Посвящается H. Н.

Владыка Серафим готовился к уходу на покой. Таков устав — архиерею после семидесяти пяти лет следовало подавать о том прошение. Оно, полежав где-то под сукном на столе, возымело ход, и теперь в лавре готовили старому архиепископу преемника. Владыка, теребя дрожащими от волнения и немощи пальцами лист бумаги с патриаршим указом, увидел вдруг себя как бы со стороны. В просторном, залитом солнцем кабинете за письменным столом сидел в поношенном, ставшем слишком большим для высохшей плоти подряснике старец с лысой, изляпанной коричневыми пятнами головой с седым пушком реденьких волос над ушами.

— Владыка, Вы просили напомнить… — из приемной заглянул секретарь. — Кандидат на духовный сан к Вам для собеседования.

— Пригласите.

Ставленник был неказист, мал ростом, робко топтался в большущих резиновых сапогах возле двери, и с них натекла на пол грязная лужица. Наконец, он опомнился и суетливо подбежал под благословение к поднявшемуся из-за стола архиерею.

Узкое, в глубоких прорезях морщин лицо со скорбными складками от краев тонкогубого рта, небрежно подстриженная пегая бороденка, настороженный взгляд выпуклых водянистых глаз.

«Годиков тебе уже немало, батюшка, и прожил ты их непросто, нелегко, — подумал владыка. — И не умствовал много, сразу видно по рукам-то…»

Кисти рук, увесистые, мосластые, с грубой кожей, в заусенцах, со въевшейся грязью, ставленник пытался втянуть в короткие рукава невзрачного пиджачка.

«Подбирает же кандидатов на сан отец Павел! — усмехнулся про себя владыка. — Хотя… Глаз у него, как рентген. Доверимся. Да и этот уже мой последний, кого рукополагать».

— Так и будем молчать? Представьтесь…

— Караулов… Руф, — ответил угрюмо гулким басом кандидат.

«Диакон добрый, однако, выйдет!» — решил было с удовлетворением владыка, но насторожился — фамилия показалась знакомой.

Он попросил кандидата рассказать о себе, только в скупо роняемые тем слова вслушивался мало. Сквозь толстые линзы очков пристально всматривался в лицо ставленнику и пытался вспомнить, где видел похожее…

Руф Караулов дожил уж до седых волос, лета упорно поджимали — под пятьдесят, а до сих пор он не знал, любила его мать или нет.

Запомнилось: в крохотной своей комнатке она ставила маленького Руфа перед стеной, сплошь увешанной иконами, и сильно, до боли нажимала цепкими пальцами на плечо, вынуждая сына плюхнуться на коленки. Руф послушно шептал вслед за матерью непонятные слова молитв, путал, перевирал их, под косым материнским взглядом крестился и старательно прикладывался лбом к полу. Знал, что теперь будет отпущен гулять на улицу.

Мать пекла просфоры для единственного в городе храма. Ее, всегда ходившую в темной долгополой одежде и наглухо, по самые брови, укутанную в такой же темный платок, со строгим взглядом немигающих глаз и со скорбно поджатыми в ниточку губами, соседи по улочке именовали «попадьей» или «монашенкой». А Руфа, стало быть, все кому не лень обзывали «попенком».

Как он ненавидел свое прозвище и желал избавиться от него! Чтобы каждый слабак или девчонка не дразнились, Руф пытался липнуть к самым хулиганистым пацанам в школе. Те подбивали простодушного, бесхитростного Руфа строить разные пакости учителям, дурачиться на уроках, но выстроить из себя «крутого» у него все равно не получалось. Проклятая кличка оставалась, как приклеенная, а дома еще мать за шалости славно лупцевала сынка вицей.

Руф, переваливаясь с двойки на тройку, героически дотянул восьмилетку, а дальше путь известен — шапку в охапку и бегом в профессионально-техническое училище.

Азы профессии столяра и плотника он осваивал охотно; на другом краю города среди незнакомой ребятни и прозвище, наконец, от него отлипло. Разве еще кто из соседей по набережной улочке поминал, да и то изредка: был бы Руф гладкий и пузатый, с бородищей до пупа, а то он ростом не удался, в кости мелковат, сух — в чем только душа держится; глаза на узком длинном личике навыкат, водянистые, мамкины.

В пору отрочества у него прорезался бас; мужики-наставники на практике в стройкомбинате хохотали — мол, всех девок и баб, паренек, этаким своим гласом распугаешь! И как в воду глядели: семейством впоследствии Руф так и не обзавелся, остался холостым. Чтобы отвлечься, Руф развел в сарае возле дома колонию кроликов, заботился о них и, бывало, не в силах дойти до порога дома — ночевал среди этих ушастых и пушистых созданий. Что поделать, если плотницкое и столярное ремесло располагает иногда к выпивке.

Случалось, в ненастье в сарай к Руфу заходил компаньон, а то и приводил еще кого. Через некоторое время вечернюю тишину встряхивал хорошо знакомый соседям бас, выводя слова какой-нибудь разудалой песни. Концерт продолжался до тех пор, пока в дверях сарая не появлялась разъяренная мать Руфа, сжимая в руках суковатую палку. Основной удар принимал на себя Руф, пока гости уносили ноги.

После «добавочной» утренней головомойки он, смятенный, превозмогая сушь во рту, пытался оправдываться перед матерью, припоминая чьи-то чужие слова: «Не мы такие, жизнь такая!»

А жизнь катилась и катилась… Не в гору и не под гору. В последнее время Руф все чаще заглядывал по утрам в комнату к матери и, стоя на пороге, вслед за нею шептал затверженные с детства слова молитв. Мать в такие дни смягчалась, сына, вкушавшего небогатый обед, не одаривала суровыми взглядами и не ворчала под скорый брякоток его ложки.

И в храм, что от дома неподалеку, возрождаемый из бывшего педуниверситетского склада, стал заходить.

Тем более, настоятель отец Павел, прослышав про Руфовы плотницкие навыки, столярничать пригласил.

Раз, поправляя в комнате матери грозящую вот-вот сорваться со стены полку со старинными книгами, Руф неуклюже уронил на пол тяжеленный том и между раскрытых его страниц заметил надорванный пожелтевший почтовый конверт. Листочек письма он не успел прочесть, разобрал лишь в конце подпись: «Еще раз простите! К сему муж ваш несчастный иерей Петр».

Мать выхватила письмо из рук сына, скомкала торопливо и на его недоуменный взгляд ответила нехотя, сурово поджимая губы:

— От отца твоего.

— Так он жив и… поп?

— Не ведаю, жив ли, давно было… Убежал неведомо куда монастырь искать, чтоб грехи свои замаливать.

Руф прежде не раз пытался расспросить у матери о своем отце, но она отмалчивалась. А сын знал: не захочет — слова клещами не вытянешь. И отставал.

Он рассказал обо всем на исповеди отцу Павлу.

А тот, похоже, даже обрадовался:

— Так ты потомственный, Руф?! Буду готовить из тебя диакона. Мне помощник в храме очень нужен.

Когда будущий ставленник Руф Караулов неуклюже откланялся и ушел, владыка Серафим вспомнил все. Не зря фамилия кандидата заставила его, напрячь память. От воспоминания больно кольнуло сердце. Серафим в ту давнюю пору еще только-только начинал служить священником…

Ленка сидела у окна, закинув ногу на ногу, и курила. Сделав затяжку, она картинно, вальяжно отводила в сторону руку с зажатой в пальцах длинной пахучей сигареткой. При этом движении полы Ленкиной легонькой, явно нарочно не застегнутой кофточки расходились, бесстыже оголяя упруго колыхающиеся груди с большими темными кружками сосков. Ленка опять подносила к своим губам сигарету и, усмехаясь, краешком глаза следила за смущенным Руфом, жмущимся испуганно в своем углу.

И откуда, из какого далека она взялась?!

Руф вроде бы уж и не вспоминал о голенастой рыжей девчонке из соседнего дома. Там жил одиноко старый холостяк, школьный учитель, и каждое лето его навещала старшая сестра. Вместе с ней из далекого неведомого города приезжало и ее семейство — дочь, зять капитан и внучка. Черноволосый капитан, затянутый в парадную форму, щеголевато прогуливался под ручку с толстушкой женой по городским улочкам, выразительно по-хохлацки гэкая. Служил папаша не ахти в каких знаменитых и привилегированных войсках, всего-навсего в автобате, но малолеток Руф о том не ведал, взирал завороженно на редкие медальки к разным юбилеям на офицерской груди.

Впереди четы выпрыгивала бойко рыженькая конопатая девчушка. Вот уж сорвиголова! Стоило ей приехать, и вся ребятня с улочки сбегалась к своей заводиле. Толокся тут и Руф на правах ближнего соседа: в игры играть его местная пацанва не больно звала. Начнут смеяться над большущей, словно капустный кочан, его башкой, болтающейся на хилом тельце от плеча к плечу, над штопанной-перештопанной затрапезной одежонкой — сам убежишь от позора из компании. При Ленке — нет, хоть бы словечко ехидное кто сказал, Ленке в рот глядят самые страшные Руфовы обидчики. Почему и как насмешливая и дерзкая девчонка прониклась жалостью к несуразному соседскому мальчишке — Бог весть; она ведь не только его от задир защищала. Видел бы кто из них, как Ленка втихаря выносила из дома для своего друга кусок булки с маслом или горсть конфет и угощала его в укромном месте. Руф поначалу, краснея и глотая голодные слюнки, мужественно отказывался от подарков, но Ленка настаивала, как всегда:

— Не ерепенься!.. Бери! Никто знать не будет…

Папа-офицер и мамуля поглядывали на то, как неотступно таскается лопоухий заморыш за их дочкой, посмеивались снисходительно:

— Кавалер…

Эх, беда, беда, когда и вправду пора этому подошла! На танцплощадке в городском саду пацаны вьюнами вились возле Ленки, по-городскому нарядной, своих местных подружек, начинавших в Ленкином присутствии стесняться, позабыли. Руфа, понятно, отпихнули в сторонку, да и на танцульках-то он, несуразный, когда пытался кривляться и дергаться, только хохот всеобщий вызывал. Но Руф на этот раз толчков и тычков не забоялся, от Ленки не отступался, ни в какую, ни на шаг. Его вытащили без церемоний за шиворот крепкие высокие пацаны. Рассчитывали, видно, снабдить его пинком — и пускай несется с ревом восвояси. В другом случае Руф, может быть, и смирился, но тут-то кровное, почти родное, единственное хорошее в его жизни отбирали! И он со злобным рыком — бас знаменитый уже прорезался — расстегнул на себе солдатский ремень и начищенной бляхой одного из обидчиков по заднице припечатал. Тот с воем — прочь, и все остальные от Руфа отстали. Малохольный, чего с него взять! Шпана!

Жаль, что вот Ленка, возле которой он теперь вполне заслуженно вертелся и дыхнуть на которую боялся, вскоре уехала. На прощание прижала к себе засмущавшегося Руфа, сочно и вполне умело поцеловала его прямо в губы. И больше не бывала в городке…

Она присылала иногда письма, но из Руфа выходил плохой сочинитель ответов: с грамотой парень был не в ладах. Потом вся переписка заглохла. Однажды от Ленки все-таки опять пришло письмо. Руф как раз дембельнулся из доблестных войск стройбата, где все два года службы в северных лесах исправно обрубал сучки на поверженных в делянках деревьях. Ленка писала, что вышла замуж за одноклассника, лейтенанта, которого давно и преданно любила.

Руф напился с горя и выл, валяясь на крыльце, чем перепугал свою суровую мамашу. Может быть, впервые дрогнувшим голосом уговаривала она сыночка успокоиться…

— Ты надолго, Лена?

— Поживу пока, дом после дядюшки продам.

Владыка иногда выбирался на фортепианный концерт. В старинном зале консерватории на ложах с затейливой лепниной было немало укромных уголков, и знакомец директор устраивал ему местечко, скрытое от любопытных, а порою и насмешливо-иронических взоров. Время было такое, что церковь в стране вроде бы существовала, но везде старательно делали вид, что ее и нет вовсе.

Ждали выступления заезжей знаменитости, по этому поводу вывесили яркую афишу, где в уголке все-таки мелким шрифтом притулили парочку фамилий преподавателей консерватории.

Знаменитость, естественно, выступила на бис: румяный улыбчивый толстяк в черном фраке долго и охотно раскланивался публике. Игру преподавателей и студентов слушали не так внимательно; вот уже за рояль сел и последний выступающий — высокий лысоватый человек в очках и с короткой бородкой-шотландкой. Ширпотребовский костюм сидел на нем мешком, вызвав у кое-кого из публики снисходительные улыбочки. На первых рядах в партере и вовсе сожалеюще заухмылялись, когда музыкант беспомощно подслеповато уткнулся в листы партитуры. Но вот он прикоснулся длинными пальцами к клавишам и… весь зал потом, стоя, аплодировал, требовал еще и еще! Даже заезжая знаменитость вышла под занавес выступления и со слегка сконфуженным видом пожала неизвестному музыканту руку…

Руф Караулов считал себя все-таки приличным работягой, в праздничные дни выбривался чисто — бородку отпустил, когда в церковь ходить стал, облачался в незатасканную рубаху и штаны с отутюженными стрелками. В будни-то ладно, можно и кое-как ходить, в рабочем: мастеровой мужик — невелик кулик.

Коля Шибаленок и в будни, и в праздники вышагивал в одних и тех же замызганных, давным-давно потерявших первоначальный цвет и форму обносках с чужого плеча. Маленькие поросячьи глазки на опухшей от постоянной опохмелки роже с кустами щетины на щеках заплыли, превратились в хитрющие щелочки; под грузным коренастым телом — кривые ноги: не сразу поймешь, выпил Шибаленок накануне или нет.

Коля трудился экспедитором-грузчиком в общепите, помимо кое-какой силенки, обладал пронзительно визгливым голосом. Ошалев от его раздраженного тембра, а еще пуще — от выражений, разбегались, бывало, даже грузчики, а бабы-продавщицы боязливо-заискивающе обращались к Шибаленку по имени-отчеству.

Руф, он и до седых волос — Руфик, Руфка, а тут шаромыжника — и так уважительно! Обидно!

С начальством Коля был ласков и обходителен, подобострастен до неприличия, до распускания слюней, и еще одно обстоятельство присутствовало: Шибаленок мог запросто настучать на ближнего. За что Колю в изрядном подпитии не раз подкарауливали и метелили мужики.

Руф и Шибаленок жили на одной улице, правда, в разных концах, были ровесники, учились в одной школе. У обоих были неласковые суровые матери — Шибалиха голосиной обладала еще покруче, чем у сынка, не дай Бог какой ротозей забредал на территорию возле общепитовской конторы, где бабка орудовала метлой, и невзначай ронял окурок. Шибалиха не только орала благим матом, но и норовила отхлестать нарушителя своим орудием труда. Часто доставалось на орехи и подвыпившему сынку: мать на расправу была скорой.

Коля и Руф, получалось, никогда нигде не пересекались. Ни в мальчишеских потасовках, ни потом — за столиком в пивнухе или за одним стаканом на бревнышке под забором, ни тем более в библиотеке, где Руф брал почитать исторические романы и книги «просто о жизни», а Коля, наверное, кроме букваря, ни одной книжки больше не осилил.

Руф был удивлен, даже потрясен, когда увидел знаменитого матерщинника на воскресной службе в церкви. Шибаленок, скромно потупив глазки, топтался возле солеи, на самом виду, напротив царских врат, оттеснив испуганно поглядывающих на него старушонок. Заметив Руфа, он дружелюбно подмигнул ему, как старому приятелю.

С какого уж бока сумел Шибаленок подкатиться к настоятелю отцу Павлу — Бог весть… Для батюшки, говорят, всякий брат во Христе — свой.

Коля вваливался всегда шумно, заполняя настоятельскую каморку-келью смрадной вонью перегара, мочи, табачища. Растягивая в умильно-заискивающей улыбке помятую, с фингалом под глазом, рожу, бросался к отцу Павлу, хватал его руку и принимался смачно ее лобызать. Потом облапливал за плечи худощавую фигуру священника:

— Лучший друг ты мой, отец святой!

Руф, починивающий оконную раму, тоже удостоился дружеского кивка: привет, столяр!

— Тетку надо причастить, она уж там на последнем издохе, давно лежит, не встает, — затараторил Шибаленок. — В пригороде это, в Луках! Я там тебя, отец родной, в любое время с автобуса встречу и в нужное место проведу.

— Да, тут дело такое, что отлагательства не терпит, — согласился отец Павел. — Давайте договоримся — где и когда?

В сопровождающие батюшка взял Руфа, все-таки местный житель. С городом приезжий отец Павел был еще плохо знаком, а тут пригород, поселок. Руф там тоже никогда не бывал, но промолчал об этом.

В тряском, дребезжащем всеми внутренностями автобусе — «сарае», видимо, только что выпущенном в рейс, пока добирались до места, отец Павел продрог в своем тонком осеннем пальтишке. На конечной остановке путники поспешно выскочили из промороженного салона — на улице показалось много теплее. Возле покосившегося, с исцарапанными всякими похабными надписями стенами павильончика их никто не ждал.

— Может, задерживается где-то Коля? Сейчас прибежит? — с надеждой вопросил отец Павел, озираясь по сторонам.

— Чего его ждать-то? Пойдем сами! — спустя какое-то время предложил Руф, глядя на съеженного вконец на пронизывающем до костей мартовском ветру батюшку. Аж стекла очков на носу у бедного изморозью покрылись.

И тут выяснилось, что ни названия улицы, ни номера дома, где ожидала болящая старушка, ни тот ни другой не знают.

Руф махнул безнадежно рукой на длинную череду одинаковых, как близнецы, бараков-времянок пристанционного поселка:

— Поехали, отец Павел, обратно! Где тут искать?!

— И все-таки давай попробуем… — стуча зубами, не согласился священник.

В ответ на расспросы, где обретается недвижная богомольная бабулька, встречные прохожие, поглядывая с удивлением на двух бородачей, недоуменно пожимали плечами.

Поплутав вдоволь по всяким проулкам, путники окончательно приуныли, и тут Руф хлопнул себя по лбу — вот уж верно: хорошая мысля приходит опосля!

Первая же небритая, красноносая, слегка пошатывающаяся личность изрекла:

— Шибаленок? Да он вон, в пивнухе возле остановки гужбанит!

И точно. Едва заглянул Руф в питейное заведение — за ближним к выходу столиком обнаружился притулившийся там Шибаленок. Он лениво, вроде как нехотя, дотягивал из кружки пиво, дремал не дремал, раскачиваясь на кривых ногах и с блаженством жмуря щелки глаз. Но стоило его соседу, тщедушному мужичку, от переизбытка пития заикать и устремиться на выход, как Коля, не думая долго, подвинул к себе его недопитую кружку и разом выпил из нее пиво.

Руфу так и хотелось подойти и треснуть хорошенько по этой мятой довольной харе! Шибаленок опередил: сначала на его лице промелькнуло удивление, потом в более активно заработавшем мозгу возникло воспоминание — и вот Коля, скорчив виновато-покаянную мину, заторопился навстречу Руфу:

— Ой, с батюшкой меня простите! Давно вас жду! Забежал вот на минутку погреться…

Увидев на улице продрогшего отца Павла, Шибаленок и умильную слезу бы, наверно, пустил, кабы священник сурово не поторопил его:

— Веди!

— Это рядом! Вон там!

Коля вбежал на крылечко неказистого домика, не особо церемонясь, забарабанил кулаком в дверь. Вскоре дверное полотно заходило ходуном уже под его пинками, но по-прежнему никто не спешил открывать.

— Уф! — Шибаленок грязной ладонью вытер испарину со лба, оставляя на нем черные полоски. — Васька, гад, сын ейный, не иначе на работу убежал. Нас не дождался! А она, хозяйка-то, больше года с кровати не встает, — он подошел к окну с приоткрытой форточкой, постучал в стекло. — Бабуля, слышишь? Мы с батюшкой тут, не виноваты только, что к тебе не попасть…

И потупил свои плутоватые глазки под сердитым и уничтожающим взглядом отца Павла из-под стеклышек очков.

В дверном замке вдруг заскрежетал ключ. Дверь распахнулась: на пороге стояла, цепляясь за дверные косяки, иссохшая — одна тень! — старуха в исподнем. На застывшем, неподвижном, будто маска, испитом жестокой болезнью, землистого цвета, лице ее жили одни только глаза, и было во взгляде их что-то уже далекое от мирской суеты, ведомое человеку лишь на последнем пределе. И еще вера была в них.

Мгновение — и бабулька упала на руки подоспевшему отцу Павлу; Руф с Шибаленком застыли, распялив рты. Старушку унесли в дом; отец Павел едва успел накинуть ей на голову край епитрахили, принимая от нее «глухую» исповедь, и причастить ее Святых Христовых Тайн, как старушка, просветлев ликом, отошла в мир иной.

— Видели? — спросил священник у своих растерянных и потрясенных спутников. — Вот как верить надо!..

Ленка привычно, гибкой кошкой, запрыгнула за руль и со знакомыми требовательными нотками в голосе, как в далеком детстве, заторопила Руфа:

— Садись! Ну!

Тот с робостью потоптался возле ее иномарки серебристого цвета, наконец, осторожно забрался в кабину и что есть силы захлопнул дверцу.

— Не в трактор же залез! — недовольно сморщила носик Ленка. — Закрывай аккуратно, как холодильник!

— А у меня дома только погреб! — простодушно вылупился на Ленку Руф.

Она захохотала, стряхнула с темечка на нос очки с задымленными стеклами и поддала газу по ровной ленте асфальта. За городом по буеракам проселочной дороги иномарка поползла и запереваливалась, как большая черепаха. Ленка берегла автомобиль, дальше бы и не поехала, кабы не хотелось туда, куда собрались с Руфом сразу, не сговариваясь, — на Лисьи горки.

Низенькие, поросшие редким сосняком горушки далеко за городской окраиной Руф с Ленкой, другие ребятишки в летнюю пору навещали часто, мчались сюда на велосипедах за земляникой, плескались в тихой мелководной речушке рядом. Во взрослой жизни Руф избегал бывать здесь: не хотелось ему тревожить давнее, глубоко спрятанное в душе.

Сейчас он, выбравшись из автомобиля, с каким-то даже изумлением оглядывал горушки или, вернее, то, что от них осталось. Там и сям безжалостно коверкали их безобразные ямы карьеров, валялись вывернутые с корнями засохшие сосенки.

— Колодчик-то цел, не знаешь? — легонько подтолкнула Руфа Ленка. Она, показалось ему, к бедламу вокруг отнеслась спокойно.

— Наверно… — промямлил все еще не пришедший толком в себя Руф и указал рукой на промятую в высокой траве в сторону от большака колею. Она, петляя, тянулась к кирпичному остову часовни на вершине холма.

— Я дорогу проверю! — Руф немного взбодрился и неуклюже, спотыкаясь, побежал по колее впереди автомобиля. Все такой же — сухое коротконогое тело, на длинной, по-мальчишески тонкой шее качается туда-сюда большой шарабан головы.

Ленка, наспех промокнув повлажневшие глаза, тихо тронула машину следом…

Колодчик уцелел, кто-то даже подновил его сруб. Возле ворота, обмотанного цепью, поблескивало ведро. Холоденка, поднятая из гулкой глубины, обжигала до ломоты в зубах. Ленка засмеялась, зачерпнула из ведра полные пригоршни и плеснула на испуганно отпрянувшего Руфа. Потом гибким кошачьим движением дотянулась до него и чмокнула в бородатую щеку, совсем уж ошеломив бедного.

Выпала вечерняя роса, более-менее сухого пригорка, где бы можно было примоститься посидеть, не нашлось, и Ленка с Руфом забрались обратно в автомобиль. Ленка приглушила музыку, попеняла усмешливо Руфу:

— Все молчишь да молчишь! Да меня боишься… Рассказал бы, как живешь!

— Плотничаю вот при храме…

— Из тебя, как и раньше, слово хоть клещами тащи! — вздохнула Ленка. — Давай уж тогда я о себе… Ты помнишь, я все дизайнером мечтала стать? Высокой моды. Ну и стала… инженером-проектировщиком на фабрике обуви. Фасоны разные разрабатывать. Замуж вышла, помнишь, писала тебе? Считала, по любви. У меня будущий муж военное училище оканчивал, в доме жили — квартиры на одной площадке, отцы-сослуживцы, «военная кость». Другу моему диплом и распределение получать, а у нас уже дите наметилось. Возлюбленный мой было в сторонку вильнул, вроде как ни при чем он, но батька у меня — хват еще тот, недаром хохол! Прямиком к начальнику училища! И пришлось свадебку справлять…

Ленка помолчала, вздохнула.

— Потом — гарнизоны, загранка. Из Германии в перестройку нас выкинули. Мой-то муженек, хоть и в майорских погонах, да с одной фуражкой в нашем городе оказался. Никому не нужен, ничего не умеет, только солдат гонять. Приткнулся куда-то охранником, и то уволили за что-то, полгода на работу без зарплаты ходил из принципа вроде как, судился. Да и спился совсем. Слабак… А я на обувную фабрику инженером по старой специальности устроилась. Надо ж сына поднимать, на кого надежда? Освоилась, а там подвернулась возможность выкупить производство за копейки. Теперь вот, кроме фабрики, еще и мастерская не одна у меня по городу. Все мое, пошло дело… А муженек так под забором в одночасье и помер. Не любила я его. Так, красивенький в молодости был. После него заводились мужички разные, и голытьба-красавчики, и ровня мне, да тоже ни один к сердцу не припал. Всех, как только надоедали, бросала… А поехали со мной! — вдруг, прижавшись к Руфу, горячо зашептала Ленка. — Будем вместе! Ты понимаешь, как везет тебе, дурачку? Из грязи прямо в князи!

Но Руф опять затравленной испуганной псиной сжался в кресле, знал бы, как открыть дверцу, наверняка бы выскочил из машины.

Ленка отодвинулась от Руфа, горько усмехнулась уголком рта: эх ты, растяпа!

— Ладно, подумай, реши! Самой мне на шею мужчинке вешаться не солидно. Прости…

Шибаленку порою, видимо, надоедало трястись от холода под грудой тряпья в своей нетопленной комнатушке в коммуналке или ночевать после возлияний по городским кочегаркам. Он выдумывал причину для заболевания и заползал в палату местной больнички понежиться на чистых простынях и пожрать, пусть и скудновато, зато размеренно. Благо старые доктора еще полуголодной советской поры хорошо помнили Шибаленка как экспедитора продуктового склада, и благодарность их за прежние Колины благодеяния не улетучилась с приходом капитализма.

В конце зимы Шибаленок не стал дожидаться теплых дней, с загноившимся пальцем залег в больницу. Тут его и повстречал отец Павел, пришедший соборовать одного старичка. Дедуля где-то упал и сломал бедренную кость, лежал на койке с ногой на вытяжку, впрямь как летчик-испытатель после катастрофы.

Коля, радостный, вышмыгнул из соседней палаты, с бодрым кликом полез лобызаться к батюшке, засуетился возле него, норовя ему подсобить: зажег свечку и тут же, шумно вздохнув, загасил ее.

Закончив таинство соборования, отец Павел, морщась от ядреного духа, исходящего от старичка, спросил Шибаленка:

— Ты истинно верующий?

— Да! — Шибаленок, состроив торжественно-скорбную мину, торопливо обмахнулся заскорузлой щепотью.

— А слыхал, что вера без дел мертва есть? — с лукавинкой посмотрел на него отец Павел.

Коля в ответ промычал что-то невразумительное, развел руками.

— Вот тогда за дедушкой поухаживай! Видишь, старичок не прибран, ни родных, ни близких! Ну как? Благословить тебя на доброе дело?

Шибаленку ничего не оставалось, кроме как согласно кивнуть…

Обихаживать деда он взялся с круто подсоленным матерком, не особо кого из соседей или врачей стесняясь. Созывая всех чертей на голову бедолаги, вытаскивал из-под него судна. Притащив из столовки поднос со скудным обедом, пичкал им старичка, совал тому в беззубый рот ложку с кашей, а то и мимо ее проливал.

Как бы то ни было, но дед споро пошел на поправку, а Шибаленок потом обосновался у выписавшегося из больницы старика на топчане возле жаркого бока печки. Дедуля пенсию получал и делился по-отечески с Колей харчами, выдавая иногда ему и на винишко.

Жаль только, что лафа скоро кончилась: у старичка родственнички объявились, и Шибаленка без церемоний выставили за дверь.

Тут он и вовсе стал возле отца Павла виться…

Дела от Шибаленка мало, он больше горазд был трескать еду в три горла в трапезной и молоть языком. Отец Павел поначалу избегал его, даже прятался, да разве скроешься от Коли! Притулится он на приступок возле двери настоятельской каморки-кабинета и будет, ожидаючи, часами сидеть-рассиживаться, задирая пробегавших мимо по всяким надобностям служек. Потом, все-таки батюшка смирился, особенно после того, как Шибаленок опять оказался бесприютным, приноровился, занимаясь своими делами, слушать его болтовню и пропускать ее мимо ушей наподобие трепа диктора из радиоприемника на стене. И ночевать оставлял Колю в своем кабинете на старом диванчике.

Что поделаешь, раз послал Господь такое чадо духовное, надо же его окормлять и наставлять!

В начале лета на острове посреди Святого озера в окрестностях города собрались восстанавливать монастырь. До настоящих насельников-монахов было еще далеко; несколько трудников — бригада заезжих реставраторов по благословению архиерея пыталась обустроиться среди хаоса из груд битого кирпича, завалов гнилых балок и бревен, всякого мелкого хлама, оставленного рыбацкими артелями.

Островок напоминал гигантский валун, зашвырнутый Всевышним при сотворении мира точно в середину озера. Вздымалась одиноко колокольня без креста с одиноким же большим колоколом с подвязанным языком. На озере день тих, да час лих: налетит буря, вздыбит волну на мелководной, доселе вроде бы безобидной «луже», и держись тогда и Богу молись, зазевавшийся рыболов, коли не успел до беды добраться до берега!

И вот из сумрака сквозь заполошный вой ветра и водяной рев до слуха отчаявшихся людей доносится звон колокола. Рядом — остров! Спасены!

В седые времена здешний удельный князь тоже спасся от бури на острове, едва не пойдя ко дну в утлой ладье. Монастырь в честь того основал, и несколько веков тихая обитель обреталась тут, пока в «безбожную пятилетку», угодливо обезьянничая перед негодяями, взорвавшими в Москве храм Христа Спасителя, местные «активисты» не раскололи взрывом собор. От громадных кирпичных глыб попытались было отколупывать по кирпичику, найдя вроде бы и применение — для постройки скотных дворов в колхозе на «материке», да куда там: ломы беспомощно отскакивали от старой кладки.

Звонницу тогда не тронули и один колокол на верхотуре оставили: пусть послужит вроде маяка в бурю — Бог-то запрещен, да кто знает…

Теперь, бродя по монастырским руинам, кто-то из молодых реставраторов предложил:

— Вот глыбы-то эти соборные поднять бы да и смонтировать бы на специальный клей!

— Придет время… — откликнулся руководитель группы, пожилой мужчина, московский профессор родом из села на берегу озера. — Нам бы сейчас тут зацепиться, осмотреться, обустроиться. Трудников бы! Сколько работы черновой, сколько разгребать всего!

— Вам — первый! — отец Павел легонько подтолкнул к нему Шибаленка, таскавшегося по острову за батюшкой по пятам со значительно скорченной миной на роже.

— Я? — Коля смешался, глазки его беспокойно забегали, и, когда отец Павел и Руф стали садиться в лодку, чтобы плыть обратно на «материк», он сунулся было следом.

— Благословляю! Оставайся, трудись! — священник размашисто перекрестил Колю из отчаливающей лодки. — Здесь ты нужнее!

Если бы не епархиальный водитель, знавший город как свои пять пальцев, вряд ли бы владыка Серафим разыскал квартиру бывшего уполномоченного по делам религии старого знакомца Акима Воронова. По слухам, былой гроза епархии жил в угрюмом одиночестве, заброшенный родственниками, парализованный, своей истовой борьбой с «мракобесием» не выслуживший даже персональной пенсии.

Что подвинуло владыку встретиться с давним врагом, он, с трудом поднимаясь по истертым, избитым ступеням лестницы на пятый этаж, так сразу бы и не ответил.

В указанную квартиру служка-иподиакон долго без толку звонил, пока не приоткрылась соседняя дверь и не высунулась старушонка. Подслеповато вглядываясь, владыку она узнала и склонилась под благословение.

— Вы к этому ироду? — спросила. — Плох, кончается… От родни все пенсию под подушку прятал. Как задремлет, те деньги стащат. И в квартиру худую к нам из хором его выпихали…

Старушка шелестела и шелестела языком, едва можно было разобрать слова. Щелкнула в замке ключом, отворила дверь.

— Я-то тут обихаживаю его, обдрищется когда. Живой человек все-таки…

Из нутра квартиры шибануло затхлым запахом старости, властвовало там запустение: толстый слой пыли лежал на всем, косо висела линялая штора на окне, лишь вокруг кровати, громоздящейся посреди комнаты, натоптана светлая дорожка следов.

В обтянутом желтой кожей живом скелете на грязной постели трудно было узнать прежнего румяного крепыша Акима Воронова. Он тоже узнал ли владыку Серафима: большие черные угли глаз на усохшем до костей лице оставались неподвижны, безучастны. И все-таки что-то едва уловимое мелькнуло в них, а лицо перекосило судорогой то ли боли, то ли отчаяния.

— Некрещеный, видать, был, что такие лютости церкви вытворял. Язык-то кабы не отнялся, так покаялся, может, отпущения грехов попросил. Страшно, поди, пред Господом-то предстать… — не умолкала старушка-богоделка. — Надо бы его вам окрестить. Или крещен он родителями-то в детстве, да только прочно запамятовал о том?

— Да, не ведали, что творили! — владыка размашисто перекрестил лежащего. — Прости им, Господи!..

На улице на чистом воздухе стало легко, свежо. Владыка вздохнул: завтра последняя его на епархиальной кафедре божественная литургия, последний совершаемый им чин хиротонии. И последним, посвященным им в сан священнослужителя, будет Руф Караулов, сын того самого иерея Петра, благодаря которому немало горького когда-то пришлось хлебнуть…

Но ведь покаялся отец Петр, дождавшись тогда Серафима в глухой темной аллее за храмом. И куда пропал потом, никто до сих пор не ведает. То ли сгинул где на чужой стороне, то ли в иноки подался грехи замаливать.

Пусть теперь сын его Богу и людям послужит…

Шибаленку копаться в горах хлама на острове скоро наскучило. Жалился он на жуткие боли то в спине, то в голове, а то и еще где, норовил с видом страдальца поваляться и погреться подольше на солнышке, но пуще — нес без умолку всякую околесицу, пересыпая ее просоленными словечками и заставляя брезгливо морщиться профессора и криво ухмыляться молодых.

Потому оказался вскоре Коля в подручных у кашевара, бобыля из прибрежного села. Тот тоже на старости лет вернулся в родные края, с разницей только в том, что профессор почти всю жизнь прожил в Москве, а кашевар кантовался у хозяина на суровом Севере. Шибаленок с боязливым почтением косился на вытатуированные синие перстни на его пальцах, заглянув в ощерившийся фиксами его рот, беспрекословно мчался рубить дрова или послушно заседал чистить картошку. Впрочем, кашевар больше что-то делать Колю и не заставлял. Сварганив обед, он уходил с удочками на дальний утес, Шибаленка от себя не отгонял и, сосредоточенно глядя на поплавки, хмыкал в ответ на все того побасенки.

И Коля рад-радешенек: это тебе не в кирпичных завалах неведомо зачем день-деньской ковыряться. Тут слушает тебя старый блатарь вроде с интересом и еще довольно подхохатывает. Вот только со взглядом его — исподлобья, черные зрачки глаз, точно сверла, до донышка душу достают — лучше не встречаться…

Однажды болтал, как обычно, Коля, да и похвалился: дескать, батюшке-то Павлу он — друг самолучший, что бы с ним ни приключись, тут же примчится отец Павел на выручку.

— К тебе, фраеру?! — усомнился кашевар. — Да нужен ты ему сто лет. Они, попы, до бабла жадны, а у тебя за душой ни гроша.

