Генри

Я неспешно покрутил в руках пузатый бокал, наблюдая, как золотистый бренди оставляет маслянистые потеки на граненом хрустале. Кабинет отца подавлял своей монументальной роскошью любого, кто осмеливался переступить его порог. Темные стеновые панели из красного дерева, инкрустированные золотом корешки старинных фолиантов и огромный стол из цельного куска мореного дуба — всё здесь буквально кричало о незыблемом богатстве и той абсолютной власти, к которой я привык с рождения.

— Твое холостяцкое время подошло к концу, Генри, — голос герцога Рокуэлла прозвучал тяжело и безапелляционно, словно удар судейского молотка. Он сидел в массивном кресле по другую сторону стола, сцепив пальцы в замок. — Пора подумать о наследниках и укреплении наших позиций на юге. Я уже заключил предварительное соглашение с графом Сент-Клэром.

Я сделал глоток, позволяя обжигающей жидкости прокатиться по горлу. Сент-Клэр. Древняя, хоть и поистрепавшаяся финансово кровь. Вполне приемлемо.

В памяти тут же всплыл образ с последнего королевского бала. Фарфоровая кожа, водопад светлых локонов, идеальная линия декольте и звонкий, ни к чему не обязывающий смех. Породистая и абсолютно предсказуемая.

— Флориана Сент-Клэр, — я снисходительно усмехнулся, вальяжно откидываясь на спинку кресла. — Что ж, признаю, у тебя отличный вкус, отец. Девочка, конечно, глупа как пробка, но интеллект для женщины — это скорее порок, чем достоинство. Умного собеседника и равного партнера я найду себе в клубе или за карточным столом. А от жены требуется лишь покорность и умение правильно сочетать фамильные драгоценности с вечерними туалетами. Флориана станет прекрасным украшением нашей гостиной. Идеальная, послушная кукла, которая не будет путаться под ногами. Я согласен.

Отец нахмурился. Густые седые брови сошлись на переносице.

— Ты слишком торопишься с выводами, Генри. Речь не о Флориане.

Моя рука, уже повторно подносившая бокал к губам, замерла в воздухе. Я медленно опустил его на стол.

— А о ком тогда? У Сент-Клэра есть еще дочери?

— Жанетт, — коротко отрезал отец. — Старшая.

В кабинете повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов.

Жанетт. Имя царапнуло слух. Я напряг память, пытаясь выудить из светских сплетен хоть что-то об этой девице. Никто толком ничего о ней не знал, кроме того, что она давно стала притчей во языцех. Говорили, что она какая-то болезненная затворница, которую семья попросту стыдится вывозить в свет. Серая, бледная тень, падающая в обморок от дуновения ветра. И этот жалкий, бракованный товар граф посмел предложить мне? Наследнику герцога Рокуэлла?

Я осторожно подбирал слова. В открытую перечить отцу было не в моих правилах, но раздражение уже жгло горло.

— Но почему именно она? — мой голос оставался ровным, но в нем звенел лед. — Если вам так нужны земли Сент-Клэров, почему мы не можем забрать Флориану? Она хотя бы здорова и выглядит так, как подобает будущей герцогине. Зачем нам этот... неликвид? Если верить слухам, старшая Сент-Клэр не может даже выстоять один танец без нюхательных солей. Как такая женщина справится с обязанностями герцогини? Как она сможет родить мне здоровых наследников?

Уголки губ Чарльза Рокуэлла дрогнули в холодной полуулыбке. Он откинулся назад и посмотрел на меня взглядом прожженного дельца.

— Флориана пуста, как барабан, Генри. Земли у Южного тракта, которые нам жизненно необходимы для прокладки железной дороги, записаны в качестве приданого от первой жены графа. Они принадлежат именно Жанетт. К тому же, Сент-Клэр — старых правил. Он не отдаст младшую раньше старшей, и никогда не уступит эти земли просто так.

Отец подался вперед, скрестив пальцы на столе.

— Если она действительно так слаба здоровьем, как говорят, то не станет долго утомлять тебя своим присутствием на этом свете. Когда она отойдет в мир иной, земли останутся в нашем полном распоряжении. А ты, выдержав приличествующий скорбящему вдовцу срок, сможешь жениться повторно. На той же Флориане, если к тому времени она все еще будет тебе интересна. Жена в этой сделке — лишь приложение к контракту.

— Я абсолютно ничего не знаю об этой девице, — процедил я сквозь зубы. — А что, если я откажусь?

— Не советую, — голос отца стал жестким. — Мы уже подписали предварительное соглашение о намерениях. В нем прописана колоссальная неустойка. Если мы сорвем помолвку, то выплатим графу Сент-Клэру сумму, которая проделает серьезную брешь в наших счетах.

Отец потянулся к хьюмидору за сигарой, демонстрируя, что разговор окончен.

— Официальный контракт будет подписан осенью. А через месяц граф Сент-Клэр открывает летний сезон и любезно пригласил тебя погостить в их загородном поместье. Там ты сможешь в полной мере познакомиться со своей невестой. Так что пакуй чемоданы и готовься играть роль заинтересованного жениха.

Я чувствовал, как внутри разгорается холодное пламя уязвленной гордости. Моя жизнь, имя и постель становились разменной монетой в бизнес-плане отца.

Я — Генри Рокуэлл. За один танец со мной первые красавицы столицы готовы перегрызть друг другу глотки. А меня покупают за кусок земли, бросая в довесок убогое посмешище.

Но я не был глупцом, и никогда не стал бы возражать герцогу. Спорить с ним сейчас, требуя разорвать контракт, было бы верхом инфантильности и стоило бы нам колоссальных затрат.

Я медленно поднялся, одернул безупречно сшитый жилет и посмотрел отцу прямо в глаза. Ни один мускул на моем лице не дрогнул.

— Как скажешь, отец. Если это необходимо для семьи, я выполню свой долг.

Герцог удовлетворенно кивнул.

— Я знал, что ты проявишь благоразумие. Можешь идти.

Я поклонился и вышел из кабинета, аккуратно притворив за собой тяжелую дверь. Лишь оказавшись в пустом коридоре, я позволил себе яростно выдохнуть. Руки сами собой сжались в кулаки.

Я не стану срывать сделку. Рокуэллы не будут платить эту возмутительную неустойку.

Но кто сказал, что ее не могут заплатить Сент-Клэры?

Эта мысль скользнула в сознание холодной змеей, заставляя гнев отступить. Граф Сент-Клэр совершил роковую ошибку, решив, что об меня можно вытереть ноги. Он хочет, чтобы его болезненная старшая дочь стала женой будущего герцога? Прекрасно. Я поеду в это проклятое поместье и буду изображать жениха.

Но я устрою этой серой мыши такую жизнь, что она сама взмолится о пощаде. Я надавлю на каждую ее слабость, я выжгу ее так, что она не выдержит и недели. Сама в слезах прибежит к отцу, умоляя расторгнуть помолвку и спрятать ее в самый дальний монастырь от моего общества.

А поскольку расторжение произойдет по инициативе невесты, финансовое бремя компенсации ляжет на плечи графа. Свободных средств у Сент-Клэров давно нет, и ему придется расплатиться с нами теми самыми землями у Южного тракта.

Нарисованная в мозгу картина выглядела идеально. Я получу и нужные отцу территории, и свободу от этого унизительного фарса, сохранив при этом статус жертвы чужих капризов.

Успокоенный этой мыслью, я почувствовал, как напряжение окончательно покидает тело. Губы сами собой растянулись в предвкушающей, хищной улыбке. Шагая по коридору в сторону своих покоев, я уже точно знал, с чего начну.

Осталось лишь нанести визит моей... невесте.

Жанетт (Жанна)

Мама всегда твердила: «Жанна, эти твои лошади сведут тебя в могилу. Однажды ты просто свернешь шею на очередном вираже».

По иронии судьбы после ее смерти от стремительно развившейся болезни, в этом мире у меня не осталось никого, кроме лошадей.

Конюшня стала моим единственным убежищем. Я приходила туда каждый день после основной работы, бесплатно отбивала денники, вычищала шерсть жесткой щеткой, наполняла кормушки. Жаркое дыхание из бархатных ноздрей, мерное пережевывание овса, успокаивающий запах опилок, дегтярного мыла и старой кожи заменяли мне семью. Только рядом с этими огромными, все понимающими животными я могла не притворяться сильной.

В тот вечер я как раз возвращалась из конюшни в свою пустую, тоскливую квартиру. Руки гудели от усталости, куртка насквозь пропахла сыростью и конским потом. Мокрый асфальт тускло блестел в свете уличных фонарей, накрапывал мелкий дождь.

Мой спорт оказался совершенно ни при чем. Никаких адреналиновых виражей, непредсказуемых жеребцов или роковой ошибки в седле. Я просто переходила дорогу.

Визг тормозов вылетевшего на красный свет внедорожника разорвал привычный городской шум.

А затем — глухой удар.

Оглушающая боль на долю секунды пронзила каждую клетку тела, ослепляюще вспыхнула под веками, но почти сразу же милосердно отступила, поглощенная вязкой, непроницаемой темнотой.

Темнотой, из которой меня выдернул резкий, отчаянный вдох.

Легкие попытались расшириться, но наткнулись на жесткую, безжалостную преграду. Грудь сдавило так, словно меня закатали в гипс. Я судорожно распахнула глаза, пытаясь поймать ртом воздух. В нос тут же ударил едкий, вышибающий слезы запах нашатыря...

— Очнулась! Слава Господу Богу… Милорд, она дышит! — провизжал над ухом женский голос.

Я часто заморгала, прогоняя мутную пелену, ожидая увидеть слепящие лампы реанимации или кафельные стены палаты. Но вместо этого надо мной нависал высоченный потолок, украшенный потемневшей от времени лепниной. В лицо совала флакон с резко пахнущей жидкостью какая-то полная женщина. На ней был чепец. Настоящий, мать его, чепец с оборками и строгое шерстяное платье, перетянутое в том месте, где должна быть талия, накрахмаленным фартуком.

Я ошарашенно скользнула взглядом дальше. Воздух здесь пах не антисептиком, а старой бумагой, сургучом и пчелиным воском. Стены покрывали темные деревянные панели, а свет падал из окон с тяжелыми бархатными портьерами. Это место походило на декорации исторического фильма или кабинет в доме-музее викторианской эпохи.

Я попыталась сесть, и в этот момент меня накрыло.

Тело забилось в мелкой, жалкой дрожи, которую я совершенно не могла контролировать. Сердце колотилось, ладони вспотели. Это было похоже на мандраж перед самым сложным заездом в моей жизни, но умноженный стократно — истеричный, безудержный, животный страх. И самое жуткое, что он был не моим. Моё собственный сознание оставался холодно-отстраненным, анализируя ситуацию, но нервная система этого тела буквально кричала, сгорая от ужаса.

Я до боли сжала кулаки. И задохнулась от нового шока.

Руки ощущались неправильно.

Вместо привычных крепких пальцев с мозолями от поводьев, я почувствовала пугающую слабость. Опустила взгляд. На темно-зеленой обивке дивана лежала тонкая, болезненно-бледная кисть с хрупким запястьем. Ноги закрывала длинная серая юбка из тяжелой ткани. А то, что я сначала приняла за медицинский бандаж на ребрах, оказалось жестким каркасом, под которым в плоть впивались прутья. Корсет.

Движимая паническим инстинктом, я медленно поднесла эту чужую, дрожащую руку к лицу. Пальцы ощупали незнакомые черты: впалые щеки, заострившуюся линию скул, тонкую, гладкую кожу без малейших следов обветривания и солнца, к которым привыкает любой жокей.

Я попыталась пошевелиться, чтобы сесть чуть ровнее, и тело тут же отозвалось тупой ломотой в суставах. Мышцы спины и плеч заныли от малейшего усилия, ответив унизительной слабостью. Это было не просто истощение после обморока, а тотальная, хроническая атрофия. Словно владелица тела годами сидела без движения, сгорбившись в четырех стенах, и никогда в жизни не знала даже базовой физической активности. Мой разум, привыкший к колоссальным нагрузкам и способный управлять полутонным животным на полном скаку, оказался заперт в хрупкой, нетренированной оболочке, которая уставала просто от попытки удержать собственный вес.

Я не успела до конца осмыслить весь этот абсурд, как тишину разрезал холодный, раздраженный мужской голос:

— Хватит устраивать спектакли, Жанетт.

Услышав этот тон, чужое тело рефлекторно вжалось в спинку дивана. Плечи сами собой жалко ссутулились, стремясь казаться меньше, незаметнее, а подбородок инстинктивно опустился на грудь. Это была реакция забитого, привыкшего к постоянному подавлению существа.

Преодолевая это навязанное нервной системой оцепенение, я медленно повернула голову.

У массивного стола, заваленного документами, стоял сухопарый мужчина с жесткой линией губ и выцветшими, безразличными глазами.

И стоило мне встретиться с ним взглядом, как виски пронзила простреливающая боль. Словно кто-то сорвал пломбу. В сознание водопадом обрушились чужие воспоминания, осколки картинок, чужие эмоции и застарелый страх.

Граф Бенедикт Сент-Клэр. Мой отец.

Вернее, не мой, а той девушки, в теле которой я оказалась.

Жанетт Сент-Клэр. Так ее зовут… звали.

А следом всплыла и причина панической атаки, от которой сердце слабой девочки просто не выдержало напряжения. Новость, прозвучавшая в этом кабинете несколькими минутами ранее.

Брачный контракт. Меня, как племенную кобылу на престижном аукционе, отдают наследнику герцога, лорду Генри Рокуэллу. Блестящая, взаимовыгодная сделка для обеих семей. Рокуэллы получают мои земли у Южного тракта — приданое от покойной матери, которые необходимы им для строительства новой железной дороги. А мой отец, чьи финансы давно поют романсы, взамен получает эксклюзивные подряды на поставку материалов для этой самой дороги, щедрые инвестиции и железобетонный статус родственника всемогущего герцога.

— Твои обмороки ничего не изменят, — чеканил тем временем граф, наблюдая за моим пробуждением. — Предварительное соглашение уже подписано. Лорд Генри скоро прибудет с визитом, и ты будешь вести себя безупречно. Приведи себя в порядок, ты выглядишь жалко.

Ужас, пульсирующий в венах Жанетт, требовал разрыдаться, но я тут же отогнала этот абсурдный порыв.

Я отодвинула дрожащую руку служанки с нашатырем. Вцепилась побелевшими пальцами в подлокотник дивана и медленно спустила ноги на пол.

Эмоции — худший из возможных советчиков. Животная паника, сжимающая сейчас горло этого слабого тела, только мешала. Чтобы выжить и взять контроль над ситуацией, мне требовался холодный, рациональный ум. Я понятия не имела, как именно здесь очутилась, но в одном была уверена: покорно идти под уздцы в договорной брак с незнакомцем я не собиралась. Ни сейчас, ни когда-либо еще. Однако, прежде чем сбрасывать седло и рвать поводья, следовало трезво оценить расстановку сил и изучить правила игры.

Тело сопротивлялось. Оно привыкло быть согнутым и незаметным. Но я принудительно заставила мышцы работать.

Глубокий вдох, настолько насколько позволили китовые усы.

Я встала. И физически, через тянущую боль в отвыкших от нагрузки мышцах спины, расправила плечи. Заставила позвоночник вытянуться в идеальную, прямую линию. Вздернула подбородок, глядя прямо в глаза графа Сент-Клэра.

Бенедикт осекся на полуслове, столкнувшись с моим взглядом.

— Никаких спектаклей, милорд, — мой голос прозвучал чуть хрипло, но достаточно ровно. — Если я правильно поняла, речь идет о деловой сделке. Каковы условия соглашения?

Жанетт

Дорога от кабинета графа до моей спальни смазалась в одно сплошное серое пятно. Дородная женщина в белом чепце, приводившая меня в чувство, следовала за мной по коридорам неслышной тенью. В висках пульсировала кровь, но я волевым усилием задвинула мысли о помолвке, железнодорожных подрядах и брачных контрактах в самый дальний угол сознания.

Рокуэлл — это проблема отдаленного будущего. А решать проблемы нужно по мере их поступления. Прямо сейчас у меня была задача куда важнее: понять, в каком состоянии находится мой единственный инструмент выживания. Это новое тело.

Едва мы переступили порог спальни, служанка тут же захлопотала вокруг. Она тихо запричитала, суетливо расстегивая бесконечный ряд пуговиц на моей спине. Я молчала, экономя силы, пока тяжелое платье наконец не опало на пол с глухим шорохом, оставив меня в нижних юбках и плотном, прошитом китовым усом корсете.

— Шнуровку, Клара, пожалуйста, — попросила я, и лишь миг спустя осознала, что имя женщины сорвалось с губ совершенно автоматически, вынырнув из глубин чужой памяти.

Служанка послушно принялась распускать тугие узлы, попутно продолжая ворковать надо мной, как над неразумным дитятей:

— Ох, моя бедная девочка, на вас же лица нет... Вы только не убивайтесь так из-за этого замужества. Лорд Рокуэлл — знатный господин, наследник самого герцога! Может, он окажется очень обходительным и статным мужчиной, и вы еще будете с ним счастливы.

Навязанный жених – последнее, что мне сейчас нужно. Будь этот лорд хоть ожившей статуей Аполлона и верхом очарования, меня это совершенно не волновало. Я всегда считала, что если когда-нибудь и решу связать с кем-то свою жизнь, то это будет мой собственный выбор, а не поход под венец только потому, что кому-то понадобилось удачно пристроить кусок земли под железную дорогу.

Чувство раздражения от этой мысли кольнуло изнутри, но я постаралась подавить его.

Как только жесткий каркас, сдавливающий ребра, ослаб и Клара стянула его с моих плеч, я рефлекторно сделала глубокий вдох… и едва не повалилась навзничь.

Позвоночник просто отказывался меня держать. Мышцы спины, привыкшие годами опираться на жесткий панцирь, были настолько слабыми и атрофированными, что без поддержки тело буквально превратилось в желе. Я покачнулась, судорожно вцепившись в резной столбик кровати, чтобы устоять на ногах.

— Ах, Создатель, миледи! — ахнула Клара, тут же подхватывая меня под локоть своими мягкими, теплыми руками. — Совсем ослабли, пташка моя. Давайте-ка живо переодеваться и в постель.

Я стиснула зубы, пережидая унизительную слабость, пока Клара ловко стягивала с меня нижние юбки и набрасывала на плечи длинную просторную сорочку из тонкого батиста.

— Вот так, — она откинула стеганое покрывало и заботливо взбила подушки. — Ложитесь, милая. Вам нужно в постель. Выпейте теплого молока, я мигом принесу...

— Я лягу чуть позже, Клара, — я осторожно высвободила свою руку из ее хватки. — Спасибо.

— Какое позже! Вы же на ногах не стоите после обморока! — всплеснула руками служанка. Ее круглое лицо выражало искреннюю, неподдельную тревогу. — Граф велел вам отдыхать.

Я глубоко вдохнула, заставляя себя говорить ровно, хотя внутри все сжималось от желания наконец-то остаться одной.

— Клара, со мной все будет хорошо. Правда. Мне просто нужно посидеть в тишине и прийти в себя.

Служанка недоверчиво покачала головой, поправляя сбившуюся на моем плече сорочку.

— Ох, не нравится мне это... Но раз вы так просите. Зовите, если понадоблюсь, миледи.

Она сокрушенно вздохнула и, мягко ступая, наконец вышла из спальни, тихо притворив за собой дверь.

Оставшись наконец в полном одиночестве, я собралась с силами и решила наконец в полной мере произвести оценку понесенных потерь.

Задрала подол сорочки и посмотрела на свои ноги...

Катастрофа.

Вместо сильных, накачанных икр и бедер я увидела бледные, тонкие конечности. Кожа да кости. Ни малейшего намека на мышечный рельеф.

Я стиснула зубы и попыталась напрячь пресс. Пустота. Живот втянулся, но мышцы отозвались лишь жалкой, дрожащей слабостью, они были мягкими, как тесто. Я подняла руку, сжала пальцы в кулак и попробовала напрячь бицепс. Под кожей едва заметно дернулся жалкий комочек мышц.

А затем силы просто кончились.

От этих элементарных движений меня прошиб холодный пот. Колени подогнулись, и я тяжело осела на край матраса.

Воздух внезапно застрял в горле. Я согнулась пополам, вцепившись ослабевшими пальцами в шелковое покрывало. Грудь сдавило тугим спазмом, сердце забилось где-то под горлом с бешеной, птичьей частотой, а перед глазами поплыли темные пятна. Накатил липкий, удушливый ужас. Чужая слабая нервная система зашлась в истерике, утягивая меня за собой на дно.

В голове не укладывалось, как такое вообще возможно. Как удар на мокром асфальте мог вышвырнуть мое сознание из собственного тела и забросить сюда, в эту чужую, пропахшую нафталином и воском эпоху? Никакой логики, никакой физики. Если Вселенная таким извращенным образом решила выдать мне «второй шанс», то это была очень своеобразная сделка.

Я жила спортом. Мое прежнее тело было идеальным инструментом, отлаженным и выносливым механизмом, который беспрекословно подчинялся каждому моему приказу. А теперь я оказалась заперта в этой бракованной, немощной оболочке, которая уставала от попытки просто удержать собственный вес.

Как вообще можно существовать в таком теле? Как я смогу защитить себя в этом мире, если не в состоянии даже стоять ровно?

«Дыши», — приказал внутренний голос тоном тренера, который заставлял меня подниматься с песка после того, как лошадь вместе со мной перелетала через барьер.

Я зажмурилась.

Вдох на четыре счета. Выдох на шесть.

Почувствуй ткань под пальцами. Гладкий, прохладный шелк.

Вдох. Выдох.

Я не сдамся. Я падала на скорости шестьдесят километров в час, ломала кости, вставала и снова садилась в седло. Я справлюсь и с этим.

Дрожь начала медленно отступать, оставляя после себя выматывающую пустоту и холодную, прагматичную злость. Я выпрямилась, заставляя ноющую спину держать осанку даже без чертова корсета.

Но стоило мне это сделать, как тело отозвалось свинцовой усталостью, комната снова слегка качнулась перед глазами. Героизм и сила воли — это отлично, но глупая бравада еще никого не доводила до финиша. Я была выжата досуха. Эмоциональные качели и попытка заставить неработающие мышцы напрячься вытянули из этой слабой оболочки последние крохи энергии.

Клара была права в одном: сейчас мне действительно нужно в постель.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, забралась под тяжелое стеганое одеяло. Голова коснулась прохладной подушки, и напряженные плечи наконец-то с благодарностью опали, принимая поддержку матраса. Глаза закрывались сами собой.

Любому загнанному животному в первую очередь нужны покой и восстановление. А завтра, на свежую голову, я подумаю, что с этим делать. Для начала будет достаточно легкой разминки и регулярных прогулок на свежем воздухе. Требовать от этого атрофированного тела чего-то большего пока попросту бессмысленно.

В моем распоряжении примерно месяц до того, как в поместье нагрянет мой навязанный жених.

Я закрыла глаза, позволяя спасительной темноте сна поглотить меня. Гонка только началась, и отдавать поводья кому-то другому я точно не собиралась.

Жанетт

Я проснулась, когда за окном только начала сереть предрассветная хмарь. Привычка, въевшаяся в подкорку за годы спортивного режима, сработала безотказно. В прошлой жизни я всегда вставала ни свет ни заря, чтобы успеть на пробежку перед учебой, а позже и работой, пока на улицах еще мало машин и город не задохнулся в утренних пробках. Я невольно усмехнулась. Пожалуй, в этом абсурдном перемещении во времени все-таки были некоторые плюсы, например, чистый воздух без примеси выхлопных газов.

Тело ныло так, словно вчера меня пропустили через мясорубку, но лежать дальше не имело смысла. Чем быстрее я приведу эту слабую оболочку в рабочее состояние, тем скорее смогу освоиться в чужом, непривычном мире. Начинать нужно немедленно.

Я потянула за бархатный шнурок сонетки.

Появившаяся на пороге заспанная Клара едва не выронила таз с водой для умывания, когда услышала мои распоряжения.

— Какое-нибудь старое, простое платье? — ее глаза округлились. — Милая моя, благородной леди не пристало разгуливать в таком виде! А как же нижние юбки? И корсет?! Создатель милосердный, вы в этом на улицу собрались! На прогулку?! В такую рань?!

— Именно так, Клара. Найди что-нибудь свободное.

— Но, пташка моя, на дворе же сыро и зябко! — всплеснула руками служанка, с неподдельным ужасом косясь на окно, за которым клубился серый утренний туман. — Роса ледяная, ветер промозглый! Вы же моментально простудитесь, сляжете с тяжелой лихорадкой! С вашим-то хрупким здоровьем только по сырой траве до завтрака ходить...

— Значит, принеси еще и теплую шаль, — спокойно отрезала я.

В итоге мы сошлись на темно-синем домашнем платье из плотной шерсти. Когда Клара застегнула последнюю пуговицу, я подошла к зеркалу. Без жесткого панциря плечи инстинктивно поползли вперед, стремясь свернуться в привычную для прежней Жанетт сутулую дугу.

Я стиснула зубы и волевым усилием свела лопатки вместе. Мышцы спины тут же задрожали от непривычного напряжения, но я удержала осанку.

В доме стояла звенящая тишина — семейство Сент-Клэров еще спало. Я бесшумно миновала парадную лестницу и выскользнула через боковую дверь на улицу.

Утренний воздух был восхитительно холодным и свежим. Загородное поместье графа оказалось по-настоящему живописным: ровные парковые аллеи, укутанные клочьями тумана, старые дубы и спускающиеся к озеру луга. Первые сто метров я шла, наслаждаясь свободой движений.

А потом эйфория закончилась.

Ноги, путающиеся в непривычно тяжелом подоле, налились свинцом. Каждое движение давалось с трудом, икры мелко дрожали, а отвыкшие от нормального дыхания легкие начало невыносимо жечь. Но во мне взыграло чисто спортивное упрямство. Сцепив зубы, я свернула на тропинку, ведущую к небольшому холму. Уж такую-то безобидную кочку я обязана была преодолеть, иначе грош мне цена.

Одолела. Но на вершине мне пришлось остановиться.

Я тяжело привалилась плечом к влажному стволу старого вяза, жадно, со свистом глотая воздух. Грудь ходила ходуном, а сердце билось о ребра с пугающей, болезненной яростью. Кровь молотом застучала в висках, перед глазами поплыли черные точки.

Стоп. Хватит глупого геройства.

Стоило вспомнить, от чего умерла настоящая Жанетт. Ее слабое, нетренированное сердце банально не выдержало скачка давления и панической атаки. Если я продолжу подстегивать этот хрупкий организм так безжалостно, то загоню его на первом же подъеме, рискуя свалиться замертво прямо здесь, под вязом. Глупейший финал для той, кому выпал второй шанс на жизнь.

Я прикрыла глаза, заставляя себя дышать на счет, успокаивая взбесившийся пульс. Нагрузку придется наращивать очень постепенно, шаг за шагом приучая мышцы и сосуды к работе.

Работы предстоял непочатый край.

Спускаясь с холма, я собиралась повернуть обратно к дому, когда утреннюю тишину разорвал звук, от которого по спине пробежала волна мурашек.

Раскатистое, гулкое лошадиное ржание.

Ноги сами, подчиняясь слепому рефлексу, свернули на звук. Я прошла по вымощенной камнем дорожке и замерла перед массивными деревянными воротами конюшни.

Я толкнула дверь, и меня тут же окутало плотное облако запахов. Терпкий аромат влажного сена, дегтярного мыла, старой промасленной кожи, аммиака и теплого лошадиного пота. Запах дома и безопасности. Душа запела, скидывая напряжение последних суток.

— Эй! Вы кто такая? Сюда нельзя! — из полумрака вынырнул коренастый парень в грубой холщовой рубахе, сжимая в руке вилы.

Он осекся, вглядевшись в мое лицо, и вилы с грохотом выпали из его рук.

— Леди Жанетт?! Простите, миледи, я… вы… вы никогда сюда не приходили!

— Доброе утро, — я мягко улыбнулась, проходя мимо него к первому деннику. Из-за деревянной перегородки к моей руке тут же потянулась любопытная серая морда. Я привычно подставила ладонь, позволяя лошади обнюхать себя, и почесала мягкий храп. — Как тебя зовут?

— М-меня? Саймон, миледи, — заикаясь, ответил парень.

— А кобылу?

— Это Звездочка.

Я скользнула цепким, профессиональным взглядом по ногам лошади и мгновенно заметила проблему. Но вываливать на бедного конюха ветеринарные термины было бы верхом глупости — прежняя Жанетт и близко к конюшням не подходила. Пришлось напустить на себя вид сочувствующего дилетанта.

— Саймон, а что это у нее... вот здесь, на задней ноге? — я неуверенно указала в сторону левого скакательного сустава Звездочки. — Кажется, там небольшая припухлость, разве нет? С ней всё в порядке?

Парень удивленно моргнул, проследив за моим пальцем, а затем торопливо присел на корточки, осторожно ощупывая ногу лошади.

— И впрямь, миледи... Легкий налив, — он поднял на меня округлившиеся глаза. — Надо же, глазастая вы какая! Ей бы теперь охлаждающий компресс поставить, да снять с работы денька на два от греха подальше.

Я скромно пожала плечами, пряча в уголках губ довольную улыбку.

Через десять минут мы болтали так, словно знали друг друга всю жизнь. Я не стала пугать парня излишними замечаниями, а расспрашивала обо всем с мягким любопытством: сколько им дают овса, не тяжелы ли такие подковы, кто из жеребцов самый покладистый. Мой искренний, неподдельный интерес к животным и полное отсутствие привычного сословного высокомерия быстро сломали лед. Мы неспешно шли вдоль денников, и я знакомилась с каждой лошадью, с наслаждением впитывая их тепло и такое необходимое мне сейчас спокойствие.

— А туда лучше не подходите, миледи, — Саймон внезапно преградил мне путь, когда мы подошли к самому дальнему, затемненному стойлу. Голос конюха стал тревожным. — Там Максимилиан. Его ваш братец, лорд Стефан, купил. Да только так и не смог под седло поставить, норов у коня дьявольский. Вот лорд и отправил его сюда, в поместье, с глаз долой. А граф теперь каждый раз ворчит, что Стефан только зря отцовские деньги на ветер пустил, и грозится продать жеребца с молотка за бесценок.

Я осторожно заглянула за решетку. Из мрака на меня смотрели два блестящих, неистовых глаза. Жеребец громко всхрапнул, ударил передним копытом в дверь и плотно заложил уши. В нем кипела дикая, нерастраченная энергия пополам с паническим страхом.

Мои пальцы сами собой дрогнули от желания откинуть засов, но я вовремя одернула себя. В таком тесном пространстве напуганная лошадь может быть смертельно опасна. С моими нынешними ватными ногами и заторможенной реакцией я просто не успею отскочить от шального копыта или уйти из-под удара. Нет, сначала нужно добиться от этого слабого тела подходящей физической формы.

— Красивый, — тихо сказала я.

Я заставила себя отвернуться от денника и зашагала к выходу с тяжелой, тягучей неохотой, то и дело оглядываясь через плечо. Мысленно я все еще оставалась там, в полумраке, уже прикидывая в голове, как именно буду подбирать ключи к этому строптивцу.

Когда я наконец вернулась обратно к дому, солнце уже стояло высоко. Мои волосы слегка растрепались, а подол платья потяжелел от утренней росы. Я вдохнула запах сена и кожи, все еще исходивший от моих пальцев, и вдруг поймала себя на мысли: если в этом странном мире есть конюшни и такие вот нетронутые, сложные лошади, то, пожалуй, я вполне смогу здесь прижиться.

Я вошла в просторный холл особняка и невольно замерла у подножия парадной лестницы.

Навстречу мне, легко перебирая ступеньки, спускалась девушка. В первое мгновение я просто опешила от ее ослепительной, кукольной красоты. Идеальные светлые локоны уложены волосок к волоску, нежно-голубое платье, безупречно сидящее на тонкой талии, ни одной лишней складочки.

Следом всплыли чужие воспоминания, принося запоздалое узнавание. Флориана. Моя сводная сестра от второго брака отца. Семнадцатилетний, пышущий здоровьем и беззаботностью цветок.

Девушка вскинула голову, заметила меня, и ее васильковые глаза округлились.

— Жанетт? — ее звонкий голосок эхом разнесся по холлу. Она спустилась на последнюю ступеньку, подошла ближе и вдруг забавно сморщила свой идеальный носик, прикрывая его ладонью. — Боже правый, где ты была в таком виде? И… чем от тебя так пахнет?

В ее голосе слышался неподдельный ужас тепличного растения, внезапно столкнувшегося с суровой реальностью.

— Это же никуда не годится! — с искренним укором всплеснула руками девушка, осторожно отступая на шаг, словно боясь испачкать свои кружева. — Посмотри на свой подол! А волосы! Жанетт, а если бы тебя сейчас увидел лорд Генри? Он же пришел бы в неописуемый ужас от такого зрелища!

Я с трудом сдержала рвущийся наружу смешок. Душевный покой моего жениха — последнее, что меня сейчас заботило. По правде говоря, если мой внешний вид и запах конюшни приведут высокородного лорда в достаточный ужас, чтобы он в панике сбежал обратно, я буду только в выигрыше.

— Доброе утро, Флориана, — миролюбиво отозвалась я, даже не пытаясь оправдываться. — Не волнуйся, лорда Генри здесь пока нет. А к завтраку я приведу себя в порядок.

Я спокойно обогнула ошарашенную сестру и направилась вверх по лестнице, оставляя Флориану потешно хлопать ресницами.

Жанетт

Завтраки, обеды и ужины с семьей Сент-Клэр за прошедший месяц превратились для меня в понятную, почти автоматическую рутину. Я сидела за длинным обеденным столом, привычным, выверенным движением намазывая масло на хрустящий тост. Тяжелый серебряный нож уверенно лежал в пальцах, жесткая крахмальная салфетка покоилась на коленях под правильным углом, а локти инстинктивно держались в строгом дюйме от столешницы. Чопорный местный этикет и сложная вереница столовых приборов больше не вызывали раздражения — я просто выучила эти правила игры, как когда-то заучивала схему прохождения сложного маршрута на манеже. В просторной столовой пахло свежесваренным кофе, терпким апельсиновым джемом и той строгой, размеренной тишиной, которая стала для меня абсолютно естественной.

Но безупречные светские манеры были лишь необходимой ширмой. Мой настоящий, невидимый никому триумф заключался в другом: прямо сейчас моя спина оставалась идеально ровной даже без поддержки китового уса. Под строгим темно-зеленым платьем позвоночник удерживал собственный мышечный каркас, который я кропотливо и упрямо восстанавливала почти целый месяц. Мышцы между лопатками все еще тупо ныли от долгой статики, но больше не дрожали предательским желе. Да, внешне я по-прежнему казалась бледной и угловатой — щеки всё еще не налились здоровым румянцем, а плотная ткань сидела на плечах слишком свободно. Зато внутри этой обманчиво хрупкой оболочки наконец-то сформировался жесткий стержень и появилась долгожданная физическая опора.

За последние пару недель имя лорда Генри Рокуэлла звучало в нашем доме чаще, чем звон столовых приборов. От одного звука этого имени у меня уже начинало нервно сводить скулы, хотя я еще даже не видела своего так называемого жениха вживую.

— …и когда лорд Генри пригласил меня на вальс на королевском балу, я думала, что все дебютантки в зале просто умрут от зависти! — звонкий голос Флорианы эхом отражался от высоких сводчатых потолков.

Моя младшая сводная сестра сидела напротив, пышущая здоровьем и восторгом, и уже добрых полчаса не закрывала рта. Все ее разговоры в последнее время сводились исключительно к моему будущему супругу и тому, как выгодно эта свадьба отразится на ней самой.

— Ах, Нэтти, ты просто не представляешь, как тебе повезло! — Флориана картинно прижала ладони к порозовевшим щекам. — Стать невесткой самого герцога! Наша семья, конечно, древнего рода, но с родством такого уровня передо мной откроются двери в самые эксклюзивные, закрытые гостиные столицы! Там, куда пускают лишь избранных. С такой протекцией я смогу претендовать на партию не хуже... может, даже на маркиза! Но лорд Генри… Ах, он бывает так высокомерен и суров, но до чего хорош собой! Идеальная выправка, пронзительные серые глаза… А как на нем сидел тот темно-синий фрак! Говорят, одежду ему шьют лучшие портные столицы по индивидуальным лекалам, и ни у кого больше нет такого безупречного кроя.

— Лорд Рокуэлл — блестящая партия во всех отношениях, — плавно добавила мачеха, элегантно отпивая чай из фарфоровой чашки. В ее голосе сквозило легкое, тщательно скрываемое сожаление о том, что этот куш достался не ее родной дочери. — Статус, огромное влияние при дворе и, разумеется, неисчерпаемые финансы герцогской семьи. Тебе следует быть безупречной, Жанетт, чтобы не упустить такой шанс.

Я молча откусила тост. Чужие восторги трогали меня не больше, чем прогноз погоды на соседнем континенте.

Во главе стола граф Сент-Клэр сухо шелестел страницами «Утреннего вестника». Он даже не поднимал взгляда от газетных колонок. Женские разговоры о столичных балах, портных и женихах протекали мимо него привычным фоновым шумом, в который он принципиально не вмешивался. Отца абсолютно устраивало, что семейство увлечено обсуждением грядущей свадьбы и никто не отвлекает его от утренних биржевых сводок. Пока к нему не обращались напрямую, он предпочитал делать вид, что полностью поглощен прессой, надежно отгородившись от нас широким газетным листом и наслаждаясь тем, что ему не мешают спокойно завтракать.

— А его роскошная усадьба в ближайшем пригороде столицы? — продолжала щебетать Флориана, намазывая джем на булочку. — Леди Кромвель шепнула мне, что он вливает колоссальные суммы в свои элитные скаковые конюшни прямо под боком у королевского ипподрома. Представляешь, выкупить баснословно дорогие столичные земли просто под тренировочные круги! Там какие-то огромные территории, и он держит десятки лошадей. Тратить целое состояние на обычных животных, когда можно было бы…

Моя рука с ножом замерла над тарелкой. Я впервые за все утро подняла глаза на сестру.

— Скаковые конюшни в пригороде столицы? — переспросила я, почувствовав, как внутри шевельнулся острый, профессиональный интерес. — Он занимается разведением? Какие породы он держит? Только чистокровных верховых?

Флориана удивленно моргнула, сбитая с толку моим внезапным оживлением.

— Ох, Создатель, ну откуда мне знать такие глупости, Нэтти? — она сморщила свой идеальный носик и пренебрежительно отмахнулась. — Какая разница, какой они породы? Лошади везде пахнут одинаково ужасно. Я о том, что его состояние настолько велико, что он может позволить себе любые прихоти. Ты должна думать о том, какие бриллианты из фамильной сокровищницы Рокуэллов он тебе подарит к свадьбе, а не о конюшнях!

Я едва заметно усмехнулась и вернулась к завтраку.

Бриллианты. Фамильные гербы. Мы с ней определенно говорили на разных языках. Но новость о скаковых конюшнях лорда Рокуэлла стала первой деталью во всей этой истории, которая вызвала у меня искренний интерес.

Я по-прежнему не собиралась покорно идти под венец и становиться разменной монетой в железнодорожной сделке отца. Мне еще предстояло придумать, как выпутаться из этого кабального контракта. Однако до этой минуты навязанный жених казался мне лишь скучной помехой. Теперь же получалось, что у нас может найтись как минимум одна общая тема для разговора. Если этот столичный лорд действительно знает толк в лошадях, возможно, с ним удастся поговорить как с разумным человеком и найти способ расторгнуть помолвку мирным путем, без лишних драм.

Выдержав положенные по этикету еще десять минут, я промокнула губы салфеткой и поднялась из-за стола.

— Благодарю за завтрак. Если позволите, я пойду подышу свежим воздухом.

Отец издал неопределенный согласный звук из-за газеты, мачеха лишь кивнула, а Флориана уже увлеченно переключилась на разговор о фасонах свадебных платьев.

Оказавшись за дверями столовой, я мысленно сбросила с себя напряжение светского фарса. Через четверть часа, переодевшись в простое, немаркое платье и накинув шаль, я уже шла по утреннему парку. Дыхание не сбивалось, а ноги уверенно отмеряли шаги по гравиевой дорожке.

Стоило мне толкнуть тяжелую дверь конюшни, как легкие жадно втянули родной, ни с чем не сравнимый запах. Саймон, чистивший денники в дальнем конце прохода, почтительно снял кепку, завидев меня. Я приветственно кивнула ему и направилась прямиком к самому дальнему стойлу.

Там, в полумраке, стоял Максимилиан.

Услышав мои шаги, огромный гнедой жеребец настороженно прянул ушами и шумно втянул воздух бархатными ноздрями. Месяц назад он кидался на решетку при малейшем движении. Сейчас стоял неподвижно, лишь слегка перебирая передними ногами.

Я подошла вплотную к деннику, остановилась рядом, отвернувшись вполоборота, опустила плечи и выдохнула, всем своим телом транслируя абсолютное спокойствие и отсутствие угрозы.

В кармане фартука лежала припасенная морковь. Я достала ее и, не оборачиваясь, положила ладонь на край деревянной перегородки.

Тишина. Я слышала только тяжелое дыхание коня.

Прошла минута. Затем послышался тихий шорох опилок. Горячее дыхание коснулось моих пальцев. Максимилиан осторожно, подозрительно обнюхал мою руку, фыркнул, обдав кожу влажным теплом, и аккуратно, одними губами забрал угощение.

Я медленно повернула голову. Жеребец не отшатнулся. Хрустя морковью, он смотрел на меня умным, глубоким темным глазом. В нем больше не было паники — только напряженное ожидание. Я плавно подняла руку и коснулась жесткой шерсти на его шее, прямо у гривы. Почувствовала, как под кожей перекатываются литые, мощные мышцы.

— Вот так, мальчик. Умница, — тихо, глубоким грудным голосом произнесла я, медленно поглаживая его шею. — Никакой спешки. Мы с тобой никуда не торопимся.

Он шумно выдохнул и слегка опустил голову, принимая мое прикосновение.

Это была наша маленькая, но очень важная победа. Я не ломала его, не навязывала свою волю силой. Я просто показала ему, что со мной безопасно, если играть по моим правилам.

Я прикрыла глаза, наслаждаясь теплом лошадиного тела под ладонью.

Лорд Генри Рокуэлл должен прибыть послезавтра. Я ничего не знала об этом человеке, кроме светских сплетен Флорианы о его колоссальном богатстве и выдающейся внешности. Но, по правде говоря, меня это совершенно не волновало. Я собиралась подойти к этому визиту так же методично, как подходила к любым деловым переговорам в прошлой жизни. Главное — сохранять холодную голову, держать дистанцию и не позволять никому нарушать мои границы.

Если мой жених действительно увлечен своими скаковыми конюшнями настолько, насколько утверждает свет, значит, он не может быть беспросветным глупцом или пустым великосветским болванчиком. Люди, серьезно работающие с лошадьми, умеют ценить честность, упрямство и твердую руку. А значит, у меня есть шанс договориться с ним напрямую.

Я надеялась, что мы сможем поговорить как два взрослых, прагматичных человека. Я честно объясню ему, что роль покорного украшения гостиной — не для меня, и предложу вместе найти юридическую лазейку в условиях отцовского контракта. Должен же быть способ обоюдно и тихо аннулировать эту навязанную помолвку, не заставляя ни одну из сторон выплачивать абсурдно огромную неустойку, которая разорит графа Сент-Клэра или ударит по гордости Рокуэллов.

Я похлопала Максимилиана по мощной шее и сделала шаг от перегородки. Если мой будущий жених окажется хотя бы вполовину таким же понятливым, как этот дикий жеребец, то мы определенно сможем прийти к взаимовыгодному соглашению без лишних жертв.

Генри

Поселиться под одной крышей с обнищавшим семейством Сент-Клэр означало бы добровольно запереть себя в клетке. Проводить дни и ночи в доме, насквозь пропахшем отчаянным желанием графа выслужиться, делить стол с двумя девицами, одна из которых навязана мне кабальным контрактом… Увольте. Терпеть эти бесконечные провинциальные расшаркивания, вымученные улыбки за завтраком и играть роль благочестивого жениха двадцать четыре часа в сутки было бы невыносимо пошло.

Именно поэтому я благоразумно принял приглашение моего старого приятеля, маркиза Данбара. Его роскошное холостяцкое поместье удачно граничило с угодьями графа, и, что куда важнее, жизнь там текла по привычным мне правилам. Остановившись у Данбара, я сохранял свою абсолютную независимость. Никаких удушливых приличий и ханжеских вздохов: превосходный бренди, дорогие сигары, игра в макао до рассвета и любые другие развлечения, в которых мне совершенно не было нужды себя ограничивать, находясь вдали от осуждающих глаз моей потенциальной родни.

К тому же, такая дистанция давала мне неоспоримое тактическое преимущество. Я мог наносить визиты вежливости ровно тогда, когда это было выгодно мне, задавать тон встрече и элегантно покидать поле боя в тот самый момент, когда местная скука начинала портить мне аппетит. Я оставался полноправным хозяином положения.

Гравий мерно хрустел под копытами Оникса — моего лучшего чистокровного жеребца редкой вороной масти. Я намеренно поехал верхом, оставив экипаж для багажа и слуг. Появиться перед Сент-Клэрами в седле породистого скакуна, чья стоимость, вероятно, превышала годовой доход их жалкого поместья, было куда эффектнее.

Фасад особняка, открывшийся за поворотом липовой аллеи, красноречиво вопил о зияющих финансовых дырах своего владельца. Осыпающаяся лепнина, потускневшая краска на рамах, заросшие сорняком клумбы — здесь все пахло упадком и отчаянной нуждой. Судя по тому, с какой подобострастной поспешностью семейство выстроилось на обшарпанном парадном крыльце для встречи, граф был готов продать мне не только свою старшую дочь, но и собственную душу.

Я натянул поводья, заставляя Оникса с легким, изящным гарцеванием замереть у самых ступеней, и небрежно спешился, бросив поводья подбежавшему конюху, чья ливрея явно знавала лучшие времена.

Окинув встречающих цепким, оценивающим взглядом, я без труда расставил все фигуры на доске. Граф Сент-Клэр, чья спина уже гнулась в заискивающем полупоклоне. Его супруга, источающая приторную, липкую любезность женщины, почуявшей большие деньги.

И их младшая дочь, Флориана. Мой взгляд невольно задержался на ней, отдавая должное этому зрелищу. Девушка действительно была прелестна — пышущий свежестью, нежный розовый бутон, готовый распуститься навстречу солнцу. Воздушное платье идеального пудрово-розового оттенка выгодно подчеркивало тонкую талию и высокую грудь, золотистые локоны блестели, а на пухлых щеках играл искренний, взволнованный румянец. Очаровательная, радующая глаз кукла, созданная природой лишь для того, чтобы украшать собой дорогие столичные гостиные и радовать мужской взор.

И, наконец, она. Моя навязанная контрактом невеста.

Жанетт.

Я мысленно поставил жирную, удовлетворенную галочку. Столичные сплетни не лгали: Сент-Клэр действительно имел наглость подсунуть мне безнадежный, бракованный товар. На ней было глухое, лишенное даже крошечного намека на изящество темно-синее платье, делавшее ее фигуру плоской, угловатой и жесткой. Ни единой кружевной оборки, ни малейшего блеска драгоценностей — мужскому взгляду здесь было попросту не за что зацепиться. Болезненно-бледная кожа, туго стянутые волосы, лишавшие лицо последних остатков мягкости, и полная, беспросветная серость.

Первые красавицы столицы тратили часы перед зеркалами и спускали состояния у модисток, лишь бы удостоиться моего мимолетного внимания. Эта же девица выглядела так, словно собралась не встречать жениха, а отбывать унылую повинность на воскресной проповеди в нищей сельской церкви. Невзрачная, скучная и абсолютно непривлекательная.

— Лорд Рокуэлл, для нас огромная честь принимать вас в нашем доме, — елейным голосом начал граф, склоняясь в глубоком поклоне.

— Мы так ждали вашего визита, ваша светлость, — тут же вступила графиня, растягивая губы в заискивающей улыбке.

Я обменялся с ними дежурными любезностями и небрежно шагнул к своей невесте. Пришло время первого хода.

— Леди Жанетт.

Я мимолетно взял ее за пальцы, ожидая почувствовать липкую от волнения ладонь и мелкую, предательскую дрожь. Забитые, некрасивые девицы всегда трепетали, когда на них обращали внимание мужчины моего статуса.

Но ее рука в моей ладони осталась на удивление спокойной. Кожа была прохладной и абсолютно сухой. Она не опустила ресницы в благоговейном смущении, не залилась краской, а посмотрела на меня прямым, почти равнодушным взглядом.

Я едва заметно усмехнулся про себя. Должно быть, бедняжка просто оцепенела от шока. Или, что вероятнее, настолько провинциальна и глупа, что даже не понимает, как следует вести себя рядом с будущим герцогом. Что ж, тем проще.

Едва обозначив вежливый поцелуй в миллиметре от ее костяшек, я тут же выпрямился. Мой взгляд скользнул по ней и мгновенно ушел в сторону, словно она была пустым местом. Я плавно повернулся к младшей сестре, демонстративно вычеркивая невесту из своего поля зрения.

— Леди Флориана, — мой голос стал на октаву ниже, наполнившись той бархатной, обволакивающей теплотой, от которой столичные кокетки обычно теряли голову. Я взял ее руку и задержал поцелуй на секунду дольше дозволенного строгими приличиями. — Вы все так же ослепительны, как и в нашу прошлую встречу. Право слово, этот нежный розовый цвет вам очень к лицу. Ни одна жемчужина сезона не сравнится с вашей свежестью.

Флориана предсказуемо вспыхнула. Ее щеки залил густой, польщенный румянец, она тихо ахнула, кокетливо стреляя в меня из-под полуопущенных ресниц сияющими васильковыми глазами. Графиня просияла, явно гордясь очевидным триумфом родной дочери, а граф лишь неловко кашлянул в кулак, не смея сделать мне замечание за столь откровенный флирт на глазах у законной невесты.

Удар был нанесен идеально. Демонстративное, жестокое пренебрежение в пользу ее красавицы-сестры прямо на пороге их собственного дома. Я чуть повернул голову, чтобы краем глаза насладиться плодами своего триумфа: краской унижения на бледном лице Жанетт, блеснувшими слезами или хотя бы нервно поджатыми губами.

Но Жанетт на меня не смотрела.

Она вообще не смотрела в нашу сторону.

Она стояла в пол-оборота ко мне, а взгляд с нескрываемым, глубоким интересом изучал… моего коня. Она завороженно скользила глазами по широкой груди Оникса, оценивала идеальный постав его ног и мощный круп, словно перед ней было величайшее произведение искусства.

Внутри шевельнулось презрительное снисхождение. Ну конечно. Деревенская затворница просто никогда в жизни не видела чистокровных скакунов такой стати и масти. Неудивительно, что ее неразвитый ум отвлекся на блестящую черную шкуру.

И все же где-то на самой периферии сознания неприятно, словно заноза под ногтем, кольнула уязвленная гордость.

Я — будущий герцог Рокуэлл, только что нанес ей прицельное, рассчитанное оскорбление, а эта серая мышь даже не заметила моей игры, потому что предпочла пялиться на лошадь!

Я жестко и решительно отбросил глупое, совершенно неуместное раздражение. Моя персона слишком значима, чтобы ущемляться из-за невнимательности какой-то провинциальной дурнушки. К тому же, чем она примитивнее, тем легче будет претворить мой план в жизнь.

— Ваша светлость, вы прибыли как раз вовремя, — засуетился граф, прерывая мои мысли и угодливо указывая рукой в сторону распахнутых парадных дверей. — Прошу вас, окажите нам честь разделить с нами обед. Стол уже накрыт, и мы с нетерпением ждали возможности угостить вас.

— С превеликим удовольствием, милорд, — я вернул на лицо безупречную светскую улыбку, галантно предлагая локоть сияющей Флориане.

