Я никогда не считал себя шпионом, хотя в известном смысле такой взгляд, пожалуй, наивен: операции «Перелёт» суждено было изменить многие привычные определения шпионажа, перекинув мост от эпохи глубоко законспирированного агента «плаща и кинжала» к эпохе целиком электронного спутника-шпиона в небесах.

Мальчишкой я примерял на себя самые разные роли, но, любопытное дело, роли шпиона среди них не было. Оглядываясь назад, я, однако, вижу почти неизбежность в цепочке событий, приведших меня к двери того мотеля.

Я родился 17 августа 1929 года в Бердине, штат Кентукки, в самом сердце угольного края Аппалачей, вторым из шести детей Оливера и Иды Пауэрс. Остальные пятеро были девочками. Единственному же мальчику по стопам отца пойти не полагалось. Сколько себя помню, мне предстояло стать врачом — не по собственному выбору, а потому, что так решил отец.

Пауэрс-школьник, лет тринадцати.

Доводы его были просты: врачи зарабатывают, и семьи их нужды почти не знают. Проведя большую часть жизни в шахте, он знал только самую суровую сторону жизни.

Решимость эту закрепил случай, едва не стоивший ему жизни, когда я был ребёнком. Он работал тормозным на «моторе» — электровозе, тягавшем сцепки угольных вагонеток, — и в его состав врезался другой мотор; ударом отца прижало к своду выработки. Когда шахтёры наконец его вызволили, оказалось, что у него тяжело повреждено бедро. Но ни хромота, ни возвращавшаяся боль из шахты его не выгнали: другой работы не было. Одной из первых моих обязанностей мальчишкой, в Хармоне, штат Вирджиния, было каждое утро подниматься к шахте и узнавать, будет ли сегодня работа. Годы стояли депрессионные, и чаще всего её не было. Иногда по ночам я слышал, как родители говорят не о том, где взять следующий доллар, а где взять следующие пять центов. Случались дни, когда не хватало и на буханку хлеба.

К счастью, ни мне, ни сёстрам не довелось мучиться завистью. У наших друзей и соседей было немногим больше. Край был бедный.

Оттого что я рос единственным мальчиком среди пяти девочек, я сделался порядочным одиночкой. Главным моим занятием было чтение. История, исторические романы — другие времена, другие края — завораживали меня. Одно из самых горьких разочарований детства я пережил, прочитав об открытии Антарктиды адмиралом Бэрдом. Выходило, что неоткрытых миров больше не осталось, что все великие открытия уже сделаны.

Почти всё время, свободное от книг, я проводил на воздухе. Вместе с другими мальчишками я купался в местных речках и ручьях, ловил рыбу, понемногу охотился — на кроликов, белок, птицу, — но больше всего любил уйти один и бродить по Камберлендским горам. Лучше же всего было сесть на край высокого утёса на склоне и глядеть поверх долин. Оттуда мир виделся в такой перспективе, какой в повседневности мне было не найти.

Зелёный, холмистый, богатый лесом — прекрасный это был край, пограничье Вирджинии и Кентукки. Вернее, был бы, если бы не шахты. Их присутствие отравляло всё: воду в ручьях, надежду в жизни шахтёров. Они уродовали землю и старили раньше срока таких людей, как мои отец и мать.

Но даже с вершины горы никаких иных горизонтов для себя я не различал. Послушный сын, я принял отцовское решение, что стану врачом, хотя эта перспектива не занимала меня нисколько.

Была у отца и вторая мечта — самому выбраться из шахты. Он пробовал не раз, даже завербовался рядовым в армию на три года за двадцать один доллар в месяц. Но всякий раз возвращался под землю.

Та же непоседливость сидела и во мне. В отрочестве её подстегнули два случая.

Лет в четырнадцать мы с отцом ненадолго поехали по Западной Вирджинии и проезжали мимо аэродрома под Принстоном. Там шёл праздник, и большой щит зазывал прокатиться на самолёте за два с половиной доллара. Я упросил отца отпустить меня в воздух. В конце концов он сдался. Шла война, шахты работали на полную, и с деньгами стало не так туго.

Самолёт, показавшийся мне тогда невероятно большим, был «Пайпер-Каб». Лётчица с высоты моих четырнадцати лет выглядела старухой, хотя ей было, наверное, около двадцати. Мой восторг был так очевиден, что она продержала меня в воздухе вдвое дольше положенного. Отец вспоминает, что, когда мы приземлились, я сказал ему: «Пап, я оставил там своё сердце». Сам я этих слов не помню, но, скорее всего, так и было: точнее мои чувства не выразишь. В этом было что-то совсем особенное. Как лазать по горам, только лучше.

Впрочем, как ни понравилось мне это, к каким-то решениям о будущем оно не привело: будущее было решено за меня.

В 1945 году, когда я учился в предпоследнем классе, отец устроился на оборонный завод в Детройте и перевёз туда семью. Это был совсем другой мир, не Аппалачи. Патриотическая лихорадка тех дней оказалась заразительной: все вокруг что-то делали для страны. Все, кроме меня. Хотя я и был уверен, что отец никогда не даст согласия, я твёрдо решил на будущий год, окончив школу, уйти во флот.

Но в 1945 году война кончилась, и мы вернулись в Камберленды, где я и доучился последний класс — в Гранди, штат Вирджиния.

Я был горько разочарован тем, что Вторая мировая прошла мимо меня.

Чувство это только окрепло, когда осенью я поступил в колледж. Миллиган-колледж под Джонсон-Сити на востоке Теннесси, как и все тогдашние учебные заведения, был набит вернувшимися с войны ветеранами, и у каждого имелись в запасе рассказы о фронтовых подвигах. Я им завидовал. Похоже, я родился слишком поздно для всего важного.

Учиться в колледже мне, по правде, не хотелось; я просто уступал отцовскому намерению сделать из меня врача. Курс подготовки к медицинскому я одолел, но еле-еле: душа к нему не лежала. К тому же дома бедны были почти все. В колледже дело обстояло иначе. У других имелись машины, новая одежда, деньги на карманные расходы. Всё, что зарабатывал я, — официантом, посудомойщиком, натирая и надраивая полы, словом, на обычной студенческой подёнщине, — уходило на жизнь. Мне шёл двадцатый год, и хотелось встать на собственные ноги, оборвать родительские завязки, стать самостоятельным.

Юношеский бунт мой случился не разом, а по частям. Первая пришлась на лето между школой и колледжем: понимая, что отцовских сбережений не хватит, я взялся за единственную работу с приличным заработком. Она же была единственным, чем, по клятве отца, его сын не займётся никогда: работа в шахте.

В школе я играл левым гардом в футбольной команде. В Миллигане занялся лёгкой атлетикой: стометровка, двести двадцать ярдов, прыжки в длину, эстафеты 440 и 880 ярдов. Пещер в округе хватало, и я увлёкся спелеологией. Жажду приключений это не утоляло, а только распаляло.

Миллиган был церковным колледжем и по части развлечений уступал большинству других.

А на медицинской подготовке их не было и подавно — во всяком случае для меня. Чтобы стать врачом, нужен особый склад человека. Каким бы он ни был, у меня его не оказалось. На третьем курсе, к великому неудовольствию отца, я бросил подготовку к медицинскому, оставив в качестве профильных два предмета, которые меня и вправду занимали, — биологию и химию.

Летом, дома, я нанимался на всякие стройки: помогал возводить мост через реку; укладывал железнодорожный путь; бил тоннель в горе между Вирджинией и Кентукки; ставил эстакаду-типпл — устройство, которое сортирует, промывает и грузит уголь. Ни одна из этих работ не годилась мне в профессию. Всё чаще я подумывал уйти на службу — хотя бы до тех пор, пока не решу, чего хочу по-настоящему. С того первого полёта в воздух я больше не поднимался, но восторга того не забыл. На последнем курсе я подал в лётные курсанты ВВС, прошёл испытания, выдержал их и был принят. Оставалось только подписать бумаги, что я и намеревался сделать сразу после выпуска.

Наконец-то, казалось, я вырвусь.

Тем временем отец совершил собственный, куда более важный прорыв. Несколькими годами раньше он вошёл в долю в сапожной мастерской, а со временем выкупил и долю компаньона. Пока отец был в шахте, мастерскую держала открытой мать, собирая заказы к его возвращению со смены. В конце концов починка обуви стала для него основным занятием — и он вырвался-таки из шахты.

А вот того, что его единственный сын тоже хочет перемен, он принимать отказывался.

В ту пору моя семья жила в Паунде, штат Вирджиния, — или в Зе-Паунде, как говорят местные. Века назад река здесь образовала излучину в виде подковы. Индейцы сообразили, что стоит перегородить горловину изгородью — и получится природный загон, по-английски pound, для лошадей. Первые белые поселенцы обратили те же триста акров в пашню. Мой дед владел там небольшой фермой с начала века. Перебравшись на кусок его земли, родители смогли выращивать собственные овощи, добавляя их к заработку сапожной мастерской.

Кроме семьи, в Паунде меня ничто не держало. Понимая это, отец напомнил, что дома меня не было целых четыре года, и убеждал, что ради матери я обязан пожить дома хотя бы несколько месяцев.

И снова я оказался послушным сыном, хотя далось мне это уже труднее. Скрепя сердце я упустил случай попасть в лётные курсанты.

В июне 1950 года я получил в Миллигане диплом бакалавра наук; северокорейцы вторглись в Южную Корею; и, пока многие мои однокурсники записывались добровольцами или были призваны, я устроился спасателем на бассейн в соседнем Дженкинсе.

Началась война, и даже отцу стало ясно, что рано или поздно служить мне придётся. Слегка сменив тактику, он принялся уговаривать меня дождаться призыва: тогда в армии пришлось бы отслужить всего два года, тогда как самый короткий контракт в ВВС был четырёхлетним.

Но я хотел летать. В октябре того же года, через два месяца после двадцать первого дня рождения, я наконец вырвался — завербовался в ВВС США на четыре года.

После начальной подготовки на авиабазе Лэкленд под Сан-Антонио, штат Техас, меня отправили на авиабазу Лоури в Денвере, штат Колорадо, в школу аэрофотослужбы. По её окончании я получил назначение в Уэстовер, штат Массачусетс, где работал лаборантом фотолаборатории.

Ещё в Лоури я вторично подал в лётные курсанты. Разрешение наконец пришло, и в ноябре 1951 года я отправился на учёбу в Гринвилл, штат Миссисипи.

Курсантская школа была суровой — намеренно суровой. Но благодаря плотной работе я вылетел самостоятельно всего после двадцати часов налёта. Самолётом был Т-6 — большая машина в 550 лошадиных сил, наследие тридцатых, когда она числилась истребителем первой линии. Последние десять часов инструктор почти не касался управления. И всё же сознание того, что его нет, что заднее сиденье пусто и я совсем один, стало настоящим потрясением — а следом накатила громадная уверенность в себе: помощь мне и правда не нужна, машина полностью в моих руках. Одна из подлинных радостей полёта, чувство, которое не пропадает, а лишь настаивается с годами, — это удовлетворение от полной ответственности, от того, что зависишь только от себя.

Но задолго до того, как я это осознал, — ещё на пробеге после первого самостоятельного вылета — я знал: летать я буду всю жизнь.

За шестью месяцами начальной лётной подготовки последовали ещё шесть месяцев повышенной — на авиабазе Уильямс в Аризоне, где я освоил Т-33 и F-80. Выпустившись из курсантов в декабре 1952 года — с серебряными крылышками над левым нагрудным карманом и новенькими блестящими нашивками второго лейтенанта на плечах, — я был направлен на авиабазу Люк под Финиксом, в школу воздушной стрельбы на F-84G, с предписанием в Корею.

На середине обучения меня свалил аппендицит. Из-за пропущенного в госпитале времени меня перевели в следующий поток. К моему выпуску подписание перемирия было делом дней.

И снова мне казалось, что я упустил случай повоевать, показать себя.

Когда предложили выбрать место службы — мирная Корея, Мэн или Джорджия, — я выбрал последнее и в июле 1953 года прибыл в 468-ю стратегическую истребительную эскадрилью 508-го стратегического истребительного авиакрыла на авиабазу Тёрнер под Олбани, штат Джорджия.

Затем были школа выживания в Хейзлхерсте, штат Джорджия, и школа выживания повышенной ступени на авиабазе Стед под Рино, штат Невада. Кроме обычной науки выживания — как продержаться с минимумом припасов в безлюдной местности, как прыгать с парашютом (пока с пятидесятифутовой вышки), — были и добавочные уроки, извлечённые из опыта Корейской войны: на случай плена. Нам рассказали о методах «промывания мозгов» и велели составить список вопросов, по которым нас можно было бы наверняка опознать, если, к примеру, нас захватят, а потом дело дойдёт до обмена пленными. Это были личные мелочи, которых противнику знать неоткуда: девичья фамилия матери, дни рождения родных, на какой позиции я играл в школьной футбольной команде, как звали тренера. Тогда, когда никакой войны не предвиделось, казалось маловероятным, что многое из этого мне пригодится. А кое-что из того, чему меня учили, я надеялся не применить никогда. В октябре 1953 года меня особым приказом направили на сверхсекретную базу Сандия в Нью-Мексико — на «курс применения DD50». За обманчиво скромным названием стояло вполне определённое обучение: как подвешивать и сбрасывать атомные бомбы с истребителя. Курс, включавший лекции о том, как атомная бомба устроена и как она подрывается, поневоле давал не только представление о размахе нашей ядерной готовности, но и весьма отчётливую картину оперативных планов США на случай войны.

Пауэрс — лётчик-истребитель ВВС США, начало 1950-х годов.

И не просто картину. По определённому сигналу тревоги мне надлежало явиться в назначенное место, где меня уже ждал бы заправленный самолёт с ядерным грузом на борту. В порядке подготовки мне выдали навигационные карты, чтобы я затвердил наизусть свой маршрут. И меня подробно ознакомили с моей персональной целью — по ту сторону железного занавеса.

В июле 1954 года я стал первым лейтенантом, что заметно прибавило жалованья — достаточно, чтобы в апреле следующего года решиться на серьёзный шаг: я женился на Барбаре Гэй Мур.

С Барбарой мы познакомились в августе 1953 года, через месяц после моего прибытия на авиабазу Тёрнер; нас свела её мать, кассирша в кафетерии военторга.

Барбаре было восемнадцать — очень хорошенькая, порывистая девушка. Ухаживание вышло долгим и сумбурным: раз шесть то она, то я разрывали помолвку. Хотя мне шёл двадцать шестой год и по возрасту мне полагалось быть умнее, мы решили, что стоит пожениться — и все наши беды кончатся. Вышло иначе.

Я надеялся, что, когда в декабре 1955 года истечёт мой контракт, я стану пилотом какой-нибудь гражданской авиакомпании. Однако, наведя справки, выяснил, что в двадцать шесть с половиной я упираюсь в верхнюю границу возраста и, стало быть, не гожусь. Взвесив прочие возможности — а их, если я хотел летать, было немного, — я подписал бессрочный контракт.

Оснований быть недовольным, казалось бы, не было. Пусть брак наш был далёк от идеала, у нас были хорошие друзья и общие удовольствия. Отпуска мы почти всегда проводили во Флориде, купаясь и катаясь на водных лыжах. Что до службы, я занимался тем, что любил больше всего, — летал. Мои с лишним четыреста долларов чистыми в месяц были самыми большими деньгами, какие я когда-либо зарабатывал, да ещё Барбара добавляла своё. Я увидел места, которых прежде не видел: перегонял F-84G в Англию, а до женитьбы три месяца пробыл в командировке в Японии. Время от времени рутину разбавляли соревнования ВВС по воздушной стрельбе — наша команда взяла несколько высших призов командования. И у меня было утешительное сознание, что дело моё важно — не только на будущее, если война всё-таки придёт, но и сейчас, как малая, однако необходимая часть общей обороны, самим своим существованием войну сдерживающей.

Оснований быть недовольным не было — и всё же я был недоволен. Смутное беспокойство, жившее во мне с мальчишеских лет, никуда не делось: теперь оно уже не ныло, но всё-таки досаждало. До сих пор я, в сущности, ничего не доказал и ничего не совершил.

Вот в таком расположении духа я и был, когда ко мне обратилось «управление».

В конце января 1956 года я — Фрэнсис Г. Палмер, гражданский служащий министерства ВВС, если верить официальному удостоверению у меня в бумажнике, — расписался в книге постояльцев отеля «Дюпон-Плаза» в Вашингтоне, поднялся в номер и стал ждать телефонного звонка, всё это время чувствуя себя изрядным дураком. Подобным ужимкам место в шпионских романах.

Звонок раздался; голос принадлежал Коллинзу — он сообщил, что собираемся мы в другом номере. Большинство пилотов было уже там. Кроме одного человека, деловито заглядывавшего за картины, за ящики комода и под кровати, — его я принял за сотрудника управления, — все лица были знакомые. Несколько человек оказались с авиабазы Тёрнер.

Инструктаж вёл Коллинз, и держался он свободнее и непринуждённее, чем в мотеле. И всё же по-своему серьёзнее.

Фотографировать Россию с воздуха пробовали не впервые. После Второй мировой для этого использовали переоборудованные В-36, а позже RB-47. У них было большое преимущество — они поднимали много сложной фотоаппаратуры и электроники. Но и недостатки были немалые. Поскольку высоты, на которых они шли, вполне доставали русские радиолокаторы, машины оказывались уязвимы и для ракет, и для истребителей, а значит, рисковать ими можно было лишь в полётах с неглубоким проникновением. Важнейшие же цели, те, что больше всего занимали разведку, лежали в глубине России. Да и вдобавок, хотя они не несли вооружения и вместо бомб были нагружены фотоаппаратами и электроникой, для непосвящённого наблюдателя это всё равно были бомбардировщики. А значит, могли вызвать инцидент.

Тогда попробовали другое — огромные аэростаты с фотоаппаратурой. Их выпускали в разных точках, господствующие ветры подхватывали их и несли через Советский Союз к Японии, где поднятые в воздух американские самолёты их сбивали. Кое-какие ценные плёнки так добыть удалось, но ограничения были очевидны, а русские, немало таких шаров сбившие сами, заявили протест.

Что до самолётов, оставалась одна крупная беда — высота. Решения ей не находилось до недавнего времени, пока Кларенс Л. «Келли» Джонсон, конструкторский гений фирмы «Локхид», не предложил проект совершенно новой машины, способной ходить намного выше досягаемости всех известных ракет и перехватчиков.

После некоторой задержки, вызванной привычными возражениями других инженеров в духе «эта штука летать не может», Джонсону разрешили строить самолёт. Люди работали по сто часов в неделю, и первый образец был готов меньше чем за восемь месяцев. В августе 1955 года он поднялся в воздух. Машина делала всё, что обещал Джонсон, и даже больше.

Пока Коллинз говорил, в комнате нарастало волнение.

Он полез в портфель и достал фотографию.

Самолёт выглядел странно, не похожим ни на что виденное мной прежде. Снимок был сделан издалека и подробностей не давал, но размах крыла явно был необыкновенно велик. Реактивная машина с телом планёра. Гибрид — и всё же на редкость самобытный, со своей особенной, красивой соразмерностью.

К тому же одноместный. Это мне понравилось: я всегда предпочитал летать один, когда была возможность.

У нас нашлась тысяча технических вопросов. Коллинз посоветовал приберечь их до начала подготовки.

— А как он называется? — спросил кто-то.

— Публично — пока никак, — ответил он. — Проект настолько секретен, что, кроме занятых в операции, о нём знают лишь на самом верху. Но, к вашему сведению, машину окрестили «Utility-2», то есть U-2.

Работало радио, и мне было плохо слышно Коллинза. Я потянулся и выключил приёмник.

Смолкла не только музыка. Словно и он был включён в ту же розетку, смолк и голос Коллинза. Он молча испепелял меня взглядом.

Красный как рак, я снова включил радио. Едва музыка возобновилась, Коллинз заговорил снова.

Понемногу, крупица за крупицей, я расставался со своей наивностью. Взрослея, учишься, надо полагать. А я взрослел.

Второй человек из управления вызвал одного из пилотов в спальню и закрыл за собой дверь. Тот вернулся со странным лицом, и вызвали следующего. Потом и этот вернулся какой-то не такой.

— Палмер, — сказал он. — Ваша очередь.

Войдя, я увидел на комоде нечто похожее на хитрый магнитофон. Только я сразу понял, что это не магнитофон.

— Приходилось видеть такую штуку? — спросил он.

— Нет, — ответил я, — но, пожалуй, догадываюсь, что это.

— Возражений против проверки на детекторе лжи нет?

Возражений у меня было предостаточно, но я не стал их высказывать и покачал головой. Если это условие работы — что ж, пройду. Но мне это не нравилось.

— Садитесь. Пока я вас пристёгиваю, можете просмотреть список вопросов.

Зная заранее, о чём тебя спросят, легче, подумал я. Но психологический расчёт был обратный. Сознание того, что вот-вот прозвучит неприятный вопрос, только нагнетало напряжение.

Никогда я не чувствовал себя настолько выставленным напоказ — будто ничего своего, потаённого, у меня не осталось вовсе. Подсунь мне кто-нибудь в ту минуту петицию о запрете полиграфов на веки вечные, я подписал бы её с наслаждением. Когда прозвучал последний вопрос и с меня сняли ремни, я поклялся, что впредь, при каких бы то ни было обстоятельствах, такому оскорблению своего достоинства не подвергнусь.

Проверку, по всей видимости, прошли все, потому что на последующих встречах собирались те же люди. Проходили они в разных вашингтонских отелях — «Мэйфейр», «Роджер Смит» и прочих — с неровными промежутками в течение следующих трёх месяцев. Ни разу мы не собирались в казённом здании. Будучи сотрудниками «негласными», в отличие от «гласных», мы так и не увидели изнутри штаб-квартиру Центрального разведывательного управления.

Включённое радио и тщательный осмотр номера были, как я вскоре узнал, лишь двумя из мер против «прослушки». Меняя отели и наугад выбирая номера то одного, то другого пилота, мы избегали всякой закономерности.

Так же тщательно продумывались и наши поездки — чтобы никакого распорядка не просматривалось. Иногда мы летели поодиночке, иногда по двое, по трое, по четверо, иногда с представителем управления, иногда без. Обычно, если сопровождающий и был, им оказывался Коллинз, делавшийся такой же неотъемлемой частью обстановки, как радиоприёмник в каждом нашем номере.

Узнав его получше, я получил подтверждение давнему подозрению: «Коллинз» был ему таким же родным именем, как мне «Палмер». Настоящее его имя я узнал, но так и не пользовался им — псевдоним уже вошёл в привычку.

За одним исключением, с вымышленными именами хлопот не было: лётчики народ в общем свойский и фамилиями пользуются мало. Исключением оказался пилот, чья фамилия начиналась на «Мак» — отчего, разумеется, и прозвище у него было Мак. Управление же дало ему легенду на имя Мёрфи. По счастью, никто ни разу не спросил Мёрфи, почему его зовут Мак.

Больше хлопот доставляли выдуманные адреса, которые нам велено было указывать в гостиничных книгах. Подозреваю, в эту же ловушку попадало немало людей — правда, по другим поводам. Стоит начать сочинять адрес на месте, как в голове делается пусто. После нескольких любопытных взглядов портье мы научились заготавливать свои легендированные адреса заранее.

Тайными агентами мы, надо думать, были неважными. Хотя допуск к совершенно секретным сведениям имелся у всех, а служба в ВВС приучила нас к режиму, себя мы считали лётчиками, а не шпионами, и все эти предосторожности в духе «плаща и кинжала» временами нас смешили.

Приказ предписывал явиться в Омаху, штат Небраска. Поскольку там находился штаб Стратегического авиационного командования, к которому мы все были приписаны, ничего необычного в этом не было. Однако в Омахе нам дали телефонный номер. Никого не удивило, что ответил Коллинз. Встретив нас в аэропорту, он попросил нас снова назваться вымышленными именами, после чего вручил билеты на ближайший рейс в Сент-Луис.

Смех мы подавили, хотя и не без труда: Сент-Луис был одной из промежуточных посадок по дороге в Омаху.

Из Сент-Луиса мы вылетели в Альбукерке, который, как выяснилось, и был настоящей целью поездки, и легли в клинику Лавлейса на недельное обследование.

Оно было немыслимо дотошным. О существовании многих проб, которым нас подвергали, я и не подозревал, о чём и сказал одному из врачей. Раньше их и не существовало, засмеялся он; многие придуманы специально для вас. Немало проб, испытанных впервые на нас, позже вошло в медицинские обследования астронавтов. Через клинику Лавлейса прошёл весь состав программы «Меркурий».

Иногда, если мы спрашивали, нам объясняли назначение той или иной серии проб. Скажем, часть их должна была выявить малейшую склонность к клаустрофобии. Тогда я не понимал, почему это так важно.

Смысл других проб не поддавался разгадке — пока не выяснилось, что к нашему обследованию они отношения не имеют. Врачи давно заметили, что лётчики как сословие стареют, судя по всему, медленнее прочих. Клиника Лавлейса получила государственный грант на выяснение причин. А мы просто подвернулись под руку в качестве подопытных кроликов.

В клинике Лавлейса случился и первый отсев. Один пилот, вполне годный к полётам в ВВС, не уложился в жёсткие требования именно этого проекта.

Он оказался единственным отчисленным в нашей группе. Насколько мы знали, из-за проверки на благонадёжность не отсеяли никого. Точнее, мы и не были уверены, что такая проверка вообще проводилась.

Когда военнослужащему или будущему госслужащему проверяют биографию для допуска, ФБР обычно опрашивает прежних работодателей, соседей, сослуживцев. Часто слухи о проверке доходят до самого человека. Если управление проверяло нас отдельно, мы об этом не узнали; значит, либо нас приняли на основании допусков, имевшихся у нас в ВВС, либо проверка велась осторожнее обычного. Учитывая крайнюю щекотливость проекта, я сильно подозреваю второе. Возможно и то, что проверили нас ещё до того, как к нам подошли.

Как мы узнали позже, отбор наш был куда менее случайным, чем казался поначалу.

Беседовали только с офицерами запаса, кадровых не трогали. Причина проста: увольнение офицера запаса вызывает меньше вопросов.

Не случайно взяли и сразу нескольких лётчиков из одной части. Наше авиакрыло расформировывали, людей рассылали по другим местам. В такой кутерьме, когда снимаются все, исчезновение нескольких пилотов скорее осталось бы незамеченным.

В апреле по указанию Коллинза я подал рапорт об увольнении на имя министра ВВС.

Обычно на такое решение уходит несколько месяцев. Мой вернулся меньше чем через месяц. Тринадцатого мая 1956 года я снова стал штатским.

Через несколько дней я подписал контракт с Центральным разведывательным управлением. Документ был краток и оговаривал условия найма: восемнадцать месяцев со дня подписания, полторы тысячи долларов в месяц в Соединённых Штатах, две с половиной тысячи за границей, причём пятьсот ежемесячно удерживались и депонировались, чтобы быть выплаченными по благополучном завершении контракта. Последнее, как нам объяснили, придумали, чтобы смягчить налоговый укус.

Была и статья о секретности — обычное обязательство о неразглашении, какое подписывают все военные и большинство государственных служащих: запрет разглашать любые сведения, способные повредить национальной безопасности, под угрозой штрафа в десять тысяч долларов и (или) десяти лет тюрьмы.

Экземпляр контракта существовал в единственном числе, и хранило его управление. Не дали мне копий и нескольких других подписанных бумаг. Одна из них, уже завизированная министром ВВС Дональдом А. Куорлзом, обещала, что по окончании контракта мне позволят вернуться в ВВС в звании, соответствующем званию моих однокашников, и без потери выслуги к пенсии. Для меня это было особенно важно: за плечами у меня было уже почти шесть лет службы, и по завершении задания я собирался вернуться в авиацию.

После подписания контрактов мы вылетели на секретную базу на Западном побережье — начинать подготовку.

Уотертаун-Стрип был из тех мест, про которые говорят: «отсюда туда не доберёшься». Он лежал в глухом углу южной невадской пустыни и был отрезан от всего: ни городка поблизости, ни даже города-призрака — только мили плоской безлюдной земли. Единственный удобный способ попасть туда — по воздуху, как прилетели мы: с локхидовского аэродрома в Бербанке, штат Калифорния.

Как место для жизни он оставлял желать много лучшего. Как секретная база для подготовки на новом, невиданном самолёте — был выбран отлично: глушь надёжно скрывала всё, что там происходило, в том числе катастрофу U-2 за неделю до нашего приезда, первую гибель на этой машине.

Лётчики всегда спешат откреститься от того, что народ они суеверный. Как бы там ни было, я уверен: каждый из нас надеялся и молился об одном — чтобы это не оказалось знамением.

Уотертаун-Стрип — секретная учебная база в невадской пустыне.

Самолёт был серебристый. Но высота, на которой ему предстояло ходить, была такова, что делала его невидимым и с воздуха, и с земли.

Крылья, как и обещали фотографии, поражали больше всего. Только вот к действительности фотография не готовила. При длине фюзеляжа около сорока футов они раскидывались более чем на восемьдесят. Как крылья исполинской птицы, на земле они слегка обвисали, а в болтанку заметно взмахивали.

Это и был U-2 — по существу моторный планёр, реактивный двигатель в планёрном корпусе, только способный на то, чего не делал прежде ни планёр, ни реактивный самолёт: он забирался и часами держался на высотах, где до него никто не бывал.

Но не даром.

Чтобы забраться так высоко, поднять пилота, всевозможную электронику и фотоаппаратуру, да ещё горючего на девять с лишним часов полёта, машина должна была быть предельно лёгкой. В аэродинамике всё уравновешено. За лёгкость приходится чем-то платить. У U-2 платой стала прочность.

Каждый элемент конструкции был чуть тоньше, чем хотелось бы пилоту. Там, где обычно ставят подкрепления — в узлах и стыках, — у U-2 их не было. Машина не терпела резких и грубых манёвров.

«Изделие 001» — первый построенный U-2, 1955 год.

Словом, строили её не на века. Замысел был прост: войти, сделать дело, выйти. Даже восемнадцать месяцев, оговорённые в наших контрактах, казались крайне оптимистичной мерой её вероятного века. Ходил даже слух, будто изначально операция «Перелёт» задумывалась как одноразовая: по одному-единственному полёту над Советским Союзом на каждую машину — взлететь без колёс, отработать маршрут, вернуться на базу и сесть на брюхо.

Поскольку и в «Локхиде», и в управлении о планах помалкивали накрепко, слух этот так и остался среди пилотов неподтверждённым.

Мы сильно недооценили и U-2, и его создателя, «Келли» Джонсона.

На чём Джонсон сэкономил вес, так это на катапультном кресле. Его попросту не было. Чтобы покинуть машину, лётчику приходилось из неё вылезать.

Ещё одна экономия — шасси. Вместо трёхопорной схемы, с колесом под носом и под каждым крылом, у U-2 стояли одна опора под носом и одна под хвостом — велосипедная схема. Чтобы удержать крылья на земле, под каждое вставлялся в гнездо «пого» — стойка с маленьким колёсиком на конце. На рулении они держали крылья ровно, а на взлёте отваливались.

Вернее, должны были отваливаться. В том роковом полёте за неделю до нашего приезда один из «пого» не отошёл. Возвращаясь к аэродрому, лётчик прошёл низко, пытаясь его стряхнуть. Машина была тяжела от топлива, он ошибся в расчёте, свалился и разбился в конце полосы.

Если не считать таких редких случаев, уже по одному виду этой схемы было ясно: со взлётом хлопот не будет, а вот посадка — без «пого» — окажется штукой хитрой. Как езда на велосипеде; только в конце пробега машина заваливалась на то крыло, что потяжелее, и его законцовка работала заодно с шасси.

Кларенс «Келли» Джонсон, создатель U-2, и Фрэнсис Гэри Пауэрс.

Что до поведения в воздухе, можно было смело держать пари: управлять им окажется крайне непросто.

У меня руки чесались взяться за управление.

Но сперва предстояло усвоить нечто самое простое. Как дышать.

Вот теперь и стало понятно, зачем нам устраивали иные пробы в клинике Лавлейса.

Одна из опасностей полёта на большой высоте — внезапная разгерметизация кабины. На этот случай был придуман особый высотно-компенсирующий костюм. Герметичный, из прорезиненной ткани, почти не тянущейся, он облегал тело так плотно, что малейшее движение — согнуть колено или руку, повернуть голову — тёрло кожу и оставляло синяки. Кальсоны помогали, но мало: даже надетые наизнанку, они впечатывали швы в кожу.

Герметичный воротник намертво соединял костюм со шлемом. Надетый, он ощущался в точности как чересчур тугой галстук на севшем воротничке. В долгих полётах, считая с подготовкой, в костюме приходилось сидеть до двенадцати часов. Человек с малейшей склонностью к клаустрофобии сошёл бы там с ума.

И это были не единственные неудобства.

Поскольку расстегнуть костюм, не потеряв кислород, было нельзя, нам пришлось научиться укрощать аппетит.

В начале программы некоторые пилоты изредка приоткрывали лицевой щиток, чтобы попить. В апреле 1957 года лётчик-испытатель «Локхида» Роберт Л. Сикер погиб при катастрофе U-2 близ авиабазы Эдвардс в Калифорнии. Позже установили, что он поступил именно так, потерял герметичность и не сумел щиток закрыть. После этого в полёте лицевые щитки держали закрытыми.

Пришлось нам, в довольно зрелом возрасте, обзавестись и новыми привычками по части уборной. Это оказалось не так скверно, как можно вообразить. Отказ от кофе и прочего питья перед вылетом снимал половину надобности. К тому же костюм не вентилировался, кожа не дышала, и пот шёл непрерывно, так что влага уходила этим путём, а не через почки. Но это же означало, что испаряться поту некуда. После полёта кальсоны выжимали; в полёте с этим приходилось мириться.

Перед каждым вылетом мы надевали костюм со шлемом и начинали так называемое преддыхание. Это денитрогенизация: нам подавали чистый кислород под небольшим давлением, чтобы избежать кессонной болезни.

При обычном дыхании небольшого усилия требует вдох, а выдох происходит сам собой. Под давлением всё наоборот: вдох получается сам, а выдох требует усилия. Дышать буквально приходилось учиться заново.

Мало того что процедура сама по себе изматывала, долгое дыхание чистым кислородом часто отзывалось мучительной головной и ушной болью. После двух часов преддыхания перед каждым вылетом да самого полёта пилот выматывался настолько, что летать ему не разрешали двое суток.

У каждой машины свои повадки, и большинство из них можно воспроизвести на тренажёре. Но U-2 был настолько нов, часть испытаний ещё продолжалась, и многое приходилось узнавать сразу в воздухе. К тому же самолёт был единственный в своём роде, созданный ради одной цели — полётов на больших высотах, — и повадки у него были весьма своеобразные.

Набор высоты выглядел стремительно и впечатляюще. Разбега U-2 требовал самую малость: хватало тысячи футов. Через несколько мгновений после отделения «пого» можно было начинать подъём — круче сорока пяти градусов. (В первых двух-трёх полётах ты был уверен, что вот-вот перевернёшься через спину.) За считаные минуты — за то время, за какое обычный самолёт набирает пару тысяч футов, — U-2 пропадал из виду.

В полёте обнаруживались и другие особенности. Например, на предельной высоте наибольшая скорость машины оказывалась очень близка к наименьшей. Этот узкий просвет называли «гробовым углом»: чуть ошибись в любую сторону — и ты в беде. Пойдёшь медленнее — самолёт свалится; быстрее — начнётся «маховая тряска», и он может стать неуправляемым. Выдерживать скорость с точностью до узла требовало неотрывного внимания и ручной работы. Автопилот на борту имелся, но слишком полагаться на него не стоило: слишком дорого обошёлся бы его отказ.

Пауэрс в высотном компенсирующем костюме — снаряжении для полётов на предельных высотах.

Была ещё — особенно пока не вывели детские болезни — беда с погасанием двигателя, случавшимся с известной регулярностью. При погасании реактивный двигатель теряет пламя, и лётчику приходится снижаться, чтобы запустить его снова.

Задачей была и навигация. Рассчитывать на то, что русские дадут нам радиопривязку, не приходилось, и мы учились вести машину полностью самостоятельно, без каких бы то ни было радионавигационных средств.

Сажать U-2 оказалось ещё труднее, чем мы предполагали. Тут было «или — или». Обычный самолёт садится, ещё продолжая лететь. U-2 же должен был перестать лететь, чтобы остаться на земле, — а значит, перед касанием его надо было свалить. Свалишь чуть высоко — просядет и ударится. Коснёшься земли до сваливания — снова подскочит в воздух. Рассчитывать надо было точно.

Но и после касания оставалась ещё одна забота. Из-за велосипедного шасси и длинных крыльев машину сильно тянуло в разворот на пробеге. Стоило начать поворот, пусть самый малый, и самолёт норовил его продолжить.

И это лишь часть особых сложностей полёта на U-2.

Радостей было куда больше.

Все начальные наши опасения насчёт машины скоро развеялись. Лёгкой в пилотировании она не была, но и опасной не была тоже. Стоило освоить её причуды — и, покуда ты не терял бдительности, она вела себя превосходно; настолько, что каждого нового вылета ждёшь с нетерпением.

А ещё была радость первопроходца на новом рубеже — то, чего мне хотелось всю жизнь.

Двадцать девятого августа 1955 года британский подполковник авиации Уолтер Ф. Гибб на «Канберре» B Mk II установил международный рекорд высоты — 65 889 футов.

Мы били этот рекорд каждый день. И держались выше часами.

Если внизу была ясная погода, вид с такой высоты не имел равных: страна лежала огромной ожившей картой. В одном полёте, пересекая Колорадо в Аризоне и подходя к Калифорнии, я отчётливо видел от полуострова Монтерей на севере до середины Нижней Калифорнии на юге.

Такая высота дарила ни с чем не сравнимое удовлетворение. Не чувство превосходства или всемогущества, а особое одиночество.

В том, чтобы летать выше всех людей на свете, был лишь один изъян.

Похвастаться этим было нельзя.

Как и сам U-2, Уотертаун строился не на века. Всё здесь было временным. Лётчики жили в вагончиках, по четверо на вагончик. Ни военторга, ни клуба. Словно в возмещение прочих недостающих благ имелась отличная столовая, где кормили выше всяких похвал. Но развлечения сводились к паре бильярдных столов и вечернему кино на шестнадцати миллиметрах. Добавлять, что мы много играли в покер, наверное, излишне.

На выходные мы всей толпой покидали базу: в пятницу пополудни улетали челночным рейсом в Бербанк и возвращались в понедельник утром.

Вне базы мы пользовались настоящими именами и носили собственные документы, а к ним карточку, удостоверявшую, что мы сотрудники «Локхида», откомандированные в Национальный консультативный комитет по аэронавтике (NACA). Это позволяло обналичивать чеки и открывать кредит: наше «место работы» при проверке подтверждали.

Возвращаясь на базу, мы сдавали эти документы и снова становились под вымышленные имена. Поскольку по окончании подготовки нам предстояло вернуться к настоящим фамилиям, это была дополнительная предосторожность: многие из уотертаунского персонала за границу с нами не летели.

В полёты мы не брали никаких документов — в них не было надобности, раз взлетали и садились мы на одной и той же базе.

Как мы приучились никогда не называть Центральное разведывательное управление «ЦРУ», а только «управлением», так и Уотертаун-Стрип сделался «ранчо».

Ковбои из нас выходили довольно неправдоподобные.

Много позже, по причинам, которые станут очевидны, широко разойдётся утверждение, будто пилоты U-2 почти ничего не знали о специальной аппаратуре, которую везли, будто они были всего лишь «извозчиками при самолёте» и в назначенных на карте точках щёлкали тумблерами, не понимая толком, что делают.

Будь это правдой, работа наша была бы проще, но правдой это не было. Нас досконально натаскали на всей аппаратуре. Иначе было нельзя: если что-то отказывало в полёте, мы обязаны были сделать всё, чтобы вернуть его к жизни. Например, регистратор радиолокационных сигналов можно было выключить и включить заново — иногда это помогало. Я, окончивший школу аэрофотослужбы и поработавший лаборантом в ВВС, особенно интересовался фотоаппаратами и прочей съёмочной техникой и при всякой возможности их изучал.

Всё время нашей подготовки продолжались испытания оборудования. Одно устройство было особенно экзотическим — подрывное.

На случай, если машину придётся бросить над коммунистической страной, на борту имелся заряд весом в два с половиной фунта. Он не разнёс бы самолёт целиком — только ту его часть, где стояли фотоаппараты и электроника. Были даже сомнения, справится ли он и с этим: туго намотанный рулон плёнки или магнитной ленты уничтожить почти невозможно. Не было и опасений, что, захватив машину, русские скопируют её или выкрадут ценные технические секреты: всем было известно, что советская авиация ушла достаточно далеко и, по мнению некоторых, не уступает нашей, а то и превосходит её. Единственная опасность захвата U-2 целым состояла в том, что он стал бы вещественным доказательством нашего шпионажа.

Подрывное устройство было устроено так, чтобы, приведя его в действие, лётчик имел небольшой, но будто бы достаточный запас времени и успел покинуть машину до взрыва.

Проверив, сколько времени уходит у нас на то, чтобы выбраться из кабины, мы остановились на семидесяти секундах. Можно было дать себе и больше, до полутора минут, но нам хотелось наверняка: самолёт должен взорваться в воздухе. Если он успеет упасть, всегда есть вероятность, что заряд не сработает, а сработав, часть силы отдаст земле.

Управлялось устройство двумя тумблерами. Первый, с надписью ARM, ставил схему на боевой взвод. Но чтобы запустить его, надо было щёлкнуть вторым. Он был помечен DESTRUCT и включал часовой механизм. В любую секунду из семидесяти тумблер можно было вернуть назад и всё остановить. Но потом отсчёт заново не начинался — потерянного времени было уже не вернуть. Поэтому нам велели не трогать ни того ни другого тумблера до последней возможной минуты.

Была и ещё одна тонкость. Проверив часовые механизмы разных устройств по секундомеру, мы обнаружили, что работают они неодинаково: у некоторых разброс доходил до пяти секунд. Так что проверка механизма перед каждым вылетом стала обязательной.

Впрочем, в Уотертауне подрывное устройство занимало нас мало: сам заряд должны были ставить в машину лишь по прибытии за границу, да и то только на настоящие пролёты.

Правда, во время подготовки заходил разговор о том, не заменить ли механизм, срабатывающий от руки пилота, ударным взрывателем — чтобы заряд подрывался сам при ударе о землю.

Разговор вышел коротким. Лётчики относятся к ударным взрывателям с опаской, и не зря. Случись при возвращении неполадка с шасси и придись садиться на брюхо — последствия были бы плачевны.

Предложенную замену мы отвергли быстро, предпочтя остаться при ручном подрыве.

Один вопрос так и не был задан, одна тема так и не была затронута.

К ней подступались всего дважды — да и то вскользь, а не напрямик.

Первый раз — на инструктаже по подрывному устройству. Второй — ближе к концу подготовки, когда группу из нас перебросили на Восточное побережье и поселили на одном из особых объектов управления.

Так я впервые познакомился с «конспиративным домом» — тщательно охраняемым владением строжайшего режима, снаружи похожим на обычный дом или усадьбу, а внутри целиком занятым людьми управления. В нашем случае прикрытием служила ферма — правда, ни на одну ферму из виденных мной не похожая. Её ограды, местами футов в четырнадцать высотой, местами под током, были точь-в-точь такие, какие ставят вдоль границ всех коммунистических стран. Нас учили преодолевать их — через, сквозь и под. Часть полей была заминирована, часть нет. Нас учили отличать одни от других и обходить их. Даже обыкновенная пашня там была особенная — как контрольно-следовые полосы вдоль границ; нас учили проходить по ней, не оставляя предательских следов.

Это была наука исключительно об уходе от преследования; выживанию не учили — очевидно, полагали, что подготовки в ВВС нам довольно.

Курс к тому же был скоростной, меньше недели, и, подозреваю, служил прежде всего тому, чтобы прибавить нам уверенности в себе.

И он же был самым близким к тому, чтобы кто-то наконец произнёс непроизносимое: а что нам делать, если мы всё-таки окажемся на земле в России?

Опасений быть сбитыми тогда почти не было. Мы знали, на какой высоте ходит U-2. Разведывательные источники управления твёрдо уверяли, что у русских нет ни самолётов, ни ракет, способных нас достать. Но самолёт — механизм сложный. Один разболтавшийся контакт, одно погасание двигателя, одна непредвиденная неисправность…

Никто в управлении не объяснил нам, как поступать, если нас вынудит сесть в России.

Насколько мне известно, никто из пилотов такого инструктажа и не просил, и — словно заговорить об этом значило искушать судьбу — мы не обсуждали этого и между собой.

Это была тяжёлая ошибка.

Чего не упускали, так это собственно полётов. В Уотертауне мы летали на U-2 куда больше, чем летали бы в ВВС, осваивая новую машину. И потому к концу подготовки верили в её надёжность безоговорочно. Это была замечательная машина; возможно, именно она, больше чего бы то ни было, отодвигала наши сомнения.

Нашей группе, второй по счёту в Уотертауне, повезло. Мы прошли «чисто». Ни одного отчисленного — все пилоты допущены к машине. Ни одного происшествия, ни одной катастрофы.

Через Уотертаун прошли три группы U-2. В последнем потоке, шедшем на несколько месяцев позже нас, был погибший. Лётчик, взлетая ночью, по-видимому, был сбит с толку яркими огнями в конце полосы и врезался прямо в телеграфный столб.

Другому потоку, занимавшемуся там одновременно с нами, повезло меньше. Вскоре после нашего приезда в Уотертаун управление привезло четырёх греческих пилотов — переучиваться на U-2.

По всей видимости, это были наёмники, попавшие в программу сами по себе, без ведома своего правительства. По крайней мере так это выглядело. Обратного нам никто не говорил. Строились догадки, что как средиземноморцы они не так бросаются в глаза, как американцы, в некоторых странах, откуда нам предстояло летать. Были и другие соображения. Но всё это оставалось догадками: зачем их взяли, нам не объяснили.

Какова бы ни была причина, ничего не вышло. Незаметными они не были — во всяком случае в Голливуде, где проводили почти все выходные, неизменно с сопровождающим от управления. Ни для кого не было секретом, что эта обязанность не радовала никого из цэрэушников. Всё равно что нянчить четырёх Зорб, у каждого из которых на уме своё озорство. Умение веселиться было у них поистине эпическим.

С полётами вышло хуже. Все до одного они не сдали на допуск к машине. Отпускать их в Грецию со всем, что они знали о проекте U-2, было нельзя, и управлению пришлось оставить их в Соединённых Штатах. Двоих, как мы позже слышали, отправили за казённый счёт учиться в колледж, а один, по слухам, попробовал управление шантажировать. Безуспешно.

Самолёт U-2 был слишком приметен — и на земле, и в воздухе, — чтобы удержать его в полной тайне. К тому же с переброской групп за границу утечки становились неизбежны. Чтобы упредить толки и домыслы, в свет выпустили целую череду легенд.

Фрэнсис Гэри Пауэрс у самолёта U-2.

Первая появилась в конце апреля 1956 года в виде пресс-релиза NACA, сообщавшего о создании «самолёта нового типа, „Локхид“ U-2», который при материально-техническом содействии метеослужбы ВВС США будет применяться для изучения турбулентности и метеорологических условий. Упомянув, что U-2 способен летать на больших высотах, релиз не привёл никаких подробностей. Зато сообщил, что первые полёты выполнялись с «Уотертаун-Стрип, штат Невада».

Первая группа U-2, закончившая подготовку в начале апреля, за месяц до нашего приезда в Уотертаун, и официально названная эскадрильей метеорологической разведки (временной), была отправлена в Лейкенхит, Англия.

Второй релиз, прикрывавший этот переезд, объявил, что NACA распространяет свою метеопрограмму на Европу. И снова было много слов и мало сведений. Ни высоты U-2, ни его дальности, ни продолжительности полёта. Не дали и снимков машины.

Легенда была не вполне вымышленной. Часть U-2 действительно занималась метеорологическими исследованиями — и превосходно с этим справлялась.

В то же самое время или чуть позже они использовались и для целей, о которых пресс-релизы умалчивали.

Наша часть, официально именовавшаяся Второй эскадрильей метеорологических наблюдений (временной), а запросто — отрядом 10-10, закончила подготовку в начале августа 1956 года. Вот только пункт нашего назначения — авиабаза Инджирлик в Адане, Турция, — не упоминался ни в одном пресс-релизе.

Пока предназначенные нам U-2 разбирали и перевозили по воздуху в Инджирлик, нам дали две недели отпуска.

Перед отпуском нам выдали новые документы — на настоящие имена, как гражданским служащим министерства ВВС категории GS-12. Дали и карточку, где значилось, что мы работаем на NACA, что нам разрешено летать на самолётах ВВС, но что правила полётов ВВС на нас не распространяются. Последняя оговорка была важна: она позволяла нам взлетать с баз ВВС тогда, когда штатных лётчиков не выпустил бы погодный минимум.

Легенда для родителей и друзей звучала так: мы едем за границу по программе NACA, изучать погодные явления в разных частях света. Если понадобится, можно было обронить, что дело связано с предстоящим Международным геофизическим годом.

Двух недель едва хватило на мелкие дела, которые из-за границы уже не уладишь; впрочем, о многом управление позаботилось само — дало почтовый адрес и круглосуточный телефон в Вашингтоне на случай, если Барбаре понадобится срочная связь.

Выкроили мы и короткую поездку в Паунд. Отец задал изрядно вопросов — больше, чем я ожидал. Но я, кажется, довольно ловко от них ушёл. Так мне, во всяком случае, казалось.

Уже в аэропорту, перед вылетом за океан, я позвонил домой попрощаться.

Отец взял трубку. — Я догадался, чем ты занимаешься.

— То есть? Я же тебе сказал, чем занимаюсь.

— Нет, я догадался, — заявил он непререкаемо. — Ты работаешь на ФБР.

Повесив трубку, я не мог не рассмеяться. Он оказался куда проницательнее, чем я думал. Впрочем, подозреваю, родители обычно проницательнее, чем мы думаем. Он был близок к истине. О ЦРУ тогда мало кто слышал.

Первое мая 1960 года, с сожалением скажу, это изменило.

Географически Адана была отличным выбором для точки взлёта на пролёты. Расположенная на юге Турции, у Средиземного моря, она лежала достаточно далеко от СССР, чтобы русские радары её не доставали, и вместе с тем достаточно близко, чтобы самолёт мог выполнить задание без чрезмерного расхода горючего.

Были и другие выгоды. Хотя база была турецкой, в Инджирлике уже стоял небольшой отряд ВВС США, и служила она главным образом местом дозаправки американских самолётов, летавших через Ближний Восток. С точки зрения прикрытия и снабжения это было идеально: горючее и оборудование для полётов U-2 можно было завозить, не привлекая лишнего внимания.

По-видимому, был и ещё один довод в пользу такого выбора. Поскольку до пилотов почти ничего из дипломатической кухни не доходило, мы могли лишь гадать, знало ли турецкое правительство о нашей истинной задаче и давало ли согласие на такое использование базы. Мы полагали — возможно, ошибочно, — что о полётах вдоль границы им по меньшей мере известно, а вот о пролётах над территорией, вероятно, нет. Для метеорологической части у отряда 10-10 была подозрительно строгая охрана, и это бросалось в глаза любому турку, работавшему на других участках базы.

Если согласие у нас всё же имелось, пусть и молчаливое, мы были в лучшем положении, чем первая группа U-2. Вскоре после её прибытия в Лейкенхит британское правительство, узнав, что задача её несколько шире сбора метеорологических данных, попросило её убраться, а на оставшееся время ограничило учебными полётами. Изгнанная из Англии, часть перебралась в Висбаден, Германия, откуда и был совершён первый пролёт U-2.

Хотя это была совместная операция военных и управления (ВВС США обеспечивали снабжение, управление — планирование и работу), отряд 10-10 был устроен по образцу обычной эскадрильи. Был командир (от ВВС) и был его заместитель (от управления), которые вместе и вели дело. Кроме начальника оперативного отделения, которому подчинялись планировщики полётов, штурманы и метеорологи, имелись начальник строевой части, офицер разведки, люди из охраны, офицер по безопасности полётов (одна из моих дополнительных обязанностей), пилоты (нас тогда было семеро), наземные команды, медики, а также связисты, радиолокаторщики и фотоспециалисты. Недоставало разве что настоящего, законного представителя NACA. Постановка задач и разборы полётов велись так же, как в ВВС. Даже численность — около сотни человек — была эскадрильной.

Но одно большое различие всё же было. Каждый, от старшего механика до пилота, отбирался для этой операции особо. К тому же большинство из нас пробыло вместе весь Уотертаун, так что слаженной командой мы стали ещё до отъезда за океан. Оттого отряд 10-10 работал с чёткостью, какая на службе встречается редко, если встречается вообще.

Каждый был специалистом в своём деле. Нам, семерым пилотам, поручалась вполне определённая работа. Мы понимали, насколько она важна. И рвались к ней приступить.

Однако пришлось подождать — предстояла ещё дополнительная подготовка.

Хотя на части этих самых U-2 мы летали ещё в Уотертауне, каждую машину после сборки нужно было облетать заново. U-2 не был серийным самолётом, отштампованным из листа. Каждый экземпляр делался вручную и имел свой норов. Один тянул на крыло, другой ел непомерно много топлива, третий был сущим наказанием при посадке. А поскольку никакой уверенности, что на конкретный вылет достанется именно эта машина, не было, пилотам полагалось знать повадки всех.

Много времени уходило на изучение карт России. По большей части они безнадёжно устарели. Частью нашей работы было побыть картографами: увидел новый город, новый военный или промышленный узел, необозначенный аэродром — пометь. Карты мы, по сути, составляли себе сами, по ходу дела.

Раз нельзя было положиться ни на карты, ни на связь со своей частью, мы немало времени слушали советские гражданские радиостанции. Разведка давала их списки с расположением и дальностью, и мы наносили их на карты. С помощью радиокомпаса можно было выходить на них в полёте и получать навигационные привязки.

По мере того как разрабатывалась и присылалась новая аппаратура — а шло это непрерывно, — нам приходилось досконально её осваивать. Проверять надо было и личное снаряжение, которое мы брали с собой, вроде аварийного комплекта.

Почти всё оно помещалось в ранце под сиденьем. Там были складная спасательная лодка, одежда, вода и пища на ограниченный срок, компас, сигнальные ракеты, спички, состав для розжига сырых дров, а ещё аптечка с обычным набором: морфин, бинты, перевязочный материал, обезболивающие таблетки, средство для обеззараживания воды.

Одежда была добротным зимним охотничьим снаряжением. С первого взгляда мне подумалось, что она не только не выглядит русской, но и, пожалуй, добротнее той, в какой ходит самый справный русский охотник. И уж точно не годится, если хочешь незаметно раствориться в толпе.

Вкладывали туда и большое шёлковое полотнище с американским флагом и надписью: «Я американец и не говорю на вашем языке. Мне нужны пища, кров, помощь. Я не причиню вам вреда. Я не держу зла на ваш народ. Если вы поможете мне, вы будете вознаграждены». Текст был на четырнадцати языках.

Кроме того, в ранце лежали 7500 советских рублей; две дюжины золотых наполеондоров (исходили, видимо, из того, что, хоть по-русски мы и не говорим, золото — язык всемирный); и, для мены, набор наручных часов и золотых колец.

Как и сам ранец, который пристёгивался к пилоту и брался во все полёты, каковы бы ни были их цели, ещё два предмета полагались всегда: охотничий нож и пистолет.

Нож был обычной принадлежностью аварийного набора: перерезать стропы, если повиснешь на дереве, распороть купол на спальный мешок, настругать щепы для костра.

Пистолет был изготовлен по особому заказу фирмой «Хай стандард». Калибр .22, удлинённый ствол с глушителем на конце. Хотя на службе я имел разряд «эксперт», навык был растерян, и я время от времени постреливал на стрельбище. Глушитель, разумеется, съедал скорость пули, но точность оказалась куда выше, чем я ожидал. Совсем бесшумным он не был, но тише настолько, что подстрелить кролика можно было, не подняв на ноги всю округу. Впрочем, при калибре .22 оружием защиты его не назовёшь.

Кроме патронов в магазине, в ранце лежало ещё около двухсот штук.

Только в сентябре я выполнил свой первый вылет на радиотехническую разведку вдоль границ России: специальная аппаратура слушала и записывала частоты советских радиолокаторов и радиостанций. Маршруты таких полётов менялись. Обычно мы шли из Турции на восток вдоль южной границы Советского Союза, над Ираном и Афганистаном, до Пакистана и обратно. Летали и вдоль Чёрного моря, а иногда на запад до самой Албании, но никогда не углублялись, держась мористее, над международными водами. Наш участок был южным сектором русского периметра; северный и западный, надо полагать, закрывала группа U-2 в Германии.

Поскольку эти «подслушивающие» вылеты со временем стали делом довольно обыденным, их значение принято было преуменьшать, но во многом они стоили пролётов: добытые данные позволяли Соединённым Штатам точно определять, скажем, расположение советской противовоздушной обороны и оценивать её действенность.

Особенно занимали нас советские пуски ракет. Почему-то многие из них приходились на ночь, и с нашей высоты зрелище нередко было великолепное: небо озарялось на сотни миль. Когда пуск удавался.

Многие ракеты так и не уходили со стола, а иные взрывались сразу после старта.

Но «неудач» не бывало.

Когда Соединённые Штаты готовили крупный пуск, о нём трубили заранее, вплоть до прямой трансляции. И если он проваливался, об этом узнавал весь свет. Русские же о своих пусках сообщали только задним числом, да и то лишь об удачных и лишь когда это было им на руку. В итоге выходило, что у Соединённых Штатов сплошные провалы, а у России — ни одного.

Мы, благодаря своим полётам, знали, как обстоит дело на самом деле.

Разведданные о пусках ракет были у нас тогда превосходные. Мы знали за несколько дней, когда назначен очередной. Своих источников разведка с нами не обсуждала, но мы догадывались, что при прослушивании — и с U-2, и с наземных постов — мы ловим сам предстартовый отсчёт, занимавший в те годы несколько суток.

Аппаратура, которую мы брали в такие вылеты, была весьма хитроумной. Один блок включался сам, едва в эфире появлялась частота пуска, и собирал все команды, передававшиеся ракете. Ценность этого для наших учёных была очевидна.

На всех таких полётах действовало непреложное правило: не углубляться, даже случайно. Когда приходило время пересечь границу и нарушить русское воздушное пространство, это делалось ради дела.

Хватало и других полётов, в том числе метеорологических. Куда больше чем прикрытие, они дали множество прежде недоступных сведений о состоянии атмосферы. Случалось нам — например, после советского ядерного испытания — брать и пробы воздуха. Собранное вместе с прочими данными позволяло определить тип взрыва, его место, мощность, характер выпадений и так далее.

Впрочем, из-за нашего положения относительно господствующих ветров этим мы занимались меньше, чем U-2, летавшие над Аляской, а позже над Японией и Австралией.

Были и другие «особые» задания.

Работа была важная, мы это знали. Но не та, ради которой нас сюда прислали.

Быт в Инджирлике мало отличался от уотертаунского, с одним существенным изъяном: кормили куда хуже.

Жили опять же в вагончиках, по два пилота на вагончик. В каждом крохотная гостиная, кухонька, ванная и две кровати — маленькая и средняя (жребий выпал мне). На базе был маленький военторг, но товару в нём почти не бывало. Иногда, для разнообразия, мы выбирались вечером в Адану — выпить и поужинать. Безопасно поесть можно было в одном-единственном месте, в ресторане над гостиницей. Рассказов о перерезанных глотках и грабежах ходило довольно, так что по улицам ночью мы почти не бродили, а если и бродили, то группой.

И всё-таки без острых случаев не обошлось. В сотне миль от Аданы течёт, должно быть, одна из лучших форелевых рек на свете. В одной такой поездке — которую я, к счастью, пропустил — наши проснулись и обнаружили, что ночью их навестили курды, кочевники, что бродят по дуге от Персидского залива до Турции. Воры отменные, они унесли не только снасти, фотоаппараты, снедь и одежду, но и одеяла с моих приятелей. По счастью, во время налёта никто не проснулся: к человеческой жизни курды относятся весьма легко.

Как-то под вечер я увидел в миле-другой от базы один из их караванов — цепочку примерно из сотни верблюдов, шедшую по гребню и вычерченную на фоне заката. Ожившая древняя Персия, разительный контраст нашей электронике двадцатого века.

Ради передвижения почти все мы обзавелись мотоциклетками и разъезжали на них по окрестностям. Неподалёку от Аданы стояли замки крестоносцев, большей частью в развалинах, — пастухи держали в них скот; были римские акведуки; остатки затонувших римских терм; и огромное поле древних гробниц, которое мы облазили вдоль и поперёк. Средиземноморские пляжи были девственно хороши — вроде южнокалифорнийских в былые времена, до демографического взрыва и нефтяных пятен. В долгий тёплый сезон, тянувшийся с весны до глубокой осени, мы плавали, ныряли, ходили с трубкой и маской. Что до охоты, на озёрах водились утки, а иногда снаряжалась вылазка на кабана — не слишком, надо сказать, удачная, во всяком случае для нас. Турки-проводники были народ горячий: завидев кабана, они тут же открывали пальбу. Большинству из нас так и не досталось ни выстрела.

Но, если не считать этих редких вылазок, жизнь вне службы была скудная. Покерные баталии нередко тянулись по трое суток. Отпуск полагался по-военному — тридцать суток в год. Поскольку в самой Турции заняться было нечем, ввели отпуска на отдых и восстановление. За каждые выходные, проведённые в Турции, набегало отгульное время, которое можно было потратить в Греции или Германии. Самолёты садились в Инджирлике на дозаправку часто, так что подсесть попутчиком труда не составляло. Время мы копили — чтобы поездка стоила поездки.

А пока приходилось выдумывать себе развлечения самим.

Пытаясь внести хоть каплю столь недостающего домашнего уюта, один из пилотов купил в военторге коробку кексовой смеси и созвал всех на кофе с пирогом.

Чтобы не отстать по светской части, я решил тоже испечь пирог-другой.

Испёк один, но приглашений рассылать не стал. Повар из меня, решил я, вышел отменный лётчик.

Мы места себе не находили, и причин тому было несколько. Одна — никто из нас не летал столько, сколько хотел.

У лётчиков есть присловье: чем больше летаешь, тем больше в этом радости. Но стоит сделать перерыв, и в воздух поднимаешься с внутренней заминкой: всё чуть чужое, и в себе ты не так уверен, как надо бы.

Летали мы по самому скупому минимуму — берегли машину. Инженерные умники твердили: U-2 слишком хрупок, чтобы служить долго; век его недолог; длительных нагрузок он не выдержит.

Сами мы почти не видели тому подтверждений, но вскоре после нашего приезда за океан случилась трагедия, которая, казалось, подтвердила это как нельзя нагляднее.

В сентябре 1956 года Говард Кэри, лётчик по контракту, знакомый мне ещё по Уотертауну, погиб при катастрофе U-2 в Германии. Что именно произошло, толком поняли не сразу; поначалу договаривались и до диверсии. Позже, однако, установили, что в полёте Кэри облетели из любопытства два перехватчика канадских ВВС. Попав в спутную струю проходивших мимо машин, его U-2, судя по всему, попросту рассыпался.

По горькой иронии, Кэри не начинал с первым потоком в Уотертауне, а пришёл позже — на место лётчика, погибшего в той самой первой катастрофе.

Не допуская мысли, что это могла быть нелепая случайность, знатоки привели её как ещё одно доказательство хрупкости U-2. В итоге мы летали по самому минимуму, а для большинства из нас этого было до обидного мало.

Да и летали не за тем, за чем нас сюда посылали.

К ноябрю мы всё ещё не совершили ни одного пролёта.

Хотя у отряда 10-10 был свой участок базы, закрытый для всех, кроме допущенных, и внутри него имелись места ещё более закрытые. Фотолаборатория — одно из них. Но самой секретной была, безусловно, комната связи, где стояла не только радиоаппаратура, но и шифровальная машина. Именно через неё должны были прийти приказы — когда придут. Спустя какое-то время мы начали, почти бессознательно, всматриваться в лица работавших там людей, будто надеясь что-то прочесть.

Приказ пришёл всё-таки неожиданно. Однажды, когда я шёл по расположению, командир отряда полковник Эд Перри остановил меня и сказал просто: — Твой черёд, Пауэрс.

— Когда?

— Если погода удержится, дня через два.

Меня выбрали для первого пролёта с турецкой базы.

Дальше всё пошло по этому образцу.

Очерёдность целей определялась в Вашингтоне. Насколько мы понимали, Белый дом затем утверждал «пакеты», то есть серии полётов. После утверждения приказ передавался в Инджирлик шифром по радио. За одним более поздним и весьма важным исключением, о котором речь впереди.

Когда именно состоится вылет, обычно решала погода. Почти всегда задачу нам ставили за несколько дней, чтобы мы успели изучить карты разных маршрутов и проработать навигацию. На каждый полёт давались запасные цели: поднявшись и обнаружив над одним районом облачность, можно было переключиться на другой, не срывая задания. Нам без конца повторяли: разрешение получить трудно. А раз оно пришло — выжми из него всё.

Иногда разведка говорила, что именно её интересует: аэродром вот здесь, которого нет на карте; новый комплекс построек вон там — присмотреться. Но обычно нам не говорили ничего, и все указания сводились к тому, где и когда включить ту или иную аппаратуру. Впрочем, сама аппаратура иной раз служила подсказкой. Скажем, фотоаппарат с длиннофокусным объективом, выхватывающий крошечный участок, означал совсем иную цель, нежели тот, что снимал полосу шириной в сто — сто пятьдесят миль.

Мы понимали, что по возвращении снимки будут дотошно разбирать специалисты и вычитают из них то, о чём мы и не догадываемся. Нам могли поручить снять стартовую позицию и всё вокруг неё, и мы думали, что разведку больше всего занимает ракета на столе, — а на деле её могли занимать железнодорожные пути, уходящие от позиции: проследив их, можно было выйти к заводам, где эти ракеты собирают.

Мы не гадали. Мы выполняли указания.

Инструктажи касались главным образом навигации — и почти ничего больше. Я думал, что уж за океаном тот вопрос, которого мы избегали, будет наконец задан и получит ответ. Не был. Не обсуждали его и пилоты между собой. Возможно, почти безотчётно, мы полагали, что этим накличешь беду.

Правда, на одном из инструктажей офицер разведки упомянул, что желающим выдадут ампулы с цианидом. Брать их или нет — дело каждого, но в случае плена такой выход может показаться предпочтительнее пыток.

Уроки Кореи были ещё свежи в памяти.

Последним, что ставили в самолёт перед каждым пролётом, и первым, что снимали по возвращении, было подрывное устройство.

Самый живучий из мифов о полётах U-2 связан именно с этим механизмом; он породил столь обширную апокрифическую литературу, что её даже жаль взрывать.

Сперва русские, а следом подхватившие и раздувшие это некоторые американские авторы утверждали, будто пилоты U-2 боялись, что, случись пустить устройство в ход, ЦРУ подстроило его так, чтобы оно сработало раньше срока и одним мощным взрывом уничтожило все улики — и самолёт, и лётчика.

Один простой факт вполне рассеивает эту выдумку. Перед каждым без исключения пролётом наземный состав проверял часовой механизм. Это входило в обычный предполётный осмотр.

Пилот мог присутствовать при проверке, если хотел; обычно мы не утруждались. Своим наземным командам мы верили и знали их. Чаще всего это были близкие приятели (с иными я дружу и поныне). Заикнись кто-нибудь о том, чтобы подстроить устройство, — молчать эти люди не стали бы.

Проверяли механизм не из подозрения, что наниматели решили нас извести, а потому, что, как уже сказано, у части устройств отпущенное время немного гуляло. Какое именно устройство поставят, мы заранее не знали. А там, где несколько секунд решают, жить тебе или нет, нужно было не только убедиться в исправности механизма, но и точно знать, сколько секунд у тебя есть между щелчком тумблеров и самим взрывом.

Что до того, что устройство пилотов нервировало, — чистая правда. Мы нервничали и в ВВС, когда летали с боевой нагрузкой. И там и тут предусматривалась куча предохранителей от случайного подрыва. Но и там и тут ты летел с бомбой, и всегда оставалась вероятность — настоящая ли, воображаемая, но страх был, — что крохотная искра как-нибудь обойдёт самую продуманную схему. Ни то ни другое душевному покою не способствовало.

Вечером накануне вылета я лёг спать рано. Стоял ноябрь, но в Турции, лежащей у Средиземного моря, тепло чуть ли не круглый год. Мне мешали и духота, и непривычно ранний час; я ворочался с боку на бок.

Единственная разница между этим полётом и теми, что я уже выполнял, говорил я себе, в том, что этот будет чуть дольше и увижу я другую страну.

Я себя не обманывал. Сон не шёл, даже после пары снотворных таблеток.

В пять утра меня подняли, я позавтракал и явился на преддыхание — «садиться на шланг» и облачаться. Костюм был громоздок и тесен, так что без посторонней помощи тут было не обойтись. Следующие два часа я заново разбирал карты. Маршруты были расчерчены цветом: синим, красным и коричневым. Синий обозначал общий маршрут, где допускалось некоторое отклонение от курса. Красные линии отмечали районы целей, и их следовало проходить точно по курсу, если получится. Рядом стояли пометки, где включать и выключать ту или иную фотоаппаратуру и электронику. Коричневые линии вели к запасным аэродромам — на случай, если вернуться в Инджирлик почему-либо не удастся.

После последнего перед вылетом разбора погоды офицер разведки спросил, не хочу ли я взять ампулу с цианидом.

Я покачал головой. Не из каких-то глубоких соображений, а по причине, которая задним числом звучит глуповато: я боялся, что ампула раздавится в кармане, и не хотел рисковать случайным прикосновением.

Самолёт уже стоял на полосе.

Костюм был так неповоротлив, что подняться по стремянке в кабину мне помогали. Внутри, как всегда, было тесно. Двигаться почти негде.

Стремянку откатили, и я запустил двигатель. У U-2 свой, ни на что не похожий звенящий вой; сколько ни слышь — он всякий раз меня будоражил. На этот раз к волнению примешивалась тревога.

Проверив давление масла, топлива и гидравлики, температуру газов за турбиной, обороты, я закрыл фонарь, запер его изнутри и включил наддув.

По сигналу я тронулся по полосе; «пого» отвалились в тот самый миг, когда машина оторвалась от земли. Через несколько мгновений начался крутой стремительный подъём и продолжался, пока база не превратилась в крошечное пятнышко внизу.

Выйдя на заданную для этого полёта высоту (она всякий раз была своя), я перешёл в горизонтальный полёт.

Время от времени я проверял приборы, сигнальные лампы и указатели, часы на приборной доске.

Ровно через тридцать минут после взлёта я потянулся к кнопке передатчика.

До России было слишком близко для голосовой связи, и мы придумали код.

Если всё шло хорошо и я намеревался продолжать полёт, полагалось дважды щёлкнуть тангентой.

Я ещё оставался в зоне слышимости, и на базе это должны были принять.

В ответ они щёлкали один раз — принято, действуй по плану. Или три раза — вылет отменён, немедленно разворачивайся и возвращайся.

Это была последняя связь до моего возвращения.

Я щёлкнул дважды.

Спустя мгновение в ответ раздался одиночный щелчок.

Я продолжил полёт, пересёк турецкую границу между Чёрным и Каспийским морями и вошёл в воздушное пространство России.

Рельеф внизу не менялся резко, и всё же, стоит пересечь границу, как разницу чувствуешь сразу. Во многом это было воображение, но менее настоящим от этого не становилось. Сознание того, что внизу есть люди, которые собьют тебя, если сумеют, рождало странное напряжение. Я никогда не воевал; возможно, там то же самое. Но, думаю, нет. В бою знаешь, с чем имеешь дело. Здесь тебя тревожит неизвестное. Изводит именно незнание.

Знали ли они вообще, что я здесь, наверху? На такой высоте U-2 с земли не разглядеть, а над девятью десятыми земной атмосферы условия таковы, что инверсионный след обычно не образуется. Что до русских радиолокаторов, к их возможностям мы тогда относились скептически и сомневались, что они вообще нас на такой высоте достанут.

Не пытаются ли они прямо сейчас меня сбить? Обзор из U-2 невелик. Вперёд и в стороны видно на многие мили, а чтобы посмотреть прямо вниз, надо пользоваться визиром — чем-то вроде перевёрнутого перископа. Ни в воздухе, ни на земле я не замечал ничего. Ни следа ракет. Ни инверсионных полос от истребителей. Ничего похожего на необычное оживление.

По счастью, пилотирование и работа по заданию занимали тебя целиком. Проверить обороты, температуру газов за турбиной, компас, лампы пожарной сигнализации, авиагоризонт; неотрывно следить за скоростью, которая всегда на грани; выходить на советские радиостанции; вносить поправку на снос; щёлкать тумблерами — всё это были вещи ясные и отчётливые. Вот это и была действительность. Но тревога никуда не девалась — как калька поверх карты.

И не денется — ни в этом пролёте, ни во всех следующих.

К возвращению на базу ты был вымотан и телом, и душой. Ты уверял себя, что это оттого, что двенадцать часов провёл в шлеме, дыша чистым кислородом, и десять — в тугом костюме в тесной кабине.

Но дело было не только в этом.

Как я вскоре узнал, напряжение доставалось не одним только тем, кто был в пролёте. Каждый раз, когда машина находилась в воздухе, в эскадрилье менялся сам воздух. Люди делали своё дело как обычно, но говорили меньше. Пропадали добродушные подначки, пропадала возня. Фразы делались скупыми, рублеными. Становилось тише. Все ждали. Час за часом молчаливое напряжение росло. Навигация на U-2 была так точна, что ты знал почти до минуты, где сейчас должна быть машина, и мог почти в точности рассчитать, когда она появится на экране локатора. Но от этого ожидание, особенно в последние минуты, делалось только мучительнее.

Вернувшийся лётчик об этом и не догадывался — до следующего раза, когда сам оказывался среди ожидающих.

Едва он касался полосы, эскадрилья взрывалась работой.

Пока пилота расспрашивали после вылета, разгружали аппаратуру, плёнку и магнитную ленту бегом несли в фотолабораторию. Проявив плёнку, снимали копию с негативов. Ленту тоже переписывали. Один комплект плёнок и лент отправляли самолётом в Соединённые Штаты для изучения.

Дублирование было необходимо: если бы курьерский самолёт разбился, вылет всё-таки не пропал бы даром.

Изредка плёнки показывали и пилотам, но нечасто. И насколько важен был тот или иной вылет, нам обычно тоже не говорили. Но признаки были. Когда управление не желало ждать отправки плёнок в Вашингтон, а присылало дешифровщиков, чтобы те смотрели снимки прямо с проявки, мы понимали: ищут нечто из ряда вон. А когда позже на базу зачастили «шишки» — и военные, и штатские, — они прятали свой восторг хуже, чем люди из управления. По их лицам часто можно было понять, что случился крупный прорыв.

Один такой случился в конце 1956 года, хотя о том, чем всё обернулось, нам рассказали много позже.

В Соединённых Штатах в военных и парламентских кругах давно кипел спор: сколько сил обороны отдать бомбардировщикам, а сколько ракетам. Речь шла не только о том, чтобы «не отстать от России» по силе ответного удара; на кону было и то, отвечает ли наша оборона настоящей угрозе.

Немало данных говорило за то, что русские сделали ставку на тяжёлые бомбардировщики, в частности на машину, схожую с американским В-52. В День авиации в июле 1955 года над Москвой устроили грандиозное воздушное представление. Волна за волной эти самолёты шли над трибунами — в количестве куда большем, чем полагала наша разведка. Из других источников по всей России приходили подтверждения: тут видели эскадрилью, там ещё одну.

U-2 показали, чем было это «наращивание бомбардировочного парка» на самом деле: тщательно поставленной мистификацией, которая уже обошлась Соединённым Штатам в миллионы долларов, а со временем могла стоить и миллионов жизней.

Эскадрилья этих машин существовала одна-единственная, и она периодически возникала там, где её вернее всего заметили бы западные наблюдатели. Что до воздушного парада, теперь предполагали, что, пройдя над трибунами, те же самолёты уходили из виду, делали круг и возвращались снова и снова.

U-2 открыли и куда больше. Накопленные данные доказывали: пока Соединённые Штаты усердно клепали бомбардировщики, русские перенесли главное усилие на ракеты. А по снимкам стартовых позиций и прочим сведениям — вроде добытых в вылетах на радиотехническую разведку — американская разведка сумела определить, как далеко ушла советская техника и в разработке ракет, и в их производстве.

Крупица за крупицей, вылет за вылетом U-2 пробивали и разгоняли туман неведения, который десятилетиями делал Советский Союз тёмной, призрачной страной, и впервые складывали связную картину военной России — до аэродромов, атомных производств, электростанций, нефтехранилищ, верфей подводных лодок, арсеналов, железных дорог, ракетных заводов, стартовых позиций, радиолокационных постов, промышленных узлов, средств ПВО. Много позже газета «Нью-Йорк таймс» назовёт пролёты U-2 «самым успешным разведывательно-шпионским проектом в истории», а Аллен Даллес, возглавлявший в те годы Центральное разведывательное управление, заметит, что U-2 «добывал сведения быстрее, точнее и надёжнее, чем это мог бы сделать любой агент на земле. В известном смысле сравниться с ним могло бы только получение технических документов прямо из советских учреждений и лабораторий. U-2 поднял научную разведку на новую высоту — и не в одном лишь смысле».

Пилотам U-2 такой общей картины не показывали. Нам доставались лишь проблески.

Но и их хватало, чтобы понимать, насколько важно то, что мы делаем.

И чем при этом рискуем.

Главного вопроса по-прежнему никто не задавал.

Возвращаясь с одного из «особых» заданий, я получил записку от полковника Перри. Вымотанный, всё ещё мыслями в только что законченном полёте, я не мог в ней разобраться даже после нескольких прочтений.

Полковник объяснил мне сам, и в голосе его радости не было.

— Ваша жена звонила по вашингтонскому телефону, который вы ей дали, Пауэрс. Сообщила, что летит в Афины и намерена во что бы то ни стало с вами увидеться.

В управлении не хотели, чтобы она находилась поблизости. Но приказать ей вернуться домой не могли. Уговаривать предстояло мне.

Однако Барбара уже всё решила и отступать не собиралась. Она останется в Афинах и найдёт работу. Никакие мои слова её не переубедили бы.

И, надо признаться, я не слишком старался. Тогда мы вовсе не были уверены, что программа пролётов протянет все восемнадцать месяцев. Могло статься, что вернёмся в Штаты куда раньше. А пока — хоть я и прекрасно понимал, что управлению это не понравится, — я не видел веских причин, почему ей нельзя остаться.