«А ты… атеист!» — подумал Шибаленок, но вслух ничего не сказал.

Что там Коля задумал, что с ним случилось, но на другой день кашевар пришел к палатке реставраторов встревоженный:

— Слышь, начальник! — обратился он к профессору. — Там у меня этот придурок, напарник мой, в натуре загибается!

Шибаленок и вправду лежал в лачуге на куче тряпья и, страдальчески кривя рожу, прижимал сложенные крестом руки к груди.

— Хватанул, наверно, втихаря какой-нибудь сивухи у старух… Утром мы с ним плавали в село за продуктами. Может, проспится? — предположил кашевар.

— Да тут что-то серьезное… — склонился над жалобно постанывающим Колей профессор и попытался разобрать его шепот. — Что, что?! Отца Павла зовет! Тут фельдшера, пожалуй, надо!

— Нет! — еле слышно прошептал Шибаленок. — Отца Павла… Хочу исповедаться и причаститься.

— Так не поедет, поди, поп-то! Что с этого чушка возьмешь! И не посуху еще добираться. Вон какой ветерок по озеру тянет, — засомневался кашевар.

— Что ж! Позвоним! — решил профессор, доставая мобильник…

Подплывающую почти в сумерках к острову лодку заслышали по стуку мотора. Уже можно было различить на ее носу нахохлившегося в рыбацком плаще отца Павла и Руфа на корме. На мелководье малоопытный кормщик неосторожно подставил разгулявшейся волне борт, и посудина перевернулась.

Руф вынырнул, отплевываясь, махнул было на «саженках» к острову, но опомнился, закружился на месте, а потом и вовсе легко достал ногами дно — воды только по горло. Увидел неподалеку от себя черное осклизлое днище лодки и… все. На острове перестали орать и бестолково бегать по берегу, кто-то уже плыл навстречу.

Руф громко позвал отца Павла, хлебанул воды. Его, подхватив с двух сторон, ребята-реставраторы повлекли к берегу. Позади еще плескались, ныряли.

На берегу, трясясь от холода и недавнего страха, Руф увидел наконец, что и отца Павла островитяне вынесли из воды, стали делать ему искусственное дыхание.

— Поздно! — кашевар, приложив ухо к груди священника, горестно поморщился. — Сердчишко, видать, у бати было слабое.

Своим тяжелым, волчьим взглядом он нашел Шибаленка, до этого голосившего громче всех и по виду совершенно здоровым бегающего по берегу. Тот съежился, захныкал жалобно и, ослабнув в коленках, повалился на землю.

— Батюшка! Отец Павел, друг родной, как я без тебя буду-у?! — Колю прорвало, тело его сотрясали рыдания. — Кому нужен, куда пойду? — ревел Шибаленок в голос. — Прости меня глупого!..

Руф эти дни бродил в полном смятении. Несколько раз он останавливался у крылечка Ленкиного дома, но зайти так и не решился.

И однажды увидел выходящих из калитки каких-то незнакомых людей, следом — Ленку.

— Все, продала дядюшкин дом! Прощай теперь, город детства! — высокопарно произнесла Ленка, когда, распрощавшись с покупателями, подошла к Руфу. Но не обняла, не расцеловала его безо всякого стеснения, как при первой встрече, только взглянула на него пристально, оценивающе и сразу отстранилась:

— Куда ты запропал? Меня избегаешь? Зря! Уезжаю вот сегодня… — она кивнула на свою иномарку. — Хотела уж к вам домой забежать, записку тебе оставить. — Она помолчала. — Извини, взять тебя с собой не могу! У сына проблемы… Привел безродную девчонку, ребенок будет. Я давно сына отговаривала: распутайся, брось, тебе не пара эта подзаборная дурочка. И на аборт бы ее сама за руку стащила, и денег бы отстегнула. А он уперся, ни в какую. Избаловала я его, от армии отмазала, ни в чем нужды не знал. Позвонил, что уже поздно его подружке аборт делать, в квартиру мою ее привел.

Ленка встряхнула реденькими крашеными кудряшками. Смотреть в глаза Руфу она избегала и в бородатую щеку ему ткнулась холодными губами торопливо, ровно принуждая себя. И вовсе буднично добавила:

— Пора! Время — деньги! Извиняй, если что не так!

Она села в иномарку, захлопнула перед носом Руфа дверцу и напрочь отгородилась — разные мы с тобою люди.

— А я и сам бы с тобой никуда не поехал, — промолвил наконец Руф. — И я ведь не игрушка.

Ленка посмотрела на него с удивлением, даже растерянно, но тотчас овладела собой и скривила презрительную гримаску на своем наспех и чересчур нарумяненном и оттого еще больше постаревшем лице.

На перекрестке она притормозила и, высунув голову из окна, крикнула Руфу:

— Я тебе напишу!

Руф, проводив взглядом иномарку, уже отвернулся и смотрел в другую сторону — туда, где над крышами кирпичных и панельных коробок домов родного города тепло золотился в лучах солнца крест над храмом.

Пусть уж лучше останется та конопатая, рыженькая девчонка в безвозвратном далеком далеке.

Злые брехучие языки в Городке твердили, что школьный словесник Артур развелся с женой и ушел в старый родительский дом помирать и что на усыновленного ребенка он исправно платит бывшей супружнице алименты. И были правы…

Засидевшийся прочно в холостяках Артур стал приглядываться к приезжей учительнице: в доме после родителей было ему одиноко и жутковато. Новая школьная коллега была еще довольно юной, но уже в студентках прижила ребеночка и как-то оказалась после института в Городке. «Бабешка востроглазая, однажды обожглась и теперь своего ни за что не упустит», — злопыхали сплетники.

Артур и не заметил, как его охомутали — видный все-таки мужчина, пусть и не молодой. Чем-то походила Алена на Вику, давнюю первую любовь, но, жаль, оказалось, это только внешне. Жила Алена в рабочем общежитии — проходном дворе, зазвала она как-то раз в гости провожающего ее вечерком после второй школьной смены Артура. В соседней комнате разгулялась пьяная компания, Алена после каждого разудалого выкрика за стенкой испуганно вздрагивала и умоляюще смотрела на своего гостя. Ему пришлось остаться до утра.

Творилось все будто в каком-то тумане, перед этим и сами они выпили — у Алены бутылка вина нашлась. Артур, лежа в постели рядом с Аленой, на мгновение задремал — привиделись ему удивленно распахнутые глаза Вики, первой любви…

Все было решено, иначе он и не поступил бы: отвел Алену под руку в ЗАГС.

А тут еще квартира при школе для молодоженов освободилась. Алена привезла из другого города трехлетнего сынишку, и Артур, к изумлению обывателей, тотчас же его законно усыновил.

Подивились бы в Городке этому супружескому союзу — все-таки на двадцать с лишним годков разница, посплетничали бы, да и поуспокоились потом: живут вместе люди, и ладно.

Вот только нежданная семейная жизнь Артура с самого начала не задалась…

Не успел он еще мало-мальски к мальчонке попривыкнуть, и тот, стало быть, привязаться к новому папе, как заявились дед с бабкой с той стороны, возжелали приласкать, понянчить внучка. Проснулось родительское чувство в биологическом отце — стал наведываться прыщавый парнишечка чаще и чаще, поселяясь в местном «клоповнике» — Доме колхозника, подкарауливая Алену с сынишкой по дороге из детского садика.

Потом они по хорошей погоде гуляли где-то допоздна; отец на руках приносил к крылечку спящего сына. Алена перехватывала у него мальчугана и, украдкой чмокнув в щеку бывшего дружка-любовника, спешила прошмыгнуть в открытую дверь мимо Артура, стоявшего молча у порога. Он все видел в окно и чувствовал себя не как муж, а как отец, подглядывающий ревниво за припозднившейся с гулянки взрослой дочерью…

Надо ли радоваться подступившей болезни, но в ней Артур увидел выход. Срочную он служил в ракетных войсках и где-то на полигоне, не ведая об этом, хватанул дозу облучения. Поначалу болезнь крови особо не донимала, не доканывала; Артур ездил летним отпуском в санатории подкреплять здоровье и только уж потом, после сороковника, стал вылеживаться и по больницам. Худо-бедно он выправлялся, а вот в последний раз лечащий врач, настораживая Артура, уклончиво отвел в сторону взгляд…

Но в школе начинались каникулы.

Дом Артура стоял от городской окраины на отшибе, на речном мысу. Строили его наспех из бруса, ладя под какую-то контору, и получился он сущий барак бараком с нахлобученной плоской крышей. Большие окна тепло не держали, пронизывали домишко суровые сквозняки, и конторский изнеженный люд скоро переселился по другому адресу, а дом отдали под квартиру большой семье Поповых.

Отец, учитель математики и по совместительству трудовик, законопатил паклей все щели, печи сам сумел переложить, и теперь грели они напропалую — ребятишки в одних рубашонках по избе носились.

Отец и Михаил Иванович — историк, хоть и в одной школе преподавали и были свояками, но явно не дружили.

В праздник, а в День Победы — и всегда, Михаил Иванович, уже слегка навеселе, наведывался к Поповым. В руке болталась авоська с поллитровкой, под мышкой зажата балалайка — грузный, как медведь, Михаил Иванович протискивался в проем двери с приветственным возгласом. Александру Васильевичу, отцу Артура, он был полной противоположностью. Сухонький, с головой, покрытой седым пухом, конфузливо морщась, отец не по-хозяйски жался в дальнем углу за столом, терпеливо выслушивая какую-нибудь историю Михаила Ивановича, который то и дело громко всхохатывал, так что отголоски его смеха долго еще метались по комнатам дома.

Однажды Михаил Иванович отца ненароком сильно обидел. Случилось это из-за Мишки-младшего, Артурова ровесника. Артур тогда доучивался на последнем курсе пединститута, старшие его братья давно разъехались по разным городам и обзавелись семьями, лишь единственный отпрыск Михаила Ивановича болтался пришей кобыле хвост. Пробовал парень где-то учиться, но неизменно скисал, учебу забрасывал. Рискнул как-то уехать подальше от дома и поступить в кинотехникум в Загорске[1], над Михаилом Ивановичем земляки еще подтрунивали: дескать, сынок-то твой в попы ударился! Михаил Иванович как заядлый атеист поначалу отшучивался, терпеливо убеждая всех в том, что его сын в киномеханики подался, но никак не в «служители культа», потом злился, отходил прочь, чертыхаясь, от остряков. Впрочем, длилось это недолго — кинематографическая стезя Мишку не увлекла, и он благополучно вернулся домой.

Вот тогда, в очередной праздник за бутылочкой, и попенял Михаил Иванович отцу Артура:

— Тебе, Александр Васильевич, хорошо! На войну тебя не взяли, сидел ты в тылу да преспокойно ребят кропал и растил. Потому и умные они у тебя. А я после войны одного сподобился соорудить, и то оболтуса!

Михаил Иванович так ляпнул, видно, в сердцах, сердясь на своего отпрыска, не думая обидеть сотрапезника, но отец потом переживал сказанное, глотая сердечные капли. Перед самой войной он, искупавшись в половодье в ледяной воде, заболел туберкулезом, потому на фронт не попал, но и в тылу лиха хватил, едва выправился. Михаил Иванович скромно провоевал рядовым в войсках химзащиты, вернулся без царапинки и женился на младшей сестре жены Александра Васильевича.

Мишка был запоздалым долгожданным ребенком…

Отец после того запальчивого, не подумавши сказанного упрека избегал общества свояка, в праздник уходил из дома с раннего утра, но потом, видимо, простил все-таки искренне недоумевающего родственника. И все же настороженно и зажато сидел за столом, пока выпитые рюмочки не делали свое дело. Отец отмякал, начинал улыбаться в ответ на балагурство Михаила Ивановича. Потом они оба уходили на лавочку в прибрежных зарослях ивы в дальнем углу огорода. Михаил Иванович, тренькая на балалайке, надтреснутым баритоном напевал про «златые горы», Александр Васильевич тихонько подтягивал ему. Здесь, в ивняке, вряд ли бы кто увидел и осудил двух старых учителей, понуривших посеребренные головы, вспоминая далекую деревенскую юность.

Зинаида Петровна, худощавая женщина с болезненным лицом, супруга Михаила Ивановича, обычно приходила к концу посиделок. В компании старшей сестры, матери Артура, чаевничала она, обычно молча, терпеливо дожидаясь, пока муж набренчится на балалайке. А если и заговаривала, то о ничего не значащих пустяках.

В глаза друг дружке сестры старались не заглядывать: чувствовалась будто какая-то виноватость между ними. Словно хотели они о чем-то важном и наболевшем переговорить, но не решались или просто боялись. А почему — так и оставалось тайной.

Артур с двоюродником Мишкой виделись редко, и то, как не родня. Чистюля Артур, до синевы выбритый, в отутюженном костюме, при галстуке, чинно вышагивая по улице, издали замечал топчущегося неуклюжим чумазым раскорякой Мишку где-нибудь на перекрестке. Свернув в проулок, он норовил непутевого братца обойти, а уж когда это не удавалось, торопливо, мимоходом пробегая, кивал ему. Мишка провожал Артура недоуменным жалобным взглядом.

Братец, как и в юности, тыкался-мыкался туда-сюда, начинал дело и тут же забрасывал, куда-то уезжал и еле живой возвращался. Добро ему было, покуда живы были родители. Подженивался Мишка, говорили, на чужой стороне не раз, но неизменно изгоняли его супружницы. И дома разделить с ним судьбу никто из женского пола не отчаялся, жил Мишка один в родительской квартире. Гонять по чужим краям ближе к полтиннику он отяжелел. Напоследок еще приткнулся работать связистом. Даже форсисто задирал нос в забегаловке: «Кто не любит пыль и грязь, пусть идет работать в связь!» Но закончил карьеру традиционно — пинком под зад. Однако не унывал, трудился в последнее время землекопом в водоканале.

Артур немало удивился, когда услышал, что двоюродный брат стал захаживать в храм. «Совсем, видно, свихнулся!» — решил. Отец Артура был убежденным атеистом, в том же духе и сына воспитывал…

Священник старик, подоткнув за пояс полы поношенного, с заплатками, подрясника, опираясь на клюшку, отважно преодолевал лужи, разлитые по дороге осенними дождями.

Этот путь через весь город из Заречья до единственного еще не закрытого властями кладбищенского храма отец Николай проделывал почти каждое утро, пропускал только, уж когда совсем нездоровилось. Свой храм, где он прослужил настоятелем не один десяток лет, теперь был обращен в пересыльную тюрьму; отобрали и дом у старого попа. Отец Николай, собрав в узел нехитрые пожитки, вышел из дома без ропота: матушка давно в Царствии Небесном, дети — взрослые и живут отдельно своими семьями. Постоял старик у церковной ограды, опутанной поверху колючей проволокой, и идти ему было некуда и не к кому. Дети отказались от отца публично, через газету: «Отрекаемся напрочь от поповского сословия!» Он не осуждал их: хоть так попытались спастись. «А спасут ли душу?» — мысль эту старик старался отогнать. Бог им судья. Не к ним же на житье проситься, подводить их.

Топчущегося в замешательстве священника окликнула старушка-просфорница:

— Батюшка, не горюй! Найду для тебя угол, куда притулиться!

Мир не без добрых людей…

В епархии ожидали приезда нового архиерея…

Прежний, преосвященный Стефан, не пробыл на кафедре и двух лет, как и его предшественник. Кафедра долго «вдовствовала», и прибывшему древнему старцу все радовались — уж его-то, надеялись, власти не тронут.

Не уберегся владыка…

Теперь, в тридцать седьмом, не как в двадцатых — прямо посреди службы в храме священнослужителей не арестовывали хмурые дядьки в кожанках. За преосвященным Стефаном даже воронок не послали ночью, отправили нарочного с повесткой явиться в управление НКВД.

Хоть еще и не начался Великий пост, старец архиерей на последней своей литургии, прощаясь, с солеи земно поклонился народу. И еще перед этим возложил на голову протоиерею Николаю, почти своему ровеснику, давнюю, не полученную вовремя от патриарха Тихона награду — митру, подумав с горечью, когда хор подхватил громогласно «Аксиос!»: «Вот и еще один мученический венец в такие преклонные лета служителю Господню принимать».

Из епархиального управления он убрел поутру, опираясь на посох и плечо келейника, и назад не вернулся…

Клава оказалась женщиной крупной и рослой, чуть ли не на полголовы выше Артура. Короткая стрижка, прелести фигуры плотно облегает ткань спортивного костюма. Из переполненного автобуса Клава неловко и грузно вывалилась прямо на руки Артуру, едва не сшибив его с ног. На фото на сайте знакомств она выглядела куда стройнее и моложе.

Опять ведь Мишка-баламут присоветовал!

«Что тебе холостяковать… Зайди на сайт знакомств, и так в интернете, бывает, торчишь! Я бы попробовал сам, да компьютера нет, не по карману заиметь, на другое денежки уходят».

У Артура был подержанный ноутбук для подготовки к урокам в школе. И вот однажды он решился использовать технику не по назначению…

— Куда пойдем, мужчина? — низким грудным голосом вопросила новая знакомая.

Артур не нашелся, что и ответить, ощущая себя перед ней вроде замухрышки, заперетаптывался нерешительно с ноги на ногу, невольно кося взглядом на колышущие под тонкой тканью майки внушительных размеров полукружия грудей.

— Тогда — на бережок?! — усмехнувшись, предложила Клава. — Веди, Сусанин!

Артур, семеня мелкими шажками сбоку от нее и пытаясь приноровиться под размашистый, неженский шаг новой знакомой, мысленно оправдывался перед собой. Можно было пригласить даму в ресторан — вон он, сияет приветливо и зазывающе вывеской на другой стороне улицы, но ведь в спортивных костюмах туда не пускают. Да и, если откровенно, в кармане у Артура не шуршало, а после уплаты очередных алиментов чуть-чуть слышно позвякивало.

Новые знакомые вскоре сошли с асфальта и побрели по едва подсушенной весенним солнцем дорожке к Полю дураков — широкой, заросшей кустарником и мелколесьем лощине с протекающим в низине ручьем, стиснутой со всех сторон облезлыми коробками пятиэтажек. В горбачевские времена здесь функционировала единственная на всю округу «казенка». Ватаги жаждущих и страждущих вели тут наступательные и оборонительные бои, и не она головушка в пьяном угаре сгинула. Потом Горби смотался в Мюнхен, Союз развалился, сухой закон в других злачных точках города отменился сам собой. Заброшенную развалюху «казенки» гуляки растащили на дрова для костров. Название поля только и осталось.

На краю поля еще лепился неказистый «комок», в котором, выжидающе взглянув на Артура и пожав плечами, Клава сама взяла пару «огнетушителей» крепкого пива.

Расположившись на лужке под кустами и основательно засосав пивка, Клава много не церемонилась: стоило Артуру нечаянно прикоснуться к ней, как она решительно притянула его к себе и смачно поцеловала в губы. Пришлось слегка ошалевшему Артуру приглашать даму к себе домой, хоть поначалу не планировался такой оборот. Клава ловко уцепила его под руку, и по улицам города он брел, потупив взор: стеснялся столкнуться со знакомыми, но никто не попал навстречу.

Запустив Клаву в дом, Артур извиняюще забормотал насчет беспорядка в доме, наверняка временного, но гостью атмосфера холостяцкого быта нисколько не смутила. Клава осторожно притронулась к спинке солдатской кровати, потрясла ее:

— Не развалится?

Села и заподпрыгивала увесистым задом на жалобно заскрипевшей сетке:

— Выдержит!

Кровать и вправду была прочной, старопрежней выделки, не развалилась.

— А ты по профессии кто? — спросила Клава, ероша ладонью ежик стриженых волос на голове.

— Педагог, — ответил Артур.

— Вот те раз! И я тоже!

Клава работала воспитателем в детском доме-интернате, где воспитанниками была ребятня из неблагополучных семей. Озлобленная, природой и умишком из-за алкоголиков-родителей ушибленная, нравом — палец в рот не клади. Воспитатели, бедные, сбегали при первом удобном случае, но Клава с ее каменным непрошибаемым спокойствием удержалась там надолго. Да и особо не разбегаешься на ее месте: двое детей на шее. Потянулась за мужем в чопорную холодную Эстонию, но не прижилась там, вернулась в родной город с одними чадами. Пока обихаживала спиногрызов, стирала пеленки, муженек с расфуфыренными землячками путался, мало ему было русской бабы. Увлеклась в пединституте залетным белобрысеньким однокурсником-прибалтом, забавно растягивающим слоги в своей речи с акцентом, эх, и дура была!

Это потом, в интернате, прилепился к Клаве парнишонка из старших воспитанников. Подросшие мальчуганы относились к юному отчиму как к старшему брату, да и для Клавы он был больше сыном, чем мужем.

В детстве парень получил страшное потрясение: прямо на его глазах чужой дядька-сожитель зарубил топором мать. Парень и до спелых лет — угрюмый, замкнутый в себе, как-то сумел привязаться к Клаве…

Клава, считай, одна тащила на своем горбу семейный груз, и из домашних ей никто не прекословил, зная, что бесполезно. Но и никто не думал, что Клаве порою надоедало быть командиром в юбке. Ей и любви настоящей, мужской, хотелось — годики-то неумолимо прибавлялись. Иначе с чего бы она по сайтам знакомств в интернете шариться стала, когда появилась эта «зараза».

Она знакомилась с мужичками себе под годы, было интереснее, чем с молодяжкой. Жаль, что пожившие на свете мужички начинали скоро выдыхаться и норовили избежать грубоватых Клавдиных ласк. Но она — от одного к другому — для того, чтобы хотя бы только пивка попить, да пообщаться, поразговаривать.

— На днях познакомилась с директором фирмы, пригласил меня поехать искупаться на озеро. Холодновато еще, конечно. Но договорились завтра встретиться. Купальник вот только лопнул, а на новый денег пока нет. Авось, не понадобится.

Артур угрюмо молчал, все-таки ее слова неприятно царапнули его самолюбие.

Диакона Александра Суворова арестовали прямо на перроне вологодского вокзала. Едва сошел он с московского поезда, двое в одинаковых кепках и пальто подхватили его под руки: пройдемте, гражданин! Что было толку дергаться: диакон понял, кто это, покорно побрел. И даже догадывался, куда ведут: вон они, завиднелись темные купола без крестов собора Духова монастыря. Обезображенное нутро разгорожено на клетушки-кабинеты, где стаей ворон заседала энкавэдэшная рать, а в подвалах томились арестанты.

На входе в каморке задержанного сноровисто и шустро прошмонали, но не в полуподвальную камеру сопроводили, а втолкнули в один из кабинетов. Сидящий за столом широкоскулый русоволосый парень вроде приветливо ему улыбнулся, и у диакона тоже в ответной настороженной улыбке стали сами собой растягиваться губы. Диакон сел на привинченный к полу стул напротив следователя и от внезапного хлопка по плечу вздрогнул:

— Чует кошка, чье мясо слопала!

Яков Фраеров, старый знакомый! Невидного ростика, с черной кучерявой шевелюрой и бородкой клинышком, облаченный в форму со «шпалами» в петлицах, в скрипучих сапогах-хромачах.

А тогда, с год назад, Яков вызвал к себе повесткой вернувшегося из лагеря Александра, будто бы для постановки на какой-то учет. Одетый в «гражданку», выглядел куда попроще и убеждал диакона так вкрадчиво-доверительно, что тот, бедный, не мог и словца втиснуть в его плавную, дремотно обволакивающую речь.

— За ваш проступок — драку у храма вы вроде бы отбыли наказание как хулиган. Но мы-то все помним и не забыли, что вам светила «политическая» статья, 58-а, — ровно ручеек, мерно журчал Фраеров, вперив в диакона немигающий взгляд печальных карих глаз. — Вы побили не какого-то там шаромыжника, а ударили комсомольца при выполнении задания партии! Пожалели вас тогда… Но мы можем и теперь копнуть поглубже, по сути… Это же было контрреволюционное выступление! Вдруг у вас и сейчас есть сообщники в среде священнослужителей и создана контрреволюционная организация?! Если эту веревочку раскрутить… Это уже на «вышку» потянет. Понимаете?

Диакон в ответ недоуменно хмыкнул, пожал плечами:

— Батюшки наши служат Господу, какая тут контрреволюция?

— А мы бы хотели, чтобы вы за ними… приглядывали, что ли? Слушали, что они говорят, например.

— Доносить? Да никогда! — возмущенный диакон даже привстал со стула.

— Вы не поняли! — опять зажурчал миролюбиво Фраеров. — В определенные дни вы будете встречаться с человеком, беседовать. Он найдет, на какие темы. Все! Это никому не навредит, уверяю вас! И мы со своей стороны вас не тронем!

«Только бы выйти отсюда! Фигушки бы вы что у меня выпытали!» — диакон обвел тоскливым взглядом серые стены кабинета.

— Подпишите протокол! — расплываясь в добродушной улыбке, Фраеров передвинул по столу к диакону лист бумаги. — Можете пока быть свободны. И надеюсь — встретимся!

Диакон торопливо, не читая, черкнул в конце писанины следователя закорючку и, сопровождаемый его насмешливым взглядом, шагнул в распахнутую конвоиром дверь.

От здания НКВД диакон припустил прочь большущими шагами, едва не натыкаясь на встречных прохожих.

«Как черт от ладана!» — неудачно сравнил себя и в сердцах сплюнул. Он хотел даже обернуться и погрозить затаившемуся в монастырском парке зданию кулаком.

Скрытничать диакон не стал, рассказал обо всем отцу Василию на исповеди.

— А ты скажи им, если опять к себе потянут, что обязан просить, как и на все, благословения у настоятеля! — успокоил, улыбаясь, диакона отец Василий. — Благословит, коли…

— Батюшка, не могу я пока сослужить вам у престола Божия! Грешным себя чувствую — дрогнул я тогда у следователя. Попеть бы мне пока на клиросе, благословите!

— Письмо с подписями прихожан в Москву во ВЦИК к Калинину повезешь! — огорошил диакона отец Василий. — И так, чтобы местные чекисты не перехватили!

Просфорница к полудню вернулась с рынка и заохала, чуть ли не запричитала:

— Бежать тебе надо, батюшка, скрываться! Люди говорят, что вчера ночью отца Василия Аполлосова арестовали, увезли в воронке. И до тебя ведь доберутся нехристи, раз взялись за вашего брата. Пока не ведают, видно, что ты тут живешь, а не по старому адресу. Так же узнается! Поторопись!..

Старушка сразу стала прикидывать, где бы отцу Николаю от «антихристов» укрыться, но вскоре раскисла беспомощно квашней, развела руками — у самой ни родни, ни надежных знакомых.

— Ладно, не переживай! — успокоил хозяйку священник. — Куда мне деваться? Будь что будет, как рассудит Господь!

Отец Николай в последние дни не отходил от домика далеко — едва держали разболевшиеся ноги. Он сидел на ступеньке крылечка, провожая подслеповатым взглядом прохожих. Сыпала уже первой листвой подступавшая осень, но ощущалось еще летнее тепло, приветливо поднималось солнце в белоснежной дымке редких облачков на прозрачно-голубом небе. И сегодня было тихо, умиротворенно и вовсе не верилось, что где-то в тюрьме страдает отец Василий Аполлосов.

Старик, опираясь на клюку, выбрел на улочку, на перекресток. Народу в будний день было немного. Завидев священника, молодежка криво ухмылялась, люди постарше виновато отводили в сторону глаза и старались обойти батюшку сторонкой, лишь старушонки смело подходили под благословение и справлялись о здоровье.

И здесь, на перекрестке, с отцом Николаем едва не столкнулся нос к носу родной сын. Он куда-то спешил со своим семейством: две девчушки, ухватив папу за руки, едва поспевали за ним. Увидев отца, сын заозирался, что-то испуганно дрогнуло в его лице. Он едва заметно кивнул и ускорил шаги. «Деда, деда!» — оглядываясь, лепетала младшая внучка.

Отец Николай проводил горестным взглядом сутуловатую спину сына. Хотел его видеть священником, продолжателем родовой череды иереев Божиих, но сын не захотел идти в семинарию, в университете учиться задумал, одним из первых учеников окончив школу. Но из-за происхождения поповича туда не взяли, только в местное педучилище удалось поступить.

Отец Николай не стал перечить или запрещать отпрыску. Один сын был, долгожданный. Не хочет пока быть священником, может, потом образумится. В алтаре с малолетства прислуживал, вместе с отцом Богу молился.

Можно было, как настоятель соседнего храма отец Георгий своей волей всех четырех сынов, и своего в попы поверстать, замолвив перед архиереем словечко. Но теперь их всех тоже власть в тюрьму упрячет, раз такое гонение на духовенство началось.

«А моего-то, простого школьного учителя, может, страданий чаша сия минует, — думал отец Николай. — Отрекся от родного отца, своего священнического рода. Публично, через газету. Душой понимаю — выжить хочет, дочек своих сохранить и вырастить. Да и заставили его, наверное! Но неужели все-таки добровольно решил, сам?!»

Когда кто-то принес газету с сыновьим отречением, старик, нацепив на переносицу пенсне, вгляделся в печатные строчки и обмер сердцем. За что?! Да еще и за дочерей-несмышленышей заодно. И… простил сына отец Николай — значит, так надо было. Но все равно осадочек обиды на душе остался, осел неприятно. Хоть и умом все понятно, но…

…Мишка выбор Артура одобрил, хотя поначалу, увидев рослую фигуру Клавы, попятился пугливо. Но, когда сообразил, почему эта незнакомая дама обретается тут, то, окинув беглым взглядом затянутые в джинсу ее выпуклые формы, взвизгнул восторженно и заскакал по ступенькам крыльца, норовя потрясти ее за руку, а то и в щечку чмокнуть.

Естественно, Мишка был навеселе, да еще и пол-литра с собой прихватил. Залудив стаканчик-другой, осмелел, куда стеснительность в присутствии дамы подевалась. Говорил-бормотал, как обычно, о каких-то пустяках и вдруг вполне здраво заявил:

— Вы тут милуетесь, а знаете, что могилу расстрелянных попов на Поповых горах нашли?! И прадед там наш! Указал кто-то из старожилов, перестал бояться. И расстрельный список будто бы в архиве нашли. Поклонный крест добрые люди поставили. А мы, родственнички-потомки, спокойно сидим себе да ни о чем не ведаем! Вот за энтим самым! — И Мишка выразительно щелкнул ногтем по опорожненной посудине…

Договорились идти на следующее утро: Мишка похвалился, что разузнал толком, как к тому месту пройти.

Вот только он, бедняга, проспал. Время близилось уже к полудню, когда, миновав городскую окраину, мимо старинного погоста с возвышающимся посреди остовом полуразрушенного храма, вышли к Поповым горам.

Горами это место именовалось с большим натягом. Приземистые, с плоскими широкими навершиями холмы чередой тянулись от города к лесу, у подножия их в низине летом вязла в тине мелкая речушка. Пологие склоны горок возле городской окраины были распаханы под картофельные поля, и Артур с Клавой вслед за Мишкой долго еще брели по петляющей между «плантациями» дороге.

Но вот кончились поля, и дорога оборвалась в густых зарослях ивняка и олешника. Потянуло застоялым терпким духом близкого болота. В сумраке чащобы болтливый проводник заплутал, не скоро нашел протоптанную тропу. По ней пришлось идти, отодвигая руками норовившие хлестнуть по лицу ветки подлеска. К тому же солнце в безобидно-безоблачном чистом небе неожиданно заволокла невесть откуда наплывшая темно-лиловая туча. Потемнело, почти как поздним вечером. Вдобавок тропинка, вывернув из чапарыжника, уперлась в глухую стену ельника. Там было совсем сумрачно.

Мишка вскоре вдруг воскликнул обрадованно:

— Все! Пришли!

Открылась небольшая росчисть — поляна, и посередине ее возвышался деревянный, крашенный черной краской крест. На сложенных в кучу у его подножия камнях досыхали букеты увядших цветов; венок с пожелтевшей еловой хвоей упал, сорванный ветром, на землю.

— Вот здесь их всех и порешили… — перекрестился Мишка.

Клава поправила букеты, поставила на место венок.

— Цветов нам надо было принести, не догадались, — вздохнула укоризненно.

Артур стоял, не проронив ни слова… Увиделось ему до жути ясно: на месте креста — высокие завалы карминно-красного оттенка песка на стороне огромной ямы, зловеще чернеющей среди пожухлой, сбившейся в валки осенней травы.

Туда, к яме, служивые в фуражках с красными звездами влачат двоих, привязанных друг к другу, в грязном длиннополом тряпье, людей с изможденными, со следами побоев, лицами. Подтащив несчастных к самому обрыву, палачи торопливо отскакивают назад, и тотчас раздаются хлопки выстрелов.

Тут же волокут другую пару связанных, стенающих и бормочущих молитвы, снятых с оставленной невдалеке телеги, и опять щелкают сухо револьверы.

Из телеги раздаются стоны, даже рыдания ждущих своей участи приговоренных узников.

Командир отряда, черноусый курчавый крепыш, с усмешечкой вопрошает у несчастных:

— Ну что, длинногривые, есть желающие от вашего боженьки отречься? Авось да помилуем!

Ответа он не дождался.

Потащили к яме и последних, больше прочих истерзанных и избитых.

— Отец диакон, прощай! Прости, если чем обидел! — едва слышно разбитыми спекшимися губами вымолвил один.

— Бог простит! Встретимся скоро у Господа, отец настоятель! — успел ему ответить другой.

Из вытащенной из телеги канистры конвоиры по очереди плескали в жестяную кружку спирт и, хлобыстнув, занюхивали рукавом гимнастерки.

— Помянули?! — все так же, жестко-усмешливо, спросил слегка подзахмелевший командир. — Теперь за другую работенку беритесь!

Молча, икая от выпивки, палачи принялись зарывать жуткие следы своих дел. Лопаты часто замелькали в их руках, засыпая яму. Сверху все аккуратно прикрыли нарезанными заранее пластушинами дерна. Потом дружно завалились в телеги и с диким гиком, погоняя лошадей, умчались, страшась оглянуться.

Подвыпивший Мишка, покачиваясь, заплетаясь ногами, решил сократить путь до дома через Пушкинский парк.

Был час поздний, темень, но Мишку это не смутило. В садовой аллее впотьмах можно запросто зацепиться за вылезший на тропу древесный корень, не слабо шмякнуться оземь, но — пьяному море по колено. Тем паче за пазухой приятно побулькивала поллитровка паленки, выпрошенная на последние копейки и наполовину в долг у подпольной местной торговки.

Прежде чем свернуть в парк, Мишка, раскачиваясь на раскоряченных ногах, долго пялился на больничные окна на другой стороне улицы. Нигде не мелькало ни огонька, пациенты видели не первые сны, но Артур наверняка прогуливался где-нибудь возле больницы в сумерках. Положили его на днях опять на обследование. И Клава, как всегда, была рядом с Артуром, придя проведать. Мишке показалось даже, что знакомые фигуры появились у больничного забора.

«Да ладно, что им мешать?!» — Мишка собирался окликнуть их, но раздумал. Больно хорошо грела бочок под полой бутылочка.

Он свернул в сумрак парка и тут же столкнулся с компанией парней. Подростки, а на голову выше. Мишка мотнулся в сторону, норовя их обойти, да не тут-то было. Долговязый парень заступил дорогу и, не церемонясь, заехал ему в глаз. После такого тычка слабосильный Мишка опрокинулся бы назад, как щи бы пролил, но, ошеломленному, ему не дали упасть другие малолетки пожиже. Ухватили под локти и давай шарить по карманам. Попридя в себя, Мишка даже ухмыльнулся: зря, голубчики, стараетесь, — но когда нащупали у него за пазухой бутылку, понял: дело худо! Вывернулся из рук грабителей и хлюпнулся ничком на тропу, закрывая грудью посудину. Мишку, может быть, с досады пнули бы еще пару раз и отстали — что с опойка взять, но кто-то сообразил, что неспроста жмется к земле мужичонка.

— Да у него «пузырь»! — крикнул догадливый. — Отдай!