Проходя в дом, я мысленно перестраивал стратегию. Пусть эта нелепая девица любуется чужими жеребцами, пока может. За обеденным столом ей не удастся отвернуться или спрятаться. Там, в ходе неизбежной светской беседы, я заставлю ее говорить. Я методично, расчетливо вскрою ее глупость при всей семье и нанесу словесный удар такой точности, после которого она со слезами бросится прочь из-за стола.

Игра только началась, и правила в ней диктовал я.

Генри

Обед в доме Сент-Клэров оказался именно таким, каким я его себе и представлял. Надо отдать им должное — марку древнего рода они держать умели: старинное фамильное серебро сияло безупречно, а перемены блюд соответствовали строжайшему этикету. И все же за этим выверенным парадным фасадом отчетливо сквозило отчаянное желание мне угодить. Граф и графиня ловили каждое мое слово, предупредительно улыбались и поспешно соглашались с любым моим замечанием еще до того, как я заканчивал фразу. В этой удушливой, паточной любезности читалась не радость от знакомства с будущим родственником, а лихорадочный страх упустить спасительную сделку.

Единственным живым пятном за столом была Флориана. Младшая дочь графа щебетала без умолку, бросая на меня восхищенные взгляды и с упоением слушая мои рассказы о последних королевских приемах. Она была прелестна, предсказуема, как раскрытая книга, и податлива любой, даже самой незамысловатой лести.

Подождав, пока слуги уберут горячее и подадут десерт, я решил, что время для моего первого, точечного удара настало. Я медленно промокнул губы салфеткой, позволил себе тяжелый, картинный вздох и перевел взгляд на старшую сестру, сидевшую по другую сторону стола с прямой, как палка, спиной.

— Леди Флориана так живо описывает столичные удовольствия, — я понизил голос, наполнив его снисходительной, почти отеческой жалостью. — А вы, леди Жанетт, все молчите. Признаться, я всерьез обеспокоен.

Ее вилка замерла над тарелкой. Граф Сент-Клэр напрягся, словно гончая перед выстрелом. Я выдержал паузу, позволяя тишине повиснуть над столом, и нанес удар в самое больное место:

— Жизнь герцогини Рокуэлл — это не тихие вечера у камина. Это бесконечная череда приемов, визитов, королевских балов и управление огромным штатом столичной усадьбы. Это требует колоссальной энергии и... живости характера. Боюсь, с вашим хрупким здоровьем и склонностью к затворничеству этот статус станет для вас непосильным бременем. Столичный свет очень жесток к тем, кто не может держать его темп. Многие на вашем месте пришли бы в ужас от такой перспективы.

Я откинулся на спинку стула, ожидая неизбежного. Сейчас ее бледные щеки зальет краска унижения. Губы задрожат. Она опустит глаза в тарелку, не в силах снести эту публичную, вежливую констатацию ее никчемности, а возможно, и вовсе разрыдается и выбежит вон.

Но Жанетт не отвела взгляд.

Она аккуратно положила вилку на край фарфоровой тарелки, сложила руки на коленях и посмотрела на меня совершенно спокойно. Более того — уголки ее губ едва заметно приподнялись в намеке на улыбку, словно я только что не оскорбил ее при всей семье, а сообщил какую-то исключительно приятную новость.

— Вы абсолютно правы, лорд Рокуэлл, — ровным, даже слегка доброжелательным тоном ответила она. — Столичная жизнь звучит крайне утомительно и совершенно нерационально. У меня действительно нет ни здоровья, ни малейшего желания тратить свои силы на бесконечные приемы и танцы.

Раздался сдавленный кашель — граф Сент-Клэр поперхнулся вином. Флориана уставилась на сестру округлившимися, как блюдца, глазами.

А я на секунду потерял нить разговора.

— То есть... вы признаете, что не справитесь с обязанностями хозяйки моего дома? — с легким недоумением уточнил я, пытаясь нащупать прореху в ее защите.

— Я лишь трезво оцениваю свои скромные возможности, милорд, — так же невозмутимо ответила Жанетт. — Но, к нашему общему счастью, та взаимовыгодная сделка, которую сейчас обсуждают наши семьи, опирается вовсе не на мое умение танцевать.

Глоток терпкого бордо, который я как раз успел сделать, обжигающим комом застрял в горле. Я судорожно сглотнул, изо всех сил пытаясь сохранить лицо и не закашляться на виду у всего семейства, отчего на глазах выступили злые слезы.

Сделка?!

Назвать священный союз двух древних фамилий этим вульгарным словом прямо за обеденным столом? Девицы ее возраста и положения должны трепетать в ожидании брака, грезить о подвенечных платьях и рыдать в подушку от осознания, что жених к ним холоден. А эта серая мышь только что назвала нашу свадьбу сделкой с цинизмом старого ростовщика!

Но Жанетт, не обращая ни малейшего внимания на повисшую в столовой звенящую тишину, совершенно спокойно продолжила:

— Землям у Южного тракта абсолютно безразлично, блистает ли их владелица в столичных гостиных. Моя роль в этом контракте предельно ясна, лорд Рокуэлл, и я не питаю иллюзий. Моя затворническая натура — это не недостаток, а гарантия того, что я не стану путаться у вас под ногами, пока вы будете наслаждаться привычной вам светской жизнью. Разве это не идеальный компромисс? Передай, пожалуйста, соль, Флориана.

Она повернулась к онемевшей сестре, словно мы только что обсуждали погоду на завтра.

Я смотрел на ее безмятежный профиль, чувствуя, как внутри закипает холодное, едкое раздражение. Я ждал слез унижения, а вместо этого она с абсолютным спокойствием расписалась в том, что моя жизнь, мой дом и статус герцогини не представляют для нее ни малейшего интереса. Выходило, что после свадьбы каждый из нас пойдет своей дорогой, и эта тихоня принимает такой исход как величайшее благо. Абсурд ситуации заключался в том, что я сам только что пытался отказать ей в этом праве, доказывая ее никчемность. Но то, с какой легкостью и равнодушием она отмахнулась от меня сама, необъяснимо уязвляло. Мой выверенный удар разбился о стену ее полнейшего пренебрежения.

***

Два часа спустя я уже мерил шагами просторный кабинет маркиза Данбара. Мой друг вальяжно сидел в кожаном кресле, вытянув длинные ноги к камину, и с легкой усмешкой наблюдал за моим раздражением, перекатывая в пальцах пузатый бокал с янтарным бренди.

— Ну и? — Данбар вскинул темную бровь. — Как прошла встреча с твоим провинциальным кошмаром? Слухи подтвердились? И как же она отреагировала на твою блистательную персону?

— Никак, — процедил я сквозь зубы, останавливаясь у окна и вглядываясь в сгущающиеся сумерки. — Она вообще не проявила ни единой эмоции. Ни трепета, ни смущения. Я прямым текстом заявил ей при всей семье, что она не тянет на роль моей жены, а она... просто согласилась со мной. Заявила, что светская жизнь кажется ей нерациональной тратой сил, вслух назвала наш брак «взаимовыгодной сделкой» и совершенно спокойно попросила передать соль!

Данбар тихо рассмеялся, отпивая из бокала.

— Неужели в нашей округе нашлась девица, которая не упала в обморок от благоговения перед наследником Рокуэллов? Занятно. И что ты о ней думаешь?

Я пренебрежительно скривил губы.

— Я думаю, Ричард, что она либо феноменально, беспросветно глупа и просто не поняла моих намеков, либо абсолютно бесчувственна. Кукла из дерева и воска, лишенная нормального женского самолюбия.

— Звучит как вызов, — хмыкнул маркиз.

— Вызов? — я холодно усмехнулся, забирая с подноса свой бокал. — Это просто досадная заминка. Сегодня была лишь разведка боем. Если она слишком тупа для тонких светских намеков, значит, я просто изменю тактику. До подписания официального контракта у нас впереди всё лето. Я никуда не спешу, и опускать руки после первой же неудачной реплики за столом не в моих правилах.

Я сделал глоток бренди, чувствуя, как уверенность возвращается ко мне.

— Рано или поздно любая маска дает трещину. Я найду то, что она прячет за этим ледяным спокойствием, и вытащу это на свет.

— Смотри не переусердствуй, Генри, — бросил Данбар, глядя на танцующее пламя в камине. — Женщины без тщеславия — самые опасные противники. К слову, я ведь приобрел это поместье совсем недавно и еще не успел засвидетельствовать почтение нашим соседям. Кажется, настал идеальный момент нанести графу визит вежливости. Уж очень мне хочется взглянуть на особу, которая за один обед сумела так легко выбить у тебя почву из-под ног.

Я лишь отмахнулся от его слов. Пусть едет. Пусть смотрит на это убогое зрелище, если ему так хочется. Меня волновало лишь одно: игра оказалась чуть сложнее, чем я думал, но проигрывать я не собирался.

Ричард

Покупка этого отдаленного поместья была продиктована исключительно моим желанием сбежать из раскаленной, задыхающейся от пыли и светских интриг столицы. Бесконечная вереница приемов, фальшивые улыбки дебютанток и тяжелый, удушливый запах французских духов в бальных залах к концу Сезона утомили меня до зубовного скрежета. Мне требовалась передышка, и это тихое графство казалось идеальным укрытием на ближайшее лето.

Утренний туман над моими новыми землями стелился густым, влажным молоком, скрадывая очертания вековых дубов. Я пустил своего серого жеребца легкой рысью, жадно глотая звенящую тишину и свежесть сырого воздуха, которую никогда не встретишь на столичных бульварах.

Там, где гравийная дорожка резко уходила к реке, огибая земли моего соседа, графа Сент-Клэра, я заметил сквозь белесую дымку женский силуэт.

Я машинально чуть натянул поводья, сбавляя ход и присматриваясь. Девушка шла вдоль обочины, но в ее походке не было абсолютно ничего от томной, плавной поступи благородных барышень. Она двигалась ритмично, стремительно, почти по-военному чеканя шаг. Темно-синее шерстяное платье без корсета свободно облегало ее фигуру, позволяя дышать полной грудью. Плечи были плотно укутаны в теплую серую шаль, спасающую от утренней промозглости.

Поравнявшись с ней, я смог разглядеть ее лучше. На голове у нее был скромный соломенный капор, из-под полей которого от быстрой ходьбы выбились непослушные, вьющиеся каштановые пряди. Бледная кожа раскраснелась от прохладного воздуха и энергичного движения, тонкие, точеные черты лица казались сосредоточенными, а когда она бросила на меня мимолетный взгляд, я наткнулся на пронзительные, удивительно ясные зеленые глаза.

Наверняка кто-то из прислуги графа или бедная родственница-компаньонка, вышедшая размять ноги до того, как проснутся хозяева.

Я позволил себе легкую, снисходительную улыбку. При всей прелести деревенского уединения, местная скука уже начинала заявлять о себе, требуя хоть каких-то развлечений. Невинный утренний флирт с этой симпатичной, энергичной простолюдинкой казался весьма приятным началом дня.

Я пустил коня шагом и поравнялся с ней.

— Доброе утро. Не слишком ли сыро для одиноких прогулок? — бархатным, вкрадчивым тоном поинтересовался я, чуть приподняв цилиндр.

Девушка остановилась. Вместо испуга, глупого хихиканья или неловкого реверанса, на ее лице отразилась вежливая, спокойная приветливость. Она чуть склонила голову в легком, полном внутреннего достоинства поклоне.

— Доброе утро, милорд. Утренняя сырость прекрасно бодрит, если двигаться достаточно быстро, — ее голос оказался на удивление глубоким, с приятной, мягкой хрипотцой.

Я собирался ответить очередной изящной банальностью, но заметил, что ее пронзительные зеленые глаза скользнули от моего лица вниз. Она с искренним, живым интересом посмотрела на моего серого, чуть склонив голову набок, словно прислушиваясь.

— У вас великолепный жеребец, — произнесла она с теплотой, которой до этого не было в ее тоне. Я уже приготовился самодовольно улыбнуться, когда она мягко добавила: — Но, простите мне мою смелость, я бы не советовала вам сегодня пускать его в галоп по размытому берегу реки.

Моя заготовленная светская улыбка слегка померкла, сменившись искренним недоумением.

— Отчего же? Мой конюх уверяет, что он в абсолютно идеальной форме.

— Охотно верю. В деннике эту мелочь практически невозможно заметить, — она сделала полшага ближе, скользя по ногам коня удивительно цепким взглядом. — Но на шагу слышна легкая аритмия. Он ставит левое копыто с зацепа, а не с пятки, и на долю секунды укорачивает шаг, оберегая ногу. Визуально хромоты еще нет, но на вязком, мокром грунте это легко может обернуться надрывом межкостного мускула. Было бы очень жаль травмировать такого красавца из-за неосторожности.

Я сидел в седле, онемев от неожиданности. Слова вроде «зацеп» и «межкостный мускул» звучали из уст этой загадочной незнакомки так же естественно, как обсуждение погоды.

Не дожидаясь от меня ни благодарностей, ни расспросов, она едва заметно улыбнулась одними уголками губ, и больше лошади, чем мне.

— Приятной вам прогулки, милорд.

И, прежде чем я успел хотя бы узнать ее имя, она плавно развернулась и продолжила свой путь, вскоре растворившись в густом утреннем тумане.

Я недоверчиво посмотрел вслед скрывшейся фигуре, а затем перевел взгляд на своего жеребца. Слова незнакомки звучали откровенной нелепицей — откуда уездной девушке в скромном платье знать такие тонкости? И все же голос разума взял верх над скептицизмом. Рисковать великолепным конем, за которого я отдал целое состояние, ради упрямства было бы верхом неосмотрительности.

Даже если вероятность ее правоты составляла всего один шанс из сотни, проверять это галопом по вязкой глине я не собирался. Путь до моего поместья предстоял неблизкий, и прогулка пешком в обуви для верховой езды не сулила ничего приятного, но я благоразумно спешился. Взяв жеребца под уздцы, я повел его домой шагом, по дороге то и дело прислушиваясь к стуку копыт и размышляя о том, какие еще сюрпризы скрывает эта тихая провинция.

Час спустя я вышел на просторную террасу своего поместья. Генри уже был там. Будущий герцог Рокуэлл являл собой картину абсолютного столичного лоска: в безупречном утреннем костюме, с чашкой крепкого черного кофе в одной руке и тлеющей сигарой в другой, он лениво перелистывал страницы племенной книги.

Я рухнул в плетеное кресло напротив и со смехом пересказал ему утреннюю встречу.

Генри слушал меня с тем снисходительным, слегка скучающим выражением лица, которое всегда появлялось у него, когда речь заходила о женщинах или провинции.

— Ричард, ты слишком долго пробыл в столице, если позволяешь местным девицам морочить тебе голову, — он изящно стряхнул пепел с сигары. — Женщины впадают в панику от вида обыкновенной мыши, их мозг не способен удержать информацию сложнее фасона шляпки. Ни одна провинциалка не знает, как работает лошадиная анатомия. Скорее всего, она просто хотела привлечь твое внимание, повторив умные слова, которые случайно услышала на конюшне.

— А ты все-таки посмотри, Генри, — я откинулся на спинку кресла, с вызовом глядя на друга. — Ты же у нас признанный эксперт. Мой конюх тоже божится, что конь здоров. Если эта лесная нимфа ошиблась, я лично выставлю ей счет за испорченную утреннюю прогулку.

Генри тяжело вздохнул, всем своим видом демонстрируя, какое невероятное одолжение он делает моему воспаленному воображению. Он аккуратно отложил сигару и неспешно спустился во двор, где конюх водил серого по кругу.

Но стоило ему подойти к жеребцу, как лицо Генри неуловимо смягчилось, взгляд потерял свой привычный холодный блеск. Он плавно, без резких движений подошел к голове коня и протянул руку, позволяя жеребцу обнюхать ладонь.

— Ну тише, мальчик, тише, — голос Генри зазвучал низко, глубоко и успокаивающе. Он ласково провел ладонью по широкой шее, зарываясь пальцами в жесткую гриву. — Никто тебя не обидит. Давай посмотрим, на что жаловалась эта лесная нимфа Ричарда.

Конь, до этого нервно прядавший ушами после долгой шаговой проводки, заметно расслабился под уверенной рукой Генри и шумно выдохнул, ткнувшись носом ему в плечо. Лишь убедившись, что животное полностью доверяет ему, Генри перешел к осмотру.

Его движения стали выверенными и сосредоточенными. Генри опустился на одно колено и медленно провел ладонью по левой передней ноге лошади. Его пальцы скользили по коже, вслушиваясь в каждый мускул.

Внезапно он замер. Нащупав какую-то одному ему ведомую точку чуть выше пятки, Генри чуть усилил нажатие.

Огромный жеребец нервно всхрапнул и дернул ногой, пытаясь вырваться от внезапной боли.

— Тише, тише, все хорошо. Я понял, — Генри мгновенно ослабил хватку, свободной рукой поглаживая коня, чтобы успокоить.

Генри медленно выпрямился. Он отряхнул ладони, ласково похлопал жеребца по шее и перевел на меня совершенно потрясенный взгляд. В его серых глазах плескалось неподдельное, почти благоговейное неверие.

— Невероятно... — тихо произнес он, словно слова давались ему с трудом. — Скрытое воспаление. Жар бьет из-под кожи, хотя визуально отек еще не проявился. Ричард, если бы ты пустил его галопом, к вечеру конь бы встал, и ты лечил бы его полгода.

Он подошел к террасе, задумчиво глядя в ту сторону, где за деревьями скрывалась река.

— Феноменальный слух. Абсолютно феноменальный. Заметить такое на ходу... — Генри покачал головой, словно отказываясь верить собственным выводам. — Кто она такая? Как ее зовут? Ни одна женщина, тем более в этой глуши, не может обладать подобным профессионализмом. Это уровень лучших ветеринаров королевского ипподрома.

Я развел руками, пряча насмешливую улыбку.

— Увы, друг мой. Она растаяла в тумане прежде, чем я успел узнать хотя бы ее имя. Ушла, оставив меня наедине с моим невежеством.

Генри недовольно цокнул языком, явно раздосадованный тем, что я упустил такую редкую птицу. Я рассмеялся.

— Осторожнее, Генри. У тебя такой горящий взгляд, словно ты готов немедленно броситься на поиски, — поддразнил я. — Стоило девушке блеснуть знаниями о лошадях, как твоя прославленная ледяная броня дала трещину. Смотри, не увлекись дерзкой простолюдинкой.

Лицо Генри мгновенно закрылось. Искреннее восхищение исчезло, уступив место привычной, жесткой маске наследника герцога. Он поморщился, словно от зубной боли, взял с бортика остывшую сигару и сухо отрезал:

— Увлекаться я могу кем угодно и чем угодно, Ричард. Мои конюшни — моя страсть, и я умею ценить острый ум, где бы его ни встретил. Но, к сожалению, суровая реальность такова, что титул диктует свои безжалостные правила. Мой долг — жениться на правильной, чистокровной, но абсолютно пустоголовой аристократке, в чьей родословной нет изъянов. И среди них, увы, не найдется ни одной женщины со столь же проницательным умом и хваткой, как у твоей незнакомки.

Он сделал медленную затяжку, выпустив тонкую струйку сизого дыма, и его губы изогнулись в горьковатой, ироничной полуулыбке.

— Так что мне остается лишь надеяться, что мой план по избавлению от нынешнего контракта сработает безупречно, и я получу свободу выбрать себе хотя бы хорошенькую жену. Иначе, Ричард, мне предстоит до конца своих дней лицезреть за утренним чаем то унылое и невыносимо скучное нечто, которое мне сейчас навязывает граф Сент-Клэр.

Жанетт

Утро в поместье Сент-Клэр началось с переполоха, масштабы которого напоминали подготовку к вражеской осаде. Причиной тому послужил плотный конверт с тисненым гербом, доставленный посыльным на рассвете. Маркиз Ричард Данбар, недавно купивший соседние угодья, извещал графа о своем намерении нанести визит вежливости уже завтра к послеобеденному чаю. А поскольку, по слухам, лорд Данбар был баснословно богат, хорош собой и, что самое главное, абсолютно свободен, женская половина нашего дома мгновенно потеряла покой.

Для мачехи этот визит стал настоящим вызовом. Пристроить падчерицу за наследника герцога — это лишь половина успеха. Теперь она намеревалась сорвать джекпот и выдать родную дочь за маркиза.

После завтрака нас с Флорианой загнали в малую гостиную, которая сейчас больше походила на зону, по которой прошелся мощный ураган. Повсюду на креслах и диванах громоздились платья, извлеченные из сундуков и гардеробных. Поскольку счета от столичных модисток отец давно запретил оплачивать, графиня приказала горничным срочно освежить старые наряды: перешить кружева, заменить выцветшие ленты и отпарить воланы.

Флориана порхала перед огромным зеркалом-псише, прикладывая к груди то нежно-персиковое, то небесно-голубое платье.

Я же сидела в самом дальнем углу дивана, испытывая к происходящему по настоящему искреннее, глубокое равнодушие.

В голове выстраивалась тактическая схема грядущего чаепития. Поскольку лорд Рокуэлл гостил в соседнем поместье, было очевидно, что маркиз Данбар вряд ли нанесет этот визит вежливости в одиночестве. А раз в нашей гостиной появится еще один молодой аристократ, мачеха с Флорианой немедленно развернут все свои орудия в сторону новой, более свежей цели. Генри окажется временно предоставлен самому себе.

Это был идеальный момент.

По строгим правилам приличия я не могла уединиться с женихом в закрытом кабинете или уйти с ним на дальние аллеи парка без компаньонки — подобная вольность обернулась бы грандиозным скандалом. Но в суматохе гостиной, пока все будут увлеченно щебетать вокруг Данбара, я вполне смогу отвести Генри к окну или в смежную оранжерею, оставаясь на виду у семьи, но вне пределов слышимости.

Мне нужно было лишь выглядеть максимально невзрачно, чтобы Генри окончательно утвердился в мысли о моей полнейшей непригодности для роли его жены. Пусть Флориана на моем фоне блистает так ослепительно, как только сможет. Чем разительнее окажется контраст между цветущей младшей сестрой и унылой, блеклой невестой, тем острее лорд Рокуэлл почувствует абсурдность нашего союза. А значит, тем охотнее и быстрее он согласится выслушать мое деловое предложение о его расторжении.

Поэтому, когда горничная робко приблизилась ко мне, я, почти не глядя, вытянула из стопки глухое, темно-коричневое шерстяное платье без единой отделки.

— Я надену это, — произнесла я.

Визг Флорианы заставил меня поморщиться.

— Нэтти, ты смеешься?! — младшая сестра подлетела ко мне, в ужасе глядя на выбранный наряд. — Ты же в этом будешь похожа на престарелую гувернантку! Лорд Генри и так при всех указал на твою болезненность и бледность на прошлом обеде. Неужели в тебе нет ни капли гордости? Тебе нужно хотя бы попытаться подчеркнуть свои достоинства, добавить румян, приколоть яркую ленту!

Она потянулась к креслу и выхватила оттуда глубокий, насыщенно-изумрудный бархат.

— Вот! Посмотри, этот цвет сделает твои глаза ярче, а кожу...

— Оставь сестру в покое, Флориана, — мягкий, воркующий голос мачехи прервал ее на полуслове.

Графиня подошла ближе, элегантно забрала из рук дочери изумрудное платье и с легкой, почти сочувствующей улыбкой посмотрела на меня.

— Жанетт права. Этот изумрудный слишком агрессивен. Он подавит ее мягкие, неброские черты, выставит напоказ угловатость. Твоей сестре, милая, идут вещи... неприметные. Тихие. Яркие краски требуют особой живости, которой Жанетт, увы, лишена. Коричневый — прекрасный, безопасный выбор.

Ее слова звучали ласково. Ни капли открытой злобы, лишь вежливая забота.

И именно от этой «заботы» мое тело вдруг прошибла холодная, предательская дрожь.

Спина, которую я с таким трудом приучала держаться ровно, помимо моей воли начала сгибаться. Плечи поползли вперед, подбородок рефлекторно опустился, а руки сами собой скрестились на животе. Тело пыталось сжаться, стать меньше.

В нос ударил тонкий запах лавандовой воды. Мне восемь лет. В доме праздник. Я стою посреди комнаты, зачарованно сжимая в руках широкую, блестящую алую ленту, которую мне принесла старая няня. Я хочу повязать ее на пояс, хочу быть красивой, чтобы гости посмотрели на меня. Но теплые руки мачехи мягко, неумолимо высвобождают ленту из моих пальцев.

— Этот цвет слишком резкий для тебя, Жанетт. Он делает твое личико совсем прозрачным и болезненным, — ласково, с искренним участием вздыхает она, передавая алую шелковую красоту гувернантке трехлетней Флорианы. — Посмотри, как чудесно он подчеркнет румянец маленькой Фло. А тебе мы повяжем вот эту, дымчато-серую. Она такая же тихая и спокойная, как ты сама. Броские цвета тебя только портят.

Воспоминание накатило так ясно, что у меня перехватило дыхание.

Она никогда не проявляла к Жанетт агрессии, не запирала ее в чулане. Она просто год за годом, раз за разом забирала у нее всё сочное и выразительное, заменяя на блеклое и невзрачное, а потом ласково убеждала девочку, что так для нее будет лучше. И маленькая Жанетт поверила. Она начала физически сутулиться, чтобы соответствовать этому «тихому и спокойному» образу, и добровольно ушла в тень, став удобным фоном для сияющей сестры.

Я сделала глубокий вдох. Воздух со свистом наполнил легкие, нехотя раздвигая стянутые спазмом ребра. Распрямила позвоночник. Лопатки сошлись вместе, подбородок вздернулся вверх. Выпрямившись, я оказалась на полголовы выше графини и прямо, не мигая, посмотрела в ее светлые глаза.

— Вы совершенно правы, мадам, — мой голос прозвучал спокойно, с легкой, прохладной иронией, от которой мачеха слегка напряглась. — Этот цвет действительно идеален. На таком унылом, фоне прелесть Флорианы засияет для лорда Данбара еще ослепительнее.

Графиня растерянно моргнула, сбитая с толку. Это были почти ее собственные слова — те самые, которыми она всю жизнь загоняла падчерицу в угол. Но сейчас они звучали не как жалоба сломленной жертвы, а как сухой, математический вывод.

Я едва заметно усмехнулась одними уголками губ, глядя на нее сверху вниз.

Жанетт

На следующий день к трем часам пополудни малая гостиная напоминала театральную сцену за минуту до поднятия занавеса. И в этом спектакле готовилась играть не только женская половина дома.

Отец нервно мерил шагами пространство у холодного камина, то и дело щелкая крышкой массивных золотых часов. Для графа Сент-Клэра появление на его пороге сразу двух перспективных молодых холостяков пахло не романтикой, а новыми инвестициями и закреплением железнодорожного триумфа. Он то одергивал безупречный жилет, то значительно откашливался, явно репетируя ту самую небрежную интонацию, с которой будет обсуждать с гостями биржевые сводки и подряды.

Флориана, облаченная в то самое изумрудное платье, от которого я вчера столь удачно отказалась, порхала от окна к зеркалу, не в силах скрыть нервного предвкушения. Мачеха же восседала в кресле с абсолютно прямой спиной, всем своим видом излучая благопристойную готовность. И лишь слегка напряженная линия ее губ выдавала хватку опытного полководца, готового вывести на поле боя свою главную ударную силу в лице сияющей родной дочери. Я же, затянутая в глухую коричневую шерсть, тихо сидела в самом дальнем углу дивана, идеально сливаясь с мебельной обивкой.

Когда двустворчатые двери распахнулись, пропуская лорда Рокуэлла и его спутника, гостиная наполнилась шорохом юбок.

Генри вошел первым. Безупречно скроенный сюртук, надменный разворот плеч и тот самый скучающий, холодный взгляд, который он сразу же направил на Флориану, полностью игнорируя мое существование.

А следом за ним шагнул маркиз Ричард Данбар.

Я вежливо склонила голову в дежурном поклоне. Маркиз встретился со мной взглядом и на долю секунды замер. В его темных глазах мелькнуло легкое удивление, а потом он улыбнулся мне одними уголками губ в знак негласного приветствия.

Его взгляд скользнул к широкой спине Генри, который в этот момент с бархатными интонациями целовал руку зардевшейся Флориане. Улыбка лорда Данбара стала чуть шире, приобретя оттенок легкой, совершенно непонятной мне иронии, а затем он с невозмутимым видом прошел в центр комнаты, чтобы засвидетельствовать почтение хозяевам.

Само чаепитие пролетело как одно звенящее ложечками и фарфором мгновение. Я рассчитывала, что появление столь блестящей и неженатой партии, как лорд Данбар, полностью отвлечет мачеху и сестру, и под прикрытием этой суеты мне наконец удастся увести Генри для короткого делового разговора. Однако удобного случая так и не представилось.

После чая, когда беседа стала чуть более неформальной, Генри оказался всецело поглощен общением с Флорианой и графиней. Младшая сестра с восторженным придыханием расспрашивала его о последних светских скандалах и нарядах фавориток на королевском балу. Генри отвечал ей с безупречной галантностью, охотно поддерживая этот до безобразия поверхностный разговор, состоящий исключительно из кокетливых вздохов, пустых сплетен и взмахов веером.

А вот маркиз Данбар, к явному разочарованию моей мачехи, предпочел обойти диван с сияющей Флорианой стороной. Он приблизился к моему креслу в дальнем углу и учтиво склонил голову:

— Позволите составить вам компанию, леди Жанетт?

— Прошу вас, милорд, — спокойно кивнула я.

Маркиз плавно опустился на свободное место по соседству.

— Надеюсь, ваш серый жеребец благополучно избежал вязкого грунта? – тихо поинтересовалась я.

Ричард посмотрел на меня с нескрываемым, теплым интересом.

— Благополучно, леди Жанетт. Вы были абсолютно правы, — так же тихо отозвался он. — Мой конюх был посрамлен, а конь отправлен на отдых и уже идет на поправку. Я безмерно благодарен вам за эту своевременную подсказку. И, признаться, поражен. Откуда у юной леди столь глубокие познания в лошадиной анатомии?

Я слегка пожала плечами.

— Никаких секретов, лорд Данбар. Я просто люблю лошадей и много за ними наблюдаю. Они часто бывают куда честнее и понятнее людей.

Ричард тихо усмехнулся, в его глазах мелькнула искра искреннего удовольствия.

— Не могу не согласиться. Знаете, в моих конюшнях есть пара отличных смирных кобыл. Возможно, когда-нибудь вы окажете мне честь и согласитесь составить компанию для верховой прогулки?

— Возможно, когда-нибудь, милорд, — уклончиво ответила я, переводя взгляд на окно.

Визит продлился не более часа. Когда за гостями наконец закрылись парадные двери, я мысленно выдохнула с глубоким облегчением. Необходимость держать лицо, следить за осанкой и соблюдать удушливые светские условности наконец-то отпала. Флориана и мачеха остались в гостиной, восторженно препарируя каждое слово, жест и взгляд визитеров, а я получила долгожданную свободу.

Мне немедленно нужен был свежий воздух. И Максимилиан. За последние дни, до краев наполненные суетой и репетициями этого нелепого спектакля, мне никак не удавалось выкроить время, чтобы навестить жеребца.

Поскольку мое коричневое платье и так годилось разве что для черной работы, тратить время на переодевание не имело смысла. Я лишь накинула на плечи шаль, привычно выскользнула из дома через боковую дверь и быстрым шагом направилась к конюшням по короткой тропинке за живой изгородью.

Я шла, предвкушая тишину просторного денника, когда из-за угла у коновязи, внезапно раздались знакомые мужские голоса. Гости еще не уехали.

Совершенно не желая быть обнаруженной и снова втягиваться в пустые светские беседы, я шагнула за высокую поленницу, надежно скрываясь в густой тени.

— Не понимаю, Ричард, что ты вообще нашел в обществе моей невесты, — голос Генри звучал брезгливо и раздраженно. Я услышала скрип кожи — видимо, он проверял подпругу перед тем, как сесть в седло. — Она же серая и унылая, как библиотечная пыль. Тебе стоило обратить внимание на Флориану. Эта девочка по крайней мере умеет улыбаться и поддерживать светскую беседу.

Послышался тихий, бархатный смешок Данбара.

— О, поверь мне, Генри, ты катастрофически недооцениваешь леди Жанетт. За ее скромным образом скрывается куда больше, чем ты способен разглядеть.

— Ты так рассуждаешь, Ричард, будто мне несказанно повезло! — холодно, с явной ноткой оскорбленной гордости фыркнул Генри. — Я бы с огромной радостью уступил тебе эту блистательную партию, но, к сожалению, мне слишком нужны земли Сент-Клэров.

Я затаила дыхание, прижавшись спиной к поленнице.

— И когда мой план увенчается успехом, — с ледяной уверенностью продолжил лорд Рокуэлл, — а Южный тракт отойдет мне в качестве компенсации за сорванный контракт, старшая дочь графа потеряет свою последнюю привлекательность. Ей суждено навсегда остаться старой девой в этой глуши. Впрочем, судя по тому, как старательно она рядится в эти невзрачные тряпки и полностью избегает нормального цивилизованного общества, именно этого она и добивается.

Звонко щелкнули удила. Стук копыт по гравию начал медленно удаляться, пока окончательно не растаял в тишине парка.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как шершавая кора поленьев впилась в лопатки. Ошарашенная услышанным, я просто не могла сдвинуться с места, переваривая смысл брошенных Генри слов.

Какая же наивная была иллюзия.

До этой минуты я была абсолютно уверена, что имею дело с гордым, но в все же благородным мужчиной. Я оправдывала его язвительность и холодность тем, что он, как и я сама, раздосадован фактом договорного брака и не желает любезничать с навязанной ему невестой. Я собиралась сесть с ним за стол переговоров и найти честный выход для нас обоих.

Но реальность оказалась куда прозаичнее и грязнее. Под безупречным аристократическим фасадом скрывался хладнокровный делец. Хищник, который не просто хотел избежать нежеланного брака, а вознамерился цинично обокрасть мою семью.

Я оттолкнулась от поленницы и вышла из тени на залитую солнцем дорожку, глядя туда, где скрылись всадники.

Значит, лорд Рокуэлл хочет сыграть в игру на выживание? Что ж, вызов принят, ваша светлость.

И мы еще посмотрим, кто из нас двоих первым побежит к папочке с мольбами о расторжении контракта.

Жанетт

После визита маркиза наша домашняя жизнь превратилась в локальный филиал ада. Тот возмутительный факт, что потенциальный жених уделил непростительно мало внимания Флориане, стал для мачехи личным оскорблением. И за следующие несколько дней она методично прожужжала отцу все уши, требуя немедленно найти благовидный предлог и пригласить Данбара снова, чтобы дать их блистательной дочери второй шанс. Граф, чья любовь к тишине и вдумчивому прочтению биржевых сводок подвергалась в эти моменты жесточайшему испытанию, был уже на грани нервного срыва.

Поэтому, когда сегодня утром посыльный доставил письмо со встречным предложением посетить угодья Данбара, отец вцепился в этот расписанный вензелями конверт как утопающий в спасательный плот. Он отписал согласие на дневную прогулку с такой отчаянной поспешностью, словно боялся, что маркиз передумает, если курьер задержится хотя бы на лишнюю минуту.

Поместье маркиза Данбара разительно отличалось от усадьбы Сент-Клэров. Наш дом отнюдь не выглядел запущенным, он сохранял строгое, застывшее во времени достоинство древнего рода, где берегут каждую антикварную вазу, а парковые аллеи всегда аккуратно выметены. Просто у отца давно не было свободных средств на масштабные обновления и модные ландшафтные изыски. Владения Ричарда же не просто дышали статусом, они беззастенчиво заявляли о непрерывном потоке огромных денег. Эта разница крылась в безупречных деталях, требующих колоссальных трат: вымощенные светлым камнем дорожки, сложные многоярусные каскады декоративных кустарников и сияющие на солнце стекла оранжерей, ради поддержания которых здесь явно трудилась целая армия первоклассных садовников.

После легкого фуршета на открытой террасе хозяин предложил гостям прогуляться в парк, к череде искусственных озер. Распределение ролей произошло с предсказуемостью дешевого водевиля. Едва мы сошли со ступеней, Генри с нарочитой галантностью предложил локоть Флориане.

Еще неделю назад этот жест показался бы мне просто проявлением дурного тона высокомерного лорда. Но теперь, зная истинную подоплеку его поведения и гнусный план по отъему предназначенных мне земель, я видела картину целиком. Его попытки спровоцировать меня на ревность были настолько топорными и прозрачными, что вызывали лишь снисходительную усмешку. Мой столичный жених так старательно лез вон из кожи, пытаясь уязвить скромную девушку, что это начинало откровенно забавлять. Что ж, раз лорд Рокуэлл решил использовать мою сестру как орудие пытки для меня, пусть сам же и наслаждается ее безостановочным щебетом ближайший час.

— Окажете мне честь, леди Жанетт? — Ричард Данбар с легкой усмешкой подставил мне руку. В его темных глазах плясали смешинки, казалось, он тоже прекрасно видит всю комичность этой мизансцены.

— С превеликим удовольствием, милорд, — совершенно искренне отозвалась я, легко касаясь пальцами рукава его безупречного темно-серого сюртука.

Мы шли по широкой аллее, выдерживая положенную этикетом дистанцию в несколько шагов от идущих впереди Генри и Флорианы. До меня долетал звонкий, не смолкающий ни на секунду голосок сестры. Она щебетала о столичных модистках, фасонах рукавов и о том, какой оттенок розового лучше всего смотрится при свечном освещении бального зала. Генри, чья идеальная осанка с каждой минутой казалась все более напряженной, отвечал ей короткими, вежливыми междометиями. Очевидно, роль блестящего кавалера при пустой кокетке начала утомлять его быстрее, чем он рассчитывал.

— Прекрасные угодья, лорд Данбар, — негромко произнесла я, рассматривая раскинувшиеся за парком поля. — Вы планируете расширять пахотные земли, или оставите их под пастбища?

Ричард слегка повернул голову, с интересом глядя на меня.

— Признаться, я как раз размышляю над этим. Местный управляющий советует засеять дальний луг, но мне бы хотелось построить там дополнительные конюшни для хозяйственных нужд. Я подумываю привезти из Ирландии пару десятков тяжеловозов для работы в лесу и на полях. Они выносливы и неприхотливы.

Я на секунду задумалась, вспоминая историю коневодства. Девятнадцатый век. В этот период в Ирландии, чтобы получить мощную тягловую силу, местных легких кобыл активно кроют привозными массивными клейдесдалями. Мощь они, конечно, дают колоссальную, но вместе с ней передают свою главную генетическую особенность — густые, длинные щетки из шерсти на нижних частях ног.

Вспомнив тяжелую, вязкую почву, по которой гуляла по утрам, я покачала головой.

— Боюсь, это будет не самой рациональной инвестицией, милорд.

— Отчего же? — Ричард чуть склонился ко мне, явно ожидая продолжения.

Я едва не начала вслух перечислять риски мокрецов, гниения стрелки и челночных блоков, но вовремя одернула себя. Вываливать на собеседника излишне точные ветеринарные термины было бы слишком неосмотрительно. Поэтому я быстро добавила, напуская на себя вид всего лишь наблюдательной дочери землевладельца:

— У ирландских тяжеловозов слишком густая шерсть на ногах, — пояснила я. — А в нашем графстве, как вы могли заметить, преобладает тяжелая, влажная глина. Осенью и весной она превращается в липкое месиво. Я часто слышала, как отец ругался с арендаторами по этому поводу. Они пробовали закупать таких лошадей, но у них очень быстро начинались проблемы с копытами из-за постоянной сырости и налипшей грязи. В итоге эти огромные животные больше стоят в лазарете, проедая овес, чем работают в поле. Для этих почв куда выгоднее брать местные, более сухие и легкие породы.

Шагающий впереди Генри внезапно сбился с шага. Его плечи чуть заметно дернулись. Очевидно, он прислушивался к нашему разговору уже какое-то время, и тема лошадей сработала как безотказный крючок. В конце концов, будучи владельцем престижных скаковых конюшен под столицей, он наверняка считал себя абсолютным знатоком в этом деле и просто не мог упустить случая это продемонстрировать.

Не выдержав, он остановился, вынуждая Флориану замолчать на полуслове. Повернулся к нам вполоборота и вмешался в беседу тоном непререкаемого эксперта:

— Позволю мне не согласиться с вашими арендаторами, леди Жанетт, — его голос звучал снисходительно, с легкой ноткой весомого мужского превосходства. — Если обеспечить ирландским лошадям регулярную обработку дегтем и правильный угол ковки, они прекрасно адаптируются к любым влажным почвам. Это базовые основы коннозаводства. Местные крестьяне просто не умеют ухаживать за породистыми животными, вот и жалуются.

Он смотрел на меня сверху вниз своим фирменным холодным взглядом, явно ожидая, что я сейчас стушуюсь, опущу глаза и покорно признаю авторитет наследника герцога.

Я спокойно взглянула на него и позволила себе выдержать краткую паузу.

— Безусловно, лорд Рокуэлл. Деготь — прекрасное средство, — наконец проговорила я холодно и подчеркнуто вежливо. — Но мы с маркизом обсуждали долгосрочную рентабельность и предотвращение проблем, а не способы лечения уже гниющих копыт постфактум. С точки зрения грамотного управления куда дешевле сразу купить подходящий актив, чем бесконечно вливать средства в починку заведомо убыточного.

Генри слегка приоткрыл рот, собираясь резким тоном парировать мой выпад, но я не оставила ему ни единой лазейки.

— Впрочем, эти скучные сельскохозяйственные вопросы вряд ли заслуживают вашего внимания.

Не дожидаясь ответа и лишая его права оставить за собой последнее слово, я просто отвернулась, переключая всё свое внимание на Ричарда. Маркиз не отрывал от меня блестящего, восхищенного взгляда, но был вынужден поспешно поднести сжатый кулак к губам и глухо кашлянуть. Он весьма старательно делал вид, что ему внезапно понадобилось прочистить горло, лишь бы спрятать рвущийся наружу смешок.

— Так вот, милорд, возвращаясь к вопросу о ваших дальних лугах...

Я отчетливо услышала, как Генри задохнулся от возмущения. Его публично, при его же друге, осадили, вежливо указав на то, что его экспертное мнение здесь никто не спрашивал.

Но контрольный выстрел в его и без того уязвленное эго сделала моя прелестная сестра.

Флориана, совершенно не уловив царящего в воздухе напряжения, нетерпеливо дернула Генри за рукав.

— Ох, Генри, ну зачем вы вообще заговорили о таких ужасных вещах! — капризно надула идеальные губки Флориана, сморщив носик. — Болезни копыт, деготь, сырость... Фи, какая гадость! Лошади так отвратительно пахнут, а конюшни — это самое грязное место на свете. Пожалуйста, давайте не будем портить такую прекрасную прогулку разговорами о животных. Вы обещали рассказать мне, кого из венских теноров пригласят на следующий бал во дворце!

Я скользнула взглядом по лицу жениха. На его безупречно выбритой скуле дрогнул мускул.

Ударив Генри его же оружием — подчеркнутым светским пренебрежением, я, судя по потемневшему взгляду лорда, весьма успешно попала в цель. Разумеется, броня наследника герцога не осыплется от того, что я выбила из нее один крохотный кусочек. Потребуется куда больше времени, терпения и точности, чтобы по-настоящему сломить его спесь. Но начало было положено.

Лорд Рокуэлл процедил сквозь стиснутые зубы нечто отдаленно напоминающее согласие с очередным капризным замечанием Флорианы, деревянным жестом предложил сестре продолжить путь и отвернулся. Теперь его спина была напряжена так, словно он проглотил стальной лом.

А я, едва сдерживая торжествующую улыбку, продолжила неспешную прогулку под руку с маркизом Данбаром, наслаждаясь прекрасной погодой и безупречно начавшейся холодной войной.

Жанетт

Вернувшись в Сент-Клэр после «блестящей» прогулки с лордами, я первым делом стянула с себя глухое платье. Жесткая шерсть, призванная делать меня серой и незаметной, отправилась на спинку кресла. Я переоделась в простую, льняную рубашку и старую юбку из плотной ткани — наряд, который привел бы Флориану в предобморочное состояние, но идеально подходил для конюшни.

Когда я переступила порог, внутри привычно разлилось спокойствие. Это было мое единственное настоящее убежище. Здесь не нужно было держать лицо, следить за интонациями и играть в светские шахматы. Здесь все было честно.

Максимилиан встретил меня тихим, вибрирующим гуканьем. Огромный гнедой жеребец стоял у решетки денника, настороженно прядая ушами, но больше не пытался отбить по двери копытом, как месяц назад.

— Привет, большой мальчик, — мягко поздоровалась я, отодвигая засов и шагая в полумрак стойла.

Он потянулся ко мне бархатным храпом, шумно втягивая запах. Я не стала сразу доставать угощение. Вместо этого взяла с полки жесткую скребницу и шагнула к его плечу.

Лошади — существа социальные. В дикой природе взаимный груминг — это не просто гигиена, это язык табуна, способ выстроить привязанность и доверие. Я с нажимом провела скребницей по его шее, втираясь в жесткую шерсть круговыми, массирующими движениями. Лошади, запертые в четырех стенах без работы, часто страдают от зуда, и я искала ту самую точку. Вскоре я нашла ее у основания гребня.

Стоило мне чуть сильнее надавить, как Максимилиан забавно вытянул шею, смешно оттопырил верхнюю губу и блаженно прикрыл глаза. Он легонько ткнулся носом мне в плечо, принявшись мягко перебирать губами ткань моей рубашки, словно отвечая взаимностью и вычесывая меня в ответ. В этот момент он был не жутким монстром, которого боялся мой старший брат, а просто большим, запутавшимся животным, которому отчаянно не хватало понимания.

Я продолжила работу, продвигаясь от широкой груди к лопаткам и бокам. В воздух поднялось густое облако серой пыли и перхоти. Моя рука двигалась с силой, вкладывая в каждое круговое движение вес собственного тела. Мышцы спины и плечевого пояса, еще недавно такие слабые и атрофированные, сейчас приятно налились тяжестью от монотонного, требующего усилий труда. Я чувствовала, как под зубцами скребницы расслабляются каменные узлы его мышц. Максимилиан шумно, с хрипом выдохнул, опустил голову так низко, что почти касался моего колена, и расслабил одну заднюю ногу, показывая абсолютное доверие.

Отложив скребницу, я взяла жесткую щетку. Короткими, сильными и резкими взмахами по росту шерсти я принялась выбивать поднятую на поверхность грязь. Вжик, вжик. Ритмичный звук успокаивал, выметая из головы остатки утреннего светского яда. Под толстым слоем серой пыли постепенно проступал истинный цвет его шкуры — глубокий, красновато-каштановый, с золотым отливом, который мерцал даже в скупом полумраке денника.

— Хорошо, — тихо похвалила я, отряхивая руки и любуясь проделанной работой. — А теперь давай поработаем.

Я достала из кармана длинную, сочную морковь. Максимилиан потянулся к ней, но я плавно отвела руку назад, к его плечу.

— Тянись, тянись, — скомандовала я.

Жеребец послушно изогнул шею, следуя за лакомством. Его мышцы напряглись. Эти «морковные растяжки» были не просто трюком. После долгих месяцев стояния в тесном деннике его спина и шея задеревенели. Динамическая растяжка заставляла его активно сокращать мышцы, возвращая гибкость позвоночнику и прокачивая мышечный корсет.

Я отвела руку еще дальше, к его маклоку, заставляя Максимилиана согнуться почти пополам. Он с хрустом откусил кусок моркови, шумно выдохнув. Затем мы повторили упражнение в другую сторону, а после — я опустила руку между его передних ног, заставляя жеребца округлить спину и подтянуть живот.

Пока он тянулся, я поймала себя на мысли, что мы с ним сейчас очень похожи. Еще полтора месяца назад моя собственная спина не могла удерживать вертикальное положение без жесткой поддержки корсета, а мышцы дрожали от малейшего усилия. Мы оба восстанавливались из руин. Я качала пресс и спину утренними прогулками и чисткой денников, а он заново учился владеть своим огромным телом через растяжки.

— Умница, — я скормила ему остаток моркови и ласково потрепала по теплой, чистой шее. — Знаешь что? Мне кажется, мы засиделись в четырех стенах. Завтра утром, пока наши аристократы будут досматривать десятые сны, мы с тобой пойдем гулять. Обещаю.

***

Следующее утро выдалось прохладным и пасмурным. Конюх Саймон еще спал на сеновале, и двор конюшни был абсолютно пуст. Идеальные условия. Выводить застоявшегося, полного агрессии жеребца из денника впервые за полгода — это всегда риск, и зрители здесь были ни к чему.

Я надела на Максимилиана прочный кожаный недоуздок и пристегнула длинную корду. Сердце привычно, ровно застучало в ритме рабочего пульса. Никакого страха, только абсолютная концентрация. Лошади феноменально считывают эмоции. Если я покажу хоть каплю неуверенности, его животная паника и природный инстинкт бегства тут же возьмут верх.

— Пошли, мальчик. Аккуратно.

Я щелкнула языком и толкнула дверь.

Максимилиан шагнул через порог, и его тут же накрыло. Простор двора, резкий порыв ветра, крик какой-то птицы вдали — после месяцев заточения сенсорный перегруз ударил по его нервной системе. Жеребец оглушительно заржал, его глаза дико выкатились, обнажив белки. Он резко вскинул голову и рванул вперед, пытаясь вырваться на свободу.

Корда натянулась, обжигая мне ладони даже через плотные перчатки.

В прошлой жизни я бы просто уперлась ногами в землю и силой осадила его. Но в этом теле мне не хватало веса и физической мощи. Удержать полутонную, бьющуюся в панике машину на одной лишь силе рук было невозможно, он бы просто протащил меня по гравию.

Поэтому я использовала физику.

Вместо того чтобы тянуть на себя, я резко шагнула в сторону, смещая центр тяжести, и одновременно пустила по корде резкую, хлесткую волну. Импульс ударил Максимилиана по недоуздку ровно в тот момент, когда он оторвал передние ноги от земли для свечки. Баланс жеребца нарушился. Ему пришлось прервать прыжок и тяжело опуститься на землю, чтобы не упасть.

— Стоять! — жестко осадила я низким, грудным голосом. Не истеричным криком, а твердым тоном абсолютной уверенности.

Максимилиан замер, тяжело дыша. Его бока ходили ходуном, ноздри раздувались, ловя запахи двора. Он посмотрел на меня сверху вниз, ожидая резкого рывка или удара — того, к чему он привык в прошлом.

Но я просто стояла. Прямая, абсолютно спокойная и неподвижная. Я не натягивала корду, не пыталась его наказать, а просто обозначала границы.

Прошло несколько секунд. Жеребец фыркнул. Затем еще раз. Наконец, он чуть опустил голову и сделал крошечный шаг ко мне, уступая моему спокойствию.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как дрожат от напряжения мышцы спины. Мы справились. Я не сломала его, а он не сломал меня.

— Хороший мальчик, — тихо сказала я, осторожно подходя к нему и поглаживая по взмыленной шее. — Очень хороший. А теперь пойдем, разомнем ноги. Нам с тобой предстоит еще очень много работы, прежде чем мы сможем помчаться вместе по полям и ощутить настоящий запах свободы.

Жанетт

Прошло почти три недели. Все это время лорд Рокуэлл и маркиз Данбар наведывались в поместье Сент-Клэров с завидной регулярностью.

Для Генри эти визиты явно становились всё более муторным испытанием. Он переступал порог нашего дома с лицом человека, вынужденного отбывать тяжелую повинность. Его раздражало всё, но больше всего — тот факт, что его гениальный план откровенно трещал по швам. Вместо того чтобы впадать в истерики, ронять слезы от его колкостей или в ужасе умолять отца о расторжении контракта, я выбрала тактику глухой обороны.

Я вела себя максимально сдержанно. За общим столом была подчеркнуто вежлива, а в остальное время предпочитала вести неспешные, полные иронии беседы с Ричардом Данбаром. Своего высокородного жениха я почти полностью игнорировала, скользя по нему таким же пустым взглядом, каким смотрят на не слишком удачно вписавшийся предмет интерьера. И это откровенное пренебрежение бесило высокородного аристократа.