Одно меня всё же беспокоило: Барбара была порывиста. Захотев чего-нибудь, она делала это, не считаясь с последствиями. В Штатах, живя с матерью, она была хоть как-то удержана от самых бесшабашных порывов. В Афинах, впервые вдали от дома и вдали от меня, если не считать редких приездов, она оказывалась предоставлена самой себе. И всё же могло выйти, что именно это ей и нужно — выбраться из-под родительского крова и научиться держать себя в руках.

Мы сняли квартиру в Афинах. Она устроилась машинисткой-стенографисткой в одну из контор ВВС. А выкраивая своё свободное время, я мог прилетать к ней почти через выходные.

Хотя операция «Перелёт» вошла в свою колею, сами полёты обыденными так и не сделались.

Через какое-то время, например, отпала надобность повторять на инструктажах, что над «запретной территорией» ни при каких обстоятельствах нельзя выходить на связь и что при вынужденном прыжке или посадке лётчик обязан сделать всё, лишь бы машина не досталась противнику целой. Это знали все, а потому такие вещи опускали и сосредоточивались на главном — навигации. Порядок стал привычным; вот полёты — каждый был новым.

«Накатанных маршрутов» не было. К нескольким целям приходилось возвращаться — интерес к тому, что там делается, не угасал, — но маршрут всякий раз менялся. Мы не верили, что русские уже способны нас сбить; вернейший же способ это выяснить — пройти одной и той же дорогой дважды. Мы избегали малейшего подобия закономерности. Мы нарочно обходили известные радиолокационные и зенитные позиции. Но тем самым брали на себя другой риск — ненароком пройти над теми, о которых разведка не знала ничего.

Мы понимали: рано или поздно у России такая возможность появится. Вопрос был только когда.

Оттого что риск этот был в каждом полёте, пролёты так и не сделались делом привычным.

Ждали ли мы возвращения машины или вели её сами — каждый пролёт вытягивал из нас все жилы.

В 1957 году работа по программе U-2 заметно оживилась.

После того как третий и последний поток закончил подготовку в Уотертауне, открылась новая база U-2 — на этот раз на Дальнем Востоке, в Ацуги, в пятнадцати милях к западу от японской Иокогамы.

Привлекая в Висбадене слишком много внимания, первая группа U-2 перебралась в место поглуше — в Гибельштадт.

Достаточно глухим оно не оказалось.

На взлёте лётчики нередко замечали в конце полосы длинный чёрный лимузин. Проверив номера, охрана управления выяснила, что машина числится за посольством одной из стран за железным занавесом.

Гибельштадт был «засвечен». Вскоре после этого первая и вторая группы U-2 соединились в Адане. Отдельные полёты с западногерманских баз продолжались, но главный упор в Европе сместился теперь на Турцию и её окрестности. К этому времени мы летали не только из Аданы, но иногда и с двух баз в Пакистане — из Лахора и Пешавара. Причин к тому было две. Оттуда ближе до тех целей в Советском Союзе, которые интересовали нас больше всего, а значит, меньше и время полёта, и расход горючего. К тому же из-за суровости местности с её грозными горами это был один из самых слабо прикрытых участков советской границы, и вероятность быть замеченным снижалась.

В 1957 году машину переделывали. Серебристую окраску сменили на сине-чёрную, отчего в полёте её стало ещё труднее разглядеть. И поставили катапультное кресло. До того успешных прыжков с U-2 было мало: если машина выходила из повиновения и сваливалась в штопор, перегрузка — g — вжимала пилота в кабину, и выбраться из неё было почти невозможно. Катапульта должна была эту беду устранить.

Она лишь заменила её другой.

Выяснилось, что на большой высоте пластиковый фонарь кабины, который при катапультировании обычно вышибает верхушкой кресла, промерзает и становится как сталь. Выяснилось это, к несчастью, лишь тогда, когда лётчик попробовал спастись катапультой. Он ударил в фонарь со страшной силой — тот не поддался. Он погиб вместе с машиной.

После этого заряд усилили, а сверху на кресле поставили острые бойки, расположив их так, чтобы удар приходился в самые напряжённые точки фонаря и тот разлетался вдребезги.

Как и многие лётчики, я относился к катапульте с недоверием и терпеть не мог летать на машине с ней. Всё равно что сидеть на заряженном ружье. Бывали случаи — правда, ещё не на U-2, — когда из-за неисправности пилота выстреливало из кабины на взлёте, на посадке или вовсе на стоянке.

От самопроизвольного срабатывания кресло держала «чека». Полагалось выдёргивать её перед взлётом. Я не делал этого никогда, всякий раз выжидая, пока не наберу высоту, на которой у парашюта есть хоть какой-то шанс раскрыться.

Сегодня из большинства самолётов можно благополучно катапультироваться прямо с земли. Во времена операции «Перелёт» дело обстояло иначе. Всё, что ниже двух тысяч футов, считалось сомнительным.

В одном нам везло. Над Россией не случилось ни одного происшествия — даже близко к тому.

Год 1957-й принёс и другие перемены, отголоски которых слышны до сих пор.

Двадцать шестого августа Советский Союз объявил об успешном пуске своей первой межконтинентальной баллистической ракеты.

Четвёртого сентября открылась новая эпоха: на орбиту был выведен первый искусственный спутник Земли.

Месяц спустя, без одного дня, на орбите оказался «Спутник-2» с собакой Лайкой на борту.

Россия трудилась не покладая рук. Трудились и U-2. С этими событиями пролёты приобрели новое и куда большее значение. Что правительство Соединённых Штатов нашими трудами довольно, сделалось очевидно, когда нам объявили: хотя мы и штатские, каждый награждён Крестом лётных заслуг, и в наши военные документы награда внесена.

Ещё одной важной переменой тех лет стал изменившийся взгляд на саму машину. К тому времени было ясно, что инженеры крепко просчитались в оценке надёжности U-2. Самолёт оказался на редкость выносливым: он сносил изрядные издевательства и продолжал прекрасно летать.

Число полётов росло. И когда до конца наших восемнадцатимесячных контрактов оставалось немного, нам предложили продлить их ещё на год.

Чувства у меня были смешанные. Программе я был предан целиком. Я верил в то, что мы делаем, считая это не просто жизненно важным для национальной безопасности: добытые сведения могли когда-нибудь решить, уцелеем мы или нет.

Сомнения мои были личного свойства.

Незадолго до того Барбара перевелась из Афин на авиабазу Уилус в Триполи, Ливия. Время от времени требовалось перегнать в Уилус на осмотр один из наших учебных Т-33; я старался, когда получалось, брать это задание себе. Но брак наш трещал по швам, и осенью 1957 года, вернувшись с Барбарой в Соединённые Штаты, мы заговорили о разводе.

Своих личных дел с управлением я не обсуждал (и здесь они упоминались бы только постольку, поскольку связаны с дальнейшим), но дал понять, что в ноябре, когда контракт истечёт, могу его и не продлить.

И решил так не я один. Ещё несколько женатых пилотов посчитали, что восемнадцати месяцев в разлуке с семьёй более чем достаточно.

Выбора у управления было немного, и оно сдалось: если мы продлим контракты, нам разрешат перевезти семьи в Адану.

Я думал об этом долго. Мне казалось, что многие наши с Барбарой беды идут от долгих разлук. Может быть, вместе мы ещё сумеем спасти этот брак. Во всяком случае, стоило попробовать ещё раз. В развод я не верил — это выглядело сдачей.

Пройдя ещё одно обследование в клинике Лавлейса, я продлил контракт и привёз Барбару в Адану как раз к Рождеству.

С приездом жён жизнь в Инджирлике неизмеримо повеселела — да и кормить стали лучше.

Женатые снимали дома в городе. Вечеринки шли одна за другой. Работа была нервная, и когда выпадал случай отойти, мы брали от него всё. Пилось при этом изрядно. Выпить я любил и своей доли не упускал. Барбара, как я вскоре понял, брала куда больше своей. Пошли ссоры, некрасивые случаи. Не желая по-настоящему признать, что у нас беда, я убеждал себя: обвыкнется на новом месте — и всё пойдёт глаже.

Поскольку в Турции заняться было нечем, отпуска на отдых стали событием, которого ждали. У нас был транспортный С-54, возивший снабжение из Германии. Условились, что на одной неделе он завозит туда семьи, а на следующей забирает. Иногда для жён устраивали поездки по магазинам и достопримечательностям — в Афины, Бейрут, Париж, Неаполь. Многие пилоты купили машины и перегнали их в Адану. Отряд раздобыл лодочку с подвесным мотором. Неподалёку было водохранилище, и к нашим забавам прибавились водные лыжи. Ещё в одну из поездок в Германию мы завели немецкую овчарку, которую назвали Эк. С умножением ближневосточных конфликтов — Суэц в 1956-м, Ливан в 1958-м — Инджирлик приобрёл стратегическое значение и как база, и как перевалочный пункт. Постоянных военных там стало больше, а с ними прибавилось и кое-каких «удобств», включая офицерский клуб, — по сравнению с клубами современных баз убогий, но нашу жизнь он оживил.

Лётчики сознательно старались отделять «дела эскадрильи» от домашнего. Может, кто-нибудь и рассказал жене, чем занимается на самом деле, но я склонен в этом сомневаться. Помимо секретности было и другое соображение: мы не хотели, чтобы жёны тревожились, — а узнай они, чем мы заняты, они бы тревожились непременно.

Догадывался ли кто-нибудь из них — дело, разумеется, иное. По части добывания сведений жёны не уступят ничему, что когда-либо изобретали управление или КГБ.

Никакую тайну не сохранишь вечно. Несмотря на все ухищрения режима, тайна U-2 просачивалась по капле.

Хотя об «ином применении» U-2 уже глухо поминали авиационные обозреватели нескольких американских газет — в том числе «Лос-Анджелес таймс» и нью-йоркской «Джорнал американ», — самое поразительное разоблачение вышло в месте наименее ожидаемом. Журнал «Модел эйрплейн ньюс» в мартовском номере за 1958 год поместил о машине небольшую статью с чертежами. В статье говорилось: «По неподтверждённым слухам, U-2 летают за железный занавес и ведут аэрофотосъёмку».

Узнали мы и по разведывательным каналам, что «Советская авиация», официальная газета советских ВВС, напечатала ряд статей, где упоминался U-2. Его прозвали «чёрной леди шпионажа». Многое в этих статьях было неверно или устарело — скажем, утверждение, будто U-2 летают из Висбадена, — но бдительности мы от этого не потеряли.

U-2 был машиной приметной, а взлетал так, что глаз не отвести, — другой такой в небе не было. Программе пролётов шёл третий год; кроме двух главных баз, Аданы и Ацуги, U-2 время от времени поднимались с аэродромов по всему свету.

Такие полёты не могли долго оставаться незамеченными.

Много ли на самом деле знали русские про нашу часть, отряд 10-10? Обсудив это с офицером разведки, мы решили, что, вероятно, знают немало. Часть была необычная, стоявшая наособицу и летавшая на легко узнаваемой машине. Шпионаж в Турции — ремесло древнее, если и не почтенное. И если советская разведка так хороша, как нам без конца твердила наша собственная, то они, похоже, знали не только сколько у нас самолётов, но и сколько пилотов, да ещё и наши фамилии.

В одном мы были уверены. Что о пролётах им известно, сомнений больше не оставалось. Доказательство было самое неопровержимое. Своими глазами никто из пилотов их не видел, но аппаратура возвращавшихся U-2 показывала: русские уже пускают по нам ракеты, пытаясь достать.

Осенью 1958 года к программе U-2 — вольно или невольно — оказалась причастна ещё одна страна.

В сентябре Советский Союз, после полугодового перерыва, возобновил ядерные испытания, произведя несколько мощных взрывов за Полярным кругом. Летая из норвежского Будё, U-2 брали пробы воздуха и собирали прочие данные об испытаниях. В Будё мы пробыли около трёх недель; погода почти всё время держала нас на земле, и мы вволю порыбачили. Мы предполагали — именно предполагали, — что о нашем присутствии с норвежским правительством как-то условились. Офицер норвежской армии был при нас связным. Похожий порядок существовал и в Пакистане.

Насколько мне известно, преднамеренных пролётов с норвежской земли не совершалось. Правда, перегоняя U-2 обратно в Адану, один пилот случайно заскочил за границу СССР. Он благополучно вернулся обратно — и ему повезло больше, чем двум самолётам ВВС США, допустившим ту же ошибку раньше.

В июне транспортный С-118, везший груз из Турции в Иран, в сильную грозу по недосмотру пересёк границу Советской Армении и был сбит. Девятерых членов экипажа, уцелевших при падении, русские отпустили немногим больше недели спустя. Согласно резкой ноте протеста госдепартамента США, советские МиГи продолжали стрелять по машине, даже когда она горела и пыталась сесть. Кое-кого из экипажа жестоко избили захватившие их крестьяне, а одного чуть не вздёрнули на телеграфном столбе, покуда полиция не отбила его у разъярённой толпы.

В начале сентября ещё один невооружённый транспортный самолёт, на этот раз турбовинтовой С-130, тоже пересёк из Турции границу Советской Армении и был сбит. На сей раз русские вернули тела шести членов экипажа, а на запросы о судьбе остальных одиннадцати не ответили.

Смысл этих случаев от нас не ускользнул.

На нашей высоте МиГи нас беспокоили мало, но мы начинали тревожиться из-за зенитных управляемых ракет.

К тому времени кое-что из «неизвестного» в пролётах U-2 переставало быть неизвестным.

Теперь мы знали, что русские ведут по локатору по меньшей мере часть наших полётов; возможно, они делали это с самого начала. Аппаратура на борту записывала их сигналы, и по силе сигнала можно было понять, «подсвечивают» ли они машину, то есть ведут ли её. Но выяснить это удавалось лишь по возвращении, разбирая записи. В самом полёте узнать наверняка по-прежнему было нельзя.

Знали мы и то, что по нам пускают зенитные ракеты и что иные подбираются к нашей высоте неприятно близко. Но знали и другое: у русских не ладилось с управлением, с системой наведения. При такой скорости ракеты и в столь разреженном воздухе внести поправку почти невозможно. Правда, это не отменяло случайного удачного попадания. Прокладывая маршруты, мы старательно обходили известные позиции зенитных ракет.

Тревожились мы, но не сильно. Задним числом — а оттуда всегда всё видно как на ладони — тревожиться надо было куда больше. Правда в том, что мы благодушествовали.

Для защиты от ракет «воздух — воздух», пускаемых с других самолётов, в хвост поставили новую штуку под названием «грейнджер». Нам объяснили: если чужая машина возьмёт U-2 радиолокационным захватом и выпустит ракету, «грейнджер» даст ложный сигнал и захват сорвёт. Так ли это было на деле, мы знать не могли: самолёты нам ни разу не угрожали.

У U-2 была беда, знакомая многим американцам. Он был толст. Со дня рождения он набирал лишние фунты, каждая новая железка добавляла ещё, и вместе с тем понижался потолок, на котором машина могла ходить.

В 1959 году для возмещения этого лишнего веса создали более мощный двигатель, который вернул нас на прежние высоты. Один из первых так переделанных U-2 отправили в Ацуги, где он тут же угодил в газеты, чего вовсе не требовалось.

Как офицер по безопасности полётов отряда я получал донесения обо всех происшествиях с U-2 по всему свету, и очень многие из них так и не попали в печать. К тому времени U-2 летали не только из Турции и Японии, но и из Калифорнии, Невады, с Аляски, из Техаса, Нью-Йорка, Бразилии, с Окинавы, Формозы, Филиппин, из Австралии, Англии, Западной Германии, Норвегии и Пакистана. Большая часть этих полётов, разумеется, была не пролётами, а сбором метеорологических данных и проб воздуха.

Японское происшествие в сентябре 1959 года получило огласку куда большую, чем следовало. Меня оно занимало особо, потому что на машине с бортовым номером 360 стоял один из новых двигателей. К тому же в один день она поставила два рекорда: поднялась выше, чем когда-либо поднимался U-2, и опустилась ниже.

Слухи объясняли всё ошибкой пилота — точнее, промашкой. Испытывая новый двигатель, он решил проверить, не поставит ли новый рекорд высоты. Поставил. Заодно и сжёг больше горючего, чем рассчитывал. Меньше чем в десяти милях к югу от Ацуги топливо кончилось, и ему пришлось вынужденно садиться на площадку планёрного клуба.

Увязнув по уши в грязи, он поставил в тот день и второй свой рекорд: пролетел на U-2 ниже всех в истории.

Не вылезая из кабины, он вызвал по радио базу. Тем временем японцы со своими вездесущими фотоаппаратами обступили машину и радостно снимали. Прибывшая американская военная полиция под дулами оружия прогнала их и оцепила место.

Способ избежать огласки был выбран не лучший. Японские газеты и журналы подхватили и историю, и снимки, а в передовицах спрашивали: если U-2 занят исключительно изучением погоды, отчего на нём нет опознавательных знаков и отчего вокруг него такая охрана?

И всё-таки случай был мелкий — так тогда казалось.

Тогда я и вообразить не мог, насколько близко познакомлюсь с машиной номер 360. И никто не предвидел, в какие заголовки она вскоре угодит.

Изначально операция «Перелёт» задумывалась недолгой — короче даже тех восемнадцати месяцев, что стояли в наших контрактах.

В ноябре 1957 года мы продлили её ещё на год.

То же самое мы сделали в ноябре 1958-го и 1959-го.

За это время русские сделали в ракетах и космосе поразительный рывок.

Нас не оставляло чувство, что время нас нагоняет.

Вскоре после установки «грейнджера» офицер разведки показал нам ещё одну новинку «снаряжения».

Мы никак не могли взять в толк, что это. Похоже на талисман. С виду обыкновенный серебряный доллар, с металлическим ушком на ребре, чтобы цеплять на связку ключей или на шейную цепочку.

Явно наслаждаясь нашим недоумением, он вывинтил ушко. Внутри доллара лежала на вид самая обыкновенная булавка. Но и она была не тем, чем казалась. Приглядевшись, мы увидели, что стержень булавки — это чехольчик, неплотно сидящий у головки. Стоило его снять — и получалась тонкая игла, тоже, впрочем, необычная. Ближе к концу на ней были прорезаны бороздки. В бороздках — липкое бурое вещество.

Это кураре, объяснил офицер разведки. Довольно одного укола.

Отныне, если кто пожелает, можно носить это вместо цианида.

Большинство пилотов, каждый сам по себе, от цианида уже отказались. Я не брал его никогда.

Но устройство «доллар — булавка — игла» нас заворожило. Передавая его из рук в руки, очень осторожно, не вынимая иглы из чехла, мы разглядывали его по очереди. Придумано было гениально. Кому придёт в голову искать такое внутри серебряного доллара?

Мы снова рвались с поводка. Большую часть 1958-го, весь 1959-й и то, что прошло от 1960-го, число пролётов резко упало. Проходили месяцы без единого. Причин такого урезания нам не объясняли, но мы полагали, что дело в политической погоде. Мы вполне могли летать гораздо чаще и, по правде говоря, рвались летать. Без дела мы не сидели: продолжались вылеты вдоль границ и «особые» задания, — но покоя не было. Чем длиннее перерыв, тем сильнее напряжение. Чем реже пролёты, тем тревожнее ждёшь очередного.

И вдруг, после долгого затишья, на один месяц — апрель 1960 года — назначили сразу два полёта.

В первом я шёл «запасным», второй должен был выполнять сам.

Запасной, то есть подменный, пилот появился в нашем порядке сравнительно недавно — после того, как мы стали летать на пролёты не только из Инджирлика. Наравне с основным запасной проходил все предполётные ступени, от постановки задачи до преддыхания включительно. Случись у основного сердечный приступ (или, учитывая здешнюю кормёжку, куда более обычное расстройство желудка), запасной мог его заменить.

Кое-где, явно путаясь в назначении запасного, пишут, будто на каждый пролёт одновременно поднимались два U-2: один шёл вдоль границы, сбивая с толку русские локаторы, а другой выполнял само задание. Насколько я знаю, так не делали никогда и, вероятно, даже не думали делать: русские локаторы прекрасно видели больше одной машины разом.

Запасной пилот просто заменял основного, если тот не мог лететь.

За несколько недель до первого апрельского полёта, когда мы разбирали маршруты, я наконец задал тот самый вопрос.

Откладывать его дальше было нельзя. В контрактах о нём не было ни слова. На инструктажах его не поднимали. Между собой мы его не обсуждали. И всё же я знал, что думали о нём все — во всяком случае, знал про одного пилота точно.

Операции «Перелёт» шёл четвёртый год, а к «происшествию» мы были совершенно не готовы. Причём вовсе не обязательно к ракете. Один разболтавшийся винт в нужном месте — и машина падает.

Серебряный доллар дал очевидный повод, и я думал, что кто-нибудь тогда же и спросит. Но никто не спросил. Теперь, когда пролёты возобновлялись, я решил задать вопрос офицеру разведки напрямую.

— А если что-то случится и кто-нибудь из нас упадёт над Россией? Страна огромная, до границы может оказаться чертовски далеко. Есть там кто-нибудь, к кому можно обратиться? Дадите нам имена и адреса?

— Нет, не дадим.

Слышать это мне не хотелось, но ответ был по крайней мере понятен. Если агенты в России у нас имелись — а они, надо думать, имелись, — раскрытие их имён поставило бы под удар и их.

Я не отставал: — Хорошо, допустим, случилось худшее. Самолёт сбит, лётчик в плену. Какой легенды ему держаться? Сколько именно можно рассказывать?

Он сказал буквально следующее: — Да рассказывайте им всё, они всё равно из вас это вытянут.

Словно предчувствуя наше беспокойство и, быть может, надеясь унять его прежде, чем прозвучат такие вопросы, управление ещё прошлым летом устроило учение по выживанию — если не считать той малости по уходу от преследования на Восточном побережье в начале проекта, первое для большинства из нас со времён службы в ВВС. Нас разбили на несколько групп, вывезли в пустыню с одним лишь парашютом да скудным пайком и оставили там.

Наша группа держалась неплохо. А когда припасы вышли, мы набрели на крестьянское поле сахарной свёклы.

Только потом, размышляя об этом, мы сообразили: явись хозяин с дробовиком да будь он в настроении им воспользоваться — изрядная часть американской программы U-2 в Турции была бы истреблена на месте.

Переждав сильную грозу, мы вышли к деревушке, где нас накормили превосходным, хотя и вполне туземным обедом, а потом, наняв ослов, с шиком доехали до места сбора.

Другой группе повезло меньше. Кто-то из местных, уверяя, что видел людей, спускавшихся с самолётов на парашютах, вызвал турецкую полицию, и та арестовала их как русских шпионов.

Если замысел был в том, чтобы прибавить нам уверенности в себе, учение своей цели решительно не достигло.

За океаном новости поглощаешь жадно — быть может, именно оттого, что их мало. Те газеты, что удаётся достать, вроде «Старз энд страйпс», прочитываешь от корки до корки.

В апреле 1960 года мы знали о предстоящей встрече в верхах, назначенной на следующий месяц в Париже; как и прочее в те дни, мы обсуждали переговоры и надеялись, что из них выйдет что-нибудь путное. Но без оптимизма. Берлинский узел развязываться не желал; судя по всему, что мы читали, Хрущёв твёрдо решил на нём поиграть.

Впрочем, тема была не главная. Не меньше нас занимали победа сенатора Джона Ф. Кеннеди над Хьюбертом Хамфри на предварительных выборах в Висконсине; приезд де Голля в Соединённые Штаты; вывод на орбиту навигационного спутника с мыса Канаверал. Со своей работой, как и с внезапным ростом числа пролётов, мы всё это не связывали.

Тому у нас было своё объяснение.

Никто нам этого не говорил, догадка и только, но нам казалось, что разведка, подозревая, что русские вот-вот справятся с наведением своих ракет, старается впихнуть как можно больше важных целей, пока время ещё есть.

Верной была догадка или нет, напряжения она не убавляла.

Как бы то ни было, первый апрельский полёт, девятого числа, прошёл так же гладко, как и все прежние.

Не было оснований думать, что мой, назначенный на конец месяца, пройдёт иначе. И всё же тревожились мы чуть больше обычного: от всех прежних пролётов он отличался в одном.

Взлетев из пакистанского Пешавара, я должен был пройти три тысячи восемьсот миль до норвежского Будё.

Впервые нам предстояло пересечь Советский Союз насквозь.

Главной причиной, по которой мы до сих пор не пробовали пройти Советский Союз насквозь, было не горючее, а обеспечение. Прежде все пролёты кончались возвращением на ту же базу, с которой начинались. Взлететь с одной, а сесть на другую значило держать две наземные команды: вдвое больше людей, вдвое больше приготовлений и вдвое больше риска засветиться.

Но игра стоила свеч. Задуманный маршрут уводил нас в глубь России дальше, чем мы забирались когда-либо, и проходил над важными целями, которых прежде не снимал никто.

С прибытия в Турцию в 1956 году командиры отряда 10-10 сменились несколько раз. Последним, пришедшим к нам совсем недавно, был полковник ВВС Уильям М. Шелтон. Он и проводил постановку задачи на полёт — в Инджирлике, до нашего отлёта в Пакистан.

Как обычно, речь шла главным образом о навигации.

Взлетев из пакистанского Пешавара, я должен был пройти над Афганистаном и пересечь Гиндукуш — продолжение Гималаев. Уже в Советском Союзе маршрут вёл меня над Душанбе или рядом с ним, над Аральским морем, космодромом Тюратам (русским мысом Канаверал), Челябинском, Свердловском, Кировом, Архангельском, а на Кольском полуострове — над Кандалакшей и Мурманском, откуда мне следовало уходить на север, в Баренцево море, и вдоль северного побережья Норвегии идти к Будё. Так я обходил стороной Финляндию и Швецию.

Полёт занимал девять часов и покрывал около 3800 миль, из них 2900 — над самим Советским Союзом. При взлёте ранним утром и с учётом смены поясов я оказывался в Будё примерно к ночи.

Об этом я и думал рано утром в среду, 27 апреля, укладывая сумку. Если в Будё придётся задержаться на день-другой, понадобятся бритвенный прибор, штатская одежда, документы и деньги. Заглянув в бумажник, я нашёл там немного немецких марок, турецких лир и около сотни долларов. Решив, что этого хватит, я бросил бумажник в дорожную сумку вместе с остальным.

С дозаправкой в Бахрейне дорога в Пакистан занимала часов семь. Барбара, собирая мне еду в полёт, спросила, вернусь ли я к вечеринке.

Я не сразу сообразил, к какой. Осенью 1959 года семейные перебрались из города обратно на базу, и наши вагончики образовали маленький посёлок на краю жилого городка. От близости вечеринки участились. Беда с выпивкой, к несчастью, не только не прошла, но стала хуже. Одну из недавних я пропустил — назавтра был ранний вылет. Барбара пошла всё равно, упала в танце и сломала ногу; нога до сих пор была в гипсе. И всё же она продолжала уверять, что с алкоголем у неё никаких сложностей.

Сложности были. Но я никогда прежде не сталкивался с этим у близких и не знал, как быть. В полёте я умел оставлять личное на земле и целиком уходить в дело, но, уезжая на несколько дней вот так, я за неё тревожился. И не только из-за того, сколько она пьёт, но и из-за того, что она способна натворить, оставшись одна.

Тут я вспомнил. Вечеринка была особая: начальник связи уезжал в Штаты, и ему готовили достойные проводы.

Я заглянул в календарь.

Операция GRAND SLAM, 1 мая 1960 года: рассекреченная карта ЦРУ. Сплошной линией показан пройденный маршрут, пунктиром — намеченное продолжение до Будё, которое пройти не удалось.

Если полёт состоится, как назначено, в четверг двадцать восьмого, я успевал с большим запасом.

Вечеринку назначили только на вечер воскресенья, 1 мая.

Из Турции в Пакистан нас летело больше двадцати человек на турбовинтовом транспортном «Локхид» С-130. Столько людей требовалось на каждый вылет. Кроме командира отряда, штурмана, офицера разведки, врача, старшего механика, механиков, фото- и радиоспециалистов, нужны были связисты, чтобы принять разрешение на полёт, которое шло из Вашингтона через Германию в Турцию, а оттуда шифром по радио в Пакистан.

Устроились в Пешаваре по-походному. Наш ангар стоял на отшибе от остальной базы; там мы и спали на раскладушках и сами варили еду из пайков.

Одно отступление от привычного порядка всё-таки было. Вместо того чтобы пригнать U-2 заранее и держать его в Пешаваре до вылета, мы попробовали новое. Главным образом ради режима, чтобы машина меньше мозолила глаза, её перегоняли в Пешавар накануне вечером, а если полёт не состоится — из-за погоды или по иной причине, — тем же порядком угоняли обратно в Инджирлик.

Машина была лучшая из наших, и это утешало. Если не считать долгого перерыва в пролётах да того, что лететь предстояло через всю Россию, ничем от прежних этот пролёт не отличался. Да и сама мысль о пролёте меня не тревожила. Из первого состава пилотов в Адане я один не перевёлся никуда и не уехал в Штаты. И оттого, что я пробыл там дольше всех, шпионских вылетов — пролётов, «подслушиваний» и «особых» заданий — у меня накопилось больше, чем у любого другого. По числу собственно пролётов мы шли вровень ещё с одним пилотом. Зато позже я мог претендовать на совершенно нежеланное отличие: последний пролёт сделал я.

И всё же оттого, что впервые предстояло пройти Россию насквозь, я испытывал и лишнее возбуждение, и некоторую тревогу. Впрочем, полное доверие к машине помогало.

Взлёт был назначен на шесть утра. В среду я лёг спать часа в четыре пополудни. В ангаре было жарко и шумно; как всегда, я ворочался и спал урывками. В два часа ночи меня разбудил кто-то из узла связи. Я умылся и одевался, когда пришла новая депеша: из-за плохой погоды вылет отложен на сутки.

Целый день мне было решительно нечем заняться.

В четверг я снова лёг рано и снова был поднят в два ночи. На этот раз я успел позавтракать и уже сидел «на шланге», когда пришло второе распоряжение: ещё сутки отсрочки.

В пятницу пополудни, незадолго до отбоя, сообщили, что и в субботу полёта не будет. Ночь за покером и день за книгой и бездельем сняли часть напряжения, накопленного двумя фальстартами. Но не всё. Потому что я узнал ещё и то, что полечу не на той машине, на какую надеялся.

Отступление от заведённого порядка обернулось не лучшим образом. Через определённое число часов налёта самолёт положено ставить на регламент. Мотаясь из Турции в Пакистан и обратно, машина, на которую я рассчитывал, свой ресурс до регламента выбрала.

Взамен в субботу вечером перегнали U-2 номер 360.

После вынужденной посадки на площадке планёрного клуба в Японии номер 360 отправили на локхидовский завод в Бербанке, Калифорния, чинить. А так как в Инджирлике нам как раз недоставало одного U-2 — другая наша машина тоже ушла к «Локхиду» на обслуживание, — 360-й прислали нам.

Это была «кляча»: как следует она не летала никогда. Вечно что-нибудь да не так. Не успевали устранить одну неисправность, вылезала другая. Нынешней её причудой был топливный бак, отдававший не всё горючее. Причём не всегда, а время от времени. Так что пилоту оставалось гадать.

В субботу я опять лёг рано, чтобы опять быть поднятым в два ночи. Вместе с запасным пилотом я плотно позавтракал — пара-тройка яиц, бекон, тосты. Больше есть мне было не суждено до самой Норвегии, часов тринадцать. Врач осмотрел меня и нашёл в полном порядке. На преддыхании к нам с запасным присоединился пилот, перегнавший 360-й накануне ночью, — мой хороший приятель, которого назовём Бобом.

Боб выполнял пролёт 9 апреля, где я был запасным, и присутствовал при том, как я наконец задал офицеру разведки тот самый вопрос, от которого мы столько времени уходили. В этом вылете он был дежурным по взлёту. Помимо прочего, ему предстояло отвечать на мой радиокод: один щелчок — иду по плану, три — возвращаюсь на базу.

В дополнительной постановке задачи нужды не было: карты я изучил, маршрут знал. Ветер немного изменился, и навигацию пришлось поправить; в остальном погода стояла хорошая. Из-за баковой болезни 360-го полковник Шелтон, впрочем, предложил: если перед самой Кандалакшей выяснится, что горючего в обрез, я могу срезать через Финляндию и Швецию и выиграть несколько минут. Что до запасных аэродромов, он сказал, что я могу сесть в Норвегии, Швеции или Финляндии — первое предпочтительнее, второе хуже, третье только в самом крайнем случае, — но прибавил: — Где угодно лучше, чем упасть в Советском Союзе.

Пока меня облачали, я вспомнил про дорожную сумку с бумажником и одеждой и попросил положить её в кабину.

— Серебряный доллар возьмёте? — спросил Шелтон.

Прежде я его не брал. Но этот полёт был другим. Да и полного доверия к машине у меня не было.

— Если что-нибудь случится, — спрашивал я до того у офицера разведки, — иглой можно воспользоваться как оружием?

Он не видел причин, почему бы и нет. Один укол — и смерть почти мгновенная. Как оружие штука вполне действенная.

— Ладно, — ответил я. Шелтон бросил мне доллар, и я сунул его в карман верхнего лётного комбинезона.

Времени поразмыслить об этом у меня с тех пор было более чем достаточно, но я до сих пор не знаю, почему на этот раз решил его взять.

Может, предчувствие?

Около 5:20 утра, с помощью Боба, я забрался в кабину, и сержант по личному снаряжению пристегнул меня.

Пекло немилосердно. Солнце взошло почти час назад.

Боб снял рубашку и держал её над кабиной, стараясь заслонить меня от лучей.

Взлёт был назначен на шесть утра. Я закончил предполётный осмотр и стал ждать. И ждал. Шесть часов миновало, а сигнала всё не было.

Кальсоны на мне давно промокли насквозь. Под шлемом пот тёк по лицу ручьями. Вытереть его было нечем.

Наконец вышел полковник Шелтон и объяснил задержку. Ждали разрешения из Белого дома.

Такое случилось впервые. Когда требовалось согласие президента, оно обычно приходило задолго до вылета.

Раз связи у меня не будет, в навигации приходилось всерьёз полагаться на секстант. Но все расчёты делались под взлёт в шесть утра, и теперь секстант становился бесполезен. К этой минуте я был уверен, что полёт отменят, и уже предвкушал, как выберусь из промокшего от пота костюма, когда в 6:20 пришёл сигнал: взлёт разрешён.

Боб продержал рубашку над кабиной целый час. Когда он опускал фонарь, я прокричал ему спасибо и заперся изнутри. Стремянку откатили, и запуск с взлётом прошли без задержки.

На предельных высотах за бортом было шестьдесят градусов мороза. Немного холода стало пробираться и внутрь. Костюм так и остался сырым и неприятным на весь полёт, но по крайней мере я больше не изнывал от жары.

Включив автопилот, я дозаполнил полётный лист. Номер машины — 360 — и номер задания — 4154 — были вписаны раньше. Теперь я добавил время взлёта: 01:26 по Гринвичу, 6:26 по местному, с пометкой «задержка на полчаса». И поставил дату: «1 мая 1960 года».

После ответного одиночного щелчка Боба — одна тишина. Странное одиночество: ты знаешь, что связи больше нет.

Подходя к границе, я чувствовал, как нарастает напряжение. Так бывало в каждом пролёте. А перейдя границу, немного отпускаешь себя: почему-то кажется, что если чему и суждено случиться, то случится оно именно там.

Погода внизу оказалась хуже, чем обещали. С русской стороны облака подходили к самым горам сплошным покровом. Разведке это было безразлично — интересного в тех местах мало. А вот навигацию облегчить не могло. Без наблюдения земли нужен был секстант, но пользоваться им я не мог: все астрономические расчёты делались под взлёт в шесть утра. Оставалось идти по времени и курсу. Впрочем, секстантом можно было проверить, верно ли работает компас. Работал он верно.

Часа через полтора я увидел первый разрыв в облаках. Я был юго-восточнее Аральского моря. Шёл чуть правее курса и как раз доворачивал обратно, когда часть неизвестности разрешилась.

Далеко внизу тянулся инверсионный след одномоторного реактивного самолёта. Он шёл быстро, на сверхзвуке, параллельно моему курсу, только во встречном направлении.

Я следил за ним, пока он не исчез.

Минут через пять-десять я увидел ещё один след, снова параллельно моему курсу, но на этот раз в мою сторону. Надо полагать, тот же самый самолёт.

Я почувствовал облегчение. Теперь я не сомневался: они ведут меня локатором, наводят истребитель и передают ему мой курс. Но шёл он так низко, что никакой угрозы не представлял. С моей высоты пилот и увидеть-то меня почти не мог. Если это лучшее, на что они способны, беспокоиться не о чем.

Странно, но ещё до границы у меня было чувство, что они знают о моём приближении.

Любопытно, каково сейчас русским: знать, что я здесь, наверху, и не мочь ничего с этим поделать. Догадаться было нетрудно.

Четыре года U-2 летали над СССР. Бо́льшую часть этого времени, если не всё, советское правительство о нашей работе знало. И даже пожаловаться не могло: пожаловаться значило признать, что помешать нам оно не в силах. Я представлял себе их бессильную злость и ярость. И, представив, разом растерял благодушие.

Впереди, милях в тридцати к востоку от Аральского моря, лежал космодром Тюратам — стартовая площадка большинства важных советских пусков, и ракетных, и космических.

Мы бывали в этом районе не впервые, да и главной целью нынешнего полёта он не был. Но раз уж я оказывался поблизости, его включили в маршрут. Из-за высоких грозовых облаков саму стартовую позицию я не разглядел, зато видел изрядную часть окрестностей. Я включил фотоаппараты. Кое-что добыть удалось, хотя и не всё.

Облака снова сомкнулись и держались сплошняком, пока часа через три полёта не начали редеть; я разглядел клочок земли и город. Радиокомпасом поймал местную станцию. Насчёт неё разведка предупреждала, что данные могут быть неточны: позывной, частота или и то и другое. Позывной оказался неверен, частота верна. Я снова чуть отклонился от курса и снова довернул.

Милях в пятидесяти южнее Челябинска облака кончились. Слева открылся прекрасный вид на Урал. Некогда рубеж между Европой и Азией, горами эти горы были невысокими. Вершины ещё лежали в снегу, а по обе стороны земля зеленела. В России стояла весна. И день был чудесный; вернувшись на курс и оставив облака позади, я немного отошёл.

Как и следовало ожидать, именно тут 360-й повёл себя непредсказуемо. Автопилот забарахлил и стал задирать нос машины. Чтобы это унять, приходилось его выключать, заново триммировать самолёт и несколько минут вести его вручную. Включённый снова, автопилот работал минут десять-пятнадцать, а потом опять уводил управление тангажом в крайнее положение «на кабрирование». Долго машина такого не выдержала бы. Я повторил всё сначала. С тем же итогом. На этот раз я оставил автопилот выключенным.

Значит, если идти дальше, вести самолёт весь остаток пути придётся руками.

Случай был из тех, когда задание прекращают, и надо было решать: разворачиваться или продолжать. Часом раньше решение вышло бы само собой — я бы вернулся. Но я забрался в глубь России больше чем на тысячу триста миль, худшая погода осталась позади, а впереди видимость была отличная.

Я решил идти дальше и сделать то, за чем послан.

Работы и без того хватало: вести навигацию, считать фактическое и расчётное время выхода в точки, включать тумблеры где положено, не спускать глаз с приборов, чтобы сверху не залезть за предел по числу Маха, а снизу не свалиться, — да ещё и колебания скорости били по расходу горючего. А теперь, когда самолёт надо было вести руками, не хватало ещё пары рук.

Заметив огромную нефтебазу, я отметил её на карте. Увидев большой комплекс построек — то ли военных, то ли заводских, — тоже записал, приписав «крупный объект», чтобы не забыть на разборе.

Впереди был Свердловск. Прежний Екатеринбург, где в 1918 году большевики расстреляли царя Николая II с семьёй. Когда-то захолустное селение в стороне от русской жизни, за последние годы город с округой разросся так же баснословно, как Южная Калифорния. Теперь это был крупный промышленный узел, и интерес к нему был особый; я щёлкнул нужными тумблерами.

До того ни один U-2 над этим районом не проходил.

За Свердловском маршрут вёл меня на северо-запад, к Кирову, а оттуда на север — на Архангельск, Кандалакшу, Мурманск и, наконец, на норвежское Будё.

Милях в тридцати-сорока юго-восточнее Свердловска я довернул влево на девяносто градусов, вышел на курс и лёг на следующую съёмочную линию, которая проходила над юго-западной окраиной города.

Шёл ровно четвёртый час полёта.

Заметив аэродром, которого не было на карте, я его отметил. Маршрут вёл прямо над ним.

После разворота полагалось записать время, высоту, скорость, температуру газов за турбиной и показания двигательных приборов. Я как раз их записывал, когда вдруг раздался глухой удар, машину толкнуло вперёд, и кабину и небо залила огромная оранжевая вспышка.

Время нас нагнало.

Вжатый в кресло, я сказал: «Господи, вот теперь мне конец!»

Оранжевое зарево, казалось, длилось минуты, хотя погасло, вероятно, за секунды. И всё же я успел сообразить, что взрыв был снаружи и, судя по толчку, где-то позади машины.

Левой рукой я машинально взялся за рычаг газа, правой держал штурвал и проверил приборы. Все показания в норме. Двигатель работает. Правое крыло пошло вниз. Я довернул штурвал — крыло вернулось. Хорошо. Тут очень медленно начал опускаться нос. Чтобы поднять его, штурвал берут на себя. Я взял — нос продолжал опускаться. Либо перебило тягу управления, либо не стало хвоста. Тогда я понял, что машина мне больше не подчиняется.

Нос всё уходил вниз, и вдруг самолёт тряхнуло так, что меня замотало по всей кабине. Я решил, что отлетели оба крыла. То, что осталось от машины, завертелось — только вверх ногами: нос смотрел в небо, хвост к земле. Перед глазами было одно вертящееся, вертящееся синее небо. Я включил аварийный кислород. Ещё раньше — я и не заметил когда — костюм раздулся, а значит, кабина разгерметизировалась. Теперь он сдавливал меня, а перегрузка — g — выбрасывала меня вперёд, из кресла, к носу.

Пусковая установка зенитно-ракетного комплекса С-75 «Двина» — того самого, что сбил U-2.

Я потянулся к тумблерам подрыва, откинул предохранительные крышки, положил на них руку — и передумал: сперва надо посмотреть, сумею ли я устроиться так, чтобы воспользоваться катапультой. Даже в обычных условиях зазор при катапультировании невелик. А в том положении, в какое меня выбросило, металлические направляющие фонаря над головой срезали бы мне обе ноги. Я попробовал подтянуть ноги — не вышло. Рванув одну ногу обеими руками, я сумел вставить пятку в стремя кресла. Потом так же вторую. Но меня по-прежнему выбрасывало вперёд, из кресла, и вернуть корпус назад я не мог. Глянув на направляющие, я прикинул: катапультируйся я так — ноги отрежет дюйма на три выше колена.

Отрезать их мне не хотелось, но если другого пути наружу нет…

До сих пор страха я не чувствовал. Теперь я понял, что стою у края паники. «Остановись и подумай». Слова эти всплыли сами. Один мой приятель, у которого тоже не заладилось с прыжком, рассказывал, как заставил себя перестать барахтаться и просто продумать выход. Я попробовал — и вдруг увидел очевидное. Катапульта не единственный способ покинуть машину. Можно вылезти! Так вцепился в одно решение, что забыл про другое.

Потянувшись вверх — недалеко, потому что выбросило меня и вперёд, и вверх, и держал меня один привязной ремень, — я отпер и сбросил фонарь. Его унесло прочь.

Самолёт всё вертелся. Я взглянул на высотомер. Стрелка прошла тридцать четыре тысячи футов и раскручивалась очень быстро. Я снова подумал о тумблерах подрыва, но решил сперва расстегнуть привязной ремень, а уж потом включать устройство. Семьдесят секунд — срок недлинный.

Центробежная сила тут же выбросила меня из кабины наполовину, и так резко, что я задел зеркало заднего вида и снёс его. Я видел, как оно улетело. Больше я не видел ничего: лицевой щиток почти сразу покрылся инеем. Что-то держало меня привязанным к самолёту, а что — я разглядеть не мог. Потом вспомнил: кислородные шланги, я забыл их отсоединить.

Машина всё вертелась. Я попытался влезть обратно и включить подрыв, но не смог: перегрузка g была слишком велика. Я потянулся вниз, стараясь нашарить тумблеры. Я знал, что они рядом, дюймах в шести от левой руки, не больше, но просунуть руку под козырёк не удавалось. Ничего не видя, я не представлял, с какой скоростью падаю и как близко земля…

И тут я подумал: сейчас надо просто спасать себя. Брыкаясь и извиваясь, я, должно быть, оборвал кислородные шланги, потому что вдруг оказался свободен — тело просто падало, паря совершенно свободно. Ощущение было приятное, даже пьянящее. Лучше, чем лежать на воде в бассейне, помню, подумал я.

Я, должно быть, был в шоке.

Я как раз думал, что пора дёрнуть кольцо, когда меня резко рвануло вверх. Парашют раскрылся сам.

Мысли вдруг сделались острыми и ясными. Парашют был поставлен на раскрытие на пятнадцати тысячах футов — значит, я где-то ниже. А ниже пятнадцати тысяч аварийный кислород из ранца под сиденьем мне уже не нужен, и можно снять лицевой щиток.

Меня сразу поразила тишина. Всё было холодным, тихим, безмятежным.

В школе выживания ВВС учили: как только раскрылся парашют, первым делом посмотри вверх и убедись, что купол наполнился правильно. Делать этого мне не хотелось: парашют был один, и узнавать, что с ним неладно, я не спешил. Но всё же посмотрел. Оранжевые и белые полотнища распустились красиво. Вот только на фоне необъятного неба купол казался совсем маленьким.

Ощущения падения не было. Словно я вишу в небе и не двигаюсь вовсе.

Мимо пролетел кусок самолёта, кувыркаясь и трепеща, как лист. Я решил, что это одно из крыльев. Впрочем, ни размера, ни расстояния определить я не мог: это мог быть и маленький обломок вблизи, и большой поодаль.

Взглянув вниз, я понял, что нахожусь ещё высоко — тысячах на десяти футов.

Внизу лежали пологие холмы, лес, озеро, дороги, постройки и что-то похожее на деревню.

Красивый край. Совсем как у нас. Как иные места в Вирджинии.

Как будто, пожелав, я мог сделать это правдой.

Странное дело. При других обстоятельствах вышло бы даже забавно. Страна огромная, как Советский Союз, с необъятными и почти безлюдными пространствами — а мне угораздило спускаться над обжитым местом.

Вспомнив про карту в кармане, где были отмечены запасные маршруты обратно в Пакистан и Турцию, я снял перчатки, вынул её, тщательно изорвал в мелкие клочья и пустил по ветру. Одной уликой меньше.

Вспомнил я и про серебряный доллар и достал его. Тут-то я и понял, что монета в качестве футляра — затея не такая уж удачная. Какой ещё сувенир на память о пленении американского лётчика-капиталиста лучше новенького блестящего доллара США? Его отберут в первую очередь. Вывинтив ушко, я вытряхнул отравленную иглу и сунул её в карман, где её, может быть, и не найдут, а монету выбросил.

Помню, я подумал: пожалуй, это первый доллар, который я выбросил нарочно.

Помню и другое: интересно, что подумает какой-нибудь русский крестьянин, наткнувшись на него годы спустя, — американский доллар посреди сибирского поля!

Голова, кажется, работала совершенно ясно, только ни на одной мысли не задерживалась. Она перескакивала с одного на другое.

Иногда меня начинало раскачивать, но по большей части я снижался ровно, без болтанки и почти без ощущения падения.

Я снова подумал об игле — не пустить ли её в дело. Вспомнив гибель С-118 и то, как местные едва не линчевали одного из экипажа, я на минуту всерьёз об этом задумался. И всё же надежда уйти меня не оставляла.

Лес был справа. Я пробовал управлять стропами, чтобы снести себя к деревьям: доберусь до них — будет хоть какая-то возможность скрыться. Но ветер гулял. Меня сносило то к лесу, то обратно к озеру. Это тревожило: я знал, что, запутавшись в стропах и со всем своим снаряжением, плыть я не смогу.

Оставалось несколько сотен футов. Я заметил маленький автомобиль, катившийся по грунтовой дороге. Он, похоже, шёл за мной следом. Я видел, как он остановился у деревни и из него вышли двое.

Заметил я и почти прямо под собой вспаханное поле, трактор и двух человек. Один сидел на тракторе, другой стоял рядом и собирал хворост.

До леса мне было уже не дотянуть. Озеро я тоже миновал. Зато явилась новая забота: провода.

И вдруг земля рванулась мне навстречу. Провода я прошёл футах в двадцати пяти, приземлившись примерно на таком же расстоянии от трактора, ударился сильно, а тяжёлый ранец повалил меня, и я приложился головой о землю.

Пока один из мужиков гасил купол, другой помог мне встать. Вскоре подоспела и пара из автомобиля; вместе они помогли снять подвесную систему и шлем. Голова болела, в ушах звенело от быстрого спуска.

До деревни было меньше сотни ярдов. Там, должно быть, была школа: к нам вдруг побежали два-три десятка ребятишек, а следом почти столько же взрослых.

Уйти теперь было немыслимо. Пистолет ещё оставался при мне, но нож крепился к подвесной системе, которую с меня сняли.

Все спрашивали меня разом. По-русски я не говорил и потому не понимал их и не мог ответить. Держались они участливо, но и с любопытством. А когда я не отвечал — я не знал даже, как сказать «спасибо», — было видно, что это их озадачивает.

Один из них поднял два пальца, показал на меня, потом в небо. Подняв глаза, я увидел вдалеке и очень высоко одинокий красно-белый парашют. Второго парашюта на моей машине не было. Разглядеть, есть ли под куполом человек, я не мог и решил, что это как-то связано со взрывом: если по мне стреляли ракетой, возможно, так они спускают её первую ступень. Я покачал головой: я один.

Я продолжал молчать и видел, как недоумение сменяется подозрением. Двое взяли меня под руки и подвели к машине. Один, заметив пистолет поверх костюма, потянулся и забрал его. Я не стал ему мешать. Народу к тому времени набралось больше полусотни.

Машина была маленькая. Уложив парашют и ранец в багажник, мне показали на переднее сиденье рядом с водителем. Человек с пистолетом сел справа от меня. Ещё трое или четверо набились назад.

Проезжая деревню, я знаками показал, что хочу пить. Уже часов шесть-семь я ничего не пил, не ел и не курил. К тому же, будучи уверен, что везут меня в милицию, я хотел оттянуть это как можно дольше.

Мне пришло в голову, что, знай я русский, я мог бы выдать себя за советского лётчика и забрать у них машину. Далеко я бы, наверное, не ушёл — раз известно, что самолёт упал и лётчик выпрыгнул, будут и поисковые группы, и заслоны, — но всё же это было бы лучше нынешнего.

Остановившись у какого-то дома, один из них вошёл и вынес стакан воды. Я с благодарностью выпил, но во рту так и осталось сухо. Я подозревал, что я в лёгком шоке. Меня страшно трясло от напряжения, я смертельно устал. Лётчики на редкость чутки к работе собственного сердца. Моё колотилось — далеко за девяносто ударов в минуту.

Оценить я мог только на глазок. Надеть ремешок поверх высотного костюма трудно, и в полёт я часов не брал. И времени я тоже мог только гадать. Взрыв случился на четвёртом часу полёта. С тех пор прошло почти полчаса.

В Будё меня хватиться ещё не могли.

Один из них предложил мне папиросу. Я взял, заметив на пачке знакомую собаку. «Лайка», — сказал он. Я кивнул: понял. Марку назвали в честь пассажирки «Спутника-2». Сигарета была с фильтром и на вкус очень походила на американские.

В кармане лётного комбинезона у меня лежала пачка «Кента». Я её там и оставил.

Тот, кто отобрал у меня пистолет, вынул его из кобуры и разглядывал. В одно и то же мгновение мы увидели одно и то же: на стволе буквы USA. Я понадеялся, что смысл их ему неведом. Но он пальцем вывел эти буквы по пыли на приборной доске и спросил по-русски то, что могло значить только одно: вы американец?

В багажнике лежал мой ранец. А в нём, кроме прочих легко узнаваемых вещей, — полотнище с американским флагом и надписью «Я американец…» на четырнадцати языках, включая русский. Отпираться было бессмысленно. Я кивнул, и разговор вокруг разом оживился. К счастью, враждебным он не казался. Скорее они поздравляли друг друга с такой знатной добычей.

Дорога была грязная — то ли от весенней распутицы, то ли от недавних дождей, — и нас подбрасывало и заносило на колеях. Мне надо было думать ясно и решить, как вести себя дальше.

Беда была в том, что я оказался совершенно не готов. Я полагал, что, как только станет известно о моём исчезновении, объявят какую-нибудь легенду. К несчастью, нам, лётчикам, никто так и не удосужился сказать, какую именно.

Я решил, что на допросе скажу так: вёл метеорологический самолёт из Пакистана в Турцию, отказал компас, и я, по всей видимости, случайно ушёл не в ту сторону. Что мне поверят, я сомневался — я был больше чем в тысяче трёхстах милях в глубине России, — но другого у меня не было.

К возможности падения нас не готовили вовсе. По-русски я не говорил, обратиться было не к кому. За четыре года работы на управление я лишь однажды получил указание, как быть в случае плена. Да и то оно было вытянуто моими же расспросами и состояло из единственной фразы офицера разведки: «Да рассказывайте им всё, они всё равно из вас это вытянут».

Чёрта с два я собирался так поступать. Я не знал, как и удастся ли мне это вообще, но кое-что я твёрдо решил не отдавать им ни за какую цену.

Проехав с полчаса, мы добрались до другой деревни, побольше первой, с мощёными улицами. Позже я узнал, что упал на землю большого совхоза. Вторая деревня была его центром, а здание, куда меня привели, — сельским Советом. Мы остановились у крыльца, один из мужчин вошёл и вывел человека в форме, которого я принял за милиционера. Поставив меня у машины, он бегло обыскал, нашёл и забрал папиросы и зажигалку, но иглы не заметил.

Меня отвели в одну из комнат и знаками велели раздеться. На этот раз обыск был тщательнее — осмотрели даже швы одежды.

Закончив, высотный костюм они оставили себе, а верхний комбинезон вернули. Надевая его, я как бы невзначай провёл рукой по карману снаружи. И нащупал её. Иглу они снова проглядели.

Несколько человек в комнате были в военной форме. Пока один записывал показания задержавших меня, другой пробовал допрашивать меня по-немецки. Я покачал головой. По-английски, по-видимому, не говорил никто.

Приехал врач — к моему удивлению, женщина лет тридцати. Она послушала сердце, проверила пульс; заметив ссадины на правой ноге, смазала их антисептиком. Когда я показал, что болит голова, она дала мне две маленькие таблетки, с виду и на вкус — аспирин.

Может, мне почудилось. Может, я так отчаянно искал хоть какой-то добрый знак, что сам его придумал. Но я был уверен: взгляд её был сочувственным, будто она понимала моё положение и жалела, что не может помочь.

Поодиночке и малыми группами стали приходить люди, неся куски аппаратуры и обломки самолёта. На иных я различал английские надписи — названия фирм, инструкции по обслуживанию, заводские номера.

Внутри у меня всё сжалось. Один нёс катушку семидесятимиллиметровой плёнки.

Та малая доля правдоподобия, что ещё оставалась у моей легенды, в ту минуту испарилась.

Входя, некоторые доставали книжечки и с гордостью показывали их начальству. Их разглядывали и сравнивали. Это была лишь догадка, но я решил, что это партбилеты, а меньшие номера, вероятно, означают, что владелец состоит в партии дольше прочих.

За всем этим обо мне, казалось, почти забыли.

Но я понимал, что выдаю желаемое за действительное. Ещё много звонили по телефону. Чтобы догадаться, о чём, языка знать не требовалось.

Часа через два меня вывели из здания и посадили в военную машину, похожую на наш джип, только чуть больше. Впереди сидели военный водитель и штатский. Меня посадили посредине заднего сиденья, между офицером и солдатом. У солдата на коленях лежало автоматическое оружие с огромным магазином — может, карабин, но больше похоже на автомат. Палец он держал на спусковом крючке. Следом шла вторая машина. Выехав на дорогу, к нам пристроилась и третья.

Иди мой полёт своим чередом, я был бы сейчас часах в двух от Норвегии.

Везли нас в Свердловск. По флагам, транспарантам и толпам на улицах было ясно, что город что-то празднует. Только тут я вспомнил число и то, что Первое мая — коммунистический праздник.

Здание, у которого мы остановились, — трёхэтажное, со строгим каменным фасадом, — было, несомненно, казённым; таким же его узнали бы и в Соединённых Штатах, и в России. Меня провели в людную комнату на втором этаже. И тут ошибиться было нельзя. Решёток на окнах не было, часть людей была в военной форме, часть в штатском, но властности и уверенности в себе у них было куда больше, чем у всех, кого я встречал прежде. Это была какая-то полиция, по всей видимости КГБ. Тогда я не знал о КГБ ничего, кроме трёх букв да того, что это какая-то русская тайная полиция. Позже я узнал о нём куда больше, чем хотел бы. Полное название — Комитет государственной безопасности; нынешний потомок ЧК, НКВД и МВД.

Эти были профессионалы. Последовал ещё один обыск. И на этот раз иглу не проглядели.

Впрочем, нашедший её — один из штатских, к которому остальные явно относились с почтением, — особого интереса не выказал. Бегло осмотрев, он сунул её к себе в портфель.

Я твёрдо решил не выпускать этот портфель из виду.

В ушах у меня по-прежнему звенело. Я сунул в одно палец и потряс головой, пытаясь унять гул.

Один из них протянул руку и сбил мою ладонь вниз.

Это показалось мне ничем не вызванным и разозлило, хотя виду я старался не подавать.

Через несколько минут я снова попробовал продуть уши — и он снова отбил мою руку. Тут до меня дошло: они, верно, опасаются, что у меня в ухе ампула с ядом и я до неё добираюсь.

По тому, как тщательно они осматривали и меня, и мою одежду, было ясно: они рассчитывали найти при мне какой-нибудь яд.

— Вы американец? — спросил один из них.

Услышав вдруг английскую речь, я вздрогнул. Я признал, что да.

По-видимому, он один и владел языком: всякий раз, когда спрашивал кто-нибудь другой, он переводил.

Английский у него был очень плохой.

Как мог убедительнее, я объяснил, что потерял ориентировку и пересёк границу по ошибке.

Было очевидно, что они не поверили ни одному слову.

Да я и не ждал, что поверят. Улики говорили за себя. Среди принесённого из обломков я заметил свои карты, которые, как я надеялся, сгорели вместе с самолётом. Большинство уцелело. Были даже карты, о которых я и не знал, — дубликаты, которые кто-то в Пешаваре заботливо сунул мне в ранец или в машину. На том комплекте, по которому я вёл навигацию, мой маршрут из Пакистана в Норвегию был размечен яснее ясного. И, насколько я мог разглядеть, карты были целы.

И это было не всё. У них были не только обломки машины и содержимое ранца — советские рубли, золотые монеты, часы и кольца, — но и моя дорожная сумка с бритвенным прибором, одеждой и бумажником.

Взять её с собой было ошибкой, понял я. Вот до чего мы обленились. Думая лишь о том, что понадобится мне в Норвегии, я не допускал мысли, что могу туда не долететь. Да и никому другому не пришло в голову меня остановить.

Я попытался припомнить в точности, что было в бумажнике. Карточка министерства обороны, удостоверявшая, что я гражданский служащий министерства ВВС, с правом на медицинскую помощь и на военторг, — и, я был уверен, с указанием части: отряд 10-10; удостоверение НАСА (Национальное управление по аэронавтике и исследованию космоса сменило NACA в 1958 году); свидетельства о допуске к полётам по приборам; американские и международные водительские права; карточка воинского учёта; карточка социального страхования; американские, немецкие и турецкие деньги; несколько американских почтовых марок; фотографии Барбары — и ещё бог знает что.

Карточки социального страхования и воинского учёта были выданы в Паунде, штат Вирджиния, американские права — в Джорджии. Уже по одному этому они могли составить обо мне довольно точное представление — если их разведка и без того не знала о пилотах U-2 решительно всего.

Я держался своей истории, как ни была она несостоятельна.

Время от времени я поглядывал на окна без решёток. Перед ними всегда кто-нибудь стоял. Уходил один — его сменял другой. Это были профессионалы. Они знали, как думает арестованный.

Одно в этом допросе тревожило меня особенно. Раз за разом они добивались, чтобы я признал себя военным, а не штатским. Я не понимал зачем. Неужели они полагали, что задача моя была не шпионской? Может, добиваясь от меня признания, что я военный, они хотели доказать, что цель моя не разведка, а нападение, что я, по сути, предвестник американского вторжения в Россию?

Вот тут я и понял, почему управление наняло для этих полётов штатских. Мне было важно доказать им, что я не военный.

Ссылка на карточку, где я значился гражданским служащим министерства ВВС, не помогла. Слово «гражданский» они пропускали мимо, а за «ВВС» уцепились и твердили его снова и снова. Вот и доказательство, что я военный!

Возможно, это была уловка. Но я думал иначе. То, к чему они клонили, грозило куда худшим, чем правда. Я оставил свою наспех выдуманную легенду и сказал им, что я гражданский лётчик на службе у ЦРУ.

Об этой организации они, похоже, знали. Но их это не переубедило.

За время допроса было немало звонков — и туда, и оттуда. Тон делался всё почтительнее, и я решил, что моё дело поднимают по инстанциям всё выше. После одного из звонков допрос прервали и наскоро посовещались.

Один достал наручники, но, поговорив ещё, сунул их обратно в карман. Кто-то принёс плащ вроде пончо, и переводчик велел мне его надеть. Дождя не было, и я мог лишь предположить, что плащ должен прикрыть мой лётный комбинезон и сделать меня не таким заметным.

Мы спустились, сели в большой лимузин и поехали на аэродром, остановившись у ворот, выходивших прямо на поле. Один из них показал удостоверение, часовой открыл ворота, и мы въехали прямо на полосу, где ждал реактивный пассажирский самолёт. Из машины мы бегом поднялись по трапу, причём один подталкивал меня в спину, чтобы я шевелился быстрее. Едва мы вошли, дверь закрыли, трап откатили и запустили двигатели.

В самолёт со мной сели четверо: переводчик, майор и двое штатских, у одного из которых был портфель с отравленной иглой. Охраны как таковой не было, хотя у майора на поясе висел пистолет.

Я спросил переводчика, куда мы летим; он ответил: — В Москву.

В передней части самолёта мы были одни, наш отсек отделяла от заднего занавеска, но была и стюардесса, и, когда она прошла сквозь занавеску, я увидел других пассажиров и решил, что это обычный рейс на Москву, задержанный до нашего прибытия.

Мне предложили фруктов и конфет, но аппетита не было. Двое коротали время за шахматами. Я поглядывал на пистолет майора, но оставил эту мысль. Даже сумей я его добыть — а кобура была застёгнута, — я бы только осложнил дело.

В самолёте меня не допрашивали, и я был этому рад. Мне нужно было время подумать.

Именно в пути я и решил, как буду держаться на дальнейших допросах. Придумал я это сам и вовсе не был уверен, что выйдет. Но попробовать стоило.

Времени я точно не знал, но понимал, что с моего взлёта прошло больше девяти часов. Мне дадут ещё полчаса — на столько у меня был запас горючего, — а потом всё станет ясно окончательно. Я представлял себе, что творится сейчас у людей в Будё, а как только весть дойдёт — и в Адане.

Я гадал, как и что скажут моей жене и родителям. Тревог у меня хватало — не только за Барбару, но и за мать: у неё было больное сердце.

Я был вымотан так, как, кажется, не выматывался никогда, но заснуть не мог. Жена, родные, люди в Будё и в Адане не выходили у меня из головы.

Думаю, эта тревога за них была способом уйти от мыслей о собственном положении.

Что до будущего, я знал наверняка лишь одно: рано или поздно меня расстреляют.

Полёт из Свердловска в Москву занял больше трёх часов. Когда остальные пассажиры вышли, меня спешно свели по трапу в ожидавший лимузин.

Вся эта спешка, похоже, была затеяна не столько ради быстроты, сколько ради того, чтобы никто не успел меня разглядеть.

У автомобиля, похожего на «бьюик» прежних лет, на окнах были шторки: изнутри видно, снаружи нет. И снова по обе стороны от меня сели охранники.

Мы ехали с окраины в центр. Добравшись до середины Москвы, остановились перед парой больших железных ворот. Водитель посигналил, кто-то поглядел в глазок, посовещались, ворота распахнулись, и мы въехали во двор. За спиной они закрылись с основательным звуком.

Я был внутри Лубянки, штаб-квартиры КГБ.

Мы стали у охраняемой двери, и меня провели через неё в лифт.

Лифт был необычный, разделённый надвое; задняя, меньшая часть представляла собой металлическую клетку. Меня поставили туда лицом вперёд, и стальные створки сомкнулись в нескольких дюймах от моего лица, оставив меня одного в темноте. Клетка не пропускала ни света, ни звука. Движение лифта я чувствовал, но людей в передней части не видел и не слышал.

Так можно было везти сразу двух заключённых, и ни один не знал о другом.

Я начал сомневаться, точно ли я прошёл в клинике Лавлейса пробы на клаустрофобию.

Из лифта меня повели по длинному, ярко освещённому коридору в маленькую комнату, где снова раздели и тщательно обыскали. Только на этот раз одежду мне не вернули, а выдали двубортный чёрный костюм на несколько размеров больше, бельё, рубашку, носки, ботинки. Всё старое и поношенное. Брюки без ремня, ботинки без шнурков — чтобы не на чем было повеситься.

Оттуда меня привели в большую комнату, где ждали человек десять-двенадцать. Несколько в форме, но большинство в штатском. Что это «шишки», сомнений не было. Любопытно, как безошибочно определяешь старшинство, даже когда званий никто не называет. Меня усадили в торце длинного стола; рядом сели новый переводчик и ещё двое. Остальные встали позади, вне поля зрения.

Резким светом в глаза мне не били, стул был не так чтобы неудобен, но допросную обстановку ни с чем не спутаешь.

Как меня зовут? Гражданство? Имена родителей? Где родился? Какое у меня воинское звание? Зачем я летел над Россией? По чьему приказу совершал этот акт агрессии? Какого типа самолёт я вёл? Один я был или были и другие самолёты? С кем мне следовало связаться, если я окажусь на земле? Откуда взлетел? Где собирался садиться? Сколько раз летал над Россией?

Тактику я выбрал простую: на вопросы отвечать правдой.

До известного предела. И с определёнными изъятиями.

Если вопрос касался того, что им наверняка уже известно (например, моего маршрута, размеченного на картах), или того, что им ничего не стоит выяснить (например, кто командир отряда 10-10), я говорил правду. Заложив основание правдивости на мелочах, я мог рискнуть солгать в главном.

Изъятия были не менее важны. Признать несколько полётов вдоль границы, которые не были противозаконны, я был готов, но собирался стоять на том, что пролёт у меня первый. Убеди я их в этом — отпадали целые пласты вопросов: откуда взлетали остальные, сколько их было, куда ходили, что искали. Ещё одним изъятием я решил сделать вот что: всеми способами подчёркивать, что я всего лишь лётчик, а не разведчик и не шпион, что мне платят за то, чтобы вести машину по заданному маршруту и щёлкать тумблерами в отмеченных на карте точках; что специальную аппаратуру на борту я знаю плохо и что о разведывательных итогах моих приграничных полётов мне никогда не сообщали.

Что до «особых» заданий, упоминать о них я не собирался вовсе: эти сведения могли навредить Соединённым Штатам куда сильнее любых других, какими я располагал.

Отрицать, что они взяли пилота U-2, было невозможно. Но это ещё не значило, что пилот попался знающий и опытный.

Тактику эту я придумал на ходу. Как быть в такой переделке, меня никто не учил. И был я совсем не уверен, что она сработает. Но попробовать я был обязан: слишком многое стояло на кону.

— Почему этот полёт назначили так близко к встрече в верхах? Не была ли это умышленная попытка сорвать переговоры?

Это застало меня врасплох. О встрече в верхах я и не подумал.

Я ответил, что уверен: с встречей в верхах полёт никак не связан, а если бы Соединённые Штаты хотели сорвать переговоры, им довольно было бы туда не приехать, — посылать же самолёт над Россией уж очень окольный способ.

По тому, как упорно они к этому возвращались, было очевидно: кто-то одержим таким объяснением. Догадаться, кто именно, было нетрудно.

Верить, что это не входило в число целей полёта, они отказывались.

Ровно как отказывались верить, что я не военный.

— На какой высоте вы шли, когда полёт был прерван?

Это был, на мой взгляд, один из самых важных вопросов, какие они могли задать. Я обдумал его загодя и ответил: — На предельной для машины, шестьдесят восемь тысяч футов.

Это была не одна ложь, а две.

Предельная высота U-2 — понятие относительное. Облегчённая машина забиралась совсем не туда, куда с полным набором аппаратуры и полными баками. Ни в том, ни в другом случае шестьдесят восемь тысяч футов её потолком не были.

И не на такой высоте я шёл в том полёте.

Цифру я взял произвольно: достаточно близкую к настоящей, чтобы, как я надеялся, звучать правдоподобно, и достаточно далёкую, чтобы, если пролёты продолжатся и русские выставят её на своих ракетах, те прошли мимо цели.

Вот чего я боялся больше всего: что полёты у нас возобновят.

После гибели С-130 в 1958 году коммунисты вернули тела шестерых. Об остальных одиннадцати, заведомо бывших на борту, не было сказано ни слова.

Что С-130 сбили, Соединённые Штаты знали, но что случилось со мной — знать вовсе не обязаны. Промолчи русские — и управление вполне могло решить, что у меня отказал двигатель или, учитывая баковую болезнь 360-го, кончилось горючее и я разбился незамеченным где-нибудь в безлюдном месте.

А спустя время, не получая никаких вестей, они вполне могли пролёты возобновить.

И если бы возобновили, я не хотел, чтобы мои товарищи кончили, как я.

Мне было важно, чтобы они мне поверили. Это и была главная причина, по которой я решил отвечать, а не молчать. Вопреки наставлению офицера разведки («Да рассказывайте им всё, они всё равно из вас это вытянут»), вся моя служебная выучка тянула меня к молчанию.

И всё же, как я прекрасно понимал, игра была опасная. Могло статься, что их разведка уже выведала точный потолок. Мне в это не верилось: это была одна из самых оберегаемых тайн U-2. Ещё опаснее были их радиолокационные проводки. Всё зависело от их точности — вернее, от её отсутствия. Прежде мы считали, что их высотомерные радиолокаторы на наших высотах врут. Если мы ошибались, ложь вскрылась бы мгновенно.

Но другого выхода не было, и риск становился неизбежным.

Мои следователи были, к несчастью, профессионалы. По их застывшим лицам понять, поверили они или нет, я не мог.

Я был вымотан. Допрос шёл, и мне приходилось следить за каждым ответом, взвешивая его, чтобы не оговориться. Одно множественное число вместо единственного — «пролёты» вместо «пролёт» — могло выдать всё.

Главная беда лжи, понял я, в том, что свою ложь надо помнить.

Но обнаружилось и кое-что мне на руку. Каждый вопрос и каждый ответ приходилось переводить. Это не только отсекало возможность обрушить на меня град вопросов, но и дарило мне лишнее время — подумать, попытаться угадать, куда клонит допрос, и по возможности подготовиться.

Ещё я обнаружил, что, если не злоупотреблять, допрос можно сбивать, задавая вопросы самому.

Могу ли я увидеть представителя посольства США?

Не положено.

Красный Крест?

Не положено.

Оглядевшись, я вдруг заметил, что человек с портфелем вышел. Этого я и боялся.

Я тут же попросил переводчика передать ему, чтобы с иглой обращались крайне осторожно.

Один из них поспешил вон — передать.

Я знал, что при внимательном осмотре тайну иглы раскроют. Но не хотел, чтобы её раскрыли уколотым пальцем и чьей-то нелепой смертью. Моё положение и без убийства было хуже некуда.

Да и не хотел я быть повинным в смерти человека — из КГБ он или нет.

Тот, кто, судя по всему, вёл допрос, был средних лет, грузный, с одутловатым лицом, в очках. Позже я узнал, что это Роман А. Руденко, генеральный прокурор СССР, и что после Второй мировой он был главным обвинителем от Союза Советских Социалистических Республик на Нюрнбергском процессе над нацистскими военными преступниками.

Часа через три допрос принял неожиданный оборот. Руденко предложил мне сигарету. Я взял, заметив, что это «Честерфилд». Потом он спросил, бывал ли я прежде в Москве. Я ответил, что нет.

— Не хотите ли осмотреть нашу столицу? — спросил он.

— Да, с большим удовольствием, — ответил я. Я не стал добавлять, что что угодно лучше допроса и что — хотя надежд у меня было немного — из этого может выйти случай сбежать.

— Это можно устроить, — сказал он загадочно.

Что-то переменилось. Определить трудно, но обстановка неуловимо сдвинулась. Все стали чуть приветливее. Сообразив, что мои сигареты отобрали, один из них дал мне пачку. Сперва я решил, что это уловка: усыпить бдительность, а как расслаблюсь — огорошить неожиданным вопросом. Но вопросов больше не было. На сегодня допрос окончен, сказал переводчик.

Меня отвели обратно по коридору и заперли в крохотной комнате. Ни окон, из мебели одна деревянная лавка, вделанная в стену. Решив, что это и есть моя камера, я лёг и попробовал уснуть. Но через несколько минут вошли врач и двое охранников. Врач опять оказалась женщиной. Высокая, средних лет, с приятным лицом, в белом халате, из кармана торчал стетоскоп.

Знаком показав, что надо снять рубашку, она послушала сердце, всё ещё колотившееся очень быстро, сосчитала пульс, осмотрела рот и горло, проверила дыхание, а потом показала, чтобы я спустил брюки. Мне стало неловко, и я замешкался. Один из охранников грубо рявкнул приказ; я подчинился. Она осмотрела меня довольно основательно и показала, что можно одеваться.

Когда они ушли, я снова попробовал заснуть, но охранники вернулись и повели меня другим коридором в комнату, явно врачебную. Там был смотровой стол, зубоврачебное кресло, лампы для прогревания и кварцевая, шкафчик с лекарствами и стол с обычными принадлежностями — вата, бинты, антисептик, дистиллированная вода, — но с одним неожиданным добавлением: огромной банкой пиявок.

Я и не подозревал, что в наши дни их ещё применяют.

Другая женщина-врач снова показала, чтобы я спустил брюки, и приготовила укол. Первым делом я забеспокоился, не пенициллин ли это, — на него у меня аллергия. Слово она, кажется, узнала и отрицательно покачала головой. Второе моё опасение я вслух не высказал: а вдруг это «сыворотка правды» или какое-нибудь снадобье.

После укола меня отвели в камеру футов восьми в ширину и пятнадцати в длину. Дверь была, по-видимому, из цельного дуба, обшитая листовой сталью. После нового обыска охранник вышел, захлопнул дверь и запер её.

Я остался один. Но по-прежнему под присмотром. В двери был глазок на уровне глаз, а лампа над нею освещала камеру ярко, как днём.

Изнурённый, я хотел одного — до кровати. Она была простая: железная рама, а вместо пружин — перекрещённые железные полосы дюйма по два шириной. Два армейских одеяла и матрас, комковатый и до того тонкий, что местами не толще двух слоёв ткани. Казалось, его нарочно делали как можно неудобнее — и это удалось.

Хоть я и валился с ног, спал я урывками. Я то и дело просыпался и озирался, будто желая увериться, что это только дурной сон. Но резкий свет, голые стены, запертая дверь были на месте. Всё было слишком настоящим.

Меня разбудил звук отпираемой двери камеры. К моему удивлению, вошла маленькая старушка. Поздоровавшись по-русски, она поставила на стол большой жестяной чайник, чашку и коробку кускового сахара. Охранники стояли в дверях и смотрели.

Всем было любопытно. Никакой враждебности я не почувствовал.

Когда они ушли, я налил немного, попробовал — горячий чай. Опасение, что меня чем-нибудь опоят, было, но во рту и в горле пересохло.

Одеваясь, я понял, что от укола мне не худо; видимо, это было снотворное или общая прививка, какую делают всем новым арестантам.

Накануне я слишком устал, чтобы осмотреть камеру.

Пол был бетонный, выкрашенный в ржаво-красный, и та же краска поднималась до середины стены. Выше стена была серая, потолок белёсый.

В торце, напротив двери, было одно окно. Из матового стекла с проволочной сеткой, оно откидывалось внутрь градусов на двадцать поверху — единственная вентиляция. Подойдя вплотную, я увидел, что окно двойное. За первым стеклом шла воздушная прослойка дюймов в шесть, вероятно, чтобы держать тепло зимой, а за ней такое же второе стекло. Сквозь него угадывались очертания решётки.

Встав как надо, я мог заглянуть в щель поверху. Но обзор ограничивался маленьким прямоугольником: два окна да кусок стены дома напротив, через двор.

Если стоять лицом к окну, спиной к двери, кровать была слева. Справа, в ближнем к окну углу, — столик и стул. Вдоль правой стены — узкая полка, а под ней колышки для одежды. С потолка свисала лампочка той же силы, что и ночная над дверью.

Сейчас горела она, а ночная была погашена.

Этим обстановка исчерпывалась.

Никаких признаков я не нашёл, но полагал, что камера прослушивается. Толку от этого было немного: я был один и, насколько мне известно, во сне не разговариваю.

Охранники вернулись и отвели меня по коридору в уборную.

Корпус был в два яруса, на каждом по шестнадцать камер: восемь с одной стороны, восемь с другой. Моя была на нижнем, четвёртая справа, если войти через двери, отделявшие корпус от остальной тюрьмы. Стол охраны стоял посреди коридора, почти напротив моей двери.

Дежурили двое. У каждого пистолет. В кобуре, так что какой именно — я не разглядел.

Пол был застлан ковровой дорожкой — вот почему из камеры я иногда слышал голоса, но не шаги.

Уборная помещалась под лестницей на верхний ярус, в конце коридора, напротив входа.

Вручив мне свёрток, охранники заперли меня там. Один я был, но уединения не было и здесь: как и в двери камеры, тут имелся глазок.

В свёртке были маленькое полотенце, мыльница с мылом, зубная щётка и зубной порошок, расчёска и немного жёсткой туалетной бумаги.

Сама уборная была европейского образца, то есть с сиденьем. Имелись три раковины с очень холодной и обжигающе горячей водой.

Мыло сладко пахло клубникой. Я поискал зеркало, чтобы причесаться, но его не было. Не было его и в моём новом жилище.

Вернувшись в камеру, я заметил, что глазок снаружи закрыт заслонкой. Охранники могли заглянуть когда угодно; я выглянуть не мог.

Вскоре старушка принесла завтрак — ломоть чёрного хлеба, варёное яйцо и крошечный кубик мяса. Аппетита не было, и я не притронулся.

Потом охранники отвели меня обратно в комнату для допросов.

Многие лица были те же. И вопросы большей частью в точности вчерашние. Но кое-что переменилось. Теперь допрос то и дело прерывался совещаниями, которые не переводили. Слов я не понимал, но отчётливо чувствовал: они не решили, что со мной делать, и перебирают возможности. Позже это подтвердилось, когда мне показали стенограммы допросов. Не хватало только этой одной. Впервые с момента пленения во мне шевельнулась надежда.

Повыспрашивав ещё немного, переводчик сказал, что после обеда меня повезут смотреть Москву.

Обед состоял из картошки и щей. Есть по-прежнему не хотелось.

После обеда, в сопровождении переводчика, двух охранников, водителя и двух начальников, я выехал из тюрьмы в том самом лимузине, что привёз меня сюда с аэродрома.

Но облегчение за воротами оказалось не таким сильным, как я ждал. В таком окружении бежать можно было бы только на остановке — а мы не останавливались. И всё-таки хорошо было, что допрос кончился, пусть и ненадолго.

Отчего-то, хоть я и знал, что это не так, русские представлялись мне всегда людьми толстовского времени: мужчины бородатые, женщины в чёрных платках. Московские улицы быстро развеяли это. Одевались куда серее, чем в Америке, но люди были совсем такие же.

Нас провезли мимо Кремля, Московского университета, большого стадиона, огромного лыжного трамплина прямо в черте города. Но восхищались мои спутники не столько этим, сколько размахом стройки, особенно растущими жилыми домами.

Вслух они этого не сказали, но было ясно: с жильём туго.

Гордость за свою столицу была очевидна. На мои вопросы они отвечали охотно, будто желая, чтобы впечатление у меня осталось самое лучшее. И у них самих вопросов было множество — к счастью, не о моём полёте, а о Соединённых Штатах. Их, кажется, занимала там всякая мелочь.

Обстановка явно смягчилась, и, почувствовав это, я начал думать вот о чём. Может, меня всё-таки не расстреляют. Может, они стараются произвести на меня впечатление — и городом, и добротой — потому, что скоро меня отпустят.

Может, это была фантазия, рождённая безвыходностью, но мне пришло в голову: когда 16 мая в Париже начнётся встреча в верхах, Хрущёв может привезти с собой сюрприз. Взяв меня за шиворот, он скажет: «Вот, Айк, кое-что твоё!»

Для Эйзенхауэра это был бы страшный конфуз, а для Хрущёва — пропагандистский триумф. Смотрите, как гуманны Советы! Вы посылаете лётчика шпионить за нами. Расстреливаем ли мы его? Нет, мы возвращаем его семье целым и невредимым.

Ни единого слова, которое обещало бы такое, сказано не было. Но картина стояла перед глазами так живо, что я начал в неё верить.

Вернувшись в камеру, я едва сдерживал ликование и даже не досадовал на тщательный обыск, который делался уже привычным.

Часы шли, фантазия рассеивалась, наваливалась тоска. Читать нечего, делать решительно нечего, и мысли начали смыкаться вокруг меня.

Аппетита по-прежнему не было, и я оставил еду нетронутой, но ужин был желанным перерывом — как и поход в уборную.

А после я снова остался один.

Странное дело. Раньше, от скуки и любопытства, я подошёл к двери и попробовал заглянуть в глазок — и наткнулся на смотревший оттуда глаз. Меня передёрнуло. И всё же, даже зная, что за мной следят, я чувствовал себя совершенно одиноким, как не чувствовал никогда: без семьи, без друзей.

Никто не знал, где я. Вполне возможно, меня считали погибшим. Помочь мне никто не мог.

Возможности побега я мысленно уже перебрал. Даже отними я пистолет у одного охранника и справься со вторым, я всё равно остался бы заперт в корпусе. Между мной и улицей стояло с полдюжины дверей, и каждая заперта и охраняется. Чтобы бежать, нужна была помощь, — и вот тут одиночество чувствовалось сильнее всего, потому что не было никого, ровным счётом никого, кто мог бы — или захотел бы — эту помощь оказать. Рассчитывать, что другие арестанты станут выручать американского шпиона, не приходилось.

Первое моё чувство снова сделалось уверенностью. Дурно со мной пока не обращались, но не было ни малейших оснований думать, что так будет и дальше, и все основания думать обратное.

Дураком я был, воображая, будто они поверят моему вранью. Они были знатоки этого дела; я не тянул даже на любителя. Рано или поздно они разглядят вымысел в моём рассказе. А не разглядят — итог, скорее всего, будет тот же: меня будут пытать, а потом расстреляют, и никто за пределами Советского Союза даже не узнает, что со мной сталось.

Дневная лампа погасла, зажглась ночная. Который был час, я не знал.

Обвязав голову носовым платком, как повязкой, чтобы хоть немного заслониться от света, я лёг, каждую минуту ожидая, что войдут охранники и объявят, что это не положено.

Но они не вошли. Меня не тронули.

Сны мне снятся редко, но в ту ночь приснился.

Я был в Паунде, на отцовской ферме, и шёл по дороге к дому с Барбарой, матерью, отцом и всеми пятью сёстрами, когда вдруг почувствовал резкую боль в ноге. Боль росла, я начал отставать и уже не поспевал за ними. Погодите, хотел я крикнуть, но почему-то не мог. Наконец стало так больно, что пришлось сесть на обочину и смотреть, как родные уходят от меня, будто не замечая и не заботясь, что меня с ними нет.

Я проснулся. Боль была настоящая. Оттого что я слишком долго пролежал в одном положении, одна из железных полос продавила тонкий матрас и врезалась мне в ногу.

Когда охранники и старушка пришли с чаем, я был уже на ногах и одет. Я ждал их прихода — и, по правде говоря, ждал с нетерпением.

Она поздоровалась: «Zdravstvuite», я ответил: «Доброе утро». Показав на чайник, я спросил, как это называется, и сумел объясниться. Это оказался chuenek.

— Chaenek, — повторил я.

Так я получил первый урок русского языка.

Чувствовал я себя лучше, чем накануне вечером. Нарочно или нет — а я был уверен, что мои тюремщики ничего не делают просто так, — но одиночество подействовало вполне определённо: мне до зуда хотелось с кем-нибудь заговорить, всё равно с кем. С этим, понял я, надо быть настороже.

Впрочем, тревога была напрасной. Именно в то утро, 3 мая, допросы начались всерьёз. Утро, день, вечер — в среднем по одиннадцать часов в сутки, семь дней в неделю, и так без перерыва девятнадцать дней; потом один день передышки — и всё сначала.

Колебания насчёт моей судьбы, которые я почуял на второй день, кончились. Кончилась и приветливость. С этой минуты всё пошло сугубо по-деловому, с одной целью: вытянуть из арестанта как можно больше.

Состав иногда менялся, порой подсаживались специалисты со своими вопросами, но обычно на допросе было пятеро:

Стенографистка. Я думал, они пишут на плёнку. Вместо этого каждое слово кропотливо записывалось, печаталось по-русски, а потом переводилось и перепечатывалось по-английски. Неудивительно, что по дороге слова и обороты менялись, целые фразы пропадали, смысл искажался. Иной раз — умышленно. Так, на вопрос о карточке министерства обороны в моём бумажнике — не значит ли это, что я лётчик ВВС, — я ответил: «Это значит, что я был гражданским служащим министерства ВВС», а в стенограмме получилось: «Это значит, что я служил в ВВС США в качестве гражданского лица». Разница невелика, а цена ей большая.

Переводчик. Лет тридцати пяти; только он «как будто» знал английский. Насчёт остальных я никогда не был уверен.

Два майора, Кузьмин и Васильев. Обоим около тридцати, как и мне, — полагаю, не случайность. Они и вели допрос по большей части, работая слаженно, как по нотам. Я читал в детективах, как американские полицейские берут подозреваемого в оборот приёмом «Матт и Джефф»: один нетерпелив и грозен, другой сочувствует и мягок, и арестованный, естественно, первого ненавидит, а ко второму тянется и с ним делится. Приём я узнал — и всё-таки поддался ему наполовину. Майора Васильева я ненавидел. Но, прекрасно понимая, что цель у него ровно та же, не позволял себе роскоши думать, будто майор Кузьмин желает мне добра.

Полковник. Как-то я спросил, нельзя ли, чтобы на допросах присутствовал адвокат: в Соединённых Штатах, заметил я, обвиняемый имеет на это право. Переводчик показал на полковника. Как представитель прокуратуры он и присутствует, чтобы следить за законностью допроса. Числясь наблюдателем, полковник частенько задавал вопросы сам, и притом самые опасные для меня. Позже, читая стенограммы, я обнаружил, что все до единого его вопросы приписаны кому-то другому.

На первых двух допросах Руденко был, а дальше почти не появлялся. На одном из них, который вёл генерал, а не два майора, за происходящим наблюдал невысокий худой человек лет сорока, куривший одну за другой. Позже я узнал его имя: Александр Н. Шелепин, по должности — председатель Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР, то есть глава КГБ.

(Шелепин возглавлял КГБ с 1958 по 1961 год, после чего был поднят в Президиум. Ставленник Хрущёва и один из самых доверенных его советников, впоследствии он предал его, приложив руку к его свержению.)

— На какой высоте шёл U-2, когда в вас попала ракета?

— Около шестидесяти восьми тысяч футов, но я не уверен, что она в меня попала.

— Мог быть и близкий разрыв.

— Вас сбили с первого же выстрела. Других ракет вы ведь не видели?

— Нет, но и этой я тоже не видел.

— Сколько полётов вы совершили над Россией?

— Этот был первый.

— Сколько?

— Всего один.

— Как называется ваша часть?

— Отряд 10-10.

— Где она базируется?

— Инджирлик.

— Где находится Инджирлик?

— Адана, Турция.

— Сколько U-2 в Инджирлике?

— Четыре или пять.

— Сколько там пилотов U-2?

— Семеро.

— Как их зовут?

— Этого я вам не скажу.

— Мы их и так знаем, так что можете сказать.

— Прекрасно; раз знаете, мне и говорить незачем.

— Бывали ли в Инджирлике высокопоставленные лица?

— Изредка.

— Кто именно?

— Генерал Томас Д. Уайт, например.

— Кто это?

— Кажется, начальник штаба ВВС США.

— Он был в вашем отряде?

— Нет, только на базе.

— Кто ещё?

— Генерал Фрэнк Ф. Эверест, главнокомандующий ВВС США в Европе.

— Ещё?

— Больше никого не припомню.

— Подумайте. Кто ещё?

— Кардинал Спеллман.

— Он был в вашем отряде?

— Нет, ни Уайт, ни Спеллман у нас не были. Они были только на базе.

— Как зовут командира отряда 10-10?

— Полковник Шелтон.

— Кто приказал вам совершить этот полёт?

— Полковник Шелтон.

— Кто отвечал за планирование таких полётов?

— Я знаю только о том единственном полёте, который выполнил. Им занимался полковник Шелтон.

— Кто ставил вам задачу?

— Полковник Шелтон.

— Кто размечал на картах маршрут, по которому вам следовало идти?

— Наш штурман.

— Как его звали?

— Майор Дулак.

— Сколько штурманов в отряде?

— Один.

— Сколько пилотов?

— Семеро.

— Как их зовут?

— Я уже сказал, что на этот вопрос отвечать не буду.

— Где вы учились летать на U-2?

— В Соединённых Штатах.

— Где именно в Соединённых Штатах?

— На одной базе на Западном побережье.

— Как она называется?

— Уотертаун.

— Кто руководил вашей подготовкой?

— Некий полковник Перри.

— Когда вы впервые прибыли в Инджирлик?

— В 1956 году.

— Кто был тогда вашим командиром?

— Тот же полковник Перри.

— Как звали остальных ваших командиров?

— Единственный, кого я ещё помню, — полковник Бирли.

— Что это за прибор? Для чего он?

— Не знаю. Я же говорил, аппаратуру пилотам не показывали. (Это была часть регистратора радиолокационных сигналов.)

— Вы сказали, что целью вашего полёта была разведка. Теперь…

— Нет, я этого не говорил. Я сказал, что предполагаю такую цель. А сам я не знаю, что дело обстоит именно так.

— Но догадаться-то вы можете?

— Могу. Но это будет всего лишь догадка.

— Когда в вас попала ракета, вы сообщили по радио на базу, что покидаете самолёт?

— На этот вопрос отвечать не намерен.

— Почему?

— Потому что не считаю это для себя выгодным.

— По советскому закону полное содействие следствию, включая правдивые ответы на все вопросы, может быть важным основанием для смягчения наказания.

— Возможно. Но отвечать я всё равно отказываюсь.

— Как зовут остальных пилотов в Инджирлике?

(Молчание.)

— Сколько полётов вы совершили над Советским Союзом?

— Этот был первый и, надо полагать, последний.

Номер отряда стоял у меня в удостоверении; Инджирлик был обозначен на картах и значился в бортовой таблице радиочастот U-2. Приезды генералов Уайта и Эвереста входили в широко освещавшиеся инспекционные поездки по европейским базам, а визит кардинала Спеллмана был лишь остановкой в его обычном рождественском объезде — обо всём этом писала «Старз энд страйпс». О других гостях, не попадавших в газеты и куда более интересных для русских, я умолчал. Уотертаун был назван в пресс-релизе NACA, да и как учебная база он уже не работал. Что до командиров отряда 10-10, я полагал, что русским узнать их фамилии будет нетрудно, если их разведка не знает их и без меня. А приписывая каждому куда больше обязанностей, чем он на деле нёс, — подготовку, планирование, операции, разведку и прочее, — я сумел не назвать ещё десятка полутора фамилий. Да и майор Дулак был не единственным штурманом.

Называть имена мне не хотелось вовсе. А если приходилось — чтобы рассказ выглядел правдивым, — я хотел, чтобы их было как можно меньше.

Насчёт числа U-2 в Инджирлике я не знал, следят они за базой или нет. Я назвал столько, сколько они увидели бы, если следят. Число было неточным. Как и число пилотов в отряде.

К концу вечернего допроса 3 мая переводчик спросил, почему я не ем. Я ответил, что просто нет аппетита. Не принести ли другой еды? Они закажут что угодно, лишь бы я ел.

Еда меня не занимала, и я сказал, что хотел бы что-нибудь почитать.

Заметив, что в библиотеке Московского университета есть книги по-английски, он спросил, чего бы мне хотелось.

Библию, ответил я, любопытствуя, дадут ли.

Он обещал попытаться достать. А пока у него есть детективы в бумажных обложках, из собственного запаса, и ещё «Унесённые ветром». Он мог бы одолжить, если мне интересно.

Ещё как интересно.

Решив попытать счастья, я спросил заодно, нельзя ли получить бумагу и карандаш. Посоветовавшись с майорами, он дал и это, не спросив зачем.

В ту ночь я сделал календарь. Не знаю зачем — срока я не отбывал; напротив, каждый вычеркнутый день вполне мог оказаться последним, — но знать, какое сегодня число, казалось важным. Это была ниточка к внешнему миру. Одна из немногих, что у меня были.

— Вчера вы отказались сказать, сообщили ли по радио на базу, что покидаете самолёт. Тогда мы не стали настаивать, желая дать вам время оценить пользу полного содействия. Но теперь вы обязаны сказать.

— Я по-прежнему отказываюсь.

Рассуждал я так: если русские решат, что Соединённым Штатам уже известно, что я выпрыгнул и, вероятно, жив, они куда охотнее объявят о моём пленении, чем если будут уверены, что судьба моя никому не известна.

С другой стороны, я не знал, уцелела ли рация. А если уцелела, их специалисты, разобрав её, определят, что дальность у неё — триста-четыреста миль, не больше.

Выходило, что выгоднее всего не отвечать ни так, ни этак.

Я хотел, чтобы о том, что я здесь, узнали. Я полагал, что, раз я не дошёл до Будё, жене и родителям сообщат, что я не вернулся из полёта. Я отчаянно боялся, что мать, изведясь, слегла бы с сердцем. Знать, что я жив и здоров, пусть и в русской тюрьме, для неё, казалось мне, легче, чем не знать. То же и для Барбары.

Легко не будет ни так, ни этак, но сделать я ничего не мог.

Как я навалил на полковника Шелтона больше дел, чем он мог бы потянуть, так же я поступил и с «Коллинзом»: он стал моей единственной связью с ЦРУ. Русские склонны были этому верить: в их собственном разведывательном хозяйстве агент редко знает больше одного непосредственного начальника.

На деле за четыре года я перевидал множество людей из управления, включая некоторых главных устроителей программы U-2, — например, Ричарда М. Бисселла, заместителя директора ЦРУ по планированию, одного из тех гостей отряда 10-10, о ком я умолчал.

Но, называя Коллинза, я преследовал и другую, куда более важную цель.

«Коллинз» был псевдонимом. Настоящее его имя я тоже знал. И Коллинз знал, что я его знаю, — как знали и другие в управлении.

Если русские выпустят сообщение, связывающее меня с ЦРУ, имя моего связного там почти наверняка назовут. И то, что я зову его «Коллинзом», а не настоящим именем, должно насторожить и его, и управление: значит, я рассказал не всё.

Иначе и быть не могло. Другого способа передать им весточку я не видел.

Когда спросили о времени взлёта из Пешавара, я назвал: 06:26 по местному. Оно стояло в моём полётном листе.

Когда спросили о скорости U-2, я назвал и её. В том полёте она составляла в среднем около четырёхсот миль в час.

Зная время и место взлёта, время и место, где полёт оборвался, и точное расстояние между этими точками, вычислить её мог и ребёнок.

Во всём, что легко проверить, я был точен.

На вопросы, на которые, как мне казалось, можно без опаски ответить правдиво, я отвечал. Но сам ничего не выкладывал. Кое-что о машине они не смогли бы узнать ни из обломков, ни из документов этого полёта. Сообщать им это я не собирался. Из пометки в полётном листе они знали, что взлёт задержали на полчаса, но причины — что ждали разрешения Белого дома — я не назвал. Меньше всего мне хотелось создать впечатление, будто сам президент знал о пролётах и их одобрял. И когда они заблуждались, я не спешил их поправлять. Например, поняв, что они с ходу решили, будто все наши полёты из Пакистана шли из Пешавара, я не видел причин напоминать о Лахоре.

Я рассказал им всё, что они хотели знать о моём детстве и учении.

Я рассказал, когда поступил в ВВС, где служил, на каких машинах летал. Но быстро проскочил школу аэрофотослужбы и работу лаборантом в фотолаборатории: не хотел, чтобы они задумались, отчего человек с таким прошлым так мало интересовался фотоаппаратами, которые вёз. Не счёл я нужным упомянуть и кое-что ещё — например, секретную подготовку в Сандии, где я изучал устройство атомного оружия, как его подвешивать и проверять, как его применять. И уж тем более о цели, назначенной мне за железным занавесом.

Что до оперативных планов и готовности Стратегического авиационного командования на случай войны, я был уверен, что за шесть лет там всё сильно переменилось. И всё же, хотя мои сведения, вероятно, устарели, восполнять пробелы в их знаниях я не желал.

О том, когда я поступил в ЦРУ, я сказал правду: в мае 1956 года — не упомянув четырёх месяцев тайных встреч в вашингтонских гостиничных номерах, предшествовавших подписанию контракта, и нескольких поездок после него.

Про Уотертаун я довольно правдиво рассказал о лётной подготовке, но многое, что занимало бы их куда сильнее, осталось за скобками: сколько потоков прошло через базу и сколько было пилотов в каждом, отчисленные греки, «конспиративный дом» на Восточном побережье и то, чему учили там.

И ни слова я не сказал об «особых» полётах. Вот это я твёрдо решил утаить любой ценой.

Каждый вечер, вернувшись в камеру, я заново перебирал вопросы, стараясь по крупицам сложить картину того, что им известно на самом деле.

Уверен, ровно тем же занимались и они.

Это было похоже на покер. У каждой стороны свои закрытые карты, о которых, хотелось верить, другая не знает.

Видели ли они, когда я блефую? И, что не менее важно, видел ли я, когда блефуют они?

Только это была не игра. Ни в одной покерной партии ставки не бывали такими.

На вопрос, я ли делал пролёт 9 апреля, который они, по-видимому, вели локатором, я ответил, что нет. Это была правда.

На вопрос, знаю ли я, что тот полёт должен был добыть, я ответил, что нет. Это была неправда: 9 апреля я был запасным пилотом.

На вопрос о полётах RB-47 я сказал, что знаю только про U-2. RB-47 время от времени летали из Инджирлика.

На вопрос, что мне известно об американских ракетах в Турции, я сказал, что ни одной не видел. Это была неправда.

На вопрос, когда первые U-2 перебросили в Европу, я ответил, что понятия не имею.

На вопрос, когда состоялся первый пролёт U-2, я дал тот же — и столь же лживый — ответ.

Всё это были беспроигрышные ходы. Сомневаться в моих ответах они могли, а опровергнуть — нет. Лишь бы я сам не путался в своих россказнях.

Когда в ЦРУ мне впервые сказали, что летать я буду не только вдоль границ, но и над Россией? Через несколько месяцев после подписания контракта.

Когда мне сказали, что полечу 1 мая? Накануне вечером.

Что я при этом почувствовал? Страх.

Я всеми силами старался убрать из дела умысел.

Служил ли я когда-нибудь в Ацуги, в Японии?

Нет, только в Адане, в Турции.

Знал ли я, что в Ацуги стоят U-2?

Слышал, но сам этого не видел.

Мне показали японские газетные статьи о U-2, севшем на вынужденную на площадке планёрного клуба. Слышал ли я об этом?

Да, признал я, слышал, но подробностей не знаю. Сообщать им, что они стали счастливыми обладателями той самой машины — вернее, того, что от неё осталось, — я счёл излишним.

Знаю ли я о базах U-2 в Западной Германии?

Да.

О каких?

Висбаден и Гибельштадт.

Летал ли я с какой-нибудь из них?

Однажды перегнал в Висбаден учебный Т-33. А в 1959 году перегнал U-2 из Гибельштадта без посадки через Атлантику на базу в штате Нью-Йорк.

После случая с лимузином мы знали, что Гибельштадт засвечен. Из статей в «Советской авиации» — что им известен и Висбаден. Ни та ни другая база уже не использовались, и назвать обе казалось безопасным.

На картах у меня стояло Будё, Норвегия, — конечная точка полёта 1 мая. Кто должен был меня там встретить?

Наземная команда.

Из Инджирлика?

Не знаю. Мне сказали только, что команда будет ждать.

Бывал ли я в Будё прежде?

Да, в 1958 году.

Возможно, говорить им это было ошибкой, признанием ненужным. Но поездка была обыкновенная, с паспортами и таможней, и если у их разведки были те возможности, о которых нам твердили, они наверняка это выяснили бы и сами.

Сколько я пробыл в Будё?

Недели две-три.

Летал ли я оттуда?

Нет, ответил я. Я собирался объяснить, что мешала погода, но — как случалось потом куда чаще, чем я мог вообразить, — меня перебили, сделав собственный вывод.

Раз я не летал, значит, был там ради чего-то другого. А единственное, ради чего меня туда могли послать, — изучить посадочную полосу, готовя посадку 1 мая 1960 года!

Предположение нелепое. Много ли надо изучать посадочную полосу? Есть радио, дежурный говорит, что полоса свободна, — садись. И даже будь в предварительном изучении какой-то прок — за два года? Там всё могло перемениться.

Вот это уже и вправду доказывало умысел. Я попробовал их поправить, но не слишком усердствовал: не хотелось, чтобы они пригляделись к связанной с этим и весьма очевидной нелепости моего собственного утверждения, будто пролёт у меня первый.

Я держался этого при всех повторных допросах, хотя слабость такой версии — мне-то во всяком случае — была видна невооружённым глазом.

Если я прибыл в Инджирлик в 1956-м, а первый пролёт совершил лишь в 1960-м, выходило, что кто-то попусту тратил деньги налогоплательщиков.

Так, боялся я, на это и посмотрят русские. Ирония же в том, что в программе были пилоты — в группе, переведённой из Японии в конце 1957 года, — которые над Россией не летали ни разу. Почему, я так и не узнал, но пролёты им не поручали никогда.

Чтобы рассказ выглядел правдоподобнее, я напирал на «подслушивающие» вылеты вдоль границы. Точно, когда они были и сколько их набралось, я не помнил — по моим словам, один-два в 1956-м, шесть-восемь в 1957-м, по десять-пятнадцать в 1958-м и 1959-м и несколько в 1960-м, — но старался показать, что это и есть моя основная работа. Версию про единственный пролёт сильно подкрепили бы вылеты на отбор проб воздуха, но я не знал, известно ли о них русским, да и сам не настолько разбирался, чтобы оценить их важность, — и рисковать не решился.

Их привычка спешить с выводами завела их и в ещё одно заблуждение насчёт Будё, поправлять которое я не стал.

Разбирая обломки, они нашли в кабине большое чёрное полотнище.

Объясните, потребовали они.

Я честно сказал, что полковник Шелтон вручил мне его перед самым взлётом и велел отдать наземной команде в Будё.

Значит, этот флаг служил чем-то вроде пароля, перебили меня, способом удостоверить личность!

Устав от долгого допроса, я не без ехидства заметил, что при таких обстоятельствах — с U-2 за спиной — удостоверять личность вроде бы ни к чему.

Но они уже всё решили. И тут, поддавшись озорству, я подумал: хотят верить — пусть верят; вывод-то их, не мой.

На самом деле у «загадочного чёрного флага» было вполне определённое назначение. В днище машины был ряд окон для фотоаппаратов. Когда U-2 выкатывали из ангара, где его могли увидеть, мы закрывали их металлическими крышками. Полковник Шелтон не был уверен, что команда, отправленная в Будё (а я хорошо знал там каждого), не забыла крышки, и потому дал мне полотнище и рулон клейкой ленты — передать им.

Обманчик был крохотный. Но почему-то всякий раз, когда об этом заходила речь, он доставлял мне особое внутреннее удовольствие: до чего же они могут ошибаться.

Обманывали, впрочем, не только в одну сторону. Я и сам попадался в ловушки не раз. На одном из первых допросов я заметил, как один из майоров перебирает пачку бумаг. Один листок торчал наружу — явно мой полётный лист.

— Объясните, что означают все эти обозначения в вашем полётном листе, — сказал он.

Решив, что он проверяет мою правдивость — все обозначения были обычными лётными сокращениями: ETA, ATA и прочие, — я стал припоминать пункт за пунктом всё, что было в листе.

И лишь несколько дней спустя мне случилось увидеть этот лист снова, вынутым из пачки, и обнаружить, что нижней половины нет — она, по-видимому, сгорела при падении.

Ничего такого, чего они не вывели бы и из моих карт, в нём не было.

Но сознание того, что меня провели, порядком поубавило мне благодушия.

По иронии, там, где они вернее всего были уверены, что я лгу, я говорил правду.

Они отказывались верить, что ЦРУ не снабдило меня списком имён, адресов и почтовых тайников для связи с подпольем в России.

Они были убеждены, что до 1 мая я непременно делал короткие тренировочные вылеты над Советским Союзом, — хотя мой ответ («если уж идти на такой риск, отчего не сделать сразу настоящее дело?») казался само собой разумеющимся.

Они отказывались верить, что это был мой первый в жизни прыжок с парашютом.

Их лётчики прыгают на учениях по-настоящему; значит, и мы должны.

Случались и неожиданности.

— Вы хороший боксёр?

Озадаченный, я ответил, что вообще не боксёр.

— Тогда откуда у вас синяк под глазом?

До той минуты я и не знал, что он у меня есть. Видимо, я подбил глаз при падении. Зеркала я не видел и потому не замечал.

Отсутствие зеркал, конечно, было устроено нарочно. Человек привыкает видеть своё лицо каждое утро. Каким ты себя видишь — здоровым или больным, молодым или чуть постаревшим — задаёт весь твой день.

Без этого отражения понемногу начинаешь терять ощущение самого себя.

Поразительно, до чего не хватает такой простой вещи, как зеркало.

Были и другие психологические уловки. Незарешёченное окно в комнате для допросов — одна из них. Оно всегда было тут и дразнило возможностью побега, пусть даже семиэтажным полётом во двор. Но стоило стоявшему перед ним отойти, как его место занимал другой, будто говоря — куда внятнее любых слов: для тебя выхода нет.

Мелочи. Ни одного зеркала. Окно без решётки. Но они делали своё дело.

— Вы волновались во время прежних полётов над Россией?

— Я же сказал, этот полёт был первым. И да, я волновался.

— Пусть первый. Но лётчики ведь наверняка разговаривали между собой, делились опытом, рассказывали, что видели?

— Нет, нам было приказано никогда не обсуждать свои полёты. А приказы мы выполняли.

Они возвращались к этому снова и снова, будто колотили в запертую дверь, зная, что за ней, если открыть, их ждёт целый клад.

Они не отступались. Не отступался и я.

В праве незнание не оправдание.

На допросе оно — дар божий.

Раз за разом надёжнее всего меня укрывали три слова: «Я не знаю».

С их помощью я мог отрицать, что знаю, кто в Вашингтоне разрешает пролёты U-2; каким порядком приказы на вылет передаются в Инджирлик; что происходит с разведывательными материалами после возвращения машины; сколько всего U-2 и где они стоят.

И — самое важное — я мог отрицать, что знаю, сколько было полётов до 1 мая, когда именно они состоялись и какие цели преследовали.

Часть самых ценных сведений, какими я располагал, относилась как раз к этим прежним полётам. Узнай их русские — и многое из добытого программой U-2 пошло бы прахом. Ведь ценность разведки не только в том, чтобы знать, что делает противник; не менее — а порой и более — важно, чтобы он не знал, что ты это знаешь.

Если русские считают, что пролётов было десять, а их было больше, преимущество за нами.

Если считают, что десять, а их было меньше, преимущество опять же за нами.

То же самое, будь речь о сотне или о тысяче.

Не исключено, что они провели локатором все пролёты до единого. Но исходить из этого я не мог.

Твердя «я не знаю» так часто, я, вероятно, выглядел тупым, нелюбопытным, ненаблюдательным.

В кои-то веки такое впечатление меня вполне устраивало.

И всё же одна раскрытая ложь могла обрушить всю постройку.

Ещё хуже было сознавать, что, раскрыв её, они, может, и не станут меня ею попрекать.

Что вести меня будут не в комнату для допросов, а в какой-нибудь глухой двор.

Нет, это была не игра.

Вычеркнув 7 мая, я закончил первую неделю на Лубянке. Дни уже сложились в распорядок, острота новизны притупилась, и я стал замечать то, чего прежде не видел.

Если ветер был подходящий, я слышал, как кремлёвские часы бьют шесть утра. В это же время гасла ночная лампа, зажигалась дневная, и полагалось вставать.

За горячим чаем следовал поход в уборную, потом завтрак.

Несколько раз я пробовал есть. Брал еду, пробовал и откладывал. А вот чай пил — горячий утром, холодный весь остальной день.

Из приборов мне давали вилку и ложку, но, по понятным причинам, не нож.

После завтрака приходил врач или сестра. Понимаю ли я, что целую неделю ничего не ел? Понимаю. Может, мне не нравится еда? Нет, просто нет аппетита. Тюремщиков это явно тревожило. Они боялись, что я подорву здоровье.

По крайней мере пока.

Весов не было, и насколько я похудел, сказать я не мог, но похудел изрядно: брюки приходилось стягивать узлом на поясе, иначе спадали. Куда больше меня беспокоило сердце. Оно билось с перебоями: вдруг замирало, потом сильный удар — и снова входило в ритм.

Смешно сказать. Я был убеждён, что рано или поздно меня расстреляют. И одновременно тревожился из-за перебоев в сердце, которые могли списать меня с лётной работы.

После врачей мне разрешали побриться. Розетка была снаружи камеры. Охранник включал электробритву, подавал её мне и стоял в дверях, пока я не закончу. Без зеркала пришлось учиться бриться на ощупь.

Потом меня вели на утренний допрос.

Ни одного другого арестанта я не видел ни разу. Против случайных встреч были приняты обстоятельные меры. Клетка в лифте — лишь одна из них. В каждом коридоре, и в тюрьме, и в административном корпусе, висели три лампы — белая, зелёная, красная. Белая горела всегда и служила просто освещением. Зелёная означала, что проход свободен. А красная — что по коридору ведут другого заключённого. Всякий раз в таком случае меня быстро заводили в пустую камеру и держали там, пока те не пройдут.

Иногда по дороге туда или обратно я проходил мимо камеры с открытой дверью — значит, обитателя вывели. Заглянув, я видел одежду, чайник на столе, книги на полке. Почему-то все кровати выглядели удобнее моей.

Утренний допрос всегда начинался одинаково: меня просили расписаться на каждой странице вчерашнего протокола.

Но они по-русски, возражал я, а я по-русски не читаю.

Это неважно. Так положено.

В конце концов, видя, что доводы мои бесполезны, я уступал, всякий раз замечая, что для человека, не знающего языка, это нелепая и бессмысленная процедура, которая ничего не удостоверяет.

Может быть. Но так положено.

Бюрократами они были невероятными. Многое делалось не по надобности, а потому что таковы правила. И оспаривать их никто не собирался. Даже если смысла в них не было никакого.

Через несколько дней в распорядке появилось приятное добавление: после обеда меня выводили на крышу минут на пятнадцать — на прогулку.

Крыша, которая, по моей прикидке, приходилась примерно на двенадцатый этаж тюрьмы, пятью этажами выше моей камеры, была поделена на крошечные дворики футов пятнадцать на двадцать. Их разделяли высокие стены.

Поверху стен расхаживал одинокий охранник с автоматом.

Соседний административный корпус был этажа на три-четыре выше тюрьмы. По антеннам на крыше я решил, что верхние этажи — узел связи КГБ. Иногда я видел в окнах людей, глядевших наружу.

Одно показалось мне странным. Вдоль стены здания рабочие соскабливали краску с водосточных желобов. Дом был высокий, работа выглядела опасной — и все рабочие были женщины.

Мне это слегка напомнило старую программу общественных работ. Никто не спешил закончить дело — типичная казённая стройка.

Здесь, наверху, где было видно открытое небо, я часто думал о побеге. И чем больше думал, тем безнадёжнее это выглядело. Стены слишком высоки. Охранник с автоматом — далеко за пределами досягаемости.

Иногда, хотя разговаривать запрещалось, охранник перекликался с кем-то в соседнем дворике. Отвечали всегда по-русски, никогда по-английски. Есть ли тут ещё американцы, гадал я. А если есть, как передать им весточку? Один способ я уже отверг — оставить записку. Охранник её заметит.

Во дворике меня особенно занимали две вещи.

Стены были обшиты жестью. Один ржавый лист держался неплотно. Каждый раз, поднимаясь наверх, я проверял, на месте ли он. Если станет совсем скверно, я думал дождаться, пока охранник отвернётся, и его отломить. Обыскивали меня после каждой прогулки, так что пронести кусок в камеру было бы непросто. Но я приметил, что обыскивают часто небрежно и разуться не заставляют.

Ждать пришлось бы до того самого дня, когда я решусь им воспользоваться, потому что камеру тоже обыскивали. Как-то утром я разложил бумагу и карандаш так, чтобы понять, трогали их в моё отсутствие или нет. Трогали. Видимо, им было любопытно, что я пишу, и они, надо думать, разочаровались, обнаружив одни каракули да календарь.

Я просил разрешения писать письма. Мне отказали.

Другой предмет моего живейшего интереса в прогулочном дворике был мой «сад». Тюрьма была старая. За годы тысячи ног исходили эти дворики, стёрли цемент и набили землю в щели между плитами. Занесённые ветром семена застряли в трещинах и теперь, весной, проросли и пошли в сорняки. После дождя вода скапливалась лужицами. Задача была довести её до моего сада. И я придумал способ: постою в луже, пока подошвы не намокнут, а проходя мимо, стряхну воду на сорняки.

Каждый день я следил за их ростом. Когда дождя не было по нескольку дней, я совсем падал духом: боялся, что они погибнут.

Иногда, вместо лифта, охранник вёл меня с крыши вниз по лестнице. Так я узнал, что бо́льшая часть тюрьмы не используется: охрана стояла лишь на нескольких этажах.

Было и ещё одно нарушение распорядка. Раз в пять дней мне разрешали помыться и выдавали чистое бельё и носки.

Вода была обжигающе горячей. Я блаженствовал под ней, пока охранник не приказывал вылезать. Мыло было самодельное, вроде того, какое варила на ферме моя бабушка.

В первый раз в мыльне охранник показал мне на большую бадью. Она была полна чего-то зеленовато-бурого и склизкого. Не поняв, чего он хочет, я пропустил это мимо, но позже спросил у переводчика, что это. Он захохотал, и остальные тоже, когда он перевёл мой вопрос.

Это морская трава, объяснил он. Русские моются ею вместо мочалки.

Я попробовал разок; склизкой она и вправду была, и от этого туземного обычая я в дальнейшем отказался.

Дневной допрос; ужин; уборная; вечерний допрос; уборная; а потом я оставался один и мог читать. Детективы были американские, в бумажных обложках: Агата Кристи, Эллери Куин, Рекс Стаут и другие. Я прочитывал по книге за вечер; а когда кончались все, начинал сначала. И снова.

Этим писателям я обязан рассудком.

В десять вечера потолочная лампа гасла и загоралась лампа над дверью. Чем я занят в камере, никто не регулировал. Часто я читал, пока на улицах не смолкало всё и не становился слышен бой кремлёвских часов.

Так и проходили мои дни и ночи.

Час за часом, допрос за допросом всё продолжалось. По мере того как специалисты разбирали обломки, появлялись новые вопросы. Но обычно это были всё те же старые — переиначенные, заходящие с другой стороны, чтобы застать меня врасплох, или просто повторённые снова и снова:

«В вашем удостоверении сказано, что вы работаете на ВВС. На ваших картах стоит штамп „Секретно. ВВС США“». Среди прочего в моём аварийном ранце лежал комплект карт Советского Союза. Изначально на них стояли штампы «Секретно» и «ВВС США», но кто-то предусмотрительно вырезал эти отметки ножницами. А кто-то другой, по-видимому, сунул в кабину второй комплект, точно такой же, но со штампами на месте.

И дальше: «Вы летели на самолёте ВВС: половина деталей помечена „Министерство обороны“. Вы взлетели с базы ВВС. Командиром вашего отряда был полковник ВВС. Почему вы упорствуете, что вы штатский?»

Если мне хотелось остановить допрос и подумать, я задавал им вопрос о Советском Союзе. Отвечать они обычно не отказывались. И часто такие вопросы переходили в расспросы о Соединённых Штатах.

Отвечать на них по большей части было легко, и это выигрывало мне время. Но иногда вопрос ставил меня в тупик. Например, такой: «В чём разница между Демократической и Республиканской партиями?»

Пришлось признаться, что ответа я не знаю и что он ставит в тупик даже политологов.

Из прочих способов потянуть время оставались стакан воды или просьба отвести меня в уборную. Понимая, что эти перерывы могут истолковать как уклонение от ответа, я пользовался ими скупо — не чтобы увильнуть от особенно докучливого вопроса, а когда меня тревожило, куда заворачивает разговор.

Порой они подбирались к крайне опасным темам — и вдруг сворачивали в сторону.

Часто я сам их уводил. Меня удивляло, до чего легко переменить тему. Надёжнее всего было заговорить о чём-то смежном и занятном. Обычно они всё же возвращались к прежнему, но нередко через день-два, перечитав протоколы.

Но больше всего меня поражало то, о чём меня так и не спросили. Например, они знали, что я служил в Стратегическом авиационном командовании, а вот что я мог проходить подготовку по применению атомного оружия, им, похоже, и в голову не пришло.

Этого вопроса я боялся и заранее прикидывал, как они могут поймать меня на невольном признании. А он так и не всплыл, зато иные, ещё более щекотливые вещи они миновали вовсе мимоходом.

Мышление у них во многом было на удивление узким. Меня, например, ни разу не спросили о полётах U-2 над коммунистическим Китаем, Албанией или другими восточноевропейскими странами. Спроси они — я мог бы совершенно честно ответить, что о таких полётах лично мне ничего не известно. Но то, что они не спросили, показывало их зашоренность. И ни в этом, ни в других вопросах расширять их кругозор я не собирался.

Как-то раз они принесли американскую дорожную карту и попросили показать Уотертаун. Место они и так знают, предупредили меня. Им просто хочется проверить, правду ли я говорю.

Я ткнул в точку в пустыне, не потрудившись упомянуть, что карта была Аризоны, а не Невады.

Такие промахи заставили меня всерьёз усомниться в качестве их разведки.

Может, так и было задумано. Но вряд ли. Им было выгодно, чтобы я считал их всеведущими.

Раздумывая об этом, я начал подозревать, что мы сильно переоцениваем их шпионское мастерство.

Чем дальше шли допросы, тем крепче становилось это убеждение.

Мы полагали, что о программе U-2 русские знают много. Наши офицеры разведки уверяли, что у них, вероятно, есть не только осведомители, отмечающие каждый наш взлёт и посадку, но что у КГБ вполне может быть досье на каждого пилота.

«Они, наверное, знают о вас больше, чем вы сами», — вспомнилось мне одно такое замечание.

Добиваясь от меня фамилий других пилотов, они уверяли, что и так их знают. Но единственного, что убедило бы меня, — хоть одной фамилии, кроме моей, — так и не назвали. Из чего я и заключил, что не знают.

Переоценить противника — ошибка не менее тяжкая, чем недооценить. Оттого что меня заставили поверить, будто русские знают о нас больше, чем они, по всей видимости, знали, я, несомненно, рассказал им то, чего они не знали, и выдал сведения, о которых, оценивай мы их возможности трезво, не пришлось бы и заикаться.

Задним числом больше всего я жалею, что назвал полковника Шелтона. Не потому, что русским это что-то дало, а потому, что после огласки его перевели на какую-то незаметную должность на базу на севере Мичигана.

И дело не в том, что русским я рассказал куда меньше, чем мне было велено рассказывать, и что самое важное утаил. Нам просто следовало быть умнее.

С разведывательной точки зрения это была ещё одна тяжёлая ошибка.

Я знал, что эта минута придёт. Но надеялся оттянуть её ещё немного.

— Наши специалисты изучили радиолокационные проводки вашего полёта. У них есть вопросы о вашей высоте.

Было видно, что изучали их основательно. Кто-то даже перенёс мои координаты на карту. Взглянув на неё, я ощутил проблеск надежды: по их выходило, что я уклонялся от курса куда чаще, чем на самом деле.

Но пуще всего меня тревожил высотомерный локатор.

Все данные были в метрах. Я нервно ждал, пока их переведут в футы.

Слушая цифры, я начал им не верить. Наверняка это какая-то жестокая уловка, чтобы сбить меня с толку. Так везти не может. Мало того что их высотомерный локатор врал — цифры прыгали то вверх, то вниз, то выше, то ниже, — так некоторые из них показывали ровно шестьдесят восемь тысяч футов!

Скрыть облегчение стоило мне огромного труда. Эту часть моего рассказа подтвердили и доказали их же собственные данные.

А она была ложью!

Читая, я видел слова, шёл по строчкам, переворачивал страницы. Но думал совсем о другом.

Не полети я в тот день — чем бы я сейчас занимался?

Наверное, пил бы ледяной коктейль, а не лежал бы тут, воображая его.

Но нет, толку от этого не было, я знал. Потому что не полети я — полетел бы кто-то другой. А никому из друзей я такого не пожелал бы.

Ещё несколько минут я читал, честно вникая в слова. Потом накатывала тоска. И я снова думал о запретном — о том, чего так старательно избегал.

Например, воображал, чем сейчас занята Барбара.

Или, отняв восемь часов, представлял, что делается дома, в Вирджинии.

Или, того хуже, видел базу и лётчика, кого-то из знакомых, которого будят из узла связи и который собирается идти на преддыхание, готовиться к вылету. И не знает, что у русских теперь есть ракета, которая достаёт.

Убедить русских, что U-2 ходят на шестидесяти восьми тысячах футов, мало, понимал я. Это, может, и убережёт кого-то от заранее расставленной ловушки. Но сбили-то меня, а шёл я на своей заданной высоте.

Мне надо было как-то дать знать управлению, что у России есть ракета, способная нас достать.

По тому, чему меня учили о «промывании мозгов», я ждал определённых вещей: мне будут читать лекции о коммунизме и давать одну пропаганду. Еду будут выдавать в награду или отнимать в наказание: пойду навстречу — накормят, не пойду — не накормят. Допрашивать будут в неурочные часы, под яркими лампами. Едва усну — разбудят, и всё начнётся заново, пока я не потеряю счёт времени, месту и самому себе. И будут пытать и бить, пока я не начну умолять о милости признаться в любом преступлении, какое им угодно.

Ничего этого не было. И всё же сильнее всего меня стало донимать одиночество. В камере. И даже в комнате для допросов, среди людей.

Позже, задав из тактики затягивания несколько вопросов о коммунизме, я получил книгу на эту тему. Это было издание «Пингвина», выпущенное в Англии, а написал её британский член парламента.

Однажды посреди допроса я вдруг оборвал себя на полуслове и сказал: — Зачем мне с вами разговаривать? Вы всё равно меня убьёте. Зачем отвечать на ваши вопросы, если, получив всё, что вам нужно, вы выведете меня и расстреляете? Зачем вообще открывать рот, если выхода у меня нет?

— Выход, может быть, и есть, — сказал один из майоров.

— Если и есть, я его не вижу, — ответил я. — По мне, моё положение безнадёжно.

— Выход, может быть, и есть.

— Тогда скажите какой!

— А вы подумайте.

— Я думаю, часами. И не вижу никакого выхода, кроме смерти.

— Может быть, есть и другой. Идите к себе и подумайте.

Я подумал. И понял: одно из двух. Либо я перебегу к русским, либо стану двойным агентом.

На следующем допросе майор спросил, обдумал ли я то, о чём мы говорили. Я ответил, что обдумал и всё ещё не понимаю, что он имел в виду.

На том тему и оставили.

Очевидно, предлагать это сами они не хотели. Прозвучать оно должно было как моя собственная мысль.

Надеюсь, они там долго ждали затаив дыхание.

Пытки, решил я, были бы лучше неизвестности.

Во вторник, 10 мая, когда меня привели на утренний допрос, я объявил своим дознавателям, что не стану отвечать ни на один вопрос, о чём бы ни спросили, пока не получу доказательства, что американскому правительству сообщили, что я жив.

Отступать я не стал, и меня отвели обратно в камеру. Днём, когда охранник отпер дверь и махнул мне выходить, у меня было чувство, что это, возможно, моя последняя прогулка.

Но привели меня в комнату для допросов побольше. Там были Руденко и ещё несколько человек. У переводчика в руках была «Нью-Йорк таймс» за воскресенье 8 мая — всего двухдневной давности. Он зачитал из речи, будто бы произнесённой Хрущёвым: «У нас есть части самолёта, есть и лётчик, который жив-здоров. Лётчик в Москве, и части самолёта тоже».

— Можно взглянуть на газету? — спросил я.

— Не положено.

— Вы могли всё это выдумать. Или отпечатать эту газету прямо здесь, в Москве.

Тогда они принесли другие американские газеты и стали цитировать интервью с откликами моей жены и обоих родителей на эту новость. Жену, писали газеты, отправили самолётом обратно в Милледжвилл, штат Джорджия, где жила её мать. Слова матери и отца были до того им свойственны, что усомниться в их подлинности я не мог. «Я собираюсь обратиться к господину Хрущёву лично, — говорил отец, — чтобы он был справедлив к моему мальчику. Как один старый шахтёр к другому — уверен, он меня выслушает».

Я не сдержался. Меня прорвало, и я заплакал.

Мои дознаватели не знали, как это понимать. Но облегчения, которое испытывал я, они не испытывали.

Одно сознание того, что родные знают, что я жив, и думают обо мне, разом сделало меня не таким одиноким.

Вернувшись в камеру и сообразив, что Хрущёв объявил о моём пленении и что это попало на первую полосу «Нью-Йорк таймс» и других газет, я впервые начал догадываться: там, во внешнем мире, это считают не просто очередным сбитым самолётом. Что дело это будет не рядовым.

Оглашение вести о моём пленении стало переломом в допросах: они сделались жёстче. Теперь мне приходилось переигрывать не одного противника, а двух: советскую разведку и американскую прессу.

— Вы нам солгали!

Прямое обвинение ошеломило меня. — О чём вы?

Меня на чём-то поймали — но на чём? На настоящей высоте U-2, на числе моих пролётов? Эти и ещё десяток догадок пронеслись в голове, пока я ждал перевода.

— Вы сказали, что никогда не проходили проверку на детекторе лжи. А вот здесь, в «Нью-Йорк таймс», прямо написано, что проходили!

Тут я и вправду солгал: мне не хотелось, чтобы они сказали, что раз одну такую проверку я уже прошёл, то против второй возражать не могу.

Тогда эта ложь казалась безопасной. Уж такого-то, был я уверен, им не проверить. Я не рассчитывал, что газета преподнесёт им это за десять центов.

— Тут сказано, что все, кто поступает на службу в ЦРУ, обязаны пройти полиграф.

— Может быть, для агентов это и так, — ответил я. — Но мы лётчики. Нас наняли водить самолёты.

С этих пор каждый знакомый вопрос наливался скрытым смыслом. Зачем они спрашивают это снова? Значит, они что-то узнали?

Часто так и было.

— Вы сказали, что предельная высота U-2 — шестьдесят восемь тысяч футов. А вот газета пишет, что машина «на деле способна подниматься почти до ста тысяч футов»! Как вы это объясните?

— Тот, кто писал эту статью, никогда не летал на U-2. А я летал.

Одно спасало. Получив два взаимоисключающих утверждения, они вынуждены были выбирать. Наверняка сказать я не мог, но чувствовал, что чаще они склонялись к моей версии: в том, что поддавалось проверке, я оказывался правдив. Да и это противоречие было неопасным: другие газеты и журналы называли предельную высоту U-2 то девяносто, то восемьдесят, то семьдесят, то шестьдесят пять, шестьдесят и пятьдесят пять тысяч футов.

И всё же в моём положении неверные сведения были подчас опаснее верных — особенно оттого, что их постоянно приписывали «авторитетному правительственному источнику». Если вопросы они черпали из газет, то печаталось там несусветное количество вздора. Многое, без сомнения, было домыслом, но я гадал, не «слито» ли кое-что нарочно самим управлением. Впрочем, по тому, как они меня допрашивали — обрывками, ни разу не дав в руки самих газет, — разглядеть общий рисунок было невозможно. Я знал одно: U-2 стал мировой новостью.

Как ни хотелось мне почитать газеты, вида их я начал бояться.

— Видите, — говорил майор Васильев, потрясая газетой, — прятать от нас сведения вам ни к чему. Мы всё равно всё узнаем. Ваша же пресса нам всё и выложит.

Часто так и выходило. Из американских газет они узнали, что Уотертаун в Неваде, а не в Аризоне; что полёты выполнялись и с английских баз; что U-2 применялись для замера радиоактивных осадков после советских испытаний водородной бомбы.

— А вы знали, что полёты над Россией разрешал лично президент Эйзенхауэр?

— Нет, не знал. Это правда?

Уловка? Или дело разрослось куда сильнее, чем я подозревал?

С оглашением новости переменилось и ещё кое-что: понемногу природа взяла своё, и я снова стал есть. Сперва только чашка простокваши на завтрак и на обед, но вскоре я отважился даже на смрадный рыбный суп. Кусков рыбы я в нём так ни разу и не нашёл, но по запаху было очевидно, что весьма несвежая рыба через него по меньшей мере проплывала.

Потерю веса я прикидывал фунтов в десять-пятнадцать. Перебои в сердце, однако, не проходили, и это меня беспокоило.

Как и то, что творилось в Соединённых Штатах.

К середине мая появились новые приметы. Меня во второй раз вывезли из тюрьмы — осматривать обломки самолёта. Выставку устроили в одном из павильонов Парка культуры имени Горького. По стенам висели крупные надписи по-русски и по-английски: «ВОТ ЧЕМ БЫЛ СНАРЯЖЁН АМЕРИКАНСКИЙ ШПИОН»; «ПАУЭРС ФРЭНСИС ГЭРИ — ПИЛОТ СБИТОГО АМЕРИКАНСКОГО САМОЛЁТА»; «СНАРЯЖЕНИЕ И ЭКИПИРОВКА АМЕРИКАНСКОГО ШПИОНА». Под ними были выставлены мои карты; документы; парашют, шлем, высотный костюм; аварийный запас — нож, пистолет, патроны, аптечка.

Отравленную иглу поместили на самом виду. Как и золотые монеты, и полотнище с надписью «Я американец…» на четырнадцати языках.

В сопровождении переводчика, стенографистки и десятка специалистов меня расспрашивали о каждом предмете. Если это была обычная самолётная деталь вроде тахометра, я узнавал её сразу. А если что-то из специальной аппаратуры — разглядывал с любопытством, будто вижу впервые.

В известном смысле так оно и было. Никогда прежде я не сознавал, до чего всё на этой машине опознаваемо. На двигателе стояло клеймо «Pratt & Whitney»; на фотоаппарате, кроме номера модели, фокусного расстояния и прочих данных, красовались таблички американских изготовителей; на подрывном устройстве значилось «DESTRUCTOR UNIT, Beckman and Whitley, Inc.» и карандашом была вписана дата получения в Инджирлике — август 1959 года; на деталях радиоаппаратуры стояли марки «Дженерал электрик», «Сильвания», «Рейтеон», «Хьюлетт-Паккард» и других.

Неудивительно, что они упорно твердили, будто я военный. На «грейнджере» стояло клеймо «MILITARY EQUIP.». Под заправочной горловиной была надпись: «Заправлять только MIL-D-25524A. Разрешение на применение аварийного топлива и на снятие ограничений по набору высоты получать у начальника управления снабжения».

Скрыть принадлежность машины никто и не пытался. А между тем, сработай подрывное устройство, уничтожена была бы лишь малая часть самолёта — та, где стояла разведывательная аппаратура. И снова выходило, что возможность падения на вражеской земле всерьёз не рассматривал никто.

Сам самолёт являл собой месиво, некоторых частей не было вовсе. По приборной доске видно было, что в кабине был пожар, но, судя по всему, небольшой: карты и бумаги лишь обгорели по краям. Крылья и хвост выставили отдельно от искорёженного фюзеляжа. Хвост меня занимал особо: я хотел понять, есть ли следы того, что его отстрелили.

Но ни следов копоти, ни повреждений краски не было.

Всё, что я видел, подтверждало моё убеждение: попадания в машину не было, её вывел из строя близкий разрыв.

Увидев эту выставку, я перестал сомневаться, что русские выжимают из случившегося всё, что можно, в пропагандистских целях.

От страха, что никто не знает, жив ли я, я сделал полный круг и оказался известен куда больше, чем нужно. Была ли эта перемена к лучшему, я вовсе не был уверен.

Вскоре после этого мне объявили, что судить меня будут за шпионаж по статье 2 Закона об уголовной ответственности за государственные преступления. Высшая мера — от семи до пятнадцати лет заключения либо смертная казнь.

Особых надежд это не пробудило. Прежде меня могли убить, и никто бы ничего не узнал. Теперь придётся соблюсти приличия. Но конец будет тот же: после закрытого суда меня расстреляют.

Могу ли я теперь получить адвоката? Следствие ещё не окончено. Когда оно будет окончено? Когда мы узнаем всё, что желаем знать.

Пресса что ни день прибавляла им знаний, и я понимал: рано или поздно они поймают меня на одной лжи, а то и на нескольких. А тогда усомнятся во всём, что я уже сказал. Пока мне удавалось утаивать самое важное. Но это не значило, что удастся всегда. Есть и другие способы заставить человека говорить.

Тревожился я в том числе из-за случая, произошедшего несколькими ночами раньше.

Кровать была так неудобна, что спал я всегда урывками. Глубокой ночью я повернулся, открыл глаза — и увидел у себя в камере одного из охранников. Меня будто подбросило. Заметив, что я проснулся, он взял мою пепельницу и показал, что от неё в камере смрад. Второй охранник стоял в дверях. Передав ему пепельницу вытряхнуть, первый вернул её на стол, закрыл дверь и запер. Я снова заснул — и через какое-то время проснулся в тумане, опять увидев его в камере. На этот раз он ушёл без всяких объяснений.

Ничего подобного прежде не бывало. Заперев меня на ночь, они больше не появлялись. Это меня встревожило. Не приснилось ли? Нет: пепельница была пуста. Может, отговорка его была и правдой. Но тогда зачем он приходил снова? Насколько мне было известно, по-английски не говорил ни тот ни другой, так что мысль, будто я разговариваю во сне и они хотят подслушать, выглядела маловероятной; как и то, что они боятся, будто я раздобыл оружие или ещё что-нибудь запрещённое, и обыскивают камеру. Но пришло мне в голову и другое объяснение: что меня чем-то опоили. Впервые я задумался об этом всерьёз.

Случай так и остался без объяснения. Но он сильнее прежнего заставил меня желать, чтобы в моём рассказе они не усомнились.

Почти все карты были теперь на руках у моих дознавателей. Они знали, что произошло после моего пленения. Я — нет. Каждый новый вопрос повышал вероятность противоречия, разоблачения. Мне надо было как-то ещё сузить эту вероятность.

Извещение о предстоящем суде дало мне нужный предлог. Раз судить меня будут за то, что я делал 1 мая, я отказался отвечать на любые вопросы, какие бы они ни были, о чём бы то ни было, что происходило раньше этого числа.

На суде это зачтётся не в мою пользу, предупредили они. И, зачитав нужную статью своего уголовного кодекса, в который уж раз указали, что смягчить мою участь могут только: во-первых, добровольная сдача; во-вторых, полное содействие следствию; в-третьих, чистосердечное раскаяние.

Сдался я добровольно. А от последнего уже отказался.

Раньше на допросе меня спросили: доведись всё повторить, полетел бы я снова? Да, ответил я, если бы это было нужно для обороны моей страны.

Раскаяния не было, и в мою пользу оставались только добровольная сдача и полное содействие.

Своего решения я держался: ничего, что было до 1 мая, я обсуждать не стану.

Быть может, именно затем, чтобы меня переубедить, они и пошли на резкую перемену.

Впервые за две с лишним недели плена они приподняли железный занавес и дали мне глянуть, что творилось за пределами России.

История была слишком хороша, чтобы держать её при себе. Им хотелось похвастаться. Так я наконец узнал от своих дознавателей то, что весь мир знал уже давно.

Второго мая офицер по связям с общественностью авиабазы Инджирлик в Адане, Турция, объявил, что невооружённый метеорологический разведывательный самолёт типа U-2 пропал во время обычного полёта над районом озера Ван в Турции и что пропавшую машину ищут. В последнем радиообмене пилот — гражданский служащий фирмы «Локхид», откомандированный в НАСА, — доложил о неполадках в кислородном оборудовании.

Такова была легенда, заготовленная ЦРУ на подобный случай.

Поделиться ею с лётчиками никто не удосужился.

В следующие несколько дней НАСА добавило подробностей, в том числе сообщило, что все U-2 посажены на землю для проверки кислородного оборудования.

Пятого мая, выступая в Москве перед Верховным Советом, премьер Хрущёв объявил, что в Первомай американский самолёт, совершив «агрессивную провокацию, направленную на срыв встречи в верхах», вторгся на советскую территорию и по его личному приказу сбит ракетой.

Только это. И ничего больше.

Ловушка была наживлена.

В тот же день НАСА заявило, что U-2, о пропаже которого сообщили из Инджирлика, мог уйти за границу на автопилоте, пока его лётчик — теперь названный по имени: тридцатилетний Фрэнсис Г. Пауэрс из Паунда, штат Вирджиния, — был без сознания от нехватки кислорода.

Шестого мая представитель госдепартамента США категорически заявил журналистам: «Никакой — Н-И-К-А-К-О-Й — умышленной попытки нарушить советское воздушное пространство не было и никогда не бывало». А предположение, будто Соединённые Штаты станут вводить мир в заблуждение относительно истинной цели полёта, он назвал «чудовищным».

Пока советскому правительству направляли официальный запрос о судьбе лётчика, сенаторы и конгрессмены наперебой возмущались тем, что сбили безоружный метеорологический самолёт. То, что Хрущёв решился на такое накануне встречи в верхах, явно свидетельствовало о недобросовестности.

По всей видимости, почти все, включая и управление, считали, что при падении я погиб.

Седьмого мая премьер Хрущёв захлопнул ловушку. «Товарищи, я должен открыть вам секрет, — доверительно сообщил он Верховному Совету и всему миру. — Делая доклад, я нарочно не сказал, что лётчик жив и здоров и что у нас есть части самолёта. Мы сделали это нарочно, потому что, скажи мы всё сразу, американцы сочинили бы другую версию».

Лётчик «жив и здоров», он признался, что состоит агентом Центрального разведывательного управления и, действуя по приказу командира своего отряда, полковника ВВС США, шёл со шпионским заданием над Россией: взлетел из Пешавара в Пакистане, а сесть намеревался в норвежском Будё. Только по дороге, над Свердловском, его сбила советская ракета. Идя на двадцати тысячах метров (65 000 футов), он полагал себя недосягаемым для ракет. Плен доказал обратное.

С нескрываемым удовольствием Хрущёв разобрал по косточкам «официальные» американские заявления о самолёте:

«Если верить версии, будто лётчик потерял сознание из-за неполадок с кислородом и дальше машину вёл автопилот, то придётся поверить и в то, что самолёт, ведомый автопилотом, перелетел из Турции в Пакистан, приземлился в пешаварском аэропорту, простоял там трое суток, поднялся рано утром 1 мая и прошёл над нашей территорией более двух тысяч километров, в общей сложности часа четыре».

И расставлять ловушки Хрущёв ещё не кончил. Он заметил, что президент Эйзенхауэр, возможно, о полёте и не знал. Но если так, значит, всем в его стране заправляют милитаристы.

Таким образом, у Эйзенхауэра оставалось два пути, и оба скверные: признать, что он санкционировал шпионаж, — признание для президента небывалое, — или отрицать, что знал о полётах, а значит, признать, что власть не у него.

В ответ госдепартамент США признал, что U-2, вероятно, выполнял полёт по сбору сведений над советской территорией, но подчеркнул, что «никакого разрешения на такой полёт» вашингтонские власти не давали.

Что творилось за кулисами — как искали козла отпущения, на которого свалят весь этот случай; как глава ЦРУ Аллен Даллес предлагал уйти в отставку и взять ответственность за полёт на себя; как колебался президент Эйзенхауэр, пока не пришёл к своему небывалому решению, — я узнал много позже.

А сказали мне вот что: 11 мая, через два дня после заявления государственного секретаря Кристиана Гертера, что конкретные вылеты U-2 президентского разрешения не требуют, президент Соединённых Штатов сам признал, что лично одобрял эти полёты. Шпионаж, сказал он, — «дело неприятное, но насущно необходимое», вынужденное советской скрытностью, отказом от его плана «Открытого неба» 1955 года и нуждой предотвратить «второй Пёрл-Харбор».

Президент Соединённых Штатов признал вину за меня.

Впрочем, в собственной участи я не сомневался, и потому это тревожило меня куда меньше, чем другое, о чём рассказали мне дознаватели.

И государственный секретарь Гертер, и вице-президент Никсон публично заявили, что полёты над Россией будут продолжены.

Вот это было для меня невероятнее всего. Теперь они знали, что меня сбили, что у России и вправду есть ракета, которая достаёт, — и всё равно собирались посылать других лётчиков на пролёты!

Я ещё не отошёл от этого удара, когда 16 мая узнал новость посвежее.

Встреча в верхах развалилась. И виноват в этом был я.

Общей точки по берлинскому вопросу не находилось, и многого от этой встречи никто не ждал. Но оставалась слабая надежда, что что-нибудь да выйдет, что мир станет хоть немного ближе к согласию.

То, что этой надежды не стало по моей вине, сильно меня подкосило. Подкашивает до сих пор.

С этим известием железный занавес опустился снова. Что бы ни творилось за пределами моего крошечного мира, мне об этом не рассказывали.

Впрочем, поводов для размышлений мне оставили с избытком.

Как ни удручала эта новость, кое-что в ней обнадёживало. Теперь я знал, что к 7 мая, дню, когда Хрущёв объявил о моём пленении и подробностях полёта, мои дознаватели купились на мой рассказ и поверили, что я говорю правду, — даже насчёт высоты: хрущёвские двадцать тысяч метров были ближайшим переводом названных мною шестидесяти восьми тысяч футов.

Уже по одному этому в ЦРУ должны были понять, что рассказал я не всё.

Беда, однако, была в том, что железный занавес работал в обе стороны. Он не только скрывал от меня, что творится на свете, — он и управлению не давал узнать, много ли я выложил русским.

Я знал вещи, огласка которых вызвала бы скандал куда громче нынешнего. То, что этого не случилось, должно было бы им показать, что самое важное я утаиваю. Но, помня о хрущёвской ловушке, уверенности у них быть не могло. Может, я и рассказал всё, а Хрущёв просто ждёт более удобной минуты, чтобы это обнародовать.

В правительстве Соединённых Штатов, я не сомневался, было в те дни немало очень нервничавших людей.

Успокоить их я никак не мог.

В воскресенье, 22 мая, я проснулся с тяжёлой простудой и охрип так, что едва говорил. Допрос отменили.

Это был мой первый выходной за двадцать один день допросов. Простуда простудой, а передышке я обрадовался безмерно.

Меня погрели кварцевой лампой и дали лишнее время на крыше. Мой сорняковый сад благоденствовал. Весь день я мог отдыхать и читать. По воскресеньям старший охранник был выходной; второй охранник и старушка, приносившая еду, зашли ко мне в камеру и попробовали поговорить со мной. Мы объяснились всего несколькими словами, но само то, что они на это решились, обнадёживало.

Мелкие радости — но какие дорогие.

Наутро допросы возобновились.

Теперь, когда впереди маячил суд, мои ответы старались подправлять куда усерднее.

Они непременно хотели, чтобы я признал, что в меня попали с первого выстрела, — и напирали так, что я всерьёз в этом усомнился.

Предметом спора стал и «грейнджер». Разве командир отряда не уверял меня, что тот сорвёт радиолокационный захват и у ракет «воздух — воздух», и у зенитных?

Нет, только у тех, что пускают с самолётов. О зенитных ракетах речи не было.

Я понимал, к чему они клонят. Вот, мол, американцы пустили в ход всю свою хвалёную науку, чтобы создать прибор, срывающий наведение любых наших ракет, — и лучшее, на что они способны, всё равно оказалось никуда не годным.

Такого удовольствия я им доставлять не собирался.

Ещё два предмета «снаряжения» удостоились непомерного внимания.

Первый — подрывное устройство. Почему я не щёлкнул тумблерами? Почему полез из кабины, а не воспользовался катапультой? Не боялся ли я, что ЦРУ связало подрывное устройство с механизмом катапульты, чтобы оно взорвалось, едва я ею воспользуюсь?

К этому они возвращались так часто, что дело, похоже, было не в утвердительном ответе, а в том, чтобы посеять во мне сомнение.

И была игла. Яд они испытали на собаке. Она умерла за девяносто секунд. Воспользуйся я иглой — со мной было бы то же. Но это были бы страшные полторы минуты: по заключению экспертов, яд вызывает паралич дыхания. Не в силах вдохнуть, собака задохнулась. А раз такая смерть похожа на смерть от нехватки кислорода — не приходило ли мне в голову, что именно ради этого американцы и пустили в свет историю о неполадках с кислородным оборудованием?

До их слов не приходило. А потом в этом обнаружился известный смысл. Но признавать что-либо подобное я не собирался.

Как-то они принесли само устройство, уже без яда. Заметил ли я, до чего скверно оно сделано? Чехольчик на игле, которому полагалось выдавать её за обыкновенную булавку, и тот сидел у головки неплотно.

Осмотрев, я вынужден был согласиться: сделано скверно. Дай мне время и инструмент, я, пожалуй, справился бы лучше. Ясно было, что вещь рассчитана на применение, а не на пристальный осмотр. Но эти соображения я оставил при себе.

Почему я нарушил приказ и не воспользовался иглой?

Никакого такого приказа мне не давали. Напротив, я и брать её был не обязан. Решал я сам. А раз брать было делом добровольным, то и применять — тоже.

К этой теме они возвращались много-много раз.

— В Вашингтоне, вашей столице, теперь ходит версия, будто сбили вас не на той высоте, что вы нам назвали: будто из-за неполадок с двигателем или его погасания вы снизились до тридцати тысяч футов, где вас и достала ракета.

Вот это меня встревожило. Если американские власти и вправду в это верят, у них нет причин прекращать пролёты.

— Ещё говорят, что знают это оттого, что вы передали такие сведения по радио на базу.

Раз о моём пленении уже объявили, скрывать, пользовался я рацией или нет, больше не было смысла. Я сказал, что не пользовался, что на такое расстояние она бы не добила и что всё это чьи-то домыслы. Ни неполадок с двигателем, ни погасания у меня не было. С последним я на учёбе сталкивался, и не раз, — тут не спутаешь. И до тридцати тысяч футов я не снижался. Что бы ни случилось с моей машиной, случилось это на заданной мне высоте.

Русских я в этом уже убедил. Теперь, по иронии, мне предстояло убедить в этом собственное правительство.

Сам того не зная, я стал пешкой в разгоревшемся тогда в Соединённых Штатах споре о «ракетном отставании».

— Вам разрешено написать два письма: одно жене, другое родителям. — И мне дали авторучку и несколько листов бумаги.

Письма дались мне мучительно. Не желая тревожить родных ещё сильнее, я старался писать как можно бодрее — что обращаются со мной хорошо, что я гуляю и даже загораю, что мне дают папиросы и книги, — но вытравить из письма настоящую свою безнадёжность так и не сумел.

«Барбара, я не знаю, что со мной будет. Следствие и допросы ещё идут. Когда они кончатся, будет суд. Судить меня будут по статье 2 их уголовного кодекса за шпионаж. В статье сказано, что наказание — от семи до пятнадцати лет заключения, а в отдельных случаях смертная казнь. Куда попаду я, не знаю. Не знаю ни когда будет суд, ни вообще ничего. Знаю только, что мне не нравится ни то положение, в котором я оказался, ни то, в которое я поставил тебя…

Сегодня мне сказали, что я могу написать тебе и родителям. Это добрая весть. Сказали ещё, что в одной американской газете появилось заявление отца, будто он хотел бы приехать сюда и повидать меня. Мне сказали, что, если правительство США кого-нибудь из вас выпустит, вам разрешат со мной увидеться. Я предпочёл бы, чтобы вы подождали до суда или до его окончания, чтобы я мог рассказать вам, чем он кончился. Но когда ехать — решать вам…»

Назавтра оба письма мне вернули. Кое-какие места оказались недопустимы и были вычеркнуты. Слова заменены, предложения и абзацы переставлены. Мне велели переписать оба письма, как указано, и притом так, чтобы выходило, будто я пишу их один в камере.

Поскольку в вычеркнутом не было никакой системы, это означало одно: они боялись шифра и таким способом его ломали.

К тому же переписанные письма не несли никаких следов цензуры.

С письмами, которые получал я — их стали приносить к середине июня, — в подобных тонкостях нужды не было. Их кромсали. Не отдельные строки или абзацы, а по полстраницы вырезали вон. Шифр, как русские прекрасно понимали, работает в обе стороны.

Утешительного в письмах было мало — разве что и жена, и родители хотели приехать в Москву, если получат визы. Отец написал и премьеру Хрущёву, и президенту Эйзенхауэру, прося помочь мне. Мать наказывала быть хорошим мальчиком и читать Новый Завет.

К письму была приложена её фотография. Она лежала в постели, явно больная.

Без этого я бы обошёлся.

С той минуты, как мне сказали, что письма получать разрешат, я ждал их с нетерпением и что ни день спрашивал, не пришло ли что-нибудь.

А когда они пришли, одиночество стало ещё острее.

Ещё раньше отменили вечерние допросы. Теперь, когда июнь шёл к концу и весна оборачивалась летом, не стало и воскресных; потом мне отдали и субботы; а иной раз без предупреждения не бывало вопросов целое утро или целый день.

Я освоил новый способ узнавать время. Через щель поверху камерного окна мне были видны два окна конторы через двор. По будням их открывали в девять утра и закрывали в шесть вечера. По субботам — открывали в девять, закрывали в два. По воскресеньям они не открывались вовсе. Зато по воскресеньям на улицах за стенами тюрьмы было тихо, и я слышал, как кремлёвские часы отбивают каждый час.

Время тянулось томительно.

Я часто гадал, есть ли на Лубянке другие американцы. Может, и сейчас, пока я гуляю, кто-то в соседнем дворике ждёт знака.

Отчаянно нуждаясь хоть в какой-нибудь связи, я придумал, как дать о себе знать. Говорить мне запрещали, а вот насчёт свиста никто ничего не говорил.

Расхаживая, я насвистывал американские песни.

Досвистев, прислушивался: не ответит ли кто.

То, что сегодня никто не ответил, ещё не значило, что не ответят завтра или послезавтра.

Тридцатого июня мне объявили, что следствие официально закончено. Допросов больше не будет.

Первым чувством было облегчение. Шестьдесят один день — и допросы наконец кончились. Несмотря на все их уловки, самое важное из того, что я знал, я от них уберёг.

Довольство собой продержалось ровно до возвращения в камеру. Тут я сообразил, что, кроме чтения и прогулок, заполнить день мне больше нечем.

Следом пришло и другое соображение. Раз следствие кончено, я стал намного ближе к суду. И ко всему, что за ним последует.

Девятого июля ко мне пришёл посетитель.

Михаил И. Гринёв оказался невысоким лысеющим человеком лет шестидесяти с небольшим, в очках в роговой оправе и с жидкой бородкой клинышком. По-английски он говорил так скверно, что понять его было почти невозможно, — учил в школе, а с тех пор почти не пользовался, — и потому привёл с собой в переводчики преподавателя английского из Московского университета.

Гринёв сообщил, что состоит в Московской городской коллегии адвокатов и назначен моим защитником.

Я надеялся на адвоката по собственному выбору, американца.

Не положено.

Семьдесят дней меня держали в одиночке. Кроме нескольких изрядно вымаранных писем, никакой связи с внешним миром мне не позволяли. В просьбах увидеться с представителем собственного правительства отказывали раз за разом. Пусть и поневоле, я узнавал кое-какие различия между советским и американским правом. Гринёву предстояло научить меня ещё многому.

Это визит вежливости, пояснил он. По-настоящему заняться защитой мы сможем не раньше, чем получим копию обвинительного заключения.

А когда это будет?

Когда-нибудь до суда; число ещё не назначено.

Мне было любопытно, будет ли суд открытым. Жена и родители подали на визы; если визы дадут, пустят ли их в зал?

Гринёв не знал — или так сказал. Судить меня будет военная коллегия Верховного суда СССР. По делам о государственной безопасности, каково и моё, такие процессы часто закрывают для публики. Военная коллегия, продолжал он, состоит из трёх генералов — генерал-лейтенанта Борисоглебского, председателя; генерал-майора артиллерии Воробьёва; и генерал-майора авиации Захарова, — и они же судьи.

Я штатский, заметил я, а не военный.

Это неважно, сказал Гринёв. В СССР все дела о шпионаже подсудны военной коллегии.

А присяжные будут?

Судов присяжных в России нет. И мне следует понимать, добавил он, что судит меня высший суд страны. А обвинителем выступит сам генеральный прокурор Роман Руденко. Помня Руденко по допросам, я не удивился.

Генеральный прокурор, пояснил Гринёв, — должность, соответствующая генеральному атторнею Соединённых Штатов.

Приводимая ниже заметка о Руденко появилась в «Нью-Йорк таймс» 18 августа 1960 года, на второй день процесса. Прочёл я её много позже, но здесь её стоит привести — она хорошо объясняет его нрав и побуждения:

Оглядывая его поприще, «Нью-Йорк таймс» назвала этого приспособляющегося человека «осмотрительным, дельным и бесцветным».

У меня было отчётливое чувство, что Гринёв ждёт от меня благодарности за такую честь. Но следом он перечислил и невыгоды. Раз судит меня коллегия высшего суда, обжаловать приговор нельзя. Формально возможно обратиться в полный состав Верховного суда, но такие ходатайства почти всегда отклоняют. Разумеется, можно подать личное прошение премьеру Хрущёву или председателю Брежневу.

Любопытно, подумал я, что об обжаловании мы говорим ещё до того, как взялись за защиту.

Мне повезло, продолжал Гринёв. В 1958 году советское уголовное право пережило громадную реформу. Прежде за шпионаж полагалось двадцать пять лет заключения, а в отдельных случаях смертная казнь. Теперь наибольший срок — пятнадцать лет.

Но в отдельных случаях всё же смертная казнь?

Да, признал он.

Мой случай — из отдельных? Короче говоря, каковы мои шансы?

Этого он сказать не мог — до тех пор, пока не увидит обвинительного заключения. Да и многое будет зависеть от моих показаний на суде.

Об этом можно не беспокоиться, сказал я ему: показаний я давать не собираюсь. В виновности моей сомнений нет, а потому я намерен признать вину и предоставить суду вынести приговор.

В Советском Союзе закон устроен иначе, объяснил он. Даже признай я вину, суд всё равно состоится и обвинение представит свои доказательства. А что до отказа от показаний, обвинение попросту огласит стенограммы всех моих допросов.

К тому же отказ давать показания будет истолкован не в мою пользу.

Дальнейшее объяснение было весьма мудрёным, но сводилось к следующему: в Советском Союзе нет ни права хранить молчание, ни защиты от самообвинения. Заставить меня давать показания они не могут. Но если я откажусь, судьи вправе сделать из этого невыгодные для меня выводы. К тому же это покажет, что я не иду навстречу следствию и не испытываю чистосердечного раскаяния. А эти смягчающие обстоятельства — единственная моя возможность смягчить приговор.

Если вопросов больше нет, он придёт снова, когда получит обвинительное заключение.

Один вопрос у меня был, хотя его присутствие само по себе, подозреваю, и было ответом. Состоит ли он в коммунистической партии?

Он утвердительно кивнул.

Я заметил, что в моём положении — когда и защищают, и судят меня коммунисты — надежды на справедливый суд я не вижу.

Напротив, ответил он: государство гарантирует защиту каждому обвиняемому. А обеспечить её — его дело.

Возвращаясь под конвоем в камеру, я думал ещё об одном важном различии американского и советского права. В Соединённых Штатах отношения адвоката и подзащитного доверительны. Своему адвокату можно рассказать то, чего не должно знать обвинение, то, на чём строится защита. Короче говоря, адвокату можно верить. Своему я верить не мог.

Может, и к лучшему, что послужной список моего так называемого «защитника» я узнал много позже.

Михаил И. Гринёв был мастером проигрывать крупные государственные дела. Когда Лаврентия Берию, главу сталинской тайной полиции, судили за измену, защищал его Гринёв. Берию расстреляли. В 1954 и 1956 годах Гринёв защищал двенадцать бывших сотрудников бериевского ведомства, попавших под чистку. Все двенадцать были осуждены: четверо получили тяжёлые сроки, восьмерых расстреляли.

И работал он в паре с Руденко не впервые. На Нюрнбергском процессе над нацистскими военными преступниками Гринёв был защитником, а Руденко — обвинителем.

Впрочем, знай я всё это, мало что изменилось бы. Я понимал, что мои тюремщики не приставят ко мне защитника, который повёл бы себя иначе, чем им угодно.

Может, я и ошибался, но у меня было стойкое чувство, что всё уже решено и что даже Гринёв знает, каким будет приговор.

Визит Гринёва 9 июля был первым за неделю с лишним случаем, когда я увидел кого-то, кроме своих охранников и раздатчицы.

Тот, прежний раз оказался неожиданностью. Через несколько дней после первого июля меня снова привели в комнату для допросов.

Что мне известно о полётах RB-47?

Я ответил то же, что и на прежних допросах: ничего. Это была неправда.

Заходили они с разных сторон — знаком ли я с кем-нибудь из тех пилотов? летал ли я сам на этой машине? был ли уговор, по которому RB-47 покрывают одни районы, а U-2 другие? — но я по-прежнему ссылался на неведение.

Я понимал, что их что-то подстегнуло. А что — понятия не имел.

Пока допросы шли, я мечтал о дне, когда они кончатся. Теперь, оставшись в камере один, я по ним скучал. Обманывать тюремщиков было задачей, требовавшей всего меня; не стало и этой встряски, а с нею и всякого подобия человеческого общества. Именно так, я уверен, и было задумано. Ни побоев, ни пыток, кроме тех, какие причиняешь себе сам. Одна всепроникающая пустота, от которой начинаешь желать даже общества врагов.

Даже походы к врачу сделались желанными. То ли из-за десяти дней голодовки, то ли от перемены пищи я всё худел, и с желудком было неладно. Знай я, чем это кончится, я бы промолчал: дело завершилось окончательным унижением — ректоскопией, ставшей ещё неприятнее от зрителей в лице врачей, сестёр, охранников и переводчиков.

Через десять дней после визита Гринёва мне объявили, что суд начнётся 17 августа.

В мой тридцать первый день рождения. Хорош подарочек!

Мне снова разрешили написать два письма. Опять полагалось повторить, что обращаются со мной хорошо; им хотелось, чтобы я употребил слова «очень хорошо». Полагалось также написать, что я несколько раз совещался со своим защитником. Это было неправдой: видел я его один раз и обвинительного заключения ещё не получил, — но я согласился: мелочь, а лишаться права на переписку не хотелось. Пусть входящие письма кромсала цензура, а исходящие правили и переписывали, — это была моя единственная нить к внешнему миру.

Письма опять дались трудно. Я знал, что родные хотят приехать в Москву на суд. Больше всего на свете мне хотелось их увидеть. Но было бы жестоко подавать ложные надежды. Я написал прямо: «у меня нет никаких сомнений, что меня признают виновным… Это будет скорее суд для определения меры вины и меры наказания».

Я не добавил, что, кажется, знаю, какой она будет.

Форму моим дням придавало однообразие, содержание — одиночество. Часа три уходило на крышу: ходил, сидел на солнце, возился со своим садом. Видеть, как посреди этой серости что-то растёт — живое, зелёное, — значило для меня очень много. Один сорняк вымахал совсем высоким. Я боялся, что кто-нибудь из охраны его выдернет. Но всякий раз, поднимаясь на крышу, я находил его на месте.

Как и кусок жести.

Почти всё остальное время я читал. Кроме детективов, «Унесённых ветром» и Библии (впервые я прочёл её от корки до корки), мне дали несколько книг из библиотеки Московского университета, в том числе «Тихий Дон» и «Дон течёт к морю» Михаила Шолохова.

Читал я не только это. Ещё я перечитывал те немногие письма, что успел получить, — снова, и снова, и снова.

Но времени для размышлений оставалось всё равно много. Слишком много.

С самого пленения я был уверен, что рано или поздно окажусь перед расстрельной командой. Прямо мне этого никогда не говорили; с тех пор как объявили о суде, называли две возможности — заключение или смерть; но сам себе я внушил, что будет второе.

И всё же само слово «суд» несло в себе крупицу надежды.

Приходилось всё время напоминать себе, что рассуждаю я мерками американского правосудия, а не советского и что здесь решат так, как выгоднее государству.

Иногда мне думалось, что, может, я и не умру: за исходом процесса следит весь мир, и Советам придётся быть снисходительными.

Но ведь весь мир следил и за делом Розенбергов. А мы их всё равно казнили. И, если не считать того, что их преступление называлось изменой, а моё шпионажем, не было причин полагать, что русские окажутся мягче. Чем больше я думал, тем вероятнее казалось, что мне дадут по самой строгой мере — в назидание, чтобы отбить у других охоту к подобному.

Я много размышлял, давать мне показания или нет.

Мысль, что протоколы допросов огласят в открытом суде, меня тревожила. Мало того что это растянуло бы процесс на недели. Многое из сказанного русским предназначалось только для их ушей; толковый газетчик с хорошими источниками в Вашингтоне непременно опознал бы иную ложь с ходу. А обнаружь он её — откроется ящик Пандоры. Пересмотрят и другие мои показания. Пристально разберут то, чего я старательно избегал. А стоит начать копать…

И всё же, один в камере, наедине с собственными мыслями, я порой поддавался соблазну, и воображение пускалось в мальчишеские героические мечтания. Я не просто откажусь давать показания — когда придёт черёд последнего слова, я встану и произнесу перед судом звенящую отповедь, как Натан Хейл или Патрик Генри. Всякому хочется остаться в памяти героем. Вот он, случай сыграть эту роль.

И чего бы я этим добился?

Обеспечил бы Фрэнсису Гэри Пауэрсу место в учебниках истории — правда, прочесть их ему бы уже не довелось. Ибо я мог быть почти уверен, что это снимет последние сомнения насчёт приговора.

И вдобавок вполне могло свести на нет всё, чего мне удалось добиться.

Я знал о программе U-2 такое, что, выйди оно наружу, все напечатанные до сих пор заголовки показались бы мелочью. То, что я об этом молчал, не означало, что русские, получив довольно намёков, не сделают выводов сами.

Я обдумывал это часами, но, в сущности, решение было принято давно — после пленения, ещё в самолёте на Москву. Тогда я и определил, как вести себя на допросах. Если миру покажется, что я рассказал всё, — что ж, на этот риск придётся пойти. Я знал, что президент, ЦРУ и прочие причастные к программе U-2 понимают, как обстоит дело в действительности. И, может быть, когда-нибудь кто-нибудь восстановит истину.

Из дома пришли новые письма. С новостями хорошими — и дурными.

Визы дали. Но между женой и родителями вышло какое-то недоразумение. Что именно послужило причиной, было неясно, но ехать в Россию они собирались порознь.

Я мог лишь догадываться, какое давление им пришлось вынести. И всё-таки не мог не почувствовать себя обманутым в надеждах. Именно теперь, как никогда, мне хотелось, чтобы они держались вместе.

Эта забота вдобавок к суду душевному моему состоянию никак не помогала.

Десятого августа Гринёв принёс мне копию обвинительного заключения. Составлено оно было Шелепиным, главой КГБ, 7 июля, а 9 июля его утвердил в качестве обвинителя Руденко — в тот самый день, когда Гринёв пришёл ко мне впервые; и всё же показать его мне тянули больше месяца — до срока, когда до начала суда оставалось семь дней. Гринёв уверял, что свой экземпляр получил только сегодня. Я промолчал, но, честно говоря, ему не поверил. Позже я узнал, что 9 августа заключение передали агентству Рейтер и оно появилось в большинстве газет прежде, чем его увидел я.

Отпечатанное на машинке через один интервал, оно занимало семнадцать страниц. Как юридическое построение оно казалось мне, профану, безупречным. Там были выдержки из моих допросов, признание президента Эйзенхауэра, что полёты для шпионажа санкционировал он, показания ракетчиков, сбивших самолёт, и людей, меня задержавших. Перечислялись вещественные доказательства: карты, снимки важных объектов, записи советских радио- и радиолокационных сигналов. Приводились советские и международные нормы, ясно показывающие, что шпионаж и самовольное вторжение в воздушное пространство суверенной страны — преступление в любой земле.

Но этим дело не исчерпывалось. От первой страницы до последней это был пропагандистский удар по Соединённым Штатам. За факт принималось то, что на деле было домыслом: будто полёт послали срывать переговоры в верхах. В ход шли слова заведомо оценочные — «бандитский полёт», «наглый акт агрессии». Подробно цитировалась официальная американская ложь, звучавшая до того, как Хрущёв объявил о пленении лётчика и захвате машины, — материал посторонний, недопустимый в любом западном суде. Делались выводы ни на чём не основанные: например, моя «шпионская деятельность» именовалась «выражением агрессивной политики, проводимой правительством Соединённых Штатов».

Дочитав, я понял, что суд будет не «СССР против Фрэнсиса Гэри Пауэрса», а «СССР против США и заодно Фрэнсиса Гэри Пауэрса».

Вот только на скамье подсудимых окажется один подсудимый, и грозит ему смертный приговор.

А защищать его будет человек, которому он не может верить.

Так в чём же будет состоять моя защита?

Гринёв отвечал уклончиво. Многое зависит от позиции обвинения. А поскольку, судя по заключению, она весьма прочна, ему придётся опираться главным образом на смягчающие обстоятельства, которые, как он надеется, склонят суд к меньшему наказанию. Зачитав нужную статью — статью 33 Основ уголовного законодательства 1958 года, — он их перечислил. Многое к моему делу не подходило; годились правдивое содействие на следствии и на суде, добровольная сдача и признание вины, а также «чистосердечное раскаяние».

Эту формулу мне вбивали в голову ещё на допросах. Она чрезвычайно важна, сказал Гринёв. На суде меня спросят, сожалею ли я о содеянном. От одного этого ответа может зависеть суровость приговора.

Я задумался. Мне было жаль — жаль, что я полетел 1 мая; жаль, что меня сбили; жаль, что я в плену и меня будут судить; жаль, что из-за моего полёта развалились переговоры в верхах, отменилась поездка Эйзенхауэра в Россию, а Соединённые Штаты попали в неловкое положение; а больше всего жаль, что полёт не удался, — тогда ничего этого не случилось бы.

Да, сказать это я мог, раз от этого зависела моя жизнь, — лишь бы не пришлось слишком точно объяснять, что именно я имею в виду.

Гринёву передали стенограммы допросов. Мы прошли их, сверяя ссылки в обвинительном заключении. Я ждал от него множества вопросов. Но их было очень мало — и в тот раз, и потом.

Вернувшись в камеру, я внимательно перечитал заключение — сперва просто чтобы выудить хоть какие-то вести о том, что творится на свете.

Но там почти не было ничего сверх того, что я уже знал. О провале переговоров в верхах упоминалось, но без подробностей — что же именно произошло.

И Гертер, и Никсон цитировались как заявившие, что пролёты будут продолжаться. Ничего опровергающего это в заключении не было. Меня это сильно встревожило. Надо было как-то донести на суде, что попадание пришлось, когда я шёл на своей заданной высоте, и что все разговоры о неполадках двигателя и снижении — ложь.

Я был намертво привязан к цифре в шестьдесят восемь тысяч футов. Но, может быть, её удастся обернуть себе на пользу. Если дадут возможность, решил я, надо напирать на то, что меня сбили «на предельной высоте, шестьдесят восемь тысяч футов», — в надежде, что в ЦРУ поймут: под «предельной высотой» я разумею, что в момент взрыва шёл ровно там, где и полагалось. Скажи я «на заданной высоте» — выйдет, что машина могла подниматься и выше, а это была правда.

Удастся донести эту мысль — и процесс, при всей его пропагандистской пользе для них, сослужит хоть одну добрую службу. Он мог бы спасти жизнь другим лётчикам.

О «Коллинзе» в обвинительном заключении не было ни слова. Не было его и в зачитанной мне выдержке из речи Хрущёва. А ведь это одно из первых, чего я ждал, — и, видимо, не дождался. Значит, и это надо будет как-то ввернуть: чтобы в ЦРУ поняли, что рассказал я не всё.

Не отрепетировать ли нам мои показания, не разобрать ли, что говорить, а чего не говорить?

Незачем, сказал Гринёв. На суде зададут те же вопросы, что и на следствии. Держись я прежних ответов — никаких сложностей не будет.

А вот над моим «последним словом» поработать придётся.

Это мне не понравилось.

В отличие от американского права, где заключительное слово остаётся за обвинением, советское даёт последнее слово подсудимому. Заявление должно быть коротким, я смогу его зачитать. Существенно, отметил Гринёв, сказать вот что: я сознаю, что совершил тяжкое преступление; я о нём сожалею; и я прошу суд принять во внимание, что подлинные виновники моего полёта — те, кто вырабатывает агрессивную, воинственную политику Соединённых Штатов.

Я ответил, что признаю совершение преступления, поскольку по закону так оно и есть; что скажу, что сожалею, если для защиты это необходимо. Но клеймить собственное правительство отказываюсь.

Это очень помогло бы делу, заметил он.

Мне было всё равно.

Как он ни доказывал, я стоял на своём.

Мне казалось, мы упускаем и другие возможности. Юрист из меня никакой, но разве нет разницы между покушением на преступление и самим преступлением?

Что я имею в виду?

Советское воздушное пространство я нарушил. Согласен. Но раз ни один из собранных мною материалов Советского Союза не покинул, виновен ли я в шпионаже?

Гринёв довод отклонил — вероятно, по вполне основательным юридическим причинам. И всё же я хотел, чтобы в заявлении это прозвучало: ничто из собранного в полёте не попало к иностранной державе, всё захвачено Советами, а значит, моим поступком никому вреда не причинено.

Поворчав, Гринёв позволил это вставить. Над словами заявления мы бились довольно долго. По правде сказать, на эти несколько строк ушло почти столько же времени, сколько на всю остальную защиту.

И до суда, и после в Соединённых Штатах немало спорили, вправду ли я нарушил советское воздушное пространство. Довод был такой: как в морском праве есть двенадцатимильная полоса, так должен существовать и предел, выше которого воздух перестаёт принадлежать одной стране, и U-2, шедший на шестидесяти восьми тысячах футов, то есть почти в тринадцати милях над землёй, вполне мог оказаться за этой незримой границей. К несчастью, своего адвоката у меня не было, американских газет и журналов мне не давали, и о такой возможной линии защиты я не знал. Впрочем, суд, по всей вероятности, этот довод и рассматривать бы не стал: советский закон вполне твёрдо провозглашает суверенитет над всем воздухом над Советским Союзом.

С учётом того, что спутники вскоре переняли у U-2 многие разведывательные обязанности, вопрос этот был и остаётся любопытным. Перефразируя название известной песни: «Как высоко шпион?»

Последняя моя встреча с Гринёвым состоялась во вторник, 16 августа, накануне суда. И у Гринёва были новости. Барбара и родители в Москве. Накануне вечером он с ними виделся. Мать приехала с врачом, но просила передать, что чувствует себя хорошо. Суд будет открытым, и Барбара, мать и отец будут в зале. Но повидаться со мной наедине им не дадут — только по окончании процесса.

Они мне кое-что передали. Гринёв вручил мне пакет. Внутри было несколько носовых платков и поздравительная открытка.

Уже уходя, Гринёв строго предупредил: если я устрою в зале суда демонстрацию, это зачтётся не в мою пользу.

До суда я встречался со своим защитником четыре раза, в общей сложности не более пяти часов.

По моим подсчётам, обвинение потратило на подготовку своего дела с лишком тысячу часов моего времени.

Равновесие выходило не слишком справедливое.

Знать, что родные в Москве — так близко и так наглухо от меня отрезаны, — было тяжко. В ночь перед своим тридцать первым днём рождения я почти не спал.

Ослеплённого вспышками и телевизионными софитами, меня, придерживая под руки с обеих сторон, ввели на деревянную скамью подсудимых.

Только тогда я смог разглядеть, куда попал.

Барбара Пауэрс прилетела в Москву на процесс, август 1960 года.

Это был не зал суда, а огромный театр. Вдоль всех четырёх стен шли высокие белые колонны. Между ними и с потолка свисало больше полусотни люстр, и все горели в полную силу.

Главные действующие лица, включая меня, помещались в одном конце зала, на возвышении. Гринёв сидел за столом перед скамьёй подсудимых. Напротив, на таком же месте, возвышался Руденко в мундире, похожем на форму трамвайного кондуктора. В середине, на помосте, — трое судей, все в военном. Над ними на стене красовался исполинский государственный герб с большими золотыми серпом и молотом посредине.

Публики, заполнившей остальной зал и несколько ярусов, было около тысячи человек.

Гринёв меня об этом не предупредил. Всё равно что судиться в Карнеги-холле!

Мальчишкой в школе я страдал от боязни сцены. Как я ни старался этого скрыть, теперь я отчаянно робел. Накануне мне выдали двубортный синий костюм в тонкую полоску — и опять на несколько размеров больше. Уютнее мне от этого не стало.

Я напряжённо искал глазами своих, но в толпе так и не нашёл.

Ко мне обращался председательствующий. Процесс будет вестись по-русски с одновременным переводом через наушники на английский, французский, немецкий и испанский. Нет ли у меня возражений против переводчиков? Я ответил, что нет.

В скамью подсудимых была вделана лавка. Заметив, что все остальные сидят, сел и я.

— Подсудимый, — заметил председательствующий, — вы обязаны вставать, когда суд к вам обращается.

Пока я приходил в себя после выговора, судья спросил мою фамилию, гражданство, дату и место рождения, семейное положение, род занятий и получал ли я копию обвинительного заключения.

Затем представили четырёх свидетелей. Я узнал в них тех, кто помог мне, когда я приземлился в поле. Следом вышли с десяток «экспертов». Никого из них я прежде не видел.

Пауэрс перед судом в Москве, август 1960 года.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Подсудимый Пауэрс, вы вправе также заявить отвод экспертам.

Я помедлил с ответом. Не имея понятия ни кто они, ни какова их квалификация, ни о чём они будут свидетельствовать, — как я могу заявлять им отвод? Это дело моего защитника. Но Гринёв молчал.

ПОДСУДИМЫЙ ПАУЭРС: Возражений не имею.

Затем секретарь суда полностью огласил обвинительное заключение. Вслух оно звучало ещё большим пропагандистским ударом.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Подсудимый Пауэрс, вы прослушали оглашение обвинительного заключения. Понятно ли вам предъявленное обвинение? Вы поняли?

ПОДСУДИМЫЙ ПАУЭРС: Да.

Слишком хорошо понял. Это был не суд, а представление. И участвовать в нём я не хотел.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Подсудимый Пауэрс, признаёте ли вы себя виновным в предъявленном обвинении?

ПОДСУДИМЫЙ ПАУЭРС: Да, признаю.

Затем судья объявил двадцатиминутный перерыв. Когда меня выводили, я заметил Барбару, махавшую мне из ложи в глубине зала, и впервые увидел своих. Ни отец, ни мать никогда прежде не выезжали за пределы Соединённых Штатов. Они выглядели такими одинокими, такими чужими в этой чужой стране, что у меня перехватило горло.

Перерыву я был рад. Мне не хотелось, чтобы тысяча человек увидела слёзы у меня на глазах.

На процессе присутствуют сотни иностранных корреспондентов, восторженно сообщил в перерыве переводчик. Интерес так велик, сказал он, что многих пришлось развернуть от дверей. Телевизионщики снимают всё заседание — чтобы показать по советскому телевидению и в кинотеатрах.

А зал, в котором идёт суд, продолжал он, называется Колонным. Построенный в первый год царствования Екатерины Великой, он видел множество исторических событий. Пока он был концертным залом, здесь играли Лист, Чайковский и Рахманинов. Некоторое время он был дворянским клубом, и среди его членов числились Пушкин и Толстой. И здесь же стояли гробы Ленина и Сталина, когда с ними прощались.

Он умолчал, что именно здесь в тридцатые годы шли печально знаменитые процессы времён чисток — и тоже перед военной коллегией Верховного суда СССР.

Мне было решительно не до того, чтобы оценить, что в летопись Колонного зала вписывается новая глава.

Вернувшись на скамью подсудимых, я узнал ещё одно различие американского и советского судопроизводства. Первым свидетелем против подсудимого выступает сам подсудимый.

Вопросы задавал прокурор Руденко.

В. Подсудимый Пауэрс, когда вы получили задание совершить полёт над территорией Советского Союза?

О. Утром 1 мая.

Если в зале был представитель управления — а я не сомневался, что хоть один в этой огромной толпе да есть, — он должен был понять, что это ложь. И, насторожившись, дальше слушать мои ответы внимательно, особенно если речь зайдёт о высоте.

Дальнейшие вопросы установили, что приказ о полёте отдал полковник Шелтон, что он был командиром отряда 10-10 в Адане, Турция, и что вылет был из Пешавара, Пакистан.

В. Как самолёт U-2 попал на пешаварский аэродром?

О. Его пригнали туда накануне вечером, 30 апреля.

В. Другой лётчик?

Колонный зал во время процесса, август 1960 года.

О. Да.

В. Но пригнали его для того, чтобы вы полетели на нём в Советский Союз?

Я разгадал ловушку. На всех допросах я твердил, что о предстоящем полёте узнал всего за пару часов до взлёта. Он добивался, чтобы я признал обратное.

О. Тогда я не знал, что полечу, но, по всей видимости, самолёт пригнали именно для этого.

В. Готовили к полёту вас одного или ещё кого-нибудь из лётчиков?

О. Нас готовили двоих одновременно.

В. Почему?

О. Понятия не имею почему…

Это было типичное из тех затруднений, что вставали передо мной на следствии. Сколько можно сказать безопасно, а сколько безопасно утаить? Я не знал, что Соединённые Штаты обнародуют об этих полётах. Промолчи я о запасном пилоте, а США о нём скажи — русские поймут, что я нарочно что-то скрываю. С другой стороны, упоминание о нём могло навести их на мысли о прочих полётах.

Если запасной пилот был при каждом задании, почему ни разу не пришла моя очередь? А может, и приходила, и я лгу, уверяя, что ничего не знаю о прежних пролётах. Пытаясь усидеть на двух стульях, я дал понять, что, насколько мне известно, сажать на инструктаж запасного пилота стали недавно.

Руденко перешёл к U-2. — Это разведывательный военный самолёт?

Опять попытка сделать из меня военного.

О. Ну, военным самолётом я бы его прямо не назвал, но это машина такого рода, которая пригодна и для разведки, и для исследований на больших высотах.

В. И для военных целей?

О. Ну, я же сказал: не знаю, военный он или нет.

В. Но он принадлежал вашему отряду?

О. Да.

В. То есть отряду 10-10?

О. Да.

В. Это военный отряд?

О. Ну, командуют им военные, но основная часть личного состава — штатские.

Не добившись в суде, чтобы я назвал часть военной, они нашли способ куда проще. В «официальной» советской стенограмме процесса, изданной и в СССР, и в Соединённых Штатах по-английски, «ну» превратилось в «да».

Таких переделок в стенограмме немало. А то, что каждая приходится на важное место, вроде приведённого, доказывает, что дело тут не в скверном переводе.

К счастью, некоторые из присутствовавших корреспондентов не полагались на разрешённый советской стороной текст, а вели собственные стенографические записи.

В. Видели ли вы перед полётом на U-2 какие-либо опознавательные знаки?

О. Ну, осмотреть машину я не мог, потому что был в специальном высотном костюме, и потому не знаю, были ли на ней знаки. Оглядеть её со всех сторон мне было трудно.

В. Но опознавательные знаки вы видели?

О. Нет, вблизи я машину не осматривал.

В. Но видели ли вы вообще когда-нибудь опознавательные знаки на этом U-2, подсудимый Пауэрс?

О. На всех машинах, базировавшихся в Турции, опознавательные знаки были.

В. Я спрашиваю вас именно об этом U-2.

О. Лично я на этой машине опознавательных знаков не видел, но на всех прочих, какие я видел, они были.

Руденко начинал выходить из себя.

В. Мне важно установить, что на самолёте, на котором летел подсудимый Пауэрс, опознавательных знаков не было. Почему их не было?

О. Я не могу утверждать, что их не было.

В. Но вы только что сообщили суду, что никаких опознавательных знаков не видели.

О. Я их и не искал.

В. Вы далее показали, что отсутствие опознавательных знаков имело целью скрыть государственную принадлежность этих самолётов.

О. Повторите, пожалуйста, вопрос.

Нас разделяла вся сцена, но я не сомневался, что лицо Руденко побагровело.

В. На предварительном следствии вы показали, что отсутствие опознавательных знаков имело целью скрыть государственную принадлежность этих самолётов.

Руденко лгал, и мы оба это знали.

О. Не помню.

В. Не помните. Предоставим экспертам доказать, что никаких опознавательных знаков не было…

Понимая, что полёт на машине без опознавательных знаков нарушает международное право, и не зная, ухудшит ли такое признание моё положение и не скомпрометирует ли оно ещё сильнее Соединённые Штаты, я на следствии стоял на том, что все U-2 в Адане несли государственные опознавательные знаки. Отчасти это было правдой: знаки были на хвосте. Перед каждым пролётом их снимали. Но признавать это я не собирался. И раз я держался этой версии всё следствие, менять её теперь тоже не собирался.

Когда я говорил им это впервые, я, разумеется, не знал, много ли уцелело от машины. Оттого я и оговорился, сказав, что перед этим конкретным полётом знаков не заметил. И лишь увидев обломки на выставке в Парке Горького, я понял, что те части машины, где полагалось быть знакам, уцелели относительно неплохо.

Как и многие мои показания на следствии, этот вымысел был связан с несколькими другими. Признай я, что на машинах знаки то есть, то нет, — русские спросили бы, как часто и когда я видел их без знаков, а это дало бы им хоть какую-то зацепку насчёт числа и сроков пролётов.

Вполне возможно, я приписывал их вопросам куда больше тонкости и коварства, чем в них было на самом деле. Но тогда каждый казался мне ловушкой.

Расспросив о времени взлёта и о времени пересечения советской границы, Руденко задал главный вопрос. Я его ждал и боялся, что он его не задаст.

В. На какой высоте вам полагалось идти?

О. На предельной. Высота зависит от запаса топлива: по мере выработки машина забирается выше.

В. До какой высоты?

О. Предельная высота — шестьдесят восемь тысяч футов.

Через несколько минут, порасспросив о полётной карте, запасных аэродромах, порядке посадки в Будё, скорости и прочем, он вернулся к этому.

В. На какой высоте проходил полёт?

О. Полёт начался примерно на шестидесяти семи тысячах футов, и по мере выработки топлива я поднялся до шестидесяти восьми тысяч.

Руденко явно хотел, чтобы это прозвучало отчётливо, — доказать, что СССР и вправду располагает ракетами, достающими до таких высот.

Для разнообразия мы были совершенно единодушны.

В. На вашем самолёте была аэрофоторазведывательная аппаратура. Какие вам дали указания?

О. Никаких особых указаний по работе с аппаратурой мне не давали. Я должен был включать и выключать тумблеры в точках, отмеченных на карте.

В. С какой целью вы включали аппаратуру?

О. Мне объяснили, как это делать. На карте было отмечено, где аппаратуру надо включить.

В. Подсудимый Пауэрс, вам, вероятно, известно, ради чего вы включали и выключали аппаратуру?

О. Я вполне могу догадаться, ради чего я её включал и выключал. Но если быть совсем точным, придётся ответить: нет.

В. Уж наверное подсудимый Пауэрс знал об этой аппаратуре?

О. Поначалу нет. Но теперь, увидев её плоды, я лучше понимаю, для чего она.

В. Полагаю, подсудимый Пауэрс с самого начала полёта не сомневался, что это разведывательный самолёт.

О. Нет, не сомневался.

В. На вашем самолёте найдены средства радиоразведки, магнитные записи сигналов различных советских радиолокационных станций. Так ли это?

О. Мне говорили, что там были магнитофоны, но сам я не знаю. Да и как выглядит бо́льшая часть этой аппаратуры, я не знаю — кроме того, что увидел здесь.

В. Но вы, подсудимый Пауэрс, были достаточно обучены, чтобы понимать, что такая аппаратура предназначена для специальных шпионских полётов?

О. Раньше я об этой аппаратуре ничего не знал.

В. Но вам было достаточно известно, что полёт преследовал шпионские цели?

О. Иной причины для такого полёта я не видел. Прошу убрать свет камер. Он слепит мне глаза.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Прошу убрать свет…

Большинство в зале не могло знать, что это старое сражение, которое, как битвы Гражданской войны, переигрывалось на словах снова и снова.

На следствии я твердил, что специальной аппаратуры не видел, что толком не знаю, для чего она, и что мне никогда не сообщали, будто цель моего полёта — шпионаж; догадки же — дело другое.

Утвердительный ответ на любой из этих пунктов открывал дверь вопросам, на которые я отвечать не хотел.

Словом, я всего лишь извозчик при самолёте, а не шпион: мне платят за то, чтобы я шёл по заданному маршруту и щёлкал тумблерами в отмеченных на карте точках, а что из этого выходит, я почти не знаю и ещё меньше любопытствую.

На следствии мне, кажется, удавалось делать это правдоподобным, даже убедительным. А вот вне связи с остальным, как сейчас, это звучало крайне сомнительно.

Но, продержавшись на этой версии больше тысячи часов дознания, менять её теперь и подносить Руденко безупречное дело я не собирался.

Интересно, о чём думают сейчас мои родители. Каково им, растерянным и напуганным, видеть, как их единственного сына судят в московском зале за шпионаж и на кону его жизнь! А Барбара — со всеми её бедами и слабостями, — что творится у неё в голове? Больше всего мне хотелось им это облегчить. И я ничего не мог сделать, ничего сказать в помощь. Сильнее же всего меня тревожило, каким будет приговор. И чем дольше я стоял перед судом, тем безнадёжнее всё выглядело.

Затем меня попробовали заставить подтвердить, будто «грейнджер» должен был сбивать с толку и зенитные ракеты, и ракеты «воздух — воздух»; а следом — признать, что, отмечая на карте неучтённый аэродром и прочее увиденное, я сознательно и умышленно занимался шпионажем.

В. С какой целью вы делали эти пометки?

О. Мне велено было отмечать всё, чего нет на карте. Это «лётчицкая привычка».

В. Привычка со шпионскими целями?

О. Я сделал бы то же самое и над территорией Соединённых Штатов.

В. Но я спрашиваю вас о полёте над территорией Советского Союза. Следовательно, это было вторжение со шпионскими целями?

О. Полагаю, да.

В. Вы не отрицаете, что вторглись в советское воздушное пространство в нарушение закона.

О. Нет, не отрицаю.

Отрицать это при таких уликах было бы смешно.

В. Стало быть, это вторжение преследовало разведывательные, шпионские цели?

О. Полагаю, да.

Не добившись безоговорочного признания, Руденко зашёл с другой стороны.

В. Вы показали здесь, а также на предварительном следствии, что включали и выключали аппаратуру в определённых точках.

О. Я делал то, что было отмечено на карте.

В. Не зная, что это за специальная аппаратура?

О. Я этой аппаратуры и не видел.

В. С такой же лёгкостью вы могли бы щёлкнуть тумблером и сбросить атомную бомбу?

О. Это можно было бы сделать. Но эта машина не того рода, чтобы возить и сбрасывать такие бомбы.

Туше́, прокурор Руденко.

Этот выпад я отбил. Но Руденко допрашивал меня уже больше двух часов. И всё это время я стоял. Я смертельно устал — и головой, и телом. И усталость быстро оборачивалась унынием. Приходилось силой заставлять себя быть начеку, вслушиваться и взвешивать каждый вопрос и каждый ответ, чтобы не оговориться.

И снова: В. На какой высоте был ваш самолёт, когда в него попала ракета?

О. На предельной, около шестидесяти восьми тысяч футов.

Если в управлении не поняли до сих пор — значит, не поймут никогда.

Затем Руденко перешёл к подрывному устройству. Я был уверен, что он станет намекать, будто я им не воспользовался из страха погибнуть вместе с машиной, но он этого не сделал. Вместо того он перешёл к моему аварийному снаряжению.

В. С какой целью вам выдали бесшумный десятизарядный пистолет?

О. Для охоты.

В. И для неё же вам дали двести пять патронов?

О. Да.

В. Насколько нам известно, охотятся обычно с охотничьим ружьём.

О. Возить охотничье ружьё на этой машине неудобно.

В. Да, особенно на этой машине, у которой шпионское назначение.

О. По-моему, выданный мне пистолет к цели полёта отношения не имел.

К чему он клонит с этим пистолетом? Что бы это ни было, я хотел это упредить.

В. Кто дал вам отравленную иглу?

О. Её дал мне полковник Шелтон при постановке задачи в Пешаваре.

В. С какой целью?

Мы вернулись на знакомую почву. Я в точности знал, к чему он клонит.

О. На случай, если меня схватят и станут пытать, а я пыток не выдержу и предпочту смерть.

В. Значит, начальство велело вам в этом полёте не щадить собственной жизни?

О. Воспользоваться этой иглой или нет — решал в общем-то я сам.

В. Но иглу с ядом вам дали?

О. Да.

В. Они хотели, чтобы вы взорвали самолёт, покончили с собой и уничтожили все следы?

О. Нет, покончить с собой мне не велели.

В. Но иглу дали, чтобы вы покончили с собой?

О. Если бы меня пытали.

В. Вам говорили, что в Советском Союзе применяют пытки?

О. Не помню, чтобы говорили, но я этого ждал.

В. Вас пытали?

О. Нет.

В. Как обращались с вами на следствии?

О. Обращались очень хорошо.

По сравнению с тем, чего я ожидал, это была чистая правда.

Затем установили, что показанный мне в Парке Горького U-2 — та самая машина, на которой я вылетел из Пешавара, хотя, как я заметил, и не совсем в прежнем виде. Отсюда Руденко вернулся назад во времени — к подробностям моего контракта с ЦРУ: жалованью и обязанностям.

О. Мне сказали, что главной моей обязанностью будут полёты вдоль советской границы и сбор радиолокационных и радиосведений. Сказали также, что, возможно, будут и другие обязанности.

В. Контракт вы подписали?

О. Да.

В. Кто подписал его от имени Центрального разведывательного управления?

Наконец-то!

О. Точно не помню, но это был некий мистер Коллинз. Кажется, он подписывал при мне, но подписывали и другие.

«Коллинз» его не подписывал. Но иного способа ввернуть его «имя» я до сих пор не нашёл.

Затем Руденко пробовал добиться от меня признания, что, подписывая контракт, я знал о будущих пролётах. Не преуспев, он перешёл к Инджирлику и отряду 10-10. И снова попытка сделать всё дело военным:

В. Каковы были назначение и задачи отряда, куда был направлен подсудимый?

О. В общем — сбор сведений вдоль границ Советского Союза. Мы также вели метеорологическую разведку и определяли радиоактивность.

В. Кто непосредственно возглавлял отряд 10-10?

О. Непосредственно отрядом 10-10 руководил военный командир, а кому подчинялся он, я не знал.

Обломки U-2, выставленные для обозрения в Парке Горького, Москва, май 1960 года.

В. Но это был военный командир?

О. Командир отряда был военным.

В. Понятно.

О. Но основную часть отряда составляли штатские.

Уточнение Руденко не понравилось.

Кто бывал на базе из приезжих? — спросил он. Я повторил фамилии, названные на следствии.

В. Стало быть, кардинал Спеллман интересовался военными базами?

О. Я бы сказал, что его интересовали военнослужащие, а не базы.

В. Стал бы кардинал Спеллман благословлять людей, занятых шпионскими операциями?

О. Он был видным церковным деятелем. Думаю, для него важно не столько то, что человек делает, сколько то, что он есть.

После долгой череды вопросов, установивших, что удостоверение НАСА у меня было, а к самому ведомству я никакого отношения не имел, председательствующий объявил: «Объявляется перерыв до дневного заседания».

Из зала меня отвели в удобно обставленную комнату ожидания. Там был диван, и я мог прилечь, если захочу. А на обед подали первые свежие фрукты, какие я видел с приезда в Россию, — бананы и кусок арбуза.

Рядом с моим креслом лежал журнал «Новое время». Выходивший в Москве по-английски, он явно подражал американскому «Тайму». Я листал его в надежде выудить какие-нибудь вести с воли, когда один из охранников через переводчика велел мне его отложить.

— Почему? — спросил я.

— Потому, — объяснил он, — что читать за едой вредно для пищеварения.

Ирония этой заботы вызвала у меня первый за день смех.

Но лишь на мгновение. Уныние моё только росло. Первое заседание началось в десять утра и тянулось почти четыре часа, и бо́льшую часть их я простоял перед судом. Душевное напряжение было сильнее, чем когда-либо с самого пленения. Несколько раз я был готов закричать: я виновен! Приговорите меня к смерти и кончайте этот балаган!

Показательного процесса я не ожидал. В известном смысле мои ответы даже не имели значения. Я присутствовал здесь как символ. И этим символом пользовались, чтобы опозорить Соединённые Штаты, чтобы судить их заочно перед лицом мирового мнения. Участвовать в этом я не хотел. Мне хотелось прекратить суд, покончить с ним.

Когда после обеда меня вывели на воздух, случай представился.

Я сидел на скамье на солнце, охранники рядом и позади, а прямо перед нами лежала пустая стоянка, а за ней — открытая улица.

Впервые с самого пленения передо мной была возможность бежать.

Чем дольше я сидел, тем заманчивее казалась эта мысль. С моих легкоатлетических лет в колледже прошло немало времени, но, глядя на своих раскормленных мускулами охранников, я знал, что убегу от них.

Станут ли стрелять? Пожалуй. Но и это было бы избавлением — концом процесса. А ведь могло статься, что, помня, ради какой пропаганды затеян суд, они замешкаются, боясь, что скажет начальство. И этой заминки, пусть самой короткой, мне хватило бы на разбег.

Что делать, выбравшись на улицу, я не представлял. Но это было неважно. Важно было, что после сотни с лишним дней плена мне выпал случай.

Я напряг ноги, чуть подался вперёд.

Тяжёлая рука охранника легла мне на плечо. Пора возвращаться.

Меня снова обступили. Я прождал слишком долго и упустил свой случай.

С началом второго заседания, в четыре пополудни, Руденко продолжил допрос.

Колода была краплёная. Все карты были у Руденко, и он выкладывал их одну за другой.

Теперь он взялся за мои разведывательные полёты вдоль границы.

Будь я в американском суде с американским адвокатом, тот немедленно заявил бы протест: вопросы не относятся к делу и предвзяты, поскольку с предъявленным мне обвинением никак не связаны.

Но Гринёв молчал. Он до сих пор не заявил ни одного возражения. Он тоже был символом: его присутствие создавало видимость того, что у меня есть защита. Пока что, если говорить о моей защите, он с тем же успехом мог бы остаться дома.

Затем Руденко перешёл к тому, что раньше я бывал в Пешаваре, Гибельштадте, Висбадене и Будё. Мне казалось, он к чему-то подводит, но к чему — я разобрать не мог; и вдруг, без предупреждения, он объявил, что вопросов у него пока больше нет.

Настал черёд Гринёва.

Когда мои родители советовались с ним перед процессом, их сопровождал Карл Макафи, адвокат, чья контора помещалась над сапожной мастерской моего отца в Нортоне, штат Вирджиния. Макафи заготовил снимки родительского дома и Паунда — показать нищету тех мест и, как он надеялся, вызвать у суда сочувствие. Приобщив их к делу, Гринёв повёл допрос и установил, что я из рабочей семьи: родители бедны, отец не капиталист, то есть наёмного труда в своей мастерской не применяет, а всё делает сам; и что деньги, предложенные мне ЦРУ, были самыми большими в моей жизни и позволили расплатиться с долгами и впервые пожить в относительном достатке.

Дальнейшие вопросы выявили, что политикой я не занимался, ни разу не голосовал на американских выборах и о Советском Союзе знал очень мало — только то, что читал в американских газетах.

Я понимал, к чему он ведёт. Я вовсе не был уверен, что это лучшая из возможных защит, но другой у меня не было, и, нравилось мне это или нет, приходилось подыгрывать.

Впрочем, на наших коротких подготовительных встречах я настоял, чтобы кое-что в защиту непременно вошло. Гринёв, кажется, верил в важность этого меньше моего, но теперь всё же коснулся.

В. Полёт 1 мая был вашим единственным полётом над советской территорией?

О. Да, единственным.

В. Советовались ли с вами о программе шпионских полётов над Советским Союзом?

О. Нет, ни о какой такой программе я не знал.

В. Были ли вы знакомы со специальной аппаратурой на самолёте?

О. Нет, я ни разу не видел, как эту аппаратуру ставят или снимают. При мне этого не делали. Всё моё знакомство со специальной аппаратурой сводилось к тому, чтобы выполнять пометки на карте.

В. Знали ли вы что-нибудь о результатах своих разведывательных полётов?

О. О результатах моих вылетов мне никогда не сообщали, и работает ли аппаратура исправно, я не знал — разве что по сигнальным лампам в кабине.

На следствии я признал, что колебался, продлевать ли контракт с ЦРУ. Причин я не назвал — они были сугубо личные, — а дознавателям дал думать, будто работа кажется мне слишком нервной и выматывающей.

Теперь Гринёв спросил: В. Сожалели ли вы, что продлили контракт?

О. Тут причины объяснить трудно.

В. А почему сожалеете теперь?

О. Ну, положение, в котором я нахожусь, не из лучших. С тех пор как я здесь, о новостях в мире я почти ничего не слышал, но, насколько понимаю, прямым следствием моего полёта стало то, что встреча в верхах не состоялась, а поездка президента Эйзенхауэра была отменена. Напряжённость в мире, полагаю, сильно выросла, и я искренне сожалею, что имел к этому отношение.

Так оно и было.

Одно за другим Гринёв устанавливал смягчающие обстоятельства.

В. Оказывали ли вы сопротивление при задержании, помышляли ли о сопротивлении?

О. Нет, не оказывал.

В. Были ли все ваши показания до сих пор правдивы?

О. Да; отрицать содеянное невозможно. Изредка я меняю мнение в мелких подробностях по тому или иному вопросу.

Полное содействие следствию.

И снова — чистосердечное раскаяние.

В. Каково теперь ваше отношение к работе в ЦРУ и понимаете ли вы, какую опасность нёс этот полёт?

О. Теперь я понимаю куда больше, чем прежде. Сперва я колебался, продлевать ли контракт. Подписывать не хотелось. Будь у меня другая работа, я отказался бы подписывать — теперь, когда мне известны некоторые обстоятельства моего полёта, хотя, разумеется, далеко не все. Но, как я сказал несколько минут назад, я глубоко сожалею, что имел к этому отношение.

ЗАЩИТНИК ГРИНЁВ: На сегодня вопросов больше не имею.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Заседание откладывается до десяти часов утра завтра, восемнадцатого августа.

Как слаженная пара, мой так называемый «защитник» и судья устроили так, чтобы этот вопрос стал последним. Теперь заголовки о первом дне процесса могли выглядеть так: ПАУЭРС «ГЛУБОКО СОЖАЛЕЕТ» ОБ УЧАСТИИ В ШПИОНСКОМ ПОЛЁТЕ.

Перед закрытием первого дня суда я передал через Гринёва весточки родным. Барбаре — что жду не дождусь конца процесса, чтобы её увидеть. Родителей поблагодарил за подарок ко дню рождения, за платки; подтрунил над отцом из-за щегольского галстука-бабочки — впервые видел его в таком; и попросил, чтобы мать на второй день не приходила, а осталась в гостинице и отдохнула.

Когда наутро меня ввели на скамью подсудимых, я заметил, что её нет. Хоть я сам об этом и просил, это меня встревожило: а вдруг ей и вправду плохо, а мне не сказали. Но потом я увидел на её месте сестру Джессику. Я и не знал, что она тоже приехала в Москву. Раз она здесь, значит, с матерью всё в порядке: иначе Джессика была бы при ней. А её присутствие, я знал, сильно облегчит родителям это испытание: она умела так поддразнивать, что им становилось легче.

Разделавшись с этими тревогами, надо было сосредоточиться на собственной участи.

Заседание началось ровно в десять утра. Гринёв задал ещё с полдюжины вопросов и передал меня Руденко для повторного допроса.

На этот раз сомнений, чего он добивается, не было.

В. Взлетев 1 мая из Пешавара, над какими странами вы прошли?

О. Над частью Пакистана, над небольшой частью Афганистана — какой именно, не знаю, — и над Советским Союзом.

В. Иными словами, вы нарушили воздушное пространство Афганистана?

О. Если власти разрешения не давали, то нарушил.

В. Никто из афганских властей вам разрешения не давал?

О. Лично мне — не давал.

В. А ваше начальство ничего об этом не говорило?

О. Нет.

В. Стало быть, вы нарушили суверенитет нейтрального государства Афганистан?

О. Если разрешения моему отряду не давали, то да.

В. А получал ли ваш отряд когда-нибудь разрешение на полёты вдоль границ Советского Союза?

О. Понятия не имею.

И снова от Гринёва ни единого возражения, хотя такие показания были для меня убийственны.

На следствии я считал, что упоминать полёты вдоль границы безопасно. Полагая, что в них нет ничего противозаконного, я даже напирал на них, чтобы отвлечь внимание от версии об одном-единственном пролёте. Теперь я понял, что это была ошибка. Если разрешения у стран, над которыми мы шли, не спрашивали, эти полёты тоже незаконны. А раз так, я не «оступившийся впервые», а человек, за которым числится целый ряд прежних «преступлений».

Разговор, последовавший сразу за этим, был до того нелеп, что зал засмеялся. Но для дела Руденко он был важен.

В. А получал ли ваш отряд когда-нибудь разрешение на полёты с вторжением в пределы советской территории?

О. Полагаю, что нет.

В. Полагаете. Может быть, скажете что-нибудь определённее?

О. Если бы такое разрешение и было получено, это касалось бы вышестоящих инстанций, и я бы о нём ничего не знал.

В. Будь такое разрешение, вы, очевидно, не стояли бы сегодня на скамье подсудимых.

О. Оттого я и полагаю, что разрешения у нас не было.

Руденко снова установил мою высоту в шестьдесят восемь тысяч футов и спросил: — Именно на этой высоте вас сбила советская ракета?

О. Именно на этой высоте меня чем-то сбило.

В. Вы говорите, вас сбило чем-то?

О. Я понятия не имел, чем именно. Я этого не видел.

В. Но на этой высоте?

О. Да.

Огласили донесение некоего майора Воронова, который, как было сказано, командовал ракетным расчётом. Согласно донесению, «когда самолёт вошёл в зону поражения на высоте свыше двадцати тысяч метров, была пущена одна ракета, и её разрыв уничтожил цель».

Насчёт моей рации мы с Руденко сыграли вничью: он твердил, что я не воспользовался ею из страха обнаружить себя, я — что из-за малой дальности.

Затем взялись за мои карты, и особое внимание привлекли запасные маршруты через Финляндию, Швецию и Норвегию.

С упоминанием Будё пришло и особое удовольствие — одно из немногих до сих пор: «чёрный флаг».

В. Перед вылетом 1 мая 1960 года полковник Шелтон вручил вам кусок чёрной ткани. Для чего она предназначалась?

О. Не знаю. Я уже сидел в самолёте, когда получил её от полковника Шелтона. Он велел передать этот кусок чёрной ткани представителям отряда 10-10, которые должны были встретить меня в Будё.

В. На случай успешного полёта над Советским Союзом?

О. Тогда он полагал, что полёт будет успешным.

В. Это был ваш конечный пункт, и встретить вас должны были представители отряда 10-10?

О. Да.

В. И вы должны были передать им этот кусок чёрной ткани, который Шелтон дал вам перед вылетом в СССР?

О. Да.

В. Иными словами, эта ткань была чем-то вроде пароля?

О. Понятия не имею.

В. А как вы думаете?

До сих пор я подавлял искушение поддеть Руденко, зная, что это может выйти мне боком. Но в этот тупик он завёл себя сам.

О. Я не думал, что мне понадобится пароль: самолёт сам по себе был доказательством, кто я такой.

В. Самолёт сам по себе и сам Пауэрс. Но зачем этот кусок ткани?

О. Не знаю. Другого указания на этот счёт я не получал. Явно раздосадованный, Руденко сказал: «Оставим эту тему».

Каким бы пустяком это ни казалось, тут наступил перелом. Поняв, что Руденко иногда можно выбить из колеи, я перестал только обороняться. Отныне я решил заставить его добывать ответы вдвое большим трудом.

Он тут же влез в новые дебри — с дублирующими картами.

Как уже говорилось, мне выдали комплект карт для выхода к границе на случай, если я окажусь на земле, — чтобы найти рубежи СССР. Изначально на них стояли штампы «Секретно» и «ВВС США», но кто-то предусмотрительно вырезал эти слова ножницами. А кто-то другой сунул в самолёт второй комплект, где слова остались. Обычная армейская неразбериха. Но увидеть это Руденко был не в состоянии. Ему требовалось объяснение.

В. Здесь всё совершенно ясно, подсудимый Пауэрс. Две карты с вырезанными обозначениями были при вас и должны были, как вы сказали, помочь вам выбраться из Советского Союза, а две другие карты находились в самолёте, который вы по приказу своих хозяев должны были уничтожить.

Что объяснение выходит бессмысленным, ему, похоже, и в голову не пришло. Стало быть, лишний комплект карт я прихватил с собой затем, чтобы его уничтожить.

Дошли до часов и золотых монет. В. Всё это предназначалось для подкупа советских людей?

О. Это должно было любым способом помочь мне выбраться из Советского Союза.

В. Я спрашиваю: для подкупа?

О. Если бы вышло, я прибегнул бы и к подкупу. Если бы на эти деньги можно было купить еду, я бы купил: мне ведь предстояло пройти пешком тысячу четыреста миль. Иными словами, деньги и ценности предназначались на любую помощь себе.

В. Но использовать деньги для подкупа советских граждан вам, разумеется, не удалось. Первые же встреченные вами советские граждане вас обезоружили и передали властям.

О. Я и не пытался их подкупить.

Вопросов у Руденко больше не было. Но с показаниями я ещё не покончил: настал черёд председательствующего. Я проходил курс советского судопроизводства, без которого прекрасно обошёлся бы.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ ВИКТОР В. БОРИСОГЛЕБСКИЙ: Подсудимый Пауэрс, прошу отвечать на мои вопросы. Какова была главная цель вашего полёта 1 мая?

О. Как мне было сказано, я должен был идти по маршруту и включать и выключать тумблеры там, где отмечено на карте.

В. С какой целью?

О. Полагаю, что в разведывательных целях.

В стенограмме это выправили: второй вопрос Борисоглебского убрали, а мой ответ переделали так: «Как мне было сказано, я должен был идти по маршруту и включать и выключать тумблеры там, где отмечено на карте. Само собой разумеется, что делалось это в разведывательных целях».

В. Вчера вы показали суду, что полковник Шелтон особо интересовался стартовыми позициями ракет.

О. Да, он указал на карте одно место, где предположительно находится стартовая позиция.

Та же выставка: золотые монеты, часы, кольца и деньги из ранца. Табличка гласит: „Деньги и ценности, которыми был снабжён Пауэрс для подкупа советских людей“.

В. Верно ли будет сказать, что главной целью вашего полёта 1 мая было обнаружить и нанести на карту все стартовые позиции ракет?

О. Тут я могу лишь высказать своё мнение. Я уверен, что специалисты, изучившие плёнку из моего фотоаппарата, знают, что занимало пославших меня людей; но, по-моему, советские ракеты занимают не только нас, а весь свет. И я предполагаю, что такой полёт, наверное, и был затеян ради их поисков. Но повторяю: я не знаю, я лишь высказываю собственное мнение.

Как уже говорилось, стартовая позиция — космодром Тюратам — главной целью именно этого пролёта не была, а попала в маршрут потому, что я и так проходил рядом. На следствии я на ней настаивал в надежде — и, кажется, не напрасной, — что русские сосредоточатся на ней, а не на наших главных целях.

В. Подсудимый, сознавали ли вы, что, вторгаясь в воздушное пространство Советского Союза, вы нарушаете суверенитет СССР?

О. Да, сознавал.

В. Почему же согласились?

О. Мне было приказано.

В. Как вы считаете теперь: вы оказали своей стране хорошую услугу или дурную?

О. Я бы сказал — очень дурную.

В. Не приходило ли вам в голову, что, нарушая советские границы, вы можете сорвать встречу в верхах?

О. Когда я получал задание, о встрече в верхах я думал меньше всего. Я об этом не думал.

В. А приходило ли вам в голову, что такой полёт может вызвать военный конфликт?

О. Об этом следовало думать тем, кто меня посылал. Моё дело было выполнять приказ. Не думаю, что принимать такие решения входило в мои обязанности.

В. Сожалеете ли вы о том, что совершили этот полёт?

Гринёв предупредил меня, что вопрос прозвучит. Я ждал его от него или от Руденко, но не от председательствующего. Если у меня и оставались сомнения, что они работают заодно, теперь их не стало.

О. Да, очень.

Я не добавил, что сожалею лишь оттого, что полёт не удался.

Теперь настал черёд другого судьи — генерал-майора авиации Александра И. Захарова. Как и следовало ожидать, его вопросы касались моей лётной подготовки, подробностей задания 1 мая, приборов и тому подобного. Кроме вопроса о «грейнджере», где мне удалось ясно сказать, что он рассчитан на ракеты «воздух — воздух», подвохов в них не было. Зато их хватало в вопросах генерал-майора артиллерии Дмитрия З. Воробьёва, последовавших дальше. Воробьёв пытался вынудить меня признать, что специальная аппаратура мне знакома, но не преуспел.

Любопытно было, как вопросы подгонялись один к другому. Чего не спросил Руденко, добавляли Гринёв или кто-нибудь из судей.

Наконец мне позволили сесть. Считая вчерашний день, я простоял перед судом почти шесть часов.

Донельзя неловкие в костюмах и галстуках и явно робевшие перед такой огромной аудиторией, четверо мужчин из совхоза (позже награждённых за геройство) изложили подробности моего «пленения».

Чего-то в их показаниях недоставало, но только когда договорил последний, я понял чего. Никто из четверых не упомянул второй парашют, который мы тогда видели.

Почему?

Тогда я решил, что парашют как-то связан с ракетой. Теперь я начал догадываться, что, кроме U-2, Советы, возможно, сбили и один из собственных самолётов.

Тем самым «первым выстрелом».

На вопрос, есть ли у меня к ним вопросы, я сказал: «Я хочу поблагодарить всех этих людей за помощь, которую они мне тогда оказали. Впервые у меня есть возможность сказать им спасибо. И я рад её высказать».

Поскольку «добровольная сдача» была одним из смягчающих обстоятельств, мне хотелось твёрдо установить, что сопротивления при задержании я не оказывал и никакой злобы к ним не питаю.

Настал черёд «экспертов». Работали они комиссиями: каждой группе достался для изучения свой кусок доказательств.

Первая группа, изучив разные документы, найденные при мне и в самолёте, заключила, что «лётчик Фрэнсис Пауэрс принадлежит к Военно-воздушным силам Соединённых Штатов Америки».

Гринёв не возразил. Впрочем, ждать этого от него я уже перестал. Суд, похоже, принял их вывод за факт.

Следующей группе поручили осмотреть обломки и определить, были ли на машине опознавательные знаки. Они заключили, что их не было и никогда не бывало.

Я-то знал, как обстоит дело. Получив возможность спросить их представителя, я поинтересовался, могли ли знаки быть нанесены поверх краски, а потом сняты. Он такую возможность признал, но председательствующий ясно дал понять, что принимает первоначальное заключение. Настаивать, я понял, бесполезно.

Другие свидетели, долго изучавшие специальную аппаратуру — фотоаппараты, отснятую плёнку, радиоприёмные устройства, магнитные регистраторы и прочее, — заключили, что она служила разведке и что целью полёта был шпионаж.

После этого объявили перерыв на обед. На сей раз охрана обступила меня плотно. Видимо, они почуяли, что я готов рвануть, и решили второго случая мне не давать.

С началом вечернего заседания в 16:30 стало окончательно ясно, зачем Руденко раньше напирал на пистолет.

Эксперт, подполковник инженерной службы, заявил:

«Пистолет предназначен для бесшумной стрельбы по людям при нападении и защите».

Теперь из меня делали потенциального убийцу — при том что оружием моим был всего-навсего пистолетик калибра .22.

Но этим он не ограничился. Осмотрев другие части моего аварийного снаряжения, он заметил: «Упомянутые ампулы представляют собой зажигательное средство, состоящее из оболочки, горючего состава и тёрочного воспламенителя. На внешней поверхности оболочки имеется краткая инструкция по применению на английском языке. Такие ампулы изготавливаются для особого применения, когда требуется, чтобы пламя действовало на поджигаемый предмет сравнительно долгое время».

Намёк был очевиден. Если бы меня сбили и мне удалось скрыться, я должен был действовать как агент: убивать людей или заниматься диверсиями, поджигая этими «зажигательными ампулами» важные здания и тому подобное.

Спустить это я не мог.

ПОДСУДИМЫЙ ПАУЭРС: Нельзя ли мне взглянуть на одну из тех штук, которые здесь называют ампулами?

Когда мне её подали, я попросил переводчика прочесть вслух надпись на оболочке.

ПЕРЕВОДЧИК: «Запал М-2, горючий. Для приведения в действие проколоть булавкой красную крышку, вытянуть проволоку изнутри. За красную часть не браться. Использовать тонкую сухую щепу, как показано на рисунке». И тут же рисунок костра. Подсудимый Пауэрс утверждает, что это средство служит для разжигания костров, в частности из сырых дров.

ПОДСУДИМЫЙ ПАУЭРС: Что до пистолета, его выдали только для охоты, и я взял его именно для этого. К несчастью, никто, кроме меня самого, не знает, что я не способен убить человека, даже спасая собственную жизнь.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Подсудимый Пауэрс, вам ведь известно, что на высоте шестидесяти восьми тысяч футов охотиться затруднительно.

ПОДСУДИМЫЙ ПАУЭРС: Да, известно. Он предназначался только на случай вынужденной посадки.

Другие эксперты изучили подрывной механизм. И снова пошли намёки. «Элементы цепи дистанционного управления не обнаружены… Предохранитель может быть механически связан с любой частью самолёта, отделяющейся при покидании машины лётчиком, — например, с системой катапультирования».

Словом, они намекали, что, воспользуйся я катапультой, меня уничтожило бы вместе с самолётом.

А поскольку элементы цепи дистанционного управления отсутствовали (или, как я подозревал, просто не были приобщены к делу), доказать обратное я не мог.

Дойдя до отравленной иглы, они заявили, что она «найдена на месте падения самолёта, пилотируемого Пауэрсом». Правду им, очевидно, признавать не хотелось: что её проглядели при трёх обысках подряд и обнаружили лишь после того, как меня привезли в Свердловск.

Прекрасно понимая, как это подействует на зал, они выжали из иглы всё, что она могла дать пропаганде. Эксперт показал: «Подопытной собаке был произведён укол иглой, извлечённой из булавки, в верхнюю треть левой задней лапы. В течение минуты после укола собака упала на бок, наблюдалось резкое ослабление дыхательных движений грудной клетки, отмечен цианоз языка и видимых слизистых оболочек. Через девяносто секунд после укола дыхание прекратилось полностью. Через три минуты после укола остановилось сердце и наступила смерть».

Словно этого было мало, он описал такие же опыты на белой мыши и заключил: «Ввиду чрезвычайно высокой токсичности и характера действия яда на животных, а также сравнительно большого его количества на игле следует считать, что при уколе человека этой иглой отравление и смерть наступают столь же быстро, как и у животных».

Так у них появились заголовки для второго дня. Вскоре суд отложили до следующего утра.

Первые фразы речи Руденко были под стать всему его выступлению: «Товарищи судьи! Я начинаю свою обвинительную речь по настоящему делу, вполне сознавая её огромное значение. Настоящий процесс над американским лётчиком-шпионом Пауэрсом изобличает преступления, совершённые не только самим подсудимым Пауэрсом, но и полностью разоблачает преступные агрессивные действия правящих кругов Соединённых Штатов — подлинных вдохновителей и организаторов чудовищных преступлений, направленных против мира и безопасности народов!»

И дальше в том же духе. «Советский народ, строитель коммунистического общества, занят мирным созидательным трудом и ненавидит войну». Правящие круги Соединённых Штатов «упорно противятся мерам по всеобщему разоружению и уничтожению ракет и ядерного оружия…».

Мир против войны. СССР против США и Фрэнсиса Гэри Пауэрса.

«Пауэрс стал штатным лётчиком, готовым на любое преступление ради интересов американской военщины, состоящей на службе монополистического капитала… Здесь перед нами звериная человеконенавистническая мораль господина Даллеса и компании, которая ради жёлтого дьявола — доллара — ни во что не ставит человеческую жизнь… Если бы задания, полученные Пауэрсом, не носили преступного характера, хозяева не снабдили бы его смертоносной иглой…»

В начале речи Руденко было всего две неожиданности. Первая — что в мае президент Эйзенхауэр дал заверения, «что шпионские полёты американских самолётов в советском воздушном пространстве будут прекращены».

Но тут же Руденко заклеймил Эйзенхауэра за то, что тот от своего слова отступил.

Так прекратились пролёты или нет?

Была и ещё одна короткая и дразнящая обмолвка. Проследив историю с U-2, Руденко заявил: «Волна возмущения прокатилась по всему миру, когда стало известно о новых вероломных действиях правителей Соединённых Штатов, пославших 1 июля 1960 года военный разведывательный бомбардировщик RB-47 в преступный провокационный полёт на Советский Союз».

Это объясняло, почему вскоре после 1 июля меня снова расспрашивали о полётах RB-47. Очевидно, случился ещё один «инцидент» — но насколько серьёзный? Подробностей Руденко не дал.

«Подсудимый Пауэрс, за преступления которого американская разведка платила столь щедро, — не рядовой шпион, а особо и тщательно подготовленный преступник… Таково подлинное лицо подсудимого Пауэрса. И если бы его хозяева попытались развязать новую мировую войну, именно такие Пауэрсы, выращенные и вскормленные ими в условиях так называемого свободного мира, первыми готовы были бы сбросить атомные и водородные бомбы на мирную землю, как это сделали подобные Пауэрсы, сбросив первые атомные бомбы на мирных жителей беззащитных Хиросимы и Нагасаки…»

Стало быть, и в этом виноват был я.

Слушая его, я тосковал сердцем, сознавая, что отчасти сам дал ему возможность разразиться этой тирадой. И всё же, пока он продолжал — а он перевалил уже за два часа, — не просто излагая обвинение, но раздувая, преувеличивая, перевирая и доводя до нелепости, бешено крича об «американских агрессорах» — «новоиспечённых подражателях Гитлера», — я начал подумывать: не хватил ли он через край, не доведёт ли советскую пропаганду до таких крайностей, что она обернётся против них самих?

Вдруг в зале стало тихо. Руденко подходил к концу.

«Близок час, когда преступник услышит приговор суда.

Пусть ваш приговор послужит строгим предостережением всем, кто проводит агрессивную политику, преступно попирает общепризнанные нормы международного права и суверенитет государств, кто объявляет государственной политикой холодную войну и шпионаж. Пусть этот приговор послужит строгим предостережением и всем прочим Пауэрсам, которые по приказу своих хозяев попытались бы подорвать дело мира, посягнуть на честь, достоинство и неприкосновенность великого Советского Союза.

Товарищи судьи, всецело поддерживая государственное обвинение против Пауэрса, в соответствии со статьёй 2 Закона СССР „Об уголовной ответственности за государственные преступления“, я имею все основания просить суд применить к подсудимому исключительную меру наказания…»

Я был прав. Из меня решили сделать назидание.

«Но, учитывая чистосердечное раскаяние подсудимого Пауэрса перед советским судом в совершённом им преступлении, я не настаиваю на смертном приговоре и прошу суд приговорить подсудимого к пятнадцати годам лишения свободы».

Первым чувством было ликование. Будто я задыхался — и вдруг смог вздохнуть глубоко и полно. Меня не расстреляют!

Я поискал глазами родных. В их ложе что-то происходило, но за вспышками и толпой репортёров я не мог разглядеть что. Услышав приговор, отец вскочил и гневно крикнул: «Дайте мне пятнадцать лет здесь — да я лучше на смерть пойду!»

Председательствующий объявил тридцатиминутный перерыв.

В перерыве Гринёв снова пробовал уговорить меня изменить последнее слово. Я даже не стал ему отвечать.

После перерыва Гринёв приступил к защитительной речи.

Сперва я решил, что ослышался.

«Не скрою от вас, в исключительно трудном, необычайно сложном положении оказался защитник по этому делу.

В самом деле, подсудимый Пауэрс обвиняется в тяжком преступлении — вторжении в воздушное пространство Советского Союза с целью сбора шпионских сведений и воздушного фотографирования промышленных и оборонных объектов, а также сбора иных разведывательных данных…

Конституция Советского Союза, которая независимо от тяжести преступления обеспечивает каждому обвиняемому право на защиту, делает нашим гражданским и профессиональным долгом помогать осуществлять это право тем подсудимым, которые им пользуются…»

Он оправдывался за то, что вынужден меня защищать!

Но и этим он не ограничился. Далее он заметил, что «защита не оспаривает ни фактов предъявленного Пауэрсу обвинения, ни оценки преступления, данной государственным обвинителем».

Пауэрс виновен в предъявленном, подчеркнул он. И тут впервые стало ясно, в чём будет состоять его защита: «Я буду прав, если скажу, что дело Пауэрса имеет международное значение, поскольку рядом с Пауэрсом, одним из исполнителей вероломного и агрессивного акта против Советского Союза, здесь, на скамье подсудимых, незримо должны сидеть его хозяева — Центральное разведывательное управление во главе с Алленом Даллесом, американская военщина, а с ними и все те зловещие агрессивные силы, что рвутся развязать новую мировую войну».

Пауэрс, сказал он, «лишь пешка»; хотя он и «непосредственный исполнитель, он не главный виновник».

Раз я отказался клеймить Соединённые Штаты, Гринёв делал это за меня.

Я едва сдерживал омерзение. В одном я твёрдо решился: когда процесс кончится, любым способом дать понять, что я к этому непричастен.

Смягчающие обстоятельства, утверждал он, налицо: бедность семьи Пауэрса; «массовая безработица в Соединённых Штатах»; Пауэрса, «как и всякого американца, приучили поклоняться всемогущему доллару»; «под влиянием этой морали Пауэрс жил в убеждении, что деньги не пахнут…».

Между оправданиями шли новые обличения: «Правящие монополистические круги Соединённых Штатов не могли примириться с существованием социалистической страны, где общественный строй основан на началах социальной справедливости, на любви и уважении к человеческому достоинству».

Гринёв изо всех сил старался перещеголять Руденко. Казалось, всякий раз, защитив меня, он должен отыграть назад и заново доказать, что лишь исполняет свою обязанность, а сердцем и сочувствием он на стороне обвинения.

К смягчающим обстоятельствам, которые мы обсуждали, он добавил и другие: Пауэрс ещё молод, ему только что исполнился тридцать один год; подписывая контракт с Центральным разведывательным управлением, он не знал подлинной цели поставленной перед ним задачи; отравленный ложью американской печати, он был введён в заблуждение относительно СССР.

Исходя из этих соображений, Гринёв просил суд «смягчить ему наказание» и «применить к Пауэрсу более мягкую меру наказания, чем та, которой требует государственный обвинитель».

«Ваш приговор, — заключил он, — прибавит ещё один пример к многочисленным свидетельствам гуманности советского суда и резко оттенит отношение к человеку со стороны хозяев Пауэрса — Центрального разведывательного управления, правящих реакционных сил Соединённых Штатов, которые послали его на верную смерть и хотели его смерти».

Гринёв закончил. Оставались только моё последнее слово и приговор.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Подсудимый Пауэрс, вам предоставляется последнее слово.

Я встал лицом к судьям. Свет телекамер бил так, что я с трудом разбирал написанное. Но мы столько раз проходили этот текст, что слова я помнил. Иные были мне поперёк горла; иные шли от сердца. Оставалось надеяться, что, читая их, американцы сумеют отличить одни от других.

«Вы выслушали все доказательства по делу, и вам решать, каким будет моё наказание.

Я сознаю, что совершил тяжкое преступление, и сознаю, что должен понести за него наказание.

Я прошу суд взвесить все доказательства и принять во внимание не только то, что я совершил преступление, но и обстоятельства, которые меня к этому привели.

Прошу суд принять во внимание и то, что никакие секретные сведения по назначению не попали.

Всё оказалось в руках советских властей.

Я понимаю, что русские люди считают меня врагом. Это мне понятно, но я хотел бы подчеркнуть, что не питаю и никогда не питал никакой вражды к русскому народу.

Я прошу суд судить меня не как врага, а как человека, который не является личным врагом русского народа, которому никогда не предъявлялось обвинений ни в одном суде и который глубоко раскаивается и искренне сожалеет о содеянном.

Благодарю вас».

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Суд удаляется на совещание.

Было 12:50. Меня сразу повели обедать, но есть я не мог. Известие, что сразу после приговора я увижусь с родными, дало мне то, чего можно ждать. Но злость на Гринёва не проходила и перебивала всякое облегчение, какое я иначе испытал бы, зная, что не умру.

Гринёв из кожи вон лез, чтобы «сделать» дело обвинения. Что не сумел доказать Руденко, Гринёв уступил добровольно.

Он несколько раз перечеркнул мои же показания. С великой осторожностью я отбил все попытки вытянуть из меня так называемое «признание», будто мне было приказано покончить с собой. Гринёв же, не обращая на это внимания, заявил, что такой приказ был, как о вещи установленной.

И пошёл дальше, намекнув под конец, что ЦРУ знало, что меня собьют, и тем самым готовило провал встречи в верхах.

Он приобщил к делу заявления, которых я не делал. Одно из них — «меня обманули начальники; я не ожидал встретить здесь такого хорошего обращения» — я и выразиться бы так не мог. Но ещё больше меня задело другое заявление, которое я действительно сделал и которое, вырванное из хода допросов, создавало совершенно ложное впечатление. Как-то я обмолвился, что, вернись я в Соединённые Штаты, меня, вероятно, тоже станут судить — за разглашение подробностей моего контракта с ЦРУ. По-настоящему я в это не верил, а сказал, чтобы мои ответы и мои заминки выглядели правдоподобнее. Но я тут же прибавил: «Впрочем, меня это мало тревожит, потому что домой я вряд ли вернусь».

Я имел в виду, что уверен в расстреле.

Гринёв же подал это так, будто я намерен остаться в Советском Союзе.

А хуже всего было то, что, выступая от моего имени, он создал впечатление, будто я уполномочил его и согласен с его нападками на Соединённые Штаты.

Но теперь я был не без голоса. Я увижусь с родными. И они смогут передать печати, что я целиком отрекаюсь от своего «защитника» и от его обвинений.

Не пойти ли дальше — не передать ли через них устную весточку управлению?

Я надеялся, что нас оставят наедине, но сомневался в этом. Большую часть того, что я хотел довести до управления, я сумел вложить в свои показания на суде. А такая весточка, как её ни составь, могла подвести под удар моих близких. Этого я хотел меньше всего. И отказался от этой мысли.

У злости на Гринёва было по крайней мере одно достоинство: она помогала коротать время. В половине шестого вечера, через четыре часа сорок минут после того, как судьи удалились, меня вызвали обратно в зал.

Я стоял, вцепившись руками в деревянные перила по обе стороны скамьи подсудимых, а председательствующий читал приговор. Документ был длинный — до того длинный, что я заподозрил: написан он задолго до, а вовсе не за те несколько часов, что судьи совещались. То, что сразу по окончании процесса он был роздан корреспондентам в печатном виде, это, кажется, подтверждает. Снова перечислялись обвинения, и по ходу стало очевидно, что судьи не только приняли позицию обвинения целиком, включая показания «экспертов», но кое-где пошли и дальше Руденко — как, например, заявив, что «последующие события подтвердили, что агрессивное вторжение разведывательного самолёта U-2 в воздушное пространство Советского Союза 1 мая было преднамеренно подготовлено реакционными кругами Соединённых Штатов Америки, чтобы сорвать Парижское совещание в верхах, помешать ослаблению международной напряжённости, вдохнуть новую жизнь в одряхлевшую политику холодной войны…».

Виновен я был не только в шпионаже, но и во всём этом.

Как и мой заочный сообвиняемый — Соединённые Штаты Америки.

Судья подходил к концу. Это слышалось в его голосе и передалось всему залу, который замер.

Выслушав все показания и изучив все вещественные доказательства, сказал судья, «Военная коллегия Верховного суда СССР считает установленным, что подсудимый Пауэрс длительное время являлся активным тайным агентом Центрального разведывательного управления США, непосредственно выполнявшим шпионские задания этого управления против Советского Союза, и 1 мая 1960 года с ведома правительства Соединённых Штатов Америки на специально оборудованном разведывательном самолёте U-2 вторгся в советское воздушное пространство и при помощи специальной радио- и фотоаппаратуры собрал сведения стратегического характера, составляющие государственную и военную тайну Советского государства, совершив тем самым тяжкое преступление, предусмотренное статьёй 2 Закона СССР „Об уголовной ответственности за государственные преступления“».

Фотографы заняли места. Я твёрдо решил не показывать никаких чувств, каков бы ни был приговор. Но пальцы вцепились в перила ещё сильнее.

«Вместе с тем, — продолжал судья, — взвесив все обстоятельства данного дела в их совокупности, принимая во внимание чистосердечное признание Пауэрсом своей вины и его чистосердечное раскаяние, исходя из начал социалистического гуманизма и руководствуясь статьями 319 и 320 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР, Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила:

Фрэнсиса Гэри Пауэрса на основании статьи 2 Закона СССР „Об уголовной ответственности за государственные преступления“ — к десяти годам лишения свободы…»

Остального я не расслышал. Я искал глазами родных, но в суматохе не нашёл. По всему залу люди вставали и аплодировали. Оттого ли, что приговор показался им достаточно суровым, или оттого, что по-человечески мягким, — я не знал.

С той минуты, как Руденко сказал, что не просит смертной казни, я ждал все пятнадцать лет.

И лишь когда меня выводили из зала, приговор дошёл до меня во всей своей тяжести.

Десять долгих лет!

Когда меня ввели, мать, отец, сестра Джессика, Барбара и её мать были уже в комнате. Я не сдержался. Увидев их, я разрыдался. Плакали и они все.

Надежды на свидание наедине оказались чересчур радужными. Кроме четверых охранников, двух переводчиков и врача, первые несколько минут в комнате было ещё с полдюжины советских фотографов.

Посреди комнаты накрыли стол — бутерброды, икра, свежие фрукты, лимонад, чай. Никто из нас к нему не притронулся. Мы просто смотрели друг на друга. Три с половиной месяца мы ждали этой минуты, боясь, что её не будет, и всё копили, что сказать. А когда она настала, всё разом забылось. Наступало долгое молчание, а потом все начинали говорить разом. Я и не подозревал, до чего мне не хватало южного выговора, — пока не услышал сразу пять.

Разговор шёл больше о пустяках, но пустяков-то мне и недоставало. Семейные новости. Приветы от сестёр, племянников, племянниц. Отчёт о том, как наша собака Эк обживается в Милледжвилле. Решения — продавать ли машину, снимать дом или покупать, везти ли мебель из Турции.

Тут я узнал и остаток приговора, которого не расслышал в зале: «Десять лет лишения свободы, из них первые три года — в тюрьме». Это означало, объяснил один из переводчиков, что через три года тюрьмы меня могут отправить в исправительно-трудовой лагерь куда-нибудь в глухой угол России. С разрешения властей жена могла бы поселиться поблизости и приезжать на свидания. Существовала, как сказал отцу один из американских адвокатов, и возможность попроситься в лагерь, отбыв половину тюремного срока, то есть через полтора года. А срок шёл с момента пленения, значит, три с половиной месяца я уже отсидел. И, разумеется, оставались другие пути. Родные обращались и к председателю Брежневу, и к премьеру Хрущёву. Они пытались попасть к премьеру, но тот отдыхал на Чёрном море, хотя его дочь Елена на процессе была.

Мы хватались за крупицы надежды, скрытые в приговоре, и держались за них как за драгоценность. Но слова «десять лет» висели над комнатой.

Мы пытались строить планы, но слишком многое было неизвестно. Барбара хотела остаться в Москве, может быть, устроиться на работу в американское посольство. Я был против. Не было никакой уверенности, что ей позволят меня навещать, а меня вскоре переведут в постоянную тюрьму где-то за Москвой; куда и когда, мне не сказали.

Узнал я и ещё одну новость. Первого июля русские сбили RB-47 где-то над Баренцевым морем. Советы утверждали, что он нарушил их границу; Соединённые Штаты — что нет. Командир погиб; двое уцелевших членов экипажа — капитаны Фримен Б. Олмстед и Джон Р. Маккоун — находились у русских. Будут ли их судить, пока не сообщалось.

Ни того ни другого я не знал. Но знал, каково им.

Мать привезла мне Новый Завет. Один из охранников его забрал: надо, объяснил переводчик, проверить. Барбара привезла дневник, о котором я просил в одном из писем. Его тоже забрали. Я гадал, боятся ли мои тюремщики скрытых посланий или же полагают, что мои собственные родные пытаются пронести мне яд.

Заметив, что я без часов, отец предложил свои. Нет, сказал я: их, скорее всего, не позволят оставить, а если и позволят, я стану только следить за временем.

Мать тревожилась, что я похудел. Я тревожился за их здоровье. На всех был виден след страшного напряжения, а на Барбаре особенно. Лицо у неё сильно опухло — будто она много плакала или, о чём и думать было противно, много пила.

Разлад между Барбарой и моими родителями был очевиден, хотя причина оставалась загадкой. Я твёрдо решил: если позволят увидеться ещё раз — переводчик говорил, что это возможно, — постараться, чтобы свидания были порознь.

Переводчик предупредил, что наш час на исходе.

У меня есть заявление для печати, сказал я им. Гринёвские нападки на Соединённые Штаты стали для меня потрясением. Каких доводов он будет держаться, я не знал, пока не услышал их в зале. Я отвергаю их — и его самого — целиком. А что до его слов, будто я могу остаться в Советском Союзе, — я уеду из России, и с радостью, в ту самую минуту, как мне позволят. Я американец и горжусь этим.

Час истёк. Охранники увели меня.

В тот же вечер охранники принесли мне Новый Завет и дневник. Дневник был рассчитан на пять лет. Мне, сообразил я, понадобится два таких, прежде чем кончится срок.

Первая запись была нарочно короткой. Я боялся, что, начав писать, дам волю всему накопившемуся.

19 августа 1960 года: «Последний день суда. Приговор — 10 лет. Виделся с женой и родителями один час».

Девятнадцатое было пятницей. Суббота и воскресенье дались очень тяжело. В тюрьме всё шло своим чередом, но, зная, что впереди десять лет, я чувствовал, что всё неуловимо и бесповоротно переменилось.

Оглядываясь назад, я вижу, что сам вбил себе в голову ожидание смертного приговора. Может, это была уловка рассудка, способ уйти от действительности. Может, я всё это время безотчётно понимал, что худшим наказанием для меня будет долгое заключение.

В понедельник, 22 августа, меня отвезли в здание Верховного суда в центре Москвы на последнее свидание с матерью, отцом и сестрой; отец несколько раз загадочно помянул «другие усилия», предпринимаемые ради моего освобождения.

Что это за усилия, я понятия не имел. Но он явно не хотел распространяться при моих тюремщиках.

На Гринёва он был зол чрезвычайно. Макафи ещё несколько недель назад прислал ему подробную записку с соображениями о моей защите. Гринёв ничем не показал, что её читал.

Я сказал, что и сам не в восторге от его «защиты»: за весь процесс Гринёв прошёл с безупречным счётом — ни одного возражения, ни одного заявления, которое противоречило бы обвинению.

Как отец уже сказал журналистам, он был убеждён, что весь срок русские меня держать не станут. Хотя бы потому, что им невыгодно тратиться на моё пропитание.

Я надеялся, что он прав, но боялся, что всё будет не так просто.

Расставание вышло тяжёлым: родители оставляли единственного сына во враждебной стране, а я, помня их возраст и здоровье, не был уверен, что увижу кого-нибудь из них снова.

После их ухода вошли Барбара с матерью. Они принесли «Информационный бюллетень» посольства США с выдержками из последней пресс-конференции президента Эйзенхауэра. Президент сожалел о «суровости приговора», отметил, что госдепартамент по-прежнему пристально следит за делом и «не намерен его оставлять», и добавил, что о суде надо мной по возвращении в Соединённые Штаты не может быть и речи. С точки зрения правительства я действовал согласно данным мне указаниям и всё время заключения буду получать полное жалованье.

Сотрудники московского посольства очень помогли, сказала Барбара. Добиться свидания со мной им так и не удалось, но они собрали для меня из своих домашних библиотек больше полусотни книг в бумажных обложках. И они же возьмут на себя мою ежемесячную посылку.

По советскому закону каждый заключённый мог получать из дому одну посылку в семнадцать фунтов в месяц. Получив деньги и узнав, что мне нужно, посольство должно было закупать всё и следить, чтобы я это получил. Толком не зная, что разрешено, а что нет, мы составили список самого нужного: американские сигареты, бритвенные принадлежности, растворимый кофе, сахар, сгущённое молоко (лить на овсянку, которую иногда давали на завтрак), журналы, книги и ещё книги. Спросив у переводчика, что понадобится из одежды — он посоветовал крепкие ботинки, рабочую одежду, тёплое пальто, зимнее бельё, меховую шапку-ушанку, — Барбара обещала всё это купить до отъезда из Москвы. Она собиралась пробыть здесь до пятницы в надежде увидеть Хрущёва, когда он вернётся.

Мать Барбары деликатно вышла, чтобы оставить нас вдвоём. Настолько вдвоём, насколько это возможно при переводчике и двух охранниках.

Из осторожных фраз мне удалось сложить кое-какую картину. «Правительством США» — под чем, я полагаю, она разумела управление — было устроено так, что она будет получать из моего жалованья пятьсот долларов в месяц, а остальное ляжет в банк до моего возвращения. Мои «наниматели» оплатили ей и дорогу в Россию и приставили к ней двух юристов, членов коллегии адвокатов Вирджинии. Главной их задачей, как я понял из её слов, было расспросить меня для управления, но свидания им не дали.

Отец же договорился с «Лайфом», чтобы тот оплатил его и материнскую поездку. Похоже, это и вызвало разлад между женой и родителями. Управление предлагало оплатить дорогу и им, но отец отказался, желая остаться человеком свободным. Барбара с горечью сказала, что вот она — несвободна. Без разрешения ей нельзя говорить с прессой. Куда бы она ни шла, за ней ходят следом.

Время вышло, сказал переводчик.

Когда Барбару увели, переводчик вернулся и сказал: — Тут один американец хотел бы вас видеть.

Я месяцами мечтал именно об этих словах, но, услышав их наяву, вздрогнул.

— Американец? Кто?

Я подумал, что, может быть, кто-нибудь из посольства.

— Американский турист, которому разрешили вас навестить. Желаете его видеть?

— Разумеется.

Пока я ждал, мне пришла ещё одна мысль: а вдруг управлению удалось кого-то сюда протолкнуть.

Одежда в нём безошибочно выдавала американца, но лицо было незнакомое. Человек средних лет, краснолицый, он казался очень взвинченным. Тряся мне руку, он назвал своё имя и прибавил: — Может быть, вы обо мне слышали?

Пришлось признаться, что не слышал.

Это его как будто несколько сдуло; порывшись в бумажнике, он извлёк пачку газетных вырезок. — Это всё обо мне, — сказал он, — когда я в пятьдесят шестом баллотировался в президенты Соединённых Штатов.

Просмотрев вырезки, я увидел, что шёл он от Прогрессивной партии. Но имя — Винсент Хэллинан — по-прежнему мне ничего не говорило.

Он адвокат, объяснил он, и присутствовал на процессе как гость советского правительства. Процесс, по его мнению, был совершенно справедливым…

Меня так и подмывало высказать особое мнение, но он не дал мне такой возможности.

Оливер и Ида Пауэрс в московской гостинице, август 1960 года. Поездку оплатил журнал «Лайф».

…а приговор — весьма мягким. Теперь о том, как мне проводить время: начать следует с изучения языка.

С этим я согласился. Собственно, я и сам собирался это сделать, хотя меня слегка покоробило, что посторонний человек указывает мне, как поступать.

Далее мне следует посвятить время изучению коммунистического государственного строя. Система замечательная. Если подойти к ней непредвзято и понять, что в американской системе есть тяжкие изъяны, я узнаю очень многое.

Прерываясь лишь затем, чтобы прикурить одну сигарету от другой, он не давал мне вставить слова, — впрочем, послушав его несколько минут, я и не имел такого желания.

Будь в Советском Союзе торговая палата, решил я, господин Хэллинан легко стал бы её председателем.

Договорив свою речь, он снова потряс мне руку и спросил, не передать ли чего-нибудь от меня в Соединённые Штаты.

Мне очень хотелось сказать ЦРУ кое-что. Но в курьеры господин Хэллинан, на мой взгляд, не годился. Поблагодарив, я отказался.

И лишь когда он ушёл, вся ирония этого дошла до меня целиком.

За всё время, что я пробыл в Советском Союзе, лишь один человек попытался обратить меня в коммунистическую веру.

И это был американец.

Я думал, что свидания кончились. Но в среду, 24 августа, меня ждала неожиданность.

Родители и сестра в тот день улетали в Штаты; Барбара уезжала в пятницу. Я был на крыше, на дневной прогулке, и думал об их отъезде, когда появился переводчик с двумя охранниками.

Здесь я видел переводчика впервые, и это меня удивило.

— Хотели бы вы снова увидеть жену? — Он помолчал и прибавил: — Без охраны?

— Вы и сами знаете ответ!

— Идёмте с нами.

Меня повезли через весь город в другую тюрьму и привели в камеру. Решётки на окнах были, но обставлена она была как гостиная: мягкое кресло, стол с фруктами и лимонадом, диван. В изножье дивана аккуратной стопкой лежали одеяла и простыни.

Оставшись один, я осмотрел комнату в поисках спрятанных микрофонов или глазков, но ничего не нашёл.

Через несколько минут ввели Барбару. Она тоже не ждала этой встречи. Двое советских служащих явились к ней в гостиницу всего за несколько минут до того и привезли её сюда.

Увидев её вблизи, я поразился, как она переменилась. Отчего-то на прежних свиданиях я этого не заметил. Она сильно пила, в этом я не сомневался. Речь была смазанной, изо рта крепко пахло спиртным. Я очень за неё тревожился, но время и место для нравоучений и споров были самые неподходящие.

Нас оставили одних на три часа.

В последний раз я видел её, когда она шла по длинному коридору с переводчиком и майором. Она не оглянулась.

Тогда я этого не понял, но по-своему она уходила из моей жизни.

Дневник, 26 августа 1960 года: «Мне сказали, что Барбара с матерью уехали сегодня утром. Снова совсем один».

Письмо Барбаре, 5 сентября 1960 года:

«Пока моя жизнь изменилась мало. Я всё в той же камере, только времени стало больше: нет ни допросов, ни подготовки к суду. Я рад, что всё это позади. Надеюсь, ничего подобного мне переживать больше не придётся.

Сегодня мне очень тяжело. Не знаю, почему именно сегодня хуже, чем в другие дни, но это так. Одна мысль о десяти годах тюрьмы доводит меня… Сейчас я чувствую, что охотнее остался бы с самолётом и погиб там, чем сидеть хоть сколько-нибудь в тюрьме.

Я всё думаю: не будет ли какого-нибудь помилования, или обмена пленными, или, может быть, что-нибудь сделается по дипломатическим каналам и меня освободят. Я понимаю, что всё это возможно, но рассчитывать на это нельзя. Наверняка известно одно: мой срок — десять лет.

Сомневаюсь, что смогу когда-нибудь снова прийти в зоопарк — если, конечно, выберусь отсюда — и не захотеть выпустить всех зверей на волю. Прежде я об этом никогда особенно не задумывался, но, по-моему, и люди, и звери рождены свободными. Отнять у человека свободу хуже, чем отнять жизнь».

Неожиданно назавтра меня снова привели в одну из комнат для допросов. Там были несколько чинов из КГБ и переводчик. Лица у них были суровые.

— По возвращении в Соединённые Штаты ваш отец заявил американской печати, что вы не верите, будто вас сбили на шестидесяти восьми тысячах футов.

Господи! Весь процесс я старался донести одну мысль: что в момент попадания я шёл на своей заданной высоте и что, если пошлют других лётчиков, они будут рисковать жизнью. И мне казалось, что донести её удалось.

И вдруг всё это оказалось впустую.

Статья, появившаяся на первой полосе «Нью-Йорк таймс», приводила слова моего отца, сказанные им в Клубе зарубежной печати: «Он (Фрэнсис) сказал: „Если бы меня сбили, сзади был бы взрыв, а вокруг — оранжевая вспышка“. Он не верил, что его сбили».

Говорил ли я такое отцу?

Нет. Очевидно, он спутал сказанное на суде: как раз оранжевая вспышка и толчок сзади и убедили меня, что был взрыв.

Не соглашусь ли я написать в «Нью-Йорк таймс» письмо и всё разъяснить?

Я помедлил ровно столько, чтобы не выглядеть чересчур обрадованным.

Это было первое письмо, которое мне позволили написать не родным. Над черновиком я посидел: изложил подробности катастрофы; ещё раз подчеркнул: «В момент взрыва я находился на предельной высоте, как и было сказано на суде. Эта высота — шестьдесят восемь тысяч футов»; и заметил, что, хотя в этом вопросе отец меня, по-видимому, не понял, он «не ошибся, сказав, что, когда всё это кончится, я вернусь домой. Я и вправду намерен вернуться домой и молюсь, чтобы мне не пришлось просидеть в тюрьме десять лет».

По причинам, ведомым лишь русским, письмо, написанное 6 сентября, было переставлено на 18 сентября 1960 года и отправлено с московским обратным адресом. К тому времени я был уже не в Москве.

Слова «предельная высота» не остались незамеченными. Напротив, внимания им уделили столько, что едва не выдали игру. Как я узнал позже, «Нью-Йорк таймс», печатая письмо, заметила: «Военные специалисты заявили, что шестьдесят восемь тысяч футов — высота, на которой, по неизменным советским сообщениям, был сбит самолёт, — существенно ниже предельной высоты этой машины, что не могло быть неизвестно г-ну Пауэрсу».

Винить отца за путаницу я не мог. Похоже, путались и очень многие другие.

К тому времени было очевидно, что я стал пешкой в какой-то закулисной борьбе на самом верху и что в Соединённых Штатах есть весьма высокопоставленные люди, не желающие признавать, что у России появилась действующая зенитная управляемая ракета.

Если сказанное русскими было правдой — а обманывать меня в этом им было незачем, — многие американские газеты и журналы, включая авиационные, приняли на веру выдумку: будто у меня были неполадки с кислородом и (или) с двигателем, будто я передал на базу по радио и снизился до тридцати тысяч футов, где меня и сбили.

Как я позже узнал, одним из самых влиятельных распространителей этой чепухи был конгрессмен Кларенс Кэннон, демократ от Миссури, председатель бюджетного комитета палаты представителей. Одиннадцатого мая Кэннон заявил журналистам, что Хрущёв солгал, сказав, что U-2 сбили, и что машина досталась русским либо из-за неисправности самолёта, либо из-за некоего «психологического дефекта пилота».

Оставалось заключить, что версия о малой высоте была «управляемой утечкой» — тем, что кто-то наверху, в военном ведомстве или в правительстве, желал распространить и заставить принять на веру.

Зачем?

Объяснений напрашивалось несколько. Сведения, которые я передал, были важной разведывательной информацией. И, возможно, в том-то и беда: слишком важной. Они опрокидывали устоявшиеся представления, а последствия их выходили далеко за пределы самой программы U-2.

Признать суровый факт, что оборона России куда лучше, чем мы полагали, значило заново оценить наши собственные ударные возможности и неизбежно тратить больше на ракеты и меньше на бомбардировщики. А Соединённые Штаты тогда сделали ставку на бомбардировщик В-52. Если Советы способны сбить высотный U-2, то низковысотный В-52 — попросту неподвижная мишень.

Нельзя было сбрасывать со счёта и человеческий фактор. Кто-то в нашей разведке дал маху, утверждая, что у России нет ракет, которые достают, — а они, очевидно, были; вполне возможно, дело шло о спасении лица. А может, дело было в простом упрямстве — в отказе принимать любые сведения, противоречащие затверженному.

Приходило мне в голову и ещё одно. Думать об этом не хотелось, но и отрицать я не мог: эту выдумку могли распространять, чтобы поддержать уверенность в себе у других лётчиков и экипажей.

Мучительнее всего было сознавать, что, пока я в русском плену, развеять эту ложь я не могу ничем. Всё, что я говорю, — на суде ли, в письмах ли, — под подозрением: Пауэрс в руках коммунистов, а те пытками, снадобьями или «промыванием мозгов» заставят его сказать что угодно.

Со временем, я не сомневался, мой рассказ подтвердится другими свидетельствами. И Соединённым Штатам придётся взглянуть в глаза неприятной правде: у России есть действующие зенитные ракеты. Оставалось надеяться, что промедление не обернётся бедой и что подтверждением не станут сбитые самолёты и погибшие лётчики.

Ранним утром в пятницу, 9 сентября 1960 года, в сопровождении двух охранников, подполковника, майора, переводчицы и водителя я выехал за ворота Лубянки. Следом шла вторая машина с тремя охранниками и моими скудными пожитками.

Довольно скоро «современная Россия» осталась позади. Дороги были узкие, примитивные, разбитые, и приходилось часто объезжать. Редкие деревни, кажется, мало переменились со времён Толстого: люди по-прежнему жили в бревенчатых избах. Но, хотя день был пасмурный, вокруг зеленело, горизонт после стольких месяцев в четырёх стенах казался безбрежным, и я увидел деревья — впервые за четыре с лишним месяца. И гадал, когда увижу их снова.

Ехать было приятно. Мне хотелось, чтобы дорога длилась вечно. Но чуть больше чем через три часа мы добрались до места — Владимирской тюрьмы, стоящей у Транссибирской магистрали, милях в полутораста к востоку от Москвы.

Подъезд к Владимирской тюрьме обманчив. Видно лишь большое серое здание управления — и никаких стен.

Внутри меня передали тюремному начальству. Коммунистическая страна или демократическая — общее у них есть: бюрократия и волокита. Больше часа ушло на вопросы и заполнение бумаг, прежде чем меня определили в корпус номер 2. Выйдя с другой стороны здания управления, я уже не мог сомневаться, где нахожусь: кирпичные стены больше пятнадцати футов высотой, на угловых вышках — часовые с автоматами и прожекторами.

Пока мы шли длинным пустым двором мимо нескольких корпусов, а потом через арочные ворота, они следили за каждым нашим шагом.

Обнесённый собственной стеной, корпус номер 2 был тюрьмой внутри тюрьмы. Четыре этажа, снаружи красный огнеупорный кирпич — вид у него был до отвращения надёжный.

Начальником корпуса был кругленький майорчик по имени Дмитрий. Довольно весёлый, он мало походил на тюремщика. Вскоре после моего прихода в кабинет вошёл ещё один человек. Ростом примерно с меня, но худой, с ввалившимися щеками, из-за которых трудно было определить возраст. На голове чёрный берет. Я решил, что он, наверное, здесь работает.

— Меня зовут Зигурд Круминьш, — сказал он по-английски, пожимая мне руку. Мои русские тюремщики рук никогда не жали, и это должно было меня насторожить. Но я не заметил.

Я попробовал выговорить его имя — не вышло. — Извините, — сказал я, — никак не справлюсь с этими русскими именами.

— Я не русский, — рявкнул он. — Я латыш! Сказано это было не столько зло, сколько гордо.

Майор что-то сказал, показывая на берет Зигурда. На этот раз ответ прозвучал зло и с вызовом. Я спросил, что сказал майор.

— Он велел мне снять берет. Я отказываюсь. Они остригли мне все волосы, и, пока не позволят их отрастить, я буду ходить в нём. Из самоуважения.

Он мне сразу понравился.

Ещё на Лубянке меня спросили, хочу ли я по прибытии в постоянную тюрьму сидеть в одиночке или иметь сокамерника. Слишком хорошо зная, что одиночество — мой злейший враг, я ответил, что сокамерника хочу непременно; а потом, испытывая удачу, попросил такого, который говорит и по-английски, и по-русски. Тогда не нужен будет переводчик, а я заодно выучу русский. Просьбу мою удовлетворили. Зигурд Круминьш (у меня выходило «Зу-гурд Крумидж»), как я теперь узнал, и будет моим сокамерником. Он не только говорил и читал по-английски и по-русски, но и по-латышски и по-немецки, изрядно знал эсперанто, немного французский, а сейчас учил испанский.

После обыска, который проделал один из охранников, нас обоих отвели на второй этаж, в нашу камеру номер 31.

Она была двенадцати футов в длину и восьми в ширину. Пол деревянный. Стены снизу выкрашены тёмно-серым, выше стена и потолок — белые.

Понабравшись тюремной науки, первым делом, едва охранник запер нас, я проверил окно: нельзя ли что-нибудь разглядеть наружу. Оказалось, можно, и двумя способами. Стекло в верхней части было прозрачным. С пола виднелся клочок неба. А встав на одну из коек или на тумбочку прямо под окном, увидишь куда больше. Но это, как я справедливо предположил, было zahpretne — запретно. Зато в нижней части была узкая трещина, а на конце её — крошечная дырочка. Сквозь неё я видел крыши нескольких корпусов, мимо которых нас вели от здания управления, стену, отделявшую наш корпус от остальной тюрьмы, и арочные ворота. Вид был не из тех, за которые платят высокую квартирную плату, но у него имелось несомненное достоинство: я мог видеть хоть кого-то из других заключённых всякий раз, когда их проводили через ворота. И это само по себе было большим шагом вперёд по сравнению с Лубянкой.

Глядя в дырочку, я приметил и ещё кое-что. Первое стекло было матовым. За ним — воздушная прослойка дюймов в шесть, потом ещё одно окно, уже прозрачное, ещё дюймов шесть, массивная решётка, а дальше около фута до наружной плоскости стены. Отсюда я прикинул, что кирпичные стены толщиной не меньше двух футов.

Владимирский централ, где Пауэрс отбывал срок.

Под окном стояла тумбочка. Там, сказал мне Зигурд, можно держать хлебную пайку и остатки еды.

Койки шли вдоль двух стен, между ними оставалось фута два с половиной. Я попробовал свою, левую. Дай мне такую кровать в американской гостинице, я бы тут же пожаловался. Но по сравнению с железными полосами на Лубянке это было воплощённое блаженство. Я быстро усваивал, что удовольствия — вещь относительная.

В изножье каждой койки стояли тумбочка и низкий деревянный табурет. Крышка тумбочки годилась под стол, а внутри держали бельё, носки, полотенца, папиросы, зубную щётку, пасту, бритвенные принадлежности — этим опись нашего личного имущества, в сущности, и исчерпывалась.

В одном углу у двери стоял допотопный радиатор. В другом, со стороны Зигурда, — пятигаллонная параша. Спрашивать, для чего она, не пришлось.

Освещение было устроено как на Лубянке: ночью — голая стоваттная лампа над дверью, днём — такая же в потолке. Зато у нас в камере было то, чего не было в прежней тюрьме. На полке у правой стены висел репродуктор. С шести утра до десяти вечера, с перерывом с половины третьего до четырёх, он передавал московское радио: музыку — народную, оперную, классическую, — новости и уйму пропаганды. Убавить звук было можно, выключить — нет.

Дверь с глазком походила на лубянскую, только в нижней её части была дверца поменьше, примерно фут на фут. За ужином я узнал её назначение: отпертая снаружи, она откидывалась полкой; мы выставляли жестяные миски и тарелки, раздатчица черпала нам еду из огромного бака и подавала обратно.

Ужин в первый вечер состоял из одного блюда — варёной картошки.

Слышно было, как раздатчица катит тележку от камеры к камере. Позже я их сосчитал: десять на нашей стороне и двенадцать на противоположной.

Из четырёх этажей нашего корпуса, рассказал Зигурд, камеры были на первом и втором, третий пустовал, а на четвёртом помещались кабинеты врачей и зубного и больница. До моего приезда Зигурд ещё несколько дней назад сидел в камере на первом этаже. Во втором корпусе держали самых опасных политических — тех, кто совершил тяжкие государственные преступления: например, писателей и учёных, посмевших вслух покритиковать советский строй, и людей, пытавшихся его свергнуть.

Зигурд принадлежал ко вторым. Осуждённый за измену, он получил наибольший срок — пятнадцать лет. Из них он отсидел уже больше пяти, первые три — в одиночке.

Рассказывать о себе он не стеснялся. Напротив, кажется, был рад, что наконец есть с кем поговорить.

Что я знаю о Латвии?

Очень мало, признался я.

Он говорил о ней — о лесах и деревьях, о деревушках, о людях, об их яростном чувстве родины — с красноречием, какое рождается только из глубокой любви к своей земле.

В 1940 году Латвию заняли русские и включили её в состав СССР как Латвийскую Советскую Социалистическую Республику. Зигурду было тогда всего тринадцать — теперь ему было тридцать три, на два года больше, чем мне, — и, как многие его соотечественники, он вынашивал ненависть к русским, уходившую корнями в столетия вторжений и присоединений. В 1941 году в Латвию вошли немцы и вытеснили русских. Многим латышам, для которых немецкий был вторым языком, это казалось не завоеванием, а освобождением. В 1944 году, когда Россия попыталась вернуть Латвию, Зигурд вопреки воле родителей пошёл в немецкую армию — чтобы драться с русскими. Дальше было сплошное отступление: Красная армия гнала их часть обратно в Польшу, а потом и в Германию. К тому времени даже солдатам было ясно, что Германия войну проиграла. Многие призванные из Латвии, Польши и других занятых стран готовы были драться с русскими, но никакой вражды к Франции, Британии или Соединённым Штатам не питали. Получив приказ воевать с союзниками, они дезертировали во множестве, и Зигурд среди них. Зная, что, попадись он русским, его расстреляют как изменника, он двинулся на запад, стараясь выйти к американским позициям. Но, не дойдя, попал к британцам и оказался в лагере для военнопленных. Там, а потом в лагере для перемещённых лиц он выучил английский, что и позволило ему устроиться охранником на одну из британских баз. Там его завербовала британская разведка, переправила в Англию и провела через школу специальных агентов. Обученный работать на радиопередатчике и чинить его, он был в конце концов тайно доставлен морем обратно в Латвию, где ушёл в подполье: передавал сообщения, помогал переправлять людей в страну и из страны и работал на свержение советского марионеточного режима в Латвии.

Диверсиями группа не занималась. Задача её, по-видимому, состояла в том, чтобы поставлять сведения из-за железного занавеса и составить ядро партизанского отряда, полезного в случае войны.

Хотя в латвийском подполье он пробыл больше полутора лет, связаться с родителями он не пытался. Его по ошибке сочли погибшим в Германии. Не желая подвергать их опасности из-за своей работы, он позволил им думать, что его нет в живых.

Летом группа стояла в лесу. Но зимы были такие лютые, что нужен был кров. Подполье укрыло их на хуторе. Однажды ночью пришло предупреждение, что тайная полиция подбирается к передатчику. Явился проводник, чтобы увести их в безопасное место. Пройдя некоторое расстояние, он оставил их у обочины, а сам пошёл за подводой.

Рация была у Зигурда за спиной, и, не желая, чтобы её увидели, он отошёл от остальных футов на сто в лес, где его не было видно с дороги, и сел на поваленное дерево.

Больше он ничего не помнил. Открыв глаза, он обнаружил, что смотрит на клетчатый рисунок деревянного пола. Он совсем окоченел — а теперь ему было тепло. И только тут он понял, что привязан к стулу в комнате для допросов.

Сколько часов или суток прошло с момента захвата и как именно всё случилось, он, сколько ни думал, так и не понял. Но был уверен, что его предали, и подозревал проводника. То, что его взяли так далеко от дороги и через считаные минуты после того, как он туда отошёл, говорило: тайная полиция сидела в засаде.

После того, что он назвал «фарсом суда» — защищаться ему не дали, судья просто выслушал обвинение и назначил наибольший срок, — его почти три года держали в одиночке, стараясь сломить и заставить назвать других подпольщиков. Не добившись этого, его перевели во Владимир.

Когда он прибыл, тюремщики предложили ему написать родителям и сообщить новый адрес. Он отказался: чем жить им с клеймом сына-заключённого, пусть уж лучше считают его мёртвым. Но русские написали за него. Родители приехали к нему из самой Латвии. И теперь регулярно слали письма и посылки.

Такова была история Зигурда, как он рассказал её в первый раз. Лишь много позже я узнал, сколь многое он опустил.

Он извинился за свой корявый английский. Пять с лишним лет ему не доводилось им пользоваться.

Мы сговорились: я помогаю ему с английским, он учит меня русскому.

Несколько раз за разговором я слышал стук в стены с обеих сторон. Это код? — прошептал я. Он кивнул. И что говорят? — «Спрашивают: „Пауэрс там?“»

Зигурд на стук не ответил. Не зная, прослушивается ли камера, я не стал расспрашивать дальше. Я решил, что после трёх лет одиночки он не хочет рисковать возвращением туда из-за пустячного нарушения.

Берет он снял только ложась спать.

Была и ещё одна разница между Лубянкой и Владимиром. Здесь после десяти вечера, когда менялся свет и умолкало радио, не позволялось ни бодрствовать, ни читать.

Зигурд заснул почти сразу. Я лежал без сна несколько часов, думая о своём новом мире и гадая, привыкну ли я к нему вообще и когда.

Что до первого впечатления, сокамерник мне понравился. В его изложении история звучала правдоподобно. Но я понимал, что доверять ему нельзя. Всегда оставалась возможность, что он советская «подсадка».

Поначалу всё было в новинку. Через несколько дней сделалось привычным, а потом, слишком скоро, — однообразным.

В шесть утра репродуктор гремел музыкальными позывными московского радио. Я было поднялся, но сокамерник велел мне лежать: ему надо было делать зарядку, а для этого нужен пол. Закончив, он подмёл камеру. Я предложил подмести сам; он стоял на том, что это тоже часть зарядки. В тюрьме, как я вскоре понял, всякая работа — на вес золота. Дело занимало меньше двух минут, но право подметать Зигурд оставил за собой и, сколько я ни возражал, мне его не уступил.

Одевшись, мы под конвоем шли в уборную, забрав парашу, которую Зигурд выливал и споласкивал крепким дезинфицирующим средством. В уборную водили только дважды в день; всё остальное время была параша. Носить и мыть её Зигурд тоже хотел сам — и это, говорил он, часть зарядки. Тут я упёрся. Сошлись на том, что один раз несёт он, другой — я.

Уборная была в дальнем конце корпуса. Стоило открыть дверь — запах валил с ног. Окно держали открытым постоянно, чтобы проветрить. Не помогало.

Уборные были азиатского образца, то есть «на корточках»: попросту дыры в полу. Приноровиться садиться над ними стоило некоторого труда.

Умывальник был всего один, со спартанской холодной водой. Следуя примеру сокамерника, я разделся до пояса и вымылся как следует. После этого сон как рукой сняло.

Вернувшись в камеру, я разобрал новые впечатления. В корпус вела всего одна дверь, посреди нашего ряда. И на весь корпус приходился один надзиратель, притом без оружия.

Часов около семи он приносил chaenek с кипятком. Часть шла на бритьё. К моему удивлению, у Зигурда была не только бритва, но и осколок зеркала. Из остального мы заваривали чай.

Между половиной восьмого и восемью подавали завтрак. Кормили нас так же, как прочих заключённых: суп или каша, разливаемые из огромного бака. Супов было два: один резко пах рыбой, другой варился в основном из сушёного гороха. Давали тот, какой был в тот день. Из каш бывали манная, овсянка, перловка, пшённая или гречневая. Больше всего я любил манную. Рыбный суп в меня не лез: даже зажав нос, я чуял его вонь. За завтраком выдавали и дневную пайку хлеба: изрядный кусок чёрного или ржаного, дюймов пяти в длину и трёх в толщину. Изредка вместо него давали хлеб посветлее, из цельной муки. Вкусный, довольно свежий белый хлеб можно было купить в тюремном ларьке, как и маргарин, а изредка и масло. Эти добавки полагались всякому, у кого были деньги. По счастью, перед отъездом из Москвы Барбара положила на моё имя две тысячи шестьсот рублей (около 260 долларов) — на такие покупки, на почтовые расходы и пошлину за посылки. Чёрный хлеб я не слишком любил и обычно отдавал свою пайку Зигурду.

При тюрьме был исправительно-трудовой лагерь человек на полтораста. Их барак, где жили и повара с прочей обслугой, был одним из тех зданий, мимо которых меня вели от управления; из окна мне были видны его верхние этажи и крыши строений самой рабочей зоны. Каждое утро в восемь я приникал к щели в окне и смотрел, как человек шестьдесят-восемьдесят заключённых ведут через арочные ворота, вокруг нашего корпуса и — уже с той стороны, вне поля зрения — через другие ворота в зону. Большинство было в казённом: серые куртки и штаны, но кое-кто носил вперемешку казённое и своё.

О жизни их я не знал ничего, о работе — самую малость: судя по всему, они имели дело с лесом, может быть, сколачивали ящики или что-то в этом роде, потому что слышны были пилорама и стук молотков. Но я завидовал им: они были на воздухе, и у них было дело. Свой срок я уже подсчитал. Пятнадцать месяцев до того, как я смогу проситься в рабочий лагерь, — да и тогда никакой уверенности, что просьбу удовлетворят.

Вымыв после завтрака посуду газетами — способ не самый гигиеничный, но другого не было, — мы имели часа полтора до прогулки. Обычно читали. Зигурд обрадовался, как ребёнок на Рождество, увидев все американские книжки в бумажных обложках, привезённые мной с Лубянки. В остальное время учили русский. Сосредоточиться мне было трудно, и ученик из меня выходил медленный, но Зигурд был терпелив. За удивительно короткий срок, от одних наших разговоров, его английский заметно выправился. У него был природный дар к языкам; французский он забросил только потому, что не с кем было упражняться и он боялся закрепить дурное произношение. Скоро он основательно обратил меня в одну из своих вер: эсперанто следует учить каждого ребёнка в каждой стране. Он был убеждён, что, заговори все люди на общем языке, многие беды мира исчезнут.

Часов в десять нас выводили на прогулку. И тут я сделал открытия, отменявшие прежние. Ключи от всех камер у надзирателя были, а вот ключа от двери, соединявшей наш корпус с остальным зданием, не было. Её отпирал надзиратель с той стороны. Так что, даже одолей мы своего, оставалась задача выбраться из корпуса.

Зелёных, красных и белых ламп во Владимире не было. Но случайные встречи предотвращали иначе: выводили за раз только обитателей одной камеры. По словам моего сокамерника, в нашем корпусе за этим следили строже, чем в других, потому что здесь сидели политические, то есть народ, склонный к сговору. У некоторых политических были сокамерники, у многих — нет. Тех, кому они полагались, подбирали тщательно, чтобы не сидели и не строили планов. В рабочем лагере жили по пять-семь человек в комнате.

Наша камера выходила на восток. Прогулочные дворики были с противоположной стороны корпуса, на уровне земли. Туда нас водили вниз по лестнице, потом наружу и вокруг здания. В отдалении от корпуса, у самой стены, было около семи таких двориков. Со своего настила часовой видел их все разом.

Наш дворик был двадцать на двадцать пять футов. Полный круг занимал десять секунд. Чтобы разбить однообразие — а гуляли мы два часа, — мы сидели на солнце и отжимались. Но больше всего мы любили кормить голубей. Вскоре у меня завелось несколько любимцев, и я каждый день высматривал их.

Из дворика были видны окна некоторых камер западной стороны нашего корпуса. Вставать на койку и кричать вниз, во дворики, заключённым запрещалось. Некоторые запрет не соблюдали. Зигурд переводил. Первые дни все вопросы были одни и те же.

— Это Пауэрс? — спрашивали они.

— Да! — кричал в ответ Зигурд.

— Передайте ему привет.

Я гадал, как другие заключённые отнесутся к присутствию американского шпиона. Они были доброжелательны и любопытны.

Любопытны были не они одни. Во Владимир на практику приезжали курсанты, обучавшиеся на тюремных начальников. Часто мы слышали их под дверью: целые группы выстраивались в очередь поглядеть в глазок на американца.

Мы всегда узнавали, когда начальник корпуса делает обход. Маленький майор, как мы его прозвали, был до того толст, что пряжка ремня скребла по двери.

Уединения было ещё меньше, чем на Лубянке. И всё же, заслышав снаружи шум — крик, а однажды выстрел, — мы придумали, как посмотреть в верхнюю часть окна незаметно. Один вставал у двери, закрывая затылком глазок, а другой смотрел. Действовать надо было быстро: заглянув и увидев, что глазок закрыт, надзиратель тут же отпирал дверь.

Обед был лучшей едой за день: отличный суп и тарелка капусты, лапши, риса, манной каши или картофельного пюре. Ещё нам давали двести граммов, то есть примерно полкружки, молока. Это, сообщил мне Зигурд, особая льгота: молоко обычно полагалось только выздоравливающим в больнице. Возможно, дело было в том, что у меня всё ещё пошаливал желудок. В тёплые дни молоко чаще всего было прокисшим, но, дав ему постоять до простокваши и подмешав немного сахару, мы получали сносную кислушку.

Была нам оказана и ещё одна особая милость, хотя объявили о ней лишь через несколько дней. Мне разрешили не стричься, а раз мы сидели в одной камере, то и Зигурду позволили снова отпустить волосы. Меня это обрадовало не меньше, чем его, хотя и совсем по другой причине. Правило о стрижке казалось произвольным. Из тех заключённых, кого я видел в окно, большинство было острижено, но не все. Впрочем, среди неостриженных были, по всей видимости, те, кому вскоре выходить. Мелочь, может быть, вовсе ничего не значащая, но разрешение не стричься как будто намекало, что досрочное освобождение возможно. Из таких вот обрывков надежд и состоит арестантский день.

Впрочем, задним числом я подозреваю, что волосы мне оставили не столько в виде льготы, сколько ради советской пропаганды. Когда позже меня фотографировали — а снимки эти мне даже настойчиво предлагали послать домой, — я выглядел здоровее и куда ухоженнее, чем выглядел бы остриженным наголо.

Мастера пропаганды, русские такие вещи продумывали тщательно.

День тянулся медленно: дремали, читали, занимались. Ужин, худшая еда дня, неизменно состоял из картошки или капусты. После ужина был второй и последний поход в уборную. Вечер проходил примерно так же, как утро и день.

Однажды вечером мы решили проверить, докуда простирается наше «привилегированное положение». Из картонки от посылки мы смастерили колпачок на ночную лампу, чтобы не било в глаза. Оказалось, не так далеко. С криком «Nyet!» надзиратель ворвался и заставил всё снять.

Обычно я засыпал не раньше смены караула, в полночь. Часто много позже. Это было для меня самое скверное время. Стоило приготовиться ко сну, как в голову лезли мысли, которых я не мог унять. Днём разговоры удерживали самые чёрные из них в стороне. А в ночной тишине они возвращались с силой кошмара.

Почти все они были о Барбаре. Надежды, тревоги, страхи, а когда я решался посмотреть правде в глаза — мысли о ней, обо мне, о нашем браке.

Одной силой воли мне почти всегда удавалось их подавить. Но ненадолго. Мне нужно было верить жене — а между тем не было причин думать, что оттого, что я заперт в камере, её привычки переменятся.

А когда сон приходил, он часто был тревожным.

Таков был мой распорядок.

К счастью для нашего рассудка, случались и отступления от него.

Примерно раз в неделю нам давали кубик мяса, обычно с ноготь. Это был весь наш мясной паёк, и ждали мы его с нетерпением, вовсе не соразмерным тому, что получали. Нам не хватало жиров. В тюремном ларьке был маргарин, но телесной тоски он не утолял.

Примерно раз в неделю заходили врач или сестра — спросить, как мы себя чувствуем, не нужно ли таблеток от запора или аспирина от головы. Как ни странно, сестёр так и звали «сёстрами» — уцелевший след более набожных времён.

С этими посещениями у Зигурда была связана одна история. Прежний его сокамерник, мальчишка, арестованный за плакаты, высмеивавшие советских вождей, влюбился в одну из сестёр. Ничто не говорило о взаимности, но он ни о чём другом не говорил и считал дни, часы и минуты до её прихода. Однажды, когда Зигурд задремал, он разломал свою жестяную тарелку и проглотил куски: знал, что врачам придётся оперировать и что, пока он будет поправляться, он останется в больнице, у неё на глазах.

Почуяв моё недоверие, Зигурд уверил меня, что всё это правда. Когда надзиратель уводил парня, слышно было, как у того в животе гремит жесть.

Довольно скоро я стал принимать такие рассказы как факт: невероятное слишком быстро делается если не приемлемым, то понятным. Многие заключённые кончали с собой. Другие сходили с ума. Один — то ли и вправду помешавшийся, то ли притворявшийся, чтобы попасть в психиатрическую больницу, — измазал стены камеры собственными испражнениями. Решив, что он притворяется, тюремное начальство оставило его в этой грязи.

За время во Владимире у Зигурда сменилось несколько сокамерников. Он часто рассказывал о них. Кроме того, вскоре после прибытия он завёл дневник и иногда читал мне из него. Благодаря ему у меня сложилась цельная картина тюремной жизни в России. И, подозреваю, куда более правдивая, чем хотелось бы моим тюремщикам.

Примерно раз в месяц всех заключённых обходил представитель КГБ — сперва майор, позже полковник, — спрашивая, не нужно ли чего, нет ли жалоб или вопросов. Майор Яковлов был во Владимире по политической части, и по его вопросам было видно, что «люди в Москве» весьма озабочены, чтобы их прославленный американский арестант вынес о России как можно лучшее впечатление — насколько это возможно в его положении.

Зачем? И это опять походило на признак того, что меня могут скоро освободить.

Мы попросили книг. Тюремная библиотека была, но по-английски в ней не было ничего. Английские книги имелись в библиотеке Московского университета, и майор Яковлов устроил, чтобы оттуда прислали. Первые пришли дней через семь-десять.

Больше всего мы нуждались в работе. Зигурд спросил Маленького майора, нельзя ли нам чем-нибудь заняться. Нашлось только приспособление для плетения авосек. Зигурд их уже плёл раньше и показал мне как. Дело оказалось хитрое: вязать тугие узлы на хлопчатобумажной бечёвке, а потом стягивать их деревянным челноком. Дешёвая бечёвка наполняла воздух ворсом и пылью. Когда через несколько дней мы стали откашливать этот ворс, мы забеспокоились за лёгкие. По счастью, к тому времени появилась другая работа. Надзиратель принёс бумагу, шаблон, клей и острый нож, и мы принялись клеить конверты. Бумаги было мало, и мы её растягивали, делая за раз лишь известное число, чтобы осталось и на завтра. Кроме тех немногих, что мы использовали сами, куда девались наши конверты, я так и не узнал. Может быть, они помогали выполнить какую-нибудь пятилетку.

Сперва нож надзиратель на ночь забирал. Потом, видимо, доверившись нам, разрешил держать его в камере.

Клейка конвертов занимала у нас примерно по часу утром и днём.

И всё же время висело на руках. Зигурд как мог его облегчал. Однажды, читая «Рассказы О. Генри» — одну из книжек, привезённых мною из Москвы, — он наткнулся на слово «snoozer» и спросил, что оно значит. Я объяснил. В тот же день, проснувшись после дрёмы, я обнаружил у себя на груди написанную от руки табличку: «Самый большой соня к югу от Полярного круга».

Я до сих пор благодарю Бога за то, что у него было чувство юмора.

За долгие годы заключения Зигурд приобрёл привычку к занятиям. У меня её не было. Часто от скуки или просто чтобы отвертеться от заучивания русских слов, я смотрел в окно. Когда мы заглядывали в щель, надзиратель как будто не возражал, но, попробуй мы встать на койку и посмотреть поверху, он либо колотил в дверь, либо входил. Однажды днём, глядя в окно, я удивился: через ворота вели группу женщин. Почему-то мне и в голову не приходило, что здесь есть женщины-заключённые. В чёрных платках, в платьях почти до земли и валенках, все они были очень стары. Большинство, сказал Зигурд, сидело как «религиозные фанатички». В безбожной стране эта статья, полагаю, была весьма ёмкой. Проходя ворота, многие женщины крестились. Я подумал, не бывшие ли это монахини.

Дни недели ничем не отличались один от другого — с одним исключением. По воскресеньям рабочая зона не работала и заключённых мимо не вели. Впрочем, кое-чего мы ждали куда сильнее любого праздника.

Раз в пять дней позволялось сменить бельё, носки и простыни. А раз в десять дней был банный день.

В банный день обычная строгость слегка отпускала. Баня помещалась в том же корпусе, что и кухня, по ту сторону ворот, слева, если идти к зданию управления. Нас водили туда одновременно с пятью-семью заключёнными из рабочей зоны. Охранников было несколько. Разговаривать вроде бы запрещалось. Но разговаривали всё равно.

Каждого запирали в отдельной душевой кабинке. Вода была обжигающая, и мокнуть под ней позволяли почти сколько угодно.

Умывальников было несколько, и, поскольку тут была горячая вода — а в нашем корпусе её не было, — заключённые часто пользовались случаем побриться. У некоторых, как у Зигурда, были осколки зеркала. Один взял обычное лезвие для безопасной бритвы и приладил его к палочке согнутым гвоздём. Он брился им так ловко, будто это опасная бритва.

Единственный, кроме прогулок и уборной, случай выйти из камеры бывал, когда приходила посылка. Первая моя посылка из американского посольства в Москве пришла двадцать пятого сентября, и с тех пор, за одним примечательным исключением, посылка приходила каждый месяц.

Нас вели вниз, в кабинет начальника корпуса, где ящик полагалось вскрыть при тюремном начальстве. Сверху лежали журналы — «Тайм», «Ньюсуик», «Лайф». Их складывали стопкой в сторону. Zahpretne. Неблагоприятно для СССР. Не положено. Зато книги, едва взглянув на заглавия, пропускали. Как и тетради, набор из ручки и карандаша, сигареты, зубную пасту, мыло, дезодорант, гигиеническую помаду; кое-что из одежды; и еду.

Теперь мы могли не только слегка разнообразить стол — шесть банок мяса, четыре банки рыбы, банка солёных огурцов, банка горчицы и девять коробок печенья, — но и пить на завтрак растворимый кофе с сахаром и сухими сливками.

Зигурд тоже получал раз в месяц посылку от родителей, обычно с каким-нибудь копчёным мясом. Эти два посылочных дня стали главными событиями нашей жизни.

Случались в нашем распорядке и другие неожиданности, не всегда приятные.

Иногда гас свет: перебои с электричеством в наших краях были делом обычным. Ночью это ошеломляло. Мы привыкли к свету круглые сутки, и поразительно было, до чего темна темнота. Похожее я испытал лишь однажды, в студенческой вылазке по пещерам, когда мы с приятелем заблудились и погасили фонарь — ненадолго, чтобы сберечь батареи.

В такие минуты надзиратель обходил камеры и раздавал свечи. Задуть свечу, как мне объяснили, было карцерным нарушением.

Карцеры я видел снаружи — они были в подвале корпуса между зданием управления и бараком рабочей зоны, — но внутри не бывал. Зигурд, по своему ли опыту или с чужих слов, я так и не узнал, говорил, что они наполовину в земле, с единственным окошком поверху для света и воздуха. Из обстановки — одна деревянная лавка. Одеял нет. И никаких удобств.

Как-то поздним вечером, недели через две-три после прибытия во Владимир, я узнал, чего заключённый боится больше всего на свете.

Зигурд уже спал. Я, как всегда, беспокойно ворочался — и вдруг потянуло едкой гарью.

— Зигурд! — крикнул я. — Что-то горит!

Что бы это ни было, горело не у нас. Запах гари усиливался, послышался топот; вскоре его заглушили крики и стук в двери из других камер.

Настоящей паники я до тех пор не знал. Даже то, что я пережил, когда решил, что не выберусь из падающего U-2, с этим не сравнилось. Здание старое, полы деревянные, мы заперты, и выйти невозможно.

Через какое-то время едкий запах ослаб, и в корпусе наконец снова стало тихо.

Наутро Зигурд, хотя, я уверен, уже знал ответ, спросил надзирателя, что случилось.

Один из заключённых сошёл с ума и поджёг свой матрас.

Хотя американских газет и журналов мне не давали, мы довольно регулярно получали «Правду» и французскую коммунистическую «Юманите», а изредка американский «Уоркер» и британскую «Дейли уоркер».

Из этих двух я предпочитал британскую. Пропаганды в ней было ровно столько же, зато были и прямые сообщения агентства Рейтер.

Что до двух первых газет, они играли в нашей жизни особую роль.

Русские папиросы можно было купить в ларьке, а американские сигареты я получал в посылке из посольства, но, кроме того, раз в неделю каждому заключённому выдавали несколько унций махорки — грубого табака из перемолотых стеблей — на самокрутки.

В тюрьме была поговорка: «Правда» лучше всего годится на курево, «Юманите» — на подтирку.

Так что и от коммунистической пропаганды бывает польза.

Двадцать первого сентября мне объявили, что я могу писать четыре письма в месяц. Сначала я решил так: два Барбаре, одно родителям, а четвёртое писать по очереди сёстрам, каждый месяц другой.

В отличие от Лубянки, содержание никто не диктовал, писем не правили и не заставляли переписывать. Но их читали, и ради этого мы оставляли конверты незаклеенными.

Писем из дому я пока не получал. Переезд из Москвы их, вероятно, задержал, и всё же меня это тревожило. Зигурд посоветовал впредь делать, как делает он: условиться с корреспондентами нумеровать письма. Тогда сразу видно, если какое-то пропало.

Я старался писать как можно бодрее. Это требовало известного воображения — да и то выходило не всегда. Например, в первом письме я заметил: «Не тревожьтесь обо мне. Там, где я нахожусь, случиться со мной почти ничего не может. Здесь я в большей безопасности, чем в самолёте. Вот так на это и смотрите».

Добавить, что, будь у меня выбор, я выбрал бы небо, я не стал.

О самолётах я думал много, особенно с тех пор, как обнаружил, что над нами изредка проходят реактивные машины. Похоже, мы были у схемы снижения. Несколько раз на прогулке я узнавал МиГ-17 и МиГ-15.

Полёт всегда был для меня родом свободы, и потому звук и вид этих МиГов наполняли меня особой тоской.

Хотя никаких признаков того, что камера прослушивается, не было, мы само собой считали, что это так, и по молчаливому уговору откладывали иные разговоры до прогулки. Побег был из их числа.

Что он невозможен, мы не признавали: признать значило расстаться с одной из немногих надежд. Но, глядя трезво, приходилось смотреть в глаза тому, что виды у нас неважные.

Пилить решётку и прыгать со второго этажа отпадало: до решётки нельзя было даже дотянуться, не разбив прежде нескольких стёкол.

У надзирателей внутри тюрьмы оружия не было. У часовых на вышках — было. Ни один заключённый не пересекал двор один. Даже обслугу — поваров и прочих — водили под конвоем. Увидев заключённого без конвоя, часовой обязан был стрелять.

Я пробовал припомнить знаменитые побеги военнопленных времён Второй мировой. Почти все они начинались с подкопа. А мы были не на земле. Прогулочный дворик был асфальтовый. И следили за нами каждую минуту.

На войне пленных обычно держали в бараках, большими партиями. Оттого они и могли сговариваться, распределять роли, устраивать прикрытие и отвлекающие манёвры. Кроме банного дня, когда рядом были охранники, никакого общения с другими заключёнными у нас не было. Не было и минуты — даже в уборной, — когда бы за нами не наблюдали.

Одиннадцатого октября я получил три письма: два от родителей и одно от сестры Джесси. Даты — 13, 17 и 19 сентября — говорили о задержке в двенадцать-восемнадцать дней.

Первое письмо от Барбары пришло только через неделю. Оно было помечено 10 сентября и шло двадцать семь дней.

На два моих письма она ответила одним. Если только какие-то письма не пропали, писала она впервые после суда, и это меня встревожило. Вести были нерадостные: ни Хрущёв, ни Брежнев получения прошений не подтвердили.

И всё же одно то, что пришла почта, сделало день событием. А в довершение всего в тот же день я впервые посмотрел кино.

Клуб помещался в бараке рабочей зоны; когда мы пришли, в маленьком зале на деревянных скамьях уже сидело человек сорок заключённых. Присоединиться к ним нам не позволили. Мы с сокамерником и надзиратель сидели на скамейке в аппаратной и смотрели фильм через маленькое стекло. Здесь, как и повсюду, «политических» строго отделяли — не только от прочих заключённых, но и друг от друга. На сеанс приводили не больше одного-двух.

Между частями зажигали свет, и заключённые из рабочей зоны оборачивались и с откровенным любопытством разглядывали нас. Мне они были любопытны не меньше.

Говорить с киномеханиками — они тоже были заключёнными — запрещалось. Впрочем, чтобы почувствовать взаимное сочувствие, слова не нужны.

Фильм был про водолазов. Зигурд переводил ровно столько, чтобы я следил за действием. Картина была так себе, но перемена — праздник.

Иногда, рассказывал Зигурд, кино бывает чуть не каждую неделю. А иногда проходят месяцы, прежде чем в тюрьму привезут копию. К тому же это милость, которую могут отнять в любую минуту, по прихоти начальства. Одно время Советы пробовали сделать из Владимира «образцовую тюрьму», даже телевизор разрешали. Полоса эта быстро прошла. Теперь тюрьма стала как всякая другая — местом в стороне от жизни; впрочем, не совсем. Здесь были политработники, следившие, чтобы заключённых просвещали при всяком повороте партийной линии. И всякий раз, когда в Советском Союзе становилось туго с продовольствием, заключённые ощущали это первыми.

Тринадцатого октября пришла добрая весть: писать я могу только четыре письма в месяц, но получать — сколько пришлют. Я написал об этом Барбаре и добавил то, что давно вертелось в голове: «Знаю, что хватаюсь за соломинку, но не слышала ли ты чего-нибудь о возможности обмена заключёнными? Может, попросишь юристов, которые ездили с тобой в Москву, разузнать и, глядишь, чего-нибудь добиться в этом направлении. Если не подтолкнуть, об этом попросту забудут. Понимаю, что найдутся, вероятно, люди поважнее, кого они предпочли бы обменять; но надеяться-то я могу».

Под юристами я, разумеется, разумел ЦРУ.

Дневник, 15 октября: «Посмотрел второй фильм — про ссору в колхозе. Не очень».

Дальше просить Зигурда пересказать сюжет мне почти не приходилось. Слишком часто он был один и тот же: тракторист встречает трактористку, они влюбляются и водят тракторы вместе.

Иногда хорошо пели. А вот играли — совсем другое дело.

Следующая запись в дневнике — 20 октября: «Первый снег. Довольно холодно». С него началась моя первая зима в России.

Зима в тот год пришла рано, сказал надзиратель, — самая ранняя за семьдесят лет; значит, будет долгой и лютой.

Радиатор у нас был допотопного образца. Когда ветер дул с запада, то есть с другой стороны здания, в камере было тепло и славно. А когда с востока — зуб на зуб не попадал.

Когда температура падала ниже нуля, нам позволяли делить прогулку надвое: час утром, час днём. Да и тогда нам редко хотелось выхаживать весь час. Мы ходили не останавливаясь — разве что покормить голубей.

Дни укорачивались, рассветало только к восьми, и вставать в шесть делалось всё труднее. Утреннего похода в уборную я больше не ждал: теперь при открытом окне там было столько же градусов, сколько на улице. Это надо было просто перетерпеть.

Были у зимы и выгоды. Молоко перестало киснуть. А воздушная прослойка между окнами обратилась в холодильник, где мы держали мясо, присланное родителями Зигурда, и растягивали его надолго.

Дневник, 23 октября 1960 года: «Смотрел фильм о поэте и художнике дореволюционных времён. Хороший, хотя понял недостаточно, чтобы получить полное удовольствие».

29 октября: «Смотрел ещё один фильм — о строительстве железнодорожного моста в Сибири. Сносно».

Записи были короткими по двум причинам: писать было почти не о чем, а в камере стало так холодно, что приходилось сидеть в перчатках.

Письмо Барбаре, 31 октября: «Зима у нас установилась окончательно. Снег идёт почти каждый день с двадцатого. Уже недели три держится ноль и ниже…

Ты, наверное, читала об американском туристе, которого приговорили к семи годам за шпионаж и освободили, когда он обратился в Президиум. Я услышал об этом по московскому радио и очень удивился. Осуждён он был по той же статье, что и я, но дело его сильно отличалось от моего.

Меня подмывает написать прошение, хотя я уверен, что толку не будет. Впрочем, пока не попробуешь — не узнаешь. Многое из того, что здесь произошло, меня удивило. В мае я не думал, что доживу до октября, — а вот я жив. Наверное, надо этим довольствоваться, но я всё-таки надеюсь на какое-нибудь чудо».

Жизнь шла качелями. Бывали дни ничего, бывали скверные.

Дневник, 1 ноября: «Обычный тюремный день. Сижу уже полгода. Уверен, что десяти лет не высижу. Раньше сделаю что-нибудь отчаянное».

4 ноября: «Сегодня приезжали из московского КГБ».

Этот приезд, ставший неожиданностью, был моим первым настоящим допросом после суда. Очевидно, обломки U-2 изучали авиационные специалисты: все вопросы были о машине. Подавая мне фотографии, они спрашивали: почему вал этого электромотора вращается сюда, а не туда? почему закрылки ходят и вверх, и вниз? Ничего секретного тут не было, никакого технического преимущества это им не давало, но я так долго отбивался от их вопросов, что это вошло в привычку. На очевидное я отвечал, а на прочее говорил, что лётчик, щёлкая тумблером, знает лишь то, что должно произойти; последовательность работы механизмов ему знать не обязательно.

В начале октября, решив последовать примеру Зигурда и завести записки, я выписал из Москвы тетрадь в переплёте. Она наконец пришла, и 4 ноября я сделал первую запись.

Цель своей тетради я определил так: записать всё, что помню о полёте 1 мая и о последовавшем. Иначе многие подробности забудутся, а некоторые из них, я был уверен, ЦРУ будет крайне интересны. Но, как и с дневником, тут было две сложности: при освобождении мне могут не позволить взять записи с собой, а до того тюремщики могут читать или переписывать их, пока нас нет в камере. Значит, надо было и дальше держаться всех своих выдумок: пролёт у меня первый; узнал я о нём всего за несколько часов до взлёта; и так далее. А для щекотливого я решил завести памятный код — слова или обороты, которые напомнят мне то, чего я не хочу давать читать. Даже если у меня отберут и тетрадь, и дневник, одну добрую службу они уже сослужили: дали мне занятие. Но сохранить их я хотел и потому подстраховался. Там и сям я вставлял фразы вроде «Никакого промывания мозгов здесь нет…» или «Ни разу не видел, чтобы с заключённым дурно обращались…» — то, что им очень захотелось бы предать огласке. Не знаю, помогло ли это, но повредить не могло.

Перед отъездом из Москвы Барбара не смогла найти кое-что из нужной мне зимней одежды. Один из чинов КГБ сказал ей, что правила одной посылки будут держаться не слишком строго и остальное она может выслать по возвращении в Соединённые Штаты. Пятого ноября посылка пришла: столь нужные зимние кальсоны, вторая пара ботинок, головоломка, набор для игры в бридж и всякая всячина. Стоимость её была объявлена в шестьдесят семь долларов, почтовые расходы — 49 долларов 54 цента, пошлина — тысяча двести рублей. Ничего, что стоило бы таких денег, мне не требовалось, решил я.

Разве что письмо. Но, обшарив посылку, я его не нашёл. С последнего её письма прошёл почти месяц.

Представители КГБ приезжали примерно раз в две недели. Я сказал им прямо: «Я получаю не всю свою почту. Письма от жены не доходят. Вы, должно быть, их задерживаете».

«Нет, — уверяли они, — мы этого не делаем. Но мы проверим».

Их, кажется, всерьёз огорчало, что я мог заподозрить их в подобном.

На суде я говорил, что не питаю вражды к русскому народу. Это была правда. Приязни к моим лубянским дознавателям у меня не было, а к судебному дуэту Руденко — Гринёв я испытывал одно презрение, но большинство людей, которых я встретил в России, — от крестьян, взявших меня в поле, до владимирских надзирателей, — были доброжелательны и незлобивы. Обыкновенные люди, они любопытствовали обо мне не меньше, чем я о них. По-видимому, и нас, и их приучили считать другую сторону чудовищем; обнаружить, что это не так, было приятной неожиданностью. Кое-кто из надзирателей бывал угрюм, но угрюм со всеми. Маленький же майор, наоборот, казался весёлым при любых обстоятельствах.

Я мог честно сказать, что за всё время своего непрошеного гостевания у русских не встретил никого, кого по-настоящему возненавидел бы.

Шестого ноября я встретил исключение.

В тот день нас с Зигурдом повели в клуб на концерт, устроенный заключёнными рабочей зоны. Была юмористическая сценка — комика легко было узнать по длинному носу; несколько заключённых оказались весьма способными музыкантами; а один, крупный чернявый человек по прозвищу Цыган, отплясывал казачьи танцы бесподобно.

Пока мы сидели на скамье в аппаратной, вошёл начальник тюрьмы. Я мельком взглянул на него — до того я видел его лишь однажды, в день приезда — и снова повернулся к экрану.

В гневе, через неохотно переводившего Зигурда, он потребовал, чтобы я встал по стойке смирно.

Все заключённые обязаны стоять в присутствии начальника тюрьмы, рявкнул он. Мне об этом никто не говорил. Когда кто-нибудь входил в камеру, мы вставали сами собой, из простой вежливости, но я об этом никогда не задумывался.

Добрых десять минут он честил меня и Соединённые Штаты самыми гнусными словами, какие мог припомнить, — и лишь часть из них Зигурд повторил.

Случай был пустячный, ничто по сравнению с тем, что иным заключённым приходится терпеть от тюремщиков, но я вскипел.

Месть сладка, а сладости мне отчаянно недоставало. Но при таком неравенстве положений способа отомстить я не видел. До самого вечера, когда пришло время писать в дневник.

Мы с Зигурдом не знали, обыскивают ли камеру, пока нас нет. Несколько раз, уходя на прогулку или в кино, мы ставили ловушки — нитку поперёк между койками, ящик, приоткрытый на волосок. Но, вернувшись, находили их нетронутыми. Читают ли мой дневник, я не знал. Но в тот раз я горячо надеялся, что читают.

В тот день я записал: «Был на концерте, который устроили заключённые в бараке номер 3. Понравилось. Весь день испортил начальник тюрьмы. Первый S.O.B., какого я встретил в России».

S.O.B. было выведено жирными чёрными буквами и подчёркнуто.

Я представлял себе, как начальник тюрьмы спрашивает переводчика: «Что такое S.O.B.?»

И как переводчик пытается ему это объяснить.

Мечта, конечно. Но до чего сладкая.

Дневник, 7 ноября: «Здесь большой праздник. Воскресенья и праздники в тюрьме тяжелы. Знаешь, что другие празднуют, и чувствуешь себя одиноким. По радио рассказывали о торжествах в Москве. Салют из двадцати орудий, фейерверк и прочее».

В России это была сорок третья годовщина большевистской революции. А назавтра в Соединённых Штатах были выборы, и я с нетерпением ждал вестей об исходе. Хотя источники новостей у меня были скудные, за этими выборами я следил с гораздо большим вниманием, чем за любыми прежними.

Из писем отца у меня сложилось отчётливое впечатление, что администрация Эйзенхауэра норовит замять дело U-2. Сквозило в этом и горькое чувство: отец, во всём остальном сущий бунтарь, был при этом редкой птицей — вирджинским республиканцем. Вскоре после моего пленения его адвокат Карл Макафи пытался попасть к президенту. Не преуспев, он поговорил с вице-президентом Никсоном, который заверил его, что будет сделано всё возможное. Излишне, пожалуй, говорить, что отец в это не поверил.

Одно напоминание об истории с U-2 не желало исчезать: моё пребывание в русской тюрьме. Какое-то время я надеялся, что Эйзенхауэр попробует это поправить, пока не покинул свой пост. Зная, какую позицию он занял, я был уверен, что извиняться перед Хрущёвым за пролёты он не станет, но надеялся, что удастся найти какую-то формулу, при которой обе стороны сохранили бы лицо. Теперь уверенности у меня поубавилось. Политика есть политика: сделать это следовало до выборов, когда республиканцы могли бы извлечь из этого пользу. Теперь же, похоже, им об этом и вспоминать не хотелось.

Если верить крайне пристрастному русскому изложению новостей, кандидаты отличались лишь в мелочах, а оба стояли за продолжение гонки вооружений. О предвыборных вопросах я знал мало. Но знал, что Кеннеди раньше говорил: будь он президентом, когда всё это случилось, он извинился бы перед Хрущёвым; и что после моего суда он назвал приговор «крайне суровым», сказав, что из показаний ясно: Пауэрс «лишь выполнял свой долг». Слышал я кое-что и о дебатах Кеннеди с Никсоном. В тетради я записал: «Никсон сказал, что следующим президентом должен быть человек, который не побоится дать Хрущёву отпор. Не знаю, что ответил на это Кеннеди, но своё мнение знаю. По-моему, нам нужен президент, который постарается ладить с людьми, а не расхаживать задиристо и повторять: „Я тебя не боюсь“. Нам нужен человек, который постарается уладить дело и ослабить напряжённость в мире. И уж точно не нужен человек, которому непременно надо померяться силами и доказать всему свету, что он не трус, — пусть даже, доказывая это, он погубит половину населения своей страны».

Я надеялся, что победил Кеннеди. И многозначительно прибавил, что мнение моё сложилось единственно на скудных и отобранных новостях, какие до меня доходят: «Слышь я все речи и прочее, мнение могло бы быть иным».

Мой срок, я не сомневался, может оборвать только ослабление напряжённости между Востоком и Западом. Теперь у меня был в мире во всём мире свой, весьма личный интерес.

На суде Гринёв всячески напирал на то, что я вне политики и ни разу не голосовал на американских выборах. Гордиться тут было нечем. Из дому я уехал, едва мне исполнился двадцать один; служа на разных базах ВВС и за океаном, я всё собирался выписать бюллетень для голосования по почте — и так и не собрался.

А теперь моё будущее вполне могло зависеть от исхода голосования.

Я дал себе слово: если — когда — я вернусь в Соединённые Штаты, я больше не пропущу ни одних выборов.

Кое-что не давало мне покоя ещё задолго до суда. Теперь, ожидая итогов выборов и зная, что, как бы они ни кончились, эйзенхауэровские годы на исходе, я задумался об этом всерьёз.

Я спрашивал себя: почему, когда встреча в верхах была так близко, Эйзенхауэр разрешил мой полёт?

Я пробовал сложить те немногие кусочки головоломки, что были у меня. Я знал, что пролётов не было месяцами, а потом вдруг два подряд. Лётчики считали, что возобновление связано хотя бы отчасти с опасением управления, что русские вот-вот справятся с наведением своих ракет. Я знал, что мой полёт разрешён на самом верху: взлёт задержали, пока не пришло согласие Белого дома.

Знал я и то, что разведывательные цели обоих полётов были важны, — но настолько ли важны, чтобы идти на такой риск именно теперь?

Одно объяснение пришло мне в голову. Сперва оно показалось надуманным; но чем больше я думал, тем больше в нём было смысла.

А не хотел ли Эйзенхауэр, чтобы Хрущёв знал об этих полётах?

Мы знали, что русские вели локатором большинство пролётов, если не все, а значит, эти последние два U-2 вряд ли остались бы незамеченными. Не сочли ли Эйзенхауэр или его советники, что нам выгодно — психологически, — чтобы Хрущёв знал и чтобы это крепко сидело у него в голове, когда он приедет в Париж на переговоры?

Пройди полёт как задумано, о нём никто бы не упомянул. Двое сидят за столом друг против друга: Эйзенхауэр, самодовольно знающий, что мы летаем над Россией когда захотим, а Хрущёв ничего с этим поделать не может; и Хрущёв, кипящий внутри, но не смеющий протестовать, потому что протест означал бы признание, что у его страны нет ракет, достающих до этих самолётов.

Какая прекрасная обстановка, чтобы снова завести речь об эйзенхауэровском «Открытом небе»!

Согласившись на то, что и так уже есть, Хрущёв выиграл бы куда больше, чем потерял. А Эйзенхауэр увенчал бы последний год своего президентства блистательным успехом — крупным шагом к разоружению.

Всё это были домыслы. И в известном смысле праздные, потому что полёт прошёл не так, как задумывалось. И всё же они меня занимали. Это была одна из многих загадок, которые я надеялся разгадать по возвращении в Соединённые Штаты.

Восьмого о выборах в США не сообщили ничего. Девятого московское радио передало, что итог неясен: Кеннеди впереди, но подсчёт ещё не окончен.

Дневник, 10 ноября: «Очень рад, что новым президентом США будет Кеннеди. Надеюсь, он изо всех сил возьмётся за мир».

Теперь мне оставалось то же, чем я занимался всё это время: ждать и смотреть.

Дневник, 11 ноября: «Сегодня ничего особенного. Удалось увильнуть от русского. Заговорил сокамерника, и он забыл».

Разговаривал я с Зигурдом не только затем, чтобы увильнуть от занятий. Жизнь у него была захватывающая, и всякий раз, как он бывал в настроении, я подбивал его рассказывать. О подпольных своих делах он был так же скуп, как я — о полётах для ЦРУ. Ни разу не проговорив этого вслух, мы уважали то, что иные области останутся запретными, как бы мы друг другу ни доверяли. Яснее всего характер Зигурда открывался мне в другом — в мелочах, брошенных мимоходом или замеченных случайно. Мы были вместе неотлучно; один из нас никогда не выходил из камеры без другого; и всё же прошло много времени, прежде чем я почувствовал, что действительно его знаю.

Как-то утром, когда мы умывались, я заметил у него на плече два маленьких шрама. Откуда они? — спросил я. Позже, на прогулке, он рассказал. Призывая солдат из занятых стран, немцы накалывали им на плече номер — чтобы опознать, если сбегут. Уходя от немцев к союзникам, Зигурд понял, что эта улика может стоить ему жизни или навсегда закрыть дорогу к работе. Раскалив кусок железа докрасна, он приложил его прямо к наколкам, чтобы их выжечь. Вышло не вполне: номера исчезли, а шрамы остались уликой.

Но была в нём и глубокая чуткость, проступавшая, когда он рассказывал об отходе из Латвии — о промёрзших телах, сложенных вдоль дорог как дрова, и о том, как это на него подействовало; или когда говорил о девушке из лагеря перемещённых лиц. Они полюбили друг друга и чуть было не поженились, но Зигурд помедлил. Слишком долго. За границей нашлись родственники, готовые её вызвать. Теперь она была то ли в Соединённых Штатах, то ли в Канаде, он точно не знал. Он часто думал о ней с чувством вины, зная, что из-за него они упустили своё счастье. И чем больше думал, тем яснее понимал, как, должно быть, её ранил. И тем сильнее мучился сам.

В тюрьме такие мысли и чувства разрастаются до чудовищных размеров, покуда не заслонят всё остальное.

Постепенно, узнавая Зигурда ближе, я стал ему доверять. Если он и был «подсадкой», то с самой незавидной службой — жить жизнью заключённого. Мои рассказы о полётах его всегда занимали, но в подробности он не лез. Лишь однажды он коснулся щекотливого: спросил, на какой высоте ходил U-2. Этот вопрос люди задают первым и по сей день. Подозреваю, скажи я ему «десять тысяч футов» — он был бы впечатлён.

Память о той девушке не отпускала Зигурда. Но было и другое, ещё более глубокое. Я знал лишь, что дело как-то связано с его родителями. Прошло много времени, прежде чем он мне об этом рассказал.

Раз в год каждого заключённого фотографировали, и снимки посылали родным как доказательство, что он не умер и с ним не дурно обращаются. Наш черёд пришёл в ноябре. В одном из бараков была настоящая фотомастерская, и, хотя «птичку» нам никто не обещал, велено было улыбаться, чтобы дома видели, до чего мы счастливы. Я попытался — вышло скверно.

В Адане я стригся довольно коротко. В тюрьме отпустил волосы, думая зачёсывать назад. А они попросту встали дыбом. С одним осколком зеркала я и не подозревал, до чего это смешно, — пока не увидел снимки.

Зато Зигурд безмерно гордился своей новой шевелюрой. И только тогда перестал носить берет.

Запись в дневнике: «День рождения Барбары. В этом году подарка у меня для неё нет. Утром написал письмо — во всяком случае, начал, — поздравил её. Отправлю позже в этом месяце. Взял книги в библиотеке, две уже читал. Прочёл «Железную пяту» Джека Лондона».

Мальчишкой я прочёл много книг Лондона, но ни одной из его социалистических. Человек этот открылся мне совсем иначе.

18 ноября: «Почты из США всё нет. Утром −24 °C. Надел тёплое бельё. Не забыть поблагодарить Барбару за присланную одежду. На ужин капуста».

С радиатором у нас явно было неладно. Даже надев всё, что было, и опустив уши у шапки, мы буквально коченели. Несколько дней мы жаловались надзирателю; он щупал радиатор, недоумённо разводил руками, говорил, что во всех остальных камерах радиаторы работают, и на том, будто дело решено, ничего не делал. Разве что принёс термометр — от которого мёрзнуть стало только тошнее. Утром 21 ноября он снял показания: в камере было ниже нуля по Цельсию. Вот тут наконец зашевелились. Днём пришли рабочие и поставили у двери розетку. А назавтра Маленький майор лично принёс из своего кабинета электрическую печку — доброта, которой я не забуду.

23 ноября: «Почты из США сегодня опять нет. Тюремное начальство (КГБ) выясняет с этого конца». На ужин снова картошка — но с жареным мясом и яблоками, присланными родителями Зигурда, а это меняло всё.

У родителей Зигурда был участок с садом. В сезон они присылали яблоки, лук и чеснок. Чеснок Зигурд закладывал в мясо — не для вкуса, а потому что где-то вычитал, что чеснок мясо сохраняет. Так это или нет, я не знаю. Яблоки к нам обычно доходили уже подгнившими. Но то, что удавалось съесть, было дивно вкусно. Других фруктов мы не видели.

Снились мне, по частоте: сладкое — банановый десерт, кокосовый пирог со сливками, всё, где есть яйца или мороженое; мясо — всякое, но особенно котлеты в булке; и зелень — я и не знал, как можно скучать по салату.

25 ноября: «Писем всё нет. Сегодня отправил два — Барбаре и матери. Русский идёт очень туго. Никак не настроюсь на занятия. Картошка сегодня дважды».

В письме к Барбаре я написал, как отнёсся к выборам: «Я рад, что победил Кеннеди. Искренне надеюсь, что он окажется хорошим президентом и поставит благо народа выше всего прочего». Я попросил её присылать газетные вырезки с его речами о внешней политике. Особенно мне хотелось получить текст его будущей инаугурационной речи как можно скорее после того, как он её произнесёт. Я хотел понять, как он настроен к России.

26 ноября: «С утра ветер. От него кажется совсем холодно. Одно письмо от матери. Шло тридцать четыре дня. Что-то не так. Начал пробовать читать русский рассказ. Всё время словарь и куча вопросов».

Главной бедой была скука. Без книг становилось хуже, но и с книгами я часто не находил себе места. Читать я мог часа полтора-два кряду. Потом откладывал книгу и час клеил конверты. Потом снова читал, потом ходил по камере. Отжимался, разминался, сколько позволяло место, стараясь шуметь как можно меньше, чтобы не мешать Зигурду, если он читал. Пробовал читать ещё, а если обоим хотелось — разговаривали.

Со временем мы научились чувствовать настроение друг друга. Важно было уважать чужую потребность в молчании. Не менее важно — а случалось это часто — вовремя понять, что другого надо расшевелить.

Одним занятием Зигурд владел, а я нет. До моего приезда он связал несколько ковров. Один был у него в работе, когда я появился, но взялся он за него снова лишь после того, как все очевидные темы для разговора мы исчерпали. Глядя, как он работает, я задавал вопросы — столько же из любопытства, сколько ради разговора. Рукоделие всегда казалось мне женским делом. Но в Латвии долгими зимними вечерами, когда заняться нечем, ремеслом промышляли целыми семьями. Впрочем, за ковры Зигурд взялся уже во Владимире. В одном из латышских журналов, которые присылала мать, были узоры. Расчертив страницы линованной тетради вертикальными линиями, он получил клетчатую бумагу и перенёс на неё узор. Мать прислала мешковину, шерсть и иглы. А дальше он дошёл сам.

Когда узор ковра стал проступать, мой интерес вырос. Всё-таки занятие. Наконец я спросил, нет ли у него лишнего мешка. Есть — а шерсть и иглы можно выписать из Москвы.

Выбрав узор, я по его примеру перенёс его на бумагу, а потом на мешковину. Присланная шерсть оказалась слишком тонкой. Приходилось растягивать её по камере раз пять, потом складывать вдвое и скручивать, чтобы получить нужную толщину.

29 ноября: «Начал сегодня небольшой коврик. Может, пошлю Барбаре к годовщине свадьбы».

Из-за Барбары мне было очень тяжело. Письма от неё не было пятьдесят три дня.

Я перебрал все возможности. Она больна и не может писать. Вряд ли: её мать или кто-нибудь другой наверняка сообщили бы. КГБ задерживает мою почту, чтобы меня сломить. Тоже маловероятно: насколько я мог судить, они считали, что я и так рассказал всё, что знаю; да и озабочены неполучением писем они казались искренне. Почта идёт медленно или какие-то письма пропали. И то и другое возможно.

Оставалась ещё одна возможность. Она попросту не берётся за перо.

Причин к тому могло быть несколько. Я старался о них не думать. Тем, как я вёл наш с Барбарой брак и как справлялся с её бедами, гордиться мне было нечем. Долгие часы уходили на догадки и тревогу о ней. Что ещё я мог сделать? Ну да теперь уже поздно что бы то ни было делать. Это точно. А по-настоящему, понял я, мне нужна была связь с внешним миром. Я цеплялся за всё привычное, чтобы не тронуться умом. Мне нужно было подтверждение, что, пока я сижу, там всё остаётся как прежде. Мне нужно было её письмо — как доказательство, что жизнь на воле идёт своим чередом, что это та жизнь, которую я знаю и понимаю и в которую я снова смогу вернуться, когда выйду.

1 декабря: «Начал «Войну и мир». Очень хорошо. На ужин капуста».

7 декабря: «Говорил с полковником КГБ».

Разговор вышел странный. Он спросил, хорошо ли со мной обращаются. Я ответил: куда лучше, чем я ожидал, хотя приятных тюрем, я уверен, не бывает. А как мне кино? Не желая показаться неблагодарным за столь желанный перерыв в однообразии, я сказал, что «любопытно». Но он не отставал: а по сравнению с американскими фильмами? Что ж, раз ему хотелось откровенности, я сказал: примерно на уровне наших вестернов второго сорта.

Ответ, кажется, сильно его расстроил. Русские, сказал он, были первопроходцами киноискусства. Они снимают лучшие в мире картины. Так почему же, спросил я, заключённым не показывают ни одной из них? Потому, ответил он, что заключённые предпочитают то кино, которое им показывают.

Моя реакция всё не давала ему покоя. А если бы они устроили привезти в тюрьму одну из своих классических лент, я хотел бы её посмотреть?

Разумеется, ответил я.

Когда он ушёл, мы с Зигурдом обсудили этот разговор и сошлись в одном: похоже на добрый знак.

Десятого декабря пришло письмо от Барбары — первое за шестьдесят три дня. Знать, что она здорова, было великим облегчением. Бо́льшая часть письма, со штемпелем 26 ноября, отвечала на мои вопросы о возможном обмене. У Соединённых Штатов было всего двое заключённых сопоставимого веса: Мортон Собелл, осуждённый за шпионаж вслед за делом Розенбергов, и полковник Рудольф Абель, советский разведчик, осуждённый за шпионаж в 1957 году и отбывающий тридцатилетний срок в федеральной тюрьме в Атланте. Сомнительно, чтобы Собелл, американец, продолжавший твердить о своей невиновности, на такое пошёл, а Абеля Советский Союз своим никогда не признавал. Впрочем, в печати немало гадали о возможном обмене Абеля на Пауэрса, особенно сразу после моего пленения, — но в последнее время об этом молчали. Если я сочту, что это поможет, писала Барбара, она попробует повидать Абеля в Атланте.

Я спросил Зигурда, что он знает об Абеле. Он о таком не слыхал. Так, как выяснилось, обстояло дело по всему Советскому Союзу: ни радио, ни телевидение, ни печать не упоминали ни о его аресте, ни о приговоре. Он был «провалившимся» разведчиком. Россия его не признавала.

В ответ я написал: «Пытаться увидеться с этим полковником Рудольфом Абелем тебе незачем. Просто забудь об этом. Нам остаётся дать делу идти своим чередом. Мне кажется, единственное, что могло бы улучшить моё положение, — это улучшение отношений между двумя странами. Не знаю, помогло бы это, но вреда, уверен, не принесло бы…

Странно, но я всё надеюсь, что случится чудо и однажды кто-нибудь войдёт и скажет, что я еду домой. В чудеса я не верю, а всё надеюсь и жду, что что-нибудь произойдёт. Всякую мелкую перемену в распорядке я пытаюсь истолковать как особый знак. Всё это глупо, но надежду не теряешь никогда. И это в своём роде хорошо. Знай я наверняка, что просижу здесь все десять лет, я, кажется, сделал бы что-нибудь отчаянное. А так я всё думаю: может, следующий месяц или тот, что за ним, и окажется тем самым, которого я жду. Пока не теряю надежды — всё будет хорошо. А надежды я ещё не потерял».

И снова я попросил её непременно прислать мне текст инаугурационной речи Кеннеди.

Барбара нумеровать письма так и не начала, и понять, теряются ли они или же она просто не писала с 23 сентября по 26 ноября, я не мог.

13 декабря: «Сегодня баня. Клея нет, конверты клеить не из чего. На завтрак пшено, на обед пшённый суп и картошка, на ужин что-то вроде картофельного салата. Написал письмо жене. Понятия не имею, чем она занята и где живёт. Отправил на адрес её матери в Милледжвилл».

14 декабря: «Сегодня получил семь писем!»

Одно от Барбары, ещё одно от её матери, у которой она, как я теперь узнал, и жила, остальные от сестёр и родителей. Материнские письма всегда меня трогали, потому что от них веяло домом: «Папа нынче утром ходил на верхний холм — хотел добыть оленя». Со здоровьем у неё было неважно, но тревожиться мне не следовало. Заканчивала она так: «Не могу пить кофе в удовольствие: не знаю, есть ли чашка у тебя».

Здоровье обоих родителей меня тревожило. Вернувшись из России, отец узнал, что у него диабет. И всё же он продолжал «донимать» людей в Вашингтоне, особенно госдепартамент, добиваясь, чтобы по моему делу хоть что-нибудь предприняли.

Письмо Барбары меня тоже встревожило. Я знал, что она в страшном напряжении и что всё это, должно быть, кажется ей чудовищным сном, но, читая, я чувствовал: ей скучно и она пишет, лишь бы заполнить страницы, не думая толком, что пишет. Например, она спрашивала о моей работе в почтовой части — значит, письмо о клейке конвертов прочла невнимательно. И спрашивала, отмечают ли в Советском Союзе День благодарения. Впрочем, говорил я себе, в тюрьме всё случившееся вырастает до размеров, вовсе несоразмерных действительности.

15 декабря: «Кормил на прогулке голубей. Есть у меня любимец, белый, стараюсь давать ему больше других. Слишком робок — уступает корм остальным. Клея не было, конвертов сегодня не клеили. На ужин картошка».

В последней посылке посольство прислало банку арахисового масла. Вместе с джемом из тюремного ларька Зигурд получил свой первый бутерброд с арахисовым маслом и джемом. По его лицу я понял, что вкус этот надо ещё нажить.

Восемнадцатого декабря полковник КГБ и переводчик привезли копию классической русской ленты Soldashka, и нам с Зигурдом устроили отдельный показ. Картина была снята прекрасно: о древнем нашествии варваров на Русь и об их конечном разгроме.

Но и тут они не удержались от пропаганды. В конец была пришита мысль вроде: «Придёшь на Русь другом — встретим радушно. Придёшь врагом — встретим мечом».

Или ракетой.

По правде, сам фильм произвёл на меня меньшее впечатление, чем то, что ради частного показа его не поленились привезти из самой Москвы. Вся эта забота о том, чтобы у меня осталось наилучшее впечатление о России, зачем-то ведь была нужна. И единственная причина, какую я мог придумать, — что меня собираются скоро освободить. Я старался не питать особых надежд, но, вопреки всем зарокам, питал.

Зигурд был согласен: знак очень хороший.

Рудольф Абель — советский разведчик, на которого обменяли Пауэрса.

19 декабря: «День вышел долгим. Дважды заходил майор Дмитрий. Завтра он в отпуск. Сноситься будем через майора Яковлова. Хороший человек. Скоро дочитаю «Анну Каренину». Кто-то выдрал одному голубю хвостовые перья. Теперь он летает как утка». Другой распространённой забавой было связать голубю лапки, отчего он начинал ходить вперевалку, как Чарли Чаплин. В известном смысле я понимал, зачем это делают, — противоядие от скуки, — и всё же эта бессмысленная жестокость меня очень угнетала.

Часто, глядя в дырочку в окне, я разглядывал заключённых, проходивших через ворота. Довольно скоро я стал их различать по породе. Политические были обычно тихие, книжные. Переходя с места на место, они нередко несли книгу. Похоже, они понимали, что срок надо отсидеть, и решили употребить его с наибольшей пользой. Хлопот они, кажется, старались не наживать.

Иначе обстояло с обитателями рабочей зоны: многие из них были буйные, вечно нарушали правила и цеплялись друг к другу или к надзирателям.

Наблюдение было любопытное, но с одной поправкой: буяны водились и в нашем корпусе. Они кричали из окон. Или ловили голубей. Или выбрасывали из окон что попало.

Зигурд объяснил это кажущееся противоречие. Драки в рабочей зоне — дело обычное. Один украдёт у другого хлеб, а третьего за это пырнут ножом. Иногда, спасаясь от расправы, заключённый пытался перевестись. Способа было два: изувечить себя так, чтобы попасть в больницу, — или сделаться политическим. Второе давалось довольно легко: достаточно поглумиться над Хрущёвым или написать на стене антисоветский лозунг. Его вели к судье, судили заново как политического и переводили в корпус номер 2. Это значило прибавку к сроку и потерю кое-каких послаблений, но всё лучше, чем нож под ребро.

Иногда мы с Зигурдом спорили — впрочем, по-приятельски. В одном из наших трёпов я обмолвился, что установленный факт: к северу от экватора воронка воды закручивается по часовой стрелке, а к югу — против.

Он усомнился и так и сказал.

Наконец, поразмыслив, мы придумали, как доказать или опровергнуть хотя бы половину теории. В следующий поход в уборную мы заткнём раковину листком бумаги и нальём её доверху. А потом очень осторожно вытянем бумагу и посмотрим, куда пойдёт вода. Раз мы явно к северу от экватора, крутиться должно по часовой стрелке.

Беда в том, что бумага, когда её тянешь, поднимала волну и всё путала. Мы попробовали раз шесть, облив и себя, и пол, — и тут заглянул надзиратель. Что мы затеяли, он так и не понял, но что бы это ни было, велел прекратить.

Насчёт воронок Зигурд остался при своём скептицизме.

21 декабря: «День рождения отца. На ужин, как всегда, картошка. Но с мясом!»

Мясо — жареную свинину — прислали в посылке родители Зигурда. Чтобы оно не испортилось, мать Зигурда уложила его в смалец, на котором прежде жарила лук. От этого мясо крепко отдавало луком. Намазывая смалец на хлеб, мы делали бутерброды вкуснее всего, что я когда-либо ел.

О занятиях русским в дневнике больше не было ни слова. И не зря: я старался о них забыть. Тюрьма меня к учению не располагала. Ковёр давал предлог не заучивать длинные списки слов, которые составлял Зигурд. Пропустив день, легче пропустить и другой, и постепенно занятия выпали из распорядка. К тому же надежда на освобождение становилась всё ярче — смысл того особого киносеанса теперь казался почти несомненным, — и упорствовать в языке представлялось бесполезным.

23 декабря: «Посылка из американского посольства: кофе, сигареты, лезвия, конфеты и прочее. Сегодня сказали, что с января мне будут давать журналы „Нэшнл джиогрэфик“, „Попьюлар сайенс“ и „Нейшн“. Их можно купить в России. Сегодня две прогулки; клеил конверты. На ужин картошка; не брал».

25 декабря: «Рождество. На завтрак манная каша, на обед суп и тарелка лапши, на ужин тарелка картофельного пюре. Обычное здешнее воскресенье, только кино на этой неделе нет. Погулял раз, днём подремал. Рождеством этот день делало одно: я знал, что оно сегодня. Сильно тоскую по дому. Много сидел над ковром».

26 декабря: «Сегодня гулял только раз. Сделал 250 конвертов. Дочитал пьесу Горького «На дне». Работал над ковром. На ужин картошка; не брал».

27 декабря: «Сегодня четыре письма. Два от Барбары, одно от мамы с папой и одно от Джесси. У Джесси и у Барбары были фотографии».

31 декабря: «Канун Нового года — очень одинокий день, полный воспоминаний. Несколько часов писал историю своего здешнего сидения [тетрадь]. Много думал о жене. Хоть бы уснуть сегодня».

В первый день нового года я вздрогнул, услышав по радио собственный голос. Передавали итоги важнейших событий 1960 года, и куски процесса пустили в эфир снова.

Я спросил Зигурда, не поминали ли лётчиков с RB-47, но об этом новости странным образом молчали. Насколько я знал, их ещё не судили. И всё же на случай, если их привезли во Владимир, я снова стал насвистывать на прогулках американские песни — в надежде подать знак.

Мои дневниковые записи 1961 года начались с забавного.

1 января: «Только что вскрыл коробку, думал — печенье. Оказались „Коктейльные вкусности“! Ну зачем, скажите на милость, американское посольство шлёт мне закуску к коктейлям, зная, что коктейлей у меня нет и взять их негде?»

Второго января обычную передачу прервали ради новогоднего тоста Хрущёва. Страшно взволнованный, Зигурд перевёл его мне. Хрущёв сказал, что с уходом старого года и старого правительства Соединённых Штатов Россия готова забыть историю с U-2 и начать 1961 год с чистого листа!

Дневник: «Не могут же они забыть об этом, пока я сижу в тюрьме? Большая надежда».

Зигурд её разделял. Он с самого начала твердил, что весь срок я не отсижу.

В тот же день случилось и ещё кое-что, отчего мне захотелось верить, что он прав.

Пока Маленький майор был в отпуске, почту приносил майор Яковлов. Уже уходя, он сказал, что нам не мешало бы постричься.

Тетрадь: «Очень странно: раньше никто ни разу не заикался о стрижке, хотя стричься нам, безусловно, было пора».

Для заключённого всё необычное, каким бы ничтожным оно ни казалось, полно значения.

Сперва тост Хрущёва, потом замечание майора Яковлова о стрижке. Если меня решили отпустить, им нужно, чтобы я выглядел прилично. Всё сходилось.

Конечно, напомнил я себе, стрижка нам и вправду была нужна. Могло быть и совпадение.

Я в это не верил. Ни на секунду.

За возбуждением пришёл откат.

Дневник, 3 января: «Мысли тянут вниз. Шансы выйти скоро, наверное, лучше прежнего, но я слишком мелкая сошка, чтобы кто-нибудь обо мне беспокоился. Освобождение моё зависит от прихоти людей, которым решительно всё равно, что станется со мной или с любым отдельным человеком. Они мыслят миллионами, а не единицами. Склеил сегодня больше пятисот конвертов».

Израсходовать разом всю свою норму в двести пятьдесят конвертов было следствием нервов. И расплата пришла тут же.

4 января: «Сегодня кончилась бумага для конвертов. Больше нет, так что клеить не из чего».

5 января: «День вышел очень скверный. Почти весь день в подавленности. Помылся и должен был постричься, но парикмахер не пришёл».

Тетрадь: «Заключённый никогда не расстаётся с надеждой. Он всё ждёт какого-нибудь чуда. Не будь этого, в тюрьмах было бы, вероятно, куда больше бунтов… Человек в тюрьме сошёл бы с ума, если бы где-то на дне сознания не жила надежда так или иначе выйти».

Постригли нас седьмого.

Девятого майор пришёл снова. Я спросил прямо, каковы мои виды. Он ответил, что дела мои пойдут хорошо, если Кеннеди поведёт линию на улучшение отношений с СССР.

На этот раз я и не пробовал скрыть волнения. Одному я у коммунистов, и в особенности у КГБ, научился: личного мнения никто никогда не высказывает. Всякое суждение предваряется коллективным «мы». «Мы полагаем…», «Мы считаем…» Мне никогда не говорили ничего, что не было бы одобрено Москвой, что не было бы официальной линией. Майор не позволил бы себе и этого, не будь у него уверенности, что виды хороши.

11 января: «Кажется, я об этом ещё не писал, но с 1 мая у меня в ушах не смолкает высокий звон. Сегодня вечером он был тише обычного».

13 января: «Сегодня отличные новости. Полковник (областной КГБ, из Владимира) сказал мне, что моё освобождение целиком зависит от того, как Кеннеди отзовётся на новогодний тост Хрущёва. Очень надеюсь, что двадцатого в своей речи Кеннеди твёрдо выскажется за добрые отношения и за ослабление напряжённости в мире. Надеюсь, он повторит сказанное в кампанию — насчёт извинений за полёт и прочего».

15 января: «Начал «Бен-Гура». Сегодня утром довёл ковёр до конца — больше по нему сделать нечего. Надеюсь, скоро сам отвезу его в Штаты. Почти уверен, что в феврале буду на свободе, хотя всегда есть вероятность, что этого не случится. Думать об этом отказываюсь. На ужин картошка».

Ковром я, пожалуй, гордился. Двадцать один на двадцать восемь дюймов; в узоре шесть цветов — светло-зелёный и тёмно-зелёный, песочный, красный, розовый и чёрный; и больше тринадцати тысяч крестиков, а каждый крестик — это четыре прокола иглой. По моему счёту, ушло около трёхсот часов. По крайней мере, от времени, проведённого в России, останется хоть что-то вещественное.

Письмо Барбаре, 16 января: «Очень надеюсь, что вскоре произойдёт нечто важное. Не хочу тебя обнадёживать, но вполне возможно, что меня освободят в ближайшем будущем. Я возлагаю большие надежды на то, как Кеннеди отнесётся к улучшению отношений с Советским Союзом, — а он, думаю, постарается их улучшить. Если он настроен благоприятно, шансы мои очень хороши».

Помянув тост Хрущёва и его намерение перевернуть страницу, я заметил: «чтобы вся эта история прошла и забылась, мне надо выйти из тюрьмы. Надеюсь, они не забыли эту часть истории и то, что я всё ещё здесь…

Всё это надежды оптимистические и от уверенности далёкие. Надеюсь, что они не чересчур оптимистические, и надеюсь, что к тому времени, как письмо до тебя дойдёт, мы оба что-нибудь услышим или, того лучше, увидимся по ту сторону Атлантики. Если к тому времени ничего не услышим — значит, это было пустое мечтание».

Упомянув, что закончил подарок к годовщине и надеюсь вручить его лично, я завершил письмо мыслями невесёлыми: «В известном смысле, наверное, очень глупо с моей стороны надеяться на скорое освобождение. Если оно не случится, я буду страшно разочарован, а значит, не следует и ставить себя в положение, где можно разочароваться».

Дневник, 18 января: «Около −20 °C. В такой холод мы с сокамерником гуляем только раз. При такой температуре хлеб для голубей почти невозможно раскрошить: руки коченеют за несколько секунд. И стоять на месте нельзя — ноги стынут».

19 января: «Завтра — речь Кеннеди. Я узнаю о ней только двадцать первого, двадцать второго или двадцать третьего. От того, что он скажет, зависит моя судьба».

20 января: «Долгожданный день. Надеюсь, Кеннеди скажет что-нибудь дельное в мою пользу. Он и вправду может мне сильно помочь, если искренне возьмётся снижать напряжённость…»

22 января: «Часть речи Кеннеди сегодня в «Правде». Сокамерник сказал, что лучше для меня и быть не могло. Ещё он сказал, что Хрущёв ездил к послу Томпсону, и это, может быть, добрый знак. На ужин картошка».

23 января: «Кеннеди ничего не сказал о полётах U-2 и прочем. Мне бы очень помогло, если бы он занял по этому вопросу благожелательную позицию. Уверен, высказаться ему скоро придётся — вероятно, на первой пресс-конференции. Картошка».

Назавтра была большая неожиданность: девяносто две рождественские открытки!

Почти все — из окрестностей залива Сан-Франциско. Двенадцатого декабря обозреватель сан-францисской «Кроникл» Херб Кейн написал: «Раз уж вы подписываете рождественские открытки, вспомните и о том, чтобы послать одну Фрэнсису Гэри Пауэрсу, американское посольство, Москва, СССР. Пусть знает, что U-2 — „и вы тоже“ — о нём не забыли».

Вот это и было моим настоящим Рождеством. Впервые я получил почту, которую не вскрывали и не читали. Само количество, видимо, заставило цензора буркнуть русское подобие «а ну его к чёрту»: больше половины писем передали нераспечатанными.

Несколько учителей задали своим классам написать мне; сочинения были до слёз трогательные. Один класс прислал пакетик всякой всячины из собственных карманов — тем, что хотели со мной поделиться. Было там и несколько подушечек жевательной резинки.

Зигурд, который никогда не видел жевательной резинки, поражённо смотрел, как я выдуваю огромный пузырь. Как он ни бился, у него не выходило. На эти попытки мы извели всю резинку.

Двадцать шестого января, когда я только проснулся и вставал с койки, по радио передали: обоих лётчиков с RB-47 освободили!

Я был безмерно рад — и за них, и за то, что это сулило мне. По советской версии, лётчиков отпустили в обмен на обещание Кеннеди, что пролётов больше не будет.

Вот этот-то страх можно было наконец отложить.

Дневник, тот же день: «Большая надежда. Заходил полковник КГБ из Владимирской области. Спрашивал, нет ли у меня вопросов, и сказал, что положение моё много лучше прежнего. Сказал, что настроен весьма оптимистично. На ужин капуста».

Написав Барбаре, я попросил её послать благодарственное письмо Хербу Кейну, «если найдётся время». И заметил, что, пожалуй, зря мы так обнадёживаемся: ребят с RB-47, в конце концов, не судили и не приговаривали, а меня судили.

Дневник, 27 января: «Ещё новости об освобождении тех двоих — и ни слова обо мне».

Двадцать восьмого московское радио сообщило, что президент Кеннеди лично встречал обоих лётчиков по прибытии на авиабазу Эндрюс.

31 января: «Последний день девятого месяца. Месяц был полон ожиданий и разочарований. Положение в мире улучшилось, а значит, уверен, улучшилось и моё, — только этого пока не видно. Кажется, я уже должен был бы что-нибудь услышать…»

Я дописал письмо Барбаре, чтобы отправить назавтра: январскую норму писем я уже исчерпал. Письмо вышло гневным. Краткое изложение первой пресс-конференции Кеннеди я слышал, и оно обнадёживало, а вот кое-какие отклики на освобождение лётчиков с RB-47 меня взбесили.

«Двоих из тех, кто выступил с заявлениями, по мне, следовало бы расстрелять. Ты, наверное, читала о них в газетах двадцать шестого и двадцать седьмого. Это конгрессмен Уильям Эйвери и сенатор Эйкен. Эйкен сказал: „У нации может сложиться впечатление, что президент благодарен России за освобождение двух лётчиков“.

Лично я надеюсь, что благодарен не только президент, но и вся нация. По мне, нет никакого позора в том, чтобы быть благодарным за то, что так много значит для стольких людей. Я горжусь Кеннеди за эту благодарность, и, если случай представится, я скажу этим двоим, что думаю о людях, которые предпочли бы, чтобы ребята с RB-47 оставались в тюрьме, — оттого что их свобода ставит Соединённые Штаты „в неловкое положение“, как выразился Эйвери.

А что бы они сказали, будь это их сыновья или родня? Сказали бы то же самое? Если нет — значит, не имели права говорить это и теперь. Я вполне готов уступить одному из них или обоим место и дать отсидеть за меня остаток срока, раз уж они считают, что кто-то должен сидеть в русской тюрьме, — хотя обращение, какое я тут вижу, куда лучше того, чего они заслуживают».

А на дне души сидело тошнотворное понимание: если на Кеннеди из-за этого давят политически, то мои шансы вдруг сделались вовсе не блестящими.

В конце я дал волю тому, что чувствовал на самом деле:

«Барбара, я не знаю, что и думать. Я пытался понять, что меня ждёт, и совершенно сбит с толку. Всё выглядит хорошо, а я всё ещё здесь. Не решил ли Советский Союз, что двоих довольно? Если так, жест их вышел половинчатым, а козырь (меня) они придерживают.

Ну да меня сюда никто не звал, и жаловаться мне, пожалуй, не на что. Впрочем, и других ребят тоже не звали. У меня голова кругом идёт от попыток сообразить, что происходит. Лучше бы я вовсе ничего об этом не слышал. Каждый день я надеюсь, что он принесёт какую-нибудь весть, и каждый день разочаровываюсь, когда её нет.

Шансы мои по-прежнему много лучше, чем мне казалось поначалу, но каждый день, когда ничего не происходит, их, вероятно, немного убавляет. Может, это во мне говорит один пессимизм. Вполне возможно, что для моего освобождения прямо сейчас что-то делается и что на это нужно время. Хрущёв, по моему впечатлению, человек, который не делает дела наполовину, — но тут замешано куда больше, чем мне известно.

Мне бы очень помогло знать что-нибудь определённое — пусть даже плохое. Больше всего изводит неизвестность…»

Сделав беглые записи первого и второго февраля, я перестал вести дневник. Он слишком напоминал, что ничего не происходит.

Светлые пятна за месяц всё же были.

Среди американских журналов, которые власти покупали для меня в Москве, был январский «Нэшнл джиогрэфик». Там был большой цветной разворот о прощальном обходе Белого дома Мейми Эйзенхауэр. Как-то в воскресенье днём, когда надзиратель и уборщица захотели посмотреть снимки, мы разложили журнал на откидной дверце раздачи, и я, через Зигурда, рассказывал им об истории Белого дома и о том, что он значит для американцев. Покончив с журналами, мы показывали друг другу фотографии своих семей.

В тот день маленький кусочек железного занавеса перестал существовать. Вот это было светлое пятно.

Другим стала победа над Зигурдом в шахматы — случай достаточно редкий, чтобы запомниться.

Едва я прибыл во Владимир, одним из первых вопросов Зигурда было: играю ли я в шахматы? Мой утвердительный ответ его страшно обрадовал. Лишь много позже, когда мы сошлись настолько, чтобы говорить такие вещи, он признался, как разочаровался после первой же партии. Двигать фигуры я умел, а вот в существе игры не смыслил почти ничего. Шахматы в Латвии, как и во всём Советском Союзе, были в большой чести. Газеты печатали задачи, а московское радио рассказывало о заметных партиях с тем же жаром, с каким американский комментатор ведёт репортаж о бейсбольном матче, где ни один мяч не отбит. Как-то Зигурд обмолвился, что обыграл соперника вслепую. Тут настал мой черёд усомниться. В доказательство он разгромил меня наголову, сидя в другом конце камеры спиной ко мне. Мало-помалу под его началом я стал играть лучше, но случаи, когда я его обыгрывал, были наперечёт.

История с «Нэшнл джиогрэфик» и шахматная партия — вот два светлых пятна. За весь тот февраль их набралось немного.

Разочарование моё нарастало исподволь, но копилось. Каждый день проходил без вестей, и я всё глубже уходил в уныние. Меня не оставляло чувство, что меня бросили, оставили на произвол; что заговори посол Томпсон с Хрущёвым обо мне тогда же, когда и о лётчиках с RB-47, я был бы уже на свободе. Мои тюремщики всем своим видом показывали, что готовы меня отпустить. Я радовался за ребят с RB-47, но в самые чёрные минуты не мог отогнать мысль: не будь их здесь, освободили бы, может, меня.

Время тянулось медленно. Кино теперь бывало примерно раз в месяц, иногда реже. Конверты мы клеить перестали — не было бумаги. Я начал второй ковёр, отправив первый Барбаре, но шерсть кончилась, и я ждал, найдёт ли мать Зигурда нужные цвета в Латвии. Я знал, что надо бы снова взяться за русский, и не брался: должно быть, безотчётно чувствовал, что это значило бы признать, что я остаюсь. И чтение перестало быть спасением. Однажды вечером я обнаружил, что смотрю на пустую страницу: слова пропали. Боковое зрение было в порядке, а центрального не стало. Просто глаза устали, решил я и отложил книгу. Взявшись за неё позже, я увидел, что всё в порядке. Но назавтра пустое пятно появилось снова. И возвращалось всё чаще. Двух вещей лётчик боится больше всего: сердца и глаз. Перебои в сердце никуда не делись — они не оставляли меня с 1 мая 1960 года, — а теперь ещё и это. Я поговорил с Зигурдом, и мы решили, что дело, вероятно, в нехватке витаминов из-за скудной еды. В тюремном ларьке витаминов не было, и Зигурд написал родителям с просьбой прислать. Однажды они уже присылали ему. Но ждать предстояло не меньше месяца. А беда оставалась.

Впрочем, тревожило меня не это. Одна забота теперь вытеснила почти всё остальное.

Барбара снова перестала писать. Последнее её письмо, от 9 января, пришло двадцать шестого. После этого — ничего.

Я злился на себя за то, что эта история с письмами Барбары так меня выбивает. Я знал, что на неё нельзя положиться. Но душе нужно было услышать от неё о том мире, который я знал. Связь с Барбарой была связью с домом, связью с жизнью.

Двадцать второго февраля полковник КГБ явился с обычным обходом. Через Зигурда я попробовал его разговорить — не слышал ли он чего, — но он был краток и деловит. По его манере чувствовалось, что что-то переменилось. Подтверждение, впрочем, пришло лишь через два дня. Двадцать пятого я записал в тетради: «Вчера был майор и сказал, что отношения между двумя странами не ухудшились, но и не улучшились и что улучшения в ближайшее время они не видят. Это всё равно что сказать: в ближайшее время меня не освободят».

Писем от Барбары по-прежнему нет, хотя прочая почта идёт. Мать: «Больно было до слёз смотреть, как те двое ребят вернулись сюда, а тебя с ними нет, — но я рада за них и за их семьи».

Двадцать восьмого февраля случилось нечто странное, что на время отвлекло меня от растущей тревоги. По самому своему свойству доверить это дневнику или тетради я не мог — разве что в виде условной пометки.

Ещё раньше Зигурд рассказывал мне, что заключённые иногда пересылают друг другу записки, залепляя их в хлебный мякиш и бросая, когда надзиратель не смотрит.

Пока я расхаживал по прогулочному дворику, к моим ногам упал хлебный шарик — видимо, брошенный из окна камеры на втором этаже. Убедившись, что надзиратель отвернулся, я подхватил его и зажал в кулаке. И только вернувшись в камеру, вынул и прочёл записку.

Она была по-английски, но странно составлена: «Дорогой друг! Ты ещё поживёшь. В той славной стране под небом… но ты должен жить так интересно, чтобы, вернувшись домой, было что рассказать своей бабушке. Я могу… если ты тот самый человек».

Я ломал над ней голову часами. Не значит ли «бабушка» — «дядя Сэм» и не хотел ли писавший сказать, что у него для него есть сведения?

Я не знал этого тогда, не знаю и теперь. Попыток связаться больше не было. Отделённые от прочих заключённых, мы с Зигурдом понятия не имели, говорит или пишет ли кто-нибудь из них по-английски. Иногда из окон выкрикивали слово-другое, но это всегда было «хэллоу» или что-нибудь столь же простое, повторённое несколько раз, будто других слов они и не знали.

Нужда в общении доводит до самых крайних выдумок. Однажды, глядя в окно, я увидел голубя, несущего письмо. В самом буквальном смысле. Кто-то привязал голубю к лапке бечёвку фута в два, а на другом конце — письмо в обыкновенном конверте. Я даже различал марку.

Зрелище было и смешное, и грустное. Грустное потому, что его увидел и один из часовых — и снял голубя одним выстрелом.

Это был единственный раз за всё время — и на Лубянке, и во Владимире, — когда я слышал выстрел.

Оправдывать молчание Барбары становилось всё труднее — а я всё оправдывал, хотя работы у неё не было, жила она у матери, ежемесячно получала чек от управления, и обязанностей у неё почти не было. Я не только перебирал все мыслимые оправдания, но хватался и за самые невероятные: гадал, например, не были ли какие-то её письма в самолёте, который, как я слышал, только что разбился в Бельгии.

Написать родителям и попросить их разузнать я не мог: отношения между ними и женой и без того были натянутыми, не хватало ещё сообщить им, что она мне не пишет. Оставалось только ждать.

К концу февраля со дня последнего письма Барбары прошло тридцать три дня, и мысли о ней сделались навязчивыми. Совпав с моим разочарованием оттого, что меня не освободили, это выглядело так, будто, кроме правительства, меня бросила ещё и жена.

Полагаю, у всякого заключённого рождаются сомнения в тех, кого он любит, — как бы безупречны те ни были. Уже то, что они на воле, а ты нет, растит обиду. Но там, где есть доверие, такие сомнения одолимы. Мне в этом было отказано. Барбаре я верить не мог. А без веры любовь начинает умирать — не сразу, а медленно и мучительно.

Часть этой муки выливалась в дневник и тетрадь. Ещё больше оставалось закупоренным внутри… «У меня с ней никогда не будет будущего, потому что прошлое всегда будет стоять между нами… Я в принципе против, но иного выхода, кроме развода по возвращении в Штаты, не видно. Сделать это следовало ещё в 1957-м… Тогда я думал, что слишком её люблю, чтобы отпустить, что не желаю признавать поражение, а теперь не знаю… Ума не приложу, как быть. В этом и есть худшее в тюрьме. Беспомощность, неизвестность. Всё, что тебе остаётся, — сидеть, ждать и думать, а для меня это хуже всего…»

Восьмого марта я испросил и получил разрешение написать в американское посольство с просьбой навести справки: не больна ли моя жена, не попала ли в беду.

Дневник, 9 марта: «Сегодня после дневного сна взялся за ковёр и во время работы вдруг страшно разнервничался, всё тело свело. Руки дрожали так, что сокамерник хотел звать врача, но я не дал. Продолжалось всего полчаса… Если так пойдёт дальше, я, кажется, могу сойти с ума…»

Несколькими неделями раньше я отправил Барбаре первый ковёр, надеясь, что он поспеет к нашей годовщине, а заодно — что в ответ придёт письмо. Теперь посылку вернули: американская таможня её не пропустила. Смысл этого от меня не ускользнул.

11 марта: «Получил письмо от жены, написано 21 февраля, отправлено 22-го. Почему она не писала с 9 января по 21 февраля, не объясняет никак. Разве что гостила у родни в Северной Каролине…»

Легче мне от письма не стало. Оно было либо на редкость бесчувственным, либо тщательно составленным. К прежней отговорке — будто какие-то её письма затерялись — Барбара на сей раз не прибегла; номера на письме не было, зато была вложена газетная вырезка с инаугурационной речью Кеннеди, которую я просил, от 21 января. Тон был такой, будто ей скучно и она отбывает неприятную повинность.

Зато две беды разрешились — и обе благодаря матери Зигурда. Она прислала витамины, и через несколько дней зрение у меня пришло в норму. Она же прислала шерсть, и мы снова взялись за ковры. Разглядев её, я понял, что шерсть крашеная: нужных цветов она, видимо, не нашла и не поленилась выкрасить сама — забота, которая меня очень тронула. Ей же мы обязаны одним из немногих смешных случаев той чёрной поры. Раньше она прислала посылку с тем, что Зигурд объявил кроликом. Шея у него была необыкновенно длинная, и я дивился, до чего латвийские кролики не похожи на американских. Мясо было очень вкусным, хотя и не похожим ни на какого кролика, какого я пробовал, и Зигурд написал ей благодарность от нас обоих. В весьма насмешливом ответе она сообщила, что наш кролик был гусём.

Мало-помалу, и очень много благодаря Зигурду, я начал выбираться из своей долгой хандры. В Москве шёл чемпионат мира по шахматам, и, пока радио передавало ходы, мы записывали их и восстанавливали партии на своей доске. Новый ковёр шёл хорошо; я снова взялся за русский. Случилось и кое-что ещё.

Дневник, 31 марта: «Получил два очень славных письма от Барбары. О том, почему так долго не писала, по-прежнему ни слова. Удивительно, до чего её письма меня успокаивают и как от них становится легче».

Так оно и было — хотя вести в них не обнадёживали. Кеннеди в передаче «Встреча с прессой» спросили, почему меня не освободили вместе с лётчиками RB-47. Он ответил: «Это другой случай». На вопрос, что делается для переговоров о моём освобождении, он сказал: «Время ещё не пришло».

Теперь все мои мысли были о первом мая. Если русские надумают меня отпустить, естественнее срока не придумаешь: всенародный праздник — обычная пора для амнистий, да ещё годовщина моего пленения. Надежда снова стала расти. Но на сей раз мировые события пресекли её прежде, чем она вышла из берегов.

Восемнадцатого апреля премьер Хрущёв объявил по московскому радио, что накануне войска, «обученные, снаряжённые и вооружённые в Соединённых Штатах Америки», предприняли неудачную попытку вторгнуться на Кубу.

После провала в заливе Свиней я расстался со всякой надеждой на помилование.

Первого мая, в никем не отмеченную годовщину моего первого года в России, шёл небольшой снег, а мысли мои были о весне. Я вспоминал, как год назад, идя над Уралом, посмотрел вниз и заметил первые приметы поворота времён года. Ещё острее были мысли о доме. «У нас тут всё зазеленело, — писала мать. — Яблоня ещё не цветёт, но у бутонов уже видны зелёные листочки. Персики почти отцвели».

«Мне очень не хватает травы и деревьев, — писал я в одном письме. — Ни одного дерева я не видел с прошлого сентября, когда приехал сюда из Москвы. Иногда, если ветер подходящий, кажется, что чувствуешь запах леса, но, может, это одно воображение. Понятия не имею, далеко ли до ближайшего леса».

Зигурд чувствовал перемену не меньше моего. Теперь он часто говорил о Латвии.

В долгую чёрную полосу, когда от Барбары не было писем, я так носился со своими бедами, что мне и в голову не приходило, что и у Зигурда есть свои. А они были. Только теперь он рассказал кое-что из того, что его мучило.

Родители были стары — в тех летах, когда ему следовало бы их содержать. А выходило наоборот: они помогали ему. Это его очень угнетало. Каждая посылка напоминала о долге. Чтобы хоть чем-то отплатить за их жертвы, он дал себе слово по освобождении вернуться домой и заботиться о них до конца их дней.

Он был самым бескорыстным человеком, какого я знал, и это сказывалось в тысяче мелочей и не мелочей. На Рождество родители прислали мне коробку домашних конфет. Я предложил ему. Взяв одну-две, он отказался, дав понять, что не любит сладкого. А я видел, что любит. Просто хотел, чтобы досталось мне. Только пригрозив выбросить конфеты, а потом разделив их поровну, я заставил его есть.

Перебравшись в нашу камеру за несколько дней до моего приезда, он занял койку справа. Въезжая, я решил, что она удобнее. И только со временем понял: он выбрал худшее место — то, что ближе к параше.

Понимая, что мне придётся туго — и как заключённому, и как чужеземцу, — он сделал это, как делал многое другое, без слов и суеты, чтобы мне было легче обвыкнуться.

Вот такой это был человек.

Родители у него были в летах, а воду в дом им приходилось носить из колодца во дворе. Зигурд надеялся когда-нибудь это поправить, хоть и не знал как.

Мы взялись за задачу вдвоём. Камера была завалена чертежами отвергнутых замыслов, иные из которых сделали бы честь Рубу Голдбергу. Наконец, после долгих споров, мы нашли, кажется, работающее решение: бак на тысячу галлонов на чердаке, наполняемый из колодца простым насосом. Мы даже придумали поставить его вплотную к дымоходу, чтобы вода зимой не мёрзла.

Поперёк оборотной стороны конверта отец крупными буквами вывел: «ПОМНИ, ЧТО СКАЗАЛ ПАТРИК ГЕНРИ!»

Внутри была вырезка из «Вашингтон пост» от 12 апреля 1961 года:

И газета приводит слова миссис Пауэрс, сказанные в Нью-Йорке:

Никакого русского источника Моссмен не назвал, но сообщил:

В Вашингтоне представитель госдепартамента заявил: «Мы ничего об этом не слышали».

Я перечитал это несколько раз, и с каждым разом злился всё сильнее.

Кто такой этот Моссмен и зачем ему печатать такую ложь? Выдумал ли он всё, лишь бы написать статью, а если источник у него был — то кто он и чего они с ним рассчитывали добиться?

Отец уверял, что этой истории не верит. Но надпись на конверте говорила об обратном. А если поверил родной отец — что же остальные?

«Я гражданин Соединённых Штатов и горжусь этим, — писал я ему. — Не тревожьтесь, что я сделаю что-нибудь такое или дам своей стране повод во мне усомниться. Похоже, этот британский корреспондент по каким-то неведомым мне причинам старается заставить людей поверить, будто я отрёкся от своей страны. Я бы никогда этого не сделал. Даже предложи мне немедленное освобождение при условии, что я останусь в Советском Союзе, я бы отказался. Не потому, что не смог бы здесь жить, а потому, что я американец и всегда останусь американцем.

Не представляю, откуда этот Моссмен взял свои сведения, — разве что выдумал сам. Можете быть спокойны: как только меня освободят, я вернусь домой, туда, где мне место и где я хочу быть. Мысль остаться здесь мне и в голову не приходила.

Будь я на свободе, я потребовал бы, чтобы он назвал свои источники, а окажись это его собственным сочинением — подал бы на него в суд (единственный способ втолковать ему, что от его вранья страдают живые люди). Уверен, он и не задумался, как эта ложь скажется на моей репутации в будущем.

Больше всего меня мучит то, что многие, прочитав статью, ей поверят. Для иных я окажусь предателем — хотя в статье нет ни слова правды».

Насчёт отцовского напоминания о Патрике Генри я заметил: «Его помнят — и к его чести — за то, что он сказал. А меня, похоже, будут помнить — к моему бесчестью — за то, что написал какой-то корреспондент, хотя в написанном им нет ни слова правды.

Я родился американцем и намерен умереть американцем. Надеюсь, в Штатах».

Что до достоверности другой части сочинения Моссмена, я отметил, что нынче третье мая, два дня после обещанного освобождения, а я «по-прежнему занимаю ту же камеру в той же тюрьме».

Похожее письмо я написал и Барбаре, заодно спросив, что она делала в Нью-Йорке — «или это тоже ложь?».

Ложь, судя по её письму от восьмого. Приложив вырезку с сочинением Моссмена, она объяснила, что он с ней не говорил и что в Нью-Йорке её не было. Впрочем, статью широко разошли телеграфные агентства, и телефон у неё звонил без умолку с просьбами об интервью.

Пристрастие Барбары к газетной шумихе меня беспокоило. Незадолго до того она передала в журнал несколько моих писем, даже не потрудившись меня уведомить. Она объясняла, что интервью — единственный способ удержать дело в общественном сознании, и спорить с этим я не мог, но всё же хотел бы, чтобы хоть часть уходившего на это времени она отдавала письмам.

Когда мы с Зигурдом пришли в контору за моей ежемесячной посылкой из посольства, дежурил новый человек. Правил он не знал и отдал мне журналы, в том числе четыре номера «Тайма». Впервые за всё время в России мне достался американский новостной журнал, и я жадно прочёл каждый номер, стараясь составить представление о мире снаружи.

О моём деле нашлось одно упоминание. И оно меня озадачило.

«Должна ли нас тревожить разница между поведением лётчика Пауэрса и Натана Хейла?» — спросил президент Фонда республики Роберт Мейнард Хатчинс. Ответа он дожидаться не стал. Он уже разглядел тревожные «признаки того, что нравственный облик Америки меняется», и поручил фондовскому Центру изучения демократических институтов заняться этим вопросом на два года. С помощью таких людей, как член Верховного суда Уильям О. Дуглас, президент Калифорнийского университета Кларк Керр и философ-иезуит Джон Кортни Мюррей, Хатчинс надеется собрать «различные взгляды на то, какой должна быть в Америке хорошая жизнь», и прийти к «надёжным выводам о нашей национальной силе и слабости».

«Интересно, о чём он вообще? — писал я Барбаре. — Надеюсь, меня не обвиняют в перемене нравственного облика Америки».

В письме я отшутился, но заметка меня встревожила. Не из-за моссменовской ли лжи всё это? Или же меня по какой-то неведомой мне причине бранят в Соединённых Штатах, а родные это от меня скрывают?

Такая возможность пришла мне в голову впервые.

К середине мая я узнал, что в начале июня Кеннеди и Хрущёв встретятся для переговоров о разоружении. Я старался не обольщаться. Тетрадь: «Трудно вообразить, что две страны договорятся покончить с ядерным оружием, когда они и об отказе от ядерных испытаний официально договориться не могут. Боюсь, если моё освобождение зависит от переговоров о разоружении, то надежды нет никакой. Хотелось бы думать, что от политики оно не зависит, но боюсь, что зависит».

К двадцать шестому я всё ещё старался держаться скептически. Написав Барбаре о встрече, я заметил: «К тому времени, как ты получишь это письмо, всё, вероятно, кончится. Полагаю, из этого может выйти и моё освобождение, но лучше мне никаких планов не строить… Даже если встреча меня никак не коснётся, я всё равно надеюсь, что они решат какие-нибудь важные вопросы и постараются сделать этот мир пригоднее для жизни».

Но к тому времени всё уже шло по кругу: полоса уныния, за ней покорность, за нею стремительно растущая надежда — и снова уныние.

И хотя я знал цену всему этому, не загадывать я не мог.

Переговоры прошли 3 и 4 июня в Вене. Дневник, 5 июня: «Похоже, встреча К. и К. кончилась неплохо. Официально о том, что там было, не объявляли и, вероятно, не объявят, но с моего места всё выглядит хорошо. Может статься, в этом месяце меня и выпустят…

Если мне повезёт выйти в этом месяце, я буду очень рад — хотя мне будет тяжело оставлять сокамерника в тюрьме… Он один из лучших людей, каких я знал… Искренне надеюсь, что весь срок ему сидеть не придётся. Ему осталось ещё лет девять.

Только что дочитал сборник повестей Пушкина — «Повести Белкина». Очень понравилось. Это первое, что я у него прочёл, и хочется прочесть ещё, особенно «Евгения Онегина»».

Последнее было условной пометкой — напоминанием себе на случай возвращения в Соединённые Штаты — об истории, которую Зигурд рассказал мне о своём прежнем сокамернике, Евгении Брике.

В годы Второй мировой множество людей бежало из России и из стран-сателлитов. По окончании войны Советский Союз объявил амнистию, обещая им свободу, если они вернутся. Зигурд этому предложению не поверил. А вот человек по имени Евгений Брик поверил. К нему в Западной Германии обратилась американская разведка, и Брик согласился вернуться в СССР и работать на Соединённые Штаты. Едва он сошёл по трапу самолёта, русские взяли его под стражу.

Имя «Евгений» я себе пометил: я не сомневался, что ЦРУ будет интересна судьба их бывшего агента, — как не сомневался и в том, что британской разведке будет интересно узнать, что сталось с Зигурдом.

Запись от 5 июня 1961 года стала последней в моём дневнике.

Письмо Барбаре, 15 июня: «Жаль, что я написал, будто меня могут освободить после встречи К. и К. Не могу удержаться: хватаюсь за каждый лучик надежды и стараюсь раздуть его в маяк… Тяжелее всего вот что: если из этой встречи ничего не выйдет, то шансов у меня почти нет вовсе. Если уж встреча К. и К. не помогла — что тогда поможет?»

К тому времени я уже слышал новость. На вопрос журналистов, что Хрущёв сказал по делу Пауэрса, Кеннеди ответил: «Этот вопрос вообще не обсуждался».

Зима перешла в лето, и весна мелькнула лишь однажды: грядкой цветов, которую заключённые рабочей зоны посадили у своего барака.

«Тут делается жарко, — писал я домой. — Дождя нет уже несколько недель, дни почти все ясные и солнечные. Я уже неплохо загорел — снимаю на прогулке рубашку. Не всякому дано загорать по два часа в день».

Больше писать домой было почти не о чем.

Я снова упорно занимался русским, но с ничтожным успехом: пока я домучивал перевод статьи из «Правды», она уже была не новостью, а древней историей. Шерсти нужных цветов не осталось, и второй ковёр пришлось бросить недоделанным; теперь я далеко продвинулся с третьим — крупнее и затейливее первого, 25½ на 31½ дюйма, в семь цветов: золотой, чёрный, коричневый, жёлтый и три оттенка синего. С чтением стало легче. Барбара прислала тридцать книжек в бумажных обложках, в том числе «Странствия Джейми Макфитерса» Роберта Льюиса Тейлора и «Гавайи» Джеймса Миченера. Кроме того, я подряд глотал английские книги из библиотеки Московского университета: «Приключения Перигрина Пикля» и «Приключения Родрика Рэндома» Тобайаса Смоллетта; «Тележку с яблоками» Джорджа Бернарда Шоу; «Эрроусмита», «Бэббита», «Главную улицу», «Элмера Гентри» и «Кингсблада, потомка королей» Синклера Льюиса; «Кандида» Вольтера; «Холодный дом», «Крошку Доррит», «Большие надежды», «Дом, где разбиваются сердца», «Николаса Никльби» Чарльза Диккенса; «Сагу о Форсайтах» Джона Голсуорси; «Генри Эсмонда» Уильяма Мейкписа Теккерея; «Тома Джонса, найдёныша»—«Историю приключений Джозефа Эндруса и его друга мистера Абраама Адамса» Генри Филдинга; «Джуда Незаметного» Томаса Гарди; «Книгу джунглей» Редьярда Киплинга; полное собрание сочинений Уильяма Шекспира; продолжение донских романов Михаила Шолохова — «Поднятую целину» и «Урожай на Дону»; «Войну и мир» и «Анну Каренину» Льва Толстого; «Спрута» Фрэнка Норриса; «Принца и нищего» Марка Твена; «Лавку» Т. С. Стриблинга; «Титана» Теодора Драйзера; «Тайпи» Германа Мелвилла и «Грозовой перевал» Эмили Бронте.

Даже походы к зубному стали памятными отступлениями от распорядка. У меня выпала пломба, и её пришлось ставить не раз и не два. В конце концов она удержалась, но сильно потемнела. Оборудование у зубного было донельзя первобытное. И здесь стояли те же банки с пиявками. К тому времени я уже не сомневался, как их применяют, — видел в тюремном кино, как врачи ставят их людям на спину. Но зачем они зубному, я так и не понял. По счастью, так и не узнал.

— Ну, его нагреваешь, оно лопается и делается большим, белым, пышным, мягким…

В конце концов я сдался. Как объяснишь, что такое воздушная кукуруза, человеку, который её ни разу не видел и не пробовал?

Голубь влетел в верхнюю щель окна и застрял между стёклами. Я влез на тумбочку, вытащил его и внёс с собой в камеру. Но меня заметили. Услышав топот по лестнице, я выпустил его прежде, чем дверь открылась.

Не решили ли они, что мы собираемся его сварить и съесть — или отправить с ним записку?

На самом деле мне хотелось подержать его немного вместо ручного зверька. Хотя я понимал: даже сумей мы утаить его от надзирателя — задача почти невыполнимая, — долго держать его я бы не смог. Сделать заключённым и его я бы не сумел.

Прослушивается ли камера, мы так и не выяснили. Иногда от скуки и любопытства мы выдумывали самое несусветное вранье или крыли советскую власть последними словами в надежде, что кто-нибудь войдёт и сделает нам выговор. Тогда мы бы знали. Никто ни разу не вошёл. И это само по себе было тоскливо: значит, никому до нас и дела нет.

Заводя тетрадь, я старательно вписывал в неё лишь то, что не раздражит моих тюремщиков, — в надежде, что при освобождении её отдадут мне. Теперь я перестал себя обуздывать. Многие страницы были отданы отсутствию свободы слова в Советском Союзе; господству одной-единственной, «правильной» точки зрения; лжи, которая от бесконечного повторения становится достоверной правдой. Как-то, слушая московское радио, я услышал, как американский коммунист клеймит Соединённые Штаты как страну, где нет свободы. «Разумеется, русские этому верят, — записал я. — Они не задумываются, что этот человек вернётся в страну, где, по его словам, свободы нет, и что там его за сказанное в тюрьму не посадят. А здесь его судили бы и осудили за антисоветскую пропаганду». И всё же русские этому верили — как верили и тому, что за мир стоят одни их вожди и что разоружению мешают одни только Соединённые Штаты.

По-моему, отметил я, подконтрольная печать, какая есть в Советском Союзе, — самая коварная форма «промывания мозгов», какая существует.

Эта односторонность в подаче новостей сильно меня тревожила — не только из-за очевидного её действия на мысли русских, но и потому, что я понимал: человек, долго ей подвергаемый и лишённый возможности сравнивать и обратиться к другим источникам, почти неизбежно начнёт мыслить как коммунист.

Сколько на это надо времени? Не знаю. Но подозреваю, что за десять лет дело было бы сделано вполне.

Четвёртое июля вышло особенно скверным днём. Впрочем, скверными были все праздники — уверен, так у всех заключённых на свете, каковы бы ни были их сроки и вины. Запирая человека, запираешь и его память.

Волнений и восторгов теперь почти не бывало. На настроение влияла только почта.

За одним исключением, мои письма из Владимира не подвергались цензуре в том смысле, что слов не вычёркивали и переписывать не заставляли, — хотя читалось каждое, а это уже само по себе накладывает на пишущего неявную цензуру. Исключением было письмо, где я назвал имя сокамерника и его срок. Этого не позволили, и письмо пришлось переписать, вычеркнув эти сведения. И, насколько я мог судить, я получал все письма жены и родителей и ни одно из них цензуре не подвергалось.

Тем более я удивился, когда в начале июля получил письмо отца от 14 июня, где несколько слов было замазано чернилами. Дочитав до конца, я, впрочем, обнаружил приписку отцовской рукой: «Я замазал несколько имён, которые не хотел поминать в этом письме. Мы по-прежнему делаем для тебя всё, что можем. И будем делать. Твой Пап».

Шпион из отца вышел бы неважный. Поднеся письмо к свету, я разобрал кое-что из вымаранного. Вот что стояло в подчищенном месте: «Мне не удалось выяснить, что обсуждалось на встрече К. К. 3 июня, но мне звонил ______________ [абелевский?] адвокат из Нью-Йорка. Он связан с ______________ [женой Абеля в?] Восточной Германии, и ______________ добивается ______________ освобождения с той стороны, а мистер Донован ______________ с этой. Много ли из этого выйдет, увидим. Мне сказали, что я получу письмо от ______________ из Восточной Германии. Пока не получил, но, знаю, скоро получу».

Что всё это значило? Насколько я мог понять, отец пытался о чём-то условиться с женой Абеля и этим мистером Донованом, которого я счёл абелевским адвокатом. По мне, он тратил время впустую, о чём я ему и написал.

В начале августа я получил письмо от Барбары, где она упоминала, что нью-йоркская «Геральд трибюн» напечатала недавно статью с предположением об обмене Абеля на Пауэрса: обоих выпустят жить в нейтральной стране.

На это я не соглашусь, написал я ей. Для этого мне пришлось бы просить политического убежища, а это, по мне, всё равно что отречься от своей страны. Я американец, и мне отчаянно хотелось вернуться домой. «Знаю, что из этих переговоров ничего не выйдет: насколько мне известно, Абель не советский гражданин, — с какой стати Советскому Союзу менять кого-то на негражданина? Просто отец хватается за соломинку».

Через день-другой я получил письмо от отца, от которого онемел. Я перечитывал его снова и снова, не веря глазам.

По словам отца, они с адвокатом Карлом Макафи пытались попасть к президенту Кеннеди незадолго до его отъезда в Вену, но им сказали, что за встречу Кеннеди хочет двести долларов. Отцу такие деньги были не по карману, и от встречи пришлось отказаться.

Я не мог этому поверить! О президентском протоколе я знал мало, но чтобы президент Соединённых Штатов брал с гражданина плату за своё время — это было немыслимо. В деньгах Кеннеди уж точно не нуждался. Для отца двести долларов были огромной суммой, для Кеннеди — ничем.

Куда вероятнее было, что кто-то из окружения Кеннеди пользуется своим положением, чтобы набить карман, — пусть даже наживаясь на горе убитого отца. Я решил по возвращении в Соединённые Штаты выяснить, есть ли в этой истории хоть крупица правды, и, если есть, сделать всё, чтобы предать её огласке. Я был уверен: американцы такого не потерпят.

Это бездушие меня потрясло. Я пробовал убедить себя, что такого попросту не бывает. Но в моей отрезанности от мира возможным казалось всё.

В марте я перестал писать в тетради. Когда в сентябре я взялся за неё снова, горечи во мне оставалось изрядно, и она выплеснулась на страницы: «Боюсь, сторонником Кеннеди мне уже не быть… Мне кажется, Кеннеди мог бы попытаться добиться моего освобождения. Я не жду, что он станет ради меня выходить из своей колеи, но чувствую, что был бы на свободе давным-давно, приложи он при встрече с Хрущёвым хоть малейшее усилие… Я не хочу ни жаловаться, ни оплакивать свою судьбу. Я сделал для них всё, что мог, и в ответ они могли бы попробовать мне помочь…

До плена я был очень склонен принимать всё как есть и не подвергать сомнению политику Соединённых Штатов: я знал, что в нашем правительстве есть умные люди, чьё дело — принимать решения на благо всей страны. Я понимал, что они умнее меня, и, если они делали что-то, казавшееся мне странным, значит, я просто не знаю всех причин, — и принимал это как правильное и должное.

А теперь понимаю, что во всём этом больше, чем мне виделось поначалу…»

Статья Моссмена, слова Хатчинса, приведённые в «Тайме», история с нейтральной страной, отцовское письмо — всё это не давало мне покоя, как и мысль о том, что по возвращении в Соединённые Штаты мне, возможно, больше не доверят ответственного дела. Даже если лжи о моём перебежничестве не поверят, всегда можно сказать, что мне «промыли мозги» или что я «подвергся влиянию коммунизма». В одном письме я так и написал: «Я стараюсь уверять себя, что когда-нибудь всё будет хорошо, но настоящего никуда не денешь. Я даже боюсь того, что принесёт будущее. У меня стойкое чувство, что оно может выйти не таким, как мне хочется. Иногда мне и вправду страшно об этом думать».

Барбара ничем моему душевному состоянию не помогала. После короткого прилива — четыре письма за месяц — они снова стали редки. Я знал, что получаю всё, что она посылает: по моему настоянию она теперь их нумеровала. Семнадцатого августа, в мой тридцать второй день рождения, она дала репортёру большое интервью, копию которого прислали мне родители. В нём она заявила, что, как только меня переведут в рабочий лагерь, она приедет в Россию и поселится рядом со мной. А написать об этом мне ей в голову не пришло — хотя такая весть, будь она правдой, значила бы для меня очень много. Ещё она сказала репортёру, что только что закончила длинное поздравительное письмо ко мне. Как я отметил в тетради, разговоры об этом письме, видно, до того её утомили, что написать его она так и не собралась. Не потрудилась она и открытку прислать.

В конце сентября мы услышали, что двое младших офицеров голландского торгового флота, тридцатилетний Эверт Рейдон и двадцатипятилетний Лу де Яхер, арестованы и обвинены в шпионаже в Советском Союзе в пользу НАТО. Взяли их у чехословацкой границы после месячной поездки на автомобиле по Украине. В начале октября их судили в Киеве и дали по тринадцать лет — признак того, что Россия держит сейчас жёсткую линию.

Вскоре они прибыли во Владимир. Глядя в щель окна, я увидел, как их ведут через ворота, каждого с мешком. Они выглядели совсем молодыми и совсем потерянными. Мне хотелось как-нибудь дать им знать о себе, но я сомневался, что случай представится, — и оказался прав. С той способностью, какая есть у тюрем, — поглощать людей — они исчезли, и больше я их не видел.

Письмо отца от 16 сентября, полученное 10 октября: «Письмо, которого я жду, всё ещё не пришло. Мистер Донован сказал, что я получу весточку от неё [миссис Абель?]… Мы с Карлом едем в Вашингтон, надо кое-что выяснить… Я написал и Хрущёву».

В письмо была вложена вырезка. Никогда не думал, что обрадуюсь, узнав, что меня считают невеликой величиной. Но на этот раз обрадовался.

В интервью С. Л. Зульцбергеру из «Нью-Йорк таймс», напечатанном сегодня, Хрущёв сказал: «Сам Пауэрс не такая ценность, чтобы мы считали нужным заставлять его отбывать срок полностью».

Пауэрс был сбит над советским городом Свердловском 1 мая 1960 года и затем осуждён как шпион.

Хотя время, очевидно, ещё не приспело, новость меня обнадёжила. А настроение поправило письмо от Барбары — первое за долгое время.

Чувство это длилось недолго. В пятницу, 13 октября — уж если бывают несчастливые дни, так это он, — я получил письмо от матери Барбары. Она не знала, как мне это сказать, писать ей было очень больно, но 22 сентября, после семейного совета и по совету врачей, ей пришлось поместить Барбару в психиатрическую лечебницу.

Известие оглушило меня. Последнее письмо Барбары было написано 18 сентября, всего за четыре дня до этого, и, хоть и короткое, как всегда, никаких признаков болезни в нём не было.

Вот теперь я впервые начал догадываться, почему Барбара поступала так, как поступала: случаи во Флориде, в Афинах, в Триполи; её путающиеся рассказы; а с тех пор, как я в России, — её беспорядочные письма. Она была больна, и давно. В известном смысле известие даже принесло облегчение: оно объясняло очень многое. А теперь, может быть, при должном лечении она поправится. Господи, как я на это надеялся и молился! Но мне нужно было знать больше.

Письмо тёщи было скупо на подробности. Она написала только, что Барбара сильно пила и что врачи говорят о душевном расстройстве. Ни имён врачей, ни названия больницы не было.

Я тут же написал матери Барбары, её сестре и её брату, капеллану ВВС, прося подробностей.

Во мне мешались тревога, беспомощность, вина и понимание. К мучительной неизвестности прибавилось сознание, что я ничего, ровным счётом ничего сделать не могу. Не сиди я в тюрьме, с Барбарой этого, вероятно, не случилось бы. Будь я твёрже с ней насчёт выпивки, когда впервые понял, что это беда, может быть, всего этого удалось бы избежать. Не будь этих бесконечных разлук… Упрёки ничего не меняли, а перестать винить себя я не мог.

Тетрадь, 14 октября: «Я страшно расстроен и не могу выбросить это из головы. Знать бы в точности, что там происходит, — мне, кажется, стало бы куда легче. Уверен, что во многом виноват я сам…»

Ещё тринадцать дней письма не было. За это время я в отчаянии перебрал все возможности. Как я записал в тетради: «Мне пришла даже безумная мысль написать в Верховный Совет СССР с просьбой отпустить меня ненадолго домой — посмотреть, не смогу ли я чем-нибудь помочь… Я обещал бы вернуться. Понимаю, что мысль безумная, но вдруг сработает: они ведь могли бы получить с этого немало доброй славы.

Знаю, что это глупо, но я хватаюсь за соломинку. Если к началу будущей недели почты не будет — попробую».

Следующее письмо, от сестры Барбары, было подробнее. Пьянство Барбары вышло из всякого повиновения. Дошло до того, что мать не могла больше оставаться с ней в одном доме — начинались скандалы. При таких обстоятельствах родные сочли, что лучшее для неё — врачебная помощь, и её поместили в психиатрическое отделение университетской больницы в Огасте. Врач у неё превосходный, Корбетт Х. Тигпен, автор книги «Три лица Евы», и уход самый лучший. Они сожалели, что не смогли сперва снестись со мной, но при её состоянии решили, что для Барбары лучше действовать немедля.

Письмо было очень тактичное, и мне стало немного легче оттого, что ей помогают. Но было чувство, что от меня что-то скрывают; я написал, умоляя рассказать больше, просил не обращаться со мной как с ребёнком, а сказать в точности, что происходит. Я указал, что моё воображение нарисует страхи куда худшие всего, что они могут написать.

Первого ноября я получил два письма. Одно от Барбары. Написанное 7 октября, оно ни словом не поминало больницу. Другое — от брата Барбары, того самого капеллана ВВС, который занимался её помещением в клинику и был назначен её опекуном на время моего отсутствия. Он писал, что теперь она вольна покинуть больницу в любой день, когда пожелает.

Ещё одно письмо от Барбары пришло 5 ноября; написанное 15 октября, оно объясняло, что о больнице она мне в прошлый раз не сказала, чтобы я не тревожился. О выпивке — ни слова; причиной пребывания там названо нервное истощение. Доктора Тигпена она очень хвалила, хотя и жаловалась на его строгость: он даже спичек ей не давал.

Хотя месячную норму писем я уже основательно перебрал, я написал доктору Тигпену, а также врачу Барбары в Милледжвилле, прося подробностей. Я надеялся, что русские эти письма пропустят.

Из-за разрыва между тем, когда письмо написано, и тем, когда оно до меня доходит, я не знал, в больнице ли ещё Барбара. Мысль, что ей, может быть, лучше, что её, может быть, даже выписали, немного облегчала день. Такая больница, думал я, наверное, здорово похожа на тюрьму, а этого я никому не пожелаю.

К тому же появилось и другое, о чём приходилось думать и что — хотя с первым и связанное — очень меня заботило.

После приговора мне сказали, что, отбыв половину трёхлетнего тюремного срока — то есть восемнадцать месяцев, — я смогу ходатайствовать о досрочном переводе в рабочий лагерь, где мне и предстояло отбыть остальные годы. Такие просьбы удовлетворяются вовсе не сами собой, а по усмотрению суда. Вёл я себя как заключённый хорошо, и помехой это стать не могло. Первого ноября восемнадцать месяцев истекли.

И всё же, как я записал в тетради: «Эта лагерная история меня тревожит. Здесь, в тюрьме, я довольно изолирован: общаюсь только с сокамерником. В лагере же, насколько я понимаю, заключённые ходят свободно и более или менее сами собой управляют. Охрана, разумеется, снаружи. У меня впечатление, что устроено это примерно как концлагеря во время войны. Я слышал, что там бывают драки и есть враждующие группы, и я не знаю, как я в такое впишусь: языка-то я не знаю. За себя я не боюсь: не думаю, что советское правительство захочет международного скандала, поместив гражданина Соединённых Штатов в условия, где ему могут навредить. Им было бы трудно объяснить, почему они не могут уберечь своих заключённых, если бы разошлась весть, что со мной что-то случилось».

Да и кое-какие послабления, какими я пользовался в тюрьме, при переводе в лагерь могли отнять: посылки из посольства, книги, неограниченную переписку. И право не стричься.

Зигурд всеми силами старался меня не обнадёживать. Он был уверен, что просьбу не удовлетворят: Советы не могут рисковать тем, что меня убьёт какой-нибудь патриот, желающий прославиться.

Но был один важный довод в пользу лагеря. Я слышал, что там заключённым разрешают свидания с жёнами — по десять дней раз в три месяца. Если бы Барбара смогла приехать в Россию хоть ненадолго, мы, может быть, обсудили бы и разрешили какие-то наши трудности.

Пятнадцатого ноября я подал ходатайство о переводе.

Тетрадь, 21 ноября: «В прошлую субботу полковник приходил поговорить со мной о ходатайстве в рабочий лагерь. Спросил, почему я хочу туда перевестись, а потом сказал, что вернётся позже со сведениями по моим вопросам о свиданиях и о визе для Барбары. Когда я заметил, что ответа по ходатайству, вероятно, ждать долго, он сказал, что, может быть, и раньше, чем я думаю. Уверен, что о планах на мой счёт он знал куда больше, чем показывал…»

Тетрадь: «Сегодня вторник, 28 ноября. Я ждал сегодня почты, но её не было. Больше двух недель со дня последнего письма и больше трёх — с последнего письма Барбары. Идёт ли лечение как надо?

Не получил я и ежемесячной посылки из посольства. Она опаздывает почти на две недели. Нет ли связи между пропавшей посылкой и пропавшей почтой?

Ещё одна странность — а такого прежде не случалось ни разу: дней пять мне не приносили «Дейли уоркер». Когда она пришла, нескольких номеров недоставало — примерно с четвёртого по девятое ноября. (Точных чисел не помню: тогда я не придал этому значения.) Вчера получил номер за 23 ноября, а номера за 22-е не было. Очень странно: газету эту я получаю много месяцев и ни одного номера не пропустил. Они часто запаздывают, но приходят всегда».

Мелочи — а рассудок складывает из них рисунок.

«Сегодня я впервые подумал, что между пропавшими газетами и отсутствием писем может быть связь. Почта, которая должна была бы приходить сейчас и всю прошлую неделю, отправлялась из Соединённых Штатов примерно тогда же, когда печатались пропавшие номера. Не случилось ли чего с женой или с кем-нибудь из родных — и не написали ли об этом и в газетах, и в письмах? Если так, дело, должно быть, очень серьёзное, раз это от меня скрывают».

Самых страшных своих догадок я на бумагу не занёс — не хотел придавать им такой вес.

Пропаже посольской посылки нашлось объяснение: может быть, кончились деньги на моём счету, а Барбара в больнице и пополнить их не может. Мысль, что посольство из-за этого посылку задержит, настроения мне не улучшила. Но отсутствия писем и пропавших газет это всё равно не объясняло.

Я подал начальству просьбу проверить — нельзя ли выяснить, в чём дело.

Ноябрьская посольская посылка так и не пришла по причине простейшей: её попросту забыли отправить.

Облегчения я почувствовал больше, чем злости. Мои страхи, как и мои надежды, складывались из мелких косвенных примет. Теперь одной приметой стало меньше.

Восьмого декабря я получил два письма от Барбары: одно шло тридцать пять дней, другое тридцать восемь. В последнем, от 25 октября, она писала, что готова вернуться домой, да доктор Тигпен не согласен. Её перевели в отдельную комнату в открытом отделении; но спичек по-прежнему не давали.

Знать, что Барбара жива, пусть и в больнице, было великим облегчением. И там о ней хотя бы как следует позаботятся.

Одиннадцатого декабря полковник принёс дурную весть. Тетрадь: «Рабочего лагеря мне не видать. Мне сказали, что в начале мая 1961 года Президиум принял закон или указ, по которому наказание за ряд преступлений — в том числе, разумеется, и за моё — не может быть смягчено никаким судом, а только помилованием самого Президиума Верховного Совета. Указ этот действует с мая, а утверждён пятого декабря — через двадцать дней после того, как я подал ходатайство.

Единственная моя возможность смягчить срок — помилование Президиума Верховного Совета. Это крайне маловероятно: они даже не потрудились ответить на прошения, которые жена и родители подали за меня больше года назад».

Втайне я надеялся на это ходатайство куда больше, чем доверил тетради. Всегда оставалась возможность — пусть, признаться, и отдалённая, — что, пересматривая приговор, суд решит смягчить его. Оттого и разочарование вышло вдвойне.

Впрочем, полковник настроен был не совсем безнадёжно. Он не был уверен, что это удастся устроить, — надо ещё выяснять, — но, возможно, если ко мне приедут из Соединённых Штатов, сделают так, чтобы мне позволили пробыть с ними подольше.

Я ухватился за это как за спасательный круг. Пусть свидание будет коротким, пусть несколько дней, — может быть, мы с Барбарой так или иначе разрешим какие-то наши беды. Я ей об этом написал, уговаривая подумать о поездке.

В тот же день я узнал от матери Барбары, что Барбару выписали в конце октября. Правда, через несколько дней она вернулась туда с тяжёлым гриппом.

Двадцать первого декабря пришло одно письмо от Барбары, написанное 19 ноября, когда она ещё была в больнице. О том, каковы её планы после выписки, не говорилось ничего — только, что из-за ссор с матерью ей придётся жить отдельно. Меня это не порадовало: за ней некому будет присмотреть.

Второе Рождество в Советском Союзе далось мне тяжелее первого. Открыток было мало: люди склонны забывать. Подарки были, в том числе прекрасные шерстяные варежки, связанные для меня матерью Зигурда. А вот обнадёживающих новостей почти не было. Последняя надежда, казалось, рухнула, никаких видов на освобождение не было, и я впал в глубокое оцепенение. Зигурд бился изо всех сил, но вытащить меня не мог. Часами я сидел, уставившись в пол, и молчал. Не скрасило праздника и полученное 27 декабря письмо от одной из родственниц Барбары — хотя в нём и было сказано, что из больницы она вышла.

Раньше я писал им, прося подробностей о её болезни и о том, как она оказалась в клинике. Я хотел знать всё. Теперь я почти жалел, что спросил.

Написанное в конце ноября письмо гласило: «Правду сказать, беда её — одиночество, вина и нервы. Она по-прежнему пьёт, и я, конечно, понимаю Ваши чувства: она была не тем, чем должна была быть, и не тем, чем должна быть».

«…вина… была не тем, чем должна была быть, и не тем, чем должна быть…»

Мне остались эти слова — и всё, что могло вложить в них моё воображение.

Теперь воспоминания вернулись. И никакое усилие воли их не изгоняло. Я больше не мог давить правду и придумывать отговорки, чтобы не смотреть ей в лицо.

Вскоре после свадьбы меня послали в командировку на авиабазу Эглин во Флориде, на стрельбы. Отпраздновать наши три месяца — 2 июля 1955 года — Барбара собиралась приехать на машине. Второе приходилось на субботу долгого уик-энда Четвёртого июля, и номер в мотеле я добыл с немалым трудом. Приехать она должна была в субботу под вечер: дороги там на три-пять часов. Приехала она только на следующий день, отговорившись тем, что заехала к подругам в домик на берегу и они уговорили её заночевать.

Барбару я знал достаточно, чтобы чувствовать, когда она лжёт, и тогда почувствовал. Но подруг я не знал и проверить не мог. Да, откровенно говоря, и не хотел. Тогда это было лишь подозрение, а я её любил и не хотел его расследовать.

Остался осадок — сомнение, семечко, но вместе с прочими его хватило, чтобы дважды подумать, идти ли на службу в ЦРУ: слишком долгая разлука. До свадьбы мы несколько раз расторгали помолвку — обычно после ссор, когда я узнавал, что Барбара встречается с другими.

Когда осенью 1956 года Барбара приехала в Грецию, я был очень рад: то, что она решила быть рядом, пусть и по выходным, казалось добрым знаком. Чувство это, впрочем, длилось недолго. В мои приезды в Афины бывали «случаи». Но опять же только подозрения, ничего определённого. Необъяснённые телефонные звонки. Взгляды и словечки, которыми обменивались в барах. Явные противоречия в её рассказах. Часто дело кончалось ссорой.

Вскоре после этого Адану посетил Ричард Бисселл, заместитель директора ЦРУ по планированию, одна из главных фигур за программой пролётов. Барбаре придётся уехать из Греции, сказал он мне. Её пребывание там, когда другим лётчикам не разрешают привозить жён, дурно сказывается на настроении. Так, по крайней мере, он это объяснил. Поговорив с другими лётчиками и зная, что никто из них тогда семью привозить не собирался, я почувствовал, что Бисселл чего-то недоговаривает и что в Афинах, возможно, творится нечто мне неизвестное. Возвращаться в Соединённые Штаты Барбара не хотела, а до конца моего контракта оставалось немного, и ей нашли работу на авиабазе Уилус в Триполи, Ливия.

Это значило, что видеться мы будем куда реже. Впрочем, случались внеплановые перегоны — Т-33 отправляли в ремонт. Я брал их всякий раз, как позволяло расписание.

Мой неожиданный и незапланированный приезд под вечер превратил часть подозрений в уверенность. Придя в женское общежитие, где жила Барбара, я спросил у одной из девушек, здесь ли она. Здесь, ответила та, но подниматься к ней лучше не надо: она собирается уходить, и её кавалер уже приехал.

Я поднялся. И поторопил кавалера с уходом. В последовавшей ссоре я заметил, что Барбара прячет письмо, торчащее из сумочки. Поняв, что я его увидел, она схватила письмо и убежала в другую комнату, заперев за собой дверь. Я вышиб дверь и отобрал письмо. Оно было от офицера ВВС из Афин: он сообщал, что решил развестись с женой, и спрашивал, не может ли она развестись со мной, чтобы им пожениться.

Едва я дочитал, явилась военная полиция и арестовала меня. Когда Барбара попыталась забрать письмо, они его изъяли. Перед начальством базы нам ничего не оставалось, как объяснить всю эту кашу. Отпустив несколько замечаний насчёт моей вспыльчивости, нам предложили продолжать выяснение отношений за пределами базы, и меня отпустили. Барбара требовала вернуть письмо ей — отдали его мне.

Со слезами Барбара объясняла, что письмо для неё такая же неожиданность, как и для меня. Она несколько раз ужинала с этим человеком и выслушивала его семейные жалобы, но никаких настоящих чувств к ней он не выказывал.

Мне очень хотелось Барбаре поверить.

И всё же по возвращении в Адану у меня зашевелились сомнения. Справедливости ради — она могла говорить правду. Жить в такой неизвестности я не мог и при первой возможности вылетел в Афины. Зная кое-какие места, где Барбара бывала, я поспрашивал. И получил ответы — больше, чем рассчитывал, и вовсе не те, какие хотел услышать.

В августе 1957 года я увёз Барбару обратно в Соединённые Штаты с мыслью о разводе.

Трудно объяснить, особенно самому себе, почему человек старается спасти брак, который явно рассыпался. В нашем случае, хотя детей не было, мешало несколько обстоятельств. Одно — давний развод в моей семье, из-за которого я твёрдо решил ничего подобного не переживать. Другое — чувство, что я и сам изрядно виноват: слишком часто оставлял Барбару одну. Чуть не с самого начала брака шла череда разлук: сперва из-за назначений в ВВС, потом из-за работы на управление. Когда управление решило продлить программу пролётов и, чтобы лётчики охотнее подписывали новые контракты, разрешило привозить семьи в Адану, я решил: если мы будем вместе и перестанем расставаться, может быть, брак ещё удастся спасти.

Может быть. Уверен я не был вовсе. Дело было не в том, чтобы забыть: забыть, я знал, мне не удастся никогда. Но при искреннем усилии со стороны Барбары и без разлук мы, пожалуй, сумеем начать сначала. Легко не будет, это я понимал.

Я так и не сказал ей о том, что узнал в Афинах. Может быть, это было ошибкой. Если так, то не единственной. Другой была недооценка беды: я думал, что всё решается просто. В Адане случаи повторялись — ничего настолько явного, чтобы дошло до разрыва, только сильные подозрения, но и их хватало, чтобы брак стоял непрочно, даже если бы не росла беда с её пьянством.

Вот в каком положении были дела, когда 1 мая 1960 года я взлетел из Пешавара.

Пора было повзрослеть и взглянуть в лицо правде, от которой я слишком долго уходил. Я надеялся, что с её лечением всё переменится. Но, очевидно, не переменилось ничего: выйдя из больницы, она снова запила и перестала писать.

Оставалось одно: кончить это — ради нас обоих. Но в моём положении сделать этого я не мог. И снова меня накрыла полная беспомощность. К ней прибавилось ещё одно понимание. Я так долго цеплялся за этот брак, надеясь его спасти, хотя всё говорило, что спасать нечего. Ровно так же я цеплялся за каждую надежду на досрочное освобождение — хотя всё говорило, что надежды почти нет.

Не обманывал ли я себя и насчёт освобождения тоже?

1 января 1962 года. Я исправно записал в тетради, что надеюсь встретить свободу в новом году, — но вероятности этого почти не видел. Вокруг берлинского вопроса росло напряжение. Прежде я по глупости черпал надежду из самых немыслимых обстоятельств, но теперь я уже не был настолько оптимистичен, чтобы верить в свои шансы, если освобождение моё зависит от развязки берлинского узла.

Иногда выдавались дни, когда хандра ненадолго отпускала. Чаще всего это была заслуга Зигурда: он понимал, каково мне, и делал всё, что мог.

Однажды мы заспорили. Зигурд утверждал, что людям снятся цветные сны. Я стоял на том, что нет: сам я, во всяком случае, не помнил снов иначе как чёрно-белыми.

И ошибался. В ту же ночь мне приснился большой пир. Цвета кушаний и вин были такими, что ярче не бывает.

К несчастью, я проснулся раньше, чем успел проглотить хоть кусок или сделать хоть глоток.

Она была совсем некрасива; я не сомневался, что её внимание ко мне — чисто врачебное, не более. И всё же поймал себя на том, что считаю дни между приходами сестры.

Пауэрс, ты ведёшь себя как дурак, сказал я себе. Зигурд же тебя предупреждал, когда рассказывал о своём сокамернике. А ты позволяешь тому же случиться с собой.

Как только я распознал признаки, влечение исчезло. Но история о мальчишке, съевшем жестяную тарелку, больше не казалась мне невероятной.

Тетрадь, 28 января: «В этом месяце я написал Барбаре всего раз — стараюсь держаться своего решения писать только тогда, когда пишет она… Признаться, я всё больше боюсь того, что мне готовит будущее. Хватит ли меня, чтобы вынести всё, что придётся, включая развод? Развод, как ни противна мне эта мысль, быстро становится единственным ответом на наши с Барбарой беды. Честно скажу: не знаю, как я всё это выдержу. Надеюсь, что выйдет так, что все мои мысли окажутся неверными. Но надежда эта слабая».

Когда 31 января 1962 года я снова взялся за тетрадь, разговор был всё о том же. Письма от Барбары так и не было. Она написала один раз в середине декабря, и больше ничего. И не было никаких вестей, из которых можно было бы выудить хоть малейшую надежду на освобождение.

Запись я закончил так: «Я из-за этого совершенная развалина, и, как ни стараюсь, не могу перестать об этом думать. Мне очень нужна помощь! Но кто может помочь?»

Это были последние слова, написанные мною в той тетради.

Около половины восьмого вечера в среду, 7 февраля 1962 года, мы с Зигурдом возвращались с вечернего похода в уборную и заметили впереди в коридоре владимирского полковника КГБ и переводчика. Они остановились у нашей камеры. Час для посещения был необычный — уже одно это насторожило нас: случилось что-то из ряда вон.

Войдя следом за нами в камеру, полковник спросил: — Как вы посмотрите на то, чтобы завтра утром поехать в Москву?

— Хорошо, — ответил я, всё ещё не понимая.

— Без охраны, — прибавил он.

Тут я понял. И всё же не смел поверить. Надежды мои вспыхивали столько раз и столько раз увядали, что мысль о новом разочаровании была мне не по силам. — Почему? — спросил я. — Что происходит? Но больше он ничего не сказал.

Зигурд ликовал. Это могло значить только одно. Разве он не твердил с самого начала, что все десять лет мне сидеть не придётся?

Я по-настоящему поверил, лишь когда надзиратель принёс два чемодана и сказал, что вечер мне следует потратить на сборы.

Я еду домой!

И всё же радость мою омрачало то, что Зигурд не едет, что ему остаётся ещё восемь лет из пятнадцати, а до первой возможности проситься на волю почти три года. Но он был счастлив так, будто освобождали его самого.

Вещей у меня было немного, и собрался я быстро. Я связал в большой узел три ковра — единственное, что осталось от моего заключения, если не считать воспоминаний. Между коврами я запрятал дневник и тетрадь в надежде, что русские их проглядят. Всё, что могло пригодиться Зигурду, — книги, трубки, табак — я отдал ему.

Спать мы не могли и проговорили всю ночь. Мы обещали писать, когда-нибудь навестить друг друга, хотя, я уверен, оба понимали, что вероятность мала. Мы обменялись домашними адресами и фотографиями. На обороте своей карточки, снятой несколькими годами раньше в Германии, он написал: «Моему другу и сокамернику. 9-9-60, 8-2-62. Зигурд Круминьш».

Девятое сентября 1960-го — восьмое февраля 1962-го. Во Владимире я пробыл семнадцать месяцев.

В начале седьмого утра надзиратель принёс вещи, хранившиеся у них, в том числе моё обручальное кольцо. Носить его мне не позволяли ни в одной из тюрем.

Когда явились сопровождающие, мы простились. Прощаться было тяжело, и мы сделали это коротко. Я чувствовал, будто оставляю здесь часть себя. И в известном смысле так и было: Зигурд говорил теперь с отчётливым вирджинским выговором.

Идя через двор к воротам, я оглянулся на окно камеры номер 31.

Вопреки правилам, Зигурд стоял на тумбочке и смотрел на меня сверху, из открытой части окна.

Выйдя с другой стороны здания управления, я сел в машину с полковником, переводчиком и водителем, и мы отъехали от Владимирской тюрьмы. Я не оглянулся.

Полковник сдержал слово. Когда мы добрались до вокзала и сели в поезд, охраны не было. Всё купе было в нашем распоряжении, пока на одной из бесчисленных остановок не вошли две крестьянки и не сели в конце вагона. Но на меня они не обратили внимания, а я, признаться, мало ими интересовался: почти всё время я глядел в окно на этот простор. День был чудесный, всюду ещё лежал снег и наконец-то — деревья. Деревья!

Но такого медленного поезда я не видел никогда. Я думал, что мне это только кажется, пока переводчик не объяснил: от зимних оттепелей ходит грунт, и ради безопасности приходится ехать тихо.

Я пробовал расспрашивать полковника, но ему, по-видимому, велено было говорить мне как можно меньше. До сих пор никто прямо не сказал, что меня освобождают. Но никаких других мыслей я к себе не подпускал.

В Москву мы приехали под вечер. На вокзале ждала машина. Я полагал, что меня повезут прямо в американское посольство и передадут тамошним людям, — и ошибся. Машина пошла знакомой дорогой, повторять которую мне вовсе не хотелось.

И снова я въехал в ворота Лубянки.

Меня отвели в мой прежний корпус, в камеру через две двери от той, где я сидел. Теперь я мог подтвердить одну свою догадку: постели помягче той дыбы, что дали мне вначале, всё-таки существуют. На этой было два матраса.

Только тогда полковник сообщил, что наутро мы отправляемся в Восточную Германию.

На моём тюремном счету, сказал он, около ста долларов. Долларами их выдать нельзя, только рублями, а рубли за пределами СССР мне не потратить — так что я хочу с ними сделать? Я спросил, нельзя ли перевести деньги на счёт Зигурда; мне ответили, что нет, и тогда я спросил, можно ли потратить их на сувениры, чтобы увезти домой. Хотелось мне и раздобыть пластинку. Ещё во Владимире я слышал по московскому радио певицу. Голос у неё был один из самых красивых, какие я слышал, и я в неё, что называется, влюбился. На слух фамилия её звучала как «Саванцова». Больше всего мне нравилась в её исполнении «Песня Сольвейг» Грига. Они обещали попробовать достать.

Слова о том, что рубли за пределами СССР мне не потратить, были самым близким к признанию, что меня освобождают.

После ванны — роскошь, ведь «по расписанию» она мне полагалась только через пять дней, — полковник объяснил, что к ужину мы опоздали. Но раз у меня есть деньги, можно послать за едой. Не хочу ли я чего-нибудь особенного?

— Мяса, — ответил я, — и мартини.

Полковник рассмеялся: с мартини, пожалуй, не выйдет. Однако, когда принесли еду — две панированные телячьи отбивные, столько мяса разом русские мне ещё не давали, — рядом стояла жестяная кружка, наполовину полная коньяку. Коньяк был хорош и крепок, а поскольку я не пил двадцать один месяц, спал я в ту ночь превосходно.

Рано утром следующего дня, в пятницу 9 февраля, нас троих отвезли на аэродром. По дороге переводчик сообщил, что сувениры куплены, а вот пластинку найти не удалось, чему я удивился: певица, судя по всему, была из самых любимых в Советском Союзе. На аэродроме ждал самолёт, а кроме нас на борту были только два лётчика. Я так долго тешил себя мыслями о побеге, что привычка не отпускала: на этой машине я допуска не имел, но был уверен, что разберусь в ней за минуту — расправившись, разумеется, с обоими лётчиками. Позже, когда один из них подошёл и через переводчика завёл разговор, я порадовался, что он не умеет читать мысли.

Летели мы в нужную сторону — на запад.

Всё было расписано до мелочей. Едва мы сели в Восточной Германии, у трапа ждала машина. Без задержек нас повезли прямо в Восточный Берлин. Февраль в Германии тосклив. Снега не было, листья с деревьев сошли, трава пожухла. Ехали мы в «конспиративный дом», но, в отличие от управления, здесь и не пытались сделать свои особняки неприметными. Снаружи всё было в охране, ходившей с автоматами. Стоило выглянуть в окно — непременно кто-нибудь да маячил. Дом, судя по всему бывший когда-то частным, был отделан роскошно. Я решил, что тут останавливаются, приезжая в Восточный Берлин, высшие чины советской компартии. В тот вечер ужин подали на хрустале и серебре.

Ещё раньше полковник спросил, не хочу ли я чего-нибудь особенного. Я заметил, что не отказался бы ещё от коньяку. Когда мы сели за стол, он выставил бутылку — не то настоящий «Хеннесси» четыре звезды, не то точная его подделка. Я стал прихлёбывать, но он сказал, что раз я среди русских, то и пить надо по-русски, и, следуя его примеру, я осушил рюмку одним глотком. Полковник заткнул бутылку пробкой, сказав, что остальное мы прибережём на утро.

— Если всё пойдёт хорошо, — сказал он через переводчика, — завтра утром вас освободят, и повод будет.

Теперь это было сказано вслух: «если всё пойдёт хорошо». Из любопытства я спросил, почему меня освобождают именно теперь. Он ответил, что это жест доброй воли. «Мы хотим показать миру, как гуманны могут быть Советы». Я подозревал, что дело не только в этом, но промолчал.

Нам с переводчиком постелили в комнате на втором этаже. После ужина мы сыграли несколько партий в шахматы. Я и не подозревал, скольким обязан Зигурду: я обыграл переводчика несколько раз.

Света в комнате не было. Но дверь оставили открытой, а в коридоре горела лампа. Кроме наружной охраны, внизу был ещё и часовой. Постель была удобная, но я был так напряжён, что почти не спал, забываясь лишь урывками. Слишком многое зависело от завтрашнего утра. Дело выглядело хорошо, много лучше, чем когда-либо, но я всё повторял себе, что случиться может что угодно.

Суббота, 10 февраля 1962 года. Поднялись мы очень рано и позавтракали с коньяком. Машина пришла в начале шестого, и мы долго ехали. Я заметил, что город остаётся позади и мы выбираемся за черту. Это меня встревожило: я боялся, что нас везут обратно на аэродром. Мне хотелось держаться как можно ближе к Западному Берлину. Но в конце концов мы въехали в тот район, который, как я узнал позже, назывался Потсдамом, и, покружив несколько раз вокруг одного квартала, остановились.

В машину сел хорошо одетый человек, с виду и по речи американец, — а был он, как я узнал после, Иван А. Шишкин, советский консульский представитель в Восточном Берлине, — и объяснил порядок. Мы едем прямо к Глиникскому мосту через озеро Ванзе, отделяющее Потсдам от Западного Берлина. В 8:20 мы выйдем на мост, и в это же время с другой стороны двинется группа американцев. Ярдах в десяти от белой черты посредине обе группы остановятся. Часть нашей группы пойдёт вперёд навстречу части их группы; мы останемся позади. Если всё сложится, меня проведут вперёд и через белую черту, обозначающую границу между Востоком и Западом.

— Однако, — прибавил он твёрдо, — если на мосту что-нибудь пойдёт не так, вы возвращаетесь с нами. Вам это ясно?

Я кивнул. А про себя решил: случись такое — побегу. Пусть даже пуля, назад я не вернусь.

День был холодный и тёмный, небо в тучах. Даже в тяжёлом пальто и русской шапке мне было зябко. К нашему концу моста мы подъехали около восьми. Мост был выкрашен в тускло-зелёный. При любых других обстоятельствах я счёл бы его уродливым, но в ту минуту он был одним из самых прекрасных зрелищ, какие я видел.

Примерно в 8:15 мы вышли из машины. Полковник, привёзший меня из Владимира, пожал мне руку. Со дня пленения такого жеста не было ни разу. Мы вышли на мост, движения по которому не было. Я нёс свои чемоданы, один из людей КГБ — коробку с сувенирами и узел с коврами. С другой стороны, слишком далеко, чтобы разглядеть лица, приближалась группа людей.

Как и было условлено, обе группы остановились ярдах в десяти от середины, и трое с нашей стороны и двое с той пошли к черте. Я остался позади, между полковником и ещё одним человеком из КГБ. Немного сзади стояла вооружённая охрана. Бежать было далеко, и выстрелить они успели бы не раз. Решимости моей это не поколебало: назад я не собирался.

Через несколько минут полковник оставил меня и перешёл черту. В ту же минуту один из тех, с другой стороны, тоже перешёл её и, широко улыбаясь, подошёл ко мне. Я узнал в нём давнего знакомца по программе U-2. Это было первое знакомое лицо, какое я увидел за очень долгое время.

— До чего же я рад вас видеть! — воскликнул я, пожимая ему руку.

— Вы ведь знаете, кто я? — спросил он.

— Вы Билл.

Он удивился, потом рассмеялся. — Нет, я Мёрфи. Билл был моим начальником. Вы нас перепутали. Он был прав.

— Как звали тренера вашей школьной футбольной команды? — спросил он.

Теперь настал мой черёд опешить. Потом я вспомнил ту анкету ВВС, которую заполнял больше десяти лет назад, — вопросы на случай, если меня придётся опознавать. Управление не поленилось выкопать её из моего личного дела.

Хоть убей, фамилии я вспомнить не мог. От волнения в голове было пусто.

С именами жены, матери и собаки вышло лучше.

— Вы Фрэнсис Гэри Пауэрс, — сказал он наконец, кладя конец этой маленькой угадайке управления. Разумеется, он всё это время знал, кто я. Перейдя обратно за белую черту, он передал остальным: личность установлена.

В ту же минуту полковник КГБ тоже перешёл черту обратно и встал рядом со мной. Интересно, чем он там занимался?

Дальше пошла долгая заминка. Переговорщики, судя по всему, ждали какого-то известия с того конца моста. Минута тянулась за минутой, и расстояние до середины пролёта словно росло. Заглянув через перила, я заметил внизу, у западногерманского берега, двоих в лодке. У каждого было ружьё, и одеты они были как утиные охотники. Их охотничьи костюмы выглядели прямиком из «Аберкромби & Фитч». Я не сомневался, что это люди управления, и прибавил про себя ещё одну возможность: прыгнуть с моста и доплыть до лодки.

Глиникский мост между Потсдамом и Западным Берлином, где 10 февраля 1962 года состоялся обмен.

Пока мы ждали, Шишкин, советский консульский представитель, заметил: — В следующий раз приезжайте к нам как друг.

— В следующий раз, — ответил я, — приеду туристом.

Шишкин улыбнулся: — Я не сказал «туристом». Я сказал «другом».

Вдруг с того конца крикнули. Переговорщики коротко посовещались, кивнули полковнику, и тот подтолкнул меня вперёд. Пока я шёл к черте, с той стороны навстречу двинулся другой человек — худой, измождённый, немолодой. Черту мы пересекли одновременно.

Было 8:52 утра в субботу, 10 февраля 1962 года. Через год девять месяцев и десять дней после того, как меня взяли русские.

Я снова был свободным человеком.

Мёрфи подбежал и хлопнул меня по спине. — Вы ведь знаете, кто это был? — спросил он, кивнув на того, второго.

— Нет, — ответил я.

— Абель. Полковник Рудольф Абель, советский разведчик.

Только тут я понял, что моё освобождение было частью обмена. И понял, зачем владимирский полковник КГБ переходил черту: опознать Абеля. Мне стало любопытно, дружны ли они и вспомнил ли Абель, как звали тренера его школьной футбольной команды.

Пока Абель и советские стояли по свою сторону границы в чётком воинском строю, заканчивая переговоры со своими визави, мы с Мёрфи отошли к перилам и заговорили с восторгом двух мальчишек.

Разница бросалась в глаза. Американцы — приветливые, взволнованные, ничуть не скрывающие чувств; русские — прямые, каменные, сугубо деловые.

Потом было много рукопожатий и все говорили разом: к нам присоединилась американская делегация. Сев в машину у конца моста, я познакомился с Джеймсом Донованом, американским адвокатом Абеля, который, как я теперь узнал, и устроил обмен. Тогда же я узнал, отчего вышла заминка на мосту: ждали подтверждения, что на «Чекпойнт Чарли» отпущен Фредерик Л. Прайор, студент Йеля, арестованный по обвинению в шпионаже в Восточной Германии полугодом раньше.

Два американца за одного русского показались мне отличной сделкой.

На мой вопрос о жене и родителях мне сказали, что они здоровы и вскоре меня встретят. О моём освобождении они пока не знают, но им сообщат, как только весть дойдёт до президента.

Всё это казалось совершенно ненастоящим.

Мы быстро домчали до аэродрома Темпельхоф, где нас спешно посадили в транспортный С-47. Курс — Висбаден. Через несколько минут после взлёта меня осмотрел авиационный врач. Но коридор был неспокоен, и от его попыток взять у меня кровь рука неделями оставалась в синяках. Кровь нужна была, чтобы установить, не давали ли мне снадобий. Это, кажется, был первый вопрос почти у всех, с кем я говорил: не опаивали ли меня? И, услышав, что нет, они как будто даже огорчались.

Всё моё имущество погрузили в самолёт: чемоданы, коробку и узел с коврами. Проверив узел, я с радостью нашёл дневник и тетрадь целыми.

Мёрфи спросил, что в коробке. Я объяснил про сувениры, заметив, что и сам ещё не успел их разглядеть.

Кому-то — а может, сразу нескольким — пришло в голову, что коробку не худо бы осмотреть: не подложили ли русские бомбу. Мне это казалось маловероятным, но, когда её вскрывали, я был осторожен не меньше прочих. Внутри лежали гипсовые письменные приборы и пресс-папье в память о спутнике; резные деревянные фигурки зверей — лошади, собаки, лягушка на кувшинке; пепельница с видом Московского университета; матрёшки, раскрывающиеся одна в другой; статуэтки, в том числе балерина; и прелестная, тонко вырезанная тройка. Бомбы не было.

Когда мы сели в Висбадене, один из офицеров ВВС дал мне пальто поверх моего, чтобы я не бросался в глаза. Мы быстро перешли к «Локхид-Констеллейшн», принадлежавшему командующему ВВС США в Европе. Меньше чем через пятнадцать минут мы были в воздухе. На этот раз курс — Соединённые Штаты.

Едва мы вышли в горизонтальный полёт, стюард в белой куртке спросил, не желаем ли мы выпить. Донован заказал двойной скотч, я — мартини.

Тут мне впервые довелось поговорить с Донованом обстоятельно. Я спросил, как вышло с обменом.

Он рассказал, что, когда Абеля судили в 1957 году, он возражал против смертного приговора: когда-нибудь Соединённым Штатам может оказаться выгодно обменять его на американца. Но сама мысль обменять его на меня принадлежала моему отцу. Он написал Абелю в федеральную тюрьму в Атланте ещё 2 июня 1960 года — через месяц и один день после моего пленения — и завёл речь об обмене.

УВАЖАЕМЫЙ ПОЛКОВНИК АБЕЛЬ!

Я отец Фрэнсиса Гэри Пауэрса, имеющего отношение к случаю с самолётом U-2 несколько недель назад. Уверен, что Вам известен этот международный инцидент, а также то, что мой сын сейчас находится в Советском Союзе под обвинением в шпионаже.

Вам нетрудно понять тревогу отца за сына и моё сильное желание добиться, чтобы сына освободили и вернули домой. Сейчас я думаю так: я был бы более чем рад обратиться в госдепартамент и к президенту Соединённых Штатов с предложением об обмене ради освобождения моего сына. Иными словами, я стал бы просить и делать всё возможное, чтобы моё правительство освободило Вас и вернуло Вас в Вашу страну, если власти Вашей страны освободят моего сына и позволят ему вернуться домой ко мне. Если Вы склонны на это пойти, я был бы признателен, если бы Вы известили об этом власти Вашей страны.

Буду признателен за скорейший ответ.

Искренне Ваш,

Оливер Пауэрс

Я снова недооценил своего отца.

Абель связался с Донованом, а тот получил в госдепартаменте разрешение прощупать почву. Настоящие переговоры начались лишь после того, как из Восточной Германии отозвалась женщина, назвавшаяся женой Абеля. И даже после приезда Донована в Берлин 2 февраля переговоры несколько раз чуть не сорвались; в последний раз — когда Советы попробовали отступить от первоначального уговора и решили отдать за Абеля одного Прайора, а меня оставить. Донован на это не пошёл, за что я был ему очень благодарен.

Ещё после нескольких рюмок подали обед: зелёный салат; прекрасный бифштекс средней прожарки; и картофелина. Я думал, что не смогу больше и смотреть на картошку. Но эта была печёная, а не варёная, и подали её с маслом. Это меняло всё.

Один из лётчиков зашёл к нам и сказал, что о моём освобождении только что объявили в Соединённых Штатах: официальное сообщение Белого дома передали по радио в начале четвёртого утра по восточному времени. Значит, жене и родным уже сообщили. Я долго думал о том, как они это приняли.

Вскоре после того, как Донован лёг спать, лётчик вернулся и спросил, не хочу ли я заглянуть в кабину. Вид приборной доски был как возвращение домой. Второй пилот с усмешкой кивнул на штурвал: «Подержите-ка её немного — проверим, помните ли вы, как это делается». Меня подмывало, но я отказался. Мы ещё поговорили. Я и не подозревал, до чего мне не хватало лётчицкой болтовни.

Когда мы сели на Азорах для дозаправки, почти все вышли размять ноги и перекусить. Мне пришлось остаться в самолёте, чтобы не попасться на глаза журналистам.

Это было предвестием дальнейшего. К нашему прибытию в Соединённые Штаты приняли обстоятельные меры предосторожности, о которых мне рассказали, когда мы снова взлетели. Я вернулся в мир «плаща и кинжала».

Часов через шесть, подходя к восточному побережью, я увидел первые огни Соединённых Штатов. Всего несколько часов назад я был заключённым по ту сторону железного занавеса, и огни эти казались ненастоящими. Я всё ещё не мог уложить в голове, что после двадцати одного месяца плена я снова свободен.

Оно, пожалуй, и к лучшему: хотя я этого ещё не понимал, свободен я был не вполне. В известном смысле русские выпустили меня, чтобы я стал de facto узником ЦРУ.

Репортёры стерегли все крупные аэропорты, но особенно авиабазу Эндрюс под Вашингтоном. Возможно, оттого, что именно там президент Кеннеди встречал двух лётчиков с RB-47, — хотя я сильно подозреваю, что ЦРУ вдобавок пустило слух, будто самолёт сядет именно там.

Он там и сел. Только сперва он сделал остановку в Довере, штат Делавэр, где мы с Мёрфи и сошли. А потом пошёл на Эндрюс, где Донован и человек примерно моего роста и сложения ушли от погони, сразу поднявшись на вертолёте.

Встречали меня охранники из управления; первые мои шаги по американской земле — по полосе в Довере — были бегом, от самолёта к ожидавшей машине. В Довере дежурил репортёр, но один из людей управления пригласил его в диспетчерскую на чашку кофе. Пока тот допивал, мы уже покинули базу и ехали в «конспиративный дом» на восточном побережье Мэриленда.

К чему такая строгость? Мне ответили, не вдаваясь в подробности, что управление хочет опросить меня прежде, чем я встречусь с прессой.

Меня это вполне устраивало. Больше месяцев, чем хотелось бы помнить, я жил по раз навсегда заведённому распорядку. Внезапная перемена вместе со всем этим волнением изматывала. Я предвкушал два-три дня покоя и уединения.

Я ещё не знал, что «два-три дня» обернутся тремя с лишним неделями и что покойных дней среди них будет немного.

В «конспиративный дом» — Эшфорд-Фармс, частное поместье близ Оксфорда, штат Мэриленд, — мы приехали около пяти утра. Проспав несколько часов, я проснулся с приятным открытием: перебои в сердце пропали. Припомнив, я понял, что не замечаю их с той минуты, как перешёл мост.

Открытия продолжились. В ванной была горячая и холодная вода. И уборная с сиденьем. И зеркало. И всякие иные дивные удобства, включая весы. По тому, как в обтяжку сидели брюки, я решил, что, несмотря на скудную еду, в тюрьме я прибавил в весе. Перед пленением я весил от 175 до 180 фунтов. Встав на весы, я обнаружил, что вешу 152. Потеря от двадцати трёх до двадцати восьми фунтов; а лишние два дюйма в поясе объяснялись единственно нехваткой движения.

После обильного завтрака, от которого я осилил самую малость, меня сфотографировали для печати. На этот раз просить меня улыбнуться не пришлось: я сиял во весь рот. Потом я попал к ещё одному врачу — психиатру. Опаивали ли меня русские? Нет, насколько я знаю. Промывали ли мозги? Нет — во всяком случае, не в том смысле, в каком мы обычно это понимаем. Как я чувствую себя теперь? Крайне взвинчен. Так было с той минуты, как я узнал, что после обеда увижу Барбару и родителей. Он дал мне успокоительное — первое в моей жизни. Помогло.

Первыми приехали мать с отцом. Сцена вышла очень бурная, хоть и радостная. В тюрьме я не раз гадал, увижу ли кого-нибудь из них снова. Выглядели они почти так же, как в Москве, хотя тревога их явно состарила. Разговор шёл о семейных новостях, и все так спешили спрашивать, что слушать ответы было почти некогда.

Вскоре приехали Барбара и её брат, капеллан ВВС. Этой минуты я ждал и боялся. Во Владимире, в тот долгий срок, когда Барбара не писала, я принял решение: по возвращении в Соединённые Штаты развестись. Твёрже решения быть не могло — и всё же я знал, что, увидев её снова, в совсем иных обстоятельствах, могу дрогнуть.

Изменилась она больше всех. Одутловатая, с опухшим лицом, с набрякшими веками, фунтов на тридцать тяжелее нормы, она была почти неузнаваема. Даже толстый слой грима не скрывал, как страшно её подкосило.

Я любил Барбару, а порой и ненавидел. Теперь не осталось ни того ни другого. Осталась одна жалость, и хотелось одного: помочь ей, если позволит. Иллюзий у меня не было. Наш брак умер. Он умер, пока я сидел во Владимирской тюрьме. Уцелела одна оболочка.

В тот вечер мы долго говорили. О том, как она жила, пока я сидел, она отвечала уклончиво, а отсутствие писем объясняла тем, что писать было не о чем. Главная её обида была в том, что её не предупредили о моём освобождении. Я подумал: зачем ей нужно было предупреждение? — и хотел спросить, но осёкся. Этот путь вёл к новой боли. А боли мне хватило с лихвой. Вопросы и ответы могли подождать, пока мы оба не окрепнем настолько, чтобы их вынести.

Кое-что я всё же узнал, и одно особенно меня удивило. По возвращении в Соединённые Штаты, после моего процесса, её допрашивало ЦРУ. Первый вопрос был такой: «Миссис Пауэрс, вы уверены, что человек, которого вы видели в Москве, — ваш муж?»

Хотя она их уверяла, что да, недоверие их она всё равно чувствовала.

Я понимал: они перебирали все возможности. Но, по мне, это было не более чем выдаванием желаемого за действительное.

И это был не последний раз, когда я столкнулся с таким нежеланием принимать очевидное.

Ночью я один раз проснулся и обмер от темноты. Потом вспомнил, где я, и с благодарностью снова заснул. Как и во многом другом, я готовился к долгому привыканию, — но после той ночи спать без света мне уже никогда не мешало.

Это походило на подземные толчки после большого землетрясения. Вдруг доходит: да у меня же сколько угодно места! Я могу выйти на улицу когда захочу! Я не заперт в дворике двадцать на двадцать пять футов!

Может быть, вкус свободы только разжигает аппетит и хочется ещё.

Барбаре разрешили остаться на ферме, а брат её уехал в тот же день, что и приехал. На второе утро родители отбыли в Паунд. Вскоре после их отъезда мы с Мёрфи прошлись по двору перед домом. Эшфорд-Фармс было большое поместье, акров шестьдесят, обнесённое высокой проволочной оградой, которую стерегли немецкие овчарки и, полагаю, немалое число сотрудников управления. Как и сам дом — двухэтажный, прекрасно обставленный, в георгианском вкусе, — поместье было просторным, но надёжно замкнутым. Кроме родных, все, с кем я имел дело, были из управления. Даже готовил один из его сотрудников.

— Мёрф, — сказал я, когда мы брели по снегу, — у меня чувство, что я тут почти что арестант. Скажи-ка: захоти я уйти прямо сейчас — просто собрать чемодан и выйти, — я бы смог?

Он немного помолчал и ответил: — Думаю, нет.

Как они могли бы меня удержать, я не понимал. Но тогда мне не особенно хотелось это выяснять. Я был крайне взвинчен, всё ещё привыкал к перемене и вовсе не спешил выходить к миру, особенно к прессе. А после того как впервые за двадцать один месяц прочёл американские газеты и посмотрел телевизор, спешить захотелось ещё меньше. Обмен занимал все новости. Многое из сказанного меня оглушило.

В тюрьме меня оберегали моя отрезанность от мира и мои корреспонденты. Американских газет я не видел, а в письмах не было и намёка на осуждение. Больше того: я часто черпал силы в сознании, что американцы за меня, что они понимают, каково мне.

Эта критика обрушилась на меня как кувалда.

«ГЕРОЙ ИЛИ ЧЕЛОВЕК, ПРОВАЛИВШИЙ ЗАДАНИЕ?» — гласил заголовок нью-йоркской воскресной «Геральд трибюн».

Американцы, писала газета, требуют ответа на ряд вопросов. Среди них:

«Почему, зная, что ни он, ни U-2 не должны попасть в чужие руки, он не взорвал себя вместе с самолётом?

Почему Пауэрс не воспользовался отравленной иглой, которая была при нём? Или пистолетом?»

Судя по всему, очень многие полагали, что мне было приказано покончить с собой во что бы то ни стало. Но, как я старался объяснить на суде, такого приказа не было. Мне полагалось, если получится, привести в действие подрывное устройство — которое уничтожило бы не самолёт, а лишь часть аппаратуры. При тех обстоятельствах это не получилось. Я могу понять, почему иные, не сидев со мной в кабине, сомневаются в моём рассказе. Но насчёт отравленной иглы сомнений быть не должно: раз брать её было делом добровольным, то и самоубийство, очевидно, было делом добровольным.

Теперь я понял, что стояло за словами Хатчинса в «Тайме» — о Натане Хейле и обо мне.

Меня задевало, что эта хула, судя по всему, тянулась давно и что ЦРУ — а сделать это было бы очень легко, ничем не поставив под угрозу секретность, — не попыталось внести ясность и сказать, каковы в точности были мои указания. Вместо этого они позволили этому убийственному заблуждению жить неоспоренным.

Много говорили о том, что Абель на своём процессе показаний не давал, а я давал. Но никто не заметил, что наш закон давал Абелю право молчать, тогда как советский закон в этой роскоши мне отказывал: сам отказ от показаний считался там уликой.

Пять слов из моих показаний на суде выделяли так, что за ними не стало видно всего остального: «глубоко раскаиваюсь и искренне сожалею». Тогда я был уверен, что американцы поймут: это была единственная моя защита. Но, очевидно, не поняли. Эти слова выпячивались во всех рассказах о процессе.

Впрочем, дело шло куда дальше. Моё поведение после пленения сравнивали с поведением Абеля, и выходило так, что Абель о своём деле не сказал ничего, а я «выложил всё нутро», «рассказал всё».

Я-то знал, как обстоит дело. Знали и другие лётчики. Знали и управление, и президент, и государственный секретарь, и, полагаю, немало кто ещё. Почему это заблуждение не исправили, я понимал: сделать это, пока я сидел, значило подвергнуть меня новой опасности. Да и русские тогда пересмотрели бы всё, что я им наговорил, и, вполне возможно, получили бы нить к тому, о чём я умолчал. Хоть намёк на то, что я вроде как предатель, меня, конечно, задевал, я был уверен: теперь, когда я не в русских руках, правда выйдет наружу.

И всё же кое-что из утаённого мною было настолько щекотливым, что я сомневался, можно ли будет вообще когда-нибудь это обнародовать. И, думая об этом, я испытывал смутную тревогу.

Одно сообщение, попавшее во все газеты и на телевидение, задело меня сильнее прочих. «США ПОСТУПИЛИ „НЕРАЗУМНО“ ПРИ ОБМЕНЕ ШПИОНАМИ», — гласили заголовки. «РУССКИЕ ВЫГАДАЛИ БОЛЬШЕ, СЧИТАЕТ ЮРИСТ».

Уильям Ф. Томпкинс, бывший помощник генерального прокурора США и обвинитель на процессе Абеля, был процитирован так: «Это всё равно что обменять Микки Мэнтла на среднего игрочишку. Мы отдали им чрезвычайно ценного человека, а получили водителя самолёта».

Меня это разозлило. Не потому, что я высоко себя ценю, а потому, что тут пропускалось мимо: Соединённые Штаты вызволили двух американцев, отпустив одного русского. (На самом деле счёт дошёл до трёх: позже, в итоге переговоров, начатых Донованом, был освобождён Марвин Макинен, студент Пенсильванского университета, отбывавший восьмилетний срок за шпионаж в советской тюрьме в Киеве.) По мне, это была та же безответственная хула, что и после слов президента Кеннеди о том, что он «благодарен» за освобождение двух лётчиков с RB-47.

К тому же: пусть Абель когда-то и был важным советским агентом — какую разведывательную ценность он представляет теперь, для нас ли, для русских? Раз он не выдал свою агентурную сеть за без малого пять лет тюрьмы, вряд ли выдал бы её и впредь. А если у него и остались тайны, которые он не успел передать своему правительству, то они одинаково устарели. Томпкинсу, по-видимому, хотелось, чтобы он отсидел все тридцать лет — как должное наказание за преступление. Отменный образчик прокурорского склада ума, которого я и в России нахлебался вдоволь.

Я с удовольствием обнаружил, что взгляд Томпкинса разделяют не все. На вопрос об обмене бывший президент Гарри Трумэн ответил: «По-моему, обмен честный».

В нескольких телевизионных передачах разбирали историю с U-2 — от 1 мая 1960 года до обмена. Глядя их, я впервые узнал многие подробности того, что было после моего пленения.

От знакомого по Турции сотрудника управления я узнал ещё одно, что давно меня занимало: что было в Адане, когда пришла весть, что я не долетел до Будё.

Вечеринка в честь уезжавшего в Штаты начальника связи состоялась, как и было назначено.

Так я и думал. Раз уж такая вечеринка началась, остановить её могло только Божье вмешательство. Эта, как я теперь узнал, длилась трое суток.

А вот чего я угадать не мог, так это того, что отряд 10-10 снялся с места только в августе. Как ни немыслимо это звучит, но, несмотря на заявления Хрущёва, мои письма, показания с допросов и обнародованные Советами фотографии, управление, по-видимому, не было вполне уверено, что я и вправду в плену и жив, — до тех пор, пока русские не отдали меня под суд!

Если не считать краткого заявления, что я в Соединённых Штатах, выгляжу физически здоровым, повидался с семьёй и опрашиваюсь в неназванном месте, Белый дом об обмене молчал. Однако в тот же день «Нью-Йорк таймс» сообщила, что по окончании опроса Центральное разведывательное управление созовёт комиссию по расследованию — «чтобы выяснить обстоятельства пленения Фрэнсиса Гэри Пауэрса Советским Союзом и падения его разведывательного самолёта U-2 в Уральских горах».

Я спросил одного из людей управления, что это значит. Не беспокойтесь, сказал он. Это просто чтобы пресса отстала.

А когда начнётся опрос? Мне не терпелось с ним покончить. Завтра, сказал он, и здесь же, в Эшфорд-Фармс.

Как ни успокаивали меня Мёрфи и другие, я не мог отделаться от чувства, что меня снова судят.

Опрос в Эшфорд-Фармс не состоялся. Поздним вечером в понедельник, 12 февраля, одному из сотрудников позвонили. Положив трубку, он сказал: «Какой-то репортёр вычислил, где мы. Придётся переезжать. Собирайтесь».

Хотя за окном мела метель, мы расселись по нескольким машинам и выехали из поместья скорее быстро, чем осторожно. Позже я узнал, что репортёры несколько миль ехали за нами, но потеряли нас в снегу. В газетах было две разные версии того, как раскрыли Эшфорд-Фармс. По одной, дотошный внештатник Ассошиэйтед Пресс, которому после недавней продажи усадьбы показались подозрительными её новые обитатели, установил за ней наблюдение. По другой, драпировки на заднем плане снимков, распространённых ЦРУ, узнал кто-то, бывавший в Эшфорд-Фармс прежде.

Ехали мы в другой «конспиративный дом» управления, на этот раз под Геттисбергом, штат Пенсильвания. Дорога далась нелегко. Барбара отчаянно хотела выпить. Я пробовал уговорить её поговорить с врачом ещё в Эшфорд-Фармс, но она отказалась. Потом я пробовал не давать ей пить, но она умоляла так жалко, что я позволил ей пива. Смотреть на её мучения было невыносимо. Было очевидно, что она больна и нуждается в помощи. Это она яростно отрицала. Что бы я ни слышал от сплетников, говорила она, никакой беды с выпивкой у неё нет. Это нервы, и только. Дайте ей пару дней — она соберётся и будет в порядке.

Опросы начались назавтра после обеда. Кроме представителей управления, присутствовал Кларенс Л. «Келли» Джонсон, создатель U-2. Джонсона я видел однажды, в «Локхиде», в самом начале программы, но знаком с ним не был.

— Прежде чем начнём, — сказал Джонсон, — я хочу кое-что сказать мистеру Пауэрсу. Чем бы ни кончилось это расследование, знайте: если вам когда-нибудь понадобится работа, она у вас в «Локхиде» есть.

Что значило для меня это доверие, словами не передать.

С этого опросы и начались. Первый вопрос был за Джонсоном:

— Что случилось с моим самолётом?

Я рассказал: оранжевая вспышка, лёгкий толчок и то, как машина повела себя дальше. Он задал несколько технических вопросов. Выслушав ответы, он сказал, что объяснением удовлетворён.

От Джонсона я узнал ещё об одной хрущёвской ловушке. Объявив, что у него есть и лётчик, и самолёт, советский премьер обнародовал снимок «захваченного U-2» — груду искорёженного лома. Стороннему глазу казалось немыслимым, что лётчик мог уцелеть. Но Джонсон сторонним не был. Он знал в U-2 каждую заклёпку и, разглядев снимок, объявил, что этот самолёт попросту собран не так, — и суждение подтвердилось, когда настоящие обломки выставили в Парке Горького.

Чего Хрущёв добивался поддельным снимком? Вероятнее всего, он рассчитывал уверить Эйзенхауэра, что лётчик погиб, а значит, доказать шпионаж будет почти нечем, — и тем самым выманить его на новую публичную ложь.

Была у русских и ещё одна ловушка, как я позже узнал от людей в управлении. Сразу после моего исчезновения появилось сообщение, будто у полосы в Свердловске видели странный самолёт с невероятно длинным крылом — целый и невредимый. Ещё позже пошли сообщения, что человека, похожего на меня, видели пьющим, гуляющим с разными женщинами и вообще прожигающим жизнь в разных коммунистических городах. Цель, по-видимому, была одна: заставить Соединённые Штаты думать, что я посадил свою машину и перебежал.

Когда Джонсон исчерпал свои вопросы, начали спрашивать люди из управления. Первый разговор занял несколько часов.

Вечерами, после опросов, я читал газеты и смотрел телевизор. Не хотелось. Но надо было знать, что происходит.

«Пауэрс сослужил своей стране дурную службу, — заявил прессе Мартин Б. Макнили, национальный командир Американского легиона. — У нас остаётся впечатление, что наёмника в нём было больше, чем патриота».

Джон Уикерс, другой деятель Американского легиона, сказал: «Я смотрю на этот обмен с изумлением и отвращением. Пауэрс оказался трусливым американцем, который явно ценил свою шкуру много выше блага нации, столь щедро ему платившей».

Отмахнуться от таких заявлений как от невежества было легко — невежеством они и были: никто из этих людей не знал ни того, каковы были мои указания, ни того, что я по собственному почину сделал куда больше, чем от меня требовалось. Но жалить от этого они не переставали.

Под водительством Томпкинса травля шла от газетной слезоточивой обозревательницы, чья колонка идёт по всей стране и которая назвала меня «студнем в человеческом облике… который в решающую минуту пойдёт на что угодно, лишь бы спасти свою шею», и дала непрошеный совет, чтобы Пауэрс «поберёг свои деньги и присмотрел за пределами США славное, приятное местечко, где в конце концов будет жить и их тратить», — и до сенатора Стивена Янга, демократа от Огайо, сказавшего: «Хотел бы я, чтобы этот лётчик, получавший тридцать тысяч долларов в год, выказал хотя бы десять процентов духа и мужества Натана Хейла. Если это будет зависеть от меня, я позабочусь, чтобы он больше никогда не летал на правительство США».

Больше всего доставалось размерам моего жалованья: довод, по-видимому, был в том, что эту «баснословную сумму» мне платили за то, чтобы я покончил с собой до плена, а я этого не сделал. Под подзаголовком «Наёмник» одна газета со знанием дела сообщала, что сверх двух с половиной тысяч в месяц я получал по десять тысяч долларов не облагаемой налогом премии за каждый вылет. Будь это правдой и заботься я прежде всего о деньгах, я преспокойно ушёл бы на покой задолго до 1 мая 1960 года.

Ни в одном из этих сочинений не упоминалось, что две с половиной тысячи в месяц — меньше, чем получал командир пассажирского лайнера за работу куда менее опасную; что механики в программе U-2 и технические представители фирм, поставлявших фотоаппаратуру, плёнку и прочее, зарабатывали в итоге почти столько же, а иные и больше пилотов. Лётчики были государственными служащими и платили и федеральный, и штатный подоходный налог. Механики и технические представители федеральными служащими не были. Пробыв за границей восемнадцать месяцев и дольше, как большинство из них, они не платили налогов вовсе, и на руки им доставалось куда больше. Не упоминалось и того, что лётчики, не сделавшие ни одного пролёта, получали ровно столько же, сколько и делавшие.

Но пуще всего их занимало моё «пятидесятитысячное» жалованье за прошедшее время. Позволить ли мне его получить?

«Мы рекомендовали бы — нет, — писала в передовице «Ньюсдей». — Его наняли делать дело, и он его провалил. Он оставил свой U-2 в целости, так что красные могут его скопировать или улучшить. При таких обстоятельствах выплата жалованья была бы смехотворной. Ему повезло, что он снова дома. Всё, что он сможет сообщить о русских, охотно выслушают. Но он не герой, и относиться к нему как к герою не следует. Белый дом совершенно прав, что не зовёт его на встречу с президентом…»

К слову, ради точности: моё жалованье за прошедшее время составляло не 50 000 долларов, а около 52 500 — по 2500 в месяц за двадцать один месяц.

И снова не упоминалось, что 10 500 долларов, то есть по пятьсот в месяц, уже выплачены Барбаре, пока я сидел. И что чудовищный налоговый укус урежет остаток меньше чем до половины — примерно до двадцати двух тысяч.

Вдобавок, поскольку в контракте накопление отпуска предусмотрено не было, я потерял и деньги, которые обычно платят за неиспользованный отпуск. К счастью, у меня оставались сбережения с первых лет программы.

По газетам выходило, что одной из главных причин созыва комиссии по расследованию было решить, выплачивать ли мне жалованье. Это была неправда. Порядок выплат оговаривался контрактом, и никто из управления обратного не говорил.

Газеты не ограничивались тем, что выворачивали «факты» в свою пользу. Не раз они их прямо изготовляли.

«Жизнь лётчика Пауэрса важна, — писала в передовице «Даллас морнинг ньюс», которую я увидел позже, — но важны и те многие жизни, которые могли быть потеряны из-за того, что он не выполнил приказа».

Насколько мне известно, из-за случая с U-2 не погиб никто.

«Сообщалось, — продолжала передовица, — что по меньшей мере двое лётчиков U-2, попав в беду, подорвали себя вместе с машинами. Вот подлинные герои U-2, и Пауэрсу не следует позволять становиться с ними в один ряд, пока он не объяснит толком, почему не сделал того же».

И это было чистой ложью. Немало лётчиков — в их числе близкие мои друзья — погибли при катастрофах U-2. Но ни в одном случае дело не касалось подрывного устройства, которое ставили только на вылеты над чужой территорией. По сей день — а за эти годы я сохранил связь с несколькими людьми, причастными к U-2, — подрывное устройство, при всей поднятой вокруг него шумихе, не применялось ни разу.

И всё же кто-то, прочитав ту передовицу, наверняка ей поверил и решил, что я не только предатель, но и убийца.

Начитавшись такой чепухи, я был благодарен управлению за то, что оно держит меня подальше от прессы. Иначе заголовки могли бы выйти совсем другого рода.

Не все выдумки были плодом «богатого репортёрского воображения». За распространение изрядной их части отвечал кто-то в правительстве. Одна из них — та самая, что так изводила меня в России. Теперь я узнал, что редактор одного авиационного журнала заявил в документальной передаче Эн-би-си «Белая книга» о U-2, будто вполне надёжные правительственные источники заверили его: U-2 сбили не на шестидесяти восьми тысячах футов, а после погасания двигателя он снизился до тридцати тысяч, где его и достали. Американской разведке это известно, сказал он, потому что: во-первых, я передал эти сведения по радио; во-вторых, весь полёт был проведён локаторами. Реклама нашим средствам связи и радиолокации вышла отменная. Беда лишь в том, что оба утверждения были не только неверны — они были невозможны.

Прежние мои подозрения стали теперь уверенностью. В правительстве были люди, наотрез отказывавшиеся признать, что у России есть зенитные ракеты, достающие до высотных машин.

И только много позже, в 1965 году, когда вышли мемуары президента Эйзенхауэра, я узнал, как высоко по цепочке начальства это заблуждение, судя по всему, поднималось.

«ГЕРОЙ ИЛИ НИЧТОЖЕСТВО?» — спрашивала одна газета. «Ответа требуют многие вопросы, и не в последнюю очередь — поведение самого Пауэрса», — замечала другая. «Должен ли он был, подобно Натану Хейлу, умереть за свою страну?» — вопрошал «Ньюсуик».

Я перестал читать газеты и журналы. Но это не помогло: к тому времени я услышал от нескольких человек в управлении нечто ещё более тревожное. Переговоры об обмене Абеля на Пауэрса начались при Уильяме П. Роджерсе, генеральном прокуроре Эйзенхауэра. Нынешний генеральный прокурор, Роберт Ф. Кеннеди, обмену противился. Больше того, он говорил, что по моём возвращении в Соединённые Штаты лично намерен судить меня за измену.

Господи, за что? — спрашивал я людей из управления. Уж брат президента наверняка знал истинную подоплёку дела, включая и то, насколько важны были утаённые мною сведения.

Внятного ответа не было — одни догадки. Поговаривали, что Роберт Кеннеди, задетый упрёками в том, что он назначен генеральным прокурором, ни разу не занимаясь адвокатской практикой, хотел «показать себя» на громком процессе.

Мне казалось, что дело тут не только в этом.

Они были знатоки. Им виднее, что важно, а что нет. И всё же, пока шли опросы — к тому времени мы перебрались в третий «конспиративный дом», под Маклином, штат Вирджиния, недалеко от Хикори-Хилл, кеннедиевского поместья, — я не мог отделаться от разочарования: и не так дотошно спрашивали, и вопросы копали не так глубоко, как я ожидал.

Мне казалось, что кое-что из того, чем я располагал, — увиденное в полёте 1 мая, а потом на допросах, на суде и в заключении — имеет разведывательную ценность. Например, значимо, что КГБ спрашивал об одном и не спрашивал о другом; значимо, был ли вопрос общим или точным, был ли он «заброшенной сетью» или выдавал заранее известные подробности. Всё это, чувствовал я, — важные приметы того, насколько хороша их разведка, и, пусть по крохам, может помочь сложить общую картину того, что им известно.

Но в управлении, по-видимому, думали иначе. Ни к этому, ни к другому, что казалось мне важным, они интереса не проявили.

Куда больше их занимало, что я рассказал русским о некоторых иных их тайных делах, и они очень удивлялись, обнаруживая, что зачастую я о них не знал ничего или почти ничего.

Многое, что, по-моему, следовало спросить, спрошено не было. А когда я пробовал рассказать сам, это чаще всего не ценилось. Например, расспрашивая о чинах КГБ, с которыми я имел дело, мне показали фотографию Шелепина, главы КГБ, и спросили, узнаю ли я его. Но когда я по своему почину заметил, что главным лицом на допросах был, судя по всему, не Шелепин, а Руденко — тот, перед кем остальные робели, — от этого быстро перешли к другому. Может, это и неважно. Но, для сравнения: если бы на допросах советского разведчика директор ФБР Дж. Эдгар Гувер оказался старше по роли, чем генеральный прокурор Роберт Кеннеди, я подозреваю, КГБ этот факт весьма заинтересовал бы.

Одной из причин, по которым я вёл тетрадь, было желание записать то, что может пригодиться управлению. Однако, когда я рассказал им о ней, увидеть её они не пожелали. Я думал, их заинтересует судьба их прежнего агента Евгения Брика. По их лицам я отчётливо понял, что им это совершенно безразлично. Я полагал, что мои сведения о Зигурде Круминьше они передадут англичанам — он ведь был британским агентом. Если и передали, продолжения не последовало.

С самого начала было очевидно, что моему рассказу они верят. Весточка с «Коллинзом» дошла. Как и настойчивые упоминания моей высоты. И уже по одному тому, что не случилось того, что случилось бы, расскажи я русским об «особых» заданиях, они поняли, что рассказал я не всё. Тому, что мне поверили, я был рад. Но опросами оставался разочарован. Может быть, сведения, которыми я располагал, ничего не стоили. Но узнать это можно было только одним способом: выяснить, что я знаю, а потом оценить, важно это или нет. Они же, похоже, решили заранее, что́ им интересно, — приём, на мой взгляд, для разведки довольно негодный. Да и по самим вопросам я не мог не разглядеть очевидного рисунка: управление на деле не интересовалось тем, что я мог рассказать; главной его заботой было выпутать ЦРУ.

Если это правда, то попытка свалить вину на другого была не первой. Вскоре после возвращения, сойдясь с несколькими бывшими участниками операции «Перелёт», я услышал историю в высшей степени тревожную.

Когда я не появился в норвежском Будё, последствия ударили по Вашингтону как залп зенитки. Я упал где-то в России — другого объяснения быть не могло. Однако у 360-го была беда с топливным баком, и это вовсе не значило, что меня сбили; а Россия — страна огромная, и самолёт могли не найти. Во всяком случае, вряд ли лётчик остался жив.

Наспех составили план на случай, если у русских окажутся обломки машины и они решат поднять из-за этого шум.

План был прост. Один из старших представителей управления в Адане — назовём его Риком Ньюменом — должен был признаться, что по излишнему рвению сам, без всякого на то разрешения, приказал мне совершить полёт. Свалив вину на ретивого подчинённого, президент и ЦРУ уходили бы от признания ответственности.

Почему выбрали Ньюмена, а не полковника Шелтона, понятно: нужен был штатский, чтобы русские не назвали это военной операцией.

Готовя план к делу, Ньюмена тайно перебросили из Турции в Германию и спрятали в подвале дома нашего тамошнего связного из управления, чтобы до него не добрались репортёры.

Но у плана был коренной изъян: он исходил из того, что я мёртв. А живой, не зная заранее легенды, я всё сказал бы вразрез с их версией.

После заявления Хрущёва 7 мая о том, что лётчик «жив-здоров», должно было стать очевидным, что план надо бросать. И всё же в шесть вечера седьмого числа, часов через двенадцать после того, как весть о речи Хрущёва дошла до Соединённых Штатов, госдепартамент обнародовал одобренную президентом легенду: хотя U-2, вероятно, и совершил разведывательный полёт над Советским Союзом, разрешения на такой полёт вашингтонские власти не давали.

Первые три абзаца передовой статьи Джеймса Рестона на первой полосе «Нью-Йорк таймс» от 8 мая 1960 года передают подробности:

В конце концов от плана, разумеется, отказались — после небывалого признания президента Эйзенхауэра, что пролёты санкционировал он лично; но до того успели рассмотреть несколько запасных вариантов, включая предложение директора Центрального разведывательного управления Аллена Даллеса уйти в отставку и взять вину на себя.

Историю эту я слышал от нескольких человек в управлении. В том числе от самого Ньюмена, который со смехом рассказывал, как несколько дней просидел в том подвале.

У Ньюмена были жена и трое детей. Пусть какое-то денежное возмещение ему, надо думать, полагалось бы — например, отставка с пенсией получше обычной, — но им всю оставшуюся жизнь пришлось бы жить с клеймом: он-де по безрассудству вызвал то, что сорвало встречу в верхах и могло, чего доброго, привести к ядерной войне.

Смех был невесёлый.

Не рассмеялся в ответ и я. Ведь, в сущности, план требовал двух козлов отпущения: без моего согласия полёт бы не состоялся.

Услышав эту историю, я порадовался — ради всех, кого это касалось, — что от плана отказались.

Чего я тогда не понимал, я понял много позже: это было верно лишь наполовину.

По газетам, комиссию по расследованию поручили вести отставному судье федерального апелляционного суда Э. Барретту Преттимену. Слушание пройдёт «у себя», без прессы и публики, в штаб-квартире ЦРУ в Вашингтоне.

Несколькими днями раньше меня возили на И-стрит, 2430, к Аллену Даллесу. К тому времени Даллеса на посту директора Центральной разведки уже сменил назначенный Кеннеди Джон А. Маккоун. Но из кабинета он ещё не съехал.

Встреча вышла странная. Даллес встретил меня с усмешливым любопытством. Мы пожали руки. Он сухо заметил, что немало обо мне слышал. Я сказал, как рад вернуться в Соединённые Штаты. Он ответил, что читал отчёты об опросах: «Мы гордимся тем, что вы сделали».

Позже, гадая, зачем была эта встреча, я решил: просто Даллесу хотелось посмотреть на шпиона, доставившего ему столько головной боли.

У меня была сложность, ставшая совсем ясной как раз перед тем, как предстать перед комиссией. За немногими исключениями, почти все люди управления, с которыми я имел дело по возвращении, были мне незнакомы. Большинство из них — например, охрана, державшая меня под «оберегающим надзором» в «конспиративных домах», — к программе U-2 отношения не имели. Значит, допуска к таким сведениям у них не было, и обсуждать с ними более щекотливые стороны дела я не мог.

О самом Преттимене я не знал ничего. Мне не раз повторяли, что слушание — чистая формальность, чтобы бросить прессе кость, и что в самом управлении меня уже вполне «оправдали». Разумеется, мне было бы на руку, я предстал бы в куда более выгодном свете, если бы мог рассказать в точности, что именно я утаил от русских. Но кое-что — например, всё, что касалось «особых» заданий, о которых публично не было ни намёка, — оставалось политическим динамитом. Любая утечка, даже теперь, могла отозваться громадными международными последствиями.

«Сколько мне рассказывать Преттимену?» — спросил я одного из представителей управления. Совет был такой: «Действуйте по своему усмотрению». Карт-бланшем это назвать было трудно.

Понятно, что об «особых» заданиях речи быть не могло: о тех заданиях, что начались 27 сентября 1956 года в Турции, когда полковник Перри велел мне пройти над Средиземным морем, высматривать и снимать всякое скопление из двух и более кораблей.

Это задание, первое из многих таких «особых», прибавило мне уважения к работе американской разведки. В июле 1956 года Египет захватил Суэцкий канал. В конце сентября, за целый месяц до первого выстрела на Синае, Соединённым Штатам было известно не только то, что Израиль намерен вторгнуться в Египет, но и то, что Франция и Великобритания готовятся прийти ему на помощь.

Корабли, которые искала американская разведка, были британскими, французскими и израильскими.

Я отработал задание, дошёл до Мальты, а на обратном пути заметил несколько судов и снял их. С воздуха принадлежности не определить; но позже, когда плёнку проявили и изучили, мне сказали, что задание выполнено успешно. Хотя я в самом прямом смысле шпионил за кораблями трёх дружественных стран, угрызений совести я не испытывал. В наш атомный век любая война, сколь угодно местная, малая и с виду ничтожная, может разрастись в ядерную бойню. Мне тогда казалось — и кажется до сих пор, — что куда важнее в точности знать, что происходит, и ничего не предпринимать, как было в тот раз, чем очертя голову лезть и что-то делать, не понимая толком происходящего, как случалось не однажды.

После этого «особые» задания пошли часто. Я хорошо шёл по навигации ещё на учёбе в Уотертауне, и полковник Перри поручал такие вылеты мне. Многие из них в ту пору шли над Израилем и Египтом. Обычно я сперва проходил над Кипром, тогда ещё британским, с включённой аппаратурой — главным образом посмотреть, не собирается ли там флот, — а потом уже над Египтом и Израилем. Пока не увидишь с воздуха, не понимаешь, до чего Израиль мал. Несколько проходов в нескольких милях друг от друга — и он весь на плёнке. Египет по сравнению с ним — громада.

В этих полётах несколько мест заслуживали особого внимания. Суэцкий канал, разумеется. Ещё залив Акаба, тогда, как и теперь, предмет распри: тут рядом были порты Израиля, Иордании, Саудовской Аравии и Египта, причём израильский порт был его единственным выходом к Красному морю. И ещё Синайский полуостров. Мест пустыннее Синая мало. Рядом с ним пустыни американского Юго-Запада — оазисы. На мили и мили — ровно ничего, одна мертвенная голь.

И всё же в полёте 30 октября 1956 года я посмотрел вниз и кое-что заметил: чёрные хлопья разрывов — должно быть, первые выстрелы первого дневного боя Синайской кампании.

С началом войны полёты участились, а в Адане наготове сидели дешифровщики, чтобы проявлять и разбирать плёнку сразу, как машина вернётся. Можно смело сказать, что американская разведка видела всю войну яснее, чем многие командиры на фронте. За считаные часы мы могли подтвердить или опровергнуть разведывательные донесения воюющих сторон.

После войны полёты продолжались, но уже вразброс — главным образом чтобы следить, не растёт ли где на границах новое сосредоточение войск.

Занимали нас не одни Египет с Израилем. Где на Ближнем Востоке становилось неспокойно, туда смотрели U-2. Если где-то разгоралось, мы летали туда часто. Когда стихало, оставались редкие вылеты — присматривать, нет ли необычного оживления. Сирию мы проверяли и в мирное время, и в военное, приглядывая за её важнейшими нефтепроводами. Ирак, ещё одно беспокойное место, получал своё внимание время от времени, как и Иордания. Саудовская Аравия занимала нас меньше. Но она лежала по дороге, и мы проходили и над ней — маршрут вёл над столицей, Эр-Риядом, и над Меккой. Мы молча наблюдали стычки греков-киприотов с турками-киприотами, а в 1958 году — тяжёлые бои между войсками ливанской армии и мусульманскими повстанцами. В 1959 году, когда начались беспорядки в Йемене, я летал туда. Полёт был памятный — и по расстоянию (дальше от Турции U-2 уже не долетел бы и не вернулся), и по тому, что по дороге я нахлебался неприятностей. Первой была страшная гроза, каких я не видывал; она закрыла нашу цель. Некоторое время я не знал, сумею ли пройти над нею, — так высоко она забралась. Вторая случилась на обратном пути. По моей линии полагалось идти над сушей, вдоль аравийского берега; но, глянув в зеркало, я увидел за машиной инверсионный след — вещь на нашей высоте до тех пор неслыханную. Понимая, что меня могут заметить с земли, я ушёл к Красному морю, туда, что, как я полагал, можно назвать международными водами. Потом, сбавив скорость, сумел подняться чуть выше — посмотреть, не пропадёт ли след. К моему облегчению, он пропал.

Вот что такое были «особые» задания. Начались они осенью 1956 года и тянулись до 1960-го. Если какие-то полёты U-2 и заслуживали названия «накатанных маршрутов», так это они. Напряжения, как в пролётах, тут не было. Никто по нам не стрелял. О нашем присутствии, надо думать, никто не знал. Случись вынужденная посадка, мы всегда могли объяснить, что шли над Средиземным морем и сели там, где ближе, — история правдоподобная, пока не осмотрят аппаратуру и плёнки. По счастью, вынужденных посадок не было.

Главной задачей U-2 были пролёты над Россией. Она была противником, величайшей угрозой нашему существованию. По важности пролёты — как ни редки они были — стояли выше всего прочего и были главной причиной нашего пребывания в Турции. Наблюдение вдоль границ и отбор проб воздуха, при всей своей необходимости, шли вторыми. «Особые» задания составляли основную часть нашего налёта, а по разведывательной ценности стояли последними.

Зато по пропагандистской ценности для русских порядок был ровно обратный. Мы были почти уверены, что о большинстве пролётов, если не обо всех, они знают. А вот об «особых» заданиях они не знали ничего. Из всего, что я утаил, это было самым опасным — из-за того, что русские могли бы с этим сделать.

Не нужно большого воображения, чтобы представить, как разрушительно сказалось бы на внешних сношениях Америки, сумей Хрущёв объявить, что Соединённые Штаты шпионят не только за большинством ближневосточных стран, но и за собственными союзниками.

Поразмыслив, я решил: если Преттимен не задаст вопрос так, чтобы стало ясно, что предмет ему уже известен, я не заикнусь ни об этом, ни о прочих щекотливых вещах.

Это была одна сторона дела. Другая была душевного свойства. Опросы шли непринуждённо, в «конспиративных домах», с людьми, у которых, я знал, есть допуск. Отвечал я на них совершенно честно, ничего не утаивая; и всё же то и дело ловил себя на том, что медлю с ответом. Двадцать один месяц те, кто меня спрашивал, были Врагом. Всякий вопрос почти сам собой ставил меня в оборону. И хотя комиссия заседала в переговорной штаб-квартиры ЦРУ и среди дюжины с лишним присутствующих были друзья, в том числе полковник Шелтон и ещё один лётчик, полуофициальность происходящего снова вогнала меня в это состояние. Привычку эту было трудно сломать.

После первых же вопросов я поймал себя на неприязни к Преттимену; поскольку это был седой пожилой господин вполне благожелательного вида, дело, вероятно, было большей частью в моей собственной настроенности. Уклончив я не был. Когда меня спросили, зачем я назвал русским свою высоту, я ответил, что шестьдесят восемь тысяч футов — высота неверная, назвал настоящую и объяснил, чего надеялся добиться этой ложью. Но и просвещать его насчёт всех сторон программы U-2 я по своему почину не стал.

В последующие годы я не раз задумывался, верно ли я тогда выбрал.

Преттимен, со своей стороны, ничего не сделал, чтобы меня успокоить. Иные его вопросы граничили с обвинением. Несколько раз он давал понять — не столько словами, сколько тоном, — что сомневается в моих ответах. В один из таких раз, после вопроса до того мелкого, что я его уже забыл, я наконец вспылил и рявкнул: «Если вы мне не верите, я с удовольствием пройду проверку на детекторе лжи!»

Я пожалел об этом ещё до того, как договорил: после первой проверки на полиграфе я поклялся, что второй не будет никогда.

— Готовы ли вы пройти проверку на детекторе лжи по всему, что вы здесь показали?

Я понял, что попался. По тому, как быстро он ухватился за моё предложение, я не сомневался: он нарочно меня на него раззадорил.

Что мне оставалось ответить? Больше всего хотелось сказать «нет», и как можно твёрже. Но это было бы всё равно что признать, что я лгал. А это было неправдой.

— Да, — ответил я с превеликой неохотой.

Вскоре после этого слушание закончилось. Оно заняло меньше дня, но достигло того, что, я теперь уверен, и было его главной целью. Управление могло сообщить прессе, что Пауэрс сам вызвался пройти проверку на детекторе лжи.

В тот вечер управление привезло в «конспиративный дом» на ужин полковника Шелтона и второго лётчика. Вечер вышел весёлый, с ворохом воспоминаний.

Я извинился перед Шелтоном за то, что так вольно поминал его имя, объяснив, что хотел свести к минимуму число задетых людей. Он сказал, что понял мою затею, когда узнал, что руководит отрядом в одиночку. И всё же мне было совестно, что я взвалил это на него, — особенно когда он описал ту глухомань, куда его после сослали.

Вечер вышел лёгкий и покойный — в известном смысле первый такой с моего возвращения в Соединённые Штаты.

Проверка на полиграфе во второй раз легче не стала. Скорее наоборот: теперь ты знаешь, чего ждать. И всё же иные вопросы застали меня врасплох:

— Есть ли у вас средства на номерном счёте в швейцарском банке?

— Случилось ли в России что-нибудь, чем вас можно шантажировать?

— Вы двойной агент?

По счастью, оператор полиграфа — тот самый человек, который проверял меня впервые, в гостиничном номере в 1956 году, — был мастером своего дела. Он умел отличить отклик, вызванный злостью, от отклика, вызванного ложью. А я откликался, и сильно, на то, что стояло за такими вопросами.

Если не считать перерывов на кофе и обед, я просидел «на аппарате» весь день. Когда сняли последний электрод, я не клялся ни в чём. Один раз я уже поклялся. И, из суеверия, повторять эту ошибку не стал.

Как и в прошлый раз, «прошёл» я или нет, мне не сказали.

С самого моего возвращения нарастало давление в пользу открытых слушаний в конгрессе. Я надеялся, что доклад Преттимена, когда его обнародуют, снимет все сомнения, но, здраво рассуждая, понимал, что не снимет. После череды официальных легенд, одна за другой оказывавшихся выдумкой, американцы вряд ли примут на веру заверения ЦРУ, что я «чист». Поэтому я не слишком удивился, узнав, что на 6 марта назначено моё выступление на открытом заседании комитета по вооружённым силам сената США. Незадолго до того обнародуют доклад Преттимена. Кроме того, перед комитетом на закрытом заседании, до меня, выступит директор Центральной разведки Джон Маккоун и посвятит сенаторов в те стороны дела, которые ещё засекречены. Президент уже заявил, что я сообщу лишь те сведения, «сообщить которые отвечает национальным интересам».

При моей робости перед публикой ждать этих слушаний мне было нечего — разве что они означали конец моим мытарствам и, дай бог, конец клевете, которая, я знал, тяжело ранила моих близких. Им пришлось жить с клеймом: их сына и брата называли предателем. Барбара, однако, оставаться до моего «оправдания» — или чем бы оно ни обернулось — не собиралась. Она хотела домой, в Джорджию. Последние недели она всё больше не находила себе места. Причина была ясна: я настаивал, чтобы она меньше пила, а порядки в «конспиративном доме» не давали ей раздобыть столько спиртного, сколько хотелось. Против собственного разумения я согласился на её отъезд, пообещав приехать к ней в Милледжвилл после сенатских слушаний и короткой поездки домой, в Паунд.

Дома готовилось общегородское торжество, на котором Ветераны зарубежных войн должны были вручить мне медаль «За гражданскую доблесть». То, что всё это задумали задолго до того, как жители Вирджинии узнали, оправдают меня или нет, было дорогим для меня знаком доверия.

«ЗАЯВЛЕНИЕ ПО ДЕЛУ ФРЭНСИСА ГЭРИ ПАУЭРСА».

Розданное прессе прямо перед сенатскими слушаниями, моё «оправдание» занимало одиннадцать машинописных страниц. Начиналось оно так: «По возвращении из заключения в Советской России Фрэнсис Гэри Пауэрс прошёл самый обстоятельный опрос специалистами ЦРУ и других разведывательных служб, авиационными инженерами и другими экспертами, причастными к различным сторонам его задания и последовавшего пленения Советами. Затем дело было полностью рассмотрено комиссией под председательством судьи Э. Барретта Преттимена — на предмет того, выполнил ли Пауэрс условия своего найма и свой долг американца. Комиссия представила доклад директору Центральной разведки.

В связи с этим делом следует держать в уме несколько основных обстоятельств. Лётчиков программы U-2 отбирали по лётному мастерству, физической выносливости, душевной устойчивости и, разумеется, по надёжности. Их не отбирали и не готовили как агентов разведки, и само существо задания было далеко от привычной шпионской работы. Их дело было вести машину, и дело это было настолько тяжёлым, что по окончании задания физическая усталость становилась опасной при посадке».

Двух абзацев хватило ЦРУ, чтобы снять с себя ответственность и замазать то, что к возможному падению одного из U-2 в России мы были почти совсем не готовы.

А вот дальнейшее меня чрезвычайно заинтересовало.

«Контракты лётчиков предусматривали, что они выполняют работы, какие могут потребоваться, и следуют связанным с ними указаниям и инструктажам, полученным от начальства. Указания были таковы:

а. Если уйти невозможно и пленение неизбежно, лётчику следует сдаться без сопротивления и держаться с пленившими его сговорчиво.

б. Всё время в руках пленивших лётчик обязан вести себя достойно и сохранять уважительное отношение к своему начальству.

в. Лётчикам разъясняется, что они совершенно вольны говорить о своём задании всю правду, за исключением отдельных характеристик самолёта. Им рекомендуется выдавать себя за штатских, признавать прежнюю службу в ВВС, признавать нынешнюю работу на ЦРУ и не пытаться отрицать существо своего задания.

Итак, им было предписано идти навстречу пленившим их в известных пределах, самим судить о том, что стоит попытаться утаить, и не подвергать себя изнурительным враждебным допросам. Установлено, что г-н Пауэрс был проинструктирован в соответствии с этой линией и так и понимал полученные указания».

Настоящее же моё указание, полученное лишь после того, как я сам поднял этот вопрос, было куда короче: «Да рассказывайте им всё, они всё равно из вас это вытянут».

Из формулировок никак не следовало, что я этому совету не последовал и сделал куда больше, чем от меня требовалось.

«Что до отравленной иглы, — говорилось далее в заявлении, — следует подчеркнуть, что она предназначалась прежде всего на случай, если лётчик подвергнется пыткам или иным обстоятельствам, которые, по его собственному суждению, оправдывают уход из жизни. Указания покончить с собой не было, и от него этого не ждали — кроме только что описанных случаев; и я подчёркиваю, что даже брать иглу с собой в самолёт было необязательно: это оставалось на его усмотрение».

Я был рад, что это занесено в документ. И то, что шло дальше, меня тоже не огорчило.

«Действия г-на Пауэрса в прежних заданиях были рассмотрены, и ясно, что он был одним из лучших лётчиков всей программы U-2. Он был искусен и как лётчик, и как штурман и выказывал спокойствие в чрезвычайных обстоятельствах. Его данные с точки зрения надёжности изучены исчерпывающе; исчерпывающе рассмотрены и любые обстоятельства, которые мыслимо могли бы привести к давлению со стороны русских или к переходу на их сторону, — и не найдено никаких свидетельств в пользу предположения, что неудачу его полёта можно отнести на счёт советской разведывательной работы».

Тогда я этого не знал, но последнее утверждение можно было оспорить. Как будет видно дальше, существовали довольно поразительные косвенные свидетельства того, что мой полёт, возможно, был выдан ещё до того, как я оторвался от земли.

Что до исчерпывающего изучения моей подноготной, о нём я узнал ещё на опросах — от одного из тех, кто вёл это расследование. «Держу пари, мы знаем о вас больше, чем вы сами, — заметил он и прибавил: — Поразительно, до чего вы вышли чистым. Я этим делом занимаюсь давно, и такого Джека Армстронга, стопроцентного американского юноши, ещё не видел». Полагаю, это был комплимент.

Дальше в заявлении довольно подробно излагались обстоятельства моего полёта 1 мая 1960 года, и в заключение говорилось: «Что до попыток Пауэрса привести в действие тумблеры подрыва, следует отметить, что из-за ограничений по весу заряд не превышал двух с половиной фунтов, а назначением подрывного устройства было вывести из строя прецизионный фотоаппарат и прочую аппаратуру, а не уничтожить их вместе с плёнкой».

Тут было туманнее, чем мне хотелось бы. Поскольку именно на этом строилось столько попрёков, я надеялся, что управление скажет прямо: даже щёлкни я тумблерами, сам самолёт уничтожен не был бы.

Далее в заявлении говорилось, что единственный сделанный мне укол был, вероятно, не «сывороткой правды», а общей прививкой; что, несмотря на многократные просьбы связаться с американским посольством или с семьёй, меня держали без связи с внешним миром и допрашивали около ста дней. Пересказывая мои слова, документ отмечал: «Он утверждает, что допросы не были жестокими в смысле физического насилия или суровых враждебных приёмов и что в некоторых случаях ему удавалось не отвечать на определённые вопросы. Так, его дознавателей интересовали имена участников проекта, и он говорит, что старался предугадать, какие имена и без того станут известны, и называл именно их — например, имя своего командира и некоторых других сотрудников на базе в Адане, Турция, которые, вероятно, и так были бы известны русским. Однако у него спрашивали и имена других лётчиков, и он говорит, что отказался их назвать на том основании, что это его друзья и товарищи и что, назови он их, они лишились бы работы, — а потому он этого сделать не может. По его словам, такую позицию приняли. Отсюда он делает вывод, что сообщённые им сведения были такими, какие, по всей вероятности, и без того стали бы известны его тюремщикам».

Вот это меня и задело. Весь упор был сделан на те немногие вопросы, отвечать на которые я отказался. А куда важнее было то, что на множество вопросов я отвечал — и отвечал неверно. Двери, которые я захлопывал простым «не знаю»; тупики, куда я их заводил, когда казалось, что они подбираются слишком близко к правде.

Если не считать единственного примера с именами лётчиков, ничто не указывало на то, что я хоть что-то утаил от русских.

Почему нельзя было назвать утаённое, я понимал. Скажи они, например, что я солгал о высоте U-2, — русские могли бы вернуться ко всему этому и, по проводкам локаторов этого и других полётов, установить настоящую высоту, а тем самым, чего доброго, когда-нибудь погубить другого лётчика. То же и с числом пролётов и их целями, и с моей подготовкой по атомному оружию, и с «особыми» заданиями, и так далее.

Но ничего не было бы выдано простой фразой: «По мнению специалистов, проводивших опрос, Пауэрс утаил сведения, имеющие жизненно важное значение для безопасности Соединённых Штатов». Только это, и ничего сверх, — и всё стало бы иначе.

Меня не занимало, объявят ли меня героем. Я сделал лишь то, что считал правильным. Но и то, на что наводили эти туманные, уклончивые формулировки, мне не нравилось. Как «оправдание» оно вышло смазанным и двусмысленным.

Я читал дальше — доклад подходил к своему итоговому суждению:

«Все обстоятельства задания г-на Пауэрса, снижения его самолёта, его пленения и последующих действий были подвергнуты тщательному изучению. Во-первых, Пауэрса много дней подряд опрашивала группа опытных дознавателей, одной из задач которых было оценить его правдивость. Они единодушно высказали мнение, что Пауэрс говорит правду. Во-вторых, должностные лица правительства провели тщательное изучение происхождения, жизненного пути, образования, поведения и характера Пауэрса. В эту работу были вовлечены врачи, специалисты по психиатрии и психологии, кадровые работники, его прежние сослуживцы по ВВС и по проекту U-2. Все они держались мнения, что Пауэрс по своей природе и по своим привычкам человек правдивый. В-третьих, Пауэрс предстал перед комиссией по расследованию и давал показания долго — и по существу, и под перекрёстными вопросами. Комиссия сошлась на том, что он выглядел правдивым, откровенным, прямым, без каких-либо признаков попыток уйти от вопросов или что-то приукрасить. По суждению комиссии, он держался с полнейшей открытостью. В-четвёртых, когда при опросе перед комиссией возникло сомнение в точности одного из его показаний, он с некоторой горячностью сам вызвался пройти проверку на полиграфе, хотя и не любит эту процедуру».

Слова «хотел бы» были явным преувеличением.

«Эта проверка впоследствии была должным образом проведена специалистом, и в ней он был опрошен по всем фактическим обстоятельствам, которые комиссия сочла для расследования решающими. По донесению оператора полиграфа, никаких признаков отклонения от истины в ходе проверки он не выказал. В-пятых, изучение снимка обломков самолёта и прочих сведений о машине, по мнению проводивших его специалистов, не выявило ничего, что противоречило бы рассказу Пауэрса о происшедшем. Комиссия приняла во внимание показания русских свидетелей на процессе в Москве, касавшиеся снижения и пленения Пауэрса, а также технических сторон дела.

Эти показания согласуются с рассказом Пауэрса. Пауэрс сумел указать место близ небольшой деревни, где, по его мнению, он приземлился. Оно сошлось с прежними его показаниями о приметах местности, направлениях и расстояниях, а также с полученными ранее и не известными Пауэрсу независимыми сведениями о том, что некоторые из задержавших его людей жили в этой самой деревне. Имелись и кое-какие сведения из закрытых источников. Часть их подтверждала слова Пауэрса, часть местами с ними расходилась, но расходившееся отчасти противоречило само себе и допускало разные толкования. На части этих сведений и строились многочисленные догадки вскоре после 1 мая, а затем и газетные сообщения о том, что самолёт Пауэрса постепенно снизился с предельной высоты и был сбит русским истребителем на средней. При внимательном разборе выяснилось, что сведения, на которых строились эти сообщения, были ошибочны либо допускали разные толкования. Комиссия пришла к выводу, что не может принять сомнительное толкование, расходящееся со всеми прочими известными обстоятельствами, и потому отвергла эти газетные сообщения как не основанные на фактах».

Наконец-то с подложной версией было покончено. Но не было и намёка на то, кто эту выдумку пустил. И зачем.

Последний абзац заявления гласил:

«Итак, на основании всех имеющихся сведений комиссия по расследованию, рассмотревшая дело г-на Пауэрса, и директор Центральной разведки, внимательно изучивший её доклад и обсудивший его с комиссией, приходят к выводу, что г-н Пауэрс выполнил условия своего найма и полученные им указания в связи с заданием, а равно и свой долг американца в тех обстоятельствах, в каких он оказался. Следует отметить, что сведущие аэродинамики и авиационные инженеры внимательно изучили описание пережитого Пауэрсом и на основании научного разбора заключили, что самолёт U-2, повреждённый так, как он описывает, вёл бы себя при снижении примерно так, как он рассказал. Соответственно причитающаяся г-ну Пауэрсу по условиям контракта сумма будет ему выплачена».

«ЦРУ СНЯЛО С ПАУЭРСА ВСЕ ОБВИНЕНИЯ», — напишут заголовки.

А я сомневался.

— Планы переменились, — взволнованно сообщил мне один из сотрудников. — Перед сенатом вы поедете в Белый дом. У вас встреча с президентом.

Я и без того нервничал, а теперь вдвойне. Газеты много писали о том, как президент Кеннеди встречал двух лётчиков с RB-47, а Пауэрса «обошёл вниманием». Такая встреча, понимал я, могла бы сильно унять эту хулу. Значило это и то, что генеральный прокурор, по-видимому, всё понял. Что меня и вправду отдадут под суд, было, по-моему, крайне маловероятно. И всё же то, что об этом вообще думали, меня тревожило.

Мы ждали лимузинов, чтобы ехать на Пенсильвания-авеню, 1600, когда пришло новое известие. Один из сотрудников сообщил мне: «Звонили из Белого дома. Встреча отменена».

Почему? Он не знал; объяснений не было.

До моего выступления в сенате оставалась пара часов, и раздумывать было некогда. Чтобы заглушить обиду, я сказал себе: может, её просто отложили до конца слушаний. Но сам в это не верил. Что-то произошло.

Лучше бы они об этом и не заговаривали.

Председатель комитета по вооружённым силам Ричард Б. Расселл из Джорджии предусмотрительно передал управлению список вопросов, которые задаст мне вначале, чтобы я освоился. Потом меня попросят рассказать в точности, что случилось в полёте 1 мая. А дальше — как выйдет: члены комитета вольны спрашивать о чём угодно.

Директор ЦРУ Маккоун дал свои показания за закрытыми дверями тем же утром, и тогда же председатели комитетов по вооружённым силам палаты представителей и сената совместно обнародовали моё «оправдание» от ЦРУ, подготовив тем самым почву для моих показаний.

По дороге к старому зданию сената я просмотрел список. Из каких мест Вирджинии вы родом? Где учились в начальной школе и в средней? Где учились в колледже? Я и правда был застенчив: одна мысль о выступлении перед большой толпой пугала меня. Эта маленькая подготовка пришлась очень кстати, и я был благодарен Расселлу за такую предупредительность.

Из машины в здание мы прошли незамеченными. Но, когда мы шли по коридору к залу заседаний сената, один из телевизионных репортёров меня узнал. Через несколько секунд на меня навели камеры и вопросы посыпались со всех сторон.

Я подумал: это же мой первый раз на телевидении! Но, не успев испугаться, вспомнил: нет, не первый. Была Москва. Ты уже должен быть закалённым артистом.

Пауэрс сейчас никаких заявлений не делает, твердил мой сопровождающий, стараясь провести меня мимо. А поговорю ли я с ними после слушаний? Я обещал.

В зале заседаний сената было человек четыреста. Считая председателя Расселла, присутствовало четырнадцать сенаторов: Гарри Флуд Бэрд, Вирджиния; Джон Стеннис, Миссисипи; Стюарт Саймингтон, Миссури; Генри М. Джексон, Вашингтон; Сэм Дж. Эрвин-младший, Северная Каролина; Стром Термонд, Южная Каролина; Роберт К. Бэрд, Западная Вирджиния; Леверетт Солтонстолл, Массачусетс; Маргарет Чейз Смит, Мэн; Фрэнсис Кейс, Южная Дакота; Прескотт Буш, Коннектикут; Дж. Гленн Билл, Мэриленд; и Барри Голдуотер, Аризона.

Когда я сел за стол лицом к ним, кто-то сунул мне модель U-2, и я держал её, пока щёлкали вспышки. Ровно в два председатель открыл заседание.

Председатель Расселл начал: «С камерами покончено. Прошу приставов проследить, чтобы это правило соблюдалось и чтобы съёмок больше не было. Если для этого понадобятся ещё полицейские, мы их вызовем.

Комитет по вооружённым силам через Центральное разведывательное управление пригласил г-на Фрэнсиса Гэри Пауэрса выступить сегодня на открытом заседании.

Прежде чем мы выслушаем г-на Пауэрса, председательствующий хотел бы сделать очень краткое заявление об обстоятельствах этого слушания.

Председательствующий полагает, что можно с полным правом сказать: этот комитет и его подкомитеты старались рассматривать вопросы, касающиеся Центрального разведывательного управления, да и все вопросы национальной безопасности, без всякой показной шумихи.

А потому кому-то может показаться, что нынешнее слушание в этом зале и при таких обстоятельствах для работы комитета не совсем обычно.

Однако в данном случае необходимость исправить некоторые ошибочные представления и дать г-ну Пауэрсу возможность рассказать о пережитом всё, что позволяют требования секретности, ясно показывают: слушание такого рода и в такое время отвечает не только национальным интересам, но и справедливости по отношению к г-ну Пауэрсу…

Господин Пауэрс, после того как вы прошли через публичный процесс в Москве, вам нечего робеть перед собранием ваших сограждан и избранных ими представителей. Надеюсь, вы будете чувствовать себя настолько свободно, насколько это возможно.

От сенатора Бэрда я знаю, что вы вирджинец. Из каких мест Вирджинии вы родом?»

После первых вопросов председатель Расселл попросил меня своими словами рассказать в точности, что произошло 1 мая. Я рассказал: преддыхание, последняя сверка карт, последние указания полковника Шелтона, задержка со взлётом — умолчав, что она вышла оттого, что ждали разрешения Белого дома. Потом я описал сам полёт: инверсионные следы внизу и понимание, что меня ведут локатором, беда с автопилотом, маршрут — и снова умолчал о кое-чём: как я брал радиопривязки, что U-2 впервые проходил над Свердловском. Со мной был Лоуренс Хьюстон, главный юрисконсульт Центрального разведывательного управления, но никакого предварительного наставления от управления, что говорить и чего не говорить, я не получил. Видимо, к тому времени считалось, что я и сам знаю, что щекотливо, а что нет. Мне оставалось гадать, надеясь, что кое-что из этого раньше изложил Маккоун.

Прерываемый лишь редкими уточнениями Расселла, я довольно подробно описал оранжевую вспышку и всё, что было дальше, вплоть до последней неудачной попытки включить тумблеры подрыва. По лицам сенаторов понять, верят они мне или нет, было нельзя. Я знал одно: я говорю правду.

Дальше я рассказал о спуске и пленении, о поездке в Свердловск, о том, как несли мои карты и всякие обломки, о допросах, о своём решении признать, что я служу в ЦРУ, о перелёте в Москву, о Лубянке и о допросах там. Сообразив, что говорю уже очень долго, я остановился и заметил, что у них, вероятно, много вопросов.

У Расселла их было несколько. Со временем у меня выходило неопределённо. Разве у меня не было наручных часов? Нет, ответил я и объяснил, что надеть их поверх высотного костюма трудно и я их не носил. Случалось ли мне переживать погасание двигателя? Да, и тут никакого сходства нет.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Бывало ли когда-нибудь ещё, чтобы вы находились в самолёте и по вам била зенитная ракета, или взрывчатка, или снаряд какого бы то ни было рода?

ПАУЭРС. Насколько мне известно, нет.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Вы никогда не видели, как рвётся зенитная ракета?

Я ответил, что нет, хотя видел это в кинохронике, и добавил: «Я уверен, что в машину ничего не попало. Попади в неё что-нибудь, я, конечно, это почувствовал бы».

У меня был двадцать один месяц, чтобы обдумать этот вопрос, и я был убеждён — как и «Келли» Джонсон, и другие, — что машину вывела из строя ударная волна близкого разрыва. Будь это прямое попадание, я сильно сомневаюсь, что давал бы сейчас показания в сенате.

Пока я говорил, один из сенатских курьеров подал мне белый конверт. Я сунул его в карман и тут же о нём забыл.

Пауэрс даёт показания сенатскому комитету по вооружённым силам, 6 марта 1962 года.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Мне хотелось бы, господин Пауэрс, чтобы вы прояснили дело с иглой. Обязаны ли вы были покончить с собой, если вас возьмут в плен?

ПАУЭРС. О нет. Я не помню в точности, кто в то утро дал мне иглу, но мне сказали: «Возьмите, если хотите». И сказали: «Если что-нибудь случится, вас могут пытать. Может быть, вам удастся спрятать её при себе, и, если увидите, что пыток не выдержите, — быть может, вы захотите ею воспользоваться». Потому я иглу и взял. Но мог и не брать. Брать её мне не приказывали.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Есть ли у вас те указания, которые вы получили в то утро и которые обычно получали перед…

Расселл резко умолк, сообразив, что чуть не помянул о других моих пролётах.

Он имел в виду те три пункта из «оправдания» ЦРУ — о том, как следовало вести себя в случае пленения. По его просьбе я зачитал их для протокола.

Затем Расселл расспросил меня о красно-белом парашюте, который я видел. Раньше, когда об этом зашла речь на опросах, один из разведчиков управления сказал мне, что есть данные: пытаясь достать меня, русские сбили и один из своих самолётов. Источника мне не назвали — сказали лишь, что от своих людей в России они узнали о похоронах лётчика-истребителя, который, предположительно, вёл ту машину.

Это сходилось с моими догадками.

Однако тема была щекотливая — она затрагивала нашу агентуру в самой России, — да и знал я об этом с чужих слов, а потому комитету я об этом не сказал. Я заметил лишь, что второй парашют к моему снаряжению отношения не имел.

Дальше речь пошла о том, как со мной обращались после пленения.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Угрожали ли вам когда-нибудь, пока вас допрашивали?

ПАУЭРС. Прямых угроз не было, но они не давали мне забыть, что это преступление карается смертью. Всякий раз, поминая, они говорили: от семи до пятнадцати лет или смертная казнь, — и забыть об этом не давали.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Выказывали ли вы когда-нибудь нежелание отвечать на их вопросы или отвечали сразу?

ПАУЭРС. На несколько вопросов я отвечать отказался. На многие отвечал с неохотой.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Простите?

ПАУЭРС. На многие отвечал с неохотой; на иные — такие, в которых я и вовсе не видел для них никакого интереса; словом, отвечать я не хотел ни на что.

Я оказался в западне — и не мною поставленной. Мне хотелось сказать больше, но я не мог. Я понятия не имел, сколько рассказал комитету Маккоун. Оставалось надеяться, что он ясно дал понять: важные сведения были утаены.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Это ведь не совсем отвечало вашему указанию идти навстречу пленившим вас, не так ли?

ПАУЭРС. Ну, с таким содействием не стоит перебарщивать…

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. В печати вас цитировали так, будто на суде вы заявили, что совершили страшную ошибку, полетев над Россией, извинились перед русским народом и обещали больше так не делать. Это неверная цитата — или вы такое заявление на суде сделали?

ПАУЭРС. Нет, цитата верная. Я сделал это заявление по совету своего защитника, а ещё потому, что сказать «сожалею» было легко: то, что я под этим разумел, и то, что я хотел, чтобы они под этим разумели, было совсем не одно и то же. Больше всего я сожалел, что задание сорвалось; сожалел, что оказался там; и что это вызвало у нас в Штатах столько дурной огласки. Но кое-чего из этого в том заявлении я, конечно, сказать не мог.

Затем Расселл довольно долго расспрашивал меня о заключении, о еде, о том, не считал ли я сокамерника подсадным, о том, как со мной вообще обращались.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Не могу не сказать, что русские обошлись с вами куда мягче, чем я мог бы ожидать по отношению к человеку, взятому при таких обстоятельствах.

ПАУЭРС. Меня это тоже удивило. Я ждал обращения куда худшего.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Я склонен думать, что вам пришлось полегче, чем пришлось бы русскому шпиону у нас при тех же обстоятельствах.

ПАУЭРС. Право, не знаю.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Тут многое зависело бы от того, где ему случилось бы приземлиться. В тех краях, откуда я родом, ему пришлось бы, несомненно, туго.

Затем Расселл передал слово другим сенаторам. Первым выступил седовласый сенатор Солтонстолл из Массачусетса, всем своим видом — внушительный житель Новой Англии.

СЕНАТОР СОЛТОНСТОЛЛ. Господин председатель, господин Пауэрс, у меня, пожалуй, всего один-два вопроса. Я с интересом выслушал ваш рассказ. Я выслушал и то, что нам сообщил г-н Маккоун, что он изложил из несекретного, и выслушал председателя. Вопрос мой таков: верно ли я понял, что, спускаясь на парашюте, вы выбросили свои указания и выбросили карту?

ПАУЭРС. Нет, письменных указаний при мне не было, а карта была, и я изорвал её на очень мелкие клочки и пустил по ветру, пока спускался.

СЕНАТОР СОЛТОНСТОЛЛ. Значит, указания у вас были, так сказать, в голове?

ПАУЭРС. Да.

СЕНАТОР СОЛТОНСТОЛЛ. А был ли у вас портфель или что-нибудь ещё, где лежало прочее — ваша особая еда и всё то, что они потом осматривали?

ПАУЭРС. Да, у меня был так называемый ранец под сиденьем. В нём были складная спасательная лодка, немного еды, вода, спички и ещё кое-что нужное, чтобы, скажем, продержаться на подножном корму или выжить в безлюдной местности.

СЕНАТОР СОЛТОНСТОЛЛ. Иными словами, ничего, кроме аварийного запаса?

ПАУЭРС. Да. Были ещё матерчатые карты — для ухода от преследования.

Я ждал следующего вопроса, а то, что прозвучало, застало меня совершенно врасплох.

СЕНАТОР СОЛТОНСТОЛЛ. Господин Пауэрс, я скажу лишь вот что: выслушав г-на Маккоуна и выслушав вас, я воздаю вам должное как мужественному, достойному молодому американцу, который выполнил свои указания и сделал всё, что мог, в крайне трудных обстоятельствах.

Я сумел выговорить «Большое спасибо», но голос сорвался. Его слова глубоко меня тронули. Если не считать сказанного с глазу на глаз Алленом Даллесом, это была первая похвала, которую я услышал после возвращения.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Сенатор Бэрд?

СЕНАТОР БЭРД. Председатель весьма умело осветил дело, и вопросов у меня нет. Но я хочу присоединиться к сенатору Солтонстоллу и сказать, что этот свидетель, г-н Пауэрс, выступил превосходно. Он был откровенен; и меня очень радует, что г-н Маккоун показал перед комитетом, что, насколько ему известно, вы не совершили ничего, что противоречило бы полученным вами указаниям или интересам нашей страны.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Сенатор Смит?

СЕНАТОР СМИТ. Господин председатель, мои вопросы уже прозвучали, благодарю вас.

Затем сенатор Стеннис расспросил меня о Гриневе, моём защитнике: «Он оказал вам ценную услугу, не так ли?»

ПАУЭРС. Право, не знаю. Я никогда не доверял ему больше, чем всем остальным.

СЕНАТОР СТЕННИС. Я хочу сказать: он сообщал вам сведения, разговаривал с вами, — и вы считаете, что на суде вам было легче, чем было бы без его помощи. Так ли это?

ПАУЭРС. Право, не знаю.

СЕНАТОР СТЕННИС. Вы, я полагаю, уже поняли, что в то время, когда всё это случилось, у нас тут поднялась некоторая шумиха — не слишком большая, но всё же, — и не во всём для вас благоприятная. Вы об этом знали?

ПАУЭРС. Я слышал об этом с тех пор, как…

СЕНАТОР СТЕННИС. Это лишь предисловие к тому, что я хочу сказать: я с удовлетворением узнал, что вы были полностью оправданы теми людьми, которые лучше всех умеют судить о ваших действиях и об истинных обстоятельствах, — вашим начальством и теми, кто вас нанял. Мало того, они установили, что вы исполнили все свои обязательства перед страной, — и нам здесь, а думаю, и всему американскому народу отрадно об этом узнать и знать, что это правда. Уверен, вам от этого очень хорошо на душе.

ПАУЭРС. Всё то время, что я там пробыл, я помнил одно: «Я американец».

СЕНАТОР СТЕННИС. Вы американец.

ПАУЭРС. Верно.

СЕНАТОР СТЕННИС. И гордитесь этим?

ПАУЭРС. Верно.

Зал разразился рукоплесканиями, которые длились несколько минут. Они с лихвой перекрыли те аплодисменты, какими в Москве встретили мой десятилетний приговор.

Задав несколько вопросов об обломках самолёта, сенатор Кейс перешёл ко времени вылета. Я надеялся, что сенаторы сами прольют на это свет: мне, как и всем прочим, было любопытно, почему разрешение дали так близко к встрече в верхах. Но, кроме того, что я объяснил, что именно погода определила день вылета, ближе к ответу мы не подошли.

Сенатор Саймингтон, который однажды побывал в Инджирлике, но которому отказали в сведениях об отряде 10–10, поскольку у него не было «служебной необходимости их знать» (отказ, весьма впечатливший его тем, как поставлена у нас секретность), задал целый ряд технических вопросов о взрыве. Что, по-моему, его вызвало? — спросил бывший министр военно-воздушных сил. Я заметил, что русские «много-много раз напирали на то, что достали меня первой же ракетой, но напирали так усердно, что я склонен этому не верить».

На опросах мне говорили, что, по сведениям наших источников в России, всего по мне было выпущено четырнадцать ракет. Правда это или нет, я не знал. Но подозревал, что ракета была не одна.

СЕНАТОР САЙМИНГТОН. Возможно ли, что в вас попали дважды — сперва на большой высоте, скажем, близким разрывом, а потом ещё раз на меньшей?

ПАУЭРС. Нет.

Я произнёс это «нет» со всей возможной твёрдостью.

СЕНАТОР САЙМИНГТОН. Вы сделали всё, что могли, чтобы уничтожить самолёт, но из-за перегрузок, которые вы тогда испытывали, вы просто не сумели дотянуться до органов управления. Так ли это?

ПАУЭРС. Да, именно так.

СЕНАТОР САЙМИНГТОН. Господин председатель, я хотел бы присоединиться к вам и к другим членам комитета и отдать должное г-ну Пауэрсу за то, как он держался в этой злосчастной истории. Больше вопросов у меня нет.

СЕНАТОР БУШ. Господин председатель, вопросов у меня нет, но я тоже хотел бы сказать, что, выслушав сегодня доклады г-на Маккоуна и удивительный рассказ г-на Пауэрса, я убеждён: он вёл себя образцово и в согласии с высочайшими понятиями о служении своей стране; и я поздравляю его и с тем, как он держался в плену, и с благополучным возвращением в Соединённые Штаты.

Затем сенатор Джексон спросил меня, пытались ли русские обратить меня в коммунизм. Я ответил, что прямых попыток как таковых не было, но все известия доходили до меня только из коммунистических источников. Он попросил меня описать и моё освобождение, что я и сделал, заметив, что лишь перейдя черту, я узнал, что это был обмен и что в нём участвует Абель.

СЕНАТОР ДЖЕКСОН. Господин председатель, в заключение хочу сказать, что присоединяюсь к прозвучавшим здесь словам. По-моему, из того, что мы услышали утром и сейчас, совершенно ясно: г-н Пауэрс выполнил условия своего договора.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Сенатор Билл?

СЕНАТОР БИЛЛ. Господин председатель, вопросов у меня нет. Но я хочу присоединиться к вам и ко всему комитету и отдать должное г-ну Пауэрсу за то, как разумно он себя держал. Я был на утренних слушаниях и убеждён, что он был с нами вполне откровенен; я его поздравляю.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Сенатор Термонд?

СЕНАТОР ТЕРМОНД. Вопросов нет, господин председатель.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Сенатор Голдуотер?

СЕНАТОР ГОЛДУОТЕР. Вопросов у меня нет.

После нескольких вопросов о советском правосудии и об отсутствии в России суда присяжных председатель Расселл спросил: «Есть ли ещё вопросы у кого-нибудь из членов комитета?» Вопросов не было.

Из четырнадцати присутствовавших сенаторов семеро — Солтонстолл, Бэрд из Вирджинии, Стеннис, Саймингтон, Буш, Джексон и Билл — заявили для протокола, что, по их убеждению, я исполнил свои обязательства и по договору с ЦРУ, и как американец. Председатель Расселл, хотя никакого заявления и не сделал, дал понять своё согласие самим складом вопросов. (После слушаний он сказал репортёрам, что согласен: условия договора я выполнил.) Каковы бы ни были личные мнения остальных сенаторов — Смит из Мэна, Термонда, Эрвина, Бэрда из Западной Вирджинии, Кейса и Голдуотера, — высказывать их вслух они не стали. Однако позже, вскрыв конверт, поданный мне во время слушаний, я нашёл в нём сенатский бланк. Карандашом на нём было написано: «Вы хорошо послужили своей стране. Спасибо. Барри Голдуотер».

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Прошу всех полицейских проследить, чтобы г-н Пауэрс и его сопровождающий из ЦРУ смогли выйти до давки. А вас всех прошу оставаться на местах.

Однако его указания нарушили: слушание завершилось тем, что зал встал и рукоплескал.

Взглянув на часы, я понял, что слушание длилось всего полтора часа. Мне казалось, оно тянулось куда дольше.

Пока мы с двумя сопровождающими пробирались сквозь толпу доброжелателей, сенатор Солтонстолл подвёл ко мне двух моих сестёр. Только они из всей семьи смогли попасть на слушание; я не видел их с самого возвращения в Соединённые Штаты. Впрочем, свидание вышло коротким. Едва мы вышли в коридор, на нас налетела стая репортёров.

— Что вы намерены делать с жалованьем, которое вам задолжали, господин Пауэрс?

— Тратить.

— Как?

— Не спеша.

Прежде чем я успел ответить ещё на какие-нибудь вопросы или поговорить с сёстрами, сопровождающий поспешно вывел меня из здания.

Что было дальше, журнал Time подвёл кратко: «Затем он скрылся в ожидавшем его правительственном автомобиле, оставив по себе стойкое ощущение, что часть его истории осталась нерассказанной».

После слушаний в сенате я лёг в больницу Джорджтаунского университета — отдохнуть и пройти полное обследование. Заняться было особенно нечем, и я снова взялся за газеты. За немногими исключениями — Уоллес Кэрролл из «Нью-Йорк таймс», например, остроумно назвал слушание «сплошной кукурузной кашей», обойдя молчанием то, что первым отдал мне должное не южанин, а янки, Солтонстолл из Массачусетса, — отклики на слушание были в основном благожелательные.

У меня было чувство, что всё вышло гораздо лучше, чем кое-кто — быть может, и президент Кеннеди — ожидал.

Что же стояло за отменённой встречей с президентом? К этому времени было очевидно, что это именно отмена, а не перенос из-за какого-нибудь неотложного дела. Возможно, президент не хотел затмевать сенат, а он затмил бы его, приняв меня до слушания. Но если так, зачем вообще было её назначать? Вернее другое: решение отменить встречу было политическим. Не зная, чем обернутся слушания, Кеннеди, вероятно, не хотел рисковать и связывать себя с тем, кто мог оказаться в проигравших.

Лично я был доволен слушанием — не столько тем, что меня «оправдали», сколько тем, что всё это кончилось и можно вернуться к своей жизни. И всё же я знал, что ответ комитета удовлетворит не всех. Сенаторам Маккоун всё изложил, обществу — нет. Люди не знали, что именно утаено, да и утаено ли вообще что-нибудь. Пока нельзя рассказать всей правды, сомнения останутся, а само слушание кое-кому будет казаться попыткой обелить.

Я ждал этого времени в больнице: наконец-то можно будет подумать о будущем. Но, когда время нашлось, строить планы оказалось трудно. Несмотря на угрозы сенатора Янга, я узнал, что вернуться в ВВС мне ничто не помешает. Однако возвращаться сразу мне не хотелось — по крайней мере, пока не уляжется шумиха и я не смогу тихо стать просто ещё одним лётчиком. Я ненадолго задумался о предложении Келли Джонсона, но понятия не имел, в чём состояла бы работа, да и не знал, насколько всерьёз оно было сделано. Управление предложило мне, пока я не решил, поработать в новом здании ЦРУ в Лэнгли, штат Вирджиния. Обязанности мои определены не были — сказали лишь, что часть времени я, вероятно, буду занят в учебном отделе. Это меня привлекало по одной причине: к плену я оказался совершенно не подготовлен. Если бы я мог помочь другим лучше приготовиться к тому, с чем они могут столкнуться в подобных обстоятельствах, мой опыт не пропал бы даром. Была, однако, и оборотная сторона: я оставался бы на земле. А я сомневался, что смогу быть счастлив на любой работе, кроме лётной.

Был ещё и мой брак. Он тоже требовал решения. От него я тоже уклонялся, говоря себе, что не могу сейчас оставить Барбару — не теперь, когда она, кажется, больше всего во мне нуждается. Посмотри я правде в глаза, мне пришлось бы признать, что нескончаемые ссоры, из которых состояло почти всё наше время вместе, не шли на пользу ни ей, ни мне.

Мои трудности отнюдь не были чем-то небывалым. Как всякому вернувшемуся с войны, мне нужно было время, чтобы обжиться, и решать что-то важное я не спешил — во всяком случае, пока.

Из больницы я вышел со всеми своими трудностями в целости. Что до обследования, оно лишь подтвердило то, что я и так знал: одним из сувениров, вывезенных из России, стала скверная болезнь желудка, которая, по всей вероятности, останется со мной до конца жизни.

По иронии, почти всего, о чём я мечтал в русской тюрьме, мне теперь есть было нельзя.

Этот сувенир донимал меня до 1968 года, когда — после того как ни клиника Лавлейса, ни другие врачи облегчить моё состояние не сумели — частный врач прописал лекарство, сразу снявшее боль. Только последние два года я снова могу есть салат, кукурузу и всё прочее, чего мне так недоставало. Но болезнь никуда не делась: день без таблеток — и всё возвращается. Тюрьма, может быть, и действенный способ соблюдать диету, но советовать его я не стану.

Двое из управления отвезли меня в Паунд. Я думал, они останутся, но, к моему удивлению, они вернулись в Вашингтон. Наконец-то я был предоставлен самому себе.

Одиноко мне не было. На встречу пришли сёстры с мужьями и детьми, а с ними и столько родни, сколько я за собой и не подозревал. Около восьмисот человек набилось в здание Национальной гвардии в Биг-Стоун-Гэпе, штат Вирджиния, чтобы видеть, как ветераны зарубежных войн вручают награду. Играли два школьных оркестра. Рядом со мной на помосте сидели отец и мать. По правде, это был их день. Больше всякого другого право поставить себе в заслугу моё освобождение имел мой отец: это он первым предложил обменять меня на Абеля. Я был безмерно горд, что ему воздали должное.

По собственному почину, а не по указанию управления я решил по возможности избегать печати. Но что делать, когда идёт дождь, дороги развезло, машины вязнут у самого твоего крыльца и вытолкать их некому? К тому же они не поленились доехать до самого Паунда, и не выйти к ним было бы попросту невежливо. Один из них, Джим Кларк с радиостанции WGH из Ньюпорт-Ньюса, штат Вирджиния, приехал часов в одиннадцать вечера в день вручения награды. Почти вся родня уже улеглась спать без сил. После некоторых уговоров я согласился записать беседу, которая через несколько дней вышла в эфир. Как и другим репортёрам, я рассказал ему немногим больше, чем сенату. Кларк был человек приятный и всячески старался меня успокоить, но у этой беседы вышло одно скверное последствие. В какой-то момент я сказал, что «полагал», будто у меня семьдесят секунд после включения подрыва. Как уже говорилось, часовые механизмы срабатывали неодинаково: у некоторых разброс доходил до пяти секунд в ту и другую сторону. После долгого и нелёгкого дня я устал, и в голове стало пусто. Я не мог припомнить, насколько точен был именно этот механизм.

Позже по меньшей мере один репортёр ухватился за эту оговорку и воскресил ею всю ту теорию заговора, что первыми пустили в ход Советы: будто лётчики не были уверены, что у них есть все семьдесят секунд, и боялись, что ЦРУ подстроило заряд так, чтобы он рванул раньше времени и заодно убил их самих.

После этого я отказывался от всех просьб об интервью. Я испытывал — и, думаю, не без оснований — немалую неприязнь по крайней мере к части четвёртого сословия, особенно к тем, кто взялся судить меня заочно, прежде чем открылись все обстоятельства и когда я никак не мог себя защитить.

В Паунде я повидал Макафи, отцовского поверенного, и спросил его о тех двухстах долларах, которые запросили за приём у Кеннеди. Но Макафи назвать имя отказался. Он сказал только, что это кто-то из Белого дома. Мне не оставалось ничего, как на том и успокоиться.

Из Паунда я поехал в Милледжвилл, штат Джорджия, за Барбарой. К этому времени я решил принять предложение ЦРУ — по крайней мере до тех пор, пока не пойму, чего хочу.

Я пробыл в Милледжвилле совсем недолго, а уже почувствовал, как сильно там не любят Барбару. Она объясняла это тем, что она «знаменитость» и людям не даёт покоя её слава. Но, сталкиваясь с местными, я чувствовал и другое: жалость — не к Барбаре, а ко мне. Будто все знали что-то, чего не знал я, и жалели меня. Мне это совсем не понравилось. К счастью, пробыли мы там недолго. Вернувшись в Вашингтон, мы сняли квартиру в Александрии, и я вышел на службу в ЦРУ — на земле, на первой в моей жизни работе с девяти до пяти.

После возвращения мне шло множество писем — часть на адрес родителей, но куда больше прямо в ЦРУ. Из нескольких сотен лишь немногие были злые. Большинство — тёплые, поздравительные. Мне писали друзья, которых я не видел с отрочества, лётчики, с которыми расстался ещё на службе. Но больше всего было писем от людей, которых я никогда не встречал, и многие — от матерей, молившихся о моём освобождении. Попадались и неожиданности, среди них — письмо кардинала Спеллмана с благодарностью за то, что на суде я вступился за него.

Не меньше удивляло и множество предложений купить права на мою историю. Придя на службу в управление, я обнаружил целую пачку телеграмм и срочных телефонограмм. Один книгоиздатель, не тратя времени на предисловия, предложил сразу сто пятьдесят тысяч долларов аванса.

До сих пор моей стороны дела никто не слышал. Я понимал, что из соображений государственной безопасности иные подробности можно будет обнародовать лишь через годы. Но многое можно было — нет, должно — рассказать, хотя бы затем, чтобы впредь не повторять тех же ошибок. А ошибки были, и тяжёлые. История с U-2 была почти хрестоматийным примером неподготовленности. Да и то, что рассказали американцам, было густо замешано на лжи и передержках. Написать книгу казалось хорошим способом восстановить истину. Я справился в управлении, не будет ли возражений против того, чтобы я написал книгу о пережитом. Я понимал, что запросу понадобится время, чтобы пройти вверх по всем ступеням, и готов был ждать.

Заодно я спросил, могу ли написать бывшему сокамернику. Ответ пришёл довольно скоро. Отрицательный. Дурно будет выглядеть, если кто-нибудь узнает, что вы переписываетесь с человеком в России.

Я подчинился, но не столько по этой причине, сколько по другой. Мне не хотелось навлекать на Зигурда неприятности. А написав ему, я вполне мог это сделать.

Признаться, прежняя моя служба в управлении меня избаловала. Я был частью отобранной, слаженно работавшей команды знатоков своего дела: было дело — его делали, без лишней возни. Оттого настоящее устройство ЦРУ я видел лишь урывками. Но и увиденного хватило, чтобы понять: теперь всё переменилось.

К тому времени и Даллес, и Бисселл ушли; последний подал в отставку с должности заместителя директора по операциям через семь дней после моего освобождения. Историю с U-2 Бисселл пережил, а вот залив Свиней — нет: он оказался одним из козлов отпущения за этот трагический провал. Споры о нём в управлении всё ещё кипели. План был хорош, да плохо исполнен. План был обречён с самого начала. Виноват Кеннеди — он отменил поддержку с воздуха. Кеннеди никакой поддержки с воздуха и не разрешал, а значит, и отменить её не мог. Так это и шло по кругу.

Пауэрс с женой Барбарой после возвращения в Соединённые Штаты, 1962 год.

Хотя прошёл уже год, все, казалось, по-прежнему искали, на кого свалить вину.

Может быть, я был наивен. Может быть, так было всегда, а я просто не замечал. Но теперь политика в управлении, похоже, брала верх надо всем, чуть ли не вытесняя главное его дело — сбор сведений. Всё требовало оправданий, особенно с оглядкой на то, как это будет выглядеть в газетах. Решений избегали из страха перед отдачей, если они окажутся неверными (хотя мне, человеку военному, это было не в новинку). Заботились, кажется, не столько о том, каковы факты, сколько о том, как их примут. А ведь не нужно большой проницательности, чтобы понять: когда разведывательные сведения подгоняют под то, что желает услышать начальство, они перестают быть сведениями.

Отчасти я наблюдал большую перетряску: президент Кеннеди после провала кубинского вторжения поклялся перестроить управление. В мире тайн хуже всего хранилась та, что Джон Маккоун, при всей своей деловой хватке — по данным Главного контрольного управления, его калифорнийская судостроительная фирма за годы Второй мировой обратила стотысячное вложение в сорок четыре миллиона долларов, — в разведке смыслил мало. Он был назначенцем по политической части и, как я теперь узнал, личным выбором Роберта Кеннеди в преемники Даллесу. По слухам, выбором не первым. Мне трудно было в это поверить, но с тех пор об этом писали и другие: Роберт Кеннеди, по-видимому, хотел возглавить Центральную разведку сам, оставаясь притом генеральным прокурором, а от этой мысли отказались лишь потому, что она подлила бы масла в разговоры, будто Кеннеди строят династию.

Если это правда, то вот и ещё одно возможное объяснение слухам, будто он хотел отдать меня под суд. Из Пауэрса можно было сделать символ краха старых порядков.

Может быть, перетряска и впрямь давно назрела. Может быть, ЦРУ забрало слишком много самостоятельной власти и его следовало теснее подчинить президенту. Я знал лишь то, что видел: бюрократическую неразбериху. Раздвоенную верность. Погоню за благоволением начальства. Полдюжины человек на работе, которую прежде делал один. Бумаги плодились так быстро, что закрадывалось подозрение: сбор сведений можно и вовсе бросить — одной канцелярии хватит, чтобы занять всех.

Разумеется, вина за это лежала на Маккоуне лишь отчасти. Быть может, я просто наблюдал, как ЦРУ, переросшее свою юношескую пылкость, обрастает тем брюшком зрелых лет, какое, кажется, суждено почти всякому казённому учреждению.

Признаю, я видел лишь часть картины. Но мне это не нравилось.

Не нравилось и другое. Даже в самом управлении многие не знали толком, каково моё положение: оправдали Пауэрса или нет? Наверху знали, но вниз ничего не спустили. Никакой враждебности я не встречал, зато вдоволь насмотрелся на недоумение. Оправдание ЦРУ со своими обтекаемыми словами породило почти столько же сомнений, сколько развеяло.

Отношусь я к этому сегодня почти так же, как тогда. Я знал, что сделал и чего не делал. Я не считал, что должен обелять своё имя. Не считал и что должен перед кем-то оправдываться. Пусть принимают меня таким, каков я есть. Тех, кто не может, я не хотел бы иметь в друзьях. К счастью, за все эти годы первых оказалось куда больше.

Но это вовсе не значит, что я был рад положению, в которое меня поставили.

Работа в учебном отделе мне нравилась, потому что я считал её нужной. Уловки, к которым прибегают на допросах русские; трудность на ходу сочинить правдоподобную легенду; решение, о чём говорить, а о чём молчать; как не попасться на собственной лжи; как легче переносить тюрьму — вот лишь немногое из того, что мы разбирали. Я читал и рассказы других пленных, отмечая, где мой опыт сходился с ними, а где расходился. И советовался с теми, кто занимался проверками по психологической части, подсказывая им, на что смотреть при отборе людей для тайной работы.

Работа приносила удовлетворение — позже я узнал, что ряд моих предложений вошёл в программу подготовки для некоторых сотрудников, — но я понимал и то, что она временная: занятие на то время, пока я не приму кое-каких решений. И не все они касались будущей службы.

С Барбарой ничего не переменилось — разве что стало хуже. Опять начались подозрения: необъяснённые отлучки из квартиры; счета за междугородные разговоры, которые я счёл было ошибкой, но которые велись с незнакомым номером в Джорджии; непрестанные мольбы отпустить её туда погостить, хотя, разойдясь с матерью, толком объяснить нужду в такой поездке она не могла. И то, в чём сомневаться не приходилось: бутылки под кроватью, в шкафах, в ящиках комода. Однажды апрельским вечером, после обычной ссоры, в которой я настаивал, что если она не может бросить пить сама, то придётся лечиться, она проглотила целый пузырёк снотворного. Я успел отвезти её в больницу — едва-едва.

Когда она поправилась, я пытался уговорить её остаться в больнице и лечиться от пьянства. Она отказалась: она по-прежнему не признавала себя пьяницей. Я надеялся, что этот случай на волосок от смерти образумит её, заставит понять, что нужна настоящая помощь. Не заставил. После выписки всё осталось как было. В мае она попросту собрала чемодан и уехала в Джорджию.

Возвращаясь из поездки на Западное побережье, я остановился в Финиксе повидать друзей. Едва я сошёл с самолёта, меня вызвали к стойке TWA — для меня было сообщение. Мой путь знали немногие, и я понял, что дело нешуточное. У стойки мне дали местный номер; позвонив по нему, я получил другой, вашингтонский. Ответивший сотрудник ЦРУ сообщил, что Барбара со своим спутником попали в какую-то историю в придорожном ресторане в Милледжвилле. Уйти по требованию хозяев они отказались и подняли такой шум, что пришлось вызвать полицию. Каким-то образом об этом стало известно в ЦРУ. Дело уладили, но в управлении сочли, что мне следует знать, что произошло.

Приехав в Милледжвилл, я поставил условия. Ей нужно лечиться, нужно уехать из Милледжвилла и перестать встречаться кое с кем, в том числе со своим спутником. Я сказал, что возвращаюсь в Вашингтон; если она хочет ехать со мной, то только на этих условиях. Иначе я еду один и поступлю так, как сочту нужным. Решив, что это очередная пустая угроза, Барбара осталась в Милледжвилле.

В августе я поехал в Паунд — будто бы погостить, а на самом деле чтобы всё обдумать. И, обдумав, вынужден был признать: Барбаре не помочь, пока она сама того не захочет; а продолжая этот брак, я держусь лишь за скорлупу того, что было и что могло бы быть; всё прочее — зола, и давно. Перед возвращением в Вашингтон я снял обручальное кольцо.

Числился я по-прежнему жителем Джорджии. Вскоре после этого я снова поехал в Милледжвилл — посоветоваться с адвокатом. Там я задал те вопросы, которых избегал с самого возвращения. Ответы подтвердили худшие мои подозрения, мучившие меня в тюрьме. Но теперь это было уже неважно. Я подал на развод. Решение вступило в силу в январе 1963 года.

В мае 1962 года мне на словах разрешили писать книгу. Кто именно решил, мне не сказали, но я был уверен, что запрос дошёл до самого Маккоуна: никто другой такой ответственности на себя не взял бы.

Посоветовавшись с юристом, я перебрал предложения и остановился в конце концов на совместном — от издательства «Холт, Райнхарт энд Уинстон» и журнала Saturday Evening Post. Начались переговоры, и дело дошло уже до договора, когда в начале июля мне — опять же на словах — сообщили, что дело пересмотрели и решили: книга сейчас не пойдёт на пользу ни мне, ни управлению. Запретить мне её издать они не могли, но настоятельно советовали этого не делать.

Известие спускалось вниз через несколько ступеней. Но ясно было одно: разрешение отменил кто-то стоящий выше Маккоуна. А таких оставалось немного.

На переговоры ушло изрядно времени и денег, и множеству людей были доставлены хлопоты. Мне это не понравилось. Не понравился и намёк, будто правда может выйти боком мне самому.

Но было и другое чувство — такое, какое, пожалуй, до конца поймёт лишь тот, кто сидел в тюрьме. Я был глубоко благодарен управлению и правительству за то, что они добились моего освобождения. С тем же успехом они могли оставить меня в тюрьме до 1 мая 1970 года — доживи я до него. В известном смысле каждым днём свободы до этого срока я был обязан им.

И всё же сознавать, что свобода эта с оговоркой и что расплачиваться за неё придётся молчанием, было невесело. Особенно когда я подозревал, что главным двигателем решения была политика — боязнь, что мои слова поставят управление в неловкое положение.

Все выходные вокруг Четвёртого июля я решал, как быть.

Шестого июля я написал следующее письмо:

Мне заткнули рот. Только тогда у меня закрались сомнения, будет ли эта история рассказана вообще.

Решение уйти из Центрального разведывательного управления вызвано было тремя причинами:

1. Запретом на книгу, с которым я скрепя сердце согласился. К тому времени уже вышла одна книга, первая из нескольких об истории с U-2, и её сочинители, насколько мне известно, даже не пытались со мной связаться.

2. Очевидностью того, что я попросту убиваю время. Хоть у меня и был собственный кабинет — намёк на то, что я могу оставаться в управлении сколько пожелаю, — работа, имевшая смысл, кончилась.

3. У меня чесались руки летать.

Прослужив без малого двенадцать лет и не дотянув до выслуги каких-нибудь восьми с небольшим, я не мог позволить себе не вернуться в военно-воздушные силы. Но и к жизни по уставу я ещё не был готов: мне хотелось ездить куда вздумается и делать что вздумается. Справившись в ВВС, я услышал, что торопиться с решением незачем: время у меня есть.

Один из моих приятелей в управлении был знаком с «Келли» Джонсоном и вызвался позвонить ему — узнать, свободно ли ещё место в «Локхиде». Джонсон предложил мне прилететь в Калифорнию и поговорить. В сентябре 1962 года я так и сделал.

Я уже готов был сказать, что меня занимает только лётная работа, когда он спросил: не хотите ли стать лётчиком-испытателем?

Подозреваю, что об этом когда-нибудь мечтал едва ли не всякий лётчик; я знал, что мечтал и сам. Я сказал, что хочу.

Летать на U-2?

Ответ во весь рот был написан у меня на лице.

Вернувшись в Вашингтон, я подал в ЦРУ прошение об отставке, а 15 октября 1962 года вышел на работу в «Локхид».

К этому времени U-2 снова доказал, чего он стоит. Служа в управлении, я следил за тем, как идёт программа, и знал, что лётчики ВВС, подчинённые Стратегическому авиационному командованию, летают над Кубой. Знал я и то, что в конце августа один U-2 обнаружил несколько советских зенитных ракет, вероятно, таких же, какая сбила меня. Но никто не знал наверняка — до тех пор, пока 14 октября U-2 не вернулся из полёта вдоль западной оконечности Кубы и его плёнки не проявили и не изучили, — что там строят стартовые позиции для баллистических ракет средней дальности, способных достать цели в Соединённых Штатах.

За сведения о кубинском ракетном кризисе нам пришлось заплатить дорогой ценой. Во время полёта над Кубой майор ВВС США Рудольф Андерсон был сбит советской зенитной ракетой.

После его гибели уже никто не мог сомневаться, что русские ракеты достают до высоты U-2.

В «Локхиде» я работал лётчиком-испытателем по инженерной части. Работа состояла в том, чтобы облётывать машины всякий раз, когда в них что-нибудь переделывали, ставили новое оборудование или когда самолёт возвращался с ремонта.

Снова влезть в тесный высотный костюм было чувство странное — неудобно, как и прежде. Но одно улучшение всё же появилось: выяснилось, что часа преддыхания перед вылетом вполне довольно. Я снова поднимался на большие высоты. Стоит ли говорить, что страховые взносы за меня подскочили ещё более несусветно.

Если не считать нескольких случаев, когда я был на волосок, работа мне очень нравилась. Дважды срывало крышки люков. Одна пробила дыру в крыле и в хвосте. Другая заклинила фонарь так, что я не мог выбраться. Но всякий раз я всё-таки возвращался. И, хотя работал я на больших высотах, где машина капризнее всего, бывали, признаюсь честно, минуты, когда мне было страшно. И всё же в U-2 я верю по-прежнему. Это был и остаётся замечательный самолёт, единственный в своём роде.

Жаль только, что их так мало.

В 1963 году меня впервые окатило холодной водой — за этим последовало ещё несколько таких же пробуждений.

Придётся вам решать, Пауэрс, сказал генерал. Если хотите вернуться в ВВС, надо делать это поскорее.

До выслуги мне осталось всего ничего, почти двенадцать лет уже за плечами…

Пять с половиной, поправил он меня. Время в ЦРУ не засчитывается.

Поступая в 1956 году в программу U-2, я подписал бумагу, скреплённую подписью министра военно-воздушных сил Дональда А. Куорлса, где мне обещали: по окончании службы в управлении я смогу вернуться в ВВС без потери выслуги — ни в звании, ни в счёт пенсии, — а само звание будет отвечать тому, какого достигли мои ровесники. Это и было для меня главным доводом в пользу того, чтобы пойти на службу в ЦРУ. То же обещали и остальным лётчикам, подписавшим ту же бумагу. Кое-кто из них уже вернулся в ВВС на этих условиях.

Генерал это знал. Но вокруг моего дела было слишком много шума. Взять меня обратно в сходном звании — старым капитаном или новоиспечённым майором — они бы согласились, а вот от обещания засчитать мою службу в ЦРУ в выслугу пришлось бы отступиться.

Меня наказывали за то, что я исполнил свой долг, за то, что провёл двадцать один месяц в русской тюрьме!

Ему очень жаль, но дело обстоит именно так.

Я мог бы, вероятно, за это бороться. Но, как и с моим договором с управлением и множеством других подписанных мною бумаг, единственный экземпляр остался у ЦРУ. Чтобы оспорить решение, мне пришлось бы звать в свидетели других лётчиков. Кое-кто из них, я был совершенно уверен, лгать не стал бы. Но им пришлось бы чертовски солоно. Моя попытка добиться того, что мне «письменно гарантировали», могла бы обернуться тем, что ВВС наказали бы и их.

В управлении меня знали хорошо — пожалуй, слишком хорошо. Именно на этом они и играли, рассчитывая, что я не стану поднимать шума. И на сей раз рассчитали верно.

Генерал сообщил мне также, что по той же причине мне не позволят получить Крест лётных заслуг, которым меня наградили в 1957 году.

Второе разочарование пришло в апреле. Рядом с нарушенным обещанием насчёт службы в ВВС оно было, бесспорно, мелочью. (Многие мои ровесники по программе уже вышли в отставку или получат на это право в 1970 году подполковниками, а то и выше, с пожизненными шестьюстами — семьюстами долларами в месяц.) И всё же как звено в общей цепи оно было по-своему весьма важным.

20 апреля 1963 года на тайной церемонии где-то под Лос-Анджелесом нескольким лётчикам, участвовавшим в программе U-2, вручили Звезду разведки — одну из высших наград Центрального разведывательного управления.

С одним исключением. Фрэнсиса Гэри Пауэрса не позвали.

«Келли» Джонсон и ещё несколько человек, работавших со мной, там были. Но держались они очень скрытно: им велели не давать мне знать, что происходит. А я знал всё это время — от друзей-лётчиков, с которыми не терял связи.

Дело было не только в обиде и не только в неполученной награде. Это было подтверждением того, о чём я уже некоторое время наполовину догадывался, но признавать не хотел. Я был, если позаимствовать у Джона Ле Карре, шпионом, которому суждено остаться на холоде. Всё стало складываться одно к одному: и то, что управление не рассеяло кривотолков о полученных мною указаниях и тем самым придало вес попрёкам; и отменённая поездка в Белый дом; и смазанное оправдание.

Догадаться, чем всё это вызвано, было нетрудно. Я почти слышал этот разговор:

Публика и без того зла на Пауэрса, потому что считает, будто он наговорил лишнего. Что именно он утаил, мы разгласить не можем. Раз уж его сделали козлом отпущения, зачем что-то менять? Иначе пойдут вопросы. Управлению и так изрядно достаётся. А тут и попрёки уйдут в сторону.

Домысел, разумеется, но, подозреваю, довольно близкий к тому, как оно и было.

Кто именно принял такое решение, я могу только подозревать. А вот когда — это, должно быть, случилось ещё до того, как было выпущено оправдание. Что слушание в сенате пройдёт настолько благоприятно, стало, по-моему, неожиданностью почти для всех причастных.

Козлом отпущения предстояло стать мне.

И поделать с этим я решительно ничего не мог.

По иронии, не все лётчики, получившие награду, летали над Россией.

Работая в Лэнгли, я познакомился с очень красивой и умной сотрудницей управления по имени Клодия Эдвардс Дауни. Сью, как звали её друзья, была из тех в управлении, кто поначалу сомневался насчёт Фрэнсиса Гэри Пауэрса. Сомнения свои она преодолела. Одно из первых моих впечатлений о ней было не самым отрадным: она опрокинула на меня чашку горячего кофе. Роман наш расцвёл на проводах телефонной компании «Белл». Счета за телефон выросли до того, что мы решили: уменьшить их можно лишь одним способом. 21 октября 1963 года Сью ушла из управления, а 26 октября мы поженились в Кэтлетте, штат Вирджиния. С этого началась — без всяких оговорок — самая счастливая пора моей жизни.

Прожив с полгода в квартире, мы купили дом в горах Вердуго, откуда открывался вид на всю округу, в том числе на взлётную полосу аэропорта Бербанк, тянущуюся с севера на юг. Это значило, что до работы мне пять минут, а Сью может смотреть, как я взлетаю и сажусь. В тот самый день, когда мы внесли задаток, мне сообщили, что «Локхид» переводит свои испытания в аэропорт Ван-Найс.

Но дом нам полюбился — а с соседями нам особенно повезло: они стали нашими добрыми друзьями.

17 августа 1960 года русские подарили мне на тридцать первый день рождения суд. На тридцать пятый, в 1964 году, калифорнийский суд разрешил мне удочерить Клодию Ди, семилетнюю дочь Сью от первого брака. Лучшего подарка ко дню рождения у меня не было никогда.

А 5 июня 1965 года мы отпраздновали рождение сына, Фрэнсиса Гэри Пауэрса-второго.

Слава — к счастью для меня — вещь недолговечная. Люди сперва забывают лицо, потом имя. Просьбы об интервью ещё изредка приходили, но благодаря отделу по связям с обществом в «Локхиде» я умел от них отбиться. Забыть обо всём случившемся не удавалось никогда, но мы со Сью сумели построить новую жизнь, не связанную с прошлым.

И всё же кое-что порой напоминало о нём.

Два таких напоминания в 1964 году стоит помянуть: одно очень огорчительное, другое — нет.

Я очень уважал Джеймса Б. Донована, нью-йоркского адвоката, устроившего мой обмен на Абеля. Я не только был обязан ему освобождением — меня чрезвычайно поразило и то, что вскоре после этого он добился освобождения девяти тысяч семисот — да, 9700 — кубинцев и американцев из Кубы Кастро. После моего возвращения виделись мы мало. Я послал ему вирджинский окорок сладкого копчения: за коктейлями в самолёте, вёзшем меня домой после освобождения, мы в шутку условились, что вирджинский окорок и будет «гонораром» за его труды. Обменивались мы и рождественскими открытками. А больше я ничего о нём не слышал до самого выхода его книги о деле Абеля в 1964 году.

Описывая наш разговор в самолёте, Донован замечает: «Пауэрс, подумалось мне, человек особого склада. Дома его бранили и за то, как он держался, когда его сбили, и потом, на московском суде. И всё же, если рассудить милосердно, представьте, что вам понадобилось нанять американца, который поведёт шаткий шпионский планёр через самое сердце враждебной России на высоте семидесяти пяти тысяч футов [неверно] из Турции в Норвегию. Пауэрс был из тех, кто за приличную плату на это пойдёт и, пролетая над Минском, преспокойно потянется за бутербродом с колбасой. Мы все разные, и не совсем справедливо ждать от кого-то одного всех добродетелей сразу».

Мне это могло не понравиться — и, конечно, не понравилось, — но если Донован именно так меня и увидел, попрекать его этими словами я не могу. А вот изрядным числом ошибок в его рассказе — могу. Две из них задели меня очень сильно, и обе касались того самого обратного перелёта.

«Я прошёл в кабину, — пишет Донован, — познакомился с полковником, который вёл самолёт, и услышал американские радиосообщения об обмене на Глиникском мосту… Полковник и его экипаж пожали мне руку и были более чем приветливы. Я заметил, что Пауэрса они сторонятся».

Позвать меня в кабину и спросить, не хочу ли я повести самолёт, — это как-то не походило на желание меня сторониться. Впрочем, ради справедливости: Донован к тому времени уже лёг спать и, возможно, о случившемся не знал; но он не мог не заметить, что мы дружески перебрасывались словом и в другие часы полёта.

Картина, которую он рисовал, мне не понравилась. И это было ещё не всё.

Пересказывая наш разговор, он приводит мои слова: «Я стал думать о политике и о мировых делах больше, чем когда-либо прежде. Например, мне попросту непонятно, почему мы не признаём красный Китай и не пускаем его в Организацию Объединённых Наций». К чему Донован прибавляет: «Мне показалось, что случай не самый подходящий, чтобы это обсуждать».

Намёк был очевиден. Пауэрс вернулся, повторяя коммунистическую пропаганду.

Я помню этот разговор несколько иначе, и думаю, что Мёрфи и другие, кто при нём был, меня поддержат.

Донован занимал нас подробностями своих переговоров с одним чином из КГБ. В какой-то миг тот сказал ему: «Вам следовало бы выучить русский». Донован ответил: «У нас в стране русский учат только оптимисты. Пессимисты учат китайский». Чин из КГБ, по его словам, шутки не понял.

А мы поняли и одобрительно рассмеялись. Тогда Донован спросил меня, заговаривали ли со мной русские о красном Китае. Я ответил, что в разговорах эту тему они не поднимали; но, читая «Дейли уоркер» и слушая радионовости в переводе сокамерника, я слышал, как они порой сетовали на несправедливость того, что Китай не пускают в ООН. Впрочем, прибавил я, мы с сокамерником сошлись на том, что этого-то русские, вероятно, и хотят меньше всего на свете.

В том же милосердном духе, какой Донован проявил ко мне, скажу лишь, что его воспоминания о нашем разговоре туманны.

Позже пришло письмо. Ведя переговоры о продаже книги Голливуду, он готов был предложить мне две с половиной тысячи долларов за право пользоваться моим именем и моей историей. Разрешения, писал он, и не требуется, но он лично выхлопотал это для меня. А для пущей приманки он, может быть, сумеет устроить и так, чтобы я сыграл в фильме самого себя, если пожелаю.

Меня подмывало ответить, что раз корыстолюбец Пауэрс отказался от суммы в шестьдесят раз большей, решив не писать свою книгу, то цену моему тщеславию он назначает довольно высокую.

Но я не ответил.

Я был и остаюсь благодарен ему за то, что он сделал для моего освобождения. Но и истину хочу восстановить.

Первая моя встреча с бывшим директором ЦРУ Алленом Даллесом казалась предопределённой — из тех, что назначены судьбой. Вторая, хоть и не была неожиданностью, застала меня врасплох.

Пауэрс со Сью, дочерью Клодией и сыном Гэри, начало 1970-х годов.

В марте 1964 года клуб руководителей «Локхида» устроил обед в отеле «Беверли-Хилтон». Главным гостем был Даллес. Мы со Сью пришли послушать нашего бывшего начальника. В зал мы вошли сразу за четой Джонсонов, которые вели чету Даллесов. Заметив меня, миссис Джонсон сказала: «О, господин Даллес, вы, кажется, знакомы с Фрэнсисом Гэри Пауэрсом».

Это имя он вряд ли мог забыть.

Поздоровался он со мной весьма сердечно, а я с ним. Я никогда не считал Даллеса виновным в той роли, какую мне отвели: решение это, по-моему, было принято уже при его преемнике.

Ответив на слова, которыми его представили, Даллес отступил от заготовленной речи: «Хочу сказать и вот что, прежде чем начать: я рад, что оказался здесь, ещё по одной причине. Мне хотелось бы сказать всем вам — как я говорил уже не раз, когда представлялся случай, — что один из вас, Фрэнсис Гэри Пауэрс, которого время от времени попрекали, на мой взгляд несправедливо, заслужил благодарность своей страны. Он исполнил свой долг в весьма опасном задании и исполнил его хорошо; и я думаю, что знаю об этом больше, чем иные его хулители и судьи, и рад сказать ему это сегодня».

Речь Даллеса записывали на плёнку. Позже «Келли» Джонсон велел расшифровать его слова и прислал мне список.

В апреле 1965 года меня попросили приехать в Вашингтон, чтобы вручить Звезду разведки.

Первым моим побуждением было, честно и грубо говоря, посоветовать им засунуть её куда подальше.

Но мы всё же поехали — по нескольким причинам. До рождения Гэри оставалось меньше двух месяцев, и это была последняя на долгое время возможность навестить родню. После церемонии должен был состояться обед в Норманди-Фармс, штат Мэриленд, где собирались друзья первых лет программы U-2, многих из которых, включая Бисселла, я не видел годами.

Не знаю толком, почему, отказав однажды, вручить награду решили именно в 1965 году. Маккоун к тому времени подал в отставку, а назначенный Джонсоном вице-адмирал в отставке Уильям Ф. Рэборн-младший должен был чуть больше чем через неделю принять присягу как директор Центральной разведки. Может быть, сочли, что это недоделанное дело, которое надо убрать с дороги до прихода нового директора. Так или иначе, церемония была внушительная, но для меня её обесценило не только всё ей предшествовавшее, но и то, что грамота была составлена так, чтобы хвалить меня за «мужественные действия» и «доблесть» до 1960 года. Видимо, полагали, что вирджинский деревенщина такой тонкости не уловит — как не заметит и того, что, рассматривая приложенную к медали грамоту, я увижу на ней дату прежней церемонии, 20 апреля 1963 года.

Слухи о тайной церемонии просочились в печать. В одной подробности сообщения, впрочем, были неверны: вместо апрельского числа там стояло 1 мая 1965 года — пятая годовщина моего полёта.

Уж это-то, я совершенно уверен, управлению хотелось отмечать меньше всего.

Из моего рассказа, вероятно, и так видно, что я терпелив — необычайно терпелив — и был таким всегда. Иные сочтут это достоинством, я же считаю недостатком. Но такой уж я есть, и, как ни старался, переделать себя не сумел.

На время я отложил мысли о книге. Работа, семья, друзья и без того занимали всё моё время. Да и добрая часть воспоминаний была не из приятных. Переживать их заново мне не хотелось.

И никому, даже наедине с самыми потаёнными мыслями, не хочется признавать, что его использовали.

Между тем книги об истории с U-2 продолжали выходить, и среди них — «Искусство разведки» Аллена Даллеса, «Харпер энд Роу», 1963, где рассказано, как была разоблачена русская бомбардировочная мистификация; и «Анатомия шпионажа» Рональда Сета, «Э. П. Даттон», 1963, где полёты U-2 рассмотрены на широком поле всей добычи разведывательных сведений.

В своей главе об истории с U-2 Сет сделал то, чего не сделали очень многие: он изучил показания на суде. И заключил: «В самом деле, на всём протяжении процесса [Пауэрс] держался с достоинством и твёрдостью, каких у иного другого могло бы и не найтись. Пауэрсу худо служили решительно все: и президент, и другие, кому следовало бы понимать больше; и негодные разведывательные сведения, заставившие его поверить в свою неуязвимость; и попытки перед самым судом обвинить русских в том, что ему промыли мозги или опоили его».

Особенно любопытна была книга Лаймана Б. Киркпатрика «Настоящее ЦРУ», «Макмиллан», 1968, — тем, что в ней приоткрывалось, что творилось во внутренних покоях управления, когда там поняли, что до Будё я не долетел. По словам Киркпатрика, бывшего исполнительного директора Центрального разведывательного управления, это вызвало «один из самых бурных переполохов, какие я видел за всю свою службу в федеральном правительстве».

Рассказ Киркпатрика не вовсе лишён укоров в том, как велось это дело. С удивительной сдержанностью он замечает: «Довольно очевидно, что тот отдел ЦРУ, который отвечал за легенду прикрытия, продумал дело не слишком тщательно». И продолжает: «Насколько мне известно, никто ещё не придумал способа быстро уничтожить туго свёрнутый рулон в несколько сот футов плёнки. Даже если бы Фрэнсису Пауэрсу удалось нажать „кнопку уничтожения“, разнёсшую бы самолёт и фотоаппарат, вероятность того, что при тщательных поисках русские нашли бы рулоны плёнки, всё равно оставалась бы весьма высокой».

И всё же в это ошибочное предположение — что самолёт был бы стёрт в порошок, а все улики шпионажа уничтожены — верили, по-видимому, на самом верху, вплоть до самого президента.

Во время сокрушительного заявления Хрущёва Киркпатрик был в Калифорнии. Прижатый репортёрами, он ответил единственное: «Без комментариев». Он пишет: «Позже я с удовольствием узнал, что один из дикторов, разбирая этот случай, назвал моё заявление единственным разумным из всего, что сказало тогда правительство». С этим я склонен согласиться. С точки зрения строго корыстной, допросы дались бы мне легче, если бы разговоров было поменьше.

Киркпатрик заключает: «Создание и применение U-2 было замечательным достижением, и то, что его звёздная роль над Россией окончилась 1 мая 1960 года, не должно затмевать заслуг людей, которые сделали его возможным… Фрэнсис Пауэрс и другие, кто летал на этой машине, тоже вполне заслуживают признания за мужество и умение. Пауэрс держался с достоинством и на допросах, и на суде и не открыл русским ничего такого, чего они не знали бы и без него. По возвращении в Соединённые Штаты в 1962 году, после обмена на Рудольфа Абеля, комиссия под председательством федерального судьи Э. Б. Преттимана до мелочей разобрала его поведение в плену и нашла, что он держался согласно полученным указаниям. ЦРУ его наградило».

Между иными фразами этого абзаца можно уместить целую книгу.

Но самое неожиданное сочинение вышло в 1965 году: «Творя мир. Годы в Белом доме, 1956–1961», «Даблдей», автор — бывший президент Дуайт Д. Эйзенхауэр.

В главе «Встреча в верхах, которой не было» Эйзенхауэр описывает, как получил известие 1 мая. Для ясности заметим: бригадный генерал Эндрю Дж. Гудпастер был секретарём аппарата Белого дома и служил связующим звеном между президентом и ЦРУ. Вот этот поразительный отрывок:

«Днём 1 мая 1960 года мне позвонил генерал Гудпастер: „Один из наших разведывательных самолётов, — сказал он, — вылетевший по плану с базы в Адане, Турция, запаздывает и, возможно, потерян“. Я тотчас понял, что это один из наших U-2 и что он, вероятно, был над Россией. Рано утром следующего дня он вошёл ко мне в кабинет, и на лице его дурные вести были вырезаны, как на гравюре. Он сразу перешёл к делу: „Господин президент, из ЦРУ мне сообщили, что разведывательный самолёт U-2, о котором я говорил вчера, всё ещё не найден. Лётчик доложил о погасании двигателя примерно в трёхстах милях в глубине России, и больше от него ничего не слышали. При том запасе горючего, какой у него был, нет ни малейшей возможности, что он ещё в воздухе“».

Двигатель у меня не гас ни разу, и на базу я ничего не передавал. И в ЦРУ это, конечно же, знали.

Теперь стало ясно, почему именно эта версия так широко разошлась. По-видимому, в неё поверил даже президент.

Остаётся возможность, что в книге просто ошибка. Беда воспоминаний глав государств в том, что их часто пишет не один человек. Память у всех разная, время затуманивает подробности. Но именно в этом случае мне говорили, что одному человеку из управления дали отпуск, чтобы он помог подготовить материал для главы об истории с U-2. И если это всё-таки прошло мимо него, тем удивительнее.

Может статься, генерал Гудпастер неверно понял сообщение; а может быть, кто-то в управлении, не желая принимать суровую правду, предположил, что дело могло обстоять именно так. Если так, то и президенту это следовало подать именно как догадку, и только. А поданное как достоверные разведывательные сведения, да ещё с прибавкой «лётчик доложил» для правдоподобия, это уже тяжкое злоупотребление доверием.

В рассказе Эйзенхауэра есть немало признаков того, что о ходе операции «Перелёт» его извещали не обо всём.

«Ещё одной важной особенностью самолёта была его хрупкость, — пишет Эйзенхауэр. — Отсюда шло предположение (на котором настаивали и ЦРУ, и Объединённый комитет начальников штабов), что в случае беды машина попросту рассыплется. Если что-нибудь пойдёт не так, говорили они, Советам никак не удастся заполучить ни целого оборудования, ни — к несчастью — живого лётчика. Предположение было жестокое, но меня уверяли, что молодые лётчики идут на эти задания с открытыми глазами и что движут ими высокий патриотизм, лихая удаль и некоторые выгоды.»

Уверенность, что самолёт слишком хрупок, чтобы уцелеть, у нас, как уже говорилось, была сильна в начале программы. Но к 1957 году, когда полёты участились, мы знали лучше. Не верили мы к тому времени и в то, что при беде на большой высоте машина рассыплется. Эту мысль развеяла трагическая гибель лётчика-испытателя «Локхида» Роберта Л. Сикера в апреле 1957 года. После катастрофы, в которой погиб Сикер, самолёт остался почти целым. Он был так искорёжен, что ремонту не подлежал, но все части были на месте.

Дальше Эйзенхауэр пишет: «Разумеется, была причина для глубокой тревоги и печали о вероятной гибели лётчика, но не для немедленного беспокойства об оборудовании. Меня уверяли, что упавший самолёт будет уничтожен либо в воздухе, либо при ударе о землю, так что улик шпионажа не останется. В него были встроены устройства самоуничтожения».

Если Эйзенхауэру говорили так, его обманули. Вези мы даже вдесятеро больше двух с половиной фунтов взрывчатки, никакой уверенности, что весь самолёт со всем содержимым будет уничтожен, не было бы. Да и единственное это устройство не было «самоуничтожающимся»: включить его должен был лётчик.

Изумление Эйзенхауэра после заявления Хрущёва было, несомненно, непритворным: «В тот день, в пятницу 6 мая [в субботу 7 мая], господин Хрущёв, вновь выступая перед Верховным Советом, объявил то, чему я не мог поверить. Невредимый лётчик нашего разведывательного самолёта, а с ним и почти вся его уцелевшая аппаратура находились в руках Советов».

Всё говорит за то, что, хотя у президента и спрашивали разрешения на «пакеты» полётов, никто не потрудился доложить ему, как многое переменилось. Например, нигде в его рассказе не помянуто, что мы тревожились из-за советских зенитных ракет — и тревожились давно, — и что мы понимали: русские решат задачу наведения ракет, это лишь вопрос времени.

Опять-таки это лишь моё личное мнение — возможно, ошибочное, ибо всех обстоятельств я не знаю, — но я склонен думать, что, поскольку разрешения на полёты добивались с таким трудом, президенту попросту не сообщали о множестве связанных с ними опасностей: чтобы он, чего доброго, не задумался о том, не прекратить ли всю программу пролётов вовсе.

Из его рассказа у меня складывается и другое впечатление — хоть оно и подразумевается лишь косвенно: Эйзенхауэр считал, что лётчикам приказано убить себя, лишь бы не сдаться в плен.

Но мне трудно поверить, чтобы президент Соединённых Штатов одобрил дело в духе камикадзе.

Единственный вопрос, на который я надеялся найти в его книге ответ, ответа не получил. Почему именно этот полёт был назначен так близко к встрече в верхах?

Но кое-какие следы есть. И они, похоже, подтверждают прежнюю мою догадку: полёт 1 мая 1960 года был нужен не только ради сведений, которые мы могли добыть, — хотя это, бесспорно, было важно, — но и затем, чтобы Эйзенхауэру было чем поторговаться за столом переговоров.

Эйзенхауэр признаёт: «Едва ли не с самого начала мы знали, что Советам о полётах известно…» Зная это, он не мог не понимать, что и этот полёт вряд ли останется незамеченным. Так что моя догадка — что Эйзенхауэр хотел, чтобы Хрущёв знал, что полёты продолжаются, и надеялся сделать из этого рычаг, чтобы в Париже снова выдвинуть план «открытого неба», — была, пожалуй, не такой уж дикой. В России я об этом не знал, но во вступительном слове на несостоявшейся встрече в верхах он сказал:

Если Эйзенхауэр и хотел, чтобы Хрущёв узнал о полёте, то надо признать: что бы там ни вышло дальше, этого он добился наверняка.

Кое-какие загадки остаются. Одна из них — зачем Эйзенхауэр разрешил этот полёт.

Есть и другая, в некотором смысле ещё занятнее: был ли полёт U-2 1 мая 1960 года «выдан»?

ЦРУ говорит, что нет. Но и тут есть следы. Доказательными их никак не назовёшь, однако три отдельных — и с виду не связанных — случая наводят на мысль, что это могло быть так. Привожу их здесь единственно как повод для догадок.

В июле 1960 года «исчезли» Уильям Гамильтон Мартин и Бернон Фергюсон Митчелл, два шифровальщика, служившие в Агентстве национальной безопасности. 6 сентября 1960 года они объявились в Москве на пресс-конференции, где выложили множество сведений, будто бы узнанных ими на службе в этом секретном ведомстве. В частности, они утверждали, что АНБ читает шифры сорока с лишним государств, в том числе многих дружественных Соединённым Штатам, вплоть до перехвата переписки различных правительств со своими делегациями в Организации Объединённых Наций.

Русские сообщили мне об их бегстве через день или два после этого — незадолго до перевода из Лубянки во Владимир. Но тогда я не знал, уловка ли это моих тюремщиков, чтобы вытянуть из меня какое-нибудь признание, или бегство и пресс-конференция вправду были.

Подробности дела я узнал лишь по возвращении в Соединённые Штаты: Мартин и Митчелл, оба, как утверждалось, мужеложцы, поступили на службу в Агентство национальной безопасности в начале 1957 года; в феврале 1958-го по причинам, ведомым лишь им самим, они вступили в коммунистическую партию и стали передавать русским секретные сведения.

Полностью эти сведения не обнародовала ни одна из сторон. Но что оба знали о пролётах U-2, сомнений быть не может. Явно действуя по указке Москвы, но выдавая себя за встревоженных государственных служащих, они явились к члену палаты представителей Уэйну Хейсу, демократу от Огайо, чтобы заявить протест против пролётов, — очевидно, в надежде, что он поднимет в конгрессе шум и полёты прекратят. (То, что Советы решились ради этого подставить под удар двух столь удачно устроенных агентов, показывает, до чего отчаянно им хотелось остановить пролёты.)

Агентству национальной безопасности о пролётах было отлично известно: как впоследствии стало явным, АНБ участвовало в обработке и изучении электронных данных, добытых полётами U-2.

Оба к тому времени, когда назначили моё последнее задание, ещё служили в АНБ. Узнали ли они о нём по службе и передали ли своему связному-коммунисту — вопрос, который так и остаётся без ответа. Среди тех, с кем я говорил по возвращении в Соединённые Штаты, был человек из управления, работавший в отделе связи в Адане. Должность у него была начальственная; он знал, что делается. Из любопытства я спросил его о задержке с разрешением президента на этот самый полёт.

Это, сказал он мне, лишь одно из двух, чем этот полёт отличался от прежних. Другое — ошибка, какой быть не должно было вовсе, — вышло из-за того, что оборвалась связь между Германией и Турцией.

Приказы о пролётах шли из Соединённых Штатов в Германию, а из Германии в Турцию — шифром по радио. Из Турции их тем же порядком передавали экипажу в Пакистан. В ночь перед полётом связист, несколько суток кряду не отходивший от аппарата в ожидании президентского разрешения, лёг на несколько часов поспать, оставив за себя помощника. В его отсутствие радиосвязь между Германией и Турцией прервалась. И когда разрешение наконец пришло, человек в Германии передал его в Адану по открытому телефону — то, что запрещено при любых обстоятельствах наотрез. А помощник передал его дальше, в Пешавар.

Связист узнал об этом лишь наутро, придя на службу. Он клялся, что, будь он на месте, когда пришло сообщение, он ни за что не отправил бы его дальше: слишком велика была опасность, что разговор подслушали.

Так что не исключено, что русские знали о моём вылете едва ли не раньше меня самого.

Не один сочинитель уже утверждал, будто полёт выдало само ЦРУ — в рамках некоего громадного заговора с целью сорвать встречу в верхах. Чтобы сказанное выше не подлило масла в эту дикую выдумку, замечу: лучшее — и самое убедительное — свидетельство против неё самое простое: полная неготовность управления к тому, что самолёт может упасть, и последовавший затем «небывалый переполох».

Третье «свидетельство» ставит куда больше вопросов, чем даёт ответов. И всё же оно по-своему самое любопытное. Речь о том, что выдана могла быть высота полёта U-2.

Когда высоту U-2 называют «тайной», слово это требует оговорок. Кроме тех, кто сам был занят полётами U-2, доступ к этим сведениям по роду службы имели и другие: авиадиспетчеры и по меньшей мере часть радиолокационных расчётов на базах, где стояли U-2.

В 1957 году U-2 разместили на новом месте — в Ацуги, Япония.

В сентябре того года семнадцатилетний рядовой морской пехоты был назначен в 1-ю эскадрилью управления авиацией морской пехоты (MACS-1), стоявшую в Ацуги. MACS-1 была радиолокационной частью, в чьи обязанности входило высматривать приближающиеся иностранные самолёты. Среди её техники был высотомерный радиолокатор. Рядовой, обученный оператор локатора, имел к этой технике доступ.

В Японии он пробыл до ноября 1958 года, после чего был возвращён в Соединённые Штаты и назначен в 9-ю эскадрилью управления авиацией морской пехоты (MACS-9) на авиабазе морской пехоты Эль-Торо, Калифорния. Эль-Торо не был базой U-2, но U-2 часто пролетали над этой частью Южной Калифорнии. В Эль-Торо у него был доступ не только к локаторам и к радио- и локационным шифрам, но и к новой высотомерной аппаратуре MPS-16.

В сентябре 1959 года он добился увольнения из морской пехоты Соединённых Штатов «по семейным обстоятельствам».

В следующем месяце он бежал в Советский Союз.

31 октября он явился в американское посольство в Москве и заявил о намерении отказаться от гражданства США. По словам Ричарда Э. Снайдера, второго секретаря и старшего консульского работника, и Джона А. Маквикара, помощника Снайдера, тоже при этом присутствовавшего, в разговоре он упомянул, что уже вызвался рассказать русским всё, что знает о морской пехоте и о своей воинской специальности — работе на локаторе. Он намекнул также, что, быть может, знает кое-что «особо любопытное».

Звали его Ли Харви Освальд.

Через полгода мой U-2 был сбит.

О знакомстве Освальда с высотомерной аппаратурой MPS-16 и с радио- и локационными шифрами (последние после его бегства сменили) говорится в показаниях Джона Э. Донована, бывшего первого лейтенанта, служившего в той же локационной части в Эль-Торо, что и Освальд, — том 8, страница 298 «Слушаний комиссии Уоррена». По словам Донована, Освальд «имел доступ к расположению всех баз на западном побережье, ко всем радиочастотам всех эскадрилий, ко всем тактическим позывным, к относительной численности всех эскадрилий, к числу и типу самолётов в эскадрилье, к тому, кто ими командует, к опознавательному коду для входа в зону опознавания ПВО и выхода из неё. Он знал дальность наших локаторов. Он знал дальность нашей радиосвязи. И он знал дальность локаторов и радиосвязи соседних частей».

Разговор Освальда со Снайдером помянут по меньшей мере трижды в «Докладе комиссии Уоррена об убийстве президента Кеннеди» (страницы указаны по изданию «Нью-Йорк таймс», выпущенному «Макгроу-Хилл» в октябре 1964 года):

Страница 618: «Освальд сказал ему, что уже вызвался сообщить советскому должностному лицу всё, чему научился, будучи оператором локатора в морской пехоте».

Страница 665: «Освальд заявил Снайдеру, что добровольно сказал советским должностным лицам, что откроет им все имеющиеся у него сведения о корпусе морской пехоты и о своей специальности в нём — работе на локаторе».

Страница 369: «Он заявил, что вызвался сообщить советским должностным лицам любые известные ему сведения о действиях корпуса морской пехоты, и намекнул, что, быть может, знает кое-что особо любопытное».

За полгода, прошедшие после встречи в посольстве 31 октября 1959 года, над СССР было всего два пролёта. Тот, что состоялся 9 апреля 1960 года, прошёл без происшествий. Следующий, 1 мая 1960 года, — нет.

Здесь след обрывается — если не считать одной дразнящей зацепки, обнаруженной при работе над этой книгой.

Среди документов комиссии Уоррена в Национальном архиве в Вашингтоне есть документ под номером 931 от 13 мая 1964 года с грифом ЦРУ по государственной тайне: «Секретно»

В ответ на запрос Марк Г. Экхофф, начальник отдела законодательных, судебных и дипломатических документов Национального архива, письмом от 13 октября 1969 года сообщил: «Документ комиссии № 931 по-прежнему засекречен и для работы не выдаётся».

Документ № 931 озаглавлен: «Доступ Освальда к сведениям о U-2».

Бывший президент мог писать об истории с U-2; отставные начальники управления — Даллес, Киркпатрик — могли писать об этом, как и другие, вовсе к программе не причастные. Не мог только тот, кого это касалось напрямую.

В августе 1967 года я снова попросил разрешения написать книгу о пережитом.

На этот раз я надеялся больше. Рэборна сменил Ричард Хелмс, человек, поднявшийся в ЦРУ со ступеньки на ступеньку и, несомненно, смысливший в разведке больше всякого директора со времён Даллеса. Было и другое: похоже, что Хелмса занимала прежде всего разведка, а не политика.

Мне сказали, что запрос передадут «самому» в «наиболее подходящую минуту».

«Сейчас об этом заговаривать не время», — сказали мне по телефону недели через две.

Не подошла минута и в следующий раз, когда они позвонили. За это время северокорейцы захватили «корабль-шпион» «Пуэбло», и правительству, как мне объяснили, меньше всего нужна была новая огласка.

С захватом «Пуэбло» к истории U-2 снова пробудился интерес. Хотя эти два случая различались по крайней мере в одном важном отношении — «Пуэбло» находился вне территориальных вод Северной Кореи, а я забрался в самое сердце России, — сходство напрашивалось само собой. А кое в чём сходство было и не столь очевидное, ибо касалось той части истории с U-2, которую так и не сделали известной. Мне подумалось: сколько же ещё таких «Пуэбло» должно случиться, прежде чем мы усвоим простые уроки, которые следовало извлечь ещё из истории с U-2?

Это и было одной из причин, побудивших меня взяться за книгу. Были и другие. Работа моя не была безопасной; случись со мной что-нибудь — и рассказ, скорее всего, не был бы рассказан никогда. И ещё одно, не последнее по важности: через несколько лет мои дети станут читать об истории с U-2 в школе. Мне хотелось, чтобы они знали правду.

Осенью 1968 года со мной связался Джон Доддс, главный редактор издательства «Холт, Райнхарт энд Уинстон». Доддс знал о прежних переговорах о книге и очень хотел напечатать мой рассказ, если я готов его написать. Я был более чем готов.

Мы со Сью слетали в Нью-Йорк и поговорили с ним. Вернувшись в Калифорнию, я известил управление о предложении «Холта» и в последний раз попросил разрешения напечатать свой рассказ.

Прождав несколько недель, я потерял наконец терпение. Раз уж они помогли приклеить Фрэнсису Гэри Пауэрсу ярлык корыстолюбца, я решил сыграть эту роль. Я написал им с издёвкой, что книгу писать буду и что, поскольку я рассматриваю предложения, а они так рвались книгу задушить, я с радостью рассмотрю и их лучшее предложение.

Это было, по-своему, моей декларацией независимости.

К моему удивлению, ответ я получил — в виде телефонного звонка с вопросом, не соглашусь ли я приехать в Вашингтон и обсудить дело. Я приехал, сразу же объявив, что намерен принять предложение «Холт, Райнхарт энд Уинстон».

Только тогда мне сказали, что управление против книги не возражает. Дать такое разрешение письменно они, разумеется, не могли, но пожелали, чтобы я знал: они рады будут сделать всё возможное, чтобы мне помочь.

Не будучи неблагодарным, я всё же вежливо отказался. Доступ к их бумагам, несомненно, пролил бы свет на иные самые тёмные стороны истории с U-2. Но такое сотрудничество несло бы с собой негласное обязательство. А это должен был быть мой рассказ, а не рассказ управления. Я решил рассказать всё так, как сам это прожил, — и, насколько сумел, так и сделал.

По ходу работы над книгой я сделал любопытное открытие. И это, как ни похоже на издёвку, вовсе не издёвка. Придушив книгу почти на восемь лет, управление оказало мне услугу. Теперь я могу рассказать эту историю куда полнее и откровеннее, чем это было бы возможно в 1962 году.

Я опустил лишь немногое, и по совести перед читателем скажу, что именно.

Я не привёл настоящей высоты полёта U-2. Надо думать, к нынешнему дню её знают и Россия, и Куба, и коммунистический Китай. И всё же — на случай, если не знают и если из-за этого может оказаться под угрозой жизнь лётчика, — она останется неназванной.

Я не перечислил, сколько было пролётов, и не рассказал, какие сведения были добыты. Рассуждаю я об этом так же, как тогда, когда впервые утаил это от русских. Утаив за многие часы допросов, я не намерен отдавать им это теперь — за цену книги.

Я не помянул некоторых сторон моей подготовки — и в военно-воздушных силах, и в управлении, — которые, возможно, применяются и поныне и потому могли бы пригодиться противнику.

Я не назвал имён других лётчиков, сотрудников управления, представителей «Локхида» и множества иных участвовавших в программе U-2 фирм. Не моё дело «раскрывать их прикрытие».

И я обошёл молчанием кое-что, способное, на мой взгляд, повредить нынешней государственной безопасности.

Только это и опущено.

Осенью 1969 года, когда книга подходила к концу, я сделал ещё одно, чего мне очень давно хотелось. Я написал письмо.

Через несколько недель мне пришло уведомление о вручении, которое я просил прислать. Почерк был знакомый; подписал его Зигурд. Ответа до сих пор нет, но мне безмерно легче оттого, что я знаю: он жив и, по всей видимости, уже не в тюрьме.