Седую башку Мишки и его бока волтузили пинками, кто-то упитанный даже попрыгал на бедняге, сокрушая ему ребра, и, когда скрюченного от боли Мишку перевернули, под очередным пинком лопнула внутри его тела застарелая язва-болячка. Он согнулся в дугу и из последних сил надрывно, по-волчьи, взвыл. Но посудину так и не смогли выдрать из его сцепленных в смертной судороге пальцев. Или не успели.

— Атас, пацаны! Артур! — крикнул кто-то, как в школьном прокуренном туалете, и грабители бросились врассыпную.

Мишка еще был жив, когда подбежавший Артур склонился над ним. Прошептал разбитыми губами еле внятно:

— Прости, брат! Может, и Бог простит мою жизнь непутевую…

Дернулся и затих навсегда.

В храме литургия уже завершилась. Богомольцы, в основном бабушки, закутанные в черные платки, собрались у поминального кануна, заставленного зажженными свечами.

Клава и Артур с зажатыми в ладонях свечками пытались к нему потихонечку протиснуться. Собрались помянуть бедолагу Мишку: девятый день. Артур о таких тонкостях не ведал; Клава же поутру, повязав голову черной косынкой, потянула его в храм: «Обязательно свечу за помин души поставить! Брат же твой поминка просит!»

Пока Клава за лавкой покупала свечи, подавала записки, Артур топтался в притворе храма, больше всего опасаясь встретить кого-нибудь из знакомых. «Из школы-то точно здесь никого нет!» — успокаивал он сам себя.

Наконец удалось продвинуться к кануну. Вслед за Клавой Артур тоже перекрестился — неумело и впопыхах, неуклюже толкнув кого-то локтем.

Вышел из алтаря с дымящим кадилом в руке священник, началась панихида.

— Со святыми упокой, Господи, раба Твоего! — шептала Клава, вторил ей и Артур…

Когда все завершилось и люди, крестясь, стали выходить из храма, Артура кто-то негромко окликнул.

Учитель истории, первогодок!

— Рад вас видеть здесь, Артур Александрович! — смущаясь, сняв очки и без толку крутя их в пальцах, уставился на Артура беспомощными близорукими глазами молодой коллега. — Я, бывает, захожу в храм, но за год, ни одного педагога из нашей школы здесь не встретил. Помянуть пришли новомучеников местночтимых?

И тут же сам ответил на недоуменный взгляд Артура:

— Священников, на Поповых горах расстрелянных. Сегодня их память церковь отмечает.

Перед глазами Артура вдруг предстал высокий крест над камнем на полянке в глухом еловом урочище; на камне том, заваленном увядшими цветами и венками, табличка с именами мучеников. Потом представилось — низко нависшие тучи, непроглядно затянувшие небо, заполошный ливень и бегущие по раскисшей полевой дороге три ссутуленные и жалкие людские фигурки…

А юный учитель, водрузив на веснушчатый нос очки и казавшийся теперь более солидным, рассказывал дальше:

— Они в этом храме служили… В тридцать седьмом году здесь, возле стены храма, власти задумали железнодорожную ветку проложить. Понятно, что и храм бы закрыли, а потом и здание бы его разрушили. А отцы честные в защиту письмо сочинили и с подписями прихожан в Москву в приемную самого Калинина так сумели доставить, что местные энкавэдэшники прозевали перехватить. Зато в отместку они обвинили священников в контрреволюционном террористическом заговоре и подвели под расстрел… Но самое интересное и удивительное! То ли письмо в руки Калинину попало и распорядился он храм не трогать, то ли, скорее всего, сам Господь помог по молитвам — отменили прокладку ветки, в другое место перепланировали. А уж памятники и кресты с погоста бульдозером начали сносить… И вот стоит храм во славу Господню, молятся люди…

Уже на обратной дороге Клава, словно спохватившись, как-то странно поглядела на Артура и спросила:

— А Мишка-то хоть крещеный был?

— И я? Хочешь спросить? Крещеный! — ответил Артур. — Крещены мы были оба во младенчестве, втайне от отцов — узнал Мишка от матери. И меня по православному Николаем нарекли… Помнишь тот поклонный крест на Поповых горах? Прощения нам надо просить у тех, кто под ним безвинно лежит! За наше беспамятство.

Клава бежала к Артуру со всех ног.

Горячи и грустны были эти встречи — не молоденькие уже!

Дома Клаву провожал презрительным и сожалеющим взглядом приемный сын. Если мамка, забежав после работы, наскоро прихорашивается перед зеркалом и, пряча глаза, вскоре исчезает, значит, опять завелся у нее кто-то, ищет она свое счастье.

Парень кормил супом малолеток — названных братьев, загонял их делать уроки. Все знали: мать вернется под утро, виновато расцелует всех, полусонных. Что, станешь ей дерзить?! Детдомовец, один на свете, как перст, куда пойдешь, коли на дверь укажет? Она, когда что не по ней, любого скоро на место воткнет хоть в приюте, хоть дома.

Да и очередное увлечение у нее быстро пройдет: либо свежеиспеченный ловелас выдохнется, либо сама заскучает с ним, с тем, у которого одно на уме. И опять будет ходить замкнутая, задумчивая, с потухшими глазами…

У них с Артуром первое горячее времечко прошло. Теперь, часто молча, понимая друг друга без слов, обнявшись, сидели они на старой лавочке в кустах ивняка на берегу, прислушивались к тихому журчанию воды на речных перекатах. Прилепилась душа к душе, сами не заметили как — бывает же такое!

Клава, склонив голову, прикладывала ухо к груди Артура, чутко вслушиваясь, потом виновато заглядывала ему в глаза. Все в округе знали о его болезни, земля слухом полнится.

Артур грустно улыбался, подбадривая:

— Не расстраивайся, я буду жить вечно! Врач сказал, что еще не все потеряно. Операция предстоит, надежда есть. Поживем еще.

— И я с тобой! — отвечала Клава. — Сколько бы ни осталось…

И, казалось, не умудренные и побитые жизнью люди сидели в обнимку на лавочке, а юные влюбленные, у которых все еще было впереди…

Прежде Иван Петрович Рыжиков верил в Бога не больше прочих мужиков в округе: на раскат грома крестился, кошка дорогу перешмыгнет — сторонкой обходил.

Но на все воля Божия…

Старшая дочь его Аннушка была красавица с длинной русой косой. Коса эта чуть девушку и не погубила. Отец поехал по каким-то делам в Вологду, взяв с собой дочь. От своего Городка до полустанка на железной дороге добирались они на попутной подводе, на поезд припоздали, состав уже тронулся. Запрыгивали на ходу, отец — первым. Из тамбура протянул он дочери руку, но Аннушка не уцепилась, промахнулась, путаясь в своей длиннополой юбке, и соскользнула с приступка вниз. Мало что шлепнулась девка на насыпь, так еще поволокло ее вслед за вагоном — длинная ее коса захлестнулась намертво за ступеньку. Отец — то ли Бог надоумил, то ли сам сообразил — чиркнул остро наточенным ножом-засапожником по натянутой, будто струна, косе…

После того Иван Петрович начал ходить в храм неукоснительно. Слушал наставления настоятеля, старенького священника отца Игнатия, помогал общине, чем мог, а потом вместо умученного большевиками именитого купца стал здесь последним старостой.

Аннушка тогда, когда ее влекло и било об камешник насыпи, дала зарок — если жива останется, то уйдет в монашки, Христовы невесты. Но поскольку монастыри Советская власть позакрывала, насельников и насельниц их то постреляли, то посажали, осталась Аннушка в родном городишке, идти было некуда. Носила она теперь вместо прежнего яркого сарафана темную, наглухо застегнутую одежду, из-под краешка надвинутого на самые брови платка смотрели кротко ее ясные васильковые глаза. Первые парни в городке сватались к Аннушке, но отказывала она им: видно, слух, что приняла она монашество в миру, верен был. Постриг над ней совершил пришлый игумен.

Она каждый вечер незадолго до заката солнца поднималась на крутой взлобок-толстик холма, нависший над обрывом, и, приставив согнутую лодочкой ладонь к глазам, смотрела неотрывно на змейку дороги, выползающую из леса. Перевалив речной брод, дорога петляла по лугу. Дотянув до подножия Ильинского холма, дорожные колеи отворачивали в сторону и скатывались опять в низину, тянулись теперь к другому холму, по пологим склонам которого карабкались рядами улочек невзрачные домишки Городка к белеющей на вершине громаде Богоявленского собора.

Путник, вышедший из леса, на этой дороге был виден издали. Путь в два десятка верст от железнодорожной станции проделывался теперь обычно пешком, без надежды на попутный транспорт: в военную пору и полудохлая клячонка, впряженная в телегу, была редкостью.

Незадолго до революции намеревались проложить через Городок железку, но не на шутку обеспокоенный таким обстоятельством городской голова шустро скликал на совет местных купчишек: дескать, как бы по причине «прогрессу» не лишиться доходов! Компаньоны прикинули-покумекали, и на теплом приеме комиссия из путейских инженеров в дареных караваях хлеба-соли, к своему изумлению, обнаружила золотые червонцы. Взятки и тогда умели давать и брать. Инженеришки быстро сообразили, что к чему: линию на карте по другому месту прочертили — и остался Городок прежним тихим захолустьем. Купчики-то потом хватились, поняли, что дали маху — барыши у них все равно сошли на нет, бросились было по присутственным местам исправлять промашку, да поздно: поезд ушел.

Остались от тех незадачливых «отцов города» каменные особняки на центральной площади, отданные Советами под детдома и прочие казенные заведения, и устроенные купеческим радением два храма. Один — собор в центре Городка, а другой — далеко за околицей на высоком холме видимая со всех сторон Ильинка.

Бывшего настоятеля этого храма отца Андрея Щедрина и ждала уже немало лет матушка Антонина, выходя каждый вечер на взлобок холма над обрывом. Возвращался бы домой батюшка из далекого мордовского лагеря по той вьющейся внизу извилине полевой дороги…

Густели сумерки; матушка Антонина горестно вздыхала и, кутаясь в полушалок, уходила в домишко на краю погоста. Она шла вдоль по тропинке снаружи церковной ограды, а со внутренней стороны по мощеной каменной плиткой дорожке размеренно вышагивал часовой с винтовкой за плечом. Поправив на голове пилотку, солдат кивал матушке как старой знакомой и приветливо улыбался. Солдатик зеленый, видать, из недавно призванных; глядя на пожилую попадью, может, свою мать вспомнил…

Это в начале войны караульные сердито окрикивали и пугали, клацая оружейными затворами, пытавшихся приблизиться к ограде богомольцев. Белоснежный храм, сверкая крестами на куполах, издали манил, притягивал к себе.

Богоявленский собор в центре Городка постигла страшная участь — летний храм коммуняки-богоборцы развалили взрывом и разобрали на кирпич, а в зимнем, обляпанном снаружи и изнутри кумачовыми полотнищами лозунгов, обустроили «вертеп» — дом культуры.

Дошел было безжалостный черед поруганий и до Ильинки. Черный воронок глухой ночью увез настоятеля отца Андрея, местный хулиган и задира Колька Лохан с активистами-комсомольцами сбросил со звонницы колокола… и вдруг точно одернул кто-то лиходеев. Участковый милиционер не позволил сбивать и выворачивать замки на дверях храма, сам ходил и проверял их сохранность. И даже сторож оставался при деле.

Матушке Антонине участковый предложил выселиться из поповского дома, стоящего внутри ограды, и матушка перебралась в крохотную хибарку к старушке-просфорнице в храмовой деревеньке, не ропща: все не одна-одинешенька.

Выглянув вечером из окна хибарки, Антонина заметила какие-то огоньки, медленно ползущие в сумерках по дороге из леса от станции. Вскоре, натужно поуркивая моторами, в гору друг за дружкой стали забираться полуторки, груженые ящиками.

На одной из них приехало отделение солдат. Они споро принялись разгружать ящики из машин и таскать их в раскрытые настежь двери храма.

Полуторки приезжали еще несколько вечеров кряду, и так же солдатики шустро управлялись с грузом.

В поповском доме обосновалась охрана. По верху кирпичной ограды распутали колючую проволоку, и теперь денно и нощно стояли на посту часовые. О том, что было в тех ящиках, думали-гадали немногие жители деревеньки при погосте, и только к концу войны узналось, что хранились в подвалах Ильинки энкавэдэшные архивы из Ленинграда. Не было счастья, да несчастье помогло! Как зеницу ока оберегали чекисты Божий храм.

Дома в деревеньке вскоре опустели: жильцы их — кто прислуживал в храме, а кто и побирался — разбрелись по городковской родне.

Попадья и старушка-просфорница остались одни в домике-развалюхе. Обе дочери публично отказались от арестованного отца и уехали в дальние города. Так сделать их благословил сам отец Андрей: надеялся, что поповен после этого не тронут. «Благословил, стало быть, простил…» — вздыхала горестно Антонина.

Военной зимой навалилась голодуха: Антонине хоть ложись да помирай, продавать или обменивать на хлеб было нечего — из поповского дома все выгребли активисты, да и если что осталось, то из-под охраны не возьмешь. Спасло то, что колхозная бригадирша, партейная, но в детстве прихожанка храма, устроила Антонину в соседнее село на скотный двор коров доить. И хорошо, что не нашлись дураки и не донесли куда надо, что супружницу «враждебного элемента» пригрела.

Нина Ивановна спустя много-много лет все-таки вернулась однажды в Ильинку. В храме она остановилась перед кануном, сжимая в руке пучок простеньких свечечек; зажигая и расставляя их, шептала имена, на мгновение, воскрешая в памяти полузабытые лица давно ушедших.

Вошла сегодня в храм Нина Ивановна без опаски, не остерегаясь осуждающего чужого глаза, не как в далекой юности…

Прозвище Болонка злые языки прилепили отцу Флегонту Одинцову уже в зрелых годах, когда был он в протопопах, приклеили намертво за его задорно ниспадающую на самые глаза седую, будто извалянную в муке, челочку, за мелкую в кости, но чересчур подвижную фигурку, а пуще — за вспыльчивый нрав, когда старичок напоминал маленькую злобную собачонку, готовую отважно вцепиться в чью-нибудь широкую штанину. Хотя порывы эти отец Флегонт умел в себе усмирить: тут же начинал безошибочно потявкивать в ту сторону, куда ветер дул, и за долгую службу ни разу не подвергся опале и все возможные награды получил.

Было ему за восемьдесят; в епархии давно числился за штатом, хотя в храме, где верховодили теперь молодые священники, еще иногда служил.

Держал он «худобу» — в кирпичном теплом гараже возле дома в стайке трескуче блеяли, стуча копытцами по настилу, две круторогие козы.

— Эх, миленькие животинки! — отец Флегонт каждое утро приносил им пойло и, наддав зеленого с клевером сенца, подлезал с ведерком с натянутой поверху марлей к тугому козьему вымени.

И сегодня с дойкой старик управился споро, повесив на ворота гаража замок, бережно понес ведерко с парным молоком через двор и с продышками на лестничных площадках взобрался на четвертый этаж.

Василиса еще спала: в лицее выходной. Отец Флегонт осторожно приоткрыл дверь в спальню и залюбовался разметавшейся во сне девушкой. Господи, как время летит! «И все для нее, все для нее…»

Пусть спит.

Есть еще время погулять по улице. Старик любил этот ранний утренний час, особенно весной, когда ярко и радостно светило поднимавшееся солнце, под ногами похрустывал настывший за ночь в лужицах ледок, а уже с застрех крыш принималась робко звенеть капель. Отец Флегонт неторопливо брел по улочке, даже не встречая еще прохожих — над крышами домов начинали только куриться из печных труб первые дымки. Доходил он всегда до приметного в улице места — стоящих в каре и намертво сцепившихся могучими сучьями столетних лип, под которыми голубел крашеной вагонкой на стенах дом, мало чем отличный от соседних. Но Одинцов помнил здесь, на этом месте, хоромы другие: двухэтажные, барские или купеческие, и до того ветхие, с провалившимися потолками и полами, что семья, вселенная сюда после революции, теснилась кое-как в паре комнат внизу…

В голубеньком домике под липами на месте Гасилихиного родового пепелища, откуда все еще в глубоком раздумье побрел, тяжело ступая, старый священник отец Флегонт, жили теперь внук хозяйки Степан и его мать.

Сыновья Гасилихи не шибко ладили промеж собой. Оба неказистые, мелковатые в кости, с ранней плешью, обличьем очень схожие и оба любившие одинаково обзывать один другого карликом, они абсолютно разнились характерами и поэтому, наверное, с малолетства не забирал их мир.

Степкин отец вскоре после войны семнадцатилетним пацаном загремел на срок: залез с дружками в ларек, где его и сцапала милиция; так ершистый и неприветливый, он после отсидки стал еще злей и угрюмей. Однако это не помешало ему высватать за себя в дальней деревеньке старую деву. Дому пришел конец — молодожен раскатал его на дрова и поставил новый.

Другой же брат женихался долго, все выбирал. Нашел, наконец, себе крутобокую копалуху, и детки у них полезли, как опята весною на пень.

Обоих братьев изломал и допек до поры лес…

Степкин отец работал вальщиком в паре с соседом; вместе выпили море разливанное, спали в тепляке спина к спине, из одного котелка хлебали.

Отец заготовил для себя «костер» хлыстов, как-то наведался на лыжах на делянку проведать, а с нее трактор чужой с возом улепетывает. Отец — вдогонку! Из кабины соседушка высунулся и, зная прескверный гасиловский характер, метнул топор. Степкин отец успел пригнуться — топор воткнулся позади его в ствол дерева — и прихваченным с места разоренного костерища крюком для подцепки бревен принялся обидчика из кабины выковыривать…

Со срока отец вернулся больной: заходился в кашле — как только легкие через рот не вылетали; ссохшийся, с землистым изможденным лицом, он недолго оклемывался, опять пошел ворочаться с лесинами. Куда больше?

Всегда угрюмый, без словечка, он тихо-мирно заваливался после работы спать, но в дни, когда ему удавалось зашибить халтуру и крепко выпить, становился зверь зверем. Крушил в доме все подряд, выгонял жену, Степка с сестрою улепетывали на улицу опрометью. Подрастающему сынку отец запросто мог дать зуботычину — только искры из глаз. А поутру, подняв прокравшихся обратно в жилище и забывшихся тревожным сном домочадцев, тащил Степку в лес драть корье или рубить дрова.

Раз, так пьяно закуражившись, отец наложил на себя руки.

Степка на похороны не ходил, убежал к другу своему Оське, прихватив с собою из ящика под кроватью бутылку водки. Тем и помянули. Он не знал, осудила его или нет за это родня, никто слова не сказал, да и про отца, не слишком до родни тороватого, стали скоро забывать.

А Степан, когда худо-бедно дожил до сорокашника, об отце вспоминал все чаще и чаще, без прежней обиды: «Вякнул бы он сейчас что, посадил бы я его на забор и вместо петуха пусть бы кукарекал!..»

Гасилов нигде не работал уже несколько лет. Это прежде, в совковые времена, его прищучили бы менты и отправили бы куда-нибудь вкалывать на стройки народного хозяйства; теперь же строек тех и в помине не было, а пол-Городка моталось-мыкалось без работы.

Степка когда-то трубил три года в Морфлоте на Севере, после дембеля в училище гражданской авиации сумел поступить и летал бы, может, на трансконтинентальном лайнере или, на худой конец, на кукурузнике, но… Приехав домой на побывку, он втрескался по уши в гостившую у соседей девчонку. Никогда на танцульки не ходил, с девками не целовался, ошивался все с верным другом Оськой Безменовым по охотам и рыбалкам, а тут, краснея и пыхтя, даже в любви попытался объясниться. Девчонка — верть хвостом: у ней таких Степок пруд пруди! Она — в далекий город, и влюбленный Степа за ней, а оттуда, с чужбины, еле ноги унес. Времечко меж тем летело, и самоволку Гасилову в училище не простили…

Дома он устроился радистом в «гражданскую оборону» — в ВМФ, кое-чему научился и не заметил, как год за годом жизнь до сорока и докатилась.

Вроде бы жил, как все, только почему так: семья — одна мать, руки-ноги болят и сердце порою норовит из груди выскочить, и работы никакой нет, вольный казак? Со здоровьишком-то ясно: самогонку приловчился гнать Бог знает из чего и не одну цистерну выцедил; семьей бы тоже мог обзавестись, да все никак не удавалось забыть первую зазнобу, перед другими, не успевая толком с ними познакомиться, напивался и выделывался. Не только девки, но и молодые разведенки, вдовушки махнули на такого кавалера рукой.

Один верный с детства друг Оська Безменов остался. На его всегда будто удивленно вытаращенные водянистые глаза, ссутуленную и высохшую, как мумия, фигурку слабый пол не клевал, так что со Степаном они состояли теперь на равных. Разве что Гасилов не засовывал, как Оська, периодически палец в ухо и, блаженно мыча, не тряс головой.

Оська приходил и трещал без умолку, недаром прозван был Армянским Радио. Степан нарезал для закуски соленые огурцы, хлеб, разливал по стаканам самогонку, даже слушая по привычке вполуха его болтовню, узнавал все новости в Городке, про все Оськины невзгоды и радости.

Мать Оськи преставилась рано; отец остался с кучей дочек, Иосиф — один сынок. Старенький домишко их походил на изрядно подпившего мужичка: припав набок к земле, все норовил совсем упасть да каким-то чудом держался — у отца, инвалида войны, подправить жилище руки, видно, не доходили. По детдомам, однако, хотя порою хлеба на столе не водилось, никого из младших не раздали. Старшие девки выросли, разъехались жить самостоятельно; остались Оська и младшая сестра Танюха. Оську отец выделял из прочих и жалел больше: однажды пьяный ненароком спихнул спящего пацана с печной лежанки. Очутившись на полу, Иосиф не взревел, лишь тихо замычал, суча ножонками. Папашка услышал-таки его, слез с печи и испуганно прижал к себе, ощупывая голову. Оська-то оклемался, но отец потом в подпитии жаловался, что нащупал тогда на Оськином темечке приличную вмятину…

Степка догнал Иосифа в шестом классе, где тот мирно досиживал третий год. За одной партой они добрались до восьмого, после Оська ушел работать в лес да и застрял там на всю оставшуюся жизнь. Но был он похитрее, что ли, прочих: деревья не валил, лесины не таскал и к стынущим на морозе трелевочникам и прочей технике близко не подходил, разве что по большой просьбе, изнывая зимой от безделья, обрубал топориком сучки на поверженных стволах. В остальное время Оська числился лесником и не просто обходил свой участок, а постоянно несся рысью по ему одному ведомым тропам — «набор костей и кружка крови».

Занемог, занедужил от смертной болезни отец, но где горе, там и радость: инвалиду войны все-таки дали квартиру, и вовремя: в домишке вздыбился возле просевшей печи пол и дугою выгнулись потолочные балки. Едва выехали, в доме случился обвал; не стало вскоре отца, и остались Оська с сестрой жить в новой квартире…

Все это Степан выслушивал уже в сотый, если не больше, раз и, взяв стакан, морщился, представляя засидевшуюся в девках и все еще красивую Оськину сестру, злющую брезгливую гримасу на ее лице, когда забегал иногда навестить друга.

— Опять пить? Алкаши несчастные!

Танька захлопывала дверь; Оська за стенкой боязливо не подавал голоса.

А было время еще, наверное, до школы… Степка и Танька не лезли в шумные затеи уличной ребячьей компании, везде ходили и играли вдвоем, купались голышом в теплой затхлой воде пруда и стали стыдливо избегать друг друга, лишь когда задразнили их завистники: «Тили-тили-тесто, жених и невеста».

Куда все ушло?…

Степан, опрокинув в себя первый стакан, знал, что будет дальше: у Армянского Радио внезапно сядут батарейки — Оська, замолкнув на полуслове, повалится под стол и продрыхнет там до утра, а сам Степан будет дальше тянуть самогонку в одиночку, пока не заснет, уронив голову на столешницу.

Пьянел Гасилов быстро, но шальная злорадная мыслишка не успела увязнуть бесследно в хмельном дурмане… Бедный Иосиф, не переставая бормотать, свалился от толчка в плечо на пол, и вдруг все перед ополоумевшими глазами его закрутилось. Это Степан стремительно закатал приятеля в домотканную цветастую дорожку и придавил больно подошвой Оськину скулу.

— Блей козлом!

Иосиф возражать не стал, заблеял жалобно, а Степан, стоя над ним, раскачивался из стороны в сторону, тупо пытаясь придумать новую пытку. Все равно незлобивый Оська за претерпеваемые порою мучения сердца на друга долго не держит, замиряется, едва стоит тому при встрече подмигнуть да щелкнуть выразительно пальцами по горлу.

— Изувечишь ведь дурака, сидеть за него! — прибежала на шум из другой половины дома мать.

— Уйди! — свирепо завопил Степан.

Пока он с матерью переругивался, Оська сумел высвободиться из кокона и на четвереньках, открывая лбом попадавшиеся по пути двери, улизнул на улицу.

Мать заплакала, негромко запричитала; Степан, залудив дозу, уткнулся лицом в ладони:

— О-ох, тоска зеленая! Сдохну!

Теперь отец Флегонт втайне гордился тем, что не сдал тогда, давно, на лютую расправу немощного старика епископа Ферапонта, хотя ни разу об этом никому не рассказывал. Опасался больше по привычке…

В конце войны его вызвали к высокому начальнику. Флегонт Одинцов был уже не зеленым младшим лейтенантом, а бывалым капитаном Смерша, но шел туда с откровенным страхом: слыхал, что многие и из своих оттуда не возвращались, и куда девались, догадывались все, да помалкивали. Начальника того он видел как-то мельком, и то издали: в защитном френче без погон вышел тот из эмки, плотно загороженный спинами челяди, и тут же исчез в подъезде управления — пузатый, коротконогий толстячок с огромной сверкающей лысиной.

Незапертая калитка распахнулась настежь — и Степан обмер: пятнистое чудо-юдо ввалилось во двор, налитыми кровью свирепыми глазами уставилось на Гасилова, с ярко-алого языка, высунутого промеж огромных белоснежных клыков, капала слюна.

Заметив, что собачищу крепко держит на поводке коренастый чернявенький мужичок с бородкой, Степан поуспокоился. А тот, заломив бровь, прищуривая цыганский, с грустинкой, глаз, вопросил, растягивая слова:

— Ты по фамилии Гасилов будешь?

Получив в ответ растерянный кивок, он отпихнул ногой собачью морду и протиснулся во двор. Одет был незнакомец в невзрачный пиджачишко и спортивные, с яркими лампасами, штаны; за плечом на широком ремне вниз грифом висела гитара.

— Савва я, не помнишь? Брательник твой.

Обняться бы положено, но Степан лишь недоверчиво пожал протянутую ему маленькую ладошку.

— Ты, это самое… — брательник откинул полу пиджака и блеснул стеклом посудины, — организовал бы, а?

— Я — мигом! — Степан, отбросив всякую настороженность, метнулся в дом за стаканами и закусью, несказанно обрадованный: тут без разницы, хоть родственник, хоть хрен с большой дороги.

Савку, черноголового шустрого пацана, лет на пять постарше, он помнил смутно: едва померла бабка Анна, тот с матерью уехал на житье в большой город. По родне потом разнеслось, что, повзрослев, Савва вышел в большие люди — работал следователем; кое-кто из земляков видал его в милицейской форме. Но точно все были поражены, когда узналось, что Савва Гасилов вдруг стал… попом. Прикатив за какой-нибудь надобностью в областной центр, городковская родова норовила непременно заглянуть в собор, где, тихо в ладошку ахая, признавала в обросшем курчавой бородкой, облаченного в широкую «греческую» рясу служителе незабвенного Савву. Тот, видимо, предполагая присутствие ближней и дальней родни, неприступно хмурил брови, поглядывал грозно. Но родня и так к нему лобызаться не лезла, побаивалась, а уж дома-то россказней было! Эх, Савва, высоко ты взлетел, не нам чета!

Потом зловредный слушок прошел, что Савву-то из попов турнули, только кто этому верил, а кто нет…

Степан Гасилов, поправив головушку, приглядывался теперь к гостю с благодарно занявшейся наконец братской любовью; Савва, опровергая напрочь сплетни сгорающих от черной зависти земляков, оказался свойским мужиком: устроился поудобнее на чурбаке вместо стула, взял гитару, тронул струны и запел:

— Гори, гори, моя звезда!..

Он устроил во дворе Гасиловского дома настоящий концерт. Захмелевший Степан, пустив слезу, попытался, подвывая, подтягивать, да куда там! Заслушав Саввин сочный баритон, замедляли шаги прохожие на улице, соседи пораскрывали окна; пел Савва не блатную похабщину, какую услышишь из любой подворотни, а песни — их и по радио не всякий день крутят: «У церкви стояла карета…», «Вот кто-то с горочки спустился…» Степан, и половины слов не зная, затосковал, бедный.

— Пойдем, Саввушка, пойдем! — размазав по лицу ладонью грязную влагу слез, затеребил он за рукав певца. — Там нас встретят…

Родители Василисы, воспитанницы отца Флегонта, погибли в одночасье в автомобильной катастрофе. Батюшку, дальнего родственника, пригласили их отпевать, даже машину за ним и матушкой его прислали. Новопреставленных, молодых еще людей, отец Флегонт при их жизни не знал, поэтому потом, за поминальной трапезой, помалкивал, пригубив вина из стакана, разглядывал незнакомые лица.

Лет семи девчонку в черной косынке, из-под которой выбивались жидкие хвостики косичек, подвела к столу молодая женщина с усталым измученным выражением на исплаканном бледном лице.

Девчушка нетерпеливо высвободила из ее руки свою ладошку, подбежала к улыбнувшемуся отцу Флегонту и затеребила его за рукав:

— Дедушка, ты старенький и все знаешь… Скажи, когда папа с мамой приедут?

— Василиса! — одернула ее женщина, но девчонка, уже смело забравшись к Одинцову на колени, тянулась, тихо смеясь, потрогать его бороду. Тогда женщина, вздохнув, опустилась на пустующий стул рядом.

— Не знаю, куда ее и деть… Школьная подруга я мамы-то ее. Мне уезжать вот-вот надо, на другой край страны. У одних родных просила, у других, чтобы за девочкой присмотрели, пока документы в детдом оформляют, и никто не берется.

Женщина произнесла слово «детдом» чуть слышно; отец Флегонт скорее догадался по губам. Он с жалостью поглядел на девочку, с его колен тянувшуюся ручонкой к большому румянобокому яблоку на блюде посреди стола, и, может, даже неожиданно для себя спросил:

— Хочешь погостить у нас?

Девчушка радостно кивнула.

Потом, всю обратную дорогу поглядывая на заснувшую рядом на сиденье девочку, отец Флегонт толковал матушке:

— Все веселей и поваднее нашей внучке Верочке с нею будет! Угла не объест, пусть хоть перед детдомом поживет…

Попадья помалкивала, отводила, насупившись, глаза в сторонку, но Одинцов как бы не замечал этого…

Девчонки-одногодки сдружились, летние деньки промелькнули быстро. Веру увезли родители, а над Василисой отец Флегонт надумал оформить опекунство.

Матушка такое решение встретила в штыки:

— Сдурел на старости лет! Было б хоть что опекать, а тут, окромя битой машины, ни гроша! Лучше б о родных детях и внуках позаботился!

Но Одинцов все равно решил сделать по-своему, вздохнул только, взглянув на дородную седовласую, с мясистым лоснящимся лицом, надувшуюся попадью — мало чего осталось в ней от прежней Вари-Вареньки, что ждала его когда-то давно с фронта в большом старом доме на окраине Городка.

— Если не отвезешь девчонку, — матушка не уточняла куда, а лишь угрозливо постукивала пальцем по столешнице, — я тогда уеду к дочерям. Посмотрим, как ты с ней крутиться будешь!

И сдержала слово. Только вовсе туго отцу Флегонту с Василисой не пришлось: обиходить девчонку стали помогать ему старушки из обслуги храма, да и сам батюшка суп и кашу сварить, постирушку устроить не брезговал: матушка и прежде частенько погостить у дочек в Москву или в Петербург отлучалась. В школу Василису за руку он повел сам, помогая девчонке удерживать большущий букет цветов.

Наведывалась матушка, навещали дочери, но уже чем дальше — тем реже перемигивались за столом, шептались по углам, покручивая пальцем у виска. Заботило другое: отцу Флегонту было порядочно годков, мало ли что… Неужели по стариковской своей дури отпишет все, что накоплено, чужачке?!

Одинцов лишь усмехался, видя напускную ласковость на лицах дочерей и плохо скрываемую злость на лице матушки, подмечал, что чувствует это и переживает больно Василиса, и вот это-то и сблизило их, старого и малую. А тем, родным, было все невдомек.

И еще думки одной, овладевшей им неотступно, не высказал родне да и никому отец Флегонт: в благостное время молитвы к Богу пришла она. «А что если воспитаю сироту, помогу подняться — ведь зачтется мне там, на страшном суде Господнем? Прошлые мои грехи, тяжкие и смертные, может, искуплены будут?»

С надеждой и упованием поднимал он влажные глаза на образ Спасителя.

Утром на квартире у Лерки поправляли головушки, галдели, смеялись соленым шуткам; Степан поначалу и не заметил, что с порога комнаты пристально смотрит на него какая-то старуха. Голова ее косо повязана линялым платком, в разгаре лето, а одета она в поношенное теплое пальто; обувка — на одной ноге сапожный опорок, а на другой растоптанная сандалия с дырявым носком, и даже чулки разные.

Степан вгляделся в неподвижное, наподобие маски, лицо и подметил черточки, схожие с Леркиными.

Из-за спины старухи вывернулся белобрысый малый лет пятнадцати, ясными голубыми глазами выжидающе уставился на Лерку.

— Бабушку отдохнуть отведи. И напои чаем! Как на огороде дела? — Лерка деловито давала указания и спрашивала между затяжками сигаретой.

— Бабка-то твоя ругаться не будет, что мы здесь сидим? — полушепотом спросил ее Степан.

— Это мать моя, не узнал, что ли?! — жестко прищурилась Лерка. — До ругани ли ей… И еще — родной сынуля. Со зрением у него — кранты!

Она прикрикнула на парня:

— Надел бы ты очки, сынок! А то шаришься, за стенки держишься!

Лерка дотянула стакашек, кивнула гостям, чтоб подождали ее на улице.

Степан не успел досмолить найденный бычок, сидя у подъезда на лавочке рядом с Саввой, чешущим за уши пса, как Лерка уже выпорхнула из дверей в нарядном платье, с кокетливо собранными в пучок волосами на голове; мрачную синеву под глазами прикрывали солнцезащитные очки. Только что вот сидела за кухонным столом в затрапезном грязном халате, бесстыже заголяя худые ноги, с растрепанными космами и с помятой рожей и — на тебе, совсем другое дело!

Савва сочно крякнул и, ударив по струнам гитары, хватил:

— Мохнатый шмель на душистый хмель!

Баритон его в стиснутом пятиэтажками дворе-колодце отлетел от стен множеством отголосков; сразу завысовывались из окон любопытные, а все, кто был во дворе: женщины развешивали сушиться на веревках белье, дети играли в песочнице, мужики возились с автомобилями — все побросали свои дела и делишки и удивленно вытаращились на Савву.

Лерка, гордо задрав подбородочек, взяла на поводок дога — тот послушно и добродушно ткнулся ей мордой в колени — и неторопливо зашагала вслед за пританцовывающим перед нею с гитарой поющим Саввой. Степан, топая за ними, все не переставал удивляться Леркиному виду: «Прямо принцесса английская! Небось в колонии-то конвоиры с собаками под охраной водили. А теперь сама аж с догом идет, человеком, наверное, себя чувствует!»

Все бы ладно, но оглянулся Степан, и его покоробило, приподнятое настроение стало улетучиваться: к стеклу в окне первого этажа дома льнула лицом Леркина мать со скорбно поджатыми губами…

На окраине Городка еще и друг Иосиф окликнул. Он, потихоньку ступая, выводил на прогулку сестру, подхватив ее под мышки. Рослую, выше на целую голову брата, Таньку теперь трудно было узнать: одна рука плетью болталась вдоль тела, ноги еле передвигались, но страшнее всего были испуганные беспомощные глаза на бледном исхудалом лице. Доправив кое-как сестрицу до лавочки в тени деревьев неподалеку от подъезда, Оська изрядно взмок и не раз сказал спасибо подоспевшему на подмогу Степану.

— Вот так и живем… — начал Иосиф, но Степан, махнув рукой, побежал догонять новоиспеченных друзей: на Таньку было лучше не смотреть…

— Куда мы? — растерянно спросил он.

— Туда! — указал Савва на белевшую за полем на холме церковь. — Там меня встретят и приветят. И вас заодно.

Казалось, до храма рукой подать, но перешли по разбитому тракторами мосту затянутую тиной и забитую городскими стоками речушку; полевая дорога, развороченная весной, закаменела в глыбах, и скоро путники выдохлись; лишь пес, отпущенный на свободу, вспугивая птичек, носился по полю, смешно вскидывая зад.

Палило нещадно. У беленой, украшенной кирпичной кладкой стены церковной ограды заозирались, где бы напиться воды и сунуться в тенек. Кругом — тишина, как все вымерло. Савва, пригладив бородку, приосанился и, постучав в дверь дома возле ворот, спросил батюшку. Старушечий голос из-за двери ответил, что нет его, в отъезде, но к вечеру должен вернуться.

— Будем ждать, — обескураженно поскреб Савва в затылке.

— Пойдем к карьерному пруду! — предложил Степан.

С краю погоста огромный карьер уродовал холм, сожрал его почти наполовину; на дне поблескивало озерцо, наполненное водой из подземных ключей.

— Искупаемся?

Савва в ответ промолчал, лег на траву в тень вековой липы на краю обрыва. Лерка тоже опустилась рядом и положила его голову себе на колени. Степан вздохнул и бегом, рискуя свернуть шею, пустился по откосу вниз.

Вода в озерце, прокаленная солнцем, чуть ли не исходила паром, зато донные ключи сразу застудили ноги.

— Давай сюда! — крикнул восторженно Степан Лерке с Саввой, но те не откликнулись: он, похоже, задремал, а она задумчиво перебирала, крутила в пальцах его кудри.

На Степанов крик дружно захихикали проходившие мимо по тропинке к погосту три молодые бабенки. Были они, видно, из села неподалеку от церкви. Степан смутился, нырнул, едва не окарябав лицо об камешник на дне. Донный холод стянул судорогой ноги, скоро выгнал из воды. Степан, убедившись, что поблизости никого нет, разлегся на песочке…

Разбудил его шум подъехавшего автомобиля, хлопот дверок. Савва бегом припустил к сторожке, у крыльца троекратно облобызался со стареньким батюшкой, которого прежде Степан не однажды видал стоящим в задумчивости возле его дома в Городке.

— Что, брат Савелий, и до нас, грешных, добрался? Как в расстриги попал, так и болтаешься до сих пор? Всему виной — питие да развеселая жизнь! Когда ты у меня ставленником стажировался в соборе, глаголил я тебе сколько — смирись! Не мирское здесь! Не послушался…

Старик говорил с укоризною, но Савва и не подумал обижаться: стоило священнику присесть на лавочку у крыльца, тоже примостился рядом.

— Было дело, — криво ухмыляясь, блеснул он золоченной фиксой. — В попах-то я как оказался… Сынка начальника одного областного прищучил, меня подставили и — погоны долой! Из ментов поперли, куда-то надо было сунуться. Никто ведь! Жил возле епархиального управления, сначала сторожем взяли, потом в священство продвинули. Больно голос мой архиерею понравился, да и в церковь народ валом повалил, кадры до зарезу потребовались. Только, стало быть, и тут я не ко двору пришелся…

— А вера-то как же? — отец Флегонт попытался заглянуть Савве в глаза, но тот опустил их долу. — Вот и смутил тебя лукавый за маловерие. Он тут как тут. По себе знаю…

Старик удрученно вздохнул, но потом, вспомнив что-то, улыбнулся:

— Все хотел спросить… Ты, брат Савелий, Анне Гасиловой, покоенке, родственником не приходишься? Или просто однофамилец?

— Внук! А это — второй! — кивнул Савва на Степана, и тому стало неловко под пристальным взглядом священника. Стыдясь своего опухшего, с синими подглазьями, в колючей щетине, лица, он поспешно отвернулся.

— Только вот помню бабку плохо, мал был, — продолжил Савва. — Сынки ее до поры допекли, мои, стало быть, дядья. Мать моя, старшая ее дочь, учительницей работала, потом в райком комсомола ее перевели. Тут и я на свет появился. Мать рассказывала, что бабка-то все переживала: не порченый бы какой вырос, безотцовщина. И надумала меня окрестить втихаря от матери… А церковь закрыта, склад там. Но у бабки старичок доживал, вроде как квартирант. Седенький и дряхлый, скрюченный в три погибели, слепой. Выбирался иногда на завалинку на солнышке погреться. Так вот, бабка лохань притащила, воды налила, меня голышом поставила. И выходит вдруг из соседней комнаты тот дед во всем черном: раньше-то в телогрейке ходил, а тут ряса надета и поверх епитрахиль и панагия поблескивают. Я от него было бежать, не узнал поначалу — вот как старик преобразился!.. Я и сам, в наше время, рясу надев, тоже преобразиться хотел, да духу не хватило, — Савва помолчал, посмотрел на видневшиеся вдалеке домики Городка. — Отчаянная головушка бабка была… От матери я недавно узнал: по документам дальнего родственника, аж архиерея, укрывала. Как НКВД бы пронюхало, то каюк бы всем! Владыке — пулю, все бабкино семейство — под корень!

— Могло бы быть такое, да Господь не допустил! — сказал отец Флегонт. — На тех женщинах вера тогда держалась… И я благословение, на фронт уходя, получил.

— От владыки Ферапонта?!

— Да. И, как видите, жив остался. И после Господу вот служить сподобился.

Савва смотрел на отца Флегонта с изумлением. Тот прервал неловкое молчание:

— Ты смирись сердцем, брат Савелий! Бога-то не обманешь! А Господь наш милосерд, не оставит… Ко мне-то чего пожаловал? Помощь какая нужна?

Савва в ответ махнул рукой, торопливо попрощался со священником, кивнул Степану и Лерке: догоняйте, мол. За угловой шатровой башенкой ограды, где начинался вновь отведенный погост, и отсюда же тянулась дорога к Городку, он, будто споткнулся, затоптался в нерешительности. Те три местные молодухи, что проходили мимо накануне, сидели, рдея щеками, на краю погоста и, разложив на траве нескудное угощение, с интересом разглядывали чужаков.

— Что стоите? Идите к ним, может, чего обломится! — со злостью подтолкнула Лерка Савву. — Я уйду, не помешаю.

Нахмуренный Савва подтянулся, порасправил плечи, забрал у Степана гитару:

— Один раз живем!

По дороге с холма Лерка спускалась, опять гордо задрав подбородок, вышагивала широко, решительно, но в низине побрела сгорбленная, тихо, побитой собачонкой.

Савва этого не видел: примостившись со Степаном возле молодок и промочив горло предложенной чарочкой, он начинал пробовать голос.

Отец Флегонт проводил взглядом согбенную фигуру молодой женщины, тихо побредшей по дороге с холма в низину, видел он, и как привернули на край погоста к молодухам Савелий с братом, расслышал вскоре Саввин баритончик, выводящий слова разудалой песни.

— Так и не внял он моим словам, — подумав про Савву, хмыкнул священник. — Но грешно его осуждать-то, не судите, да не судимы будете — в Писании речено. И мудрее не скажешь…

Он прижался спиной к шершавой грубой коре ствола липы, под которой притулилась лавочка, прикрыл глаза, подставив лицо нежарким лучам закатывающегося за дальний синий бор солнца. Вот так, с закрытыми глазами, в тишине, Одинцов мог легко перемещать, прокручивать в памяти всю свою долгую жизнь, и чем ближе сдвигалась она к началу, тем свежее и красочнее вставало перед мысленным взором то или иное.

Он отчетливо увидел вдруг сияющие позолотой где-то в недосягаемой вышине купола собора в большом городе — городе его детства. Внутри обширной ограды вокруг храма толпился народ, но лица многих были не просветленно-чистые, а злые, красные, потные, хоть и отмечался церковный праздник. Флегошу бы, пожалуй, в толчее стоптали: под стол еще пешком ходил, но бабушка его, шустрая старушонка, сумела пролезть с внуком на самый край посыпанной свежим песком и забросанной цветами вперемежку с травой тропинки, на которую не смели ступать, хоть и вдоль нее одни орали, другие крестились.

Шум внезапно смолк, когда на тропинке показался опирающийся на посох старичок в черном одеянии и высоком монашеском клобуке — владыка Ферапонт. Но никто не встречал его у восходящей ступени вверх паперти. Окованные железом врата храма с гулким хлопком стремительно затворились, снаружи перед ними встали люди в кожаных куртках и средь них — ухмыляющиеся криво попы-обновленцы.

— Иуды! Пустите архиерея! — заорал возле Флегоши нищий, и тотчас молодой здоровяк из толпы сунул кулачищем ему в ухо.

Поднялась сумятица. Флегоша видел, как владыку Ферапонта подхватили под руки двое, пытаясь вывести его из толчеи. По щекам в седенькую бородку архиерея скатывались слезинки.

— Опомнитесь! Пожнете плоды горькие!

Да разве слышал кто его слабый голос в разгоряченной толпе!

Архиерейский возок куда-то делся, на месте его стоял автомобиль с хмурыми людьми в штатском. Владыка споткнулся, незряче выставил перед собой руки. Едва его усадили промеж двух угрюмых усачей, автомобиль, выпустив облачко сизой гари, резко взял с места. А в церковной ограде все не могла утихомириться, бушевала толпа…

Дом остался Степану от отца недостроенный: две избы, передняя и задняя, громоздились под наспех закиданной дранкой крышей; крыльцо уже подгнило, да и сам дом стал заваливаться набок, когда сдал под ним тоже второпях залитый в осенние заморозки фундамент. Дом все больше напоминал несуразный гриб со съехавшей шляпой.

Степану до поры все было даром. Но потекла крыша — в дождь плошки по чердаку расставляй, и нужда-неволя кровлю менять заставила. Подвернулось по схожей цене железо; Степан нанял жестянщика, и уповодками между выпивкой с крышей управились. Любуясь потом работой, Степан задумал и фундамент ленточный кругом завести, чтобы дом ровно, свечечкой, стоял. В руинах бывшего городковского собора, сначала — тюрьмы, а затем — мастерских, он выковыривал и потом, как каторжник, таскал на тачке тяжеленные прочные кирпичи; мать морщилась, крестилась втихую, но молчала. Отломал крыльцо — затеял ставить новую просторную веранду.

На работе Степан держался еще крепко, денежки водились, а в редкий запой покрывал начальник, бывший одноклассник.

Дошли руки и до баньки. Он срубил ее из свежего кругляка, сложил печь, напарившись первый раз, настегавшись вдосталь березовым веником, едва живой, выбрался на приступок у дверей. От перегрева сжимало сердце, Степан жадно хватал ртом воздух, и тут его словно пристукнуло: «Для кого стараюсь-то? Мать старая, сам… — он прислушался к неровным толчкам в груди. — Приедет сестра из своей экспедиции, она же геолог-бродяга, загонит все и — поминай как звали!»

С того Степан затосковал, все опять стало валиться из рук, а там и с работы за пьянку вышибли.

Но дом стоял, как игрушечка…

Ночевать к Симке Степан ходил украдкой, приноравливался, чтобы сестра ее работала в ночную смену; другая уехала куда-то учиться. Соскучившись за пару дней, он жадно мял податливое мягкое Симкино тело, и та отвечала взаимностью. Умаявшись, они ненадолго затихали, но под утро Симка неизменно, толкнув локтем как следует Степану в бок, садилась у окна и нагая, белея, как печка, в полутьме курила.

— Узнает кто про нас, удавлюсь сразу! — между затяжками Симка говорила отрывисто, зло. — Давай собирайся, уходи, не увидел бы кто!

Степан, всякий раз задавив обиду, вставал, одевался и скукоженную, дрожащую на сквозняке Симку даже не обнимал на прощание. Он старался побыстрей прошмыгнуть длинным барачным коридором, чтобы не столкнуться с кем-либо из жильцов, вывернувшим по нужде в общий туалет; под окнами пробегал, пригибаясь. И дома перед матерью приходилось комедию ломать, прикидываться, что с жуткого похмелья, а насчет ночлега — отшибло память.

Уходя опять вечером к Симке, Степан хитрил, предполагая, что мать следит за ним, долго мотался по улочкам, кружил, дожидаясь темноты.

Симка ждала его, хоть и старалась скрыть это. Но все гости были выпровожены; она оставляла свет только в кухоньке со тщательно занавешенным окном. Поглядывала вроде с любопытством, глазки поблескивали, а Степан выставлял на стол посудину — добыть нелегко, но старался, что-нибудь потихоньку от матери продав из дому.

Щеки Симкины розовели, Степан жадно сграбастывал ее.

— Тише ты, дурачина… — Симка торопливо раскатывала тюфяк по полу: стенки в бараке как картонные, кашляни — и то слышно.

Однажды она, обнимая крепко Степана, с горечью прошептала:

— Ребеночка бы нам… Да нельзя: родня ведь! Говорят, урод будет, Бог накажет…

Вскоре Симка пропала; Степан узнал от сестры, что укатила она к подружке в дальнюю деревню. Он затосковал, дома не находил себе места, но, покрутившись возле Симкиного барака, не решался туда зайти: всякий раз Симку спрашивать — подозрительно.

Она сама нагрянула к нему. Матери, вот удача, не было, а Степан дотапливал баню…

Потом он, плеснув на каменку, захлебываясь и обжигаясь паром, от души стегал веником растянувшуюся на полке и взвизгивающую Симку. Поменялись местами, и облепленная березовым листом Симка парила теперь Степана, но бережно и неторопливо.

Отдыхиваясь, они сидели впотьмах на приступке бани, предосенний воздух быстро охлаждал разгоряченные тела; Симка придвинулась и прижалась к Степану.

— Я замуж, кажется, выхожу, — проговорила она не то смеясь, не то серьезно.

Степан, вроде бы понимая шутки, ткнулся носом в ее мокрое плечо и поцеловал.

— На самом деле! Не сидеть же век у окошечка и тебя поджидать.

Он слышал от сестер, что у Симкиной подружки есть в деревне брат, то ли пастух, то ли конюх, тоже застарелый холостяк. За него, что ли?

— Замерзла ты, ерунду и городишь! — Степан, ежась от холода между лопатками и клацая зубами, потянул Симку обратно в жаркое нутро баньки…

— Да хоть голову рубите, все равно в живцы не загоните!

Отец Андрей уронил свою косматую, в прядях седины, голову на стол перед сидящим за ним уполномоченным так, что тот — чернявый парень — с видимым испугом отпрянул.

Брат Аркадий, взмахивая широкими раструбами рукавов рясы, подбежал к отцу Андрею, тряхнул за плечи:

— В своем ли ты уме так-то говоришь?! Опомнись!

— Отойди, отступник! Иуда!

Председатель горсовета и двое дюжих огэпэушников, приехавших с уполномоченным из Вологды, угрюмо молчали.

Вывели-таки старого попа из себя. Сухонький, невысокого ростика, он отвечал невозмутимо, скупо. Поначалу сулили ему чуть ли не златые горы, если в «обновленческую» церковь перейдет, на брата указывали — правильно, мол, понимает момент товарищ. Иногда, правда, поправлялись: гражданин поп.

Аркадий, широкоплечий — подрясник по швам трещит, голова в крупных кольцах смоляных волос, отца Андрея помладше едва ли не на двадцать лет, кивал согласно, норовил в агитацию свои слова вставить.

Не проняли посулы старшего Введенского — посыпались угрозы. И тогда отец Андрей вспылил…

— Вот что! — нарушил тишину пожилой вислоусый огэпэушник и тяжелыми шагами, заложив руки за спину, стал вымерять горенку. — С сегодняшнего дня храм закрывается, помещение передается горсовету под склад. Постановление…

Он протянул руку, и председатель, услужливо согнувшись, подсунул ему лист бумаги.

— Ознакомься… По просьбам трудящихся.

— Завтра же престольный праздник! — глянул на него с недоумением отец Андрей. — Со всей округи народ придет!

— Придет да уйдет! — усмехнулся огэпэушник. — Отменяется ваш праздник! А ты, батя, сбирай-ка по-шустрому манатки, с нами прокатишься.

Попрощаться с домочадцами не дали. На улице в скорых зимних сумерках у распахнутых настежь ворот церковной ограды таился крытый возок, запряженный тройкой сытых, ухоженных лошадей. Отец Андрей шагнул было к тропинке, ведущей к поповскому дому, но за спиной батюшки вислоусый, воровато озираясь, подмигнул напарникам. Один вместе с ним подхватил священника под локти, а другой, молодой, шмыгнув за ворота, что есть силы толкнул от себя кованую створку.

Отец Андрей вдруг почувствовал, что не достает ногами земли, единственное, что еще он успел сделать — запрокинул назад голову, оберегаясь от летящих навстречу чугунных граней причудливых узоров калитки. В глазах ослепительно-ярко рассыпалось что-то круглое, похожее на солнце, растеклось кровавым маревом и схлынуло разом в черную пустоту…

Удар был сильным: крепкие мужики, приподнявшие и выставившие перед собой священника наподобие щита, еле устояли на ногах.

— Здоров ты, ежкин-стежкин! — похвалил юнца вислоусый. — Давай-ка попа в сани! Пригоним — и в ледник его! Очухается, подморозит там уже, на все согласен будет.

— Праздничку-то, ить, точно не бывать! — хмыкнул юнец. — Занемог батюшка-то.

— А-а! — вислоусый, довольный, хлопнул парня по плечу. — Погнали!

Отъехали немного, и кто-то увидел метавшуюся в проеме ворот фигуру в раздуваемой ветром рясе.

— Братец не видал, как мы его?

— А и видал, дак… Наш ведь человек, — усмехнулся вислоусый и лениво зевнул…

Наше время

Домишко на краю церковного погоста устоял, уцелел. Только давно в него не заходили. Просела, проваливаясь, драночная крыша, забитые досками окна уперлись подоконниками в землю.

Роман Ропшин без труда обнаружил широкий пролом в изгороди, ступил в бывший огород, скорее уж луг, заросший духмяным цветущим разнотравьем. Пробираясь к крылечку, старался не мять окропленные вечерней росой и никнувшие под ее тяжестью венчики цветов; осторожно смахнув с приступка слежавшийся слой трухи, сел и с любопытством посмотрел на свой извилистый, темнеющий ямками с примятой травой след.

У деда Ежки появился напарник — Ропшин принял на работу нового дворника, известного в Городке «молодого» поэта Юрку Введенского.

По старой памяти…

Заходя в редакцию газеты, Юрка сожалел, что однажды неосторожно раскололся на семинаре местных дарований. На мероприятие приехали областные писатели и, прежде чем усесться за банкетный стол, решили обсудить творения пары-тройки человечков. Успели они бегло проглядеть Юркины опусы и предложили автору рассказать о себе.

И дернуло Введенского резать за чистую монету:

— Вор я бывший, карманник. Четыре ходки имею…

Юрка неожиданно для себя увлекся, живописуя свою прежнюю житуху, да и неудивительно было: солидные седовласые члены внимали ему, по-вороньи распяля рты, с интересом разглядывая его — маленького, суетливого, в чем только душонка держится, мужичка за пятьдесят с плешивой, дергающейся в нервном тике головой и, как у мороженого окуня, глазами. Костюм в крупную клетку, позаимствованный на время у тороватого соседа, висел на Юрке мешком, брючины пришлось закатать, но все бы ладно: и треп, и внешний вид, кабы вошедший в раж Юрка не предложил кому-то поэкспериментировать с бумажником. Выну, дескать, не засекете!

Все с испугом залапали карманы, облегченно завздыхали потом, засмеялись, и Юрку за банкетный стол не взяли.

С той поры при появлении Юрки в редакционном коридоре бабенки поспешно прятали сумочки, мужики на всякий пожарный пересчитывали наличность в карманах; и Юркины творения, со старанием переписанные им от руки ровным школьным почерком, вежливенько, холодно отклоняли, морщась.

…За дурацкую выходку на огороде Ольга над Ромкой подтрунивала — ишь, какой герой выискался, но больше выговаривала:

— Ляпаешь не думая. Балахон с попа сорвать да… За кого тебя мой отец посчитал? За идиота? Теперь на моих родителей не обижайся!

Ромка, вышагивая позади Ольги по узкой, через поле, тропинке, сердито сопел. Что верно, то верно. Два божьих одуванчика нынче покосились на него несмила — наверняка старик рассказал обо всем старухе. Он, не здороваясь, хмуря брови, убрел на улицу, а Варвара Андреевна, поджав губы, никак не выходила из кухни. Рядом, в узком проходе прихожей, стоял большой сундук, на котором Ромка с Ольгой просиживали не один вечерок. Старики в передней смотрели телевизор, а парень пытался поцеловать Ольгу и потискать. Но она была не как все девки — Ромкины ровесницы в городе: отстранялась, поглядывая насмешливо, и на улицу гулять с Ромкой не шла:

— Стыдно мне с тобой, ты ж такой молоденький…

Сидеть в комнате бубень бубнем Ромка робел, старики посмеивались даже:

— Вы как горюны раньше на посиделках!

— Кто такие?

— А те, кому родители встречаться не разрешали. Вот они по темным уголкам и жались…

Похоже, нынче Варвара Андреевна собралась вспомнить старое время, заговорила с Ромкой назидательным учительским тоном, точно отчитывала у классной доски:

— Давно собиралась вам сказать… Вы бы, молодой человек, другую партию себе подыскивали. Ольга вас намного старше, институт заочно оканчивает, ей сейчас не до вас. И вам надо учиться, а то, что от вас проку? В подоле только принесет…

Тут старуха прикрыла ладошкой рот, сообразив, что сморозила лишнее. Ольга вспыхнула и выбежала на улицу, Ромка — следом.

— Не поглянулся ты моим, — вздохнула Ольга, когда Ромка нагнал ее, и они побрели к домишку возле церкви. — Не Леха… Услужливый, обходительный, приедет — мамочка сама за бутылкой в магазин бежала. Мне все подружки завидовали. Семь лет мозги пудрил… А увидала случайно его с этой, чернявой, и в больницу даже слегла.

Ромка знал, что за чернявая бегала за Лехой… Докторша. Маленькая, кавалеру до подмышки, наштукатуренная хохлушечка в узеньких брючках, она подкарауливала Леху чуть ли не у нужника, в редакции посиживала в кресле, закинув ногу на ногу, и, попыхивая сигареткой, разглядывала мельтешащую перед ней газетную братию проницательными черными глазами.

Познакомились они с Лехой на празднике; потом Леха, принаряженный в тройку, повел свою пассию в местную ресторацию. Врачиха — дальше: затянулась к нему домой и своей непринужденной позой и сигареткой в кокетливо вытянутых пальчиках шокировала Лехину полуинтеллигентную мамашу:

— Кого привел?! Чтоб ноги ее здесь не было!

Леха, как только не уворачивался, пытаясь скрыться от новой подруги. Ромке надоело отвечать за него на телефонные звонки; в городе, едва завидев ее, Леха задавал стремительного стрекача, выписывая длинными ногами замысловатые кривули по закоулкам.

В редакции кто посмеивался над этим «романом», кто сочувствовал. Леха всем отвечал, обиженно вытянув титькой губы: «Женить на себе хочет!» Один лишь Ромка завидовал втайне: за ним никто еще так не бегал.

Кончилось все тем, что чернявенькая вышла замуж за русоволосого доктора и укатила с ним в другой город; Ольгу Леха презентовал, как известно, Ромке за стопочку, и теперь успокоенно посиживал он в кабинете, вытянув длинный нос и временами с блаженством почесывая раннюю плешь…

Возле церкви, когда подошли к ней Ольга и Ромка, было тихо. Солнце, багровея, еще висело над пиками дальнего бора, уже казалось, что жильцы деревушки при погосте тоже уснули вечным сном, как и те, в церковной ограде. Робко потрескивали кое-где в начавшей сыреть траве кузнечики да какая-то птаха не ко времени запищала в кроне вековой липы возле козыревского домика и тотчас испуганно смолкла.

Приоткрыв скрипучую калитку в ограде, Ольга провела Ромку внутрь; они пошли по мощеной стертыми каменными плитами дорожке к храму, остановились у большого деревянного креста возле стены.

— Бабушка… — с грустью кивнула Ольга на аккуратный, убранный цветами одинокий холмик.

— А дед? — как-то само собой слетело у Ромки с языка.

Ольга в ответ посмотрела не то удивленно, не то с непонятным смущением:

— Ладно. Пойдем!

Ромку она оставила ждать на ветхом крылечке домика, сама же вернулась вскоре с деревянной шкатулкой в руках.

— Смотри! — Ольга, отомкнув крышку, порылась в пожелтевших от времени бумагах и вынула блеклую фотографию на картонной, украшенной позументом корочке. С нее на Ромку пристально глянул немолодой священник в широкой черной рясе и с крестом на груди.

— Вот он, дедушка мой Андрей! Говорят, перед войной расстреляли его… Ты только дома у нас о нем не вспоминай и не спрашивай, — заметив, что Ромка заинтересованно изучает фотокарточку, предупредила Ольга. — У нас в семье об этом говорить не принято.

Сергей Петрович Козырев за многие годы научился подавлять в себе всякое, даже малейшее воспоминание о тесте своем, священнике Андрее Введенском. И в семье о нем была истреблена всякая память; дозволялось лишь упоминать о нем матушке попадье и то, помянувши невзначай, она, косясь на зятя, испуганно замолкала, пусть и была в его доме нечастой гостьей, а жила-поживала одинешенька в дряхлой хибарке на краю церковного погоста.

«Чтоб не дразнили нас поповским отродьем, не утыкали тем дочь нашу!» — твердо говорил Сергей Петрович жене, и та соглашалась с ним. Надо было, она и от отца родного отреклась публично, когда его арестовали, и ушла самоходочкой к молодому учителю точных наук, влюбившись без памяти…

Сергей Петрович, хоть родился и вырос в соседней деревне, быкам, как и все парни, хвосты накручивал, но учился потом в губернском городе и прикатил в бывшую церковно-приходскую школу ярым атеистом. Громить и разрушать было уж почти нечего: опустошенный загребущими руками храм стоял закрытый по «просьбам трудящихся» на крепкие замки, колокола со звонницы сбросили, и осколки их валялись везде. Приезжали такие граждане, что поглядывали, кривя рожи, и на кресты, но сдернуть их с куполов охотников пока не находилось.

Сергей Петрович тоже поглядывал, но пуще — на юную поповну Вареньку.

Просторный поповский дом отдали под школу, а прежних хозяев выселили в убогий флигелек.

Козырев из окна верхнего этажа часто видел хлопочущего возле домишка священника отца Андрея. В поношенном зипуне, в старой шапке, напяленной на длинную гриву седых волос, с топорщившейся, подернутой куржаком инея бородой, он напоминал скорее простого мужика из ближней деревни, чем «паразита и мракобеса». Мужики и бабы отрывали его от домашней работы, приходили с заказами пошить сапоги, и тогда допоздна светился тускло в крайнем окошке избы огонек.

«Прикидывается! Трудяга-а! — решал, неприязненно косясь на попа при встречах в школьном дворе, Сергей Петрович. — Какой он сапожник!»

Еще больше озлобился на отца Андрея Козырев после того, как тот, приметив, что учитель выписывает круги около его дочки, а та постреливает лукаво в ответ глазами, остановил однажды на подтаявшей тропке Сергея Петровича:

— Вы бы, мил человек, к моей дочери не приставали, оставили в покое. Ей-ей, не пара она вам.

Отец Андрей говорил тихо, но твердо; в голосе его зардевшемуся Козыреву почудилась скрываемая насмешка. Изумившись такой наглости, Сергей Петрович отступил в сторону с тропинки, провалился по колено в снег и долго провожал злющими глазами согбенную спину священника.

«Да как он может?! Мне!» — забурлило все в Козыреве, руки нервной дрожью затряслись.

Еще недавно секретарь комсомольской ячейки дал «проборцию» Сергею Петровичу: «С поповной тебя видали. Ты, паря, смотри — чуждый элемент… Как бы чего!»

Козырев встрепенулся: «Да она своя в доску, наша!»

«Своя-то, своя. Ладно уж, дело молодое, — не унимался секретарь. — Батя-то у нее, сам знаешь… Этот нашим никогда не будет».

Что верно, то верно. Сергей Петрович озаботился: даже встречаясь тайком с Варей, думку свою не оставлял… То там выявляли врага народа, то тут. И из людей не последних, уважаемых, а этот поп преспокойно топтал землю. Заловить бы его на чем-нибудь таком, не может быть, чтоб он перековался!

Сергей Петрович сон потерял, чернеть начал и… чутко услышал как-то краем уха от ребятишек в школе, что батюшка крестит малышню по-тихому, ходя по крестьянским избам. Ребятенки в младшем классе сплошь числились нехристями, но, когда Козырев ласково и настойчиво стал допытываться у них о крещении, сознались почти все: «Приходил батюшка, в стужу даже на печи крестил».

Козырев, закрывшись в учительской, крякал от удовольствия, обстоятельно сочиняя бумагу. Куда надо…

И ждать, долго не пришлось. Спал он по-прежнему неспокойно и ночью услышал за окном во дворе шум подъехавшего автомобиля; при слабом лунном свете разглядел несколько теней, метнувшихся к крылечку поповского флигелька. Спустя какое-то время хлопнула дверца воронка, заурчал мотор. Сергей Петрович, всматриваясь в полоски света, выбивающиеся из-под занавесок на окнах, различил, скорее, угадал женские причитания.

«Помог тебе твой боженька? Защитил? То-то!» — он, торжествуя, с визитом к Введенским решил все-таки погодить до утра.

Поутрянке, завидев заплаканные красные глаза попадьи и Вари, Козырев почувствовал себя гаденько. Это ночью, лежа на кровати, он злорадствовал, пуская в потолок кольца табачного дыма, а теперь жался в уголку, помалкивал, избегая лишний раз взглянуть на мать с дочерью.

— Ведь он был там, у них, — говорила, вытирая платочком слезы, матушка. — В леднике едва не заморозили, чтоб от веры отрекся. Привезли: не чаяла, что встанет. Все чахоткой маялся, грудь-то отбили ему, в последнее время бродил еле. Хоть бы зло кому делал!

«Знаем, чего он делал и какое зло!» — усмехнулся про себя Козырев и, посмотрев мельком на Варю, вдруг обмер, аж холодный пот шибанул! «Теперь же она не только поповская дочь, отца осудят как врага народа! Тогда… — лихорадочно пытался сообразить Сергей Петрович. — Тогда… Ехать срочно надо к брату в Ленинград, давно зовет, и Варю сагитировать с собою. Не поедет, мать одну побоится оставить? А почему бы и нет. Пока они растерянные да раскисшие, действовать надо. А потом нужно будет, так и от отца откажется, уломаю!»

Варя поглядывала на Козырева сквозь слезы с надеждой и мольбой, и он не стал медлить…

Она и вправду слабо запротестовала: «А мама как же?», но Сергей Петрович, на крылечке бережно обнимая ее за плечи, успокаивающе нашептывал: «Обустроимся, к себе заберем. А там, может, и… отца твоего отпустят».

До матушки не скоро дошло, что хотят от нее дочь с учителем: «Может, вы, Сергей Петрович, и на самом деле желаете для Вари как лучше… Только замуж-то так не выходят, и благословения родительского нам с батюшкой вам не дать. Бог вам судья!»

Вроде бы все так и сбылось, как задумывал Козырев… Одно только не укладывалось — тянуло постоянно на родину. Казалось, в чужом городе прижились, блокаду перебедовали. После войны Варвара каждое лето ездила проведывать мать, и, когда подходил к концу ее отпуск, Сергей Петрович всякий раз начинал не на шутку беспокоиться: как бы там, в Городке, жена не осталась. Однажды сам составил ей компанию и… надумали в Городок переселиться. А там — долгожданная радость, чего уж не чаяли в чужом месте: дочка родилась.

Теща-попадья никуда не делась из флигелька возле церкви, жила-поживала в нем, покосившемся и под худой крышей. Старушонка, пока была покрепче, возилась с грядками в огороде около пепелища сгоревшего в грозу поповского дома-школы. Сергей Петрович — люба уж не люба теща! — разработал весь участок, сменил изгородь, домишко, как мог, поправил: дело не вновь, из деревенских. Но принимался он за все с каким-то злым остервенением, набычась, и во время трудов побаивались с ним жена и теща даже заговаривать.

Была тому причина. Вернувшись в Городок, Козырев ожидал увидеть от Знаменской церкви руины или зачуханный склад, а тут храм, как в прежние времена, сверкал нетронутой белизной на знакомом взгорке, трезвонил уцелевшим колоколом, и стекались к нему богомольцы.

Сергей Петрович хотел в тот же день уехать обратно, но впервые взмолилась жена, прежде послушная во всем: «Останемся, не могу больше…» И через силу согласившись, Козырев попытался себя успокоить, тешась: все равно храм, рано или поздно, прикроют, коммунизм же строим. Взялся даже в школе лекции по научному атеизму читать и проводил их с жаром, не только чтоб для галочки языком отбрякать.

А в церковь и вправду тянулись лишь старушки-богомолки, народ помоложе близко боялся подойти, а несмышленышей любопытных милиция в компании с комсомольцами вылавливала.

«Скоро все равно карачун вам!» — взирая на кресты, торжествовал Сергей Петрович. Он, поначалу собираясь взять огород в другом месте, передумал, дожидаясь, специально копался на тещином. И не заметил, как дожил до пенсии, давно схоронил тещу, а тихая потаенная жизнь в храме, куда ни разу не вошел, продолжалась…

Как-то, укрепляя подгнившие бревна в сеннике, Сергей Петрович обнаружил тайничок, а в нем — шкатулку. На толстом слое пыли и древесной трухи, набившемся за многие годы в резных узорах на крышке, остались видны недавние следы чьих-то пальцев.

«Не иначе старая что-нибудь спрятала, — помянул покойную тещу Козырев. — Но кто лазил сюда недавно? Жена? Так она не ходит, чтоб сердце, говорит, не травить. Неужели Ольга? Кому больше? Завещала, небось, старая…»

Отомкнув простенький запорчик, Сергей Петрович едва не выронил шкатулку из рук: с поблекшей фотографии глянул на него отец Андрей.

— Все-таки опять нашел ты меня! — Козырев, сам не замечая, говорил вслух. — Всю жизнь я бился, чтоб память о тебе уничтожить! Ну, ничего, это поправимо…

На участке дымил костер, Сергей Петрович сжигал разный накопившийся хлам. Подкинув в теплину ворох сухой картофельной ботвы, он бросил во взметнувшееся пламя, не закрывая, шкатулку. Деревянные ее стенки пыхнули легко и весело, огонь в мгновение ока слизнул скорежившуюся ненавистную фотокарточку.

Как и не бывало…

У Ропшина в Городке оставалось немало знакомых, одноклассников, дальней родни; с кучерявой черной бородкой его узнавали и не узнавали. Он, разговаривая с кем-либо, все пытался обиняками, вокруг да около, выведать об Ольге, а напрямую спросить стеснялся. Еще в автобусе, подъезжая к Городку, о ней первой вспомнил.

Ропшин увидел ее в храме неожиданно, в воскресенье, когда правил службу. Подавая прихожанам крест для целования, он случайно бросил взгляд к выходу, в притвор, и там, в сторонке от галдящих возле свечного ящика старушонок, заметил женщину, на кого-то удивительно похожую. Вот только платок, неловко повязанный, надвинутый на самые брови, мешал узнать… Ольга носила либо беретик, либо шапочку. Так это же она! Только бы не ушла!

Ропшин, волнуясь, торопливо снял облачение, натягивая на голову скуфейку, вышел из храма. То, чего он боялся, не случилось: Ольга стояла у калитки в ограде, уже простоволосая, щурилась на высоко поднявшееся солнце. Ждала. Обернувшись, улыбнулась одними уголками губ, все такая же, как и прежде, разве что тоненькие морщинки возле глаз собрались сеточкой, и улыбка получалась натянутой и грустной.

— Тебя и не узнать! Здравствуй, батюшка! — сказала она. Ропшину почудилось: излишне взбодренно. Еще он приметил: насмешливые огоньки в Ольгиных глазах оставались прежними, только стали холоднее.

— Здравствуй… — он притронулся к Ольгиной руке, робко сжал тонкие хрупкие пальцы.

— Что, пойдем? — кивнула Ольга за ограду. — Проводишь! Или нельзя вам?

На тропинке, спускающейся с холма в низину к Святому роднику и потом дугой, через поле, выходящей на большак, по которому спешили обратно в Городок богомольцы, было безлюдно.

Шли молча. Ропшин старался идти рядом с Ольгой, но она не уступала дороги. Оставалось брести позади и глядеть ей в затылок с завитками русых волос, скакать же по обочине в долгополой одежде немного радости.

— Ты, значит, сюда служить… Как до такой жизни-то дошел, поделился бы! — Ольга наконец обернулась и было не понять, с обычной насмешливой колкостью спросила или на полном серьезе.

— Тут в двух словах не расскажешь, — замялся Ропшин и ухватился за спасительную соломинку: — А ты сама как живешь?

— Одна я, — Ольга сухо поджала губы, отвернулась и ускорила шаги.

— Постой! Когда еще увидимся?

— Зачем? — Ольга остановилась на развилке тропы с большаком.

— Расскажу о себе и про это — тоже! — Ропшин посмотрел на белеющий на холме храм. — Посидим у Аленкина омута, как раньше бывало. Есть что вспомнить.

— Ладно, — согласилась Ольга, мельком заглянувшая в просящие ропшинские глаза. — Не переживай. Давай завтра!

«Какой была, такой и осталась!» — Ропшин провожал ее взглядом до тех пор, пока она не скрылась за пригорком.

Полумальчишеская давняя любовь, напрочь было схороненная за прошедшие годы, затеплилась, встрепенулась в сердце, напомнила о себе. Не забылось выстраданное и выболевшее…

Девчушка лежала на боку, на асфальте, поджав к животу ноги в дешевеньких джинсах и неестественно вывернув кисти рук с длинными тонкими пальцами с посиневшими заостренными ногтями. Соломенные, стриженные в «скобу» волосы, рассыпаясь с затылка, уже стали приклеиваться к луже застывшей крови. С белого, как мел, лица смотрел незряче-жутко застекленевший, с уплывающим под веко зрачком, удивленный глаз.

Ропшин со своими думками спешил домой из редакции областной «молодежки», где работал немало лет после переезда из Городка, на кучу народа на перекрестке не обратил внимания, хотел просунуться сходу, чтоб перебежать улицу и увидел…

Девчушке, похожей на подшибленную камнем птичку, было не больше четырнадцати-пятнадцати лет. За обочиной валялся искореженный мотоцикл, и где-то далеко обезумевший шофер гнал грузовик с яркими красными пятнами на борту кузова. По краю дороги взад-вперед бродил, волоча ушибленную ногу, высокий парень в кожаных штанах и куртке, теребил в руках мотоциклетный шлем и бормотал что-то вполголоса. Отбросив шлем, парень упал на колени, воздел руки и, прокричав протяжно и страшно, обхватил голову, упал ничком, прижимая лоб к разогретому за день солнцем дорожному полотну.

Наехали, сверкая мигалками, машины ГАИ, скорой. Ропшин, трясясь как в ознобе, побрел куда глаза глядят. Девчонку эту он видел вчера в магазине у перекрестка, столкнулся с нею в дверях. И вот…

Тротуар оборвался, под ногами оказалась усыпанная прошлогодней жухлой листвой тропинка с выползающими кое-где на ее поверхность узловатыми корнями деревьев, длинной задичалой аллеей тянущихся вдоль берега реки. За гущей свежей зелени кустов зажурчал, забулькал взбудораженный недавним паводком речной плес.

На взгорке средь невзрачных нежилых развалюх высился, пестрея выщербленным кирпичом в стенах, храм без куполов. Пустые провалы окон пугающе чернели. И тихо было кругом, лишь пересвистывались в кустарнике вечерние птахи, долетающие отголоски городского шума безнадежно гасли в кронах вековых лип.

Роман пробегал мимо этого места не раз и не два и как-то не обращал особого внимания: мало ли было в областном центре порушенных, приспособленных на скорую руку невесть под что церквей. И здесь в прежнее время коптила небо фабричонка валяной обуви, пыхала дымом труба кочегарки, торчащая из алтаря.

Ропшин, преодолев кучу мусора, пробрался к окну нижнего этажа и отшатнулся от шибанувшего в нос едучего тяжелого запаха невыветрившейся канифоли и подвальной заплесневелой сырости. Он с надеждой поднял глаза, увидел лестницу и, рискуя загреметь с гнилых ступеней, стал подниматься по ней, карабкаясь почти на четвереньках.

Внутри храма был розовый мягкий полумрак: еще не закатившееся солнце щедро засылало лучи в двойной ярус высоких окон, и изъеденные кислотными парами голые кирпичные стены не казались мрачными, а словно бы светились теплом изнутри.

Роман осторожно ступал по храму, звуки его шагов отдавались где-то вверху гулкими отголосками; оттуда же доносилось воркование голубей, хлопот крыльев. Ропшин попригляделся и различил под самой крышей остатки лепных украшений: в углах ангелочки, надув забавно щеки и топорща крылышки, норовили слететь с места, да никак не могли. На своде сквозь осыпавшуюся грязно-серую побелку проступал лик. Роман, задирая до боли в шее голову, долго разглядывал поначалу вроде бы темное пятно, но вот разобрал черты лица, и показалось оно на кого-то похожим, даже знакомым. Ропшин вспомнил вдруг старую фотографию у Ольги в руках, которую она выносила украдкой от отца. Схожи были лики неизвестного Роману святого на фреске и Ольгиного расстрелянного деда-священника…

Допоздна бродил Ропшин по храму, останавливался, вслушиваясь в его гулкую тишину, и под скрывающимися в вечернем сумраке сводами чувствовал в душе сходившее откуда-то с выси успокоение. Отступило, оставляя в покое и зарубцовываясь, запекаясь на сердце, потрясшее Романа видение нелепой, ужасной смерти. Храм, будто огромный прочный колокол, защищал со всех сторон…

Ропшин знал теперь, куда ему идти в горький час беды или даже просто растерявшись в жизни.

Обкомовские комсомольцы, в пламенных речах костьми готовые лечь за дело и процветание родной партии и народа, чуть припекло, шустро и молча, разбежались заниматься прямо противоположным тому, к чему призывали простодушный молодняк. Кое-кто из них, поглупее, угробивший себя в застольях и оргиях на загородных дачах, пошел орать на углах среди нищих стариков и размахивать красным флагом. Никому не нужная газета-молодежка была на предсмертном издыхании; Ропшин с горькой усмешкой попрощался с последним фанатиком — ее редактором, объявившим в порыве отчаяния рассмешившую всех голодовку…

Он верил: Бог не оставит.

Юрка с дедом Ежкой вроде бы и подружились: один наверху звонит, другой внизу метет. Слепой вначале спросил у Юрки, чей да откуда, и тот вилять не стал, про былую житуху выложил без утайки.

Дед Ежка хмыкнул одобрительно: ночуй, если хочешь, за компанию в сторожке все веселей. И своровать надумаешь, так нечего. Введенский окинул взглядом горенку, и дед Ежка, видно, учуял это, затрясся в мелком смешке, хлупая ошпаренными веками: знал, куда гость смотрит, — в передний угол.

— Иконки-то ценные, старые. Про то хозяйка прежняя сказывала, помирая, а ей их попадья Введенская отдала. Родня-то хреновая, взять боялись… И ворье не добралось: сторожа по кумполу, замки на дверях церкви выворотили, а ко мне заглянуть не додули. Вот ты, паря, можешь их стянуть али подменить. Я слепой, не увижу!

Юрка бы в другом месте вспылил, убежал, хлопнув дверью: кому любо, когда старым в глаза тычут. Но он сидел, уставясь на темные, в блестящих окладах, лики. Опять Введенских помянули…

И старик почувствовал, что болтает лишку, словно зрячий, безошибочно нашел и прижал к столешнице Юркину руку.

— Не обижайся, паря, шуткую я. Голос твой мне вроде знаком, часом не встречались где?

Юрка недоуменно пожал плечами, и слепой опять будто увидел это:

— Ну-ну! Я че вспомнил-то… В тридцать седьмом я в команде исполнителей приговоров служил. Насмотрелся, как смертный час человек встречает. По-всякому… Попало нам в расход списать двоих братьев-попов. Повел я своего в подвал, поставил к стенке. Целюсь, спускаю курок нагана. Щелк! Осечка! Еще раз жму его — и опять! Что такое, поджилки затряслись! Поп оборачивается ко мне — здоровый дядька, еще молодой, — и говорит: «Видишь, служивый, Господь меня хранит, отводит, час мой, чаю, не пробил». Я на него таращусь, как дурак, а поп-то на меня надвигается, пальцы вознял: «Благословляю тебя, палача моего!» И тут скумекал я барабан нагана прокрутить, и все остатние пули в эту наглую рожу влепил! Рухнул поп как подкошенный! Но я про себя чаял: все, карачун схватит! — дед Ежка затренькал неприятным трескучим смешком и потрогал пальцами свои изуродованные веки. — Меня Бог по-другому наказал… И кабы не это, лежать бы мне давно в земле сырой. Исполнителей наших всех в расход тоже пустили, следом за ими же убиенными. А я вот, хоть и худо, да живу: ни тех ни других до того свету встретить не боюсь. Никого не осталось, лежат-полеживают… У тебя, паря, голос с тем попом схож, че я вспомнил-то, — закончил неожиданно Ежка и зашаборошил пальцами по столешнице, нащупывая стакашек с водкой. — Налил мне? Давай помянем загубленных человечков!

Юрка слушал, раскрывши рот: как прожил жизнь дед Ежка, он прежде стеснялся поинтересоваться, теперь же все всколыхнулось, закипело в нем.

— А-а! — он дико, по-звериному, взвыл, наверное, так, когда подростком еще на заводе всаживал прут арматуры в добивавшего его громилу. — Никого не осталось? А я? Сын того попа! Думаешь, не достану тебя?!

Юрка, сжимая кулаки, привстал со стула, но дед Ежка, прикрывавший руками голову, вдруг медленно, боком повалился на пол и, дернувшись, затих.

«Неужто пришиб падлу? — Введенский в недоумении поглядел на свой кулачок. — Не дотянулся вроде, не успел. А ведь убил…»

Юрка засуетился, бросился перед иконными ликами на колени, торопливо крестясь. И опять сработала в нем потаенная пружина — вовек ей не заржаветь. Он, нашарив в углу горенки мешок, принялся запихивать в него иконы.

— Мои… Имею право! Мое наследство! — бормотал он, уложив иконы все до одной, закинул мешок на плечо и уже на пороге споткнулся и растянулся во весь мах.

Из незавязанного мешка выскользнула икона Богородицы, копия храмовой. Юрка, глядя на лик ее, тонко-тонко заскулил, до боли прижимая затылок к острому углу дверного косяка. Если б он умел плакать…

Из этой камеры был только один выход — это знали все, находящиеся здесь, и все они, шепча молитвы, плача или замыкаясь в себе, не теряли слабой надежды на иную участь.

Когда в камеру втолкнули нового смертника, к нему устремились жадные взоры. Отец Андрей не сразу узнал в топчущемся у дверей арестанте с осунувшимся черным лицом и обвисшими болезненно плечами младшего брата Аркадия; окликнул его, и брат, обрадованный, тяжело и неловко ковыляя, добрался до нар и упал на колени перед старшим Введенским.

— Братушка! Сподобил Господь перед смертью-то свидеться! — он, роняя слезы, пытался разбитыми, распухшими губами целовать отцу Андрею руки.

Тот, усадив его рядом, прижал к себе.

— Ты же с ними, Аркадий, вроде был? Как здесь-то очутился? — спросил, когда брат поуспокоился.

— Был. В прелесть впал. Помнишь, как небогато жили мы на приходе, чуть что — и от архиерея шишки. Денег, славы, пуще воли возжелалось. А потом еще понял, что, если с ними не рука в руку, — пропал. Выжить хотел, робят поднять… Отпусти, брат, мне грехи, каюсь: лукавый прельстил!

Отец Андрей положил на горячий лоб брата ладонь, но в это время проскрежетал ключ в замке, и из-за отворившейся со скрипом железной двери раздался окрик:

— Введенский Андрей?! На выход!

Братья в последний раз обнялись.

— Все, конец? — прошептал Аркадий.

— Нет! — твердо ответил отец Андрей. — Это только начало другой жизни, вечной…

Лицо конвоира, невзрачного паренька в мешковатой гимнастерке, ведущего отца Андрея по длинному узкому коридору, а потом по склизким каменным ступеням в подвал, показалось священнику знакомым: жесткая хищная усмешка не сходила со скул с первым пушком. Введенский припомнил разгар зимы, стынущий на морозе храм и летящую навстречу кованую калитку, а за нею потешающегося парня…

— Идти, не оглядываться!

«Все они на одно лицо!» — вздохнул отец Андрей.

Впереди, освещенная тусклым светом лампочки из-под потолка, близилась глухая серая стена. Вдруг она раскололась надвое, и отец Андрей увидел…

Священник отец Сергий молод, белозуб, с пышной шапкой русых кудрей на голове, высок и строен, с лица с пробивающейся на скулах бородкой — просящий взгляд добрых, с лукавинкой, глаз:

— Отец, дорогой, ну поехали! Тряхни стариной!

В ответ я молчу, раздумываю. Далековато собрались: тот храм где-то в глухих лесах под Тотьмой. Местные остряки утверждают, что будто даже Петр Первый, когда в Архангельск нашими краями проезжал, от того места открестился: ни за что не приверну, то — тьма!

Вот нужная отворотка от шоссе, джип неуверенно запетлял по проселку. Тащились так мы еще неведомо сколько, и вдруг — в прогалах редкого чахлого ельника на дорожной обочине мелькнули раз-другой живо-весело нарядные, под цвет весеннего неба, с желтыми звездочками поверху, церковные маковки. А вскоре и весь храм стал виден — на взгорочке крутого берега над речной излучиной белобоко высится; длинной чередой к нему — дома деревенской улицы.

Повеселело на сердце…

У крайнего домишки, влезшего почти по самые подоконники в землю, топтался мужичок в фуфайке и в нахлобученной на голову зимней шапке с распущенными ушами. Он старательно прикладывал козырьком к глазам ладошку, пытаясь разглядеть того, кто рискнул сунуться сюда на легковой машине.

— Не узнаешь? — спросил меня отец Сергий и кивнул Алику, чтобы остановился.

Мужичок, заметив священника, поспешно сдернул с головы шапку, шагнул к машине. Черные, с щедрой проседью, длинные волосы по-поповски стянуты в жиденький хвостик, с бледного лица глядят с потаенной печалью большие черные глаза.

Володя-богомаз, точно он!..

Когда восстанавливали в городе наш храм, потребовалось подновить уцелевшие фрески на стенах. Несколько десятилетий в храме ютился какой-то складишко, слава Богу, не клуб и не баня, вот и сохранилось кое-что.

Мастеровитый реставратор ныне в большой цене, днем с огнем его в провинции не сыщешь, и тогда находятся ребята попроще. Умельцы эти кочуют из города в город, из села в село, где им дело в храме, побогаче или победнее, всегда есть. Кто они — художники, неудачники или с талантишком самоучки, никто их особо не расспрашивает. Посмотрит заказчик-батюшка на начальный образчик работы, крякнет одобрительно и махнет широким раструбом рукава рясы — благословляю! Прокатится времечко, выполнят богомазы заказ и — вольные птицы, дальше по Руси.

Володя тот при нашем храме остался. Взяли его сторожем. В маленькой хибарке сторожки, где он поселился, появились подрамники с холстами. Володя не только ночами бродил с колотухой внутри ограды и отпугивал воров, но, отоспавшись, целый день проводил за холстом с кистью в руке. Если кто заглядывал невзначай, то Володя поспешно закидывал холст куском материи и смущенно улыбался. Пришельцы уходили обескураженные, но, порассудив, махали рукой: когда-нибудь сам посмотреть пригласит, а пока отвадился человек от кочевой жизни, и то ладно.

Вскоре истинная причина выяснилась, почему этот художник остался у нас…

За свечной ящик продавец срочно потребовался, и кто-то из прихожан привел молодую женщину. Дожидаясь настоятеля, жалась она к дверям в притворе, одетая в долгополую темную одежду, замотанная по-старушечьи по самые брови в полушалок. К плечу ее льнула девчушка лет двенадцати, другая, поменьше, подпрыгивала нетерпеливо рядом и теребила мать за ладонь.

— Беженцы они, с югов, — поясняла прихожанка, дальняя их родственница. — Приютились у меня на первое время…

Весной после суровых великопостных дней разглядели все, что Иоанна, помимо доброжелательного и мягкого нрава, еще и очень красива. Расцвела прямо-таки. Что ж, Володя-богомаз красоту видеть и ценить умел. И вот уже просил он у настоятеля отдать для новой семьи комнату-чуланчик, смежную со своей мастерской в сторожке…

Пропали Володя и Иоанна вместе с дочками внезапно, вроде бы уехали куда-то к родне, да и не вернулись. «Опять потянула нашего богомаза кочевая жизнь! — решили прихожане. — И семейство с собой для повады прихватил. Вольному — воля…»

И теперь вот в этой глуши Володя, суетливо забегая вперед с края тропинки, вел нас к своему обиталищу, а на крылечке, приветливо улыбаясь, встречала гостей Иоанна. Вернулась, оказывается, на родину в дедовский дом, откуда еще девчушкой была увезена родителями в поисках призрачного счастья на чужбину.

В избе — без особых затей, небогато, только что в одном углу у окна Володины холсты. И опять был верен себе скромняга-художник: поспешно забросил холст покрывалом.

— Вот докончу, чуть-чуть осталось… А для вас, батюшка, все готово.

На другом холсте неброский пейзаж — широкая унылая гладь реки под снегом, череда темных домишек на дальнем берегу, но возле них весело зеленеет сосновый бор, а над всем на фоне морозно-багрового предзакатного неба на крутизне над речной излучиной — торжественно! — храм.

Отец Сергий, довольно хмыкнув, достал кошелек и протянул деньги Володе. Тот смял их в кулаке и, плохо скрывая радость, забормотал торопливо:

— Обновок дочкам накуплю! Давно ждут!

Дочери вышли из тесной горенки-передней, благословились у отца Сергия. Старшие уже невесты, обе белолицые, русые — вылитая мать, а младшенькая, пятилеточка, смуглая, черные волосы в кудряшках и глазенки черненькие, Володины, только не с затаенной печалью, а живые, веселые.

Володя хотел взъерошить младшей дочке кудри на голове, но вдруг содрогнулся и аж согнулся весь от накатившего приступа кашля. Он и прежде покашливал, прикрываясь рукой, да мы не обратили внимания.

— Простудился я, — отдышавшись, наконец проговорил Володя и, смахивая капли пота, провел ладонью по расцветшему нездоровым румянцем лицу. — На тот берег еще по льду на натуру бегал, чтобы картину дописать, в промоине и искупался… Вы прямо сейчас в храм пойдете? Я провожу, ключи вот возьму!

— Сами бы дошли, страж ты наш неизменный! — ласково сказал ему отец Сергий.

— Нет, нет! Я быстро! — засуетился Володя.

На крылечке Анжела брезгливо отстранилась от художника — порог дома она даже не переступала, топталась в сенях — и громко прошептала матушке Елене:

— Тут у него не простудой пахнет, а много хуже, держитесь подальше… Как только люди не живут!

Весь крутой взлобок берега под храмом, прогретый щедро солнцем, зеленел робкой первой травой. От разлившейся реки веяло свежестью, холодом; темная поверхность воды поблескивала неподвижной гладью, и только по середине, на стремнине, течение несло льдины, бревна, коряги, всякий мусор. Временами течение вроде замедлялось, стремнина очищалась, но за речной излучиной грозно нарастал гул, что-то гибельно трещало, и вдруг ахал точно взрыв; опять река несла вырвавшиеся из затора льдины.

После потаенного сумрака в храме глаза слепило солнце, и со взгорка к воде по узкой деревянной лесенке мы с отцом Сергием спускались боязливо, цепляясь за хлипкие ненадежные перила. В храме, обычном, деревенском, с простоватой росписью на стенах, ткаными домашними половичками, постеленными на дощатом полу, неожиданно было увидеть резной иконостас из нежного розового мрамора. На витых столбиках его и арках над образами каждый крестик, листочек, ангелок вырезаны тщательно и с любовью. Предзакатное солнце заглянуло в окна храма, и мрамор засветился тепло.

— Откуда ж чудо такое?! Это в Москве или в Петербурге вряд ли где увидишь!

Отец Сергий в ответ на мои восклицания улыбается: дескать, не жалеешь теперь, что сюда поехал, и потом неторопливо рассказывает, глядя на проплывающие по реке льдины:

— Уж как слышал… Село здешнее Пожарским не потому, что когда-то горело, называется. В начале девятнадцатого века отошло оно во владение князю Пожарскому, последнему в роду. Бездетен был князь и уже немолод, переживал, что не оставит по себе наследника. Однажды приехал он из Петербурга имение свое новое глянуть, а тут старец столетний при храме обретается, проведал он про Князеву беду. «Укрась, — говорит, — сей храм, мил человек, во славу Божию, чтоб слава о нем по всей округе пошла! И тебя Господь наградит».

Князь богомольный был, пораскинул умом туда-сюда и заказал в Петербурге мастерам иконостас из итальянского мрамора. Привезли его, установили. Красотища! И предсказание вскоре сбылось: понесла княгиня и родила долгожданного сына. С той поры и стали сюда приезжать и молить Господа о чадородии отчаявшиеся супружеские пары…

Эту историю моя матушка Анжеле рассказала. Лежали они в одной палате. Моя двойней разрешилась, а та скинула, и врачи вдобавок приговор вынесли: детей иметь не сможет. Но на все воля Божья…

С раннего утра еще в храме пустовато. К отцу Сергию перед аналоем жмется на исповедь очередишка из нескольких старушек да новые русские наши, Алик с Анжелой, стоят неподалеку от царских врат напротив храмовой иконы Богородицы. Зажгли большие, самые дорогие, какие нашлись, свечи, перекрестились робко и неумело, взялись за руки; оба вглядываются, не отрываясь, в Богородицын лик.

С клироса зачастил часы старушечий голос; в храм мало-помалу стал набираться народ. В конце литургии мы с отцом Сергием, собираясь выйти на крестный ход, уже едва протискивались к выходу из храма вслед за старичком-хоругвеносцем и певчими.

Тут же стояла вместе со стайкой ребятишек Володина младшая девчонка. И надо же — в узком проеме выхода на паперть кто-то невзначай подтолкнул меня под локоть, и кадило в моей руке, звякнув цепочками, ударилось об створку ворот. Живыми светлячками разлетелись угольки, и один из них обжег нежную щечку Володиной дочки. Девчушка испуганно закрыла личико ладошками, закричала: «Мама, мамочка!..» — и ткнулась в обтянутые джинсами ноги Анжелы. Молодые на правах почетных гостей шли вплотную за священнослужителями. Анжела подхватила девочку на руки, прижала к себе, успокаивая, что-то зашептала на ушко.

Мимолетной заминки никто и не заметил, разве что я, старый неуклюжий медведь, да отец Сергий и новые русские наши. На верхотуре, на звоннице, задорно перекликались колокола, над народом, потихоньку выходящим из храма, торжественно-радостно плыло:

Жорж, низкорослый старичок с плешивой головой и огромной бородищей, пономарь новый, в алтаре от всего испуганно шарахается и крестится невпопад. Состоял он прежде недолго сторожем и одновременно дворником при храме: ночью блаженствовал на топчане в сторожке, днем помахивал метлой по дорожкам внутри ограды. Числился Жорж лицом без определенного вида жительства, но, обосновавшись на приходе, стал выглядеть вполне прилично, прибарахлясь шмотками, оставленными на паперти прихожанами. Как же иначе: форс держать надо — в авиации, бабкам хвастал, в молодости служил.

Жизнью такой он был доволен. Жаль, что скоро закончилась она. Жоржа взяли на послушание в алтарь вместо заболевшего пономаря. На этой «должности» блаженствовать некогда: то батюшке просфоры подай, то принеси со свечного ящика записки от прихожан да еще и следи, чтобы угли в кадиле не потухли. То одно, то другое…

Вроде все мелочи, но кругом идет голова у Жоржа, никуда он, бедолага, не успевает, все из рук у него валится. Морщится только он виновато на упреки батюшки да, отвернувшись, втихаря ворчит — сетует на такую судьбу.

А тут еще и архиерейская служба подоспела. Народу в алтаре — не протолкнуться: мальчишки из архиерейской обслуги, диаконы, священники… Зажатый в угол, Жорж трясется ровно овечий хвостик, взирает на происходящее испуганно вытаращенными глазами и радуется, что никто у него ничего не спрашивает и не требует.

Но и про Жоржа вдруг вспомнили…

На литургии перед началом Великого входа архиерей, стоя у жертвенника, вынимает из просфоры частицы за здравие всех сослужащих ему в алтаре. По старшинству, от благочинного до алтарника, все по очереди подходят к владыке и, поцеловав его в плечо, называют для поминовения свое имя. Прошли все, лишь один Жорж жмется в своем уголочке. Порядок есть порядок: ребята-иподиаконы подхватили Жоржа под локотки и — к владыке.

Перепуганный Жорж отбивается, будто на казнь его волокут.

— Куда вы меня, охломоны, тащите?! — вопит истошно и что есть сил упирается.

— Это что у вас за больной? — сердито вопрошает архиерей.

— Да он нормальный. Авиатором был, летчиком! — пытается сгладить неловкость настоятель.

— С парашютом неудачно спрыгнул?

— С печки упал! — честно и покаянно признался Жорж.

Благочестивая старушка-одуванчик жалуется товаркам по лавочке возле храма:

— Вот же какой строгий и въедливый батюшка! Все свои грехи и грешочки на исповеди вроде бы ему выложила. А он вдруг спрашивает: «Воровала?» Да я сроду нитки чужой не брала!

Старушка какое-то время отпыхивается от возмущения и продолжает:

— Он говорит: «Валяется вот сторублевка на дороге — что делать будешь?» Я молчу, думаю и так и этак. Пенсия у меня грошовая, одни слезы, а надо бы и дочке помочь, и внучке гостинчик купить. Может, эта денежка-то и не нужна никому, раз никто не ищет, валяется себе…

— Вот тут ты и согрешила! — восклицает батюшка.

— Так не подняла же деньгу!

— Помыслила!

Отец Леонид — протодиакон солидного вида. В том его упрекающим мягко и беззлобно возражает, мол, хорошего человека должно быть много.

Архиерей, с поджарой по-спортивному фигурой, в черной монашеской скуфейке на голове, за рулем служебной «Волги» всегда сам. Протодиакон важно развалится рядышком на пассажирском сидении, только стеклышки очков деловито поблескивают.

«Волга» с генеральскими номерами — презент архиерею от губернатора. Притормаживают на перекрестке; гаишник, подтянутый молодой лейтенант, почтительно наклоняясь, козыряет отцу Леониду.

Тот, поначалу изумленный, расплывается потом в довольной улыбке: за генерала, небось, посчитали. Вроде бы мелочь, недоразумение, а приятно!

Только вот архиерей из-за руля что-то хмуро покосился…

В восстанавливаемом храме любой помощи рады. И жертвуют люди кто, что может по желанию и по достатку. Одна бабулька образ иконы Казанской Божией Матери принесла. Вырезана икона из настенного календаря, но заботливо скрыта под стекло и заключена в красивую рамочку.

— Заступница усердная… Возьмите! — передала свой скромный дар старушка батюшке. — Поможет когда, защитит!

Через два дня замок на дверях нашего храма взломали, ловко перекусили пассатижами у замка тоненькую дужку. Из помещения только-только выехал продуктовый магазин; хозяин его замки и те забрал с собой. Староста наш — из творческой интеллигенции. Купил он замочек впору где-нибудь на даче на уборную вешать, и с этим запорчиком легко справился злоумышленник. В полутьме храма он сорвал со стены икону и бывал таков…

Нет худа без добра. Бизнесмен еще не полностью освободил прихрамовую территорию: остался как раз напротив входа в храм гараж и при нем — видеокамера. Для полиции повязать грабителя было плевым делом.

Икону нам вскоре вернули.

— Хоть бы старинная какая… А то простой календарь! — посетовали стражи порядка. — Никакой ценности.

— Понимали бы, что говорите! — проворчал настоятель. — Что с вором-то сделали?

— Он гастарбайтер. На историческую родину отправили как бы в наказание.

— Ловок мужик!

Старушка-дарительница приложилась к иконе, смахнула слезу:

— Пресвятая Богородица, спаси нас, грешных! Ты и храм от большего поругания оберегла, и пропащему человеку-нехристю домой помогла возвернуться!

Храм мы восстанавливаем в своеобразном городском квартале, прозванном в народе «дворянским гнездом». И, правда, в соседних особнячках и коттеджах, прочих элитных домах тихо проживает отставная советская партноменклатура.

Даже магазин, который был прежде в обкорнанном до неузнаваемости храме, назывался «Комсомолка».

Настороженно и с удивлением следили за нами неотступно чьи-то глаза из-под занавесок на окнах.

Но первая ласточка из тех домов появилась. Дед, тяжело опирающийся на трость, но сохранивший прежнюю начальственную выправку.

Постоит он, не крестясь, до конца службы у самой солеи и потом, вроде как чем-то недовольный, убредет.

Причина скоро выяснилась — сам он выразил. Туг на ухо оказался.

— Почему вы мои записки о здравии и упокоении вслух никогда не читаете?

— Да как же? — возражает батюшка. — Все обязательно прочитываем на литургии.

Но дед продолжает пенять настоятелю:

— Не под силу, что ли, вам вот так громко во всеуслышание объявить: сейчас мы будем читать записки товарища Полякова! Персонально!

У проруби в крещенскую ночь следят за порядком казаки. По берегам реки толпы людей: и тех, кто окунуться в ледяную купель жаждет, и просто зевак и сочувствующих. Слепит глаза прожектор, застуженными голосами поют певчие на молебне; кружатся, падают неторопливо снежинки.

Водосвятие закончено: храбрецы устремляются к вместительным солдатским палаткам с нагретым печками воздухом и потом уже в купальных костюмах сигают в прорубь. Казаки на краях ее топчутся, помогают купальщикам выбраться из воды.

Шумно, гамно, оживленно.

— Эх, была не была! — решается молодой батюшка. — И я окунусь!

Тоже скрывается в палатке и выбегает из нее, ясно, что не в подряснике. Сходу, отчаянно творя молитву, плюхается в прорубь и выныривает обратно с жутким оханьем, выдыхая воздух и тараща глаза.

Тут же над батюшкой склоняется казак и строго грозит пальцем:

— Не выражаться, молодой человек!

Смотритель при храме — должность, в общем-то, женская. Дел и делишек всяких — уйма! Надо подсвечники после службы протереть, воду для крещенской купели нагреть и принести, за порядком в храме следить. Хоть за чистотой, хоть за лихими людишками, норовящими что-нибудь спереть.

Времена менялись…

Храм наш стоял возле городского рынка и, бывало, подвергался набегам разных чудаков. Один прямо на середине вытряхнул полный ящик румяных яблок, видать, для пущей своей торговли. Другой чудачина бутылки с пивом по деревянному полу с грохотом кататься запустил, не иначе от алкоголизма надеясь отшатнуться. Третий произносящего на солее ектению диакона по плечу хлопнул и пьяно поинтересовался: «А в ухо хошь?!» Но диакон был не робкого десятка и с достоинством ответствовал: «Отдачей не замучаешься?» Бузотера незамедлительно и ловко упаковал наш новый смотритель Ваня — вытащил проветриться на улицу…

Ваня, крепкий мужичок за пятьдесят, прибился к храму на радость прочим бабушкам-смотрительницам, поселился бобылем в сторожке. Обходительный и вежливый с коллегами, он не чурался всякой работенки — только седая его голова то тут, то там в храме мелькала. Лихоимцам с улицы надежный заслон был поставлен. Одного Ваня даже поймал с поличным: вывернул из-под полы сворованную икону. Огрел экспроприатора несильно по загривку и вытолкнул восвояси.

Допытывались у Вани, чей он да откуда? Только молчал упорно в ответ смотритель, лишь хмыкал в лохматые свои усы.

— Вот смиренный какой человек… — шамкали старушонки.

Тайна разрешилась в День Победы.

Ваня пришел на службу в парадной офицерской форме с орденами и медалями на груди. Прихожане взирали на сие явление с раскрытыми ртами, кто-то из старушонок робко поинтересовался:

— Где ты, Ваня, успел повоевать? Вроде еще и не старый…

Ваня, как всегда, немногословен:

— В Афгане. Дворец Амина брал.

После праздника Ваня вдруг пропал — никто из наших прихожан не повстречал его больше. Уехал, видно, куда-то. Туда, где его не знают.

Отец Василий — из протоиереев прежних, жизнью вдоволь тертых, в советскую пору уполномоченными по делам религий вдосталь «обласканный», насмешек от атеистов разных мастей в свое время натерпевшийся…

В ельцинскую эпоху народ валом повалил в восстанавливаемые храмы. Стоят такие люди на службе, переминаются с ноги на ногу, пялятся по сторонам недоумевающе, не ведая, что надо делать.

Отец Василий и вразумляет таких с амвона:

— Не умеете молиться — кладите деньги! Все посильная жертва ваша Господу будет…

Одолели бомжи. С холодами порядочной компанией обосновались в притворе храма: хватают за рукава прихожан, трясут милостыню. Настоятель, бедный, не знает, как отбиться от них: иной здоровенный дядя, одетый в шмотки с чужого плеча, куда как круче многодетного молодого батюшки, гнусавит протяжно, заступая дорогу:

— Я кушать хочу! Дай!

Выручает казначей — тетка бывалая, тертая жизнью. Храм хоть и в центре города, но верующим возвращен недавно, обустраиваться в нем только-только начали. Чтоб не застынуть в мороз, поставили печки-времянки, привезли и свалили на улице возле стен храма воз дров.

Казначей и обращается к бомжам с деловым предложением:

— Берите рукавицы, топоры и — дрова колоть! Всех потом накормим! Ну, кто первый, самый смелый? Ты?

Бомж в ответ мнется, бормочет себе под нос: «Да я работать-то и отвык…» — и бочком, бочком на улицу!

Следом — остальные. Как ветром всех сдуло!

Из трапезной храма подкармливают бомжей. Повариха выносит им на улицу кастрюлю с супом.

Минута — суп проглочен. С пустой посудиной в руках стучится в двери пьяненькая пожилая бомжиха, говорит деловито:

— Второе, пожалуйста! И десерт!

В верхнее окно алтаря нашего храма виден флаг, развевающийся над зданием городского суда.

— Посмотрите! Вон как полотнище повылиняло, истрепалось ветром! Заменили бы хоть! — посетовал однажды настоятель.

И как-то смотрим: полотнище флага новехонькое, реет гордо.

— Вот дело другое! — доволен настоятель.

В это время к престолу, держа кадило, осторожно приближается наш пономарь Алексей, Божий человек, колеблемый после поста даже сквозняком и смиренный душою и сердцем.

— Каюсь, батюшка, это я… — лепечет он еле слышно. — Благословения у вас забыл испросить. Стекло в верхнем окне перед службой протер. И вот…

— Да, накадили мы, братие!

Отец Аввакумий страдал от одной своей особенности — ляпнет что-нибудь второпях, ни к селу ни к городу, не подумавши толком, а потом испуганно охватывается.

Однажды вылетели напрочь у него из головы слова заготовленной накануне проповеди о пользе труда. Бывает же такое: рот открыл сказать, а мысль куда-то внезапно ускакала.

Но батюшка не растерялся:

— Некоторые несознательные прихожанки спрашивают меня: можно ли в воскресенье стирать белье? Не грех ли это? Отвечаю: Бог труд любит! Стирайте на здоровье, но после обеда! Аминь!.. Что стоите и ждете?

За праздничным застольем опять казус: снова батюшке хотелось сказать как лучше, а получилось как всегда. С торжественностью разгладил он бороду, вознес бокал с вином и, поблескивая капельками пота на лысине, с чувством пожелал присутствующим:

— Скорейшего вам Царствия Небесного!

И не мог понять, почему это у всех дружно, как по команде, вытянулись лица.

Что ни говори, а всякому свой срок, и подготовиться к этому время нужно, и каждому желалось бы подольше.

Всему свой срок. И мне пришло времечко дедушкой становиться…

Дочь в роддоме мучится; брожу потерянно по улице. Зашел на огонек в старинный особнячок в центре города, где контора местного отделения Союза писателей России квартируется. Братья-писатели посочувствовали, кручину мою по-своему истолковали: достали из ухоронки добрый остатчик — на, успокой нервишки! И ушли в соседнюю комнату какое-то совещание проводить.

Сижу-посиживаю: мобильник в ожидании на столе, возле посудины закинутые салфеткой пустые рюмашки.

Из коридора в дверь прошмыгнул невеликого ростика плотный, прилично одетый старикан со старомодным дипломатом в руке, стрельнул испытующе в мою сторону колючими глазками и уселся за соседним, донельзя заваленным рукописями секретарским столом, приняв выжидательно-скучающую позу.

Немало тут старикашек всяких разных шастает с толстенными тетрадками мемуаров лишь для того, чтобы кто-то хотя бы вид сделал, что их творения прочитать собирается.

Старичок не мешает мне, сижу дальше.

Трель мобильника: зять звонит! Все — ты дед!

Шумно общаемся с зятем по телефону и не скоро умолкаем.

Глядь: старичок уже сидит напротив меня и с нарочито деланной улыбочкой мне руку через стол тянет.

— Уважаемый товарищ, поздравляю Вас со знаменательным в Вашей жизни событием!

От предложенной рюмки он воротит нос, морщится, но потом с явно притворным тягостным вздохом опрокидывает залпом ее содержимое в себя: ну только если ради Вас…

— А Вы тоже писатель?! — занюхав хлебной коркой, деловито вопрошает он меня.

Получив утвердительный кивок, спрашивает у меня фамилию.

Вижу, особого впечатления мой ответ на него не производит.

Интересуется старичок только, не родственником ли мне приходится такой-то председатель колхоза.

— Нет. А что?

Старикан приосанивается, в голосе его даже металл бряцает:

— Я работал в том районе первым секретарем райкома КПСС!

Я с места не подпрыгнул, под козырек не взял, подобострастную мину на лице не состроил. Сижу себе, хлеб жую.

«Партайгеноссе», видя к себе такое почтение, немного скуксился и вдруг воткнул мне в грудь палец:

— А Вы где работаете, товарищ?

— В церкви служу.

Старичка мой ответ явно огорошил, бедный даже поперхнулся, но со стула прытко вскочил.

— Бывайте… — процедил он сквозь фальшивые зубы и сам бывал таков! Впрямь черт от ладана рванул — видал, может, кто?

Вот так в компании за рюмкой с «партайгеноссе» и стал я дедом. Никогда бы не подумал…

Наш алтарник Валера, подвижный мужичок за сороковник, обросший черной кучерявой бородкой, обладает прекрасным баритоном. Запоет, бывало, народные песни, перебирая струны на гитаре, — заслушаешься! Понятно: такой в любой компании свой!

После службы спешно собираюсь на творческий вечер своего однокашника по Литинституту, известного в городе поэта.

— Куда так торопимся, отче? — недоумевает Валера.

— Да вот поэта (такого-то) поздравлять с юбилеем и выходом новой книжки.

— Возьмите меня с собой! Я хоть стихов его и не читал, но все равно его люблю и уважаю. В одной школе мы с ним, если не ошибаюсь, учились. А фуршет там будет?…

В небольшом читальном зале городской библиотеки, где собралось десятка два человек, Валера быстро освоился: снял жмущие ему ноги новые ботинки, под монотонное чтение стихов задремал и встряхнулся только, когда присутствующие стали юбиляра шумно поздравлять.

Валера повертел головой, и вдруг взгляд его ухватил гитару с шикарным ярким бантом, повязанным на грифе. Валера забыл и про снятые ботинки — в носках стремглав подпрыгнул со стула и выхватил музыкальный инструмент из чьих-то рук.

На глазах у всех он троекратно облобызался со слегка ошеломленным поэтом, благообразным чопорным старичком, восклицая восхищенно:

— Люблю! Уважаю! Горжусь! И как представитель церкви исполню в подарок юбиляру наверняка любимую им песню…

Все в зале настороженно попритихли, разглядывая бородатого мужичка в носках, навострили слух.

— Песню «Виновата ли я?…» — громко объявил Валера и, взяв аккорды на гитаре, зарокотал своим баритоном.

Все стихотворцы: и авангардисты, и традиционалисты — замерли в изумлении с раскрытыми ртами.

— Откуда взялся этот поп с гитарой? — растерянно вопросил кто-то.

— Да не поп он, а тоже, наверно, поэт. Народный только.

В наш храм посреди совпартноменклатурного «дворянского гнезда» иногда прибредает дед. Путь сюда, пусть и из соседнего дома, дается ему нелегко. Заметно, что старик отходит от недавнего инсульта: сядет на лавочку в углу и, уперев руки в поручень своей клюшки, остается неподвижным до конца службы. Сразу видно — он не из простых: одет в весьма приличный костюм, при галстуке.

Дождется отпуста литургии, одним из первых подойдет приложиться ко кресту и, повернувшись к прихожанам, вознимет руку с прилипшей к ладони пятитысячной.

— Слушайте все! Я выполняю свой долг и торжественно вношу… — дед громко сообщает всем, которую по счету купюру сегодня жертвует, и неловко пытается дрожащими пальцами просунуть ее в щель ящика для пожертвований.

Наконец это ему удается, и он, тяжело опираясь на трость, но стараясь гордо запрокидывать седую голову, движется среди расступившихся прихожан к выходу…

В богоборческие тридцатые годы прошлого века наш странноватый прихожанин вряд ли храмы разрушал — может, бегал пацаном в тюбетейке, сшитой из обрывка поповской ризы. А вот в семидесятые годы, когда в центре города добивали танками громадину Всеградского собора, вполне мог быть среди тех, кто совершал это черное дело. Не среди отцов города замшелых «партайгеноссе», подписавших приговор храму, а среди тех солдатиков-танкистов. Ничем не могли разрушить вековечные стены собора, и тогда пригнали на подмогу из воинской части танки. Парнишки-комсомольцы, накануне проинструктированные замполитом до слез, сидя за рычагами мощных машин, азартно и рьяно расправлялись с останками «проклятого и темного прошлого»…

Говорят в народе, что судьба тех разрушителей: и тех, кто командовал, и тех, и кто выполнял, — была печальна и трагична.

А вот, наверное, один из тех юнцов в танкистских шлемах тогда засветился, обласканный начальством, попер в гору по партийной линии, сменяя чин за чином и… оказался в конце жизни вдвоем с больной женой-инвалидом в просторной, но неуютной квартире, выходящей окнами на восстанавливаемый храм. И на исходе лет, видно, встрепенулась, заболела и затосковала душа у старика. Сберег ее Господь.

Бывает такое на службе: не ладится — и все тут. И певчие на клиросе фальшивят: то комариками запищат, то забасит кто из них невпопад и не к месту. Пономарь сонной мухой шевелится — из кадила угли рассыпал.

У служащего священника голос пропал: скрипит, точно рассохшаяся доска в деревянном полу.

Как трудно сосредоточиться в молитве!

А еще к середине службы прихромал старый протоиерей отец Василий. Давным-давно он за штатом, негнущиеся ноги еле переставляет — без клюшки никуда, вдобавок почти слеп. Но слух сохранил изумительный: вроде бы не видит человека, но точно по голосу определит, кто есть кто.

Вот, наверное, мысленно посмеивается над нашими неумехами старик!

После службы подхожу к нему, бормочу, оправдываясь, извинения, на что протоиерей, неторопливо перекрестившись щепоткой, бодро возглашает:

— Что ты, брат, пригорюнился? Отслужили вы ведь не хуже, чем в кафедральном соборе!

Иеромонах Амфилохий на все руки мастер в одном лице: и настоятель монастыря, и клирошанин, и трудник. В общем, «сам читаю, сам пою, сам кадило подаю».

Монастырь возрождается в благодатном месте: вблизи нетронутый сосновый бор, где под сенью вековых деревьев ласково журчат, наполняя водой крохотные озерки, целебные источники. Изумительная тишина, чистый до звона воздух.

В храме, недавно освобожденном от складских завалов, сохранились кое-где росписи, под ними — рака с мощами местночтимого святого, основателя обители.

Сначала потянулись сюда паломники, чтобы помолиться в монастырской тиши, приложиться к святым мощам, окунуться в источнике. Потом и турфирмы разнюхали — покатили в эти веси автобусы с разношерстными туристами. Кто побыть в монастырской благодати, а кто просто из праздного любопытства.

В одной такой глазеющей по сторонам группе крашеная дамочка с всезнающим видом заявляет:

— Надо не забыть благословение у настоятеля взять! У кого бы узнать, где он?

Озирается и видит: у скотного двора какой-то трудяга в длиннополой одежде перекидывает вилами навоз.

Морщит напудренный носик дамочка, но никого больше, кроме туристов-попутчиков, тут нет — придется подходить и спрашивать.

— Не знаете, где найти здешнего настоятеля? Я хочу у него благословение попросить.

— А сподобитесь?

Монах улыбается, втыкает в землю вилы и стряхивает с рук унавоженные рукавицы.

— Я настоятель!

Дамочка немного опешила — но что делать под взглядами начавших усмехаться туристов! Подошла под благословение и поцеловала натруженную руку.

Русский пенсионер и кавказец в храме.

Старик, зайдя в храм и молитвенно сложив перед собой ладони, просит, взирая на икону:

— Мне б к пенсии моей прибавки тысчонку-другую!

В это время порог храма переступает уроженец знойного юга.

Старичок, видать, глуховат: кажется ему, что говорит-то шепотом, а на самом деле звук слов его отчетливо раздается в храме. Южанин хмыкает, услышав просьбу, вытаскивает из кармана кошелек и сует старичку пару тысячерублевок.

— И всего-то?! — бурчит. — Стоило беспокоить Бога по пустякам.

Настоятель храма из районного городка давненько в областном центре не бывал, даже архиерей успел поменяться. Надо ехать, брать благословение у нового. Приехал, зашел во двор епархиального управления. Видит: автомобиль чинят, из-под него ноги чьи-то торчат. Батюшка был то ли из отставных офицеров, то ли из ментов, церемониться с простым, да тем более с обслуживающим людом особо не привык.

— Эй ты, водила! — окликнул он ремонтника и даже по подошвам ботинок того легонько попинал. — Не знаешь, новый владыка на месте?

Ремонтник, молча и неторопливо выбрался из-под автомобиля и, обтирая тряпкой испачканные маслом руки, с нескрываемым любопытством поглядел на вопрошавшего:

— Вообще-то, я не водила, а ваш новый владыка.

Батюшка тут и сел…

Духовное училище открылось в нашем городе в начале лихих девяностых. Своего помещения у него не было, занятия проходили в классе обычной школы, и за парту для первоклашки не мог взгромоздиться иной верзила-студент.

Студенты — народ разношерстный: кто Богу готов служить, а кто просто любопытствует. Преподаватели — только-только вырвавшиеся из советских цепких лап уполномоченных отделов по делам религий немногочисленные местные батюшки.

Историю Ветхого Завета вел у нас отец Аввакумий, добродушный лысоватый толстячок средних лет. Учебников нет и в помине, а семинарские конспекты у батюшки, видать, не сохранились, или в свое время он не особо усердствовал, их составляя.

Нацепит на нос очочки отец Аввакумий и монотонно читает текст из Ветхого Завета. Или кого из учеников это делать благословит.

Потом прервет резко:

— А давайте я вам расскажу про старца Федора!

И вдохновенно повествует о молитвенных подвигах местночтимого святого.

В конце года батюшка экзамен принимал просто:

— Кому какую оценку надо поставить?

Школяры во все времена скромностью не отличались: ясно — «отлично»!

Вот только отец ректор училища усомнился в таких успехах и устроил переэкзаменовку.

Вызывал по одному.

Сидит перед ним студент, ерзает беспокойно, что-то невнятное мямлит, а потом вдруг заявит решительно, точно отрубит:

— Давайте я вам расскажу про старца Федора?!

И так — второй и третий…

Что ж, первый блин комом, а второгодники, они и в Африке — второгодники.

Батюшка Аввакумий опять попал впросак. Прежнего настоятеля храма перевели на другое место; прибыл новый, сурового вида, иеромонах.

На воскресной службе отец Аввакумий часто, безо всякого дела, подбегал к настоятелю то с одного, то с другого бока, подобострастно и заискивающе улыбаясь. Суровый монах в ответ — ноль эмоций.

За братской трапезой после службы перед настоятелем повар поставил на стол поднос с запеченной рыбой. Аромат был таков, что отец Аввакумий, глотая слюнки, не удержался попросить извиняюще:

— Батюшка, не могли бы вы передать мне малый кусочек!

Настоятель молча взял поднос за край и протянул просителю.

— Какие у вас руки-то длинные! — восхищенно воскликнул отец Аввакумий и расплылся в восторженной улыбке.

— У тебя ничуть не короче! — хмуро промолвил иеромонах и убрал поднос обратно.

Правили в храме службу. Пожилой пономарь Алексей, телом сух и духом крепок, поспешил по какой-то надобности через горнее место в алтаре и, вот тебе, попала ему в ноздрю пылинка. Чихнул он громко и от души.

— О несчастный! — воскликнул стоящий перед престолом батюшка: службы без году неделя, но сразу метивший в «младостарцы». — Молиться тебе, убогому, надо, поклоны бить и каяться, каяться!

Старый игумен, видавший виды, рядом вздохнул удрученно:

— Давайте не будем уподобляться чеховским персонажам!

На дальний приход приехал строгий архиерей, заметил какие-то непорядки.

За трапезой — напряженное молчание. Местный батюшка, прежде чем вкусить скромных яств, осторожно перекрестил свой рот.

— Зачем вы это делаете? — раздраженно спросил владыка.

— На всякий случай. Чтобы бес не заскочил.

— А может, чтоб не выскочил?

В кафедральном соборе города поздравляют с юбилеем архиерея. Роскошная гора из букетов цветов, всяких подарков; льются напыщенные льстивые речи.

— Вы, владыка, как лампада многоценная, сияете нам, сирым и убогим!.. — восклицает велеречиво, с придыханиями, соборный протоиерей.

На другой день старичок архиерей, просматривая свежую городскую газету, вызывает своего секретаря: «Смотри-ка, отец секретарь, что пишет журналист…» — и читает вслух строки из репортажа: «И вы, владыка, как… лампочка многоценная, сияете нам…»

Архиерей грустно улыбается:

— Это как понять? Лампочка-то может и перегореть, а то и вывернуть ее запросто могут.

Отец Сергий, старенький священник, на полиелее произнеся в алтаре ектению, выходит в проем Царских Врат на солею и с торжественно-подчеркнутой неторопливостью кланяется настоятелю, помазующему елеем чела прихожанам на середине храма.

— Отец Сергий, зачем же вы так делаете? Ведь настоятель — не архиерей!

— Лучше перекланяться, чем не докланяться! — ответствует мудрый священник.

Дед Игнашка и баба Глаша слыли в городке скупердяями. Невзрачный их домишко кособочился с краю церковного погоста, но в храм зайти, лоб перекрестить да копеечную свечку поставить они не удосуживались.

То ли от отца, то ли еще от деда получил Игнашка в наследство охотничью берданку, но применял ее больше для баловства — стрельбы по воронам: добытчик из него был никудышный. Раз, собираясь на охоту, в избе заряжал берданку, и та возьми да выстрели. Заряд дроби вдребезги разнес стекла в окне. Но Игнашка много не унывал, заколотил раму листом толстой фанеры, и баба Глаша с таким рационализмом мужа согласилась: сойдет и так, все на новое стекло деньги не тратить.

Сидя на пенсии, дед Игнашка перебивался еще починкой прохудившихся валенок у односельчан. Не раз и не два он затаивал от бабки заначки на винишко, но безуспешно: у бабы Глаши нюх на них был собачий. Следом еще и взбучка старика ожидала.

Когда бабка опять потребовала у Игнашки добровольно выложить мзду за очередную халтуру, дед, как обычно, пожал плечами: мол, ищи сама, коль найдешь! И сидел бы Игнашка дальше, со спокойствием ожидая своей участи, но вдруг сокрушенно хлопнул себе ладонью по плеши:

— Чужие, не своей жонки, катаники заказчик унес! Перепутал я, не те ему подал. А в одном из них под стелькой я денежку припрятал. Если ж валенки примерили, то…

— Так чего сидишь сиднем, старый дурак?! À-а, сама догоню! — баба Глаша в чем была метнулась вдогонку за заказчиком.

Тот мужик еще и до избы своей не дошел, как догнавшая его старушка вырвала из рук его валенки. Ковыляя обратно к дому, бабка Глаша попеременно совала в их голенища руку, но, ничего не нащупав, только охнула и осела тяжело в сугроб на обочине.

Игнашка, довольно похихикивая, разглаживал на своей коленке припрятанную благополучно купюру, когда мужик-заказчик приволок стонущую бабку, которую вдруг парализовало…

С того дня кончилась для Игнахи беззаботная житуха: нужно было обихаживать больную недвижную супружницу. Тогда и в храм стал Игнаха заходить свечки ставить, молиться: может, еще поднимется жадная старуха.

Староста Вонифатьич имел обыкновение приглашать в храмовый праздник за трапезу нужных людей. Необязательно спонсоров, то бишь благодетелей, но и тех, через кого можно что-то для прихода пробить или достать. Староста был еще тот проныра.

И в этот раз на праздник Николы заявились три именитых именинника. Стоящими на службе их никогда не видывали. За праздничным столом, когда они обсели настоятеля и старосту, прочая братия храма смогла их хорошо разглядеть. Тем более Вонифатьич представил всех:

— Этот раб Божий Николай — председатель фракции коммунистов в городской думе.

Плотный пожилой здоровячок с поросячьими глазками учтиво кивнул.

— А этот Николай, — продолжал староста, — бывший сотрудник КГБ, в свое время уполномоченный по делам религий. А ныне — депутат законодательного собрания.

Вонифатьич в почтительном поклоне согнулся над столом, почти касаясь бородой тарелки, на что краснощекий седой детина протестующе замахал пухлыми руками:

— Что вы, что вы? Не надо, я человек скромный!

Третий Николай — глаза спрятаны за непроницаемой завесой дымчатых стекол очков, тонкие губы поджаты в строгую ниточку — оказался замом председателя торгово-промышленной палаты.

Староста возглашал в честь гостей цветистые тосты, но потом как-то поиссякли у него хвалебные слова, тоже есть им конец и край. Над столом вдруг зависла долгая выжидательная пауза.

Но нашелся и тут Вонифатьич. Закатил глаза и с чувством выдохнул:

— А хорошая школа был комсомол! Всех в люди вывел!

И один глаз хитро приоткрыл.

— Да, да! — зашумели радостно гости и зазвякали бокалами.

Молчал только и не потянулся за стаканом старый диакон. В комсомоле он никогда не состоял, с детства ходил на праздники в храм, уворачиваясь от комсомольцев-дружинников с красными повязками на рукавах. За столом сейчас вроде бы те знакомые лица ему померещились.

О том, что у диакона тоже сегодня День ангела, и не вспомнили. Не в тему…

Рафаиловна — старица благочестивая, но и чересчур шустрая. При храме состоит смотрительницей и в каждую щель свой востренький нос норовит воткнуть. Зайдет с улицы в храм какая-нибудь дама свечку поставить, не успеет еще с робостью перекреститься и оглядеться, как Рафаиловна коршуном на нее:

— А че ты в брюках забежала, как басурманка? А че без платка? А че намазюканная, как буратино?

Пришибленная таким натиском дама забывает, зачем пришла. Зайдет ли когда еще?…

Рафаиловна и с постоянными прихожанами строга: неотступно следит, чтобы кто-нибудь из них со своего места не передвинулся на чужое, чуть что — недовольно шипит.

Сколько раз священники делали Рафаиловне за это «усердие не по разуму» внушение: так и прихожан всех можно от храма отвадить, но… опустит смиренно глазки долу Рафаиловна и опять за свое.

Хотя в экстренных случаях без нее не обойтись…

Заболели разом оба пономаря, Алексей и Жорж, пришлось настоятелю доверить пономарку с кадилом Рафаиловне: все-таки старица благочестивая. И не ошибся настоятель: начищенное кадило яро блестит, в алтаре пылинке сесть некуда.

А когда вернулись, одолев свои болячки, Алексей с Жоржем, Рафаиловну хотели отставить от пономарства, да не тут-то было. Старички-алтарники не особо аккуратисты, и наведенная чистота при них стала блекнуть. Этого Рафаиловна не могла спокойно пережить. Заглянув в алтарь в щель приоткрытой диаконской двери, возмутилась, сжала негодующе кулачишки и возопила на лодырей «гласом велиим». Старики, как угорелые, заметались по алтарю, и прежний порядок был благополучно восстановлен.

Но и на старуху бывает проруха…

Как-то раз с улицы забежал в пустынный храм бомж. Маленького роста, неприметный, в меру вонючий и грязный — в оставленные прихожанами на паперти вещи бродяги иногда обряжаются не хуже обычных людей. Незамеченным он прошмыгнул в алтарь и через пару секунд выбежал обратно, сжимая в одной руке подсвечник, а в другой посеребренный крестильный ящичек.

Рафаиловна отважно бросилась на вора, но приемами самбо или джиу-джитсу старица не владела, грабитель просто оттолкнул ее в сторону и бывал таков. Как в омут канул; вызванный по тревоге наряд милиции не сумел его изловить.

— Ой, это я, ворона старая, во всем виновата! — сокрушалась Рафаиловна. И решила, искупая грех, просить у настоятеля благословения уйти в монастырь…

Видели ее потом в соседней епархии, принесли весточку, что трудилась Рафаиловна на скотном дворе в монастырском хозяйстве.

Кто-то из наших прихожан вздохнул:

— У нее, небось, там и коровы в бахилах ходят…

— А еще про один свой грешок скажу. Не обидишься, батюшка? — старушонка хитро прищуривает глаз. За восемьдесят лет божьему одуванчику, но шустрая еще и сообразительная. — Мне внучка на даче твою книгу «Лазарева суббота» вслух читает. Так я страницы-то, которые срамотно написаны, вырываю да в печку на растопку пускаю. Хорошо горят!

Ничего не скажешь: серьезная бабушенция! Спасибо, что хоть только на растопку удостоила мои странички.

Наш алтарник Вася, про таких говорят — взрослый паренек, прибрел на воскресную службу заспанный, вялый, тетеря тетерей. То ли за ночь не выспался, то ли кто-то ему в том помешал. Только за что ни возьмется Вася, все из рук у него валится. На службе кадило не вовремя батюшке подаст; все в алтаре в требуемый уставом момент делают земной поклон перед Святыми Дарами, а Вася, задумавшись о чем-то своем, стоит столбом, ушами только не хлопая. К концу службы вдобавок и горящие угли из кадила по полу рассыпал.

— Все, Василий, хватит! — укоряет его настоятель. — Иди-ка и отбей сто земных поклонов посреди храма перед аналоем! Может, проснешься… Через руки-ноги и спину быстрей получится!

Вася честно и истово бьет перед аналоем поклоны. Тут как тут сердобольные бабульки-прихожанки, его окружают, жалеючи вопрошают:

— Что ж ты так, Васенька?!

Вася, отбив последний поклон, кряхтя и обливаясь потом, находчиво-бодро ответствует:

— Я за Крым молюсь! Чтоб там все хорошо было! Патриот.

Дядюшка мой Паля был не дурак выпить. Служил он на местной пекарне возчиком воды и, поскольку о водопроводах в нашем крохотном городишке в ту пору и не мечтали даже, исправно ездил на своем Карюхе на реку с огромной деревянной бочкой в дровнях или на телеге, смотря какое время года было. Хлебопечение дело такое, тут без водицы хоть караул кричи.

Под рождественский праздник в семье нашей запарка приключилась. У мамы суточное дежурство в детском санатории, а у папы какой-то аврал на работе. Как назло. Они ж со мной, годовалым наследником, по очереди тетешкались. Сунулись за подмогой к тете Мане, жене дяди Пали; она, случалось, выручала, да запропастилась опять-таки куда-то, к родне уехала.

Дома лишь дядя Паля, малость поддавши, сенцом своего Карюху во дворе кормит.

— Какой разговор! — охотно согласился он, когда родители мои пообещали ему по окончании трудов премию в виде чекушки. — Малец спокойный, не намаесси!

На том и расстались…

Соседи потом рассказывали, что, понянчившись некоторое время, дядя Паля забродил обеспокоенно по двору, потом запряг в дровни Карюху, вынес сверток с младенцем.

— Это ты куда, Палон?! — окликнул кто-то из соседей.

— Раззадорили вот чекушкой-то… И праздник опять же, — скороговоркой ответил дядя Паля, залезая на передок дровней с младенцем на руках и в надвигающихся сумерках чинно трогаясь в путь.

Родители пришли за мной поздно вечером, и каков, вероятно, был их ужас, когда они увидели, как из дровней соседи за руки и за ноги выгружают бесчувственное, покрытое куржаком инея тело дяди Пали и влекут в дом.

— А где ребенок?

— Что за ребенок?

Карюха дорогу домой знает, дядю Палю сам привез: что человек тебе, только не говорит. А дядя Паля молчит, как партизан на допросе, только мычит невнятно да глаза бессмысленные таращит.

Эх, как все забегали, заметались!..

В это самое время, ближе к полуночи, на пекарне бабы готовили замес. Пошли в кладовку за мукой и вдруг услышали плач ребенка. Те, что постарше, суеверно закрестились: «Свят, свят, свят…», а помоложе, полюбопытнее прислушались и обнаружили младенца в ларе с мукой.

Тетешкали и долго недоумевали: откуда же чудо-то явилось — хорошенькое, розовенькое, пока не вспомнил кто-то про дядю Палю, видали, дескать, его в качестве няньки. А дальше бабье следствие двинулось полным ходом: с мужиками-грузчиками дядя Паля тут, возле кладовки, свой законный выходной и заодно праздник отмечал. Стал раскручиваться клубочек…

Родным находка такая в радость, рождественский подарок! Об истории этой до сих пор в городке вспоминают, узнают все — много ли я в жизни мучаюсь, маюсь, раз в муке нашли. Только об одном хроники умалчивают: как и чем был премирован мой бедный нянь дядя Паля, это осталось семейной тайной.

Иннокентий — старый партийный журналист: не один десяток лет до пенсии в газетах оттрубил. Под старость ему возжелалось и в писатели выйти. По прежним знакомствам и связям нашел спонсоров, подсобили они ему несколько книжек очерков издать. Но книжки эти нарасхват не пошли, пылились в дальних углах в книжных магазинах да дома громоздились под кроватью в нераспечатанных пачках. Безвестность — хуже всего!

Кто-то ушлый подсоветовал Кеше: иди в церковь, кем-нибудь да возьмут, зато какой пиар будет! Был атеист, стал богомолец!

— По жизни-то я авантюрист! — всегда заявлял Кеша, и верно: оказался в… церкви.

В восстанавливаемом храме любой паре рабочих рук рады. Кирпичи класть или бревна таскать Иннокентию было не под силу, а вот прислуживать батюшке в алтаре он смог вполне. Тем более благословили его облачиться в красивый стихарь, во время богослужения гордо расхаживать с большущей диаконской свечой.

Летом уехал в отпуск настоятель, Кеша почувствовал себя вроде бы за главного. Как раз он заканчивал рукопись книги об одном известном дореволюционном промышленнике и меценате. Теперь бы денег на издание найти!

И ведь недаром же Иннокентий себя по жизни авантюристом именовал…

На заброшенном погосте возле купеческого памятника он прибрался, разослал приглашения на панихиду местным денежным мешкам. И когда кое-кто из них клюнул, Кеша обрядился в стихарь, разжег кадило и деловито забубнил под нос что-то непонятное самому себе из раскрытого требника. Потом, под жужжание видеокамер, яростно размахивая густо дымящим кадилом, пошел вкруг ограды.

Денег на издание книги Иннокентий тогда наверняка насобирал — пожертвовали ему, и дело вроде бы хорошее совершил: помянул земляка-мецената.

Но вот только возмущался вернувшийся из отпуска настоятель и наложил на Кешу строгую епитимью.

Женский, со строгими нотками, голос из телефонной трубки пригласил батюшку освятить квартиру и детский развивающий центр.

Иду по адресу. Обычная трешка в пятиэтажке, увалень-хозяин и энергичная худощавая хозяйка, оба лет тридцати. Двое парнишек: один школьник, другого в детсад еще водят.

— Вам оплата как? По часовому? — с порога деловито осведомляется хозяйка.

— Да, конечно! — отшучиваюсь.

Но, оказывается, напрасно это делаю. Потом и сам не рад. Время-то — деньги, как ни крути!

Младший пацан — егоза, не сидится ему на месте: то кропило со столика ухватит, то за край епитрахили дернет.

Когда освящение жилища было завершено, на кухне он успел опрокинуть чайник с горячей водой. Слава Богу, не на себя, а только несколько капель обожгли парнишке руку. Малыш вопит, папаша бестолково возле него хлопочет.

— Сырой картошки ножом настрогайте и к ожогу приложите! — советую отцу.

Вроде помогает.

Мамаша следит за всей суетой бесстрастно, но беспокойно взглядывает на часы:

— Вам еще развивающий центр освящать! — резко напоминает мне. — Время пошло!..

Одна бабушка после службы подходит ко мне с предложением:

— Батюшка, капусточки квашеной хочу тебе принести. Мне самой она что-то не очень нравится.

— Может, лучше не надо? — отвечаю.

— Да что ты, батюшка, Господь с тобою! Вон регент ваш накануне ее попробовал и до сих пор жив!

Прихожанка, учительница из соседней школы, стоит на службе в храме сама не своя. Потом рассказывает, расстроенная:

— Я — классный руководитель у пятиклашек. У них пора первых чувств друг к дружке, только вот выразить их не знают как.

Мальчишка дернул приглянувшуюся девчонку за косу, а та в ответ — его за рубаху. Рубашка — сверху до низу тресь по шву! Выразили чувства!

Вечером родительское собрание. И сразу проявилось социальное расслоение. Мальчик — сын банкира, а у девчонки мать — простая рабочая на молокозаводе. Банкир, сытый, холеный, уверенный в себе мужчинка, приносит злосчастную рубашонку и расправляет ее, располосованную, напоказ, на общее обозрение. Вот, дескать, какие нравы царят в современной школе!

Классная руководительница рада бы превратить все в шутку, но не тут-то было!

— Я хочу, чтобы виновные возместили мне убытки, а именно: испорченную рубашку заменили на точно такую же! — капризно надувает губы банкир.

— Давайте я вам деньгами заплачу! — поднимается с места худенькая, скромно одетая женщина.

— Я в деньгах не нуждаюсь! — сурово отрезает банкир. — Возместите мне в точности утраченное!

— Да простил бы… Этакая для вас потеря! — пробурчал кто-то из родителей с задней парты.

— Не ваше дело! — резко обернулся в ту сторону банкир. — Для меня важна справедливость.

Купила женщина, мать-одиночка, на другой день банкирскому сыну такую же точно рубаху. Только носить ее парнишка не стал, наверное, из солидарности с той девчонкой-зазнобой, которой дома от матери, без сомнения, основательно влетело.

Наши служители собирались у того банкира попросить денег на ремонт храма, да передумали. Хотя… может быть, и дал бы.

В нашем городе местные писатели собрались восстанавливать полуразрушенный храм. Создали общину, получили настоятеля.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, тем более доброе. Богатенькие буратино — спонсоры толпой не набежали, а у иного писателя сейчас в кармане вошь на аркане. Но все-таки старались, что могли — делали. Перво-наперво богослужение в изувеченном до неузнаваемости храме было восстановлено; вместо иконостаса алтарь отделила простая занавеска. А снаружи и говорить нечего: стены ощерились карминно-красными выбоинами кирпича, на крыше березки растут. И все-таки народ в окрестностях стал называть храм «писательским», раз там обретались кудесники слова.

Здание храма уцелело каким-то чудом посреди «дворянского гнезда» — обиталища бывших партийных и советских номенклатурщиков. Кто из них взирал на оживающий храм с молчаливым равнодушием, кто — с ехидной усмешечкой. А один — восьмидесятилетний, но еще шустрый старикашка — однажды налетел на настоятеля петухом:

— Где виден труд ваших писателей в деле восстановления церкви? Где купола, где леса по стенам? Писатели же богатые люди, что это жалеют отстегнуть на ремонт?!

— Помилуйте! — возразил настоятель, тоже писатель. — Откуда у них большие деньги? Живут, нищенствуют.

— Враки все! — не унялся старикан и принялся считать деньги в чужих карманах. — Вон у председателя вашего союза сын — бизнесмен, да и у других щелкоперов родственнички тоже не бедные.

Выяснилось, что старикашка этот был в молодости и в зрелых годах флотским замполитом и наверняка морячкам ахинею о вреде религиозного дурмана истово втюхивал, а сейчас, поди ж ты, о храме Божьем стал радеть. На службах он никогда стоял, а все вот так налетал с набега на настоятеля. И стал кляузы во все инстанции строчить, на что оказался редчайший мастер.

Начальство от греха подальше перевело настоятеля на другой приход, община захирела; все точно рассчитал старый атеист: поражу пастыря, и овцы разбредутся.

И, похоже, потерял всякий интерес к храму, больше вблизи его и не видывали. Добился вроде своего.

А все дело-то оказалось вот в чем. Как и многие стариканы на склоне лет, вообразил он себя «писателем», стал своими опусами местное отделение союза писателей заваливать. А наши писатели к графоманам жестки и суровы: пожалуйте-ка в корзину!

Вот и удумал старикан отомстить, раз не взяли его в свои досточтимые ряды…

Отец Василий, настоятель храма, из музыкантов, в прошлом преподавал в консерватории. Любая фальшивая нотка, проскочившая во время совершения службы, вводит его в расстройство.

Недавно рукоположенный во диакона отец Федот — из армейских прапорщиков. Грубоват, голосина ровно труба, и с музыкальным слухом он не в ладах, не иначе медведь на ухо наступил.

Страдальчески морщится от диаконских рулад на утрени отец Василий, но куда денешься: надо новорукоположенного диакона учить.

Возгласив на каноне с солеи перед богородичной иконой «Богородицу и Матерь Света в песнех возвеличим!» так, что вздрогнули подвески на паникадиле, возвращается в алтарь Федот, покадивши храм.

— Отец Федот! — трагично вздыхает отец Василий. — Не надо так орать «Богородицу и Матерь Света…», как будто взвод солдат в атаку поднимаете. Благоговейно, молитвенно надо…

Отец Федот, хоть и в зрелых уже годах, но диакон еще молодой, всего с неделю. Утомился, видать, с непривычки на службе. И петь с прихожанами символ веры на солею застеснялся еще выйти, притулился передохнуть на табуретке в уголку алтаря. Батюшка служит с ним тоже молодой, ничего не скажет, не попеняет. А так хоть на пару минут гудящие с непривычного долгого стояния ноги ныть престанут.

Но в это время в алтарь заходит настоятель отец Василий:

— Отец диакон, где ваша вера?

— В садике, — отвечая, вскакивает с табуретки смущенный, как провинившийся школьник, Федот.

— Где-где? — не понимает растерянный настоятель.

— В садике, — повторяет отец Федот. — В школу еще младшую дочку не берут, мала.

Дама — бизнесвумен: пусть за пятьдесят, но внешность броская, иномарка шикарная. Приходит в храм исправно по воскресениям, стоит на службе, повязавшись платочком, — скромная овечка.

Говорит:

— Я, батюшка, как истинная христианка во всякие там приметы не верю. Пусть черная кошка дорогу перебежит, или тетка с пустым ведром навстречу попадется, или ваш брат поп рясой где-нибудь на углу зачернеется — все равно еду прямо! И не подумаю трусливо объезжать за квартал, как другие!

Едем как-то с этой дамой за попутье по делам. Навстречу узкий проезд через туннель под железнодорожными путями, по ним неторопливо тянется состав. Дама вдруг отрывает руки от руля, плюет в ладони и оглушительно хлопает ими.

— Это зачем? — удивляюсь. — Чтобы поезд на нас, не дай Бог, не упал?

— Да нет! К деньгам это! К прибытку! — восклицает прихожанка.

Часто можно видеть где-нибудь в парках бодро шагающих бабулек с лыжными палками в руках. Скандинавская ходьба. Говорят, помогает жизненный тонус удерживать и к долголетию стремиться.

Но почему-то хочется думать, что придумали ее не финны, а наша русская баба Дуня. Сухонькая, всегда в темного цвета одежде, укутанная по самые брови черным платком, жила она в маленьком, переделанном из амбара домике. Соседки рассказывали про нее: в юности она на каком-то полустанке спрыгнула с замедливающего ход поезда, и замоталась при этом ее длинная коса за подножку вагона. Так и поволоклась Дуня по насыпи вслед за набирающим скорость составом. Взмолилась, мол, жива останусь — жизнь Богу посвящу! И… отцепилась.

Монастыри в ту богоборческую пору были закрыты, стала Дуня монахиней в миру…

Нам она запомнилась бодрой старушкой с двумя батожками в руках и котомицей за плечами, семенящей по бездорожью в храм за несколько километров от нашего городка. Неизменно: и в непогоду, и под палящим солнцем, шепча молитву.

Никто не мог бы сказать, сколько было монахине лет. Пока однажды на избирательном участке — в советское время все обязаны были прийти и проголосовать за одного-единственного кандидата — председатель комиссии, сверив Дунин паспорт со своим списком, не произнес во всеуслышание то ли потрясенно, то ли восхищенно:

— Вы знаете, сколько этой бабушке лет? Не поверите, сто три!

Вот вам и ходьба. С молитвой на устах только.

Перевело начальство с прихода старого настоятеля. Мол, храм восстанавливает он медленно, клянчить у богатеньких спонсоров средств за годы то ли не наловчился, то ли просто стесняется. В общем, сделал мавр свое дело — открыл храм для богослужений, должен теперь и уйти.

Прибыл на его место юный поп. Недавно из семинарии, но, видать, молодой да ранний. Нашел краткий список благодетелей, ткнул наугад пальцем в первое попавшееся имя и отправился знакомство заводить.

Сидевший за столом добродушный на вид здоровяк, глава строительной фирмы, вопросительно поднял глаза на стремительно влетевшую в его кабинет тощую фигурку батюшки.

Тот прямо с порога взял фирмача в оборот, загибая пальцы:

— Вы мне дайте железо для ремонта кровли, дайте рабочих! Дайте то, дайте это…

Глава фирмы в ответ что-то невразумительно промычал, замотал головой и наконец сумел прервать словоохотливого батюшку, озадачив вопросом:

— А вы, молодой человек, что нам взамен дадите?

Повисло молчание.

— Воды крещенской дам! — нашелся юный батюшка. — Бесплатно. Приходите!..

Наш приход не забрал мир с местным предпринимателем. Бизнесмен держал в помещении обкорнанного, без куполов и колокольни, храма «Сытную лавку» и годами извлекал немалый барыш, гоня на продажу водку, мясо, сигареты. В отделение Росреставрации, на чьем балансе числился храм, от хваткого арендатора капала денежка, и все заинтересованные лица были довольны.

Хотя приходская община официально создана и зарегистрирована, в сам храм ходу нам нет: еще на целый год сохраняется у предпринимателя срок аренды. И в очередной церковный праздник бежал к нему на прием наш староста и просил униженно позволить отслужить молебен возле стены храма снаружи.

Но вот бизнесмен угодил однажды в автопеределку, выпутался из нее еле живым и, выздоровев, принес и вручил настоятелю ключи от храма:

— Магазин съехал! Забирайте помещение досрочно!

И все-таки подводит человека ретивое! Про знак свыше, по собственному выражению, бизнесмен вскоре забыл, ревниво поглядывая, как в храме постепенно налаживается церковная жизнь. Вроде ждал прежний хозяин, что наиграются в свои игрушки пришлые люди и уйдут восвояси, все останется по-прежнему.

Да не тут-то было! И прихожан прибавляться стало…

Территорию вокруг храма обступал высоченный забор из металлического профиля, ворота, как на зоне, раздвигались с помощью электромотора. Квадратные метры земли предприниматель успел в свое время по дешевке хитроумно выкупить у города, понастроить на них кирпичные гаражи. Строения он сдал в аренду, и теперь копошились в них автомеханики, чиня автомобили.

— Вы по моей территории ходите в храм! — заявил он нам на полном серьезе и вид такой сделал, что впору — платите наличкою «проходные» или по воздуху летайте.

А раз не хотите платить — взял и подломил ломиком электропривод у ворот; теперь это тяжеленное полотнище надо было отодвигать вручную. Автомеханики, наши соседи, ребята здоровые: им ворота задвинуть или отодвинуть — раз плюнуть. Да вот беда: на работу они приходят поздно, а нам службу начинать спозаранок.

И налегает героически отец настоятель плечом на торец железного полотнища. Скрежещет препятствие, не поддается, силенки требует…

Тут на помощь поспешает дед Геннадий. Это ему, наверное, кажется, что он быстро движется, на самом деле еле бредет. Божьему одуванчику годков более чем порядочно. В храме он с женою, тоже одуванчиком, одни из первых прихожан. И на службу, как правило, приходят первыми. Он был когда-то давно секретарем райкома компартии, она — инспектором детской комнаты милиции. Потеряли единственную дочь, внука, остались в глубокой старости одни. Ожили, когда рядом с домом храм открылся. Ходят старички в его гулкой пустоте, целуют иконы, шепчут слова молитв, затепливают в помин душ близких и родных на панихидном столике свечи. И полегче им: может, не так остро одиночество и оставленность в этом мире ощущаются. Приводит Господь людей к вере неисповедимыми путями…

— А ну, помогай, жена! — призывает глуховатый дед супругу и упирается руками в торец полотнища ворот рядом с настоятелем. — Нет такой преграды в борьбе с капитализмом, чтобы не преодолела партия!

Присоединяется еще бабушка, и ворота нехотя, со скрежетом, отворяются…

И так почти каждое утро. Пока предприниматель, видимо, ждет очередного знака.

Глеб — мужичок простецкий. Возьмет благословение у настоятеля храма и тут же того по плечу приятельски хлопнет:

— Как житуха, батя?!

Сухонький фигуркой, незавидного ростика, но с грубым, как у пропитухи, басом; шалые глаза — навыкат. Явно по нраву ему, что и церковная приставка «отец» к имени его приклеилась. Отец настоятель, отцы клирики, отец диакон, а он, стало быть, пусть и не гордо, отец сторож.

В сторожке своей, неся службишку, Глеб ночами скучал. Возле храма спокойно, тихо, никакой ворог через ограду не лезет. Подремать бы можно до рассвета, да вот беда: бессонница. Притащил тогда отец сторож маленький телевизор, выставил антенну, и давай ночами напропалую сериалы смотреть, переживать да ахать.

И досмотрелся так однажды…

В разгар вечерней службы, когда настоятель на полиелее кадил храм, глуховатая бабушка-смотрительница его остановила и громким шепотом возвестила новость, испуганно округляя глаза:

— Там отец сторож наш Глеб, выпимши, заперся в сторожке и требует, чтобы немедля принесли ему зарплату! И чтоб в чемоданчике!

— Прямо мафиози какой выискался! — проворчал настоятель. — Пусть проспится! Будут ему завтра и зарплата, и чемоданчик. В дорогу!

Настоятель с виду суровый, но душой добрый, отходчивый.

Поутру прибредет Глеб — повинная головушка, пробормочет, потупив покаянно взор:

— Ты это, прости меня, батя?! А?

Потащит он из сторожки злосчастный телевизор и демонстративно брякнет его в мусорный бак. Даже свою получку предложит на нужды храма отдать. И поклянется, что с зеленым змием проклятым ему больше не по пути.

Смягчится сердце настоятеля: все-таки какой-никакой, но брат во Христе.

Весна 1993 года. Стылая высь кафедрального собора — музея. В алтаре в ожидании архиерея служащая братия перетаптывается с ноги на ногу, от дыхания — пар клубами. На улице вовсю бушует весна, поздняя Пасха, а внутрь храма тепло не пропускают толстенные стены. Поморозня такая, что счастливчик тот, кто догадался зимнюю обувь надеть.

В поддерживаемой иподьяконами мантии, гулко ступая по истертым каменным плитам пола, идет к разверстым Царским Вратам владыка. Архиерею за восемьдесят лет; все: и духовенство, и прихожане — знают, что это его последняя служба, пришло ему время уходить на покой.

— Христос воскресе!

— Воистину воскресе!

Восторженно, ликуя, разносятся по храму пасхальные песнопения.

Владыка стоит перед престолом, прикрыв глаза, сокровенно шепча молитву.

— А владыченька-то наш за годы управления епархией ни разу порога этого собора не переступил, — шепчет мне старый протодиакон. — Ему там про старинные фрески, про все прочее рассказывали, а он ответил, как отрезал: в свой кафедральный собор я войду как правящий архиерей, а не как в музей турист! Точно слово дал! И дождался вот, свершилось. Сподобил Господь!

Службы пасхальные недолгие, и эта Великая вечерня скоро подошла к концу. Владыка провел рукой по седой бороде: что-то блеснуло в ней. То ли это изморось от дыхания растеклась каплями, то ли слеза ненароком скатилась.

Женский извиняющийся голосок из телефонной трубки:

— Нам надо бы освятить офис бухгалтерии! Но… только, чтоб начальница не заметила. Она у нас, знаете, такая страшная атеистка!

Ладно, сделаем, раз просят и вопиют. Наверное, так наш брат в богоборческие времена частенько по требам ходил: полы подрясника за пояс подоткнуты, под плащом не видно; в портфеле — кропило и банка с крещенской водой.

В офисе на втором этаже небольшого особнячка пять настороженных барышень средних лет сидят за столами.

Облачаюсь, беру кропило.

— А можно мы дверь на замок запрем? Вдруг кто из сослуживцев заглянет и заложит нас начальнице.

— Строга?

— Не то слово! Люта!

— А что свой офис надумали освятить, хоть и сами боитесь?

— Так чтобы мир промеж нами был! Да и начальница, может быть, смягчится…

Чин освящения благополучно завершен, напоследок окропленные святой водичкой дамы вытирают капли с личиков.

— Ох, начальница, легка на помине! — выглянув в окно, ахнула одна. — Сегодня, как назло, с обеда раньше времени прикатила.

Опять умоляющие взгляды.

— Не переживайте, не подведу!

«Маскируясь», выхожу на крыльцо настороженно и, норовя проскочить незамеченным, краем глаза ухватываю женщину, выбравшуюся из иномарки.

Так это ж одна из наших прихожанок! Правда, бывает она на службах в храме не часто. Обычно придет среди дня, затеплит перед иконой свечу и стоит смиренной овечкой, молитвенно сложив руки.

Непостижима женская душа.

В алтаре храма в определенные моменты службы священнослужителям разрешается уставом сидеть. Наш игумен, видимо, для пущего смирения этим послаблением пренебрегает: стоит и стоит себе, молится…

Но однажды присел-таки, то ли неважно себя почувствовал, то ли просто устал.

— В кои-то веки! Не иначе, жалованье всем прибавят! — воскликнул кто-то из малоимущих пономарей.

И точно, как по заказу, на другой день — желанная добавка!

Теперь игумена на каждой службе с участливым видом просили пономари присесть, даже мягким стуликом обзавелись и его игумену старательно подставляли…

Тщетны попытки! Не так прост игумен, опять стоит перед престолом Божиим несокрушимо. И еще наставляет жаждущих дополнительного «сребра»:

— Потрудитесь-ка просто, во славу Божию!

В разгар грозы молния ударила прямо в купол колокольни стоявшей на бугре, на отшибе от городка, церкви. Вспыхнуло гигантской свечой, даром что и дождь еще не затих.

Пусть и времечко было советское, атеистическое, храм действующий, но народ тушить пожар бросился дружно.

Потом батюшка одарил особо отличившихся мужичков полновесными червонцами с ленинским профилем.

Мужики бригадой двинулись в «казенку», событие такое отпраздновали на полную катушку. Потом постепенно, по прошествии лет, все бы и забылось, кабы не опоек Коля — в чем только душа держится. Всякий раз, торча в пивнушке на своих колесом ногах за столиком, он вспоминал геройский подвиг. И втолковывая молодяжке, что если б не он, то хана бы делу, «сгорела б точно церква!», блаженно закатив глаза, крестился заскорузлой щепотью:

— Теперь я святой!..

Так и прозвали его — Коля Святой.

Длинноносый, в очочках, слегка прощелыжного вида, местного пошиба чинуша Голубок был еще и уполномоченным по делам религий при райисполкоме.

Времена наступили уже горбачевские, в отличие от своих предшественников, Голубок настоятеля храма в городке не притеснял, постаивал себе по воскресным службам скромненько в уголке возле свечного ящика.

Скоро необходимость в уполномоченных вместе с самой властью и вовсе отпала, Голубка вроде бы выперли на пенсию, но в храме он появлялся неизменно и стоял все на том же месте.

«Не иначе, уверовал в Бога!» — решил про него батюшка и даже поздравить его хотел с сим радостным событием.

Но Голубок потупился:

— Я, знаете ли, захожу к вам по привычке.

«Да! — вздохнул обескураженно настоятель. — Что поделаешь, коли привычка — вторая натура!»

Триня и Костюня — пожилые тюремные сидельцы, и не по одному сроку за их плечами: то кого побили, то чего украли. И тут долго на волюшке ходить, видать, опять не собирались: подзудил их лукавый в ближней деревне церковь подломить.

Двинулись на дело глухой ночью, здоровенным колом приперли дверь избушки, где дрых старик сторож, оконце махонькое — не выскочит, и, прилагая все нажитые воровские навыки, выворотили четыре старинных замка на воротах храма.

Побродили в гулкой темноте, пошарились с фонариком. В ценностях икон ни тот ни другой не пендрили и потому их и трогать не стали. Наткнулись на деревянную кассу для пожертвований, раскокали, но и горсти мелочи там не набралось.

— Тю! — присвистнул радостно Триня. — Бросай эту мелочевку, тут в углу целый ящик кагора!..

На задах чьего-то подворья, в сараюшке устроили налетчики пир. Тут их тепленькими и взяли. Когда их вязали, возмущались они, едва шевеля онемевшими языками:

— Мы че?! Ниче не сперли, верим так как. Кагор даже допить не посмели.

На заре советской власти в моем родном городке тоже предавались всеобщему безумию — переименовывать улицы. Прямо пойди — Политическая, вбок поверни — Карла Маркса.

Проходя по центральной улице, спросил я у девчонок из местного сельхозколледжа: знают ли, в честь кого улица названа Розы Люксембург?

Те хихикнули, блеснув белыми зубками:

— Да в честь какой-то международной «прости-господи»!

А уж кто такой по соседству Лассаль, не каждый здешний учитель истории наверно ответит.

Эх, погуливали когда-то наши предки по Соборной, назначали свидания на тихой, утопающей в кустах сирени Старомещанской, в воскресный день шли на службу в храм по Никольской!

Отреставрировали у нас недавно часовенку, освятили для верующих, в угловом здании бывшего горсовета открыли воскресную школу. Красивыми такими большими буквами на стене ее название написали.

А чуть выше старая вывеска-указатель: улица Коммунистов.

Присоседились.

Писатель служил диаконом в храме. Дожил и дослужил он до седой бороды; писателем его никто не считал и называл если так, то по-за глаза, ухмыляясь и покручивая пальчиком возле виска.

Мало кто знал, что на дне старинного сундука в отцовском доме лежала толстая стопка исписанных бумажных листов, «семейная сага» — история рода, над которой он в молодости за столом корпел ночами. Все встряхивающие в прошлом веке родову события, образы дедов и бабок, дядек и теток, удачливых в жизни или бесшабашных до одури, укладывались помаленьку в главы книги.

Тогда же он, с радостным трепетом поставив последнюю точку, послал рукопись в один из журналов, и оттуда, огорошив, ему ответили, что, дескать, ваши герои серы и никчемны и что от жизни такой проще взять им лопату и самозакопаться. А где образ передового молодого рабочего? Нету?! Ату!!! Обескураженный автор спрятал рукопись в тот злополучный сундук, втайне все же надеясь, что еще придет ее время…

О своей «саге» диакон, видимо, обмолвился кому-то из иереев, тот — еще кому-то, узнала о ней и одна интеллигентная бабушка-прихожанка, решила помочь. Схватила диакона-писателя за рукав подрясника и потащила к спонсору. Куда ж ныне без них, сердечных, денешься, тем более среди прихожан таковые имелись. А этот, по слухам, еще и из поповичей выходец. В назначенный час диакон и тетка топтались у подъезда особняка-новодела в центре города. Хозяин его, глава фирмы по продаже чистой воды за рубеж, лихо подрулил на иномарке. Ладный такой старичок, спортивного вида, в отутюженном костюмчике; глаза из-под стеклышек очочков — буравчики. Рукопожатие крепкое.

— Преображенский! — представился он и сказал диакону: — Вы давайте сюда свою рукопись, я ознакомлюсь и решу. Вас, когда понадобитесь мне, найдут…

Переживал, конечно, писатель несколько томительных дней и ночей, мало ел, плохо спал. Наконец позвонили прямо в храм за свечной ящик: Преображенский приглашает.

Он ждал диакона на том же крылечке, вежливо открыл перед ним дверь в офис; охранник-детина, завидев за писателем шефа, вскочил и вытянулся в струнку.

Преображенский провел гостя в свой большущий просторный кабинет с развешанными на стенах полотнами-подлинниками местных художников.

— Вас, наверное, предупредили… — начал он разговор. — А может, и нет. Я был начальником отдела контрразведки одного известного учреждения. Впрочем, ладно, не в этом суть.

«Вот влип!» — подумал про себя диакон и слегка вспотел.

— Откуда вы для своей книги сведения черпали? Героев своих расписывали? Из рассказов родственников, соседей? Да? Но всегда ли эти байки объективны были, не обиду или злобу затаив, сочинял иной гражданин разные страшилки про коллективизацию или работу органов? Вас-то в это время еще не было на свете! У меня самого прадед-священник в двадцатом году во дворе тюрьмы от сердечного приступа преставился, когда на допрос чекисты выкликнули. Но мне это родство потом в жизни помехой не стало…

Преображенский говорил и говорил, не давая бедному писателю и слова втиснуть. Оставалось только тому согласно мычать да глаза пучить.

— Зачем еще одна такая книга, где о советском прошлом так плохо и ужасно? Денег на издание ее я вам не дам… Но не спешите откланиваться! — остановил диакона несостоявшийся спонсор. — У меня есть к вам деловое предложение. А что если вы напишете такую книгу, где коллективизация, чистки и все другое было только во благо, во имя высшей цели?! Вот это вас сразу выделит из прочего мутного потока! А я готов платить вам жалование каждый месяц, такое же, как у вас в храме. Подумайте!

Диакон вышел на крыльцо, нашел взглядом маковки церковных куполов невдалеке и, прошептав молитву, перекрестился.

Ничего не стал он писать. А рукопись свою опять спрятал на дно сундука.

Ильич стоит к храму боком, вроде как с пренебрежением засунув руки в карманы штанов и сбив на затылок кепку. На пьедестале — маленький, в свой натуральный рост, измазан черной краской.

Храм в нескольких десятках метров от статуи, в окружении рощицы из старых деревьев, уцелел чудом на краю площади в центре города. Всегда был заперт на замок, окна закрыты глухими ставнями.

Однажды в его стенах опять затеплилась таинственная, уединенная от прочего мира церковная жизнь…

Но и на пустынной площади возле Ленина разместился аквапарк с качелями-каруселями, надувными батутами, развеселой, грохочущей день-деньской музыкой. О вожде мирового пролетариата тоже не забыли: как любителю детей, под самый нос ему заворотили ярко раскрашенную громадную качалку. Только дети то ли не полюбили, то ли просто побоялись качаться тут или благоразумные родители им запретили это. Визжали, дурачились на качалке молодые подвыпившие тетки, а с лавочек возле постамента, опутанного гирляндой из разноцветных помигивающих лампочек, их задирали тоже хватившие лишку молодцы с коротко стриженными, в извилинах шрамов, головами и в грязных потных майках, обтягивающих изляпанные синевой наколок тела.

Не думал я, проходя мимо них на службу, что нежданно-негаданно эта накачанная компания, спасаясь от жары или вовсе теряя всякую ориентировку во времени и пространстве, ввалится в храм…

Служили на Троицу литию. Выбрались из зимнего тесного придела в притвор напротив раскрытых врат просторного летнего храма, выстывшего за долгую зиму и теперь наполненного тяжелым влажным воздухом. Из окон под куполом пробиваются солнечные лучи, высвечивают, делая отчетливыми, старинные фрески на стенах. Как на корабле средь бушующего, исходящего страстями людского моря!

Молодцов, пьяно-шумно загомонивших, тут же, зашипев и зашикав, выпроводили обратно за порог бабульки-смотрительницы. Один все-таки, в ярко-красной майке, загорелый до черноты, сумел обогнуть заслон и, качаясь из стороны в сторону, пройти в гулкую пустоту летнего храма. Возле самой солеи, у Царских Врат, он бухнулся на коленки и прижался лбом к холодному каменному полу. Старушонки, подскочив, начали тормошить и его, чтобы вывести, но батюшка махнул им рукой: пускай остается!..

Торжественно, отдаваясь эхом под сводами храма, звучали слова прошении ектении, хор временами подхватывал стройным печальным многоголосьем: «Господи, помилуй… Господи, помилуй!» В эту симфонию вдруг стали примешиваться какие-то неясные звуки. Мы прислушались. Да это же рыдал тот стриженый в майке! Бился испещренной шрамами головой об край солеи, просил, умолял, жалился о своей, скорее всего, несуразно и непутево сложившейся жизни. Что творилось в душе его, какое скопище грехов рвало и кромсало ее на мелкие кровоточащие части?!

Вот он утих и лежал так ничком на полу до конца службы. Потом бабульки помогли ему подняться и повлекли его к выходу из храма, умиротворенного, притихшего, с мокрым от слез лицом.

А молодой батюшка, вздохнув, сказал:

— Проспится в кустах под Лениным и все свое покаяние забудет. А жаль…

В самом древнем соборе в городе власти разрешили отслужить Пасхальную вечерню.

Собор — музей, в гулком его нутре холодно, сыро. За толстыми стенами вовсю бушует весна, а здесь впору в зимнюю одежку упаковываться.

В алтаре священнослужители терпеливо ждут архиерея, разглядывают старинные фрески на стенах.

Вдруг в алтарь бесцеремонно влетает немолодая дама, затянутая в джинсовый костюм с блестящими заклепками, на голове — взлохмаченная кудель рыжих крашеных волос.

— Вы куда? Женщинам же сюда нельзя! — с тихим ужасом восклицает кто-то из молодых батюшек.

— Я не женщина! — нисколько не смущаясь, ответствует джинсовая дама. — Я главный инженер!

И неторопливо бродит по алтарю, смотрит на датчики на стенах, фиксирующие процент влажности, записывает что-то в блокнотик.

Сделала свое дело и — как ни здрасьте, так и ни до свидания!

Все оторопели. Немая сцена…

Местный юродивый Толя Рыков сидит на паперти храма, как обычно, лопочет что-то взахлеб. Нет-нет да и проскочит в его речах крепкое словцо.

Солидная дама, выходя из храма и все-таки, видать, собирающаяся пожертвовать Толе копеечку, сожалеющее-брезгливо поджимает подкрашенные губы:

— Какой он у вас блаженный? Вон как матом ругается!

Опрятная старушка рядом отвечает:

— Так это он по топеришному времени…

Бабулька тащит батюшке связку сухих позеленевших баранок:

— Хотела вот поросенку отдать… Да ты возьми! Хоть помолишься о мне, грешной!

Благообразного вида старушонка священнику:

— Ой, батюшка, хотела бы причаститься, да все никак не получается!

— Иди на исповедь! — отвечает ей молодой батюшка. — Знаешь, что в чаше-то находится?

Старушонка хитро поглядывает, почти шепчет заговорщицки:

— Знаю… Да только не скажу.

— Евангелие читаешь? — продолжает допытываться священник.

— На столе всегда лежит, — ответствует бабулька.

— Так читаешь?

— Так на столе-то оно ведь лежит!

— Много грехов накопила?

— Ох, батюшка, много-много! — сокрушенно всплескивает ручками старушка.

— Перечисляй тогда!

Бабулька задумывается, вздыхает вроде как с огорчением:

— Да какие у меня грехи? Нету…

Полуслепой, вдовец, давным-давно за штатом, хромой отец Василий ковыляет помаленьку с базара. В авоське-сетке в крупную ячейку, болтающейся в его руке, просматривается мороженая куриная тушка.

Кто-то из новоявленных фарисеев радостно, с показным сокрушением на роже, бросается к старику:

— Батюшка, ведь — пост!

Отец Василий останавливается, скорее не зрением, а по звуку голоса находит укорившего его и обстоятельно изрекает:

— У кого — нет, у того и пост!

Семейство причащается Святых Христовых Тайн. Две девочки постарше уступают первенство младшей сестре. À та извивается ужом на руках у худощавого папы, мотает головой туда-сюда, плотно сжимая губы — ложечкой с причастием не попадешь.

— Да поставьте дочку на ноги в конце концов! — говорит батюшка папаше. — Не младенец она у вас!

Девчонка уже не угрюмо и испуганно, а с некоторым настороженным интересом смотрит на батюшку снизу вверх. К спине непослушной рабы божией, словно блин, прилепился крохотный игрушечный портфельчик.

— О, сегодня знаменательный день! — нашелся священник. — Причащаются все, кто с портфельчиками!

И надо же — девчонка сразу свой рот нараспашку, как галчонок!

Подумалось: а что если бы не только дети, но и взрослые дяди и тети с портфелями причащались почаще! Может, тогда и жили бы все в России лучше…

Молодой священник отец Сергий пришел сам не свой:

— Пригласили меня освящать новорусский особняк… Час уж перед обедом. В вестибюле юная дамочка встречает. В одной прозрачной ночнушке, коротенькой, по самое не могу. Этак спросонок щебечет: «Вы работайте, работайте! Если я вам мешаю, то на балкончике пока покурю».

Освятил особняк отец Сергий, водичкой везде в комнатах покропил, от прелестей дамочки-хозяюшки стыдливо глаза отводит.

— Понимаете хоть — зачем вам это освящение жилища? — спрашивает.

— Так модно же! — удивленно округляются глазки с размазанной косметикой. — Чем я хуже других?! А вы получили за свою работу, так молчите!

К отцу Сергию в церковном дворе подгребает бомж. Мужик еще не старый, здоровяк, подбитая рожа только пламенеет, и перегарищем за версту от него разит и едва с ног не сшибает.

— Дай денег! — просит у батюшки.

А у того детей — мал мала меньше, полная горница!

— Не дам, — говорит отец Сергий. — Мне чад кормить.

— А я вот семью свою потерял, потому и пью. Не могу без них и до такой жизни дошел, — пытается разжалобить священника бомж и приготавливается, видимо, выдавить слезу.

— А ты не пей! — со строгостью ответствует отец Сергий. — И все вернется.

Бомж чувствует, что терпит фиаско, и кричит раздраженно:

— Я… я… Афган прошел! Напишу вот корешам, они мне столько денег пришлют, что и тебе дам!..

Другой бомж — потише, на фантазии его не тянет, в состояние крайнего возбуждения он приходит только в одном случае — когда в церковный двор въезжает шикарная иномарка, и навстречу ей торопится батюшка с кропилом.

Освящение машины — дело серьезное, тут хозяин подстраховаться от всякой беды хочет, стоит весь во внимании. Щедро кропит батюшка иномарку святой водичкой, а тут невзрачный оборванный мужичонка к хозяину подскакивает и — дерг его за рукав!

— Дай денег! — кричит и щерит в беззубой улыбке рот.

Бритоголовый хозяин в другом бы месте без разговоров в ухо просителю въехал, но тут возле храма — нельзя. А бомж не отстает, то за один рукав, то за другой опять дергает.

— Да на! Отсохни! — сует наконец бомжу купюру.

А тому только то и надо, будет ждать-дожидаться до следующей поживы. Иноземного авто в России пруд пруди, миллионером можно так сделаться.

Жоржа на спор прокрутили на лопасти винта вертолета когда-то во время срочной его службы в армии, и с той поры жизнь вращала и вертела бедолагу, бросала в разные стороны.

Кончилось тем, что оказался Жорж перед самым выходом на пенсию у нас на приходе, бобыль бобылем, единственная родня — брат в деревне, да и тот бродягу Жоржа принять отказался. Все хозяйство и богатство Жоржа — допотопный обшарпанный чемодан, набитый всякой бесполезной всячиной, обмотанный цепью, замкнутой на висячий, приличных размеров, замок.

Притулившись к приходу, Жорж взирал на молодого настоятеля как на благодетеля. Пономарничая — прислуживая в алтаре, он, разинув рот, ловил каждое того слово. Да вот беда — седая башка у пожилого Жоржа была с порядочной дырой: что влетало туда, тут же, без толку пошабарошившись, вылетало обратно. Настоятель молодой, горячий; Жорж от его раздраженных окриков и упреков тычется растерянно во все углы, словно слепая курица. И смех и грех!

«Уйду! Уйду! Уйду!» — отходя от службы, скулит забитой псиной в укромном местечке умаявшийся Жорж, однако же на следующее утро опять ожидает смиренно настоятеля. Смотрят все на беднягу жалеючи: точь-в-точь готовый услужить господину послушливый раб — от усердия и беготни аж подметки сапог того гляди задымятся!

Но не так прост наш Жорж!

В запертую дверь алтаря снаружи пытается постучаться диакон: обе руки поклажей заняты.

— Отопри, Жорж!

— Не инвалид! В другую дверь обойдешь! — ворчит недовольно Жорж и не трогается с места.

Что ж, каждый по «капельке выдавливает из себя раба»…

Пенсионерка, преподаватель педагогического вуза, то ли из солидарности с кем-то, то ли из простого любопытства зашла однажды в храм.

Поозиралась по сторонам и вдруг видит: напротив иконы стоит давняя однокурсница и крестится.

В студенческой молодости дамы, без сомнения, соперничали меж собой, а может, и черная кошка когда-нибудь между ними прошмыгнула.

Первая, не успев еще толком поздороваться, тут же поспешила уколоть другую:

— Крестишься, молишься вот… А помнишь, что у тебя в институте была твердая пятерка по научному атеизму?

— Так я покаялась… — был ответ.

Старый заслуженный протоиерей, бородища с проседью вразлет, был нрава сурового, жесткого: слово молвит — в храме все трепещут. А у его сына Алика пухлые щеки надуты, будто у ангелочка, румяненькие, глаза добрые, бесхитростные. Увалень увальнем.

Батька не церемонился долго: повзрослевшему сынку предопределил семейную стезю продолжать. Замолвил, где надо, веское свое словечко, и готово: Алик — поп. Не стал парень отцу перечить — молодец, но только рановато ему было крест иерейский надевать.

Служил отец Алик в храме исправно — с младых ногтей все впитано. Да вот только приключилась беда или недоразумение вышло: обнаружились у молодого батюшки две вроде бы взаимоисключающие друг друга страсти: велосипеды и компьютеры. В свободные часы Алик до изнеможения по дорогам за городом гоняет, вечерами за компьютером зависает.

Утречком мчится он на службу на своем велике, влетает в ворота церковной ограды, весело кричит:

— Смотри, отец диакон, как я без рук могу ездить!

И выписывает кривули по двору, только крест между раскрылившихся полов курточки на его груди поблескивает. Бабки-богомолки озираются, испуганно сторонятся и торопливо крестятся.

Юная матушка у Алика — не тихоня, не прочь молодого мужа на увеселения какие-нибудь затащить, хоть на дискотеку.

Рвал, рвал себя Алик пополам, да и однажды не выдержал: пошел в епархиальное управление и прошение за штат на стол положил.

— Не дорос я… Подрасту — вернусь!

Проявился-таки полученный по наследству отцовский непримиримый характерок!

Старого протоиерея спрашивали, бывало, потом про сына.

— Компьютерную фирму открыл, соревнования в Москве выиграл, — чуть заметно смущаясь и будто бы оправдываясь, говорил протоиерей. — Но… вернется ведь еще, даст Бог!

У казначея осторожно интересуются насчет премиальных накануне праздника Пасхи.

— Вот посмотрите сами, сколько у нас при храме работников! — с укоризною трясет дородная старушенция листом ведомости на зарплату со списком фамилий перед удрученно повесившими носы просителями. — И всем подай! А прихожане много ли приносят…

Через полчаса за обедом в трапезной казначей заводит разговор о юбилейном концерте Аллы Пугачевой:

— Это же моя любимая певица! Жаль, что концерт по телику полностью посмотреть не удалось, в двенадцать ночи надо было молитвы вычитывать. А как там Филя выступал…

Суровая старушенция умильно закатывает глазки…

Вот когда надо было о премии выспрашивать!

Молодой батюшка собирается на сессию в семинарию.

Литургия отслужена, проповедь кратка.

— Простите, дорогие прихожане, спешу на поезд, буду на сессии экзамены сдавать.

— Ни пуха, ни пера вам! — звонко, на весь храм, восклицает какой-то малолетний шкет.

Батюшка смущен: ну, в самом деле, не посылать же пожелавшего ему успехов пацана туда, куда православному ни в коем случае не надо…

Но отдадим должное: два десятка экзаменов и зачетов сдал священник почти на одни пятерки.

Дядю Ваню, старшего брата моего отца, в родне прозвали Везунчиком. Не иначе, в рубашке родился.

Когда грянула война, мобилизованные мужики и парни погрузились на баржу, и дряхленький катер-буксиришко с натугой потащил ее по воде вдаль от родного берега. Среди прощального шума и гама, плача, пиликанья гармошки ветер сорвал с Ванькиной головы кепку и швырнул ее за борт.

— Вернется мужик! Попомните мое слово! — воскликнул кто-то из стариков на берегу.

В запасном полку Ваньке с земляками выдали черные морские бушлаты, тельняшки, определили в морскую пехоту, но ни моря, ни кораблей новобранцы так и не увидели. Их, оказавшихся на передке, сразу бросили в контратаку: сильно фашист пер. Немало пятен-бушлатов осталось скорбно чернеть на свежевыпавшем снегу, Ваньку раненого выволок из-под огня санитар. И когда остатки роты выходили из окружения, солдатика земляки не бросили, дотащили до своих.

На фронт после госпиталя Ванюха больше не попал, отрядили его в специальную команду отлавливать в северных лесах диверсантов. С лесом он с малолетства был на «ты»: охотник, куда хочешь, белку в глаз бил.

Вот только диверсанты ему пока не попадались, добывал Ванюха во время своего патрулирования для местного воинского начальства лосей и прочую живность.

В лесной избушке он обрел комячку-вдову, теперь, петляя по лесу, неизменно приворачивал к ее зимовью.

Тут-то и накрыли влюбленных настоящие диверсанты. Вломились в незапертую избушку; Ванька и до винтовки дотянуться не успел. Но… они — пленные красноармейцы — надумали сдаваться, и Ванюхе только оставалось их, трех здоровенных мужиков, до комендатуры отконвоировать. Даже потом к медали представлен был.

— Батюшка, а может, я тогда Христа на порог моего дома не пустила?

Немолодая женщина на исповеди устало и виновато поднимает на священника глаза.

— Заглядывал иногда в наш с мужем дом один забулдыга. Одет неряшливо, бедно. Потопчется возле порога боязливо, потом попросит трешник или пятерку в долг. Ну, думаю, на одно вино! Скрепя сердце выдам. Все-таки друг детства моего мужа, в соседних домах в одной деревне росли. Потом жизнь-то их развела. Муж мой работяга и трудяга, каких поискать, а этот, видно, неудачник. Хотя муж утверждает, что он художник, и талантливый. Только вот неоцененный, потому так и бедствует. Должки он не сразу, но отдавал, а однажды затянул с отдачей, да еще и опять занимать пришел. Вот я и рассердилась, прогнала его с бранью. Муж гневаться не стал, спросил только: может, ты б и Христа прогнала? Да и мне уже не по себе сделалось: заповедь нарушила — просящему дай! Художник-бедолага больше не бывал, как отрезало. Я уж молиться за него начала: спаси и сохрани его Господь!..

Бабулька, маленького ростика, с изрядно обветренным многими прожитыми годами лицом, сущий невесомый одуванчик, еле слышно лепечет:

— Причаститься Святых Христовых Тайн, батюшка, собираюсь. Да вот дочь родная пристала: иди к ведунье! И условие поставила: не повезу, мол, тебя на лето в родную деревню, совсем ты выжила от старости из ума. В трех соснах заблудишься и, как тебя звать, позабудешь!

— И что ты, бабушка, ответила?

— Так причаститься-то я собралась, какая уж тут ведунья?! — вздохнула старушка. — Но дочка моя — человек ворчливый и своенравный, на своем настаивает. Ну-ну, говорит, посмотрим, как ты на родимщину хочешь…

Поздней осенью эта же бабулька-одуванчик пришла в храм:

— Ой, батюшка, согрешила я! Иду каяться! Ведь тогда-то, весной, после причастия все-таки вынудила меня дочка к ведунье сходить!

— И что? Ума прибавилось?

— Так как уж не было, так и нет его! — сокрушенно повинилась бабулька и со смирением приняла возложенную на нее епитимию.

Упрашивала со слезами старушка-прихожанка молоденького священника отца Сергия:

— Батюшка, надо б сынка моего пособоровать и причастить! Неизлечимую страшную болезнь у него обнаружили, знакомый врач мне по секрету сказал. Сын-то о том пока не знает, может, и не догадывается. Только он у меня не очень верующий…

Что делать, идет отец Сергий по указанному адресу.

Дверь в квартиру не заперта, ни звонить, ни стучаться не надо. Осторожно он заглядывает из прихожей в комнату. Вместо ожидаемого болезного доходяги на диване развалился нехилый детина. В потолок кольца табачного дыма пускает и, похоже, под изрядным хмельком.

С усмешкой глядит на священника:

— А, поп! Здорово! Подговорила все-таки мамаша. Вон на кухне у нее там иконы висят, иди молись, коли тебе надо! А я тут на диване полежу, не пыльно…

Потоптался на пороге отец Сергий и, смущенный, ушел восвояси.

Расстроенный, рассказал эту историю старому батюшке.

— Не переживай, собрат! — ответил тот. — Пока гром не грянет, мужик не перекрестится! Истина стара! Но, погоди, сам к нам в храм прибежит, да только не поздно бы было!

Отец Евгений — священник новоначальный, недавно рукоположенный, так что еще не вся многочисленная его родня об этом знала, тем более дальняя.

Но рано или поздно разнеслось это известие — из городка в соседней области прилетел звоночек: срочно приезжай соборовать и причащать двоюродную бабку. И хоть свой храм в том городке имеется и свой священник, но старушка желает, чтоб непременно родственник таинства совершил.

Что делать, запрыгнул батюшка в личную потрепанную легковушку и, сотворив молитву, двинулся вперед на север, за двести верст.

Подъезжая уж к тому городку, он вспомнил вдруг, что впопыхах забыл прихватить с собой дароносицу — ковчежец с причастием, но обрадовался, завидев на околице храм, по всему виду действующий.

«Собратья выручат!» — решил уверенно.

Да не тут-то было! Местный священник, ровесник отцу Сергию, взглянул на него подозрительно: в наше время подрясничек надеть и выдавать себя за служителя церкви любой прощелыга может.

Удалось доказать, кто есть кто, вновь загвоздка возникла: бабушка-то та — атеистка, коммунистка, только что вслед священникам не плевалась. Но крещена, видно, в детстве, раз, когда приперло, про Бога вспомнила.

Подсел собрат в машину к отцу Евгению, поехали к бабушкиному дому вдвоем:

— Ты служи, а я присмотрю — мало ли что!

Приехали. Лежит бабулька: ручки сложены, глазки прикрыты. Родова кое-какая в прихожей топчется.

Пособоровал отец Евгений болящую, глухую исповедь от нее принял, епитрахиль ей на голову накинул и разрешительную молитву прочел. Причастил Святых Христовых Тайн с помощью собрата бабушку, вроде бы дышащую совсем на ладан.

И — о чудо! Старушка вдруг легко поднялась с кровати, шустро задвигалась по горнице, даже прикрикнула на своячениц:

— Вот что родная кровь-то делает! На ноги поставила! Я теперь в церкву все время ходить стану! Эй вы, нагрузите-ка нашему родному батюшке всякой снеди в багажник машины!

И только что сама первая в подпол за соленьями да вареньями не нырнула.

Отец Евгений оторопело и с испугом уставился на ожившую причастницу, но местный собрат был опытнее и собраннее и потому изрек:

— При чем тут родня? Ты, бабушка, Христа в себя приняла.

Новичок — юный алтарник спрашивает удивленно у старого настоятеля:

— Батюшка, в церковной ограде в каждой из четырех стен — свои ворота. Похоже, их никогда не открывают: замки заржавленные висят. А мы только в калитку ходим. Почему?

Настоятель грустно улыбнулся и повел рукою:

— Что видишь окрест с храмовой горы?

— Луга, а где и заросли березняка и ивы — не продраться!

— А представь, там раньше деревни стояли, многолюдные, и там, в которой-то стороне, справляли на особицу церковный праздник. Вот и шли люди на богомолье в храм через «свои» ворота. А потом… Выбила жизнь жителей из деревень, а следом и дома разрушились без хозяев.

— Тогда как наш храм-то смог уцелеть?

— В минувшие войны, финскую и Отечественную, НКВД свои архивы в подвалах хранил; ограду колючей проволокой поверху обнесли и часовых выставили. Уж не пускали и богомольцев, но зато никакой местный горе-активист не позарился. Все в храме уцелело… Нет худа без добра.

Прихожане идут обычно прямиком в храм Богу молиться, но иногда появляется «захожанин», кто в обширном церковном дворе, сосредоточенный, топчется на месте и, едва завидев батюшку, подлетает к нему, пламенея красноносо.

— Не хватает немного денег до родины добраться! — с самым жалостливым видом посетует, а то и слезу смахнет.

Такого бедолагу издали видно, и на приличный куш ему явно рассчитывать не приходится.

Но вот однажды кто-то осторожно тронул батюшку за рукав рясы и с восточным акцентом сказал:

— Выручай, брат! Мулла я бывший, крещение принял. Земляки следом идут, не простят. Уехать мне надо срочно из вашего города! Спасай!

Батюшка от такого натиска порастерялся и, что говорить, на выручку пришел: позолотил протянутую руку.

На другой день он позвонил по делам настоятелю соседнего храма и упомянул о происшедшем.

— Так от меня только что такой же бегляк ушел! — тоже растерянно ответил тот.

— А давай-ка мы позвоним отцу… (Он назвал имя настоятеля третьего храма).

Что был за ответ, догадаться не трудно.

Ловок же мужик! Воистину, голь на выдумки хитра!

В маленьком старинном городке празднуют столетний юбилей известного поэта-земляка.

Тут и столичные писатели присутствуют. Вдоволь навыступавшись перед благодарными слушателями, они бредут неторопливо по городской площади с громадиной реставрируемого собора в центре.

Шумит вокруг ярмарка.

Один гость откололся от компании отведать местного пивка и вернулся вскоре взбудоражено-удивленный:

— Там на Доске почета «Лучшие люди нашего города» — портрет священника!

— Ну и что? — откликнулся кто-то из местных литераторов, сопровождавших именитых гостей. — У нас среди батюшек и «ветераны труда» области имеются. Заслужили. Тоже люди-человеки!

Где пост — там и искушение, не дремлет лукавый. Чуть дай слабинку.

Отец Василий каждый раз к окончанию долгой великопостной службы уставал: года немаленькие, да и больные ноги вдобавок. И не заметил сам, как стал на начинающего диакона немилосердно ворчать. Тот тоже был далеко не юн, почти ровесник. Духовное училище он с Божией помощью осилил, но вот служба на ставленнической практике давалась ему туго.

Протоиерею Василию что, у него больше чем за четверть века службы каждый шажок в алтаре вымерен, слова молитв, вознесенные многократно, не забудутся. А тут, поправляй — не поправляй, делает диакон ошибку за ошибкой, на замечания вовсе растеряется, опустит виновато глаза долу.

А может, насмехается в свою лохматую седую бороду над наставником…

«Да он, похоже, и не старается!» — возгревается гневом отец Василий и обличает диакона:

— Верующий ли ты человек? Зачем тогда Богу служить пошел? И в иереи еще метишь? Как в армии, мечтаешь следующую лычку на погоны получить?

В приоткрытую форточку окна вдруг, звонко трепеща крыльями, влетел голубь и закружился в вышине под сводом храма.

— Господи! — охватился отец Василий. — Ведь Великий пост, а я что творю?! Какое я имею право осуждать ближнего? Кто я такой? «Не судите, да не судимы будете…»

— Прости, собрат! — он шагнул и обнял сникшего понуро диакона. — Прости за гнев неправедный!

И стало легко на душе у старого протоиерея, да и диакон скоро стал служить, как надо.

Навестить то дальнее село меня попросила давняя прихожанка. Чаяли Великим постом пособороваться и причаститься Святых Христовых Тайн ее престарелые родители.

Всю неблизкую дорогу вспоминалась мне моя газетная юность. Корреспондентом отдела сельской жизни районки часто приходилось бывать в здешних краях, писать очерки и зарисовки о тружениках: совхоз был передовой, один из лучших в районе.

Все село завалено снегом: весна еще только-только пробуждается первой несмелой капелью.

Старички обрадовались, исповедовались по-крестьянски незамысловато и просто. После принятия Святых Христовых Тайн зашел разговор о нынешней жизни: что да как, да где, кто знаком.

Оказалось, что того совхоза давно нет и в помине, разорили его в девяностые. Разделили работнички угодья на паи, а потом продали за бесценок заезжим коммерсантам — владельцам пищевого комбината. Те уже молочные фермы ликвидировали, невыгодно, мол. Наобещали селянам златые горы, а потом прогорели и смылись. Остались доверчивые селяне ни с чем: работы нет, молодежь в города подалась, одни пенсионеры кое-как существуют.

— Помню, у вас в соседней деревне закрытый храм стоял. Еще зерносклад в нем размещался. Говорят, следили за ним хорошо, берегли, даже роспись вся сохранилась. Все по-прежнему? — спросил я.

— Да, да! Так и было! Но как зерно из него вывезли, так все и забросили. Крыша прохудилась, протекла: какой-то жадюга часть железных листов с крыши спер. Невеселая приключилась история! — вздохнула сокрушенно старушка. — Мы тогда, в девяностые годы, хотели храм восстанавливать, даже община начала собираться. Скликали селян на общее собрание — давайте, мол, сложимся деньгами для ремонта крыши, иначе ведь зальет дождями все и снегом засыплет. И совхоз, может, подсобит?! И надо же — против уперлась его директорша! Она — баба шустрая, продувная, партейная, до директоров парторгом работала — язык подвешен, позавидуешь! Мол, сейчас у нас задачи поважнее «церквы», хозяйство на паи между вами надо разделить, а потом видно будет. И — слово за слово — всех отговорила, краснобайка! Да и мало нашлось людей Богу верующих, не защитили храм.

— А что теперь там?

— Что? Свод обвалился, роспись со стен ссыпалась. Заглянуть, а не то, что войти внутрь, страшно! Разруха! Сберегли бы в те годы храм — и у нас бы все было хорошо, — закручинился и старичок. — Слабину мы тогда дали — и аукнулось!

Первая Пасха в восстанавливаемом храме. На ночную службу, крестный ход придут пока немногочисленные богомольцы из окрестных домов. Большим количеством могут забрести любопытные зеваки, кто и под хмельком, зашумят.

В прежние богоборческие времена милиция вкупе с дружинниками дежурила возле храмов для того, чтобы отгонять неразумную в понимании «партийных товарищей» молодежку. Но и теперь от полицейских патрулей на ночной службе не отказываются: мало ли что, да и времечко на дворе не самое спокойное.

Настоятель был новоначальный: подзабыл позвонить куда надо, а когда спохватился — поздно. Полицейские патрули по всем храмам города уже распределены, хоть службу на утро переноси. Вот искушение!

Кто-то из прихожан посоветовал обратиться за помощью к местным казакам.

Ответил сам атаман и вначале не обнадежил:

— У меня тоже казачки все при службе! Хотя… Есть еще один, но зато целого подразделения стоит! Ждите, придет!

К полуночнице, сняв фуражку и перекрестившись, в храм зашел казак, да не простой — с тремя большими звездами на погонах. На груди на мундире наградные планки. На висках — щедрая седина, но усы подкручены молодцевато. Высокий, статный, приложившись к иконе, отошел в сторонку: прихожанки помоложе с любопытством заоглядывались.

Крестный ход прошел как надо, без происшествий. Казак не спеша вышагивал сбоку от шествия богомольцев. Когда какая-то запьянцовская компания из забредших зевак загомонила было, он приостановился и строго взглянул в их сторону. Там трусливо затихли.

Праздничную службу казак отстоял до конца. Похристосовался трижды с бабушкой-смотрительницей и благочестиво удалился с чувством выполненного долга, даже на праздничную трапезу не напросился.

Настоящий полковник!

Наш прихожанин Василий, немолодой уже мужичок, переживал, и не на шутку:

— У меня на Пасху выпадает ночная смена на работе! Беда прямо!

В храме недавно, после без малого столетнего перерыва, возобновились богослужения. Здание храма еще восстанавливать надо, и Василий был одним из первых помощников. Ночная пасхальная служба — первая. Закручинишься тут на его месте, обидно. Но что поделаешь? Вздохнешь: на все воля Божья!

Уже служили полуночницу, готовясь к крестному ходу, когда в алтарь заглянул Василий. Взял у батюшки благословение на стихарь, облачился и скорее в руки хоругвь — без нескольких минут вот-вот из храма выходить на начало утрени. От радости сияет: в алтаре даже светлее стало.

— Да атеист ярый у нас есть на работе, — объясняет. — Из всех сотрудников один согласился меня заменить, выручил христианина! Истинно верно: на все воля Божья!

Игумен приезжал в наш храм в помощь: «белых» батюшек в ту новоначальную, 90-х лет прошлого века, пору катастрофически не хватало. Ехать ему предстояло через весь город, с окраины на окраину. В обычном маршрутном автобусе на вошедшего бородатого человека в черном подряснике иные пассажиры таращились, как на инопланетянина: с опасливой усмешкой косилась молодежка, сурово взирали престарелые члены партии — атеисты. А если уж еще попадался подвыпивший гражданин, то с разговорами «за жисть» лип к служителю культа хуже банного листа.

Игумену ничего не оставалось делать, как добираться на службы на такси. Водитель тоже попадался разный — то любопытный и болтливый, то молчаливый и угрюмый, но зато всегда трезвый, аки стеклышко.

Женщина за рулем в очередном такси, видимо, озадачила игумена: это было у нас еще редкостью в то время. Как бы то ни было, он даже за проезд расплатиться забыл, стремительно вышмыгнув из автомобиля.

Потом вспомнил, спохватился, но такси с водителем-«амазонкой» след простыл.

Не растерялся, не взял греха на душу: разыскал диспетчера, денежки занес, наказал, чтоб должок водительнице передали.

Та, даже несколько разочарованно, промолвила:

— А я думала, что надо возить священников бесплатно!

Неплохо бы…

Дверь квартиры, которую пригласили освятить, долго не открывали. Наконец с другой стороны раздался какой-то стук и бряк, что-то прогрохотало. Дверь открылась — тяжело опираясь на костыли, в проеме стояла пожилая женщина.

— Вы извините! — виновато улыбнулась она. — До двери добраться и то время надо…

Освящение скромненькой однушечки было благополучно завершено. Обычно, когда особо никуда не торопишься, разговоришься и с хозяевами.

Бабушка, перехватив вопросительный взгляд, ответила спокойно:

— Без ноги я осталась в молодости. Во время войны работала на заводе на бумагоделательной машине. Зазевалась однажды спросонок, оступилась — ногу-то в механизм и затянуло, измолотило всю… Думала, как жить? Девчонка — еще соплюха, а уже инвалид. Хорошо хоть люди добрые потом подсказали в спецшколу поступить на бухгалтера учиться.

Она назвала мой родной городок, где училась. Самое интересное оказалось, что именно эту школу в то же время, только что после войны, оканчивал и мой отец.

— Помню, помню Сашу, учился на курс старше. Женился сразу после выпуска на местной девушке. Так вы его сынок?… А я ведь тоже тогда в том городке любовь свою встретила, — с грустью вздохнула бабушка. — Полыхнуло пламенем, ожгло и окончилось — забеременела. А еще целый год учебы впереди. Кому нужна буду с ребенком? И не устояла, совершила тогда грех убийства, аборт… Всю жизнь потом кляла себя за это. А сейчас вовсе одна осталась, был прежде сожитель, тоже инвалидишко, да преставился. Теперь соцработник, чужой человек, как свет в окошке.

Закрывая за мной дверь, кручинилась старушка:

— Может, такой бы сын и у меня сейчас был…

У ректора духовного училища отца Василия на всенощном бдении всегда полон алтарь студентов. Кто — начинающий диакон, кто еще в алтарниках топчется, а иной уж в батюшки вышел.

Все идет чин чином, но вот завершается утреня, на клиросе читают первый час, и все дружной гурьбой уходят из алтаря. Кого малолетнее семейство дома ждет не дождется, а кого за вкусным ужином папа с мамой.

Остается в алтаре один настоятель — отец Василий.

Терпел он такое своеволие и как-то сказал в сердцах, обычно поучая и здесь своих студиозов:

— Уж коли приспичило, так выходите по одному, не всей толпой сразу! Будут ли уважать вас прихожане, что скажут? «Отпакали» свое — и ходу?!

Что-то подзаскучал молодой иерей Евгений: времени свободного много образовалось. Храм в центре города, куда его после рукоположения направили служить, — многоклирный, восстановлен четверть века тому, приходская жизнь отлажена, пожилые батюшки служат истово, и служб отцу Евгению достается немного. Дома тоже без забот: одна матушка, деток пока Бог не дал.

Поделился своей незадачей с бывшим однокурсником.

— Мне б твои печали! — воскликнул тот.

В храме на городской окраине, который он восстанавливает, за прежние десятилетия чего только не перебывало. Слава Богу, хоть стены под крытой проржавевшим до дыр железом крышей сохранились. Надо и литургию служить, и прочие требы править, да всяких хозяйственных дел по горло. Спонсоры с мешками денег не набежали, а что немногочисленные прихожане пожертвуют, на ремонт и коммуналку уходит. Пришлось даже юному настоятелю по совместительству дворником в детский сад устроиться.

— Просись храм восстанавливать! — бодро советует он отцу Евгению. — Вот уж точно времени свободного не будет, не заскучаешь!

Благообразного вида бабулька священнику:

— Можно вам покаяться в грехах?

— Слушаю внимательно!

— Вот что-то, батюшка, мнится мне, что у моей соседки по даче глаз нехороший! У нее огурцы растут крупнющие, а у меня — одна мелочь.

— Ближе к делу, о грехах своих говори!

— Так и я к тому! Она в дырку в заборе заглянет и зырит и зырит! У меня даже курочки перестали нестись! Злыдня! Только недобра мне желает.

— Ты не о соседке, о себе, грешной, рассказывай!

— Да как понять-то ты, батюшка, не можешь?! От нее петух через забор перелетел грядки у меня разорять, специально ведь соседка выпустила… Ах, думаю, гадина! И камнем — в него!

— Попала, зашибла божью тварь?!

— Эх, промазала! — сокрушенно вздохнула бабулька. — Но греха-то на душу не взяла!

Солидный литературный форум в столице. Многолюдно. Рядом со мной сидит пожилой сельский батюшка. Заметно, что отдыхает, прикрыв глаза. Батюшка — поэт. Только что под аплодисменты в зале проникновенно читал стихи о празднике Покрова Пресвятой Богородицы из своей книги.

Заканчиваются выступления, начинается раздача призов.

Красивые золотистые фигурки воина в древнерусском стиле убывают и убывают со стола. Вот их уже почти не остается.

Батюшка-поэт беспокойно ерзает на стуле. Все!

В финале приглашают всех присутствующих сняться на память на общую фотографию.

— Не буду! — обиженно заявляет батюшка. — Фигурку-приз мне не вручили. Зачем тогда и приглашали?!

Уже на улице по дороге на вокзал удрученно сетует:

— Я ведь и владыке нашему сказал, что за призом еду, и своим прихожанам похвастал! И сын — военный из горячей точки в отпуск едет отметить мою «победу»! Кто я теперь перед ними? Лжец?!

Успокаиваю собрата как могу, а у самого в мыслях вертится пословица: «Не говори «гоп!», пока не перепрыгнул!»

Батюшка, видимо, в конце концов поостыл и, как бы мне в ответ, вздохнул:

— Истинно сказано: человек предполагает, а Господь располагает!

В центре села реставрируют храм. Кипит вовсю работа, но вот приезжает архиерей, и все настороженно приостанавливается.

— Работайте с Богом, работайте! — благословляет трудников владыка и в сопровождении настоятеля идет к приходскому дому.

Настоятель отстает и извиняющимся голосом говорит архипастырю:

— Владыка, я сейчас рабочим дам наводку, чтоб не простаивали, и вас догоню!

— Не кажется вам, батюшка, несколько странным подобный расчет за работу? Эко! На водку изволите выдавать!

— Да нет! — конфузится батюшка. — Наводку дам, то есть указание, что им дальше делать!

— Так бы и говорил. Можно подумать, что за спиртные напитки они, что ли, трудятся? А дело-то ведь Божье!

Новые прихожане — народ занятный. Они в основном молоденькие и средних лет дамочки, для которых храм вроде музея. Или им какой-нибудь застарелый грешок покоя не дает, и по бабкиному совету есть желание от него избавиться.

Для того, чтобы хотя бы что-то понять в богослужении, что и как называется и для чего совершается, время надо.

А пока казусы!..

Встречает у церковной ограды такая вот новая «захожаночка», вопит с восторгом:

— Вы знаете, на днях в нашем офисе побывал некто в долгополой одежде. С какого-то пучка водой везде побрызгал да размахивал металлической штукой, из которой дым валит. Ну, совсем такой же товарищ с бородой, как вы!

Что делать? Вздохнешь с грустью, и смеяться вроде бы нельзя. Остается надеяться только, что научатся «захожаночки» называть все своими именами. Даст Бог!

Наш игумен в крещенский сочельник во дворе возле храма освящает воду. Все как всегда: на подставке иорданчик с тремя зажженными свечками, жаждущие бабульки с тарками и бутылями, привозная цистерна с родниковой водой.

По окончании освящения обычная толчея. Потому что преобладает народ, который в храм заходит дважды в год — в праздник Крещения Господня за водичкой и на Пасху куличи святить.

Один из этих «захожан» нетерпеливо орет на ухо игумену, потрясая порожней пластмассовой бутылью-пятилитровкой:

— Почему бы это не сделать в проруби на реке? Вон воды сколько, на всех бы хватило! Или на лед вам выйти слабо?!

Игумен спокойно осаживает бузотера:

— Что в молитвах освящается? Вода. Причем чистая. А не жидкость. Речка в нашем городе как сточная канава, временами аж лед разъедает. Какие там только жидкости не текут, подумать страшно! Так что учись, дорогуша, смирению — жди, когда твоя очередь к цистерне за чистой водой подойдет!

Федот — великовозрастный студент духовного училища. Позади — более чем двадцатилетняя сверхсрочная служба в армии, от грубоватых манер бывшего прапорщика еще трудно избавиться. Но борется обросший бородищей Федот изо всех сил, раз сподобил его Господь на духовную стезю становиться.

Одну только вредную привычку никак не удается побороть Федоту — табакокурение. Больно уж стаж армейский был велик. Но и с ней удалось благополучно справиться…

Шел однажды домой после занятий Федот по тротуару, дымящая сигаретка зажата в пальцах, нет-нет да и курнет ее.

С проезжей части дороги поджимается вплотную к тротуару «Волга», за рулем — архиерей. В училище он вел предмет Новый Завет и всех студиозов знал в лицо.

— Ты чего куришь, Федот?

— «Приму», владыка! — растерянно смял в пальцах сигарету опешивший Федот.

— Чтоб бросил немедленно! Иначе…

Близилась пора выпускных экзаменов, и расстался Федот с последней вредной привычкой раз и навсегда.

В один день два освящения подобрались — колесницы и нового дома.

Колесницей была грузовая «газель», видавшая виды, с наспех замазанными краской вмятинами и царапинами на кабине.

Водитель, паренек из пригородной деревни, объяснился простодушно:

— Хочется, чтобы моя ласточка полетала еще! И без приключений. Бабка Маня сказала, что освятить ее надо. Тогда Бог меня и машину сбережет.

Прочел я молитвы, окропил святой водичкой колесницу, заодно и водителя. Тот, довольнешенек, запрыгнул за руль и стремглав умчался с церковного двора.

Обычно в таком случае на храм жертвуют, да и батюшку, бывает, отблагодарят, но тут простительно: парень деревенский, а на селе сейчас народ не самый богатый.

Надо еще жилище освящать. Путь неблизкий, на другой край города, спасибо что знакомый прихожанин до места на автомобиле добросил.

Там, среди незаселенных еще новостроек-многоэтажек, затесался уютный, в два этажа, особнячок. Внутри его все сияет новизной, молодые хозяева тороватые, из бизнесменов: мол, у нас всегда копеечка к копеечке жмется! Вот только, когда завершился чин освящения дома, насторожились они вдруг, улыбчивые прежде лица посуровели.

— Ладно, я вас отвезу до храма, не пешком же идти! — пообещал мне после долгого молчания и, косясь на супружницу, хозяин.

Подъезжая к храму, он вдруг с самым удрученным видом залапал свои карманы:

— Ой, хотел пожертвовать на церкву, да кошелек-то дома позабыл! Но ничего страшного, не заржавеет, завезу на днях!..

Выезжая из ворот ограды, он едва разминулся с влетевшей во двор знакомой, замызганной грязью «газелью».

— Заторопился я, забыл денежку на церкву дать! — виновато заговорил парень. — На такое дело жалеть — грех! Тут и без бабки Мани понятно…

Вот такой требный денек однажды выдался…

А владелец особнячка до сих пор обещанное везет. Не один уж год минул. Копеечка к копеечке все жмется.

Николай — дедок шустрый. На колокольню по лестнице взбежит — только лысина в обрамлении седых кудряшек промелькнет. В алтаре храма — чистота, порядочек: из военных старик. Вдобавок чемпионом в армейских лыжных гонках когда-то был. Видать, благодаря спорту и сберег подвижность и ловкость.

В алтарниках Николай прислуживает хоть и давненько, да все как-то не удавалось разговориться с ним о том, как он пришел к вере. В прошлом, как у нас бабульки говорят, партейный, офицер-политработник. Сложный вопрос, не каждый с ходу ответит, да и у каждого свой путь…

…Возвращались Николай с супругой с последнего места воинской службы — далекой Кубы. В Москве вышли из самолета, и ожидали их наши затяжливые дороги до родных мест. Жена еще в лайнере чувствовала себя неважно, но бодрилась: укачало, мол. Но когда на полпути к малой родине они застряли надолго в районном городишке, ей стало совсем невмоготу.

Благо еще, что рядом с вокзалом оказалась больничка: сразу болящую на операционный стол отправили с жутким диагнозом — перитонит.

Николай, сжав ладонями виски, сидел на крылечке в ожидании. Слышал, будто сквозь тяжкую дрему, как простучала дверь и мужской голос кому-то сказал:

— Случай тяжелый. Только один Бог поможет…

Николая затормошила за плечо пожилая медсестра:

— Шел бы ты, служивый, в дом колхозника. Вон, напротив. Что толку ночь на крыльце сидеть…

В комнате обитал мужичок, скромно одетый, седобородый, но с проницательным взглядом черных глаз.

— Вижу: не в себе ты, офицер! Что стряслось?

Николай обо всем рассказал.

Мужичок снял со своей груди маленький образок и закрепил его на окне:

— Помолимся святителю Николаю!

— Да я не умею и не знаю как… — растерялся Николай.

— Ты молись своими словами, как можешь, проси! А я с молитвами обращусь!

Так вот и шептали они сокровенные слова, взирая на мерцающий в полутьме комнаты образок…

Утром больной стало легче, кризис миновал, пошла она на поправку. Николай остался жить в той гостиничке; жаль только, что сосед-богомолец на другой день исчез. Кто он был: священник, монах или просто благочестивый мирянин? Бог весть…

Пока жену не выписали из больницы, Николай, расхаживая по городку, неизменно останавливался возле руин храма в городском центре, с жалостью смотрел на чудом уцелевший, едва заметный святой лик на стене и вспоминал слова той ночной молитвы.

Потом, на родимщине, когда стали восстанавливать такой же порушенный храм, он был одним из первых трудников.

Первый курс нашего духовного училища в начале девяностых прошлого века приходил вечерами на занятия в класс обычной городской школы: своего помещения у училища еще не было. И состояло среди нас, студентов, больше людей любопытствующих, чем воцерковленных. Тем более предмет «Священная история Нового Завета» вел сам управляющий епархией архиепископ Михаил.

Архиерею было за восемьдесят, но он еще ездил преподавать, кроме нас, в духовную академию в Петербург, родной город. Лекции владыка читал на память, и цитаты из евангельских текстов и творений святых отцов приводил так же, никуда не заглядывая. Годы брали свое — зрение у него ослабло: даже толстые линзы очков мало помогали. Но не зрение духовное.

Однажды кто-то из «бурсаков» на переменке небрежно оставил на сиденье стула тоненькую книжечку Евангелия с убористым текстом — выходили они тогда массовым тиражом; другой изданной духовной литературы вообще не было и в помине.

Владыка увидел и поднял книгу, но не стал никого укорять, а просто рассказал историю из своей долгой жизни…

Был он из старинной семьи петербургских интеллигентов, в тридцатых годах учился на факультете иностранных языков. И в пору репрессий от властей, то ли из-за участия в религиозном студенческом кружке, то ли из-за происхождения, оказался в тюремной камере. Народ содержался там разный, от рабочих до священнослужителей. Было тесно: на нарах лежали по очереди.

Когда пришел черед и юному студенту, то забрался он на верхний ярус с книжкой в руке и при тусклом свете лампочки под потолком собрался ее почитать. Это было Евангелие на немецком языке. Невесть как оказалось оно в камере.

Но тут подошел к нарам католический пастор и сказал назидательно нашему студенту:

— Молодой человек, эту книгу надо всегда читать стоя!

— И от себя добавлю! — сказал нам тогда владыка, закончив свой рассказ. — В любых обстоятельствах! С великим трепетом в душе и отзвуком в сердце!

На телевидении журналист берет интервью у пожилого священника и с легкой ехидцей интересуется:

— Батюшка, а слово «поп» ругательное или нет?

— С чего это вы взяли? — отвечает священник. — Ничего ругательного в этом слове нет, и расшифровывается оно очень просто: пастырь овец православных!

— Тогда, выходит, я — баран?! — пытается схохмить журналист. — Раз мужского рода?

— Выходит! — вздыхает батюшка. — Раз сам так считаешь!

В городской квартире как-то несподручно, мне кажется, домашних животных содержать, даже рыбок в аквариуме. Хотя кто знает…

Облает тебя соседская шавка в подъезде, норовя порою и за штанину ухватить, или кот у соседей за стенкой дурниной всю ночь изводится — но ничего, поворчишь и смиришься. Может, животинка-то эта у одинокого человека — самый близкий друг и товарищ, пусть и бессловесный, с ним только и время коротать.

В городке моего детства было все по-другому. Дом без всякой живности — что тебе телега без колес. В жилье — кошка, на дворе — собака, в хлеву — козы, поросенок, куры, а у кого еще и корова. Живность около человека, близкого к природе и не прогуливающегося налегке по асфальту, тут само собой разумеющееся.

Хоть и в этом размеренном, из века заведенном существовании случались казусы.

Расскажу одну историю.

В закутке городского парка удалось отбить от мальчишек вороненка: они расстреливали его камешками.

Посаженный дома в ящик спасенный птенец поначалу дичился, угрожающе щелкал клювом, но, как выяснилось вскоре, голод — не тетка, и от предложенного аппетитного червяка не отказался. Клевать вороненок еще не умел, приходилось совать пищу ему в раскрытый алый зев. Пища моментально проглатывалась, и опять мой подопечный тряс крыльями, издавая просительный крик.

Осмелев, Клара (так назвали новую обитательницу нашего двора) теперь по участку бегала за хозяином, ровно хвостик; казалось, этого вороньего отпрыска досыта никогда не накормить. Кошки и собаки она не боялась, и те с молчаливым безразличием игнорировали приемыша. Единственно, кого приходилось остерегаться Кларе, так это квочки, выведшей цыплят. Курица с кудахтаньем гналась за вороной, и та мчалась в укромный уголок — дай Бог ноги!

Впрочем, в недалеком времени Клара твердо стала на крыло, не как прежде с горем пополам перепархивала с забора на забор. И сразу о ней узнала вся наша тихая улочка!

Дело в том, что в птице проснулась страсть ко всяким блестящим вещицам. Клара затаивалась на ветке дерева или куста неподалеку от раскрытого окна чьего-нибудь дома и, улучив момент, когда отвернутся хозяева, стягивала вилку или ложку. Этим обычно и заканчивалось: дорогих цацек на виду в крестьянских домах не держали, пусть бы они и были.

Все добытое пряталось строго в одном определенном месте — под застрехой старого сарая. Приходилось потом мне по соседям разносить экспроприированное Кларой. Одни смеялись, другие беззлобно ворчали, третьи восклицали: «Ведь ворона же! Но, смотри, какая сообразительная!»

Возмущалась одна только бабка Катя, и то наслушавшись соседских рассказов. «Пойду в горсовет! — угрожала. — Вышлют милиционера с наганом, пристрелит тогда вашу ворону! Бесполезная птица!»

Самое интересное, что Клара, словно чувствуя наветы, эту бабку ни разу не навещала, и обидно было той, что ли?

Бабке Кате возражала бабка Маня. У этой старушки с Кларой сложилось нечто вроде дружбы. Хозяин вороны в пору школьных каникул норовил утром подольше поспать, а у птицы аппетит просыпался чуть свет. И старушка та вставала с первыми лучами солнца. Клара садилась к ней на подоконник и что есть силы долбила клювом в стекло. Старушка кормила ворону, разговаривая с ней. И от злости бабки Кати неизменно защищала: «Ихнее племя пророку Божию Илье пищу носило!» Баба Маня крестилась на белеющий на взгорке за городком Ильинский храм. «Что плести на нее напраслину? Тоже тварь Божья!»

Было радостно, когда возвращался я домой и откуда-то сверху с веселым карканьем спускалась Клара и садилась мне на плечо.

Вот только старый холостяк учитель, живший в доме напротив нас, говорил тогда с какой-то затаенной тоской: «Ты вот оторвал птицу от своих сородичей. Каково ей потом-то будет. И здесь чужая, и там чужая».

К словам деда я тогда особенно не прислушивался, да и смысл их непонятен еще был. Вскоре я из городка уехал. Что там стало с Кларой, оставленной на попечение бабушки Мани, неведомо…

Вернулся я через несколько лет. Подходя к родному дому, вспоминал детство.

Остановился у калитки, и вдруг на забор села ворона. Покрутила головой, скосила глазом. «Да это, наверно, Клара!» — подумалось.

Но стоило чуть потянуться рукой — осторожная птица тотчас улетела прочь. Может, я и ошибся.

«Мы в ответе за тех, кого приручили!» Только слова маленького Принца А. Сент-Экзюпери вспоминаем тогда, когда поздно.