В тот день небо над поместьем Сент-Клэр прорвалось беспросветным ливнем ровно в тот момент, когда экипаж лорда Данбара остановился у нашего парадного крыльца. Темно-серые тучи заволокли горизонт, мгновенно превратив яркий полдень в промозглые сумерки. Планируемая лодочная прогулка по озеру, на которую так рассчитывала мачеха, была безнадежно испорчена. Нам не оставалось ничего иного, кроме как запереться в малой гостиной под монотонный шум дождя и треск разгорающихся в камине поленьев.

Флориана, чье прогулочное платье из голубого муслина оказалось совершенно не у дел, сидела у окна и капризно вздыхала, то и дело тоскливо поглядывая на стекающие по стеклу капли. Генри, запертый ливнем в четырех стенах провинциального дома, с трудом скрывал раздражение. Его губы были плотно сжаты, а взгляд, которым он скользил по выцветшим обоям, красноречиво выдавал скуку и нетерпение от того, что он снова теряет здесь время.

Граф предложил партию в карты.

Мы расположились за круглым ломберным столиком, покрытым потертым зеленым сукном. Решено было играть в брэг — старинную, довольно безжалостную карточную игру, которая по своей сути являлась прародительницей покера. Здесь все строилось не столько на слепой удаче и сборе комбинаций, сколько на жестких торгах, умении вовремя повышать ставки, искусно блефовать и читать противника.

Правила, иерархия мастей и старшинство комбинаций всплыли в моей голове сами собой, услужливо подброшенные остаточной памятью прежней Жанетт. В качестве банка граф выставил на центр стола деревянную шкатулку с перламутровыми фишками, эквивалентными символическим монетам, и раздал стартовый капитал.

Первые полчаса прошли предсказуемо. Флориана играла хаотично, руководствуясь исключительно эмоциями. Она звонко смеялась и поспешно пододвигала фишки к центру, когда ей приходила сильная рука, и разочарованно морщила носик, сбрасывая плохие карты. Читать ее было так же легко, как детскую книгу с картинками, и ее стеклянный капитал таял с катастрофической скоростью. Генри играл вальяжно, с легкой, снисходительной полуулыбкой уверенного в себе хищника. Он безжалостно забирал банк у моей сестры, изредка обмениваясь ленивыми, чуть насмешливыми выпадами с Ричардом, который вел игру куда более ровно и расчетливо.

Я же за карточным столом действовала точно так же, как привыкла вести себя на скаковой дорожке. В самом начале заезда главное — не рваться вперед, а беречь дыхание лошади. Я сбрасывала карты при малейшем сомнении, не вступая в пустые торги, методично экономила ресурсы и просто наблюдала, изучала. Я запомнила, что Генри чуть замирает, прежде чем сделать крупную ставку с пустой рукой, и едва заметно поглаживает край карты большим пальцем, когда собирает по-настоящему сильную комбинацию. Ричард же всегда чуть откидывался на спинку стула, принимая решение о повышении.

Спустя сорок минут Флориана с театральным стоном бросила свои последние карты на сукно.

— Ох, это невыносимо! Мои фишки совершенно закончились. Генри, вы безжалостны! — она мило надула губки, поднялась из-за стола и, шурша юбками, направилась к клавесину. — Я лучше поиграю для вас что-нибудь спокойное. Эти ваши карточные страсти слишком утомляют.

Вскоре гостиную наполнили переливы тихой, меланхоличной сонаты. Ее плавный, размеренный ритм идеально сплетался с монотонным шумом дождя за окном, создавая умиротворяющий фон. Но за ломберным столиком, где остались только двое мужчин и я, от этого спокойствия не осталось и следа. Начиналась настоящая игра.

Раздача перешла к Ричарду. Маркиз ловко тасовал колоду, внимательно оглядывая оставшихся за столом. Его взгляд задержался на моей аккуратной, почти нетронутой стопке перламутровых фишек, а затем скользнул к внушительной горе Генри.

— Ваша игра, леди Жанетт, отличается удивительной… пассивностью, — заметил Генри, аккуратно складывая свои фишки. Его голос звучал бархатно, но в нем отчетливо слышалась снисходительная насмешка. — Вы сбрасывали карты девять раз из десяти. Карты, как и жизнь, требуют умения рисковать и брать свое силой. Но, полагаю, ваша натура просто не приспособлена к агрессивным решениям. Вы пасуете перед любой угрозой.

Я спокойно встретила его взгляд.

— Я пасую только тогда, когда математика вероятностей говорит не в мою пользу, милорд, — ровно ответила я. — Бросаться грудью на амбразуру с плохими картами — это не смелость, а глупость.

Генри снисходительно хмыкнул, явно не восприняв мои слова всерьез.

Ричард сдал нам по три карты рубашкой вверх. Я осторожно приподняла уголки. Король пик, король треф, король червей. Прайал. Три короля — блестящая, почти убойная комбинация для брэга, перебить которую могли лишь три туза или исторически редкие три тройки.

Мой пульс даже не дрогнул. Я плавно вернула карты на сукно и сложила руки на коленях.

Ричард посмотрел в свои карты, на меня, а потом на Генри. В его глазах мелькнула смешинка.

— Знаете, друзья мои, — маркиз плавно откинулся на спинку стула и бросил свои карты на стол. — Моя комбинация настолько уныла, что я предпочту капитулировать прямо сейчас. Пасую. Но с огромным удовольствием понаблюдаю за вашей дуэлью.

Мы остались один на один.

— Что ж, леди Жанетт. Ваш ход, — Генри небрежно бросил в центр стола единственную фишку, обозначая минимальную ставку. Его расслабленная поза говорила о том, что он ждет моего очередного предсказуемого паса.

Я протянула руку к своей скромной стопке.

— Повышаю, — мой голос прозвучал ровно и сухо. Я сдвинула в центр стола пять перламутровых кругляшей.

Бровь Генри удивленно поползла вверх. Он бросил быстрый взгляд на мои закрытые карты, словно пытаясь прожечь их насквозь.

— Какая внезапная решительность. Отрадно видеть, что вы наконец-то изменили своей безупречной осторожности, леди Жанетт, — снисходительно усмехнулся он, облекая издевку в форму изящного комплимента. Большой палец его правой руки едва заметно погладил край верхней карты. Тот самый жест, который я успела изучить. У него определенно была сильная рука. Возможно, стрит или даже флеш. — Повышаю вдвое. Десять фишек.

Он пододвинул фишки к центру, бросая мне открытый вызов. Это был классический силовой прием — попытка задавить противника объемом банка, заставить его испугаться и сбросить карты.

— Принимаю, — не меняя интонации, я добавила в банк десять фишек. И, глядя ему прямо в глаза, ледяным тоном добавила: — И повышаю на весь свой остаток.

Я сдвинула все свои фишки в центр стола.

Повисла тишина, нарушаемая лишь переливами сонаты Флорианы и шумом дождя. Ричард чуть подался вперед, скрестив руки на груди, его взгляд пылал неприкрытым азартом.

Генри замер. Его снисходительная улыбка медленно сползла с лица. Я смотрела на него не мигая, не давая ему ни единой зацепки, ни единой эмоции, которую он мог бы прочитать.

По правилам брэга, чтобы вскрыть мои карты, он обязан был уравнять ставку. Банк на столе сейчас превышал все, что он выиграл за последний час.

Генри стиснул челюсти. Его взгляд метнулся от моего лица к горе фишек. Математика против эго. Если он сбросит карты, то публично спасует перед женщиной, которую только что назвал трусихой. Если ответит и проиграет — это будет разгром.

— Вы блефуете, Жанетт, — процедил он сквозь зубы. — У вас не может быть ничего стоящего. Вы просто надеетесь, что я отступлю.

— Так вскройте меня, милорд, — мягко предложила я. — Если, конечно, ваша приспособленная к агрессивным решениям натура не пасует перед угрозой.

Мускул на его скуле дернулся. Его же собственные слова, брошенные ему в лицо, сработали как красная тряпка. Он не мог отступить.

— Я уравниваю, — жестко бросил он, сдвигая в центр огромную стопку фишек. — У меня бегущий флеш. Десятка, валет и дама треф.

Он победно перевернул карты. Это была невероятно сильная рука. Три карты одной масти по порядку. Ричард одобрительно присвистнул.

Генри откинулся на спинку стула, всем своим видом празднуя победу.

— Ваша очередь, леди Жанетт. Покажите, на что вы променяли свою благоразумную пассивность.

Я не стала медлить. Мои пальцы легли на края карт, и я перевернула их одним плавным движением. Пика. Трефа. Черва. Три короля смотрели на него с зеленого сукна.

Генри осекся. Его рука, уже потянувшаяся, чтобы забрать банк, замерла в воздухе. Он смотрел на королей так, словно каждый из них только что лично отвесил ему по пощечине. Прайал бил его бегущий флеш безоговорочно.

— Математика вероятностей — жестокая вещь, лорд Рокуэлл, — спокойно произнесла я, сгребая всю огромную гору перламутровых фишек к себе. — Как вы совершенно верно заметили, карты требуют умения брать своё силой. Благодарю за игру.

— Блестящая партия, леди Жанетт! — Ричард Данбар искренне, в голос рассмеялся. Он хлопнул в ладоши, ничуть не скрывая своего восторга. — Генри, друг мой, признай, тебя только что разгромили по всем правилам военного искусства!

Генри, не сводивший с меня пристального взгляда, коротко кивнул.

— Признаю, — буркнул он.

Отец, всё это время молча наблюдавший за игрой из своего кресла, безошибочно уловил внезапно сгустившееся напряжение. Граф нервно кашлянул и поспешил вмешаться, пытаясь сгладить углы.

— Удача порой изменчива, лорд Рокуэлл, — суетливо произнес он, пододвигаясь ближе к столу. — Уверен, Жанетт просто невероятно повезло с раздачей. Не желаете ли отыграться? Еще одна партия?

Генри плавно поднялся из-за стола и одернул лацканы сюртука.

— Вынужден отказаться, — голос лорда Рокуэлла звучал глухо и отстраненно. — Нам с Ричардом пора возвращаться. К тому же, мне еще нужно написать домой несколько писем.

В этот момент музыка стихла. Флориана, взяв финальный аккорд, грациозно повернулась на банкетке. На ее лице играла привычная кокетливая улыбка, она явно ожидала, что Генри, как обычно, подойдет к ней, чтобы рассыпаться в комплиментах ее таланту и задержать ее руку в своей.

Но Генри даже не сделал шага в ее сторону. Он бросил на мою сестру мимолетный взгляд и обозначил сухой, дежурный полупоклон — абсолютный минимум, которого требовали светские приличия. В каждом его движении читалось явное нетерпение и желание как можно скорее покинуть комнату. На лице Флорианы отразились искреннее удивление и растерянность.

— Леди Жанетт, — Генри повернулся ко мне и коротко кивнул.

— Лорд Рокуэлл, — так же вежливо отозвалась я.

Когда за гостями наконец закрылись двери гостиной, я медленно выдохнула и откинулась на спинку стула. Мои пальцы рассеянно перебирали выигранные перламутровые фишки, а губы сами собой сложились в довольную улыбку. Враг бежал с поля боя.

Генри

Обратный путь в поместье Данбара прошел под монотонный, раздражающий стук дождя по крыше экипажа и невыносимо самодовольное молчание моего друга. Ричард сидел напротив, вальяжно вытянув ноги, и даже в полумраке кареты я видел, как в уголках его губ прячется усмешка.

— Можешь ничего не говорить, — процедил я сквозь зубы, глядя в залитое водой окно.

— А я и не собирался, — бархатно отозвался маркиз. — Я просто наслаждаюсь моментом. Ты ведь не станешь отрицать, Генри, что это было феноменально. Ты годами жаловался мне на столичных дебютанток. Говорил, что среди них не встретишь женщины с острым умом, которая не будет заглядывать тебе в рот и падать в обморок от твоего титула. И вот, старый граф Сент-Клэр преподносит тебе ее на блюдечке, а ты воротишь нос только потому, что она не хлопает ресницами и носит скучные платья.

— Не путай ум с уездной изворотливостью, Ричард! — я резко повернулся к нему, чувствуя, как внутри снова вскипает глухое бешенство. — Весь ее так называемый «интеллект» зажат в рамках этой провинциальной глуши. Она не блестящая собеседница, она просто расчетливая торговка, вызубрившая пару карточных фокусов.

Ричард тихо рассмеялся, откинув голову на бархатную обивку сиденья.

— Оправдывайся как хочешь, друг мой, но она разгромила тебя на твоем же поле. И, заметь, сделала это с таким ледяным изяществом, что тебе оставалось только отступить.

Я стиснул челюсти так, что скрипнули зубы. Мой план трещал по швам. Я рассчитывал добиться расторжения этого нелепого контракта, но Жанетт не собиралась поддаваться на мои провокации. Проще было заставить подвинуться гранитную скалу.

— Она откровенно насмехается надо мной, — жестко произнес я, формулируя наконец то, что не давало мне покоя. — Она специально разыгрывает этот спектакль. Строит из себя ледяную статую, чтобы я сам вышел из себя и разорвал контракт. Она спит и видит, как Рокуэллы выплатят ее нищему отцу колоссальную неустойку. Но этому не бывать.

Ричард вновь рассмеялся, качнув головой.

— Какая поразительная проницательность, Генри. Но разве это не звучит до боли знакомо? — маркиз с безжалостной иронией посмотрел мне прямо в глаза. — Насколько я помню, твой собственный «гениальный» план заключался ровно в том же самом: довести девушку до отчаяния, чтобы она в слезах разорвала помолвку, а ее отец расплатился с тобой теми самыми землями. Согласись, возмущаться ее коварством, когда ты сам намеревался поступить с ней так подло, — это верх лицемерия.

Слова друга ударили под дых своей неприглядной правотой. Я почувствовал, как внутри вскипает еще более жгучая, едкая злость, прежде всего на самого себя. Данбар был абсолютно прав. Мой план действительно был жесток по отношению к слабой здоровьем девушке. Я собирался методично разрушить ее самообладание ради собственной выгоды.

Но признавать это вслух и сдавая позиции, я не собирался. Совесть, едва успев поднять голову, тут же была безжалостно задавлена уязвленной гордостью и инстинктом самосохранения.

— Это совершенно разные вещи! — резко парировал я, подаваясь вперед. Воздух в экипаже вдруг показался невыносимо спертым. — Я защищаю свою жизнь, Ричард! Мой отец и этот ушлый граф Сент-Клэр пытаются продать меня за жалкий клочок земли у Южного тракта. Будущего герцога Рокуэлла выменивают, словно племенного жеребца на ярмарке! И на кого? На серую, унылую моль, которая мне совершенно не пара!

Я откинулся обратно на сиденье, нервно одернув манжеты сюртука.

— Она не способна блистать в свете, лишена малейшего изящества и женственности. Я не собираюсь становиться разменной монетой в их железнодорожной сделке и хоронить себя рядом с женщиной, которая вызывает у меня лишь глухое раздражение.

— И поэтому ты злишься на нее за то, что она оказалась достаточно умна, чтобы не стать твоей удобной жертвой? — мягко добил Данбар.

Я промолчал, отвернувшись к окну.

Остаток дня я провел на взводе. Вечером, запершись в своей спальне, я так и не смог заставить себя лечь. Я мерил шагами комнату, вслушиваясь в монотонное тиканье напольных часов.

Перед глазами раз за разом всплывало ее блеклое лицо, не выражавшее ни тени эмоций, и три проклятых короля на зеленом сукне. Уязвленное эго жгло изнутри раскаленным железом, но хуже всего было то, что к этому жжению теперь примешивалось совершенно чуждое, отвратительное чувство — вина.

Слова Ричарда безжалостным эхом отдавались в голове. Он был прав. Я — лорд, наследник древнего рода, гордящийся своей честью, — вел себя как мелочный, жестокий мальчишка. Пытался психологически сломать девушку, которая точно так же оказалась заложницей чужих амбиций. Мой план по ее выживанию теперь казался мне самому низким и недостойным аристократа.

Я сжал кулаки и резко остановился у окна.

Но отступить означало добровольно надеть на себя брачный хомут. И ради кого? Ради девицы, чья кровь словно наполовину разбавлена ледяной водой? В Жанетт не было ни искры, ни кокетства, ни малейшего желания нравиться. Одно лишь ее присутствие в комнате навевало такую беспросветную, пыльную тоску, что у меня сводило скулы. Глухая темная шерсть ее нелепых платьев, бесстрастное лицо, полное отсутствие хоть каких-то живых порывов. Она напоминала ходячий бухгалтерский отчет, а не живую женщину. От нее веяло скукой, от которой хотелось лезть на стену.

При мысли о том, что мне предстоит видеть эту пресную физиономию за утренним чаем каждый день до конца жизни, меня пробирал мороз. Она не вызывала во мне ни крупицы интереса, лишь внутреннее отторжение. Я не мог, просто физически не мог заставить себя смириться с таким будущим.

Я оказался в ловушке, из которой не видел ни одного приемлемого выхода. Каждое решение либо уничтожало мою жизнь, либо унижало мою честь.

К пяти утра, когда за окном лишь начала сереть предрассветная хмарь, я окончательно понял, что уснуть не удастся. Воздух в спальне казался удушливым, стены давили, словно своды склепа. Мне отчаянно нужно было движение, скорость, ледяной ветер в лицо — что угодно, чтобы вырваться из этого тупика мыслей и выбить из головы образ невыносимой старшей Сент-Клэр.

Я быстро оделся, спустился на конюшню и велел заспанному конюху немедленно седлать Оникса.

Выехав за ворота поместья Данбара, я пустил жеребца крупной рысью. Земля была влажной и вязкой, утренний туман клочьями цеплялся за низины, скрадывая очертания деревьев. Сырой, холодный воздух наконец-то наполнил легкие, немного остужая пылающий разум.

Я свернул к дальним лугам, граничащим с ничейным лесом, когда краем глаза уловил движение.

Сквозь белесую дымку, двигаясь параллельным курсом, летел силуэт.

Сначала я обратил внимание только на лошадь. Огромный, мощный зверь шел размашистым, тяжелым карьером, буквально пожирая пространство. Но стоило мне приглядеться к всаднику, как я натянул поводья от изумления.

Всадник сидел в седле абсолютно неправильно. Любой уважающий себя кавалерист или аристократ знал: на галопе нужно сидеть глубоко, слегка откинув корпус назад и жестко контролируя лошадь натянутым поводом, чтобы поддержать ее баланс. Но этот безумец укоротил стремена до неприличия. Он не сидел в седле — он парил над ним, сильно подавшись вперед, почти прижавшись грудью к шее коня.

Это было вопиющим нарушением всех канонов верховой езды. Но, Создатель милосердный... как же это работало!

Освободив спину животного от своего веса и отдав повод, всадник позволил коню двигаться с первозданной свободой. Они не боролись друг с другом, а напротив слились в единый, совершенный обтекаемый снаряд.

Профессиональный азарт мгновенно вытеснил из головы все мысли о Жанетт и контракте. Я должен был увидеть, кто этот дерзкий виртуоз. Я послал Оникса в галоп наперерез незнакомцу.

Ветер засвистел в ушах, выбивая слезы из глаз. Я стремительно сокращал дистанцию, но всадник впереди, казалось, совершенно не слышал стука копыт моей лошади за шумом ветра. Наоборот, он лишь прибавил ходу.

Мы выскочили на открытую просеку. Резкий порыв ветра ударил незнакомцу в лицо и сорвал с его головы темную кепку.

Я задохнулся, когда из-под слетевшего головного убора на спину рассыпалась густая, тяжелая копна каштановых волос. В ту же секунду над полем разнесся звонкий крик — неприкрытое выражение абсолютного счастья и упоения скоростью.

Женщина!

Сердце пропустило удар. Мысли лихорадочно заметались... Неужели это та самая загадочная «лесная нимфа», о которой говорил Ричард? Уездная девушка, что с одного взгляда распознала скрытую хромоту его коня? Нужно было расспросить Данбара о ее внешности еще тогда!

— Стой! — крикнул я, пришпоривая Оникса, чтобы догнать ее.

Но она не обернулась. Я ударил Оникса шенкелями, выжимая из жеребца предельную скорость. Ветер свистел в ушах, стук копыт слился в сплошной гул. Я гнал коня вперед, отчаянно пытаясь сократить дистанцию, но всадница впереди словно летела над землей.

Внезапно просеку разрезал широкий овраг. Его края были размыты вчерашним ливнем, превратившись в скользкое, смертельно опасное месиво. Я напрягся, ожидая, что девушка натянет поводья и осадит коня перед препятствием, давая мне шанс наконец-то поравняться с ней.

Но она даже не замедлила ход.

Я замер в седле, с ужасом и завороженным восхищением наблюдая за ее спиной. Вместо того чтобы перед прыжком с силой дернуть повод на себя и откинуться корпусом назад, как сделал бы любой нормальный человек, она подалась еще дальше вперед, полностью отдала лошади голову, обхватив руками мощную шею, и слилась с животным воедино.

Огромный жеребец мощно оттолкнулся задними ногами от вязкого грунта. Они взмыли в воздух с невероятной грацией, перелетели через провал и мягко, без малейшей запинки приземлились на другой стороне. Девушка даже не качнулась в седле.

Кураж ударил в голову. Я пришпорил Оникса, намереваясь повторить прыжок и броситься следом. Мы неслись к краю оврага, но за несколько ярдов до обрыва мой жеребец предательски дрогнул. Я физически почувствовал, как его копыта заскользили по мокрой траве, теряя уверенную точку опоры. Инстинкт самосохранения ударил по натянутым нервам: прыгать через такую пропасть в привычной мне манере по размытой глине было чистым самоубийством, мы бы просто рухнули вниз.

В последнюю секунду я с силой натянул поводья. Оникс панически всхрапнул, осел на задние ноги и с трудом затормозил у самого обрыва, сбрасывая комья земли в пустоту.

Еще секунда и темный силуэт всадницы растворился в густом утреннем тумане среди деревьев на противоположной стороне.

Я сидел в седле тяжело дышащего Оникса, чувствуя, как бешено колотится сердце, отдаваясь гулким эхом в висках. Мои руки, судорожно сжимающие поводья, слегка дрожали.

Я видел лучших наездников столицы. Я знал блестящих кавалерийских офицеров. Но я никогда в жизни не видел ничего подобного.

В груди разгоралось обжигающее пламя. Ни одна женщина никогда не вызывала во мне такого жадного исступления.

Я до боли в глазах всматривался в туманную пелену леса, скрывшую ее от меня.

Мне нужно было найти ее! Кто бы она ни была, в какой бы лачуге ни пряталась — я переверну это проклятое графство вверх дном, но найду ее, чего бы мне это ни стоило.

Генри

Оникс тяжело дышал, роняя с удил клочья белой пены, когда мы наконец въехали в ворота поместья Данбара. Я бросил поводья подбежавшему конюху, даже не взглянув на него, и быстро взлетел по каменным ступеням террасы. В крови всё еще пылал обжигающий охотничий азарт утренней скачки, пульсируя в висках и требуя немедленных действий.

План сложился в голове еще на обратном пути. Искать саму всадницу — затея безнадежная и откровенно глупая. Что я мог сказать при расспросах? Что ищу девушку с каштановыми волосами, чьего лица я даже не разглядел за пеленой тумана и расстоянием? Таких в графстве сотни.

Но вот лошадь… О лошади я мог рассказать очень многое. Огромный гнедой жеребец такого невероятного класса, способный на феноменальный прыжок с вязкого грунта, не мог просто раствориться в воздухе. Его стать и совершенная механика движений выдавали безупречную породу и стоили целое состояние. В этой уездной глуши животное подобных кровей могли позволить себе разве что Ричард да еще пара-тройка заезжих на лето столичных аристократов. Такого скакуна просто невозможно утаить. И это была та самая нить, потянув за которую, я неминуемо вытащу на свет и его неуловимую наездницу.

В малой столовой Ричард уже отдавал должное обильному завтраку. Он сидел в расслабленной позе, просматривая утреннюю газету, и выглядел возмутительно свежим.

— Ты сегодня рано, Генри, — заметил он, отпивая кофе и окидывая взглядом мои заляпанные грязью сапоги для верховой езды. — Я планировал предложить тебе партию в бильярд, а после обеда мы могли бы нанести визит сквайру Хоторну. У него, говорят, неплохая библиотека.

— Вынужден отказаться, — я подошел к буфету, налил себе чашку черного кофе и выпил ее почти залпом, даже не почувствовав вкуса. — У меня появились срочные дела в городе.

Ричард удивленно приподнял бровь.

— Дела? Здесь?

— До меня дошли слухи об одном весьма любопытном гнедом жеребце, — ровно ответил я, ставя чашку на блюдце с чуть большей силой, чем требовалось. — Говорят, исключительных кровей. Хочу лично осмотреть его для своих конюшен, пока местные невежды не испортили животному ноги.

Не дав другу времени на дальнейшие расспросы, я развернулся и вышел.

Спустя час я уже въезжал на грязные, вымощенные неровным булыжником улицы ближайшего городка. Провинциальная реальность ударила в нос запахами мокрой шерсти, дешевого эля и навоза.

Первым делом я направился к главному местному барышнику — тучному, краснолицему человеку в засаленном сюртуке, который держал конный двор за рыночной площадью.

— Ваша светлость! Какая честь для моего скромного заведения! — торговец суетливо закланялся, едва я спешился. — Ищете надежную лошадку? У меня есть превосходный гунтер, широкая кость, спокойный нрав...

— Меня не интересуют ваши гунтеры, — сухо оборвал я, оглядывая темные, тесные денники, из которых на меня смотрели посредственные, тяжеловесные морды. — Я ищу конкретного коня. Крупный гнедой жеребец, глубокая грудь, идеальный постав шеи и мощный, мускулистый круп. Ярко выраженные скаковые линии. Он появился в графстве недавно. Кто его купил?

Барышник растерянно заморгал, теребя в руках грязную кепку.

— Крупный гнедой, говорите? Скаковых кровей? — он почесал затылок. — Да помилуйте, милорд, кому в наших краях нужны скаковые? У нас тут глина да буераки. Вот, посмотрите на этого коба! Ноги как тумбы, вытянет любой экипаж из болота...

— Я ясно описал то, что мне нужно, — процедил я, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение от этой непробиваемой тупости. — Кто заказывал дорогие фильцы у кузнеца для крупного коня? Кто покупал первосортный овес?

— Никак нет, милорд. Таких господ у нас не водится. Если кто и держит породистых, так это старые семьи, но они в город не ездят, всё через управляющих.

Бросив торговцу мелкую монету за потраченное время, я развернул коня. За следующие несколько часов я методично объехал две лучшие кузни в округе и шорную мастерскую. Результат был неизменен — тупые взгляды и пожимания плечами. Никто ничего не знал. Гнедой жеребец словно и не существовал вовсе.

Во второй половине дня, сменив тактику, я нанес визиты в два ближайших крупных поместья. Под благовидным предлогом покупки новых кровей для столичных конюшен я заставил польщенных сквайров провести меня по их стойлам. Я осматривал каждую лошадь, вглядывался в экстерьер, но видел лишь унылую посредственность. Крепкие, ленивые животные, пригодные разве что для неспешных выездов на охоту, но никак не для того бреющего полета над опасным оврагом.

Лишь одно поместье в округе я намеренно обошел стороной — Сент-Клэр.

Сама мысль искать там была абсурдной. Старый граф был по уши в долгах, в его конюшнях обитали лишь дешевые рабочие клячи для вспашки полей. А что до женщин... Я нервно усмехнулся, направляя уставшего Оникса на новую дорогу. Флориана упала бы в обморок от одного запаха лошадиного пота, а Жанетт... Эта засушенная, облаченная в унылые наряды моль, которая передвигается так, словно проглотила аршин. Нет, в доме Сент-Клэров точно не было места ни страсти, ни скорости, ни жажде свободы.

Солнце клонилось к закату, когда я наконец вернулся в земли Данбара. Вечерняя сырость пробиралась под дорогое сукно, влажный ветер холодил лицо. Я не ел уже сутки, а в прошлую ночь не сомкнул глаз из-за того проклятого проигрыша в карты. Мои мышцы, привыкшие к комфорту, сейчас болезненно ныли от многих часов непрерывной езды, а в висках пульсировала тупая, вязкая боль.

Но физическое истощение было ничто по сравнению с разъедающим чувством поражения. Я — человек, чьи ресурсы и связи могли открыть любые двери в столице, оказался бессилен в этой грязи.

Когда я вошел в ярко освещенный холл поместья Ричарда, часы пробили восемь.

Двери малой гостиной были приоткрыты. Услышав мои шаги, Данбар вышел навстречу. В руке он держал бокал с бренди. Улыбка на его лице быстро сменилась выражением искреннего недоумения, когда он окинул меня взглядом.

— Боже милостивый, Генри, — Ричард нахмурился, подходя ближе. — Ты выглядишь так, будто тебя протащили на аркане через всё графство. Что за дела заставили тебя так загонять себя?

Я стиснул зубы. Открыть ему правду? Сказать, что будущий герцог Рокуэлл весь день как одержимый гонялся за тенью девицы, нарушающей все мыслимые правила приличия? Чтобы он снова с ироничной усмешкой напомнил мне о моих же словах про «глупую и удобную жену»?

— Всё в порядке, Ричард, — мой голос прозвучал хрипло и резче, чем я планировал. Я стянул грязные перчатки и бросил их на столик. — Просто долгая поездка. Местные дороги отвратительны, а торговцы некомпетентны.

— Генри... — Данбар испытующе посмотрел мне в глаза, явно не поверив ни единому слову. — Если у тебя какие-то проблемы, ты знаешь, что можешь...

— Я сказал, всё в порядке! — огрызнулся я, обрывая его на полуслове. Усилием воли я заставил себя выпрямить ноющую спину и холодно кивнул. — Я устал. Прикажи подать мне ужин в комнату. Спокойной ночи.

Не дожидаясь ответа, я развернулся и направился к лестнице, чувствуя спиной внимательный взгляд друга.

В спальне я тяжело рухнул в кресло, позволив камердинеру стащить с меня перепачканные глиной сапоги. Тело гудело, каждая мышца молила о пощаде. Голова раскалывалась от боли. Вскоре лакей принес поднос с горячим ужином, густые ароматы которого в любой другой день пробудили бы зверский аппетит. Но сейчас от одного вида обильной еды меня замутило. Сил не было даже на то, чтобы поднять вилку. Я заставил себя сделать лишь пару глотков вина, раздраженно отодвинул тарелку с нетронутым мясом и откинулся в кресле.

Я посмотрел на слугу , который с явной тревогой косился на остывающий ужин и собирался погасить свет.

— Адам, — тихо, но абсолютно непререкаемо произнес я. — Разбудишь меня за час до рассвета. Скажи конюху, чтобы приготовил Оникса.

Камердинер замер, так и не дотянувшись до канделябра.

— Но ваша светлость... — робко начал он, не в силах скрыть беспокойства. — Вы совершенно измотаны. И даже не притронулись к еде. Вам необходим полноценный отдых, иначе вы просто сляжете с лихорадкой...

Глухое бешенство, копившееся весь этот бесконечный день, мгновенно вырвалось наружу. Какое право этот прислужник имеет читать мне нотации?

— Ты смеешь со мной спорить? — ледяным тоном, от которого Адам инстинктивно вжал голову в плечи, процедил я. — Твоя работа — выполнять приказы, а не рассуждать о моем самочувствии. Делай, что сказано, и проваливай!

Слуга побледнел, торопливо поклонился и бесшумно растворился за дверью.

Стоило тихо щелкнуть замку, как вспышка слепого гнева тут же погасла, оставив после себя лишь горький, тошнотворный осадок. Я со стоном потер пульсирующие виски. Пожилой Адам искренне беспокоился обо мне. Он был совершенно не виноват в том, что мои поиски зашли в тупик, и уж точно не заслуживал того, чтобы я срывал на нем свое раздражение. Я вел себя не как хладнокровный лорд, а как измотанный, вспыльчивый самодур. Из-за одной лишь утренней загадки и кучки некомпетентных местных барышников я позволил себе потерять лицо. Это всего лишь досадная заминка.

В наступившей тишине, сквозь гул крови в ушах, я запрокинул голову на спинку кресла, закрыл глаза и снова увидел ее. Взлет над оврагом. Ослепительно свободный полет. Рассыпавшиеся по спине каштановые волосы и звенящий в холодном воздухе счастливый смех.

Завтра. Завтра я снова буду у той просеки.

Ричард

Я сидел за утренним кофе в залитой солнцем столовой и молча наблюдал за другом. Если бы кто-то из столичного света увидел сейчас будущего герцога Рокуэлла, он бы едва его узнал.

Генри сидел напротив, слегка ссутулившись, и сверлил воспаленным взглядом чашку с давно остывшим чаем. Под глазами у него залегли глубокие тени, лицо осунулось, а на безупречно начищенных сапогах снова виднелись засохшие брызги серой глины. Каждое утро он уезжал еще до рассвета, одержимый какой-то лишь ему одному ведомой целью. Этот безумный ритм оказался не под силу даже его великолепному Ониксу. Заметив признаки усталости жеребца, Генри велел оставить его в покое на несколько дней и теперь брал крепких гунтеров из моих конюшен.

К лошадям он относился с привычным трепетом, а вот себя совершенно не жалел. После каждой такой вылазки он возвращался мрачнее тучи, едва держась на ногах от усталости, и молча запирался у себя в комнате. Вот и сейчас он присутствовал за столом лишь физически, а мыслями явно пребывая где-то бесконечно далеко.

Мне не нужно было обладать даром ясновидения, чтобы сделать очевидный вывод: гордость Генри была сломлена. Блестящий светский лев наконец-то осознал масштаб бедствия, в которое его загнал брачный контракт. Он отчаялся вырваться из капкана и теперь, по всей видимости, вымещал свою бессильную ярость в утренних скачках, истощая себя, лишь бы не думать о невыносимом будущем.

— Генри, — я негромко поставил чашку на блюдце, нарушая гнетущую тишину. — Погода сегодня изумительная. Может, съездим к старым развалинам аббатства? Или сыграем партию на бильярде? У меня есть отличный французский коньяк.

Он даже не изменил позы. Лишь медленно, словно это требовало колоссальных усилий, перевел на меня мутный взгляд.

— Нет, Ричард. Благодарю, — его голос прозвучал глухо и бесцветно. — У меня совершенно нет настроения для развлечений. Оставь меня в покое.

Я сочувственно вздохнул, но отступать не собирался. Жалость жалостью, но законы нашего круга еще никто не отменял.

— Отлично. Нет настроения для бильярда — пусть так, — ровно произнес я. — Но твое подавленное состояние не отменяет правил приличия. Ты не был в поместье Сент-Клэров уже целую неделю.

Генри поморщился, словно от внезапной зубной боли, и раздраженно откинулся на спинку стула.

— У меня нет ни малейшего желания выслушивать пустое щебетание младшей сестры и смотреть на кислую мину старшей, — процедил он сквозь зубы.

— Я всё понимаю, — мягко, но непреклонно возразил я. — Но твое отсутствие уже граничит с откровенным оскорблением. Вчера в городе я столкнулся со старым графом, он не спросил напрямую, но его взгляд был достаточно красноречив. Если ты продолжишь отсиживаться здесь в позе мученика, поползут грязные слухи, которые в первую очередь ударят по твоей репутации.

Мои слова попали точно в цель. С самого детства в наследника герцога безжалостно вдалбливали одну непреложную истину: долг и репутация рода всегда стоят выше любых личных переживаний. Усталость, отвращение, отсутствие настроения — всё это должно беспрекословно отступать на второй план перед жесткими требованиями светских приличий.

Генри сжал челюсти. Он всем своим существом ненавидел саму мысль об этом визите, но железные тиски аристократического воспитания работали безотказно. Для человека его положения понятие «не хочу» заканчивалось ровно там, где начиналось властное «надо». Игнорировать навязанную невесту так долго было вопиющим нарушением негласных правил нашего круга, и он, как безупречно вышколенный лорд, просто не мог позволить себе и дальше пренебрегать условностями.

Он обреченно выдохнул.

— Дьявол бы побрал это всё, — мрачно бросил он, резким движением отодвигая от себя тарелку с нетронутым завтраком. — Прикажи закладывать экипаж. Покончим с этим как можно скорее. И, Ричард... ты поедешь со мной. Я не вынесу этот спектакль в одиночку.

Спустя два часа мы сидели в малой гостиной Сент-Клэров, и этот визит грозил обернуться настоящей светской катастрофой. Генри оказался настолько выключен из происходящего, что мне с первых же минут пришлось взять спасение положения в свои руки. Я говорил за двоих, непрерывно заполняя неловкие паузы рассказами о столичных новостях, театральных премьерах и погоде, лишь бы сгладить откровенную безучастность моего друга.

Его взгляд был абсолютно отсутствующим. На кокетливые вздохи Флорианы, которая отчаянно пыталась привлечь его внимание, он отвечал механическими кивками, даже не глядя в ее сторону.

Жанетт сидела напротив в дальнем углу дивана.

Она вышивала. Размеренно и абсолютно невозмутимо. На ее лице было непроницаемое спокойствие человека, который полностью контролирует ситуацию.

В какой-то момент, не отрывая взгляда от пялец, она светским тоном осведомилась:

— Вы выглядите утомленным, лорд Рокуэлл. Надеюсь, местный климат не сказывается пагубно на вашем здоровье?

Генри резко вскинул голову. Его глаза на мгновение вспыхнули раздражением, словно она ткнула его палкой в больное место.

— Мое здоровье безупречно, леди Жанетт, — огрызнулся он резче, чем допускал этикет, но тут же осекся. Он с видимым усилием взял себя в руки и добавил уже более спокойным тоном: — Благодарю за заботу. Просто небольшая бессонница.

Жанетт лишь едва заметно кивнула, принимая ответ, и продолжила вышивать, словно его вспышка не стоила и толики ее внимания.

Я с искренним уважением наблюдал за старшей Сент-Клэр. В этой поразительной девушке не было ни капли женского коварства в его привычном, суетливом понимании, только точный расчет и железная выдержка. Я поймал себя на мысли, что вполне мог бы позавидовать другу, если бы сам не совершал ту же ошибку.

Разница между нами заключалась лишь в том, что я, в отличие от Генри, уже был полноправным главой своего рода. Мне не нужно было подчиняться воле отца, я сам решал, когда и как устраивать свою жизнь.

И эти решения, к глубочайшему сожалению, не предполагали тихой семейной жизни и надежного тыла.

Я сделал глоток чая, пряча за краем фарфоровой чашки горькую усмешку. Какое всё-таки жестокое чувство юмора у судьбы: я осуждал слепоту Генри и убеждал его в том, что ему досталась блестящая, надежная партия, хотя сам не имел ни малейшего права читать ему мораль. Острый ум и ледяное спокойствие леди Жанетт действительно вызывали во мне глубокое восхищение, но исключительно как равным партнером, с которым можно вести дела.

Как жаль, что я не мог последовать своим же благоразумным советам. Мои собственные помыслы давно и безнадежно принадлежали совершенно другой женщине — сущему кошмару в юбке. Той, из-за чьих разрушительных капризов приходится в спешке скупать уездные поместья на краю карты, просто чтобы спасти остатки разбитого сердца и поруганной чести.

На фоне моей личной проблемы, тихая война Генри казалась мне почти невинной забавой. Но мой друг явно не справлялся. Он тонул в этой рутине, задыхался без привычного лоска и азарта. И если я не вмешаюсь сейчас, он рискует окончательно потерять себя.

— Вы позволите, леди Флориана? — я с вежливой улыбкой вклинился в болтовню младшей сестры, обращая на себя внимание всех присутствующих. — Я как раз собираюсь отправить письмо в столицу, чтобы пригласить погостить мою сестру с небольшой компанией друзей.

Флориана мгновенно забыла о Генри, ее глаза восхищенно засияли.

— Из столицы?! О, лорд Данбар, как это чудесно!

— В связи с их приездом, — я посмотрел на графа, а затем обвел взглядом остальных, — я планирую организовать конную охоту на лис. С гончими и выездом на дальние луга. А после дать большой бал. Я счел бы за честь видеть всё ваше семейство в числе моих главных гостей.

— Охота! Бал! — Флориана восторженно всплеснула руками, едва удержавшись от того, чтобы не подпрыгнуть на банкетке. — Папенька, мы ведь поедем? Лорд Рокуэлл, вы же составите нам компанию?

В глазах Генри на краткий миг мелькнула тень досады, выдающая его крайнюю усталость. Однако многолетняя светская выучка мгновенно взяла верх над измотанностью. На лицо вернулась безупречная маска столичной учтивости. Он плавно, с подобающим достоинством склонил голову.

— Разумеется. Если леди того пожелают.

Я перевел взгляд на Жанетт. Она отложила пяльцы на колени. На ее лице по-прежнему читалось лишь вежливая невозмутимость.

— А вы присоединитесь к нам, леди Жанетт? — поинтересовался я.

— Благодарю за приглашение, лорд Данбар, — на ее губах появилась легкая, полуулыбка. — Пожалуй, выезд на природу действительно станет весьма приятным разнообразием.

Жанетт

В каком бы времени ты ни находился, за свободу приходится платить. И в моем случае платой стала необходимость играть в прятки с собственным женихом.

Тот самый первый, по-настоящему безумный галоп на Максимилиане, когда мы летели по просеке, стал для меня глотком чистого воздуха. Шум ветра в ушах стоял такой, что я не слышала и не видела ничего вокруг, полностью растворившись в скорости и силе мощного животного. Но в последние дни наши утренние тренировки превратились в раздражающую полосу препятствий.

Каждое утро, стоило мне выехать с Максимилианом на границу наших владений, как где-нибудь поблизости обязательно маячил силуэт всадника. Генри. Что именно заставляло лощеного лорда вскакивать ни свет ни заря и бессмысленно месить захолустную глину, оставалось для меня загадкой. Возможно, пытался таким образом справиться с раздражением после проигрыша в карты. Или у него на этом фоне действительно развилась бессонница, на которую он жаловался за чаем.

Как бы то ни было, его внезапная тяга к ранним прогулкам путала мне все карты. Приходилось постоянно менять маршруты, уходить в низины и пережидать в густом тумане за деревьями, пока этот неприкаянный аристократ не проедет мимо. Это ужасно злило. Максимилиану требовалась полноценная скаковая работа, а не топтание в кустах из-за столичного пижона, которому плохо спится.

Неожиданное приглашение Ричарда на охоту стало именно тем катализатором, в котором я нуждалась.

Сидя в своей комнате после отъезда лордов, я принялась анализировать сложившуюся ситуацию. Генри выглядел отвратительно. Его теням под глазами позавидовала бы любая панда, а плотно сжатые челюсти и нетипичная для него несдержанность говорили о том, что моя тактика работала. Подчеркнутое равнодушие и унизительный проигрыш ударили по мужскому самолюбию. Он явно не спал ночами, переваривая тот факт, что «унылая библиотечная пыль» посмела не просто дать ему отпор, но и обставить по всем статьям.

Но проблема заключалась в том, что его благородная прошивка оказалась куда крепче, чем я рассчитывала. Он ненавидел меня, скрипел зубами от злости, но… продолжал держаться за этот дурацкий контракт. Из-за гордости, принципов или упрямого нежелания признавать поражение — неважно. Факт оставался фактом: простым игнорированием и скукой этот гранитный монолит было не пробить.

Меня это категорически не устраивало. Навязанный жених висел на мне, как ярмо на шее, отнимая время и силы. Мне хотелось поскорее поставить точку в этом фарсе, освободить отца от кабального контракта и наконец-то спокойно заняться своей настоящей жизнью — тренировками Максимилиана и управлением собственными землями.

А значит, пришло время менять стратегию и поднимать ставки. Если его снобизм не позволяет ему сбежать от унылой затворницы, нужно сделать так, чтобы оставаться моим женихом стало для него совершенно невыносимо. Я должна ударить по самому больному месту — стать угрозой его безупречной репутации.

И грядущие увеселения в поместье Данбара приходились для этого как нельзя кстати. Если лорд Рокуэлл так любит играть чужими чувствами на публике, я устрою ему спектакль на глазах у его же светского круга.

— Клара! — позвала я, открывая нижний ящик массивного комода.

Горничная, раскладывавшая свежее белье, тут же подошла ко мне.

— Да, миледи?

— Достань старую амазонку моей матери, зеленую, — скомандовала я, извлекая на свет деревянную шкатулку с ножницами и портновскими иглами. — И принеси мне плотные тренировочные панталоны брата. Те, из которых он вырос перед отъездом в академию.

Клара послушно достала из недр сундука роскошное платье для верховой езды, но при упоминании мужских панталон замерла, округлив глаза.

— Панталоны молодого господина? Но зачем они вам, миледи?

— Я надену их под юбку на охоту, — невозмутимо ответила я, забрав у нее амазонку и раскладывая ее на кровати. — Потому что ее нам сейчас предстоит разрезать и перешить так, чтобы я могла сесть в нормальное мужское седло.

Ножницы с сухим треском вспороли старый шов. Клара ахнула так громко, словно я только что на ее глазах зарезала человека.

— Миледи! Создатель милосердный! — она в ужасе прижала руки к пылающим щекам. — В мужское седло?! Дамы так не ездят! Это же... это же неслыханный скандал! Что скажет лорд Рокуэлл?! Он же сгорит со стыда!

Я усмехнулась, методично вспарывая нитки.

— Пусть горит. Ему полезно.

— Но, леди Жанетт, это же неприлично! — не сдавалась горничная, в отчаянии заламывая руки. — У нас есть прекрасное дамское седло с рожками в каретном сарае...

— Дамское седло, Клара, это орудие пыток, придуманное идиотами, которые думали о благопристойности больше, чем о гравитации, — жестко отрезала я, откладывая ножницы. Во мне проснулся профессиональный жокей. — Ты хоть представляешь, насколько это опасно?

Клара растерянно захлопала ресницами, явно не ожидая от меня такого напора.

— Охота на лис предполагает скачку по пересеченной местности, барьеры и рвы, — я выразительно посмотрела на нее, отмеряя нужную длину ткани. — В обычном седле у меня будет баланс. Если лошадь оступится или закинется перед препятствием, я могу сгруппироваться, спрыгнуть или хотя бы безопасно вылететь из седла. Но в женском седле ноги плотно зажаты между рожками. Если скакун на галопе полетит на землю, я не смогу от него отцепиться. Он просто раздавит меня своим весом, переломав мне все кости. Я не собираюсь рисковать жизнью ради того, чтобы столичные снобы сочли меня «благопристойной» леди.

Горничная сдалась, хотя на ее лице всё еще читался священный ужас перед грядущим выездом.

— Графиня вас убьет, — тихо пробормотала она, обреченно берясь за вторую половину разрезанной юбки.

— Графиня будет слишком занята тем, чтобы выгодно представить Флориану гостям маркиза, — спокойно парировала я, вдевая нитку в иголку. — А нам с тобой предстоит много работы. Лиф должен сидеть как влитой.

Мы возились с нарядом несколько вечеров. Юбка была перекроена так, чтобы скрывать глубокий потайной разрез спереди. Во время ходьбы складки плотного зеленого сукна перекрывали друг друга, надежно драпируясь и создавая иллюзию обычного подола. Но стоило перекинуть ногу через спину лошади, как ткань свободно расходилась в стороны, позволяя уверенно сесть в седло и абсолютно не стесняя движений. Под юбку я надела панталоны брата и высокие сапоги без каблука.

Я подошла к зеркалу, чтобы оценить результат.

Суконный лиф, скроенный наподобие строгого мужского сюртука, прилегал идеально, подчеркивая прямую осанку и гордую линию плеч. Под ним не было жесткого китового уса, мое тело больше не нуждалось в искусственной поддержке. Длинная юбка струилась безупречными складками.

Финальным штрихом стал небольшой, жесткий цилиндр. Я закрепила его шпильками на волосах, собранных в пышный узел, чуть сдвинула набекрень, и опустила на лицо темную полувуаль. Крупная сетка не прятала черт, но бросала на скулы резкие тени, делая взгляд из-под полей пронзительным и дерзким.

Я слегка приподняла подбородок и холодно улыбнулась своему отражению.

Что ж, сегодня аристократическую выдержку лорда Рокуэлла ждет весьма неприятное испытание.

Жанетт

К моменту нашего прибытия двор поместья Данбара напоминал растревоженный муравейник. Столичный свет, изнывающий от скуки, выплеснулся на уездные газоны Ричарда во всем своем великолепии. Глаза разбегались от обилия дорогих тканей: джентльмены щеголяли традиционными алыми рединготами для парфорсной охоты, белоснежными бриджами и начищенными сапогами, а дамы вышагивали по гравию в элегантных амазонках, соревнуясь друг с другом в сложности кроя и длине перьев на изящных шляпках.

Слуги сновали между группами гостей, егеря с трудом удерживали своры нетерпеливо повизгивающих гончих, и в теплом утреннем воздухе, напоенном ароматами разогретых трав и терпкого парфюма, непрерывно звенел беззаботный светский смех.

В самом центре этого грандиозного события блистала сестра маркиза — леди Маргарет. Ослепительно красивая столичная львица непринужденно расположилась на лужайке, собрав вокруг себя кружок из офицеров и молодых лордов, и с явным удовольствием задавала тон всему грядущему развлечению.

Мачеха, едва выбравшись из кареты, расправила плечи и ринулась в бой, толкая впереди себя сияющую Флориану. Моя младшая сестра в голубой бархатной амазонке с кокетливой шляпкой смотрелась как дорогая фарфоровая куколка. Она немедленно привлекла внимание нескольких джентльменов и принялась раздавать им очаровательные, но совершенно бессмысленные улыбки.

Я же предпочла остаться в стороне. Мой строгий наряд из зеленого сукна с жестким по-мужски скроенным лифом разительно контрастировала с шелками и бархатом остальных дам. Я спиной чувствовала на себе недоуменные, оценивающие взгляды, но не опускала глаз.

Генри, заметив нас, приблизился, но шаг его был тяжелым, а на лице читалось крайнее утомление. Темные круги под глазами стали еще заметнее, чем во время прошлого визита. Бессонница лорда Рокуэлла явно прогрессировала. Что ж, если его так подкосил проигрыш в брэг, сегодня ему предстоит пережить день, который он не забудет до конца жизни.

— Леди Сент-Клэр, — сухо поприветствовал он мачеху и Флориану, а затем перевел взгляд на меня. Его глаза на секунду задержались на моем цилиндре, и бровь в недоумении изогнулась. — Леди Жанетт. Весьма... оригинальный выбор наряда.

— Благодарю, лорд Рокуэлл. Я предпочитаю практичность, — ровно отозвалась я.

Ричард, появившийся словно из ниоткуда, спас положение.

— Господа, лошади готовы! — зычно объявил он. — Прошу к конюшням.

Толпа с радостным гулом двинулась к манежу, куда конюхи уже выводили оседланных скакунов. Флориане подвели спокойную, широкую серую кобылу. Следом к нам приблизился старший конюх, ведя в поводу флегматичного гнедого мерина с широким крупом. На его спине громоздилось громоздкое дамское седло.

— Ваша лошадь, леди. Самый надежный и спокойный шаг во всей конюшне, — почтительно произнес конюх.

Я даже не сдвинулась с места. Окинув мерина быстрым взглядом, я перевела глаза на Ричарда.

— При всем уважении к вашей заботе, лорд Данбар, я бы предпочла лошадь, которая способна бежать, а не засыпать на ходу.

Ричард тихо, с явным удовольствием хохотнул.

— Вы строгий критик, леди. Что ж, конюшни в вашем распоряжении. Выбирайте любую, какую сочтете нужной.

Генри, стоявший рядом со мной, не выдержал. Его раздражение прорвалось наружу.

— Ричард, ты рискуешь, — процедил он с подчеркнуто снисходительной интонацией. — Леди Жанетт едва ли сможет самостоятельно сделать рациональный выбор и учесть выдержат ли ноги животного скачку по пересеченной местности. Оставьте эту затею, Жанетт, и садитесь на мерина.

Я окинула его ледяным взглядом и молча прошла мимо. Оглядев выведенных лошадей, я остановилась у высокого, поджарого вороного жеребца с глубокой грудью, сухими ногами и ярко выраженными скаковыми линиями и кивнула.

— Вот этого.

Ричард восхищенно присвистнул. Генри осекся на полуслове — жеребец явно был одним из лучших гунтером в конюшне Данбара.

— Прекрасный выбор, леди Жанетт, — Ричард сделал знак конюху. — Седлайте Бальтазара для леди!

Конюх поспешно подбежал к вороному, неся в руках то самое тяжелое дамское седло с рожками.

— Стойте, — в моем голосе прозвучали командирские нотки, заставив конюха замереть на месте. — Уберите это и принесите обычное, спортивное седло.

Разговоры вокруг нас замерли. Дамы ахнули. Мачеха судорожно схватилась за грудь, словно у нее внезапно отказало сердце. Несколько молодых господ заинтересованно повернули головы в нашу сторону.

Генри шагнул ко мне вплотную, его лицо побледнело от ярости.

— Прекратите этот балаган, Жанетт! — ледяным тоном, в котором звенела неприкрытая угроза, процедил он, понизив голос. — Вы позорите меня. Немедленно сядьте в дамское седло, как подобает благородной леди, а не ярмарочной наезднице!

Я не отступила ни на миллиметр. Выдержав паузу, я повысила голос так, чтобы меня прекрасно слышали все окружающие джентльмены.

— Как владелец скаковых конюшен, лорд Рокуэлл, вы должны бы знать элементарную анатомию, — отчеканила я холодным, академическим тоном. — Асимметричная посадка в дамском седле смещает центр тяжести. Весь мой вес будет давить животному на левую сторону спины. Постоянное давление на мышечные ткани перекрывает кровоток, что при длительной скачке ведет к гипоксии, микротравмам позвоночника и атрофии мышц. Я не собираюсь калечить великолепную лошадь лорда Данбара только ради того, чтобы уберечь ваши хрупкие эстетические чувства.

Толпа замерла. В следующую секунду стоявший неподалеку офицер кавалерии хмыкнул. Молодой виконт с восхищением посмотрел на меня. Еще несколько молодых джентльменов одобрительно закивали. Генри оказался в идеальной ловушке. Возразить мне означало расписаться в собственной некомпетентности как коннозаводчика и признать, что ему плевать на здоровье чужой лошади. Желваки на его скулах заходили ходуном. Он был в бешенстве, но не мог сказать ни слова.

Пока он глотал унижение, конюх, получив одобрительный кивок Ричарда, быстро переседлал Бальтазара нормальным, мужским седлом.

Я подошла к жеребцу. Все взгляды были прикованы ко мне: светские сплетницы ждали позора, мужчины — развязки.

Я перекинула ногу через седло. Скрытый шов перекроенной амазонки плавно разошелся, тяжелое сукно легло по обе стороны лошади, обнажая край тренировочных сапог. Я опустилась в седло плавным движением, подобрала поводья и выровняла спину.

В глазах столичных офицеров вспыхнул неподдельный интерес. Это не было пошло. Это было дерзко, смело и чертовски красиво.

Дорога до дальних полей, где должен был начаться гон, заняла около получаса. За это время вокруг меня образовался плотный эскорт из друзей Данбара. Молодой виконт и пара кавалерийских офицеров, совершенно очарованные моей лекцией, наперебой обсуждали со мной баланс, грунты и кровные линии. Я охотно поддерживала беседу, улыбаясь им и демонстрируя глубокие знания предмета.

Генри ехал чуть поодаль. Его спина была прямой, как стальной прут, а взгляд, которым он сверлил спины моих собеседников, мог бы прожигать дыры в камне. Он был просто вне себя от возмущения моим «непристойным» поведением.

Наконец, мы выехали на широкую опушку. Впереди расстилались бескрайние, изрезанные оврагами и каменными оградами луга.

Егеря спустили свору. Раздался заливистый лай, а следом — резкий, протяжный звук охотничьего рожка. «Gone away!» — лиса пошла.

Лошади нетерпеливо заплясали под всадниками. В этот момент Генри поравнялся со мной. Его лицо было бледным, глаза сузились. Он не мог упустить шанса оставить за собой последнее слово.

— Надеюсь, вы сполна насладились этим дешевым эпатажем, леди Жанетт, — бросил он, процеживая слова сквозь зубы. Его голос был пропитан ядом. — Потому что, когда начнется настоящая скачка, ваши заумные теоретические познания не помогут вам удержаться в мужском седле. Постарайтесь хотя бы не свалиться под копыта остальным.

Я неторопливо обернулась к нему. Встретив его взгляд, снисходительно приподняла самые уголки губ. А затем, не сказав ни слова, перехватила поводья и с силой ударила Бальтазара шенкелями.

Жеребец, выбросив из-под копыт комья влажной земли прямо под ноги Ониксу, сорвался с места мощным, размашистым карьером.

Я оставила лорда Рокуэлла глотать пыль, устремляясь в первые ряды пелотона. Охота началась.

Генри

Грязь из-под копыт рванувшего с места вороного жеребца полетела Ониксу под ноги, несколько жирных темных капель брызнули прямо на безупречно белые бриджи. Я инстинктивно поморщился, до боли сжав челюсти.

Гнев удушливой волной затапливал сознание. Поведение Жанетт переходило все мыслимые границы приличий. Теперь мне стало ясно, почему старый граф годами держал старшую дочь взаперти, вдали от цивилизованного общества. Сент-Клэры прятали ее вовсе не из-за мнимого слабого здоровья! Они просто боялись, что эта непредсказуемая дикарка опозорит их род. Как только этот нелепый выезд закончится, я собирался немедленно поговорить с ее отцом. Граф обязан жестко призвать ее к порядку. Если он не примет меры, ее выходки втянут обе наши семьи в неслыханный скандал.

Я впился взглядом в стремительно удаляющийся зеленый силуэт. Бальтазар набирал скорость слишком быстро, послушно откликаясь на безрассудный шенкель своей неопытной всадницы. Дистанция между нами стремительно росла, и тягостное осознание вдруг пробилось сквозь пелену моего бешенства: она скачет слишком резво. Для женщины такой темп по неровному грунту равносилен самоубийству. Одно неверное движение, скрытая в траве рытвина — и она вылетит из седла.

Я должен ее остановить. Немедленно. Ради спасения остатков нашей репутации, безопасности великолепного коня Данбара, и просто чтобы защитить эту упрямую дуру от самой себя.

Ударив Оникса шенкелями, я бросился в погоню.

Я не сводил с нее напряженного взгляда, стараясь ни на секунду не упустить из виду среди скачущей толпы. Одно дело — устроить дешевый эпатажный спектакль у конюшен перед столичными зеваками, прикрываясь вызубренными книжными терминами. И совсем другое — безрассудно вырваться в первый эшелон охоты, где скачут только опытные кавалеристы, не боящиеся свернуть себе шею. Она же разобьется! Бальтазар — великолепный, но строгий скакун, он не потерпит на своей спине истерично вцепившуюся в гриву неумеху. Она угробит чужого коня и покалечится сама, и всё это лишь для того, чтобы мне насолить!

Хор охотничьих рожков и заливистый лай гончих разорвали утренний воздух. Пелотон растянулся по влажному лугу. Я гнал Оникса карьером, обходя отстающих.

К моему нарастающему раздражению, среди плетущихся в хвосте ее не было. Более того, она уверенно держалась в первой десятке, несясь прямо за сворой и Ричардом. Я всё еще ждал, что она начнет болтаться в седле, как мешок с мукой, а ее руки судорожно вцепятся в луку, но она сидела спокойно. Раздвоенная юбка, развевающаяся по бокам, не стесняла движений лошади, а сама Жанетт оставалась странно неподвижной по сравнению с летящим галопом Бальтазаром.

Впереди показалась кромка леса, а перед ней растянулась старая каменная ограда, заросшая плотным, колючим кустарником. Я слишком хорошо знал эти угодья: за изгородью скрывался широкий дренажный ров. Это было «слепое» препятствие высшей категории сложности. Большинство всадников уже начали забирать вправо, высматривая безопасную калитку или прореху в живой изгороди.

Но Бальтазар не сбавлял ход. Он шел прямо на препятствие.

Сердце камнем ухнуло в желудок.

Она не отворачивала. Создатель, она собиралась прыгать!

Аристократическая выдержка, раздражение, забота о том, как всё это выглядит со стороны — всё это мгновенно испарилось. Стылый ужас сковал горло. Я представил, как мощный вороной зверь сейчас споткнется, как хрустнут кости, как ее хрупкое тело швырнет на острые камни…

— Жанетт, стой! — заорал я во весь голос, в отчаянии пришпоривая Оникса, хотя прекрасно понимал, что за гулом копыт и шумом ветра она меня ни за что не услышит.

Я неотрывно смотрел вперед, ожидая неминуемой катастрофы.

Но за несколько темпов до каменной ограды произошло невозможное. Вместо того чтобы откинуться назад и вцепиться в поводья, как поступил бы любой испуганный дилетант, Жанетт внезапно укоротила повод, приподнялась в стременах и плавно подала корпус вперед. Она почти легла грудью на шею Бальтазара, полностью освобождая его спину и отдавая ему голову.

Мое дыхание остановилось.

Огромный вороной жеребец мощно оттолкнулся от земли. Они взмыли над колючим кустарником и скрытым рвом в идеальном прыжке. В момент приземления по ту сторону барьера шпильки в ее прическе не выдержали. Лихо сдвинутый набок цилиндр пополз вниз, но Жанетт ловко, прямо на ходу, успела перехватить его свободной рукой. Тяжелая каштановая копна вырвалась на свободу, густой волной рассыпавшись по плечам и спине. И сквозь лай собак я услышал его — тот самый свободный, счастливый смех, который звенел в туманной дымке над размытым оврагом.

Мои пальцы ослабли, кожаные поводья едва не выскользнули из рук.

Дыхание со свистом вырвалось из легких, словно меня с размаху ударили бревном в грудь. Мир вокруг покачнулся и дал трещину.

Лекция об опасности женского седла у конюшен.

Разгромная партия в брэг.

Совет Ричарду не покупать тяжеловозов.

Невероятный прыжок.

Каштановые волосы в утреннем тумане.

Десятки разрозненных фрагментов безжалостно обрушились мне на голову, складываясь в единую, невозможную картину.

Это всё была она!

Та самая загадочная нимфа, которую я, как безумец, выискивал по всему графству, сам не зная, зачем гоняюсь за этим призраком. Мне нужно было найти ее, чтобы вблизи увидеть грубость простолюдинки, разочароваться и доказать себе, что идеала не существует. Я хотел разрушить образ, что нарисовало мое воспаленное воображение, излечиться от наваждения, чтобы спасти свой привычный мир и спокойно вернуться к распланированной, правильной жизни!

Но идеал существовал.

И это была моя законная невеста.

Та самая «унылая моль», которую я с упорством садиста смешивал с грязью. Та, кого так безжалостно пытался уничтожить, лишь бы заставить ее отца разорвать контракт.

Шок от этой чудовищной правды парализовал меня. Мозг просто отказался это вмещать. Я перестал чувствовать лошадь, перестал контролировать реальность. Я даже не заметил, как Оникс вплотную подошел к барьеру...

Жанетт

Бальтазар приземлился с идеальной мягкостью. Мощные передние ноги уверенно приняли вес на влажный грунт, задние четко отработали амортизацию, и мы, не потеряв ни доли секунды, продолжили ровный галоп по ту сторону каменной ограды.

Адреналин обжигал вены, сердце стучало в горле от восторга чистого полета. Я плавно выровняла корпус, садясь глубже в седло, и с торжествующей улыбкой обернулась. Я ожидала увидеть по ту сторону барьера взбешенного лорда Рокуэлла, чье идеальное представление о мире только что было разбито вдребезги моей скачкой.

Но вместо этого я увидела катастрофу.

Еще в полете, краем глаза, я заметила, что Оникс идет на препятствие в идеальном темпе. Но сейчас, буквально за секунды до толчка, Генри словно окаменел. Он выключился из управления, «бросил» коня, перестав высылать его шенкелями и потеряв плотный контакт с поводом. Для осторожного и умного животного перед сложным барьером это означало только одно: вожак сомневается, впереди смертельная опасность.

Оникс вкопался всеми четырьмя копытами в мягкую глину.

Время растянулось, превратившись в вязкое желе. Я видела, как Генри по законам физики вылетает из седла. Мощная инерция карьера швырнула его прямо через шею резко затормозившего коня. Он даже не успел сгруппироваться. Его тело взмыло над колючим кустарником и с глухим, страшным стуком рухнуло вниз, на самое дно дренажного рва.

Оникс в панике шарахнулся в сторону, всхрапывая и кося диким глазом на место падения хозяина.

Моя улыбка мгновенно стерлась. Светские игры, взаимная неприязнь, контракты и холодная война — всё это перестало существовать в ту же секунду. На их место встал въевшийся в подкорку профессиональный инстинкт. Я видела множество таких падений на трассах. Иногда всадники вставали, отряхивались и шли дальше. А иногда — оставались лежать навсегда.

— Твою мать! — процедила я сквозь зубы.

Я жестко перехватила повод, заставляя Бальтазара резко развернуться почти на месте, и ударила шенкелями. Жеребец послушно рванул обратно к каменной ограде.

Осадив коня у самого края рва, я в одно движение скинула стремена и спрыгнула на землю, даже не удосужившись привязать коня.

Я скатилась по крутому, раскисшему склону. Тяжелый подол волочился по грязи, но мне было плевать на дорогой наряд. Я с размаху упала на колени прямо в грязную жижу рядом с Генри.

Он лежал навзничь, наполовину увязнув в густой, чавкающей глине. Глаза были широко распахнуты и смотрели в серое небо абсолютно невидящим, остекленевшим взглядом. Его грудная клетка судорожно, спазматически дергалась — удар спиной о землю на такой скорости начисто выбил весь воздух из легких. Он задыхался, пытаясь сделать хотя бы крошечный вдох, но издавал лишь сиплый, жуткий хрип.

— Тише. Не дергайся, — бросила я сдержанно.

Я действовала быстро, на чистых рефлексах.

Не думая в этот момент о приличиях, я расстегнула верхние пуговицы его сюртука и сорвала тугой шейный платок, чтобы освободить горло. Мои руки скользнули по его шее, прощупывая позвонки. Целы. Затем я жестко, с нажимом провела пальцами по обеим ключицам — самому хрупкому месту при падении через голову лошади. Под пальцами не было характерного хруста костных отломков.

Генри наконец-то смог протолкнуть воздух в спазмированные легкие. Он судорожно, со свистом вдохнул, закашлялся и попытался приподняться на локтях.

— Лежи! — рявкнула я, с силой придавливая его за плечи обратно к земле. — Я сказала, не смей шевелиться!

В этот момент наверху послышался стук копыт. Пелотон начал нагонять нас. Кто-то из всадников, увидев стоящего без наездника Оникса и меня на дне рва, поднял крик. Через мгновение над краем оврага показались встревоженные лица. Ричард, спешившись на ходу, уже спускался к нам, а с другой стороны, пробираясь сквозь кусты, спешили пара егерей и кто-то из столичных гостей в алом рединготе.

— Создатель милосердный! Лорд Рокуэлл! — в ужасе воскликнул мужчина. Не раздумывая, он съехал по скользкому склону и тут же протянул руки к Генри. — Скорее, помогите мне поднять его светлость! Держите мою руку, милорд, мы сейчас вас вытащим…

Он схватил Генри за предплечье, собираясь рывком поставить его на ноги.

— Уберите от него руки! — в моем голосе прорезался агрессивный рык, и аристократ мгновенно отшатнулся, словно его окатило кипятком.

Я вскинула голову, сверля собравшихся тяжелым, непреклонным взглядом.

— Никто. Его. Не трогает.

— Но леди Жанетт! — возмутился мужчина, багровея. — Ему нужно помочь встать, он же весь в грязи!

— Если у него трещина в позвоночнике или компрессия от удара, ваша так называемая помощь оставит его парализованным инвалидом до конца дней, идиот! — жестко отчеканила я, не заботясь о соблюдении светского этикета. — Ричард!

Лорд Данбар, замерший на полпути, мгновенно сфокусировал на мне взгляд. В его глазах не было ни капли возмущения моей резкостью, только абсолютная концентрация.

— Я слушаю, леди Жанетт, — отозвался маркиз.

— Пошлите самого быстрого всадника за лекарем. Остальные пусть найдут что-то жесткое: широкую доску, кусок забора, створку ворот. Что угодно, на что мы сможем переложить его ровно, не сгибая спину. И уберите отсюда толпу, здесь не театральное представление!

Ричард не задал ни единого вопроса. Он коротко кивнул, резко развернулся и принялся раздавать приказы остолбеневшим кавалеристам и егерям тоном, не терпящим возражений. Суета наверху начала обретать организованные формы.

Я снова перевела взгляд на Генри.

Шок начал понемногу отпускать его. Жизнь возвращалась в его глаза. Он смотрел на меня снизу вверх с абсолютно непередаваемым выражением. В этом взгляде смешались боль, полное непонимание происходящего и какое-то болезненное недоверие.

Он лежал в луже, раздавленный, беспомощный и жалкий. Тот самый лорд Рокуэлл, который еще полчаса назад брезгливо приказывал мне не путаться под ногами. Я имела полное право прямо сейчас встать, отряхнуть руки, сказать, что я сделала всё, что должна была, и оставить его слугам.

Но вместо этого я устроилась поудобнее, не обращая внимания на то, что подол амазонки пропитался бурой жижей, и положила ладонь на его напряженную, дрожащую грудь, чтобы он не вздумал снова попытаться встать.

— Дыши, Генри, — произнесла я ровным голосом, уже без вибрирующего в нем минуту назад гнева. — Медленно и глубоко. Всё будет хорошо.

Генри закрыл глаза и судорожно выдохнул. Я почувствовала как под моей ладонью бешено колотится его сердце.

Генри

Комната наполнилась едким запахом камфоры и арники. Местный лекарь, тщательно ощупав мои шею и спину, решительно вынес вердикт, что никаких переломов нет. Обширные ушибы и растяжения должны были сойти после пары дней постельного режима и обильных компрессов. Мое тело отделалось минимально возможным после такого падения уроном. Чего нельзя было сказать о гордости, которая была раздавлена всмятку.

Дышать было больно, но каждый простреливающий ребра вдох не унимал, а лишь разжигал разъедающее чувство стыда. Я – человек, по праву гордившийся своим умением держаться в седле и безукоризненной выправкой, потерял концентрацию прямо перед самым барьером. Бросил повод, перестал вести лошадь и в результате вылетел из седла, будто куль с овсом. Это была жалкая, дилетантская ошибка, непростительная даже для зеленого юнца, впервые участвующего в парфорсной охоте.

В бессильной ярости я сжал кулаки и плотно зажмурился, но это не помогло. Память язвительно подкидывала мне собственные слова, сказанные Жанетт в начале выезда, когда я высокомерно распекал ее за выбор седла, обвинял в неопытности и сквозь зубы советовал «не свалиться под копыта».

А в итоге она преодолела ров с мастерством, недоступным большинству кавалеристов, я же распластался на дне, утонув в грязи. И хуже всего то, что это произошло прямо на ее глазах. При этом, она одна озаботилась моим состоянием, в то время как столичные лорды суетились вокруг, движимые лишь стремлением спасти мое аристократическое достоинство. Осознание того, что рядом с ней я был таким же высокомерным глупцом, как и они, обжигало сильнее любого линимента.

Тихий щелчок дверного замка прервал мой сеанс самобичевания.

На пороге появился Ричард. Оставив за дверью маску радушного хозяина, развлекающего гостей, он выглядел по-настоящему усталым. Первым делом он подошел к столику у окна и плеснул на два пальца коньяка в хрустальный бокал, а потом опустился в кресло у моей кровати.

– Как твоя спина? – поинтересовался он, делая глоток.

Я поднял глаза к потолку, полностью игнорируя его вопрос о самочувствии. В данный момент меня волновала вовсе не тупая боль в ребрах.

– Это была она, – мой голос прозвучал хрипло, будто я не разговаривал несколько дней. Вопрос даже не требовал вопросительной интонации, мы оба и так понимали, о чем речь. – Та «лесная нимфа», о которой ты твердил. Девушка, что дала тебе совет поберечь серого жеребца. Это была Жанетт.

Ричард снова неспешно отхлебнул из бокала и спокойно кивнул:

– Да.

Я резко повернул голову и впился взглядом в его лицо. В шее вспыхнула острая боль, но я даже не поморщился. В груди вскипела жгучая злость, и в этот момент я напрочь забыл о необходимости соблюдать благородную светскую сдержанность.

– Ты знал! С самого начала знал это! – процедил я, сминая в пальцах край одеяла. – Почему ты молчал, Ричард? Почему позволил гоняться за ней по полям и лесам, как умалишенному? Я обшарил все кузни и конюшни в округе, срывался на слуг и каждое утро выставлял себя законченным идиотом, рыская в тумане ради призрачной надежды снова увидеть ее!

Ричард замер, не донеся бокал до губ. Он плавно вскинул бровь, и я с ужасом осознал, что на эмоциях самолично раскрыл перед ним всю глубину своей унизительной одержимости. В глазах друга мелькнуло понимание, и я внутренне взвыл от досады.

К его чести, он никак не прокомментировал мое признание, лишь посмотрел на меня поверх края бокала своим фирменным невозмутимым взглядом.

– И что бы изменилось, Генри, скажи я тебе правду в тот же день? – спросил он. – Оглянись назад и признайся честно: ты бы мне поверил?

Я открыл рот, чтобы возмутиться, но слова застряли в горле.

– Ты уже составил свое мнение о Жанетт задолго до этого случая, даже задолго до того, как узнал ее лично, – безжалостно продолжил Ричард, и каждое его слово било точно в цель. – Если бы я пришел и сказал: «Знаешь, Генри, твоя скучная невеста на самом деле гениальный знаток лошадиной анатомии и наездница уровня королевских конюшен», ты бы просто рассмеялся мне в лицо. Нашел бы сотню оправданий. Решил, что она хитрая притворщица и искусная лгунья. Ты был настолько ослеплен своим высокомерием, что отверг бы любые факты, способные разрушить твою идеальную картину мира. Тебе нужно было увидеть всё своими глазами. И усвоить урок тоже самостоятельно.

Я прикрыл глаза ладонью, прячась от его взгляда. Волна жгучего стыда накрыла с головой.

Ричард был прав: я вел себя как слепой, напыщенный болван. Я унижал ее при близких, насмехался над ее нарядами, презирал ее сдержанность, в то время как она была той женщиной, перед чьим мастерством и интеллектом я от все души благоговел.

– Я всё уничтожил, – глухо выдохнул я из-под ладони. – Я настроил ее против себя. А теперь еще и это нелепое падение. Она больше никогда не взглянет на меня без смеха. Я для нее отныне жалкий, самовлюбленный паяц.

Ричард с тихим стуком поставил бокал на прикроватную тумбу.

– Надо же, – в его голосе зазвучала неприкрытая ирония, – И с каких пор для тебя стало так важно, каким взглядом на тебя смотрит «серая уездная моль»? Разве что… – он сделал театральную паузу, – наш неприступный лорд Рокуэлл умудрился по уши влюбиться в навязанную ему невесту, которую клялся стереть в порошок.

Его слова хлестнули по натянутым нервам. Уязвленная гордость взвилась на дыбы. Я отнял ладонь от лица и резко приподнялся на локтях, сверкая на друга бешеным взглядом.

– Пошел к черту, Данбар, – прошипел я. Дыхание перехватило от гнева и невыносимой боли. – Убирайся вон! Я не собираюсь терпеть твои насмешки.

Но Ричард даже не пошевелился. Ироничная улыбка исчезла с его лица, и оно приняло строгое, непреклонное выражение. Подавшись вперед и опершись локтями о колени, он холодно встретил мой горящий взгляд.

– Я уйду, Генри, но сначала ты выслушаешь меня, – проговорил он тоном, не терпящим возражений. – Вспомни сегодняшний день. То, как она, не заботясь о собственном наряде, сидела рядом с тобой в грязи. Как защищала от идиотов, готовых свернуть тебе шею ради соблюдения приличий. И это всё после того, как ты пытался разрушить ее жизнь. Она не обязана была этого делать, но сделала.

Я упал на подушки и болезненно поморщился, отворачиваясь к стене. Перед глазами все еще стояло ее сосредоточенное лицо, а в ушах звучал грудной голос: «Дыши, Генри».

– Намекаешь на то, что она оказалась благороднее меня? – с горечью произнес я.

– Ты сам это сказал, – негромко отозвался Ричард.

Я издал сдавленный стон и плотнее вжался в подушки, мечтая провалиться сквозь землю.

– Но знаешь, это даже хорошо, – медленно добавил Ричард после долгой паузы, его взгляд невидяще уперся в противоположную стену. – Тебе повезло влюбиться в женщину, которая не станет играть твоими чувствами. В отличие от тех, кто готов разрушить всё на своем пути ради собственных целей и капризов, Жанетт предельно честна. Какие бы чувства она к тебе ни питала, тебе не придется гадать об их истинной природе. Если бы она по-настоящему тебя ненавидела, то не стала бы проявлять благородства. И это обстоятельство дает тебе крохотный шанс, на то, что для тебя еще не всё потеряно. Если ты, конечно, найдешь в себе силы признать ошибки и попытаешься всё начать сначала.

Слово «шанс» резануло слух.

Оно подразумевало уязвимость. Необходимость склонить перед ней голову, признать свое поражение и униженно ждать, снизойдет ли она до прощения. А с ее острым языком и ледяной выдержкой это прощение могло стоить мне остатков гордости. Для человека, который всю жизнь получал желаемое по праву рождения, сама мысль о роли жалкого просителя была невыносима.

И тут разум ухватился за внезапное осознание: я не чужой ей человек, и мне не нужно начинать с нуля.

Контракт. Да, он еще не подписан, финальные бумаги наши отцы заверят только осенью. Но предварительная договоренность уже есть. И старый граф весьма рассчитывает на этот союз. По сути, мы уже обручены.

Отчаяние, давившее на грудь, начало отступать, сменяясь привычной уверенность. Зачем мне выпрашивать какие-то шансы, если у меня уже есть неоспоримое преимущество?

– Начать всё сначала? – я криво усмехнулся, глядя на Ричарда. – Звучит так, будто ты мне предлагаешь добиваться ее расположения. Но мне не нужны какие-то непредсказуемые шансы, Ричард. Мы почти обручены. Через полтора месяца наши отцы подпишут контракт, и эта сделка состоится. Я ее законный жених.

Ричард нахмурился, явно не понимая, к чему я веду.

– И что с того, Генри?

– То, что мне не нужно вымаливать у нее право находиться рядом, – упрямо ответил я, чувствуя, что убеждаю не столько друга, сколько самого себя. – У меня уже есть все права на ее время и общество. Мне просто нужно сменить тактику. Я покажу ей свою благосклонность, и она быстро поймет, что ей больше незачем со мной воевать. Она станет моей женой, Ричард. И я добьюсь своего, не опускаясь до ничтожной роли кающегося дурака.

Брови Ричарда поползли вверх. Он несколько секунд потрясенно смотрел на меня, потом вздохнул и качнул головой.

– Похоже, ты не понял ни единого слова из того, что я тебе только что говорил, Генри, – тихо произнес он, одним глотком допивая остатки коньяка. – Но дело твое. Спокойной ночи.

Он поставил бокал на тумбочку и поднялся из кресла.

Жанетт

— Ты рехнулась! Больше я ничем не могу объяснить твое абсолютно дикое, необузданное поведение!

Голос мачехи, обычно сладкий и текучий словно патока, сейчас звенел от возмущения, то и дело срываясь на визгливые ноты. Графиня металась из угла в угол, меряя шагами кабинет отца в совершенно не аристократической манере. На ходу она нервно обмахивалась кружевным веером, будто ей не хватало воздуха.

Я стояла посреди комнаты в той самой темно-зеленой амазонке, подол которой отяжелел от засохшей грязи после скачки и спуска в овраг.

— Позор! Неслыханный скандал! – продолжала голосить мачеха, театрально хватаясь за сердце, – Перед всем столичным светом! В мужском седле, расставив ноги, будто варварка неотесанная. Разве этому я тебя учила?

Сделав глубокий вдох, она наконец остановилась и сокрушенно покачала головой, глядя на меня с притворным сочувствием.

– Мы всегда старались уберечь тебя от неприятностей. Памятуя о твоем слабом здоровье, я наставляла тебя быть скромной и тихой, чтобы не вызывать насмешек в обществе. А теперь? Что скажут люди? Бедняжка Флориана, наш невинный ангел с безупречными манерами, чуть сквозь землю не провалилась от стыда за такую сестру! Она так старалась сгладить твою дикость перед столичными гостями… Лорд Рокуэлл, должно быть, в неописуемом шоке от мысли, что ему придется назвать тебя своей женой. Право слово, после сегодняшнего инцидента для нас всех было бы истинным благословением, если бы его светлость обратил свое внимание на Флориану. Уж из нее вышла бы куда более добропорядочная и покорная супруга!

«Вы даже себе не представляете насколько правы, мадам», – мысленно хмыкнула я. Надменный столичный сноб и пустая светская кукла безусловно составили бы идеальную пару. Очень жаль, что отцовский контракт не подразумевает подобной рокировки.

Вслух же я произнесла совершенно иное.

– Тихая Жанетт умерла, мадам, – мой голос прозвучал ровно и холодно, заставив графиню запнуться на полуслове. – И она не воскреснет.

Я расправила плечи, глядя на нее сверху вниз.

– Я больше не собираюсь сутулиться и носить унылое выцветшее тряпье, чтобы блистательная Флориана еще выигрышнее смотрелась на моем фоне. Так что, можете перестать ломать комедию, изображая заботливую мать.

Лицо мачехи побелело как полотно. Она стояла, судорожно хватая воздух, словно выброшенная на берег крупная рыба. Ее взгляд лихорадочно метнулся в сторону до тех пор молчавшего отца в поисках защиты.

Граф, сидящий в своем кожаном кресле, медленно отложил перьевую ручку.

– Оставь нас, – сухо бросил он жене, не сводя с меня тяжелого, оценивающего взгляда.

Графиня, оскорбленно поджав губы, выскользнула за дверь, оставив после себя лишь шлейф тяжелых цветочных духов. В кабинете повисла гнетущая тишина. Отец сцепил пальцы в замок и откинулся на спинку кресла. Его глаза смотрели на меня без возмущения или гнева, в них был лишь холодный, практичный расчет. Было похоже, что он только сейчас понял, что хрупкая, болезненная гусеница переродилась во что-то зубастое и потенциально опасное.

– Сядь, – приказал он.

– Я постою.

Его челюсти сжались, но он не стал настаивать.

– Ты думаешь, что невероятно умна, Жанетт, – заговорил отец низким, размеренным тоном, от которого по спине пополз неприятный холодок. – Думаешь, что твои дерзкие выходки и эпатаж заставят Генри Рокуэлла разорвать помолвку, а меня — смириться с твоим нежеланием выходить за него замуж?

— Я просто не хочу связывать свою жизнь с человеком, которого презираю, — твердо ответила я, делая последнюю попытку воззвать к остаткам его родительских чувств. — Этот брак — фарс. Мы ненавидим друг друга.

— Презираешь? Ненавидишь? — он покачал головой, словно разговаривал с неразумным ребенком. — Кого, черт возьми, волнуют твои чувства? Ты думаешь, твоя мать выходила за меня по большой любви? Это жизнь, Жанетт, а не дешевый бульварный роман. Все так живут.

Он подался вперед, тяжело опираясь ладонями о столешницу.

— Мои долги растут с каждым месяцем. Поместье заложено. Содержание твоего брата в военной академии, карточные долги, которые он успел наделать в столице, и необходимость поддерживать видимость благополучия высасывают последние крохи. Союз с Рокуэллами — наше единственное спасение. Этот брак откроет мне доступ к государственным железнодорожным подрядам на наших южных землях. Железная дорога, Жанетт, — это бесконечный, стабильный доход. Гарантия того, что твой брат получит офицерский чин, Флориана — достойное приданое, а наш род не пойдет по миру с протянутой рукой. И я не позволю твоей внезапно проснувшейся спеси разрушить эту сделку.

– Я не вещь, чтобы расплачиваться мной по вашим счетам и обеспечивать благополучие остальных членов семьи, отец.

– Ошибаешься, – слово ударило будто пощечина. – Именно что вещь. Пока ты не вышла замуж, ты принадлежишь мне. По закону у тебя нет ничего своего. Одежда на твоих плечах, еда в тарелке, крыша над головой и даже тот дикий гнедой жеребец, на котором ты носишься по полям каждое утро – все это мое.

Я замерла. Внутри все похолодело. Он знал. Я была наивно уверена, что мои предрассветные тренировки остаются в тайне, но он, очевидно, давно был в курсе. И сейчас хладнокровно давал понять, что в любой момент может отнять у меня Максимилиана – единственное существо, которое было мне по настоящему дорого в этом мире.

Моя уверенность в собственной независимости с размаху впечаталась в непоколебимую патриархальную реальность. В этой эпохе у меня не было ни документов, ни собственного счета в банке. Я не могла уйти, хлопнув дверью, снять квартиру и нанять адвоката, чтобы отсудить положенные мне по наследству земли. Юридически я была пустым местом.

– Я не позволю контракту сорваться из-за твоих глупых выходок, – отчеканил граф. – Поэтому слушай меня внимательно, дочь. Ты перестанешь позорить мое имя. Если ты еще хоть раз бросишь тень на репутацию Сент-Клэров, я запру тебя в твоей комнате. И ты не выйдешь оттуда до самого венчания. Если потребуется, я силой потащу тебя к алтарю. Тебе всё понятно?

Потолок кабинета вдруг показался пугающе низким, а стены удушающе тесными. Воздух потяжелел, сдавливая ребра. Он не шутил. Он действительно мог запереть меня, нанести физическое увечье или продать кому угодно, потому что закон наделял его этим правом.

Чувство абсолютной беспомощности начало затапливать грудь, но я усилием воли подавила его. Истерика мне сейчас не поможет.

Я медленно выдохнула, подавляя дрожь, и опустила ресницы, пряча полыхнувший в глазах гнев.

Мой голос прозвучал безжизненно и покорно:

– Я вас поняла, отец.

Граф удовлетворенно кивнул, откидываясь в кресле.

– Вот и славно. Иди к себе и приведи себя в подобающий вид.

Дверь кабинета закрылась за моей спиной с глухим стуком.

Я стояла в полутемном коридоре, невидящим взглядом скользя по портретам предков в позолоченных рамах, и впервые явственно осознала, что нахожусь в клетке. Красивой витрине, в которой я была лишь товаром с прикрепленным ценником.

Ноги сами понесли меня прочь из дома на задний двор к конюшням.

Я подошла к деннику Максимилиана, отодвинула засов и шагнула внутрь. Огромный жеребец тихо гукнул, повернул голову и ткнулся бархатным носом мне в плечо.

Я обняла его теплую шею и вдохнула родной запах. Внутренности предательски дрожали от пережитого напряжения и разъедающего чувства собственного бесправия. Я была загнана в угол. План оказался бесполезным. Меня заставят выйти замуж за Генри, даже если я стану кричать у алтаря «нет».

Я судорожно вздохнула, с усилием проглатывая вставший в горле ком. Крепче прижалась лбом к жесткой гриве коня и зажмурилась.

— Я не отдам тебя им, Макс, — упрямо прошептала я. — И себя не отдам. Слышишь?

Я пока понятия не имела, как именно обойду законы этого времени. Не знала, где возьму деньги, рычаги влияния или лазейку в контракте. Но покорно склонить голову, смириться с ролью разменной монеты, позволив им сломать мою жизнь, я не собиралась.

Генри

Каждая дорожная выбоина под колесом экипажа отдалась в ребрах тупой, пульсирующей болью, но я лишь плотнее сжимал челюсти. Врач и Ричард в один голос назвали меня безумцем, когда я велел закладывать карету, едва мне позволили подниматься с постели. Но вынести еще хотя бы день ожидания было просто невозможно.

Я ехал в Сент-Клэр.

Буквально неделю назад эта поездка казалась бы мне неизбежной повинностью, продиктованной жесткими рамками этикета. Но теперь нетерпение гнало по венам жидкий огонь, и я то и дело поглядывал в окно, торопя предстоящую встречу.

За те бесконечные, тягостные дни, что я провел в постели, у меня было достаточно времени все обдумать. Моя прежняя тактика была в корне неверна, потому что я судил о Жанетт по искаженному фасаду. Да, я был резок и высокомерен. Но я умел признавать свои ошибки, если того требовали обстоятельства. Я ехал к ней не для того, чтобы униженно каяться, как советовал Ричард, а чтобы показать: я готов перевести наши отношения в новое русло. Я собирался дать понять, что принимаю ее такой, какая она есть – дерзкой, смелой, мастерски нарушающей нелепые правила.

Старый граф встретил меня в холле с нескрываемым облегчением. Очевидно, он до последнего момента трясся над своим драгоценным контрактом, опасаясь, что после скандального появления дочери в мужском седле, я немедленно объявлю о расторжении помолвки. Я обменялся с ним дежурными любезностями, заверив, что мой визит продиктован исключительно желанием засвидетельствовать почтение леди Жанетт, и прошел в малую гостиную.

Она уже была там.

Жанетт в строгом домашнем платье, застегнутом под самое горло, сидела в кресле у окна, сложив руки на коленях и отрешенно глядя на залитый солнцем двор. Когда я вошел, она даже не повернула головы.

Сердце предательски затрепетало. Первым порывом было немедленно пересечь комнату и подойти к ней. Мне хотелось получить хоть какое-то подтверждение тому, что между нами после случая в овраге что-то неуловимо изменилось.

Но правила приличия никто не отменял. Графиня и Флориана уже поднялись с дивана, расплываясь в приветливых улыбках и предвкушая обстоятельную светскую беседу. Проигнорировать их означало бы нанести недвусмысленное оскорбление хозяевам дома.

Я заставил себя шагнуть в их сторону.

– Леди Сент-Клэр, – я обозначил вежливый поклон. – Леди Флориана. Мое почтение.

– О, лорд Рокуэлл! – Флориана тут же подалась вперед, всплеснув руками с очаровательной, но такой предсказуемой наигранностью. – Какая радость снова видеть вас на ногах! Мы так волновались! Эта ужасная охота и ваше страшное падение… Скажите, вы уже совсем оправились? Что говорят врачи?

– Мое здоровье вне опасности, благодарю за участие, – коротко произнес я, пресекая ее попытку развить тему позорного инцидента.

Не дав ей возможности завязать дальнейший разговор, я наконец-то развернулся к окну. Жанетт медленно поднялась из кресла, но не сделала и шагу навстречу.

Я подошел вплотную, взял ее ладонь и поднес к губам. Я намеренно задержал ее тонкие пальцы в своей руке чуть дольше необходимого, показывая ей свое расположение и наслаждаясь ее теплом.

Я поднял глаза, ожидая увидеть на ее лице удивление, торжество или хотя бы острую насмешку.

Но натолкнулся на абсолютно ледяной, застывший взгляд.

Она мягко, но непреклонно высвободила ладонь из моих пальцев. В этом движении не было кокетства или вызова, скорее, оно говорило о том, что ей неприятно мое прикосновение.

Мучительное замешательство кольнуло под ребра, но светская выучка взяла свое. Сохраняя на лице вежливую полуулыбку, я был вынужден отступить.

Вскоре служанка принесла поднос с чаем. Рассеянно приняв из рук графини тонкую фарфоровую чашку, я решил зайти с другой стороны. Если она не реагирует на мое внимание, попробую обратиться к ее истинной страсти.

– Леди Жанетт, в нашу последнюю встречу мне, к сожалению, не представилось возможности, но я хотел бы искренне выразить восхищение тем, что увидел на охоте. Ваше мастерство держаться в седле поистине феноменально. Ваше умение сохранять баланс и чувствовать лошадь делают вам честь. Редко встретишь всадника такого высокого класса.

Граф рядом со мной шумно выдохнул. Я же откинулся на спинку кресла, полный уверенности, что попал в цель. Сейчас в ее глазах вспыхнет профессиональный интерес и ледяная маска спадет.

Но Жанетт даже не изменилась в лице. Она плавно, без единого лишнего звука, опустила чашку на блюдце.

– Благодарю вас, милорд, – произнесла она тихо. – Вы слишком добры ко мне. Но боюсь, вы преувеличиваете мои скромные навыки. Мое поведение на охоте было крайне безрассудным и неподобающим для леди.

Я моргнул, сбитый с толку.

– Скромные навыки? – я чуть подался вперед, нахмурившись. – Леди Жанетт, вы продемонстрировали блестящий класс. Было бы преступлением прятать такой талант…

– Смею вас заверить, лорд Рокуэлл, подобная дикость больше не повторится, – ровным голосом перебила она. Я краем глаза заметил, как граф удовлетворенно кивнул. – Я осознала свою ошибку. Впредь я намерена вести себя так, как того требуют светские приличия. Мой долг — благочестие, а не скачки по оврагам.

Она опустила ресницы, давая понять, что тема себя исчерпала.

Остаток визита прошел как в тумане. Я механически поддерживал беседу, пил чай и не сводил напряженного взгляда с Жанетт. Она сидела с идеально ровной спиной, отвечала на редкие вопросы короткими фразами. Она вела себя именно так, как подобает воспитанной, благочестивой леди.

И от этого зрелища мне становилось невыносимо тошно.

***

Сидя в трясущемся экипаже по пути обратно в поместье Данбара, я с досадой дернул верхнюю пуговицу рубашки.

Какого дьявола она разыгрывает этот спектакль?

Откинувшись на спинку сиденья, я скрестил руки на груди. Она умна, а потому должна была понять, что мой комплимент был приглашением к перемирию и отношениям на равных. Я дал ей то, что она заслужила – признание! А она швырнула его мне в лицо, завернув в обертку из идеальной, тошнотворной покорности.

«Подобная дикость больше не повторится».

Она что, издевается? Специально показала мне невероятный огонь свободы, на который я ринулся, как мотылек, чтобы теперь хладнокровно спрятать его? Решила наказать меня за прошлую резкость, играя в ледяную статую?

Я резко выдохнул, глядя на проплывающие за окном пейзажи, но тут же одернул себя, не позволяя раздражению взять верх над здравым смыслом.

Нет, она не могла так легко сдаться. Она просто сменила оружие.

В картах она брала меня измором, на охоте — шокировала, а теперь решила бить равнодушием. Она по-прежнему не отступила от намерений избавиться от навязанного жениха.

Что ж, леди Жанетт. Я принимаю вызов.

Если она думает, что меня отпугнет ее холодность, то она плохо меня знает. Я не из тех, кто опускает руки, встретив препятствие. Что бы она ни задумала, в какую бы идеальную покорность ни играла, я не позволю ей прятать от меня ту живую, свободную женщину, в которую я влюбился у туманного оврага. Я буду бороться за нее настоящую, даже если мне придется сражаться с ней самой.

И тут я замер.

Слово «влюбился» так легко и естественно пробралось в мои мысли, что я досадливо фыркнул, качнув головой. Ричард был чертовски прав: я потерял голову от собственной невесты.

Губы сами собой растянулись в глуповатой улыбке. Брак по любви в наших кругах считался непозволительной роскошью. Аристократы женились на титулах, землях и капиталах, а искренность и страсть искали на стороне. Отец вдалбливал эту истину в мое сознание с тех самых пор, как я перешагнул порог отрочества. И вот теперь эта недосягаемая роскошь оказалась прямо у меня в руках. Чтобы ее получить, мне не нужно идти против общества. Та, что свела меня с ума и лишила сна, уже была мне обещана.

От этого осознания грудь наполнилась горячим, волнующим предвкушением. Дело оставалось за малым: выиграть эту партию. Пусть сопротивляется. Пусть возводит свои ледяные бастионы. Я всегда получал желаемое, и теперь эта игра стала для меня не просто делом уязвленной гордости. Я намеревался бросить все свои силы на то, чтобы заполучить самый ценный трофей в своей жизни.

Генри

Самоуверенность – обманчивая спутница. Она шепчет тебе, что ты сам решаешь свою судьбу и крепко держишь вожжи в руках. И ты охотно веришь ее внушениями, ровно до того момента, пока не понимаешь, что твоя жизнь на полном скаку несется в пропасть.

В первое время после моего «прозрения» я был уверен, что действую безупречно. Я искренне полагал, что будет достаточно сменить гнев на милость. Как и полагалось по законам этикета, дважды в неделю я посещал Сент-Клэр с официальными визитами. Я вел себя как образец галантности, терпения и вежливости, признавая за Жанетт право злиться на меня за прошлые обиды. Ее гордость была уязвлена, и она не могла сдаться сразу. Ей просто нужно время, чтобы поверить в мою искренность.

В этом счастливом заблуждении я пребывал первые пару недель. Но к концу третьей моя хваленая аристократическая выдержка начала истончаться.

Дни между дозволенными визитам превратились в изощренную пытку ожиданием. Поместье Ричарда было до краев набито столичными гостями. Смех, музыка, шелест вееров, бесконечные партии в бильярд и пикники на свежем воздухе. Все то, что раньше составляло привычный фон моей жизни, теперь казалось утомительным шумом. Я ловил себя на том, что механически отвечаю на кокетливые реплики Маргарет и ее подруг, в то же самое время мысленно отсчитывая мгновения до того момента, когда приличия вновь позволят мне приказать заложить экипаж. Я рвался в Сент-Клэр с упорством безумца.

Но ирония ситуации заключалась в том, что сами эти долгожданные визиты не приносили ни малейшего облегчения. Напротив, они становились еще более жестоким наказанием.

Вынужденный задыхаться в облаке приторных духов графини и выслушивать бессмысленное щебетание Флорианы, я чувствовал, как медленно закипаю. А та, ради кого я терпел все это, сидела напротив с идеально прямой спиной, не поднимая взгляда от вышивания.

Абсолютно все в ее позе, движениях и словах было выверено до мельчайших деталей.

Я использовал любые, даже самые ничтожные лазейки в строгих правилах, чтобы пробить ее броню. Во время приветствия я непременно задерживал ее пальцы в своей руке дольше положенного и почти касался губами кожи. Передавая чашку, старался, чтобы наши руки будто бы случайно соприкоснулись. Привозил в подарок книги по коневодству, надеясь увидеть в глазах хотя бы проблеск жадного интереса.

Я намеренно заводил разговоры на спорные темы, которые раньше обязательно заставили бы ее вступить в дискуссию. Провоцировал ее всеми доступными способами, отчаянно пытаясь вывести из равновесия, смутить или хотя бы разозлить – заставить проявить хоть какие-то эмоции вместо сводящей с ума безупречной покорности.

Но она отбивала каждый мой выпад, даже не дрогнув ресницами.

Мои прикосновения не заставляли ее отдернуть руку и залиться смущенным румянцем, она просто молча терпела их, как неизбежное зло. Подарки принимала с дежурным наклоном головы, откладывая их в сторону, даже не раскрыв.

– Как вам будет угодно, милорд, – отвечала она на мои провокационные высказывания тоном, от которого сводило скулы. – Я уверена, что вы, как эксперт, абсолютно правы. Мое скромное мнение в данном вопросе неуместно.

Ни намека на усмешку или ироничные нотки. Она мастерски отыгрывала ровно ту роль, которая была полной противоположностью моего представления о ней: тихую, благочестивую и невыносимо скучную невесту.

Она поняла, что эпатаж на охоте не отпугнул меня, а вызвал противоположный эффект, и моментально сменила стратегию.

И, похоже, этот спектакль разыгрывался не для меня одного. Я замечал, как при каждом ее «Да, милорд» старый граф удовлетворенно кивал. Он видел в ее словах послушание, а я – чистый яд.

Это бесило неимоверно. Я, человек привыкший всегда получать желаемое, оказался в положении дурака, которого водят за нос. И при этом не мог бросить ей ни единого упрека, потому что формально она вела себя безупречно. Но мне-то от нее было нужно совсем иное.

К концу месяца я достиг такой степени отчаяния, что решился на немыслимый шаг. Проснувшись еще до рассвета, я сам оседлал Оникса и поскакал в Сент-Клэр. Я обязан был встретиться с ней вне привычных скучных декораций, в месте, где она не сможет прятаться за вышивкой и отцовским контролем.

Я спешился у ворот и пошел пешком через двор прямо к конюшням.

Расчет оказался верным, она была там рядом с гнедым жеребцом. Это был великолепный зверь. С идеальными линиями и мощной грудью. Теперь вблизи я мог рассмотреть его во всех подробностях. Но мое внимание было приковано к хрупкой девушке в простой льняной рубашке и старой юбке, которая сильными, уверенными движениями водила скребницей по короткой темно-коричневой шерсти.

Она улыбалась и что-то с нежностью нашептывала огромному жеребцу. Сердце взволнованно подпрыгнуло – это была она, настоящая.

– Доброе утро, Жанетт, – негромко произнес я, выступая из тени.

Она не вздрогнула и не отшатнулась, но ее лицо мгновенно стало таким холодным и отстраненным, что я вдруг позавидовал коню, которому она дарила больше тепла, чем собственному жениху.

– Лорд Рокуэлл, – ровным голосом произнесла она, возвращаясь к прерванному занятию. – Что привело вас в столь ранний час? Если вы хотели поговорить с графом, мой отец обычно спускается к завтраку не раньше девяти.

– Я приехал не к вашему отцу, Жанетт. Я хотел увидеться с вами.

Она даже не сбилась с ритма, методично счищая пыль с лошадиного крупа и всем своим видом показывая, что мой ответ ее совершенно не тронул.

– До подписания бумаг осталось меньше месяца, – продолжил я, стараясь говорить мягче. – А мы до сих пор общаемся в строгих рамках светских условностей. Мне хотелось побеседовать с вами в неформальной обстановке. Без притворства и давления этикета. Нам предстоит прожить вместе всю жизнь, а мы совершенно друг друга не знаем.

– В этом совершенно нет необходимости, милорд, – ответила она спокойно. – Мы знаем друг о друге самое необходимое: вы четко обозначили свои требования к будущей супруге, а я намерена беспрекословно им следовать. Вам совершенно не о чем беспокоиться. Что же еще нам обсуждать?

Ее слова были тихим, но болезненным возмездием. Я безошибочно распознал в них ядовитую суть собственных упреков, что бросал ей в лицо в первые недели знакомства.

– Жанетт, – я сделал глубокий вдох, заставляя себя умерить гордость. Я не собирался просить прощения, но ситуация требовала сделать шаг навстречу. – Я признаю, что вел себя неподобающе. То, как легко отец распорядился моим будущим, привело меня в негодование, которое не позволило мне оценить вас по достоинству. Но теперь все изменилось. Я увидел вас настоящую и понял, как много между нами общего. Уверен, мы станем отличной парой, если вы забудете наши прежние разногласия и согласитесь начать все сначала.

Я искренне считал сказанное величайшей уступкой. Я практически покаялся перед ней, предлагая мир, и ждал облегчения или хотя бы понимания.

Но она лишь деловито выбила пыль из скребницы.

– Не утруждайте себя объяснениями, милорд, – отозвалась она, наконец повернувшись ко мне. Ее глаза смотрели на меня абсолютно бесстрастно. – Вы ведете переговоры не с тем человеком.

– О чем вы говорите? – я нахмурился, делая шаг вперед. – Мы обсуждаем наше с вами совместное будущее.

– Дело в том, что я не являюсь стороной упомянутого вами контракта, я – лишь его объект. Имущество, которое в скором времени перейдет от одного владельца к другому. – она чуть склонила голову набок, и на ее губах появилась слабая улыбка, в которой не было ни капли радости. – И новому собственнику совсем не обязательно отчитываться перед своим приобретением ни о прошлых ошибках, ни о планах на будущее.

Это было подобно пощечине. Я почувствовал, как в груди поднимается волна протестного негодования. По закону в ее словах не было противоречия, но слушать их было невыносимо. Мне не нужно было обладание. Я хотел партнерства, душевной близости с женщиной, чей ум и страсть свели меня с ума, а она обещала служить идеальной бездушной вещью, закрыв от меня все, что делало ее живой.

– Прекратите! – воскликнул я срывающимся голосом. – Я пытаюсь вам объяснить, что наш брак может быть не мучением, а союзом двух равных людей. Почему вы не хотите меня услышать?

– Потому что мы никогда не будем равны, – отчеканила она, глядя мне прямо в глаза. – Вам лучше уйти. Если слуги застанут нас здесь наедине, последствия будут весьма неприятными. Всего доброго, лорд Рокуэлл.

Она указала мне на дверь. Прогнала, как надоедливого торгаша, зря отнимающего ее время.

Я резко развернулся и вышел во двор, чувствуя как кровь с глухим гулом пульсирует в висках.

Вскочив в седло, я пустил Оникса в галоп, но утренняя прохлада больше не приносила облегчения. В груди расползалась удушливая паника и ощущение, что каждое следующее действие лишь приближает меня к краю пропасти.

И самым невыносимым было то, что я мог совершенно ничего не делать. Наши отцы уже все решили. Я в любом случае получу ее. Она станет моей, будет жить в моем доме, рожать моих наследников и изо дня в день смотреть на меня этим пустым, безжизненным взглядом. Я буду обладать ее телом, но никогда не смогу коснуться души.

Нет, я не хотел такую жену. Я хотел ту, что летала над оврагом.

Жанетт

Я взглянула на свое отражение в зеркале и удовлетворенно кивнула. В этот раз на меня из зеркала смотрела не серая моль, затянутая в очередной невзрачный наряд, застегнутый под самый подбородок, а вполне симпатичная молодая леди в красивом платье благородного сапфирового оттенка. Темный шелк плотно облегал фигуру, подчеркивая выправленную осанку и оттеняя фарфоровую кожу.

Этот новый образ стал результатом одного недавних разговоров во время обеда за несколько дней до бала в доме Ричарда. Флориана неожиданно поинтересовалась, в каком платье я планирую появиться перед столичными гостями. Я, погруженная в свои мысли, не сразу нашлась, что ответить, и инициативу тут же перехватила графиня.

– У Жанетт есть прекрасное приглушенно-сиреневое платье, – заявила она, по привычке отводя мне роль фоновой декорации для яркой сводной сестры.

Но отец неожиданно отложил приборы и впился жестким взглядом в профиль жены.

– Хватит рядить ее в тусклые тряпки, – резко бросил он. – Она без пяти минут Рокуэлл, а не какая-то бедная родственница. Вот пусть и выглядит соответствующе. Нам жизненно необходим этот контракт.

Граф несколько секунд сверлил супругу тяжелым взглядом, прежде чем вернуться к еде, а той ничего не оставалось, кроме как недовольно поджать губы.

И теперь мне было достаточно добавить лишь несколько штрихов, чтобы завершить образ. Я взяла с туалетного столика тонкую кисть и нанесла чуть-чуть угольной пыли на корни ресниц. Взгляд сразу стал более выразительным и дерзким. Капля румян на скулы, чтобы убрать бледность. И тонкий слой пчелиного воска, чтобы придать губам мягкость и блеск.

Я не пыталась навести красоту, я надевала экипировку – единственное доступное оружие, которое осталось у меня в этом мире. Безупречный образ был ключевой деталью моего плана. Отец может сколько угодно оценивать меня как выгодный актив, но для меня сегодняшний вечер решал всё. От того, сработает ли моя стратегия, зависело мое будущее: сумею ли я получить долгожданную свободу или буду вынуждена подчиниться чужой воле.

Стоило нам войти в бальный зал, залитый светом сотен свечей, как Флориану тут же окружила толпа поклонников. Нужно признать, моя младшая сестра была объективно хороша собой, так что страдать от недостатка внимания ей этим вечером точно не придется. Меня же занимал один единственный мужчина в этом зале. Взглянув поверх голов, я почти сразу вычислила его в толпе.

Генри стоял у мраморной колонны, окруженный свитой из молодых аристократов. Он излучал непоколебимую уверенность хищника, вольготно чувствующего себя на своей территории. На мгновение наши взгляды встретились. Я увидела, как он замер на полуслове и его глаза чуть расширились. Он извинился перед собеседниками и, отделившись от колонны, направился в мою сторону.

Наша помолвка еще не была объявлена официально, а значит, этикет не обязывал меня отдавать ему первый танец. И мне даже не пришлось искать повод и пытаться сбежать, все сложилось идеально.

– Леди Жанетт, чудесный вечер, не находите? – молодой виконт, с которым я успела познакомиться на охоте, вырос передо мной как нельзя кстати и учтиво поклонился. – Надеюсь, вы не забыли, что я обещал показать вам настоящий столичный вальс? Могу я надеяться на этот танец?

– Что вы, милорд, я ждала этого с нетерпением, – я одарила виконта теплой улыбкой, вкладывая пальцы в его предложенную ладонь за несколько секунд до того, как Генри успел подойти к нам.

Краем глаза я уловила, как он замер на полпути, будто впечатавшись в невидимую стену. На скулах отчетливо проступили желваки.

Следующий час я с упоением продолжала играть в эту игру, благо, недостатка в кавалерах у меня не было. Я намеренно подгадывала моменты, когда Генри освобождался от очередного танца, чтобы тут же подать руку следующему офицеру или лорду. Я танцевала, смеялась, обсуждала лошадей и была живой, яркой и совершенно недосягаемой для одного конкретного человека.

В какой-то момент фигуры в танце свели нас совсем близко. Генри вел миловидную девушку, которая буквально заглядывала ему в рот, ловя каждое слово. Но Генри даже не смотрел на нее. Когда мы поравнялись, он чуть не сбился с шага, напрочь забыв о своей восторженной партнерше.

Но на пятом танце, вычислив мою стратегию, Генри улучил момент и все же оказался рядом, не давая мне ни единого шанса, чтобы улизнуть.

– Мой танец, я полагаю, – проговорил он, сверля меня взглядом.

Как только мы вышли в центр зала и его рука легла мне на талию, я моментально переключила внутренний тумблер, выключая живость и переходя в режим безупречно вежливой аристократки.

Сквозь тонкий шелк платья я чувствовала жесткую хватку Генри. Он явно злился и потому держал меня чуть крепче, чем предписывали правила. Я слышала его неровное дыхание и ощущала скованность напряженных мышц. Он был готов сорваться в любую секунду.

– Вы на удивление щедры на улыбки сегодня, леди Жанетт, – процедил он сквозь зубы, резко крутнув меня в вальсе.

– Светская вежливость, милорд, не более, – ответила я, слегка пожимая плечами.

– Ваши партнеры, кажется, были совершенно очарованы этой… вежливостью. Вы не пропустили ни одного танца.

Я чуть склонила голову, нисколько не меняясь в лице.

– На балах, как правило, принято танцевать, лорд Рокуэлл. Если бы я отказывала кавалерам без веской причины, это было бы непростительной грубостью.

Его челюсти сжались, хватка на талии стала почти болезненной.

– А сейчас? Со мной вы, значит, просто отбываете повинность? – его голос упал до хрипоты. – Почему ваша живость бесследно исчезает, стоит мне лишь приблизиться?

– Разве я нарушила какие-то правила, лорд Рокуэлл? Или повела себя не корректно? – я чуть приподняла бровь, демонстрируя вежливое недоумение. – Мой шаг точен, я следую за вами в танце и исправно поддерживаю светскую беседу. А то, что вам не хватает радости на моем лице… боюсь, это лишь вопрос вашего субъективного восприятия, милорд.

В его серых глазах полыхнуло бешенство. Я мысленно улыбнулась, прикидывая, сколько еще времени понадобиться для того, чтобы достичь точки кипения.

Едва смолкли последние аккорды, я учтиво склонила голову и сделала шаг в сторону, высвобождаясь из его хватки. Ко мне тут же устремился капитан драгунского полка за обещанным следующим танцем. Я повернулась к нему и мгновенно оттаяла, возвращая на лицо теплую улыбку.

Именно она стала последней каплей – Генри сорвался.

Наплевав на манеры, этикет и десятки любопытных глаз, он резко шагнул наперерез. Его пальцы крепко сжали мое запястье.

– Прошу прощения, капитан, – бросил он, припечатав офицера таким ледяным взглядом, что тот даже не решился ничего возразить. – Мне срочно нужно поговорить с леди Жанетт.

Не дав мне шанса запротестовать, он с излишней поспешностью потянул меня сквозь толпу. Миновав залу, Генри отодвинул тяжелую бархатную портьеру, открыл стеклянную дверь и потянул меня за собой на широкий темный балкон.

В лицо пахнуло свежим ночным воздухом. Музыка и гул голосов остались позади, приглушенные толстым стеклом. Генри наконец выпустил мою руку и отошел к каменной балюстраде, опершись на нее так, будто его вдруг покинули силы.

– Прекратите, – выдохнул он устало. – Просто… прекратите это делать.

– Делать что, милорд? Танцевать? – я сложила руки на груди, наблюдая за ним с холодным спокойствием.

– Сводить меня с ума! – он резко развернулся. – Вы смотрите сквозь меня. Улыбаетесь им всем так, что я готов свернуть шею каждому, кто к вам приблизится. А со мной вы как кусок льда. Неужели я вам настолько отвратителен?

Его голос надломился, обнажая уязвимость, которой я от него не ожидала.

– В том овраге… – почти с мольбой продолжил он. – Вы не бросили меня, хотя могли. Ваш поступок… он дал мне надежду на то, что еще не все потеряно.

– Это был жест человечности, не нужно искать в нем скрытых смыслов.

Он протянул руку, словно хотел коснуться моей щеки, но натолкнувшись на мой немигающий взгляд, сжал пальцы в кулак и опустил.

– Я люблю вас, – слова прозвучали, как признание в преступлении. – Это похоже на сумасшествие. Каждое мгновение без вас причиняет мне боль. Я не могу дышать без вас, Жанетт.

Меня совершенно не тронуло его признание.

– Вы любите не меня, лорд Рокуэлл, – я качнула головой, – а свою гордость. Вы просто не умеете проигрывать, а я для вас – не больше, чем трофей, который никак не дается в руки.

Он застыл, пригвожденный к полу моими словами.

– Вы мне не верите.

– Неважно, во что я верю, меня заботит только одно – контракт, который решает мою судьбу против моей воли.

Я выдержала паузу, чувствуя, как адреналин, знакомый мне по стартовым боксам ипподрома, будоражит кровь.

– Если вы хотите по-настоящему честной сделки, милорд, предлагаю решить все там, где нет места недомолвкам и подводным камням. В седле.

Генри непонимающе нахмурился.

– О чем вы говорите?

– О пари. Скачке завтра на рассвете. Только вы и я, без свидетелей. Три мили по пересеченной местности. Ваше умение против моего. Ваш лучший скакун против моего Максимилиана.

Он издал нервный смешок, но в его глазах вспыхнул азартный интерес.

– Вы так уверены в своей победе?

– Посмотрим.

– Какие условия?

– Если выиграете вы, – четко произнесла я, – я добровольно выхожу за вас замуж, без всяких игр и притворства.

– А если выиграете вы? – спросил он хриплым шепотом.

– Если выиграю я, вы отступаете. Берете на себя вину за разрыв помолвки и выплачиваете моему отцу неустойку, чтобы моя семья могла закрыть долги, а я – получить свободу.

Генри недоверчиво мотнул головой.

– Вы хоть представляете, о какой сумме идет речь? Это колоссальные деньги даже для герцога.

– Вас совершенно не смущал данный факт, когда вы планировали лишить меня моих законных земель, – безжалостно парировала я.

Даже темнота не могла скрыть то, как резко он побледнел.

– Откуда… откуда вы об этом знаете?

– Я слышала ваш разговор с Ричардом, – спокойно ответила я.

Я не рассчитывала достучаться до чувства вины, но была уверена, что смогу задеть его профессиональную гордость. Такой сноб как Генри ни за что не поверит, что женщина способна обойти его на трассе.

Его лицо снова приобрело те жесткие черты, которые я увидела в нашу первую встречу. Самолюбие взяло верх над отчаянием. Он несколько секунд всматривался в мое лицо, возможно, ища признаки неуверенности, а затем коротко кивнул.

— Вы сумасшедшая, Жанетт Сент-Клэр, — тихо сказал он. — Но я принимаю ваши условия.

Генри

Густой, холодный туман лежал над пустошью, напоминая о скором наступлении осени. Я стоял в условленном месте нашей встречи под старым дубом и нервно поглаживал Оникса по бархатистой шее. Жеребец, чувствуя мое напряжение, всхрапывал и прядал ушами.

В голове билась одна и та же мысль: «Какое же это идиотское сумасшествие».

Я уже тысячу раз пожалел, что согласился на это пари. Когда вскипевшая от адреналина кровь наконец остыла, я четко осознал, что она меня переиграла. Холодно и безжалостно, как наивного мальчишку.

Всю ночь после бала я не сомкнул глаз, мысленно то и дело возвращаясь к сцене на балконе. Я сорвался. Обнажил перед ней душу, буквально умоляя хоть о капле тепла… А она использовала мою уязвимость, чтобы заманить в ловушку. Нащупала мою слабину и безошибочно ударила по тому единственному, от чего я не мог отказаться – профессиональной гордости.

Моей главной ошибкой было то, что я до самого последнего момента не воспринимал ее всерьез. Никогда в своей жизни я не считал какую-либо из женщин достойным для себя оппонентом, способным на должном уровне вести тонкую интеллектуальную игру. В моем мире женщины умели хитрить, интриговать, соблазнять, но не методично и спокойно загонять свою жертву в капкан так, чтобы та и не подозревала, что действует не по собственной воле. И теперь за эту снисходительную мужскую спесь мне придется расплачиваться.

В глубине души я малодушно надеялся, что она не придет. Не может же леди ее положения всерьез рассчитывать на то, чтобы тягаться с мужчиной в скачках. Наверняка это какая-то уловка, блеф, очередная попытка растоптать мое эго, заставив ждать ее в тумане, как последнего глупца. Пусть будет так. Лучше я окажусь обманутым идиотом, поверившим в невозможную честность женщины, чем поставлю на кон собственную судьбу и солидный кусок семейного капитала.

Но Оникс вдруг резко вскинул голову и тихо заржал. Из-за белесой пелены раздался приглушенный стук копыт.

Я напрягся, вглядываясь в млечную завесу. Сначала из тумана показался темный силуэт гнедого коня, а потом я забыл, как нужно дышать.

Она появилась из тумана не в образе прекрасной богини, облаченной в великолепный наряд. Жанетт была одета в простую льняную рубашку, легкий суконный жилет, бриджи, идеально облегающие стройные ноги, и высокие кожаные сапоги до колена. Роскошную копну каштановых волос она заплела в тугую косу и поверх натянула темную кепку.

В этом мужском наряде она не выглядела вульгарно. Наоборот, он, казалось, отражал ее истинную суть, а шелк и кружева, в которых она блистала на вчерашнем балу, были лишь вынужденным маскарадом.

– Вы пришли, – хрипло выдохнул я, не в силах оторвать взгляд от ее уверенной осанки.

– Вы ожидали чего-то другого? – чуть насмешливо осведомилась Жанетт.

Я стиснул челюсти, надеясь, что она не догадается о том, какие мысли бродили в моей голове всего несколько минут назад, и попытался зайти с другой стороны.

– Жанетт, вы понимаете, что творите? Если кто-то узнает, вы будете навсегда опозорены. Высший свет закроет для вас свои двери. Вы обрекаете себя на катастрофу. Давайте забудем об этом дурацком пари, и я провожу вас домой, пока никто не проснулся…

– Боитесь проиграть, Генри? – ее глаза сузились, а голос заледенел.

Подобное предположение из ее уст хлестнуло по моей воспаленной гордости.

– Я переживаю за вас, – выпалил я, теряя самообладание. – Не хочу, чтобы вы разрушили свою жизнь из-за глупого упрямства.

Жанетт проигнорировала мою вспышку. Она коротко похлопала Максимилиана по шее, разглядывая ухабистую дорогу, теряющуюся в тумане.

– На вашем месте, Генри, я бы лучше беспокоилась о себе, – спокойно проговорила она. – Ведь это вам выплачивать неустойку в случае проигрыша… Если вы, конечно, хозяин своего слова.

Я стиснул зубы, проглатывая все заготовленные доводы. Уязвленное самолюбие вскипело в груди, выжигая страхи. Да как она смеет!

– Вы сами напросились, леди Жанетт, – процедил я, одним махом запрыгивая в седло. – Три мили, отсюда и до старой мельницы у ручья. По моей команде. Раз… Два… Пошли!

Жанетт не просто рванула с места, а сделала то, что не повторил бы ни один уважающий себя конник в нашей стране. Она приняла ту же позу, в какой я увидел ее в самый первый раз на просеке: привстав на коротких стременах, почти полностью оторвалась от седла и подалась вперед, прижавшись к самой шее коня.

Плотная ткань бриджей натянулась, бесстыдно очерчивая изгибы ее бедер. Я вдруг осознал увиденное не как профессионал, а как мужчина, и меня бросило в жар. Мне не следовало смотреть на нее так, но оторвать взгляд оказалось свыше моих сил.

Я намеревался дать ей секундную фору, чтобы избежать случайного столкновения на старте, будучи абсолютно уверенным, что Оникс легко нагонит гнедого через сотню ярдов. Но завороженный открывшимся зрелищем, я позорно замешкался.

И жестоко за это поплатился.

Максимилиан сорвался с места так стремительно, что комья влажной земли, взметнувшиеся из под копыт, едва не ударили мне в лицо.

— Но, Оникс! Давай! — закричал я, пришпоривая вороного и отчаянно пытаясь наверстать упущенные мгновения.

Ветер хлестал в лицо, выбивая слезы из глаз. Окружающий ландшафт слился в сплошную серо-зеленую полосу. Мы летели по давно заброшенному тракту, перемахивая через поваленные деревья и овраги. Оникс мчался изо всех сил, его дыхание вырывалось из ноздрей хриплым, надрывным свистом. Я считал себя отличным наездником, лучшим в своем клубе, и знал как выжать из лошади максим. Но я не мог догнать ее.

Я все время видел ее перед собой и не понимал, как ей удается двигаться с такой скоростью. Она не дергала поводья, не хлестала коня, а просто двигалась с ним в едином ритме. Она не мешала ему скакать, только лишь направляла с потрясающей профессиональной эффективностью. Когда впереди показалась полуразвалившаяся каменная изгородь, у меня замерло сердце, но Жанетт даже не дрогнула. Она слегка подалась вперед, и Максимилиан взмыл в воздух, с легкостью перелетая преграду.

Я преодолел изгородь следом, чувствуя как пот заливает глаза. Вчера на балу она сказала, что я люблю только свою гордость, а сейчас топтала эту гордость копытами своего скакуна, уничтожая остатки моей веры в собственное превосходство.

Из тумана вынырнул темный силуэт разрушенной мельницы. Я хлестнул Оникса, выжимая из него последние силы. Мы сократили разрыв до половины корпуса, но это был и мой и его предел. Максимилиан первым пересек невидимую линию финиша.

Жанетт плавно выпрямилась, опускаясь в седло и постепенно замедляя коня. Осадив жеребца, я буквально вывалился из седла, хватая ртом воздух и чувствуя, как дрожат колени. Легкие горели огнем. Оникс тяжело дышал, его шея покрылась густой белой пеной.

Глядя на свою пока еще невесту, восседающую в седле с идеально прямой спиной, я вдруг осознал: с первой минуты нашего знакомства она вела свою безупречную игру, управляя мной также легко, как только что вела по трассе Максимилиана. Я думал, что загоняю ее в угол, а на самом деле то и дело попадал в расставленные ею ловушки.

Я проиграл. Это было обидно, больно, но не унизительно, потому что, у меня с самого начала не было ни единого шанса на победу.

Генри

Мир еще слегка покачивался после бешеной скачки. Оникс дрожал всем телом, шумно втягивая ноздрями сырой утренний воздух. Я машинально провел ладонью по его шее, стирая холодный пот с разгоряченной кожи.

Жанетт спрыгнула из седла легко, без всякой жеманности, будто бы только что не выиграла скачку, в которой ставкой было ее будущее, а выполнила привычную работу. Стянув с головы кепку, она вытерла лоб рукавом. В этот момент косой солнечный луч, пробившись сквозь облака, мазнул по выбившимся из косы прядям, и те вспыхнули теплой медью.

Я застыл, забыв на мгновение о проигрыше, его последствиях и обо всем остальном мире.

На вчерашнем балу она была прекрасна, как бывают хороши редкие драгоценности в закрытых витринах. Сейчас же в ней не было ни следа той выверенной безупречности, но мое сердце замирало при одном взгляде на нее. Раскрасневшаяся после скачки, с растрепанными, завивающимися у висков волосами, в перепачканных грязью сапогах она казалась мне восхитительнее любой столичной красавицы.

Но она даже не смотрела в мою сторону.

Все ее внимание было отдано коню.

Жанетт ослабила подпругу, провела ладонью под ремнем, проверяя не натер ли он кожу, потом начала отшагивать жеребца по кругу, не позволяя ему застыть на месте сразу после бешеного галопа. Максимилиан тяжело дышал, но послушно следовал за ней, тыча бархатным носом в ее плечо. В ответ она успокаивающе гладила его по шее и мягким голосом называла его хорошим мальчиком.

Я понял, что конь для нее значит гораздо больше, чем просто средство для победы надо мной. И еще то, что я впервые вижу ее такой. Нежной.

Это слово казалось почти кощунственным по отношению к женщине, которая методично разбивала мою гордость в пыль, но иного определения я просто не находил. Осознание того, что я наконец-то снова вижу ее настоящей, неодолимо потянуло меня к ней.

Подведя Оникса чуть ближе, я остановился в нескольких шагах. Мой жеребец еще всхрапывал и бил землю копытом, но уже начинал успокаиваться. Жанетт быстро осмотрела его. Именно его, не меня. И только потом подняла глаза на меня.

Я ожидал увидеть на ее лице торжество или насмешку, но там была только напряженная собранность человека, который ждет ответа на незаданный вопрос.

Ко мне вдруг пришло отчетливое понимание, что она ожидает от меня подвоха. Думает, что я начну выкручиваться, объявлю, что гонка была нечестной, или просто рассмеюсь ей в лицо, отказавшись от своих слов. И мне действительно ничего не стоило так поступить. Никто не знал о нашем пари. Мое слово против ее. Власть и влияние титулованного наследника против девушки, у которой нет ничего, кроме железной воли и страсти к лошадям.

Создатель, неужели я так низко пал в ее глазах?

Внутренности скрутило от стыда и горькой досады.

Желая немедленно развеять эти унизительные сомнения, я расправил плечи и шагнул к ней.

– Я проиграл, – сказал я твердо, глядя ей в глаза.

Она едва заметно выдохнула, но напряженность все еще не покидала ее.

– Вы сдержите свое обещание? – голос прозвучал ровно, но я уловил в нем тщательно скрываемую дрожь человека, чья судьба висит на волоске.

– Пари было честным, – ответил я, чувствуя как с каждым словом будто сбрасываю старую, отмершую кожу. – И я не стану оспаривать его исход только потому, что он мне не по нраву. Я сам согласился на ваши условия Жанетт, а значит нести ответственность тоже буду самостоятельно.

Ее ресницы чуть заметно дрогнули.

Несколько секунд она молчала, будто оценивая услышанное, а потом шагнула навстречу и, стянув перчатку, протянула мне руку.

– Благодарю вас, Генри, – тихо сказала она.

Я замер, как громом пораженный. Этот жест был абсолютно немыслимым, нарушающим все правила приличия, но для нее он казался совершенно естественным. В нем была сила и признание того, что перед ней не капризный аристократ, а человек, которого она может назвать равным себе.

Я с усилием поднял руку и осторожно сжал ее ладонь.

От этого простого прикосновения меня бросило в жар. Ее кожа была прохладной и чуть влажной, у основания пальцев ощущались твердые мозоли от поводьев. В этом жесте не было ни капли изнеженности, свойственной салонным куклам, в нем чувствовалась сила и уверенность живой, настоящей женщины.

Меня накрыло щемящим, болезненным осознанием, насколько сильно я хочу держать ее руку в своей всю оставшуюся жизнь.

– Надеюсь, – сказала Жанетт, не отнимая руки, – однажды вы встретите девушку, которая станет для вас достойной женой.

Слова резали по живому. Я чуть крепче сжал ее пальцы, нарушая все возможные границы дозволенного, в отчаянной попытке хоть ненадолго продлить запретное прикосновение. В этот момент, глядя на ее растрепанные волосы, упрямо сжатые губы и спокойное достоинство, с которым она принимала победу, я отчетливо понимал: вряд ли в этом мире найдется женщина, достойная той, которую я сейчас терял.

– Ради всего святого, Жанетт, объясните, зачем вам это? – глухо выдавил я, силясь достучаться до ее рассудка. – Формально после разрыва помолвки общество обязано будет осудить меня, как бесчестного мерзавца. Но мы оба знаем правду о лицемерии света!

Я невольно подался вперед, заглядывая ей в глаза.

– Благодаря моему титулу и положению все скоро забудут о скандале. А вот для вас это станет катастрофой. Люди станут шептаться: что за изъян скрывает старшая Сент-Клэр, если наследник герцога предпочел отдать целое состояние, лишь бы не вести ее к алтарю? На вас повесят ярлык порченого товара. Вы станете изгоем, и ни один приличный дом больше не пожелает принять вас.

Почувствовав усиливающийся напор, она мягко высвободилась из моей хватки, и в ладони тут же стало пусто и холодно.

– Именно на это я и рассчитываю, – спокойно ответила она. – Мне проще стать порченым товаром, чем оставаться объектом чужой сделки. Неустойка, которую вы выплатите, покроет долги графа и обеспечит будущее Флорианы, и меня отец, надеюсь, наконец оставит в покое. Сытый волкодав не кидается на кости.

Меня ошеломила эта простая математика.

Эта хрупкая девушка добровольно шла на социальное самоубийство, чтобы обрести контроль над собственной жизнью. В то время как я покорно склонил голову перед волей отца, готовясь безропотно принять титул и обязанности герцога, хотя истинной моей страстью всегда было разведение лошадей. На ее фоне я внезапно почувствовал себя трусом.

Жанетт опустила глаза, разглядывая носки своих грязных сапог, и вдруг тихо добавила:

– Я понимаю, что отказ от помолвки дорого обойдется вашей семье, и я бы никогда не стала решать свои проблемы за счет чужих денег, если бы у меня был какой-то другой выбор. Простите меня.

Ее извинения добили меня окончательно.

– Вам не за что извиняться, – отозвался я. – Рокуэллы крепко стоят на ногах, и произошедшее не изменит этого факта.

Понимая, что, возможно, вижу ее в последний раз, я так много хотел ей сказать, но в то же время не должен был произносить ни одного слова из тех, что теснились в груди. Поэтому просто решил пожелать ей удачи.

– Надеюсь, вы получите то, ради чего прошли весь этот путь.

– Надеюсь, – эхом отозвалась она и развернулась к Максимилиану.

Я смотрел на то, как легко она взлетает в седло, как трогает коня. Солнце поднималось все выше, разгоняя туман над пустошью. Наступал новый день, а вместе с ним реальность, от которой уже нельзя было укрыться.

– Прощайте, Генри.

Не дожидаясь ответа, Жанетт направила жеребца по дороге.

Я стоял неподвижно, пока ее фигура не скрылась за поворотом, потом развернулся и пошел в противоположном направлении, давая Ониксу отшагаться. Жеребец уже остыл, дыша спокойно и размеренно, в то время как я сам лишь теперь начал до конца осознавать произошедшее.

Отец придет в ярость. Разрыв выгодного контракта, да еще и с выплатой неустойки – за такой промах герцог обрушит на меня весь свой гнев.

Но, как ни странно, подобная перспектива больше не внушала мне трепета. Внутри зрела холодная решимость. Я намеревался сделать все от меня зависящее, чтобы Жанетт Сент-Клэр обрела так желаемую ею свободу.

Оникс ткнулся мордой мне в плечо, и я машинально похлопал его по шее.

– Завтра мы возвращаемся домой в столицу, дружище, – произнес я, ставя ногу в стремя. – Впереди нас ждут нелегкие времена.

Я направил коня к поместью Ричарда, чтобы как можно скорее велеть Адаму паковать вещи. Впервые я собирался встретиться с отцом не для того, чтобы выслушать очередной приказ, а открыто бросить ему вызов.

Генри

– Ты идиот?!

Рев отца гремел, отражаясь от стен кабинета и украшенного лепниной потолка. Герцог Рокуэлл тяжело оперся ладонями о край массивного деревянного стола, нависая надо мной подобно грозовой туче. От него пахло дорогими гавайскими сигарами, выдержанным коньяком и непоколебимой властью, перед которой трепетали министры и промышленники, но я больше не намерен был ей подчиняться.

– Я принял решение, отец, – ровным голосом проговорил я. Поразительно, несмотря на бушевавшую вокруг бурю, внутри меня было спокойно и пусто.

– Решение? – отец в ярости швырнул на стол серебряный нож для резки бумаг. Я чуть поморщился от пронзительного звона металла. – Ты отказался от идеального брачного контракта! Упустил земли, которые крайне важны для прокладки новой дороги. Ради чего? Чтобы потешить свое непомерно раздутое эго?

– Это всего лишь один из вариантов. Чисто деловой вопрос, который можно урегулировать иначе. Мы можем найти другой участок, – я попытался воззвать к прагматизму отца, стараясь говорить как можно спокойнее. – Чуть севернее есть земли, которые подойдут ничуть не хуже.

– Думаешь ты самый умный?! – рявкнул герцог, выпрямляясь. – Инженеры потратили не один год на расчеты. Маршрут выверен до последнего ярда. Тот участок, о котором ты говоришь, потребует вдвое больше затрат на насыпь и вырубку леса.

– Я покрою разницу в издержках, – твердо произнес я, выдерживая давящий взгляд. – И неустойку Сент-Клэру за разрыв контракта выплачу сам.

Хищные светло-серые глаза отца стали похожи на узкие щели.

– Каким же образом, позволь узнать?

– У меня есть личные сбережения, – не отводя взгляда, произнес я. – Призовые за последние три года, акции конного клуба, векселя. Этих средств хватит, чтобы закрыть вопрос, не влезая в казну герцогства. Ни один ваш проект не пострадает.

Секундное недоумение на лице отца сменилось новым приступом ярости.

– Ты заявляешь, что готов отдать средства, которые откладывал на расширение своего конного завода, – прошипел он. – Но ты забываешь за чей счет это все было получено. Я много лет закрывал глаза на твои игры в коневода. Позволял спускать тысячи фунтов на эти бесполезные куски мяса, считая это безобидной блажью, пока ты приносил пользу семье. А теперь ты с легкостью отрываешь часть капитала Рокуэллов, чтобы откупиться от сутулой девчонки?

– Не смейте так о ней говорить, – все мое напускное спокойствие вмиг испарилось, как только речь зашла о Жанетт. Желание защищать ее даже здесь стало для меня бессознательной потребностью.

Отец смерил меня холодным взглядом и вдруг усмехнулся. От этой усмешки все внутренности подобрались и болезненно заныли.

– Так вот в чем дело, – протянул он с отвратительным намеком. – Девчонка оказалась не так дурна, как казалось на первый взгляд? Создатель, Генри, если ты ее хочешь – тем более!

Он всплеснул руками так, будто ему приходилось объяснять очевидные вещи неразумному ребенку.

– Все еще можно повернуть в наших интересах. Если она тебе так нравится, женись. Осыпь ее бриллиантами, сделай королевой столицы, а когда надоест, отправишь в дальнее поместье и будешь навещать раз в год. Брак – это сделка, а не глупый роман для впечатлительных горничных. Женщины – всего лишь дополнение к капиталам, ресурсам и власти. Не стоит воспринимать их слишком серьезно.

Меня затошнило от его слов. Но самое омерзительное было то, что всего пару месяцев назад я и сам рассуждал подобным образом. И только теперь, узнав, что отношения могут строиться, исходя из совершенно других принципов, начал понимать, насколько чудовищным и бесчеловечным было привитое мне мировоззрение.

– Она не кобыла или участок земли, чтобы я покупал ее или брал силой, – процедил я сквозь зубы.

Отец зло рассмеялся.

– Ты так усиленно корчишь из себя рыцаря. Объясни, чем она тебя она тебя околдовала? Какими уловками убедила отказаться от контракта?

– Я люблю ее, – фраза вырвалась со всей искренностью и отчаянием, прежде, чем я успел прикусить язык.

В наступившей тишине я вдруг отчетливо услышал стук маятника в напольных часах. Он показался мне оглушительно громким, будто отсчитывал последние секунды перед моим окончательным падением. Я не планировал этого признания. Более того, оно было слишком чистым для этих стен, насквозь пропитанных цинизмом и интригами, но отступать было поздно.

– Я люблю ее, – повторил я тише, но с незыблемой решимостью. – Но она меня нет. И я хочу, чтобы у нее был выбор, как устроить свою судьбу. Она не заслужила того, чтобы быть разменной монетой для наших амбиций.

Я ждал нового взрыва ярости, криков и оскорблений. Но лицо отца внезапно стало совершенно бесстрасным.

– Значит, ты еще больший идиот, чем я думал, – брезгливо бросил он. – Любить женщину – слабость. Но пускать под откос семейные интересы ради девчонки, которая отвергла тебя и вытерла ноги о твою гордость – это крайняя степень ничтожества.

Кровь прилила к лицу, пальцы непроизвольно сжались в кулаки и я сделал шаг вперед, но отец остановил меня властным жестом.

– Ты играешь в благородство только потому, что никогда в своей жизни не знал настоящей нужды, – голос герцога внезапно стал пугающе холодным. – Ты вырос в шелках, ел с серебра и привык, что мир прогибается от одного звука твоей фамилии. Думаешь твоих векселей и призовых кубков хватит, чтобы долго играть в независимость? Что ж, давай узнаем.

Он отошел к бару и налили в хрустальный бокал коньяка.

– С этой минуты ты лишаешься финансирования. Ни единого пенни больше не поступит на твое имя из семейной казны, – отчеканил он. – Ты заплатишь неустойку Сент-Клэру из личных средств, как и хотел. А потом мы посмотрим, на сколько тебя хватит.

– Отец… – начал было я, но он взмахнул рукой, обрывая любые попытки воззвать к его отцовским чувствам.

– Попробуй пожить на то, что останется, – с издевательской усмешкой продолжил герцог. – Содержать своих элитных жеребцов, оплачивать аренду конюшен, жалование работникам, а также свой образ жизни без моей чековой книжки. Посмотрим, как скоро ты приползешь обратно в этот кабинет, осознав, что титул и состояние значат гораздо больше, чем твои сопливые фантазии о свободе. А теперь – пошел вон отсюда!

Я круто развернулся и, чеканя шаг, вышел из кабинета. До того момента, как за моей спиной закрылась тяжелая дубовая дверь, я спиной чувствовал его торжествующий взгляд.

Я еще не до конца осознавал масштаб грядущих перемен, но пути назад уже не было.

Генри

Дождь барабанил по стеклам, добавляя уныния в мое и без того мрачное настроение. Я сидел за узким столом в своих новых апартаментах, которые снял пару недель назад в квартале от клуба. Здесь не было дубовых панелей, высоких потолков и вышколенных лакеев, готовых явиться по первому звону колокольчика. Теперь моим приютом стала тесная комнатка с выцветшими обоями и скрипучими половицами.

Я потер уставшие глаза, щурясь от неровного света единственной свечи, и снова перевел взгляд на лежащую на столе приходно-расходную книгу. Как бы ни пытался я тасовать цифры, итог оставался удручающе неизменным.

Слова отца, брошенные мне в спину, оказались в высшей степени правдивыми. Титул и состояние значили куда больше, чем я привык думать, живя на всем готовом. Перевод неустойки на счета Сент-Клэра опустошил мои личные сбережения до самого дна. Ушли призовые за три года, акции конного клуба и почти все векселя, которые я откладывал на расширение дела. Я расплатился за свободу Жанетт, и теперь нужно было подумать, чем платить за свою собственную.

Чтобы покрыть расходы на содержание конюшни в первый месяц самостоятельной жизни, мне пришлось пойти на крайне болезненный шаг. Осторожно, стараясь не привлекать внимания сплетников, я разослал нескольким знакомым предложения о покупке у меня лошадей. Это были отличные скакуны: гнедой четырехлетка Ветер, выносливая кобылка Гроза и еще трое крепких молодых жеребцов. Не самые выдающиеся экземпляры в моей коллекции, по крайней мере, не чета Ониксу и его братьям-чемпионам, но расставаться с ними было нелегко. Я лично проверял каждого покупателя, чтобы убедиться, что животные попадут в надежные руки.

Вырученных денег хватило, чтобы ненадолго залатать дыры в бюджете.

Я провел пальцем по колонке расходов. Аренда денников для оставшихся трех десятков лошадей, жалование главному тренеру, двум жокеям, целому штату конюхов и мальчишек на побегушках. Счета за отборный овес, услуги первоклассного коваля и ветеринара. Все эти траты сжигали мой скромный капитал со скоростью лесного пожара. Если я и дальше буду пытаться держать марку, изображая успешного владельца элитных конюшен, то через пару месяцев пойду ко дну. И тогда продавать придется уже лучших из лучших, пуская под откос дело всей моей жизни.

Внезапный стук в дверь вырвал меня из невеселых размышлений.

– Войдите, – отозвался я, закрывая гроссбух.

Дверь распахнулась и в комнату шагнул Ричард. Он стряхнул капли дождя с рукава дорогого шерстяного пальто, повесил на крючок фетровую шляпу и оглядел мою скромную обитель. Его взгляд не был сочувственным или брезгливым, в нем читалось искреннее дружеское участие, но от контраста его спокойной аристократической уверенности и моего нынешнего положения мне стало еще муторнее.

Ричард извлек из внутреннего кармана бутылку хорошего бренди и поставил ее на стол рядом с пачкой неоплаченных счетов.

– Подумал, что тебе не помешает немного согреться в такую мерзкую погоду, – произнес он, присаживаясь, за неимением других сидячих мест, на край кушетки, которая служила мне кроватью. – Как твои дела, Генри? Выглядишь так, будто не спал как минимум неделю.

– Почти угадал, – криво усмехнулся я, доставая из шкафа два простых стеклянных стакана. Плеснул на дно янтарной жидкости, придвинул один ближе к Ричарду, а второй взял сам. – Осваиваю азы бухгалтерского учета. Оказывается, овес нынче дорог.

Ричард сделал глоток, поморщился и окинул меня пристальным взглядом.

– Давай без этого напускного веселья, – проговорил он, подаваясь вперед. – Передо мной тебе не нужно притворяться. Я знаю, что ты продал Ветра лорду Саттону и еще нескольких лошадей помимо него. В клубе только и разговоров о том, что герцог перекрыл тебе кислород. Послушай… у меня есть свободные средства. Возьми, сколько нужно, чтобы ты мог спокойно работать, не дербаня конюшни по частям. Вернешь, когда все наладится. Или, если хочешь, я могу поговорить с твоим отцом. Он наверняка уже немного остыл и готов рассуждать рационально.

– Нет, – я мотнул головой. – Спасибо за поддержку, Ричард. Для меня это очень ценно. Но нет. Я не возьму твоих денег. И к отцу я не вернусь. То, что между нами произошло, это не вопрос недопонимания. От этого зависит смогу ли я принимать собственные решения. Я должен справиться сам.

Ричард покачал головой и тяжело вздохнул. Он слишком давно меня знал, чтобы пытаться переубедить.

– Ты всегда был безумцем, когда дело касалось принципов.

Некоторое время мы сидели молча, думая каждый о своем. Меня так и подмывало расспросить его, слышал ли он что-нибудь о Жанетт. Я запрещал себе думать о ней, не искал встреч, осознавая, что теперь не имею никакого права находиться рядом. Я выполнил свое обещание, на этом моя роль в ее жизни была окончена. Но все же я не смог сдержаться.

– Как дела в поместье? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более равнодушным. – Что слышно у соседей?

Ричард посмотрел на меня поверх края стакана, и я отвел взгляд, видя в его глазах слишком явное понимание того, что меня интересуют вовсе не провинциальные новости.

– Свет гудит. Все только и обсуждают, что самый завидный холостяк столицы сорвался с крючка. Рассказывают будто ты потерял голову от какой-то актрисульки и потому разорвал помолвку, но для Жанетт это мало что меняет.

Я поморщился.

– Чтобы хоть как-то замять слухи, граф отправил обеих сестер к тетке в глухую деревню. Так что, мой друг, лучше тебе о ней забыть. Ты в полной мере искупил свою вину перед ней, и теперь вам обоим необходимо двигаться дальше. Не береди себе душу, Генри, тебе сейчас нужно думать о своем выживании в первую очередь.

Значит, деревня. Что ж, это не самое худшее наказание, которое мог придумать граф после потери перспективного контракта. Когда все уляжется, она вернется и сможет жить своей обычной полноценной жизнью, как и хотела. Эта мысль принесла хоть и небольшое, но облегчение.

Мы просидели с Ричардом еще около часа, обсуждая погоду, скачки и политику, старательно обходя опасные темы. Когда он ушел, оставив на столе недопитую бутылку, тишина в комнате показалась еще более давящей, чем до его прихода.

Я снова открыл книгу учета. Становилось очевидным, что усидеть на двух стульях не получится. Нельзя быть лордом, если у тебя нет на это денег, а продавать лошадей по одной, чтобы оплачивать свой престиж – плохая затея.

Взяв чистый лист, я обмакнул перо в чернильницу и начал составлять подробный план действий. Необходимо найти помещение попроще, отказаться от услуг элитных тренеров и минимум вдвое сократить число работников. Я начал составлять список тех, кого придется уволить в ближайшее время.

Будущее, которое вырисовывалось передо мной, на первый взгляд казалось невыносимо пугающим, но я отогнал сомнения, понимая, что должен сойти с проторенного пути, если намереваюсь однажды прийти к по-настоящему своей жизни.

Генри

Окраинная ярмарка воняла навозом, мокрой шерстью и дешевым табаком. В дополнение ко всему мелкая дождевая взвесь прибивала этот невыносимый коктейль из запахов вплотную к земле, делая воздух совершенно непригодным для дыхания.

Я натянул козырек кепки поглубже и поднял высокий воротник суконного плаща, стараясь не привлекать к себе внимания.

После оплаты аренды, фуража для оставшихся лошадей и жалования немногочисленным конюхам, у меня осталась весьма скромная сумма. На эти деньги я намеревался приобрести крепкую рабочую лошадку. Уволив большую часть персонала и отказавшись от услуг дорогих доставщиков, я столкнулся с необходимостью самостоятельно забирать корма с рынка и вывозить отходы. Для такой работы мои скакуны не годились, поэтому нужно было обзавестись недорогим мерином тяжеловозной породы. Например, шайром, можно даже не особо чистокровным.

Давя поднимающееся в груди раздражение от царящей вокруг суеты и грязи, я пробирался сквозь торговые ряды. Здесь продавали все подряд: от выбракованных армейских кляч до дряхлых, полуслепых пони. Среди множества ни на что не годных лошаденок я все же смог присмотреть одного крепкого конягу и уже собирался подойти к его хозяину, чтобы поторговаться, когда мое внимание привлек яростный шум неподалеку.

– Держи его, дьявола! Заходи слева, болван!

Толпа зевак резко расступилась, освобождая пространство. В центре образовавшегося неровного круга бесновался крупный гнедой жеребец. Он вставал на дыбы, отчаянно бил воздух передними копытами, разбрасывая во все стороны жирные комья грязи, и пронзительно ржал, вращая налитыми кровью глазами. Трое дюжих молодцов пытались удерживать его веревками, но животное будто обезумело от страха и ярости.

Рядом суетился грузный, приземистый мужичок в заляпанном кожаном фартуке. В пухлой руке он сжимал плетеный кожаный кнут.

– Ах ты, тварь строптивая! – выкрикнул мужичонка, разматывая кнут. – Я из тебя дурь выбью!

Кожаный хлыст с резким хлопком опустился на круп животного.

Конь взвизгнул и с такой силой рванулся в сторону, что один из державших веревку парней не устоял на ногах и с размаху плюхнулся в зловонную жижу под ногами. Когда жеребец развернулся, вскинув голову, я замер на месте.

Даже налипшие комья грязи и мыльная пена на боках не могли скрыть идеальную геометрию тела животного. Глубокая грудь, созданная для долгого дыхания на галопе, идеальный изгиб шеи, благородный профиль. Я слишком хорошо знал эти линии, безупречную механику движений и поистине королевский постав головы. Я видел их в деле посреди пустоши залитой рассветным солнцем.

Максимилиан.

Конь Жанетт, которого она так ласково называла «хорошим мальчиком», а он в ответ доверчиво тыкался ей в плечо бархатным носом.

Я смотрел на жеребца во все глаза. Как этот великолепный, чистокровный скакун, стоивший целое состояние, мог оказаться в подобной клоаке? Ответ нашелся сам собой. Граф Сент-Клэр был настолько взбешен упущенным контрактом, что решил отыграться на дочери, забрав у нее самое дорогое. Он сбыл коня первому попавшемуся скупщику, а Максимилиан, оставшись без хозяйки, отказался подчиняться кому-либо еще. И теперь его продавали на убой или в тяжелую упряжь, где он издохнет за месяц от побоев и тоски.

Здравый смысл истерически завопил в моей голове. Не смотри. Отвернись и иди своей дорогой. Тебе не по карману еще один рот, тем более норовистый жеребец, которого невозможно оседлать. У тебя есть деньги только на покупку рабочей лошади, чтобы твои собственные кони не сдохли с голоду.

Мужичок в фартуке снова замахнулся кнутом, целя коню по ногам.

Я не помню, как преодолел разделяющее нас расстояние. Но уже через секунду я стоял между до смерти напуганным жеребцом и его новым хозяином, перехватывая занесенную с кнутом руку.

– Сколько? – хрипло выдавил я.

Барышник прищурился, смерив меня подозрительным взглядом.

– Чего?

– Сколько хочешь за этого коня? – раздельно повторил я, отпуская его запястье.

– За этого дьявола? – мужик скривился, сплюнув под ноги. – Да он бешеный. На бойню его веду, за шкуру и мясо что-нибудь да выручу. А тебе он на кой? Шею свернуть решил?

– Сто гиней, – я с ходу назвал сумму, которая лежала у меня во внутреннем кармане. Ее должно было хватить на покупку тягловой лошади и еще осталось бы на аренду за следующий месяц.

Глаза барышника алчно сверкнули, он безошибочно определил, что за «мясо» можно выручить значительно больше. Я внутренне поморщился, упрекнув себя за столь явно проявленную заинтересованность.

– Сто? За такую груду мышц? – издевательски протянул он. – Ну уж нет. Двести.

– У меня только сто, – отрезал я, слыша, как за моей спиной Максимилиан хрипло с присвистом втягивает воздух.

Я сунул руку за пазуху и достал массивные золотые часы на цепочке – подарок деда, единственный атрибут моей прошлой жизни, с которым я так и не решился расстаться.

– Сто гиней и вот это. Золото настоящее.

Скупщик быстро схватил часы и взвесил их на ладони. Но его губы тут же скривились в презрительной ухмылке.

– Золото-то, может, и настоящее… Только откуда оно у такого хлыща? Небось, с пьяного лорда в подворотне снял? А ко мне потом полиция заявится.

Мое терпение, и без того натянутое до предела, наконец лопнуло. Я резко шагнул вплотную к нему. Вся моя былая суть, привыкшая смотреть на таких, как он сверху вниз, вмиг взыграла во мне, делая голос ледяным, а разворот плеч внушительным.

– Бери деньги и проваливай, – процедил я, не терпящим возражения тоном. – Если собственная шкура дорога.

Под моим взглядом барышник невольно попятился. Он торопливо сгреб с моей ладони смятые ассигнации, сунул часы в карман фартука и махнул своим помощникам.

– Черт с тобой, забирай. Вы с ним друг друга стоите. Только имей в виду – мои ребята к нему больше не притронутся.

Работники поспешно бросили веревки на землю и быстро отошли, оставив меня один на один с дрожащим жеребцом. Толпа замерла, ожидая кровавого представления.

Я осторожно шагнул к Максимилиану. Тот всхрапнул, прижав уши к голове.

– Тише, парень, тише, – проговорил я ровным голосом, стараясь скрыть собственное волнение. – Я не желаю тебе зла.

Медленно подойдя к коню сбоку, я положил раскрытую ладонь ему на шею, чуть ниже затылка. Из его груди вырвался прерывистый вдох. Я медленно провел рукой вдоль гребня вниз. Максимилиан дернулся, но не отпрянул. От меня пахло сеном и лошадьми, а не перегаром и кровью, это успокоило животное.

Без резких движений я поднял с земли конец веревки.

– Пойдем, мальчик. До дома путь не близкий.

У меня не осталось денег, чтобы нанять повозку, поэтому следующие несколько часов бывший лорд и наследник герцога Рокуэлла шел пешком, утопая по щиколотку в раскисшей грязи, и вел в поводу строптивого коня под усилившимся, как назло, холодным дождем.

Я промок до нитки и продрог до костей, впереди меня ждали неоплаченные счета и перспектива самому таскать тачки с навозом. Но в тот момент, шагая по лужам рядом с измученным Максимилианом, я чувствовал себя так, словно впервые в жизни принял по-настоящему верное решение.

Жанетт

Ветер гнал по промозглым столичным улицам обрывки газет и листву вперемешку с колючей ледяной крошкой. Я плотнее запахнулась в старую засаленную куртку, которая была велика мне на пару размеров, и глубже натянула на покрасневшие от холода уши потертую кепку. Неровно остриженные волосы неприятно кололи шею, а ноги в жестких мужских ботинках давно превратились в сплошной саднящий кровоподтек.

Я вжалась в сырой угол подворотни, пытаясь хоть немного укрыться от ледяного ветра, и достала из кармана черствую краюшку хлеба. Это был мой единственный обед на сегодня. Жесткая корка царапала пересохшее горло, но я заставила себя проглотить ее, понимая, что мне нужно поддерживать силы.

Все пошло не так, как я планировала.

Когда взбешенный внезапным разрывом помолвки граф сослал нас с Флорианой в глухую деревню к своей старшей сестре, я втайне праздновала победу. Наслаждаясь тишиной деревни, я ожидала, что гнев отца скоро утихнет и мы снова вернемся в поместье. Мне больше не угрожал навязанный брак. Внушительная сумма перекочевала из карманов Рокуэллов на счета семьи. Единственным дискомфортом оставались лишь завывания Флорианы, тоскующей по балам и визитам к соседям. Я наивно полагала, что родители, получив солидный денежный куш, с головой уйдут в светские интриги, чтобы выгодно пристроить замуж сестру, а свою главную неудачу в лице старшей дочери оставят наконец в покое.

Как же я ошибалась.

Моей главной оплошностью было то, что я продолжала рассуждать привычными мне понятиями из прошлой жизни. Для меня мир всегда подчинялся строгим правилам: есть условия игры, стратегия, результат и четко прописанные штрафы. Победитель получает приз, проигравший платит неустойку, соперники пожимают друг другу руки и на этом состязание заканчивается. Я с точностью просчитала свои ходы, но совершенно не учла специфику времени и безалаберность графа Сент-Клэра.

В этой эпохе не было справедливых правил. Здесь не считались с мнением и желанием женщин, а титулованные мужчины могли творить любую блажь. Вместо того, чтобы грамотно распорядиться свалившимися на него деньгами, как сделал бы любой благоразумный глава семьи, отец пустился в откровенные авантюры.

Граф не стал раздавать долги кредиторам. Почувствовав вкус легких денег, он возомнил себя великим дельцом. Ввязался в сомнительные спекуляции с поставками колониальных товаров, попытался приумножить капитал на бирже и с треском прогорел. А после спустил за карточным столом то немногое, что у него осталось. Деньги, которые должны были стать фундаментом моей свободы и стабильным будущим для всей семьи, вылетели в трубу за несколько безумных недель.

Я скрипнула зубами от досады.

Поняв, что казна снова пуста, отец пришел в неистовство. Ему нужно было выместить на ком-то свою злость, и, конечно, мишенью стала я. Нет, он не решил отправить меня в монастырь или выдать за какого-нибудь похотливого старика, которому было бы плевать на мою репутацию. Он ударил туда, где было больнее всего.

Новость настигла меня пару недель назад за послеобеденным чаем. Тетка, которая и без того целыми днями зудела о том, как непоправимо я опозорила их славный род, спустилась в столовую с торжествующей улыбкой. В ее руках было распечатанное письмо.

Выждав театральную паузу, она наконец взглянула на меня и с мстительным удовлетворением сообщила, что ее брат наконец избавился от строптивого жеребца. Максимилиан отказался слушаться кого-либо еще, не позволил надеть на себя седло и чуть не покалечил конюхов, поэтому хороших денег за него выручить не удалось. Граф в сердцах сбыл коня за бесценок столичному перекупщику, который как раз собирал партию лошадей в ближайшем городке.

Чтобы не доставить удовольствия тетке, я сделала вид, что мне безразлична данная новость, хотя внутри все клокотало. В тот момент я впервые пожалела о нашем с Генри пари.

Я была уверена, что смогу переиграть жестокую систему этого мира, а на деле лишь обрекла своего коня на верную смерть. Моя самоуверенность обошлась слишком дорого. И кого я могла за это винить? Генри?

Я горько усмехнулась, подставляя лицо холодным каплям дождя. Наследник герцога Рокуэлла наверняка сейчас сидит в одном из пафосных клубов для джентльменов, потягивает дорогой бренди у камина и радуется, что так легко отделался. Конечно, разрыв помолвки вряд ли понравился его отцу, но для герцогской казны эта неустойка – капля в море. Папочка наверняка поворчал для острастки, а потом выписал чек. Богатые мальчики всегда решают свои проблемы подобным образом.

А насчет его признания в любви… В прошлой жизни мне не раз доводилось слышать подобные «откровения». Владельцы элитных скакунов, спонсоры, бизнесмены – все они любили красивые, недоступные игрушки. Стоило женщине показать характер, отказать богатому ухажеру, стать сложной целью, как в них немедленно просыпался азарт охотника. «Я люблю тебя» в их устах означало «У меня есть куча денег. Я всегда получаю желаемое. Почему ты еще не принадлежишь мне? Ты станешь моей во что бы то ни стало». Но, как только игрушка оказывалась в их руках, то быстро наскучивала. Генри был продуктом той же системы. Властный, надменный сноб, привыкший получать желаемое по щелчку пальцев. Он просто не стерпел того, что я сломала привычный сценарий и принял уязвленное эго за высокое чувство. Я не поверила ни единому слову его признания тогда, не верила и сейчас.

В ту же ночь я безжалостно обкромсала пышную каштановую шевелюру портновскими ножницами, перетянула грудь льняными бинтами, переоделась в украденную у теткиного садовника старую одежду и, сунув в карман немногочисленные ювелирные украшения, сбежала через окно в холодную, неприветливую тьму.

Последовавшие за этим дни слились для меня в бесконечный, изматывающий кошмар. Захолустные вагоны, воняющие табаком и немытыми телами, многочасовые пешие переходы под проливным дождем, ночевки в сырых стогах сена. Но в конечном итоге я все же смогла добраться до столицы. Вернее, до ее окраин.

Меня не интересовали фешенебельные районы. Я методично прочесывала самые простые ярмарки, скотные дворы и дешевые конюшни. Представляясь Джоном сиротой-разнорабочим с юга, я бралась за любую работу – чистила навоз, разгружала телеги, таскала воду, лишь бы получить возможность осмотреть стойла и расспросить местных о крупном, норовистом жеребце.

Несколько раз мне казалось, что я почти напала на след. Кто-то утверждал, что видел подобного коня у мясников, кто-то слышал о бешеном жеребце, покалечившем работника на восточной заставе. Но каждая из этих зацепок в итоге вела в никуда.

Я подавила поднимающийся в груди страх того, что зря трачу время, и Максимилиан потерян навсегда. Мне нельзя останавливаться. Если потребуется, я переверну весь город, но найду своего коня. Главное, чтобы не было слишком поздно.

Отлепившись от холодной стены, я побрела дальше, шаркая подошвами по залитой грязью мостовой. В конце переулка виднелась очередная конюшня. Покосившийся забор и облезлая краска говорили о том, что дела у хозяев идут неважно. Но одна деталь привлекла мое внимание: название на деревянной вывеске было выведено свежей краской.

Новый владелец. Эта мысль заставила сердце ускорить бег.

Если хозяин сменился недавно, то сейчас попытается наладить бизнес. При очевидной нехватке средств, он вполне мог заинтересоваться недорогим жеребцом с хорошей породой. Столичные барышники часто сбывают проблемных животных вроде Максимилиана за бесценок именно в такие места. А значит, эту конюшню нужно проверить обязательно.

Я поправила кепку, потерла лицо грязными ладонями, чтобы оно казалось более чумазым и грубым, и, сжав зубы от стреляющей боли в стертых ногах, толкнула скрипучую калитку.

Жанетт

Во дворе конюшни возился пожилой работник с обветренным лицом. Он методично сметал метлой жижу, натекшую с улицы, всем своим видом выражая крайнюю усталость от неравной борьбы с лондонской грязью.

Я подошла ближе, стараясь выглядеть уверенно, чуть ссутулила плечи, имитируя мальчишескую фигуру, и заговорила хрипловатым говором, свойственным тем, кто провел свою жизнь на улице.

– Простите, сэр, – проговорила я, откашлявшись. – Я ищу работу. Можно мне поговорить с хозяином?

Старик бросил на меня мимолетный взгляд. В его глазах не было заинтересованности, он явно привык видеть оборванцев, подобных мне, каждый день.

– Проваливай, парень, – проворчал он, возвращаясь к прерванному занятию. – Нет здесь для тебя работы. Хозяин сам с вилами стоит, большую часть работников разогнал, потому что платить нечем. Иди на восточную заставу, может, там руки нужны.

– Сэр, умоляю, – я шагнула в поле его зрения, не давая возможности отвернуться. Усталость и отчаяние придали голосу нужную надломленность. – Я согласен на что угодно. Мне не нужно денег, если хозяин не может их заплатить. Только крыша над головой и кусок хлеба. Я умею обращаться с лошадьми, правда. Позвольте мне хотя бы поговорить с ним!

Восточная застава меня не интересовала. Я уже была на ней, и Максимилиана там не оказалось. Да и мне нужна была передышка. Телу требовался отдых и возможность укрыться от наступающей стужи, поэтому я намерена была вцепиться в эту конюшню мертвой хваткой.

Старик снова замер. Он оглядел мои промокшие ботинки, дрожащие от холода плечи под тощей курткой, грязное лицо, и тяжело вздохнул.

– Упрямый ты малый, – буркнул он, махнув рукой в сторону приоткрытых створок. – Ну иди, поговори. Хозяин в самом конце прохода, возится с новым жеребцом. Только помяни мое слово, от него ты услышишь то же, что и от меня. Он в последнее время мрачнее тучи, лишний рот ему точно не нужен.

Я благодарно кивнула ему и поспешила внутрь.

Переступив порог, я замерла на несколько секунд, давая глазам привыкнуть к полумраку. Помещение было старым и откровенно убогим. Сквозь щели в крыше на глинобитный пол капала вода, деревянные перегородки денников давно нуждались в замене.

Но была одна деталь, которая сразу бросилась мне в глаза и заставила заочно зауважать хозяина.

Несмотря на очевидную нехватку средств, в конюшне царил идеальный порядок. Проходы были чисто выметены, амуниция не валялась в куче, а была тщательно промаслена и развешана на крюках, в денниках лежал толстый слой свежих опилок. Чувствовалось, что этим местом заправляет человек, знающий цену мелочам и не терпящий халатности.

Взглянув на лошадей, стоящих в ближайших стойлах, я непроизвольно замедлила шаг. В конюшнях на окраинах я привыкла видеть простеньких лошадок или рабочих тяжеловозов, но здесь были животные совершенно другого уровня. Из-за решеток на меня смотрели породистые, великолепно сложенные скакуны. Я успела разглядеть роскошную серую кобылу и поджарого рыжего четырехлетку, чья стать выдавала в них прирожденных чемпионов. Как подобные лошади могли оказаться в этой богом забытой дыре?

Профессиональный интерес требовал подойти ближе и осмотреть их внимательнее, но я одернула себя. Сейчас моей главной целью было получить работу.

Стараясь не хромать, я прошла в конец прохода. Там, у последнего денника, горел тусклый фонарь, выхватывая из полумрака мужскую фигуру.

Хозяином оказался довольно молодой статный мужчина. Он стоял ко мне спиной, размеренными движениями вычищая грязную подстилку и перекидывая ее вилами в наполовину заполненную деревянную тачку. Он был одет в простую светлую рубашку с закатанными до локтей рукавами. Тонкая ткань намокла от пота и плотно облепила широкую спину, подчеркивая перекатывающиеся при каждом движении крепкие мышцы.

Я остановилась в нескольких шагах от него и, прочистив горло, выпалила:

– Сэр, простите за беспокойство. Старик у ворот сказал, что я могу поговорить с вами. Мне нужна работа.

Мужчина с силой воткнул вилы в кучу грязного сена, вытер лоб тыльной стороной ладони и не торопясь обернулся.

Воздух застрял у меня в горле, сердце испуганно замерло, а ноги приросли к полу.

Передо мной стоял Генри Рокуэлл.

Первым инстинктивным желанием было развернуться и броситься наутек. Если он узнает меня, все усилия будут напрасны. Наверняка он с удовольствием передаст беглую бывшую невесту разъяренному графу Сент-Клэру, окончательно закрыв все счета.

Я вжала голову в плечи, ожидая момента узнавания, но его светло-серые глаза, обычно такие цепкие и проницательные скользнули по мне утомленным, равнодушным взглядом. А я, напротив, невольно вгляделась в его лицо. За прошедшие месяцы он сильно изменился. Высокие аристократические скулы заострились, под глазами залегли глубокие тени. Кожа, прежде ухоженная и холеная, обветрилась и загрубела. Когда он попеременно сжал ладони одной, потом другой руки, разминая их после тяжелой работы, я заметила, что фаланги его пальцев покрыты ссадинами и мозолями.

– Ты зря тратишь здесь время, парень, – глухо ответил он. – Я не нанимаю помощников, у меня на это нет средств. Иди своей дорогой.

Он отвернулся, снова взявшись за вилы, словно у него не было времени на пустые разговоры, а я медленно выдохнула. Обошлось. Моя маскировка сработала идеально, он меня не узнал. Облегчение горячей волной прошло по телу. Можно было спокойно уйти, бесследно растворившись в переплетении лондонских улиц. Но что-то удерживало меня на месте. Какое-то неуместное волнение заворочалось в груди. Что он здесь делает? Где его лакеи, сшитые на заказ камзолы и дорогие экипажи? Почему лорд Рокуэлл выглядит так, будто лишился всего и в последнее время спал на голых досках?

Однако я не успела додумать эту мысль. Из темноты денника, который убирал Генри, раздался звук, заставивший сердце болезненно подпрыгнуть. Хрипловатое фырканье и тяжелый удар копытом о деревянную перегородку.

Я подалась вперед. Из полумрака, куда не доставал слабый свет фонаря, на меня смотрели темные встревоженные глаза.

– Макс… – выдохнула я.

Конь дернулся на привязи, услышав мой голос. Он издал пронзительное гуканье и рванулся к решетке, не обращая внимания на натянувшийся недоуздок.

– Мальчик мой, Макс!

Личина «мальчишки Джона» мгновенно слетела с меня. Голос сорвался, выдавая пронзительные женские ноты. Я забыла об осторожности, своем маскараде и страхе перед Генри, что стоял между мной и моим жеребцом.

Не помня себя, я бросилась к деннику.

– Эй, стой, дурак! Этот конь опасен!

Генри кинулся наперерез. Сильная рука сжала мое плечо и рванула назад, разворачивая к нему. От слишком резкого движения кепка слетела с моей головы и плюхнулась на пол, подняв в воздух небольшое облачко мелких опилок.

Мы оказались лицом к лицу, так близко, что я почувствовала жар, исходящий от его разгоряченного тела. Генри уставился на меня, тяжело дыша. Его руки, мгновение назад готовые грубо оттолкнуть меня, вдруг замерли. Я увидела, как его зрачки расширились, губы дрогнули, а на лице застыло выражение крайнего потрясения.

Не отдавая себе отчета в том, что творит, Генри медленно поднял руку и провел ладонью по моим коротко остриженным волосам. Его пальцы прошлись по жестким, торчащим клоками каштановым завиткам. Было заметно, как он побледнел.

– Жанетт?.. – прошептал он изумленно. – Создатель всемогущий… что с вами случилось?

Жанетт

Через секунду, осознав недопустимость своих действий, Генри отдернул руку и сделал шаг назад.

– Почему вы в Лондоне? – хрипло выдавил он. – Граф знает, что вы здесь?

При упоминании отца у меня в груди вновь поднялась волна паники. Долг требовал от Генри сообщить о моем обнаружении. Сейчас он вызовет полицию и меня под конвоем доставят обратно в Сент-Клэр, и тогда моя жизнь превратится в ад.

Не помня себя, я шагнула к нему и вцепилась обеими руками в ворот его рубашки. Мои грязные пальцы судорожно скомкали ткань.

– Нет! – простуженное горло перехватило и возглас вышел осипшим, жалким шепотом. – Умоляю вас, Генри, не отдавайте меня ему! Пожалуйста, не пишите отцу, не выдавайте мое местоположение. Я понимаю, после произошедшего у вас нет причин меня укрывать, но прошу… поймите меня по-человечески. Я уйду, клянусь, исчезну и вы больше никогда обо мне не услышите, только…

Я осеклась на полуслове, когда шершавые, теплые ладони легли поверх моих стиснутых рук. Я ожидала, что он брезгливо отстранится, но вместо этого Генри успокаивающе сжал мои пальцы.

– Успокойтесь, Жанетт, – произнес он ровно, но с нажимом. – Я не собираюсь никому писать. По крайней мере, пока вы не объясните, что заставило вас бежать из дома.

От его слов и участливого взгляда напряжение, державшее меня в последние недели, внезапно спало. Я облегченно выдохнула, плечи устало опустились.

Генри, все еще державший мои руки в своих, нахмурился.

– Вы совсем продрогли, – констатировал он. – Идемте в тепло. Разговоры подождут.

Он развернулся, снял с гвоздя теплую шерстяную куртку и, накинув ее мне на плечи, решительно зашагал к выходу из конюшни. Я послушно поплелась следом, слишком измученная, чтобы спорить.

Мы поднялись по скрипучей лестнице в пристройку, расположенную над денниками. Генри толкнул дверь и пропустил меня вперед.

Помещение оказалось крохотной каморкой под самой крышей. Обстановка была, мягко говоря, спартанской: узкая кровать, застеленная грубым одеялом, умывальник в углу, печка-буржуйка и единственный стул рядом с небольшим столом, заваленным бумагами. На этом все. Ни дорогих гобеленов, ни персидских ковров, ни серебряных канделябров, ничего такого, к чему был привычен отпрыск рода Рокуэлл.

Я замерла посреди комнаты, оглядывая скромную обитель. Генри заметно напрягся. Проследив за моим взглядом, он сжал челюсти и отвернулся. Ему явно было неловко принимать меня здесь, на самом дне.

– Присаживайтесь, – буркнул он, указывая на стул.

Я опустилась на жесткое сидение, поплотнее закутавшись в его куртку. Генри принялся хлопотать у печи. Разворошив угли, он подкинул несколько поленьев и раздул огонь. Вскоре по комнате поползло приятное тепло, а на печи заклокотал закопченный чайник.

Генри разлил чай в две глиняные кружки и протянул одну мне.

– Держите. Это поможет согреться.

Я обхватила кружку обеими руками. Она быстро начала нагреваться, обжигая ладони, но это была приятная боль. Генри сел на край кровати, опершись локтями о колени, и исподлобья взглянул на меня.

– А теперь, – негромко произнес он, – расскажите мне, почему вы бродите по лондонским трущобам в таком виде.

Я кратко обрисовала ему ситуацию. Рассказала о финансовых авантюрах отца, потерянных деньгах и о том, как в отместку за сорванный контракт, Максимилиан оказался продан барышнику. Я видела, как по мере моего рассказа лицо Генри становится все мрачнее. Он слушал, не перебивая, лишь смотрел на меня тяжелым взглядом.

– Я сбежала, чтобы найти его, – закончила я, делая глоток. – Уже почти отчаялась. Думала, что все напрасно.

Я замолчала, внезапно осознав всю абсурдность ситуации. По правилам сословия, к которому мы оба принадлежали, нам вообще нельзя было находиться здесь вдвоем. Незамужняя девица в спальне холостого мужчины – это немыслимый удар по моей репутации. Но наша жизнь сейчас была настолько далека от светских условностей, насколько это только возможно.

– А вы сами, Генри, – я внимательно взглянула на него, – что делаете в этой дыре? Почему лорд Рокуэлл собственноручно чистит навоз в дешевой конюшне на окраине столицы? И самое главное… как у вас оказался Макс?

Генри снова отвел взгляд. Он посмотрел на окно, по мутным стеклам которого барабанила ледяная морось. На его впалых щеках вздулись желваки.

– У нас с отцом возникли определенные разногласия, – проговорил он с нарочитой небрежностью, словно речь шла о пустяковом споре за ужином. – Я решил, что пришло время вести дела самостоятельно.

– А мой конь?

– Случайность, – он пожал плечами, по-прежнему не глядя мне в глаза. – Я встретил его у барышников на рынке. Они не могли с ним справиться и потому отдавали за бесценок. Я решил, что в хозяйстве сгодится крепкий жеребец, вот и забрал.

Генри говорил ровным тоном, но я слишком долго жила в мире соревнований и скрытых мотивов, чтобы не знать цену подобным «случайностям».

Я посмотрела на него. На плотные тени под глазами, мозолистые руки, простую одежду. Потом перевела взгляд на стол, где лежала раскрытая расходная книга и стопка счетов.

Разрозненные фрагменты и факты начали складываться в моей голове воедино.

Герцог никогда бы не позволил сыну переехать в убогий квартал после простой ссоры. Наследников лишают финансирования только за самые тяжкие провинности. Например, за срыв очень выгодного контракта, из-за которого семья потеряла коммерчески привлекательные земли и вынуждена была оплатить громадную неустойку. Герцог явно пришел в ярость от своеволия сына и попросту перекрыл ему кислород.

А насчет покупки коня… Я была на столичных рынках. Барышники – самые жадные люди на свете. Они ни за что не продали бы породистого, пусть и взбесившегося, скакуна за копейки. Даже страшно представить, сколько Генри пришлось заплатить, чтобы выкупить Макса. А, судя по стопке неоплаченных счетов, лишних средств у него не было.

Мне стало не по себе.

Этот «золотой мальчик» лишился поддержки семьи из-за нашего пари. А потом, оказавшись на мели, потратил последние крохи, чтобы спасти моего жеребца. И теперь он сидел в нищей каморке, лгал мне о случайностях, чтобы не уронить лицо и не дать мне почувствовать себя виноватой.

Я опустила взгляд на свои грязные руки. В горле встал липкий ком. Да, мне хотелось проучить его за высокомерие и замысел отнять мое наследство, но я не планировала ломать ему жизнь и лишать дела, в которое он вложил столько сил и которое так любил.

Это означало, что я не могла просто оставить его расхлебывать последствия своих амбиций. Мне нужно было во что бы то ни стало убедить его позволить мне остаться на конюшне. А потом – придумать план, как вернуть ему долг за Максимилиана и помочь нам обоим подняться со дна, на котором мы оказались.

Генри

Она сидела напротив, исхудавшая, замерзшая, грела ладони о глиняную кружку, плотнее кутаясь в мою старую куртку. Короткие каштановые волосы торчали в разные стороны как попало, щеки были перемазаны грязью, а под глазами залегли темные круги. Но в уголках губ гнездились все те же упрямые складки, которые я безошибочно научился распознавать за месяцы визитов в Сент-Клэр.

Создатель всемогущий, Жанетт в моей конуре.

В этот момент мне хотелось провалиться сквозь землю от жгучего стыда. Она видела, в каких условиях я теперь живу, видела мои мозолистые руки, засаленную рубашку и стопку неоплаченных счетов на столе. Тот, перед кем когда-то заискивал ее отец, теперь сидел на продавленной кровати и разливал чай из щербатого чайника.

Я поймал себя на идиотском желании как-нибудь объяснить это. Сказать, что это временно, что скоро все изменится и что я намеренно выбрал этот путь. Но ни одно из этих объяснений не вернуло бы мне утраченное достоинство, поэтому я промолчал.

Интересно, что она думает сейчас, глядя на меня. Наверняка вспоминает, как когда-то я смотрел на нее сверху вниз с высокомерным презрением, и мысленно кривится. Что ж, трудно с ней не согласиться.

Впрочем, какая теперь разница. Если я был не нужен ей, когда мог предложить герцогский титул, положение в обществе и состояние, открывающее любые двери, то теперь и подавно. Теперь, когда от лорда Рокуэлла не осталось даже фамилии – на вывеске моей новой конюшни была выведена ничем не примечательная фамилия моей матери. Я сделал этот выбор, чтобы не привлекать излишнего внимания. И что, во имя всего святого, я мог предложить ей сейчас?

Ничего. Только сырую каморку, неудобное место для сна и сомнительную честь работать бок о бок с человеком, которому она однажды уже объяснила все предельно ясно.

Когда она закончила свой рассказ, в комнате повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в печи и шумом дождя за окном.

– Значит, – медленно произнес я, – вы самостоятельно добрались до столицы, перебивались случайными заработками и не сообщили о своем местоположении ни одной живой душе.

– Вот, сообщаю вам, – отозвалась она, напряженно глядя на меня, явно ожидая подвоха.

– Потому что у вас нет другого выбора, – я поднялся и прошелся по комнате, явно не приспособленной для таких прогулок. – Жанетт, вы должны вернуться. Позвольте мне связаться с вашим отцом, я попытаюсь объяснить ему ситуацию, договориться о…

– Договориться о чем, Генри? – ее взгляд стал жестким. – Как получше меня запереть и где найти желающего, которому можно меня выгодно сбыть?

– Ваш отец не посмеет…

– Посмеет, – резко перебила она. – Я была дурой, Генри. Когда задумывала наше пари, была уверена, что отец удовлетворится деньгами, а статус отвергнутой невесты отпугнет от меня других женихов, позволив мне строить жизнь самостоятельно. Но я не учла его алчность… и глупость.

Сказав это, она устало вздохнула, и ее худые плечи опустились.

– Он спустил все деньги, – продолжила Жанетт, отхлебнув из кружки почти остывший чай. – А значит, снова в долгах, и снова ищет выгодную сделку. Только теперь моя ценность изрядно упала. – Горькая усмешка тронула ее губы. – Это отпугнет достойных, но найдутся и те, для кого молодая жена и родство с графом станут приятным бонусом к договору с моим отцом.

Меня передернуло от описываемых ею перспектив. Перед глазами встала картина, от которой внутренности стянуло узлом. Жанетт – с ее острым умом, железным характером и любовью к лошадям – а рядом какой-нибудь одышливый старый скряга, купивший ее, словно кобылку с изъяном за полцены.

– Я не позволю распоряжаться собой, как товаром, – тихо, но с металлом в голосе произнесла она. – Поэтому не тратьте сил на уговоры, Генри. Возвращать меня в родительский дом бесполезно. Я все равно сбегу.

Я смотрел на нее и понимал, что это не пустая бравада.

– Но, если вы скажете уйти, – добавила она после секундной паузы, и в голосе что-то едва заметно дрогнуло, – я уйду. Не хочу быть для вас обузой, у вас и так полно проблем.

Она опустила взгляд на свои руки, сжимавшие пустую кружку, и замолчала.

Я отвернулся к окну.

Отпустить ее. Просто сказать «уходите», и она растворится в лондонском тумане, одна, без денег, жилья и каких-либо перспектив на дальнейшую жизнь. И я никогда не узнаю, если с ней что-то случится.

Мысль была невыносимой.

Я начал методично перебирать варианты, как перебирают карты, когда на руках нет ни единого козыря. Ричард? Нет. Он добряк, но слишком правильный и будет настаивать на том, что Жанетт нужно вернуть семье. Гувернанткой в какой-нибудь приличный дом? Для такой работы нужны опыт и рекомендации. Пансион? На какие средства, и главное – надолго ли это решение?

Я снова взглянул на нее.

– Что вы предлагаете? – наконец выдохнул я.

– Возьмите меня на работу, – просто сказала она. – В роли мальчишки Джона. Вы же знаете, я умею обращаться с лошадьми. И мне не нужно жалованье, я просто хочу отплатить вам за спасение Максимилиана.

Я мотнул головой.

– Нет.

– Почему?

Я мог бы назвать ей с десяток причин. Потому что видеть ее каждый день в своей конюшне и делать вид, что она просто наемный работник – выше моих сил. Потому что я однажды уже сломался рядом с ней и не был уверен, что это не повторится вновь. Потому что, когда она вцепилась в мою рубашку, и я ощутил под ладонями ее холодные пальцы, внутри что-то болезненно оборвалось – мне потребовалась вся моя выдержка, чтобы заставить себя отпустить ее руки.

Но вместо этого я сказал:

– Потому что вам негде жить.

– Я могу спать в деннике рядом с Максимилианом.

– Исключено.

– Генри, я спала под открытым небом, пока добиралась сюда. Чистый денник с соломой – это роскошь по сравнению с…

– Я сказал – исключено, – гаркнул я. Прозвучало излишне резко, но я не мог допустить даже мысли о том, что женщина, которую я люблю, станет спать среди навоза. Пока я жив и еще способен это предотвратить, такого не будет!

– Тогда барак для работников.

Я вспомнил своих конюхов, имевших весьма вольные манеры и пристрастие к дешевому пойлу по вечерам.

– Тоже нет.

Жанет отставила кружку на стол и скрестила руки на груди.

– Тогда какие у вас варианты?

Я скрипнул зубами. Вариант у меня был ровно один, и он мне категорически не нравился. Я обвел взглядом свою каморку. Кровать, умывальник, печь, которая хоть как-то справляется с сыростью, замок на двери.

– Вы останетесь здесь, – кивнул я на свою скромную обитель.

Она вскинула брови.

– А вы?

– Я расположусь в амуничнике, там хватит места, чтобы поставить топчан.

– Но это несправедливо! – она вскочила так резко, что куртка упала на пол. – Я же сказала, что не хочу становиться для вас обузой. Вы не должны уступать мне единственное нормальное место для ночлега. Я не приму такой жертвы!

– А вас никто не спрашивает, Жанетт, – я шагнул к ней, сокращая расстояние между нами до непозволительного минимума. – Это моя конюшня, и здесь я устанавливаю правила. И вы либо подчиняетесь им, либо я прямо сейчас, невзирая на ваше сопротивление, сажаю вас в кэб и отправляю обратно в Сент-Клэр. Третьего не дано.

Она смотрела на меня, гневно сверкая глазами. Мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша, два упрямца, потерявших свое место в мире, но отчаянно цепляющихся за остатки контроля. По ее глазам я видел лихорадочную работу мысли. Рациональность боролась в ней с нежеланием быть обязанной.

Она первой отвела взгляд.

– Хорошо, – проговорила тихо. – В конце концов, я теперь ваша подчиненная.

Кивнув, я направился к двери.

– Генри.

Я остановился, не оборачиваясь.

– Спасибо вам.

Простые слова, но от них что-то перевернулось и тоскливо заныло в груди.

– Отдыхайте. Жду вас завтра на конюшне. Рабочий день начинается в семь утра, – сказал я и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Спускаясь по лестнице, я до боли в суставах стиснул скрипучие перила. Моя персональная, невыносимо желанная пытка только что официально вступила в свои права.

Жанетт

Генри ушел. Я слышала, как скрипит лестница под его ногами, потом все стихло.

Я медленно выдохнула.

Было бы проще, если бы он позволил мне ночевать в конюшне. Тогда не было бы этого гнетущего чувства неловкости, ощущения, что я обязана как-то отплатить за его любезность, и досады от того, что выгнала человека из собственной спальни. Но Генри Рокуэлл, как я уже успела убедиться, был упрямцем той редкой породы, с которыми бессмысленно спорить в лоб. Если он принял решение, то окружающие должны были подчиняться беспрекословно.

Это бесило, но я понимала, что корень такого поведения лежит в его аристократическом воспитании. В представлении наследника герцогского дома леди, пусть даже выглядящая, как голодранец с улицы, должна иметь все доступные удобства. Ничего особенного, просто привычка.

Я покосилась на закрытую дверь.

Упрямец. Прямо, как я сама.

Несколько минут я сидела неподвижно, слушая потрескивание дров в печи и равномерную дробь дождя по крыше. После недель под открытым небом и сырости подворотен, один только звук дождя снаружи, когда ты сама при этом в тепле, казался немыслимой роскошью.

Еще одной роскошью, недоступной мне в последнее время, была возможность просто смыть с себя уличную грязь.

Конечно, я не рассчитывала найти в каморке Генри полноценную ванну, но у стены стоял глубокий металлический таз, а у дверей небольшая деревянная кадушка, наполненная водой.

Чайник на печи еще не совсем остыл. Я вылила остатки на дно таза, затем наполнила чайник заново и водрузила его на раскаленную печь.

Пока вода нагревалась, я порылась в шкафчике над умывальником. Нашла чистые полоски грубой ткани – видимо, бывшие полотенца или ветошь для амуниции. Одну из них вполне можно было использовать, как мочалку. Рядом лежал брусок мыла. Не такого, к какому я привыкла в доме графа – пенного и ароматного, а простого, с резким запахом соды и дегтя. Я пожала плечами и, не имея привычки привередничать, взяла брусок в руки.

Я задвинула засов на двери и задернула оконную занавеску, разделась и стянула с себя ненавистные влажные бинты. Вздохнула полной грудью. Это элементарное движение вдруг показалось таким облегчением, что я зажмурилась.

Вода обожгла плечи и сразу начала мутнеть от грязи. Я не обращала внимания, терла до тех пор, пока кожу не начало пощипывать, пока не ушел запах улицы, конюшен и пота. Вымыла жесткие, неровные пряди, тщательно прополоскала прохладной водой. Выстирала бинты и рубашку, повесила сушиться у печки. Накинула на плечи одеяло с кровати и заново поставила чайник – теперь уже ради чая.

Спать не хотелось. Голова была слишком ясной, да и нужно было дать волосам высохнуть, чтобы не испортить Генри подушку.

Ожидая, пока закипит вода, я подтянула к себе стул и уселась на него, подобрав ноги и укутавшись в одеяло, как в кокон.

На столе передо мной лежала раскрытая расходная книга.

Я не собиралась ее читать. Хотела просто закрыть и отодвинуть в сторону, чтобы освободить место. Но взгляд зацепился за колонку текущих трат. Мои глаза невольно расширились, когда я увидела сумму, уплаченную поставщику овса.

Цифра была просто астрономической.

Я придвинула книгу поближе и внимательнее пробежала взглядом по строчкам. Генри вел дела с педантичностью невероятно ответственного человека, но все еще не мог избавиться от привычек богатого хозяина. Покупать самый дорогой овес, переехав в трущобы, было абсурдом. Он по инерции брал для своих лошадей самое лучшее, не зная, что можно составлять прекрасные питательные смеси из жмыха, отрубей и корнеплодов за сущие копейки.

Заинтригованная, я начала перелистывать страницы назад, пытаясь понять, как вообще шли его дела после ссоры с отцом. Сначала я отмотала слишком далеко. Здесь записи вел кто-то другой. Ровным, каллиграфическим почерком на страницах выводились внушительные суммы: отличные доходы от призовых, стабильные крупные поступления.

А потом случилась она – выплата неустойки. Огромная, безжалостная цифра в столбце расходов.

После этого идеальный почерк исчез. Его сменили резкие, угловатые цифры, написанные рукой Генри. Бывший наследник герцога взялся за ведение счетов самостоятельно.

С этого момента финансовая кривая стремительно полетела в пропасть. Новых поступлений не было. Я медленно листала страницы одну за другой, ведя пальцем по колонкам. Я искала перевод из герцогской казны – компенсацию отданных графу денег.

Но ее не было. Ничего, ни единого пенни.

Вместо этого я видела, как Генри обналичил векселя, продал пятерых лошадей, которых выращивал для собственного завода. Постепенное урезание расходов, расчет с уволенными работниками. И наконец переезд из престижного комплекса в это захолустье.

Он пустил с молотка дело всей своей жизни, чтобы выполнить условия нашего пари и вытащить меня из навязанного брака.

На полях одной из недавних страниц виднелась короткая пометка, обведенная кружком: «Купить крепкого мерина для вывоза отходов. Около 20 гиней». Рациональное и крайне необходимое решение для конюшни, оставшейся без рабочих рук.

Я перевела взгляд на расположенные ниже строки расходов. Рабочего мерина там не нашлось, зато была покупка Максимилиана.

Я застыла, не отрывая взгляда от страницы, строчки поплыли перед глазами.

Все это случилось из-за меня. Генри согласился на пари только потому, что действительно любил меня.

Водоворот лихорадочных мыслей, захлестнувших мое сознание, внезапно разорвал сердитый клекот забытого чайника. Я вздрогнула, вскочила со стула и, роняя одеяло, бросилась к печи. Едва не обжегши пальцы, сдернула закипевший чайник на каменный поддон.

А затем принялась мерить шагами каморку – три шага до окна и обратно, на большее просто не хватало места.

Ужас холодной волной заструился по спине. Я хладнокровно манипулировала Генри, давила на его уязвимые места, била по самолюбию и заставляла плясать под свою дудку, думая, что наказываю зарвавшегося сноба, а он в это время молча уничтожал свою жизнь ради моей свободы. В прошлой жизни я привыкла к людям, которые говорят одно, а делают другое. К спонсорам, клявшимся в поддержке и пропадающим в первый же трудный сезон. К тренерам, обещавшим честную игру и предающим ради выгоды. Я давно перестала верить словам, признавая только реальные поступки, задокументированные факты и цифры.

И вот они цифры, прямо перед моими глазами. Жесткие, безжалостные, неумолимо бьющие по моему обостренному чувству справедливости.

Мне нужно все исправить. Конечно, я не могла ответить ему взаимностью просто из чувства вины и благодарности, но отныне мой долг перед ним значительно больше стоимости Макса. Моя недавняя решимость помочь нам обоим подняться со дна обрела более конкретные формы. Теперь я знала, что просто обязана если не вернуть ему прежнее благосостояние, то хотя бы помочь обрести достойный образ жизни. Я не позволю ему сгнить в этой грязной дыре!

Перестав метаться по комнате, я решительно вернулась к столу. Налила полную кружку горячего чая, взяла чистый лист и начала писать огрызком карандаша. Сначала медленно, потом все быстрее, по мере того, как хаос в голове постепенно утихал, уступая место холодному расчету и четкому плану действий.

Писать пришлось долго. Когда я закончила, за окном уже стояла глубокая ночь. Но на листе был план, пусть не идеальный, но реальный и рабочий.

Сложив исписанный лист, я убрала его под обложку гроссбуха. Встала, разминая затекшую спину. Одевшись в высохшую рубашку, я скользнула в постель. Невольно вздрогнула: белье хранило отчетливый запах Генри. К собственному удивлению, это не вызвало отторжения или раздражения. Наоборот, в этом аромате обнаружилось странное чувство защищенности и покоя. Тревоги, терзавшие меня, наконец-то улеглись, и я поразительно быстро провалилась в сон.

Я открыла глаза на рассвете. За окном висела мутная серая мгла, часы на стене показывали половину седьмого. Сбросив остатки сна, я быстро собралась, туго перетянула бинтами грудь, набросила тощую куртку, поглубже натянула объемную кепку и снова превратилась в мальчишку Джона.

Когда спустилась в конюшню, Генри был уже там. Он стоял в проходе между денниками и раздавал конюхам указания на сегодняшний день. Когда я вошла, все взгляды обратились ко мне. Работники смотрели с откровенным любопытством, разглядывая щуплого паренька, которому хозяин по какой-то причине уступил свою комнату. Взгляд Генри же был острым, оценивающим, словно он хотел убедиться, что со мной все в порядке, но тут же спохватился и отвел глаза.

Когда конюхи разошлись по своим делам, я приблизилась.

– Генр… – я резко осеклась, сообразив, что при посторонних не должна обращаться к нему по имени. Я чуть откашлялась, добавляя голосу хрипотцы и почтительности: – Сэр, можно вас на пару слов?

Жанетт

Генри коротко кивнул и махнул рукой в сторону амуничника. Когда мы вошли, я плотно закрыла за собой дверь, отсекая любопытные взгляды работников, и невольно поежилась от холода, пробирающегося под тонкую куртку. В комнате было немногим теплее основного помещения.

Мой взгляд скользнул по узкой лавке в углу, на которой лежала небрежно скомканная лошадиная попона. Неприятная мысль кольнула в груди: Генри провел ночь в этом неотапливаемом закутке, пока я отсыпалась в его постели, согретая жаром печи. Невыносимый упрямец.

Генри стоял напротив, скрестив руки на груди. На щеках у него темнела утренняя щетина, под глазами залегли тени – он явно спал не так спокойно, как я.

– О чем вы хотели поговорить?

Я не стала ходить вокруг да около, экономя нам время.

– Я видела вашу расходную книгу, – проговорила я твердо, глядя ему в глаза.

Генри замер. Его плечи чуть приподнялись, словно в ожидании удара.

– Вы не должны были этого делать. Это вас не касается, – холодно проговорил он.

– Не должна была, – согласилась я. – Но, что сделано, то сделано. Я знаю, что вы заплатили неустойку из своих сбережений, а компенсация из казны так и не пришла.

Генри отвернулся, разглядывая ряд начищенных уздечек, висящих на стене так, будто в жизни не видел ничего интереснее.

– Это внутренние дела моей семьи, мисс Сент-Клэр. Не вмешивайтесь в них!

– Не вмешиваться? – я шагнула к нему. – Вы разрушили дело своей жизни, чтобы вытащить меня из брака, которого я не хотела. Переехали в трущобы. Сами взялись за вилы, потому что вам нечем платить работникам. Это все случилось из-за меня, и вы говорите, что я не должна вмешиваться?!

Он резко повернулся ко мне.

– Я сделал это не ради благодарности, а потому что сам так решил. Я хотел, чтобы вы были свободны. И все, точка!

Мы почти уже кричали друг на друга, но я пришла сюда не для того, чтобы ругаться с ним, а потому постаралась смягчить голос.

– А я и не собираюсь читать вам благодарственную оду или рыдать у вас на плече, – хмыкнула я. – Я предпочитаю действовать, а не болтать.

Генри растерянно моргнул, сбитый с толку резкой переменой тона.

Я достала из-за пазухи сложенный вчетверо лист, исписанный до краев мелким почерком, и протянула ему.

– Что это?

– План, как нам обоим перестать тонуть.

Генри развернул лист, нахмурился, вчитываясь в мои записи при скудном утреннем свете, падающем из маленького окошка.

– Отруби, жмых, свекольный жом… – Он поднял на меня изумленный взгляд. – Вы предлагаете кормить лошадей помоями?

– Я предлагаю кормить их правильно составленной, сбалансированной смесью, которая стоит в пять раз дешевле зерна, – отрезала я. – Овес хорош, но не незаменим. Лошадям нужна энергия, белок и клетчатка, а не громкое имя поставщика.

Он вскинул брови, но промолчал, продолжив читать.

– А это что? Навоз?

– У вас есть проблема с вывозом отходов, а у любого фермера или владельца оранжереи всегда есть нехватка удобрений. У них слюнки потекут, если они смогут получить его бесплатно на условиях самовывоза. Вы избавитесь от лишней работы и освободите место.

Генри недоверчиво переводил взгляд то на лист, то на меня.

– Откуда вы все это знаете? – тихо спросил он.

– Оттуда же, откуда знаю, как держаться в седле, – коротко ответила я, не собираясь вдаваться в подробности, которых он все равно не поймет.

Он медленно кивнул.

– Хорошо, допустим, с кормами и навозом мы разобрались. Но, чтобы держаться на плаву, нам нужно зарабатывать. У меня больше нет жокеев, чтобы участвовать в скачках.

– Значит, поедем мы с вами, – спокойно ответила я.

Лицо Генри мгновенно окаменело.

– Нет.

– Генри…

– Нет, – повторил он тверже, сворачивая исписанный лист и убирая его во внутренний карман куртки, в его голосе ясно прорезался властный тон. – Вы не понимаете, о чем говорите. Сезон классических, цивилизованных скачек уже закрыт. В ближайшие месяцы единственное место, где можно взять реальные призовые – зимний стипль-чез. А это вам не увеселительная прогулка по ровному кругу. Это опасно и грязно. Скользкая, подернутая инеем земля, канавы с ледяной водой, препятствия в человеческий рост. На дистанции одновременно скачет два десятка лошадей, и в этой толчее случаются вещи похуже, чем просто случайные падения. Участники нарочно подрезают друг друга, сбивают с ритма хлыстами, намеренно устраивают заторы у барьеров. Я не позволю вам свернуть себе шею ради моих финансов.

– То есть, рисковать своей шеей вы считает вполне допустимым, – парировала я, сощурив глаза.

– Это другое.

– Почему же?

– Потому что я мужчина, и это моя ответственность.

Меня, словно кипятком, обдало этим старым, до зубовного скрежета знакомым пренебрежением. Господи, в каком же времени нужно возродиться, чтобы наконец перестать испытывать на себе этот снисходительный мужской снобизм?! Я умерла, сменила тело и страну, и все равно была вынуждена пробивать лбом ту же самую стену, в которую билась всю прошлую жизнь, выходя на старт против коллег-мужчин.

Вспыхнувшая злость моментально выжгла все заученные аристократические манеры и правила приличия. Я шагнула вперед, сокращая расстояние между нами до неприличия, и жестко, с нажимом ткнула указательным пальцем ему в грудь.

– Вы забыли охоту, Генри? – мой голос стал тише, но резал, как стекло. – Тогда позвольте напомнить вам, кто преодолел слепую преграду, которую мужчины-наездники предпочли объехать стороной? Я не фарфоровая кукла, которую нужно беречь от сквозняков.

Я тяжело дышала от злости, глядя на него снизу вверх, и лишь секунду спустя, поймав его ошеломленный взгляд, осознала, что именно сделала. Привычный жест, которым в прошлой жизни я не раз подкрепляла свою правоту, здесь оказался немыслимым, вопиющим нарушением личных границ.

Генри приоткрыл рот, явно собираясь жестко осадить меня, но вместо слов наружу вырвался лишь судорожный, прерывистый выдох.

Я поспешно отдернула руку и сделала шаг назад, увеличивая дистанцию. Но поздно – эффект уже был произведен. Генри сглотнул, на его скулах проступила предательская краска. Он явно потерял нить спора, выбитый из колеи внезапной близостью.

– Посмотрим, – глухо выдавил он наконец, отводя взгляд.

Я мысленно выдохнула, решив пока не давить сильнее – успех следует закреплять постепенно.

– Раз уж мы заговорили о скачках, – я окинула его придирчивым взглядом с головы до ног, – вам нужно будет заняться подготовкой.

– Я неплохо держусь в седле, – в его голосе прозвучала легкая обида.

– Держаться в седле во время утренней прогулки и успешно финишировать на стипль-чезе – не одно и то же.

Я медленно обошла его по кругу. Генри напрягся, следя взглядом за моими перемещениями, пока я беззастенчиво разглядывала его.

– У вас отличная база, – констатировала я, останавливаясь напротив. – Сильные бедра, правильный центр тяжести, крепкие широкие плечи. То, что нужно для баланса в прыжке.

Кажется, мои слова стали контрольным выстрелом. Генри, еще не оправившийся от предыдущего потрясения, неловко потянулся к вороту, словно ему стало трудно дышать.

– Благодарю за… оценку, – пробормотал он.

– Но ваша аристократическая посадка никуда не годится. Она хороша для парадов и светской охоты, а вот для грязной гонки с препятствиями категорически не подходит. Вы слишком высоко держите корпус и зажимаете поясницу, красуясь в седле. На галопе перед барьером нужна не красота, а баланс. Придется переучиваться.

– Переучиваться… – эхом повторил он. Растерянность в его глазах тут же сменилась интересом.

– И чем скорее начнем, тем лучше, – деловито заметила я, мысленно уже выстраивая график жестких тренировок. – Когда ближайшие соревнования?

Генри на мгновение задумался. Его взгляд обрел привычную твердость – тема скачек была безопасной, позволяющей наконец выдохнуть и вернуть утраченное самообладание.

– Через три недели Большой Зимний стипль-чез.

Я принялась мерить шагами тесное пространство амуничника, на ходу загибая пальцы:

– Итак, три недели. Времени в обрез, а, значит, нужно действовать продуманно. Наши первоочередные задачи: вернуть Максу форму и откормить его до нужной кондиции, выбрать и натаскать вторую лошадь для вашего заезда, полностью перекроить вашу посадку… – я загнула четвертый палец, мысленно добавив пункт о том, чтобы все же убедить его выпустить меня на старт, но вслух благоразумного этого произносить не стала.

За моей спиной послышался тихий звук. Генри негромко выдохнул – то ли со смехом, то ли с обреченностью человека, который наконец осознал, что спорить со мной также бесполезно, как пытаться договориться со стихией.

Генри

Холодный ноябрьский ветер щипал за щеки и забирался за воротник шерстяного пальто. Мы выехали на пустошь за окраиной города. Сизый туман клочьями стелился в низине, неохотно отступая под лучами бледного рассветного солнца. Земля чавкала под копытами лошадей, трава хрустела, покрытая серебристым инеем.

Идеальное место для того, чтобы свернуть себе шею, а в моем случае еще и окончательно растерять остатки всякой мужской гордости.

Я сидел в седле рыжего Аякса, выбранного специально для стипль-чеза из-за его легкого костяка и впечатляющей выносливости. Моему любимцу Ониксу на этот раз пришлось остаться в конюшне, он был слишком массивен для вязкого грунта и быстро выдыхался на пересеченной местности. Жанетт ехала чуть впереди, уверенно направляя Максимилиана, который на глазах возвращал былую форму. Она куталась в нелепую мальчишескую куртку, подняв воротник, а кепка, надвинутая до самых глаз, надежно скрывала ее черты. Никто, взглянув на пару продрогших всадников, не признал бы в нас наследников знатных семей.

Мы остановились на краю оврага, осматривая лежащую перед нами полосу естественных препятствий: поваленные деревья, размытые канавы, заросли колючего кустарника. Я натянул поводья, чуть осаживая Аякса, который нетерпеливо переступал ногами, разогретый долгожданной прогулкой.

Жанетт развернула Максимилиана ко мне, и я инстинктивно напрягся, поймав ее строгий взгляд.

– Генри, – начала она таким тоном, словно заранее готовилась к моему сопротивлению. – Перед тем, как мы начнем, хочу обозначить некоторые правила. В силу своего статуса вы привыкли отдавать приказы, а не подчиняться им. Но здесь и сейчас вам придется забыть о том, что я женщина, и принять тот факт, что я ваш тренер. Если вы начнете саботировать мои указания или тратить время на препирательства из-за уязвленного мужского достоинства, далеко мы не продвинемся. Я требую, чтобы вы отнеслись к моим словам серьезно, иначе нам не стоит даже начинать.

Я выпрямился в седле, чувствуя бессознательное сопротивление, но тут же подавил его, понимания, что она права. Я помнил ее идеальную посадку и баланс, и мне не терпелось узнать, как она это делает.

– Вы вполне заслужили мое уважение как профессионал, – ровно ответил я. – И я не собираюсь оспаривать ваш авторитет в седле. Говорите, что нужно делать.

Жанетт коротко кивнула, но почему-то не спешила продолжить. Ее взгляд быстро скользнул ко мне, потом ушел в сторону. Она поджала губы, явно готовясь к чему-то еще, и эта неожиданная пауза заставила меня насторожиться.

– Боюсь, одними словами дело не ограничится, – произнесла она наконец подчеркнуто твердым тоном. – Вы – опытный наездник, и ваша посадка въелась в вас на подсознательном уровне. На словах объяснить нюансы, которые нужно откорректировать, будет проблематично. Мне придется делать это… физически.

Я замер, чувствуя, как морозный воздух застывает в легких.

– Мне нужно будет прикасаться к вам, – выпалила она, явно стараясь быстрее проговорить заготовленные слова, не дожидаясь, пока я перебью. – Но за этим не должно стоять никакой двусмысленности. На время тренировок нам придется забыть о светских условностях. В данный момент ваше тело – это инструмент, и моя задача научить его работать правильно.

Я непроизвольно стиснул поводья, отводя взгляд. Она знала, как действует на меня. Поняла это в тот день в амуничнике, когда излагала мне свой план. Потому мне придется контролировать каждый вздох и каждый мускул, чтобы не выдать себя и не смутить ее снова.

Мысленно проклиная себя за то, что вообще согласился на эту безумную затею, я кивнул.

– Понял вас, Жанетт, – отозвался я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Можем приступать к тренировке. Но прежде позвольте продемонстрировать вам мои навыки, чтобы вы имели представление, с чем придется работать.

Жанетт отъехала в сторону, освобождая мне путь к ближайшему препятствию – старому, поваленому дереву, перед которым виднелась широкая заледеневшая лужа.

Я пустил рыжего в галоп. Привычно расправил плечи, чуть приподнял подбородок, контролируя темп лошади. Жеребец мощно оттолкнулся, и мы взлетели над бревном. Полет вышел почти идеальным, а приземление достаточно мягким. Жеребец слушался отлично. Я плавно перевел его на шаг и развернулся к Жанетт, ожидая увидеть на ее лице если не восхищение, то хотя бы тень одобрения. Прыжок был объективно хорош.

Она задумчиво покачала головой.

– У вас прекрасный контакт с поводом, Генри, и очень уверенная, мягкая рука, – задумчиво произнесла она. – Вы чувствуете ритм, Аякс вам доверяет, и при приземлении вы его не дернули. Это очень хорошо.

От ее похвалы губы сами собой растянулись в улыбке, но Жанетт еще не закончила.

– Однако ваша спина… Наверняка инструкторы королевского конного клуба наперебой хвалили ваш безупречный остов, но в реальной гонке такая посадка никуда не годится. Из-за жесткой поясницы ваш центр тяжести смещается назад, и на приземлении вы слишком тяжело опускаетесь в седло. Сделайте так десять раз подряд на длинной трассе, и Аяксу обеспечена боль в спине на несколько недель. Вам нужно забыть о том, как вы выглядите со стороны, ваша основная задача – снять нагрузку с лошади.

Несмотря на то, что я был готов к ее замечаниям, уязвленное самолюбие все равно кольнуло в груди, ведь я привык считать себя одним из лучших наездников столицы. Слова в защиту моей манеры езды уже готовы были сорваться с языка, но я вовремя прикусил его. В конце концов, всего несколько минут назад я дал обещание подчиняться ее указаниям и не тратить время на споры.

Я шумно выдохнул, проглатывая готовые сорваться возражения.

– И как мы будем это исправлять?

– Спешивайтесь, – ответила она, соскальзывая с седла Максимилиана.

Пока она привязывала поводья жеребца к ближайшему кусту, я молча перекинул ногу через седло и спрыгнул на землю, мысленно готовясь к испытанию на выдержку.

Жанетт подошла к бревну, через которое прыгали мы с Аяксом, и похлопала по нему рукой.

– Садитесь верхом, как на лошадь, – скомандовала она.

Я повиновался, чувствуя себя полнейшим идиотом. Но все же сел, имитируя положение в стременах и выправляя спину.

Жанетт шагнула вплотную ко мне. Я затаил дыхание, прекрасно зная, что за этим последует. Она еще не успела поднять руку, а меня уже начало мелко потряхивать изнутри. От одного лишь ожидания ее прикосновения внутренности скрутило тугим узлом. Я стиснул челюсти и уставился прямо перед собой, приказывая собственному телу успокоиться и воспринимать ее исключительно как инструктора, а не женщину, которую я жаждал заключить в объятия.

– Вы зажаты, – констатировала она.

– Со мной все в порядке, – возразил я, глядя на серые облака поверх ее головы.

– Хорошо, что для победы в гонке не требуется умения врать, у вас это получается отвратительно.

Без малейших колебаний и, не спрашивая разрешения, она положила ладони мне на плечи. Несмотря на все приготовления, я непроизвольно вздрогнул. От предательской реакции не спасла даже толстая ткань пальто, сквозь которую я не чувствовал само прикосновение, но близость Жанетт прожигала насквозь любую преграду. С силой, которую сложно было заподозрить в таком хрупком теле, Жанетт надавила мне на ключицы, заставляя опустить плечи.

– Не тянитесь вверх, вы не на параде, – ее голос звучал у самого уха.

Ее рука скользнула вниз по моей спине вдоль позвоночника и легла на поясницу.

Мышцы мгновенно окаменели. Воображение дорисовало ощущение тепла от ее ладони, будто нашу кожу не разделяло несколько слоев одежды.

– Генри, я же просила не деревенеть, – с укором в голосе произнесла она, толкая меня вперед. – Расслабьте спину, центр тяжести должен быть ниже.

Я сцепил зубы и наклонился. Проклятое тело. Она легко и непринужденно управляла мной будто куклой, а моей крови пылал пожар, не имеющий ничего общего со спортивной злостью.

– Теперь шенкель, – слова с трудом пробились сквозь шум в ушах и я не сразу осознал их смысл.

Жанетт шагнула вбок и ее руки легли на мое бедро. Я перестал дышать, а она тем временем потянула мою ногу назад, заставляя изменить угол наклона.

В ее действиях не было ни капли жеманности или смущения, которое обязана была проявить любая леди в подобной ситуации. Жанетт прикасалась ко мне с деловитостью плотника, обстругивающего неподатливое полено. И это непоколебимое спокойствие сводило с ума больше всего.

– Колено ниже, упор в бедро, а не на стремя, – командовала она, прижимая ладонь к нижней части моего бедра и заставляя плотнее сжать бревно. – Подайтесь чуть вперед.

Мое сердце стучало так, что она, казалось, должна была слышать этот надсадный гул. Все мои силы уходили на борьбу с желанием перехватить ее тонкие запястья, прижать к груди и показать, что под ее руками не тренировочный манекен, а живой мужчина, который сходит с ума от каждого ее прикосновения. Я хотел, чтобы она перестала быть такой холодной и отстраненной, чтобы почувствовала то же, что чувствовал я.

Но эта мысль была настолько дикой и нелепой, что испугала меня самого. Я всегда считал себя человеком уравновешенным и достойным, способным справиться с первобытными страстями. А теперь был готов, подобно дикому животному, забыть о всяком благоразумии. Осознание этого и страх перед собственным падением, как ни странно, помогли мне вернуть здравый рассудок.

Было ясно, как день, что Жанетт не питает ко мне ничего, кроме чувства благодарности и желания спасти нас обоих. Если бы я сейчас сорвался и позволил эмоциям взять верх над рассудком, то добился бы лишь того, что все наши планы пошли прахом. А потому, ради сохранения достоинства и нашего общего благополучия, мне было необходимо задвинуть свои переживания как можно дальше.

Я сделал глубокий вдох, стараясь унять сердцебиение.

– Понимаете разницу? – пальцы Жанетт чуть сжались, привлекая мое внимание к правильной точке опоры. – Вам нужно сместить баланс.

– Да, – выдавил я севшим голосом. – Понимаю.

– Попробуйте подвигаться, сохраняя это положение.

Я чуть подался вперед и спружинил корпусом, имитируя движения всадника на галопе. И к своему удивлению обнаружил, что она права – мой центр тяжести теперь находился именно там, где нужно, обеспечивая идеальное равновесие. В этом положении я не ощущал нагрузки на поясницу, а ноги обрели крепкий упор.

Жанетт убрала руки и отошла на несколько шагов.

– Отлично, – удовлетворенно кивнула она. – Если сможете удержать эту позицию в седле, у нас будут шансы взять главный приз. Пересаживайтесь на коня, будем закреплять.

Я медленно спустился с бревна. Ноги ощущались немного ватными, но я постарался взять себя в руки. Сейчас нужно сосредоточить все внимание на технике. Ради нас обоих.

Устроившись в седле, я мысленно повторил все ее указания и выслал Аякса в галоп к барьеру. Первые несколько попыток с треском провалились. На первом прыжке спина самопроизвольно распрямилась, принимая привычное положение. Второй вышел чуть лучше. На третьем шенкель предательски ушел вперед, и Жанетт безжалостно выкрикнула что-то про мешок с песком вместо всадника. Я скрипел зубами, глотал язвительные протесты, и раз за разом заставлял мышцы работать по-новому.

На четвертом прыжке мне наконец удалось поймать момент – идеальную точку равновесия, о которой она говорила. Я буквально почувствовал миг, когда перестал быть для лошади грузом, и слился с ней в едином броске. Копыта Аякса мягко коснулись земли, а я удержал вес точно над ним, поймав импульс бедрами.

Я развернулся к Жанетт, готовясь к очередной порции критики. Но вместо этого увидел ее улыбку — неожиданно теплую и совсем не тренерскую. От нее в груди стало тесно.

– Вот оно, Генри, – в ее голосе прозвучало неподдельное удовольствие. – Схватываете на лету.

В ее взгляде читалось что-то новое – не холодная оценка, а искреннее уважение к человеку, способному усмирить свою спесь ради дела. Я улыбнулся в ответ. Пусть эта невероятная девушка ломала не только мою гордость и технику езды, а буквально весь привычный мир, но, глядя в ее искрящиеся глаза, я готов был разрушить себя до основания, лишь бы снова заслужить ее восхищение.

Жанетт

Спор начался с самого утра.

Я стояла в деннике Максимилиана, тщательно проходясь щеткой по блестящей шерсти. Жеребец нервно фыркал, чувствуя напряжение в воздухе.

До старта Большого Зимнего стипль-чеза оставалось четыре дня и мы в который раз обсуждали предстоящее соревнование.

– Макс полностью готов, – сказала я, стряхивая пыль со щетки. – Через пару дней нужно будет провести легкую галопную проездку, чтобы спустить пар, и в день гонки он будет…

– Нет, – отрезал Генри, даже не дав мне договорить. Он стоял, прислонившись плечом к косяку денника, и всем своим видом выражал непреклонность и уверенность, что последнее слово должно остаться за ним.

– Вы даже не попытаетесь выслушать мои аргументы?

– Мне не нужны аргументы, Жанетт. Стипль-чез – не то испытание, где можно рассчитывать на удачу или мастерство. Все решает случай, который в любой момент может стать фатальным.

– А если с вами что-то случится на трассе, кто привезет нам призовые? – я шагнула ближе, чувствуя, как внутри закипает злость на его непроходимое упрямство. – Вы сами говорили, что до финиша редко доезжает и половина участников. Если Аякс споткнется или вас выбьют из седла у барьера, вся наша затея пойдет прахом. Но если от нашей конюшни выступят две лошади, у нас будет вдвое больше шансов.

В тусклом свете я заметила, как вздулись желваки у него на щеках.

– Вы не понимаете, – процедил он, и за сталью его голоса прорезались отчаянные нотки. – Я не хочу, чтобы вы подвергали себя риску ради того, чтобы я смог закрыть долги.

– А я не хочу стоять в стороне и смотреть, как рискуете вы, – сказала я тихо, но не менее твердо. – Мы команда, Генри. Или вы собираетесь тащить нас обоих на своих плечах, потому что считаете меня не ровней себе?

Он обжег меня холодным взглядом, отвернулся, ничего не сказав, и хлопнул дверью денника так, что вздрогнула стоящая рядом кобыла. Я осталась одна, глядя на пылинки, поднявшиеся в воздух, и мысленно готовилась к очередному раунду споров.

Но к моему немалому удивлению спорить не пришлось.

Вечером, когда я сидела в каморке над конюшней, перепроверяя записи расходов при свете свечи, в дверь тихонько постучали. Генри вошел с небольшим свертком в руках. Когда я развернула его, то увидела недорогую, но добротную жокейскую форму темно-зеленого цвета, пару высоких сапог для верховой езды и лист с печатью распорядителей ипподрома – регистрационный бланк участника. Сверху значилось имя, вписанное почерком Генри: «Джон Тейлор».

Я подняла на него взгляд, боясь произнести лишнее слово, которое могло заставить его передумать.

– Держитесь позади меня на старте, – глухо проговорил он, глядя куда-то в стену за моей спиной. – Пропустим толпу на первом барьере, там самая большая давка. Пусть горячие головы рвутся вперед, мы наверстаем свое позже. Если я упаду, не останавливайтесь, скачите дальше и привезите нам приз. – Он сделал паузу и в голосе послышалось напряжение. – Но если упадете вы… Клянусь, я выйду из гонки и убью любого, кто попытается по вам проехать. Вы меня поняли?

В прошлой жизни я слышала много напутствий перед стартом. Тренеры кричали о секундах, спонсоры – о ставках. Всех интересовала лишь победа, а о моем благополучии волновалась только мама. Грудь внезапно сдавило болезненным спазмом, а в горле пересохло.

– Поняла, – тихо выдавила я.

Генри скользнул взглядом по моему лицу, потом кивнул и быстро вышел. Я еще долго смотрела на закрывшуюся за ним дверь, сжимая в руках грубое сукно, и слушала, как успокаивается внезапно ускорившееся сердцебиение.

***

Утро скачек выдалось сырым и прохладным. Ипподром на окраине города гудел, как растревоженный улей. Отовсюду слышался скрип колес, нервное ржание лошадей, гомон сотен голосов и выкрики букмекеров, принимающих последние ставки. От витавших в воздухе запахов жареного мяса, дешевого эля, дорогих сигар и лошадиного пота кружилась голова.

Мы заняли крайние гостевые денники. Вокруг суетились целые команды аристократических конюшен. Слуги проверяли амуницию, расчесывали лошадей, подносили своим господам чай. Мы с Генри работали только вдвоем. Я, в надвинутой на глаза кепке, поправляла подпругу Максимилиана, а Генри, в простом коротком пальто, расчищал копыта Аякса. Со стороны мы могли сойти за обычных работяг.

– Кого я вижу! – раздался вдруг незнакомый голос. Нарочито громко, явно работая на публику.

Мужчина лет тридцати, одетый в идеально скроенный сюртук, подошел к нашему деннику в компании еще двух аристократов франтоватого вида.

– Лорд Рокуэлл собственной персоной ковыряется в навозе, – аристократ брезгливо прикрыл нос шелковым платком. – Слышал, что герцог наконец отлучил вас от кормушки, но не думал, что все настолько плачевно. Не хватило шиллингов на приличного жокея? Пришлось нанять бродягу с улицы? – он небрежно ткнул в мою сторону тростью с золотым набалдашником.

Генри медленно выпрямился. Сделав шаг в сторону, он своей широкой спиной полностью загородил меня от презрительного взгляда мужчины.

– Хорошая лошадь заслуживает рук своего хозяина, Мейснер, – холодно проговорил он, глядя прямо в лицо оппонента. – Впрочем, могу понять ваше недоумение. Человек, не способный отличить мясную тушу от породистого скакуна без подсказки перекупщика и трусливо избегающий седла в настоящих гонках, неминуемо обречен прятаться за чужими спинами.

В повисшей тишине один из прихлебателей Мейснера неловко кашлянул, другой поспешно отвел глаза. Лицо его самого резко побледнело, ноздри раздулись, а пальцы до хруста сжали набалдашник трости. Генри явно нащупал его больную мозоль.

– Посмотрим, как вы запоете, когда ваша рыжая кляча сломает ногу на первом же барьере! – яростно прошипел он и, развернувшись на каблуках, торопливо зашагал прочь, распихивая зевак.

Я проводила его взглядом, чувствуя, как по спине ползет липкий холодок дурного предчувствия.

Отступив в тень, я проследила за тем, куда направился Мейснер. Он отошел к соседнему ряду денников, где переминался с ноги на ногу крупный серый мерин. Возле него стоял жокей – высокий жилистый мужчина с обветренной кожей, перебитым носом и пристальным взглядом темных глаз исподлобья. Аристократ схватил жокея за локоть и что-то быстро зашептал ему на ухо, то и дело бросая колючие взгляды в сторону Генри.

Губы жокея скривились в паскудной улыбочке, когда Мейснер незаметным движением сунул ему в руку увесистый кожаный мешочек, который быстро перекочевал за пазуху мужчины.

Кровь застучала в висках. Язык жестов был неизменным в любую эпоху. Это была плата не за победу, Мейснер щедро платил за то, чтобы на трассе пролилась кровь.

Я торопливо вернулась к нашему деннику. Генри уже заканчивал подтягивать подпругу Аякса.

– Серый мерин в третьем ряду, номер семь, – проговорила я, подходя вплотную к Генри. – Всадник – дылда с крысиными глазками.

– Я знаю о ком речь, – кивнул Генри, завершая приготовления. – Это жокей Мейснера, Смитсон. Что с ним?

– Ваш «друг» только что передал ему кошелек. И они явно говорили о вас, – я потянула Генри за рукав, заставляя обратить больше внимания на мои слова. – Очевидно он получил приказ не дать вам дойти до финиша. Вас будут намеренно выдавливать с трассы.

Генри повернулся ко мне и накрыл мои похолодевшие пальцы своей горячей ладонью.

– Успокойтесь. Это стипль-чез, здесь все играют грязно, я справлюсь. Главное, не забывайте наш уговор и держитесь подальше от общей свалки.

Он слегка сжал мою ладонь, а потом отступил.

Над ипподромом разнесся протяжный звук медного рожка. По трибунам прошел предвкушающий гул.

Генри сбросил пальто, оставшись в рубашке и плотном жилете, к которому был приколот стартовый номер. Потом он обернулся, бросил на меня последний строгий взгляд и легко взлетел в седло Аякса.

Я молча забралась на Максимилиана, поглубже натянула кепку и направила жеребца следом.

Мой взгляд невольно задержался на фигуре Генри. Месяцы тяжелой работы и безденежья сделали из надменного наследника совершенно другого человека.

Я затаила дыхание, когда он уверенным движением натянул поводья, усмиряя горячащегося Аякса. В груди, вытесняя предстартовый мандраж, разлилось странное, щемящее тепло. В эпицентре алчности и грязных интриг его широкая спина вдруг показалась самым надежным и безопасным укрытием от всего мира. Я была еще не готова дать определение нарастающему в груди трепету, но точно знала, что никому не позволю сломать его.

Жанетт

Хмурое небо нависло над ипподромом сплошным полотном. Три десятка всадников выстроились в линию перед стартовой чертой. Лошади нервно переступали ногами. Максимилиан подо мной слегка подрагивал от нетерпения, пришлось плотнее сжать колени и зафиксировать повод, чтобы удержать коня на месте.

Генри находился в нескольких метрах от меня. Он сидел в седле абсолютно неподвижно, ничем не выдавая волнение. Перед самым стартом он бросил на меня быстрый взгляд, и я чуть заметно кивнула.

Наш план оставался неизменным и я не собиралась его саботировать. Мне не нужно было соревноваться с ним за лидерство на трассе. Свое мастерство я доказала еще во время нашего тайного пари. Сегодняшняя победа должна принадлежать исключительно лорду Рокуэллу, потому что я совершенно не хотела привлекать к себе излишнее внимание. Мне гораздо выгоднее было оставаться незаметной фигурой второго плана, выполняющей роль надежного тыла для Генри.

Раздался оглушительный рев медного рожка.

Тридцать лошадей одновременно рванули с места. Земля содрогнулась от ударов сотни копыт. Комья липкой грязи полетели в разные стороны. Трибуны взревели.

Я стиснула зубы, натягивая повод. Максимилиан протестующе мотнул головой, требуя свободы и возможности нестись вместе с остальными, но я заставила его сбавить темп. Мы пропустили вперед самых горячих всадников, оказавшись вместе с Генри в самом хвосте безудержной толпы.

Впереди показался первый барьер – высокая изгородь из плотно переплетенных веток. Всадники, несущиеся в авангарде, яростно обрушились на эту преграду. Лошади начали отталкиваться от земли слишком рано. Несколько животных столкнулись в воздухе. Раздался треск ломающихся жердей. Гнедой мерин перевернулся в полете и рухнул навзничь, придавив жокея все своей массой. Участник, следующий за ним, попытался уйти в сторону, но его конь заскользил по размокшей глине, и оба кубарем покатились по земле.

Крики людей смешались с пронзительным ржанием лошадей.

Генри направил Аякса к правому краю барьера. Там из-за падения нескольких всадников образовалась небольшая брешь. Аякс легко взмыл в воздух. Генри, подался вперед, сливаясь с движениями коня, идеально отрабатывая все, чему я его учила в последние недели. Максимилиан последовал следом. Мы благополучно приземлились по другую сторону преграды.

Дальше трасса уходила вглубь распаханных полей. Почва здесь превратилась в вязкое месиво. Копыта жеребцов вязли, и им приходилось прилагать колоссальные усилия для сохранения темпа.

Я приподнялась на стременах, чтобы освободить Максимилиану спину. Ноги пружинили в такт его бегу. Бедра быстро начало сводить от непривычной нагрузки. Хоть мне и удалось привести тело Жанетт в приемлемую форму, ему не хватало выносливости и мышечной памяти.

С неба полился холодный дождь. Он заливал глаза, смешиваясь с брызгами грязи, летящими из под копыт. Приходилось постоянно моргать, при этом не теряя из виду знакомую спину в простой рубашке. Генри отлично вел гонку. Он выбирал участки с более плотным грунтом, умело экономя силы Аякса.

Позади остались сдвоенные бревенчатые заборы и глубокий брод с вязким песчаным дном. Следующий барьер представлял собой каменную кладку с глубоким рвом. Перед ним образовалась новая свалка. Лошади отказывались прыгать в мутную воду, резко тормозя и скидывая седоков через головы. Идущие следом врезались в нерешительных конкурентов.

Генри прикрикнул на своего коня, посылая его вперед уверенным движением бедер. Аякс взвился над каменной стеной и перелетел ров с большим запасом высоты. Максимилиан пошел за ним, но оттолкнулся слишком близко к кладке. Задние копыта чиркнули по камню. Сердце гулко ухнуло в груди. Но жеребец все же удержал равновесие. Он всей тяжестью приземлился на передние ноги, чудом избежав падения.

Мы продолжали двигаться вперед. Заросли терновника сменялись скользкими земляными валами. Число участников стремительно уменьшалось. Впереди маячило не больше дюжины спин.

Ветер выл в ушах. Дыхание Максимилиана стало хриплым, его шея покрылась густой мыльной пеной. Жеребец отдавал все силы. Я старалась стать для него максимально легкой, сливаясь с ним в каждом движении. Мы обходили выбившихся из сил соперников одного за другим.

Преодолев еще одну вереницу живых изгородей, Генри начал ускоряться. Аякс прибавил ход, демонстрируя потрясающую выносливость. Я выслала Макса следом. Мы ворвались в первую пятерку.

Очередное препятствие в виде широкой канавы осталось позади. Мы вышли на финишную прямую. Издали уже слышался гул трибун. До заветной черты оставалось не больше полумили. На пути остался последний барьер – высокая ограда из бревен, за которой скрывался коварный крутой спуск.

Генри поравнялся с лидером гонки и легко обошел его на вираже. Аякс занял идеальную позицию для финального прыжка. Я шла следом, прикрывая их с левого фланга.

Именно в этот момент я уловила стремительное движение сбоку. Серый мерин двигался наперерез траектории Генри. Жокей Смитсон намеренно направлял свою лошадь под углом к препятствию. Он планировал врезаться в бок Аякса в момент толчка. Удар на такой скорости не оставил бы Генри ни единого шанса.

Я дернула левый повод и с силой всадила шенкеля в бока Максимилиана. Жеребец возмущенно всхрапнул, но все же вильнул в сторону, повинуясь команде. Мы пошли на перехват.

Смитсон не обращал на меня внимания полностью сосредоточенный на своей цели.

Массивное плечо Максимилиана впечаталось в бок чужого коня за несколько метров до преграды. Серого мерина швырнуло в сторону. Жокей с воплем вылетел из седла и рухнул в грязевое месиво. Я успела заметить, как Аякс безупречно взмыл в воздух.

Но мокрая трасса сыграла против нас. Из-за мощной отдачи задние ноги Максимилиана разошлись в стороны, и мы начали заваливаться на бок.

Жесткий удар вышиб воздух из легких. Повинуясь годами отработанным рефлексам, я перекатилась через плечо, уходя из под веса падающего коня. Ногу ниже колена обожгло резкой болью, мир на мгновение подернулся белесой дымкой.

В ушах зазвенело, лицо облепила холодная грязь. Я судорожно вдохнула и быстрым движением провела ладонью по лицу, очищая глаза.

Первая мысль была о Максимилиане.

Я крутанулась, морщась от боли в шее.

Жеребец лежал в нескольких шагах от меня, тяжело дыша. Затем он дернул ногами, неуклюже перевернулся на живот и медленно встал. Конь уверенно опирался на все четыре ноги, переломов не было.

От облегчения, накрывшего меня в этот момент, закружилась голова.

Я попыталась подняться, но лодыжка тут же отозвалась болью, а перед глазами поплыли красные круги. О том, чтобы встать самой, пока не было и речи.

Опираясь дрожащими руками о землю, я взглянула на барьер, за которым скрывался последний отрезок трассы.

«Только не оборачивайся», — мысленно взмолилась я.

Сквозь шум крови в ушах пробился нарастающий гул. Трибуны взревели в едином порыве. Зрители приветствовали победителя.

Я откинулась на спину прямо в грязь, чувствуя, как ледяная вода пробирается под одежду, и позволила себе закрыть глаза. Губы дрогнули в улыбке, несмотря на боль.

Генри финишировал.

Мы справились.

Генри

Финишная черта мелькнула под копытами Аякса.

На меня обрушилась лавина звуков: восторженные крики, свист, аплодисменты, надрывный вой медного рожка. Но все это я слышал будто издалека.

Что-то было не так.

Она должна была финишировать следом за мной. На протяжении всей гонки я спиной ощущал ее присутствие. Максимилиан шел великолепно, его тяжелый, мощный ритм нельзя было спутать ни с каким другим.

Но на последнем барьере ритм оборвался. Распаленный гонкой, я только сейчас осознал это.

Я обернулся.

Взгляд лихорадочно метнулся по трассе. Через препятствие перевалился гнедой с жокеем в желтом. За ним – вороная кобыла. Потом долгая пауза. Еще один всадник.

Максимилиана не было.

– Лорд Рокуэлл! Блестящая победа! Пару слов для «Спортивного вестника»…

Ко мне уже бежали. Репортер с блокнотом, двое распорядителей, какие-то восторженные юнцы, прорвавшиеся за ограждение. Чьи-то руки потянулись к поводу, кто-то пытался ухватить Аякса под уздцы.

– Позже.

– Но, милорд, церемония…

Я развернул Аякса прямо через толпу, люди шарахнулись в стороны. Жеребец был вымотан до предела. Его бока ходили ходуном, с удил на землю спадали хлопья пены, задние ноги подрагивали от перенесенной нагрузки. Требовать от него галопа после четырех миль барьеров и грязи было жестоко. Я и не требовал – мягко, как бы извиняясь, тронул шенкелями, и он пошел. Сам, словно понимая, насколько это сейчас важно.

– Держись, мальчик. Еще немного, – прошептал я, кладя руку ему на шею.

Мы двинулись в обратном направлении. Навстречу ковыляли последние отставшие участники. Кто-то крикнул мне, что я спятил, ведь по трассе навстречу нельзя, но я не обратил внимания.

Пока мы возвращались к последнему барьеру, я гнал от себя картины, которые подбрасывало воображение. Мне доводилось видеть подобное: неподвижное тело, неестественный изгиб шеи, лошадь, бьющаяся со сломанной ногой. Но теперь на месте безликих жокеев из памяти было ее лицо.

«Если упадете вы — я выйду из гонки».

Но я не вышел. Позволил азарту затуманить разум, финишировал, добился этого чертового приза. И если цена ему – она, лежащая там, в грязи…

Горло стянуло жестким спазмом.

– Жанетт, – хрипло выдохнул я, до рези в глазах пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь пелену дождя.

Аякс из последних сил вынес меня на подъем перед барьером. Я спрыгнул на землю раньше, чем он остановился. Колени дрогнули, задеревеневшие за время гонки.

Схватившись за повод, я бросился к ограде, оскальзываясь на раскисшей глине. Она возвышалась над моей головой, не давая рассмотреть то, что находилось за ней. И это было страшнее всего.

У левого края располагался служебный проход для егерей, и я рванул к нему, таща Аякса за собой.

Оказавшись на обратной стороне, я почти сразу увидел их. Максимилиана – грязного по самую холку, с перепачканной мордой, но на ногах. А в нескольких шагах от него маленькую фигурку в зеленой куртке. Живая.

Воздух вернулся в легкие резким толчком, от которого потемнело в глазах.

А потом я заметил его.

Смитсон. Пеший, залепленный комьями грязи до бровей, с разъяренным красным лицом. Он надвигался на нее и в его занесенной руке подрагивал хлыст.

– …дрянной сученок! Из-за тебя, гаденыш, я!.. – сквозь шум дождя до меня долетели обрывки его рыка.

Дальше я не слышал. Кровь загудела в ушах, тело сработало быстрее разума. Одним рывком я оказался в седле, и Аякс, хрипящий и полумертвый от усталости, рванулся с места. Грязь веером брызнула из под копыт, ветер ударил в лицо.

Смитсон обернулся на звук копыт, но отскочить не успел. Мой каблук впечатался в его плечо. Жокей Мейснера крутанулся и отлетел на несколько шагов. Хлыст плюхнулся в лужу.

Я соскочил с коня, готовый убивать.

– Только попробуй тронуть его, – прошипел я севшим голосом. Пальцы сомкнулись на рукояти собственного хлыста, и видит Создатель, в тот момент я был готов пустить его в ход. Не по правилам дуэльного кодекса.

На лице Смитсона не было и намека на наглую ухмылочку, с которой он обычно смотрел на окружающих. В его глазах плескался неподдельный страх. Он начал отползать, выставив перед собой раскрытую ладонь.

– Полегче, милорд… это гонка, всякое случается… мальчишка сам под меня свернул…

– Пошел прочь.

Он не заставил повторять дважды. Перевернувшись на четвереньки, а потом поднявшись на ноги, он со всей прытью, которую позволяло жидкое месиво трассы и появившаяся после падения хромота, бросился к своему коню, забыв про брошенный хлыст.

Я проводил его тяжелым взглядом, а потом развернулся.

Жанетт сидела в грязи, подтянув правую ногу к груди. Мокрая, чумазая, с прилипшими к лицу каштановыми прядями. Она виновато смотрела на меня снизу вверх.

– Вы финишировали первым… – начала она.

– Молчать, – резко оборвал я.

Ее брови взлетели вверх, скрывшись под козырьком кепки. Я опустился на колени рядом с ней и начал ощупывать ногу – быстро, жестко, как когда-то ощупывала меня она на дне дренажного рва. Жанетт зашипела сквозь стиснутые зубы, ей явно было больно, но перелома я не чувствовал. От облегчения меня повело, но это чувство быстро сменилось бешенством.

– У нас был уговор. Всего два условия, Жанетт! – прорычал я, стискивая ее хрупкие плечи. – Держаться позади. Не подвергать себя опасности. Что из этого оказалось для вас непосильным?

– Он бы вас убил, – запальчиво воскликнула она, сверкая глазами.

– Плевать! – рявкнул я так, что Максимилиан настороженно покосился в нашу сторону, заложив уши. – Плевать на меня. Вы хоть понимаете, что я пережил там, за чертой, когда вы не появились из-за барьера? Что я успел подумать, пока гнал сюда?

Голос сорвался. Я замолчал, понимая, что и так сказал больше, чем следовало.

Она смотрела на меня так внимательно и серьезно, что от этого взгляда злость испарялась быстрее, чем мне бы хотелось. Ну уж нет, так легко она не отделается.

– Дома, – пообещал я мрачно, подсовывая руки ей под колени, – я устрою вам такую взбучку, что вы неделю не сможете сесть в седло. Я вычту из вашего жалования каждый свой потраченный нерв. Будете у меня месяц питаться одной овсянкой.

– Какие суровые санкции, – пробормотала она, хватая меня за плечи, когда я поднял ее из грязи. – Только вы забыли, что у меня нет жалования.

– Не смейте дерзить. Вы наказаны.

Она тихо фыркнула, ткнувшись носом мне в шею. И от этого короткого звука, на секунду обдавшего кожу теплом, у меня чуть не подогнулись колени. Хорошо, что в этот момент она не видела моего лица.

Аякс стоял, широко расставив ноги, и дышал так, словно внутри него работали прохудившиеся кузнечные меха. Он отдал все силы этой гонке, и взваливать на него двойную ношу было равноценно отправке на бойню.

Я бросил оценивающий взгляд на Максимилиана. Гнедой выглядел не в пример свежее.

– Поедем на Максимилиане, – сказал я, поднося ее к жеребцу. – Я сяду позади, буду вас придерживать. Аякс слишком измотан, возьмем его на повод.

Жанетт открыла рот, явно собираясь высказать скептицизм по поводу моей идеи.

– Возражения не принимаются. Вы наказаны, забыли?

Она возвела глаза к небу, но спорить не стала. Я удовлетворенно кивнул.

Максимилиан скосил на меня темный глаз, когда я посадил ее в седло. Уши прижались к голове. Меня он только терпел. Позволял убирать денник, расчесывать шерсть, брал с руки морковь, но речи о том, чтобы пустить на спину, даже не заходило. Я замер, держась за путлище.

– Спокойно, мальчик, – Жанетт наклонилась и огладила напряженную шею. – Он свой.

Жеребец шумно выдохнул, переступил копытами, но остался на месте.

Я вставил ногу в стремя и осторожно поднялся на круп позади седла. Максимилиан напрягся, я замер ожидая реакции. Но секунду спустя его уши развернулись, прислушиваясь к ее голосу, мышцы расслабились. Он позволил. Не ради меня, конечно.

Подхватив поводья Аякса, я тронул Макса шагом. И только тогда в полной мере осознал, на что сам себя обрек.

Держаться позади седла, не касаясь всадницы, было практически невозможно. При первом же шаге ее качнуло назад, моя рука машинально обвила ее талию, прижимая спиной к груди, давая опору.

– Я могу держаться сама, – сообщила она.

– Сидите смирно, – отозвался я, стараясь придать голосу как можно больше уверенности и строгости.

Она поерзала, устраиваясь поудобнее, и затихла, подчиняясь. Ее затылок оказался у самого моего подбородка. Неровные пряди щекотали шею. От нее пахло мокрой шерстью и грязью, а еще чем-то таким, от чего кружилась голова.

Мы ехали по опустевшей трассе. Дождь стих до мелкой мороси. Где-то позади гудел ипподром, должно быть распорядители сбились с ног в поисках исчезнувшего победителя. Плевать. Все, что имело реальное значение, помещалось сейчас в кольце моей правой руки.

Я смотрел строго вперед, поверх ее головы, и мысленно перебирал самые скучные моменты, которые только мог придумать: долги, счета, покупку кормов, жалование конюхам. Помогало слабо. Каждый шаг Максимилиана мягко покачивал ее в моих объятиях, ее лопатки касались моей груди, и проклятое сердце колотилось так, что она не могла не слышать. Я разжимал пальцы на ее талии до вежливого минимума. Через десяток шагов ее снова качало, и рука сама возвращала ее ко мне.

Пытка. Изощреннее не выдумали бы и в застенках инквизиции.

Самым правильным было отодвинуться и не дышать ей в волосы. Но тело, вымотанное страхом и напряжением гонки отказывалось подчиняться благородным намерениям. И я малодушно позволил себе ненадолго забыть все, чему меня учили с малых лет. В конце концов, джентльмен ведь обязан заботиться о безопасности дамы.

Какая удобная вещь – этикет, когда его трактуешь в свою пользу.

Генри

– Генри, – вдруг подала голос Жанетт, – вы не остались на награждение. Что если распределители аннулируют результат? Из-за того, что вы уехали с финиша или из-за моей стычки со Смитсоном. Вдруг вас лишат приза?

Я чуть плотнее сжал пальцы на ее талии, без слов убеждая сохранять спокойствие.

– Никто не посмеет забрать нашу победу. Я первым пересек черту, а правила не обязывают победителя кланяться репортерам. Я съезжу в контору ипподрома вечером и заберу чек.

Она кивнула, а потом, немного помолчав, спросила:

– А сколько там призовых за первое место?

– Достаточно, чтобы закрыть аренду до весны и долг поставщику. Еще останется.

– Хорошо… – она выдохнула. Ее плечи опустились, а спина доверчиво прижалась к моей груди. – Значит, все было не зря.

Она устроилась в моих руках так спокойно и расслабленно, как устраиваются в любимом кресле у камина. Я понимал, что для нее это ничего не значит, и все равно старался вести Максимилиана как можно медленнее, чтобы продлить этот момент, оправдываясь перед собой тем, что лошади устали, а ей нужно беречь ногу.

Но как бы я ни старался, вскоре впереди показались окраинные крыши, дым из труб и наша улица.

Я поймал себя на этом «наша», но не стал поправлять.

Во дворе конюшни нас встретил Стюарт – один из молодых конюхов. Увидев процессию из двух заляпанных грязью лошадей и меня с «мальчишкой Джоном» на руках, он выронил метлу.

– Хозяин, да что ж это…

– Упал на трассе, ногу повредил. – я перехватил Жанетт поудобнее, не давая ей возможности заикнуться о том, чтобы дойти самой. – Сбегай за доктором Финли, это в двух кварталах отсюда, на Крэнберри-лейн. Скажи — доплачу за срочность.

Брови у парня поползли вверх. Доктор для малолетнего бродяжки? Срочно? На моей конюшне, где каждый шиллинг был на счету, подобная щедрость граничила с чудачеством. Но что-то в моем взгляде отбило у него охоту переспрашивать. Он кивнул и во всю прыть бросился за ворота.

– Джейкоб! – позвал я второго конюха, выглянувшего на шум. – Займись лошадьми. Обоих – насухо, попоны и теплое питье. И с гнедым осторожно, он не в духе.

В каморке я усадил ее на кровать и принялся растапливать печь. Потом опустился перед ней на колени и взялся за сапог.

– Я могу сама.

– Хватит уже на сегодня самодеятельности.

Левый удалось снять без труда, а вот с правым пришлось повозиться: кожа размокла, а лодыжка отекла. Я старался действовать осторожно, медленно сдвигая голенище и следя за ее лицом краем глаза. В какой-то момент она все же не выдержала – прикусила губу и вцепилась пальцами в край одеяла.

– Потерпите, осталось чуть-чуть.

Сапог наконец поддался, и я смог стянуть его . Лодыжка вздулась и налилась нехорошей синевой.

Доктор Финли явился через пятнадцать минут. Это был пожилой мужчина с усталым лицом и потертым саквояжем.

— Ну-с, что тут у нас... — он водрузил на нос очки и склонился над ногой. — Жокей, говорите? Стипль-чез?

– Да, упал у последнего барьера, – сказал я, выдавая ненужные детали, чтобы отвлечь доктора от главного: ее лица, движений и слишком тонких для парня запястий.

Финли деловито ощупал сустав. Жанетт стойко терпела, лишь однажды коротко зашипела, когда его пальцы нащупали особенно болезненную точку. Доктор хмыкнул, повертел стопу, проверил пальцы, что-то пробурчал себе под нос.

– Перелома нет, – наконец вынес он вердикт. – Сильное растяжение, порваны мелкие связки. Тугая повязка, сегодня приложить холод, с завтрашнего дня держать в тепле. – Он строго глянул на Жанетт поверх очков. – И полный покой, молодой человек. Никаких лестниц и седел. Дней пять, лучше семь

– Но как же? – она подскочила на кровати. – У нас же работа, лошади, я не могу…

– Он будет соблюдать все рекомендации, – я сжал ее плечо, обрывая нервную тираду, но тут же убрал руку. – Я прослежу.

Финли перевел взгляд с меня на нее и обратно. В его блеклых стариковских глазах мелькнуло что-то, от чего я напрягся всем телом. Но он лишь кивнул, достал бинт и начал накладывать повязку.

– В мое время конюхов лечили ведром холодной воды… Компресс менять дважды в день. Если к четвергу отек не сойдет, пошлете за мной.

Он закрыл саквояж, принял плату и уже от двери бросил:

– Береги ногу, парень. С такими тонкими связками в жокеи не идут.

Дверь закрылась. Мы молчали, слушая, как скрипят ступени при каждом его шаге.

– Он понял, – тихо сказала Жанетт.

– Он понял, что ему хорошо заплатили, – я подбросил полено в печь. – Остальное его не касается. А вот вас, – я обернулся и наставил на нее палец, – касается каждое его слово. Семь дней, Жанетт, и не вздумайте торговаться.

Убедившись, что она в безопасности, я отправился в контору ипподрома. Распорядители попытались выведать причины моего поспешного отъезда, но одного холодного взгляда хватило, чтобы унять их интерес.

Выйдя на улицу, я остановился под тусклым светом фонаря и развернул плотный лист бумаги. Сумма, выведенная на чеке, еще год назад показалась бы мне ничтожной – карманные деньги на вечер карточной игры в клубе. Но сейчас, глядя на цифры, я вдруг испытал настоящий восторг.

Мы победили. Впервые я заработал деньги не благодаря титулу и фамилии, а собственным трудом и ее наукой.

Такое нельзя было просто занести в гроссбух и лечь спать.

По пути назад я зашел в лавку, и час спустя уже поднимался по скрипучей лестнице с корзинкой в руках. Внутри лежала бутылка бордо, конечно, не из тех коллекционных вин, что подавали в отцовском доме, но вполне приличного без уксусной кислинки, свежий хлеб, запеченное мясо и небольшая головка сыра.

Жанетт сидела на кровати, закутавшись в одеяло, и при виде корзинки брови ее поползли вверх.

– Помнится, вы грозились посадить меня на одну овсянку.

– Наказание вступает в силу с завтрашнего дня, – я придвинул стол ближе к кровати и принялся выгружать припасы. – Сегодня у нас есть достойный повод. Не каждый день конюшня выигрывает Большой Зимний.

Бокалов у меня не было, поэтому пришлось обойтись простыми глиняными кружками для чая. Вино в них выглядело нелепо, но сейчас меня это не смущало. Я разлил, подал ей, а сам сел напротив.

– За победу?

– За команду, – поправила она и легонько стукнула своей кружкой о мою.

Мясо мы резали одним ножом, хлеб ломали руками. Ни крахмальных салфеток, ни лакеев за спиной, ни двенадцати приборов по ранжиру. Странно, но ни один ужин до этого не имел и половины того вкуса.

– … а на второй канаве, – Жанетт махнула куском хлеба, глаза блестели. – этот, в клетчатом, дернул поводья прямо в прыжке! Я думала, все, приехали. Конь весь перекосился в воздухе, но выкрутился. Чудесный жеребец, ему бы только седока другого.

– А вы видели лицо фаворита, когда я обошел его на вираже?

– Не видела. Я в тот момент любовалась вашей посадкой, – она отпила из кружки и уточнила, чуть насупив брови: – Шенкель, кстати, под конец все-таки уполз вперед.

– Не уполз.

– Уполз-уполз. На полдюйма.

– Клевета. Я был безупречен.

– Ну разумеется. А все мои труды, между прочим… – не договорив, она легко и свободно рассмеялась, запрокинув голову.

Я смотрел на нее и не мог заставить себя жевать. Вино и тепло от печи окрасили румянцем ее скулы, короткие вихры торчали во все стороны. Постепенно из нее выходило напряжение. Она пьянела – не столько от бордо, сколько от облегчения. Становилась разговорчивой, размахивала руками, изображая, как Смитсон летел из седла.

– Вы бы слышали, как он взвыл! Я, конечно, поступила отвратительно и непрофессионально, в приличных скачках меня бы пожизненно дисквалифицировали…

– В приличных скачках его бы повесили.

– Лицемер вы, лорд Рокуэлл, – она ткнула в мою сторону пальцем и прищурилась. – Сами-то. Чуть не забили хлыстом живого человека.

– Не забил же.

– А хотели.

– Хотел, – согласился я, и мы почему-то оба рассмеялись.

Свеча оплывала. За окном давно стемнело, дождь наконец унялся, и в трубе тихо гудел ветер. Я понимал, что нужно уходить. Ей нужен покой, а мне давно пора вниз, на свой топчан. Я даже начал собирать со стола, когда она вдруг сказала:

– Генри.

– М-м?

– Спасибо. За то, что прискакали за мной… – она запнулась, подбирая слова, потом мотнула головой. – В общем, никто раньше за мной не возвращался.

Я повернулся. Она сидела совсем близко, глаза ее были темные и какие-то слегка растерянные.

– Жанетт, любой бы на моем месте…

Договорить я не успел.

Она подалась вперед и ее губы коснулись моих.

Секунды остановились. Я замер с кружкой в руке, как соляной столб, не смея пошевелиться, отказываясь верить. Ее губы были мягкими и теплыми, и это происходило со мной на самом деле. Сердце тяжело хлюпнуло в груди, кружка глухо стукнулась о стол, и я наконец ожил – потянулся к ней, попытался ответить…

Она отпрянула.

Резко, как от горячего. Ее глаза распахнулись, пальцы взлетели к губам. На ее лице застыл ужас человека, который сам не понял, что сотворил.

В опустившейся тишине было слышно только тиканье часов и потрескивание поленьев в печи.

Она открыла рот, потом закрыла. Я видел, как лихорадочно она ищет слова, и краска заливает ее до корней волос. Еще мгновение, и она начнет извиняться, или, что еще хуже, объяснит все вином и благодарностью.

Этого я бы не вынес.

– Прошу прощения, – опередил я ее, поднимаясь. – Это было непозволительно с моей стороны. Я забылся. Надеюсь, вы великодушно спишете мою дерзость на пережитое сегодня волнение.

Она моргнула. Я ясно видел в ее глазах протест: мы оба прекрасно знали, кто к кому потянулся первым.

– Генри…

– Доброй ночи, Жанетт. Не забудьте снять компресс перед сном. – Я сгреб со стола пустую бутылку, зачем-то прихватил нож, положил обратно. – Если что-то понадобится, стучите в пол, я услышу.

И я сбежал. Иначе это было просто не назвать. Лестница проскрипела все свои жалобы, дверь амуничника с грохотом захлопнулась за мной, и только тогда, в темноте, я позволил себе выдохнуть.

Привалился спиной к стене, слушая, как стучит кровь в висках. Я провел ладонью по лицу и обнаружил, что улыбаюсь, как последний дурак.

Она поцеловала меня. Сама.

Я сполз по стене, уставился в темный потолок и понял, что этой ночью мне не уснуть.

Жанетт

Зима сдавала позиции. С крыши конюшни весь день звенела капель, снег во дворе осел и почернел, превратившись по краям дорожек в ноздреватую кашу. Лошади линяли, и щетки к вечеру обрастали клочьями зимней шерсти.

Работа кипела с рассвета до темноты. За минувшие месяцы наша жизнь выправилась, как выправляется после болезни запущенный жеребец: сначала едва заметно, потом все увереннее. Генри взял еще два заезда — скромнее Большого Зимнего, с призовыми втрое меньше, но зато теперь уже можно было начинать говорить о какой-то стабильности. После второй победы о «конюшне на окраине» заговорили в определенных кругах. Ричард, надо отдать ему должное, подливал масла в огонь при каждом удобном случае — как я подозревала, он расписывал наши таланты в клубах с усердием ярмарочного зазывалы.

Однажды он заявился к нам без предупреждения. Едва заслышав его звонкий голос, я ушла в дальний денник, натянув кепку до самых бровей. Генри со смехом рассказывал о том, как идут дела, но я отчетливо слышала, как неестественно и напряженно звучит этот смех. Перед уходом Ричард вдруг изъявил желание посмотреть лошадей, хотя явно не раз видел каждого из породистых скакунов. Дойдя до крайнего денника, он замер на несколько секунд, в этот момент я скорее почувствовала, чем услышала легкий смешок. Ничего не сказав, Ричард вышел прочь, насвистывая себе под нос.

А потом к нам повезли лошадей.

Сначала не слишком уверенно: отставной полковник привел кусачего мерина, от которого отказались три берейтора. Еще через пару недель — нервную кобылу, которая билась в деннике при звуке грозы. Потом жеребца, покалечившего конюха. Владельцы кривили лица на наш покосившийся забор, но платили – и через шесть недель уводили спокойную, а не запуганную и нервную лошадь. О нас начали спрашивать в конюшнях по соседству, даже без всяких объявлений. В расходной книге, которую мы теперь вели вдвоем, колонка поступлений наконец начала перевешивать колонку долгов.

Единственное, о чем нам так и не удалось договориться – мои выступления.

— Весной у Хартфилда открывается сезон, — заводила я за ужином, аккуратно подбирая слова. — Ровный круг, никаких канав. Максимилиан застоялся, ему нужна работа. И призовые там...

— Нет.

— Генри, это гладкие скачки, там даже падать негде!

— Шеи ломают и на гладких.

Я злилась, хлопала дверьми и высказывала Максимилиану все, что думала об упрямых аристократах. Жеребец в ответ сочувственно жевал мое плечо. Спорить с Генри в этом вопросе было бесполезно – он молча кивал на мои доводы, но оставался при своем.

Только ночью, когда злость уходила вместе с дневной усталостью, я признавала – дело было не в желании меня принизить. Он боялся повторения того, что произошло на стипль-чезе. Я понимала, что он оберегает меня, и это понимание рождало в груди какое-то щекочущее, теплое чувство.

О вечере с вином мы не заговаривали ни разу. Просто сделали вид, что бордо оказалось настолько крепким, что напрочь отшибло память нам обоим. Лишь иногда я ловила на себе его долгие взгляды, от которых в животе вспыхивали острые искорки, но тут же прогоняла это ощущение, сосредоточив все внимание на работе.

В тот день я как раз занималась одним из доверенных нам жеребцов на заднем дворе, когда у ворот остановился дорогой экипаж. Лакированные бока сияли даже под серым мартовским небом, на дверце поблескивал золоченый герб. Я не особо интересовалась местной геральдикой, но этот узнала сразу. Такой же красовался на попоне Оникса, когда Генри впервые прибыл в поместье Сент-Клэр.

Я отвела мерина в денник и встала в тени у входа в конюшню, надвинув кепку.

Лакей распахнул дверцу, и на подножку ступил пожилой мужчина в темном пальто с меховым воротником. Он замер, брезгливо выбирая, куда поставить начищенный сапог среди талой жижи, и наконец сошел с таким видом, будто сама земля должна была благодарить за оказанную ей милость.

Взгляд мужчины скользнул по просевшей крыше барака, залатанному забору, тачке с навозом у прохода. На его лице отразилась нестерпимая мука человека, которого вынудили дышать дурным воздухом. А когда навстречу вышел Генри в рабочей куртке с испачканными рукавами, губы старика искривились, как от вида чего-то непристойного.

Меня окатило тошнотворным узнаванием. Все в его осанке, взгляде и гримасе напоминало мне Генри, каким он был в начале лета, когда прибыл к парадному крыльцу Сент-Клэров. Я смотрела на герцога и видела, каким должен был стать его сын. Каким он почти стал к тому моменту, когда наши дороги пересеклись.

– Отец, – Генри остановился в нескольких шагах. Его спина выпрямилась, подбородок взлетел вверх – сработали старые привычки. – Чем обязан?

– Тем, что твое время на глупости вышло. – Герцог не подал руки. Его взгляд обвел двор и вернулся к сыну. – Так, значит, вот она – помойка, о которой судачат в моем клубе. Наследник Рокуэлла копается в навозе на потеху всему свету. Признаться, я полагал, что слухи преувеличены, но действительность их превзошла.

– Эта, как вы выразились, помойка приносит доход, – ответил Генри без тени эмоций. – Скромный, но честный.

– Доход?! – слово прозвучало как плевок. – Ты слышишь себя? Рокуэллы не зарабатывают, Генри. Рокуэллы владеют. Я дал тебе полгода наиграться в независимость. И это зашло настолько далеко, что начало вредить семье. Ты вернешься домой, публично признаешь, что был не в себе, и примешь те условия, которые я сочту нужным. А осенью женишься – я уже провел переговоры с достойной семьей.

Я стояла затаив дыхание и не заметила, как пальцы до боли впились в дверной косяк.

Несколько томительных секунд Генри молчал. Но когда он заговорил, я сразу узнала эту интонацию, потому что слышала ее каждый раз, когда заводила разговор о своем участии в скачках.

– Нет, отец, я никуда не поеду. С тех пор, как я вышел из вашего кабинета, я не взял у вас ни пенни. Я сам зарабатываю на жизнь и оплату своих счетов. Мне не в чем каяться. На этом давайте закроем данный вопрос.

Благородные черты герцога исказила некрасивая гримаса. Он шагнул вплотную к сыну, и его голос упал до свистящего шепота.

– Закроем? Ты всерьез уверен, что чего-то добился, мальчишка? Твоя независимость – мыльный пузырь, существующий ровно до того момента, пока я позволяю ему существовать. Кто везет тебе лошадей? Полковник Уэзерби? Баронет Клифф? Люди, которые заседают со мной в одних комитетах, держат деньги в моих банках, ждут моих подрядов. Мне достаточно обронить за ужином, что твои конюшни меня… огорчают, и к твоим воротам перестанут поворачивать даже ломовые извозчики. Хозяин этой развалюхи расторгнет аренду, и тебя вышвырнут на улицу со всем барахлом и лошадьми. – Он смахнул с рукава несуществующую грязь. – Даю тебе две недели на размышления, и то, только из уважения к твоей покойной матери.

Он развернулся и прошествовал к экипажу. Лакей захлопнул дверцу, и карета укатила, оставив после себя только две глубокие колеи в раскисшем снегу.

Генри остался стоять посреди двора.

Я вышла из тени и медленно приблизилась. И чем ближе я подходила, тем яснее становилось: его броня дала трещину. Всегда прямые плечи опустились, голова склонилась, а руки безвольно повисли вдоль тела. За эти месяцы я видела его смертельно уставшим, разъяренным, сбитым с толку, но таким погасшим никогда. Отстаивая свое дело, он научился сражаться. Но как победить человека, под пятой которого находятся люди, предприятия и сама земля у тебя под ногами? Никакие призовые или честный труд не выстоят против росчерка герцогского пера. Он это понимал.

И все равно сказал «нет».

Что-то сжалось у меня в груди, горячо и невыносимо требовательно. Другой на его месте давно нашел бы лазейку. Принял покаянный вид, согласился на выгодную невесту и продолжил жить припеваючи. А он выбрал грязь и вилы… дважды, уже зная цену.

Я встала у его плеча и посмотрела за ворота, где уже растаял стук копыт.

– Он ведь не блефует? – спросила я, не надеясь на положительный ответ.

– Не блефует, – глухо отозвался Генри, не поворачивая головы. – Две недели. Мы можем попытаться перевезти лошадей… куда-нибудь. Но он дотянется и туда. Весь этот город – его большая гостиная.

Я посмотрела на постройки, которые мы методично день за днем отвоевывали у нищеты, и в моей голове само собой оформилось решение.

– Значит, нужно перестать арендовать чужое, – сказала я. – Нам нужна своя земля, Генри. Место, которое нельзя будет перекупить или отобрать.

Генри

– Нет. Даже не думайте.

Огрызок карандаша замер в ее пальцах. Мы сидели в каморке над денниками и последние четверть часа Жанетт излагала мне свой план. Обстоятельно и без эмоций, как когда-то расписывала пропорции для кормовых смесей. Только на этот раз речь шла не об отрубях и жмыхе, а о нашем с ней браке.

– Вы даже не дослушали.

– Я услышал достаточно. – Я поднялся, задев стол, пламя свечи, стоявшей между нами, дернулось. Три шага до окна, три обратно – проклятая комнатушка не оставляла места даже для приличной ярости. – Вы предлагаете мне жениться на вас, чтобы забрать у графа ваши материнские земли. Оформить, — я не сдержал желчи, — сделку. Поздравляю, мы пришли к тому, с чего начали. Мой отец будет в восторге от того, что все вышло так, как он и планировал.

– Ваш отец предлагал вам эти земли для того, чтобы за счет них решить семейные вопросы, и еще незнакомую женщину в придачу, – ровно поправила она. – Я же предлагаю безопасность для дела вашей жизни и партнерство.

– Партнерство, – тихо повторил я. Слово горчило на языке.

Она смотрела на меня спокойно и собранно, как человек, полностью просчитавший маршрут и теперь только ожидающий, когда лошадь перестанет коситься на препятствия. От этого спокойствия хотелось что-нибудь сломать.

Я оперся кулаками о стол и заставил себя говорить о деле. О деле я еще мог.

– Допустим, я соглашусь на эту… операцию. Вы представляете, что такое ваши земли у Южного тракта сейчас, в марте? Я видел их на картах, когда отец готовил сделку. Голое поле, Жанетт. Ни конюшни, ни дома, ни колодца — снег, глина и прошлогодний бурьян по пояс. Строительство – это деньги, которых у нас нет, и месяцы, которых нет тем более. Отец раздавит нас раньше, чем мы успеем вбить в глину первый колышек. Куда я дену тридцать голов? Привяжу их к сухим репьям и накрою небом?

– Вы правы, на время строительства нам нужна передышка, – она постучала карандашом по листку, на котором чертила свой безумный план. – С ней нам может помочь Ричард.

Я выпрямился.

– Нет.

– Его поместье граничит с владениями отца. Его конюшни пустуют, вы сами видели, что он держит от силы десяток лошадей. Разместим наших у него, переждем, отстроимся…

— Я не буду просить Ричарда.

— Почему?

– Потому что он уже предлагал мне помощь, – вышло громче, чем следовало. Я осекся, понизил голос. – Осенью он сам приходил ко мне. Предлагал деньги. Я отказался. Видит Бог, чего мне тогда это стоило. Но я не хотел втягивать его в свои проблемы. А теперь вы предлагаете явиться к нему на порог – здравствуй, друг, приюти меня, мою конюшню и мою… – я не смог выговорить это слово, – и заодно поссорься с герцогом Рокуэллом, у которого половина парламента в кармане.

— Ричард — маркиз и глава собственного рода. Ваш отец ему не хозяин.

— Мой отец никому не хозяин! Он просто делает так, что у людей начинаются... сложности.

– Значит, нужно предупредить Ричарда, что его могут ожидать сложности, и пусть сам решает, готов он к ним или нет. – Она сложила руки на столе. – Генри, я знаю, как тяжело вам поступиться собственной гордостью. Но посудите сами: что достойнее – один раз попросить друга о помощи или годами мотаться по съемным конюшням, вздрагивая от каждого письма в ожидании, когда очередной хозяин расторгнет аренду?

В этом была она вся. Каждый ее шаг был подкреплен логикой и точным расчетом, и я не мог ничего этому противопоставить, кроме глупых эмоций.

Я отошел к окну. За мутным стеклом синели сумерки, внизу Джейкоб гремел ведрами, разнося лошадям воду. Ничем не примечательный вечер, как и десятки других до него, только внутри у меня все ходило ходуном. Одна часть меня ликовала: она готова стать моей женой. Без принуждения, без отцов за нашими спинами.

А другая часть выла от тона, которым это было предложено. Сделка. Снова проклятая сделка. Обстоятельства прижали, и брак со мной оказался наименее убыточным вариантом.

– Объясните мне одну вещь, – медленно проговорил я, не оборачиваясь. – Прошлым летом вы объявили мне войну из-за договорной помолвки. Громили меня за карточным столом, выставили дураком перед знакомыми. Придумали пари и выиграли его, поставив на кон собственную репутацию. Всячески противились тому, чтобы стать объектом сделки. Я отдал все, что имел, вашему отцу, лишь бы вам не пришлось стоять со мной у алтаря. А теперь вы предлагаете мне тот же самый брак добровольно. Тогда зачем все это было? Зачем нужно было разрушать наши с вами жизни, чтобы прийти к абсолютно тому же итогу?

Она молчала.

Минуты проходили одна за другой, и я, не выдержав, наконец повернул голову. Она сидела, сгорбившись над столом, застывшим взглядом глядя на свои руки. Я никогда не видел ее такой растерянной. Она мучительно искала слова.

– Тогда, летом… – начала она тихо. – Передо мной был человек, который смотрел на меня, как на мебель, которую навязали вместе с покупкой старого дома. Красивый, уверенный в себе, но совершенно пустой. За такого я никогда бы не пошла, Генри, ни под каким давлением.

Она подняла глаза.

– Я не умею доверять людям. Меня... — заминка, короткий выдох, — меня жизнь отучила. Люди говорят красивые слова, а потом продают тебя, когда это вдруг оказывается выгодно. Потому я не поверила вашему признанию тогда, на балконе, думала, что это лишь попытка мной манипулировать.

В груди больно кольнуло.

– Но, спустя несколько месяцев, я встретила человека, который лишь внешне напоминал знакомого мне Генри Рокуэлла. Человека, который сдержал свое слово, хотя мог просто рассмеяться мне в лицо, ведь свидетелей не было. На последние деньги купил коня, который был дорог не ему. Уступил мне единственное приличное спальное место в этой старой, продуваемой ветрами дыре. А потом ради меня развернулся с финиша, не забрав триумф. – За привычной твердостью в ее голосе проступало что-то уязвимое, старательно скрываемое. – С этим человеком я готова идти бок о бок. И стоять спина к спине, когда станет трудно.

Между нами вновь повисла тишина.

Это не было признанием в любви. Ни слова не прозвучало о чувствах, но сказанное уже было для нее равносильно прыжку через слепой барьер. Она не знала, что ее ждет по ту сторону, но все равно готова была прыгнуть.

Она говорила о доверии, а доверие – это фундамент, на котором камень за камнем можно строить нечто большее. Если она готова опереться на меня сейчас, однажды это может вырасти в то, о чем я не смел просить.

Однако внутри саднило. Она опять просчитала все за нас двоих, взвалила на себя тяжесть решения, не дав мне ни шанса найти выход самому. И совсем уж по-мальчишески царапало другое: женщина сделала мне предложение. Если бы отец узнал об этом, его бы хватил удар. Где-то в глубине моей вышколенной сути ворочалось желание возмутиться и переиграть все по правилам.

Я посмотрел на ее пальцы, стиснувшие карандаш.

И промолчал.

Упрямство сейчас стоило бы слишком дорого. Брак для нее не был событием, о котором мечтает каждая девушка. Он означал безоговорочную передачу себя под власть мужчины. Она предлагала мне ключи от собственной клетки, до конца не зная, кем я окажусь, когда дверца захлопнется. Я видел, что внутри нее все еще живет страх, что надменный аристократ, которым она знала меня раньше, никуда не исчез, а лишь затаился на короткое время.

Поддайся я сейчас желанию все сделать правильно, она кивнет, сложит свой листочек и никогда больше мне не откроется.

Хотелось подойти. Поднять ее с тощего тюфяка, прижать лохматую голову к плечу и сказать: мы справимся, слышишь, вдвоем. Я даже качнулся вперед, но удержал себя. Рано. Она была еще не готова, а я не хотел давить.

Поэтому я вернулся к столу и сел напротив. Подтянул к себе ее лист, просто чтобы чем-то занять руки.

— У вашего плана есть слабое место, – сухо, по-деловому произнес я, замечая как ее плечи напряглись в ожидании отказа. – Он полностью завязан на Ричарде. Прежде, чем обсуждать… остальное, мы должны убедиться, что у нас есть тыл. Я не стану втягивать его вслепую: он должен понимать, что, пуская нас на порог, наживает врага в лице моего отца. О таком не просят в письме. – Я посмотрел на нее. – Мы должны встретиться и поговорить с ним. Вместе.

– Вместе, – она серьезно кивнула, но я заметил, как ее рука вновь нервно метнулась к карандашу, который она мгновение назад отложила в сторону.

Я потянулся и ободряюще накрыл ее ладонь своей. Аккуратно, давая возможность при желании отстраниться. Но она не убрала руку, а с безмолвной благодарностью сжала мои пальцы в ответ.

Ричард

Записка от Генри пришла накануне вечером – три строчки: «Нужна встреча. Дело серьезное. Буду завтра к полудню, если позволишь». Ни витиеватых расшаркиваний, ни светских формул вежливости. Мой друг разучился тратить время и чернила попусту.

Я ждал его в кабинете своего лондонского дома, и, признаться, догадывался, о чем пойдет речь. В этом мне помогло письмо, которое уже второй день лежало на моем столе, придавленное бронзовым пресс-папье, – плотный лист, от которого разило дорогим сургучом и внушительностью угрозы.

Старый герцог не изменял себе. Даже пакости он делал безупречным слогом.

– Лорд Рокуэлл, милорд, – доложил дворецкий. – С… сопровождающим.

– Проси.

Генри вошел, как обычно, стремительно, но на этом сходство с его прежним образом заканчивалось. Я видел его последний раз месяца полтора назад и все никак не мог привыкнуть. Простое дорожное пальто без единой модной детали. Обветренное лицо, ставшее жестче и суше. Мозолистые руки, которые он уже не пытался прятать от чужих глаз. Но вот, что забавно: в свои лучшие годы, одетый по последнему слову столичной моды, Генри не выглядел и вполовину так внушительно.

Следом скользнул худенький паренек в надвинутой на глаза кепке – тот самый «мальчишка Джон», который помог Генри взять победу в Большом Зимнем, но больше не появлялся на ипподромах.

Я гостеприимно указал на кресла у стола. И с интересом отметил, как Генри распорядился этим предложением: усадил мальчишку перед моим столом, как усаживают почетного гостя, а сам остался стоять за его спиной. Так встают телохранители позади важной особы, которую готовы защищать ценой своей жизни. Наблюдать за этим было до того любопытно, что я даже не спешил начинать разговор.

– Спасибо, что принял, Ричард.

– Брось. Бренди? – предложил я, но взглянув на серьезное лицо друга, поставил графин на место. – Ладно. Рассказывай.

Он рассказал: о визите отца, ультиматуме в две недели, четыре дня из которых уже истекли. Покаянии, возвращении под отчую руку и невесте, подобранной герцогом. А в случае отказа – расторжении аренды, лишении заказов и волчьем билете в любом городе, куда могли дотянуться интересы Рокуэллов. То есть в любом городе вообще.

– Мы нашли выход, – продолжал Генри, и я отметил это «мы», проскользнувшее у него так же естественно, как дыхание. – Земли у Южного тракта. Материнское наследство Жанетт Сент-Клэр. По брачному праву они отходят мужу, и ни отец, ни старый граф не смогут их отобрать. Мы намерены пожениться и строиться там.

– Смелый план, – согласился я. – Правда, есть нюанс. Насколько мне известно, старшая Сент-Клэр бесследно исчезла из дома своей тетушки еще осенью. Граф, говорят, до сих пор ищет ее. Тихо, без объявлений – бережет остатки репутации.

– Она нашлась, – сказал Генри.

Паренек в кресле перед ним поднял руку и стянул кепку.

Короткие каштановые вихры, упрямый подбородок, прямой зеленый взгляд – и посадка головы, которую не спрячешь ни под какой кепкой, если хоть однажды видел ее летящей на лошади или после победы за карточным столом.

– Здравствуйте, лорд Данбар, – сказала леди Жанетт Сент-Клэр с легким кивком. – Прошу простить за маскарад.

Полагаю, они ожидали немой сцены. Генри так точно ожидал – он весь подобрался, готовясь то ли ловить меня, падающего от изумления, то ли отражать возмущения. Я же лишь откинулся в кресле и позволил себе легкую улыбку.

– Наконец-то. Знаете, это было довольно мучительно – столько месяцев делать вид, что я ничего не понимаю.

Теперь немая сцена состоялась, только роли в ней распределились иначе.

– Ты знал? – глухо спросил Генри.

– Генри, друг мой, я видел «мальчика Джона» на скачках. Жокей, который сидит на лошади так, как во всей стране сидит один-единственный человек, и человек этот – определенно не мальчишка. – Я развел руками. – А потом на финише лорд Рокуэлл, одержав победу в сложнейшем соревновании, даже не смотрит на кубок и репортеров. Вместо этого, он разворачивает коня и, как безумный, мчится сквозь толпу – искать упавшего жокея. Прости, но список кандидатов был короток.

Жанетт фыркнула, давя смешок. Генри провел ладонью по лицу.

– И ты молчал.

– У вас была причина для маскарада. У меня – воспитание, не позволяющее срывать чужие маски. – Я подался вперед, стирая с лица улыбку. – А теперь к делу. Прежде, чем ты изложишь, что вам нужно от меня – а вам ведь нужно, иначе бы ты не приехал, – взгляни на это.

Я вытянул письмо из-под пресс-папье и подтолкнул через стол.

Генри взял лист. Я смотрел как движется его взгляд по строчкам, и знал, что он сейчас читает: «...до меня дошли сведения о вашем участии в деятельности моего сына... искренне надеюсь, что наша многолетняя дружба между домами... не хотелось бы, чтобы досадные недоразумения омрачили... рекомендую воздержаться от какой-либо поддержки...» Дивный эпистолярный жанр – донос, шантаж и отеческое благословение в одном флаконе.

Генри дочитал. Кровь отхлынула от его лица так, что проступили обветренные скулы. Он излишне аккуратно положил письмо обратно на стол.

– Мы уходим, Жанетт, – ровно сказал он. – Прости, Ричард. Я не знал, что он уже дотянулся до тебя. Я не имею права втягивать тебя в это болото. Забудь о нашем визите. Выход мы найдем сами.

– Сядь, Генри.

– Ричард…

– Я сам в состоянии решить, когда гостям следует покинуть мой дом, и до этого пока не дошло. – Я дождался, пока он нехотя опустится на подлокотник кресла, и повернулся к его спутнице. – Прежде чем что-либо решать, я хотел бы задать несколько вопросов леди Жанетт.

Она чуть выпрямилась в кресле. Собралась. Эта женщина чувствовала перемену ветра раньше любого барометра.

– Я слушаю вас, милорд.

– Скажите мне, миледи… – я сцепил пальцы и посмотрел ей прямо в глаза, намеренно убрав из голоса всякую теплоту. — Вам не приходило в голову, что все несчастья моего друга начались с вас? Год назад он был богатейшим наследником королевства. Лучшие конюшни, блестящее будущее, положение, о котором мечтают. Потом на его пути встретились вы — и что теперь? Он живет в трущобах. Спит в кладовке. Чистит денники своими руками, и рискует жизнью на грязных зимних скачках за призовые, которых прежде не хватило бы ему на перчатки. Все это — плата за вашу свободу, миледи. И вот теперь, когда у него остался последний шанс вернуть свою жизнь — одно покаянное письмо, Жанетт, всего одно, и он снова наследник Рокуэллов, а вы, к слову, будущая герцогиня, богатство, титул, положение для вас обоих, — вы вместо этого толкаете его на борьбу с одним из самых могущественных людей страны. Поймите, это война, которую ему не выиграть. Зачем вы раз за разом тянете его на дно?

– Ричард!!

Генри сорвался с подлокотника, как срывается с привязи молодой жеребец. Шаг – и он оказался между мной и Жанетт, закрывая ее плечом. Я не видел в нем подобной горячности даже в юности.

– Не смей. Так. С ней. Разговаривать, – раздельно произнес он. – Друг ты мне или нет. Еще слово в подобном тоне, и…

Тонкая рука легла на его запястье.

Она даже не встала. Просто коснулась – и мой разъяренный друг умолк на полуслове.

– Генри. Все хорошо. – Голос звучал спокойно. – Лорд Данбар задает правильные вопросы. Те, которые обязан задать человек, рискующий многим ради нас. Я хочу на них ответить.

И вот тут, признаюсь, я испытал удовольствие. Передо мной сложилась картина: он, готовый воевать за нее со всем миром, включая старых друзей, — и она, мягко отводящая его руку, чтобы принять удар самой. Двое, стоящие спина к спине. Ради этого стоило разыграть роль бездушного циника.

Жанетт поднялась. На ее щеках проступил румянец.

– Вы правы по фактам, но ошибаетесь в сути, милорд, – заговорила она. – Да, Генри отдал все, чтобы выкупить мою свободу. Я узнала об этом слишком поздно, когда уже ничего нельзя было изменить. Теперь я хочу оплатить ему тем же. Но вы спрашиваете почему я не хочу вернуть его в отцовский дворец… – Она качнула головой. – Потому что Генри, которого я встретила прошлым летом, – фальшивка. Всего лишь оболочка. Дорогая, красиво сшитая, безупречно работающая на престиж семьи. А настоящий Генри встает затемно и идет чистить денники, потому что лошади не виноваты, что у хозяина кончились деньги. Горит делом так, что забывает есть. Учится у женщины, наступив на свою гордость. И рискует ради того, что ему по настоящему дорого. Я хочу, чтобы этот Генри мог дышать свободно и заниматься тем, что любит, а не тем, что ему навязали. Одно покаянное письмо, говорите. Да, оно вернет ему богатство. И убьет его вернее, чем любой барьер на стипль-чезе – просто медленнее. – Она перевела дыхание. – Вот зачем нужна война, милорд. Не для того, чтобы пойти на дно, а чтобы наконец выплыть на поверхность.

В кабинете стало тихо.

Я посмотрел на нее – раскрасневшуюся, с гордо поднятой головой, еще не остывшую. Перевел взгляд на Генри. Мой друг в немом оцепенении смотрел на свою невесту так, словно она на его глазах прошла по воде. Он, кажется, совершенно забыл о моем существовании.

И мне открылось то, чего эти гении тактики и расчетов в упор не видели. Она только что произнесла пламенное признание в любви, назвав его платой по счету. Он до основания разрушил себя и построил заново ради любви, но покорно молчал о ней, боясь спугнуть. Два одиноких, израненных недоверием человека выстроили друг к другу мост и теперь топчутся каждый на своем берегу, опасаясь ступить первыми, называя это «партнерством». Господи, дай мне терпения. Впрочем, кто я такой, чтобы иронизировать, — сам когда-то сбежал от женщины, даже не попытавшись выстроить хотя бы свою половину моста.

От сердца отлегло окончательно. Именно это я и хотел знать, затевая свой маленький жестокий спектакль: не пользуется ли она слабостью моего друга ради собственного расчета. Что ж, расчетом тут и не пахло. Зато явственно проступало то, ради чего стоило поссориться и с десятком герцогов.

Я встал, взял со стола письмо его светлости, еще раз полюбовался безупречным слогом.

– Твой отец, Генри, всегда восхищал меня своим стилем. Ни одного лишнего слова, – сказал я и, подойдя к камину, бросил лист на угли.

Бумага занялась по краю, вспыхнула, свернулась черной розой. Сургучный герб медленно расплавился.

– Ричард… – начал Генри сдавленно. – Ты понимаешь, что…

– Я понимаю, что никому не позволю указывать мне, как поступать со своими друзьями, – я отряхнул ладони и повернулся к ним. – Готовьте лошадей. Через неделю я пришлю фургоны. Ваши чемпионы поедут, как короли. Разместитесь в моем поместье: конюшни пустуют, дом велик, а от моих земель до Южного тракта рукой подать. Живите сколько потребуется.

Жанетт прижала ладонь к губам. Генри шагнул ко мне, открыл рот — я предостерегающе поднял палец.

— Но. Есть одно условие, и оно не обсуждается. — Я выдержал паузу, наслаждаясь их одинаково настороженными лицами. — Свадьба. Настоящая, с церковью, кольцами и нарядами. И свидетелем на ней буду я. Должен же хоть кто-то стоять рядом и следить, чтобы вы двое, произнося обеты, не начали спорить о правильной посадке в седле.

Секунду они молчали. Потом Жанетт рассмеялась А Генри сделал еще один шаг вперед и стиснул мою руку так, что хрустнули кости.

Слова были не нужны.

— Ну и отлично, — сказал я, высвобождая ладонь. — А теперь — бренди.

Жанетт

– Не вертитесь, милая, я уколю вас булавкой, и на ком тогда будет грех в день венчания?

Маргарет Данбар с самого утра командовала мной и двумя горничными так же непринужденно, как ее брат управлялся с собственным поместьем. Я сидела перед зеркалом в ее комнатах, а вокруг не стихал шорох щеток и лент.

С сестрой Ричарда мы сошлись неожиданно легко. Я готовилась к худшему: блистательная представительница высшего света имела все основания смотреть свысока на беглянку с остриженными волосами и мозолистыми руками. Вместо этого Маргарет, впервые увидев меня в мужской одежде, оглядела с головы до ног и заявила, что всегда мечтала так же дерзко нарушать приличия, только духу не хватало. С того дня она взяла надо мной шефство. Деликатное, без навязчивости — для женщины ее темперамента это дорогого стоило.

Она даже предложила мне в качестве свадебного наряда одно из своих платьев – серебристое с пышным кружевом и дорогущими пуговицами. Я почти согласилась. В конце концов, какая разница в чем подписывать договор? Но тут неожиданно уперся Генри.

– Нет, – сказал он тогда со своим фирменным выражением каменной кладки на лице. – Благодарим за столь щедрое предложение, леди Маргарет, но у моей жены будет собственное платье.

«У моей жены». Он произнес это за две недели до венчания, как нечто само собой разумеющееся, а у меня внутри что-то оступилось и полетело, как лошадь, не рассчитавшая приземление.

Платье купили в городке неподалеку. Оно было кремово-белым, без шлейфа и жемчужной вышивки. Скромное настолько, что любая столичная модистка разрыдалась бы от жалости. Но почему-то каждый раз, когда я смотрела на этот незамысловатый наряд, горло пережимало удушливым спазмом.

— Ну вот, — Маргарет отступила на шаг, разглядывая меня в зеркале. Горничные закрепили на чуть отросших волосах короткую фату. — И пусть кто-нибудь скажет мне, что для красоты обязательны бриллианты.

И правда, я смотрела в зеркало и не узнавала себя. Куда-то подевалась серая моль из дома Сент-Клэров, как и щуплый мальчишка Джон в надвинутой на глаза кепке. В отражении была привлекательная молодая женщина с прямой спиной и ясными глазами, на щеках которой проступал немного нервный румянец, присущий каждой невесте.

Сделка, привычно напомнила я себе. Простая юридическая процедура, в которой каждый получает свою выгоду. Мы оба все понимаем, и никто никого не обманывает.

Мантра работала исправно, примерно до дверей церкви.

Церквушка была деревенская, беленая, с покосившейся оградой и грачами на старой колокольне. В притвор ветер занес первые оттаявшие листья. Гостей почти не было. Маргарет, чета пожилых соседей Ричарда; у самого выхода — старый Томас и Джейкоб со Стюартом, отмытые и невероятно торжественные.

Я вдруг подумала о другой свадьбе. О той, которая должна была состояться по первоначальному сценарию осенью прошлого года. Столичный собор, задыхающийся от лилий и снобизма. Сотни гостей, изучающих сквозь лорнеты «сутулую затворницу», которую наследник Рокуэллов берет за землю. Мачеха с ее ласковым ядом, Флориана в роли подружки невесты. Довольный граф, подсчитывающий в уме прибыль от будущих подрядов, а у алтаря жених — холодный, безупречный манекен.

Меня передернуло от одной только мысли. Маргарет, поправлявшая мне фату, заботливо спросила, не замерзла ли я.

— Готовы? — Ричард подал мне руку. — Учтите, леди Жанетт, за право вести вас к алтарю я, между прочим, поссорился с герцогом. Так что идите красиво.

— Постараюсь не хромать, милорд. Старая травма на скачках, знаете ли.

— Кто посмел допустить подобное легкомыслие?

— Один упрямый аристократ.

— Сочувствую. Идемте.

Двери отворились. Вместо звуков органа полилась тихая дрожащая мелодия скрипки в исполнении деревенского учителя.

Генри стоял у алтаря.

Он был одет в простой темный костюм. Широкоплечий, надежный и до невозможности серьезный. С пробивающейся на висках сединой – ему ведь нет еще и тридцати, откуда она успела взяться? Он повернулся на звук шагов, увидел меня – и вздохнул. Глубоко, судорожно, будто вынырнув из-под толщи воды. И в его глазах было что-то настолько незащищенное, что мне пришлось опустить ресницы.

Я шла к нему по скрипучему полу и понимала: никакая это не сделка. За этим человеком — таким, как сейчас, с его нелепым благородством и каменным «у моей жены будет собственное платье» — я пошла бы куда угодно, в любую грязь и любую войну.

Старый подслеповатый священник читал обеты по памяти. Я повторяла за ним механически, почти не узнавая собственный голос. Когда настала очередь Генри, он не сводил с меня глаз. На словах «в богатстве и в бедности» уголок его рта едва заметно дернулся — иллюзий насчет того, с чего мы начинаем, ни у кого не было.

Генри бережно взял мою руку в свою, и я сразу почувствовала какой плотной и шершавой стала его кожа — странно для человека, который еще год назад не поднимал ничего тяжелее винного бокала. Золотой ободок без камней и гравировки скользнул мне на палец. Металл хранил тепло его ладони. Взгляд был ровным, без малейшего следа той хищной ухмылки, которая раньше так выводила меня из себя.

«Мы справимся, — с внезапной уверенностью подумала я. — Все преодолеем. Вдвоем».

— ...объявляю вас мужем и женой.

Поцелуй вышел чересчур целомудренным — сухие теплые губы едва коснулись моих. Но по спине все равно пробежала дрожь. За спиной демонстративно шмыгнул носом Ричард, тут же получив от Маргарет локтем под ребра.

Банкета не было. Все собрались в гостиной Ричарда за длинным столом, наслаждаясь нехитрым обедом и домашним вином. Маргарет требовала подробностей маскарада и стонала от восторга, узнав о моем участии в Большом Зимнем стипль-чезе. Ричард произнес тост — начал торжественно, «за союз двух безумцев», сбился, махнул рукой и закончил: «Просто будьте счастливы, вы это заслужили, как никто». Томас, раскрасневшийся от вина, налегал на пирог с почками и рассказывал, как «сразу заподозрил неладное, потому что парень больно чисто мылся и шибко самоуверенно вел себя с хозяином». Генри смеялся. Я смотрела на него сквозь свечное пламя и ловила себя на том, что улыбаюсь без причины.

Наша разношерстная компания разбрелась глубоко за полночь. Мы поднялись по лестнице в жилое крыло, и с каждой ступенькой сердце в груди громыхало все сильнее.

Брачная ночь.

Мы ни разу не говорили об этом, ни во время приготовлений, ни после. В нашем соглашении было продумано все, кроме этого пункта. Я, даже будучи продуктом двадцать первого века, так и не нашла в себе духу спросить: а что мы станем делать с этим? И теперь шла, затаив дыхание, рядом с законным супругом, слушала его шаги, чувствовала рядом его тепло, но не знала, что он решит. Он имел право. По законам этого мира ему даже не нужно было спрашивать моего согласия… Но если бы он все же спросил, что бы я ответила?

У дверей моей спальни мы остановились. Пламя свечи, которую он держал в руках, жестко очерчивало его скулы, удлиняло тени от ресниц.

– Жанетт.

– Да? – вышло слегка придушенно.

Он наклонился. Я замерла.

Теплые губы коснулись моего виска у самой кромки волос, легко, почти невесомо. На мгновение я почувствовала его дыхание на своей коже, и от этого ощущения закружилась голова.

– Спокойной ночи, миссис Рокуэлл, – тихо сказал он. Отстранился и передал мне свечу.

А потом ушел ровным шагом, не оборачиваясь. В конце коридора щелкнул замок.

Я стояла у дверей спальни с подрагивающим огоньком в руке и не могла разобраться в себе. Безусловно, я испытала облегчение. Он вновь поступил благородно, как настоящий джентльмен: ни словом не обмолвился о своих правах, не попытался надавить на меня. Он сделал все правильно, в соответствии с нашим соглашением.

Тогда откуда взялось досадливое покалывание в груди, будто я только что настроилась на прыжок через барьер, а его вдруг взяли и унесли с трассы?

Отогнав непрошенные мысли, я вошла в спальню.

***

Дни после свадьбы потекли легко и безмятежно.

Впервые за долгие месяцы нам не нужно было беспокоиться об аренде, счетах и герцогских ультиматумах. Лошади стояли в просторных денниках Ричарда, за ними ходили его и наши конюхи, а я каждое утро заглядывала к Максимилиану и самостоятельно чистила его не потому, что рук не хватало, а потому что любила это дело и скучала по жеребцу. Для того, чтобы наработать репутацию, мы взялись объезжать двух соседских трехлеток. А по вечерам у камина в малой гостиной расстилали чертежи будущих конюшен на наших землях у Южного тракта.

— Денники по обе стороны прохода, окна на юго-восток, — Генри водил карандашом по листу. — Здесь — лазарет с отдельным входом. Тут левада для молодняка…

— Проход нужно сделать на два фута шире. Вы не представляете, как удобно тогда будет в нем разъезжаться с тачкой.

— Я не представляю? Да я с этой тачкой прожил дольше, чем с вами, миссис Рокуэлл.

Мы препирались над каждой линией, и это были самые счастливые споры в моей жизни. Стройка уже началась: на пустоши у тракта копали колодец, возили камень, и Генри дважды в неделю мотался туда верхом, возвращаясь заляпанный глиной по брови и с улыбкой до ушей.

Письмо доставили в четверг вечером, как раз, когда мы обсуждали, какого размера делать сеновал.

Курьер был незнакомый, в добротной ливрее и с наглым взглядом. Он вручил конверт «лорду Генри Рокуэллу лично» и отбыл, не дожидаясь ответа.

Я моментально узнала печать. Сент-Клэр. Послание от отца.

Генри читал молча. Я видела, как каменеет его лицо, и забытый уже холод вновь пополз между лопаток.

– Что там? – не выдержала я.

Он опустил лист и посмотрел на меня.

— Ваш отец извещает нас, — голос был чересчур ровный, — что никаких земель я не получу. Брак, заключенный тайно, без согласия и благословения семьи, он объявляет незаконным и намерен оспорить через суд и церковные власти. А заодно... — желваки дрогнули, — заодно он обвиняет меня в похищении его дочери. Со всеми вытекающими для похитителя последствиями.

Жанетт

Письмо лежало на столе поверх чертежей, придавив угол будущего сеновала. Обыкновенный лист, исписанный сухими строками, а у меня стыли пальцы, будто от него тянуло сквозняком.

– Похищение, – произнесла я севшим голосом. – Генри, тут ведь речь уже не об оскорблении семьи, это подсудное дело.

Женщина, сбежавшая из дома, здесь считалась имуществом, покинувшим владельца. А мужчина рядом с ней – вором. Кому поверит суд: графу, оскорбленному отцу, за которым маячит тень герцога, или паре, обвенчавшейся в деревенской церкви без родительского благословения?

Я ждала, что письмо полетит в камин. За месяцы бок о бок я изучила гнев Генри во всех проявлениях.

Вместо этого он еще раз внимательно перечитал письмо и спокойно отложил его в сторону. Из-под загара коневода с окраины проступил прежний лорд Рокуэлл, которого с детства натаскивали на интриги и войну за наследство.

– Он блефует.

– Откуда такая уверенность?

– Обвинение в похищении – пустая угроза, – произнес он с ледяным спокойствием. –Вам двадцать три года, Жанетт. По закону вы совершеннолетняя женщина и не нуждаетесь в чьем-либо благословении или разрешении опекуна для вступления в брак. Венчание состоялось, бумаги подписаны, свидетели есть. Ни один церковный или светский суд не примет этот иск к рассмотрению.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как разжимаются невидимые тиски на горле.

– Значит, он не сможет нас развести?

– Не сможет. А что касается земель. – Он потер переносицу, и по его лицу прошла тень. – Жанетт, мне придется сказать вам вещь, которая, вероятно, будет вам неприятна, и за которую мне до сих пор стыдно. Но вы должны об этом знать, так как в ней – ключ.

Я села напротив. Он помолчал, собираясь, потом заговорил:

– Год назад, когда отец объявил мне о помолвке, я решил, что речь идет о Флориане. И обрадовался, считая, что жена мне нужна лишь для украшения гостиной. – Желваки на его скулах напряглись. – Таким я был тогда, и не стану делать вид, что подобного не случалось.

– Я знаю, каким вы были, Генри, – тихо сказала я. – Сейчас это уже не имеет значения.

Он коротко взглянул на меня и продолжил:

– Но отец тогда меня поправил. И его слова важны. Он сказал, что земли у Южного тракта записаны в приданое от первой жены графа и принадлежат именно вам, Жанетт. И добавил: Сент-Клэр никогда не уступит эти земли просто так – и не отдаст их иначе, чем через брак старшей дочери. Понимаете? Мой отец, готовясь к сделке, изучил бумаги вашей матери еще тогда. Если бы существовала хоть щель – дарение, продажа, переуступка, – герцог выкупил бы эти земли у вашего вечно нуждающегося отца напрямую и не городил бы огород с помолвкой.

Генри подался вперед и постучал пальцем по письму.

– А теперь смотрите, что делает граф. Он не подает в суд – он извещает, что намерен подать. Он не оспаривает брак – он объявляет, что оспорит. Это не ультиматум, Жанетт, а пугало в поле. Он тянет время и берет нас на испуг, надеясь, что мы дрогнем и побежим договариваться, а он выторгует себе еще немного отступных. Блеф, но опасный, потому что мы не знаем в точности, что написано в бумагах вашей матери. И он рассчитывает на то, что не узнаем.

– Значит, нужно узнать.

Он кивнул.

– Брачные контракты такого уровня регистрируются. Оригиналы хранятся в архивах Канцелярского суда. Нам нужно вернуться в Лондон.

***

Простых смертных к архивным хранилищам Канцелярского суда не подпускали, но у нас был Ричард.

Маркиз Данбар, вырядившийся по такому случаю с особой столичной тщательностью, провел нас сквозь строй клерков, как ледокол сквозь весенний лед. Он ронял имена, титулы и небрежные упоминания о «деле, в котором заинтересованы уважаемые люди», расписался в трех журналах, очаровал старшего архивариуса и добыл нам пропуск в хранилища, а сам остался в приемной – «отвлекать церберов и пить их отвратительный чай, я жертвую собой, цените».

Залы уходили вглубь здания одной бесконечной анфиладой. Пахло вековой пылью и мышами.

– Регистрационные книги по графствам, – Генри уверенно свернул в нужный проход, скользя взглядом по корешкам. – Год бракосочетания ваших родителей?

Я назвала. И следующие несколько часов открывала для себя нового Генри Рокуэлла.

В этом царстве крючкотворства он чувствовал себя как рыба в воде. Fee tail, remainder, jointure, trustees of the settlement – для меня звучали, как заклинания на мертвом языке. Генри пролистывал эти страницы, как расписание дилижансов.

– Чему вы удивляетесь? – хмыкнул он, поймав мой взгляд поверх стопки томов. – Меня с шести лет мучили латинскими глаголами и прецедентным правом. Наконец хоть какая-то польза от моего образования... Так. Не тот год. Дайте следующий том.

Мы работали слаженно, как на конюшне: я таскала с полок пыльные фолианты и искала по индексам фамилию, он вгрызался в найденное. Пыль оседала на рукавах, скрипела на зубах. За узкими окнами начало темнеть, клерк дважды приносил свежие свечи и намекал на закрытие – Генри, не поднимая головы, ронял «мы работаем с разрешения господина старшего архивариуса», и клерк испарялся.

К исходу четвертого часа, когда фамилии уже начали расплываться у меня перед глазами, Генри вдруг перестал листать.

– Вот. Сент-Клэр, Бенедикт, граф. Брачный контракт, год совпадает. Невеста... – он поднес лист ближе к лампе, разбирая выцветшие чернила, – Элинор Уитком. Ваша мать?

– Элинор... – Я повторила имя, и чужая память отозвалась: запах лаванды от рукава, шепот над детской макушкой. – Да. Ее так звали.

Документ подняли из хранилища – плотные листы пергамента, прошитые шнуром, с гербовыми печатями и подписями свидетелей. Генри придвинул лампу и повел по строкам, беззвучно шевеля губами. Я следила за его пальцем, как за стрелкой компаса, – и заметила, где он остановился.

– Жанетт. Слушайте.

Он читал вслух:

– «...земли, именуемые владением у Южного тракта, со всеми угодьями, передаются попечителям в неотчуждаемый семейный траст на следующих условиях: супругу, Бенедикту Сент-Клэру, предоставляется право пожизненного получения дохода с означенных земель при жизни супруги...» – палец двинулся ниже, и Генри стал читать быстрее: – «...в случае же кончины супруги означенные земли подлежат передаче и разделению в равных долях между всеми дочерьми, рожденными в означенном браке, по вступлении их в законный брак – им и их законным супругам; попечителям же вменяется в обязанность охранять означенное имущество от любых притязаний, долгов и обязательств третьих лиц, включая долги и обязательства самого Бенедикта Сент-Клэра».

Генри опустил лист.

— А теперь по-человечески, Жанетт. Земли вашей матери принадлежат вам, не ему. Никогда не принадлежали ему. И если хоть один кредитор получил закладную на трастовую землю – это подлог.

– Значит, мы выиграем? – тихо спросила я. – Позиция железная?

– Позиция – да. – Генри бережно свернул документ. – Но не обольщайтесь: железные позиции в суде тоже могут осаждаться годами. Он может подать заведомо проигрышный иск просто назло. Пока идет разбирательство, судья вправе наложить запрет на любые действия со спорным имуществом. Никакого строительства. Процесс может затянуться на год или два, а нам нужно куда-то девать лошадей. Ричард щедр, но вечно висеть у него на шее мы не можем, да и отец сожрет его раньше.

Заверенную копию нам сняли за отдельную плату, клерк скрепил ее печатью суда. Генри сложил бумагу во внутренний карман сюртука и прижал ладонью.

Потом посмотрел на меня, и я поняла, что он уже принял решение.

– Граф – только пешка. Он никогда не решился бы грозить наследнику Рокуэллов самостоятельно. Кто-то подсказал ему и про «незаконный брак», и про «похищение». А еще пообещал адвокатов и благосклонность судей. И мы с вами знаем это имя. – Генри одернул полы сюртука. – Хватит воевать с тенью. Пришло время решить этот вопрос раз и навсегда.

Генри

Столичная резиденция Рокуэллов совсем не изменилась. В холле все так же холодно блестел мрамор. Предки из рам смотрели с привычным выражением, будто я опять опоздал на ужин. А дворецкий Мортон даже бровью не повел: восемь месяцев моего отсутствия, по-видимому, прошли для него между двумя полировками серебра.

– Лорд Генри. Его светлость ожидает вас в кабинете.

Конечно же, ожидает. Я послал ему письмо с просьбой о встрече вчера вечером, и он назначил ее на одиннадцать часов – время, когда обычно принимал деловых визитеров средней важности.

В прошлый раз я шел по этой лестнице с комком под ребрами, совсем как в детстве, когда меня вели отчитываться за очередной проступок. Сейчас ступени были просто ступенями.

В кабинете слоился сигарный дым. Верная примета, что отец с утра не в духе. Сам герцог сидел за столом и не поднялся мне навстречу. Он постарел – по-рокуэлловски, то есть почти незаметно. Разве что складка у рта залегла глубже, будто он восемь месяцев подряд чего-то не одобрял. Взгляд остался прежним – оценивающим, насколько подешевел товар.

– Явился, – сказал он вместо приветствия. – Должен признать, ты продержался дольше, чем я ставил. Садись, излагай, с чем приполз.

Он ждал блудного сына, побитого жизнью, с прошением о восстановлении довольствия. Я прошел к столу, но садиться не стал – встал напротив, вынув из кармана заверенную копию и положил перед ним.

– Я пришел не просить, отец, а предложить сделку. Вы ведь уважаете сделки.

Он не притронулся к бумаге. Только скользнул по ней взглядом, и его глаза едва заметно сузились. Он узнал документ, который изучал год назад, прощупывая подходы к землям у тракта.

– Брачный контракт покойной графини Сент-Клэр, – подтвердил я. – Копия, заверенная Канцелярским судом. Оригинал в архиве, и я его знаю наизусть. Неотчуждаемый траст. Пожизненная рента графу и полное владение старшей дочери и ее законному супругу. Я – законный супруг. Венчание засвидетельствовано, запись в приходской книге поставлена, моя жена совершеннолетняя. Все «извещения» ее отца о незаконности брака и похищении не стоят сургуча, которым запечатаны. И вы это знаете. Полагаю, знали еще до того, как продиктовали графу то письмо.

– Понятия не имею, о чем ты.

– Разумеется, – Я оперся ладонями о край стола, ровно как делал он, нависая надо мной. – Тогда изложу, что будет дальше. Я подаю в Канцелярский суд иск о защите траста моей жены. Это не тяжба о разводе и не спор о меже, попечительский иск обязан быть рассмотрен по существу. Первое, что сделает суд, – затребует полную ревизию финансов графа Сент-Клэра: куда уходила рента, чем обеспечены его векселя, что вписано в закладные. А граф, как мы оба догадываемся, закладывал трастовую землю. Уголовный подлог, отец. Граф – банкрот и глупец, он потянет за собой всех, с кем вел дела, лишь бы скостить себе срок. И где-нибудь на третьем заседании всплывет вопрос: кто скупил его векселя этой весной и на какие деньги нищий граф собирается нанимать адвокатов, чтобы судиться с Канцелярским судом? – Я выдержал паузу. – Публичное разбирательство. Все газеты будут пестреть заголовками: «Герцог Рокуэлл тайно спонсировал мошенника, чтобы отнять приданое у собственной невестки». Замять такое не получится. Каждую строчку будут смаковать за завтраком во всех клубах, где заседают ваши комитеты.

В кабинете стало тихо. Маятник напольных часов отбивал секунды. Под этот звук прошлой осенью я признавался в любви, как в преступлении.

– Ты пришел угрожать мне скандалом, щенок? – проговорил отец медленно.

– Я пришел предложить способ его избежать. – Я выпрямился. – Вы деловой человек и я буду говорить на вашем языке. Скажите, отец, что для вас майорат?

Он молчал, глядя на меня из-под насупленных бровей. Я продолжил сам:

– Кандалы. Вы всю жизнь управляете состоянием Рокуэллов – и не владеете из него ничем. Каждый фунт капитала расписан майоратным актом и привязан к старшему сыну. Ко мне. Вы можете ненавидеть и проклинать меня, но майорат сильнее вас. В конце концов все отойдет мне. Вы не хозяин – а пожизненный управляющий при наследнике, которого презираете. Должно быть, это невыносимо.

Что-то дрогнуло на его лице, и я понял, что попал.

– Но есть выход для нас обоих. Если наследник добровольно подпишет отказ от майората, цепь разрушится. Вы станете полноправным собственником и сможете составить завещание на кого пожелаете. – Я усмехнулся. – Хоть на кузена Джулиана. Он ведь давно у вас на побегушках, готов заглядывать вам в рот и приносить туфли по свистку. Жените его на Агате, и все богатства останутся в семье, а вы получите то, чего никогда не имели: ручного наследника. Который до конца ваших дней будет благодарно лизать руку и не посмеет сказать вам «нет». Согласитесь, я в этой роли не задался.

– И что ты хочешь взамен, – он не спрашивал, а уже вел подсчеты.

– Немногое. Отдайте распоряжение графу – мы оба знаем, что он у вас в кулаке со своими векселями. Он подписывает у нотариуса полный отказ от любых притязаний на земли Южного тракта и письменное признание нашего брака законным и благословенным. Взамен я в тот же день подписываю отказ от майората. Вы получаете свободные миллионы, а я – жену, землю и покой. Все в выигрыше.

Отец откинулся в кресле, взял из пепельницы тлеющую сигару, затянулся, разглядывая меня сквозь дым.

– Ты хоть понимаешь, от чего отказываешься, – произнес он наконец, и в голосе прозвучало что-то похожее на недоумение. – У тебя останется только голый титул, который ничего не стоит без денег и веса в парламенте. Три дворца. Верфи, рудники. Один из первых капиталов королевства. Ты вырос на этих деньгах и знаешь, как живут без них… И все это ради бабенки, которая обвела тебя вокруг пальца? Сначала подогрела твой интерес отказом, а потом прибрала к рукам вместе с остатками твоих денег? Да она смеется над тобой, идиот. Получит земли – и будешь ты у нее конюхом при собственной конюшне.

Я слушал его и молчал. Пусть думает так. Правда была ему недоступна и заключалась она в том, что Жанетт не забирала у меня ничего – это я до сих пор не отдал ей главного, потому что она не просила.

На короткое мгновение меня накрыло глухой тоской. Брак, за который я сейчас платил дворцами и миллионами, оставался только на бумаге. Договором двух партнеров. Между нами не было ничего большего, кроме поцелуя в висок и раздельных спален. Мы ни разу не говорили о том, станет ли это когда-нибудь настоящим. Возможно, не станет никогда. Возможно, я до седых волос буду просыпаться через стену от жены, которую люблю до темноты в глазах, – и это будет моя цена, которую я заплачу молча, потому что требовать от нее большего против воли не стану. Ни по каким законам, ни за какие майораты.

От этой мысли моя решимость не ослабла, а только окрепла.

– Мои мотивы – не предмет сделки, – ответил я ровно. – Условия вы слышали, они не изменятся.

Герцог еще с минуту разглядывал меня, потом попробовал последнее – голос его стал вкрадчивым, почти отеческим:

– А если я вместо этого раздавлю вас двоих и твоего дружка маркиза заодно?

– Тогда завтра мой иск ляжет в суд. Я, как вам теперь известно, умею жить в трущобах. Мне терять нечего, а у вас – репутация, подряды и лицо. Считайте, что будет выгоднее. Вы всегда это хорошо умели.

Дым поднимался к лепному потолку. Часы отстучали еще дюжину секунд.

– Оставь секретарю адрес, где остановился в Лондоне, – проговорил герцог наконец, глядя не на меня, а на бумаги на столе. – Когда юристы подготовят документы, с тобой свяжутся. А теперь у меня дела.

Ни рукопожатия. Ни взгляда. Я коротко поклонился, как учили с детства, и вышел.

Мортон подал мне шляпу и перчатки. У самых дверей старый дворецкий вдруг тихо произнес:

– Рад был видеть вас в добром здравии, милорд.

– Спасибо, Мортон. Прощайте.

Тяжелая дверь закрылась за спиной с мягким окончательным стуком. Я сошел со ступеней и зажмурился. После кабинетного полумрака май бил по глазам.

Там за дверью остались отцовские верфи, поместья и – куда же без него – то самое место в парламенте. Вся эта дурацкая приманка, которой размахивали перед моим носом с тех пор, как я научился ходить.

Полагалось, наверное, почувствовать сожаление. Я подождал. Внутри было солнечно и пусто, как в вычищенном к лету деннике.

Я натянул перчатки и зашагал к дому. На четвертый этаж без лифта, где меня ждала жена с чертежами наших будущих конюшен. Всю дорогу я улыбался, не пытаясь себя одернуть.

Жанетт

После дождей дорога к Южному тракту просохла, копыта отбивали по ней сухой, четкий звук. Стояла ранняя осень – та самая пора, когда солнце еще греет, но воздух уже остыл до прозрачности, трава на обочинах выгорела в желтое, а с полей тянет сеном и дымком дальних костров.

Максимилиан шел подо мной легко, поигрывая, и косился на Оникса – за месяцы соседства жеребцы завели между собой целый церемониал взаимного превосходства и блюли его неукоснительно. Генри ехал рядом и от самого поместья Ричарда говорил не переставая. О деле.

– Крышу закончили во вторник, – перечислял он, глядя куда-то между ушей Оникса. – Колодец дает воду, чистую, я проверял. Балки под сеновал привезли последние, ограды на левадах стоят. Кузнец из деревни согласился приезжать дважды в неделю, это дешевле, чем держать своего…

Я слушала и кивала. За это время я выучила мужа не хуже, чем когда-то его посадку. Отказ графа от притязаний был подписан у нотариуса через две недели после визита Генри в отчий дом, – лист с сургучом, под которым осталась лежать целая рухнувшая империя. Свою бумагу Генри подписал в тот же день, вышел от поверенных налегке и с тех пор ни разу не помянул ни дворцов, ни миллионов. Все лето он пропадал на стройке, возвращался пропыленный, с ободранными руками и загорелой шеей, за ужином рисовал на салфетках вентиляционные короба.

А сегодня вез меня смотреть готовое – и говорил без умолку.

Я косилась на его профиль и не сразу поняла, что не так. Плечи развернуты, повод в руке лежит правильно, голос ровный. И только желваки нет-нет да и прокатывались под кожей, а перечень хозяйственных подробностей все не заканчивался, и я начала догадываться, зачем они ему нужны. Генри Рокуэлл нервничал – человек, не дрогнувший ни на стипль-чезе, ни в герцогском кабинете. А я никак не могла нащупать причину.

– …ограда у дальнего выгула из дуба, сосну я забраковал… Вот. Сейчас, за поворотом.

Дорога обогнула гряду старых верб.

Я натянула повод, сама того не заметив. Максимилиан встал.

На месте прошлогодней пустоши с бурьяном по пояс стояла конюшня. Бревна еще держали медовый цвет свежего дерева, темный гонт крыши блестел на солнце, широкие ворота стояли распахнутыми. По обе стороны разбегались ограды левад с белыми срезами свежих жердей. За конюшней, в глубине, виднелся дом – приземистый, с мансардным окошком под скатом крыши. Из трубы поднимался дым: Томас с Джейкобом перебрались сюда еще на прошлой неделе.

– Ну… вот, – сказал Генри и кашлянул. – Начнем с конюшни?

Он соскочил с седла и повел меня внутрь, и уже в воротах заговорил другим голосом – в этих стенах он снова был уверен в каждом гвозде.

– Проход, – он развел руки, показывая ширину. – Ровно, как вы требовали, миссис Рокуэлл. С тачкой можно разъехаться, с двумя лошадьми тоже. Я лично гонял тут тачку на пробу, Томас решил, что я тронулся.

Я шла по центральному проходу не торопясь. Пахло стружкой и известью. Денники с толстой подстилкой пока стояли пустыми. Свет падал из окон, прорезанных высоко по юго-восточной стене.

– Утреннее солнце – здесь, – Генри махнул рукой на окна. – А зимний ветер с северо-запада упрется в глухую стену. Лазарет отдельным крылом, вон там, со своим входом, чтобы не таскать заразу через общий проход. Рядом карантинный денник для новеньких. Фуражный склад и амуничник напротив, а сеновал я развернул торцом ко двору – тюки сгружаются прямо с телеги, без бесконечных челночных рейсов через двор.

С каждым его словом у меня все сильнее перехватывало горло. Широкий проход, о котором я ворчала над чертежами; левада для молодняка с ровным грунтом – вот она; выгул для жеребцов вынесен за ветрозащитную полосу, чтобы не задирались через ограду. Он собрал эту конюшню из моих слов, из наших перепалок за столом у Ричарда, из каждого «а вот здесь удобнее так» – и ни одна мелочь по дороге не потерялась. До последней щеколды здесь все было наше, а не просто его проект, куда женщина милостиво пускается подержать рулетку.

– … денников сорок, с запасом. Своих переведем на той неделе, а к весне, если пойдут лошади на объездку… – он осекся. – Что? Что-то не так?

– Все так, – голос у меня сел. – Продолжайте, мистер Рокуэлл. Вы остановились на денниках.

По конюшне мы ходили час – я облазила все, от лазарета до сеновала, и на вопросы Генри отвечал со сдержанной гордостью мастера. Потом настал через дома, и мой муж опять разучился ходить быстро.

К крыльцу он подходил, как к барьеру с канавой, и оправдываться начал еще на дорожке.

– Сразу скажу: это временно, – он взбежал на крыльцо первым и встал между мной и дверью. – К весне пристроим второе крыло, фундамент я уже прикинул. