеку Михаилу и, подбежав к Вою, ухватив своими зубами его ухо, легонько потрепал. Вой, дернувшись, уселся на землю и смотрит в лес. Рядом с ним умостился и Амп.
– Ну что, а где же ты, барабанный бой? – прислушиваясь к лесным звукам, прошептал Степнов. – А-а, слышу, слышу. – И, поднявшись, надев на себя рюкзак и закинув на спину ружье, вышел из ольхового кустарника и пошел вниз.
Через час, может, полтора, таежный бор стал заканчиваться. Белый мох сменился зеленым, ноги стали проваливаться в торф, сосны-великаны сменились тонкостенными недоростками. По пути больше стало встречаться таких же тонкостенных елей с редкими, наполовину засохшими ветками.
Гул барабана здесь был слышен четче. Сначала справа, и вдруг – слева. И звучание его – дробь, стала тревожной, словно о чем-то барабанщик предупреждает Степнова, и потом звук резко исчез. А вместе с этим и Вой зарычал, глядя за спину Михаилу. Поднялся ворс и на шее Ампа. Он протяжно заскулил и бросился в сторону плотного кустарника. Выстрел был настолько неожиданным, что Михаил так и остался стоять, не зная, что делать. Да и все дальнейшее прошло в считанные секунды.
Амп, заскулив, упал на бок. Пуля со второго выстрела, произошедшего справа от Михаила, буквально разорвала на куски голову Воя.
Развернувшись в сторону кустарника, Михаил бросился в близлежащие заросли и затаился в них. Он прекрасно понимал глупость своего поступка, так как уже был замечен людьми, стрелявшими в собак. Можно, конечно, было пальнуть хотя бы в воздух для предупреждения, но неизвестно, к чему это могло бы сейчас привести.
Он прекрасно слышал, как к нему приближался чавкающий звук с болота.
Сняв с ружья предохранитель и подняв стволы вверх, Михаил готовился к встрече с неизвестными.
Звук, идущий из болота, затих. В руках появилась дрожь.
– Ч-ч, тихо, – кто-то чем-то твердым надавил Степнову на затылок и приказал: – Поднимись! Ну!
Михаил, обернувшись, увидел двух незнакомых мужчин, которые навели на него свои карабины.
– Ой! – воскликнул он. – Я н-нашелся! Ур-ра! Ур-ра!
– Ты кто? – прищурившись, посмотрел на него невысокий, сухого телосложения бородач.
– К-коля, – нашелся Михаил. – Я из эт-того, ну, к-как его, ну, из п-поселка, этого, к-как его, С-сам-з-зы. В гости п-приехал к брату. П-пот-терялся. Н-на л-лося. И в-все, п-пот-терялся.
– Хохол, что ли?
– Та ни. Я ж з Орла.
– А-а, – сплюнул длинный, прыщеватый мужик. – Ну, ты и даешь, паря. А сюда как добирались-то? А?
– Н-не помню, с-столько выпили.
Удар в челюсть был настолько неожиданным и мощным, что Михаил так и не понял, как оказался лежащим в болоте. Кто-то его за ворот потянул на себя и громко сказал:
– Это тот самый журналюга с шрамом. Вон смотри, как челюсть его сбоку разворочена после аварии. Смотри, какой рубец на щеке. – И толкнул его назад, в болото. – Я думал, он подох. Ошибся, выходит, жив. Но это поправимо.
Сжав ладонь в кулак, Михаил напрягся всем телом, чтобы быстрее привыкнуть к воде, плеснувшейся ему через воротник на шею, пропитывающей влагой штаны и куртку.
Раздавшийся писк и щелчки с радиошумом отвлекли бандитов и дали возможность Михаилу оторвать нос и лицо от воды, чтобы не задохнуться и положить под подбородок кулак.
– Да, – услышал он голос бородача.
– Что там у вас? – заскрежетал громкий голос в рации.
– Журналюгу взяли, шо с Витькой шел. Говорит, потерялся, Муравей его бросил.
– Брешет, – проскрипела рация. – Хотя нет, скорее всего, тот учуял, что мы за ним идем, поэтому и бросил этого.
– Так на х… он нам? Я уже с ним все, разделался, – говорит бородач.
– Шо? – гаркнула рация.
– Утопил.
– Мудак. Это ж наживка! – затрещала рация.
Мощная сила в эту же секунду ухватила Михаила за куртку и отбросила в сторону, на кочку.
– Пока до шамана не доберемся, они нам живые нужны! – орала рация.
– Журналюга жив еще! – проревел бородач. – Шевелится.
– Смотри! Не поймаем Муравья, Свал нас раздавит. Три дня осталось. Щас буду, привяжи его к дереву. Ждите. – И тут же раздался писк выключенной рации.
– А у меня и ремня-то нет, – сказал бородач.
– А я че, тоже без всего! В избе все оставил. – У второго голос был тонкий. – Сам же говорил, лучше налегке за ним идти.
– Э, паря. – Бородач встал на корточки и, приподняв за подбородок лицо Михаила, подергал его из стороны в сторону, спросил: – Ну че, журналюга, пришел в себя?
– Да ты ж его кувалдой своей так, что мозги в его консервной банке по стенкам размазались, – с усмешкой сказал второй.
Михаил про себя отметил: голос одного из них был ему хорошо знаком. Очень хотелось открыть глаза и посмотреть на него, чтобы узнать, кто это, но Степнов прекрасно понимал, что торопиться приходить в себя сейчас не стоит, и поэтому сделал вид, что еще находится в бессознательном состоянии.
– Да я ж это, я так его, легонечко вроде.
Чиркнула спичка, кто-то прикурил.
– Ну че, подождем Зину с Жекой, тогда вместе мозгами покрутим. – Бородач кашлянул. – Только давай на поляну его оттащим, а то на этих дохлых собак смотреть уже не могу, воротит.
И мощная сила ухватила Михаила за куртку и поволокла.
Ноги Степнова волочились по траве. Ткань куртки слева передавила шею, отчего было очень тяжело дышать, и сильно болело вывернутое плечо, запрокинутое рукавом куртки наверх. К счастью, бородач тащил его недолго, через двадцать – тридцать секунд бросил тело Михаила на живот в сухой мох.
– Там ружье его осталось с рюкзаком, чего не взял? – спросил бородач.
– Так кому то старье надо?
– Кому, кому! Мозгами покрути. Тут же его этот, воробей, лазит.
– Муравей, – поправил бородача длинный. – Я его знаю, медвежатником по молодости был, а щас дряхлый старикашка. Нашел, кого бояться.
– Я что сказал! – прошипел бородач. – Шо, у тебя мозгов мало, да? Пойди и притащи сюда ружье!
– Ты че, приказываешь мне? Ты кто такой? За Муравьем Зина с Жекой по пятам идут. От них х… уйдешь.
– А зачем тогда этот нам на наживку, а? У тебя че, я еще раз спрашиваю, мозгов нет. Есть? Так шевели их остатками! – повысил голос бородач. – Иди за ружьем!
– Да кто ты такой, поц! Ты же поц! Сам иди и тащи.
– Ше?! Ты меня поцом обозвал? – взревел бородач.
Удар по лицу, за ним второй, и кряхтенье борющихся мужиков. Этот момент и заставил Михаила принять быстрое решение для своего спасения. Вскочив на ноги, он побежал. Споткнулся о свой рюкзак и, ухватив его вместе с ружьем, что есть силы быстро побежал дальше.
Стрельба, крики, но это уже произошло не менее чем через полминуты, когда дравшиеся опомнились.
Десятый раз Михаил останавливался и, осматриваясь по сторонам, прислушивался, пытаясь понять, есть за ним хвост или нет. Белый мох, в принципе, если и оставался на нем продавленный след, то через несколько минут, восстанавливался, росточки ягеля поднимались вверх, и было уже невозможно определить, проходил здесь кто-то или нет. Даже если это был бы слон. Главное, не сбивать мох. Это Степнов понял через полчаса бега по лесу и поэтому старался передвигаться, поднимая ноги.
Вечер быстро опускался на бор. Через минут пятнадцать от солнца останется только зарево. А это значит, нужно определиться, где переночевать.
Еще раз осмотревшись по сторонам, Михаил уселся под сосной и замер, прислушиваясь к звукам. Было тихо.
Подумать только, часа три бежал, не меньше, а усталости в теле не чувствует. Вытянул ноги вперед. Под пяткой что-то хрустнуло. Сухая веточка. Снова осмотрелся. Вроде никого. Тихонечко разомкнул стволы, вытащив патроны, заглянул в них, внутри чисто. Вернул на место патроны и медленно, чтобы не раздалось громкого клацанья, сомкнул стволы. Снова осмотрелся по сторонам.
«Лес просматривается далеко, метров на сто. А это о чем говорит? – размышлял Михаил. – Как стемнеет, нужно на ощупь от этого места передвинуться влево или вправо еще метров на двести-триста. Мало ли что, вдруг эти ребятки за ним идут? А Поц. Стоп, стоп…» – Михаил теперь вспомнил этого Длинного.
Его судьба с ним свела еще в начале девяностых. Длинный работал в кооперативе Игугного. Этот парень под флагом воинов-интернационалистов создал кооператив и занимался торговлей дефицитных телевизоров, стиральных машинок, магнитофонов, которые якобы получал для ветеранов-афганцев, ангольцев и так далее. Но сбывал по-тихому. И когда об этом прошел слушок по городу, Игугнов исчез.
Появился он через год, только уже не в Снеженске, а в Нягани. Работал на вора в законе. Продавал в полцены украденные машины их же хозяевам. Потом слухи, что он занимался лесом, утихли. Потом он несколько лет сидел в тюрьме. Причина: не платил налоги с продажи леса. Его подставил бывший его друг, мэр района Паша Икроханов, поссорившийся за что-то с Игугновым.
«…Погоди-ка, а все было потому, что Игугнов на следующих выборах выставил свою кандидатуру и на Пашу стал лить грязь. Но Саша Игугнов просчитался, и Паша его подставил по налогам. А Длинный остался председателем кооператива «Лесторг» за Игугнова. Точно, точно. Вот тогда, в конце девяностых, и свела судьба его несколько раз с Длинным. На встрече Икроханова с кооператорами, Михаил готовил статью в окружную газету. Точно, точно. И когда он попросил Длинного высказать свое мнение о работе мэра района, тот его и назвал поцом.
Потом, потом. Да, да. Когда Игугнов вернулся из тюрьмы, опять же с помощью Паши Икроханова, Длинный занялся крышеванием кооперативов. Таксисты платили ему, кооператоры. Выходит, он уже тогда работал под крылышком Свалова. А Свалов в девяностых никак не мог поделить свою территорию со свердловчанами, и те присылали на разборку своих «шестерок». Стрельба была в городе, но Свалов оставался жив. Про него мало что говорили в городе, потому что люди дорожили своею жизнью.
Но слухи все же просачивались, как вода через многослойную марлю. А по-другому и не могло быть. Каждый год в городе пропадало по несколько десятков человек. То какой-либо кооператор поехал в Серов или в Екатеринбург и пропал, то кто-то из них в лес пошел по грибы и исчез. И милиция потом никого не находила. Только вот собака одного охотника, раскопала в лесу труп. Потом еще через год нашли именно таким способом два трупа. Это были горожане, кооператоры с пулевыми ранениями. Но прокуратура, как и милиция, так и не нашла следов их убийц…
В две тысячи пятом году Михаил попытался раскрутить одно из таких дел. Не то что след, а целая колея вела к Свалову. Убитый, чей труп с продырявленной головой нашли в лесу, засыпанный ветками, работал в лесной охране. В редакцию он как-то прислал письмо, в котором рассказывал о Свалове, занимавшемся незаконной вырубкой леса, браконьерством, но власти не делали никакого движения по этому поводу.
В тот период как раз Михаил временно исполнял обязанности редактора и опубликовал это письмо в газете. Правда, вместо фамилий, указанных в письме, он ставил только заглавную букву, также не указал и фамилии автора. На следующий день, когда он отправил водителя за газетой в типографию, чтобы развести ее по почтовым отделениям и киоскам, из печатного цеха типографии раздался звонок, газету уже забрали. И, как позже выяснилось, весь этот тираж пропал.
Когда Степнов попытался в срочном порядке отпечатать в типографии этот номер газеты повторно, то сразу же появились проблемы. То печатная машина вышла из строя, то нет краски, потом – бумаги. А в довесок к этому в полдень пришел к нему в кабинет известный всему городу бандит Длинный и сказал Михаилу: «Поц, не поднимай в стакане бурю. Утонешь в ней обязательно». А второй мужик, бородач, который с Длинным к нему пришел, добавил: «Мозги есть, так шурупь ими, а то их на хлеб намажем и заставим тебя же свои мозги сожрать. Понял?»
Теперь с «шестерками» Свалова – Длинным и Бородачом, он встретился повторно. А с ними еще работают немалоизвестные в городе Зина с Жекой, уже не раз отсидевшие в тюрьме за грабеж. Совсем нехорошая ситуация складывается. И в ней он, Степнов, победителем стопроцентно не станет, как не останется и живым.
Холод донимал. Дрожь шла по всему телу. Это, скорее всего, не от холода, а от нервов.
«Выходит, автомобильная авария, в которую я попал со своей семьей, было делом Свалова. А за что? – Михаил напряг мышцы, чтобы согреться. – А-а-а, да-да-да, вспомнилось, как год назад после пресс-конференции он спросил у депутата районной думы Лукаса Краускаса, где тот берет лес для своего перерабатывающего завода. Краускас тогда тут же сделал замечание Степнову, чтобы тот не лез в его коммерческие дела. Но Михаил сделал вид, что не расслышал этого предупреждения, сказав, что его диктофон включен и он ждет ответа на этот вопрос.
Лукас тогда, видно, тоже не ожидал такого поворота событий, что журналист будет приставать к нему, демонстрируя свою независимость и смелость. Краускас растерялся, а потом заявил, что скупает лес местный, по договорам с лесорубами. На просьбу Михаила уточнить, у кого он покупает этот лес, Краускас тут же назвал фамилию Свалова, добавив: «Вы у него спросите об этом сами».
Директор лесозавода думал, что, услышав фамилию Свалова, журналист испугается и бросит к нему приставать, как другие корреспонденты. Но этого не произошло. Михаил задал ему еще несколько неприятных вопросов. Например, почему завод имеет адрес не места, где находится, а соседней области? Связано ли это с оплатой налогов? И так далее.
Четкого ответа ни на один из своих вопросов Михаил тогда так и не получил. Краускас сначала оказался за спинами каких-то незнакомых мужчин, напомнивших Михаилу, что пресс-конференция уже закончилась. И, больше не слушая глупого журналиста, они вытеснили его из управления завода.
В том случае Михаилу ничего не оставалось, как самому найти ответы на интересующие его вопросы. Он познакомился со всей информацией по районному лесному фонду и кто из кооператоров имеет лицензии на выруб леса. Те участки с вырубами, на которых он побывал со старшим егерем Скобским Федором Ивановичем, не должны были трогаться в ближайшие десять лет. Но они были вырублены и через завод Краускаса под видом товарной доски ушли к неизвестному покупателю. А когда он попытался узнать его адрес, то получил неожиданный ответ: никакого леса в июне не перерабатывалось, лесопильный цех завода был на ремонте.
Эту ниточку Михаил попытался потянуть через одну из своих знакомых, у которой сестра работала в бухгалтерии Краускаса. Но она ответила, что закупка леса, его переработка и продажа досок в финансовых документах завода не проходила.
Вырубка и продажа леса в обход законов была не единственной аферой Свалова. Он занимался ремонтом дорог, строительной деятельностью. Его фирмы-однодневки, выигравшие тендер по строительству жилых объектов, через полгода рассыпались и строящиеся объекты продавались другим фирмам, которые являлись тоже собственностью Свалова. Отсюда стоимость квадратного метра жилья возрастала на семь – десять, а то и больше тысяч рублей. А люди, внесшие залог в строительство жилья, должны были или отказываться от него, или доплачивать его добавленную стоимость.
Вот когда Михаил Степнов разобрался в этом узелке и имел конкретные факты, полученные на очередной встрече с директором строительной фирмы-однодневки, он со своей семьей попал в автокатастрофу, в которой вся его семья погибла.
Теперь он вспомнил, как «Кировец», шедший ему навстречу, резко выехал на его полосу, и Михаил по инерции повернул руль вправо и вылетел на обочину, в обрыв…
Значит, это работа Свалова.
Протяжный крик петуха-куропача, зовущего к себе своих уже взрослых цыплят, отвлек Михаила от размышлений. Нет, куропатку никто не вспугнул, разгуливает по лесу и лакомится ягодой. А значит, там нет бандюг, и там спокойнее.
Приподнявшись, закинул на плечо рюкзак и, взяв наперевес ружье, пошел в сторону крика куропаток. Через несколько минут наткнулся на кустарник. Он был плотный, а земля под ним твердая.
Ветка, сломавшаяся где-то слева, заставила его замереть. Он прекрасно понимал, что вес у куропатки маленький и она не сможет сломать палку, наступив на нее. Значит, это сделал кто-то большой. Например, человек.
Сдавив до боли стволы ружья, Михаил присел и начал прислушиваться к звукам. Тишина. Через некоторое время начал на ощупь искать в рюкзаке рыбье мясо. Этому мешал лежащий в нем заяц. С какой радостью он бы очистил это животное и пожарил бы его на костре! Но это было опасно. Кто же сломал ветку?
Осматриваясь по сторонам, начал с запоминания очертаний деревьев. Они хорошо просматривались на фоне освещенного луной неба, что позволяло в любую секунду определить, будет ли приближаться к нему кто-то или нет. Этому в свое время учил его армейский командир разведвзвода. Итак, слева три дерева вблизи, за ними еще несколько деревьев вдали. Хорошо, что между соснами нет кустарников. Справа близко стоят два дерева, сзади – одно, и спереди, в метрах восьми – десяти от него, еще одно дерево.
«Так, теперь нужно еще раз повторить запомнившуюся картинку вокруг себя. Слева стоят три дерева, справа – два дерева, сзади – одно и спереди – одно. – Немножко привстав на ноги, Михаил размял ноги и снова присел. – А может, мне спуститься к болоту? Нет, нет, этого лучше не делать. Там медведь может кормиться ягодой, жирок нагуливать перед зимней спячкой. – Так что там вокруг меня? Слева все нормально, справа – тоже, сзади – все нормально, спереди – никого. Стоп! – Михаил вздрогнул. Такое впечатление, что впереди него что-то появилось. – Кто это? Вроде волк, а может, и нет. Росомаха? Только бы не она», – развернул в ее сторону стволы ружья и, как назло, в этот момент во рту скопилось много слюны, которую он с трудом и громко проглатывает.
«Что его или ее привлекло? Звук, запах зайца? Нет, скорее всего, мой запах, пота, и испуга. Говорят, что животное хорошо чувствует, в каком состоянии находится его жертва. А испуг, он, видно, тоже имеет какие-то свои запахи. Ну, что ж ты не движешься? Да, да, ты – животное, и глаза у тебя зеленые вроде бы. Ну, кто же ты?»
Животное двинулось влево и исчезло. Шло громко, хрустя ветками. Не олень ли это? Хищник так громко не ходит, он всегда крадется. Что там сзади?» – Михаил обернулся, потом посмотрел по сторонам. Сначала быстро, потом стал это делать медленнее, внимательно всматриваясь в каждый предмет.
Луна, появившаяся на небосклоне сбоку, неплохо освещала лес.
Поправив шапку, Михаил открыл уши, проверил, снято ли ружье с предохранителя. Нужно быть ко всему готовым.
…Виктор стоит на болоте и машет рукой. Михаил бежит к нему по вязкому мху, обо что-то спотыкается и падает…
Открыл глаза, вокруг ночь, видно, уснул. Но без этого тоже нельзя. Михаил стал осматриваться по сторонам. Вроде бы никого нет рядом. Да и луна находится уже справа.
«Это что ж получается? Я проспал несколько часов. Хм, точно, и рюкзак на ногах лежит, видно, им укрывался. Хорошо, не надавил на курки. Нужно размяться».
Михаил встал и сделал несколько шагов вправо, потом влево. Вроде бы рассвет начинается. Идти дальше еще рано. Можно нечаянно выйти на бородача с Длинным, а также на Зину с Жекой. Опасно. Лучше попытаться еще поспать».
Рев лося, раздавшийся невдалеке от Михаила, ничего хорошего ему не предвещал. С быком, если не охотишься на него, во время гона лучше не встречаться. Он в это время не боится никого, даже человека и медведя, и готов броситься на них. А удар передней ноги у лося страшен, ломает березу толщиной тридцать сантиметров, а задней ногой ломает дерево намного толще. И масса у него килограммов, минимум, триста.
Снова раздался рев, показалось даже, что теперь сохатый был ближе к Михаилу.
«Не соперник ли того лося, который ревел несколько минут назад ему отвечает? А может, даже это Виктор дует в стволы, а Длинный с Зиной ему отвечают? Этого еще не хватало. Но мы с Виктором вроде бы не договаривались таким способом вызывать друг друга. Муравьев сказал, что он сам меня найдет», – размышлял Михаил.
Мощный и длинный рев сохатого теперь прозвучал еще ближе. Трудно определить его местонахождение, но то, что он приближался, пугало, и, Михаил, недолго думая, быстро осматриваясь по сторонам, стал уходить подальше от болота вглубь леса.
– Миша, тихо, это я, Виктор. – Тихий голос Муравьева прозвучал неожиданно для Михаила.
Степнов, еще не поняв, кто его окликнул, резко развернулся и навел стволы на ольховый кустарник.
– Ч-ч-ч, это я, Виктор!
И теперь только до Михаила дошло, кто его окликает. Обнялись.
– Голоден?
Михаил закивал головой.
– Так и знал. На. – И вытащил из своего кармана кусок копченой колбасы.
– Н-нич-чего ж себе! – удивился Михаил.
– У этих взял. Чего там у них только нет.
– В из-збе?
– Ну. Мою избу к рукам прибрали, сволочи. Я им там гостинца хотел оставить, капкан с петлями, но не стал этого делать. Шумнул немножко, поматерился, клюнули, по пятам пошли. В болото завел их.
– А л-лось рев-вел?
– Думаешь, меня подманивали его ревом? Нет, лоси настоящие. Проблема в другом, Мишенька. Оленье стадо невдалеке. Некоторые олешки небольшими группками уже прошли на север. А сваловцы идут не за ними. Нет, нет, а за мной, получается. К чему бы это, а?
– Ш-ш-шаман им нужен.
– Ты откуда знаешь?
– П-поймали мен-ня, – на выдохе быстро сказал Михаил и, набрав воздуха в рот, продолжил: – Уб-били с-собак.
– А я-то думал, в кого они стреляли? Побоялся, что в тебя. И что?
– П-под-рал-лись, и я сбе-жа-ал.
– Молодец. – Виктор присел.
– Он-ни г-г-го-в-ворил им, н-нет, н-не им, а С-с-сва…
– Свалову? – помог Виктор.
– Д-да, ш-ш-ш-шаман ему нужен.
– Блин, это же прекрасно, – стукнул по колену Муравьев. – Значит, клюнул на мою приманку.
– А з-зачем?
– А тебе зачем шаман нужен? – вопросом на вопрос ответил Виктор. – Чтобы здоровье поправить, Мишенька. Зачем еще? Обладает он какой-то непонятной силой, – смотря в землю и тыкая в нее веткой, сказал Муравьев. – Может превращаться в белку. Не знаю, это на самом деле так или нет. Но я в это верю, я это видел, как и ты. А удары бубна, а белки, которые нас сопровождали?! Ну, ты же видел!
Хромой Белке-то уже около ста или больше лет. Тишка говорил, что шаман ищет того, кому передать свои знания.
– Т-тишке, п-пусть б-берет, – сплюнул слюну Михаил.
– Мишенька, – скривился Виктор, – ты же слышал, что ни Яшка, ни Тишка не хотят этого. Им нужна свобода, вот эти олени. – Виктор встал. – А знания шамана, братец, – это не просто волшебство или колдовство. Я даже не знаю, чем он здесь занимается. Людей в лесу-то нет. А значит, он что-то охраняет.
– П-прис-ски золотые.
– Может, и их, – усмехнулся Виктор. – Мой дед говорил, что шаманы в разные миры входят, с духами общаются. Это все, что знаю об этом, Мишенька. Он один раз меня спасал, это когда медведь сначала всех моих собак, а потом меня порвал. Из карабина своего пять пуль в него всадил. А он шел на задних лапах, а я, как привязанный, там стоял. И на меня этот медведь кинулся. Он ког-тя-ми порва-ал меня-я. – Медленно, с растяжкой выговаривая эти слова, Виктор, сжав кулак, вел им через свою грудь и живот вниз и в сторону, показывая, как рвал его медведь. – Я видел, видел это. Не то что видел, а даже не знаю, как сказать об этом.
Его коготь от подбородка пошел по мне вниз, мой живот распорол, там все повисло, кишки, одежда. Жуть! – скривился Виктор. – Такое месиво, и я чувствовал, как мои кишки он тянет вниз. Чувствовал! Это все, это все было, Мишенька, было на самом деле! Из меня и сознание ушло только тогда, когда почувствовал, что он разгрызает мою голову. Череп лопнул. – Муравьев поглаживал левую часть головы. – Вот здесь его зубы насквозь прошили мой череп. И все!
Михаил, открыв рот, смотрел на Муравьева.
– Эт-то – п-прав-вда, что ли?
– Так было, Мишенька, так было! – прищурился Муравьев. – Смотрю, между нами шаман. Он говорит медведю, не убивай охотника, он мне нужен. А медведь остановился, как человек, развел лапами и ушел. И крови не было на них. Чистенький стоял. Понимаешь? На задних ногах стоял, как человек. Представляешь? – замотал головой Виктор. – Открываю глаза, в избе лежу, целый и здоровый. А где же делась эта половина дня, которую я провел в лесу? Но она-то была! Была, Мишенька. До сих пор, Мишенька, не могу понять, как удалось шаману вернуть время назад. И собак моих, сучки с выводком восьмимесячным, не было. А ведь она со мной везде ходила. Значит, шаман их не вернул.
Когда Кузьме об этом рассказал, он смеялся, не поверил мне, – сплюнул Виктор. – Не поверил. И кому бы это ни рассказывал, никто не верил мне. Говорят, старческий маразм ко мне пришел, Мишенька. А Свалов, выходит, поверил. Хочет, значит, чтобы я его к Хромой Белке привел.
– П-пошли д-домой, я в-выздоровел, – прошептал Михаил. – В-виктор, пош-шли отсюда. Т-тебе н-н-не страшно, да? П-пошли…
– Не торопись, писака. – Из-за спины Виктора вышел бородач, наведя карабин в спину Муравьеву. – Не ты стал наживкой, а твой дружок, выходит. Хм-м-м, – усмехнулся он. – Длинный, я тебя предупредил, они нам нужны в хорошем состоянии, – цыкнув слюной сквозь зубы, сказал бородач.
Виктор побледнел и прямо на глазах осел на землю, как скошенная травинка.
Первое, что удивило Степнова: к Зине, невысокому мужчине хорошего спортивного телосложения, на вид лет пятидесяти, Длинный с бородачом относились заискивающе. Хотя слухи об этом человеке в Снеженске ходили совсем другие, он – мелкая «шестерка» Свалова, а Длинный – правая рука. Теперь Михаил в этом усомнился.
И что самое интересное, при всем этом о Зине он почти ничего не знал. Были слухи, что он контролирует какие-то дела своего босса. Значит, криминальные, думал Степнов, как и другие газетчики и телевизионщики, что-то в виде разборок с конкурентами Свалова, которых тот называл под смешки журналистов «оппонентами». Зина редко появлялся с Алексеем Алексеевичем Сваловым на людях, поэтому и молва о нем в народе не ходила.
В принципе, Степнов мог у своего товарища Кузьмы Филиппова расспросить о Зине. Начальник следственного отдела полиции Снеженска многое мог о нем рассказать, как и о многих других людях, работающих под крылышком Свалова. Но при всем этом Кузьма Кириллович держал рот на замке, понимая, что любая информация, выпущенная им, могла не столько помочь, сколько навредить. Даже своему товарищу Степнову, из-за дружбы с ним увлекающемуся написанием детективных историй, он давал для написания статьи очень мало информации, так сказать, дозировано. И когда Степнов обижался из-за этого, Кузьма говорил ему: «Дружище, я не хочу класть венок на твою могилу».
Нижняя челюсть у Зины была крупной. Когда он разговаривал с тобой, ее движение привлекало к себе внимание так же, как и натянутая кожа на лице. И тут же, невольно понимая, что собеседнику при разговоре нужно смотреть в глаза, а не на его челюсть и огромный прыгающий по горлу кадык, невольно начинаешь теряться, ища его глаза. А они выше, огромные, немножко вылупленные. Их зрачки находятся в центре темно-коричневой радужницы, и, смотря в них, невольно ощущаешь себя полностью подвластным этому человеку. Последнее довершение к его портрету – это голос, хриплый и грубоватый. Говорит тихо, но ты четко слышишь каждое его слово. Вернее, не столько слышишь, сколько улавливаешь, боясь что-то не расслышать, иначе будет не сдобровать.
Вот и сейчас, сидя у костра, Михаил и Виктор, не сводят с него глаз.
– Я за вами не шел, шли мои люди. Я сам с собою поспорил, что вы, Виктор Егорович, перейдете дорогу невдалеке от Эсски, со стороны Нагириша.
– А почему? – поймав паузу, спросил Муравьев.
– А потому, что шаман живет не там, а в противоположной стороне, – смотря на сломанную веточку, сказал Зина и бросил ее в огонь. – А вот того, что потеряю двух человек, не ожидал. – И посмотрел исподлобья на Муравьева.
– А я здесь при чем, Иван Петрович? – вопросительно посмотрел в глаза Зины Виктор. – Я даже не знал, что за мной идет хвост.
– Хвост, хм, – усмехнулся Зина. – Знал, ты все знал. Ты – охотник, с нюхом медведя, с размышлением волка, с хитростью росомахи и с бесстрашием ротвейлера.
– Спасибо за такие сравнения, – улыбнулся Виктор.
– Вы старый человек, Виктор Егорович. Знаете, что скоро придет время собираться туда. – Зина кивнул головой в сторону небосклона. – И зачем убиваете людей?
Михаил, услышав это обвинение в адрес Муравьева, невольно кашлянул от сухости в горле и, взяв кружку, отхлебнул из нее теплого морса.
– И ваш товарищ это подтвердил, – прищурясь, посмотрел в глаза Муравьеву Зина.
– Глупости все это, – вздохнул Виктор. – Да, я чувствовал, что за мной кто-то идет. Но думал, что это не человек.
– Не человек? – открыл рот Зина.
– Нет, – помотал головой Муравьев. – Он обладал медвежьей силой, и даже больше. В двух местах я видел эти его следы. Деревья вывернуты, щучий фарш, лось, разорванный на части и развешенный в метрах трех-четырех метрах от земли на сосне.
– Брешет он, Зина, – закашлявшись, сказал Длинный.
– А ты видел этого лося? – обратился к Длинному Зина.
– Это там, недалеко от карьера, где ваши ребята лес рубят, у карьера.
– Что? – прищурился Зинченко.
– Ну, у них денег нет, и я их научил ставить капканы на лося.
– Так где погиб Косой? – Во взгляде Зины блеснули молнии.
Длинный быстро задышал и, помявшись несколько секунд, сказал:
– Косой шел следом за ними. Мы его нашли… – И, поглядывая то на Зину, то на бородача, замешкался.
– Ну, Сергей. – Зина посмотрел на бородача. – Я жду.
– Иван Петрович, ну, не знаю. Косого нашли ночью, под тушей лосиной. Она не висела на дереве, как говорит этот, а лежала на Косом.
– Хм. – Зина встал и потянулся. – А Каравай где погиб? Длинный? И как?
– Перед Торским озером, – опустил глаза Длинный. – Этот мудель пошел через сопки, в которых, кроме медведей, больше никто не живет. Шумел. Каравая медведица порвала.
– Это что же получается, Виктор Егорович, фильтр моим ребятам устроил, медвежий? А говоришь, что ты не убийца.
– Н-не знаю, – опустил глаза Муравьев, – если бы хотели со мной дойти до шамана, зачем тогда такую охоту на меня устраивать, а? – сжимая зубы, с ненавистью проговорил последние слова Виктор.
– Из-за твоего писаки, – проговорил бородач. – Зачем он тебе? Ты думаешь, он заметку Богу напишет про тебя, чтобы тебя в рай пустили?
– Он чище вас. – Виктор посмотрел в глаза бородачу. – А ты, Длинный, чего же живой со своим дружком остался на тех сопках? Да вы там и не были, сидели на дороге под кедром сломанным. Я видел ваши следы.
– Вот как? – удивился Зина. – А откуда же вы так все хорошо знаете о смерти Каравая?
Вздрогнув, Длинный, посмотрев на Зинченко, ответил:
– Да я, да… – И запнулся.
– Я не понял, Вячеслав Михайлович? – подняв ствол карабина, спросил Зина у Длинного.
– Серега, а чего ты молчишь? – ухватив бородача за руку, словно ища у него защиты, заикаясь, спросил Длинный.
– Слава, а я-то при чем тут? Я же тебя слушался. Ты старший тут. Куда сказал, туда я и шел, – выдернул руку из захвата Длинного бородач.
– Я думаю, ваш Каравай потерялся там, а не погиб, – прошептал Виктор. – Нужно вернуться. Медведицы там не было, в это время она со своими медвежатами пасется на болоте, на сопке только к концу октября появится.
– Думаешь? – Зина снова уселся у костра напротив Муравьева. – Хорошо, если так. В принципе, он тот район знает, нагиришский парень. А нам твоя помощь нужна, Виктор Егорович. Отведи нас к шаману.
– Нет проблем, Иван э-э…
– …Петрович, – подсказал ему свое отчество Зина. – А фамилия моя Зинченко.
– Извините. – Виктор посмотрел на Длинного. – Грязный ты человек. Шаман тебя не примет, и душа у тебя злая и грязная.
– Что-о? – сорвался с места Длинный и кинулся с кулаками на Муравьева.
Удар Зиной прикладом Длинному в челюсть обрушил его на землю…
– Ты здесь действительно лишний, – тихо сказал Зина. – Останешься в избе. А сейчас накорми нас свежатиной. Завтра с утра пойдем к шаману, – посмотрел он на Муравьева. – А журналист там не лишний?
– Чистая душа у него, Иван, э-э, Петрович. Посматривай, чтобы живым остался он и здоровым, а то шаман не простит, – торопясь, заговорил Виктор.
– Так серьезно? Хм, – усмехнулся Зина, искоса посмотрев на Михаила.
Вывернутая коряжина была огромной, напоминавшей окаменевшего осьминога. От дерева осталась только длинная полоса темно-коричневой трухи. Виктор, подняв ладонь, подождал, когда все посмотрят на него, приложил палец к губам, прося тишины, и показал ладонью, где присесть.
Длинный, стоявший рядом с ним, громко спросил:
– Что, дед, наделал в штаны?
Виктор, сдавив губы, нарвав травы, постелил ее на древесную труху и присел на нее. Прошептал:
– Передохните. Дальше болото вязкое, но неопасное.
– Смотри, если что, утоплю, медленно так вдавлю тебя в грязь, – со злостью прошептал Длинный.
– Смотри, я тебя предупреждал, – улыбнувшись, посмотрел Длинному в глаза Муравьев. – Он тебя сам утопит.
Удар по щеке отбросил Виктора к вывернутому корню.
– Сволочь, – обтирая лицо от крови, прошептал Муравьев.
– Сядь! – ухватил за локоть вскочившего Михаила Зина. – Посмотрим, что такое ваш страшный шаман. Отдыхай пока. – Упершись спиной в сосну, под которой сидел, Зина прикрыл глаза.
Муравьев, видя, что создавшаяся ситуация складывается не в его пользу, уселся под корнем и тоже прикрыл глаза. Верил ли он, что ему удастся вылезти отсюда живым, как и то, что древний старик – шаман, защитит его? Навряд ли. Да, он видел его уже несколько раз за последние две недели в образе белки. Но белка, это не медведь, которому по силам разделаться со сваловскими вояками, а всего лишь мелкий зверек. Да, он обладает каким-то колдовством, а скорее всего, гипнозом. Ну, а если гипнозом, то, значит, и находится где-то совсем рядом, на расстоянии им управлять, говорят, невозможно. А вот чтобы Хромой Белке гипнотизировать их, нужно находиться совсем рядом. А он навряд ли в свои сто лет обладает такими силами. Мышцы шамана – уже труха, как это сгнившее дерево.
…Белка остановилась на тонкой ветке сосны и громко раскричалась. Виктор сделал несколько шагов к ней и чуть не чертыхнулся, увидев вместо головы зверька человеческую, того самого шамана. А она подмигивает ему и моргает, показывая подбородком, что нужно идти.
– Идти за вами? – спросил у белки Муравьев.
– Иди, иди, – запищал зверек и по веткам запрыгал вглубь леса. Остановился и смотрит на Виктора. – Что стоишь, идем…
Виктор открыл глаза, оказывается, все это ему приснилось. Осмотрелся по сторонам в поисках этой ветки. А она рядом, качается, будто с нее только что слетела птица или спрыгнул зверек. А ведь верно, вон, чуть дальше и та самая белка прыгает с одной ветки на другую и никуда не убегает, будто специально хочет привлечь его внимание к себе.
– Пора идти, – с трудом поднялся с земли Муравьев.
Зина не спал, как и Длинный. Поднялись и пошли гуськом за Виктором. А он сначала идет медленно, чтобы выправить отекшую спину, а потом потихонечку и скорость набирает. А белки уже и след простыл. Видно, он во сне услышал ее крик, вот и приснилась целая история, связанная с ней. Дорогу к шаману он и так хорошо знал, только жив ли он, вот в чем вопрос.
Шел Виктор по хорошо знакомым ему ориентирам: пяти муравейникам, лежащему огромному дереву, согнутой до земли березе. Муравьев в этом районе уже много лет охотится, выставляя капканы на соболя и куницу. Конечно, нельзя сказать, что к Серому медведю – огромной каменной породе, торчащей на краю сопки, он дойдет с закрытыми глазами. В тайге можно потеряться даже самому искусному ее знатоку, что не раз происходило с Виктором, поэтому он всегда шел по ориентирам. И даже они в течение полугода менялись, и нужно было искать новые.
Так произошло и сейчас, сгоревший когда-то от молнии кедр обвалился, превратившись в гору трухи, а вот за ним раздвоенный подросток сосны уже поднялся на несколько метров ввысь, став новым ориентиром.
За ним, шагов через сто, под ногами захлюпает болото. Если вправо по его берегу пойти, в черный гнилой лес попадешь. Место неприятное, словно из сказки о Кощее Бессмертном. Кругом торчат из болота корневища деревьев, пни-обломыши. Глядя на них, создается впечатление, что великан эти деревца обломал.
А если идти по левой стороне болота, в сопку упрешься, с тем Серым каменным медведем. Уж, больно опасное это место, несколько семей медвежьих на ней живет. Сопка ягодная, ее с северной стороны обтекает речка Тайменная. Так ее про себя зовет Виктор, а как на самом деле ее называют, спросить не у кого. Разве что у шамана.
Но когда увидишь его, все забываешь. Странный он человек. С одной стороны, вроде и похож он на человека, а с другой – на старый замшелый пень, а с третьей – на белку. Только хромает она, и размер у нее с огромного пса, и как только ее вес тонкие ветки выдерживают, ни на йоту не сгибаются. Увидишь такое, и оторопь берет, и все забывается.
Михаил повернул влево.
– Все, стоп, – остановил Виктора Зина. – Далеко еще до шамана?
– Трудно сказать, – присев на корточки и громко дыша от усталости, прошептал Муравьев. – Может, пришли, а может, и нет. Он сам выйдет. Только смотрите. – Виктор приподнялся. – Фу-у-у, только смотрите, он – колдун. Может быть и белкой, и медведем, и рысью, и оленем. Здесь он – хозяин.
– Зина, ты слышишь, о чем этот пень трухлявый говорит? – подошел к Виктору Длинный и сверху посмотрел на Муравьева.
– Время покажет, – сказал Зина. – Вечер опускается, нужно остановиться на ночлег. Давай в лес углубимся, туда, где более или менее сухо. В болоте еще не хватало ночевать.
Метров через сто остановились на небольшой полянке. Вся она покрыта темно-зеленым ковром брусничника. Выстрел, раздавшийся справа, произвел Длинный. Принес глухаря и бросил перед Михаилом.
– Чисть, писака, да быстрее! – приказал он Степнову, а Виктору дал топор. – Займись дровами. – И уселся посередине полянки на свой рюкзак. – Птица не пуганная здесь, – сказал он, обращаясь к Зине. – Я к глухарю, а он замер, как статуя, и смотрит на меня.
– Так зачем тогда стрелял? – спросил у него Зина.
– Так кто ж знает, что он будет делать, когда к нему подойдешь. А так оно спокойнее, бац – и все, правильно, малякин?
Михаил поежился, отвернулся. Длинный его не просто раздражал, а стал врагом номер один, как и Свалов. Теперь Степнов знал, в какую автокатастрофу он попал и кто ее заказал. Много слухов в Снеженске ходило о Свалове, что якобы он виноват в смерти многих коммерсантов, которые отказывались подчиняться его интересам, и поэтому пропадали, не возвращались из лесу, из поездок по бизнесу. Также Свалов имел агентство по продаже квартир. Но после того, когда несколько снеженцев, продававших свои квартиры в Екатеринбурге, в Краснодаре и в Анапе, пропали, и прокуратура занялась проверкой работы этого агентства, Свалов закрыл его. Потом пошли слухи, что прокурор купил квартиру в Москве, а значит, Свалов и его купил.
И что же теперь получается, они с Виктором должны Свалова, больного раком, вести к шаману, чтобы тот его вылечил? Да, узнав об этом, их все горожане проклянут.
Отвлек Михаила от размышлений бородач, спросивший у Длинного, не боится ли он лешего.
– Че-е? – не понял Длинный.
– Ну, медвежатник же тебя предупредил, здесь никого нельзя убивать. А то шаман тебя убьет за это.
– Да-а? – сделал удивленное лицо Длинный и, присев напротив Виктора, громко сказал: – А он все брешет, запугивает нас, правда, медвежатник? Он-то здесь стреляет своих крыс, ему можно, а мне что, нельзя получается, да, старик? А? Завтра ему левый глаз вырву, если к шаману не приведет, а послезавтра – второй. Потом – нос, уши вырежу. – И посмотрел на Михаила с усмешкой. – И тебе, писака, также. Только руки оставлю, чтобы писал. Правильно? Хе-хе.
Михаил и не знал, как сейчас ему себя вести. Видя, что на издевки Длинного Зина не обращает внимания, делает вид, что спит. Значит, он их с Виктором защищать от Длинного не собирается.
«…Ему нужно одно – быстрее выслужиться перед своим боссом, как и Длинному. А то, что Зина сначала попытался защитить Виктора… Стоп, стоп, Виктора, а не меня, – думал Михаил. – Это говорит о том, что я не вхожу в их интересы, а нападки на Муравьева он воспринимает как запугивание и не противится этому».
Подождав, когда Длинный займется жаркой глухаря на костре и потеряет к ним с Муравьевым интерес, Степнов вытащил из своего рюкзака зайца, понюхал: мясо вроде не завонялось еще, это радовало.
– Что ты так на них злишься, Слава? – тихо спросил у Длинного Зина.
– Они меня развели, как лоха! – со злостью прошептал тот. – Это они так думали, хм. А ты не помнишь медвежатника? – И, поближе придвинувшись к Зине, начал ему что-то рассказывать.
Михаил слышал только отрывки некоторых фраз Длинного: Свердловск, квартира, его жена, три комнаты, клофелин с шампанским, квартиру продали, подписала сама, продажу квартиры, труп, свалка.
С трудом проглатывая слюну, Степнов посмотрел на Муравьева. Лицо его было бледным, глаза стеклянными, ладони дрожали. Когда Михаил потрогал его за колено, Виктор с ненавистью посмотрел на товарища и покачал головой, мол, не мешай.
Сон был недолгим. Несмотря на ночной холод, спальный мешок внутри быстро нагревался от температуры тела и горячего дыхания, и дышать в нем становилось все тяжелее и тяжелее, и поэтому, проснувшись, Михаил, потянул вниз замок молнии, чтобы впустить в свою «тюрьму» хоть немножко свежего воздуха.
Выглянув наружу, заметил, что на деревьях не играют блики костра, значит, он потух. Оттянул замок молнии еще ниже. Длинный спал рядом, лежа на боку, к Степнову спиной, громко храпя. Виктор лежал с другой стороны своего надсмотрщика так же, как и Михаил, по требованию Длинного, в спальном мешке, наглухо закрыв молнию.
Опустив замок до пояса, Михаил ждал, когда прохладный воздух остудит его мокрую одежду, пропитанную потом. Желание чихнуть Степнов с трудом остановил, зажав пальцем нос.
Что-то привлекло его внимание. Напряг слух и зрение, пытаясь хоть что-то рассмотреть среди веток. И не ошибся, шум шел именно оттуда. Создавалось такое впечатление, что какое-то животное, перебираясь по веткам, соскользнуло, но удержалось своими когтями и затаилось. Кто бы это мог быть? Белка? Нет, животное было тяжелее ее. Скорее всего, это была рысь. Соболь, куница, проворнее ее и легче, и если бы соскользнули с ветки, то такого сильного скрежета бы не создали. Это животное с пуд весом, а может, и больше.
Вообще-то рысь боится человека, но если взять во внимание, что здесь дикие места, то она и не знает этого врага и воспринимает его как медведя. А медведь для нее опасен только на земле.
В принципе, это может быть и росомаха. А это животное уж пострашнее, чем рысь. Михаил прекрасно помнил тот случай, когда он с Кузьмой после службы в Афганистане, взяв собак, отправились на несколько дней в лес. Первую ночь спали в избе, а вот вторую – в лесу. Добытого глухаря оставили в рюкзаке, приготовили на ужин шулюм из рябчиков, во втором котелке вскипятили чай. Собак сытно не кормили, дали им хлеб с тушеной свининой да костями от рябчиков.
Долго просидели у костра, вспоминая войну. А ночью их разбудил непрошеный ночной гость. Собаки лаяли до хрипоты, кидаясь на дерево. Из-за затухшего костра Михаил с Кузьмой, так и не смогли тогда узнать, какое животное было над ними. И только после нескольких выстрелов по кроне дерева они услышали, как оно, тяжело прыгая с ветки на ветку, ушло от них подальше.
Со временем Михаил с Кузьмой успокоились, и собаки тоже улеглись рядом с ними. Михаил остатки ночи провел беспокойно, то снились напавшие на них душманы, то взрывы, то новые атаки душманов, то минные поля. Усыпал буквально на десять – пятнадцать минут, а может, и меньше, и сон его раздраженную душу снова возвращал в еще незабытые кадры памяти афганских событий…
Утром первое, на что тогда обратили внимание Михаил с Кузьмой, это на исчезнувший рюкзак, в котором они оставили неочищенного и непотрошеного огромного старого глухаря, убитого вечером. Кто его мог унести, могли узнать только собаки, и поэтому, пустив их на поиск, пошли за ними.
Вор оставил разорванный рюкзак в метрах ста пятидесяти от их ночлега. От глухаря остались только перья, стеклянная банка с тушеным мясом была вскрыта зубами животного. На ее крышке осталось несколько ямок с дырками от звериных зубов, а сама банка была вылизана изнутри.
– Росомаха, – сделал предположение Кузьма. – Отец говорил, что она даже медведя не боится, у него из пасти может вырывать мясо.
Лай собак, раздававшийся где-то в лесу, отвлек их внимание, и Михаил с Кузьмой кинулись к тому месту. Пока бежали, услышали вой одной из лаек. Ускорили шаг, а через несколько минут раздался вой другой собаки. Когда вышли к ним, было уже поздно. Снежка лежала под деревом с разорванной головой и грудью, а Джек невдалеке от нее с распоротым брюхом и вывалившимися наружу кишками. Он был еще жив. Увидев охотников, скуля, завилял хвостом, но подняться уже не мог. Кузьма, перекрестившись, застрелил пса, чтобы тот не мучился.
По следам, найденным у разрушенного муравейника, Кузьма определил, что разделалась с собаками именно, росомаха.
Тела собак они не стали зарывать, а, сделав засаду, просидели ночь в ожидании возвращения голодной росомахи. Утром уснули, а когда проснулись, тел собак на месте расправы не оказалось, как и следа росомахи, которая их утащила подальше от людей.
…Перекатывание консервной банки подтолкнуло Михаила приподняться на локтях и посмотреть в то место, откуда шел шум. Второе, что он услышал, был звук раздавливания консервной банки и ее облизывание. Но больше никто из спавших с ним рядом этого не слышал.
Тихонько вылезая из спального мешка, Михаил руками нащупал слева от себя лежащий карабин. Оружие было бородача, крупнокалиберный «Вепрь». Он ничем не отличался от мелкокалиберного «Вепря» Чижа. Сняв карабин с предохранителя, заслал патрон в патронник и навел его на невидимое животное, поглощавшее с хрустом остатки их вечерней еды.
Длинный, словно почувствовав опасность, перестал храпеть. А Михаил, превратившись в слух, ждал, что произойдет дальше.
Шорох, раздавшийся справа, говорил о том, что животное приближается к Длинному и Муравьеву. Михаил стал наводить в ту же сторону и ствол карабина. То, что произошло через секунду, Степнов так и не понял. Длинный, вскочив, вскрикнул от боли. Михаил, в то же мгновение испугавшись, откинул от себя в сторону бородача карабин и, ухватив рукой ткань спального мешка, лег и натянул ее на себя.
– Сволочи, кто это? – орал Длинный, всполошив всех.
Но, что произошло с ним, он так толком и не смог объяснить. Когда разожгли костер, осмотрели его. Длинный был цел, и было непонятно, то ли приснилось ему, что кто-то больно ударил его по ноге, то ли это было действительно так. Но то, что это не было дело рук Виктора с Михаилом, объяснить ему тоже было невозможно, поэтому он орал на них, хватая каждого за грудки и что есть силы тряс. И если бы не бородач, то неизвестно, чем его нападки на Степнова с Муравьевым могли бы закончиться. А спасли их пропавшие от костра перья глухаря с его головой и шеей, вместе с крыльями, лапами и кишками.
– Это могла сделать только росомаха, – обтирая разбитую до крови губу, прошептал Муравьев. – Если бы это был медведь, он бы не дал нам и вякнуть здесь.
– Что? – не веря своим ушам, схватив Виктора за ворот, вскрикнул Длинный.
– Слава, – остановил его Зина. – Ты смелый?
– Не понял? – обернувшись к Зинченко, спросил Длинный.
– Тогда иди и принеси нам ее шкуру. Что ты на старика набросился, а? Ты мне уже начинаешь надоедать.
– Что? – приподнялся Длинный.
– Я больше повторять не буду. Сядь! – приказал Зина, передернув затвор своего карабина. – Сядь, а не то я за себя не отвечаю. Быстро!
Раздавшийся выстрел был настолько неожиданным, что Михаил вздрогнул. А Длинный стал медленно оседать на землю.
Нет, он не был ни убит, ни ранен. Он сел у костра и не отрывал своего взгляда от Зины.
– Дежурь, – сказал тот. – Понял?
– Что? – снова попытался не подчиниться Длинный.
– Михаил! – Зина окликнул Степнова. – Возьми мой карабин и дежурь вместо него.
– Нет! – тут же лязгнул зубами Длинный. – Ты чего, сдурел? Он будет мне сказки рассказывать про Шахерезаду! – с ухмылкой посмотрел на Степнова Еритов. – «Тысячу и одну ночь». А если мне станет скучно, я тебе выбью зубы, писака! Ну!
Михаил, молча, смотрел на Длинного.
– Ты не понял моего приказа, маляка-писака? – Длинный стал приподниматься.
– Я сейчас нажму на курок. – Слова Зины были тихими, но Длинный их хорошо расслышал, понимая, что они сказаны именно ему, а не журналисту.
– Потом поговорим, – сплюнул Еритов, – потом. – И показал пальцем, где сидеть Михаилу.
Степнов подчинился.
Ствол карабина, лежавшего на бедрах Длинного, был повернут в сторону Степнова. Возмущало его щелканье пальца по курку. Чем это может закончиться, Михаил понимал – выстрелом. Но сдерживался, посматривая по бликам пламени костра на уснувшего бородача и Зину.
Нащупав ремень на штанах, потихонечку вытащил его из петель и, растянув его в длину, стал боковым зрением следить за поведением Длинного. Поведение таких людей ему было хорошо известно. Психи, они подчиняются своим эмоциям, а не командирам, зная, что их поступок всегда сойдет им с рук.
Большой палец правой ладони Длинного лег на предохранитель и вот-вот скинет его вниз. В итоге указательный палец сильнее надавит на курок, и произойдет выстрел. А ствол его карабина смотрит Михаилу в живот.
Если он не успеет в момент снятия карабина с предохранителя накинуться на Длинного и задушить его ремнем, то сам будет убит.
Протянул правую руку дальше, перебирая пальцами ремень, а левую ладонь – в другой бок. Сдавив кожу ремня, приготовился к броску. По-другому не спастись.
Большой палец замер на предохранителе и побелел. Михаил, поджав под себя правую ногу, приготовился к прыжку. Успеть бы!
Но ствол карабина стал поворачиваться вправо. Почему? Неужели Длинный догадался, к чему готовится Степнов?
Поднял глаза и невольно удивился. Длинный отвернулся от него, рассматривая что-то сбоку от себя. Что там? Хорошо просматривались очертания стволов деревьев.
«Между ними ничего не видно. Или он готовится к выстрелу в меня? – подумал Михаил и, готовясь к рывку, стал считать про себя. – Девятьсот один, девятьсот два, девятьсот…»
Длинный все же успел, за секунду до броска Михаила вскочил и отпрыгнул в сторону, крича и пытаясь выстрелить в кого-то, прячущегося в лесу.
Выстрел Зины еще больше разозлил Еритова, и тот, заикаясь, продолжал неистово кричать:
– Я в-видел его, в-видел!
– Кто это? – подскочил к Длинному бородач.
Но тот никак не мог угомониться и с дрожью в голосе продолжал истерично кричать. И только сильный шлепок бородача по лицу Длинного привел его в себя. Он, вытаращив глаза, смотрел то на бородача, то на Зину, шепча: «Глух-харь, глух-харь, глух-харь!»
– Что ты говоришь? – присел к нему Зина.
– Г-глух-харь к-к-крас-сный. Он хот-тел меня, он хотел меня…
– Борода, – громко прошептал Зина. – Дай ему спирта, не то я эту гниду убью.
Бородач достал из своего рюкзака пластмассовую флягу и, запрокинув голову Длинного на себя, влил из него в его открытый рот булькающую жидкость.
Длинный, закашлявшись, смотрел своими вытаращенными глазами куда-то вверх.
– Что здесь было? – обратился к Михаилу Зина.
Тот в ответ пожал плечами.
– Ничего не видел?
Степнов снова покачал головой.
– Нам только этого еще не хватало.
– Может, ему ноги связать? – спросил бородач.
– Ты чего, дурак?
– Что, теперь я буду его стеречь?
– Спи, я посмотрю. Потом разбужу. Раньше с ним такое уже было?
– Впервые такое вижу, – ответил Зине бородач.
– Ладно, забыли.
Михаил, пряча ремень от глаз Зины и бородача, нащупал петлю и начал его вдевать в нее.
Зинченко было не до него, он наблюдал за остекленевшими, вылезшими из глазниц очами Длинного. А тот сейчас, действительно, был больше похож на манекен с искривленным в испуге лицом.
Через несколько минут Зинченко оторвал глаза от Еритова и глянул на Михаила.
– Спи, – прошептал он. – Без тебя обойдусь.
Закивав головой, Степнов отполз назад, к лежащему Виктору и, забравшись в свой спальный мешок, затянув до подбородка замок молнии, прикрыл глаза.
Да, то, что сейчас здесь произошло, он никак не мог понять. Неужели и Длинный поддался чарам шамана. Но почему тогда он увидел не белку, как Михаил, а глухаря, еще и красного? Неужели у Длинного крыша поехала? Но что его к этому привело?
«Может, он наркоман? А-а, скорее всего, именно так. Глотнул какую-то гадость. Может, даже сам торгует какими-нибудь искусственными наркотиками, вот и крыша у него поехала. А спиртное, видно, вывело его из ступора. И почему я в этот момент не убежал от них, дурак, – подавляя зевоту, подумал Степнов. – А-а, из-за Виктора не убежал. А он-то почему так тих? Ведь у него тоже была возможность вытащить карабин и расстрелять этих гадов, – снова подавляя зевоту, подумал Михаил. – Хотя убивать – это только в мечте можно…»
Сильный удар по ноге разбудил Михаила. Вскрикнув и оттянув вниз замок молнии, он вылез из-под спального мешка и осмотрелся по сторонам. Около ног лежала толстая ветка от сосны. Длинный стоял около костра и смотрел вверх, целясь в кого-то из карабина.
– Еритов? – окликнул его Зина. – Ты чего стреляешь по деревьям?
Длинный в ответ поднес указательный палец к своим губам, требуя молчания. И в ту же секунду, вскинув карабин, сделал два выстрела подряд. С дерева посыпались мелкие ветки.
– Я его убью, убью! – оскалив зубы, рычал Длинный.
– Еритов, кого ты убьешь? – осматривая ветки дерева, спросил Зинченко.
Рассвет только начинался, воздух был бледно-серым, как туман, закрывал своим полотном мелкие предметы, что не давало возможности рассмотреть их уже на расстоянии метров в десяти.
– Он опять здесь, красный глухарь. Смотри, вот он, вот он. – И в это же мгновение Длинный снова выстрелил вверх и, отскочив в сторону, навел ствол карабина на Зину. – Ну, вот ты и упал. Все, сейчас добью тебя.
Зина от испуга отполз немножко назад. Его исказившееся от страха лицо покрылось испариной:
– Ты что, Длинный, сошел с ума, что ли? – дрожащим голосом прошептал Зина.
– А я тебе говорил, говорил, глухарь, я тебя достану. – И, медленно поднимая карабин, начал целиться в голову Зинченко.
В этот момент подкравшийся к нему сзади бородач резко ударил Длинному под колено, и тот, потеряв равновесие, падая на спину, сделал выстрел вверх. Пуля попала в ствол дерева. А Зина, схватившись за бейсболку, снял ее и посмотрел, присвистнув.
– Держи этого мерзавца! – приказал он бородачу и накинулся на Еритова, избивая его ногами по туловищу, по плечам, неистово крича: – Сволочь! Сволочь! Да, тебе конец пришел!
Бородач, ухватив за ногу Зину, удержал его:
– Стой! Убьешь же.
Михаил посмотрел на Виктора. Тот помотал головой, мол, ничего не делай.
Зина отошел к дереву и сел на землю, тяжело дыша. А вот Длинный продолжал исподлобья смотреть на Михаила, сплевывая с разбитой губы кровь, что-то шепча.
По движению губ Степнов понял, о чем говорил Еритов, обещал убить Михаила, сдавливая ствол своего ружья, который почему-то у него никто не отобрал.
Мурашки пошли по телу. Теперь Михаил понимал, что этот человек психически не здоров и может в любое мгновение поднять ствол своего карабина, навести на кого захочет, и выстрелить. Так этот человек сейчас и делал. Опустив указательный палец правой руки к курку, держа левой рукой карабин за цевье, начал его поднимать, наводя ствол на Михаила. Степнов замер, не понимая, что ему сейчас нужно сделать.
Длинный неожиданно для всех, вскочив на ноги, побежал в лес, крича что-то непонятное.
– Борода, иди за ним, – упершись затылком в дерево, громко сказал Зина. – Блин, только этого еще нам не хватало.
Михаил обернулся, провожая взглядом удаляющегося бородача. Его фигура исчезла в предрассветной мгле через несколько секунд.
– Вот такие вот дела, – сказал то ли себе, то ли Михаилу с Виктором Зина. – Мужик – кремень, и сдулся, как майский шарик. Не ожидал, не ожидал такого. – И, похлопывая ладонями по карманам, вытащил из одного из них рацию. – Ладно, потом. – И засунул ее назад, в боковой карман своей куртки.
– Можно я костер распалю? – спросил у Зины Виктор.
– Давай, – махнул тот, – давай. У вас что-то пожрать есть?
– Заяц.
– Выбрось эту гниль, – скривив лицо, сказал Зина. – Вон в том рюкзаке есть консервы с мясом и кашей, хлеб. Разогрей в своем котелке все, что там есть. Они Длинному уже, вижу, не пригодятся.
…Запах скворчащего в котелке тушеного мяса вызывал обильную слюну. Михаил аккуратно размял ее ложкой, размешал и, намазав толстый слой мяса на галете, с хрустом откусил его. Закрыв глаза, начал медленно пережевывать еду. Михаил, следя за ним, подул на ложку с дымящимся мясом и, отобрав самую малость его губами, начал посасывать, с причмокиванием.
Зина отказался от завтрака, сидел и прислушивался к звукам леса. Видно, что нервничал. И его можно было понять. Произошла неожиданная для всех ситуация с Длинным. Если бы это произошло в Снеженске, то он бы сильно не переживал, в их команде, поди, есть кем заменить этого человека. А вот здесь, в дикой тайге, где каждый человек на вес золота? Именно золота, так как Зина хорошо помнил рассказы охотников об этих медвежьих местах. И кто его знает, сытые они или нет, в смысле, набрались они нужного жира, чтобы перезимовать?
– Я что-то ни одного медвежьего следа здесь не видел, – сказал Зина, смотря на Муравьева.
– А его след в таких местах не каждый увидит, – ответил тот. – Медведь, он – очень умное животное, как человек.
– Как человек? – удивился Зина.
– А что? Так оно и есть. Он думает, он умеет красться. Взять того же лося. Это же огромный бык, копытом сосну ломает. Что там ему медведь? А косолапый – нет же, подходит к нему так тихо, что у того с испугу от неожиданности и сердце может остановиться. Не каждый охотник так сможет к сохатому подобраться.
Виктор, наполнив ложку и дуя на горячее мясо с кашей, продолжил:
– Вот, человек медведя не слышит, когда тот к нему подбирается. Вот если бы у человека был нюх, как у собаки, тогда – другой разговор. А Длинный моих псов пристрелил.
– А были? – сморкнулся Зина и обтер ладонью свой нос.
– Еще и какие, помесь лайки с волком. Они бы и на сто метров к нам медведя без лая не подпустили. А охотник что, если предупрежден, то и удачу имеет.
– Вот сука.
– А Иван Петрович, почему он на нас так зол? – поинтересовался Муравьев.
– А потому, что вы его от дел нужных оторвали, – цыкнув сквозь зубы слюну, сказал Зина. – Да и поводили его, чуть в лапы медвежьи не попал. Да спас его кто-то, огромный, как медведь. Теперь я понял, что он врал.
– А можно узнать, как было-то с ним? – спросил Муравьев.
– Дед, смеяться же будешь. Ладно. Короче, когда вы за дорогу железную пошли, в ельнике остановились, Бородач с Длинным шли за вами и Женька. Так вот, когда Еритов пошел воды набрать в реке, медведь на него вышел с той стороны. А она-то по ширине – перепрыгнуть можно. Короче, медведь кинулся на него через речку. А тот, естественно, бежать. Потом слышит, что медведь его догоняет. Ну, он на дерево полез. И видит, кто-то огромный, то ли медведь, то ли человек, к тому медведю под деревом подскочил да хребет ему переломал. Длинный говорил, что медведь сразу замертво упал. А тот великан его себе на плечо бросил и, перепрыгнув через речку, скрылся. Веришь в это, дед?
– Хм, – покачал головой Муравьев. – Всякое слышал, но такое.
– Вот и я о том же, – натянул на свое лицо улыбку Зина. – А твой друг что молчит все?
– Так заикается Мишенька. В аварию на автомобиле попал. Челюсть раздробил. Вот и слова плохо говорит.
– И как же ты в живых остался? – Зина, прищурившись, посмотрел на Михаила. – Длинный говорил, что ты на сук сосны свою голову насадил, а смотрю на тебя и не верю тому. Дела. А шаман ему, значит, здоровье вернет? Для этого же ты его к нему ведешь?
– Зачем вы с ним так поступили? – неожиданно для Зины спросил Виктор.
– С журналистом? Если бы я им занимался, то живым бы твой друг не остался. – Зина встал, зашел за куст и, расстегнув мотню на штанах, начал мочиться. – Виктор, а не потеряются они?
– Не знаю. Я сам теряюсь иногда здесь и – нахожусь. А они – не знаю, – пережевывая тушеное мясо, сказал Виктор.
– А след хоть какой-то оставили они после себя?
– Конечно. Если сейчас по нему пойти, то найдем их. А если позже, изморозь росой станет, стечет с травы, с листьев, по-тихому не найдем.
– Тогда собираемся, дед. Хватит, хватит жрать! – Губы у Зины задрожали. – Еще не время, еще не время им теряться. А то Леш Лешевич все поймет не так, – скороговорку Зинченко расслышали хорошо и Михаил, и Виктор.
– Свалов, что ли? – прищурившись, посмотрел на Зину Муравьев. – А то я все никак догадаться не могу, почему все руки Свалова здесь. Правая – Длинный, ты – левая. Или наоборот?
– Будешь много знать, дед… хотя уже и так стар, – ухмыльнулся Зина, – значит, не болтай лишнего. А то…
И снова начался бег по лесу. Муравьев идет впереди, за ним Михаил, Зинченко в хвосте. Правда, Виктор теперь не торопится, движется медленно, считывая следы, оставленные Длинным с бородачом.
«Единственное, что удивляет, почему те так далеко ушли от Зины, – размышлял Михаил. – Ну, сорвался человек, ушел, пересидел, успокоился и вернулся. А тут что-то не так получается. Да и непонятно, почему сам Зина, заинтересованный в их поиске, идет не рядом с Муравьевым, а замыкающим. Не доверяет мне с Виктором. В принципе, это понятно, как и то, что Длинный преследующих его людей может застрелить. Ага, теперь все ясно».
Поднятая Муравьевым рука заставила всех остановиться. Он обернулся и прошептал Зине:
– Дальше болото, когда идти, чавкать будем. Услышат.
– Ну и что? – не понял Зинченко.
– Жить хочу, – ухмыльнулся Муравьев.
– Хм, понятливый. – Зина сплюнул травинку. – Значит, считаешь, не нужно идти за ним?
– Не знаю, – прошептал Муравьев. – Вам же нужен шаман. Свалова встретите и пойдем, зачем вам тот псих?
– Верно говоришь. Эти места Длинный знает хорошо, со Сваловым сюда летал не раз оленя бить.
– А вы знаете, куда он прилетит?
– Вот в том-то и дело, что об этом знает только Длинный. А красный глухарь, которого он якобы видел, это развод. Когда он встретит Свалова, меня ниже плинтуса опустит, это я тебя говорю, Зинченко. А значит, после его смерти он все себе приберет.
– Власть крови требует, – не спускает глаз с Зины Виктор.
– А что ж ты думал, дед. Она так просто не дается. Это только дураки идут к ней напролом, а хитрые, они, как Длинный… А кто же я?
– Но он-то не знает, где живет шаман, – словно подбадривая Зинченко, заговорщицки процедил сквозь зубы Муравьев.
– Думаешь?
– Это ж он за мной хвостом здесь лазал прошлой осенью?
– Нет, не Длинный, а Жека с бородачом.
– Но я тогда к шаману не ходил, незачем было. Это вот из-за Мишки к нему иду, нужно помочь парню, здоровье вернуть. Может, шаман поможет ему и увидеться с женой и дочкой погибшими. Он все может, а то так и не похоронил их, без сознания парень в больнице пролежал.
– Даже так? – Зинченко посмотрел в глаза Виктору. – Значит, жить будем. Дед, если мне с ним, – кивнул подбородком в сторону Михаила, – поможете сейчас, не забуду. Пенсион тебе сделаю какой-нибудь, а ему редактором помогу стать. Мэр меня послушает. Это я тебе говорю, Зинченко! Ну что, договорились?
– А что, из воды сухим не вылезешь, – без лишних раздумий согласился Муравьев.
И Михаил его тут же поддержал, киванием головы.
– Значит, давай, дед, думай. Чем это место страшно-то?
– Черное оно. В него, как заходишь, мурашки по телу бегут. Воздух здесь серый даже в солнечный день. Кругом корни торчат, а их деревья сгнили, лежат под водой, во мху, наступишь на них, нога словно в кисель попала, и такой звук происходит, будто по мясу гнилому идешь. Жуть. Шли слухи, что здесь кладбище ящеров было.
– Фу ты, – передернулся Зина. – Расскажешь такое, что и взаправду в эти сказки поверишь. Мне потом номер этого участка на карте покажешь, нужно взять его в аренду и посмотреть, может, нефть здесь высоко стоит, а может, туризм организуем. Будешь сюда богачей водить, и оставлять. Хм.
– Так, говорят, этот участок мэр района уж давно взял себе.
– Хм, а он-то ему зачем нужен? Леса здесь нет. Оленя разводить собрался, что ли? Все разобрали, все, и зацепиться-то не за что. Но это мы поправим, – широко улыбнулся Зина. – Короче, я вас здесь подожду, идите за Длинным.
Муравьев, вскинув ружье, поправив рюкзак на плече, переставляя ноги вперед, не вынося их из воды и мха, двинулся вперед. Михаил шел так же.
Что-то за спиной громко хрустнуло, и раздался всплеск воды. Похоже, это дерево гнилое упало. Зина тут же их догнал и, чертыхаясь, что не надел сапоги, пошел за Михаилом.
– Дай воды, – попросил он у Виктора.
Тот остановился, снял флягу с рюкзака, но сразу ее не подал Зине. Открыл, сделал глоток сам, а потом, что-то ища в карманах, отвернулся.
– Ты чего, дед? Я ж воды попросил.
– Так обтереть после меня горлышко фляги нужно, чтобы какой-нибудь заразы от старика не прихватил. Сейчас, сейчас.
– Да я не брезгливый, дед. Давай, давай, а то горло сушит, аж невмоготу.
Сделав несколько глотков, Зина скривился и посмотрел на Муравьева.
– Так с ручья она, водица-то, а там и дерево гнилое свой привкус оставляет, мох, торф.
– А-а, – махнул рукой Зина и снова приложился губами к горлышку фляги, подняв ее вверх.
Напившись, обтерев рукавом губы, передал ее Михаилу, чтобы тот передал ее Муравьеву.
Степнов, обтерев горлышко фляги, поднес ее к губам, желая тоже попить воды, но Виктор выбил ее из его рук.
– Ой, извини, рюкзаком задел, – извинился он.
Подняв флягу, он вылил из нее оставшуюся воду.
– Зачем, я же пить хочу, – удивился Михаил.
– Так болото здесь, черное. Кто знает, какая зараза в нем фляга сейчас зачерпнула. Метров через триста в лес выйдем, а там до речки и рукой подать, напьешься.
Глоток воды, которой Михаил успел сделать из фляги, был по вкусу действительно горьковатый. Даже нет, кисловато-горьковатый. Почему-то во фляге Муравьева постоянно такая вода по вкусу. Сплюнув траву, непонятно откуда взявшуюся в воде, Степнов посмотрел на Виктора, сжавшего губы и со злостью смотревшего на него.
– Ч-чего? – спросил он.
– Идти нужно, а то от следа ничего не останется, – хмурясь, прошептал тот.
Воздух в этом болоте липкий. По щеке течет каплями, а ощущение, будто это улитка по тебе ползет, оставляя после себя слизь. И в горле липко, и привкус противный остается. И место здесь, прав Муравьев, жуткое. Воздух серый, словно из материи какой-то сделан, то ли паучьей, то ли из невидимого мха. Касается тебя, щекочет, царапает, аж щеки начинают в разных местах чесаться, да и голова.
Слева ящер стоит, раскрыв свою громадную, зубастую пасть. Михаил, увидев его, отшатнулся в сторону. Но это на самом деле оказался не ящур, а корневище от вывернутого из земли дерева. И корни у него скользкие и липкие, как мясо гнилое, и запах от них, фу, словно от мяса трупного.
Зина, обогнав Михаила и ухватившись за рюкзак Муравьева, шел дальше, испуганно озираясь по сторонам. Если идти за ним и только смотреть ему в спину, то страх пропадает, отметил Степнов. А то вон справа снова какое-то страшилище.
«А не медведь ли это? – Михаил вскинул в его сторону свое ружье. – Но это было снова корневище, такое же, как и слева.
Выстрел, раздавшийся впереди, испугал не только Михаила, а и Зину, залезшего под одно из корневищ.
А Виктор не сделал к нему ни одного шага. Стоял с вверх поднятой рукой, призывая к тишине, прислушивался.
– Он здесь, – прошептал Виктор.
– Нет, нет! – истерично закричал Зина, прикрывая от кого-то раскрытыми ладонями свое лицо.
– Оставайтесь здесь, – ткнув рукой себе в ноги, приказал Виктор, – смотри за ним. Я сейчас. – И скрылся за занавесом серого липкого воздуха.
Ветер, поднятый вертолетом, напоминал смерч, крутивший в своем вихре ветки, листву. Удерживая свою кепку в руке, Михаил вжался в землю и, прикрыв ладонью нос со ртом, тяжело дышал. Но винтокрылая машина и не думала приземляться, зависнув в воздухе, чего-то ждала. Скорее всего, очищала искусственным смерчем место посадки от веток или еще какого-то лесного мусора, хотя они с Виктором и бородачом все лишнее, что могло помешать вертолету при посадке, убрали.
И вот наконец, эта синяя огромная стрекоза приземлилась, а через несколько минут его крутящиеся винты замедлили вращение, и искусственный смерч исчез.
Михаил с Виктором следили за Длинным с Зиной. Они побежали к вертолету, помогли вылезти из него Свалову, сидевшему на пассажирском месте. Он стоял около вертолета и о чем-то с ними разговаривал. Зина постоянно показывал рукой в сторону Муравьева со Степновым, потом махнул им рукой, чтобы они подошли к ним.
– Стой здесь, я сам все им объясню. – И, скинув с себя рюкзак и оставив его около Михаила, Виктор пошел к вертолету.
Степнов замер, рассматривая летучую машину. С Ми-8 его, конечно, не сравнить, то большая машина, а эта – нет, в несколько раз меньше него по объему и смотрится грациознее. Длина фюзеляжа около десяти-одиннадцати метров. У «Робинсона» в два раза меньше лопастей, всего две, и рассчитан, наверное, он на перевозку трех-четырех человек, не как Ми-8 на двадцать.
Летчик из машины не вылезал, видно, ждал приказа своего хозяина, оставаться им здесь или нет. Судя по тому, как навис Длинный над Муравьевым, у них шел разговор о том, сколько времени понадобится ему, чтобы привести Свалова к шаману. Свалов тоже вел себя нервно, как Еритов. Теперь, после остановки винтов и гула двигателя, их громкий разговор прослушивался хорошо.
– А если его на месте нет? – кричал Свалов. – Зачем я тогда сюда прилетел?
Что отвечал ему на этот вопрос Муравьев, было не расслышать.
– А я не знаю, не знаю, что со мной произошло. Это, скорее всего, их шаман надо мною что-то вытворял, – оправдывался Длинный. – У меня в голове все помутилось. Нет, я ничего не принимал. Нет! – орал Еритов. – Я не наркоман, нечего пиз…
Михаил отвернулся, чтобы хоть на минуту остановить нарастающее раздражение, и посмотрел на сопку. Дым из трубы избы был почти не виден, и поэтому очень трудно было определить, где она стоит. И даже до сих пор Михаилу не верилось, что Муравьев один сложил ее своими руками. Во-первых, потому, что она уложена из толстых бревен размером шесть на четыре, да и высокая. Первый этаж около двух с половиной метров, вверху крыша с одним скосом.
Все бревна Виктор укладывал с помощью простейшего подъемника-журавля, который он сохранил до сих пор и продолжал использовать, поднимая вещи на чердак. Этой ночью там спал Михаил с Бородачом. Степнов поднялся на чердак по лесенке, а вот бородача поднял к нему Длинный с помощью этого «журавля». Вот смеху-то было.
– За день дойдем до шамана, Лексей Лексеич, – сбил с размышлений Михаила громкий голос Муравьева. – Да около трех, может, четырех часов к нему ходу. А вот на вертолете не знаю. Шаман, он – сильный колдун, вы и представить себе не можете. А вот увидит ваш вертолет, боюсь, испугается или еще что-нибудь наделает. Ему-то уже около ста, если не больше-то лет. Я о вас забочусь.
Михаил, следя за приближающейся группой людей, не знал, как себя вести. Не кланяться же Свалову, как местному хозяину. Не директор он для него и не начальник.
Свалов был рослый и худощавый мужчина, на полголовы ниже Длинного. Остановился около Михаила, протянул ему руку и, поздоровавшись, спросил у Муравьева:
– И кости ему на голове выровняет твой шаман?
– Нет, – улыбнулся Виктор, – а вот мышцы, нервы сможет ему поправить, чтобы разговаривать он начал, как все, чтобы думать начал. А то совсем парень того, инвалид.
– Инвалид. – Свалов смерил Михаила взглядом, поморщился и, схватившись ладонью под сердцем, с трудом кашлянул.
И только сейчас Михаил обратил внимание на осунувшееся лицо Алексея Алексеевича. Кожа на нем стала желто-коричневой, обвисшей, челюсть дрожала. А вместе с тем и в глазах его уже нет того орлиного взгляда, они впалые, бегающие.
– Тогда сюда его, ко мне принесете, шамана вашего, – кашлянув, содрогнувшись всем телом, прошептал Свалов. – Если уйду, ничего не получите, я вам говорю.
Михаил, сделав шаг в сторону, оказался за спиной Свалова. Так он чувствовал себя спокойнее, чем стоя перед ним, перед этим хамом другого слова и не подобрать. Свалов всех журналистов считал своим инструментом для рекламы, не больше, а тех, кто имел свое мнение и пытался идти против него, ставил на место, как Степнова, убирал. Но вот, оказалось, не убрал…
– Степнову вот отдам свои дела, и пусть он вас с навозом ослиным смешивает. Правильно, писака? – обернулся к Михаилу Свалов.
– С-с-с… – попытался что-то сказать Степнов.
– Заикаешься, хм, – снова с презрением смерил Михаила с головы до ног Свалов. – Ну а вас я, псы, в последний раз предупреждаю, – поморщившись, взглянул на заискивающе смотревшего на него Еритова. – У меня времени нет. Зови Яшку. Чего стоишь? Летуна зови сюда! – крикнул он на Длинного.
И когда тот вместе с бородачом побежали к вертолету, посмотрев на Зину, продолжил:
– Иван, ты мне что-то перестаешь нравиться. А я тебя зачем отправил сюда? Ты же знаешь этих остолопов.
– Я вас еще не вызывал, Алексей Алексеевич. Мы с Муравьевым должны были прийти к шаману, обо всем договориться с ним, а Длинный, то есть Еритов, торопится.
– Торопится?! – прорычал Свалов. – А ты знаешь, Зиночка, что мне уже совсем мало осталось быть на этом свете? Ты это знаешь? Гадина! – задыхаясь, с трудом выговорил последнюю фразу Свалов.
– Извините, Алексей Алексеевич, – потупив взгляд, прошептал Зинченко.
Летчик был молодым парнем невысокого роста. Подошел к Свалову вразвалочку, пожевывая тростинку и, прищурившись, посмотрел на Михаила, с интересом рассматривая его.
– У тебя насколько топлива осталось? – спросил у него Свалов.
– До Снеженска хватит и еще километров на сто, может быть. Если оставаться здесь, то может и не хватить, чтобы нам вернуться назад. Морозы по ночам, двигатель нужно разогревать.
– Да тебе бы только по бабам, – кашляя, сказал Свалов. – Ладно, иди, заводи, я сейчас приду. – И повернулся к Муравьеву. – Я сегодня, Виктор Егорович, из Екатеринбурга сюда прилетел. Врачи отпустили меня на несколько дней. Но я их обещаниям спасти меня уже не верю, понимаешь, дед? Ты вот это, можешь где-то поближе к шаману место для посадки этого вертолета подыскать, а?
– Конечно, – улыбнулся Виктор. – Через два дня прилетайте на Серого Медведя. Там буду вас ждать, часов в шесть вечера.
– Что за место такое?
– Скала такая, вон там. – Виктор махнул рукой на север. – Прилетайте на то самое место, где вы в прошлом году полстада оленей положили и чуть не задели скалу винтами. Помните? Вот то место и называется Серый Медведь.
– А ты-то откуда знаешь, что я там оленей бил?
– Так видел, невдалеке был. У камня садитесь, и пойдем оттуда к шаману. Оденьте только сапоги с шерстяными носками. Шаман на Черном болоте живет, ногам холодно будет по воде идти, а на следующий день домой вернетесь здоровым.
– Сколько оттуда идти до шамана твоего? – тяжело дыша, спросил Свалов.
– Так совсем рядом, с час, может, чуть меньше. Это так, если не торопясь. Километр-полтора по краю болота к нему идти, не больше. Лес-то там гнилой.
– Смотри, дед…
– А что смотреть-то, Алексей Алексеевич, он и не таких, как вы, поднимал на ноги. В смысле, шаман, – сказал, широко улыбаясь, Муравьев. – Я ж рассказывал. Давайте сначала Мишку полечим, – хлопнул он по плечу Степнова. – Пять минут – и не узнаете его. Вот тогда и поверите.
Слушая его, Михаил снова удивился Муравьеву. Да, да, этот человек так ненавидит Свалова с его отпрысками, а здесь уговаривает его пройти лечение у шамана.
…Вертолет, поднявшийся над лесом, наклонившись своим «подбородком» вниз, стал набирать скорость и через несколько минут уже превратился в точку, которую размыл горизонт.
– Давай, давай! – торопил Длинный Муравьева. – Давай быстрее, дед.
Михаил теперь шел третьим, за ним – Зина, в хвосте Бородач. Беломошник быстро закончился, его сменил сфагнум. Ноги все глубже и глубже проваливались в этот темно-зеленый ковер. Наполовину вывернутая сосна привлекла внимание Степнова. Он вчера был около нее с Муравьевым. Или это просто похожее место на то, где они вчера ночевали с этой компанией.
Нет, это все же не то место, погашая в себе неизвестно почему появившуюся дрожь, подумал Михаил. За сосной был пригорок с белым мхом, а слева от него бежал ручеек.
Наступив в воду и чавкая по ней, Михаил снова невольно содрогнулся, уж больно похоже было это место на вчерашнее. Неужели это оно? Точно. А вон береза, согнутая в три погибели, уперлась своей кроной в ручей, словно ей мало воды, так вот решила и сама нагнуться, чтобы своей листвой напиться ее.
«Зачем же ты нас на старое место привел, дед? – подумал Михаил. – Неужели снова хочешь, чтобы Длинный увидел здесь своего старого знакомца – красного глухаря? Ты ж говорил, что здесь рядом медвежьи места».
Но Виктор продолжал идти, спускаясь все ниже и ниже по лесу, покрытому сфагнумом, а ноги все больше и больше увязывались во мху.
– Ты куда нас тащишь, старик? – взорвался голос Длинного. – Что, нельзя было выше остановиться, здесь же болото?
– Так ты ж меня торопишь, Вячеслав Михайлович, к Медведю серому хочешь дойти.
– А сколько еще до него?
– Так трудно сказать. Часов, может, восемь. А если напрямую, то в два раза меньше. Но там болото, трясина вязкая. А в обход, восемь.
– Восемь, – остановился Длинный. – Уж больно место это знакомое.
– Так лес – он везде одинаков, – говорит Муравьев. – Можем еще идти, там слева будет пригорок, на нем старая берлога медвежья, в ней и переспим.
– А мишка где?
– Так он в старых берлогах не спит. Даже если там и будет, то нас увидит, убежит. Он – одиночка, куда ему против нас пятерых.
– Ладно, дед, веди туда, нужно согреться. Там есть где воды набрать?
– Так вот же она, под тобой. Ручеек.
– Вот и набери ее котелок, да писака пусть тоже сделает чаю, да макарон по-флотски наварим.
…Длинный приготовлением ужина занимался сам. Насыпав рожки с четверть котелка, перемешивал их в кипящей воде ложкой, вскрикивая и матерясь, постоянно обжигаясь. Бородач, разогрев консервные банки в костре, вывалил из них мясо в котелок, где выкипела почти вся вода, а макароны выросли, заполнив почти весь котелок. Зина, развалившись под деревом, дремал.
Запах разогретой тушенки раздражал нёбо, из-за чего во рту было много слюны. Попадая в желудок, она вызывала мощные потоки кислоты, но, кроме слюны, той нечего было растворять, и она все больше и больше раздражала аж до боли стенки желудка. Нащупав рукой мох, Михаил начал его жевать и проглатывать, чтобы хоть как-то сбить голод и жжение в желудке.
Через несколько минут после этого живот стал отпускать, но это еще не говорило, что нужно перестать поглощать траву. Он прекрасно знал, что Длинный не оставит им ни ложки своих макарон по-флотски, поэтому продолжал поглощать мох, почему-то представив себя в образе оленя, что смешило и снимало напряжение.
Несколько ягод брусники, попавших в рот, изменили вкус мха. Михаил, тут же сплюнув жвачку, начал на ощупь искать, есть ли еще во мху ягода. К счастью, весь пень был ею усыпан. Стукнув локтем Муравьева, он ссыпал ему в ладонь пару брусничных горошинок, и они начали ее собирать и есть.
Как думал Михаил, так и произошло, Длинный с бородачом и Зиной с ними не поделились, и им пришлось довольствоваться той ягодой, которую они собирали во мху на ощупь.
Потом Муравьев поступил очень опрометчиво, громко сказав, что здесь растет много брусники. Услышав это, Длинный тут же приказал деду набрать ягоды и бросить ее им в котелок с чаем. Так дед и сделал. А Михаил, прикусив губу, с ненавистью смотрел на старика.
Спать троица улеглась в берлоге, застелив пол еловыми ветками.
Когда Михаил потянулся к котелку с остатками морса, Виктор резко выхватил его из рук Степнова и вылил на землю. Приложив палец к губам, покачал головой. Это еще больше удивило Михаила, а дед, махнув ему рукой, показал, что нужно уходить, и, встав на карачки, шурша ногами по мху, исчез в темноте. Степнов полез за ним.
Остановились на возвышенности под огромной елью. Ее размер определил Михаил по ее огромным веткам, касавшимися своими лапами земли.
– Не ломай их, уж больно толстые, – посоветовал Муравьев и, встав, наломал их сверху. – Там оставаться с ними опасно, Миша. Здесь поспим по очереди. На стороже лучше быть, а то мало ли что. И не по времени будем будить друг друга, а по усталости. Чувствуешь, что спать хочешь, буди меня.
– Ч-ч-чи-и-и, – прошептал дед, хлопая Михаила по плечу. – Я как чувствовал, что будет что-то не так.
Степнов встал, нащупал рукой свое ружье и сел, ежась от холода.
– Зина их-х х-хочет уб-бить.
– Здесь трудно понять, кто против кого. Скорее всего, все против всех. Не отвлекайся, слушай, – прошептал Муравьев.
Внизу треснула ветка.
– Мм-медведь?
– Навряд ли. Человек. Медведя не услышишь.
– А-а-а…
– Тихо! – прошептал Муравьев. – Не пойму, что там у них. Вышел да потерялся? Тихо, тихо, Мишенька, нам все их проблемы сейчас в радость. Только бы их проблемы не стали нашими раньше времени.
Выстрел поставил точку словам деда.
– Длинный, Длинный, – услышал Михаил голос бородача.
И снова звук выстрела заглушил его.
– Слава, Слава, да это я, Сергей! – кричал Бородач.
По звуку нового выстрела было понятно, что тот, кто открыл пальбу, стреляет на слух.
– Ч-ч-чщ-щь, – снова предостерег Михаила Виктор. – Видно, снова у Еритова крыша поехала. Места здесь такие, колдовские.
Стиснув зубы, Михаил, прижав подбородок, старался рассмотреть в ночной мгле Длинного.
Третий выстрел прозвучал совсем близко, но ни Михаил, ни Виктор всполоха от выстрела не увидели, значит, этот человек находится ниже них, за кустарником.
– Вот он, вот он! – наконец-то с громкой икотой закричал Длинный и тут же снова выстрелил.
– Интересно, какой у него магазин, на десять патронов или на пять, не заметил, – то ли сказал, то ли спросил Муравьев. – Но от этого не легче.
– Та, та, – согласился с ним Степнов.
– Вот он, вот он! – И снова раздался выстрел. Но теперь пуля попала в ель, под которой лежали Михаил с Виктором. Ветка, сбитая ею, упала на ветку ниже, соскользнула с нее и, как по ступенькам, «добралась» до земли, упав Михаилу на спину.
– Ай! – вскрикнул он с испугу.
И в ту же секунду прозвучал новый выстрел.
– Слава, ты что делаешь?! – закричал бородач и, тут же вскрикнув, громко застонал.
Значит, очередной выстрел Длинного теперь был направлен в бородача и оказался точным.
– Тихо! – ухватил за ворот Михаила дед. – Тихо. Не то…
Возня, начавшаяся внизу и сопровождавшаяся людскими криками, говорила о драке.
– Тихо, Мишенька. Потом разберемся, а сейчас лежи.
– Да я тебя, сука! – орал Зина.
– Сволочь, сволочь! – стеная от боли, орал бородач.
– Да это…
Хруст дерева от удара обо что-то мягкое, второй и третий звуки, повторившиеся, как в заевшей пластинке, говорили о том, что кто-то бревном или палкой кого-то бил. Наконец все затихло. Слышались голос Зины, успокаивающий бородача и стон, только было сложно понять, чей.
– Ты его убил? – спросил бородач.
– Это не я. Я его оглушил, Сережа. Навряд ли он издох. Или ты хотел вторую пулю получить?
– Да ты что, Иван? Чего это с Длинным-то, а?
– Тебе лучше знать. Дружок же его ты! – вскрикнул со злости Зина.
– Да, Иван Петрович…
– Что, Иван Петрович, Иван Петрович. Это ж вы меня здесь хотели пристрелить? Так?
– Вот выдумали же, – застонал бородач. – А он вроде того, на ощупь, у него вся голова разбита, и кости во лбу ходят.
– Да ты че? – истерически закричал Зина. – Я же его простой палкой, и то вроде не попал.
– Э-э, похоже, это он сам себя, – громко прошептал бородач, – полголовы нету. Фу, какая мерзость! – начал он обтирать ладони от крови о траву.
– Этого еще нам не хватало! – закричал Зина. – Где эти? Дед, где ты, иди сюда! – заорал Зина.
– Ну, что там? – Зина навис над дедом, осматривавшим окровавленную голову Длинного.
– Так вроде отверстия от пули в ней нет, – ощупывая нижнюю челюсть трупа, прошептал Муравьев. – Плохо видно еще, может, он в рот себе стрелял, Иван Петрович. Но, судя по черепу разбитому, его ударил кто-то чем-то тяжелым сверху по голове, верхняя кость черепа вдавлена внутрь. Да и шея какая-то неровная, видно, так сильно его ударили сверху, что даже позвонки на шее поломались.
– Ты чего, дед? – ткнул кулаком в спину Зина.
– Только прикладом такое возможно сделать, – посмотрел он в глаза Зине. – А вы с бородачом прибежали, насколько я помню, без ружей.
– Карабинов, – поправил старика Зина.
– А мы там, внизу с Мишенькой были, – прошептал Муравьев. – Мы тоже его не били.
– А кто ж тогда мог его так? – вздохнул Зина.
– Колдовские здесь места, – развел руки Муравьев. – Я вам говорил.
– Колдовские? – переспросил у Муравьева бородач.
– А кто ж его так тогда мог, а? – посмотрел на Зину Виктор. – Медведь? Нет, он бы рыкнул и когтями его изрезал бы всего да разорвал по частям голову. И вас бы с ним тоже он порвал бы, и нас. А здесь все как-то аккуратно.
Михаил, почувствовав тошноту, делая в себя глубокий вдох холодного воздуха, закашлявшись, зажал рот рукой.
– Ты же бывший вояка, – присел подле него Зина. – А?
– После той аварии, Иван Петрович, все у него изменилось там, в мозгах, – защитил Степнова дед.
– А не ты ли его, Михаил Валентинович, бревном по голове, а? Разделаться решил с ним за то, что он вас с дороги скинул и убил твою семью, а? – продолжал наседать на Степнова Зина.
– Да не лезь ты к нему! – кашлянув, прошептал бородач. – Он ружье толком поднять не может. А здесь такой силой нужно обладать, чтобы череп проломить, мама не горюй.
– Хочешь сказать, шаман с ним разделался? – сощурившись, посмотрел в глаза Виктора Зина.
– Стар тот дед, очень стар, – прошептал Муравьев.
– Зина, да, что ты к деду пристал? – повысил голос бородач. – Сам же слышал, что Длинный кого-то видел. Когда он из берлоги выскочил, ты зажался в углу и кричал, истерил: «Медведь, медведь!»
– Что-о? – вскочил на ноги Зина. – Я истерик? – И, ухватив бородача за ворот, начал трясти его.
– Да пошел ты. – Бородач попытался оттолкнуть от себя Зину. – Сам же орал, что медведь пришел. А Длинный смелый, он выскочил и пошел на него один на один.
– А ты?
– А я рядом с тобой сидел, че, не помнишь? – Лицо бородача стало бурым от напряжения. – Только не медведя видел я, – сипел бородач, – а гориллу какую-то. Шамана вашего, что ли!
– Кого? – Зинченко оттолкнул от себя бородача.
Тот, упав на землю, отполз подальше от Зины и продолжал, сипя, говорить:
– Ты же, Зина, сам видел его. Ты же сам, ты же сам орал от страха.
Михаил, наблюдая за ними, стал отползать назад и, упершись в огромную ветку, посмотрев на труп Длинного, невольно ойкнул.
– В-вить-тя, – позвал он к себе Муравьева, показывая ему на обломанную и окровавленную часть ветки.
– Чего? – не понял Муравьев и, подойдя поближе к ней, стал осматривать ветку внимательно. – Похоже, она торцом воткнулась ему в голову. Это он ее сломал, попав пулей в ее середину, а она огромная, тяжелая и тут же надломилась, вот смотри, ёклмн. А падая, ее мелкие ветки зацепились за другие на сосне, верхние, поэтому она стала падать не плашмя, похоже, а обломанным торцом вниз, вертикально, и воткнулась в голову Длинному. Вот поэтому, похоже, у него от этого удара проломлен череп и сломаны шейные позвонки. Я когда его голову поднимал, смотрю, у него шея неровная какая-то, вот посмотри. – И, приблизившись к трупу, снова стал поднимать его затылок. – Получается, таким способом нечаянно он сам себя и порешил, а не какой-то неведомый зверь его убил, – перекрестился Муравьев. – Вот такие вот дела, Мишенька. А жаль. – И Муравьев кинулся разнимать сцепившихся мужиков, Зину с бородачом.
Зина, сделав несколько глубоких глотков из пластмассовой белой фляги, сунул ее в руки бородача и, икнув, полез в берлогу.
– Так надо идти уже, – развел руки в стороны Муравьев и вопросительно смотрел на бородача. – Сергей Вячеславович, надо идти.
– Тс-с-с-с, – поднял вверх указательный палец бородач. – Нет больше Длинного. – И опустил глаза. – Нет его! – И, приложившись своими губами к горлышку фляги, сделал несколько глубоких глотков, обтирая рукавом губы, прошептал: – Все, нет Длинного. – И, отбросив пустую флягу подальше от себя, полез за Зиной в берлогу.
Михаил посмотрел на Виктора. Что удивило, у того на лице не было огорчения или какой-то досады. Даже показалось, что он улыбался.
– Ч-чего? – спросил Михаил.
– Пожрать нужно. – Вытащив из рюкзака несколько консервных банок, Муравьев стал их вскрывать.
– А-а-а, ид-дти-то, – попытался остановить его Степнов.
Но Виктор отвел его руку, сказав:
– Там они ему, Длинному, уже не понадобятся, в смысле, банки с тушенкой. Сейчас черти его душу тащат в ад. Чего заслужил, то и получит.
– Что ты там треплешь?! – рявкнул из берлоги бородач. – Дед, смотри, а то не доживешь до завтра.
Муравьев, наклонив голову, приложив указательный палец к губам, продолжил:
– Ты лучше костер разведи. Эти, – махнул он подбородком на берлогу, – часа два-три будут дрыхнуть. А впереди у нас черное болото.
– К-как? – удивился Михаил.
– Тщщщщ, – приложил палец к губам Виктор. – Оно большое. Шаман подле болота живет. Вот как он решит с нами поступить, так оно и будет.
Бородач вылез наполовину из берлоги и смотрел промеж Виктора с Михаилом в лес. Видно, тех нескольких глотков виски ему было достаточно, чтобы так сильно опьянеть.
– Мужжики, охраняйте меня, – сказал он. – Теперь я вместо Свала.
Язык у бородача сильно заплетался.
– Косматый, я сейчас у кого-то язык вырву, – раздался из берлоги голос Зины.
– Понял, понял. – И бородач скрылся в норе.
…Огонь лизнул сухие веточки сосны, березовую кору, но, видно, аппетита у него не было, пробовал хворост на вкус по чуть-чуть, не торопясь, разогревая края веточек своим маленьким оранжево-желтым языком. И вот наконец-то его язык полез по каштановой коре березовой веточки вверх, она стала скручиваться и через несколько секунд затрещала, заискрилась, как бенгальский огонь. Аппетит у костра начал возрастать. Языки его пламени охватили все мелкие веточки, накинулись на более толстые, лежащие сверху стопки хвороста.
– Там каша у меня в рюкзаке, – шепчет Виктор, – тащи ее сюда, хоть насытимся. Неизвестно, Мишенька, что нас ждет еще.
Каша, смешанная с тушенкой, получилась не только вкусной, но и сытной. После пяти ложек Михаил уже расстегнул ворот своей куртки и, упершись спиной в сосну, жевал не торопясь.
– Не отлынивай, – прошептал Виктор. – Должен съесть больше меня. Тебе нужно восстановиться. Сколько еще голодать будем, не знаю. – И вдруг, резко подняв руку вверх, стал прислушиваться.
Михаил, глядя на него, тоже напряг свой слух, но, кроме шороха веток от легкого ветерка, ничего не улавливал.
– Пошел.
– К-кто? – не понял Михаил.
– Олень. Поздно он в этом году двинулся. Или волк его остановил… Нет, погода. Скорей всего, она. Нынче она теплая, вот и у рек в сухих болотах олешка задержался, мох ест. Они… – Виктор ткнул пальцем в сторону берлоги. – С вертолета его бьют. А потом бросают свою шушеру сюда, чтобы те снимали с олешки шкуру, заготавливали внутренности всякие – сердце, почки, мозг головной да костяной. Для лечения его. – Виктор показал рукой вверх. – Свалова. Но рак, видно, уже не остановить. А тот верит во все народные сказки, вот и жрет все сырое – сердце, мозги.
Михаил поежился от холода и, зачерпнув ложкой из котелка каши с мясом, начал ее жевать.
– Ты давай налегай, а я за ягодкой. – И, взяв ружье с пустым котелком, Виктор отправился в низину, к болоту.
Костер охватил своими языками черные стенки котелка и начал их обжигать. Но железо было неживым, оно не боялось огня. Но огонь этого не понимал и продолжал обжигать своими языками котелок, забрасывая его искрами.
Вода быстро закипела по краям банки. Ягоды брусники, плавающие сверху, стали уклоняться от пузырей нагревающейся воды, а потом лопались, окрашивая красным цветом своего сока прозрачную воду в котелке.
Виктор, о чем-то думая, помешивал морс ложкой. Потом неожиданно вздрогнул и бросил нагревшуюся ложку себе на куртку.
Михаил, наблюдая за ним, улыбнулся.
Морс получился кислым. И даже пять полных жменей переспевшей голубики его не усладили. Оставшийся морс Михаил вылил во флягу Михаила и отправился к болоту за новой порцией ягоды и воды.
А когда вернулся, сказал:
– Только не вздумай даже пробовать это! – показывая на котелок с водой, подвешенный над костром, прошептал Виктор. – И вопросов не задавай лишних. Меньше знаешь, как говорится, крепче спишь. – И высыпал из маленькой пластиковой бутылочки в котелок какой-то серый порошок, напоминавший перетертую солому.
Где-то Михаил видел эту бутылочку. А-а, точно, когда они с Муравьевым собирались в этот дальний поход к шаману. Виктор еще тогда предупредил его, чтобы он не пользовался тем, что лежит в ней, это – яд. А на вопрос Михаила, для чего он ему нужен, тот сказал, что и яд в малой дозе может быть лекарством. А вот от чего, не сказал.
– Л-лекарс-ство? – указывая подбородком на порошок, спросил Михаил.
– Только не для тебя. И забудь про него. Им оно поможет, тебя с ума сведет. Все, закончили разговор на эту тему.
Степнов кивнул головой, мол, не хочешь говорить, значит, не мое дело.
– Ты готовь, а меня что-то прихватило, – взялся за низ живота Муравьев. – Если долго меня не будет, не волнуйся, хочу глянуть, куда олешка пошел. Мы-то через дня два-три здесь жить останемся. Без мяса туго будет. Через часа два-три приду. – И, взяв ружье, рюкзак и сделав несколько шагов к болоту, остановился.
– Смотри, из фляги ни глотка, а то не спасу.
Глянув в глаза Виктору, Михаил от испуга содрогнулся, словно молнии метнул в него Муравьев.
– Смотри… – И, взяв котелок, стал сливать из него морс в пластиковую флягу, из которой Зина с бородачом пили виски. – Пусть лежит у меня в рюкзаке. Только смотри, из нее ни глотка.
Михаил развел руками, мол, все понял.
Муравьев ошибся, Зина с Бородачом проснулись через пять часов. К трупу Длинного и шагу не сделали. Выпили из фляги Муравьева весь морс, засобирались и, даже не перекрестившись за помин души своего дружка, пошли за Виктором к болоту.
Солнце уже поднялось в свой октябрьский зенит. Тепла от его лучей на открытой местности кожа уже не чувствовала. Ветер холодком солнечные лучи остуживал.
В болото Виктор не торопился заходить, шел по его краю, по обрывам сопки. Ноги быстро уставали, и Зина с бородачом начали быстро терять взятый в начале темп ходьбы, стали громко дышать, чаще останавливаться для передышки.
– Может, тогда по болоту пойдем?
– Оно топкое? – спросил у Муравьева бородач.
– Есть немножко.
– Ну, дед, чего тогда глупые вопросы задаешь. Идем, только не беги, как пес, нужно прийти в себя. Давай.
Зина шел за бородачом и все время молчал, что заметно нервировало бородача. Он стал все чаще и чаще оглядываться, так, между прочим, то на дерево посмотреть, то на куст, а сам при этом косил глаза на Зинченко. А Зина делал вид, что равнодушен к дружку и погружен в мысли, идет и о чем-то думает.
Через час, может, и меньше, бородач не выдержал и, сделав шаг в сторону, якобы для того, чтобы поправить штанину в сапогах, пропустил вперед себя Зину. Но от этого они быстрее идти не стали. Зина шел еще медленнее, чем бородач.
А потом сам стал все чаще и чаще оглядываться, с опаской поглядывая на своего дружка.
– Что-то сказать хочешь, Зина? – не выдержал бородач и остановился.
– А-а, – махнул рукой тот, – устал я, нужно передохнуть. – Стой, дед.
Муравьев остановился и уселся на торчащее из земли корневище.
– Что так на меня смотришь? – не сводя глаз с бородача, спросил Зина.
– А не ты ли это там Длинного по баклажану прикладом двинул, а? – исподлобья посмотрел на своего дружка бородач.
– Дурак, что ли? – напрягся всем телом Зина.
– А чего сразу испугался так, а? Ха-ха.
– У тебя что, Искрин, крыша поехала?
– Во-от как сразу и фамилию мою вспомнил, – прошипел как змея бородач.
– Да пошел ты.
– Вот-вот, Иван Петрович, я смотрю и никак не пойму, где твоя гордость и заносчивость делась, а? То все петухом, павлином ходишь. А здесь на тебе, сдулся!
– А перед кем здесь важничать? – тут же нашелся с ответом Зина.
– Вот и я о том же. Длинного, значит, убрал, теперь можно и меня. Да? Но знай, пузырь, все сваловское на мне записано, и братва меня поддержит, а не тебя. Понял? Это мы так тебя с собою взяли, чтобы у братвы раньше времени догадки не пошли, кто после Свала станет хозяином. Все думают, что ты. Значит, когда вернешься, то тебе и каюк придет. Так что держись меня. Я помню твою доброту ко мне, живым оставлю. Будешь мне псом служить. Меня не станет – тебя не станет, понял? – И, поднеся клинок ножа, непонятно откуда появившийся у него в руках, к горлу Зины, задержал его, уткнув его в кадык Зинченко. – Понял?
Лицо Зины от напряжения стало бордовым.
– Не слышу, кивни головой.
– Так воткнусь, – высоко подняв свой подбородок, прошептал Зинченко.
– То-то. Я знаю, что ты умный. Знаю, поэтому ты мне и нужен.
– Рад, – ответил Зинченко.
– Ну и ладно, – отвел нож от него бородач. – Смотри, теперь мы с тобой повязаны. Длинный покинул нас. А он был твоим врагом.
– Догадывался, – присел на корточки, не спуская глаз с бородача, Зинченко.
– По патронам? – ухмыльнулся бородач.
– Не только по ним. Они-то и стали доказательством тому, зачем вы меня взяли с собой.
– Не мы, а Свалов. Он всем управляет. И лучше для тебя и для меня, чтобы он еще пожил. Хотя бы малость. Твоя голова нужна, кое-что нужно поправить, а не то полезут те, – махнул он в сторону головой. – А они – ребята ушлые.
Винтовка выпала из дрожащих рук Зины.
– Успокойся, Иван Петрович, мое слово – закон.
Через полчаса ходу Михаил отметил, что Виктор их вел назад. Нет, это ему не показалось, он хорошо помнит ту вывернутую из ствола молодой осины ветку. Потом сухой потрескавшийся ствол сосны с обсыпанной под ним толстой корой.
Можно, конечно, остановить Муравьева и сказать о том, что он ошибся, но это опасно. Михаил прекрасно понимал, что Зина и бородач очень напряжены в отношениях между собой и любая возникшая «трещинка» между ними может им с Муравьевым только навредить.
Остановка у вывернутого корневища, которое Виктор решил обойти по болоту, возмутила бородача, и он, громко выругавшись на деда, стал подниматься вверх по бугру.
– Так здесь болото-то сухое, Сергей Вячеславович, – окрикнул бородача Муравьев. – А там запыхаетесь, мох там не держит, поскользнетесь.
И это тут же произошло, бородач, стоя на мху, поехал вниз и, упав на локоть, выматерился, но тут же рассмеялся. А за ним и все.
Напряжение спало.
– И сколько нам еще идти, дед? – спросил бородач.
– Да долго. Часа три-четыре. Я вот боюсь, что за оленем волк идет, может, мишка. Стадо-то небольшое.
– Не понял? – не сводил глаз с Муравьева бородач.
– А вот смотри. – И дед ткнул пальцем в землю. – Видишь?
– Что? – смотря под ноги, спросил Искрин.
– Да вот же, мох изодран, это олеша прошел. Стадо небольшое, шел быстро, вон как мох изодрал и в болото пошел. А обычно идет по его краю, знает он его. А если прямо пошел, то кто-то его пугнул, и стадо разошлось в стороны по небольшим группам. Вот о чем я.
И только сейчас обратил Михаил внимание на нервозность в словах бородача.
– Ты что-то мульку тянешь, дед, – сплюнул Искрин. – Зина, а ты что думаешь, а?
– Деда слушать нужно, – сухим голосом произнес он.
– Тоже дрейфишь?
Зинченко на очередной укол бородача не ответил.
– И что предлагаешь, дед?
– А идти по олешему следу. Он трясину обойдет.
– Обойдет, говоришь? Ну, смотри, дед.
Ноги тут же стали мокрыми. Михаил на это уже перестал обращать внимание, привык. Лишней обуви нет, и к предложению померить обувь Длинного он отнесся отрицательно. А свои кроссовки по приказу Виктора оставил у дороги на Нагиришь, заберет их, когда Кузьма за ним придет.
Мох сильно проваливался под ногами. Через два-три десятка шагов они наткнулись на огромное вывороченное корневище. За ним, шагов через десять – снова. Лес в болоте стоит тонкий, но рослый, деревья метров пять в высоту, а толщина их с кулак, не больше. Крона так себе, в три-четыре ветки и лысая.
Бородач провалился в болото. Виктор с Зиной с трудом его вытащили из ямы. Оказывается, здесь болотная жижа покрыта сверху тонким слоем мха, и не поймешь, за что тогда держатся своими корнями растущие здесь деревья.
– Колдовское болото, – фыркая и отряхиваясь от грязи, сказал бородач. – И долго еще так?
– Вы, э-э…
– Сергей Вячеславович, – напомнил свое имя и отчество бородач.
– …Спасибо, – смутился Муравьев. – Темнеет, нужно торопиться, а не то…
– Фу, – взмотнул головой бородач, – что-то херово мне, – и, облизывая губы, посмотрел на Муравьева. – Долго еще?
– Вы смотрите, как я иду. И повторяйте все движения за мною. А то снова найдете яму, а их здесь… – И показал головой на корневища, торчащие со всех сторон.
– Это что их так?
– Не знаю. Говорят, что здесь ураган прошел небывалый в начале века. Повыворачивал он эти деревья. А от них и ямы пооставались.
– Ну, давай, дед, кого ждем? – поднялся во весь рост бородач.
И снова двинулись. Шли медленно, повторяя движения Муравьева. Вернее, их повторял бородач, Зина – его движения, Михаил – Зинченко.
Не раз проваливался и сам дед, но самое большее – по пояс, а за ним и все, так как боялись более глубоких ям, многие из которых покрыты мхом и черным перегнившим торфом. А он хуже смолы втягивал в себя наступившего в него человека, и если бы не руки рядом идущих с ним людей, вытягивающие его тонущее тело, то не спасся бы сам.
На небольшом островке остановились.
– Только недолго, Сергей Вячеславович. Здесь ни костра не сделать, чтобы осушиться, и спать можно, только сидя. А до Каменного медведя, куда Свалов прилетит, еще километров пять, два из них по болоту, не меньше.
– Ну, тогда вперед, – скомандовал бородач.
А солнце уже зашло за кроны леса. Почти совсем. И воздух становится каким-то непонятным, словно влага. Хотя и тумана нет, а вот боковым зрением смотришь на него, хлюпает, как вода, стекающая с пленки. И не каплями, а целыми лужицами, бегущими между пленкой.
«Неужели это из-за глотка из пластиковой фляги происходит? – шлепнул себя по щеке Михаил. – Блин, Виктор же говорил, чтобы я и глотка из нее не делал. Но бородач отпить из нее морса сначала мне предложил, мол, проверить, не отравлен ли морс. Вот он и сделал глоток, небольшой, так как зажал как мог языком отверстие горлышка. И, несмотря на это, грамм двадцать он этого лекарства все же пропустил в глотку».
– Ну, ну! – закричал бородач, хватаясь обеими руками за ладони Зинченко и Муравьева.
Михаил подбежал к нему сзади и, ухватившись за ворот куртки, стал тянуть вверх тяжелое тело Искрина. Когда его вытащили, тут же провалился в невидимую яму Зинченко. И когда кинулись к нему Муравьев со Степновым, бородач удержал их и, широко улыбаясь, спросил у Зины:
– Ты мне так и не ответил, Иван Петрович, как жить-то дальше будем?
Следующий островок оказался шире первого и суше. Скорее всего, потому, что плотно зарос папоротником, удерживающим на нем землю своими корнями, уходящими глубже в землю, чем корни брусники или черники. Это первое, о чем подумал Михаил.
На нем решили остановиться и переночевать. Зина с бородачом устроились посередине него, лишив возможности Михаила с Виктором удобно расположиться с ними рядом. Но, как отметил Степнов, Муравьева это не возмутило. Он, раскрутив крышку от своей фляги, протянул ее Зине. Тот по инерции взял ее и, припав к горлышку губами, стал большими глотками поглощать ее жидкость.
Бородач вовремя вырвал ее из цепких рук Ивана Петровича и выпил ее остатки. И буквально через несколько минут они, не говоря друг другу ни слова, захрапели.
Виктор, ухватив Михаила за запястье, потащил его к себе.
– Ч-что? – спросил Степнов.
– Иди за мной.
Через несколько десятков шагов по болоту они вылезли на остров. Виктор тут же начал ломать ветки с небольшой сухарины и укладывать их на землю.
– Мы уже почти на берегу, – прошептал он, – иди наломай веток потолще, нужно развести костер и согреться. А там, – указал он за спину Степнова, – ельник. Наломаешь веток для сна. Но это потом, а пока – костер.
– А эт-ти?
– Я им дал снотворного морса, будут спать, как убитые, – успокоил Михаила Виктор. – А то нам отдохнуть не дадут.
Костер затрещал, распространяя вокруг себя тепло. На снятые и поставленные рядом с огнем сапоги Виктор поставил босые ноги и, откинувшись на спину, прищурив глаза, о чем-то задумался.
От портянок, развешенных на ветках, шел резкий кислый запах, к которому Виктору с Михаилом пришлось привыкать, иначе они их не просушат.
Есть не хотелось совсем, а только расслабиться и отдыхать. Урывками Михаил открывал глаза, смотрел на костер, который поддерживал Виктор, и снова проваливался в черную дремоту, в которой ничего, кроме покоя, не было.
Через некоторое время Виктор растолкал его, сказав, чтобы он надел портянки и сапоги, мол, всю ночь костер не собирается поддерживать. Кружка с горячим морсом была как нельзя кстати. С удовольствием, обжигая губы, Михаил отпивал из нее кислую жидкость и при этом чувствовал, что не может удержать эту тяжелеющую в его руках кружку. Поставив ее в стороне от себя, осмотрелся. Кругом ночь, и бородатое лицо Виктора, легонечко освещенное остатками непогасших угольков, было каким-то оранжево-буроватым.
Он не спал, продолжал сидеть и затянул какую-то хорошо знакомую ему песню, состоящую не из слов, а из гласных букв:
– И-ииииии-уууууу-аааааа…
Этот звук Михаила стал успокаивать, он расслабил локти, которыми упирался в землю, и лег на спину.
– И-ииииии-уууууу-аааааа…
Окружающий его воздух сначала стал сероватым, через некоторое время серовато-прозрачным. Было хорошо видно, что это не воздух, а вода, скорее всего, озерная, так как на ней не было не то что течения, а и ряби. Падающие в нее капли дождя расплескивались, распространяя вокруг себя ровные круги волн.
Значит, он в воде лежит. Михаил с испугу открыл глаза, но все оказалось не так, он лежал на твердой земле, покрытой несколькими еловыми ветками. А сидевший рядом с ним Виктор продолжал тянуть только ему известную песню.
– И-ииииии-уууууу-аааааа…
Голос одного человека превращался в мощный звук, который был наполнен множеством тональностей. И, более того, они есть составная физических событий, происходящих сейчас перед ним…
…Разбивающиеся о поверхность воды дождевые капли. На их месте появляются пузыри, их становится все меньше и меньше, но при этом они начинают расти, и вот уже один вспучился и беззвучно лопнул. Серая мгла снова стала очищаться до прозрачного полотна. И… все видимое Михаилом пространство закрывает огромное колесо «Кировца», наезжающее на него, крики и стоны жены и детей, которых он никак не может рассмотреть рядом с собой. Ему мешает приблизившееся к нему улыбающееся лицо Длинного, потом – бородача…
И снова в воду падают капли, очистив полотно видений до прозрачной субстанции. Серая картинка становится светлее. Из кустарника выходит огромный человек. С напряжением, до боли в глазах, Михаил хочет рассмотреть его. Обтирает рукой глаза и слезы, мешающие ему рассмотреть этого незнакомца, сходят с глаз, и теперь Степнов четко видит его. Его огромную ладонь, выдирающую его тело из кустарника.
Ладонь горячая и мягкая, она размером с его голову, даже больше. Из серых губ идет приятный воздух, сила которого велика, она ворошит его волосы, снимает непонятную боль. Теперь он видит, как к огромному «Кировцу» подъезжает джип и Длинный с бородачом садятся в него и уезжают, а оставшийся сухощавый человек лезет в вездеход, сдает эту махину назад и уезжает.
Огромный, обросший волосами человек, поправляя на груди шкуру, разжимает створки салона машины и вытаскивает безжизненное тело его жены, дочери Юли и сына Александра. Они все в крови, переломаны, и снова глаза Михаила застилают слезы. Его тело начинает трястись от плача. Огромные руки спасителя прижимают его к своей груди и качают его тело, успокаивая. И песня спасителя ему сейчас очень хорошо слышится: «И-ииииии-уууууу-аааааа…»
Ночь, ничего не видно, ощущается только холод, забирающийся через холодные сапоги, через расстегнутый ворот куртки к телу.
– И-ииииии-уууууу-аааааа… – Звук совсем рядом.
Михаил протянул руку и уперся ладонью в колено сидящего рядом с ним Виктора, продолжавшего тянуть только ему знакомую песню.
Капли холодного дождя все чаще и чаще попадают ему на открытую часть тела. Михаил обтирает лицо, пряча его под ворохом еловых веток, служащих ему подушкой. Они колются своими иголками и дарят ему приятный, успокаивающий еловый запах.
Вся одежда промокла насквозь. Очередная попытка разжечь костер заканчивается ничем, и спичечный коробок размок, сера с кончиков спичек начинает растекаться на коже руки. Хочется орать от своего бессилия.
Виктор, появившийся из кустарника, видя неудачу Михаила, бьет пальцем по запястью руки, мол, времени нет, пора уходить. Слышны злые крики бородача с Зинченко. Они кричат на Михаила с Муравьевым, что пора идти, скоро прилетит вертолет Свала.
Нужно торопиться. Отекшие ноги потихонечку начинают расхаживаться, но еще плохо слушаются, как и окаменевшая спина. С трудом выбираясь из мха и торфа, втягивающего в себя ноги, Михаил снова занимает свое место в группе. Пытается не отставать от быстро идущего Зины. Снова впереди какая-то заминка. Это провалился в яме болота по самую шею бородач. Зина с Виктором пытаются его вытащить, ухватившись за руки Искрина. Тот в исступлении орет, поторапливая их. И удача на их стороне, им удается его вытянуть наверх, но он остается без обоих сапог.
Бородач кидается к Михаилу, трясет его за грудь, громко крича:
– Отдай мне свои сапоги, кашнотик! Ну!
И Михаил поддается ему, упершись спиной о дерево, с трудом стягивает с себя правый сапог. Его бородач выхватывает из рук Степнова и пытается натянуть его на свою ногу, но она никак не может поместиться в его обуви.
– Какой размер? – кричит он, со злостью смотря на Михаила.
А тот, как назло, не может понять, что от него требует Искрин, и только через несколько секунд понимает:
– С-с-сорок од-дин.
– Ёклмн, у кого сорок пятый? – орет на весь лес бородач.
Все в ответ разводят руками.
– Тогда будешь меня тащить на себе! – кричит он в исступлении Зине и пытается запрыгнуть ему на спину.
Тот в ответ сопротивляется, сталкивает с себя бугая Искрина, и прикладом бьет его в солнечное сплетение. Начинается схватка. Попытка Виктора разнять их заканчивается сильным ударом ему вниз живота. С трудом поднявшись, он машет рукой Михаилу идти за ним, и они покидают арену схватки. Забравшись на островок, издалека наблюдают за дерущимися. Их лица окровавлены, в ссадинах.
– Все, хватит! – орет Зина.
Но бородач снова кидается на своего обидчика. Зине удается отклониться от забияки и, делая большие шаги, он бежит к Виктору с Михаилом. Искрин пытается его ухватить за рюкзак. Но этого ему сделать не удается, и, спотыкаясь, он падает ничком.
– Да я тебя убью! – захлебываясь в болотной жиже, кричит бородач.
– Сейчас выйдем из болота, я из куртки сделаю вам обувь! – кричит ему Виктор.
Но бородач его не слышит. Он снова, поднимаясь, как лев, бросается на свою жертву – Зинченко. А тот, ожидая этого, с разворота тыкает ему прикладом в лицо, с хрустом разбивая мужику нос.
Бородач, потеряв от этого равновесие, падает на спину.
– Не трожь его! – кричит Виктору, кинувшемуся к Искрину, Зинченко. – Пусть эта сволочь придет в себя, иначе я его пристрелю.
– Что?! – снова поднимается на ноги бугай. – Да ты ж мне нос сломал. – И, встав на ноги, Искрин стал приближаться к Зине.
Тот, не зная, что сделать, отступает назад и проваливается в яму. Она оказалась бездонной. Только пузыри оставили недолгий след от утонувшего человека.
– Что стоишь? – рявкнул бородач, обернувшись к Виктору. – Вытаскивай меня из этого болота. Ну!
– Т-туда, туда идти нужно, – указал за спину Искрину Муравьев. – Только осторожнее, т-там капкан где-то стоит и яма медвежья.
– Веди сам, ну!
– Да, да. – И Виктор, опередив бородача, прыгая с одной кочки на другую, стал быстро удаляться от них.
Бородач, следуя его примеру, также стал прыгать с кочки на кочку. Но его нога сильно утопала в них, и он, падая на четвереньки, громко орал от боли, но не задерживался, а вставал и продолжал идти.
– Значит, ты эти места, дед, хорошо знаешь? – ухватив своей огромной ладонью Муравьева за ворот, развернул его к себе бородач. – Неужели нельзя было обойти это болото?
– Оно огромное, в ширину километров десять. Я вас повел по своей тропке. Предупреждал же еще вчера, что его нужно проходить, ступая по кочкам, по корням деревьев.
– Деревьев, – повторил последнее слово бородач.
– Сколько нам до места посадки Свала идти?
– Километров десять.
– Десять. Ой! – вскрикнул Искрин, дотрагиваясь пальцами до своей сломленной переносицы. – Сука, – посмотрел он в болото. – Ну, Зина, теперь ты свое место нашел.
– А т-т-ты? – подняв ружье и с силой ткнув его стволами в переносицу бородача, спросил Михаил.
– Ш-што? – открыв рот от удивления, спросил бородач.
– Ты думаешь, я т-тебя н-не зап-помнил? – Степнов с трудом глотнул собравшуюся во рту слюну.
– Т-ты это о чем? – как бы не понимая, о чем ему говорит Михаил, дрожащим голосом спросил Искрин.
– М-молиться будешь, ил-ли тебя с-сразу туда з-за Д-длинным отправить?
– Ты же это, т-ты, писака, ты это, ты же писсажуур… – Искрин, уже не зная, что говорить, стал отползать от Михаила.
Выстрел, сделанный Михаилом, был неожиданным и для самого Михаила.
Виктор, подскочив к Степнову, схватил его за руки и, тряся их, с испугом стал кричать:
– Мишенька, Мишенька, ты это…
– Да пошел ты, – с силой оттолкнул его от себя Степнов.
Но было уже поздно, Искрин исчез.
– Т-так, а нет его, – не зная, что говорить или делать, затряс рукой Муравьев.
– Ты же сам, дед, мне ночью все напомнил, как было-то. Это же он, он с Длинным меня с моей семьей раздавил «Кировцем», в грязь превратил, растоптал! – откинув ружье и ухватив Муравьева за плечи, смотря ему в глаза, кричал Степнов.
– Так, так, Мишенька, судить же его нужно, Мишенька.
– А Жеку ихнего кто судил? Медведь, йети? – начал наступать на Виктора Степнов. – Кто?!
– Т-так я, – с дрожью в голосе признался Муравьев. – Это ж-же он, он мою жену с… Я все узнал, когда его в петле поднял за ноги. Он мне во всем признался.
– Так, значит, тебе теперь Кузя нужен? – сплюнул в сторону Михаил. – Что бы он судил их?
– Т-так Свалов нужен, а как он без этого, как его…
– А-а-а. – Крик бородача, раздавшийся где-то невдалеке, заставил Виктора и Михаила кинуться на его звук.
Бородача нашли быстро. Он висел вниз головой под сосной, одна из его ног была привязана к толстому канату, перекинутому через толстую ее ветку, привязанную к стволу дерева.
– Ну вот, Сергей Вячеславович, и вы нашли себе виселицу, – уселся на землю Виктор.
– Дед, спаси меня, спаси! – запричитал бородач.
– Ты, вот это, сначала признайся, – покачал головой Муравьев. – Теперь мы здесь хозяева.
– Т-так вас Бог за это накажет, дед! – пытаясь хоть как-то подействовать на охотника, орал со стоном бородач.
– А мы-то ничего. Высоко висишь, не дотянуться мне. Миша, – позвал приближавшегося к ним Степнова Муравьев. – Здесь он, в петлю попался.
– Твоя? – осматривая висевшего вниз головой бородача, спросил тот.
– Глупый вопрос. Здесь одна тропка из болота. Чья, не знаю. А петлю вечером, перед сном, поставил. Правда, на Зину метился.
– Что будем делать? – сглотнув слюну, спросил Михаил.
– Сам решай.
– Степнов, Степнов, – громко зашептал бородач. – Ну, ты же это. Ну, Свалов приказал тебя убрать с семьей. Мы-то тебя и вызвали, то есть он. Ты же, Свалова подставить хотел, губернатору грозился отправить документы по Серебряному бору. А мы его и не трогали.
– Врете, – помотал головой Михаил. – Врете все. Серебряный бор вы очистили еще год назад. Потом за Торский отвал взялись да эсскин кедровый бор.
– Так Свалова и вешай, а я-то что, писа… – закашлялся бородач. – Мне уже кровь в голову пошла, освободи, а.
– А как насчет Петрова Михаила?
– Да эт-то…
– Я слушаю, – уселся рядом с Муравьевым Михаил.
– Так то старая история. Квартира у него была мамкина, а она торговлей серьезной занималась. А сынок ее в журналисты полез, нет чтобы мамку свою критиковал, так на Свалова полез.
– Так Свалов три ее магазина сжег.
– Шесть, – поправил Михаила бородач. – В Коммунистическом, в Пионерском и в Советском. Так она ж в девяностые всю торговлю водкой под себя забрала…
– И платить вам за это еще была должна, – искоса посмотрел на бородача Михаил.
– Так закон у нас такой.
– Да, да, у нас тоже, – прошептал Михаил. – Вор должен сидеть в тюрьме, как говорил Высоцкий.
– Так, опусти меня, Михаил Валентинович.
– О, оказывается, у меня и имя с отчеством есть, – улыбнулся Виктору Михаил. – А с Петровым Мишей как разделались, забыл? За ногу подвесили на кедре. Помнишь?
– Так я одно слово только скажу, Михаил Валентинович, и вас сразу в газете восстановят, пресс-секретарем мэра возьмут, кем угодно, – словно не расслышав вопроса Степнова, продолжил упрашивать Михаила бородач. – Вам же моя смерть ничего не даст, Михаил Валентинович. Спустите меня с дерева, я готов по закону за все ответить. Я все про Свалова расскажу в прокуратуре. Это же Длинный все с ним этими делами занимался…
– Один вопрос, – перебил бородача Михаил. – А чего это вы, его замы, пошли за нами? Он что, не мог бойцов своих отправить, «шестерок», если уж ему так нужно было идти по нашему следу?
– Хм, так он только нам в последнее время и доверяет. Болезнь у него страшная. Цыганка нагадала ему, что его вылечит селезенка оленья или колдун. Селезенка не вылечила, значит, на шамана надежда у него осталась.
– Брешешь, – вздохнул Виктор. – Брешешь.
– Дед, отпусти, а?
– Хорошо, – кивнул головой Виктор. – Хорошо. Бородач? Последний вопрос, – встал Муравьев и, отряхивая свои штаны от грязи, продолжил. – Неужели вам всем так важен Свалов? Здесь никого нет, не оглядывайся. Ну, как хочешь. Если спортсмен, подтянись, хватайся за канат, лезь по нему вверх и – спасешься.
– Дед, дед, Миша, Миша, Михаил Валентинович! – истерически заорал бородач. – Я буду вашим псом, я вам заплачу. Заплачу-у!
«У-у-у…» – эхо подхватило его голос и понесло по тайге.
«Уууу, гуууугууу…» – И ничто не мешало эху усиливать стон бородача и нести его по вершинам леса.
– Дед, ладно, стой.
– Ну? – поднял голову Муравьев.
– Там, у кедрача на реке, я нашел твой прииск, дед. Два мешка камней. С золотыми бляшками.
– А я о чем, – ухмыльнулся Муравьев. – За золотом гонку устроили и по пути друг друга топят. Так?
– Жизнь. – Лицо бородача покраснело. – Но это не то золото, которое ты ухарю с Йобурга сдаешь. Где тот прииск?
– Надеешься чертей уговорить, чтобы из ада тебя отпустили, ты с ними золотом расплатишься?
– Трусишь, – напрягся бородач. – Со мной ты уже расправился, как и с Зиной. Чего боишься-то?
– Да здесь недалеко, – посмотрел вопросительно на Михаила Муравьев. – Вот сынку передам, пусть эту тайну и несет дальше, если сможет.
Михаил тяжело проглотил слюну и, закашлявшись, смотрел, не спуская глаз, с деда.
– Ну что? Как там тебя?
– Сергей Вячеславович.
– Золото, оно здесь совсем рядом. По берегу реки. А он в ста метрах отсюда. А золотко рассыпано по дну, заносит его вода с песочком уральским и прячет в иле. Так что ищи. Отпущу, если скажешь, где тело моей жены оставили?
– Так говорил уже, дед. Спусти, а то мозги совсем думать перестали.
– А скажешь?
Муравьев посмотрел на Михаила, потом на висевшего вверх ногами Искрина, вытащил из-за пояса нож и протянул его бородачу. И в это же мгновение его голову мотнула назад какая-то мощная сила, вырвав из затылка красную жижу, и только после этого раздался громкий гул выстрела, уходящий эхом по лесу.
Михаил бежал, не понимая, куда, и никак не мог себя остановить. Испуг шокировал его и управлял всем его телом.
Он всего лишь мельком увидел того, кто застрелил бородача. Этого огромного детину Жеку он помнил с детства. Парня двухметрового роста, учившегося в параллельном с ним классе, который с рождения был наделен огромной силищей. Именно так. Он толком никогда не занимался физкультурой, не говоря уже о каких-то специальных физических видах спорта, таких как бокс, борьба или гимнастика, но при всем этом обладал огромной природной силой, цепкостью и увертливостью. И когда с ним кто-то во дворе или в школе вступал в потасовку, он всегда выходил победителем.
Михаил, зная это, старался с ним никогда не ругаться и не спорить, зная, что Жека все в конечном итоге сведет к драке. И пусть даже ты на двести-триста процентов был во всем прав, он просто, под смех окружающих, ухватит тебя своими огромными ручищами и забросит под общие насмешливые крики в кустарник, в соседний класс или на туалетный толчок.
Вдвойне обидно было, когда он узнал, что этот увалень Жека после школы попал под влияние Свалова, местного бандита, собравшего вокруг себя горстку таких же крутых ребят, как он. Сначала он занимался торговлей джинсами, в чем значительно преуспевал. Особенно в конце восьмидесятых, когда два парня из соседнего города, набрав много заказов и денег, исчезли. Свалов нашел их.
История, произошедшая с ними в то время, часто повторялась с начинающими торговцами. По дороге в поезде они попадали в круг внимания бандитов или воров, те их «очищали» и отпускали. А когда у тебя в карманах было несколько сотен тысяч рублей на покупку вещей, отданных тебе твоими друзьями и знакомыми, и они пропадали, то чаще всего этим ребятам ничего не оставалось, как скрываться от своих «инвесторов».
И вот Свалов каким-то путем их местонахождение вычислил, а кто-то говорил, что он сам подстроил их «очистку», привез в город и прилюдно наказал. Они в течение двух лет вкалывали в одной из бригад лесорубов и возвращали долги.
Тогда авторитет у Свалова резко поднялся не только в глазах местной шпаны, а и у уважаемых людей небольшого сибирского городка. Через некоторое время Свалов сбил себе бригаду и начал заниматься рэкетом, обирая местных торговцев. Они ему платили за свои места на рынке и крышу, таксисты – за свою защиту от пришлых бандитов и ужесточений налоговых сборов, милицейских наездов.
Потом ко всему этому Свалов занялся продажей исчезнувшей с прилавков магазинов водки, видеофильмами, проституцией. А позже, встав на ноги, взял под свою «защиту» несколько умирающих леспромхозов, дорожную службу…
А Жека какое-то время был телохранителем Свалова, потом он находился в его окружении, но уступил свое место при боссе более молодым качкам. Говорят, занимался его охраной. И что значит его появление здесь? Значит, что у Свалова, несмотря на последние месяцы, дни жизни, еще остается надежда, что он поправит благодаря шаману свое здоровье.
Истошный крик он расслышал хорошо и за ним два выстрела подряд.
«Сволочь, избивает Виктора, – подумал Михаил и остановился, – и запугивает его выстрелами. Нехорошо получается, бросил своего товарища и дал драпу, лишь бы сохранить свою жизнь».
Скинув с плеча ружье, Михаил проверил патроны.
Он понимал, что сейчас ему необходимо вернуться к тому месту и проследить за действиями Жеки. Нет, тот бандит не должен калечить Муравьева всего лишь по одной причине: он является для Свалова проводником к шаману, а для Жеки – к приискам золота.
«Даже не знал, дядя Витя, что вы ко всему еще и золотоискатель. Видно, не зря мне приснился там, у кедрача, сон про золотоискателей, – задумался Степнов. – Видно, на том самом месте еще и сам дух их остался. Бывает же. Что-то слышал он про память земли, что она удерживает в себе какие-то исторические картины, которые могут образами сна или фантазии входить в сознание людей, присутствующих на тех местах. Но крик-то все-таки был вроде не Виктора, – остановился на другой мысли Михаил. – Да, да, он больше похож на грубый мужской голос, как у Жеки, а не как у Муравьева. А кто ж тогда стрелял? Что-то здесь не так, нужно идти туда и во всем разобраться».
Михаил двинулся по тому направлению, откуда раздался тот самый ужасный крик и выстрелы. Шел, находя свои следы в серебристом мху, по которому еще несколько минут назад он пробежал. Выходит, они с Виктором остановились у самого выхода из болота. А еще больше удивляло его, как бородач мог попасть в ту петлю. И если ее действительно сделал Виктор, то почему заранее о ее местонахождении он не предупредил его?
Стон человека или плач доносился из болота урывками. Он их хорошо слышал, понимая, без сомнения, что это был голос Муравьева. Крадучись, держа ружье наизготовку, Михаил двинулся туда, медленно наступая на зеленый мох черного болота. Проваливаясь в нем, застывал, ловя рукой ближайшую ветку или ствол дерева, ожидая, что уйдет в невидимую яму с головой. Но, к счастью, это был всего лишь толстый слой торфа, в котором он проваливался по колено и, тихонечко вытягивая ногу вверх, делал новый шаг.
Спину Виктора он рассмотрел хорошо. Тот сидел на том самом островке под повисшим на дереве мертвым телом бородача.
Приподнявшись, Михаил увидел справа от Виктора еще несколько тел. И, что сразу же привлекло его внимание, Виктор гладил чью-то огромную голову и плакал над ней.
Гагг совсем не был страшен. Огромный мужчина непонятного возраста, его скуластое лицо еле-еле закрывала редкая борода, хотя сама по себе она была длинной. И что еще отметил Михаил, его голова была в два раза, если не в три, больше, чем у Муравьева. Зубы были черными, ломанными, больше о них ничего он сказать не мог, так как нижняя губы была только на чуть-чуть опущена.
Ладонь этого человека-великана была в несколько раз больше ладони Михаила. Ноготь на большом пальце правой ладони был раздроблен и врос в подушечку пальца. Грудь человека, прикрытая шкурой оленя или лося, была пропитана кровью. Это сюда Жека выстрелил в Гагга, когда тот набросился на него. Но лесной человек все же дотянулся до шеи сваловского телохранителя и сломал ее.
– Витя, кто это? – прошептал Михаил.
– Это тот, из-за кого я здесь жил, – не поднимая головы, тихо сказал тот. – Лет двадцать назад мне его передал один егерь. Непонятно, как этот человечище здесь оказался. Настоящий Маугли, только рост у него необычный, под три метра, немой, и звали его Гагг. Этот звук он мог услышать с большого расстояния.
А та землянка, которую ты назвал берлогой, была сделана для него. Он зимой в ней спал, как медведь, просыпался в марте-апреле, когда было тепло. А кожа безволосая, смотри. Вот такие вот дела, Мишенька.
– Так это и есть Хромая Белка?
– Нет, это есть Гагг.
– Это я его видел тогда ночью, когда Кузьма меня привел к тебе?
– Выходит, да. И то сломанное дерево, и разорванный на части медведь, все это его дело. Он нас с тобой охранял, но боялся, что ты со мной можешь что-то сделать.
– Кто он? Получеловек или полумедведь?
– Это теперь роли не играет, Мишенька.
– Та землянка, на сопке, была его берлогой? – поинтересовался Степнов, осматривая скулы Гагга. – По своему очертанию они не человеческие и не медвежьи. – Он смахнул со лба лесного человека упавший лист.
– То была его берлога.
– Догадался, – шепча, закивал головой Михаил.
– Я ему постоянно набивал ее еловыми ветвями и подтапливал ее через день с другой стороны.
– Там, где Амп прятался?
– Ладно, – поднялся Муравьев, – хватит разговоров, давай похороним их. И на будущее, Мишенька, если не хочешь, чтобы тебя посчитали психом, помалкивай об этом всем. Сваловским ребятам ты поперек горла и так стоишь. На тебя их гибель могут списать.
– Все может быть, Виктор Егорович. Только теперь, когда я все узнал, я им не спущу. Каждого по-тихому убирать буду.
– Грех на себя не бери, Мишенька.
– Вот-вот, чуть что, подставляй другую щеку, да, Виктор Егорович? Нет, время пришло собирать камни. Жаль, что не я разобрался с Длинным и Зиной, как и с этим. – Михаил указал подбородком на висевшего головой вниз бородача. – А с Жекой я бы не справился, у него реакция, как у кошки, хотя на вид такой увалень.
– Ладно, Мишенька, времени у нас мало, скоро должен прибыть сам Карабас Барабас.
– Я не верю в то, что он верит тебе, Виктор Егорович, в твоего шамана и его силу. Ты же выдумал все, признайся.
– Думай, как хочешь. – Муравьев накрыл большим куском сосновой коры лицо Гагга. – Эх, говорил же тебе, Гагг, чтобы не лез ты в это дело, а ты, как собака, вроде глазами все понимаешь, когда тебе говорят, а на самом деле – ничего.
– У нас лопаты нет.
– А-аа-а, – не понял слов Михаила Муравьев.
– Говорю, что у нас даже лопаты нет, чтобы яму им выкопать.
– А-а-а, – закивал головой Муравьев. – Ничего, сейчас Свалова к Хромой Белке отведу и пойдем к избе, там несколько лопат и топор есть.
– Ну, ну.
– Что? – посмотрел на Степнова Виктор. И, осматриваясь по сторонам, прислушиваясь к чему-то, прошептал: – Идет.
– Кто? – не понял Михаил.
Туман, поднимающийся белой дымкой с болота, стал закрывать траву, воду. Дрожь земли, рябь в воде под ногами. Воздух стал каким-то мягким, который, втягивая в себя, ощущаешь, как это трудно сделать, словно он приклеен к какой-то кисейной стенке. И вакуум отрывает тебя от земли, бросает в прозрачную сферу, в ее невесомость.
– Что это?
Михаил с дрожью, еще не понимая, в каком он состоянии находится сейчас, посмотрел на Виктора, а тот, тот был совсем рядом, только он – не Виктор, а старый-престарый человек, с глубокими морщинами. Его чайная кожа свисала со скул и капала, оставляя после себя пустоту на лице. И буквально за несколько десятков секунд он, словно ледяная фигура, стек в туман…
Знобило. Пытаясь натянуть на себя одеяло, Михаил с силой хватался за него. Но оно не поддавалось. Открыв глаза, икнул. Оказывается, он лежит не в постели и не в доме, а в лесу, на земле, в тумане. Вся одежда на нем мокрая, с нее, как с лица, стекает вода, а воздух светло-серый. Это, наверное, из-за тумана.
– Ну что, Мишенька? – нависла над ним голова Муравьева.
– Я болен?
– Нет вроде. Но всю ночь бредил.
– Да? Я з-за-м-мерз!
– Сейчас горячего чаю и бульона попьешь, и все будет нормально, – похлопал Михаила по плечу Муравьев. – Давай, давай вставай.
Горячая кружка чая, сдавленная в дрожащих ладонях Михаила, совсем их не обжигала, только губы. Припав к ней, он потихонечку вдыхал в себя горячий чай, который, попадая в носоглотку, вливался теплом в бронхи и легкие, растворяя своим теплом лед.
Сделав небольшой глоток чая, Михаил почувствовал, что у него совсем другой, какой-то необычный, вкус, мясной, горьковато-солоноватый. Значит, это бульон. И вместо того, чтобы сделать еще один глоток, замер, ожидая чего-то. Но оно еще не набрало своей силы и ожидало повторения. Чего? Глотка чаю или вдоха?
Сделав еще один глоток, Михаил снова замер. Но и этого было еще мало, и только после еще нескольких сделанных им глотков он наконец почувствовал, как эта теплая сила стала подниматься вверх, по его артериям в подлобную и височную часть головы, растапливая в ней ледяную корку.
Вторая кружка бульона была очень кстати. Каждый его глоток рождал в теле Степнова новые и новые силы, не только толкая согревающуюся кровь по артериям и венам в органы и мышцы, включая мозговую деятельность.
Сколько на это ушло времени, не думалось. В сознании этим мыслям не было места, как другим, вызывавшим в нем удивление. Они сидели с Виктором не на болотном островке, а на небольшой полянке, покрытой зеленым мхом.
– А где же Жека, бородач, Гагг?
Но Виктор не слышал его. Лицо у него постарело за эту ночь. Кожа стала какой-то темно-коричневой, напоминавшей чай из березовой и сосновой коры с добавленными в этот настой белым мхом и глиной. Такой чай они делали в детстве, когда играли с девчонками во взрослых.
– Виктор? Витя-я! – позвал Муравьева Михаил.
– Пей, скоро в дорогу. У нас, надеюсь, осталась последняя ненужная встреча.
– Со Сваловым?
– Поешь мяса, силы нужны.
– Витя, Витя, а Гагг?
– Ты всю ночь кричал его имя? Кто он? – Муравьев посмотрел на Степнова.
– Сон? Все это было сном? – поставив на мох пустую кружку, Михаил, укутавшись в свою куртку, лег на еловые ветки, разостланные под ним. Теперь он не хотел смотреть на Виктора, этого лгуна. Да, он догадывался, что этот человек постоянно подсыпал ему что-то в чай или в шулюм.
«…Это был или какой-то наркотик, или какая-то другая грибная или травяная отрава, которая вводила мое сознание в какую-то непонятную, колдовскую субстанцию восприятий того, что в человеческом понимании сказочно, – торопились вперед мысли, которые Михаил с трудом сдерживал, чтобы они давали находить какой-нибудь правдивый ответ на возникающие вопросы. – Белка не может становиться ростом с собаку и превращаться в старика. Как и то, что старик, хлипкий, физически неразвитый человек, ну, не может прыгать по веткам деревьев и превращаться в сову… Глупости.
А кто же тогда разжевал до кашицы рыбину? Ну, ладно, это могло сделать и крупное животное, вернее, его желудок. А кто тогда порвал на части медведя? Только великан, как тот самый Гагг, метра под три-четыре ростом, с ладонями размером с совковую лопату. Я же видел его, я смахивал с его лба листья… И кровь, черно-красную, вытекающую из его разорванного пулей Жэки горла и груди. Или это все – новое колдовство Муравьева? Нет, нет. Он сейчас мне тоже что-то подсыпал, когда я спал или был без сознания.
Скорее всего, он выдумал и шамана, да еще с таким смешным именем Хромая Белка. Вбивает его имя мне в голову и потом, подсыпая наркотик в чай, в воду, чтобы он, действуя на меня, вытягивал в сознании имена, образы. Да, да, так он все и делает. И вытащил сюда этих сваловских ребят, чтобы с ними здесь разделаться, расквитаться за убийство ими его жены. И я попал к нему именно по этой причине, скорее всего, как его помощник, а в то же время и насадочка на крючок для щуки. И это ему подсказал Кузьма.
А Свалова якобы он лечить здесь будет. Хм, парой выстрелов ему в глотку. Хорошее лечение. Нет, этому пора уже поставить точку, пусть объяснится! – Михаил напрягся всем телом, уперся руками в землю, чтобы подняться, но сил, чтобы это сделать, у него не хватало.
«Хмммм-мы», – услышал он чей-то громкий вздох.
«Кто это? Гагг? Неужели все-таки его спас этот колдун, вернее, шаман?» – с силой напрягая мышцы в плечах и груди, чтобы привстать, подумал Михаил.
– Фу, Гагг, – услышал он шепот деда. – Фу! Иди! Иди туда.
«Значит…»
– Мишенька, Мишенька, уже полдень, нам пора идти к Серому медведю, – будил Степнова дед.
Виктор медленно спускал с дерева на веревке тело Свалова, упираясь одной ногой в ветку, другой – в фюзеляж застрявшего в вершинах двух огромных кедров вертолета.
Тот стонал.
Подхватив тело Свалова обеими руками под спину, Михаил его аккуратно положил на мох. Лицо Алексея Алексеевича было усохшим, скулы стали выпуклыми, как и подбородок, с которого еще год назад свисали несколько жировых «подбородков», и из-за этого Свалов всегда просил его сбоку не фотографировать, чтобы их не было видно. А теперь болезнь его буквально съела, оставив обтянутый кожей скелет. А от лощености в его одежде, холености в лице остались только воспоминания.
– А там еще кто-то есть? – спросил Михаил.
– Месиво от летчика, – ответил Виктор, быстро слезая с дерева. – Фу, смотреть на него противно, чуть не вырвало, – спрыгнув с дерева, сказал Муравьев. – Давай быстрее отсюда, а то вдруг сейчас обвалится все это на нас. Мишенька, потащили, потащили его.
И, подхватив Свалова под ноги и руки, Степнов с Муравьевым понесли его обмякшее тело к поляне, на которую, скорее всего, и планировал приземлить вертолет погибший летчик, но, не рассчитав, врезался в вершины деревьев.
Положив тело Свалова рядом с каменной глыбой, Виктор приложил свое ухо к его груди. Сердце у него работало, дыхание было, ощупав ноги и руки, определил, что переломов нет.
– Э, Виктор, смотри. – Михаил указал подбородком на дерево, на котором висел вертолет.
– Не понял. – Дед вопросительно посмотрел на Степнова.
– Он здесь, видно, садился. – Степнов показал на середину поляны.
– И что?
– Или не рассчитал что-то при посадке, скорость или что другое, а может, чего-то испугался. Ветра-то нет
– Не понял, не понял, – привстал с земли Муравьев.
– Ну, вон березу срезал винтами. – Михаил кивнул на торчащий обрубок березы и валяющиеся под ним нарубленные ветки с кусками ствола.
– А там? – Виктор, не закончив фразы, прошел к середине поляны и стал осматривать землю. – Вот это да, Мишенька, да он здесь и приземлился. Вон какие глубокие следы оставил. Прямо врезался в землю колесами и проехал метра два-три вперед.
Михаил осмотрел глубокие колеи от следов, оставленных колесами вертолета. Потом прошел влево и присвистнул:
– Крови-то.
Виктор тут же подбежал к нему и стал осматривать землю. Серебристый мох был залит темно-красным кровяным киселем.
– Это медвежья кровь. – Муравьев указал на оставшийся глубокий след от когтей животного. – Куда ж это он его рубанул. Хотя нет. Если бы косолапого он винтом зацепил, то что-то здесь от него обязательно бы осталось: лапа, голова, в крайнем случае шерсть, – осматриваясь по сторонам, предположил Виктор. – Ага. А здесь ничего нет. И пошел по кровавому следу в лес.
Михаил присел и, дотронувшись до крови, стал поднимать палец, наблюдая за каплей, медленно с него падающей и тянущей за собой тонкую, тягучую ниточку.
Выстрела, который мог сделать из вертолета Свалов, он вроде бы и не слышал. Хотя они были с Виктором отсюда далеко и слышали что-то вроде шума. Но это так, вроде бы.
Поднявшись, Михаил стал небольшими кругами обходить залитый кровью мох, пытаясь найти хоть какое-то объяснение произошедшему. И делал это не зря, карабин «Вепрь» лежал метрах в пятнадцати от этого места.
– Мишенька, – окликнул Степнова, выходя из леса, Муравьев. – А его не винтами, как ты и догадался, а пулей, разрывной. Прямо в грудь. Вот он, был ранен и кинулся в лес.
– Кто же это? Свалов? – с удивлением посмотрел на Виктора Михаил. – Я карабин нашел.
– «Вепрь – триста восемь, супер», – рассматривая оружие, отметил Муравьев. – Хотел такой же иметь, но он мне не по карману. А теперь есть, – осматриваясь по сторонам, сказал старик. – Но не понимаю, Мишенька, только одного, Свалов на ладан дышит, а продолжает охотиться.
– Может, другого выхода у него и не было, – предположил Михаил. – Едет на свидание с твоим шаманом, а здесь медведь пасется. Ну, вот и стрельнул.
– А он – мастер по этому делу, – кивая головой, вздохнул Муравьев. – Только, Мишенька, все здесь не так было, не так. Ты же видел Свалова, как он изможден. Да и карабин у него другой, импортный, «Блазер», калибр девять и три. Стрелял в медведя кто-то другой. И не только в медведя, а и в их вертолет. Я там дырочку от пули видел. Где карабин лежал? Тут, ага. – Осматриваясь по сторонам, Виктор стал говорить шепотом: – Значит, скоро придет. И, похоже, он не один и добрался сюда или вертолетом, или с каким-то знатоком этих мест.
– Не Кузьма ли? – предположил Михаил.
– Он руки не пачкает. А ушел этот охотничек не к черному болоту и не к реке, а к Серому медведю. Значит, у них там сборище. А что его там может заинтересовать. – Растирая в руке мох, Виктор посмотрел на Михаила. – Шаман. Неужели и дорогу к нему знает? А зачем он ему?
– Вот именно, – согласился Михаил. – Они свое дело сделали, убрали Свалова с его дружками. Жека не с ними, а? – И, прищурившись, посмотрел в глаза Муравьеву.
– Так его, – открыв рот и смотря в глаза Михаилу, старик замялся.
– Мне приснилось, значит, Виктор Егорович?
– Говорить, смотрю, научился, и теперь давишь на меня. А я тебе, Мишенька, не апельсин. Зачем тебе, пришлому, все, что здесь бывает, знать, а? В город вернешься, такое наговоришь, что всю тайгу здесь через месяц ученые да бандиты вытопчут.
– А я, Виктор Егорович, о Жеке спрашиваю, не больше.
– Когда ты спал, прошел он мимо нас. А когда услышал мой разговор с бородачом, они пристрелили друг друга. Похоронил я их в болоте. В торфе они лучше сохранятся, если Кузьма придет и следствие устроит.
– Вот как.
– Вот так, Мишенька.
– Золотко ему с этими было нужно, – указав на карабин, сказал Степнов.
– Догадливый. И Свалова под общую гребенку убрали. Но им тогда, Мишенька, получается, я так и остался нужен. Секретное место о том золотом прииске я знаю. А те, услышав о нем, убрались в иной мир.
– А шаман, Витя, это твоя заманиловка?
– Пусть будет так, – вздохнул Муравьев. – Пусть будет так. Лучше к нему не ходить, а то, боюсь, он тебя ждет.
– Опять сказку сочиняешь? То сначала про Йипыг-ойка – Старика-филина мне сочинял, потом про Мис-нэ – лесную деву, то про унху – лесного духа.
– А мне ты, инвалид, зачем нужен был, а? – вопросом на вопрос ответил Муравьев. – Думаешь, Кузьма меня уговорил? Навряд ли, мне эти нужны были, а ты – лишний вес. Они за мной шли по следу, и только потом до меня дошло, если не убили, то клюнули по-серьезному. Мысли разные в голове блукали. И одна из них такая, Мишенька. Ты молод, а если Хромой Белке захочется свои знания сохранить здесь, на земле, то ему молодой их носитель нужен, а не старый, как я. Да и ума у тебя достаточно, чтобы в тонкостях его вед разобраться. А может, он знает и про Золотую бабу, где она таится? Трудно сказать, зачем он мне на ум предложил тебя.
– Не понял, – присел около Муравьева Михаил.
– Свалов пришел в себя, не слышишь? Стонет. Сейчас его забираем назад, к болоту.
– Витя, – ухватил за локоть Муравьева Степнов.
– Пули хочешь? – выдернул из его руки свой локоть, Виктор. – Он наша контрамарка в эту жизнь, понимаешь?
А они были умными. Шли за Виктором с Михаилом, как ищейки, шаг в шаг. И если бы Муравьев не предусмотрел этого, то уйти от них им навряд ли удалось.
Одного из них Михаил знал, но только в лицо. Его частенько видел в кругу Беса и Жеки, трясшего деньги «за спокойную жизнь» рыночных торговцев, кооператоров и таксистов. Парень невысокого роста, лет сорока пяти, пару раз отсидел за грабеж, но до сих пор не угомонился.
Второго, чуть повыше мужика, он не знал. Судя по тихому покашливанию, парень чем-то болен. Может, астмой, может… А может, просто много курит. Он тоже, когда курил, так кашлял. Но, что интересно, первый вооружен, а второй нет.
Михаил, провожая мужиков, идущих по его следу, оставленному час назад, обтерев со лба пот, вздохнул. Торопиться сейчас никак нельзя, так как любой треск веток у тех парней будет на слуху, а тогда уж неизвестно, чем может все закончиться. И, скорее всего, как и Жеку, их интересует золотой прииск Муравьева, а не шаман. Ему же не приснилось вчерашнее нападение Жеки на бородача, висевшего вниз головой.
Блин, неужели у Виктора уже совсем крыша поехала от испуга и он пытается доказать Михаилу, что черное – это белое, и – наоборот. А может, он и в нем видит врага? Сейчас послал его след натоптать, а в это время скрылся? Нет, нет, Виктор не из тех.
Поднявшись, Михаил, осматриваясь по сторонам, двинулся на вершину сопки. Мох, как белый ковер, сделанный из ваты, был мягок. Ноги приятно утопают в нем, шаг легок, и что самое удивительное, он не слышит хруста сухих веток, ломающихся под его тяжестью. Словно их здесь и нет, а может, у него слух ослаб?
Михаил соединил большой и средний палец и щелкнул ими. Звук был звонкий. И туман стелется под ногами, только под ногами на ширину не больше метра.
Степнов, отметив это, остановился и с удивлением начал рассматривать «белую дымку-подстилку», которая, как его тень, двигалась вместе с ним. Сделал несколько шагов в сторону, и все повторилось, но вдруг неожиданно почувствовал ломоту в мышцах ног.
«Влага, холод, вот где и так не вовремя это начало сказываться на мне», – невольно подумал Михаил и направился в сторону двух заваленных деревьев, где его ожидал Муравьев со Сваловым.
Споткнувшись о вылезшее из-под земли корневище сосны, Михаил упал на выставленные вперед руки. Не ушибся, это все произошло из-за того, что под ним стелется эта белесая полоса тумана. Оглянулся назад, и следующее, что удивило, следа от его ног не остается, словно идет над мхом. Но он хорошо чувствует, как проваливаются его ноги во мху.
– Ччччччч, Мишенька, – прошептал Виктор. – Куда их отвел?
– Туда, где мы были вчера.
– Далеко, – прошептал он. Нам пора, помоги. – И, надев на себя рюкзак, подхватил под руку Свалова, ожидая, когда справа от него встанет Степнов.
– Я сам пойду, – хрипло прошептал Свалов. – Ведите меня к шаману, а с Ченем да Мошкой потом разберусь. Не ожидал, что свои стрелять будут. Будьте внимательны, с ними Жека, страшный человек.
– Да, да, – двинулся вперед Виктор.
За ним медленно пошел Свалов, следом Михаил.
Туманная полоса растворилась, как и боль в мышцах ног. Шли вроде медленно, всего несколько минут, а уже – на обратной стороне сопки, разделяющей черное болото от каменной глыбы Серого медведя, а за ним стоит высокоствольная тайга. И идется по ее светлому мху легко, словно в теле и усталости нет, оно отдохнувшее.
Первое, на что невольно обратил внимание Михаил, на высокой сосне сидит птица. Знакомая. Но по очертаниям не глухарь и не коршун. Остановился, жмурясь, стал всматриваться в птицу сквозь пробивающиеся через ветку яркие солнечные лучи. Вроде птица, а может, и обломок одной из толстых веток, подумалось ему.
Но это была птица. Раскрыв крылья, она нырнула с ветки, подлетела к ним и опустилась на землю.
– Йипыг-ойка! – громко воскликнул Виктор и остановился, подняв руку вверх, тем самым требуя остановиться Михаилу.
– Ты за мною? – спросил Муравьев у филина.
Филин был крупным, ростом с человека. Он повернулся к ним, и Михаил чуть не воскликнул с испуга. Да, да, это была не птица, а человек. Его руки были сложены на груди, одежда на нем, как и его лицо, серые, только по очертанию подбородка, носа, глаз можно догадаться, где голова. А глаза у этого человека были огромные и круглые, как у филина, только не коричневые, а желто-серые.
На вопрос Виктора он медленно прикрыл их, словно соглашаясь, и, приложив свои ладони к подбородку, немножко наклонился.
– Что за колдовство? – быстро крестясь, вскрикнул Свалов.
Березка, росшая рядом со стариком-филином, не меньше удивила Михаила, чем Йипыг-ойка. Откуда она здесь могла взяться в сосновой чаще, где, кроме этого дерева и мха, больше ничего не росло?
Но березка, словно девушка, развела непонятно откуда появившимися снизу веточками, как руками, и, снимая с себя до этого невидимую шаль, открыла свое тело. Да это была женщина. По возрасту уже немолодая, одета в легкое пальто, непонятно из чего сделанное, рыбьей чешуи или мха.
– Галя, Гал-ля, Галечка! – Голос Виктора дрожал, но при этом становился звонче и звонче. И он прямо на глазах, вместо того чтобы двинуться к женщине, неожиданно для всех упал на колени, потом на живот, не выставляя вперед рук, чтобы хоть как-то смягчить свое падение.
Михаил бросился к нему, начал трясти тело деда, но оно было безжизненным, голова болталась из стороны в сторону, как и руки.
– Не тряси его! – приказал Свалов. – Ты что, дурак? Он потерял сознание.
– Да, да, – шептал ему в ответ Михаил, но никак не мог унять себя.
– Брось его, смотри! – сипло закричал Свалов.
И Михаил почувствовал резкий ледяной холод в ладонях, выпустил тело Муравьева из рук и отшатнулся назад, не понимая, кого он видит стоящим перед собой.
Это был Муравьев, только почему-то весь серо-белесый, словно покрытый тем самым туманом, который он видел совсем недолго под своими ногами.
– Прощай, – прошептал он Михаилу и двинулся к той женщине, говоря с ней: – Миснэ, Миснэ, а где моя Галюша? Миснэ. Ой, как ты похожа на мою жену. Галя, Галя, неужели это ты? Галюша!
Туман, поднимавшийся изо мха, стал закрывать их своим белесым пологом.
Йипыг-ойка, подняв руки, опустил их, и теперь перед ними стоял не человек, а филин. Он, взмахнув крыльями, с легкостью поднялся с земли и полетел в тайгу, а за ним скрылись белесые тени женщины и Виктора.
Сдавливая сильно застучавшие виски, Михаил громко застонал и упал на тело умершего Муравьева.
Выстрел Свалова не привел его в себя, только его душераздирающий испуганный крик: «Медведь, медведь!»
Михаил, не видя, кто гонится за ним и вообще гонится ли, бежал за быстро убегающим в тайгу Сваловым. Степнов старался не отставать от человека, который еще совсем недавно был изможденным от своей страшной болезни, съедающей все его органы изнутри. Но сейчас было просто невозможно поверить в это. Свалов бежал, как молодой парень, наполненный силами и энергией.
Высокорослый и открытый лес стал сменяться мелкими деревьями с большим количеством мелкой поросли ольхи, мох редеет, прячась в траве. Ноги проваливаются в мох и торф, покрытый листочками княженики, брусники. И шаг стал становиться узким, ноги все труднее и труднее вынимаются из него. И наконец Свалов упал в него, давая возможность остановить свой изнурительный бег Михаилу.
Громко дыша, он присел на торчавший из кочки согнутый ствол дерева. Он был, к счастью, толстым и крепким, еловым. Обернувшись назад, Михаил тут же вскочил с него и, ухватив за пояс руками Свалова, потащил его вперед, быстро говоря:
– Мишка, мишка, брось нас, брось. Мишка, мишка, ты погоди, погоди, зачем мы тебе? Зачем?
А болотный мох вязок и всасыват его ноги в себя все глубже и глубже.
– Что ж ты так, мишка, что ж ты… – все громче и громче кричал Степнов, таща на себе тело обмякшего Свалова. – Леша! Леша, хоть ты и сволочь, но ты приди в себя, у меня уже сил нет тащить тебя. Леша!
С трудом обернувшись, Михаил остановился и стал искать гнавшегося еще минуту назад за ним огромного медведя.
– Цок, цек, ци-цик. Зачем он тебе? – услышал слева от себя чей-то тонкий, звонко цыкающий, как у белки, голос Михаил.
– Кто ты? – спросил он и посмотрел в сторону голоса.
На согнутой березке сидела белка. Белка как белка, только по размеру с собаку, и даже большую собаку. И как только гнилой ствол березы ее держит?
– Как человек говоришь, – кряхтя, перекладывая обмякшее тело Свалова на кочку, тихо прошептал Михаил. – Стой! – с удивлением воскликнул Степнов. – Ты же белка?
Белка, хромая на заднюю ногу, слезла на кочку и, опираясь на палку, которую держала в передней лапе, замерла, смотря на Михаила.
– Так болен он. А за нами медведь гнался.
– Зачем его тащишь? Умер он.
– Глупости говорите.
– Цик?
– Он еще жив, просто болен сильно.
– Цок.
– Не цок, а цик, – вздохнул Степнов. – Пусть ответит за смерть моей семьи. Умрет – не с кого будет и спросить.
– Цик.
– Фу-у-у, – присел Михаил около тела Свалова. – Если это вы тот самый шаман, то кланяюсь перед вами и прошу, верните Виктора. Не знаю, как такое могло и произойти, – вытирая с глаз слезы, пытаясь не заплакать, громко икая, прошептал он. – Ему еще жить и жить. И этого, если можно.
– Ууууггрр. – Рев медведя, раздавшийся сзади, заставил Михаила вскочить на ноги. Ухватив тело Свалова, он снова кинулся бежать дальше.
В голове мутило. Было такое впечатление, что его мозгу не хватает воздуха. В затылке образовалась какая-то тяжесть, в глазах муть, иногда сменяющаяся какими-то образами, то деревьев, то древнего старика, то белки, которая, опираясь передней лапой на палку, идет рядом с ним. И хуже всего то, что она или он продолжает цыкать, и Михаил понимает, о чем он говорит. И не говорит, а требует, чтобы бросил он мертвое тело Свалова. Но Михаил не отвечает ему на это, а продолжает тащить тяжеленное тело Свалова только с одной мыслью, что он должен ответить за содеянное, и ему еще рано умирать в болоте или в пасти идущего за ними медведя.
– Стой. – Мощная сила остановила Степнова.
Подняв глаза, Михаил невольно отпустил обмякшее тело Свалова и удивился, какой высокий перед ним стоит старик. А еще больше его глазам. Человек перед ним, а глаза беличьи. И вместо бороды – усы, длинные и белые, как у белки, и опирается рукой на палку, а вместо ладони лапка беличья. Нет, нет, не лапка, а ладонь. Просто трудно как-то рассмотреть: то вроде лапка, то вроде и нет.
– Что ты хотел у меня попросить, Миша? – прошептал дед.
– Забыл, – развел руками Степнов. – Жену, детей можно вернуть.
– Не Бог я, – с грустью сказал дед. – Я всего лишь Белка.
– Белка или белка, в смысле?.. – не понимая, как спросить по-другому, прошептал Степнов. – Я же не эт-то, ну, как его, эт-то…
– А кто же ты, коль к лесным духам пришел? Зачем тебе шаман нужен?
– Эт-то… – Теряя силы, Михаил почувствовал, как его тело становится тяжелым, и он не в силах удержать его на ногах. – Эт-то, жить хочу.
– Живи.
– Что, ж-жить? – с трудом глотнул слюну Степнов.
– Ты еще не знаешь, кем.
– Эт-то почему? Не палачом, хотя так хочется им быть. Посоветуй, – посмотрел на старика-белку Михаил.
– Сам смотри, – цыкнула белка и побежала по веточке.
– Что? – не понял Михаил и, протирая рукой глаза, все никак не мог понять, что ему привиделось, хромая белка или старик-белка.
Но он видел, с каким трудом белка, перебираясь по ветке вверх, хромала.
– А где Виктор-то? – закричал он.
– С Мис-нэ ушел в страну духов.
Михаил, увидев перед собой лицо старика, отшатнулся и, упав на землю, прошептал:
– А мне что делать, шаман?
– Сам выбирай, – улыбнулся он, – продолжить его дорогу или гоняться за дождевыми пузырями, пытаясь проткнуть их, чтобы они исчезли.
– Но это невозможно и глупо, – глотая слюну, чтобы хоть как-то смочить горло, прошептал Степнов.
– Да? – с удивлением, полуобернувшись к Михаилу, прошептал шаман.
– Но я не хочу быть убийцей и шарлатаном.
– Не понял? – Лицо шамана сменилось лицом Виктора. – Это ты меня шарлатаном назвал?
– Ой, – испугался Степнов. – Витя, но ты же, именно ты привел сюда Свала с его убийцами.
– И что, Мишенька?
– Но они же должны ответить перед судом!
– Каким? – нагнулся как-то необычно плечом Муравьев.
– Ну. – Михаил развел руками и, понимая, что начинает по привычке противоречить себе, стушевался и сказал: – Ты, наверное, прав.
– Твоя беда, что ты веришь в слово, только не понимая, чье оно, – улыбнувшись, моргнув глазом, прошептал Виктор. – Но волка кормят его зубы и его сила. А человека?
– Я не понял, – с трудом глотнул слюну Михаил.
– А человека? – Теперь лицо Виктора сменилось на женское.
Михаил, увидев его, вздрогнул с испугу. Теперь перед ним было лицо погибшей жены Муравьева. Но и оно тут же переменилось, и перед ним уже была его жена, уставшая, бескровая.
– Настя! – вскрикнул он.
– Ты всегда был на краю пропасти и боялся с нее упасть. Не бойся этого, ведь они еще больше боятся, чем ты.
– Кто?
– Ты все еще боишься? – Лицо дочурки, сменившее лицо жены, вопросительно смотрело на папу. – Тогда пошли к нам.
– Доча, доча, а ведь они…
– Папочка, папочка! – ухватив Михаила за мизинец, закричал сын. – Пошли с нами. Зачем судишь их?
– А кто, кто это сделает, сынок, – обнимая Сашу, всхлипнул Михаил. – Я еще ничего не сделал, это, это…
– А кто ты? – Старик-белка цыкнул в ухо Михаила: – Не бери на себя не свое. Я не Бог, у него проси разрешения.
– Что? – закричал Михаил.
Холодная, как лед, слеза, покатившаяся по лицу, тяжесть на сердце, нехватка воздуха…
Теряя сознание, Михаил пытался что есть силы превозмочь свое бессилие, чтобы ухватиться за плечо растворяющейся в воздухе, как дымка, жены с детьми…
– Настя, Настя! – кричал он, задыхаясь. – Юля, Саша, Настя…
– Ты еще не закончил свой путь-ц-ц-ц, – прошептала нагнувшаяся над Михаилом большая белка. – А поэтому и не торопись, так как не заслужил ни того, ни другого мира. Живи и ищи-ц-ц-ц, ищи, ици, и-си-ци. – Голос белки стал превращаться в эхо и уходил, как волна, оставляя после себя рябь.
Холодный воздух заставлял Михаила сохранять уходящее тепло. Ища рукой одеяло, чтобы натянуть его на себя, он открыл глаза и тут же с испугу отпрянул назад, увидев заросшее лицо ханта. То, что это был сам Яшка Рыскин, он не ошибся.
Тот, широко улыбаясь, сказал:
– Пора, пора Миска, просыпаться. Кузя за тобой пришла, не отдает он нам тебя.
– Да, да, – щуря глаза, протер рукой сухие губы Михаил. – А где Витька?
– Ушел он к Мис-нэ. Сам знаес. Он и мне так сказала, когда тебя я забирала с Яшкой. Он меня и привел к тебе. Вот так, Миса. Иди с нами…
– Виктор? – удивился Михаил и, трогая свою бороду, все никак не мог понять, откуда она взялась.
– Седой ты стала, Миса. Саман тебя забрала, потома отдала нам. Во льду ты была, как сосулька, – сжав губы, покачал головой Яшка. – Когда я тебя забирала, он белкой пришла и сказала, чтобы ты помнила его последняя слова. Что она тебе сказала? Скажи!
– Нужно вспомнить, – прошептал Михаил, чувствуя, как тяжело ему удерживать открытыми глаза. – Кажется, «Живи и иди»…
В конце июня 1966 года кинооператор Олег Бероев вернулся в Москву из очередной командировки.
Незаметно подкатило двадцать семь лет. Друзья, с которыми в шестидесятом вместе поступал на операторский факультет ВГИКа, давно получили дипломы. А Олег, или – для друзей – Алик Бероев, всё переносил и переносил последние экзамены. Всё откладывал и откладывал получение диплома.
Давным-давно перевёлся он на заочное отделение, и вот уж пять лет работает оператором на «Центрнаучфильме».
В последние годы Бероеву и вовсе несказанно повезло. Жизнь свела с легендой – Владимиром Адольфовичем Шнейдеровым – ведущим телевизионного «Клуба кинопутешествий». Вот уж кто ценил Бероева. Ценил за ту же страсть, которой был одержим сам, – к путешествиям.
Страсть эта, вспыхнувшая в Альке в мальчишеском возрасте, казалась неугасимой.
Природу он обожал всякую. Алтайские горы, Селигерские озёра, Камчатские сопки, сплав по Енисею. За тягу к хребтам Тянь-Шаня даже получил шутливое прозвище – Бероев-Тянь-Шанский. Всё наполняло восторгом. Он бросался с места на место. Так гурман при виде обильного стола хватает одно блюдо за другим, боясь не напробоваться.
Олегу объясняли, что рано или поздно страсть к путешествиям, как и всякая страсть, должна иссякнуть. Ведь всё когда-то остывает. Даже солнце – источник всего живого – понемногу охлаждается. Таков закон природы. Такова же закономерность любой человеческой жизни.
Но вот уж десять лет кочует он по союзным долам и весям. И всё не может надышаться впечатлениями.
И по-прежнему, едва вернувшись из очередной поездки, он втыкает новую булавку в карту Советского Союза. Истыканную, будто вены наркомана.
Бероев жил взахлёб. Всё, чем увлекался, захватывало всерьёз и надолго. И в каждом новом деле стремился к совершенству. В стрельбе, боксе – выполнил мастерские нормативы; в верховой езде – запросто мог подменить на съемках каскадёра. Наверняка добился бы высоких результатов в спорте, если б над всем этим не довлела великая тяга к бродяжничеству.
Он легко находил новых друзей. Чаще всего приумножал их число в экстремальных экспедициях – там, где человек проявляется в полной мере.
Именно друзья закрепили за Бероевым репутацию вечного неуёмного бродяги.
Его любили женщины – за лёгкий нрав, азарт, весёлость. С этим парнем всегда было нескучно.
Олег, женолюб по натуре, отвечал взаимностью. Но к двадцати семи всё ещё оставался холост. Всякая жена жаждет стать главным в твоей жизни. А главным оставалась охота к перемене мест. И не было ещё случая, чтоб ради увлечения он отказался от нового путешествия. Потому место жены оставалось вакантным.
Вот и в июне 1966 года, по возвращении из Углича, он заметался по спёкшейся от зноя Москве. ВГИК опустел, и свалить что-то из залежалых экзаменов до осени было нереально. Разбежались друзья: кто на отдых, кто – с киногруппами.
К тому же зашли в тупик очередные отношения. Разорвать их напрочь, рывком, у деликатного Алика не получалось. Каждый день приходилось выслушивать новый ворох претензий, в которых, как в старых обрывках газет, давно не было свежей информации, зато с избытком – невыгоревших страстей.
Бероев пребывал в редком для себя пасмурном настроении. Рвался из опустевшей Москвы. Понимал, что документальные экспедиции давно разъехались по стране и неоткуда посреди лета взяться новому, чудесному предложению. И всё-таки гипнотизировал телефон.
И – загипнотизировал-таки.
В конце июня позвонил географ Игорь Тимашев, с которым сдружился после совместного путешествия в пятьдесят девятом году по Кодару.
– Алька, ты? Смотри-ка, в Москве! А я больше на всякий случай позвонил, – протянул хитрющий Игорь. – Дай, думаю, наберу от балды. Вдруг родной голос услышу.
– Не тяни! – поторопил Бероев. Игорь хмыкнул.
– Ну, если уж вовсе делать нечего! Вообще-то тебя Шнейдеров разыскивал. Пытался дозвониться. Но не застал дома. Вот мне перепоручил.
У Олега перехватило в горле. Он что-то поторапливающе рыкнул.
– Ладно уж, – смилостивился Игорь. – Только с тебя пузырь.
Как думаешь, существует слово на букву «Ы»?
– Ыстаннах-Хочо. Посёлок в Арктике!
– Скажи пожалуйста! – Игорь поразился. – А я б, хоть убей, не сообразил. Тогда Адольфыч прав, и – тебе карты в руки.
И уже другим, бодрым голосом предложил примкнуть к гидрогеологической экспедиции, направляющейся из порта Тикси в дельту Лены. Задача – через Оленёкский залив моря Лаптевых добраться до Ыстаннах-Хочо (Игорь намеренно с усилием выговорил диковинное название), где состоится закладка самой северной школы в Советском Союзе, и снять материал для «Клуба кинопутешествий».
– В каком ракурсе необходимо подать, тебя, само собой, учить не надо, – бросил Игорь. И всё-таки принялся инструктировать: – Образование проникло в самые недосягаемые уголки необъятной Родины. Якутята в нетерпении рвутся за парту.
– Это эвенкский посёлок.
– Значит, эвенкята рвутся, – не смутился Тимашев. – Выпускники всех педвузов страны дерутся за право распределиться в Якутию – дабы лично понести в массы… – Игорь сбился. – Так что – руки в ноги. Из Москвы вылетаешь до Хатанги. Оттуда – на Тикси… Да, – припомнил Игорь, – летите вместе с геологом.
– Кто такой?
– Откуда я знаю? Адольфыч диктовал что-то, да я по телефону не расслышал. А переспрашивать постеснялся. Геолог и есть геолог. Найдешь в аэропорту по рюкзаку и – что у них ещё? – борода да кайло? Ему на зимовье в дельту Лены. В Тикси вам обеспечат вертолёт. Адольфыч обо всём договорился. Сначала забросите геолога – до Зимовья, после тебя – до посёлка. Ну и – как обычно, по возвращении – все пляшут и поют. Шнейдеров писает кипятком от восхищения. Телезрители с открытым ртом прилипают к экрану. Очередной триумф кинооператора Бероева! Пам-пам-параба!..
– Будет резвиться! – оборвал песнь победы Бероев. – Руководитель экспедиции в курсе моего задания?
– Руководитель! – Тимашев поскучнел. – Вообще-то руководителем экспедиции – Потвин!
Выждал. Убедился, что фамилия эта Бероеву ничего не говорит.
– С говнецом мужичок, – неохотно признал Игорь. – Но выбирать не приходилось. Единственная экспедиция в те края. Тебя в неё геодезистом оформили. Ещё Шпаро, правда, пока в Тикси. Но тот со своими на мыс Челюскин летит. В общем, на месте разберёшься. Если Потвин заблажит что-нибудь, именем Шнейдерова козырнёшь, и – любой на изготовку! Проблем не будет!
У Бероева шевельнулся червячок. Уж больно благостен сделался вдруг Игорь.
– Так что, берёшься? А то мне ещё Адольфычу рапортовать.
Берется ли? Олег предвкушающе прикрыл глаза – судьба предвосхитила его желания. До Арктики он ещё не добирался. Бероев постоял у карты, с садистским наслаждением огладил пальцем точку под будущую булавку и бросился собирать вещи. Те, что совсем недавно разобрал.
Когда вечером позвонила подруга с предложением встретиться и наладить, наконец, непростые отношения, Бероев печально сообщил: увы! Вылетает на Север с внезапным редакционным заданием от «Клуба кинопутешествий». И рад бы, как говорится, увильнуть, но сам Владимир Адольфович Шнейдеров! А легенде отказать ну никак! В общем, сплошное «увы».
Должно быть, сквозь показную грусть проглянуло такое нетерпение, что на другом конце тихо выругались. Короткие гудки возвестили об окончании ещё одного несбывшегося романчика. Что ж! Тоже удача!
Сгоняв на студию за кинокамерой, штативом, аккумулятором и цветной плёнкой, упаковав всё это вместе с карабином, вечный бродяга Олег Бероев 10 июля зарегистрировался на рейс до Хатанги.
Зал ожидания на Хатангу оказался полупустым. Среди ожидающих посадки всё больше семейные пары, возвращающиеся на Север из отпусков, да несколько командированных – судя по чемоданчикам-маломеркам. А вот никаких геологов Олег не обнаружил. Зато перед посадкой нежданно для себя повздорил со статной холёной девицей, укутанной по носик в импортный пуховик. Она стояла в очереди в буфет как раз впереди Олега, под обстрелом мужских глаз. Тех самых, семейных. Укрываясь от спутниц, мужья исподтишка бросали на попутчицу робкие взоры. До ответных взглядов надменная красавица не снисходила, но по вздёрнутой головке было очевидно, что флюиды по адресу доходят и она привычно и охотно купается в мужском восхищении.
Бероев услышал позвякивание о кафель, посмотрел под ноги. Из-под утеплённых, облегающих брюк выглядывали легкомысленные туфельки на «гвоздиках».
Бероев невольно прицокнул.
Брюнетка чутко скосилась. Раскосые карие глазищи, к тому же увеличенные макияжем, скользнули по Бероеву с холодным недоумением.
– Каблучки, должно быть, затачивали, чтоб на льдинах не скользить, – не удержался весельчак Алька.
Брюнетка вновь глянула, сверху вниз. Она была, пожалуй, с Олегом одного роста. Но каблучок приподнимал модницу над землёй на пяток лишних сантиметров, как шпиль зрительно приподнимает над прочими зданиями собор.
– Что? У вас, в горах, женщины каблуки не носят? – сыронизировала она.
Олег удивился. Барышня явно приняла его за кавказца. В Алькиных чертах – широкий овал, крупный, как говорят – «корабельный», нос, усики над губой – если и угадывался кавказец, то скорее потомок старинного армянского рода Тер-Таманянцев. Но угадывался очень отдалённо и больше намёком. За горца его ещё никто не принимал.
– В горах наверняка не носят, – подтвердил Бероев. – Если только на Ленинских горах. Но и там, по-моему, на каблучках по сугробам не рассекают.
– Скажи пожалуйста, какие мы места знаем! – Девица прыснула.
Бероев утёрся.
– Слюна, надеюсь, не ядовитая? – Он принялся злиться. – Вообще-то прикрываться надо бы.
– Может, и паранджу прикажешь надеть?! Дай вам, абрекам, волю!..
– Достаточно всунуть кляп. – Запас добросердечия в Бероеве иссяк. Избегая склоки, он поспешил выйти из очереди.
Вслед донеслось победное хмыканье.
Определённо ей нравилось безнаказанно подтрунивать над мужчинами.
Веселье продолжилось в салоне. Когда Олег, с упакованной аппаратурой и карабином в чехле, подошёл к своему месту, в кресле у иллюминатора сидела кареглазка. С увесистым рюкзаком в ногах.
При виде соседа по буфетной очереди лицо её исказилось от возмущения. Она вскочила.
– Слышала, что кавказцы слов не понимают. Но нельзя ж быть настолько назойливым! – процедила она. – Кадриться он затеял!.. А ну выпустите! И впредь попрошу забыть…
Оглашенная девица оттолкнула Олега. Перебралась на свободное кресло через пару рядов.
Уложив оборудование, Бероев прикорнул с намерением поспать. Из опыта знал, что в экспедиции сон про запас лишним не бывает.
Через час полёта объявили, что Ил-18 к месту назначения не прилетит. В Хатанге ремонтируется посадочная полоса.
Кругом зашумели.
Олег придержал за руку стюардессу.
– Девушка! А что, к ремонту приступили сразу после нашего взлёта?
Смешливая девчушка хихикнула.
– Да нет, по метеоусловиям закрыли. В ясную-то погоду на короткую полосу садимся.
Олег подманил её поближе.
– Просительная просьба. Как только узнаете, куда посадят, тут же конфиденциально… Как путешественник путешественнику…
– Как раз сейчас согласовывают. Скорее всего, в Амдерме сядем, – доверительно шепнула стюардесса и отправилась дальше по рядам.
– Он шёл на Одессу, а вышел к Херсону, – промурлыкал Олег – в полной растерянности. В самом деле, угодить вместо Тикси на море Лаптевых на побережье Карского моря совсем не то же самое, что вместо Москвы приземлиться в Ленинграде.
Бероев пригорюнился.
Похоже, срывается задание. Формально его вины нет. Но кто говорит о вине, когда получено задание. Оно либо выполнено, либо нет. Невозможность выполнить – всего лишь смягчающее обстоятельство, относящее тебя в ранг неудачников и недотёп.
Кто-то опустился на соседнее кресло. Олег скосился. С удивлением обнаружил, что вернулась бешеная кареглазка. Опасливо отодвинулся.
– Только сейчас дошло – вы же кинооператор! – поделилась она откровением.
Ткнула пальцем на упакованную аппаратуру.
– Тот самый, конечно! Мне говорили, что лечу с каким-то киношником. Крутила, крутила башкой…
Олег промолчал, выжидая. Он, в свою очередь, сообразил, что перед ним геолог.
– А я-то с какого-то перепугу решила – нацмен! – Она заискивающе хихикнула. – Такие приставучие! Вообще без комплексов. Дети гор!
– Бероевы мы! – гортанно представился Олег. Девушка, поняв, что опять брякнула невпопад, осеклась.
– Чёрт! Что за день – всё лажаюсь и лажаюсь, – пожаловалась она. – Меня Виталина зовут. Виталина Ташевич. Родители мальчишку хотели. Даже имя приготовили. На меня и налепили. Вообще-то геолог я ещё тот. Только что «Губку» закончила. Лечу к мужу в экспедицию… – Теперь, стараясь загладить буфетное хамство, она затараторила без умолку: – Он доцент, у меня курсовую вёл. И тут мульку бросили, что в дельте Лены вроде нефть может быть. А он один из первых предсказал. Ещё за пять лет. В лекциях даже нам про это читал. Первым и сорвался. Теперь меня следом вызвал. Представляете, найти нефть в Якутии?! Это ж на всю жизнь – первопроходец! Как орден! – Она требовательно скосилась. Бероев продолжал отмалчиваться.
Тупое равнодушие попутчика наполнило Виталину новым раздражением.
– Да вы напрягитесь! Нефть в Якутии!.. Неужели не доходит? Просто убожество какое-то! – констатировала она, разочарованная. – Как вы вообще с такой узколобостью ВГИК закончили?
– А я и не закончил, – обрадовал её Бероев.
Виталина удовлетворенно фыркнула – дескать, ничего другого не ожидала.
Отругиваться Бероев не стал. И без того увидел, что девчонка смертельно напугана.
– Куда ж нас теперь привезут? – заискивающе спросила она.
– Должно быть, в бухту Диксон. – Удержаться от подкола Олег не смог.
Виталина сглотнула.
– А это далеко?
Олег скрыл усмешку: могучие геологи пошли. Всесторонние. На шпильке.
– В общем, не так чтоб очень. Диксон – Карское море, Тикси – море Лаптевых. Соседи по коммуналке! Если достать упряжку, за месяц-другой, глядишь, доберёмся.
– Хватит ваньку валять, умник! – рассердилась Виталина. – Не знаешь сам, так и катись!
В Амдерме выяснилось, что дальше везти пассажиров никто не собирается. Сгрузили – и с глаз долой, из сердца вон. Но к этому Олег оказался готов. Заветный блокнот с рукописной надписью на обложке – «Блатовод» – уже лежал в запасном кармане.
К 27 годам Бероев был достаточно опытен. И знал, что главная сила любого документалиста не в умении выставить фокус, установить ракурс; не в сноровке, с какой преодолеваешь водные и горные препятствия. А в телефонной книжке, которая распухает по мере приобретения связей.
После приземления Бероев прошёл напрямую к начальнику аэропорта и через него созвонился с руководителем главка в Министерстве гражданской авиации, которому пару лет назад случилось помочь. Объяснив ситуацию, попросил об ответной услуге.
– Хороша услуга, – раздалось на том конце провода.
– Если открытие школы в Арктике не пройдет в эфир, начнутся разборки, – деликатно напомнил Бероев. – Не сам же я себя в Амдерму вместо Хатанги забросил.
– Ладно, не дави. Без тебя мозги пухнут.
Связь прервалась.
– Отказал, конечно, – констатировал начальник аэропорта. – Да и немыслимо – самолёт за здорово живёшь найти. К тому же аэропорт наш по метеоусловиям закрываем. Сам видишь. – Он показал на свинцовое небо за стеклом. – Разместим, конечно, в гостинице, чин по чину. А дня через три-четыре, если повезёт…
– Вот что, – перебил Олег. Вытащил из карандашницы листочек для записей. Набросал пару предложений. Вернул на руководящий стол. – Со мной девушка, геолог. Когда подтвердят насчёт самолёта, пусть нам передадут так, как здесь написано, – по тексту. Сделаешь?
По лицу его скользнул весёлый лучик.
– Блажен, кто верует, – раздалось вслед.
В ожидании ответа из министерства Бероев решил прогуляться к морю. Виталина, боявшаяся оказаться брошенной, вызвалась составить ему компанию.
Прогуливаясь мимо притопленной баржи, они вышли к скалам, о которые где-то внизу, в тумане, билось с рёвом Карское море. Истошно орали невидимые чайки.
– По-моему, нам здорово повезло. Нежданно-негаданно ещё одно море увидели, – порадовался Олег.
– Это называется – повезло? – Виталина шла, вцепившись в спутника. Легкомысленные туфельки она сменила на замшевые сапоги – с каблуком пониже и потолще. Но и он то и дело подворачивался, то попадая меж камней, то застревая во мху.
– Конечно. Садись на скалы да грейся себе на полярном солнышке.
– Солнышко ты где разглядел? – Виталина подрагивала под студёными порывами ветра. В самом деле, они оказались посреди сплошного марева, так что свинцовая кромка меж небом и морем была едва различима. Да и скалы будто парили в промозглом воздухе. – Господи! Как же здесь люди-то живут?
– И здесь живут, и на Тикси живут. А геологи – мало этого – ещё и по тайге шастают.
Девушку перетряхнуло.
– А вот ещё полюбуйся – образчик наскальной надписи. – Бероев подкрутил бинокль, протянул попутчице. – Должно быть, от первобытных предков осталась.
На крутой базальтовой скале вкривь шла выведенная жёлтыми буквищами надпись: «Паскудина ты, Амдерма! Чтоб тебе…» Похабная часть утянулась за поворот скалы.
– Хамьё и быдло! – процедила Виталина. – Скажи ему на скалу просто так залезть – передрейфит. А вот чтоб похабень по себе оставить, чем угодно рискнёт.
Проходивший мимо лесовик-трёхтысячник протяжно прогудел.
– Кому это он? – заинтересовалась Виталина.
– Так отдают гудок по погибшим кораблям.
Виталина поднялась.
– Знобит что-то. Как думаешь, может, хоть в Москву назад отправят… Никак к нам?
В ватнике, наброшенном на китель, к ним спешил взъерошенный начальник аэропорта.
– Кто из вас геолог Ташевич? – вопросил он.
Виталина, переменившись в лице, кивнула.
– Для вас сообщение. Завтра утром прибудет самолёт, чтоб перевести вас на Тикси.
Совершенно ошеломлённая Виталина сглотнула.
– А кто… приказал? – выговорила она.
– Команда из Москвы, – уклонился от ответа начальник аэропорта. Припал к уху Бероева. – А ты силён. Сам замминистра распорядился борт изыскать… Ну, побежал! Попутчиков вам пошукаю.
С озабоченным видом, выдирая микропорки из клейкой грязи, он поспешил вперёд.
Виталина с гордым видом обернулась к Бероеву. Показала язык.
– Надо же, как любит. – Она озадаченно повела головкой.
На другое утро, 18 июля, самолёт Ил-14 стартовал на военный аэродром Тикси.
Едва взлетели, Бероев показал вниз, на скалу, на которой сидели накануне.
Из-под воды торчали проржавелые обломки затонувшего на рифах буксира. Выше, на скале, крупными жёлтыми буквами были выведены фамилии, с одной и той же датой смерти.
– Похоже, надпись оставили те немногие, кто выжил, – догадался Бероев. Виталина зябко поёжилась.
Причудливо арктическое лето. Взлетели из Амдермы в сплошном свинце.
По соседству – в Тикси – приземлились при штилевом море и под палящим солнцем. Даже символ порта – каменный, промёрзший насквозь якорь, казалось, отогревается в тепле. На рейде красовались океанские корабли – ледокол привёл первый караван.
Возле двухэтажного здания гостиницы «Маяк» на вытоптанной площадке рубились через сетку в волейбол. Совсем как в июльской Москве – в кедах, плавках и маечках.
Игроки, бросив игру, сгрудились, разглядывая жидкую цепочку прилетевших. При виде статной, броской Виталины волейболисты оживились, приосанились. Замахали приглашающе. Виталина закивала в ответ.
Усталая, помятая администраторша гостиницы долго водила пальцем по списку подлежащих размещению.
– Нету, – посочувствовала она. – Экспедиция Шпаро есть. Вот – до мыса Челюскин полетят. А остальные… Так, должно быть, вам в общежитие надо! – сообразила она. – Здесь только которые по спискам. А туда всех подешевле селят.
Впрочем, удостоверение кинооператора подействовало безотказно: на Бероева и Виталину выделили по койке в двухместных номерах – мужском и женском.
А когда Олег пустил в ход особый аргумент – буклет с актёрами «Мосфильма», – в загашнике обнаружился одноместный номер. Виталина встревожилась.
– Забирай себе, – не споря, отдал Олег. – Мне всё равно по делам бегать. Придётся пропавшую экспедицию разыскивать.
Обрадованная Виталина подхватила рюкзак:
– А я в волейбол пока поиграю. Старые кости разомну.
Дурёха разудало подмигнула сорокапятилетней администраторше. И та, помрачневшая, отвела глаза, пожалев о напрасно отданном резерве.
Бероев наскоро помылся под прохладным душем, натянул свежую рубашку.
Уложился он в какие-то двадцать минут. Но когда вышел из гостиницы, Виталина уже варилась в волейбольной гуще – в раздельном купальничке она распоряжалась своей мужской командой. Все мячи летели в неё, и она азартно принимала, подпрыгивая. При каждом прыжке полные груди аппетитно колыхались.
На пустовавшей прежде судейской вышке разместился бритоголовый мужчина с раскрасневшимся под полярным солнцем лицом. На вышку он забрался, должно быть, судить. Но, засмотревшись на прыжки Виталины, то и дело забывал объявить счёт.
Посёлок Тикси казался вымершим. Как всякий арктический посёлок, разнообразием архитектуры не баловал.
По центру, как положено, заасфальтированный пятачок с традиционным Лениным перед зданием советско-партийных органов и выцветшим плакатом на фасаде – «Никто не забыт, ничто не забыто. 1941–1945», за ним – Управление флотом Тиксинского морского порта – градообразующее сердце всего посёлка.
Далее Бероев, справляясь у редких прохожих, свернул на улицу Севморпути.
Идти пришлось вдоль двухэтажных домов: ядовито-жёлтых и ярко-синих, – стоящих на подзатопленных сваях. Как успел узнать Олег, в яркие цвета дома красят, чтобы зимой, в пургу, легче было различить собственный дом. А для верности и верёвки меж ними протягивают. Впрочем, красили, похоже, давным-давно, потому что штукатурка слезала по стенам хлопьями, будто старая змеиная кожа. Зато перед домами чья-то истомившаяся по красоте рука посадила низкорослые ивовые кустарнички вперемежку с жёлтым мытником.
А вот за следующим поворотом следов человеческой заботы не оказалось вовсе. У покосившихся заборов были навалены кучи слежалого мусора и грязно-серые ломти льда. Лёд в летней Арктике тает со скоростью три сантиметра в сутки и растаять полностью до новых морозов не успевает.
Исчезла и улица. То есть градостроительные границы её, обозначенные столбами, сохранялись. Но идти приходилось по самой серёдке, балансируя по дорожке из перевёрнутых ящиков, кирпичей и досок. Причудливую конструкцию проложили поверх слякоти, проступившей из вечной мерзлоты.
Бероев уж отчаялся разыскать здание общежития, когда при очередном повороте упёрся в дощатый барак, правая, покосившаяся сторона которого зияла гнилыми, без стёкол рамами. Зато над уцелевшей частью красовалась крупная, под стеклом табличка – «Общежитие Управления флотом ТМП». Внутри тёмного коридора потянуло запахом плесени и сыростью.
Коридор пустовал. Но в ближайшей от входа большой, на десяток панцирных коек, комнате сбились люди в свитерах и штормовках.
На скрип двери обернулись.
– Здравствуй, пропавшая экспедиция. Пол-Арктики облетел, тебя разыскивая, – с порога пошутил Олег. Хотя вид сваленного в беспорядке оборудования и скаток повода для веселья не прибавлял.
– Ещё денёк-другой – и впрямь пропадём. – Худощавый бородач подбросил в чадящую печь поленце.
Олег – общительный, улыбчивый – быстро перезнакомился со всеми. А вот начальника экспедиции товарища Потвина увидеть не довелось. Ему с усмешкой разъяснили, что Потвин, затолкав экспедицию в барак, сам поселился в гостинице. Поближе к начальству, чтобы «держать руку на пульсе».
– Как раз неделю и держит, – уточнил бородач. – Ещё две-три таких же недели с рукой на пульсе, и можно прямо из барака назад в Москву. Сезон вот-вот потеряем. В общем, в переводе с матерного, организация на грани провала.
В гостиницу Олег вернулся ближе к вечеру. Правда, с добычей. Как члену экспедиции ему выделили новенький комплект армейского оборудования.
Смеркалось. Волейбольный пятачок опустел. Зато в фойе гостиницы и в буфете стало многолюдно.
От администраторши Бероев узнал, что Иван Павлович Потвин размещен в полулюксе на втором этаже. На стук в дверь выглянул тот самый бритоголовый с судейской вышки. В белой, с несвежим воротничком рубахе, из-под расстёгнутых верхних пуговиц интенсивно пёрла густая растительность.
Одутловатое красное лицо будто распарилось. Потянуло коньячным запашком.
– Что угодно? – недружелюбно спросил он, загораживая собой вход.
– Мне угодно видеть начальника экспедиции Потвина, – в тон ему отреагировал Олег.
Мужчина демонстративно поморщился, скользнул, будто ненароком, по часам «“Сейко” рублей за двести», – подметил Бероев. – У вас что-то срочное? А то я занят – к завтрашнему заседанию в пароходстве готовлюсь.
– Впустите, впустите, Иван Палыч! – послышалось изнутри. – Это же как раз Бероев. Я вам рассказывала. Заходите, Олег Павлович!
Потвин неохотно посторонился. За уставленным вином и закусками столом на кровати сидела Виталина – в блузочке, подпорченной винным пятном. Вплотную к кровати был подставлен стул.
– Держите руку на пульсе? – усмехнулся Бероев.
Потвин нахмурился с начальственным недоумением.
– Я нахожусь там, где считаю нужным для дела, – отчеканил он. – А вот ты как геодезист должен перебраться в общежитие к остальным членам экспедиции. И желательно прямо сейчас.
– Для кого желательно? – недобро уточнил Бероев. Руководитель экспедиции ему не понравился. К тому же он оказался из ненавистной Олегу породы хамоватых тыкальщиков. Сухо и коротко он напомнил, с каким заданием и кем прислан. И что именно в свете этого задания должен обеспечить товарищ Потвин. Потвин побагровел.
– Узнаю вгиковское хамство. Через неделю прилетит экспедиционный Ли-2, забросим и вас.
– Это как? Там есть посадочная площадка?
– Значит, договоримся с вертолётчиками. В общем, целая экспедиция ждёт. И вы подождёте.
– У меня нет времени терять время, – заупрямился Бероев. Он уже увидел, что Потвин о нём и его задании попросту забыл. – Через неделю я должен быть в посёлке, на открытии. Если не организуете вы, решу сам.
– Это как же? Если каждый геодезист начнёт бегать по советско-партийным органам…
– Я не стану бегать. Просто решу, – обрубил Бероев.
Потвин спохватился. В самом деле, от выскочки-киношника запросто можно схлопотать неприятности.
– Ладно, – процедил он. – Завтра прозондирую. Может, дня через два-три удастся что-нибудь для вас найти.
– Честь имею. – Олег кивнул.
– Пожалуй, и мне пора. – Виталина, к огорчению хозяина, поднялась. – Тяжёлый перелёт, знаете. Ноги не держат. Да и у вас с утра новые хлопоты. Так что спасибо за угощение… Олег Павлович, я ведь до зимовья с вами еду?
– Даже не думайте! – Потвин возмутился. – На каком-нибудь дырявом катерке да по студёным «Лаптям»… Брр! Да и волейболисты мне не простят, если капитана команды отпущу. Через неделю раздобуду вертолёт. Доставим вас на зимовку – в лучшем виде. По времени так на так выйдет. Зато без проблем. Договорились?
– Это как уговаривать будете. – Виталина ухватила Бероева под локоток. Дружески помахала пальчиками хозяину.
Потвин раздосадованно развел руки. Но удерживать соблазнительную гостью при постороннем не решился.
По сумеречному коридору, мимо сломанного титана, они дошли до номера Виталины. От мокрых полов тянуло тяжёлым запахом влажной уборки.
– Спасибо, избавитель, – лукаво шепнула Виталина, прощаясь. – Уж и не знала, как ускользнуть.
– Обращайтесь, – кивнул галантный Олег. Хмыкнул. – Но только если и впредь собираешься фланировать перед мужиками в бюстгальтере на китовом усе, от поклонников придётся отстреливаться. Или уж сразу сдаваться.
– Хамло! – отреагировала довольная Виталина.
Когда-то Бероев застудил ноги, провалившись под лёд на Байкале. С тех пор время от времени досаждала боль в коленях. Помянув недобрым словом сырость общежития, Олег извлёк из походной аптечки мазь со змеиным ядом. Раскрыл. Закатал адидасовские брюки.
В дверь коротко стукнули. Бероев не успел спустить штанины, как в комнату ворвалась Виталина. Втянула носом воздух. Разглядела изображение змеи на этикетке.
– Тебе что, внутри яда не хватает? – не преминула съязвить она. – Я чего подумала? Пойдем погуляем. Когда ещё в вечернем Тикси окажешься. А так будет чем похвастать. Вчера – Амдерма, сегодня – Тикси. Девчонки в общаге от одних названий обзавидуются.
– Может, дашь сначала портки поправить? – огрызнулся Бероев. – Бесцеремонная ты всё-таки девка.
– Жду в фойе. – Виталина со смехом захлопнула дверь.
Солнце висело на ночном небе, освещая всё вокруг. Как и в Амдерме, над морем стоял надрывный чаячий клёкот.
Олег с Виталиной прогуливались по центру Тикси, избегая грязных заулков. Но даже в центре чавкала и прилипала к обуви слякоть и грязь.
– Что поделать – распутица, – глубокомысленно изрекла Виталина. И невольно зацепила то, что не первый год свербило Бероева.
– Распутица! – повторил он едко. – Я пол-России объехал. Леса, горы, тайга, реки-моря-озёра, теперь тундра. Снегов, ливней, штормов с лихвой хватил. А вот распутицу видел только в человеческих жилищах! Где человек, там и слякоть. Выходит, в нас она. Объявили себя царями природы, да и гадим вокруг! А если природа такого царька однажды коленом под зад – о том и мысли нет.
Он смутился – опять занесло.
– Чудной ты, Олежка! – протянула озадаченная спутница. – Пожалуй, я в самом деле до зимовья вместе с тобой поеду. Всё лучше, чем неделю в этом сраче высиживать.
– Вот это образцово-показательная жена! – громко восхитился Бероев. – По волне и стуже – к дорогому мужу! Что там декабристки!
– Какая ещё декабристка? Всё равно когда-то да придётся, – невесело отшутилась Виталина.
Когда вернулись на площадь перед гостиницей, Бероев заметил Потвина. Лёжа животом на подоконнике своего номера, он вглядывался вниз.
Бероев с силой притянул к себе девушку. Склонился, будто в поцелуе. Виталина дёрнулась возмущённо.
– Цсс! – предупредил Олег. Глазами показал на окно. Засмеялся. – Удачненько срослось. Теперь он всё сделает, чтоб меня поскорее сплавить. Только имей в виду: если и впрямь хочешь со мной уехать, не сболтни об этом Потвину. Иначе оба в Тикси застрянем. Поняла?
– А то! Чукча не дурак. Чукча – геолог. – Виталина подмигнула.
Вышло даже быстрее, чем надеялся Бероев. Потвин заявился на другой день до обеда. В костюме. Деловитый. Разящий одеколоном «Шипр».
– Я уже прокачал ситуацию в пароходстве. И попал в цвет, – с важностью сообщил он. – Вечером отходит катер, как раз до твоего посёлка. Отбуксируют туда баржу с годовым запасом продуктов для смешанного магазина и стройматериалами для той самой школы. Удалось договориться насчёт тебя, хоть и пришлось попотеть. Катер «Ястребок» райпотребсоюза. Живо собирайся. И имей в виду: я своё сделал. Опоздаешь – с тебя и спрос.
К вечеру погода вновь переменилась. От летнего разморёна не осталось и следа – как не было. Небо – накануне насыщенное ослепительной голубизной – помутнело. Портовые здания подтаяли в тумане. С моря потянуло порывистым, обжигающим ветром. Неснятую волейбольную сетку рвало и мотало. Мокрый песок взлетал, будто мошкара, и хлестал по глазам.
Нужное судно Бероев нашёл не сразу. Жизнь на портовых причалах кипела. Под погрузку-разгрузку встали прибывшие с караваном лесовозы. Выгружалось оборудование и вездеходы, грузились в трюмы связки брёвен. Визг лебёдок, гвалт, матюги грузчиков.
Лишь у дальнего причала отыскался «Ястребок» – спичечный коробок на фоне океанских судов. Пришвартованный катер, на корме которого громоздились четыре огромные 400-литровые бочки, мотало на стылых волнах. Кранцы из автопокрышек постукивали о мокрые доски причала. На берегу была свалена куча из метиза. Ветер бился в неё, норовя разрушить, отчего шум моря смешивался с металлическим грохотом. По сходням сновали несколько якутов, перетаскивавших метиз в трюм. Они подбегали к куче, хватали в охапку кастрюли, тазы, бельевые баки и, придерживая подбородком, возвращались на борт.
На причале Бероев разглядел две нахохлившиеся фигуры. Кутался в брезентовый плащ Потвин. Подле него, на уголке потёртого фибрового чемодана, сидела сгорбившаяся баба в демисезонном пальтишке и слежалом пуховом платке, краем которого она закрывала лицо от пронизывающего ветра. Сам Олег принарядился в новенькое армейское обмундирование. Ловко на нём сидевшее, а главное – удобное, не стесняющее движений.
При звуках шагов Потвин обернулся, с деланым радушием протянул руку Бероеву.
– Проводить пришёл. Лично, так сказать, убедиться, что всё в порядке.
Олег спрятал усмешку. Ещё бы не в порядке. Потвин явился убедиться, что катер отчалит без Виталины.
Из рулевой рубки на седловатую палубу то ли вышел, то ли выпал костистый человек в бушлате и морской фуражке. Он ухватился за мачту, покачался, налаживая равновесие.
Не выпуская мачты, пнул сапогом подвернувшегося якута.
– Чурки хреновы! Только под ногами путаются, – разнесло ветром – вперемежку с отборным матом.
Покачиваясь, он добрался до борта. Вгляделся в людей на причале. Прокашлялся.
– Я – капитан катера Моревой. Сказали, будто посудомойку пришлют, – в никуда сообщил он.
Женщина поднялась. Коренастая, крепкая. На отёкшем лице обнаружились нелепые солнечные очки.
– Вершинина я! – угрюмо представилась она. – Надеждой Фёдоровной кличут. Можно просто – Фёдоровна. От морпорта на сезон прислали. Стажа для пенсии добрать. Могу и по чистоте помогать.
Моревой, не ответив, всмотрелся в мужчин.
Потвин выступил вперёд.
– Это кинооператор Бероев, – представил он Олега. – Попутчик ваш до посёлка.
Моревой напряжённо соображал.
– Вас должны были предупредить в порту, – напомнил Потвин.
– Предупреждали – не предупреждали. Может, и предупреждали… Да и хрен бы с ним… Гена! – представился он свойски.
– Олег! – ответил Бероев.
– Виталина! – послышалось сзади. Виталина в штормовке и полусапожках, тяжко отдуваясь, опустила на землю объёмистый рюкзак.
– Бежала. Боялась опоздать! – сообщила она.
Потвин посерел:
– Витали!.. Да что вы надумали? Обо всём же договорились! Вы на море гляньте. Хорошая волна перевернёт – и с концами.
– Это да. Это как не хрен делать, – согласился Гена. Море и впрямь свирепело. Катер постукивало кранцами всё энергичней.
– Говнюк не появлялся? – поинтересовался вдруг Моревой. Пассажиры на причале озадаченно переглянулись.
– Да не о вас я, – успокоил их капитан. – Механик мой запропал. Такой уркаган! Тюрьма по этой падле плачет.
– Замучаешься сажать! – ответили ему. Стоящих у трапа окатило густым сивушным духом. Подле них покачивался выступивший из темноты очень крупный мужик в бушлате, в болотных сапогах. Маленькие глазки на бурой, распаренной физиономии затянуло пьяной поволокой.
– Толян Вишняк, механик и штурман этой галоши, – представился он. Сжал волосатый кулачище. Икнул. К сивушному перегару добавился сильный чесночный дух. – Насчёт волны – не боись, сухопутные салаги! Мореманы в болотах не тонут! «Лапти» ваши мне как два пальца!..
По трапу сбежали два якута – за остатками посуды.
Толян насупился.
– Копаетесь, звери?! – Подобно капитану на палубе, он попытался долбануть сапогом по пробегавшему мимо якуту. Поскользнулся. Пьян он был просто изумительно.
– Ничего! Их же двое. Капитан как будто потрезвее, – неуверенно успокоила то ли других, то ли себя Виталина.
– Отчаливаем спехом! Вот-вот Боден заявится! – выкрикнул Моревой.
И будто накликал: из свинца, накрывшего Тиксинскую бухту, вынырнул портовый катерок.
На палубе, ухватившись за мачту и широко расставив ноги, стоял приземистый, с окладистой рыжей бородой крепыш.
Поравнявшись с «Ястребком», приложил к губам рупор.
– Внимание всем! Говорит капитан порта! В связи с ухудшением погоды порт закрывается. Выход в море всем типам судов запрещаю. Приближается шторм. Повторяю! Выход в море по погодным условиям запрещаю! Все разрешения на выход в море отменяются до завтра! – Катерок продолжал идти вдоль побережья, растворяясь в тумане. Бас бородача глох вдали. – Внимание! Выход в море запрещаю!.. – донеслось совсем слабо.
– А во… тебе! – Толян, нещадно матерясь, полез на борт.
– Отчаливаем! – Подбежавший капитан потянулся к трапу. Увидел сбившуюся группку. Вспомнил. – Живо на борт!
Четверо остолбенели, увидев то, что не так заметно было со стороны. Похоже, капитан был не трезвее своего механика.
– Ну что? Плывёте или – пошли вы?..
Он взялся за трап. Вершинина подхватила чемоданчик и грузным шагом взошла на борт. Бероев колебался. Такого не ожидал. Экипаж из двух пьянющих мужиков на катерке в штормовом арктическом море – явный перебор. Но и сорвать задание было нельзя. Положившись на доброго своего ангела-хранителя, Олег подхватил перевязанную аппаратуру.
– Не поминайте лихом! – крикнул он разудало. Помахал остающимся.
– А рюкзак девушке поднести, кавалер? – пискнула Виталина.
– Думать забудь, дурёха! – рявкнул Бероев. – Это ж пекло!
– Пекло, Виталиночка! Ещё бы не пекло! – подхватил Потвин. – Сама погляди! А в гостинице-то уютно! Портвешок на двоих.
Он попытался ухватить Виталину за талию.
Может, она б осталась. Но, услышав про портвешок на двоих, своенравная девчонка решилась и, вырвавшись из рук Потвина, последней взбежала на борт.
Трап подняли. Капитан вошёл в рулевую рубку. Следом ввалился механик. Мотор добавил оборотов. Берег растворился в тумане. Необратимое свершилось.
Трое безнадзорных пассажиров растерянно переглянулись.
– В каюту, что ли? – предложил Олег. Носовая каюта была перегорожена деревянной перегородкой. Дальняя, обжитая часть состояла из двух кроватей, на которых в беспорядке были разбросаны мужские вещи. Передняя с пристёгнутыми нарами пустовала.
Едва покидали багаж, как катер подбросило, будто автомобиль, с разгону угодивший в дорожную яму. В следующую секунду всех троих потащило к правой стенке.
– Накренило, кажись? – опасливо догадалась Вершинина.
– Они что там, штурвал потеряли? – вымученно пошутила Виталина.
Бероеву почудилось, что в завывания ветра и волн вкрапились обрывки надрывных выкриков. Он метнулся наружу. За ним выскочили женщины. Кто-то из них ойкнул.
По пустой палубе среди потоков воды катались капитан и механик – мутузя друг друга. С ощерившимися, искажёнными ненавистью лицами. Капитан Гена, запрыгнув своему механику на спину, изо всех сил сдавливал ему горло.
– Удавлю, паскуда! – хрипел он. – Это тебе не пацанов топить!
Но крупный Толян перевернул Гену и подмял под себя.
– Сам сдохнешь! Выброшу за борт! Одним больше – одним меньше! – пообещал он.
Ухватив капитана за волосы, приподнял голову, чтоб садануть затылком о палубу.
Гена как мог изворачивался, силясь дотянуться зубами до кадыка.
Вишняк, размахнувшись кулачищем, будто молот, опустил его вниз. Капитана спасла новая, обрушившаяся на палубу волна.
Ловко откатившись, он вскочил и припустил в каюту.
Толян, в свою очередь, бросился в камбуз и тотчас, дико вращая глазками, выскочил с тесаком в руках. Из каюты с двустволкой наперевес выбежал Гена.
– Где этот?! – Он передёрнул затвор.
В следующую секунду они увидели друг друга. Ощерились. Сомнений не осталось – шла битва на выживание.
Новая волна ударила сбоку.
Механика отбросило затылком о борт. Дёрнувшись, он затих. Капитан удержался на ногах, ухватившись за мачту.
– Бочки! – ахнула Фёдоровна.
Четыре огромные 400-литровые бочки с машинным маслом медленно сползали к правому борту, увеличивая опасный крен, – их попросту забыли закрепить. Масло подтекало, смазывая и без того скользкую палубу.
Виталина взвизгнула и в панике побежала вниз, в трюм.
Ждать, чем всё закончится, не приходилось. Бероев вырвал у Моревого ружьё, подхватил под мышки самого, затащил в рубку, встряхнул пару раз.
– Вести сможешь?! – крикнул он в ухмыляющуюся рожу. Положил руки капитана на штурвал.
– А то! Мы – мореманы!
Странное дело, ощутив под рукой штурвал, Моревой ловко крутнул его, повернув катер по волне. Приложил к глазам бинокль, ещё подвернул.
– Углядел-таки падлу! – Он хвастливо ткнул в пройденный буй. – А их, таких, знаешь сколько до Быкова мыса буев-разуёв! Не углядишь – на мель днищем и на корм рыбам! Мелкодонье! Тут ас нужен. Не какой-то там говнюк – Вишняк. Только и сноровки, чтоб салаг за борт швырять.
– Кого за борт? – не понял Бероев.
– А кого – никого! Все равно убиюга. И нас, понимаешь, втянул!
Кого и куда втянул, Бероев понять не успел. Крен увеличился.
– Бочки вы не закрепили! – Олег показал на палубу.
– Да и хрен бы с ним! – беззаботно ответил Гена. Глаза его вновь заволокло пьяной поволокой. Накренившийся катерок, впрочем, он вёл как будто уверенно.
Бероев вылетел из рубки.
Бочки меж тем ещё сдвинулись к борту. Одинокая Фёдоровна, подставив спину под крайнюю бочку, упиралась ботами в скользкую палубу, тужась замедлить её сползание. Бочка качалась и грозила, опрокинувшись, переломить хребет упрямице. С неё сбило нелепые очки. Олег увидел левый глаз, затянутый бельмом.
Четыре бочки. Больше полутора тонн дополнительно на правый борт – такого крена катер не выдержит. Попросту перевернётся. Бероев кинулся на подмогу.
– Вдвоём не совладаем! – выдохнула женщина.
«Кто-то же таскал метиз», – припомнил Олег.
Как был с ружьём в руке, побежал в трюм и – оторопел.
Полуобморочная Виталина, вцепившись в поручни, разглядывала трюм. А там, подле сваленного метиза, расположилось человек тридцать якутов – мужчины, женщины. Сидя на корточках, они мерно, будто в молитве, раскачивались. Все сбились на правую сторону, увеличивая крен.
Бероев поспешил назад в рубку. Гена, навалившись на штурвал, что-то подмурлыкивал себе под нос.
– Там бочки сползают! Крен растёт! – крикнул ему в ухо Олег. – И ещё якутов вы в трюм понапихали. Что делать-то?
– А чё теперь сделаешь? Повыкидай их за борт. И всех делов. – Капитан расплылся в безмятежной улыбке.
Олег понял: помощи отсюда ждать не приходится. Хорошо хоть, кое-как штурвалит.
Бегом вернулся в трюм.
– Пересесть на другую сторону! – заорал он. Тридцать округлых голов повернулись в его сторону. Тридцать пар узких равнодушных глаз, смотрящих, но не видящих.
«Да они ж пьяней вина!» – сообразил Бероев.
Церемониться было некогда.
– Живо к левому борту, или я вас сам вдоль него рядком сложу! – Бероев выстрелил поверх голов. В одного из сидящих воткнулась отколовшаяся щепка. Вскрик вывел из прострации остальных. Якуты вскочили. Подгоняемые дулом ружья, перебежали к левому борту.
– Теперь сесть и не елозить, будто гвоздями прибиты! – Он всунул ружьё Виталине: – Дёрнутся, стреляй!
– Как это? По живым? – задохнулась та.
– Выстрелишь – станут мёртвыми.
Он пригляделся. Отобрал четверых мужчин, внешне посильнее и потрезвей прочих. Кого за шкирку, кого пинками заставил подняться и погнал на палубу. Отобранные якуты безропотно принялись карабкаться наверх. Оставшиеся продолжали невозмутимо покачиваться. Никто не останавливал, не протестовал. Бероеву припомнилась охота на котиков, что довелось наблюдать на Камчатке. Несколько безоружных по сути охотников отсекали от огромного стада десяток-другой «холостяков» и неспешно гнали через лежбище на убой – среди абсолютного безразличия остальных.
На палубе упрямица Фёдоровна приспособила какую-то доску и тщетно пыталась подсунуть под днище крайней, самой опасной бочки.
Навыка двигать по палубе в шторм 400-литровые бочки Бероев не имел. Рассчитывать оставалось на собственную смекалку.
Скользя в масле и рискуя быть смытым за борт, он принялся обвязывать бочки тросами. Обмотался канатом сам. Концы кинул якутам. Те тянули тросы, а вместе с ними бочку на себя. Олег вместе с Фёдоровной помогали с другой стороны. Упирались в бочку лбами, елозили сапогами по скользкой палубе, падали, обдирались. Передвинули-таки.
Лиха беда начало. Принялись за следующие. Минута за минутой, получас за получасом, бочка за бочкой. Вернули на место. Тросами, деревянными брусьями кое-как закрепили.
Ненадёжно, конечно. Не дай бог опять поперечную волну. Но вроде выдохнули. Протрезвевших якутов отпустили к своим, в трюм.
Отпросилась в каюту и обессилевшая Фёдоровна.
– Отлежусь чуток! – просипела она. Провела пальцем по Алькиной одежде. Новенький армейский комплект висел на Бероеве мокрой, промасленной, объелозенной половой тряпкой.
– Попробую, конечно, застирать, – с сомнением пообещала Фёдоровна. Покачиваясь, отправилась в кубрик.
Олег и сам валился с ног. Да и тело, битое-перебитое от падений, в кровавых подтёках от тросов и канатов, требовало расслабления.
Но, прежде чем погрузиться в сон, Бероев заглянул в трюм. В нос шибануло тяжёлым запахом блевоты. Якутов рвало прямо под себя.
Виталина содрогалась – с платочком у рта, привалившись к поручням.
– Наверх! – Бероев, загородив нос рукавом, вытащил её на палубу.
Девушка принялась жадно глотать воздух. Пошатываясь, побрела к рулевой рубке. Проводив её взглядом, Олег отправился глянуть на штурмана.
Заваленный бухтой каната Толян, раскинувшись на спине, будто море широко, мирно храпел. С детским, растроганным выражением сглатывал плещущуюся через борт солёную водичку.
Катер опять болтануло. Новая боковая волна ударила через борт. Обвязанные бочки вновь опасно качнулись.
– Олежка-а! – Истошный вопль Виталины покрыл рёв моря.
Оступаясь, Бероев добрался до рубки.
На полу, посреди штормового моря, спал капитан. Штурвал мотался сам по себе.
Бероев прыгнул, ухватился за рукоятку. Ногой брезгливо сдвинул алкаша в угол.
– Т-ты… умеешь? – пролепетала Виталина.
«Откуда?» Бероеву доводилось водить катера. Но – на реках и на Байкале. Да и то под присмотром капитана. А уж чтоб вести в арктическую бурю морское судно – не хотелось и думать. Думать, впрочем, было поздно! Да и не признаваться же насмерть перепуганной девчонке!
Единственно, он знал: чтобы дойти до конечной цели – Быкова мыса, надо держаться вдоль Быковского полуострова. И маршрут этот, как успел сообщить капитан Гена, проходит по мелководью. Мутный свет прожектора упирался в кромешную мглу. Дворники, хоть и лупцевали наотмашь вправо-влево, с потоками воды не справлялись.
– Страшно-то как! Легче самой утопиться, – призналась Виталина.
– Не ищи лёгких путей, – отрубил Бероев, безуспешно разыскивая лоции. – Мели отмечены буями, – вспомнил он. – По буям и пойдём.
– Как тут разглядишь? – Виталина потёрла локтем мутное стекло.
– Надо разглядеть!
Бероев тихонечко принялся подворачивать штурвал, стараясь вернуть катер по волне. Молясь своему ангелу-хранителю, переключил рычаг на малый ход. Вроде получилось.
Приноравливаясь, пошире расставил ноги. Скосился на трясущуюся девчонку. Протянул ей бинокль.
– Слушай приказ по судну! – объявил он. – До прихода в порт Виталина Ташевич назначается исполняющим обязанности штурмана и отвечает за мелководье. Можешь протереть глаза до дыр. Но – буи чтоб разглядеть! Иначе глаза вовсе не понадобятся.
– Как это?.. Есть разглядеть! – Виталина выглянула через боковую дверцу. Всмотрелась через бинокль, потом – без него.
– Так даже лучше, – сообщила она.
Бероев меж тем судорожно пытался разобраться в приборах.
– Скоро должен быть очередной буй, – прикинул он.
Виталина не ответила. Подавшись вперед, тёрла глаза.
– Есть! Вижу! – истошно закричала она.
Увидел и Олег. Аккуратно подвернул штурвал. Буй оставили слева.
– Одну мель прошли! – объявил он.
– Где одна, там и остальные, – ответила расхрабрившаяся Виталина. – Что нам, мореманам?
Олег поощрительно засмеялся. Нахмурился грозно:
– Штурман! Не расслабляться! Вот-вот будет следующая.
– Есть не расслабляться, капитан! – в тон ему ответила Виталина. Вновь вперилась в туман.
Второй буй приноровившийся Бероев заметил первым. Дал время увидеть штурману. Дождавшись выкрика:
– Вот же! Вот! – прижался правее.
Прошли ещё два буя. Попривыкли. Напряжение начало спадать. Да и волна подутихла. Видимость улучшилась.
– Видал, как я мели прошла? Как орешки отщёлкала, – расхвасталась Виталина. – Учись, студент. Что б ты вообще без меня делал!
– Утонул!
– То-то. А молодцы мы, что не побоялись плыть! – Виталина совсем расхрабрилась. Дистанция меж паникой и самодовольством в ней была, кажется, толщиной с фольгу.
Бероев согласно кивнул.
– Пожалуй, твой муж должен мне проставиться, – прикинул он.
Виталина поскучнела:
– …Вообще-то не муж он мне! Да и я… У меня на самом деле только четвёртый курс. Мне это как практика. На третьем курсе сошлись. Теперь замуж уговаривает.
Бероев озадаченно повёл головой:
– Сама-то готова?
– В Москве готова была. Вроде клёвый мужик. С квартирой. Перспектива. Влюблён по уши. Да и девки подзуживают, – мол, будущее светило. А здесь и не знаю. И чего вообще попёрлась?
Она приуныла.
– Трудная штука жизнь!.. Ой, вот же ещё! – запоздало выбросила она руку.
Впереди проступил Быковский мыс.
– Штурман Ташевич! – Бероев подобрался браво. – Объявляю благодарность по судну. Вахта окончена. Ступайте отдыхать.
– Есть окончена! – Виталина, с которой спало напряжение, зевнула. – А это… парковаться-то умеешь? – забеспокоилась она.
– Знаю способ, – успокоил её Бероев. Оставшись один, с силой приподнял Гену, тряхнул пару раз, так что у того клацнули зубы, а в глазах появилась осмысленность, прислонил, как в прошлый раз, к штурвалу.
Ещё прежде, чем капитан очухался, руки его забегали. Штурвал, рвавшийся из-под чужака, присмирел, будто конь под хозяином, катер издал причальный гудок – и пошёл прижиматься к берегу.
Более беспокоиться было не о чем. Бероев прямо на палубе, на ходу, содрал с себя «убитую» амуницию, добрался до кубрика и рухнул на какой-то тюфяк меж двумя спящими женщинами.
Проснулся Бероев в пустом кубрике, когда солнце было уж высоко в зените. Выглянул.
Катер, свежевыскобленный, стоял у причала Быковского мыса, сцепленный бортами с гружёной баржей.
На барже, в обнимку со старыми ружьями, сидели на мешках два якута-охранника. Две копии: с одинаковыми округлыми лицами, с прямыми, с горбинкой, носами, узенькими глазками. Единственно – один дышал улыбчивой свежестью. На лицо же другого словно накинули сеточку-паутинку из морщинок. Эта копия была лет на двадцать старше.
Фёдоровна, широко расставив крупные ноги в ботах, истово драила тряпкой палубу, швабра валялась рядом. При звуке шагов разогнулась натруженно, потёрла поясницу.
Бероев демонстративно принюхался.
– Чисто, – сообщила она. – Якутов наших только-только спровадила. Прежде заставила весь трюм за собой выскрести. Так что из пассажиров, считай, вас двое осталось.
В сторонке, на махровом полотенчике, загорала Виталина. В распахнутом сатиновом сарафанчике.
Экипаж судна – капитан и механик – покоцанные и оплывшие, бесцельно слонялись по палубе. Меж собой они, похоже, по-прежнему не разговаривали. Но припомнить, каким образом «Ястребок» докатил из Тикси на Быковский мыс, не могли совершенно. Потому подозрительно поглядывали друг на друга.
Интересы у них, кажется, расходились во всём.
Моревой, хоть и трясущийся с похмелья, посматривал исподтишка на соблазнительную, как созревшая черешенка, Виталину.
Толян же крутился возле Вершининой. То и дело обходил её сзади, с аппетитом оглядывал склонённый объёмистый зад.
– Ну что уставился? – не оборачиваясь, буркнула Фёдоровна.
Толян крякнул смачно.
– Уж больно ты, Надька, мастью под меня.
– Отойдь! А то махну тряпкой по роже! – сквозь зубы пригрозила та.
Толян ощерился.
– А ты не махни, а подмахни! – гоготнул он. – Мне ништяк, что ты с бельмом. Бельма, если кормой повернуть, вовсе не видно. Зато очень даже есть где причалиться!
Посмотрел на капитана, приглашая посмеяться над ядрёной остротой. Вспомнил про ссору, насупился. Не удержавшись, огладил посудомойку по заду.
Фёдоровна, не примеряясь, хлестнула тряпкой. Благодушия в Толяне как не бывало.
– Сучка одноглазая! – прошипел он. – Тебя за разнорабочую прислали?
– По кухне зачислили, – уточнила та.
– Один хрен! Считай себя в полном моём подчинении. Будешь послушной – всё отладится. А станешь кочевряжиться, день и ночь корячиться заставлю: что на кухне, что по катеру. Или вовсе на берег спишем!.. Так что ты со мной лучше по-доброму!
Он вновь потянулся ручищей. Фёдоровна отодвинулась, подняла швабру.
– А ты меня не стращай! – огрызнулась она. – Развели тут срач. Сойду если, так вовсе зарастёте!
– Эй, бугай! – вмешалась Виталина. – Ты чего разошёлся? Сначала за ночь заплати!
– Чего за ночь? – Вишняк растерялся.
– Чего? Оператору нашему, – указала она на Бероева, – как рулевому, мне как штурману! Надежда Фёдоровна вообще всю ночь с бочками провоевала. Задаром, что ли, вас, пьянчуг, сюда целыми доставили?
Капитан со штурманом переглянулись.
– Ты-то сама кто? – насупился Толян. – Понтишь чего-то.
– Водку жрать меньше надо, тогда, может, чего бы запомнил! – дерзко отбрила Виталина. – В общем, ещё раз нахамишь, доберёмся до полярки, где мне вылезать, там народ простой. Дам команду – живо тебе всей зимовкой объяснят, ху из ху.
– Чего – ху? Думаешь, одна ты материться умеешь? Выискалась, зараза! – Толян озадаченно поскрёб лысеющее темя. На всякий случай отошёл. Глянул на капитана. Но и тот лишь недоумённо повёл плечом.
Полярная станция «Сокол», в 119 километрах по восточному рукаву Лены, значилась первым пунктом маршрута. Но кто дал команду высадить там бойкую пассажирку и откуда она вообще взялась на судне, ни тот ни другой не помнил.
Бероев, позёвывая, будто только проснулся, протянул руку капитану.
– Чего не трогаемся, Гена? – полюбопытствовал он, как бы продолжая прерванный разговор.
– Да Кучум куда-то запропастился, – ответил озадаченный Гена. Оператор тоже выскочил у него из головы. – Кок наш бывший. Тот ещё хитрован. Под навигацию переметнулся экспедитором в райпо. Товаром командовать. – Он ткнул на баржу. – Фёдоровну эту как раз вместо него в камбуз прислали.
– Ещё б не переметнуться, – встрял Толян. – Оклад не в пример против нынешнего. А главное, слямзить есть откуда. Вовсе дураком надо быть, чтоб от райпо отказаться. А Кучум хоть и сволота последняя, но не дурак.
Гена хмуро кивнул. Впервые мореманы были заодно.
С берега на баржу, а через неё на катер ловко спрыгнул молодец лет под тридцать. Невысокий. Но подвижный и гибкий, будто хлястик. Миндалевидные глаза на красивом, с выдающимися скулами казахском лице быстро, по-рысьи, прошлись по палубе, вспыхнули, остановившись на броской Виталине. При виде понурых мореманов он поморщился:
– О! На пару суток оставить нельзя! Помятые, будто бочковые огурцы из рассола.
– Где пропадал? – процедил Гена.
– Где, где… По делу! – Парень отчего-то подмигнул Бероеву. – О вас же, сволочах, забочусь. Знаю, поди!
Он чуть отвернул бушлат.
Оба моремана оживились.
– Так что ж ты попусту палубу подолом метёшь? – Толян чуть ли не любовно облапил казаха и повлёк в рубку. Следом заспешил Гена.
На ходу ткнул в живот Бероева:
– Вот он и есть, который за баржу отвечает! Рафик Кучумов… А это, стал быть, попутчики наши, – принялся он на ходу объяснять экспедитору. Закончил, видно, в рубке.
Олег, к спиртному равнодушный, присвистнул с досады: «Нет хуже, чем угодить на алкашей. Мало было двоих. Ещё и третий для комплекта!»
Видно, все чувства проступили на его лице. С баржи откликнулся старший якут – охранник.
– Ничего, – произнес он. – Дальше по Лене пойдём. Магазинов нет. Выпить нет. Образуется!
Фёдоровна ткнула пальцем в трюм баржи.
– Да как образуется, если у вас, дьяволов, плавучий магáзин под боком!
Якут насупился.
– Не! – сообщил он. – Кучумов, он только чуть-чуть пьющий. Потом мы – охрана! До посёлка под печать никого не пустим.
Он воинственно похлопал по ружьецу.
– И на том спасибо, – скупо порадовалась Фёдоровна. – Как хоть зовут-то вас, охранителей?
Старший осклабился дружелюбно.
– Я – Микитка, он – Кирилка. Вторую навигацию ходим. Ты на нас надейся.
– Ну разве что. – Фёдоровна с сомнением оглядела сторожевое воинство.
Через полчаса катерная команда выбралась из кубрика. Все трое оживлённые, деятельные.
– Поезд отправляется! Первая остановка – полярная станция «Сокол». Расстояние 110 километров, – объявил Гена, словно заправский диспетчер. Всего полчаса назад едва волочивший ноги, теперь он аж в ладоши в нетерпении пристукивал. Капитанская фуражка на голове оказалась перевёрнута козырьком назад.
Спарка – сцепленные катер с баржей «под бортом» – отвалила от пирса.
Июль – разгар арктической навигации. Отовсюду доносится гул приветственных гудков. Порыкивают мелкие катерки, бегемотами ревут пароходы. На Якутск прошёл рейсовый теплоход «40 лет ВЛКСМ», – из громкоговорителя над рекой загромыхала мелодия: «Две девчонки танцуют, танцуют на палубе». Важно пропыхтел земснаряд «Яна» – снимать с мели очередного бедолагу. Самоходки, буксиры с плотами. Среди прочих судов тужился, загребая против течения, и гружёный «Ястребок».
Начиналось новое путешествие – через дельту могучей Лены в Оленёкский залив моря Лаптевых, где на краю земли вцепился в смёрзшиеся скалы самый северный посёлок Советского Союза – таинственный Ыстаннах-Хочо.
Кучумов меж тем подошёл к Бероеву.
– Рафик! Можно – Кучум, – представился он. Нацеленный взгляд его, куда бы он ни поворачивался, будто стрелка компаса, возвращался к одному и тому же месту на палубе – где загорала Виталина. Под вожделеющим мужским взглядом Виталина чуть изогнулась, приняла томную позу.
– Твоя? – напрямую спросил Кучум.
– К мужу едет, – ответил Олег.
Кучум отчего-то обрадовался.
– Тадысь ладно. Тадысь сладимся. По всему видать – хо-одкая тёлка!
– Ты б остыл! Она на «Соколе» выходит, – напомнил Бероев.
– Так это когда ещё! Да и потом мало ли что…
Пританцовывающей походкой он отправился к Виталине, подсел. Зашептал. До Бероева донеслось женское хмыканье, обрывки слов: «Как попросишь, а то и колбаской по Малой Спасской…» Следом долетел шепоток Кучумова:
– Рафик меня зовут. А по правде – Рифат. Что значит «благодетель». Кто со мной подружится, ни в чём отказу не будет.
– Зато у меня с отказом не заржавеет, – отвечала Виталина.
– Понимаю. Красота особого подхода требует, – согласился Кучум – с намёком.
– Ну-ну. Поглядим на ваши подходы.
Завязался оживлённый, игривый разговор. Для Виталины, как уже знал Бероев, – привычное кокетство. Но для Кучума девичьи слова были полны намёками и сладостными обещаниями.
Слово за слово – Виталина опять вошла в роль обольстительницы и то и дело постреливала глазками в собеседника, а поверх него – в Бероева: слышит ли?
Бероев делал вид, что не слышит, и раздосадованная его равнодушием Виталина мурлыкала что-то, чем дальше, тем завлекательнее, всё более горяча ухажёра.
Меж тем установилось пекло.
Олег разделся до плавок, вынес кинооборудование и карабин на палубу и принялся с ними возиться. Сначала перепроверил аппаратуру. Затем принялся за любимое дело – полная разборка-сборка оружия.
Рафик, припав к девичьему ушку, азартно нашёптывал. Виталина, выставив локоток, удерживала нетерпеливого, норовившего притиснуться поближе казаха.
– Бероев! – окликнула она. – Рафик предлагает ночное купание на пляже. Уверяет, что на всю жизнь память. Как тебе, слабо в студёную воду при свете полярной луны?
– Слабо! – подтвердил Бероев.
– Ну и лопух! – Раздосадованная Виталина поднялась, выдернула полотенчико из-под Кучума. Отмахнулась от горячего шёпота. – Ладно, ладно! Сказала же: к вечеру поглядим на ваше поведение!
Проходя мимо увлечённого работой Олега, фыркнула и скрылась в каюте.
Рафик вернулся к Бероеву.
– Вот ведь коза игривая! Аж зубы сводит. Видно, что вся сочится. А всё-таки для порядка хорохорится.
Бероев нахмурился – пошлости он не терпел.
Меж тем Кучум, решивший, что оператор ему не соперник, принялся не стесняясь делиться планами.
– Только бы к вечеру на бережок затащить. Там уломаю. А после на баржу, в каюту! – Он аж зажмурился в предвкушении.
– А охрана? – Олег показал на якутов.
– Зверьё-то при чём? Ещё не хватало в кубрик их пускать. По тюфяку к борту кину. Там и жить будут.
Прежде чем скрыться, ещё раз скосился на каюту, где мелькнул силуэт Виталины.
Мучился и Толян. Этот на красавицу-девку не замахивался. Даже не поглядывал. Он рубил сук по себе. Измаявшийся без женщин, на свой лад обхаживал посудомойку. Не отбила охоты даже тряпка, которой огрели его поутру.
Фёдоровна, похоже, привычная к подобным незатейливым приставаниям, отшивала ухажёра без нервов. Просто время от времени показывала мокрую тряпку.
Незаметно подступил удивительной красоты закат. Белое солнце в золотую каёмочку, и без того низкое, потихоньку, будто примеряясь, сползало с небесной голубизны в воду.
Всё вокруг – реку, горы, тундру – залило золотом.
Суровые, нависающие скалы из вечной мерзлоты по правому берегу превратились в причудливые позолоченные дворцы и замки. Будто их из морского песка слепили.
Левый, поросший зеленью берег заиграл изумрудом.
Бероев, ахнув, кинулся снимать.
Катер меж тем понемногу покрывал расстояние до «Сокола».
Планировали добраться к ночи. Оживление Виталины спало.
Она уже не кокетничала с Кучумом. Лишь изредка огрызалась, когда домогательства становились чересчур настырными. Вот уж в ком напору не убывало, так это в Рафике. Он искренне не понимал перемену в настроении лёгкой, казалось, добычи. И по мере приближения к полярной станции в натиске его всё больше проступали нетерпеливые, озлобленные нотки.
– Да ведь договаривались искупаться, – разносился по катеру нетерпеливый шепоток.
– Какое искупаться, когда катер плывёт, – вяло возражала Виталина.
– А если б причалились?!
– Ну, если да кабы!
– Сговорились!
Кучум кинулся в рубку.
Виталина подсела к Бероеву, с усмешечкой возложила ему на плечи руки:
– Не жалко со мной расставаться?
– Жалко – не жалко. – Олег смутился. Беспечная и взбалмошная Виталина ему и впрямь понравилась. Особенно привлекала необычная помесь эдакой неотразимой вамп и капризной, пугливой девчонки. – Пустой это разговор. Вот-вот у мужа будешь.
Виталина пасмурнела.
– Всё вспоминаю, как мы с тобой… штурманили.
– Да! Это было неслабо, – согласился Бероев. – Будет что вспомнить.
Виталина нахмурилась.
– Так и расстанемся? – зло произнесла она.
Катер меж тем резко прижался к берегу. Заглох двигатель. Моревой с Вишняком прошагали в каюту.
– Поспать надо. Притомились, – бросил Гена, прикрывая рукой выпирающий внутренний карман.
Причина сговорчивости экипажа расшифровывалась без труда – Кучум из райповских запасов выделил мореманам на двоих бутылку спирта.
– Похоже, всю ночь простоим… – Виталина отчего-то обрадовалась. – И пекло это уже достало. А может, и впрямь искупаемся?
Она мотнула подбородком на берег, где река делала поворот.
С баржи перебрался Кучум.
– А я жду, жду. Вижу, запропастилась. Думаю, не случилось ли чего?
Он тревожно зыркнул на Бероева.
– Не случилось. С этим мямлей никогда ничего не случится! – успокоила его Виталина. – Ну что время тянешь, Рафик? Купаться так купаться! – задорно выкрикнула она. – Где наша не пропадала! Сколько там температура воды? Лёд хоть не плавает?
У Кучумова аж клокотнуло в горле.
– У меня как раз коньячок припасён, чтоб после купанья не заболеть… Здесь осторожней, досочка гуляет!
Как истинный джентльмен он подал даме руку.
– Не поминай лихом, Бероев! – донеслось с баржи.
Олег нахмурился. Он уж понял, что добром эти игрища не кончатся.
Из носовой каюты меж тем донеслись злые выкрики Гены и Толяна. Похоже, ссора вспыхнула заново. Памятуя о тонких отношениях меж мореманами, Бероев решил лечь на палубе.
Сон не шёл. Сквозь непрочную дремоту Бероеву почудились неясные, хриплые звуки. «Оле!..» – придушенный оборвавшийся вскрик пробудил окончательно.
Палуба катера была тиха и пуста. Но на барже, у распахнутой двери в каюту, шла борьба. При тусклом свете металлического светильника Олег разглядел трепыхающееся женское тело, мужскую ладонь, облапившую рот, и другую – с ножом у горла. Кучум и Виталина. Виталина отбивалась, Кучум, безмолвно сопя, втягивал её в каюту.
Бероев схватил бутылку минералки, что приготовил на ночь, метнул. Лампочка на светильнике разбилась с чпоканьем, рассыпалась вниз осколками. От неожиданности насильник выпустил жертву. Протёр глаза. А когда проморгался, перед ним уже стоял Бероев.
Виталина, в располосованном сарафане, в одних трусиках, укрывая рукой голые груди, спряталась за подоспевшим спасителем.
На крики сбежались остальные. Фёдоровна в наброшенном на ночную рубаху сатиновом платке, мореманы – в трусах.
– Пёрышко брось, – предложил Бероев.
Кучум злым движением отбросил нож.
– Ублюдок! – выругалась Виталина. – Яйца бы тебе отрезать.
– Ты-то заткнись, динамистка грёбаная! – выкрикнул Кучум. – Напросилась по ночи. А как до дела – на попятный. Профура! Хуже любой проститутки.
Он забористо выругался, сцыкнул, ловко угодив в лицо Виталине, и вернулся в каюту.
Фёдоровна, растолкав мореманов, зашла следом. Вышла с бюстгальтером. Кинула Виталине:
– Надень, дурёха! Ты б ещё прямо нагишом к нему ввалилась!
– Да я искупаться согласилась! – выкрикнула Виталина. – Что ж, если искупаться, так уж и ноги раздвинуть?
Мореманы, криво усмехаясь, вернулись на катер. Общественное мнение оказалось на стороне насильника.
– Потому что сами сволочи! – Виталина всхлипнула от обиды. На палубе баржи, на тюках, всего-то в нескольких метрах, безмолвно покачивались оба охранника с ружьями меж колен.
– Вы-то что глядели?! – прикрикнул на них Бероев.
– Груз глядели, – степенно ответил Микитка. – Никто бабу не тащил! Баба сама пришла!
– Уроды косоглазые! – Виталина с сожалением повертела порванный сарафан, дрожащими руками принялась застёгивать бюстгальтер. – Завтра же заявление подам.
– Кому? – Фёдоровна помогла ей застегнуть лифчик. – В лесу прокурор – медведь. Самой соображать надо, прежде чем задом перед мужиком крутить. Мужик всюду падкий. А здесь и вовсе дикий.
Она вынула из сжатой ладони Виталины металлическую цепочку с камушком. Лицо её вспыхнуло. Прикрыв невидящий глаз, оценила камень на свет. – Ишь какой!.. Откуда?
– Да с этого гадёныша сорвала! В морду взад кинуть! – Виталина потянулась, но Фёдоровна быстро спрятала руку за спину.
– Мне отдашь?
– Глаза б не видели! Только – не моя же она! – Виталина удивилась. – И золотишко на цепочке, похоже, дешёвое.
– Кому дешёвое, а кому и сгодится. Я падкая на побрякушки, – призналась Фёдоровна. – Да и до пенсии рядом. Тебя-то мужики всегда обдарят. А мне нужно будет на что-то доживать.
Цепко ухватив добычу, она вернулась на катер.
Следом перебрались и Бероев с Виталиной.
– Ты сам виноват! – бросила в сердцах Виталина. – Согласился бы искупаться по-хорошему, ничего б не случилось.
Ответа не дождалась. Бероев принялся заново укладываться.
– Ладно. Спасибо тебе, конечно, – буркнула она. – Второй раз спасаешь… Ну полно дуться! Сама уж не пойму, куда несёт, зачем.
Потянувшись, она поцеловала Бероева в губы, оставив на них свежий, арбузный аромат. Облизнулась аппетитно и – спустилась в кубрик, где алчная старуха всё не отводила глаз от дешёвенького амулета.
Ночная духота, сродни дневному пеклу, сморила-таки Бероева. Под утро, облившись водой из ведра, притулился к брезентовому рулону и кое-как задремал. Очнулся, заботливо прикрытый порванным сарафаном и с тоненьким носовым платком на лице.
Солнце стояло в зените. Катерок бойко молотил воду.
Из-за брезента доносились голоса. Разговаривали двое.
– Слышь, чего говорю! – услышал Бероев хриплый от нетерпения голос Вишняка. – Пойдём в закуток. Ну чё ломаешься?
Послышались звуки борьбы.
– Отвянь, холера! Нешто опять чем перетянуть? – ругнулась Фёдоровна. Бероев приподнялся было, но вмешаться не успел.
– Да погодь ты, шалава! – горячо зашептал Толян. – Не могу больше! Терпежу нет! Хошь, чтоб лопнул? Какой день колом! Я ж не за так. Я тя отдарю. Цацки-то, подметил, любишь. Наверняка за ними на Север сорвалась. И верно – для чего ещё, как не за деньгой? А тут разом срастётся. У меня на самом деле такое заначено! Любая месяц давать будет – только покажи! – он пригнулся, горячо зашептал в ухо.
– У тебя-то ещё откуда? – усомнилась Фёдоровна. – По виду сам голодранец.
– Так пассажир один отдарил… Только никому чтоб!
– И где он, твой пассажир?
– Смылся! – со злой ухмылкой хохотнул Толян. – Цепка ещё была.
– С кулоном? – живо уточнила Фёдоровна.
– Вроде. Но она так, дешёвка. Кучуму отдал. А вот это… – снова зашептал, глотая от нетерпения звуки. – Больших денег стоит. И никто не знает! Я тебе им отдарюсь. А ты меня, пока едем, обслужишь! Ну как? Сговорились? Только чтоб никому!
– Врёшь ты всё, поди! – бросила пренебрежительно Фёдоровна. Сбавила голос. – Ладно, покажешь. Но учти – понимание имею. Так что не вздумай медяшку какую-нибудь подсовывать. Да отвянь ты пока! И так все видят, как липнешь.
Бероев громко зевнул, делая вид, что только проснулся.
Рядом возникли крупные женские ноги с синюшными жилками на толстых икрах. Старое цветастое платье билось подолом по жёлтым ботикам.
Олег сел на палубе, принялся оглядываться, выискивая Виталину.
– Ссадили твою на зимовье, – сообщила Фёдоровна. – Она тебе и сарафанчик ссудила. Иначе обгорел бы. Ишь, палево какое!..Всё не хотела уходить. Да раз к мужу, что уж теперь? Теперь не вернёшь. Вона и Столб уж прошли!
Позади оставался могучий остров – знаменитый Столб. Огромный, за сто метров высотой, вдвое больше в ширину, – увесистый булыжник посреди реки.
Будто истинный пограничный столб, встал он границей меж самой Леной и её дельтой. Вот только у Столба этого не было низа. Огромная скала парила в воздухе.
Бероев аж головой затряс. Принялся протирать глаза.
– Мираж называется! – произнес рядом голос Кучума. – Воздух – холодный с тёплым – как-то перемешивается. Здесь все пугаются. А бывают и столкновения. Растворится корабль, так что одна труба плывёт.
Кучум – свежий, с голым мускулистым торсом – стоял рядом, неожиданно приветливый. Приподнял порванный сарафан.
– Что? Ни себе, ни людям? – поддел он Бероева. Впрочем, без прежней злобы. То, что деваха не досталась никому, смягчило его досаду.
Скреплённый с баржей катер как раз вышел из единого устья Лены в широченную, на тридцать тысяч квадратных километров, дельту и втягивался в западную протоку. От конечной цели – Оленёкского залива – их отделяло сто пятьдесят километров.
Река впереди покрылась песчаными островками, будто кожа волдырями. За штурвалом стоял Вишняк.
– На мель-то не посадишь?! – крикнул ему Кучум. Подмигнул вышедшему из гальюна Гене. Оба обидно загоготали. Не терпевший насмешки Вишняк пасмурнел.
– Буде глотки драть, – огрызнулся он. – Было-то разок. А Оленёкскую протоку я как облупленную знаю. Так что не боись.
Бероеву тотчас припомнился бравый лоцман из «Волги-Волги», который тоже мог пересчитать все мели. Сажал и пересчитывал. Сделалось страшновато. Тем паче что никаких предупреждающих знаков на воде не было вовсе.
– Боишься, сядем? – спросил Бероев Кучума.
– Не боюсь. Наверняка сядем, – заверил его ехидный казах. Сцыкнул презрительно. – Чтоб этот лох да не посадил?
На первую мель сели уже через полчаса – никто из мореманов не принял во внимание, что осадка гружёной баржи почти на полметра глубже катера. С руганью, матом кое-как снялись. Самоуверенности у Толяна поубавилось. Дальше спарка поползла робким ходом. Когда островков поубавилось, у штурвала Толяна подменил Гена.
Река менялась на глазах. Песчаное побережье преобразилось в высоченные смёрзшиеся напластования. Изменилось и небо. Если накануне облачка плавали барашками в необъятной синеве, то ныне, напротив, облака нависли сплошной ватой, так что редкие просветы меж ними смотрелись голубыми озерцами.
Олег схватил камеру и принялся снимать, любуясь и прикидывая одновременно, какие нарезки получатся самыми выигрышными.
Ни на что другое внимания, казалось, не обращал. Но краем глаза заметил-таки, как, воровато озираясь, пролез в камбуз Вишняк. Через какое-то время нырнул в кубрик. А ещё через пяток минут следом, из камбуза в кубрик, прокралась Фёдоровна.
Бероева будто скребнуло по душе. После шторма, когда они с Вершининой бок о бок бились за спасение судна, он стал воспринимать её как товарища, на которого можно положиться.
Да, была она из приземлённых, придавленных жизнью баб, свыкшихся с беспросветным существованием. Но сохранялись в ней и крепость духа при опасности, и умение постоять за себя. Она напоминала ему женщин, тащивших на себе послевоенную страну. Корыстность, которой в ней не подозревал, готовность из-за добычи торговать собой, это впечатление переворачивали.
Минут через двадцать к Бероеву подсел Кучум. Закурил подле.
– Ловко у тебя выходит, – оценил он операторскую сноровку. – Много где снимал?
– Приходилось, – коротко подтвердил Бероев.
Из кубрика выбрался Толян – потный, грузный, с пузом поверх распущенного ремня. С сытым, подобревшим прищуром глянул на солнце, подтянул пряжку. Закурил беломорину.
Сообразительный Рафик шаркнул глазами по пустой палубе.
– Отутюжил-таки тётку. Вот уж в ком никакого вкуса. На что попало зарится, – брезгливо бросил он.
Толян ухмыльнулся обидно.
– Баба и есть баба. Ты-то, эстетист хренов, и вовсе с Дунькой Кулаковой остался.
Он густо зевнул и вразвалочку отправился к борту – покурить.
Из кубрика выглянула Фёдоровна, зыркнула. Наткнулась на чужие, усмешливые глаза. Поняла, что попалась. Густо покраснела. Склонив голову, прошла в гальюн и принялась остервенело полоскать рот.
– Отсосала, что ли?! – подколол Рафик. Подмигнул Бероеву. – Не задаром хоть?
Фёдоровна вовсе запунцовела. Вскинула озлобленное лицо:
– Как же! Далась бы задаром! Ищите дуру.
– Дура и есть! – Рафик совсем развеселился. – Нашла кому верить. Наверняка стекляшку или медяшку подсунул!
– А это видал?! – Посудомойка выхватила из кармана жакета тряпицу, развернула. На широкой ладони лежал увесистый самородок.
Узкие азиатские глаза казаха расширились едва не вдвое.
– Это что? Этот тебе?! – выдохнул он.
– Нагляделись?! – Фёдоровна быстренько свернула тряпицу и пихнула за лифчик.
Повернувшийся от борта Вишняк, в свою очередь, переменился в лице. Вернулся.
– Говорено ж тебе, дурынде, было: никому!.. – прорычал он. – А ну, гони назад!
– Во тебе! – Вершинина отскочила. Ощерилась. – Только попробуй! Моё теперь. Отработала!
Озираясь на ходу, побежала в кубрик – прятать. Шагнувшего следом Толяна ухватил за рукав Рафик.
– Значит, всё-таки зажухал, жлоб?! – прошипел он. – Нам сказал, будто одни деньги были да цацка дешёвая. А сам эва чего! За это ответить придётся.
– Замучаешься спрашивать! – огрызнулся Толян, отчего-то смущённый. Оттолкнул Кучума. – Видал таких спрашивальщиков. Не вы! Я на себя всё взвалил. Мне и навар главный. А вы своё на халяву получили – и отвали! Выдача закончилась. Сунетесь с Генкой – люлей наваляю. Здоровья на обоих хватит.
– А ну как не хватит? – процедил Кучум. – Думаешь, если бугаина, так можно не по понятиям? Подлянки никому не спущу!
В ответ Толян демонстративно высморкался в палец, показал на густую соплю на палубе. Растёр каблуком.
Кучум метнулся в рубку к капитану Гене. Закричал гортанно. Гена хмуро кивал. Толян, набычась, покачивался в сторонке. Потом сцыкнул и вошёл следом в рубку. Начался общий, с размахиванием руками, крик.
Бероев ещё раньше понял, что меж этими тремя пролегла тайна, сделавшая их врагами. Но такая, какой не поделишься с чужими. И всё больше, кажется, угадывал подоплёку её.
В стороне, на палубе, опершись на привычную швабру, застыла Фёдоровна. С прежней, равнодушной угрюмостью смотрела она за нарождающейся сварой.
В рубке меж тем страсти выплёскивались из берегов. Единственно, что слегка успокаивало, – все трое были трезвы.
Вскоре оказалось, что трезвость не крепость для ненависти. Горячий казах дважды, что-то вдалбливая, дёргал Вишняка за рукав. Дважды Толян рукав вырывал. На третий раз ухватил Кучума за смоляные волосы и с размаха впечатал лицом о приборную доску. Залитый кровью Рафик с густым, будто боевая сирена, воплем прыгнул на механика, вцепился зубами в ухо. От боли Толян неожиданно тонко завизжал. Сзади на него напрыгнул Гена. Хрустнуло боковое стекло. Трое сплелись в клубок. Будто рысь с волком нападали на крупного медведя.
Якуты-охранники как сидели на тюках баржи с ружьями меж колен, так и остались сидеть – с ленивым равнодушием наблюдая за дракой.
Катер повело вправо, прижимая баржу к очередному песчаному островку. Дожидаться, когда сядут на следующую мель, Бероев не стал. С карабином на изготовку подлетел к рубке, выстрелил в воздух.
– Перестреляю! – закричал он с надрывом. Как за несколько дней до того пришлось кричать на пьяных якутов в трюме.
Оказавшийся ближе других Гена, остервенелый, с выпученными глазами, повернулся напасть на нового врага. Но Бероев, не дожидаясь, вжал дуло карабина ему в грудь.
– Ни полшага! – предупредил он. Показал глазами на приближающийся островок.
Опамятовавшийся капитан схватился за штурвал.
Бероев перевёл ствол на Толяна, то ли булькающего, то ли всхлипывающего.
– У, падлы! Обоих сомну, – прорычал Вишняк. Обхватив кровоточащее ухо, выбрался на палубу. По пути в кубрик снёс сапогом ведро уборщицы.
Сбитый на пол Кучум приподнял оборванные провода, спутанные с обломками пластмассы. Показал капитану.
– Ещё и рация, к беней фене!.. Бывают же твари. На зоне за такое опускают! – объяснил он Бероеву. – Сам всех подбил. Всё, мол, поровну поделим. А на деле? Деньги-то поделил. А самый ценняк – оказывается, зажухал! Я сам, может, второй год на калым собираю. Кидала!..
Он ощупал нос, глянул на себя в осколок зеркала. Глаза полыхнули яростью.
– Не спущу!
Выхватил у зазевавшегося Бероева карабин, выбежал на палубу. Вишняк встревоженно обернулся.
– Сдохни, паскуда! – выкрикнул Рафик. Раздался выстрел. Звенькнул колокол – пуля прошла у посеревшего Вишняка как раз над окровавленным ухом и угодила в корабельную рынду.
Кучум, разом успокоившийся, без сопротивления вернул оружие Бероеву. Показал Вишняку средний палец.
– Ты пачку поскорей докури, Толян, чтоб деньги не пропали! А то не успеешь! Жить тебе осталось с гулькину гульку!
Он расхохотался злодейски.
Гена как ухватился за штурвал, так и стоял недвижно, будто происшедшее его больше не касалось. Лишь по щеке пробегала нервная судорога.
Бероев отнёс карабин в каюту. Когда вернулся, палуба катера опустела. На барже, откинувшись на тюке, сидел Кучум. Фёдоровна, склонившись над ним, протирала одеколоном кровавые потёки. Тонкое, красивое лицо – предмет гордости – распухло. Кучум то и дело ощупывал нос, проверяя, цел ли.
– Сиди уж! – прикрикнула Фёдоровна. – Скажи спасибо, что промазал.
– Ещё чего – с трёх метров промазать! Захотел бы – положил! – процедил Кучум. Заново взъярился. – И положу! Накрою гада, чтоб без свидетелей! Да и закачу в лобешник!
Он в сердцах ухватил Вершинину за локоть.
– Слушай, тётка! Думаешь, мне меньше кого другого деньги нужны? Я сам на калым собираю. Невеста у меня в Алма-Ате, дочь секретаря райкома.
Подманил поближе Бероева.
– Представляешь – зятем секретаря? А жуз какой, знаешь? Это ж во! – Он раздвинул руки. – Но не отдаёт без большого калыма. А я уж с ней по-всякому сговорился. – Он изобразил похабный жест. – Если б забеременела, отдал бы от позора. Так нет же, не залетает! Другая – только дунь. А тут как нарочно! И что, мне деньги меньше егонного нужны? А он, вместо чтоб продать и разделить, вишь как – заныкал! И главное – когда успел? Я ж каюту, как только он пацана блевать повел, обыскал. Не было самородков! Деньги да цацка. Всё! Выходит, уж у борта карманы обшарил!
– Но если у борта, может, он сам пассажира вашего и спихнул? – осторожно подсказал Бероев.
– Конечно, спихнул! – равнодушно согласился Кучум. – Обшарил да выкинул за борт. Иначе к чему обшаривать? Да это мне как раз по фигу! Он замочил, с него и спрос! А вот делить надо по-честному! Не спущу!
Потихоньку страсти улеглись. Солнце, всё так же нещадно палящее, добрало-таки своё. После сварганенного Фёдоровной перекуса из консервов всех вновь сморило. Закрылся в своей каюте озлобленный Кучум, ушла спать повариха, затихли под бортом баржи охранники, да и Бероев, вдоволь наснимавшийся на солнцепёке, прилёг и незаметно задремал.
Почувствовал мягкий толчок – спарка причалила к берегу. В каюту зашёл капитан. Принялся раздеваться.
– Что-то случилось? – спросил Олег.
– Чай-Тумыс! – ответил тот. – Вишняка ссадили. У него здесь неподалёку семья живет. С год не виделся.
– Целый год? – Бероев поразился.
– Может, и больше. Якутку малолетнюю обрюхатил. Скандал вышел. Пришлось жениться. Нарожала ему. Дом – грязь, вонь. Вот и старается пореже бывать. Да и сейчас, думаю, попёрся рыжьё перепрятать. Похоже, не один самородок там был. Передрейфил Кучума. И правильно сдрейфил – тот за своё любого порвёт. Ничё! Часа через три вернётся – и дальше тронемся. А пока сами покемарим. Такое палево!
Гена душисто зевнул и захрапел.
Бероев, не терпящий чужого храпа, перебрался на корму. Спарка погрузилась в сон.
Через три часа Вишняк всё ещё не вернулся. Не вернулся и через четыре.
Время подпирало. Гена – единственный знавший, где его искать, решил идти навстречу. С собой для надёжности пригласил Бероева.
– Я тебя почему позвал! – объяснился он уже на берегу. – Боюсь, не загулял бы, паскуда! А одному такую оглоблю не приволочь. Тем более три километра в один конец!
Они вошли в тундру. Моревой что-то говорил. Но Бероев будто оглох. Даже принялся охлопывать себя в поисках кинокамеры, которую не прихватил.
Тундра расцвела. Буйно, яростно. Торопясь покрасоваться после многомесячной арктической зимы, угрюмой и беспощадной.
Они шли по густому мху и лишайнику, с удовольствием подпружинивая; раздвигали ярко-зелёные ветки кустарников и карликовых берёз. Берёзы, в обычное время сырые и колючие, раскокетничались – принарядились в серебристые серёжки. По бёдрам, требуя внимания, мягко постукивали низенькие мохнатые ивы. У этих серёжки ярко-жёлтые. Олег жадно вдыхал тёплый, вязкий воздух и то смотрел во все глаза, то, напротив, зажмуривался, стараясь в птичьем щебете, гоготе, криках разобрать знакомые голоса.
Где-то через полкилометра берёзы раздвинулись – и перед глазами полыхнул широченный, на богатой зелёной основе цветочный ковёр. Будто, не жалея, разбрызгали в беспорядке красок. Колыхались лазоревые колокольчики синюхи, выглядывал из травы мохнатый, шерстяной астрагал, завитушками висел копеечник, или красный корень, по соседству с голубеющими незабудками. Белые и жёлтые ромашки перемешались с синими колокольчиками. И над всем этим гуд шмелей. Так что казалось, гудит, ликуя, сама оттаявшая почва.
Но самое яркое пятно, при виде которого Бероев задохнулся, бросилось в глаза на дальнем конце поляны. Там у кустарничков клинолистной ивы на спине, разбросав руки и ноги, лежал Вишняк. И на месте широкого его лица пунцовела запёкшаяся кровавая шапка.
– Достал-таки, гадёныш, – только и вымолвил Моревой. Он тяжко опустился на траву. Достал подрагивающими руками «Приму», закурил.
Убили Вишняка где-то два часа назад, из засады. Похоже, подстерегли по возвращении. Ружейная пуля, пущенная, судя по найденному пыжу, с пятидесяти метров, угодила точнёхонько в лоб. Ценностей при нём не оказалось.
– Или успел заныкать, или, стал быть, обыскали, – предположил Моревой. Но Бероев скептически помотал головой – человеческих следов возле трупа не было.
Убийца, видно, не сомневался, что ценности уже перепрятаны. Больше того, совершенно в себе уверенный, он даже не подошёл убедиться, что сразил наповал.
– Ну, Кучум! Ну, ловкач! Не зря хлестался, будто род его чуть ли не от Чингисхана, – удручённо констатировал Гена. – Оно и видно. Это какой же злобой надо изойти, чтоб пальнуть, словно по кабану, и – даже не обыскать!
Моревой хлопнул себя по коленям. Поднялся.
– Говорил им – закольцуется. Похоже, началось, – непонятно изрёк он.
После известия о гибели Вишняка на спарке все всполошились.
Хотя пуля осталась в голове убитого, оружие, из которого его застрелили, Бероев обнаружил сразу. Единственное – со свежими следами выстрела.
Это оказалась одностволка Микитки.
Моревой, на которого как на капитана ложились обязанности дознавателя, сурово оглядел охранников.
– Ну, который из вас застрелил? – рявкнул он. Перетрусившие Микитка и Кирилка принялись переглядываться, показывать глазами на каюту экспедитора. Но не произносили ни слова. За короткое время Кучум так застращал своих подчинённых, что боялись они его, кажется, больше тюрьмы.
Тогда Моревой допросил каждого из эвенков поодиночке.
Оказалось, что после ссоры с Вишняком Кучумов отобрал у охранников одно ружьё и унёс в каюту. Да и сам Кучум не стал отпираться.
– Унёс! – Он сцыкнул. – Ещё б не унести, если не знаешь, чего от этого амбала ждать?
– Ты убил? – напрямую спросил Моревой.
– Может, и я, – насмешливо ответил Кучум. Спохватился. – А может, и не я. Ружьё у двери поставил. Прихватить, пока спал, любой мог. Мало ли у кого на этого гада душа горела! Да хотя б у тебя! Ты-то ему вовсе в очко в пух проигрался – самая стать рассчитаться. Больше моего грозил! Скажешь, нет?
Гена смутился. Кучум с откровенной ухмылкой оскалился.
Моревой безрезультатно облазил спарку, перерыл личные вещи, расспросил каждого, кто и где находился последние часы. А где могли находиться? Все, получается, спали – сморённые солнцем. Никто друг за другом не следил. Да и сам капитан-дознаватель оставался без надзора в кубрике.
– Делать-то чего станем? – обратился Моревой к своему помощнику по дознанию – Бероеву. – Милицию надо б – так связь разбита. Грузить на борт – завоняет. Ждать у моря погоды – в Оленёкский залив не попадём.
В конце концов порешили орудие убийства опечатать в каюте капитана, труп зарыть на песчаном берегу. А о ЧП заявить, когда появится связь.
– Надо будет – отроют. Тогда в морге и проявится, кто, что, почем, – рассудил Моревой.
– Может, жене сообщить? – напомнил Бероев.
– Милиция и сообщит. Не хватало к каждой чучмечке бегать. – Гена безразлично отмахнулся.
Приспособили фанерную табличку, надписали химическим карандашом, воткнули в бугор на побережье и простились гудком. И как не было злого, неопрятного здоровяка.
Со смертью Вишняка на катере и барже установилась гнетущая атмосфера. Никто напрямую не произносил слово «убийца», но тень смерти повисла над спаркой, наполняя её страхом. На Кучумова косились опасливо. Сам он то ходил гоголем, то, наткнувшись на чей-то взгляд исподтишка, презрительно показывал средний палец. То сникал и, задумчивый, расхаживал по барже.
Изредка он подменял за штурвалом Моревого. Помаленьку начали подпускать и Бероева, который, страдая от безделья, охотно принялся учиться основам кораблевождения.
Бероев как раз вёл катер, когда с баржи раздалась беспорядочная стрельба. Все повыскакивали на палубу. Кирилка, стоя на носу баржи, торопливо стрелял, оставшийся без ружья Микитка возбуждённо тыкал пальцем. Реку со стороны материка переплывал молодой северный олень. Заметили его поздно, когда бычок уже подплывал к берегу дельты.
И всё-таки расстояние было убойным. Но попасть в цель у Кирилки никак не получалось, то ли от возбуждения, то ли из-за некачественной одностволки.
Бероев, передав штурвал Моревому, кинулся в кубрик за карабином.
– Швартуйся! Скраду бычка! – закричал он Гене. Впрочем, спарка и без того принялась прижиматься к берегу. Капитан, как и все, соскучился по свежему мясу. Хороша была Вершинина – уборщица, – катер у неё заблестел. А вот как повариха разнообразием меню не баловала. Изо дня в день выставляла на стол макароны с консервами. Разве только якуты выручали. Ловили с баржи сетями рыбу: тайменя, омуля, муксуна. Если везло с уловом, сами же готовили.
В несколько прыжков Бероев оказался на носу баржи. Увы, поздно!
Вылези олень метрах в тридцати подальше, подстрелить его было бы легко. Там над стремниной навис высокий лобастый утёс. Но он выбрался на узкий песчаник, позади которого темнела тундра. Отряхиваясь, углубился в кустарники.
Всё-таки упустить добычу было жалко. В азарте Олег спрыгнул в воду. Следом, отобрав ружьё у незадачливого стрелка, спрыгнул Кучум. Оба, один за другим, скрылись в тундре.
В этом месте было, по счастью, мелколесье. Так что силуэт оленя то и дело мелькал впереди. Но ветки хлестали преследователя. Приходилось левой рукой защищать глаза, одновременно пытаясь не выпустить бычка из виду. Олень, услышав погоню, прибавил ходу. Ломая мелкий сушняк, принялся подниматься наверх, как раз в сторону обрыва.
Стало ясно, что на обрыве он уйдёт в тундру прежде, чем вскарабкается следом стрелок. Бероев остановился, разочарованный. Раздался выстрел. Олень, подпрыгнув, перевернулся и рухнул.
Бероев оглянулся. Кучум только-только нагонял. Ремень ружья бесполезно мотался в его руке.
Оба оторопело переглянулись. Прибавили шагу. Сквозь заросли берёзок проломились на широкое травяное плато, с одной стороны обрывающееся в Лену, другим краем упёршееся в стену тундры.
На поляне располагалось стойбище. Меж двух чумов стояли нарты, возле которых крутились ездовые собаки. Стойбище демонтировалось. Один из чумов был уже наполовину разобран.
Олень как раз свалился у чума. Над тушей стоял низкорослый широколицый якут в лёгкой парке с пришитыми рукавицами. Возле унт застыла крупная лайка.
Якут скосился на треск сучьев. Бероев не поверил глазам. Перед ним был прославленный на всю Восточную Сибирь охотник на пушного зверя Валера Гоголев, с которым десяток лет назад бродяжья судьба свела его на Байкале. Знаменитый промысловик давал юному Олегу первые охотничьи уроки.
– Валера?! – Всё еще не до конца веря, Бероев распахнул объятия. Валера широко заулыбался. Они, несколько лет не видевшиеся, принялись тискать друг друга.
Олег неохотно представил охотнику своего попутчика.
– Но откуда вдруг в дельте, за три тысячи километров от дома?! – никак не мог взять в толк Бероев.
Оказалось, в недрах Иркутского и Якутского обкомов родился почин, о котором отрапортовали в Москву, – обменяться на время лучшими промысловиками. Уезжать от родных мест Валере не хотелось. Но сельсовет пообещал через два года построить для разросшегося гоголевского семейства новый, деревянный дом – с паровым отоплением.
На север Гоголев отправился один, без семьи. Зиму провёл в зимовье, единственно – в обществе ездовых собак. И верного Пирата, вожака. И хоть пушной мир тундры по сравнению с тайгой не в пример беднее, в первый же год настрелял густо – два плана.
Осталось доставить и сдать добычу. Радостный, в предвкушении возвращения на родину, дожидался он вертолётчиков, дабы переправить пушнину в Тикси.
Увы! Валера, как истинный представитель народностей Севера, страдал алкоголизмом. То есть без алкоголя обходился легко. До тех пор, пока не увидит его перед собой. Ушлые вертолётчики прихватили ящик спирта – отметить окончание сезона. Очнувшись наутро, Валера не нашёл ни новых друзей, ни добытой за зиму пушнины.
– Ныне много больше набил! А то б не больше. Места-то узнал, повадки приглядел. Глянь сам. – Радушный Валера отвернул вход в чум. На полу из оленьей шкуры лежали рассортированные шкурки песца, соболя, белки, куницы, горностая. Над ухом Бероева засопел Кучум. Сузившиеся зрачки его жадно полыхали.
– Отметить бы встречу надо! – предложил он хозяину сдавленным голосом. – Не по-русски не отметить! Это ж кому сказать – за столько тысяч километров, среди тундры, друга встретить!.. А я б за-ради раздобыл чего-ничего!
Он с чувством щёлкнул себя по горлу.
Валера заёрзал.
– Однако, зарок дал. – Он беспомощно глянул на Бероева.
– Да чего, убудет тебя с бутылька?! Такого-то здоровяка, – напёр Кучум.
– Жене клялся, детям клялся, – начал отступать Валера.
– Чего жене? Где она, жена? А друг – вот он. Знаешь поговорку: «Не обидь друга отказом»! – продолжал жать Кучум.
Круглое лицо Гоголева свело в беспомощную гримасу. Олег оттеснил недоброго искусителя плечом.
– Правильный зарок ты дал, – одобрил он охотника. – Пока не сдашь пушнину, ни грамма!.. А вот другое скажи: бычком не поделишься? У нас целый катер народу. Вроде кругом зверьё. А сами неделю живого мяса не видели.
Обрадованный Гоголев широким жестом вручил добычу Бероеву.
– Забирай всё. Все равно в Чай-Тумус снимаюсь, – объявил он. – Там главная база. Туда и вертолётчики прилетят.
Кучумов с сомнением оглядел нарты. Гоголев засмеялся – мелким, рассыпчатым смехом.
– Сало! – объяснил он. – Салом полозья мажу. По мху очень идёт!
Пока Бероев разделывал тушу, Гоголев водил нового знакомого по нехитрому своему хозяйству.
Кучум проявлял нешуточный интерес ко всем мелочам, бесконечно задавал уточняющие вопросы, всё больше о сдаточной цене пушнины, всплёскивал руками. Польщённый вниманием хозяин рассказывал обстоятельно, с простодушием соскучившегося без людей человека.
Интерес этот в лукавом казахе, далёком от охотничьих проблем, Бероеву всё больше не нравился. Он воткнул нож в освежёванного бычка, подозвал Кучума.
– Я своё сделал. Теперь неси на катер. А я догоню!
Кучум, хоть и недовольный, взвалил бычка на плечи.
Бероев заботливо отвёл хозяина в сторону.
– Валера! А если и впрямь опять со спиртом прилетят? – мягко, стараясь не обидеть, поинтересовался он.
– Не дамся! – Гоголев тряхнул обритой головой. – А если что…
Он завёл Бероева в чум. С примастыренной деревянной полки, дотянувшись, достал клеёнчатую ученическую тетрадь с привязанным карандашиком, полистал, показывая, что тетрадь на две трети исписана.
– Больше не дурак! – сообщил он с гордостью. – Дневник завёл. Всё пишу, что было, когда. Зверя скрал – записал. Зверя пересчитал – записал. Прилетят – первым делом запишу, кто, на чём. После, если что…
– Хотя бы так! – похвалил, хоть и с нелёгким сердцем, Бероев. Некрепкий духом якут мастерил себе дополнительные, непрочные подпорки.
Польщённый Валера расцвёл в щербатой улыбке.
На прощание обнялись – до встречи на Байкале.
Кучум с бычком на плечах поджидал Бероева в кустарнике возле берега.
– Целое состояние! – произнёс он – будто в никуда.
– Не твоё состояние! – напомнил Бероев.
Но сбить погрузившегося в мечтания корыстолюбца оказалось непросто.
– Твоё – не твоё! – не отступился он. – Пол песцами усеян. А тюк в углу заприметил? Я ковырнул – горностай! Сам же говорит – больше двух планов. Поделить если. Один ему – на дом. Другой нам с тобой. Мне на калым, да и тебе во!.. Завтра же сорвались – и с концами!
– Отдохни от этой мысли! – грубо оборвал Олег. Вышел на песок.
– Опять дурак попался! – прошипели ему в спину.
На спарке добычливых охотников встретили радостными взмахами. Даже угрюмая вечно Фёдоровна отбивала марш кастрюльными крышками. Не видно было лишь капитана.
– А вот я вам за это суп букулёр приготовлю, пальчики оближете, – пообещала Надежда. – Подождать разве придётся.
Услышав про любимое блюдо сибирских охотников, Микитка с Кирилкой сглотнули слюну.
– Готовь сколько угодно! Времени достанет. – Из машинного отделения выбрался капитан Гена – чумазый и мрачный. Обтёр ветошью промасленные пальцы. – Похоже, паскуда эта вовсе за движком не глядел. Патрубок прогорел.
Гена цветасто, от души полоснул в адрес покойника матом.
– Слышь, Кучум! – обратился он к казаху. – Километров пять как Тит-Ары прошли. Там где-то в заводи рыбзавод. Один-два катера обязательно торчат. Сгоняй на «Казанке» – выклянчи патрубок. А то не дойдём.
– Да чем я выклянчу? – отругнулся казах. Мысли его были заняты другим. – Этого-то нет!
Он без затей хлопнул уборщицу по промежности. Фёдоровна, вспыхнув, потянулась за шваброй.
– Ладно, не закипай, – пренебрежительно отмахнулся Кучум. – На тебя-то кто польстится? Один только и нашёлся чахнутый!
И тут что-то в голове у него срослось. Он разом взбодрился. Взгляд сделался нацеленным.
– Если разве спиртяги предложить? И оленьей печёнки для аргумента, – прикинул он. – Так опечатано.
– Делов-то! Распечатай! – обрадовался Гена. – А после акт на бой посуды подпишем или – ещё лучше – поссовету проставишься лишней бутылкой, любую сдачу-приёмку подмахнут. Не убудет с них! Так что, спускаю моторку?
Кучум вернулся затемно, когда все, объевшиеся, уж спали. С патрубком хоть и не новым, но хотя бы целым.
Вскоре спарка пустилась в дальнейший путь.
Наутро сильным толчком Бероева сбросило с койки. Баржа вновь сидела на мели. Как ни плох был лоцман Толян, Гена оказался штурманягой ещё того хлеще. В месте очередного раздвоения протоки выбрал единственную неходовую, левую – Апгардам-Уэсе, забитую песчаными косами, едва проглядывавшими из воды. На одном из островков, не пройдя и пары километров, застряли. Застряли крепко. Повозиться пришлось всем. Подмывали баржу струёй из-под винта катера, брали на буксир, раскачивали рывками. Заново подмывали. Вновь раскачивали. Когда наконец снялись с мели, стало ясно, что пробиться меж островков в Оленёкский залив совершенно невозможно.
Пришлось, спарковавшись заново с баржей, возвращаться туда, откуда отъехали затемно, – к месту раздвоения проток.
Лишь Кучум, не желая смириться с очередной потерей времени, бесновался, требуя двигаться дальше. Не стесняясь, крыл незадачливого лоцмана расписным узором из русского мата с казахскими вкраплениями.
Гена, сцепив зубы, отмалчивался.
На месте раздвоения проток Бероев, позаимствовав у капитана бинокль, принялся вглядываться в верхушку утёса, где накануне оставил Гоголева. Но снизу, с реки, ничего разглядеть не получалось.
– В Чай-Тумус давно ушёл! – беззаботно предположил Кучум. Беззаботность эта Олега нехорошо кольнула.
– Причаливай! – потребовал он у капитана. – Надо досъёмку провести.
Краем глаза подметил, как посерел Кучум.
– Хватит время терять! – взвился тот. – В Ыстаннах-Хочо, должно, все глаза проглядели, нас дожидаючи. А мы тут прихоти всяких московских операторов исполнять станем.
– На мелях больше потеряли! – отрубил Бероев. Положил руку на штурвал.
Капитан, скосившись, начал прижиматься.
На берег Олег соскочил, едва причалили. Не в силах обуздать волнение, побежал.
Поляна выглядела почти так же, как накануне. Единственное, второй чум, разобранный, лежал возле нарт. А вот первый оставался целёхоньким. Бегали непривязанные ездовые лайки. Даже охотничий карабин ждал, приготовленный. А вот самого охотника нигде не было.
Предчувствуя беду, Бероев подошёл к чуму.
– Валера! – для очистки совести позвал он. Распахнул. Чум был пуст. Не было хозяина. Не было пушнины.
Бероев шагнул к полке, что показал вчера Гоголев, выудил общую тетрадь, поспешно открыл. Разобрал последнюю накорябанную наспех запись: «Скрал бычка. Встретил Алика-кинооператора с другом Рафиком. Отдал ему бычка. Пришёл Рафик с печёнкой и спиртом».
Картина в голове Бероева выстроилась. Кучум доскочил на моторке за патрубком. А после, укрыв лодку так, чтоб была не видна со спарки, пришел со спиртом к Гоголеву. Уговорить якута выпить труда не составило. Напоил и убил, а шкурки припрятал на барже, скорей всего, среди опечатанного товара. Он же не рассчитывал, что катер придётся разворачивать назад, к месту убийства.
Надо было начинать поиск. На поляне послышались шаги. Бероев выбежал, обнадёженный. Увы! Это не был Гоголев. На утёс вскарабкался Кучум.
– И чего стряслось? Где наш друг? – поинтересовался он.
Вальяжно поинтересовался, с оттенком лёгкой обеспокоенности. Но лицо непроизвольно подрагивало.
Бероев шагнул навстречу убийце.
– Чего с тобой? Или пропал куда?! Да ты на меня, что ль, косишь? – выкрикнул Кучум.
Не замахиваясь, Олег ударил. Кучум упал. Но тут же ловко вскочил, ощерился, пугая.
– Ты на кого тупаешь?! – заорал он приблатнённо. – Да я таких по двое!..
Драться он, похоже, умел. Но в этот раз Кучуму не повезло. Попал на профессионального боксёра. И боксёра бьющего. То есть с тяжёлым ударом.
После следующего попадания Кучум отлетел к нартам. Поднимаясь, потянулся к сапогу, вытащил нож.
Демонстрировать навыки рукопашного боя Бероев не стал. Схватил с нарт обух и принялся хлестать, не давая подступиться: по рукам, плечам. Когда нож выпал из перебитой руки, отбросил обух и продолжил избиение.
Таким остервеневшим Олег себя не помнил. Бил, подымал за шиворот, вновь бил. Не объясняясь, не спрашивая. Вскоре Кучум превратился в окровавленную куклу – такую же безвольно-тряпочную. На ногах он уже не держался. Как только Бероев отпускал, валился наземь.
Пелена схлынула. Бероев подхватил отброшенный обух.
– Где?!
Кучум слизнул с разбитых губ кровавую пену, выплюнул выбитый зуб.
– На барже заныкал, – прохрипел он. – Да, думал зажухать! Так я ж предлагал тебе на пару. Сам отказался.
Он уселся, постучал себя по ушам.
– Теперь разделим, конечно, – уверил он.
– Где?! – громовым голосом повторил Олег.
Кучум встрепенулся. Этого вопроса он боялся куда больше.
– Не знаю! И знать не хочу! Наверняка напился да и загремел с обрыва!
Он скосился на гуляющий в чужих руках обух. Повторил упрямо:
– Не видел. Говорю же, напился он. Бегал туда-сюда. Хихикал. Падал. После оглянулся, а его нет. Получается, с обрыва навернулся. Утонул, конечно. Стремнина-то какая. А шкурки забрал, чтоб после сдать за него государству. А то мало ли лихих людей.
Он скривился дерзко:
– На том стоять буду. Хоть забей! Хоть следствие открывай. Забьёшь, кстати, – самого посадят.
Он повёл глазами на реку. Там, под обрывом, покачивалась на якоре спарка. Вся команда сбилась на борту баржи, глазея на избиение.
До Бероева дошла наконец природа Кучумовой самоуверенности. В самом деле, зачем ему было убивать ножом? Достаточно столкнуть упившегося якута с обрыва в студёную стремнину. И – концы в воду.
Олег невольно скривился – уж больно фразеологизм пришёлся к месту.
Усмешка эта обнадёжила Кучума.
– Ты послушай, послушай! – горячо заговорил он. – Что нам зверь этот? Кому он нужен? Утоп и утоп! Их таких, таёжных, вона сколько на Лене! Два года в тундре просидел. Может, и ещё пять никто не схватится. Всё равно уж не переменишь. Да и случись спрос – не с тебя же. Ты-то чистяком! Зато шкурки наши! Прикинь, один соболь во что потянет. А горностай! А тут их – несчитано.
Удар ногой заново опрокинул убийцу на спину.
– Не переменишь, говоришь? – не поверил Бероев. Отрезал с нарт кусок каната. Подёргал, проверяя на прочность. – Считай, что уже в тюрьме сидишь. Отбывать срок начнёшь в трюме. А там… Докажут – не докажут убийство, а десятку за кражу в особо крупных размерах точно схлопочешь. Калым из тюрьмы будешь выплачивать. То-то будущий тестюха – секретарь райкома – обрадуется! Да и за Вишняка ещё попробуй отмойся. Во вкус вошёл – убийствами богатеть!
Стянул локти. Приготовился вязать.
– Да ты! Безмозглый! – Кучум затрепыхался беспомощно. От унижения и безысходности то ли зарыдал, то ли завыл.
Дружно залились лаем собаки. Захрустел мох. Из тундры на поляну вышел леший. Обсыпанный жухлыми листьями. Насквозь промокший, взопревший. Трясущийся в ознобе. Щербатый, покоцанный. Луноликий Валера Гоголев. С Пиратом возле босой ноги.
Бероев и Кучум как были только что не в обнимку, так и застыли, остолбенелые.
– Вот ведь как, однако. Выпил всё-таки. Не удержался, – виновато признался Гоголев Олегу. – И, должно, как-то в реку оступился. – Теперь он принялся оправдываться перед Кучумом. – Не помню совсем. Далёко, однако, нас отнесло.
Он огладил лайку, которой, похоже, обязан был жизнью.
Заглянул в чум. Вышел обескураженный.
– Вот ведь как! Два года, однако! Ой, дура, дура!
Обхватил бритую голову руками.
– Шкурки целы! – выкрикнул Кучум. – Целы! – сбивчиво, косясь на Бероева, затараторил он. – Я к ночи вернулся. Тебя нет. Вот и припрятал. Чтоб не украл кто! Мало ли, думаю! Припрячу-ка пока в надёжном месте. В минуту принесу!
Он просительно глянул на Бероева.
– Принесу ведь?!
Олег незаметно освободил его локти от пут.
Часа с полтора после этого Бероев под камеру брал интервью у знаменитого охотника, фотографировал добытые шкурки. Под конец вместе с Кучумом и капитаном Геной опечатали пушнину. Приклеили бирки с указанием количества шкурок и пометкой: опечатано комиссией в составе…
– Вертолётчиков, как прилетят, первым делом носом в бирки ткнёшь, – наставлял Бероев охотника. Тот понуро кивал.
День незаметно иссяк. Настала пора расставаться. Особенно тепло простодушный якут прощался с Кучумовым.
– На Байкал приезжай. Лучшего зверя добуду, – настаивал он. – Адрес запиши.
– Не нужен ему адрес. Со мной, если что, приедет. – Бероев свернул трогательное прощание.
Когда спарка снялась с якоря, Валера Гоголев махал им с обрыва. Возле ног крутился верный Пират.
Капитан Гена дал прощальный гудок и прибавил ходу. Надо было нагонять отставание – баржу и впрямь заждались в поселке.
Кучум больше не угрожал, не позыркивал гневно. Даже на катер почти не заглядывал. Или массировал в каюте превратившееся в месиво лицо, или прохаживался по барже, гоняя, как кегли, обоих охранников. Но именно по тому, как отводил Кучум при встрече глаза, Бероев понял, что нажил смертельного врага.
Фёдоровна, шаркавшая шваброй по палубе, подсела поближе.
– Не знаю, за что ты его там, на берегу, отмудохал. Только поостерегись. Кажись, дикарёк наш не в шутку на новый заход пошёл. Жжёт тебе спину глазюками. Вот уж кто самый зверюга из зверюг.
Ближе к заливу по берегам потянулись прибрежные пески. По фарватеру опять проступили песчаные островки. Капитан Гена, боясь вновь угодить на мель, не шёл – крался по расставленным заблаговременно вешкам. Взмокший от напряжения, он почти не выбирался из рулевой рубки, лишь изредка, на самой безобидной глади, передоверяя штурвал другим.
Еду Фёдоровна таскала ему прямо в рубку.
В какой-то момент по катеру покатились колокольные удары.
Капитан Гена, к общему изумлению, отплясывал на палубе.
– Я это сделал! – в восторге, вздымая руки, грохотал он.
Спарка, обогнув последний из островов дельты – остров Петрушки, – втягивалась в долгожданный Оленёкский залив моря Лаптевых.
– Я прошёл дельту! Сам, без урода! – вопил Гена. Оказывается, он всё ещё мерился мастерством с покойным штурманом.
Ближе к вечеру показался поселковый берег, заваленный намытыми рекой ветками и обломками древесных стволов. Среди них громоздились старые бочки. Ещё через полкилометра показались крыши дощатых бараков и верхушки нескольких чумов. Зазвенел призывно корабельный колокол.
Кучум собрал своё невеликое воинство на инструктаж.
– Первым делом сгружаем метиз, далее – кирпич и прочую строительную лабуду для школы. Но сгружаем и передаём на берег сами. Зверьё на борт не пускать! Поняли?
К удивлению Бероева, оба якута – такое же, в понимании Кучума, зверьё – готовно закивали.
– Далее! Продукты и особливо!.. – Кучум потряс изящным пальцем. – Спирт! Это в самом конце, когда скажу! Только когда прикажу!
Спарка уже швартовалась к пирсу самого северного в Якутии посёлка Ыстаннах-Хочо. Бероев принялся приспосабливать треногу кинокамеры.
На берегу, у пирса, на вытоптанной площадке, царило радостное оживление. Кажется, всё население посёлка сбежалось встречать долгожданную баржу. Олег с восторгом снимал открывшееся пёстрое зрелище. Мужчины в не сходящихся на груди замшевых кафтанах и нагрудниках, женщины с вплетёнными лентами или в капорах с лисьими шкурками, с отороченными мехом подолами. На девушках – головные повязки на волосах, дети с бисером и бляшками на кафтанчиках, с полосками кожи на рукавах, – в отделках жёлтого, красного, синего, белого цветов. Кто в парках, кто в мукумэ. Все круглолицые, скуластые, толстогубые, курносые.
По берегу разлилось разноцветное праздничное пятно.
На пригорке на жердях воткнули в землю выцветшее полотнище: «Заложим школу! Наши дети будут жить при коммунизме!»
Встречали прибывших с национальным оркестром. Собственно, инструментов было всего два: эвенкийский варган из дерева и музыкальный лук. Музыкант просто щипал тугую тетиву.
По мнению Бероева, звуки извлекались нестройные и не слишком музыкальные. Но сами эвенки ими упивались. Под выкрики «Хадэ», «Хэда» несколько женщин в ноговицах и унтах принялись пританцовывать. Им вторили дети.
На баржу, лучась приветливостью, поднялся председатель поссовета – худощавый эвенк, единственный в пиджаке и стираной рубахе, поверх которой развевался широченный, аляповатый галстук.
Поднял руку. Национальный оркестр смолк. А из-за спин зазвучала мелодия – «Страна моя, Москва моя, ты самая любимая». Играл баян, которому вторила труба. Вторила неловко, хрипя и обрываясь, но старательно.
По знаку председателя люди расступились, и Бероеву стали видны одноногий баянист, посаженный на стул, а подле мальчишка-трубач в развевающемся застиранном пионерском галстуке.
Олег, умилённый, представлял фурор, что произведёт отснятый материал в Москве.
– Это для тебя звери? – упрекнула Кучума Фёдоровна. – На себя б поглядел.
Кучум лишь ухмыльнулся. Спорить с посудомойкой было ниже его достоинства.
Бероев, хоть и был на стороне Вершининой, в перепалку не вступал. Для него началась съёмочная страда: сегодня встреча баржи со стройматериалом, завтра – торжественная закладка школы. Самой северной школы Советского Союза!
Встреча выдалась замечательная. Для жителей посёлка, год ждавших баржу, прибытие её было сродни первомайской демонстрации.
Едва спарка зачалилась, эвенки без подсказок и понуканий выстроились в живую очередь. Председатель поссовета вместе с экспедитором Кучумовым спустились в трюм. Минут через пятнадцать председатель выбрался наружу, гружённый тяжелым рюкзаком. Следом вышел Кучум.
– Приступили к разгрузке! – объявил он во всеуслышание.
Прибывшие промтовары, стройматериалы сплошной рекой потекли из трюмов на берег, где и раскладывались согласно предназначению.
– Ловко работают, – не отрываясь от камеры, оценил Олег.
– Умиляешься? – Кучум гоготнул. – А вот теперь снимай по-правдашнему!.. Давай! – крикнул он охранникам.
Из трюма полезли наружу коробки с продуктами и, наконец, – ящики со спиртом.
В ту же минуту цепь распалась. Люди, за секунду до того приветливые и улыбчивые, ринулись к трапу, сбивая и отталкивая друг друга.
Те, что поудачливей, хватали в охапку ящики со спиртом и волокли по домам. Неудачники старались отобрать. Пихания и выкрики перешли в ссоры и драки. Юный трубач ловко прихватил ящик и, спрыгнув прямо в воду, незамеченный, потащил его мимо беснующейся толпы. Но тут его подстерёг баянист-инвалид. Сбил с ног костылём, потянул добычу к себе. Отважный пионер прыгнул ему на спину. Началась схватка опыта и молодости.
– Вот тебе и страна моя любимая! – не удержался от злорадства Кучум. – Как это? Цивилизация приходит в тундру? Чего ж бросил снимать, опер? Иль правда жизни тебе не годится?
Посеревший Бероев и впрямь прервал съёмку. Кучум потряс накладными, привлекая внимание капитана.
– Я своё закончил! – закричал он. – Поссовет позвонит рыбакам. Они баржу отгонят. Можно отцепляться.
Капитан Гена согласно кивнул. Расцепившись с баржой, на которой остались Микитка и Кирилка, катер отошёл в глубину залива. Проститься с охранниками ни капитану, ни Кучуму даже в голову не пришло. Только Фёдоровна да Бероев махали рукой от борта.
– По мне, так прямо сейчас отчалить – и назад на Тикси. – Капитан озабоченно разглядывал берег в бинокль. Скосился вопросительно на Бероева.
– А завтрашняя закладка школы? На кой я сюда через пол-Союза добирался? – отказался Олег. – Да и сегодня ещё надо бы с поселковым руководством пообщаться. Согласовать программу, наметить ракурсы.
Кучум загоготал.
– Будет тебе, опер, закладка. И ракурсы будут. Такие, что мало не покажется.
Он веселился от души. Как будто, издеваясь над Бероевым, отыгрывался за давешнее избиение.
После ужина, в ранних сумерках, Бероев настоял, чтобы ему предоставили «Казанку» вернуться к пристани. Следовало в самом деле пройтись по посёлку, приглядеться, выбрать сильные точки для завтрашней съемки, чтоб не заваливался горизонт.
А потом он причалил «Казанку», ступил на землю, и «горизонт завалился» – обрушился и раскололся. То, что увидел Бероев, потрясло его на всю оставшуюся жизнь. От берега до бараков прямо на земле, в лужах, среди веток, деревьев, ржавых бочек вповалку валялось упившееся население посёлка Ыстаннах-Хочо. Мужчины, женщины, подростки. Даже малыши трех-четырёх лет. Молодая мать лежала ничком в луже. Положив голову на обломок дерева, она нежно прижимала к себе пакет с новорожденным. Бероев отобрал пакет, перевернул. Увидел мёртвое личико захлебнувшегося младенца. Кругом стояли храп и чавканье. Можно было идти прямо по телам, и никто б не проснулся.
За какие-то пару часов посёлок упился вусмерть.
Бероев, обходя тела, добрался до поссовета. Заглянул. Председатель лежал грудью на столе, покрытом красным кумачом.
Дверь стукнула. Вошел высокий русоволосый мужчина в очках, в резиновом плаще и сапогах выше колен, лет на десять старше Бероева. Приподнял голову председателя. Заглянул в глаза. Отпустил. Голова с лёгким стуком вернулась на место.
– Опять, стал быть, надул! – процедил он. Протянул руку Бероеву.
– Серёга! Директор рыбсовхоза.
– Бероев. Кинооператор, – представился Олег.
Услышав, для чего он приехал, Серёга скривился.
Они вышли на улицу. Бероев отвёл глаза от людских штабелей.
– В первый раз такое видишь? – догадался Серёга.
– Будто чума прошла.
– Чума и есть. Мы с тобой для них чума. Любой белый для них чума. А мы, русские, – самая страшная. Потому что чванливы не в меру и всё за всех знаем. Свою жизнь устроить не умеем. Зато за других всё наперёд. Только дай – тут же кому хошь всеобщее счастье организуем. Но те, другие, хоть цену нам знают, стараются не подпускать. А эти – дети! Что молодые, что старые. Тыщу лет без нас жили, и ещё столько бы прожили. И тут здрасьте, припёрлись. Мы вам свой, новый мир построим! Построили! И называется мир этот – нищета.
Бероев с беспокойством разглядывал человека, изрекающего крамолу перед чужаком. Серёга заметил.
– А чего мне? Крайней Крайнего Севера края не сыщешь!..
Горько усмехнулся собственному каламбуру.
– Надо же, додумались, – школа! – хмыкнул он.
– Против школы-то ты что имеешь? – буркнул раздражённо Бероев.
– Да то, что рапортовальщиков вокруг развелось! Аж из Москвы понагнали. Удивительно, что до университета не додумались. Считай, весь посёлок у меня в рыболовстве. И все как один в долгах. Жратву под расписки выдаём, чтоб с голоду не перемёрли. И живут одной мечтой несбыточной – разом богатый улов снять и из долгов выбраться. Да, ещё мечту имеют! – припомнил он с недобрым смешком. – Водяру ждут не дождутся, что для них хуже яда. Знаешь, её здесь сколько? По два литра спирта на душу населения, считая детскую. Да вся годовая норма тут! – недобро пошутил он.
Они пошли назад к причалу, где болтался на волнах совхозный катерок, подцепивший на буксир покинутую баржу. Серёга широким журавлиным шагом переступал через тела, Бероев держался стороной, перепрыгивая по стволам деревьев.
У причала Серёга достал из кармана плаща початую бутылку водки, вопросительно встряхнул.
– В прошлом году перехватил баржу, – сообщил он. – С дракой, но отобрал водку на склады. Выдавал штучно, под праздники. Веришь, долги уменьшаться начали! Звоню в район, настаиваю: уберите водку или уж чтоб под мой контроль! Какое там? Твоё дело, отвечают, план по рыбе. А за магазинный план другие ответят. Видал, даже с днем прибытия специально обманули. Боялись, что опять отберу.
Он разболтал, отпил прямо из горлышка.
– А школа! Вон весь посёлок перед тобой. Посчитай по детским головам. Думаешь, в кабинетах считать не умеют? Не хуже нашего. Зато почин!
Протянул Бероеву. И трезвенник Олег в несколько глотков допил остальное.
– Налюбовался? – Серёга отобрал бутылку. Запустил в борт баржи. – Считай, салют в вашу честь. Вашу мать!
Они скупо распрощались.
На борту «Ястребка» Бероева встречали.
Принявший конец Гена глянул на оглушённого оператора, понимающе смолчал. Зато не смолчал Кучум.
– Опять упились, конечно!
Олег тяжко кивнул.
– Значит, к ночи полезут.
– Кто? – не поняла Фёдоровна. Она крутилась тут же.
– Говорю ж вам, дуракам, – зверьё полезет! – Кучум рассердился. – По ночи проснутся и полезут. Они же думают, что у нас спирт остался. За ним и придут. Хорошо, если без ружей. Отбиваться придётся!
– Надо бы уходить! – согласился Гена. – Да и какой завтра праздник – с повальной похмелюги!
Оба выжидающе глянули на Бероева. По молчанию Вершининой было видно, что и она приняла их сторону.
Олегу и самому хотелось поскорей сняться с якоря и забыть о пережитом. Но как станешь объясняться в Москве?
– Всё-таки попробую, – выдохнул он.
– Так на себя и пеняйте, гуманисты-романисты! – Кучум вытащил с пожарного щита багор, примерил по руке. – Жалко, что убивать это зверьё нельзя. Браконьерство, вишь ли, припишут! – Он хохотнул зло.
– Весёленькая предстоит ночка. – Гена снял топорик, подбросил, будто томагавк. Поколебавшись, заменил на ломик. – Что скажешь, Фёдоровна?
– Что будет, то будет. – Вершинина потянула весло из «Казанки».
Бероев двинулся в кубрик.
– Утром, с ранья разбудите, – попросил он.
– Не веришь?
Олег только поморщился. Ни в какое нашествие он не поверил. Кому там приходить? Он вспомнил лежащие вповалку тела, головку захлебнувшегося в луже младенца и, схватив подушку, нахлобучил сверху на голову. На его долю ужастиков хватило на берегу!
«Абордаж» начался затемно. До рассвета. Вражья стая подкралась бесшумно, на вёсельных лодках. И – сразу с нескольких сторон полезла на борт.
Первым опасность заметил Кучум.
– Полундра! К бою! – отчаянно завопил он.
Капитан, дремавший в рулевой рубке, врубил прожектор, полоснул светом по палубе.
Фигурки, что лезли на борт, заметались, будто бабочки при вспыхнувшей лампочке. Началась битва. Капитан Гена защищал рулевую рубку. На борту расположилась Фёдоровна. Сосредоточенно и равномерно она отпихивала абордажников веслом, будто суп поварёшкой помешивала.
Особо горячо было у кормы. Кучум колошматил багром направо-налево, дико и страшно крича. Бил не жалеючи, наотмашь.
Бероев с карабином защищал корабельное сердце – машинный отсек.
Камнем разнесли прожектор.
На палубе стало темно и страшно. Замелькали тени.
– Генка! Заводи движок! Топи их, гадов! – истошно, голосом, полным восторга, закричал Кучум. Крик оборвался.
Двигатель заработал, заревел угрожающе, катер подался вперёд. Внизу послышался хруст, – раздавило одну из лодок.
Дело принимало нешуточный оборот. Бероеву даже пришлось, отбиваясь, дважды выстрелить поверх голов.
Выстрелы ли испугали или раздавленная лодка, но нападавшие отступили. Из воды стали слышны выкрики, скрип уключин, удаляющийся плеск вёсел – пираты северных широт убирались восвояси.
Правда, реальной угрозы Бероев не ощутил. Происходившее напоминало ему съёмку рапидом.
Грабители действовали безмолвно и замедленно. То ли всё ещё сполупьяну, то ли и мысли не имели причинить вред людям. А лишь упрямо и тупо пробивались к спиртному.
Бероев, отирая пот, подошёл к капитану. Гена с фонарём в руке вглядывался в воду.
– Никого не утопил? – спросил Олег.
– Вроде нет. – Гена разогнулся. – Вот тебе и поснимал праздничек, – нашел он силы съязвить.
Подошла Фёдоровна – с измочаленным веслом. Вопреки обычной угрюмости, единственный целый глаз её блестел азартом.
– Отбились вроде! – похвалил Гена экипаж. Заозирался. – А где наш Чингисхан?
Он провел фонарём по палубе. Тело Рафика Кучумова лежало навзничь у кормы, на бухте каната. С размозжённым затылком. Рядом валялся окровавленный багор.
Наутро из поссовета дозвонились до милиции.
На вертолёте прилетел милицейский наряд. Двое суток велось следствие. Допрашивали, вымеряли. Снимали отпечатки пальцев. Проводили очные ставки. Всё честь по чести. Виновных, конечно, не установили. Да и как установишь, когда нападавших было с полтора десятка. И ни один толком не помнил, где именно находился и что делал. Да что там – что делал? Не все вообще помнили, что штурмовали катер.
Отдельно сняли показания об обстоятельствах гибели Вишняка. Прихватив Микитку и Кирилку, слетали на место захоронения, откопали тело, назначили экспертизы.
Всё сходилось на том, что Вишняка застрелил Кучумов. А значит, со смертью самого Кучумова закрывалось и убийство Вишняка.
О торжественной закладке школы разговора уже не было. Бероев на берег больше не сходил. Отсиживался в кубрике. Опустошённый, уничтоженный. То, что начиналось как умилительная мелодрама, продолжилось блокбастером, переросшим в детектив, а закончилось ужастиком, которых студент ВГИКа Бероев терпеть не мог.
Причём, в отличие от милиции, для него ужастик начался не в момент убийства Кучумова. А раньше, когда бродил среди лежащих вповалку тел.
После отлёта милицейской группы двинулся в обратный путь и «Ястребок» – через дельту Лены к Быковскому мысу. С налаженной связью – в рыбсовхозе выклянчили радио.
Бероев в последний раз осмотрел берег. По посёлку тенями бродили вялые фигуры. Нагибались, падали, поднимались. Шли дальше, возвращались. За чем нагибались? Что искали?
Рядом напряжённо вглядывалась в удаляющийся берег Вершинина.
– Похоже, на открытие школы я уж не прилечу, – через силу пошутил Бероев.
– Не будет никакой школы, – рубанула Фёдоровна. – Иль сам не видишь? Повымирают прежде.
Олег собрался заспорить. Приложил к глазам бинокль.
– Пожалуй, – тяжко согласился он.
Катерок, избавившийся от гружёной баржи, назад шёл ходко. К тому же возвращались по изученному фарватеру.
Так что Гена обходил возможные мели даже с некоторой лихостью.
На самом катерке стало тоскливо. Трое оставшихся существовали каждый сам по себе, общаясь друг с другом лишь в силу необходимости.
Бероев большей частью был занят работой над отснятым материалом и торопился добавить новые съёмки. Да изредка в безопасных местах подменял Моревого на руле. Любознательный Олег рад был бы всерьёз продолжить обучение, но капитан Гена отвечал на вопросы неохотно – рублеными фразами. Прежде шумливый, взвинченный, он сделался подавлен и нелюдим. Даже в те редкие часы, когда передавал штурвал или вставал на якорь, чтоб поспать, вскоре выходил на палубу, наваливался на борт и долго, неотрывно глядел на воду.
– Говорят, плохая примета – часами на воду глядеть. К покойнику! – незамысловато пошутил как-то Бероев.
И сам вздрогнул от дрожи, что передёрнула Моревого.
Перед Гусиной протокой вновь увидели оленя, переплывавшего с материка в дельту. Предвкушение свежего мяса наполнило рты слюнями. Только вот маневрировать на катере, рискуя опять сесть на мель, было рискованно.
Бероеву, страстному охотнику, хотелось подстрелить бычка. Но он как раз разложился на палубе с киноаппаратурой. Надо было почистить камеру, объективы.
Побросать всё это или наскоро сложить в кучу, без риска нарушить тонкие настройки, а то и занести какую-нибудь соринку, было невозможно. Олег огорчённо развёл руки.
– Тогда я сам его скраду! – Моревой, истомившийся без дела, метнулся в кубрик, выскочил с карабином и бросился спускать «Казанку». В азарте не подумал, что в одиночку бычка можно убить, но «подвести» тушу к катеру без помощника крайне трудно.
Фёдоровна оказалась посметливей. Схватила багор с пожарного щита и прыгнула следом в лодку. Мотор взревел. «Казанка» полетела наперерез зверю. Но вместо того чтоб потихоньку снижать скорость, Гена, то ли в чрезмерном азарте, то ли по неумению, продолжал давить на газ, будто задался целью не застрелить оленя, а переехать.
Бероев, почуяв недоброе, прилип к биноклю.
Лодка и впрямь на полном ходу подлетела к быку и заложила вираж. Настолько крутой, что ручка газа выскочила из руки Моревого. От рывка оба добытчика попадали на дно, карабин отлетел в сторону. Лодку закрутило, развернув боком к подплывающему быку. Ошалевший от грома и копоти олень не шарахнулся в сторону. Наоборот, надбавил ходу и «пошёл на таран». Ещё десяток метров – он врежется в борт и распорет тонкий корпус «Казанки», словно консервную банку. Оба добытчика окажутся в стылой воде посреди широченной протоки. Шансов добраться до лодки прежде, чем она пойдёт ко дну, у Бероева не было никаких. Жить или не жить, решали секунды. И секунд этих у пассажиров «Казанки», кажется, не было.
– Глуши-и! – разнёсся по водной глади голос Вершининой. Громкий и неожиданно зычный.
Командный окрик смирной посудомойки вывел Моревого из ступора. Двигатель заглох. В следующее мгновение Вершинина, рискуя свалиться за борт, вскочила с карабином в руке. Передёрнула затвор и тут же выстрелила. Олень задёргался и затих. Следующая пуля попала уже в недвижное тело. До столкновения оставалось каких-то два-три метра. Бероев, сам отличный стрелок, озадаченно отёр пот – в экстремальной ситуации, на волосок от гибели, посудомойка положила зверя с первого же выстрела.
Когда поднимали бычка на катер, Фёдоровна перехватила изумлённый взгляд Бероева.
– Случайно вышло, – обронила она с неловкой улыбкой. – Мужик у меня был охотник. Изредка брал с собой. Показал как-то, куда жать.
Больше разговора об этом не было. Но при осмотре туши Олег обнаружил, что смертельная пуля угодила точнёхонько в мозговую область. Вторая, контрольная, вошла едва ли не след в след.
На подходе к посёлку Быковскому Бероев зашёл в рубку подменить на короткое время капитана.
Моревой, глубоко задумавшись, лежал на штурвале.
– Свободны, капитан. Рулевой Бероев вахту принял! – шутливо отрапортовал Олег. Осторожно потрепал за рукав.
– Самородок этот – малого одного, – глухо произнёс вдруг Моревой. Бероев, не раз пытавшийся вызвать Гену на откровенность, обмер, боясь, как бы желание выговориться не исчезло, как и прежде.
– С прииска возвращался. – Моревой закурил. – На Быковом мысу упросил, чтоб до Тикси добросить. Выпили, конечно!
– Как обычно, – подсказал Бероев.
Гена перебросил папиросину в угол рта.
– Не! Это я с тех пор загудел. А тогда так – вира помалу. Да ещё штормяга приличный накрыл. Следить приходилось за курсом. А парнишка – да! Ужрался. Деньгами по кубрику сорить принялся. После и вовсе укачало. Чего с него взять? Пацанёнок совсем. Ну, у Кучума с говнюком, понятно, глаза, что половники. До денег оба жадны.
– А сам?
– Выходит, и я, – согласился Гена. – Блевать его Вишняк повёл.
– Ну и?.. – поторопил Бероев.
Гена натужно, со свистом выпустил воздух, будто из продырявленных мехов.
– Смыло его, – коротко закончил он. – С концами, конечно. Штормяга в тот день на все «Лапти» разгулялся!
– Чего ж не сообщили?
– Затихарили. Прикинули: найти – не найдут. В Арктике мертвецы не всплывают. А вони бы пошло… И как я во всё это дался!
Моревой только что не простонал.
К пристани на Быковском мысу зачалились под вечер. Утром предстоял последний перегон – до Тикси.
Через десяток минут Гена вышел из капитанского кубрика – в кителе, в иссиня-чёрных, полощущихся по палубе клешах, фуражке, лихо заломленной козырьком назад. Чересчур лихо.
– Пошёл в посёлок. Пришвартуюсь к кому-никому, – объявил он.
Бероев и Вершинина, помнившие, как начиналось путешествие, беспокойно переглянулись.
– Во сколько с утра отчаливаем? – тонко подступился Олег.
– А вам, сволочам, не всё одно, когда тонуть? – Гена хохотнул. – Ништяк! Корешей грешных помяну. Сам гульну напоследок!
Он лихо скатился по трапу.
Догадливая Фёдоровна шмыгнула в кубрик. Вышла с пустой чекушкой:
– Заначил всё-таки. Теперь нажрётся!
– Нехитрое пророчество, – уныло согласился Бероев.
– Эва! Глянь-ка! – Фёдоровна подтолкнула Олега пухлым локтем.
По пристани приплясывающей лёгкой походкой, с рюкзаком, оттягивающим плечо, шла статная девушка – в оранжевой курточке на синтепоне.
– Ребята! Я снова с вами! – счастливо закричала Виталина. Взбежала по трапу, чмокнула с разгону Вершинину, втиснула рюкзак Бероеву. – Держи! Отвык, хамло, за дамкой ухаживать?!
Она скинула куртку, оставшись в тонком, обтягивающем джемперке, расшитом оленями. Олени мчались через полные груди вниз, к голому пупку. – А я, понимаете, сбежала! – сообщила Виталина. – Ждала-ждала своего горе-мужа. Аж спарилась в зимовье. А потом и вовсе радиограмма, что опять задерживаются. И тут как раз пароход до Быкова мыса подвернулся. А про вас из рыбсовхоза сообщили, что назад пошли. Ну я и!.. Ноги мои, ноги.
Вид у неё был совершенно безмятежный. Будто у школьницы, плохо выучившей урок, со страхом ждавшей строгого учителя. А он вдруг – бац! – и не явился.
– В общем, есть повод!
Она выудила из рюкзака бутылку портвейна «Три семёрки».
– Зимовщики на дорожку поднесли, – сообщила она.
– Не обматерили, что сбежала? – засомневался Бероев.
– Не-к-ка! Наоборот! Чего ты, говорят, вообще сюда припёрлась? Катись. Только коллектив разлагаешь!.. А то не разложила! Им метеозамеры всякие проводить, а они за мной ухлёстывают. Чуть не все мне в любви пообъяснялись! Главное, знают, что муж вот-вот… А всё равно чёрта лысого!
Она заново покатилась со смеха.
На лице Вершининой изобразилось что-то похожее на улыбку.
– Предупреждала я тебя, Олег! От судьбы не уйдешь.
– Как это? О чём? – Виталина зарделась.
Фёдоровна натужно распрямилась. Потёрла поясницу.
– А так что пошла я! Тоже своих делов на мысу вдосталь скопилось. Адресочек дали – кое-что уточнить. На берегу, должно, и заночую, – сообщила она. – Всё одно раньше восьми не стартуем. Так что – катер на вас!
– А как же?.. – Голос Виталины сделался придушенным.
– За хозяйку остаёшься. Где что взять – поди, помнишь.
Фёдоровна, уходя, ткнула рукой в сторону камбуза.
Бойкая Виталина притихла. Потерянно глянула на Бероева.
– Всё думала-думала. Аж все мозги издумала, – сообщила она. – Ну какая из меня геологиня! Может, на филфак ещё не поздно! Ведь даже названия если сравнить. Здесь – Чай-Тумыс, Сис-Кумах, Ыстыннах-Хочо тот же. Язык сломаешь. А там – Кузнецкий Мост, Полянка, Волхонка. В Третьяковке лет пять не была. Первым делом побегу. А после в «Прагу». Не в ресторан, а кафе внизу, с Арбата. Знаешь?
Олег кивнул.
– Солянка вкуснейшая. Вся Москва ломится. Правда, очередь на час-полтора. Ну и пусть себе!.. Даже если под дождём!
Она мечтательно прищурилась.
– Да и замуж! Думала, вот оно, выпало! А вот нет его, и оказалось – слава богу!.. Тебя всё вспоминала, – без перехода сообщила Виталина. Хихикнула. – Главное, было б чего вспоминать! А вот ведь кружится, кружится… Может, наколдовал кто.
Она через силу подняла глаза.
– Опять думаешь, что стерва?
Думать Олег уже не мог. Нетерпеливыми руками смял её лицо и потянул к себе пухлые, задрожавшие губы.
Фёдоровна вернулась на катер к семи. К девяти утра Бероев всерьёз забеспокоился. Самолёт на Москву ждали назавтра к вечеру, и до отлёта предстояло успеть многое.
Гена объявился ближе к десяти, без плаща и фуражки. По пристани шёл «противолодочным зигзагом», путаясь в заляпанных грязью клёшах. Дойдя до трапа, покачался, прицеливаясь.
Бероев бросился навстречу, но не успел – пришлось вытаскивать моремана из воды.
На себе взволок на судно, прислонил к борту.
– О! И шалава опять здесь! – лучезарно ощерился Гена. – Полный состав суда. Тут тебе и приговор, и палач. Как, ребята, если покаюсь? – Он вдруг опустился на колени.
Виталина, вскрикнув, отскочила, Вершинина, будто не слыша, стояла неподвижно, с бесстрастным лицом глядела куда-то поверх Моревого.
– Ишь какие сивиллы! – тяжко хмыкнул Гена. – Что ж, рубите без суда!
Он попробовал ударить себя ребром ладони по шее. Но едва отпустил поручень, рухнул на палубу. Разнеслись рулады – капитан Гена глубоко заснул.
– Господи! Всё по кругу! – вскрикнула Виталина. Беспомощно оглядела остальных. – Чего ж делать-то?
Фёдоровна требовательно оглядела Бероева:
– Сумеешь, что ль?
Этот вопрос Олег задал сам себе прямо с утра, когда капитан Гена исчез с локатора. И вроде получалось, что сумеет. Навык вождения кой-какой приобрёл.
Прогноз до вечера благоприятный. Небо ясное, так что красные буи видны издалека. Осклизкие льдины плавали в стылой спокойной воде, будто клёцки в холодном бульоне.
Связываться с капитаном порта, просить помощи – всё это могло затянуться на сутки. А значит, и мимо самолета можно пролететь. Да и подставлять Гену, хоть и полный охламон, не хотелось. Ясно же, что после такого ЧП с капитанства его спишут.
– Что, штурман? Господи, благослови? – решился Бероев. – Тогда даю команду по судну: всем стоять по местам!
– Есть, капитан! – Счастливая Виталина приложила руку к растрёпанным волосам, незаметно помассировала тени под глазами. Дала прощальный гудок.
Итак, экипаж расставлен по местам. Кинооператор – у штурвала, геолог за штурмана – в рубке, пьяный в стельку капитан – на корме. Лишь посудомойка расположилась в точном соответствии со штатным расписанием – при камбузе.
Шли споро – от одного буя судового хода к следующему, будто от светофора к светофору. Беспечная Виталина резвилась, задиралась. Даже принялась склонять капитана к арктическому соитию. И склонила б, если б не Фёдоровна, сновавшая с кофе и бутербродами.
Но спустя пару часов погода начала меняться. Бульон, поначалу прозрачный, закипел. Облака помутнели, расплылись, затянули небо грязным наваром. В спину подул пронизывающий западный ветер, раскачавший морскую волну, так что катер уже не бежал с прежней бойкостью, а то и дело проваливался, будто спотыкался. Виталина, только что весёлая и беззаботная, сбледнела с лица. Да и Бероев ощутил тошнотные позывы и тревожно поглядывал вокруг.
Впрочем, шторма как будто бояться не приходилось.
Беда подкралась с другой стороны. Где-то за час до Тикси начал подавать сигналы тревоги тахометр. Принялась стремительно падать температура двигателя. Когда стрелка сползла с восьмидесяти до сорока градусов, в рубку заглянула Фёдоровна.
– Что?! – нервно спросил Бероев.
– Так движок навроде как чихает, – поделилась она тревогой.
Катер и впрямь ощутимо замедлял ход. Стало понятно, что двигатель тянет из последних сил и вот-вот заглохнет. Но почему это происходит, Бероев понять был не в состоянии. Он заметался.
– Надежда Фёдоровна, – окликнул он Вершинину. – Хватайте ведро. Как угодно, хоть тряпкой, хоть шваброй, протрезвляйте нашего моремана, пока ко дну не пошли. Ну?
– Так некого протрезвлять, – отозвалась та.
– Как это?! – не сговариваясь, вскрикнули Олег и Вита-лина.
– Да так, что нет его на судне! – Фёдоровна отчего-то рассердилась.
– Но куда же?… – Голос Бероева сделался придушенным. – Он же у борта дрых. Вы ж там взад-вперёд сновали!
– Был и нету! – ожесточённо рубанула Вершинина. – Должно, блевать потянуло с перепою – и вертанулся за борт. Я ему нянькой не приставлена.
– Моряк – блевать? Что ты нам пургу гонишь?! – выкрикнул Олег в истерике. – Виталина, к штурвалу!
– Так я ж никогда прежде!.. – Виталина перетрусила.
– Вцепись в палку, как ночью хватала! – Грубо оттолкнув безучастную Вершинину, Бероев выскочил на палубу.
Умом он уже понял, что несчастного Моревого на судне нет. Тем не менее бросился к корме, где оставили спящего Гену. Тщательно, с фонариком, осмотрел борта и палубу. После, для очистки совести, перерыл все судовые помещения. Последним заглянул в машинное отделение. С нехорошим чувством услышал бульканье. Посветил. Горло перехватило от страха: в машинном отсеке стояла вода.
В рубку Олег вернулся с перекошенным лицом. Метнулся к радио.
– Чёрт! Позывного не знаю, – пробормотал он. – Внимание порту Тикси! Внимание! Вас вызывает катер «Ястребок» райпотребсоюза! – как заклинание, повторял он, боясь, что ему не ответят. Обе женщины с каменными лицами смотрели на своего капитана.
– Порт Тикси слушает! – раздалось наконец в ответ. Узнав бас капитана порта бородача Боденко, Олег чуть не заплакал от радости.
– У нас ЧП! – закричал он. – Капитан судна утонул!
– Чего-о?! – ответил ошеломлённый Боденко. – Доложите чётко! И – кто это говорит?
– Это Бероев, кинооператор! – Олег, торопясь, сглатывал звуки. – Моревой выпал за борт. Когда – не знаю. Я вёл корабль.
– То есть как это вёл?.. Этот… Пьяный, что ли?
– Да, был, – признался Олег.
– Дела! – Боденко выдохнул. – Довести хоть сможешь?
– Да смог бы. Но тут… В общем, ход упал, на тахометре давление 40. И ещё, – Олег скосился на женщин, – в машинном отсеке вода!
Виталина ойкнула.
Радио замолкло.
– Алло! – Бероев испугался, что связь пропала.
– Значит, так, кинокапитан, – ответили ему. – Тяни на самом малом по буям. Чтоб только носом к волне. И не ссы в компот. Уже выходим к тебе навстречу.
Боденко разъединился.
– И что за пруха! – хихикнула Виталина. – Вправду девчонки на курсе говорят: умею вляпаться.
Через час портовый катер взял злополучный «Ветерок» на буксир. Женщин – после короткого разговора с капитаном порта – перевели на спасательное судно.
На «Ветерке» остались Бероев и Боденко.
Боденко на правах органа дознания осмотрел катер, перетряхнул вещи пассажиров и пропавшего Моревого. Лишь после этого перебрался в рулевую рубку, отобрал штурвал. Неспешно принялся раскуривать трубку. Кончик короткой трубки едва выглядывал из-под густой бороды. Вблизи плечистый Боденко из-за коротких ног оказался неожиданно низкоросл и оттого сильно смахивал на сказочного Черномора.
– Ну и?.. – не утерпел Олег.
– Забортный патрубок у вас прогорел. Ещё немного – и на дно. Так что, считай, в рубашке родились.
Бероев вспомнил бэушный патрубок, что подсунули на рыбзаводе Кучуму. Чертыхнулся.
– А насчёт?.. – Он мотнул шеей в сторону борта.
Боденко задумчиво огладил бороду.
– Диковинная история. Чтоб морской капитан, пусть хоть какой пьяный, на малой волне – и за борт выпал? На тебя б подумал, – чистосердечно признался он. – Да ты – обе свидетельницы подтверждают – весь рейс из рубки не выходил. Может, и впрямь жить Генке в муку стало.
Он попыхтел трубкой. Поколебался.
– Э! Один чёрт вас уж потрошили после смерти Кучума. Да и по возвращении к прокурору потянут… Мутная история. Эта троица сами, считай, её и сотворила. С год назад началось. Будто на Быковом мысу пассажира до Тикси взяли. А в Тикси не довезли. Огласка произошла после драки меж Моревым и Вишняком в тиксинском ресторане. Их трое в кабаке было – всей командой гуляли. Моревой первым на Вишняка наскочил. А тот в пьяном запале орал: «Одного за борт, мол, выкинул. И тебя, если что, следом». Кучум, тот похитрей, замял драку. Но слушок с тех пор пополз. До Москвы почему-то дошло. Из «Главсевморпути» поступила команда разобраться – что за левый пассажир.
Хейдер, управляющий флотом, перепоручил мне.
Для начала на Быковом мысу порасспрошал. И впрямь видели как раз накануне пацана-кудряша. Хлестался, что с прииска. Пьяный, развесёлый. В кабаке всё музычку заказывал, пачкой, дурачок, тряс. На другой день до Тикси собирался, а оттуда – самолётом в Москву.
А вот экипаж, когда к ним подступился, все трое в отказ. Никого-де не везли. Это при всех вариантах понятно. Левый пассажир, да ещё не довезли. Куда ни кинь, все трое под увольнение. И доказательств, чтоб поприжать их, не было.
Могли, в самом деле, и на мысу за такие деньги завалить. Народ-то кругом бедовый. Судимый на судимом. Чужой человек – кто отследит? Был – и нет. Тем более ни фамилии, ни адреса, ни с какого прииска – нет следов. Так в «Севморпуть» и отписал.
– Мне Моревой сам признался, что пассажир, выпавший в море, действительно был, – сказал Бероев. – Да и другие – намёками, правда.
Боденко согласно кивнул.
– Тоже всё больше думаю, что их рук дело. Эти двое – стрёмные – что Вишняк, что Кучум. До денег злые. Очень могли убить. А Генка, получается, смолчал! Капитан-то он крепкий, а вот духовитостью слаб. И этого сам себе не простил. Понимаешь, есть люди, кому тайную вину тащить тяжелее кандалов. Тогда сходится, что замочил Генка этих нетопырей, одного за другим. А после и себя приговорил. Попробуй спроси теперь. С Арктики, как с Дона, выдачи нет. Нынче все трое Богу рапорт отдают.
Боденко выдохнул очередной клуб дыма.
– Ну вот и прибыли!
Из темноты проступили огни порта Тикси.
Прямо с катера всех троих вместе с Боденко отвезли в прокуратуру. Допрашивали тщательно. Экипаж, за неделю погибший один за другим, – это серьёзное ЧП. Сопоставляли с материалами дела по гибели Вишняка и Кучумова. В конце концов остановились на прежней версии. Кучумов застрелил Вишняка на почве личной неприязни, после чего сам был убит неустановленным лицом эвенкийской национальности – при массовом нападении на судно. Что касается капитана Моревого, то собранными материалами подтвердились факты регулярного пьянства, под влиянием которого Моревой впадал в депрессивное состояние. Оставалось согласиться, что, будучи сильно пьян, он или случайно выпал за борт, или покончил с собой, бросившись в море. И в том и в другом случае речь идёт о ненасильственной смерти и, следовательно, дело подлежит прекращению. Что же касается версии о таинственном пассажире катера, якобы выпавшем ранее в шторм за борт, что проверял за год до того капитан порта Боденко, её сочли неподтверждённой. Тем более что делали запросы, но никаких сведений о неизвестном получить не удалось.
Допросы затянулись надолго. Лишь к вечеру закончили и на милицейском уазике всех троих подвезли до гостиницы.
Гостиница опустела. Экспедиции разъехались, самолётов на аэродроме не было. Так что женщинам без споров предоставили двухместный номер, а московскому киношнику щедро выделили полулюкс. Виталина, впрочем, прямо у стойки всучила свой рюкзак Бероеву, оставив Вершинину в одиночестве.
Ближе к ночи Бероев и Виталина уселись перед сном сгонять «гусарик» – преферанс на двоих. Виталина лихачила. Взяла очередной стрёмный мизер и – надо же – прикупила единственно спасительные карты. Везло ей неимоверно.
– Ещё и в любви везёт! – Она расхохоталась.
В дверь постучали. Вошла Фёдоровна. С цепочкой, сорванной с Кучума, на шее.
– Думаю, погляжу, куда пропали совсем! – произнесла она в протяжной своей манере. Глянула вскользь на разложенные карты.
– Так присоединяйтесь к нам, Надежда Фёдоровна! – радушно предложила Виталина. Кивнула на портвейн и яблоки. – Отметим, что живые остались!
Вершинина выжидательно посмотрела на Бероева. Но тот отвёл смурной взгляд.
– Да нет уж, пойду к себе, отосплюсь, – отказалась гостья. – Молитву сотворю. Душа требует…
Приволакивая ногу, шагнула к двери.
– Знать, накопилось грехов, – не удержался Бероев.
Вершинина резко обернулась. Единственный глаз вдруг озорно блеснул.
– Третья дама ловится, – бросила она, уже из коридора. Оставив ошеломлённых преферансистов с открытыми ртами.
Рано утром в дверь постучали. Испуганная Виталина натянула одеяло.
Бероев, накинув халат, выглянул. Возле номера стояла дежурная по этажу. С непривычной приветливостью на заспанном лице.
– Только что позвонили из Управления флотом морпорта, – сообщила она. Сглотнула от волнения. – Передали: товарищ Хейдер очень просил вас зайти к нему до отлёта. Сказали, как только найдёте время.
И хоть поручение было выполнено, она застыла в ожидании. Человек, которого сам всесильный начальник градообразующего тиксинского предприятия просит зайти, когда найдётся время, в глазах её поднялся недосягаемо.
По дороге в морской порт Бероев проходил мимо крохотной деревянной церковки – построенной и содержащейся на деньги прихожан. Возле входа мелькнула знакомая фигура.
Олег зашёл следом. В скупо освещённом помещении ставила свечи единственная прихожанка.
– За упокой? – насмешливо произнёс Бероев.
Женщина резко обернулась. Бероев опешил.
Это в самом деле была Вершинина. Но никакая не Фёдоровна. То есть одежда была почти та же – смены, похоже, не привезла. Разве что старящий скатанный пуховик исчез. На промытые, собранные в аккуратный пучок волосы был накинут лёгкий шарфик. Но на месте малограмотной прибитой посудомойки стояла совсем другая женщина с узенькими тонированными очочками, прикрывающими бельмо, пахнущая дорогими духами. С лёгким макияжем. Огрубевшие от черновой работы руки намазаны кремом. Придавленные привычно плечи развернулись, добавив ей роста. Единственный глаз из-под затемнённого стекла смотрел с дерзким вызовом.
Олег сглотнул слюну.
– Свечки, говорю, за упокой погибших мореманов?
– Ещё чего? Пусть черти на сковородке шкварки из них выпаривают, – отозвалась она. Не прежним, распевным, а совсем другим, жёстким, насмешливым голосом. – По сыночку моему невинно убиенному ставлю. Теперь ему на небесах полегче будет. Бог покарал убийц.
– Сам покарал или Богу помогли?
– А Бог всегда людскими руками карает!
Разговор сделался громок. Тихонькая продавщица церковной атрибутики осуждающе подняла голову.
Они вышли из церкви.
– Вашими руками? – рубанул Олег.
– Но-но-но. Только давайте без фантазий, – предложила Вершинина. – Прокуратура все дела закрыла. Убийцы перебили друг друга. Говорю ж – Бог покарал.
Бероев видел, что над ним откровенно насмешничают.
– Положим, убийц Бог покарал, – согласился он. – А с Морев
– А что с Морев
– Так-таки взял и покончил?
Вершинина тревожно зыркнула.
– Конечно. При нас вчера и печати поставили. Да и катер перед тем Боденко обыскал. Если б что заподозрил, разве бы дело прекратили? Или я что-то путаю?
– Обыскал, – подтвердил Бероев. И хоть рядом никого не было, подманил Вершинину поближе. – Только до него катер обыскал я.
Вершинина отодвинулась.
– И – что? – поторопила она.
Олег сел на скамеечку у церковной двери. Пригласил сесть подле Вершинину. Вытащил из запасного кармана штормовки свёрнутый газетный лист, положил меж ними, садистски медленно принялся разворачивать. Вершинина не отводила заворожённого взгляда. При очередном развороте газета сделалась розоватой, при следующем покраснела. Наконец Бероев развернул её полностью. Внутри лежал спёкшийся от крови обрывок тельняшки.
– Нашёл снаружи борта, – объяснился Олег. – Похоже, зацепился, когда тело сталкивали в воду.
Вершинина сглотнула.
– Что ж с того? Падал и зацепился до крови. Бывает же.
– Всё бывает. И на «е» бывает, и на «ё» бывает, – с усмешечкой согласился Олег. – Только когда мы отплывали с Быкова мыса, в камбузе, как и всегда, были три ножа. После гибели Моревого их осталось два.
С той же неспешностью он принялся заново заворачивать газету.
– Так зачем всё-таки было убивать Моревого? Ведь знали, что он-то непричастен.
– Как то есть непричастен? – Лицо Вершининой сделалось неприязненным, тонкие подкрашенные губы сложились в злую кровавую полоску. – Если б не смалодушничал, эти нетопыри не посмели бы. А он не просто смолчал, а корыстно. Долю-то свою после взял. А вам известно, что в Дантовом «Аду» насильники кипят в раскалённой крови в седьмом круге, а предатели в самом страшном – девятом?! В лёд их по шею вмораживают, чтоб мучились вечным холодом. Вот я его в девятый и отправила…
Она выдохнула с каким-то облегчением – отпираться дальше необходимости не было. Кивнула на свёрток.
– Что ж сразу в прокуратуре не отдали?
– Вам не прокурор, вам Бог судья. – Бероев придвинул ей свёрток. – Положите дома рядом с иконкой – для памяти. Моревой своё отмучился, теперь ваш черёд.
Олег ждал, что Вершинина тут же цепко ухватит улику. Но та глядела куда-то в сторону.
– Вот что, юноша! Чтоб вы не заблуждались, – холодно произнесла она. – Никаких раскаяний над кровавой тряпицей не будет. Я лишь уравняла счёт добру и злу. В Арктике трупы не всплывают. А значит, никакая прокуратура ничего бы не доказала. И если б не я, злодейство осталось бы безнаказанным. Они мою жизнь порушили. Я – их. Баш на баш!
Из церковки выскочила продавщица атрибутики. Закрутила головой. С обрадованным лицом припустила к скамейке.
– Там это… Батюшка перед иконой обнаружил! – невнятно забормотала она. – Вот! Кроме вас, некому.
Дрожащей рукой достала из кармана самородок.
– Велел догнать. Дороговущая всё-таки.
Вершинина отодвинула руку.
– Скажите батюшке, – на нужды храма.
– За кого ж Богу молитву возносить?
– За Андрюшу Вершинина, двадцати лет. За упокой.
Женщина, кланяясь, принялась отступать.
Вершинина тяжко склонила голову.
– Наверняка спёр, стервец, – перед матерью похвастать. – По лицу её скользнуло подобие улыбки. – Всё пыжился нам с отцом доказать, что сам с усам.
На морщинистой шее колыхнулся кулончик.
– Сына вещь? – догадался Олег.
– Оберег. – Вершинина кивнула. – Повесила на шею перед отъездом, когда уж совсем не смогла удержать… Только вот не уберёг.
Она показала на кровавый свёрток.
– В общем, пока не поздно, тащите…
Бероев поднялся. Коротко кивнул.
– Ну, как угодно. – Вершинина подняла свёрток, скатала и на глазах Бероева, метров с трёх, точнёхонько запустила в проржавелую урну.
В Управлении флота Тиксинского порта Бероева ждали. Сразу провели в кабинет руководителя.
Как Олег и предполагал, никаких срочных дел у Михаила Дмитриевича Хейдера к нему не было. Захотелось познакомиться да посудачить насчёт общих московских знакомых.
Уже прощаясь, Бероев по наитию поинтересовался, приходилось ли Хейдеру в «Севморпути» встречать такую Вершинину, должно быть, буфетчицу.
Хейдер огорчённо развел руки. С буфетчицами в командировках не общался.
– У неё ещё один глаз с бельмом! – припомнил Бероев.
– Может, Надежда Фёдоровна?!
Бероев кивнул, озадаченный.
– Ну ты сказанул – буфетчица! – Хейдер поразился. – Вершинина – начальник планового управления! Вот уж кто моей кровушки вволю попил. Жёсткая, что сказать. Про таких говорят – бой-баба. Все флоты в страхе держала. Хотя надо признать, ума палата! Многие направления на себе тянула. Её на замначальника «Севморпути» даже выдвинули. Но с полгода как уволилась. Какая-то драма семейная случилась. Сын где-то в наших краях без вести пропал, мужа после этого инсульт разбил. Да и сама, говорят, подвинулась. Несчастная судьба! А ведь какой кремень. Вся в орденах. Войну, между прочим, снайпером прошла.
Когда Бероев возвращался в гостиницу, на аэродроме стоял одинокий вертолёт Ми-2. Что-то в Олеге ёкнуло.
Оказалось, небеспричинно.
В фойе этажа в глубокое кресло забилась Виталина. Перед ней, прижавшись к девичьим ногам, на коленях стоял плечистый залысый мужчина лет сорока. Сжав её ладошки, он страстно и настойчиво в чём-то убеждал её.
При виде Бероева Виталина побледнела, освободилась нервно и побежала следом.
– Это мой муж… Ну, то есть… – сообщила она с порога. Потерянная. – Знаешь, он специально прилетел. Он почему вовремя не приехал? Они, оказывается, и впрямь месторождение открыли. Хочет меня в заявку включить. Представляешь, что это?.. Да всё! Диплом без проблем, распределение куда захочешь. Чего отмалчиваешься? Олежка, он плачет. Сильный мужик, один по тайге ходит. И – плачет. Говорит, что не сможет без меня. Я ему про нас с тобой честно рассказала. И всё равно руки целует. Наверное, и впрямь любит. Вертолёт специально ждёт! Вот скажи, тебя самого если на моё место?! Ты не отмалчивайся, скажи. Вот как скажешь, так и сделаю!
В полупустом самолёте место Бероева оказалось недалеко от Вершининой. Она поглядывала выжидательно. Но ни один из них к другому так и не подошёл.
Бероев сдал привезённый материал.
– Задание не выполнил, – коротко прокомментировал он.
Такое у него случилось впервые.
Москва по-прежнему оставалась полупустой. Зато Бероеву посчастливилось перехватить во ВГИКе профессора, которому задолжал несданный экзамен.
– Ладно уж. Через неделю приезжайте. Приму, – смилостивился тот.
Олег засел за подготовку.
А через три дня перезвонил Шнейдеров.
– Просмотрел, – коротко сообщил он. Бероев с тяжёлым сердцем ждал.
– Насчёт школы – профанация? – догадался мэтр.
– Ещё какая!
– Так и полагал. Ничего, Олег. Всё равно отличный материал получился. И даже лучше, что без вранья. Просто смонтируем иначе. Без вранья всегда лучше.
Владимир Адольфович смущённо прервался.
– Тут такое дело, Олег. Понимаю – только прилетел. Свои дела. Но – Игорь Тимашев из экспедиции позвонил. Готовят материал по ореховым лесам. И – нарвались на браконьеров. Массовая вырубка – под прикрытием властей. Напрямую не жалуется. Но, похоже, непросто там. Спрашивал, не вернулся ли ты в Москву.
На следующий день «вечный бродяга» Олег Бероев вылетел в Южную Киргизию.
Вершинина оказалась провидицей. В 70-х годах самый северный промысловый посёлок Ыстаннах-Хочо был признан нерентабельным и из реестра исключён. Куда переселили оставшихся жителей, Бероев так и не узнал.
– Просьба пассажирам пристегнуть ремни. Самолёт рейсом Москва – Иркутск готовится к взлёту.
1988 год. Начало очередной, десятидневной командировки.
Я – ведущий научный сотрудник ВНИИ МВД СССР. ВНС.
ВНИИ МВД – отраслевой институт, обеспечивающий научную проработку проблем законности в деятельности Министерства внутренних дел. Это если пафосно. По существу же главное предназначение института – наукообразно подтверждать и обосновывать линию, проводимую министерством.
Министерство внутренних дел разбито на управления. Институт – соответственно – разделён на лаборатории, каждая из которых обеспечивает нужды соответствующего главка. Моя лаборатория – проблем предварительного расследования. Как легко понять из названия, основной наш заказчик – Главное следственное управление. От него мы получаем задания и поручения, которые ложатся в основу годовых планов. Если без лукавства, лаборатория для главка лишняя обуза. Нагрузка, от которой нельзя отказаться; чемодан без ручки. Они бы отказались, они бы бросили этот чемодан без сожаления. Но для МВД, со времён Щёлокова, правовая наука – что-то вроде войскового знамени. Стяг, что должен реять круче и выше, чем у соседей. Быть не хуже Минюста. И категорически не уступать КГБ и прокуратуре.
Что же касается собственно научных изысканий, формирование заданий для министерских подразделений – головная боль, которую они с удовольствием готовы переложить на чужие плечи. Нередко сами научные сотрудники проталкивают в главках интересующие темы. И главки обычно без препирательств оформляют их в виде заданий и поручений.
В середине восьмидесятых, к примеру, как раз зарождалось кооперативное движение. И я загорелся докторской диссертацией об уголовно-правовой охране предпринимательства в СССР. Даже заручился согласием ГСУ о включении в план соответствующего пособия и уже начал набрасывать тезисы. Но – наука предполагает, а погоны обязывают.
Время от времени задания спускаются в институт извне. Происходит это чаще всего неожиданно и обязательно срочно.
Так случилось и в 1987 году, когда Главохота и Рыбнадзор обратились в МВД с просьбой подготовить разъяснения для следователей по их тематике.
Начальник лаборатории пригласил к себе двух ВНС: меня и приятеля – Сашку Плешко, бросил перед нами министерское предписание: о включении в годовой план двух пособий – о расследовании водных и лесных браконьерств.
– Делите!
Ушлый Сашка – любитель балычка и осетринки – тотчас ухватил «рыболовство». Мне досталась охота. Я, впрочем, не возражал.
И та и другая тема для меня были одинаково далеки и безразличны.
Ни рыбалкой, ни охотой прежде не интересовался. Поручить мне готовить рекомендации по борьбе с браконьерством – всё равно что не умеющего держаться на воде назначить инструктором по плаванию.
Впрочем, в МВД такими пустяками никто не заморачивается. Неумение плавать – не оправдание. Никто и не заставляет плыть самому. Учи других. Задание получено – изволь выполнить.
Выполню, конечно. Тем более какие распрекрасные рекомендации ни распиши, следователи, захлёбывающиеся в потоке краж, насилий, дорожных происшествий, на браконьерства по мановению ока не переключатся. Не в том беда, что следователи не умеют расследовать «браконьерские» дела. Потому и не умеют, что ни у них, ни у надзирающих прокуроров руки до «третьеразрядных норм» не доходят. С повседневным валом бы разобраться.
А следовательно, как говаривал прожжённый циник Сашка Плешко, что ни выдай, всё схавают. Или – чуть более изысканно – каков спрос, таково и предложение.
Что происходит после включения темы в план? Определяется авторский коллектив. Готовится методический материал: анкеты, интервью, опросные листы, схема изучения уголовных дел, отказных и административных материалов. И наконец, утверждается план командировок. Это самое вкусное. Поскольку тематические научные командировки обычно превращаются в развлекательные турпоездки, где гостеприимные хозяева ублажают московского гостя. Я, например, просто раскладывал карту СССР и выбирал города и веси, в которых не бывал прежде. Казахстан, Узбекистан, Дальний Восток – всё виделось заманчивым и привлекательным. Единственный регион, на котором настоял заказчик, – Иркутск. Как отрекомендовали в Главохоте, самый браконьерский край в стране.
Туда-то в январе 1988 года и лечу.
– Внимание! Наш самолёт совершил посадку в аэропорту города Иркутска. Просим пассажиров оставаться на своих местах. Температура воздуха за бортом – минус тридцать четыре градуса…
Трескучий мороз, впрочем, угадывается и без оповещения.
Неоновые буквы на здании аэропорта, крыши маневровых автобусов, усы и брови водителя, подающего трап, – всё затушёвано инеем. У трапа вижу парящую чёрную «Волгу», возле которой, кутаясь в каракулевый воротник шинели, притопывает приземистый полковник милиции. Моложавый – где-то моего возраста – за тридцать пять. Ему заметно холодно. Кожаной перчаткой ожесточённо трёт то побелевшие мочки ушей, то подмороженные щёки. Но в машину не садится. Вглядывается в иллюминаторы.
Пассажиры – и я со всеми – потянулись к выходу. Когда я шагнул на трап, наши взгляды пересеклись. Вид у меня самый что ни на есть штатский. Меховая кепка, дублёнка, очочки. Но полковник безошибочно подтянулся, передёрнул плечами, отгоняя холод, шагнул навстречу, вскинул перчатку к каракулевой шапке.
– Полковник Шебардин! Первый заместитель начальника УВД! – глухим на морозе голосом представился он.
Я удивился. В областных и республиканских подразделениях МВД давно установился ритуал обеспечения командированных из союзного министерства. Для всякого командированного предусмотрен свой уровень приёма. Как правило, ответственный за приём – это руководитель профильного отдела, на звание выше прибывшего. В нашем случае – прилетевшему научному сотруднику, то есть мне, положена помощь методистов следственного отдела. Они отвечают за размещение, сопровождение, предоставление запрошенных материалов. Они же представляют командированного своему, следственному начальству. Те, в свою очередь, докладывают руководству УВД, что в облуправлении работает представитель Москвы. А могут и не доложить – невелико событие. Никакая обязательная встреча по приезде, естественно, не предусмотрена. Тем более у трапа – вторым по рангу лицом в иркутской милиции.
– Ну, дорогой гость, с прибытием. – Взгляд Шебардина был приятствен и благодушен. – Заждался!
В это как раз легко верилось – пока перчатка отвлеклась на приветствие, кончик носа заметно побелел.
– Для начала заедем, разместим вас в гостинице. – Шебардин распахнул передо мной заднюю дверцу. Сам поспешил запрыгнуть следом. Облегчённо выдохнул.
– Морозит у нас, видите ли, – сообщил он. Снисходительно ошупал мою лёгонькую дублёнку. – Ничего. Соберётесь в тайгу, что-нибудь подыщем. На сегодня и так сгодится – в кабинете начальника УВД тепло.
– Начальника УВД?!
– Если не слишком утомились с дороги. Буквально на часик. Можно, конечно, перенести встречу на завтра. Но тогда наполучаю по шапке. Генерал Кузьмак просил обязательно доставить. Хочет лично познакомиться и обеспечить, чтоб ваша командировка прошла без сучка и задоринки.
– Да я даже без костюма, – неловко попытался увильнуть я.
– А также без фрака и бабочки! – подхватил Шебардин. – Сие есть несущественно. Для нас, людей дела, главное не форма, а содержание! То есть само дело.
Он хохотнул свойски.
– Кстати, для удобства общения предлагаю по имени-отчеству. Зовут меня Пал Евгеньич!
Я, со своей стороны, представился.
Ещё больше удивился я в гостинице «Ангара». По статусу мне должны были предоставить отдельный номер, а то и койку в двухместном. Меня же разместили в люксе. Да ещё с мини-баром – редчайшим по тем временам изыском.
– Пользуйтесь смело. Всё в цене, – успокоил Шебардин.
– Стало быть, главное – содержание? – уточнил я, озадаченный.
– А как же! На каждую форму своё персональное содержание, – отшутился Пал Евгеньич.
В УВД меня и впрямь ожидали. Пятидесятилетний генерал-майор, прервав совещание, поднялся навстречу. Крупный, чрезмерно краснолицый, с гранёной челюстью. Жёсткие складки на лице с усилием растянулись в приветливую улыбку.
– Ну-с! С чем прибыли? – прогрохотал он. Подсел к журнальному столику, указал на кресло подле. Оставив зама стоять.
Я коротко доложил о цели командировки и планах работы.
– Обычная командировочная рутина, – закруглил я доклад. – Постараюсь ваших сотрудников без нужды не отвлекать.
Генерал недоумённо глянул на своего заместителя.
– Что значит не отвлекать? – поспешил возмутиться Пал Евгеньич. – Наоборот, всех нагружайте по полной. Задача важнейшая. А уж для нашей области, что и говорить, – больная. Совсем извели браконьеры-флибустьеры. Стреляют, колют, рубят. Особенно беда с национальными меньшинствами. Эти столетиями привыкли с охоты жить. Дай разгуляться – не то что животных, пеньков не останется. И искоренить не получается. Боремся, конечно.
До меня не сразу дошло, с кем здесь борются и кого планируют искоренить.
– Приходится учитывать политическую составляющую, – поддержал своего зама генерал. – Чуть надавишь – тут же райкомы, исполкомы грудью на защиту. Руки прочь от северных народов!
– А сами руководители районов? Не браконьерят? – уточнил я. – Меня, в частности, интересуют браконьерства с использованием должностного положения.
Генерал повёл шеей.
– А смысл? – включился чуткий Пал Евгеньевич. – Конечно, среди руководителей охотников у нас не счесть. Особенно в глубинке. Много ли там развлечений? Но им-то для чего браконьерить? Чтоб в собственном районе не получить лицензию!..
– В тайгу выезжать, конечно, планируете? – уточнил генерал.
Признаться, даже в голове не держал. Разве что на выходные – на Байкал.
Хотя вообще-то Иркутск – моя третья по счёту плановая командировка. Уже слетал в Хабаровск, в Казахстан. Но на природе побывал всего один раз – в Джезказгане. Хозяева, как водится, предложили на воскресенье увеселительную программу.
– На сайгаков поохотимся?
– Вы что, с ума посходили? Кому предлагаете?! Я браконьерство приехал искоренять!
– Извини, дорогой. Плохо подумали! А на рыбалку тебе можно?
– На рыбалку можно.
Подъезжаем к озеру Балхаш. Загружаемся в катер, отплываем подальше от берега. В кубрике накрыт стол. Начинаются тосты за дорогого гостя, за братство народов. Вдруг взрыв, катер подбросило, накренило. Вскакиваю, взъерошенный:
– Это, по-вашему, рыбалка?!
Хозяева всполошились:
– Рыбалка-рыбалка! Как раз уху для тебя ловят. С тротилом, извини, немножко не рассчитали!
К тому же после предыдущих командировок пособие в моей голове вчерне сложилось. Оставались дополнительные примеры, которые рассчитывал добрать в архивах УВД и судов. Но вопрос поставлен утвердительно, и я подтверждающе закивал.
– А как же без этого! Непременно самому, в глубинку, с егерями. Плечом к плечу. (Бла-бла-бла!)
– Всё покажут, – заверил генерал. – Что хотят и что не хотят. У нас от Москвы тайн нет.
Он поднялся.
– Значит, так. Курирует вашу работу непосредственно… – Он ткнул пальцем в зама. – Со всеми вопросами к нему… Если что из ряда вон – напрямую ко мне
– В следственном отделе уже освободили кабинет. Методисты в помощь выделены, – доложил Пал Евгеньевич. – Прямо сейчас представлю.
– Транспорт?
– Вашу «Волгу» передаём в полное, как вы приказали, распоряжение.
– От трапа, стало быть, до трапа, – добро пошутил генерал. Шебардин улыбчиво закивал. Я ощутил, как и мои лицевые мышцы сами собой сошлись в улыбочку. Не потому, что остроумно. А потому что – генерал. Не мой генерал. И не больно от него завишу. А вот ведь – бац! Подобострастная улыбочка, будто ниоткуда. Может, из комсомольской юности?
Генерал поднялся, подняв тем и нас.
– К работе, конечно, приступите завтра. А вечерком… Как на войне говорили? За содружество родов войск?.. Пал Евгеньич? Только подберите ресторан, чтоб без посторонних.
Генерал, готовый потратить вечер на посиделки с научным сотрудником, – это уж точно из ряда вон. Меня несколько завьюжило.
Вообще-то от подобных предложений вежливые гости не отказываются. Я всё-таки рискнул.
– Товарищ генерал, да вы гляньте на меня, – взмолился я. – С дороги, после перелёта. Опять же пять часовых поясов. Каждый как лишний стакан водки. Сомлею прямо над закуской. Посрамлю честь мундира. С вашего разрешения чуток отосплюсь перед напряжённой работой… А вот ближе к концу командировки, когда появится повод. И если не пропадёт желание!..
От простой этой фразы – «если не пропадёт желание» – щека генерала дёрнулась, будто от бестактного намёка.
– Что ж, после так после! – Генерал отчего-то мазнул недовольным взглядом по заму.
На пороге кабинета, прощаясь, он протянул мне благожелательную руку, ненароком выдавив в приёмную. И следующим движением придержал зама.
В опустевшей приёмной сноровисто колотила по клавишам ундервуда секретарша – стареющая блондинка с посеребрёнными, под седину волосами. Не переставая печатать, она окатила меня чарующей улыбкой.
Регулировать голос генерал, похоже, не привык. Потому через щёлку двери по приёмной покатился хмурый его рокот.
– Востёр орёл, как погляжу. Как бы не похлеще Сванадзе оказался. Да! Пришла, похоже, беда. Стало быть, Павел, все дела, все материалы, что запросит, прежде чем передать, сперва сам носом прокрыжишь, что там за подоплёка. Смотри, если хоть что проглядишь!..
Я, даже не видя, ощутил волосатый генеральский кулак перед носом молодого зама.
Всполошившаяся секретарша подскочила, резко придавила дверь. Всё это она ухитрилась проделать с той же улыбкой. Будто тело двигалось само по себе, а лицо всё никак не могло нарадоваться дорогому гостю.
Вышел Шебардин – с тенью на лбу. Мне показалось, что тень эта – протест против генеральской беспардонности. Чувство собственного достоинства на таком уровне – вещь редкая.
– Все генералы одинаковые, – посочувствовал я. Шебардин смолчал. Но и не возразил.
После представления в следственном отделе Шебардин лично сопроводил меня до гостиницы.
– «Волгу» подадут к девяти, – уточнил он.
В фойе мы расстались, приятственно улыбаясь друг другу. Я – стараясь не выказать изумления, он – пряча нарастающую настороженность.
В полупустом гостиничном буфете за мой столик подсела молодая, лет двадцати трёх, командированная из Братска. В белом, в катышках, свитере и драненьких, по моде, джинсах. Румяная, ладная, крепенькая. С толстенной смоляной косой. Эдакая таёжная Бирюсинка.
– Свободно? – для проформы поинтересовалась она, уверенная, что для неё всё всегда свободно. Кивнула на моё блюдо, на котором застыл кусок голландского сыра – пронзительно-жёлтый, выгнутый и весь в испарине, будто парус в бурю. – Спорим, мой бутерброд старше!
Она водрузила на стол тарелочку с докторской колбасой – зелёной, ссохшейся по краям, – и стакан красного.
Я придвинул вплотную сыр:
– Ровесники!
Бойкая девчонка расхохоталась.
– Согласна. Одно другого стоит, – согласилась она. – Тоже мне – столица края. На что у нас в Братске столовки захудалые. Но всё ж посвежее будут. Хорошо хоть вино в буфете правильное. Редкий сорт!
Она отхлебнула.
Сорт был самый ходовой по России – портвейн «Три семёрки».
Кажется, это был не первый её стакан. Через пару минут, не задав ни единого вопроса, я уже знал, что сама Бирюсинка – студентка-заочница охотоведческого факультета Иркутского сельхозинститута. Зовут Оксана. Можно – Ксанка. Приехала на сессию. Намеренно на день раньше. Завтра в облисполкоме начинается межведомственное совещание, побывать на котором ей совершенно необходимо.
– Что за совещание? – поинтересовался я – из вежливости, а скорее, из желания продлить волнующее общение.
– Так говорю ж – межведомственное совещание по экологии. Рассчитано аж на неделю. Каждый день – своё направление. Но начинается – как раз завтра – с браконьерств.
– Да вы что?! – Я едва не подпрыгнул.
Только тогда Ксанке пришло в голову поинтересоваться, с какой луны я свалился, что не слышал о таком важном для всей области событии.
Услышав, что из Москвы и что приехал как раз по поводу браконьерств, она догадалась, что я из Главохоты. И не дав возразить, энергично принялась уговаривать побывать на совещании.
– Вам непременно надо поприсутствовать. Непременно! У нас все ребята с охотоведческого пораньше из своих районов поднялись. Да здесь полгостиницы, считай, на межведомственное съехались. Завтра будем Качуг и Усть-Орду гнобить.
– Это как? – заинтересовался я.
– Так самые ж браконьерские места! Всю дичь перебили. Слышь, что говорю? Не-пре-мен-но!
Собственно, я и сам загорелся: приехать наугад в короткую командировку и попасть на подобное совещание – это как в десятку от бедра угодить. И упустить такой невиданный шанс было бы полным идиотизмом. Но всё-таки сделал вид, что колеблюсь. Давая возможность себя поуговаривать. Уж больно раскраснелась очаровательная Бирюсинка. Полнокровная и полная жизни. С косинкой в больших, широко поставленных глазах. Косинка эта добавляла ей озорного лукавства, что так сладко манит мужчин.
Рабочий день мой на сегодня иссяк. И я охотно принял предложение составить компанию – под портвешок. Вскоре разговор сделался не столь связным, зато – бойким.
– Тебе обязательно надо побывать. – Моя собутыльница без затей перешла на «ты». – Сам Следопыт выступать будет. Он это совещание и замутил. Добился, чтоб начальство со всех районов созвали. Не Вележной, который по должности обязан. Тот, засранец, наоборот, чуть шепоток сверху, и – за кустик. Дай волю, так бы до пенсии и отдрожался. Но с таким замом, как Следопыт, не забалуешь. Тот и сам прёт, ни на кого не оглядываясь. Да ещё и шефа своего за шкирку тащит! Представляешь, сколько напора потребовалось, чтоб всю эту кодлу в одно место согнать. Там им завтра всем сразу в лоб и врежет!
– А кто у нас Следопыт? – Я вошел в роль эдакого снисходительного московского насмешника.
И нарвался.
– Да ты что? – Бирюсинка оторопела. – В самом деле не слышал? Или ваньку валяешь?
– Извиняйте, конечно. Но только сегодня прилетел.
– При чем тут – вчера-сегодня! Да Следопыта вся Главохота знает… Начальник опергруппы охотуправления. Да по всему Союзу!
Она вплотную приблизилась ко мне, так что округлые девичьи колени волнующе упёрлись в мои.
– Работать в Главохоте и не слышать о Бероеве? Тогда ты и сам никто. Так, поперёк себя насморк. Да браконьеры по всему краю по ночам молятся, чтоб на Следопыта не нарваться! Его почему Следопытом прозвали? След берёт, Шерлок Холмс отдыхает! Если б ещё ментовка ему руки не вязала, давно б всех браконьеров по области пересажали. А у них на всё одно – или нет людей расследовать, или нет этого…
– Состава преступления, – подсказал я.
– Да если б только вязали? На него самого в кабинетах по папочкам шу-шу-шу собирают. Ищут, на чём прищемить. Понятно за что – большому начальству поперёк глотки стал.
– Неужто среди большого начальства водятся браконьеры?
Я попытался сострить. Но шутка упала в пустоту.
– А где ты там других видел? Власти-то у властей вагон. А Палыч, вместо чтоб сторожиться, не гнётся. Предупреждай – не предупреждай. Прёт как на буфет. А, на него глядючи, и в районах наши им спуску не дают. Ты сам-то по какому направлению?
– По надзору, – увильнул я от ответа.
– Как раз в масть! Тебя где разместили?
Услышав про люкс, уважительно призадумалась.
– Выходит, тоже из начальства. Слушай! – обрадовалась она. – За Следопыта надо вступиться. Сам-то он с норовом – за себя не попросит. Мы с институтскими пацанами заявление в Москву, в Генеральную прокуратуру и в Минприроды, думаем написать. И ты для нас важен. Голос из Москвы – всегда громче.
– Может, вам в местную милицию обратиться?
– Ну ты и валенок, – рубанула Ксанка. – А кто, как думаешь, дело шьёт, если не милиция? Давай я тебя сориентирую перед совещанием, кто у нас ху из ху. Но только с условием, чтоб помог. Лады? Вот скажи прямо, с ментами, если что, схлестнуться не сдрейфишь?
Разгорячённый двумя стаканами, я заверил, что не сдрейфлю. За правду встану, аки Пересвет на Куликовом поле. И даже грозной милиции не убоюсь.
В общем, мы сговорились, что я прихвачу из буфета ещё бутылку портвейна и через часик у себя в номере получу полный расклад и инструктаж.
– Жди! Ты от меня такое узнаешь! – пообещала она – о Следопыте. А моему разгорячённому уху слышался второй план: та-ко-е!
Загоревшийся, я поспешил к себе – прибраться, побриться. Браконьеры и их гроза Следопыт в этот момент меня мало занимали. А вот огневая девчонка была чудо как привлекательна.
Впрочем, по пути в номер прежние сомнения овладели мною. Встреча в аэропорту, чёрная «Волга» в распоряжение, люкс, предложение отужинать с генералом. А теперь ещё – братская Бирюсинка. Из ниоткуда. И как раз в тему. За всем этим скрывалось что-то непонятное и, возможно, грозящее опасностью. Меня всё-таки хватило на то, чтоб дозвониться по межгороду в Главное следственное управление начальнику методического отдела Игорю Тельнову, по должности обеспечивавшему и сопровождавшему мои командировки. С Игорем мы параллельно учились в адъюнктуре, одновременно защитились и хоть не близко, но приятельствовали.
День в Москве ещё не докатился до полудня. И Тельнов оказался на месте.
– Ты ещё не успел во что-нибудь вляпаться? – огорошил он, едва я начал повествовать о невиданном уровне приёма.
Я опешил.
– С какого перепуга?
– Тогда всё тип-топ, – отчего-то обрадовался мой куратор. – Я тебе обещал, что с тебя в Иркутске пылинки сдувать будут? Так вот, телеграфным текстом…
Оказывается, за год до моего приезда в Иркутской области работала группа проверяющих из инспекции по личному составу МВД во главе с неким полковником Сванадзе. Проверяли заявления об участии руководства местной милиции в масштабных незаконных операциях с лесом. Работали напористо. Сванадзе, человек, похоже, организованный, взялся за дело рьяно и, главное, системно. В помощь основной бригаде сколотил группы из местных оперов. Добился подключения прокуратуры. Масштаб поиска быстро расширился. От леспромхозов к незаконной торговле омулем, отсюда – вышли на золотые прииски Бодайбо. Локальная проверка переросла в Большое дело. Пошли аресты. Арестованные, как водится, начали давать показания. И – будто пожар по тайге полыхнул. Стали вырисовываться схемы хищения леса, омуля, наконец, приискового золота. Концы потянулись в обком партии. К огромному огорчению Сванадзе. Опытный аппаратчик знал: привлекать к уголовной ответственности областную номенклатуру без санкции высших парторганов нельзя категорически. Материалы пришлось представить в ЦК. Там дело и «посекли». На конечном этапе, когда уж были готовы ордера на новые аресты, группу внезапно отозвали в Москву, руководителей обкомовского и облисполкомовского уровня из-под удара вывели. Впрочем, всех остальных, успевших засветиться, не пожалели. Из прежнего руководства УВД троих всё-таки посадили. Многих поувольняли с волчьими билетами. Для иркутской милиции этот визит был как нашествие Батыя для Древней Руси.
В общем, память о полковнике Сванадзе и о Большом деле в Иркутске была свежа. И ознобна.
– Мне-то что с того? – перебил я, начиная догадываться.
Догадка моя подтвердилась. Хохмач Тельнов «запустил пулю», что в Иркутск под видом научного сотрудника направлен ревизор – пройтись по следам Сванадзе и «провести зачистку»: довести до конца то, что не успела предыдущая группа.
– Дурак ты, боцман, и шутки твои дурацкие! – ругнулся я.
– Зато всё, что потребуешь, выдадут без звука, – как мог оправдался Игорёк. – Только и сам посторожись. Могут наружку пустить, а то и провокацию какую. Баб, к примеру, – сиротскую кроватку согреть. Сам знаешь!
«А то не знаю». – Я повесил трубку. Уныло глянул на себя в зеркало. Беззаботная поездка превращалась в экстрим-испытание.
В течение вечера в номер дважды стучали – сначала тихонько, потом требовательно. Но дверь я, хоть и с сожалением, не открыл.
Утром в фойе меня поджидал румяный с мороза Пал Евгеньич.
– Машина подана, – провозгласил он.
– Вижу, у руководства УВД много свободного времени, – не удержался я от сарказма. Теперь, когда узнал подоплёку, назойливое внимание хозяев начало раздражать. – Но сегодня напрасно побеспокоились. Оказывается, в облисполкоме проходит межведомственное совещание по браконьерству. Хочу обязательно побывать. Ваш водитель меня довезёт?
– Нас довезёт, – уточнил Пал Евгеньич. Несмотря на мои возражения, он настоял, что на совещание доставит меня лично.
– По долгу и зову, так сказать. Оставлять гостя без охраны – такого за нами не водится.
Кажется, под охраной полковник Шебардин понимал «конвой».
В облисполком мы приехали в начале одиннадцатого. Совещание как раз началось.
Переполненный актовый зал гудел – в ожидании драчки.
Редко бывает, чтоб противников настолько легко можно было различить, словно солдат враждующих армий.
В основном набилась разношёрстная публика, с багровым отливом на усатых и бородатых лицах, – егери, охотоведы, охотинспектора. В мешковатых костюмах, вероятно, извлечённых из дальних углов платяного шкафа, или в пиджаках, натянутых поверх джемперов. Многие просто – в свитерах, унтах. Те, кому не хватило мест, теснились вдоль стен.
Возле подоконников собралась молодёжь – должно быть, студенты и преподаватели сельхозинститута. Среди них я обнаружил и вчерашнюю Бирюсинку. Она что-то втолковывала сгрудившимся вкруг неё парням. Глазастая девчонка, в свою очередь, заметила меня и, к моему смущению, шутливо погрозила пальчиком.
Приглашённый совпартактив занял передние ряды. Подстриженные, гладко побритые, в костюмах с ромбами, орденами и планками, руководители районов и предприятий всем снисходительным, усмешливым видом показывали, что съехались, подчиняясь начальственному указанию. Но затеянное мероприятие полагают пустой тратой времени.
Будто дамбой отделили они ревущий поток от президиума.
В президиуме, за столом красного сукна, сидели несколько человек. В центре, с микрофоном под рукой, навис светло-русый, с проседью, одутловатый пятидесятилетний мужчина, с раздражением косившийся на трибуну. Над трибуной возвышался молодой долговязый очкарик с вздыбившимся воротничком накрахмаленной рубашки. Он что-то говорил. Но за общим гулом слабый его, пришепётывающий голос совершенно терялся. Пунцовый докладчик от этого сердился и бессмысленно щёлкал по барахлящему микрофону.
Когда мы вошли в зал, аудитория при виде полковника милиции выжидающе притихла.
Председатель собрания тоже увидел Шебардина, с удивлённым видом кивнул.
– Первый зампред облисполкома Портнягин. Курирует экологию, – шепнул мне Шебардин. – Слева от него – начальник управления охотничье-промыслового хозяйства области Вележной. Как раз тот, кто вам нужен. Сегодня он главный организатор.
Он помахал рукой. Узкоплечий человек с вытянутым вялым лицом кивнул в ответ.
– Можем пройти в президиум, – предложил Пал Евгеньич. Ответить я не успел, – получил тычок под бок. К нам пробралась Бирюсинка.
– Так ты, выходит, мент! – Она повела глазами на полковника милиции.
– Выходит, – признал я. Поспешил сменить тему. – Покажи своего Следопыта.
– Да вот нету, – уныло ответила Ксанка. – Ломаем-ломаем бошки. А без него как бы не замылили тему. Вот побожусь – замылят!
Гул меж тем вновь усилился. Портнягин пригасил его постукиваниями карандашика. Раздражённо обратился к докладчику:
– Ну, наука! Говорите, наконец!
– Так мы не молчим, только нас не слышат, – осторожно огрызнулся тот.
– И не услышат, если будешь шепелявить! – Портнягин заглянул в протокол. – Аспирант Каисин! Не соизволили хотя бы доцента прислать?
– Так это моя тема! – пискнул Каисин.
– Тема! У нас годовое совещание! Со всей области людей от дел оторвали. И – для чего, спрашивается? Можно было бы, казалось, подготовиться.
– Так вот у меня… – Каисин продемонстрировал сколотые листы. – Просто шумят все! И этот ещё! – Он в сердцах пристукнул микрофон.
Портнягин скосился на Вележного.
– Почему не явился директор ВНИИ?!
– Выехал с группой под Ангару. ЦБК опять сточные воды в Байкал спустил.
– Знаю. После обеда сам туда лечу. – Портнягин поморщился. – А почему не вижу ректора сельхоза?
– Сердечный приступ.
– Мы все здесь скоро с сердцем от таких невдалых докладов сляжем! – Портнягин не отказал себе в удовольствии уесть потерянного докладчика – под смешки в зале. – И где, наконец, главный докладчик – ваш хвалёный Бероев? Затеял кутерьму – срочно закрывай охоту чуть ли не во всем Забайкалье! Весь график наперекосяк. А сам не соизволил явиться! Как облисполком должен это понимать?!
Зал моментально притих. Кажется, вопрос висел в воздухе.
– Сам в недоумении! – Вележной обескураженно пожал плечом. Узкое плечо задралось, будто угол вешалки. – Три дня назад в тайгу ушёл. Под Листвянку. Свежая информация по воздушному браконьерству появилась. Хотели прямо к совещанию.
– Новое блюдо к столу, – неулыбчиво пошутил Портнягин. – И где оно? Нету. А значит, получается разгильдяйство.
– Бероев – он ответственный, – хоть и с опаской, но вступился Вележной. – Раз до сих пор не доехал, стало быть, что-то чрезвычайное. Рано ли поздно обязательно добудет материал.
– Дорого яичко к Христову дню. – Портнягин провёл пальцем по списку записавшихся. – А вот вижу, в качестве содокладчика помечен охотинспектор из Качугского района Ми-кушев. Пусть хоть этот пока заменит… Микушев, вы готовы выступить?!
Он обвёл взглядом зал.
– Тоже не явился. Как раз разбираемся, – выдавил из себя Вележной. – Вроде как, извиняюсь, накладка.
Портнягин демонстративно присвистнул.
– Это не накладка. Это безалаберность, – процедил он. Гневно откинул список. Повёл рукой вдоль рядов. – Гляньте, сколько народу съехалось. И что с этим прикажете делать?
– Продолжать! – выдавил запунцовевший Вележной. Отступать ему было некуда. Не срывать же вовсе совещание. – Статистика для обсуждения у нас собрана!.. Продолжайте же! – раздражённо поторопил он докладчика. – Только можно без каши во рту?!
– Можно! – Обиженный Каисин прокашлялся. Набрал воздуху.
– Косуля в опасности! – выкрикнул он, дав петуха, под общий хохот. И удивительно – хохот этот его раскрепостил. – Смешно вам? А вот и не смешно! Я уже приводил цифры нашего ВНИИОЗ[142]. Если бы не галдели, услышали б. Но и без цифр скажу. Положение с популяцией косули, да и изюбра, в Слюдянском, Усть-Удинском, Усть-Ордынском районах, Бурятском округе чрезвычайно тревожное… И уж совсем скверно обстоят дела в Качугском районе.
– Опять наш район не угодил! – перебил с места колоритный усач с бритой шишковатой головой, со звёздочкой Героя Социалистического Труда.
– Прохор Матвеевич! – Портнягин постукал карандашиком. – Желаете выступить, запишитесь.
– Я уж с места. В порядке, так сказать, реплики. – Усач грузно поднялся. – Сколько можно воздух сотрясать! Чуть что – Качугский район. Выбрали себе козлов отпущения, и ну трындеть по трибунам. Или наши охотники лицензии не получают? Взносы не платят? А я полагаю, если без вранья: труженик имеет право охотиться. Что у лесорубов, что у сплавщиков много ли развлечений? Закроете у нас охоту, а нашу косулю будут отстреливать в других районах. Тогда уж вовсе закрывайте – повсюду. И чем, собственно, провинились? Что дичи без счёту?
Он уселся.
– Как раз посчитали! – задиристо возразил докладчик. – Резко сократились заготовки, что пушных, что копытных. Ещё три года назад отряд «Службы учёта» из Москвы рекомендовал срочно закрыть охоту в Качугском районе. К нам тогда исполком не прислушался. И что? Прошло три года, и всё так же бьют дичь!
– Раз бьют, значит, есть что бить, – осклабился бритоголовый – под одобрительные смешки соседей. – Стало быть, и панику зря поднимали.
– Товарищ Большунов! – Портнягин вновь постучал карандашиком. Но на лице его промелькнуло снисходительное выражение.
– Так, Сергей Герасимович! Тут же слепому видно. – Большунов подпустил ироничную слёзку. – Им по должности положено паниковать! Вот и гонят волну. Дай волю, на тайгу замок бы амбарный повесили!
Зал негодующе зашумел.
– Это что ж за перевёртка такая? Мы ещё и виноваты, – растерялся Вележной. – С больной головы, получается, – на здоровую.
– Вякнуть что угодно можно. И тут же наперегонки обобщать, – добавил напору Большунов. – Один-два бурята косулю хлопнут, чтоб мясца на зиму запасти. Так уж весь район норовите замазать. Да нацменьшинства испокон веков охотились. Что ж их теперь за это – по тюрьмам да по каторгам?
– Вы, Прохор Матвеевич, на нацменьшинства всё подряд не валите! – разволновался Вележной. – По подсчётам Бероева, именно среди ваших, леспромхозовских, больше всего случаев.
Большунов громогласно расхохотался:
– Вот уж известный сказитель! Только где сам-то? Застыдился, должно, в глаза. Мы в этой тайге испокон живём. И нужды её не хуже вашего знаем.
– Так вошь тоже на теле живёт! – раздался голос из президиума. Принадлежал он невысокому рябенькому мужчине лет под шестьдесят – слева от Вележного. Дотоле он, казалось, подрёмывал, равнодушный к происходящему.
Зал зашумел, захлопал.
– Репнин! Правая рука Бероева.
– Ловко ты, Большунов, приспособился. – Репнин подрагивающей рукой огладил редеющие волосы.
– В рамках, Георгий Вадимович, в рамках! – почуял недоброе Вележной.
– Так я и так в рамках! – Репнин выровнял дыхание. – Ловко, говорю, он пристроился. Чуть что – прыг – и за нацменьшинства. Ты лучше объясни людям, почему едва не каждый леспромхозовский вездеход оборудован запрещённой фарой! Опять нацменьшинства виноваты?! А с воздуха зверя бить начали! Тоже нацменьшинства в складчину на вертолёты скинулись?! Лицензиями он здесь липовыми машет. Кому очки втираешь?! Да на каждое выданное разрешение добывается по десятку копытных. Ширма для браконьерства они! Или директор крупнейшего в области леспромхоза об этом не слыхивал?
Подзабытый на трибуне докладчик воодушевился.
– Кстати, наземные учёты и аэровизуальные оценки численности косули на зимовках!.. – Он принялся суетливо перебирать листы с текстом.
– Отдохни, Славка! – осадил его Репнин, не давая себя сбить. – Недавно побывал в Магданском заказнике. В заказнике! Зверь при звуке мотора срывается с места. Боится. В прошлом на закрайках полей даже днём встречал косачей, куропаток, коз. Гуляли себе! А ныне оголодавшие браконьеры палят по ночам – слепят фарами с тракторов. И бьют! Без счёта и продыху! А охота – это спорт! Значит, должна, как в спорте, вестись по правилам. Чтоб у дикого зверя тоже шанс был. Потому что цена – его жизнь!
– Может, нам с лосем дуэльный кодекс подписать?! – хмыкнул – при общем оживлении соседей – Большунов. В своём кругу он слыл за острослова.
– А он уже существует! – прозвенело у меня над ухом. – Называется «Правила охоты». Заглядывали когда-нибудь в такую книжку?
Оказавшись в перекрестье взглядов, Ксана смутилась.
– А чего он тут дуракует? Решили, раз Бероева нет, так и врать можно без меры? – буркнула она.
Большунов поморщился, будто муху сдунул. Заметивший это Репнин, и без того едва себя сдерживавший, внезапно взъярился. Левая щека сама собой задёргалась.
Шебардин припал к моему уху:
– Контуженный он! Ну, будет дело под Полтавой!
– Чего кривишься, Проша?! – надрывно выкрикнул Репнин. – Я тебя ещё с пацанов помню. Всегда пронырой был. Думаешь, если Гертруду[143] нацепили, так и Бога за бороду схватил? Ан спросится! И с остальных – не думайте! – Он погрозил узловатым пальцем первым рядам. – Спроси себя каждый: что ты для популяции зверя сделал? Всё-таки не в свой подпол мышей ловить, а в госугодья лезешь. Э, что с вами?..
Он закашлялся. Поднялся и, не спрашивая разрешения, ушёл за кулисы.
На сей раз одобрительные смешки в зале смешались с недовольным ропотом в первых рядах. Со своего места с оскорблённым видом поднялся сидевший неподалёку от Большунова худощавый залысый мужчина.
– Сергей Герасимович! – перекрикивая гул, обратился он к Портнягину. – Вы нас сюда для чего собрали? Совещаться или оскорбления выслушивать?
– Говорила же – замылят без Следопыта! – горячо шепнула мне Ксана. – Вот пожалуйста! Тут как тут. Это Головко, директор госконюшни из Усть-Орды! Он да Большунов – главные рассадники!
Вележной меж тем припал к уху сумрачного Портнягина.
– Контузия после ранения!.. Так-то всегда выдержанный… Разберёмся… На вид… – понеслось по залу.
Портнягин отмахнулся. Этим же движением заставил притихнуть зал.
– При чем тут контузия? – Он поднялся. Подтянул микрофон.
– В самом деле, товарищи! Уважаемых руководителей, к которым сами же за помощью бегаете, пригласили, чтоб согласовать линию. Наметить пути. И вдруг с цепи сорвались – будто и впрямь браконьеров увидели! Да ещё в недопустимом тоне! Вы знаете, что сегодня стартовала и будет проходить всю неделю природоохранная конференция. По результатам конференции состоится заседание облисполкома. Несмотря на возражения районного руководства, планировалось среди прочих вынести вопрос о закрытии охоты в Качугском и Усть-Ордынском районах. Но теперь вижу, что вопрос совершенно не проработан. Без цифр, без аналитики. Всё на эмоциях!
– Сергей Герасимович! – взмолился Вележной. – У Бероева столько фактов… – Нетерпеливым движением Портнягин оборвал возражение.
– Сами виноваты! Вместо делового обсуждения склоку развели, – бросил он раздосадованно.
По залу прокатился гул разочарования, Портнягина смутивший.
– Ладно, давайте так! Если за оставшиеся дни в Качуге или в Усть-Орде будут выявлены новые случаи злостного браконьерства, я заново включу ваш вопрос в повестку дня. А пока – приглашённых руководителей районов и хозяйств жду в моём кабинете. Остальным после перерыва – работать согласно повестке дня.
Через несколько минут Шебардин познакомил меня с Вележным и уехал. А спустя некоторое время и сам Вележной, донельзя огорчённый, оставил совещание на Репнина и, прихватив меня, отбыл в Управление охотничье-промыслового хозяйства.
В длинном, как пенал, служебном кабинете Вележной оживился. Сноровисто просмотрел мой социологический материал. Сделал несколько толковых замечаний. Пригласил сотрудников, из тех, что не были задействованы на совещании. Провёл рабочее обсуждение. Поставил задачи: когда, через кого, какие материалы и в каком количестве будут переданы в районы с тем, чтобы не позже чем за сутки до моего отъезда они, оформленные, вернулись в охотуправление.
Одновременно, не прерывая совещание, Вележной разбирался с текущими проблемами: подписывал платёжные документы, принимал хозяйственные решения. Всё это делалось с некоторым даже щегольством. Виден был дельный управленец. Единственное, на что с возрастающим беспокойством отвлекался начальник управления, – на один и тот же вопрос секретарше: не появились ли вести от Бероева?
– Вот куда делся? – Вележной кивком отпустил сотрудников. – Нет, прав Портнягин. Не станет ответственный руководитель накануне важнейшего события срываться в тайгу, хотя б за чем. Вот чего, скажи на милость, опять, дурка, замутил?
– Что? Больно беспокойный? – Я, вспомнив слова Бирюсинки, подпустил тонкую улыбочку.
Реакцию мою Вележной заметил и подоплёку разгадал без труда.
– Трепят почем зря! Вот и вам уж наболтали. Да нормально мы с Палычем меж собой уживаемся!.. Житья только от него нет, – присовокупил он с неожиданной афористичностью. – И хорошо, что нет, – тут же развернул он разговор. Я всмотрелся, удивленный: в вяловатом, без эмоций лице проблеснула лёгкая усмешливость. – Да, да! Друг друга уравновешиваем. Я-то аппаратчик. А Палыч иной – живым делом живёт. Ведь, если чисто наше направление взять, – всё Прибайкалье вокруг себя сбил. Всех охотинспекторов, егерей в обойму встроил. Негодящих погнал. Чуть где что – отовсюду сигналы, будто паутина прозванивает. Сам сутками из тайги не вылезает. Многое на нём держится… А уж по части, чтоб браконьера вычислить, нет в Союзе такого второго спеца. Ответственно говорю. Я вот вас ему передам – сами убедитесь. Только успевай впитывать. Покуда самого, дурку, не посадили.
– А могут? – Мне вспомнились опасения Бирюсинки.
– Тут вопрос в мере. Мера, она результат и определяет. Надо же уметь государственный масштаб в голове держать. Я прежде много чего возглавлял. По разным направлениям. И – когда нынче на охоту направили, могу вроде как окинуть палитру и оценить, какая мера для государственной пользы должна составиться.
Я не понял. В дремучей и одновременно утончённой речи Вележного приходилось пробираться, будто сквозь таёжные дебри.
– Ну, разные ведомства, разные интересы, – как мог объяснил Вележной. Он в очередной раз зыркнул на часы, вытащил из портсигара беломорину, со вкусом закурил. Постучал себя по груди. – Считаная. Пять штук в день позволяю… Возьми хоть смежников. Есть экологи, есть Рыбнадзор, есть охрана леса. Да мало ли? Согласовываем, кто о чём поднимет, а кто где поддержит. Инструкций много. А люди всюду люди. Где-то да не соблюдут. И надо уметь подвинуться. Здесь мы учтём, здесь они. Чтоб чужую линию не переступать. Я, скажем для примера, многие смежные хитрушки знаю. Но если стану по каждому пунктику обострять – дело будет? Война будет. А так… Они тоже знают, что я знаю. И когда мне позарез надо, всегда навстречу пойдут. Если в тесноте, локти вместе подожмём и утеснимся.
– А Бероев не сдвигает, значит, локти? – догадался я наконец.
Вележной кивнул, довольный, что кое-как достучался до непонятливого собеседника.
– Палыч – глобалист. Безразмерный. За всё сразу радеет. И за охоту, и за омуля с нерпой, и за сбросы вод! И за картографию даже! Но опять как? Ну, казалось бы, – увидел в лесу незаконные леспромхозовские порубки. Сообщи смежникам. И им приятно, и нам плюсик. А дальше их епархия. На крайний случай, если невтерпёж самому до точки довести, упомяни в докладной, что вроде одной командой выявили. Да вот хоть омуль, которого чудом спасли. Кто на самом деле отбил? Все, кому надо, знают, что Бероев. В союзный набат ударил. Прессу центральную подключил. Большое дело? А то! Но не наш профиль. Рыбнадзор в обиде. Конечно, они тогда спасовали. Задний ход дали. Но уж когда на перелом пошло, впиши ты их в отчёт, пусть для галочки, и – другой оборот. Чуть деликатности, и не врага нажил, а опору обрёл. Ну и как после этого в добрососедстве жить?
Вележной не на шутку разволновался.
– Да хоть которое дело, с чем вы приехали! Нужное оно для нас. Очень важно, если милицию приструните чуток, пошевелите. Пособие это ваше или прямое указание. Нам это в подспорье. Но если по большому счёту? Хотелось бы, конечно, чтоб в каждом факте рядом с нашим сотрудником бок о бок следователь или дознаватель вставал. Но и учитывать милицейские резоны мы должны?
– Какие именно? – Я снова запутался.
– Так с вас-то, милиции, больше за другое спрашивают. И если где человека убьют, а в другом – лося завалят, куда следователь помчит?
Я усмехнулся.
– Но нам под милицией жить! Так не педалируй. Перетерпи! Найди консенсус.
– Сдвинь локти! – подсказал я.
Вележной нахмурился.
– А хотя бы! Иначе что получишь? Плети с обухом не воевать. А Палыч сразу кочетом летит! Чапай и есть!.. Или посадят, а то пристрелят за непонюх. Тогда спохватится!
– А я слышал – выдержанный.
– Да он в разговоре выдержанный. А в поступках – ходкий! Вот где, спрашивается?!
Он опять потянулся к кнопке. И тут раздался телефонный звонок. Вележной схватил трубку, с изменившимся лицом выслушал. Что-то буркнул. Отсоединился.
– С Бероевым что? – предположил я.
– А?.. Пока нет. Микушев. Охотинспектор из Качуга, что тоже сегодня не явился. Оказывается, уголовное дело открыли. Грабёж какой-то. – Он недоумённо ткнул в телефон. – Вроде дельным казался. Анкета надёжная. Да и по работе рьяный… И на тебе! С другой стороны, это ж органы! Ну вот вы из центра – центрее некуда. Могут у нас органы ошибаться?
– Конечно.
– Да? – Вележной осёкся. – Но так, чтоб посадить без вины?
– Бывает.
– Вот и я иногда сомневаюсь. – Осторожный Вележной пошёл на попятный. – А у Бероева… Тот без сомнений. Всегда у него свои правы. Вечно волну гонит. А я из-за этой волны неделями по начальству не вылазию. Выгоняй, требуют, смутьяна!
– И?..
– Ну да, выгони! А кто волну гнать будет?
На простецком лице его вновь проступила хитринка.
Я расхохотался.
Рабочий день неспешно клонился к закату. В коридоре стоял шумок перекуров, тянуло табачным дымом. Беспрестанно поскрипывали рассохшиеся половицы.
И вдруг – громыхнула входная дверь. Шум, гомон.
На тихое учреждение валом обрушилось многоголосье.
– Обнаружился-таки, – с облегчением произнёс Вележной.
– Кто?
– Палыч, конечно. Где он, там и шум.
Я вслушался, пытаясь разобрать самый громкий голос.
– Его самого не услышишь, – заметил Вележной. – Шум вокруг стоит.
Сквозняк просвистал по коридорам охотуправления и затерялся в глубине.
– Студентов-внештатников в «Конференцию» потащил, – определил Вележной. – Сейчас появится…
Он отчего-то принялся суетливо передвигать бумаги на столе. Я и сам ощутил волнение. Хотелось увидеть человека, вокруг которого столько ажиотажа.
Дверь раскрылась, и в кабинет лёгкой, пружинистой походкой вошёл плотный, среднего роста мужчина с крупным, как говорят, корабельным носом на широком смуглом лице. Шкиперская бородка вдоль скул и подбородка, нетронутая несколько дней, проросла небритостью. Жёсткие волосы, густые брови – без признаков седины. Был он в тугом, плотной вязки свитере, в унтах. И на свитере, и на брюках, и особенно на унтах заметны были подсохшие следы глины и грязи.
В несколько шагов Бероев пересёк кабинет. Вблизи оказался он куда старше, чем показалось от двери. Что-то под пятьдесят. Но маленькие острые глаза смотрели живо и напористо. Ноги при ходьбе пружинили. Кажется, тренированное тело ещё не осознавало своего возраста.
– Подполковник Данилюк из московского ВНИИ МВД. Будет готовить пособие для следователей по браконьерству, – представил меня Вележной.
Бероев с любопытством глянул. Коротко кивнул.
Впрочем, ни руководителю охотуправления, ни его заму в этот момент было не до пришлого визитёра.
– И как это, по-твоему? Сорвать годовое совещание, на которое такой резон был, – с места в карьер напустился Вележной. – Год готовились!.. Как думаешь, что мне товарищ Портнягин высказал? А он-то как раз нашу линию держит. Вот скажи, на кой накануне совещания потянуло тебя в тайгу?! Это ж вовсе мозог надо не иметь! От кого бы ждать, но от тебя! Вот как ухитрился опоздать?
– Гати наводил, – со злой усмешкой объяснился Бероев. Развернув стул, уселся верхом.
– К-какие ещё гати?
– Чтоб на дорогу выбраться. Экскаваторы за Тропарёво зимник перекопали.
– За Тропарёво? – недоверчиво уточнил Вележной. – Там же, если вглубь, глухой угол. Деревенек и то нет. Какие там могут быть экскаваторы?
– Шагающие. Деревень нет. Зато заимка есть. Мне в ней встречу назначили… У нас тут авиабраконьерства невиданные завелись, – обратился он ко мне. – Бьют копытных с вертолёта. А откуда летают, никак не вычислим. А кстати, – по лицу его промелькнула лукавая тень, – может, посодействуете, чтоб на меня как на начальника опергруппы зарегистрировали «Стингер»! Для борьбы с воздушными браконьерами. Иначе против вертолёта не выстоишь.
– А баллистические ракеты вам не понадобятся? – отшутился я.
– Главное, казалось, ниточка потянулась. Думал, перед совещанием, в жилу…
– Ложка к обеду, – повторил Вележной слова Портнягина.
Бероев кивнул:
– Проехал пять километров – ров. Кое-как развернулся назад – и в трёх километрах свежий ров. В щипцы взяли. Чуть не сутки откапывался.
– Выходит, самого ловца в ловушку захомутали. – Вележной хмыкнул.
– Переиграли, – с досадой подтвердил Бероев. – Зато следок потянулся. Головко на совещании был, конечно? Не обмолвился хоть полусловом, что я к нему ехал?.. Вот и зарубка: к чему директору госконюшни, орденоносцу, устраивать засаду на охотинспектора как раз перед областным совещанием? Чего опасался?
– Чего опасался, ты после разберёшь, – ответил недовольный Вележной. – Только чего хотел, того добился. Предложение наше насчёт запрета охоты в Качуге и Усть-Орде снова отклонено. Разве что за неделю к заседанию исполкома чего новенького добудешь.
Разговор то и дело прерывали. Кабинет, дотоле пустовавший, с появлением Бероева стал местом паломничества. В него непрестанно заглядывали, мотали намекающе головами, постукивали по часам.
– Да закройте вы дверь, наконец! – прикрикнул Вележной. – Кого надо, сам вызову!.. Нет района, с которым бы ты не заклацался, – продолжил он в сердцах. – Докладные наверх ворохом шлют. Да и на верхах обиженных полно! Только и ждут случая, чтоб ущучить. А ты будто специально на рожон лезешь! Сколько говорено – твоя субстанция горная. Орлом сверху взираешь. И судишь! А вместо этого сам на рожон. Запамятовал – как по Большому делу под тебя подозрение подводили? Скажи спасибо Портнягину. Не говорю – отступись. Но есть же на местах инспектора, егеря. А хотя бы и лесничие, Рыбнадзор, случись, помогут. Вот через них аккуратненько…
– Опять чужими руками?! – Бероев насупился. Видно было, что разговор этот не первый. – Им-то в районах куда тяжелей нас приходится. Там Портнягина нет защитить. Их-то как раз, если слабину дадим, проглотят и не заметят. Знаешь хоть, что в Качуге под Егора Микушева уголовное дело подводят?
– Уже открыли.
Бероев сбился.
– Как это?
– Сам только узнал. Вот при товарище позвонили. И желваками не играй. Микушева никто бросать не собирается. Но и горячку пороть не станем. Дело, как мне доложили, только открыли. Допросят да отпустят. А мы тем временем узнаем подоплёку, чего он наворотил. Поглядим, куда повернётся. А там уж и навалимся! Напишем письмо, чтоб взяли на контроль.
Бероев рыкнул. «Уж ты, пожалуй, навалишься», – было написано на его лице. Он поднялся, опершись костяшками на стол.
– Я свободен? А то у меня люди.
– Товарища прихвати. Как раз по твоей линии помощь…
Вележной протянул мне руку.
– Вот так и сосуществуем, – пожаловался он на прощание.
Я шёл по управленческому коридору следом за Бероевым и – поражался. Мы ступали по одним и тем же половицам. Но из-под меня, как ни старался, разносился отчаянный скрип. Шагов Бероева я не слышал вовсе.
Бероев распахнул передо мной створки большого, приспособленного под заседания помещения («Конференции», как определил его Вележной) – с кубками и грамотами на стеллажах, с длинным, покрытым траченым кумачом столом. Вдоль стола сгрудилось коленями на стульях и задом к двери десяток брюк. И одна кожаная юбка с пущенной по спине смоляной косой. Не узнать Бирюсинку даже со спины было невозможно. В центре стола лежала развёрнутая карта Иркутской области, испещрённая стрелками и кружками.
Бероев представил меня.
– Знакомы, – выпалила бесцеремонная Бирюсинка. Ткнула пальчиком в карту. – Всё сходится на Зиме! Даже если проследить по декабрьским датам. Сперва над Зулмайским заказником летал. После два дня подряд в долине Зиминской Тагны, дальше – в районе Щельбейки. Каждый раз Ми-2, зелёного цвета, и – стрельба из скорострельного нарезного оружия. Прилетают со стороны Зимы, туда же улетают. Значит, там и гнездо.
– Приходилось с воздушными браконьерствами встречаться? – обратился ко мне Бероев.
– Да, – к общему удивлению, подтвердил я. – В Джезказгане. Бьют с вертолётов сайгаков. И не столько бьют, сколько калечат. Гонят стадо по степи, загоняют к траншее. Туда и валятся десятками.
Кто-то озадаченно присвистнул:
– Бывает, выходит, похлеще нашего!
– Степей у нас нет. – Бероев подсел к карте. – Здесь другая схема: выгоняют на вертолёте лося из чащи на поляну и – расстреливают сверху. А вот кто нам эту напасть завёз и откуда она взлетает, и предстоит разобраться… Выкладывай соображения, Слава!
Аспирант Каисин отёр пот, скосился на Бирюсинку, тонкими длинными пальцами взял отточенный карандаш.
– Анализ показывает, что взлетают с вертолётной площадки АО «Химпром».
В кабинет вошел Репнин. Со сколотой пачкой документов.
– Репнин Георгий Вадимович. Мой зам. Легенда! – представил Бероев.
– Будет тебе. – Репнин для виду нахмурился.
– Легенда, легенда! – закричала Бирюсинка. Долго молчать она, похоже, не могла. – Знаете, сколько он браконьеров повязал? Ранения есть. Орден! Как же не легенда! Вы покажите, дядя Жора! Там же до сих пор рубец.
Под общий хохот она бесцеремонно задрала на нём свитер и принялась приспускать брюки. Смущённый Репнин едва отбился:
– Ну, будет! Устроили тут… Подумаешь, невидаль, – орден. Храбрым против ружья – много храбрости не надо. Он с ружьём, ты с ружьём. Работа – и работа. А вам только повод дай погалдеть.
Насупился, пытаясь скрыть удовольствие. Положил листы перед Бероевым.
– Подпиши рейды, Палыч! Хорошо, что при ребятах разговор. Я их по группам разбил. К каждому охотинспектору по егерю и по паре внештатников. Сам в Магданский заказник хочу пойти. Давно там не были. До следующей недели время есть. Вдруг да кого из качугских отловим? С собой Славу Каисина возьму и Ксанку. Им на той неделе будем удостоверения внештатных охотинспекторов вручать. Вот пусть лишний раз оправдают.
– Не, я с Олегом Павловичем пойду! – заупрямилась Бирюсинка. – Как, Олег Павлович, возьмёте?!
Бероев нахмурился.
– Палыч у нас всегда в одиночку работает! – выручил его Репнин. – Выскакивает из засады, где враг не ждёт. И – бьёт соколом!
– А вот почему вы всегда один? – Бирюсинка не отступилась. – В тайге один, по жизни – один. Подругу жизни завести не надумали?
Её подтолкнули локтем.
– Мало ли чего я надумаю? У жизни свои расклады. – Бероев усмехнулся. – Ксана, ты ж сама женщина! Посуди, какая нормальная супруга будет терпеть мужа, что по девять месяцев в году в тайге пропадает? У меня водители и те не держатся. На той неделе очередной заявление подал. А вы хотите, чтоб жена!.. Нет, ребятки, посмотрите на меня и сто раз заново взвесьте, нужна ли вам такая доля.
– А я б за вас пошла! – бухнула Бирюсинка. – И в тайгу бы ездила. Я и кашеварить умею. А то за водителя! Сами ж говорите, шофёр уволился. А у меня права! Не всё ж самому за баранкой. Можно даже без росписи!
Парни, привычные к подколам бойкой однокурсницы, загоготали. Принялись подталкивать локтями пунцового Каисина. Похоже, интерес аспиранта к привлекательной Бирюсинке здесь ни для кого не был секретом.
Но мне показалось, что сказано было хоть и под личиной ёрничества, но всерьёз.
Кажется, почувствовал это и Бероев.
– Спасибо, конечно, за сострадание, Оксана. – Он изобразил глубокий, с руки поклон. – Но вокруг тебя хлопцы на подбор. Только выбирай. Вон хоть Славка! Будущая звезда экологии. Упустишь такого – тут же подберут. А ты локти после кусать будешь.
– Мои локти, мне и кусать, – огрызнулась Оксана.
Совещание возобновилось.
Входили сотрудники. Что-то приносили на подпись. Прислушивались. Задерживались. И, глядишь, уже сами включались в обсуждение. Каждому хотелось высказаться, внести что-то своё, даже если своего не было. Так что вскоре в комнате стоял гвалт.
Самым незаметным человеком в этой кутерьме был как раз Бероев. К моему удивлению, он извлёк из ящика стола кинокамеру, по виду профессиональную, и принялся сноровисто, ловкими движениями разбирать. Казалось, он вовсе не обращает внимания на происходящее вокруг. Но по редким репликам стало понятно, что не только обращает, но и точными замечаниями задаёт обсуждению новое, неожиданное направление.
Я сидел рядом, слушал, смотрел и всё больше убеждался, что негромкий Бероев был сердцем шумной этой братии. Ровно тикающим, а потому неслышным.
В какой-то момент, когда гвалт зашкалил, а лица затушевались в клубах табачного дыма, я незамеченным вышел в туалет. Затем выглянул на запорошенное крыльцо – дыхнуть свежего воздуха. На противоположной стороне площади, на фасаде кинотеатра повторного фильма, на афише, окаймлённый лампочками, красовался лучший из Остапов Бендеров – Сергей Юрский в «Золотом телёнке».
Управление, за исключением «Конференции», опустело. В полной тишине возвращался я назад, пытаясь, подобно Бероеву, ступать неслышно, когда из-за одной из дверей донеслись звуки взвинченного женского голоса.
– Чего ты добиваешься? Чтоб я тебя и впрямь бросила? – расслышал я. – Ну добьёшься в конце концов. Саму достало за мужиком бегать. Да ещё прятаться ото всех. Навязываюсь, как путана какая! Брошу, к чёртовой матери. Только ты-то где вторую такую дуру найдёшь? И не тебе решать, старый ты для меня или нет. Кто ты вообще такой, чтоб про мои локти умничать? Брошу, так сам свои до конца дней грызть будешь!
Боясь оказаться застигнутым за подслушиванием, я поспешил вернуться в зал заседаний. Ни Оксаны, ни Бероева там не застал.
На часах было восемь вечера, когда наконец разошлись. Последними ушли Каисин и – неохотно – Ксана Бирюсинка. В «Конференции» остались мы с Бероевым. Вбежал запыхавшийся Репнин.
– Палыч! Тут насчёт Егорши Микушина… – Он вопросительно скосился на меня. Бероев разрешающе кивнул.
– Жена сейчас позвонила.
– Знаю.
– Знаешь?! – поразился Репнин. – Что посадили, знаешь?
– Как то есть? – Бероев сбился. – Когда ж успели? Дело ведь только возбудили. Должны были допросить да отпустить.
– А к вечеру и задержали.
– Что за проблема? – вмешался я.
– Да в Качуге вечная засада! – Репнин опять глянул на Бероева, испрашивая разрешения. Но тот, погружённый в себя, задумчиво теребил нос.
– Охотинспектор у нас там ершистый. Микушев, тёзка мой, – объяснил Репнин, уже не оглядываясь на начальника. – Очень задорный хлопец! Прихватил самого директора леспромхоза… Большунов! Да вы его сегодня видели на совещании!
– А! Крутоголовый усач, – припомнил я.
– Он самый! Первый хозяйственник по области. Герой Соцтруда! Депутат! Во всех президиумах! Хозяин Качуга! В районе без его слова ни одно кадровое назначение не проходит. До Егорши других-то охотинспекторов, егерей быстро прикармливали. Одним-другим! Тому снегоход, тому квартиру. Мало ли чего? Глядишь, скурвился. Да хоть предыдущий взять – Валька Лапин! Всю охоту в районе данью обложил. Даром, что ли, как мы его сняли, Большунов тут же его к себе в хозяйство пригрел. Теперь при Большунове из самых заядлых загонщиков. А Микушев на него, на генерала, считай! Которого Палыч Трекуровым обзывает!
– Троекуров? – аккуратно подправил я.
– И вот на этого-то супер-люпер Трекурова Егорша акт впиндюрил! Инспекторишка, из-под земли не видно. И – акт! Ретивое и взыграло. Завертелось. Теперь вот сживают со свету.
Репнин непрестанно озирался на отмалчивающегося Бероева. Наконец рассердился – опять задёргалась щека:
– Что, в самом деле, ждём? Сегодня задержали. Завтра официально арестуют. Поди тогда из-за решётки вытащи! Что скажете, милиция?
– Освободить из-под ареста – дело хлопотное, – подтвердил я. – За незаконный арест и прокурору, давшему санкцию, не поздоровится. Так что проще не доводить…
– Ну?! Слышал? Это учёный человек оттуда говорит. Что ещё тебе надо?! – вскрикнул импульсивный Репнин. – Будем ждать, пока сгнобят мужика?!
Бероев кашлянул, будто выходя из забытья. Отпустил покрасневший кончик носа.
– Вот что, Жора! Поменяй-ка график! Спатрулируй вместо Магданского заказника в Марусинский заповедник.
– Надумал чего?! – обрадовался Репнин.
– Но так, чтоб до выезда ни один человек о подмене не знал. Сели – поехали. А вот здесь встретимся. – Бероев пригнулся к карте, ткнул карандашом. – Но гляди – никому раньше времени, даже пацанам!
– Так… – Репнин опасливо повёл глазами в мою сторону.
– Это не мои игры, – заверил я.
Я заметил, что Репнин за моей спиной принялся намекающе показывать Бероеву на меня глазами. Наконец тот сообразил. Глянул озадаченно на часы.
– В самом деле засиделись! Похоже, в гостиничный буфет не успеваете. Есть у нас что-нибудь, Жора?
– Для гостя-то! – воодушевившийся Репнин выскочил в коридор. Вернулся, придерживая подбородком груду нарезок и баночек с домашними соленьями из холодильника. Вторым рейсом притащил тарелку с отварной картошкой, блюдо с порезанной селёдкой под зелёным лучком.
Подсохшую селёдку обнюхал с наслаждением.
– Под это бы хорошо… – Он предвкушающе потёр руки. – Всё-таки не поди знай откуда – из Москвы гость!
– Это тебе всегда хорошо, – поддел Бероев. Пошарил за стендом. Вытащил бутылку «Московской». Удивился. – Я ж сюда «Арарат» ставил!
Он пристально глянул на Репнина.
– Может, и ставил. Чего пристал? – увильнул тот от ответа.
Подышал на липкие стопочки, вскрыл «бескозырку», разлил на три порции. – Ну! Дабы в горле не пересохло!
Выпив, поспешил долить.
Вскоре завязался оживлённый разговор. Как водится под водку, перешли на «ты». Правда, с Бероевым это «ты» выглядело несколько своеобразно. Я – «ты, Семён», он – «ты, Олег Павлович».
В отличие от нас с Репниным, Бероев обходился одной стопкой. Подносил ко рту. То ли пригубливал, то ли касался губами и ставил на место.
Это не мешало ему быть словоохотливым собеседником.
Впрочем, занимательными рассказчиками оказались оба. Правда, разного замеса. У балагура Репнина таёжные прибауточки: об охоте, о стычках с браконьерами – сыпались одна за другой, будто драже из кулька. Бероев же, напротив, старался разговорить собеседника.
И разговорил-таки. В какой-то момент захотелось и самому похвастаться редкими сюжетами, что набрал в командировках. Слушали меня с интересом.
– …А вот ещё одно любопытное уголовное дело разыскал в архивах, – сообщил я.
И тут Репнин перебил:
– Что ж у тебя всё архивы да архивы! Живого-то браконьера ловил?
Пришлось признаться, что нет.
– Кабинетный, выходит, подполковник! – припечатал Репнин – горячий и переменчивый.
Я смешался. Возразить было нечего. В самом деле, нашёл, трепло, перед кем хлестаться.
– Для пособия этого хватит, – буркнул я, смущённый.
Вскоре Репнину позвонили из дома – приболел внучок. И он убежал.
Мы же с Бероевым засиделись. Пить бросили, но с «ты» уже не слезали.
Разговор перескакивал с темы на тему. С удивлением узнал, что по профессии он кинооператор и до того, как осесть в Иркутске, облазил едва не весь Союз.
– Уел меня твой Репнин, – признал я. – И ведь что обидно – прав.
– То, что ты напишешь, – нам в любом случае на пользу. Положим, все и так знают, что можно, что нельзя. Но такая брошюрка в егерской сумке – великое дело. Чуть что, тому же следователю в нос – вот, ваше же начальство прописало! Понимаешь? Хотя, конечно, если б своё добавить, руками пощупанное, самому браконьера повязать – другая достоверность. Тут Жорка прав. Хочешь, пошли со мной в тайгу. Покажу всё наглядно, – предложил он вскользь.
Я заколебался. Понимал, что не научного сотрудника дело – погони за браконьерами. И случись конфликт, – с меня же за него спросят: на каком основании позволил себя втянуть? «Твоё поле боя – архивы», – скажут мне. Правильно скажут.
Но то ли водка воспламенила, то ли насмешливая искорка в глазах Бероева, только я приосанился и, подражая интонации таможенника Верещагина, выпалил:
– А пошли!..
План выезда наметил Бероев.
– Со мной тебя никогда не выпустят, – начал он.
Я усмехнулся.
– Не выпустят, поверь. Машина ли в последнюю минуту сломается, ещё что приключится. А без меня тебя довезут до Баяндая, дадут пощупать бурята, покатают меж ёлочек, лизнёшь солончака, глянешь на Байкал и – с песнями на базу!
– Почему именно Баяндай?
– Образцово-показательная выставочная площадка.
Сердцевиной плана стало скрытное выдвижение в тайгу самого Бероева.
Выезд наметили на послезавтра.
Время за душевным разговором течёт незаметно. Спохватились за полночь.
Бероев вышел на улицу первым. Я подзадержался. Когда приоткрыл входную дверь, услышал музыку. Из окна жилого дома разносилась мелодия «В парке Чаир». Похоже, там тоже засиделись.
Прикрывшись от ветра воротом дублёнки, я принялся озираться в поисках нового моего товарища. И обнаружил – на пустой площади, возле афиши с Остапом Бендером. Под фонарём.
Пятидесятилетний мужик в одиночестве кружился на заметённом асфальте. С зажмуренными от удовольствия глазами и лёгкой улыбкой – обращённой куда-то в себя.
– Командор танцует танго? – не удержался я. Начиная понимать влюблённую Бирюсинку.
– Так скоро в тайгу, – застенчиво оправдался он.
Наутро я попросил Шебардина организовать мне выезд по трассе в пределах ста километров от Иркутска – для встречи с егерями и охотниками из нацменьшинств.
Снайпер – снайпер во всём. С прогнозом Бероев попал снайперски точно: предложили именно бурятский посёлок Баяндай.
Начальник ХОЗО, тучный майор, лично спустился со мной на склад, придирчиво отобрал кальсоны с начёсом, помог подогнать по ноге «подбитые» валеночки и наконец извлёк из складских глубин пышную пожелтевшую доху. Огладил.
– Сам Сванадзе носил, – сообщил он растроганно. Будто орден повесил.
Весь вторник я безвылазно просидел в архиве, копаясь в уголовных делах.
В среду, затемно, ГАЗ-66 Бероева выехал из города в северном направлении и углубился в тайгу. Скрывшись от глаз, машина принялась круто забирать на юго-запад.
К девяти утра к гостинице «Ангара» подъехала «Волга» с дохой на заднем сиденье. К моему удивлению, из машины вышел Шебардин. Подхватив меня под локоток, завёл в гостиничную аркаду.
– Пришёл проводить. Знаю, что вы с Бероевым сдружились. Жаль, что он всю неделю на конференции занят. С ним-то в тайге побыть для вас очень бы познавательно. Интереснейший человек!.. А я ведь знал, что вы на него выйдете, – добавил он.
– Вот как?
Он остро глянул.
– А как же! Он ведь с группой Сванадзе по своей линии сотрудничал. Многих из местных привлекли тогда по Большому делу в помощь. Сванадзе, как знаете, искал связь между хищениями золота в Бодайбо и поставками леса в Финляндию. И ведь сильно продвинулся. Оставалось выяснить, с какого именно прииска оплата идёт. Дай образец самородного золота, которым рассчитывались, – и вся цепочка замыкалась. Там же по составу песка многое легко определить. Даже «купца» тогда нашли. Только уже убитым. И без золота. Кинулись искать. И тут дело посекли. И враз всё перевернулось.
Я вскользь глянул на часы.
Пал Евгеньевич заторопился. С его слов, после отъезда Сванадзе многих из местных милиционеров, кого тот привлёк к работе в опергруппах, поувольняли. В том числе двух оперуполномоченных с Ангары – Фоминых и Ватуту. А потом пошёл шепоток, что один из этих двоих это самое самородное золото, что все искали, нашёл и перепрятал.
– В общем, – Павел Евгеньевич понизил голос, – на днях был арестован Фоминых. Сегодня с утра арестовали и Ватуту.
– За что?
– Ну, Семён Александрович, найдите мне опера, которого не за что было бы посадить. А по существу: самородное золото, если и впрямь обнаружить, вывело бы на истинных организаторов… Те, что в прошлый раз «отскочили», этого боятся. Дела-то многомиллионные. Теперь Ватуту, понятно, прессуют.
– Зачем вы мне это рассказываете?
– Просто чем быстрей, тем лучше. Особенно для того, кто там. Сами знаете, как у нас в СИЗО колют.
Я поразился. Высвободил руку.
– Слушайте, Пал Евгеньевич! Странный разговор. Если человек и впрямь незаконно арестован, тем более если его прессуют в следственном изоляторе, кому и пресечь беззаконие, как не вам? Вы ж второй человек в иркутской милиции!
– Но не первый, – со значением ответил Шебардин.
Он отодвинулся, протянул с обычной благожелательностью руку:
– Короче. Если в тайге случайно наткнётесь на Бероева – мало ли что, – не сочтите за труд – поделитесь новостью. Она ему лишней не покажется. И с любым вопросом напрямую ко мне! Я предупрежу секретарей.
– Да с чем звонить? Всех дел – туда-обратно по трассе!
– Просто имейте в виду: счёт – куда качнётся – на часы пошёл! – коротко попрощался Пал Евгеньевич. Похоже, мне он не верил ни на йоту.
В 11 утра в 130 км от Иркутска «Волга» свернула с трассы и подрулила к зданию райотдела милиции сельского поселения Баяндай. Возле крыльца топталось с десяток бурятов с ружьями в чехлах, – собранные на встречу с московским представителем. Едва машина остановилась, на крыльцо выбежал ладный старший лейтенант милиции. Несмотря на мороз – налегке: в ловком на нём кителе, в чистеньких форменных ботинках. Вскинул руку к шапке, браво прищёлкнул каблуками:
– Товарищ!..
Бессмысленно поискал погоны на дублёнке.
– Подполковник, – подсказал я.
– Товарищ подполковник! Докладывает заместитель начальника райотдела по политико-воспитательной работе старший лейтенант Владыкин.
Прервав доклад, я постучал по кузову «Волги». Водитель неохотно выглянул. Прищурился на солнце, на которое набегали редкие кучевые облачка.
– Возвращайтесь в город, – приказал я.
Водитель так удивился, что выбрался наружу, на мороз.
– Но мне приказано быть в вашем распоряжении.
– Вот по моему распоряжению и возвращайтесь! – Я извлёк из машины доху. – У вас что, в управлении транспорт девать некуда, чтоб «Волга» без пользы простаивала целый день? Когда закончу, назад меня местные товарищи добросят… Добросите? – уточнил я у замполита.
Тот, явно проинструктированный, растерялся.
– Или самому попутку искать?
Выхода у старлея не было.
– Что вы? Как можно? Довезём, конечно, – заверил он. – Лично обеспечу.
«Волга» отъехала. Вместе с приглашёнными меня провели в Ленинскую комнату, обязательную для любого райотдела.
Я устроился со своими анкетками и опросными листами возле окна, из которого меж редкими соснами хорошо просматривалось шоссе на Иркутск.
Раздеться в отдельном кабинете отказался. Доху скинул на соседний стул.
Замполит устроился поблизости. Он вроде погрузился в свои дела. Но по рысьим, исподтишка взглядам я видел, что дело у него сегодня одно – предугадывать желания московского визитёра, а заодно приглядывать, чем именно он занят.
Потекла приевшаяся рутина. Опросы, заполнение анкет, свободное собеседование. Прошёл час-другой. Начиная с двенадцати я то и дело поглядывал на трассу. Из окна видел, что освободившиеся охотники не расходятся – толпятся у крыльца. Владыкин подошёл с предложением пообедать – в столовой неподалёку приготовлен отдельный зальчик. Я отмахнулся:
– О чем вы, старлей? Работа не закончена. Песню знаете – «Раньше думай о Родине, а потом о себе»?
Пристыженный замполит ретировался.
И тут с трассы свернул ГАЗ-66, тупорылый и лупоглазый: шесть фар над кабиной и одна, мощная, – боковая. Бликующие на солнце фары будто подмигивали, поторапливая.
Я с видимой неспешностью собрал материалы, пихнул в папку. Поднялся, потягиваясь, накинул доху.
– Что ж, спасибо за помощь! – Я пожал руку ошарашенному замполиту и вышел.
Быстрым деловым шагом спустился по лестнице, махнул повскакавшим милиционерам в дежурной части.
ГАЗ-66 парил у крыльца, правая боковая дверца была предусмотрительно распахнута.
Прямо с крыльца я запрыгнул в кабину. Но отъехать не успел. Следом выскочил опамятовавшийся замполит. С выпученными глазами бросился к машине.
– Товарищ подполковник! Куда это вы? – закричал он.
– В тайгу, как и планировал. Оглядеть охотничьи места, – объяснился я с важностью.
– Так вот же! – Он повёл рукой на сгрудившихся охотников. – Как раз собрали, чтоб вас сопровождать.
И тут узнал в водителе Бероева. Надо отдать должное замполиту – соображал он быстро. И понял главное: вверенный его опеке московский ревизор вот-вот ускользнёт. Реакция тоже оказалась хорошей: прежде чем я успел захлопнуть дверцу, замполит обеими руками обхватил мой валенок. Припал щекой.
– Не пущу! – прохрипел он. – Как хошь, не пущу!
Буряты-охотники, приоткрыв рты, наблюдали за диковинным зрелищем. Из окна дежурной части стали выглядывать милиционеры.
Положение становилось неловким.
– Отставить, старший лейтенант! Вы что себе позволяете? – гаркнул я тем начальственным тоном, какому он привык повиноваться. Хватка его ослабла. Кое-как я высвободил ногу.
– Долóжите в УВД, что я вместе с начальником опергруппы охотуправления отбыл в тайгу. Товарищ Бероев выделен в моё распоряжение. Он же и доставит меня в Иркутск. Приказ ясен?! Всё! Благодарю за организацию работы.
Я захлопнул, наконец, дверцу.
Машина тронулась.
– Уволят же! К беней фене уволят, – безысходно донеслось сзади. Когда я глянул в боковое зеркало, оплошавший замполит припустил в райотдел – информировать область.
Я представил физиономию Пал Евгеньича, которому сейчас доложат, что стрёмный «ревизор» вместе с «подозреваемым» Бероевым улизнул в тайгу.
Машина перевалила через шоссе, нырнула в сторону на первой же развилке, и через несколько минут посёлок Баяндай исчез из виду. Да и звуки трассы пропали. Мы ехали зимними дорогами, углубляясь в глухую пушистую тайгу.
За спиной водителя я заметил подвешенную кинокамеру в футляре.
– По привычке захватил, – объяснился Бероев. – Обычно документирую. В этот раз не успел зарядить плёнку. Пустышка.
Спустя время мы остановились перекусить. Вышли. Бероев распахнул дверцу кунга. Я про себя ахнул. Передо мной была обитая пенопластом опрятная жилая комната. С иллюминаторами по бокам и прорезанным окном в задней дверце. С тумбочками, с нижними сиденьями и подвесными полками над ними. Со стороны кабины – раздвижной столик с радиолой. Справа у двери – кухонный модуль, включая раковину и холодильник. Слева – чугунный бочонок с конфоркой и патрубком для дымохода – знаменитая печка-буржуйка. Пристёгнутая лесенка.
– Передвижной дом! – восхитился я. – В нём и заночуем?
– Только если не успеем добраться до зимовья.
– Зимовье?! – На меня будто пахнуло духом первопроходцев, осваивающих сибирские земли.
– Всё своими глазами увидишь! – Бероев запрыгнул в кузов, принялся шуровать у печки.
Я же отошёл. Отчего-то стало неловко справлять нужду на ослепительном снегу возле колеса. Да и размять ноги захотелось. Насвистывая, прогулялся по хрумкому снежку до поворота, свернул на боковую дорожку. Насвистывал, впрочем, недолго. Жгучий мороз живо слепил губы. Ещё поворот – чуть в сторону, по снежному насту, меж деревьев. Зажмурился, чтоб ничто не мешало слушать звуки тайги. Звуков не было. Только поскрипывание собственных валенок. Я замер. Скрип прекратился. Размежил глаза. Вокруг сгрудились стройные, мачтовые сосны со смоляными потёками на растрескавшейся коре и ветвями, набрякшими под гнётом толстенных снежных пластов, увесистых, как строительные плиты. И – полная, абсолютная тишина.
Я задрал голову.
Где-то в далёкой верхотуре терялись в безоблачной голубизне горящие на солнце макушки. Золотое сияние небес, и стылая мгла внизу. Ни шевеления веток, ни птичьего клекота, ни дуновения ветерка. Зимняя тайга спала.
И я – на голубеющем снегу, невесть как занесённый в дремучий край. Крохотная фитюлька, затесавшаяся меж недвижными гигантами.
Все знают, что опасно смотреть с обрыва вниз. Оказывается, задирать голову куда страшней.
Я ощутил вдруг, как в меня вползает ужас. Давящий, парализующий. Леденящий. Этому не было объяснения. Никто не угрожал, не нападал. Наоборот, я сам жаждал услышать хоть какие-то звуки. Кажется, появись в эту секунду стая волков, я бы обрадовался. Испугался бы, конечно, но и обрадовался. Это всё-таки имело бы физическое объяснение.
Я попытался взять себя в руки. С чего, собственно, паника? Я не один. В каких-то пяти-шести десятках метров за поворотом парит ГАЗ-66, а в нём мой товарищ, опытный таёжник. А что, если нет? Если выскочу за поворот, а там пусто? Мало ли? Уехал срочно. А может, и вовсе не было? И в какую сторону тогда жильё?
Я шагнул к повороту.
«Прекратить истерику! Взять себя в руки! – заклинал я себя. – Всё в порядке, все на месте. Не спеша. Левой-правой. Снова левой…»
Но ужас захлестнул с головой. И, уже, кажется, ничего не соображая, я помчал к повороту.
– Господи, помоги! – бессмысленно взмолился я на бегу. Запутался в полах тяжёлой дохи, с размаху упал и в поворот въехал на пузе.
Конечно, ГАЗон стоял на прежнем месте. Из кузова доносились звуки радиолы. Я пролетел мимо кабины, ухватился за дверцу кунга.
Бероев, шуровавший у буржуйки, обернулся.
– Руку, дурень! Прилипнет! – закричал он. Подскочил, с силой дёрнул меня за побелевшее запястье. Кусок кожи остался на металле. Оказывается, я не надел рукавицы.
Должно быть, выпученные мои зрачки под очками сделались шире стёкол. Бероев понимающе смягчился.
– Белое безмолвие. На многих с непривычки действует, – посочувствовал он. Открыл нижнее сиденье. Меж запасного карабина, патронов, утвари выудил аптечку. Смазал покалеченную ладонь жиром. – Пуганулся?
Я пристыженно кивнул. В одном, правда, не признался. В том, что позорно подпустил струйку. Как раз в ненадёванные кальсоны с начёсом.
Салон быстро нагревался. От конфорки ароматно пахло пригорелым мясом. Оголодавшие, мы впились зубами в куски кабарги. Слегка утолив голод, Бероев поделился планами на нашу таёжную поездку.
– Жаль, конечно, что не попал на сегодняшнее межведомственное совещание, – посетовал он. – Важно было выступить по байкальской нерпе. Омуля едва отбили. Так новая напасть. В таких масштабах стали промышлять нерпу, что она, бедолага, от человека аж на Ушканьих островах спряталась. А природнадзор бамбук в сторонке курит. Очень, очень бы встряхнуть! Но – есть цена любому вопросу.
– И цена вопроса – покатать меня по браконьерским угодьям?
– Тут на самом деле две цены. – Мою иронию Бероев проигнорировал. – Первая цена вопроса – Егор Микушев.
– Это задержанный егерь из Качуга?
Бероев потеребил нос. Будто руль подправил.
– Вот что, Семён, ты мне нужен, – без затей сообщил он. – Ты ведь можешь уголовные дела затребовать?
– Затем и приехал.
– И отменять, если что не по правде? Егоршу-то явно по подлогу сажают!
– А вот тут у тебя промашка. Я не прокурор. И даже не местный чин. А всего-навсего научный сотрудник. Правом давать обязательные для исполнения указания не наделён. Так что, ребята, пулемёта я вам не дам.
– Но для них-то ты начальник из МВД, – не отступился Галаджев. – Откуда они разбираются, чего ты можешь, чего нет. Приказал – вытянутся! Вон ведь – руководство УВД тебе «Волгу» к гостинице подаёт.
Я усмехнулся про себя: «Знал бы ты, почему подаёт».
– Может, и так. Только если после поступит жалоба…
– Что тогда?
– Тогда варианты. Самый гуманный – выговор за превышение полномочий.
– Эк как у вас всё с подстраховочкой! – Бероев зримо огорчился. – Ну и выговор! Эка страсть! Да ты взвесь! Выговор и – судьба человеческая. Как это, если на одни весы?
Я уныло смолчал.
– А ведь я рассчитывал на тебя, Саид, – буркнул в тон мне Бероев.
Выглядел он непривычно подавленным. С моим отказом планы, что вынашивал на спасение егеря, рушились.
Я поправился:
– Не куксись. Дело мы, безусловно, посмотрим. А там по обстоятельствам. Лады? Выкладывай, какая у нас вторая сторона вопроса!
Увидел, что Бероев после моего отказа заколебался.
– Не темни. Всё равно мы с тобой от всего мира отрезаны. Даже захотел бы тебя выдать – не смогу.
– В самом деле, чего уж теперь? – Бероев выдернул из нагрудного кармашка карту, разложил.
В тот вечер, когда мы обмывали знакомство в охотуправлении, начальнику опергруппы Бероеву по телефону сообщили, что в Забайкальский леспромхоз, что под Качугом, прибывает замминистра из Минлеспрома. И директор Большунов срочно возвращается из Иркутска к себе. Тот самый Большунов, по настоянию которого сажают егеря Микушева. Тот самый, что, подобно помещику Троекурову, превратил целый район в браконьерскую вотчину.
– Но почему ты-то всполошился? – удивился я. – Что может быть логичней? В леспромхоз прибывает высокое московское руководство, и директор торопится встретить.
– А зачем приехали? С какого, спрашивается, бодуна? Среди зимы, когда все планы утверждены, поставки согласованы? – Бероев, привлекая моё внимание, поднял палец.
– Облавную охоту затевает? – щегольнул я вкусным словцом.
– Загонную! – деликатно подправил мой спутник. – Ему, Троекурову, московским гостям надо пыль в глаза пустить. Масштаб проявить. Чтоб барями себя ощутили. Так что всю челядь соберёт. На лошадях, с санями!
– Но кто сказал, что не по лицензии? – усомнился я.
– Положим, лицензии на год вперёд выбрали. Но не это главное. Не на простую охоту нацелился помещик Троекуров. Да и замминистра из-за обычной охоты через пол-Союза не полетит. Так вот, и они прилетели, и он возвращается именно потому, что знают: всё руководство Марусинского заповедника до выходных безвылазно в Иркутске. Если только туротдел да бухгалтерия остались. Этим не до патрулирования. И Большунов это учитывает. Заповедник! Именно! – Бероев торжествующе припечатал столешницу, будто гвоздь вколотил. – Это ж другой статус! Это куда уж круче! Очень москвичи заповедную охоту уважают. Чтоб там, где простому люду запрещено. Чтоб сверхчеловеком себя ощутить! Тварь я дрожащая или право имею?! И если я самого Большунова на заповедном браконьерстве прихвачу, то и закрытия охоты в районе добьюсь. И вся их затея против Микушева под слом пойдет. Я этого Троекурова не первый год выслеживаю. И он это знает. Только взять не получается. Как раз потому, что весь район под себя подмял. Всех круговой порукой повязал. Видишь, Егорша Микушев поперёк пошёл – теперь, считай, в тюрьме. Но уж в этот-то раз сшибёмся! – Он предвкушающе огладил карабин. – Вот увидишь, Сёма, сшибёмся! Пойдут они в заповедник в пятницу, пока народ после совещания по местам не разъехался!
– А почему не завтра, в четверг?
Бероев потеребил нос, будто сверяя курс.
– Всё-таки маловероятно.
Он изложил свои резоны. То ли мне, то ли вслух перепроверял себя. Сегодня среда. Приезд московского гостя. Большунов только-только успел вернуться из Иркутска. Как раз сейчас у них встречи, лобызания, размещение в спецгостинице. Поляну, в смысле стол, как водится, накроют. Четверг – планёрка, толковище, подписание документов. Не из-за одной же охоты замминистра летит! А после охоты, с похмелья, уж не до дел будет. Значит, суббота – отмокание в бане с девицами. Воскресенье – выезд к самолёту. Чтоб к понедельнику визитёру на работу вернуться – как ни в чём не бывало. Московский стандарт! Стало быть, для охоты остаётся как раз пятница.
– Именно пятница! – убеждённо повторил Бероев. Поддёрнул себя за нос, будто восклицательный знак поставил. – Завтра мы с тобой насчёт Микушева в Качуг подскочим. В пятницу спозаранку с Репниным соединимся. Большуновские по распутку пойдут. Там и накроем. Вот тогда и наглядишься на наши сибирские разборки! Да не боись, Сёма! Поставим тебя куда-нибудь в сторонке за сопку, чтоб, не дай бог, не зашибли!
Он споро убрался в салоне. Протянул мне широкие кожаные рукавицы с отделённым указательным пальцем.
– Держи! От холода и сырости защищают.
Вскоре мы вновь ехали по тайге. Человек я сугубо городской, с флорой и фауной знакомый до позорного мало. Больше по школьным учебникам да телепередачам. Потому бесконечно крутил головой и изводил своего спутника беспрестанными вопросами. Для таёжника – идиотскими. Как если бы профессионального футболиста принялись расспрашивать, для чего на поле ворота.
Тем не менее Бероев подробно отвечал, объяснял, вникал в детали, будто знакомил гостя с собственным жилищем. Так разговаривают с ребёнком, непонятливость которого вызывает не раздражение, а умиление. Вообще я заметил, что, оказавшись на природе, Бероев, в городе сдержанный и взвешенный, пребывал в неизменно приподнятом настроении. Кажется, не будь меня рядом, он бы запел. Должно быть, так и делал.
Несколько раз мы останавливались, выбирались из машины. Доставали снегоступы. Шли в чащу, где Бероев показывал браконьерские скрадки, засидки, лабазы.
Вскоре я догадался, что попутчик мой совершает плановый обход по браконьерским местам. Присматривается, прикидывает, вычисляет.
Возле одной из скрадок из снега торчал кусок троса. Рядом – размокший спичечный коробок. Вдвоём вытащили трос.
– Что можешь сказать? – Бероев протянул улики мне.
– Негусто, – принялся я размышлять. – Трос – капкан на пушного зверя. Мне такие браконьерские петли показывали. Судя по уровню сугроба и коробку, поставили где-то недели с две. Навскидку как будто всё.
– Вот в том и беда, что у вас, у милиции, всё навскидку!
– Попробуй сам! – огрызнулся я. – Тут снега намело – экскаватором не раскопаешь!
– И пробовать нечего. Мурамцовские опять за своё взялись! Самый браконьерский угол. – Бероев, к моему непониманию, разглядывал коробок.
Я засмеялся.
– Легко фантазировать, когда проверить нельзя.
– Да нет, в самом деле. У нас у каждого сельпо свои поставщики. Ассортимент сельских магазинов скуден. Спички, соль раскупаются с запасом. Поэтому по этикетке район навскидку просчитывается. Ну а более детально – по тросу.
– Может, и фамилию вычислишь?
– Пожалуй. – Бероев присмотрелся повнимательней. – Иван Лахотько. Его петля.
– А почему не Дерсу Узала? Взялся разыгрывать, так уж не останавливайся. – Я чувствовал себя Ватсоном, которого дурачит Шерлок Холмс.
– Ты не злись. Крепление тросика с вертлюком у каждого на свой манер. У Лахотько как раз с загибом.
– Допустим, – неохотно поверил я. – Допустим также, что по металлу можно установить идентичность. Но для этого сначала надо найти образец, изъять, потом провести экспертизу…
– Не надо. – Бероев успокоительно приобнял меня за плечо. – Во-первых, у нас нет и не будет уголовного дела, а значит, и образцы изъять никто не позволит. По свежим-то следам вашего брата, мента, не уговоришь дело возбудить. А чтоб двухнедельной давности поднять! И мечтать нечего. Просто возьму на заметку. Другим передам. Не один же я на тайгу. Чего сам не соображу, егеря на местах подскажут. Они-то всех кандидатов наперечёт знают.
– А вот ещё ребус, тут рядышком! – спохватился он.
«Рядышком» оказалось с километр по насту.
Мы вышли из-за валежника на открытую поляну. В ту же секунду в глаза мне полыхнуло ярким светом. Я машинально прикрылся рукавицей от солнца и тогда разглядел, что удивительное, самоцветное сияние исходит от кособокой, полузасохшей лиственницы. А уж вблизи прояснилась и причина бликов: в развилке старого ствола намертво застрял крупный, отполированный временем продолговатый череп.
– Сохатый! – подсказал Бероев. – Он здесь с осени. А теперь вопрос на засыпку: как мог он сюда попасть?
Я беспомощно повёл плечом.
– Вот и мы впустую гадали да рядили. А прочитал старый удмурт. По осени два самца дрались за самку. Один пошёл на таран, промахнулся и угодил головой в развилку. Угодил и застрял. Прежде чем выбрался, соперник его, беспомощного, добил. А дальше – росомахи, колонки, горностаи растащили всё, что жуётся. Как у людей. Это мне урок был. Не гордись! На всякого белого следопыта свой удмурт или эвенк сыщется. Каким бы классным пловцом ты себя ни мнил, но он-то земноводное.
Мы вернулись в ГАЗик.
Ближе к вечеру Бероев оставался свеж. А вот я вымотался. Уже не выскакивал нетерпеливо из машины. Не разглядывал с прежним тщанием охотничьи скрадки, не слюнявил пальцем солончаки. Непривычный к хождению по глубокому снегу организм требовал отдыха.
Меж тем таёжный день потихоньку клонился к закату. Изменилась погода. Подул ветер, замело, завьюжило.
Метрах в двухстах от нас, на фоне заходящего солнца, среди деревьев, преспокойно, будто модель на подиуме, красовался олень.
– Олень – дураковат, – любуясь красавцем, изрёк Бероев. – Доверчив не в меру. Больно близко к себе подпускает. Потому и популяция тает. Косуля – та куда осторожней. Зато и выживет. Но – хорош!
Я вгляделся в изящный профиль, изобразил восхищение и – тут же против воли широко зевнул.
Потянулись горные хребты. На одном из дорожных изгибов Бероев снизил скорость. Машина, побуксовав, перебралась через заледенелый сугроб и, опасно накренившись, съехала на целину. Я был уверен, что мы сейчас нырнём кабиной в снег, где и застрянем.
Как намётанный глаз следопыта разглядел в пургу среди однообразного снежного покрова накатанную тропу, так и не смог понять. Вешек не было точно.
Вскоре включили фары. В их свете замелькали силуэты встревоженных птиц.
По невидимой дороге меж присыпанных снегом болот углубились в чащу. Попетляв с десяток минут, остановились.
– Здесь и затаборимся на ночь. – Бероев заглушил двигатель. Включил дальний свет.
Перед нами на склоне, среди мохнатых кедровых лап, стояла куцая бревенчатая избушка с перекошенной дверью, придавленной снаружи ухватом. Из заснеженной крыши наискось торчала нелепая печная труба. Без дыма.
От вида промёрзшего, облепленного сугробами домишки сделалось зябко.
– Ледяная избушка?
– А мы её за полчасика лубяной сделаем, – бодро утешил Бероев. – Только сначала выясним, когда хозяин вернётся.
– Здесь есть хозяин? – засомневался я.
– И – знаменитейший. Лёша Пёрышкин. Наверняка письмо оставил.
Бероев обошёл полянку. Вернулся.
– Не повезло нам. Сообщает, что ушёл двое суток назад. Вернётся через пару дней. Правда, дров наготовил.
Я изумлённо покрутил головой: всё это время Бероев оставался на моих глазах, в дом не входил и никакой записки нигде не находил.
– Опять прикол?
Бероев скупо хмыкнул. Ему явно нравилось меня мистифицировать. Подвёл к перекрученной чахлой берёзе у порога, ткнул пальцем в ствол. Из ножевых лунок на высоте человеческого роста торчало несколько палочек.
Я вгляделся. Недоумённо повел плечами. Каждая палочка имела зарубки и разную скрутку. Но что из этого следовало?
– Вот ветка – повёрнута в сторону, куда ушёл хозяин, – принялся объяснять Бероев. – Это направление к посёлку Ахоно. Там Лёшино жильё. Стало быть, пошёл к жене замиряться… Они как кошка с собакой! Он её тёткой зовёт, она его – квашнёй! – Бероев снисходительно хохотнул. – Пару дней поживут и – разругаются вдрызг. Удирает назад в зимовье. Но и порознь не могут. Через неделю-другую опять мирятся. Высокие отношения… Видишь, на ветке кольцо – значит, ушёл с возвратом. Кольцо приспущено вниз – стало быть, ушёл ненадолго – как раз, сам посчитай витки, – на 3 дня.
Я недоумённо покрутил палочки.
– Ну, допустим, – сообщает, что через три дня вернётся. Но от какого дня отсчёт вести?
Бероев показал на вырез.
– Острый – значит, ушёл в солнечную погоду, тупой – в ненастье. А солнечный день у нас как раз когда был?.. То-то! …Эвенкийская письменность, – растолковал он. – Ещё когда никакой другой не знали, эта уже была. Тоже, знаешь, книга природы. Для посвящённых. Свой узнает, чужой не поймёт… Да, жаль, что не застали! Очень хотел тебя познакомить – первый живолов по Восточной Сибири!
– Что такое живолов? – заинтересовался я.
– Это когда живьём ловят. Сколотил бригаду из эвенков и… Рысь, росомаха, иногда – медведь. Много плановых отловов. Больной, покалеченный зверь погибнет. А Лёха со своими спасает. Плюс заказы от цирков, зоопарков по всему Союзу. Платили б нормально, давно бы разбогател… Хотя нет, – перебил сам себя Бероев. – У них – что у него, что у жены – деньги сквозь пальцы… Весь посёлок перед ними в долгах. А своё пацаньё вечно оборванное. Безалаберные люди!
В лице его проступила нежность.
Мы вошли в дом. Я поморщился. Даже мороз не смог выстудить гнилостный запах. Прямо напротив входа стояли грубо сколоченные нары со скатанными матрасами – чуть толще солдатской скатки. Несколько оживлял впечатление аккордеончик на нарах и подле – раскрытая пожелтевшая и покорёженная от сырости нотная тетрадь.
Наспех сколоченный стол с табуретками. Посреди стола стояла закопчённая до черноты эмалированная кружка с чифирём, закрытая старой грязной верхонкой.
На полках вдоль стены у входа – банки, мази, пачка соли. Зато левая стена выглядела удивительно.
На гвоздях висели монтажный пояс, верхолазные «когти», брезентовый мешок, клещи с длинными ручками.
– Схватцы, – показал на клещи Бероев. – Без них с рысью или росомахой не совладать. Всё это орудия для лова.
Может, хозяин и был лучшим живоловом Восточной Сибири, но чистоплотностью точно не отличался. Домишко выглядел захламлённым, будто дачный сарайчик. Но в сарайчик заскочил за шанцевым инструментом – и тут же наружу. А вот жить здесь!.. Меня невольно передёрнуло.
Подумал предложить Бероеву переночевать в «скиту». Но это было бы бестактно. Кажется, сюда мы заехали именно ради меня. Экзотика!
Бероев подметил неприязненные взгляды, что кидал я по углам.
– Никак, воротит, ваше благородие? Конечно, видок непритязательный. Но что такое зимовье? История покорения Сибири. Наладил первопроходец наскоро зимовье, перезимовал, осмотрелся на местности, прикинул. Тронулся дальше, вглубь. А следом другие придут – охотник, рыбак. Для них уж времянка готова. Новые хозяева из самых рачительных заимки поблизости поднимают. Отстраиваются крестьянские хозяйства.
– Так всю Сибирь хозяйствами покроют?
– Если бы! – с горечью возразил Бероев. – Велика Россия. Но чтоб Сибирь освоить, несравненно больше народу надо. Программа освоения нужна, чтоб рачительному люду выгодно стало сниматься с мест. И чтоб Центральную Россию с Сибирью экономикой намертво переплести. ГУЛАГами-то не освоишь! Субсидии, гранты, налоговые льготы. А иначе – ты жлоб. Нахапать земель нахапал, а силёнки удержать не набрал. Отколются Зауралье, Дальний Восток. Или под китайцев лягут.
– Эти-то с какого перепугу? – не поверил я.
– А ты погляди, сколько у них народу? А территории по сравнению с нашей – с гулькин фиг. И плодятся не чета нам. Нам девать некуда. А им позарез. Сейчас слабые, а если окрепнут? Захватить, завоевать – азарт и отвага нужны. А вот чтоб удержать, освоить – великие труды положить придётся. И ум государственный. А где он? Погляди, что с Байкалом творят? Уж тут-то великого ума не надо. Досталась тебе по случаю самая чистая вода в мире. Так не трожь. Природа без тебя, дурака, всё наладит. Просто – не засирай! Какое там? Он же – деятель! Ему след оставить охота! А след от него, как от скунса! На Байкале! ЦБК поднимать додумались. По всей державе другого места не нашли. Самый главный по вредности фактор – это хозяйственная деятельность человека. Э-э!.. Извини, заносит! – оборвал он себя.
Впрочем, разговор наш никак не сказывался на работе. Перетащили из машины продукты, посуду, из ящиков Бероев извлёк свежие матрасы и постельное бельё. Зажгли керосиновую лампу. И принялись трудиться по хозяйству.
Пока Бероев хлопотал у печки, я мёл лысым веником, счищал с рам обрывки паутины, отскребал тесаком с липких досок стола сантиметровый слой жира. Грязные кастрюли и сковородки попросту сгрёб в побитый эмалированный таз. По счастью, у запасливого Бероева в машине оказался полный посудный комплект.
У Следопыта, надо сказать, любое дело спорилось. Минут через сорок стол – и довольно аппетитный – был накрыт. Бероев извлёк плоскую флягу со спиртом, разлил по кружкам.
– С таёжным тебя новосельем! – провозгласил он.
Чокнулись. Выпили. Бероев, как обычно, едва пригубил. Я – в предвидении глубокого сна – с удовольствием осушил треть кружки. Под любопытным взглядом выдохнул, скупо хлебнул воды, занюхал сальцем и по-пижонски, не закусывая, затих – в ожидании, когда тепло разбежится по усталому телу.
– Семён! Есть ещё разговор, – произнёс Бероев. Он ещё подлил мне, чуть себе – для виду.
По сдавленному тону я догадался, что речь пойдёт о чем-то, чего не касались прежде.
Спирт уж растёкся по жилам. Подобно индейцам в вестернах я воздел руки.
– Говори, о бледнолицый Следопыт! Твой друг Саймон Прыткое Перо повесил свои уши на гвоздь внимания.
– Ты в самом деле по браконьерству прилетел?
Я осёкся. Снова здорово начинается.
– Понимаешь, разговор у меня был как раз перед отъездом в тайгу, – смущённо продолжил Бероев. – С очень доверенным человечком.
Я через силу засмеялся.
– Меня предупреждали, что у Бероева агентура по всему Забайкалью. Но не думал, что ты аж в глубины МВД на Житной просочился. Вот тебе крест на голом пузе – перед тобой обычный учёный!
Бероев насупился:
– Человек этот не балалайка! Много раз меня вовремя предупреждал. По его словам, с твоим приездом паника пошла по всем верхним иркутским эшелонам. Кого год назад не посадили и не сместили, заново сдрейфили. Будто ты по следам Сванадзе заявился…
– А ты знал Сванадзе?
– Не то чтоб близко!.. Они меня по Большому делу в помощь привлекали. Я там со многими сдружился. Толковые, цельные ребята. Всей душой задачу восприняли. А поскольку местных знали наперечёт, то и информация через них шла существенная. Но когда группу расформировали, из милиции их повыгоняли. Кому мог, помог. Кого-то к себе егерями оформил, кого-то по лесничествам пристроил. Но сведения, что насобирали, они никуда не делись.
Он поколебался. И, видно, решился.
– Понимаешь! Есть острая информация для Москвы. Человек этот, о котором упомянул, уже после закрытия дела и своего увольнения золотой след взял! Приисковое золото. Его ещё при Сванадзе искали. А ныне мой дружок разыскал и перепрятал.
– Ватута! – припомнил я. – Вчера арестован!
Бероев посерел. Импульсивно ухватил меня за бицепс. Я почувствовал, что ещё немного – и бицепс мой обмякнет, как подспущенный шарик. Скривился от боли.
Опамятовавшийся Бероев разжал пальцы:
– Откуда знаешь?!
– От полковника Шебардина. Он тоже думает, что я по следам Сванадзе приехал. Но я заверяю!..
Бероев простонал. В таком потрясении
– Выходит, не дотянул Пашка. Ведь уговаривал: езжай скорей в Москву! Чтоб до ума довели. Теперь, получается, мне лететь! Ты пойми, раз его арестовали, значит, про золотой след пронюхали. Они ж из него там, на нарах, душу вынут!
«А после из тебя», – сообразил я. До меня дошла наконец подоплёка разговора с Шебардиным. Именно Бероеву мог сообщить Ватута о перепрятанном золоте.
– Давай с начальником УВД переговорим, – предложил я.
Бероев скривился.
– Угадай с одного раза, как фамилия начальника Приангарского СИЗО, куда Пашку наверняка этапировали? Кузьмак его фамилия. Сын нашего генерала.
Бероев переставил свой табурет вплотную к моему – колени в колени.
– Ладно, пусть ты просто учёный! – смирился он. – Но можешь меня в Москве на руководство Генпрокуратуры вывести? На самых корневых, которые решают!
Я перебрал мысленно круг друзей, друзей моих друзей.
Подтверждающе кивнул:
– Смогу.
Бероев, непривычно возбуждённый, заходил по зимовью.
– Как же всё совпало! И здесь просто так не бросишь! Тоже надо до ума довести… Теперь, получается, каждый час на счету.
«Сейчас нос затормошит», – догадался я.
Бероев ухватил себя за нос и нешуточно дёрнул.
И в этот момент мы расслышали звук двигателя, следом – возбуждённые выкрики.
Бероев скупым движением подтянул поближе карабин.
– Егорша, «Буран» сперва к «скиту» припаркуй! И – заходь следом, – послышалось снаружи.
Рука Бероева расслабилась.
– Хозяин вернулся, – объявил он, отчего-то озадаченный.
Дверь растворилась и тотчас захлопнулась. На пороге в морозных клубах возник снеговичок с заснеженной всклокоченной бородкой на вваленных щеках, запорошенными вьющимися волосами и с треухом в руке. Я разглядывал тщедушного хозяина с разочарованием. Был уверен, что увижу силача, богатырской дланью скручивающего рысь.
– Палыч, как же здорово, что мы на тебя попали. Представляешь, это чмо из-под замкá утёк! – выпалил он. Подпрыгнул, отчего у порога образовался сугроб.
Невнимательно кивнул незнакомцу. Подсел на колченогий табурет. Затараторил:
– Мы с тёткой едва за стол сели, и тут вваливается… Утёк из-под стражи. В бега, понимаешь, дурашка нацелился. Ну не в ментовку же его назад сдавать. Весь посёлок знает, что по навету взяли. Тётка моя, на что злыдня быват, и та сразу: припрячь до времени. Нас сюда, стал быть, снарядила. А сама бёгом на почту – тебе в набат бить. А ты, вишь как, уж сам поспел.…
Пёрышкин наконец разглядел недоброе выражение глаз Бероева. Проморгался. Заново зыркнул на меня. Пожух.
– Я подумал: раз вы вдвоем, так можно… – пролепетал он. Поднялся, нашарил треух. – Так мы тогда на заимку? Ништяк. Доберёмся на снегоходе. Не впервой… Всё путём. Прощайте!
Он попятился к выходу.
Дверь заново распахнулась. В стареньком армяке с торчащей из рукавов ватой ввалился рослый румяный молодец лет тридцати, дурашливо отбил поклон:
– Будьте здравы, хозяева!
Пёрышкин подскочил и принялся ладонями выталкивать наружу:
– Пошли, Егорша! Пошли! Не ко времени!
Через его голову тот ошеломлённо уставился на Следопыта.
– Как сбежал-то? – сухо спросил Бероев.
– Бежал да сбежал!
– Ты не дуракуй! Ну? Не зашиб кого?
Богатырь оскорбился:
– Больно надо. Дежурный, слышь, в Ленкомнату на ночь дрыхнуть ушел. Получается – вдвоём с помдежем остались. А он решётку не запер. Я ему сначала кричал, чтоб воды подал. Говорит: перебьёшься. И сам за столом закемарил. А у меня в глотке сухостой. Задвижку отодвинул. Вышел к бачку. А после думаю: чего высиживаю? Всё равно уконтрапупят! Дай лучше до Иркутска доберусь и прямиком к облпрокурору сдамся. Там-то, глядишь…
– Выйдите оба, умники! – потребовал Бероев. Озираясь друг на друга, ночные визитёры выдавились наружу. Мы остались вдвоём.
– Да уж понял, – опередил я. – Тот самый Егорша Микушев?
Бероев крякнул.
– Вот что, Семён! Как совесть велит, так и поступишь. Могу шепнуть им, чтоб больше ни звука. Ты вроде не при делах. Мало ли кто зашёл? Ничего не вижу, ничего не слышу. Могут и впрямь уйти, будто не заходили. Люди бывалые, ночью не пропадут. Только выслушай меня сперва. Завтра с утра я Егоршу спроважу к Репнину в заказник. Пусть при Жорке побудет. А мы с тобой вместе рванём в Качуг, как собирались. Всё равно до пятницы день в запасе. Что по тайге мотаться, что вдоль Куленги. Потребуешь дело. Это ты ведь можешь? Увидишь, что виновен, мне кивнёшь. Лично за шкирку доставлю. Тебе ещё и слава, что преступника разыскал. Ну а нет…
– Зови!
Вернувшийся Микушев уселся напротив меня на жалобно скрипнувший табурет. Комкая в руках шапку, Пёрышкин притулился подле друга. Беспокойно постреливая в меня глазами.
– Так почему вы уверены, что в районе вас непременно уконтрапупят? – спросил я.
Микушев дождался кивка Бероева.
– Большого ума не надо! Для того и дело открыли.
– В чём обвиняетесь?
– Так аж под грабёж подвели. Разбойника Кудеяра отыскали. Говорю же, это всё от Большунова ответка! Давно команду дал, чтоб, как случай выдастся, – прищемить!
– По существу, пожалуйста!
Неделю назад на складе леспромхоза жителям посёлка выдавали дрова – по разнарядке. Среди прочих дрова полагались и жене Микушева. Пойти за квитанцией на вывоз поленилась. А на другой день уже началась выдача. Не получишь сразу, можешь и вовсе с ползимы прождать. Микушев как раз был на санях. Подъехал получить за жену. Кладовщик хоть побурчал, но согласился выдать. У него все фамилии так и так в ведомости переписаны. Погрузили. Но тут, со слов Микушева, как раз подвернулся подвыпивший Лапин с дружками. «Покажи-де квитанцию».
– А кто ты такой на складе, чтоб я тебе показывал? По какому праву распоряжаешься? Спрашиваю кладовщика: «Чего он у тебя на складе распоряжается?» Тот носом шмыгнул и – вроде в сторону. А этот прёт: «Сгружай, паскуда!»
Слово за слово. Началось махалово. Их трое амбалов. Юшку начистили, скрутили. И – в милицию. Вроде как с поличным. Тут же и дело открыли. И – задержали.
– Квитанция сохранилась?
– Так не получили ж.
– Но в ведомости-то есть! И в решении поссовета есть! – Переживавший за друга Пёрышкин аж привскочил.
Все напряжённо смотрели на меня.
Всё это и впрямь было похоже на фальсификацию. Правда, пока лишь со слов. А цену клятвам и заверениям заинтересованных лиц я знал ещё по собственным уголовным делам.
Выложил из сумки несколько чистых листов, ручку. Придвинул Микушеву.
– Пишите! Всё подробно! Первая часть – история противостояния. Когда, кого, за что задерживал. Какие меры, кем и когда приняты. Или не приняты.
Вторая часть: по фабуле уголовного дела. Особенно – какими документами и решениями подтверждено право на получение дров.
Третья: обстоятельства побега. Никакого силового сопротивления. Вышел беспрепятственно через незапертую решетку. И главное – цель! Не желание скрыться от правосудия, а, напротив, стремление добиться справедливости, а для этого сдаться в руки областным властям.
Вопросы?
– На чьё имя писать?
– Начальнику УВД. Ему, если что, и передам.
Я перевёл взгляд на Бероева.
– Завтра на месте разберёмся.
Показал на часы, – за окошком, в ночи, завывала вьюга. Заметало в щелястую дверь. Занесённый снег тут же расплывался лужей у гнилого порога.
Пока Микушев, покряхтывая, черкал бумагу, перекусили. До знакомства с Пёрышкиным я мечтал порасспрашивать его об искусстве отлова диких зверей. Это могло бы стать самостоятельным – и очень выигрышным – разделом пособия или статьёй для журнала «Охота и рыболовство». Да и охотинспектор – один противостоящий браконьерскому клану – фигура эпическая. Для хорошего повествования. Эдакий Бероев районного разлива.
Но после случившегося всем было не до трёпа. Потому поужинали коротко.
Бероев выложил перед Пёрышкиным карту. Ткнул:
– Вот тут Репнин ждёт. Сможешь Егоршу к нему забросить?
Пёрышкин охотно закивал:
– Так а чё? Я завтра с эвенками рыся брать пойду. Недалёко выйдет.
Прислонившись к согретым доскам, слушал я завывание пурги в вершинах кедров, надрывное бурление ручья, тужащегося пробить сковавшую его наледь. И сделалось мне от этого так тепло и уютно, что незаметно задремал.
Растолкал Бероев. Не судьба мне оказалось переночевать в зимовье. Освободив квартиру хозяину, перебрались в «скит». Уснул я, едва рухнув на нары. Последнее, что увидел, – в зелёном небе как раз загорелась первая звезда.
Пробудился от постороннего шума. Выглянул. В светлеющем небе догорали последние звёзды. Снегохода уже не было. Дверь зимовья, вновь подпёртую ухватом, припорошило. Возле домишки разглядел звериный контур.
– Бимбо, – объяснил проснувшийся следом Бероев. – Жаль, уезжать пора. Познакомил бы.
– Бимбо?
– Оленёнок. Перышкин его приручил так, что с рук ест. Вообще лесной дикарь доброго человека чует.
Зверёк ткнулся в пустую кормушку, недоумённо заглянул в тёмное окошко. Постучал носом.
Выехали затемно. По низинам древесных стволов ещё стелился редеющий туман. Но тайга уж пробуждалась.
В глубине постукивал дятел. Бедолага истово прорубался сквозь промёрзшую кору к личинкам. Где-то в вышине, у верхушек, стоял гуд – гулял ветер. Порой спускался пониже. И тогда машину окатывало сполохами снега. Как же мне вчера не хватало этих простых звуков. Звуков жизни.
Выглянуло солнце. Поползло, подсвечивая складки плоских гор. На одной из верхушек озолотило пушистого от росы тура. Неподвижный, вытянутый в струнку зверь насторожённо приглядывался к машине внизу. Это вам не простодушный олень! Не подступишься.
Что-то на обочине привлекло внимание Следопыта. Он остановился. Включил мощную поисковую фару. Направил на чащу. Мы успели разглядеть силуэты шарахнувшихся зверей.
– Косули! – пробормотал Бероев. – И сильно напуганные.
– Думаешь, браконьеры? – У меня занялся дух.
– А откуда бы протекторы «Беларуси» взялись? И кажется, совсем свежие.
В самом деле, с дороги на боковую тропу уходили следы широченных колёс.
Бероев заглушил двигатель. Достал из «скита» «тозовку», протянул мне.
– Пошли. Если повезёт, накроем.
Я неуверенно принял.
– Ты что? Стрелять не доводилось?!
– Только из пистолета.
Рядом с бывалым охотником чувствовал я себя полным неумехой.
– Тогда повесь на плечо для виду, – посоветовал Бероев.
Вскинув карабин, шагнул в сугроб и, пробивая наст, пошёл в сторону от дороги. Я двинулся следом. Вчерашний ужас поутих, тем более был я не один. Но всё-таки невольно жался к своему проводнику.
Бероев расхохотался.
– Затопчешь, подполковник!
Через пару сотен метров обнаружили на снегу следы крови. По окровавленному следу дошли до лежащей в кустах туши изюбра. Бероев склонился:
– Вот тебе побочный эффект охоты вслепую. Палят куда ни попадя. После подранок, даже если ушёл, погибает.
Зашагали дальше.
Вскоре уловили запах дыма. Вышли на широченную поляну, испещрённую следами протекторов.
– Точно! Ночная охота! И – обрати внимание, как снег перемололи. Не просто подъехали и поставили машину в сторонке. А именно гоняли зверьё на транспорте! – подтвердил свою догадку Бероев. – Причём специально приспосабливают его под слепую охоту. Самое подлое дело! В чём её опасность для зверя? Фара парализует. Зверь застывает. Бей – не хочу!
На снегу дотлевал костёр. Как раз рядом с местом разделки добычи.
– Лосиха с телёнком, – с ходу определил Бероев. Вгляделся в следы. – Двое. По повадкам – матёрые браконьеры. А наследили-то!.. Даже не уберут за собой, беспредельщики! Сразу видно – привыкли к безнаказанности.
Глаза его загорелись азартом. Осмотрелся, примериваясь. Выдернул из заплечного баула и протянул мне несколько целлофановых пакетов, следом – к моему удивлению – милицейский бланк протокола осмотра места происшествия.
– Будешь записывать и раскладывать вещдоки, – распорядился он. – Сначала привяжем к местности…
Осмотрелся в поисках надёжного ориентира. Похлопал по толстому стволу старого дуба.
– Метров триста до дороги. Назад пойдём, перемерим точно.
Не раз мне доводилось осматривать место происшествия. Бывало, наблюдал за работой элитных следователей и экспертов. Следопыт оказался из лучших. Разбив, как положено, поляну на сектора, он сноровисто передвигался из одного в другой, в каждом находя что-то примечательное. То, что могло послужить доказательством, фотографировал и передавал мне – для пакования и внесения в протокол. При этом вслух комментировал то, что обнаружил, рассуждая, что и откуда могло взяться. Смотреть за этим было фантастически интересно. На моих глазах не просто множилось число вещдоков, а с каждой находкой приближалась разгадка. Начали мы с кострища и с останков туш. Срезы с зазубринами от плохо наточенного топорика. Липкая бутылка из-под горькой настойки. Примятый бычок «Казбека» и извлечённый из-под обгорелого полена озадачивший нас окурок сигаретки с золотым ободком. Но без следов помады. Всё становилось предметом анализа и цеплялось одно за другое.
Вскоре поляна была осмотрена. Продолжая вслух рассуждать, Следопыт двинулся дальше. Я ступал след в след.
После осмотра найденных на поляне следов Бероев уже не сомневался, что браконьерил кто-то из леспромхозовских. Но кто именно?
Обнаружили место, где на время разделки поставили трактор. К этому времени снег, поначалу чуть порошивший, повалил густо и грозил завалить всё вокруг. Я сгрёб с шапки нападавший снег, показал Бероеву.
– Если хочешь зафиксировать, поторопись.
Бероев поспешил к припорошенным следам протектора.
Принялся обдувать. Будто заправский эксперт-криминалист, извлёк из баула кисточку для обработки поверхности, гипс. Вообще удивительный кожаный баул всё больше напоминал мне безразмерный акушерский чемоданчик Остапа Бендера.
Вдвоём кое-как очистили след.
– Лапа! – воскликнул Бероев. Торопясь, сфотографировал. Ткнул для меня пальцем в один из фрагментов.
– Это Лапа, точно! Я ему ещё полгода назад говорил, чтоб заменил колесо. Но – ленив не в меру. Видишь пузырь? Здесь резина как будто надорвана! Зацепил на лесопогрузке. Так и не сменил колёса, лоботряс! Но к чему? – вопросил он недоумённо самого себя. – Ведь завтра Большунов поведёт команду в заповедник. А уж Лапа в этой команде первый загонщик. И для чего-то накануне уезжает! С какой-то импортной сигареткой. В самоволку, что ли? Не понимаю. Просто не вяжется!.. Погоди! Насколько мы от них отстали? – Мысли его обратились на другое. Он заново поворошил угли в костре. – Всего с час-полтора как отъехали! А если попробовать срезать через Малое море? Может, успеем перехватить, пока они на «Беларуси» чапают?!
– Но даже если не успеем? – Торопливость его была мне непонятна. – Раз уж ты и посёлок, и самого Лапу вычислил, в посёлке и накроем. Дом обыщем! Да и на бутылке – рупь за сто – следы пальцев, на окурках слюна!
– Да ты что, подполковник?! Забыл, где мы? У тебя даже понятых нет! Дойди до суда – окажемся против них двое на двое. И поди докажи, что бутылку не у пивной подобрали. А от прочего они ещё перед посёлком избавятся!.. Рвём, Семён! – Бероев подхватил баул, карабин. Устремился к машине, договаривая уже на бегу: – Ты представляешь, Лапу с поличным повязать? Это, считай, самого Большунова за вымя взять. Заодно и Микушева разом обелим! Всё в одном клубке получается.
Машину он рванул с места, будто на ралли. Да, собственно, это и было ралли. От прежнего неспешно-снисходительного, всеведущего аналитика не осталось и следа. Теперь по следу шёл нетерпеливый опер. Поначалу я пытался запоминать направление. Какое там? Мы петляли, разворачивались. Вскоре я вовсе потерял представление, в какую сторону едем.
Пытался заговорить с Бероевым, но он навалился на руль, будто пытался телом придать машине дополнительное ускорение, и, не отвлекаясь ни на что, стриг взглядом дорогу. Дворники натужно разметали лобовое стекло.
Наконец мы взобрались на очередную сопку, и – я ахнул. Внизу раскинулась широченная, теряющаяся в тумане водная гладь.
– Байкал?! – выдохнул я.
Бероев кивнул. Машина понеслась вдоль Байкала по накатанной дороге. Её слегка водило. Но увлечённый гонкой водитель, кажется, этого не замечал.
– Не выбросит нас на такой скорости? – Я с опаской поглядывал на озеро.
Мой намёк не был услышан.
– Сейчас ещё подсократим, – пообещал Бероев.
Он прижал ГАЗон правее, к краю ледяной гряды, круто обрывавшейся прямо в воду.
– Водичка какая прозрачная, – заискивающе произнёс я. – В такую не дай бог угодить. Пять минут, и ты – на дне.
– Минуты хватит, – уточнил Бероев. Я поёжился.
И тут всё случилось.
Правое колесо «закусило» кромку. Водитель, выравнивая, крутнул руль. Хватил по тормозам. Бесполезно. ГАЗон уже выбросило с дороги.
По обледенелому спуску нас повлекло вниз, прямо в воду.
– Сорвались!.. – закричал Бероев, бессмысленно вдавив тормоз.
Глазами, полными ужаса, смотрел я на приближающуюся студёную смерть.
– Открывай дверь! Открывай! – услышал я. Потянулся к ручке. Поздно!
Подлетев на последнем бугорке, тяжеленный ГАЗ-66 плюхнулся на воду и… заскользил по поверхности, «аки по суху».
Через несколько секунд я сообразил, что под нами прозрачный, выметенный ветрами лёд.
Рядом хохотал Бероев. По его мнению, розыгрыш удался.
– С крещением батюшкой-Байкалом! – поздравил он меня.
Помертвевший, я откинулся на сиденье. Огладил колотившееся о грудную клетку сердце.
Повернулся, собираясь высказать всё, что о нём думаю. Но Бероев вёл машину с таким радостным и азартным видом, что злость поумерилась.
– Умеешь умно и тонко пошутить. – Я с трудом разомкнул слипшиеся губы. Поводил языком по пересохшему нёбу. – Самому-то тонуть приходилось?
– Бывало, – беззаботно подтвердил Бероев. – Однажды на Мае, есть такая бурная река, перевернулся и угодил в ледяную воду. Кое-как выбрался, но утопил всё снаряжение. А до ближайшего жилья с полсотни километров.
– И как?
– В смысле чем кончилось? Да вот он я! – Бероев засмеялся. – Браконьерский опыт выручил. Изготовил верёвочную петлю, поймал птичку, слопал сырой.
– Меня б, наверное, стошнило.
– Тошнит от сытости. А до сытости иной раз ещё дожить надо. Ништяк, полуполковник! Живы будем – не помрём! Идём на Сарму. Баргузин как раз в спину дует! – выкрикнул мой спутник и от полноты чувств затянул: – Эй, баргузин, пошевеливай ва-ал! Молодцу плыть недалече!..
– А я в детстве думал, что баргузин – это кто-то вроде осетина, – признался я.
– Точно! А знойный сирокко – итальянец! – подхватил Бероев. – Эх вы, чернильные души!
Я постучал по часам:
– Прибавь газу, шутник! Как бы не опоздать.
Странное существо – человек. Только-только прощался с жизнью. И вот спустя всего-то десяток минут, охваченный азартом, подгоняю время, боясь упустить новое приключение.
Правда, сидел я с прикрытыми глазами: смотреть на нежно-голубую акварель под колёсами по-прежнему было жутковато.
А Бероев пел. Слегка привирая мотив, но с огромным чувством.
Я представил себе, как мотается этот немолодой человек один по тайге – изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. Аж поёжился.
– Не устал бродяжничать? – невольно сорвалось с языка. – Без быта, без подруги.
Песнь оборвалась. Я почувствовал, что влез без спросу в запретную зону. Есть у меня это свойство, с которым борюсь, но вытравить не могу, – бестактность. Ляпну. После спохватываюсь.
Хотел извиниться. Но мой снисходительный спутник махнул эдаким всепрощающим жестом, будто грех отпускал.
– Подруги как раз есть. Подруги нет, – отшутился он.
– А хочется единственную, – подхватил я заданный игривый тон. – Так это всем хочется. Но мало кому выпадает. Я себя самого то и дело гноблю, почему столько в жизни мечталось, а не случилось. А потом, остыв, себя же и спрашиваю: «А что ты сделал, чтоб эту единственную не пропустить?» Порхал с одной на другую, как пчела в цветнике. Разве в таком мелькании что-то разглядишь?
Заметил, что Бероев хоть и отмалчивается, но косится с интересом. Воодушевился.
– А кстати, та бойкая девчонка среди парней! – Я сделал вид, что припоминаю. – Ксана, кажется? Что кошеваром набивалась. Мне показалось, что – шутки шутками, – но она к тебе и впрямь всерьёз прикипела.
– Думает, что всерьёз, – согласился Бероев. – Но девчонки переменчивы. В двадцать лет всё взахлёб. Сегодня кипит. А через пяток лет, глядишь, – охладела. А ты уж и сам прикипел. Только через тот же пяток лет она старше, а ты старее. И как это от себя тогда отдирать? С кожей или вовсе с печёнками?
– Может, так, может, нет! – не стал спорить я. – Только ведь пять счастливых лет сами по себе дорогого стоят. Да и кто сказал, что именно пять, а не двадцать пять? Не попробовав, не узнаешь, от чего сбежал.
Меж тем по зимнику мы вновь выбрались на сушу и углубились в тайгу. Снег мёл уже не на шутку, облепляя стекло, дворники трудились на полную мощь. На очередном повороте Бероев стопорнул машину, поставил наискось, перекрыв всю ширину дороги, выскочил, осмотрелся.
– Успели! – сообщил он облегчённо. И отвечая на незаданный вопрос, добавил: – По моим прикидкам, у нас в запасе с полчаса. Можно вздремнуть.
Он откинулся и впрямь преспокойно засопел. Попробовал заснуть и я. Но быстро оставил напрасную попытку, – всполохнутое сердце всё ещё трепыхалось в груди.
Треск тракторного мотора в глухой тайге я расслышал издалека. Потянулся разбудить.
– Слышу! – бодрым, вовсе не спросонья голосом произнёс Бероев. Вытащил «тозовку», предназначенную для меня, показал на предохранитель.
– Имей в виду – оружие у них наверняка нарезное.
– Почему уверен?
– Ночная охота. Значит – фара-искатель. Чтоб стрелять на большое расстояние. А у гладкоствольного убойная сила всего-навсего 35 метров. Всё запомнил? – любезно поинтересовался он.
Я кивнул.
– А теперь забудь. Учти! Лапа – судимый беспредельщик. Пальнуть – особенно если спьяну и без свидетелей – ему делать нечего. Так что мелкашка тебе – для вида. И сам – для вида. Чтоб видели, что я не один. Но если и впрямь начнётся стрельба, сигай в сугроб.
– Как тетерев-косач? – Я хмыкнул.
Трактор был уже совсем рядом. Едва «Беларусь» показалась из-за поворота, Бероев врубил фару-искатель. Выскочил из машины. Я вылез следом и стал рядом перед капотом. С удивлением увидел, что наряду с карабином мой спутник прихватил рупор и – зачем-то – пустую кинокамеру.
Ослеплённый водитель трактора ударил по тормозам, проехал юзом. Застыл. Меж машинами оставалось метров тридцать.
Бероев поднёс рупор ко рту.
– Я начальник опергруппы охотуправления Бероев! – закричал он. – Предлагаю предъявить машину и вещи для досмотра. Иначе будете задержаны.
– А хило тебе не станет, задержатель?! – ответил ему насмешливый басок.
– Не узнаю голос! – озадаченно шепнул мне Бероев. – Должно быть, с перепоя.
– Повторяю! Выйти из машины! Вы остановлены в таёжной зоне по подозрению в браконьерстве! – вновь крикнул он, сдвинул меня за переднее колесо, укрылся сам.
– Хрен тебе, а не досмотр! Не знаю, какой ты там Бероев. Но нет у нас для тебя ни шиша! – ответили ему. – Убери лучше машину, пока не протаранил, к беней фене.
Демонстрируя серьёзность намерения, тракторист вжал акселератор так, что двигатель аж завизжал.
– При попытке тронуться с места стреляю по колёсам! – предупредил Бероев. – И имей в виду, нас двое!
– А вот и посчитаем!
Нас ослепил встречный свет: тракторист, в свою очередь, включил фару-искатель.
В ту же секунду Бероев, бросив рупор, вскинул карабин. Фара со шпокающим звуком погасла.
– А если и я в тебя так?! – обозлился тот.
Бероев подскочил ко мне. Попытался столкнуть в сугроб.
– Заройся с носом! Сейчас пальнёт!
Конечно, я вчера и впрямь отпраздновал труса. Но не настолько же, чтоб вовсе вытирать об меня ноги.
Я вывернулся. Подхватив рупор, вышел перед машиной.
– Внимание! – Собственный хрипастый голос я не узнал. – С вами разговаривает подполковник милиции Данилюк, МВД СССР!
Выставив перед собой руку с зажатым красным удостоверением, медленно двинулся к трактору.
– Проводится совместный рейд УВД и управления охоты. Вы и ваш транспорт подлежите досмотру. При попытке противодействия будете немедленно арестованы за сопротивление работнику милиции при исполнении служебных обязанностей!
Я не различал за занесённым стеклом водителя, не видел, держит ли он оружие. Конечно, держит. И конечно, дуло как раз направлено в меня. Движение пальцем, и пуля или картечь вопьются в мою плоть, разрывая в ошмётки.
Воображение у меня богатое. Так что ноги вперёд волочил через силу. Кажется, и кальсонам с начёсом вновь перепало.
– Ох и продырявит он тебя, – услышал я ехидный голос. Бероев обгонял меня, оттесняя за спину. В правой руке он на изготовку держал карабин, а левой – приложил к глазу кинокамеру.
– Лапа! – закричал он. – Даже думать забудь стрелять! Всё происходящее документируется. Так что если какой косяк против милиции, то тебе с твоей судимостью гарантированная вышка!
– У тебя ж плёнки нет, – напомнил я.
– Они-то об этом не знают.
Ей-богу, он веселился! Во мне даже страх притух. Во всяком случае, к дверце водителя я подошёл твёрдым шагом, распахнул:
– Выйти из машины!
Сунул внутрь раскрытое удостоверение.
– Да понял, понял. – Из кабины выбрался долговязый мужчина в промасленной телогрейке. Но под телогрейкой, из-под джемпера, нелепо выглядывал узел галстука. От него, конечно, попахивало, но разговаривал вполне внятно.
Сам, без понуканий, выдернул пачку документов, протянул мне.
– Держите! Ваша взяла. Раз органы, чего уж? Моя милиция меня бережёт. Сперва посадит, потом стережёт.
Он хихикнул и – уселся в сугроб.
– Виктор Глазычев, инженер Качугского леспромхоза, – прочитал я.
Бероев присвистнул.
– Чего сам за рулём? Лапа настолько упился?
Он забрался в кабину. На пассажирском сиденье, откинувшись, тяжело сопел длинноволосый парнишка лет, дай бог, семнадцати. В городской дублёночке, сапожках на меху. Во сне он шевелил полными, обветренными на морозе губами. Оружия в кабине не было.
– Пацан, похоже, вусмерть упился, – определил Бероев. Обшарил пустые карманы.
– Кто такой? – обратился он к Глазычеву. – Ну что, сын, племяш?
– Конь в пальто! Тебе надо, ты разузнавай, – схамил тот. – А вообще – пиши всё на меня.
– А почему на лапинском тракторе?
– Вот у него и спроси, когда найдёшь.
С охотинспектором, как я заметил, он держал себя куда развязней, чем с незнакомым милиционером.
Сдвинув спящего мальчишку, Бероев принялся за осмотр. Осмотр он проводил, как и всё, споро и профессионально. Кабина – меж обшивкой и корпусом. Бардачок. Капот. Инструментальный ящик. Отовсюду выгружал охотничьи трофеи и доказательства незаконной охоты. Извлёк два дробовика.
– А ты говорил – нарезное, – поддел я.
Не отвечая, Бероев приподнял жестом Глазычева, из боковых карманов достал патроны для СКС, из внутреннего кармана – вкладыш с нарезным стволом. Показал мне.
– Умыл, – признал я.
Чтобы не терять времени, мы разделились. Бероев продолжил досмотр и пакование вещдоков. Я же повёл задержанного в машину – допрашивать.
– Обязательно укажи, что охотились именно на тракторе с применением фары-искателя, – напомнил Бероев. – Это признак злостного браконьерства.
– Не учи учёного, – бросил я – в предвкушении знакомой работы.
Глазычев как раз подписывал показания, когда Бероев заглянул в кабину. Вопросительно глянул.
– В основном признал, – успокоил я его.
Бероев протянул задержанному протокол досмотра. Показал на разложенные на снегу упакованные вещественные доказательства.
– Ознакомься, прежде чем подписывать. Тут, считай, разложены все квалифицирующие признаки – до трёх лет с конфискацией.
Глазычев поморщился, подмахнул, не читая.
– Ещё поглядим, чего у вас выйдет, – бросил он. Впрочем, прежняя задиристость с него сползла. Он ещё взбрыкивал, но уже мало походил на недавнего куражистого, готового идти на таран браконьера.
– Так откуда пацан? – поинтересовался у меня Бероев.
– Некто Игорь Голубович, сын замминистра. Отец привёз с собой. Вот вывезли в тайгу, на первую охоту. Так сказать, подарок к семнадцатилетию.
– Отчего ж отец сам его с собой не взял? – недопонял Бероев.
– А это не моё дело, – отругнулся Глазычев. – Попросили прокатить по тайге, я и вывез.
– Большунов, конечно, приказал?
– А вот это уже не твоего ума. – Глазычев зыркнул на охотинспектора прежним, злым взглядом. – И вообще припишите: пацан не охотился. Просто пьяный спал…
Обоих браконьеров мы поместили в «скит». Мальчишку пришлось занести и положить на матрас на полу. Глазычева усадили рядом. К моему удивлению, Бероев достал из безразмерного своего баула наручники и ловко пристегнул задержанного.
– Ничего! Целее доедет, – успокоил он меня.
Отогнав трактор на обочину, мы тронулись на Качуг.
– А теперь скажи, – обратился ко мне Бероев. – Ты по жизни судьбой обиженный или моча в голову ударила?
От неожиданности я оторопел.
– А что? Ждать было, пока на таран пойдёт?
– Переть под пулю по открытой местности ума не надо! – отчеканил разгневанный Бероев. – Я новичков первым делом этому учу. А ты – подполковник! Твоё дело было из-за укрытия меня страховать! Почему вообще попёр к трактору без оружия?
Я огляделся. Обнаружил «тозовку» за сиденьем. Там, где и была. Оказывается, я попросту забыл её в кабине.
– Извиняйте, дядьку! Лопухнулся. – Но, отвыкший от публичной выволочки, тут же взбрыкнул: – Ладно. Я с дурья полез. Только сам-то зачем припустил следом? Раз по инструкции кому-то положено прикрывать из-за машины, вот и прикрывал бы.
Бероев смолчал. Но так, что я понял: нет для него большего позора, чем подставить под пулю новичка. Извиняясь, потрепал его по рукаву.
– Кстати, насчёт допроса! – поспешил я перевести разговор. – Поначалу был уверен, что признание из Глазычева придётся клещами вынимать, и вдруг – растёкся. Всё подчистую признал.
Бероев хмыкнул.
– Чтоб расшифровать, где источники его наглости и покладистости, тебе здесь на пару лет пришлось бы осесть. Пока он думал, что попался охотинспекции, был уверен, что в районной милиции покроют. Единственный следователь Качугского райотдела – Цыпко. Слышал такую фамилию?
– Да, как раз от Микушева, – подтвердил я. – И чем он знаменит?
Бероев помолчал интригующе:
– Не он – она. Валентина Цыпко. Это его сожительница.
Райцентр Качуг – поселок городского типа на десяток тысяч жителей. Деревянные дома и бараки. В центре посёлка Бероев неожиданно для меня остановился у одноэтажного дома, аккуратного, с милыми сине-белыми наличниками на окнах, с голубым штакетничком перед входом. Тем удивительней показалась мне доска над входной дверью – «Отдел внутренних дел Качугского райисполкома».
Я почувствовал себя озадаченным. Места в аккуратном домишке хватало разве что на опорный пункт милиции. И уж точно не для райотдела с его многими службами. Правда, глянув сбоку, заметил, что дом будто хвост отрастил: там, где у обычных жилых домов пристроены подсобные хозяйственные помещения, а далее – огород, этот вытянулся в длину метров на сорок. У палисадника стоял потрёпанный милицейский ГАЗ-69. Машина была пуста, но мотор работал. Гоняли его сутками. На морозе слабосильный двигатель, остынув, мог не завестись вовсе.
Галаджев меж тем снял замок со «скита».
Раскрыл дверь и – присвистнул.
Оба задержанных спали. Мальчишка как сопел на матрасе, так и продолжал. На скамье, навалившись на металлическую скобу, к которой был прикован, храпел Глазычев. В кунге установился сивушный дух. По полу каталась пустая поллитровка.
– И на старуху бывает проруха. В валенке спрятал. А я не доглядел, – констатировал Бероев. – Похоже, со страху напился.
Мы вновь закрыли обоих в «скиту».
Рабочий день как раз начинался. По тусклому коридору сновали сотрудники. У кабинетов в ожидании вызова ёрзали на скамейках посетители из местных. Под валенками растекались грязные лужи. У таблички «Начальник ОВД Залесьев» Бероев постучал. Зашёл. Я – следом.
За столом, облокотившись на жилистые руки, дремал поджарый мужчина. Наметившаяся, с полтинник, плешинка смотрела точнёхонько на дверь.
В кабинете было натоплено, и сидел он в милицейской рубахе с расстёгнутым воротом, китель с мятыми капитанскими погонами висел на спинке, наброшенный наискось.
– Ну, что опять? – спросил он недовольно. – Сказано же вам, обормоты, дайте часик соснуть.
Не получив ответа, поднял лицо. На меня смотрели краснющие глаза на моложавом веснушчатом лице.
Он механически послюнявил ладонь, огладил всклокоченные редеющие вихры, потёр щёки. Всмотрелся в моего спутника.
– Бероев, начальник опергруппы областного управления охоты, – представился Олег Павлович. Прошёл к приставному столу – для посетителей. Присел, отодвинув ногой брошенную на полу швабру. Я подсел с другой стороны.
– Помню, – подтвердил Залесьев. При виде Бероева он насторожился. Зыркнул на меня. Я неотрывно разглядывал расстёгнутый воротничок.
Начальник отдела подтянул галстук.
– Только с пожара, – объяснился он. – Опять жилой дом дотла спалили. Суток не проходит без загорания. Мороз по ночам за сорок. Напиваются и жгут печи почём зря. А печи – труха. Щелястые, не справляются. Или заслонки с дури закрывают. А после засыпают. Ладно бы сами. Детей жгут. Вот что гадко. Опергрупп не хватает. Приходится самому выезжать… Ладно, что у вас?
Злым движением охлопал себя по скуластым щекам. При этом вновь скосился на меня.
– По нашим сведениям, – произнёс Бероев, – милицией задержан охотинспектор Микушев. В чём он обвиняется?
– Быстро же вы. Суток не прошло, уж ходатаи объявились. – Залесьев поморщился. – Вы бы так же рьяно за моральным обликом собственного личного состава следили.
– За Микушевым серьёзных нарушений прежде не наблюдалось, – возразил Бероев. – Наоборот, всегда был на отличном счету.
– Вот и цена вашему счёту. Грабёж за ним! Что означает – «открытое похищение имущества»! – отчеканил Залесьев. В напористости его, впрочем, сквозила неуверенность – ходатаи явно явились некстати.
Бероев недоверчиво повёл головой.
– Я как непосредственный начальник Микушева несу за него ответственность и хотел бы с ним переговорить, – попросил он. – Естественно, при следователе.
– Невозможно! – отказал Залесьев. – Ваш отличник боевой и политической подготовки вчера бежал из-под стражи!
Бероев перевёл взгляд на меня. Следом посмотрел тревожно и начальник отдела – всё это время он ждал подвоха.
Я протянул служебное удостоверение.
Залесьев вчитался. Не веря глазам, перечитал ещё раз.
Как я узнал позже, в этот медвежий угол даже из аппарата Иркутского УВД никто не заглядывал больше года. А тут перед ним сидит небритый очкарик в тельняшке, выглядывающей из-под свитера, в подшитых валенках и машет удостоверением подполковника из МВД СССР. Из самой Москвы!
Большой рот начальника отдела сам собой приоткрылся.
– У вас связь с УВД есть? – спросил я. Дождался заторможенного кивка. – Срочно дозвонитесь и попросите соединить меня с Шебардиным.
– То есть с заместителем начальника УВД?
– Именно… Ну, просыпайтесь же, капитан!
Телефон поднял помощник дежурного по УВД.
– Тут напротив… – осипшим голосом начал Залесьев. Перехватив трубку, я представился. Ещё через полминуты донёсся голос Шебардина.
– Здравствуйте, Пал Евгеньевич! Данилюк! Не потеряли меня?
– Так уж розыск собираемся объявить, – через силу отшутился он.
– Отставить розыск! Работаю по плану командировки. Вместе с начальником опергруппы охотуправления Бероевым проехались по браконьерским местам. Кстати, и вам пособили! Как раз сегодня задержали двух браконьеров.
– Просто браконьеров? – осторожно уточнил Павел Евгеньевич. – Или кто-то из должностных лиц?
– Не из первых лиц, – разгадал я вопрос. – Но браконьерство серьёзное. Уже, считайте, и дело готово для суда.
– Вот за это спасибо! – Шебардин воодушевился. То ли от того, что исчезнувший командировочный объявился, то ли оттого, что преступники оказались не из высокого начальства. – Вот это реальная помощь! Не просто справки собирать. А прямиком в осиное гнездо. Вот это по-нашему… Будем писать благодарность в МВД.
– У меня просьба, Пал Евгеньевич! Мы только добрались до райотдела. Предстоит много работы. Пожалуйста, подтвердите мою личность. А то, кажется, начальника отдела оторопь взяла.
Я вернул трубку Залесьеву.
– Да!.. Капитан милиции Залесьев!.. Так точно, товарищ полковник! Есть всяческое содействие и в полное распоряжение! Обеспечу! Слушаюсь.
Залесьев положил трубку.
– Первый заместитель начальника УВД просил вам передать, что будет на телефоне.
Не садясь, натянул китель. Придвинул блокнот:
– Какие будут приказания?
– Для начала – пригласите следователя с уголовным делом по Микушеву!
Залесьев потускнел. Поднял трубку:
– Цыпко с уголовным делом по Микушеву. Срочно!
– Там не всё просто, товарищ подполковник, – промямлил он.
– Давно вы здесь начальником? – поинтересовался я.
– Да, собственно… До меня был майор Борисевич. Умер с полгода от инфаркта. Я-то после Иркутской школы милиции. Сперва начальником группы участковых. До армии в леспромхозе. Они меня и в милицию рекомендовали.
– Большунов, конечно? – уточнил Бероев.
– Да. Прохор Матвеевич. Оказал доверие. А начальником – я сомневался. Но райком поддержал. И прокурор тоже. Вот осваиваюсь.
Из коридора под дробот каблучков донёсся хрипловатый женский голос:
– Чего ещё у него за срочность?! Может, бегунка нашли? Так я б его первая отхреначила!
Залесьев запунцовел. Дверь распахнулась:
– Серёж! Как хошь, не знаю, что с этим побегом делать. Влипли, похоже, по самое не балуй…
В кабинет ворвалась низенькая располневшая брюнетка в обтягивающих широкий зад брючках и на каблучках, делающих короткие ноги чуть выше. Но курносое личико её оставалось нерасплывшимся, напоминая о прежней привлекательности.
При виде незнакомцев она осеклась, положила перед хмурым начальником папку с отштампованной надписью «Уголовное дело №» и – выжидающе притихла.
– Следователь Цыпко, – холодно представил Залесьев. Передал папку мне.
По его знаку женщина осела на свободный стул.
Папку я пролистал за десяток минут – при общем молчании.
Собственно, десять минут понадобилось, чтоб перечитать уголовное дело дважды. Я всё-таки ожидал, что, если даже Микушев не соврал и обвинение в грабеже действительно высосано из пальца, следователь, уж конечно, позаботился обложиться кучей допросов, очных ставок, характеристик, чтоб придать фальсификации достоверность. В куцей папочке лежали коротенький протокол допроса подозреваемого по ст. 146 УК РСФСР, протокол задержания по статье 122 УПК и три заявления: от кладовщика и «граждан, потерпевших при нападении: Лапина, Жеребьева и Гущина».
– Так и что всё-таки собираетесь с этим делать? – полюбопытствовал я.
Цыпко посмотрела на начальника.
– Товарищ подполковник из МВД СССР, – представил меня Залесьев. – К нам прибыл с проверкой. По указанию руководства УВД.
Цыпко помертвела. Я не дал ей времени прийти в себя.
– Почему бежавший Микушев даже не объявлен в розыск? В УВД, конечно, тоже не сообщили?
– Надеялись своими силами… По всем каналам проинформировали, – невнятно объяснился Залесьев.
– Тогда, – обратился я к следователю, – для начала объясните, где вы здесь усмотрели грабёж?.. Что такое вообще грабеж?.. Ну же.
Губы Цыпко оскорблённо поджались.
– Товарищ подполковник! Я Высшую следственную школу заканчивала.
– Тем более.
– Ну, это открытое похищение имущества, – через силу выдавила она.
– Похищение. То есть корыстное деяние. А корысти-то как раз нет. Дрова семейством Микушевых были оплачены. А значит, нет ни кражи, ни грабежа. Ни, боже упаси, разбоя.
– Оплатила жена. И – оформлено было на её имя. А он даже без доверенности. Так кто угодно…
– Самое большее, что можно натянуть, – это самоуправство. Да и то разве что административное…
Оба – и начальник отделения, и следователь – сидели не поднимая глаз. Бероев следил за происходящим с огромным интересом.
– Прокурор района в курсе? – обратился я к Залесьеву.
Тот неохотно кивнул.
– И готов дать санкцию на арест?
– Да не хотела я его арестовывать! – вспылила Цыпко. – Так, поучить.
Я удивился:
– Для чего ж тогда задерживали?
Цыпко зыркнула на начальника.
Я тяжко вздохнул:
– Ребята! Вы понимаете, конечно, что оба под плахой. Следователя самого хоть сейчас можно сажать за фальсификацию и незаконное задержание.
– Я считала, что это грабёж, – упрямо возразила Цыпко.
– Начальника отдела – рядышком. За головотяпство, результат которого – побег из-под стражи. Вы крепко вляпались!
– Прикажете писать рапорт на увольнение? – Совершенно убитый Залесьев потянулся к чистому листу бумаги.
– Успеется, – остановил его я. – Конечно, ответить за это безобразие придётся. Хотя есть для вас вариант, который смягчит последствия. Но сначала хочу услышать: по чьему указанию или наущению додумались возбудить уголовное дело?
Цыпко вновь зло скосилась на начальника.
– Ладно, чего там? – безысходно произнёс Залесьев. – Указание возбудить дело дал я.
– Ну а вам? – сделал я поторапливающий жест.
Залесьев замялся.
– Да какая разница, кто просил! – выкрикнула в сердцах Цыпко. – Он, если хотите знать, не только прокуратуру – всех достал. Весь район, если хотите знать, стонет! Если хотите знать, свет такой зануды не видывал. А уж мы, в милиции, натерпелись!.. Прихватит кого-то в тайге с ружьём – и давай состав преступления накручивать! Да какой мужик в чащу без ружья пойдёт! Ну если уж такой принципиальностью замученный, оформи акт по незаконной охоте – и гуляй себе! Нет, ему уголовное дело подавай. Сутками заявления носит, темя пилит! А там всех дел на три рубля штрафа.
– И вы всем миром решили поучить! На три года тюрьмы.
– Да какая тюрьма! – Цыпко всхлипнула. Глаза увлажнились. Но от плача удержалась. – Мозги вправить, да! Чтоб дошло, что не только о других можно ноги вытирать!.. А этот на допросе вместо чтоб покаяться, измываться начал. Следователь ему за клоуна! Потому и не удержалась, кинула в камеру, на нары. Чтоб, если башка бетонная, пусть жопа крепче ржавый гвоздь прочувствует. А после всё равно хотела выпустить и прекратить на товарищеский суд! Сынкой клянусь, арестовывать даже не думала! Ну не вовсе ж мы злодеи! Сегодня наутро и выпустила бы под подписку. Кто ж знал, что эта скотина сбежит?
Она удержалась от плача. Но по увлажнившемуся лицу поползли ручейки косметики.
Мы с Бероевым переглянулись. Обоим стал ясен смысл задуманной многоходовки. Главное тут было, что дело прекращается с признанием вины Микушева. После этого пишется представление в облохотуправление о совершенном тяжком преступлении. И управлению не остаётся иного, как уволить несговорчивого охотинспектора с работы.
– Нашими руками, значит… – буркнул Бероев.
– Поступаем так, – констатировал я. – Следователь немедленно выносит постановление о прекращении уголовного дела за отсутствием состава преступления. Вы оба передаёте мне по рапорту на имя начальника УВД об обстоятельствах возбуждения уголовного дела и задержания. С райпрокурором сами после объяснитесь. Но, на вашу удачу… – Я не удержался от эффектной паузы. – Беглеца мы с Олегом Павловичем уже обнаружили!
Залесьев и Цыпко одновременно вскинули ошеломлённые лица.
– Потому про побег разрешаю не упоминать. Микушев завтра сам вернётся в посёлок. Все мероприятия по розыску необходимо срочно отменить. И предупредить всех, кто задействован.
Большой рот Залесьева раздвинулся в улыбке. Кажется, даже веснушки на его лице расцвели радостными солнышками. Главная ответственность начальника РОВД – в побеге из-под стражи. А раз побега нет, то и угроза увольнения миновала. За всё остальное – отвечать следователю.
Оба принялись подниматься. Залесьев – в нетерпении. Цыпко – тяжко навалившись на стол.
Бероев напоминающе постучал по своему баулу.
– И ещё… – жестом я осадил обоих. – Есть ощущение, что вам не хватает работы!
– Это мне-то! – с прежним напором вскинулась Цыпко. Хваткая, боевитая натура брала своё. – Да у меня хренова туча дел! Сказать, сколько всего в производстве? По дорожному со смертельным исходом арестантский срок просрочен! Если завтра не получу санкцию, таких звездюлей наполучаю, что и без побега на выход пойду! Да ещё обвинительные по двум хулиганкам!
– Валентина! – осадил её начальник.
– Так х… ли тут… Ездят, учат кто ни попадя! А сами живых дел в руках не держали. Если такие умные, придумали б, как нагрузку снизить!
Слёз как не было. Ручейки косметики застыли пересохшими руслами.
Мне даже жаль стало разбитную, мужиковатую, но отважную по-своему бабу – не каждый решится так дерзить человеку, от которого зависит твоя судьба.
Впрочем, она ещё не догадывается, что едва-едва отхлебнула из чаши неприятностей.
– Так вот я вам ещё одно дело подброшу! – Я принял от Бероева пачку документов. – Утром мы с начальником опергруппы охотуправления задержали двух браконьеров, охотившихся в ночное время на транспорте. В этих материалах фактически готовое уголовное дело. Как говорится, упаковывай – и в суд.
– Олег Павлович, – попросил я, – посмотрите, как там задержанные. Если Глазычев протрезвел, приведите прямо сюда.
Бероев, кивнув, поднялся. Прежде чем выйти, обернулся.
Цыпко, разом поблекшая, покачивалась взад-вперёд. Залесьев озадаченно оглаживал вихры.
Я передвинул материалы следователю.
– Вроде солидная должность. Инженер-технолог леспромхоза – и без лицензии, ночью, на тракторе!.. Лосиха с лосёнком, изюбр. Да ещё несовершеннолетнего вовлёк.
– Это ещё откуда?! – вскинулась Цыпко.
– С его слов, сын чиновника из Москвы. В общем, на этот раз, в отличие от Микушева, у вас все основания для ареста.
– Убью! – простонала Цыпко.
– Валентина! – окрикнул Залесьев.
– Да что там? Сам, что ль, не видишь, что они всё знают?
В сопровождении Бероева вошёл помятый, протрезвевший Глазычев. Его знобило.
– Считай, из вытрезвителя. Скит-то выстудило. – Бероев усмехнулся. – Пацана в дежурную часть отдал. Его там горячим чаем отпаивают.
Глазычев неловко кивнул. По знаку Залесьева опустился на краешек стула. Не зная, как держаться, принялся зыркать на Цыпко. Но та, налитая злобой, сжав кулачки, уткнулась в стол.
Молчание затянулось. Сгустилось. Запахло грозой.
– Ты что за лапшу мне на уши навешал, гадёныш?! – едва слышно просипела Цыпко. – Это называется в техцентр за цепями послали?!
Она принялась шарить вокруг. Нащупала ногой швабру, схватила, подскочила к оробевшему Глазычеву. И – гроза разразилась. Не примеряясь – справа-слева – принялась хлестать доставленного, выцеливая по голове.
Высоченный Глазычев вскочил и защищался, выставив руку:
– Валечка, прости… Не мог я отказать! Сама знаешь!
– Кто на карачках ползал, что в последний раз! Всё лебезишь, угождаешь? – Обозлённая, что не может достать до головы, Цыпко впала в буйство и принялась тыкать острым концом швабры в пах. – Говнюк! Шестёрка директорская!
Залесьев с трудом втиснулся меж ними.
Но и тогда Цыпко продолжала наскакивать, так что пару раз деревяшкой перепало начальнику отдела. Лишь когда Залесьев ойкнул от боли, она чуть остыла.
– Долебезился, вонючка, до тюрьмы. Думаешь, опять прикрою?! На, выкуси! – Мужским жестом она хлестнула ладонью одной руки по сгибу другой. – По мне, всю бы вашу ораву во главе с Большуновым в одну помойку выкинуть, воздух бы в районе чище стал. Вот уж воистину паучило! Всех под себя подмял!.. Ты знаешь, кто это?! – ткнула она в мою сторону.
– Знаю! – подавленно признал сожитель.
– Вот потому и сядешь прямо сегодня, гондон! А я буду приводить малóго на свидание с папашей непутёвым и плясать от радости, что избавилась! Опаньки!
К общей оторопи, следователь Цыпко пустилась в перепляс. Каблук подломился. Едва не упав, плюхнулась на прежнее место.
– Господи! Да что ж это за день такой невдалый!
Она всё-таки разрыдалась.
Глазычев поднялся, подошёл к сожительнице, с опаской огладил по плечу:
– Валюш! Ну, будет! Ну и посадят. Чего за русский мужик без тюрьмы? И ты отдохнёшь.
– Вот и видать, что дурень! – без прежней злобы отругнулась Валентина.
Мы с Бероевым переглянулись.
– Присядьте-ка рядком, благоверные, – и поговорим ладком! – Я показал Глазычеву на стул подле сожительницы. – И слушайте меня, оба два. Вариантов как раз ровно два. Оба для вас плохие. Но один хуже другого. Первый: я увожу Глазычева в Иркутск. Дело возбудит УВД, тут же арестует. Показательный судебный процесс с освещением в прессе. Полагаю, года три реальной отсидки.
Второй. Уголовное дело остаётся в районе. Очевидно, избирается подписка о невыезде. Вполне возможно, райсуд учтёт ходатайства, положительные характеристики, полное признание, раскаяние и ограничится условным наказанием.
Сожители обнадёженно переглянулись.
– И – что для этого надо? – выдавила Валентина.
– А как раз полное раскаяние. Качугский район давно превратился в браконьерский рассадник. УВД и управлению охоты нужна детальная информация об организации групповых браконьерств в вашей зоне. Вы как постоянный участник её знаете.
Глазычев помертвел.
– Да вы хоть представляете, кто в таких охотах участвовал?!
Я ждал. Вновь взвилась Цыпко:
– А что с ним будет, если он их сдаст, тоже представляете?! Вы-то – приехал – уехал!..
– Зато знаю, что будет, если не сдаст. В следующий раз Качуг увидит после колонии.
Цыпко, закусив губу, ломала ногти о собственную ладонь. Глазычев, будто росой, покрылся испариной. Затаился перепуганный Залесьев.
– А нельзя чуть иначе? – деликатно включился Бероев. – Информация передаётся мне. Я её обрабатываю, собираю доказательства, свидетельства. Без огласки. А уж когда будет готово для суда…
– Слушайте! – вскричал Глазычев. – Давайте я их лучше вам живьём сдам! Возьмёте с поличным – так они сами друг друга позакладывают.
Я ещё переваривал услышанное, а «быстрый разумом» Бероев уже выложил на стол карту:
– Где?
– Марусинский заповедник. Вот здесь. – Глазычев ткнул точку на карте. – Загонная охота. Сам Большунов со своими. Потом… – Он нерешительно скосился на жену. Та кивнула.
– Голубович, замминистра, само собой. Под него и затевается. И будто ещё кто-то из областных шишкарей должен подъехать. После охоты едут в гостевой домик… Знаете, возле Замотьева? – Бероев подтверждающе кивнул. – Будут какой-то новый контракт с финнами обсуждать. Мне потому и сына сбагрили, чтоб не мешался.
– Стало быть, правильно мы рассчитали! – не сдержал торжества Бероев. – Даже по месту один к одному сошлось. Когда пойдут?
– Почему пойдут? Ещё затемно должны были уйти.
– Что ты врёшь?! В пятницу! Завтра! – поправил Бероев – с опаской.
– Да нет же. – Глазычев растерялся. – Правда, действительно думали на пятницу. Но, оказалось, Голубович должен обязательно улетать в субботу. У них в воскресенье что-то в Совмине… Мне Лапа потому и трактор отдал, что они на лошадях по Лене пошли.
Бероев распрямился – рывком, будто выкидной нож.
– Там же Репнин с группой! – выдохнул он. – Да ещё Микушева как на грех к ним послал… Вы в леспромхоз о побеге сообщили? – обратился он к Залесьеву.
Тот кивнул:
– А как же! Первым делом. Лично – Прох… Директору…Чтоб во все отделения… Думаете, могут не подчиниться?
– А когда они подчинялись-то?! – Бероев бросился к выходу.
– Я с тобой! Дождись в машине! – успел крикнуть я.
Все оставшиеся, повскакав, смотрели на представителя МВД. Времени на инструктаж не было. Ткнул в сторону Цыпко.
– Вам! Немедленно – готовить все постановления, о которых договорились. Из отдела не уходить. Если доставим браконьеров, работы на всю ночь хватит!
– А я, товарищ подполковник! – опередил меня Залесьев. – Беру пару милиционеров; заскочу в райбольницу, прихватим – мало ли что – врача – и следом! Дежурной части поручу обзвонить по отмене розыска.
– Да!.. – Я судорожно соображал, что упущено. – Рацию мне пулей. Чтоб связь между машинами была!
– Не работает запасная! – повинился Залесьев. – И так-то слабосильные. Мы уж и в ремонт…
Я сорвал со стула дублёнку. В дверях спохватился:
– Вот что! Прежде чем уезжать, дозвонитесь Шебардину! Доложите обстановку. Особо – для сведения: предполагаемых вожаков группы – поимённо! А уж после этого…
– Пулей за вами рванём, товарищ подполковник! – расслышал я, уже выскакивая.
Честно сказать, в эту минуту мне было хорошо: будто вернулся во времена оперативной юности.
ГАЗ-66 парил у крыльца.
– Копаешься! – прикрикнул Бероев.
Когда мы летели по байкальскому льду – то было ралли. Теперь довелось поучаствовать в гонке по пересечённой местности.
Бероев рвался по таёжным дорогам и тропам, перемалывая сучья и ветки. Из-под колёс летели разметённые сугробы вперемежку с камнями. На ямах, пригорках он не притормаживал. Наоборот, добавлял скорость и перелетал.
На особо крупном бугре нас подбросило, после чего тяжеленный ГАЗон всеми колёсами бухнулся о слежалый наст, рискуя выскочить из собственного шасси.
– Не подведи, Савраска! – Бероев огладил приборную доску, будто лошадиную гриву потрепал.
Я ощупал клацнувшую челюсть:
– А если подведёт?
– Пёхом побегу!
На лице Бероева играли желваки.
– Стратег хренов! – выдохнул он с ненавистью. – Маршал Победы выискался! Рассчитал он! Обозначил! Карту прилюдно подписал!.. Шнурки тебе гладить! В футбол у помоечки тряпичным мячиком постукивать! Гонору поднабрал. А вот ума, похоже, поубавилось. Не прощу, если что!
– Будет тебе, Олег Павлович! – попробовал успокоить его я. – Как можно угадать, что всё сдвинут, потому что в воскресенье совещание в Совмине? Да и потом – окстись: не станет же директор крупнейшего предприятия, и тем более министерский чин, пулять при задержании? Им проще на мировую пойти. А после через свои каналы всё уладить.
– Им-то проще, – процедил сквозь зубы Бероев. – Знаешь, кто такой Лапа?
– Сам говорил: судимый, бывший егерь.
– Ни хрена ты не знаешь! Это!.. Безразмерная натура! – Бероев развёл руки. – Гуляйполе! Вот тут у него зло, а в этом кармане добро. Сам не знает, когда в какой карман руку сунет! Такие на войне – или в штрафбат, или – Героя! А тут Микушев – такой же неуступчивый. Только – законник. А главное, получилось, что Микушев у Лапы сожительницу увёл. Вот тут меж ними намертво зацепилось! Была даже информация, что Лапа на пару с Жеребьевым на Егоршу в тайге засаду устраивали. И такой случай – в розыске, с оружием… Пальнёт не задумываясь.
– Это важная информация, – согласился я. – Но – не сейчас. Без команды Большунова…
– Эх, Сеня, ты, Сеня! Сразу видно, что не охотник. Начальство на номера поставят. И с нашей группой, если что, сперва столкнутся загонщики… А кто их ведёт?.. То-то!
Он вновь налёг на руль. Дорога меж тем выровнялась. Тряска прекратилась. Я скосился. Мой спутник, вцепившись в руль, стриг глазами трассу. («Да, таёжные ребята друг друга стóят. Репнин. Микушев. Большунов. Лапин. Бероев. Все несхожие, и каждый – вещь в себе. Безразмерный край. Безразмерные души»). В тёплой кабине я сомлел и незаметно задремал.
Проснулся оттого, что хлопнула дверца машины. Мы стояли у двухэтажного здания с освещёнными окнами на первом этаже. Вернулся Бероев.
– Мы в заповеднике, возле администрации, – коротко объяснился он. – Утром Репнин с группой пошли отсюда в егерский обход. По времени – если наткнулись на браконьеров, то уж несколько часов прошло. В этом случае нет другого пути, как доставить задержанных в администрацию. А если не встретили, тоже по времени должны были вернуться. Но вот какая штуковина – никого нет.
Голос его был полон тревоги.
– Ещё звонили из Качугской милиции. Опергруппа едет следом за нами. Заодно санитарную машину прихватили. И – кажется, твой дружок Шебардин грозился подъехать. Должно быть, ты ему покоя не даёшь. Не знаю, правда, когда он планирует добраться. От Иркутска пылить да пылить… Чтоб Жора Репнин вовремя не вернулся! – перебил он сам себя. – Да не бывало такого! Слушай! Давай попробуем навстречу! Тут две основные дороги. Через кряж и понизу. Едем по нижней. Если что, я передал, чтоб милиция для страховки по кряжу пошла! Авось не разминёмся!
Мы тронулись по территории заповедника. Только-только начало смеркаться. Я удивленно глянул на часы. Столько событий наслоилось! А меж тем – давно ли, кажется, выехали из зимовья.
Включили подфарники. Боясь проглядеть, Бероев то ли ехал, то ли крался. То и дело останавливался, вылезал, слушал.
Дорога в этом месте шла серпантином: витками и вверх-вниз. Справа от нас, то задираясь, то приспускаясь, тянулся заснеженный горный кряж.
Перед очередным спуском Бероев остановился. Мы оказались среди диковинных лиственниц с перекрученными стволами и корнями, вздыбившимися из земли в человеческий рост.
Я невольно засмотрелся на сказочное лукоморье.
– Гордость заповедника, – вскользь пояснил Бероев. – Ветра здесь гуляют безудержно, а почва песчаная. Вот и вьют из стволов канаты. Похожие разве что на Скальных пирамидах найдёшь.
Спустя время, при очередной остановке, я подался вперёд: почудились впереди какие-то шумы.
– И я услышал! – подтвердил Бероев. – «Тозовку» на всякий случай держи наготове!
Мы подошли к ельнику. Выглянули. Далеко внизу навстречу нам, но по параллельной, отгороженной хребтом дороге тащились полные людей сани, запряжённые двумя лошадьми. А метрах в пяти следом на коне, склонившись к холке, покачивался всадник. Казалось, он дремлет. Загадочная процессия как раз начала подниматься на кряж. Ещё минута, и они исчезнут из вида.
Бероев, у которого всё всегда было под рукой, подкрутил бинокль.
– Микушев! – выдохнул он. – А где же Репнин?!
Перевёл бинокль на сани.
– Большунов! С ним… Этого не знаю, – забормотал он. – Должно быть, как раз Голубович. За кучера – Петя-бурят. Лапин, Жеребьев. Да ещё и Гущин. Вся главная опричнина! Что-то затевают.
Я отобрал бинокль. В санях и впрямь царило оживление. Переговаривались, ожесточённо размахивали руками, оборотясь к всаднику. А тот, безучастный к происходящему, просто лёг на холку и, казалось, вот-вот сползёт с коня, круп которого был обвешан оружием. Теперь и я при приближении разглядел Микушева. В правой руке он зажал ремень карабина. Вокруг левой была обмотана вожжа, тянувшаяся от саней.
– Не ранен ли? – усомнился я.
Бероев подтверждающе кивнул:
– Он их конвоирует. Видишь, конь оружием обвешан?
– Да он едва в седле держится! – Я всполошился. – А если на вершине свалится? Там же, погляди, откос метров с десять и валуны внизу.
– Этого и ждут. Сам не упадёт, так помогут.
– Так чего время теряем?! Рвём в объезд на верхнюю дорогу!
Я бросился к машине.
– Опоздаем! Они будут наверху раньше, – удержал меня Бероев. Он закинул за спину карабин, подбежал к подножию кряжа. Примерился и принялся карабкаться по крутому уступу. Я вгорячах кинулся следом. Через два-три метра, оступившись и ободрав пальцы, сполз вниз. Забегал, едва не плача от бессилия.
Галаджев оглянулся.
– В обход давай, по распадку! – крикнул он.
Я побежал. У поворота оглянулся. Пятидесятилетний мужик с карабином за спиной, цепляясь за чахлый кустарник в расщелинах, упрямо карабкался по крутому, каменистому склону. Сорвись – и хорошо, если отделаешься переломанными костями.
Обегать пришлось долго. Когда, описав круг, я выскочил на горную дорогу с другой стороны кряжа, Бероев как раз вскарабкался на вершину. Сняв карабин, выстрелил в воздух. Держа оружие наперевес, принялся спускаться навстречу процессии.
– Оставаться на местах! Милиция и опергруппа охотуправления! – расслышал я.
С трудом отдышавшись, припустил следом.
Догнал я своего спутника как раз у саней.
Испуганный возница-бурят. Пятеро со смятенными лицами. Среди них насупленный, бурый от прилива крови Большунов. Рядом – холёный мужчина с подрагивающим округлым лицом бессмысленно тёр в побелевших пальцах золочёные очочки. Трое других сбились волками в загоне.
– Сзади милицейская опергруппа! – предупредил я на всякий случай и поспешил за Бероевым к Микушеву.
Егорша, обмякший, лежал на холке. Карабин волочился по снегу. Рукав армяка набух кровью. Бероев осторожно потрогал всадника.
– Не сметь! На место! – Микушев встрепенулся, потянулся к карабину. Узнал Бероева. Губы его задрожали:
– Палыч! Они Жорку убили! Я их добыл, Палыч!
Он начал сползать с лошади. Я подхватил. Усадил.
Следом за Бероевым подбежал к саням. Браконьеры угрюмо раздвинулись. Перед нами, прикрытое соломой, лежало окоченевшее тело Репнина, – пуля, вошедшая в спину, убила старого охотинспектора наповал.
Сверху донёсся вой милицейской сирены.
Микушева перенесли в санитарную машину. Через десяток минут вылез врач.
– Всё с вашим коллегой в порядке, – успокоил он Бероева. – Даже кость не задета. Если б сразу перевязали, вообще б огурец. А так… Крови много потерял. Отвезём в больницу на день-другой. А после недельку на бульончике.
Реконструкция событий в Магданском заказнике – по материалам уголовного дела
Мы с Бероевым подошли попрощаться с Микушевым. Пожали руки. Собрались отойти.
– Ксанка-то воротилась? – спохватился вдруг Егорша. Вытянувшееся лицо Бероева его испугало.
– Ну, Ксанка из Братска! Она с ранья приехала. Потребовала, чтоб включили в егерский обход. И так и сяк отговаривали. Но упёртая – ни в какую! Жора, чтоб под ногами не путалась, отправил отдельно, к Хрустальным скалам. Осмотреть Паленовский хуторок у Песочной бухты. Прежде-то там эвенки из прилегающих деревень баловали. А нынче тихо. Но – мало ли? Она на лыжах пошла. Неужто до сих пор?!
Бероев быстро зашагал к брошенному ГАЗону. За эти два дня я настолько привык ходить по его следам, что, не спрашивая согласия, потрусил сзади.
– Доедем до администрации. Если не вернулась, придётся людей на розыск поднимать. Вот-вот завьюжит, – прикинул Бероев.
Он старался выглядеть спокойным. Но голос побулькивал.
Через несколько километров из ореховой рощицы, мимо которой проезжали, донёсся собачий лай. Мы остановились. Выскочили лайки. Следом из-за деревьев показалось несколько конных. Впереди на крепкой кабардинке ехал в своём треухе разрумянившийся Лёша Пёрышкин. У седла трепыхался кожаный мешок.
При виде знакомого ГАЗона замахал рукой.
– Палыч! Мы рыся взяли, – издалека похвастался довольный Лёша. – И не токо. Ещё, глянь, чего добыли. Хорошо, что состыкнулись! Ногу подвернула, дурёха. Еле брёдала.
На последней лошади восседала Ксана Бирюсинка. Увидев Бероева, пришпорила.
– Олежка! – забыв об осторожности, закричала она. Прямо с седла свалилась ему на руки, едва не повалив.
– Что с ногой? – спросил Бероев, строгостью тона напоминая Ксане, что они не одни.
– Да нога как нога. Пройдёт! Олежка! Я чужого едва не взяла! Выстрелила в воздух. А он на снегоходе стал уходить. Но там куда уходить? Справа-слева глухняк. Только на Хрустальные скалы. Думаю, в них-то тебя, субчик, всё равно зажму. Вышла на скалы – и никого. И как может быть? Не испарился же!
– С утра вертолёт Ми-2 лётал, – припомнил Пёрышкин. – Я ещё думаю – откуда. Потом гляжу, за горами пропал.
– Он ещё вот обронил.
Оксана залезла в карман. Передала Бероеву. Тот глянул. Переменился в лице.
Нахмурившись, достал карту.
– Покажи, где его увидела.
– За хуторком, – ткнула пальчиком Оксана. – Видный такой. Не похоже, чтоб браконьерить. Тогда зачем удирал? Только не разглядела. Далеко больно. Ещё туман поутру…
Бероев ухватил собственный нос. Потрепал, будто задался целью оторвать.
– Вот что, Лёша, – обратился он к Пёрышкину. – Сажай на лошадь Семёна Александровича. И вместе с Оксаной – до администрации. А мне тут кое-что проверить надо до темноты!.. Через часик буду!
Прежде чем кто-то из нас успел возразить, Бероев впрыгнул в кабину и – скрылся за поворотом.
– О! Ещё один. Только это, кажись, гаишный. – Пёрышкин показал на небо. Где-то в районе здания администрации заповедника опускался милицейский вертолёт.
Когда мы добрались до администрации, вертолёт стоял на поляне. С крыльца сбежал полковник Шебардин. Рыскнул глазами.
– Где Бероев?! – кинулся он ко мне.
– Должен скоро быть.
– Я опергруппу с собой прихватил и прокурорского следователя.
Здание на сей раз было ярко освещено. В кабинетах вовсю шли следственные действия.
Вернулся Бероев. Шебардин, пребывавший в нетерпении, настойчиво подхватил его под локоток, завёл в свободный кабинет. Кивком пригласил меня.
– Так что, на месте? – обратился он к Бероеву.
– Что именно? – тот отстранился.
Шебардин упруго прошёлся по кабинету.
– То, что неделю назад арестовали Фоминых, вам известно, конечно?
Дождался подтверждающего кивка.
– Но Фоминых не знал, где именно спрятано самородное золото. А то, что вчера арестован Ватута, тоже знаете?
– Я передал, с ваших слов, – вмешался я.
– Их поместили в одну камеру, – уточнил Шебардин.
Я встрепенулся, изумлённый:
– Чтоб подельников в одну камеру?
– Вроде по недогляду. – Шебардин подтверждающе усмехнулся. Волнуясь, хрустнул пальцами.
– То, что скажу, должно остаться меж нами. После ареста Фоминых завербовали. Ватута об этом, конечно, не знает. Зато Фоминых ему сказал, что самого его выпускают за недостатком улик. А значит, Ватута по логике должен сообщить другу, где золото. Просто чтоб тот отвёз его в Москву. Потому тот же вопрос, Олег Павлович, – на месте ли самородное золото, что вы с Ватутой перепрятали?! Вы ж понимаете, что без него мы не выйдем на прииск, а значит, цепочка левых поставок опять оборвётся.
– Почему я должен вам верить? – процедил Бероев.
– Да потому, что именно я больше всех рискую! Как говорится – пан или пропал! – в сердцах выкрикнул Шебардин. – Вы хотите освободить вашего друга? А можно опоздать так, что и освобождать будет некого. Генерал Кузьмак на два дня вызван в Москву. Вот эти два дня у нас в запасе. Можем прямо сейчас поднять опергруппу и лететь на Ангару. По экспертизе во ВНИИ геологоразведки есть договорённость. Но – нужны образцы. Ну же! Вертолёт под боком! В какую часть тайги летим?! Да поймите вы, упрямая башка, может, в эту минуту, пока время теряем, кто-то заветное золотишко как раз изымает.
– Уже пытались, – процедил Бероев. Мы оба – и я, и Шебардин – встрепенулись.
Бероев решился:
– Золото есть. И как раз неподалёку. Сегодня хотели вывезти на вертолёте. Чуть не успели. Девчонка – внештатный охотинспектор – в последний момент спугнула. Стала преследовать. Вот что обронили!
Он раскрыл ладонь. На ладони лежал наборный, из янтаря, мундштук. Мне доводилось видеть подобные штучные мундштуки, ножи, авторучки. Их изготовляют заключённые в колониях – для вертухаев.
Видел их, конечно, и Шебардин.
– Кузьмак-младший! – без тени сомнения рубанул он. – Начальник СИЗО-1. Туда как раз обоих – и Фоминых, и Ватуту – доставили. По Кузьмаку ещё два года назад оперативная информация «понизу» шла. И получается – срослось!
Требовательно глянул на Бероева:
– Олег Павлович! Вот при товарище обещаю: назначат начальником УВД – пробью тебя главой облприроднадзора. Хватит пацаном с ружьишком бегать. Иркутский край – вот масштаб по тебе! Бок о бок станем за экологию радеть!
На лесть Бероев не повёлся.
– Отдам только под гарантию! – объявил он. Откровенно, лоб в лоб, посмотрел на меня.
Шебардин, на удивление, обрадовался:
– Так и я этого хочу! Мне самому без московской поддержки никак – затопчут и следов не оставят!..Вы, Семён Александрович, – учёный – не учёный, – но в этой истории не посторонний. Фоминых и Ватуту арестовали как раз после вашего прилёта – из страха.
Он придвинул ко мне телефон.
Я набрал номер начальника методического отдела ГСУ.
– Доюморился, остряк-самоучка? – спросил я Тельнова. – Теперь будешь расхлёбывать. У меня рвёт трубку первый заместитель начальника УВД Павел Евгеньевич Шебардин. И похоже, после разговора с ним тебе придётся мчать по начальству.
Трубку Шебардин схватил обеими руками сразу. А я пошёл по кабинетам – не терпелось поучаствовать в допросах пойманных браконьеров.
Минут через сорок меня разыскал Шебардин – в накинутом тулупе.
– Москва дала добро! Немедленно вылетаю с опергруппой в Братск! – азартно объявил он. – Бероева забираю с собой. Чудный мужик, чудный!
От полноты чувств он потряс мою руку.
В искренность Пал Евгеньича отчего-то не верилось. На всякий случай придержал ладонь.
– Имейте в виду! Олег Павлович будет утверждён рецензентом по пособию. А ближе к осени пригласим его основным докладчиком на совместную конференцию МВД и Главохоты. Так что – берегите его.
– А то! Такого-то человека! – заверил Шебардин на ходу.
Я собрался проститься с Бероевым. Но не успел: когда, накинув дублёнку, выскочил из здания, вертолёт уже взлетал.
На другой день я вернулся в Иркутск. За оставшееся время предстояло подбить итоги командировки.
Перед самым отъездом в аэропорт в номере меня застал звонок Тельнова.
– Здравствуйте, Сванадзе! – ехидно произнёс Игорь. – Докладываю: с вашей лёгкой руки завтра с утра в Иркутск вылетает комплексная милицейско-прокурорская бригада. Куда и меня, бедолагу, втиснули. Говорят – инициатива наказуема. Так что за кефир вам отдельное спасибо!
– Себя благодари, – буркнул я.
Бероева до отъезда я так и не увидел. А по возвращении был откомандирован в составе аналитической группы в Тамбов – количество укрытых от учёта преступлений в области на порядок превысило среднестатическую норму.
Бывая в министерстве, узнавал вскользь о событиях в Иркутске. Новое расследование оказалось по последствиям разрушительнее первого. Массовые отставки в УВД. Массовые посадки среди партхозактива.
В повседневной текучке я то и дело вспоминал Бероева. Пытался связаться. Но в тайге телефона нет. А написать руки всё не доходили.
Через год получил от него письмо:
Как тут забудешь?
– Бероев! – окликнули его – уже на выходе из ВГИКа. Олег оглянулся.
По пустынному коридору широким, журавлиным шагом поспешал костистый, большеротый мужчина в плаще-болонья. Рослый. На вид тридцати пяти – сорока лет.
– Не прошёл? – некстати произнёс он, нагнав. Олег хмыкнул. Мужчина присутствовал при собеседовании. Кажется, даже задавал вопросы. Кому и знать?
Мужчина чуть смутился:
– Работы твои хорошие. Задатки видны. Но – возраст!
– Староват? – съязвил Олег.
– На операторский в семнадцать лет – со школьной скамьи, без практики, – таких прецедентов не было. Хотя я как раз голосовал за исключение из правил.
Он спохватился, протянул руку:
– Челягин Алексей Павлович. Режиссёр-документалист.
– Бероев Олег… На прошлой неделе – выпускник школы. Пять минут назад – абитуриент. Ныне – безработный.
Под изучающим взглядом Челягина Олег сбился с заносчивого тона.
– А вообще-то спасибо на добром слове, – выдавил он через силу.
Челягин продолжал присматриваться.
– В экспедициях бывать пока, конечно, не приходилось? – не столько спросил, сколько констатировал он.
– Какие наши годы! – Олег зло хохотнул. – Глядишь, через десяток-другой лет, когда подойду по возрасту во ВГИК…
– На днях ухожу в экспедицию в Забайкалье. Снимать фильм об обнаруженных ледниках горного хребта Кодар. Слышал о таком?
– Кто не слышал? Читинская область, Чара. – Олег насторожился.
– Во-во. Сколачиваю группу. Посмотрел, как ты работаешь с кинокамерой. Как смотришь, если предложу поехать со мной помощником оператора?
– Да! – без паузы выпалил Бероев.
– Подумай всё-таки! – Губы Челягина разошлись в широкой и, как показалось Олегу, – невообразимо привлекательной улыбке. – Не на забаву зову. Работа из тяжеленных. Спуск по горным рекам, осыпи, подъём на ледники. Кое-где придётся использовать альпинистское снаряжение. И гнус, набивающийся в малейшую щель. Необходимо оговорить условия. Сроки, обязанности, зарплата!
– Да! – напористо повторил Бероев, отметая детали как несущественные.
Челягин улыбнулся уголком большого рта.
– Тогда знай и другое! Я договорился, чтоб экспедицию тебе зачли за практику. А значит, по возвращении…
– Да-а! – в полном восторге выкрикнул Олег.
В свои семнадцать Бероев – армянин по отцовской крови – и по внешнему виду, и по своенравному характеру – не выглядел юнцом. Скорее – юным мужчиной.
Крепкое спортивное тело, округлая, с крупным носом голова, а главное – упрямый ироничный прищур, которым встречал всякого незнакомца. Никому не позволял он держаться с собой снисходительно, сверху вниз. Но если человек приобретал над ним влияние, сквозь напускной апломб пробивалась прежняя мальчишеская порывистость.
Сейчас перед ним стоял многоопытный, овеянный ветрами и приключениями путешественник. Именно к такой жизни тянулся сам Олег и как раз таким человеком мечтал стать со временем.
Челягин, отлично разобравшийся, что творится в душе у норовистого юнца, понимающе кивнул.
– Что ж, бывший безработный, а с этой минуты – помощник оператора Бероев, пошли в студию оформляться. Инструктаж получишь по дороге.
И зашагал широченным размашистым шагом. Распахнутый плащ-болонья бился сзади, как бурка. Олег едва поспевал следом.
По дороге Бероев узнал, что их киногруппа работает в контакте с гляциологами из Института географии.
– Знаешь, кто такие?
– Льды изучают.
– Они изучают, мы – документируем на плёнку. А на Кодаре как раз обнаружена новая группа малоисследованных ледников. Правда, основная научная экспедиция будет работать на других вершинах. В основном на Удагане. Но одного из гляциологов придадут нашей группе. Впрочем, съёмки ледников – не единственная задача. Другой объект наблюдения – жизнь черношапочных сурков. Так что на выходе монтируем два самостоятельных материала. Ну а если получится разыскать в горах и снять снежных баранов!.. У-у, майский день, именины сердца! Нашему материалу вовсе цены не будет. – Челягин аж сладко зачмокал полными губами – в предвкушении.
Сам Челягин собирался вылететь в Читу уже назавтра, чтобы организовать всё на месте. В Москве на день-другой задержится завхоз экспедиции Терентьева и – теперь в помощь ей – Бероев.
Терентьева, со слов Челягина, завхоз бывалый. В прошлом году уже выезжала с экспедицией на Алтай.
– Если какая загвоздка, обращайся к ней – подскажет. Вы с ней отныне, как в походе. Связка. У одного срыв, другой подставит плечо. Это понятно?
Это Олегу было понятно. На этом вырос.
Челягин на ходу накидал на клочке бумаги номер телефона. Протянул Олегу. Похоже, он всё делал на ходу. Продолжая говорить, толкнул дверь с табличкой «Студия документальных фильмов».
В просторной комнате среди пустых столов колотила по клавишам увесистого ундервуда сутулая, лет сорока пяти, женщина с русыми, собранными в кичу волосами и широченными очками-«телевизорами» на лбу. Слева дымилась полная окурков чугунная пепельница с возлежащей полногрудой русалкой. Должно быть, женщине было скучно в одиночестве, потому что при виде вошедших она оживилась, с удовольствием оттолкнула от себя машинку. Спохватившись, сдвинула на глаза очки, что добавило ей привлекательности.
– Лариса. Делопроизводитель и главбух, – представил Челягин. – Человек, на котором вся студия держится. Билеты, документы, доверенности – всё через неё. И вообще по жизни – усё! Уточнить, где у кого визу поставить, – Лариса. Выяснить, кто и за каким дьяволом заначил коробку со скрепками, – тоже Лариса. Мы её называем «человек – в курсе дела». Лобызнёмся, мать?!
Он потянулся с поцелуем.
– Вечно ты, Алексей, с подкольцами. – Лариса охотно поцеловалась и сразу стёрла с его щеки след помады. – Если б не моё «в курсе дело», ты б вовсе в экспедицию без документов укатил. Удачно, что Терентьева у тебя девка толковая.
– Звонила?
– Только что, из секции ГУМа. Кончили грузить продукты. Похвасталась, что выбила пару лишних ящиков тушёнки и коробку крекеров. А также… – Лариса заглянула в листик, – …брикеты каш, клюквенный кисель, бульонные кубики. Завтра-послезавтра планирует быть в Управделами Академии наук. Сначала – получает ледниковое и горное спецснаряжение. И на вещевом складе – тёплую одежду и вибрамы[144]. Уже договорилась с перевозкой в аэропорт. Золотая у тебя завхозша!
Всё это время она с любопытством косилась на Бероева. Не выдержала:
– А это что? Экскурсия из школьного кинокружка?
Олег насупился.
– Наш новый член экспедиции Олег Бероев, – представил Челягин. – Оформляй помощником оператора и сразу на руки – доверенность в Институт географии на получение маршрута и карты.
Олег помертвел. Лариса всплеснула руками:
– Опять двадцать пять! Додумался. Взрослый мужик. А выдашь так выдашь! Пацана в спецотдел! Снова втыкаря хочешь получить? Чем вообще думаешь?
– Ничего! Пусть обвыкается, – отмахнулся Челягин. – А мне из-за всяких отставных полуполковников сезон терять – дороже обойдётся. Сейчас еду к академику Погосяну, согласую аспекты съемок. А завтра же, не откладывая, – в Читу. Пора за рутинные хлопоты. Проводники, каюры с оленями, с местной администрацией познакомлюсь, с милицией о взаимодействии договорюсь, аккумулятор подберу, чтоб не подвёл. И без спецотделов хлопот хватит… Никак струхнул? – заметил он. Олег в самом деле, услышав о карте, которую должен получить, перепугался.
– Но это ж и правда важнейшие документы, – пролепетал он. – А вы обо мне ничего не знаете. Можно сказать, с улицы.
– В экспедиции познакомимся, – осадил его Челягин. – Человек всегда проявляется в деле. В деле тебя и посмотрим. Не хватало ещё, чтоб в этой малости доверия не было.
– Да я не о том. Если всё-таки откажут без вас. А вы уже улетели. Получается, оставлю экспедицию без маршрута и карты.
– А ты не оставь. – Челягин нахмурился. Заметил, что новичок набрал воздуха для возражений. Принял грозный вид. – Новобранец Бероев, прекратить препирательства! И не дрейфь. Отныне ты не безработный с улицы, а член государственной экспедиции. Таким путём. К тому же остаёшься не один.
Он напоминающе постучал по записке с телефоном Терентьевой.
Лариса осуждающе повела шеей. По её мнению, доверять получение карты и маршрута пацану, едва со школьной скамьи, в высшей степени безрассудно. Но и возражать Челягину, когда он вот так улыбается широкой своей, большегубой улыбкой, у сорокапятилетней «разведёнки» не хватало духу.
– Прощевай, мать. До осени. – Челягин наспех чмокнул её в щёчку. Махнул Бероеву. – Буду на связи. И держи хвост пистолетом. Помни – за тобой экспедиция.
Дверь за ним закрылась.
– Вихрь! – Лариса вздохнула. Передавая доверенность Бероеву, придержала её. – Чтоб ты понимал. Алексей Павлович – он человек порыва и масштаба. И оператор из лучших. Но до деталей не всегда руки доходят. А, как у нас говорят, киношники, как разведчики, прокалываются на мелочах. Так что, раз уж он тебе доверился, не подведи.
– А что это такое – спецотдел? – решился спросить Олег.
Прикуривавшая Лариса закашлялась.
– Счастливый возраст. – Она озадаченно повела шеей.
Олег, подозревая насмешку, глянул исподлобья.
– Да это я тебе завидую, – незлобливо объяснилась Лариса. – Позволить себе не знать, что такое Первый отдел, – только в семнадцать и дано. Пройдет год-другой – и при одном упоминании начнёшь, как другие, хвост поджимать. В общем, это режимно-секретный отдел. Такие во всех госучреждениях есть. Следят за соблюдением гостайны. Люди там, – она поискала слово, – строгие. Шуток не понимают. Станешь разговаривать, на рожон не лезь. Но и не тушуйся.
Олег озадаченно кивнул.
– Спасибо за совет. Лариса?..
– Для своих просто Лариса. Для всех и по гроб жизни.
Бероев приятно заалел – его признали за своего.
Олег летел по Мосфильмовской. Не сразу заметил, что на него оборачиваются. И только тогда сообразил, что бежит вприпрыжку, порой на одной ноге – будто склидку в классиках толкает. Он сконфуженно перешёл на быстрый шаг. Добрался до автобусной остановки. Оглянулся. Автобуса не было. Побежал до следующей. И ещё до следующей. Автобусы обгоняли, а он бежал.
Терпения ждать у него сегодня не было. Олега распирало от полноты чувств. Он слышал от других и сам много раз повторял, что фортуна переменчива. Но впервые испытал это на себе. Всего два часа назад, после несправедливого отказа, чувствовал он себя разнесчастнейшим, конченым человеком. И вдруг разом, из ниоткуда, сбылись самые заветные его мечты. Он стал документалистом, едет в уникальную экспедицию, по завершении которой будет зачислен во ВГИК. Да бывает ли судьба счастливей!
«Главное – не осрамиться», – стреноживал себя Олег. При мысли, что не выполнит поручения Челягина, не оправдает доверия, его бросало в краску.
Так незаметно, вприпрыжку, переходя с быстрого шага на бег, добрался от Мосфильмовской до Киевского вокзала.
Дома до ночи просидел с линейкой и транспортиром над атласом, прокладывая идеальный маршрут от посёлка Чара до Кодара. Последующий час безуспешно пытался заснуть. Когда начал наконец погружаться в забытьё, в голову влетело слово «гляциология». А что если завтра зайдёт разговор о таинственной науке и он опростоволосится? Вскочил. Взял с полки энциклопедию. Перетащил в кровать.
– Ледниковедение; снеговедение; лавиноведение, – бормотал он, всё больше клонясь головой. На «ледоведении водоёмов» он заснул.
В семь утра, за минуту до звонка будильника, Олега подбросило с кровати. Удивительное дело – чувствовал он себя совершенно выспавшимся.
К зданию Института географии нетерпеливый Бероев подъехал прямо к открытию. Сотрудник бюро пропусков, то ли помятый с утра, то ли хмурый по должности, оглядел доверенность, перелистал паспорт. Выписал пропуск. Ткнул жёлтым пальцем в сторону лифтов.
Похоже, приходить к началу рабочего дня в институте не было принято. Во всяком случае, и холл, и лифт будто вымерли.
Выскочив из лифта на нужном этаже, Бероев помчался по покрытому линолеумом пустому, прохладному после влажной уборки этажу, выискивая нужный кабинет. Среди табличек с надписями «Отдел», «Группа», «Лаборатория» этот оказался единственный с безликой цифрой, привинченной шурупами.
Олег потянул на себя ручку тугой двери и – нос к носу столкнулся с выходящим хозяином кабинета.
Оба они с равным удивлением принялись рассматривать друг друга.
Перед Бероевым стоял ссохшийся, лет шестидесяти, старичок в москвошвеевском костюме и полосатом галстуке с самопиской в наружном кармашке пиджака. Редкие набриолиненные волосы казались нашлёпнутыми на округлую лысину. И смотрелись, словно истёршийся мех на старой шапке.
В свою очередь, хозяин кабинета непонимающе разглядывал пацана в легкомысленной тенниске, брезентовых, крашенных под хаки брюках и в перепончатых сандалиях.
Олег опомнился первым.
– Мне к Проханчину… – Он протянул пропуск. – Это не вы?
– К товарищу Проханчину, – неулыбчиво подправил хозяин кабинета. Вернул пропуск и принялся неспешно запирать кабинет на ключ.
Олег забеспокоился.
– Вы надолго? – сглотнув, уточнил он.
– Как получится. Через десять минут директорская планёрка. А уж сколько продлится… Другие, бывает, сутками ждут.
Бероев насупился.
– Да нет у меня суток. У меня срочно! – Он ненароком перегородил путь. – У нас экспедиция на Кодар. Послезавтра вылетать. А мне ещё в Академию наук получить альпинистское оборудование, – приврал он для важности. – Может, выдадите быстренько маршрут и карту. Да и пойдёте на своё совещание! Дел-то на пять минут.
Но даже упоминание об Академии наук на Проханчина впечатления не произвело. А вот неосторожный пассаж насчёт пяти минут покоробил.
– Жди! – сухо повторил он. – Только по коридорам не бегай. Это тебе не это…
– Не беговая дорожка, – уныло подсказал Олег. День едва начался, а все планы уже рушились.
В кабинете зазвонил телефон. Проханчин вновь отпер дверь, вернулся, выслушал молча и положил трубку. Снял пиджак. Повесил на спинку стула. Натянул сатиновые нарукавники. Достал из ящика очешник. Извлёк чёрные округлые очочки. И лишь после этого вспомнил о визитёре.
– Тебе повезло, директорскую пятиминутку перенесли, – сообщил он. – Давай бумаги.
Бероев втиснулся следом. Выложил документы. Осмотрелся. Кабинетик был с крохотный пенальчик – с единственным втиснутым столом, с папками на стеллажах и плакатом «Болтун – находка для шпиона» на свободной стене.
Проханчин меж тем проверил на свет печать на доверенности. Отдельно изучил паспорт. Даже потёр пальцами.
– Да я это, я. – Олег шутливо повернул голову набок. Будто на подносе подал.
Попытка растопить лёд не удалась.
– Отодвинься, – потребовал Проханчин. – Здесь тебе не это…
– Знаю – не спортплощадка… Я, между прочим, помощник оператора. И – материально ответственное лицо, – взбеленился Олег. – Мне экспедиционное оборудование доверяют. А вы тут с какими-то бумажками держите…
Проханчин аж поперхнулся.
– Может, ты не понял, куда попал, – засомневался он. – Я, чтоб знал, начальник Первого отдела. Слышал о таком?
– Объяснили, – буркнул Олег. «Ох и мутный дедок!» – определился он про себя.
Проханчин, покачав головой, протянул руку к стеллажу за спиной, на ощупь вытащил тоненькую картонную папочку с штампом. Раскрыл её. Вынул верхний лист. Положил перед Бероевым.
– Это ваш маршрут. Распишись в получении.
Олег расписался, нетерпеливо глянул на лист, желая сличить с тем маршрутом, что проложил самостоятельно. Зря, что ли, полночи просидел. Присвистнул.
– Так это аж правой рукой через левое ухо! – возмутился он.
– Чего?! – Проханчин нахмурился.
– Говорю, крюк у вас. Вы по Верхнему Сакукану через ледник Колесова идти предлагаете. А если добираться через Средний Сакукан, экономится до пятидесяти километров. Я с курвиметром сверял! Вот сами посмотрите.
Он потянулся показать.
Смотреть Проханчин не стал.
– Маршрут утверждён, – холодно произнёс он. – Заходить в долину реки Средний Сакукан вам не рекомендовано. Путь через Мраморное ущелье закрыт. На нём гриф секретности. Передадите вашему руководителю. Он поймёт… И вот ещё – карта! – Проханчин ткнул пальцем в очередную галочку для подписи. И лишь после этого передал сложенную вчетверо карту. Бероев развернул. Всмотрелся. Разочарованный, вернул.
Аккуратные бровки Проханчина непонимающе взметнулись ко лбу.
– Что ж вы мне миллионку втюхиваете! Думаете, вовсе ничего не понимаю? – возмутился Олег. – Пустышка. По ней в школьный турпоход не сходишь. Мне за такую карту руководитель голову оторвёт. Давайте километровку!
Проханчин пожевал губами. Настырный пацан начал его раздражать.
– Я вижу, вы всё-таки не до конца поняли, где находитесь, молодой человек, – значительно произнёс он. – А что такое гостайна, вам хотя бы известно?! А обеспечение режима особой секретности?! Ты это видишь?!
Голос Проханчина, дотоле придушенный, трепетно зазвенел. Подрагивающий палец указывал на плакат.
– Охранный режим – это преграда для тех, кто… оттуда. Запомни! И передай своему руководителю, чтоб впредь к подбору кадров относился ответственней. А то как бы его собственную кандидатуру не пришлось пересматривать.
Брезгливо отщёлкнул карту назад, через стол. Впервые глянул в упор. Глаза у него оказались белёсые и водянистые.
Олег струхнул. Больше всего боялся он подвести Челягина. И похоже – всё-таки подвёл. Неохотно забрал карту.
– И всё равно, – не удержался он на прощание. – В экспедиции нужна карта, а не фитюлька. Иначе и на выходе выйдет фитюлька. А шпион и без нас найдёт, чего ему надо.
Вечером позвонил Челягин, уже из Читы. Бероев передал свой разговор с «мухомором Пронькиным».
Рассказывая, Олег нарочито горячился, боясь, что гнев руководителя обрушится на нерадивого сотрудника, не сумевшего выполнить поручение. Однако, к его удивлению, Челягин остался благодушен. С маршрутом согласился:
– Что нам, молодым, проворным, лишние пять-шесть десятков километров!
Уловил в молчании Бероева недоумение. Посерьёзнел.
– Секретность – не секретность. Это не наши с тобой игры. Главное, Олег, что твоим маршрутом мы бы на Кодар вовсе не попали. Тропы через перевал, увы, не существует. Через Пионер по соседству – есть, через другие перевалы есть. А на этот до сих пор не нашли. Может, потому и самому перевалу названия пока не придумали. Так-то, господин картограф!
Не стал возражать и против «карты-фитюльки»:
– Ничего! Не заблудимся. Следопыта из местных подберём. У эвенков карта в голове. А там, глядишь, и сами карту нарисуем и подбросим в первый спецотдел – специально для шпионов! – захохотал он.
– Созвонись с Терентьевой, – закончил Челягин разговор. – Она уже взяла билеты. И не затягивая вылетайте. Встречу вас в Чите.
Телефонный разговор с незнакомой Терентьевой получился неожиданно коротким. Олег начал было повествовать о своём визите в Институт географии. Но та перебила. Сообщила, что говорить не может, поскольку как раз сейчас в аэропорту занимается оформлением грузовой отправки для экспедиции. Скороговоркой продиктовала номер рейса, которым назавтра вылетают, назначила встречу у входа в зал вылетов, наспех извинилась, что ей надо проследить за погрузкой и успеть сделать ещё десяток звонков, и разъединилась.
«Суховатая бабёнка, – констатировал Бероев. – Впрочем, чего ждать от завхоза».
В аэропорт нетерпеливый Бероев примчался на полчаса раньше. Походил по залу. Регистрация рейса ещё не началась, но у стойки, как обычно, образовалась очередь. Только в этот раз она отчего-то скособочилась влево. Там, в сторонке, разместилась на рюкзаках молодёжная группка туристов. В центре компании восседал худощавый паренёк лет двадцати пяти в старенькой, траченой телогрейке и резиновых сапогах. Но синеглазый, тонколицый, с острыми скулами и словно вычерченными губами. Он пел романсы. Аккомпанируя себе на гитаре, встряхивал головой, отчего волнистые, по шею волосы, перетянутые банданой, колыхались. Пел столь проникновенно, неожиданно глубоким голосом, что даже стоящие на регистрацию первыми, обычно тщательно караулящие свою очередь, сгрудились вокруг него. «Не жалею, не зову, не плачу», – лилось по залу. И люди, раздражённые, полные предотлётных хлопот, на время забылись: и жалели, и звали, и почему-то тянуло плакать. Заворожило и Олега.
Уже началась регистрация рейса, когда он, спохватившись, вышел наружу. Выдался холодный летний денёк. Моросило. У входа в одиночестве прохаживалась девушка в шейной шёлковой косынке, которую она, защищаясь от дождичка, перетащила на подстриженные под каре волосы. Уверенная, что на неё не смотрят, она высунула язычок и ловила на него капли.
Девушка была прелестна, никак не старше 22–23 лет. Никогда бы не признал в ней Бероев строгого завхоза, если б не штормовка и набитый рюкзак у ног.
– Ты – Терентьева? – недоверчиво спросил Олег.
Девушка обернулась. Припухлое личико, курносый носик, присыпанный, будто манкой, прыщиками, широкие карие глаза с косинкой.
– Олег? Значит, будем теперь в одной команде? – Она приветливо протянула ладошку. – Татьяна. Третий курс геофака. На летний сезон – завхоз экспедиции. Хотя лучше – Танюша, можно даже – Танечка.
Она улыбнулась уголком рта. Её вообще можно было бы принять за хорошенькую, улыбчивую девчонку. Если б не пресловутая косинка, затаившаяся в глубине глаз. Косинка эта преображала её, придавая всему, что она говорила и делала, оттенок лёгкого лукавства.
Приветливый взгляд её испытующе пробежался по Олегу.
И Олег, с девушками обычно скованный и из-за скованности держащийся несколько манерно, с Танечкой ощутил себя лёгким и естественным. Тем Олегом, каким становился наедине с собой, а не тем, каким пытался казаться.
Прелестная девчонка, хоть и старше на несколько лет, Олега сразу же заворожила. И если бы ощутил ответный женский интерес к себе, то наверняка, преодолев стеснительность, рискнул бы поухаживать. Но девушка сразу же, без нажима задала товарищескую интонацию. И Олегу пришлось принять предложенный стиль общения.
– Ты как с Алексеем Павловичем ухитрился познакомиться? – Танечка подхватила рюкзак и повлекла Бероева под ручку на регистрацию.
– О! Это та ещё одиссея! – Неожиданно для себя Олег принялся не рассказывать – живописать о событиях во ВГИКе, делая это в лицах. Удивляясь собственной бойкости. В центре рассказа был образ таинственного благородного спасителя.
Танечка слушала, склонив к плечу головку.
– Значит, произвёл на тебя впечатление? – уточнила она.
– Так человечище же! – воскликнул Олег. – Сам хочу таким стать. А тут как с неба подарок! Впитывай и – перенимай.
Он сбился, смутившись. Вышло высокопарно.
Но Танечка понимающе кивнула.
– Да, это на него похоже – поверить и в секунду принять решение, – подтвердила она. – Два года назад на втором курсе с подружками на Домбай поехали. Там всех на отряды разбили. Нашим инструктором оказался как раз Алексей Павлович. С погодой не повезло. Сплошное штормовое предупреждение. Все сидели в долине по кафешкам да номерам. Мальчишки попивали. А он на свою ответственность повёл наш отряд в альпийские луга.
Танечка вспоминала охотно. Как во время ночёвки на этих самых лугах продрогли в палатках, так что к утру все сбились у костра и, открыв рот, слушали рассказы инструктора о путешествиях. Как поднялись над круглыми тёмно-зелёными озерцами и по снегу, прямо на штормовках, с визгом ужаса летели вниз, к озёрам. Мимо, конечно. Но адреналина на год вперёд хватило. А после вернулись к костру, и инструктор вновь рассказывал и рассказывал.
Танечка краешком губ улыбнулась воспоминанию.
– И знаешь, что важно? В этих рассказах его самого как будто не было. Это очень по-мужски – не выпячивать себя.
Всего за несколько минут Олег и Танечка сдружились. Обоих объединило восхищение необыкновенным руководителем экспедиции.
Продолжая оживленно переговариваться, они подошли к зоне регистрации. По залу вылета разносилось «Утро туманное, утро седое».
Парень в бандане по-прежнему пел. Сочный чистый голос, не напрягаясь, резонировал по залу, легко покрывая шум очередей на регистрацию.
Танечка остановилась, вслушиваясь. Нашла глазами певца. Озадаченно повела головой.
– Ну вот откуда что берётся? Видок затрапезный. Кажется, только блатняк какой-нибудь во дворе побренькивать. И вдруг такое! – оценила она.
Компания певца меж тем подобралась к стойке регистрации. Грузили на весы рюкзаки, флиртовали с сотрудницей, дурачились, спорили насчёт перевеса.
– Гарик! – выкрикнули певцу. – Вот тут барышня интересуется, ты летишь с нами или с ней остаёшься?
– Летю, летю, – дурашливо подтвердил Гарик. Сдвинул гитару за плечо. – Извиняйте, граждане. Концерт по заявкам временно приостановлен. Для вылетающих в Читу будет продолжен в полёте. Оплата сдельная. Можно рюмкой коньяку.
Поднялся. Высокий. Худющий. Проходя мимо Танечки, демонстративно расширил глаза, и без того большие и влажные, как маслины. Был он слегка под хмельком.
– Леди тоже на Читу? – поинтересовался он.
– Вам-то что?
– Так я лицо заинтересованное. Говорят, в Чите непогода. А на вас глянешь – будто солнышко рядом летит. – Приостановился: – Кстати. В самолёте подгребайте поближе. Для вип-клиентов выделю ложу, – пообещал он. Глянул на насупившегося Олега. – Вместе с младшим братишкой, конечно.
– Трепло! – Танечка презрительно фыркнула.
– Есть маленько, – незлобливо согласился Гарик.
Через минуту весёлый его голос донёсся от стойки регистрации:
– Да кто додумался горилку за багаж считать?! Это ж предмет народного творчества. Требую перевесить.
В зале ожидания Танечка заметила, что Гарик отделился от своей компании и начал потихоньку подбираться к ним. Тут же возобновила рассказ о Челягине:
– А сколько всего знает, Олежка! За всю жизнь полстолько не освоишь. В льдинку-травинку или в зверюшку любую ткни наугад пальцем – узнает и расскажет так, что уже не забудешь. Недаром все девчонки в него повлюблялись.
– Сама-то не влюбилась, часом? – Олега кольнуло чувство ревности.
– Влюбилась – не влюбилась. Нос ещё не дорос рассуждать. Подрастёшь – узнаешь, что настоящий мужчина – вещь штучная! – ушла от ответа Танечка.
– Вот это верно, – согласился Гарик. Он уж давно дышал у них за спиной и искал случая вклиниться в разговор. – Минуткой внимания не поделитесь?
Танечка резко обернулась, будто только теперь его заметила:
– Слушайте, я что-то не припомню, чтоб нас знакомили.
– Игорь. – Он улыбнулся примирительно. – Тоже в Читу. В экспедицию.
Кивнул в сторону обширной своей группы.
– Подхалтурить разнорабочим?
– Именно разно. Слушай, пацан, – коснулся он Олега. – Не возражаешь, если я за твоей сестрёнкой поухаживаю?
– Да мне-то что? – буркнул Бероев.
Танечка рассердилась:
– А чего меня не спрашиваешь? Я как раз возражаю.
– Тогда, может, нам выпить за знакомство? Растопим, так сказать, лёд.
– Не пью, – отрубила Танечка.
– Я тоже иногда не пью. Но не часто.
– Гарик! – крикнули ему через зал. – Тебя шеф разыскивает.
Игорь оживился:
– О! Должно быть, в буфете красненькое выкинули. Пойду на грудь приму. Взлётную!
– Лишнего не перебери. А то как бы пополам не переломиться, – посоветовала Танечка.
– Да ничего. Это я снаружи хлипкий. А желудок вполне молодецкий…
Он сокрушённо мотнул худющей шеей:
– И что ж ты всё злишься-то? Главное, глаза как полыньи. Не заметишь, как утонешь! А вот поди ж ты – будто колючей проволокой себя окрутила. Ладно, в самолёте ещё подгребу, – пообещал он. – Может, в воздухе подобреешь?
Он отошёл.
Но и в воздухе Танечка не подобрела. Когда в салоне Игорь добрался до них с гитарой, Танечка демонстративно уткнулась в иллюминатор.
– Хотите, только для вас сыграю? – предложил он.
– Увольте! Самодеятельности во дворе наслушалась. И вообще!..
Игорь успокоительно выставил руки:
– Не надо «вообще». Уже понял, не дурак. Дурак бы не понял. Ухожу-ухожу. – Вздохнул сокрушенно: – Вижу, не залюбила ухажёра девица-красавица. Делать нечего – оставляю вас внутри себя. Перед посадкой ещё разок всё-таки подрулю. Вдруг у вас звёзды переменятся.
Он изобразил шутливый поклон и отошёл, заметно расстроенный. С его возвращением в переднем салоне сделалось шумно.
– Чего ты его так? – не выдержал Олег. – Прикольный малый.
– По мне, так обычный выпивоха. К тому ж приставучий как банный лист. Терпеть таких не могу.
Олег удивился. Парень и впрямь был слегка подшофе. Но никак не выпивоха. И точно – не приставучий. Разве что – немножко шалый.
Вернулся Игорь, когда объявили снижение.
– Рейс заканчивается, – сообщил он Танечке. – Давай, пока не поздно, обменяемся телефонами. А то как в песне выйдет: «На запад поедет один из них, на Дальний Восток другой». И с концами. Жалеть ведь будешь.
– Это ты пожалеешь!
– Конечно, пожалею. Иначе чего бы я возле тебя весь полёт крутился, – подтвердил Игорь. – Но и сама, когда остынешь, тоже одумаешься. Ан Гарика уж нет.
– Даже не вспомню! – рубанула Танечка.
– Внимание! Наш самолёт приступает к спуску. Просьба пассажирам занять свои места. Пристегнуть ремни…
– Ох и дуреха же ты! – Игорь покачал головой. На прощанье разухабисто вскинул вверх кулак. Насупленная Танечка смотрела ему вслед.
– Не жалко? – решился Олег.
Ни с того ни с сего Танечка рассердилась.
– Ну что ты косишься?.. Да, и мне он, если хочешь знать, понравился! Только на кой всё это надо?.. И вообще ремень лучше пристегни!
Голос её дрогнул. Олег совершенно растерялся.
Ли-2 до Чары вылетал из Читы через два часа. Танечка сразу по приземлении умчалась в отдел грузовых перевозок присмотреть за перегрузкой экспедиционного оборудования на местный рейс. Олег получил ручной багаж. В ожидании спутницы скучал посреди зала.
Подошёл Игорь. С рюкзаком на плече и в немыслимой белой панаме.
– Бывай, Олежка! Надеюсь, вернёшься в Москву крутым таёжником… Да, советую непременно стрелять обучиться. В тайге без оружия нельзя.
– Уже обучился. Кандидат в мастера спорта по стрельбе. – Олег не удержался от похвальбы.
– Иди ты! Молоток! А я вот всё больше мажу.
Игорь поколебался.
– Ты вот что, приглядывай за сестрёнкой. Это она с виду хорохорится. А внутри ломкая.
– Да никакая она мне не сестра! – буркнул Олег.
– Всё равно приглядывай. Совершенно лучистая девочка!
По лицу его пробежала судорога.
Олег вырвал из блокнота лист, написал номер телефона, протянул.
– Её?!
– Мой.
– Предлагаешь замену? – Игорь хмыкнул. – Не куксись. Это я злюсь с расстройства, что облом вышел. Показалось, судьбу встретил. Да, видно, не моя судьба.
Подошла Танечка и – одновременно с ней – шестидесятилетний дородный мужчина с редеющими седыми волосами.
– Что, Игорь, встретил своих? – окликнул он
– Пока нет.
– Тогда прощаюсь. Мы вылетаем через два дня и – сразу пойдем на Удаган. А ты, как договорились, изучаешь льды на своём участке. В сентябре встретимся, сопоставим. И не огорчайся, что порознь. На самом деле тебе давно уж нянька не нужна. Если наши с тобой предположения верны, тебя ждут удивительные сюрпризы. Может, наберёшь материала на самостоятельную диссертацию.
– Профессор! Автобус подали!.. Куда шеф пропал? – закричали от входа. Спохватившийся мужчина пожал Игорю руку и мелким шагом заспешил к выходу.
Игорь подхватил свой рюкзак.
– Что ж! Прощевайте. Мне к стойке информации.
Ещё раз вопросительно глянул на Танечку. Та отвела взгляд.
Послышался шумный хлопок. От входной двери к ним летел Челягин – в длинном прорезиненном плаще, мятой фетровой шляпе.
На ходу обхватил за плечи зардевшуюся Танечку. Бесцеремонно поцеловал в губы. Закрутил.
– Люди же! – бессильно пробормотала та.
– Прости, прости! Уж так соскучился. Думал, не дождусь.
Потрепал за плечо Бероева.
– Ну, экспедиторы мои дорогие! Вылетаем на Чару. И не теряя времени, двинем на Кодар. Погонщики, олени – почти всё готово. Осталось толкового проводника подобрать. Секунда дорога!
Он потёр в нетерпении руки. Спохватился.
– Танечка, дружок, тебе как главному снабженцу новое поручение. До рейса на Чару у нас ещё два часа. Возьми Олега в помощь, сгоняйте на склад геологоуправления. Выхлопотал у них три мешка ржаных сухарей. Как бы не перехватили. А я пока ещё одного члена нашей экспедиции поищу. Я вам говорил, нам гляциолога в подмогу выделили. Должен был с вами прилететь. Сейчас объявлю по радио.
Заглянул в блокнот: Тимашёв.
Игорь усмехнулся:
– Тимашéв. Не надо объявлять. Я уж нашёлся.
Вспыхнувшая Танечка опустила глаза.
В Чите кончается большая авиация. С её вытянутыми застеклёнными аэровокзалами. С ревущими лайнерами на рулёжках. С железобетонными взлётно-посадочными полосами. В Чаре – центре Каларского района – начинается авиация малая, экономная, предназначенная для связи соседних регионов Сибири. Без изысков.
Чара встретила прибывших мелким ситом дождя и дымкой. Как объяснил всеведущий Челягин, – дымка тянется аж от горящих лесов Якутии.
Поршневой Ли-2 приземлился на грунтовую полосу посреди широкого, заросшего луговыми травами поля.
Пассажиры по протоптанной тропинке стайкой потянулись к дощатому зданию аэровокзала, составленному из двух половинок – под прямым углом друг к другу. На стыке их было надстроено возвышение, венчающееся округлой белой башенкой с загибающимися краями. Будто киргизский ак-калпак[145] нахлобучили. Из здания доносился ровный непрерывный гул.
– Там что, самолёт прогревают? – пошутил Тимашев.
Пассажир из местных глянул на часы.
– Так буфет же открыли, – лениво пояснил он.
Чарский аэровокзал, богатый обильным буфетом, расположен в шаговой доступности от посёлка – в полутора километрах. Для местных не столько буфет в аэровокзале, сколько аэровокзал при буфете. Буфет здесь – это клуб по интересам. Нечто вроде бильярдных при областных Домах офицеров. Отдушина, дискуссионный клуб, где можно отвлечься, выдохнуть после трудовой недели. В выходные сюда набивается чуть ли не четверть тысячного населения Чары. Под разбавленное пивко, сдобренное водочкой, ведутся беседы, сначала неспешные, степенные. По мере того как пива и водки становится больше, а закуска иссякает, споры делаются бескомпромиссными, горячими, переходящими в мордобой. Так что дежурный милицейский наряд без работы не сидит: прямо столиками пакуют в районный газик и перевозят в отдел милиции.
Подобно тому как в областных аэропортах дежурят в ожидании клиентов таксисты, здесь пассажиров тоже встречали. По периметру поля расположились несколько каюров с запряжными оленями. Луноликие, улыбчивые, они зазывно махали приезжим. Один из них – пожилой, морщинистый эвенк – при виде Челягина энергично закивал, обращая на себя внимание. Челягин сделал ему знак подъехать к самолёту, где уже началась выгрузка груза.
– Наш экспедиционный транспорт, – объяснился Челягин. Остановился. – Пожалуй, надёжней будет самому проследить за разгрузкой. Вдруг что-то перепутают или недогрузят.
На время разделились. Тимашев с Терентьевой пошли в здание аэровокзала. Челягин с Бероевым вернулись к самолёту.
Разгрузка шла вовсю. Лётчик – распаренный, без кителя – передавал через дверь, а эвенк-возница принимал груз и укладывал на повозку. Помощь оказалась не нужна. С противоположной стороны самолёта тоже доносились голоса. Челягин с Бероевым, прогуливаясь, обошли самолёт и возле крыла увидели дородного сорокалетнего капитана милиции в расстёгнутом кителе, оживлённо переговаривающегося с другим пилотом.
Похоже, капитан только недавно начал полнеть. Сытое лицо его ещё не расплылось. Но лоснящиеся щёки и животик, переваливший через брючный ремень, говорили, что дородность вскоре сменится тучностью.
– Принимай свой заказ, Савельич. – Лётчик передал капитану перевязанную бечёвкой стопку книг. Капитан поставил стопку на траву, и зоркий Бероев с удивлением успел углядеть на корешках среди других фамилии Шекспира и Данте.
«Эк куда культура шагнула», – подметил он озадаченно. Похоже, диву давался не он один.
– Недоступный ты моему разуму человек, Савельич. – Лётчик тронул ногой книжную стопку. – Участок – сплошные бомжи да судимые. Всех в узде держать и то полные сутки требуются. Понимаю, если б детективы, фантастика. Сам почитываю. А тут Данте какой-то!.. Чего-то, кстати, припоминаю. Неужто и впрямь на такое время хватает?
– Век живи, век учись, – с важностью пресёк расспросы капитан. В свою очередь, протянул два набитых под завязку рюкзака. Бероев подметил, что оба были намертво затянуты узлом и поверх узла скреплены сургучными печатями.
Лётчик поднял груз, с шутливым усилием покачал в воздухе.
– Всё тяжельше и тяжельше. Передать, конечно?..
Капитан заметил посторонних.
– Как обычно! – поспешно опередил он. Ощупал обоих цепким взглядом. Застегнул китель на одну пуговицу. Козырнул:
– Участковый инспектор Пригода. Кто такие?
Челягин представился. Появился второй, закончивший разгрузку лётчик.
– Чего от эвенка услышал! – на ходу, захлёбываясь от нетерпения, сообщил он. – В Чаре-то новая беда. Венька Кидельгасов третий день как пропал. В последний раз видели возле топей. И – с концами.
– Похоже, опять Болотный Дед балует, – понимающе кивнул второй пилот.
– Это ещё кто? – заинтересовался Олег.
– Так знать бы! – Принёсший новость важно развёл руки. – Вроде человек. Зверя промышляет. Но от людей – чуть увидит – ховается. Пробовали догнать – в топь уходит. Потому и прозвали Болотным Дедом.
– Болтают люди чего ни попадя, – рассердился участковый.
– Не скажи! А Гаврилыч год назад погнался за ним и сгинул? – Лётчик без кителя принялся загибать пальцы. – А перед тем двое с Парфёнова. Нынче вот Кидельгасов.
– Как же – болтают! – горячо поддержал товарищ. – А если шестилетней давности случаи вспомнить! Просто так растворились? И не абы кто пропал. Люди бывалые, таёжные. Так что, может, и не человек вовсе! – Теперь он обращался к московским гостям. – Десять лет на слуху! Те, которые уверяют, будто встречали, описывают: огромный, злой, космы седые. Ручищи – ствол десятилетний одной рукой обхватит.
– У вас Болотный Дед вместо лешего, – съязвил участковый. – Да в топи кто угодно с концами растворится. Ладно – бабы! Но вы-то – авиация! И тоже туда же! Будто без вас сплетни распускать некому!
Он суховато попрощался с экипажем и, подхватив под руку Челягина, пошёл к аэропорту. Олега он будто не замечал.
– В печёнках у меня этот Дед! – бросил в сердцах участковый. – Скучно людям, вот и полощат языками. Меж мужиками даже спорт такой появился – кто поймает. Лезут в топь почём зря. Пока что-то не больно. Зато милиции, что ни год, приходится постановления по без вести пропавшим составлять. Талдычишь, талдычишь – всё впустую! Вам, московским, дурь нашу не понять.
Челягин успокаивающе приобнял его за плечо, подмигнул идущему следом Бероеву. Как уже имел случай заметить Олег, Челягин обладал удивительной способностью моментально располагать к себе людей. Так что к зданию аэропорта они с хмурым участковым подошли добрыми приятелями.
Аэропорт уже надрывно гудел, как самолёт на взлётной полосе.
– Снова водку завезли! – определил Пригода. – Сжечь бы всё гнездо, к беней фене! Сколько писал, настаивал. Так нет – бюджет, видишь ли!
Гудение раскололось на звон посуды, всполошные выкрики. Почудился испуганный голосок Танечки. Челягин, а за ним остальные бросились внутрь.
В зале в самом деле разгорелся скандал, в центре которого оказались Тимашев и Танечка.
Игорь Тимашев стоял с разбитым лицом, закрывая глаз носовым платком. Два патрульных сержанта с трудом удерживали рвущегося из рук приземистого коренастого паренька с монголоидными глазками и русацкими выступающими скулами, брызжущего слюной и матерящегося. Сержанты пытались заломить ему руки, но сил справиться с крепким парнем не хватало. Возбуждённая, с подрагивающими губами Танечка что-то пыталась растолковать милиционерам. Шумная буфетная братия отхлынула в сторону, к стойке, и с интересом наблюдала, чем кончится дело. В воздухе повис задорный матерок, настоянный на винных выхлопах.
– Конечно, Никитин! – выдохнул Пригода при виде крепыша. – Говорил же начальству, что пора сажать!
При виде капитана шум в зале смолк.
– Что, Никитин, опять напился? – произнес Пригода. Жестом приказал милиционерам ослабить хватку. – На этот раз допрыгался ты всерьёз. На наших московских гостей рыпнулся.
– Да где напился?.. На, нюхай! – Парень густо выдохнул. Дыхание было чистое.
– Это не суть, – отмахнулся, хоть и с сожалением, капитан. – Вот суть!
Он мотнул подбородком в сторону побитого Тимашева.
– Я давно говорил, что пора тебе на зону возвращаться.
– Твоя воля, всю Чару бы пересажал, – огрызнулся Никитин.
Это было дерзко. Похоже, Пригоду здесь боялись. Оторопевшие милиционеры даже выпустили наглеца из рук. Примолкли буфетные завсегдатаи.
На побуревшем лице Пригоды установилась причудливая смесь возмущения и удовлетворения.
– Всех не всех, а вот ты подставился. И сидеть тебе теперь – не пересидеть.
– Да нет же! Всё не так! – выкрикнула Танечка. – Вот эти двое пьянчуг… – Она безуспешно поискала глазами. – Убежали, похоже. В общем, не этот. Начали приставать. Обматерили меня. Тимашев – вот он – вступился. Как мог! Вот результат! – Она с силой отвела руку с платком от подбитого глаза. – А другой подонок меня хотел ногой ударить. А парень этот, которого вы схватили, наоборот, вступился.
– Он их сначала пытался угомонить. А когда не угомонились, сам их стал мутузить, – поддержал Тимашев. – И отмутузил бы, если б ваши милиционеры не помешали.
Пригода озадаченно рассматривал набычившегося, тяжело дышащего задержанного.
– Не этот, так другой случай нашёл бы, – определился он. – Первый баламут по Чаре. Давно нарывался. А с хулиганкой всё равно будем кончать. Ко всем относится! – грозным взглядом, как прожектором, прошёлся по притихшим рядам. – В машину его!
Милиционеры потянули задержанного на улицу.
– Но это неправильно! – возмущённо выкрикнул Игорь. Забыв даже прикрывать глаз.
– Правильно не правильно… – Пригода приостановился. – Тебе вон в рыло закатали ни за что. Это правильно?
– Так не он же! – Танечка ухватила Челягина за рукав. Дёрнула. – Алексей! Так нельзя. Невиновного ведь! Ты должен вмешаться!
Челягин догнал Пригоду. Переговорил. Вернулся.
– Ни в какую, – огорчённо сообщил он. – Похоже, у местных на этого малого злости накопилось без меры. Он у них, оказывается, поднадзорный после колонии. Посещение аэропорта запрещено.
Танечкины нежные губки собрались в упрямую складку.
– Всего этого я не знаю. Но задержали его за то, что вступился за меня. И значит, на мне ответственность. Если у тебя не получится, я сама пойду в милицию. Надо – в прокуратуру.
Голос её задрожал. Челягин улыбнулся примирительно.
– Ну-ну! Раз уж так, в милицию отправлюсь я. Надеюсь, сумею убедить. Тем более всё равно надо с руководством познакомиться. Олега с собой прихвачу. А вы с Тимашевым добирайтесь своим ходом в гостиницу.
Обычным для себя размашистым шагом зашагал к выходу. Бероев поспешил следом. Страшно расстроенный, что в момент нападения на Танечку не оказался рядом. У выхода Челягин обернулся.
– В посёлке аптека вроде есть. По дороге бодяги купите!
Может, он и не хотел уязвить неловкого заступника, но выпивохи у стойки загоготали. Тимашев покраснел, будто уличённый в чем-то непристойном.
– Не слушай, Игорь! Ты сделал, что мог. – Танечка повлекла его к выходу.
– Выходит, немного могу, – буркнул пристыженный Игорь.
Вышли на улицу. У крыльца колосились сорняки. Приободрившийся Тимашев соскочил с крыльца, сорвал несколько ромашек, приправил букет жёлто-фиолетовой иван-да-марьей, протянул спутнице.
– Хоть это могу, – неловко извинился он.
Благодарная Танечка подхватила его под локоток.
Административный центр Каларского района сельское поселение Чара – сплошь из дерева. Длиннющая деревянная улица. Деревянный поссовет, деревянная двухэтажная гостиница, наконец, деревянный райотдел милиции.
Челягин и Бероев вытерли обувь о металлическую решётку на крыльце, прошли по длинному тусклому коридору, вглядываясь в таблички на дерматиновых дверях. Найдя нужный, Челягин притормозил, озадаченный. На табличке значилось: «Начальник Каларского РОВД Пригода». Обернулся к Бероеву.
– Что-нибудь понимаешь? Он же вроде участковым представился.
Не дождавшись ответа, толкнул дверь.
В самом деле, в кабинете они увидели Пригоду. Только сидел Пётр Савельевич за столом для посетителей. А на месте начальника – точнёхонько напротив двери – долговязый, лет двадцати семи, старший лейтенант.
– Говорил же, что обязательно придут, – обронил Петр Савельич. – Московские – они настырные.
Старший лейтенант вышел из-за стола.
– Начальник отдела Пригода Валерий Геннадьевич, – представился он доброжелательно. И уловив некоторую оторопь, уточнил: – Я – племянник, он – дядя. Многие путаются…Слушаем вас. Куда и с чем идёте, чем можем помочь?
Челягин выложил карту маршрута.
– Помочь как раз можете. Маршрут, сами видите, – тяжелый, путаный. Нам нужен опытный проводник. Пока к вам добирались, с людьми перекинулись. Все в один голос хвалят Никитина, что за нашего завхоза вступился. Говорят, лучше нет.
– Что правда, то правда. Мало кто знает тайгу, как Эдик, – охотно подтвердил Валерий Геннадьевич. – Но только насчёт него дядя Петя категорически противится.
– Потому что хочу посёлок от мрази очистить, – прохрипел Пригода-старший. – И раз уж случай подставился, я не я буду, коль не дожму. Прямо сейчас заявление у ваших отберу – и будем оформлять.
– Если речь о сегодняшней драке в аэропорту, так наши на Никитина заявление писать не станут, – жёстко возразил Челягин. – Даже наоборот, собираются заступиться… Так что ищите другой повод.
Участковый Пригода насупился. Начальник отдела, напротив, воодушевился.
– Вообще-то Никитин парень не то чтоб вовсе безнадёжный. – Он скосился на дядю. – И в тюрьму в прошлый раз за дурную драку угодил. Не он её даже начал. Ну, не без слабостей, конечно. А кто без греха?
– Эк завернул – слабости! – рыкнул Пётр Савельич. – Нажраться до одури – это он в первых рядах.
– Да он уж месяца три как не замечен, – напомнил племянник.
– Не наливали – вот и не замечен. К тому же он под надзором. Так что из Чары отлучаться не имеет права.
– Если только вы сами в экспедиции за ним надзирать возьмётесь, – подбросил идею племянник. – Вроде как за педагога. Берёте под свой надзор?
– Беру! – рубанул Челягин.
– Гляди, намучаешься с этим отморозком по самое не балуй, – предупредил Пётр Савельевич. – У него ж на каждое слово два в ответ.
– Помучаюсь, – не испугался Челягин.
– Как, дядя Петь? Может, и впрямь доверим? – заискивающе произнёс Валерий Геннадьевич. – Напишут ходатайство. Вроде как на исправработы. И ты от него пока отдохнёшь. А проводник он точняк лучший. Да и каюр из первых.
– Делай как знаешь. Я на участок. – Пётр Савельич поднялся. Подхватил планшет с документами. От возмущения он побурел.
– Вот и договорились! – обрадовался начальник отдела. Склонился к селектору. – Никитина ко мне в кабинет.
В дверях Пригода-старший всё-таки не удержался.
– Слабак ты, Валерка! – хлестанул он. – Не будет из тебя толку. Больно для всех хорошим быть хочешь. Такие вась-вась и лагерную систему развалили. А наше дело – грязь мести. Подставился – за шкварник его. Говночисты мы с тобой!
Дверь за участковым Пригодой закрылась.
– Огорчён дядя Петя, – заметил Валерий Геннадьевич. – Давно к Эдьке подбирался. Дядя Петя порядок любит, чтоб с уважением. А у Эдика язык в самом деле без костей. Треплет по посёлку что ни попадя, – будто дядя Петя взятки шкурками берёт. Вот и зацепились. Но на этот раз сорвалось.
Олег готов был поклясться, что в голосе Пригоды-младшего была радость.
Валерий Геннадьевич и сам понимал, как выглядит перепалка с участковым в глазах посторонних.
– Дядя Петя меня пацаном в милицию привёл, – объяснился он. – Побольше бы образования, сам начальником отдела мог стать. Да ему и предлагали. Не соглашается. Любит сутками по тайге побродить, по хозяйству подомоседствовать. А начальник, он что? Ни дня ни ночи.
В кабинет завели Никитина. Тот поозирался. С вызовом глянул на начальника отдела.
– Знакомься, Эдик, – предложил Валерий Геннадьевич. – Экспедиция из Москвы на Кодар. Хотят ледники изучать. Проводник им крепкий нужен.
Никитин озадаченно передёрнул крутыми плечами. Он ждал совсем другого.
– А как же твой оглоед дядька? Вроде сажать меня нацелился?
– Вот руководитель экспедиции, – показал Пригода на Челягина. – Вызвался тебя вместо участкового под надзор взять. Так что – падай в ноги.
– Спина не гнётся, – отбрил Никитин. Протянул руку. – Маршрут есть?
Челягин передал.
Никитин ознакомился, усмехнулся:
– Через Средний Сакукан вдвое короче вышло бы.
– А я что говорил?! – не удержался Бероев.
Опомнился, наткнувшись на недовольный взгляд Челягина.
– Брось воду мутить! – резко оборвал Никитина начальник отдела. – Прекрасно знаешь, что Мраморное ущелье для туризма закрыто.
– Да у них-то не туризм, а экспедиция! Значит, как бы то же самое государство. От себя-то государство не закрыло!
– Не мути, говорю! – с нажимом потребовал Пригода. – Радиация – для всех радиация. Какой бы мандат в кармане ни был. К тому же – будто не знаешь: тропы на Кодар оттуда всё равно нет. Заведёшь в долину, а дальше куда? Любишь ты со своим гонором людям мозги попусту пудрить.
– Поискать как следует, так и нашлась бы тропа, – заупрямился Эдик.
– Короче, согласен провести по утверждённому маршруту? Или уж разбирайтесь с дядей Петей без меня. – Валерий Геннадьевич хлопнул по столу, давая понять, что терпение его иссякает. – Да или нет?
– А куда деваться? – своеобразно согласился Никитин.
– Вот и ладно. Тогда считай себя в распоряжении… – Начальник отдела пожал ладонь Челягина. – Отныне он за тобой надзиратель. Подведёшь – пеняй на себя.
– Ладно, не бухти, – огрызнулся Никитин.
Вышли из отдела. Возле крыльца закурили.
– А что это ты с начальником милиции запанибрата? – полюбопытствовал Челягин. Он всё приглядывался к новому члену экспедиции. – По жизни анархист? Или вовсе никакого начальства над собой не признаёшь?
– Смотря какое начальство, – протянул Никитин. – С Валеркой мы с пацанов дружковали. Ещё в школе ему морду бил. Малый он неплохой. Но больно перед дядькой на цирлах ходит. А Савельич – тот ещё мерин… А вот, кстати, и моё начальство, – протянул он другим, сдавленным голосом. – Ну, держись, мама дорогая!
К отделу милиции поспешала молодая приземистая тунгуска. Широкое как луна лицо её было полно тревоги. В следующее мгновение она увидела Никитина. Тут же, без перехода, впала в ярость.
– Допрыгался, урод?! – метров с десяти, на всю улицу, закричала она.
– Ну, заблажила, – протянул Никитин. – Тёлка это моя, Нинка. Жена, в смысле.
Он демонстративно набрал воздуха, будто набираясь терпения.
Не дойдя пару метров, Нинка остановилась, непонимающе оглядела незнакомцев.
– Так сказали, будто посадили тебя, – неуверенно произнесла она.
Челягин кашлянул:
– Я руководитель киноэкспедиции на Кодар. Ищем опытного проводника. Начальник милиции рекомендовал вашего мужа. Что скажете?
– Так я… Конечно же. – Нинка растерялась. – Тайгу знает… А то мелют что ни попадя! Будто заново посадили. Бабьи языки!
Она погрозила кулачком в никуда. Спохватилась:
– Так к нам тогда милости просим. Обговорим честь по чести. Не на неделю, чай, мужика забираете.
– На весь сезон, – подтвердил Челягин.
– Ой, лишенько! – затянула было Нинка, – видно, готовилась. Сообразила, что не к месту.
– Чего ждёшь? Зазывай гостей, – напустилась она на мужа. – А я мельком в магáзин и бёгом до дому. Пока дошкандыбаете, мигом стол схлопочу. Да гляди, без гостей в дом не пущу.
Повернулась и семенящим шагом устремилась вперёд.
– Такая холера. Привяжется, так уж не отвяжется, – вслед жене бросил Эдик. – Лучше зайдите. А то после запилит.
Удивительное дело: когда мужчины неспешно дошли до скособоченного лопушистого дома Никитиных, стол и впрямь был уже накрыт. Небогатый, как всё в этом доме. Но, похоже, что припасла хозяйка, то выложила.
Выпили. Эдик продолжил разговор, начатый на улице.
– Да нет в Мраморном ущелье никакой радиации, – заверил он Челягина. – Как табачный дым. Дыхнул, через минуту и следа не останется. А тут – скоро десять лет как закрыли. Я туда многократно ходил. И пока вот он я. Как, тёлка, ничего ещё у тебя мужик? Есть стояк?
Нинка зарделась.
– Мелешь тут!.. – привлекая внимание, тронула Челягина за руку. – Он ведь чего в Мраморное ущелье на самом деле шастает? Золото ищет, – наябедничала она.
Челягин удивился:
– Так это скорее в Якутии?
– То-то что! А этот дурачок!..
Эдик предупреждающе зыркнул на жену. Пока смолчал.
– Дед Никита такой был, – объяснилась хозяйка. – Ещё даже не при последнем царе. Вроде от него и фамилия ихняя повелась. Так вот байка ходит: ушёл он на Кодар и пропал нáдолго. И уж отплакали. А потом вдруг объявился. С самородками. Будто бы на Средний Сакукан как-то вышел. А там в Мраморном ущелье секретный ручей золотоносный сыскал. Говорят, обещал сыну показать. Сыскал – нет ли, то быльём поросло. Через неделю самого медведь на охоте задрал. Враки, конечно. Мраморное ущелье всего-то сто пятьдесят километров. Если б что-то золотоносное было, неужто не отыскали б за столько лет?
– Тебе всё враки! – огрызнулся муж. Эдик выпил и сделался в споре неуступчив. – Фома ты неверующая. Откуда-то прадед самородки эти взял. Не в Якутию, чай, за ними сбегал. Там наверняка карман какой-то скрытый есть! – горячо сообщил он. – Вот если бы его найти!
– Ты тропу с Кодара на Средний Сакукан найти не можешь. А туда же – карман! – Нинка обидно расхохоталась.
– Не шибко искал, потому и не нашёл. А понадобится – будь спокойна.
– В самом деле, смог бы найти? – заинтересовался Челягин.
– Да слушайте его, балабола! Наговорит бочку арестантов, – встряла Нинка. – Вон враг твой участковый Савельич ничего не ищет. Живёт и живёт. Даже как охотник не шибко удачливый. А дома, говорят, закрома. И откуда? Зарплата участковая, она известная. А Санька евонная той зимой в замшевых сапожках и каракуле щеголяла. В Чите приоделась. И стенка чешская, новомодная. Теперь на «Саратов» собирают. Вот как уметь-то надо! А тут сменку мальчонке лишний раз не купишь. Так старьё и латаю!
Эдик заиграл желваками. С пьяной ненавистью зыркнул на голые стены:
– Найду ручей, тогда поглядим, кто кого перещеголяет!
– Горе ты моё, – только и отреагировала жена.
Всё это время Челягин молча дымил. Байки про Болотного Деда, про золотой ручей были ему одинаково неинтересны. Подобных врак в каждой экспедиции без счёта. Но к препирательствам супругов прислушивался внимательно.
– А всё-таки: что в посёлке насчёт рудника в Мраморном ущелье говорят? – свернул он разговор на прежнее. – Почему его вдруг закрыли?
– Так известно почему! Лагеря освободили! – воскликнула Нинка.
Роли переменились – на сей раз ухмылка заиграла на лице Эдика.
Нинка, не терпящая, как видно, недоверия, вспылила моментально:
– Вот врежу сковородником по роже глумливой!
– Рассказывайте, рассказывайте! – поторопил Челягин.
Кажется, только присутствие руководителя экспедиции удерживало горячих хозяев от открытой ссоры. Челягин был в центре внимания, к нему обращались, его одобрения искали. Сидящего рядом пацана не замечали. Олег и сам не вмешивался в разговор. Просто слушал в оба уха. Всё было в диковинку.
– Да, освободили! – Нинка аж слюной брызнула. – Про то вся Чара знает. Только такие долдоны, как мой олух!..
Эдик скрипнул зубами.
– Рассказывайте же! – Челягин поспешил предотвратить новую вспышку.
Нинка как умела пересказала другую легенду, что жила среди местных. После войны в Мраморном ущелье открыли урановый рудник – добывать руду для атома. Заключённых свезли несчитано. Аж три лагеря построили. А в пятьдесят первом – ещё Сталин был жив – он, говорят, и распорядился: разработку рудника прекратить. Тех зэков, что несколько лет отработали, – амнистировали. Как раз по случаю дня рождения вождя. Правда, в Чаре их никто не видел. Всех, сказывают, вывезли в Читу. Там и освободили. А долина по сей день закрыта из-за радиации.
– Красивая история, – задумчиво согласился Челягин.
– Правда ведь?! – обрадовалась Нинка.
Эдик хмыкнул насмешливо:
– А красивей не хотите? Слушайте вы баб больше. Выпустит ВОХРа, как же. Сами освободились. Все ж бывшие фронтовики. Рупь за два – отбились от ВОХРы и по тайге в Маньчжурию ушли.
Нинка заново закипела. Рука заметалась в поисках тяжёлого.
– О, засиделись! – заспешил Челягин. Постучал по циферблату часов. – Спасибо за угощение. Но с утра на маршрут.
Челягин с Бероевым вышли на улицу. Челягин достал из плаща пачку «Казбека».
– Как думаешь, – задумчиво произнёс он. – Смог бы в самом деле Никитин, если поручить, разыскать тропу с Кодара на Средний Сакукан?.. Или трепотня?
Бероев удивился:
– Так зачем нам эта тропа, раз всё равно идём окольным маршрутом? А на самом Кодаре Мраморное ущелье нам уж ни к чему.
– Очень бы славно срослось, – непонятно заключил Челягин.
Олег непонимающе пожал плечами.
Танечку и Игоря застали в гостинице в одном номере. Синяк под глазом заступника-ратоборца расцвёл, и Танечка в самом деле смазывала его бодягой и старательно дула, чтоб снять боль. Игорь руководил, указывая пальцем, куда именно надо дуть.
Челягин нахмурился:
– Никитина отбили. Идёт с нами проводником. Выступаем рано утром. Посему объявляю отбой! Танюша, нам пора.
Танечка зарделась. Передала пузырёк с бодягой Олегу.
– Смазывайте, пока не заснёте, – неловко отводя глаза, распорядилась она. Вслед за Челягиным выпорхнула из номера.
– Была без радости любовь, разлука будет без печали, – продекламировал Игорь. Любовно огладил синяк.
В пять утра вышли на маршрут. Челягин выстроил группу. Во главе шли сам руководитель экспедиции и проводник. Следом Танечка, Тимашев и Бероев. Замыкали караван погонщики с тремя гружёными оленями.
Краем прошли знаменитое урочище Пески. Здесь устроили первый привал. Не потому даже, что устали. Просто выпал случай полюбоваться природной диковинкой. Пустыня средь таёжных болот – зрелище единственное в мире. Но и среди прочих пустынь она особенная, на другие не похожая. Из-под песка пробиваются ручьи, сквозь барханы проросли лиственницы, искривлённые и перевитые. Прямо возле стоянки торчал из песка раздвоённый ствол. Будто жилистый гимнаст, стоя на голове, делает шпагат. Из-за густого мелкого кустарника, покрывшего пески, барханы выглядят мшистыми верблюжьими горбами. Но есть и не замусоренные растениями зоны. Чистый, отборный песок. Сибирская Сахара!
Олег пришёл в восторг. Вместе с Танечкой и Игорем, сбросив вибрамы, носились они босиком по тёплому песку. Забегали на барханы, подпрыгивали и смотрели, как потревоженный песок ручейками стекает вниз. Подпрыгнешь вдвоём – потекла речка. От чистого воздуха и распирающей радости у Олега закружило голову. Спохватившись, достал фотоаппарат. Принялся фотографировать. Благо над урочищем как по заказу ушли облака и встало солнце. Танечка и Игорь позировали. А вот Челягин позировать отказался. Он отчего-то был не в настроении.
Двинулись дальше – уже в накомарниках. Едва вышли к реке, погода, позволившая напоследок поблаженствовать среди песков, вновь преобразилась в кодарскую реальность с дождём и маревом в воздухе, лужами и жижей под ногами и гнусом – повсюду. Да ещё дорога сузилась до размеров тропы и вползла, петляя, в болота. Тем не менее шли бодрые, переговариваясь и пересмеиваясь.
Благодаря Эдику место для стойбища нашли удачное. Палатки поставили возле водопада, в тени высоченных лиственниц, прямо на гибких стеблях свиного багульника.
Пока искусница Танечка стряпала ужин, Эдик принялся мастерить балаган от ветра. Олег как мог помогал. Он вообще старался держаться к Челягину и Никитину поближе: перенимать, схватывать.
Приятно уставшие, искусанные, сбились у костра. Набросились на баранью тушёнку с картошкой, с индийским чаем. От удовольствия почавкивали.
Танечке этого было мало. Требовалась похвала.
– Ну как, походнички, угодила? – между прочим поинтересовалась она.
– Объедаловка. – Игорь Тимашев облизнулся. Остальные, не в силах оторваться от котелков, закивали подтверждающе. Разве что Никитин не ел, озирался недоумённо.
– Что такое? – заметила Танечка.
Эдик многозначительно поболтал пустой кружкой.
– Так первый день. Пути не будет, – намекнул он.
– Будет! – отбрил Челягин. – Как раз без спирта точно будет!
Эдик огорчился:
– Мне-то что? Хотите Мабуку против себя разозлить, дело ваше.
– Кто это – Мабука? – заинтересовался Игорь.
– Местный дух. За погоду отвечает. В первый день ему обязательно наливают. Это уж как закон – положено. Вроде как подмазали.
– Ну, раз положено! – Танечка отошла, вернулась с бутылкой спирта. Плеснула на донышко помятой кружки.
– Не-не! – запротестовал Эдик. – Решит, что жлобьё, и не будет помогать.
Он перехватил бутылку, щедро налил.
Танечка торжественно подняла кружку над костром:
– Прими, Мабука! И пошли нам побольше солнца!
Она принялась наклонять кружку. Эдик едва успел выхватить.
– Что ты? Что ты? – запричитал он испуганно. – Разве с духами так можно? Только – таинство через шаманство.
– Ты ещё и шаман?! – Тимашев хихикнул.
– Шаман не шаман. А кой-какие заговоры знаю, – не задержался с ответом бойкий Эдик. С кружкой в руках двинулся к кустам. – Тут главное – что таинство.
Вернулся Эдик минут через пятнадцать, пьяненький. Челягин нахмурился. Смешливый Игорь захохотал.
– Чего гогочете? – Эдик обиделся. – Мабука дар принял. Велел спасибо сказать.
Танечка молча ткнула пальцем в небо, всё так же сеющее дождём.
– Так не сразу же! – нашёлся Эдик. – После зачтёт.
– Товарищ завхоз! – распорядился Челягин. – Больше без моего разрешения Мабуке не наливать!
Теперь уж хохотали все. Даже опростоволосившаяся Танечка.
Спали чудно, – под шум водопада, одурманенные ароматом багульника.
Наутро – удивительное дело – ливень прекратился. Взошла радуга. И сквозь рассеявшиеся туманы наконец-то проступили силуэты гор.
– Матерь Божья! – изумился Тимашев. – Кодар-то и впрямь существует!
Эдик глядел вокруг орлом – Мабука не подвёл.
– Тронулись, шутники! – скомандовал Челягин. – Впереди две недели пути.
– Всего-то-навсего? Начать да кончить, – не удержался весельчак Тимашев.
Благостную картинку вскоре смыло. Сизые тучи вновь затянули небо, туман наполз на горы и затушевал их, будто и не было. Хлынул дождь. Всё разом отсырело: тропа, кусты вокруг, едва подсушенная обувь. И дорога, которая то ползёт по болотам, то петляет меж высохших лиственниц, то ныряет в реку. А когда вы переправились следом, вовсе пропадает.
Приходится брести, выискивая её заново. А видимость уже нулевая: серое небо сливается с серой жижей под ногами. Бесконечные болота и броды будто специально запутывают след. И уж не понять в мареве, где река, где горы. И члены экспедиции уже не пытаются сориентироваться, а просто тупо бредут, стараясь не потерять из виду впередиидущего. Передоверившись руководителю экспедиции и проводнику.
Челягин и Никитин в непрерывном поиске. То и дело обсуждают и уточняют маршрут. На распутье, среди болот, в ответвлениях реки, в лиственничной гуще Эдик уходит в разведку, а Челягин объявляет короткий привал. Разведчик возвращается, и трогаются дальше.
Краткие привалы, впрочем, не выручали – к концу второго дня все чувствовали себя измотанными. Сырость и окаянный гнус, проникающий даже под рубаху, вытянули души.
Последние шаги по болоту дались особенно тяжело: казалось, низенькие кусты намеренно цепляют за щиколотки, отяжелевшие от воды вибрамы висят кандалами. «Ночлег!» – молили взгляды.
Ночевать пришлось среди мёртвого леса. Деревьев вроде много. Значит, лес. Но лес живёт своей жизнью, а тут будто на древесное кладбище попали. Ни птичьего гомона, ни звериных выкриков. Лишь торжествующее лягушачье кваканье из болот. Радуются, что окружили. Лиственницы низкорослые, только что не стелются по земле. Как объяснил Челягин, молодые побеги поначалу бурно растут, наливаясь соком. Торопятся к солнцу. И вдруг корни упираются в мерзлоту. И на этом всё – деревья засыхают и так и стоят замороженные. То ли едва живые, то ли умершие. Жуть!
Под непрекращающимся дождём поставили палатки. Попробовали собраться у костра. Но толком не поговорили – всех сморило. Наскоро перекусив, забрались в спальники. И хоть всю ночь потоки дождя лупцевали по брезенту, никто не проснулся.
К утру выбираться из уютного спальника не хотелось категорически – лежал бы и блаженствовал под шум дождя. Но уж трубит побудку неумолимый руководитель: стихия не унимается, реки с каждым часом наливаются, броды набухают. Как бы не застрять!
В последующие дни изматывались так, что к ночи было вовсе не до посиделок. Валились вповалку. Единственно многожильный проводник держался как ни в чём не бывало. Олег старался от него не отставать. При всякой возможности бросался помогать. Так что Эдик, поначалу пацана шпынявший, проникся уважением и – уже без снисходительности – обучал таёжным премудростям: ставить балаганы, разжигать костёр под ливнем, отличать брод на «подумать» от брода на «выстоять», ориентироваться среди болот и зарослей лиственницы, различать по звуку водопадов предстоящую перемену погоды. От него Олег узнал, в чём преимущество поняги, с которой ходили в тайгу эвенки, перед туристским рюкзаком.
Когда консервы осточертели, Эдик вызвался добыть живность. Олег навязался в помощь. Взяли по «тозовке». Следопыт Эдик быстро выследил козла. Пока прицеливался, козёл, почуяв неладное, ломанулся в чащу. Эдик промазал. Тут же прозвучал ещё один выстрел – успел выстрелить Олег.
– Чего попусту палить сквозь кусты. Только патроны изводишь, – пробурчал раздосадованный Эдик. И насторожился: звуков бегущего по сушняку животного слышно не было.
Прошли по следу. Убитый козёл лежал в кустах, среди сухостоя.
– Эва как угодил! Прямо в яблочко. – Эдик озадаченно поскрёб затылок. – А не прост ты, вижу, пацан! Да не пацан – парень. Завтра в короткую разведку пущу.
Олег расцвёл. С тех пор, с благословения Челягина, стал ходить в самостоятельную разведку. Для него путешествие было приключением. Новые навыки, что перенимал он ежедневно у Челягина и Эдика, новые умения, что осваивал на маршруте, подавляли физическую усталость. К вечеру она, конечно, накапливалась. Но утром вновь вскакивал – в ожидании свежих впечатлений. Доверие руководителя экспедиции вдохновляло Олега особенно.
Челягина хватало на всё. И уточнять с Эдиком маршрут, и приглядывать за оленьим обозом. В ватнике, в болотных сапогах и неизменной круглой фетровой шляпе, обросший щетиной, вечным двигателем мотался он от головы отряда к хвосту. При этом сохранял бодрость, которую старался передать остальным.
Единственный человек, вызывавший раздражение руководителя экспедиции, был Тимашев. Игорю приходилось труднее всех. Он, правда, старался бодриться. Но когда к концу дня принимался спотыкаться, Челягин, чтоб не тормозить движение, в приказном порядке усаживал его на оленя. Игорь вздыхал расстроенно. Но не спорил. Понимал, что экспедиции он в обузу.
А вот Танечка, искусанная, распухшая от гнуса, держалась. Её всем миром пытались усадить на упряжку. Но упрямая девчонка хмурилась и мотала головой. Больше того, пыталась поддержать Тимашева.
Игорь всё больше слабел.
Заметив это, Танечка потихоньку пропускала его вперёд и шла вплотную, будто подпирая. Что-то нашёптывала, отчего на исхудалом лице Игоря появлялась слабая улыбка.
Всевидящий Челягин замечал, хмурился.
– Может, вас верёвкой связать? – не сдержавшись, съязвил он. – Отстанете, так вместе.
– О чём ты, Леша? – устало возразила Танечка. – Сам видишь, какой из него походник. Еле ноги волочит, доходяга. Стараюсь чем могу подбодрить.
– Вижу. Он на тебя, будто на кресло, наваливается. Хочешь и впрямь помочь, тащи за собой. А не наоборот. Тормозить поезд из-за худосочности одного невдалого – роскошь непозволительная.
Избегая дальнейших препирательств, Челягин поспешил вернуться во главу отряда. Танечка внимательно посмотрела вслед.
Всё, что имеет начало, имеет и конец. На пятнадцатый день, обессиленные, добрались-таки до Кодара. На радостях постреляли из ружей.
Отоспавшись, разбили два лагеря.
Внизу, вблизи кедрового стланика, оставили олений обоз.
Верхний лагерь разбили из двух палаток. В большой, штабной, разместилась администрация: Челягин с Танечкой. Палатку поменьше заняли Бероев, Тимашев и Эдик Никитин.
Игорь, к которому после отдыха вернулось желание шутить, присвоил обоим стойбищам имена. Нижнее окрестил «подножкой», верхнее – «ледышкой». Названия прижились.
Наутро собрались в штабной палатке.
Руководитель экспедиции распределил обязанности. Завхоз Терентьева отвечает за оборудование, амуницию и, конечно, питание. Она же осуществляет связь между верхним и нижним лагерями.
Бероев и Никитин обыскивают склоны в поисках колоний сурков-черношапочников. После чего Челягин и Бероев приступают к съёмкам. Бероев как помощник оператора ответственен за исправность кино– и фотоаппаратуры.
Тимашев, естественно, работает во льдах по своему графику.
Когда расходились, Челягин придержал Никитина.
– Знаю, знаю, – опередил тот. – Разведывать колонии сурков-черношапочников. Ну и попутно добывать мясо к обеду.
– Нет… То есть да, и это тоже. Но главное… – Челягин сощурился. – Помнится, ты хлестался, будто можешь разведать тропу через перевал. В самом деле сможешь?
– В Мраморное ущелье?! Так на кой оно теперь? Прошли окольным путем, работа вся на Кодаре, – поразился Эдик, как раньше Олег.
– Сможешь – или только языком мести силён? – поднажал Челягин.
– Так как два пальца… – недоумённо подтвердил Никитин.
– Вот и ищи! Найдёшь, по возвращении напишу ходатайство во все инстанции о досрочном снятии судимости.
Оборвав разговор, Челягин ушёл в палатку.
– И на хрена оно ему! – Эдик озадаченно почесал затылок.
Начались рабочие будни.
Игорь Тимашев вскакивал спозаранок и устремлялся на ледники. Возвращался последним, затемно. Бросался к дневнику – записать данные суточных наблюдений. «Любопытно. Но ведь любопытно же! – бормотал он невнятно. – А завтра попробуем пыльцевой анализ и зондирование».
Глаза его горели предвкушением. Будто не его в походе валила с ног усталость.
– Ты вообще чего там со льдом колдуешь? Ледники-то по ошибке не растопишь? – спрашивал ехидный Эдик, подмигивая Олегу. – И вообще, что это за лженаука такая – гляциология?
– Наука самая что ни на есть современная. Я, к примеру, хочу определить реологические характеристики льда на Кодаре. – Простодушный Игорь пускался в объяснения. – Как бы попроще? У различных видов льда в горных породах есть свои петрографические особенности.
Эдик, не выдержав, принимался гоготать. Особенно веселили его мудрёные словечки вроде «реологические», «петографические».
– Эва как кроешь! – комментировал он, подняв вверх большой палец. – Если б ты в аэропортовском буфете выступил с этой темой, то вместо по рылу наверняка бы заработал лишний стакан.
Попавший впросак Игорь добродушно отмахивался:
– Да что с вас взять, темнота!
Он счастливо потягивался и укладывался спать.
Поесть зачастую забывал. Так что завхоз Танечка сама ни свет ни заря разжигала конфорку, чтоб успеть впихнуть в него пару бутербродов с кружкой горячего чая. А вечером стерегла заначенную порцию, на которую покушался вечно голодный Эдик.
Колонию сурков-черношапочников Никитин разыскал быстро – в боковых распадах на реке Ледниковой. Так что уже на второй день Челягин и Бероев приступили к съёмкам. Работал Челягин увлечённо, под стать Тимашеву. Всё время подновлял сюжеты, придумывал новые ходы, менял ракурсы. В работе был жёсток, нетерпелив, в запале мог и прикрикнуть. Олег не обижался. Напротив, старался держаться поближе, чтоб не упустить ни одной мелочи. Понимал, что посчастливилось проходить науку кинодокументалистики у большого мастера. Схватывал эту науку он, похоже, быстро, потому что поводов для неудовольствия у Челягина с каждым разом становилось меньше.
Время от времени, когда у Тимашева накапливался материал для съёмок, Челягин с камерой поднимался с ним на ледник.
Освободившийся Бероев брал «тозовку» и спешил присоединиться к Никитину. С биноклями, укрывшись за валунами, высматривали добычу. Охотились они и в ненастье, непригодное для съёмок. Без дичи, как правило, не возвращались. Так что повариха Танечка трудилась вовсю: едва не каждый день обновляла меню. Время консервов прошло. Пришло время мяса.
Но вообще Эдик предпочитал бродить по горам в одиночку. Поручение руководителя экспедиции и личная мечта слились для него воедино. Он истово разыскивал тропу предка. Челягин с нетерпением ждал результата. Какое-то время он встречал проводника вопрошающим взглядом.
И всякий раз Никитин отвечал со снисходительной хитринкой:
– Ищем! Тропа в горах – это тебе не пальцем по карте водить. Тут чутьё требуется.
– Когда, спрашиваю?!
Никитин жёстко прищурился. В интонации почудилось ему неуважение. А малейшее подозрение в неуважении выводило заносчивого парня из себя.
– А ты не понукай – не взнузданный! – огрызнулся он. – Ишь ты! Уж и сроки ему подай. Может, ещё пятилетний план подпишешь? Командовать в штабах вы все мастера. А вот в реальном деле настоящий знаток нужен. Короче, отвечаю: как только, так сразу.
Какое-то время Челягин спускал высокомерный тон. Но потихоньку вечная ухмылка превосходства – при отсутствии результата – начала выводить его из себя. Наконец, видно, разуверившись, бросил жёстко:
– Трепач ты! Хвастун дешёвый.
У самолюбивого Никитина заходили желваки. С трудом сдержался. После этого он прихватил свою понягу и ушёл в тайгу.
Спустя двое суток обеспокоенные Танечка и Бероев напомнили Челягину, что проводник до сих пор не вернулся в лагерь.
Челягин, который на другое утро сам уходил на ледник с Тимашевым, безразлично отмахнулся:
– Стыдно показаться. Вот и отлёживается где-нибудь, трепло. А скорее сбежал из-под надзора!.. Впрочем, есть желание, так пошукай, – обратился он к Бероеву. – Может, и впрямь заблудился где проводничок невдалый.
У Олега неприятно скребнуло по душе. Кажется, руководитель экспедиции уже успел забыть, как искусно провёл их Эдик через путаные броды и болота – по одному ему видимым приметам.
В походных условиях, бок о бок, в людях проявляется то, что поначалу незаметно или тщательно скрывается. Уже на Кодаре Бероев подметил в руководителе экспедиции пугающее свойство – непостоянство. Челягин быстро очаровывался новыми, необычными людьми. Всячески опекал, поддерживал. Но столь же резко менял своё отношение, если ему казалось, что его подводили. И эта переменчивость в суждениях несколько подмывала в Олеге прежнее безудержное восхищение этим человеком.
На другое утро, проводив Тимашева с Челягиным на ледник, Олег Бероев засобирался на поиски пропавшего проводника. Танечка помогала в сборах. В бегство Никитина ни один из них не верил. Скорее, случилась беда.
И тут обоим почудился неясный звук – будто где-то звенела тонкая струна. Переглянувшись, выбежали из палатки. Звук вновь возник, уже ближе. Теперь он стал походить на стон. Из-за поворота показался Эдик. Он ковылял, опираясь на сук, превращённый в самодельный костыль. Перепачканный засохшей грязью. Взмокший от напряжения. Лобастая голова опущена в землю. Глазами выискивал он надёжное место, куда можно поставить костыль. Чтобы после, оперевшись на него, перенести вес тела. Был он полностью сосредоточен на движении и на преодолении боли, что испытывал при каждом шаге.
– Эдик! – Олег и Танечка бросились к нему.
Никитин предостерегающе выставил ладонь.
– Застопорите! А то сшибёте на радостях. Я и сам нынче падать горазд. Падаю, как ванька-встанька. То есть падаю ловко. А после по полчаса поднимаюсь.
Его втащили в палатку. Танечка нежными пальчиками пробежалась по ноге.
– Перелом. И нешуточный, – уверенно констатировала она. – Где угораздило?
– Сорвался со скалы, – неохотно признался Эдик. – Вторые сутки ковыляю. Еле костёр на ночь разжёг. Отчаялся уж, что не дойду.
Он неловко повернулся. Вскрикнул. С новым, горловым стоном откинулся и, похоже, потерял сознание.
Кинулись раздевать. Попытались стянуть задубевшие брюки. Безуспешно. Танечка схватила кухонный тесак и располосовала одежду снизу. Обнажившаяся нога выглядела страшно. Перемотанная наспех стопа торчала наискось. Синюшная и распухшая едва ли не вдвое.
– Господи! Как он вообще дошёл? – Танечка показала на оскольчатую кость.
Олег с мольбой посмотрел на неё.
– Да что я могу?! Нет у нас ничего такого в аптечке! – с тоской сообщила Танечка. – Разве что обезболивающее да укол противостолбнячный сделать. – Она решилась: – Будем готовить немедленную транспортировку до ближайшего медпункта.
– Так это аж в Чаре, наверное? – Олег испугался.
– Хотя бы и в Чаре. В лагере ждать у моря погоды нельзя.
Олег почувствовал облегчение. Всегда легче, когда другой берёт на себя ответственность. Но сомнения остались.
– Но как же это… транспортировать? Если только ногу закатать в шины и посадить на оленя! Но и тогда при каждом шаге – боль. Сколько он её выдержит?
– Сколько надо! – прикрикнула Танечка. – Ты знаешь, сколько он с этим переломом прошёл? Я бы метра не смогла. А он, даже без костыля нормального, – сутки! И потом, Олежек! – Она понизила голос. – Ты на ногу глянь! Будем ждать, пока гангрена начнётся?
– Меж двух оленей люльку привяжите, – хрипло посоветовал Эдик. Сознание, оказывается, вернулось к нему. – Эвенки умеют. Правда, тогда вы сами с одним оленем останетесь.
– И Челягина как назло нет, – с тоской напомнил Олег.
– А что Челягин? – Танечка рассердилась
С помощью погонщиков пострадавшего спустили в нижний лагерь, смастерили люльку, уложили.
Перед отъездом Эдик подозвал Бероева. Подманил, чтоб никто не услышал:
– Я тропу на Средний Сакукан разведал!
Олег вскинулся. Эдик, предостерегая, сжал ему руку.
– Помнишь, где мы последнего сурка стрельнули?
Бероев кивнул.
– От того места забирай по Ледовой в сторону водопадов. Ориентируйся на скальный каньон. Километра три выйдет. Там я и понягу как ориентир бросил. Внутри схема, что накидал. Тропу на ней особо пометил. Не промахнёшься. Так что пусть ваш губошлёп насчёт трепача умоется. Только… – Он заметил, что Олег глазами уже ищет Танечку – поделиться новостью. – Мой тебе наказ: сперва сам тропу разыщи и пройди по ней, чтоб наверняка. А потом уж выдай остальным. Слово?
– Слово, – заверил Олег.
– Тогда вот что: обнаружишь понягу – оставь себе на память. Подарок!
Подошла проститься Танечка:
– Эдька, милый! Вернёмся в Чару, первым делом тебя сыщем… И спасибо тебе за всё. А Алексей Павлович – чтоб ты не думал – тоже очень высоко о тебе как о таёжнике отзывается. Просто зациклился на тропе этой своей, чёрт знает почему, вот и сорвался… И письмо в милицию, что обещал, напишет.
Разглядела на лице калеки недоверчивую усмешку. Ноздри её затрепетали:
– Во всяком случае, письмо будет!
Эдик сжал на прощание огрубевшую в походе ручку:
– Игорёшке привет! Он хоть и хиляк, но мужик настоящий!
Запунцовевшая Танечка сделала жест погонщикам. Олени запрядали ушами. Санитарный поезд ушёл в сторону Чары.
К вечеру с ледника возвратились Челягин с Тимашевым. Время оказалось потеряно впустую – из-за тумана съёмка не задалась.
То ли из-за этого, то ли из-за потери оленей с погонщиками выглядел руководитель экспедиции раздражённым. К трагедии, случившейся с проводником, кажется, остался безразличен.
Олег подошёл отпроситься на охоту. Челягин равнодушно разрешил. Над лагерем повисла беспросветная хмарь. В такую погоду не до съёмок.
Рано утром Олег ушёл из лагеря – искать заветную тропу.
Под вечер, раскрасневшийся, взъерошенный, ворвался в штабную палатку. Челягин, склонившийся над походным столиком, нервным движением руки прикрыл его штормовкой. Корпевшая в уголке над банками с тушёнкой Танечка подняла удивлённые глаза.
– Никак снежного барана нашёл, – предположил Челягин.
– Не-к-ка, – Олег отрицательно мотнул шеей.
– С росомахой сцепился? – пошутила Танечка.
– Вот ещё глупости.
Олега распирало. С шумом кинул никитинскую понягу.
– Откуда? – не поняла Танечка.
– С тропы на перевал! – выпалил Олег. Терпеть больше он не мог. – Эдик Никитин тропу на Средний Сакукан обнаружил!
Челягин поперхнулся.
– Я по его наводке по склону Ледниковой прошёл. Там, где скалистый каньон. Наверное, там он и сорвался.
– Покажи! – потребовал Челягин. Резким движением сбросил штормовку. Под штормовкой обнаружилась карта-километровка Кодара. Та самая, что Олег безуспешно пытался выпросить в спецотделе. Не веря своим глазам, он перевёл взгляд на руководителя.
– Но откуда?.. – пробормотал он.
– Со временем сам научишься добиваться своего без лишнего шума. В общем, академик Поженян поделился. Но никому ни слова! «Режимники» пронюхают, вони на всю Москву поднимут… Покажи же! – Он нетерпеливо постучал по карте. Передал карандаш.
Олег склонился, примерился. Провёл линию.
– Здесь! – определился он. – В принципе проход удобный. Категория А1. Даже кошек не надо.
Челягин закинул руки за голову. Торжествующе выдохнул.
– Кто ищет, тот обрящет! – изрёк он. Всмотрелся в непонимающие лица. Вывернутые, обветренные губы его раздвинулись в широкой, неотразимой улыбке.
– Вы хоть знаете, что мы теперь с вами изобразим? – обратился он к Олегу.
– Поищем снежных баранов в Мраморном ущелье? – предположил Олег.
– Если подвезёт, то и бараны. Ущелье! И – бараки ГУЛАГа с Борским урановым рудником! Вот главное! – Челягин порывисто притянул к себе за талию Танечку. – Ребятки! Делаем документальный фильм!
Он вскочил. Принялся расхаживать по палатке, в азарте размахивая длинными ручищами.
– Никто и никогда ничего похожего не снимал. Вникните! Панорама. Долина горной речушки Средний Сакукан, затерявшейся среди южных отрогов Кодарского хребта. Печально знаменитая как Мраморное ущелье! Зона вечной мерзлоты. Борский «Кодарлаг». Зэки, бывшие фронтовики, переброшенные из гитлеровских лагерей в сталинские. Заживо гниющие в руднике. Беспросвет. И вдруг – освобождение, реабилитация! Почему, не знаю. Сталину ли шлея под хвост попала, в международных ли отношениях что-то продемонстрировать понадобилось. Главное – возвращение смертников к жизни. Крупным планом: законсервированный рудник, опустевшие лагеря и распахнутые настежь ворота. Как предтеча ломки всего ГУЛАГа. Символ освобождения. Не только их! Всех нас – возвращение к нормальной жизни! Пара цитат – к месту – из двадцатого съезда. И концовка – вмонтируем кадры из фестиваля пятьдесят седьмого года. Братающаяся на улицах Москвы молодёжь. Ошалелая от свободы страна. Спутники, устремившиеся в космос! Торжество гуманизма!
Танечка и Олег слушали, заворожённые. Первой очнулась Танечка.
– Но как же снимать? Если там радиация! – спохватилась она.
– Сказка для отмазки. – Челягин фыркнул. – Я перед отъездом специально к физикам ездил, консультировался. Нет давно никакой радиации. Ну, может, чуть-чуть. Фоном. Да и Никитин, с его слов, многажды бывал.
– Алёша! – вклинилась Танечка. – По возвращении надо перед Эдиком извиниться. И ходатайство, что обещал, непременно…
– Да-да, напомнишь! – Мысли Челягина были захвачены иным. – Пару недель под «рудниковые» съёмки выделим. Танечка в лагере прикроет… Но чтоб никому!
– Так нас в верхнем лагере осталось-то всего ничего: мы да Тимашев!
Снаружи донёсся шум сгружаемой аппаратуры – с ледника вернулся Игорь. Челягин заметил, как оживилась Танечка. Нахмурился.
– Ни-ко-му! – жёстко подтвердил он.
В палатку втиснулся Игорь. С усталой и блаженной физиономией потянулся.
– Ох, ребятки, если б видели, на какие породы я вышел. Пальчики оближешь. Лёд в глубоких трещинах. Заглянешь – центр земли виден. А поднимешь голову – вершины, как пики. Надо бы занести в журнал данные. Но ухайдакался! Мочи нет, в люлю хочется.
– Поужинай сперва, – предложила Танечка. – Я тебе кастрюльку в свитер укутала. Хочешь, разогрею?
Игорь отмахнулся.
– Вы хоть представляете, что здесь за материал для гляциолога? Находка на находке. Если так и дальше пойдёт, к осени, считай, – готовый диссер. Останется месяц-другой, чтоб в корки завернуть. И – выноси на учёный совет. Пам-пам-параба! – пропел он.
Выбрался наружу. На выходе его шатнуло.
– Да прежде сдохнешь от истощения! Думаешь, кто пожалеет? – крикнула вслед Танечка.
Под усмешливым взглядом Челягина смутилась.
– И как таких доходяг в горы пускают? – буркнула она.
Челягин выглянул в слюдяное окошко.
– Да уж все глаза высмотрел, – опередил его Олег. – Ни единого светлого пятнышка на небе. Сплошная хмарь.
– А под дождём не больно поснимаешь, – согласился Челягин. – Эх, нам бы сейчас Мабуку этого, чтоб хоть на неделю погоду дал! Весь спирт, что остался, не пожалел бы. Бог с ним, с солнышком, но хотя б без дождя!.. В общем, ждём на низком старте. Первые проблески, и – бросок на Средний Сакукан. Ах, ребятки мои! Что это выйдет за фильмище! – Он мечтательно сощурился. – Я его вижу, будто отснятый. Такой сделаешь, и – можно дальше не жить!
Челягин обеспокоенно ткнул пальцем в Бероева.
– Олег! Перепроверь всё тщательно: сборка-разборка…Штативы. Чтоб ни одной мелочи не упустить. Запомни: наш брат-оператор, как разведчик…
– Прокалывается на деталях, – не сговариваясь, подсказали Олег и Танечка. Таким счастливым руководителя экспедиции Бероеву видеть не приходилось.
Танечка и Олег выбрались к костру. Танечка слабо улыбалась чему-то своему.
– Дух захватывает, правда? – Олегу необходимо было поделиться с кем-то впечатлениями.
– Запомни на будущее, Олежка, – произнесла задумчиво Танечка. – Мужчина должен иметь фишку. Такую, что у других нет. Тогда женщина за ним куда хочешь пойдёт.
– А если фишка сразу у двоих? – не удержался Олег.
– Нос не дорос судить, малолетка! – услышал он в ответ.
Погода с утра не переменилась – всё та же непроглядная хмарь. Однако Олег, не откладывая, принялся готовиться к экспедиции. Перебрал снаряжение. Произвёл полную сборку-разборку «тозовки». Проверил патронташ. И – перешёл к главному. Расположился посреди палатки с киноаппаратурой. Тщательно задраил вход, чтобы при замене объективов мошка не набилась на матрицу.
Вынул из кассет отснятый материал, поставил чистую плёнку, задал профилактику кинокамере «Конвас». Подтянул ящик с телеобъективом МТО-500 и его платформой. Принялся собирать на штативе.
Светящийся Челягин то подходил помочь, то, увлечённый фантазией, убегал в штабную палатку дополнить рождающийся сценарий. Танечка спустилась на сутки в нижний лагерь – отобрать дополнительное оборудование для горного похода. Игорь, как обычно, ушёл на ледники. Всё шло своим чередом.
Но в тот же день стряслась беда. Экспедиция лишилась аккумулятора. По указанию Танечки аккумулятор погрузили на единственного оставшегося оленя. Почему погонщик не привязал навьюченного зверя, кто и чем испугал его, неизвестно, только олень ломанулся с валуна в полноводную реку. Споткнулся. Кое-как выбрался на сушу. Но аккумулятор, как оказалось, скверно закреплённый, свалился в воду и был увлечён бурным потоком. Новость принесла убитая горем Танечка.
Победное возбуждение схлынуло разом. Без аккумулятора дальнейшие панорамные съёмки были невозможны.
– Может, я спущусь на «подножку»? Попробую пройти по течению. Вдруг где застрял? – предложил Олег. Предложил от отчаяния. И так ясно: если и впрямь аккумулятор чудом зацепился за какую-нибудь корягу, надежды реанимировать его после многочасового пребывания в воде не было никакой.
Да и Танечка, прежде чем сообщить, сама прошла по течению несколько километров.
Руководитель экспедиции в горячем, но бестолковом обсуждении участия не принимал. Поначалу полные губы его задрожали в негодовании. Казалось, вот-вот сорвётся на крик. И сорвался бы, если б к инциденту не была причастна Танечка. А так сдержался. Пасмурный и подавленный, натянул плащ, на голову нахлобучил свою шляпу-тарелку и выбрался под дождь.
Проводили его сочувственными взглядами. Это его мечту подсекла роковая неосторожность.
Спустился с ледника Игорь. Узнав о потере аккумулятора, вскользь посочувствовал. Но через минуту забыл. Наскоро перекусив, принялся заносить свежие данные в таблицу наблюдений. Для его целей аккумулятор не требовался.
В палатку вернулся Челягин. Посеревший, со сведёнными скулами. Стянул мокрый дождевик, свитер, сапоги. В промокших шерстяных носках заходил по палатке. За ним следили не отрываясь. Ждали. Руководитель экспедиции явно принял решение.
– Рассаживайтесь, – предложил он наконец и, единственный, опустился на ребро дощатого ящика. Остальные давно сидели. Челягин поднял карандаш, постучал им по столу, вместе с блокнотом передвинул Танечке: – Стенографируй.
Прокашлялся. Он всячески тянул время. И от этого всем сделалось тревожно.
– Судьба экспедиции под угрозой, – начал Челягин. – Без аккумулятора мы не сможем осуществить намеченную съёмку. Да что намеченную?! Мы не успели доснять плановые виды Кодара, черношапочников. О снежных баранах не говорю. Сами, получается, баранами оказались. В общем, придётся возвращаться в Чару за запасным аккумулятором.
Тимашев присвистнул.
– Так это, получается, у вас сезон уйдёт, как дети в школу. Мы досюда пятнадцать суток добирались. Если опять туда и обратно… Когда ж вы вернётесь?
– Вы вернётесь! – перебил его Челягин. Разглядел остолбенелые лица, приоткрывшийся Танечкин ротик и жёстко уточнил: – Вы! Ты и Бероев!
– Я?! – Игорь растерялся. – Но я… Как раз вышел на уникальные данные. Если сейчас бросить наблюдение за льдами, пропустить хотя бы неделю, вся эмпирическая база псу под хвост. Я ж гляциолог! – умоляюще напомнил он.
– Ты прежде всего член экспедиции! – не поднимая глаз, рубанул Челягин. – К тому же гляциологию твою никто не забрасывает. Измерения буду ежедневно проводить сам. Проводить и записывать, как ты скажешь. Тогда по возвращении с аккумулятором у нас у всех будет шанс нагнать сроки: что со съёмками, что с гляциологией. Тем более что вместо месяца можно обернуться за две недели.
– Откуда две недели?! Это только в одну сторону. – Игорь непонимающе глянул на Бероева. Олег пожал плечом.
– Благодаря тропе, найденной Бероевым. – Челягин извлёк карту. Ткнул.
– Названия этому перевалу пока нет. А сложность известна. Со слов Олега, максимум категория А-1[146]. Говорит, даже кошек не потребуется.
– Это только участок, где я прошёл, – аккуратно подправил Бероев. Нетерпеливым жестом Челягин отмёл возражение.
– Так вот, по найденной тропе вы с Бероевым перемахнёте Кодар и спуститесь к Среднему Сакукану. А оттуда через Мраморное ущелье до Чары, судя по карте, километров пятьдесят. Всего-то. Да не по болотам и водопадам, как мы шли, а по обжитой долине. Что называется, рукой подать. Загородная прогулка для двух чудо-богатырей. Что скажете, добры молодцы? Могу на вас положиться? – с неестественной бодростью пошутил Челягин.
Бероев озадаченно поскреб подбородок.
– Это ж тонкие анализы! – выкрикнул вдруг Тимашев. – Как у врачей. Несведущий не сделает. Всё же рухнет!.. Я год готовился.
Он обхватил голову руками.
Танечка хлопнула блокнотом о стол.
– Да ты что, Алёша, соображаешь, что творишь?! – В запале она забыла о видимости конспирации. – Двух мальчишек через перевал. Да и дальше, какая там загородняя прогулка? Пороги, чаща нехоженая, болота. Тут не каждый таёжник выйдет! Добро бы Эдик был под рукой.
– У нас есть государственный заказ, который мы обязались выполнить, – отчеканил Челягин. – Или станем объяснять, что завалили задание, поскольку олень аккумулятор утопил? Не выполним – считай, списаны в наряд. Как недотёпы.
Танечка куснула губу.
– Ты списан, – жёстко уточнила она.
Челягин насупился. Полные губы его растянулись в жирную, упрямую скобку.
– Тем более! – неохотно согласился он. – Я пятнадцать лет в документалистике. Будет фильм-мечта – не будет, но государственное задание не выполнить не имеем права. Все знают, что Челягин, если взялся, сделает. И позора на своё честное имя допустить не могу. К тому же имеется карта! К утру сниму копию на кальку.
– Так сам по ней и иди! – не отступилась Танечка. – Бери Олега в помощь – и идите. А Игорь прав – его-то задание с какого перепугу ломать? Да и карта для нашего случая не годится. Самого главного – Мраморного ущелья – на ней нет.
Лицо Челягина исказило нехорошей, наискось усмешкой:
– То есть мы с Бероевым идём. А вы двое, выходит, по хозяйству хлопотать остаётесь?
По изумлённым, сконфуженным взглядам увидел, что невольно выдал сокровенное. Взбеленился.
– Ладно! По форме перегнул палку, – преодолев себя, повинился он. – Но если по сути… Даже формально… Я как руководитель экспедиции не имею права бросить лагерь. А как документалист должен готовить ракурсы, точки, выставлять фокусы…Да много на самом деле чего должен.
Пригляделся к Бероеву с Тимашевым.
Олег преодолел робость и уже кипел нетерпением. Попробовать себя в мужском деле, выручить экспедицию – об этом можно было только мечтать. А вот Игорь, кажется, пребывал в полной прострации.
– Ну что, пацаны? Как говорится, или грудь в кустах, или голова в кустах! Не дрейфь, Тимашев! Ты ж мужик!.. Или нет?
Челягин целил наверняка. Обидчивый Игорь воспламенился моментально.
– Пожалуйста. Раз так ставите вопрос, готов хоть сейчас выходить! – выпалил он.
Танечка резким движением вернула блокнот Челягину.
– Дур-рак! Сам себе после не простишь! – процедила она.
– Замолчи, чего не понимаешь! – Побагровевший Челягин поднялся, опёрся широкими ладонями о стол, так что хлипкий походный столик заскрипел.
– Стало быть, волею, данною мне императором… Ну и так далее. Готовьтесь. Выступите с утра. За амуницию и прочее не беспокойтесь. Рюкзаки подготовит Терентьева. Старшим в походе назначаю Бероева. Хоть и молод, но зарекомендовал себя толковым таёжником, способным сориентироваться на местности. Даже каюром за это время стал дельным. Хотя олень вам на перевале как раз не понадобится. С Богом, первопроходцы!
Он попытался растянуть рот в привычной широкой улыбке. Но губы будто склеились. Так что вышла кислая оскомина.
Первопроходцы поднялись.
– Это нечестно! – запальчиво выкрикнула Танечка. – Если на то пошло, это мой недосмотр, что оленя не привязали. И значит, аккумулятор утерян по моей вине. И с Олегом пойду я. А доходяга пусть себе градусники во льдины втыкает.
– Думать забудь! – в два голоса возразили Челягин и Тимашев.
Впервые в этот вечер оба оказались едины.
– Я настаиваю! – Танечка обратилась за поддержкой к Бероеву. Но и здесь её не нашла.
– Да ты, мать, бредишь!.. – пробормотал Олег.
Кусая губы, Танечка выскочила из палатки.
Наутро Челягин вышел проводить обоих путешественников. Рюкзак и никитинская поняга с притороченными ледорубами ждали на тропе. Танечки не было.
– Татьяна сама собрала, – скупо сообщил Челягин. – Полночи вас собирала да меня материла. А с утра ушла в подножку. Чёрт его знает, что в хорошеньких головках иногда замыкает.
Помог натянуть рюкзак и понягу.
– Олег!.. Ребята! – сдавленным голосом произнёс Челягин. – Вы-то, парни, должны понять, что другого выхода, как вас послать, у меня не оставалось. Госзадание! – В густом басе Челягина слышалось непривычное заискивание.
Всунул Бероеву в нагрудный кармашек завёрнутые в целлофан листочки кальки – копию карты.
– Ну, семнадцатилетний капитан! С Богом!
Потряс за плечи Тимашева.
– Очень прошу: дойдите! А я, безбожник, за вас помолюсь. Да хоть Мабуке тому же. Пора ему спирт выпитый отрабатывать – погоду вам обеспечивать.
Отступил. На повороте Олег обернулся. Челягин всё так же смотрел им вслед.
Ещё через три километра увидели Танечку. Поджидала их, сидя на валуне подле шумящей Ледниковой. С рюкзаком у ног.
Поднялась, сердитая:
– Сколько можно ждать?
Бероев и Тимашев опешили.
– Чего зыркаете? Иду с вами.
– Даже не думай! – в два голоса ответили оба.
– Я и не думаю. Просто иду. Не возьмёте, пойду следом. За Челягина не беспокойтесь. На подножке оставила для него записку. К вечеру спустится – получит.
Олег удивился. Впервые на его памяти Танечка назвала руководителя экспедиции сухо – по фамилии.
– И вообще, если на то пошло, остаться должен Тимашев, – заявила она. – Кашу сварить да костёр разжечь – наука нехитрая. Есть завхоз, нет завхоза – всегда найдётся кому. А вот за тебя, Игорь, твои исследования и впрямь никто не закончит. В самом деле, обидно стоять на пороге открытия и по чьей-то дури… – Она оборвала себя. Оборотилась к Бероеву за поддержкой: – Или опять будешь отмалчиваться?
Олег раздумчиво потеребил нос.
– Конечно, конечно, – согласился он. – В самом деле, Гарик, твоё дело – наука. А бродить по горам, по долам – на это я есть. Возвращайся.
– Ха-ха-ха! – прогрохотал Игорь оперным князем Игорем. – Да я женщинам даже в буфете место не уступаю. Разве что в трамвае. А чтоб от такой развлекухи, как турпоход, добровольно отказаться – не дождётесь. Делай как я! – Игорь лихо поддёрнул лямки рюкзака и первым шагнул на тропу. За ним потянулись остальные.
Впрочем, долго во главе группы Игорь не удержался. Для лидера он оказался чрезмерно рассеян. То и дело спотыкался о коряги или оступался, рискуя сползти по осыпи. Да и быстро устал. Шаг его сделался короче. Уже среди снегов остановился. Шумно выдохнул, выравнивая дыхание.
Потянулась стянуть рюкзак и Танечка.
– Может, привал? – оборотились оба к Олегу.
Меж тем были они лишь в начале пути. Предстояло ещё подняться на перевал и до ночи успеть спуститься в долину.
– Время поджимает. – Олег, не останавливаясь, обогнул обоих. Щёлкнул по часам. – От Ледниковой тропа скоро свернёт наверх. На перевале и передохнём.
Игорь и Танечка, переглянувшись, потянулись следом.
Шли под свист сурков, под щебетанье птиц.
Вновь начался крутой подъём. Тропа запетляла меж пологих скальных плит. Бероев, задавая темп, шёл тем же размеренным шагом. Время от времени оглядывался – с нарастающим беспокойством. Двое его товарищей заметно устали. Отнимали силы злые дождевые струи, холодный ветер, норовивший задуть под штормовку, и неистребимая мошка. Так что шли, ссутулясь, опираясь на ледорубы. И всё больше отставали. Пришлось Бероеву сменить тактику. То ускоряясь, то поджидая остальных, чтоб оставаться в пределах видимости, Олег тянул свою группу в гору, не давая обессилеть. Он так беспокоился за отставших товарищей, что сам не заметил, как вышел на перевал. Просто вдруг наступила блаженная тишина и удивительное спокойствие. Ни ветра, ни пересвиста сурков. Даже дождь притих. Сразу возникло чувство высокогорного простора. Задышалось свободнее. Из дымки проступили силуэты гор.
С левой стороны над перевалом возвышался пик БАМ, ближе просматривался ледник Советских Географов с круглым озерцом посередине. Олег спустил на лёд понягу, стянул накомарник. Прикрыл глаза.
Это был первый в его жизни перевал.
Показались Тимашев с Терентьевой. Шли они, поддерживая друг друга.
– Чего встал, мучитель? Неужто дошли? – не поверил Игорь. Танечка ткнулась ему в спину.
– Перевал, – подтвердил Олег.
Игорь обернулся к Танечке:
– Изверг говорит, будто вышли на перевал. Врёт, наверное.
Танечка огляделась. Стянула рюкзак. Глаза округлились.
– Получается, мы дошли?.. Победа! – выкрикнула она слабым голосом.
– …беда! – подхватило эхо.
Игорь с улыбкой прижал палец к губам. Показал на снежные шапки по соседству.
Танечка не унималась:
– Мальчишки! Вникните. Мы на одном из пиков мира.
– Перевал – не пик, – возразил Игорь. – Во-он пик! БАМ называется – три тысячи километров с гаком.
Он повернул её к главной вершине Кодара.
– А для меня пик! – заупрямилась Танечка. – Воздух ощущаете? Настоящий горный воздух. Чем не Эльбрус? Мальчишки, мы на Эльбрусе! В Москве меня спросят: неужто? А я эдак небрежно: «А что? Прошла Кодар через тайный перевал!» Представляете, как звучит?! Эх, выпить нечего. Простофили вы! Все истинные альпинисты обязательно распивают на вершине шампанское. Олежка! Ну-ка, поищи в нагрудном кармашке. Может, бутылка «Абрау-Дюрсо» завалялась?
Танечка резвилась оленёнком. Остановить её было невозможно. Да и Игорь, судя по блаженной улыбке, готов был любоваться ею до бесконечности.
Засмотрелся и Бероев. Но уж сгущалось заново недоброе читинское небо. Клочковатые тучи наползали на скальные пики. А впереди предстояло самое трудное в горах – спуск.
– Пора, – напомнил Олег.
Танечка сокрушённо вздохнула:
– Пора так пора… А фото! – спохватилась она. – Не зафиксировать покорённую вершину – вы вообще как? Да кто нам после поверит! Оператор Бероев, не бездельничать! Доставай фотоаппарат и живо за работу! Эх, жаль, кошки не прихватили.
– Кошки-то тебе для А-1 зачем? – не понял Игорь.
– А для форсу. Пусть потом обзавидуются. Тимашев, что сторонишься? Давай в кадр. Да прижмись поближе! – Она притянула мнущегося Игоря. – Ты что, никогда альпинисток не обнимал? Или боишься перед будущей женой проколоться?! Давай, чтоб натурально! Покрепче.
– Как скажешь… Снимай, фотограф! – вдруг выкрикнул Игорь, с силой обхватил Танечку за лицо и впился в губы. Та дёрнулась, упёрлась несильно. Игорь не сразу оторвался.
– Достаточно натурально? – прохрипел он. Заалевшая Танечка освободилась.
– Губы прокусишь, бестолочь! – буркнула она.
Напоминание о кошках отчего-то Бероева обеспокоило. Пока продолжалось ликование, он потихоньку перепроверил содержимое поняги и рюкзаков. И не зря. Бог с ними, с кошками. Но Танечка, видно в расстройстве, не положила и страховочные верёвки. А это уж промах из серьёзных. Спускаться по осыпному склону без перил даже для альпинистов самонадеянно. «Последний случай, когда передоверил сборы другому», – зарёкся Олег.
Танечка заметила его кислую физиономию.
– Что-то забыла положить? – Она встревожилась.
– Да ничего страшного, – уклонился от ответа Олег. Натянул понягу. Попрыгал, проверяя. Следом, подражая, подпрыгнули и Игорь с Танечкой. Рюкзаки у обоих задребезжали. Олег ещё раньше заподозрил, что собраны они неграмотно и внизу, на стоянке, придётся перебрать. Впрочем, до стоянки ещё предстоял длительный спуск – без страховочных перил.
Оказалось, что и без тропы. Вскоре за перевалом тропа предательски вильнула меж валунов и затерялась. Спускаться пришлось на ощупь. Олег сползал по травянисто-осыпному склону. Лавируя меж камней, цепляясь за стелющийся кустарник, он как бы прокладывал путь остальным собственным телом.
Горный спуск всегда тяжкий труд. И опасный. Ступи неловко на осыпь, и тебя потащит, разгоняя, вниз. Олег заметил, что разогнавшийся Игорь вновь принялся цепляться за землю ледорубом, рискуя на него же напороться.
– Остановились! – выкрикнул он. – Ледорубы убрали! Ребята! – с укоризной произнёс он. – Вы хотите целыми дойти?
Он подобрался к участку орехового стланика, вырубил три палки в человеческий рост, заострил концы. Раздал.
– Считайте, что это альпенштоки. Наши палочки-выручалочки. Я пойду первым. А вы старайтесь идти след в след.
Убедившись, что угол уклона не уменьшается, Олег предложил Игорю спускаться перед Танечкой и быть готовым подстраховать, если та оступится. Гордый доверием Игорь спускался вполоборота. Косясь на спутницу, браво постукивал самодельным альпенштоком по камням. При этом размахивал им, будто жердью из палисадника. Так что Олегу страшнее делалось не за девушку, а за самого «поводыря».
Держась под защитой скального сброса, Олег обогнул очередной валун, выглянул. Дух его занялся.
Далеко внизу открылась долина. Суровая, пасмурная. В туманной дымке. Ограниченная двумя горными хребтами: с севера – Кодаром, с юга – Удоканом. У подножия горы бурлила, сливаясь и расходясь руслами и озерцами, река. За нею полыхала зеленью тайга.
Подошли подотставшие Игорь с Танечкой.
– Это и есть Средний Сакукан? – выдохнула Танечка.
– Средний Сакукан и Мраморное ущелье, – подтвердил Олег.
Зоркий Тимашев прищурился.
– А это то, что я думаю? – Он, как указку, выставил альпеншток. – Те самые урановые лагеря, да?
Олег достал бинокль, подкрутил.
За зеленью тайги, на склоне горы, громоздились земляные насыпи, похожие на кротовые норы, а под ними – полуразваленные деревянные постройки. Запретная урановая зона. По прикидкам Бероева, рудник и лагеря непременно должны быть связаны с Большой землёй. И если даже сама дорога не сохранилась, то следы её не могли испариться. А это ориентир на их пути к Чаре.
Но прежде предстояло переправиться через бурливый Средний Сакукан. Река билась о мокрые каменные глыбы, утекала в лесные чащобы, разливалась ручьями и озерцами, крутилась среди болот и лиственничных перелесков. Ориентируясь, Олег старался запомнить расположение порогов, бродов, деревянных мостов через реку.
Дальше он повёл свой отряд по ернику. Рассчитав, что, если поедут ноги, стелющиеся берёзы замедлят падение.
Ближе к подножию вновь возникла спрятавшаяся игрунья-тропа. Появилась и устремилась вниз, в кедровый стланик у подножия. Танечка и Игорь одновременно вскинули победно альпенштоки. Переход вымотал обоих. Хотелось привала.
Но – радостей без неприятностей не бывает.
Танечка, первая увидевшая лес внизу, первой же судорожно выдернула из кармана накомарник и, торопясь, натянула. Гнус, о котором успели подзабыть в горах, на подходе к лиственнице облепил путников.
– Братья-славяне! Дымокура хочу! – взмолился Игорь.
Среди лиственниц вспыхнуло ярко-зелёное пятно – лужайка.
Танечка аж взвизгнула:
– Господи! Изумруд! Я уж забыла, что на свете существует зелёная травка.
Она побежала вперёд и – завизжала. Так кричат, схватившись за раскалённую сковороду. Под травой-обманкой пряталась вечная мерзлота, так что сама трава, такая привлекательная с виду, оказалась залита ледяной водой, жгущей похлеще огня. Обойти луг было нельзя. Пришлось переходить – по щиколотку во льду. Терпеть, скрипя зубами.
По счастью, дальше бугрились поросшие соснами холмы. Это было спасение.
На возвышенности выбрали место для привала. Рядом с округлым тёмно-зелёным озерцом. Бероев предпочёл бы продолжать идти до темноты. Но спутники просто раскачивались, упираясь в альпенштоки.
– Ну! Долго будешь измываться, Сусанин? – прорычал Игорь. – Только наше ангельское терпение тебя спасает. Поляки б давно зарубили.
– Ладно, привал! – Олег скинул понягу, потянул с ног отсыревшие вибрамы.
Тимашев рухнул на землю.
– Господи! Вот оно, счастье-то! – блаженно простонал он.
Осела на траву Танечка. Ныли мышцы и у младшего из всех – Бероева. Но ответственность за доверившихся ему, обессилевших друзей не позволяла уступить усталости. Принялся таскать сушняк, рубить лапник. Глядя на него, заставила себя подняться Танечка. Развела костёр. Развесила сушиться сырую одежду и обувь. Поставила чайник. Разложила припасы: тушёнку с макаронами, пачку индийского чая с подушечками.
Игорь меж тем принялся похрапывать.
Олег потянулся растолкать: на влажной земле недолго простудиться.
– Да пусть себе дрыхнет, – остановила его Танечка. – Задохлик – он и есть задохлик. Лапника только подложи.
Впрочем, и сама Танечка хоть и храбрилась, но через силу. Рот раздирало от зевоты. Вскоре, свернувшись калачиком у костра, заснула и она.
К ночи горный хребет превратился в длинный чёрный контур, будто на переводной картинке. Посвежело. От озера потянуло холодным ветром. Олег пожалел, что, избавляясь от лишнего груза, не взяли палатки. Его самого нестерпимо тянуло прикорнуть. Но поглядел на ворочающуюся на ветру Танечку, на постанывающего во сне Игоря и начал мастерить из кедрового стланика балаган, отражающий тепло костра. Не сразу, не так складно, как у Эдика, но получилось. Лишь после этого Бероев опустился на лапник. Несмотря на дождь, тотчас уснул.
Проснулся Олег от шума листьев. Вовсю хлестал дождь. Олег вспомнил потопы на пути к Кодару и испугался. Всё выглядело похоже. Им предстояло перебраться через Средний Сакукан, а после ночного ливня вода в русле могла подняться. И то, что с гор выглядело мелким препятствием, может превратиться в непреодолимую преграду. И Олег торопился тронуться дальше.
Растолкал друзей. Танечка поднялась быстро, выглядела на удивление свежей. А вот Игорь пробуждался неохотно, через силу, зыркал вокруг воспалёнными глазами.
Костёр ещё тлел. Так что завтрак приготовили быстро.
Спустя полчаса двинулись к месту переправы, что приглядел Олег, разглядывая реку сверху. Дождь подутих. Лишь сеялся мелкой крупой. Разорвав тучи, проступило солнце, расцветило мрачную долину и принялось неистово выжигать всё под собой. Только что ёжились в непросохшей одежде, потряхивались от заползающих под воротник капель. А нынче, спасаясь от пекла, нахлобучили панамы.
– Ещё бы красные галстуки – и ни дать ни взять пионеры. – Тимашев вовсю острил, стараясь подбодрить других. А больше – самого себя. Нос его распух. Он непрерывно чихал и сморкался в большой клетчатый платок.
Через заболоченную поляну, перевалив лесистый холм, вышли на галечный берег реки.
Опасения Олега сбылись. После ночного ливня вода в реке поднялась и запенилась. И хоть дождь прекратился, но течение не унималось. К тому же с горных ледников каскадами обрушивались водопады.
То, что вчера сверху виделось ворчливыми безобидными ручейками, превратилось в бурливый ледяной поток, увлекающий палки, корни, выворачивающий мелкие речные камни, сметающий мосты. От деревянного моста, что наметил для перехода Бероев, остались лишь опоры. Брёвна унесло по течению. А поверх зацепившихся тощих жердей хлестала белая пена.
Непосредственный Игорь озадаченно присвистнул.
– Колдовское место эта долина, – не преминул заметить он. – Тропы прячутся, горы то возникают, то исчезают, повсюду болота, реки вообще без предупреждения пучатся и переползают с места на место. Не иначе как Мабука балует.
Мабука не Мабука, но стало ясно, что перейти реку играючи не получится.
К тому же пугал противоположный скалистый берег. С пологих, поросших бородатым кустарником плит в реку сползала наледь. Под палящим солнцем она растапливалась, будто жир на сковородке, и поверх льда всё обильней проступала талая вода.
И предстояло выискать то единственное место, где можно перебраться через поток, вылезти на наледь, а с неё – цепляясь за кустарник, вскарабкаться на крутизну.
В поисках брода двинулись вдоль течения. В преддверии нелёгкой переправы шли молча. Лишь беспрестанно отирали заливающий лица пот. Галька похрустывала под вибрамами.
Олег всё оттягивал решение. Вот-вот ещё, вот за поворотом! Но за поворотом выходило ещё хуже.
Танечка и Игорь не жаловались. Хотя уже тяжело дышали и оступались. Первым не выдержал Тимашев.
– Эй, Сусанин! Так и до Москвы-реки доведёшь. Даёшь брод! – озорно крикнул он. – С нами всё-таки дамка! Ухайдакаем девушку.
– За собой смотри, задохлик! – отозвалась Танечка. Она всё ещё была сердита на Тимашева за дерзкий поцелуй на перевале. Прерывистый голос, впрочем, выдал и её усталость.
– Привал! – объявил Бероев. Скинул рюкзак. – Ребята! Отодвиньтесь в тенёчек, чтоб не спечься. А я ещё прогуляюсь. Ноги разомну.
– Ноги он разомнёт, выпендрюжник! – добродушно проворчал Игорь. Впрочем, никто не спорил. После спуска и ночёвки в лесу в семнадцатилетнем Бероеве в самом деле признали вожака.
Олег прошёл вниз по течению ещё с километр. Река не становилась ýже, а русло Сакукана потихоньку уходило за поворот, отдаляясь от намеченного маршрута. Да и день начал клониться ко второй половине.
Олег остановился. Выбора не оставалось. Развернуться в другую сторону, против течения реки, – терять день. Это ещё если в верховье найдётся мелкий участок и солнце за это время не спалит их самих.
Когда вернулся, Игорь и Танечка сидели в теньке, скинув куртки. Игорь непрерывно чихал, уткнувшись лицом в носовой платок.
Танечка подошла к Олегу, озабоченно покачала головой:
– Уж третий платок меняет…
Игорь поднял воспалённые слезящиеся глаза.
– Переправу нашёл? – спросил он.
– Нашёл! Переправляемся здесь! – решился Олег.
На него посмотрели с испугом. Кажется, слишком долго смотрели в поток, вслушивались в его грозное рычание. К тому же, когда проходили лесом, срубить длинные шесты не догадались, а на галечном берегу растительности не было. Так что вместо шестов предстояло использовать всё те же самодельные альпенштоки.
– Ну что, ребята, дело, по-моему, нехитрое. – Бероев, бравируя, потёр ладони. – Воды, в сущности, по щиколотку. Раздеваемся до исподнего, – шутливым поклонцем он извинился перед Танечкой. – Штаны на шею. Обувь оставляем на ногах. Всё-таки понадёжней опора, чем босая ступня. В руки, для равновесия, – палочку-выручалочку, и – как в детстве – по камушкам, по камушкам!
Выстроились на гальке, нахохленные, напряжённые.
– Самое трудное на том берегу! – Олег решил переключить внимание с реальной опасности на отдалённую. – Как только выбираемся на наледь, тут же цепляемся за кусты и не мешкая карабкаемся наверх. Понятно?
– Понял, как не понять? – Игорь шмыгнул носом. – Как в войну. Кто доберётся до вражеского берега, карабкается наверх. Осталось всего ничего – добраться.
– Ребята! – Олег умоляюще оглядел друзей. – Назад всё равно пути нет.
– Да пошли же, наконец! Топчемся тут, канючим. – Танечка притворно рассердилась. Принялась взваливать на себя рюкзак. Олег отобрал. Повесил на свободное плечо. Через шею – «тозовку». Попрыгал.
– Я первый. Танечка за мной. Игорь замыкающий. Вам, Тимашев, поручается самое трудное – приглядывать за девушкой.
Бегающий взгляд Тимашева ему не понравился.
Вгляделся испытующе.
– Хватит в глазелки играть! За меня не боись! – лихо выкрикнул Игорь.
Но панику в глазах спрятать не сумел. Подметила его испуг и Танечка.
– А давайте пойдём с походной песней! Раз уж мы пионеры! – нашлась она. – Тимашев, само собой, запевала.
– Ну, если по просьбам трудящихся! – Игорь галантно поклонился. В свою очередь, надел рюкзак. Передразнивая Бероева, попрыгал, вихляя бёдрами. – Правда, у меня все пионерские песни повыветрились. Но что-нибудь вспомню! Веди нас, Сусанин.
Идея с песней Олегу понравилась. Умница Танечка придумала, чем отвлечь трусящего Тимашева. Да и самому не придётся лишний раз оборачиваться, чтоб убедиться, что за спиной всё в порядке.
– С Богом! – Бероев потряс альпенштоком и – шагнул в реку. Время колебаний кончилось.
– Боже, царя храни! – загремело сзади. Вспомнил-таки пионерскую песню, отрядный запевала!
Ледяная вода с силой хлестнула по ногам, едва не сбив. Олег поспешил упереться альпенштоком. Разгоняясь, пошёл. С каждым следующим шагом идти становилось трудней. И опасней. Дно углублялось. Вода, поначалу бившая по щиколоткам, исступлённо толкала в бёдра. На середине вовсе дошла до пояса. К тому же ступать приходилось не на мелкие камешки, а на округлые скользкие валуны.
Олег скосился на бурлящий поток. Если собьёт с ног, выбраться не получится. Тебя попросту поволочёт по дну меж камнями и корягами. Да ещё с двумя рюкзаками на плечах! «Тозовка» на шее и вовсе вместо булыжника. К тому же от холода начало сводить ноги. Олег понял, что с бродом не угадал. И завёл доверившихся друзей в гиблое место. Сзади всё ещё слышалось «Боже, царя храни!». Но совсем придушенное. Будто царя уже не сохранили. Бероев с силой упёрся палкой в дно. Обернулся к Танечке. Переход давался ей тяжело. Она преодолевала течение согнувшись, едва не ложась на воду. Поймав взгляд Бероева, слабо улыбнулась.
– Палкой сильнее упирайся! – крикнул Олег. Танечка успокоительно кивнула. В свою очередь, с беспокойством оглянулась на отставшего акына.
Бероев продолжил шаг за шагом продвигаться к цели. «Палка – нога, палка – нога!» – бормотал он, выискивая опору и стараясь не отвлекаться ни на что другое. Добравшись до наледи, рывком выбросился на мокрый лёд. Скинул рюкзаки, «тозовку». Поспешил на помощь Танечке. Вытащил следом. Кое-как стянул через голову промокшую насквозь штормовку. Глянул на синюшные ноги. На близкий берег, где сейчас разведут костёр. В предвкушении тепла аж зажмурился.
Истошный Танечкин крик вернул его к действительности. Игорь Тимашев стоял, покачиваясь, на стремнине. Выпавший альпеншток уплывал по течению.
– Унесёт же дурака! – Танечка ринулась назад, к реке. Олег успел перехватить. Отшвырнул оголтелую девчонку к берегу. Подхватив палку, съехал назад в воду. Зашагал к Тимашеву.
– Не смотри вниз, Игорёк! – услышал он Танечкин голосок.
– Не смотри вниз! – подхватил Бероев. – Упрись ногами и – только вверх. В небо глазами упрись! Я уже рядом! Я рядом!.. – повторял он каждую секунду.
– Держись! Он уже рядом! – вторила с берега Танечка.
Тимашев с закрытыми глазами продолжал раскачиваться. Казалось, он впал в транс. Не открывая глаз, принялся валиться грудью на поток.
– Стоять! – заорал Бероев. Не доставая рукой, хлестнул по груди палкой. Он успел. От боли Игорь опамятовался. Выпрямился. Поймал конец палки.
– Крепче! – потребовал Олег. – Держим с двух сторон и идём синхронно, на раз-два. Как танцуем. Тронулись! – Он шагнул назад.
Держась за одну палку, они принялись придвигаться к наледи, по которой металась Танечка.
– Раз-два! Левой-правой! Левой-правой! – пятясь задом, повторял, как заклинание, Олег. Так задом и наткнулся на наледь. Кое-как выволок из реки Тимашева. Выполз следом. Игорь как рухнул, так и лежал, раскинувшись, в ледяной ванне. Танечка, причитая, сдирала с него одежду.
Олег подтащил намокшие, погрузневшие рюкзаки к расщелине.
– Надо быстрей выбираться на берег! Вставай же! – Он потряс клацающего зубами Тимашева. Приподнял. Тот вновь осел.
– Пацан! Не учи жить, – запротестовал он. – Тем более тех, которые, считай, на том свете побывали. Я буквально минуточку-другую полежу.
– Может, и впрямь пусть полежит? – вступилась Танечка. – Он же совсем обессилел.
– Нельзя! – жёстко отрубил Олег. – Гремучая смесь! Прямой путь к воспалению лёгких.
Одним движением он закольцевал палящее солнце на небе и талый лёд под ногами.
Вдвоём они подхватили Игоря под мышки, проволокли до расщелины. Едва отпустили, тот вновь принялся оседать.
– Принеси его рюкзак! – приказал Олег Танечке. Дождался, когда та отойдет. Хлестанул Тимашева палкой по спине. Тот встрепенулся, зыркнул непонимающими глазами.
– Ползи наверх! – прошипел Бероев. – Хочешь припозориться перед девчонкой? Чтоб она тебя на себе тащила?! Ты меня услышал или ещё раз перетянуть?!
Услышал – нет ли, но Игорь принялся карабкаться, хватаясь за кустики в расщелинах. Снизу его подталкивал Бероев. Скользя и упираясь, выползли на поляну. Олег спустился за Танечкой. Вместе подняли наверх рюкзаки.
Тимашев лежал неподвижно на влажной золотисто-зелёной траве. Мелко подрагивал, поджав к животу синюшные ноги.
– Танюша, костёр! – прохрипел Олег.
Сам поднялся наконец в полный рост. Разминая затёкшие ноги, прошёлся по лугу. Всмотрелся в бурлящий внизу поток. И – запунцовел от стыда.
С высокого берега был виден изгиб Сакукана и переброшенный через него хорошо сохранившийся мосток. Тот самый изгиб, до которого Бероев не дошёл каких-то двести метров. Двести метров, из-за которых едва не погубил доверившихся ему людей.
Оставалось надеяться, что Танечке не придёт в голову посмотреть в ту же сторону, а значит, позор его не станет явным.
Впрочем, Танечке было не до любования местностью. К возвращению Бероева спорая девчонка уже и костёр разожгла, и чайник вскипятила. На рогатках развесила одежду на просушку. Полуголый Тимашев в надвинутой на глаза панаме ссутулился над огнём, сжимая обеими руками дымящуюся металлическую кружку.
При виде Бероева кивнул на брошенный подле альпеншток.
– Палка, палка-выручалка, превращайся в побивалку!
Он подмигнул.
– Ништяк, ребята! На самом деле у меня с детства страх воды. Нянька однажды чуть не утопила. Зато насчёт остального всё нормалёк. Ещё и вас донесу.
Вскочил, подхватил на руки взвизгнувшую Танечку. Вместе с ношей свалился на траву.
– Вот только малёк оклемаюсь! И донесу, – пообещал он новым, сипатым голосом. Озноб его усилился. Прикрыв глаза, вновь повалился на лапник и принялся мелко кашлять.
– Похоже, окоченел? – подметил Олег.
Танечка дотронулась до лба Тимашева. Посмурнела.
– Надо идти. Чем раньше дойдём до ночлега, тем лучше.
Олег приложил к глазам бинокль в поисках намеченного маршрута. Увы! То, что как на ладони различалось с верховьев Кодара, здесь, в долине, терялось в дымке.
С досадой протёр глаза:
– Ну как разглядеть дорогу в глухой тайге?! Сплошная зелень.
– Ищи ЛЭП, – подсказал Игорь.
– ЛЭП?!
– Конечно. Линия электропередачи. Наверняка должна быть. А тянуть её через долину иначе чем к руднику не было смысла. И если разглядишь, то и дорога где-то рядом.
Олег вновь вскинул бинокль. Теперь он принял выше, будто задался целью взглядом пробурить таёжную хвою. И пробурил-таки. Среди волнующихся верхушек разглядел неподвижные поперечные балки.
– Игорёшка, умница, – нашёл! – воскликнул он, радостный. – Есть маяк!
Двинулись дальше. Теперь приняли направление на ЛЭП. Держась вдоль реки, принялись забирать к Мраморному ущелью. И Олег, и Танечка с беспокойством поглядывали на Тимашева. Игорь заметно слабел. То и дело сбивался с шага. Танечка, замкнувшая колонну, как и в походе, держалась поблизости.
Когда среди сосен наткнулись на бревенчатую лежнёвку, приободрились: стало ясно, что направление задано правильно. Лежнёвка, правда, сильно подгнила. Ноги то и дело проваливались в труху. А глубже, в чаще, идти по ней стало вовсе невозможно – сквозь гнилые брёвна проросли молодые осинки. И на месте дороги весело колосился осиновый лесок. Пришлось идти параллельно, по валежнику. Но она была! Дорога, проложенная людьми.
Остановились на короткий привал. Развели костёр. Танечка быстро разогрела говяжью тушёнку, индийский чай с подушечками вприкуску. От горячего питья больной приободрился, даже первым поднялся на ноги.
Лежнёвка меж тем перешла в широкую грунтовую дорогу, прежде накатанную, а ныне бугристую, в ямах. На обочинах густо росли грибы. Широченные, будто разноцветные дамские шляпки. Танечка нагнулась, изумлённая. Сорвала один.
– Смотрите, мальчишки, это ж подосиновик! Кто-нибудь такие огромные видел? Вот вам и ужин. Гоните котелок.
Она передала гриб Игорю. Бросилась собирать другие.
Тот размял. Принюхался. Взвесил на ладони.
– Чересчур большие!
– Думаешь, радиация? – догадался Олег.
– Очень похоже! – Игорь провёл ладонью по лопухам вдоль дороги. Огромным, будто пальмовые листья. С крупной, в добрую верёвку шириной, прожилкой.
Задрав голову, охлопал стволы осинника.
– Должно быть, именно по этой дороге вывозили урановую руду, – констатировал он. – Пыль разлеталась, фонила. Вот результат.
Танечка нервно бросила грибы на землю. Принялась вытирать руки о лопухи.
– Поздно! – Игорь трагически насупился. – Рентген по триста успели схватить. Так что путь наш до ближайшего погоста, – протянул он заунывно.
Не выдержав вида вытянувшегося девичьего личика, подмигнул:
– Лет через пятьдесят – шестьдесят. На самом деле радиация за эти годы выветрилась.
Ловко уклонился от пинка. Что-то заметил в тенистой, недоступной солнцу чаще. Сбросив рюкзак, подполз к нерастаявшему сугробу. Выбрался с красными губами и ломтём снега в руках. Поднёс его с поклонцем Танечке. Та вскрикнула от восторга – в снегу пунцовела вмерзшая брусничная веточка. Танечка жадно схватила самую крупную ягоду. Увы! Ягода растеклась в её руках.
– Уже пытался! Не получится. – Игорь показал на собственные перепачканные руки. – Только губами.
Танечка склонилась. Потянула губами.
– Ой, какая сладость! Олежка, это ж сладость! – промурлыкала она и принялась «клевать» из рук счастливого Тимашева. Распрямилась с багровым ртом. Благодарно улыбнулась Игорю. – Умеешь удивить! По возвращении в экспедицию отметишь себе в дневнике благодарность.
– А прямо сейчас? – Расшалившийся Игорь подставил губы.
– Что ж. Заслужил дружеский поцелуй, – согласилась Танечка. К разочарованию Игоря, чмокнула его в лобик. Тут же потянула с земли рюкзак: – Тронулись дальше!..
– Он же весь горячка! Хорошо, если не под сорок, – шепнула она Бероеву.
Вышли на следующее нагорье. Вновь открылся Средний Сакукан. Бурлящий, разливающийся озерцами, множащийся ручейками, ухающий водопадами. А по ходу движения выглянула опора ЛЭП. Радостное ощущение простора поселилось в Олеге. И хоть дорога опять пошла в гору, а под ногами хлюпала жижа, ноги сами собой прибавили шагу.
– Олег! – окликнула Танечка. Отставший Тимашев ковылял, опираясь на альпеншток, как на клюку. Короткая вспышка энергии давно миновала.
– Привал! – объявил Бероев. Игорь опустился на тропу как был – с рюкзаком.
– Ну, как ты? – Танечка ощупала его лоб.
Игорь посмотрел воспалёнными глазами, поднял вверх большой палец. Надсадно закашлялся.
Танечка подошла к Олегу.
– А вдруг это пневмония? – прошептала она. – У нас же лекарств, считай, нет! Разве что бинт да йод.
Губки её испуганно задрожали.
– Пневмония не пневмония! Не гадаем! – с нарочитой грубостью оборвал Бероев, по правде, сам растерянный. – Как говорит твой Челягин, делай что должно – и будь что будет!
– Мой ли?! – зло протянула Танечка. Насупилась. – Надо до ночи дойти до лагеря.
– Если двигаться на Чару коротким путём, лагерь остаётся в стороне, – напомнил Олег.
– Только на лагерь! Что бы ни было, среди жилья шансов выжить всегда больше.
Готовая настаивать, исподлобья глянула на Бероева.
Спорить Олег не стал. Стянул с Игоря рюкзак, водрузил себе на левое плечо.
– Мне так даже удобней идти. Устойчивости добавляет, – пошутил он.
Танечка благодарно кивнула. Потрепала Игоря.
– Идти-то можешь, горе луковое?
– А то! Мы пскопские! – Игорь встрепенулся орлом. Вскочил. Зашёлся в кашле. И – будто сдулся. Опираясь на альпеншток, побрёл следом. То ли не заметив, то ли сделав вид, что не заметил исчезновения рюкзака. Танечка, страхуя, шла позади. Прокладывающий маршрут Бероев мог не оглядываться. О том, что никто не отстал, он знал по хриплому лаю за спиной.
К вечеру, поднявшись на очередной холм, Бероев увидел перед собой лагерную зону и за ней, в предгорье, – урановый рудник.
В спину ткнулись Танечка и Игорь. Она уж давно тянула его за руку, как мать обессилевшего ребёнка.
– Неужто дошли? – обрадовалась Танечка. Всмотрелась. – Кажется, дошли, – другим, упавшим голосом констатировала она.
Жилого духа внизу не было и в помине. По периметру, теряясь в тумане, тянулся высоченный, из кольев забор, обмотанный рядами колючей проволоки. Внутри территории над длинными ветхими бараками с просевшими и обвалившимися крышами высились вышки охраны со сгнившими лестницами. И, как мечталось Челягину, – с распахнутыми настежь металлическими воротами.
С проржавелой табличкой «Борский исправительно-трудовой лагерь».
И вышки, и бараки снаружи заросли сорняками. Густая растительность интенсивно пёрла вверх, грозя со временем вовсе поглотить следы человека. В бараках добралась уже до пустых окон.
Зато животные, похоже, вовсю обживали оставленную территорию. Земля была изрыта копытами и обильно унавожена помётом. На глазах у путешественников из ворот неспешно вышел изюбр, скосился на людей, постоял задумчиво и степенно удалился в сторону лесного массива.
– Надо же, совсем непуганый, – хихикнул Игорь. – Констатируем: жилое помещение переведено в разряд нежилых.
Фраза оказалась неподъёмно длинной для него. От усилия заново зашёлся в кашле.
Танечка нахмурилась.
– Жилые – нежилые. Выбирать не из чего. Хоть какая-то крыша над головой. Поторопимся, пока не стемнело.
Когда спустились вниз, оказалось, что чугунные створки вывернуты из пазов, будто их снесли тараном. В нос шибануло запахом гнили.
У забора застыл на вечной стоянке проржавелый ЗИС с прицепом. Со спущенными колёсами. Капот поднимать не пришлось. Его не было. Не было и мотора. Зато в прицепе проросла и колосилась карликовая берёзка.
Разместились в проходной. Из всех лагерных построек она единственная сохранилась. Целые двери, даже стёкла на окнах, нары в два этажа. К тому же под нарами обнаружили несколько прелых матрасов. А главное – целая, исправная печка.
– Царские хоромы, – оценил Игорь. Опустился на нары.
Танечка тотчас кинулась растапливать печь, распаковывать продукты.
Олег с удивлением припомнил, что со времени последней ночёвки, когда занемог Игорь, Танечка, кажется, вовсе не присела. Будто перестала уставать.
Бероев вызвался обойти лагерь:
– Поищу медсанчасть. Вдруг что-нибудь из лекарств сохранилось!
Ничего, конечно, не сохранилось, кроме фанерной полустёртой таблички «Медчасть Борского ИТЛ» да истлевшей подшивки «Правды» за пятьдесят первый год. Да Олег и не рассчитывал на удачу. Хотел, пользуясь случаем, раз уж вынесло их к руднику, определиться с будущим фильмом.
С фотоаппаратом он обходил территорию, всматривался, стараясь мысленно воспроизвести прежнюю, лагерную жизнь. Пытался понять, почему вдруг закрыли только-только разработанное месторождение, как и куда вывозили заключённых, прежде чем освободить.
Увлечённый поисками следов, Олег незаметно пересёк территорию лагеря и всё так же – носом в землю – по дороге, по которой водили на работы заключённых, принялся подниматься к рудниковой горе, в которую, казалось, маршрут упирается. Но оказалось, что дорога, не дойдя до горы, заползает вверх по насыпи и обрывается. Вскарабкавшись, Олег увидел ярящийся далеко внизу Средний Сакукан. А путь меж зоной и рудником был соединён высоким деревянным мостом. Ныне обветшалый, с покосившейся опорой, обрушенными частично перилами, выглядел он жутковато. Казалось, гнилые доски только и ждут безумца, вместе с которым можно будет окончательно рухнуть в бездну. Дождались! Олег, решаясь, попружинил, проверяя мост на прочность. Балансируя, перешёл на другую сторону.
По каменистой дороге поднялся до входа в пробитое в горе ущелье. Перед ним был Кодарский урановый рудник. Мрачный, недоступный ни солнцу, ни луне. Преодолевая невольный озноб, вошёл внутрь. При тусклом свете фонарика разглядел замусоренные, креплённые брёвнами штольни с рельсами, теряющимися в глубине.
Олег решился пройти по штольне. Но чем дальше, тем сильней сгущалась тьма. Он продвигался, касаясь ладонью липкой, осклизлой стены. Но когда перестал различать собственную руку, повернул назад. Всё равно снимать здесь без электроподсветки нечего было и думать.
Вернулся к входу. Глубоко задышал. После спёртого затхлого запаха штольни свежий горный воздух – будто кислородная ванна. Олег представил ощущения несчастных, не имеющих возможности выйти наружу по своему желанию, а вынужденных горбатиться в глубоких норах до гробовой доски. Его невольно передёрнуло.
«Ну, всё-таки не до гробовой, раз их куда-то вывезли и освободили», – успокоил он сам себя.
Хоженым путём Олег возвратился на лагерную территорию. Как раз из-за туч выглянуло вечернее солнце. И Олег увидел то, чего не заметил при туманном, сеющем дожде. Из стен барака, мимо которого проходил, мелким ситом били солнечные лучи. Глаза его расширились от изумления. Он подошёл в упор к брёвнам. Не веря себе, принялся ощупывать. Сомнений не оставалось – барачные стены были испещрены пулями.
В Бероеве пробудился следопыт. Неопытный ещё. Но внимательный, дотошный. Опустившись на колени, он принялся раздвигать заросли чертополоха и лопухов. Водил ладонями по земле, стараясь не пропустить ни сантиметра. И обнаружил-таки, что искал, – несколько автоматных гильз.
Олег зашёл внутрь барака. Теперь уже иначе, тщательно, осмотрел пол, стены, нары. В стенах обнаружил и выковырял несколько пуль. Стреляли, получается, и изнутри, и снаружи. И судя по отверстиям в стенах, стреляли густо. Здесь шёл бой.
Озадаченный, осел на нары. Но как ни теребил нос, никак не получалось взять в толк, что за бой мог быть в охраняемой зоне, посреди Забайкалья.
Друзьям он решил пока ничего не рассказывать. Да им было не до того. Игорь лежал, свернувшись калачиком. Танечка отпаивала его брусничным настоем.
Олег запланировал наутро заново пройти по штольне. Если бой шёл в лагере, он мог идти и на руднике.
Но ночью Игорю стало хуже. Кашель усилился. Начался озноб. Накрыли всем, что раздобыли. Но это не спасало. Танечка то и дело меняла повязки на лбу и теле. Клала влажные, вскоре снимала – сухие и горячие. Наконец попросту разделась до трусиков и подлегла сама – согревать телом. Лишь под утро больной затих.
С рассветом Танечка поднялась одновременно с Бероевым. Припухшая, с больными глазами. И будто ощутив её уход, вновь захлебнулся в лающем кашле Игорь. Казалось, он выплёвывает куски лёгкого.
Слушать это было невозможно. Игорь сейчас напоминал Олегу движок, кое-как, с перебоями, стучащий. Временами глохнущий. Кажется, вот-вот заглохнет вовсе. И не было у них инструментов, чтоб перебрать, запустить его заново.
– Это воспаление лёгких, – произнесла Танечка. – Наверняка двустороннее! И я ничего не могу.
Она заплакала. Можно подумать, с односторонним она бы справилась.
Танечка ухватила Бероева за пуговицу штормовки, подёргала.
– Найди короткую дорогу на Чару, Олежка! – взмолилась она. – Ты ж запомнил направление?
Олег кивнул. Взял «тозовку».
– А может, на людей повезёт наткнуться. Тогда помощь…
Дорогу на Чару Олег вычислил быстро. Вдоль ЛЭП, по холмам. Вскарабкался на широченный скалистый холм. Приложил к глазам бинокль. Сбоку, разливаясь ручьями, протоками, озерцами, бежал весёлый Сакукан. А впереди гряда холмов. И меж ними, от одного к другому, бежала полоска, далеко-далеко вдали нырявшая в густой таёжный массив. Где-то за этим лесом прятались Чарские пески, а там и Чара недалеко.
Олег присел на валун – в полной растерянности. Он определил маршрут, но что пользы? Получилось, что узнать дорогу на Чару – всё равно что вычислить скрытую от глаза звезду. Ты узнал, что она существует. Великое, допустим, открытие! Только никогда не доберёшься. Чара для них сейчас так же недостижима. В их ситуации – без оленей, с тяжелобольным на руках – шансов добраться до цели вовремя как раз что до той звезды. Рвануть одному за помощью? Как ни крути, в два конца – неделя. Живым не застанешь.
«А как сказать Танечке?» При воспоминании о полных надежды её глазенках, которые потускнеют, когда он вернётся ни с чем, Олег вовсе струхнул. Она-то в него верит! Нашла кому довериться, дура!
Раздался свист. Меж камней, над осыпью, стоял сурок-черношапочник. Тут же по распадку понёсся многоголосый свист – сторожевики били тревогу. Бероев потянул с плеча «тозовку» – хотя бы мяса принесёт. Всё-таки не с пустыми руками вернётся. Ощупывая ногами осыпь, пошёл на сурка. Как и следовало ожидать, зверёк тотчас юркнул меж камней. Олег, узнавший от Эдика сурочьи повадки, не огорчился. Метрах в пятнадцати остановился, взял камни на прицел. Сурок-сторожевик обязательно высунется вновь, чтоб протрубить «отбой тревоги».
Показалась мордочка. Стрельнула глазками. Олег нажал на спуск. Попал. Но если не везёт, то не везёт во всём. От попадания пулей тело сурка подбросило и покатило вниз по склону. Раздосадованный Олег кинулся поймать. Осыпь под ногами тронулась, и самого Бероева, разгоняя, потащило на животе вниз, вдоль скалы, к обрыву, под которым далеко внизу бежал каменистый ручей.
Стараясь замедлить движение, Бероев широко раздвинул ноги, ухватил за дуло и приклад «тозовку», используя её вместо тормоза. Выискивая опору, глянул вниз. Ниже, возле скалы, пророс густой, колючий кустарник. Кустарник не спасёт, до него не дотянуться. Зато метрах в двух от него торчал могучий, изогнувшийся крючком корень. Это был шанс.
Олег изловчился. Проезжая мимо, изогнулся и рывком накинул на корень ружейный ремень. Раздался страшный треск. «Тозовка» вместе с обломанным куском корня полетели вниз. Зато сам Олег успел ухватиться за оставшийся в земле «клык». Полежал, давая возможность осыпи успокоиться.
Опасность миновала. Впритирку со скалой шла узенькая твёрдая тропинка. По ней можно без усилия подняться назад, на кручу.
Глянул благодарно на спасшие его заросли. Сквозь них струился свет. Олег не поверил глазам. Осторожно сдвинулся на метр. Свет пропал. Отполз на прежнее место. Вновь появился. Сомнений не было. Внутри глухого кустарника, притулившегося к сумрачной гранитной скале, вопреки всем законам физики, струился мягкий свет. Что ещё за неопалимая купина?
Замотав ладони штормовкой, Олег раздвинул колючие ветки. В глаза полыхнуло. В скале оказалась расщелина в рост и в ширину человека. Судя по яркому свету – сквозная.
Бероев втиснулся внутрь. Осторожно, шаг за шагом двинулся по тоннелю. Местами прижимаясь спиной к одной стене, а грудью – к другой. Рискуя застрять, протискивался, отвернув голову набок. Тропка вела под уклон. В конце концов выбрался наружу – уже у подножия горы с другой стороны.
Осмотрелся. Перед ним расстилалась уютная долина. Вся в озерцах и извилистых ручьях. Поражало разноцветье красок. Багульник, отцветший и пожухлый по всему Кодару, здесь цвёл ярким цветом, по соседству с розовым иван-чаем.
Да и погода резко переменилась. Только что сыпал мелкий кодарский дождь. И вдруг отчего-то пропал.
Олег поднял голову. Скалы нависли над долиной, будто тентом защищая её от непогоды. «Пожалуй, её и с вертолёта не разглядишь», – прикинул Бероев. Он оказался в скрытом от внешнего глаза горном кармане – со своим микроклиматом.
Бероев отправился в обход долины, стараясь двигаться по периметру. Полянки и чёрно-зелёные озерца перемежались с берёзовыми и лиственничными массивами. Вода и в озерцах, и в ручьях была жгучей, кое-где айсбергами плавали льдины. Несомненно, ледниковая. Чтобы убедиться, приложил руку к скале. Она оказалась потной от неслышно стекающей стылой воды.
Олег заметил непонятный звериный след. Чтобы проследить, шагнул с тропинки, переступил корень сосны. В следующее мгновение что-то дёрнуло его за лодыжку, опрокинуло на землю. Пытаясь вырваться, Бероев перекатился на спину. Но это «что-то» ухватило его крепко. И это был не зверь. Олег ещё пару раз дёрнулся, не понимая, что с ним случилось. Заставил себя успокоиться. Сел, оглядел ногу. На ней оказалась металлическая петля. Петля на пушного зверя! Кое-как выпутался. Вскочил.
– Э-ге-ге! – закричал он. – Э-ге-ге! – повторил уже во всю глотку. Вряд ли кто ещё так радовался, попав в ловушку.
Ответа не было. Но здесь обитал человек.
Приободрённый Бероев заново пустился на поиски. Теперь он искал следы людей и обшаривал долину целенаправленно. И впрямь в лесу обнаружил несколько капканов. Удачно обошёл яму-ловушку, вырытую недавно. Краем сознания отметил, что раз ловушка, значит поблизости обитает опасный зверь. А он даже без «тозовки». Впрочем, времени испугаться не было. Радость от близости человека переполняла его. Олег лишь сломил палку поухватистей и продолжил розыски.
Двинулся вдоль устья ручья. Сквозь шум воды послышалось рычание. На противоположном бережку – на дистанции хорошего прыжка – его разглядывала изготовившаяся к схватке росомаха.
Бероев струхнул. Росомаха – зверь серьёзный.
– Р-р-р-р! – ощерилась росомаха.
– Р-р-р-р! – оскалился Бероев. Потряс угрожающе палкой.
Росомаха озадаченно притихла. Рыкнула для острастки, повернулась и исчезла в лесном массиве. Видно, решила не связываться с придурком. На сей раз пронесло!
За очередным изгибом ручья Олегу повезло так, как он и не рассчитывал. Сначала наткнулся на инструменты старателя. Рассмотрел. К днищу промывочного таза прилипло несколько золотых крупинок. Чуть в стороне, возле кустов, стоял самодельный дощатый навес. Под ним обнаружилась заваленная крупными камнями крышка наподобие тех, которыми «томят» огурцовые и капустные бочки. Олег снял камни, выдернул из земли крышку. Открылась тёмная яма, околоченная изнутри. Просунув руку, ощутил кожу. Вытянул наружу. Это оказался наполненный наполовину мешок из лосиной кожи. Развязал шнуровку, заглянул. И хоть догадывался, что сейчас увидит, сердце колыхнулось. Мешок был наполовину заполнен желтоватым песком. Желая убедиться, запустил руку, оглядел. Рука покрылась позолотой. Завязал мешок, взвесил, вернул на место. Осматривать остальные мешки даже не стал. И так ясно, что наткнулся на схрон кладоискателя. Заново закрыл и завалил лаз. Обмыл «золотую ручку» в ручье.
Каждая находка Бероева не столько давала ответы, сколько рождала новые вопросы. Укрытие явно было не от человека – от зверя. Человека таинственный незнакомец не боялся вовсе. Понятно почему – он уверен, что чужим сюда хода нет.
Но и жилья в долине не оказалось. То есть старатель приходит в долину как на работу и, закончив, вновь покидает. Вахтовый метод. Но откуда же тогда он приходит?
Олег вновь огляделся. Кажется, долина закупорена со всех сторон. Через расщелину, через которую попал сюда он сам? Тогда были бы свежие следы.
Осталось единственное неосмотренное место – берёзовая роща на противоположном от расщелины крае долины. Олег зашагал к ней. По мере приближения в ноздри всё сильней ударял запах тины. Он раздвинул кусты у подножия берёз и отшатнулся: перед ним булькала и чавкала непролазная топь.
Назад, в лагерь, Олег вернулся к ночи.
Ещё не дойдя до ворот, различил слабые прерывистые стоны.
Склонившаяся у печи Танечка порывисто оглянулась на звук. Олег показал тушку подобранного сурка, бросил у печки.
Танечка невнимательно кивнула. Губы на припухлом личике задрожали.
– Он бредит! – сообщила она безысходно.
Игорь, пылающий жаром, раскинулся на матрасе, длинные сальные волосы разметались по подушке. Танечка протёрла сухие горячечные губы, положила на лоб влажную повязку. Влага будто вернула больному сознание. Игорь порывисто ухватил её за руку.
– Любишка! – Он сжал Танечкину ладонь, прижался щекой.
– Надо же – любишка. – Танечка растрогалась. – И чего только не напихано в нашем подсознании. Московский аспирант-выпендрюжник. И вдруг древнерусское словцо! …Знаешь, как его жалко? Пыжится, изображает из себя. А в сущности – беззащитный.
Она присела на краешек нар, по-бабьи, не похоже на себя раздвинула ноги.
– На Чару не пошёл?
– Да там… – Олег жестом изобразил гористость дороги и её бесконечность.
– Да, бесполезно, – согласилась Танечка. – Я сама, как ты ушёл, сообразила. Как ни беги, счёт-то на часы. Дотянет ли вообще до утра?
Видеть её слезящиеся глаза было невозможно.
– Танюш. Я дорогу к человеческому жилью отыскал. По моим прикидкам, отсюда несколько километров.
– Жильё?! – Танечка встрепенулась. Жильё – это люди, транспорт, лекарства, наконец. Это – надежда.
– Несколько километров – это не пятьдесят. Несколько мы как-нибудь его дотащим…
Она бросилась собираться.
– Там болото. Топь! – остановил её Бероев. Танечка осела. – Правда, есть вешки. Немного прошёл по ним. Но темнело. Пришлось вернуться.
– Но ведь по вешкам можно, правда?! – Она непрерывно теряла и обретала надежду.
Олег с сомнением повел головой – больной вновь начал бредить. Да и вспоминать о пережитом страхе не хотелось. А уж повторять заново! Брр! Его передёрнуло.
– А я супчика пока сварганю. Мясного. С наваром. Говорят, очень помогает! – заискивающе пообещала Танечка. – Подкрепимся на дорожку… В конце концов, другого варианта у нас нет! – рассердилась она.
К ночи бред прекратился. А к рассвету и кашель поутих. Игорь, с его слов, и впрямь почувствовал себя лучше. Объявил, что готов хоть до Ла-Манша. Может, и впрямь бульон помог.
Танечка сразу приободрилась, засобиралась. Запорхала. И хоть план их выглядел совершенным безумием, сил отговаривать её Бероев в себе не нашёл.
Вышли, едва забрезжило. С одним рюкзачком на всех. Всё лишнее бросили в проходной.
Больного, укутанного, обмотанного женским пуховиком, вела Танечка. Вялый Игорь старался чем мог помогать друзьям. Он плохо сознавал, куда и зачем идут. Но всё-таки хотя бы ступал сам. Лишь по временам сгибался в приступах кашля.
Прокладывающий путь Олег слушал нежный Танечкин щебет. Она беспрестанно нашёптывала что-то успокоительное. Что, видимо, не давало больному забыться.
Танечка сама находилась в прострации. Всё-таки вторые сутки без сна. Но, задавшись целью во что бы то ни стало спасти Игоря, она передоверилась Олегу и вовсе ни на что не отвлекалась. Просто автоматически передвигалась след в след. Не обратила внимания ни на диковинную расщелину, в которую пришлось протискиваться, ни на чудную долину.
Лишь когда упёрлись в болото, Танечка будто вернулась к действительности.
Вид трясины наполнил её ужасом. Смерть, издалека умозрительная и потому не слишком пугающая, вблизи булькала, чавкала, зазывала.
Она затравленно глянула на Бероева.
– Ведь это по вешкам, правда?
Олег отмалчивался.
– Ты ж говорил, что ходил? – повторила Танечка. – Значит, и втроём можно. Если один за другим – по следам. Ведь так?
– Надо возвращаться, – выдавил Олег. Он уже осознал безнадёжность собственной затеи. Шансов протащить через трясину обессилевшего, кое-как ковыляющего человека и не погибнуть вместе с ним было ничтожно мало.
Глаза Танечки сделались больными – за их спинами принялся лаять, переломившись, Игорь. Должно быть, болотные испарения проникли внутрь.
Танечка решилась.
– Спасибо, Олег. Ты всё, что можно, сделал. Дальше сама его поведу!
– Да ты!.. – выкрикнул Олег. – Соображай хоть чуть-чуть, дура! Тут здоровым пройти – шансов ноль целых фиг десятых. А он ноги не волочит. Ты что, хочешь за компанию в трясину уйти?
Он схватил её за плечи, тряхнул. Танечка отвела упрямые глаза.
Олег с силой оттолкнул её.
– Дурында упёртая! Чёрт с тобой, попробую сначала сам пройти.
Танечка подбежала, прижалась.
– Да что там? – буркнул Олег. – Разжигай костёр, ставь чайник, отпаивай своего отваром.
Подобрал вымазанный шест, брошенный накануне.
– Олежек! – пробормотала Танечка. Заново припала к нему, поцеловала в губы. – Прости меня, Олежек! Если можешь, прости… Я за тебя молиться буду, – пообещала она. Как недавно – Челягин.
Бероев хмыкнул:
– Ты хоть одну молитву знаешь?
– Откуда? Просто буду.
Боясь утратить решимость, Олег вошёл в болото. Комсомолка Танечка перекрестила его со спины.
Олег переступал с кочки на кочку, от вешки к вешке. Отыскивая взглядом очередную, застыл в растерянности. И – взмок. Вешек впереди больше не было. Он стоял, боясь переступить, на узенькой полоске земли. Вокруг булькала и предвкушающе чавкала ненасытная трясина.
Ближайший ориентир – мелкий кустарник, за который, в случае чего, можно ухватиться. Но и до него оставалось десяток метров.
Беспомощно оглянулся на пройденный путь. Вернуться и воткнуться в страдающие Танечкины глаза – об этом он не позволял себе даже помыслить.
Постарался взять себя в руки. Лучшее средство сбить панику – начать рассуждать. Почему проложенные через топь вешки вдруг обрываются? Должно быть, тот, кто их поставил, боялся, что дорогой воспользуется кто-то чужой – с той стороны, куда добирался Олег. Но это значило и другое: для самого таинственного незнакомца оставшийся путь представлялся настолько лёгким, что завязнуть он уже не боялся. Скорее всего, трясина заканчивается как раз за кустарником.
Олег принялся тыкать шестом, выискивая твёрдую почву. Показалось, что нащупал. Осторожно ступил и – едва успел выдернуть ногу из хляби.
Успокаиваясь, присел на корточки. Наломал камыша. Принял чуть левей. Потыркал. Решившись, ступил. На этот раз – удачно. Воткнул камышину.
«Главное, не гнать. Гибнут на спуске», – напоминал он себе. Шаг за шагом, рискуя, подобрался к кустарнику на расстояние полутора метров. Не в силах больше тянуть, оттолкнулся и запрыгнул сверху. Перекатился.
Болото кончилось. От кустарника вверх поднималась травянистая дорожка. Тучная, полная влаги. Но твёрдая. Какое же это, оказывается, счастье – твердь под ногами.
Олег взбежал на пригорок. Перед ним открылась широченная зелёная опушка, окаймлённая со всех сторон густой тайгой. А на самой опушке стоял окружённый высоким частоколом крепкий сруб. Заимка! Он вышел к людям. Он сделал это! Не в силах сдержаться, закричал во всё горло. Торжествующе и призывно. Раз, другой. Ответа на свои крики не услышал. Хозяева, видно, ушли в тайгу. Но они были. И значит, вернутся.
Преодолевая отвращение, Олег вновь шагнул в болото.
Игорь спал, свернувшись калачиком у костра. Танечка сидела подле и слушала однообразные звуки болота: чмоканье трясины, кваканье лягушек, стрекотание сверчков, крик выпи. Сначала вслушивалась в них жадно, нетерпеливо, потом – с тупым безразличием. Она потеряла надежду.
Когда к привычным звукам примешался треск сучьев, встрепенулась. Боясь поверить, бросилась к берёзам и столкнулась с вернувшимся Бероевым. Перемазанным, покоцанным. Обхватила и принялась жарко целовать – в глаза, губы, обросшие щёки.
– Спасибо! Спасибо! – несвязно бормотала она. – Как же тебе спасибо!
Она не договаривала, но он понял. Пославшая его на смерть благодарила за то, что остался жив и избавил её от покаяния на годы вперёд.
– Ну, будет тебе, Танька. – Растроганный Олег кое-как освободился. – За болотом жилой дом. Это тепло. Люди. Туда надо идти.
Танечка кивнула. Кинулась собирать пожитки. Олег придержал.
– Ничего лишнего. Необходимое найдём в доме. Когда дойдём.
Он не сказал: «Если дойдём». Но Танечка понятливо кивнула.
– Ты не бойся за меня. Я вообще-то храбрая, – как могла успокоила она Бероева.
От страха её колотило.
Перед выходом выпили горячего чая. Напоили отваром полубесчувственного Игоря.
– Как ты? – Олег слегка потормошил больного.
– Даже не надейся, – услышал в ответ. Разогнулся, чуть успокоенный. Хотя бы в сознании.
Наконец вышли, с позволения сказать, на маршрут.
Впереди, перекинув через шею руку Тимашева, шёл Бероев. В свободной руке он держал шест. Сзади, след в след, ступала Танечка. Её шест был причудливо приспособлен на поясе Бероева так, чтоб в случае опасности он успел подхватить её. За аккуратистку Танечку Олег боялся меньше. Она строго держала дистанцию. А вот Игорь вновь впал в полузабытьё. Правда, команды механически выполнял и ступню ставил туда, куда указывал поводырь. Всё-таки в самых опасных местах Олег приподнимал и переносил его под нескончаемые девичьи вскрики и причитания:
– Выронишь ведь!
Танечка поначалу страшно трусила. Но вскоре тревога за больного притупила в ней собственный страх. Появилась даже бесшабашность.
– Не на нас! Под ноги смотри, кулёма! – прикрикивал Олег.
К противоположному берегу вышли к вечеру. Дом по-прежнему пустовал. Впрочем, на сей раз им ответили. За кольями заблеяла коза.
– Значит, и люди есть! – обрадовалась Танечка. – Рано или поздно вернутся.
В их положении между «рано» и «поздно» была большая разница. Тимашев, намокшийся в болоте, распластался на влажной траве. Лежал и натужно сипел. Танечка вопросительно посмотрела на Бероева.
– Не до политеса. Придется входить без спроса, – согласился Олег. Он собрался подтянуться на заборе, чтоб спрыгнуть внутрь. Танечка остановила. Она просто подошла к калитке, отодвинула тяжёлый металлический засов и – распахнула. Олег постучал себя по лбу. То, что калитка может оказаться не запертой, ему даже в голову не приходило.
Перед ними открылась добротная заимка. Крепкий, рубленный в лапу дом из тридцатисантиметрового бревна, утеплённого мхом. Закрытые на крючки ставни разрисованы розочками, тюльпанами, ромашкой. Все почему-то – ядовито-жёлтого цвета. Может, другой краски не нашлось? Колодец у крыльца – с таким же расписным журавлём. Несколько могучих сосен, кусты крыжовника и смородины вдоль забора. Картофельное поле в четверть участка. Нарубленная поленница – с воткнутым топором. Хозяйственный сарай, где, судя по блеянию, держали козу. Цинковое ведро – с выполотыми сорняками. По подстриженной траве разбегались выложенные камнем дорожки. На всём был след свежего ухода.
Здесь жили крепкие хозяева.
Бероев на всякий случай постучал в ставни. Распахнул, впустив в пасмурное помещение свет. Взошёл на порог. Замочной скважины в двери не было. Как и калитка, она была лишь задвинута на засов. Стало быть, закрывались от зверья. Человека здесь не боялись. Это озадачило. Насколько ж должны быть добрые соседи, чтоб вовсе не стеречься друг друга.
Едва открыли дверь, в ноздри ударил резкий дух. На гвóздиках были развешены пучки трав. Предназначение их угадывалось сразу – выкуривать гнус.
От входной двери по дому разбегались душистые половики.
– Обувь! – Танечка, впечатлённая чистотой, первой стянула вибрамы. Танечка впереди и Олег в обнимку с Игорем вошли в большую проходную комнату – с печью, уставленной глиняными горшками и котелками, и самодельной, из крашеных досок мебелью: стол, табуретки, дубовая кровать – со шкурами вместо одеяла. И– книжные полки по плоской длинной стене – уступом. С потолочной балки, как и в коридоре, свисали пахучие пучки.
Дом был о двух комнатах.
Олег заглянул во вторую – приспособленную под мастерскую и каптёрку. Стол-верстак. Инструменты, капканы, петли. Гильзы, кусачки, нарезанные свинцовые пули, насыпанная по банкам дробь. Два разобранных ружья: одностволка и «вертикалка». У другой стены – притороченные к стене широкие нары. На сколоченной тумбочке – томик Есенина с берестяной закладкой внутри. Всё те же половики на полу. А на них разложены пушные шкурки. На подоконнике, перевязанная бечёвкой, высилась книжная стопка. Очевидно, свежедоставленная и ещё не разобранная. Олег присвистнул. Он уже уяснил, что в доме жил всего один человек. Охотник на пушного зверя. И – что удивительно – книгочей. Припомнил участкового с его стопкой книг. Поразительный край. В самых неожиданных местах по книгочею.
Он вернулся к друзьям. Игорь, уже раздетый и уложенный, постанывал, заваленный шкурами. Танечка стояла на коленях возле распахнутого погреба перед грудой хозяйских продуктов. В сторонке на полу валялся пустой рюкзак с извлечённой банкой тушёнки и пачкой сухого киселя. Последнее из походных припасов. Танечка виновато повела плечом:
– Всё равно перед хозяевами извиняться.
На разожжённой печи закипал закопчённый чайник.
Олег подошёл к полкам. Протянул руку к верхней. Достал, лишь вытянувшись на носках. Какого же роста должен быть владелец заимки?
Вернулся в каптёрку. Собрал хозяйскую одностволку, прихватил патроны.
– Пройдусь по тайге, – объяснил он Танечке. – Поищу соседнее жильё. А повезёт, так на дорогу до Чары выйду. Отсюда до неё должно быть совсем близко.
Бероев вышел из дома, пересёк поляну, углубился в берёзовую рощу и насторожился: вновь потянуло тиной, раздались знакомые чавкающие звуки. Дошёл до кустов, с тяжёлым сердцем раздвинул их – и сердце ухнуло вниз. Перед ним, сколько хватало глаз, была трясина. Точно такая же, как и с другой стороны. И даже вешки из похожих камышинок.
Они оказались на острове посреди топкого болота.
«А не к Болотному ли Деду мы угодили?» – полыхнула догадка. Олег начал вспоминать услышанные байки. Вроде всё сходится. Таинственный Дед, годами уходивший от преследования в топь, а преследователей губивший. Но Дед из баек представлялся совершенно одичавшим, ютящимся в каком-нибудь скиту, если не в землянке. Хозяин сруба, похоже, тоже сторонится людей. Представить его запросто входящим в поселковый лабаз за товаром совершенно невозможно. Но одичавшим дикарём его точно не назовёшь. Книги, керосиновая лампа, инструменты, стёкла на окнах. Да те же топоры и пилы, чтоб срубить дом. Патроны, наконец. Да и связь с Большой землёй наверняка есть – кто-то же всё это поставляет.
Олег занялся любимым делом – принялся искать разгадку. Но – пока не находил. Маловато информации. За информацией вернулся в дом.
Труба над крышей вовсю дымила. На печи всё скворчало и булькало. Распаренная Танечка, подвязав по лбу волосы тимашевской повязкой, варила, жарила. От предвкушения еды сладко заныло в желудке.
Танечка вскинула голову:
– Что так быстро вернулся?
– Людей поблизости не встретил, – уклонился от ответа Олег. Пугать её раньше времени не хотелось.
Олег принялся перебирать книги. Да, это была библиотека книгочея. Классики: русские, зарубежные, «Библиотека приключений». «Угрюм-река» Шишкова. На одной из полок – томики стихов. Отдельно – атласы, карты, мемуары путешественников. Общая клеёнчатая тетрадь, утыканная закладками. С именной надписью на первой странице – «Леонид Зинченко». Пролистал с любопытством. Выписки, пометки. Поразительной широты интересов этот Дед.
С опушки донёсся встревоженный собачий брёх. Олег и Танечка взволнованно переглянулись. Кажется, вернулся хозяин.
– Ничего, ничего, – успокоил Олег. – Мы ж не воры. А закон гостеприимства по всей Сибири непреложен. Бояться нечего.
Сам он, впрочем, в этом был не уверен.
Он отошёл к окну. Высунулся, вглядываясь.
За спиной сдавленно вскрикнула Танечка. Бероев резко обернулся.
На пороге комнаты, едва вписавшись в проём, подпирал головой косяк великан. Будто специально вырубленный по лекалу – точнёхонько под этот косяк. С седой бородой на рубленых скулах. С нечёсаной пепельной гривой по плечи. Глубокие морщины и шрамы кракелюрами испещрили лицо. Колоритный, былинный. Но великан недобрый. Острые глазки из-под косматых бровей, словно из дзота, прожигали нежданных гостей – с изумлением и злобой. И оружие в руках было направлено на них. Не ружьё, не карабин. Заскорузлый палец пританцовывал на спусковом крючке дискового автомата.
– Сколько вас? – низким голосом прогудел он. Хотя, несомненно, уже убедился, что других людей в заимке не было.
– Нас трое, – поспешно ответил Олег. – Один тяжелобольной.
– Как здесь оказались?
– Через болото. Вышли по вешкам.
Палец великана нервно задёргался. Казалось, он не знает, на что решиться. Танечка инстинктивно прикрыла собой Игоря.
– Убирайтесь, откуда пришли! – прохрипел он.
– Но мы не можем уйти! – прозвенел Танечкин голос. – Разве не видите? – Она показала на Игоря. – Простите, конечно, что ворвались без спросу. Но – дайте хотя бы поднять его на ноги.
– Это ваши дела. Пришли незваными. Незваными уйдёте. Скажите спасибо, что по добру отпускаю.
– По добру?! Ночью? По топи?! – взвился Олег. – Хороша доброта! Тогда уж прямо тут крошите. Честнее будет.
– Могу и тут, – с усмешкой согласился хозяин. – Многие не в меру любопытные пытались сюда попасть. А дошли вы первые – на свою голову. Так что лучше не доводите до греха.
Великан повесил автомат на плечо, рассудив, видно, что с такой мелюзгой справится и без оружия.
– Даю вам час на всё про всё. Не уйдёте, сам в болото покидаю, – пригрозил он. Повёл плечищами. – Как вы вообще сюда добрались? Допустим, по вешкам. Но следов что-то не заметил.
– Мы от Мраморного ущелья шли, – объяснился Бероев.
– Откуда?! – Хозяин поразился. Взгляд его внезапно остановился на одежде Бероева и – застыл. Олег непонимающе скосился. На рукаве штормовки красовалось рыжее пятно – след золота. Олегу показалось, что рука великана вновь потянулась к автомату.
– Я перепрятал! – по наитию соврал он.
– Удавлю! – Великан шагнул.
– Верну, когда выведете нас к дороге, Леонид Зинченко…Отчества, извините, не знаю.
Седая голова ошеломлённо дёрнулась, взгляд непонимающе заметался. Увидел, что общая тетрадь лежит не на своем месте. Сообразил.
– Много знать – вредно для здоровья… – пробасил он. – Зинченко – не Зинченко. Это всё не про вас. Для вас просто – Дед.
«Болотный Дед», – окончательно уверился Олег.
Танечка вслушивалась в непонятный, сбивчивый разговор со страхом и недоумением.
На кровати зашёлся кашлем Игорь. Танечка сняла высохшую уксусную повязку. Губами коснулась лба. Великан подошёл ближе.
– Муж?
– Он умирает! – Танечка всхлипнула.
Дед требовательно посмотрел на Бероева.
– Похоже на двустороннее воспаление лёгких, – объяснился Олег. – Уже несколько дней захлёбывается. Пробивались к людям. Вот и – пробились.
Дед раздумчиво присел. Взгляд его, как намагниченный, то и дело возвращался к рыжему пятну.
– Слушайте! Да если б мне нужен был песок, неужто попёр бы сюда через болото! – выкрикнул Олег. – Давно бы назад в Чарскую долину махнул! Только и видели б вы своё золотишко. Можете понять?! Мы товарища спасаем.
– Допустим, – осторожно согласился хозяин. Водрузил лапищи на столешницу, покрыв её на добрую треть.
– По-честному предлагаю. Баш на баш! – Олег уловил колебание. – Вылечиваем его. И вместе возвращаемся откуда пришли. Я вам отдаю ваше золото. А сами уходим той же дорогой. Ни пылинки не зажучим. Честное комсомольское!
– Чего?! – Дед от неожиданности отшатнулся. Загудел хохотом. – Ишь каково – комсомольское! Сто лет не слыхивал.
Отхохотавшись, отёр слёзы. Подошёл к мечущемуся больному.
Откинул шкуры, ощупал грудь. Отодвинул веко. Возложил лапу на лоб, опечатав всё лицо.
– Сколько ему?
Услышав, что двадцать пять лет, прищурился:
– Надо же как!
Ничего не добавив, вышел.
– Ужас какой! Ты его глаза видел? Запросто ведь мог убить, – прошептала Танечка.
Дед вернулся. Без автомата. С двумя горшочками. По очереди вручил их Танечке.
– Барсучий. Растирать. Медвежий. Это внутрь… Я по своим делам ухожу. Располагайтесь пока, гости дорогие! – снасмешничал он напоследок.
Возвратился Дед к темноте. Повеселевший. С охапкой камышинок. Вручил охапку Бероеву:
– Подарок!
Олег посерел. Это были вешки. Отныне выхода из трясины для них не было.
– Что значит этот подарок? – удивилась странному букету Танечка. Она всё меньше понимала, что происходит вокруг неё.
– Значит, мы угодили в капкан, – невнятно объяснился Олег.
– Это для надёжности, – подтвердил Дед. – Мало ли что у вас на уме. А так, считай, у меня в залоге.
Прихватил Олега лапищей за бицепс. Вывел в каптёрку.
– А ведь ты, пацан, соврал. Золото всё как было оставил. А говоришь, комсомолец.
Он подмигнул.
Олег спал с лица. Его военная хитрость, показавшаяся такой удачной, не сработала. Пугать хозяина больше было нечем.
– Потому и не взял, что комсомолец, – бросил он с вызовом.
Дед усмехнулся.
– Ну а теперь рассказывай, за каким ляхом вас на самом деле сюда занесло, – потребовал он.
Олег принялся рассказывать. Об экспедиции. Об утонувшем аккумуляторе. О попытке найти короткий путь на Чару. О переправе через Средний Сакукан. О том, как вышли в Борский ИТЛ.
– Какой ИТЛ? Зачем вышли?! – Дед заволновался.
Олег запнулся.
– ГУЛАГ. Борский исправительно-трудовой лагерь, – уточнил он. – А почему вышли? Во-первых, искали ориентир на Чару. Потом один из нас заболел, – он кивнул в сторону постанывающего в соседней комнате Игоря, – и нужно было тепло. Ну и хотел осмотреть место для будущей съёмки.
– Для чего?
– Я говорил: у нас киноэкспедиция. Понимаете? В Чаре есть предание. Будто когда рудник закрыли, заключённых вывезли и отпустили. В смысле – амнистировали.
– Че-го?!
– Легенда такая местная. И мы хотели снять документальный фильм на контрасте: доклад на 20-м съезде партии с разоблачением культа личности Сталина, фестиваль молодёжи и студентов пятьдесят седьмого года и – как символ новой жизни – прикрытый рудник, заколоченные лагеря смерти и выпущенные на свободу люди… Мы так это задумывали.
– Вы так задумывали, – повторил Дед. Выглядел он совершенно ошарашенным. Хотел что-то спросить. Но не спросил. Тяжело опершись на стол, поднялся и пошёл из избы.
Спустя время Олег выглянул в окошко. Дед с самокруткой во рту раскачивался взад-вперёд на бревне и беспрерывно тёр виски, будто опасался, что голова взорвётся. У ног его тёрлись лайки. Казалось, был он не в себе.
Олег испугался. С тех пор как Дед запер их посреди болота, жизни их всецело зависели от непредсказуемого хозяина заимки.
Накрыли стол. Танечка через окно кликнула Деда.
Тот пришёл с бутылкой прозрачной жидкости.
– Самогон! – водрузил бутылку на стол. Поглядел, как Танечка кормит с ложки больного. Игорь был по-прежнему слаб. Но в глазах его появилась осмысленность. Он даже с удивлением оглядел незнакомца. Помахал приветливо.
– Вижу, нас, богатырей, прибыло.
Тут же закрыл глаза и засопел – прямо над тарелкой.
Счастливая Танечка промокнула ему губы. Уложила.
– Я б тоже тяпнула! – заявила она – с лихостью.
Подсела. Тревожно скосилась на закашлявшегося Игоря.
– Да выживет твой. – Дед ещё раз глянул на порозовевшего утихшего больного. Прислушался к дыханию. – Теперь выживет.
Танечка положила ладошку на лапищу Деда. Будто веточка упала на могучую корягу.
– Как же мне вас благодарить?
– А вот с этим не спеши. Кривая, она на то и кривая, что думаешь, будто уже вывела, а она, глядь, опять завела, – мутно ответил Дед. Разлил. Себе – полный, с краями. Танечке и Олегу – на донышке. Не чокаясь, махнул в один присест.
Оглядел требовательно:
– Рассказывайте оба! Всё, что со смерти Сталина со страной случилось.
– А вы разве не знаете? – осторожно уточнила Танечка.
– Что из лагерей после Сталина выпускать стали – слышал. А остальное? Знаю – не знаю. Валяйте напропалую, по бездорожью. Что там за культ у вас? Ну же! Без утайки. Раз уж угораздило ко мне угодить.
Он тряхнул гривой, спустив её на лицо. Затих выжидающе.
Озадаченная Танечка переглянулась с Олегом. Тот недо-умённо повёл плечами.
Рассказывали наперебой, сбивчиво. О докладе Хрущева на съезде пятьдесят шестого года, о реабилитациях и возвращении из лагерей тех, кто выжил, о НАТО, о Восточном блоке, о венгерском восстании. О фестивале молодёжи и студентов, о первом спутнике, о целине.
Огромный человек как спрятал лицо под волосами, так и сидел согнувшись. Лишь грива на лице покачивалась, будто занавеска на сквозняке. Олег ждал, что Дед и сам разговорится. Но тот лишь тихонько то ли порыкивал, то ли поскуливал. Наконец открыл лицо. Щека непрестанно подёргивалась.
– Живёт страна, значит, – прогудел он. Ничего больше не сказал. Встал и ушел в сарайчик, уступив дом непрошеным гостям.
– Олежка! Как же у него всё болит, – прошептала Танечка.
– Игорь?
– Да Игорь понятно. Хозяин наш. Будто кожа содрана.
Он непрерывно думал о том, какая участь им уготовлена. Видно было, что их угрюмый хозяин вынашивает какую-то тяжёлую мысль. Мечется. Ведь для Деда их появление подобно смерти. По той ли, иной ли причине сторонится он людей, но выпустить непрошеных гостей – значит, раскрыть своё обиталище. И на что он решится, кажется, не знает даже сам.
Так прошло ещё несколько дней. Игорь выздоравливал тяжело. То, казалось, шёл на поправку, то заново бился в лихорадке.
Танечка была и за сиделку, и за кухарку, и за садовницу. Даже козу доить приноровилась. Дед вернулся с охоты как раз во время дойки. Танечка обернулась, радостная, с волосами, перехваченными повязкой на лбу:
– А ведь получается! Посмотрите.
В ожидании похвалы показала нацеженное молоко.
– Теперь это ни к чему, – непонятно пробасил Дед.
Под ночь, когда Олег, прихватив керосиновую лампу и томик Есенина, перебрался в каптерку, Дед, как всегда неслышный, появился на пороге.
– Твои спят, – зачем-то сообщил он. – Сопят в обнимку.
Выгрузил из кармана телогрейки ещё одну бутылку самогонки. Распечатал, не предлагая Олегу. Выпил стакан. Выдохнул шумно.
– Что зыркаешь? Сам не помню, когда столько пил. Давай-ка всё сначала! Откуда, по правде, взял про освобождённых заключенных?
Требовательно упёрся тяжёлым взглядом.
– Теперь уж и сам не знаю, как было по правде, – признался Олег. – Я ведь в бараках пули нашёл, гильзы. Значит, была перестрелка. С кем? Получается, с охраной. А если и впрямь бой, значит, с обеих сторон убивали. Как же их могли после этого освободить? Слышал, правда, ещё легенду. Будто заключённые сами освободились и по тайге ушли в Китай.
– Эва как! – Дед коротко, через силу, хохотнул. Допил кружку.
– Хочешь знать, как было по правде?! – рыкнул он с угрозой. Олег испугался. Захотелось выкрикнуть: «Ничего не знаю и знать не хочу. Только выпусти нас отсюда».
– Хочу, конечно, – ответил он.
– Тогда пеняй на себя. – Дед криво ухмыльнулся. – Лагеря эти – при руднике – были предназначены для смертников. Все знали – та же высшая мера, только отсроченная. Редко кто больше года-двух выдерживал. В конвоиры самых что ни на есть псов служить отправляли. Чуть заикнулся кто против, день-другой – или в штольне авария, или «при попытке». Сигнал для всех. Выходило: либо заткнуться и догнивать в одиночку, либо сбиться в стаю. Сбились. Что-то вроде стачечного комитета создали. Пошли к начальнику лагеря. Просьба одна: раскидать по другим лагерям, чтоб только не на руднике этом остатки жизни выхаркивать. Ну и получили обороточку. Скажите спасибо, свиньи неблагодарные, советской власти, что даёт возможность дохнуть на её благо. Такой вот ответ, сапогом в рыло. Только не учли, что зэки эти фронт прошли и уже сорганизовались. Заманили в барак лейтенантишку, волчару из волчар, на кого у всех накипело. Он при куме на побегушках состоял. А где наглость, там и трусость. Кинулся в ноги, сапоги целовать принялся. И всех своих с потрохами сдал: когда, что, как. Вспыхнуло на раз. Разоружили охрану, повязали администрацию. Лейтенантишку перевербованного – он из местных оказался – отпустили, чтоб требования зоны передал.
– И вы там были, – подсказал Олег.
Дед тряхнул гривой.
– Был. И комитет я сбил, – подтвердил он. – Я как раз за переговоры с властями стоял. Считал, что заложники – наш козырь. И чтоб их спасти, требования удовлетворят и согласятся раскидать нас по другим лагерям. Но выяснилось, что спасать своих – закон для фронта. Не для ГУЛАГа. Подогнали машины с автоматчиками, окружили зону. Начали зачистку. Тут и наши остервенели. Заложников на виду у солдат постреляли, и – пошло крошево.
– Как же удалось уйти? – заинтересовался Олег.
– Уйти? Кому? – Дед удивился.
– Так я ж говорил. В Забайкалье любимая байка, как арестанты в Китай ушли.
Дед горько хохотнул.
– Эва куда загнули! Говоришь, на руднике был? В штольни-то заглядывал?
– Да! Но к вечеру. В темноте. С самого края.
– Заглянул бы глубже – не молол бы языком попусту. Там они все, навек свободные. Штабелем свалены. Пятеро всё-таки через кордоны прорвались. Когда через пару суток собаки на пятки сели, пошли в топь. Мне, как видишь, повезло.
– Но почему?! – выкрикнул Олег. – Ладно тогда. Но ведь после узнали, что стали выпускать из лагерей. Уж фронтовиков-то! Пересмотрели бы. Всё лучше, чем в этом болоте отлёживаться.
– Как думаешь, откуда у меня автомат сохранился?.. То-то что. Отстреливался. Да и потом…
Дед криво усмехнулся. Подлил ещё, выпил глоток, скривился. Решившись, вскинул больные глаза.
– Пособники фашистов амнистии не подлежат. Пожизненно! – отчеканил он. Щека вновь задёргалась.
– Пособники?! – в ужасе пролепетал Олег.
– А вы что себе напридумывали, кино-Маниловы благодушные? На рудник направлялись исключительно изменники Родины: власовцы да полицаи.
Он скосился испытующе.
Олег сидел ни жив ни мёртв. Всё в нем оборвалось. Он уж давно догадался, что Дед сам был из числа заключённых. Может, единственный, кому посчастливилось спастись. Но предполагал, что перед ним бывший солдат, пересаженный в ГУЛАГ из фашистского лагеря либо угодивший под суд за воинскую провинность. Но перед ним сидел враг.
Олег набычился. Глянул исподлобья.
– Вижу, брезгуешь? – усмехнулся Дед. – Ещё в партизанах усвоил: чем к человеку мягче, тем больше власти над тобой норовит забрать! Потому что мягкость со слабостью путает. А с чего это ты, пацан, решил, что вправе меня презрением гнобить?! – Его вдруг захлестнула ярость. – Тебе, сопляку, судьба сотой доли не выписала того, что мне. Ранжир у тебя – транспортир школьный. По прямой – правильно. По дуге – уже криво.
Скрипнула дверь. В проёме в одних трусах стоял Игорь Тимашев. Вскинул вверх исхудавшую руку.
– Здорово, братья по разуму. Всё шумим?
Неверным шагом подошёл к столу. Подсел.
– Пошёл, стало быть, на поправку. – Дед усмехнулся.
– А что нам? Мы пскопские, жилистые.
– Пскович?! – вскинулся Дед.
– Ну да. Уроженец города Пскова. Есть такой на карте нашей Родины.
– Из каких мест? В смысле – улица? – Дед заволновался.
– Индустриальная, – ответил удивлённый Игорь.
– А школа какая? – Дед перевёл дыхание. В глазах его возникла мука. – Ты случайно с таким Вылегжаниным Серёжей вместе не учился? Вы вроде погодки. Может, хотя бы фамилию слышал? Или улицу? Малая Подвальная – слыхал про такую? Вы ж, пацаны, по всему городу блукаете.
Игорь старательно напрягся. Не вспомнил.
– Нет, – виновато сообщил он. – Родители в Москву перебрались, когда я ещё малолеткой был. Извините, если огорчил.
Отёр пот со лба:
– Опять что-то завьюжило. Пойду прилягу.
Поднялся.
– Когда в поход труба зовёт? Если что, я правофланговый! – заверил Игорь. Кое-как добрался до нар. Упал и засопел.
– Дохлый совсем, – оценил Дед.
– Духом силён, – возразил Олег. И, будто черт за язык дёрнул, не удержался: – Во власовцы, случись что, ради спасения шкуры точно бы не завербовался.
Дедова рука, неожиданно быстрая, ухватила его за локоть, сдёрнула с табурета, протащила по столу, так что голова беспомощно затихла, вывернутая на сторону. В другой руке Дед держал кухонный тесак, взмаха которого было довольно, чтоб перерубить шею. Бероев – сам спортсмен, боксёр, видывал сильных людей. Но с такой непомерной силищей сталкиваться не приходилось. Глаза его расширились от ужаса. Видел, как Дед занёс тесак, опустил. Приподнял Олега. Совершенно белого, будто кровь разом отжали. Показал ему клок отрубленных волос.
– Вот на этом, курёнок, твоя жизнь держится. Попал – живёшь. Чуть левее – нет скальпа. А я как раз в такую переделку и угодил.
Олег хотел возразить. Но лишь пискнул невнятно. Голос совершенно пропал. Он принялся растирать онемевшую шею.
– Хотя тебя только за одну мою фамилию, что раскопал, прикончить бы надо. Фамилия эта давно для людей закопана. Забудь её, даже перед дружками забудь!
– А я и не знаю вашей фамилии, – дерзко ответил Олег. Голос, хоть и сипатый, вернулся. – То ли Зинченко, то ли Вылегжанин.
И – тотчас прикусил язык. Перепугался. Не за себя. За ребят. Свой страх он только что пережил. Осталась злость и досада на себя, немощного.
– Обе и забудь.
Дед налил ещё. Выпил с выдохом. Напустил на лицо гриву. И – замолчал.
Олег уж решил, что заснул сидя. И даже постучал кружкой по столу. Оказалось, не заснул.
– Я по профессии учитель. История, география. Когда война началась, семью успел в эвакуацию отправить, – услышал Олег. – А сам – в партизанах оказался. Только и успел узнать, что до места добрались. А дальше – обрыв связи. Больно лихо немчура пёрла.
– Послали бы помощника съездить в Псков, разузнать, что с ними стало.
– Помощника? – неестественно удивился Дед.
Олег показал на тесак. На вилки, ложки в углу. На стёкла в окнах:
– Вовсе-то за дурака не держите. Кто-то же всё это сюда завозит.
– Помощничек… – Дед недобро усмехнулся. – Я, когда освоился, начал обживаться. На охоту выходил. С автоматом. Другого оружия не было. В тайге и встретил конвоира моего отпущенного. Перетрусил он страшно. Он-то уверился, что в живых никого не осталось и подлости его вроде как сгинули. Но после ничего – сговорились: он мне по хозяйству, что надо, поставляет, я пушниной расплачиваюсь. Так и живём. Друг друга за вымя держим.
– Ваш подельник знает насчёт золота?
– Подельник? Дерзок же ты, курёнок… В том-то штука, что догадывается. Он у меня здесь не раз бывал. Дом помогал поднимать. И я сдуру поднёс ему самородок. О том, что на жилу наткнулся, не сказал. Вроде как случайно нашёл. Но – глаза загорелись. Ты-то вон даже не перепрятал. А этот жадностью ржаветь начал. Ему уж и пушнина не товар. Подавай золото.
На том зарубились. Дошло до того, что грозить начал: не выдашь прииск, самого властям сдам. Глупо, конечно: он-то, как ты выразился, получается, подельник. Но вразнос пошёл. Ныне клясться начал: если сдам ему месторождение, достанет для меня фальшивый паспорт и с частью золота поможет убраться куда-нибудь в Хабаровск.
– А что? Вариант, – согласился Олег. – Вам-то, в самом деле, для чего это золото здесь, если на него даже махорки не купишь?
– Может, ещё и пригодится! – задумчиво произнёс Дед. – Да и враньё всё это. Если сдам ручей, зачем ему меня живым выпускать? Думал уж самого его притопить в болоте. Но – вовсе без связи останусь. И вы тут ещё, как на грех! Вот ведь задача-незадача.
Дед вновь тяжко затих.
– Слушайте… – Олегу всё не давала покоя неувязка в дедовом рассказе. – Вы упомянули, что в партизанах остались. Так как же это увязывается: партизан Зинченко – и вдруг пособник?! В гестапо перевербовали?
– Да не Зинченко я! Вылегжанин! – взревел Дед. – С Зинченко мы вместе отход отряда прикрывали. Одной миной и накрыло. Лёньку на месте положило. А меня по малости зацепило. Но уйти не мог, – показал на ногу. – Единственно, документы свои порвал – коммунистов сразу к стенке ставили. Взял Лёнькины. Лёнька – детдомовский. Близких никого. Так и прихватили как Зинченко. Стали вербовать в РОА, согласился – опять же как Зинченко. Понятно, думал сразу перебежать к своим. Но – незадача – в первом же бою всех повязали. Пошли проверки. Дёрнулся было особистам признаться насчёт себя. А потом сам спохватился – ни в коем случае. Ведь сейчас жена, если, дай Бог, жива, – наверняка, худо-бедно, получает пособие за погибшего, уважение какое-никакое. А если власовец? С пособия сняли бы, сын для всех и навечно – сын врага. Там всех под одну гребёнку мели. Ведь что ни говори – Зинченко ли, Вылегжанин, но захвачен в рядах РОА. Какие после этого прошлые заслуги? Так и живу. А ты, пацан, говоришь, транспортир.
Олег сидел, потрясённый. Запутавшийся в этом вареве человеческих судеб. Светало.
– Что с нами будет? – выдавил из себя Олег.
– Что будет, что будет… – Дед задумчиво побарабанил по столу. – В Маньчжурию буду пробиваться. С золотишком, глядишь, примут. А может, по дороге где затаюсь, если документы удастся выправить. Правда, тайгу вглубь не знаю. Но другого выхода не оставлено. А вас для гарантии запереть бы на этом острове.
В каптёрку ввалились Игорь с Танечкой.
– Здорово, славяне, – поприветствовал Игорь. Отдал честь Бероеву. – Товарищ начальник экспедиции, рядовой Тимашев из госпиталя прибыл. К новому переходу созрел.
– Перезрел, дурашка! – со смехом подправила Танечка. Подбежала к Деду. С разгону чмокнула. – Господи! Как же мне вас благодарить? Добрый вы человек!
Олег не сводил глаз с Деда. Дед смутился.
– М-да! Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам!.. – протянул он распевно.
«Шекспир! Конечно же! – озарило Олега. Он зыркнул на перевязанную тесёмкой стопку книг. И точно – “Шекспир. Пьесы”, а по соседству – Данте “Божественная комедия”. И как сразу не догадался?»
– Ладно, – определился Дед. – Выведу вас в ходкую тайгу. Оттуда всего ничего до трассы. Так что к вечеру будете в своей Чаре.
Олег вспыхнул радостью.
– Но ты мне за это отслужишь.
Дед поманил Олега из дома.
– Передрейфил? – заметил он. Покопался в одном из пней, в котором оказался схрон. Извлек гружёный кисет. Протянул.
– Съездишь в Псков, на Малую Подвальную, 13. Там, может, и сейчас живет Вылегжанина Клавдия Васильевна, передай как-нибудь. Половину себе возьми, но половину поклянись… Только ни в коем случае чтоб не проболтался – от кого…
Олег отодвинул кисет.
– Как вы себе это представляете? У вашей жены что, куча родственников-золотопромышленников?
– Откуда?
– Вот и не ворошите. Вас нет, а кроме вас, некому. Она ж голову сломает, думая. Побежит в военкомат. Пойдут запросы, проверки. А если надумает продать, того не легче – тут же попадётся.
– Может, сам как-то продашь и вышлешь деньгами.
– Деньгами, если дойдёте, и сами перешлёте. Только – от кого?
– Твоя правда, – выдохнул тяжко Дед. – Со всех сторон, как волчара, обложен.
– А вот съездить обещаю, – заверил Олег. – Запомните мой московский адрес. Доберётесь когда, напишете, отвечу, как там у ваших.
Дед начал копаться в кисете.
– И себе не возьму, – опередил его Олег.
– Да уж понял. – Дед всё-таки извлёк несколько самородков. Придвинул. – Передашь в Чаре подельничку моему. С прощальным приветом от Болотного Деда. Пусть побесится. Запомни фамилию.
– Пригода, – не удержался Олег.
– Откуда знаешь?
– В аэропорту столкнулся. Он эти самые книги с самолёта принимал. Местный участковый.
– А вилял, будто егерем. – Дед озадаченно повёл шеей. Помрачнел.
– Раз мент, это всё меняет. С него станется в розыск меня объявить. А тогда и фальшивые документы не помогут.
Дед призадумался.
– Стало быть, надо, чтоб не объявил, – прикинул он. – У него, жлобины, это месторождение из головы не выходит. Вот и пошутим на прощанье. Скажешь ему, будто то, что он просил, в заимке для него оставлено. Только не в тот же день скажешь.
На краю болота наломал камышин. Сунул за пазуху.
– Вешки заново поставлю. – Он со злой хитрецой подмигнул Олегу.
Перед топью Дед посадил на шею Танечку, будто ребёнка в первомайскую демонстрацию, на руки вскинул Игоря. Олегу кивнул:
– Гляди – след в след.
И – зашагал!
На другом краю трясины ссадил.
– Ну, прощайте. Удачи вам.
– И вам. – Олег протянул ему кальку карты-километровки. – На пару сотен километров хватит.
– Дорогой подарок, – поразился Дед. Облапил его за плечи: – Будет из тебя толк, курёнок.
Встряхнул так, что клацнули зубы.
Олег хотел поблагодарить. Но уже захрустел сухостой – Болотный Дед торопился вернуться. Для него пошёл отсчёт времени.
Если начало везти, так везёт во всём. Буквально через пару километров встретили гусеничный вездеход, идущий по краю болота на Чару. Залезли сверху, будто на броню, и смотрели, как молотят гусеницы болотную жижу и на сотню метров вокруг колышутся кочки, осока, камыши.
Олег подтолкнул Танечку, кивнул на кочки:
– Узнаёшь?
– Не приведи господь, – ответила та.
Уже выехав на твёрдую трассу, водитель вездехода остановился.
– Как будто топь горит, – произнёс он, озадаченный. – С чего бы?
В самом деле, из болотных глубин в небо взвивался густой дым.
– Да это ж наш остров! – догадалась Танечка. Олег кивнул.
Болотный Дед сжигал концы.
В Чаре их высадили у здания поссовета. Зашли в помещение. Из кабинета председателя поссовета доносились голоса. Шло совещание. Судя по всему – бурное. Через приоткрытую дверь увидели участкового Пригоду, рядом – его племянника, начальника райотдела. Хотели войти. Танечка придержала – как раз донёсся знакомый, напористый голос Челягина:
– Говорю вам, я прошёл по их маршруту. Через перевал они точно перевалили. Скорее всего, вышли в долину. А вот куда дальше делись? Надо прочесать Мраморное ущелье.
– Эк вы хватили, – возразили ему. – Ущелье прочесать! Да это войсковую операцию проводить придётся.
– Придётся – проведём! – рубанул Челягин. – Надо – Москву подключу. Но для начала можно поднять население Чары. Это-то в ваших силах. Людям объяснить – пойдут. Знаю, таёжники в беде не бросают. Все трое разом сгинуть не могли. Ясно – заблудились в тайге.
– Вы забываете, что это Мраморное ущелье. Особая зона, – возразил участковый Пригода. – Без согласования…
– Да пока вы согласовываете, искать некого будет! – загремел Челягин. – Может, как раз сейчас пацаны из последних сил где-нибудь держатся, помощи дожидаются. И имейте в виду!..
Голос его булькнул – в преддверии вспышки гнева.
Танечка спешно махнула рукой – все трое вошли в помещение. Первым их увидел Челягин.
– Жива! Жива! – сдавленным голосом выговорил он. Сделал движение броситься навстречу.
Игоря качнуло. Танечка привычно подхватила его, демонстративно прильнула. С вызовом вскинула глаза. По лицу Челягина пробежала судорога.
– Хотя бы жива, – выдавил он.
На другой день, с утра, Бероев пришёл в дом к участковому.
– Чего скажешь, пацан?
– Презент вам велено передать.
– Что ещё за презент?
Олег высыпал на стол самородки.
– От Болотного Деда.
Лицо Пригоды пошло пятнами.
– А! – зарычал он. – За нос меня водил, сволота! А я чуял! Есть, стал быть, месторождение. Есть! – Он спохватился: – Где сам?
– Сказал, что уходит.
– А?.. – Он тронул самородки. Впился взглядом в Бероева. – План оставил?!
– Какой ещё?
Лицо капитана полыхнуло подозрением:
– Или ты зажучил?.. Стоять! – Бессмысленно охлопал карманы Бероева. Ухватил за руку: – Видел месторождение? Говори, сучок, видел? Душу вытрясу. Посажу за укрывательство.
Всё-таки рука у него была далеко не дедова. Олег легко стряхнул её. Глянул дерзко:
– Не знаю, о чём вы. Мы ещё вчера рассказали, что встретили Деда, когда блуждали близ болот. Он нас и вывел к дороге. Единственно, велел сказать, что что-то, о чём вы с ним говорили, оставил для вас на какой-то заимке.
Пригода забегал по кабинету.
– Сутки! Куда ж он, тяжёлый, мог пойти? – бормотал он. Застыл как вкопанный. – Да и чёрт с ним. Главное – карта моя. А уж если соврал, хитромудрый, по всему Забайкалью милицию подниму. Чтоб тайга под ногами горела!
Схватил трубку связи с дежурной частью.
– Егорыч! Я в тайгу пошёл…На кудыкину гору! Деда Болотного брать буду. Пора кончать с этими баснями.
Бросил трубку. Достал из сейфика запасную обойму, сунул в кобуру.
– Поглядим, кто хитромудрее!
– Ну, я пошёл, – попрощался Олег.
– Проболтаешься кому насчёт наших с Дедом дел, сидеть тебе не пересидеть, – пригрозил на прощание Пригода.
Игорь Тимашев и Танечка в тот же день улетели в Москву. Олег вместе с Челягиным, погрузив на оленя запасной аккумулятор, вернулись к месту экспедиции. На привале Олег протянул Челягину фотографии, сделанные в лагере и на руднике:
– Может, и впрямь получится фильм?
Челягин перелистал фото. Особо пристально разглядывал изрешечённые стены барака.
– Мёртвых в штольнях сам видел?
– Нет. Я ж рассказывал, что внутри темень. Без подсветки бесполезно. Но то, что тела там, узнал доподлинно.
– Ну и какой после этого фильм? – Челягин сильными пальцами порвал пополам всю пачку. Вздохнул. – Не случилось. Жаль, конечно.
Оставшееся время прошло в интенсивной работе. Челягин с потерей Танечки будто обуглился. Ушли шуточки, озорные подколы. Но работал, надо отдать ему должное, истово. Топил тоску в работе, как другие в водке. Да и погода установилась на удивление – без привычной кодарской хмари. Должно быть, Мабука протрезвел и принялся отдавать должок.
Так что успели закончить съёмки черношапочников, отсняли дополнительно при разном освещении льды и снега Кодара. К осени через Средний Сакукан вернулись в Чару.
Здесь узнали о гибели капитана Пригоды. Увяз в трясине. Легенда о неуловимом Болотном Деде – губителе расцвела с новой силой.
В октябре Олег Бероев, верный обещанию, съездил в Псков.
Справочная у вокзала оказалась закрыта. Пришлось разыскивать улицу Малая Подвальная методом тыка. Помогли старожилы – указали нужный район. Но, сколь ни блуждал, саму Малую Подвальную обнаружить никак не мог. Даже всезнающие пацаны лишь озадаченно пожимали плечами. Уже отчаявшись, встретил почтальоншу с опустевшей сумкой. Та припоминающе прищурилась.
– Бывшая Малая Подвальная, что ли? – догадалась она. – В войну много похоронок туда перетаскала. Так её уж чуть не десять лет как переименовали. Совсем немного до неё не дошёл. Прямо за углом.
Бероев свернул за угол. На прямоугольной, свежепокрашенной табличке красовалось: «Улица Героя Советского Союза партизана Вылегжанина». Видно, вид у Бероева был совершенно оторопелый, потому что нагнавшая почтальонша приостановилась:
– Гордость наша городская! Через два дома краеведческий музей. Там тебе про него подробно всё как есть расскажут. Многие приезжие заходят. – И уже вслед крикнула: – Вход бесплатный!
У неё было хорошее настроение – рабочий день заканчивался.
В будний час экскурсий и посетителей в музее не было. И смотрительница с удовольствием вызвалась быть сопровождающей. От неё Бероев узнал, что Вылегжанин до войны работал заведующим гороно, по заданию горкома партии сформировал партизанский отряд и погиб, прикрывая отход товарищей. Вместе со своим ординарцем – Зинченко – у всех на глазах подорвались на мине.
– У нас два раза в год бывшие партизаны собираются! – сообщила смотрительница. – На день его рождения и на день гибели. Вот бы тебе когда угодить. Столько историй о своём командире рассказывают! И дерзкий, и хитрый. И то сказать: не один год, считай, под носом у немцев. Сколько акций провели. Сколько всего подорвали. Немцы, говорят, зубами скрипели, цену за него назначили. А отряд накрыть так и не смогли. Больно командир изворотливый. Других-то всех переловили, а вылегжанинцы – не дались! Если б не погиб, к концу войны наверняка в генералы бы вышел. К Дню Победы памятник открывать будем.
– Семья-то осталась? – будто вскользь спросил Олег.
– А как же. Жена. Сын – офицер, в Заполярье служит. Клавдия Васильевна часто забегает. Повспоминает, поплачем по-бабьи.
– Замуж снова не вышла?
– Да ты чего? – Смотрительница осуждающе покачала головой, будто услышала что-то предосудительное. – Такая женщина! Она ж его памятью живёт. Им горсовет новую квартиру в центре выделил. Так она и там, считай, второй музей организовала.
– Скучно, небось, одной?
– Одна, как же! Собес опекает. Тимуровцы из его бывшей школы. На всех праздниках в президиуме. Некогда скучать. Удивительная женщина! По мужу-герою жена. Ты сам к ней сходи, раз заинтересовался. Многое расскажет.
Адрес Бероев взял, но зайти к жене Вылегжанина не решился.
А вот весточки от самого Вылегжанина Олег так и не дождался. Сгинул, должно быть, Болотный Дед в тайге по пути в Маньчжурию.
© ООО «Издательство «Вече», 2023
Петербург еще не просыпался.
Темную ночь уже начинал сменять туманный, сырой рассвет, но улицы еще оставались глухими – словно вымершими.
Кое-где, сгорбившись на козлах, дремали извозчики, у ворот мирно похрапывали дворники, прекрасно зная, что в эту глухую часть города не заберется бдительное око начальства.
Загородные рестораны вроде «Ливадии», «Самарканда» и «Аркадии» тоже померкли, и шум кутящей толпы не нарушал тихо дремлющий воздух Новой Деревни.
Конечно, никто не обратил внимания на то, что в такое неурочное время в одном из отдаленных домиков по Банному переулку в окнах засветился свет.
Впрочем, если бы кто-нибудь заметил этот свет, он не смог бы проникнуть взором внутрь домика, так как плотные белые занавески ревниво прикрывали окна.
Между тем свет, продержавшись около двадцати минут, снова погас, а минуту спустя в доме хлопнула дверь и из калитки осторожно вышел мужчина.
В темном тумане нельзя было различить его лица.
Оглянувшись во все стороны, он повернул направо и быстро зашагал к третьей линии.
Тут он снова свернул налево, прошел с полверсты и остановился около одного из домов на самом краю Новой Деревни.
– Все еще спит! – сказал про себя незнакомец.
И, подойдя к окну, он тихо постучал в раму.
Внутри дачи послышался шорох, потом в окне появился слабый свет, и чей-то глаз осторожно выглянул из-за занавески.
– Кто там? – спросил голос изнутри.
– Безусый Капитан. Отоприте! – ответил ему с улицы пришедший.
Глаз исчез, и через минуту входная дверь отворилась, а незнакомец вошел в дачу.
Следом за хозяином он прошел по темному коридору и вошел в довольно просторную комнату, освещенную небольшой лампой.
При свете этой лампы можно было хорошо рассмотреть лица незнакомцев.
Хозяин квартиры, Семен Васильевич Бромберг, был среднего роста мужчина, лет сорока пяти, некрасивый, с жиденькой бородкой и энергичным, открытым, умным лицом, почти совершенно стушевывавшим его неправильные черты.
Наоборот, вся фигура его гостя так и привлекала внимание.
Это был крепкий, немного выше среднего роста, тридцатипятилетний брюнет, гладко выбритый, красивый, статный, с орлиным взором, дышавшим непреодолимой волей и отвагой.
Лишь только гость переступил порог комнаты, хозяин протянул ему руку.
– Ну, здравствуйте. Иван Александрович! – проговорил он, пожимая гостю руку. – Удивительный вы человек! Я никак не могу понять, зачем вам понадобилась такая таинственность?!
– Так надо. Впрочем, вы это скоро узнаете! – ответил незнакомец. – Надеюсь, вы уже обдумали детально мое предложение.
Бромберг усмехнулся и пожал плечами.
– Вы немного странно рассуждаете! – сказал он, глядя с улыбкою на гостя. – Ведь до сих пор я даже не знаю, кто вы такой. Вы явились ко мне несколько дней тому назад неизвестно откуда, мы разговорились, и я, узнав, что вы ищете купить какое-нибудь ценное изобретение, предложил вам свое. Я хотел предложить его министерству и знаю, что его взяли бы, хотя волокита шла бы не менее двух лет…
– Тогда как со мною не будет никакой волокиты, – перебил гость.
– Судя по вашим словам, да! – кивнул головой Бромберг. – Но… ведь вы сами сказали, что у вас нет достаточных средств!
– Не отказываюсь от своих слов. Но если у меня нет денег сейчас, то с вашей помощью я достану миллионы! – сверкая глазами, воскликнул незнакомец.
– Я желал бы знать ваш план. Простите, что инженер-механик Бромберг говорит сегодня как делец.
– Пожалуйста! Лучше вести игру начистоту! – просто согласился незнакомец. – Садитесь, и будем говорить о деле.
Они подошли к деревянному дивану и опустились на него.
– Я вас слушаю, – сказал инженер.
Гость обвел глазами комнату, почти всю заставленную столами, на которых кучами валялись чертежи, планы и чертежные инструменты.
– Я долго искал именно такое изобретение, как ваше! – страстно заговорил незнакомец. – И вот совершенно случайно наткнулся на вас. Надо вам заметить, что я с давних пор сильно интересовался воздухоплаванием и подводным делом. Я много учился, многое видел по этим отраслям, и, когда вы впервые изложили мне ваш план, я сразу признал вас за того именно человека, который в состоянии разрешить эту грандиозную, мировую задачу…
– Благодарю вас! – перебил инженер, лицо которого мало-помалу принимало вдохновенный вид.
– Да, да, не перебивайте меня! – остановил его незнакомец. – Я сердцем чувствую, что не ошибся. Знаю я, что главная беда всех изобретателей – это безденежье. Для того чтобы добиться получить деньги даже на модель, вам придется обойти двадцать раз все инстанции. Потом пойдут комиссии, подкомиссии, утверждения, рассмотрения и в конце двух лет ассигновка. Модель ваша будет действовать прекрасно. Аппарат потребует большой затраты, и поэтому начнутся снова комиссии и подкомиссии…
– Совершенно верно! – сказал с тоской инженер.
– У меня мало средств, – продолжал между тем незнакомец, – но тем не менее я дам вам на постройку модели. Сколько для этого нужно?
Инженер подумал и ответил:
– Вероятно, тысяч десять.
– Чудесно! Такие деньги у меня есть, и вы их получите сейчас от меня, с условием, что изобретение принадлежит мне.
– За десять тысяч?! – воскликнул инженер.
– Конечно, нет! – успокоил его незнакомец. – Когда я увижу, что модель действует, то построю весь снаряд и берусь достать на это деньги. Объясните мне еще раз: каковы главные, основные качества вашего изобретения.
Инженер встал, взял со стола скатанный в трубку большой лист александрийской бумаги и, развернув его перед гостем, указал на чертежи.
– Вот форма его! – заговорил он. – Огромные крылья поддерживают корпус воздушного корабля, который представляет из себя огромную сигару из алюминия. Корпус внутри состоит из четырех отделений. В средине – каюта на четыре человека, сзади нее – электрический двигатель, еще более сзади – машина, приводящая в действие винты задние и боковые. Впереди – минная легкая пушка страшной силы. Вот на этом чертеже вы видите крылья. Их всего четыре больших – воздушные винты. Четыре крыла больших поддерживают равновесие корабля, а четыре винтовых крыла служат для поднятия и опускания снаряда, а также для его поступательного движения. Вот это заднее крыло, в виде птичьего хвоста, служит рулем, но в случае его поломки для этой цели можно пользоваться или винтообразными крыльями, или большими. Благодаря сильной машине снаряд может развить скорость до ста двадцати верст, подниматься на страшную высоту и легко управляется…
– Так, так! – кивал головой незнакомец, слушавший инженера с величайшим вниманием.
– Это, так сказать, воздухоплавательная часть, – продолжал между тем инженер. – Теперь представьте себе, что снаряд опускается в море. Лишь только он коснется воды, вы нажимаете вниз этот рычаг. Моментально все крылья складываются и укладываются плотно на верхней поверхности сигарообразного алюминиевого корпуса. Тогда вы повертываете эти рычаги: один на пол-оборота, другой слегка, и благодаря этому начинают действовать винты корпуса. Теперь вы управляете уже не воздушным кораблем, а подводной лодкой. Вот эти винты – их четыре – служат для погружения и поднятия, а также и для управления. Тут – резервуар со сжатым воздухом, тут – мотор. Электрическая энергия добывается сама собою непрерывно на ходу, а силой для этого служит сила сопротивления воды во время хода.
– Дивная идея! – воскликнул незнакомец. – На какую глубину может опуститься лодка?
– Я думаю, на три тысячи футов. На дальнейшей глубине давление воды чересчур велико. В общем, это идея Наутилуса, соединенная с идеей воздушных кораблей. Через боковые и передние окна под водою все видно. Минная пушка стреляет сжатым воздухом, и ее снаряд, начиненный нитроглицерином, имеет огромную разрушительную силу, несмотря на свой малый калибр.
– Я покорю весь мир! – воскликнул незнакомец, сверкая глазами.
– Да, изобретение хорошее! – самодовольно проговорил инженер. – Но теперь я хотел бы ознакомиться с вашими планами, чтобы знать, что я получу за труды. Кстати, не помешает узнать, с кем же я, наконец, имею честь говорить.
Незнакомец нервно встал с места, несколько раз прошелся по комнате и, остановившись прямо перед инженером, пристально посмотрел ему в глаза.
– Поклянитесь мне, что никто не узнает той тайны, которую вы услышите от меня! – сказал он твердым, ледяным голосом.
– Клянусь честью! – воскликнул инженер.
– И моего имени вы не назовете никому?
– Клянусь – никому!
– В таком случае говорю вам, что знаю место, где скрыто многомиллионное богатство! Я владею тайной клада великой Сибири, и с вашей помощью я завладею им! Четвертую часть этого клада я отдам вам, а вы мне поможете отыскать его вашим изобретением и дадите возможность выполнить еще кое-что, про что я вам сейчас пока не скажу.
– Но кто вы такой?
– Вы узнаете это тогда, когда мы поднимемся на воздух.
– А чем докажете вы правдивость ваших слов?
– Для этого я и пришел.
Незнакомец опустился на диван рядом с инженером и заговорил:
– Я много испытал на своем веку, много узнал. Двенадцать лет подряд путешествовал по Азии, изучая главным образом китайский и индийский языки во всех их многочисленных наречиях. Страстный любитель путешествий по диким странам, я ухлопал на них почти все свои скромные средства. С дороги я часто посылал описания в разные русские и заграничные журналы, и гонорар мой клался в указанный мною банк. Признаться, я не рассчитывал на аккуратность издателей, однако когда я возвратился в Европу, то нашел на свое имя в банке около одиннадцати тысяч. Вместе с остатком собственных денег я имею теперь восемнадцать тысяч рублей. Но это между прочим. Два года тому назад я путешествовал по Центральному Китаю. К северу от города Чэн-Ду, в городе Лунь-Ань, провинции Сы-Чуан, лежащей по реке Ян-цзы-Кианг (Ян-цзы-цзян), наша экспедиция натолкнулась на одну из диких сцен Китая. Китаец Чи-Най-Чанг, старик лет шестидесяти, осужденный по проискам местного бонзы (священника), должен был быть распятым на стене судилища. Вы слыхали, конечно, про эту казнь?
– Нет, – ответил инженер, слушавший незнакомца с возрастающим интересом.
– Одна из самых зверских казней. Осужденного раздевают донага и намазывают ему все тело и лицо сладким маслом. Затем высоко в стену ввинчивают два кольца, на которых за кисти раскинутых рук распинают, то есть подвешивают, осужденного. Ужасные москиты, комары и мухи в одну минуту облепляют осужденного, и спустя день все его тело представляет собой сплошную разъеденную массу, не говоря уже о том, что суставы рук вывихиваются, а связки лопаются…
– Проклятый народ! – воскликнул инженер, вздрагивая всем телом.
– Да, они любят помучить людей! – ответил незнакомец. – Так вот, мы подоспели к судилищу как раз в ту минуту, когда старика намазывали маслом. Конечно, мы не имели права вмешиваться в дела китайского правосудия, но сердце не вытерпело. Бедняк был распят в семь часов вечера, а лишь только стемнело и двор судилища опустел, мы связали часового, сняли распятого и вместе с ним удрали из города.
– Браво! – воскликнул инженер. – И вы потом выпустили его в безопасном месте?
– Ничуть не бывало! – весело возразил незнакомец. – В настоящее время Чи-Най-Чанг, целый и невредимый, находится недалеко от вас. Когда он оправился от болезни и небольших вывихов, он кинулся мне в ноги и поклялся разделить со мною тайну, которой он владел пятьдесят лет, но постичь которую вполне не умел, и быть мне верной собакой всю свою жизнь.
– Привязанность дикаря!
– Да. Когда я покинул экспедицию, Чи-Най-Чанг поехал со мною. И вот однажды он позвал меня в ту комнату, где ночевал. Я вошел и увидел его совершенно голым. На мой вопрос: «Что это значит?» – он ответил: «Ты спас мою жизнь, а я дам тебе богатство». Тут он повернулся ко мне боком и поднял ногу. На внутренней стороне левой ляжки я увидел странную татуировку. «Когда мне было десять лет, – сказал Чи-Най-Чанг, – отец призвал меня и сказал: «Боги дали мне знание, и я знаю, где зарыто сокровище великой Сибири. Во всем Китае только я и бонза Да-Ха-То знаем, как открыть его. Это сокровище лежит в земле уже четыреста тридцать лет, но боги запретили его трогать раньше четырехсот восьмидесяти девяти лет, и поэтому ни я, ни мой дед не смели взять его. И вот из рода в род предки двух фамилий, которые знали это, вытатуировывали своим старшим сыновьям эти самые планы. Этим секретом в настоящее время владею я и бонза Да-Ха-То. Поэтому мы оба передаем его нашим старшим сыновьям. Я – тебе, а бонза Да-Ха-То – своему старшему сыну Лиу-Пин-Юнгу. Имей в виду, что планы, нататуированные у обоих нас, не совсем одинаковы. У тебя есть лишняя точка, а у Лиу-Пин-Юнга – лишняя черта. Поэтому один без другого вы не найдете клада. Но и с этими планами вы не достигнете ничего. Вам необходим третий план, достать который нужно в городе Чжан-Ша, в провинции Ху-Нан, славящейся своими шелками и огромными чайными плантациями. Город этот лежит на реке Сиян-Кианг, которая впадает в реку Ян-цзы-Кианг. Когда вы придете в этот город, дождитесь второй луны. В эту ночь войдете в храм Будды, стоящий как раз на берегу Сиян-Кианга. За вторыми воротами стоит дух зла, который охраняет, по приказанию богов, третий план. Но в эту ночь власть его кончится, и он отдаст вам план, который находится в копыте правой передней ноги его лошади…» Так говорил мне мой отец, и я запомнил все его слова. Теперь заклятие богов кончается, и великий Будда отдаст нам то, что обещал нашим предкам. Смотри же хорошенько план. Я отдаю его тебе вместе с собою! Я проклинаю злодея Лиу-Пин-Юнга! Подобно своему отцу, он сделался бонзой, а когда увидел, что время заклятия проходит, захотел овладеть сокровищем один. Он оклеветал меня перед фудутуном (губернатором) и настоял на моей казни. После моей смерти он завладел бы моим телом, снял бы план и овладел сокровищем, но великий Будда отворотил свое лицо от него! Слава Великому Богу знания, света и правды!» Итак, я выслушал рассказ моего верного Чи-Най-Чанга. Затем я рассмотрел план…
– Крайне интересно! – перебил инженер. – Вы положительно увлекаете меня вашим рассказом! Ну-ну, говорите, говорите!
– Действительно, все это похоже на сказку! – улыбнулся незнакомец. – Но я не лгу вам, клянусь Богом, в которого я истинно верую! Татуировка Чи-Най-Чанга заключается в следующем: фигура, покрытая льдом, потом гора, на ней соболь, за ней что-то вроде языка, а затем корабль. На языке зигзагообразная линия, не доходящая до края, а на внутреннем конце линии – большая точка. Вот и все.
– Как же вы объясняете эту татуировку?
– О каждой фигуре я расспрашивал знатоков китайцев, нарочно вразброд. Фигура изображает духа холода. Гора и на ней соболь, в сопоставлении с фигурой – Сибирь. Корабль – море. Язык неправильной формы – суша. Итак, где-то в Сибири, в гористой местности, у берега моря – есть полуостров. На нем река. Где она начинается и где кончается – неизвестно, но в устье ее – главная точка. Остальное мы узнаем позже. Сейчас мы отправимся к моему Чи-Най-Чангу, и вы сами убедитесь в справедливости моего рассказа. Он уже говорит по-русски…
– Зачем же вы облекаете все наше знакомство такой таинственностью? – спросил инженер.
– Потому что никто не должен видеть нас вместе. Мы исчезнем одновременно, но никто не скажет, что мы исчезли вместе. Если же мне суждено будет погибнуть раньше, то моя гибель не отзовется на вас. Поняли? – как-то грустно и гордо произнес незнакомец.
Инженер несколько минут сидел в глубокой задумчивости.
Вдруг он быстро встал, порывисто пожал руку незнакомцу и с дрожью в голосе произнес:
– Я верю вам! Делайте со мной что хотите!
– Благодарю вас! – ответил растроганный незнакомец. – Верьте, что я не убийца и не вор!
– О! Я вижу в вас лишь высокообразованного человека, серьезного путешественника и человека, которому, может быть, посчастливится! – воскликнул инженер. – Во всяком случае, путешествие с вами будет самым интересным в мире…
– Как! Вы рискуете отправиться со мною сами не только на поиски клада, но и дальше?!
– Конечно.
– Значит, конец! – радостно произнес незнакомец.
– Только… только на какие же деньги мы построим снаряд? – задумчиво спросил инженер. – Ведь у вас хватит денег лишь на модель.
– Ответьте мне на один вопрос! – произнес незнакомец, вынимая из бокового кармана пачку кредитных билетов и кладя их на стол перед инженером.
– В чем дело?
– Вот тут – пятнадцать тысяч. Они – ваши. Я не возьму их назад даже в том случае, если вы ответите отрицательно. Уверены ли вы в успехе?
– Да! – гордо ответил инженер.
Взор его загорелся.
– Я уверен в том, что мой снаряд будет действовать так, как я говорю. Я уверен в этом так же, как в том, что живу и стою здесь сейчас перед вами! И если я говорил про модель, то только потому, что сразу никто не вверит мне больших денег. Скорее дадут на модель.
– Это правда. Но… стоит ли в таком случае тратить деньги на модель?
– Гм… собственно говоря, конечно, не стоит.
– Ну, значит, решено! – твердо произнес незнакомец. – Храните пока эти деньги. Во что обойдется снаряд?
– Тысяч в семьдесят, – сказал инженер, подумав.
– Я их достану, – решительно произнес незнакомец. – Я отыму деньги у первого попавшегося, но потом отдам их… Впрочем, довольно об этом! Наденьте шляпу и пойдемте!
Уже светало, когда оба мужчины вышли со двора.
Но туман был еще настолько густ, что можно было пройти совершенно незамеченными.
Выйдя в поле, они прошли около версты и остановились около одинокой постройки, обнесенной забором.
Незнакомец крепко стукнул четыре раза, а затем свистнул.
Через секунду калитка отворилась, и старый китаец с глубоким поклоном пропустил их во двор.
Затем он снова запер калитку на задвижку и последовал в дом за пришедшими.
– Вот мой верный Чи-Най-Чанг! – сказал незнакомец с улыбкой и, обернувшись к китайцу, добавил: – А это – мой друг и помощник. Расскажи ему, Чи-Най-Чанг, то, что ты рассказывал мне, и докажи свои слова.
В одну минуту старик сбросил с себя одежды и выставил напоказ татуировку.
– Довольно! – произнес инженер. – Я верю! Зачем повторять то, что я уже слышал.
– В таком случае я покажу тебе, господин, то, что не мог показать тебе мой господин, – сказал китаец.
Он быстро скрылся в другой комнате и, возвратившись оттуда, подал инженеру большой, чистейшей воды, изумруд продолговатой формы.
– Чудный камень! – воскликнул инженер.
– Это самый маленький из клада. Мне и Лиу-Пин-Юнгу досталось по наследству по одному камню.
– Однако и этот камень можно ценить тысяч в пять!
– Не знаю, – сказал старик. – Но там – камни лежат тысячами. Великий Будда отдает их моему господину!
Незнакомец посмотрел на инженера.
– Итак, сейчас мы расстанемся недели на две. Вы не отказываетесь от нашего условия? – спросил он.
– Я всегда был честным человеком! – ответил тот твердо.
– В таком случае советую на деньги, оставленные мною у вас, начать необходимые заказы. А теперь – пойдемте. На улице мы разойдемся в разные стороны. До свидания, дорогой Чанг.
С этими словами оба мужчины простились с китайцем, снова перешли поле и, кивнув друг другу головами, разошлись в разные стороны.
– Итак, пока для вас только Иван Александрович, или Безусый Капитан! – крикнул незнакомец, исчезая в тумане.
Николай Саввич Суравин, купец первой гильдии, пришел домой очень радостный. Сегодняшним днем он был очень доволен.
Еще полдня тому назад через своих агентов ему удалось узнать, что акционерное общество Грибулинских чугунолитейных заводов на Урале, до сих пор постепенно прогоравшее и пришедшее в совершенный упадок, вдруг сделало на своих землях огромное открытие.
Это открытие заключалось в богатейшем пласте медной руды, внезапно открытой на землях заводов, благодаря чему капитал общества возрастал из жалких остатков до размеров нескольких миллионов.
Страстный, хотя и осторожный игрок на бирже, Николай Саввич всюду имел своих агентов.
И вот в три часа ночи он получил срочную депешу: «Покупайте цветы возможно больше».
«Цветы» – было условное слово, обозначавшее именно это общество.
Все общества, предприятия, банки и компании в лексиконе Николая Саввича имели свои условные названия.
Медлить было нельзя.
Взволнованный, он полетел ночью по всем своим знакомым.
– Денег! Ради бога, денег! – просил он всех.
Его приятели знали Николая Саввича как человека очень богатого, дела которого были в блестящем положении и который редко давал свои векселя.
– Что это вас так приспичило? – дивились они, разбуженные и сонные.
– Завтра все отдам! – повторял нервно Николай Саввич. – Если я пропущу в шесть часов утра одну сделку, я потеряю сто тысяч! Мне необходимо двести тысяч, а у меня наличных всего шестьдесят тысяч.
Зная Николая Саввича, никто не усомнился в его словах.
Он брал где пять, где десять, где двадцать тысяч, подписывая тут же векселя, не скупясь на проценты.
В семь часов утра он приехал домой и, запершись в своем кабинете, стал подсчитывать наличность денег.
Их было сто тридцать пять тысяч.
Он едва дождался открытия биржи.
Когда час пробил, он помчался туда, захватив с собою деньги.
На бирже стояло спокойствие.
Суравин взглянул на курсы и увидел, что акции этого общества стоят по шестьдесят восемь с четвертью рублей.
Он подозвал своего маклера.
– Сию же минуту купите мне три тысячи Грибулинских акций. Сто тридцать пять тысяч плачу наличными, остальные деньги под заклад тех же акций, – приказал он.
Маклер удивленно посмотрел на него.
– Куда вам такая дрянь? – спросил он.
– Это мое дело, – холодно ответил Суравин. – Скупайте возможно скорее и тише.
– Их продадут вам сколько угодно в одну минуту! – ответил он, бросаясь исполнять поручение.
– Покупаю Грибулинские!
С этим предложением маклер обошел все группы.
Спустя четверть часа он возвратился.
– Платите деньги! – сказал он, подходя к Суравину.
И в три минуты дело было сделано.
Но на бирже уже произошло движение.
Тихий нервный шепот пронесся по зале.
– Суравин скупает!.. Зачем?.. Что такое?
И вдруг там и сям раздались сначала сдержанные вызовы, затем все более и более нервные:
– Покупаю Грибулинские!
Акции медленно поднимались в гору.
Чья-то невидимая рука скупала их усердно, неутомимо, и волнение усиливалось с каждой секундой.
Биржа кипела.
Люди, красные от волнения, с горящими глазами метались по зале, в которой все чаще и чаще повторялся крик:
– Покупаю Грибулинские!
Бешеный азарт овладевал игроками.
Еще никто, кроме самих акционеров компании, не знал, в чем дело, но все уже чувствовали, что с Грибулинскими заводами произошло что-то необыкновенное.
Акции поднимались быстро, скачками.
– Покупаю Грибулинские!.. Сто двадцать!.. Сто двадцать пять!.. Сто тридцать один! – раздавалось со всех сторон.
Ураган азарта с каждой минутой рос более и более.
Николай Саввич с бьющимся сердцем стоял у стены, скрестив руки, словно главнокомандующий, одержавший победу.
К одиннадцати часам стало известно, почему скупаются Грибулинские акции, и азарт сделался еще сильнее.
К половине двенадцатого акции стоили уже по сто восемьдесят семь рублей.
Азарт делал то, что игроки, игравшие на повышение, зарвались!
Суравин подозвал своего маклера.
– Продайте! – коротко приказал он.
Через четверть часа он, весь красный от волнения, клал в боковой карман полмиллиона рублей.
«Рано продал!» – с тоской подумал он, глядя, как курс поднялся уже до ста девяноста одного рубля.
Но вот рост вдруг остановился.
Сначала курс слегка колебался, но затем дрогнул, и акции тихо поползли вниз.
Но на ста семидесяти трех рублях курс установился и упрочился.
Николай Саввич набожно перекрестился и пошел к выходу.
Трехсот шестидесяти пяти тысяч барыша было для него совершенно достаточно.
Он совершенно не заметил на бирже человека, почти не спускавшего с него глаз и зорко следившего за ним.
Приехав домой, он сбросил пальто и крикнул:
– Вера!
На этот зов к нему навстречу выскочила молодая девушка, лет шестнадцати, стройная и хорошенькая, с белокурыми, вьющимися волосами и черными бровями поверх больших голубых глаз, обрамленных длинными темными ресницами.
– Что тебе, папа? – спросила она, бросаясь к нему на шею.
– Пойдем ко мне в кабинет, я скажу тебе новость! – ответил Суравин, целуя ее в свою очередь.
Но лишь только они дошли до кабинета, в передней раздался звонок.
– Проси в кабинет! – приказал Суравин выскочившей горничной.
«Вероятно, кто-нибудь из приятелей!» – подумал он про себя.
Не успел еще Николай Саввич сообщить дочери радостную весть, как в кабинет вошел изящно одетый господин, красивый и стройный.
Это был не кто иной, как Безусый Капитан.
Николай Саввич взглянул на незнакомца и досадливо подумал: «Эх, забыл сказать, чтобы незнакомым говорили, что меня дома нет».
И, привстав с кресла, он вежливо спросил:
– Чем могу служить?
– Я к вам по очень важному делу, – заговорил незнакомец твердым голосом. – Прошу вас выслушать меня, тем более что я не займу много времени. Вы, барышня, останьтесь здесь. Может быть, вы заинтересуетесь моим рассказом.
– Ну, останься, Верочка! – улыбнулся отец. – И, снова обернувшись к гостю, он спросил: – С кем имею честь?
– Иван Александрович Чупров, член многих научных обществ, путешественник и… мореплаватель, – ответил Безусый Капитан, слегка кланяясь.
– Очень рад! – произнес Суравин, пожимая гостю руку. – Прошу садиться! С удовольствием выслушаю вас.
Безусый Капитан быстрым взглядом окинул комнату и, опустившись в кресло против хозяина, заговорил:
– Предупреждаю вас, Николай Саввич, что в моем рассказе, несмотря на его фееричность, все правда. Скажите мне: любите ли вы риск, когда рубль может дать двадцать?
– Риск красивый! – улыбнулся купец.
– Так слушайте же хорошенько! – заговорил Безусый Капитан. – Я натолкнулся на грандиозное изобретение. Само по себе это изобретение, при затрате капитала в восемьдесят тысяч, может дать тысяч семьсот от одной продажи готового изобретения. Модель стоит тысяч десять. Но, кроме стоимости самого изобретения, у меня есть виды на несколько миллионов.
– Гм… грандиозное предприятие! – с легкой усмешкой произнес Суравин.
– Да! – с каким-то восторгом воскликнул Безусый Капитан.
– Могу ли я узнать, в чем состоит найденное вами изобретение? – спросил Суравин.
– Не раньше, чем вы дадите деньги! Я лично уже дал на это дело пятнадцать тысяч и пришел просить у вас взаймы семьдесят тысяч!
Суравин громко расхохотался.
– И вы думаете, что я дам вам такие деньги на неизвестное предприятие?
– Я уверен! – твердо произнес Безусый Капитан.
– Могу спросить, почему? – улыбнулся Суравин.
– Конечно! Вы говорили, что не прочь рискнуть, я – тоже! Я так безумно верю в будущее грандиозное богатство, я так безумно, всей душой верю и в изобретение, с которым я переверну весь мир…
– Ого! Весь мир?
– Да, да, весь мир! Весь земной мир! – воскликнул Безусый Капитан с такой неподдельной искренностью, которая удивила Суравина. – Я настолько проникся этой верой, что готов заложить самого себя, пожертвовать своей репутацией, своей честью, свободой, даже жизнью!
С этими словами он вынул изумруд Чи-Най-Чанга и положил его перед Суравиным.
– Какая прелестная вещь! – воскликнул с неподдельным восторгом Суравин.
– Таких вещей мы добудем тысячи! И четверть этого будет принадлежать вам, – твердо и уверенно сказал Безусый Капитан, бросая быстрый жгучий взгляд на Веру Николаевну.
– Что же это: клад? – спросил Суравин.
– Вы угадали. Клад в далекой стране, до которого можно добраться лишь посредством изобретения, про которое я вам говорил.
Суравин снова улыбнулся.
– Дело чересчур неправдоподобное! – произнес он. – И, наконец… у меня нет денег на мифические аферы.
– У вас есть в настоящий момент в кармане пятьсот тысяч рублей! – неожиданно произнес Безусый Капитан. – И вы свободно можете выдать из них семьдесят, так как это выигранные деньги и отсутствие части их не повлияет на ваши дела.
При этой фразе Суравин вздрогнул.
– Откуда вы знаете про мои деньги? – спросил он взволнованно.
– Я следил за вами на бирже…
– А если я вам откажу?
– Я пристрелю вас и возьму все деньги! – ледяным тоном произнес Безусый Капитан.
И не успел Суравин моргнуть глазом, как незнакомец выхватил из кармана странного вида револьвер и навел его на купца.
– Это тоже великолепное изобретение! – сказал он холодно. – Сжатым воздухом этот револьвер производит выстрелы без всякого шума. Одно движение с вашей стороны, и… вы погибли!
Разинув рот и онемев от ужаса, Суравин сидел неподвижно, вперив свой взор в странного незнакомца.
Вера Николаевна хотела было крикнуть, но, встретив грозный взор незнакомца, вдруг съежилась и прикусила язычок.
– Не заставляйте меня повторять требование! Штрафую вас еще на пять тысяч! – властно заговорил Безусый Капитан. – Сию же минуту извольте отсчитать семьдесят пять тысяч!
Дрожащими руками купец вынул из бокового кармана деньги и стал считать, постоянно сбиваясь.
– Будьте хладнокровны! – посоветовал ему незнакомец.
На глазах Веры показались слезы.
– Я не думала, что вы… разбойник! – прошептала она.
– Я и не разбойник! – теплым, мягким голосом ответил Безусый Капитан. – Но что же делать, когда русских толстосумов нельзя иным способом заставить раскошелиться! Я беру деньги, но я умоляю вас считать меня честным человеком. На эти деньги вы получите небывалый процент! Я обещаю вам за них миллион!
Его голос был настолько искренен, в нем звучала такая непоколебимая вера в успех задуманного, что чувство страха у Суравина как-то невольно постепенно сменялось другим, не совсем понятным ему чувством.
«Если бы это был разбойник, он взял бы у меня все, – думал он, глядя широко открытыми глазами на своего загадочного гостя. – И слова его… образован!»
Но странный гость словно угадал его мысли.
– Я знаю, что вы думаете про меня! – заговорил он страстно. – Вы удивляетесь, что я не беру всего? Но ведь мне всех денег не нужно! Я добуду их больше, чем есть у десятерых богачей. И если я не говорю вам больше, то единственно из-за того, что боюсь преждевременно открыть тайну. Да и к чему? Если бы я вам сказал все, вы усомнились бы в моих словах и не дали бы денег. Наконец, вы не дали бы их по простой русской купеческой смекалке: не давать, пока не увидел. Может быть, завтра меня поймают с вашими деньгами и я поплачусь за них жизнью, но… я решил рискнуть ею ради достижения великой цели! Конечно, за меня вам жестоко отомстят, но мне от этого будет не легче.
Он взял со стола отложенные семьдесят пять тысяч и снова заговорил:
– Я ухожу! Советую не шевелиться минуть пять. Но… повторяю: я ваш должник, и вы получите свои деньги с огромными процентами… через год. Клянусь вам красотой вашей дочери, образ которой навсегда сохранится в моей памяти!
Глубокая нежность прозвучала в последних словах незнакомца.
Не опуская своего страшного оружия, он медленно стал пятиться к двери.
Совершенно сбитый с толку, Суравин следил глазами за его движениями.
Страх его прошел как-то сам собою.
И в его мозгу шла усиленная работа мыслей.
Незнакомец уже коснулся ручки двери и приотворил ее, чтобы исчезнуть из кабинета, как Суравин вдруг громко произнес:
– Постойте! Пойдите сюда!
– Простите, но положение разбойника, в каковом я нахожусь в настоящую минуту, не позволяет мне задерживаться! – грустным голосом ответил Безусый Капитан.
– Но если… если я клянусь жизнью моей дочери, что с этого момента вы находитесь у меня в полной безопасности! – неожиданно произнес Суравин.
Лицо Безусого Капитана просветлело.
Он пристально взглянул прямо в глаза купца и, опустив револьвер в карман, твердым шагом подошел к столу и опустился в кресло.
Несколько секунд длилось молчание.
– Да… – произнес наконец Суравин задумчиво. – Я сначала думал, что вы обыкновенный разбойник… Потом… потом эту мысль сменила другая – что вы сумасшедший…
– Я это знал, – с улыбкой вставил незнакомец.
– Но потом я прислушался к вашему голосу, вгляделся в ваше лицо, – продолжал серьезно Суравин, – и решил, что вы особенный человек. Вы образованны, умны и искренни, в вашем голосе слышится вера во что-то огромное. Я… я даю вам взятые вами деньги взаймы!
– Благодарю вас! – взволнованно воскликнул Безусый Капитан, протягивая порывисто руку купцу.
– Надеюсь, вы честным путем добудете то, о чем мечтаете?
– Конечно! И вы не хотите ничего взамен?
– Ничего. Впрочем, нет! Скажите мне одно: это будет долгое путешествие?
– Думаю – около года.
– И интересное?
– Дивное! Полное красоты и приключений! – воскликнул незнакомец.
Глаза Веры вспыхнули.
Она с каким-то восторгом, смешанным со страхом, не отрываясь, глядела на странного гостя.
– А что… – задумчиво заговорил Суравин. – Что сказали бы вы, если бы… я предложил разделить с вами компанию?
Теперь Безусый Капитан, в свою очередь, удивленно взглянул на купца.
– Вы?
– Да, я! – твердо повторил Суравин. – По натуре я страстно люблю риск и красоту! Я не хочу брать даже части вашего будущего богатства. Вы мне отдадите лишь мое, но у меня есть деньги, и я буду вам полезен.
– Но ваша дочь…
– Она поедет со мной! – перебил Суравин.
Глазки Веры так и засверкали.
– Это невозможно! – воскликнул гость. – Это путешествие полно опасностей.
– Я их не боюсь, – улыбаясь, сказал купец.
– И я тоже! – прошептала быстро Вера.
Безусый Капитан погрузился в глубокую задумчивость.
Затем он как-то странно оглядел с ног до головы Суравина и его дочь, взял со стола карандаш и стал что-то вычислять.
– Гм… меньше среднего веса… да… тут совсем мало!.. Итого… гм…
Он нечаянно взглянул на Веру.
Ее лучистый взор просил, умолял…
– Я согласен, – весело произнес он. – Вес не превышает!
– Вес? – удивился Суравин.
– Да, это моя тайна.
– Но когда и на чем мы поедем? – спросил Суравин.
Лицо гостя стало серьезным.
– Вы, конечно, поймете меня, если я скажу вам, что пуще глаза берегу свою тайну. Приготовьтесь к путешествию. Ровно через месяц я буду у вас.
– Я больше и не спрашиваю. Итак, отныне мы друзья! – сказал Суравин. – Я верю вам, и это самое главное. Я не хочу даже знать вашего настоящего имени. Когда вы найдете возможным, вы все скажете мне сами. А теперь – пойдемте в столовую! Обед, вероятно, уже готов. Познакомьтесь, кстати, с моей дочерью. Моя жена давно умерла, мы с ней одиноки.
Гость с радостью принял приглашение.
Союз был заключен, прекрасный обед еще больше сблизил новых друзей.
– Итак, все готово?
– Готово. Остается сообщить нашим друзьям, и – марш!
Безусый Капитан сиял.
Но и инженер Бромберг чувствовал себя на седьмом небе от радости.
– Он поднимется! Он поднимется завтра! – твердил он ежеминутно, нервно бегая взад и вперед по двору.
– Вы… вы – великий человек! – восклицал в свою очередь Безусый Капитан. – О, я не ошибся, когда увидел вас в первый раз.
Разговор этот происходил во дворе пустой усадьбы в Мценском уезде Орловской губернии ровно спустя месяц после свидания Безусого Капитана с Суравиным.
Прячась от посторонних взоров, они наняли эту усадьбу, одиноко стоявшую в лесу, дни и ночи работали над великим изобретением.
С чертежами инженера Безусый Капитан побывал в Германии, заказывая на разных заводах необходимые составные части снаряда, делал сам указания, следил за работой и торопил заводчиков.
Чтобы секрет не был открыт, он нарочно заказывал части на разных заводах, не давая ничего цельного одному заводу.
Он не торговался, но требовал быстроты.
И достиг того, чего хотел.
Уже через две недели в Россию стали прибывать составные части великого изобретения.
Из своей усадьбы Бромберг должен был чуть не ежедневно ездить за двадцать верст на станцию за получками посылок.
Привозя их домой, он запирался в своей большой комнате на втором этаже, куда никто не допускался, и словно ласточка, комок за комком, строил свою машину.
Когда Безусый Капитан приехал из заграницы, он сильно подвинул работу своей помощью.
Скоро снаряду не хватило места в верхнем зале.
Недолго думая, они прорубили потолок и крышу, утвердили по углам постройки высокие жердины и сделали нечто вроде огромной брезентной коробки, закрытой со всех сторон и возвышавшейся над верхними краями стен этажа на два.
Вместе с помещением второго этажа эта коробка образовала как бы огромный трехэтажный зал, в котором закипела работа над крылатым чудовищем, принимавшим с каждым днем все более огромные размеры.
Сначала была закончена подводная лодка.
Она сама по себе была совсем не велика.
Длина ее равнялась пятидесяти шести футам, а высота от киля до верхней крышки – восьми футам с половиной.
Сигарообразная, блестящая, как серебро, со стеклянными окнами спереди, сзади и с боков – она представляла собой изящный снаряд.
Внутренность ее состояла из центральной каюты и ряда машинных и электрических отделений.
В особенности изящна была центральная каюта.
Для Веры Николаевны было устроено особое отделение, убранное очень уютно и с громадным вкусом, которому позавидовал бы любой художник.
Мужчины должны были помещаться в общей каюте, которая была довольно тесна, но обставлена со вкусом.
Из алюминиевого корпуса шел трап на крышу, т. е. на верхнюю площадку, на которой, при тихом полете или при плавании на поверхности в хорошую погоду, можно было сидеть на двух легких диванчиках.
Когда лодка была закончена, друзья приступили к крыльям.
Это была самая трудная часть работы, над которой они сидели день и ночь.
Но вот, после долгих и упорных трудов, работа была окончена.
Огромный крылатый гигант занял почти все помещение, ожидая той великой минуты, когда инженер пустит его, наконец, в ход.
– Ты будешь делать завтра пробу? – спросил Безусый Капитан.
– Да, – ответил инженер. – Не садись со мною. Катастрофа всегда возможна, хотя чертежи и вычисления верны. Лишь только я поднимусь на воздух, я увижу все мелочные дефекты.
И они, оба взволнованные, в продолжение всего вечера продолжали обсуждать планы будущего, по временам советуясь с Чи-Най-Чангом.
На следующий день, перед вечером, инженер подошел к Безусому Капитану.
– Идем! – проговорил он взволнованно, беря его за руку.
– Идем! – ответил тот, чувствуя, как волнение инженера передается ему.
Они поднялись во второй этаж и несколько минут молча смотрели на своего гиганта, который стоял теперь перед ними во всей своей красе, гордо расправив свои огромные крылья.
Когда тьма сгустилась, инженер засветил электричество и, взобравшись на площадку, взялся рукой за рычаг.
– Снимай весь тент! – крикнул он дрожащим голосом. – Дерни покрепче вон те шнуры.
Безусый Капитан дрожащими руками потянул шнуры.
Тент медленно сполз с крыши и боков.
Теперь снаряд стоял на воле, причем потолок первого этажа как бы служил ему пьедесталом.
Звездное небо широким куполом расстилалось над гигантом, и мириады огней, мигая, смотрели на него, словно любопытные глаза бесчисленной толпы.
Выпрямившись во весь рост, инженер нажал рычаги.
И вдруг огромные крылья-винты завертелись с быстротой молнии.
Длинный хвост с шумом расправился, снаряд дрогнул и тихо и плавно, под аккомпанемент глухого рокота крыльев, медленно отделился от пьедестала.
– Урра-а! – гаркнул во всю ширь своего горла Безусый Капитан.
– Ур-ра-а! – донесся до него дрожащий, полный восторга крик сверху.
Снаряд медленно продолжал подниматься все выше и выше по перпендикулярному направлению.
Но вот он круто повернул вправо, сделал вольт и с быстротой молнии понесся вдаль.
С замирающим сердцем Безусый Капитан следил за темной массой воздушного корабля.
Вот он совершенно скрылся из вида, затем снова показался, быстро донесся до дома и, описав над ним три круга, стал медленно спускаться.
Потом он остановился над самым домом, наметил направление и плавно опустился на пьедестал.
Соскочив с корабля, инженер бросился к Безусому Капитану.
Оба друга безмолвно крепко обняли друг друга.
И когда они разжали объятия, в их глазах стояли слёзы.
– Великая минута! – прошептал Безусый Капитан.
– Никогда в жизни не переживу другой такой минуты, – дрожащим голосом ответил инженер. – Закрой тент!
Безусый Капитан исполнил приказание.
– Сегодня же ночью я дам телеграмму Суравину, чтобы он приезжал в Орел, – решил он. – Пусть приезжают совершенно готовыми. В Орле их встречу.
Бромберг кивнул головой в знак полного согласия.
Веселые и радостные, спустились приятели вниз, где нашли Чи-Най-Чанга полумертвого от страха.
Старик из окна видел полет воздушного корабля, но по невежеству принял его за злого духа и, перепугавшись насмерть, барахтался по полу, шепча какие-то заклятия.
С большим трудом удалось приятелям успокоить старика, рассказав ему, в чем тут дело.
А около полуночи Безусый Капитан выехал на станцию, чтобы дать телеграмму.
Прошло два дня.
На третий день, рано утром, к одинокой усадьбе подкатили два экипажа.
Суравин, его дочь и Безусый Капитан выскочили из них, встреченные Бромбергом и Чи-Най-Чангом, при помощи которых они тут же внесли в дом багаж.
В столовой гостей ждал парадный завтрак.
Под стук ножей и звон бокалов разговор оживился.
Хотя до сих пор Суравины всего два раза видели Безусого Капитана, а остальных встречали впервой, но мыслью они так сжились с ними, что теперь разговаривали с ними, как с родными.
– Черт возьми! – воскликнул, наконец, Суравин, которого так жгло любопытство. – Теперь-то, надеюсь, вы скажете нам те секреты, которые скрывали так ревниво до сих пор.
– Нет еще. Вы узнаете это через три часа, – ответил, улыбаясь, Безусый Капитан.
– А что это за странная парусиновая надставка над домом, которую мы видели, подъезжая? – спросила Вера Николаевна, кидая на Безусого Капитана робкий, стыдливый взгляд.
Он улыбнулся.
– К сожалению, Вера Николаевна, я не могу удовлетворить вашего любопытства. Я поклялся доставить вам сюрприз и не откажусь от своего намерения.
Девушка пожала плечами.
– По-видимому, вы не только твердый человек, но и упрямый! – сказала она.
В конце обеда Безусый Капитан подошел к Бромбергу и, наклонившись к самому его уху, шепотом спросил:
– Я просил вас задекорировать вход в каюту так, чтобы они не заметили, куда они входят. Вы сделали это?
Инженер с улыбкой кивнул головой.
Безусый Капитан возвратился на свое место, но, лишь только обед был окончен совершенно, он внезапно исчез.
Через полчаса он возвратился.
– Ну-с, Николай Саввич, и вы, Вера Николаевна, попрошу вас последовать за мною! – произнес он. – Я хочу показать вам ваше новое помещение. Простите только, что оно не особенно велико. Впрочем, дело не в этом.
Суравин и девушка поднялись с мест.
Незаметно для них Безусый Капитан кивнул инженеру, и тот, улыбаясь, ответил ему таким же кивком.
Следом за Безусым Капитаном общество поднялось во второй этаж и вошло в каюту воздушного корабля.
Бромберг так умело задекорировал вход в корабль и самый воздушный корабль, что ни Суравин, ни девушка и не заподозрили, куда они вошли. Только внутренность каюты, освещенная электричеством, показалась им странной.
– Право, эта комната похожа на каюту! – весело воскликнула молодая девушка, оглядываясь кругом.
– Я сию минуту возвращусь! – сказал инженер.
Он выскочил из каюты и, дернув за шнуры, освободил корабль от тента. Между тем Вера Николаевна и Суравин продолжали разглядывать странное помещение.
Вдруг легкий толчок и шум привлекли их внимание.
– Что это? – тревожно спросил Суравин.
– Мы поднимаемся над землей! – ответил, сверкая глазами, Безусый Капитан. И движением руки он отдернул от окна штору и потушил электричество.
Солнечный свет ворвался в каюту.
Суравин и молодая девушка, пораженные и встревоженные, бросились к окну.
– Папа! Папа! – кричала Вера Николаевна. – Смотри. Ведь правда мы поднимаемся на воздух! Ведь мы попали на воздушный корабль!
– Да, господа! Вы находитесь теперь на воздушном корабле, на этом великом изобретении инженера Бромберга! – ответил гордо Безусый Капитан.
Воздушный корабль плавно поднимался все выше и выше.
– Но… но… ведь это… это величайшее изобретение… – растерянно бормотал Суравин.
– Да, это величайшее изобретение, и вы… первые частные лица, попавшие на него! – улыбаясь, ответил Безусый Капитан.
Суравин отскочил от окна, пристально посмотрел на Безусого Капитана и неожиданно громко крикнул:
– Да здравствует наука! Да здравствует тот час, когда вы, которого я и до сих пор не знаю, явились ко мне!
В эту минуту в каюту вошел инженер.
– Теперь вы можете все узнать, кто я, – произнес Безусый Капитан. Я – Верлов!
– Как! – воскликнул пораженный Суравин. – Верлов?! Знаменитый ученый и путешественник?!
– Прозванный «волшебным путником»?! – хлопая в ладоши, воскликнула и Вера Николаевна.
– Да, это я! – просто сказал Безусый Капитан.
– Черт возьми! Но зачем вы скрыли это от меня? – удивленно спросил инженер.
Безусый Капитан грустно усмехнулся.
– А что, если бы меня арестовали при добыче денег? – сказал он. – Зачем я в свое дело стал бы впутывать других?
С глубоким уважением все смотрели на великого путешественника.
– Ну, господа, – прервал молчание Бромберг, – мне некогда с вами рассуждать! Сейчас надо дать поворот кораблю. Пойдемте на верхнюю палубу. Оставлять неумелого Чи-Най-Чанга одного – опасно.
Делясь впечатлениями, все общество поднялось по трапу наверх.
– Боже мой! Боже мой! – вырвалось из груди молодой девушки.
Действительно, было чем восхищаться!
Воздушный корабль уже поднялся на высоту пятисот футов и теперь плавно несся к востоку.
Дивный ландшафт расстилался под путниками.
Ручьи и холмы, леса и деревни казались дивной картиной, писанной живыми красками.
На полях, словно муравьи, ползали люди, скотина, домики казались игрушечными, луга и зелень ярко пестрели под солнечными лучами.
Восторженными взорами путники смотрели вниз.
А воздушный корабль, управляемый теперь твердой рукой самого инженера, забирался все выше и выше, приподняв чуть-чуть свой красивый, блестящий нос.
– Семьсот пятьдесят футов! – крикнул со своего места инженер. – Пока подъем достаточен! Уходите, господа, в каюту; сейчас мы понесемся полным ходом, и вам не усидеть на площадке.
Люк снова был открыт, и общество спустилось вниз.
Гигантские крылья завертелись с головокружительной быстротой, и воздушный корабль полетел, словно стрела, пущенная из туго натянутого лука.
Через окно видно было, как далеко внизу мелькают поля и деревни, леса и реки.
– Не менее ста верст в час! – воскликнул Суравин.
– Сто двадцать! – поправил Верлов.
– Невероятно! – воскликнула девушка.
– А между тем это так! – улыбнулся Верлов. – Мы только что пролетели над Орлом, а через десять часов такого хода мы будем пролетать над Самарой. Но… пока довольно! Следует не забывать жизненных привычек и пить чай даже на высоте тысячи футов.
С этими словами он открыл шкаф, достал из него самовар, налил воды и приложил к нему два провода.
– Что вы делаете? – спросила девушка.
– Кипячу воду! – смеясь, возразил Верлов. – Ведь это электрический самовар. Он закипит у нас в три минуты.
– А что делает наш Чи-Най-Чанг? – спросил Суравин.
– Он учится заменять на простом полете Бромберга, – ответил Верлов. – Нам придется всем брать уроки управления, чтобы не возлагать всю тяжесть работы на нашего уважаемого Семена Васильевича.
– Конечно! – согласились все.
Верлов взглянул на воздушный лаг.
– Ага! Наш инженер сбавил ход. Сейчас идем средним ходом, по пятьдесят верст в час.
Затем он взглянул на барометр и одобрительно кивнул головой:
– Ясно! Путешествие должно быть прекрасным. Ну, а вот и самоварчик поспел. Вера Николаевна, надеюсь, будет нашей полновластной хозяйкой.
Молодая девушка улыбнулась и, встав с места, принялась хозяйничать.
А далеко под ними мелькали села и города, и воздушный корабль продолжал плавно мчаться на восток, забирая немного к северу.
Дни шли за днями.
Излишним было бы описывать подробно путешествие над Россией.
Бромберг берег свой корабль и ночами прекращал путешествие, спускаясь по вечерам в безлюдных местах, выбирая по преимуществу поляны в лесах.
Иногда для развлечения они разбивали на ночь легкие палатки, зажигали костры и весело жарили ужин на зеленой мураве.
От Самары корабль направился на юго-восток, пролетев Оренбург, взвился над пустынным Уральским хребтом, миновал Орск и полетел на Тургай. Теперь под ногами путников расстилались необозримые луга и плоские возвышенности, покрытые сочной травой, на которой мирно пасли свои стада киргизы. Пушистые ангорские козы тысячами бродили по лугам, а их хозяева беспечно покуривали свои трубки, сидя на своих кочевьях.
Но каждые сутки картина снова менялась.
Направляясь упорно на юго-восток, путники пролетели сначала над рекой Сары-Су, затем над городом Токмак, над озером Иесык-Вунь и взвились над горным хребтом Тянь-Шань.
Снежные вершины великого горного хребта, сверкая и сияя снегами на солнце, уходили под самые облака.
Воздушный корабль чуть-чуть приподнял свой нос, гигантские крылья завертелись с бешеной быстротой, и корабль стал сильно забирать вверх.
– Десять тысяч футов над уровнем моря! – сказал Верлов, взглядывая на прибор, определяющий давление атмосферы. – Наш Семен Васильевич, кажется, решил унести нас сегодня за облака.
– Значит, мы уносимся с вами в заоблачные сферы? – пошутила девушка.
– Выходит, так, – улыбнулся Верлов. – И, снова взглянув на прибор, он добавил: – Одиннадцать тысяч! Летим медленно. Лаг показывает двадцатиузловой ход. Можно выйти на воздух. Только прошу надеть шубы.
Предложение было принято с радостью.
Чи-Най-Чанг принес три легких, но теплых китайских меховых халата, в которые со смехом вырядились путники, и все общество поднялось по трапу наверх.
Картина, которая теперь расстилалась под ними, заставила их вскрикнуть от восторга.
Вечные снега Тянь-Шаня искрились и переливались, вершины гор казались какими-то сказочными наростами, похожими на грани исполинских алмазов, глубокие трещины, словно черные пасти чудовищ, зияли между ними, рельефно выделяясь на белой пелене снегов.
Холодный, резкий ветер леденил кровь.
Бромберг, сидя в шубе у рычагов, управлял кораблем, не сводя глаз с инструментов, развешанных около него.
Увидав вышедших наверх товарищей, он весело крикнул им:
– Сейчас сделаю решительную пробу! Мы поднимемся настолько, насколько нам позволит атмосфера!
Сидя на скамеечках, путники следили за полетом корабля.
– Машина работает пятидесятиузловым ходом, и подвигаемся мы лишь по двадцати узлов, – сказал Верлов. – Значит, сила встречного ветра равняется тридцати узлам в час. Ого! Четырнадцать тысяч футов высоты! Браво!
По мере подъема холод становился все ощутительнее.
– Двадцать градусов мороза! – воскликнула Вера Николаевна, глядя на термометр.
– Скоро мы обратимся в сосульки!
А корабль взбирался все выше и выше.
Спустя полчаса Бромберг крикнул:
– Шестнадцать тысяч четыреста футов!
Воздух сделался редким, и винтообразные крылья работали теперь с ужасающей быстротой, чтобы продолжать подъем.
Дыхание становилось частым и глубоким, голова слегка кружилась, и в висках кровь стучала.
Сидя тесно рядом с Верой Николаевной, Верлов испытывал какое-то странное чувство.
Легкая дрожь пробегала по нему, от теплоты ее тела он чувствовал себя словно во сне и почти не сознавал, где он находится и куда летит.
Молодая девушка, казалось, чувствовала то же самое.
Щечки ее зарумянились, глаза потупились, но она все продолжала сидеть на месте, словно заколдованная.
Они не замечали, как летят минуты, и молча переживали им одним понятное чувство.
Но вот голос Бромберга заставил их очнуться.
– Восемнадцать тысяч футов! Дальше подъем невозможен! Не хватит дыхания! Чи-Най-Чанг, смазывай обильнее! Посмотри, не накалились ли валы? Мочи их сильнее водой! – загремел его властный голос. – Господа, помогите ему, иначе придется плохо!
Все, кроме молодой девушки, бросились исполнять его приказание.
И это было как раз вовремя.
От страшно быстрого вращения валы страшно нагрелись и грозили загореться.
Работа закипела.
Между тем воздушный корабль уменьшил ход до минимума и медленно опускался вниз.
Главные вершины Тянь-Шаня остались позади, и впереди виднелись лишь горные отроги, покрытые зеленым лесом и каменными выступами голых скал.
Тут начинался Восточный Туркестан.
Далеко внизу, словно пятна, зачернели поселки, воздух, по мере опускания делался теплее, восточный ветер сменился горячим южным.
Лишь только корабль возвратился на свою нормальную высоту, Суравин сменил Бромберга.
К вечеру впереди блеснула длинная волнистая полоса.
– Река Тарим, самая большая река Восточного Туркестана, – заметил Верлов. – Она впадает в озеро Кара-Буран. Мы остановимся на ночь около устья притока Яркенд-Дарьи. Эти места мне знакомы. Я уже был здесь, когда пробирался из Тибета.
Действительно, когда начало темнеть, Бромберг выбрал место на берегу Тарима, свободное от кочевников и их стад, и спустился на землю.
– Идемте ловить рыбу! – предложил Суравин. – Я захватил с собою снасти и удочки.
Предложение было принято, и вся компания, весело болтая, направилась к реке.
Снасти оказались сибирскими.
Посредством каменных якорей по дну реки был проложен тросовый канат, от которого на три четверти один от другого шли отводы длиною в аршин, в конце которых были прикреплены острые крючки длиною по вершку; чтобы отводы и крючки не тонули, а стояли в воде стоймя, к крючкам были прикреплены поплавки.
Крупная рыба хорошо попадает на эти крючки.
Переплывая через снасть, она видит блестящие, колеблющиеся крючки и начинает заигрывать с ними.
Но едва коснется она крючка, как острый конец впивается ей в тело.
Рыба начинает биться, попадает на соседний крючок и окончательно запутывается.
Вот такие-то снасти расставили путники.
– Мы осмотрим их с рассветом, а пока давайте удить! – предложил Суравин.
Выбрав место на берегу около корней, все общество принялось удить.
Вероятно, кочевники не особенно распугали рыбу, так как караси, форель и крупная плотва то и дело попадались на удочку.
Не прошло часа, как рыба для ухи была наловлена, и молодая девушка весело принялась хозяйничать.
Ночь провели в палатках, а с рассветом поехали осматривать снасти.
Улов превзошел все ожидания.
Два больших и пять мелких осетров были сняты с крючков.
– Чудесно! – воскликнул Верлов. – Мы заморозим их в рефрижераторе, и нам хватит рыбы на несколько дней. Кроме того, мы будем иметь хороший запас икры.
В пять часов утра воздушный корабль поднялся на воздух и понесся снова на восток, придерживаясь градусов на десять к югу.
Бромберг дал полный ход.
Спустя четыре часа корабль пронесся над рекой Черчен и поплыл в воздухе над Небесной империей.
Далеко на севере синели горы Нань-Шаня, а на юге, немного подальше, едва виднелись горы Куэнь-Луньской цепи.
Теплый юго-восточный ветер слегка окреп в этой громадной долине, и корабль медленно шел вперед, работая полным ходом.
– Надо подняться! – решил Бромберг.
Действительно, поднявшись на высоту трех тысяч восьмисот футов, корабль попал в попутное воздушное течение и понесся с быстротою птицы.
Чи-Най-Чанг казался теперь страшно возбужденным.
Он все время что-то бормотал по-своему, грозил кулаком невидимому врагу и выказывал все признаки нетерпения.
В своих порывах он был до того смешон, что путешественники едва сдерживались, чтобы не расхохотаться ему в лицо.
Но вот и река Хуан-Хэ осталась позади…
Воздушный корабль повернул еще сильнее на юг и понесся по направлению к городу Лунь-Ань.
Чи-Най-Чанг положительно не сидел на месте.
Он то выскакивал наверх, то возвращался в каюту, хватался за разные предметы, бормотал что-то себе под нос.
Близость врага делала тихого Чи-Най-Чанга неузнаваемым.
Но не менее его волновались и остальные.
Только Верлов казался спокойнее других.
Он как-то весь ушел в себя и все время, не отрываясь, работал над географической картой.
– Э! Да я и забыл вам сказать, что завтра китайский Новый год! – воскликнул он вдруг, отрываясь от своей работы.
– Да, наш Новый год, – отозвался Чи-Най-Чанг. – Завтра большой праздник – бонза Лиу-Пин-Юнг будет все время до обеда сидеть в храме.
– Там мы его и поймаем! – сказал Верлов.
– И я посажу его на кол! – воскликнул Чи-Най-Чанг.
– Как – на кол?! – удивился Верлов.
– Очень просто. Я вобью острый кол в землю, свяжу проклятого Лиу-Пин-Юнга, посажу его на кол и буду смотреть на него, пока кол не вылезет у него где-нибудь среди плеч или из шеи…
– Фу, какая гадость! – воскликнула Вера Николаевна.
– В этом отношении китайцы не знают жалости, – ответил Верлов.
– Меня не жалели, когда распинали, – буркнул Чи-Най-Чанг. – Зачем его жалеть? Я посажу его на кол и выжгу ему один глаз.
– Слушайте, Иван Александрович, – закричала девушка. – Скажите ему, чтобы он не говорил таких ужасов.
Суравин улыбнулся.
– Успокойся, Вера, мы не дадим ему казнить Лиу-Пин-Юнга!
Чи-Най-Чанг угрюмо взглянул на Суравина и вышел из каюты.
После обеда все общество вышло на площадку.
Теперь воздушный корабль несся над густозаселенной местностью.
В этом месте скучилось такое количество населения, что людям, казалось, не хватало места на земле.
Реки у берегов были сплошь покрыты джонками и плотами, на которых жили те, у кого не было земли.
Деревни густой сыпью покрывали землю, и в промежутках между ними ярко зеленели поля, покрытые гаоляном, чумизой и чайными кустами.
– Мы не должны привлекать внимания! – сказал Бромберг. – Сейчас мы поднимемся за облака.
Он повернул рычаг, и корабль стал быстро забирать вверх.
Скоро сырой туман облаков окутал их со всех сторон.
Но прошло еще несколько минут, и корабль снова выбрался на солнечный простор, оставив под собой сплошную белую пелену облаков.
Перед вечером Бромберг стал спускаться и, когда стемнело окончательно, спустился в гаолян.
– Теперь, господа, надо решить, что предпримем мы завтра! – сказал Верлов, когда Вера Николаевна подала чай. – Я предлагаю действовать нахрапом.
– Это будет самым лучшим способом, – поддержал инженер. – Завтра чуть свет мы поднимемся повыше, дождемся, когда начнется празднество, и тогда с шумом опустимся в город, пролетим над самыми головами толпы… Произойдет паника. Пользуясь ею, мы долетим до пагоды Лиу-Пин-Юнга, и я остановлю корабль над самой пагодой.
– Так, – похвалил Верлов. – Лишь только остановимся, я спущусь вместе с Чи-Най-Чангом на землю, свяжу Лиу-Пин-Юнга и подниму его к нам…
– Ты срисуешь с его ноги план и потом отдашь Лиу-Пин-Юнга мне, – сверкая своими узкими глазами, перебил Чи-Най-Чанг. – Я выколю…
– Папа, да заставь его замолчать! – закричала Вера Николаевна.
– Чи-Най-Чанг, не говори глупости! – остановил китайца Верлов. – Итак, мы поднимаем его, срисуем его татуировку и выпустим где-нибудь в таком месте, чтобы он не мог нам повредить.
– Он не догонит… не повредит! – пробурчал Чи-Най-Чанг.
После чаю Верлов подошел к Вере Николаевне.
– Вы не хотите прогуляться? – спросил он.
– Пойдемте, – согласилась молодая девушка.
Они отошли от воздушного корабля и пошли по берегу ручья.
Ночь была тихая, теплая, кругом царило гробовое молчание.
Верлову хотелось говорить и говорить без конца, а между тем он шагал молча, словно не зная, с чего начать.
Он испытывал какую-то робкую радость от сознания, что молодая девушка идет с ним рядом в этой дикой стране и не боится оставаться с ним наедине.
Казалось, и молодая девушка испытывает нечто подобное.
Они шли молча и не замечали, что молчат, довольные лишь присутствием друг друга.
Пройдя с полверсты, они повернули назад.
И только когда корпус корабля вынырнул в темноте перед ними, Верлов тихо произнес:
– Как славно мы прогулялись.
– Да, хорошо, – так же тихо ответила молодая девушка.
А темная ночь скрыла румянец, которым покрылись ее нежные щеки.
Еще не наступил рассвет, когда Бромберг поднял своих друзей.
Быстро одевшись, все напились чаю и сделали все приготовления, необходимые к предстоящему дню.
Лишь только стало светать, воздушный корабль поднялся на воздух и приблизился немного к городу Лунь-Ань.
Взобравшись на высоту семи тысяч футов, воздушный корабль остановился.
Теперь с помощью прекрасных подзорных труб путникам хорошо была видна вся внутренность этого города, окруженного, по китайскому обыкновению, высокой стеной с огромными башнями по углам.
Легкий ветер рассеял за ночь тучи, и ничто не мешало наблюдению.
Сначала путешественники увидели, как проснулся город.
На улицах замелькали прохожие; дома и улицы, а также две башни с воротами в центре города расцветились флагами.
Торговля на время праздника, который у китайцев длится целую неделю, прекратилась, и поэтому праздная, свободная от работы и занятий толпа росла на улицах все больше и больше.
Часам к десяти утра город окончательно ожил.
На улицах появились обтянутые шелком, резной работы двухколесные, безрессорные экипажи, именуемые фудутунками, показались разряженные китайские офицеры в бархатных коротких сапогах, темных шелковых хурмах (рубаха без рукавов), надетых поверх ярких цветных халатов, с собольими хвостами и стеклянными шариками на зонтообразных шапках.
На деревянных подмостках, устроенных около центральных башен, появились бродячие комедианты, акробаты и фокусники, в разных концах города зазвенели гонги и бубны.
Тысячи рабочих и детей огласили воздух треском хлопушек, подвешенных в виде коралловых кусочков на нитках, которые китайцы поджигали снизу.
Словно крошечные патроны, эти кусочки разрывались один за другим с громким треском, производя страшный шум.
Воздушный корабль медленно спускался со своей первоначальной высоты, подвигаясь в то же время к городу.
Наконец показалась и главная процессия, вынырнувшая из ворот большого дома.
Это было шествие лодок.
Сначала шли ряженые на ходулях.
Это были мужчины и мальчики, одетые стариками, женщинами и разными уродами, в причудливых костюмах, в масках или гриме.
Чтобы быть более заметными, все они шли на ходулях, гремя гонгами, бубнами, хлопушками и барабанами.
Ряженых на ходулях было человек двести.
За ними шли лодки, которых было штук двадцать.
Из легкого картона, наклеенного на деревянные остовы и задекорированного тканями, были сделаны лодки длиною аршина в три, покрытые разноцветными навесами.
Каждую лодку нес один китаец, стоя внутри ее и поддерживая дно лодки бедрами, к которым она прикреплялась.
Ноги носителей лодок были прикрыты тканями, свешивавшимися с бортов, благодаря чему получалось впечатление, будто в лодке сидит человек, а лодка движется сама собою.
Носители лодок были тоже загримированы разными стариками, женщинами и уродами.
Лодки шли одна за другой, делая постоянно зигзаги и раскачиваясь, словно действительно плыли по волнистой поверхности моря.
А кругом их бесновались и гремели гонгами и бубнами тоже ряженые.
Огромная толпа окружила процессию и вместе с нею двинулась по улицам.
Никто из веселящихся и не думал смотреть вверх, откуда к ним быстро приближался воздушный корабль.
– Ну, господа, держитесь! Сейчас дам полный ход и пущу сирену. Чи-Най-Чанг, покажи, где пáгода? – крикнул Бромберг.
Китаец указал на большое вычурное здание с каменными львами у ворот.
Город был совсем близко.
Инженер нажал рычаг, и воздушный корабль, работая всеми винтами, с шумом и свистом понесся над городом.
Сирена отчаянно завыла.
Вой сирены, шум и свист крыльев привлекли внимание праздной толпы.
И в одну минуту торжественное празднество превратилось в ужасное бегство.
Охваченная страхом, толпа ринулась во все стороны, оглашая воздух ревом и криками.
Кто не успел сбросить привязанных наглухо ходулей, тот цеплялся за других.
Люди давили друг друга, стоны попавших под ноги смешивались с ревом толпы.
Упряжные мулы и лошади, тоже охваченные страхом, врезались в толпу и отчаянно бились, увеличивая сумятицу.
Никто ничего не сознавал.
Дикие китайцы вообразили, что злой дух внезапно слетел на их головы, желая уничтожить их город вместе с обитателями.
Что-то ужасное было в этой картине.
Горя нетерпением скорее скрыться от злого духа, несчастные китайцы выламывали двери домов и кучами набивались во все постройки.
А из домов доносился ужасный плач женщин и детей.
Но Бромберг и Верлов мало обращали внимания на произведенный эффект.
Умелой, твердой рукой Бромберг направил корабль к пагоде и круто остановил его над нею.
Служители храма, привлеченные ревом толпы, выскочили было за ворота, но вид ужасного крылатого чудовища, которое неслось прямо на них, моментально обратил их в бегство.
Охваченные паникой, служители богов кинулись во двор, но ноги их отказались действовать, и они, полуживые от страха, ничком повалились во дворе.
Они не видали, как страшное чудовище, продолжая шуметь крыльями и выть, остановилось над самыми их головами, как с него свесился веревочный трап и по нему быстро слезли во двор два человека с веревками и револьверами в руках.
Это были Верлов и Чи-Най-Чанг.
Китаец сразу узнал своего смертельного врага.
– Вот он! – указал он на лежавшего ниц старика, еще очень бодрого и сухощавого.
В одну минуту Лиу-Пин-Юнг был скручен по рукам и ногам и подхвачен арканом под мышки.
Старый бонза, вообразивший, что пришел его последний час, завыл тоненьким голосом, но все-таки побоялся взглянуть на тех, кто его связал, упорно закрывая глаза.
Пока Чи-Най-Чанг куда-то убежал, Верлов быстро забрался по трапу с концом аркана.
Очутившись на корабле, он вместе с Суравиным натянул веревку, и вскоре бонза Лиу-Пин-Юнг был доставлен в общую каюту.
– Куда это девался Чи-Най-Чанг? – удивился Суравин.
– Черт его знает! Убежал в храм, – ответил Верлов.
Но едва произнес он эти слова, как китаец появился на пороге с мешочком под мышкой и каким-то шкафчиком в руках.
– Что это у тебя? – удивился Верлов.
– Я достал себе китайский обед! – радостно ответил Чи-Най-Чанг.
Все невольно расхохотались.
– Ну, господа, я поднимаюсь! – сказал Бромберг. – Куда теперь курс?
– На Чжан-Ша, – ответил Верлов.
Инженер вышел, и вскоре лаг показал, что корабль двигается сорокаузловым ходом.
Лиу-Пин-Юнг, наконец, пришел в себя.
Голос Чи-Най-Чанга сразу вывел его из состояния оцепенения.
Увидав своего врага, так неожиданно спасшегося от смертной казни, Лиу-Пин-Юнг зарычал от бешенства.
Он сразу понял, что с ним не произошло ничего сверхъестественного, а просто он попал в руки врага, который призвал к себе на помощь белых чертей (так называют китайцы европейцев).
Лиу-Пин-Юнг рванулся изо всей силы, но крепкие веревки не подались.
Чи-Най-Чанг с улыбкой торжества глядел на него.
– Что хочешь ты сделать со мною? – прохрипел бонза по-китайски.
– Я срисую татуировку с твоей ноги и посажу тебя на кол, – сверкая глазами, ответил Чи-Най-Чанг. – Я выколю тебе глаз и прижгу пятки раскаленным железом, а потом завладею кладом великой Сибири!
По телу Лиу-Пин-Юнга пробежала судорога.
– Владей кладом, но не трогай меня, – проговорил он.
Чи-Най-Чанг громко расхохотался.
Но Верлов, прекрасно понимавший по-китайски и до сих пор молча слушавший их разговор, остановил своего друга.
– Довольно, Чи-Най-Чанг, – сказал он по-русски. – Нехорошо издеваться над связанным врагом. Мы ведь и так накажем его, лишив его возможности овладеть кладом.
Чи-Най-Чанг замолк, но по лицу его было видно, что доводы Верлова нисколько не действовали на него.
Выйдя из каюты, он направился к инженеру, так как был очередным по вахте.
Лишь только Бромберг вошел в каюту, Верлов подозвал его к себе.
– Я думаю, теперь можно скопировать татуировку Лиу-Пин-Юнга?
– Конечно! – ответил инженер. – Вера Николаевна удалится немного наверх…
– Сейчас уйду! – ответила молодая девушка, выходя из каюты.
Верлов, Бромберг и Суравин подошли к распростертому на кушетке китайцу.
Вынув складной нож, Суравин вырезал кусок материи из штанов китайца в том месте, где должна была находиться татуировка.
И действительно, татуировка была налицо.
Не обращая внимания на рычание Лиу-Пин-Юнга, присутствующие склонились над ней, сравнивая ее с татуировкой, снятой на кальку с ноги Чи-Най-Чанга.
– Эге! – воскликнул вдруг Верлов. – А ну-ка, наложите кальку с копией татуировки ноги Чи-Най-Чанга на татуировку Лиу-Пин-Юнга!
Бромберг исполнил приказание.
Ко всеобщему удивлению, все линии и рисунки обеих татуировок вполне сошлись по размерам.
Только на языкообразном рисунке, который Верлов считал за полуостров, от соединения двух татуировок произошло изменение.
Зигзагообразная линия на татуировке Чи-Най-Чанга, не доходившая до конца языка, на татуировке Лиу-Пин-Юнга имела продолжение, но зато не имела начала с той стороны, где у Чи-Най-Чанга была точка.
Но, соединив обе татуировки посредством наложения кальки вместе, Верлов получил совершенно законченный рисунок.
Не было сомнения в том, что зигзагообразная линия представляла из себя реку, впадающую в море в юго-восточной стороне полуострова.
Начало же ее изображалось точкой.
Счертив этот двойной план, Верлов зашил Лиу-Пин-Юнгу разрезанный кусок и обратился к инженеру:
– Теперь нам остается обезвредить этого человека! Мы, конечно, не будем дожидаться второй луны, так как не боимся злых духов. Значит, попросту надо затащить Лиу-Пин-Юнга в такое место, чтобы он не мог помешать нам в Чжан-Ша.
– Это не трудно. Стоит нам прокатить его лишних пять часов, и он будет в пятистах верстах от нас. Этого расстояния вполне достаточно! – улыбнулся инженер.
– Так и сделаем! – кивнул головой Верлов. – Только надо будет выпустить его тайно, иначе Чи-Най-Чанг непременно покончит с ним.
– Конечно, – кивнул головой Суравин.
Оставлять человека-врага свободным на таком нежном корабле было более чем рискованным.
Поэтому с помощью пришедшей на зов Веры Николаевны Лиу-Пин-Юнга сытно накормили, но оставили связанным по рукам и ногам.
Миновав город Чэн-Ду, корабль повернул на Я-Чжоу и, пролетев над ним, остановился на ночлег среди высоких деревьев кладбища.
– Какие странные могилы! – воскликнула Вера Николаевна, лишь только очутилась на земле.
– Да, эти кладбища не отличаются гигиеной! – рассмеялся Верлов. – Китайцы ставят гробы прямо на поверхность земли, и от усердия родственников зависит высота надгробного холма. Обыкновенно дожди очень быстро смывают насыпи бедных могил, погода разрушает дерево и гробы разваливаются на поверхности. Если бы не собаки, эти китайские могильщики, поедающие трупы, да не птицы, к кладбищам невозможно было бы подойти.
– Какая гадость! – воскликнула Вера Николаевна.
– Да, это очень странно, тем более что культ почитания мертвецов очень развит у китайцев. Они чуть не больше верят в тени усопших, чем в своих богов. Гробы они заготовляют себе задолго до смерти, и когда кто-нибудь умирает, его долго выдерживают в доме. Чем богаче дом, тем дольше остается покойник непогребенным.
– Но ведь смрад!
– Гробы очень толсты, и щели тщательно замазываются.
– А похороны интересны?
– Да. По закону за мертвым китайцем должен следовать весь его живой и мертвый инвентарь, который должен быть сожжен при погребении хозяина. Таким образом, надо было бы сжечь его экипаж, лошадей, коров, кур… Но китайцы обходят свой закон. К дню погребения заготовляется картонный экипаж, картонные лошади и коровы, и, когда тело кладут, после плача, на кладбище, весь этот картонный инвентарь сжигается вместо живого.
– Это все же умнее! – рассмеялась Вера Николаевна.
– Конечно! – согласился Верлов.
Поздно вечером общество разошлось по своим местам.
На следующий день, перед рассветом, Верлов первым вскочил на ноги, разбуженный необыкновенным криком.
Вскочив на ноги почти одновременно с Суравиным, Бромбергом и Верой Николаевной, они бросились на крик.
Верлов зажег электричество, и ужасная картина предстала перед их глазами.
Посреди каюты, распростертый, как вчера, лежал Лиу-Пин-Юнг с искаженным от боли лицом.
Чи-Най-Чанг, сбоку которого стояла электрическая маленькая печь, сидел около него и медленно прижигал ему пятку раскаленным железом.
В один прыжок Верлов очутился около него и ударом выбил железо, которое палач держал в руке.
Обозленный Чи-Най-Чанг чуть не бросился в драку, но Верлов словами остановил его порыв.
– Я спас тебе жизнь и требую за это повиновения! – крикнул он.
Китаец сразу стих и, понурив голову, стоял теперь перед ним.
– Семен Васильевич, поднимайтесь, иначе Чи-Най-Чангу соблазн станет чересчур великим! – крикнул Верлов. – И, обернувшись к Суравину, он добавил: – А вы помогите мне вытащить Лиу-Пин-Юнга наружу.
С этими словами они схватили бонзу и потащили его в люк.
Через минуту обожженный китаец лежал на траве.
– Ты свободен! – сказал ему по-китайски Верлов. – Но… берегись преследовать нас, иначе… иначе ты простишься с жизнью!
– Я еще посчитаюсь с вами! – проворчал Лиу-Пин-Юнг, вставая и расправляя затекшие руки и ноги, на которых Верлов разрезал веревки. – Я догоню вас хоть на краю света!
Глаза его метали искры, губы судорожно скривились, вся его фигура дышала непримиримой ненавистью.
Верлов с презрением взглянул на него.
– Не такой вороне тягаться с нами! – сказал он насмешливо. – Ведь стоит мне позвать сейчас Чи-Най-Чанга, и он навсегда зажмет тебе рот. Но мне не нужно этого. Я и без этого презираю тебя!
При упоминании о Чи-Най-Чанге Лиу-Пин-Юнг позеленел от ярости, но сразу же прикусил язык.
– Поднимайтесь! – крикнул Верлов инженеру, входя на корабль. – А наш пленник дойдет и пешком!
Воздушный корабль тихо дрогнул и плавно поднялся на воздух.
– Держите чуть южнее города Чун-Цина. Путь лежит через реки Ян-цзы-Цзян и ее притоки У-Кианг, Жюан-Кианг и Сиан-Кианг. Озеро Дун-Тинг-Ху останется к северу.
– Есть! – отозвался инженер.
За исключением Чи-Най-Чанга, все повеселели.
Но старый китаец никак не мог переварить того, что жертва ускользнула из его рук.
– Он догонит нас! Он очень богат, его знают повсюду! – твердил он. – До второй луны остается целый месяц, и он поспеет в Чжан-Ша.
– Не беспокойся, Чи-Най-Чанг, мы возьмем от духа зла план раньше, нежели взойдет вторая луна… – успокоил его Верлов.
– Он не даст тебе его! – заспорил китаец.
– Нет, даст! Я знаю такое заклинание.
Чи-Най-Чанг недоверчиво взглянул на него.
Но, подумав немного, он произнес:
– Может быть, и так. Если ты умеешь летать по воздуху как птица, то, может быть, осилишь и духа зла.
На этой мысли Чи-Най-Чанг и успокоился.
Двое суток путешествия прошли незаметно.
Утром на третьи сутки вдали показался город Чжан-Ша.
Это был огромный, многолюдный город, обнесенный стеною вышиной в шесть сажен и толщиною в две сажени.
Четверо ворот, с башнями над ними, вели в город со стороны четырех стран света.
Под западной стеной города тихо катила свои воды река Сиан-Кианг.
Причудливые крыши храмов многоэтажных башен гордо возвышались над низкими крышами домов, и высокие столбы с золотыми драконами и павлинами ярко блестели на солнце перед наиболее богатыми магазинами.
Верлов подозвал к себе Чи-Най-Чанга.
– Где тот храм, про который ты говорил? – спросил он.
Чи-Най-Чанг указал на высокие крыши храма, стоявшего на самом берегу реки, за городскими стенами.
Главный вход в этот храм вел со стороны большой дороги, отделявшей городскую стену от реки, по берегу которой ютились постройки Чжан-Шаского предместья.
Празднества Нового года еще продолжались, и улицы города были наводнены праздничной толпой.
Забравшись под самые небеса, воздушный корабль пролетел над городом и, отлетев от него верст на тридцать, спустился в огромном лесу на поляне.
Тут путники устроили себе дневку.
В этот вечер Верлов хотел напасть на духа зла.
Лишь только солнце зашло и тьма ночи сменила блеск солнца, воздушный корабль поднялся на воздух и быстро понесся к Чжан-Ша.
Молодой месяц выплыл из-за горизонта и тонким серпом засветился на безоблачном небе, усыпанном мириадами мигающих звезд.
Тихим ходом воздушный корабль подлетел к городу и, спустившись со своей высоты, остановился над пагодой.
Ворота храма были закрыты, и весь храм был погружен в мертвую тишину.
– Мы имеем маленькое преимущество, – смеясь заметил Суравин. – Нам незачем прибегать к взлому ворот. Спускайтесь около черепах.
Во втором дворе, который был несравненно больше первого, несмотря на ночь, можно было различить две каменные гигантские черепахи, на спинах которых стояло два высоких каменных столба, испещренных древнекитайскими иероглифами.
Движимый опытной рукой Бромберга, воздушный корабль тихо спустился к черепахам, изображающим у китайцев символ вечности.
Чи-Най-Чанг заволновался.
Видя, что Верлов не хочет ждать второй луны, он умолял его начать заклятие, о котором тот говорил раньше, потому что дух зла мог причинить, по его верованиям, большие неприятности.
Делать было нечего.
Видя, что Чи-Най-Чанга иным способом не успокоишь, Верлов взял в руки первую попавшуюся французскую книгу и стал быстро и громко читать, раскрыв ее на середине.
Бромберг, Суравин и Вера Николаевна смотрели на него, еле сдерживаясь от смеха.
Однако Чи-Най-Чанг остался очень доволен этим своеобразным заклинанием.
Слушая чтение, он что-то бормотал, подпрыгивал и мотал головой.
– Ну, теперь твой дух зла не опасен нам! – проговорил Верлов, кончая чтение.
Он взял ручной электрический фонарь, револьвер и кое-какие инструменты, подозвал товарищей и вместе с ними пошел в первый двор.
Это был небольшой, продолговатый дворик у самых входных ворот, красиво вымощенный разноцветными каменными плиточками.
Слева и справа двор упирался в две постройки, открытые со стороны двора. В них за двумя решетками помещались фигуры духа добра и духа зла.
Надавив кнопку электрического фонаря, Верлов осветил сначала левую фигуру духа добра.
Он был изображен в виде китайца, держащего под уздцы лошадь.
И лошадь, и фигура были немного больше человеческого роста.
Дух добра был молод, краснощек и весело улыбался самой добродушной улыбкой, скаля свои ровные, белые зубы.
Одет он был в светло-голубой, отороченный золотом халат, из-под которого спускались розовые шелковые штаны.
На голове его был блестящий шлем, украшенный золотом и кораллами.
Лошадь духа добра была белой масти.
Под голубым шелковым седлом, отделанным тоже золотом, и взнузданная золотой уздечкой, она стояла смирно, гордо согнув свою крутую шею.
Совершенно не таков был дух зла.
Одетый в черные стальные латы, обвешанный с ног до головы оружием, он представлял собою олицетворение зла.
Черты лица его были уродливы и дышали злобой, глаза почти выскочили из орбит, страшные зубы страшно оскалились под твердыми, торчащими усами.
Шлем с уродливой маской был сдвинут на затылок.
Одной рукой он держал огромный меч, а другой – своего коня.
Его конь был не менее ужасен, чем хозяин.
Черный, со свирепо вытаращенными глазами и оскаленными зубами, он, казалось, не хотел спокойно стоять на месте.
Правая передняя нога его была высоко поднята, хвост и грива стояли торчком, и весь он дышал злобой.
Четыре тяжелых острых меча висели над духом зла на потолке, свешиваясь вниз остриями.
– Гм… странно… – пробормотал Верлов. – Эти мечи внушают мне подозрение. Надо испробовать. Дайте-ка мне длинную палку.
Суравин кинулся во второй двор и вскоре вернулся назад с длинной жердью в руках.
Взяв ее за конец, Верлов стал тыкать ею духа зла и его лошадь.
Но ничего не выходило.
Дух зла и его конь оставались неподвижными и молчаливыми.
– Правая нога! – произнес Верлов и ткнул шестом в правую переднюю ногу лошади.
И в ту же секунду все четыре меча, сорвавшись со своих мест, полетели вниз.
Одновременно раздался громкий звон нескольких гонгов, на которые упали мечи.
Не подумай Верлов ткнуть ногу лошади сначала жердью, а залезь он к ноге сам, – правый передний меч неминуемо вонзился бы ему в спину.
Но если Верлов, благодаря своей осторожности, и не погиб, то это еще не значило, что опасность миновала окончательно.
Звон гонгов всколыхнул дремавший воздух, и шум их должен был привлечь внимание обитателей храма.
– Живо, все ко мне! Торопитесь, друзья, иначе мы погибли! – крикнул Верлов. – Николай Саввич, бегите к кораблю и выстрелом предупредите об опасности!
С этими словами Верлов нагнулся и вместе с Бромбергом и Чи-Най-Чангом подлез под брюхо черной лошади.
Выхватив из-за пояса топорик, он принялся рубить копыто.
Едва только правое переднее копыто отлетело от ноги, во втором дворе грянул выстрел.
Схватив добычу, Верлов, Бромберг и Чи-Най-Чанг кинулись к кораблю.
Во втором дворе царила суматоха.
Звон гонгов привлек внимание служителей храма.
Трое бонз и несколько второстепенных служителей выскочили из своих домов и кинулись во двор храма.
Но Суравин заметил их тотчас же, лишь только они появились в воротах.
Выстрелом в упор он произвел замешательство в рядах священнослужителей, спешивших на выручку бога зла.
Не ожидая отпора, они отпрянули назад, и этого момента было достаточно, чтобы выручить всю компанию.
– Стреляйте на воздух! Живо на корабль! – скомандовал Верлов, влетая во второй двор.
Три новых выстрела и появление новых людей обратило служителей алтаря в окончательное бегство.
С дикими воплями кинулись они к выходу.
Между тем путешественники, не теряя минуты, вскочили на воздушный корабль.
Улица за стенами храма вдруг ожила.
Окрестные жители, привлеченные воплями бонз и шумом выстрелов, со всех сторон бежали к храму.
И вдруг гигантские крылья, приведенные в движение твердой рукой Бромберга, шумно задвигались.
Воздушный корабль плавно поднялся на воздух как раз в ту минуту, как огромная толпа готовилась ринуться, по указанию бонз, к воротам.
Но лишь только крылатое чудовище с шумом поднялось над стенами храма, толпа с диким воем, охваченная паническим страхом, ринулась врассыпную, давя друг друга и сбивая встречных.
А сверху до нее доносился веселый хохот путешественников, который суеверные китайцы принимали за хохот злых духов.
Несколько минут, и корабль, поднявшись на недосягаемую высоту, плавно понесся к северу.
– Чи-Най-Чанг, на дежурство! – приказал Верлов. – Курс прямо на север, ход средний!
Когда китаец вышел, все присутствующие собрались в каюте около Верлова.
Взяв в руки отрубленное деревянное копыто, он внимательно осматривал его со всех сторон.
Затем, взяв стамеску, он осторожно стал соскабливать с копыта краску.
– Ага! Вот и потайной ящичек! – воскликнул он наконец, указывая на четырехугольную щель, которую сначала совершенно скрывала краска.
Той же стамеской он захватил край ящичка и вытащил его из копыта.
Глазам присутствующих представился маленький, удлиненной формы ящичек, в котором лежал небольшой сверточек.
– Тайна Чи-Най-Чанга оказалась правдой! – весело воскликнул Бромберг.
– Теперь мы завладеем кладом и узнаем еще одно великое изобретение! – ответил Верлов, кидая взгляд на инженера.
Сверток оказался древним пергаментом, на котором было начертано несколько непонятных, замысловатых знаков.
– Древнекитайское письмо! – сказал Верлов, рассматривая их. – Гм… посмотрим.
Он отложил пергамент, достал из своего походного сундука страшно старую книгу в кожаном переплете и, раскрыв ее, стал отыскивать в ней знаки, подходящие к знакам на пергаменте.
Книга, принесенная им, была древнекитайской азбукой, содержавшей пять тысяч букв, или, вернее, знаков.
Долго длилась его работа.
Пролетев над городами Жу-Чжоу и Хонь-Коу, воздушный корабль спустился на землю, а Верлов все еще не кончил своей работы.
Но вот, наконец, после шестичасового труда, он радостно кликнул своих товарищей.
– Ну что?.. Нашли?.. – посыпались на него вопросы.
– Да, – радостно ответил Верлов. – Надпись на пергаменте есть не что иное, как указание местности, притом очень точное. Переведя ее на русский язык, надо читать так: «мыс под 151-м градусом северной широты и 59-м градусом восточной долготы».
– Вы смотрели на карту? – спросил Бромберг.
– Да. По всей вероятности, это мыс Елевин. Если сопоставить последние данные с первыми двумя планами, то место клада выясняется совершенно точно. На мысе Елевин мы найдем ручей, дойдем до его начала и там откроем то, чего ищем. В плане на пергаменте есть еще указание: «Три локтя глубины, под камнем». По всей вероятности, около начала ручья есть камень, выдающийся среди других, под ним на глубине трех локтей лежит то, чего мы ищем.
– Браво! – подхватили присутствующие.
Верлов с гордостью взглянул на друзей.
– Да! – произнес он. – Мы скоро, очень скоро завладеем огромным богатством, с помощью которого я осуществлю свою заветную мечту!
Поздно ночью заснули на этот раз друзья, проведя время за разговорами о будущем, строя планы и рисуя самые радужные картины.
Лиу-Пин-Юнг был вне себя от ярости.
Чертовски жадный и скупой, старик никак не мог помириться с мыслью о потере богатства, которое он уже привык считать своим.
Лишь только воздушный корабль исчез из его глаз, он быстро пришел в себя.
Со всех ног пустился он бежать к ближайшему селению, рассчитывая там узнать, куда затащили его белые черти.
Вскочив в селение, он подбежал к первой фанзе.
– Что это за селение? – спросил он вышедшего китайца.
– Янь-Дя-Фы, – ответил тот, глядя с изумлением на запыхавшегося бонзу.
– А какой город от вас ближе всего? – спросил Лиу-Пин-Юнг.
– Я-Чжоу, – послышался ответ.
Бонза завыл от ярости, сразу сообразив, что его оттащили от дому по крайней мере на триста верст.
– Я бонза Лиу-Пин-Юнг, – заговорил он. – Я могуществен и богат, но злые разбойники ограбили меня и завезли сюда.
Услыхав имя знаменитого бонзы, китаец поклонился ему в ноги.
– Я бедный раб, жду приказания величайшего из служителей богов! – произнес он набожно. – Приказывай, и для меня будет величайшим наслаждением повиноваться тебе!
– Великий Будда сократит за это срок скитания твоей души, – милостиво ответил Лиу-Пин-Юнг. – А теперь беги в поселок и отыщи мне самую быструю лошадь и седло. Я заплачу за все.
Китаец бросился исполнять приказание.
Весть о том, что великий бонза зашел в поселок, мигом облетела всех.
Мужчины, женщины и дети бросили работу и поспешили к нему.
Но бонза был мрачен и неразговорчив.
Лишь только ему привели коня, он расплатился, не забыв, впрочем, хорошенько поторговаться, вскочил в седло и карьером понесся к городу Я-Чжоу.
Часа через два он был уже в городе.
Тут он заехал к знакомому бонзе, переменил коня и снова понесся дальше.
Жадность придавала ему силы.
Меняя лошадей по дороге и едва поспав часа четыре в одной из деревень, он на вторые сутки прискакал в Лунь-Ань.
Можно себе представить, какой фурор произвело его появление в городе, из которого он был похищен на воздух почти на глазах всех жителей.
Огромная толпа собралась вокруг него.
И хитрый бонза не замедлил использовать свое положение.
– Вы видели, о сыны Небесной империи, – заговорил он, – как страшный дух зла с десятью крыльями похитил меня от вас?! Ему ненавистна была моя благочестивая жизнь, ему мешали мои молитвы, и он решил уничтожить меня! Своими огромными лапами он схватил меня при помощи двух чертей, занес меня за облака и бросил меня, чтобы я разбился вдребезги. Но великий Будда, бесконечный в своей доброте и справедливости, не оставил меня. Отец и творец неба, солнца, луны и земли, воздуха, ветра, огня и воды сгустил вокруг меня облако, и я, цел и невредим, спустился на землю в трехстах верстах отсюда…
Ропот изумления пробежал по толпе.
– Да, да, – заговорил снова бонза. – Великий, бесконечный бог миров спустил меня на землю и дал мне власть над духом зла! Он повелел мне отыскать его за многими морями, далеко-далеко отсюда, и уничтожить его. И пойду, о братья, туда, куда посылает меня великий бог! У меня есть деньги, но их слишком мало, чтобы предпринять такое путешествие, и я прошу вас, братья, поскорее прийти мне на помощь. Если я не исполню воли великого бога, то дух зла снова прилетит в наш город. Он сожжет его своим огнем, разорит дома и сровняет стены нашего города и наших жилищ с землею!
Толпа испуганно зашумела.
Почти все видели мельком страшное чудовище, пронесшееся над их головами, и поэтому никто не сомневался в правдивости слов бонзы.
Купцы были в ужасе.
Лиу-Пин-Юнг прекрасно понимал это и продолжал говорить, воодушевляясь все больше и больше:
– Наши прекрасные магазины будут разорены, шелка, чаи, меха и золото сожжены, и богатый город превратится в кучу золы. Помогите же мне, чтобы я мог помочь вам!
Он замолк и расстелил перед собою попону своей лошади.
Несколько минут в толпе ничего нельзя было разобрать, кроме гула голосов.
Но вот толпа вдруг кинулась к бонзе.
На попону посыпались медные чохи (монеты в 1/10–1/8 копейки), серебряные ланы (1 р. 75 коп.) и золото купцов.
Алчными глазами Лиу-Пин-Юнг глядел, как быстро растет куча денег.
В продолжение трех часов деньги сыпались на попону.
Когда толпа уже достаточно выпотрошила свои карманы, Лиу-Пин-Юнг подозвал своих служителей и перенес деньги в свою фанзу.
Тут он приказал купить пятнадцать лошадей и немедленно вести их по дороге на Чжан-Ша, оставляя по одной лошади через каждые двадцать пять верст.
После этого он прибавил к собранным деньгам все свои наличные деньги и, захватив с собою самые необходимые вещи, пустился в путь.
Между тем путники, встав на следующий день с восходом солнца, снова поднялись на воздух.
Верлов определил курс, решив лететь напрямик.
– Держите на город Хуай-Ан! – сказал он инженеру. – Около него мы пролетим над Великой стеной, затем промчимся над Желтым морем и очутимся в Корее около города Цзынампо. Оттуда держите на порт Лазарев, затем пересечем Японское море, пролетим над Владивостоком, Хабаровском и Николаевском, над Охотским морем и… высадимся на мысе Елевин.
– Да, это самый кратчайший путь! – ответил инженер, глядя на карту. – Только одно меня смущает… барометр страшно падает. Как бы нам не попасть в тайфун!
– Да, сегодня ветер очень сильный! – кивнул головой Суравин. – Веру чуть не снесло с площадки…
– Какая неосторожность! – испуганно воскликнул Верлов.
– Ну ничего, я ее увел! – рассмеялся Николай Саввич.
Определив окончательно курс, все вышли на площадку.
Резкий холодный норд-вест дул почти в лоб так сильно, что наверху едва возможно было стоять.
– Черт возьми! Ход восьмидесятиверстный, но подвигаемся вперед едва на двадцать верст в час! – угрюмо произнес инженер. – А барометр все падает! Если ветер станет еще крепнуть, нам придется переждать…
– Конечно! – ответил Верлов. – Надо только выбрать малонаселенную местность и большой лес. Ураган может продолжаться несколько суток, и, если китайцы накроют нас на земле, нам не поздоровится!
– А местность, как назло, вся усыпана поселками и городами! Даже лесов не видно! – проворчал инженер. – В такой местности оставаться долго рискованно. Ну да черт с ним! Авось выдержим! Я спущусь пониже.
С этими словами инженер подошел к рулю, и корабль медленно опустился на высоту семи сажен над землей.
Избегая пролетать над густонаселенными пунктами, Бромберг направлял свой корабль через пустые поля.
А между тем ветер крепчал с каждой минутой и барометр все падал и падал.
«Быть беде!» – подумал Верлов с тревогой.
Теперь движение вперед воздушного корабля стало совсем ничтожным.
Работая полным ходом, он едва подвигался вперед.
Несмотря на увещания друзей и отца, Вера Николаевна вышла наверх.
– Уйдите, уйдите! – закричал испуганно Верлов, глядя, как ветер, превратившийся в настоящий ураган, рвал ее платье.
Держась одной рукой за алюминиевую стойку, молодая девушка беззаботно тряхнула головкой.
А ветер выл и напирал все более и более, стараясь опрокинуть все на своем пути и уничтожить дерзкий корабль, так отважно ставший на его дороге.
Положение становилось критическим.
Это видно было по хмурому виду Бромберга, согнувшегося над рулем, которым он теперь управлял вместе с Чи-Най-Чангом.
Глаза инженера сверкали, но он упрямо не сдавался стихии, намереваясь добраться до синевшего на горизонте леса.
На случай крушения он спустил корабль еще ниже.
Пыль густой тучей поднималась с земли, ветер яростно выл, и все кругом стонало и плакало.
С озабоченным лицом Верлов стоял около молодой девушки.
Вдруг громкое проклятие сорвалось с уст инженера.
– Проклятие! Мы совсем не подвигаемся вперед!
И вслед за этим ветер бешеным порывом налетел на воздушный корабль. Что-то треснуло над головами друзей, и весь корабль сразу накренился набок.
– Правый запасный отпускай! – заревел во все горло Бромберг.
Бесстрашный Чи-Най-Чанг, рискуя полететь вниз, ринулся распускать запасный парус вместо порванного ураганом.
Страшно вихляя во все стороны, воздушный корабль метался в воздухе, словно подстреленная птица.
Судорожно вцепившись в снасти, молодая девушка едва держалась на ногах.
И вдруг запасный парус-крыло с шумом развернулся в воздухе.
Воздушный корабль рванулся, чтобы занять нормальное положение.
Толчок был настолько силен, что руки молодой девушки не выдержали.
С громким, отчаянным криком она выпустила снасти, за которые держалась, и полетела вниз.
Словно тигрица, у которой отнимают детеныша, Верлов кинулся к ней.
На лету поймал он ее за платье, но тяжесть падающего тела сбила его самого с ног.
И он наверняка грохнулся бы вниз вместе с девушкой, если бы не успел схватиться правой рукой за нижний конец алюминиевой стойки.
Опасность удесятерила его силы, и он повис на одной руке над бездной, крепко держа другой рукой платье девушки.
– Спуститесь! Во имя Бога спуститесь! – закричал он изо всей силы.
Но Бромберг видел сам катастрофу.
Не теряя присутствия духа, он твердой рукой повернул руль и ослабил движение подъемным винтовым крыльям.
Верлов и Вера Николаевна продолжали висеть в воздухе, и бешеный ураган раскачивал их во все стороны.
Силы Верлова ослабевали с каждой минутой.
Но вот он заметил сквозь пыль, что земля отстоит от девушки не более чем на два аршина.
Он сообразил, что если выпустить Веру Николаевну, то она с размаху ударится головой о землю, и решил избрать другой способ.
Собрав последние силы, он резко подбросил девушку вверх, и, когда благодаря этому движению, тело ее приняло вертикальное положение, он выпустил ее из рук и сам полетел с нею вместе на землю.
Благодаря облегчению воздушный корабль стал подниматься вверх.
Но ни Верлов, ни Вера Николаевна не заметили этого.
Падение было удачно.
Благодаря ли порыву корабля, или по другой какой причине, но только Верлов упал так, что голова молодой девушки очутилась на его груди.
Высота падения была невелика, но все же удар о землю ошеломил их обоих, и они несколько минут находились в состоянии полузабытья.
Когда Верлов очнулся, легкая, приятная дрожь пробежала по его телу.
Мягкие, шелковистые волосы Веры Николаевны рассыпались по его лицу, и он вдыхал боязливо их чудный, теплый и щекочущий аромат.
Всю душу его наполнило какое-то неведомое до сих пор состояние блаженства и невыразимого счастья.
Сердце громко билось в груди, прижатое легкой, нежной головкой, доверчиво покоившейся на его мощной груди.
– Вера Николаевна! – тихо произнес он дрожащим голосом.
Она не отвечала.
Тогда он тихо высвободился из-под нее, сел на землю и сгибом правой руки обнял ее за шею, поддерживая ей плечи.
– Вера Николаевна, очнитесь!.. Мы спасены! – снова тихо проговорил он, не отрывая от нее взора.
Молодая девушка тихо открыла глаза.
Ей было так хорошо, так уютно и тепло сидеть в объятиях этого сильного, мужественного человека.
И вдруг в ее мозгу пронеслось сознание, что этот человек спас ей жизнь и что теперь она сидит с ним одна, здесь, в этом диком, далеком краю.
Но странно! Ни тени страха не чувствовала она в своем сердце.
Наоборот, несмотря на ужас положения, несмотря на то, что воздушный корабль с ее отцом и остальными друзьями умчался неизвестно куда, все ее существо трепетало от ощущения незнакомого до сих пор ей чувства и сознание счастья наполняло ее сердце.
А он продолжал держать ее, как маленького ребенка, в своих крепких объятиях, низко склонившись над ней, глядя прямо ей в глаза горячим любящим взором.
И ее глаза ответили ему тем же.
Белые, чудные руки медленно поднялись к его шее, которая, вздрогнув, склонилась еще ниже.
И первый долгий, полный любви поцелуй прозвучал среди тьмы и рева урагана.
– О, как безумно люблю я тебя, моя маленькая крошка! – тихо и страстно прошептал Верлов.
Вместо ответа молодая девушка крепко и доверчиво прижалась к его груди.
– Не бойся, я отдам свою жизнь, но ты не погибнешь! – успокаивал он ее. – Они не должны быть далеко отсюда. Самое большее – корабль потерпел аварию в нескольких сотнях саженей отсюда, и нам завтра придется приняться за работу и постараться в том, чтобы местные жители не открыли нашего присутствия. Но… погоди!
Верлов замолк и стал прислушиваться.
Да, не могло быть сомнения в том, что до них сквозь рев ветра доносились человеческие голоса.
Собрав всю силу своих легких, Верлов закричал:
– Сю-да-а!
С каждой минутой голоса становились ближе.
И наконец, Вера Николаевна и Верлов явственно различили голоса Суравина и Бромберга, окликавших их.
Вера Николаевна быстро вскочила на ноги и схватила Верлова за руку.
– Ради бога… пока не говорите ничего! – шепнула она, наклоняясь к его уху.
– Хорошо! – ответил Верлов, отвечая на крепкое рукопожатие.
– Папа, мы здесь! – звонко крикнула девушка.
В темноте показался силуэт Суравина, и дочь с отцом бросились на шею друг другу.
Между тем Бромберг горячо тряс руку Верлова.
– Как я рад, как счастлив, что вижу вас невредимыми! – восклицал он. – Ведь это – верх героизма!
Несколько минут длились благодарности и взаимные поздравления с избавлением от висевшей у всех над головами смерти.
– Но наш корабль?! – заволновался вдруг Верлов.
– О, никаких особенных повреждений! – успокоил Бромберг. – Порвано одно крыло длинное и немного попорчено левое винтовое; кроме того, ураган, может быть, сделал кое-какие мелкие повреждения, но их в темноте незаметно, и мы отложили детальный осмотр на утро. Полагаю, что мы сможем починиться в полдня, так как запасные части у меня имеются в полном комплекте.
– Гм… не совсем утешительно! – пробормотал Верлов. – Как бы не пришлось засесть на несколько дней! Ну да черт с ним, слезами горю не поможешь!
Разговаривая таким образом, они подошли к воздушному кораблю, опустившемуся на землю в двухстах саженях от того места, где упали Вера Николаевна и Верлов.
Чи-Най-Чанг выскочил им навстречу.
Радости старика-китайца не было конца, и он бурно обнаруживал ее по-своему разными приседаниями, жестами и восклицаниями.
Нападение на храм поставило на ноги весь город Чжан-Ша.
Исчезновение копыта у лошади духа зла объяснялось то наказанием Будды, то местью дракона, но в самом способе похищения все видели чудо, до сих пор неведомое Китаю.
Бонзы храма воспользовались случаем, чтобы запугать народ, и дикие китайцы, боясь неведомой грозы, усердно тащили им свои пожертвования.
Так продолжалось несколько дней.
Но вот однажды к воротам Чжан-Шаской кумирни подскакал всадник на взмыленной лошади.
Это был бонза Лиу-Пин-Юнг, скакавший без устали дни и ночи верхом от самого Лунь-Аня.
Богатый бонза был хорошо известен не только в своей провинции Сы-Чуан, но и в соседних провинциях – Гуй-Чжоу и Ху-Нан.
Поэтому неудивительно, что Лиу-Пин-Юнг был встречен в Чжан-Ша служителями алтаря очень ласково, и весть о прибытии мудрого бонзы распространилась по городу с быстротою молнии и привлекла к воротам храма огромную толпу народа.
Лиу-Пин-Юнг, едва спрыгнув с коня, кинулся в первый двор храма.
И вдруг громкий крик ярости вырвался из его груди.
– О! Белые черти уже были здесь! – бешено крикнул он, глядя на искалеченную ногу духа зла.
– У нас было чудо! – ответили хором бонзы. – Но откуда ты знаешь про чудовище, которого не видел?
– Не видел? – закричал Лиу-Пин-Юнг. – Это проклятое чудовище, наполненное белыми чертями, было у нас, подняло меня на воздух и уничтожило бы меня, если бы великий Будда не заступился за меня!
Ропот удивления пронесся по толпе.
Лиу-Пин-Юнг приказал принести себе стол, поставил его в воротах храма и стал рассказывать народу то, что говорил толпе в своем родном городе.
– Но я не боюсь чудовища, так как великий творец миров дал мне власть над ним! Я выслежу его до самой его норы, и оно погибнет от моей руки! – закончил он свою речь. – Я освобожу от него всю Небесную империю и прославлю навеки величие Будды!
Народ, восхищенный отвагой бонзы, пал перед ним ниц, призывая на его голову благословение богов.
Случай лишний раз поэксплуатировать темную массу был использован Лиу-Пин-Юнгом и здесь.
Он заявил, что требует пожертвований, а бонзам-товарищам шепнул, что разделит собранное с ними пополам.
После этого он стал расспрашивать их, как было дело.
Очень внимательно слушал он их рассказ, изредка кивая головой.
– И вы, наверное, знаете, что чудовище полетело на север? – спросил он наконец.
– Да! – ответил старший бонза. – Оно полетело навстречу ветру, и с той минуты, как оно скрылось, ветер все крепнул и теперь, сам видишь, превратился в тайфун.
Глаза Лиу-Пин-Юнга радостно сверкнули.
Подозвав служителя, он приказал ему купить для него двух лучших лошадей. Потом он попросил бонзу отвести себе фанзу и, пока народ тащил пожертвования, а служитель искал лошадей, лег отдохнуть.
Проспав часов пять, он встал.
Лошади были уже готовы.
Разделив пополам с местными священнослужителями собранные деньги, Лиу-Пин-Юнг быстро собрался и поскакал на север, взяв с собою проводника из местных жителей.
Невзирая на ураган, он гнал что есть духу свою лошадь, не переставая думать о своих врагах.
Он прекрасно знал, куда они направились.
Дело в том, что бонза Лиу-Пин-Юнг совсем не был суеверен.
Хорошо изучив своих каменных, саманных и фарфоровых богов, он решительно не верил, чтобы эти идолы могли принести человеку какой-либо вред.
Поэтому он не верил и в наказ дедов и прадедов, завещавших взять план от духа зла в какую-то вторую луну.
Он раньше часто бывал в Чжан-Ша, часто ночевал в храме и однажды ночью, когда все уснули, пробрался в первый двор.
Его мучило любопытство, он хотел проверить предание дедов и, подкравшись к фигуре духа зла, быстро распилил правое переднее копыто его лошади, искусно обойдя пилкой проведенную внутри ноги лошади струну, посредством которой держались на потолке четыре меча.
Тут он действительно нашел третий план.
Недолго думая он снял с него копию, самый оригинал снова спрятал в тайник копыта, приклеил отпиленный кусок и закрасил копыто.
Сопоставив найденный план со своим, он приблизительно узнал место, где хранится клад, и теперь ему недоставало лишь плана Чи-Най-Чанга.
Раскинув умом, он решил добыть его во что бы то ни стало.
Сделать это оказалось нетрудным.
Пользуясь связями, богатством и своим влиянием, Лиу-Пин-Юнг обвинил Чи-Най-Чанга в государственной измене и в желании убить местного фудутуна.
Суд над стариком был короток, и Лиу-Пин-Юнг уже ликовал, видя, как распинают Чи-Най-Чанга, когда вдруг судьба сыграла над ним злую шутку, освободив его врага таким чудесным и неожиданным способом.
Вспоминая все это, Лиу-Пин-Юнг все скакал вперед, полный непримиримой ненависти.
В каждой деревне расспрашивал он жителей о летающем чудовище.
В некоторых деревнях никто не мог дать ему удовлетворительного ответа, но зато в других он получал время от времени ценные сведения.
Многие китайцы видели, как высоко в воздухе несся какой-то странный предмет, похожий на многокрылую птицу, и они указывали направление, в котором он исчез.
Пользуясь этими указаниями, Лиу-Пин-Юнг неутомимо стремился вперед, полагая, что страшный тайфун, разыгравшийся так кстати, задержит где-нибудь его врагов.
И он был прав.
Предчувствие Верлова оправдалось.
Осмотрев с рассветом воздушный корабль, Бромберг состроил кислую гримасу.
– Плохо, черт возьми! – проворчал он. – Масса изогнутостей… есть и поломки…
– Значит, застрянем? – спросил Суравин.
– Придется-таки! – покачал головой инженер. – Суток двое придется чиниться. Беда в том, что благодаря этому нам надо будет сделать запасы кое-каких материалов, а следовательно, соприкоснуться с людьми.
– Вы полагаете, что избежать этого будет невозможно?
– Полагаю, невозможно, – ответил Бромберг. – Принесите-ка мне из каюты ящик с инструментами.
Не медля ни минуты, он принялся за работу, в которой приняли участие Суравин и Верлов.
Прошли сутки.
Хотя настоящий тайфун уже прошел, но ураган все еще продолжал бушевать.
Путешественникам это было на руку.
Ввиду невозможности работать в поле китайцы-поселяне совершенно не выходили из деревень, и воздушный корабль стоял в лощинке никем не замечаемый.
Но утром на третий день, когда починка была уже окончена, Бромберг подошел к Верлову.
– А ведь без жилого центра нам не обойтись, Иван Александрович! – проговорил он. – Пришлось поставить новую ткань на три крыла и на два – большие заплаты.
– В чем же дело? – спросил Верлов.
– Запас оставшейся ткани слишком мал. Еще один такой шторм, и мы останемся совсем без запаса. Надо во что бы то ни стало добыть шелковой крепкой ткани.
– Купить?
– Да. Тут верстах в семи есть большая деревня, башня которой видна с пригорка. Придется сходить туда и купить.
– Что ж, можно рискнуть! – согласился Верлов. – Если угодно – я схожу… язык я знаю.
– А если вас схватят? – спросил инженер.
– Об этом не беспокойтесь! – улыбнулся Верлов. – Я достаточно знаком с этой страной, в которой пропутешествовал несколько лет. В первые часы нас никто не тронет пальцем, а если и приведут к местному чиновнику, то нет ничего легче откупиться подарком. Правда, лишь только о нас узнают хунхузы (разбойники), проживающие везде в более или менее крупных селениях, они постараются захватить нас в плен, но… в самом городе, притом днем, они не решатся действовать. Мы же сделаем покупки, вернемся и моментально снимемся с якоря. Вы можете даже подняться и следить за нашими движениями в подзорную трубу.
– Это правда, – согласился Бромберг. – Вы один пойдете?
– Конечно, один! – пожал плечами Верлов. – Повторяю, это совсем не страшно.
– Совсем-таки не страшно? – спросила, подходя, Вера Николаевна.
– Ни капли! – улыбаясь, ответил Верлов.
– И если бы я попросила позволения сопровождать вас, вы бы не отказали мне в этом? – спросила молодая девушка, пристально взглядывая на любимого человека.
Верлов поймал ее взгляд и покраснел.
Ему и самому хотелось побыть хоть немного наедине с ней, и, подумав слегка, он ответил:
– С женщиной показаться еще лучше. Тогда каждый поверит, что мы лишь обыкновенные путешественники.
Бромберг ничего не ответил, и лишь едва заметная добродушная улыбка на мгновение мелькнула в уголках его губ.
Он чутьем угадывал тяготение друг к другу молодой парочки, но дипломатично молчал об этом, решив раз навсегда, что это не его дело.
– Купите самого плотного, но не особенно толстого шелку… аршин сто, – заговорил он деловым тоном. – Лучше белый цвет, а если не будет, то черного.
– А вы совсем готовы к поднятию? – спросил Верлов.
– Через два часа все будет готово. Кстати, буря теперь совсем стихла, и оставшийся ветер совсем не мешает нам лететь дальше.
Вера Николаевна подошла к отцу.
– Папа, ты мне позволишь прогуляться с Иваном Александровичем? – попросила она. – Он говорит, что опасаться нечего.
И она рассказала отцу, в чем дело.
– Ну что ж, иди, коли так! – согласился Суравин. – Раз Иван Александрович так говорит, значит, надеется.
Молодая девушка весело захлопала в ладоши.
Между тем Верлов сбегал в каюту, захватил с собою денег и, на всякий случай, револьвер.
Весело разговаривая, счастливые, что могут несколько часов побыть наедине, Верлов и Вера Николаевна направились к селению, башня которого виднелась на горизонте.
Лишь только они отошли от корабля версты на две, Верлов подал своей спутнице руку.
О, теперь они могли говорить свободно!
Как-то сам собою Верлов заговорил о своей любви, о том, как осветилась вся его будущая жизнь, какое радостное сознание взаимности наполняет его сердце.
Молодая девушка робко отвечала тем же признанием, крепко прижимаясь к руке спутника.
Они строили планы будущего, не замечая, как сокращается расстояние до селения, и только тогда очнулись, когда яростный лай собаки подсказал им, что началась окраина.
Мужской персонал селения как-то не был виден, и у ворот дверей фанз толпились лишь совершенно голые детишки и просто одетые женщины.
– Посмотрите, какая хорошенькая! – воскликнула вдруг Вера Николаевна, указывая на порог первой фанзы.
Верлов взглянул по указанному направлению и улыбнулся.
На пороге сидела прелестная китаянка, не старше пятнадцати лет.
Одета она была в грубую синюю рубаху, спускавшуюся ниже колен, и в такие же широкие штаны.
Хорошенькое, ненабеленное и ненарумяненное личико, с черными, слегка дикими глазенками в узких разрезах век и витиеватой прической, украшенной дешевыми блестками, крошечные смугленькие ручки и маленькие ножки в чистых белых чулочках и дешевых туфлях как-то не гармонировали с бедностью костюма.
Увидав чужестранцев, она с любопытством оглядывала их, заинтересованная больше всего женщиной и ее костюмом.
Когда Верлов и Вера Николаевна подошли ближе, она испуганно бросилась к двери.
Но голос Верлова заставил ее остановиться.
– Послушай, девушка! – сказал он по-китайски. – Моя жена, – при этом слове Вера Николаевна вся вспыхнула, – никогда не видала китайских дворов. Можно зайти к вам посмотреть?
Сначала на лице маленькой китаянки отразился испуг.
Но Вера Николаевна быстро подошла к ней, взяла ее за маленькие ручки и с ласковой улыбкой посмотрела ей в лицо.
Вероятно, любопытство рассмотреть вблизи женщину-чужестранку и невиданные до сих пор наряды взяли верх над страхом, так как свеженькое личико дикарки вдруг просветлело и заиграло улыбкой.
Поклонившись до пояса, она махнула путникам ручкой и ввела их во двор.
Это был простой, тесный дворик, в каждом колышке которого виднелась страшная беднота.
Вся домашняя скотина состояла из жалкой лошаденки, а под навесами не видно было никаких запасов.
Осмотрев двор, они вошли в фанзу.
Маленькая, темная и закоптелая, она вся была пропитана отвратительным специфическим запахом бедных китайских жилищ.
Беднота была поразительная.
Кан (род длинной лежанки) был покрыт рваным соломенным матом, на котором валялись деревянные миски и кое-какая посуда.
В люльке в углу кана отчаянно орали два младенца, а в другом углу чье-то тело копошилось под грудой лохмотьев.
Пораженные этой картиной невероятной нищеты, Вера Николаевна и Верлов молча стояли у порога, не зная, что делать.
Слезы навернулись на глазах молодой девушки.
– Спросите же их!.. Если нужно помочь, то мы сделаем что-нибудь для них! – произнесла она наконец.
Верлов обернулся к китаянке.
– Как зовут тебя? – спросил он по-китайски.
– Нянь-Си, – ответила та.
– Ты одна здесь, с этими детьми?
– Нет. Вон тетка лежит, только скоро умрет, а отец с матерью работают в поле и получают сто больших чохов[147] в день, – как-то грустно и пугливо ответила Нянь-Си, опуская глаза.
– Значит, вы очень бедны? – мягко спросил Верлов. – Разве вам хватает на еду?
– Нам едва хватает на гаолян и бобы, – еще тише произнесла Нянь-Си. – Но скоро отец станет богатым, когда продаст меня.
– Тебя?
– Да, меня покупает кривой столяр за двадцать лан[148], – как-то совершенно равнодушно ответила китаянка.
– Он тебе нравится?
Нянь-Си удивленно посмотрела на чужестранца.
Она совершенно не понимала этого вопроса, совершенно не понимала европейского взгляда.
– Он купил меня и возьмет в жены…
– A тебе хотелось бы не идти к нему?
– Как же не идти? Кто же даст денег моему отцу? – изумилась она.
Но Верлов не переставал выспрашивать ее.
– А если бы ты нашла где-нибудь столько денег, чтобы отец твой мог хорошенько обзавестись хозяйством, ты все равно была бы продана кривому столяру? – спросил он.
Узкие глазки Нянь-Си сверкнули.
– Тогда мне не нужно было бы кривого столяра. Но Нянь-Си не может найти! – ответила она просто.
– Что это она говорит? – спросила Вера Николаевна, нетерпеливо слушавшая до сих пор незнакомый язык.
Верлов перевел весь свой разговор.
Молодая девушка взволновалась.
– Фу, какая низость! Бедная девушка! Ведь это, ведь это…
И полная негодования, она не могла подыскать слов для выражения протеста.
– Что делать! – пожал плечами Верлов. – В Небесной империи свои законы!
– Нет, нет! – нервно воскликнула Вера Николаевна. – Я не могу допустить продажи этого бедного ребенка!
Она быстро вытащила из кармана портмоне, отсчитала пять фунтов стерлингов золотом (50 рублей) и сунула их в руку оторопевшей китаянки, глядевшей на золото изумленными глазами и, очевидно, не понимавшей ценности полученных монет.
– Скажите же ей, скажите, что тут больше, чем двадцать лан! – волновалась девушка. – Пусть не продается кривому, противному столяру!
Верлов с улыбкой перевел слова Веры Николаевны, прибавив, что теперь Нянь-Си располагает капиталом в двадцать девять лан.
Изумление Нянь-Си дошло почти до столбняка.
Несколько минут она молча, во все глаза глядела на своих нежданных спасителей.
И вдруг, упав на колени, стала неистово отбивать земные поклоны.
Взволнованная Вера Николаевна быстро подняла на ноги маленькую дикарку и крепко обняла ее, желая окончательно ободрить ее.
Через несколько секунд малютка оправилась и бурно стала выражать свой восторг, хлопая в ладоши и подпрыгивая на земляном полу.
– Только не показывай никому, кроме отца, свои деньги! – посоветовал ей Верлов.
И, обернувшись к своей возлюбленной, он добавил:
– А нам надо спешить, мы и так замешкались! Впрочем, Нянь-Си нам может помочь. Пусть она будет нашим проводником!
Эта мысль очень понравилась Вере Николаевне.
Предложение было переведено на китайский язык, и Нянь-Си с радостью согласилась показать своим благодетелям магазин шелковых материй.
Лишь только они вышли втроем на улицу, толпа любопытных женщин и детей обступила их со всех сторон.
Полудиких женщин больше всего интересовали ноги Веры Николаевны.
В бедных китайских семьях женщинам не уродуют ноги, так как работать при изуродованных ногах в поле невозможно.
Но зато если семья зажиточная, то родители считают верхом изящества превратить ноги девочек в подобие копыт.
В самом раннем возрасте родители загибают на ногах своих девочек пальцы внутрь, пригибая их к ступням, и крепко-накрепко забинтовывают стиснутые в кулачок ножки. Благодаря крепким бинтам рост ноги в ступне до щиколотки совершенно прекращается, тогда как остальной организм продолжает развиваться нормальным путем.
И когда девочка наконец вырастает, у нее вместо ступней образуется что-то вроде маленького кулачка, похожего на копытце, затянутое в острый шелковый башмачок.
Ходить на таких ножках очень трудно, и бедные китайские женщины ходят словно на ходулях, размахивая для баланса руками.
Это считается в Китае шиком, позволительным лишь более или менее состоятельным женщинам, которым не приходится нести тяжелую работу.
Не удивительно после этого, что китаянки, окружившие путешественников и видя в Вере Николаевне богатую, судя по наряду, иностранку, недоумевали, почему у нее ноги не искалечены.
Их занимали все подробности туалета Веры Николаевны, и они дошли было до того, что стали приподнимать ее юбки, но девушка, с краской в лице, воспротивилась этому самым решительным образом.
Когда, пройдя длинную улицу, они вошли сквозь ворота внутрь селения, окруженного не особенно высокой глинобитной стеной, жизнь селения была в полном разгаре.
Носильщики с грузами на коромыслах и прохожие сновали взад и вперед, торговцы с переносными кухнями выкрикивали достоинства своих кулинарных произведений, лавочники громко зазывали покупателей.
Занятое делом население смотрело на путников любопытными и изумленными взорами, но за недостатком времени не следовало за ними и не образовывало толпы.
Без всякого страха Верлов и Вера Николаевна беспечно подвигались среди пестрой толпы, следуя за Нянь-Си, шедшей впереди.
Не заметили они, как один из прохожих вдруг остановился, бросив на них удивленный и вместе с тем полный ненависти взгляд, как быстро повернулся он вдруг спиною к ним и юркнул в дверь первой попавшейся фанзы.
О, если бы Верлов заметил этого человека, душа его не была бы так покойна!
Лишь только путники прошли эту фанзу, незнакомец осторожно выглянул из дверей и юркнул в толпу, пошел за ними, держась от них на приличном расстоянии.
Это был бонза Лиу-Пин-Юнг.
Тайфун помог ему.
Расспрашивая повсюду местных жителей, бонза преследовал по пятам своих врагов.
Но, добравшись до этого селения, он вдруг потерял след.
Желая проверить показания, он удалялся в стороны и вперед, исколесил в последние сутки верст двести, разослал наблюдателей и разведчиков еще дальше, но все-таки не нашел ничего.
Ни сам он, ни другие китайцы не видали никакого чудовища в воздухе.
– Тогда, значит, тайфун задержал их где-нибудь здесь, поблизости, не доезжая этой деревни! – решил бонза.
Он в этот день собирался поехать на разведку и направился за своим конвоем в ту самую минуту, когда встретил вдруг так неожиданно Верхова и молодую девушку.
Ярость наполнила сердце старого китайца.
В первую минуту он чуть было не кинулся на своих врагов.
Но благоразумие взяло верх.
– Нет, погодите! – решил он. – Я выслежу вас, проклятые собаки, я захвачу вас всех с вашей машиной и тогда-то упьюсь вашими страданиями.
Лиу-Пин-Юнг жестом подозвал к себе одного из встречных китайцев и тихо сказал ему несколько слов.
Китаец подобострастно кивнул несколько раз головой и скрылся в толпе.
Между тем Верлов и Вера Николаевна дошли до магазина.
– Ну, девочка, ты можешь идти домой! – сказал Верлов по-китайски Нянь-Си.
Маленькая Нянь-Си несколько раз поклонилась добрым иностранцам и исчезла.
Лишь только Верлов со своей невестой вошли в магазин, к Лиу-Пин-Юнгу подошел молодой китаец.
– Сторожи их тут и давай мне знать в кумирню о каждом их шаге! – приказал бонза, указывая глазами на парочку, занимавшуюся разглядыванием шелков.
Молодой китаец почтительно поклонился в пояс великому бонзе.
Установив таким образом сыск, хитрый бонза бросился к кумирне, и через несколько минут звуки гонгов дали знать обывателям селения, что случилось что-то особенное, благодаря чему в кумирне будут говорить речи.
Заинтересованная толпа бросилась к кумирне и вскоре увидела знаменитого бонзу Лиу-Пин-Юнга, стоявшего в воротах храма, на небольшом возвышении.
Бонза заговорил.
Он рассказал о похищении его, бонзы, злым духом и белыми чертями, о своем чудесном спасении, о святотатстве в Чжан-Ша, о своей великой миссии спасти отечество и возвеличить Будду.
Он призывал старых и молодых китайцев вооружиться и уничтожить крылатую машину злого духа, на которой подданные злого духа, белые черти, прилетели в страну богдыханов и на которой, вероятно, спустились где-нибудь недалеко от города, так как он уже видел двух чертей, превратившихся по виду в европейцев, расхаживающими спокойно по их селению, которое, по всей вероятности, завтра же будет сожжено их нечестивым, адским огнем.
Речь Лиу-Пин-Юнга произвела потрясающее впечатление.
Все, кто только мог, кинулись к своим фанзам, и спустя пять минут у кумирни собралась толпа мужчин, человек в триста, вооруженных копьями, стрелами, мечами и ружьями самой старинной конструкции.
Возбуждение росло с каждой секундой.
И среди всей этой толпы было лишь одно маленькое существо, трепетавшее от страха за чуждых европейцев.
Это была маленькая Нянь-Си.
С ужасом слушала она слова приезжего бонзы и наблюдала остервенение толпы.
Незаметно выбралась она из этого сборища и опрометью кинулась в поле, чтобы найти своего отца и поведать ему о непонятном происшествии.
Между тем Верлов выбрал подходящую белую шелковую материю и приказал отрезать сто аршин.
Когда пакет был готов, он расплатился, сдал вещь нанятому тут же носильщику и вместе с Верой Николаевной пошел обратной старой дорогой.
Ничего не подозревая, вышли они за околицу селения и направились к месту стоянки своего корабля.
Впрочем, на этот раз, проходя по селению, Верлов заметил, что улица поредела, а встречные старики и женщины окидывали их какими-то странными, очень неприязненными взорами.
Это заставило его насторожиться, но он не сказал об этом ни слова Вере Николаевне, приписывая эти взгляды постоянному неприязненному чувству китайцев ко всем вообще европейцам.
Лишь только они вышли в поле, Лиу-Пин-Юнг стал отдавать приказание своему отряду.
– За мной! – скомандовал он. – Мы выйдем сейчас за околицу и рассыпемся в гаоляне по обе стороны дороги, по которой прошли слуги духа зла! Не спускайте с них глаз и двигайтесь, по возможности не отставая от них, осторожно поглядывая за ними из гаоляна. Когда они подойдут к своему чудовищу, я дам знак. По моему крику хватайте их смело, а крылья чудовища рубите мечами! Не бойтесь! Я уже произнес заклинание, благодаря которому превращенные черти и их чудовище нам совершенно не опасны!
И, идя сам впереди, он повел за собой отряд.
Перед выходом из селения отряд разделился и юркнул в высокий гаолян.
Лиу-Пин-Юнг торжествовал.
Теперь он уже не сомневался в том, что враги не минуют его рук.
О, с каким наслаждением будет он завтра пытать их собственноручно, вбивая им под ногти гвозди, поджаривая их тела раскаленным железом и отхватывая куски мяса острыми клещами!
При одном воспоминании об этих счастливых минутах лицо бонзы озарялось улыбкой торжества.
Тихо раздвигая стебли гаоляна, многочисленный отряд бесшумно двигался вперед, стараясь догнать ушедших шагов на тысячу вперед Верлова, Веру Николаевну и носильщика.
И никто из этого отряда не обратил внимания на маленькую Нянь-Си, пробежавшую по дороге и обогнавшую отряд.
Молодые люди беззаботно подвигались вперед.
Они уже отошли от селения версты три и, поднявшись на небольшое возвышение, остановились, чтобы перевести дух.
Верлов обернулся и машинально посмотрел на пройденное расстояние.
– А я уже начинаю уставать! – сказала с улыбкой девушка.
– Да? – улыбаясь, спросил Верлов.
Но вдруг глаза его блеснули тревогой.
– Пойдемте вперед! – произнес он, по-видимому, совершенно спокойно.
Но на сердце его было далеко не спокойно.
То, что он увидел своим зорким и подозрительным взором, заставило дрогнуть его сердце.
Он ясно заметил, как верхушки гаоляна как-то странно шевелились по обе стороны дороги, шагах в двухстах позади их.
Ему показалось даже, что он видел среди гаолянных стеблей несколько промелькнувших синих курток.
«Хунхузы», – подумал он с тревогой.
Однако он ничего не сообщил девушке, лишь увеличил шаг, стараясь хладнокровно обсудить положение, в котором так неожиданно очутился.
«Бежать?.. Они догонят! – думал он. – Тогда и мы, и товарищи погибнут!.. О Господи, помоги!.. Поднять пальбу… тревогу… предупредить?! Тогда товарищи спасутся, но он, а главное, Вера…
И мысли его, путаясь, не давали ответа.
Вдруг легкий топот ног сзади долетел до его слуха.
Он быстро обернулся и чуть не вскрикнул от удивления.
Прямо на них, запыхавшись и раскрасневшись, с глазками, полными ужаса, бежала маленькая Нянь-Си.
Удивленная, Вера Николаевна открыла было рот, чтобы задать вопрос маленькой дикарке, но Верлов перебил ее, прошептав тревожно:
– Тсс… ради бога молчите! Что-то случилось!.. Я чувствую!
Задыхаясь от скорого бега, Нянь-Си остановилась около испуганных путников.
Удивленный носильщик, не знавший ничего о событиях, остановился также.
Увидя постороннего, Нянь-Си тихо прошептала:
– Скорее вперед… чтобы он не слыхал…
И побежала дальше.
Верлов понял.
– Отдохни немножко! – приказал он спустя несколько минут носильщику по-китайски. – И вообще, иди себе тихонько. Мы пойдем вперед и там встретим тебя.
Очень довольный таким приказанием, носильщик весело кивнул головой.
В это время дорога спускалась вниз, и Верлов тихо сказал, обращаясь к Вере Николаевне:
– Скорее вперед! Сделайте вид, будто убегаете, а я буду гнаться за вами.
И с веселым смехом, подавив страх, они бросились бежать по дороге.
За первым поворотом они увидели Нянь-Си.
– Господин! Господин! – тихо говорила она на бегу. – Бонза чужой собрал народ и говорил, что вы черти от духа зла! Он гонится за вами, чтобы захватить ваше чудовище… Маленькая Нянь-Си не хотела верить ему… Духи зла не сделают ведь добра бедным людям, поэтому я не поверила ему… Я побежала к отцу и рассказала ему и отдала деньги… А он плакал… Нянь-Си сделалось жалко… А отец сказал, что бонза врет и что мне надо спасти вас, и… я побежала…
Волосы стали дыбом на голове Верлова.
С первых же слов он понял ужасную истину.
Вера Николаевна задрожала всем телом.
Но маленькая китаянка знала, что делает.
Схватив молодую девушку за рукав, она бросилась к гаоляну.
– Господин, торопитесь! – крикнула она. – Может быть, еще не поздно!
Напрягая все свои силы, беглецы опрометью бросились за своей спасительницей.
Стебли гаоляна путали их ноги, хлестали по лицу, рвали одежду, но близость опасности удесятерила их силы…
– Ао-о!
Крик ярости вырвался из груди Лиу-Пин-Юнга, когда он вылез на пригорок и взглянул на извивавшуюся впереди дорогу.
Дорога была пуста.
– Так вот как! – прохрипел он. – Значит, эта бедная китайская девчонка, пробежавшая мимо них, бежала к его врагам для того, чтобы предупредить их об опасности! Ну, погоди же ты, проклятая мразь! – воскликнул он. – Ко мне! Все сюда!
В две минуты весь отряд собрался вокруг своего вожака.
– Белые черти убежали! – быстро заговорил он. – Но они не уйдут! Вон, вон, далеко впереди, колышется гаолян! Это они… Наши ноги крепки, а груди здоровы! Пусть тридцать человек мчатся бегом по дороге и обхватят их у оврага справа. Остальные – за мной!
И, разделив отряд, бонза кинулся напрямик по гаоляну.
Это была ужасная гонка.
Конечно, не будь Веры, Верлов с успехом ушел бы от неприятеля, но платье молодой девушки тормозило движение.
Да и силы молодой девушки ослабевали с каждой минутой.
– Мы пропали! – воскликнул наконец Верлов. – Я не верю в чудеса!
Он круто остановился и схватил маленькую Нянь-Си за руку.
– Малютка! – произнес он ласково. – Бежанием ты не спасешь нас и погибнешь сама!
– Говори, господин, что должна я делать! Нянь-Си сделает все! – ответила китаянка.
– Беги вперед! – быстро заговорил Верлов, бросая взгляд на Веру, бессильно опустившуюся на землю. – Вон за тем пригорком, – он указал рукой вперед, – ты увидишь длинный блестящий дом с крыльями… Не бойся ничего, это не дух и не чудовище. Это дом, где живут наши друзья. Там есть китаец, он поймет тебя! Скажи им все и постарайтесь нас выручить! Беги скорее, а я сейчас отвлеку от тебя внимание наших врагов.
Маленькая Нянь-Си серьезно слушала своего благодетеля, наморщив свои тонкие брови и стараясь не пропустить, по возможности, ни одного слова.
– Я побегу, я побегу! – воскликнула она радостно. – Мы соберем ваше войско и выручим вас!
Малютка в простоте душевной воображала, что за пригорком стоит по меньшей мере полк чужестранцев.
Но Верлов не разубеждал ее в этом.
– Беги! – быстро повторил он приказание.
Словно дикий зверек, Нянь-Си нырнула в гаолян и скоро исчезла из виду.
– Ну а теперь попробуем! – воскликнул Верлов, вынимая из кармана револьвер.
Молодая девушка в ужасе закрыла лицо руками.
Подняв дуло вверх, Верлов два раза выстрелил на воздух.
В ту же секунду сзади них в гаоляне раздался радостный, торжествующий крик.
Это кричал Лиу-Пин-Юнг, узнавший, благодаря выстрелу, где находятся его враги.
– Мужайтесь! – прошептал Верлов.
И, нагнувшись к молодой девушке, он прильнул губами к ее губам.
И губы девушки безмолвно ответили ему горячим долгим поцелуем.
Грозные крики преследователей теперь доносились до них из гаоляна.
Погоня приближалась, словно стая гончих собак, обнюхавших след.
Верлов снова дважды выстрелил на воздух, делая это для того, чтобы преследователи подумали, что он дает друзьям условный сигнал об опасности.
Его план оправдался.
Эти выстрелы Лиу-Пин-Юнг действительно понял как сигнал об опасности или призыв к помощи.
Конечно, старому китайцу не пришло даже в голову, что Верлов стреляет единственно для того, чтобы отвлечь внимание на себя этим и выиграть время для спасения воздушного корабля.
Спустя несколько минут толпа преследователей окружила их со всех сторон.
С десяток ружейных стволов лишь ждало команды своего предводителя.
Верлов, словно сознавая свое бессилие и бесполезность борьбы, мрачно опустил револьвер, глядя смело в глаза своим диким победителям.
Сверкая глазами, Лиу-Пин-Юнг отделился от толпы и подошел к пленникам.
– Брось револьвер! – грозно приказал он Верлову.
Без всякого прекословия Верлов швырнул револьвер на землю.
– Попались! – прошептал яростно бонза. – Ну, теперь будет и на моей стороне праздник! Теперь вы не уйдете от меня с вашим летающим чудовищем, и бонза Лиу-Пин-Юнг сумеет выполнить волю великого Будды! О! Я покажу вам…
– Вероятно, за то, что я спас тебе жизнь? – с гордой усмешкой перебил его Верлов.
Но слова эти не смутили бонзу.
– Где ваше летающее чудовище? – спросил он вместо ответа. – Лучше сам покажи его! Все равно мы отыщем его, и, если ты не укажешь сам, я удвою твои пытки.
– А если укажу?
– Я даю клятву, что только отсеку тебе голову, а ее возьму себе в жены! – ответил китаец, в душе решивший во что бы то ни стало замучить врагов, несмотря на даваемую клятву.
Но Верлов сделал вид, что верит.
Опираясь на то, что спас Лиу-Пин-Юнга от руки Чи-Най-Чанга, он стал торговаться, нарочно затягивая время.
Китайский язык он знал в совершенстве, и все присутствующие прекрасно понимали его.
– Зачем тебе убивать меня? – говорил он. – Планы ты получишь обратно, Чи-Най-Чанг будет в твоих руках, а за нас ты получишь богатый выкуп. Я очень богат и прямо говорю, что дал бы тысячу лан тому, кто освободил бы нас от тебя!
При этой, нарочно сказанной фразе, глаза бонзы беспокойно забегали.
А что, если его дружина или часть ее примет к сведению слова Верлова?!
– Никто из китайцев не возьмет денег от слуг злого духа! – воскликнул он.
– Брось обманывать бедный народ! – сухо ответил Верлов. – Какой там злой дух? Мы, чужестранцы, придумали летающую машину из железа и шелку, а твой враг, у которого ты хотел похитить план клада…
– Молчи, собака! – взвизгнул яростно бонза. – Еще одно слово, и ты погибнешь от моего ножа!
– И откажешься от планов? – храбро рассмеялся Верлов.
– Взять их! – заревел бонза. – Вяжите этих собак!
В минуту Верлов и молодая девушка были связаны по рукам и ногам.
– Говори: где твоя машина?! – со скрежетом зубов стал допрашивать бонза.
«Теперь уже добежала!» – подумал Верлов. И громко добавил:
– Как я могу идти, когда у меня связаны ноги?
Этот ответ показался Лиу-Пин-Юнгу основательным, и он тотчас же приказал развязать ноги пленным.
– Показывай!
Подняв с земли почти бесчувственную девушку, два китайца взяли ее под мышки и повели рядом с Верловым.
И только тут бонза вспомнил про своего нового неожиданного врага.
– Га! – воскликнул он, подскакивая к Верлову. – А кто предупредил вас об опасности? Где эта маленькая девчонка, выдавшая нас?!
Верлов сделал удивленное лицо.
– Девчонка? – спросил он. – С нами не было никакой девчонки!
– Не было маленькой китайской девчонки? Она обогнала нас по дороге и исчезла потом неизвестно куда! Ты врешь, собака!
Верлов пожал плечами.
– Не понимаю, про что ты говоришь, – проговорил он, артистически разыгрывая комедию. – Я сам с пригорка увидел вас и бросился бежать…
– Но твой носильщик видел, как она подошла к вам! – воскликнул бонза.
– А-а! Ты вот про кого! – улыбнулся Верлов. – Мы случайно познакомились с этой девушкой в селении и дали ей немного денег за то, что она проводила нас до магазина. Она сначала не хотела, так как ей нужно было спешить в поле на работу к отцу. Правда, недавно она обогнала нас, поздоровалась и сообщила, что спешит к отцу, но тотчас же убежала.
– И ты не врешь? – подозрительно спросил бонза.
– Спроси носильщика. Она сказала нам лишь два слова.
Лиу-Пин-Юнг вызвал носильщика.
Но бедный малый ничего не слыхал.
Он подтвердил, что китаянка действительно пробежала мимо, сказав лишь два-три слова, кажется, приветствия.
Эти доводы и показания подействовали на бонзу, и тень недоверия сбежала с его лица.
– Ну, чего стали? Поворачивайтесь! – закричал он, спохватившись, что за разговорами непроизвольно потерял четверть часа.
Пленники и конвой медленно двинулись вперед.
Верлов напряженно всматривался в даль, думая свою тревожную думу.
И вдруг крик радости вырвался из его уст.
Верстах в двух впереди гордо поднимался над гаолянным полем воздушный корабль, работая всеми своими крыльями и винтами.
Взглянув по тому направлению, по которому смотрел Верлов, Лиу-Пин-Юнг задрожал от бешенства.
– А-а! Так вот зачем ты стрелял! – прохрипел он, зеленея. – Ну, погоди же! Я наслажусь вашей кровью! А эту машину я догоню, я знаю, куда она полетит!
Он с ненавистью взглядывал то на пленников, то вперед на улетавшего врага, бормоча проклятия и страшные обещания.
А воздушный корабль забирался все выше и выше.
Надежда закрадывалась в сердце молодой девушки.
– Ведь они спасут нас? Спасут? – шептала она.
– Конечно, спасут! – подбодрял ее Верлов, хотя на сердце у него и не было в том твердой уверенности. – Смотрите, смотрите: сигнальный флаг выбросили! Они заметили нас!
Остальные китайцы тоже заметили диковинный предмет, несшийся теперь высоко по воздуху, вне сферы ружейного огня.
В первую минуту они бросились было врассыпную, помертвев от страха, но голос Лиу-Пин-Юнга остановил и ободрил их.
– Разве я не говорил вам, что чудовище не опасно для нас, так как я уже прочитал заклятие! Трусы, подлые собаки! – заорал он.
Но, несмотря на это, сердце его трусливо билось.
Да и было чего бояться.
Быстро пролетев двухверстное расстояние, воздушный корабль остановился неподвижно над головами отряда и медленно стал спускаться.
– Стреляйте! Стреляйте скорее в чудовище! – заорал бонза вне себя от страха.
Несколько ружей, дрожа в руках, поднялось было вверх, но в эту секунду раздался отчаянный свист сирены, в воздухе что-то ухнуло, и недалеко от отряда со страшным громом, взметая землю и камни, разорвалась брошенная сверху торпеда.
Невзвидя света от страха, китайцы бросились с отчаянным воем врассыпную, стараясь укрыться в гаоляне, чтобы поскорее удрать от страшного чудовища.
«Что они, с ума сошли, что ли! Ведь этак они и нас прикокошат!» – с тревогой подумал Верлов.
Лиу-Пин-Юнг, растерянный и дрожащий, стоял словно приколдованный на месте, не зная, что предпринять и на что решиться.
А страшное чудовище спускалось все ниже и ниже.
Бонза понял, что теперь настала его гибель.
И вдруг отчаянная мысль пронеслась у него в мозгу.
– Они не убьют меня одного! – решил он. – Или я уведу моих пленных в село, где опасность исчезнет, или погибну вместе с ними!
Он выхватил длинный нож и подскочил к молодой девушке.
Схватив ее левой рукой за плечо, он приставил острие ножа к ее шее, чуть ниже черепа, с расчетом вонзить ей страшное оружие в мозжечок.
У Верлова захватило дух и подкосились ноги.
– Вперед! К селению! – крикнул ему бонза. – И кричи своим друзьям, что я заколю ее тотчас же, лишь только они захотят сделать мне зло!
Воздушный корабль стоял над их головами саженях в двадцати.
Надежда вспыхнула в сердце Верлова.
Зная, что Лиу-Пин-Юнг ничего не понимает по-русски, он кивнул в знак согласия головой, приложил ладони к губам и изо всей силы закричал:
– Ради бога осторожнее! Он убьет ее при малейшей попытке освобождения с вашей стороны! Не спускайте с него ружей и следите за мной!
Через секунду на корабле взвился сигнал: «поняли».
– Вперед к селению! – крикнул бонза.
Держа одной рукой Веру за плечо и не отнимая острия ножа от ее шеи, бонза пошел по гаоляну, подталкивая девушку и зорко наблюдая то за Верловым, шедшим рядом с ней, то за крылатым врагом.
Обдумывая свое положение, Верлов шел вперед, в свою очередь зорко наблюдая врага.
Лиу-Пин-Юнгу приходилось очень трудно.
Ему приходилось разделять свое внимание на три стороны и, кроме того, взглядывать себе под ноги, чтобы не споткнуться о какую-нибудь кочку.
Между тем в голове Верлова созрел отчаянный план.
Несмотря на то, что руки его были связаны, он решил во что бы то ни стало спасти свою возлюбленную ценою собственной жизни.
– Лишь только я подниму левую руку, падайте быстро на землю, только не по прямому направлению, а в сторону. Потом вскакивайте на ноги и бегите, куда глаза глядят! – проговорил он.
– Молчи, собака! – оборвал его бонза.
Верлов умолк.
Шествие за пленниками понемногу утомляло старика, тем более что обе его руки должны были все время оставаться в напряженном состоянии.
Внимание Лиу-Пин-Юнга постепенно слабело, хотя он и крепился изо всех сил.
Несколько раз он едва заметно споткнулся.
Но вот Верлов, внимательно следивший за каждым его движением, заметил, что бонза взглянул вверх, и острие ножа отдалилось от шеи Веры вершка на три. Он быстро поднял левую руку.
В ту же секунду молодая девушка бросилась на землю, под самые ноги Верлова.
Лиу-Пин-Юнг, заметивший маневр немного поздно, с глухим проклятием кинулся к девушке, и его длинный острый нож сверкнул в воздухе.
Но острие его не успело вонзиться в трепещущее тело.
С быстротою молнии Верлов повернулся к нему и изо всей силы ударил его ногой в живот в ту самую секунду, когда блестящий нож уже готов был вонзиться в спину Веры.
Удар был настолько силен, что бонза словно мяч отлетел от него шагов на пять, грохнувшись с размаха на землю.
– Спасайся! – крикнул Верлов властно.
Чувство самосохранения придало девушке новую силу.
Быстро вскочив на ноги, она кинулась в гаолян.
В ту же секунду Лиу-Пин-Юнг, преодолев боль, бросился с поднятым ножом на Верлова.
Но наверху тоже не дремали.
Три выстрела грянуло сверху, и подстреленный бонза упал на землю, обливаясь кровью.
Верлов кинулся за Верой Николаевной.
Между тем воздушный корабль спустился на землю, и Бромберг с Суравиным, Чи-Най-Чангом и маленькой Нянь-Си подбежали к спасенным товарищам.
В эту минуту нервы молодой девушки не выдержали.
Она только взглянула на отца и, словно подкошенная, упала на землю.
Бросив на Верлова взгляд, полный благодарности, Суравин подскочил к дочери. Вместе с Чи-Най-Чангом он поднял ее и понес в каюту.
Нянь-Си восторженно хлопала в ладоши, в то время как Бромберг, распутав веревки, которыми был связан Верлов, весело и горячо пожимал ему руки, восторгаясь его умом, храбростью и самопожертвованием.
Лишь только Верлов вошел в каюту, как тотчас же обратился к Бромбергу:
– Надо поскорее подниматься, дорогой Семен Васильевич! Как бы китайцы не набрались вновь храбрости!
И, весело улыбнувшись, он добавил:
– А здорово вы их пугнули торпедой! Я и то испугался!
– Ну вот! – воскликнул инженер. – Я нарочно пустил ее в стороне, рассчитывая исключительно на страх этих дикарей, которых привел за собою мошенник-бонза.
– Ах, черт возьми! – спохватился вдруг Верлов. – Шелковая-то ткань должна лежать где-нибудь тут, поблизости! Грех было бы не отыскать ее, тем более я уверен, что испуганный носильщик бросил ее где-нибудь здесь же!
– Это верно! – подтвердил инженер. – Но с высоты нам будет виднее. Пойдите-ка помогите Суравину, а я тем временем поднимусь посмотрю. Кстати, что мы будем делать с вашей китаянкой?
– Я спрошу ее, – ответил Верлов.
Бромберг кивнул головой и вышел.
Но, прежде чем приблизиться к Суравину, Верлов подошел к маленькой Нянь-Си.
– Милое дитя, – заговорил он ласково по-китайски. – Сейчас мы полетим далеко-далеко, и, конечно, тебе хочется, чтобы мы отпустили тебя домой…
С выражением ужаса в глазах китаянка жестом прервала его, упав к его ногам.
– Чего же ты испугалась? – спросил Верлов. – Ты поняла, что я сказал?
– Господин, господин! – быстро, с мольбой, заговорила Нянь-Си. – Не бросайте маленькую Нянь-Си, а то ее убьют…
– Но я им сказал, что ты только опередила нас и бежала в поле!
Нянь-Си отчаянно замахала ручками.
– Нет, нет, они не поверят и тогда убьют и меня, и отца, и мать. А если маленькая Нянь-Си пропадет, то отец скажет, будто не видал меня сегодня и что я пропала неизвестно куда, и тогда его оставят в покое.
– А отец?
– Он мне так и сказал.
И вдруг, совершенно неожиданно, она добавила:
– Если захочешь, ты возьмешь меня в жены, и я буду твоей младшей женой.
Это было сказано так серьезно, что Верлов не удержался, чтобы не расхохотаться.
Он объяснил Нянь-Си, что у европейцев бывает только по одной жене и, обещав похлопотать о ней, отошел к Вере.
Приведенная в чувство, молодая девушка уже открыла глаза и радостно улыбалась слабой улыбкой при виде отца и друзей, сгруппировавшихся около ее кровати.
Бросив на девушку взор, полный любви, Верлов заговорил о просьбе маленькой Нянь-Си.
Предложение принять ее в качестве постоянной спутницы привело всех в восторг.
В это время задребезжал звонок, которым инженер вызывал на площадку.
Оставив девушек, все вышли наружу.
– Посмотрите! – воскликнул, смеясь, Бромберг, указывая вдаль.
Взглянув по указанному направлению, путники увидали огромную толпу около околицы селения, махавшую флагами, тряпками и бившую в гонги и барабаны.
– Это они изгоняют нас, принимая нас за злого духа! – воскликнул Суравин.
– А вон тут, внизу, и ваша покупка лежит! – указал инженер. – А там, дальше, ползет по гаоляну раненый Лиу-Пин-Юнг. Бросьте-ка трап да спуститесь за шелком.
Воздушный корабль опустился совсем низко, и Суравин бросил веревочный трап.
Чи-Най-Чанг быстро спустился по нему, доставил на корабль покупку и собрался было снова спуститься, чтобы добить раненого Лиу-Пин-Юнга, но Верлов окрикнул его:
– Ну его к черту! Этот урок надолго успокоит его и отобьет охоту преследовать нас. Не стоит собака того, чтобы им специально заниматься.
С этими словами он дал знак Бромбергу, и воздушный корабль стал быстро подниматься вверх.
Опасность миновала, все путники ликовали победу над тайфуном и бонзой.
Прошло шесть суток.
Погода после последнего ужасного тайфуна установилась прекрасная, а легкий южный ветер, попутный взятому курсу, только увеличивал скорость движения.
Почти целый день путники проводили на верхней площадке, любуясь с высоты птичьего полета густо заселенными землями провинций Ху-Бэй и Ань-Хой.
В конце пятого дня далеко на востоке показался громадный город Нанкин, изукрашенный колоссальными башнями-кумирнями, горевший на солнце позолотой причудливых столбов с драконами и павлинами, стоявших вместо вывесок около богатых магазинов.
Этот огромный город, куда, как в Шанхай, свозилось все богатство Центрального Китая, славившийся своими чаями, шелками, слоновой костью и великолепными вышивками, так и кипел жизнью, словно гигантский муравейник.
И будто чтобы прикрыть от чужих глаз это богатство, его ограждала со стороны моря грандиозная Великая стена.
Вышиною в десять сажен и толщиною в три сажени вверху, эта стена тянулась мимо него, беря свое начало у моря, близ города Хан-Чжоу и окружая всю Старо-Китайскую империю.
К самому Нанкину от нее шел как бы отрог, замыкавший, в свою очередь, город со всех сторон.
– Какое великое сооружение! – воскликнула Вера Николаевна, любуясь стеной, на которой, в некотором расстоянии одна от другой, возвышались причудливые пяти- и шестиэтажные башни, в которых когда-то помещались, во время войн, допотопные пушки и другие, более примитивные метательные орудия.
– Да! – задумчиво проговорил Верлов. – Только вообразить, сколько труда и рабочих жизней стоила эта постройка, принесшая Китаю столько зла!
– Почему? – удивилась девушка.
– Как почему?! Ведь когда это великое сооружение закончилось, китайские законы запретили народу выход за пределы Великой стены! Эта стена словно отрезала Китай от внешнего мира, от цивилизации и общения с другими народами, а Китай, когда-то стоявший на высоте культуры, тихо погрузился в спячку, быстро отстав от соседей. Теперь, когда Китай и Маньчжурия соединились в одно государство, эта стена теряет свое значение, но вековой сон трудно пробудить сразу.
Солнце сияло и искрилось, отражаясь в мутных водах широкого Ян-Цзы-Кианга.
Недалеко от Нанкина, посреди реки, виднелся высокий скалистый островок. Вернее, это была скала, круто, отвесно высунувшаяся высоко из-под воды.
А на верху этой скалы зеленели деревья и гордо возвышалась пагода, к которой, казалось, никак нельзя было пробраться с реки.
Вера, восхищенная и радостная, любовалась этой картиной.
– Это какая-то неприступная крепость на скале! Смотрите: ни дорожки к ней, ни тропинки снизу!
– Я был на этом островке, – ответил Верлов. – В скале, у самой воды есть пещера. Чтобы пробраться в пагоду, надо на лодке въехать в пещеру, вход в которую в обыкновенное время запирается крепкой железной дверью. Но из пещеры есть подземный ход, высеченный в скале, и по нем посетители входят наверх.
Разговаривая таким образом, они продолжали любоваться видами, так и менявшимися на их глазах, словно в калейдоскопе.
Пять дней пути совершенно сблизили путников с маленькой пятнадцатилетней Нянь-Си.
Китаянка, как и все восточные люди, быстро освободилась от чувства страха, которое первое время испытывала к крылатому чудовищу, освоилась со своим положением и всей душой привязалась к пассажирам воздушного корабля.
Она всячески старалась услужить своим новым друзьям, понемногу вникая в хозяйство и буквально не спуская глаз с Веры, которую, казалось, боготворила.
Как сильно изменилась она за эти дни!
Она совсем не походила на ту грязную дикарку, которой была в деревне, а выглядела в сшитом ей Верой Николаевной изящном костюме настоящим ангельчиком.
В ней было так много чистого, совершенно детского, что все невольно улыбались, глядя на нее.
В вечных беседах, спорах и обсуждениях будущего никто не замечал, как летит время.
В конце шестых суток путники пролетели над городом Хуай-Ань, с восточной стороны которого тянется Великая стена, и остановились в последний раз для ночлега на пустынном берегу Желтого моря.
В этот вечер Бромберг и Верлов особенно тщательно осмотрели все части и машины воздушного корабля, так как от этого пункта начиналась самая опасная часть путешествия.
Рано утром корабль торжественно поднялся на воздух.
Впереди безграничным простором расстилались воды Желтого моря.
– Какой простор! – восхищенно воскликнула Вера.
– Когда же настанет простор нашему чувству?! – прошептал Верлов, наклоняясь к ней.
Она вспыхнула и погрозила ему пальцем.
И ни он, ни она не заметили, как Суравин скользнул по ним нежным, смеющимся взглядом.
Они наивно продолжали воображать, что никто не замечает их взаимной любви, которая так и сквозила в каждом их жесте, в каждом слове и взгляде.
Погода штилевала.
Ветер совершенно стих, и море, желтое у берегов и синее дальше, чуть колыхалось, нежась и переливаясь под горячими лучами южного солнца.
Несколько чаек и альбатросов подлетели было к кораблю, но, испуганные шумом крыльев, быстро рассыпались в разные стороны, оглашая воздух резким криком.
Теперь Бромберг уже не спускался на ночь вниз.
Время было разбито на вахты, и воздушный корабль плыл по воздуху безостановочно, пользуясь румбом.
Следующий день был однообразен.
Берега совершенно исчезли из виду, и бесконечная водная гладь, хотя и блестящая, порядочно-таки надоедала.
Но прошли еще сутки, и впереди показались острова, а за ними и высокие, скалистые берега Кореи.
Погода стояла ясная, и многочисленные косатки весело играли в воде, то показывая солнцу свои скользкие черные хребты, то снова погружаясь в голубую бездну.
Сначала пролетели над островом Даниель, потом, часа через два, достигли берегов Кореи, миновали город Цзынампо и понеслись уже над твердой землей.
Теперь под их ногами мелькала вся покрытая горами Корея.
Вьючные тропы там и сям извивались между горами, по ним тянулись корейцы в белых куртках и таких же широких шароварах, со странными, похожими на детские цилиндры, шляпами, прикрепленными за подбородок белыми лентами.
Изредка, лаская взоры свежей краской, зеленели пашни и рисовые поля.
Но большинство гор было покрыто лесом, тем диким корейским лесом, в котором скрывается так много тигров, барсов и других хищников.
– И представьте себе, – рассказывал Верлов, – корейцы почти не стреляют диких зверей. Но зато они ловят их в западни и ямы. Этим-то и объясняется, что в Корее ловят зверя, да и птицу в тенета почти всегда живьем. Трусливые по натуре, корейцы редко отваживаются на ружейную охоту, при которой нужны храбрость и меткий глаз.
– Какая же дичь наиболее ценная?
– Конечно, тигр. Поймать тигра для корейца – целое состояние! Шкуру он продаст рублей за 100–150 в русском городе, а мясо, желчь, печень и сердце – в китайские войска.
– Зачем им эта дрянь? – спросил удивленно Суравин.
– Они считают, что если солдат поест тигрового мяса, то сам станет храбрым, как тигр. Поэтому мясо делится между солдатами, а печень и сердце – между офицерами. Желчь же идет в медицину.
Суравин и Вера весело расхохотались.
– А сегодня мы все-таки спустимся на ночь! – крикнул со своего места Бромберг. – Надо будет осмотреть корабль после двухсуточного непрерывного полета.
– А когда вы будете пробовать подводную часть? – поинтересовался Верлов.
– Думаю, в конце путешествия. Я вообще избегаю для опытов заселенных берегов, а в открытом море побаиваюсь, – ответил инженер.
В это время к ним подошла Нянь-Си.
– Если господин спустится около моря, близко от города, я схожу в город, – попросила она.
– Зачем тебе? – удивился Верлов.
– Надо, – неопределенно ответила Нянь-Си.
И вероятно, не желая, чтобы ее расспрашивали дальше, поспешно убежала в каюту.
Рано утром снова двинулись в путь, заночевав в глухом ущелье, на берегу быстрого ручья, в котором предприимчивый Чи-Най-Чанг перед рассветом наловил изрядное количество форели.
Снова понеслись над корейскими сопками, снова замелькали рисовые поля. И когда под вечер вдали показался город Гензан, Бромберг умерил ход.
Он готовил сюрприз маленькой Нянь-Си.
Зная прекрасно, что в китайских городах жизнь замирает с наступлением темноты, он спустился на одну из лесных полян, верстах в двух от города, еще засветло, чтобы маленькая китаянка успела предпринять экскурсию засветло.
За нее он нисколько не боялся, во-первых, потому, что Чи-Най-Чанг тоже захотел пройти в город, а во-вторых, потому, что появление китайца и китаянки не могло возбудить никаких подозрений в Корее.
Лишь только корабль коснулся земли, Нянь-Си, переодетая в свой старый китайский костюм, подскочила к Вере.
В немногих словах, которым она успела научиться по-русски, она кое-как объяснила свою просьбу.
Ей нужно было немного денег, всего только пол-ланы (70 коп.).
Но Вера почти насильно всунула ей в руку пять лан, и восторгу девочки не было конца.
В то же время Бромберг отвел в сторону Чи-Най-Чанга и, сунув ему шесть фунтов стерлингов, приказал ему купить хорошенький китайский костюм для Нянь-Си и кое-что из провизии.
Счастливые возможностью совершить длинную прогулку по земле, китаец и китаянка быстрым шагом направились к городу.
Остальная компания, захватив на всякий случай револьверы, разместилась на сочной траве лужайки, и Вера стала хлопотать об ужине, который состоял из консервов, жареной форели и галет.
Ужин затянулся, и когда, часа через два с половиной, Верлов предложил идти спать, на поляне вдруг появились Чи-Най-Чанг и Нянь-Си, нагруженные покупками, радостные и возбужденные.
Подбежав к инженеру, Нянь-Си стала отбивать перед ним земные поклоны.
Оказалось, что она благодарит за подарок.
– Ну, что ты купила себе сама? – спросила с улыбкой Вера, оттаскивая ее от смущенного инженера, покрасневшего от этой сцены, как рак.
Нянь-Си радостно развернула свои покупки.
– Это что еще за гадость? – воскликнула Вера, глядя на странные черные колючие предметы продолговатой формы, длиною вершка в четыре.
Верлов расхохотался.
– Господи! Да ведь это трепанги! – воскликнул он. – Это сушеные трепанги, род моллюсков, похожих на червей, с мягкими отростками, похожими на шипы. Они водятся на дне здешних морей, и для китайцев это самое лакомое блюдо! Их варят, фаршируют рисом и едят, хотя они и походят на резину!
Все невольно улыбнулись.
Потом Нянь-Си развернула другую деликатесу.
Это был большой сверток морской капусты, известный вид водоросли, также очень любимый китайцами и корейцами.
Затем шла сушеная рыба с отвратительным специфическим запахом и, наконец, в довершение всего, несколько блестящих, дешевеньких украшений для головы.
– Нянь-Си соскучилась, видно, по китайской кухне! – рассмеялась Вера.
Маленькая китаянка осторожно собрала свои сокровища и торжественно потащила их в свою каюту.
Чи-Най-Чанг сделал более разнообразные покупки.
Правда, он тоже запасся китайскими деликатесами, но, кроме того, принес изрядное количество рису, живых крабов, устриц, свежей рыбы и сои.
А купленный им шелковый костюм с вышивками привел всех в восторг.
Осмотрев провизию, компания разошлась спать, а на следующее утро воздушный корабль поднялся с рассветом.
При пролете над Гензаном вся компания вышла на площадку.
Расположенный вдоль берега бухты, представляющей из себя вторую гавань после города Фузана, Гензан резко делился на две части: японскую и корейскую.
Первая из них бросалась в глаза чистотой и хорошими постройками, тогда как последняя своей беднотой и грязью невольно порождала чувство жалости.
Японские пришельцы давно уже вытеснили с лучших мест туземцев и теперь были в Корее господами во всем и везде.
В японской части города виднелись казармы, пороховые погреба, а на высотах грозно покоились их батареи.
Две пальцеобразных скалы торчали из воды у входа в бухту, словно безмолвные сторожевые великаны, остерегающие родной город от невидимого врага.
Но вот и Гензан остался позади.
Высокий восточный берег Японского моря потянулся слева.
Летя прямым курсом, путники неслись то над морем, то над сушей, спускаясь по временам пониже, чтобы посмотреть на ловлю трепангов, которых корейцы ловили с лодок на неглубоких местах, доставая их или просто палками с острыми концами, или опускаясь на дно в водолазных костюмах.
Пролетели над портом Лазарева, переночевали на мысе Благовещенском и, миновав на другой день порт Посьет и отстоящее от него в двенадцати верстах к западу урочище Новокиевское, к вечеру остановились среди тайги, недалеко от Владивостока.
Тут сердца путников немного успокоились.
Здесь они смело могли посетить город, пополнить все, чего им недоставало для окончания экспедиции, и даже повеселиться.
Поэтому решено было разделиться на две партии, из которых одна должна была дежурить, в то время как другая уезжала в город.
В первую очередь пошли Верлов, Вера Николаевна и Чи-Най-Чанг.
Вид цивилизованного города с красивой гаванью, полной судов, с высокими берегами, по которым взвивался вверх город, приятно подействовал на путников.
Целый день бродили они по магазинам, вечер провели в театре, а ночь в гостинице, причем Верлов занял один номер для себя и Чи-Най-Чанга, а другой для Веры Николаевны.
В конце второго дня они возвратились на корабль, а на смену им уехали остальные, пробывшие тоже во Владивостоке два дня.
Пятый день посвящен был подробному осмотру корабля и кое-каким незначительным починкам.
Когда все было готово, путники снова тронулись в путь, взяв курс на Хабаровск.
Ярости и отчаянию Лиу-Пин-Юнга не было конца.
Правда, рана в плечо была неопасна и пуля вскоре была извлечена, но все же болезнь обещала задержать его на несколько дней, а может быть, и на пару недель.
Свирепый бонза готов был искрошить весь мир и в бессильной ярости лишь скрежетал зубами, лежа на кане в помещении местного бонзы.
Все население смотрело на него как на героя, отважившегося вступить в открытую борьбу со страшным летающим чудовищем и преобразившимися в людей белыми чертями.
Но какая польза была ему от этого уважения!
Прикованный к постели, он дни и ночи обдумывал свое положение, стараясь найти какой-нибудь исход.
И вот наконец, на пятый день, его осенила блестящая мысль.
Он позвал к себе местного бонзу и приказал ему приготовить паланкин, в котором можно было бы лежать, и нанять двенадцать носильщиков.
– Великий бонза, служитель Будды, собирается в путь? – удивился тот.
– Да! – кивнул головой Лиу-Пин-Юнг. – Я буду преследовать врага Будды – человека до тех пор, пока или не погибну сам, или уничтожу его!
Приказание было исполнено.
Через день огромный удобный паланкин был готов.
Лиу-Пин-Юнг был положен в него на мягкие подушки, шесть носильщиков подхватили паланкин, укрепленный на бамбуковых палках, заменявших самые мягкие рессоры, остальная смена стала сзади, и шествие, под восторженный шум толпы, двинулось быстрым шагом вперед.
Меняя в поселках носильщиков, Лиу-Пин-Юнг двигался вперед, не останавливаясь и проводя даже ночи в носилках, в которых, по счастью, ему было очень удобно спать.
Время от времени в пути ему делали перевязки, и он лечился, так сказать, на ходу.
Бонза весь ушел в себя, мало разговаривал и думал лишь о своих врагах и о тех способах мести, которые он готовился применить к ним, без всякой жалости и сострадания.
Жажда мести и железное здоровье, казалось, помогали ему.
Лежа в носилках, он чувствовал себя с каждым днем лучше и лучше, а на пятые сутки путешествовал полдня сидя.
На девятые сутки он прибыл в Нанкин.
Здоровье его уже настолько поправилось, что он попробовал даже пройтись немного пешком.
Остановившись в лучшей китайской гостинице, он приказал позвать к себе нескольких купцов, ведших торговлю с Японией, Кореей и Россией.
– Мне нужна джонка! – объявил он им. – Хорошая, большая джонка с быстрым ходом, которая могла бы совершать плавание между Шанхаем и Владивостоком. Она должна быть хорошей оснастки и легка на ходу.
Купцы после короткого совещания предложили ему осмотреть два судна.
Не откладывая дела в долгий ящик, все вместе отправились на пристань.
Осмотрев оба судна, Лиу-Пин-Юнг остановился на красивой, почти новой джонке, заново оснащенной, способной принять тысяч десять пудов груза.
Сговорившись о цене и досыта наторговавшись, купил он судно и приступил к набору экипажа.
Разъезжая на носилках, он нанимал матросов, узнавал их репутацию и выбирал наиболее храбрых, умелых моряков, привыкших к дальним плаваниям.
К концу дня все было готово.
Экипаж, состоящий из капитана и шести матросов, перебрался на шхуну, куда был доставлен и большой запас провизии, а также запасные паруса, шкоты, брезенты и инструменты, одним словом – все необходимое в дальнем плавании.
Между тем весть о подвигах великого бонзы долетела, через принесших его носильщиков, до Нанкина.
Одна смена, передавая рассказ другой, немилосердно искажала факты, и поэтому нет ничего удивительного, что в Нанкине рассказывали настоящие легенды о сражениях Лиу-Пин-Юнга с драконами, чертями и тому подобными страшилищами.
Богатые и влиятельные китайцы осаждали его со всех сторон, и он рассказывал им скромно то, что говорил в качестве оратора в Луань-Ани и Чжан-Ша.
Рассказы бонзы проникли даже в европейский квартал и привели к нему двух англичан, одного японца и американца.
Этим лицам умный Лиу-Пин-Юнг объяснял случившееся несколько иначе.
Он рассказал им, что черти летают по воздуху на огромной мертвой птице, тело которой похоже на дом, а крылья – на паруса.
Рассказ этот произвел не меньшую сенсацию.
Во все части света полетели депеши о виденном китайцами воздушном корабле, совершающем баснословные полеты и легко плавающем против ветра.
Весь мир заговорил о том, чего никто не видел, стараясь узнать, какой национальности обитатели таинственного корабля.
А пока газеты переполнялись тревожными статьями, Лиу-Пин-Юнг уже выехал из устья Ян-цзы-Кианга, и шхуна его, расправив все свои паруса, быстро понеслась по волнам Желтого моря по направленно к Цусимскому проливу.
Лиу-Пин-Юнг держал курс напрямик, не придерживаясь берегов.
Через Цусимский пролив он намеревался пройти в Японское море, а оттуда через Татарский пролив, между Сахалином и Амурским лиманом, в Охотское море.
Судьба благоприятствовала мстительному китайцу, и попутный южный ветер быстро гнал его судно, которое легко скользило по бесконечной водной поверхности Желтого моря, делая не менее двенадцати узлов в час.
И чем дальше подвигалась шхуна, тем нетерпеливее делался бонза, тем грознее покрикивал он на команду, боявшуюся его хуже огня и смотревшую на него с оттенком суеверного страха.
– Какая грандиозная река!
Этот крик восторга невольно сорвался с уст Веры Николаевны, когда она в одно прекрасное утро посмотрела вниз с площадки воздушного корабля на величественный Амур.
Теперь они подлетали уж к городу Николаевску, где Амур достигает пяти верст ширины.
Вид с высоты птичьего полета был действительно величественный.
Бесконечная тайга тянулась во все стороны, тихо шумя вершинами столетних деревьев, а посреди нее, разрезая ее широкой, извилистой линией на две части, плавно катил свои блестящие, холодные воды великолепный Амур.
Редко, совсем редко, виднелись среди вековых деревьев дороги, шедшие по большой части к золотым приискам, которых так много в окрестностях Николаевска, в особенности по реке Аргунь.
Глядя на эту дикую тайгу и реку, по которой страшно редко сновали пароходы, путники поражались тому, что такая богатая, дикая местность почти не заселена, в то время как в Центральной России народ ютился на крошечных клочках земли.
– Но сразу нельзя! – возражал Верлов. – Беда в том, что почва, на которой стоит тайга, совершенно непроходима. Тут тундра, в которой утонет смельчак. И прежде чем переселять сюда народ, надо постепенно осушить почву.
– А сколько лесного богатства! – воскликнул Суравин.
– О да! – ответил Верлов. – Кроме сосны, ели и березы, вы найдете здесь чинар, дуб, бархатное дерево и много других драгоценных пород. Говорят, будто находят и красное дерево.
– Боже! А это что? – показала вниз Вера.
Все взглянули вниз.
Зрелище, представившееся им, было действительно довольно странное.
Что-то белое, похожее на кисею, отделяло воздушный корабль от земли.
Получалось впечатление, что между кораблем и землей шел снег, но, не падая на землю, несся куда-то на юг.
И чем дальше наблюдали изумленные путники это странное явление, тем гуще становились снежные хлопья.
Наконец они стали так часты, что почти совершенно закрыли собой землю.
Взглянув в стороны, путники заметили, что белый снежный поток застилал не всю землю, а несся широкой полосой, которая достигала наибольшей своей густоты над рекой и постепенно таяла, по мере удаления от воды.
Чи-Най-Чанг первый рассеял всеобщее недоумение.
– Кета пошла, – хладнокровно произнес он.
Верлов хлопнул себя ладонью по лбу.
– А я-то не догадался! – воскликнул он.
– Позвольте! Кета ведь – рыба! Не летит же ваша рыба по воздуху! – заметила Вера.
– Вы совершенно правы, – улыбнулся Верлов. – Кета – рыба, весом фунта в три, напоминающая своим мясом лососину. Этой рыбой кормится вся Сибирь. Ежегодно, один раз поздней весной, а другой раз осенью, кета огромными стаями входит из моря в реки, по которым двигается вверх по течению почти сплошной массой для метания икры, которую эта морская рыба мечет в пресных водах. А так как река не может дать питания многомиллионному рыбному стаду, то природа позаботилась об этом иначе. То белое облако, которое мы принимаем за снег, есть не что иное, как мириады маленьких белых мотыльков, стремительно направляющихся над водой в обратную ее течению сторону. Эти мотыльки нарождаются как раз перед тем временем, как кета устремляется к устьям рек, нарождаются из бесчисленных личинок на берегах. Образуя густые тучи, эти мотыльки двигаются вверх по течению рек и, падая мириадами в воду, доставляют собой достаточное питание кете. Но если кета питается ими, то сама не остается без врагов. Едва кета появляется в реках, как в тех же реках появляются стада нерп, или, иначе, морских собак, пожирающих кету.
– Ужасно интересно! – воскликнула Вера, глядя вниз на снежное облако мотыльков, тянувшееся теперь уже от горизонта до горизонта над Амуром.
Бромберг взял немного влево, чтобы мотыльки не мешали глядеть на пейзажи, и прибавил ходу.
Часов в пять дня на горизонте показался Николаевск.
Это был небольшой городок, народонаселение которого составляли рыбопромышленники, золотопромышленники, охотники и военные.
Несмотря на неказистый вид построек, в этом городе были скучены огромные богатства, и почти все жители были люди с более или менее порядочными средствами.
Пролетев над городом, воздушный корабль пронесся над несколькими батареями, расположенными на мысе Чныррах для защиты входа в Амур с моря, и приблизился наконец к лиману.
Не стоит описывать трех последующих суток пути.
Путники неслись над Охотским морем, холодным и мрачным, вечно недовольным и бурливым.
Становилось холодно.
Дул не особенно сильный норд-вест.
На море встречались японские рыболовные шхуны, попалось несколько китов, но все это было неинтересно.
До мыса Елевин оставалось не более двадцати часов усиленного хода.
Было около двух часов дня, когда Суравин, сидевший в это время на вахте, вдруг крикнул:
– Военный корабль!
Верлов, с несвойственной ему быстротой, подскочил к нему с морским биноклем в руках.
– Где он? – спросил он нервно.
Суравин указал вдаль.
Верлов вскинул к глазам бинокль и несколько минут молча, с напряженным вниманием глядел на корабль, который шел им навстречу.
И когда он опустил наконец бинокль, Суравин заметил в его глазах злой, холодный огонек, которого никогда до сих пор не встречал и не подозревал у этого человека.
– Что это с вами? – спросил он. – Чей это корабль?
– Японский! – ответил он каким-то странным голосом и вдруг прибавил: – Спуститесь немного ниже, чтобы с корабля они могли лучше разглядеть нас.
– Что за фантазия? – удивился Суравин. – Ведь до сих пор вы, кажется, старались тщательно скрываться от любопытных взоров человечества и особенно европейцев.
– А теперь я бросаю им вызов! – гордо и властно ответил Верлов, сверкая глазами.
Суравин пожал плечами и повернул руль, ослабив также едва заметно движение крыльев.
– Довольно! – скомандовал Верлов, когда воздушный корабль спустился на высоту двух тысяч футов над уровнем моря.
Прошло несколько минут.
В это время Бромберг, Вера Николаевна и Нянь-Си вышли на площадку.
Всем бросилось в глаза необыкновенное состояние Верлова.
С горящим взором, он стоял, выпрямившись гордо во весь рост, не отрывая взгляда от военного судна.
В эту минуту на судне взвилось несколько флагов.
На корме развернулся японский военный флаг, а на мачте сигнал: «Кто такие?»
– Заметили! Спрашивают: кто такие? Держите прямо над ними! А я им покажу нашу национальность! – проговорил Верлов, подскакивая к ящику с флагами, ключ от которого он никогда никому не отдавал.
Все с тревогой взглянули на него.
Верлов быстро отпер ящик, достал из него черный комок, подскочил к флагштоку, в одно мгновение привязал комок к бечеве и потянул его.
Крик ужаса невольно вырвался у всех присутствующих.
Огромный черный флаг мрачно распустился в воздухе.
На японском крейсере поднялась суматоха.
Что-то грохнуло снизу, и японская шрапнель, далеко не долетев до высоты воздушного корабля, разорвалась в стороне от него.
Не понимая, что делается вокруг них, Бромберг, Суравин и Вера стояли неподвижно, точно заколдованные.
Они видели, как Верлов тигриным прыжком подскочил к аппарату, на котором были привешены торпеды, как две-три секунды пристально смотрел вниз и затем повернул одну из рукоятей.
Через минуту снизу донесся звук оглушительного взрыва.
Невольно все перегнулись через перила, чтобы посмотреть в бинокли на японский корабль, бывший в эту минуту совершенно под ними.
И то, что они увидели, заставило дрогнуть их сердца.
Часть правого борта около трубы, начиная от верхней палубы и почти до ватерлинии, была совершенно изуродована взрывом.
В бинокли можно было увидеть с десяток тел, распростертых среди обломков, и страшную сумятицу, царившую на судне.
А когда все снова обратили взоры на Верлова, то увидели его снова таким, каким он был всегда.
Он был взволнован, но весел.
Спустя минуту напряженного молчания воздушный корабль уже значительно отлетел от крейсера.
Суравин первый очнулся от столбняка.
Сжав кулаки, он подскочил к Верлову.
– Что это значит?! – спросил он, задыхаясь. – Черный флаг?! Это что же такое?! Вы пират!
Глаза Верлова блеснули такой яростью, что коммерсант невольно отшатнулся от него.
– Если вы еще раз оскорбите меня этим словом, клянусь Богом, я сброшу вас в море, а в крайнем случае погублю всех и погибну сам! – ледяным тоном проговорил Верлов.
Все с невольным удивлением посмотрели на него.
В его голосе слышалось столько оскорбленного самолюбия честного человека, что все, и даже Суравин, поняли, что эпитет пирата совершенно неприменим к нему.
Но что же значил тогда черный флаг и вся эта история?
Эти вопросы мелькнули у всех, и Вера решила произнести их вслух.
Ей страстно хотелось, чтобы любимый ею человек возможно скорее обелил себя, отогнал от себя страшное подозрение в пиратстве.
В звуках ее голоса Верлов прочел все, чего не высказал ее язык.
По лицу Верлова разлилась мягкая, нежная улыбка.
– Я сейчас объясню вам все! – сказал он, подходя к флагштоку и спуская грозный флаг.
Он отвязал флаг, бережно сложил его и спрятал в ящик, снова заперев его на ключ.
Затем он подошел к товарищам и возбужденно заговорил:
– Я всей душой ненавижу японцев! В последнюю войну они не только опозорили дорогую мою родину, не только истребили несколько сот тысяч русских здоровых работников, но отправили на тот свет и моего отца – генерала – и любимого брата. Я дал себе клятву отомстить им за это. Сегодня я увидел их судно, и ненависть закипела во мне. Они сигналом спросили: кто мы такие? Конечно, я не выдал им нашей национальности, да и не захотел скрываться под чужим флагом. В моем уме промелькнула мысль: а какая сумятица произойдет в Японии, этой морской державе, да и вообще в целом мире, когда крейсер привезет известие, что видел воздушного пирата. Мне показалась эта мысль забавной. Национальность – неизвестна! Где и кого искать? Я потешился бы над ними, но не сделал бы им зла, если бы эти зазнавшиеся обезьяны не вздумали, с обычной своей стремительностью, выстрелить по нас. Это было каплей, переполнившей чашу моей ярости. И я…
Глаза Верлова сверкнули.
– И я… я невольно отомстил им! – докончил он.
Несколько минут длилось молчание.
Но вот Суравин подошел к Верлову и протянул ему руку.
– Я прошу извинения за мои прежние слова! – горячо сказал он. – Что же касается японцев, то… то я тоже ненавижу их и… и с удовольствием перетопил бы все их корабли!
– Да? – произнес Верлов, глядя на Суравина пронизывающим загадочным взором.
– Честное слово! – убежденно воскликнул коммерсант.
Верлов быстро взглянул на Бромберга и встретился с его смеющимся, умным взглядом.
Инженер, казалось, прочел все его затаенные мысли.
Верлов крепко пожал руку Суравина и, не говоря больше ни слова, спустился в каюту.
Весь остаток дня он был страшно оживлен и весел, но воздерживался от разговоров и целый вечер просидел над какой-то тетрадкой, в которую долго что-то записывал.
Спать он лег после всех, а когда встал рано утром, берега мыса Елевин уже чернели вдали, гористыми отрогами круто врезаясь в море.
– Наконец-то! – прошептал Верлов взволнованно, глядя на далекий берег.
В его мечтах рисовались груды золота, которыми он овладеет скоро, очень скоро.
«О! Я все богатство пожертвую на науку и на… мой план!» – думал он.
На вахте стоял Бромберг.
Инженер казался тоже взволнованным.
– Семен Васильевич, посмотрите-ка, какие пустынные берега! – обратился к нему Верлов. – Пожалуй, здесь безопасно будет сделать пробу.
– Я и сам об этом думаю! – ответил инженер. – Вот пролетим еще часик, там виднее будет. Черт возьми, я почему-то твердо уверен в успехе!
– Судя по воздухоплаванию, должен быть несомненный успех. Подводные лодки существовали и раньше…
– Совершенно верно! В моем подводном корабле я только развил и дополнил чужую идею. Все же нужно на всякий случай приготовиться и к провалу. А то вдруг – чем черт не шутит! – возьмет да и пойдет ко дну!
– Что вы называете «приготовиться»?
– Во-первых, высадить всех вас на берег. Уж если тонуть, так тонуть одному мне…
Верлов возмутился.
– Ну, уж это оставьте! – воскликнул он. – Я ни за что не оставлю вас!
– И вы будете неправы!
– Это почему?
– Вообразите, что мы потонем и… не спасемся, несмотря на принятые меры.
– Ну…
– Суравин с дочерью, китайцем и китаянкой останутся на берегу, – серьезно проговорил инженер. – Конечно, ни Вера Николаевна, ни тем более Чи-Най-Чанг, ни Нянь-Си не имеют никакого понятия о путешествиях по неведомым им странам, где селение от селения отстоят на сотни верст. Им придется путешествовать с картой, компасом и секстантом, о которых никто из них не имеет ни малейшего понятия. Сам же Суравин хотя и смыслит в этом кое-что, но… тоже очень мало, и поэтому без одного из нас наши друзья легко могут сбиться и погибнуть.
– Вы правы! – серьезно ответил Верлов. – Как ни неприятно оставлять вас одного во время такой пробы, но… надо отдать предпочтение благоразумию и здравому смыслу.
– Я ждал от вас этого ответа, – сказал Бромберг. – Итак, я выберу глухое место, мы высадим вас и выгрузим все припасы, а также и вещи, затем сделаем промер избранной бухты, и тогда я сделаю пробу.
Верлов кивнул в знак согласия головой.
На всех парусах, подгоняемый попутным ветром, несся Лиу-Пин-Юнг на своей шхуне.
На шестые сутки он благополучно миновал Цусимский пролив, и его шхуна помчалась по Японскому морю.
Но на седьмые сутки счастье, казалось, изменило ему.
Сначала ветер стих совсем, затем подул норд-вест, и движение вперед шхуны замедлилось окончательно.
Лиу-Пин-Юнг ругался, проклинал судьбу, произносил даже заклятия, в которые сам не верил, но ничто не помогало.
Тогда, видя, что этим не возьмешь, он решился действовать иначе.
Он приказал направить шхуну к берегам Японии.
Японский берег был близок, и спустя семь-восемь часов шхуна вошла в одну из бухт острова Хондо, на берегу которой был расположен город Цуруга.
Высадившись на берег, он быстро нашел покупателя на свою шхуну и продал ее, чуть не плача на получившийся, ввиду спешки, большой убыток.
Свою команду, впрочем, жадный бонза рассчитал правильно и снабдил людей деньгами на обратный путь.
Всем встречным и поперечным японцам рассказывал он о крылатом корабле-доме и о том, что он гонится за ним, зная, куда он полетит.
Сходив на пристань, он узнал, что через три часа из Цуруги отходит пароход на остров Кунашир, лежащий восточнее северной оконечности острова Иессо, и, взяв, недолго думая, билет, занял место на пароходе.
Остров Кунашир находился в водах Охотского моря, и он надеялся значительно ускорить свое путешествие, предполагая, добравшись до Кунашира, купить там шхуну и двинуться на ней прямо к северному берегу Охотского моря.
О, как спешил он поскорее достигнуть цели!
В течение всего плавания от Цуруги до Кунашира он метался по пароходу, словно раненый зверь, сотни раз повторяя пассажирам свой рассказ о крылатом чудовище, уничтожение которого считал своею миссией. Его рассказы так наэлектризовали пассажиров парохода, что все разговоры, наконец, только и стали вертеться вокруг этой темы.
Четверо суток плавания показались Лиу-Пин-Юнгу целой вечностью.
Но вот, наконец, пароход подошел к острову Кунашир.
Забрав свой багаж, Лиу-Пин-Юнг завез его в гостиницу и отправился на пристань в надежде немедленно приобрести шхуну.
На пристани царило необычайное оживление.
Толпа шумела, кричала и казалась совершенно растерянной.
Было заметно, что в городе произошло что-то необыкновенное, неведомое до сих пор мирным обывателям города.
Лиу-Пин-Юнг, понимавший довольно хорошо японский язык, стал прислушиваться.
И вдруг до его слуха донеслись слова:
– Пираты воздуха… летающий корабль…
Лиу-Пин-Юнг даже вздрогнул от неожиданности.
Он подошел к одному из прохожих и спросил о причине волнения.
– Вон, смотрите! – ответил тот, указывая на пристань. – Это они сделали!
Лиу-Пин-Юнг взглянул по указанному направлению и увидел военный крейсер, пришвартованный к пристани.
Левый борт и часть палубы на нем были страшно изуродованы.
Бонза без всяких пояснений понял все, и по спине его пробежали мурашки.
Еще бы! Уж если сильный крейсер, вооруженный прекрасными, новыми пушками, не смог победить «белых чертей», то каково было положение бонзы, выходившего на борьбу с врагом, словно пигмей против великана.
Между тем японец, к которому обратился Лиу-Пин-Юнг, по-видимому, был склонен рассказать ему все, что знал.
– Сегодня эта история описана во всех наших газетах! – говорил он. – Наш крейсер «Окунамару» – самый быстроходный из всех наших крейсеров. Он возвращался с северного побережья Охотского моря, когда встретил внезапно воздушный корабль. Командир судна спросил сигналами у воздухоплавателей об их национальности, и в ответ воздухоплаватели выкинули черное знамя пиратов, а на выстрел с крейсера ответили воздушной торпедой и исковеркали весь крейсер.
Слушая этот рассказ, Лиу-Пин-Юнг то бледнел, то краснел.
И вдруг, не выдержав, он яростно воскликнул:
– О! Они не уйдут от меня! Я знаю, куда они делись!
Эта фраза произвела моментальное действие.
Слова китайца в несколько минут облетели всю толпу, и каждый спешил приблизиться и посмотреть на человека, знающего ужасную тайну.
Нечего говорить, что весть об этом быстро достигла до ушей полиции, потому что спустя две-три минуты к бонзе подошел сам полицмейстер в сопровождении нескольких полицейских комиссаров и солдат.
– Правда ли то, что господин приезжий китаец знает пиратов воздуха? – спросил он, прикладывая руку к козырьку.
– Да, начальник! – ответил твердо бонза. – Поведите меня к командиру крейсера, я расспрошу его и дам свои указания. Пираты воздуха не уйдут от нас…
– От вас?
– Да, и от меня, потому что я гонюсь за ними, потому что знаю их тайну и поклялся уничтожить белых чертей.
– Каких белых чертей?
– Тех, которые сидят в воздушном доме! Ведите, ведите меня на военный корабль, и я все расскажу там.
Полиция поспешила выполнить требование бонзы, и через несколько минут он стоял уже в кают-компании, в которую собрались и все судовые офицеры с командиром во главе.
И бонза начал рассказывать.
О! от японцев, в особенности от военных, он не хотел ничего скрывать!
– Я требую только одного, – говорил он, обращаясь к флотским и полицейским офицерам, – я требую, чтобы мой клад принадлежал мне, а взамен этого я помогу вам поймать моих врагов и завладеть их ужасной машиной!
Японцы одобрительно закивали головами.
Но Лиу-Пин-Юнг был не особенно доверчив к пустым словам.
Обдумав свое положение, он потребовал, чтобы о его просьбе было сообщено в Токио.
Только обещанию правительства мог он вполне доверять.
Нечего делать – пришлось согласиться, и срочная депеша полетела в Токио.
А пока она летела туда и назад мчался ответ, бонза рассказывал своим новым друзьям всю историю с самого начала.
На этот раз он не скрывал ничего.
Он рассказал подробно историю клада, взаимные отношения его и Чи-Най-Чанга, как ему не удалось отделаться от Чи-Най-Чанга и как благодаря этому последний явился в Китай мстителем, соединившись с белыми, придумавшими крылатую машину.
Затем Лиу-Пин-Юнг рассказал про третий план, про свое преследование, про сорвавшуюся попытку переловить врагов, про свою рану и про дальнейшее затем преследование.
Единственно, чего не показал японцам Лиу-Пин-Юнг, это двух планов клада.
Впрочем, и тут он секретничал недолго.
Скоро из Токио пришла срочная депеша.
Правительство делало предписание согласиться на условия китайца с тем, чтобы он помог поймать пиратов воздуха.
Приказано было взять Лиу-Пин-Юнга на борт быстроходного крейсера «Чияширо», который должен был прийти в этот день, и на этом крейсере немедленно же начать преследование.
Интереснее всего было то обстоятельство, что ни Лиу-Пин-Юнг, ни японское правительство, по-видимому, нисколько не беспокоились и даже не задумывались над тем, что мыс Елевин принадлежит к русской территории, на которой японцы отнюдь не имели права хозяйничать.
Бонза ликовал.
С такой поддержкой в виде целого экипажа крейсера «Чияширо», имевшего ход в двадцать четыре узла, он не сомневался в победе.
К концу дня «Чияширо» действительно вошел в гавань, и Лиу-Пин-Юнг, сделав все необходимые покупки, перебрался на его борт.
Командир судна, получивший запечатанный пакет с инструкциями, немедленно поднял якорь, не дав команде возможности высадиться на берег даже на несколько часов, и стройное судно быстро понеслось по холодным волнам Охотского моря.
Машина работала полным ходом, и надежда Лиу-Пин-Юнга возрастала с каждой минутой, с каждым оборотом винта.
Место, на котором остановились Верлов и его спутники, было совершенно пустынным.
Даже с той высоты, на которую перед спуском поднялся Бромберг, чтобы рассмотреть местность, не было видно ни деревень, ни поселков.
Тут путники переночевали, а утром принялись делать промер бухты, выходившей в залив Тауек.
Вера Николаевна, Нянь-Си, Суравин и Чи-Най-Чанг были оставлены на берегу.
Верлов же вместе с Бромбергом поднялись на воздушном корабле, затем спустились совсем низко над водой и стали бросать лот, постоянно перелетая с места на место.
Работа продолжалась два дня и наконец была окончена.
Бухта была изучена самым подробным образом, и Бромберг признал ее годной для производства опытов.
Поэтому, согласно заранее выработанному плану, на третье утро из воздушного корабля было вынесено все ненужное во время пробы, и вся компания столпилась на берегу для того, чтобы посмотреть на первый опыт.
Бромберг, одетый в легкий костюм, в пробковом нагруднике и каком-то странном колпаке со стеклом на голове, подошел к своему детищу.
– Что это за странный колпак на нем? – спросила Вера Николаевна.
– О, это очень остроумная вещь! – ответил Верлов. – Этот колпак представляет из себя нечто вроде водолазного шлема, но только много легче его. Он покрывает только голову и настолько стягивает шею резиной, что не позволяет воде проникать в полость шлема. Шлем имеет окно, благодаря которому человек видит все, и две трубки. Одна ведет в шлем из резервуара со сжатым воздухом, прикрепляемого на спине. В этом резервуаре есть приспособление, благодаря которому воздух подается в шлем равномерно. Человек вдыхает воздух носом, а выдыхает ртом через трубку, один конец которой берет в рот, а другой выходит наружу. Весь прибор, в соединении с пробковым нагрудником, не позволяет человеку утонуть и служит для спасения в случае подводного крушения.
– Каким образом? – полюбопытствовала девушка.
– Очень просто. Вообразите, что подводный корабль пойдет ко дну. В этом случае человек, управляющий кораблем, останется внутри корабля, в котором рано или поздно не хватит воздуха. А выбраться из него можно лишь одним способом: открывши низкую боковую дверь, через которую внутрь корабля тотчас хлынет вода, которая и заполнит половину помещения. Значит, человеку нужно будет нырнуть через этот ход в море и затем подняться на поверхность. Если глубина велика, то дыхания может не хватить и человек погибнет. А с этим прибором он гарантирован тем, что может пробыть под водой совершенно свободно несколько минут.
– Чудная вещь! – воскликнула молодая девушка. – И такие приборы имеются для всех нас?
– Конечно! – ответил Верлов. – Кроме того, этот прибор необходим и на случай другого рода крушений. Вообразите себе, что подводный корабль натолкнется на скалу, риф или другое препятствие и, ударившись об него, разобьется. Вода сразу затопит его. Но с этим прибором вы имеете возможность не спеша найти выход, подняться на поверхность воды и добраться до берега, не боясь никакого волнения и брызг.
В это время Бромберг вошел на площадку и нажал рычаги.
Винтовые крылья быстро задвигались, корабль медленно поднялся на воздух и, описав дугообразную линию, остановился над бухтой саженях в семидесяти от берега.
Друзья с напряженным вниманием следили за всеми движениями корабля. Вот он тихо спустился к воде, вот коснулся нижней частью своего блестящего корпуса воды и вдруг…
Это было очень красиво!
Словно лебедь, спустившийся с поднебесья на море, воздушный корабль вдруг сложил все свои крылья, которые теперь представляли из себя нечто вроде чехла, крепко облегавшего верхнюю часть корпуса.
В ту же минуту несколько длинных рычагов придавили шелк крыльев к корпусу.
Теперь корабль походил на длинную сигару, на поверхности которой с гордой осанкой стоял Бромберг.
Но вот инженер открыл люк и исчез внутри корабля, снова заперев за собой люк.
Сердца зрителей тревожно забились.
На их глазах корабль медленно погрузился в воду и исчез в морской пучине.
Прошло несколько томительных минут, в продолжение которых друзья молча глядели на бухту.
– Вон, вон! – вдруг воскликнул радостно Верлов, указывая вдаль. – Ура! Да здравствует Бромберг! Да здравствует великий человеческий ум!
Он совершенно ошалел от восторга и неистово размахивал шляпой по воздуху.
Да и другие испытывали то же самое чувство.
В какие-нибудь пять минут корабль Бромберга пролетел под водою около двух верст и теперь, вынырнув на поверхность, гордо блестел на солнце.
Но вот он снова погрузился в воду и на этот раз вынырнул лишь спустя полчаса.
Затем он погрузился в третий раз и пробыл под водою более двух часов.
Восторгу зрителей не было конца.
Вынырнув в последний раз, корабль понесся по поверхности моря с быстротою тридцати пяти узлов в час.
Сделав несколько зигзагов и быстрых крутых поворотов, он приблизился к берегу.
Фигура Бромберга снова показалась на верхней площадке.
Видно было, как он подошел к рычагам, как вдруг поднялись и расправились гигантские плоские и винтовые крылья, и корабль, плавно отделившись от воды, стал быстро подниматься на воздух.
Громкое дружное «ура» огласило пустынный берег.
Гордый победой, взволнованный и растроганный удачей, инженер спустился на землю и бросился в объятия друзей.
– Ты победил! Ты победил! – задыхаясь от радости, говорил Верлов, крепко пожимая ему руки. – О, каких чудес натворим мы с подобным изобретением! Как ты велик, бесконечно велик, мой друг! Теперь – мы цари воздуха и океанов, теперь мы владыки всего земного шара!
В этот день величайшего торжества решено было отдохнуть и отпраздновать достойным образом победу.
Вера Николаевна и Нянь-Си побежали накрывать на стол и хозяйничать, а Верлов и Суравин с помощью Бромберга принялись изучать механизм подводного корабля.
Весь день у них шло веселье, и только к вечеру компания утихомирилась, решив с рассветом тронуться в путь.
Был полдень, когда Верлов, внимательно взглядывая то на соединенную карту клада, то на местность, над которой летел теперь «Владыка», решительно произнес:
– Стой! Здесь мы спустимся!
Бромберг кивнул головой и повернул рычаг.
– Неужели же это конец путешествия? – радостно спросила Вера.
– Да, если весь рассказ о кладе не ерунда, то он лежит теперь под нашими ногами.
Суравин и Чи-Най-Чанг подошли к ним.
– Вы полагаете, что он здесь? – спросил Суравин.
– Да. Нам надо лишь отыскать начало речонки и там искать.
Между тем корабль опустился на вершину небольшого холма, и инженер тоже присоединился к общей компании.
– Нам нечего терять даром время! – решил Верлов. – Берите, господа, инструменты, и пойдемте.
Девушек решено было оставить на корабле.
Сильно бились сердца мужчин, когда они подошли к началу ручья, неся с собой лопаты, заступы и другие инструменты.
Верлов осмотрел место истока.
Ручей брал свое начало из-под небольшого камня, вытекая из-под него светлой, холодной струей.
Но где же хранился клад?
С недоумением посматривали путники то на карту, то на местность.
Но угрюмые камни, которыми была усеяна здесь поверхность земли, ничего не говорили им.
Разойдясь в разные стороны, Верлов, Бромберг, Суравин и Чи-Най-Чанг стали обшаривать местность, наклоняясь к земле и стараясь найти хоть какой-нибудь след.
– А подите-ка сюда! – закричал вдруг Николай Саввич. – Тут имеется какая-то древняя надпись, которой я, впрочем, не понимаю. Может быть, это какое-нибудь указание?
Все бросились к нему.
Суравин стоял около огромной каменной глыбы, на которой было высечено несколько китайских иероглифов.
Взглянув на них, Чи-Най-Чанг печально покачал головой.
– Очень старинное письмо! Я не понимаю его! – сказал он.
– Ну, что касается старины, то я с ней справлюсь немного лучше! – весело сказал Верлов, взглядывая на иероглифы. – Принеси-ка мне, Чи-Най-Чанг, мою толстую китайскую книгу изучения древнего письма.
Вскоре книга была доставлена, и Верлов весь погрузился в работу.
Прошло часа два, пока Верлов поднял наконец голову.
Глаза его сияли, губы улыбались, весь он походил на полководца, только что одержавшего блестящую победу.
– Ну, господа, теперь можно предполагать, что вся эта история не миф, а правда! – заговорил он, указывая на знаки. – Тут совершенно определенное указание: четыре локтя к северу от этого камня и глубина пять локтей!
Чи-Най-Чанг бросился отмерять расстояние и, окончив отмер, вонзил свой лом в землю.
Недолго думая, друзья стали копать.
Работа кипела.
Под ударами ломов, кирок и лопат земля взлетала наверх, и яма постепенно углублялась все больше и больше.
Спустя два часа работающие стояли уже по пояс в земле.
Яму нарочно копали широкую, боясь ошибиться точкой.
К вечеру, усталые и мокрые от пота, вернулись друзья домой.
Но на следующее утро работа снова закипела с удвоенной энергией и силой.
Прошло несколько часов.
И вдруг лом Чи-Най-Чанга со звоном ударился обо что-то металлическое.
Крик радости вырвался из уст работавших товарищей, и все глаза устремились на ту точку, где острие лома Чи-Най-Чанга врезалось в рыхлую, словно взбитую почву.
Лопаты заработали быстрее, и вскоре под ногами друзей показалась металлическая дверь с кольцами.
Тщательно освободив доску от земли, Верлов потянул за кольцо чугунного люка.
И вдруг глухой звон гонга раздался под землею.
Невзвидев света от суеверного страха, Чи-Най-Чанг бросился бежать со всех ног куда глаза глядят.
Но европейцев было не так-то легко напугать.
– Повсюду фокусы! Не могут и тут обойтись без них! – с улыбкой произнес Верлов, пожимая плечами. – Ну-ка, господа, проденьте в кольцо веревку! Надо будет вылезть из ямы и потянуть хорошенько сверху, а отсюда тянуть слишком неловко!
В минуту веревка была продета, и Верлов с Суравиным и Бромбергом, вылезши из ямы, потянули вверх крышку.
Снова под землей послышался звон гонга, затем что-то словно лопнуло, и подземный люк легко открылся.
Под ним показалась каменная лестница, ведущая в темное подземелье.
Вооружившись карманными электрическими фонарями, все трое быстро спрыгнули на дно ямы и стали спускаться в подземелье, освещая себе дорогу электрическими фонарями, бросавшими яркий свет в непроницаемую тьму.
Спустившись на пятнадцать ступеней, путники очутились в довольно просторном подземном гроте.
Верлов направил свет фонаря вглубь грота.
И вдруг громкий крик ужаса вырвался из уст друзей.
Прямо перед ними сидело огромное, безобразное чудовище с блестящими глазами и медленно кивало им своей ужасной головой.
Невольно поддавшись паническому страху, все бросились к выходу.
Но Верлов первым пришел в себя.
– Стойте! Что за трусость! – воскликнул он, выхватывая из кармана револьвер и смело повертываясь назад.
Его голос подбодрил остальных.
Вынув в свою очередь револьверы, все повернули назад и снова осторожно спустились вниз, направив свет трех фонарей на неведомое чудовище.
И вдруг веселый хохот Верлова раскатился по подземелью.
– Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! – хохотал он. – Смотрите-ка: чего мы испугались! Да ведь это идол! От люка были протянуты две проволоки – одна к гонгу, другая к голове идола, которая может качаться, так как укреплена на шарнире. Понимаете, в чем тут дело! Когда мы потянули вверх люк, то молоток ударил по гонгу, а другая проволока привела в движение голову!
И действительно, то, что говорил Верлов, была правда.
Посреди грота, ближе к задней стене, на солидном каменном пьедестале восседал огромный безобразный идол с блестящими открытыми глазами, мерно кивавший головой. У его подножия валялась оборванная проволока.
При ближайшем осмотре становился понятным необыкновенный блеск его глаз. Попросту они блестели оттого, что вместо зрачков у идола были вставлены довольно крупные бриллианты, ярко и огнисто отражавшие свет фонарей.
Подробно осмотрев идола, Верлов, Бромберг и Суравин стали осматривать грот.
Но он был совершенно пуст.
Стены были выложены, как и пол, большими каменными плитами, и ничто не указывало на существование какого-нибудь потайного хода или скрытых хранилищ.
Сколько ни бились друзья, сколько ни шарили, они не могли ничего добиться.
Не зная, что предпринять, Верлов послал за Чи-Най-Чангом.
Вскоре он пришел, хотя и успокоенный в значительной степени Суравиным, но все еще не оправившийся окончательно от страха.
При виде идола, все еще покачивавшего, хотя и медленно, головой, он снова хотел было дать тягу, но Верлов остановил его за рукав.
– Слушай, Чи-Най-Чанг, не надо быть таким глупым! Посмотри, ведь эта кукла качает головой только оттого, что ее мы дернули за проволоку.
Наконец, китаец окончательно успокоился.
Он с любопытством осмотрел весь грот, ощупал стены, оглядел пол и серьезно покачал головой.
– Где, по твоему мнению, может находиться клад? – спросил его Бромберг.
– Под богом, – ответил Чи-Най-Чанг, не задумываясь.
– То есть как это под богом? – удивился Верлов.
– Когда бонзы наши хотят спрятать что-нибудь очень дорогое, они кладут ящик и ставят на него бога, – ответил китаец. – Надо поднять бога, если только ты знаешь хорошее заклинание, и посмотреть под ним.
– Дельный совет! – сказал Верлов. – Ну-ка, господа, подсуньте ломы под идола! Авось он сдвинется и без заклятия!
Подсунув ломы под идола, они без особенного усилия сдвинули его с места и отставили в сторону.
Но на пьедестале не было видно ничего, равно как ничего не было заметно и в самом идоле, пустом изнутри.
Чи-Най-Чанг подумал и посоветовал снять несколько пластов кирпича с пьедестала.
Совет был принят.
Кирпичи с шумом полетели в сторону, и вдруг, ко всеобщей радости, под вторым рядом блеснула металлическая крышка ящика.
– Ага! – радостно воскликнул Верлов. – Ну-ка, давайте освободим его совсем от кирпичей. По виду, ящик вместительный, там можно будет хорошо поживиться.
Еще четверть часа проработали друзья, и наконец большой, почти кубический металлический ящик, запертый висячим замком, был совершенно освобожден от кирпичей.
Двумя ударами лома замок был сбит, и Верлов при торжественном, напряженном молчании друзей медленно поднял тяжелую, блестящую крышку.
И общий крик восторга пронесся под сумрачными сводами старинного грота.
Да и было от чего прийти в восторг.
Блеск золота и всевозможных драгоценных камней так ударил в глаза друзьям, никогда не видавшим в своей жизни ничего подобного.
Большие и маленькие бриллианты, перемешанные с роскошными изумрудами, сапфирами, рубинами и смарагдами, целой грудой насыпанные в ящике, искрились и сверкали всеми цветами радуги, а среди них томно и скромно белели крупные жемчужины.
Масса старинных золотых кубков, браслетов и уборов тончайшей работы, изукрашенные драгоценными камнями, окружали эту кучу камней со всех сторон, и сверкающая груда камней казалась волшебной водой, заключенной в колодец с драгоценными стенами.
– Какое сказочное богатство! – воскликнул Верлов. – Как счастлив я, что на свою долю могу купить теперь изобретение Бромберга и дать ему возможность продолжать дальше!
У Суравина положительно разбежались глаза, и он медленно, с наслаждением пересыпал камни из одной ладони в другую.
Но… что это?!
Откуда-то снаружи донесся громкий женский крик, и вслед за тем Вера Николаевна быстро вбежала в подземелье.
– Что случилось? – с тревогой спросил ее Суравин.
Девушка казалась слишком взволнованной.
– Право, не знаю, случилось ли даже, – заговорила она быстро. – Мы с Нянь-Си сначала сидели дома, но потом нам сделалось скучно, и мы решили забраться с ней на гору, чтобы оттуда посмотреть на окрестности. Ну и полезли. Оказалось – с этой горы видно даже море, хотя, по-видимому, оно от нас не ближе десяти верст. Взобрались это мы на вершину, сели и сидим. Вдруг Нянь-Си и говорит: а вон корабль идет! Посмотрела я и, действительно, вижу, идет корабль к нашему берегу. Хотя он и далеко, и я не знаю, куда он идет, но все же сочла нужным поскорее предупредить вас.
– И прекрасно сделали! – быстро произнес Верлов. – Даю голову на отсечение, что это японская погоня за нами! Ну да не видать им нас, как ушей своих!
С этими словами он захлопнул крышку ящика и приказал:
– Скорее несите это в каюту! А я тем временем освобожу этого идола от зрачков. Камни в них слишком хороши для того, чтобы оставлять их врагам.
Бромберг, Суравин и Чи-Най-Чанг не заставили повторять приказ.
Схвативши ящик, они с трудом потащили его к выходу, в то время как Верлов, вооружившись стамеской, принялся за драгоценные глаза идола.
Работа оказалась не из особенно трудных.
После нескольких минут работы драгоценные зрачки идола очутились в кармане Верлова, и он побежал догонять своих товарищей, изнывавших над тяжелой ношей.
Ящик с драгоценностями был настолько тяжел, что трое мужчин едва-едва двигались с ним.
Помощь, оказанная Верловым, была тоже не особенно чувствительной, и компания рисковала провозиться с ношей до самого прибытия врагов.
– Черт возьми, так у нас ничего не выйдет! – воскликнул Верлов. – Лучше разделить ношу на два рейса. Набирайте, господа, драгоценности в карманы, в шапки, за пазуху, даже в пригоршни, и – гайда бегом к кораблю! Там все это ссыпем и возвратимся снова!
– К чему все это? – пожал плечами Бромберг. – Не проще ли мне пробежать к кораблю одному и подлететь к вам!
– Ну конечно же, правда! – рассмеялся Верлов. – Кстати, я думаю, у вас еще будет времени, чтобы подняться немного повыше и осмотреть окрестности.
Кивнув головой, инженер побежал к кораблю.
Верлов и его товарищи опустили ящик на землю и стали ждать.
Прошло добрых полчаса, прежде чем «Владыка» поднялся на воздух.
Но вот его блестящий корпус сверкнул над пригорком и плавно стал подниматься.
Он поднялся на значительную высоту, на минуту неподвижно остановился в воздухе и быстро стал спускаться.
Лишь только его алюминиевый корпус коснулся земли, инженер соскочил с площадки.
– Скорее, господа, скорее! – нервно заговорил он. – Они не далее трех верст отсюда, за пригорком. Самое главное – это то, что в подзорную трубу я ясно различил всю компанию. Военное судно стоит саженях в ста от берега, а по берегу, прямо по направлению к нам, движется сильный десант с двумя десантными орудиями, которые везутся на людях. Хотя на таком расстоянии видно не особенно хорошо, но все же, кажется, я не ошибаюсь – это японцы и среди них один китаец.
– Лиу-Пин-Юнг! – воскликнули все в один голос.
– Я думаю то же самое! – кивнул головой Бромберг. – Этот проклятый китаец преследует нас с редким усердием и постоянством.
– И надо сознаться, ему очень везет, – сказал Верлов, нахмурив брови.
Чи-Най-Чанг был вне себя от ярости.
Услыхав, что его заклятый враг не только жив, но даже силен и преследует их, он пришел в такое бешенство, что чуть было не оторвал себе косу.
– Ну, господа, разговаривать нечего! – произнес Верлов. – Неприятель чересчур близок для того, чтобы нам заниматься обсуждениями, сидя на месте!
Общими усилиями ящик был поднят и внесен в каюту.
Бромберг вышел к машине.
Но спустя полминуты инженер снова влетел в каюту.
– Черт возьми, с этим ящиком мы не в состоянии подняться! – взволнованно произнес он. – В нем по крайней мере восемь пудов! Ради бога, высыпьте куда-нибудь драгоценности и выбросите самый ящик! Если этого будет недостаточно, то выкиньте… ну, хоть ящик с консервами или даже часть золота!
Проговорив это, Бромберг кинулся к люку.
Подскочив к ящику, Верлов вместе с Суравиным и Чи-Най-Чангом опрокинули его прямо на пол и, высыпав драгоценности, выбросили трехпудовый ящик с корабля.
В ту же секунду они почувствовали, что «Владыка» медленно отделился от земли.
– Мало! – крикнул инженер. – Ход чересчур тяжел! Кидайте еще!
Ящик с консервами полетел вниз.
Полет «Владыки» сделался легче, но Бромберг все еще был недоволен.
– Кидайте еще! – кричал он. – До этого времени наш корабль и без того шел с большой нагрузкой! Мы облегчили сейчас перегрузку пуда на четыре, и подъемная сила все еще мала! Постарайтесь сбавить еще хоть два пуда.
– В таком случае ломайте койки! – крикнул Верлов. – Кроме того, бросайте с корабля ломы и лопаты! Без них можно обойтись!
В пять минут приказание было исполнено.
Два лома, две кирки, три лопаты и койки Чи-Най-Чанга и Верлова полетели за борт.
Этого оказалось вполне достаточно, и лишь только «Владыка» освободился от этих тяжестей, сразу почувствовалось облегчение движения.
Теперь «Владыка» поднимался совершенно свободно и плавно.
Вздох облегчения вырвался из груди путников, когда они почувствовали свое спасение.
Не обращая внимания на драгоценности, рассыпавшиеся по полу, они вышли на площадку.
И снова все заметили, что Верлов слишком взволнован.
Схватив подзорную трубу, он пристально оглядывал местность, над которой они теперь пролетали.
Вдруг внизу, в незамеченной им с первого взгляда лощинке, что-то резко стукнуло.
Вслед за этим в воздухе что-то просвистело и недалеко от крыльев лопнула шрапнель.
Невольно вздрогнув, все посмотрели вниз.
Тут только они заметили порядочную кучку людей в лощинке, среди которых стояло два десантных орудия.
– А, так вы хотите войны! – воскликнул Верлов каким-то суровым, мрачным голосом. – Так берегитесь же!
Он грозно поднял руку со сжатым кулаком и мрачно крикнул в пространство:
– Отныне – война! Война и месть беспощадная, безграничная, без жалости, без содрогания сердца, месть за сотни тысяч людей, усеявших своими трупами поля Маньчжурии! Но пусть мститель не навлекает на свою родину всеобщей вражды! Пусть все думают, что он негодяй, что он – пират.
В два прыжка Верлов подскочил к ящику с флагами, и спустя минуту черный мрачный флаг пиратов заполоскался в воздухе.
Из лощины донесся звук второго выстрела, а вторая шрапнель разорвалась совсем близко от «Владыки», обдав путников свистом пуль и осколков, от которых, к счастью, никто не пострадал.
– Женщины, в каюту! – крикнул Верлов.
Перепуганные девушки с плачем убежали в люк.
«Владыка» быстро забирал вверх, удаляясь в то же время в сторону от неприятеля.
Еще два снаряда просвистели в воздухе.
Один из них разорвался далеко вправо, другой совсем близко от больших крыльев, сделав несколько маленьких дырочек в шелковой ткани.
– Эге! Надо сейчас же наклеить на дырки новые кусочки, иначе дыра быстро увеличится! – сказал Бромберг. – Вон там есть пластыри и клей. Наденьте кто-нибудь пластырь на палку и сделайте приклейку.
В три минуты все было готово.
Вдогонку им снова были пущены два снаряда, но теперь было уже поздно, и шрапнели разрывались, значительно не долетев до цели.
– Ну-с, а теперь начнем мы! – произнес Верлов, пристально глядя в сторону врагов и не переставая наблюдать их через подзорную трубу.
– Зашевелились!.. Забарахтались!.. Ага… кинулись к берегу! – продолжал он высказывать вслух свои наблюдения. – Эх, голубчики, как вы наивны, если думаете, что избежите гибели!
Вся фигура Верлова будто выросла, глаза его сверкали мрачным огнем, сатаническая улыбка искривила его красивые губы.
В эту минуту он был очень хорош и в то же время страшен.
Какое-то странное чувство испытывали теперь Суравин и Бромберг.
Они прекрасно сознавали, что сейчас должно совершиться что-то жестокое, противозаконное, а вместе с тем сердца их не испытывали ни малейшего смущения, и никто из них не намерен был удерживать руку Верлова.
Стрельба и травля со стороны врагов ожесточили этих мирных людей, наполнив сердца их злобой, и теперь, вместе с Верловым, они жаждали лишь одного – борьбы и мести.
– Возьмите высоту – пять тысяч футов, и полный ход к крейсеру! – раздался громкий, резкий голос Верлова.
Нос «Владыки» слегка приподнялся, и он начал сильно забирать вверх, поворачиваясь в то же время корпусом к морю, где виднелся в бухте стройный крейсер под японским флагом, стоявший под полными парами, готовый ежеминутно ударить полным ходом на врага.
Теперь путникам прекрасно были видны все маневры неприятеля.
Появление воздушного корабля и неудача артиллерийской стрельбы совершенно обескуражили врагов, ясно понявших, что теперь все преимущества находятся на стороне воздухоплавателей.
Несколько минут в десантном отряде царило смятение, но потом весь отряд быстро устремился к берегу, намереваясь, очевидно, заблаговременно скрыться на забронированном крейсере.
Пока воздушный корабль поднимался, японцы выиграли порядочно времени.
Легкие на ходу, они, словно козы, скакали по неровной местности, с удивительной ловкостью и проворством унося с собой десантные орудия.
Но и в воздухе не дремали.
Лишь только японский отряд добрался до берега и разместился по шлюпкам, воздушный корабль появился почти над самыми их головами.
Японцы со всех сил налегли на весла.
В это время Верлов подскочил к краю площадки, где закреплялись закрепы воздушных торпед.
Но вдруг он раздумал.
– Не стоит зря тратить торпед! – сказал он. – Мы летим слишком высоко, и поэтому по такой цели, как маленькие шлюпки, легко промахнуться. Спуститься же ниже – нельзя, так как нас расстреляют с крейсера из дальнобойных орудий. Надо бить наверняка, да, кстати, следует нам всем сделать и подводную пробу.
Бромберг одобрительно кивнул головой.
Один Чи-Най-Чанг не одобрял этого плана.
Он весь дрожал от сознания близости своего кровного врага и умолял Верлова бросить хоть одну торпеду.
Однако Верлов наотрез отказался исполнить его просьбу, заметив с улыбкой, что скоро и без того все враги будут отправлены на тот свет.
– Дайте тихий ход! – обратился он к инженеру. – Надо скрыть от них быстроту нашего хода. Пусть вообразят, что на быстроходном крейсере они смогут удрать от нас. Иначе они не поднимут якоря, а снова высадятся на берег, бросив крейсер, и тогда нам не победить их. Наши торпеды ведь не проникнут в пещеры, куда они засядут, а в лесу мы для них еще более безопасны.
– Вы правы! – ответил инженер, нажимая рычаг.
Внизу японцы гребли изо всех сил, постоянно поглядывая наверх.
Но воздушный корабль постепенно отставал от них.
Вот шлюпки подошли к крейсеру, люди быстро вбежали по трапу, шлюпки живо были подняты на шлюпбалки, и с правого борта грянул орудийный выстрел, вероятно, сделанный для острастки, так как шрапнель разорвалась на порядочном расстоянии от воздушного корабля.
– Поднимитесь еще выше и тем же ходом станьте в зените крейсера! – сказал Верлов. – Если они не захотят удирать, то надо будет их заставить сделать это, хотя бы и потеряв напрасно пару торпед.
Инженер стал подниматься.
На японском крейсере, вероятно, заметили намерение врага.
Конечно, орудия не могли достать воздушного врага на его предельной высоте, тогда как сверху можно было беспрепятственно бросать торпеды с любой высоты и притом совершенно безнаказанно.
Для военного судна оставалось единственное спасение – удирать, пока воздушный корабль не станет над ним.
На палубе поднялась возня, загремели лебедки, и крейсер, подняв якорь, полным ходом понесся в открытое море.
– Остановите подъем. Преследуйте японцев, но таким ходом, чтобы расстояние между ними и нами понемногу увеличивалось. Пусть вообразят, что можно от нас уйти. Я хочу дать им уйти подальше в открытое море и тогда нагрянуть на них, – проговорил Верлов, следя глазами за неприятельским судном. – Оставьте на вахте Чи-Най-Чанга, а сами отдохните. Нам с вами предстоит еще порядочная работа. За три часа неприятельское судно удалится от берега миль на семьдесят пять, то есть верст на сто, и тогда вряд ли они доплывут до берега.
Оставив на вахте Чи-Най-Чанга и дав ему точные инструкции, мужчины удалились в каюту.
Взволнованная и перепуганная всеми событиями дня, Вера быстро подошла к Верлову.
– Ради бога… чем все это кончится? Что хотите вы делать? – прошептала она с тревогой.
– Не бойся ничего, дорогая! – едва слышным шепотом ответил ей Верлов. – Мы должны уничтожить врага, иначе он уничтожит нас. Не бойся – мы в полной безопасности! Мы ляжем немного отдохнуть, а ты с Нянь-Си займись разборкой драгоценностей.
Проговорив это, Верлов расстелил на полу в мужском отделении походный матрац и лег спать.
Суравин и Бромберг молча последовали его примеру и вскоре за занавеской послышалось ровное дыхание заснувших людей, утомленных утренней работой.
Верлов проснулся первым.
– Ого, мы спали ровно два с половиной часа! – проговорил он, взглядывая на часы и быстро вскакивая на ноги. – Пора приниматься за дело; они отошли уже достаточно от берега.
Он разбудил товарищей, и все трое вошли в женскую половину, где молодые девушки разбирали драгоценности.
Они уже рассортировали камни, и теперь они сверкали, грудами насыпанные в деревянные коробки.
Золотые вещи старинной работы, украшенные разноцветными камнями, красиво расставленные, сверкали и искрились большой горкой.
Проходя мимо этих драгоценностей, мужчины не могли удержаться от невольной самодовольной улыбки победителей, завладевших тем, к чему стремились так долго и упорно.
Войдя на палубу, Верлов взглянул на расстилавшееся под ними море.
Японский крейсер полным ходом удирал от них, и до него было не менее десяти верст, так что он походил на маленькую черную черточку, от которой тонкой струйкой шел дым.
– Полный ход! – скомандовал Верлов. – Обойти его придется справа, вне сферы артиллерийского огня!
Инженер отстранил китайца от машины, и «Владыка» понесся словно ураган, забирая вправо.
Ветер резал лицо и свистел в снастях.
Прошло не более трех четвертей часа, и «Владыка» очутился сбоку неприятельского судна, в расстоянии тех же десяти верст от него и на высоте трех тысяч футов над уровнем моря.
– Спускаться в море! – крикнул Верлов.
Белые крылья умерили движение, и «Владыка» стал быстро спускаться к воде.
Теперь и на крейсере заметили невозможность спасения.
Военный корабль быстро повернулся и полетел к берегу.
Но теперь было уже поздно и спасения не было.
Тихо и плавно «Владыка» спустился на воду, и его гигантские крылья, медленно свернувшись, улеглись на верхней части корпуса.
Верлов остался на верхней площадке у телефона, отослав Бромберга вовнутрь каюты, куда вскоре обещал явиться и сам.
– Держите полный ход, приготовьте мину и слушайте в телефон моих указаний. Управлять кораблем, пока он не под водой, я буду сам, верхним рулем.
– Есть! – по-матросски ответил Бромберг, сделавшийся вдруг серьезным и сосредоточенным, удаляясь в каюту вместе с Суравиным и Чи-Най-Чангом.
Верлов стал на руль, взяв в руку телефонную трубку и не спуская глаз с неприятельского судна.
Винты под водой заработали со страшной силой, и «Владыка» стрелой понесся по гладкой поверхности моря, направляемый твердой рукой прямо на японский крейсер.
Сначала от крейсера виден был лишь дымок, потом показались мачты, и наконец постепенно вырисовался весь корпус.
Но вот, когда «Владыка» приблизился к крейсеру на четыре версты, с левого борта грянул выстрел.
Верлов быстро осмотрел наблюдательную трубку и спустился в каюту, закрыв за собою люк, который закупоривался совершенно герметически, благодаря чему вода никак не могла просачиваться внутрь судна.
– Начали пристрелку! – крикнул он Бромбергу. – Спускайтесь под воду на трехаршинную глубину и сделайте зигзаг, чтобы сбить неприятеля.
Тут только Верлов заметил, что все, не исключая женщин, сидят в предохранительных шлемах, какой Бромберг надевал во время первой подводной пробы.
У одного только Бромберга лицевое стекло было поднято.
Услыхав приказ, инженер нажал два рычага, и судно плавно погрузилось в воду.
Верлов глядел в наблюдательную трубку, представлявшую из себя сочетание зеркал.
Один верхний ее конец, высоко поднимаясь над верхней крышкой судна, выходил над поверхностью воды, и благодаря зеркалам внутри судна можно было все время видеть, что делается на поверхности моря.
Сама же трубка была очень тонка и выглядывала над поверхностью воды не более как на пол-аршина, благодаря чему не только не представляла из себя сколько-нибудь порядочной цели, но была совершенно незаметна даже для вооруженного биноклем глаза.
Вода сквозь трубку не могла попасть, так как стекло прикрывало выходное и входное отверстия, поэтому подводный корабль мог смело углубляться и вновь появляться на поверхности на минутку, лишь для того, чтобы лучше ориентироваться.
Взглянув в трубку, Верлов резко и громко расхохотался.
– В чем дело? – спросил со своего места Бромберг.
– Они сошли, вероятно, с ума от страха! Меняют курс и приготовляют шлюпки! – ответил Верлов. – Думают, что мы под водой не видим их движений! Ну, погодите!
«Владыка» продолжал идти полным ходом, переменяя курс по указаниям Верлова, то опускаясь на большую глубину, чтобы не видно было даже трубки, то поднимаясь для наблюдения.
Но вот Верлов вдруг крикнул:
– К переднему окну! Наблюдать впереди!
Суравин побежал к переднему окну, помещавшемуся немного выше носовой минной пушки.
– Средний ход! – скомандовал Верлов.
А через пять минут Суравин крикнул со своего поста:
– Скорее сюда! Что-то неясное, вроде подводной скалы, чернеет недалеко впереди нас!
– Спуститься на два фута больше!
Подав эту команду, Верлов бросился к Суравину и прильнул лицом к толстому стеклу, сквозь которое видно было прекрасно все, что делается под водой.
– Тихий ход! – крикнул он через несколько секунд. – Мы находимся под правым бортом неприятеля! Надо слегка отстать, иначе взрыв может повредить и нам!
И в то время как Бромберг переменил положение рычага, Верлов подскочил к минной пушке, уже заряженной заранее Бромбергом мелинитным снарядом страшной разрушительной силы.
Прошло две минуты напряженного ожидания.
Но вот Верлов отскочил от пушки и повернул рукоять резервуара со сжатым воздухом.
Судно слегка вздрогнуло и замерло.
Еще несколько секунд, и… страшный подводный взрыв всколыхнул глубь.
– На поверхность! – скомандовал Верлов, сверкая глазами.
И лишь только «Владыка» поднялся на поверхность, все бросились к люку, застопорив машину.
То, что увидели они на поверхности моря, было ужасно.
Стройный крейсер, получивший, вероятно, огромную пробоину, уже исчез под водою, и на поверхности воды лишь кружилась небольшая воронка да плавали обломки, на которых и около которых плавали люди, взывавшие о сострадании и помощи.
– Спасать людей! – крикнул Верлов, подскакивая к рулю. – Но только… всех вязать, иначе они завладеют нашим кораблем, и мы очутимся тогда в еще худшем, чем они, положении!
«Владыка» быстро понесся по волнам, а в то время как Бромберг правил, Суравин, Верлов и Чи-Най-Чанг то и дело нагибались к воде, чтобы подавать руку помощи то тому, то другому.
Согласно условию, спасенных тотчас же связывали и отводили на корму.
На воде «Владыка» не боялся перегрузки, и Верлов надеялся подобрать всех уцелевших от взрыва, которых, по его соображению, было человек около двадцати.
Вдруг Чи-Най-Чанг дико вскрикнул и заметался по палубе, словно одурелый.
– Бонза, бонза! – орал вне себя от ярости китаец, указывая на обломок дерева, плававший поверх воды.
Все взглянули туда и, действительно, увидели голову бонзы.
Лицо Лиу-Пин-Юнга было совершенно искажено страхом, он судорожно цеплялся за обломок, болтая ногами и стараясь поскорее отдалиться от своих врагов, от которых теперь не ждал пощады.
– Господин, господин! – орал Чи-Най-Чанг. – Утопи его, утопи!
– Зачем? – ответил Верлов, пожимая плечами. – Теперь-то он будет совершенно безвредным для нас! Мы его вытащим и вместе с пленными высадим на берег.
– Ты этого не сделаешь! Он – мой! – бешено закричал китаец.
Верлов грозно взглянул на него.
Чи-Най-Чанг понял, что его господин ни за что на свете не изменит своего слова, и вдруг весь как-то притих и съежился, отвернув свое лицо в другую сторону.
Если бы Верлов мог видеть в эту минуту лицо Чи-Най-Чанга, он заметил бы на нем отпечаток сильного страдания.
Китаец не мог помириться с мыслью, что можно оставить в живых такого врага, который несколько раз покушался на их жизнь, и теперь Чи-Най-Чанг затаил в себе какую-то крепкую думу.
Между прочим, японцы, которых на поверхности воды оказалось всего пятнадцать человек, были все подобраны, и оставалось подобрать одного Лиу-Пин-Юнга.
Корабль был направлен к нему и быстро догнал обломок, на котором держался бонза.
При виде врагов бонза издал хриплый стон.
– Сдавайся! Мы не сделаем тебе зла! – крикнул Верлов по-китайски, сгибаясь над перилами и протягивая руку.
Но бонза решил, что его надувают.
Он судил по себе, думая, что его спасают лишь для того, чтобы подвергнуть пыткам.
Громко вскрикнув, он выпустил из рук обломок и… скрылся под волнами.
Все замерли в ожидании.
Но вот голова бонзы снова вынырнула на поверхность саженях в двадцати дальше.
Бонза плавал и нырял свободно, словно был не человек, а морское животное.
Бромберг направил корабль к нему.
Чи-Най-Чанг подскочил к Верлову.
– Господин, я поймаю его.
– Поймай! – разрешил Верлов, не подозревая ничего.
Радостно взвизгнув, Чи-Най-Чанг подскочил к борту и перегнулся за перила.
Теперь бонза был всего в расстоянии двух-трех аршин от носовой части корабля.
– Сдавайся, собака! – крикнул Чи-Най-Чанг.
И прежде нежели бонза успел нырнуть, Чи-Най-Чанг, выхватив нож, кинулся прямо в воду на бонзу.
– Ловите, ловите его! – закричал Бромберг.
Но было уже поздно.
Когда Верлов и Суравин подскочили к борту, оба китайца погрузились в воду.
Затем оба они на секунду вынырнули, рука Чи-Най-Чанга поднялась, и нож вонзился в тело Лиу-Пин-Юнга.
И снова они погрузились в воду.
Прошла томительная минута, другая…
– Неужели погиб? – волновался Верлов.
– Вероятно, да! – покачал головой Суравин.
Минуты проходили за минутами, а Лиу-Пин-Юнг и Чи-Най-Чанг не выплывали.
Стало, наконец, совершенно ясным, что оба врага потонули.
– Как странно распорядилась судьба! – задумчиво и грустно произнес Верлов. – Только два человека знали про клад, оба жаждали его, и оба погибли, не воспользовавшись им ни на одну каплю. Как жалко бедного Чи-Най-Чанга.
– И мне его жаль безумно! – со вздохом произнес инженер, подходя к Верлову. – Вот до чего довела его ненависть к бонзе. Вы знаете, я подозреваю, что Чи-Най-Чанг, чувствуя, что вы снова выпустите Лиу-Пин-Юнга живым, захотел во что бы то ни стало покончить с ним…
– Безусловно, так! – подтвердил Суравин. – Жаль, очень жаль старика! Но… мертвого не воскресишь. Что вы намерены делать с этими господами?
– Сейчас направимся к берегу, высадим их в недалеком расстоянии, ну, хоть бы от города Ола, и потом… потом двинемся на юг, – ответил Верлов.
И, обратясь к Бромбергу, он сказал:
– Держите курс на Олу и дайте полный ход.
Инженер подошел к машине, и через минуту «Владыка» уже несся полным ходом, огибая с левой стороны мыс Елевин.
Связанные японцы сидели на корме, дрожа от страха.
Лишь один морской офицер держался гордо и с ненавистью смотрел на своих победителей.
Целый час он молчал и, казалось, прислушивался к разговору врагов.
И вдруг он заговорил очень чисто по-русски:
– Кажется, господа пираты принадлежат к русской нации? Не потрудятся ли они сказать нам, что они хотят с нами сделать?
– Я с удовольствием удовлетворю ваше любопытство, – вежливо ответил Верлов. – Мы высадим вас в двадцати – тридцати верстах от города Олы, снабдим вас провизией и оставим на воле. До города вы доберетесь без труда, а там… вероятно, найдете способ переправиться на родину.
– И это все? – удивился офицер.
– Все.
– Гм… странные пираты! – усмехнулся японец. – По крайней мере вы хорошенько обшарите наши кошельки?
– Ваши кошельки останутся при вас, – проговорил Верлов. – Надеюсь, когда-нибудь вы поблагодарите нас за наше благородство.
– Висельницей! – проворчал японец.
– Вы очень любезны! – усмехнулся Верлов. – Но, клянусь Богом, я перетоплю все ваши броненосцы, прежде чем вы приведете в исполнение ваше великодушное обещание!
Глаза японца злобно сверкнули.
– Вы не пираты, черт возьми! Вы прикрываетесь черным флагом! – воскликнул он яростно. – Иначе зачем было бы вам топить бесцельно японский корабль, вообще давать подобные обещания?!
– А зачем вам было стрелять в нас, когда мы вас не трогали? – с усмешкой спросил Верлов.
– Мы стреляли по черному флагу.
– А мы потопили вас.
– А почему вы обещаете топить наши, именно наши, броненосцы? – недоверчиво спросил офицер.
– А зачем вы обещаете нам награду на виселице? Долг платежом красен.
– Враки! – воскликнул японец. – Вы русские офицеры! Россия достала где-то это проклятое изобретение и секретно хочет использовать его! Но погодите! Мы доберемся до вас! Мы выгоним вас из Азии!
Верлов, Суравин и Бромберг весело расхохотались.
– Какой вы храбрый! – поддразнил Суравин. – Только, право же, вы напрасно горячитесь! Можем поклясться, что мы не имеем ничего общего с русскими офицерами. Мы – пираты, и я с удовольствием докажу вам это.
– Чем? – недоверчиво спросил офицер.
– Тем, что покажу вам то, из-за чего мы путешествовали на север и что добыли.
Верлов одобрительно кивнул головой и, взяв японца за руку, повел его в сопровождении Суравина в каюту.
Но прежде чем спуститься вниз, он приоткрыл люк и крикнул:
– Все, кто внизу, спрячьтесь! Сюда идет посторонний!
Он сделал это для того, чтобы японец не видел Веры Николаевны.
Впоследствии он мог бы описать ее наружность и приметы, и по ним Вера могла бы попасться.
За себя Верлов не боялся, но Веру оберегал, отстраняя от нее малейшее подозрение.
Выждав минуту, он ввел японца в каюту и указал на золото и драгоценные камни.
При виде этих сокровищ глаза офицера широко открылись.
– Так, значит, то, что говорил нам китаец, была правда?! – произнес он. – Признаюсь, мы не верили его рассказу. Мы преследовали вас за то, что вы искалечили одно наше судно, действуя под черным флагом.
– Как видите, наши слова правдивы, – сказал Верлов. – А так как японский крейсер первый объявил нам войну, то мы и будем прежде всего мстить вам.
– Посмотрим! – злобно проговорил японец. – Во всяком случае, Япония сумеет справиться с вашим проклятым кораблем!
– Об этом мы поговорим потом! – резко оборвал его Верлов. – Однако вы прекрасно владеете русским языком! Вы, вероятно, по примеру многих ваших офицеров, до войны жили в каком-нибудь русском городе, занимаясь парикмахерством и шпионя под видом этого занятия.
– Вы угадали! – нахально ответил японец. – Наши офицеры не брезгуют еще худшими ремеслами для изучения того, что нужно нашему правительству. Зато мы и победили Россию!
– А теперь я смогу победить вас, – пробурчал Верлов.
И, выведя японца наверх, он закрыл люк и присоединил офицера к остальным пленникам, которые сразу закидали его разными вопросами.
Берег был недалеко.
Обогнув мыс Елевин, Бромберг взял курс на север, старательно избегая попадаться на глаза гиляцким рыболовным шлюпкам, изредка попадавшимся там и сям.
Но вот вдали показался, наконец, и город Ола, похожий скорее на небольшой поселок, чем на город.
Взяв вправо и делая постоянные промеры, корабль приблизился к берегу и остановился верстах в двадцати юго-восточнее Олы, в расстоянии каких-нибудь двадцати сажен от берега.
Верлов подошел к японцам.
– Кто из вас умеет плавать? – спросил он офицера.
– В японском флоте все умеют плавать! – гордо ответил тот.
– В таком случае прикажите вашим подчиненным раздеваться и плыть поодиночке к берегу. Платье и провизия вам будут доставлены.
Офицер перевел его слова матросам, и они одобрительно закивали головами.
Развязывать всех сразу было опасно.
Поставив на всякий случай Суравина и Бромберга у перил с револьверами наготове, Верлов стал развязывать пленных поодиночке и пускать их в воду.
Платье складывалось в кучу.
Когда последний японец спустился в воду, Верлов приказал Бромбергу подниматься.
Подойдя к рычагам, инженер нажал один из них, и «Владыка» широко распустил свои винтовые и плоские крылья.
Бромберг нажал другой рычаг и повернул третий.
Машина заработала, винтовые крылья завертелись с головокружительной быстротой, и корабль, словно лебедь, плавно поднялся на воздух и поплыл к берегу.
Лишь только «Владыка» очутился над головами японцев, Верлов сбросил вниз их платье, небольшой ящик с галетами и крикнул:
– Счастливо оставаться!
Японский офицер, с искаженным злобой лицом, погрозил ему в ответ кулаком.
Описав дугу, Бромберг поднялся над морем и дал полный ход.
Воздушный корабль дрогнул и понесся с головокружительной быстротой на юго-запад.
Не только Япония, но и весь мир взволновало известие о появлении воздушно-подводного корабля, наделавшего столько беды нации восходящего солнца.
Газеты и журналы всех стран были переполнены описаниями последних событий.
Делались предположения, догадки, писалась масса выдумок, появились даже и интервью «от собственных корреспондентов», якобы беседовавших с капитаном этого диковинного корабля, писавших очень талантливо разную чушь, какая только могла прийти в голову изобретательным корреспондентам.
Известие, что на воздушно-подводном корабле хозяевами являются русские, называющие себя открыто пиратами, повело к дипломатическим запросам.
Иностранные дипломаты были уверены, что это вовсе не пираты, а попросту русские офицеры, посаженные на купленный тайно русским правительством вновь изобретенный воздушно-подводный корабль и посланные для уничтожения японского флота.
Русской дипломатии приходилось распинаться, уверяя всех в лживости этих слухов, и вокруг России создавалась атмосфера всеобщего недоверия.
Но чем дальше шло время, тем больше исчезали следы удивительного корабля.
Он словно совершенно исчез, и ни одно телеграфное агентство не могло сообщить, что его видели там-то или там-то.
Во всей этой истории было столько непонятного и таинственного, страшные пираты казались настолько опасными для всех в одинаковой мере, что решено было преследовать их всем сообща.
На совещании представителей всех держав решено было сформировать соединенную эскадру и послать ее в воды Тихого океана, снабдив ее подводными лодками и новейшими воздухоплавательными снарядами.
Кроме этого, решено было послать приказы во все населенные пункты мира – следить неустанно за кораблем пиратов, доносить немедленно о его появлении и принимать все меры для его истребления или захвата.
Это решение успокоило, наконец, державы, и они спешно принялись подготавливать экспедицию.
Газеты снова запестрели статьями, утками, галиматьей «собственных корреспондентов» и надеждами на скорую поимку страшных пиратов.
Стали появляться сведения относительно подготовительных работ, о передвижении военных судов, о заказах на подводные лодки, сделанные некоторыми государствами.
И в довершение всего появилось в наиболее распространенных газетах Европы и Америки объявление завода Круппа, в котором владелец завода обращался к невидимым и неизвестным пиратам – владельцам чудесного корабля с предложением продать ему секрет изобретения за три миллиона рублей, гарантируя строжайшую тайну и полное инкогнито при свидании.
Это объявление произвело своего рода сенсацию, в особенности в полицейских сферах, и все департаменты тайных полиций тотчас же выслали в завод Круппа по нескольку лучших агентов, которым приказано было следить за всеми прибывающими в завод.
Письма, адресованные на имя фирмы Круппа, стали подвергаться негласному вскрытию и прочтению.
Время проходило, но темная история продолжала быть по-прежнему загадочной и неразрешенной.
Куда же девались за это время наши друзья?
Для того чтобы быть последовательным, читателю придется возвратиться несколько назад, к тому памятному дню, когда Верлов и остальные его спутники покинули на далеком северном берегу пленных японцев.
В четверо суток «Владыка» перелетел Охотское море, на двое суток остановился на пустынном каменистом островке и затем понесся дальше.
На все вопросы относительно того, куда они направляются, Верлов неизменно отвечал:
– Пока не спрашивайте! На полете вы сами увидите все.
И он приказывал все время держать курс на юг.
С ним происходило что-то непонятное: все время он ходил задумчивым, рассеянным и часто невпопад отвечал на задаваемые ему вопросы.
Какая-то страдальческая складка образовалась у него между бровями, и с каждым днем он все чаще и чаще уединялся, забиваясь куда-нибудь в дальний угол, откуда почти не отрываясь смотрел на Веру.
Молодая девушка тоже заметила перемену в своем возлюбленном и страдала душой.
Несколько раз она подходила к нему, нежно спрашивая о причине перемены, но он всегда уклонялся от прямого ответа, говоря, что объяснит ей после, когда, по его мнению, этому настанет время.
Дни шли за днями.
Путники пролетели над северным японским островом Иессо (Йезо), пронеслись над Тихим океаном, миновали группы островов Парри и Бонин, оставили к востоку за собою острова Марианские, или Ладроны, и подлетели, наконец, к Каролинскому архипелагу.
Острова, покрытые зеленью и совершенно пустынные, замелькали под ними.
Их было очень много, некоторые из них были населены дикими туземцами, другие были совершенно необитаемы.
Когда группа островов Маккензи осталась позади, Верлов приказал замедлить ход.
Он внимательно осматривал острова в подзорную трубу и наконец выбрал один из них.
Это был довольно большой остров, величиною около семи квадратных верст, покрытый роскошной девственной растительностью.
Коралловые рифы окружали его сплошным кольцом, а буруны бились и пенились вокруг них, делая остров совершенно неприступным со стороны моря.
Облетев остров кругом, Верлов с довольным видом произнес:
– Великолепная пристань! Даже шлюпка не подойдет к этому острову. Бьюсь об заклад, что наши последние приключения в Охотском море переполошили весь мир и нас ищут по всему свету! Ну да здесь нас не особенно-то достанут!
И он приказал спускаться на остров.
Действительность превзошла их ожидания.
Не было конца всеобщему восторгу, когда «Владыка» плавно спустился на прибрежную поляну, покрытую сочной, густой травой.
Зеркальный ручей весело журчал, стремясь к морю, в версте от берега зеленел лес разнообразных пальм, всевозможные ярких цветов птицы наполняли воздух веселым щебетанием и криком.
– Да это настоящий рай! – восторженно сказала Вера, оглядывая окружающую местность.
– Да, дивно хорошая картина! Таких картин я не видал никогда в жизни! – отозвался Суравин. – По всему видно, что человеческая нога никогда еще не ступала на этот остров.
– По всей вероятности, вы правы! – вступил в разговор и Бромберг. – Посмотрите-ка, как относятся к нам все пернатые и млекопитающие обитатели этого острова!
И он указал на лужайку.
Действительно, взглянув туда, все увидели пару кенгуру шагах в пятидесяти от себя.
Животные сидели на своих длинных задних ногах и, вытянув мордочки с длинными, торчащими ушами, с любопытством глядели на людей.
Птицы вели себя не хуже животных.
Они почти не стеснялись присутствия людей и опускались на траву шагах в двадцати – тридцати от них.
Вот из леса выскочила дикая коза.
Она стрелой промчалась по лугу и вдруг, круто остановившись, посмотрела на пришлецов, грациозно приподняв левую переднюю ногу.
Несколько секунд она с тревогой и любопытством смотрела на невиданных до сих пор людей, потом тряхнула шеей, опустила голову и как ни в чем не бывало стала щипать траву.
Нянь-Си весело захлопала в ладоши при виде этой картины, Вера весело рассмеялась, а на лицах мужчин заиграла веселая улыбка.
Между тем Верлов отошел от компании и направился к лесу, захватив с собою на всякий случай винтовку.
Часа через два он вернулся назад, видимо, очень довольный результатом своей прогулки.
– Ну, что вы там видели? – спросила его Вера.
– Я сделал очень ценное открытие! – ответил Верлов. – Вообразите: нашел в лесу не только финиковые, банановые и кокосовые пальмы, но даже хлебное дерево!
– Да не может быть! – воскликнул Бромберг. – Значит, мы имеем все необходимое для питания – и все это даром?
– Выходит, так. Я нашел также порядочное количество дикого картофеля, – продолжал Верлов. – Остается нам поймать парочку коз, и тогда мы обеспечены молоком и маслом. По-видимому, здесь можно устроиться великолепно и прожить сколько угодно, но… мы останемся здесь недолго и тужить нам не о чем.
Он немного помолчал и добавил каким-то странным, грустным и в то же время твердым тоном:
– Впрочем, сегодня все должно решиться. Я попрошу вас, господа, быть дома часа через четыре. Сейчас я снова уйду в лес и постараюсь изучить хорошенько остров, а когда я приду, мне надо будет переговорить с вами об одном очень серьезном деле.
Сказав это, Верлов взял винтовку и опять направился к лесу.
Изредка вспугивая смирных кенгуру, диких коз, лисиц и других незначительных зверков, он обошел весь лес и вообще весь остров и, сильно утомленный, вернулся к друзьям.
– Пойдемте, господа, в каюту! – сказал он.
Все молча последовали за ним, сгорая от нетерпения услышать то, о чем он обещал говорить, предчувствуя, что это нечто имеет для всех очень важное и особенное значение.
Войдя в каюту, Верлов подошел к коробкам с сокровищами и, открыв их, заговорил:
– Господа, когда мы были еще в России, я сказал вам, что цель моего путешествия – отыскать клад. В настоящее время я достиг этой цели, и первое, что я должен сделать, это расплатиться со своими кредиторами. И вот я выполняю то, что должен выполнить. Прежде всего я расплачиваюсь с Николаем Саввичем. Не будь его, мы не смогли бы построить корабля.
– Не понимаю, к чему вы торопитесь! – сконфуженно заговорил Суравин. – Ведь, кажется, я не напоминал вам об этом!
– О, конечно! – воскликнул Верлов. – Вы были более чем благородны, но сегодня момент ликвидации, поэтому разрешите мне действовать так, как подсказывает мне моя совесть!
Он взял горсть жемчуга, полгорсти бриллиантов и по полгорсти изумрудов, рубинов и сапфиров и высыпал все это в одну кучу на одеяло.
– Скажите мне как купец, во сколько цените вы эти камни? – спросил он Суравина.
Слегка покраснев, Николай Саввич подошел к высыпанным камням и медленно стал перебирать их.
– Четыреста тысяч… может быть, немного больше, но, во всяком случае, не меньше этой суммы, – сказал он наконец, поднимая голову.
– В таком случае, надеюсь, вы ничего не будете иметь против, если я предложу вам взять отобранные камни в уплату моего долга? – произнес Верлов.
– Нет, нет, этого я не могу сделать! – горячо запротестовал купец. – Это вышло бы ростовщичеством! Я не желаю получать пять рублей на рубль, в особенности от вас! Я скажу даже более: если бы я не получил ничего, я и то не был бы в претензии.
Верлова очень тронул этот ответ.
Он быстро подошел к Суравину и крепко стиснул ему руку.
– Я чувствовал это, дорогой Николай Саввич! – заговорил он горячо. – Но я прошу вас смотреть на этот заем как на риск. Случись неудача, я не отдал бы вам ничего, да, кроме того, вы подвергли свою жизнь и жизнь дочери громадной опасности…
– Но…
– Позвольте! Благодаря вам я получил миллионы! Поэтому-то ваш процент вполне законен, и… если вы уважаете меня, то возьмете то, что я вам предлагаю! Для меня же остается львиная часть, которая, собственно говоря, упала мне просто с неба.
Суравин с улыбкой пожал плечами.
– С вашей точки зрения, вы, пожалуй, правы. Поэтому я принимаю ваше предложение, – сказал он.
– Благодарю вас! – воскликнул Верлов, еще раз горячо пожимая ему руку и жестом приглашая его освободить одеяло от насыпанных на него драгоценностей.
Когда Суравин убрал камни, Верлов обратился к Бромбергу.
– Теперь рассчитаюсь с вами, милый, дорогой товарищ, – заговорил он. – У нас было условие, что я покупаю ваше изобретение. Правда?
– Правда, – ответил, улыбаясь, инженер.
– В таком случае с этого момента корабль будет всецело моим. Я, так сказать, покупаю самое изобретение в полную собственность, с личной привилегией.
– Конечно!
– Значит, кончено!
Верлов из всех оставшихся камней отделил третью часть и подал всю эту груду инженеру.
– Что вы, что вы! – замахал тот руками. – Вы хоть режьте меня, а я не возьму более четверти того, что вы мне предлагаете.
– Но, позвольте… – начал было Верлов, но Бромберг его серьезно перебил:
– Я сказал вам свою цену, и вам остается лишь покупать или нет. Признаюсь, я и это беру лишь для того, чтобы иметь возможность произвести мои будущие опыты, которые потребуют больших затрат.
– Ну как хотите! – пожал плечами Верлов. – Из-за этого я не буду спорить, но…
– Что «но»?
– Разрешите мне по крайней мере окупать ваши будущие опыты и покупать ваши будущие изобретения. Пусть то, что вы не берете теперь, пойдет на эту цель. Иначе мне некуда девать своего богатства. Ведь я не кутила, и мне не нужны деньги для какого-нибудь особого комфорта.
– На это я согласен! – смеясь, ответил Бромберг.
– В таком случае берите все целиком, что я для вас отложил. Отныне вы расходуете деньги сами, а я являюсь собственником ваших будущих изобретений.
– Да.
– Чудесно! Вы дадите мне в этом форменную расписку. А теперь, господа, я скажу вам то, чего не говорил до сих пор и после чего вы все, вероятно, покинете меня, – грустно заговорил Верлов.
– Вздор! – воскликнул порывисто Суравин.
– Этого не будет! – поддержал Бромберг.
Глаза Веры испуганно открылись, и на ее прекрасных ресницах задрожали слезы.
Верлов заметил этот взгляд и ответил ей быстрым, благодарным взором.
– Погодите! До сих пор вы знали меня как искателя клада, – заговорил он взволнованно. – Но… это было не то. Клад мне нужен был лишь для того, чтобы достигнуть другой, главной цели, для того, чтобы быть хозяином того изобретения, которое я долго искал и которым в настоящее время завладел. Но теперь – о главной моей цели!
При этих словах Верлов как-то весь преобразился.
Вся фигура его гордо выпрямилась, глаза загорелись мрачным блеском, рука грозно поднялась, и пальцы судорожно сжались в кулак.
И голос его зазвучал властно.
– Я пират! Не простой пират! Совсем не обыкновенный пират, нападающий для того, чтобы грабить и пьянствовать на награбленные деньги! Я, если можно так выразиться, нация во образе пирата. Пусть это будет смешно, пусть это будет непонятно, но победа японцев над нами глубоко уязвила меня в сердце. Конечно, я понимал, что наш отживший строй доставил нам поражение, что это поражение усилилось благодаря непопулярности войны, но все-таки я остался русским в душе, с русской гордостью и русским самолюбием. И когда в Портсмуте был заключен мир, я поклялся своими слабыми руками отомстить всей японской нации за поражение. Это было безумие, я сознавал это, но все же продолжал лелеять в моей душе эту мечту. Начал я с того, что захотел взорвать хоть один японский броненосец. Я ликвидировал все состояние и отправился в Порт-Артур. Я был очень близок к осуществлению моей мечты, но проклятые японцы заметили мои шаги, и мне едва удалось бежать от них в Чифу. Видя, что мне не удастся возвратиться в японские пределы, я стал путешествовать в надежде, что время возьмет свое, японцы забудут про меня и тогда мне можно будет возвратиться для выполнения моего плана. В этот-то период времени я и прославился как знаменитый путешественник, затаенных мыслей которого никто не подозревал. Правда, я и прежде был известен как путешественник, но только в этот период я дал главную массу моих ученых трудов. Путешествуя, я искал и других способов мести, я с громадным интересом следил за успехами воздухоплавания. Случай натолкнул меня на Чи-Най-Чанга, я спас ему жизнь и узнал историю клада. Тогда в моей голове созрела смелая мысль. Я подумал, что с помощью этого клада могу купить самое лучшее изобретение в области воздухоплавания и применить это изобретение к мести.
Верлов на минуту замолк.
Суравин, Бромберг и Вера слушали его с самым серьезным вниманием, и в глазах их постепенно загорался странный огонь.
– Итак, продолжаю! – снова заговорил Верлов. – Мне нужно было сначала приобрести клад, а затем изобретение, но… денег на поиски клада у меня было слишком мало. Что было делать? Я стал сначала искать изобретателя, решив отдать в задаток за хорошее изобретение остаток своего состояния и после этого искать денег.
Я так и сделал. Но когда пришла пора искать остальных денег, я наткнулся на чисто русскую косность купцов, в силу которой никто не давал мне денег, не веря в изобретение. Правда, я мог перепродать изобретение правительству, но тогда я не был бы полновластным хозяином и мой план неминуемо рухнул бы. Мое имя стало бы известным. Вот в силу каких побуждений я решился на насильственный заем, носивший характер экспроприации.
Теперь я достиг цели. И отныне я – пират! Грозный, неумолимый мститель за опозоренную Россию! Вы, конечно, спросите меня: зачем я прикрываюсь черным флагом? Но ведь это так просто! Если бы я вывесил русский флаг, все державы обрушились бы на Россию и правительству не поверили бы, что я – частное лицо. Под флагом другой державы я подвел бы совершенно незаслуженно ту державу, чьим флагом воспользовался бы. Если бы я не воспользовался никаким флагом, то все равно узнали бы, что я – русский, и опять России никто не поверил бы, что я не ее военный агент. Итак, мне остается стать под черный флаг, который один способен устранить всякие недоразумения в международных отношениях. Я – пират для всех! Я отныне беспощадный враг и мститель Японии! Отвернитесь же от меня, возьмите то, что следует с меня, и пустите меня одного делать мое дело и лично отвечать за все. До сих пор я не делал еще ничего нечестного, и вы можете смело считать, что были чисты, подавая мне руку. Сегодня я поднимусь вместе с вами и доставлю вас куда хотите. Но умоляю вас молчать о том, что произошло. Впрочем, это и в ваших интересах.
Верлов умолк, скрестил на груди руки и гордо посмотрел на окружающих.
И вдруг широкие улыбки разлились по лицам Суравина и Бромберга.
– Охота была вам столько говорить! – весело произнес Бромберг. – Ведь ваш конечный план был давно ясен мне!
– Да и мне тоже! – подхватил Суравин. – Я сердцем угадывал правду.
– Ну и что же? – хладнокровно спросил Верлов.
– Я остаюсь с вами! – твердо произнес Бромберг.
– И я тоже! – сказал Суравин.
– Вы говорите это серьезно? – спросил Верлов, у которого глаза так и заискрились от прилива неожиданного счастья. – Значит… значит, вы готовы стать моими помощниками?
– Да! – в один голос ответили Суравин и Бромберг.
Вера не выдержала.
Она вдруг закрыла глаза руками и громко разрыдалась от наплыва счастья.
Бросив на нее быстрый взгляд, Верлов твердым шагом подошел к Суравину.
– Николай Саввич! – заговорил он взволнованно. – Еще минуту тому назад я не смел обратиться к вам с одной просьбой, решив пожертвовать своим личным счастьем ради главной цели. Но теперь, когда вы остались моим прежним товарищем и новые узы мести еще больше сблизили нас…
– Вы хотите просить руки Веры? Не так ли? – смеясь, перебил Суравин.
Вера вспыхнула, как пион, и словно испуганная птичка выскочила вон из каюты.
– Позвольте!.. Откуда?.. – растерянно залепетал Верлов.
– Э, да будет вам, дорогой мой! – махнул рукой Суравин. – Только одни влюбленные воображают всегда, что никто не замечает их любви! Ну а со стороны всегда видно.
Растроганный Верлов бросился на шею Николаю Саввичу и так сдавил его в своих могучих объятиях, что бедный купец чуть было совсем не задохся.
Вырвавшись из рук Верлова, Суравин выскочил на двор и через несколько минут возвратился назад с сияющей счастьем девушкой.
Бромберг от души поздравил Веру и ее жениха.
Из заветного шкафчика была вынута бутылка шампанского, и золотое вино заискрилось и запенилось в бокалах – в честь помолвленных.
Вечер на лоне природы был очарователен, ветра почти не было, и друзья, счастливые и довольные, долго сидели под открытым небом, любуясь звездами и серпом луны.
А когда, наговорившись досыта, все разошлись по местам, бледное утро уже сменяло тихую звездную ночь.
– Значит, решено?
– Что именно?
– Да наша свадьба. Мы спустимся в каком-нибудь местечке, недалеко от глухого русского села, там перевенчаемся и тогда приступим к осуществлению моего плана.
Так разговаривали Верлов и молодая девушка, бродя три дня спустя по острову.
Казалось, все заботы на время совершенно покинули их, они полной грудью вдыхали свое личное счастье, предаваясь мечтам и строя планы не особенно далекого будущего.
– И какой он чудак, этот Бромберг! – воскликнула Вера.
– А что?
– Право, можно подумать, что это не человек, а машина. Зарылся в свои чертежи и цифры, не спит, не ест, бормочет вечно, что-то рисует, строит…
– И я уверен, что эта гениальная голова снова выдумает что-нибудь необыкновенное! – с уверенностью ответил Верлов. – Он – настоящий бог! Мы все по уму недостойны его мизинца.
– А между тем – ты заметил? – ведь он влюблен! – рассмеялась Вера.
– Заметил! – ответил со смехом Верлов. – Нянь-Си покорила ученое сердце, да и сама девочка, по-видимому, неравнодушна к нему. Уж чересчур что-то ухаживает она за ним!
– Правда.
– Только он не из тех людей, которые из-за любви забывают все на свете. Он прежде сделает дело, а потом займется любовью…
– Вроде тебя?
– Гм… пожалуй! Только в большем размере. Мы с тобой уже давно объяснились, а он и не думает об этом. Я уверен, что он выскажется лишь тогда, когда мой план будет совершенно закончен.
– К большой досаде маленькой Нянь-Си. Ты заметил, как у ней во время нашей помолвки глаза наполнились слезами?
– Заметил. Вообще, китаянка, по-видимому, очень сильно привязалась к нему. И знаешь, с какого времени? С того самого момента, как он купил ей через Чи-Най-Чанга шелковый костюм. С его стороны это был тоже первый вздох любви, хотя и неведомый ему самому.
– А над чем он сейчас работает?
– Над величайшим изобретением. Он изобрел беспроволочный телеграф, который может передавать до шестидесяти тысяч слов в час. Кроме этого, депеши этого телеграфа не могут восприниматься всеми вообще станциями, а лишь своей. Таким образом устраняется существовавшее до сих пор в беспроволочном телеграфе неудобство, в силу которого неприятель мог перехватывать чужие депеши. Третья особенность его изобретения состоит в том, что аппарат совершенно незаметен, не требуется на станциях мачт. Весь аппарат представляет из себя небольшую коробку с металлической палочкой, выходящей из нее, и клавиатурой. Поместившись с этим аппаратом у открытого окна, можно передавать депеши, не рискуя быть замеченным.
– Но ведь это гениальное изобретение! – воскликнула Вера.
– Конечно! И оно сослужит мне огромную службу. Ты или твой папа научитесь депешировать, и мы устроим одну станцию в Японии, а другую на корабле. Таким образом, я буду всегда знать, что делают мои враги.
– Как это славно! Знаешь, можно устроить туда – папу! Ведь мы сначала повенчаемся, и поэтому мне не стыдно будет оставаться при тебе.
– Конечно! – согласился Верлов. – Кроме этого, Бромберг сделал еще одно открытие, которое в своем применении имеет для нас огромное значение.
– А именно?
– Ты ведь знаешь, что вода, кроме того, что состоит из кислорода и водорода, еще насыщена воздухом. Представь себе, что он открыл способ выделять воздух из морской и пресной воды. Благодаря этому изобретению подводным кораблям совершенно незачем подниматься на поверхность воды, чтобы запасаться воздухом. Наш корабль, снабженный его прибором, может плавать под водой хоть год и всплывать, не показываясь, впрочем, на поверхность, придется лишь затем, чтобы выставить из-под воды наблюдательную трубку для того, чтобы посмотреть, что делается на поверхности.
– Он уже делал пробы? – полюбопытствовала молодая девушка, сильно заинтересованная рассказом жениха.
– Нет еще. С телеграфом он кончает, и на днях мы произведем с ним опыты. Ну, со вторым открытием он покончит потом.
Разговаривая, они не заметили, как идет время, и лишь голод заставил их возвратиться домой.
Бромберг, слегка похудевший от усиленной работы, все еще сидел за столом, погруженный в свои чертежи и вычисления.
А маленькая Нянь-Си задумчиво сидела в углу и не отрываясь глядела на занятого инженера.
Прошло еще дней пять.
Все это время Бромберг почти не отрывался от работы и по полдня просиживал в рабочей палатке, которую раскинул на открытом воздухе для того, чтобы быть более уединенным и не так страдать от жары, которая здесь, в тропиках, доходила до сорока градусов по Реомюру.
Но вот, на шестой день, утром, он с торжественной улыбкой подошел к Верлову.
– Пойдемте со мною! – сказал он. – Два аппарата готовы, и вам следует поучиться.
– Как с ними обращаться?
– Да.
– Пойдемте, – сказал Верлов.
Работа оказалась не особенно легкой и требующей большого навыка.
Весь день практиковался Верлов под наблюдением Бромберга и только к вечеру кое-как научился лишь принимать депеши и устанавливать шкалу.
По просьбе Бромберга он унес один аппарат на противоположный конец острова и остался при нем.
В свою очередь Бромберг установил второй аппарат в палатке и, открыв полог, стал телеграфировать.
Через час они сошлись.
Проба была блестящая, и аппараты действовали превосходно, несмотря на лес, разъединяющий их, и на боковой ветер.
– От души поздравляю вас! – сказал Верлов, горячо пожимая руку инженеру, сиявшему от сознания своего торжества.
– Завтра произведу опыт с водой, и тогда сможем смело пускаться в дальнейший путь! – ответил Бромберг. – Только… знаете, я посоветовал бы вам одну маленькую предосторожность.
– А именно? – спросил Верлов.
– Да видите ли, как ни совершенен наш корабль, все же с ним может случиться авария, и тогда все то колоссальное богатство, которое сейчас находится в нем, неминуемо пропадет. А ведь люди могут спастись! Хорошо было бы наши драгоценности спрятать где-нибудь в доступном месте, чтобы после могущей случиться аварии воспользоваться ими.
– Это верно, – согласился Верлов. – А как вы думаете, где бы нам лучше было спрятать наше имущество? Может быть, в Азии?
– Гм… это решительно все равно. Важно, чтобы оно было спрятано на собственной земле. Поэтому посоветовал бы вам купить где-нибудь имение с каменной постройкой и спрятать драгоценности в фундаменте. Каждый из нас будет знать это место, и если кто-нибудь погибнет, то остальные поступят с имуществом погибшего согласно его завещанию.
– Совершенно верно! – снова согласился Верлов. – Вполне одобряю ваш план и поэтому в первую голову выполню его так, как вы это советуете сделать. Мой проект заключается в следующем: через два дня мы снимемся отсюда и полетим снова к восточному побережью Азии. Где-нибудь недалеко от Хабаровска мы спустимся в тайге, я с Верой доберусь до города, там повенчаюсь, куплю дом, спрячу в нем наше богатство, сдам его внаймы без права ремонта и каких-либо переделок, затем Суравин покинет нас и поедет с аппаратом в Японию, а мы начнем приводить в исполнение свой главный план. Я думаю, что придумал хорошо.
– И даже очень, – согласился инженер, отходя от Верлова и снова удаляясь в свою палатку, где он производил опыты.
Остаток дня Верлов, Суравин, Вера и Нянь-Си употребили на сбор плодов, особенно хлебного дерева, из которого выходили прекрасные лепешки.
А рано утром Бромберг принялся за производство опытов разложения воды и выделения из нее воздуха.
Эти опыты, как и опыты с беспроволочным телеграфом новой системы, увенчались полнейшим успехом и вызвали бурю восторгов и аплодисментов по адресу гениальнейшего из изобретателей, перед которым стушевывался даже великий Эдисон.
Решено было с рассветом тронуться в путь и идти под водой, чтобы избавиться немного от жары в тропиках да заодно и испробовать новое изобретение в далеком пути.
Действительно, на следующее утро «Владыка» со всеми своими обитателями гордо поднялся на воздух, пролетел над рифами и опустился в океан.
Погода стояла тихая, и первые дни корабль плыл по поверхности океана, но когда на третий день ветер засвежел, Бромберг спустился на десять сажен под воду, куда не доходило волнение, и корабль продолжал плыть, не испытывая ни малейшей качки.
Вероятно, вверху бушевал порядочный шторм, так как даже на семисаженной глубине корабль испытывал качку.
Воздухоотделяющий аппарат действовал превосходно, и в каюте постоянно освежался воздух, тогда как старый воздух выпускался наружу.
День шел за днем.
Из-за отсутствия Чи-Най-Чанга вахты сделались чаще, а служба стала труднее.
Но тяжелее всего приходилось Бромбергу и Суравину.
Ежедневно Бромберг давал уроки работы беспроволочным телеграфом Суравину и, надо отдать справедливость, последний работал с огромной энергией.
В свободные минуты на урок приходил и Верлов, Вера же и маленькая Нянь-Си под наблюдением мужчин учились управлять подводным кораблем, чтобы облегчить впоследствии работу мужчинам. Семь суток на поверхности океана шумел шторм, но корабль, не замечая его, свободно подошел к южному японскому острову Киу-Сиу и, обогнув его, продолжал свой путь по Японскому морю.
Наконец ветер совсем стих, и поверхность моря стала совершенно гладкой и блестящей.
Теперь Бромберг все чаще и чаще поднимался на глубину одной сажени, чтобы наблюдать за поверхностью моря через наблюдательную трубку.
Однажды днем он подозвал к себе Верлова.
– Посмотрите-ка, что это там за странная эскадра! – проговорил он, уступая ему место. Верлов взглянул в трубку и пожал плечами.
– Странно! – проговорил он наконец. – Флаги всех наций… Соединенная эскадра!.. Гм… на земле что-нибудь да случилось! Может быть, война? Но… кто же с кем воюет?
Соединенная эскадра осталась позади.
Теряясь в догадках, путники снова углубились сажен на пять и продолжали путь.
Спустя трое суток Верлов сообщил, что они идут около залива Джигит, севернее Владивостока.
Тут было пустынно и по берегу на далеком расстоянии не видно было ни одного поселка.
– Сейчас мы поднимемся! – сказал Верлов. – Ни одна душа, кроме гиляков, не увидит нас тут. Да и гиляки вряд ли заметят.
Продвинувшись еще на север до Татарского пролива, Бромберг дождался ночи и поднялся на воздух.
Курс был взят на Хабаровск.
Спустя несколько часов полета «Владыка» был уже над Хабаровском и кружился над сонным городом и над его окрестностями, выбирая глухое место для спуска.
За чертой города воздушно-подводный корабль спустился совсем низко и через полчаса опустился на небольшую горку, вернее скалу, по виду совершенно неприступную. Кругом была тайга, и до города было верст семь.
Но когда стали зондировать местность, оказалось, что кругом скалы – непроходимая топь, покрытая вековыми деревьями и мхом.
Приходилось искать другой план высадки.
И Верлов нашел.
– Теперь ночь, – сказал он. – Если мы подлетим к самой окраине города, нас никто не заметит. Мы выгрузим где-нибудь в лесу наш багаж и высадимся сами, а Бромберг улетит на скалу и прилетит за нами ровно в полночь через двое суток на то самое место, где мы высадимся. Мы же в двое суток устроим все наши дела.
Не теряя минуты, «Владыка» поднялся на воздух и спустился на почтовую дорогу, в четверти версты от города.
С корабля были спущены драгоценности, один аппарат беспроволочного телеграфа, кое-что из белья и других вещей, после чего на землю спустились Верлов, Вера и Суравин, а корабль снова улетел в тайгу.
Оставшись одни, все трое перетащили ящики в лес, и Верлов, оставив у вещей Суравина и Веру, отправился в город.
Рассветало.
Добравшись до почтовой станции, Верлов разбудил хозяина и спросил, где он может купить пару порядочных лошадей и кибитку.
Оказалось, что у почтосодержателя есть и то и другое.
Быстро сторговавшись, Верлов купил за четыреста рублей пару крепких томских лошадей и крытый тарантас за двести семьдесят рублей.
Тут же он купил полную подержанную сбрую, сам запряг лошадей и поехал из города.
В несколько минут все ящики были нагружены, Вера с отцом сели в тарантас, Верлов поместился на козлах, и экипаж помчался в город.
Сначала заехали на постоялый двор, где Верлов сдал лошадей и экипаж на попечение хозяина, затем он сбегал за двумя извозчиками, и все трое, нагрузив на пролетки багаж, отправились в гостиницу.
Верлов снял четыре хороших соседних номера, разместил в них Суравина с дочерью и багаж, а сам, не теряя времени, ушел в город.
Уже совсем рассвело, город ожил, и некоторые лавки уже открылись.
Бродя по улицам, Верлов смотрел на билетики, наклеенные на окнах и воротах, ища продажных домов.
Прошатавшись часа три, он нашел домов пять, из которых три были каменные и довольно нарядные.
От дворников он узнал адреса хозяев и тотчас же направился к первому из них.
Но по дороге он зашел к лучшему ювелиру и спросил его, не купит ли он у него драгоценных камней, привезенных из Южной Африки.
Себя он выдал за купца, торгующего оптом драгоценными камнями.
Ювелир пожелал посмотреть товар.
Вынув из карманов пять коробочек, Верлов показал ему сначала бриллианты, затем сапфиры, рубины, изумруды и смарагды.
Он торговался как настоящий купец, спорил, доказывал, уходил и возвращался назад.
Кончилось тем, что купец купил у него часть камней за семьдесят три тысячи, но так как денег у него с собой не было, то Верлов отправился вместе с ним в банк, где и получил всю сумму сполна.
От этого ювелира он зашел к четырем второстепенным и продал им камней в общей сложности на девяносто тысяч рублей.
Теперь у него был с собой достаточный запас денег, и он направился к хозяину самого лучшего из продававшихся домов.
После упорного торга дом был приобретен за сорок восемь тысяч.
Пока у нотариуса писалась купчая, Верлов направился к хозяину второго дома.
Таким образом он приобрел за сто десять тысяч три дома на свое имя, и окончание формальностей было ему обещано на следующий день.
Покончив с вопросом о домах, Верлов отправился к священнику.
Он показал ему документы невесты и свои, сказал, что ему нужно поскорее сыграть свадьбу, так как он должен уехать по делам, и упросил священника назначить венчание на следующий день.
После долгих уговоров священник, получивший пятьсот рублей, согласился сделать оглашение в тот же день и назначил час венчания.
Устроив все это, Верлов возвратился в гостиницу, сообщил обо всем сделанном Суравину и Вере и посоветовал Николаю Саввичу немедленно сделать визиты.
Они переоделись и вместе поехали к наиболее крупным купцам и представителям администрации, сговорившись рассказывать, что путешествуют вместе и решили устроиться в Хабаровске.
Оказалось, что некоторые купцы, бывавшие часто в Москве, лично знали Суравина как одного из крупных московских купцов, с которым приходилось иметь дела.
Но если Суравина знали в купеческом обществе, то Верлов оказался еще более известным в интеллигентном обществе.
А так как портреты Верлова печатались во многих журналах и газетных приложениях, то, конечно, его личность не возбудила никаких сомнений.
Одним словом, Верлов и Суравин были приняты всеми с большим удовольствием, и никого не удивило известие, что богач-купец отдает свою дочь за известного путешественника и ученого, успевшего стяжать себе мировую известность.
Среди новых знакомых Верлов подобрал шаферов, посаженых отца и мать и дружек.
А когда Верлов сказал всем, что был в Южной Африке, где все свое состояние употребил на покупку драгоценных камней, и что он хочет и впредь заниматься этим крайне выгодным делом, – почтение к нему возросло еще больше.
Он сразу сделался популярным не только среди интеллигенции, но и среди купеческого мира, где на него взглянули как на богатого человека.
В одном из домов Верлову попалась под руку газета.
Желая узнать что-нибудь новое о политике, он стал пробегать печатные столбцы, и вдруг… газета чуть не вывалилась из его рук.
Это был отчет о поисках соединенной эскадрой подводно-воздушного корабля страшных пиратов.
«Так вот оно что! – подумал Верлов, быстро овладев собой. – Однако мы переполошили весь свет! Нас ищут! Великолепно! Но… все же японцам это ничуть не поможет!»
Губы его едва заметно усмехнулись, и, передавая с многозначительным взглядом газету Суравину, он как ни в чем не бывало заметил:
– Все еще шумят с этими подводно-надводными пиратами!
Это была своего рода реплика.
Все общество сразу заговорило о пиратах, об ужасах, которые они наделали с японскими крейсерами, о страхе, который навели на все государства, о соединенной эскадре, о бесплодности поисков и о тех невероятных слухах, которые ходили про таинственный корабль.
Страшно заинтересованные этими рассказами, Верлов и Суравин ахали и удивлялись вместе с другими, делали предположения и постепенно, незаметно выспрашивали все подробности.
Просидев в этом обществе с час, они знали уже все, что им требовалось.
Главное было то, что они узнали, что соединенная эскадра крейсирует между Владивостоком, Мацмаем и Нагасаки и что главные сведения и стоянка находятся во Владивостоке.
Это значительно упрощало дело, так как теперь Суравину совсем незачем было ехать в Японию и он мог смело оставаться во Владивостоке.
В случае же перемены он мог сесть на первый попавшийся пароход и в три дня перебраться в Нагасаки.
Возвратившись к себе в гостиницу, Верлов и Суравин с дочерью целый вечер проговорили о делах, советуясь друг с другом, стараясь не упустить ни малейшей подробности.
Поздно заснули они, поужинав предварительно в общем ресторанном зале, а когда на следующий день они поднялись, было уже часов десять.
Верлов отправился к нотариусу и к полудню закончил все формальности относительно домов, а Вера с отцом в это время бегала по городу, делая необходимые закупки и подготовляя все к свадьбе.
К часу дня все сошлись в гостинице, и Верлов предложил тотчас же переехать в один из вновь купленных домов, в котором была свободная квартира.
Через комиссионеров он приказал доставить туда же кирпичей, известки и песку – якобы для того, чтобы произвести спешный ремонт.
Наскоро драпировщик отделал комнаты, и к пяти часам дня квартира была готова. Едва Суравин с дочерью и Верловым успели кое-как устроиться, как приехали шафера.
Невольный крик восторга вырвался из груди всех приехавших, когда Вера вышла в зал в своем подвенечном наряде.
Она была дивно хороша, и яркий румянец волнения лишь еще больше оттенял ее красоту.
Верлов, одетый в изящный фрак, выглядел красавцем, а его крепкая, свежая и стройная фигура резко выделялась среди окружающих.
Полные счастья, поехали они в церковь, отдельно, каждый в сопровождении своих шаферов.
«Грядет голубица…» – грянул хор.
О, как счастливы были они, так долго ждавшие этого момента!
Не менее их сиял и Суравин, успевший глубоко полюбить зятя и от души радовавшийся этой свадьбе.
Торжественно прошел обряд венчания, и, шумно поздравив молодых, все направились в лучшую гостиницу, где для ужина был откуплен целый зал и сервированы столы.
Между тем Верлов вспомнил, что в эту ночь он обещал явиться в условное место, чтобы снова сесть на корабль.
Следовало предупредить Бромберга о том, чтобы он подождал еще хоть сутки, и Верлов попросил Суравина взять этот труд на себя.
Ужин прошел блестяще и весело, и около одиннадцати часов Суравин и молодые, покинув гостей, уехали в свой дом, откуда Суравин тотчас же отправился пешком за город.
Оставшись наедине со своей молодой женой, Верлов долго молча, с любовью смотрел на нее, словно не веря своему счастью, словно сомневаясь, что все то, что случилось – не сон, а действительность.
Потом он взял ее за руки, привлек к себе, и пустая квартира словно просветлела от первого послебрачного поцелуя.
Прошло два дня, в продолжение которых Верлов все время работал в каменном подвале, а Суравин ходил с Верой по городу, делая кое-какие заготовки для корабля.
Когда все было кончено и сокровища были спрятаны так, что им был не опасен даже пожар, Верлов и Вера собрались в путь.
Горячо простились они с Суравиным, проводившим их на лошадях до условного места, нагрузили вещи и сели сами на «Владыку», уже ожидавшего их, и тронулись в путь.
Долетев до Татарского пролива, они спустились в воду и погрузились в море, решив продолжать путешествие под водой.
Страшно обрадовались Бромберг и маленькая Нянь-Си возвращению новобрачных.
Жизнь на корабле стала сразу веселее и уютнее, а счастье новобрачных, отражаясь на инженере и Нянь-Си, создавало атмосферу всеобщего веселья и счастья.
Однако пребывание вдвоем с Нянь-Си на корабле сильно повлияло на инженера.
Верлов и его молодая жена сразу заметили, что Бромберг стал пристальнее и любовнее посматривать на Нянь-Си и уже не так заботливо скрывал от других свое расположение к китаянке.
Маленькая же дикарка, не привыкшая к лжи, совсем не заботилась скрывать свои чувства.
В первый же день плавания, забившись в угол с Верой, она поведала ей свою тайну.
– Зачем он не возьмет меня в жены? – удивленно спросила она Веру.
– Но ведь вам надо повенчаться! – смеясь, ответила молодая женщина, которую забавляла наивность девочки.
– Ну и пусть, – согласилась Нянь-Си. – Для этого надо громко бить в гонг и устроить угощение. Но это все можно сделать самим.
Вера от души рассмеялась.
– Нет, у нас это не так просто делается! Тебя надо крестить, потом вы пойдете в церковь и после этого будете считаться мужем и женой.
Но Нянь-Си никак не могла понять того, что говорила Вера.
Маленькой китаянке процесс венчания казался проще, и она упрямо утверждала, что жену прямо берут, и – конец.
В свою очередь, и Верлов стал приставать к Бромбергу.
Но, несмотря на то что инженер был, видимо, влюблен, он все же не признавался в этом открыто, предпочитая отделываться шутками.
Между тем главная база соединенной эскадры приближалась с каждой минутой.
Сначала путники оставили влево от себя мыс Крильон, затем пролив Лаперуза, отделяющий северный японский остров Йессо от Сахалина, а через десять часов после этого прошли на параллели острова Око-Сири.
До Мацмая оставалось несколько десятков миль.
И сразу на «Владыке» все изменилось.
Теперь Верлов был уже не муж, а командир военного судна, смотревший на инженера, на Нянь-Си и даже на Веру, как на своих подчиненных, с которых он взыскивал одинаково строго.
Его голос зазвучал сухими, ледяными нотами, лоб нахмурился, фигура выпрямилась.
Все чаще и чаще подходил он к наблюдательной трубке, не упуская ничего, что делалось на поверхности моря.
За Око-Сири он приказал сбавить ход, и теперь корабль подвигался под водой медленно, делая едва восемь узлов в час.
Было часа три дня, когда Верлов в сотый раз подошел к трубке.
– Самый малый ход! – крикнул он вдруг.
И, как бы поясняя свое приказание, он добавил:
– Судно на горизонте! Судя по оснастке, военное, но флаги пока разобрать невозможно.
Вера в это время сидела на руле, а Бромберг – у рычагов машины.
Прошло с полчаса.
– Ага, голубчик! – воскликнул вдруг Верлов, который теперь не отрываясь смотрел в наблюдательную трубку.
– Японец? – спросил инженер.
– Он самый! Подготовить минную пушку! Кстати, прибавьте немного давления в резервуаре сжатого воздуха!
Работа закипела.
– Прибавить ход до пятнадцати узлов! Руль на два градуса влево! – командовал Верлов.
– Еще прибавить! – скомандовал Верлов через пять минут. – Великолепный крейсерок! Надеть маски! Мы и так сделали глупость, что дали некоторым японцам увидеть наши лица в Охотском море!
«Владыка» вздрогнул и пошел почти полным ходом.
В каюте царила торжественная тишина, нарушаемая лишь командами Верлова да глухим шумом машины.
– Стоп! – крикнул вдруг Верлов. – На пять футов ниже!
Машина сразу застопорила, и корабль углубился на пять футов.
Верлов бросился к переднему подводному окну над пушкой и прильнул к нему лицом.
– Малый ход вперед! Руль немного влево!
– Стоп! После выстрела – полный ход назад!
С этими словами он нажал рукоять резервуара.
Корабль дрогнул и попятился назад, а через минуту страшный взрыв потряс водяную глубь.
– Задним ходом на поверхность! Маски на лица! – скомандовал резко Верлов.
Вмиг оба приказания были исполнены.
Лишь только подводный корабль поднялся на поверхность, удалившись немного от места катастрофы, Верлов и Бромберг, с масками на лице, выскочили на верхнюю площадку.
Подскочив к герметически закрытому ящику, Верлов вынул черный комок, и через несколько минут черное знамя пиратов заполоскалось в воздухе на флагштоке.
Сделав это, Верлов гордым, надменным взором окинул море.
Смертельно раненный крейсер медленно погружался в морскую пучину.
Никакие пластыри не могли уже помочь ему, и гордое судно, обреченное на смерть, тихо прощалось с дневным светом, издавая протяжные свистки, с сигналами о помощи на мачте.
Часть экипажа успела разместиться на спущенных шлюпках, другая часть еще металась по шканцам на верхней палубе, торопливо надевая пробковые нагрудники.
– Полный ход! – крикнул Верлов, круто поворачивая руль.
Машина торопливо заработала, и «Владыка» стал быстро удаляться, пользуясь смятением на корабле и в шлюпках.
Между тем крейсер стал погружаться все быстрее и быстрее.
Сначала в воду ушла корма, потом скрылись бортовые орудия, видно было, как люди бросались в воду, затем над водой колыхнулись лишь мачты с боевыми марсами, и… все исчезло под водой.
На месте гордого военного судна кружилась лишь широкая воронка, в которой вертелось несколько человек, не успевших вовремя удалиться от тонувшего судна.
Но хотя судно и погибло, однако японцы не так уж упали духом.
Со шлюпок затрещали выстрелы по черному флагу.
А вдали уже неслись на помощь пострадавшим два судна, национальности которых пока невозможно было отличить.
С сатанинской улыбкой Верлов глядел на эту ужасную картину.
Бромберг, схватив подзорную трубу, силился разглядеть флаги судов, спешивших навстречу.
Ружейные выстрелы мало беспокоили его.
Во-первых, расстояние было чересчур велико, а во-вторых, водная поверхность все же колыхалась, что сильно затрудняло пристрелку.
– Придется уходить! – произнес наконец инженер.
– А что? – быстро спросил Верлов.
– На помощь идут два англичанина.
– В таком случае можно погружаться. Спасать людей нам незачем. Шлюпки и иностранные суда подберут всех.
Проговорив это, Верлов в сопровождении Бромберга спустился в каюту.
Люк был закрыт, и корабль, погрузившись на глубину десяти сажен, сделал поворот под водой и понесся по прежнему направлению – на юг.
Спустя час Верлов поднялся выше к поверхности, чтобы через наблюдательную трубку обследовать море.
И то, что увидели друзья на этот раз, было действительно интересно.
Военные корабли правильной линией стояли на море, образовывая цепь, тянувшуюся на северо-запад и терявшуюся за горизонтом.
Тут шли вперемежку суда всех национальностей, причем все они были разбиты на небольшие отряды.
Около грозных, тяжелых броненосцев, немного поодаль, стояли стройные крейсера, а между ними то и дело шмыгали миноносцы, миноноски, подводные лодки и катера.
Окинув опытным взглядом несколько отрядов, Верлов сразу заметил, что все подводные лодки всех наций сосредоточены около японских отрядов.
Жесткая усмешка скользнула по его губам.
– Чего ты смеешься? – спросила Вера.
– Так… ничего! – ответил ей муж. – Вероятно, догадались, что главным страдальцем будет японский флот! Все подводные лодки около него.
– А разве нам они опасны?
– Более всего, – серьезно произнес Верлов. – Во всяком случае, я не рискую нападать на корабль, около которого есть подводная лодка.
– Но ведь они так несовершенны! Наконец, наш ход значительно сильнее ихнего, да и под водой они не могут держаться долго! – протестовала Вера.
– И все же они нам очень опасны! – повторил Верлов. – Они постоянно находятся наготове и готовы ежеминутно погрузиться в воду. Время от времени они опускаются и обходят свои отряды. Мы не можем рискнуть встретиться под водой с такой лодкой. Хотя она менее совершенна, чем наш корабль, все же нас могут заметить раньше, чем мы разглядим врага, и тогда неприятельская мина взорвет нас на воздух. Наш корабль много крупнее подводных лодок и, значит, заметнее в воде.
– Это правда! – заметил Бромберг. – Нам лучше занять выжидательное положение на приличной дистанции и, если враг зазевается или отпустит от себя далеко свою подводную лодку, напасть на него врасплох.
Но Верлову, видимо, не понравился этот план.
– Нет, это чересчур скучно! – проговорил он капризно. – Я лучше пойду сейчас по военным японским портам. В соединенной эскадре нет и четверти всех японских морских сил! Главная масса их кораблей находится сейчас в портах, и там-то и следует хорошенько попотрошить их.
– И это хорошо! – согласился Бромберг.
– А когда море взволнуется, броненосцы волей-неволей должны будут убрать к себе на борта подводные лодки, и тогда мы нагрянем на них врасплох, – досказал свою мысль Верлов.
Бромберг снова одобрительно кивнул головой.
После короткого совета решено было пойти сначала в Симоносеки, оттуда в Нагасаки, затем в Киото и после этого в Мацмай.
Бромберг, однако, все-таки настаивал на том, чтобы подождать милях в сорока от линии соединенных кораблей хотя бы сутки, надеясь, что за это время весть о последнем потоплении крейсера дойдет до Владивостока и Суравин сообщит по беспроволочному телеграфу все новости.
Но Верлов не согласился с этим мнением.
По его мнению, новости можно было узнать от Суравина где угодно и когда угодно, поэтому промедление было совершенно ненужным.
Его мнение одержало верх, и «Владыка», зарывшись снова в глубину, пошел средним ходом, взяв курс на Симоносеки.
Грозная береговая крепость Симоносеки причудливо и живописно раскинулась по береговым холмам южной оконечности острова Ниппон.
Узкий пролив отделял в этом месте остров Ниппон от острова Киу-Сиу.
Самый город Симоносеки был расположен на берегу пролива и блистал чистотой и чисто японским порядком.
Город по величине мог назваться средним, но так как в Симоносеках на берегу были доки, то масса кораблей военных и торговых заполняли рейд.
За самым городом берега круто поднимались, и на них-то и были скрыты грозные батареи Симоносекской крепости.
С наиболее возвышенных мест холодно поблескивали молчаливые орудия, которыми можно было обстреливать не только море, но и весь пролив и даже берег противоположного острова Киу-Сиу.
Зелень берегов ярко сияла на солнце, и вся местность выглядела празднично и нарядно.
Но хотя природа кругом и ликовала, в самом городе царило уныние.
Весть о гибели третьего крейсера как громом поразила японцев.
Теперь уже никто не сомневался в том, что страшный, невидимый враг обрушился единственно на Японию, и на Страну восходящего солнца словно налетело мрачное облако.
Замерли в чайных домах веселые песни гейш, прекратилась музыка, даже закрылся городской театр.
Газеты пестрели описаниями ужасов и воплями страха за будущее.
А стоустая молва, перевирая и добавляя действительность, создавала такие рассказы, слухи и легенды, от которых у самых храбрых волосы становились дыбом.
По городу ходили толки, что страшный пират решил до тех пор мстить Японии, пока не уничтожит всю страну.
Говорили о каких-то невероятных торпедах, которые способны уничтожить одним ударом целый город, говорили, что подводно-воздушный корабль снабжен орудиями небывалого калибра, снаряды которого свободно пробивают самые толстые земляные валы.
Ошалевшее от страха население верило всем слухам и с каждым днем все больше и больше раздувало свой страх, прибавляя к старым выдумкам и уткам новые небылицы.
Под влиянием этих страхов и небылиц началось массовое переселение японцев со своих родных островов в Корею, Южную Маньчжурию, Китай и, наконец, в русские восточно-азиатские владения.
Это была настоящая паника, сразу охватившая Японию, которая решительно не знала, как защищаться от страшного, невидимого врага.
Что же делалось в это время на «Владыке»?
Не доходя миль тридцати до Симоносеки, Верлов застопорил машину.
Поднявшись на глубину пяти футов, он обозрел море через наблюдательную трубку и, убедившись в том, что море свободно от судов на довольно большой площади, выплыл на поверхность.
Аппарат беспроволочного телеграфа был вынесен на верхнюю площадку, и Бромберг, подготовив аппарат к приему депеш, стал ждать.
Часа три прошло в тщетном ожидании.
Но вот аппарат застучал.
Прислушиваясь к стуку и даже не смотря на ленту, Бромберг узнал условный сигнал Суравина.
– Телеграфируют! – крикнул он Верлову.
– Интересно! – ответил тот, подходя к аппарату.
– Я сейчас дам ему ответ, что мы его слушаем, – сказал Бромберг.
И его пальцы побежали по клавиатуре так легко, словно он был виртуоз.
Вера и Нянь-Си, воспользовавшись тем, что судно не в ходу, тоже подошли к мужчинам.
– Это папа? – спросила Вера.
– Да, он, – ответил инженер, перестав работать пальцами. – Я ему уже ответил, что мы слушаем. Ага, вот он снова стучит! Посмотрим, что он сообщит нам интересного! Однако слушайте: я начну читать по слуху от его имени. Воображайте, что я повторяю лишь то, что говорит он.
И Бромберг, прислушиваясь к быстрому стуку аппарата, стал читать вслух:
«Поздравляю! Последнее ваше дело произвело колоссальный фурор. Все буквально потеряли головы. Завтра собирается экстренный совет адмиралов соединенных морских отрядов. Поговаривают о необходимости минировать все входы в гавани Японии. Также говорят том, что соединенная эскадра уйдет из открытого моря и разобьется по портам, а небольшой отряд с одной подводной лодкой останется во Владивостоке, чтобы защищать вход в бухту Золотого Рога. Береговые крепости Японии, а также и Владивосток объявлены на военном положении, и все батареи приведены в полное боевое положение. Будьте осторожны. Желаю счастья. Пока действую прекрасно, и никто не подозревает даже существования у меня аппарата. Не хочет ли кто-нибудь передать что-нибудь мне?»
– Так, так! – кивал головой время от времени Верлов, слушая чтение Бромберга.
Когда же инженер передал последние слова Суравина, Верлов быстро произнес:
– Я хочу говорить.
Бромберг протелеграфировал.
И вскоре пришел ответ:
– Слушаю.
– Я буду диктовать, а вы телеграфируйте! – сказал Верлов.
– Говорите, – кивнул головой инженер.
«Все здоровы. Спасибо за поздравление. Идем в Симоносеки, потом в Нагасаки, Киото и затем на Мацмай. Телеграфируйте, то есть пробуйте, почаще. Постарайтесь во что бы то ни стало узнать, по каким судам размещены спасенные нами в Охотском море японцы. Если соединенная эскадра уйдет в Японию, немедленно переезжайте в Йокогаму. Там европейцев много, и вы не возбудите подозрений. Аппарат при провозе весь разберите и разложите по карманам, чтобы его не заметили в японской таможне. Приезд в Японию обставьте коммерческим делом. Это будет лучше. При следующем телеграфировании ставьте шкалу на двадцать третье деление. До свидания».
– Я кончил, – произнес Верлов, отходя от аппарата.
Бромберг закрыл ящик, унес его в каюту и возвратился назад.
И все трое, за исключением Нянь-Си, весело стали делиться впечатлениями и вырабатывать план будущих действий.
Было раннее утро.
Всю ночь «Владыка» держался на поверхности моря, на прежнем месте, милях в сорока от Симоносеки.
Но едва лишь забрезжил рассвет, как Верлов, стоявший в это время на вахте, поднял всех своих спутников.
Машине был дан полный ход, и «Владыка» стрелой полетел по гладкой поверхности моря.
Но едва лишь на горизонте показался дымок парохода, Верлов спустился вместе с остальными в каюту, и корабль, опустившись на глубину пяти футов, пошел под водой, выставив над поверхностью моря лишь наблюдательную трубку.
Ход был убавлен.
Спустя полтора часа Верлов увидел в наблюдательную трубку зеленые берега Ниппона и Киу-Сиу.
А спустя еще полчаса «Владыка» уже подошел к проливу.
Однако войти в пролив было не так уж легко, как это думал Верлов.
Двигаться под водой приходилось с величайшей осторожностью по двум главным причинам.
Во-первых, ход в пролив в некоторых местах был минирован, и поэтому надо было смотреть не отрываясь в переднее окно, чтобы в случае надобности вовремя предупредить опасность, а во-вторых, по довольно-таки узкой неминированной части залива постоянно туда и сюда сновали торговые и пассажирские суда, заграждавшие путь.
Столкнуться с одним из них значило выдать себя и погубить все предприятие.
Трудность проникнуть внутрь пролива увеличивалась еще тем, что в некоторых местах пролив был не особенно глубок и в случае встречи с коммерческим пароходом «Владыка» не мог бы пройти под последним, не задев либо дна, либо парохода.
Приходилось идти самым тихим ходом, держа верхний конец наблюдательной трубки над водою.
А это было далеко не безопасно, так как трубку могли заметить с парохода или со шлюпки.
Принимая всевозможные предосторожности, «Владыка» вошел в пролив, выбрав минуту, когда движение по проливу стало слабее.
Опасное место было уже пройдено, когда навстречу им вышло какое-то коммерческое судно, и «Владыка» едва успел увернуться от него, круто положив руль на правый борт и нырнув глубже в воду.
Пройдя еще с милю по проливу, «Владыка» неподвижно замер под водой, выставив на поверхность лишь наблюдательную трубку.
Подойдя к ней, Верлов стал внимательно изучать поверхность воды, медленно поворачивая трубку во все стороны.
Сейчас же за городом пролив сильно расширялся и против города Накацу доходил до нескольких морских миль в ширину.
В этом-то самом месте и была военная гавань.
Там и сям, немного прижавшись к сторонке, чтобы не стеснять движения коммерческих судов, стояли военные суда, охраняемые со всех сторон береговыми батареями, вооруженными дальнобойными орудиями.
Как судовая стоянка, это было лучшим местом во всей Японии, и тут суда могли считаться в полнейшей безопасности.
Огромный, солидный броненосец «Шивашира», вооруженный самой новейшей артиллерией, гордо выделялся среди остальных военных кораблей.
Четыре толстых трубы его лениво курились, а огромные, длинные орудия грозно выглядывали из носовых и кормовых броневых башен.
На неуклюжих марсах сверкали скорострельные пушки, а бортовые орудия, словно из засады, осторожно выглядывали из-за стальной брони.
Вокруг броненосца, словно свита перед властелином, расположилось несколько крейсеров, миноносцев и миноносок, между ними то и дело шныряли паровые катера и шлюпки.
Долго, долго смотрел не отрываясь Верлов на грозное судно.
И когда он отнял наконец глаза от трубки, губы его жестко усмехнулись, а глаза сверкнули холодно, как сталь.
– Да, эта потеря будет для них чувствительна! – прошептал он. – Это удовольствие обойдется Японии миллионов в пятнадцать!
Он подошел к Бромбергу и спросил:
– Как глубок пролив в этом месте? Если вы еще не делали промера, то сделайте.
– Промер уже сделан, – ответил инженер. – В этом районе средняя глубина пролива равна пятнадцати саженям, а мы стоим на месте, где глубина равна двадцати саженям.
– В таком случае спуститесь на самое дно. Надо как следует подготовиться и осмотреть, все ли у нас в порядке. К минной пушке надо будет поднести запасную мину.
Бромберг нажал рычаг; «Владыка» медленно опустился на самое дно.
Вместе с Бромбергом Верлов осмотрел машину и пушку, зарядил ее миной и поднес запасную мину.
После этого они подошли к карте.
– Взрыв броненосца произведет, конечно, огромный переполох, – заговорил Верлов. – Мы могли бы свободно уйти тотчас же после взрыва, но мне хочется слегка задержаться.
– Это еще зачем? – удивился Бромберг.
– У нас мало мелиниту. В этом порту нет ни одной подводной лодки; следовательно, под водой, на глубине десяти – двенадцати сажен, мы будем в полной безопасности. Лишь только броненосец затонет, мы проберемся в водолазных костюмах в крюйт-камеры и запасемся там мелинитом, благо он укупоривается герметически в жестянки и не может подмокнуть.
– Но ведь вы пустите мину, вероятно, под крюйт-камеры.
– Зачем? Я потоплю броненосец сначала без взрыва, а затем, когда окончу в нем работу, я пущу вторую мину и взорву броненосец под водой.
– Ну что же, я хвалю этот план. Только… как мы выберемся впоследствии в открытое море из пролива? – спросил Бромберг.
– А что?
– Да то, что японцы слишком быстро овладеют собой. Правда, в первую минуту произойдет страшный переполох, но потом они поймут, что мы находимся в проливе. Они закидают все выходы из пролива минами, и тогда нам придется круто.
– Но мы можем взорвать их мины и очистить себе таким образом путь, – сказал Верлов.
– Так-то оно так, да не совсем! – покачал головой Бромберг. – Во-первых, мину легко прозевать, а во-вторых, береговая артиллерия будет зорко следить за выходами из пролива и тотчас направит массовый огонь туда, где заметит взрыв мины. Имейте в виду, что, хотя мы и будем находиться под водой, тяжелые снаряды все-таки будут опасны нам, так как мы не бронированы и материал нашего корабля чересчур мягок. Он не выдержит снаряда даже на глубине пяти-шести сажен. А углубляться больше нам не позволит в некоторых местах дно. Японцы все это сообразят. Я скажу даже больше. Они могут попросту непрерывно обстреливать наиболее мелкие места выходов из пролива, а в это время стянут от соединенной эскадры все подводные лодки, и тогда на нас пойдет форменная травля, из которой вряд ли мы выйдем победителями.
– Гм… доводы ваши серьезны! – задумчиво проговорил Верлов. – Но ведь иначе мы не можем никак сделать новый запас мелинита. А ведь неначиненными минами мы не сделаем ничего. Да мин у нас небольшой запас.
– Осталось двадцать штук.
– А из них сколько начиненных?
– Шесть.
– Вот видите! – проговорил Верлов. – Как хотите, нам не избежать пополнения запаса. Э, да будь что будет! Бог даст, как-нибудь да вынесем ноги!
– Как хотите! – ответил инженер, пожимая плечами. – Я за себя не боюсь. Назвался груздем, так полезай в кузов! Во всяком случае, вам не мешало бы посоветоваться с Верой Николаевной.
– Какие глупости! – воскликнула Вера, все время молча присутствовавшая при разговоре мужчин. – Я жена и охотно иду туда, куда меня ведет муж! Ведь если нам суждено погибнуть, то мы погибнем вместе. А вместе с любимым человеком и смерть не страшна!
– Вот это так женщина! – восторженно воскликнул инженер.
Верлов с любовью взглянул на свою жену, и его глаза засияли гордостью за любимую женщину.
– Я ожидал от тебя именно такого ответа, Вера, – сказал он. – Итак, решено: сейчас мы нападаем. Двумя минами я пущу ко дну броненосец, даже не взрывая крюйт-камер. Лишь только я пущу вторую мину, надо будет моментально отвести корабль слегка назад. Затем вы опуститесь на дно и зажжете электричество. Мы уйдем, а ты с Нянь-Си останешься на корабле и подождешь нас.
– Хорошо, – ответила Вера так спокойно и просто, словно разговор шел о театре или каком-нибудь зрелище.
– Ну и мы пойдемте переодеться. На всякий случай захватите с собой инструменты для взлома, – сказал Верлов, обращаясь к инженеру.
Оба мужчины удалились в машинное отделение и стали надевать на себя водолазные костюмы.
Это были совершенно особые приборы, не требовавшие нагнетания воздуха сверху, так как резервуары со сжатым воздухом помещались на спинах и количества воздуха в них смело хватало на целый час.
Воздух вдыхался носом из-под колпака, куда воздух шел из резервуара, и выдыхался ртом, через особую трубку, прямо наружу.
Тяжесть костюма была рассчитана так, что человек мог свободно идти по дну, а для поднимания служил выдыхаемый воздух.
Стоило только к выходному отверстию трубки, через которую выдыхался воздух, привинтить особый мешок, и тогда выдыхаемый воздух попадал в мешок, надувал его постепенно, и через несколько минут мешок, прикрепленный, кроме того, ремнями к плечам, начинал поднимать человека на поверхность.
Нарядившись в эти костюмы, но не закупоривая еще лиц, Верлов и Бромберг вышли в каюту и стали каждый на свои места.
– Подняться для наблюдения! – скомандовал Верлов.
«Владыка» медленно поднялся, а Верлов припал к стеклу наблюдательной трубки.
Определив направление, он скомандовал:
– Ход пятнадцать узлов!
Винты заработали, и Верлов, усадив к наблюдательной трубке Бромберга, сам подскочил к минной пушке, крикнув:
– За сто сажен до броненосца погрузитесь на пятнадцать футов и дайте самый малый ход!
Атака начиналась.
Сначала корабль быстро шел вперед, миновал благополучно стоявший немного в стороне крейсер, затем машина вдруг застопорила, и корабль, углубившись до пятнадцати футов, пошел едва заметным ходом по прежнему направлению.
Верлов все время смотрел в переднее окно.
Но вот, наконец, перед ним в воде выросла черная темная масса подводной части броненосца, стоявшего беспечно, без опущенной контрминной сетки и совершенно не ожидавшего нападения.
– Стоп! Малый ход назад! Стоп! – скомандовал он.
Несколько минут он присматривался к темной массе, желая определить, против какого места броненосца находится «Владыка».
Но вот он рассмотрел, и снова в каюте раздались его отрывистые команды:
– Руль направо! Малый ход вперед! Стоп! Право на борт! Малый ход вперед! Стоп! Лево на борт! Прямо! Довольно!
Быстрым движением руки он повернул рукоять минной пушки, и страшный снаряд устремился в кормовую подводную часть броненосца.
– Ход назад! – крикнул в ту же секунду Верлов.
Страшный взрыв всколыхнул воду и глухим ударом отозвался в каюте подводного корабля.
– Задний ход! Руль вправо! Довольно! Малый ход вперед! Прямо! Стоп! – скомандовал снова Верлов и снова подскочил к окну.
Через несколько секунд он разглядел тот же борт сильно накренившегося броненосца и зиявшую слева огромную подводную пробоину, из которой клубами вырывался воздух, вместо него в раненый броненосец потоком лилась вода.
Снова рука Верлова опустилась на рукоять и через несколько секунд новый взрыв потряс морскую глубь.
– Полный ход назад! – крикнул Верлов.
«Владыка» вздрогнул и быстро попятился назад, работая всеми винтами.
Это было сделано как раз вовремя.
В переднее окно видно было, как темная масса накренилась совсем низко, потом на мгновение замерла и быстро пошла вниз, чуть не задев мачтами корпуса «Владыки».
Отойдя от места катастрофы сажен на пятьдесят, «Владыка» опустился на дно.
Завинтив герметически личные стекла, Верлов с Суравиным накачали воздуха в маленькую раздвижную каморку, вошли в нее и, закрыв за собой боковую дверь, открыли дверь, ведущую в воду.
Вода тотчас же заполнила каморку, не проникнув внутрь судна, и оба друга ступили на дно пролива.
Обойдя кругом свой корабль, они направились в ту сторону, где, по их мнению, должен был лежать на дне только что потопленный броненосец.
Действительно, спустя десять минут они очутились перед громадой потопленного великана, грузно лежавшего на боку с двумя огромными пробоинами в кормовой части.
Судно лежало так удобно, что взобраться на него не представляло никакого труда.
Цепляясь за выступы пробоины, Верлов и Бромберг добрались до шканцев.
Сила взрыва была, вероятно, настолько велика, что несколько орудий вместе со станками сорвались с мест и валялись тут же, а кормовая броневая башня, сорванная с места, совершенно скатилась с палубы, сорвав часть бортов.
Пройдя с трудом по шканцам, Верлов с Бромбергом стали спускаться в крюйт-камеры.
Тут все было цело, и лишь дверь в крюйт-камеру была запечатана и заперта на замок. Бромберг вынул из пакета инструменты и принялся за работу.
Но лишь только замок спал с двери, как воздух, находившийся в крюйт-камере, с такой силой вырвался наружу, что Верлов и Бромберг чуть не свалились с ног и удержались на местах только благодаря тому, что вовремя успели схватиться за ручки трапа.
Подождав, пока вода заполнила крюйт-камеру, Верлов с Бромбергом спустились вниз и стали рассматривать внутренность крюйт-камеры.
Всюду виднелись бочки с порохом, снаряды, жестяные коробки и цинковые ящики с японскими надписями.
Осмотрев внимательно цинковые коробки, Бромберг отобрал из них штук шесть, весом каждая около полупуда.
Поставив их у выхода, они направились по коридору дальше и, пройдя несколько отделений, очутились в камере, в которой хранились минные принадлежности и снаряды.
Тут их внимание привлекли самые мины, которые лежали здесь в изобилии.
По очереди осмотрев их все, Бромберг поманил к себе рукой Верлова, и, когда тот подошел к нему, он жестами объяснил, что эти снаряды подходят к калибру их минной пушки и хорошо было бы пополнить ими запас.
Верлов одобрительно кивнул головой, и они по очереди вынесли к выходу шесть мин.
Затем они начали перетаскивать все отобранное на шканцы и укладывать весь груз так, чтобы он не скатился в море.
Кроме мелинита и мин, они нашли в крюйт-камере два ящика с пироксилином и присоединили к своей добыче.
Покончив с переноской, Верлов поманил к себе Бромберга и направился вниз, в кают-компанию, залитую уже водой.
Проходя по шкафуту, они наткнулись на трех мертвых матросов, очевидно, не успевших выскочить из закрытого помещения и захлебнувшихся в воде.
В кают-компании они нашли тоже трех мертвых офицеров, а в коридоре, где помещались каюты офицеров, нашли еще нескольких мертвецов.
Наконец они добрались до каюты капитана.
Она тоже вся была залита водой, все вещи в ней были перевернуты и кругом царил полнейший хаос.
Но Верлов и в этой каюте чувствовал себя как дома.
Он прямо подошел к стенному шкафу, быстро взломал замок и вынул из него небольшой металлический ящик, запечатанный черной печатью с какой-то надписью.
Ящик был не особенно легок, и Верлов, неся его, чередовался с Бромбергом.
Возвратившись на то место, где была свалена добыча, приятели отыскали веревку, связали все в три тюка и на веревках спустили их на дно пролива, после чего спустились следом за тюками сами.
В воде твердые тела вообще легче, поэтому не было ничего удивительного, что Бромберг и Верлов взвалили каждый себе на плечи по трехпудовому тюку, а третий тюк потащили вдвоем на руках.
Без особых усилий дотащили они груз до своего корабля и, расправив складную боковую камеру, вошли в нее, перенеся туда и тюки.
Наружная дверь была наглухо закрыта, а внизу открыто небольшое отверстие.
Верлов нажал кнопку, дав этим сигнал внутрь корабля.
По этому сигналу Вера стала накачивать воздух в эту боковую камеру.
Воздух, поднимаясь вверх камеры и оставаясь вверху, мало-помалу вытеснил из камеры через нижнее отверстие воду, и, когда Верлов закупорил, наконец, это отверстие, Бромберг открыл дверь корабля.
Тогда приятели вошли в каюту, наглухо заперли за собой дверь и посредством особого механизма выпустили воздух из складной камеры, после чего она сложилась сама собой и крепко прилегла к боковой стене «Владыки».
Быстро сбросив с себя водолазные костюмы, мужчины подошли к машине.
– Теперь можно не жалеть мин, – смеясь, заметил Верлов, заряжая минную пушку. – Я хочу пустить в крюйт-камеры еще одну мину, чтобы окончательно доконать броненосец так, чтобы его не было расчета даже поднимать.
– Это недурная мысль! – согласился Бромберг. – Сейчас я пущу в ход машину, и мы подойдем к судну на самый короткий минный выстрел! Становитесь-ка к переднему окну и следите, чтобы нам не наскочить.
Нажав по очереди три рычага, он поднял корабль на прежнюю глубину пятнадцати футов и приблизился к потопленному броненосцу.
Остановившись против того места корабля, на этот раз на гораздо большей дистанции, Верлов пустил третью мину и полным ходом отошел назад.
Вероятно, пущенная мина угодила как раз в крюйт-камеру и от удара воспламенился герметически закупоренный пироксилин и мелинит, потому что взрыв был настолько силен, что «Владыку» чуть не перевернуло вверх дном.
– Лево на борт! Полный ход! – загремел голос Верлова, не отходившего от переднего окна.
В несколько минут «Владыка», сделав крутой поворот, удалился от погибшего броненосца мили на две и, поднявшись выше, выставил на поверхность конец наблюдательной трубки.
В одну минуту Верлов оглянул всю поверхность пролива и приказал погрузиться на наибольшую глубину.
– Ну что? Ну что? – закидали его вопросами Бромберг и Вера.
– Порядочный переполох! – улыбаясь ответил Верлов. – Миноносцы и миноноски снуют во все стороны, словно очумелые, остальные суда поднимают якоря, береговые батареи грохочут по тому месту, где утонул броненосец, и счастлив наш Бог, что мы вовремя унесли оттуда ноги! Плохо только то, что подниматься для наблюдения больше невозможно! Нас обязательно заметят по трубке. Ну да наплевать! Будем пробираться на глазок, ощупью!
– Куда? – спросил Бромберг.
– Надо спешить к проливу Бунго. Там шире, и, бог даст, нам удастся пробраться в открытое море между островами Киу-Сиу и Сикоку. Держитесь дна и тихим ходом идите на юго-восток. Я буду стоять на вахте у переднего окна, на случай если по пути что-нибудь и встретится.
– Унеси бог! – тревожно прошептала Вера.
– Пронесет! – убежденно успокоил ее Бромберг.
Тихим ходом корабль двинулся на юго-восток, держась все время наибольшей глубины, благодаря чему изредка чиркал килем по песчаному дну.
Время тянулось мучительно долго, и все волновались, сознавая, что японцы могут успеть так закидать минами на якорях выходы из пролива, что выбраться из него будет почти невозможно.
Часа два продолжалось такое медленное движение, как вдруг Верлов крикнул со своего наблюдательного поста:
– Стоп! Судно пересекает нам дорогу!.. Ага, поворачивает на юг! Интересно бы знать, что это за судно и куда оно направляется. Вот было бы хорошо, если бы оно удирало в открытое море и было бы японским военным кораблем! Тогда бы я убил сразу двух зайцев: вышел бы под самой его кормой в море и утопил бы его там же!
– Попробуй пройти за ним! – посоветовала Вера.
– Я так и сделаю! – ответил Верлов. – Дайте малый ход!
Но через минуту он приказал прибавить ходу еще, затем еще и еще, пока скорость «Владыки» не дошла до восемнадцати узлов.
По его приказанию «Владыка» поднялся над дном пролива и шел на глубине десяти футов от уровня воды.
– Удирает!.. Идет полным ходом, работая четырьмя винтами! – говорил Верлов отрывисто. – Вероятнее всего, это военное судно! Эх, пустить бы в него сейчас нашу цацку!
– Ну уж нет! – воспротивилась Вера. – Это было бы настоящим безумием с твоей стороны!
Впереди идущий корабль шел полным ходом, и в каюте «Владыки» был отчетливо слышен шум его винтов.
«Куда мы идем?» – думалось каждому, и каждый делал свои предположения.
Прошло еще с полчаса, и Верлов, не отстававший от переднего корабля, приказал дать полуоборот и взять курс совсем на юг.
– Черт возьми, теперь не может быть никакого сомненья в том, что мы благополучно выбираемся в открытое море! – воскликнул Бромберг. – Разве вы не замечаете этого по волнению воды?
– Правда! – ответил Верлов. – Пройдет еще каких-нибудь два часа или даже час, и мы благополучно минуем опасность. Ага! Замедлил ход! Взять малый ход! Готов держать пари, что мы проходим сейчас самое узкое место пролива Бунго, между двумя длинными, узкими полуостровами, или, вернее, косами! Сейчас пройдем город Сайоки и… войдем в открытое море. Ну конечно! Меняет курс! Берет на юго-восток! Дайте руля вправо! Так!.. Довольно!
Он говорил громко и отрывисто, не отрывая лица от стекла переднего окна.
– Прибавляет ходу! Поддайте и вы!.. Ну, голубчик, не уйти и тебе из моих рук! Сердцем чувствую, что ты из военной семьи, а следовательно, обречен на гибель, подобно твоему товарищу.
Он обернулся к Бромбергу и добавил:
– Он дал полный ход. Я думаю, теперь можно обогнать его. Мы ведь выходим в открытое море.
– Нет еще. Здесь могут быть мели, – ответил инженер.
Оба замолкли.
Прошло еще около часу, и качка сделалась очень ощутительной.
Теперь уже не могло быть никакого сомнения в том, что они вышли из пролива и вошли в открытый океан.
– Спуститесь на тридцатипятифутовую глубину и прибавьте ходу до полного! – скомандовал Верлов.
– Есть! – ответил Бромберг.
И «Владыка», спустившись вниз, стрелой понесся по глубине океана.
Маленькая Нянь-Си ровно ничего не понимала, что делается вокруг нее, и только хлопала глазами или машинально исполняла приказания, помогая Бромбергу.
Корабль стрелой летел под водой.
– Стоп! Поднимайся для наблюдений! – снова раздалась команда Верлова, и он подскочил к наблюдательной трубке.
Лишь только корабль поднялся настолько, что наблюдательная трубка высунулась из-под воды, Верлов осмотрел водную поверхность.
– Так и есть! – воскликнул он. – Крейсер «Мичи-Яма», судно первого ранга! А, ну-ка, голубчик, не хочешь ли и ты хлебнуть солененькой водички?! Идет вдоль берега, в расстоянии трех миль от него, направляясь к югу! Лево на борт! Полный ход! Вера! Иди сюда и наблюдай! Держи наперерез, слегка вперед, чтобы можно было вовремя сделать поворот…
Уступив место жене, Верлов стал заряжать минную пушку и накачивать в резервуар воздух.
Прошло минут двадцать, в продолжение которых «Владыка» пролетел по крайней мере около восьми морских миль.
– Подходит! – дрожащим голосом крикнула Вера.
– Пусти на свое место Бромберга, а сама на машину! – приказал Верлов.
И, обернувшись к инженеру, он быстро проговорил:
– Сажен за двадцать застопорьте машину и углубитесь еще футов на пять!
– Знаю! – ответил инженер. – Я скомандую. Будьте готовы, ваш снаряд попадет как раз под машину.
Прошло минуть пять.
– Стоп! – крикнул вдруг инженер.
Верлов кинулся к окну, затем быстро отскочил к пушке и нажал рукоять резервуара.
И снова глухой звук взрыва раздался под водой.
– Полный ход назад! – скомандовал Верлов, и, когда «Владыка», по его мнению, отошел на приличную дистанцию, он приказал подняться на поверхность моря.
Возбужденные и взволнованные, все, не исключая и Нянь-Си, высыпали на верхнюю площадку.
Свежий воздух и дневной свет, которого они так долго не видали, опьянили их и заставили усиленно забиться их сердца.
Недалеко от них виднелся японский крейсер, медленно погружавшийся в воду.
– Аминь! – проговорил Верлов. – Здесь спасать тоже не стоит! Свои берега близки, и к погибающим уже спешат с берега паровые катера и два миноносца. Можно уходить в океан. Пора нам и отдохнуть немного, да и есть хочется.
С этими словами он выкинул на флагштоке черный флаг и, сделав поворот, помчался в открытый океан, гордый тем, что совершил в один день два дела.
А крейсер все погружался и погружался, быстро и беспощадно стремясь в водную могилу, из которой ему уже не могло быть возврата.
Два легких миноносца под всеми парами неслись к нему на помощь, далеко опередив маленькие паровые катера.
Но что могли они сделать, кроме того, как подобрать плававший в воде экипаж.
Вдруг крейсер как-то судорожно колыхнулся, накренился на бок и быстро исчез под водой, послав вершинами своих мачт прощальный привет белому свету.
А «Владыка» продолжал уноситься от берегов все дальше и дальше.
Сначала исчезли из виду миноносцы, потом берега, и «Владыка» вышел на океанский простор.
И тут только все вспомнили, что со вчерашнего вечера ни у кого во рту не было ни крупинки.
– Я есть хочу! – первой вспомнила Нянь-Си.
Все поддержали ее, и Вера ушла, чтобы озаботиться об обеде.
Последние события переполошили весь мир.
Неведомый подводно-воздушный пират казался теперь не просто пиратом, которого сравнительно легко поймать, а громадной величиной, с которой следует считаться всему миру.
Весть о его действиях в Симоносекском проливе с быстротой молнии облетела весь мир, снова все газеты забили в набат, предлагая каждая свое средство для уничтожения мирового страшилища, наводившего одинаковую панику на все государства.
Но если газетные средства и отдавали дилетантством, зато в серьезных морских сферах смотрели на дело совсем иначе.
Тут великолепно понимали, что дело обстоит гораздо серьезнее, нежели об этом думают в обществе, и что поимка пирата вещь слишком сложная, трудная, почти даже невозможная.
Потопить броненосец, окруженный целым отрядом судов, потопить, наконец, в открытом море один из самых быстроходных крейсеров, в то время как он шел полным ходом, для других было делом совершенно немыслимым.
А между тем страшный пират проделывал все это с такой легкостью, с таким изумительным проворством, что приводил в трепет весь мир.
Каждый командир судна дрожал за свое судно и за настоящий день, не зная, чем предотвратить нападение.
Но главный ужас для всех состоял в том, что никто не знал намерений пирата, и каждое государство дрожало за свой флот.
Было ясно, что пока пират мстит только Японии, и это объясняли тем, что японские крейсера первыми устремились преследовать его и первые открыли по нем артиллерийский огонь.
Но… пират оставался в глазах всех пиратом.
Покончив с мщением, он, по всеобщему мнению, должен будет приняться за форменный грабеж и стать одинаково опасным для кораблей всех наций.
Он начнет топить все корабли одни за другими и жестоко преследовать военные флоты, являющиеся естественными защитниками коммерческих судов.
Японское правительство особенно настойчиво поддерживало эту мысль как средство призвания к себе на помощь все государства.
Одним словом, переполох был ужасный, всюду царило смятение, и никто не знал, что предпринять и как освободиться от врага.
Но, конечно, наибольшее смятение было в Японии, которая пока что страдала одна и, главное, не знала, когда кончатся ее беды.
Три затопленных судна стоили по меньшей мере двадцать восемь миллионов рублей, не считая стоимости запасов на них, потери в людях и офицерах и полной потери духа в японском флоте, который был теперь совершенно деморализован и близок к панике.
Действительно, в среде матросов все громче и громче раздавались голоса, что правительство бессильно бороться с подводно-воздушным пиратом, что совершенно излишне посылать корабли в море на верную гибель, что лучше совсем отказаться от службы, где победить нельзя, и погибнуть можно наверняка.
Эти речи все чаще и чаще раздавались во флоте, проникли и в офицерскую среду и грозно предупреждали правительство от могущих произойти осложнений, которые граничили с военным бунтом и всеобщим восстанием.
Крайние партии воспользовались случаем, чтобы взвалить всю вину на правительство, упрекая его в косности и бездействии, и требовали смены кабинета.
Вдобавок ко всему в стране распространился нелепый слух, будто пираты решили вообще истребить всю Японию, и паника овладевала народом с каждым днем все более и более, и переселение с островов в Корею, Маньчжурию и Китай достигло невероятных размеров.
Все, кто имел средства, спешили ликвидировать свои дела, продавали за полцены дома и земли, передавали и продавали торговые предприятия и убегали с островов на материк.
Из-за этого торговля совершенно замерла и в материальном отношении страна ежедневно теряла миллионы.
Правительство употребляло все усилия к тому, чтобы восстановить порядок, образумить народ и поднять его падающий дух, неутомимо запугивало европейскую дипломатию и, наконец, добилось нового международного совещания.
На этом совещании, после двух заседаний, были выработаны меры противодействия страшному врагу.
Во-первых, решено было убрать весь флот в гавани, защитив входы в них минами, расположенными в несколько рядов, и подводными лодками обследовать воды самих гаваней.
Береговые батареи решено было привести в полную боевую готовность, и они зорко должны были следить воду и воздух.
Кроме всего этого, японское правительство объявило премию в десять миллионов рублей за поимку пирата.
Все эти и многие другие меры были объявлены во все крепости и гавани, и международное совещание окончилось.
Народы вздохнули с облегчением, ожидая благотворных результатов от этих мер.
Спокойнее всех оставалась Россия, у которой флота почти не было и которая теряла в данном случае менее других.
Скорее, даже радость проскальзывала в русском обществе, еще не забывшем последнего своего поражения и следившем за несчастием Японии с малоскрываемым злорадством.
Уязвленное русское самолюбие словно бы было удовлетворено, и хотя печать и призывала правительство и вялую 3-ю Думу к борьбе с пиратом, но среди печатных строк проскальзывало совсем другое настроение и чувство.
Появились статьи, дышавшие радостью, доказывающие, что пират опасен лишь морским державам, имеющим большие флоты, что страшный пират бессознательно возвеличит Россию и, сведя на нет или наполовину флоты других держав, этим самым поставит Россию на небывалую доселе высоту по значению в международном концерте.
Этот оттенок русской печати не укрылся от Европы, и в европейских газетах снова появились догадки и предположения, выражаемые смутными намеками, что страшный пират есть не кто иной, как военный агент одного из самых крупных континентальных государств, овладевшего секретно необыкновенным изобретением.
Вместе с этим в европейских официальных и официозных органах печати послышался заискивающий тон по отношению к России.
В этом тоне проскальзывала невольная боязнь к врагу, успевшему запастись сильнейшим оружием, опасным не только для каждого государства отдельно, но и для всех взятых вместе.
Дипломаты осторожно зондировали почву, тонко говоря о том, что если бы какому-нибудь государству и удалось воспользоваться подобным изобретением, то оно должно было бы иметь его на случай открытой войны, а не для разбойничьих целей, дабы не возбудить против себя весь мир.
Это повело было к небольшим осложнениям, но события, которые вскоре после этого произошли, опять отвлекли общее внимание в другую сторону.
Отойдя от берегов Японии на тридцать пять миль к востоку, «Владыка» остановился.
Тотчас же на верхней площадке был поставлен аппарат беспроволочного телеграфа, и друзья дали знать Суравину, что они его слушают.
Ответ не замедлил.
Сейсмограф скоро затрепетал, и Бромберг стал по стуку читать сообщения Суравина.
«Срочной депешей только что получено известие о двойной потере японского флота, – телеграфировал Суравин. – Поздравляю! Принимаются экстренные меры. Все корабли решено убрать в гавани и загородить входы в них несколькими рядами мин. Имейте это в виду и, если хотите, действуйте быстрее, пока это приказание не приведено в исполнение. За все это время Япония исчисляет свои потери по флоту и торговле – в пятьдесят пять миллионов рублей, не считая стоимости мобилизации, которая обойдется ей в такую же приблизительно сумму. Паника всемирная. Русская печать скрытно ликует. В Японии ожидают всеобщего восстания и свержения правительства. Ввиду этого мобилизованная гвардия вся стянута к Токио, где теперь ежедневно происходят военные советы. Узнал про спасенных нами японцев. Они все переведены на броненосец «Цусима», который в настоящее время находится на линии Владивосток – Мацмай. Завтра вся линия уничтожается, и корабли разойдутся по гаваням. Нет ли приказаний?»
– Телеграфируйте, что есть, – сказал Верлов.
И когда Бромберг дал знать Суравину, что приказание имеется, Верлов стал диктовать.
– «Благодарю. Все здоровы. Сегодня же направим удар на «Цусиму». Мною будет произведено еще столько нападений, сколько возможно. Ликвидируйте постепенно драгоценности, а деньги кладите в банк на имя Веры. Можете для этого съездить немедленно в Хабаровск на один день. До свидания».
Окончив диктант, он приказал унести аппарат в каюту.
– Будет лучше, если мы поднимемся на воздух, – сказал он Бромбергу, когда тот возвратился на верхнюю площадку. – Движение по воздуху вдвое быстрее, и на этот раз я думаю произвести нападение сверху.
– Я думаю, что подводная мина опаснее для броненосца, чем воздушная торпеда, – сказал инженер после непродолжительного обдумывания слов Верлова.
– А сколько у нас торпед?
– Девять.
– Можете ли вы быстро изготовить торпеду, разрушительная сила которой была бы ну хотя бы втрое сильнее имеющихся у нас? – спросил Верлов, серьезно глядя на Бромберга и что-то обдумывая.
– Конечно! – ответил инженер, пожимая плечами. – В пятичасовой срок берусь изготовить не одну торпеду, а целых три, благо материала для снаряжения у нас достаточно. Мелиниту много.
– Чудесно! – кивнул одобрительно головой Верлов. – В таком случае изготовьте мне три торпеды самого сильного разрушительного действия. Первой торпедой мы разворотим верхнюю броневую палубу и шканцы, а второй, – в крайнем случае третьей, – пустим броненосец ко дну. Остальными малыми торпедами можно будет заставить остальных держаться вдали и не подходить на помощь и достичь того, чтобы никто из экипажа «Цусимы» не спасся. А ведь это нам необходимо, так как только люди, переведенные на этот броненосец, знают нас в лицо.
– Да, не мешало бы уничтожить единственных свидетелей! – сказал Бромберг. – Тогда мы можем жить безопасно, не рискуя быть когда-нибудь открытыми.
– Итак, с Богом, за работу! – сказал Верлов. – Вера! Подготовь машину для подъема и поднимайся. Как только поднимешься на высоту десяти тысяч футов, возьми курс на север по карте на Мацмай. А я пока пойду немного отдохнуть, а то нервы мои порядочно-таки разыгрались и требуют отдыха. Бромберг будет работать наверху и в случае надобности даст тебе необходимые указания.
– Ступай, милый, я справлюсь. Нянь-Си спит, но когда я устану, то можно будет разбудить ее, – ласково ответила Вера, подходя к машине.
Верлов нежно поцеловал ее руку и, спустившись в каюту, бросился на постель.
И едва его голова прикоснулась к подушке, как крепкий сон, почти моментально, сомкнул его глаза.
В свою очередь, Бромберг принес наверх ящики с мелинитом, капсюли с гремучей ртутью, оболочки торпед и прочие принадлежности, необходимые для снаряжения, и деятельно принялся за работу.
Изредка он отрывался от своего дела, подходил к Вере, делал кое-какие поправки в курсе и давал ей дальнейшие наставления.
Работа кипела, а корабль продолжал мчаться вперед, делая в час не менее сорока пяти миль.
Часа через четыре, когда корабль пролетал над северной частью острова Хондо (Ниппон), Верлов наконец проснулся.
Теперь он снова чувствовал себя бодрым и крепким, снова способным на продолжительную работу, на новый бой и подвиги.
Достав из буфета холодной закуски, он плотно позавтракал, выпил два стакана бургонского, сам приготовил себе чашечку душистого черного кофе и, освеженный едой, вышел на верхнюю площадку, где Бромберг, работавший до сих пор без устали, уже оканчивал снаряжение третьей торпеды.
Две готовых торпеды были уже повешены на свои места и висели совсем готовые, ожидая поворота рукояти машины, чтобы устремиться вниз для уничтожения врага.
– Чудесно! – похвалил Верлов, осматривая грозные снаряды. – С этими штучками мы наделаем сегодня дел.
Он взял сильную подзорную трубу и, приложив ее к глазам, стал всматриваться в даль.
– Ну вот! Теперь вдали уже видны корабли! – сказал он спустя четверть часа.
Прошло еще четверть часа, и они подлетели к морю.
Теперь отряды соединенной эскадры были уже видны совершенно ясно.
Вероятно, с военных судов заметили появление воздушного корабля, так как на ближайших отрядах видно было, как взвились сигналы, обозначавшие тревогу.
В свою очередь и на «Владыке» взвилось черное знамя.
Самый близкий отряд был французский.
Пролетая над ним, Верлов отсалютовал ему, трижды спустив и подняв свой черный флаг.
В ответ на этот салют с французского броненосца грянул выстрел.
Но воздушный корабль был так высоко, что снаряд не мог долететь до него и разорвался, не долетев до него по крайней мере трехсот футов.
Следующим по порядку в боевой линии стоял английский отряд.
Еще прежде, чем «Владыка» очутился над ним, с одного броненосца и двух крейсеров раздалась отчаянная канонада, но воздушный корабль как ни в чем не бывало гордо пронесся над головами британцев, ответив вежливым салютом на пушечную канонаду.
Один из снарядов на излете разорвался довольно близко под «Владыкой», и это заставило Бромберга подняться еще на триста футов.
Третьим по порядку стоял японский отряд, среди которого отчетливо выделялся огромный броненосец «Цусима», вокруг него, словно сторожевые псы, расположились крейсера, миноносцы, миноноски и подводные лодки.
Невообразимая кутерьма и паника поднялись в японском отряде, лишь только появился воздушный корабль.
Орудия без всякого толку загрохотали со всех судов, но, убедившись в полнейшей бесполезности стрельбы, японский адмирал дал сигнал сниматься с якоря.
Лишь только «Владыка» очутился над броненосцем, Верлов круто остановил полет и стал проверять свою позицию.
В это самое время броненосец и за ним все суда отряда тронулись с места.
И в ту же секунду Верлов повернул одну из торпедозадерживающих ручек, и выпущенная на свободу торпеда стремглав полетела вниз.
Раздался громовой взрыв, и, когда облако дыма рассеялось, верхняя палуба броненосца, вся изуродованная, с огромной брешью и вывороченными станками орудий, выглянула на свет божий.
Не успели японцы прийти в себя, как Верлов нажал вторую рукоять, и вторая торпеда полетела на изуродованный корабль.
Новый взрыв, ужасный и громкий, потряс воздух, и огромное пламя сверкнуло из клубов дыма, окутавшего броненосец.
– Ур-ра! – закричал Бромберг, внимательно следивший за действиями снарядов. – Черт возьми, вы попали в крюйт-камеру! Вы взорвали его! Глядите, глядите, весь он уже идет ко дну.
Но Верлов и без того внимательно смотрел вниз горящим взором, следя за гибелью врага.
Очевидно, вторая торпеда попала как раз в брешь, сделанную первой, и, пробив три палубы, взорвала пороховой погреб.
Броненосец, смертельно раненный, вздрогнул, судорожно и быстро перевернулся на бок и, как камень, пошел ко дну, оставив на поверхности не более пяти человек.
Два миноносца полетели спасать погибающих, но в эту минуту на плававших людей полетели торпеда за торпедой.
Вода внизу превратилась в клокочущую кашу, к которой невозможно было подступиться ни с какой стороны.
Видя невозможность подания помощи, миноносцы бросились наутек за крейсерами.
Верлов внимательно посмотрел в трубу вниз, желая убедиться в том, что никто не ушел от его мстительной руки.
Но водная поверхность теперь была чиста и на месте утонувшего великана плавали щепки да деревянные обломки бортов.
– Все, – самодовольно произнес Верлов. – На этот раз сработали чисто. И… теперь мы можем спать спокойно. Ни одна душа в мире не знает нас в лицо! Теперь вперед! У нас еще есть торпеды, и я постараюсь их использовать получше!
– Но ведь корабли идут полным ходом! – заметила Вера, кладя руку на плечо мужу. – Ты рискуешь промахами.
– Это-то правда! – ответил Верлов. – Только уж больно мне хочется пугнуть их хорошенько. Ради такого спектакля можно и рискнуть парочкой торпед. А может быть, на счастье наше, один из снарядов и угодит в цель.
Он повернулся к Бромбергу и указал рукой на улепетывавший крейсер «Тако-Мару».
– А ну-ка, давай дернем за ним! Вот нагоним на него страху! Воображаю, что поднимется на нем!
Бромберг, тоже вошедший в азарт, быстро повернул корабль и понесся полным ходом за крейсером.
Лишь только японская эскадра заметила это новое нападение, как в ее рядах поднялась невообразимая суматоха.
Все суда кинулись врассыпную, в разные стороны.
И лишь только «Владыка» очутился над крейсером «Тако-Мару» – на мачте японского судна взвился белый флаг, обозначавший сдачу.
– Сдаются! – захохотал Верлов. – А что мне делать с их кораблем? Уж не думают ли они, что я действительно упущу судно из своих рук!
– Но… можно сделать иначе! – вступилась Вера. – Неужели же тебе не жалко людей? Ведь ты преследуешь совершенно иную цель!
– Так-то оно так, да только как же я могу потопить корабль, не сделав вреда экипажу? – спросил Верлов.
– Очень просто! – ответила Вера. – Дай сигнал, чтобы они сняли людей, и тогда топи смело их корабль. Это будет по крайней мере человеколюбиво! На твоей совести не будет лежать сознания об излишне пролитой людской крови.
– Ты права! – быстро проговорил Верлов, горячо пожимая ей руку. – Мне не нужно крови! Мне нужно лишь настолько обессилить Японию, чтобы она не в состоянии была в скором времени снова угрожать России.
И, обратившись к Бромбергу, он приказал дать соответствующий сигнал.
На крейсере поняли сигнал и тотчас же ответили согласием.
С гордой улыбкой Верлов, Бромберг и Вера глядели, как спускались на воду шлюпки, как быстро спускались по трапу люди и размещались по гребным судам и катерам.
Флаг на крейсере был спущен, и теперь он стоял одинокий и неподвижный, все еще продолжая дымить своими тремя трубами.
Когда экипаж покинутого судна отплыл на приличную дистанцию, Верлов оглянулся кругом.
Других судов поблизости не было, и лишь на горизонтах виднелись отряды соединенной эскадры, спешно уходившие к берегам Японии.
Спускаться теперь было безопасно.
Лишь только, по приказанию Верлова, воздушный корабль спустился, Верлов пустил оставшуюся торпеду.
Затем, потопив четырьмя последующими торпедами крейсер, он понесся преследовать остальные корабли, которые, снова сплотившись в отряд, на всех парах неслись к берегам Японии.
Словно грозная туча взвился «Владыка» над неприятелем, который снова рассыпался во все стороны при появлении врага.
Но оставшиеся целыми корабли не думали о сдаче и на ходу гремели из орудий, не приносивших «Владыке» никакого вреда.
Устремившись за крейсером второго ранга «Сишай», Верлов по очереди бросил три торпеды.
Но на этот раз метание торпед не достигло своей цели, так как две из них упали в воду, а третья лишь слабо зацепила борт, сорвала одно бортовое орудие и слегка повредила шканцы.
– Торпед остается всего шесть! – предупредил Бромберг. – Если мы будем разбрасывать их зря, то в нужную минуту можем остаться без торпед.
– К сожалению, приходится согласиться с вами, – ответил Верлов. – Ну, если не торпедами, так попробуем перейти на мины. Только на эту второразрядную дрянь не стоит тратить снарядов! Гайда в Нагасаки, пока путь там еще свободен! Там мы найдем богатую добычу, и, если я сумею пустить ко дну хотя бы еще пяток лучших японских судов, я буду спокоен.
– Итак, вперед? На Нагасаки? – спросил Бромберг.
– Валяйте туда. Не доходя миль сорока, выберете момент, когда море будет свободно, и опуститесь под воду! А пока что поставьте аппарат и узнайте новости от Николая Саввича.
– Сейчас я сама сделаю это, – ответила Вера.
Она принесла аппарат, наставила шкалу на условленное деление и стала телеграфировать.
Скоро Суравин отозвался.
Он протелеграфировал, что во Владивостоке среди японцев с каждым часом паника все растет и растет.
Из Японии приходят отчаянные телеграммы, народ бушует, и полная революция угрожает правительству.
Все теряют головы, решительно не знают, что делать, а в Японии спешно минируют входы в гавани и проливы.
В Йокогаме вспыхнул среди матросов бунт и дело дошло до кровопролитной схватки.
Слушая эти новости, Верлов и Бромберг гордо посмеивались себе под ус, и каждая фраза Суравина вливала новое веселье в их сердца.
Суравин сообщил, кроме того, что на бирже страшно пали японские ценности, что японская казна пустеет с каждым днем и правительство сильно озабочено денежным вопросом, так как Франция, Англия и Америка наотрез отказали Японии в займе до тех пор, пока она не уничтожит своего врага и вообще не выяснится, кто этот враг, враг ли он одной лишь Японии и долго ли и до каких размеров будет преследовать ее. Верлов и Бромберг ликовали, слушая эти вести, глаза их горели гордым огнем победителей.
– Вперед! О, какое счастье, когда человек овладеет океаном и воздухом! Как много может сделать он, какими смешными и бессильными кажутся тогда ему все эти грозные броненосцы, с которыми он может обращаться как со щепками! – говорил Верлов.
– Мы – цари воздуха и океанов! – воскликнул гордо Бромберг. – И наше царство так велико, как ни одно другое.
– Итак, вперед!
– Вперед!
В Нагасаки, как и во всей Японии, шел дым коромыслом.
Не зная, как защититься от страшного врага, японское правительство решило принять самые отчаянные меры, рискнув торговыми интересами страны.
Оно приказало закрыть минами входы во все гавани и проливы и тем оберечь хоть свой военный флот. А так как коммерческие суда всех наций еще стояли в гаванях, то им предложено было в трехдневный срок выйти из гаваней или оставаться в них на неизвестное время, пока какое-нибудь чудо не поможет Японии избавиться от врага, так беспощадно и упорно истреблявшего японские военные корабли.
Благодаря этому коммерческие суда лихорадочно спешили поскорее разгрузиться, взять грузы из Японии и убираться подобру-поздорову восвояси.
Когда «Владыка», пролетев мимо острова Ниппон, остановился против пролива, отделяющего этот остров от острова Киу-Сиу, было солнечное утро.
Берега Японии ярко горели свежей зеленью, а голубое море нежилось и искрилось под горячими лучами солнца.
Выбрав удобный момент, Бромберг спустился на воду, определил курс и, уведя всех в каюту, опустился с кораблем под воду.
Полным ходом подошел он к Нагасакской бухте, великолепно защищенной от морского волнения, и стал ждать, выставив на поверхность лишь верхнюю часть наблюдательной трубки.
Часа два спустя со стороны моря к бухте подошел японский миноносец.
При его появлении Бромберг опустился вглубь, выждал некоторое время и снова поднялся для наблюдения.
Миноносец уже опередил их и теперь входил в бухту.
Снова опустившись вниз, Бромберг догнал миноносец и пошел следом за ним, под самой его кормой, наблюдая за ним через переднее окно и не отставая от него ни на шаг.
Так прошли они в самую глубь бухты, и Верлов снова приказал подняться вверх для наблюдений.
Глядя в наблюдательную трубку, он теперь прекрасно видел всю Нагасакскую бухту и город.
Чистенький и аккуратный, он живописно раскинулся по склонам береговых возвышенностей, кипя лихорадочной жизнью.
По другую сторону бухты виднелись доки и стояло несколько военных судов, два броненосца стояли, кроме того, посреди бухты, а вправо от доков зеленели берега полуострова Инаса, любимого места русских флотских офицеров, где помещались две русские гостиницы, которые держали две японки – Ои-сан и Омацу-сан.
Опытным взором Верлов сразу заметил, что десятка два минных катеров снуют около входа в бухту и спешно устанавливают мины.
– Дело дрянь! – проворчал он.
– В чем дело? – спросил Бромберг.
– А то, что коммерческие суда почти все уже выбрались из гавани и к вечеру выход отсюда будет совершенно закрыт.
– В таком случае не лучше ли нам выбраться отсюда сейчас? – спросила Вера.
– Ни за что! Хотя бы мне пришлось погибнуть, я не уйду отсюда до тех пор, пока не расправлюсь с тою богатой добычей, которую нашел здесь! – воскликнул пылко Верлов, у которого при виде броненосцев и крейсеров так и засверкали глаза.
– Я поддерживаю вашу решимость! – отозвался инженер. – Уж если громить, так громить до конца!
– Браво! – сказал Верлов. – Плохо только то, что я замечаю здесь присутствие двух подводных лодок! Ну да наплевать! Дождемся сумрака, а там ударим на врага! Или победим, или погибнем!
– Во всяком случае, наша гибель будет стоить Японии многих миллионов! – заметила Вера.
– Конечно! А пока давайте-ка спустимся на дно!
Винты заработали, и «Владыка» опустился на самое дно, на глубину семи с половиной сажен.
Друзья хорошо пообедали, осмотрели пушку, Бромберг снарядил четыре запасных мины, которых теперь стало девять, и все легли немного отдохнуть.
Часа в четыре Нянь-Си подала чай, и, напившись хорошенько, все стали ждать наступления сумерек.
Но вот, наконец, маленькие часы пробили семь.
В воде стало темнеть.
– Пора! – сказал Верлов.
– Подняться? – спросил Бромберг.
Верлов молча кивнул головой.
«Владыка» медленно поднялся для наблюдения, и Верлов еще раз оглянул в трубку бухту, уже подернутую вечерними сумерками, которые быстро надвигались на уставшую за день Японию.
– Вперед! – скомандовал Верлов. – Малый ход!
Прорезая медленно водяную глубь, «Владыка» осторожно стал подкрадываться к броненосцу «Сикомура».
Пройдя под самым килем одного из неважных крейсеров, он очутился пред темной массой подводной части броненосца.
Отскочив от переднего окна, Верлов пустил мину, и новый взрыв потряс тихую воду бухты.
– Еще! – крикнул Верлов, снова быстро заряжая минную пушку. – О, теперь вы у меня запляшете! Теперь-то я расправлюсь с вами так, что от вашего флота останутся лишь осколки!
И новая мина полетела в пробитый бок стального гиганта.
Если бы мстители могли теперь выглянуть на поверхность воды, они увидели бы необычайную картину колоссального переполоха в бухте и в городе, вызванного этими двумя взрывами.
Вся бухта вдруг зашумела, задвигалась, отовсюду раздавались крики ужаса, все на берегу бесновалось, кричало, бежало и выло.
Две подводных японских лодки нырнули в воду и понеслись к тому месту, где затонул только что броненосец.
Но они опоздали.
В одну секунду Верлов круто повернул руль и, описав в воде широкий круг, помчался к стоящему недалеко от «Сикомуры» броненосцу «Нитчи».
Его глаза метали молнии, он словно вырос и стоял у пушки, величественный и грозный, как бог мести.
– Тони!
Мина вылетела из пушки и врезалась в бок броненосца, а следом за ней полетела вторая и затем третья, взорвавшая крюйт-камеры.
Ужасный взрыв потряс воздух, над потонувшей в сумраке бухтой сверкнул огонь, взвилось целое облако дыму, и второй гигант, по примеру первого, грузно пошел ко дну, оставив на поверхности воды лишь щепки.
И снова быстрый поворот руля, и снова «Владыка» описал большую дугу, запутывая свой след.
– Теперь без разбора! – раздался громовой голос Верлова. – Малый ход! Стоп! Что-то стоит!
Убийственная мина снова полетела в корпус какого-то судна, и снова взрыв всколыхнул воду.
Теперь Верлов топил первых попавшихся, не разбирая, крейсер ли это, канонерка или миноносец.
Вверху царила паника.
В городе и на судах раздавались крики, стоны, проклятия, все метались как угорелые, не зная, что предпринять и чем прекратить ужасный разгром, принимавший какой-то фантастический характер.
Подводные лодки шныряли по всей бухте, но «Владыка» удачно ускользал от них, топя корабль за кораблем.
Это было форменное побоище, какого еще никогда не видел мир, и оно было тем ужаснее, что никто не знал, откуда ждать врага.
Верлов, опьяневший от боя, носился под водой, как метеор, всюду нося за собой смерть, наполняя бухту все новыми и новыми мертвецами.
Кроме двух броненосцев он успел пустить ко дну два крейсера и один миноносец.
Но вот его рука вдруг опустилась.
Мин больше не было, он истратил весь запас, и теперь подводному кораблю приходилось подумать о собственном спасении.
И надо было торопиться, потому что одна из подводных лодок наскочила наконец на «Владыку» и пустила в него мину, от которой он увернулся каким-то чудом, совсем не пострадав.
Да и на берегу опомнились.
Все береговые батареи вдруг загрохотали, осыпая наудачу бухту тяжелыми снарядами, создавая для «Владыки» с каждой минутой все более и более опасное положение, так как случайный снаряд неминуемо пустил бы его ко дну.
– Надо идти на авось, пользуясь темнотой! – решил Верлов. – Отойдем к берегу Инасы и там поднимемся на воздух! Там темнее!
Он быстро повернул руль и, дойдя почти до самого берега полуострова, поднялся на поверхность.
Все мигом выскочили на верхнюю площадку, и Бромберг нажал рычаги.
Широкие крылья гордо распустились, и «Владыка» стал быстро подниматься ввысь.
Но вдруг столб света крепостного прожектора осветил воздушный корабль, успевший подняться лишь на высоту тысячи футов над землей.
Словно сорвавшись с цепи, загремели береговые батареи, шрапнели перекрестного огня рвались и свистели кругом.
– Полный ход вперед! Будь что будет! – крикнул Верлов.
И воздушный корабль словно молния устремился к морю, летя под перекрестным огнем шести береговых батарей.
Они уже благополучно миновали линию фортов, когда один из снарядов ударил в корпус «Владыки» и пробил его насквозь.
Но теперь воды уже не было и «Владыка» выдержал рану, хотя, вероятно, что-то и было задето, так как машина стала работать медленнее.
– Приготовиться к аварии! Все может случиться! – крикнул Бромберг. – Надеть нагрудники и пояса.
Все, не исключая и Нянь-Си, быстро исполнили приказание.
И вдруг страшный треск разорвавшейся шрапнели раздался около них.
Бромберг как-то подскочил на одном месте и, схватившись за грудь, грохнулся мертвым на площадку.
Большое правое крыло воздушного корабля как-то странно задвигалось и весь корабль накренился.
– Бедный товарищ! – прошептал Верлов, кидая быстрый взгляд на убитого.
Нянь-Си словно ополоумела.
Несколько минут она молча, широко открытыми глазами, глядела на мертвеца, потом вдруг дико захохотала страшным, безумным смехом, и, прежде нежели Верлов и Вера успели прийти в себя, она схватила мертвеца своими маленькими ручками, подтащила его к краю площадки и вместе с ним ринулась вниз.
– Господи! – вырвался крик отчаяния из груди Веры.
Но было поздно.
Один Верлов судорожно бился за спасение своей и Вериной жизней.
Хотя теперь «Владыка» и вышел из сферы артиллерийского огня и несся теперь над темным морем, но полет его был неправильный, словно подстреленной птицы.
– Неужели же мы не долетим до Кореи! – проговорил взволнованно Верлов, у которого от одной мысли, что Вера может погибнуть, волосы вставали дыбом и кровь леденела в жилах.
Минуты казались ему часами.
Но хотя Вера была женщиной, однако она ни на минуту не теряла присутствия духа, стараясь своею бодростью поддержать Верлова.
– Мужайся! Не бойся за меня! Если мы погибнем, то вместе! – твердила она храбро, глядя на мужа.
– Ты не боишься?
– Кто? Я?
– Да.
– Нисколько! Я так уверена, что мы благополучно доберемся до материка, что во мне нет и тени страха! Я верю, что Бог не оставит нас! Смотри только хорошенько за машиной, а то с ней делается что-то неладное, – ответила она. – Ведь прошло уже больше часа, как мы покинули японский берег, а Корея должна быть совсем близка. Еще какой-нибудь час, а может быть, и меньше, и мы будем над твердой землей!
Прошло полчаса, прошел, наконец, и час, но корейских берегов еще не было видно в ночной темноте.
Но вот с «Владыкой» начало делаться что-то необыкновенное.
Полет его с каждой минутой делался все судорожнее и неправильнее, по всему было видно, что подбитое крыло действовало все хуже и хуже и что скоро наступит роковая минута.
Твердой рукой Верлов нажал рычаг спуска, и воздушный корабль пошел под уклон, спускаясь к морю.
– Зачем? Что ты хочешь делать? – тревожно спросила Вера.
– Спуститься, пока есть возможность, – ответил Верлов. – Уж если падать, так с меньшей высоты!
– Ты прав.
Они опустились так низко, что поверхность моря была от них не далее двух-трех саженей.
Больное крыло действовало с каждой минутой все хуже и хуже, и видно было, что критическая минута приближается.
И наконец она наступила.
Вверху раздался треск, крыло судорожно упало, и «Владыка» полетел в воду, грузно шлепнувшись своим корпусом о поверхность.
Одной рукой Верлов обхватил стан своей жены, а другой вцепился в поручень площадки.
Но «Владыка» еще не тонул.
Но хотя он и не тонул, однако надо было думать скорее о спасении, так как вода хлынула внутрь корпуса через два отверстия сквозной пробоины и шумно заливала теперь каюту и машинное отделение.
– Надо отплыть подальше от нашего дорогого «Владыки», а то при его потоплении образуется воронка и нас может затянуть! – быстро проговорил Верлов. – Идем, Вера! Но сначала простимся с нашим дорогим кораблем.
С этими словами он нагнулся и благоговейно поцеловал пол площадки.
– Прощай, дорогой товарищ! – сказал он дрогнувшим голосом. – Тебе обязан я всем, как и твоему покойному господину! И если мне суждено умереть, то я умру с гордым сознанием доведенного до конца мщения! Ура! Да здравствует Россия, моя дорогая родина!
И, подав руку жене, он сказал:
– В воду, за мной!
Соленая влага окружила их.
Благодаря нагрудникам они свободно держались на воде, не выпуская друг друга из рук.
А рассвет уже приближался.
Но не суждено было погибнуть Верлову и Вере, хотя смерть, казалось, и висела над их головами.
Когда рассвело и солнце уже показалось из-за горизонта, осветив море своими багряными лучами, они, к величайшей своей радости, почти уже подплыли к берегу Кореи.
Недалеко от них мерно покачивалась рыбачья лодка, и кореец, уныло напевая свою песенку, глядел на сеть.
Верлов стал кричать, кореец, увидав в воде людей, быстро приблизился к ним со своей лодкой.
Минута… Верлов с Верой были уже в лодке, счастливые, хотя усталые и продрогшие до костей от четырехчасового пребывания в воде.
Вынув из кармана по счастью уцелевший кошелек, Верлов подал корейцу золотой десятирублевик.
Бедняк так обрадовался, что тут же в лодке стал отбивать земные поклоны благодетелю.
Верлов попробовал заговорить с ним по-русски и… о счастье!
Кореец хоть плохо, но все же говорил по-русски, объявив, что бывал часто в Посьете и в Новокиевском урочище.
– Где мы сейчас? – спросил Верлов.
– Недалеко от Гензана, – ответил кореец.
– А свез бы ты нас на русский берег, если бы я дал тебе еще три золотых? – спросил его Верлов.
– О, господин! Твоя шибко добрый! – радостно воскликнул кореец, у которого никогда в жизни не бывало в руках такого богатства.
– В таком случае вези нас сию же минуту. По пути мы купим в небольшой какой-нибудь деревушке чего-нибудь поесть.
Обрадованный кореец, ни слова не говоря, вытащил сеть, поставил парус, и, подгоняемая попутным ветром, легкая лодка помчалась к русским берегам.
И за всю дорогу кореец задал Верлову лишь один вопрос:
– Твая чаем тони?
– Катаясь на яхте, ветром загнало нас в море и опрокинуло яхту, – ответил ему Верлов.
Этот ответ вполне удовлетворил корейца, и он не нашел нужным расспрашивать дальше.
Прошло три дня.
Николай Саввич сидел в своей владивостокской квартире, читая последние телеграммы из Японии, приходя в восторг от описаний последних похождений воздушного пирата и удивляясь тому, что от Верлова так давно нет депеш, как вдруг дверь отворилась и на пороге комнаты предстали сам Верлов и Вера.
– Господи! Какими судьбами? – воскликнул пораженный и обрадованный Суравин. – А Бромберг, а Нянь-Си где?
– Мир праху их! – грустно проговорил Верлов, обнимая и целуя тестя.
Обняв дочь, Суравин запер дверь и стал расспрашивать Верлова о последних событиях.
Подробно и точно Верлов рассказал ему все по порядку.
И когда он кончил рассказ, все тяжело вздохнули.
– А знаешь ли, во что ты обошелся Японии? – спросил Суравин.
– Ну.
– Пока – в четыреста миллионов, считая потери в торговле и стоимость мобилизации.
– Знают там о нашей гибели?
– Нет. В Японии уверены, что воздушно-подводный пират на время притаился, и ждут с его стороны нового нападения.
– Ликвидировал ты наше богатство?
– Да. На имя твое положено в банк два миллиона, и драгоценностей осталось еще миллиона на три, – ответил Суравин.
Верлов удивился.
– Неужели возможно было сбыть во Владивостоке на такую сумму? – спросил он.
– Конечно, нет, – ответил Суравин. – Но я вызвал сюда из Америки по телеграфу одного знакомого американца-купца, и он закупил у меня один на миллион четыреста тысяч рублей.
Время шло.
Вера с мужем и Суравиным как ни в чем не бывало вернулись в Хабаровск, и их отсутствие не возбудило никаких подозрений.
Все знали, что Верлов с женой уезжали в свадебное путешествие, а Суравин жил до их возвращения во Владивостоке, где было, конечно, веселее, чем в Хабаровске.
В Японии еще около трех месяцев царила паника и продолжался отчаянный застой в торговле.
Чуть-чуть там не вспыхнуло всеобщее восстание, сменился кабинет и продолжалось военное положение.
Но пират исчез, словно канул в воду.
И страх мало-помалу улегся, и в конце концов все вошло в свою колею.
В боевом отношении Япония сильно обессилела и надолго потеряла свой вес в глазах великих держав.
Пожив с полгода в Хабаровске, Суравин и Верлов с женой возвратились в Россию, и их история так и осталась тайной до самого конца.
Очень жалел Верлов, что вместе с «Владыкой» погибли все чертежи и планы этого корабля, но делать было нечего.
– Я все-таки сделал свое дело! – часто говорил Верлов.
И, оставаясь наедине, они часто вспоминали былое время и свои похождения на Дальнем Востоке, вспоминая с грустью великого Бромберга, хорошенькую любящую Нянь-Си и преданного старого Чи-Най-Чанга.
Рогачом прозвали его люди впоследствии, а пока он был маленьким, его никак не звали.
Вместе с другими дикими оленями он жил себе в глухой тайге, недалеко от Камчатки.
Хорошо было в тайге, хоть и опасно, но Рогач ничего не боялся, так как родители ревниво оберегали его от всяких опасностей.
Широко и далеко раскинулась по Сибири непроходимая тайга.
Столетние кедры, сосны, ели и другие хвойные деревья, а также лиственные дубы, ольхи и березы перемешались между собой, прикрывая своими зелеными вершинами землю от солнечных лучей.
Встанет солнышко – и тайга тихо, таинственно зашумит, так и кажется, что деревья что-то рассказывают друг другу.
На земле и в ветвях закипит жизнь.
Пойдут чирикать птицы, шарахнется по веткам быстрая белка, пробираясь к кедровым шишкам, весело начнет прыгать по деревьям темный красавец – соболь, стукнет носом дятел…
Изредка между деревьями осторожно прошмыгнет красно-огненная лисица, зорко выслеживая добычу, а гордый орел с небесной высоты громким клекотом огласит воздух, застыв неподвижно на месте и широко раскинув крылья.
Длинный осторожный хорек неслышно выползет из норки и юркнет в кусты, а белый, с черненьким хвостиком горностай испуганно пискнет на сосне, держа своими маленькими лапками шишку.
Пройдет день, скроется солнце, и бесконечная тайга окутается таинственным мраком.
И в ее глубине начинают раздаваться другие звуки.
Протяжно завоет где-нибудь голодный волк.
Упругими скачками пронесется между уснувшими деревьями грациозный хищный барс, и глаза его горят в темноте, как раскаленные угли.
А там, из самых темных дебрей тайги, вдруг раздастся грозное рычание царя тайги – тигра и хрипло пронесется между столетними великанами.
Испуганно заорет сова и понесется над деревьями, тараща свои большие светящиеся глаза, а косолапый медведь, зачуявший тигра, карабкается поскорее на дерево, спеша уйти от грозного врага.
Жутко в тайге.
Не слышно в ней человеческого голоса, потому что люди очень редко заходят вглубь тайги, а если и заходят, то идут большими партиями, чтобы отыскивать золотоносные места.
На севере тайга переходит постепенно в топкую тундру, покрытую мхом и мелким кустарником.
Летом тундра совершенно непроходима, и если бы смельчак забрался туда летом, он непременно утонул бы в этой глубочайшей трясине, прикрытой сверху лишь тонкой, обманчивой корой.
Только зимой появляются на ней гиляки со своими оленьими стадами, с которыми перекочевывают с места на место.
Но дикий сибирский олень живет в северной части тайги, где хищного зверя меньше и откуда зимой ближе до тундры, на которой под снегом остается большой запас мха.
Да и мошка меньше беспокоит там.
Хорошо жилось Рогачу.
Он был еще совсем молоденький, с наслаждением сосал молоко матери и только начинал учиться щипать траву.
Цвета он был белого, с небольшими черными пятнами, и на его лбу уже начинали подниматься две шишки, которые скоро должны были превратиться в развесистые рога.
Весело бегал он по тайге вместе со взрослыми оленями и такими же телятами, как он сам, резвился, прыгал и веселился, радуясь приволью и свободе.
На ночь все олени сбивались в кучу, и взрослые олени чутко стерегли свои семьи от хищных обитателей тайги.
И стоило только вдали показаться какому-нибудь врагу, как все стадо сбивалось в кучу, образовывая круг, внутри которого пряталась молодежь, а остальные грозно сгибали свои рогатые головы навстречу врагу.
И неприятель почти всегда отступал, боясь попасть на страшные рога.
Так жило стадо изо дня в день, и Рогач рос и креп на свободе.
Травы в тайге было много, чистой, ключевой воды – тоже; чего ж было еще желать большего?!
Сильно чесался лоб у Рогача, и он постоянно терся им о деревья.
Но вот однажды молодые рожки пробились наконец сквозь кожу и вылезли наружу, благодаря чему лоб сразу перестал чесаться.
Почувствовав на голове новое украшение, Рогач попробовал было даже бодаться, но старший олень так ткнул его рогом, что сразу отбил охоту затевать ссору со старшими.
Потешные рога вырастали у Рогача.
Они были маленькие, покрытые пушистой шерстью, и страшно зудели.
На некоторое время олени перекочевали в самые глухие дебри тайги. Там было безопаснее, и в этой чаще надо было подождать, пока у молодых оленей окончательно окрепнут рога и освободятся от пушистой шерсти.
Олени инстинктивно чувствовали, что в этот период жизни молодых оленей люди больше всего охотятся за ними.
В особенности сильно охотились на молодых оленей китайцы.
Молодые рога представляли для них очень большую приманку, потому что ценились в Китае очень дорого.
Молодые, кровяные рога, покрытые пушистой шерстью, называются пантами, а олени, у которых они растут, называются пантачами; китайцы очень ценят эти рога, употребляя их на приготовление дорогих лекарств.
Но охота на пантачей очень трудна.
Когда у оленей начинают расти молодые рога, они забираются в непроходимые чащи.
Охотник должен забираться тоже в глубокую тайгу, где так много опасностей.
Опасность грозит охотникам не только со стороны диких зверей, но и со стороны многочисленных разбойников, прячущихся в это время в тайге и подстерегающих счастливых охотников, которым удалось добыть драгоценные панты.
Увидит разбойник, что охотник возвращается с охоты, а за поясом у него висят дорогие панты, ну и нападает на охотника. Чаще всего нападает невзначай, из засады. Вот поэтому-то, благодаря всем этим опасностям, молодые панты ценятся еще больше.
Но Рогач ревниво оберегал свое новое головное украшение от людских глаз.
Как ни хотелось ему выйти из глуши тайги на привольные полянки, залитые солнечным блеском, как ни хотелось попастись на густой сочной траве, вместо того чтобы питаться невкусной травой, росшей в глуши под деревьями, осторожность все же пересиливала.
Да и отец с матерью строго следили за Рогачом и не позволяли ему выходить из чащи.
В этом отношении они были опытны, а отец Рогача в молодости сам чуть было не был убит охотником и помнит еще очень хорошо этот случай.
Скучно, конечно, было в глуши.
Мрачная тайга так сплела вершины столетних деревьев, что под ними было почти что совсем темно.
А между деревьями росли многочисленные кусты, образовывавшие иногда непроходимую чащу.
Но вот, мало-помалу, молодые рога оленей окрепли. Окрепли и рога Рогача.
Пушистая шерсть постепенно спала с них, а самые рога из нежных, кровяных стали твердыми, костяными.
И когда наступило наконец время, Рогач вместе с другими оленями покинул мрачные дебри тайги.
Стадо перешло на благодатные поляны, покрытые сочной, вкусной травой, залитые ярким блеском солнечных лучей.
Славно зажилось Рогачу.
Целыми днями бродил он со стадом, переходя с лужайки на лужайку.
От хорошей пищи он быстро пополнел, шерсть его стала блестящей, бока вздулись, весь он окреп.
Да и другие олени тоже понравились не хуже его.
Отец Рогача гордо похаживал между самками, оберегал стадо от врагов и громким криком оповещал каждый раз о грозящей опасности.
Он был чуток и исполнял свои обязанности очень строго.
А Рогач, глядя на него, подучивался, подготовляя себя к тому времени, когда и он вырастет и должен будет оберегать стадо.
Как-то раз Рогач услышал громкий крик самца-оленя.
Но только не своего отца, хозяина стада, а какого-то другого, и крик этот громко прокатился по угрюмой тайге.
Рогач видел, как его отец, старый олень, вдруг быстро поднял свою великолепную голову, вытянул красиво шею и пристально стал смотреть в чащу леса.
Крик повторился.
Это был грозный призыв к бою.
Старый олень сердито тряхнул своими широкими рогами, несколько раз нервно ударил копытом по земле и издал такой же воинственный, грозный крик.
Все восемь самок вздрогнули.
Они чувствовали, что сейчас должен произойти кровавый бой.
Конечно, какой-нибудь олень лишился своего стада.
Может быть, люди на охоте перебили всех его жен, может быть, у него отнял стадо другой, более сильный олень, и поэтому он бродил теперь по тайге, желая в свою очередь отбить стадо от другого оленя.
Случайно натолкнулся он на оленье стадо и вот теперь подходил к нему, вызывая старого обладателя на бой.
Старый олень сделал несколько шагов вперед и остановился, гордо подняв свою красивую голову.
Самки в испуге сбились в кучу с молодыми оленями и робко ждали, чем кончится поединок.
Пришелец снова закричал.
И старый олень ответил ему таким же призывным криком, словно приглашая его приблизиться.
Выглядывая робко из-за самок, молодой Рогач увидел сначала в чаще леса высокие раскидистые рога, а вслед за этим и самого их обладателя.
Это был крепкий стройный олень, с эластичными мускулами, крепкой шеей и тонкими изящными ногами.
Надменно приближался он к стаду, досадливо потряхивая рогами.
Старый олень ждал его, глядя ему прямо в глаза.
Вот новый олень сделал еще несколько десятков шагов вперед и вдруг остановился как вкопанный, не спуская глаз со старого.
Несколько минут противники пристально смотрели друг на друга, словно изучая один другого.
Потом, словно сговорившись, оба опустили низко головы, выставив вперед свои крепкие рога, и понеслись друг другу навстречу.
С треском стукнулись друг о друга их рога, и среди угрюмой тайги закипел смертный бой рассвирепевших соперников, в котором не признавалась пощада, так как один из дерущихся обязательно должен был упасть мертвым.
Глаза бойцов налились кровью.
Они то сталкивались рогами, то разбегались в стороны и снова налетали один на другого, стараясь поразить один другого ловким ударом.
Удары сыпались за ударами, отражались и снова наносились с удвоенной энергией и страшной силой.
Рога противников трещали.
По временам от крепких рогов летели отломанные куски.
Иногда, в припадке ярости, противники хватали друг друга зубами, и целыми клочьями отлетали куски окровавленного мяса.
Хриплые крики вылетали из груди.
Но вот молодой олень вдруг быстро отскочил в сторону, отбил направленный в него удар и изо всей силы ударил старого оленя левым рогом в левый бок.
Алая кровь брызнула из раны.
Удар был так силен, что раненый олень не устоял на ногах и тяжело грохнулся на землю, не будучи в состоянии предотвратить второго удара.
С удвоенной силой новый олень снова ударил его рогами, прорвав в нескольких местах бок врага.
Голова старого оленя свесилась.
Кровь сильными струями хлынула из ран, язык высунулся, глаза стали стеклянными, тусклыми. Жизнь отлетела от старого оленя.
Победитель выпрямился, гордо поднял голову, закинул рога и закричал на всю тайгу, возвещая этим криком свою победу.
Удивительно одно! Самки совершенно равнодушно отнеслись к убийству их старого хозяина. Оповестив тайгу о своей победе, новый олень подошел к стаду и как ни в чем не бывало занял место убитого.
Потоптавшись на одном месте, самки разбрелись и принялись мирно пастись на траве, а гордый победитель чутко стал прислушиваться, остерегая от неприятеля вновь приобретенное стадо. Рогач очень боялся нового оленя.
Победитель держал себя с самками очень ласково, но молодых самцов недолюбливал. Он боялся, вероятно, что они могут отомстить ему, когда подрастут, и поэтому частенько угощал их ударами своих рогов.
Между тем лето и осень прошли и наступили заморозки.
Все оленье стадо мало-помалу подвигалось к северу, по направлению к Ледовитому океану, на тундры.
Здесь с наступлением морозов можно было свободно ходить и было много вкусного мха.
Рогач живо научился добывать его из-под снега.
Бьет, бывало, и бьет копытами по снегу, пока не разгребет его до самой земли, очистит кусочек земной поверхности, покрытой мхом, и ест, сколько его оленьей душе угодно.
Выест один кусок, примется за другой.
Так в трудах и проходит весь день.
А когда наступить вечер, стадо выберет себе местечко побезопаснее, откуда видно и слышно на далекое пространство, ляжет на снег, прижавшись одни к другим, и заснет.
Только самец не спит, а лишь чутко дремлет и, чуть заслышит где-нибудь опасность, сейчас же разбудит всех.
Мало-помалу к такому сторожкому сну привыкали и молоденькие самцы и стерегли все стадо.
Не думал и не гадал наш Рогач, что беда уже подстерегает его и многих других.
Однажды, после трудового дня, все стадо улеглось спать.
Ночь прошла уже наполовину, когда старый олень вдруг встрепенулся и сильно потянул носом воздух.
Встрепенулся и Рогач.
Его нос тоже уловил какой-то странный и хотя незнакомый, но страшный запах, и тонкий слух различил какие-то неясные звуки.
Что бы это могло быть?
Но вот звук повторился, и сторожевой олень громко вскрикнул тревожным голосом, от которого моментально вскочили на ноги все самки и молодежь.
Теперь уже и Рогач понял ужасную опасность, понял, что к ним приближается гроза тайги, страшный тигр.
Не было сомнения в том, что зверь учуял слабых оленей и теперь быстро приближался к ним.
Моментально все стадо встрепенулось, самец поднял свою гордую голову, закинул назад рога и вместе с остальными понесся по тундре, словно стрела, пущенная из туго натянутого лука.
А сзади до них доносился яростный рев разъяренного животного, и расстояние между тигром и оленями все уменьшалось.
Олени летели вперед как птицы, едва прикасаясь к земле своими стройными, легкими ногами.
Рев раздался за самыми их спинами, тигр сделал последний, ужасный скачок, и одна из отставших самок упала, обливаясь кровью, под страшным ударом тяжелой лапы хищного тигра.
Как раненый, крикнул самец, заметив гибель одной из своих подруг, но о сопротивлении нечего было и думать.
Стадо продолжало скакать куда глаза глядят, не обращая внимания даже на то, что тигр давно прекратил преследование.
С перепугу бедные олени и сами не заметили, как выскочили на площадь, на которой было разбито кочевье тунгусов.
Вокруг юрт (кибиток) паслось стадо домашних оленей, глядевших теперь изумленно на своих диких собратьев.
Увидав диких оленей, тунгусы выскочили из юрт, наскоро словили в стаде нескольких оленей и помчались за дикими оленями.
Дикие олени поздно заметили опасность и кинулись было наутек, но не тут-то было.
Убегая от тигра, они ведь сделали по крайней мере верст двадцать пять и теперь были измучены и усталые, тогда как их преследователи сидели на свежих домашних оленях, скакавших за ними бодрым скоком и приближавшихся к ним все больше с каждой минутой. Одышка и усталость брали свое.
Вот в воздухе взвился аркан и со свистом обвил молодую шею Рогача, свалив его на землю.
Дыхание сперлось.
Рогач не видел дальнейшего преследования и испуганно смотрел на окружавших его людей, которые весело кричали что-то, махали руками и хлопали его по шее и бокам.
Спустя несколько минут его освободили от аркана, надели на шею петлю вроде недоуздка и повели в кочевье.
Тунгус, к которому он попал, остался им очень доволен и, глядя на него, повторял:
– Самец! Хороший олень! Как же тебя назвать? Ну, будь ты Рогачом. У тебя рога будут хорошие.
С этого дня он и получил свою кличку.
Дни шли за днями.
Сначала Рогача держали на привязи, потом его загнали в загородку и пустили к нему двух самок, с которыми Рогач сдружился очень быстро.
Есть ему приносили тунгусы, и через месяц Рогач совершенно забыл о своей неволе, убедившись, что в плену живется не так-то скверно.
К тому же в его загородку пригнали еще трех самок и, значит, веселое общество еще увеличилось.
Наконец в один прекрасный день Рогач заметил, что ворота в загороди совсем открыты. И странно, когда он выскочил на свободу и убедился в том, что за ним никто не гонится, он как-то ошалел.
Сначала он весело и звонко закричал, приглашая своих самок удрать поскорее от людей и жилья. Но самки не слушались и остановились недалеко от общего стада.
Рогач пробежал с версту, убедился в том, что за ним никто не следует, и почувствовал скуку, с которой никак не могло совладать его сердце, когда-то вольное и дикое, а теперь порабощенное.
Он остановился.
Несколько минут постоял, посмотрел и… медленно пошел к своим собратьям, не желавшим свободы.
С этого дня Рогач стал ручным оленем.
К людям он привык, перестал их дичиться и мирно пасся с общим большим стадом, перекочевывая со своими хозяевами по тундре с места на место.
Он окреп, рога его выросли совсем и разветвились, давая ежегодно по одному новому ростку.
Рога у него росли интересно.
Когда они были еще совсем молодыми, они были очень нежны, пористы и словно пропитаны кровью.
А сверху они были словно обтянуты кожицей, на которой рос нежный желтенький пух.
Тунгусы не льстились на молодые рога.
Это только китайцы очень ценят такие молодые рога и называют их пантами, добывая их на охоте в непроходимых дебрях.
Когда у оленя растут новые рога, он еще не может защищаться, и поэтому уходит далеко в тайгу, где его очень трудно найти.
Поэтому такие рога очень трудно добыть и они у китайцев ценятся очень высоко и употребляются для каких-то снадобий в медицине.
Конечно, если бы не тигр, так Рогач никогда бы не наскочил на людей, но хищник загнал его в неволю.
Но тунгусы – не китайцы и не ценят молодых рогов, так как не хотят убивать оленей только ради того, чтобы овладеть их рогами.
Рогач тихо и мирно зажил среди людей.
Каждый день тунгуски приходили в стадо, доили самок и уносили с собой молоко для питья и приготовления сыра и разных кушаний.
Рогач ничего не имел против этого и спокойно смотрел, как женщины доят его подруг.
Когда он окончательно окреп, его начали понемногу приучать к работе, то есть к верховой езде.
Когда молодой тунгус в первый раз вскочил на его спину, Рогач страшно бился, стараясь сбросить с себя непрошеного седока, брыкался, даже падал на землю, но удары плети скоро покорили его.
Мало-помалу он привык и не выкидывал уже никаких штук, когда на него садились люди.
К запряжке он привык тоже довольно скоро.
Летом их никогда не запрягали, потому что у тунгусов нет колесных экипажей и телег.
Только зимой оленей запрягают в длинные, легкие санки, называемые партами, и олени бодро и быстро скачут с ними по снегу.
Что бы делал тунгус без оленя?
Олень ему и пищу дает, и шкуру для одежды, и мясо для питания, и лошадь собой вполне заменяет.
А за это тунгус любит оленя и заботится о нем, как о собственном ребенке.
Привольно жилось Рогачу.
Один только раз познал он горе.
Как-то раз в стадо пришел хозяин со своим старшим сыном.
Они долго о чем-то разговаривали, затем поймали одну из самок Рогача и, не обращая внимания на ее крик, поволокли ее к юртам.
Обозлился Рогач, обидно стало ему за свою самку, которую уводили от него так бесцеремонно.
Склонил он свои ветвистые рога и бросился на хозяев, желая отбить свою подругу, но на него посыпались такие удары плети, что он не вынес и обратился в бегство.
Тунгусы подвели самку к юрте, связали ее, повалили и на глазах всего стада перерезали ей горло.
О, как тоскливо закричал Рогач, когда увидел алую струю крови, брызнувшую из нежного тела.
Но горе скоро забылось.
У Рогача оставалось еще большое стадо, и он не долго оплакивал свою преждевременную потерю.
Самку выпотрошили, сняли с нее шкуру, а мясо положили в котел.
Шкуру взяли женщины, высушили ее, выдубили и принялись шить из нее кухлянку (рубаха из оленьей шкуры).
Прошло лето, наступила зима.
Рогача и нескольких других оленей запрягли в нарты, на которых были сложены юрты и весь домашний скарб, и тунгусы отправились далее, отыскивать места, где больше мхов и где привольнее оленям.
Тихо и спокойно шествовал Рогач, таща за собой сани.
Перекочевали на новое место, и жизнь снова потекла как прежде.
Новое место оказалось прекрасным пастбищем.
Это было открытое место, тундра, вся покрытая пушистым мхом.
Но только то было плохо, что мох этот был покрыт толстым слоем пушистого снега.
Несмотря на то что мха не было видно, тунгусы прекрасно знали, что он здесь есть, так как за десятки лет хорошо изучили всю тайгу.
Летом к этому месту тайги нельзя было бы подобраться, потому что в этих местах была непроходимая топь, но, когда мороз сковывал землю и болото становилось твердым, люди свободно добирались до самых непроходимых мест.
Зимой тайга приветливо отворяла людям двери и впускала их туда, куда им не было доступа летом.
Хорошо почувствовал себя Рогач на новом месте.
В первый же день все стадо разбрелось по огромной поляне и усердно принялось добывать себе пищу.
А пищу было не так легко искать, как летом.
Теперь приходилось разрывать копытами снег, и, лишь откинув его, можно было добраться до пушистого мха.
Но оленям такая работа казалась нетрудной.
Тунгусы разбили свои кибитки и успокоились, а олени разбрелись по полям и принялись за работу.
Зима стояла холодная, суровая.
Но ни Рогач, ни остальные олени не чувствовали холода, так как к зиме их старая, короткая шерсть вылезла и ее заменила длинная, пушистая шерсть, великолепно предохранявшая тело от самых сильных морозов.
Рогач гордо бродил среди своего стада, поминутно обнюхивая воздух и прислушиваясь, чтобы убедиться, не грозит ли стаду откуда-нибудь опасность.
А опасностей было много.
Голодные волки только и ждали подходящей минуты.
И стоило молодому теленку лишь отбиться далеко от общего стада или зайти, избави боже, в тайгу, как волки тотчас же набрасывались на него.
Но Рогач старался держать всех в строгости.
Чуть только начнет какой-нибудь теленок или самка отбиваться от стада, как Рогач тотчас же спешил туда и рогами подгонял отставшую к общему стаду.
На ночь олени сбивались в особую загородь, которую для них приготовили тунгусы.
В общей куче было теплее и безопаснее, так как хищные звери боялись заходить в загородь.
Как ни слабы были сами по себе олени, однако в общей массе и они могли дать хороший отпор. Рога их достаточно были крепки, чтобы пробить бок любому животному и отвадить голодного хищника.
Впрочем, в тайге были и такие хищники, которые не обращали никакого внимания на крепость оленьих рогов.
К числу этих хищников принадлежали тигры и барсы, эти грозные властители бесконечной сибирской тайги.
Барсы были слабее и трусливее, но тигры вели себя так, как будто не боялись ничего.
В особенности зимой, когда они были голодны.
Рогач чутьем узнавал приближение этих врагов, и лишь только узнавал это приближение, как поднимал громкий, тревожный крик.
Тунгусы хорошо понимали этот крик, они знали, что Рогач зовет их на помощь, и, когда по тундре проносился этот тревожный крик, все кочевье вооружалось и спешило к стаду.
И хищнику волей-неволей приходилось удаляться.
Не мог же один тигр идти против нескольких десятков вооруженных людей.
Тогда начиналась охота.
Тунгусы, прихватив с собой собак, пускались по следам хищника и или отгоняли его очень далеко от места стоянки, или возвращались домой с убитым хищником.
Дома, завидя убитого тигра, Рогач приходил в неистовство.
Оп метался по стаду, бил копытами сердито о снег, храпел и грозно мотал головой.
А у тунгусов в таких случаях начинался праздник, потому что убитый тигр давал большую прибыль, которая впоследствии делилась между всеми участвовавшими на охоте.
Самая шкура тигра продавалась не дешевле ста рублей, да и другие части стоили немало.
Тигровая туша, без шкуры, черепа и когтей, продавалась обыкновенно китайцам.
Китайцы верили в то, что кто поест тигрового мяса, тот будет очень храбрым, а кто съест тигровое сердце или печень, тот будет не менее отважен, чем сам тигр.
И поэтому тигровые туши продавались обыкновенно китайским войскам.
Сердце и печень съедались офицерами, а мясо поедали простые солдаты.
Туша продавалась китайцам обыкновенно рублей за сорок, пятьдесят, а то иногда и дороже.
Полтораста рублей для бедных тунгусов было большим подспорьем. В таких случаях они отправляли в ближайший город несколько нарт и закупали все необходимые для тунгусской жизни предметы и продукты.
Время шло.
Однажды ночью стадо мирно спало в загороди, а Рогач чутко дремал, лежа с краю и поминутно поднимая голову при малейшем шуме.
Ночь была тихая, светлая, полный месяц стоял высоко на небе и обдавал землю мягким серебристым светом, зажигая снежинки разноцветными огнями.
Дивно красиво было на тундре.
Далеко на горизонте желтой лентой, уходящей вдаль, чернела угрюмая, бесконечная тайга.
Время от времени из ее глубины раздавался звериный вой, и Рогач тотчас же поднимал голову и сердито тряс рогами.
Но вот он увидел, что по снегу, прямо к загороди, кто-то мчится что есть духу.
Это было что-то маленькое, а за этим маленьким летело другое существо, побольше.
Моментально Рогач вскочил на ноги и испустил тревожный крик.
Не прошло и полуминуты, как все стадо сбилось в кучу и образовало круг.
Олени наклонили головы и выставили вперед свои ветвистые рога, приготовились встретить врага и дать ему надлежащий отпор.
Телята были загнаны в середину круга и стояли там кучей, оглашая воздух пугливым мычанием.
А странные звери все продолжали нестись прямо-прямо к загороди.
Рогач стал как раз в том месте круга, на которое неслись звери.
Скоро Рогач узнал обоих зверей.
Передний зверь был ни больше ни меньше как заяц, за которым гнался голодный волк.
Рогач часто встречал в тайге серых зайцев и прекрасно понимал, что их нечего бояться.
Остальные олени тоже инстинктивно понимали это, и поэтому все внимание оленей было сосредоточено на волке.
Бедный косой заяц!
Беззащитный, слабый, он спасался от своего грозного врага, стараясь скрыться от него хоть в оленьем стаде.
Он знал, что олени не сделают ему вреда, да и страх перед волком был слишком велик.
Не помня себя, заяц юркнул под палку изгороди и ринулся прямо под ноги Рогачу.
Но Рогач не обратил на него никакого внимания.
Налитыми кровью глазами он следил за волком.
По-видимому, волк был слишком голоден, а исчезновение добычи окончательно взбесило его.
Увлеченный погоней, он забыл всякую предосторожность.
Одним скачком перепрыгнул он через изгородь, на секунду приостановился, испустил яростный вой и сделал огромный скачок, думая перескочить через оленьи рога и обрушиться на спину Рогача.
Но Рогач не дремал.
Лишь только волк очутился над его головой, Рогач изо всей силы мотнул вверх головой и его крепкие рога вонзились в волчье брюхо.
Раненый волк упал на землю, обагрив ее своею кровью, пытаясь подняться.
Но не тут-то было!
Все олени мигом набросились на общего врага, нанося ему удар за ударом. И удары сыпались на волка до тех пор, пока он, весь изорванный рогами, не остался совершенно недвижимым.
Убедившись в том, что враг убит, Рогач гордо поднял свою голову, тряхнул окровавленными рогами и издал торжественный, победный крик.
A бедный заяц, дрожа всем телом, ни жив ни мертв сидел на земле между телятами.
Ведь он боялся решительно всех и теперь, спасшись от волка, уже сомневался в своей безопасности среди оленей.
Рогач медленно прохаживался среди стада и заметил наконец зайца.
Но он не тронул его, а так, полушутя, полусерьезно, наклонил над ним свои рога, как бы говоря:
– Ну, братец, спасся, и довольно! А теперь убирайся, потому что все же ты не олень, а заяц, а зайцам среди оленей быть не полагается!
Бедный заяц, казалось, понял мысль Рогача.
Он повел ушами, весь съежился, сделал несколько боязливых скачков и выбрался за изгородь. Тут он посидел некоторое время, как бы обдумывая план дальнейшего бегства, и не спеша поскакал по направлению к тайге.
Рогач подошел к убитому волку и рогами отбросил его за изгородь.
И только проделав это, он окончательно успокоился и лег снова на землю, чтобы еще подремать.
Опасность миновала, и все стадо снова заснуло мирным сном.
Но в другой раз дело кончилось плачевно.
Был день, и все стадо мирно бродило по тундре, разбивая копытами снег и доставая из-под него пушистый мох. Рогач важно похаживал среди самок и тоже бил снег копытами, как вдруг из тайги донесся легкий хруст.
Тотчас Рогач насторожился и вперил в тайгу тревожный взор, нервно обнюхивая воздух.
Вот хруст повторился. В этот день олени паслись почти около самой тайги.
Рогач поднял свою красивую голову и вдруг испуганно задрожал, увидав среди деревьев страшную, красивую желтую шкуру, украшенную черными полосами.
Это был царь темной тайги, страшный красавец тигр.
Этот зверь не боялся оленьих рогов, и Рогач инстинктивно сознавал это.
Рогач закричал громко и протяжно.
Все стадо как сумасшедшее бросилось бежать куда глаза глядят. Рогач теперь несся впереди всех, желая поскорее увести стадо от опасности.
Грозный рев тигра раздался за ними, и страшный хищник огромными скачками понесся за стадом. Вот он нагнал заднюю самку, могучим прыжком вскочил ей на спину и свалил на землю, ударив могучей лапой.
Затем он перекинул свою добычу через спину и спокойно понес ее в тайгу, даже не оглянувшись на остальных оленей.
Рогач поднял отчаянный крик.
Сбежались тунгусы и вскоре нашли следы, по которым сразу поняли, кто нападал на стадо.
Забили тревогу, все кочевье вооружилось, и тунгусы, забрав собак, отправились в тайгу.
Но на этот раз людям не удалось найти хищника. Почувствовав погоню, он ушел слишком далеко со своею добычей, и никакие поиски не привели ни к какому результату.
Вот таким-то опасностям подвергался в тундре Рогач и пасомое им стадо.
Счастье, что тигров в тундрах и в тайге было все-таки мало.
Постепенно, день за днем, проходила долгая сибирская зима. Солнышко стало греть сильнее, снег понемногу начинал таять.
Зашевелились тунгусы.
Теперь надо было выбираться из тундры на верхние, летние места.
Останься они здесь еще на полмесяца, все погибли бы в бездонной топи тундры. Поэтому кочевье задвигалось.
Кибитки были сняты и вместе с другими пожитками уложены на нарты, многих оленей, в том числе и Рогача, запрягли в нарты, и кочевье тихо двинулось в глушь.
По временами тунгусы делали остановки, чтобы дать подкормиться оленям, и затем снова пускались в путь, стараясь уйти из тундры до наступления окончательной оттепели.
Недели через две тундра осталась позади, а вскоре после этого тунгусы добрались до места своей прежней стоянки.
А весна все сильнее и сильнее пробивалась сквозь зимний покров. Весело зажужжали повсюду ручьи, мало-помалу тайга снова наполнилась пернатыми обитателями, в ветвях столетних исполинов закипела жизнь, раздалось веселое щебетание.
У Рогача и у других оленей зимняя шерсть стала высыпаться, заменяясь новой, короткой и легкой летней шерстью.
С появления весны олени повеселели. Теперь для них наступали привольные дни с вкусным, сочным свежим кормом.
Рогач с каждым годом старелся, защищал своих самок и иногда дрался отчаянно с другими самцами.
Он был очень чуток, и поэтому тунгусы дорожили им.
И когда они замечали, что вырастал лишний самец, который своим озорным поведением не давал старику покоя, они убивали молодого.
А Рогач оставался по-прежнему хозяином.
Так проходили дни, месяцы и годы.
Но вот наконец Рогач стал уже совсем стариком. Силы его слабели с каждым днем, и он по целым дням лежал на траве, погруженный в сладкую дрему.
Он уже не мог ходить в запряжке, чутье его мало-помалу пропадало.
– Зарезать его! Хоть мясо-то его впрок пойдет! – сказал однажды его хозяин.
Но семья хозяина заступилась за Рогача.
– Он всю жизнь свою прослужил нам, а ты его хочешь резать! Оставь его, пусть живет и умрет на свободе, – сказала жена хозяина.
И ее просьба решила участь Рогача.
Рогач остался при стаде.
Но все же ему пришлось уступить свое первенство.
Он не особенно обиделся, когда его место заменил другой, молодой олень.
Старость заставила Рогача помириться.
Он совершенно перестал драться, и новые хозяева стада, молодые самцы, не трогали его.
И он дожил до глубокой старости, пасясь на зеленых лугах.
Он любил эти луга, сжился с ними, сросся с их простором.
Лежа на зеленой траве, оп тихо пережевывал жвачку и глядел кругом себя, любуясь и небом, и зеленью, гущей лесов и резвыми речонками.
Было еще темно, когда долгий, уныло-однообразный гудок прорезал сонный воздух и, словно гвоздем, засел в нем.
Резкий, непрерывный звук его точно сверлил все попадающееся на пути, проникал сквозь стены жилищ, забирался под одеяла спящих, вливался в сонные уши и сверлил, сверлил без конца.
Он был до того надоедлив, что люди волей-неволей начинали шевелиться, сбрасывали одеяла и вскакивали на ноги, ругаясь и почесываясь.
Так неприятно было переходить от крепкого сна к тяжелой действительности.
Когда спустя несколько минут последний звук оборвался в воздухе, в поселке шахтеров один за другим засветились огни.
Черный поселок, покрытый каменноугольной пылью, вдруг ожил и зашевелился, готовясь к тяжелому трудовому дню.
Сенька Чеботарев, по прозвищу Рябчик, четырнадцатилетний парнишка, с умным, выразительным лицом, покрытым следами оспы, один из первых вскочил на ноги и, позевывая, стал одеваться.
Умывшись, он поставил на керосинку жестяной чайник и разбудил отца.
Забойщик Иван Чеботарев сначала долго мычал, отмахивался спросонья рукой, но Рябчик теребил его так настойчиво, что победил, наконец, его сонливость и заставил подняться на ноги.
Он долго фыркал, плеская водой в лицо и поливая голову, не спеша вытерся, облекся в черный от каменноугольной пыли шахтерский костюм и сел к столу пить чай.
Иван Чеботарев был вдовец и жил с единственным сыном, Сенькой, с которым и работал в одной шахте.
За чаем перекинулись парой-другой слов, потом каждый сунул в карман по ломтю черного хлеба и куску вареной печенки, оставшейся от вчерашнего обеда, и, когда второй гудок прорезал воздух, оба вышли из дому и направились к надшахтенной постройке шахты № 1, вырисовывавшейся в сумраке, словно гигантское чудовище.
Стоял конец октября, на дворе было сыро и холодно, до света оставалось около часа.
По улице безмолвно двигались к шахте рабочие, в одиночку, парами и небольшими группами, с кирками, лопатами и ломами на плечах.
Перед спуском Иван и Рябчик получили уже зажженные предохранительные лампочки системы Вольфа и вместе с партией очередных подошли к шахте.
Это был огромный колодец, глубиною в сто саженей и шириною в семь аршин, укрепленный крепкими срубами, в котором сверху вниз и обратно быстро двигались две клети подъемной машины, поднимая и опуская людей и вагонетки с каменным углем.
Подъемная машина как бы соединяла два совершенно различных мира: один – надземный, живой и солнечный, другой – подземный, погруженный в вечный мрак, полный тьмы и молчания.
– Входи!
Дверь клети подъемной машины отворилась, и в нее вошло двадцать очередных.
Снова лязгнула захлопнутая дверца, брякнул звонок, и, повинуясь руке опытного машиниста, невидимого в своем машинном отделении, клеть с быстротой пассажирского поезда полетела в пропасть.
Рябчик был не новичком и давно уже привык к подъемной машине.
Он уже не испытывал, как в первое время, головокружения и чувства тошноты при спуске.
При тусклом свете лампочек быстро мелькали стены шахты, дворы верхних ярусов.
В этой шахте было три яруса. Два верхних, в которых каменноугольный пласт был уже выработан, были заброшены, и теперь работы производились лишь в самом нижнем, на глубине ста сажен от поверхности земли.
Но вот машина замедлила ход и мягко остановилась.
Когда Рябчик с отцом выскочили из клети в так называемый двор, их обдало настоящим проливным дождем.
Это падала со ствола шахты вода, просачивавшаяся сквозь срубы. Она падала на дно шахты, откуда ее все время выкачивали на поверхность земли особыми насосами.
Сюда же, во двор, спускалась сверху большая труба, через которую в главную галерею накачивался свежий воздух.
Эта свежая струя, проходя по подземным галереям, вытесняла из них дурной, спертый воздух и выбрасывала его на поверхность через другую шахту, образуя таким образом во всех галереях довольно сильный сквозной ветер.
Только благодаря этому на такой страшной глубине не была чувствительна жара и духота.
Нижний «двор» представлял собой большую пещеру, от которой начиналась главная продольная галерея. От главной продольной в стороны вели боковые галереи, выходившие в параллельные продольные и так далее, образуя под землей целую сеть подземных улиц и переулков.
Стены и потолки всех галерей были укреплены брусьями, а по главным продольным – проведены были рельсы.
По ним то и дело во двор катились вагонетки, наполненные углем.
Тут их вкатывали в клеть, поднимали на поверхность и потом на самый верх подшахтенной постройки, откуда сбрасывали в завалы, то есть огромные кучи, где девочки и мальчики очищали уголь от камней и кусков земли.
Отряхнувшись от воды, Рябчик не пошел за отцом.
Каждый раз, как он спускался в шахту, он прежде всего заходил в подземную конюшню, вход в которую был устроен прямо из двора.
Тут, в этой конюшне, скудно освещаемой несколькими лампочками, стояло десятка два лошадей, подвозивших к подъемной машине вагонетки с углем.
Рябчик любил и жалел этих животных, которым уже не суждено было увидеть солнечного света.
Их спускали сюда навсегда, и они работали под землей до тех пор, пока не приходили в окончательную негодность.
От работы в вечной темноте бедные животные обыкновенно скоро слепли, и, когда их, искалеченных, обессиленных и обезноженных, поднимали, наконец, из шахты, их глаза уж не радовались блеску солнечных лучей.
Рябчик вошел в конюшню, роздал нескольким свободным от работы лошадям по кусочку хлеба, потрепал их по мокрым шеям, сказал каждой из них по ласковому слову и вышел из конюшни.
Вдогонку ему раздалось легкое ржание благодарных животных.
«Ишь, чувствуют! Вот же и скотина!» – подумал Рябчик, улыбаясь.
И он, подняв лампочку в уровень с головой, зашагал по главной галерее.
Забой (то есть место, где ломают уголь), в котором работал Рябчик, был самый дальний и очень низкий.
В то время как в других местах пласт каменного угля доходил до трех аршин толщины, в этом забое толща его не превышала аршина.
Поэтому и работать здесь было много труднее.
В низком забое приходилось работать, лежа на спине или на боку, черная пыль падала на лицо и залепляла глаза.
Когда шахтеры-забойщики наламывали достаточное количество угля, саночники нагружали его на санки и, впрягаясь в них, вытягивали на четвереньках в более высокую галерею, там перекладывали на тачки и катили дальше, до галереи, по которой уже шли рельсы.
Тут уголь перегружался на вагонетки и на лошадях подавался дальше.
Чем ближе подходил Рябчик к своему забою, тем сильнее чувствовалась жара и духота. Здесь, в дальнем забое, вентиляция почти не действовала, и температура была так высока, что шахтеры работали, сняв рубахи.
Каменноугольная пыль покрывала сплошным налетом тело и лица, делая их похожими на негров.
Не доходя забоя, Рябчик встретил Мишку Глазова.
Оба они работали в качестве саночников в этом забое и дружили как под землей, так и на поверхности земли.
Мишка был крепкий пятнадцатилетний мальчик, на вид угрюмый, но на самом деле добродушный, очень смешливый и решительный в трудных обстоятельствах жизни.
Мишка трудно сходился с товарищами, но когда сходился, то привязывался к человеку всей душой.
Мальчики поздоровались и пошли к забою.
Сначала шли не сгибаясь, потом согнувшись, и наконец, полезли на четвереньках.
В мрачном низком забое уже кипела работа.
Сбросив куртки, Иван Чеботарев и четверо товарищей-шахтеров, лежа скорчившись на спинах и боках, молча колотили кирками по каменноугольному пласту, отбивая куски черного минерала.
Пять лампочек тускло освещали низкую пещеру, шириною в пять-шесть сажен.
Мальчики сбросили куртки, подвязали толстые кожаные наколенники, надели грубые рукавицы и принялись за работу.
Это был тяжелый, поистине каторжный труд, о котором не имели понятия люди, работающие на поверхности земли.
Нагрузив санки, мальчики впрягались в лямки и вытаскивали их на четвереньках, возвращались, снова грузили и снова тащили.
Пот лил с них градом, тела сразу покрывались черным налетом.
Вытянув десяток санок, они выбрались из забоя и присели отдохнуть, разминая усталые члены.
– Мочи нет! – проговорил Рябчик, растягиваясь во всю длину на черном полу. – Так все кости и ломят.
Мишка усмехнулся.
– Мочи нет? А ты бы до революции поработал! – ответил он. – Теперь мы вон восемь часов работаем, а тогда десять, а то и больше. А чуть что – по морде! Отец то мне рассказывал.
В его полудетском голосе зазвучали злобные нотки.
– Били штейгеры, били смотрители! Чуть не так – штраф, да в зубы! А то и с работы долой. Получай расчет и ступай по миру!
– Что и говорить! – вздохнул Рябчик. – А Николая Чурилина помнишь?
– По миру со всей семьей пошел!
История с шахтером Николаем Чурилиным была памятна всем.
Собственно говоря, это была одна из многих самых обыкновенных историй дореволюционного времени, когда каждый рабочий был рабом предпринимателя-хозяина, когда бесправный забитый человек не знал, где искать защиты, не смел пикнуть из боязни потерять с таким трудом зарабатываемый кусок хлеба.
Николай Чурилин работал в забое, когда случился обвал.
Ему раздробило обе ноги, и он на всю жизнь остался калекой.
Подавал в суд.
Но хозяин выставил адвоката. Собственно говоря, в обвале был виноват инженер, но адвокат доказал, что виноват Чурилин, не так будто бы подкалывавший глыбу, а барский суд согласился с ним и отказал Чурилину в иске.
Чурилин перенес дело в окружной суд. Там снова ничего не вышло. Надо было переносить в сенат.
А время шло. Последние пожитки пошли к старьевщикам, наступили дни ужасного голода.
Вот тут-то хозяйский адвокат и предложил:
– Хочешь – триста рублей отступного? Все равно ничего не добьешься. А триста рублей – деньги! Когда еще сенат рассмотрит дело, а до тех пор с голоду сдохнешь.
Махнул рукой Чурилин и подписал бумажку, что, дескать, все сполна за увечье получил и хозяином премного доволен.
Проела семья деньги и пошла по миру.
Вот про этот случай и вспомнил Рябчик.
– Кабы не социальное обеспечение, так и по сию пору сбирали бы куски, – сказал Мишка.
И они стали вспоминать былые времена.
Рябчик припомнил, как однажды в ноябре 1917 года, когда он еще не работал под землей, отец вернулся домой радостный и возбужденный.
– Кончилась наша беда, мы победили! Народ взял в свои руки власть! – сказал он.
В этот вечер он рассказывал сыну о новой революции, о полной победе рабочего класса над буржуазией, о надеждах на будущее.
Рябчик тогда мало что понял.
На следующие дни шахтеры не спускались в подземный мир.
По улицам города и поселков ходили толпы шахтеров с красными знаменами, пели странные песни, каких раньше Рябчик не слыхал. У всех вид был праздничный, радостный, люди обнимались, поздравляли друг друга.
Хозяева шахт сбежали. Сбежали и некоторые инженеры, штейгеры и вообще так называемые господа; говорили про то, что шахты переходили в руки рабочих, образовались какие-то Советы.
Слово «свобода» звучало всюду.
Рябчик хотя и не понимал хорошенько, что такое произошло, но чувствовал, что случилось нечто хорошее. Вид у отца и других шахтеров стал гордый, независимый, словно они стали другими людьми.
И самая жизнь потекла по-новому.
Потом приходили деникинцы – белые.
Весь Донецкий бассейн был повержен в ужас, многие шахтеры скрылись неизвестно куда.
Иван Чеботарев тоже скрылся, оставив сына на попечение вдовы Васильевны.
Впоследствии Рябчик узнал, что отец сражался вместе с рабочей дивизией против деникинцев, пока последние не принуждены были отступить и скрыться за границу.
Вспоминая прошлое, Рябчик и Мишка перебивали друг друга, спорили, горячились.
Крик из забоя заставил их прекратить спор.
– Эй вы, черти! Провалились, что ли?!
Мальчики, пересмеиваясь и подталкивая друг друга вскочили на ногти и бросились к забою.
Прошло недели две.
Низкий забой был выработан, и Ивана Чеботарева с товарищами перевели в другой, более легкий, толщина угольного пласта в котором доходила до двух с половиной аршин.
Сюда же перешли и Рябчик с Мишкой в качестве откатчиков.
Тут работа была много легче. Забой был высокий, просторный, и уголь ломался посредством шнура.
Время от времени в забой приходил штейгер со шнуром. Шнуром называлось особое сверло, посредством которого штейгер просверливал в каменноугольном пласту канал.
Первый раз Рябчик чуть было не попал в беду.
Его заинтересовала работа штейгера, и он с любопытством смотрел, как штейгер, просверлив канал, вложил в него взрывчатый заряд с проведенным к нему бикфордовым шнуром.
– Из забоя! – крикнул штейгер, зажигая шнур, и бросился в галерею.
Опытные шахтеры, бросив инструмент, кинулись за ним.
Но на Рябчика словно что-то нашло.
Сделав несколько десятков шагов, он вдруг остановился и замер на месте, глядя на забой, где тлел зажженный шнур.
Никто не обратил на него внимания.
И вдруг что-то гукнуло, треснуло, черная стена в забое с грохотом рухнула, и Рябчик кубарем покатился по галерее, отброшенный силой взрыва.
– О, чтоб тебе! – выругался он, вскочив на ноги и ощупывая бока.
Из ссадин на лице и руках текла кровь.
Вернувшиеся в забой отец и его товарищи только головами покачали, увидев его.
– Ну, паренек, счастливо отделался! – проговорил Иван.
Мишка сбегал за водой, омыл товарищу ссадины и кое-как перевязал.
Нежничать не приходилось. Рябчик покряхтел и принялся за работу.
Взрывом оторвало огромную глыбу каменного угля, и шахтеры стали дробить ее кирками.
После этого явились плотники и подперли брусьями потолок в том месте, где благодаря взрыву образовалась пустота, чтобы не допустить обвала земли.
Мишка долго подсмеивался над Рябчиком.
– Ты бы носом к фитилю приткнулся!
– Дьявол! – огрызался Рябчик. – И так всю морду расцветило, а ты еще зубы скалишь.
Но одна беда часто влечет за собой другую.
Не успели шахтеры проработать в забое и трех часов, как внимание Ивана было привлечено странной переменой в лампах.
Огненные языки в горящих лампах обыкновенно бывали не длиннее сантиметра.
Но теперь они удлинились, доходя почти до сетки, и даже самый цвет огня изменился.
– Неладно, братцы! Никак – гремучка! – тревожно проговорил Иван, первый заметивший опасность.
– Гремучка, гремучка! – раздалось по всему забою. – Назад!
И все шахтеры, захватив инструмент, быстро покинули опасный забой.
Из какой-то невидимой щели, образовавшейся после взрыва, вырывался страшный гремучий газ, гроза всех шахт.
Достаточно чиркнуть спичку в том месте, где скопится много этого газа, чтобы произошел страшный взрыв.
И не раз случалось, что при таких взрывах гибли десятки шахтеров, засыпанные обвалившейся землей.
Весть о присутствии газа в забое мигом облетела штреки (продольные галереи) и достигла поверхности земли.
Не прошло и часа, как в опасный забой была направлена сильная струя воздуха, образовавшая сквозняк, и работа возобновилась.
Но все же, когда уголь в этом месте был выбран, шахтеры вздохнули облегченно, перейдя в новый забой.
В один из воскресных дней Мишка зашел к Рябчику.
К Ивану тоже зашел товарищ, забойщик Чингарев, и все четверо приятно коротали время за самоварчиком, поставленным ради такого дня хозяйкой Чеботарева.
Говорили о шахтах, о заработках, о газетных новостях.
Но скоро разговор перешел на другую тему.
Чингарев, подобно многим шахтерам, страшно суеверный, не верующий ни в Бога, ни в черта, но упрямо веривший в привидения и приметы, принес страшную новость.
– Ходит, – таинственно рассказывал он. – Митрий Суравцов своими ушами слышал в третьей боковой галерее четвертого штрека ее стоны.
Он говорил о «белой женщине», страшном призраке, живущем в шахтах, встреча с которым предвещает гибель тому, кто его увидит.
Легенду о «белой женщине» знали почти все шахтеры.
Конечно, многие нисколько не верили этой нелепой выдумке, но было немало и таких, которые серьезно верили в чудесный призрак.
– А откуда она взялась? – спросил Рябчик, который только мельком слышал про эту легенду.
Чингарев многозначительно поднял палец.
– Она-то? – заговорил он таинственно. – Чудно! Аль не слыхал?
Он слегка помолчал и продолжал:
– Давно это было, паренек! Еще при наших прадедах, а то и раньше. Жил в ту пору в Юзовке штейгер, по прозванию Калина. А у того Калины была красавица жена. Не знаю: что и как там у них произошло, но только стали люди замечать, что Калина с каждым днем становится мрачнее, а потом вдруг стало известным, что жена Калины исчезла. Пропала, словно сквозь землю провалилась.
Сам Калина будто искал ее первое время, а потом бросил. Только стал он с того времени еще угрюмее, еще молчаливее, стал заговариваться, говорить не дело. Раз как-то идут двое шахтеров по какой-то боковой галерее, слышат: будто кто-то говорит либо плачет. Подошли – глядят, сидит Калина на земле, глаза безумные, руки протягивает, на что-то смотрит и эдак страшно шепчет:
– Уйди! Не боюсь я тебя! Лежи спокойно, никто не знает, что ты похоронена здесь. Я тебя убил, я тебя воскрешу, когда будет нужно!
Да вдруг как захохочет да как бросится бежать. Вечером его нашли мертвым на дне шахты. Видно, бросился сам. Тут все и узнали, что Калина сам убил свою жену. Искали ее, искали, да так и не нашли. С той поры и стал появляться в шахтах призрак белой женщины. И горе тому, кого встретит она. Помрет непременно: либо обвалом задавит, либо зальет водой, либо задохнется…
Иван громко расхохотался.
– Чего ты? – обиделся Чингарев.
– Да уж больно чудно́ мне, что взрослый человек такой чепухе верит! – ответил Иван. – Эдак и в бабу-ягу надо верить, и в Кощея Бессмертного!
– Баба-яга – особая статья, а «белая женщина» – тоже особая, – рассердился Чингарев.
– Да ты ее видел? – не отставал Иван.
– Не видел. А Митрий Суравцев…
– Видел?
– Не видел, а слышал! Вот посмотришь, какая-нибудь беда да случится.
И они заспорили, каждый доказывая свое.
Рябчик и Миша, не верившие ни в какие призраки, только посмеивались исподтишка, перемигиваясь и поглядывая на суеверного Чингарева.
Но самый рассказ, как сказка, был для них интересен, и ночью Рябчик видел «белую женщину» во сне.
Белая женщина гонялась за ним, а он бегал от нее и показывал ей язык.
Мертвенно-тихо в недрах земли.
Миллионы лет хранят они в своих объятиях драгоценные пласты черного блестящего минерала, называемого каменным углем.
В далекие, доисторические времена, когда менялся и вид земли, когда появлялись моря и снова исчезали, уступая место суше, когда гигантские папоротниковые леса, покрываясь илом, исчезали с поверхности земли и над ними вырастали новые мощные пласты почвы, в этой гигантской лаборатории шло образование каменного угля.
Сплющенные папоротниковые леса и илостные слои, при гигантском давлении верхних слоев, при отсутствии воздуха и при воздействии внутренней температуры земли, постепенно превращались в каменный уголь.
Долго люди не знали этого драгоценного минерала.
Но, узнав, оценили его по достоинству, и каменный уголь дал человечеству множество полезных вещей.
Сотни тысяч паровозов и пароходов, фабрики, заводы, часть домов перешли на отопление каменным углем.
Кроме простого каменного угля, люди добывали антрацит – тот же каменный уголь, только содержащий более 90 % углерода. Этот сорт угля образовывался в недрах земли путем более сильного давления верхних слоев, при более сильном нагревании.
Путем сильного накаливания каменного угля без доступа воздуха люди стали выделывать кокс и угольную смолу, из которой в свою очередь выделываются чудные каменноугольные краски всевозможных сортов и разные химические препараты, как то: аспирин, фенацетин, салициловый натр, эфирное масло с запахом ландыша, порошок ванилин и даже сахарин.
Рябчик прошел по четвертому штреку и, приподняв брезентный клапан, прикрывавший вход в третью боковую галерею, юркнул в нее.
Ему надо было пройти во второй штрек, а оттуда в один из забоев, куда отец послал его по делу.
Поясная лампочка тускло освещала галерею на несколько шагов.
Могильная тишина царила в этом месте.
Привычный к подземной жизни, Рябчик вступил в галерею, прикрыл за собою брезент и двинулся дальше.
Он прошел уже шагов сорок, как вдруг странный звук заставил его остановиться.
Словно кто-то тихо дышал с легким присвистом.
«Что бы это могло быть?» – подумал Рябчик.
Он снял с пояса фонарь и, подняв его над головой, протянул вперед, зорко всматриваясь в темноту.
И вдруг ужас охватил все его существо.
Впереди себя он увидел что-то длинное, почти бесформенное, белое.
«Белая женщина», – страшная мысль мелькнула в сознании.
Вне себя от страха, Рябчик поднял с земли большой кусок каменного угля и изо всей силы кинул его в привидение.
Но тяжелый кусок пронизал привидение, как пустое место, и слышно было, как он ударился о стену.
А белое привидение, тяжело дыша, продолжало тихо колыхаться и, казалось, медленно надвигалось на мальчика, постепенно как бы заполняя собой всю галерею.
– Кто здесь? – крикнул Рябчик дрожащим голосом.
Молчание.
И только свистящие вздохи больной груди.
Еще мгновение, и Рябчик пустился бы бежать со всех ног, но здравый смысл заставил его взять себя в руки.
«Вздор! На свете нет привидений! А если бы это было что-нибудь живое и захотело убить меня, то все равно догонит!» – подумал он.
И он смело сделал несколько шагов, вытянув вперед руку с лампой.
Что же это такое?
Словно клуб пара скрывал проход. И именно оттуда исходили странные звуки, похожие не то на вздохи, не то на стоны.
Рябчик сделал еще несколько шагов и ясно ощутил теплую сырость.
Он словно входил в облака.
Огонь в лампе горел ровно, не предвещая опасности, и только самое стекло покрылось налетом пара.
Страх совсем прошел. Теперь Рябчик чувствовал только любопытство к неведомому явлению. Странные звуки звучали явственно. Теперь они походили на почти беспрерывное шипение.
«Пар», – подумал Рябчик.
Да, это был действительно пар, выходивший неизвестно откуда и заполнявший постепенно галерею.
Только теперь Рябчик почувствовал, что ноги его шлепают по теплой воде.
Он быстро продвинулся вперед, почувствовал горячую атмосферу пара и кинулся назад, чтобы открыть брезент, прикрывавший вход в галерею.
Струя воздуха ворвалась в боковую галерею, рассеивая пар.
Рябчик снова поднял фонарь и двинулся вперед, внимательно поглядывая под ноги, на стены и потолок.
Ноги шлепали по почти горячей воде.
– Ага!
Из правой стены, сквозь щель, образуемую брусьями, выбивалась струя пара и бежала вода.
Она была совсем горячая.
– Горячий родник!
О, это было страшнее всяких привидений!
Рябчик знал, что в недрах земли часто образуются большие водоемы, иногда целые подземные озера и реки, холодные и горячие, как кипяток.
На ум пришел случай, происшедший года три тому назад в шахте № 5.
Шахтеры прорывали штрек.
Обыкновенно очень осторожные, чутко прислушивающиеся к топоту подземного мира, они на этот раз не обратили внимания на странный шум, исходивший как бы из одной из стен штрека.
И вдруг поток воды хлынул в коридор.
Вопль ужаса пронесся под землей.
В одну минуту струя прорвавшейся воды превратилась в поток, быстро заливая галерею.
В ужасе шахтеры бросились бежать к выходу. Некоторые бросились к забоям, чтобы предупредить товарищей об опасности.
Во «дворе», около подъемной машины столпились перепуганные люди.
А вода все прибывала и прибывала, заливая другие галереи и штрека, вливаясь в забои.
Последней партии еле удалось спастись. Когда подъемная клеть спустилась за ними, вода во «дворе» стояла уже по пояс.
В этот день, сделав поверку, шахтеры недосчитались девяти товарищей.
Они были залиты водой в дальних забоях и навеки погребены под землей.
Рудник был залит водой и заброшен, так как выкачать всю воду оказалось невозможным.
Девять семейств очутились без главных добытчиков, и немало слез было пролито над затопленным рудником.
Этот случай с быстротой молнии пронесся в памяти Рябчика.
Скорей, скорей! Поднять тревогу, кричать, звать на помощь!
Рябчик кинулся к штреку.
– Вода! На помощь! – кричал он.
В темном штреке беспокойно задвигались огоньки лампочек, послышались испуганные голоса.
– Вода, вода!
Грозная весть летела по штрекам и боковым галереям, достигала забоев, и со всех сторон к главной шахте стремились испуганные шахтеры.
– Где вода?! Сильна ли?
Некоторые прыгали в подъемную клеть и поднимались на поверхность земли, другие, более хладнокровные и опытные, старались допытаться: где появилась вода и сильно ли бьет.
Кое-как разобрались в поднявшейся суматохе.
Когда Рябчик рассказал, в чем дело, несколько старых шахтеров и плотники, спустившиеся вместе с инженером и штейгером в шахту, осторожно направились в предательскую галерею, таща с собой брусья и необходимый инструмент.
Когда Рябчик привел их в третью боковую галерею четвертого штрека, вода в ней поднялась на целую четверть.
Однако, опасность на этот раз оказалась не так велика.
Горячий источник бил не сильно. Вмиг закипела работа с двух сторон опасного места, и скоро источник оказался заключенным между двумя крепкими деревянными стенками. Когда перегородки были окончены, к ним подвалили камни и глину, и скоро кусок боковой галереи оказался совершенно замурованным и безопасным.
Тревога прошла.
Перепуганные шахтеры разошлись по местам, и в подземном царстве снова закипела работа.
Прошел год.
Рябчику уже исполнилось шестнадцать лет, мускулы его окрепли, и он заметно возмужал. Даже говорить стал как-то баском.
Теперь он уже сделался возчиком, то есть ходил с вагонеткой, запряженной лошадью.
Мишка остался откатчиком, и под землей приятели почти не виделись друг с другом.
Зато воскресные дни они почти всегда проводили вместе.
По праздникам, после обеда они часто ходили в город, посещали театры и читальни, любовались на Юзовский завод, где обжигался кокс и вырабатывалась каменноугольная смола.
Тут, над почерневшими от копоти заводскими постройками, возвышался целый лес массивных труб, вечно курящихся, никогда не остывавших.
Там, за стенами завода, в огромных каменных корпусах, в продолжение шести дней в неделю с грохотом и свистом вращались тяжелые маховики, двигались поршни, вертелись колеса разной величины; там человек, поработивший пар и электричество, управлял их силой, заставляя то двигаться, то останавливаться чудовищные машины.
Слабая рука, направляемая мозгом, как бы шутя управляла силами природы.
Воскресные дни были днями величайших радостей для мальчиков.
Иногда в рабочем клубе устраивались вечеринки, на которых молодежь плясала до упаду, бывали случаи, когда парни и девочки сбивались в компании и отправлялись куда-нибудь в поле, захватив провизию, и там проводили весь день.
После таких дней было тяжело спускаться в шахты.
Но жизнь ставила свои требования, и им надо было покоряться.
В один из таких послепраздничных дней Рябчик, спустившись в шахту вместе с Мишкой, направился к третьему штреку.
Идти им было по пути.
Надо было пройти одной из боковых галерей во второй штрек, а оттуда снова по другой боковой – в третий.
Освещая путь лампочкой, мальчики подвигались вперед, разговаривая друг с другом и вспоминая о вчерашних удовольствиях.
Из главного штрека прошли в боковую, оттуда во второй штрек и, наконец, вошли в другую боковую.
Эта была одна из давно заброшенных боковых галерей, по которой шахтеры даже избегали ходить, а если и ходили, то только для сокращения пути и с большой опаской.
Многие подпорки тут покосились, потолочные брусья осели и грозили падением. Пол был покрыт кучами осыпавшейся земли, и надо было идти очень осторожно, чтобы не споткнуться.
Мишка шел впереди.
Они уже прошли половину галерей, как вдруг Мишка остановился.
– Обвал, – проговорил он тревожно.
Рябчик подошел ближе.
Дальнейший путь был прегражден. По-видимому, потолок в этом месте не выдержал и рухнувшей землей завалило часть галереи.
Еще накануне праздника ничего этого не было.
На несколько минут воцарилось глухое молчание.
Но вот чуткое ухо Рябчика уловило странный звук.
Это был какой-то шелест, словно что-то осыпалось.
Рябчик насторожился.
Отец не раз говорил ему про этот предательский шелест.
Вероятно, где-нибудь треснул потолочный брус и земля осыпалась сквозь образовавшуюся щель.
– Слышишь, Мишка? – прошептал Рябчик.
– Пустое! Сыплется, ну и пусть себе сыплется, – беспечно ответил Мишка.
Но Рябчик был другого мнения.
По натуре впечатлительный, сторожкий и наблюдательный, он научился прислушиваться под землей к малейшему шепоту природы, подмечать незаметную другим опасность.
Путь вперед был перерезан, надо было возвращаться назад и идти в обход.
– Мишка, идем назад. Слышишь, ведь сыплется! – проговорил Рябчик.
И, не ожидая ответа, он двинулся к входу, освещая потолок и стены и внимательно вглядываясь в них.
Шорох осыпающейся земли теперь слышался очень явственно.
– Мишка, скорей! – крикнул Рябчик, поднимая выше лампу.
Почти над его головой, немного впереди, виднелись три толстых балки, переломанные посередине тяжестью осевшей земли. Сквозь образовавшиеся щели теперь сыпались тонкие струи земли.
«Как это я раньше не заметил этого?» – мелькнуло в уме Рябчика.
Тихий треск послышался как бы в ответ на эту мысль.
Рябчик вздрогнул всем телом и в несколько скачков проскочил через опасное место.
Как сквозь сон слышал он, как за его спиной что-то треснуло, гукнуло, и могильная тишина воцарилась в галерее.
Опоздай он на несколько секунд – и страшный обвал навеки похоронил бы его под землей.
Мысль о Мишке мелькнула в мозгу.
Дрожа всем телом, Рябчик остановился, и обернувшись, поднял лампу.
Мишки не было. Сзади галерея была завалена обвалившейся землей. Значит, Мишка остался посреди двух обвалов.
А может быть, он попал под самый обвал? Может быть, теперь уже завалилось и то пространство, где они оба стояли за минуту перед этим?
Недра земли хранили угрюмое молчание.
Им не было дела до людских страданий.
Рябчик растерялся, но не надолго. Он вспомнил, что у него нет инструмента и что опасность далеко еще не миновала. Забытая галерея могла завалиться вся, обвал мог ежеминутно произойти и в других местах.
Только с помощью многих людей можно было помочь беде.
Рябчик бросился бежать.
По временам он спотыкался, падал, но снова поднимался, не обращая внимания на боль, и снова бежал.
На его крик собралось десятка полтора откатчиков, возчиков и шахтеров.
– В третьей боковой, между третьим и четвертым штреками – два обвала! Мишка погиб… Завалило! – в десятый раз повторял Рябчик, по лицу которого текли слезы. – Братцы… Товарищи, спасите! Может, живой еще!
Люди волновались, бегали, кричали.
Нельзя было медлить ни минуты. У всех было лишь одно желание: во что бы то ни стало спасти товарища, попавшего в беду.
Подземный мир не знал пощады, и каждая минута была дорога.
Моментально о случившемся дали знать наверх. Явился перепуганный штейгер с плотниками, подоспел инженер, руководивший работами, шахтеры вооружились лопатами и кирками, и вся партия направилась по указанию Рябчика.
Инженер и штейгер внимательно осмотрели галерею как со стороны третьего, так и со стороны четвертого штреков, разделили людей на две партии, и с двух сторон одновременно закипела работа.
Вооружившись лопатой, Рябчик работал изо всех сил. Пот капал с него градом. Он сбросил куртку и продолжал кидать землю. Каждая минута казалась ему вечностью, мысль о товарище жгла мозг, заставляла болезненно сжиматься сердце.
Лежит ли он уже мертвый, раздавленный обвалом, сидит ли он, полумертвый от страха, между двумя обвалами? Может быть, ему не хватает воздуха и он уже задыхается, в исступлении царапая ногтями лицо и тело, ежеминутно ожидая мучительной смерти?
При этих страшных мыслях Рябчик вздрагивал и с удвоенной силой принимался за работу.
Подгонять никого не приходилось.
Сознавая важность каждой минуты, люди работали не щадя сил.
По мере того как галлерея очищалась от земли, плотники укрепляли брусьями стены и подводили потолки. В темной галерее, тускло освещенной шахтерскими лампочками, слышалось учащенное дыхание работающих людей и стук топоров.
И все же всем казалось, что время тянется мучительно медленно.
По временам Рябчик приостанавливался.
– Мишка! Мишка! Слышишь ли ты?! – громко кричал он.
Но в ответ не слышалось ни звука.
Прошел час, другой, третий, а люди все продолжали работать.
Но вот, когда в десятый раз Рябчик громко окрикнул товарища, из-за завала послышался слабый, заглушенный звук человеческого голоса.
– Жив! Это он! – вне себя от радости крикнул Рябчик.
– Жив, жив! Налегай, братцы! – загудели голоса.
Человек боролся с мертвой природой.
И эти маленькие людишки, казавшиеся крошечными червячками в подземной глубине, преодолевали теперь давление миллионов пудов земли, прокладывая пути в темных недрах.
Жизнь боролась со смертью.
– Миша! Мишка! – кричал по временам Рябчик.
Теперь в ответ уже ясно слышался заглушенный земляной стеной голос Мишки.
Новые и новые усилия!
Лопата одного из шахтеров врезалась в землю, плотники подвели под потолок новый брус, и в земляном валу показалось отверстие.
– Мишка!
– Я здесь, не бойтесь! – ответил голос.
Сердце Рябчика забилось так сильно, что он даже схватился рукой за грудь.
На глазах помимо воли навернулись слезы.
Дыра быстро увеличивалась. Но лезть в нее было опасно. Земля могла снова завалиться и погубить смельчака.
И только спустя полчаса Мишка, бледный как мертвец, вышел из своего заточения и бросился на шею Рябчику.
Почти одновременно был прорыт и второй обвал.
Довольные счастливым исходом дела, рабочие разошлись по местам, забив предварительно наглухо входы в опасную галерею.
– Чай, страху натерпелся? – расспрашивал Мишку Рябчик, сидя вечером дома за самоваром.
Иван ушел в гости, и друзья чаевничали вдвоем.
У Мишки при воспоминании о пережитом точно мороз пробежал по спине.
– И не говори! Сроду ничего подобного не переживал, – заговорил он взволнованно. – Ну, словно в могиле! Ведь я думал, тебя придавило. Я и сообразил: коли тебя задавило, так про меня никто и не узнает. Значит – крышка. Уж я плакал, плакал, все глаза выплакал.
– Эх ты!
– Да, брат! А тут еще духота. Лампа тусклее гореть стала. Взял я да потушил ее, чтобы воздуху мне больше осталось. Сижу и к смерти готовлюсь. Вот, думаю, пройдет несколько часов, я и задохнусь. Да что там говорить! Плохо, брат, живому в гробу лежать!
Он на минуту умолк и вдруг, стукнув кулаком по столу, проговорил:
– Баста!
– Чего баста? – переспросил Рябчик.
– Не пойду больше в шахту. Боюсь я, – произнес Мишка.
Оба замолчали.
– Завтра возьму расчет и уеду, – первый прервал молчание Мишка.
– Куда? – тихо спросил Рябчик.
Мишка задумчиво посмотрел на товарища.
– Куда? Не знаю. Хоть в Харьков поеду, хоть дальше, – ответил он. – Для работы место найдется.
Он оживился.
Ему радостно было думать, что теперь он начнет новую жизнь, среди солнечного блеска, покинет жуткий мрак подземного мира.
В воображении рисовались такие заманчивые, красивые картины, полные красок, света и радостей.
Рябчик грустно слушал его.
Нет, ему не удастся последовать примеру товарища…
Он останется тут, в этом закоптелом поселке, он не покинет темные недра земли.
Что готовят они ему? Счастье или смерть?
Отец его здесь, и он останется с отцом. Кто знает, может быть, со временем он добьется того, что сделается штейгером? Тогда жизнь его пойдет как по маслу.
Недаром же он ходит второй год на вечерние курсы, где по успехам идет одним из первых.
Друзья не замечали, как летело за разговором время.
И только когда часов в десять вернулся домой Иван, Мишка простился со своим другом и побрел восвояси.
Прошло несколько лет.
Кто знал раньше Рябчика, не узнал бы его теперь.
Он окреп, возмужал, на верхней губе появились вьющиеся усы, походка стала степенной, как у человека, знающего себе цену.
За эти годы он успел поработать и в качестве забойщика, умел обращаться со шнурами и с новинкой шахт – врубовой машиной.
Эти врубовые машины, состоявшие из широкой металлической, бесконечной, как колесо, ленты, усеянной крепкими стальными зубьями, устанавливаемые в забоях и приводимые в движение электричеством, постепенно вытесняли тяжелый труд забойщиков.
Рябчика считали прекрасным шахтером, знатоком дела и кандидатом на первую вакансию штейгера.
– Вырастил-таки сынка! – с гордостью говорил часто Иван.
Рябчика уже не называли по прозвищу.
Теперь он был для всех Семен Иванович, и часто к нему обращались за советами.
И он охотно давал их, сознавая, что знает больше других.
Он был молод, но уже знал себе цену.
© Гербер Д.В., 2026
© ООО «Издательство „Вече“», 2026
Все, кроме Бога, вымышлены
Страшно, когда ночью звучит колокол. Не благовест полунощницы, не перезвон крестного хода, – бьют непрерывный тревожный набат. По освещённому факелами двору острога суматошно бегают люди. Кажется, что служилые действуют разумно, выполняя тщательно отработанные команды. Но, присмотревшись, понимаешь: действия не соотносятся между собой, и потому бессмысленны.
Из казёнки со свинцом вытащили ядра и несут внутрь северной башни-избы, где отсутствуют бойницы под пушку – только под ружейный бой и пищали. В то же время две пушки безучастно стоят на «раскате» – бревенчатом помосте в центре двора; одна – пристреленная к противоположному берегу Иркута, другая – к подходам за воротами. Сейчас дула пушек направлены вниз. Про орудия словно забыли.
Горит чан со смолою. Горит слабо, ничего не освещая. Подле него нет дежурного, лишь подбегающие казаки запаливают факела. Наполнена водой огромная бочка рядом с колодцем, предназначенная для тушения пожара от горящих стрел. Однако воду по расходящимся от бочки желобам не пускают.
Казаки закрывают ворота, мешая слободским бабам укрыться внутри. Сначала прикрыли малую створку, обычно используемую вместо калитки, и только сейчас тянут большую, хотя надо бы наоборот, иначе засов встанет не так.
Справа и слева от проездной башни громоздятся обмазанные глиною фашины. Их приготовили, чтоб обустроить огневые позиции на валу, да, видимо, позабыли вынести.
Не весть бог на кого орёт десятник с факелом в руке. Лицо у десятника кумачовое; кажется, что с него содрали кожу. Рука, держащая факел, тверда, как корневище. Мимо катят бочки, тащат на спинах тюки, волокут какой-то ящик, похожий на гроб.
Зачем-то затопили печку в тёплой караулке. Такое делают лишь во время зимних дежурств, а сейчас только заканчивается август. Установили дополнительные лестницы к нагородням на крышах хозяйственных построек. Но наверх без приказа никто не взбирается. Пустуют и галереи вдоль стен. Под одной из галерей у столба крестится коленопреклонённый. Осеняя себя троеперстием, он поочерёдно глядит то на сруб часовни, то на луну, небесной прорубью бледнеющую средь туч.
– Един за единого! – надрывается десятник с кумачовым лицом, перекрикивая ржание лошадей в конюшне. – Един за единого! Голова в голову!
Около казачьей управы стоят трое, двое – в подрясниках, один в распахнутой белой рубахе. Они спорят, чьё нападение в остроге отбивают, и никак не могут договориться. Хватают друг дружку за одежду, за руки, едва ли не пускают в ход кулаки. Наконец, одному из священников удаётся остановить спор.
– Какое нападение? Угомонитесь! – кричит он. – Я со слободки бежал – вокруг никого.
Тут и второй священник приходит в себя. Обращается к мужику в распахнутой белой рубашке:
– И вправду, Андрей Данилович! Нет никакого нападения, лишь морок дьявольский. Остановить всё это нужно. И на молитву вместе вставать!
Убить Тыкульчу… – такая идея приходила к Вэрдэ и раньше, но сейчас она казалась как никогда свежей и заманчивой. Исчезнет Тыкульча – и с ним исчезнут унижения, насмешки, обиды. Вся жизнь переменится к лучшему. Вэрдэ осмотрел дядьку: его грудь, обтянутую ровдугой с завязками и украшением из бахромы, расшитый конским волосом пояс и висящие на нём ножны. Он мог бы легко выхватить нож. Костяная рукоятка сама просилась в ладонь.
– Чего там делал? – спросил Тыкульча. Ухмылка искажала его большие потрескавшиеся губы. С правой стороны рта торчал жёлтый клык – неизменный повод для женских шуточек.
– Ничего, просто гулял, – ответил Вэрдэ.
Тыкульча с пренебрежением оглядел мальчишку, задержал взгляд на его неплотно сжатой правой ладошке. Ухмылка переползла на другую сторону рта, в этот раз обнажив зияющую меж зубами дыру.
– Почему так далеко убежал? Я же велел оставаться рядом.
Вэрдэ не ответил. Он стоял спиной к сосновому выворотню, напоминающему распахнутую в зевке пасть и тяжело дышал. Появление Тыкульчи немного испугало его. Взволнованно билось сердце, и почти в такт с его биением мягко и нежно трепыхалось в правом кулаке.
– Пойдём, дулбун[149], – сказал Тыкульча. – Кажется, уже всё решили.
Они отошли от поваленной сосны и зашагали по оленьей тропке. По правую руку тянулись травянистые кочки вперемежку с лужами, слева рос смешанный и какой-то неустроенный лес. Высоченные дерева в нём соседствовали с подростом, полянки и прогалины заросли кустами жимолости, а кое-где лежали большие круглые камни, будто бы прикатившиеся с гор. Узловатые щупальца корней, пересекая тропинку, тянулись от леса к болоту. Они не боялись ни оленьих копыт, ни ног человека.
Вэрдэ любил это место. И неизменно приходил сюда, когда стойбище располагалось неподалёку. Тропа делила мир на две части. Сделаешь шаг в одну сторону – окажешься в царстве стрекоз и лягушек. Ступишь в другую – деревья окружат, укутают прохладой. Никто не обращал внимания на границу между мирами, а Вэрдэ она казалась явственной и важной. Граница вселяла уверенность, что оба мира ему подвластны; он не подчиняется ни законам леса, ни законам болота – живёт по собственным правилам.
После этого случившегося три года назад открытия Вэрдэ обнаружил и другие незамеченные людьми границы. Он безошибочно определял момент полдня, когда хозяйка неба Делача пересаживается с коня на собаку, или день, когда сила духов холода окончательно иссякает и начинается весна. Главной же границей, что он для себя открыл, оказалось мгновение, предшествующее пробуждению. Поначалу линия между сном и явью была не толще паутинки, затем её удалось расширить, укрепить. Балансируя на ней, Вэрдэ ощущал переполняющую его силу. В эти мгновения грезилось, будто тело распухает до чудовищных размеров, а всё необъятное мироздание становится хрупким и беззащитным существом – лягушонком, зажатым в кулаке.
Тыкульча шёл молча. Наполовину седые волосы, собранные в пучок кожаной полоской-лэтэкэ, двигались от одной лопатки к другой. Вэрдэ снова подумал: «Не вонзить ли в эту спину нож?» Желание становилось навязчивым… Он перевёл мысли на собрание. Сегодня жизнь переменится и без убийства Тыкульчи. Старейшины дадут второе имя. Какое оно будет – не всё ли равно? Главное, взрослое, настоящее. А старое отпадёт, как иссохший листок от ветки, и забудут про него. Хорошо, если б забыли.
Тропа обогнула берёзовую рощу, и показалось стойбище – одиннадцать островерхих чумов с тянущимися в небо пуповинами дыма. Согнанные с пастбищ олени толпились на обнесенной жердями полянке, по четырём углам которой чадили дымокуры. Два чума уже сбросили с себя покрытие из вываренной бересты, выпячивались только четыре главных шеста. Хозяева этих жилищ готовились уезжать с многолюдства: близился
Старейшины собрались позади стойбища у костра – там, где должно приниматься совместное решение. Вэрдэ подождал дозволения, сел к огню и осмотрел четыре обращённые к нему лица. Дёнун, самый старый представитель рода, расположился в центре. Кожа на его щеках истончилась и обвисла, время едва ли не полностью вдавило нос в поверхность лица. На подбородке вперемежку с седыми волосами торчали какие-то чёрные иглы. Справа от Дёнуна горделиво восседал Отани, знатный охотник, убивший, если верить рассказам, огромного полосатого медведя. По другую руку – Бэркэнча, старик, которого оросы жаловали серебряным ковшом (за какие заслуги? – ответ всякий раз был новым). Четвёртое лицо было незнакомо Вэрдэ. Его обладатель выглядел молодо и держался скромно (если не сказать: стыдливо) – оглядывал сцепленные на животе пальцы, поджимал губу, вздыхал.
«Сейчас моя судьба зависит от этих людей», – подумал Вэрдэ и сам ощутил себя сидящим в кулаке лягушонком.
– В нашем роду имена придумывают родители, – начал старый Дёнун, и все, кроме чужака, закивали головами. – У тебя, Вэрдэ, нет отца, но есть мать и дядька. Однако Тыкульча обратился к нам, потому как случай особенный, ага. Помню, двенадцать или тринадцать солнц назад мы тоже выбирали имя. Родители тогда нарекли своего мальчонку – как, уже и не припомню… – но к зрелым годам мальчонка оказался девкой.
Старик засмеялся, потом раскашлялся, а когда унялся, осмотрел Вэрдэ.
– Ладно имя!.. Непутёвость твоя – вот что удивительно. Женщины про непутёвость эту деткам шепчут. Предание почти, а ты вот он сидишь – живое предание.
Вэрдэ ощутил пробежавший по плечам холодок. Не ожидал, что его непутёвость обсуждать станут. Все рассказы о непутёвости проистекают изо рта Тыкульчи. Да, многое не получается, но это потому, что отца нет. Отец бы научил. А дядька… Этот сам ничему не учит и старшему сыну запрещает. Он и не дядька вовсе, а муж материной сестры, нашедший замену своей покойной жене. Замену с бесполезным придатком.
– Пойдёшь рыбу ловить, так мальков наловишь, – продолжал Дёнун. – Дрова собрать – гнилушек каких-то натаскаешь. Яму выкопать – норы бурундуковые получаются. Непутёвый! – Он тихо добавил: – Что тут поделать? Если разум кружит, то и руки с глазами не помощники, ага.
Вэрдэ стиснул зубы. Его, пусть и сидел он у костра, а низкое осеннее солнце ещё теплило голову, пробивал озноб. Какая разница – путёвый, непутёвый. Имя называйте!
– К оленям тебя и близко нельзя подпускать, – заговорил Бэркэнча, обладатель серебряного ковша. – Чуют животные в тебе какую-то скверну, волнуются. Как с диким зверем. Разве годится? Как с таким нутром к оленям?
– Не злись и не обижайся, – попытался смягчить разговор Отани. – Жизни хорошей тебе хотим. Но у тебя пока и охотиться не получается, хотя взрослый почти… Может, потом охотник из тебя выйдет? Может, научишься? Мужчина должен быть добытчиком и кормильцем.
Вэрдэ глядел в огонь, почти не замечая лиц старейшин. Сказать, что выйдет? Научится? Не было такой уверенности.
Заговорил стоящий рядом Тыкульча.
– Не рождён он для охоты. Часто брал с собой – толку никакого. Покажи, какого зверя поймал! – Дядька подтолкнул Вэрдэ в плечо: – Покажи, говорю!
Вэрдэ разжал кулак. Крохотный лягушонок замер на ладони, моргнул, затем спрыгнул в противоположенную от костра сторону – прямо под ноги Тыкульче. Старейшины посмеялись, но без злобы.
– Вот такого зверя добывает! И рыбу такую же! – Тыкульча усмехнулся и, сдвинув ногу, втоптал лягушонка в землю. У Вэрдэ кольнуло в груди.
– Не опускай хвост, Вэрдэ! – подбодрил старый Дёнун. – Удивительна твоя непутёвость, бесполезность твоя… Вот поэтому и решили… – Он задумался, поводил подбородком. – Не годен на одно – годен на другое, иначе не бывает. Слушай!
Вэрдэ поднял взгляд на старейшину. В глазах у Дёнуна не было ни веселья, ни злобы – лишь какая-то старческая тоска, обречённость.
– Думаю, непутёвость твоя – не изъян, а шаманский признак. Бывает такое, что признак не снаружи, а внутри кроется, в характере. Шаман точно скажет, но я почти убеждён… Слышал про такое, ага.
Вэрдэ не поверил своим ушам. Его непутёвость – шаманский признак? Что-то вроде шестого пальца или горба? Скрытое глазу уродство.
– Завтра тебя отведут к сильному шаману – к Ангивче. Если тот подтвердит признак, там и останешься. Потом, когда духи дозволят, сам шаманом вернёшься.
Настоящего шамана в роду не было много лет. Последний отбыл в нижний мир, когда Вэрдэ ещё качался в зыбке. Осталась только старая Агдыкак, которая могла общаться с духами лишь по весне, да и то не каждый год. Часто она передавала послания совсем не по делу: спросят её про половодье – отвечает про молнии, захотят узнать о судьбе пропавшего охотника – Агдыкак рассказывает про какие-то ягодные кусты.
Некоторое время молчали. Небо густело от приближающихся сумерек, и Отани подкормил огонь тремя поленьями – по обычаю одно или два полена класть было нельзя. Глядя, как разгорается пламя, Вэрдэ думал о матери. Сидит она сейчас в чуме, ждёт решения старейшин. Расстроится, узнав, что сын уйдёт к шаману? Наверное, нет. Понимает: там ему будет лучше. Где угодно Вэрдэ будет лучше, чем в чуме у Тыкульчи.
«Ну а имя? – вспомнил он. – Что с именем-то?» Спрашивать не решился – такое сочтут за оскорбление. Прерывать тишину должен старший по возрасту или положению.
Дёнун снова раскашлялся, затем обтёр пальцами слезящиеся веки.
– Что имени твоего касается… – Он издал какой-то крякающий звук – ни то хохотнул, ни то кашлянул. – Тут такое выяснилось!
Все перевели взгляд на незнакомого Вэрдэ человека. Тот продолжал рассматривать свои руки и явно был не рад, что находится здесь – какую-то постыдную роль ему отвели на собрании.
– Выяснилось, что у имени твоего есть скрытый смысл, – продолжил Дёнун – Второе значение как будто.
Имя «Вэрдэ» означало «пучеглазый» и было отпугивающим именем – такие давали малоразвитым и больным детям, чтоб оградить от злых духов. Имена-обереги – одно отвратительнее другого: Корбо – лысый, Килтерой – вяленый, Догуя-ачин – голозадый. Девочку могли назвать Инникса – шкура собачья, или Тагин – лужа. Недавно родилась малышка, которую нарекли Бугдекэ – то есть «лишай». Но таких детей впоследствии переименовывали, или оставляли с двумя именами: настоящим – хэгдыгу, и шуточным, отпугивающим духов – эвибгэн. А про Вэрдэ словно забыли.
Дёнун совсем скверно раскашлялся, затем сказал:
– Ты «пучеглазый», потому что наполовину орос. Расскажи ему, друг-загачин.
Чужак у костра наконец-то разнял пальцы, что-то смахнул с колена и, сочувственно взглянув на Вэрдэ, сказал:
– В заектаевском роду говорят: мамку твою оросы силой брали. Они же отца твоего убили. Пытали сначала, к дереву привязали, ладони все исковыряли, затем ножом по горлу.
Языки огня колыхались недалеко от лица Вэрдэ. Ощущая жар на щеках и лбу, он глядел в пекло, где обитает дух огня. Энекан Того, она определяет судьбу человека – смотрит из костра, оценивает: чего достоин, а чего нет. Что же он, Вэрдэ, такого сделал, что судьба лягается? В костёр не плевал, не мочился, не кидал в огонь смолистые шишки, не двигал головёшки острым предметом. Даже не ругался, когда разгорается плохо.
– Вот только я знаю, что всё не совсем так произошло, – продолжал чужак. – Те оросы по Морю[150] на большой лодке приплыли, стойбище подле нас сделали. Слюду, камни ценные искали. Твоя мамка добровольно с одним из них свалялась, бегала к нему тайком. Я видел много раз, потому как работал при их стойбище. Мал был тогда, как ты. Однажды муж её явился – прознал обо всём, выследил. Он убил ороса, ну а затем уж и они его. Чтоб война не началась, велели матери твоей молчать, сама ведь виновата… В общем, те оросы не нашли, что искали, и осенью, пока лёд не встал, уплыли. Кто уж из двух убитых твой настоящий отец, я не знаю. У матери спрашивать надо.
– Что тут спрашивать? – пробормотал Дёнун. – Ты на глаза его посмотри: орос наполовину. Потому так и назвала.
Вэрдэ продолжал таращиться на пламя. Не хотелось видеть лиц сидящих у костра людей. Не хотелось, чтоб они смотрели на него. Все вдруг сделались такими же ненавистными, как Тыкульча. «Жаль, что матери нет рядом, – подумал он. – Сегодня ей нельзя выходить из чума и вредить общему делу. Догадывается ли она, что за историю тут рассказали? И правда ли всё это?» Он проглотил какую-то скопившуюся во рту мерзость и, нарушая правила, произнёс:
– Имя!.. Что с моим именем?
Никто не возмутился этой грубости, все понимали чувства мальчишки.
– Выходит, имя-то не оберегающее, а настоящее, – сказал Дёнун. – Стоит ли его менять? Не знаю. Пускай решает шаман.
«Как спокойно он говорит об этом! – поразился Вэрдэ. – Выходит, что настоящее…» А ему что? Ходить с детским именем? Никто «уважаемым» не назовёт, так и будут кликать «пучеглазым». Лет ему много будет, а всё от духов оберегается – позор! Не объяснять же всякому…
– Будет хорошо, если шаманский дар окажется правдой, – продолжал Дёнун. – Наш род хиреет и страдает без достойного шамана. Ты мог бы стать помощником, хранителем здоровья для оленей и людей. Подумай об этом, Вэрдэ, прежде чем горевать или злиться.
Из всех женщин в роду мать Вэрдэ была самой низкорослой, худой и в то же время твёрдой, как просохшая на берегу коряга. Даже голос её походил на треск ломающихся сучьев. И с неприятной особенностью: скажет что-нибудь ласковое, а всё равно звучит как угроза. Наверное, потому и говорила мало, обходясь краткими указами или замечаниями.
– К шаману отправишься завтра, – сказала она Вэрдэ, когда узнала о решении старейшин. – Незачем откладывать. Тыкульча тебя отведёт.
Тыкульча… Почему снова Тыкульча? Вэрдэ вспомнил: мать по-женски кровоточит. В такие дни нельзя разводить огонь и трогать большой котёл, нельзя заходить в место Хозяина чума, нельзя пересекать охотничью тропу, а самое главное – нельзя приближаться к шаману или шаманским оленям. Но сегодня мать как будто радуется запретам. Благодаря нечистым дням она не была на собрании, не слышала позорных речей о себе. Может, нарочно пустила из себя кровь, чтоб остаться в чуме?
Вэрдэ посмотрел матери в глаза, и мрачные опасения подтвердились. Она знала, что на собрании вскрылось её прошлое. Всё знала заранее… И вдруг в голове чётко сложилась картина предшествующих событий: Тыкульча каким-то образом нашёл этого чужака, узнал о былых похождениях матери, а после решил вытащить эту историю на всеобщее обсуждение. Потому вопрос второго имени решался не в семейном кругу, а на собрании. Тыкульча намеренно всё это устроил, желая избавиться от племянника – пусть даже через позор своей женщины. И, кажется, у него получилось.
Мать смотрела на Вэрдэ с некоторым сожалением, но стыд не прятался в её взгляде. Наверняка считала, что сын по малости лет не способен обо всём догадаться.
– Мне собирать все вещи, энё? – спросил Вэрдэ.
– Возьми теплую одежду и самое необходимое. Думаю, ты скоро вернёшься. Может, на следующий день. Или через несколько.
– Почему вы сами не дали мне второе имя? Почему не решили всё сами?
Вэрдэ знал ответ, но ему захотелось увидеть лицо матери в момент, когда она соврёт. Так можно запечатлеть ещё одну неуловимую границу – границу между правдой и ложью.
– Не расстраивайся из-за имени, – сказала она и, придвинувшись, погладила Вэрдэ по затылку. – Шаман подскажет, как быть дальше.
Сначала старейшины, затем шаман… Вэрдэ представилось, что его всю жизнь будут передавать из рук в руки, как вещь. Возникли какие-то лица, чужие голоса. И до ужаса сильно захотелось остаться здесь, продлить мгновенья рядом с матерью.
Неожиданно, будто повинуясь чужой воле, он спросил:
– Чей я сын, энё? Твоего погибшего мужа? Или ороса, которого он убил?
Мать перестала гладить его затылок и опустила руку. Взгляд её упёрся в поперечную жердь, с которой свисали мешалки и крючья для котла. Большие выпирающие скулы блестели в свете очага.
– Ты мой сын! – Голос её как никогда казался сухим и ломким. – Мой, и больше ничей.
– Почему же меня отдаёшь?
– Никто тебя не отдаёт. Шаман подтвердит или опровергнет твой признак. Собирайся, утром будет некогда. – После недолгой паузы, продолжая пялиться на жердь, она тихо добавила: – Не вернёшься в ближайшие дни – я тебя навещу.
Утром Вэрдэ не стал долго прощаться, лишь кивнул матери и побрёл за Тыкульчей. Он решил, что долгие проводы предвещают долгую разлуку, а если уйти скоро – скоро и вернёшься. И с другими детьми не попрощался. Мальчишки, сжимая в руках игрушечные луки, провожали его любопытными взглядами. Сидящие у костерка из щеп девочки прервали забаву «гость приехал» и помахали ладошками.
Солнце светило ярко, но почти не грело. Тропа, по которой шли Вэрдэ и Тыкульча, пересекала пологий травянистый склон. Росли одинокие берёзки, в своём осеннем наряде похожие на язычки огня. Внизу – там, куда вела тропа – начинался лес; огоньки берёзок множились и сливались в единый протяжённый пожар.
Вэрдэ шагал не оглядываясь, стараясь надолго не отставать от Тыкульчи. В перекинутой через плечо сумке лежала тёплая одежда. На поясе висел нож, в сумочке из рыбьей кожи – огниво, трут и костяная свистулька, которая уже год как не свистела. На груди покачивалась фигурка вставшего на задние лапы медведя, отлитая из олова. Когда-то этот медведь, с выгравированными изображениями луны и солнца, украшал нагрудник материного кафтана, но сегодня мать прикрепила фигурку на тонкую кожаную полоску и надела Вэрдэ на шею. Пройдя немного, он спрятал медведя под одежду – не хотелось, чтобы Тыкульча спрашивал про подарок. И ощутил проникающую к сердцу прохладу.
На шесте-лекоптыне у шаманского чума колыхались привычные белые лоскуты и полоски из оленьей шкуры. Кроме них висели четыре хвоста гагары. А на самой верхушке, над поперечной палкой примостилось ветхое орлиное гнездо. Эти отличия указывали, что шаману служат птичьи души.
Чум-утэн – высокий, четырёхгранный – был обложен лиственничным корьём, понизу облеплен кусками дёрна. Сено затыкало дыры. Северную сторону уже утепляли шкуры. Этот чум не предназначался для кочёвок: шаман Ангивче всегда жил на одном месте. Кумкагиры, галкагиры и люди тыреевкого рода, где смешано много кровей – почти все на южной оконечности Моря приходили сюда, чтоб излечить больного, защитить скот или обеспечить достойную добычу. Ангивче считался могущественнее всех родовых шаманов, потому как дар его наследовался от предка, укушенного гигантским змеем Дябдаром.
Рядом с чумом на двух деревянных ногах высился укрытый остроконечной кровлей лабаз. К нему наверх тянулась узенькая лестница. За лабазом начиналась берёзовая роща, а в ней – большой ритуальный чум, вокруг которого –
Пока Тыкульча разговаривал с шаманом в жилом чуме, Вэрдэ прошёлся вокруг. За изгородью в тени высоких сосен он увидел трёх священных оленей, будто бы слепленных из мха, хвои и мрака. Рядом с изгородью лежали два пса – чёрный непрестанно зевал, а пятнистый, уложив голову на лапы, беззлобно глядел на гостя.
Вэрдэ подошёл. Он никогда не видел священных оленей настолько близко, что можно было протянуть руку и погладить их серые в белую крапинку морды. Удивительно, но животных не взволновало приближение чужака. Они взирали на Вэрдэ чуть снисходительно, будто главная тайна жизни им давно была известна, а ему только предстояло к ней прикоснуться. Шаманские олени, чего тут скажешь. Словно и не пасутся никогда, вечно стоят здесь, в лесной тени, обсыпанные жёлтыми иглами. Когда-то им передали
Вэрдэ глянул вверх. Там, меж сосновых стволов, словно удерживаемая невидимой оградой, клубилась мошкара. Солнечный свет широкими полосами пробивался сквозь кроны, окрашивал золотом хвою.
Он уловил чьё-то присутствие и обернулся. Ангивче, скособочившись, стоял около чума. Подбородок он притянул к правому плечу – точно зверь, пытающийся выгрызть блоху. Обычный наряд из оленьей шкуры. Ноги чуть кривые, коленями внутрь. Босые ступни с длинными, как палки, пальцами. Сразу заметно: человек великой силы и подвижности, плясун, ловкач, несмотря на странное телосложение.
Чуть раскачиваясь и держа голову набок, Ангивче подошёл. Он оказался моложе, чем представлял Вэрдэ, сгодился бы ему в отцы или даже в старшие братья.
– Вэрдэ… – с явной насмешкой произнёс шаман. – Тебе не нравится твоё имя. Почему?
– Оно детское, временное.
– Может, и нет. Это нужно выяснить.
– Тыкульча сказал… – начал Вэрдэ, но шаман его перебил:
– Тыкульча много что наговорил. Сказал, что разум у тебя кружит.
Это Вэрдэ совсем не удивило. Часто дядька говорит про него такое. Да и не он один.
– Он уже ушёл?
– Забудь про него. Скоро плоть Тыкульчи истлеет, а души разлетятся.
Шаман подступил ещё ближе и присмотрелся к Вэрдэ тёмными пытливыми глазками.
– Хэ! Ты радуешься? Не радуйся плохому, мальчик, даже если тебе от этого хорошо. Только ногти и волосы радуются смерти человека, потому и растут неудержимо на мёртвом теле.
Тут Ангивче опустил плечо и распрямил шею, наконец показав скрытую часть лица. Вэрдэ невольно отпрянул. Рот у шамана с правой стороны будто был разорван. Губы, превращаясь в две омертвевшие жилы, тянулись к скуле, а между ними проглядывались серые зубы. Теперь Ангивче уже не выглядел молодо.
– …одё соной утю… – проговорил шаман, развернулся и направился ко входу в жилище.
«Чего он со мной оленьим языком заговорил?» – подумал Вэрдэ и тут же поразился: ведь это блеяние оказалось понятным! «Пойдём со мною в чум» – вот что означало сказанное. Вэрдэ догадался, отчего Ангивче заговорил так странно: до этого он прижимал правую щёку плечом – только так и мог произносить слова внятно, а после – обнажил дыру.
В чуме мерцали угли и было жарко. Вэрдэ уселся на шкуру в указанном месте и стал ждать. Шаман сел неподалёку. Должно быть, он нарочно разместился так, чтоб его «разорванный» рот был виден гостю.
– Почему в вашем роду нет шамана? – спросил он, на этот раз приложив к дырявой щеке ладонь.
– Наш шаман умер, когда я был ещё маленьким.
– От чего?
– Говорят, после камлания у него на лице выступили тёмные пятна. Он мучился несколько дней и умер.
Ангивче принял задумчивый вид и некоторое время глядел на угли. Ладонь по-прежнему прижимала щёку, словно унимала зубную боль.
– Как думаешь, почему это случилось? – спросил он.
– Шаман сам перед смертью объяснял. А мне рассказывала мать. Он посещал мир мёртвых и измарался в чём-то плохом.
– Так и есть. В мир мёртвых опасно заглядывать даже шаману: там легко запутаться. Всё в этом мире наоборот: высокое – низкое, твёрдое – мягкое, кривое – прямое, а полезное – вредное.
Вэрдэ слышал об этом. Именно потому, что у мёртвых всё наизнанку, на лабаз и кладут сломанные вещи – в мире покойников они становятся целыми и пригодными. Но как их шаман мог забыть об этом и заразиться?
– Тёмные пятна на лице – следы угольной черни, – пояснил Ангивче. – Он приблизился к месту, откуда не возвращаются. Там обитают души «худых» покойников, которые умерли ещё и в мире мёртвых. Сделай он хоть шаг дальше, то скончался бы прямо во время камлания. Такое бывало. Этот шаман… он был твоим дедом, дядей?
Вэрдэ покачал головой и вспомнил разговор со старейшинами. Если всё сказанное у костра правда, то его родственники по отцу находятся далеко – там, куда по Морю на огромной лодке уплыли оросы.
– Научиться общаться с духами – на это потребуется несколько лет, – сказал Ангивче. – Я три года ждал, когда получу свою колотушку для бубна. А шаманским облачением обзавёлся восемь лет назад. Но время – не главное. Важно услышать песню, которую духи напоют в ухо. Знаешь, что будет после?
– Нет.
– В этой песне тебе прикажут уйти в лес, добыть одну из шаманских птиц. Ты разделаешь её тушку на двенадцать частей и будешь есть по одной части в день. Дух-помощник войдёт в тебя постепенно, вместе с плотью птицы. Тогда ты станешь начинающим шаманом.
– Какую птицу съел ты? – спросил Вэрдэ.
– Кукушку, – ответил Ангивче. Ненадолго задумавшись, он продолжил: – На этом всё не закончилось. Духи решили закалить меня.
– Что значит – закалить?
– Закалить – значит помучить. Несколько месяцев я провёл в лесу и ничего об этом не помню. Встречающие меня люди рассказывали, что я вёл себя, как зверь, – иногда был волком, иногда росомахой, иногда лосем. Однажды я вернулся в своё стойбище, но мнил себя оленем, и меня прогнали. Я едва выжил. Зато теперь я могущественней отца и деда. Они во время камлания доходили лишь до второго порога нижнего мира, а я спускался дальше третьего, как ваш шаман. Но если ваш шаман умер, когда прикоснулся к угольной черни, то мне это не грозит. Во мне мусун самого Дябдара, и эта сила закалена. Я не зря блуждал и мучился в лесах.
– И меня духи могут закалить?
– Конечно. Но лучше, если это произойдёт, пока ты мал.
– Почему?
– Потому что маленькое тело легче тащить в чащу и поднимать на похоронный лабаз. – Ангивче издал несколько похожих на всхлипы смешков. – Пока ещё рано говорить об таком. Песнь духов не звучала в твоём ухе, значит, будем ждать. Кто знает, может, тебе и не предназначено быть шаманом.
– Старейшина говорил о шаманском признаке. Он у меня внутри.
– Признак внутри… Да, Тыкульча рассказал. Но пока я ничего не чувствую. – Ангивче снова задумался. – Точнее, чувствую, но не могу определить принадлежность этого. Знаешь, есть способ поторопить духов, выпросить у них разъяснение. Жди-ка здесь.
Шаман поднялся и вышел из чума. Пока его не было, Вэрдэ пригляделся к углям в очаге. «Интересно, что делает дух огня, когда нет пламени? – подумал он. – Спит или уходит в свой огненный мир?» Ему представились существа с плотью из пламени и света. Огненные нити заполняли всё пространство их мира, непрестанно колыхались и заставляли существ двигаться, совершать затейливый танец. Вэрдэ поразился своей фантазии. Показалось, что когда-то давно он видел огненный мир и этих существ. Может, в первом младенческом сне?
Ангивче вернулся с зажатой в правой руке белкой. Зверёк находился в каком-то оцепенении. Глаза за полуприкрытыми веками вращались. Лапки подёргивались, хвост то выгибался, то распрямлялся, как гусеница. Шаман протянул белку Вэрдэ и, прижимая плечом щёку, сказал:
– Покрепче ухвати за шкуру на спине, чтоб не вырвалась.
Вэрдэ аккуратно взял зверька. При свете очага рыжая белка тоже казалась обитателем огненного мира. Мех её светился, точно «камень солнца» – хранящийся у Тыкульчи родовой талисман. На груди и подбородке белели островки, соединённые такой же белой перемычкой.
Шаман присел и положил рядом с коленкой Вэрдэ какую-то мелкую вещицу. Ею оказалась костяная иголка, с продетой в ушко красной нитью.
– Возьми и приготовься, – велел Ангивче. – Как только почувствуешь, что белка приходит в себя, проткни ей сердце этой иглой.
Вэрдэ взглянул на шамана. Может быть, сказанное – шутка? Но на лице Ангивче не было и тени веселья.
– Я не хочу её убивать.
– Не переживай. Она умрёт совсем ненадолго. Духи снова её оживят. Такое с ней делали не раз.
Приглядевшись, Вэрдэ заметил небольшую проплешину на груди белки. Мех в этом месте не рос из-за множества мелких шрамов.
– Пусть и ненадолго… Зачем её убивать?
– В мгновенье между смертью и возвращением кое-что изменится. Приоткроется щель, через которую я спрошу у духов о тебе. Когда проколешь сердце, не вынимай иглу, пока я не скажу. Приготовься, она уже просыпается!
Глаза у белки перестали бессмысленно двигаться. Хвост безжизненно поник. Вэрдэ почувствовал, как в руку передаётся мелкая дрожь. Он взял иглу двумя пальцами и прицелился к проплешине. Хорошо, если бы рука сама сделала нужное движение и игла вонзилась в сердце без его воли.
Момент пробуждения он определил безошибочно. Взгляд чёрных глаз приобрёл осмысленность, пальцы на лапках сжались, будто удерживали невидимую добычу, тело напряглось. И Вэрдэ намеренно ослабил хватку.
Прежде чем игла вонзилась, белка извернулась и укусила Вэрдэ за большой палец. Она выскользнула из ладони, двумя прыжками добралась до выхода и исчезла.
Прижав рану ко рту, Вэрдэ ощутил привкус крови. Он виновато глянул на шамана.
– Почему не убил? – спросил Ангивче. – Прозевал?
– Говорят, я ни на что не годен. Потому меня сюда и отправили.
Шаман вышел из чума и вскоре вернулся с листами нигири[151]. Разжевав листья, он приложил к ране зелёную лепёшку.
– Будем считать, духи не готовы дать ответ. Подождём другого случая. День ранний, год долгий. Однажды они всё скажут. А затем подумаем, как поступить с тобой и твоим именем.
Напрасно Вэрдэ понадеялся, что его поселят в
Выпал первый снег. Кедровый стланик на ближайших склонах расправил ветви и прижался к земле, предвещая наступление холодов. По-иному запели птицы. Шаман часто уходил в лес, проверял, насколько хорошо белки утеплили дупла и много ли сделали запасов. Примечал, на каких ветвях они подвесили грибы – на высоких или на низких. Он поднимался с рассветом и вглядывался в восходящие солнце, по его красноте определяя суровость предстоящей зимы.
До холодов Вэрдэ ожидал появление матери или кого-либо из родных. Но когда установился снежный покров, а на реке образовались ледяные пабереги, он смирился что в этом году его не навестят. Сейчас кумкагиры уже кочуют к лесной глуши. Скоро они поставят ловушки и месяц-полтора будут охотиться на пушного зверя. Затем направятся к крепости оросов для ежегодного обмена и торга. А после самые крепкие мужчины во главе с Отани уйдут в долину, станут на лыжи и погонят лосей. Туши убитых животных тщательно укроют ветвями и снегом. Следом прибудут остальные и станут жить, пока всё не съедят. Затем новая добыча – и новое место стоянки. Весной, в период отёла, несколько родов, скорее всего, перекочуют к подножию окаймляющих долину гольцов и будут охотиться на горных козлов и кабаргу. Далее – на мелководьях Несущей воронки реки установят заездки для рыбы. Потом отыщут богатые гарями места и – на этот раз скрадом – начнут охоту на изюбря. И только после месяца наливания плодов, когда отойдёт допекающий оленей паут, родня вернётся в болотистые места – туда, где в достатке травы и ягод.
Вэрдэ оставалось только ждать и размышлять о своей несостоятельности. Он не умеет охотиться и ловить рыбу. Он медленно бегает на лыжах. Он никогда не сможет подплыть ночью к лакомящемуся водорослями лосю и проткнуть ему шею рогатиной. Западни для соболя и лисицы у него выходят скверные – ни один зверь не попадётся. Даже обычные олени косятся на него с подозрением и воротят морды.
Шаманский признак – единственная возможность стать полезным для семьи и рода. Шанс превратиться из пучеглазого неудачника с детским именем во взрослого и уважаемого человека. Но при всякий попытке Вэрдэ заговорить о признаке шаман выказывал недовольство и поручал какое-нибудь малоприятное задание – расчистить оленью площадку от помёта или залезть на самый верх лабаза, чтоб сбить с кровли отяжелевший снег. «Духи не готовы дать мне ответ», – понимал Вэрдэ. И продолжал ждать.
Вечерами Ангивче бросал на угли какой-то особенный дымокур и, когда по чуму расходился опьяняющий запах, рассказывал истории. Эти истории не походили на сказки о лисьей хитрости или о героях-охотниках, которые вдохновенно излагал Дёнун, а слушатели в нужные моменты ободрительно кричали «гэ! гэ!» или сочувственно «аю! аю!». Рассказы шамана были жуткими, завораживающими. Прикрыв ладонью часть разорванного рта, он описывал события не то древности, не то будущего: о том, как две железные птицы сцепились в схватке над волнами Моря, о спящих под землей рогатых сэли[152], о женщинах, убивающих великанов и подолгу живущих в их гниющих телах. Свои истории шаман сопровождал жестами, а порою так увлекался, что вскакивал, приплясывал, таращил глаза. В эти моменты он уже не прикрывал дыру в щеке, но Вэрдэ всё-таки понимал его исковерканную речь. Это был особый язык, состоящий из блеяния и всхлипов, из прыжков, кривляний и ужимок, из витающего по чуму пепла и дыма тлеющей травы.
Ангивче рассказал про
– Как мне отыскать свой приток? – поинтересовался Вэрдэ.
– Отыскать долбони непросто, – ответил Ангивче. – Путь подскажут духи-помощники, обитающие в притоке. – Он замолчал ненадолго и, посмотрев вверх, продолжил: – Ещё с долбони связаны водовороты в земных реках. Но это путь в один конец, из него не возвращаются.
Люди в холода к шаману приходили редко. Как правило, это были охотники, от которых отвернулась удача и жизнь семей оказывалась под угрозой. Некоторые из них получали особенное средство – полоску белой краски, нанесённую на приклад ружья или на лук, обеспечивающую помощь духов. Считалось, такое оружие не знает промаха. Вэрдэ видел, как Ангивче эту краску готовит: трёт на точиле какой-то камень, при этом рассасывает рыбью кость и сплёвывает на порошок клейкую слюну.
Приводили больных – тех, кого не удалось вылечить привычными средствами. Мучившихся болями в спине и ногах шаман исцелял прижиганиями из подпалённого берёзового мха. Женщину с онемевшей рукой он избавил от недуга укусом – впился зубами в плечо и оборвал связь со зловредным Харги. Страдающему от гнили в лёгких, которому не помогали отвары и окуривания, Ангивче сделал татуировку, прошив кожу пропитанной сажей нитью. Рисунок походил на пересечение извилистых тропок, и с места пересечения этих троп началось выздоровление.
В конце месяца плеча[153], когда морозы ослабли, к шаману явились люди из тыреевкого рода – четверо мужчин и женщина. С собой они притащили две волокуши, в одной из которых находились продукты – лосинная нога, рыба, мешочки с солью, крупой и табаком, долблёные сосуды с оленьим молоком и жиром нерпы. А на второй лежала девочка годов пяти-шести.
Ангивче осмотрел бледное лицо девочки, заглянул за нижнюю губу, под оттянутые веки. Он удалился в ритуальный чум, где гадал по трещинам на медвежьей лопатке. И вскоре заключил: без жертвы больная умрёт.
Мужчины ушли за оленем, а девочка с матерью остались в чуме. Два дня Вэрдэ поил больную бульоном. Когда привели оленя и собирались проткнуть ему горло заточенной палкой, выяснилось: жертва не понадобится, девочка сама отправилась в нижний мир.
Однажды пришёл высокий старик с собакой. Вэрдэ вспомнил, что два года назад видел его у крепости оросов. Старика звали Малгаол, он был шаманом кингидинов.
Некоторое время два шамана сидели около очага и пили отвар из голубики с мукой. Затем Малгаол вынул из мешка родового идола и передал Ангивче.
– Нужна твоя помощь, – пояснил он. – Мой мухды отказывается есть.
Ангивче повертел идола, сунул палец в щель, изображающую рот.
– Чем ты его кормишь? – спросил он, приложив ладонь к щеке.
– Всегда давал кусочек жира, порою мясо. Но вот уже четыре луны всё выпадает из его рта. Он не принимает еду. Подскажи, Ангивче, что делать.
– Хэ! А где он у тебя стоит?
– На собственном месте в малу.
– Перевозишь его в инмэк?
– Только на священном олене.
Шаман призадумался, глядя на идола, и сказал:
– Вэрдэ, принеси-ка лучший кусочек жира.
Вэрдэ принёс один из кусочков, которые заготовил для жертвования. Шаман принял жир, но вместо того, чтоб впихнуть идолу в губы, бросил на угли. Когда жир загорелся и начал коптить, Ангивче поднёс лицо идола к дыму.
– Это для него особая честь, – пояснил он Малгаолу. – Не знаю, чем ты его разгневал, но теперь он уважен и станет принимать кусочки.
После того как жир догорел, Ангивче вернул идола с закопчённой мордой хозяину. Малгаол сунул его обратно в мешок.
– Ты поступил правильно, Ангивче. Я убедился, что к тебе можно по-настоящему обратиться за помощью. Духи не слышат меня, но твоим призывам они наверняка внемлют.
– Что тебе нужно? Олени?
– Откуда ты знаешь?
– Все с таким взглядом, как у тебя, хотят одного и того же – чтоб олени жирные были и собаки от голода не выли, а грелись сытые на солнце. Если же вылечить кого или родить – по-другому глядят.
Старик подозрительно скосился на Вэрдэ, затем сказал шаману:
– Ты прав, оленей становится меньше. Они всё чаще дохнут или теряются. А вместе со стадом чахнет мой род. Собаки и дети падают. Я не в силах остановить это, Ангивче. Нужен могущественный шаман – такой, как ты.
Ангивче понимающе кивнул. Он был явно польщён последними словами.
– Хорошо, мы проведём Кражу оленьих душ. Но для такого камлания потребуется ещё один шаман помимо нас с тобой.
– Твой мальчишка не сгодится?
– Пока нет.
– Тогда я приведу Хюркассана. И у него олени мрут чаще, чем рождаются.
Кражу оленьих душ сговорились провести, как сойдёт снег. В назначенный день к чуму начал стягиваться народ. Приходили представители разных обитающих у Моря племён – даже тех, у кого оленей отродясь не было (очевидно, они желали получить от шамана гадание или совет). И лишь кого-либо из своих Вэрдэ не замечал.
После полудня шаман облачился в костюм и расстелил в ритуальном чуме гичу с нарисованным змеем Дябдаром. Десять избранных наблюдали за камланием. Ангивче стал раскачиваться и издавать птичьи звуки: прерывисто засвистел на манер гагары, прокуковал, пропищал орлом. Он созывал духов-помощников. Потом, заткнув ладонью край уродливого рта, он запел и в песне подробно рассказывал, что с ним происходит. Доплыв до истока эндекит, Ангивче взобрался на лестницу-дерево и сквозь отверстие хангар проник в верхний мир. Там отыскал поле, где пасутся души нерождённых оленят, выкрал охапку и поторопился обратно. Возвращаясь, он сам превращался в оленя, потому как души украденных животных овладевали им.
Вэрдэ был наготове и знал, что делать. Как только в шаманской песне прозвучало «ноги коснулись земли», он подошёл к выходу и откинул полог. Проникающий снаружи свет выхватил из сумрака содрогающееся тело Ангивче, его низко опущенную голову, плечи с торчащими костяными пиками – неизменными частями шаманского облачения. В следующий миг Ангивче распрямился, вскочил и, словно насмерть перепуганный, кинулся наружу. Там его уже поджидали Малгаол и Хюркассан – первый держал аркан, второй – недоуздку. Шаман пронёсся мимо них, ловко уклонился от летящей на голову петли и помчался к лесу. Малгаол и Хюркассан побежали за ним. Вэрдэ вышел из чума и вместе со всеми стал глядеть на происходящее.
Малгаол и Хюркассан гонялись за шаманом между деревьями. Тот изворачивался, падал, вновь поднимался, совершал немыслимые прыжки – так, что колени его оказывались выше плеч. Он изловчился забежать Малгаолу за спину и лягнуть его под зад. А замешкавшегося Хюркассана боднул в живот. Хюркассан под общий хохот сложился пополам. Наконец взбесившегося шамана удалось обуздать и привести обратно в чум. Он непрестанно дёргался, пытался высвободиться. Волосы его развевались, как проступающее за пределы головы безумие. От него во все стороны полетели шерстинки – так проявлялись украденные из верхнего мира оленьи души. Люди подбирали шерстинки, складывали их в мешочки-одёко. Это должно было принести хороший приплод и здоровье стаду.
Шаман постепенно возвращался к человеческому состоянию. Как только разлетелись последние шерстинки, он перестал вертеть головой и упал на расстеленную гичу. Камлание завершилось. Люди завязывали или зашивали мешочки. Кто-то присматривался к шерстинкам – в действительности ли оленьи? Вэрдэ, в отличие от остальных, нисколько не удивляло, что с человека налетела шерсть. Он знал: Ангивче набил ею костяную трубку, незаметно сунул в рот, а затем выдувал шерсть сквозь дыру, когда мотал головой.
Вэрдэ вышел наружу. После кражи оленьих душ ему предстояло немало работы – разложить по инмэк принесённые подарки, убрать съедобное в лабаз, навести порядок. Он огляделся и замер. Среди расходящихся гостей мелькнула знакомая спина. Тыкульча, Харги его закусай! Там был Тыкульча.
Снова возникло то двоякое чувство, которое Вэрдэ испытал на собрании старейшин – ненависть к родным и в то же время страстное желание жить с ними. Какой толк быть уважаемым среди чужаков? Нужно добиться уважения своих, пусть и ненавистных. Проклиная своё сердце за радостное биение, он побежал догонять Тыкульчу.
Зачем дядька приходил на камлание? К добру или худу его появление? И почему не показывался? Вот, уходит, слова не сказав.
Тыкульчу он настиг уже в лесу. Дядька заметил его и, на несколько шагов отойдя с тропы, остановился. Жёлтый клык, как обычно, выглядывал из кривой ухмылки.
– Здравствуй, дулбун!
Вэрдэ только кивнул и замер, не зная, что сказать.
– Ну, зачем бежал за мной?
– Ты приходил… меня забрать?
– Если так, то не ушёл бы. Ты всё такой же недогадливый. Мне нужно было убедиться, что у тебя всё в порядке. Вот, убедился.
– Энё тебя попросила?
– Она. – Тыкульча глянул через плечо Вэрдэ, кивнул кому-то из проходящих по тропе. – Я передам, что у тебя всё хорошо. По-видимому, шаман тобою доволен.
«Удивительно, что хоть кто-то тобою доволен», – читалось по Тыкульчиной ухмылке и взгляду.
– А где сейчас стойбище? – спросил Вэрдэ.
– Ещё на многолюдство не съезжались. Кочуем по две-три семьи.
Не хочет говорить, где поставил чум… Может, и лучше – не знать. А то мысли о матери замучают. Почему она сама не пришла?
– Я не хочу здесь жить, – неожиданно для себя произнёс Вэрдэ. – Ангивче не подтверждает мой шаманский признак, не даёт мне новое имя. Я работаю на него – и всё.
– Имя!.. – усмехнулся Тыкульча. – Я знаю, тебе оно не нравится. Вот поэтому и называю тебе «дулбун».
Не попрощавшись, он направился к тропе и зашагал по ней прочь. Некоторое время Вэрдэ глядел ему вслед и пытался унять тряску в руках. Шаман говорил, что скоро плоть Тыкульчи истлеет, а души разлетятся. Когда это наконец произойдёт?
Немного успокоившись, он вернулся к чуму. Народ уже разошёлся, оставив после себя груды подношений. Лежали свёртки, мешочки, берестяные инмэк. Помимо съестного выделанные шкуры, связки беличьих хвостов, куски ткани, красные замшевые пояса, ложки из оленьего рога.
Ангивче сидел на своём излюбленном месте – на плоском камне под кедром. Он мазал жиром истёртую верёвками шею.
– Эй, Вэрдэ, где тебя носит? Нужно всё тут убрать.
Вэрдэ подошёл ближе, застыл прямо перед шаманом.
– Когда обратишься к духам, чтоб подтвердили мой признак?
– Сначала разбери, что принесли. Потом накормишь собак.
– Нет.
Шаман приподнял брови.
– Не сделаешь, что велят, – познакомишься с моим кулаком. Вы ещё не знакомы?
– Я даже Тыкульчиных кулаков не боюсь! – сквозь зубы сказал Вэрдэ. – Тронешь меня – сам будешь всё разбирать.
Ангивче встал и обошёл Вэрдэ кругом.
– Хэ! – воскликнул он, прижав щеку плечом. – Я-то считал, будто ты кроткий. А ты лягаться вздумал! Удивляешь меня! И время выбрал подходящее условия ставить.
Вэрдэ и сам дивился внутренним переменам. Он ли произносил слова или какой-то вселившийся в него смельчак? Всё внутри вдруг сделалось зыбким и подвижным. Трудно было предположить, кем он станет через мгновенье.
– Ну раз так, – проговорил шаман, – завтра отправимся за Сердитую, и я проведу тебя сквозь лазейку-чичипкан. Посмотрим, насколько ты осмелел.
– Я каждое лето проходил лазейки.
Ангивче пренебрежительно махнул рукой.
– Нет-нет! Те, которые на праздниках, – детская забава. Я покажу тебе настоящий чичипкан. Сквозь него может пройти только шаман, остальные – умирают. Вот и узнаем, кто ты. Решишься на такое?
– Да, – с ужасом услышал Вэрдэ собственный голос. – Решусь!
– Хэ! Опять удивляешь меня! Ну, подумай до завтра. Может, к утру твоя смелость поиссякнет. К слову, я и сам никогда не пролезал через тот чичипкан. Вроде незачем… а главное – страшно.
Про речку Сердитую Вэрдэ слышал многое, и всякий раз – худое. То зверьё переломает ноги на её скользких камнях, то пришедший на запах падали медведь задерёт человека. Охотники рядом с Сердитой пропадали или возвращались помешанными. Бэркэнча рассказывал, как однажды рубил сосну, чтоб перебраться через вздувшуюся Сердитую, а когда закончил – вместо дерева в реку бухнулся одноногий демон и от него по воде заструились потоки жёлтой крови. Много нехорошего болтали про Сердитую. И редко бывали рядом с ней.
Вэрдэ всегда представлял, что Сердитая – нечто жуткое и мрачное. Но за еловым увалом, который они с шаманом преодолели, ему открылась одна из обычных речушек, что сотнями приносят Байкалу собранную с Хамарских хребтов водяную дань. Сверху, с увала, Сердитая выглядела приветливо. Солнце в её отражении множилось и казалось ярче того, что в небесах. Вода искрилась и кипела пенными бородами на перекатах.
Шаман вывел Вэрдэ на взлобье, где, растопырив корни меж огромных валунов, заглядывался на своё отражение кедр. Напуганные появлением людей, шумно вспорхнули две утки с хохлатыми затылками. Сердитая в этом месте была широка, спокойна, и Вэрдэ догадался: тут им следует переходить. Ангивче спустился к воде, бросил в неё кусочек вяленой оленины, шёпотом попросил духов быть милостивыми во время переправы. Затем побрёл поперёк течения, обходя блестящие, будто обмазанные маслом, горбы камней. На идущего следом Вэрдэ он даже не оглядывался.
Почва на другом берегу оказалась не такай каменистой и чуть прогибалась под ногами. Лес был редкий, он простирался от Сердитой до проглядывающегося впереди рябого склона. Рябым склон делали камни, чёрные упавшие стволы и коряги. Похоже когда-то давно пожар пронёсся по лесистой вершине, убил что можно, а ветер теперь завершал дело – попеременно ронял деревья на сыпучую поверхность склона.
– Нам вверх, – угрюмо сказал шаман, когда они вышли к подножью горы. И, смешно переваливаясь на искривлённых ногах, начал подниматься. Поваленные деревья и пни он огибал так же, как и камни в русле Сердитой. Даже не цеплялся за корни и ветки, участливо протянутые навстречу.
Вэрдэ полез следом. За весь путь он не увидел никаких отметин – ни засечки, ни обломанной ветки. Шаман без подсказок знал, куда двигаться. Может, он и не врал, говоря, что проникновение под чичипкан грозит смертью? Некоторое время эта мысль тревожила Вэрдэ. Но, забравшись наверх, стоя и мучаясь отдышкой, он ощутил безразличие, словно не ему, а кому-то другому предстояло лезть в особенную лазейку.
Горы стояли, уткнувшись макушками в туман – ничего не разглядеть. Только внизу стелился лес, да извивалась Сердитая – тонкая и синяя, как венка.
Передохнув, шаман двинулся налево по взгорью. Повсюду лежали обгоревшие обломки, чёрными зазубринами торчали высокие пни. Потом снова начались склон и долгий подъём. Вскоре они взобрались на каменистую вершину, где не побывал пожар. Недалеко друг от друга высились лихо закрученные кедры. Некоторые стволы едва ли не вились кольцами, как змеи, – того и гляди набросятся.
Прикрыв дырявую щеку ладонью, шаман сказал:
– Когда-то тут сражались ветры с Моря и с долины. Потому их так скрутило. – Он оглядел Вэрдэ. – Ещё немного, и придём. Не передумал, не испугался?
Вэрдэ поводил головой. Он обречённо решил: пускай лазейка убьёт, если у него нет шаманского признака. Иначе хорошей жизни всё равно не видать.
Ангивче чуть спустился по другую сторону от вершины и остановился на небольшом плоскогорье. В тумане виднелись корявенькие сосёнки. Справа в мглистую пропасть уходила каменная осыпь. А впереди Вэрдэ различил высокое и толстое дерево с обломленной кроной. Это была сосна, точнее – две сосны, плотно сросшиеся боковинами стволов. Основания их росли в двух шагах друг от друга и между ними образовался невысокий треугольный проход. Шаман подвёл Вэрдэ ближе. Теперь было видно, насколько эти существующие в паре сосны разные. Правое дерево иссохло, посерело; кора местами сползла, на проплешинах виднелась окаменевшая плоть. Корни и нижнюю часть ствола до черноты облизало огнём – может, туда ударила молния или кто-то разводил костерок. А левое дерево будто бы высосало у собрата жизненные соки. Оно смолоточило, на ветках проглядывались побеги с молодой хвоей.
– Ползи, – просто сказал Ангивче. – Это твой чичипкан.
Вэрдэ уставился на лазейку. Вопросов в голове было больше, чем комаров на болоте. С этой ли стороны следует залазить? Где он окажется? Что почувствует? Вправду ли умрёт? Не поспешил ли он с решением? Постепенно мысли успокоились. Вопросы уже не требовали ответов.
Вэрдэ опустился на четвереньки, пригнулся и сунул голову меж основаниями сосны. Ход был не совсем ровным. Та часть, что обожжена, представляла собой плоскую изогнутую поверхность, подобную борту лодки. Она частично перекрывала обзор, но всё-таки можно было различить обычную землю и камни по другую строну чичипкана, уходящий в туманную мглу кусок плоскогорья. Перебирая локтями, Вэрдэ пополз вперёд. Забравшись до пояса, он провернулся, приподнял зад, чтоб подстроиться под изогнутость хода, а затем червяком выбрался с другой стороны. Всё вокруг потемнело, словно путь под деревом занял много времени и наступили сумерки. Вэрдэ встал, чтоб осмотреться, и вдруг земля, будто склизкое бревно на мелководье, провернулась под ногами. Небо подалось вниз и вбок. Вэрдэ перелетел через голову и шибанулся спиной обо что-то твёрдое. От боли сковало дыхание и померкло в глазах. Он сдавленно прокряхтел, чувствуя, как боль притупляется, а вместо неё тело обрастает холодной и грубой шкурой страха. Отполз в сторону, суча ногами по рыхлой почве, огляделся и неожиданно понял, что померкло не только от боли – вокруг и в самом деле стало темно, лишь вверху бледнел неровный овал дневного света. Вэрдэ лежал на дне глубокой ямы.
Боль в спине вскоре приутихла, и он поднялся на ноги. Теперь, когда дыхание восстановилось, в нос шибал запах земли и прели, точно его закопали заживо.
– Эй, Ангивче! – прокричал Вэрдэ бледному овалу над головой. – Я провалился куда-то. Помоги!
Ответа не прозвучало. Доносилось посвистывание ветра, будто где-то наверху бродил шепелявый великан и напевал, напевал свою заунывную песню. И внезапно пронзила догадка: шаман нарочно отправил его в яму! Зачем? Может, решил избавиться от надоедливого сожителя? Может, Тыкульча что-то ему пообещал? А может – от этой мысли стало совсем не по себе – может, шаман принёс его в жертву, запустив в чичипкан, как бестолкового оленёнка?
– Ангивче, я внизу! – снова крикнул он. – Помоги выбраться! Слышишь?
И снова без ответа. Вэрдэ потрогал земляной склон рядом с собой – прохлада и сырость. Он обошёл яму и взглянул вверх. До края не дотянуться, это понятно. Но можно проковырять в земле выемки для ног и забраться, как по ступеням. Он прикинул, сколько придётся выкапывать ямок, как вдруг в памяти всплыло пугающее – то, что успел разглядеть за миг до падения: чёрная и рыхлая почва по эту сторону чичипкана, торчащие из неё камни – потемневшие от влаги, будто их только что перевернули, а чуть подальше… в этом не было уверенности, но кажется, Вэрдэ увидел торчащие корнями кверху деревья. Они росли задом наперёд.
Ознобом, как кипятком, обдало по спине. Где он находится? Что за страшная изнанка? Почему молчит Ангивче? Он снова хотел крикнуть, но раздумал. Шаман не откликнется. Если и вытащит, то, когда посчитает нужным. А если захочет, сможет? Он ведь никогда сам не проникал в этот чичипкан.
Снаружи угасал день. Бледный овал над головой, словно ушиб, набухал теменью. Уже не доносились завывание ветра. Только собственное дыхание и боль в спине, звоном отдающая в уши. Вэрдэ поковырял пальцами стенку ямы. Почва подходящая, чтоб проделать уступ для ноги, и не слишком рыхлая. Можно выбраться из ямы, можно… Только пока будешь копать и лезть, снаружи совсем стемнеет. Тот вывернутый мир – не место, где хочется оказаться ночью. Даже если проползёшь обратно в лазейку, в темноте не спустишься с вершины, не проберёшься до леса и не перейдёшь Сердитую. Лучше дождаться утра в этом сыром кармане.
Вэрдэ прислонился спиной к земляной стенке и, подогнув колени, сел. Можно нарыть корешков, попытаться развести огонь. Рядом с костром и сам Харги не страшен… но только не в этом мире. Кто знает, каких неведомых духов привлечёт свет? Вэрдэ скрестил на груди руки и уткнулся подбородком меж колен. И тут же ощутил, как его неумолимо тащит в сон.
Когда он проснулся, утро ещё не наступило, но рядом мерцал свет. Этот свет и разбудил через прикрытые веки. В яме в нескольких шагах от него горел костерок, а рядом, скрестив ноги, сидел патлатый мужик и наблюдал, как огонь поедает головёшки. Над костром на треноге висел закопчённый котелок, в нём что-то слабо и редко булькало.
– Быстро остывает, – сказал мужик и коротко глянул на Вэрдэ.
На мужике была просторная суконная одежда – серая рубаха и серые штаны. Всё свисало длинными складками с тощего тела и казалось мокрым. Сразу было и не понять, что у него с лицом. Потом Вэрдэ определил: правого глаза у мужика нет. Вместо него в глазницу вставлен камень, на котором по-детски неумело нарисован зрачок.
– Здравствуй! – произнёс Вэрдэ. Со злыми духами нужно разговаривать вежливо, не кричать и не ругать – так советовал Бэркэнча. А кто же перед ним, если не злой дух?
– Сдохни поскорее, – безразлично отозвался одноглазый.
Вэрдэ посмотрел вверх. Из-за света костра было не различить, что снаружи. Но догадаться несложно – там тьма, непроглядная, как медвежья шуба.
– Тебя прислал Харги? – спросил он одноглазого.
– Тебя – да. Ты не сам уходишь, а вопреки чужому безразличию. – Мужик достал из-за пояса длинную ложку, помешал ею варево, а когда вынул – ложка оказалась наполовину чёрной. Со вздохом он повторил: – Быстро остывает!
Вэрдэ ничего из сказанного не понял. Вроде и знакомые слова, но всё вразнобой… Он присмотрелся: справа от мужика возвышалась какая-то куча, которой раньше в яме не было. Слева грудой лежали сухие ветви. Да и сама яма как будто стала шире.
– Скажи, как отсюда выбраться? Мне нужно обратно под лазейку.
– Выпуклость? – переспросил одноглазый. – Эта, что здесь под верхушкой? Так я отсюда?
И Вэрдэ с ужасом осознал: с ним разговаривают на языке мёртвых.
– Не говори так, я живой! – сказал он одноглазому.
Одноглазый присмотрелся к нему.
– Живой? Так сразу и не скажешь! – Он снова помешал ложкой в котле. – Медленно закипает!
В костре разгорелась сухая ветка, озарив кучу рядом с мужиком. Куча состояла из обугленных головёшек, развалившихся грибов, завитков бересты, гнилых шишек и прочей дряни. Вэрдэ успел разглядеть бледный огарок свечи, какие остаются в шаманских чумах оросов, а ещё… посиневшую человеческую пятку и часть лодыжки. Размеры кучи указывали, что нога, скорее всего, отделена от тела.
– Значит, проник сюда через лазейку? – спросил одноглазый. – А как путь отыскал?
– Шаман привёл.
– Который?
– Имя шамана не произносят в разговоре с чужаками.
Одноглазый хохотнул.
– Сказок наслушался? Небось до сих пор веришь, что детей за корягой находят?
Подумав, Вэрдэ сказал:
– Ангивче – так его зовут.
Одноглазый поднёс к лицу ложку и задумчиво повертел. Чёрная, точно лакированная, поверхность переливалась при свете огня.
– Ангивче, Ангивче… – повторил он. – Не припомню такого шамана. Ах да!.. Этот! Какой же он шаман? У него мусун – как соли в речной воде. Говоришь, он привёл тебя? Вот нелепица – блоха лося одолела!.. Небось запомнил путь, показанный дедом, или ещё как-то прознал. Как вы шли?
– Перебрались через Сердитую. Затем вверх по склону…
– Ясно… – прервал одноглазый и широко зевнул. – А твой шаман не предупредил, что обратной дороги нет?
Вэрдэ не ответил. Не хотелось мириться с мыслью, что отсюда не вылезти. Говорить о таком – всё равно что смириться.
– Мне назад надо, – глупо сказал он.
Одноглазый снова хохотнул.
– Нет тут никакого «назад». И вверх не вскарабкаешься. А вскарабкаешься – лазейку свою не увидишь. Здесь так устроено: двигаясь куда-то, всегда оказываешься дальше. И чем дальше – тем хуже и труднее. Лучше сиди на месте.
– Шаман может выбраться. – Вэрдэ хотел сказать это с убеждённостью, но голос его дрогнул.
– Шаман – возможно. А ты?
– У меня признак…
– А-а, признак!.. – пренебрежительно перебил одноглазый.
Он обернулся к куче, пошарил там. А когда повернулся обратно, рука его уже была длиннее. Вэрдэ ошарашенно глядел на неё, затем понял: одноглазый держит отрубленную человеческую кисть с вытянутыми и чуть искривлёнными пальцами. Недолго думая, мужик отправил кисть в котёл и помешал варево ложкой. Обрубок медленно ушёл в чёрную гущу.
– Что ты готовишь? – спросил Вэрдэ.
– Угольную чернь.
– Для чего?
– Покупают. – Одноглазый, будто и сам недоумевая, пожал плечами.
– Продаёшь живым или мёртвым?
– А какая разница? Кто платит, тот и забирает. Моё дело – варить и не лезть в чужие дела.
Последнее было явно сказано как предупреждение. Вэрдэ немного помолчал, глядя на пламя. Затем робко поинтересовался:
– А платят чем?
– Да когда как. Иногда какой-нибудь секрет расскажут. Это мертвые в основном, у них, кроме секретов, ничего стоящего и нет. А живые… имя или здоровье отдадут. Если слишком кого прижмёт – жизнь.
– Имя? Ты можешь принять моё имя?
Тут голова у мужика приподнялась, так что выпятились небритый подбородок и похожий на деревяшку кадык, а в следующий миг мужик громогласно чихнул. Каменный глаз с нарисованным зрачком вылетел со своего места и шлёпнулся в золу рядом с костром. Недолго в глазнице мужика зияла дыра, затем он поднял камень, двумя движениями обтёр о штанину и ловко вставил обратно.
– Так нужна тебе угольная чернь или нет? – как ни в чем ни бывало спросил он.
– Зачем? Мне просто нужно вернуться… – Вэрдэ хотел было продолжить «…домой», но язык замер на последнем слове. Домой – это куда? В чум к шаману? Назад к Тыкульче? Для начала нужно вернуться в привычный мир, где деревья растут корнями в землю, а в ямы не падаешь просто так на ровном месте.
– Имя у тебя дрянное, дрянное имя у тебя… – сокрушённо покачал головой одноглазый. – За такое много не получишь. А угольная чернь хорошая, забористая получается. Взял бы немножко, пока дают. И потом… – Нарисованный на каменном глазе зрачок уставился на Вэрдэ, как настоящий. – Разве не знаешь, что тебе отведено только два имени? Одно потратишь, а второе… второго даже и нет ещё! Без имени долго не живут – смерть. Твой шаман и об этом не рассказывал?
Он опять запустил ложку в котёл, помешал угольную чернь.
– А как зовут тебя? – поинтересовался Вэрдэ.
– Моих имён много, и я их меняю, когда захочу. Потому и живу бесконечно долго. Но все эти имена значат примерно одно – Сидящий В Центре Лабиринта. Знаешь, что такое «лабиринт»?
Вэрдэ поводил головой. Он никогда не слышал этого странного слова и вряд ли бы его повторил.
– Сколько можно прожить без имени? – спросил он.
– Мало. За такое время подрастёшь не выше мха. Но ты, наверное, уже не подрастешь. Вот-вот перекочуешь в нижний мир. Так что готовь «походную» одежду – расстегни ремешки и застёжки, чтоб душе свободней выходить было. А из тела… из тела твоего я много отличной черни наварю. Странный ты, и чернь редкостная, необычная выйдет.
Ужас зашевелился под сердцем у Вэрдэ. Угольная чернь – из него? Но кое-что и обнадёжило: если он, по словам одноглазого, скоро отправится в нижний мир, значит, пока он ещё не там. Тогда где он? Что это за место?
– Помоги мне выбраться, – сказал Вэрдэ. – Я расплачусь именем. Отдам своё имя, его мне не жалко.
– Без имени быстро умрёшь. Не слышишь меня, что ли?
– Я вот-вот новое получу.
– Давно хотел получить, а так и не получил.
– Ну и что? Здесь-то я наверняка умру.
– И то верно! Не такой уж ты и дулбун, оказывается. Ладно, мальчик, смотри сюда.
Мужик приложил ладонь к правому глазу, наклонился и потряс головой. Когда он распрямился, каменный глаз уже лежал на ладони, а в глазнице чернела дыра.
– Смотри сюда, мальчик.
Окоченев всем телом, Вэрдэ таращился на пустую глазницу. Чернота из неё будто бы выбиралась наружу, заполняла всё вокруг. Вэрдэ казалось, что он опять проваливается в какую-то яму.
– Смотри, мальчик, смотри…
Слова одноглазого, потрескивание огня, бульканье угольной черни в котле – все звуки растягивались и искажались, будто бы доносились со дна болота. И мысли становились тягучими, вязкими…
– Ты жив, мальчик!
Вэрдэ открыл глаза и тут же отвернулся – его ослепило полуденное солнце, появившееся на месте тёмной глазницы. Прищурившись, Вэрдэ огляделся. У него в изголовье высились сросшиеся сосны. Как истукан, на фоне синего неба застыл Ангивче – он обеспокоенно глядел на Вэрдэ сверху, а из дыры в щеке – Вэрдэ впервые такое видел – свисала нитка слюны.
– Что случилось? – Вэрдэ присел и потрогал виски, пытаясь унять головокружение. – Я выбрался?
Шаман обошёл его. Прежде чем приложить к щеке ладонь, обтер слюну запястьем.
– Хэ! Ты и не забрался до конца, мальчик. Забыл? Наполовину пролез и замер – умер, кажется. Я взял тебя за ноги и вытащил. Сейчас ты жив. Нужно отблагодарить духов за то, что не впустили тебя.
Вэрдэ поднялся на ноги и заглянул за сросшиеся сосны. Там простиралась каменистая почва, плавно переходящая в осыпающийся склон. Несколько пней, стоящих поодаль друг от друга. Похожий на седло скалистый выступ. Никакой ямы, никаких деревьев, растущих корнями кверху.
– Ты говорил, я умер?
Ангивче кивнул.
– Потрогал твою руку, когда ты замер под чичипканом. Жилка в ней не билась – значит, и печень-сердце молчали. Скажи, что видел?
– Не помню. Кажется, я пролезал на ту сторону.
– Не пролезал. Я же говорю – остановился на полпути.
«Неужели всё привиделось? – подумал Вэрдэ. – Не было ямы и варящего угольную чернь одноглазого? А если всё привиделось, то почему шаман перестал обращаться ко мне по имени?»
Он глянул по сторонам. Туман уже сполз к подножью гор, поделился на клочки, которые таяли, попрятавшись от солнца в расселинах и складках. Судя по всему, прошло немного времени с тех пор, как он… А казалось…
– Скажи, Ангивче… – У Вэрдэ сдавило горло, и во рту не нашлось влаги, которую можно сглотнуть. – Шаманы могут проходить этот чичипкан, все остальные умирают. А я вроде и был по ту сторону, а вроде и нет. Умер, но остался жив. Кто я тогда?
Ангивче долго не отвечал, оглядывая Вэрдэ не то с сочувствием, не то с любопытством.
– Ты не шаман, это уж точно. Но и не обычный мальчишка. Ты – Идущий Между.
Слабо краснели угли в очаге, курился травяной дымокур. Ангивче сидел, приложив ладонь к щеке, и глядел в полумрак перед собою.
– Наш народ помнит и чтит великих предков. Их имена передаются от родителей к детям много-много-много раз. Мы знаем про Бэркэна и Ховоко – сильнейших охотников-воинов; они ловили вражеские стрелы на лету, медведей через голову бросали, взбирались на деревья, подобно белкам, и прошибали стрелой шестерых поставленных вплотную быков. Помним старого-престарого Онгыниля, который, несмотря на свой возраст, сделал живот молодой девице и убил тридцать великанов. Ещё был шаман Муривул. Он сам слепил себе невесту – душу выкрал с древа жизни в верхнем мире, а для тела оживил плоть матери, упокоенной в дупле. Таких героев много. Но были и те, о которых, кроме шаманов, мало кто знает – Идущие Между. О них мне рассказывал дед. Они идут между мирами, между добром и злом, между жизнью и смертью. С тех пор когда земля была мала, мир посещали лишь несколько таких людей. А может, их было и больше, просто мы не знаем.
Дымокур вспыхнул огоньком, и шаман погасил его, постучав палкой. Вэрдэ заметил, что рука у шамана дрожит. Он настолько взволнован? Или напуган?
– Чем же эти люди отличаются от остальных?
– Их действия непонятны нам, да и им самим, наверное, тоже. Идущие Между творят волю высших духов и божеств. Иногда это зло, иногда добро – в нашем людском понимании. Они что-то среднее между шаманами, духами и обычными людьми и в то же время совсем другие, ни на кого не похожи. Вот, скажем, река эндекит и притоки-долбони. Смертные их никогда не видят, шаманы видят закрытыми глазами с помощью духов, а Идущий Между может отыскать эндекит без всякого камлания – тут, в окружающем нас мире. Возможно, ты слышал про Мангы Деромго. Он дошёл на лыжах до края земли, где верхушки деревьев касаются свода небес. Там он своими собственными глазами различил отверстие хангар – то самое, которое могут видеть лишь бог Оксори, злой Харги да птица Догивки. Мангы Деромго взобрался по лестнице-дереву в хангар и отправился в верхний мир. Он ушёл туда с руками, ногами, туловищем и головой, с кровью, костями, волосами и тем, что было в животе.
– Разве такое возможно?
– Нет. Это всё равно что родиться наоборот. Но для Идущего Между – возможно всякое.
– Ты сказал: бывает, они творят зло…
Ангивче вздохнул, и Вэрдэ опять показалось: шаман пытается скрыть свой страх.
– Хе! Я сказал: добро и зло, в нашем людском понимании… Тот же Мангы Деромго, прежде чем идти на лыжах, свернул голову своей сестре – после этого ему и пришлось бежать. Разве это не зло? Но поступок привёл его к отверстию хангар и лестнице-дереву. А сестру он убил, потому как она от зависти превратилась в человекоедку. Вот так – добро и зло подгоняют друг друга, а иногда меняются местами!
Шаман замолчал, и в наступившей тишине Вэрдэ силился осмыслить услышанное.
– Почему ты уверен, что я такой?
– Духи долго не подтверждали и не опровергали твой шаманский признак. И с чичипканом вышло странно. А ещё… – Ангивче убрал от лица ладонь, размял пальцы, затем соединил щёку с плечом. – Мой дед предрёк, что я Идущего Между встречу. Долго я считал это каким-то странным наставлением. Затем понял: дед предостерегал меня.
– Предостерегал? От чего?
– Идущие Между исполняют неведомую волю божеств. А окружающим смертным они приносят несчастья. Мангы Деромго убил свою сестру. Шинтавул оставил жену на съедение волкам, а дети его умерли от заразы. Не знаю, почему так, но сближаться с вами опасно. Тыкульча – опытный охотник, он распознал угрозу. Сам не зная, почему он возжелал избавиться от тебя. – Ангивче утробно хохотнул. – Теперь-то можно сказать правду. Он ведь привёл тебя, чтоб избавиться.
«Как будто я не знал правды! – подумал Вэрдэ под скрип собственных зубов. – Теперь хоть ясно, отчего Тыкульча меня возненавидел. Ненависть его проистекала от страха и непонимания».
– Почему было сразу не сказать?
– Разве такое говорят детям? Да никто и не был уверен. Что, если бы ты и вправду стал шаманом?
Вэрдэ заметил какое-то движение позади Ангивче. Это прирученная белка как ни в чем не бывало пробежала по чуму.
– Но ведь я никогда не видел реку-эндекит и её притоки.
– И Мангы Деромго не сразу отверстие хангар увидел, – Ангивче кряхтя поднялся. – Пойдём, покажу что-то.
Они вышли из чума. Багряный бубен солнца уже коснулся верхушек пихт. По небу рассыпались полупрозрачные, похожие на ракушки облака. Рядом с оленьей изгородью, поскуливая, крутились голодные псы – им было запрещено приближаться к жилищу, где можно испортить нюх лишними запахами.
Шаман повёл Вэрдэ через берёзовую рощу, мимо обнесённого гулаканом ритуального чума, через нагромождение валежника в пересохшем русле. Остановившись на полянке между четырёх истуканов, он указал Вэрдэ на одну из вырезанных рож.
– Как думаешь, кто он?
Вэрдэ пожал плечами. Когда-то он считал, что эти истуканы – стороны света. Тот, на которого сейчас указывает шаман –
– Так мой дед изобразил тебя, – хмуро пояснил Ангивче. – Это – Идущий Между, от которого, как бы ни было любопытно, нужно держаться подальше. Даже такому шаману, как я, с мусун Дябдара.
Вэрдэ осмотрел лицо истукана и не обнаружил ничего схожего с собой. Лицо и человеческое-то не напоминало – злобная пасть, клюв торчком, глаза точно яйца – овальные и выпяченные. За многие годы идол выбелился, и было не разобрать, из какой древесной плоти он состоит. Если б не трещины, можно подумать, что и каменный.
– Его никогда не кормили, он стоит здесь предупреждением, – продолжил шаман. – Но можешь покормить его. Точнее – себя. Возможно, получишь какие-то подсказки. Ну а мне сказать больше нечего. Делай как знаешь, только около меня не живи.
Он побрёл обратно к чуму, и вдалеке, завидев его приближение, радостно взвизгнули псы. Оставшись один, Вэрдэ сел на землю и задумался. Удивительно, насколько длинным оказался день. И как много всего произошло. Он даже успел ненадолго умереть. Может, и лучше б было? К чему жизнь, в которой ничего не остаётся? Даже имени он лишился – детского, отпугивающего, ненавистного, но всё-таки своего имени, единственного имени. Теперь он сам, как истукан, которого нужно обходить стороною. Идущий Между!.. К чему ему быть каким-то особенным? Он, не раздумывая, сменил бы эту жизнь на любую другую, как охотник меняет лесную одежду на домашнюю перед входом в чум.
Вэрдэ присел к другому истукану, прислонился к нему спиной. Он решил заночевать на этой полянке. Если станет слишком холодно – пойдёт в ритуальный чум и укроется шкурой, на которой шаман камлает.
Начало смеркаться. Идол, якобы изображающий Идущего Между, слепо таращился перед собой. Несмотря на гневный вид, он был не страшен. Вэрдэ подумал: «Отчего вообще верить во всё это? Может, Ангивче обманывает? Сначала врал, что, пролезая под чичипканом, умирают. Затем придумал этого Идущего Между…» Шаман ведь тоже хочет от него избавиться. Нельзя ему верить, нельзя.
Он вынул из-под одежды фигурку медведя, задумчиво её повертел. Даже если не верить Ангивче, что это меняет? Всё равно он никому не нужен. Пустой кедровый орешек, к которому белка даже не притронется. Пока надвигалась темнота, мрачные думы сменялись одна на другую. А когда думы развеялись, в голове остался единственный вопрос: что делать дальше? С этим вопросом Вэрдэ и уснул, а его деревянное отображение всю ночь пялилось на него выпученными глазами.
Утром, проснувшись с восходом, Вэрдэ уже знал ответ. За миг до пробуждения он ухватил ответ, как рыбу, и вытащил в реальный мир. Что делать дальше? Нужно дождаться, когда Ангивче поведёт оленей на выпас или ещё куда удалится. Нужно взять в чуме заплечный мешок, собрать вещи и продуты из лабаза. Нужно вооружиться шаманской пальмой[154]… и отправиться убивать Тыкульчу.
Отойдя на один переход, Вэрдэ остановился у безымянной речки. Впереди за лесом вздымалась Ежовая гора: обогнёшь её – и выйдешь к месту многолюдства около болот. Но сейчас туда не надо: Тыкульчу или родных там не встретишь. Надо держаться западнее Моря, отходить к долине.
Он вынул чашку и черпнул из реки. Есть совсем не хотелось. С таким аппетитом прихваченных у Ангивче запасов хватит надолго. Если к тому времени не удастся убить Тыкульчу, будет есть ягоду, сарану, да что угодно, будет голодать, но от задуманного не отступится. Он пока не решил, как будет убивать. Для начала нужно отыскать чум, а там поглядим.
На душе было спокойно, в голове – ясно. Так и должен чувствовать себя охотник. Его не беспокоят домашние заботы, голод и болезни родных, чьи-то насмешки. Все мысли подчинены одной задаче – выследить добычу. Остальное – потом. Остального как бы и нет пока.
Закапал дождь, и Вэрдэ пересел под лиственницу. По туче было видно, что непогода пройдёт стороной. Вспомнилось, как позапрошлым летом они с мальчишками купались в такой же речке, жарили мелкую рыбу на углях, сами жарились на солнце. А когда прилетела туча, Вэрдэ обратил к ней голый зад. Похлопав по заду ладошками, он прокричал «заклинание»: «Солнце! Солнце! Мой зад мокрый, а твой сухой. Выгляни, посмотри, высуши!» И солнце под общий хохот выглянуло из-за тучи. Никто в тот день не говорил, что у него кружит разум. Никто не называл дулбуном.
Когда дождь прекратился, он продолжил путь. Перебрёл через речушку и, обходя Ежовую гору с запада, направился к долине. Вскоре появилась тропа, ведущая к речке Голой. Наверняка Тыкульча поставил чум на одном из своих любимых урикит[155] – там, где Голая, заканчивая блуждать по лесистым предгорьям, двумя падунами ныряет в долину. Красивое место, удобное. Есть где пастись оленям. Есть где охотиться.
Шлось хорошо. Тропа понемногу вела вниз. Сосны укрыли её от недавнего дождя, камни и корни остались сухими, олочи по ним не скользили. Вэрдэ вышел к берегу Голой, где тропа соединялась с более широкой. Остановился и осмотрел деревья. В засеках могли находиться веточки-знаки или комья мха, но их не оказалось.
Голая в этом месте, шипя и плюясь пеной, огибала огромное каменное яйцо, воткнувшееся в её русло. Считалось, что это яйцо, придавившее Килдынакана. Однажды в детстве Килдынакан зевал под деревом и ненароком проглотил вывалившееся из гнезда яйцо. Оно сделало его силачом, непобедимым воином, удачливым охотником. Но Килдынакан не помогал людям, часто использовал силу во зло, и Буга наказал его, сбросив с неба другое яйцо – большое, каменное.
Не став рассиживаться, Вэрдэ пошагал вдоль реки. Хотелось поскорее отыскать стоянку Тыкульчи. Тогда отдохнёт и перекусит, тогда всё спокойно обдумает. К падунам он добрался после полудня. Дальше лучше было не спешить, иначе собаки учуют и поднимут лай. Он сошёл с тропы, через подлесок продрался к скалистому выступу, с которого открывался вид на низину. За шум он не переживал: расстояние слишком большое, чтоб собаки или олени услышали, да и гул падающей воды всё скроет. А вот на скалу нужно лезть осторожно – не спустить камни. Отложив пальму и заплечный мешок, он взобрался на обляпанную красным лишайником площадку, там подполз к краю и глянул вниз.
Река, будто не в силах опомниться от падения, замирала глубокой заводью, затем её русло мельчало и широкой лентой раздвигало лес. Повсюду на мелководье торчали камни, поросшие кустарником островки, кочки, увенчанные мшаными шапками. Застрявшие меж этих препятствий деревья и ветки почти полностью перегораживали реку. Далее лес отступал от берегов, и Голая беспрепятственно лилась через равнину – за это и получила своё название.
Место у заводи, на котором Вэрдэ ожидал увидеть чум Тыкульчи, пустовало. Дядька разбил стоянку не здесь.
Когда такое было, чтоб кумкагиры убивали друг друга? Они даже не грабили и не воровали. Бывало, некоторые семьи враждовали, но недолго, старейшины их мирили. И до убийства дело никогда не доходило – в крайнем случае могли предупредить обидчика пролетающей над головой стрелою.
Вэрдэ размышлял об этом, жуя вяленую оленину. Он устроился в стороне от места дядькиной стоянки. Когда спустился, обнаружил жерди для чумов, в кустах – морды, которыми рыбачил Уняни, старший сын Тыкульчи. Под укрытием из бересты и ветвей лежали остатки дров. Чернело пепелище прошлогоднего гулувуна – большого костра-дымокура из трёх составленных чумом брёвен. Всё указывало на то, что Тыкульча здесь ещё не побывал. Что-то его задержало. Или увело на другое место.
«Никто не должен видеть меня, – думал Вэрдэ, – никто не должен заподозрить, что я искал Тыкульчу. Иначе – слава первого кумкагира, убившего своего родственника – почти что отца. Даже представить сложно, как к такому отнесутся».
Когда стемнело, он развёл костёр, уже не опасаясь прихода Тыкульчи или того, что дым заметят со стороны. Раскалил плоский, изогнутый камень, напёк на нём лепешки и, обмазав нерпячьим жиром, съел.
Деревья вокруг слились в единую обступившую костёр тьму, вверху угадывалась зазубренная кромка, из-за которой выглядывали звёзды. Отдалённо шумели падуны, и сквозь их шум пробивались мнимые звуки – какие-то взволнованные разговоры, женский смех, удары весла по водной глади, лай собак.
Вэрдэ вспомнил лето, когда на месте у падунов стояло много чумов. В тот год праздновать сэвэкан съехались не только кумкагиры, но и люди других родов. Установили большой ритуальный чум. Перед ним – чичипкан из двух лиственниц. Шаманы окуривали проходящих людей дымом, отчищая тела от болезней, а души от накопившейся за год пакости. После камлания грели на костре кусочки сала, накрест мазали людям тыльные стороны ладоней. Затем в ритуальном чуме начался общий круговой танец, с перерывами длящийся восемь дней. На центральную жердь вешали подарки божествам: отрезы материи, шкурки лис, белок, росомах. Угощали огонь лучшими кусочками, просили здоровья и достатка всем родам. На восьмой день шаманы, закатив глаза, уплыли по эндекит – навстречу задобренным божествам, а вернулись с благополучием на предстоящий год – для всех.
В тот сэвэкан, пока Тыкульча с мужчинами стрелял по деревянной фигурке оленя, мать вручила Вэрдэ еловую ветвь. Взявшись за руки, они трижды обошли свой чум, упрашивая Бугу отблагодарить их за добрые дела. И Буга отблагодарил: Вэрдэ достался расшитый жёлтыми и синими узорами аргабас – красивый и тёплый.
Вместе с воспоминаниями подступала обида. А за обидой – злоба. Не хотелось думать, что мать позволила отдать его в работники шаману, что обещала навестить и не навестила. Думать не хотелось, но мысли лезли, лезли… Энё тоже помышляла избавиться от него? И для неё он бесполезный придаток, посмешище семьи, дулбун, живое напоминание о позорном прошлом? Вэрдэ понимал, что начинает ненавидеть мать, как и остальных. И себя ненавидел, за то, что ненавидит её. Нет, всё не так, не так!.. Это Тыкульча запугал её, заставил… Убить его – и всё исправится. Не смог убить иглой белку, а Тыкульчу сможет. Это ведь и не убийство, а спасение себя, борьба за жизнь, судьбу, за место рядом с матерью.
Лёжа около углей, он долго размышлял: дожидаться Тыкульчу тут или продолжать поиски? Уходить от падунов не хотелось. Но что, если дядька вовсе не придёт сюда? Всё-таки лучше утром отправиться на запад, к крутой излучине Несущей воронки реки. Если Тыкульчи нет здесь, значит, остановился на одном из ближайших урикит. Он ведь не мог приходить на Кражу оленьих душ издалека.
Утром Вэрдэ преодолел протоки на мелководье и берегом Голой двинулся через равнину. Он понимал, что в раннее время не встретит кочевье, но всё-таки торопился миновать открытое место, где заметен издалека. Лучше было бы обойти с юга, через лесистые холмы. Если разминётся с Тыкульчей – увидит по следам. Но на холмах нет хорошей тропы: путь увеличится вдвое и отнимет много сил. К тому же там на холмах – лес с мёртвыми лицами.
Когда-то пришедшие из-за Моря предки сражались с мойогирами и баргутами за право кочевать по этим землям. Тогда проливалось много крови. Однажды ночью воины спустились из леса и убили всех мужчин на многолюдстве. Они предполагали, что души убитых наверняка отправятся их преследовать. Потому уходили через лес, где заранее сделали на деревьях стёсы с вырезанными лицами. Души врагов, двигаясь по пятам, вселились в изображения на деревьях и не смогли за себя отомстить.
«И мне, прежде чем убить Тыкульчу, нужно вырезать на стёсе лицо, – подумал Вэрдэ, – просто так он меня не отпустит, но я всё предусмотрю, обману его даже мёртвого».
Тропа извивалась по равнине, то отдаляясь от берега Голой, то возвращаясь к нему, огибала болотистые поймы, взбиралась на пригорки. Свежих следов видно не было. Вэрдэ решил передохнуть в березняке, где не будет заметен. Дойдя до деревьев, он замер. На одной из берёз была недавняя засечка и вставленная в неё ветвь. Указатель Тыкульчи. Так дядька сообщает другим семьям, где остановился. Вершина ветки указывает направление – северо-запад. Три маленькие зарубки – расстояние.
Вэрдэ присел на валежину, в задумчивости почесал нос. Почему Тыкульча ходил к Ангивче из такой дали? Он мог перекочевать к падунам и даже дальше на восток, а уже оттуда наведаться к шаману. Скорее всего, Тыкульча осматривал охотничьи места, примечал, где лучше встать семьями, а заодно решил и племянника проведать – не сдох ли… Значит, нужно двигаться на северо-запад. Путь – на оставшуюся половину дня. Если до вечера удастся отыскать стойбище, уже ночью можно исполнить задуманное. Понять бы только, как убивать.
Три засечки, три нулги, три перехода… Вэрдэ миновал раскалённое, как сковорода, поле, долго шёл лесом, взбирался на седловины между холмов. Дважды тропа терялась, но, выбирая удобные для прохода места, Вэрдэ снова на неё выбредал. В грязи около ручья он увидел свежие следы. Подкованные лошади – значит, проезжали оросы.
К вечеру, когда он уже едва переставлял ноги, стала портиться погода – духи неба гневались на кого-то, или рядом проходил волосатый великан Дэрэ Нюриктэчи. Из-за южных гор дунуло холодом, полезли тёмные тучи. Вэрдэ с тревогою ожидал грома: обычно он и при далёких раскатах вздрагивал, а если громыхало рядом – готов был в землю зарыться. Как-то ночью во время грозы Тыкульча выставил его из чума – чтоб переборол свой страх. Но после той ночи, проведённой в ужасе и холоде, Вэрдэ стал бояться ещё сильнее. Агды[156] представлялась ему железной птицей с огненными глазами; от взмахов её крыльев происходил гром, а от сверкания глаз – молнии.
Макушки деревьев дружно склонились от порыва, следом хлынул ливень. Вэрдэ шёл отплевываясь, смахивая влагу с лица. Он снова потерял тропу и, ориентируясь по серым и бурым сторонам сосен, двигался на север в надежде выйти к берегу Танцующей. Сквозь пелену дождя едва разглядел зубастый скальник слева от себя и сообразил, что давно идёт вдоль Танцующей. Свернул, пробрался через урему и вышел к берегу. Река кипела от падающих капель. На другом берегу громоздкой мокрой тушей покоился лесистый увал. Стоянка Тыкульчи совсем недалеко. Она ниже по течению – там, где Танцующая выгибается и к ней, будто тетива к луку, примыкает приток.
Прогремел гром – отдалённый, тревожным эхом отозвавшийся в сердце. Птица-агды пролетела стороной. Вэрдэ вернулся в лес, под защиту деревьев, и пошёл вниз по течению, держась, чтоб река находилась в видимости. Ливень скоро закончился. Тучи отнесло, и мокрые кроны блеснули в последних солнечных лучах.
Выйдя к небольшой поляне, Вэрдэ остановился перед лиственницей. Он хорошо помнил это дерево с глубокой, похожей на полку зарубкой. Если на охоте в этих местах удавалось добыть медведя, Тыкульча вынимал у мёртвого зверя глаза и клал на маленькие носилки из бересты и прутиков. Вместе с Вэрдэ они относили глаза в лес – подобно тому, как относят тело перешедшего в нижний мир человека. Тыкульча перекладывал глаза в зарубку на лиственнице и говорил: «Дедушка, примани удачу – новую добычу! Дедушка, даруй удачу – новую добычу!» Дважды Вэрдэ участвовал в этом. После, когда Тыкульча удалялся, он подолгу стоял и смотрел в глаза на дереве, а рассевшиеся по веткам вороны уже нетерпеливо переругивались… Сейчас зарубка пустовала, что неудивительно – удачная охота на медведя выдаётся редко.
За лиственницей начинался ивняк, через который вела едва намеченная тропка. Вэрдэ пошёл по ней – и раньше, чем ожидал, оказался перед широкой поляной. На другой стороне, шагах в ста от него, стояли два чума. Уже смеркалось, и из отверстий сверху бил красноватый свет очагов. Справа от чумов – навес для оленей из нескольких тонких лиственниц, соединённых макушками. Животных под ним не было, вечером, когда отступала жара, они уходили пастись.
Вэрдэ отступил обратно в ивняк. Хорошо, что ливень смыл запахи, ветер стих, и собаки ничего не учуяли. Птица-агды не напрасно пролетала, она помогала ему.
Когда-то земля была мала, словно шкурка с головы оленя-мойки. На ней росли травы и деревья, жили первые люди. Ночи в то время не было, солнце светило постоянно. Однажды небесный лось поддел рогами солнце и убежал. Лосиха-матка, всегда ходившая за лосем, и в этот раз последовала за ним. На земле впервые наступила тьма. Испуганные люди и не знали, что делать. Единственный, кто не растерялся, – силач Мани. Он взял двух собак и пустился вдогонку за бегущими по небу лосями. Заметив погоню, лось передал солнце лосихе и стал отвлекать собак. А лосиха побежала на север, намереваясь нырнуть в Небесную дыру[157]. Подоспевший Мани застрелил лося, но солнца у того не оказалось. Он осмотрел небо, увидел лосиху, спешащую к Небесной дыре, и понял: не догонит. Мани начал стрелять из лука. Его первая стрела легла в двух шагах перед лосихой, вторая – в одном, а третья точно угодила в цель. Мани взял украденное солнце, и, как только вернул его людям, все участники погони превратились в звёзды.
С тех пор день сменяется тьмой, а небесная охота еженощно повторяется. Каждый вечер лоси выкрадывают солнце, Мани с собаками гонится за ними, а утром возвращает светило людям.
Вэрдэ лежал у тлеющих поленьев и глядел на созвездия: тут – охотник с луком, тут – следы его собак, четыре звезды – убегающая лосиха, перед ней в ряд – два следа от стрел Мани и Небесная дыра, к которой лосиха спешит. В эту ночь всё закончится, как обычно: лосихе не спастись.
«Небесная охота длится вечно, а моя началась недавно и скоро закончится», – думал Вэрдэ. Ему не спалось. Он мёрз, пододвигался ближе к углям. Лес вокруг вздыхал, как старик. Чудилось, будто идёт Тыкульча с медвежьими глазами на носилках.
Утром его разбудил собачий язык, лижущий лицо. Это был Ганган – один из псов Тыкульчи. Вэрдэ вскочил и огляделся: неужели дядька застал его врасплох? Но никого, кроме пса, рядом не было. Ганган бегал кругами, заискивающе смотрел, повизгивал и вилял хвостом.
– Тише, тише!.. – Вэрдэ присел, потрепал пса по холке, почесал между ушей. – Как ты отыскал меня? След нашёл?
Ганган тявкнул.
– Тише, говорю! Угощать тебя не буду, иначе остальным расскажешь.
Вэрдэ поднялся, хлопнул в ладоши и указал в сторону чума. Затем провёл рукой перед собой, будто рисуя черту у ног. Пёс взглянул с сожалением, проскулил и побежал обратно к поляне.
– И никому не говори, что видел меня, – сказал Вэрдэ ему вслед.
Утро было ясное. По небу тянулись четыре светлые полоски, словно какая-то лапа расцарапала синеву. Деревья стояли в косматом тумане, как олени в чаде дымокура.
Перекусив, Вэрдэ пробрался к поляне, выбрал с подветренной стороны место в зарослях и лёг наблюдать. Ещё вчера он определил, что дальний чум – Тыкульчин, а тот, что поближе принадлежит Уняни. Между жилищами, будто тяготясь бездельем, прохаживались собаки. Олени паслись неподалёку, у леса.
Из ближайшего чума вышла жена Уняни, раздула тлеющий гулувун. Показалась дочка, сходила с котлом до реки, повесила над огнём. Они что-то сварили и утащили в чум. Спустя некоторое время жена Уняни отнесла свёрток в чум Тыкульчи и вернулась к себе.
Вэрдэ лежал, не понимая, что происходит. Где Тыкульча? Почему не появляется энё? В голове – пока ещё слабо, робко – зашевелились предательские мысли: может, вернуться домой, никого не убивая? Тыкульча не прогонит сразу. Да, поиздевается, что-нибудь гадкое выдумает. Но можно потерпеть его нападки, пожить какое-то время с матерью. А там, глядишь, представится какой-нибудь случай отправить Тыкульчу вниз по эндекит – ядом накормить или ещё как… Только вот энё – сама-то она хочет, чтоб он вернулся?
Солнце выглянуло меж верхушек деревьев, нарезало ломтями туман, оживило зелёно-белый ковёр из травы и ромашек. Появился Уняни. Он сходил до оленей, долго осматривал их рога и головы, затем как будто выругался и с досадой хлопнул себя по бедру. Приведя двух оленей ближе к чуму, Уняни взял ножик и принялся срезать незатвердевшие кусочки рогов. Принёс коробочку – видимо, с солью; посыпал животным на головы.
«У оленей
Где же все-таки Тыкульча? На охоту уйти не мог – собаки остались. Может, они с энё заболели? Размышляя и не находя ответов, Вэрдэ отлежал все бока. Терпение у него заканчивалось, и какое-то чутьё подсказывало, что в ближайшее время на стойбище ничего не поменяется.
Он уже решил вернуться к своему месту за лиственницей, как вдруг осенило: Уняни, олени, соль… Всё в один миг сделалось понятным: почему нет Тыкульчи, почему он не перекочевал к падунам, почему собаки без него на стойбище.
На юго-востоке за Ягодной горой был солончак, у которого Тыкульча подстерегал зверьё. Дядька считал это место своим и никому про солончак не рассказывал. Он и сам охотился там редко – говорил: «место пропитается смертью, лось перестанет приходить». Прошлым летом Тыкульча не охотился скрадом, видимо сейчас решил, что пора.
«Духи помогают мне, раз привели сюда в подходящее время», – подумал Вэрдэ, и сердце его взволнованно забилось. Однажды он был с дядькой на охоте у солончака. Хорошо помнил ямы, к которым приходят звери. Помнил место, где скрывался Тыкульча. Там же Тыкульча будет скрываться и на этот раз.
Один только Харги знал, почему Ягодную гору так назвали. Должно быть, ягоду в этих местах последний раз видели в сказочные времена нимнакан, когда земля только начинала ставиться. Сейчас гора была какой-то кособокой, с поредевшим на северной стороне лесом. Её уродовали многочисленные канавы и рытвины – видимо, следы некогда прорывающихся из недр источников. Кое-где на склонах вместо земли или булыжников рыжела окаменевшая пена. Единственный не пересохший источник находился по другую сторону Ягодной в распадке, а чуть выше источника – две неглубокие ямы с белыми от соли краями, там всегда что-то сочилось, булькало, дышало и жило.
Вэрдэ пришёл на Ягодную к сумеркам. Тыкульча, если ему не повезёт сразу, может охотиться по несколько суток. Ночами он караулит зверя, днём пережидает, вечером отсыпается. «Мне и самому по-хорошему надо бы отоспаться», – подумал Вэрдэ. Только какой тут сон? Весь день его потрясывало – ни то от волнения, ни то от нетерпения. Даже кусок в горло не лез. Он представлял, как подберётся к скрадку сзади… и воспользуется пальмой. Лучше дождаться, когда Тыкульча выстрелит в зверя и станет вылезать. В этот момент он будет наиболее уязвим и бдительность от охотничьего задора потеряет.
Вэрдэ присел на каменный выступ, напился впрок, снял олочи, тщательно перемотал на ступнях хаикты из сухой травы. Ничто не должно отвлечь, ничто не должно подвести. Иначе не он убьёт Тыкульчу, а тот его.
«Без имени долго не живут, не слышишь меня, что ли…» – вспомнились слова одноглазого. Имени он лишился три дня назад… Отогнав эти мысли, Вэрдэ принялся делать на ближайшей сосне стёс. Отковырял лезвием пальмы кору и верхний слой древесины, остриём вырезал очертания Тыкульчиного лица. Вышло не очень похоже, но дух убитого не проскочит мимо, попадётся в ловушку. Главное, самому от страха не растеряться и вернуться этим же путём.
Что ещё? Охотничий талисман-сингкэн на месте: Вэрдэ давно решил, что им станет подаренная матерью фигурка медведя. Духи… Духи не подают дурных знаков, значит, не гневаются и благосклонны к охоте. Чёрные люди ему не снились, ворон не каркал. Жертву на удачу он сделал ещё вчера – бросил в огонь хороший кусочек сала. И костёр после этого не шипел, не трещал. Встретился бы ещё в лесу главный признак удачи – белый лось с длинным хвостом!
Пока окончательно не стемнело, он широкой дугой обошёл Ягодную. Лес по другую сторону был редкий, нездоровый. Осины стояли с обломанными ветвями, со сползшей у основания корой. Берёзки – чахлые. На тех, что покрепче, – сплошные наросты. Кое-где попадались кусты черёмухи, опутанные серой паутиной. И земля была влажная, скользкая. Подойдя ближе к Ягодной, Вэрдэ лёг на живот и с пальмой в правой руке пополз – осторожно, от дерева к дереву, часто останавливаясь и прислушиваясь. Вскоре он увидел солончаковые ямы – два бледных пятна на склоне Ягодной. До них – шагов пятьдесят, а где-то на середине этого расстояния и чуть левее – скрадок Тыкульчи. Ночью холодный воздух тянется по распадку вниз, и пришедший на солонец зверь не учует засаду. Надо, чтоб и Тыкульча ничего не учуял.
Укрытие себе дядька соорудил основательное – из толстых ветвей, покрытое мхом и травою, оно втиснулось между двух елей. Наверняка внутри удобное сиденье, а то и лежанка, деревянная основа для самострела. В таком скрадке жить можно.
Дальше Вэрдэ решил передвигаться стоя. Так наделаешь меньше шума, а если Тыкульча вдруг станет выбираться – успеешь подбежать и… Перейдя несколько раз от ствола к стволу, Вэрдэ спрятался за берёзой в пяти шагах от скрадка. Он дышал через раз от волнения и глядел на треугольную дыру в полумраке. Сколько придётся караулить? Тыкульча просто так не выйдет – либо добычи дождётся, либо утра. Наверняка и нужду справил заранее.
Лес, при дневном свете казавшийся безжизненным и пустым, с приходом темноты оживился: утробно прокричал филин, где-то далеко взревел изюбрь, что-то зашуршало, зашевелилось, упало. Вэрдэ слышал, как шепчутся духи, – кажется, они спорили: удастся ли маленькому человеку убить большого. И только из Тыкульчиного укрытия ничего не доносилось. Дядька или спал… или его там не было.
«Что, если подойти к укрытию сзади? – подумал Вэрдэ. – Наугад ткнуть пальмой в дыру. Небось спина Тыкульчи окажется на месте. Или не спина, а грудь – если дядька обернётся, услышав мои шаги. Может, окликнуть его перед ударом?»
Из-за Ягодной показалась луна. Бледная и ущербная, она высветила распадок и часть склона. Скрадок при её сиянии напомнил какую-то огромную морду, застрявшую промеж стволов. В распахнутый рот этой морды и нужно вогнать пальму.
Вэрдэ ощутил, как страшно у него напряжён живот, стиснуты зубы, а ноги вросли в землю. Сдавившие древко пальцы сами, казалось, одеревенели. «Один удар, быть может – два…» – подбодрил он себя и, прогоняя оцепенение, отлепился от берёзы.
В лесу что-то просвистело, коротко взвизгнуло. И внезапно, точно хлыстом, щёлкнули возле правого уха. Стрела с дребезжанием вонзилась в дерево, едва не оцарапав Вэрдэ висок. Снова свист – уже сверху. Вэрдэ поднял голову. Ещё одна стрела, будто посланная с неба, воткнулась в землю около его ног. Тыкульчины стрелы, с хвостовыми перьями дятла… Вэрдэ понял: вторая стрела на самом деле пущена первой. Пока она взлетала и падала, дядька успел выстрелить в дерево. Он часто такое показывал, даже умел попадать одной стрелой в другую.
Вэрдэ взглянул вперёд. Из леса стремительно надвигался силуэт человека. Вэрдэ вскинул пальму, прицелился и метнул её навстречу приближающемуся. Должно быть, Тыкульча увернулся, но показалось, что пальма пролетела сквозь него, словно он был духом. А в следующий миг Тыкульча оказался рядом, и удар кулака в скулу сшиб Вэрдэ с ног. Луна, деревья, красные вспышки перед глазами – всё причудливо смешалось. Вэрдэ прокатился по склону, хотел было встать, но получил по рёбрам. Задыхаясь – от боли, обиды, страха? – он скорчился у основания ели. Прижался щекой к стволу, понял, что залез в потёки смолы, её запах шибал в нос.
Какое-то время стояла тишина, лишь Тыкульча тяжело дышал рядом. Когда боль немного отступила, Вэрдэ заплакал. Он ревел, проклиная свою непутевость, свою жизнь, Тыкульчу, всех и вся. Если ему, лишившемуся имени, скоро предстоит умереть, то почему не сейчас? Сколько можно терпеть всё это? Зачем и кому это нужно?
– Ты промахнулся, дулбун. У тебя, как всегда, не получилось.
Дядька присел на корточки, взял Вэрдэ за плечо и грубо перевернул лицом к себе. В руке у него был нож. Лезвие блеснуло в лунном свете перед глазами у Вэрдэ.
– Я не сделал тебе татуировку, когда ты был мал. Ну хоть отметину оставлю.
Сквозь слёзы Вэрдэ не сразу понял, что происходит. Тыкульча крепко ухватил его за подбородок, а затем… по щеке, по шее, под одежду потекла тёплая кровь. Тыкульча разрезал ему кожу на опухшей от удара скуле.
Дядька развёл костёр. Сходил в лес, принёс брошенную пальму. Затем, помогая ножом, вынул из дерева стрелу и вместе со второй убрал в колчан. Вэрдэ сидел у огня, прижимая рану на лице куском ровдуги.
– Опакастили место, – сказал Тыкульча, присаживаясь. – Зверь теперь долго не придёт. А нашим животам в последнее время скучно живётся.
– Без одного едока сытнее не стало?
Тыкульча усмехнулся, обнажив кончик жёлтого клыка.
– Злишься, что тебя Ангивче отдали? Как лучше хотели: вдруг бы шаманом стал, роду помог. А ты и на это не сгодился. Куда теперь тебя девать?
– В дупло или на лабаз.
– Не жалоби меня, дулбун. С другими суровее обходились. Стариков, если делались обузой, на морозе оставляли. Больных и увечных в яму скидывали. Детей и вовсе не лечили – если слабые, всё равно за аргишем[158] не успеют, людей и оленей задержат. Главное – роду выжить, – такой закон. Когда я в детстве уснул во время привала, отец с матерью бросили меня на холоде в снегу, а сами продолжили тропу торить. Мне только трут и кресало положили. Я тогда вдвое меньше тебя был, но выжил. Сумел ночлег сделать тёплый, утром родителей догнал. А Уняни я без еды и шкур с одним только ножом пускал по следу раненого лося. И он – совсем ещё мал, ростом с грибочек! – возвращался живым и сытым. Вот так, дулбун! Страдания делают нас сильными. А ты не страдал, потому не выживешь.
Тыкульча отхлебнул что-то из чаши, осмотрелся. Подбросил в огонь толстую ветку.
– Учить тебя я не стал: зачем силы и время тратить? Сразу ясно, что странный ты. Все думали: ещё младенцем в нижний мир уйдёшь, а ты задержаться решил. Зачем, скажи мне?
Вэрдэ не ответил. Болели отшибленные рёбра. Из-под прижатой к скуле ровдуги сочилась кровь. Душу терзала обида – такая глубокая, которую, казалось, уже никогда из сердца не вытащить. Но было и нечто приятное – ощущение, что можно разговаривать с Тыкульчей на равных. Они больше не отец и сын, не дядька и племянник. Они – два врага, один из которых оказался слабее. Бросок пальмы и удар в лицо расставили всё по местам.
– Я и сам знаю, зачем ты остался, – продолжал Тыкульча. – Чтоб людей помучить.
– Я – помучить? – удивился Вэрдэ.
– Когда мать тебя из живота выдавила, то шесть дней родильный чум не покидала. Только видели люди, как ночами к ней рогатый Харги приходит. Он тебе выжить и помог. Такие, как ты, беду привлекают.
– Никому я дурного не сделал и беды не принёс, – пробурчал Вэрдэ.
– Никому, говоришь? А как же дочка моя, Нюрилкан? Она умерла через день, как ты родился. А Пекчан? А отец твой?.. Пока ты мал был, столько людей и оленей умерло! А теперь ты своими руками убивать вздумал. В меня кто пальму метнул? Это от добра?
– Я хочу к энё, хотя бы ненадолго. Разреши мне.
Тыкульча в раздумье посмотрел в темноту.
– А ведь я тебя и другим шаманам предлагал, – проговорил он устало. – Двоим. Оба они отказались. Сказали, что за тобой по пятам Харги ходит. Один только Ангивче недогадливым оказался, согласился тебя взять. Возвращайся к нему и живи.
– Прогнал меня Ангивче.
– А-а, сообразил, значит!
Со стороны Ягодной дунуло холодом, и огонь недовольно трепыхнулся. В глубине леса что-то с треском повалилось.
– Пусти меня к энё, – снова попросил Вэрдэ.
Тыкульча встал, расправил грудь, точно у костра ему недоставало воздуха, взглянул на небо.
– Поздно. Её ты уже отнял.
– Как? У кого отнял? – переспросил Вэрдэ, обомлев.
– Она умерла этой зимой. Долго кашляла кровью и умерла.
– Не верю. Ты врёшь. Позволь хотя бы раз увидеться, и я больше не появлюсь.
– Я приходил тогда к Ангивче, чтобы тебе рассказать. Не смог. Подумал: живи своей новой жизнью, без тревог. Может, разум твой когда-нибудь кружить перестанет.
– Ничего у меня не кружит! – Вэрдэ вскочил и бросился на Тыкульчу, вцепился в его одежду. – Она ведь жива? Ты так наказываешь меня, да? Я видел её на стойбище! Видел!
Дядька не отвечал. Он стоял, позволяя виснуть на нём, дёргать за одежду, бить в грудь и даже по лицу. Когда Вэрдэ сел и заплакал, Тыкульча сказал:
– Нет ненависти к тебе, дулбун. Но и сочувствия нет. Иди своей тропой.
Слёзы попадали в разрез на скуле, разъедали рану. Немного успокоившись, Вэрдэ отыскал оброненный кусочек ровдуги, извалял в пепле и снова приложил к скуле. Что-то холодило грудь под одеждой, словно туда ледышку запихали. «Фигурка медведя, – понял он, – материн подарок…» На том сомнения угасли: энё действительно была мертва. Да и зачем Тыкульче врать? Он мог убить без лишних объяснений. Имел на это право, но не стал.
– Нужно увидеть старейшин, – проговорил Вэрдэ.
– Для чего?
– Чтоб дали мне новое имя.
– Вот что тебя волнует…
– Последнее, о чём прошу! Дадут новое имя – и ты меня никогда не увидишь.
Дядька присел и, глядя на огонь, поводил головой:
– Нет. Ты, как больной олень, который старается заразить остальных. Знаешь, что с такими делают? Закалывают, зарывают, ставят в округе запретные метки и много лет обходят стороной.
– Не получу новое имя – умру.
– Мне всё равно. Ты не мой, не наш, ничей… – Тыкульча поднялся, прихватил пальму и свой заплечный мешок. – Отправляйся жить хоть в чум к Харги, а к стойбищам нашим не приближайся и тропу с нами не дели. Охотиться на меня снова вздумаешь – обещаю: в другой раз стрелу пущу точно.
Он направился в сторону скрадка, видимо, намереваясь там заночевать, а может, забрать вещи и вернуться на стойбище. Тыкульча мог и ночью по лесу ходить.
Отойдя на несколько шагов, дядька остановился. Вэрдэ услышал из темноты:
– А за именем отправляйся к оросам. Они по особым дням новые имена дают.
Шаманы, а точнее, говорящие через них духи, рассказывали: много лет назад, для исчисления которых не хватило бы волос на головах всех кумкагиров и шерстинок на их оленях, долина была дном большого моря. Однажды загнанный глубоко под землю змей Дябдяр задумал снова выбраться на поверхность. Он понадеялся, что через толщу воды Буга ничего не заметит. Но сил у Дябдяра хватило лишь на то, чтобы поднять морское дно. Вырваться наружу он не смог. С тех пор дно взбухло как живот матки, на нём выступили шесть гор-сосцов. А воды разошлись к востоку и западу, образовав два отдельных моря.
На западном море Вэрдэ никогда не бывал, в тех землях обитали враждебные конные кочевники. А восточное видел много раз – оно настолько большое, что невозможно и представить, каким же огромным было море единое, изначальное.
Он шёл по долине на запад, к крепости оросов, расположенной на половине пути к западному морю. В который раз, глядя под ноги, Вэрдэ недоумевал: куда подевался морской ил, почему не встречаются останки плавающих в море рыб и зверей, где раковины, обломки лодок, почему камни в долине не круглые и гладкие, как на море, а неровные, угловатые? Неужели шаманы всё выдумали? Может, они и не знают ничего. Или духи им врут.
Вэрдэ уже миновал излучину Несущей воронки реки и двигался по широкой торговой тропе, к которой привели замеченные у ручья следы. Если оросы прискакали из крепости, то идти до них долго. Хватит ли сил? Он уже не вёл счёт дням, не думал о том, сколько ему отведено жить без имени.
Из съестного осталось лишь два мешочка – один с костяной мукой, другой – с иссушенным костным мозгом. Дважды удалось поймать рыбу. Когда находил ягоду, останавливался и ел – много, до оскомины, до тошноты. Но с собой теперь ничего не брал – подумал: «Делать новые запасы – значит, рассчитывать на будущее, а этим смешат или гневят духов, которые нарочно всё изменят». Не зря перед охотой избегают слов «добыча» и «удача». На будущее Вэрдэ уже не рассчитывал, просто шёл. Раз его, словно вещь, перебрасывают из рук в руки, то и сейчас его судьба наверняка кому-то вверена. Пускай этот кто-то всё и решает.
После брода через неизвестный приток Вэрдэ заметил следы, ведущие на север. Люди, лошади… – наверняка оросы. Зачем они свернули с торгового пути к горам? Он пошёл вверх по речке. Следы были примерно трёхдневной давности, некоторые старее. Вскоре они разделились, спутались, часть их потерялись в зарослях, другие, перебравшись через приток, устремились назад. Кто-то блуждал тут, и не один день. Не охотники – что-то искали… Поднимаясь по следам вдоль берега, он вышел на поляну у подножья горы. Оросов здесь не оказалось, но всё было сильно истоптано. Место странное, жутковатое – кто будет останавливаться на таком?
Поляну окружали старые пни – по большей части корни да окаменевшие зазубрины. Вместо почвы – смесь золы, измельчённой коры, щепы. Пятнами темнело что-то непонятное. В основании горы зияла дыра – именно дыра, не пещера. Высотой чуть выше человеческого роста, понизу заросшая травой, она обнажала каменное нутро горы и уходила далеко вглубь. Вэрдэ приблизился. Ему показалось, что лаз в гору проделан много лет назад. Но трава примята недавно. Кто-то приходил сюда и забирался внутрь. Это были люди, не звери.
Посреди поляны высился какой-то бугор, похожий на огромный поросший травой муравейник. Его вершина доставала Вэрдэ до груди. В центре – впадина, забитая землёй, хвоей, прелыми листьями. Вэрдэ подобрал веточку, поковырялся во впадине – кажется, она уходила к самому основанию бугра, стенки её были твёрдыми и чёрными. Ещё от непонятного «муравейника» тянулся желоб из плоских камней – зелёных и замшелых, как со дна озера.
На берегу Вэрдэ обнаружил второй бугор. Часть его была разрушена – судя по всему, русло за годы переместилось, и вода подмыла основание. Грудой лежали рассыпавшиеся плоские камни, из которых, как оказалось, бугор целиком сложен. Сердцевина из обожжённой глины потрескалась и частично распалась, на осколках блестели чёрные смолистые подтёки и брызги с реки. Кто и для чего это соорудил?
Неожиданно Вэрдэ осознал: позади него кто-то есть. Зверь? Дух, выбравшийся из горы? Нет, это был человек. И человек подгадал лучший момент, чтоб подкрасться – когда Вэрдэ отвлечён, а рядом шумит река. Обернувшись, он увидел перед собой девчонку – высокую, стройную, на несколько лет старше его. Девчонка уже замахивалась палкой. Вэрдэ не успел отступить – его ударили по голове.
В себя он приходил, словно впервые рождался на свет, – ничего не соображая, корчась от боли и страха. Что-то удерживало руки и плечи, придавливало к земле. Первое, что он увидел, – светлый круг над головой, уходящие ввысь жерди. Вэрдэ находился в чуме. Стоял такой смрад, будто внутри собаки справляли нужду.
Неожиданно его отпустили и тут же плеснули водой в лицо. Вэрдэ утёрся онемевшей рукой и огляделся. Девчонка, ударившая его, сидела рядом, скрестив ноги. Из-под бахромы ханни выглядывали грязные коленки. А поверх нагрудника висела фигурка медведя – ему, Вэрдэ, принадлежащая. Девчонка почему-то морщила лоб и улыбалась.
– А я тебе рану на лице зашила, – сказала она. – Хотела сделать, пока ты не очнулся, а ты заворочался, пришлось держать.
«Какая забота!» – подумал Вэрдэ, приподнимаясь. Очаг в чуме не горел, вещей не было, за исключением разбросанных посудин. Ещё в малу темнела куча из тряпья. Похоже, от неё и разило…
– Где я? Почему ты меня…
Неожиданно девчонка влепила ему пощёчину. Опять наморщила лоб, заулыбалась.
– Я старше тебя и первой буду задавать вопросы. Как зовут тебя, малыш?
– Я не малыш.
– Хочешь, чтоб тебя снова ударили?
– Вэрдэ – так меня зовут.
Девчонка сочувственно поджала губу, покачала головой.
– Дрянное имя. Как ты с таким жить собираешься?
Вэрдэ промолчал. Он потрогал ушибленную голову. Слева над лбом выпирала огромная шишка.
– Я буду звать тебя «малыш», – сказала девчонка. – А меня называй Стрелкой, все ко мне так обращаются. Ну что, дружим?
Она склонилась и коснулась носа Вэрдэ кончиком своего носа. От неё пахло, как от нагретых солнцем камней.
– У тебя мой талисман-сингкэн, – хмуро заметил Вэрдэ. – Нельзя забирать чужие, они принесут беду.
– А я и не забирала, взяла на время. Так ты можешь видеть его, а спрятанным под одеждой ему грустно. К тому же ты будешь смотреть и на меня. Разве это не хорошо?
Стрелка поднялась и, пританцовывая, прошлась по чуму. «Вот у кого разум кружит!» – подумал Вэрдэ. Но смотреть на девчонку действительно было приятно и немного волнительно. Да, что-то в ней напоминало стрелу: стройное тело, длинная шея, подбородок – острый и приподнятый… А главное, какая-то неудержимость обнаруживалась во всех её движениях.
– Теперь рассказывай, что делал у горы? – велела Стрелка. – Тебя туда отправили?
– Нет, я шёл к крепости оросов и увидел следы.
– К крепости? Для чего тебе туда?
– Мне всё равно куда. Я один, у меня даже родителей нет.
Вдруг смрадная куча в малу зашевелилась и стала приподниматься. Вэрдэ в ужасе отполз на заду. Под ворохом тряпок и шкур оказался старик с грязным лицом и красными, как брови глухаря, глазами. Борода и волосы у него были измазаны какой-то дрянью – не то запёкшейся кровью, не то рвотой.
– Эй, Стрелка, воды не осталось? – прохрипел старик. – Всю воду, дура, перевела… Принеси мне попить!
Девчонка покорно вышла из чума. Красноглазый уселся на своё тряпьё и осмотрел Вэрдэ. Почесав шею, он сказал:
– Хорошая палка, с одной стороны шумит, с другой – воняет. Ну, отгадывай!
– Ружьё, – пробормотал Вэрдэ. Он знал, что это ружьё.
– Осилил! Отгадывай дальше: пень гниёт, лисица из дыры показывается – мех зелёный. Ну, что молчишь? Не знаешь? Это сопля!
Красноглазый сипло хохотнул, потом раскашлялся и отхаркнул комок мокроты, который повис у него под нижней губой.
– Слушай ещё. Расщелина в скале, человек вылезает, падает, спину ломает. Ну, отгадывай!
Вэрдэ пожал плечами.
– Дерьмо! – рассмеялся старик. – Это же дерьмо! Как не догадался-то?
Пока он хохотал, мокрота под его ртом тряслась, будто живая. Снова отодвинулся полог, и в чум вернулась Стрелка. Протянув старику чашку, она сообщила:
– Я Афанасию сказала, что ты очнулся.
Старик жадно выпил всё, что было в чашке, и спросил:
– А он?
– Говорит: не нужен Бусурман, разве что по шее ему врезать. – Девчонка повернулась к Вэрдэ. – А тебя видеть хочет. Пойдём, малыш!
Следом за Стрелкой Вэрдэ выбрался из чума. Он находился в стойбище оросов. На поляне стояли шалаши, землянка с кровлей из тонких брёвен, корья и лапника. Дымили костры. Привязанные к деревьям лошади качали головами. Оросы – их было около десяти – недавно отужинали и сейчас кто починял седло, кто нож точил, кто чистил ружьё. Двое сидели у догорающего костра, дымили трубками. К ним девчонка и подвела Вэрдэ. Оросы с хмурым видом оглядели его. Один из них казался главным, у него были усы и многодневная щетина. Второй – с бегающим взглядом, рыжей бородой и странно напряжёнными губами, словно готовился плюнуть.
– Ну и харя у него! – по-оросски сказал тот, что казался главным. – Ты его отделала?
– Я только сверху ударила, – так же на оросском ответила Стрелка. – Лицо до меня повредили.
– Спасибо, что привела. Сам бы зашел, да в вонь вашу окунаться неохота. – Главный орос, упёршись ладонями в колени, поднялся. Склонился к Вэрдэ: – Понимаешь меня, тынгуз? Нет, не понимаешь!.. Куда там… Алтан, мэнун, хулама мэнун, золото-серебро видел?
Вэрдэ, догадавшись, о чём его спрашивают, поводил головой.
– Реки, горы, пещеры с такими названиями есть у вас? Стрелка, переведи-ка, ты у нас нынче за толмача.
Стрелка пересказала Вэрдэ, что от него хотят. Он снова повёл головою.
– Хорошо. – Орос пришиб ладошкой комара у себя на виске и распрямился. – Накорми его, Стрелка, а то смотреть страшно. Пусть в лагере остаётся, поговорим позже. Да смотри, чтобы не убёг!
Они присели на поваленный ствол в стороне от костра. Стрелка накормила Вэрдэ остывшей рыбной похлёбкой и сухарями. От напитков оросов он отказался, выпил обычной воды. Оросы вливают в себя такое, с чем внутрь забирается целое стадо злых духов – потом никакими камланиями не изгонишь.
– Так для чего ты шёл в крепость? – спросила Стрелка.
– Хочу получить новое имя. Говорят, оросы могут его дать.
– Новое имя? Оросы могут, но не каждый. Нужны особенные, вроде шаманов. Сначала они потребуют от тебя кое-что.
– Что?
– Чтобы ты водой облился и человек-крест на шею повесил. Только после этого дают имя. С Бусурманом такое сделали, я знаю. Только того имени уже никто не помнит, даже он сам. Имя оказалось слабым, и все зовут его Бусурманом.
– Кто он?
– Бусурман – мой дед. Раньше жили по другую сторону Моря, а теперь водим оросов по этим землям. Бусурман много земель знает, но он превратился в безумца. – Стрелка горделиво приподняла подбородок. – Когда его не станет, я буду водить оросов вместо него. Хочешь помогать мне?
– Мне дадут новое имя?
– Оросы ничего не дают просто так. И я тоже. Чем ты можешь отплатить?
– Ничем.
Стрелка изучающе оглядела Вэрдэ, наморщила лоб.
– Был бы ты на несколько лет старше, я бы знала, как тебя использовать. А так… Будешь мне помогать, и однажды я отведу тебя к нужным оросам.
Афанасий Жгибесов – когда-то шестой поповский сын и пономарь, а ныне неизвестно кто – и сам недоумевал: как он оказался в такой дыре? Не иначе чёрт завёл. Но одно дело – оказаться, а другое – выбраться. В этом чёрт уже не помощник, он только в одну сторону направляет – ближе к пеклу.
Каких-то семь лет назад Жгибесов попивал пиво и тискал бабёнок, живя в каморе близ тюменской церкви Ильи Пророка, под боком у папаши. Случалось, воровал мелкое добро или монеты, когда ризничий по прозвищу С-копейкой-два-гроша ленился относить пожертвования куда следует. Лето по большей части проводил на рыбных ловлях в вотчинах Свято-Троицкого монастыря. Там пьянствовал ещё ярче, дрался, проказничал. Однажды съездил схимника Игнатия судаком по лицу – на рыбацкую удачу. Другой раз скинул в воду жену дьякона Бориса (точнее, она сама туда спрыгнула, чтоб избежать стыдобы). Терпение отца, знавшего про всё это, иссякало, и однажды Афанасий, мало что соображая с похмелья, очнулся на подвозе по пути в Тобольск – его отправили вместе с казаками «держать государевы границы».
Спустя год он уже находился в такой дали от дома, что и на карте не отыщешь, а отыщешь – показать будет страшно. Приграничный острог на реке Аргунь: десять саженей в длину, восемь – в ширину. За стоячими стенами: две избы, конюшня и склад, восьмипудовая пушка, две пищали. Населяли острог помимо Жгибесова девять служилых и дюжина промышленных людей. Они стерегли границу, объясачивали тынгузов намясинского рода. Десятник Иван Неупокоев строго блюл веление нерчинского воеводы: «чтоб всякого дурного избегали, не воровали, костью и картами не играли, вина (в том числе и кумызного) не пили, не чинили иноземцам никакого задору и баб ихних не трогали», – подумать, так и заняться нечем. Из развлечений – только знаменем полюбоваться.
Скучная жизнь прекратилась после того, как к нерчинскому приказчику Шульгину явились охотники-тынгузы – два брата, Аранжа и Мани. Они показали самородки:
– Гляди, уважаемый русский начальник! Слышали, ищешь такие камни. Тяжёлые и на солнце блестят!
Ошалевший приказчик определил: серебро.
– Где? – спросил он тынгузов.
Аборигены ответили:
– Култук та гора называется.
О находке Шульгин сообщил в Тобольск, и вскоре на поиски ценных руд отправили Филиппа Свешникова с казаками. Трое служилых из гарнизона Аргунского острога – в их числе и Афанасий Жгибесов – присоединились к тому отряду.
Им несказанно повезло: месторождения золота, серебра и олова нашлись одним разом – там, где сходились устья трёх рек – Алтачи, Мунгачи и Тузячи. И только после выяснилось: с иноземного названия рек так и переводятся – Золотая, Серебряная, Оловянная… Кроме того, в округе отыскали древние рудники и плавильни – всего около двадцати. Что за люди и когда их сделали? Какую руду добывали? На это не смогли ответить даже тынгузы.
Забайкальский край наполнился приезжими рудознатцами. Рядом со старинными горнами и «чудскими копями» сооружались новые плавильни. Готовилось появление большого и мощного Аргунского завода. Так как на юге граница смежалась с Цинскими владениями, поиски руд продолжились на востоке, севере и западе. Жгибесов – к тому времени уже будучи десятником – отправился к Прибайкальским горам с отрядом Ильи Милованова. Они искали руду, древние выработки, изучали местные названия рек и гор. Но ничего ценного не находили.
Один из встреченных тынгузов – впоследствии ставший их единственным проводником – сказал, что видел «рытую в каменной горе дыру» и «рукотворные бугры», но это далеко – Байкал огибать придётся и идти вверх по Иркуту. Неугомонный Илья Милованов погнал отряд туда. Его не останавливало то, что прежние проводники отказались идти, и то, что трое рабочих сбежали, и даже то, что сам он сильно занемог в дороге.
– Не жилец твой начальник! – шептал Жгибесову проводник Бусурман. – Знаю наверняка: не выживет!
Бусурман, этот полубезумец и круглый пьяница, полагал, что Милованов сделался жертвой тынгузского дьявола. Он, Бусурман, видел разные облики этого дьявола, знал многие его уловки. С виду тынгузский дьявол как человек, только в несколько раз выше. Вместо правого кулака у него бальбука – голова с оскаленными зубами. На левой руке – огромный коготь. Вместо ног – култышки, одна до колена, другая – чуть ниже. Потому и ходит кособочась. Голова совершенно лысая, а туловище поросло шерстью. Когда-то дьявол безнаказанно шастал по земле, а сейчас прячется. Чаще всего под землю – так, что торчат лишь его уродские руки. Если проходящий человек увидит страшную бальбуку и отшатнётся, дьявол хватит его когтем левой руки – либо выпьет кровь, либо отравит. Это, по уверениям Бусурмана, и случилось с командиром. Милованов отравлен, теперь будет долго болеть и помрёт. Далеко не всякий шаман способен его от этой напасти избавить.
Когда они добрались до Култушного зимовья, отряд сократился до семерых, не считая проводника с внучкой. Четверо сбежали или сгинули в предгорных лесах. Дабы восполнить нехватку, наняли двух гулящих людей. Затем к ним присоединился Стёпка Вавило – с его собственных слов, «бывший горнорабочий», а по виду – тать и убивец. Некогда хорошо организованный и снаряжённый отряд превращался в не пойми что. Сначала пропили плотницкие инструменты – тесла, буравы, скобели и долота – выданные для строительства зимовья на месте обнаружения руды. Оставили лишь пилы и топоры. После Жгибесов продал часть пороха и свинец. Ещё двое казаков, смекнув, что дело неладное, тайком уплыли на рыбацкой пятигребке. Их место в отряде заняли околачивающиеся около зимовья удальцы – Васька Кривой-колпак и Васька Помойная-каша.
Командира непрестанно лихорадило. Он редко приходил в себя и плохо соображал. В сторону Иркута он ехал уже на подвозе со скарбом, а далее и вовсе перекинутым через седло. Жгибесов считал дни: когда же Милованов сдохнет? Имелся у Жгибесова особый резон беспокоиться. В Култушном зимовье он помимо прочего продал два маленьких самородка – золотой и серебряный – взятые, чтоб показывать аборигенам. Этого командир не простит.
– Не лучше ли нам воротиться? – говорил ему старый казак по прозвищу Щепетильник. – Бредит, наверное, этот Бусурман проклятый. Башка у него давно изнутри забродила. Водит нас, лишь бы глотку заливать. Нет там никакого рудника, помяни моё слово. Командира напрасно загубим.
– Раньше нужно было причитать! – отвечал Жгибесов. – Теперь уж близко, доберёмся – проверим.
Жгибесов понимал: возвращаться с пустыми руками нельзя – запорют. Теперь если и есть выход, то только через рудник Бусурмана. Найдётся в нём ценная руда – можно и воротиться, а нет – лучше самому в гулящие…
Тункинская долина мешала продвигаться, напускала туман, располняла реки. С гор ватагами налетали тучи. Хлестали дожди, бил град. «Сопротивляется, стерва! – со злобой и озорством мыслил Жгибесов. – Боится, что выпотрошим мы её. Никуда не денется – выпотрошим! Дёснами чую, что выпотрошим!»
Но его ожидания не сбылись. В руднике, куда привёл-таки их Бусурман, не оказалось следов серебра. А золота и подавно. «Древние тут добывали железо, – установил Стёпка Вавило. – Но и то гнездо навсегда исчерпано». Найденные в заброшенных плавильнях остатки спёкшейся руды и шлаки подтвердили его выводы. Кто бы ни плавил здесь металл в стародавние времена, эти люди вынули из горы всё, что можно, переработали и утащили с собой.
И вот уже шесть дней отряд, соорудив стоянку, ждал неизвестно чего. Жгибесов осматривал окрестности, отправлял Стёпку Вавило в разведку. А вечерами все пьянствовали. Жгибесов пьянствовать не запрещал, потому как самому хотелось.
– Афанасий, кажись, командир тебя зовёт! – будил его Щепетильник, пиная в подошву сапога. Жгибесов продрал глаза, отогнал хмельной дурман и выбрался из шалаша. Стояло туманное утро. Дым от костра, который разводили казаки, стелился по поляне.
– Вода в кадке осталась? – спросил он Щепетильника.
Старый казак кивнул:
– Вчера набирали.
Жгибесов дошёл до кадки. Вокруг лежала мокрая и жирная стружка, которой мыли котлы, по ней ползали муравьи. Валялась чья-то кружка. Он сполоснул лицо, попил из ладошек. Затем подобрал кружку, зачерпнул воды и пошёл в землянку.
Внутри пахло прелым лапником, потом и мочой. Илья Милованов с лицом земляного цвета ворочался и стонал на лежаке. Покрывала были откинуты.
– Звал меня, Милован? – Жгибесов присел на взлохмаченный топором чурбак, протянул хворому кружку. Тот попил – долго и неумело, затем уронил кружку, разлив остатки воды себе на плечо.
– Где мы сейчас, Жгибесов? Что с нами стало?
– Лагерем стоим недалеко от старых рудников. Землянку тут нашли, подлатали.
– А-а! Добрались, значит…
– Добрались, добрались. Не помнишь разве? Три дня назад, когда из бреда выныривал, об том же спрашивал.
Милованов чуть округлил глаза.
– Спрашивал? Не помню, ёлкин корень!.. Ну так что, отыскалось серебро-золото?
– Пусто там. И везде пусто.
– Пусто… Так я и думал. Не было доверия к пьянице твоему!
– Почему «моему»? – удивился Жгибесов. – Ты Бусурмана нанял, не я.
– Брешешь всё. – Милованов, видимо, хотел махнуть рукой, но сил ему хватило только приподнять ладонь. – А чего тогда делаете? Почему до острога не добрались?
Жгибесов нахмурился.
– Долгий путь до острога. Не вынесешь.
– Здесь я скорее сдохну… Покурить мне дай хотя бы.
– Закончился табак.
Милованов снова заворочался, будто чесал спину о лежанку. Застонал от терзающей его боли. Затем вдруг пристально посмотрел на Жгибесова.
– Скажи-ка, Афанасий, почему ко мне никто не заходит? Считают, будто заразен я?
Жгибесов поводил головой.
– Считают, что ты проклят, Милован. И я так считаю.
– Проклят!.. – Милованов растянул рот в жуткой улыбке. – Это твоя мерзкая душа проклята, Ждибесов! – Он нарочно оговорился: «Ждибесов». – Знаю всё про тебя. В бреду черти показывали-рассказывали… Знаю, как татарскую девку снасильничал. Знаю, как церковное воровал. Длинный списочек, ёлкин корень!
Жгибесов ощутил, как страх щупает сердце. Откуда Милованов узнал про татарскую девку? Никто ему не мог поведать. А про церковное добро?
– Бредишь ты, командир. Может, винца тебе взаместо табака принести? Винца вдоволь.
– Ну вас, пьяниц!.. – Милованов с трудом приподнялся, тупо уставился на печку-чувал в углу, похожую на заполненную углями пасть. – Вот что, Афанасий… Я тут… В общем, пока вы по земле бродили, я в тартарары сбегал.
– Куда?
– Там меня черти… как же сказать… исповедали, только наоборот. Понимаешь? Трудно, в общем, объяснить.
Надо было б перекреститься. Но пальцы у Жгибесова сами собой сложились в обороняющий от нечисти кукиш. Во рту сделалось жутко сухо. Он взглянул на кружку, лежащую на земляном полу. Чья она? Почему беспрестанно валяется, брошенная?
– Потом причастили – тоже наоборот, – продолжал Милованов. – В общем, дел на том свете больше, чем на этом. Понимаешь, Афанасий?
Жгибесов поднялся с чурбака, намереваясь уходить.
– Куда же ты собрался, Афанасий? Гузно свербит? Порты обмочил? Ты погоди, дальше ещё страшнее будет, особливо если я на ноги встану. Про самородочки тебе напомню. И про другую девку – Ульянку. Как всё обошлось с ней после, интересно? Конечно, интересно! Понесла от тебя Ульянка. Родители её замордовали, и она в петлю полезла.
Жгибесов уставился на командира. Впервые он ощущал на душе такую смесь – ужас и злобу одновременно. Имени той девки он, конечно, не помнил – Ульянка она была или не Ульянка – но перед глазами явственно встал её образ, а внутри зародилась уверенность: Милованов говорит именно о ней. О ней! Как такое возможно? Всё кажется ему? Или снится? Жгибесов будто бы не до конца пробудился от детского кошмара. И в горле толкалось сердце перепуганного ребёнка.
– С брюхом она висела, едва не родила по пути на тот свет, – ухмыляясь говорил Милованов. – А на том свете, душу неродившегося ребёночка в ад за собой…
Жгибесов схватил покрывало, скомкал и прижал к лицу командира. Навалился. Он готовился подавить последние сопротивления, но Милованов лишь часто и несильно затрясся. Жгибесов понял: Милованов, задыхаясь и умирая, хохочет – сдавленно, беззвучно хохочет… Через минуту-другую, когда всё прекратилось, Жгибесов накрыл покойника с головой этим же покрывалом и устало выбрался из землянки.
Казаки кашеварили у костра. Рыжий Стёпка Вавило сидел на камне в сторонке, возился с мешковиной. Жгибесов дошёл до него, бухнулся на землю. Руки у него тряслись, щёки тряслись, будто он ехал на телеге по дрянной дороге.
– Раскис, Афанасий! – с шутливой укоризной заметил Вавило. – Выпил меньше всех, лёг раньше всех, с утра – самый хворый!
Жгибесов потёр ладонями лицо. От пальцев всё ещё пахло покрывалом и смрадным духом Милованова.
– Ваши пьют, а у наших голова болит, – сказал он. – Что это ты шьёшь? Мешок какой-то огроменный…
– Под злато-серебро! Что б было куда складывать.
– Да ну тебя! – зло отмахнулся Жгибесов. – Тынгузы не сбежали ещё?
– Куда им без чума бежать. – Вавило повертел мешок. Растянув руки, отмерил сажень. – Бусурман то, пьяница – какой хитрец! Вчера у всех хлопцев по одному пустые трубки выпрашивал – дескать, по подобию хочет себе сделать. Ему одалживали, табака всё равно нема. Ну и я одолжил.
– И что? На кой ему?
– Бусурман из каждой трубки нагар соскоблил, с крошеной корой смешал и курит. Я увидел, отобрал у него, чтоб попробовать. Дрянь, конечно, но душу греет. Голод табачный утоляет! – Вавило с усмешкой толкнул Жгибесова в плечо. – Твою-то ещё не скоблили. Одолжишь?
– Ну тебя! – опять ответил Жгибесов. – Напомни мне лучше, Вавило: что ты там про артель на Лене трепался?
– А ты что же, со службы тикаешь?
– Служба сама разваливается, – пробормотал Жгибесов и, поднявшись, громко объявил: – Хлопцы! Командир наш богу душу отдал. Налейте вина, помянем Илью Милованова. – Сам себе он тихо добавил: – Впрочем, богу ли?
Вэрдэ снился кошмар. Во сне он поздно вечером возвращался домой, но чум был чужой, весь издырявленный. Сквозь отверстия лучился свет горящего внутри очага. Вэрдэ уже собирался входить, как услышал странное.
– Куварк! – произнёс скрипучий женский голос, затем – выкрик разочарования или досады.
Он раздумал входить и подсмотрел через дырку, что происходит внутри. Лохматая женщина, одетая в рваньё, сидела около очага. Она подбрасывала человеческую челюсть, каждый раз восклицая: «Куварк!» Когда челюсть падала зубами книзу, женщина ругалась и сердилась, а когда зубами кверху – радовалась.
Тогда Вэрдэ догадался: во сне он был Мангы Деромго, а в чуме сидела его сестра, ставшая человекоедкой. Она уже сожрала родителей и теперь гадала на подбрасываемой челюсти: вернётся ли он с охоты? Оказывается, он не убил её тогда, свернув шею. И сейчас придётся убивать снова…
Проснулся Вэрдэ не с ужасом, а с чувством омерзения. Пылали угли в очаге. Стрелка готовила на сковороде оладьи. Бусурман, как обычно, лежал в малу, похожий на кучу тряпья.
– Оросы опять дурную воду пьют, – сказала Стрела. – И Бусурман, конечно, выпил.
Глядя на готовящуюся еду, Вэрдэ вспомнил мать. Энё жарила оладьи вечером, а позднее, перед сном, пела ему: «Засыпай, лети туда, где закат целуется с восходом, в середину полночной земли, где выводятся души новых оленят». Он вспомнил какую-то дождливую ночь, прохладу в чуме, теплоту и тяжесть шкур. Всё было бесконечно далёким, невозвратимым.
Ещё несколько дней назад Вэрдэ заметил, что при мыслях о матери, о её смерти, в сердце у него рождается потаённая радость. Да, горе, и печаль… но вместе с ними и радость. Отчего? – он понял только сейчас. Энё умерла, потому и не забрала его. Просто не смогла, не успела. Будь он сейчас жива – значит, бросила его. Лучше уж как есть.
Когда они ели оладьи, запивая мясным бульоном, Вэрдэ спросил Стрелку:
– Почему ты живёшь с дедом, а не с родителями?
Она смешно наморщила нос, улыбнулась.
– Прошлым летом меня спиной вперёд на оленя посадили. Знаешь, что это означает?
Вэрдэ кивнул. Так жених сажает на оленя девушку прежде, чем увести из стойбища. Спиной вперёд, лицом назад – чтобы не забыла свой чум и родных.
– Потом выяснилось, что я не была невинной, – продолжала Стрелка. – Выходит, его род не должен был дарить подарки моему роду. А подарками мы обменялись равноценно. Он разозлился и прогнал меня. Возвращаться в чум к родителям я постыдилась и пошла к пьянице-деду.
Вэрдэ удивился: насколько кратко и просто она изложила эту историю – для неё самой наверняка страшную и мучительную. Ещё он подумал, что на месте жениха простил бы Стрелке обман про невинность. Всё бы ей простил.
– А вообще, я проглатывала медвежий глаз, не коснувшись зубами – поэтому когда-нибудь буду счастлива, – добавила Стрелка. – Так я сама решила. Наверное, это глупо. Если хочешь, можешь смеяться.
«Счастье – слово, придуманное взрослыми, – подумал Вэрдэ. – Что-то вроде приманки. Все говорят, что оно будет, а оно всегда остаётся в прошлом».
– Я ловил лягушонка и держал в кулаке на удачу, – признался он. – Тоже глупо.
– Это помогало?
– Поначалу – да.
Взглянув друг на друга, они посмеялись.
Снаружи послышалась возня. Откинув полог, внутрь заглянул один из оросов.
– Сидят, как мыши в норе, – проворчал он. – Выходи, тынгузское племя! Уважение проявить нужно.
– Нам надо идти. – Стрелка потянула Вэрдэ за рукав.
Когда они вышли, орос оглядел их.
– А старший? Рожу спрятал под рогожу? Ну ладно, давайте за мной!
День уже клонился к вечеру. Остальных оросов на стойбище видно не было. Ушли они куда-то или спали – Вэрдэ не знал. Орос кивнул: следуйте за мною. И повёл через заросли к речке. Недалеко от берега на пригорке полукругом стояли оросы. Перед ними высился деревянный крест, основанием зарытый в землю, укреплённый нагроможденьем камней.
Когда Вэрдэ поднялся на пригорок, один из оросов протянул ему деревянную кружку:
– Пей, малец! За упокой души.
Вэрдэ сообразил: дурная вода. Он взглянул на Стрелку, и та едва заметно повела головой.
– Ну, как знаешь… – сказал орос и выпил сам.
Мужчины стояли с усталым видом и глядели на крест. Вэрдэ знал, что это могила. Так оросы прячут своих покойников. А этот крест… Вспомнилось, что говорила Стрелка: прежде чем дать новое имя, оросы наденут на шею человек-крест и обольют водой. Про крест понятно – это знак Буги, его носить не страшно. А вода зачем? Может, испытание – не побоится ли он холода? Вэрдэ решил, что позже выспросит у Стрелки подробности.
– Вот что, братцы, – заговорил главный орос с усами, – теперь, когда командира не стало, давайте покумекаем. Как считаешь, Щепетильник, стоит ли нам обратно в Нерчинск?
Старый орос, к которому обратились, проговорил:
– Далеко от Нерчинска забрались. – Он кивнул на могилу. – По его воле, не по своей.
– В Нерчинске с нас шкуру спустят, – хмуро отозвался другой.
– Если всё истолкуем верно – не спустят, – возразил главный. – Ну даже и так – твоей спине, Бажен, не привыкать. Об неё, поди, не одну плеть измочалили.
– Чего сразу моя спина? С десятника спрос.
– А-а! Ну, раз спрос с меня, тогда я и решать буду – за служилых, конечно, не за остальных. Остальным – вольная воля. Правильно, Вавило?
Рыжий орос, который вечно готовился плюнуть, ответил:
– Куда спешить, если вина и провизии вдосталь? Да и вообще… чего это мы над могилой решаем? Утро вечера мудренее.
– И то верно. Пойдёмте, хлопцы!
Главный орос посмотрел на крест. Быстро тронул пальцами голову, грудь и плечи. Подмигнул Стрелке и пошёл от пригорка к стоянке.
На следующий день четверо оросов оправилась на охоту. Охота удалась – вечером они приволокли застреленного лося. И ещё один трофей – росомаху с израненной лапой. Зверь был некрупный, почти детёныш.
– Вот, оказывается, кто наши капканы обкрадывал! – пояснил тот, кого называли Васька Кривой-колпак.
– А ты её перевоспитать удумал? – смеялись в ответ.
Пока оросы свежевали лося, Васька Кривой-колпак соорудил росомахе ошейник и посадил на цепь у дерева. Это ему далось с трудом: даже истощённая и раненая росомаха изодрала ему одежду и левую руку, а вдобавок ко всему метнула в грудь вонючей струёй. Васька Кривой-колпак, ругаясь и проклиная росомаху, стянул с себя суконный кафтан и под общий смех понёс полоскать на реку.
А дальше начался праздник, чем-то похожий на «проводы медведя» у кумкагиров. Оросы горланили песни, плясали, изображая неведомых зверей и птиц. Прыгали и бодались лосинной головою. Забавлялись в игры, неизменно заканчивающиеся борьбой. Рассказывали друг другу истории, перебрасывались шутками, смеялись.
Сидя в стороне, Вэрдэ думал: «Наверное, когда-то оросы были обычными людьми, но дурная вода их испортила, сделала странными. Теперь они строят большие деревянные жилища, а кочевать отправляются без них; хаикты делают не из травы, а из ценной материи; мехами зачем-то впрок запасаются».
Стрелка привела едва стоящего на ногах Бусурмана, усадила рядом. Затем вручила каждому по куску горячего мяса и опять ушла к оросам.
– Отгадывай! – пробормотал Бусурман. – Живёт невидимкой, сил нет, рук нет, голоса нет, а любого силача с ног валит.
– Сон, – ответил Вэрдэ.
Недолго помолчав, старик сказал:
– Не осилил! Это сон.
Вэрдэ достал нож и принялся есть, впиваясь зубами в мясо, отрезая от него кусочки. Совсем свежая, невыдержанная лосятина ещё была жёсткой и безвкусной, зато оросы обсыпали её солью. Бусурман сидел и глядел на свой кусок в огрубелых ладонях. Казалось, он забыл, как есть и для чего это нужно.
– Слышал, что она тебе рассказывает, – снова заговорил он. – Враньё всё это, малыш. Не путайся с ней и вообще беги отсюда, пока не поздно. Жениха своего она убила. Вот правда! Знаешь, почему убила?
Вэрдэ не хотел слушать, но Бусурман продолжал говорить – хрипло, едва открывая рот.
– Потому что в ней сидит дитя Харги. Когда ему нужно, он помыкает ею, как оленем. Я всё про Харги знаю. Ещё ребёнком видел его во снах, а затем наяву. Часто подсматривал за ним в щели. Меня научили этому – делать такую щель, через которую на несколько мгновений виден Харги. Это сложно, долго… но заманчиво. Я увлёкся этими щелями, охотиться перестал. Теперь вот думаю: может, это Харги со мной делает? Может быть, он мной помыкает, как ею? Уже не разберёшь. Щели проклятые, жизнь мне испортили, свели меня с ума.
Старик раздвинул ладони, и кусок лосятины упал на землю к его голым стопам.
– Вот что я скажу тебе, малыш. Харги бывает одноногим, я это дважды видел. Единственная нога – прямая, как жердь, – она по центру туловища. Ею он ловит девушек, насилует. От этого рождаются детки-уроды. Или такие детки, которые вскоре умирают. Он со Стрелкой это сделал.
Внезапно Бусурман подался вперёд и встал на четвереньки. Одежда на его спине почему-то оказалась разрезанной и едва не спадала. Худой выпирающий шишками хребет блестел при свете костра. Опираясь на ладони и коленки, старик двинулся к бочонку, из которого оросы брали дурную воду. Там Бусурмана встретили хохотом и вручили наполненную кружку.
Наползала ночь. Некоторые оросы улеглись спать. Оставшиеся разговаривали и смеялись всё громче. Они непочтительно обращались с костром: подпинывали сапогами головёшки, бросали в огонь объедки. Костёр злился, трещал, и в небо огненными пчёлами взмывали искры.
Вэрдэ поймал себя на том, что давно следит не за оросами, а за Стрелкой, которая пополняет им кружки, разносит мясо, смеётся вместе со всеми, понимая шутки или делая вид, что понимает. Вот она прихватила пустой котёл, отдалилась от костра и нырнула в темноту.
Неприятное чувство сдавило грудь. Куда и зачем она пошла? Мыть котелок едва ли не ночью? К тому же река в другой стороне. Выждав немного, Вэрдэ поднялся и направился к чуму, но внутрь заходить не стал – обошёл его и через заросли побрёл вслед за Стрелкой.
Небо ещё хранило остатки дневного света. В нём висели мелкие, будто нарванные в клочья, облака. Под теплым ветром покачивались лохмы высоких сосен.
Вэрдэ шагал по тропе, которая угадывалась между деревьев, озирался и прислушивался. Вдруг остановился, едва не запнувшись обо что-то. На земле стоял котелок. А где-то справа в зарослях раздалась возня. «Вряд ли это зверь», – рассудил он и пошёл туда. Услышал девичий смешок, застыл. Судя по звуку, Стрелка была совсем недалеко – шагах в десяти – пятнадцати, но видно её не было. Опустившись, он прополз под нижними ветвями елей, оцарапал ухо о сучок, раздавил коленом какой-то вонючий гриб, подобрался к поваленному стволу и высунулся из-за его замшелой спины.
И тут же увидел странное. Согнутая нога Стрелки будто висела в темноте у дерева. Потом мелькнула вторая нога. Вэрдэ различил мужской силуэт. Орос всем телом наваливался на девчонку, зажатую между ним и стволом, и словно пытался её раздавить. Откуда-то из темноты вынырнула светлая рука Стрелки. Девчонка ухватилась пальцами за одежду на спине ороса, как белка за сосновую кору.
Вэрдэ опустился обратно за валежину. Сердце колотилось как-то странно – словно не изнутри, а снаружи чем-то тяжёлым и твёрдым били в грудину. Почему-то он вспомнил материн подарок – фигурку медведя. Сейчас она зажата между Стрелкой и напирающим на неё оросом.
Сипло и прерывисто дыша, он пополз обратно к тропе. Там зачем-то схватил стоящий на земле котелок и со злостью зашвырнул в тёмные дебри, где его до утра точно не отыщут.
Не было желания думать об увиденном. Он дошагал до стойбища и подошёл к четырём оставшимся у костра оросам. Указал рукой на бочонок с дурной водой, потом – на свой рот.
– Возмужал малец! – воскликнул один из оросов. – Одинец, не жадничай, налей-ка ему.
Вэрдэ протянули наполненную кружку. Он приложился и в несколько больших глотков, не прерываясь, выпил. Дурная вода оказалась немного жгучей, со вкусом прокисшего ягодного отвара. Он вернул кружку и тут же заметил, что костёр, не разгораясь, сделался ярче. И лица оросов раскраснелись. Вэрдэ закрыл глаза. Он словно выбрался из ледяной воды на горячий камень и стоял под палящим солнцем, а небо кружилось, кружилось, кружилось над ним.
– Малец-удалец! – похвалил кто-то из оросов. – Ну, каково тебе?
Неожиданно мир покачнулся, и Вэрдэ упал. Вчетвером оросы расхохотались так, как не хохотали вдесятером. Едва они успокоились, Вэрдэ приподнялся и снова указал на бочонок:
– Ещё!
И снова взрыв хохота. И снова протянутая кружка. Снова терпкий и жгучий ягодный вкус. Теперь Вэрдэ ощутил себя пустым и чистым чумом. Внизу разгорался очаг, во все стороны изливалось тепло, дым с приятным напором тянуло вверх к отверстию, он выгонял ненужные мысли из головы. Всё сделалось каким-то непривычно правильным.
Он рассмеялся, представив, что и сидящие рядом оросы – такие же пустые чумы, внутри которых всё хорошо и правильно. И весь мир – один благополучный чум. Добрый Буга присматривает сверху. Рогатый сэли стережёт подземные владенья.
Всё изменилось, когда вернулись Стрелка и главный орос. Они вместе, не таясь, вышли из зарослей и уселись на бревно поближе к костру. Вэрдэ ощутил, что ладность воображаемого чума нарушилась. Теперь дым копился и попадал в глаза – не отмахнёшься. Жара делалась невыносимой. Роем закружились неприятные мысли: о Тыкульче, об умершей энё, о бледной девичьей ноге в полутьме… Пламя в животе продолжало жечь, но теперь это было пламя разрушения и злости. Повинуясь внезапному порыву, он попросил Стрелку:
– Скажи им: я знаю, где найти золото.
Девчонка подозрительно взглянула на него и промолчала. Оросы переговаривались и смеялись. Вэрдэ сказал главному:
– Алтан… Золото… знаю где!
Услышав заветное слово, главный орос всех угомонил.
– Ну-ка, Стрелка, чего это он там по-вашему балакает? Про золото, кажись.
– Я знаю, где найти золото, – повторил Вэрдэ, и Стрелка перевела.
Глаза у оросов загорелись. Главный плеснул немного дурной воды в кружку и передал Вэрдэ:
– Выпей-ка и говори.
Вэрдэ выпил.
– Золото немного, – сказал он. – Два больших камня. Они хранятся в чуме моего дяди. Это камни солнца, родовые талисманы. Их не отдадут, не продадут и не обменяют.
Когда Стрелка перевела эти слова, главный усмехнулся, озорно глянул на своих товарищей и спросил Вэрдэ:
– А какого размера камни? Покажи-ка.
– Больше кулака.
– Твоего или моего кулака?
– Вашего.
Оросы снова переглянулись. Одна только Стрелка сидела с мрачным видом. Почему-то это доставило Вэрдэ удовольствие. Захотелось, чтоб она немного помучилась.
Снова заговорил главный орос, и Стрелка перевела:
– Можешь отвести их в гости к твоему родственнику? Покажешь, где он сейчас? Им нужно осмотреть камни, расспросить, откуда они взялись, чтоб искать такие же. Искать золото.
– Покажу, – сказал Вэрдэ. – Я отведу их к чуму, если они дадут мне новое имя.
Стрелка перевела его слова и долго что-то поясняла. Оросы внимательно смотрели то на неё, то на Вэрдэ. Ухмылялись и кивали.
– Хорошо, – перевела Стрелка слова главного. – Как только приведёшь их к чуму своего дяди, они дадут тебе новое имя. Афанасий пообещал. Он – сын ороского шамана и знает, как всё делается. Ещё они спрашивают, сколько там будет мужчин.
– Только мой дядька Тыкульча и его сын с семьёй.
Главный орос поднялся и хлопнул Вэрдэ по плечу.
И вдруг тело будто свело. Вэрдэ упал, и его вырвало. Его рвало снова и снова. Казалось, он выблевал не только съеденное мясо, но и всю еду за несколько прошедших дней. Потом он лежал на земле, трясясь в чудовищном ознобе. Кто-то подтащил его к костру, укрыл шкурой. Но холод пробивался изнутри, из глубин живота. Так в тряске Вэрдэ и уснул.
Очнулся он, сидя у дерева. Сам переместился или кто-то усадил? Стояла ночь, пылал костёр. По стойбищу, шатаясь, ходили оросы. Их осталось трое, и Вэрдэ никак не мог понять, чем они заняты. Собственные глаза смотрели как-то криво, неправильно, будто со дна озера, сквозь мутную воду.
Оросы расправили на земле какой-то огромный мешок. Затем подтащили ничего не соображающего Бусурмана и запихали внутрь. Рыжий Стёпка Вавило продел длинную веревку в петли по краю мешка, перебросил свободный конец через крепкую ветку на сосне и ушёл с ним в темноту. Кажется, там стояла лошадь. Когда Вавило подогнал её, верёвка натянулась, и Бусурман заворочался в подвешенном на ветке мешке.
– Всё, братцы, закрепил, – крикнул Вавило. – Васька, тащи свою сатану! Одинец, пособляй ему!
Двое оросов подошли к дереву. Один из них руками расширил горло мешка. А второй, которого звали Васька Кривой-колпак, принёс за шкирку росомаху. Зверёк хрипел, выставив перед собой когтистые лапы.
– Гадина, снова меня окатила! – зло проговорил Васька Кривой-колпак и всунул росомаху внутрь мешка.
Тут же из темноты выскочил Вавило. В вытянутой руке он держал извивающуюся змею – кажется, молодую гадюку.
– А это мой зверь! – сказал он, хохоча. И отправил змею вслед за росомахой.
Отойдя в сторону, оросы принялись наблюдать, как дёргается мешок. Раздались крики протрезвевшего Бусурмана, рык и похожие на хохот взвизгивания росомахи.
Вэрдэ будто прирос спиною к дереву. Не в силах пошевелиться, он глядел на воплощение странной и жуткой затеи оросов. Мешок трясся, подпрыгивал под веткой, точно живой. Внутри что-то непрестанно двигалось, выпирало, натягивало мешковину, едва не прорывая её. Ткань пропиталась тёмными пятнами, и вскоре кровь стала сочиться и капать снизу.
Крики Бусурмана сменились сдавленным хрипом. А после уже было не отличить, кто издаёт звуки. Казалось, это делает сам мешок, превратившийся в страшное существо, в котором объединилось человеческое и звериное. Он шипел, кричал, хрипел, каркал, выл, плевался и пел одновременно. На нём появились лохматые дыры, проделанные не то когтями росомахи, не то ножом Бусурмана.
Оросы молча дожидались, чем закончится потеха. Наверное, им было любопытно, кто в конце концов останется жив. Мешок дёргался, истекал кровью, как огромное сердце, вырванное из груди великана. Потом неудержимая тряска сменилась редкими подёргиваниями, и вскоре всё затихло. Из одной дыры торчал окровавленный локоть Бусурмана, за другой проглядывался мохнатый бок росомахи, блестящий от крови.
Вэрдэ сложился в новом приступе рвоты. В какой-то миг показалось, будто душа выбирается из него вместе с блевотиной. И наступило долгожданное забытье.
С севера тащило длинную тучу. С правой её стороны косой полосой выливался дождь. Левая часть багровела в лучах заходящего солнца, точно её раскалили. «Вода с огнём – знаки страданий, очищения и присутствия божьего», – вспомнилось Жгибесову изречение отца. Оно и хорошо. Если случится кому сегодня причинить страдание, тут же весь грех и смоется.
Усмехнувшись, Жгибесов снова оглядел стойбище. Чумы стояли полукругом. У иных перед входом дымили чудаковатые тынгузские костры, покрытые составленными «домиком» брёвнышками. На длинных сваях, как цапли, торчали лабазы. По свободному месту между жилищами и по большой прилегающей к стойбищу поляне топтались олени. Жгибесов насчитал десять чумов. Значит, и взрослых мужчин-тынгузов около десятка. Обманул его мальчишка? В ловушку завёл? Теперь уже и не спросишь: мальчишка опять лежит без чувств, напоенный ради забавы Одинцом и Стёпкой Вавило.
– Опасно к ним вот так вот сдуру соваться, – проговорил, стоящий рядом Васька Помойная-каша. – Слышал, с них нынче дважды ясак собрали, напутали чего-то. Тынгузы воеводе послание отправили. Грозились в первого же следующего сборщика стрелу пустить.
– То другие тынгузы были, дурень, – возразил Васька Кривой-колпак. – Это кумкагиры.
– А я в твоём поганом родове не разбираюсь.
– Щепетильник, иди ты, тебя не жалко – ты пожил, – пошутил Жгибесов, скосившись на стоящего рядом старого казака.
Щепетильник не ответил, только нахмурился, глядя вдаль.
– Два чума или дюжина – какая нам разница? – сказал Вавило. – Пустят стрелу – нам же руки развяжут. Не пустят… – Он замолчал, видимо, не придумав, как поступать в этом случае.
Жгибесов прикинул: в отряде шесть ружей, несколько тынгузов можно сразу укокошить, если не криво стрелять. Остальные образумятся. Это в крайнем случае, а вообще лучше боя не устраивать. Кто знает, есть ли у них в самом деле золото? Мальчишка мог спьяну выдумать.
– Давайте так, – сказал Жгибесов. – Первым иду я и Вавило. Стрелка – с нами толмачом. Мальчонку на седло положим, предложим обменять его на золото. Если что – припугнём. Ну а вы, хлопцы, – он осмотрел свой отряд, – вы держитесь неподалёку, в лесу. И ружья чтоб наготове!
Жгибесов и один бы отправился, чтоб забрать самородки себе. Но было страшновато. И хлопцы заподозрили бы единоличную корысть. Нет доверия к человеку, оставленному с золотом один на один. Он это знал.
Погрузив мальчишку на седло, Вавило взял коня под уздцы. Жгибесов проверил ружьё, кинул лямку на плечо, перекрестился и подтолкнул вперёд Стрелку.
Дорога, ведущая к стойбищу, была истоптана оленьими копытами, изгажена помётом. Жгибесов определил свежие, старые и очень старые следы. Стало быть, тынгузы съезжались группами в разные дни. Правду, выходит, говорил мальчишка: ещё не так давно тут стояло мало чумов. Вероятно, и про самородки, про золото – правда.
Заметив гостей, в стойбище всполошились. Залаяли собаки. Тынгузы выбирались их своих жилищ, с любопытством и подозрением таращились на русских. Ребятня выглядывала из-за спин матерей.
– Обождите-ка, други, – сказал Жгибесов своим и остановился. Он решил показать аборигенам, что не спешит, а раз не спешит – вроде и дурных намерений не имеет. К тому же надо было выждать, пока хлопцы с ружьями подтянутся лесом ближе к стойбищу.
– Теперь пойдём.
В селении тынгузов царил беспорядок. Валялись берестяные ворохи, расколотые пополам брёвна, старые жердины. Всюду – щепа и хвоя, куски коры, кручёные ветки тальника. Вьючные сумки у некоторых чумов покоились на двух уложенных рядышком брёвнах, а кое-где и просто лежали в грязи. На длинной жерди меж берёз сушилось мясо. Осмотревшись, Жгибесов утвердился во мнении, что часть тынгузов прибыла совсем недавно, скорее всего, прошлым вечером.
– Мэнду! Здравствуйте! – сказал он и по-отечески положил ладонь Стрелке на плечо.
Их встретили четверо вышедших вперёд тынгузов. Щёки и подбородки у двоих были расчерчены «шитыми линиями». Аборигены с откровенным любопытством осмотрели гостей. Кто-то окриком унял собак.
– Мэнду! – повторил Жгибесов. – Есть ли среди вас Тыкульча? Кажись, вашего сродника отыскали.
Один из тынгузов – высокий, зеленоглазый, с выглядывающим изо рта зубом – приложил ладонь к груди и на русском сказал:
– Я Тыкульча. – И, угрюмо смотря, как Вавило стаскивает мальчишку с лошади, добавил: – Но ты ошибаешься – этот мальчик не наш.
«Как это не ваш?» – удивился Жгибесов, но ничего не сказал.
Они с Тыкульчей подошли к одному из чумов, уселись у костра на застеленные шкурами камни.
– Меня зовут Афанасий Жгибесов. Я десятник, то есть командую этими людьми. Мы исполняем волю главного русского царя. Понимаешь меня?
Тыкульча кивнул:
– Понимаю. Но мы отдали ясак этой весной. Дважды отдавали – мехом и скотом. Второй раз в счёт прошлого года, хотя год ещё не миновал.
– Я знаю об этом, – деловито сказал Жгибесов. – Сам лично проясню, сколько с вас взяли. Если лишку содрали – наведём порядок. На то и посланы.
Он обернулся. Вавило уже уложил мальчишку на землю, тынгузские бабы хлопотали около. Стрелка что-то им объясняла.
– Но сейчас мы исполняем другую волю: золото, серебро ищем. Кто в этом поможет, получит от царя большие дары, надолго от ясака освобождён будет. Ответь, видел ли ты самородки – камни, скажем, золотые?
Тыкульча покачал головой.
– Знаю, что вы ищете. Сам такого не встречал.
«Брешешь, дьявол! – подумал Жгибесов. – Дёснами чую, что брешешь! Меня не проведёшь, сам врун искусный. Вон, жёлтый клык на солнце блеснул – верный признак обмана!» Он улыбнулся и снова глянул на своих. Вавило вручил аборигенам костяную шкатулку – Жгибесов ранее видел её у Милованова. Тынгузы без особого интереса разглядывали шкатулку, передавали друг другу.
– Что же ты, Тыкульча, от мальчишки отказываешься? – спросил Жгибесов. – Дядька ты ему или отец – свойный, одним словом. Свойный же?
Тыкульча скривил рот – не то в ухмылке, не то в угрожающем оскале.
– Зачем его притащили?
– Как зачем? Добро вам сделать, помощь. Мы вам – мальчишку. А вы с поисками поможете.
– Он здесь не нужен, дурное притягивает. Сколько раз избавлялись от него, но злые духи его возвращают. Хочешь помощь друг другу делать – увези его подальше.
Жгибесов мысленно присвистнул: ну и нравы дикарские!
– Слышал я, что родовой талисман у тебя – золотой. Мальчишка мне рассказал. Позволишь взглянуть?
Тыкульча мельком посмотрел на свой чум и сказал:
– Этого мальчишку злые духи водят. Нельзя ему верить.
– А по-моему, мальчишка, как мальчишка… Так что, покажешь талисман?
– Наш родовой талисман – не золотой. Зачем? В золоте добрые духи не живут.
От соседнего чума подошла молодая и казистая тынгузска, вручила Жгибесову берестяную посудину с ягодным отваром. Жгибесов отпил, разжевал попавший в рот брусничный лист, сплюнул. Посудину поставил на землю.
– Мальчишка называл его «камень солнца». Говорил, что золото.
Тыкульча вновь скосился на чум и поводил головой.
– Того камня не осталось. Его хранила моя жена. Этой зимой она ушла в мир мёртвых, и камень пошёл за ней вместе с остальными вещами.
Пристально посмотрев на тынгуза, Жгибесов кивнул. Он знал, как эти люди хоронят покойников. То в дупло запихают, то на лабаз взгромоздят. Иной раз наклонят дерево, привяжут мертвеца к макушке и отпустят – он оказывается на высоте, как гнездо. А барахлишко, которым владел покойный, просто кладут под дерево. Ещё изломают зачем-то. Ищи потом свищи это барахлишко.
– Я понимаю, Тыкульча, ты не хочешь показывать святыни. Для вас это… не знаю, что там навыдумывали. Но я всё равно хочу увидеть. Мне надо, понимаешь? Покажи талисман – какой есть, чтоб я поверил. Иначе что я отвечу главному русскому царю?
Тынгуз поднялся, встал перед входом в чум.
– Вы, русские, приходите снова и снова. Не уважаете нас. И главный царь не держит своих обещаний.
– Ах, вот как… – протянул Жгибесов. Сунув пальцы в рот, он свистнул. Когда Стёпка Вавило и Стрелка обернулись, махнул им рукой: подойдите.
– Вавило, поройся-ка в этом чуме. Какой-то берестяной короб у них должен быть за главным местом, где святыни хранятся. Поищи самородки. Стрелка, помоги ему. Ты соображаешь, где там что. А ты, дружок, – он поднялся и наставил ружьё на тынгуза, – видел, какие дырки эта палка делает? Потому не шевелись – пальну. У меня приказ!
Оскалившись, Вавило нырнул в чум. Стрелка последовала за ним. Раздалось бренчание и возня. Жгибесов огляделся. Стойбище продолжало жить своей жизнью. Тынгузские бабы варили еду. Паслись олени. Трое аборигенов переговаривались, глядя на спящего мальчишку. И только некоторые, проследившие за уходом Стрелки и Вавило, оцепенели, увидев вскинутое ружьё Жгибесова.
Глаза Тыкульчи сузились в гневе. Тяжело дыша, он смотрел мимо ружья – в лицо Жгибесову. Иногда поворачивался, заслышав, как Вавило с руганью швыряет вещи.
– Вас не главный царь прислал, а злые духи, – сказал тынгуз. – Или вы сами – они.
– Вот и бойся нас! – рассмеялся Жгибесов. – А лучше задобри чем-нибудь ценным и блескучим. Мы это любим! Или…
Договорить Жгибесов не успел – грянул выстрел. Он обернулся и увидел падающего к его ногам тынгуза. В руках у того была пальма, на спине – кровавое пятно размером с блюдце. «Кто-то из хлопцев меня спас!» – успел ошалело подумать Жгибесов, и тут же его сбили с ног. Тыкульча пытался отобрать ружьё. Жгибесов навалился, грудью прижимая оружие к земле. Он ожидал удара ножом в спину, но, видимо, Тыкульча не посмел. Жгибесова схватили за плечо и отбросили в сторону. Он получил такой пинок по затылку, что на мгновенье вернулся в детство, услышав басистый голос отца: «…не захочешь внимать мне – прибавлю ударов всемеро за грехи твои».
Снова раздались выстрелы – некоторые совсем рядом, оглушительные. Жгибесов, немного придя в себя, нащупал на земле пальму застреленного тынгуза. Он ухватился за древко, перевернулся на спину и не глядя махнул перед собой. А потом сердце остановилось от восторга пополам с ужасом. Тыкульча стоял над ним с ружьём в руках, а из-под подбородка хлестала кровь. Жгибесов рассёк ему горло едва ли не случайным взмахом пальмы. Несколько мгновений тынгуз покачивался, склонившись, точно разбирался, как ему быть с ружьём, затем бухнулся на колени, повалился на бок.
Вокруг стояла суета, шум, крики. Олени в страхе разбегались, сшибая воткнутые вокруг костров палки, прыгая через огонь, переворачивая котлы, налетая на людей. Хлопцы вторгались в стойбище с леса. Одни целились в бегущих тынгузов, стреляли, другие заряжали ружья. Васька Кривой-колпак и Васька Помойная-каша, сноровистые, как демоны, скакали со сверкающими в руках ножами. Один только Щепетильник стоял спиной к Жгибесову. Сначала десятнику показалось, что тот прячет что-то себе за пазуху. Потом Щепетильника развернуло, и стало видно торчащую из живота стрелу, которую старый казак тщился вынуть.
Жгибесов огляделся, увидел между чумов тынгуза с луком, поднял своё ружьё, нацелился и стрельнул. Тынгуз, высоко подкинув лук, упал.
В голове Жгибесова снова зазвучал отцовский голос. Что-то после удара в затылок с ним сделалось такое, отчего казалось, что папаша мыслит вместо него. И мыслит страшно, ветхозаветно: «…в городах тех народов не оставляй в живых ни одной души, дабы они не научили делать такие же мерзости, какие делают для своих богов…» Откуда это, Жгибесов и сам не помнил. Но знал, что награбленные серебро и золото нужно положить в будущую храмовую сокровищницу – так же, как было велено Иисусом Навином при взятии Иерихона.
Под чьим-то ударом взвизгнула и затихла собака. С воплями каталась по земле горящая тынгузска. Несколько чумов развалились. Повсюду лежали убитые. Одинец и Бажен стреляли по бегущим к реке аборигенам. Царило какое-то необыкновенное священное безумие – такое, которое, как подумалось Жгибесову, происходило много раз. И снова происходит, теперь уже с ним. И будет происходить впредь.
– Порази жителей города острием меча, предай заклятию его и вся в нём! – закричал он прочитанное в детстве и, казалось бы, забытое. – Собери на середину площади и сожги всё огнём!
Он направил ружьё на сидящую у дерева тынгузску, нажал на крючок, но ружьё не выстрелило – он ведь и не подумал его зарядить. Да и девка у дерева оказалась уже мёртвой.
– Эй, командир, что за проповедь? – одёрнул Жгибесова подбежавший Васька Кривой-колпак. – Чего это ты?
«Чего это я?! – хотел было крикнуть Жгибесов. – Кто стрелять по всем подряд начал?» Вместо этого он словно чужим ртом сказал:
– Соберите всех мертвецов. Скидайте в один чум. Обложим берестой, всей дрянью, что может гореть. И подожжём. В случае чего скажем: чумными были.
Васька Кривой-колпак вытаращил глаза, но кивнул.
– А если живой кто?
– Никого не осталось! – твёрдо сказал Жгибесов. – Уяснил? Иначе и нам доброй жизни не видать.
– Они же на тебя первыми кинулись. На деле мы правы – тебя защищали.
– На деле правы, а на дыбе виноваты.
– А мальчишка?
– Оставьте его тут, пусть дрыхнет. Или подыхает.
Из чума неторопливо вышел Стёпка Вавило, а за ним и Стрелка, в ужасе прижимающая ладонью рот. Вавило изумлённо огляделся и хотел было улыбнуться, но не хватило усилий.
– Тут такое, Афанасий… Нашёл я камушки эти. Талисманы языческие. Но это не золото.
Вавило протянул Жгибесову два многогранных камня светло-жёлтого цвета. Камни сверкали и переливались на солнце. Тут и там были заметны многочисленные полоски-штришки.
– Дрянь какая-то медная? – предположил Васька Кривой-колпак.
Жгибесов взвесил камни на ладонях. Затем ударил ими друг от друга, высек искры.
– Нет, не медь, – сказал он и усмехнулся. – Это пирит, огненный камень. Как я сразу не догадался? Камень солнца!.. Его как кремень и кресало используют.
– Золото дураков, – досадливо подтвердил Вавило.
Тропа вела по камням и песку в русле пересохшего ручья. Спотыкаясь, Вэрдэ шагал в сторону Несущей воронки реки. Ничего, кроме одежды, у него не осталось. Нож с пояса пропал, медную фигурку медведя забрала ушедшая с оросами Стрелка. Даже в голове и на сердце было пусто – только печаль. Не та детская печаль, что ненадолго сдавит горло и отпустит, а какое-то старое, основательное чувство, будто бы доставшееся от предшественника – самому того и за всю жизнь не накопить.
Где-то на берегу Несущей воронки реки должен был находиться тайник, в котором Уняни прячет лодку. Точного места Вэрдэ не помнил. Найдёт – просто поплывёт вниз. Не важно, куда – к оросам или сразу в объятия Харги. Главное, подальше от стойбища у падунов.
От жажды язык прирос к нёбу. Даже влажный утренний воздух до боли скоблил глотку. Вэрдэ поднялся на обросший ельником бугор, огляделся. По всей видимости, Несущая воронки река находилась неподалёку, за лесом на юго-западе. Он оставил пересохший ручей и пошёл к реке напрямик, через поле, изрытое сусликовыми норами. Из-под ног во все стороны, как брызги, разлетались кузнечики. Уже на подходе к лесу Вэрдэ спустился в небольшую низину, и под ногами захлюпало. Он присел и собирал ладонями сочащуюся в траве воду.
Выпитая вода пробудила дурные воспоминания. Сначала возникла ужасная расправа над Бусурманом (неужели оросы убивают стариков ради забавы, ради спора? Хотя Стрелка пояснила: «задолго до этого Бусурмана убила дурная вода»), затем самое страшное – схватка на урикит. Нет, не схватка – побоище, истребление всего рода. Дёнун, Отани, Бэркенча, Агдыкак, Епкачан, Хеладан, их семьи – теперь никого не стало, все мертвы. А умереть должен был только Тыкульча.
Сейчас всё напоминало дурной сон. Оно и было таким, ведь Вэрдэ видел происходящее урывками сквозь помутнение от дурной воды. Первый раз он очнулся на подходе к стойбищу – его растолкали и велели подтвердить: туда ли прибыли? Он заметил чумы и понял, что род съехался на многолюдство. Второй раз ненадолго пришёл в себя от выстрелов. Приоткрыл глаза, увидел обезумевших оленей, падающих под пулями людей. Третий проблеск в сознании: огромный пылающий чум, в который оросы стащили мертвецов… Было ещё что-то важное, но оно всё время выскальзывало из памяти. Как Вэрдэ ни силился, вспомнить не мог.
Отпившись, он добрёл до леса и через заросли вышел к реке. Берег оказался обрывистым, с торчащими из дёрна корнями. Внизу у поваленных стволов пенилась вода. Вэрдэ осмотрелся, пытаясь разобрать, где находится тайник с лодкой Уняни – выше или ниже по течению. Но определить место не смог. Он присел на травянистый обрыв и свесил ноги.
Река с этой стороны была глубока. В мутной воде действительно закручивались воронки. «Вот я и вижу эндекит! – с усмешкой подумал Вэрдэ. – Ангивче говорил, что водовороты связаны с шаманской рекой и её притоками, пусть и ведут в одну сторону, без возврата. А зачем возвращаться?» Единственный человек, для кого он был важен, это энё. И она сейчас там, в нижнем мире.
Воронки глядели на него из воды. В них крутились хвоинки, кусочки коры, мелкие ветки. Мусор – как и у него в душе. Вэрдэ подумал про Мангы Деромго. Что тот ощущал, свернув шею сестре? Что он чувствовал, убивая её повторно? Как остальные Идущие Между смогли всё вытерпеть? В сказках и легендах не рассказывается об этом. Всех интересуют лишь подвиги и победы.
Внезапно он вспомнил то, что ускользало из памяти. Там, на стойбище, ненадолго придя в себя, он помимо происходящего ужаса увидел ещё кое-что. В стороне между деревьев стоял человек, на которого никто не обращал внимания. Только силуэт в полумраке. Кто это был? Или всё пригрезилось? Наверное, игра теней.
Склонившись, Вэрдэ снова посмотрел воду. Если и есть ответы, то лишь в эндекит. Успокоение и забытье – тоже там, в водоворотах. За последней границей, которую ещё не изведал.
Легко и естественно подавшись вперёд, он полетел с обрыва. В воздухе перевернулся через голову, бухнулся спиной об воду. Оглушительный всплеск тут же сменился сдавленным шумом, бурлением. Потащило в холодную глубь. Вэрдэ не сопротивлялся подхватившей его силе. Он ждал, когда уткнётся в дно, но течение закручивало и тянуло, закручивало и тянуло. Казалось, погружению не будет конца.
Воронка крутилась и в голове, перемешивая мысли, чувства, воспоминания, уничтожая его жизнь. На мгновенье-другое удалось вырваться из неё, взглянуть на мир чужими глазами и совсем с другой стороны. Он увидел плывущий по Морю корабль оросов. Он сам стоял на палубе, наблюдая вместе со всеми, как их судно тянет к появившемуся на воде тёмному пятну. Васька Кривой-колпак и Васька Помойная-каша крестились. Рыжий Вавило скалился, глядя за борт, и повторял: «Чёртова воронка! Чёртова воронка, командир! Это чёртова воронка!» Пятно стремительно разрасталось, и в его центре возникло отверстие с тёмно-лиловыми краями. Оттуда, из глубин Моря, послышался страшный звук, будто бы сотни людей одновременно стонали, вопили, плакали, молили о помощи. И стоящие на палубе оросы закричали в ужасе, когда корабль потащило в бездну.
Это видение было единственным, что Вэрдэ узрел, находясь на последней границе.
Приметив издалека башенку острога, иеромонах Никодим ощутил вековую усталость – такую, что и жить на мгновенье расхотелось. Бывает подобное в пути: крепишься, крепишься, а увидишь гавань, и душа размякнет. Вдобавок ко всему в животе неприятно потяжелело. Никодим знал: это предвестие долгой и жгучей боли.
Отправляясь из Иркутска, он думал: «Сто семьдесят вёрст – путь не выматывающий. Пешим в кандалах не идти, тюк на горбу не тащить. Ехать в запряженных добрыми лошадками санях, с ямщиком толковым, с тёплым и храпящим под боком диаконом, с двумя казаками». Но недооценил зимнего сибирского пути. До Култушной ночевой избы ещё ехали сносно, а следом начались такие авантюры, что молодость разъезжая вспомнилась. Проходящая по замёрзшему Иркуту дорога то бугрилась, то жалась к гольцам. Из заснеженной ледяной глади вздымались могучие валуны. В одном месте сошла лавина, преградив путь кучей из снега, камней и стволов. Обогнули, с божьей помощью. Спустя час одна лошадка провалилась по самое брюхо, едва ноги не переломала. Оказалось, под снегом ход от былой полыньи. Братские люди, в чьи обязанности входил надзор за дорогой, просто забили провал деревяшками, посчитав, что и так сгодится, а снег укрыл опасное место, превратив в ловушку. Лошадка сперва кричала, потом обречённо повесила голову. Вызволить её удалось, но пошла она после этого совсем тихо.
Далее случилось ещё одно неудобство. Лоно Иркута так раздалось, что невозможно было распознать, где проходит фарватер. Повсюду каменные косы, навалы мёртвых дерев, склоны кособокие, снег вперемежку с галькой. Отыскали узкий проход между нагромождений и протащили сани вручную, приподняв на левый край.
Трудности иеромонах Никодим привык выдерживать стойко. И дорогу в Тунку выдержал. Но увидел острог – и опустилось что-то и в душе. Отчего ослаб? Не впервой же… Он трижды вздохнул, потёр глаза, напомнил себе, что духовное лицо, что едет по важному делу, что нет у него права раскисать. Других от раскисания оберегать должен, на то и отправлен Господом в этот отдалённый край.
Уже пятнадцать лет существовала Иркутская епархия, и после присоединения к ней монастырей и приходов Тобольска сделалась она наиболее обширной: земли раскинулись на север – до ледяного океана, на восток – до извергающей огонь Камчатки, а здесь, в долине, находился её южный край, проходящий по имперской границе. Сама долина – медвежий угол страны. Мирок, огороженный высокими хребтами. Русское население в тысячу душ обитает среди десятитысячной толпы аборигенов – тынгузы, мунгальцы, карагасы, модоры, урянхайцы, – кого здесь только нет. Русская власть держится порохом да божьей милостью. И тем, что местные племена разрозненны, а потому слабы. Впрочем, и русские особого единства не проявляют, существуют тремя сословиями: казаки, крестьяне и гулящие люди. Враждуют меж собой, грызутся. Гулящие сегодня честно служат, завтра – варнажьи морды с кистенём за спиной… Чем объединить всё это? Чем скрепить? Законом божьим и церковью. Церковь выше земного и готова укрыть всех – русских, нерусских. Хоть чёрта мунгальского, если он православным станет.
Острог расположился недалеко от русла Иркута, на свободном от леса бугре. Проездная башня с шатром четырёхскатной крыши – понятный каждому иноязычному символ русского присутствия. Над шатром на стержне возвышался обитый железом двуглавый орёл. Стены вокруг поставлены высокие, рубленные, подсыпанные землёй. И в башне, и в угловых избах имеются отверстия под огневой бой – какая же крепость без этого?
– Добротное укрепление! – проговорил иеромонах и ткнул локтем спящего диакона: – Приехали, Феликс, просыпайся!
Храп оборвался, и диакон захлопал глазами.
– Приехали! – запоздало крикнул ямщик – должно быть, тоже дремал до последнего.
Острог приближался. Теперь были видны слободские домики, облепившие холм. Проживали в них не только казаки с семьями, но и прочий люд – крестьяне, охотники, менялы, торговцы пушниной, дровосеки, сборщики ягод. На западной стороне к селению примкнули жилища ясачных, нанявшихся на службу и наполовину обрусевших инородцев. Домишки эти отличались кривоватостью, отсутствием резьбы и лишних красот.
Глянув по сторонам, иеромонах оценил выгоду места. Леса под боком, речки с чистою водой, луга и открытые склоны, плодородные почвы, – всего вдоволь для безбедного существования. Трудись, живи, славь Господа.
До прихода русских в этих землях верховодили кочевники из северной Халхи. Они считали себя потомками некого мифического пороза и его супруги – прелестнейшей в мире женщины с толстыми и красными, лоснящимися от жира щеками. Проезжая через Торский улус, Никодим видел скалу из белого мрамора, которой до сих пор поклонялись, – очертаниями и вправду напоминала лежащего быка.
Передвигались номады по этим благодатным местам до той поры, пока по Иркуту не поднялся атаман Иван Похабов со своей ватагой и не принялся объясачивать аборигенов. Казаки собрали пять сороков соболей, захватили аманатом князца Нарея, срубили в долине зимовье, чтоб «сподобнее было собирать ясак». Орудовали они жестко. Высшие имперские чины стали получать жалобы от новых подданных, но ничего не предпринимали. Ворошит атаман языческое гнездо, и что? Зато взял долину «под высокую руку московского государя», застолбил землю.
Челобитные дошли и до государя. «…Багаба-хана (так местные величали Ивана Похабова) чинит насильства и великие обиды. Нрава он крутого и нас, ясачных иноземцев, бьет и мучит, и животы наши грабит, и всякими страстями угрожает. Милосердный государь, пожалей нас, сирот своих, ясачных людишек! Вели того приказного человека Похабова переменить. Если вскоре перемены не будет, то нам, бедным, придётся отступить в иные улусы…»
Жалобы не возымели ответных действий, и вскоре аборигены осуществили то, о чём предупреждали в челобитных. Они сбежали к мунгальскому хану, перед этим застрелив четырёх казаков, а с двумя сборщиками ясака расправившись более милосердно – подчистую выщипав им бороды. Долина опустела. И только после того, как казна лишилась ясачного дохода (а прежде набиралось двадцать сороков ежегодно), высшие чины зашевелились. Похабова, что «чинит поруху ясачному делу», велели арестовать и доставить в Енисейск. Для этой задачи послали Якова Тургенева с сотней хороших бойцов (Похабов, вероятно, вздумается сопротивляться). Новый воевода надеялся на месте разобраться в справедливости челобитных, но по прибытии никого из жалобщиков не обнаружил. Туземцев вообще не было. Разослали дозорщиков по Иркуту, Китою и Белой – везде безлюдно.
Похабов начал оправдываться. Втёрся в доверие к царским властям. Выкрутился, выкупился, ирод. Ему засчитали прошлые заслуги – как ни крути, а «расширитель русских пределов». Простили. Было за что простить.
Затем в долину пожаловал казачий отряд Ерофея Могилёва. На месте впадения речки Тунки в Иркут затюкали топоры. Запахло потом, кострами, свежей лиственничной смолой. Казаки трудились месяц, и взамен ветхому зимовью Похабова встал заострённый частокол, появились жилые избы, башни. Острог поставили преградой мунгальским полчищам к Иркутску. И для бережения ясачных.
Никодим вспомнил увиденную в чертёжной книге Ремезова картинку Тункинского острога с пояснением: «ясак собирают с тынгузов». А недалеко, возле речки Зун-Мурин, приписано: «тут из степи подъезжают воровские мунгальские люди».
Гостей уже приметили; заскрежетали затворы и петли, привратник открыл большую створу, пропуская сани. Снег внутри острога был смешан с грязью, повсюду следы сапог и копыт. Иеромонах сполз с саней и огляделся. Конюшня, караульная изба, управа, несколько домиков, самый высокий из которых, конечно же, принадлежит казачьему сотнику Андрею Черепанову – приказчику Тункинской крепости и пограничному приставу. Колодец, по обе стороны от которого два обособленных полупогреба, присыпанных землёй, – видать, склады со свинцом и порохом. Помост для пушек. Конторка ясачного сборщика и амбарец под мягкую рухлядь. Хозяйственные постройки – кузница, поварня, дровяная – всё примыкает к крепостным стенам так, что, стоя на крышах, можно держать оборону и стрелять вовне. Кое-где вдоль стен устроены галереи, к которым ведут крутые лестницы.
Людишек в остроге наблюдалось немного. Дозорный на башне склонился, придерживая мохнатый треух – любопытствовал: кого бог послал. Двое у конюшни собирали разбросанное сено. Совсем молодой хлопец с обнажённой курчавой башкой стучал обухом по какой-то палке, пытался вогнать её в стылую землю. А в дальнем углу острога, подле избы с распахнутой дверцей, один человек, широко расставив ноги, мутузил другого, полулежащего на земле. Бил прямо кулаком в харю, другой рукой удерживая жертву за воротник. Передохнул, утёрся, поменял руки и продолжил мордобитие.
– Что за экзекуция средь бела дня? – поинтересовался иеромонах у казака, что помогал ямщику распрягать лошадок.
– Командир снова Егорку колотит, – ответил служилый.
– То, что колотит, я вижу. А Егорку или Лукаса заморского, мне без разницы. За что колотит?
– За дело! – нагло отозвался казак.
Черепанов наконец-то завидел приезжего иеромонаха, прекратил избиение, неспешно подошёл, благословился. Потом отступил на пару шагов и замер с улыбкой. Был он высокий и ширококостный. Лицо бритое, с неприлично выпирающим подбородком, приплюснутым носом и холодными глазами цвета зрелой жимолости. Меховая шапка сдвинута на затылок, лоб блестит от испарины. Тулуп расстёгнут, под ним синий кафтан с медными пуговицами. Оба кулака окровенены.
Иеромонах вспомнил, как однажды они с Черепановым виделись в Тобольске, но так давно это было – считай, и не виделись. Приказчик узнал его и повёл себя, как давнишний товарищ.
– Рад видеть, отец Никодим! Слыхал, что гостя к нам направят, но не знал, что ты окажешься.
«Всё ты знал, – подумал иеромонах, – даже в Култушном зимовье знали. Язык у сибиряков скор, как пуля. На больших просторах иначе никак. И соображают здесь быстро».
– И я рад, Андрей! Здрав ли ты?
– Как видишь! – браво сказал Черепанов и оглянулся на битого человека, который в это время заползал в избу. – Пойдём ко мне в управу, отдохнёшь с дороги.
– Пойдём, коли зовёшь. И людей моих пристройте. Постой, сумку требную захвачу.
По высокому крыльцу с перилами поднялись в домик казачьей управы. В прихожей скинули тулупы, веничком смели снег с обувки, прошли в хорошо освещённую комнату, где стоял стол с канцелярскими принадлежностями, шкап и несколько лавок.
– Присаживайся, Никодим. Сейчас почаюем, погодя отужинаем. Отдохнёшь, в баньку сходишь, попаришься от души. Банька у нас хоть и большая, но жаркая.
– Попариться от души? – переспросил Никодим, усаживаясь. – Забыл, что с монахом говоришь? Париться мне предлагаешь, плоть потешить… Ну-ну. Ещё бабу податливую приведи.
– Не серчай! От чистого сердца. Я ведь всяких монахов видал. Иные не только парились, так ещё и бражкой соки в теле восполняли.
– А ты меня не ровняй со всякими. Расскажи лучше, что творится у тебя?
Приказчик Черепанов широко улыбнулся, но взгляд его остался твёрд и спокоен. «Этот и на исповеди сбрехает», – подумал Никодим. Знал он такой взгляд. И печать такую на лице видал. То печать человека, сгубившего много душ. И следующую душу сгубит без зазрения совести, если носитель этой души на пути встанет.
– Так сразу и рассказать? – хмыкнул Черепанов. – Куда торопишься? Скорая вошка попадает на гребешок. Пройдись вокруг, посмотри. А коли что непонятно будет – спроси.
«Борзеет, – проговорил про себя Никодим. – Считает, что главный он здесь, что поп ему не указ. Не знает о разрешительных грамотах и о воинской команде, суленной в подмогу вице-губернатором. Стоит упомянуть об этом – спесь быстренько соскочит. Впрочем, напрасно давить не следует. Казачья душа всё-таки, гордыней напичканная».
– Пройдусь непременно, – сказал Никодим. – Но для начала твой рассказ услышать хочу.
– На вранье меня подловить, что ли, собрался? – Черепанов вдруг шибанул кулаком по столу и крикнул в сторону прихожей: – Ванька, блоха ты полосатая! Чай где? Гости с мороза!
Из-за двери донеслось: «Один миг, командир!», и брякнуло что-то.
– Что же интересует тебя? – чуть вскинув бровь, спросил Черепанов у иеромонаха.
– Про караулы пограничные расскажи. Сколько хлопцев служит, то-друго.
– Про караулы? – удивился приказчик. – Ты никак мирским заинтересовался?
– Мне самому до мирского и военного мало интересу, я по церковным и миссионерским делам прибыл. Потому по улусам проедусь. А вот Андрей Григорьевич мирским интересуется, и очень. Он сейчас бумажки сверяет, порядок наводит. Следующим годом сам наведается, а пока меня просил разузнать, что тут происходит. Аль откажешь?
Полковник Андрей Григорьевич Плещеев занимал должность вице-губернатора. Он прибыл в Иркутск недавно – сменил отрешённого и арестованного Жолобова.
– Как же отказать? – Черепанов достал из шкапа карту, расстелил её перед иеромонахом, начал водить да тыкать крепким пальцем. – Торский караул, Тибельтинский – ты их проезжал. Далохайский там же, чуть в стороне. Хужирский, Зактуйский, Цагаан-угунский. Здесь – Мондинский маяк. Всего одиннадцать сторожевых постов. При каждом в среднем шестеро хлопцев. Тут и тут – слободки. Здесь, на Тайтурке, – станица Троицкая, в шесть домов. На этих караулах братские стоят.
Иеромонах пристальнее всмотрелся в приграничную территорию на карте. Указал пальцем на чернильную отметину, которую Черепанов пропустил.
– А это?
– Бывший караулец. Его четыре года назад рекой смахнуло. Решили не восстанавливать: место никудышное. Хочу взамен него мондинский поставить, он границу в узком месте будет держать. По округе – горы. Кстати, я скоро на границу отправлюсь – пайцзу с мунгальцами соединять. Поехали с нами, своими глазами всё посмотришь.
– Какую такую пайцзу?
– Дощечка особенная… Увидишь.
Раздался стук в дверь.
– Давай! – рявкнул Черепанов.
В комнату, неуклюже ступая, вошёл Ванька – казачок с маленьким перекошенным лицом. В руках Ванька удерживал поднос с медным китайским чайником, чашками, двумя сахарными кусками и россыпью баранок на блюде. Поставил добро на стол и удалился.
Черепанов налил чай в чашки и, прихлебнув, спросил:
– Сколько же не виделись, Никодим?
– Почитай лет пятнадцать, а то и двадцать!
– Не может быть, что двадцать. Я с Тобольска отправлен был в Омскую крепость, в Чернолуцкой слободе четыре года жил. Затем сюда, в Братский острог, в двадцать пятом году прибыл, а через год – в Тунку. Выходит, четырнадцать лет. Вот так вот… Ты, я слышал, в столицу отправился, а там тебя инквизитором сделали.
– Бог с тобою, Андрей! Какой инквизитор? Господу служу.
– Служить по-разному можно… Давно ли в Иркутск перебрался?
– Этим летом, вслед за Андреем Максимовичем приехал.
– Ясно. А про бывшего вице-губернатора какие вести?
– Следствие идёт, ждёт участи.
– Пытают?
– Когда как.
– Что же будет с ним? Ты, Никодим, должен соображать.
– Да будет всё с ним, как обычно, – голову оттяпают. Не впервой…
– Как это «не впервой»? – удивился Черепанов. – Уже оттяпывали?
– Ну, не ему – предшественникам. Оттяпали же Ракитину. Гагарина-князя повесили. Потому и говорю: не впервой.
Чай отеплял душу, какая-то травка пахучая была в него добавлена. Никодим припомнил, как его бабка варила снадобья, шептала что-то, колдовала старая… Много вкусов он в детстве перепробовал, а такой вот ягодный, освежающий употреблял впервые.
– Каково хлопцам твоим? – спросил он. – Довольства хватает?
– Довольство нормальное. А хватает или нет, то у хлопцев спрашивать надо. Конным по шесть рублей платят, хлеба семь пудов, два пуда соли. На фураж – девяносто копеек, либо овса четыре пуда. Пластунам[159] без малого пять рублей полагается. Ну, те, кто обозы да экспедиции сопровождают, – там жалованье иное, не скажу наверняка.
– А тебе хватает? – прямо спросил иеромонах.
– Мне много не требуется, – ответил Черепанов, и ничто в его глазах цвета зрелой жимолости не дрогнуло, не промелькнуло. – Я бессемейный, наделов и хозяйства не имею. Весь в этих стенах. За границу отвечаю и за хлопцев своих. О довольстве лучше у старосты слободского спрашивай. Он тебе и про пашни, и про покосы, и про пастбища расскажет.
Никодим добавил чая в кружку, отхлебнул, посмаковал травяной вкус.
– За хлопцев, говоришь, отвечаешь? Один после твоей заботы едва живой уползал.
Черепанов досадливо дёрнул щекой.
– Егорка это. Злодействует сволочь. В который раз братские жалуются на него. То лошадь украдёт, то за девку схватится.
– А в этот раз?
– Снова баба… Туяна из улуса. Попортить девку не вышло, так поколотил её, дурень. Волосы зачем-то ей остриг. Братские у нас беззлобные, но если чего – беззлобно проткнут стрелой. Лучше я уж накажу.
– А по закону нельзя?
– Жалко, – выдавил Черепанов и оглядел сбитые костяшки на руках. – Кандалы ему наденут – и на солеварню. Не хочется человека губить. Вдруг одумается, а? Разве бог не велел жалеть?
– В писании о милосердии говорится, а не о жалости, – напомнил иеромонах. – Вообще, много тут распрей?
– Бывают, – небрежно ответил приказчик. – Коней друг у друга воруют – то наши у братских, то братские у наших. Ну, случается: гумно из мести подожгут, подерутся спьяну.
– До убийства доходит?
– Редко. Не припомню, когда последнее было… три, что ли, года назад?.. От крестьянина Амосова жена к десятнику моему, Усольцеву, бегала. Амосов, когда узнал, затащил её в баню, раздел и давай хлестать. Всю ночь угомониться не мог, до смерти усёк. Я Усольцева перевёл, чтоб духа его в Тунке не было. Амосова в Иркутск на суд отправили.
– А на себя что б руки накладывали? – спросил иеромонах, и Черепанов осёкся.
– Ты наверняка и сам знаешь, коли спрашиваешь.
– Знаю. По памяти могу сказать, но прочитаю для порядка.
Никодим пошарил в требной сумке и достал письмо. Развернул сложенный вчетверо лист и прочитал вслух:
– «Казачий сын Даниил Кобелев двенадцати лет от роду, удавил себя петлёю двадцатого мая тысяча семьсот тридцать пятого года. По дознанию выяснилось, что мальчик более года не исповедовался, не обучался закону Божьему, не мог слышать слов о долготерпении и христианском смирении перед трудностями, иначе не решился бы на грех. К самоубийству привела дикость, непонимание закона Божьего, непосещение церквей, несоблюдение христианских обязанностей. Ваше священство, не оставьте этот ужасный пример Божьего наказания за нерадение к церкви без внимания и сделайте внушение прихожанам церквей, чтоб посылали они детей своих в церковь для молитвы и исповеди. Помолите Всевышнего, чтоб избавил нас от случаев, подобных тому…»
Иеромонах прервался, строго посмотрел на приказчика. Черепанов сидел мрачный, скоблил пальцем стол.
– Слушай дальше: «…с прискорбием сообщаю, что спрошенные по делу сему дети десяти и более лет никогда не были в церкви, не исповедовались. Некоторые отроки не только не знают своих годов, но ещё и имён. Называют себя погаными прозвищами – такими как: Впырь, Кокоул, Магай, Боча, Хартай, Фуфляр…» Это что такое?
– Почём я знаю? Мои, что ли, отроки?
– Ну а написал кто всё это, знаешь? – Никодим потряс бумажкой.
– Как не знать… Староста наш слободской, Лаврентий, накалякал. У него и спрашивай!
– И что ты меня, Андрей, всю дорогу к старосте отправляешь? Гость надоел?
– А чего ты, гость, ко мне с делами такими привязался? – вспылил приказчик и встал со скамьи. – Я границу держу, а не души человеческие! Данилка Кобелев!.. Если б его мунгальский хан стрелою проткнул, а бы тебе дал ответ. А почему он в петлю полез, знать не знаю и ведать не ведаю. У старосты спрашивай или у Раскосого – если кто Данилку когда исповедовал, так только он.
Никодим почувствовал, как кровь отступает от лица. В животе у него так кольнуло, будто самого пронзила вражеская стрела. Приказчик продолжал что-то говорить, хлопая ладонью по столу, но иеромонах ничего не слышал, просто смотрел в раскрасневшееся лицо собеседника, на его влажные губы, на взведённые брови.
– Что с тобой? – опомнился Черепанов, с испугом оглядывая гостя. – Омертвел, что ли? Не лицо, а лярва[160] берестяная!
– Всё хорошо со мной, Андрей, – пробормотал иеромонах, а сам удивился тому, как холодны у него губы – то должен покойник ощущать, когда разговаривает. – Как ты сказал? Я прослушал чего-то. У Раскосого?..
– У отца Алексия. Прости, в сердцах его так назвал. Кличут иногда за глаза, ну вот и… – Приказчик склонился, чтоб пристальнее оглядеть Никодима. – Понял ли, что говорю? Вид у тебя!..
– Понял, понял. Продолжай.
– Что продолжать? Про священника нашего говорю, про Алексия. Он в часовне молебны проводит. Не слыхал разве?
– Слыхал, слыхал. – Иеромонах добавил чуть поостывшего чая, сделал пару глотков, и как будто пришёл в себя. – Слыхал… в часовне молебны проводит. По его душу тоже приехал. А ты, Андрей, к часовенке-то всех допускаешь? Она ведь внутри острога.
– Чего же я запрещать стану? Все шастают: слободские и ясачные.
– Сам бываешь? Молишься?
– Бываю. Когда прижмёт душу крепко. Бываю, отец Никодим! Ну и по праздникам, конечно.
«Опять врёт, – подумал Никодим. – Понимает, бл… дин сын, что посещать богослужение на высокоторжественные дни – обязанность верноподданого».
– Это хорошо… Глянуть можно?
– На часовенку? Кто же тебе запретит? Гляди на здоровье.
Никодим прихватил требную сумку, оделся в прихожей и вышел на улицу. Приказчик последовал за ним. Уже начало темнеть. Снег там, где не было грязи, почему-то отливал васильковым цветом. Иеромонах спустился с крыльца и посмотрел на часовенку. Примкнувшая к северной стене близ угла, она представляла собой квадратный собранный «в лапу» сруб. Наверху – луковичная главка на тонкой шейке и крест. С правой стороны под двускатной кровлей находилась звонница. Вот, значит, куда для служения и исправления треб приставлен пресвитер Алексий – он же, как выяснилось, Раскосый.
– Ты не серчай, Андрюша, что дознаваться с порога начал, – сказал Никодим стоящему рядом Черепанову. – Время не такое, чтоб в гости ради удовольствия ездить, сам понимаешь.
– И ты прости, отец Никодим. Вспыльчивый я стал, одичал тут в глуши.
– Да ничего… Там в санях гостинец для тебя.
– Хороший?
– Без подвоха.
В санях помимо прочего груза лежали пять сермяжных кафтанов, две шитые серебром рубахи, небольшой запас свинца и бочонок пива – его за какой-то спор передали казаки иркутского гарнизона.
– Ты мне избушку отведи, – попросил иеромонах у Черепанова. – Устал я с дороги.
– Готова уже изба. У Агафьи тебя поселим и диакона твоего тоже. Агафья немая – подарок, а не баба. Хлопцы твои в остроге поживут.
– Вот и хорошо.
Черепанов склонился, зачерпнул чистого снега и пришлёпнул на разбитые костяшки правой руки.
– В часовенку-то заглянешь?
– Загляну, – помедлив, отозвался Никодим. – Загляну, только не сегодня. Времени у нас много. И дел много. Надолго я гостить приехал.
Быть самовидцем дьявольского присутствия Никодиму доводилось дважды. Первый раз это случилось в детстве, когда его, отрока Варфоломея одиннадцати лет от роду, затолкнули в подклет хозяйственного дома при соборе. В ту пору в Тобольске ещё стоял деревянный Софийский собор о тринадцати главах, заложенный взамен сгоревшего. И хозяйственный домик при нём, конечно же, был деревянным.
В подклет Варфоломея сунули такие же, как он, мальчишки-оборванцы, снующие по весенним улицам, отыскивающие в грязи и талом снеге подковы, медные пуговички, оброненные ножи, ложки и прочие сокровища. Обнаружив незапертую дверку хозяйственного дома, они пакости ради забросили в подклет дохлую собаку. Затем на ум взбрело подселить к ней живого соседа. Почему выбор пал на него? Варфоломей так и не понял. Только что он бегал со сверстниками, кричал, веселился, предлагал. И вдруг кто-то назвал его имя, и жертва определилась. Варфоломея схватили и поволокли к открытой двери. Кажется, он никогда не вопил так отчаянно, но никто на помощь не пришёл. Его, охваченного ужасом и отбивающегося, пихнули во тьму и подпёрли дверь.
Только узкие полоски меж досок освещали его лицо и упёртые в дверь кулачки. Сзади подступали чернота и прохлада. Некоторое время он кричал, поднося рот к щелям, и жар дыхания серебрился около лица. Похоже, все разбежались, оставив его. Варфоломей навалился на дверь – не поддалась. Подумал: «Если разбежаться и хорошенько шибануть – должна открыться». Но для разбега придётся отступить назад. Решимости для такого не хватало: кто знает, что там, в темноте? Любой мог забраться, раз дверь не заперта. Может, нарочно и не запирали, чтоб тайно впускать какого-нибудь злодея.
«Где-то там дохлая собака», – вспомнил он и принюхался. Падали не ощутил, только запах прели от дышащих по весне брёвен. Варфоломей подумал, что находится на земле Софийского собора. Святое место. Что тут может произойти? Перекрестился и успокоился, размышляя об одном: как долго приятели собираются его мурыжить? Неужели оставят на ночь? Быть такого не может. У Кольки и Васьки наверняка души щиплет. Скоро опомнятся и выпустят. Кто первый появится – тот и настоящий друг.
Варфоломей ждал около часа, но никто не пришёл. Уже и ноги окоченели, и пальцы на руках не согревались дыханием. «Нужно выбираться самому», – рассудил он и обернулся к темноте. Отойти на дюжину шагов, разбежаться – и плечом в дверь.
Исследуя ногами земляной пол, ощупывая доски над головой, Варфоломей прошёл внутрь подклета – и обмер. Из темноты предупреждающе зарычали.
Собака? Неужели она не была мертва? Варфоломей вспомнил её, лежащую в придорожной грязи – серую, с бурым пятном на загривке, с неподвижными глазами и чуть раскрытой пастью. Нет, какой-то другой пёс забрался в подклет. Возможно, их тут свора.
Рык оборвался. Кто-то сдавленно хохотнул и продолжил рычать. Похоже, человек в темноте изображал сторожевого пса, разыгрывал Варфоломея. Что это могло означать? Опять рычащий прервался, кашлянул по-человечески, снова попытался зарычать, но поперхнулся и захихикал. Наступила тишина. Варфоломей почувствовал, как его ощупывают взглядом.
– Выйдешь, выберешься, уедешь… – раздалось из темноты, а далее незнакомец начал бессмысленно произносить слова, будто всегда был нем, а тут вдруг обрёл голос и сразу же принялся испытывать подвижность языка и губ: – Кан-нава… крап-пива… лап-перуз… внешний… верхов-вая…
Варфоломей слушал эту бессвязную речь и понимал, что голос раздаётся снизу – так, если бы незнакомец лежал на земле. Или… если слова и вправду произносила бы дохлая собака.
– …верен-ница… Поскол… красная… тишина… тишин-на… – доносилось из темноты; и вдруг осмысленная фраза: – Передавай привет Мастеру Хрипуну! Раскосому кланяйся!
Человеческий голос вдруг оборвался, и вместо него раздался настоящий звериный рык – злобный и грозный. Точно расколдованный, Варфоломей бросился к выходу, с какой-то невероятной лёгкостью вышиб дверь и, жмурясь от яркого света, побежал прочь от хозяйственного домика. Много запинался, падал, в кровь расцарапал левую ладонь, шишку размером с куриное яйцо на лоб насадил. Как добрался до дома, и не помнил. Помнил только, что уже вечерело и какой-то сильно захмелевший мужик, прислонившись к воротам соседнего дома, пел:
Двое суток Варфоломей не мог опомниться от кошмара наяву. Его лихорадило и рвало. Он ничего не ел, лишь пил бабкины взвары на ягодах и травах. На третий день полегчало, жар отступил. Варфоломей вышел из дома, отыскал друга Кольку и поведал о случившемся.
– Почудилось со страху, – заверил Колька. – В темноте многое чудится.
– До того как раздался рык, мне и страшно не было, – возразил Варфоломей. – И дверь я сначала вышибить не мог, а потом она едва ли не сама отворилась. Говорю тебе: дьявол со мной общался устами дохлой собаки. Или бес какой – помощник дьявольский. Такое бы мне и со страху не померещилось.
– Чтобы дьявол в подклете на церковном дворе сидел – такого не бывает. Но, знаешь… никто дверцу-то не подпирал. Нелюди мы, что ли? Бросили тебя внутрь и убежали. Думали: сейчас выбежишь, схватишь жердь какую-нибудь и гонять нас начнёшь.
Варфоломей не стал убеждать товарища. Сам бы он поверил такому рассказу? Подумал лишь о том, что решил тогда в подклете: «кто выпустит меня – тот и настоящий друг». А кто выпустил? – никто. Бес попугал, попугал и отпустил.
Больше о свидании с дьяволом он никому не рассказывал и стороной обходил Софийский собор – всё думал: «Лежит там в подклете собачий скелет или нет?» Когда же в Тобольске случился большой пожар и вместе с частью города сгорел собор, Варфоломей вздохнул с облегчением. Он старался не вспоминать о жутком голосе из темноты, но много позже, приняв решение служить Господу, осознал: именно тот случай в подклете привёл его к монашеству. Кто виделся с лукавым, тот и в бога сильнее верует.
Далее были: пора возмужания, грех, сомнения, взрослая жизнь, ещё больше греха, труды при церкви, мелкий грех, что строго взыскивается с того, кому много вверено. На месте второго сгоревшего собора возвели новый, каменный – первый каменный собор в Сибири. Храм Святой Софии Премудрости, построенный по образу церкви московского Вознесенского девичьего монастыря, просуществовал недолго – чуть более года. В июле 1684-го от несоответствия крепости столбов с тяжестью главы и сводов он обрушился вовнутрь. Варфоломей, который к тому времени был иподиаконом и пособлял богослужениям, посчитал дьявольское вмешательство причиной тому. Не зря же бес засел в подклете: своей силой он подтачивает не только основы православной веры, но и основы храмов. Сколько церквей на этом месте сделалось добычею огня, сколько полегло кирпича, сколько ещё священных построек рухнет, если не унять бесовского влияния! Варфоломей не решался с кем-либо делиться такими соображениями. Не поверили одиннадцатилетнему мальчишке – поверят ли девятнадцатилетнему иподиакону? Он и сам не был так уж уверен, что причина порушения – дьявол. Мало ли церквей горит по всей Руси, мало ли зданий падает от неумелой постройки в Сибири. Да и ему ли – не имеющему права без благословения касаться престола и заходить в алтарь – ему ли делать столь значительные выводы? Умерь гордыню, иподиакон! Если дьявол и заявится в Тобольск, то к митрополиту Павлу, а не к тебе.
Однако последующие события убедили Варфоломея, что мысли о дьяволовых препонах оставлять рано. Восстановленный каменный собор освятили в октябре 1686 года, на этот раз в память Успения Божьей Матери. Можно было подумать, что всё предыдущие годы сатана боролся с присутствием Божественной Софии, а теперь, когда её икону убрали с главного места и перенесли на левую сторону иконостаса, он должен был праздновать маленькую победу. Он и отпраздновал: ночью полыхнули деревянные крыши и главы на прилегающих к собору зданиях. Перестроили. Одну из крыш вместо тёса покрыли железом, и вскоре на ней выступило тёмное пятно. И ведь никто, кроме Варфоломея, не замечал, что пятно формой повторяет человеческую голову с козлиной бородой и рожками, только перевёрнутую голову.
Далее случилось святительское рукоположение, монашеский постриг, новое имя. Служить иеродиакон Никодим был благословлён здесь же, в храме Успения Божьей Матери. Каждый раз, проходя мимо здания с железной кровлей, он потуплял взгляд и повторял Иисусову молитву.
И вот однажды, следуя по каким-то надобностям через соборный двор, Никодим обратил внимание на человека в мантии и клобуке. Тот стоял у стены и пристально разглядывал пятно на железной кровле. На вид монаху было около пятидесяти; седина в волосах и бороде, несколько уродливое лицо с выпирающим лбом, вздёрнутым носом и глубоко усаженными глазами. Монах задумчиво потирал мочку уха большим и указательным пальцами. Он уловил интерес к себе и перевёл взгляд на Никодима. Улыбнулся, кивнул в знак приветствия и направился к трапезной.
Спустя час Никодиму передали, что игумен просит заглянуть в гостевую келью. Отправляясь туда, Никодим был уверен, что снова увидит человека с выпяченным лбом. И не ошибся. Незнакомый монах и настоятель сидели на узеньких скамейках друг напротив друга. По каким-то незримым признакам и по царившему в келье молчанию Никодим догадался о высоком положении, занимаемом гостем в церковной иерархии.
– Проходи, Никодим, – сказал игумен, поднимаясь с лавки. – Архимандрит Пигасий хочет поговорить с тобой наедине.
Архимандрит! Никодим похолодел и сел на место вышедшего из кельи игумена.
– Всегда зови меня отец Пигасий, – сказал архимандрит, – я не привлекаю к себе внимания. Для моей миссии это плохо. Расскажи, почему ты во столь юном возрасте принял постриг?
– Я вовсе не так юн, как выгляжу, отец Пигасий.
– Сколько тебе годов?
– Двадцать шесть.
– Мне правду сказали, что ты сирота и воспитывался бабкой?
– Правду, отец Пигасий. Она с детства прочила меня в иноки.
– И ты действительно готов исполнять обеты?
– С божьей помощью.
Архимандрит Пигасий чуть наклонился вперёд, и его нависший лоб совсем перекрыл взгляд.
– И всё же, – с нажимом продолжил он, – что привело тебя к служению?
– Устал от греховной жизни. И чужой грех видеть устал.
– В такие года и от греха усталость? – усомнился Пигасий. – Знаешь, как молился блаженный Августин, будучи молодым и влюблённым? «Господи, даруй мне целомудрие и воздержание, но… только не сейчас». – Он хохотнул. – Я рассчитываю получить искренний ответ, а не то, чем ты привык отмахиваться от таких вопросов.
Он приподнял голову, и Никодима на мгновенье сковала глыбь архимандритского взгляда. Там царила какая-то печальная безмятежность. Пигасий словно был утомлён простотой окружающего мира, никак не соответствующей его мудрости. В то же время он с некоторой надеждой и интересом уцепился за облик находящегося перед ним иеродиакона.
– Я принял монашество, чтоб не бояться, – признался Никодим.
Пигасий кивнул. Такой ответ его, по-видимому, устроил.
– Когда ты встретил меня во дворе, то как будто был ошеломлён. Почему? Что с тобою происходило?
Никодим, ещё когда шёл в гостевую келью, придумал, как объяснит своё любопытство – скажет, что лицо Пигасия показалось знакомым. Минуту назад он так бы и ответил, но сейчас с облегчением понял, что изворачиваться необязательно.
– Я видел, как вы смотрели на пятно. Никто не обращает на него внимания, а вы обратили.
– Что же ты видишь в этом пятне?
– След дьявола. Мне кажется, что он присутствует здесь.
– Уже нет, – заверил Пигасий. – Но он может вернуться, как пёс возвращается на свою блевотину.
Никодим вспомнил собачий труп, заброшенный ребятнёй в подклет.
Зашуршал крыльями мотылёк, пытающийся пробиться сквозь оконце на свет. Архимандрит поднялся, приоткрыл раму, выпуская мотылька. Не поворачиваясь, сказал:
– Готовься, утром отправимся в Богородицкую церковь. Игумена я сам предупрежу.
– Как мне готовиться? – тихо поинтересовался Никодим.
– Молись. И прочти 142, 22 и 50-й псалмы.
Богородицкая церковь находилась в Нижнем посаде, около моста через Курдюмку. Стояла она посреди торгового центра, в непристойной смежности с кабаком, харчевней, пивоварней и купеческими амбарами. Люди, приезжавшие с товарами на базарные ряды, являлись в неё молиться, а у паперти нередко устраивали собрания, обговаривали цены, заключали сделки, жали друг другу руки и хлопали по плечам.
Когда Пигасий и Варфоломей подошли к церкви, вокруг ещё было безлюдно. Вход оказался закрытым. Пигасий постучал, и после непродолжительной возни двери отворили. Молодой рыжебородый диакон мрачно оглядел гостей и пропустил их внутрь. Никодим вошёл следом за архимандритом. Он слушал, как диакон запирает двери на ключ и на засов.
Выйдя из притвора, они столкнулись со священником. Протопоп Илья старался не показывать волнения, но некая суетность в движениях выдавала его.
– Со вчерашнего дня храм закрыт, как вы и велели, – доложил он архимандриту. – Жена несчастного и братья его отказались присутствовать. Ещё на рассвете доставили его и ушли.
Он отступил в сторону, показывая нечто стоящее посреди храма. Это был длинный окованный железом сундук. На нём лежал мужик в изодранной одёжке. Многочисленные верёвки – крест-накрест, вдоль и поперёк – перетягивали его тело и прижимали к крышке сундука.
– Буйствовал? – спросил архимандрит у протопопа Ильи.
– Видать. Так вместе с сундуком его и притащили. Отвязывать без вас не дерзнули. Надо ли? Говорят, иных бесноватых и вчетвером не удержишь.
Жестом Пигасий указал всем оставаться на месте, а сам подошёл к сундуку и заглянул мужику в лицо. У архимандрита был такой вид, словно он пытается высмотреть оброненную на пол булавку. Затем он взглянул на Никодима и движением головы велел подойти.
Никодим приблизился.
Сундук стоял едва ли не в луже, по его стенкам извивались струйки. Привязанный мужик тяжело дышал и скалился. Шея его напружилась. На лбу, на выглядывающей из-под распахнутого ворота груди, на крепких руках – везде блестели крупные капли, точно на покрытом росою растении. Никодим посмотрел в лицо страждущему и подумал, что видит морду угодившего в капкан зверя – ярость соседствовала там с обречённостью. Кожа на лбу попеременно собиралась то вертикальной, то горизонтальной складкой, уши шевелились, мелко дрожали щёки и нос, – такой невероятной подвижности лица позавидовал бы любой скоморох.
– Если развяжем тебя, будешь себя смирно вести? – спросил у мужика Пигасий.
– Очень смирно! – хрипло отозвался связанный.
– Не набросишься на нас?
– Обязательно наброшусь!
– Отчего?
– А то ты не знаешь, отродье кривоглазое! Я свору вашу языческую не боюсь! За всё расплатитесь! А из меня, как ручки-ножки ни крутите, ничего не вытрясете!
Пигасий с Никодимом переглянулись.
– За остяков всех принимает, – пояснил стоящий позади протопоп, – полагает, что пытаем мы его и клады какие-то выведываем.
Архимандрит вновь посмотрел на привязанного к сундуку мужика.
– А у тебя и клады имеются?
Тот напряг губы, попытался плюнуть, но из пересохшего рта ни единой брызги не вылетело.
– Ну хорошо… – Пигасий обернулся к стоящему у выхода диакону. – Принеси чашу с водой. А лучше ковшик полный. Его напоить нужно, пока чувств не лишился.
– Пить отказывается, – сказал протопоп Илья.
– Воду подносили освящённую?
– Так и есть, освящённую.
– А теперь обычную дадим. Пускай бесы глотать не мешают.
Пока диакон ходил за водой, архимандрит отвёл Никодима в сторонку, к приделу Прокопия Праведного. Святой на иконе стоял с тремя кочергами в руках.
– Сейчас тебе страшно? – спросил Пигасий.
Никодим поводил головою. Сердце его учащённо билось, но скорее от волнения, нежели от страха.
– Молодец. А протопоп с диаконом перепугались. Скажи, внимательно ли осмотрел лицо этого человека?
– Не слишком внимательно, но осмотрел.
– И что думаешь о его состоянии?
– Кажется, он очень страдает…
– Страдает? И всё?
Никодим пожал плечами.
Вернулся диакон, передал архимандриту ковшик с водою. Пигасий подошёл к связанному, и, склонившись, что-то сказал. Затем отвернулся и незаметно для мужика окунул в ковшик некую вещицу, до этого скрываемую в ладони.
Никодим наблюдал недоумевая, зачем его позвали? Он слышал, как протопоп тихо говорит диакону: «Пить не станет, даже обыкновенную». В интонации протопопа сквозило сомнение.
Пигасий левой рукой приподнял связанному голову, правой поднёс ко рту ковш. Губы мужика зашевелились, приняли воду. Часть её пролилась мимо, но добрую половину бесноватый проглотил, издавая нутром звуки, походящие на уханье филина.
– Пьёт изумок! – прошептал диакон, и протопоп Илья погрозил ему пальцем за неуместное в храме словцо.
Напоив мужика, Пигасий долго его осматривал, о чём-то расспрашивал и, кажется, получал ответы. Потом он подошёл к Никодиму, протопопу и диакону.
– Позовите родных несчастного, – сказал он. – Пусть забирают и несут домой. И лучше развязать, кровь по телу едва течёт.
– А обряд? – удивился протопоп Илья.
– Отчитка не требуется. Этот человек не одержим, он болен разумом. Святые отцы учат: всякий недуг – посещение Господа, его надлежит отделять от бесовства.
– Говорят, он пытался убить брата. Как быть, если буйствует?
Архимандрит Пигасий сдавил пальцами мочку уха.
– Передайте родным: пусть трижды в день поят его настоем из рябиновой коры. Если состояние улучшится, перейти на отвар наперстянки. Если дурные видения и тревога будут донимать – давать отвар окопника и золототысячника. Непременно держать на свежем воздухе, после – много работы и душевный покой.
Архимандрит взял за руку Никодима и повёл к выходу. Покинув храм, они остановились под ветвями стоящей неподалёку берёзы – укрылись от начавшегося дождика.
– Все склонны везде находить беса, – проговорил Пигасий. – И свои поступки, свою слабость душевную каждый хочет бесом оправдать. Забывают, что бес только раздувает уже имеющийся уголёк греха. И от чужой беды проще отвернуться, если за ней нечистого поставишь. – Он повернул лицо к Никодиму. – Но мы с тобой не такие. Мы чуем велиара там, где он есть, и не измысливаем там, где он отсутствует.
– Как вы убедились, что этот человек душевно болен?
– Есть много признаков беснования. Судороги в определённых местах, высыпания кожные. Но главный – глаза. Во взгляде бесноватого ты усмотришь некую мелькающую тень. Она не очевидна, ты обратишь на неё внимание так же, как обратил внимание на то пятно на кровле. Вроде бы у всех на виду, но не каждый заметит. А у этого человека нет ничего такого.
– А что вы окунали в ковшик?
Архимандрит Пигасий улыбнулся – порадовался наблюдательности Никодима. Он показал ладонь. Там лежало что-то напоминающее осколок от глиняной чаши. Приглядевшись, Никодим догадался, что видит кусочек человеческого черепа. С одного края угадывался полукруг глазницы.
– Частичка мощей старца Игнатия, – пояснил архимандрит. – Я освящаю ею воду и даю испить. Одержимый, выпив такое, бьётся и сквернословит. А с умоверженным ничего значительного не бывает. Это ещё одна проверка.
Он вышел из-под дерева и с прищуром посмотрел вверх. Дождь капал на его выпуклый лоб.
– Отрадно, что я не ошибся в тебе, Никодим. Во-первых, особого страха ты не испытал. А главное – не углядел беса там, где его нет. Господь свёл нас вместе – наверное, чтоб ты помог моей миссии.
– В чём ваша миссия, отец Пигасий?
– Ты отправишься со мной, – вместо ответа сказал архимандрит. – И это твоё дальнейшее послушание. Считай, игумен благословил тебя.
Они покинули Тобольск после Троицы и два следующих года провели в пути, нигде более чем на неделю не останавливаясь. Двигались даже во время распутицы – на телегах или верхом, а когда копыта и колёса вязли в грязи – пешком. Нанеси их путь на карту – путь этот показался бы бессмысленным блужданьем. Так не передвигались ни торговые люди, ни военные отряды, ни бродяги, ни разбойники. Большой торговый город Соликамск, затем Туринск, Великий Устюг, Казань, укрепления Симбирска, ещё не так давно выдержавшие осаду Степана Разина, Диево-Городище, село Чухлое под Суздалем, Вознесенский монастырь в Угличе, городок Алексин на Оке. Везде им показывали людей, поступающих странно и дико. Одни лаяли или блеяли, другие считали себя давно умершими. Кому-то казалось, будто тело его поедают муравьи. А двадцатилетний купеческий сын в Ярославле мнил, что вместо сердца у него пучок сухой травы с землёю; он трижды пытался извлечь этот пучок, расковырял между рёбер кровавую щель. В Юрьевце их привели к объятому ужасом старику – он денно и нощно боялся, что его заберут в рекруты.
Навестить всех этих несчастных – в том и состояла миссия Пигасия. Архимандрит рассказал, что три года назад из разных концов страны начали приходить жуткие вести: люди обуяны бесом. Если раньше такие случаи были редки, то теперь безумие распространялось, точно поветрие. Испуганный народ быстро выдумал происходящему причины. Вспомнили, как в страшном своим звериным числом 1666 году на московский собор прибыли заморские патриархи. Как судили и извергли из святейшества Никона. Как на российский трон уселся антихрист с усищами и лютым зраком. По воле антихриста попираются заветы святых отцов, преследуются ревнители истиной веры, рушится последнее богохранимое царство. Остаётся ждать звучания ангельских труб, что возвестят выпадение града с кровью.
В верхах священноначалия смекнули, к каким волнениям сие может привести. И рассудили за благо отправить знающего человека, чтоб расследовал – а по возможности и пресёк – распространение бесовства.
Совершая длительные переходы между городами, Пигасий не терял времени даром – посвящал Никодима в тонкости обнаружения беса. Он рассказывал, что проявления одержания многообразны – от почти неуловимой странности в поведении до буйства. А признаки бывают длительными, постоянными или очень краткими. Последние чаще случаются, когда вселившийся в человека демон близок к разоблачению.
Дверью демону может послужить застарелый, давно не исповедуемый грех, порою – вспышки гнева или похоти. В иных случаях он проникает сквозь поражённые срамной болезнью чресла, причём избавление от болезни вовсе не избавляет от одержателя.
– Что же допустило беса к этим людям? – спросил Никодим.
– Сие поветрие – для меня загадка, – признался Пигасий. – Ясно вот что: никто из этих несчастных не одержим. Все, кого мы видели – больны разумом, не более. И у многих недуг пройдёт. Что же за таинственные корни произрастили столько безумия – объяснить сложно.
Этими словами Пигасий как бы подвёл итог своей многолетней миссии. Он решил возвращаться в Свято-Троицкий монастырь и держать ответ перед митрополитом Трифиллием.
– А что будет со мной? – спросил его Никодим.
– Получишь благословение от митрополита и станешь помогать мне отыскивать бесов. Отыскивать и изгонять. – Пигасий привычно ухватился пальцами за мочку уха. – Бесы во всеоружии. Они тысячелетиями противоборствуют человеку. Они постигли обычаи всего людского рода и с детства изучают привычки каждого смертного. Человек же беса не видит и не постигает, он с ним в неравных условиях. Но есть немногие – как мы с тобой – коим тайна приоткрыта. Мы должны изучать и помогать прочим, давать им знание о своём враге. У меня на примете шестеро иноков и двое мирян. Войско наше невелико, но вместе и с Божьей помощью мы дадим отпор легиону.
Прежде чем направиться в Свято-Троицкий монастырь, им предстояло посетить ещё одного безумца, а точнее, безумицу. Из Владимира поступило известие, что супруга кабацкого бурмистра «встаёт на четыре ноги, воет и пьёт с лужи, аки кошка». Священники Успенского собора провели отчитку, но заклинательные молитвы помогли лишь отчасти: бесноватая прекратила уподобляться зверю, но отказывается есть и днями зрит в потолок.
Когда Никодим и Пигасий прибыли во Владимир, их следующим же утром отвели к бесноватой. В комнате сильно пахло ладаном. Супруга кабацкого бурмистра с измождённым видом лежала в кровати. Волосы у неё на голове росли только с правой стороны, слева всё повыпало. На потолке – в том месте, куда был устремлён её взгляд – была прикреплена иконка с отрубленной головой Иоанна Предтечи.
– Не пьёт, не ест, глядит лишь вверх, – шёпотом сообщила прислуживающая в комнате старушка. – Ночью иной раз слышу, как от неё запах гари исходит. Противный! – будто лапоть старый жгут.
Пигасий осмотрел лежащую. Изучил глаза. Вынул из-под одеяла её вялую руку и долго разглядывал ногти. Затем велел старушке принести свежую воду.
– Побудь пока с нею, – тихо сказал он Никодиму. – Я забыл в нашей поклаже мощи старца Игнатия.
Оставшись с женщиной наедине, Никодим задумался. За два года он посмотрел в глаза многим помешанным и нигде не приметил той мелькающей тени, о которой рассказывал Пигасий. Да, со слов архимандрита, все эти люди бесными не были… Но что, если тень та вовсе не существует? Может, это только заблуждения Пигасия? Нет никаких бесов. И он, Никодим, вовсе не особенный.
– Кланяйся Раскосому и Мастеру Хрипуну, когда их встретишь, – сказала жена кабацкого бурмистра. Голос её звучал с присвистом, будто в горле застрял некий мелкий предмет.
Никодим вскочил с табурета. Женщина уже не смотрела в потолок. Лицо её было обращено к Никодиму, а в карих зрачках… Никодим не мог бы сказать, что видит там нечто явственное. Скорее оно было из области воображения. Но воображения мрачного. На мгновенье ему показалось, что в каждом зрачке у женщины – по дьяволу. Дьяволы были чёрные и длиннорукие, они одинаково потирали ладонями, как мухи.
– И не бойся нас, мы сбившиеся с пути творения божьи, – добавила она. – Такие же, как ты. Мы сбились, потому что так задумано свыше. То – всем на пользу.
Никодим глядел, как шевелятся пересохшие губы одержимой. Он думал о том, что и у него сейчас такие же пересохшие губы. Ощущение некоторого пусть очень далёкого, но всё же сродства с этой женщиной, вызвало ужас. Холодное сдавило затылок.
– Ты творение сатаны, – пробормотал Никодим. – Это он заставляет тебя блуждать.
– Нет, всё по воле божьей. Сейчас тебе не понять… Бог сам заставил своих детей страдать и блуждать. В раю они не стали бы подобными ему.
– Ты, змей, совративший Еву…
Жена кабацкого бурмистра приподняла руку и провела ладонью по левой стороне головы, словно поправляла волосы, которых там не было. Улыбнувшись, она сказала:
– Разве Бог не наврал Адаму, что тот смертью умрёт, если съест запретный плод? Мы лишь раскрыли правду – сказали, что плод не убивает, а дарует знание о добре и зле, уподобляет людей богам.
Проскрипели дверные петли, и в комнату вернулся архимандрит. Он замер, увидев на лице женщины улыбку.
– Воду ещё не принесли? – спокойно спросил он Никодима.
– Не желаем пить! – резко сказала одержимая. – Мы велели старухе упасть в колодец.
Пигасий выскочил из комнаты, оставив дверь открытой. А супруга кабацкого бурмистра вновь посмотрела на Никодима и свистящим голосом продолжила:
– Бог нарочно подстроил грехопадение, умело подстрекал Адама и Еву. Он захотел, чтобы его создания сделались чистыми не по его воле, а по собственному опыту. Это всё, что ты в силах понять. – Она вздохнула и перевела взгляд в потолок. – Не мучьте эту женщину, завтра сами оставим её. Кланяйся Раскосому.
Больше женщина ничего не произнесла. На следующий день она и вправду пришла в себя – заговорила обычным голосом, захотела есть и видеть супруга. О разговоре с Никодимом, как и о всём случившимся за последние несколько дней, она почти ничего не помнила. Пигасий запретил окружающим что-либо ей рассказывать, в особенности наказал скрыть от неё гибель старушки – та действительно упала в колодец и спасти её не удалось.
Свято-Троицкий монастырь, куда они прибыли в середине лета, поразил Никодима величием каменных стен и башен. Впечатляла духовная сила, ощущающаяся в обители повсюду. А наиболее – у мощей святого Сергия. Стоя подле саркофага, Никодим вспомнил, что у них со святым одно данное при крещении имя – Варфоломей.
Несколько дней архимандрита Пигасия не было видно. Наконец, он появился и повёл Никодима прогуляться возле окружающих монастырь прудов. Ярко светило солнце, птицы щебетали в яблоневом саду. Но Пигасий имел задумчивый и мрачный вид, низко клонил выпирающий лоб.
– Много замыслов в голове и в сердце человека, но случается, как определит Господь, – проговорил он. – Митрополит не дал благословения на задуманное мною. И тебя на борьбу с бесовством не благословит. Нет нашего войска и не будет.
Никодим остановился. Душу всполыхнуло трижды-греховное чувство из обиды, разочарования и злобы. Неужели он зря постигал науку обнаружения беса? Зря учился отличать одержание от умопомешательства?
– Тогда я вернусь в Тобольск, – сказал он Пигасию. – И если Господь сведёт меня с бесноватыми…
Архимандрит остановил его поднятой ладонью.
– Никогда, Никодим, никогда не делай этого без епископского благословения. Изгоняет демонов не сам священник, а высшие силы, через него действующие. Вспомни Деяния Апостолов. Что случилось с сыновьями первосвященника Скевы? Они пытались изгнать злого духа, заклиная его Иисусом. Но злой дух сказал: «Иисуса-то я знаю! А сами вы кто такие?» И бросился на них и взял над ними силу…
Никодим стоял совершенно обездумленный. Он не знал, что делать дальше. Не знал, что говорить сейчас.
– Но ведь Господь даровал мне способность замечать.
– Это вовсе не дар, Никодим… Не напрасно «кожаные ризы» мешают человеку зреть духовный мир. Если в нашем греховном состоянии вернуть эту первозданную способность, мы начнём общаться с падшими духами, а не с ангелами.
– Для чего же вы меня учили?
– Ты выковал наблюдательность. Ей найдётся применение и в церковном, и мирском. Кажется, у митрополита есть на тебя планы.
– А вы, отец Пигасий? Что будете делать вы?
Архимандрит долго не отвечал, смотрел на то, как иноки собирают с кустов красную смородину для трапезы. Он так сильно сдавил пальцами мочку уха, что краешки ногтей побелели.
– В день преподобного Аврамия я приму схимну, – наконец ответил он. – Навсегда удалюсь от братии в пустынь.
– Схимну? В пустынь? Я могу видеть вас?
– Ты можешь писать мне. Отправляй послания в обитель, и мне передадут.
Посмотрев на архимандрита, Никодим подумал: «Если Пигасия однажды канонизируют, на иконах он будет изображаться таким – с перстами, сжимающими ухо, с сократовским уродством в лице и сократовской же мудростью в глазах». И в его памяти Пигасий навсегда запечатлеется таким.
– А как же бесы? – спросил Никодим. – Кто поможет людям биться с ними?
– С приходом в мир Сына Божия бесы не имеют былой власти. Господь и далее поможет людям – так, как ему видней.
– Давно хотел вас спросить… Почему Господь допускает одержание?
– Вопрос твой сходен с вопросом допущения Богом зла…
Недолго архимандрит стоял молча, затем указал Никодиму на Пятницкую башню, стоящую на стыке восточной и южной стены. Башня была увенчана деревянным шатром. На смотровой вышке, прогоняя сон, расхаживал дежурный.
– Мой дед оборонял обитель, когда её осаждали поляки. Прежнюю башню разрушили. Поляки вздумали рыть под неё сапу. Об этом узнали и заблаговременно возвели за башней добавочную стену. А подкоп взорвали во время вылазки.
Пигасий отошёл с дорожки и присел на одну из валяющихся бочек.
– Он был строителем, всю жизнь творил военные укрепления и тщательно эту науку изучал. Он рассказывал, как из века в век улучшали оборону и осадные орудия. С каждой стороны измышляли новое – одни, чтобы убить, другие – чтобы выжить. Не было бы противоборства – люди не строили бы крепости, не изобретали пушки, не писали бы книг. И сейчас они бегали бы с палками и камнями… Ты спрашиваешь, зачем Господь допускает одержание? Оно происходит от духовной слабости. Господь же допускает его, чтоб человек противоборствовал и делался крепче духом.
Никодим вдруг вспомнил, что ему сказала бесноватая с наполовину облысевшей головой: «…бог заставил своих детей страдать и блуждать, в раю они не сделались бы подобными ему». Поразмыслив, он спросил:
– Не значит ли, что и бесы в этом противоборстве крепнут?
Архимандрит чуть удивлённо взглянул на него.
– Признаться, мне нечего тебе ответить. Никогда об этом не мыслил. Что ж, будет о чём помыслить во время затвора.
На этом закончилась их последняя беседа. И последняя встреча. Вечером архимандрит ушёл из обители, а Никодим имел счастье предстать перед митрополитом. Он получил новое послушание – служить в комиссии «по чудотворению и вчинению в лик святых».
Ощущение душевного бессилия, родившееся при первом взгляде на острог, не покидало Никодима до утра. Даже ночью его мучали кошмары, в которых он карабкался по глиняному откосу и раз за разом соскальзывал вниз. Проснувшись, Никодим немного порадовался: жгучая боль в животе, к которой внутренне готовился, так и не появилась. Значит, можно обойтись без травяных отваров, без опротивевших яиц и съесть то, что Агафья подаст на завтрак. На душе царило какое-то холодное умиротворение, словно за ночь он немного сроднился с острогом.
Исполнив утреннее молитвенное правило, Никодим сел за стол. Он привык планировать день во время трапезы, но сегодня будущие события не выстраивались в ряд. Даже с первоочередным делом было сложно определиться. «Надо бы повидать старосту Лаврентия, – думал он, глядя на жующего диакона. – Благодаря письмам Лаврентия прибыл сюда. Но жалобы слободского старосты – только повод. Основная задача в другом».
Никодим оделся, вышел из дома и обогнул острог с береговой стороны. В снегу была протоптана широкая тропа. В тех местах, где наледь, заботливо подсыпан песочек. Ров, тянувшийся по другую сторону от тропинки, наполовину засыпало снегом, кое-где на склонах, как мясная прослойка в сале, проглядывался красно-бурый суглинок. Никодим осмотрел стены, затем угловые башни-избы с огромными прокалёнными брёвнами в основании. Выше, где брёвна тоньше, устроены «бои» – два нижних и два верхних отверстия. Почему-то Никодим ощутил к башням что-то вроде сочувствия.
Однажды эта крепость выдержала натиск мунгальцев. Казаков внутри оказалось без малого три дюжины; войско Цэцэн-нойона исчислялось сотнями. Тем не менее обороняющие стерпели трёхдневный штурм, а потом и месячную осаду. За это время иркутский воевода собрал служилых, роздал оружие посадским с крестьянами и двинулся спасать Тунку. Узнав об этом, мунгальцы попустились намереньем взять крепость, ретировались в Халху. Не сдавших острог казаков наградили отрезами кумача, собольими мехами, а кое-кого серебром.
Никодим не заметил на укреплениях следов штурма – ни обгоревших брёвен, ни отметин от стрел. Была ли осада? Надо спросить у Черепанова.
Он остановился у тропы, спускающейся к проруби. С высоты берега задумчиво оглядел Иркут. Те мунгальцы – дело минувшее. Нынче нужно искать других – затаившихся в долине по потачке вице-губернатора Жолобова. Три года назад люди тайши Эрэхэя, не желая погибать в войне с джунгарами, перебежали из Халхи в Россию. Жолобов должен был отправить их обратно – так предписывал договор с Пекином – но вместо этого укрыл мунгальцев в Тунке. За это ему от тайши причиталась жирная мзда. Вице-губернатор получил лишь часть и оказался под следствием. Теперь он корчится на дыбе в одной из пыточных Петропавловки. А мунгальцев след простыл.
Наушник с китайского форпоста на Косоголе докладывал Никодиму, что в Халхе людей Эрэхэя не видали. Они не пересекали имперскую границу. Значит, до сих пор где-то здесь, в долине.
Удивительно, но отыскать тысячелюдное стойбище оказалось непросто. Сам Жолобов посылал в Тунку своего доверенного, но тот вернулся ни с чем. Вице-губернатор вовремя не получил обещанного вознаграждения и отчасти это его сгубило. Глядишь, откупился бы от следствия, умаслил бы кого нужно умаслить.
Действуя, подобно доверенным Жолобова, успеха не добьёшься, – это понимали отправившие Никодима. И сам он это понимал. Черепанова о таком не спросишь. Вчера при разговоре поинтересовался у приказчика околограничной территорией – на карте ещё отметина стояла – и приказчик тут же начал юлить. Наплёл про бывший караулец, дескать, рекой сняло… Место, говорит, никудышнее… На этом месте, в стороне от торгового пути, вероятно, и стоят люди Эрэхэя. Нет, таких, как Черепанов, враз к стенке не припрёшь. Здесь нужен длительный подход. Иначе не видать ни беглых мунгальцев, ни их серебра. К тому же Черепанов опасен и всем тут управляет. Осторожнее надо с ним, если не желаешь в овраге догнивать.
Никодим припомнил, как вчера приказчик колотил одного казака. Егорка – кажется, так его звали. Наверняка обижен на командира. И обида ещё свежая, тёпленькая… С него и следует начинать.
В остроге иеромонаху рассказали, что Егорка Бахарь живёт в той башне-избе, у порога которой его и били. Никодим зашёл внутрь, огляделся. В комнате стоял только сундук – ничего более. Из стены выпирал серый бок печки – общей на два помещения. Бычий пузырь в окне был чуть порван и трепыхался от сквозняка, пока Никодим не закрыл за собою дверь.
Егор лежал на сундуке, прикрывшись одеялом из верблюжьей шерсти. На лицо его было жутко смотреть: где не синяк – там шишка. Вместо правого ока – лепёшка, с пересекающей её бровью. Русые волосы вперемешку с запёкшейся кровью налипли на лоб.
– Не вставай, – сказал Никодим. – Пришёл вот проведать: жив ли? Видел по приезду, как тебя лупили.
– Врёшь, не затем пришёл, – хрипло отозвался Егор и улыбнулся разбитым ртом.
– Вру?
– Лукавишь… – поправился казак.
Никодим уже определил, с человеком которой породы разговаривает. Дерзит Егорка, проверяя другого на слабость. Значит, сам слабак. Потому и на попятную живо идёт. В комнате по углам раскиданы вещи, грязная посуда в печной нише стоит. Но хозяин не конфузится пред гостем за бардак. Значит, не замкнут. Такие часто принимают решения наспех, не обдумав. Идут на поводу чувств. И другими людьми ведомы.
– Знаешь, кто я такой? – спросил иеромонах.
– Слыхал, – отозвался казак. – Ты приезжий инквизитор.
– Слова-то какие… Для чего приехал, знаешь?
– По ябедам старосты, кажись.
Никодим присел на сундук, казаку в ноги. Ещё раз обозрел комнату. Обратил внимание, что ружьё, вопреки общему беспорядку, бережно поставлено в углу. Слева от него на гвозде висит сумка, по правую сторону – шашка в посеребрённых ножнах.
– Откуда такая дорогая? – спросил иеромонах, указывая на шашку.
– Командир подарил.
– За что?
– За службу преданную.
Никодим смекнул: через обиду на Черепанова в сердце к казаку вряд ли проникнешь. У них с командиром свои отношения. Но попробовать стоит. Не попытаешься – не узнаешь, что попытка бесплодна.
– Командир твой… Отругал я уже Андрея за мордобой. Несправедливо он, конечно… Не по совести…
– Почему же несправедливо? – Егор опять усмехнулся. – Я набедокурил, мне и отвечать. Ей-бог, лучше командир морду набьёт.
– Лучше, чем что?
Казак не ответил, лишь облизал край расколоченной губы.
– Как ты тут живёшь – гол как сокол? – спросил Никодим. – Ни бабы, ни добра.
При упоминании «бабы» Егор ненадолго отвёл взгляд к стене.
– По башням в остроге все холостые, – объяснил он. – У женатых и детных дома в слободке. А добро… Я сюда с Илима годовальщиком прибыл, там всё добро и бросил. Вот уже четыре года «годую». А в кармане – блоха на аркане.
Никодим прикинул, чем можно постращать казака. Какая-нибудь вина за ним, безусловно, водится, но Черепанов в случае чего выгородит. И он выгородит Черепанова.
– Давно ли исповедовался? – спросил иеромонах.
– Чего? – Казак вытаращился единственным не заплывшим глазом.
– Таинство покаяния, говорю, давно было?
– Год назад, может, два. Давно.
– Начинай.
– Чего начинать?
– Каюсь перед Богом… – подсказал Никодим.
Егор с сомнением взглянул на иеромонаха. Чуть сдвинув брови, Никодим напомнил:
– Кто не жаждет очищения и покаяния сердца, того дьявол с легкостью ложным путём ведёт. Ты, я погляжу, колеблешься?
Казак вздохнул, попытался сесть. Иеромонах остановил его движением ладони: не подымайся, можно и так.
– Каюсь перед Богом в своих грехах, – начал Егор. – Согрешил слабостью веры, службы редко посещал. Праздностью согрешил, гордыней… Ну, злобу питал на ближнего, оклеветал невинного человека.
– Кого?
– Выдумал, будто Кирилл Махаон во сне нужду справил. Его после этого Мочегоном кличут.
– Продолжай.
– Злословил и бранился. Обзывал невинных людей погаными словами. Корыстолюбие испытывал – было дело. Кощунствовал в мыслях и на словах.
– Как именно?
– На Бога роптал за страдания и несправедливость. Божился именем Спасителя.
– Продолжай.
– Всё, кажись.
– А морда разбитая?.. – напомнил Никодим.
Егор снова отвёл взгляд к стене.
– Блудные помыслы были, – вынужденно согласился он и тут же добавил: – Но это по чувствам, ей-бог, из-за любви.
– Девку попортить хотел, отлупил её. Это из-за любви, по-твоему?
– Да, из-за любви!
Егор посмотрел на иеромонаха. Взгляд его был твёрд, и Никодим уразумел: тут казак на попятную не пойдёт. Выходит, и вправду любовные чувства. Те самые купидушки, против которых и клещи, и железные хомуты бессильны.
– А по-людски нельзя? – спросил иеромонах. – Язычница она до сих пор иль крещёная?
– Язычница.
– Крестить её и в жёны взять.
– Я не миссионер, чтоб в веру обращать.
– Стало быть, душа её тебе не нужна, лишь плоть и лоно плотское… Блудные помыслы, да. В сердце ты уже прелюбодействовал.
– Пусть так.
– А волосы-то ей зачем остриг?
– Чтоб не наколдовала на меня, хворь не поселила. Она может, ей-бог.
«Грех суеверия», – безразлично отметил про себя Никодим.
– Почему же она отталкивает тебя? Что говорит?
Казак лишь хмыкнул в ответ. Снова облизнув губу, спросил:
– Покаяние-то продолжать?
– Продолжай.
– Согрешил… как же там?.. Сладострастием и чревобесием. Леностью согрешил, праздностью…
– О праздности говорил уже.
– Тогда всё, кажись. Смиренно молю о прощении, уповаю на Божью милость. Прости, Господи, раба твоего Егора.
Кое-какое время Никодим сидел молча и глядел в пол. Там от одной щели к другой бежал какой-то блестящий жучок.
– Скажи, а почему к отцу Алексию исповедоваться не ходил?
– Покаялся уже в пренебрежении служб, – холодно отозвался Егор. – А почему?.. Грешен – вот почему.
– Упросил бы Алексия с девкой помочь…
Внезапно Егор отбросил верблюжье покрывало и соскочил с сундука. Он стоял перед Никодимом, одетый в исподнее, лицом похожий на изуродованного циклопа. Грудь вздымалась, руки приподнялись, будто в намерении схватить собеседника за горло.
– Упросить Алексия помочь? Раскосого? – хрипло переспросил казак и хохотнул. – Да Туяна же по нему сохнет! А меня чуждается.
– Твоя зазноба сохнет по Алексию? А он знает?
– Как не знать, если голубишься с ней с утра до вечера? Так что Раскосый мне уже с девкой помог. Отблагодарить его пока не успел.
Никодим помыслил немного, затем поднялся. Епитрахиль в его облачении отсутствовала, потому он только перекрестил кающегося и наскоро пробормотал окончание разрешительной молитвы.
– А епитимья? – спросил Егор.
– Возрождай силы и побои лечи. И дырку в окне заделай, холодно тут у тебя.
Отпустив казаку грехи, Никодим вышел во двор острога. Утренняя пелена с неба уже сошла. Единственное облако на восточной части небосклона резко обрывалось, словно кто-то отсёк и утащил половину. В ворота только что въехали четверо всадников – вернувшийся с утреннего дозора отряд. У конюшни казаки спешились и тут же принялись весело переругиваться.
Кто-то крикнул:
– Жрёте небось?
Ему задорно ответили:
– Без вас жрали! Сейчас пузо подвяжем и с вами пожрём!
Никодим повернулся к часовне и увидел стоящего рядом с ней человека. Тот был одет в явно великоватый ему тулуп, на голову нахлобучена затасканная лисья шапка – шкура сплошная, а не мех. Сначала Никодиму показалось, что незнакомец ему улыбается, но тот просто щурится от яркого солнца. «Неужели это и есть Алексий?» – промелькнуло у иеромонаха в голове. Нет, слишком уж неказисто выглядит. И лицо какое-то дурное, как у юродивого.
Никодим отвернулся и пошёл к проездной башне. Пора повстречаться со старостой, узнать, что у того на уме.
Лаврентий встретил его на пороге своего дома. Стянул с головы шапку, поклонился, сверкнув плешью на темени. Росту в нём было немного, зато широк в плечах и крепок. Лицо бритое, кожа толстая и переливается, точно лакированная. Обычно старосты, виденные Никодимом, хранили деловую обстоятельность, всем своим видом показывали осознание собственного достоинства. В поведении же тункинского старосты сквозило нечто лакейское. «С прочими поди не так себя ведёт, двуличная морда… Выгоды, значит, какой-то добивается».
Они прошли в горницу, и Никодим сразу понял: к его приходу тут готовились. Стол выскоблен, полы подметены, стиранные занавески на окнах висят. Только из прикрытого залавка[161] торчал край какой-то синей тряпки, – видимо, манатки запихивали второпях.
– Где твои домочадцы? – поинтересовался Никодим.
– Сыновья этим летом в Братский острог служить отправились. А супруга тут, в соседнем доме. За хворой девкой приглядывает. Присядем за стол, отец Никодим?
– Оставим это. Не за чаем сюда шёл.
– Тогда прошу ко мне.
Они зашли в примыкающее помещение, где находилась «мирская изба». Там тоже была ведущая наружу дверь. Окна были устроены на восток и на юг. Слюда в одной оконнице – с жемчужным блеском, в другой – зеленоватая. Насупротив входа висела обычная для сибирского мира «краснушка» – примитивная иконка, написанная, скорее всего, каким-нибудь гончаром или плотником, в лучшем случае – маляром-артельщиком. На ней изображался скачущий на жёлтом коне архангел Михаил.
Лаврентий не стал усаживаться за стол, а присел на лавку у «жемчужного» окна рядом с Никодимом.
– Сколько человек у тебя в слободе? – спросил иеромонах.
– Двадцать четыре ревизские души. У пятнадцати из них семьи. С бабами и детьми – почти сотня людей. Гулящих и язычников не беру.
– А проезжающие через острог как-то отмечаются?
– Проезжающие? Этих отмечать не принято. Здесь древний торговый путь «за голец». И народу бывало тьма. Но сейчас граница закрыта и проезжающие редки.
Про древний путь Никодим знал. Когда-то китайские и бухарские караваны доставляли через долину чай и ткани, тростниковый сахар, ревень, фарфор, краски, жемчуг. Обратно везли шерсть и мягкую рухлядь. Но подписанный трактат с китайцами ограничил торговлю между русскими и мунгальцами, потому в торговом значении Тунка уступила Нерчинску и Кяхте.
– Что ещё за «голец»? – спросил иеромонах.
– Вечно снежный голец, запирающий долину на юге. «За голец», по-нашему – значит, к мунгальцам.
Никодим вспомнил расположение отметин на карте Черепанова. Мондинский маяк у южной границы, недалеко от него к западу – бывшее укрепление, снятое рекой. Вокруг – горы. Но никакой снежный голец путь в Халху не запечатает. Знающий человек разыщет обход. И мунгальские перебежчики могли ушмыгнуть незаметно. Джунгары с их земель уже отступили, война утихла, ничто не мешает вернуться на родину. Но перебежчиков этих в Халхе не видели. Может, они пересекли Саянские хребты и ушли на север? Это вряд ли. Там, за горами, одна таёжная непроглядь. Да и что может сподвигнуть кочевников-степняков загнать себя в такую глушь?
– Слышал ли про людей тайши Эрэхэя? – напрямую спросил Никодим.
Во взгляде старосты мелькнула настороженность, однако признаков страха или изворотливости не отобразилось. Подумав, Лаврентий сказал:
– Помнится, три года назад стояли севернее острога, около гор. Затем на запад перекочевали.
– Далеко на запад?
– Этого не знаю. Слыхал, что приказ был вице-губернаторский: оставить их в долине до поры.
– Черепанов этим занимался?
– Нет. Людей Эрэхэя сопровождали казаки из Иркутска. Отряд Емельяна Сукина. Одну зиму они в остроге провели, затем дальше гнать номадов отправились.
– Про отряд этот что-нибудь слышно?
Лаврентий поводил головой.
– Зачем тебе это, отец Никодим? Я думал, ты по моим челобитным прибыл.
– Затем, что перебежчиков мунгальских нужно в Халху вернуть. Трактат обязывает. – Никодим вздохнул. – Ладно, это не так важно. Теперь о челобитных… Ты чего всю епархию всполошить намерен? Понакалякал писем.
Староста пододвинул стул поближе к Никодиму.
– Как не калякать, всамделе, когда в долине чёрт-те что творится? Я обязан за порядком следить. С меня спрос.
– Чёрт-те что – это что? То, что Данилка Кобелев на себя руки наложил? То, что безбожников много?
– Странное в округе происходит, – смущённо проговорил Лаврентий.
– Ну хорошо. Давай высказывай.
Староста доверительно склонился к Никодиму.
– Данилка Кобелев, прежде чем удавиться, поведал мне о случившемся в лесу. Он в предгорья отправился за черемшой, а вечером, когда возвращался, заплутал немножко и встретил четверых. Двое русских, другие – иноземцы. Русские мужики отчаянно дрались меж собою, ножами друг дружку резали, едва живые стояли, а всё угомониться не могли. Иноземцы же преспокойно в сторонке стояли и наблюдали за этим делом. Данилка перепугался и убёг. С того случая и недели не прошло, как он в петлю полез. Мал был совсем.
– Черепанову говорили об этом?
– Говорили. Приказчик ответил, что это всё вздор. Никто не пропадал. Где там Данилка заплутал – поди отыщи.
– Разум мальчишки затуманился. Потому и отринул Божий дар – жизнь человеческую.
– Другой случай был. Одна баба в потёмках заплутала. Увидела костёр – пошла на огонёк. Но вскоре смекнула, что костёр не приближается, сколько к нему ни иди. Бежала даже – всё напрасно. Решила наконец обратно повернуть – и враз дома оказалась. Только дома её к тому времени почти забыли: оказалось, что она четыре месяца как пропала.
Лаврентий замолчал, уставился в окно. «Почему же его морда так блестит? – снова подумал Никодим. – Кожа на вид сухая, не потная…»
– Ещё что расскажешь?
– Есть у меня ворон прирученный, – продолжил Лаврентий. – Я его Бездымкой прозвал. Прилетает тогда-сегда, приносит мне блестяшки разные: то монетку отыщет, то пуговицу, то пульку. А я его салом или яблочком мочёным угощаю. Говорить учу. Так вот, этим летом прилетел Бездымка на крыльцо, а в клюве – палец человеческий. На пальце бронзовый перстень с бусинкой.
– Где теперь сея находка? Покажешь?
– Палец в я печке сжёг, а перстень в реку выбросил. Дары от нечистого не принимаю.
Посидели немного в молчании. Никодим размышлял об услышанных историях. Подобное могут натрепать в любом русском селении, а в Сибири – особенно. Национ здесь в своём большинстве ещё дикий, не до конца отлепившийся от первобытного идолопоклонства. Раскольники повсюду таятся – кто обособленно, кто стаями. Хлысты, постники, жидовствующие – всяких Никодим повидал. На необъятных просторах Сибири такая богомерзкая ересь произрастала, до которой и сам антихрист не додумался бы.
– На дьявола жалуешься, а у самого дома «краснушка» висит, – заметил Никодим.
Староста взглянул на иконку, и рука у него едва заметно дёрнулась – хотел было перекреститься, да одумался.
– Вот я к тому и веду, что при остроге церковь нужна, – пояснил он. – Дьявол нас без храма додавит. Все, как Данилка, закончим.
– Хватит нечистого поминать. Часовенка в остроге стоит, отец Алексий таинства совершает. Православные множатся… Так постепенно Сибирь из духовного инакомыслия и вытащим.
– Что отец Алексий?.. Он язычников крестит, а они всё одно по-православному не живут. Скорее уж христиане у братских привычки перенимают, обасурманиваются. Церковь тут надлежит строить, отец Никодим. Об этом я во всех челобитных и намекал.
– Да поняли все твои намёки, – махнув ладонью, ответил иеромонах. – Потому я и здесь. Летом будем храм закладывать с Божьей помощью.
– Всамделе? – обрадовался Лаврентий. – И богомаза благослови.
– Благословим. А что про отца Алексия скажешь? Каков он человек?
– Священник он добрый, хоть и абориген наполовину.
– Абориген? – удивился Никодим.
– Не знал разве? Он же из кумкагиров – племя тынгусское на этой стороне Байкала. Наполовину кумкагир, наполовину русский. Потому Раскосым и кличут.
Это для Никодима было открытием. Он обозлился на себя, что должным образом не подготовился к приезду в Тунку. На беглых мунгальцах и на их серебре сосредоточился, а про всё остальное позабыл. Видно, в самом деле хватку теряет.
Теряет хватку… Так поговаривали в Синоде. И, похоже, сам протоинквизитор с некоторых пор так полагает. Мнение это укоренилось после происшествия в Тобольске, когда Никодим прозевал целое гнездо староверцев. Некий крестьянин Тумаков годами не исповедовался и не причащался. А когда помирать вздумал, близкие вызвали священника. На исповеди Тумаков покаялся, что привержен к старой вере, однако причастие принимать отказался. После его смерти родным учинили дознание. Те выдали, что в городе существует община противников нового церковного порядка. Глава общины – некий чернец Андрей, проживающий в отдалённой избе. Андрей этот шастал по крестьянским дворам, прося милостыню, а заодно и разнося свои поганые идеи. Всех приверженцев старой веры кнутом попросили отказаться от убеждений. А чернеца Андрея навечно замкнули в монастырском подвале. И всё это проделали без Никодима, который, являясь провинциал-инквизитором, должен быть пресекать подобное и особенное внимание уделять тем, кто не является на исповедь и причастие. Он не пресёк. Внимание не уделил. И за это был отправлен в Иркутскую епархию – подтвердить свои способности или же окончательно всех разочаровать.
– Как Алексий здесь оказался? – спросил Никодим. – Расскажи.
– Ещё мальчишкой к тутошним хонгодорам прибился. Со всей роднёй у него стряслось что-то – от проказы какой-то передохли вроде бы. В улусе его не жаловали, за чужака держали. В те времена ещё бунты случались, и потому в остроге аманатская изба была, где князёк Ушуба обитал. Братским было велено самим своего князька содержать, для этого во внешней стене имелась дыра, в которую еду и всё нужное совали. Братские обязали приблудного мальчишку этим заботиться. Он примелькался при остроге, изъясняться начал. Стал интерес к вере проявлять, попросил крестить его и имя новое дать. Приказчик – а тогда Иван Перфильев командовал – отказал. Мальчишка ведь подрастал и данником вот-вот должен был стать.
– Как же крестился?
– Из Вознесенского монастыря кто-то приехал Ушубу обращать, приметил мальчишку и увёз с собою. А там как раз архиерей школу для иноземцев открыл… Спустя пять-шесть лет Алексий вернулся священником, с тех пор при часовне и служит.
– Паства довольна им?
– Довольна. Всамделе, довольна. Они же его и выбрали. Архиерей – первый Иннокентий ещё – велел, чтоб прихожане сами кандидата на священство предложили. Ну, как обычай требует. Кого выбирать? Тут лишь горстка казаков была и идолаторы свежекрещёные. Вот гурана[162] и предложили, чтоб всем угодить.
– Выходит, и русские, и братские его теперь своим считают?
– Вроде того.
Никодим поднялся, и староста вслед за ним.
– Проведи-ка меня, Лаврентий, по слободе. Хотя нет. Сам пройдусь. Скажи, где мне отца Алексия найти?
– Как в улус идти – крайний дом. У порога там большая берёза растёт, не ошибёшься.
Покинув дом старосты, Никодим пошёл по слободе. К дому Алексия он не спешил, даже не отыскивал его взглядом. Просто шёл, погружённый в свои мысли, понадеявшись, что ноги сами приведут в нужное место.
Лаврентий просит храм поставить. Как же, праведник выискался! Печётся, как и все старосты, за пополнение своей слободы. С храмом паства втрое увеличивается, а вместе с паствой и доходы. Выслужиться к тому-же хочет, чтоб имя его в жалованной грамоте упоминалось. Истории для этого выдумал: ворон с человечьим пальцем в клюве, баба, вечно бредущая к костру. Рассказ Данилки Кобелева о дерущихся и наблюдающих за этой убийственной дракой… Последнее показалось Никодиму странным. Если б выдумали байку, то совсем не такую. Нужно будет спросить у родителей мальчишки – слышали от него про это или нет?
Он остановился на краю слободки. Дорога уходила с холма вниз, а там, на расстоянии не более полверсты, Никодим впервые разглядел улус. Дюжины две братских юрт стояли на берегу замерзшей Тунки, недалеко от места её впадения в Иркут. Долина между улусом и острогом местами была заболочена – повсюду вместо ровного снежного покрова торчали кочки с сухой травой.
Никодим посмотрел вправо и увидел жилище Алексия. Ветхий домик, собранный, по всей видимости, наскоро на одну-другую зиму, а используемый уже с десяток лет. Один бок осел, кровля задрана и сдвинута назад, точно шапка с разгорячённого лба. Окон, кажись, вовсе нет. Берёза со стороны входа растёт.
Обойдя дом, Никодим остановился. На крылечке сидел тот самый человек, виденный им у часовни. Головной убор из остатков лисьего меха был снят с башки и нахлобучен на колено, а на голове… недоставало правого уха. Рыжеватые патлы с боку словно нарочно были раздвинуты, обнажая дыру и оборку из шрамов.
– Дома ли отец Алексий? – спросил Никодим.
Безухий поводил головой.
– Алексий в улусе, – сказал он. – С паствой общается в улусе.
– А ты кто таков?
– Мисюра я, Мисюра. Помогаю, помогаю при остроге.
– Кому помогаешь?
– Приказчику, отцу Алексию, старосте… Да всем, всем помогаю.
– И мне поможешь? – усмехнулся Никодим.
Человек посмотрел на него, и взгляд его тоже показался иеромонаху лисьим.
– И тебе, и тебе помогу. Почему не помочь?.. Вот, уже пришёл сюда передать: нынче вечером у приказчика все собираются на ужин. Андрей Данилыч именины празднует. Тебя, тебя пригласил к седьмому часу.
– Именины? – удивился Никодим. – И отец Алексий там будет?
– Алексий будет, будет… Все позваны.
– Ну хорошо, благодарю за приглашение. Ты крещёный?
Безухий Мисюра коротко кивнул.
– Тогда храни тебя Господь!
Никодим пошагал к дому Агафьи. Он пытался собраться на мыслях о мунгальцах, но в голову лез только пресвитер Алексий.
Если бы кто заранее сообщил, что Алексий и есть Раскосый, тогда к приезду в Тунку Никодим готовился бы по-другому.
Стар уже, хватку теряет.
Дом приказчика Черепанова изнутри казался просторнее, чем снаружи. По поводу именин взгромоздили длинный стол и несколько маленьких по углам. Полыхали свечи в ветвистых шандалах, густо пахло съестным и хмельным.
В помещениях хлопотали немая Агафья и какая-то сухонькая и морщинистая старушка из братских. Казачок Ванька с перекошенным лицом нёс обязанности виночерпия; он наполнял бокалы, а сам расположился за одним из малых столов.
Когда Никодим вошёл, из приглашённых уже сидело четверо: староста Лаврентий, два десятника и высокий мужчина в тёмно-сером камзоле. Последнего Черепанов представил как Якова Иволгина – государева сборщика ясака.
Сам приказчик и пограничный пристав держался величаво, торжественная улыбка не сходила с его лица, глаза цвета спелой жимолости блистали и искрились. На нём была белоснежная рубаха, поверх нее – зелёная, расшитая золотым жилетка.
– Поздравляю с Днём ангела, Андрей Данилович, – сказал Никодим и вручил бутыль с рябиновым настоем. – Подарок тебе: отменное средство от болей в пояснице. Слышал, страдаешь.
Величавость на мгновение соскочила с лица Черепанова. Он принял бутыль и отдал Ваньке.
– Благодарю, отец Никодим! Здоров я, брешут всё. А подарков ты мне и так немало привёз.
Никодима усадили по правую сторону от именинника, рядом со сборщиком ясака Иволгиным. От перцовой и померанцевой иеромонах отказался, выпил клюквенного морса. Впрочем, даже в морсе обнаружился резкий привкус браги. Почти все яства на столе были из мяса, отовсюду торчали рёбра и куски жира. Где не мясо – там какие-то потроха. «Правду говорил староста, что русские у туземцев обычаи перенимают», – подумал Никодим. Есть потроха он почёл за грязь, с неприязнью взглянул на непонятное серое кушанье в глубоком блюде, наконец отыскал блины с начинкой (ею оказалась гречневая каша и грибы). Соления отверг, потому как это грозило болями в животе.
– Скушай ветчину, покуда пост не начался, – предложил Черепанов, указывая на багряные кусочки. – А здесь – хлеб с чухонским маслом.
«Вельможу тут изображает, – усмехнулся про себя Никодим, – не знает, что блюда нынче выносят по одному, не вываливают на стол всё, что имеется». Он хотел было сказать об этом, но передумал, решив не портить праздник раньше времени.
Явился ещё один гость – казак с лезущими прямо из ноздрей усами. Щёки пришедшего румянились с мороза, к тому же он был немного пьян. Черепанов повернулся к Никодиму и представил гостя: Стёпка Вишня. Когда же Стёпка уселся за стол, приказчик спросил его:
– Егорку позвал? Явится или нет?
– Егорка говорит, что совсем захворал. Выпили с ним за твоё здоровье.
– То, что выпили, я заметил… Дуется?
– Да нет, командир. Вправду худо ему.
Стёпка Вишня произнёс здравницу имениннику, и все дружно выпили. Даже братская старушка за отдельным столиком окунула свою сморщенную мордочку в чашу. Никодим отглотнул морса и подумал, что лучше б ему дальше пить вино – хмеля в нём будет явно меньше.
– Матушка моя, царствие ей небесное, шибко суеверной была, – сказал приказчик, глядя на Никодима. – Твердила, что в день рождения человек тёмным силам подвержен. Потому в празднование стоит себя близкими окружать. Недруги сглазят и попортят. А я вот на именины двух священников позвал. Вы от нечисти убережёте. Вот так вот. – Он осмотрел сидящих за столом. – Отца Алексия никто не видал? Будет он?
– Должен подойти, – сухо отозвался сборщик ясака Иволгин и запил свои слова глотком вина.
– Ванька, блоха ты полосатая! – прикрикнул Черепанов. – Сосуды пополняй, а то разжалую!
Ванька отбежал от своего столика, за который едва успел присесть, и продолжил разливать хмельное. Никодим заметил, как он облизывает палец, смахнув им случайную каплю с горлышка полуштофа, и внутри шевельнулось отвращение.
– Осмотрелся ли ты в остроге и слободе, отец Никодим? – спросил приказчик.
– Осмотрелся немножко, – ответил иеромонах. – Стены крепостные сегодня утром глядел и вспомнил, что тут осада мунгальская была. Болтают, будто тогдашний пограничный пристав кисть в бою потерял.
– Осада!.. – Черепанов отмахнулся левой рукой, а правой отправил в рот порцию померанцевой. – Осада, конечно, была, но то, что ты слыхал, шибко приврано. Приезжали мунгальцы, потолкались подле крепости и удалились. А эти… – он хрустнул солёным огурцом, утёрся… – выставили всё как викторию великую. Вот так вот.
– Читал, будто три дня яростный штурм отбивали.
Черепанов усмехнулся.
– В бумагах завсегда красочнее писано. Это же понятно: воеводе тогдашнему иркутскому заслуга надобилась. И награду свою Леонид Константинович получил, не смутился. А пристав пограничный… Сам рассуди: острог после того новобранцами пополнился, свежие караулы установились, пристав на двенадцатую ступень в капище почестей[163] прыгнул. В общем, мунгальцы своим набегом услугу оказали. Убили, правда, троих или четверых, но какое хорошее дело без этого.
– Ясно, – сказал Никодим. – А то я гляжу, никаких отметин боя на стенах.
– Этому другая причина. Втапоры иной острог стоял – на месте, где сейчас улус братский. Видел? Потом его топило несколько вёсен, и порешили здесь, на возвышенности, перестроить. Сам князь Гагарин распорядился, когда с ревизией приезжал.
– Князь лично в такую даль забирался? Зачем?
– Ну как зачем? Служба такая! Ты знаешь, что в Тунке ссыльные стрельцы обитают? Тридцать душ с семьями сюда попали, их по караулам распределили. Позднее двенадцать пленных шведов поселили. За ними за всеми надзор положен. И князь Гагарин за них головушкой перед царём отвечал. – Приказчик хохотнул: – Ответил головушкой, только не за это… А, Алексий! Вот и ты! Проходи, присаживайся!
Никодим повернулся ко входу и увидел человека в тёмно-синем подряснике. Он понял, что совсем не таким представлял себе пресвитера Алексия. Пришедший имел благородные черты лица, ухоженные волосы и бороду. Он мог бы сойти за византийского патриарха, если соответствующе облачить и, если бы не восточный разрез глаз.
– Мир дому вашему! – сказал Алексий и, чуть поклонившись иеромонаху, добавил: – Мир тебе, брат Никодим!
– И духу твоему, брат Алексий! – привстав ответил иеромонах.
Пресвитер уселся против Никодима. Тут же Агафья подсунула ему чистое блюдо, а Ванька налил в чарку мутный тарасун. Подняли бокалы за здравие именинника. Никодим заметил, что Алексий лишь прикоснулся губами к своему напитку.
– Рад наконец-то встретить тебя, – сказал он пресвитеру. – Днём до дома твоего ходил, но сказали, ты в улусе.
– И я рад! – отозвался Алексий. – Ждал тебя до обеда в часовне. Думал, в неё-то ты в первую очередь заглянешь.
Никодим не знал, что сказать на это. Вообще не понимал, как вести беседу с человеком, встречу с коим дьявол предрекал дважды. И который вдобавок ко всему священником оказался. Не колдун, не шаман, не еретик – вполне себе благопристойный пресвитер. Почти приходской – потому как часовня его временно используется взамен храма. В ней проводят молебны, читают акафисты. И паства обращается за наставлениями к Алексию.
– Нынче церковь инакомыслие карает, – заговорил с Никодимом сборщик ясака Иволгин. – И ты, ваше преподобие, говорят – из инквизиторов.
– Ведьм, будто католики, не жжём, – ответил иеромонах. – И на кол не сажаем, как при Ивановом царствовании.
– Напрасно, здесь такие люди пригодились бы, – сказал Иволгин. – Помню, в Тельминском селе, где я вырос, падёж у скота настал. Решили, что это хомутец, и виновницу искать начали. Хомутец – так у нас порчу называют… Кто-то видел, будто девчонка девятилетняя сидит на крыльце и шепчет, а после этого первая корова издохла. Девчонка, в свою очередь, признала, что надеванию хомутца одной бабой научена. Бабу эту выпороли, затем обеим лошадиные хомуты надели и с позором по селу повели.
– Надо было ещё в заслоны и сковороды стучать, – язвительно добавил Никодим.
– И стучали!.. А если инквизиторы ведьм не жгут, то чем заняты?
– Первейшая цель – чистоту в церковных кругах навести.
– И много в тех кругах грязи? – с издёвкой спросил Иволгин. – Не церковь ли столп истины на земле?
– Тело человеческое с недугами борется. Так и церковь, тело Христово, негодное от себя отторгает. – Никодим, желая отвязаться от Иволгина, перевёл взгляд на пресвитера. – Вот слыхал я о бывшем твоём вспомогателе Григории. Который несколько раз деньги из церковного ящика терял.
– Было дело, – согласился Алексий. – Те потери он своими деньгами в казну возместил.
– Дважды возместил, а за последнее утеряние платежом не обошлось – пощекотали Григория плетьми пред архиерейским приказом. И от пономарской службы отлучили.
– Паршивая овца, – вновь согласился Алексий. – Теперь у меня добротный пономарь. За порядком следит, в колокол бьёт.
– А в Вознесенском монастыре знают об нём?
Тут приказчик долбанул ложкой по столу. Все замолчали и взглянули на него. Черепанов заметно одурманился. Озорство в его взгляде чуть померкло за хмельной поволокой.
– Церковное и без меня обсудите. Ты, Никодим, раз дознанию обучен, помоги с мирскими делами. У нас скот пропадает. И в улусе, и в слободе. Пять лошадок, две коровы, телёнок. Ропщут людишки.
– Сам вчера рассказывал, что слободские с братскими друг друга обкрадывают, – недовольно отозвался Никодим.
– Если где-то воруют, то где-то прибывает. А здесь одна на всех пропажа.
– Розыском скота не занимаюсь. Духовное спасение пасомых – вот моя задача.
– Ну спасай, спасай!.. – рассмеялся Черепанов.
«Издевается прилюдно, – смекнул Никодим. – Свою власть средь стаи утверждает. Эх, поговорил бы ты со мной лет десять назад, вися на дыбе в какой-нибудь монастырской узнице, когда заплечный мастер с щипцами и пылающим веничком над твоей плотью кудесит! Не так бы, глядишь, веселился. Посмотрим, может, и очутишься на дыбе вслед за вице-губернатором Жолобовым».
– Утром отец Никодим хорошую весть донёс, – сказал вдруг староста. – Чего же ты молчишь, Никодим? Расскажи!
Все перевели взгляд на иеромонаха. Даже сидящие за малым столом Агафья и братская старушка повернули головы.
– О чём рассказать? – спросил Никодим.
– Как о чём? Ладно, сам, с твоего позволения… Летом будем церквушку при остроге строить. Долго в епархии думу думали и вот – решились. Услышал Господь мои молитвы!
Воцарилось молчание. Черепанов, нахмурившись, поглядел сначала на Никодима, затем на старосту.
– Это не Господь молитвы услышал, Лаврентий. Это ты своими ябедами священство измучил. Ну, что ж… Храм – дело благое. Жизнь выправится к лучшему. Правда, Алексий?
Пресвитер долго глядел в свою чарку с тарасуном. Светлый пробор делил его зачёсанные назад и в стороны власы. На лбу выступили две вертикальные складки – настолько глубокие, что удержали бы всунутую меж ними монету. Наконец он поднял голову и, глядя куда-то мимо Черепанова, ответил:
– А я против нового храма, Андрей Данилович. Меня часовенка устраивает.
– Шутишь? – взвизгнул староста.
– Какие тут шутки.
– Тогда объясни!
Пресвитер посмотрел на Никодима.
– Я ведь порядок знаю. Прежде чем к возведению храма приступать, ты часовню запечатаешь.
Никодим понял его опасения. Уже лет тридцать именной указ запрещал строительство часовен. А Святейший синод объявил о «разобрании всех существующих часовен и нестроении впредь новых». «Разбор» прокатился по всем епархиям. С часовен снимали кресты, колокола. Выносили иконы и утварь. Опустевшие помещения либо заколачивали, либо отводили под хозяйственные нужды. Исключения случались только в Сибири. Тобольский митрополит Антоний объяснил Синоду, что большинство местных часовен создано для новокрещённых инородцев, и те слёзно просят их не закрывать. Сибиряком позволили поблажку, вместе с тем велели митрополиту по возможности заменять часовни церквями. Заменяли, но на деле нередко случалось и такое: часовню «запечатывали», а строительство церкви откладывалось годами. Паства всё это время лишалась священнодействия и молитвословия. Старики и хворые помирали без напутствия, младенцы подолгу не крестились.
– Страхи твои незряшные, понимаю, – сказал Никодим пресвитеру. – Запечатаем часовню только к сроку, когда храм готов будет. Опись вместе составим. Я лично прослежу, что всё имущество – каждая лампадка – в новый храм передалось, не затерялось. И ты окормлять паству продолжишь. Только будешь уже не «перехожим с грамотой», а действительным приходским.
– Два года назад Синод предписал старые часовни не разрушать, а забыть в прежнем виде, – стоял на своём Алексий.
Никодим покачал головой.
– Этот указ касается ветхих и частично сгоревших. В расчёте, что они вскоре сами развалятся. Скажи прямо, брат Алексий, в чём твоё беспокойство?
Пресвитер поднял чарку и выпил мутный тарасун. Выдохнув, сказал:
– Живы ещё люди, которые часовню возводили. И дети их. И те, кто место это намоленным считает. А новокрещённым ты как объяснишь, что их молельню разрушают, а новую строят? Им новая не нужна. Они первей за старую на тебя с рогатиной бросятся.
– На то ты и пастырь, чтоб разъяснить.
– А я разъяснять и участвовать в этом не собираюсь. Повторю при всех: я против что-либо здесь менять.
– Предлагаешь и дальше без храма? Лаврентий неоднократно писал: дескать, храм за дальностью ближайшего строить нужно. И по причине малой вместимости вашей часовни.
– По малой вместимости… – повторил Алексий с усмешкой и взглянул на старосту. Затем спросил Никодима: – Ты сам-то в часовне был, чтоб вместимость проверить?
Никодим промолчал. Он осмотрел лица присутствующих и внезапно понял, что все они схожи какой-то неуловимой чертой, словно сидящие за столом являлись друг другу роднёй. И приказчик Черепанов со своим выступающим подбородком и глазами цвета жимолости, и высокий, похожий на кощея Иволгин, и даже полукровка Раскосый – все были разными, но что-то их меж собою уподобляло. «Что за общество сложилось в Тунке? – подумал Никодим. – Или то клюквенный морс на меня действует?» Ему захотелось спешно посмотреть в зеркало: нет ли и в его лике той неуловимой черты?
– Ты и икону святителя Николая, выходит, не зрел? – спросил Черепанов. Даже не спросил, а как-то признал сие за стыдную истину. – Её даже братские как святыню почитают. Гораздо недовольны будут, если её снимут и перенесут. Икона с часовнею – плоть от плоти. А часовня, если ты не заметил, – часть острога.
– Коли мы от мнения язычников зависеть будем, добра не получится.
Про икону Николая иеромонаху что-то болтал старик в Култушном зимовье. Талдычил весь вечер: прибудешь в острог – первым делом поклонись святыне, поклонись святыне… Никодим вдруг решил, что скажет далее. Такой иконе не место в часовне, ей собственный храм полагается. И церковь новая будет освящена как Николаевская, в честь почитаемого и русскими, и инородцами святого.
Но, прежде чем он заговорил, в помещении начало твориться что-то непонятное. Стёпка Вишня незаметно выбрался из-за стола и пошёл к выходу, затем туда подтянулись Агафья и братская старушка. Пока они толкались в проёме, один из десятников подскочил к Черепанову и стал отвлекать его разговором.
Вскоре Никодиму стало ясно: приказчику готовится приятная сюрприза. Бабы ретировались в сторону, и в проходе остались двое – Стёпка Вишня и Егорка Бахарь с побитым лицом. В руках казаки держали пирог размером с колесо.
– С именинами, дорогой командир Андрей Данилыч! – заорал из-за стола второй десятник.
Под общие крики и улюлюканье казаки потащили пирог к приказчику. Это у них выходило с трудом, потому как Стёпка уже много принял перцовой, а Егорка так вовсе был пьян. Казаков заносило, ноги их заплетались. Пирог несколько раз едва не падал – его всякий раз спасала шагающая рядом Агафья.
– Егорка, блоха полосатая! – смеялся Черепанов. – Хворым сказывался, лободырь пятигузый!
– Сюрприза! Сюрприза! – орали со всех сторон.
Дойдя-таки до Черепанова, казаки занесли пирог над его головой и стали ломать на части. Агафья принимала куски, складывала на блюда, братская старушка раздавала гостям. Начинка падала из раскуроченного пирога на голову Черепанова, на его плечи, на спину.
– Одёжку дорогую попортили! – сквозь смех возмущался приказчик. – Прекращай уже, лодобыри пятигузые! Кому велено!
– Чем больше нападает – тем полнее счастье! – напоминал обычай Егорка и нарочно стряхивал на лоб командира рыбу и квашеную капусту.
Наблюдая за этой вакханалией, Никодим не заметил, как один из кусков пирога оказался перед ним на столе. «Пора уходить, – подумал иеромонах. – Зван я на этот пир, да не избран. Того и глядишь танцовщицы явятся, и бесчинства начнутся». Он встал со скамьи.
– Благодарю за приглашение, Андрей Данилович! Пойду, не обессудь. Потеха такая не для монаха.
Черепанов отогнал от себя казаков и чуть успокоился.
– И тебя благодарю, отец Никодим, что почтил присутствием в День ангела! И за подарок спасибо, выпью непременно!
– То растирание! Чего ты?
– Шучу я, Никодим, шучу! – снова рассмеялся Черепанов. – За твоё здравие померанцевой выпью!
Он выпил померанцевой, пальцами снял с плеча рыбный кусочек и сунул в рот.
– За здравие отца Никодима! – поддержал староста.
Иеромонах поклонился и вышел в сени. Надевая валенки и тулуп, он размышлял об одной примеченной подробности – а именно об отметинах на кулаках Черепанова и на лице Егорки. Эти отметины роднили казаков сильнее, нежели связи между командиром и подчинённым, между закадычными друзьями и заклятыми врагами, между жертвой и палачом. Отметины эти – нечто больше, выходящие за пределы человеческого понимания. Они – итог единого свершившегося деяния. Такими и останутся в вечности, даже когда исчезнут.
«Должно статься, клюквенная брага в голове колобродит», – пробовал успокоить себя Никодим. Он желал бы избавиться от этой навязчивой картины – разбитых костяшек и разбитого лица – но она засела прочно.
– Постой, брат Никодим! – окликнули его на пороге.
Это был пресвитер Алексий. Он оделся, вышел следом за Никодимом и прикрыл дверь. Постояли немного, глядя на тёмный двор острога. Святились лишь окна в нескольких избах, масляная лампа у входа в конюшню и маяковый огонёк на проездной башне.
– Со спора наше знакомство началось, сожалею, – сказал Алексий. – Что ж поделать, против совести идти не могу, по совести тебе и прекословил.
– Где же в твоих словах совесть? – проговорил Никодим. – В них лишь боязнь привычное поменять.
Пресвитер выдохнул пар во тьму. Он глядел поверх крепостных стен, где по причине пасмурного неба не было видно даже звёзд, только луна проступала сквозь облако каким-то поганым пятном.
– Не ведомо тебе, брат Никодим, что здесь происходит. Потому и говоришь так.
– А ты меня разубеди и объясни. Молчишь? За чужака считаешь? Только я по духу не чужак. Вера у нас общая, и оба Господу служим.
Пресвитер не отвечал, и это разозлило Никодима: остановил, значит, на пороге, а теперь стоит и не говорит ничего.
– Если ты, Алексий, упрямиться не будешь и поперёк архиерейского указа не попрёшь, будет тебе и храм новый и прежняя часовня при нём. Будет тебе земельный надел, денежное и хлебное подаяние. Ежегодный оклад увеличится. Вытерпеть нужно немного и гордыню свою умерить. А иначе всего лишишься, попомни мои слова!
– Разве дело в гордыне или боязни! Напрасно так считаешь. И вовсе я не против храма, как может подуматься. Послушай, что предлагаю…
– Ну, слушаю.
– Про церковь в Кежемской слободе знаешь?
– Нет.
– Первоначально она часовней была, приписанной к Богоявленской церкви у Братского острога. Отцу Никифору наказали часовню запечатать. Изъяли и увезли святые иконы и денежную казну. А церковь так и не построили – средств не нашлось. Кежемцы обратились к архиерею: если на возведение нового храма денег нет – сделаем его из самой часовни. Архиерей благословил прирубить алтарь и освятить как Кежемскую Николаевскую церковь. Что, если и нам таким образом поступить? Объявим сбор на алтарную пристройку. Много средств не потребуется.
Никодим молчал почти минуту. Он понимал, что можно упросить архиерея сделать, как говорит пресвитер. Может, так оно и разумнее, раз казаки и аборигены за часовню горой… Но что-то мешало согласиться. Не гордыня и не злость. А то, что предлагал это Раскосый.
– Ты за столом говорил, что порядок знаешь, – начал он. – А мне кажется: тебе рассказать нужно, как всё происходит. Староста всепокорно молит архиерейский приказ. Там изследуют: строить храм или нет, сколько народу в слободе живёт, сколько язычников ежегодно крестится, расстояние до ближайшего прихода, трудность пути… Архиерейский приказ шлёт челобитную в Синод. Там решают: в каком именно месте строить, на чьей земле, деревянная будет или каменная, во чьё имя освящать и кто служительствовать станет. Так вот: разрешение от Синода получено, благословенная грамота от архиерея имеется, средства на строительство выделены – половина иждивения от епархии, вторая половина – за кошт общины. Теперь ты предлагаешь на попятную идти? И всё из-за чего? Из-за того, что ясачные взъерепенятся? Усмири их. И объяви, что будущий храм Николаевским станет. Пусть хоть крестятся, хоть почитают святителя за своего… за кого они там его почитают, не помню.
Сказавши это, Никодим спустился с крыльца, отошёл на несколько шагов и снова взглянул на Алексия.
– А увидеть тебя всё-таки был рад. Хотелось узнать, каков ты.
– И я рад. Вот теперь знаешь, Никодим, каков я. Если в Синоде и приказе решили так – смиренно подчинюсь. Они начальствуют и отвечают за всё перед Богом и братией. Но паству и некрещёных я разубеждать не стану. Никого к строительству храма не склоню ни словами, ни делом.
На том они и расстались.
Никодим шёл к дому Агафьи и мыслил о том, что наврал пресвитеру. Никто пока место для церкви не определил, никто священника не назначал. Ему и велели этим заняться в Тунке. Угрызений по поводу вранья у Никодима не было. Общаясь с врагом, можно и нужно на хитрость идти. Богом не порицаемо. А вот злость… Её следует поприжать и не допускать более. Не потому что грех, а опять же для пользы дела. Злишься на врага – значит, проигрываешь. И трезвость разума понапрасну теряешь.
Вернувшись, он собрал в избе своих – обоих казаков и диакона. Ещё раз объяснил, что главнейшее задание – найти людей тайши Эрэхэя.
– Сначала отправитесь севернее острога, к гольцам, – велел он казакам. – Отыщите там прежнее стойбище мунгальцев. Может, следы какие указывают, куда они попёрлись. Не увидите следов – езжайте до Мондинского маяка у границы. От него держите путь на северо-запад – к вечно снежной вершине. Где-то там – не знаю, сколько вёрст – по слухам, бывший караулец стоял, его якобы паводком унесло. Взгляните, правда или нет. И главное: там мунгальцы и могут прятаться. Возможно, в ущелье каком зимуют. Осмотрите всё вокруг. Ясно?
Казаки кивнули.
– Вдвоём держитесь. Дела здесь не очень чистые. И ещё… – Никодим задумался. – Братских, тынгузов, сойотов расспрашивать можно. А с русскими, особенно со служилыми – держаться настороже, не спрашивать, не болтать.
Казаки посмотрели на него с недоумением.
– Отчего же не спрашивать? – поинтересовался один.
«А вы присмотритесь к глазам Черепанова – и всё поймёте, – мрачно подумал иеромонах. – Если приказчик замешан в деле с мунгальским серебром и угрозу почувствует, то нас без сожалений к Господу отправит. И каждый в остроге ему поможет. Прежде чем давить Черепанова, нужно воинскую команду с Иркутска присылать. А команду вице-губернатор обещал, только если отыщутся надёжные доводы».
Никодиму вспомнилось творимое Черепановым в Тобольске – то, о чём однажды открыл на исповеди умирающий служилый. В начале века по императорскому приказу в городе устроили завод для делания фузий и мушкетов. Первоначально завод должен был окружаться рвом и валом с башнями, чтоб изделия не утекали в частные руки, особенно в инородческие. Но тобольские власти – умышленно или за недостатком дара божьего, – построили его ближе к центру города, без всех должных укреплений. Этим и пользовался, служивший в охране завода Черепанов. Ворованное оружие он продавал через сообщников в Бухарской слободе. А когда дело запахло жареным, сам возглавил расследование и назначил виноватым в грехах собственного помощника Игнатия Обухова. Обухов странным образом скончался под пытками, пред смертью якобы признавши вину. Вот после такого и доверяй Черепанову!
– Лишние не должны знать, для чего мы здесь, – сказал Никодим. – Выдумайте что-нибудь. Ступайте, коли понятно. Утром чтоб вас в остроге не видел. И с возвращением не мешкайте.
Когда казаки ушли, Никодим пытливо осмотрел диакона. Тот был проверенным человеком, несколько лет выведывавшем то, что нужно выведать и могильно хранившим то, что требовалось могильно хранить. Диакон Феликс, несмотря на тучность в теле, был прыток. Лицо с вечным выражением безучастного добродушия легко вводило в заблуждение. Спине его приходилось испытывать на себе кнут, но чаще кнут держали руки диакона – применяли его к чужим спинам. Никодим не сомневался: окажись его Феликс на месте Иаили, он тоже без колебаний возьмёт кол от шатра и молотом вобьёт в висок спящему Сисаре.
– А тебе, Феликс, предстоит обратно ехать. Возвращайся в Вознесенскую обитель и всё мне разузнай про пресвитера Алексия. Кем и когда рукоположен, в чём выслуживался, в чём повинен. Особливо – в чём повинен, сам разумеешь. Попадутся бумажки – перепиши. Если трудности возникнут, то подойди к благочинному – к отцу Сильвестру. Он поможет, а ежели откажет… что ж, без стеснения, как ты можешь, напомни: не забыли кого он вместо паломников в кельях размещал. Всё ли понятно?
Диакон кивнул. Равнодушно спросил:
– Как скоро?
– Чем скорее возвратишься – тем лучше. Но знай: лучше и вовсе не возвращаться, ежели не исполнишь. И ещё две просьбы. Привези мне несколько несушек – здесь яйца не всегда водятся. И второе: передай в архиерейский приказ, что с церковью в Тунке вопрос решён. Будем строить. Пусть пришлют всё необходимое и людей.
Пока хлопцы мои разнюхивают мунгальский след, я изъявил желание отправиться с отрядом Черепанова по Тункинской долине, в намерении собственными глазами увидеть улусы, караулы, а заодно внести ясность, как и где тут можно укрыться большому стойбищу.
В том, что стойбище Эрэхэя большое, сомнений нету. По документам явственно: в давешние годы вице-губернатор Жолобов наловил и выдворил немало мунгальских перебежчиков. В 1731 году в Россию от джунгарского гнёта перешло 2132 юрты. Из них 1443 юрты прогнаны в том же году, остальные 680 – в следующем. В 1733 году в Халху выселили ещё 754 юрты. Стойбище тайши Эрэхэя состояло из 130 юрт. Меньшую часть из них Жолобов отправил на родину, чтоб угодить китайцам. Большую же укрыл за мзду. Выходит, что в Тунке надлежит искать около ста юрт вооружённых мунгальцев с жёнами, детьми и скотом.
Двигаясь на запад от острога, мы через три часа прибыли в большое селение братских. По ясачным книгам здесь единое родовое гнездо четырёх хонгодорских семей. На деле же улусов несколько: Харагун, Ехэ-Тала, Синты и Барун-Нуган. Стоят они близко друг от друга на просторной равнине за бесчисленными изгибами Иркута. Все живущие тут братские занимаются скотоводством и почти не охотятся, ясак платят скотиной, а не мягкой рухлядью. К русским относятся хорошо, многие понимают речь и даже недурно изъясняются. После врученного подарка, коим был кусок китайского чая, аборигены разговорились и поведали легенду о старце на белом коне – очередном, должно быть, извращённом образе святителя Николая.
Жил, по их словам, в одном из этих улусов богач-изувер по имени Гундэн. Имел много золота, серебра, батраков держал. Однажды молодой батрак Галсан позаимствовал коня из его табуна и ускакал на праздник. Всю ночь Галсан плясал, пел и веселился с молодежью, а утром, когда вернулся в улус, получил от хозяина таких плетей, что испустил дух. Батрак Галсан превратился в старца, и с тех пор видят его на белом коне, объезжающим улусы, оберегающим земляков от зла и несправедливости. Совершишь гадость, обидишь кого-то напрасно – молись, чтоб старец тебе не встретился, ибо он таких же плетей раздаёт, коих сам получил.
Имеется недалеко от улуса Синты и священное место – гора, на коею шаманы уходят камлать. Но сейчас, говорят, ходить туда нельзя, потому как духи разгневались и многих назад не отпускают. Какая-то особенная жертва нужна, чтоб их задобрить. Дикие люди всегда боязливы, всё у них не от веры, а от страха. Везде демоны, дьяволы… Даже духи-заступники – и те время от времени карают, ежели не кормлены.
Далее, двигаясь вдоль старого торгового пути, достигли улуса Шимки, что на братском означает «горсточка» или «щепотка». Тут находится сторожевой пост и казачья станица Троицкая, состоящая из шести домов с часовенкой. Сразу видно, что расположение поста выбрано не просто так. С южной стороны проход в более широкую часть долины подпёрт Хамарскими возвышенностями, а на севере Иркут вплотную жмётся к горе Бойтог. Конному отряду никак не обойти. В Шимках стоит вооружённый караул, досматриваются проезжие: не везут ли оружие, порох или что-то относящееся к государственной монополии.
На ночлег приютились у знакомого тутожильца, диакона Павла. С диаконом обитает супруга и дочерь, которых он, узнав о гостях, куда-то выставил. В избе просторно и чисто. Павел рассказал, что к его часовне на праздник святой Троицы съезжаются русские и братские, но этот крестный ход не сравнится с тем, который проводится в Тункинской крепости Алексием.
Следующий приграничный караул – Туран. Подле него – улус Урда-гол, в котором стоит около восьмидесяти братских юрт – по десять мужских душ из разных родов: бадарханы, сагаантаны, шошолоки, шуранханы, боолдои, хойхо, тэртэ. Когда-то их объединяли общие места для охоты, а нынче – защита имперской границы. Братские караульщики – сами себя называющие «харуулшаны» – служат по три года. Они не получают довольствие и земельные наделы, но освобождены от ясака. Вооружение их составляют пики, сабли и луки; каждый обязан держать не менее сотни добрых стрел. При братских служат шестеро русских. В их обязанности входит обучение вновь прибывших и проверка дозорных отрядов.
Обитает в улусе старый шаман. Из Халхи опосля установления чёткой границы начали приезжать гневные мунгальцы, насылающие на караульщиков «жадху» – нечто вроде порчи, от которой многие болели и дохли. Тогда братские обратились за помощью к этому шаману, привезли его сюда, кормят и содержат. Некоторые крещёные и русские казаки – эдакая мерзость! – ходят к нему же гадать.
Севернее в ущелье реки Эхэ-Угунь есть целебные источники и рытые ванны, где аборигены лечат хвори. Конечно, и это место считается священным. Подобно тому как воды евангельской Силоамской купели становились целительными после «возмущения» их ангелом-хранителем, так и здешние воды оберегаются особым духом, в честь которого складываются каменные кучи-обо и совершаются подношения.
Ныне Туран – последнее место русской цивилизации. Следующие семьдесят вёрст до имперской границы лишь условно называются трактом. Остаётся непонятным, как по этому бездорожью проходили бухарские караваны. Иркут, стеснённый горными кряжами, отличается необыкновенной стремниной. Потому даже зимой он бугрист, напичкан большими каменьями. Повсюду отроги, ущелья, теснины и ямы – в какую бы сторону ни податься человеку-путнику, везде придётся через что-либо с риском для жизни перебираться. Хорошей погоды тут, судя по всему, не бывает – бури и вьюги беспрестанные. Далее возникает большая площадка, покрытая вечнозелёной тайгой, окружённая пирамидальными горами, среди которых выделяется Вечно снежный голец. Это высочайшая вершина здешних гор. По поверьям, есть у неё мифический хозяин – лысый старик с одним глазом и тремя зубами. Он глядит с высоты и заключает: кто достоин пройти, а кто нет.
До Мондинского маяка около десяти вёрст идёт длинный подъём. Такие подъёмы сибиряки называют «тягунистыми». Тропа петляет меж буграми и острыми камнями с наледью. Чем выше взбираешься, тем реже и уродливее становятся деревья. Лиственницы уже не высокоствольные и прямые, которые привычны глазу, а тёмные и корявые, с длинными ветвями, протянутыми точно в намерении схватить путника. Даже конь по этой местности ступает гадливо.
Имеется рядом с Мондами священная скала, в которой есть мышиные норы. Живущий в них зверёк, как и всё вокруг, почитается священным, братские лечатся его помётом.
Пограничный маяк представляет собою две каменные кучи вышиной в полторы-две сажени, стоящие в тридцати саженях друг от друга. На одной установлен большой деревянный крест и положена лиственничная ветвь – русский знак. На другой две палки – знак Цинской империи, в которую входит и Халха. В каждом маяке зарыто его описание на двух языках.
Подобные приграничные знаки появились по желанию китайцев после подписания Буринского и Кяхтинского трактатов. Маяки начинаются с запада в верховьях реки Абакан и тянутся на восток до течения Аргуни, всего восемьдесят семь штук. Представленный моему взору маяк – 16 по западной линии от Кяхты. Братские его называют Хангинским, потому как в давнопрошедшие времена на этих землях проживали хангины. Люди этого рода свободно кочевали между Халхой и Тункой, а около Мондинской впадины имели зимние стойбища. После прибытия казаков часть хангинов осталась на мунгальской земле в подданстве Сайн-ноен-хана, а часть начала платить ясак русским. После обострения вражды и запирания границы русские отселили хангинов в Торы как неблагонадёжное население. На тех местах они благополучно окрепли и существуют до сих пор, даже расселяются к Байкалу.
Отсюда вниз и вдаль простираются безграничные мунгальские степи, а далеко за равниной у окоёма синеют воды Косогол-озера. Когда-то русские первопроходцы дошли и туда, взяли в подданство несколько родов, стали защищать их от враждебных номадов. Боярские дети Никита Богданов и Фёдор Кочетов с казаками воздвигли Косогольский острог, после чего в Тункинской долине прекратились набеги разбойничьих шаек и утекание ясачных. Однако спустя пять лет Косогольский острог был снесён по настоянию цинского императора. Гарнизон вывели, крепостные стены сожгли, а границу отодвинули сюда к Мондам. Злые языки по русскую сторону и хвастуны в Халхе поговаривают, что на такую уступку пошёл русский переговорщик Сава Владиславич-Рагузинский за подаренный китайцами бочонок золота.
Проверка приграничных территорий в основном возложена на ясачных. Они регулярно объезжают тропы меж маяками. Одни кочуют на восток к маяку, что в 43 верстах на истоке Ури в Гурбинских горах. Другие отправляются навстречу дозорщикам с Окинского караула – там против устья Сенцы стоит урочище зукдеевского рода, относящееся уже не к Тунке, а к Красноярскому ведомству.
Раз в год на Мондинском маяке происходит церемониальная встреча, сюда съезжаются подданные русского императора и подданные богдыхана. Они торжественно обмениваются деревянной пайцзой, называемой также эб-модо, то есть «дощечка мира». Это особенная дощечка с печатями, разломанная ранее у пограничного знака. Сложенная зазубринами воедино, она подтверждает, что граница охраняется не самозванцами. Пограничный пристав Черепанов и главный караульщик с Халхи знают друг друга в лицо, однако церемония соблюдается. Случалось, что одна половина дощечки оказывалась утерянной. Тогда виноватая сторона уплачивала штраф, изготавливалась и ломалась новая пайцза.
Кроме пограничного пристава с казаками на сверку дощечек с обеих сторон съезжаются аборигены. Происходит шумный обмен – маслом, табаком, чаем. Иные меряются силами в борьбе и стрельбе из лука. Празднуют, веселятся. Всё наглядно указывает, что ныне Божьим вспоможением и радениями двух императоров народы живут в мире и согласии.
Слышно, однако, и о злоупотреблениях, которые неизбежны при запирании границы. Кое-какая торговля ведётся незаконно по дозволению приграничной стражи с обеих сторон. За такое право торгующие отдают до половины барышей. А если табуну или стаду случится пересечь границу – их, если и вернут, то присвоят себе не менее трети. Говорят, что Черепанов и прочие сотенные командиры в алчности не уступают остальным и, как только прижимают нарушителей, берут с них часть дохода за милование. Впрочем, таким никого нигде в империи не удивишь: любой запрет у нас превращается в неисчерпаемый источник дохода для некоторых.
Мои раздумья и наблюдения указывают, что приграничные злоупотребленцы Тункинской долины могли тайком провести стойбище Эрэхэя на родину, но о таком вмиг стало бы известно на Косоголе. Мунгальцы могли бы уйти в Халху западнее, через участок границы, что не в ведомстве Черепанова. Однако путь к Окинскому караулу невероятно сложен, там крутые перевалы, осыпи, пропасти, дебри и бурелом. Нету у мунгальцев причин на такое отчаянное бегство.
Неизбежно укрепляюсь во мнении, что стойбище Эрэхэя осталось где-то позади. Вот только где? Укромий в долине немало. Авось у моих хлопцев получится взять след.
Ещё один результат моей поездки – рисованная на бумаге карта, на которой я по памяти расставил нужные отметки: где находятся улусы и караулы, каким путём лучше пробираться. Она и послужит мне помощником в дальнейших раздумьях.
Весна пришла в Тункинскую долину с Великим постом. Сначала погода менялась по нескольку раз на дню. Безоблачность чередовалась с дождём и снегом. Тучи разбойничьей гурьбой налетали из-за гор, кидали молнии; спустя час-другой всё стихало, и Тункинские гольцы вновь торчали под удивительно синим небом, казались какими-то нереальными, рисованными.
К началу третьей седмицы на открытых участках долины стал гибнуть снег, показывалась чёрная земля. В низинах извивались талые потоки, но лёд на реках, по утверждению ямщика, «продолжал хранить крепость, хоть и истощился на пядь». На пригревах пробивалась зелёная трава, прилетели журавли-красавки, очнувшиеся суслики всё чаще выглядывали из нор. Никодима донимала неизменная для этой поры тоска. Он тяготился мыслями, что земное несвойственным образом движется наперёд божественного. Кающиеся только начинают распинать плоть свою со страстями и похотями, а природа уже воскресает.
В начале Крестопоклонной недели случилось то, что привело в замешательство всех – и в остроге, и в слободе, и в улусе. Отыскался пропавший скот.
Утром приказчик Черепанов лично донёс эту новость Никодиму.
– Мы должны сами взглянуть, – добавил он. – Собирайся, будем ждать у ворот.
Спустя несколько минут иеромонах вышел из дома. У проездной башни стояли всадники, ниже, на замёрзшем русле Иркута, – запряжённые сани. В санях уже сидели староста и безухий Мисюра в своей полинялой шапке, носимой, по всей видимости, круглогодично. Никодим спустился к саням, уселся, и отряд тронулся. Черепанов поехал верхом. Он отстал от казаков и держался ближе к саням.
Двигались на восток, в сторону улуса у Зун-Мурин. Было пасмурно, ветерок швырял в лица мокроту. Подтаявший снег на пути превратился в буро-жёлтую кашицу, что с отвратительным шипяще-булькающим звуком вылетала из-под полозьев. Кое-где вдоль левого берега зияли полыньи, под толщей льда шумел ещё вялый, но с каждым днём набирающий силу поток.
– Скот я, я отыскал, – похвастался Мисюра. – Но какие-то братские, братские уже знали, не говорили. Я их старые следы братских видел – ведут туда. Давно это было, уже год или два назад. Сказал, сказал приказчику. Он казаков посылал.
– Какой год или два? – не понял Никодим. – Мне Андрей Данилович на именинах о пропаже говорил. Что за следы такие?
Мисюра не ответил, лишь кивнул и принялся ковырять ногтем в зубах.
– Он в прошлых сроках путается, не обращай внимания, – пояснил Лаврентий. – Порою для Мисюры что час минул, что пятнадцать годов – один чёрт.
– Кто же украл? И где держат?
– Прости, отец Никодим, я не больше твоего знаю. Приедем – поглядим.
Через полчаса пути всадники впереди остановились, дождались, пока подъедут сани.
– Дольше кони не пройдут, – сказал Черепанов. – По беспутью ещё сможешь, Никодим?
– Господь не всех сил лишил. Смотря какое беспутье.
Казаки помогли иеромонаху забраться на высокий правый берег. Далее взгляду открылся уходящий вверх курум. Между больших и малых валунов лежал подтаявший, похожий на крупу снег. Слева находился крутой холм, который каменная река огибала. Справа – протяжённое нагромождение из упадших дерев.
– По камням за хлопцами поднимайся, – напутствовал Никодима приказчик. – В снег только не ступай, а то провалишься, ноги переломаешь.
Никодим полез вверх, по-стариковски опираясь руками о камни. Падающий снег уже успел подмочить валуны, было боязно, что нога соскользнёт в расщелину. Через минуту-другую иеромонах запыхался, но курум к тому времени уже сравнялся по высоте с холмом. Они выбрались на плоскогорье, заросшее прошлогодним бурьяном. Ноги у Никодима потрясывались, в голове шумело. Пронизывающий ветер забирался под одежду и холодил взмокшее за время подъёма тело.
Когда на плоскогорье влезли Лаврентий и Мисюра, казаки, не дав им передохнуть, повели всех далее. Слабо намеченная тропа вела через сухую траву то вверх, то вниз. В ямах серыми шапками догнивал снег. Одиноко стоящие ёлки ещё не опамятовались от зимней спячки и были обвешаны какой-то паутиной. Ни жилья, ни каких-либо построек. Если б не тропа, могло показаться, что люди вообще никогда сюда не поднимались. И звери с птицами, по всей видимости, сторонились этой местности. В душе у Никодима поселилось тревожное чувство, словно он почуял запах неминуемого несчастья. Захотелось поскорее миновать это плоскогорье.
Он повидал много мрачных и гибельных мест: чумные избы, ведьмины логовища, пыточные, землянки сошедших с ума отшельников, проклятые кельи, в которых иноки лишали себя жизни. Спускался в ямы, где десятилетиями морились полуживые люди. Но там ужас был явен и понятен. В этом же месте он не обнаруживался глазу, скрывался за камнями, деревьями, прошлогодней травой. То была природная, первозданная жуть, к которой не имели отношения человеческие руки, существующая ещё до низвержения дьявола.
Четверо казаков во главе с Черепановым остановились у пересекающего плоскогорье оврага. Вдоль обрыва местами рос кустарник. На противоположной стороне на собственных корнях висела берёзка. Никодим подошёл к расступившимся в стороны казакам, отдышался немного, осмотрел их сумрачные лица. Затем ступил к обрыву и глянул вниз.
Овраг уходил вглубь аршинов на десять. Впрочем, дна видно не было – его скрывала груда мёртвых животных. Лошади, коровы, олени – все лежали вперемежку. Разноцветные бока, копыта, хвосты, рогатые бычьи морды, конские оскалы… В общей куче упокоилась и песочного цвета верблюдица с двумя волосатыми горбами и выменем. Кроме скота Никодим различил тела собак и лис. Кое-где открытое захоронение ещё покрывал снег, и, наверное, благодаря этому мёртвая плоть пока не гнила и не смердела.
Ощутив головокружение, Никодим отошёл от края оврага и посмотрел вдаль. По небу в сторону Халхи единым скопищем неслись серые тучи, будто бы тоже спешили покинуть эти места.
– Что скажешь, Никодим? – с хмурым видом спросил Черепанов. – Зрел когда-нибудь такое?
– Зрел, как больную скотину убивали и в ямы закапывали. Но перед тем сжигали. И не так, чтоб всех вместе – лошадей, коров…
Приказчик указал рукой на место, укрытое кустами. Там овраг немного возвышался.
– Поднимись чуток и взгляни.
Никодим пошёл туда. Пробравшись сквозь кустарник, он оказался на изрытой копытами полянке. Земля здесь была ещё стылой. В почву и в остатки вытоптанной травы вмерзли тёмные пятна – большие, малые, совсем мизерные – наиболее многочисленные. Такого же цвета следы полосами тянулись к оврагу. Никодим подступил к краю, увидел, что следы уходят по склону вниз.
Зверей убивали тут, на поляне. Затем подтаскивали или подводили ещё живых к обрыву и сталкивали. Мёртвые туши падали и, потому как овраг неровный по высоте скатывались чуть ниже – к тому месту, куда привели казаки.
Здесь совершали жертвоприношение. Никодим знал, что в подобных капищах должны остаться следы обрядов. Какие-нибудь ритуальные предметы, изображения, фигурки, знаки. Он обошёл полянку, остановился у невысокого березняка. Там увидел старое кострище и несколько расставленных вокруг него плоских камней. Неподалёку лежал замшелый ствол – уже непонятно от какого дерева. Был заметен и путь, по которому на плоскогорье заводили животных – он спускался севернее, в обход курума.
Присмотревшись, иеромонах обнаружил колючие ветви, разбросанные по земле и снегу. Ветви шиповника с коричневыми засохшими плодами. Их явно принесли с другого места, в округе шиповника Никодим не заметил. Он поднял одну, другую и понял, что ветви не лежат беспорядочно. Их намеренно разложили вокруг кострища и камней.
Услышав позади шуршание, Никодим обернулся. На полянку вышел Мисюра. Он держал в руках шапку, словно из уважения к покойным животным снятую с башки.
– Не знаешь, кто именно здесь бывал? – спросил его иеромонах.
– Никто не знает, не знает. Я только следы свежие видел – с реки сюда шли. Следы братских.
– А отец Алексий слышал про находку?
– Говорили ему. Но ехать, ехать сюда он не пожелал.
Они спустились обратно к отряду. Черепанов с казаками разговаривали о чём-то своём. Староста всё ещё глядел с обрыва и вниз – глядел с таким сожалением, словно уничтожили его личный скот.
– Посмотрел, Никодим? – спросил Черепанов. – Что теперь разумеешь?
– Дела языческие… В жертву зверей преподнесли. А вот кому – поганому божку или дьяволу – не знаю. Никаких истуканов или изображений кумирных не нашёл. Братские таким не балуются?
– Да кто их разберёт. До этого не баловались. У них, в общем-то, всё ясно: кто крещёный – к отцу Алексию ходит, кто идолатор – к шаману Писону. Если кормят духов, то тарасуном или молоком. Оленятиной, на худой конец. Без крови, в общем, обходятся.
– А мунгальцы если заезжие?
– У тех ламская вера с Тибета. Да и чтоб мунгальцы столько скота попортили – никогда в такое не поверю.
– Хорошо… Повели-ка ты, Андрей, хлопцам: пусть кто-нибудь в яму спустится. Может, увидит что-нибудь ритуальное. Так мы быстрее виновников определим.
– Зачем же хлопцев? – Черепанов огляделся. – Эй, Мисюра! Спустись, любезный, в овраг, погляди какие-нибудь вещицы. Что угодно, лишь бы руками человеческими сделанное.
Мисюра снова напялил на голову шапку, подошёл к обрыву и без колебаний спрыгнул. Лаврентий, стоящий рядом, даже вскрикнул от неожиданности. Казаки рассмеялись.
– Не убился он там? – спросил Черепанов у старосты.
– Этот убьётся! – Лаврентий с отвращением глянул вниз и перекрестился. – Стервятник, всамделе!
Пока Мисюра копался в овраге, все стояли молча. Никодим снова подумал о мунгальцах. Могли люди Эрэхэя натворить такое? Скот ведь пропадал и в улусе, и у слободских. Следовательно, замешан кто-то посторонний. Но Черепанов прав: мунгальцы хоть и выглядят замызганными, но далеко не дикари. Зачем им напрасное убиение скота? Может, кому-то мстили? Кому и за что? Размышления приводили Никодима к одному: беглые люди Эрэхэя тут ни при чём. Их много, они таятся. А если это не искомые мунгальцы, то какое ему дело? Пускай приказчик разбирается.
Мисюра выбрался из оврага мокрым и грязным. Он подошёл к Черепанову и хотел было сказать что-то на ухо, но приказчик отстранился.
– Говори ты вслух! Чего как баба?
– Ничего не нашёл, не нашёл, – отрапортовал Мисюра. – Ни единого предмета.
– А как убиты они?
Мисюра провёл большим пальцем по горлу.
– Спасибо, любезный. – Черепанов осмотрелся и, чуть удивившись, спросил казаков: – Чего это вы, хлопцы, лопаты в санях не взяли, а? На прогулку приехали? Закопайте зверьё, иначе падальщики со всей Сибири сбегутся.
Казаки, а за ними и все остальные двинулись обратно. Снег и сырость уже прекратились. Тучи по-прежнему неслись, как сумасшедшие, но местами уже проглядывало синее небо. На спуске по куруму иеромонах спросил Черепанова:
– Видел там наверху путь, которым скот приводили?
– Нет, – безразлично отозвался приказчик.
– Он курум огибает и поваленные дерева.
– Да, и чего?
– Если пригоняли скот, значит, к оврагу можно на лошадках доехать. Другой раз ноги по камням ломать необязательно.
Черепанов остановился, ладонями обтёр влагу с бровей и щёк. Недоумённо посмотрел на Никодима.
– Другой раз? Вряд ли я туда ещё раз наведаюсь.
– Почему?
– А на кой?
Когда спустились на реку к саням и лошадям, казаки растолкали дремлющего ямщика, приняли от него лопаты.
– Хлопцы, – сказал приказчик, – за буреломом есть тропа обходная. Можете верхом.
Казаки угрюмо переглянулись. И стали взбираться прежним путём.
Близилось окончание святой четыредесятницы. Никодим блюл пост и старался не думать о мирском, однако мысли о возвращении сподручных терзали разум. Удастся ли казакам отыскать стойбище мунгальцев? Выведает ли диакон Феликс подноготную Алексия? О последнем иеромонах особо не беспокоился: что-нибудь да найдётся – такое, чем можно додавить пресвитера. А если и не найдётся – ничего, придумаем. Главное, что пальцы-давильцы имеются. Вот относительно розыска людей Эрэхэя – тут сомнения произрастали, как крапива на задворках. Иеромонах чувствовал: придётся повозиться. Если всё и разрешиться скоро, то лишь по промыслу Божьему.
С пресвитером Алексием они почти не виделись. Когда и сталкивались ненароком, то расходились, едва поздоровавшись. Никодим заметил: в его присутствии даже не разговаривают об Алексии. Все, видимо, ощутили наметившийся между церковниками раскол.
За всё время пребывания в остроге Никодим так и не побывал в часовне. Ему казалось, это будет некой уступкой с его стороны. И, соответственно, некой победой Алексия. Доставлять пресвитеру радость, даже от столь малой виктории, Никодиму не хотелось. Хотелось, чтоб Алексий сам пришёл по какой-либо надобности.
«Почему Тункинский священник так уцепился за свою часовенку? – размышлял Никодим. – Есть ли в намерениях пресвитера выгода?» Он хорошо знал, кто в церковных кругах теряет, а кто приобретает на часовенном разборе. Епископы с приближёнными терпят убыток, потому как налог с часовен увеличивает сборы епархии на четверть. Лишаешься часовен – лишаешься и пополнения архиерейской казны. С другой стороны – как бы это ни казалось странным – многие часовенные старосты и пресвитеры обогащаются на разборе. После закрытия они утаивают большую часть собранных средств. Иногда и вовсе ни копейки не передают в церковь, к ведению которой отнесены. Случается и вопиющее своеволие – продолжают под разными предлогами и обещаниями собирать с народа даяния на часовню, уже запечатанную или даже разобранную.
Никодиму вспомнилась история, когда «перехожий» священник после объявления о закрытии часовни присвоил себе колокол с иконой, погрузил всё на телегу и отправился в малообжитые земли. Отыскал какую-то заимку, выстроил там новую часовню, о которой епархиальные власти знать не знали. Годами взимал пожертвования, плату за крещение, сорокоустие и прочие требы. Погребал подле часовни умерших. А когда же по его душу направили служилых – снова убёг с присвоенным колоколом. И случай этот был далеко не единственным.
Однако пресвитер Алексий не из таких проходимцев. Им не лихоимство движет и не жажда властвовать. А что? Сам он утверждает, будто заботится о пастве, а та не стерпит перемен. Что же в таких переменах страшного – построить храм и перенести в него икону? Часовня, если дозволит архиерей, останется в остроге.
Пока Никодим размышлял, в избу без стука проник Мисюра.
– Здравствуй, здравствуй, отец Никодим!
– И тебе здравствовать.
Мисюра прошёлся вдоль стены, без разрешения взял с полки медную вазочку, разглядев барельеф, поставил обратно. После сощурился на Никодима и произнёс:
– Отец Алексий хочет с тобой, с тобой увидеться.
Иеромонах ничем не выдал вспыхнувшее в груди торжество.
– Отец Алексий? – с безразличием переспросил он. – Чего же сам не пришёл?
– Шёл, шёл, да паства его задержала. Послал меня, меня. Говорит, будет тебя возле дома старосты ждать. Иди туда, туда.
«Если Раскосый первым обращается – это добрый знак, – подумал Никодим. – А то, что на виду у всех – даже лучше. Можно показать, кто главенствует».
– Хорошо. А ты, Мисюра… Сейчас Агафья придёт. Помоги ей по хозяйству, будь добр. А то баба едва справляется.
Погода стояла солнечная, и Никодим вышел в одном облачении. Надел лишь тёплые оленьи сапоги – светлые и громоздкие, они немного несуразно выглядывали из-под подрясника. Он прошёл по грязи меж слободских домов и увидел пресвитера в окружении четырёх баб.
Когда приблизился, бабы раскланялись и отошли в сторонку.
– Мир тебе, брат Алексий! – громко сказал Никодим. – Никак понадобился? Рассказывай, что приключилось.
Алексий поприветствовал его поклоном, придерживая рукой чуть великоватую и сползающую на лоб скуфью.
– Благодарю, что сам подошёл. Неудобно было усердных к вере прогонять. Разговариваю иногда с ними подолгу, уйти не решусь.
Никодим скосился на стоящих неподалёку баб. Бабы не расходились – намеревались вернуться к пресвитеру, как только его собеседник уйдёт.
– В Ипатьевском монастыре жил старец Лазарь, – вспомнил иеромонах. – К нему столько народу шастало, что весь двор загромождали. А главное, самого старца – дряхлого и нездорового – до полусмерти заговаривали. Игумен, бывало, из жалости к нему прихожан прогонял, запрещал им полгода являться, да всё без толку. Они бы Лазаря и на смертном одре допекали. Однажды не выдержал игумен, растолкал очередь и ворвался к Лазарю. «Ты девицу Ольгу обрюхатил?» – заорал так, что все услышали. «Я», – смиренно ответил старец. Он и в самом деле согрешил, но случилось это лет пятьдесят назад, ещё во время послушничества. И каялся о том. Многие в монастыре ту историю знали. Но игумен продолжал увещевать уже не наедине, а пред обществом верующих, как велел Господь поступать с заядлыми грешниками. После уже незаметно от посторонних улыбнулся, поклонился старцу и ушёл. С того дня река прихожан заметно обмелела. И Лазаря не доводили до беспамятства.
Отец Алексий выслушал историю внимательно и лишь по завершении едва заметно усмехнулся.
– Ну ты меня, Никодим, и без порицания выручил, – сказал он. – Не оторвал ли тебя от важных дел?
– Все свои дела я в голове и в сердце ношу.
Пресвитер жестом пригласил Никодима пройтись. Они дошли до склона холма, где открывался вид на Иркут. Внизу несколько мальчишек выковыривали из берега булыжники и бросали на лёд, проверяя его прочность. Около них крутился и тявкал серый щенок.
– Близится Христово воскресение, – сказал Алексий. – Хочу крестный ход совершить. И твоего участия прошу. Когда ещё выдастся, что два священника в Тунке? Пение устроим противогласное, как полагается.
Никодим вдруг осознал, что пресвитер на удивление просто загнал его в ловушку. От участия в крестном ходе не откажешься – как это будет выглядеть? Пойдёшь вместе со всеми – придётся и в часовню заходить, как бы признавая её значимость. Сослаться на недомогание? Малодушно это, и не убедительно. Слухи пойдут.
– Хорошо, – согласился он, понимая, что долгие раздумья только усугубят его пораженьице. – Вижу, о чём-то ещё хочешь попросить?
Пресвитер некоторое время стоял с отрешённым видом. Две морщины уходили от его переносицы под скуфью. В эти мгновения он совсем не походил на полукровку – всё восточное, тынгузское будто бы исчезло с лица. Чёрные волосы, борода, узкие и твёрдые губы.
– Много легенд ходит об этих местах, – заговорил он наконец. – Но никому не ведомо о действительной значимости долины. Никому, кроме меня.
Никодим сдержал усмешку. Он имел полезную привычку не выказывать собеседнику чувств, особенно если ощущал, что выговорились не полностью. Посмеяться всегда успеешь, когда дослушаешь. А лучше – когда останешься один. И про себя.
– В чём значимость? – спросил он пресвитера.
– Как святость высекается в столкновении с грехом, так сила вырастает от преодоления трудностей… – задумчиво проговорил Алексий. Он будто бы повторял чужие слова. Ничего такого в Писании или святоотеческих книгах Никодим не припомнил, хотя многое знал наизусть. Зато вспомнил беседу с архимандритом Пигасием, случившуюся много-много лет назад у стен Свято-Троицкого монастыря.
– Чьи это слова, Алексий?
– Моего духовника, уже отошедшего к Господу.
– И что далее говорится? Ты не закончил.
Пресвитер вышел из задумчивого состояния. Вертикальные морщины на лбу разгладились.
– О значимости долины я говорил, – продолжил он. – Всё новое является на границах. На границах, а вовсе не в столицах, как принято считать. И главные духовные подвиги совершаются не в ставропигиальных монастырях и соборах. Здесь, на границе, где сталкиваются и смешиваются народы, обычаи, верования – здесь Господь преподносит свои скрытые дары. Их столетиями никто не видит, а после просто забывают, откуда они произошли.
– Витиевато глаголешь! – заметил Никодим. И, припомнив, добавил: – Считаешь, будто никому, кроме тебя, значимость долины не открыта. Отчего мнение такое?
– От Господа, наверное. И мне открыто не до конца, а лишь чуть. – Алексий посмотрел вдаль и указал рукою на хребет, окаймляющий долину с юга. – Видишь цепь горную? Однажды ночью ангел мне открыл: Хамарские горы – самые древние, их Господь первее остальных гор сотворил. А вот те… – Он развернулся к северу и взглянул на Тункинские гольцы. – А те горы – самые молодые, последние из созданных Богом. В том и суть послания: мы обитаем в удивительном месте, где самое древнее соседствует с самым юным. Нигде такого нет. Здесь будто бы кольцо сковывается воедино. Зачем Господь так устроил? Для чего призвал нас сюда?
Пресвитер замолчал. Никодим подождал, не скажет ли он ещё что-нибудь, а не дождавшись, произнёс:
– Сомнительно мне, что это ангел являлся.
– И мне сомнительно, – сказал пресвитер, посмотрев на него. – Может, и не ангел. Но в правдивости открытого у меня сомнений нет.
«Даже если правда – что с того? – подумал Никодим. – Самые старые горы и самые молодые – что совой об пень, что пнём о сову. Вот то, что я рядом с тобою стою, как бес предсказывал, – это удивительно. Это для чего-то сбылось».
– Зачем ты мне это говоришь? – спросил он.
– Ты узнавал, хочу ли я ещё чего-то. Да, хочу – чтоб и ты уяснил значимость места, в котором оказался.
– Значимость, описанная тобой, – туманна и сомнительна.
– А большего сказать не могу. – Пресвитер повернулся к Никодиму. – Я, когда на именины к приказчику зашёл, из сеней слышал, как ты о штурме острога любопытствовал.
– Было дело. А что?
– Ты спроси об этом у Мисюры. Он тебе важное поведает.
– У Мисюры? – Никодим осмотрел пресвитера. – Сдаётся, мы с тобою разное важным считаем.
Пресвитер усмехнулся:
– А ты, сдаётся, не услышал мои слова. В таких местах, как это, ничего разного нету, всё, за что ни возьмись, друг к другу притянуто. Этой милостью Божьей и пользуйся, Никодим!
– Спасибо за наставление! Ну, пойду до Мисюры.
Они раскланялись и пошли в разные стороны – пресвитер к дожидающимся его бабам, иеромонах – домой. Никодим осознал всю бестолковость выбранной им стратегии. Он здесь новичок. Чужак, которому ничто так сразу не откроется. А он ещё всезнающего из себя изображает. Не стратегия это никакая, а гордыня в чистом виде.
Мисюру он застал в своей избе лежащим на кровати Феликса. Агафья уже успела прибраться, оставить еду на столе и уйти. Мисюра соскочил, вытянулся по-солдатски.
– Давай за стол, – велел ему Никодим. – Разделим трапезу.
Они уселись плечом к плечу. Поскольку было дозволено вкушать варёное без елея, Агафья приготовила гороховые пироги и кислую капусту. В крынке оказался брусничный кисель. Никодим попросил Господа избавить от резей в животе и приступил. Мисюра ел, громко чавкая. Капусту брал пальцами и, высоко поднимая, отправлял в рот. В завершение громко икнул.
– Благодарю, благодарю, отец Никодим! – сказал он. – Нынче пост суровый. Мало что достаётся.
– На здоровье, любезный, – ответил иеромонах и понял, что перенял у Черепанова это малость снисходительное обращение – «любезный». – Чем ты вообще тут кормишься?
– Так же, как тебе помогаю, помогаю. Меня и угощают.
– Видел я, как ты помогаешь! Лёжа на диаконовой кровати… Скажи-ка мне, что за история с мунгальской осадой была? Отец Алексий говорит, будто ты важное знаешь.
– Много знаю. Только что ты важным, важным считаешь?
Никодим призадумался. Действительно, что бы он хотел узнать?
– Сколько было мунгальцев тех?
– Зело много, не сосчитать.
– И как здесь оборонялись?
– Селенье совсем маленькое было. Все жители в остроге укрылись. Казаки несколько дней отбивались, отбивались. В третью ночь люди к иконе обратились. Молили, молили Николу о заступничестве. Утром… утром мунгальцы начали решающий штурм. Казаки не устояли бы, нет. Но когда орда уже ринулась на крепость, ворота сами, сами открылись.
Мисюра зажмурился и смолк.
– Чего же дальше? – спросил Никодим. – Не томи, любезный.
– Из ворот на белом козле выехал, выехал старик с бородою серебряной. Поехал прямо на мунгальцев.
«Опять бредни начались», – подумал Никодим.
– Особый жезл старик в руке держал. Стук жезлом о землю – и орда перестала вопить, остановилась! Старец снова, снова жезлом – стук! Мунгальцы повернули лошадей и обратно, в Халху, ускакали. Тогда казаки и все, все, кто в остроге укрывался, пали старцу в ноги, благодарили за спасение. Подняли головы – старик на козле исчез. И смекнули всё тогда: старец чертами лица – святой Никола с их иконы.
– А мунгальцы чего отступили?
– Признали в нём Цаган-Убугуна.
Никодим вспомнил эту легенду. Мунгальцы считали Николая своим чудотворцем. Когда святой умер, русские якобы выкрали его тело, а мунгальцы снарядили войско на поиски. Святыню они отыскали где-то на берегу Чёрного моря. Русские же погрузили усопшего Николу на ушкуй, пытались переправиться. Но море взбушевалось, перевернуло судно. И тело покойного чудотворца, и его похитители – все отправились на дно. Так было угодно небесам – не оставлять святого в чью-либо собственность, а память сделать общей и для русских, и для мунгальцев.
– А откуда ты, любезный, это услышал? – спросил Никодим.
– Я не слышал, не слышал. Сам при этом был.
– Что такое говоришь? Это же сорок лет назад случилось!
Мисюра не ответил. «Он не только прежние сроки путает, но и чужие воспоминания с собственными, – подумал иеромонах. – Для чего же Раскосый предложил расспросить Мисюру? Что такого важного в этой истории? То, что русские с братскими одного святого почитают – это и без того известно».
– Слушай, любезный. А крестный ход не по тому ли случаю совершается?
– По тому, по тому. Раз в год, каждое лето икону Николы обносим вокруг острога. Только тем, тем и оберегаемся.
Теперь понятно: Пасха тут ни при чём. Здешний крестный ход – ритуал, объединяющий православных с язычниками. Они ведь бок о бок живут. И Алексий как мудрый священник нашёл, чем их сблизить. Почему же просто не рассказал об этом? Наплёл что-то про особенности долины.
Никодим подумал, что теперь должен увидеть икону. И в часовню надо наконец заглянуть. Теперь-то чего откладывать, раз на крестный ход согласился?
Отправив Мисюру восвояси, он пошёл в острог. Для начала остановился около проездной башни, рассмотрел часовенку издалека. Сруб уже погрузился в тень от крепостных стен, только крест на луковичной главке освещался клонящимся к горизонту солнцем. Навесы над крыльцом и звонницей были обвешаны сосульками.
Иеромонах пересёк двор. Поднялся по ступенькам ко входу. В Тунке, где и двери в избах подпирались палками, часовня, конечно же, была не заперта. Никодим вошёл внутрь. Убранство мало чем отличалось от прочих часовен: два окошечка, две иконы на стене против входа, висящие пред ними елейники – один потухший, в другом едва теплился огонёк. На невысоком грубо исполненном кандиле корчились несколько погасших огарков – никто их не убирал.
Никодим приблизился к иконам. Одна из них – привычный Богородичный образ с младенцем-Спасителем на руках. Вторая – гораздо больше, почти два аршина в высоту. С неё взирал святой Николай. Но какой святой Николай! Лицо, за исключением округлых глаз, совсем мунгальское. Жидкая клиновидная бородка, свисающие усы, зачёсанные назад волосы. Святитель стоял в рост, воздевая руки к небесам. Его покрывала малинового цвета риза с золотыми крестами. Под нею виднелась мунгальская курма с медными пуговками. Причём риза явно была нарисована поверх изначального наряда – это заметно по новизне краски. На шее висел крест, а вместе с ним и ламаистские бусы с изображением цветка лотоса на бляхе. Никодим пригляделся: точно, и крест пририсован гораздо позднее основного изображения. У него зародилось брезгливое и в то же время волнительное ощущение, будто прикоснулся к чему-то запретному. В часовне висело немыслимое сочетание ламаистского и православного. Но вместе с тем… этой химере тут было самое место. Она воплощала согласие противоречий, существующее в Тункинской долине.
«Ну хоть на белого козла святителя не усадили», – подумал Никодим и вышел из часовни.
Неимоверно большой ковш на северной части небосклона был перевёрнут – признак весны. Никодим припомнил: эти семь звёзд называют Колесницей царя Давида. По поверьям, она увозит души умерших праведников в рай после поклонения Богу на Престоле славы. Эта же колесница умчала на небеса пророка Илью.
Кроме густых и ярких созвездий двор острога освещался пасхальным фонарём на древке, лампадами и свечами. Несмотря на позднее время трезвонил колокол. Гавкали не разумеющие праздника собаки. Процессия выстроилась около часовни и, как только Мисюра с Лаврентием вынесли икону святителя Николая, двинулась к проездной башне. Впереди с крестом ступал прибывший с Троицкой станицы диакон Павел – худощавый и стройный, с юношескими чертами лица. Пары состояли в основном из мирян. Приказчик Черепанов шёл бок о бок со сборщиком ясака Иволгиным и нёс неведомо где взятую хоругвь. На крестный ход приволокся и полубезумный монах Герасим, обитающий в пещере у Култушного зимовья. Одет Герасим был в сущие лохмотья, зато на темени красовалась белая плешегрейка. Замыкали шествие Алексий с Никодимом. Пресвитер размахивал возженной кадильницей, иеромонах нёс на руках Евангелие в бархатном переплёте.
– Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас! – голосил пресвитер вместе с некоторыми шествующими. Подхватывали Трисвятую песнь и стоящие в темноте люди. Лиц их почти не было видно, только мелькающие в крестном знамении руки.
Перед проездной башней процессия остановилась: скопившийся там народ почти преградил путь. В основном это были бабы с детьми. Они крестились и кланялись святителю Николаю. Многие трогали икону, водили по ней пальцами, целовали края. Кто-то плакал, кто-то улыбался, кто-то неистово шептал молитвы. Никодим взирал на это из хвоста колонны поверх голов. Он видел лакированную морду Лаврентия и лисью шапку, укрывающую затылок Мисюры. Видел, как торжественно держит хоругвь Черепанов – наверное, императором Константином себя возомнил.
Наконец люди отступили, и шествие двинулось дальше – в недра проездной башни. Звёзды сверху пропали, свечи и лампады осветили бревенчатый потолок, над которым, насколько помнил Никодим, располагалась одна из казачьих казарм. Поднимающийся от кадильницы дым – символ вознесения к Богу молитв – начал скапливаться под потолком.
Пресвитер Алексий, будто только что вспомнив о Пасхальной заутрене, пропел:
– Христос воскресе из мертвых, смертью смерть поправ…
И нестройный хор в середине колонны окончил:
– …и сущим во гробех живот даровав.
Пасхальный тропарь ещё дважды повторился, когда вышли из ворот. Народу снаружи оказалось ещё больше. Все норовили прикоснуться к иконе, облобызать её. Надолго задерживаться не стали. С песнопением колонна двинулась противосолонь[164], обходя острог с северной стороны.
Никодим вспомнил, как много лет назад участвовал в Великорецком ходе с иконой святителя Николая. Тогда люди плыли на лодках и плотах по Вятке, а затем по Великой – все вместе: святые старцы и пьяницы, разбойники и благодетели, кающиеся любодеицы и монахи. Собралось несколько тысяч богомольцев. И, говорят, их число с каждым годом прибавляется. Почему же пресвитер Алексий не устраивает ход на Николино рождество? Никодим вспомнил слова Мисюры: «раз в год, каждое лето…». Хм, наверное, в июле это обычно и происходит. Но в этот раз пошли на Пасху… Иеромонах догадался, отчего так случилось: пресвитер опасается, что часовни с иконой к тому времени уже не останется, решил провести сейчас, пока не поздно.
Процессия приблизилась к часовне с внешней стороны крепостной стены. И тут иеромонах увидел братских людей. Они стояли двумя шеренгами по обе стороны дорожки – человек двадцать или тридцать. Мужчины, женщины, дети. Широкие и плоские лица со смуглой кожей в свете лампад и свечей казались медными полушками. Все были одеты почти одинаково: запахнутые на одну сторону халаты, сапоги из оленьей или лосиной кожи, у некоторых на головах шапки с шёлковыми кисточками на макушках. У женщин – косы с вплетёнными в них разноцветными лентами, в ушах – огромные серьги, соединённые меж собой ниспадающими до груди нитями бисера. Никодим присмотрелся к одной из женщин и понял, что только у неё отсутствуют косы. Судя по всему, это и есть Туяна – безответная любовь Егорки Бахаря. Иеромонах проследил за её взглядом. И точно: глазеет на пресвитера. А тот вида не подаёт, размахивает кадильницей, продолжает свои песнопения.
Неожиданно братские подались вперёд. Они взяли колонну в клещи, словно орда, обхватившая малоподвижного противника с флангов. Один за другим подходили к святителю Николаю, по-ламаистски складывали ладони у груди, крестились, кланялись, касались иконы лбами и… обнюхивали её. Никодиму не показалось, икону действительно нюхали.
Когда странный ритуал завершился и братские отступили, шествие обогнуло угловую башню-избу и направилось вдоль западной стены к Иркуту. Улучив момент между песнопением, Никодим спросил пресвитера:
– Для чего они икону-то нюхают?
– Это у них вместо поцелуя принято, – пояснил Алексий. – Так нежность и любовь выказывают.
«Тебе ли про такие обычаи не знать!» – усмехнулся про себя иеромонах. Он представил нелепую картину, которая вполне могла оказаться действительной: пресвитер и Туяна обнюхивают друг дружку, аки собаки.
Снаружи южной стены народу почти не было. Все стянулись ближе к воротам, ожидая там приближения колонны. Колокол продолжал трезвонить. «Интересно, кто у Алексия за пономаря, вместо отлучённого Григория?» – подумал Никодим. Он решил по завершении хода заглянуть на звонницу и посмотреть.
Внезапно шествующие впереди остановились. Иеромонах едва не выронил из рук Евангелие, наткнувшись на чью-то спину. Послышались недовольные возгласы, а затем и бабские крики. Песнопения смолкли. Пары разомкнулись, люди обступили что-то происходящее в начале колонны.
– Что случилось? – громко спросил Алексий. Он прекратил кадить и тоже пошёл вперёд. Никодим протиснулся за ним сквозь народ и увидел Лаврентия, поднимающего с земли икону святителя. Иволгин помогал старосте. Рядом на коленях стоял Мисюра, пригнувшись, обхватив голову руками. Какой-то разгневанный мужик с красным, точно после парилки, лицом давил ему в спину сапогом. Мужика попытались остановить, но он, не поворачиваясь шибанул взад локтем. Началась суета. Краснолицего всё-таки оттащили, но к тому времени Мисюру бил уже кто-то другой.
– Это он выронил! Не я! – кричал Лаврентий, отгораживаясь иконой от подступающих людей. Пятясь, он едва не свалился в ров, Иволгин вовремя его остановил.
– Батюшку Николу в грязь! – возмущалась курносая баба и непрерывно крестилась. – К беде это! К беде!
Люди быстро позабыли о праздничном единстве и устроили толкотню. Уже появились братские, возмущённо переговаривающиеся на своём.
– Опомнитесь, братья и сёстры! – прокричал Алексий, и волнение приутихло. – Вы что в праздник устраиваете? Не срамите себя перед ликом святого! Ничего страшного: как уронили, так и подняли.
Народ чуть расступился, и Алексий подошёл к скрючившемуся на земле Мисюре, помог ему подняться. Мисюра захлёбывался слезами и, словно в наказание, дёргал себя за рукав. Плакал он, очевидно, не из-за побоев, а от обиды на собственную непутевость.
– Ничего страшного! – успокаивал его и всех остальных пресвитер. – Прекращайте суеверия! Становитесь в порядок, крестный ход ещё не завершён.
Он вновь замахал кадильницей и громко запел акафист святителю: «Возбранный Чудотворче и изрядный угодниче Христов…»
Колонна понемногу выстроилась. Подожгли несколько потухших свечей. Икону теперь понесли Лаврентий с Иволгиным, а Мисюра пошёл рядом с приказчиком Черепановым, где его уже наверняка не тронули бы. Но общее настроение заметно омрачилось. Пресвитеру уже мало кто подпевал, люди всё больше шептались. Крестились скорее от испуга, нежели от торжества. Лишь ничего не ведающий о произошедшем звонарь продолжал бить в колокол.
Когда проходили в острог, сквозняком под проездной башней погасило пасхальный фонарь. То было странно, потому как свечи и лампады продолжили гореть. Фонарь подожгли, но на подходе к часовне огонь в нём снова угас. Диакон Павел оставил попытки его разжечь, с крестом в руках вошёл в часовню.
Икону вернули на стену. Шествующие поочерёдно заходили в часовню и кланялись Угоднику. Никодим тоже зашёл, покрестился на образ Богоматери, наскоро прочёл молитву о помощи в делах. На всякий случай кивнул переодетому в христианское облачение Белому старцу и вышел.
Обогнув часовню, он заглянул на звонницу. Колокол уже смолк, а на деревянном помосте сидел усталого вида мужик. Рубаха его взмокла, на плечи была накинута какая-то одёжка с обвязанными вокруг шеи рукавами. Звонарь был безбород, но щетина уже прилично выступила. Увидев священника, он сразу же вскочил и попросил благословения. Затем они вместе уселись на помост.
– Что-то там стряслось, батюшка? – спросил звонарь. Он произносил слова хрипло и натужно, будто поднимал при этом какую-то тяжесть.
– Почему так решил?
– Гляжу, люди какие-то испуганные. Шепчутся, не радуются. И крики, кажись, слыхал.
– Мисюра икону выронил, его за это побили чуть-чуть, – пояснил Никодим. – Диковаты люди и суеверны, во всём дурное видят. Как, скажи, величать тебя?
– Ефим.
– Давно пономаришь?
– С прошлого лета.
– При богослужении когда-нибудь помогал?
– Нет. Кадильницу и теплоту[165] однажды готовил.
– И подрясник носить не благословлён?
Ефим помотал головой, затем взял рукав накинутой на плечи одёжки и обтер им пот со лба.
– А чем до прошлого лета занимался? – спросил Никодим.
– При кабаке тут жил и работал. Живу и до сей поры.
– Где тут кабак? Слыхал, да не видел почему-то.
– Там редко кто бывает, вот и не видел. У самой дороги он стоит – постоялый двор с китайской резьбой на заплоте. Рядом моя изба.
– А держит кто?
– В откуп иркутский купец взял. Его люди там нынче и верховодят. Приказчик наш и староста, кажись, тоже в доле.
– Это понятно. Непонятно тока, кто по кабакам шастает. Неужели тутошние?
– Тутошние – редко. Да и проезжий – нечастый гость. В пору, когда торговые караваны ходили, многие душу отводили. А теперь кому?.. Цены ещё кусачие. Вино ведь с казённого каштака везти далеко, потому на месте варят. Государевы службы вроде и дозволяют это, но обязуют вдвое дороже казённого отпускать. А по праздникам – втрое. Так что пьяные доходы невелики.
– А сам ты чего же – из кабака да в пономари? Грехи замаливаешь?
Ефим замолчал ненадолго, затем тихонько сказал:
– Почти угадал. За упокой души чада моего усопшего Господа молю.
Иеромонах повернулся и осмотрел его. Лицо пономаря казалась квадратным из-за обвисших щёк. Глаза большие и водянистые.
– Ты отец Данилки Кобелева, что ли?
– Он самый, батюшка.
«Вот так раз! – удивился иеромонах. – Давно следовало его отыскать и поговорить, а тут сам является. Промысел Божий, не иначе».
– По поводу сынишки твоего и ради таких, как он, я и прибыл, – сказал он Ефиму. – Мне можно довериться. Расскажи, где ты чадо своё захоронил?
Звонарь с грустью оглядел снующих по ночному острогу людей. Многие толпились у входа в часовню, за углом.
– Хотел тут на погосте упокоить. Отец Алексий не дозволил. Обещал, что будет молиться за душу Данилки, но отпевать и памятовать не станет. И мне молиться велел… После одного попа подсказали, что удавленника отпоёт. Ну, я повёз тело сынишки туды. Отпели и захоронили при храме одном.
– Что за поп?
– Прости, не могу рассказать. Клятву дал.
– Много денег потребовали?
– Пять рублёв.
– Ого! Некоторые так серебряной полтиной обходились. – Никодим покачал головою. – Молись, Ефим. Если сынишка во исступлении ума себя живота лишил, то Господь простит. Кстати, слыхал я, будто Данил незадолго до смерти какие-то страсти рассказывал. Дескать, видал в лесу двух дерущихся и двух стоящих рядом иноземцев. Говорил он тебе такое?
– Говорил. Но я тогда зол на него был, не слушал почти.
– Где случилось это, он не сказал?
– Заплутал он, кажется. Сам точно не помнил.
– Ещё какие-нибудь подробности? Как иноземцы выглядели? Не мунгальцы часом?
– Может, и мунгальцы, кто знает. – Ефим замолчал, припоминая что-то, и продолжил: – Иноземцы эти переговаривались на своём, когда за дерущимися мужиками наблюдали. Слов Данилка, конечно, не понял, но один вроде бы обращался к другому по имени – называл его Мужаном.
Никодим ощутил пробегающий по спине холодок. Слышал он где-то это имя – Мужан. Только вот где?
– Как полагаешь, батюшка, на исступление ума это указывает? – спросил Ефим с надеждой.
– Похоже на то, – успокоил его Никодим, хотя сам уже считал иначе. – И после этого ты пономарить начал?
– О том, что Данилку за деньги отпели, я отцу Алексию на исповеди раскрыл. Он ответил, что и на мне грех большой – искупать нужно. Я упросил его дозволить при часовне помогать, а дальше – хоть в иноки… Сперва чадо отмолю, затем себя.
– Ну и правильно. Приглядывай только хорошенько, а то я недавно в часовню зашёл – огарки неубранные стоят. И грязновато как-то.
– Огарки не моя обязанность. Их Мисюра убирает. Должен убирать.
– Почему Мисюра?
– Он тут вечный помощник, при часовне – особенно, – усмехнулся Ефим. – Не слыхал разве, как он уха лишился?
– Откуда? Я тут без году неделя и мирским мало интересуюсь. Расскажи, если не трудно.
Звонарь поёжился и обнял себя за плечи.
– Мисюра, когда ещё с головою ладил, в дозорном отряде состоял. Ехали однажды с хлопцами и заметили увязшую в болоте девку – молодую совсем, годов двенадцать. Только голова и рука из трясины торчали, кричать уже обессилела. Подойти к ней близко не удавалось. Мисюра сподобился мал-мала подползти. Протянул, что имел, – ружьё своё. Наполовину вытащил девку из болота, как ружьё возьми да и выстрели – девке прямо в лицо. Так она, мёртвая, обратно в трясину и ушла.
– Как же так? – удивился Никодим. – Заряжено оно было?
– Мисюра порох и пулю в ствол поместил да и забыл. Он уверял, что крючок зацепить не мог, да и пороха на полке не было. Ружьё, грит, само выстрелило. Мисюра так расстроился, что хотел вслед за девкой в трясину… Едва спасли его. С тех пор у него разум и повело. Хотя, болтают, и до этого причуды случались.
– И что, вину за ним усмотрели?
– Поначалу приказчик Мисюру и трогать не думал, оттого что голого умысла в убийстве не было. Но один из казаков дозорного отряда уверил, дескать, видел искру и как Мисюра на крючок жал. Брехал, наверное. У них с Мисюрой вражда какая-то водилась. После таких речей приказчик вынужден был Мисюру под караул взять и в судебную палату отправить. Там бы из бедняжки всю душу вытряхнули и на рудник отправили.
– Скорее всего, – согласился Никодим. – Но отправлять его Черепанов не стал, верно?
– Верно… Потому как отец Алексий вмешался. Он всех тут собрал и поведал, что от святого духа ему видение было. Указывало, будто ружьё Мисюры по дьявольскому вмешательству стрельнуло. Дьявол искру в порохе создал. Виноват Мисюра только в том, что дурными помыслами близость нечистого привлёк. Передано было, и как этот грех искупить…
Ефим, устало улыбнувшись, взглянул на Никодима. Иеромонах уже догадался, о чём далее услышит.
– В общем, отец Алексий молвил: нужно Мисюре ухо отрезать – правое ухо, в которое сатана шептал. А самого обязать прислуживать при часовне. Приказчик так и поступил. Очень ему не хотелось своего человека на судилище в Иркутск отправлять. Да и сор из избы выносить… На месте по велению божественному Мисюру и наказали. А тому казаку, который на Мисюру зуб точил, Андрей Данилович обещал оба уха оттяпать, если трепаться продолжит. – Звонарь поднялся. – Прости, батюшка, продрог совсем без верёвки в руках.
Он испросил благословения, а после замешкался, будто раздумал уходить.
– Вот ещё что… Тут при остроге суеверие имеется.
– Какое?
– Дескать, Мисюра до сих пор отрезанным ухом слышит – на расстоянии, где бы оно ни находилось. Болтают дурни разные, что это ухо сейчас у отца Алексия. Кто-то считает, что у приказчика хранится. Где много народу, там много разговору.
– А ты как считаешь? – спросил Никодим.
Звонарь посмотрел на него с недоумением, затем рассмеялся.
– Да в канаву собакам бросили, вот и всё! Что я – баба, таким бредням верить?
Ефим кивнул на прощание и пошёл прочь. Никодим видел, как его рука приподнялась и делает в такт шагам какие-то движения, будто продолжает дёргать веревку.
Во дворе острога уже стало менее людно. Созвездия на небе померкли. Иеромонах поднялся и обошёл часовню. Недалеко, возле амбара для мягкой рухляди он заметил два силуэта и распознал Мисюру с Алексием. Судя по всему, Мисюра продолжал горевать, а пресвитер поглаживал его по плечу, наставлял и успокаивал.
«Не слишком ли много посланий свыше пресвитер принимает? – подумал Никодим. – То ангельское видение, то от духа святого… Особенность Тункинской долины, освобождение Мисюры от вины… Даже пророки полученные откровения во всей полноте не разумели. А этот видите-ли…»
Он обошёл стороной казённый амбар и направился к проездной башне, которая в темноте походила на огромную голову в конусовидной шапке-гренадёрке и с распахнутой квадратной пастью.
Диакон Феликс, этот волк в овечьей шкуре, приехал утром, когда его совсем не ждали. Оказывается, прошлым вечером он добрался до стоянки братских около Зун-Мурин. Там передохнул, сменил лошадь, поднялся затемно и успел преодолеть почти пятнадцать вёрст.
На крыльях своего усердия диакон доставил целый ворох бумаг. Никодим бегло осмотрел грамотки и понял, что Феликс их не переписывал – просто забрал те, которые счёл полезными. Лишь несколько листов были писаны его рукою.
Более часа они сидели за столом. Диакон повествовал, не забывая отправлять в рот куски вчерашней кулебяки и запивать её киселём. В Вознесенской обители его хоть и знали, но встретили не очень приветливо. Чтоб получить нужные сведения, пришлось застращать благочинного Сильвестра, а заодно и иеродиакона Серафима, секретаря архиерейского приказа.
Феликс выведал, что Алексий был рукоположен архиереем Иннокентием Кульчицким. Хиротония происходила там же в церкви Тихвинской иконы Божией Матери. Имеются и причитающиеся письменные свидетельства – те самые бумаги, что Феликс не изъял, а переписал.
Из провинностей Алексия обнаружились сущие мелочи. Будучи диаконом, он испил тарасуна и играл в кости с казачьим сыном Филаткой. Однажды выронил в Ангару связку ключей, которую доставлял на лодке из Иркутска. За это его на месяц отправили в Голоустную деревню чистить коровники. Самым великим проступком Алексия (как значилось в документе: «против должности и благоповедения, не соединенным с явным вредом и соблазном») было то, что он скрывал поступающие жалобы на некого Арсения Бубнова. Этот Бубнов многими обличался в прелюбодействе и прижитии младенца от вдовы Варвары. Пресвитеру полагалось добиться от грешника покаяния и штрафа в пять рублей, но Алексий попустился (он признался, что поступил так из-за сочувствия: виновный был сиротою). Наказание за это ограничилось пасторским вразумлением и епитимьей до двух недель, без занесения в формулярные списки. Ещё кое-что случилось с Алексием, когда он уже священствовал в Тунке. Согласно поступившей кляузе он «допускал при божьих службах чтение хвалебных стихов, писанных прихожанами», тогда как Синод строго запрещал подобные вольности. Нарушение простилось оттого, что этими прихожанами были свежекрещёные братские – их требовалось всячески поощрять, а не наказывать.
Поведали Феликсу и о теплейшем отношении архиерея Иннокентия к пресвитеру. Владыка являлся Алексию духовным отцом и считал его «весьма особенным созданием» – не единожды прилюдно говорил об этом. Однако, когда его духовное чадо прочили на игуменство (едва он только примет монашество), Иннокентий, ко всеобщему удивлению, высказался против и благословения не дал. Вероятно, «особенному созданию» он предполагал какой-то особенный путь.
Обдумав услышанное, Никодим пришёл к выводу: всего этого недостаточно, чтобы низверчь пресвитера. Он отправил диакона отсыпаться, а сам принялся изучать бумаги. Там в основном содержались сухие отчёты: количество требоисполнений, денежные сборы, сколько язычников крестилось… В некоторых грамотках стояла лишь подпись Алексия, сами же они никакого интереса не представляли. Особо внимательно Никодим присмотрелся к свидетельствам о хиротонии. Он понадеялся, что Алексия рукоположили без назначения к определённой церкви, – такое частенько случалось. Это могло стать поводом для полагания хиротонии недействительной. Но место служения новопоставленного священника было определено – некая незнакомая Никодиму сельская церковь.
Иеромонах изучил чинопоследование хиротонии. Всё совершено на литургию Иоанна Златоуста… Перебирая бумаги, Никодим живо представлял, как это происходило: звучит Херувимская песнь… епископ полагает воздух на голову посвящаемого… ставленника принимают в алтаре, обводят вокруг престола… целование углов… рукополагаемый преклоняет оба колена… епископ Иннокентий полагает край омофора ему на голову, читает тайносовершительную молитву… храм трижды «Господи, помилуй» поёт… епископ возлагает ладонь на голову Алексию, читает тайные молитвы… после вручает служебник, священнические одежды, епитрахиль, пояс, фелонь… Алексий лобызает полученное и руку епископа тоже… затем лобызает в рамена сослужителей… Никодим знал порядок таинства. И в рукоположении Алексия не находил каких-либо нарушений.
Потом он заново осмотрел список сборов в архиерейскую казну. И обомлел. Там значилось, что Алексий внёс двенадцатирублёвое пожертвование. И дата… Никодим сверился с другими бумагами – действительно: пресвитер сделал пожертвование в день, когда его водили вокруг престола.
На радостях иеромонах растолкал спящего Феликса и показал бумаги.
– Видишь, чем мы его придавим? Сие можно принять за оплату рукоположения, даже если это и не так. Припомни 29-е апостольское правило: «ежили диакон, пресвитер или епископ своё достоинство деньгами получит, да будет извержен…». Хотя бы временно, до разбирательства, но я его от священства отведу.
Феликс принял сидячее положение и протёр глаза.
– Зачем нам вообще давить его, не понимаю, – признался он с озадаченным видом. – Разве по его душу прибыли?
Иеромонах приударил его бумагами по лбу.
– Прибыли мы не за этим. Но и для нашего дела полезно Алексия придавить. В Тунке, Феликс, особо крепкое братство сложилось. Всё здесь чересчур ладно. Местные друг за дружку стоят, хоть и грызутся. Чужим ни за что не помогут. Не выведаем мы здесь ничего, пока тутошний порядок не поменяем. Во главе этого порядка кто стоит? Приказчик Черепанов и Рас… и пресвитер Алексий. Один – мирская власть, второй – духовная. Вот я Алексия от священства отстраню – сразу увидишь, как всё переменится. Церковь летом построим – так и сами духовной властью сделаемся. Смекнул теперь? Тут напрямую никак. Потому и отправили нас с тобою, а не олухов каких.
«К тому же я просто-напросто хочу его придавить, – мысленно продолжил Никодим. – Хочу, и всё тут! Дьявол велел Раскосому кланяться, а я – придавлю».
– Хлопцы наши ещё не вернулись? – спросил Феликс.
– Пока не слышно про них. Долго пропадают – авось и выведают много. – Никодим внимательно обозрел диакона и спросил: – Смотрю я, взгляд у тебя виноватый какой-то. Признавайся, в чём согрешил? Меня ведь не обманешь.
Феликс провёл ладонью по второму подбородку, где топорщилась щетина. Взглянул себе на пальцы, будто там могло что-нибудь остаться.
– Ты велел несушек привезти. А я сплоховал.
– Отчего так? Забыл?
– Вёз с собою трёх штук. Вечером, когда подле Зун-Мурин ночевал… Проснулся, в общем, а в клети – дыра. Братские сказали, будто сбежали куры. Но по лицам гляжу – брешут. Понятно, что сожрали.
Никодим отмахнулся. Бог с ними, с несушками. Пока нутро себя спокойно ведёт. Может, яйца и не понадобятся.
– Скажи-ка, Феликс… – произнёс он задумчиво. – Знакомо тебе имя такое – Мужан? Не помню, где я его раньше слышал.
– Как не помнишь? Ведь этим именем сына тайши Эрэхэя зовут.
Никодим хотел было хлопнуть себя по макушке – так делал когда-то, но давно отохотился от скверной привычки. Действительно, как он мог забыть? Когда вице-губернатор Жолобов принудил мунгальцев идти в Тункинскую долину, он захватил тайшиного сына аманатом – в подкрепление договорённости, что перебежчики выплатят оставшуюся мзду и к сроку уберутся в Халху. Сына тайши величали Мужаном. Его отправили в якутскую глухомань вместе с экспедиционным отрядом Бурцева, отыскивающим руду. А затем пришло известие: Мужан «сбежал и помер». «Так сбежал или помер? – возмутился тогда Никодим. – Отыскали, что ли, его тело?». Ему объяснили, что в якутских землях слова «сбежал» и «помер» так же неизбежно следуют друг за другом, как «отче» и «наш». В бескрайней тайге никто в одиночку не выживает, тем паче – юноша-степняк. Мужана даже не держали в цепях и не караулили, полагая, что не отважится уйти на верную смерть. А он ушёл.
«Выходит, смерть не такой уж неминуемой была, раз его после этого в Тунке видели, – подумал Никодим. – Значит, кто-то помог ему выбраться». Он попробовал всё разложить по местам. Мунгальцы обещанного не выполнили – Жолобову всё серебро не отдали. Но и вице-губернатор клялся вернуть им мальчишку – не вернул. Если предположить, что Мужан сам добрался до стойбища – тут бы мунгальцам благополучно уйти на родину, без выплат Жолобову. Но они в Халхе не появлялись. В долине их давно не видели. Зато видели самого Мужана, да ещё в странной компании с другим иноземцем и двумя дерущимися русскими… Что бы всё это значило? Эх, жаль, что Данилка Кобелев в петлю полез. Сейчас бы он самым важным рассказчиком сделался.
Никодим жестом велел диакону спать, а сам вышел на крыльцо, в надежде, что дневной свет прояснит думы. В округе стояла тишина, лишь где-то далеко ржали лошади. Караваном шли круглые облачка. Пилой вонзался в синеву неба Тункинский хребет. Топорщились ёлки. Топорщились брёвна острога.
Иеромонах спустился с крыльца и присел на завалинку. Что, если мунгальцы прослышали о бегстве Мужана? Потому и затаились – ждут его возвращения. А у Мужана не получается их отыскать. Нет, совсем бредово… Мальчишка прошёл через бескрайнюю тайгу, а тут в долине не может найти стойбище с родными?
Затем вспомнилось ещё одно обстоятельство. Приглядывать за людишками Эрэхэя было велено казачьему отряду во главе с Емельяном Сукиным. Мунгальцы прячутся – понятно. Но куда подевались надсмотрщики? Может быть, разбежались, когда прослышали об аресте вице-губернатора? Нет. Как-то всё слишком просто. Когда на кону серебро, ничего просто не бывает.
Никодим решил на время оставить мысли о мунгальцах и действовать по порядку. Первоочередное – это Раскосый. Наказать его – и всё, глядишь, заиграет новыми красками. Пришло время поворошить этот мирок, внести немного розни. «Разделяй и влавствуй, – писал Махиавели, – властвуй и разделяй…»
После обеда он передал приказчику Черепанову, что завтра намерен собрать всех в казачьей управе по важному делу. Присутствовать должен староста, пресвитер Алексий и любые церковные люди, которые ещё не разъехались после празднества Пасхи.
«Мёртвой синице свободней летится» – такие слова звучали в бабкиной колыбельной. Сколько раз в детстве он видел эту синицу во сне – огромную, с растопыренными крыльями – точно ребёнком намалёванными, с выпученными, как у саранчи, глазами. Не синица это была, а неведомое существо, потерявшее всё реальное, за исключением названия. Синица – что-то мифическое, вроде краснопеснивой птицы Сирин или Алконоста.
Ночью Никодим опять увидел обитательницу своих детских кошмаров. Проснувшись, он долго не мог уснуть. Сквозь полудрёму являлись ухмыляющиеся мунгальцы и Ефим Кобелев с верёвкой от колокола в руке. Закралась бредовая мысль, что верёвку эту Ефим снял с шеи удавившегося сына и теперь использует для звона. После мельтешили неясные тени, стонали мёртвые животные в овраге. В какой-то миг иеромонаху показалось, что он вот-вот охватит умом происходящие в Тункинской долине события, но вдруг щёлкнули угли в печке, и наваждение пропало.
Поднялся он невыспавшимся и злым. Только молитва немного сгладила его колючесть. Затем вспомнил, что сегодня прижмёт Раскосого, и на душе потеплело.
До собрания у приказчика оставалось много времени, и Никодим решил сходить в улус – посмотреть наконец, как живут братские. Он спустился с холма и зашагал к юртам. Слева, на заболоченной пойме, как неживые, стояли кони. Чуть в стороне паслись коровы с телятами. Поднимающаяся от земли хмарь скрадывала обзор и полностью укутывала горы. Всё вокруг казалось каким-то вялым, существующим вполсилы.
Едва не достигнув первых юрт, иеромонах присел отдохнуть на лежащее в траве бревно. Жилища братских стояли без какого-либо порядка, словно попадали с неба. Восьмиугольные кущи, собранные из уложенных друг на друга жердей толщиной в кулак, с затыкающим дыры мхом, обсыпанные у основания навозом и землёй. На кровлях, прикрытых лиственничной корой и дёрном, пробивалась травка, а из отверстий лениво курился дым. Вокруг жилищ громоздились хижины, навесы для скота и прочие развалины.
Людей почти не наблюдалось, только двое мальчишек мастерили что-то из верёвок и прутьев, да женщина закладывала шкуру в зубастую кожемялку. Никодим поднялся и пошёл по улусу. Только сейчас он сообразил, что жилища стоят вовсе не беспорядочно, а в таком строю, в котором одна юрта не перекрывает другой вид на долину. Все двери располагались с южной стороны, и перед каждой из земли торчал резной столб. Сперва Никодим принял столбы за идолов, но после заметил рядом с некоторыми лошадей и понял, что это всего лишь коновязи.
В душу вкрадывалось ощущение спокойствия и благополучия. Иеромонах отогнал это чувство, памятуя евангельское предупреждение, что внезапная пагуба настигает тогда, когда говорят: «мир и безопасность». Не успел он подумать об этом, как со всех сторон стали появляться братские. Они выходили из юрт, из-за построек, из-под навесов, просто выступали из хмари, как призраки. Мужчины, женщины, дети, старики – все смотрели на посетившего их мир гостя. Во взглядах не читалось ни угрозы, ни призрения, ни зависти, ни покорности – только голое любопытство.
Никодим кивал направо и налево. Ему отвечали такими же кивками, поклонами или сложенными у груди ладошками. Около одной юрты иеромонах остановился. Жилище отличалось от остальных: собрано уже не из жердей, а из тонких брёвен, в стене устроено оконце, с кровли свисают разноцветные ленты и украшения из перьев, а дверь обтянута оленьей шкурой. Справа от входа на земле стоял чугунный котелок, рядом лежал булыжник.
Подойдя ближе, Никодим заметил на юрте колючие ветви шиповника с, точно кровью налитыми, плодами. Ветви орнаментом окружали дверь. Они крепились к древесине костяными скобками. Иеромонах обошёл юрту. Увидел такие же украшения из шиповника вокруг окна.
Неожиданно дверь отворилась, и наружу вышла Туяна. Она замешкалась на мгновенье, чуть поклонилась Никодиму и поспешила прочь. Иеромонах проводил её взглядом, затем поманил пальцем стоящего неподалёку мальчишку.
– Говоришь по-русски?
Подошедший мальчишка кивнул.
– Чей дом, скажи?
– Это гэр Писона.
– Шамана вашего?
Мальчишка снова кивнул.
– А женщина, что вышла, она где живёт?
– Здесь, – подтвердил братский. – Она барлаг Писона.
– Что значит «барлаг»? Невеста? Дочь?
Мальчишка долго и мучительно вспоминал русские слова. Наконец ответил:
– Барлаг – значит, служит. Служит Писону.
«Рабыня, что ли? – подумал Никодим. – Или батрачка?» Он посмотрел вверх, на подымающийся из отверстия дымок. Вокруг отверстия тоже была окантовка из колючих ветвей с плодами.
– Зайди-ка к нему, скажи, что я поговорить желаю, – велел он мальчишке.
Тот поднял булыжник, четыре раза стукнул им по стоящему рядом с входом котелку. И юркнул внутрь. Почти минуту он отсутствовал, а затем появился с куском лиственничной коры, на которой кучкой лежали раскалённые угли. Вывалив угли Никодиму под ноги, мальчишка сказал:
– Переступить.
Никодим не пожелал участвовать в поганом ритуале и обошёл угли стороной. Пригнувшись, он шагнул в открытую дверь и оказался в обвешанном шкурами коридоре, который через несколько шагов упирался во вторую дверь. Далее была одна просторная комната с четырьмя подпирающими кровлю столбами. По центру располагался очаг, над ним дымовое отверстие, служащее, по всей видимости, ещё и для освещения. Оконце почему-то было занавешено, сквозь дыры в материи спицами торчал свет.
Шаман Писон сидел на шкуре подле очага. Одет он был в цветастый, шитый из лоскутов костюм, голову покрывала не то шапка, не то повязка с тремя медными бляхами. Ещё одна бляха, висящая на зелёном шнурке, украшала грудь. Лицо у шамана было бледное и бугристое, борода кустиком, на лбу и переносице – обширная россыпь бородавок.
– Мир тебе, – поприветствовал Никодим.
Писон опустил и поднял веки, указал рукою на место по другую сторону очага. Иеромонах неловко опустился на шкуру. Сидеть было неудобно: в пояснице ныло, судорогой подёргивало левое бедро. Он приметил лежащую рядом подушечку, без разрешения взял её и, привстав, сунул под зад.
– Я отец Никодим, священник, – сказал он Писону. – Прибыл храм новый возводить. Вместо Алексия тут временно останусь, а там поглядим.
Вновь шаманские веки опустились и поднялись – прямо как у голландской куклы-автоматона, однажды виденной иеромонахом в столице. Никодим с прискорбием отметил, что пока не в силах разбирать чувства на этом лице. С братскими вообще всё как-то иначе.
– Ты не тревожься, паству у тебя отбивать не стану, – продолжил Никодим. – Этим другие займутся и позднее. Я же по особенному делу тут. Разумеешь вообще меня?
– Разумею, – отозвался шаман.
– Скажи, как ты к отцу Алексею относишься? Распри какие между вами есть?
– Все друг другом довольны.
«Как же, довольны… – усомнился про себя Никодим. – Просто равновесие какое-то между вами всеми установилось». Он потянул следующую нить:
– А про то, что твоя служанка с Алексием якшается, знаешь?
Писон чуть подался вперёд, и иеромонах приметил нечто странное: карие глаза шамана должны были блеснуть в свете очага, но вместо этого сделались ещё темнее.
– Кого ты спрашиваешь, нас или его? – проговорил шаман.
Никодим не понял вопроса. Зато ощутил под сердцем неприятное поскрёбывание.
– С тобою разговариваю, тебя и спрашиваю. Или тут ещё кто-то есть?
Вглядевшись в сумрак за пределами освещённого круга, иеромонах увидел спальное место – короб из жердей и бересты, в котором лежали шкуры и подушки, какую-то расставленную по полу шаманскую утварь, висящие на стене лук и колчан со стрелами.
– Нас тут шестеро, – сказал Писон. – Мы духи с разных миров, пришли посмотреть на русского шамана.
Никодима осенила догадка: на него хотят нагнать страху. Никакой чертовщины он тут не учуял. Зато учуял обман.
– Оставь свои пугалки, – сказал он Писону. – Если я пугать начну – мало не покажется.
Писон сидел, не шелохнувшись, будто окаменел. «Может, впал в свою шаманскую одурь?» – подумал Никодим. Он поднял руку и поводил ладонью перед собой.
– Слышишь меня или нет?
Писон дважды моргнул, затем пошарил у себя за спиной и вытащил курительную трубку. Трубка выглядела богато: орнамент с драгоценными камнями вокруг чаши, серебряное кольцо между чубуком и мундштуком. Подобные Никодиму доводилось видеть лишь у турецких купцов и вельмож в столице. Шаман прихватил пальцами табак и запихал в чашу. А затем произошло «чудо» – трубка сама собой задымила. Писон пригубил мундштук и окончательно раскурил трубку.
– Слыхал я про твои невидальщины, – проговорил Никодим. – В Култушном зимовье рассказывали, будто ты топор на спор проглотил.
– Это не я, – отозвался шаман. – Духи глотали моим ртом.
– Духи? На кой им топор глотать?
– Показать людям силу. Люди не перейдут в твою веру, русский шаман. Все, даже те, что уже крест на шею надели, все продолжают чтить духов, если те показывают силу.
Никодим знавал шаманские хитрости. Такие, как этот Писон, пихают гибкое лезвие под привязанные к телу берестяные пояса, приделывают к ранам оленьи кишки. Они подговаривают своих слуг сбрасывать через дымовое отверстие мешочки с табаком, выдавая это за подарки небес. Они глотают вместо углей раскрашенные камни и якобы ловят пули, на самом деле ловко припрятанные меж пальцами. Иные так просто пугают доверчивых соотечественников вывернутыми веками или пропущенной изо рта в нос жилой.
– Знай, года не пройдёт, как все в долине православными сделаются, – сказал иеромонах. – Ты со своими духами никому не будешь нужен. Уловки твои я быстренько раскрою. Я их суть понимаю. Однажды вот шаманку якутскую заставили подлинно брюхо себе разрезать и кусок жира собственного отсечь. Она уверяла всех, будто рана мигом зарастёт, а сама едва не издохла – месяц потом выхаживали. – Иеромонах уселся поудобнее, чуть выставив вперёд скрещенные ноги. – После общения со мной в тебя, Писон, палками кидать станут, как в собаку шелудивую. Это отец Алексий – ваш наполовину, потому всем угодить пытается. Но он скоро уйдёт. Я вместо него останусь, вот и погляжу ещё: угождать или давить. Разумеешь меня? Со мною вскоре будешь дело иметь.
Писон неспешно затянулся, выпустил струйку дыма и спросил:
– Что ты хочешь, русский шаман?
– Вот, кумекать начинаешь… Скажи мне по-человечески, знаешь ли ты, где стойбище мунгальское находится? Доложили мне, что тебе наверняка известно.
Некоторое время шаман молчал, держа трубку около рта. Он словно раздумывал: курить или нет.
– Мы, шестеро обращаемся к тебе, – сказал он. – Разговаривать об этот не станем. И Писону не позволим.
– Опять за своё? Голову мне дурить вздумал? – Разозлившись, Никодим поднялся на ноги. – Учти, Писон: спрос-то и ответ в случае чего будут с тебя! Духам спины не попортят, а тебе – запросто.
– За что спрос?
Никодим подступил ближе к шаману, сказал тихо:
– Знаю, что скотину в жертву приносил. Можешь не отпираться. Пока лишь мне одному ведомо, но это дело поправимое. Не пособишь – сообщу засулу вашему и шуленге. Они тебя на суд Черепанову передадут, а Черепанов сам марать руки не станет – в Иркутск тебя отправит, где я тобою сам займусь. Ясен порядок? И я тебе не «русский шаман», а провинциал-инквизитор.
Писон не ответил. Он продолжил курить, но делал это в каком-то умопомрачении. Никодим склонился и вдруг ясно различил, что шаман, несмотря на напускное спокойствие, испуган.
– Расскажи, для чего шиповник развесил? – более миролюбиво поинтересовался Никодим. – Оберегаешься от чего-то?
– То обычный
– Конечно же, делал. Полный овраг уведённого скота.
Писон опустил голову, будто пытался разглядеть что-то в пылающих углях. Бородавки на его лбу и переносице приобрели морковный отблеск. Никодиму представилось, что сейчас они из-за жара отпадут от лица и разлетятся, как пчёлы.
– Про мунгальцев слышал? Где они скрываются и почему? Большего от тебя, Писон, знать не хочу.
– Зэг у многих есть, не только у меня, – повторил шаман.
– Да что ты со своим зэгом!.. Про стойбище тебя спрашиваю.
Неожиданно иеромонах осознал, что боится Писон вовсе не его запуг. Шаман раскашлялся, дым пошёл у него из ноздрей. Глаза заслезились. Отложив трубку, он сказал дрожащим голосом:
– Вшестером обращаемся к тебе: оставь всё. Даже говорить об этом не будем. Уже беду привлекаешь.
– Заговоришь! – уверил Никодим его. Или их? – Позже заговоришь!
Позади открылась дверь, и вошла Туяна с каким-то свёртком в руках. Заметив гостя, она в нерешительности замерла. Никодим осмотрел её, затем погрозил пальцем шаману и вышел из юрты.
Возвращаясь в слободу, он размышлял о том, что же всё-таки произошло в жилище Писона. Нужный разговор не состоялся. Но по какой причине? Бесы остановили шамана? Но близости бесов Никодим не почувствовал. Или за долгие годы утратил способность распознавать дьявольское?
– Не надоело тебе странствовать, отец Никодим? – спросил Черепанов. Приказчик играючи стругал ножом какой-то черенок. С десяток завитков стружки лежали перед ним на столе. – Тяжело, наверное, без прихода собственного?
– Христос странствовал, апостолы странствовали, и ратнику духовному не помешает, – ответил Никодим. – А вот где Алексия носит, мне интересно?
В казачьей управе уже собрались все, кроме тункинского пресвитера. Но собрались, как показалось Никодиму, словно для забавы, всем своим легкомысленным видом подчёркивая пустячность встречи. Приказчик баловался ножичком. Староста Леонтий натирал шею каким-то лечебным средством и всё время постанывал. Сборщик ясака Иволгин так вообще припёрся с похожим на медвежонка щенком, которого то и дело пытался угомонить волевыми жестами. Около печки на лиственничном чурбаке устроился монах Герасим, совсем не торопящийся отбывать в свою пещерку. Он, очевидно, рассчитывал подсушить волглые лохмотья на теле, и от него на всё помещение разило кислятиной. Диакон Феликс дремал с открытыми глазами – имелась у него такая способность.
Раскосый не приходил, задерживался. «Вероятно, учуял грядущую расправу и оттягивает момент, – подумал Никодим. – Ну ничего, подождите. Явится – всех вас расшевелю, не заскучаете».
– А я вот до места старой Мангазеи однажды странствовал, – похвастался Черепанов. – С самим атаманом Ошпаровым! Правой рукой его являлся.
Он с торжественным благодушием обозрел присутствующих. Однако никто интереса к сказанному не проявил.
– Разве не слыхали про Ошпарова? – поразился Черепанов. – Что это вы, братцы? Странные, однако, люди!.. А там, где Мангазея по полгода солнце не садится, затем полгода не показывается. Пока я там был – вечный день стоял. – Он повернулся к сборщику ясака: – Тебя, Иволгин, как далеко судьба заводила?
Иволгин потрепал щенка за ухо, показал ему поднятый палец.
– Готов поспорить, что дальше всех на западе оказывался, – сказал он.
– В Америке, что ли? – усмехнулся Лаврентий.
– На западе, говорю… А бывал я в прусской крепости Инстербурге.
Все с уважением посмотрели на Иволгина. Даже Никодиму стало любопытно: что нынешний сборщик ясака делал в Пруссии?
– В темницах этого замка сидели четверо русских, – продолжил Иволгин. – Один из них – мой брат Анисий. Однажды в замке на ночь остановился царь Пётр. Его слуга проходил через двор мимо подвального окна и различил русскую речь. Поговорил с узниками и обещал вызволить. Царь даже слушать об этом не пожелал, его тогда одна пушечная стрельба занимала. А вот на родине Пётр Алексеич соблаговолил и денег дал русские души выкупить. Тогда я и отправился в Инстербург. Только брата в живых не застал.
Он замолчал, снова показал щенку палец. Щенок склонил голову вправо, не зная, что ему с этим пальцем делать.
– А брат как там очутился? – спросил Черепанов.
– Разбойничал на море.
В прихожей раздалась возня, и в комнату вошёл пресвитер Алексий. Следом за ним появился диакон Павел с Троицкой станицы. Они поздоровались и уселись за стол напротив Никодима.
– Ну что ж… – протянул Черепанов и ладонью смахнул со стола стружку. – Давай, отец Никодим, рассказывай, для чего нас созвал.
Иеромонах выдержал паузу, взглянул на Феликса – точно ли не дремлет? – и заговорил:
– Ознакомился я с нравами тутошними. Что сказать? Дикие нравы, дикие. Столп веры шатко установлен. А у меня полная мочь от Синода – подобное исправлять. И грамота имеется, которая многое дозволяет.
Никодим многозначительно посмотрел на пресвитера, но не увидел у того на лице и тени тревоги.
– В чём шаткость? – хмуро спросил Черепанов. – В язычниках? Так у нас ещё ничего. Ты в Якутске, скажем, побывай. Там демоны меж домов снуют.
– Язычники тут не главное. Шаткость в чём? Вот прошлый раз мы собирались на твои именины. Я объявил, что церковь-де строить надо. А брат Алексий супротив попёр. Его видите ли часовенка ветхая устраивает. А литургия как же? Сколько душ без неё дьявол пожрёт!
Полусумасшедший монах Герасим у печки заухал. Должно быть, в знак согласия.
– В чём шаткость, спрашиваешь, – продолжил Никодим, взглянув на Черепанова. – Знаешь ли, что по деревням и заимкам у вас молитвы через шапки передают?
– Как это? – удивился Черепанов.
– Когда добирался сюда, в Тибельтинском карауле случилось: подходят ко мне две бабы – прослышали, что священник едет. Протягивают мне, значит, шапки заячьи. Я первоначально думал, что подарки, отказываться стал. Выяснилось: не подарки. Одна баба объясняет: церковь у них далеко, священников только проездом и видят, поэтому просит меня на шапку помолиться, чтоб затем эту шапку мужу отнести. Спрашиваю: чего ты, дура, таким сумасбродством добиться хочешь? Отвечает: мужа от пьянства избавить. А вторая баба – представляете? – просит на шапку заупокойное богослужение совершить, чтобы шапку потом брату на могилу покласть. И подобное суеверие тут на каждом шагу! И не братские ведь бабы – русские, православные!
Присутствующие малость помрачнели. Один только диакон Феликс выглядел безмятежно. Черепанов снова схватился за ножичек, повертел его пальцами, вгляделся в лезвие, видимо, ловя собственное отражение.
– Так с церковью при остроге вроде бы решили, – сказал он. – Отец Алексий хоть и возражал, но палки-то в колёса пихать не станет, смирится с приказом. Правда, Алексий?
Пресвитер подтвердил сказанное молчанием и кратковременным выражением смирения на лице.
«Вот и подходящий момент взойти на следующую ступень», – подумал Никодим. Объяснить всем, почему Алексий не годится в настоятели при новом храме. Алексий вообще священнодействовать не вправе.
Никодим вынул из требной сумки бумаги и неспешно разложил пред собой. Ближе поместил свидетельства о рукоположении Алексия и о его пожертвовании в архиерейскую казну. Следом – выписку из инструкции для духовной инквизиции, где предписывалось наблюдение за епархиальным священством – какую жизнь ведут, поступают ли по Духовному Регламенту и «не на мзде ли архиереи рукополагают». Напоследок оставил грамоты от Синода, дозволяющие ему действовать самостоятельно.
– Пока ты готовишься, брат Никодим, пускай Павел выскажется, – вдруг предложил Алексий. – Он мне сейчас интересное про духовника моего бывшего поведал.
Надо было прервать это, но все уже с любопытством смотрели на диакона Павла. Тот неуверенно взглянул на иеромонаха, затем на лежащие бумаги и заговорил:
– Я кратко. Все вы знаете про почившего владыку нашего Иннокентия. Светлый был человек, душа многострадальная. Немалое для епархии и веры православной сделал. Упокоили владыку в церкви Вознесенского монастыря. Для этого склеп кирпичный расширили – прямо под алтарём.
Никодим слушал с нетерпением, он уже взял грамоту – как раз о рукоположении, совершённом архиереем Иннокентием.
– Прошлым летом, – продолжал Павел, – в церковном склепе упокоили иеромонаха Пахомия, а заодно решили и пол алтарный починить. Я с двумя помощниками поднял доски – как раз над захоронением владыки. Ради любопытства, прости господи, проникли в склеп, чуть открыли крышку гроба… И обнаружили нетленные мощи владыки. Сколько времени со дня его блаженной кончины миновало! А плоть целёхонькая, не тронутая ни червём, ни гнильцой. Взволновались мы сильно после такого открытия и всё как было вернули. Только на следующий день я нынешнему архиерею об этом поведал. А он поразмыслил и велел забыть на время. Сказал, что день подходящей настанет, тогда и объявит всем. Скаску с моего рассказа написал и подписью заручился.
Никодим медленно отложил грамоту о рукоположении, которую держал в руках. Он ошарашенно глядел на диакона Павла, затем перевёл взгляд на Феликса.
– Пойдём, Феликс! Нам пора.
В затопившей комнату тишине он поднялся и начал спешно убирать бумаги в требную сумку. Бумаги, словно бы назло ему, отказывались умещаться ровно, пришлось с силой запихать их как придётся.
– Пора нам. Благодарю, что пришли.
Провожаемый недоумёнными взглядами Никодим направился к выходу. Диакон Феликс кинулся вслед за ним.
– Постой, как это пора? – опомнился Черепанов. – А важное, отец Никодим? Ты для чего нас собрал?
Никодим обернулся в дверном проёме.
– Важное-то?.. Собрал, чтоб сказать… Нужен выборный человек, который строительством церкви займётся и денежным сбором. – Иеромонах осмотрел всех, миновав взглядом только Алексия. – Обычно тот, кто прошение архиерею отправляет, тот выборный и есть. Потому… Потому я благословенную грамоту на имя Лаврентия испрошу. Если у кого-то сомнений по поводу старосты вашего нет, пусть Лаврентий выборным станет.
Не дожидаясь ответа, Никодим вышел из казачьей управы и сам не заметил, как оказался в своей избе. Диакон Феликс прицепился хвостом, с изумлением заглядывал ему в лицо.
– Как же так? Мы же собирались пресвитера низверчь.
Никодим не ответил. Подойдя к своему топчану, он скинул войлочную кошму, заменяющую перину. Заглянул под лежащий в изголовье тулуп, поднял его и перетряхнул. Затем опустился на колени и вгляделся во мрак под топчаном.
– Что делаешь? – дивился Феликс. – Потерял что-то?
Никодим молча подошёл к постели диакона и там тоже всё перевернул.
– Ухо я ищу, ухо! – выдохнул он и опустился на скамью. – Ухо дружка нашего, Мисюры! Знаешь об этом? Ему ухо отрезали, а он до сих пор им слышит. Подсунет кому-нибудь, прознает нужное, а после Раскосому обо всё доложит. Пресвитеру нашему Алексию.
Никодим оглядел диакона и невольно улыбнулся. Пожалуй, он ещё никогда не видел Феликса в таком замешательстве.
– Да шучу я! Брехня это местная. Брехня. Но ведь откуда-то Алексий наши планы вызнал. Какая сорока-потрескушка ему напела? Ты донести не мог, это ясно. Вот я и подумал сгоряча: неужели ухо Мисюрино? Алексий будто знал, чем я его придавить хочу. Загодя обо всём знал, подлец! Потому и привёл этого Павла со своим рассказом. Ответ, мол, мне такой!
– Да какая нам беда с того рассказа?
– Подумай башкой. Мы пресвитера хотели священства лишить за его якобы подкупное рукоположение. Но ведь в этом случае тень и на рукополагающего падёт. Вспомни: «к посрамлению поставившего их…». Значит, и епископ должен быть посрамлен. А тут выясняется, что мощи владыки нетленны. Да почившего Иннокентия вот-вот святым объявят! Как тогда состряпанное нами выглядеть будет? Усомнились в поступках святого! Оклеветали покойного! Пресвитер к тому же у Иннокентия в любимчиках ходил.
Диакон Феликс поморщился. Видимо, ему не понравились слова «состряпанное нами», на которых иеромонах сделал небольшой упор.
– Может, всё совпадение? – спросил он.
– Совпадения случаются либо по промыслу божию, либо по проискам сатаны. В прочие я не верю. – Никодим указал диакону на печку. – Осмотри-ка посудины. Может, там оно лежит? Впрочем, ладно… Ухо – это, конечно, вздор.
Он замолчал, силясь угомонить бушующие чувства. Слишком много стал злиться в последнее время. Будто бы язва в потрохах не просто затихла, а перебралась в душу и уже там не даёт покоя. Откуда столько злости? Не от того ли, что в поисках он подкрадывается к какому-то большому злу? То малое зло, что внутри, оживляется и колеблется при близости своего вселенского источника. Как зверь, учуявший некогда потерянную стаю.
Дабы успокоиться, Никодим стал перебирать в памяти последние события. И сразу понял, что все они – сплошная череда неудач. Пресвитера Алексея низверчь не удалось. Шаман Писон не разговорился. От сведений, переданных Ефимом Кобелевым, толку никакого. Приказчик Черепанов по-прежнему опасен, и управы на него нет.
Ещё он понял, что настоящий острог – не стены с башнями. Острог – это тункинские люди, плотно скреплённые меж собой, вопреки всей своей разности. Казаки и братские, ясачные и сборщик ясака, православный священник и шаман со своею рабыней, – вместо того чтоб друга друг пиками тыкать, они сцепились в единую колючку, к которой не подступиться. «Ничего, и в этой крепости брешь отыщется!» – упрямо подумал Никодим.
Вечером в дверь постучали. Явившейся Иволгин выглядел бледно и сумрачно – казалось, что непогоду за собой притащил.
– Давай-ка пройдёмся, – предложил он Никодиму.
– Куда зовёшь на ночь глядя? – Никодим указал на стол. – Проходи лучше, присаживайся.
– В кабак иду и тебя с собою зову.
– Монаха – в кабак?
Сборщик ясака недобро зыркнул на диакона и пояснил:
– Зову не монаха, а провинциал-инквизитора, судьба которого на волоске болтается.
Народу в кабаке находилось немного: за одним столом – два казака, недавно сопроводившие до Турана казённый обоз и, судя по всему, получившие за это плату; за другим – братские охотники Тохум и Зорголка, имеющие в округе славу забияк. Какой-то лохматый парень в заметном подпитии стоял на одной ноге – по всей видимости, на спор.
Мужика, который нынче распоряжался в кабаке, звали Василием. Высокий, брюхастый, с рыжей, как у Иуды, бородой, он одним своим видом поддерживал в заведении порядок. Поднеся Иволгину пиво, а иеромонаху простоквашу, Василий отступил на своё место возле двери на кухню и оттуда недобро поглядывал на Тохума с Зорголкой.
– Рассказывай, что ты там про мою судьбу знаешь, – спросил Никодим у сборщика ясака.
Иволгин выпил пива и поместил ладони на стол. Длинные пальцы через один были унизаны серебряными кольцами.
– Известно мне, что иркутская провинция – твоё последнее достойное пристанище, братец инквизитор, – ответил он. – А откуда известно – не спрашивай.
– Любопытно. И что же дальше со мной станет?
– Да ты и сам всё знаешь. Выполнишь волю пославших тебя – вернёшь себе уважение. И на тёплое место воротишься. А не справишься… – Иволгин постучал пальцами по столу. – Полагаю, что в Якутск поедешь. Или на Камчатку – коряков обращать.
Иеромонах усмехнулся. Камчатка – это что! Главное, насильно не принять Великую схимну и не оказаться заточённым в какой-нибудь пещерке, как Пигасий. А можно и угодить в стылую яму на Соловках. Смотря как Синод и протоинквизитора разочаруешь.
– И про волю пославших меня знаешь? – спросил он Иволгина.
Тот поводил головою.
– Вот это не ведомо. Но, ежели просветишь, могу тебе подсобить.
– С какой это радости?
– Понял я, что желаешь от отца Алексия избавиться. Не отпирайся даже. А мне Алексий тут нужен – до зарезу.
– На кой?
Иволгин отпил пива и без интереса посмотрел на пьющих братских. Тохум и Зорголка одновременно исповедовались друг дружке на своём. Парень продолжал стоять с подогнутой ногой – в той же позитуре, что императорский шут Педрилло во время игры на скрипке. Один из сидящих за столом казаков кинул в его сторону монетку, и парень утомлённо бухнулся на колени.
– Отец Алексий мне шибко в деле помогает, – сказал Иволгин. – Когда приходит пора ясак принимать, без хорошего толмача никуда. Часто и не один толмач требуется – каждое племя ведь по-своему балакает. Ещё писарь нужен. И человек уважаемый, который на недовольных цыкнет. Алексию же все языки местные понятны. И братские, и сойоты, и тынгузы, даже мунгальцы, – все его тут знают. И многие считают своим.
Никодим почувствовал, что крепость из людей, о которой он недавно размышлял, сделалась ещё прочнее. Обнаружить в ней брешь будет сложно. Но зачем-то ведь Иволгин его сюда вызвал.
– Вот и возьми Алексия себе на жалованье, – полусерьёзно-полушутя предложил он. – Я против не буду.
– Взял бы… только чувствую, что ты его в бараний рог свернёшь. Исчезнет Алексий с твоей помощью, это ж яснее ясного.
– Откуда такая уверенность? Пока он тут, как клин в топорище, сидит – не вышибешь.
– Ты вышибешь, я знаю. Потому, как отступать тебе некуда.
«Проницательный, подлец!» – подумал Никодим и хлебанул простокваши. Рассказать Иволгину о своём деле? Всё существо предостерегло от такого. Довериться Иволгину – всё равно что довериться Черепанову. И вообще, прежде нужно дождаться возвращения подручных. Во-первых, казаки могли многое выведать, тогда и помощь чужая не потребуется. А во-вторых, они хоть какая-то защита от приказчика.
– Ты мне без надобности, – довольно грубо сказал он Иволгину, желая посмотреть, как тот на это отреагирует. Обидится – значит, не так ему всё и нужно. – Я в любой момент Андрея Даниловича попрошу.
– Приказчик Раскосого в обиду не даст, не рассчитывай, – прервал его Иволгин, нисколько не дрогнув и не обидевшись. – У него от пресвитера своя польза.
– Какая?
– Помимо ясака тынгузы и сойоты для торга и обмена приезжают. Соболей и оленину в остроге на порох и выпивку меняют. В улусе – на муку и курлыч. Раскосый в этом деле – главный посредник.
– Что ещё за курлыч?
– Так тынгузы гречку называют. Ну и у нас повелось.
«Обасурманились тут в самом деле!» – подумал Никодим. Поразмыслив, он спросил:
– А почему гречку и муку – в улусе?
– Сложилось так. Поначалу братские тут сами хлебопашество переняли. Затем бросили это дело: сообразили, что у них скверно получается, да и у русских загодя выменять можно. Ловко устроились, в общем. Спрашивать, какой Черепанову с того приварок, я, надеюсь, не станешь.
– Все вы тут чересчур ловко устроились!
– А как иначе? Но ведь и тебе помощь предлагаю. Устроишься, как и все.
– Ты устроиться поможешь? – рассмеялся Никодим. – Напомни-ка мне, сборщик ясака ведь от вице-губернатора должность получает?
– Ну от него и что?
– Тебя опальный Жолобов назначил или нынешний вице-губернатор? С нынешним я хорошо знаком, а Жолобов… слышал я, кого и как он назначал. Таким назначениям цена – тьфу да растереть. Так кто кому помогать может – ты мне или я тебе?
Иволгин и в этот раз не сробел.
– Меня и прошлый, и нынешний вице-губернатор назначали. И все, кто далее будут, назначат. Потому как для империи ясак важнее церквей и часовен. Он важнее всего. И такого сборщика, как я, не тронет ни одна власть.
– А твоё умение от Раскосого проистекает…
– Проистекает оно от головы и ума. А ум мой отмечает всё, что делу полезно. Раскосый – лишь одна спица в колесе.
Тохум и Зорголка что-то разбедокурились – выли какую-то песню, наперебой стучали кулаками по столу. Рыжебородый Василий даже прикрикнул на них. Никодим повернулся, взглянул на братских. И внезапно ему открылось, какие брёвна в этом остроге хлипкие. Расшатаешь одно-два – вот тебе и брешь.
– Хочешь, чтобы я пресвитера придавил, но он при слободе остался? – спросил он Иволгина. – Пусть будет так. Но взамен и тебя кое о чём попрошу.
– Проси. – Иволгин улыбнулся. Никодим впервые видел улыбку на этом кощеевом лице.
– Свидетельством твоим, Яков, заручиться надо.
Всю ночь лил сильный дождь. К утру он превратил в грязь проходы между домов. Жёлтые и мутные лужи ничего не отражали. Крапива во впадине между острогом и слободой стояла поникшая и униженная, словно её обдали кухонными ополосками.
Никодим шёл в острог, чтобы отыскать Егорку Бахаря. Но, приближаясь к воротам, он почувствовал неладное и взглянул на реку. Там у бревенчатой пристани качалась пустая лодка. На берегу стояла запряжённая двумя лошадками телега. Рядом с телегой – несколько казаков и Черепанов. Они о чём-то переговаривались.
Завидев Никодима, приказчик помрачнел и завлекающе махнул рукой.
Лица у всех были постные, и, спустившись, Никодим понял, отчего. Поклажу в телеге прикрывал большой кусок рогожи. Материя повторяла очертания двух лежащих под нею тел. Выглядывали четыре сапога – чёрные, будто головёшки. На одну подошву налипла земля и несколько зелёных травинок. Другая была сильно стоптана – свидетельство небольшой косолапости у обладателя сапог.
Никодим ощутил, как внутренности его покрываются изморозью. Он отказывался верить в то, что ему неумолимо становилось ясно: в телеге лежали его мёртвые подручные. Черепанов откинул с голов тканину, дал иеромонаху полюбоваться бледными лицами покойников и снова прикрыл.
Казаки. Посланные им казаки… В наступившей тишине Никодим долго глядел на неподвижные человеческие формы под рогожей. Затем осмотрел стоящих около телеги людей. Одним из них был десятник, что присутствовал на именинах Черепанова.
– Что случилось? Как это они?..
Приказчик положил руку Никодиму на плечо и отвёл в сторону. Десятник последовал за ними. Вдоль реки дуло свежестью, сыростью. Иркут после ночного ливня немного вздулся и помутнел. На другом берегу к воде свешивался кустарник, который казался живым из-за полчища снующих в нём воробьёв.
– Мои люди нашли их около бывшего караула, – пояснил Черепанов. – Помнишь, я говорил, что его рекой сняло?
– Помню. Говорил, что место никудышное. Туда я их и посылал.
– Для чего? – насторожился Черепанов.
Никодим стиснул зубы.
– Ты мне вопросы задавать будешь? Что с людьми моими стало, объясни!
Черепанов перевёл взгляд на десятника. Тот сокрушённо посмотрел на телегу и сказал Никодиму:
– Славные хлопцы были. Мы пообщались с ними маленько по прибытии. Потом они потерялись куда-то по своим заботам… В общем, позавчера отряд дозорный их тела обнаружил. Сразу же мне передали. Я поехал на место, чтобы лично во всём убедиться.
– Ну, убедился? – желчно спросил иеромонах. – Что там произошло?
Переминаясь с ноги на ногу, точно ему было зябко, десятник продолжил:
– Мертвы они несколько дней. У каждого в груди – пуля. И нашли их рядом с оброненными ружьями.
– Что всё это означает?
– Дуэль, – пояснил Черепанов. – Меж ними случилась дуэль.
Никодим посмотрел на него, как на умалишённого.
– Какая, к дьяволу, дуэль? Между моими казаками? Что говоришь такое!
Черепанов пожал плечами.
– Ну, сам осмотри и рассуди.
Вновь в разговор вмешался десятник.
– Я приказал пули из них выковырять. Стрельнули потом из ружей ихних, сравнили… Похоже, одинаковые пули. В общем, ясно, что они сами друг в дружку стреляли. Они зарядили ружья – обрывки от патронов рядышком лежали. Затем разошлись на пятнадцать шагов и одновременно пальнули. Попали оба. И оба полегли.
– Дуэль, – печально подытожил Черепанов. – Можем тебе и пули, и ружья показать. Дырки на груди у них осмотри.
Никодим призадумался. Даже при всей очевидности признаков в дуэль он поверить не мог. Какой разлад должен был случиться между казаками? Они по единому и очень важному заданию отправились. Опять же – дуэль… Казаки ведь, не французские шевалье, не аристократы, даже не гвардейцы. Подрались бы, если какие несогласия. В крайнем случае один бы другого ночью заколол. Дуэль!..
– Место, где их нашли, осмотреть хочу, – сказал Никодим. В действительности он не желал отправляться к самой мунгальской границе, но нужно было оценить поведение десятника.
– Можем съездить, если нужно, – спокойно отозвался десятник. – Только там ничего, окромя голой земли.
– Следы чужие имеются?
– Никаких.
Иеромонах вернулся к телеге и откинул рогожу. Суконные кафтаны и рубахи на мертвецах были расстёгнуты. Никодим заглянул под одежды. Раны у обоих находились на груди, почти в одном и том же месте. Видно было, что в них поковырялись чем-то острым, как и говорил десятник.
Никодим укрыл тела. Он многажды видел смерть. Смерть потеряла для него всякую священность и давно не пугала. Она – часть установленного Господом порядка. Но эти мертвецы… Они как будто из этого порядка выбивались. Причина их гибели была загадочна и неестественна.
– Где кони? – не поворачиваясь, спросил иеромонах у подошедших Черепанова и десятника.
– Не нашлись пока, – ответил десятник. – Отыщутся, думаю, со дня на день.
Никодим повернулся и посмотрел приказчику в глаза. Он рассчитывал увидеть там угрозу или предостережение, но Черепанов, похоже, и вправду был непричастен. Или умеючи притворялся.
– Вот что, Андрюша, – проговорил Никодим. – Сегодня я снова всех собрать помышляю. Прости уж, недоговорил в прошлый раз.
Черепанов скорчил недовольное лицо, но возражать в такой ситуации не стал – видимо, чувствовал за собой некую вину.
– Добро, Никодим. Соберём тех, кто остался. – Он погладил пальцами выпирающий подбородок. – С телами что делать? Намеревались-то к тебе везти.
– Как что? Готовьте могилы. Хлопцев – в часовню. Отпоём и погребём.
Возвращаясь в острог, Никодим вспомнил о вчерашнем разговоре с Иволгиным. Откуда сборщику ясака известно про его опальное положение в Синоде? Об этом наверняка знали в Вознесенской обители. У Черепанова сохранилось множество знакомых в Тобольске – могли рассказать про тот случай, когда Никодим прозевал гнездилище пустосвятов. Много кто мог ведать, невелика тайна. Однако Иволгин своего наушника выдавать не стал. Почему?
На пороге башни-избы сидел Стёпка Вишня. Он курил трубку, и дым струился через заткнутые усами ноздри.
– Егорку ищешь? – без какого-либо приветствия спросил казак.
– Его, – ответил Никодим, поднимаясь по ступеням. – Нет его разве? Сказали, что дома.
– Дома, дома, – подтвердил Вишня и вызывающе посмотрел снизу вверх. – Удели-ка чуть времени, отец.
Иеромонах остановился, поместив ладонь на рукоять двери.
– Ну, чего тебе?
– Слышал я, будто ты на Раскосого взъелся?
– С чего взял?
– Слышал, – повторил Вишня. Всё так же вызывающе осматривая Никодима, он затянулся и выпустил дым сквозь усы. – Оставил бы ты это дело, отец. Не к добру!
– Ты что, угрожаешь мне? – поразился Никодим.
– Так точно! – игриво подтвердил Вишня и даже мигнул правым глазом.
Не зная, чем ответить на такое, иеромонах просто открыл дверь и прошёл в башню-избу.
В комнате Бахаря было сумрачно и прохладно. Егорка сидел на табурете возле окна и заклеивал трещину в прикладе ружья. Следы избиения на лице казака давно прошли, и сейчас Никодим разглядел лишь небольшой шрам, тянущийся от левого глаза к виску – он придавал Бахарю какого-то очаровательного лукавства.
Казак вроде бы обрадовался его приходу. Продолжая возиться с оружием, он указал взглядом на второй табурет. Никодим присел. Кроме табуретов в комнате появился столик и две настенные полки, где стояли мешочки, посуда и даже дивная берестяная хлебница.
– Обзавёлся тут кое-чем. Правильно. В давешний раз стены голые, как потолок, были.
– Жизнь!.. – многозначительно сказал Егорка, и подобие улыбки показалось на его лице. – Чего пришёл, отец Никодим? Исповедовать снова хочешь?
Сам же Никодим не считал видимые перемены в комнате такими уж правильными. И жизнерадостное настроение казака только распаляло злобу. Там в телеге лежат мёртвые казаки, и никто доподлинно не знает, что с ними приключилось. А тут – «жизнь…». В его деле – сплошные неудачи, топтание на месте и какая-то дьявольская запутанность. В душе у него – разверзшаяся бездна сомнений. А на лице Бахаря – улыбка и очаровательный шрам.
– Исповедоваться мог и Раскосому, – сказал он, чтобы сбить с Егорки задор. Тот и вправду, несколько скис и поставил ружьё к стене. Спросил нетерпеливо:
– Ну дак чего?
Никодим напустил на себя задумчивый вид. Посидел немного, унял досаду в сердце, затем сказал Бахарю:
– Умыслил я, Егор, как помочь жизни твоей. Скоро с божьей помощью будешь счастлив. Зазнобу твою, Туяну, законной женою сделаем. В веру её обратим… Не таращись так на меня. Сказал – сделаю. Заживёте как полагается, и детишки заведутся. Открылось мне в молитвах, что Туяна первой станет языческой душой, что обретёт Бога в новой церкви. Поставим храм, освятим, и сразу бабу твою крестим. Следом уже – венчание ваше.
Егорка поднялся с табурета и, не зная, что сказать, глядел на иеромонаха.
– Понимаю, чем смущаешься, – продолжил Никодим. – По Раскосому она сохла. Но это дело прошлое. Она христианской душой сделается, а Алексий впредь к священству допущен не будет. Грешная смычка их мерзкими чарами держалась – потому и обречена. Ваш же союз благодатью скрепим – до скончания пути земного и во веки веков.
Иеромонах тоже поднялся и прошёлся по комнате.
– Теперь о том, как Раскосого наказать… Сейчас с тобою пойдём к старосте. Нужно от тебя подтверждение написать, что Алексий, состоя пресвитером, с язычницей прелюбодействует. Вижу, что не по нраву тебе такое, как и всем в остроге, но… Спаситель говорил фарисеям, что даже по их закону свидетельство двоих истинно, и сам двумя свидетельствами заручался – своим и Отца небесного. Вот и мне вторым свидетельством обзавестись нужно. Первое имеется уже, не переживай.
– Чьё? – спросил Егорка.
– Иволгина. И другие подтвердят. Только я хочу, чтоб ты свою руку к счастью приложил. Подтвердишь – крестим Туяну и тебя с ней обвенчаем. Доверься Господу и мне.
Егорка посмотрел на стоящее у стены ружьё, и Никодим вдруг засомневался: правильный ли он подход нашёл к казаку?
Тут Егорка ни с того ни с сего упал на колени и склонился перед иеромонахом.
– Прости грешного! – запричитал он. – Прости, ей-бог!
– Да чего ты? Поднимайся-ка давай!
Никодим помог казаку встать и осмотрел его лицо.
– Ты чего это каяться вздумал?
– Прости, грех за мной. Сидел сейчас с ружьём и всё представлял, как Раскосого застрелю. Шутейно представлял, а оказалось – нет, взаправду пристрелить хотел. Господь вовремя уберёг – тебя послал.
Никодим похлопал его по плечу.
– Ну ничего, помыслы греховные простятся. Главное, до дел греховных не дошло. Видимо, господь не гневается на тебя, раз так получилось. Давай собирайся! До Лаврентия пройдём.
Собрав нужные бумаги, закончив приготовления, Никодим притащился в управу и уже там дожидался прихода остальных. Голову не покидали мысли о погибших казаках. Очень похоже, что приказчик и десятник не врали про обстоятельства кончины. Казаки зарядили ружья, разошлись на пятнадцать шагов, пальнули друг в друга. И оба полегли… Такое могли разыграть против их воли. Взяли ружьё одного – пальнули в другого. И наоборот… Только кому и зачем это понадобилось? Инсценировка дуэли – ещё нелепее, чем сама дуэль. Зачем изображать чёрт-те что, если можно просто убить и спрятать тела?
Вспомнилось ещё кое-что. Данилка Кобелев видел, как двое русских мужиков бьются насмерть, а некие иноземцы, держась в сторонке, наблюдают и переговариваются. Один из иноземцев – Мужан. Возможно, тот самый. Сын тайши Эрэхэя… Никодим огладил бороду и невидящим взглядом обозрел комнату. Возникло чувство, будто он ухватился за две отдалённые части чего-то необъятного. И от ощущения этого необъятного всё стало совсем запутанно. Чем более осмысливаешь, тем больше неясность. Так глупец, жаждущий разглядеть солнце, пялится на светило и с каждым мигом видит всё хуже и хуже.
Вскоре появился Черепанов с Лаврентием. Затем Феликс привёл Иволгина, и почти следом вошли пресвитер и диакон Павел. Сообщили, что Герасим уже отбыл, и это отчего-то порадовало Никодима. Какой от полусумасшедшего монаха толк? Шаман Писон и то более уважительным свидетелем будет.
На этот раз он не испытывал ни злорадства, ни торжества. Все чувства пресеклись голым расчётом и собранностью. Руки сами брали потребные бумаги, взгляд скользил по строчкам, а рот произносил слова. В такие моменты иеромонах как никогда прочно ощущал единство со стоящей за спиною церковью – а значит, и с Богом. Один человек с Богом – уже большинство, причём подавляющее. И никакой крепости против этого не устоять.
– По распоряжению, данному мне Святейшим Правительствующим Синодом, а также по доверенной грамоте Его Преосвященства епископа Иркутского и Нерчинского Иннокентия имею право говорить о сидящем тут пресвитере Алексии. И не просто говорить, а вынести во всеуслышание моё судное мнение о нём. Мнение сложилось не на пустом месте, а по проведённому дознанию. И закреплено двумя людскими подтверждениями. Вменяются тебе, брат Алексий, проступки против должности, благочиния и благоповедения. Вверенные тебе люди живут в некрепком смирении и в великом своевольстве. Пономарь твой трижды уличён в утерянии денег из казённого ящика. Паства, которую ты окормлять обязан, часто остаётся без научения и не ведает страха Божьего. От того недосмотра душу попортил отрок Даниил Кобелев. И главное: сам ты живёшь, не как подобает духовному наставнику. И, будучи рукоположенным священником, вступил в блудное сношение с некрещёной братской девкой.
Иеромонах прервался, осмотрел Алексия. Тот сидел с непроницаемым лицом и избегал взгляда. Руки скрещены на груди, голова чуть опущена.
– Посему повелевается, – продолжал Никодим, – впредь в священное служение не вступать, не отправлять мирских треб, не литургисать, не служить ни часов, ни вечерен, ни утрен. И в ризы не облачаться. Так отселе и до указа Его Преосвященства. Кроме того, острожную часовню я сегодня же запечатываю и все церковные вещи изымаю.
Закончив, иеромонах ожидал услышать ропот. Однако вместо ропота комнату и всех находящихся в ней людей сковала тишина. Первым из оцепенения вышел Черепанов. Он положил кулаки на стол, точно взвешивал их на весах, и тихо спросил:
– Кто оговорил?
– Не оговорил, а раскрыл глаза на происходящее… – поправил его Никодим.
– Кто? – твёрже повторил Черепанов.
– Доброжелательные православные люди. Егор Бахарь и сидящий тут Яков Иволгин. Есть бумаги, ими подписанные.
Приказчик хмуро, но без злобы глянул на сборщика ясака. Казалось, он был удивлён таким поворотом.
– А что ты, отец Алексий, скажешь? – спросил Черепанов.
Пресвитер наконец приподнял голову. Скрещенные на груди руки расцепились, ладони легли на бёдра.
– Твоё решение ведь первоначальное, брат Никодим. Владыка будет судьбу мою решать.
– Так и есть, – согласился иеромонах. – Сана я тебя лишать не вправе. Налагаю временное запрещение служить. Как только храм построю, возвернусь в Иркутск и всё в архиерейский приказ передам.
– Что же мне всё это время делать?
– Не моя забота. Занимайся мирским. Кто я, чтоб тебе указывать?
– Нет. – Пресвитер задумчиво поводил головой. – Не пойдёт. Без часовни и служения мне тут делать нечего. И ждать я не намерен. Сам в Иркутск к епископу отправлюсь, на его волю.
– Отправляйся. Разве я запрещаю?
Никодим нутром ощутил на себе колючий взгляд Иволгина. Повернулся – так и есть: сборщик ясака глядел исподлобья. Мешки под глазами походили на направленные книзу наконечники стрел.
– Знаешь что!.. – выдавил Иволгин. – Ловок ты, Никодим, договорённости рушить.
– Что же мне делать? – хмыкнул иеромонах. – К столбу его привязать?
Иволгин поднялся со скамьи и тяжело прошагал к выходу. На пороге он обернулся и сказал:
– Бумага, подписанная мною, – вздор и лганьё. Отказываюсь от свидетельства! Обвели меня, каюсь!
Он вышел и хлопнул дверью.
Черепанов с похожей на оскал улыбкой огляделся.
– Тайные договорённости… – протянул он. – И чего это ты, Никодим, воду баламутишь?
– Я баламучу? Да у вас такая муть, что разглядеть ничего нельзя. Я приехал не инакомыслие карать, а нормальную жизнь и порядок создавать.
– Вот строй свою церковь и езжай далее!
– Свою?!
– Послушай… – Черепанов нетерпеливо поелозил кулаком по столу. – Иволгин отрекся от свидетельства. Хочешь, я с Егоркой поговорю, и он тоже от своих слов откажется? Сам тогда свидетельствовать будешь?
– И буду! А ты в моей честности сомневаешься? Я пред святым Евангелием присягу давал! – Тут Никодиму стало ясно, что приказчик получает некое удовольствие от буйства страстей. Спокойнее он продолжил: – То, что Яков и Егорка далее болтать станут, мне не важно. Расписки их я получил.
– Честно ли получил? – ухмыльнулся Черепанов.
Неожиданно поднялся Алексий.
– Ты, брат Никодим, об одном забыл. Нужно и к обвиняемому обратиться: сам-то он подтверждает проступки? Если подтверждает, то и свидетельства чужие ни к чему.
Никодим хмыкнул, пока не осознавая, к чему пресвитер клонит. Алексий выждал немного и с некой торжественностью, даже с достоинством, продолжил:
– Я свои проступки подтверждаю. Всё сказанное тобою – истина. И готов за неё держать ответ. Этого достаточно или подпись нужна?
– Покамест достаточно… – пробормотал иеромонах, не веря своим ушам. Раскосый сам подставляет голову? Он почувствовал себя нелепо со всеми этими разложенными бумажками и заготовленными речами.
– Тогда я пойду, – спокойно сказал Алексий. – Кое-что из церковных вещей у меня хранится. Вечером принесу в часовню для описи.
Он действительно направился к дверям и вышел.
Как только пресвитер скрылся, Никодим намеренно пресёк все мысли о нём, потому как они вызывали неразбериху в голове. Нужно действовать как задумал. Раскосого отодвинул, далее – запечатать часовню и как можно быстрее строить церковь. Самому становиться духовным пастырем Тунки.
Под церковные вещи приказчик выделил огромный кованый железом сундук. В него упрятали медное кадило, ризы из китайского шёлка, три лампады, укропник, белый столовый плат, пасхальный фонарь без древка, писанное благословенной краской распятие, охапку свечей и книги – Апостол, Требник, Николино житие, Триодь Постная, Шестоднев. На сундук повесили замок и утащили на хранение в казёнку при казачьей управе. Туда же поместили ящик с казной, вынесенные из часовни иконы и крест, снятый Феликсом с крыши. Колокол, по настоянию Черепанова, остался на звоннице, он мог бы пригодиться в случае пожара или нападения.
Алексий в сборе вещей не участвовал – передал всё через Мисюру. Сам он явился позже, когда вход в часовню уже заколачивали.
– Попрощаться с часовней решил? – спросил его Никодим. – Ну, попрощайся… Утром сходим в казёнку. Расписку тебе напишу о божьем милосердии[166], что принял.
Над острогом густели сумерки. Простиралось пасмурное небо – серое, как душонка теплохладного. Иеромонах и пресвитер стояли плечом к плечу и смотрели на часовню. Кровля, лишившаяся креста, выглядела непривычно и противоестественно. Квадратный собранный «в лапу» сруб казался бесполезным придатком, выпирающим из крепостной стены. Феликс и Мисюра забивали ржавые скобы, скрепляя меж собой дверь и косяк.
– Что с нею дальше будет? – спросил Алексий.
– Отдадим приказчику под хозяйственные нужды. Он, помнится, склады пороха и свинца хотел подальше друг от друга разнести.
– А икона?
– Которая из них?
– Ты ж понимаешь – Николы Чудотворца образ. В Вознесенский монастырь её отвезёшь?
– Пока не знаю, – честно ответил Никодим. – Разумнее тут оставить, для новой церкви. И всё прочее тоже.
Феликс и Мисюра закончили с дверью. Подёргали для успокоения ручку и понесли инструменты в кузницу.
– Почему хлопцев в часовне не отпели? – спросил пресвитер.
– Около могил отпоём, – не поворачиваясь, ответил Никодим. – А когда ты, брат Алексий, к архиерею отправишься?
– Никогда. Тут останусь.
Иеромонах удивлённо взглянул на него.
– Как – тут? Ведь собирался. Архиерейский приказ тебя из сана не извергнет, если покаешься и сношения с девкой оборвешь. Снизойдут до мягкого прещения.
Тут Никодиму стало очевидно: пресвитер не покается и не прекратит. Кажется, Раскосый вообще раздумал сражаться.
– Мне уже сан ни к чему, – подтвердил его мысли Алексий. – Я и раньше-то священником в должной мере не был. Всегда был неведомо кем. Боялся себе признаться, обманывал сам себя. Спасибо, брат Никодим, что глаза мне открыл.
– Чего тогда боролся?
Пресвитер посмотрел так, что Никодиму стало не по себе. Во взгляде Алексия явственно читались усталость и вместе с тем снисходительность, терпимость. Так, должно быть, высшие существа взирают на людей, которые по своему неразумению причиняют им вред.
– Ты человек учёный и опытный, в божественном писании силу знающий, – проговорил Алексий. – И вместе с тем – глупец. Думаешь, я боролся с тобою? Мне до тебя вообще интереса не было бы, если б ты своим появлением дело не усложнил.
– Какое дело?
– Ты своё дело сделал, а в чужое не лезь. Запечатал часовню и радуйся.
Сказавши это, Алексий направился к Мисюре, который дожидался его около кузницы. Он прошёл мимо диакона Феликса, вроде бы и не заметив его.
Никодим смотрел вслед пресвитеру и тщетно пытался собраться мыслями. В душу закрадывалось пока ещё зыбкое и неприятное ощущение – какое-то подобие уязвлённой гордости. Иеромонаху, вопреки всей очевидности, казалось: это не он растоптал пресвитера, а тот его.
Если кто-то из хонгодоров умирал, не оставив потомства, старики печально заключали: «погасший очаг». И клятва: «Пусть угаснет мой очаг!» была самой страшной клятвой.
Туяна считала себя последней искоркой, продолжающей гореть, тогда как породивший её очаг затух. Собственно, имя её и обозначало «отблеск», «лучик» или «самое слабое сияние». Родители нарекли её так, словно предчувствуя свою раннюю гибель.
Про предков Туяна знала немногое. Когда-то они жили в большой степи, далеко от зажатой в хребтах долины. Затем степь охватила война, и многие роды, не желая проливать кровь, переселились сюда. Переходы с каждым годом делались короче, возвращения на прежнюю стоянку более частыми. Так незаметно победила оседлость. Перегон скота на летний выпас да возвращение его обратно к зиме – это всё, что осталось от некогда великих кочевьев. Ещё одна искорка, отблеск минувшего.
Прадеда Туяны звали Бахаком. Он был знаменитым бегунцом, победителем множества скачек. Его трофеями становились лошади соперников, бараны, сабли, драгоценные камни и котлы с тарасуном. Поговаривали, что и свою жену – прабабку Туяны – он тоже выиграл на скачках. Однажды Бахак состязался с самим ханом Адаем – не менее, чем он, знатным наездником. Заклад на тех скачках был велик, и, к несчастью, именно тогда прадед Туяны проиграл. Он готов был выплатить условленное, но хан вместо заклада увёл с собой его тринадцатилетнего сына. Сын обязан был прислуживать девять лет, однако не менее как через два года он ухитрился обрюхатить племянницу хана и навсегда исчез в степи. Рассвирепевший Адай с воинами нагрянул к Бахаку, и дело тогда едва не закончилось большой кровью… Много лет миновало с той поры, но одно осталось низменным – потомки Бахака отдавали первого ребёнка в семье потомкам Адая. Дети служили, пока сами не обзаводились семьёй и не рожали наследника – то есть нового прислужника. Туяна была последним отголоском этой древней договорённости.
Очаг окончательно угасал. Родители умерли от принесённой русскими заразы. У отца не было братьев и сестёр. А мать происходила из рода уриган, все её близкие, если и остались, то проживали в степях за Хамарскими горами – поди отыщи. Туяна отвергала всех женихов, не в силах даже представить, что родившийся от этой связи ребёнок уйдёт прислуживать Писону. Пусть лучше она останется тем, кого называют
Затем в её жизни появился Алексий. Они встречались наполовину тайно – не скрываясь, но и не выставляя свою союз напоказ. Алексий объяснял: будучи священником, он не может вступить в брак. К тому же Туяна – язычница, а принимать русскую веру ей запрещает Писон. Так продолжалось около двух лет. Туяна надеялась, что рождение ребёнка всё изменит. На такого наследника Писон не отважится претендовать. А если отважится, этого не дозволит Алексий и окружающие его люди. Однако живот от семени священника не рос – может, этому препятствовали русские боги, а может, духи Писона.
Как-то раз она даже отправлялась к
Вернувшись домой, выждав из предосторожности несколько дней, Туяна поинтересовалась у Писона: что значит «шов небес»? Шаман пояснил: так называют Млечный Путь – след от молока, которое дочь солнца
Со временем она смирилась с бездетностью, утешаясь тем, что ею обладает великий мужчина. Может, и она однажды пройдёт с ним по «шву небес» – что бы это ни означало? Каждый раз отправляясь в старый летник, который они с Алексием выбрали местом уединённых встреч, Туяна ощущала дрожащую в сердце тетиву. Это чувство настолько укоренилось в ней, что возникало при одних мыслях об Алексии. В такие моменты Туяну ничего не беспокоило и не страшило. И многоголовые
Она замечала и перемены в Алексии. Обычно подверженный какой-то тоске, он при её появлении всё чаще улыбался и оживал – несмело, как оживает цветок
Затем в остроге появился другой священник. Поначалу Туяна не придала этому значения. Но, когда священник наведался в гэр к Писону, она поняла: грядут большие перемены. На лице Писона отобразилась тревога, и Туяна понадеялась, что для неё эти перемены станут хорошими.
Она предчувствовала, что священник явится снова. Вскоре так и произошло. На этот раз он захотел пообщаться с нею наедине. Долгий разговор на берегу шумящей Тунки и открывшееся во время этой беседы будущее сначала ввергли Туяну в отчаяние. Но после нескольких бессонных ночей она вдруг поняла, что может обернуть всё себе на пользу.
Следующим утром она отправилась искать Алексия и застала его дома.
– Вчера разговаривала с новым священником, – сказала она возлюбленному. – Он примет меня в вашу веру. Наденет мне на шею человек-крест.
Алексий задумался.
– А Писон? Он грозился, что не позволит тебя крестить.
– Я его не боюсь. Мы с тобой будем вместе, и русская вера нас защитит. Ты знаешь, что священник скоро достроит большой храм?
– Знаю.
– Он хочет, чтобы после обряда купания я сошлась с бешеным касаком. В этом новом храме он нас об…
– Обвенчает… – хмуро подсказал Алексий. – И ты согласилась?
– Согласилась. Но сделаю по-своему. Пусть священник примет меня в веру, а вместо касака я обвенчаюсь с тобой. Мы всех обманем.
Лицо Алексия сделалось сумрачным. Глубокие морщины легли меж бровей.
– Это плохо закончится, Туяна.
– Ты не рад? Ведь говорил, тебе нельзя обвенчаться из-за твоего сана. От сана ты отказался. Я пройду обряд купания и надену человек-крест. Препятствий больше не будет. Если ты говорил правду. Ты ведь говорил правду?
Туяна ощутила, как что-то страшное и холодное подошло со спины. Алексий не хочет венчаться с ней? Придётся жить с бешенным касаком? Скорее она убьёт себя, чем так. Словно надеясь избавиться от подступающего несчастья, Туяна вцепилась в одежды Алексия и заговорила быстро-быстро.
– Знай, что рабыни, служанки или сироты, доведённые до самоубийства, превращаются в злых духов! Они мстят своим обидчикам. И в первую очередь – прежним хозяевам. И я отомщу – сначала Писону, затем бешеному касаку… А ты? Неужели придётся мстить и тебе?
Выслушав, Алексий крепко её обнял. Туяна всё ещё удерживала его за одежду, и теперь кулачки больно вдавливались ей в грудь. Вдруг она поняла, что Алексий плачет.
– Что случилось? Почему не рад? – прошептала она. – Почему? Почему не хочешь венчаться со мной?
– Конечно, рад, Туяна! Я очень рад. Просто… Да, мы обязательно обвенчаемся. Если Никодим не захочет это сделать, поедем в Иркутск и обвенчаемся там.
– Я больше не буду принадлежать Писону? Только тебе?
– Только мне.
Его объятия грозили переломать ей кости, но Туяна не пыталась высвободиться, ощущая вместе с болью и радость. Она потёрлась щекой об мокрую щёку Алексия, и его хватка чуть ослабла.
– Придёшь на обряд купания?
Он опустил руки и отстранился.
– Нет. Пусть проводят без меня.
– Почему? Боишься, мой обман откроется раньше срока? Я вида не подам. Могу ласково смотреть на касака, если он будет.
– Не потому. Мне неприятна эта часть ритуала. Всегда было неприятно. Не хочу видеть, как это делают с тобой.
Туяна удивилась, ведь Алексий сам искупал многих людей.
– Наверное, я просто боюсь воды, – с задумчивым видом объяснил он. – Когда-то давно я падал в реку. И… Порою мне кажется, что я утонул в тот день. Лучше было бы, если б я утонул. Шаман говорил: из водоворотов не возвращаются. А я вернулся.
Мужскими голосами прогремело: «Приди и вселися в ны, и очисти ны от всякой скверны…» – пение, обязательное пред началом всякого дела, призывание на труды благодати. И семеро прибывших из Иркутска рабочих приступили к возведению храма.
Место для будущей церкви Никодим определил на холме, чуть ниже южной крепостной стены, в стороне от обывательских домов – так предписывалось главным образом для упреждения пожара. Слободские люди вызвались самостоятельно выкопать траншеи и ямы под фундамент. Они же доставили брёвна – пятьдесят дерев сырорастущего лесу. Лаврентию как выборному человеку прислали из Вознесенского монастыря «шнуровую тетрадь», в которую он записывал имена доброхотных дателей, а также запечатанный ящик, куда складывались пожертвования.
С каждым днём сруб ширился и высился, обозначились главный четверик, алтарная пристройка и притвор. Готовился материал для кровли, лемех для бочки и главы. Приставленный к рабочей артели человек следил за соблюдением «достоинства и приличия в архитектуре», – нынешний архиерей относился к внешнему виду храма очень серьёзно. Раньше, помнил Никодим, по Сибири строили как вздумается; Синод ограничивался одним требованием: не возводить шатры. Теперь вот планы создают, действуют по ним.
Сердцем Никодим радовался переменам. Он не жаждал надолго задерживаться приходским священником при Тунке. Но так было нужно, чтоб исполнить миссию. Исполнит – уедет с почётом. Уедет – храм останется после него.
Единственное, что омрачало думы и чувства – вновь появившиеся в животе боли. Иногда жгучие, бриткие, как лезвие топора. Иногда ноющие, напоминающие ощущения сытости и голода одновременно. Вдобавок к болям – изжога и кислющая отрыжка. Никодим перебирал в памяти все средства, к которым когда-либо прибегал: мёд, пиво с яичным желтком, молоко с содою, мел, отвар полыни и корней одуванчика, припарки к брюху. Однажды обращался к целителю-голландцу, который кормил его тёртым жемчугом. В результате прекратились боли в голове, коленях, шее, но не исчезла «желудочная чахотка».
Когда внешне будущий храм закончили и перешли к убранству, для разрисовки иконостаса прибыл богомаз Пётр – худенький и носастый мужичок, с седой клиновидной бородкой. Как-то он сказал наблюдающему за работой иеромонаху:
– Шибко у тебя хворый вид, брат Никодим! Яйца куриные тебе доставляют?
– Доставлять, доставляют, но толку мало. Ноет чрево, ничем не унять, проклятое.
– А постное помогает?
– Когда помогает, когда наоборот.
Пётр усмехнулся и, не прерывая работы, добавил:
– Был бы я преподобным Олимпием, я б тебя, как он, кистью врачевал!
Такие слова, а тем более усмешка, Никодиму не понравилась.
– Олимпий с кистью в руках представился, – напомнил он богомазу. – Ангел за него дописывал. И со святыми себя не ровняй.
Никодим осмотрел намечающийся иконостас. Подумал: «Скоро сюда повесят химерную икону со Белым старцем, переодетым под Святителя. Церковь ведь решено освящать как Николаевскую».
– Скажи мне, Пётр, что слышно из епархии? Владыка сам-то приедет?
– Об этом не больше твоего знаю, – буркнул богомаз, недовольный, что его отвлекают. А когда Никодим пошёл к выходу, всё-таки с неохотой отложил кисть. – Погоди… В Синоде тоже кое-что знать хотят. Меня послали.
Никодим остановился и проглотил возникший в горле удушливый ком.
– Послали?.. За мной наблюдать?
– К чему им ты? За делом твоим. Как оно спеет, итоги какие… Я не про церковь ведь, если не понимаешь.
– Понимаю, про что… Ты за отчётом послан или помогать?
Пётр усмехнулся и снова взялся за кисть, повернулся к иконостасу.
– Судя по всему, брат Никодим, помощь тебе требуется. И изрядная. Но я буду веленое исполнять. Не хочу, чтоб шишки твои мне достались. Скажу так: ищи, что должен, и не мешкай. Я ненадолго тут, закончу и уеду. И хворь прогоняй, береги себя.
– Постараюсь. Спасибо, что рассказал, брат Пётр. При случае отблагодарю тебя.
Вздохнув, Пётр ответил:
– Случая такого у тебя не будет, если миссию не закончишь.
В начале июля, когда основные работы были выполнены, Никодим отправил в Вознесенский монастырь Феликса. Отправил с посланием, в котором указывал: «церковь по плану ныне устроена, приведена в совершенный порядок, и впоследствии не останется в опустении и небрежении, неприличном для святости храма». Вернулся диакон с ответной резолюцией: «освятить сию Николаевскую церковь в Тунке на новом присланном позднее антиминсе». Это означало, что лично епископ на освящение не прибудет. Антиминс – четырёхугольный алтарный плат, являющийся ещё и дозволением на совершение литургии, – освятят в кафедральном соборе вместе с платами для других возведённых храмов и разошлют. На словах Феликс передал, что освящение антиминсов пройдёт накануне Усекновения главы Иоанна Предтечи.
«Усекновение главы! – с досадой подумал Никодим. – Это ж окончания лета ждать нужно. И ещё потом, пока антиминс доставят». Ждать ему надоело. И боли в животе будто подгоняли: успеешь ли дотянуть до результата, не загнёшься часом? Тут ещё этот Пётр выведывать прибыл, следовательно, терпение и на верхах иссякает… Никодим с грустью признавал, что миссия с поиском мунгальцев и их серебра не продвинулась и на пядь. Удалось, конечно, пробить некоторую щель в единстве тункинских обитателей – отодвинуть в сторонку Раскосого. Но сам в образовавшуюся щель пока не протиснулся. А пора бы.
Поразмыслив, Никодим решил: нужно крестить братскую девку сейчас, не дожидаясь освящения храма. Егорка Бахарь ещё торопит, заладил: когда, когда?.. Крестить девку, опосля их в церкви обвенчать. А далее, глядишь, и Раскосый куда-нибудь исчезнет. Хотя на последнее надежды мало.
Ещё только готовясь отправиться в Сибирь, Никодим уже изучил, как тут крестили братских. Началось всё сто лет назад, едва ли не с первопроходцами. Те попытки оказались малоуспешными. И не только из-за упрямства аборигенов. Противниками обращения в веру становились воеводы и крутившиеся около них чины, ведь после крещения братские освобождались от выплаты ясака, и это несло ущерб казне.
Прежний архиерей вынудился подойти к миссионерскому делу серьёзней. К тому времени многие русские в Тунке сожительствовали с братскими, в супружеские отношения не вступали, делали с девками что заблагорассудится: продавали, в зернь проигрывали, сдавали в блудный наём, обзаводились целыми гаремами. Покойный ныне Кульчицкий приложил немало забот к устранению того распутства. Он обязал православных крестить своих баб и рождённых в сожительстве детей, следом – непременно венчаться в храме. Иначе грозил суровой епитимьей со штрафом и лишениями, вплоть до анафемы. Никодим, знавший, как наплевательски относятся в Сибири к разным приказам, был немало удивлён, что многие русские безоговорочно исполнили волю архиерея. Уважали в народе Иннокентия Кульчицкого. И, видимо, не зря – вон, диакон Павел, утверждает, будто мощи архиерея нетленны.
Впрочем, недоделано всё, сыро. Крестили многих, освободили от ясака – они и рады, продолжают болванам кланяться. Двоеверие в Тунке сложилось, настоящее мерзкое двоеверие, за которое Господь не раз карал. Что творится – даже русские вслед ваалам пошли! Лаврентий докладывает, что бегают за советами к шаману. Видели бубен, на котором «личина» Угодника намалёвана. Ему, что ли, Никодиму, выправлять всё это?
Какое-то время иеромонах перебирал в памяти историю израильтян, вступивших в связь с нечестивыми хананеями, вовлекшимися в идолопоклонство. Бог поразил всех бедствием и передал на восемь лет в рабство месопотамскому царю. Потом израильтяне, конечно, образумились, возопили об избавлении… Что же должно случиться в Тунке, чтоб православные одумались? Как ни размышлял Никодим, а казалось ему, что местное двоеверии неискоренимо, навечно. Следом вспомнились и слова Раскосого: «здесь, в долине, сталкиваются и смешиваются народы, обычаи, верования – и здесь Господь преподносит скрытые дары». Что он тогда имел в виду?
Крещение братской девки Никодим запланировал на знаковый для всех день – Николино рождество. Оставшегося времени должно было хватить для наставительных бесед. Трижды он встречался с Туяной, ознакомил её с главными заповедями, попытался научить читать «Отче наш…». Девка внимала, хотя по-русски едва разумела и не могла связать двух слов. Кое-что ей, оказывается, объяснил Раскосый: значение распятия, о духе святом, о воскрешении из мёртвых. Туяна почитала Богородицу, правда, называя её по-поганому – Манзан Гурмэ.
Местом крещения выбрали небольшое озеро на старице Иркута. Вода в нём была не столь ледяна, как в речках. В назначенный день, когда на берегу уже собрался народ, а Феликс закончил последние приготовления, Никодим спустился с холма и пошёл к месту. Палило солнце, и иеромонаху самому захотелось с головой окунуться в воду. Минуя улус, он заметил, что кто-то нагоняет его со стороны. Обернулся и увидел Алексия.
– Захотел помочь с таинством? – спросил Никодим, останавливаясь.
Алексий поводил головой.
– Просить тебя хотел кое о чём. Да, думаю, напрасно это.
– О чём просить? Что напрасно? Не понимаю.
Алексей посмотрел на озерцо, у которого в ожидании стоял народ.
– Не крести её, брат Никодим.
– Не крестить? Да ты чего? Спасению души не рад?
– А ты уверен, что души спасаешь?
– Спасаю не я, а Господь.
Алексий кивнул в сторону улуса.
– Я ведь крестил иных, потом перестал. Они считают это знаком верности русскому царю, не более. В душе остаются прежними.
– А ты сам? – спросил Никодим.
Алексий не ответил.
– Послушай себя, брат Алексий! Строительству церкви противишься, от сана легко готов отказаться. Теперь девку не крестить… Явно сатана ослепил тебя. К отступничеству движешься? Всё, люди меня ждут.
Никодим поспешил к озеру.
Среди собравшихся были Черепанов с Ванькой, Мисюра, староста Лаврентий и четыре бабы. Несколько братских стояли обособлено, наблюдали.
Поздоровавшись со всеми, Никодим принял от Феликса кадило и неуклюже прошёлся с молитвами по песчаному берегу. Прежде чем перейти к оглашению, он заставил девку снять бусы и серьги, которые та на себя нацепила.
Туяна смиренно исполняла веления, кивала головой когда нужно, отвечала с резким и забавным произношением: «отреклась», «верую». Потом вдруг окаменела – явился Егорка Бахарь. Казак встал рядом с Черепановым и, кажется, что-то себе под нос насвистывал.
Дурное предчувствие заворочалось в груди Никодима. Наскоро прочитав молитву, он помазал девку елеем и повёл в озеро. Вода и тут показалась до ужаса холодной; зайдя по срамное место, Никодим уже не ощущал ступней.
– Крещается раба божия Тамара! Во имя отца, – он погрузил девку с головой, вынул, – и сына, – снова окунул, – и святого духа, – третье погружение.
Троекратный «аминь», после которого Феликс помог им выбраться на берег. Во время надевания распятия и облачения в белое новокрещеная стояла не шелохнувшись, а Никодима трясло от холода. Потерев себе плечи, он обратился к присутствующим:
– Трудно продвигается православие по сибирским землям! Спасаем душу за душой, по одиночке. Трудно, но дух христианского озарения уже носится над шаманскою бездной и всеми её заблуждениями, медленно и незримо животворит её. Первосвятитель насадил, приемникам предоставлено поливать, а взращивает Господь. Да будет единое стадо и единый Пастырь!
Торжественно, при всех, Лаврентий вручил братской девке полагаемое нынче при крещении: большой отрез ситца, кирпич китайского чая и полтора рубля. Сородичи Туяны, видно, только этого и дожидались – подошли ближе, приглядывались к подаркам, что-то обсуждали по-своему. А затем, потеряв к происходящему интерес, пошли в улус.
Черепанов с Бахарем подошли к Никодиму.
– Вижу, храм-то почти завершился, Никодим, – сказал приказчик. – Когда освящение?
– Скоро, Андрюша. Как лето почиет, тогда и освятим.
– Ниже церкви ещё что-то затеяли?
– Дома для клира. Сначала я с Феликсом, а там поглядим. И ещё одну избу заложим. – Никодим поманил рукой крещёную: – Подойди-ка!
Туяна встала слева от Никодима. Взгляд её был безропотно опущен.
– Вот для них с Бахарем, – пояснил иеромонах. – Обговорили мы венчание скорое. А после этого православным изба полагается, правда, Егор?
Бахарь не ответил, только жадно глянул на Туяну.
– Слыхал, слыхал, – сказал Черепанов. – И как ты их надоумил?
– Как… Про резоны Егора ты знаешь, давно на девку глаз положил. А она… Сколько же ей на потычках у шамана быть? Господь вызволил…
Договорить Никодим не успел. Туяна внезапно выступила и с силой плюнула Егорке в харю, затем повернулась и преспокойно пошла в улус.
Четвёртый день над долиной висел пьянящий жар. Редкое дуновение ветра – всё равно что взмах веника в бане. Живое – летающее ли, ползающее ли – всё попряталось. Даже комарьё на болотах сгинуло.
Двигаясь под раскалённым солнцем, Алексий вспомнил колдуна из мунгальских степей, умеющего свистом вызывать ветер, а плевками – дождь. Сродники говорили колдуну: был бы умнее, ходил бы туда, где засуха, и за плату проливал дождь. Тот отвечал, что при первой же корысти его дар исчезнет – таково условие.
Много Алексий повидал колдунов и шаманов за последний год. Однажды отправился с отрядом Иволгина к урянхайцам, чтоб встретиться с мальчишкой, умеющим видеть глазами летящих птиц. Встретился, поговорил. Но в том, что надо, мальчишка не помог.
Отойдя от петляющей меж холмами Тунки, Алексий двинулся на север по лесу. Неприметная тропа к летнику была проторена двумя людьми – им и Туяной. Другие сюда не ходили. В те времена, когда отец Туяны построил летник, соболи и рыси едва ли не внутрь запрыгивали. Теперь же зверь перебрался к горам, сторонясь людей, ширившихся пашен и пастбищ. И охотники уходят дальше.
Алексий подумал, что и эта тропа вскоре зарастёт – после того как закончатся их уединённые встречи с Туяной. Он повезёт девушку венчаться в Иркутск, а после будут жить вместе. Можно, конечно, испросить Никодима обвенчать их в Тунке, но вряд ли Никодим снизойдёт. Да и церковь ещё не готова.
Тропа вела между ёлками, под которыми сине-зелёными кругами пестрел лишайник – словно ведьма выплёскивала туда варево. От многодневной жары лишайник иссох и полопался, как краска на старых иконах. Иглы на елях пожелтели. Едва ли не до сахарного сияния выбелились стволы и сучья валежника на склоне.
Дойдя до поляны, Алексий остановился. Летник располагался между двух сосен, укрытый от пекла ветвями. Дверь была приоткрыта.
– Туяна, ты пришла? – негромко спросил Алексий.
Внутри летника что-то брякнуло, зашуршало. Алексий подошёл к двери и заглянул внутрь.
– Туяна…
Вдруг кто-то подскочивший сзади с силой толкнул в спину. Алексий залетел внутрь, упал, ударился лбом обо что-то твёрдое. Перед глазами завертелось, мысли померкли… Потом его поставили на колени, руки заломили за спину, начали связывать. Алексий попытался сопротивляться, но его с силой ткнули головою в бревенчатый угол.
Пришёл в себя он, сидя на полатях. Судя по всему, в лицо только что плеснули водой, она стекала с бороды на грудь. Алексий хотел утереться, но руки за спиной оказались связаны. Пошевелив кистями, он ощутил небольшую слабину в путах, но не такую, чтоб можно было освободиться.
– Здравствуй, Раскосый! Очухался?
Перед нем стоял братский охотник Зорголка – лицо смуглое, обветренное, с чёрными взлохмаченными волосами. Правый зрачок сидел в глазу криво и был чуточку больше левого. Позади Зорголки находился его неизменный спутник Тохум, он замер с выражением настороженности в прищуренных глазах.
Алексий потряс головою, как лошадь, стряхнул влагу с лица. Фыркнул для вящего сходства.
– Чего связали меня, Зорголка? Спутали с кем-то?
Охотник широко улыбнулся. Его редкие коричневые зубы походили на кедровые орешки.
– Не спутали. Связали, чтоб не убежал.
– Так я и не убегу.
– Не верим тебе. Врёшь без выпрягу.
– Вру? Я?
Зорголка толкнул в грудь, и Алексий откинулся спиною на стену. Охотники уселись за столик, где у них стояли кружки и початая бутыль с тарасуном. Пока они разливали и пили, Алексий огляделся. Задвижка на окне и дверь были открыты, через них проникали полосы дневного света. Ещё одна полоска, яркая и тоненькая, била из дырки в кровле. Слева от порога стояли заплечные мешки. Небольшая иконка, некогда висевшая напротив входа, теперь валялась на полу задником кверху. Алексий подумал: «Кажется, чего-то недостаёт… Точно – у Зорголки и Тохума нет луков».
– Вы не на охоту? – спросил он.
Братские молча переглянулись, снова выпили.
– Кого надо уже словили, – развязно сказал Тохум. – А ты лучше молчи, не мешай людям думать.
– Нашли место, где думать! И пить в такую жару…
Зорголка вскочил, подошёл к полатям и с размаху двинул Алексию кулаком в зубы.
– Говорят, русский бог за тебя больше не заступается? Вижу, что так.
Он вернулся за стол и жестом указал Тохуму налить тарасун в кружки. Алексий сидел у стены и сглатывал наполняющую рот кровь. «Что с ними сделалось? – недоумевал он. – Сидят, осатаневшие, ждут чего-то. Неужели Туяну?»
– Слышь, Тохум! – позвал он. – Ты хоть ответь, почему взъелись на меня? Я ведь твоего брата крестил. Тебе не раз помогал.
– Ты крестил, – угрюмо подтвердил Тохум. – Потом его на русской тюремной женщине поженили. Знаешь, почему на тюремной? Потому что обычные за нас не идут. Либо вдовы, либо тюремные. Их нарочно в Иркутск привозят, чтоб за наших выдавать. А они… – Он плеснул себе тарасуна, выпил и замолчал.
– Что они?
– Моему брату с тюремной подарков надарили. Этот, как его… крестный отец, торговец русский, подарил коня даже. Только через двадцать дней тюремная обокрала моего брата и на коне ускакала. Поймали её потом, обратно привели, но брат мой отказался от неё. И не только он, многие отказываются от тюремных. – Тохум усмехнулся. – Вот я бы не отказался. Если б меня женщина обворовала, я бы её назад принял, а потом убил.
В последнем не приходилось сомневаться. Тохум славился жадностью и суровым охотничьим нравом.
– При чём же тут я? – удивился Алексий.
– Вера ваша виновата. Она нашу жизнь портит.
– Мою не испортила, скорее наоборот.
Зорголка за столом рассмеялся.
– Твоя жизнь кончилась почти, а ты, Раскосый, ею хвастаешься, нас убеждаешь.
Алексий снова подумал про Туяну. Надо поддерживать разговор, чтоб она, подходя, услышала и насторожилась. Пускай уж лучше его бьют, чем сидеть в безмолвии.
– Давай вот как сделаем, – сказал Зорголка. – Если ты сейчас Тохума переубедишь… Если обратишь в свою веру, мы тебя не тронем. Начинай! Время у тебя, пока тарасун не закончился. Допьем – убьём тебя.
Алексий, ничего не понимая, глядел на охотников. Всё какая-то шутка, пьяная забава? Разбитый в кровь рот, связанные за спиной руки и хмурые лица охотников указывали, что нет. Он вспомнил, как два года назад крестил несколько человек. Тогда и Тохум едва не принял православие. Позже выяснилось, что в ночь перед крещением братские отправились к шаману, до утра камлали, выпрашивали духов показать русского бога, ещё что-то… И почти все колеблющиеся отказались.
«Может, напьются и лягут без чувств? – подумал Алексий. – Пока они проспятся, можно выпутать руки. Или пришедшая Туяна освободит. Кстати, почему её нет?»
Братские выпили, выразительно посмотрели на полупустую бутыль.
– Ну так что, Раскосый? – спросил Зорголка. – Срок заканчивается. И нам скучно. Будешь обращать или нет?
– Не священник я более, – ответил Алексий. – Креститься или не креститься – сами решайте.
– Ну и что, что не священник? Крест носить не перестал. Убьём ведь тебя, Раскосый, не пугаем – убьём!
– На всё воля божья.
Тохум полез в висящий на шее мешочек с амулетами, выложил на стол какую-то скомканную бумажку.
– Вот, – сказал он. – Один ваш священник попадался. Языка нашего не знал, просто оставил это и дальше поехал.
«Символ веры», – догадался Алексий. Многие безалаберные миссионеры вручали текст некрещённым и тем ограничивались.
– Брат мой знал, что здесь написано, – пояснил Тохум. – А мне всё равно, может, действует заклинание, а может, нет. Скажи, Раскосый, будешь меня убеждать?
Алексий покачал головой.
– Пьяные вы уже. А за убеждениями к Никодиму идите.
Зорголка посмотрел на него совсем мрачно:
– Если своей жизни не жалко, мы вместо тебя Туяну убьём. Не обратишь Тохума – убьём ее.
– При чём здесь Туяна?
– Она тоже человек-крест на грудь повесила.
– Сегодня она не придёт.
Охотники, взглянув друг на друга, рассмеялись. Снова разлили тарасун, выпили. Жидкости в бутыли осталось меньше половины.
– Ну, начинай! – крикнул Зорголка. – Скоро поздно будет.
Алексий взглянул на полуприкрытую дверь, на оконце. Что им сказать? Соблазнить подарками, отменой ясака, должностью хорошей – как делают миссионеры? Тохума это разозлит, у него другой пример – брат, лишившийся всего после крещения и венчания.
– Русский бог защищает принявших веру, – сказал он. – Господь спасение и защита для верующих…
– Снова врёшь! – выпалил Зорголка. – Тебя он не спас. А защита какая? Вы со своими, кто крестится иначе, расправляетесь. А все в одного бога верите.
– Крещеные чужими в улусе становятся, – добавил Тохум. – Засул недоволен, когда они вместе со всеми живут.
– Ваш засул скоро сам крестится.
– Когда крестится, тогда и мы подумаем, – сказал Зорголка.
– Что вам надо от меня? – устало произнёс Алексий. – Наденете крест – пить меньше станете. Разум свой и души сохраните. Такой довод устроит?
Наполнив кружки, охотники выпили. Зорголка грузно поднялся из-за стола, вынул нож и подошёл к Алексию.
– Крещёного если убить, он воскреснет, как ваш бог? Ты воскреснешь? Туяна воскреснет?
Алексий промолчал. Он подумал: «Лучше б убили сейчас, пока Туяна не пришла».
– Много лжи! Много! – пьяно говорил Зорголка. – Из мёртвых вставать обещают – не встают. Обещают дурное не делать – делают. Воруют, убивают, врут – потом рассказывают священнику, забывают и снова начинают воровать, убивать, врать. Говорят, что верят, – сами не верят. К чему нам всё это? Чем лучше наших богов?
С размаху он ударил Алексия кулаком по носу, затем схватил за одежду, подтянул к себе.
– Слышал, обещаете врагов любить и всё им прощать. Мне всё простишь?
– Не враг ты мне, Зорголка, – пробормотал Алексий, булькая стекающей в рот кровью. И по-русски добавил: – Господь простит.
– Это тоже простишь? – кричал Зорголка, тряся за одежду. – Если простишь – отпущу!
Он скинул Алексия с полатей на пол. Рывком перевернул.
– Ну, простишь это?!
Будто сухарь застрял у Алексия в горле… Под полатями на правом боку, нелепо подвернув за спину руки, лежала Туяна. Лицо – восковое, с наполовину прикрытыми глазами и ртом. На животе – тёмное пропитавшее одежду пятно. Туяна была мертва.
Несколько мгновений Алексий в ужасе глядел на неё, затем его окатил такой гнев, что забылось всё: кто он и где находится. В ярости извиваясь, он лягался, хрипел, намеревался разорвать путы, но верёвки не поддавались.
– Будьте прокляты! – шипел он на русском. – Отправляйтесь к своему дьяволу! Всех убью!
– Вот! – сказал Зорголка. – Прощать и любить врагов не умеешь. Всё обман!
Он два раза пнул Алексия по спине, следом в висок.
Ненадолго пришло забытьё. Алексий лежал, ничего не соображая, потом его привёл в чувства стелящийся понизу дым. Зорголка и Тохум поджигали летник. Алексий попытался высвободить руки из верёвки – не вышло. Он перекатился под полати, оказавшись спиной к мёртвой Туяне. Чуть спустился, вихляя задом, и нащупал на поясе ножны из трубчатой кости. Вынул нож, повертел в пальцах холодное лезвие, подстроил его под верёвку на запястьях.
Летник наполнялся дымом, который копился под потолком, в углах, тянулся в приоткрытое окно. Вдруг дверь распахнулась, и внутрь зашёл Тохум. Пригибаясь и отмахиваясь от дыма, он заглянул под полати.
– Куда спрятался, Раскосый? Это не спасёт.
Тохум схватил Алексия за одежду, подтянул к себе, затем начал расстёгивать на нём пояс с посеребрённой пряжкой.
– Тебе уже не понадобится.
Алексий разрезал одну из верёвок, но руки почему-то не освобождались.
– Тохум! – раздалось снаружи. – Где ты там? Всё горит.
– Сейчас, – отозвался Тохум, – забыл кое-что.
Сняв с Алексия пояс, он потянулся к Туяне, сорвал серьги, нагрудное украшение с колокольчиками, полез ещё дальше – наверное, чтоб проверить колечки на пальцах.
Путы наконец ослабли. Высвободив руки, Алексий схватил нож. Когда Тохум вставал с награбленным, Алексий приподнялся и вонзил ему лезвие в шею у основания черепа – так, как кочевники убивают скотину, чтоб не успела напугаться. Нож Туяны – длинный и узкий – словно для этого и был предназначен. Тохум не успел ни напугаться, ни вскрикнуть. Он упал замертво с зажатой в руке добычей.
Летник наполнился дымом и жаром. Огонь заглядывал в щели, с шумом поднимался к кровле. Алексий на четвереньках добрался до выхода, там встал и с ножом в руках проскочил в пылающий проём.
По сравнению с удушливой горячкой летника снаружи оказалось прохладнее, хотя совсем недавно было наоборот. До колоты в глазах сияло солнце, синел небосклон.
Покачиваясь, Алексий отошёл от горящего летника и огляделся. Зорголка стоял в нескольких шагах от него – рот приоткрыт в изумлении, правая рука будто сама по себе тянется к ножнам.
– Не прощу, говоришь? – сказал ему Алексий. – Убью, покаюсь, а потом прощу.
Едва стоя на ногах – один от усталости и побоев, второй от выпитого тарасуна – они направляли друг на друга ножи. Пока противоборствовали не люди, а стоящие за ними силы. За охотником – страх, животное желание спастись. За пресвитером – чёрная злоба, жажда мести и полное безразличие к дальнейшей судьбе. Последняя сила одержала верх: Зорголка медленно попятился, затем, поняв, что на него не станут бросаться, повернулся и побежал в лес. Он шатался, несколько раз падал, ронял и подбирал нож, пока наконец не скрылся в зарослях.
Алексий глядел ему в след. Казалось, если отступит ярость, тут же окончится и жизнь. Ярость – последнее, что удерживало на ногах, на земле, в этом мире. Позади жарко пылал летник, и так же пылко и шумно жгло сердце, голову, словно огонь уже перекинулся туда. В какое-то мгновение он подумал: не вернуться ли к Туяне? Но воли хватило лишь на то, чтоб отбросить нож, сделать два шага и самому упасть на землю.
Зорголку поймали спустя три дня. Сначала дозорный отряд обнаружил его стоянку поблизости от Мондинского маяка, а через час настигли и самого беглеца, намеревающегося удрать в Халху.
Преизрядно побитого, крепко связанного, его доставили в острог. Первым делом, получив плетей, Зорголка признался, что на злодеяние был подговорён шаманом Писоном. И не просто подговорён – получил за это четыре серебряных лана, о которых его подельник Тохум не знал.
Казаки приволокли из улуса Писона. В юрте у него отыскали другие китайские ланы – такие же, что и у Зорголки. Поскольку Писон отпирался и врал, путь ему наметился один – на дыбу, и Черепанов обещал об этом лично позаботиться.
Вся эта история – убиение принявшей православие девки, чудесное спасение Раскосого и причастность шамана, – сильно взволновала Никодима. Не о том ли было дурное предчувствие во время крещения? Не о том ли догадывался Алексий, когда отговаривал от обряда? Вместе с тем Никодим понимал: любые перемены можно обратить во благо. Они ведь с Писоном не договорили. Теперь хорошая возможность разговор продолжить.
Отправившись в казачью управу, он испросил у Черепанова дозволения на допрос Писона.
– Тебе на кой? – нахмурился приказчик. – Бахарь туда рвётся, едва его сдерживаю, к порядку призываю. Теперь ты… Узнает Егорка – снова канючить начнёт, не отвяжешься.
– Егорка – понятно, душу отвести хочет. А меня и порядок, и закон касаются. Православную убили. Первую, что я крестил. А за что убили? Не за принятие ли веры?
Черепанов пожал плечами.
– Писон её за батрачку держал. Вот и наказал, что ускользает.
– Одно другого не исключает. Вижу в этом, Андрюша, ярое сопротивление язычества. Значит, дело церковное. Ты не переживай, никто лучше меня таким не занимается.
– Пытать тоже сам будешь? – усмехнулся Черепанов.
– Если надо – буду. Уж приходилось…
Приказчик поднялся из-за стола и подошёл к оконцу. Медные пуговицы на его кафтане подожглись золотом.
– Нам много-то не надо. Только «да» по обвинению Зорголки услышать… Ну, сходи, пообщайся, пока он говорить может. – Черепанов крикнул в приоткрытую дверь: – Ванька, блоха полосатая! Передай караульным, чтоб отца Никодима к Писону допускали. Слышишь?
Пыточную устроили в казёнке около кухни. Стёпка Вишня собственноручно смастерил дыбу из двух перекладин, верёвок, кожаных ремней и колеса от телеги. Когда иеромонах вошёл, шаман полулежал на соломе и, кажется, дремал. Он был оголён до пояса, только в портках. Никодим пристроил зад на нижнюю перекладину дыбы, рядом с намотанной верёвкой.
– Здравствуй, Писон! Я обещал, что спрос с тебя будет? Обещал, что спину подпортят? Тебе, а не духам твоим. Ты не верил.
Шаман открыл глаза, присел.
– Не рад меня видеть? – спросил Никодим. – Да, радоваться тут нечему. Проступок твой по моей части. Ты против православия прёшь, крещёных убиваешь. За это сильнее карают.
– Не убивал её, – сипло отозвался Писон.
– Все знают, что убивал. И на небесах знают, потому я тут и оказался – тебя, демона, разоблачить. То, что ты всё руками Зорголки и Тохума совершил – ещё хуже. Дьявол тоже через посредников действует. Подумать, так ты не только девку жизни лишил, но и души сгубил, двоих на грех подтолкнул. Зорголка свою спасти ещё сможет. Креститься ему предложу, покаяться.
Писон презрительно фыркнул, посмотрел мимо Никодима на бревенчатую стену.
– А тебе такое предложение, – продолжал Никодим. – Если на вопросы честно ответствовать будешь, под свою власть тебя возьму. Пыток избежишь, от рук казаков ускользнёшь. Согласен?
– О чём вопросы?
– О том, о чём в прошлый раз недоговорили. Много тайн в долине… Про стойбище мунгальское, например.
И снова Никодим заметил, как во взгляде шамана появился страх.
– Ничего об этом я не знаю, – отозвался Писон, помедлив.
– Знаешь! Тогда в юрте ясно дал понять, что знаешь, только духи не дозволяют. Я дважды повторять не буду!
– Ты всегда повторяешься, – ухмыльнулся шаман.
Никодим оглядел его лицо с распущенными чёрными волосами, с большими восточными глазами, с бородавками, усеявшими лоб и переносицу. Что за смесь чувств угнездилась в этой башке? Неужто и вправду шестеро духов в шамана влезают?
– Видно, разговор этот преждевременный, – вслух признал иеромонах. – Что ж, поговорим опосля мучений.
Спустя полчаса приступили к пыткам. Перво-наперво вздёрнули Писона на вывернутых руках. К всеобщему удивлению, он не кричал и даже не взмок – просто висел с отрешённым видом, с чуть закатившимися глазами. «Впадает в шаманскую оторопь», – заключил Вишня и прибавил к виске отягощение – бревно, краем уложенное на верёвку между связанных ног. Провисев около трёх минут, шаман не издал и звука, хотя вроде и находился при памяти. Ему сделали положенную передышку и опять подвесили, на этот раз прибавив плеть. Но и это не развязало Писону язык. Через час всё повторилось, и снова без результата.
Ближе к вечеру Черепанов, Никодим и Стёпка Вишня утомлённые и озадаченные сидели в казачьей управе, пили чай с пряниками.
– Слышал я, будто такое с колдунами бывает, – проговорил иеромонах, – но сталкиваюсь впервые. Даже удивительно, что раньше Писона не распознал. За хвастуна и обманщика принял. Хватку потерял, дьявола не чую. А раз Писон умеет такое, значит, стоят за ним дьявольские силы, стоят.
– Очевидно, и тлеющий веник не возымеет, – предположил Черепанов. – Попытаемся, конечно, но, если Писон под пытками не откроется, придётся признать, что Зорголка его оговорил.
– Будем пытать Зорголку? – обрадовался Вишня.
– А тебе не терпится его на дыбе посмотреть? Чего Зорголку пытать? Он любое без пытки подтвердит. Надо будет сказать, что оклеветал – скажет и это. Терять ему нечего.
Никодим покачал головою.
– Шептунам и ведьмам, что не признают вины под пытками, помогает дьявол. Он делает их нечувствительными к боли, и в этом – новое доказательство.
– Мы же Писону не сношение с дьяволом в вину ставим, – возразил Черепанов. – В подстрекательстве не признается, значит, отпустим. Лучше подумай, Никодим, как дьявола перехитрить.
«Кто же его перехитрит? – подумал иеромонах. – Архимандрит Пигасий, возможно, и смог бы, но не я». Тут Никодиму закралось странное чувство, будто рядом кого-то недостаёт. Того, кто непременно должен участвовать во всём этом. Раскосого – вот кого!
– А где Алексий? – спросил он Черепанова. – Давно его не вижу. Горюет?
– В кружку с зельем который день глядит. Обезумел почти. Вчера Мисюру слегка побил, который у него штоф отнять пытался. Сходил бы хоть ты до него, утешил по-христиански.
«Утешил! – подумал Никодим. – Меня самого кто утешит? Месяцами тут интриги строю, ничего добиться не могу».
– Схожу, – ответил он. – Как раз об этом помышляю.
Когда солнце опустилось за Тункинские гольцы, осветив на прощанье их гребни, Никодим велел Феликсу прихватить фонарь и последовать вместе с собой к дому низвергнутого пресвитера. По пути иеромонах размышлял: если Алексий отговаривал его от крещения девки, значит, предполагал о печальном исходе. Вероятно, от Писона истекали чёткие угрозы. Возможно, какая-то договорённость меж ними была: скажем, шаман позволяет встречаться со своей батрачкой, но не позволяет её увести.
Поведает ли Алексий про это? Пока что пресвитер – самый скверный ответчик в Тунке: либо молчит, либо загадками говорит, либо издевается. Добиться его откровения – всё равно что разговорить булыжник. Но сейчас у Алексия на Писона такой громадный зуб, что поможет разомкнуться устам.
Они дошли до покосившийся избушки пресвитера. Попросив Феликса дожидаться снаружи, Никодим постучал в дверь. Ответа он не услышал, потому открыл её и, пригнувшись под низкой притолокой, ступил внутрь. В избе было пыльно и затхло, несло старыми вениками, прокисшим шкурьём. Повсюду стояли берестяные короба, по стенам на крючках висели какие-то тюки, мешочки. «Будто вчера из чума перебрался, да всё барахло приволок», – подумал Никодим. Он разглядел грубо сколоченный топчан. Рогозница на нём была сбита в единый ком, тут же лежала худая подушка с торчащей из дыр соломой. В левом углу избы – печка. Справа – стол с посудой, пустой бутылью и горсткой сухарей. Стояла плошка с плавающем в жиру горящим фитилём.
Алексий сидел за столом на лавке. Он дремал, откинувшись к стене. Благородство византийского патриарха утратилось с его лица. Борода взлохматилась, пробор, когда-то опрятно деливший волосы, ныне нарушился. Кожа приобрела покойницкий оттенок, который не прогонялся даже тёплым светом жирника. Сейчас перед Никодимом сидел не пресвитер, а растрёпанный и пьяный ясачный мужик, зачем-то напяливший подрясник.
Иеромонах отыскал взглядом табурет, подошёл и уселся.
– Эй, Алексий! Разумеешь? Слышать и говорить можешь?
– А надо? – отозвался Алексий, не открывая глаз.
– О, говоришь! Боялся, что не добужусь.
Над правой бровью Алексий примостился комар, не спеша насосался крови и, отлепившись, грузно улетел к потолку. Пресвитер даже не пытался его прогнать, сидел недвижимым.
– Тревожатся уже за тебя. Разум, дескать, пропил.
Алексий медленно поводил головою.
– Чуть разума осталось. Ещё немного – и вышибу его. Кому он тут нужен, разум?
– Душу хотя б пожалей. Сгинешь, а пьяницы Царствия Божьего не наследуют.
– Ной праведником был, а испивал вина и голым спал… – пробормотал Алексий. Он открыл глаза и встал из-за стола. Неуклюже сходил в угол, принёс оттуда бутыль с перцовой. Садясь, спросил:
– Чего пожаловал, Никодим? Увещевать меня от хмельного? Завтра приходи. Жив буду – поговорим.
– Тохум и Зорголка тоже пьянствовали, – заметил Никодим. – Не уподобляйся малодушным.
Алексий пристально взглянул на него. На мгновенье иеромонах даже испугался: не бросятся ли на него сейчас с кулаками, как на Мисюру?
– Тохум и Зорголка – малодушные… – проговорил Алексий. – Считаешь в этом всё дело?
– Ну дело не только в них. Писон – главный зачинщик, как ты знаешь.
Алексий налил из бутыли в деревянную кружку с отломленной ручкой. Выпил, шумно занюхал сухарём.
– Я знаю лишь то, что ты, Никодим, опять допытываться пришёл, – сказал он. – Только этим и занимаешься – допытываешься того, чего знать не должен.
– Тебе ли судить, что я должен? А пришёл я и вправду по беспокойству. Приказчик ещё попросил. Говорю же: тревожатся за тебя.
– И ты самый первый! – усмехнулся Алексий. – Давай так: выпьешь со мной – поговорим. А нет – убирайся.
– Ишь ты, встали кошки вдыбёшки!.. К греху-то меня не склоняй.
– Из-за греха и слабости только я пить буду. – Алексий наполнил кружку себе и Никодиму. – А ты по причине недуга своего выпей. Желудок ведь мучает? Вспомни, апостол Павел советовал Тимофею пить вино ради желудка.
– То вино с водою, а то дрянь твоя перцовая.
– А ты испробуй.
Никодим вздохнул. Мелькнула мысль: «Почему бы не выпить, раз таков путь к откровенности Раскосого? Утром поди не забудет о чём выведал…» Подавив искушение, он сказал:
– Досадно, если Писон ответа избегнет. В смерти несчастной девы он не меньше Зорголки виновен. А то и сильнее. Хочешь с такой несправедливостью мириться? Жить с этим?
Алексий опустошил свою кружку.
– Может, я с ним собственноручно расправиться хочу? – проговорил он, утираясь.
– Душу извредишь и в железа попадешь.
– Снова душу… Нет у меня никакой души и не было никогда. Лишь дупло какое-то непонятное, где Бог и Харги договариваются между собой.
Никодим ощутил пробежавший по спине холодок. Он вспомнил, что снаружи его дожидается Феликс, и немного успокоился.
– Что говоришь такое? Какой ещё Харги?
– Дьявол, по-вашему. – Алексий потянулся к предназначенной Никодиму кружке, опустошил и её. – Что ты хочешь от меня? Зачем пришёл?
Придвинув табурет поближе, Никодим положил руки на стол.
– Ты меня от крещения предостерегал. Каюсь, не выслушал тогда. Писон заранее грозился, что расправится с ней? Так?
Алексий провёл подбородком от плеча к плечу.
– Дело не в Писоне было, а во мне. Сущность моя такова – губить ближайших. Вот я и держусь подальше. Мне бы по-хорошему с Туяной расстаться навсегда, а я… венчание ей обещал. Понадеялся, что обойдётся как-то… Не обошлось.
– Винить себя – обычное дело. Молись и не поддавайся этому. Подумай лучше, как Писона на чистую воду вывести. Он ведь своей вины под пытками не признаёт. В одурь шаманскую впадает – и боли не чувствует.
Какое-то время Алексий сидел, опустив голову. Никодим не мог понять: раздумье это или бражные пары окончательно помутили разум?
– Шаманская одурь… – наконец проговорил Алексий. – Он камлал перед пытками?
– Кто б ему позволил.
– Стало быть, чем-то плотским пользуется, куда «тело боли» переселить.
– Как это понимать?
– Ну как… от боли так шаманы прячутся. У одних дерево есть. Шаманское дерево – его трудно найти, но, если нашёл – сруби, и делу конец. Другие, посильнее которые, – ещё хуже – в зверя живого ныряют. Но обыкновенно «тело боли» переселяют в идола, куклу, возможно, в человечка рисованного.
– Вот оно как… Куда прячется Писон, кому-нибудь ведомо?
– О таком не рассказывают. Туяна, быть может, и знала. В шаманских делах помогала ему.
Снаружи пошёл дождь, капли тихо забарабанили по кровле. Алексий снова налил себе перцовой.
– Оставил бы ты это место, Никодим.
– Дом твой?
– Тунку. Долину. Острог.
– Снова предупреждаешь? Или пугаешь?
Пресвитер не ответил – пожал плечами, затем выпил, с хрустом сожрал сухарь.
– Из острога мне уезжать рано – в церкви новой ещё послужу, – сказал Никодим и встал с табурета. – А тебя оставлю. Спивайся, если хочешь. Губи душу.
Когда он вышел, уже стемнело. Диакон прятался от дождя под ветвями растущей у порога берёзы.
– Вот что, Феликс, – сказал ему Никодим. – Проводишь меня – спустись до улуса. Наведайся в дом шамана, в конуру его языческую. Знаешь, что отыскать нужно? Куклу, истукана, изображение человеческое – рисованное или ещё какое. Найди и притащи мне. Если не отыщется – дело плохо.
Идол нашёлся. Феликс обнаружил его в земляном тайнике под шкурами и лиственничными плашками после того, как перевернул всё в шаманском жилище. Идол был деревянный, размером с палено. С брезгливостью и любопытством Никодим разглядывал грубо вырезанный лик: две горизонтальные щели – глаза, одна – рот, меж ними протянут длинный и чуть расширяющийся книзу нос, похожий на поникший срамной уд. Сверху на идола была нахлобучена шапка из белого конского волоса. Туловище без рук и ног испещряли тёмные угловатые узоры. Снизу в несколько витков была намотана засаленная тряпка. Отдельно диакон притащил кафтанчик из ровдуги, украшенный разноцветными лентами – одежда эта, судя по размеру, предназначалась идолу.
Никодим помнил: скоро шаману предстоит выдержать заключительные пытки. Потому рано утром он без отлагательств завернул истукана в мешок, сунул под мышку и направился в пыточную.
Писон спал, уткнувшись лицом в солому. Оказалось, россыпь бородавок украшала не только его лоб и переносицу, но обширно раскинулась по плечам и шее. Портки были приспущены, постыдно оголяя верх ягодиц. Смуглую кожу на спине полосовали свежие следы от плети, которые напомнили Никодиму узоры на теле истукана. Он даже сдержал искушение взглянуть: не прибавилось ли отметин на деревяшке?
Усевшись, как и вчера, на нижнюю перекладину дыбы, иеромонах положил мешок с идолом к своим ногам.
– Очнись, Писон! Разговор будем продолжать.
Шаман повернулся к Никодиму лицом, присел. Выглядел он измождённо: отрешённый взгляд, нижняя губа набухла и обвисла, как у карпа. На правой скуле вздулся большой жёлтый бугор, отчего лицо выглядело перекошенным, а реденькая бородка, казалась, росла не там, где положено.
Осмотрев иеромонаха, шаман сказал что-то на своём – выругался, не иначе.
– Злобствуй, злобствуй, – усмехнулся Никодим. – Скоро хлопцы придут, продолжат не тебе заплечное мастерство оттачивать. Ты бы, дурень, раньше свою батрачку убивал – может статься, и не висел бы на дыбе. Теперь же отвечаешь не за смерть братской девки Туяны, а за убиение православной Тамары. Господи, сотвори рабе твоей вечную память!.. Повезло грешной душе, к Христу в рай отправилась. Без причастия и исповеди – мученической смертью вознеслась.
– Не убивал её, – сказал Писон. – Пожалуюсь засулу, что бьют и мучают напрасно.
– Скоро признаешься – значит, не напрасно. И засулы тут не помогут. Православную, повторяю, убили.
Писон упрямо мотнул головой:
– Не признаюсь. Не в чем.
– Ну, это мы поглядим.
С кухни потянуло запахом ржаной каши, которую Агафья готовила на завтрак караулу. Никодим склонился, вынул идола из мешка и показал Писону.
– Узнаёшь деревяшку?
С трудом подняв руки, Писон откинул с глаз растрёпанные чёрные волосы.
– Онгон. В него духи прячутся.
– Нет! – Никодим бросил идола на солому. – Ты в неё прячешься, чтобы боли избегнуть. Долго в ней сидеть не можешь. Сейчас вот вижу: между пытками больно тебе, вертлюги вывихнутые ломит, спина горит. Сегодня тебя к огоньку приложат – взаправду запылаешь.
– Это онгон. У многих есть.
– Заладил: онгон, онгон… Знаю ваши колдовские уловки.
– Ничего ты не знаешь. – Шаман слабо усмехнулся.
Никодим склонился, поднял идола и повертел его в руках.
– Ну, может, и ошибся… Раз так, пойду тогда безделушку эту в печку брошу. А поговорим позднее, когда тебя по-новой подвесят.
Он направился к выходу, но шаман его окликнул. Никодим остановился.
– Что, не сжигать? Правду говорить будешь?
Писон долго не отвечал. Во взгляде его появилась злоба, затем страх, после – обречённость.
– В онгон не я прячусь – духи… – пробормотал он. – Худо будет, если его сжечь.
– Снова врёшь! Впрочем, мне плевать, ты или духи. Пусть хоть весь улус туда залезет. Сожгу деревяшку, коль говорить не будешь.
– Хорошо. Обещай онгон вернуть.
– Запираться не станешь – положу его туда, где взял. И никто об нём больше не узнает. – Никодим вернулся и сел на прежнее место. – Может, и выпутаешься, Писон. Может, и не признают вины за тобой. Я ни мешать, ни помогать не стану. А Зорголку – душа его чёртова! – пусть хоть колесуют. Поделом.
Чтоб шаману сделалось спокойнее, Никодим сунул идола обратно в мешок. Вообразил: вот бы у каждого на земле были такие истуканы, а знал бы об этом он один. Сколько б дел можно было исполнить, каких невиданных высот достичь!.. И тут же испугался: сатана ведь гордыню в душе разжигает! Нужно в сто крат осторожнее быть, когда с колдовством дело имеешь и идолов касаешься.
Он бросил мешок и оглядел шамана.
– Мёртвые звери и скот в овраге. Для чего эта дикость?
Писон сокрушённо покачал головой.
– Правду говорят про тебя, русский шаман. Ты приехал портить и ломать.
– Кто такое говорит?
– Все. Мы тут спасаемся, изо всех сил, а ты явился и губишь.
Никодим сдержал поднимающееся негодование. Он наступил на идола в мешке и пристально взглянул на шамана.
– Препираться с тобой не собираюсь. Не ответишь – пойду обещанное исполню. Ещё приказчику и его людям о нашем разговоре поведаю. Они тебя трижды сильнее запытают. Егора Бахаря к тебе допущу. Вообрази, как у него руки чешутся!.. Не зли меня, Писон! Чего ты с этой скотиной упёрся? Боишься кого-то? Раскосого? Черепанова?
– Людей не боюсь, есть кое-что пострашнее, – примирительным тоном ответил Писон и опустил голову.
– Говори!..
– То, что находится здесь, в долине, уже принесло много бед. А говорить о нём – и даже думать! – значит, новые беды рождать. Нельзя об этом говорить, но ты всё хочешь, принуждаешь.
– На ваши суеверия мне плевать.
– В онгона же моего поверил. Веришь во многое, русский шаман, многое знаешь.
– Не называй меня так. В последний раз предупреждаю.
Никодим ощутил, что разговор движется по какому-то кругу. Как ни допытывайся – всё ускользает. Может, Писон медленно околдовывает его?
– Мёртвые твари в овраге, – напомнил иеромонах. – Это жертва? Откупаешься ею от кого-то? Сам убеждаешь меня, будто говорить нельзя, а разговор-то затягиваешь и затягиваешь. Давай уж скорее покончим.
Шаман покорно кивнул.
– Ну, что такое бедовое в долине? – спросил Никодим.
– Очень-очень плохое. Сейчас оно есть, а раньше не было. Такое должно жить в глубине нижнего мира, а не по земле ходить. Сахалары, якутские племена, его абасом называют. Он душами людей питается, насылает болезни и беды, подбивает человека на дурное. На самое дурное.
– При чём тут сахалары?
– Абас – их злой дух.
– Вы их поделили, что ли?
– У нас он никогда из нижнего мира не выберется, а у них – может.
«Противостояние дьявольским козням – щит веры, пояс истины, броня праведности, шлем спасения и меч духовный… – проговорил про себя Никодим. – Эти же дикари нечистого жертвами задабривают – всё равно что кормят. Ладно шаманы – Раскосый-то куда!»
– Священник Алексий ведал об этом?
– Ведал. Он, часовня и Никола-икона останавливали абаса. И жертвы мои… Иначе бы здесь живых не осталось. Шиповник – тоже защита.
– Это я понял. А приказчик Черепанов?
– Алексий ему что-то рассказывал. Точно не знаю.
Никодим посидел в раздумьях. Какое ему дело до якутских демонов? Пусть полукровка и шаманы разбираются. Помыслить, то даже на руку: больше суеверий и страхов среди аборигенов – больше из них к церкви и богу потянутся. Он ведь и сам иночество принял, перепугавшись сатанинского. Решив обдумать всё это позднее, он спросил Писона:
– Теперь о важном. Про мунгальцев потерявшихся что мне скажешь? Где их стойбище искать?
– Когда-то севернее улуса располагались. Затем на запад отправились.
– То и без тебя известно. Куда на запад?
Писон устало помотал головой.
– Не знаю точного места.
– Опять тебе пытками грозить? Про мунгальцев – последнее и главнейшее, что знать хочу. А не получу ответа – преисподнюю тебе прямо здесь устрою.
– Откуда мне знать? Я редко выхожу. А духи про мунгальцев запрещают спрашивать и говорить.
– Почему?
– Дурное это. К беде приведёт.
Никодим пристально оглядел Писона. Похоже, шаман не врал, но и не рассказывал всего целиком.
– У вас чего ни коснись – всё к беде… Слушай меня, Писон. Если ты или твои духи не помогут мунгальцев отыскать – всем хуже будет, а в первую очередь тебе. Про скот, тобой убиенный, тоже всем поведаю. Спрашивай хоть у духов, ежели надо, а ответ мне дай!
Внезапно в голове у Никодима пронеслось: чем он сейчас отличается от православных казаков, бегающих к шаману за волхованием? У духов же ответа испрашивает! В бесовство окунается!
Пока он раздумывал, как быть дальше, Писон заговорил:
– Духи больше года назад запретили нашим людям кочевать по одному из путей от Урда-Гол к границе. Поэтому там давно не ходят – место тайное и плохое. Может, люди Эрэхэя там?
– Что за путь? Который ещё?
– Через Хойто-Гол – северную долину по-вашему.
Никодим припомнил карту, составленную после поездки к Мондинскому маяку. Тогда он наметил, что от Туранского караула к границе ведут два пути: один юго-западом, бродами через Хала-Угунь и Иркут, другой – тот, которым они с Черепановым отправились – лесом, вдоль правого берега Хала-Угунь. Последняя дорога хоть и была диковата, зато прямее первой. Теперь выясняется, есть ещё третий путь – севернее, мимо целебных источников и ванн.
– Зачем ходить так далеко? – спросил Никодим. – Крюк ведь делается.
– Путь дальний, зато брод только один, – пояснил Писон. – Когда реки поднимаются, это важно.
Тут иеромонах отвлёкся на раздающиеся снаружи крики. Кажется, вопил дозорный на башне. Ещё какие-то бабы голосили… Вдруг громко и неспокойно зазвучал колокол. Били набат.
– Что-то стряслось. – Никодим обеспокоенно поднялся. – С тобой, Писон, мы позже поговорим. И никому – слышишь, никому! – ни гу-гу, что я про мунгальцев выпытывал. Онгон твой пока у меня побудет, для верности.
Он снова сунул завёрнутого в мешок идола под мышку и вышел из казёнки. И тут же заметил поднимающийся из-за южной стены дым.
– Что горит? – спросил у стоящего неподалёку караульного.
– Церква твоя, кажись, – просто ответил тот.
Никодим кинулся к проездной башне. Снаружи увидел бегущих от реки людей с вёдрами, а затем и пылающий храм. Пока горела обращённая к реке стена, но пламя быстро распространялось ввысь и вширь. Сразу было понятно: здание уже не спасти. Люди старались, чтоб огонь не перекинулся на кустарник и на лежащие ближе к острожной стене древесные материалы – их заготовили для возведения избушек. Трое раздетых до пояса казаков хватали лопатами землю и швыряли в огонь. Их потные тела блестели, обтекали, словно от жара вытопилось сало. В сторонке, неистово крестясь, на коленях стоял Лаврентий.
Пламя трепыхалось всё сильнее и выше. Вскоре оно охватило кровлю, обрушило её внутрь. Огнём кашлянули проёмы – дверной и оконные. Взметнулось облако гари. Люди уже не подходили близко – дожидались, когда огонь приутихнет. Гасили лишь разносимые ветром искры.
– Тут говорят, вроде кто-то из артельных внутри дрых. – Это произнёс Черепанов, стоящий, как оказалось, позади Никодима. – После проверим, сгорел или нет. Если что-то от него останется.
Никодим взглянул на приказчика через плечо.
– Отчего загорелось, знаешь?
– Артельные рядом под навесом ночевали, костёр жгли. Им велели затушить, но, видимо, плохо затушили, на дождь рассчитывали. Утром угли ветерком раздуло, ну и… Стружка с опилками вспыхнули. Вот так вот… Обидно, ведь и пьяными не были.
Никодим, не зная что сказать, глядел на охваченное огнём здание. Церковь горела! Даже помыслить о происходящем было страшно. Да, освятить её не успели, и службы не проводили, но внутри уже был иконостас, алтарь, утварь… Артельщик ещё какой-то, оказывается, спал. Дурнее не придумаешь.
– Что за проклятие! – проговорил Никодим сквозь зубы и тут же вспомнил услышанное от Писона: «…говорить о нём – значит рождать новые беды». Захотелось швырнуть зажатого под мышкой идола в огонь. Так бы и сделал, если б обычная изба горела, а не церковь. Плевать, что после этого с Писоном станет.
– Во сне поди угорел артельщик, не мучился, – продолжал Черепанов. – Ответь, Никодим, будет ли сожжённое тело после Судного дня воскрешено?
Отчего-то у иеромонаха сложилось впечатление, что приказчик насмехается над ним.
«Что за проклятие! – уже про себя повторил он. – Всё, что месяцами создавал, рушится. Дальше-то как? В Вознесенский монастырь с опущенной головой возвращаться или строительство по-новой затевать?»
Не сказав Черепанову ничего, он пошёл от догорающего храма к слободе. Обходил людей, избегал взглядов, бездумно удерживая под мышкой шаманский онгон. Вдруг увидел артельщиков. Трое – чумазые и усталые – сидели на земле, один – лежал. Иеромонах подошёл к ним, спросил:
– Правда ли, что живая душа внутри была?
Мужики закивали патлатыми башками.
– Из ваших кто-то?
Никодиму ответили:
– Богомаз Пётр.
Чёрные останки пожарища, хмурые лица служилых и слободских, боли в животе, даже пасмурное небо, третий день роняющее влагу, – всё напоминало Никодиму о незавидном положении, в котором он оказался.
Ни о какой духовной власти в Тунке теперь и думать было нельзя. Его едва ли не пособником сатаны считают. Часовню запечатал, а вместо обещанной церкви – головёшки. Иконы не сберёг. Единственная крещённая им девка немедля погибла. Бывший пастырь – отец Алексий – лишён права священнодействовать и в скорби спивается. Неровен час, что и его бог приберёт.
Горе-артельщиков отправили на разбирательство в Иркутск вместе с закованным в железо Зорголкой. «Как только они прибудут, – размышлял Никодим, – недруги мигом известят Синод о всём случившемся, там в три короба прото-инквизитору наврут – на вражеские рты пуговицы не нашьёшь. Если наверху укрепятся во мнении, что ты хватку потерял – а это по всем вероятиям и случится – падать тебе будет больно, брат Никодим! Сейчас, пока ещё миссия окончательно не загублена, нужно искать мунгальское серебро. Самому и спешно».
В таких раздумьях иеромонах прохаживался по слободе. Люди сторонились его, избегали разговоров. Минуя дом Лаврентия, он остановился, заметив сидящего на перилах ворона. И вдруг, точно от Валаамовой ослицы, услышал от твари человеческую речь:
– Бесы в воду – пузыри вверх! – проскрипел ворон и, мигнув полупрозрачной перепонкой, добавил: – Пипки табацкие!
«Бездымка, – вспомнил Никодим, – прирученная птица старосты. Та, которая палец с перстнем в клюве притащила». Ворон, оттолкнувшись от перил, взлетел. Улетая, он прокричал что-то уже на своём, вороньем.
Скрипнула дверь, и на пороге возник слободской староста. На нём была рубаха с заштопанными локтями и заправленные в сапоги шаровары.
– Здравствуй, отец Никодим! Ко мне идёшь иль мимо?
– Думу нагуливаю.
– А мне с тобой поговорить надо.
– О чём?
– Как о чём? О храме сгоревшем. Дело-то всамделе скверное. Ни часовни, ни церкви не осталось. Что дальше будем? Может, часовню того – назад?
– Заново построим, не переживай. Не впервой такое. Как виновных определят, так других артельщиков сюда отправят. А может, и тех же самых. Пожар дело такое.
Лаврентий удовлетворённо покивал. Будто бы с благодарностью глянул на небо.
– На том же месте построим? – спросил он. – Не осквернено оно, как считаешь?
– Подумаем, Лаврентий, время есть.
– И насчёт отца Алексия подумай. Кажется, от пьянства рассудка лишился.
– С чего ты взял про рассудок?
Староста приблизился на шаг, склонился через перила.
– Вчера заметил, как он опять к летнику сгоревшему идёт. Поначалу думал, что молится там, девку поминает. Но потом в душе засвербело, засомневался – на походку его глядя, что ли, не знаю. Почувствовал!
– И что?
– Пошёл за ним тайком, пробрался через лес, гляжу из зарослей: поляна около пепелища, Алексий на ней с луком стоит, целится в дерево и стреляет. Долго наблюдал, а он всё пускает и пускает стрелы. Знаю, никогда он таким не занимался, а тут – вот. В охотники, что ли, собрался или в воины?
Никодим пожал плечами.
– Кто его знает, может, и вправду сдурел. Вино скорбь на время утоляет, а после – множит.
– Когда стрелял, вроде и не пьяным казался. Ловко так у него получалось. Приловчился, наторел.
– Ну так и спроси его самого, чего он за лук схватился. Может, злобу из себя прогоняет.
Лаврентий обтер подбородок рукавом, задумчиво скосил глаза.
– Думаю: если тайком упражняется, то и разъяснять всякому не станет. Иначе бы не прятался, а в открытую по избе своей стрелял или в улусе с братскими, правильно? Может, он в Писона хочет стрелу пустить? Писона ведь наказывать не стали, а надо было б, всамделе.
– Наказывать иль нет – не тебе решать, – проговорил Никодим.
Он вспомнил писанное Черепановым: «Для подлинного розыску допрошен улуский шаман Писон, что по словам братского охотника Зорголки обвинён в подстрекательстве убиения. Трижды подыман на дыбу, однако вины за собой не признал. Он же приложен к огню и всячески стращён, но повторил свои прежние речи. После расспросу освобождён и признан напрасно оговорённым».
– Хорошо б его к священству вернуть, пока душа не пропала, – сказал Лаврентий. – Напрасно ты Алексия от литургий отверг. Когда-то ведь его архиерей богоотмеченным считал.
– Когда-то и сатана прекраснейшим из ангелов был… Ответь лучше вот что: собранные средства честно хранишь? В тетрадь вписываешь?
Лаврентий рьяно перекрестился.
– Что я, антихрист? Как на духу! Всё храню и вписываю, можешь проверить. Только вот давно не приносит никто пожертвований. Храм сгорел, так иные даже назад отнять пытались. – Он повернулся и показал кукиш одному из домов: – Вот вам, а не назад, окаянные.
Никодим огляделся с беззаботным видом, а сам сглотнул вязкую слюну.
– И ещё одно дело пустяшное. Дорогу через Хойто-Гол знаешь? Покажешь мне путь?
Лаврентий распрямился и подался назад, словно увидевши змею.
– На кой тебе, отец Никодим?
– Дела миссионерские… На улусы ещё разок взглянуть хочу.
– А-а… Но в этом не помогу, извини. Граница имперская нынче на замке, и приказчик шастать рядом запрещает, да ещё тайными тропами. Таких шишек набить обещал, если кто попадётся!
– Ничего, со мной не набьёт.
– С тобой то – да, а после… У меня должность выборная, не забывай. Лучше из братских кого найми.
– Этим туда духи запретили ходить.
– Тогда лучше с Черепановым договорись, пущай добро даст и хлопцев своих.
«Черепанов хлопцев даст, не сомневаюсь, – подумал Никодим. – Только с хлопцами этими или сгинешь, или вернёшься в телеге под мешковиной».
Попрощавшись со старостой, он побрёл домой обедать. Агафья, вопреки всем предписаниям, приготовила кислые щи и шаньги со сметаной. Потрапезовав, иеромонах ещё долго прислушивался к нутру: не разболеется ли? На этот раз желудок повёл себя мирно.
Отдохнув немного, Никодим снова сел за стол и подозвал диакона.
– Вот что, Феликс. Предстоит нам дело важное. Сами на поиски мунгальцев поедем. Место, кажись, знаю.
Диакон уставился на него с плохо скрытым недоумением.
– Отчего же команду воинскую не вызвать?
– Оттого, что время уходит, а за полу его не удержишь. Чует моё сердце: если команда прибудет, то уже по нашу душу. Ты знаешь, кем иконописец Пётр был?
– Кем?
– Предупреждением для нас последним. Теперь он в пожаре сгинул, и неизвестно что обо всём этом подумают. И раньше полагал, что судьба моя на волоске висит. А сейчас волосок, считай, оборвался. Отлучили нас от Тунки, Феликс, весть только об этом не дошла. И пока она не дошла, мы сами найдём мунгальцев. Я их стойбище глазами увидеть должен – чтобы наверняка. – Иеромонах помедлил и неожиданно для себя осознал, что держится пальцами за мочку уха, как архимандрит Пигасий. Убрал руку. – Мысль ещё почти крамольная… Думаю самостоятельно серебро мунгальское вернуть. Такое нас спасёт и возвысит.
– Отдадут ли?
– Постараемся. Мунгальцы по соглашению с Жолобовым обязаны остаток воротить и благополучно на родину убраться. Срок укрывательства миновал давно… А у меня грамота доверенная от нынешнего вице-губернатора есть. Андрей Григорьевич заинтересован, чтоб всё тихо прошло, без войны.
Грамота, имеющаяся у Никодима, предназначалась в первую очередь Емельяну Сукину, который с казачьим отрядом обязан был опекать мунгальцев. Только остался ли этот отряд, иеромонах сомневался. А если казаков след простыл, придётся уславливаться с самим тайшей.
Тут имелось ещё одно препятствие. По договорённости, тайша, прежде чем отдать серебро и откочевать в Халху, должен получить своего сына, взятого аманатом. Может, Мужан уже вернулся к родным, если это его в долине видели? Если не вернулся – дело скверное: безвинная гибель аманата у всех издревле паскудством считается.
– Как думаешь, Феликс, – спросил Никодим, – почему наши хлопцы тогда друг друга поубивали?
Диакон опустил голову, будто искал подсказку под столом.
– Думаю, из-за серебра поспорили. Делить его меж собой заранее начали.
– Им же про серебро не говорили.
– Проведали как-то. Может, по беседам нашим догадались.
– Вот и я об этом… – признался Никодим. – Когда рядом много серебра, люди с ума сходят. Никому довериться нельзя. Только за нас с тобою поручиться и могу. Подготовь всё в дорогу, Феликс. Завтра сборы, затем – в путь.
Целебные ключи, называемые братскими
Вдоль реки стояли летники и войлочные юрты братских, съехавшихся лечить хвори. Иные обходились без жилищ – селились прямо под деревьями, что Авраам у Маврийского дуба. В основном лечились самым примитивным способом – вырывали ямы по течению источника, выжидали, пока отстоится вода, и, бесстыдно раздеваясь донага, в ямы погружались. У тех, кто посостоятельнее, ванны были обложены деревянным срубом, а поверху устраивался
Тут и там возвышались каменные кучи-обо, выражающие почтение духам. Разноцветным тряпьём пестрели деревья. Кое-где на ветвях колыхался конский волос – приношение от имени лошадей. Да, сюда же на священное место приводили и скот, поили его, обливали, вылечивали от всяческих паршей, ссадин и кожных недугов.
Никодим с Феликсом остановились в братской юрте, расположенной чуть в стороне от остальных. Её хозяин, с радостью принявший плату, сам отказался ночевать внутри и заходил, только чтоб поддержать очаг и приготовить ужин. Он плохо говорил по-русски. Однако при помощи некоторых слов и жестов объяснил: живёт он тут один, потому как собирается идти в горы к особенному аршану, исцеляющему мужское бессилье. Жена у него умерла – в реке утопла – а свободные женщины, прознав о постыдной немощи, идти к нему в юрту не хотят. Вот и надеется на помощь духов и полезность воды.
– Что будешь лечить ты? – поинтересовался братский у Никодима. И, вопрошая взглядом, стал тыкать себе в разные части тела, глаза, затылок. Кожу на предплечье оттянул пальцами. Похлопал по коленкам.
Рассмеявшись, Никодим указал на свой живот. Он и в остроге объяснил, что отправляется бороть желудочную хворь. Братский с сокрушённым выражением на лице покачал головой: здесь такое не лечат. И, указав куда-то на восток, а затем уже на свой рот, сказал:
– Зуун аршан. Тут – нет.
Никодим не расстроился. Он и не помышлял пить из источников, в которых братские мокнут голышом, а кругом валяется конский да коровий шевяк.
Вечером при свете очага и лучины они развернули на шкуре карту, придавив края камнями. Никодим уже обозначил место с источниками и дорогу, ведущую к границе через северную долину. Подробности пути он, конечно же, не знал, потому написал лишь «по плоскогорью» и поставил вопросительный знак.
– Где-то на этом участке от ключей до урочища Нур-Хутул мунгальцы и скрываются, – пояснил он диакону. – Все мои раздумья, Феликс, указывают, что Эрэхэй откочевал от острога, пошёл вдоль гор и нырнул сюда. Укромий в этих местах немало. Но и мунгальцев тьма, такую уймищу мы никак не пропустим. Хоть следы да отыщем.
– Каким ещё путём они могли бы отсюда выбраться? – спросил Феликс, разглядывая карту.
– В Халху – никаким. Есть путь через горы – вверх по Эхэ-Угунь, затем по её левому притоку – Звенящей. Так братские кочуют в Аларское ведомство. Спускаются туда по Китою или по Белой, коротким путём, в обход Иркутска. Только на кой мунгальским номадам туда переться?
– А местным туда для чего?
– Некоторые на работу нанимаются. Совсем бедные детей своих в крепостные продают. Сейчас не об этом. – Никодим указал на обозначенный пунктирной чертой серверный путь к Нур-Хутул. – Когда-то братские этой дорогой к границе шастали, затем им духи запретили… Шаманы, точнее. Говорят: земли тайные и плохие. Что бы это означало?
– Может, кладбища там?
Иеромонах поводил головой:
– Эти, вопреки предписаниям, кладбищ не заводят. Хоронят где попало, в любой отдалённой глуши. Тутошние братские хотя бы закапывают мертвяков или камнями обкладывают. Прочие так на прокорм зверью и птицам выставляют. Господи, прости неразумную дикость!
Испив поданного чаю, коим оказался вовсе не чай, а отвар лиственничной коры, приправленный солью, молоком и мизерным количеством муки, Никодим и диакон улеглись спать. Хозяин юрты обязался разбудить их с рассветом и подготовить лошадей.
Тщетно иеромонах пытался уснуть. Мешали шум реки и храп Феликса. Мешали думы. Память мешала. А когда сон ненадолго пришёл, в нём снова летела мёртвая синица с растопыренными крыльями.
Ночью Никодим поднялся, накинул халат поверх исподнего и вышел из юрты. Звёзды казались крупными, как брусника. У некоторых жилищ догорали костры. Розоватый свет проникал через дымовые отверстия. Серебрились перекаты на Эхэ-Угунь. За рекой, перекрывая полнеба, бугрились сопки.
Слева в роще, недалеко от стоящих лошадей, Никодим разглядел фигуру человека, который сидел, прислонившись спиной к дереву. Это был не хозяин юрты и, кажется, вообще не братский. Просторные одежды, длинные волосы… Никодим подошёл и обомлел. Под сосной сидел пресвитер Алексий. «Не мерещится ли? – подумал иеромонах. – Может, я сплю по-прежнему?»
– Вышел… почувствовал, – произнёс Алексий. – Правду про тебя говорят: чувствуешь, когда дьявольское рядом.
– Где это говорят?
– Иконописец Пётр незадолго до гибели поведал, будто слава у тебя такая.
Никодим приблизился к пресвитеру и оглядел его сверху. Тот продолжал сидеть.
– А дьявольское… это ты?
– Отчасти. Наполовину с божественным.
– Ишь ты!.. Разве возможно такое?
Алексий пожал плечами и поднялся.
– Не знаю, брат Никодим. Может, ты мне потом разъяснишь.
К Никодиму сзади подошёл конь, ткнулся мокрыми ноздрями в ухо. Никодим повернулся и погладил его шею.
– Почему ты здесь, Алексий? Зачем пришёл?
– Помочь тебе и спасти. Если вы завтра с Феликсом по северному пути к границе направитесь – не уцелеете. Если со мной пойдёшь – покажу, что ищешь.
– А что я ищу? На ванны прибыл.
– Мунгальцев беглых ищешь, не притворяйся. По их душу ты в долину пожаловал и без них не уедешь. Так мне сказано было.
– Кем сказано?
Пресвитер не ответил. Он стоял, повернувшись к Никодиму в профиль, и разглядывал реку – в этом месте широкую, щедро напичканную камнями.
– Отчего решил помочь мне, брат Алексий? Я ведь добра тебе не делал.
– Позже поймёшь, когда мунгальцев отыщем.
– А Феликс?..
– Отправь его обратно. Иначе худо будет. А коня мне оставь, я из Турана сюда пешком шёл.
Никодим постоял в раздумьях. Откуда бывшему пресвитеру снизошло про миссию? Снова ангел являлся? Или бесы нашептали?
– Ну хорошо, раз ты знаешь… – проговорил он. – Тогда полагаюсь на тебя. Утром Феликса в острог пошлю. А пока… Пойдём, заночуем в тепле.
Алексий повертел головой:
– Тут, под деревом, останусь.
Птицы ещё не приступили к пению. В утренней мзгле шумела лишь река, да низкие неподкованные лошади стучали копытами по каменистой тропке. Укрывающий горы туман покрывалом сползал в ущелье, там застревал, пронзённый верхушками сосен и елей. Неба почти не было видно, только позади над долиной сквозь пелену розовел восход.
Какая-то некрупная тварь – Никодим не успел разглядеть её – выскочила из зарослей у реки и через тропу бросилась в лес.
– Когда-то там у берега казаки ловчих ям накопали, – сказал Алексий, – Вверху, на горе, солончаков много. Зверь соли налижется и к реке на водопой бежит. Несколько лет так и охотились, пока тварь не поумнела.
– А братские до этого не додумались?
– Братские не охотятся на всё подряд и любым числом. Мало ли кто в такую яму попадёт? Может, лось сеголетка, а то и матка брюхатая. Коровы к тому же падали.
Солнце начало пробиваться сквозь туман. Изредка, а потом чаще защебетали, зацокали, захохотали птицы. Сильно пахнуло черёмухой, растущей по обе стороны от тропы. На лесистом склоне по правую руку Никодим заметил прогалины, случившиеся от ветровалов и снеголомов. Мертвые деревья там лежали среди мшаных кочек и камней.
Тропа привела к истоптанной поляне, где множилась и уходила верх. За деревьями виднелся песчаный склон – едва ли не гора, целиком состоящая из светлого песка.
– Холмо-Ула – ещё одна святыня, – пояснил Алексий, останавливаясь на поляне. – Наверх можно только шаманам взбираться. И то не всегда.
– Отчего тогда столько тропок?
– Дозволяется подойти и песок для оберега взять. Не желаешь?
Никодим угрюмо осмотрел пресвитера, затем песчаный склон.
– Куда дальше нам?
– Вдоль реки по-прежнему.
За Холмо-Ула тропа стремительно хирела – сразу становилось ясно: люди редко забираются дальше. Горы понемногу раздвигались, уступая место равнине, поросшей смешанным лесом. Повсюду бежали ручьи. Копыта лошадей чавкали по грязи.
– Видишь там, среди ветвей? – Пресвитер указал влево, где смутно проглядывалась какая-то ветхая постройка. – Ранее тут зимние стойбища были. Несколько родов землями пользовались, потом воевать за это начали. Старейшины и шаманы договорились: три поколения смениться должно, прежде чем кому-то тут стоять.
Они двигались по равнине на запад – Никодим определил это по взошедшему солнцу. Вокруг чередовались болотца и рощи, в озерцах уже отражалось голубое небо с перьями облаков. Туман развеяло, и высокий окоём справа оскалился выщербленными наконечниками вершин. Всё это и был запретный Хойто-Гол – северная долина.
– Мы к Нур-Хутул направляемся? – спросил Никодим.
– Не совсем. Тот путь левее остался.
Иеромонаху вспомнились разъезды с архимандритом Пигасием. Два года он перемещался по дорогам и бездорожью, пробирался сквозь дебри, через топи, но всегда это был путь от города к городу, от селенья к селенью. Сейчас же впереди простирался огромный неведомый мир, куда даже братские не заходили. Если б не скрывающиеся впереди мунгальцы, можно подумать, что и жизнь человеческая невозможна в этом обиталище зверья и духов.
Какое-то время Алексий вёл коня вверх по склону. Тут и там в окружающий лес, точно длинные каменные пальцы, проникали курумы. Вскоре пресвитер остановился и спешился.
– Лошадок тут оставим. Придётся через камни лезть.
Никодим огляделся. Впереди громоздился косой навал из камней.
– Мунгальцы так же шли? – усомнился он.
– Нет, конечно. У них окружная дорога. Но так мы скорее к их ущелью выберемся и взглядом со стороны всё охватим.
Привязав коней к сосёнке, они полезли поперёк курума, уходящего вверх и вниз серой рекой. Здесь дул ветер, он стылил Никодиму спину. Многие камни были шаткими, неустоявшимися, приходилось проверять их ногами, тщательно выбирать место для шага. Между двух валунов иеромонах увидел стрелу. «Должно быть, какой-то охотник пустил в зверя, да промахнулся, – решил он. – Но почему после не подобрал? Братские стрелами не разбрасываются».
Несколько минут шли по камням, затем курум превратился в горизонтальный навал, перекрывающий обзор. Ветра и дожди придали валунам одинаковую форму – все они походили на бараньи лбы. Когда взобрались наверх, глазам Никодима вдруг открылось просторное ущелье, поросшее травой и редкими кедрами. Внизу, где ущелье переходило в долину, голубело озерцо, за ним начинался лес.
Никодим не успел оглядеться, как в четырёх шагах от своих ног увидел мертвеца. Тот, едва ли не сложившись пополам, покоился в расщелине. Голова с пустыми глазницами свёрнута набок, ноги раскиданы, остроконечные подошвы сапог указывают в разные направления. Судя по одежде, это был мунгалец, скорее всего, женщина. Умерла она, предположительно, белее года назад, но плоть частично сохранилась благодаря нахождению в холодном и тенистом месте в камнях.
Чуть поодаль Никодим заметил ещё один труп, по сути, уже обратившийся в скелет. Тёмная кожа облепляла кости, словно покойный от ног до макушки облачился в чёрный обтягивающий костюм, а поверх надел тряпьё.
Никодим перевёл взгляд вправо. То, что он сначала принял за лежащий в траве камень, оказалось куском серой войлочной ткани, из-под которой с одной стороны выглядывали тазовые кости, с другой – рёбра, на них ещё сохранились лоскуты обвисшей серо-синей кожи.
– Да что же это?.. Господи, помилуй… – перекрестившись, пробормотал Никодим. – Куда ты привёл меня?
Пресвитер Алексий не отвечал. Проследив за его взглядом, Никодим снова заметил останки – дуги рёбер, проступающие через сгнившую плоть и одежду, припорошенные хвоей и землёй; на месте провалившегося живота растут грибы. А дальше… Никодим, всё более холодея, понял: ущелье буквально усыпано человеческими трупами. Большинство тел раскурочено стервятниками и зверьём, многие кости и черепа так выбелены на солнце, словно их обмазали известью. Ещё были лошади, собаки, верблюды. Если приглядеться, так всё ущелье пестрело смертью, гибелью, тленом. Было много юрт – сгоревших, повалившихся, изодранных и тех, что преспокойно продолжали стоять. Кругом, как хворост, валялись стрелы, многие из них пронизывали сгнившие одежды и плоть, торчали меж рёбер, из глазниц. Рядом с некоторыми покойниками Никодим различил луки, сабли и ружья.
– Это последнее стойбище тайши Эрэхэя, – пояснил Алексий, – то, что ты выискивал. Отсюда хорошо видно, потому и вёл тебя сквозь камни.
Никодим, как заворожённый, осматривался. Лишь недоумение металось у него в голове. Затем он присел на один из «бараньих лбов». Вновь ощутил, как ветер холодит и обдувает тело.
– Зачем привёл меня сюда, брат Алексий? Почему заранее не объяснил?
– В такое ты бы не поверил, пока глаза не посмотрели. А в то, что далее расскажу… не знаю, поверишь ли, даже после увиденного.
– Расскажи, попробуй.
Алексий повернулся к ущелью спиной.
– Для начала к лошадкам спустимся. Нельзя здесь оставаться. И приходить-то было нельзя. А ещё лучше давай к аршанам вернёмся, там всё и расскажу.
Языки огня лизали чёрные бока котла. Котёл досадливо гудел. От жилищ братских тянуло варёным мясом; сейчас этот запах казался Никодиму особенно тяжёлым и мерзким. Темнело и остывало небо. Прохлада сначала отогнала мошку, а затем и комарьё.
– Для чего ты их искал? – спросил Алексий.
Иеромонах сидел, глядя на огонь. Всё после ужасной находки казалось бессмысленным.
– Миссию такую имел – пропажу мунгальцев расследовать.
– Кому они понадобились?
– Новому вице-губернатору избавиться от них нужно. А в епархии хотят серебро мунгальское заполучить. Серебро это бывшему вице-губернатору Жолобову обещано было. Но Жолобов, как ты, наверное, слыхал, церковь ограбил – такого наворотил, что справедливо было бы это серебром возместить.
– Ты полагал, что Писон тебя по следу отправил, – сказал Алексий. – Так-то оно так, след был верный. Но гибельный. Писон, видно, решил избавиться от тебя.
– Почему гибельный? Отчего они все там… скажи?
Котёл затрясся. Алексий снял его с огня, достал мешочек с чаем и отсыпал немного в воду.
– Всё оттого, что в долине появилось нечто дьявольское, – сказал он, глядя в котёл. – Такой демон, который не должен по земле бродить.
– Абас? Шаман говорил про него.
– Шаман говорил, да, видно, всего не рассказал, иначе бы ты сюда не попёрся. Демон этот разжигает в душе человека ненависть. Даже тлеющий огонёк вмиг обращается неистребимым пламенем. Люди, увидевшие абаса, немедля бросаются друг на друга, бьются так, что никто не выживает. Те же, кому по божьему попущению уцелеть удаётся, те впоследствии ещё и душу губят – руки на себя накладывают.
Алексий помешал чай деревянной ложкой, постучал ею о край котла.
– Любое зло привлекает абаса, так же как и разговоры о нём. Потому тебе лишнего слова сказать боялись. Сейчас уже деваться некуда – слишком далеко ты в своём дознании забрался. Ещё немного – и себя бы с диаконом сгубил, и многих других.
Никодим сидел тихо, слушая Алексия, глядя на его янтарное при свете костра лицо.
– Поначалу стойбище Эрэхэя недалеко от острога было, к горам поближе, – продолжал пресвитер. – Затем с местными из-за пастбищ склоки начались. Мунгальцы откочевали за Хойто-Гол. Около года там стояли, пока однажды к ним абас не заявился. Ну и… ты представляешь, что началось. Сам последствия видел. Сначала мунгальцы, по-видимому, с отрядом Сукина схлестнулись, затем друг друга истреблять стали. Женщины, дети, старики – все друг дружку изничтожали, потому как у каждого частичка зла имеется. А демон её распаляет. И радуется, и кормится про этом.
Алексий разлил чай по кружкам, одну протянул Никодиму. Отпивая, иеромонах вспоминал увиденное в ущелье. Вспомнил Данилку Кобелева и его рассказ про дерущихся мужиков. Вспомнил судьбу своих казаков. Удивительно, но на сердце не лежали сомнения. Всё, что по частям представлялось безумием, теперь складывалось в ясную и убедительную историю. И даже некое приятное волненье родилось в душе, словно на глазах у него исполнялось древнее пророчество.
– Расскажи про этого демона, – попросил он Алексия.
– По поверьям якутов абасы разные бывают. Некоторые – будто призраки, другие – одноногие, размером с лиственницу. Этот какой-то особенный, и облик его – почти как у нас. Он из таких глубин нижнего мира, откуда никто на поверхность не выбирается.
– Этот, однако ж, выбрался?
– У абаса есть провожатый в человеческом теле – дэриэтинньик, как называют его якуты, оживший мертвец. Им может стать шаман, ради злых дел погружающийся в нижний мир. Или самоубийца, или одержимый местью, – мёртвый грешник, в общем. Без дэриэтинньика абас долго по земле ходить не может – два-три дня его срок. Я не знаю, кого использует этот абас. Но дэриэтинньик у него есть, их постоянно вместе видят.
Никодим вдруг осознал, насколько далеко от ближайшего храма находится. А те немногие часовни, которые имеются в долине – так в них язычники едва ли не камлать приходят. Сколько в таких часовенках благодати? – всего ничего, с булавочный укол. Зато кругом широкими просторами – демоны, шаманы, живые мертвецы. Это не его мир, не его земля. Что он делает здесь, за пределами христианской ойкумены?
– Я знаю, кто сопровождает этого выходца из преисподней, – сказал он пресвитеру.
– Знаешь?
– Это Мужан, сын тайши Эрэхэя. Когда заключалась сделка с вице-губернатором, его забрали аманатом и в якутские земли с комиссаром Бурцевым отправили – железо плавить. Мужан из экспедиции убёг да сгинул в тайге. Там, надо полагать, он умер или… умер наполовину, не знаю. Вот тогда он из преисподней этого абаса вытянул и сюда привёл. Или абас выкарабкался с его помощью – поди сейчас разбери их демонский уклад. В общем, Мужан и есть твой… Еретик?.. Как его, сатану?
– Дэриэтинньик.
– Вот, вот… Разъясни мне такое, брат Алексий. Если каждый, кто увидел абаса, сбесясь, на соседа кидается, почему ты погибнуть не боишься? Уверил, дескать, с тобой беды не станется.
Некоторое время пресвитер разглядывал кружку в своих руках.
– Наверное, потому, что нечего во мне распалять. Всё в душе смежное, непонятное мне самому. Я не шаман и не пресвитер, не русский и не тынгуз. Не за что ухватиться ни Богу, ни дьяволу. Мне кажется, абас чувствует это. И избегает меня.
Пресвитер замолчал, и Никодим не спешил его о чём-либо спрашивать. Он и так узнал чересчур много за последние дни. Сердце будто отраву впитало. Медленно отхлёбывая чай, иеромонах глядел поверх костра в темноту и думал о мёртвых, о стремящихся изничтожить друг друга живых, об искре ненависти в каждом человеке. В который раз он задался вопросом: почему в мире одно норовит пожрать другое? Где в этом Бог? Почему улучшение проистекает из противостояния добра и зла? Зверь совершенствуется, спасаясь и догоняя. Люди враждуют друг с другом и в этой вражде растут. Внутри у человека происходит схватка добра и зла – схватка либо духоподъёмная, либо ввергающая в бездну. Очевидно, если бы Бог хотел, то создал бы мир совершенным, а людей – добрыми, праведными, равными друг другу. Но он допустил борьбу и неравенство. Следовательно, и частичка зла в каждом – часть божественного замысла? Мысли были крамольными, еретическими, но Никодим не мог отженить их от себя. Более того, находил в этих умопостроениях все больше справедливости.
Он взглянул на Алексия, дующего в кружку с горячим чаем. Сородичи его, тынгузы, – сколько веков или тысячелетий они прожили в лесах со своими оленями и духами? Они почти не воевали, не воровали, существовали в гармонии и справедливости. Но при этом не строили городов, не спускали на воду фрегаты, не отливали пушки и колокола, не писали книги, не улучшали бытование своё. И самих себя не улучшали. Равенство и гармония сыграли с ними злую шутку: они навечно закостенели в дикарстве и язычестве.
– Не знаешь ли ты, почему бог допустил зло? – спросил он пресвитера. – Не потому ли, что сам его сотворил? Давно мучаюсь этим вопросом, а ответа не нахожу. Бог молчит. Наставник духовный не отвечает, сколько бы я ему ни писал. Может, ты мне скажешь?
Алексий взглянул в небо, поводил плечами, словно скидывая невидимое покрывало.
– Сложно судить о таком. Пусть зло создал сатана. Но самого сатану создал бог. Допускаю, что добро и зло разделено для плоти. В Сионе же небесном всё едино – нет ни дня, ни ночи. И у Бога нет мужского и женского, доброго и злого. Он – всё.
– Да-да, слышал – ересь манихейская!.. Ты вспомни, апостол Иоанн учил: Бог не омрачён ничем. Как может у него найтись хоть какая-то тень зла?
– Змея носит в себя яд, но сама от него не страдает, – сказал Алексий. – А приложить яд можно во вред или на пользу, как лекарство.
– Язычник ты, брат Алексий.
– Только наполовину, – усмехнулся пресвитер и допил чай.
Никодим подумал о своём возвращении в Иркутск. Что расскажет он об итогах расследования? То, что мунгальцы под влиянием демона друг друга истребили? Как к такому отнесутся?
– По-видимому, мне предстоит опять за Хойто-Гол пойти и серебро искать, – сказал он. – Без него плохо закончу.
Алексий коротко посмотрел на него и перевёл взгляд на костёр.
– Нет там серебра.
– Нет? А где, знаешь?
– Его забрал Емельян Сукин. Кажется, Сукин – единственный, кто после побоища выжил. Помнишь Холмо-Ула запретную?
– Песчаную гору?
– Да. За ней заброшенное зимовье есть. В нём я и нашёл Сукина. Не знаю, сразу он забрал серебро мунгальцев или ходил туда позже… В общем, суму с серебром он припёр в зимовье и сам там укрылся. А после… Когда я прибыл туда, останки Сукина лежали на полу. На шее и на матице – верёвки прогнившие. Сукин, как Даниил Кобелев, закончил удавленником.
– Кто-нибудь ещё в то зимовье хаживал?
– Полагаю, нет. Если братские вопреки запретам и придут, то серебро не тронут – проклятым сочтут. Оно и есть проклятое.
«Братские-то да, а вот Черепанов?..» – подумал Никодим. Он спросил Алексия:
– Приказчику про серебро наверняка известно. Искал он его?
– Черепанов про гибель мунгальцев не знает. Полагает, что они давно в Халху удрали. А о серебре лишь слухи среди казаков ходили. Считалось, что легенда это. Брехня, выдуманная Сукиным. Сейчас и вовсе про это забыли.
– Вот и хорошо. Прошу, не говори про это никому. Мы завтра же с Феликсом туда отправимся. Увезём серебро и закончим всё. Проклято серебро, не проклято, когда оно церкви послужит – любое проклятие спадёт.
Алексий досадливо поводил головой.
– Я тебя о встрече с демоном предостерёг, от беды отвёл. Не страшно опять в дьявольское лезть? Сам же видел, что случается.
– С тобой ничего не случилось, и со мною не случится. Мы оба особенные. Ты говоришь, что дьявольское в тебе наполовину с божественным. А я дважды с дьяволом разговаривал, и, кажется, только на пользу пошло. Да, на пользу, не изумляйся! После первой беседы я на иночество решился. А вторая новую истину мне приоткрыла.
– Какую истину?
– Что мы нарочно из Эдема изгнаны. Для того чтоб, борясь и мучаясь, к божественному единению возвернуться. Таков был замысел.
Никодим осознавал, что говорит излишнее. Верит ли он сам – он, провинциал-инквизитор, обличитель погибельных ересей и блядословия! – верит ли в произносимое? Или дьявол теперь и его языком ворочает? Но душа не рождала протеста иль возмущения, не ощущала близость греха. Сейчас Раскосому можно говорить о чём угодно – так мнилось.
– А из первейшей дьявольской речи я про тебя узнал. Одиннадцать годов мне тогда было, а познакомился с тобой недавно. Всю жизнь считал, что нету тебя. А ты, оказывается, есть. Кланяться тебе при встрече велели! Вот так. – Никодим хохотнул. – Может, и стоило сразу тебе поклониться? Ты бы мне тогда про мунгальцев и серебро ихнее рассказал бы. А я, дурень уросливый, борьбу затеял. Из-за гордыни! Сатану не послушал, а гордыне внял, внял…
Алексий поглядел на него чуть недоумённо.
– Не одинаковые мы с тобою, брат Никодим. И дьявольского тебе лучше поостеречься. Бога зови, а чёрта не гневи.
– Не тронет меня дьявол, вот увидишь. У меня дар – распознавать его близость. И умение сражаться с ним. Уверен, не тронет он меня.
– Ну, раз уверен – иди. Сам перед Господом отвечаешь.
Никодим впервые за многие вечера ощутил, как его тянет в сон. Отпустило нечто щемящее душу. Может, оттого, что миссия к концу близится? Или потому, что с Раскосым разоткровенничались?
Оставив Алексия у костра, он направился в юрту. У входа задержался, подумал: «А не поклониться ли, в самом деле?»
Не стал.
Страшно, когда ночью звучит колокол. Не благовест Полунощницы, не перезвон крестного хода – бьют непрерывный тревожный набат.
Когда разбуженный Никодим наспех оделся и дошёл до острога, по освещенному факелами двору суматошно бегали люди. С первого взгляда показалось, будто служилые действуют разумно, выполняя тщательно отработанные команды. Но, присмотревшись, Никодим понял: все действия не соотносятся между собой, и потому бессмысленны.
Из казёнки со свинцом казаки вытащили ядра и понесли внутрь северной башни-избы, где отсутствовали бойницы под пушку – только под ружейный бой и пищали. В то же время две пушки безучастно стояли на «раскате» – бревенчатом помосте в центре двора; одна – пристреленная к противоположному берегу Иркута, другая – к подходам за воротами. Сейчас дула пушек были направлены вниз. Про орудия словно забыли.
Горел чан со смолою, но горел слабо, ничего не освещая. Подле него не находился дежурный, лишь подбегающие казаки запаливали факела. Наполнили водой огромную бочку рядом с колодцем, предназначенную для тушения пожара от горящих стрел. Однако воду по расходящимся от бочки желобам не пускали.
Никодим в недоумении оглядывался. Что тут происходит? Какое нападение собираются отбивать? Казаки позади него закрывали ворота, мешая слободским бабам укрыться внутри. Сначала прикрыли малую створку, обычно используемую вместо калитки, и только потом тянули большую, хотя надо бы наоборот – иначе засов встанет не так.
Справа и слева от проездной башни громоздились обмазанные глиною фашины. Их приготовили, чтоб обустроить огневые позиции на валу, да, видимо, позабыли вынести.
Не весть бог на кого орал десятник с факелом в руках. Лицо у десятника было кумачовое; казалось, что с него содрали кожу. Рука, держащая факел, – тверда, как корневище. Мимо катили бочки, тащили на спинах тюки, волокли какой-то ящик, напоминающий гроб.
В тёплой караулке зачем-то затопили печку. Такое полагалось делать лишь во время зимних дежурств, а сейчас только заканчивался август. К нагородням на крышах хозяйственных построек установили дополнительные лестницы. Но наверх без приказа никто не взбирался. Пустовали и галереи вдоль стен. Под одной из галерей у столба крестился коленопреклонённый. Осеняя себя троеперстием, он поочерёдно глядел то на сруб бывшей часовни, то на луну, небесной прорубью бледнеющую средь туч.
– Един за единого! – надрывался десятник с кумачовым лицом, перекрикивая ржание лошадей в конюшне. – Един за единого! Голова в голову!
Около казачьей управы Никодим разглядел фигуру пресвитера Алексея. Тот стоял с растрёпанными волосами, держался за лицо.
– Что творится? – подходя, спросил его Никодим.
Пресвитер не ответил. Взглянул так, будто видит впервые.
– Да очнись ты! – Никодим схватил его за запястья и оторвал ладони от лица. – Что за помешательство кругом? Я один тут в уме?
– Нападение отражаем, – пробормотал Алексий.
– Какое нападение? Я со слободки бежал – никого кругом. Братские в улусе спят преспокойно.
К ним от своего домика подбежал приказчик Черепанов. Он был в портках, наспех заправленных в сапоги, и в распахнутой белой рубахе.
– Что происходит, Андрюша? – едва ли не крикнул Никодим. – Ты всё это приказал?
Черепанов стоял с несколько безрассудным взглядом.
– Гляди-ка! – обрадованно сказал он. – С факелами к пороховому складу не приближаются. Всё, как учил!
Никодиму захотелось ударить его по лицу. Он сдержался, понимая, что тем только преумножит окружающий хаос. Схватив приказчика за руку, сказал:
– Андрюша, прекрати всё это! Молю тебя, прекрати! Люди себя и других погубят.
– А я этого и не начинал! – сурово ответил Черепанов и вырвал руку.
– Ну, сам-то подумай! Кто нападает? Китайцы, что ли? Джунгары? Никого там нет.
– Ты меня обороне не учи! Иди молись за нас и под ногами не мешайся. Алексий, уведи его отсюда!
Пресвитер, похоже, начал приходить в себя. По крайней мере его взгляд показался Никодиму разумным. Вдруг начался дождь. Алексий стёр ладонью капли с лица и произнёс:
– Кажется, Никодим, я знаю, отчего всё это. Демон наш где-то рядом. Абас пришёл за нами и за серебром. Зря ты его проклятое взял. – Внезапно он схватил приказчика за рубаху и взглянул ему в лицо. – Опомнись, Андрей Данилович! Послушай меня! Остановить всё это нужно!
Черепанов молча высвободился от рук Алексия. У него тоже несколько прояснился взгляд. Цапнув пробегающего мимо казака за ворот, приказчик спросил:
– Кто нападает?
– Так мунгальцы острог окружили!
– Какие мунгальцы?
– Мёртвые, командир!
Черепанов отпустил ворот, и казак побежал дальше.
– Что тут?.. Ничего не понимаю, – пробормотал Черепанов. – Только что Кланьку в постели щипал. Затем… как будто сон дурной. Какие ещё мунгальцы мёртвые, Алексий? Ты видел их?
– Никого там нет, лишь морок дьявольский, – ответил пресвитер. – Сами себя сгубим, Андрей Данилович, если не остановим это. Первым делом нужно звонаря унять, набат пускай прекратит. Я сделаю это. А ты вели людям, чтоб затаились и наружу не выглядывали. Хорошо бы, чтоб и в слободке все по избам сидели. Потом на молитву вместе встанем!
Пресвитер поспешил на звонницу, Черепанов – к спорящим около караульной избы десятникам. Никодим остался у казачьей управы один. У него дико стучало сердце. Мёртвые мунгальцы у острога? Люди тайши Эрэхэя, покойники из-за Хойто-Гола? Что за причуда? Нет чужаков за стенами. Но откуда вообще про мёртвых мунгальцев знают? Не должны знать.
Безумие продолжалось, даже дождь его не унимал. Неожиданно оборвался набат, и Никодим с облегчением вздохнул. Ему представилось, что пресвитер стукнул звонаря, возможно, убил.
Оглядевшись, иеромонах задержал взгляд на галерее. Там, наверху, стоял человек. Это был Мисюра, он узнавался по своей нелепой шапке.
– Спустись, дурень! – крикнул Никодим, но голос его потонул во всеобщей суматохе.
Иеромонах подошел к лестнице. Махая руками, прокричал:
– Мисюра! Уходи оттуда!
Мисюра стоял недвижимо, глядел за острожную стену. Никодим, хватаясь руками за мокрые и грязные ступени, полез на галерею. Он сипло и судорожно дышал, а мысленно бормотал полагаемое при опасности: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази его, и да бежат от лица его ненавидящие его…». В голове каким-то копотным дымом проносилось: «Мёртвые мунгальцы?.. Не может быть… Нет там никого!..»
Дождь наверху казался сильнее. Взобравшись на галерею, Никодим едва не упал, поскользнувшись на каком-то прогнившем соломенном мочале, валяющемся на досках. Он приблизился к крепостной стене, прижался к ней, ухватившись руками за острые окончания брёвен. И глянул наружу – туда, куда смотрел Мисюра.
С западной стороны под стенами тянулась огибающая острог тропа. Далее – ров с горбатым навалом. За рвом – дорога. Поросшая бурьяном полоса вырубки – шириной в тридцать шагов – чтоб обезопасить стены в случае осады. За полосой вырубки высился лес – густой, непроходимый, нарочно заваленный пнями да корягами. Неприкрытая тучей луна освещала землю и деревья. Всё вокруг было мокрым. Капли мелькали перед глазами Никодима, влага стекала по лицу.
Войска мунгальцев под стенами, конечно, не было – ни живых мунгальцев, ни мёртвых. Только у леса стояли двое – темные силуэты; оба высокие и неподвижные, как стволы. Никодим глядел на них и чувствовал, что они смотрят на него.
Вдруг где-то позади грянул ружейный выстрел. Общий шум ненадолго притих, и Никодим услышал крик, явно обращённый к нему:
– Спускайся! Не гляди туда!
Кажется, кричал Раскосый. Никодим отвёл взгляд от силуэтов у леса. Пресвитер Алексий с Черепановым стояли под галереей и смотрели вверх. На их освещённые факельным светом лица падал дождь. Иеромонах перевёл взгляд влево – на Мисюру. Тот замер на прежнем месте, в десяти шагах от Никодима, но уже не глядел за крепостную стену. Медленно Мисюра стянул с головы шапку, зачем-то нацепил её на один из заострённых концов тына и повернулся к Никодиму. Иеромонах с ужасом осознал, что произойдёт дальше: Мисюра бросится на него – бросится, чтобы убить. Это было даже не предчувствие – отчётливая уверенность. И лишь одно могло предотвратить неизбежное… Никодим ринулся вперёд и с разбега толкнул Мисюру в грудь. Тот, вертя руками, полетел с галереи спиной вниз, ударился поясницей о край кровли над конюшней, неожиданно легко, будто соломенное чучело, отскочил в сторону и уже головой вниз, ломая шею, свалился на землю.
Ошалелые Черепанов и Алексий сначала наблюдали за падением, а потом молча воззрились на бездыханное тело недалеко от своих ног.
Из горла Никодима прорвался какой-то звериный стон. Иеромонах ощутил, как в животе шевельнулась раскалённая кочерга. Он упал на колени, затем сложился, упираясь лбом в мокрые и занозистые доски. Его дважды стошнило. Голова распухала, готовая лопнуть. Кочерга продолжала ковырять и жечь внутренности.
Снова приступ рвоты, после которого накатили слабость и головокружение. Никодим откашлялся, чуть отдышался. Затем осмотрел руки и доски вокруг себя. Всё было залито кровью. Кровью, которую он только что выблевал. И тут же пришло забытьё.
Тёмная располагалась в подызбице казачьей управы. Низкое помещение (вставая в полный рост, Никодим упирался головою в переклад) с земляным полом, двумя дощатыми настилами и узким оконцем. В оконце сквозь вбитые скобы виднелось то, что некогда было часовней. Наверх вела лестница с широкими ступенями, по которым ползали мокрицы. Пахло в тёмной хлебными корками, гнилью и отхожим местом.
Вместе с иеромонахом в подызбице томился служилый по прозвищу Мосёл – действительно: мосластый и длинный, с рыжими патлами и ручищами, по локти покрытыми веснушками. Упрятали его месяц назад, когда поймали около границы с отнятым у братских добром. Мосёл клялся, что приказчик нарочно не отправляет его в Иркутск, потому как сам замешан и страшится огласки.
– А из тебя, батюшка, измором что-то вымучить хотят, потому и держат, – уверил он.
– Что из меня вымучивать? Весь как на ладони.
– Это уж не знаю. Сообрази. Но, если скумекаешь – раскрой, будь добр. Любопытно теперь.
Никодим и сам понимал, что его нарочно поместили в тёмную – чтоб к безволию привести, лишить терпения и осторожности. И не ошибся: после трёх дней на воде и обыгалом хлебе к нему спустился Черепанов с крынкой молока и пирожками в котомке. Усевшись на нижнюю ступень лестницы, приказчик огляделся. Понаблюдал, как иеромонах утоляет голод, затем сказал:
– Думал всё это время о произошедшем. С Раскосым советовался, с Писоном… Многое узнал, а вот как с тобою теперь поступить, не решу.
«Всё ты решил, не притворяйся», – подумал Никодим. Он уже предполагал, по какому руслу потечёт разговор.
– Ответь, какой чёрт тебя угораздил на галерею полезть? – спросил приказчик. – Не знал разве, чем закончиться может?
Никодим доел пирожок, стряхнул с бороды крошки, обтер губы.
– Вот именно – что чёрт!.. Подтолкнуло что-то, Андрюша. Сам не ведаю. Захотелось наружу взглянуть – убедиться, что нет там никого. И Мисюру уберечь хотелось. Я ведь в ту ночь себя самым здравомыслящим мнил. Полагал, со мною точно дурного не случится. А случилось со мной. Со мной!
– Ну, не ты единственный таков. Четверо за воротами друг дружку убили. Из них – две бабы, представляешь? Такая вот ночка славная выдалась! А супруга Лаврентия сначала девку хворую придушила, за которой присматривала. Затем на крышу дома взобралась и животом на изгородь бросилась. Только с покойников спросу никакого. А ты живой. Вот так вот!
– Знаешь ведь, не виноват я. Мисюру дьявол моими руками толкнул. Сам видел, что творилось.
Черепанов покачал головой.
– Многие видели: толкнул ты. Про дьявола ты в скаске написать сможешь, я – нет.
– Можно и без дьявола обойтись… Защищался я. Если бы не столкнул Мисюру, то он бы на меня через миг бросился.
– Если бы не мороз, то и овёс бы до неба дорос… Мы от Мисюры никакой угрозы не видели. Видели, как ты на него напал.
– Ясно, Андрюша… Ну, так и я про виденное расскажу. Какое помешательство средь твоих казаков творилось. И как ты себя вёл при этом. Мнимое нападение отбивал! Где такое видано? Люди друг дружку умерщвляли, а пограничный пристав руками разводил – сделать ничего не мог. Защитил острог и людей своих?
– Байка, конечно, занимательная выйдет. Судачить будут, но не более того. При всей дикости вины за мною нет. А за тобой – смертоубийство у всех на глазах.
– Как же быть тогда? Для какой надобности разговор этот?
Черепанов сцепил пальцы и поднёс руки к небритому подбородку. Исподлобья осмотрел тёмную.
– Мосёл, заткни уши. Хотя можешь слушать. Ты же на волю не помышляешь. – Он пристально взглянул на Никодима, и в глазах цвета зрелой жимолости мелькнуло притворное дружелюбие. – Отдай мне серебро Эрэхэя, а?
– Какое ещё серебро?
– Чужую ложь раскрываешь, а сам брехать не научился! Отдашь серебро – скажу, что Мисюра случайно покачнулся и упал, а ты остановить его хотел – не успел. Все это подтвердят. Ты только отдай.
– Не твоё же серебро, Андрюша!
– А разве твоё, Никодим? Мы тута больше всех пострадали. И серебро пусть у нас в долине останется.
– Ещё скажи, что вдовам его для утешения отдашь.
– Кому и куда отдам – не твоя забота.
– Нет у меня серебра. Весь перед тобою сижу.
– Знаю, диакон твой отправился перепрятывать. Поймаю и выпытаю!
– Из Феликса не выпытаешь. Да и не найдёшь его.
Помолчав, Черепанов поднялся.
– Хорошо, потомись. Время у меня есть. Только учти, Никодим: если без твоей помощи всё решу, так и моей помощи не жди.
Он поднялся по лестнице и опустил за собою крышку. Лязгнул засов.
Остаток дня Никодим провёл в раздумьях. Удивительно, как быстро всё может перемениться – чётки перебрать не успеешь! Ещё недавно был убеждён, что миссия завершена: серебро в руках, мунгальцы найдены. Пусть мёртвыми, но найдены ведь… Готовился с почётом возвращаться. Но нет – человек так, бог инак. Какая-то безумная ночь сделала будущее туманным и зловонным.
Размышлял иеромонах без всякого отчаяния, с безразличием и душевным опустошением. Как поступать далее? Уберечь серебро от Черепанова – значит, самому на каторгу отправиться. Можно, конечно, за серебро свободу выкупить. Но даже без каторги… за убийство, пусть и случайное, расстригут да на четыре стороны отправят. Соглашаться же на условия Черепанова – значит, псом побитым с неисполненной миссией вернуться. Как ни вертись – всё тот же нерадостный исход.
Вечером его снова скрутил рвотный припадок. Никодим клонился над соломой в углу, а когда распрямился, солома блестела от тёмной пропитавшей её крови.
– Хомут на тебя, батюшка, накинули, – мрачно заключил Мосёл. – И со мною однажды было. Проснулся ночью – брюхо ножами режут и режут! Ревел я лихоматом, на коленочках ползал. Сосед у меня старый был Николай Евлампич. Вот он умел хомуты снимать. Пришёл – на водичку поладил, на масло поладил. Я воду попил, маслом живот обмазал – отпустило. Хомут он как – не видно, что одет. Глянет старуха, пошепчет в сторонку, плюнет три раза… Ходишь, ходишь – ничего, а ночью давит. Я тебе, батюшка, скажу: к Агафье нашей обратись. Она хомуты сымать умеет. И к животу приглядись, может, полоска красная по коже.
– Ну вас с вашими хомутами и хомутцами! – отмахнулся иеромонах. – Слышать про такое не хочу.
– Ты человек добрый, тревожусь за тебя. Да и неволимся вместе, горемыки. Должны же помогать друг другу. А не поможем, так хоть побеседуем – время скоротаем.
Ночью Никодим снова мучился бессонницей. Бредовые думы лезли в голову. Дрыхнущий Мосёл стучал зубами, как сатана. Снаружи шумели воды поднявшегося после дождей Иркута, и Никодиму казалось, будто острог – огромный несущийся по волнам ковчег, только вместо зверей и праведников плывут в нём одни звери.
Как начало светать, он встал у оконца на молитву. После, глядя на часовню, подумал: «Отчего Господь так повернул судьбу? Не расплата ли за еретические словоблудия о нарочном изгнании из рая? Кто в ложном уверился – тут же дьяволом утягивается».
С тягостным чувством на сердце Никодим вспомнил, как столкнул Мисюру с галереи. Невинного убил, едва ли не блаженного! Твердит ныне, что защищался. А разве не должен монах сам сделаться невинною жертвою, когда на него бросаются? По душе, точно ржа по железу, поползла горечь – жгучая и едкая. Ничего уже не поправишь – это понятно.
Вскоре сверху открылась крышка, и по лестнице, аки серафим в божественном блеске, спустился пресвитер Алексий. В руках у него были какие-то бумаги.
– Здравствуй, Никодим! – сказал Алексий, присаживаясь на дощатый настил рядом с иеромонахом. – Пришёл с тобой будущее обсудить.
– Черепанов тебя подослал?
– Подослал, – признался Алексий. – Только я и сам хотел. Даже упрашивал об этом.
– Ну и чего? Какое такое будущее у меня?
– Смотря что Черепанову ответишь. Отдай серебро. На кой оно, проклятое, тебе?
– Только об этом говорить пришёл?
– Серебро – Андрея Даниловича хотенье, мне без разницы. Я, Никодим, стараюсь чтоб ты живой Тунку покинул. Ты встречу с абасом пережил, а дальше – как бог рассудит. Уезжай, грех замаливай, хворь лечи. Быть может, Господь простит и избавит. Ты не такой, как прочие.
– Да уж, не такой… – проговорил иеромонах и взглянул в оконце. – Насчёт серебра не убеждай меня. И сам уже всё решил. Передай ему: отдам половину. Но после того, как меня невиновным объявят и выпустят отсюда.
Пресвитер усмехнулся.
– Ты Андрея Даниловича не знаешь? Не довольствуется он половиной, скорее тебя догубит, чтоб не рассказал никому. И сам искать станет. И найдёт ведь! След у него есть.
– Пускай ищет. Серебро в надёжном месте.
Посидели недолго в молчании.
– Тебя вскоре в любом случае отсюда выпустят, – сказал Алексий. – Тут в острог воинская команда прибыла. Люди из архиерейского приказа с ней. От вице-губернатора посланец – боярский сын Харитон Авдеев. Твоей судьбой все шибко интересуются. Черепанов пока отложил разговор, но завтра-послезавтра объявит тебя… либо убийцей, либо очевидцем Мисюриной гибели. В зависимости какой ответ ты дашь.
– А если нужный дам, сам-то соврёшь за моё спасение?
– Меня никто спрашивать не станет. Слова приказчика довольно. И того, что он в скаске напишет.
На своём настиле заворочался Мосёл, пробурчал что-то сквозь дрёму.
– Ещё вести из столиц привезли, – сказал Алексий. – Летом этим, оказывается, бывшему вице-губернатору голову отняли. Несколько человек из Иркутска с Жолобовым пострадали. Сейчас суровее, чем во времена брадобрития. А другая весть тебя касается.
– Меня? – удивился Никодим.
Алексий протянул ему бумаги, что держал в руках. Никодим принял вскрытый пакет, в котором оказалось письмо и другой пакет – поменьше, тоже вскрытый.
– Что это?
– Почитай. Мне не ведомо, для тебя письмо. А я поспешу Черепанову твои слова передать. Только убеждён, что не согласится он на половину. И сам знаешь ведь.
Алексий поднялся и взошёл по ступеням в светящийся проём. Наверху остановился, глянул на Никодима.
– Молись Господу и петли избегай. Даст бог – всё хорошо будет.
«Тебе ли, полуязычник, о Боге мне говорить», – подумал Никодим. А вслух сказал:
– Если кровью своей не захлебнусь, то жив останусь – в петлю не полезу.
– Молиться буду за это. И ты моли за спасение нас, грешных.
Когда пресвитер ушёл, Никодим развернул первое письмо. Послание было от некого Игнатия – инока Свято-Троицкого монастыря.
Снаружи, как полоумные, стрекотали сороки. Никодим слушал их, не осмеливаясь вынуть второе письмо. Потом решил: нужно прочесть сейчас, пока не проснулся навязчивый Мосёл. Достал и развернул жёлтый лист с близким сердцу почерком, которого никогда ранее не видел.
Дочитав, Никодим долго сидел с бумагой в руках. Бездумно разглядывал буквы, слова, к которым приложил руку архимандрит Пигасий – он же Трифон после принятия схимы. И снова заворочалось в душе гнетущее чувство утраты, чего-то невозвратимого. Жизнь от последнего разговора с Пигасием и до прочтения этого письма предстала тёмным бессмысленным пятном. Все эти годы он летел над бездной, как мёртвая синица из снов.
Почему письмо попало в руки сейчас – внезапно, непредсказуемо? Господь так устроил? Ведь писано, как предупреждение для сегодняшнего дня.
«Раскосый… Кто же он такой? – думал Никодим. – Сначала дьявол о встрече с ним дважды предрекает, затем архимандрит Пигасий – сам едва ли не святой – ровняет его с пророками».
Проснулся Мосёл. Спустил ноги со своего лежака, протёр веснушчатыми кулаками глаза.
– Передай приказчику, что согласен я, – сказал ему Никодим.
– Я? Передай? Что?
– Дурня-то из меня не делайте. Знаю, для чего нас с тобой уместили. Сам не раз людишек к дознавателям подсаживал. Передай: пусть выпускает меня – договоримся.
Спустя час Никодим сидел за столом в доме Черепанова и пил тот самый душистый чай, которым его угощали по приезду в Тунку. Он уже прознал, что за травка в чай добавлялась –
– Харитон Авдеев намерен завтра тебя увезти, – сказал Черепанов. – И ответа от меня ждёт. Как быть, Никодим? Сначала я серебро получить должен, а уж потом невиновным тебя объявлю.
– Не переживай, Андрюша, – объявляй. Или слову моему не веришь?
– А мы друг дружке разные слова говорили…
Никодим кивнул. Разжевал блин, который показался совершенно безвкусным.
– Ни к чему мне теперь серебро. Не спасёт оно меня, Андрюша. И незачем мне его таить. Был конь, да изъездился.
– Отчего так?
– Я абаса вашего лицезрел – и в живых остался. Сколько мне Господь дней отвёл – неведомо.
– То никому не ведомо, – заметил Черепанов.
– Справедливо. Только я, глядишь, сам скоро душу сгублю. Совесть уже о петле нашёптывает. Если, конечно, язва раньше не доконает. Молиться буду, чтоб именно так Господь и устроил. Но услышит ли грешника? Такой вот выбор: удавиться или кровушкой собственной захлебнуться. Какое тут серебро! Хотя бы от каторги и от позора меня избавь.
Черепанов взглянул с напускным сочувствием. Потёр пальцами подбородок, на котором по каким-то причинам – может, в крапиву угодил? – выступили розовые пятна.
– Ну так… где оно?
– Феликс в надёжном месте укрыл. Где – я и сам не знаю. Условились с ним на Симеонов день в Култушном зимовье встретиться. Встретишься вместо меня и заберешь. Дай мне сейчас лист и чернила.
Черепанов принёс шкатулку с письменными принадлежностями и бумагу. Никодим отодвинул недоеденные блины и чай. Обмакнув гусиное перо в чернильницу, крупно вывел на листе единственное слово:
Ниже поставил подпись.
Черепанов забрал лист. Подув на чернила, сказал:
– Добро, безвинным тебя объявлю. На совесть твою полагаюсь. Всякое друг от друга таили, но всё-таки верю тебе – не один день знакомы.
– Раскосый уверяет, будто проклято серебро, – проговорил Никодим. – Не пугаешься, Андрюша?
Черепанов широко улыбнулся.
– А сам веришь в это? Забрал ведь его, несмотря на запуги. Забрал.
– Забрал… И сам теперь проклят.
Приказчик покачал головой:
– Ты в голову не бери, не проклят. Не повезло, вот и проиграл. Со всяким бывает.
«Мне б твою беспечность!» – подумал Никодим и спросил:
– Где Алексий сейчас? Попрощаться с ним желаю.
– Не взыщи, попрощаться не выйдет. Нету Алексия, в Туран к Павлу уехал. Через неделю обещал… Увидитесь после.
– Все в Граде горнем увидимся, как только домой вернёмся, – проговорил Никодим, вставая.
– Где? – не понял Черепанов.
– В Иркутске, говорю… В Вознесенском монастыре или ещё где.
Иеромонах пошёл к выходу. У порога обернулся, перекрестился на образ Богородицы в красном углу. И, словно забыв о нахождении в комнате Черепанова, прошептал не торопясь:
– Всемилостивая Госпожа Владычица Богородица! Воздвигни из глубин греховных. Просвети ум и очи сердечные. Избавь от тлетворных ветр, от смертоносной язвы и от всякого зла. Аминь.
В 1738-й – в год затяжных ливней и неурожая – до Тунки начали доходить слухи об укрывшейся в горах банде Оботина. Разбойники эти несколько лет держали в страхе Прибайкалье, и деяния их обрастали легендами. Поверье гласило, что сам Гурьян Оботин не вполне человек: зубы имеет железные (так же, как и некоторые кости), дьявольски силён, взглядом вызывает осечки в направленных на него ружьях, скидывает с рук и ног кандалы, а будучи настигнутым на судне или лодке, скрывается под водой, подобно тюленю.
Когда-то Оботин промышлял на Волге и Каспии, грабил торговцев. Затем был сослан в Сибирь, спустя год бежал с Нерчинской каторги и собрал под своей рукою шайку головорезов. Поначалу банда успешно орудовала на Байкале. Вооружённые до зубов разбойники подплывали на быстроходных лодках к купеческим баркам или кочам, брали их на абордаж с громогласным «Сарынь на кичку!» – давним кличем волжских ушкуйников. Хабаром байкальских «корсаров» становились ткани, чай, фарфор. Впрочем, как и любые товары, которые можно продать, съесть, выпить, выкурить или подложить под зад.
Регулярно обирались пассажиры первых появившихся на Байкале перевозочных судов – пакетбота и лодок. Поговаривали, что во время одного из таких налётов Оботин доставил себе удовольствие лично выпороть плывущего в Иркутск подканцеляриста Нерчинского завода. Иной раз уверяли, будто главарь раздаёт награбленное бедствующим. В частности, он пустил отнятые средства Селенгинского соляного промысла на помощь беглым каторжникам. Но верили в это благородство только немногие простодушные, да и то в подпитии.
Вскоре грабёж на Байкале достиг такого размаха, что купеческие суда были вынуждены обороняться боем. На барках появились чугунные пушки. Даже рыбаки отстреливались от пиратов картечью и ядрами. Тогда головорезы Оботина переключились на прибрежные поселения. Однажды они подплыли к Посольскому сору и ворвались в Спасо-Преображенский монастырь. Схватили игумена и казначея, выпытали место, где хранится казна. Забравши деньги, скрылись.
Сибирские власти боролись с «разбоем на море» неохотно и малоуспешно. И только когда байкальское судоходство перешло в ведение Адмиралтейц-коллегии, проблемой решили заняться всерьёз. Вместо того чтоб гоняться за разбойниками по водам, попробовали отыскать их пристанище на берегу. Это получилось далеко не сразу. Шайка Оботина снискала себе такое укрытие, о котором и сам чёрт не додумался бы. Располагалось оно в дельте Селенги, в месте, где горы почти вплотную подступали к воде. Единственная тайная тропа тянулась над обрывом и была до того узка, что не каждый отважился бы проехать по её уступам на лошади. При подошве горы со стороны озера находилась небольшая бухта. В бухте на берегу – пещера, вход в которую скрывался каменным выступом и деревьями. В этом логове, неразличимом с воды и почти неприступном с суши, разбойники укрывались от непогоды и готовились к очередным грабительским плаваньям.
Когда бухту с пещерой обнаружили, банда Оботина исчезла. Как такое произошло? Народная молва выдвигала разные версии. Одни утверждали, что тайный лаз приводит из пещеры к выходу за скалами. Другие – пустословы и выдумщики – уверяли, будто атаман отвёл своих людей под водою, использовав разбойничье чародейство. Впрочем, спорили об этом недолго: брошенные лодки головорезов вскоре нашлись в месте впадения речки Мантурихи. Банда подалась в горы – следы и свидетельства очевидцев однозначно указывали на это.
Около года про Оботина с сотоварищами ничего не слыхали. Поиски прекратили, полагая, что на суше разбойники оказались не такими предприимчивыми, как на воде. Но в 1737 году триада тяжких деяний – татьба, разбой и убийство – прокатилась по всей южной оконечности Байкала. Вновь снарядили отряд на поиски и даже вступили с бандитами в бой, убив двоих и захватив одного.
Оботинцы отступили дальше в труднопроходимые и запутанные ущелья Хамар-Дабана. Будто демоны, они появлялись на разных участках Прибайкалья от Култушного зимовья до Селенги, грабили всех подряд и вновь скрывались за вершинами и перевалами. Казаки Кабанского острога организовали регулярное патрулирование, прочёсывали горы. Им удалось отыскать разбойничий стан и снова застрелить двоих – остальные оботинцы ушли ещё дальше.
Летом 1738-го приказчику Тункинского острога доложили примерное местоположение банды. По сведениям, разбойники добрались до истоков Зун-Мурин. Оттуда они нередко спускались в долину, с удовольствием отымали у братских пушнину и скот.
Бумаги, переданные Черепанову, содержали имена и прозвища некоторых бандитов – Рябой, Одинец, Сороковик, Иван Беспалый, Игорь Красносотня, Халбан, Поняга. Подробно описывались их внешность: рост, особенности лица, цвет волос, «сечёт или не сечёт бороду»; а также одёжка: каковы платья, головные уборы – всё, вплоть до пуговиц и заплат. Кстати, наряжались оботинцы отнюдь не по-бедняцки – дорогой шёлк, качественное сукно, окрашенное в вишнёвый, лазоревый и жёлтый цвета; хорошие пояса, сапоги, шапки с соболем и лисицей.
Выяснилась ещё одна особенность: за годы скитания в Прибайкальских горах, к банде примкнули аборигены, по разным причинам укрывающиеся от закона. Черепанов, собравшись в управе с десятниками и приближёнными, рассудил:
– Раз с ними тынгузы и сойоты, то нам, хлопцы, так просто их в горах не словить. Даже если точное место прознаем – убегут, не окружишь. Только души служилых загубим.
– Тогда и нам нужно отряд из братских собирать, – предложил Стёпка Вишня. – Волк и вор своего отыщет.
– Верно говоришь, Вишня… Так и надо бы сделать. Только по соглашению братские границу стерегут. Собственновольно и без платы не пойдут убиваться. Разве что совсем их обозлят. Подождём, пока больше разорения станут?
Один из десятников сказал:
– Вряд ли дождёмся, командир. Слыхал я, будто некоторые братские их ещё и подкармливают. Сами скот и провизию передают.
– И это возможно, – согласился Черепанов.
Они решили предпринять такое, о чём прежние охотники и ловцы не додумались. А именно – внедрить в банду своего человека. Человеком этим стал Демьян Шульгин – один из казаков Тибельтинского караула, который в пьяной драке едва не убил сослуживца, за что был выпорот и помещён под стражу. Для большей убедительности Демьяну Шульгину устроили показушный побег из казёнки. По караулам и улусам разослали описание беглеца и приказ арестовать. Сам же Шульгин дождался в таёжном шалаше, пока слух о нём разойдётся, и спустя две недели двинулся вверх по Зун-Мурин.
Вернулся он через месяц – весь обросший и одичавший, с разбойничьей чертовщинкой во взгляде. Встретившись с Черепановым в условленном месте, Шульгин поведал много любопытного, о чём прознал, обретя пристанище в банде. Оказалось, разбойники живут впроголодь. Они лишились былых приютов в деревнях, а вместе с тем и возможности сбывать награбленное. К тому же на их лихом деле сказалась и всеобщая бескормица из-за неурожая.
Шульгин рассказал, что самого Гурьяна Оботина давно в банде нет. Прошлой зимой легендарного главаря хватил удар. Он едва выкарабкался и нынче прячется в подполье у своей иркутской бабы – вдовы Сороковиковой. Иногда, не в силах побороть разбойничью натуру, Оботин выбирается ночами и обворовывает дома иркутян. Этой весной, к примеру, проник в жилище благочестивого инока Михаила и украл, что нашёл (а были то у Михаила две книги да овощи с огорода). В начале лета Оботин забрался под кровлю купеческой лавки на гостином дворе, проделал отверстие в потолке и через него умыкнул товары – в основном рубашки и скатерти. Вдова Сороковикова знает про эту ночную жизнь, но продолжает укрывать возлюбленного. Иной раз даже помогает сбывать краденое.
– Ну и главное, – докладывал Шульгин. – Оботинцы пронюхали, что через десять дней в Иркутск поедет братский обоз с продовольствием и товарами к ярмарке. Намерены ограбить его. Отправятся для этого всем скопом.
– Много их там осталось? – спросил Черепанов.
– Девятнадцать человек. Трое изнемогают, едва ходят. От них один толк – ворон пугать. Хворому Одинцу могилу прочат.
– А неруси?
– Четверо. Из них двое – пьяницы, третий – с башкой поношенной, четвертый – и то и другое.
– Добро. В каком месте они нападут?
– Там, где Зун-Мурин в Иркут впадает. Помнишь, чуть выше река к лесистому увалу жмётся? На увале они и будут прятаться. Застигнут братских сразу же после брода. А что? Удобный момент – внезапно, и путь к быстрому отступлению отрезан.
Черепанов задумался.
– Для них – удобный, для нас – не очень, – сказал он. – Как к ним тайком подступиться? Дальше за увалом встать?
Шульгин мотнул головой.
– Не выйдет. С высоты там всё как на ладони.
– Что же тогда? Братскими пожертвовать?
– Нет, сами вместо братских пойдём. Переоденемся в ихнее. Людей с оружием в подводах спрячем. Ну и несколько пеших – нескольких уж не заметят – посадим в кусты дальше на восток за бродом. Им главное – отвлечь в момент нападения, дать время тем, кто реку преодолел, из подводов выскочить и оружие достать.
– Хм… Ты, я погляжу, всё обдумал. А если сразу пулять по нам примутся?
– Не примутся, командир. Решено всё по-тихому делать, без лишней крови. Оботинцы сейчас от братских даже зависят. Не говоря уж, что и среди самих морды узкоглазые.
– Хорошо, Демьян. По-твоему и поступим. А сам в банду возвращайся и ушки держи на макушке.
Готовили всё тайно. Черепанов отобрал двадцать пять человек – посмуглее, чтоб на братских походили, – и каждому лично объяснил задачу. Позаимствовали в улусах халаты и островерхие шапки. Последние выпросили с большим трудом: оказалось, что шапки у братских почитаются, как связь с небом, запрещается бросать их на землю и обходиться с ними непочтительно. Коней решили оставить своих, казачьих. Черепанов понадеялся, что издалека это не бросится в глаза.
В назначенный день двинулись в сторону Зун-Мурин. Отряд состоял из восьмерых переодетых – всадников и возниц, а также дюжины служилых, лежащих в подводах под материей. Ещё пятеро казаков заранее проплыли на лодке по Иркуту, миновали устье Зун-Мурин и укрылись в зарослях.
День выдался хмурым. Когда приблизились к реке, пошёл дождь. Приказчик, следуя вначале отряда, поправлял сползающую на глаза шапку и осматривал увал на другом берегу. Скалы и каменистые осыпи подымались прямо от воды. Над ними начинался еловый лес, из зелени которого выбивались редкие жёлтые берёзки. Черепанов прикинул: дозорный у лиходеев где-то сверху, остальные затаились на левом склоне – готовые выскочить.
– Что встали, командир? – спросил кто-то из лежащих под материей.
– Не шурши там! – буркнул Черепанов. – Наготове будьте, реку сейчас переходим.
Вперед поехали трое всадников. Все, как и велел приказчик, не глядели вверх, чтоб не показывать лица. Да и куда ещё глядеть во время брода, как не на русло перед собой? Возчики спустились с подвод, взяв лошадей под уздцы, повели через течение. Перейдя, Черепанов спешился. Он наблюдал, как подводы одна за другой выбираются из реки, и думал: «Если будут нападать, то сейчас. Я бы сейчас выскочил».
Никто со стороны увала не показывался. Лес на склоне стоял тяжёлый, сырой и недвижимый. Несмотря на влагу со всех сторон, Черепанову захотелось пить. Он снял с седла баклажку, наполнил из реки и, присев на камень, напился. Где же лиходеи? Неужели дальше затаились?
Раздался свист, и приказчик вскочил. Свистел один из переодетых казаков; он отдалился от берега по тропе и теперь подзывал всех рукой. Черепанов, не отпуская баклажку, пошагал туда, а на половине пути замер. Посреди тропы под дождём срамным удом кверху лежал совершенно голый мужик. Он явно был мёртв: лицо посиневшее, на подбородке – чёрная запёкшаяся кровь, всё тело в глубоких порезах и ссадинах. Черепанов подошёл ближе и узнал в покойнике Демьяна Шульгина.
В начале октября 1738 года из Иркутска на поиски банды Оботина послали тридцать служилых. Ещё тридцать казаков отрядил приказчик Черепанов. По распоряжению вице-губернатора вооружили полсотни крестьян. Пообещали вознаграждение тем, кто обнаружит банду и серьёзно посодействует поимке.
Близились холода, и оботинцы должны были думать о зимовке в горах. И другое вселяло надежду – подавленный дух разбойников, их телесная немощь. По слухам, трое уже скончались, ещё один готовился последовать за ними. В Иркутске к этому времени уже не только изловили главаря, но и выпытали у него всевозможные сведения: где находятся станы, по каким деревням и заимкам часть ватаги расходится на зиму. Не раскрыл Оботин лишь нахождение тайника с запасом награбленного – божился, что теперь и сам не ведает.
В Покров день, когда вооружённые отряды отправились прочёсывать Хамарские ущелья, по одной из охотничьих троп выдвинулись пятеро тынгузов. Этой малочисленной группой они и захватили оботинцев, а точнее, то, что от банды осталось.
Оказалось, более половины разбойников померло. Трое решили переждать до весны в построенном зимовье. Остальные (со слов одних, их было четверо, с других – пятеро) подались к мунгальцам, намереваясь продать часть поживы. Почти все они сгибли – вероятно, перерезали друг дружку на дележе. Спасся только один, который, совсем обезумевшим от пережитого вернулся к дружкам в зимовье.
Охотники-тынгузы вышли на тайное убежище оботинцев глубокой ночью. Пронзили стрелой караульного, легко проникли внутрь зимовья и связали трёх дрыхнувших. А на следующий день, ко всеобщему удивлению, привели пленников в острог.
Черепанов слегка опешил от такого исхода. Знал бы, что да как случится – сразу бы тынгузов отправил… По его приказу разбойников заковали в железа, сунули в тёмную, затем по одному потащили в казёнку на допрос. Последним допрашивали Игоря Красносотню – того самого, возвратившегося в зимовье. Выглядел Красносотня не по-русски: большое смуглое лицо с голубыми глазищами, курчавый волос. На шее помимо гайтана с распятием висел мешочек-оберег – вроде ладанок с петровым крестом и адамовой головой, что суеверные крестьяне одевают коровам в предостережении чумы.
– Слышал, с бражкой вашей что-то стало, – сказал ему приказчик. – Что произошло? Объясни-ка мне.
– Верь – не верь, мертвы они все.
– Это я проверю. Людей своих по следу отправлю. Заодно и добро ваше отыщем. К чему лишний раз ходить?
Красносотня поднял заключённые в кандалы руки, перекрестился правой, поднёс к губам свой оберег.
– Нету хабара. Мы его трижды перехоранивали, прятали тут-там. А затем не стало его.
– Как это – не стало? Память тебе кнутом подправить?
Разбойник глянул заискивающе.
– Дозволишь перцовой глотнуть, а? Изголодалась душа, спасу нет.
– Если угощу, расскажешь?
– Всё как на духу!
Принесли Красносотне полкружки перцовой. Тот выпил всё в один присест, точно квас в жару.
– Когда в очередной раз хабар с из тайника вынимали, нашли вместо него шишки и лосиные говна. Всё лежало в мешках и сумах наших. А хабара нет – пропал. Только шишки и говна. Мы с хлопцами, конечно, стали друг на дружку грешить. Перелаялись все, за ножи схватились. А после успокоились и рассудили: никто из своих увести хабар не мог. Леший с кикиморами добро подменили.
– Леший с кикиморами? – со злой усмешкой переспросил Черепанов. – Слыхал, что брехливый язык надвое порезанный брехать перестаёт?
– Как на духу! – Красносотня дважды перекрестился. – Только иконка одна в мешке была – как есть осталась. Прочее – шишки и говна. Да там всё брошенным и валяется, сам убедишься, когда посмотришь.
– Где там?
– Где хлопцы мёртвые лежат. Разве бы я назад вернулся, если б единолично хабар поимел?
Черепанов поразмыслил.
– Хорошо. Почто они тогда друг дружку поубивали?
– Не ведаю. В беспамятстве с перепоя лежал. А меня и трезвого-то из пушки не разбудишь… Дозволь ещё перцовой?
– Брехало сейчас расшибу! Что дальше было? В беспамятстве лежал, и что?
– Лежал… А как в себя приходить начал – ужас какой! Хлопцы все перебиты. Один другому нож в горло всадил, а тот ему – в живот. Другие сцепились так, что не различить, кто где. Изорвали друг дружку, аки зверюги. Всё в крови и кишках. Я, как увидел, отче наш позабыл. Бежал оттудова сломя голову.
– Сам душегуб, а смерти дружков напугался?
– Что смерть? Думаю, нечисть наш стан посетила, вот и изничтожили друг дружку. Если б пьяным не дрых, то и сам бы с ними… Нечисть – вот от чего поджилки дрогнули. Получается, что хмель меня спас. Дай перцовой в самом деле, а?
На следующий день Черепанов отправил троих казаков вместе с Красносотней: проверить всё ли сказанное – правда. Пройдя по разбойничьему следу, они и в самом деле обнаружили четыре изничтоженных тела да мешки с «нечистым хабаром» – шишками и лосинным помётом. Осталась из награбленного, как и говорил Красносотня, только икона Богородицы с приписными святыми – Николаем Чудотворцем и Марией Египетской.
Первое богослужение во вновь отстроенном храме Тунки, хоть и планировалось длительным и торжественным, а завершилось быстро. Алексий недолго читал Евангелие. Поскольку был день апостола Фомы, провёл проповедь о крепости веры, о том, что Фома по благодати божьей сделался ревностнее и неутомимей остальных апостолов. Первая исповедь, первое причастие… Когда служба закончилась, собравшийся народ скоро разошёлся. Лаврентий пригласил Алексея и пономаря Ефима к себе на чай. Алексий подозревал, что староста вновь будет молить об отпевании своей супруги, но разговор зашёл о другом.
– Помнишь ли двух казаков, что с Никодимом приезжали? Мы их на нашем кладбище захоронили.
– Помню, конечно. Что тебе до них?
– Бабы шепчутся, будто с могилами что-то не так. Надо бы сходить взглянуть.
– Давайте сходим и посмотрим.
Допивши чай, отправились. Тункинский погост располагался на холме за слободой. Издалека он походил на огромного ежа, вместо игл истыканного покосившимися в разные стороны крестами. На ветвях редко растущих берёз и елей братские повязали разноцветные ленточки, которые придавали этому мрачному месту праздничный вид.
На холм пониматься не стали – обошли стороной, поскольку могилы казаков располагались на спуске с противоположного склона. Уже издалека Алексий заметил, что с захоронениями что-то не так. Вместо крестов торчали какие-то обрубыши. Подойдя ближе, увидели две продолговатые ямы, и у каждого возникла одинаковая мысль: неужели мертвецов выкопали? Оказалось, что нет. Обе могилы провалились в землю более чем на аршин. Внизу сохранились холмики, в которых всё ещё стояли кресты – один совершенно ровный, другой немного покренившийся на запад. Алексий знал, что могилы – особенно зимние могилы – нередко проседают в потепление, но не настолько ж глубоко. К тому же соседние захоронения стояли вровень с поверхностью.
– В тартарары провалились, – мрачно заключил староста. – Так мне матушка объясняла.
– Что это значит? – спросил Алексий.
– Тартарары – место хужее ада. Туда уходят грешники, которые и в преисподней не прижились. Земля таких удержать не хочет, проталкивает ещё глубже. Говорят, что такие покойники телесно к дьяволу уходят, как пророки телесно уходят на небеса.
– Вздор, – заявил пономарь, но всё же перекрестился. – Зарыли абы как. Вода с холма стекает, вот и подмыла могилки.
Лаврентий настаивать не стал, хоть по лицу и было видно, что убеждён в своём мнении.
– Господь с ними, – сказал Алексий. – На днях досыплем землю, кресты по-новой установим. Поминовение проведу. И не болтайте никому. Без того народ пуганый.
– Слышал в Тайтурке такое же, – хмуро добавил староста. – И на Торском погосте. Могилы везде проваливаются.
Алексей взглянул на него.
– И что это по-твоему?
Некоторое время Лаврентий молчал. С опаской глядел на просевшие могилы.
– Кто его знает… Может, дьявол войско к судному дню собирает? Когда мёртвые на живых пойдут.
«Если и так, то почему именно эти провалились?» – подумал Алексий. Он помнил, как погибли казаки. Пальнули друг в друга, повстречав абаса. Самоубийцами они не были, потому и похоронены на погосте. Может, и те, в Торах и Тайтурке, в землю провалившиеся, тоже жертвы демона? Вдруг с остальными такое случится?
– Можешь узнать, из-за чего те в Торах и Тайтурке скончались? – попросил он старосту.
Лаврентий с явной неохотой кивнул. Тогда Алексий повернулся к пономарю:
– А ты, Ефим… Не знаю, кто и где твоего Данилку упокоил… Отправляйся туда и взгляни, что с могилой.
Уже в одиночестве Алексий отправился к могиле Туяны. Трава на холмике ещё зеленела. Вороны изгадили правую сторону креста. Алексий подобрал опавшие берёзовые листья, попытался стереть серо-жёлтый помёт, но тот засох основательно. Пусть так. Всё равно этот крест мало что значит. Туяна по-настоящему христианство не приняла – согласилась на крещение, лишь бы от Писона уйти. Да и под холмиком покоится не тело, а обугленные останки, найденные под головёшками сгоревшего летника. Нет здесь Туяны. Дух её стал каким-нибудь местным эжином – покровителем ближайшей горы, речки, болезни. Так происходит, уверяют братские, если скончалась помощница шамана. К тому же скончалась мученической смертью, по злодеянию. Во время похорон Алексий даже не возражал, когда в гроб клали праздничный наряд покойной, седло и кое-что из личных вещей. Он и сам, улучив момент, сунул в почерневшие костлявые пальцы Туяны её нож – тот самый, которым убил Тохума.
Постояв над могилой, Алексий тщился вспомнить что-нибудь радостное, но душа омрачалась лишь мыслями о злополучном дне, когда братские совершили ужасное.
– Прости, Туяна, что разрешил такому случиться, – проговорил он, обращаясь уже не к холмику с крестом, а к окружающей погост роще, синему небу, горам, дремлющим под шапками облаков. – Прости. И помоги в борьбе со злом.
Чтоб обновить провалившиеся могилы, староста привёл двух мужиков с лопатами и коробом для земли. Это были братья Парняковы – Антип и Христофор. С виду одинаковые – большие, взлохмаченные, бородатые. По хмурым обветренным лицам было видно, что приучены много трудиться и пить хмельное. Когда Парняковы натаскали и утрамбовали землю, укрепили над могилами кресты, Алексей прочёл молитву архангелу Михаилу об избавлении усопших от горения и приведении к Престолу. После решили помянуть казаков за столом у Алексия.
Когда шли через слободу, к ним на коне подъехал приказчик Черепанов. Он отозвал Алексия в сторонку и спешился.
– Прости, что на службе первой не был. Забот полон рот. В другой раз обязательно приду.
– В храм ходят не священника уважить, а ради души спасения.
– Понимаю. Ты зайди сегодня в острог. У меня в тёмной три мерзавца сидят из оботинской ватаги. Скоро в Иркутск их повезу – морды клеймить или на виселицу. Один из них – тынгуз ветхий годами. Так просит крестить его, представляешь?
– Считает, помилован будет?
– И я так подумал. Объясняю ему: иноземные неофиты освобождаются от ясака на три года и от вины за проступки. Но грабежа с убиением никто не простит. Он говорит: пусть так, но ежели смерть примет, то по русской вере, где покаяние есть. Извернуться хочет от грехов проныра. В их-то поганой вере такого нет – в ад, так в ад… Ох, прости! – спохватился Черепанов. – Ты ж и сам наполовину… Ну так как, ждать тебя?
– Загляну позднее, – пообещал Алексий.
На поминки собрались впятером: пресвитер с пономарём, староста и Парняковы. Алексий достал деревянные потиры, подаренные ему накануне первого богослужения братским умельцем. Для причастия чаши не годились, потому как имели языческие украшения; пресвитер решил оставить их себе. Выпили жимолостной настойки, закусили блинами и квашеной капустой, которая, как показалось Алексию, малость забродила.
– Исполнил я просьбу твою, – обратился к нему староста. – Был в Торах и Тайтурке, расспросил про могилы. Вести всамделе дурные: те, что в землю провалились, тоже друг дружку поубивали. Позапрошлой весной.
Алексий кивнул, вращая потир в руках. Затем повернулся к пономарю:
– Ну а ты, проведал сыновью могилу?
– Далеко это… Весточку с просьбой лишь заслал. Не ответят – сам отправлюсь.
Староста заговорчески всех осмотрел. Погладил ладошкой плешь на темени – словно проверил, не выросло ли чего.
– Тут дело такое… Все, кто сейчас здесь, помимо тебя, отец Алексий, близкого из-за демона потеряли. Ефим – сынишку, я – супружницу. Антип с Христофором матери лишились – в ту же ночь, когда нечисть к острогу пожаловала. Я ведь не напрасно всех тута собрал, понимаешь?
– Теперь уж догадался, – сказал Алексий.
– Знаю, что ты не первый год охоту на этого абаса ведёшь.
– Охота – сильно сказано. Скорее уж он на нас охотится, а я ищу, чем оборониться.
– И всё-таки… Если нам сомкнуть ряды, а? Ты своими доводами поделишься, я – своими. Вместе и с божьей помощью, глядишь, одолеем врага. Что думаешь?
Алексий молча налил ещё по одной. Выпили, оглядели друг дружку, словно по-новой знакомились. «Да, нужно что-то делать, – думал Алексей, – Происходит нечто странное. Могилы одна за другой проваливаются. Неужели абас и вправду собирает войско из своих мертвецов? Тогда из-за одного только Хойто-Гола несколько сотен заявится».
Он поднялся, порылся в сундуке и выложил на стол карту. Карта была нарисована по-дурному: реки бежали не так, как на самом деле, горы стояли в других местах, многих улусов недоставало. Но всё-таки узнавалась Тункинская долина.
– Никодим отдал, – пояснил Алексий. – Как умел изображал, как умел обозначения расставил.
Все уважительно закивали головами. Алексий провёл по карте перстом, указал на многочисленные отметины, которые ранее собственноручно нанёс угольком.
– Вот видите? Указано, в каких местах абаса встречали. По-иному – в каких местах люди друг дружку изничтожили. Давно примечаю, где и когда он появлялся. Можно догадаться, что демон ходит не абы как, а словно по дорогам, ему самому лишь видимым и понятным. Часто повторяет свой путь. – Алексий оглядел обращённые к нему лица и на каждом заметил, если не страх, то волнение. Продолжил, тыкая пальцем в отметины: – Вот тут его в середине лета встретили – охотники братские сгибли. Затем он снова появлялся у истоков Ахалика. Скоро, я полагаю, в этом месте окажется.
Все склонились к столу, глядя на угольную отметину, рядом с которой застыл палец пресвитера.
– Что там? – спросил Лаврентий.
– Помните, Амосова, который супругу за неверность порешил? Там это и случилось, в доме на заимке. Полагаю, вечером в их дверь постучали. А на пороге стояли двое – абас и мёртвый мунгалец. Увидев их, Амосов обезумел, затащил жену в баню и веником сёк, пока душа не вылетела. На судилище его и слушать не стали: про какого такого демона несёт? Узнал про неверность и убил. А на следующий год – примерно в тот же день – абас и мёртвый мунгалец снова приходили. Большего сказать не могу: на исповеди про это узнал.
Исповедовался об этом брат Амосова – Михаил, который жил на заимке после убийства. Как-то вечером, рассказывал Михаил, услышал: двое на крыльце топчутся и «на нечеловеческом переговариваются». Затем в дверь постучали. Сердце так бешено забилось, что Михаил обмер и сел к стене у выхода. Открывать побоялся и в оконце выглядывать не стал – этим и спасся, как выяснилось.
– Но ведь Амосов жив остался, – заметил староста. – Может, не в абасе дело?
– Жив остался, должно быть, потому, что его под стражу взяли и на каторгу отправили, – ответил Алексий. – Там, глядишь, и сгинул. И потом, не всякий повстречавший абаса руки на себя накладывает. Есть такие, кому выстоять удаётся. Вспомни отца Никодима.
– И то верно. Кстати, что сейчас с ним?
– Рядом с Вознесенским монастырём пещера рукотворная есть, в которую когда-то старец Герасим от мирского удалялся. Брат Никодим сейчас в ней, Господа о спасении молит. Великую схиму хочет принять, да пока благословения не получил.
Наступила тишина. Все сидели при свете жирника и таращились на разложенную карту. Отвергающая наступление холодов муха летала по избе, садилась людям на руки, на посуду. Её словно не замечали.
– Вот и поделился тем, что имею, – нарушил безмолвие Алексий. – Знаю, где и когда нечисть можно встретить. Но что с этим делать?
Он разлил настойку по потирам. Как только выпили, заговорил староста.
– Тогда наш черёд. Писон уверил: абас силою ходячего мертвеца живёт. Не станет одного – и второй в ад отправится. Вот и думаем мы этого мертвеца приманить и расправиться, – он взглянул на братьев Парняковых, – как предки наши учили. Расскажи давай, Христофор.
Один из братьев Парняковых – старший ли, младший или близнец, Алексий не знал – подался вперёд так, что борода его подогнулась о стол. Он осмотрел всех, затем вперился взглядом в пресвитера.
– Прадед наш, Антип не даст соврать, охотником на колдунов был. Одного живого поймал и двух мёртвых. У них в деревне как-то раз мельник-колдун издох, из могилы выбрался и стал живых донимать. Ночами встречных пугал, по избам шастал, в стены и окна бил. Прадед наш с мужиками решили его изловить. Так рассказывали: козу нужно в сарафан невесты нарядить и на привязи у могилы оставить. Это мертвяка приманит. Ну а потом… что с мёртвым колдуном делают? – Христофор глянул на брата. – В могилу его нужно заново бросить – лицом в землю, но для начала руки и ноги переломать, чтоб не выбрался. Можно и кол вогнать. Последнее прадед вздором считал. Переломанных ног и рук, говорил, завсегда хватит.
– Вы что, предлагаете козу переодеть? – не сдержался пономарь, до этого сидевший тихо.
– Да уж и не ведали, что делать, – удручённо признался староста. – Вот как решили. Яму по кругу выкопать, доску бросить в центр и там нечисть дожидаться. С молитвами. Главное ведь что – не смотреть на того, кто явится, чтоб не ополоуметь. Когда нечисть по доске пойдёт – вниз её с доски сбросить, а потом – также не глядя – зарыть яму, камнями закидать. Ну и жерди поперечные врыть, чтоб мертвец, падая, ноги переломал. В случае чего потом снова вырыть и доломать. А насчёт козы… сомневались, конечно. Дико, смешно. Но чем привлечь? Поди догадайся.
– Думали и к острогу их приманить, – добавил Антип Парняков. – Острог ведь уже рвом окружён. Только что с народом-то делать? Правильно, Лаврентий?
– Ну, теперь, когда отец Алексий про заимку Амосовых рассказал, с местом определились. Там и следует поджидать. Может, и заманивать не придётся, сами же они в дверь дважды стучались. Глядишь, в этом году в третий раз постучатся. Что думаешь, Алексий?
Пресвитер прислушался, что говорит нутро. И не нашёл ответа. Смутные предчувствия теснились на сердце – не хорошие, и не дурные. В этот раз не было подсказок изнутри. Лишь твёрдая уверенность, что ему нужно отыскать и уничтожить абаса. Ему. Но каким способом?
– Ты говорил, Лаврентий, все здесь, помимо меня, близких из-за демона лишились. Полагаю, я не исключение.
Алексий опустил голову. Все мрачно глядели на него. Видимо, столько застарелой боли отразилось на лице, что никто не решался задавать вопросы. Пресвитер разлил по чашам остатки настойки. Выпили молча и не чокаясь.
– Всё нужно подготовить не сегодня, так завтра, – сказал пресвитер. – Если абас со своим дэриэтинньиком – мертвецом этим ходячим – если они вновь придут на заимку Амосовых, то случится это со дня на день. Многое, что требуется сделать. Яму ловчую, во-первых, перед крыльцом вырыть. Застелить её прутьями, шкурой, землёй присыпать. Ну, вы знаете как. Затем камней и земли внутрь дома затащить, чтоб только дверь открыть и не глядя наружу кидать. Глаза, полагаю, каждому завязать придётся. Возьмите повязки какие-нибудь.
Он хотел сказать, что ему самому лучше там не находиться, потому как нечисть, кажется, чувствует и избегает его, но сам не был в этом уверен. К тому же такое сочтут трусостью.
– Я молиться за исход дела буду, а нужным вечером к вам приду. – Алексий с усмешкой осмотрел сидящих. – Можете и козу наряженную привезти, если хотите.
После того как всё обговорили, Алексий отправился исполнять просьбу Черепанова. Для начала он решил пройтись до улуса и обратно, чтобы хмель выветрился из головы, а запах – изо рта.
Братские готовились к холодам. Запасали конину, курунгу в кадках. Сено уже заложили в зароды. Многие возвращались с летников. Алексий помнил, что ещё десять лет назад перекочёвки были важным событием, к ним готовились, как к празднику. Создавали длинные обозы из телег, везли пожитки, скотину вели. А нынче мало кто из братских покидает улус. Бедняки считают за лучшее держаться ближе к острогу, где можно прокормиться и найти работу. Состоятельных же братских удерживает бесчисленная домашняя утварь, запасы еды и хлеба, а главное – удобства, которых лишаешься на летниках.
Алексий задержался около шаманского жилища. Писон, насколько он помнил, никогда не покидал улус надолго. Шаманская юрта всегда располагалась здесь. Около неё громоздился амбар для хранения мяса, муки, замороженного молока; стояли клади с необмолоченном хлебом и соломой. Ещё одна юрта – поварня, для стряпки и варки тарасуна.
Ненависти к шаману у Алексия не было. В смерти Туяны виноват не Писон. И даже не Тохум с Зорголкой. Виноват он сам, его непостижимая и губительная для близких сущность. Скольких жертв она ещё потребует?
Прогоняя тягостные мысли, он двинулся к острогу. Сейчас не о прошлом нужно думать. Размышляй о миссии, что предстоит исполнить. Ради этого, возможно, и пришёл в мир. И все жертвы ради этого.
В остроге тоже готовились к зиме: чистили и подживляли печные трубы, выносили хлам из башен-изб, конопатили щели. Два мужика ловко и быстро, словно мухи по караваю, лазали по кровле соляного амбара – проверяли, не прохудилась ли. У конюшни разгружали телегу с опилками.
Поднявшись в казачью управу, Алексий застал Черепанова за разговором с какой-то нарядно одетой бабой. Приказчик, не особенно отвлекаясь от беседы, велел денщику Ваньке отвести пресвитера в тёмную. Алексий спустился в подызбицу. Там находилось трое. Двое заняли дощатые настилы; лежали одинаково, закинув руки за голову. Ещё один сидел в куче соломы у заменяющей окно дыры и глядел наружу. Лиц в полумраке было не разглядеть.
– Ну и кого из вас крестить? – спросил Алексий, усаживаясь на нижнюю ступень лестницы.
– Отпевать уже скоро… – пробурчал один из лежащих мужиков. Другой хмыкнул, не вставая, перекрестился и сунул ладонь обратно под затылок.
– Ты, что ли? – обратился пресвитер к третьему.
Тот едва заметно кивнул. Алексий оглядел его согбенный набок силуэт, и вдруг нечто детское, давно забытое тронуло сердце. На мгновенье показалось, будто и не было многолетней жизни, а минутное наваждение случилось.
Сидящий тынгуз чуть повернулся, и свет из оконца озарил его изуродованную дырой щёку.
– Ангивче? – Алексий вскочил и, схватив тынгуза за плечо, повернул к себе. – Ангивче!
Шаман поседел до белизны, это было заметно даже в полумраке. По левой стороне лица словно прошёлся оползень – кожа свесилась отвратительными складками, наполовину прикрывая глаз. Зато дыра на правой щеке оставалась явственно видна – такая же, как и раньше, разве что проглядывались за ней не зубы, а коричневые осколки.
– Ангивче! Откуда ты взялся? Я считал, тебя нет давно.
Старик поднял руку и, прижав ладонью дыру, произнёс:
– Правильно, того Ангивче давно нет.
Один из лежащих мужиков добавил:
– Зато есть Решето – вор и чернокнижник. Крести его, пусть хотя б сдохнет с человеческим именем.
Алексий поднялся по лестнице в прихожую, заглянул к Черепанову. Приказчик всё ещё беседовал со своей бабой, уже подсев к ней поближе и скинув с плеч кафтан.
– Андрей Данилович, дозволишь с твоим пленным без лишних ушей обговорить? В казёнке с ним пообщаемся.
Черепанов подумал, взглянул на бабу, словно испрашивая от неё ответа. Затем сказал:
– Добро, но караульного на входе поставим. И дождись меня после.
Ангивче вынули из узилища и отвели в казёнку, где дожидался Алексий. По просьбе пресвитера, обоим принесли кружки с чаем. Седой шаман хлебал, не наклоняя головы, и жидкость не вытекала и даже не сочилась сквозь дыру. «За длинную жизнь чему только ни научишься», – подумал Алексий, глядя на это.
– Расскажи, Ангивче, что случилось, раз ты к старости с разбойниками заодно?
Шаман допил чай, положил пустую кружку на солому рядом с собой. Прикрыв дыру ладонью, сказал:
– Жизнь, после того как ты ушёл, совсем дурной сделалась. Олени и собаки у всех в округе умирать стали. Дети тоже. Люди ко мне за помощью приходили, но после камланий вообще мор начался. Слух прошёл, что я зло творю. Ну и перестали обращаться. Следующую зиму впроголодь просидел, едва жив остался. Съел псов, затем священных оленей. – Он обтёр ладонью пот со лба и снова приложил к щеке. – А на следующий год подался в зимовье к оросам, чтоб работу найти. Лодки помогал смолить, сети плести, рыбу солить. Разное, в общем. Платить мне не платили – только кровля и харч. Иной раз затрещины перепадали.
– Многие так живут, – сказал Алексий. – И мне туго приходилось.
Кивнув, Ангивче продолжил:
– После к вину пристрастился. С горя кто не запьёт? Во время одной гулянки там в зимовье пырнул рыбака ножом. Не сам, наверное. В беспамятстве был. Но все бражники на меня показали. Оклеветали или нет – какая теперь забота?
– И что же дальше?
– Что дальше? Знаешь ведь, где после такого оказываются. На руднике за Морем, в кандалах. Несколько лет там вшей кормил, выжил едва. Затем бежал во время пересылки. С тремя такими же доходягами. Скитались по степям и предгорьям. Один спутник мой от слабости издох, другого подстрелили. Меня снова на каторгу – уже под другим именем, за бродяжничество. Там легче было, в основном дрова пилил.
Алексий задумчиво посмотрел на зажатую в руках кружку с чаем.
– По-другому ты стал разговаривать, Ангивче, – сказал он. – Прямо как русский.
– Если кто корней лишился, то мотает его в разные стороны. Любым может стать, только не собою прежним. Ты ведь и сам неузнаваем. Если б я раньше не слышал про твою судьбу, то ни в жизнь не догадался бы. Хотя, если в глаза посмотреть, вспоминается тот, с кем дед общаться предостерегал. Ты всё тот же, хоть и священником стал, имя другое получил.
– Скажи, а ты вправду креститься желаешь?
Ангивче отмахнулся и прилёг на солому.
– К чему мне это? Чтоб в аду оросов гореть? С тобой хотел повидаться, вот и всё. Только не говори, что молиться за меня будешь и грехи отпустишь. Я знаю, кто ты на самом деле. Единственный, кто это знает.
Алексий не находил, что сказать. Он ощутил подобное тому, что испытал недавно около могилы Туяны: вместо ожидаемых добрых воспоминаний на душе гадко и пасмурно. Глядя на Ангивче, невольно вспоминаешь мать, нападки Тыкульчи, расправу на урикит, горящие чумы с телами, бледную ногу прижатой к дереву девчонки… Почему прошлое – в любом отрезке, куда ни ткни – неизменно связано с болью? Покуда думаешь о сегодняшнем и завтрашнем – всё хорошо, но позади скрывается только ужас. Хоть памяти себя лишай.
– Несколько вёсен назад был на месте старого жилища, – сказал Ангивче. – Чум и все постройки исчезли, будто там никогда ничего не было. А идолы, которые в стороне, помнишь? Они остались. Двое упали, третий покосился. И лишь один твёрд как дерево. Тот самый, который тебя изображает.
– И что с того?
– Не знаю. Я тогда подумал: судьба моя прочнее, чем кажется, с тобой связана. Вот и сейчас в остроге рядом оказался. Против своей воли.
– Сам на встречу со мной вызвался.
– Это так… – вздохнул Ангивче. – Потому и вызвался – понял: неспроста всё это, неспроста.
– Может, тогда и веру мою примешь?
Ангивче приподнялся и с какой-то недоброй усмешкой взглянул на пресвитера.
– Нет никакой твоей веры. Как и моей. Правильные дела есть, вот и всё. А говорить не о чем. Ты лучше чая для меня ещё попроси. Сделай доброе, а?
– Попрошу. Но в другой раз ещё поговорим.
– В другой раз – это когда? Меня казнят вскоре.
– Когда я тебя крестить буду – вот когда. Пока ни с кем не разговаривай, Ангивче. И каждый раз требуй, чтоб крестили тебя. Слышишь? Иноземцу отказать не вправе. А я подумаю, как тебе помочь. Завтра у меня дело важное. Как вернусь – загляну.
Когда старого шамана вернули в тёмную, Алексий остался дожидаться Черепанова на крыльце казачьей управы. Он уже решил, о чём будет говорить, и потому просто стоял, в бездумье оглядывая острог. Мужики, что недавно ползали по соляному амбару, теперь проверяли кровлю ясачной конторы и склада. Другие приколачивали новые перекладины к лестнице, ведущей на галерею. Возле колодца зевала чёрная сука по кличке Тяпа.
Вскоре показался приказчик. Выйдя на крыльцо, он облокотился на перила рядом с Алексием.
– Ну что, поговорили? – протянул он, осматриваясь.
– Поговорили, Андрей Данилович. Крестить его, окаянного, буду.
– Как скоро?
– В следующее воскресенье.
Черепанов скосился и покачал головою.
– До воскресенья ждать не можем. Послезавтра в Иркутск их всех отправляю. Сам туда поеду. Так что в эти дни крести. Чего тянуть?
– Наставительные беседы провести нужно. Подготовить душу и ум язычника к таинству. Главное ведь – не в воду погрузить, а сердечная любовь к Искупителю.
– А-а, да брось!.. Раз сам просит, значит, созрел давно.
– Нет, не созрел. Это уж священнику решать.
Приказчик, склонив голову, плюнул.
– Ты пьян, что ли? Душок чую.
– Поминали кое-кого. Там ещё такое, Андрей Данилович… Сдаётся мне, тынгуз знает, где награбленное.
Черепанов повернулся, ухватился большим и указательным пальцами за свой выпирающий подбородок.
– Вздор, – произнёс он, помедлив. – Допрошены они все с пристрастием. Ничего не таят, уверен. Я уж хлопцев по их следу пускал – проверил: ни в чём не брешут вроде. А этот… что он тебе наболтал?
– Сказал не напрямую. Но, кажись, хочет, чтобы крестили его, причастили… Вправду считает, будто грехи простятся. А он потом отплатит.
– Вот как? Брешет поди, дырявая морда.
– Может, и брешет. Но выяснить-то нужно. Дай мне несколько дней. В беседах я его разговорю.
Приказчик снова облокотился на перила, что-то тихо напел себе под нос.
– Ну, коли так… Двоих пока в Иркутск повезу. А ты уж с этим постарайся. Про хабар, я имею в виду, выведай. Кто знает, вдруг не брешет?
Бабье лето исчезло, словно по удару шаманского бубна. За два дня ветер сорвал последние листья с деревьев, вычистил просторы от мусора. Дожди ополоскали землю, и Тункинская долина лежала, словно покойник, подпираемый с боков громадными хребтами, с ногами, омываемыми Байкалом, и мунгальским Косоголом в изголовье.
Алексий поднялся с рассветом и шагал по торговой дороге на восток. Перед этим была почти бессонная ночь. А до того – неспокойный день, половину из которого он провёл, стреляя из лука в надежде хоть чем-то занять руки и отвлечься от дум. Тревожные мысли и сейчас не давали покоя. Удалось ли устроить для нечисти засаду? Ночь, в которую три года назад Амосов запорол жену, вот-вот наступит. Всё должно быть готово.
Пройдя две с половиною версты, он свернул влево, где между холмов извивалась тропа, ведущая на заброшенную заимку. Погода портилась. Холодный ветер притаскивал с гор тучи, которые грозились разродиться мокрым снегом или градом. «Что, если по дороге я сам встречу абаса с мёртвым мунгальцем? – думал Алексий. – Встречу как обычных путников. Почему нет? Так, должно быть, их встречали остальные». Он не знал, как в этом случае поступит. Чем будет обороняться? Молитвами, в силу которых сам не до конца верит? Или призовёт на помощь духов?
Тропа вывела на покрытое сухим бурьяном поле. Когда-то здесь располагались охотничьи стойбища кумкагиров. Алексий помнил чумы Тыкульчи, Отани, Уняни, других сородичей. Недалеко от этого места торчал одинокий пень с личиной духа предка. Пень кормили мозгом и кровью добытых зверей, окуривали дымом. Сейчас пня не было. Вероятно, его выкорчевали и сожгли Амосовы, когда готовили поле к засеву. Или кто-то из тынгузов в своё время забрал.
Алексий пошёл через поле к роще, где в тени деревьев располагался домик и хозяйственные постройки. Тучи всё-таки обронили снег. Ветер подхватывал снежинки и поднимал вверх, отчего казалось, что снег идёт наоборот – с земли на небо. Алексий вспомнил, как однажды наблюдал подобное. В тот день они прохаживались с архиереем Иннокентием по лесу недалеко от Вознесенского монастыря. Вокруг вихрился бесноватый снежок, взмывал выше деревьев, но холодно не было. Гуляя, они наткнулись на обглоданные кости – кажется, годовалого оленёнка. Иннокентий долго глядел на останки, а затем обратился к Алексию:
– Знаешь ли ты, что будет со зверьми, когда закончатся земные мытарства и наступит рай для нас вечный? Они продолжат пожирать сильный слабого, как мы сейчас?
– Не ведаю, владыка, – признался Алексий.
– Об этом говорится в Евангелии. И у блаженного Феофилакта Орхидского. Тварь стала тленной и кровожадной вместе с человеком. Когда же мы, если дозволит Господь, вновь сделаемся духовными, тогда и тварь изменится вместе с нами, прославлена будет нетлением, как и мы улучим бессмертие. Всё зависит от нас и от милости Божьей.
Воспоминание было таким ярким, будто разговор с архиереем произошел только что. Алексий невольно остановился, поражённый ощущением повторности. На мгновенье показалось, что жизнь пошла вспять. Он даже огляделся: не лежат ли и сейчас где-то неподалёку обглоданные кости?
Ветер поддувал в лицо, трепал одежду. Растаявшие снежинки стекали по щекам в бороду. Алексий утёрся рукавом и снова двинулся к роще. Он подумал, куда и зачем идёт, и снова неспокойные мысли завладели разумом. Неужели в предстоящую ночь всё решится?
Вспомнилось, как в Вознесенском монастыре он прочитал греческую книгу. Один из её героев – Персей – убил чудовищную повелительницу Горгону, воспользовавшись отражением на щите. «Что, если и нам вооружиться зеркалами? – думал Алексий. – Нет, повязки надёжнее. Даже на отражённый облик абаса лучше не зреть. Может, зеркала и сработают, но проверять такое слишком рискованно».
Домик таращился двумя закрытыми волоковыми оконцами, когда Алексий приблизился. Справа стоял перекошенный и полуразвалившийся амбар. Слева – навес под дрова и инструменты. Крыльцо находилось с обратной стороны, и Алексий не видел, открыта ли дверь и есть ли перед ней яма. Обходя дом, он подумал: вдруг товарищи посчитают, что явилась нечисть, и с испугу выстрелят в него или кинут камнем? Сказал громко:
– Мир вашему дому! Это я, не пугайтесь.
Никто не отозвался. Алексий переступил через ржавые обручи от бочек, вышел из-за угла к всходу[167] и остановился. Перед крыльцом зияла наполовину присыпанная свежей землёй яма. Две коричневые кучи возвышались по обе стороны от неё. Всё вокруг находилось в беспорядке: валялись лопаты и старые надтреснутые оглобли, чурбак с вколотым топором лежал, опрокинутый на бок; ржавыми гвоздями в небо глядела неведомо откуда выдернутая доска. За ямой прямо напротив крыльца на бревне сидел Лаврентий. В руках он держал ружьё.
– Главное – не спать, – сказал он Алексию вместо приветствия и заговорщицки указал взглядом на дверь. – Так себе и твердил: ты, главное, не спи, жди Раскосого. Вот и дождался.
Алексий подошёл к нему, огляделся.
– Что случилось? Почему не довершили?
Лаврентий как-то странно усмехнулся, покачал головой и глянул в небо: будто во время торга получил смехотворно низкое предложение. Потом сделался необычайно серьёзным.
– Твердил себе: не спи. А заснул-таки на мгновенье. Хорошо, этот не догадался и не выскочил.
– Кто «этот»? И где остальные?
Староста будто не услышал вопроса и продолжал о своём:
– За мгновенье дремоты смекнул – такое, о чём годами голову ломал и не додумывался. Дьявол через супругу мою выглядывал. Не через неё саму, конечно – сквозь родимое пятно на ноге. Сквозь родимые пятна – дьяволы глядят, через родинки – бесята. И родинок у неё было – будь здоров сколько, тьма-тьмущая! Догадался бы раньше – всё бы головёшкой повыжег.
– Что с тобой такое? – нахмурился Алексий. – Разумом помутился?
Лаврентий усмехнулся:
– Мудрый человек говорил: «Меньшим безумием было бы таскать дрова в лес». А мы с тобой потащили. Ну ладно… Тебе самому про родимые пятна не рассказывали? Одному мне такое ведомо? А, Раскосый?
Алексий посмотрел в яму – и обмер. Там вперемежку с землёй лежали булыжники, и один из них… это был не булыжник, а голая человеческая пятка.
– Что это? – пробормотал Алексий. – Кто там, в земле?
Лаврентий не отвечал, смотрел не него обезумевшими глазами. Время от времени поглядывал на крыльцо. Ружьё он по-прежнему держал наготове. Алексий понял, что произошло непоправимое. А ещё ощутил, что сильно хочет по малой нужде.
Вдруг изнутри дома раздалась возня. Следом кто-то прохрипел:
– Алексий, отыми, ради бога, у него ружьё! Он всех поубивает!
Это был голос Ефима.
– Караулю ирода, – пояснил староста. – Если б дверь наружу, как в сенях, открывалась – подпер бы. А так – жду, когда выйдет. И тебя ждал. Давай подпалим избушку – покажется!
– Не верь ему! – хрипел в какую-то щель пономарь. – И меня, и тебя убьёт! Отбери ружьё!
Лаврентий отступил на два шага, опасливо скосился на Алексия.
– Того только и ждёт, что я пулю выпущу или с тобой борьбу затею. Выскочит тут же!
– Остынь, Лаврентий! – Алексий осадил старосту поднятой рукой. – Отдай ружьё. Я тут самый здравомыслящий. Затем расскажите, что произошло.
– Не подходи, Раскосый! – предупредил Лаврентий и перевёл ружьё на Алексия. – Убить его нужно, пока не поздно. Иначе он нас.
– Перестань целиться в меня. Угомонись! Абаса вы, что ли, повстречали?
Лаврентий, не опуская ружья, кивнул. Он хотел сказать что-то, как неожиданно дверь в доме отворилась. В проёме возник Ефим. Он ловко перепрыгнул через порог в сторону и, оббегая яму, бросился к старосте. Лаврентий перенаправил ружьё, выстрелил, чуть покачнулся назад. Ефим, кажется, остался невредимым. С разбегу он повалил Лаврентия за бревно, рывком отобрал ружьё и попытался прижать им горло старосты. Лаврентий сопротивлялся, тоже ухватившись за дуло.
Всё произошло так внезапно, что Алексий едва успел опомниться. Он поднял лопату, замахнулся… Пока раздумывал, куда ударить – по спине или сразу в голову – Ефим сам прекратил напирать и обмяк. Лаврентий скинул его с себя и, хрипло дыша, отполз по земляной насыпи в сторону. Живот пономаря был тёмным от крови: пуля всё-таки попала.
Алексий пригрозил старосте лопатой:
– Лучше не подымайся – огрею. Рассказывай, что происходит? Почему сцепились?
Отдышавшись, Лаврентий чуть приподнялся. Выглядел он постаревшим на дюжину лет, зато безумие, что да этого наполняло взгляд, вроде бы отступило.
– Не бойся, не брошусь, – проговорил он не очень-то уверенно.
– Откуда мне знать?
– Не стал же в тебя стрелять, когда увидел.
– Только потому и не стал, что заряд для Ефима берёг. На двоих бы не хватило.
Лаврентий перекрестился:
– Господом богом клянусь: не стану. Опомнился как будто… Ну, хочешь, ружьё заряди и на меня наставь. Порох и пули в доме на столе.
Алексий опустил лопату, вогнал её в землю. Подобрав с насыпи ружьё, он присел на бревно и спросил:
– Кто в яме?
– А сам как думаешь? Парняковы.
– Ты их или Ефим?..
– Сами друг дружку… Воды мне дай попить.
– Нет у меня воды. Рассказывай!
Лаврентий вдруг перевернулся на живот, уткнулся лицом в изрытую землю и забормотал:
– Родинки – бесята, родимые пятна – дьявол, родинки – бесята, пятна – сатана.
Алексий дошёл по дома. В избе повсюду лежали крупные камни, ветви, тоненькие берёзовые стволы. Он отыскал около печки кадь с водой, зачерпнул в ковшик и принёс Лаврентию. Староста сделал четыре больших глотка, остальное вылили на голову и растёр по лицу. Алексий, сидя на бревне, дожидался, пока тот окончательно придёт в себя. Ему уже становилось ясно, что здесь произошло. Но важно было узнать, как именно.
– Рассказывай, – повторил он.
– Раньше, чем ожидали, нечисть явилась. Вчера к вечеру. Антип и Христофор яму в это время рыли. Мы с Ефимом готовили, чем прикрывать. Вдруг услышали снаружи возню и драку – это Парняковы сцепились, кажется, лопатами друг дружку колотить начали. Ефим выбежал посмотреть, а я… смекнул, что к чему, и внутри заперся.
– Думаешь, и Ефим абаса увидел?
– Чего тут думать? Полагаю, что Парняковы полуживыми в яму свалились, барахтались там. А этот взял их и во злобе закопал. Не видел я этого, сидел внутри холодный от страха. Ничегошеньки сделать не мог. Слышал, как Ефим пыхтит и рычит, аки зверюга подранная.
Староста снова обтёр ладонями лицо, размазал грязь. Затем тоскливо взглянул на яму.
– Что дальше было? – спросил Алексий.
– Дальше… Закопал он их, потом начал в дом проситься. Я открыл ему и камнем по голове – тюк! – несильно, чтобы оглушить только. Связать почему-то не додумался – со испугу, должно быть. Схватил ружьё, вышел и начал его стеречь. Всю ночь глаз не смыкал. Этот бесновался в доме, грозился убить меня, но за порог боялся – предупредил ведь его, что выстрелю. Дальше ты сам видел.
– А чего не убежал?
– Поначалу боялся от дома отходить: нечисть ведь где-то рядом. Старался, кроме как на дверь, никуда не глядеть, не оглядываться. Да и тебя ждал. Как же я убегу, всамделе? Ведь придёшь, а этот тебя…
– Понятно… Спасибо тебе, Лаврентий. Правильно поступил.
– Да что спасибо, – отмахнулся староста. – Нечисть мы упустили, не совладали.
Алексий, не в силах более терпеть, отошёл за угол и помочился. Затем оглядел поле, через которое пришёл, рощу. Снег уже перестал идти, а выпавший таял на дневном солнце. Всё вокруг было хмурое, безжизненное и мокрое, будто вынутое из реки. Две берёзы с восточной стороны от дома поднимались выше остальных, на них чернели вороньи гнёзда.
Он вернулся к старосте и снова присел на бревно.
– Скажи, Лаврентий, куда бы они могли пойти дальше? Ты слышал что-нибудь?
– Ничего не слышал. Главное, что не видел… Я ведь и сам чуть умом не тронулся. На абаса этого даже не взглянул, но почуял его близость. Даже от того, что рядом он, готов был… Едва сдержался… Помнишь тогда в остроге? Даже не видели его люди, а творили что попало. Не справились мы, отец Алексий. Не справились! Как быть теперь?
– Поднимайся. Хоронить их по-человечески будем. А потом – назад.
Лаврентий поводил головой:
– Нет, возвращаться не стану. Какой из меня теперь староста? Людей не защитил – сгубил. Жить с этим смогу, но только не в слободе. Сил на это нету.
– Что же будешь делать?
– В Братский острог к сыновьям отправлюсь. Они ведь и про мамку ещё не знают. Вот, утешимся вместе. Прости, на нечисть охотиться не смогу. Жидок для такого. Все мы жидкие для такого. – Лаврентий посмотрел на тело пономаря, лежащее в двух шагах от него. – Ты иди, отец Алексий. Я сам закопаю. Хоть что-то ещё смогу. А ты помолись за души. И за меня. Ружьё только мне оставь, пригодится.
– Не стрельнёшь в себя?
– Коли сатана подтолкнёт на грех, так и без ружья обойдусь.
Алексий на прощанье осмотрел старосту. Лаврентий сидел на земляной куче, весь перепачкавшийся – как мальчишка.
Обойдя дом, Алексий остановился и снова глянул на восток, где торчали берёзы с вороньими гнёздами. Отчего-то подумалось, что страшные гости ушли туда. Тропы в этом направлении не было, земля бугрилась и поросла кустарником. Но вместе с тем казалось: нечисти пройти между этими берёзами было бы удобно.
Когда Ангивче привели в казёнку, у него были распухший нос и здоровенный синяк под левым глазом. Брякнув кандалами, шаман уселся на солому, игриво осмотрел Алексия.
– Ну что? О вере русской говорить будем?
– Хочешь – поговорим… Кто тебя отделал? Свои? Казаки?
– Свои.
Алексий подсел ближе к шаману, опасаясь, как бы не подслушал караульный.
– Скажи, Ангивче, дружки твои, разбойники, в горах нечисть встретили. Что там было?
Старый шаман посмотрел на Алексия уже без напускной игривости.
– Это Харги одного из духов-помощников на землю послал. Несколько раз я близость его чуял. И тогда… предостерегло что-то на юг пойти. Эти дурни отправились и поубивали друг друга.
– Много знаешь про этого духа-помощника?
– Почти ничего. Такие в наших землях не появляются. Буга обороняет, не выпускает их из нижнего мира. Дед рассказывал, но плохо теперь помню. Встретившие его разума лишаются и зло творят. Но ты и сам про это знаешь. Говорят, уже немало народу в долине умерло.
Алексий посидел в раздумьях. Где-то над кровлей тоскливо подвывал ветер. Горланили вороны, давно облюбовавшие часть крепостной стены слева от ворот.
– Он далеко выбрался, а сюда вместе с погибшим мунгальцем пришёл, – сказал Алексий. – Сахалары в якутских землях его абасом называют. А я абаса этого выследить обязан.
– Убить хочешь?
– Вряд ли такую нечисть убить можно. Обратно загнать – и то хорошо. А ещё… спросить надо кое о чём. Дед твой не рассказывал, как с таким злом справиться?
Ангивче, не отнимая ладони от щеки, медленно кивнул.
– Не про твоего абаса говорил, но всё же… Есть два пути. Первый – спасаться от зла, бежать. Второй – самому преследовать. Тогда злой дух начнёт убегать – иначе не сможет. Буга помогает не отступающим, а идущим на бой со злом. Тут главное – страх преодолеть, иначе не выйдет.
– Нет страха у меня. И не хвастовство это. Готов преследовать врага, но сначала ведь нужно найти его. Я уверен, Ангивче, этот абас ходит особыми путями. У него своя тёмная эндекит с притоками. Шаман, разговаривающий с духами, способен ту реку отыскать. Ты поможешь? У тебя мусун самого Дябдяра.
Ангивче усмехнулся и указал взглядом на цепь меж запястьями.
– Как я тебе помогу? В тёмной не покамлаешь.
– Зачем же в тёмной? – совсем тихо сказал Алексий и присмотрелся к щелям меж досок: не подслушивает ли караульный. – Освободим тебя, Ангивче.
– Освободишь? После моих-то злодеяний?
– За злодеяния перед Господом ответишь. Глядишь, искупятся ещё грехи. Я тебя собственноручно из неволи вытащу. А ты поможешь абаса отыскать. Согласен?
Ангивче долго не отвечал, вертел пальцами соломинку. Алексий догадался, что за мысли гложут старого шамана: наверняка вспоминает предостережение о том, что с Идущими Между нельзя связываться. Но лучше ли снова в кандалах на каторгу отправиться – это при хорошем исходе, а при плохом – в петле висеть?
– И что, вправду меня освободишь? – спросил шаман, посмотрев в глаза Алексию. – Не побоишься? Тебя накажут.
– Не побоюсь. Есть вещи пострашней наказаний. Вопросы без ответа, например. Готовься, если на свободу желаешь. Завтра же крестить тебя буду.
В памяти всплывали наставления архиерея Иннокентия: «Главное препятствие миссионеров – разность языков и обычаев. Как объяснить тынгузам, корякам и чукчам про то, что они в глаза не видели? Про хлеб и вино, к примеру. Или библейское изречение, про верблюда и игольное ушко. Вино тарасуном или оленьей кровью заменять? А верблюдов лошадьми или тюленями? Это ж какая кощунственная и поганая химера из священного писания выйдет! Слышал, на камчатских землях с аборигенами не хлеб, а рыбу преломляли! Нет, нужно и миссионеров и обращаемых языку друг друга обучать». Покойный архиерей в этом возлагал большие надежды на Алексия. Видел в нём зыбкое звено, скрепляющее два мира.
Пресвитер вспоминал об этом с камнем на сердце. Не ради спасения души он собирается крестить аборигена. И не скрепляет он союз русских и тынгузов, а разъединяет. Что сказал бы духовник, узнав про такое?
Время для мнимого таинства и побега выдалось подходящее. Черепанов с отрядом ещё находился в Иркутске. Оставленный за старшего десятник бражничал с казаками в кабаке. В остроге и слободе уже несколько дней было спокойно и почти безлюдно. Даже исчезновение старосты и пономаря никто не заметил.
Ангивче привели в церковь на рассвете – как и просил Алексий. Караульный в такую рань наверняка бы начал дремать, и пресвитер попросил бы его выйти из храма. Но сонный казак изначально решил дожидаться снаружи, примостился на чурбаке у дверей.
Алексий принёс из казёнки холщовую рубашку и штаны, сермяжный зипун, сапоги и рукавицы – всё, что полагалось по недавнему императорскому приказу о поощрении крещения «пребывающих во тьме неверия». Пока Ангивче избавлялся от своего рванья, Алексий достал медное распятие.
– Готов поверить в истинного бога и спасение всех людей? – спросил он шамана.
– А ты сам поверил? – усмехнулся Ангивче. – Мне человек-крест не нужен. А новое имя и подавно. Слышал, будто деньги дают.
– Дают. – Алексий вручил ему три рубля из церковной казны. Два с копейками оставил себе. – Я сейчас вид сделаю, будто таинство провожу. Оглашение начну и прочее. Это чтоб караульный снаружи не заподозрил. Придётся в алтарь тебя запустить. В заднее оконце полезешь. Как выберешься – спускайся с холма. За сарайкой две лошади запряжённые стоят. Ожидай меня. Не приду вскоре – скачи к Зун-Мурин. Там жди у реки, подальше от глаз. Распятие надень, так лучше будет. Если кто остановит, представляйся любым русским именем. В такой одежде тебя за беглого не примут. Ну а если к полудню я и там не появлюсь – дальше, как знаешь, Ангивче. Тебе скрываться не привыкать. Всё, поспеши!
И в храме началось невообразимое, греховное. В алтарь прошёл тынгузский шаман – он же преступник, ненадолго освобождённый от кандалов. А пресвитер приступил к чину крещения, без крещаемого. Сам к себе обращался и сам же отвечал, как скоморох на потешном представлении. Алексий рассчитывал продолжать так до освящения воды, а далее сделать вид, будто забыл наполнить купель. Либо сам к реке направится, либо караульного с ведром пошлёт.
На душе было тяжело и волнительно. Если караульный войдёт и не обнаружит тынгуза, отважится ли он без благословения заглянуть в алтарь? Наверняка – да. Лучше епитимью на исповеди получить, чем десять раз плетью по спине.
Алексий дошёл до отречения от сатаны, сам же дунул и плюнул на стену. В это мгновенье за иконостасом что-то громко брякнуло. Видимо, Ангивче вышиб оконницу. Повысив голос, Алексий принялся читать «Символ веры»:
– Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым!..
Когда через минуту-другую закончил и направился за ведром, дверь неожиданно отворилась. Алексий застыл: в проёме показался не караульный. Там стоял сам Ангивче. Пока Алексий недоумённо смотрел на него, шаман поднёс ладонь к дырявой щеке и сказал:
– Не нарочно, так вышло.
– Что?.. Что ты наделал?
– Сдается, кончил его.
Они вышли наружу, где расходился погожий осенний день. Солнце согревало холм, церковь и возвышающеюся по левую сторону крепостную стену. Туман согнало вниз к Иркуту, где его вместе с теченьем неспешно тянуло на восток. Пройдя вслед за Ангивче к алтарному окну, Алексий заметил лежащего в сухой траве караульного. Лицо у того было окровавлено, штаны чуть приспущены. Рядом валялось полено, блестела слюда из выбитой оконницы.
– Как так вышло? – спросил пресвитер.
– Кажется, он по нужде пошёл, а я тут выбирался… Не знал, что делать. Схватил полено и по голове его. Не нарочно, клянусь!
– Нарочно, не нарочно – какая теперь разница.
Алексий присел рядом с караульным, коснулся его щеки – колючая и прохладная. Он расстегнул одёжку, приложил ухо к груди. Не различил ни дыхания, ни биения сердца. Ему сделалось жутко: когда же прекратится эта бесконечная череда смертей, сколько ещё людей около него погибнет? С детства, с самого рождения это продолжается, а он словно не замечает. Давно пора в пустынники, подальше от живых. Или самому… Совесть вгрызлась в душу, будто собака в кость.
– Не помочь ему… – произнёс шаман виновато. – А нам поторопиться нужно. Или останешься?
– Не останусь, Ангивче. Не останусь.
Алексий наскоро прочитал молитву об упокоении, не упоминая лишь имени, которого не знал. Затем сходил в казёнку, сменил облачение на мирскую одёжку и вернулся. Они с шаманом спустились к лошадям, взобрались в сёдла. Тропой через заросли проехали вдоль берега, где лежали развалившиеся лодки. Через несколько минут, отдалившись от острога, выбрались на торговую дорогу.
– Лучше было б тебе остаться, – сказал Ангивче. – На меня бы всё свалил. Синяк бы тебе или шишку оставили для убедительности.
– Знаю. Но нам ещё вместе абаса ловить. Забыл?
– Помню, как же. Только теперь, когда я этого поленом… теперь и нас ловить начнут.
– И без того бы начали. Я приказчику наврал, будто тебе про награбленное добро известно. Он в такое вцепляется – не оттянешь. К счастью, приказчик пока не в остроге.
Ехать в открытую по торговой дороге было боязно – мало ли кого встретишь. Алексий рассчитывал, что тревога уляжется, когда свернут на тропу к заимке Амосовых. Но и тогда успокоение не пришло. «Тревожимся, значит, не находимся в благодати божьей», – вспомнились поучения духовника. Какая уж тут благодать после того, что натворили в храме?
Они пересекли поле, спешились в роще и привязали лошадей. Алексий подошёл к дому – проверить, что там поменялось за последние дни. Яма перед крыльцом была зарыта. Над ней возвышались три каменных нагромождения с крестами.
– Странное место для могил, – заметил подошедший Ангивче. – С порога – и сразу в нижний мир?
– Когда абаса встречаешь, и такое бывает.
Алексий зашёл в избушку, осмотрелся. Внутри всё ещё находились ветви и тонкие берёзовые стволы, но сейчас всё лежало в стороне единой кучей. На столе остались порох и пули. В углу стояло ружьё, которое Лаврентий почему-то не взял – должно быть, опасался выстрелить в невинного, если ум его снова омрачится. А может, предвидел, что пресвитер сюда наведается и решил оставить ему – в поисках нечисти пригодится.
Над дверью Алексий заметил торчащую из-под наличника бумажку. Вынул её и развернул. Чернилами было мелко и ровно писано:
Порох и пули Алексий добавил к своей поклаже на лошади. Ружьё накинул через плечо. Когда снова уселись верхом, Ангивче спросил:
– Куда дальше?
Алексий развернул лошадку мордой к востоку, указал на берёзы с вороньими гнёздами.
– Те, кого мы ищем, подались туда. Выходит, и нам туда же.
Каждое утро Алексий просыпался удручённым. Он ощущал кровавый след позади себя – след длиною в жизнь. «Чем я лучше абаса? – размышлял он. – Ещё неизвестно кто из нас больше умертвил». Затем продолжались поиски, дневные заботы, и мрачные думы на время отступали.
Уже четыре дня они с Ангивче пробирались по распутице, сквозь заросли, через болота и горные кряжи. Они двигались за абасом по невидимой человеческому глазу тропе. Иногда выбор направления был очевиден, иногда приходилось вставать лагерем, думать и ждать знака.
– Как понимаешь, куда идти? – спрашивал Ангивче. – Уже прозреваешь глазами эндекит?
– Скорее не вижу, а чувствую, – пояснял Алексий, – порою являются подсказки.
До недавнего времени ему самому было невдомёк, из какого невидимого источника приходит понимание. В детстве это случалось в момент пробуждения, но после того как он бросился в Несущую Воронки Реку и побывал на последней границе – границе между жизнью и смертью – подсказки стали возникать часто, в разное время суток. Они будто просачивались сквозь прохудившийся полог, прикрывающий щель между мирами.
Поначалу Алексий боялся этого. Боялся решений и поступков, совершённых под влиянием извне. Ему казалось, что посторонний разум – ангельский или демонический – проникает в голову, диктует мысли и слова. И только недавно он осознал, что дело не в ангелах и не в духах. Он всегда слышал голос своей необъяснимой сущности, полностью сотканной из границ и линий перехода. Добро или зло, любовь или ненависть, правда или ложь – ничего раздельного не было в его душе. Лишь бесконечные грани. И эти грани вечно рождали что-то непредсказуемое.
Иногда проявления тёмной реки угадывались в окружающем мире. Эндекит будто оставляла следы. Уродливые деревья, странной формы камни, запах мзглятины там, где ничто не тухло, – подобное указывало, что путь абаса пролегал здесь.
Однажды, идя через лес, они наткнулись на явственный путеводный знак – двух полуистлевших мертвецов. Первый сидел у дерева, наклонив голову вправо, смотря в небо пустыми глазницами с неким кажущимся изумлением. Второй лежал ничком недалеко от первого. Из его спины торчало древко пальмы, обмотанное потемневшими сухожилиями.
Алексий обошёл вокруг и отыскал бывшую стоянку покойных – старое кострище, охотничьи пожитки, шкуры, котелок, полный дождевой воды, листьев и хвои. Они с Ангивче решили заночевать на этом месте. Близость мертвецов давно никого не пугала и не волновала.
– Завтра пройдём недалеко от улуса, – сказал Алексий, когда они сидели у костра. – Думаю, лошадей лучше оставить там – выменять на припасы.
– Всё равно верхом почти не едем, – согласился Ангивче. – Лошади нас только задерживают.
– Может, одну лошадь себе оставишь? Поедешь своей дорогой.
– А как же охота?
– Боюсь, и с тобой после встречи с абасом плохое произойдёт. За себя ручаться не могу, а за тебя и подавно.
Шаман долго молчал, не отрываясь глядел на огонь. В своём наряде, полученном в церкви, он не отличался от русского мужика. Даже гайтан на шее был виден.
– Я знаю, зачем ты меня освободил, – сказал Ангивче. – Помощь шамана тебе не нужна. Да и никакой я не шаман, сам ведь знаешь. Мусун Дябдяра – всё это небылица, придуманная отцом. Мало во мне мусун, очень мало. Потому духи перестали меня слушать, ещё когда был ребёнком. Испытание я тоже не прошёл.
– Какое испытание?
– Такое… Дед вынул мой разум из тела и отправил в пещеру под землю. Там тебя злые духи хватают, разрывают или режут на части. Ты вроде и без плоти, но ощущаешь всё как наяву. Злые духи, разрывают, а добрые семь дней спустя соединяют обратно. Так и становятся шаманами – через ужас, боль, смерть и воскрешение. А я всего этого испугался. Выбрался из пещеры – и обратно, в тело. Потому духи от меня и отвернулись. Всё остальное – выдумки. Отец сильно хотел, чтоб я шаманом стал.
– Раз я знал, зачем же тебя освободил?
– Хе! Это же просто! Ты помог, чтоб совесть свою утешить. Что-то такое наделал, чего исправить нельзя, а жить с этим не можешь. Думаю, это ты в гибели родных повинен. От меня тогда ушёл, а потом их всех не стало. Люди по-другому считают, но мне то известно, кто ты. А я – я ведь последний человек из твоей прошлой жизни. Мне ты и решил помочь. Ничего исправить не в силах, никого вернуть не в силах. А меня спасти можно. Так ведь?
Алексий кивнул.
– Пусть ты не шаман, Ангивче, а всё понимаешь. Так что, возьмёшь лошадь? Хочешь – обеих.
– Нет, с тобой пойду. Начали охоту вместе, вместе и завершим.
«Начал-то я задолго до тебя, – подумал Алексий. – И готовился не один год». Он решил, что в ближайшие дни незаметно оставит Ангивче. Проснётся пораньше – и дальше по тёмной эндекит. Никто его не догонит, никто не отыщет пути.
Он достал из сумки карту, расстелил. Место, где они находились, обозначил угольком. Затем осмотрел ближайшие отметины, мысленно начертил возможные пути между ними. Интересно, куда далее направится абас?
Лошадей пришлось отдать едва ли не задаром хозяину первой же юрты. Нельзя было ходить по улусу и торговаться. К тому же припасов решили много не брать – на собственных плечах отныне переть.
Несколько часов Алексий не мог определиться, куда идти дальше. Петляя по лесу, они с Ангивче отыскивали знаки. Затем удумали взобраться на холм и осмотреть всё с вышины. На середине склона Алексий остановился и указал шаману на запад. Лес вдалеке рос странно: все сосны стояли, чуть пригнувшись влево – совершенно одинаково. Глаз обманывался, видя такое. Казалось, что сама земля в этом месте накренилась.
– Замечаешь? Полагаю, тёмная эндекит протекает там.
Они двинулись на запад. В лесу не было ни человеческой, ни звериной тропы. Берёзы, круто изгибаясь, клонились к земле. Чёрные длинные ветви ниспадали пологами. Раздвигая их руками, как занавеси, Алексий и Ангивче будто бы пробирались из одного сумрачного чума в другой.
Место, где сосны росли криво, вблизи уже не выглядело странным. Добравшись к нему, сделали привал. Солнце к тому времени высвободилось из облаков. Казалось, что его свет обжигает кроны, но внизу тянуло осенней прохладой, и земля была холодна.
– Как думаешь справиться с абасом? – спросил Ангивче. – Догнать догоним. А далее?
– Самого абаса не убить, я говорил. Нужно разделаться с его проводником, без него абас через день-другой в нижнем мире сгинет. А проводник… Многих колдунов и шаманов я расспросил, Ангивче. – Алексий мотнул головой, указывая на прислонённое к сосне ружьё. – Полагают, что ожившего мертвеца заново можно убить. Главное, не дать ему опять подняться. Для этого… Русские говорят, нужно лицом вниз захоронить, с переломанными ногами. Прежде чем закапывать, посыпать чёрным пеплом. Некоторые считают, что и кол в сердце не повредит. Помнишь три могилы у порога? Это и пытались проделать на заимке – не вышло. Должно быть, потому, что меня там не было. Нечисть предугадала и явилась раньше времени.
После привала выбрались на звериную тропу, которая шла через редколесье. Саянские хребты остались справа. Алексий прикидывал, где проходит путь абаса. Не выведут ли их обратно к острогу? Нечисть наверняка знает, что её преследуют.
Под ногами всё больше чавкало, почва становилась кочковатой и хлябистой. Вскоре появилось озерцо, с одной стороны поросшее кустарником, с другой – окружённое грязевой отмелью.
– Гляди! – Ангивче указал на две отметины, напоминающие следы человеческих ног. – Как думаешь, это они?
– Похоже на то, – пробормотал Алексий, осматривая грязь. – Вряд ли кто-то ещё по такой глухомани бродит. Тут даже копыт не видно.
Первые следы, которые они встретили… Алексию было отрадно и волнительно глядеть на них. Ранее он переживал: вдруг абас с дэриэтинньиком бесплотны, как призраки? Теперь становилось ясно, что нечисть способна оставлять следы, значит, её можно поразить.
– Посмотри, куда стопы направлены, – сказал Ангивче. – Если это они, то двигались нам навстречу.
– Может, мертвец задом наперёд ходит? Или нарочно нас путают? – Алексий постоял в замешательстве. – Полагаю, что тёмная эндекит наш мир искажает. Не нужно отвлекаться на это, ещё не такие странности увидим.
Они отправились дальше. Долго обходили топи, после вошли в густую тайгу, где кедры стояли с утяжелёнными шишками ветвями. Путь всё чаще преграждали повалившиеся стволы с торчащими во все стороны сучьями. Алексий озирался, надеясь где-нибудь отыскать просвет – поляну или русло реки. Но глухомань, казалось, простёрлась на многие вёрсты.
Они шли и шли – зигзагами, огибая громадные валежины, спускаясь в пахнущие прелью ямы и поднимаясь обратно, оставляя позади примятый кустарник да обрубленные топориком ветви. В каком направлении продвигаться, Алексий уже не знал. Он перестал чуять нечисть и её скрытую тропу. Всё вокруг было нечистым.
Ступали молча, каждый осознавая, что заблудились. Единственной надеждой было наткнуться на какую-нибудь речушку, что выведет из дебрей. Ангивче всё чаще присаживался передохнуть. Он утирал пот со лба, как-то обречённо улыбался и тут же, подбадривая себя, восклицал: «Хе!»
К вечеру они выбрались-таки к руслу пересохшего ручья и пошли по нему вниз. Русло привело к небольшой речке – шумной и чистой, как и все реки Тункинской долины. Здесь решили заночевать: сил у обоих почти не осталось. Алексий напился воды, потом заметил нечто странное на другом берегу. Нагромождение хвороста? Нет, кажется, что-то вроде изгороди среди деревьев.
– Как думаешь, что это? – спросил он шамана.
– Нужно подойти и взглянуть.
Перебравшись через реку, они взобрались по каменистому берегу и остановились перед изгородью. Изгородь уходила через лес и вправо, и влево. Она была сплетена из колючих ветвей шиповника.
– Кто-то сильно постарался, сооружая такое, – сказал Алексий. – И он обороняется от абаса.
– Нужно пойти и взглянуть, – повторил Ангивче устало.
В двадцати шагах выше по реке изгородь прерывалось. В этом месте находилось нечто вроде калитки – палка, уложенная на ветви, перегородившая проход между сосен. С неё лохмами свисали сухие ветки шиповника. Тут же обнаружилась и тропинка. Она шла от реки за изгородь и вела дальше в чащу. Алексий снял палку с ветвей. Пройдя и пропустив Ангивче, он вернул преграду на место.
Сумерки окутывали лес, но устланная золотистой хвоей тропа ещё виднелась. Алексий и Ангивче шли не больше минуты, затем на полянке показалась войлочная юрта. Вокруг неё стояли деревянные идолы – всего около дюжины. Из них выделялся самый рослый с лосиными рогами на макушке, ликом обращённый к тропе – не то приветствовал, не то останавливал подошедших.
Юрту тоже опутывал шиповник – вперемежку тянулись иссохшие и свежие ветви. Ягоды – точно брюшки насосавшихся крови комаров. Из выходного отверстия курился дымок; почему-то он не поднимался к небесам, а веером стелился по застеленной шкурами кровле. С южной стороны был виден полог, прикрывающий вход. Справа и слева от него на вечном карауле застыли идолы – длинные, тощие и носатые.
– Здесь наверняка живёт шаман, – тихо сказал Ангивче. – И он не из местных.
Неожиданно полог приоткрылся, и наружу вышел человек. Это была средних годов женщина. Повседневный халат-дэгэл, непокрытая голова со стянутыми в две косы волосами. Лицо даже не бледное – белое. На груди блестели две круглые бляхи. Одна – из покрывшейся патиной меди – свисала на синей ленте с шеи. Другая была прикреплена к материи, в ней имелась маленькая дверка с петлёй и застёжкой.
– Мэндэ амар! – поздоровался Алексий.
– Мэндэ, – тихо сказала женщина и отодвинула рукой полог. – Входите.
Алексий и Ангивче прошли внутрь, сели около горящего очага. Пахло мясным бульоном. Хозяйка достала две посудины, каждой зачерпнула из котла и поставила перед гостями. Отдельно подала блюдо с кусочками мяса. Затем появились кружки и большая долблёная бутыль.
– Духи предупредили о вашем приходе, – сказала белолицая, присаживаясь напротив. Она изъяснялась на языке братских, с выговором, несколько отличающимся от выговора хонгодоров, но Алексий и Ангивче понимали её речь. – Угощайтесь, отдыхайте.
Хозяйка наполнила кружки. Выпив, Алексий ощутил вкус хмельного, но, из чего сделан настой, сообразить не смог. По телу разошлась приятная истома.
Выхлебав бульон, съев несколько кусочков мяса, Алексий и Ангивче поблагодарили хозяйку.
– Как тебя зовут? – спросил Алексий.
– Своё настоящее имя не скажу, – ответила женщина. – Называйте меня Донгарма[168]. Так меня прозвали мудрецы, пришедшие с самых высоких гор. И ваши настоящие имена мне тоже лучше не слышать. Духи сказали, что вы – Торопливый и Хвастун. Так и стану к вам обращаться.
Алексию вспомнилось давно забытое, из детства: Торопливый и Хвастун – сказочные охотники, именами которых названы две звезды в северной части небосклона. Одна из этих звезд – едва заметная, мерцающая.
– Откуда ты, Донгарма? – спросил он белолицую.
– Хоринский род бодонгууд. Их стойбища в южных степях за Морем.
– Далеко ушла от родных мест!
– Бодонгууды и десять ближайших родов получили знамёна от Сагаан-хана[169] и служат ему. Я же служу только небесным хатам, а те служат тэнгри. По велению небес я живу здесь.
Белолицая вновь наполнила чашки. Алексий пить не стал – уступил Ангивче. Тот опустошил обе одну за другой, после сказал:
– Нужно отдохнуть. Мы заночуем у тебя?
Женщина указала на место с двумя расстеленными шкурами.
– Конечно. Я всё приготовила.
– Раз духи о нас заботятся, тогда я, пожалуй, ещё выпью, – довольно пробормотал Ангивче и сам налил из бутыли.
Алексий ещё раз осмотрел белолицую. На медной бляхе он заметил четыре накарябанные полосы, похожие на следы от когтей. Донгарма уловила его взгляд и, будто в смущении, перевернула бляху на другую сторону.
– Мне известно, кто ты, – сказал Алексий. – Ты удаган. Моя любимая ходила к тебе за советом. Она была одной из немногих, кто знал это место.
Белолицая посмотрела на него. Казалось, что за щелочками век лишь пустота и чернота беззвёздного неба. Затем она перевела взгляд на Ангивче.
– Хвастун почти уснул. Давай уложим его.
Ангивче и вправду дремал, сидя с опущенной головой. Алексий с хозяйкой оттащили его на шкуры и укрыли. Потом вернулись к очагу.
– Я помню твою любимую, – сказала белолицая. – И чувствую, что сейчас она мертва. Вы тоже умрёте, если будете ходить за слугами Эрлик-хана.
– Ты знаешь, кто он – тот, кого мы преследуем?
– Очень мало про него знаю. Знаю, что он туйт, а на привязи у него боохолдой. От таких нужно прятаться или бежать. Даже безумцы не идут за ними.
– Но тебе известно, как оградиться.
– Духи подсказали, когда велели жить на этом месте. Мне нельзя убегать, даже если туйт и боохолдой проходят около.
– Куда они направляются дальше?
– Обычно вверх по реке, до Кормящего камня. Дальше их путь пролегает к горам, но как именно – не знаю.
Послышался шум ветра, от дуновения пошевельнулся полог. Должно быть, уже стемнело… Алексий посмотрел вверх. Сквозь дымовое отверстие и вправду проглядывалась чернота – такая же, что и в глазах удаган.
– Донгарма, а духи не подсказали, как справиться со слугами Эрлик-хана?
Женщина опустила левую руку на шкуру рядом с бедром. Тут же из сумрака выбежала белая мышь. Взобравшись в человеческую ладонь, она принялась намывать лапками морду.
– Духи не подсказывают просто так, – ответила белолицая. – И я тоже.
– Хочешь что-то взамен? Какую-то плату?
Удаган поднесла мышь ближе к очагу, накрыла её другой ладонью. Мышь высунула голову между пальцами и зачарованно смотрела, как по углям носятся огненные языки. Веки у неё были красные, словно из раскалённого железа.
– Скоро я должна покинуть этот лес, – сказала белолицая. – Велено отправиться в горы и ставить юрту в особом месте. Но мне нужен помощник. Отдашь Хвастуна?
– Я ему не хозяин. А он мне не слуга.
– Духи считают иначе. – Белолицая взглянула на спящего Ангивче. – И сам он так считает. Отдашь его – расскажу, как поразить боохолдоя.
Ветер снаружи не унимался, где-то в лесу скрипели сосны. Алексий раздумывал над предложением удаган. Он и сам намеревался оставить Ангивче. Почему бы не сделать это сейчас? Старику будет неплохо рядом с заботливой женщиной, в обустроенной юрте, вдали от улусов, острогов и разыскивающих его казаков. Но какое-то смутное опасение предостерегало сказать «да».
Интересно, как удаган оказалась здесь? Духи подсказывают и направляют. Но они не помогут везти скарб, устанавливать юрту, добывать еду. Они не соберут стога шиповника, чтоб соорудить изгородь протяжённостью с полверсты. Дело наверняка не обошлось без помощника-мужчины. А если так, то где он сейчас? К тому же у Донгармы две косы – знак замужества – а живёт одна.
Алексий глянул в очаг, потом снова на тьму в дымовом отверстии. Зародившееся внутри понимание крепло: когда-то рядом с удаган был помощник, теперь он мёртв, и ей нужен новый, чтоб отправиться к другому месту, а затем… Возможно, она так и кочует – снова и снова жертвуя людьми.
– Как ты живёшь тут? – спросил он белолицую. – У тебя ни коней, ни собак, ни коров. Ты одна, про тебя никто не знает. Где берёшь еду?
Удаган, словно преодолевая боль, улыбнулась.
– У тебя тоже ничего этого нет. Но и ты живёшь.
И всё-таки глаза её отличались от черноты беззвёздного неба. В них была не просто тьма, в них таился бесплотный мрак смерти.
– Ты хочешь его жизни? – спросил Алексий. – Такова плата?
– Все рано или поздно умирают. А ему немного осталось. Взгляни, он же едва держится в среднем мире.
– Зачем же тебе такой помощник? Найди кого-нибудь покрепче.
– Мне нужны не руки и не ноги. Нужен шаманский зачаток в его крови. Этого маловато в Хвастуне, но для меня и столько сгодится.
Ей необходим мусун. Удаган питается этим, как паут кровью… Алексий взглянул на Ангивче, который, как щенок, подёргивал во сне ногами. Под покрывалом шаману было тепло и уютно. Алексию, глядя на такое, тоже захотелось спать.
– Пусть Хвастун сам решает, – сказал он. – Я не могу выбирать за него.
– Сам он выберет тебя. Просто уходи рано утром и оставь его здесь.
– Я не оставлю его на смерть.
Белолицая разняла руки, и мышка соскочила с ладони. Розовый хвост мелькнул в полумраке.
– Всё равно без смерти не обойдётся, – сказала удаган. – Слуга Эрлик-хана не захочет вернуться в нижний мир. Потребуется жертва, которую он заберёт. Лучше сейчас отдай Хвастуна мне, а я расскажу, как быть дальше.
У Алексия поплыло перед глазами. Он ощутил, как его неумолимо клонит в сон. Что, если удаган отравила их? Тогда зачем же ей вести разговор – опоила и делай всё, что задумала… Приподнявшись, он сказал:
– Слишком много людей умерло из-за меня. А этого я спас – единственного! Не могу же я теперь и его сгубить.
– Почему?
– Видно, в тебе не осталось человеческого, раз не понимаешь. Спроси у духов, может, объяснят. А я очень устал и хочу заснуть.
Алексий улёгся на шкуры рядом с сопящим Ангивче. Он вдруг подумал: «Почему мгновенье пробуждения всегда осознаётся, а переход от бодрствования ко сну – никогда?» Он всегда помнит, как просыпается, но не помнит, как засыпает. Кто и зачем так придумал? Может, никакого засыпания и нет? Может, вся жизнь – вереница частичных пробуждений от одного невероятно глубокого сна?
Проснувшись, Алексий долго лежал и ёжился. Он натянул на себя какое-то тряпьё, пахнущее влажной изнанкой бересты, но от холода это не спасало. В дымовом отверстии светлело серое небо. Глядеть на него не хотелось. Хотелось закрыть глаза и снова видеть сны о пасущихся оленятах, о купании под палящим солнцем, о материнских руках и материнском голосе, похожем на треск ломающихся сучьев.
В полудрёме ему казалось, что большая часть жизни пропала. Не было в ней владыки Иннокентия, Вознесенского монастыря и многолетнего служения при остроге. Он снова – мальчишка-язычник, лишившийся родни, бродящий по долине в поисках неизвестно чего. Да – крест на шее, Бог – в небесах. Но разве это важно, когда в душе сумерки?
Алексий поднялся и в удивлении огляделся. В юрте лежало лишь тряпьё и спящий Ангивче. Жерди стояли, чуть покосившись, камни вокруг очага застлались сизым налётом, они много лет не хранили в себе тепла. Полог – наполовину сдёрнут, в проникающей полосе света видна занесённая ветром хвоя. Рядом с выходом – ружьё и две сумки с вещами и провизией.
Растолкав Ангивче, Алексий спросил:
– Была ли вчера хозяйка, или мне привиделось?
Ангивче осмотрелся. Прижав щеку ладонью, сказал:
– Как засыпал, не помню. Но хозяйка была. Чьё бы вино я тогда пил?
Но в юрте не осталось даже чашек, из которых пили. Алексий прошёлся вокруг очага и заметил в пепле какой-то диск. Им оказалась одна из блях удаган – та самая, с малюсенькой дверкой. Сейчас дверка была распахнута.
– Что тут вчера произошло? – спросил Ангивче.
– Не знаю. Похоже, удаган покинула юрту задолго до нашего прихода. Или мы много лет проспали.
Алексий хотел рассказать, как ему предложили обменять Ангивче, но раздумал. Он выбрался из юрты, прошёл мимо идолов в лес и набрал хвороста. Разведя в очаге огонь, они немного согрелись. Позавтракали сушёным мясом и почти свежими лепешками, которые получили в улусе. Глядя на огонь, Алексий вспоминал вчерашний вечер. Всё-таки кое-что удалось выпытать у удаган – то, что путь абаса пролегает по реке до какого-то Кормящего камня. Что за камень, Алексий не знал, но был уверен, что обязательно его заметит. Главное, выйти на тёмную эндекит, и голос изнутри продолжит давать подсказки.
Когда они вернулись в речке, солнце выглянуло из-за деревьев. Река казалась невероятно красивой – синие заводи, сверкающие на солнце перекаты, частоколы сосен и лиственниц по берегам. Торчащие между валунов коряги напоминали неведомых идолов, с любопытством взирающих на людей. Верховья, куда предстояло подниматься, затопляло туманом. Казалось, этот туман, оседая, наполняет русло водой.
Тропы не нашлось ни на правом, ни на левом берегу. Но и по речным камням шагалось неплохо. Вскоре Алексий начал замечать призрачные выпуклости в речных изгибах – невидимая эндекит или один из её притоков обнаруживалась человеческому глазу. Чем ближе был абас, тем явственнее становились его пути.
Пройдя около двух верст, они снова наткнулись на человеческие останки. Мертвец – при жизни, несомненно, братский охотник, – лежал на берегу наполовину изгнивший, с обглоданным лицом и выклеванными глазами. При нём были лук и колчан со стрелами. На поясе висела сумочка, из ножен выглядывала красивая резная рукоятка. Отчего он скончался, теперь было невозможно определить.
– Могу поклясться, мертвец тут не один, – проговорил Алексий. – Если пройтись, найдёшь и других. Думаю, лежат с весны.
Ангивче прикрыл ладонью дырку в щеке, однако ничего не сказал.
Ещё около версты они шли по реке, и от её непрестанного шума становилось муторно. Когда решили снова передохнуть, нарочно отдалились на десяток шагов в лес, где было невероятно тихо.
Ангивче тяжело дышал, утирая рукавом пот с висков. Сегодняшний путь ему давался тяжелее вчерашнего: приходилось набирать высоту. Неожиданно Алексию открылось, зачем он таскает этого старика за собой. В глубине души жили сомнения: в одиночку он не справится. Ведь невезение преследует с детства, ничего толком не получается. Даже покончить с собой не вышло… Однако сейчас нужно набраться решимости и оставить Ангивче, иначе нечисть не догнать.
– Чувствую, абас и дэриэтинньик где-то рядом, – сказал Алексий.
– Предлагаешь идти быстрее?
– Нет. Нам лучше разделиться. Я пойду быстрее, а затем уж тебя дождусь. Не дело, если ты абаса увидишь. На меня ещё кинешься. Или я на тебя – кто знает! Ты отдохни немного и поднимайся дальше. Я остановлюсь, если путь отойдёт в сторону.
– Ну как знаешь. Может, и лучше.
Алексий прихватил ружьё, набросил на плечо сумку и снова пошёл вверх по реке. Иногда перепрыгивал с камня на камень. Когда путь преграждал порог, выбирался на берег и обходил лесом.
Глядя под ноги, он размышлял: откуда такая уверенность, что абас спасается? Может, он идёт своей дорогой – и только? Но абаса привлекают даже разговоры о нём – так уверял Писон. И по делам выходило так. Потому для знающих эта тема была запретна. Они же с Ангивче постоянно болтают о нечисти. Если абас после такого не показывается – значит, избегает встречи.
Из-за тумана не было видно гор, но Алексий понимал, что они приближаются. Пороги становились более высокими и шумными. Угловатыми громадами возвышались камни. Вскоре на правом берегу за лесом показалась часть высокого хребта. От хребта к реке тянулся каменистый отрог, край у которого словно был откушен – там разинулись три полукруглые выемки. Алексий наконец сообразил, по какой реке поднимается. Кумкагиры называли её Исчезающей – видимо, когда-то она ныряла под камни или пересыхала. Русского или хонгодорского названия Алексий не знал.
Туяна рассказывала, что изначально эти места принадлежали шаманам. Причём шаманам-тынгузам. Где-то в лесу находится их кладбище, а неподалёку стоит каменная лазейка-чичипкан из упершихся друг в дружку обломков скалы. Даже Писон не считал себя в праве появляться тут – духи не дозволяли.
Увидев на камне мокрый след человеческой ноги, Алексий остановился. Сложно было определить, что за обувка – может, русский сапог, может, мунгальский гутал. Но след был направлен в обратную сторону, как и те отметины в приозёрной грязи. Неужели мертвец и вправду ходит спиной вперёд? Алексий представил, что, нагнав преследуемого, увидит не затылок, а лицо, и ему сделалось жутко.
Прежде чем идти далее, он присел на камень и по-новой перезарядил ружьё. Нужно было быть уверенным, что выстрел произойдёт. А в мысли опять закрадывалось беспокойство. Если получится застрелить дэриэтинньика, то где и как его захоронить? Кругом лес и камни. Чем копать могилу? Подумав, Алексий решил, что завалит тело камнями. Главное, ноги мертвецу переломать. Булыжники и для такого отлично сгодятся.
С ружьём в руках Алексий поспешил вперёд. Хорошо бы догнать нечисть до Кормящего камня – дальше точный путь неизвестен, снова потеряешь время на поисках. Он улыбнулся: всё-таки неспроста духи удаган нарекли его Торопливым.
Исчезающая, огибая лесистый холм, круто поворачивала вправо. Впереди показался высокий, поросший кустарником склон. Деревья наверху стояли в тумане, и среди них Алексий заметил движение. Два едва различимых человеческих силуэта удалялись во мглу. «Они задержались на подъёме, – пронеслось в голове, – если взобраться быстро, можно нагнать». Он сбросил на землю сумку, поправил лямку ружья и побежал к склону. Наверх вела извивающаяся длинными зигзагами тропа. Алексий попытался миновать её изгибы, чтоб сократить расстояние, но подъём был крутым и отнимал силы. На середине склона Алексий поскользнулся и едва не сорвался – вовремя ухватился за кустарник, оцарапал обе ладони.
Он решил продолжать восхождение уже по тропе. Нужно было сохранить силы, иначе прицелиться толком не выйдет. Но и по тропе подниматься уже было тяжко. Вдыхаемый воздух обжигал рот и горло. Казалось, внутрь тела ведёт какая-то пересохшая нора и в её глубине судорожно толкается сердце.
Подъём начал сглаживаться. Тропа перестала петлять и тянулась поперёк, минуя вершину. Алексий снова заметил удаляющиеся силуэты. До них было не более пятидесяти шагов – вполне подходящее расстояние для выстрела. Но преследуемые тут же пропали из виду. Он немного отдышался, затем снял с плеча ружьё и поспешил дальше.
Стало заметно прохладнее. Вырывающийся изо рта пар смешивался с мелькающей перед глазами моросью. С трудом переставляя ноги, Алексий вышел на открытое место и сквозь марево увидел бредущих абаса и дэриэтинньика.
Абас двигался первым. Он лишь отчасти походил на человека – высокое, около трёх аршинов существо, укутанное в чёрную трепещущуюся материю. Голова у него или отсутствовала, или была сильно вдавлена в плечи. Ноги лишь угадывались под стелющимся по земле одеянием. Он, казалось, и не шёл, а скользил над землёю.
Мужан ступал следом за абасом. С виду вполне человек – тоже высокий, одетый в серый суконный кафтан, многократно, как принято у мунгальцев, обмотанный шёлковым поясом. Голова непокрыта. Стянутые в пучок чёрные волосы ниспадают на спину. В его походке угадывалось нечто благородное, царственное.
Несколько мгновений Алексий смотрел на удаляющиеся фигуры, не ощущая ни злобы, ни радости. Только от усталости гудели ноги и стучало в висках. Теперь, когда преследуемые близко, ему недоставало твёрдости и ясности мыслей. И совершенно ни к месту вспомнилась улыбочка Тыкульчи, с жёлтым, выпирающим из-под губы клыком.
Алексий поднял ружьё, прицелился к спине, которая, слегка покачиваясь, удалялась во мглу. Он должен выстрелить, пока она не исчезла из виду. Нет, главное – он должен попасть. Времени на следующий заряд не будет. Алексий замер с прищуренным глазом, с пальцем на спусковом крючке. Один выстрел, а затем эти сомнения – что он такой же, как в детстве, неумеха, дулбун с кружащим разумом, – все эти сомнения уйдут.
Он надавил на крючок, и грянул выстрел – так близко и громко, что руки едва не выронили ружьё. Пороховое облако совсем испортило видимость. Алексий не стал дожидаться, пока оно развеется, – сделал несколько шагов вперёд. Снова показался исчезающий во мраке силуэт. Дэриэтинньик остановился, будто бы в раздумьях… и медленно, как срубленное дерево, повалился.
У Алексия перехватило дыхание: неужели попал? Попал! Широко ступая, он двинулся вперёд. Ружьё держал обеими руками, размахивал им влево-вправо, точно веслом, разгребая туман. Пройдя шагов двадцать, он увидел лежащего лицом вниз Мужана. На спине – чуть ближе к левой лопатке – в одёжке виднелась дыра от пули. «Прямо в сердце! – поразился Алексей. – Пуля будто сама притянулась». Кровавого пятна видно не было, но ведь и не человека застрелили, а ходячего покойника.
И тут покойник зашевелился. Сначала он, будто потягиваясь спросонок, выпрямил руки. Затем поджал их, оперся на ладони, начал приподниматься. Алексий застыл. Прикрыл и снова открыл глаза, чтоб прогнать наваждение… Мужан вновь стоял перед ним – на этот раз совсем близко. И с дыркой в спине. Сейчас он повернётся, ненавистно глянет на преследователя, возможно, бросится, чтобы отомстить… Но ничего этого не произошло. Дэриэтинньик снова пошёл по тропе, нагоняя своего спутника. Довольно скоро он пропал из виду.
Алексий, не отрываясь, глядел перед собой. Руки всё ещё ощущали отдачу ружья, а ноздри щекотал кисловатый запах, оставшийся после выстрела. Неужели это всё? Так заканчивается охота на нечисть? Для этого он столько дней шёл по невидимому следу?
Если бы промахнулся – другое дело. Можно опять зарядить ружьё и продолжить преследование. Но ведь не промахнулся – попал. Попал в сердце. Или нужно было в голову?
Не зная, что делать, Алексий несколько минут стоял без движения. Солнце разгоняло хмарь. Сквозь рваные дыры в тумане выглядывало синее небо. Где-то совсем недалеко прострекотала кедровка, и Алексий вышел из оцепенения. Теперь в преследовании абаса нет смысла. Нужно возвращаться к реке и ждать Ангивче.
Ангивче снилось прошлое. Он снова был на каторге, где его заставляли спускаться по бесконечным лестницам в шахту. Там, вместе с другими закованными в кандалы скелетами, Ангивче долбил кайлом «горючий камень» или тянул наверх неподъёмные санки. Иной раз работал по колено в холодной воде, если нории – верёвки с ковшами, приводимые в движение колесом, – не успевали её вычерпывать. Случалась, неделями не показывался на поверхности. Голодал и мёрз, дышал скудным воздухом.
Там, за Морем, Ангивче решил: всё-таки духи уволокли его под землю – завершить испытание, от которого он в детстве уклонился. Теперь будут терзать снова и снова, умерщвляя и воскрешая, заставляя расплачиваться за проявленную трусость. Духи не терпят, если уклоняешься от шаманского предназначения. Невыполненное испытание неизбежно превращается в пытку.
Открыв глаза, он долго не мог сообразить, где находится. Затем вспомнил стоянку у реки, странный камень, похожий на вымя с четырьмя уродливыми сосцами. Уже вторую ночь Ангивче и Алексий провели здесь. Вчера у костра Алексий говорил:
– Подсказок слишком много. В них сложно разобраться. Мне кажется, это место у Кормящего камня – особенное. Будто бы всё необходимое находится неподалёку, но я не могу охватить это разумом.
Ангивче потёр ладонями лицо, встал с уложенной на пихтовый лапник шкуры. Он проспал долго. Солнце уже показывалось из-за крон, волшебно освещая мокрую хвою на елях и соснах, тесьму ниспадающих с берёз лишайников, булыжники, устланные зеленовато-влажным мхом. В просвете между стволов виднелась река – шумная и игривая, разделённая галечными отмелями на несколько протоков. Кормящий камень выпирал из земли с краю поляны, его было хорошо видно и со стороны леса, и с реки. Уродливые отростки торчали в разные стороны, как указатели.
Алексий сидел рядом с костром и вертел в руках охотничий лук. Прищурив левый глаз, он осмотрел, нет ли трещин, потом проверил годность тетивы. Ангивче уселся на соседний камень, укрытый куском шкуры. Костёр только начинал разгораться, в нём с шумом занимался хворост. Огонь облизывал две уложенные поверх дровины.
– Вернулся откуда-то? – спросил Ангивче.
Алексий кивнул. Он ещё раз оглядел лук, сунул его в кожаное налучье и поставил позади себя к дереву, где на корнях уже лежал колчан со стрелами.
– Этой ночью, Ангивче, я понял, как быть. Слова удаган вспомнил. Много что вспомнил. И сложилось в голове.
– Теперь знаешь как загнать абаса в нижний мир?
– Знаю.
Алексий вынул из колчана три оставшиеся стрелы и положил на колени. Затем поднял какой-то деревянный сосуд, до этого стоящий за правой ногой. Сосуд затыкала пробка из мочала.
– Но прежде нечисть нужно догнать… Я тут карту свою исследовал. Выше по реке есть место, куда абас придёт. Думаю, путь его отклоняется, а затем снова приводит к Исчезающей.
– Ясно. – Ангивче протянул ладони к огню, ощутил, как пальцы будто бы оживают. – Теперь, значит, на стрелы рассчитываешь. Лук у того мёртвого охотника взял?
Алексий со скрипом вытащил пробку из горлышка и сунул одну из стрел наконечником в сосуд.
– Мертвый охотник – одно из того, что в округе для меня предназначено.
«Нынче говорит
Алексий вынул и осмотрел стрелу. Наконечник и часть древка были измазаны чем-то чёрным и блестящим. Отложив стрелу на корни, он взял следующую и тоже окунул в сосуд.
– Что за дрянь у тебя? – спросил Ангивче. – Отрава какая-то?
– То, что убивает покойников, – с хитринкой во взгляде ответил Алексий. – угольная чернь зовётся. И хоронить потом не надо.
– Угольная чернь?! – Ангивче подался вперёд, пытаясь заглянуть в сосуд. – Как ты её раздобыл?
Алексий вынул вторую стрелу – тоже наполовину чёрную – и положил на корни рядом с первой. Запихнул в сосуд последнюю из имеющихся стрел.
– Выменял. Тут неподалёку чичипкан каменный. Он тоже мне предназначен. Сегодня ночью я до всего додумался. А как проснулся, сходил до мёртвого охотника, затем – по другую сторону чичипкана, выменял угольную чернь.
– На что выменял? И у кого?
Алексий не ответил. Он убрал стрелы обратно в колчан и, взглянув на реку, сказал:
– Нужно собираться, Ангивче, времени мало. Я пойду с луком, а ты возьми ружьё.
Исчезающая поднималась в горы. По обоим берегам уже высились уходящие в туман хребты. Идти приходилось всё труднее. Путь преграждали беспорядочные навалы из упавших дерев да скатившиеся с откосов камни. Ангивче перебирался через препятствия быстрее Алексия – сказывалась врождённая ловкость, но чувствовал, как усталость неумолимо копится в теле, ноги тяжелеют, а шаг делается короче. Временами он забывал, куда и зачем идёт, полностью отстраняясь. Тело в эти минуты двигалось само по себе и будто бы наполнялось сторонней силой. Такому «камланию» Ангивче научила каторга.
В месте, где Исчезающая вступала в высокий каньон, они остановились. Вода в злобе хлестала камни, металась промеж скал, вываливалась кипучими падунами. Эту теснину нужно было огибать по высоте. Левым берегом или правым – тут следовало выбирать, ибо далее перехода с одного берега на другой могло не быть на протяжении нескольких вёрст. Алексий огляделся и по ему одному различимым признакам установил: нечисть подалась налево.
Отойдя к зарослям, где удобнее было взбираться, они полезли по крутизне. Вскоре Исчезающая осталась реветь внизу, а позади открылся вид на долину. Ангивче окончательно выбился из сил. Воздух свистел через дыру в щеке. В голове копились дурные мысли. Может, бросить всё и умереть? Для чего оставаться в среднем мире? Бессмысленный конец – итог бессмысленной жизни. Ангивче не верил в прощение, не верил в искупление грехов. И в помощь духов не верил. Он верил… во что? – и сам не мог понять. В какую-то необъяснимую связь с ведущим его человеком. Это и заставляло переставлять ноги, подниматься выше и выше по склону.
Когда они выбрались на ровное место, подтвердилось то, чего ожидали – каньон был довольно протяжённым. Река проделала в ущелье такой глубокий и длинный разлом, что, казалось, лишившиеся соединения хребты вот-вот разойдутся под собственной тяжестью. Противоположный берег словно отражался в огромном зерцале, всё там было подобным: высокий хребет, ниже – широкая полоса леса, и перед самым обрывом – скалистый участок, лишённый растительности. И по другую сторону реки тоже стояли люди – двое казаков. Они не только смотрели на Ангивче и Алексия, но уже целились из ружей.
Ангивче не успел ничего сообразить, как пуля ударилась в обломок скалы рядом с левым бедром, отрикошетила, взвизгнула возле уха. Тут же громогласный раскат пронёсся по ущелью. И без того кривые ноги Ангивче подогнулись, а зад стал искать место, куда прижаться. Ангивче понял: казаки давно вышли на след – возможно, с улуса, где обменивали лошадей на провизию. Позавчера их, должно быть, привлек выстрел Алексия. Сегодня перед каньоном они почти что настигли, но выбрали для подъёма не левый, а правый берег. Сейчас преследователи там, а преследуемые – здесь.
Эти догадки пронеслись в голове за какое-то мгновенье. И следом – выстрел из второго ружья. Прежде чем Ангивче опомнился, Алексий оказался около него, тяжелые руки опустились на плечи, лицо приблизилось, словно для поцелуя. Рот Алексия исказился от боли, а в глазах – Ангивче готов был в этом поклясться и перед Бугой, и перед Харги, – в глазах блеснула радость. Только сейчас Ангивче догадался, что Алексия подстрелили вместо него. Целились в одного, а попали в другого. Не случайно – Алексий сам бросился под пулю.
Тело, навалившееся на него, тяжелело. Ангивче отступил на шаг, подхватил Алексия под мышки и попятился в лес. Уже под прикрытием деревьев он упал на спину, придавленный тяжестью раненого. Перекинутое через плечо ружьё больно упёрлось в лопатку, лямка натянулась и передавила шею. Он хотел стащить Алексия с себя, но тот сам упёр правый локоть в землю и перевалился на бок. Оба тяжело и хрипло дышали.
– Эй, Раскосый! – раздалось с противоположного берега. – Командир приказал тынгуза убить, а тебя привести и выпороть. Зачем на пулю-то прыгать?
Освободившись от ружья и сумки, Ангивче поднялся, глянул в просвет между еловых ветвей. Казаки находились на том же месте. Один держал ладонь у бровей, прикрываясь от солнца. Другой возился с зарядом. «Хорошо бы сейчас пальнуть в ответ», – подумал Ангивче.
Он осмотрел Алексия. Тот лежал с полуприкрытыми глазами и сипел. Правый бок был прострелен, одежка вокруг пропиталась кровью. По рукаву тянулся чёрный и рваный след – пуля чиркнула возле локтя прежде, чем угодить в тело.
– Не задерживайся, – проговорил Алексий. – Скоро они будут здесь. Отступай лесом назад, в долину. Я поведу их за собой.
Ангивче прижал щеку плечом, потому как руки у него тряслись. С головой накрыла волна какой-то удушливой мути. Он с трудом удержался от подступившей рвоты.
– Ты не сможешь идти, – сказал он.
– Смогу… Выстрел меткий, но далёкий. Пуля неглубоко вошла.
– Кровью истечёшь! Лучше я за абасом пойду. – Ангивче указал головой на противоположный берег: – Эти тебя вытащат – свои как-никак. Слышал, что кричали? Выпороть тебя велено – всего-то!
Алексий начал со стоном подниматься. Сперва встал на колени, затем поочерёдно на ноги. Держась руками за ель, распрямился.
– Нет, Ангивче. Брехня это, я знаю. Там Вишня и Бахарь. Если приказчик их послал – значит, послал убивать.
– Эй, Раскосый! – снова донеслось с другой стороны каньона. – Жив ты или как?
Ангивче соображал, что делать. Как неожиданно всё переменилось! Только что они сами охотились, выслеживали добычу, а оказывается, давно выслеживают их.
– Отдай лук и стрелы, – сказал он Алексию.
Тот нахмурился и покачал головою.
– Нет, Ангивче. Я за угольную чернь именем расплатился. Вторым именем, последним. Знал, что после этого… Не думал, что так скоро…
Алексий оторвал правую ладонь от дерева и прижал ею кровоточащий бок. Он задыхался, но во взгляде всё ещё угадывался проблеск радости. Возражения не имели смысла. Обоим стало очевидно, что нужно расставаться – так будет правильно.
– Хочешь, задержу их? – спросил Ангивче. – Хоть одного уложу из засады.
Он ещё не успел договорить, как Алексий замотал головой.
– Ты должен выжить, Ангивче. Это важно… придаст мне сил… Никого убивать не надо… Я здесь, чтоб остановить череду смертей… А ты… ты теперь знаешь как победить абаса, если он вернётся. Пусть и другие шаманы узнают.
Ангивче снова вгляделся сквозь ветви. Казаков на другом берегу уже не было. Интересно, как они решили обходить каньон – выше по реке или ниже? Наверняка сначала ушли в лес, чтоб преследуемые остались при недоумении. Ангивче высунулся из зарослей и оглядел ущелье. Промытая потоком трещина уходила вверх, насколько хватало видимости и дальше, кажется, делалась ещё глубже. «Если бы гнался я, то перешёл бы в низовьях, – подумал Ангивче, – Впрочем, казаки могли и разделиться. Они меткие стрелки и опытные охотники. Отыскали нас в бескрайней глуши, разве что каменистый каньон чуть сбил их со следа».
Ангивче вернулся к раненому. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, затем горячо обнялись.
– Удачи тебе! – проговорил Ангивче. Он сказал это, не затыкая дырявую щеку, потому получилось что-то вроде «утати-тее». Хотел произнести и имя, но не знал, какое – старое, новое… Тот, кого он обнимает, выменял имя на угольную чернь. Он и не человек как будто – безымянное существо.
– И тебе, Ангивче. Спасайся… Только не возвращайся в юрту к удаган. Она выедает из шаманов мусун, а оболочки заставляет служить себе.
«Какой же из меня шаман», – хотел возразить Ангивче, но промолчал. Он поднял свою сумку, накинул ружьё. Прежде чем попрощаться и скрыться в лесу, сказал:
– У тебя осталось что-то вроде имени – Идущий между. Заверши охоту и получи ответы, которые тебе нужны.
Чтоб выйти из ущелья иным путём, пришлось проделать дугу через редколесье и идти вдоль основания хребта. Там везде торчали скалы, покрытые с северной стороны лишайником. Прилипшие к камням кедры в рабском поклоне застыли перед взъёмом горы. Ангивче отыскал ложбину – неровную, из покрытых толстым слоем мха валунов, пухнущую выгребной ямой. Весь извозившись и окончательно промокнув, он спустился по ложбине в хороший лес и перевёл дух. Ушибленные бесчисленными падениями бедра и колени болели. Но вместе с усталостью и болью Ангивче чувствовал радость. Казаки наверняка остались в стороне. Он выбрался, обошёл их. А ещё исполнил волю Идущего между. Не в этом ли был смысл существования – стать единственным, кого Идущий между спасёт? Он – его облегчение, предсмертная награда. Именно такая странность уготована судьбой.
Ангивче осмотрел лес, и ему открылось ещё кое-что… Всё вокруг насыщалось невидимой жизнью. Едва уловимый звон заполнял тайгу, и Ангивче ясно различал, из чего этот звон состоит – из шума трущихся друг об друга хвоинок, тихого испарения росы, звуков разгибающейся после ночи травы, шуршания готовящихся к зимовке муравьёв, перепрыгивания птицы с ветки на ветку – всего не перечислить… Восприятие настолько обострилось, что Ангивче ощутил и духов. Невидимые и неслышимые, они столпились около. Духи не были предками и вообще никакого отношения к человеку не имели. Чувствовалось, что они знают его и настроены дружелюбно. Более того – готовы слушать, помогать.
Изумленный, Ангивче присел на повалившуюся сосну. С него будто бы давнее проклятие снялось. Или испытание закончилось.
– Хе! – произнёс Ангивче, не прикрывая щёку. – Кажется, я стал шаманом!
Алексий не спешил: необходимости торопиться уже не было. Он понимал, что преследует нечисть каким-то иным, не вполне земным путём. Двигаясь по притокам тёмной эндекит, неминуемо соприкасаешься с нижним миром, отчасти погружаешься в него.
Иногда невидимая река препятствовала движению. В эти минуты он будто утопал в чём-то вязком. И даже мысли появлялись и текли с какой-то изматывающей неторопливостью. Повернёшься – сознание будто остаётся на месте и лишь спустя мгновенье-другое с задержкой «догоняет» голову.
Другой раз наоборот – что-то помогало идти, влекло через препятствия, над ними, свозь них. Порою он сокращал путь, бредя по огромным призрачным норам, и не слишком озадачивался – что же это. Куда приведёт такой путь, предугадать было сложно, но одно Алексий знал наверняка: там, впереди, он встретит абаса.
Кое-что его всё-таки беспокоило: позади тащились Стёпка Вишня и Егорка Бахарь. Они тоже не спешили, понимая, что рано или поздно настигнут раненого. Как-то раз Алексий даже увидел их – измождённые казаки вывалились на прогалину почти в ста шагах позади него.
– Не ходите за мой – сгибните! – крикнул он им и скрылся в лесу.
Исчезающая давно ускользнула в сторону. Горы широко раздвинулись, образовав огромную заросшую лесом котловину, и где-то в её центре – Алексий это чувствовал – находились абас и дэриэтинньик.
Рана в его боку точно подёрнулась изморозью. Боли не было, но кровь безостановочно сочилась, и вместе с ней утекали силы. Алексий давно оставил свою сумку, а сейчас раздумывал: не выбросить ли ещё колчан с лишними стрелами и ограничиться только одной? Всё же он не стал этого делать. Одну стрелу можно пустить мимо, а потом никогда её не отыскать. К тому же верилось, что мёртвый охотник не напрасно попался на пути. И то, что у мертвеца оказалось именно три стрелы, тоже не напрасно.
Выйдя к ручью, он остановился передохнуть и напиться. Бухнулся на колени, подался вперёд, нащупал пересохшими губами воду. Вода была из подземного источника, не ледниковая. Алексий понял это по вкусу. Он сполоснул лицо, выжал, будто тряпку, бороду, затем присел и задрал рубаху – проверить рану.
Отверстие от пули хорошо виднелось даже на перепачканной кровью коже. Его окружало тёмное, оставшееся от свинца кольцо. Дыра внутри – несколько у́же, чем на поверхности, с равномерным скосом. Стало быть, пуля вошла ровнёхонько. Далее – что-то тёмно-красное, едва ли не чёрное. Алексий решил не выковыривать пулю. На это не оставалось ни времени, ни сил. И смысла в этом не было.
Поднявшись, он пошёл дальше. За ручьём начались такие непроходимые дебри, в которые и лесные духи не сунулись бы. Алексий, пусть и не мог ориентироваться по окружающим котловину горам, чувствовал, куда идти. Он огибал замшелые валуны и сбившийся колючими клубками малинник, раздвигал свисающие зелёные космы. Под ногами скрипели листья бадана, оплёванные серой пеной. Большие деревья стояли вкривь и вкось – выпотрошенные; их трухлявое нутро проглядывалось через длинные, в человеческий рост, дупла. И только растопыренные ветви сцепляли эти мёртвые оболочки между собой, мешали им упасть.
Неожиданно дебри закончились. Алексий, покачиваясь и мало что понимая от изнеможения, остановился на краю просторной поляны. Отчего-то подумалось, что эта поляна – совершенно круглая – осталась от некогда стоящей тут громадной юрты. Или от чума какого-нибудь великана из сказок. А может, её оставил упавший с неба камень – монахи Вознесенского монастыря говорили, такое бывает.
В центре чернело старое кострище, с трёх сторон обложенное брёвнами. Рядом стояли те, за кем Алексий гнался – две неподвижные фигуры, обращённые к нему спинами. Не то от сгущающихся сумерек, не то от вызванного усталость помутнения в глазах, он с трудом различал их. Определил лишь по высоте – кто из них абас, а кто ходячий мертвец. И вдруг какой-то шёпот снизу произнёс: «Ты уже не сможешь попасть в цель. Крови в тебе – комару не напиться. А сил ещё меньше». Это заговорила рана в боку. И говорила она знакомым да подзабытым, прорвавшимся из далёкого прошлого голосом – голосом Тыкульчи. Алексий прижал рану ладонью, будто заткнул чужой рот.
– Мне моя кровь не нужна, – пробормотал он и свободной рукой стал вынимать лук из налучья.
Рана не унималась, бубнила сквозь ладонь: «Прекрати это, дулбун! Всё равно ничего не выйдет. Никогда не выходило…»
Алексий взял лук в левую руку, правой вынул из колчана стрелу. В сумерках – всё-таки это сгущались сумерки, а не меркло в глазах, – стрела казалась обрубленной: часть, окрашенная угольной чернью, сливалась с темнотой. Он уложил стрелу, подтянул тетиву, а сам встал так, чтоб воображаемая линия к цели проходила от пятки правой ноги, расположенной позади. То, куда он метился, теперь представлялось тёмным, колыхающимся вдалеке листком.
Рана на боку шептала о чём-то, предупреждала, пыталась отвлечь. Он не обращал на это внимания. Натянул тетиву, пока большой палец не коснулся уха. Задержал дыхание, потом разжал пальцы. Тетива издала дребезжащий звук. Стрела, пропищав, исчезла. И в следующий миг силуэт, в который Алексий целился, дрогнул. Тут же всё обрело ясность. Алексий разглядел стоящего со стрелой в шее Мужана. Медленно покачиваясь, Мужан обернулся. Лица его было не видать, но в самом развороте и в положении, в котором он после разворота застыл, читалось замешательство. Алексий достал вторую стрелу, прицелился… И снова попал – на этот раз в грудь.
Мужан опять покачнулся, подался вперёд. Но, вместо того чтоб упасть, вдруг побежал на Алексия. Лицо его было перекошено гневом. Руки вытянулись, готовые схватить, придушить, растерзать… Алексий понял, что не успеет сделать третий выстрел. Он отбросил лук, ухватил последнюю стрелу за середину. Ноги едва удерживали тело. В правом боку разыгралась такая боль, словно его поддели на рога. Мужан был совсем рядом. Алексий занёс руку с зажатой в кулаке стрелой. Когда бегущий мертвец бросился на него, он вогнал наконечник в правую глазницу. И тут же, влекомый неведомой силой, провалился в пустоту перед собой.
В себя он пришёл ночью, сидя на бревне. Перед глазами медленно колыхались языки огня, хотя дров в кострище не было – только зола и головёшки.
Огромный чёрный абас возвышался по другую сторону костра. Он лишь делал вид, что сидит, потому как рук, ног и зада у него явно не было – лишь очертания, смутно напоминающие человеческие. То, что Алексий когда-то принял за просторную одежду, одеждой не являлось. Абас целиком состоял из этой трепыхающейся плоти. Всё в нём непрестанно менялось, скользило, изворачивалось. В складках, точно слюдяные частицы в чёрном камне, мерцали какие-то огоньки. И только на бугре, напоминающем вдавленную в плечи голову, светлели два серо-жёлтых пятна – каждое размером с лошадиное копыто. В этих огромных и жутких «глазах» тоже что-то двигалось, но иначе – там шевелились мелкие отростки, похожие на копошащихся в падали червей.
Алексий глядел на абаса и не чувствовал страха. Сложилось впечатление, что разговор начался задолго до того, как он пришёл в себя. Только из памяти удалили предыдущие минуты, часы. Быть может – дни?.. Они с абасом уже будто бы выяснили всё. Разругались, подрались, помирились, выпили на брудершафт, а теперь сидят без всякой необходимости произносить слова.
Ночь стояла тихая и безветренная. В темноте не было видно ни неба, ни окружающего поляну леса.
– Что это за место? – спросил Алексий, ощущая, насколько жутко распухли и обветрились губы.
Чёрное существо продолжало шевелиться и меняться, но с места не сдвигалось. Ответ прозвучал будто бы от языков пламени. Или же слова возникли у Алексия в голове.
– Нас не потревожат. В это место не приходят просто так. Здесь лежат камни-соста, вызывающие метель. Здесь можно встретить зайца с двумя головами. Или найти муравьиное масло, похожее на серебристую пену. Здесь можно обрести удачу или получить ответы. Но только девять ответов. Один из них я уже дал тебе.
Значит, восемь… Алексий не знал, начинать ли ему с самого важного или же закончить этим.
– Ты уйдешь в нижний мир?
Раздался короткий ответ:
– Скоро.
– Расскажи, какой нижний мир на самом деле?
Абас долго не отвечал, лишь смотрел своими глазами-пятнами, в которых шевелились отростки.
– Земля одна. Но паук, птица и волк видят её по-разному. Если бы их попросили описать землю, каждый описал бы своё. Потому я не могу рассказать, как выглядит нижний мир и что там на самом деле. Здесь, в среднем мире, ты ничего из этого не поймёшь. Скажем так: люди всегда представляют иначе, как бы ни старались.
– А в верхнем мире?
– Иначе вдвойне… На рассвете ты сам пойдёшь наверх. Вот и посмотришь.
– Я встречу свою мать, Туяну?
– Да, но эти встречи не будут походить на предыдущие.
Пламя понемногу угасало. Алексию показалось, что языки огня становятся слабее после каждого заданного вопроса.
– Почему я не обезумил при встрече с тобой, как прочие? Почему не погиб?
– Не погиб? – В голосе абаса прозвучало не то удивление, не то насмешка. – Потому что жизнь и смерть в тебе смешались.
– Отчего я такой?
– Я не знаю, отчего. Не встречал подобных.
На востоке уже занималась заря. Появились очертания тёмных громадин, закрывающих половину неба. Алексий подумал, что с рассветом всё закончится. У него немного времени.
– Зачем ты явился в этот мир? Зачем убивать и творить зло?
– Посчитаем это за один вопрос, – отозвалось существо. – Ты знаешь, что людей убиваю не я. Они сами это делают. Зачем же я творю зло?.. Однажды шаман сахаларов семь дней камлал, чтобы вызвать меня и спросить об этом. На восьмой день я выглянул из потухшего очага и сказал ему: «У тебя есть кобылица, из двух сосков которой сочится молоко, но волк всё равно унесёт жеребёнка, которого она родит. Но благодаря этому родятся и вырастут волчата». Жизнь неминуемо связана со смертью. Они подгоняют друг друга.
Пламя в костре померкло, сделалось призрачно-голубым. Алексий понял, что запутался в числе вопросов. Он хотел уточнить у абаса, но испугался, что и это посчитается за вопрос. Видимо, пора было спрашивать о главном.
Призрачно-голубые язычки в костре почти угасли. Зато рассвет в полную силу выпирал из-за хребта. Алексий различил тропу, делящую лес по другую сторону поляны, ведущую куда-то вверх – туда, где на склоне стояли редкие дерева. Он понял: тропа предназначена ему. Идти по ней нужно сейчас, пока казаки не выдвинулись в путь.
– Последний вопрос… – сказал он. – Однажды, много лет назад… случилась ужасная бойня. Всех моих родных убили. Тогда… во время бойни я увидел какой-то силуэт в лесу. Кажется, кто-то стоял в стороне и глядел, как убивают. Это ведь был ты?
Абас вытянулся в полный рост и на шаг проскользнул вперёд к кострищу. Отростки-червяки в его глазах зашевелились сильнее.
– Нет, – ответил он. – Тебе почудилось. Меня там не было. Причина того, что произошло – ты сам.
Последний огонёк исчез, а следом за ним исчез и абас – он скользнул вперёд и словно провалился сквозь кострище в землю, а может быть, растворился в черноте, смешался с золой.
Алексий сидел, точно пришибленный последним ответом. Рана в боку дала о себе знать. Она не болела, но словно оживала. Из неё что-то выходило – не кровь, а сама душа. Алексий ощущал себя печкой, внутренности которой продувала неправильная тяга – от трубы к отверзлой дверце. Казалось, ещё немного – и его вывернет наизнанку или разорвёт надвое. Собрав последние силы, он поднялся и двинулся по тропе.
Уже когда шёл через лес, он понял, что не упадёт замертво. Жизненная сила, что вылетела сквозь дыру, скопилась около. То, что осталось внутри, и то, что покинуло тело, странным образом уравновешивалось. Алексий выбрался к склону, начал взбираться, минуя одно дерево за другим. Ногам с каждым шагом становилось легче ступать, будто он спускался, а не поднимался. И в голове прояснялось. Алексий знал, что казаки тоже вышли, но им уже не догнать…
Он поднялся к последнему из стоящих на склоне деревьев – высокой и коренастой лиственнице. Дальше, где камни вытесняли почву, из земли выглядывали лишь низенькие ёлочки, кустарник да редкие побеги кедров, которым вряд ли суждено вырасти. Небо ровно наполовину осветлилось.
Алексий обошёл лиственницу и увидел многочисленные зарубки на стволе. Поперечные зарубки предназначались для ног. Вертикальные по обеим сторонам ствола – для того, чтоб держаться руками. Он полез наверх. Добравшись до первой ветки, остановился и глянул на юг.
Тункинская долина лежала, будто изъеденный молью полушубок – тёмно-зелёное полотно леса; пятнами – пашни, озёра, улусы… Место, где проходят границы империй, где русские соседствуют с иноземцами, а православие – с шаманизмом и ламской верой. Где самые старые горы взирают на самые молодые. А над этим – он сам, тоже состоящий из границ. Не русский и не тынгуз. Не шаман и не пресвитер. Никто, ничей…
Когда Черепанова известили, что вернувшиеся Вишня и Бахарь со вчера пьянствуют в кабаке, он самолично отправился к ним. Приказчик шёл по слободе, сжимал-разжимал кулаки, сгоняя чрезмерную злость. «Стёпке – в харю съездить, – думал он. – А по Егорке, кажись, мыши в тёмной стосковались». Злило то, что казаки, отправленные с важным делом, по возвращении в первую очередь не заглянули к нему. И следующим утром не заглянули – сидят, бражничают, как ни в чём ни бывало.
Он застал их за столом. Стёпка спал, Егорка сидел с обезумевшим взглядом и пил перцовую. Он поведал Черепанову то, о чём впоследствии рассказывал дознавателю из Иркутска, а потом много лет повторял во время хмельных откровений. Егорка Бахарь божился, будто Раскосый – он же тункинский священник Алексий – уходя от преследования, взобрался на лиственницу, ступил на одну из её верхних ветвей, а дальше… стал взбираться по уходящей в небо лестнице, подобной тем, что тынгузы городят для подымания на лабаз. Потому и тело Алексия не обнаружили – он ушёл из этого мира воплоти в какую-то небесную дыру.
– Место отыскать сможете? – спросил Черепанов.
Егорка пьяно помотал головой.
– Не знаю, командир. Путь очень уж странный выдался. Я даже цветок волшебный нашёл, о котором матушка рассказывала. Голубой такой, с корнем, как человеческая рука. Не верил в него, а там встретил, ей-бог.
– Желание загадал? – со злой ехидцей спросил Черепанов.
– Если загадывают, то не рассказывают никому, – серьёзно ответил Бахарь. – Но теперь уж исполнилось, потому расскажу. Загадал живым оттуда вернуться. Раскосый ведь после того, как мы его подстрелили, шёл ни живой, ни мёртвый. И нас за собою, понятно, тянул.
Он выпил, затем осоловело оглядел приказчика.
– Опусти обратно в Илим, командир. Шесть лет уже здесь годую. Отпусти!
Черепанов поводил головой.
– Трезвым обратное говорить будешь.
– Да трезвый я! Рад бы, как Вишня, но даж перцовая не берёт.
– Не берёт, так и не переводи добро… Дело к тому же недоделано. Тынгуза этого беглого, шаман который, отыскать нужно.
Бахарь в испуге отстранился. Теперь он и вправду казался трезвым.
– Нет, командир, плетью обуха не перешибёшь. Избавь меня по этим странным местам рыскать. Если даже священник через дырку на небо уполз, то чего от шаманов ждать?
ТНЦ – Томский научный центр. –
Кадыкчан – в переводе с эвенского – «маленькое ущелье». Распространённый в Интернете перевод – «долина смерти» – неверен. Долиной смерти называли Чайурьинскую долину, где начальник лагеря Киселёв около сопок проводил расстрелы заключённых. –
Отдел контрразведки УМВД по Дальстрою злоумышленников не обнаружил. До начала эпохи горбачёвской «гласности и перестройки» все материалы нагаевской катастрофы были засекречены. Но старожилы помнят. –
Шикша (водяника, вороника) – лекарственное растение Сибири, в народной медицине применяется для лечения цинги, как средство от головной боли, переутомления и бессонницы.
См:
Газета «Московский комсомолец» от 24.03.2003. —
Рокоссовский недолго командовал армией, большую часть войны он командовал фронтами. К концу войны стал маршалом. И хотя у этой армии давно уже были другие командующие, ее офицеры и солдаты остались «рокоссовцами». –
Судьбу бывших военнопленных решала тройка Смерш, НКГБ, НКВД. Контрольно-фильтрационные пункты были на территории всех стран, где находились пленные, в том числе и в первую очередь на территории Германии. Смерш – главное управление военной контрразведки (смерть шпионам), НКГБ – народный комиссариат государственной безопасности, НКВД – народный комиссариат внутренних дел.
Автор песни Валентин Вихорев (род. 22 ноября 1931 г.) – советский и российский автор-исполнитель бардовской песни.
Империалистическая Япония стремилась превратить в свои колонии не только острова Океании и Китай, но и вытеснить оттуда своих соперников – Англию и США. За этот жирный пирог они и воевали между собой. Это очень сложный и тяжелый период начала Второй мировой войны.
Дэли – традиционная мужская одежда монгольских народов.
Атомная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки военного смысла не имела. Это было предупреждение Советскому Союзу. Разведка доложила Сталину: план войны против СССР готов – определён перечень из 20 советских городов, на которые предполагается сбросить атомные бомбы. У берегов Чукотки начали крутиться американские боевые корабли, промеряя фарватер, как обычно делается перед высадкой. В небе над Анадырем и бухтой Провидения зачастили самолёты разведчики с Аляски.
Позиция Советского Союза понятна: потерять Чукотку – и Камчатку не удержать. Да и весь Дальний Восток – тоже. Поэтому советское командование стремительно разработало операцию: десять тысяч человек высадились на холодные скалы бухты Провидения, и в считаные недели безжизненное, дикое место превратилось в мощный укрепрайон.
Имеющий такой дар и владеющий техникой его использования должен войти в состояние изменённого сознания. В таком состоянии при определённой концентрации мысли оператор может снимать дистанционно информацию с информационного поля других людей по фото или образу. Заинтересованы, прежде всего, люди в погонах, разведка и контрразведка. Генерал-майор ФСБ, заместитель главного Управления охраны Борис Ратников в своём телевизионном интервью рассказывает, как сняли информацию с президента США Буша-старшего относительно планов Америки и НАТО по отношению к России. Достоверность этой информации сомнительна, хотя и доведена до массового читателя ответственным лицом в чине генерал-майора.
О разработках психофизического оружия в Третьем рейхе известно крайне мало. Их результаты в конце Второй мировой войны достались её победителям и сразу же стали секретным оружием союзников. Основная задача психофизического оружия – обеспечение его обладателям власти над сознанием людей. Испытания велись под руководством Карла Мауэра. Они проводились на заключенных концлагерей.
Американцы получили главный рабочий аппарат и часть сотрудников Карла Мауэра. Русским достались чертежи и документация. Куда делся сам Мауэр, неизвестно до сих пор.
Мухтуя – старое название города Ленск.
Дедушка (
Тойон (
Торбасы – мягкие сапоги из оленьих шкур шерстью наружу.
По левую и по правую руки.
Цитата из пьесы Вильяма Шекспира.
Что случилось? (
Что говорит? (
Забыл?(
Как? Где? (
Говори потише (
Тебе станет легче (
Понял? (
Полный декаданс (
Расслабься и получай удовольствие (
Как о собственном сыне (
Осведомитель (
Есть вариант (
Вариант (
Дорогой Гамлет (
Прекрасное начинание (
Это хорошо (
Уордах Кюрюс Джесегей в мифологии эвенков – дух южного неба.
Без свободы жизнь страдание (
Харизма (
В якутском эпосе Айысыт – общее название богинь-покровительниц, дарителей детей.
Цитата из пьесы Вильяма Шекспира «Гамлет, принц датский».
Чум-утэн – конусообразное жилище эвенков, составленное из тонких жердей и покрытое дерном, а иногда корой хвойных деревьев или шкурами.
Дедушка.
Саламат – национальное блюдо народа саха, приготовляемое из сливочного масла и пшеничной муки.
Серая ворона (
Сокол (
Пальма – большой нож, насаженный на длинную палку. Русское название группы оружия северных народов.
Чысхаян – якутский бог холода, получеловек-полубык.
Что это значит? (
Болезнь (
Слишком долго (
Ближе (
А вас? (
Очарование (
Не лгунья (
Читайте это (
Выдала себя (
Конечно (
В таком случае (
О, правда, я не помню (
Что-то в этом роде (
А вы, собственно, кто? (
Почему это? (
Не будет (
Ну, я не знаю (
Кто? Как? (
На мне юбка (
Я – Офелия (
Понятно? (
Я очень устала (
Сюда! (
Гамлет, и более ничего (
Высокообразованные люди (
Анна читает стихи Бориса Слуцкого.
Нам не нужен такой сюжет (
Неправда! Бриллианты всему могут помочь! (
Кэрэ куо (
Я всем нравлюсь! (
Разве ты не знаешь об этом?(
Цитата из драмы В. Шекспира «Гамлет».
Дураки (
Я не знаю (
Я не помню (
Этого не может быть (
Она плачет (
Я волнуюсь за неё (
Это вторая бутылка (
И мой отец тоже (
Что это? (
О, нет! Это не для меня! (
Понятно (
Я помогу (
Я не ем ночью (
Земля, небо, вода, воздух, жизнь (
Я жду (
Я надеюсь (
К чему эти вопросы? (
Я забыла (
Как же быть? Как сообщить ей? (
Ты будешь танцевать (
Я работаю (
Как печально! (
«Изначальный важный господин» – дух – хозяин домашнего очага в якутской мифологии.
«Изначально важная госпожа» дух – хозяйка земли в якутской мифологии.
Лариса Попугаева родилась 3 сентября 1923 года. Отец ее, Анатолий Гринцевич, – секретарь райкома партии в Одессе, расстрелянный в тридцать седьмом. Мать, Ольга Гринцевич, – ленинградский искусствовед. Ленинградский университет закончила в 1950 году по кафедре минералогии. Одновременно с учебой три года трудилась прорабом-геологом в разных экспедициях Северо-Западного геологического управления. Будучи старше однокашниц, пройдя войну и армию (командир орудийного расчета, младший сержант), одна из всех студенток на курсе курила. Летом 1954‑го в долине реки Дьяхи Ларисой Попугаевой было открыто первое в нашей стране коренное месторождение алмазов – кимберлитовая трубка «Зарница», вознесшее её к славе. Вместе с тем это открытие вылилось для нее в сильнейшую душевную травму, явившуюся следствием совершенного тогда же в отношении неё преступления, мало кому известного до сих пор и ставшего достоянием гласности только в 90‑х годах. Но эта история – тема для отдельного романа. Мемориальный комплекс «Вилюйское кольцо» посвящен 50-летию алмазной промышленности и города Мирного. Открыт 7 сентября 2005 года. На переднем плане групповая скульптура – восседающий на олене проводник-эвенк и идущие следом первооткрыватели якутских алмазов.
Л. Попугаева со своим спутником, рабочим Ф. Беликовым. На заднем плане, на дальнем полукружии, стремится в небо черный столб из полированного камня, венчает который маленькая позолоченная фигурка женщины в традиционном якутском наряде – Хотун-Вилюй (Госпожа Вилюй).
Курумник (каменное море) – это множество крупных каменных глыб горных пород, достигающих 1–2 метра высотой, скопления, значительные по площади. Залегают в виде плаща на горных склонах и плоских вершинах.
В якутской мифологии – жизненная сила.
Аан арыл ойуун «первый большой шаман» – первый черный шаман в якутской мифологии.
Абаасы (от «аба» – «зло») – обитатели нижнего мира якутского эпоса, аналоги демонов в обычном понимании. Являются духами, поэтому обычному глазу невидимы, но могут специально материализоваться. Принимают облик того, чего люди боятся – это может быть железное чудовище, большой силуэт в виде бутылочного человека (с тонкой длинной шеей и невероятно полным телом), огненный столб. В своём истинном обличии – похожи на людей, но жестоко изуродованы, чаще всего напоминают половинку человека (половина головы, половина туловища, одна рука и нога).
Лучший из охотников (
Мальчик (
Что же случилось потом? (
Стоп! Не нужно! (
Цитата из пьесы В. Шекспира «Гамлет. Принц Датский».
Суперклёш.
Я волнуюсь (
Я уверена (
Мы должны идти (
Странно (
Я просто взгляну (
Что это? (
Они будут искать его (
Дело твоих рук (
Увижу ли я тебя снова? (
Растрёпанный (
Смешно! (
Я правда вернусь (
Необходимо (
Бухты Магаданского морского порта.
Конина (
Денег полно.
Китайцев в те времена местные жители называли манза, ходя или ваня.
Японцы (
Уссурийск.
Ныне пос. Сибирцево.
Пакгаузы.
Ложь (
Промприбор для извлечения шлихового золота.
Отмытый грунт и камни.
Восточно-Сибирское отделение ВНИИ охотничьего хозяйства и звероводства.
Герой Соцтруда
Спецобувь для туризма.
Головной убор (колпак) из белого войлока.
1-А – чуть сложнее, чем простая ходьба.
В то время 20 копеек.
В то время 34 рубля.
Дулбун (
Имеется в виду озеро Байкал.
Нигири (
Сэли (
Месяц плеча – январь.
Пальма – сибирское оружие с лезвием на длинном древке.
Урикит – временное стойбище.
Агды (
Полярная звезда.
Аргиш (
Пластун – пеший казак.
Здесь – маска, личина.
Залавок – длинный ящик с крышкой, используемый так же, как лавка.
Гураны – потомки от смешанных браков русских с бурятами, монголами, эвенками, маньчжурами.
Капище почестей (
Против движения солнца.
Теплота – горячая вода с вином, используемые во время совершения литургии.
Божье милосердие – то есть церковная утварь.
Всход – фасадная часть русской избы, где расположено крыльцо и сени.
Донгарма (
Сагган-хан (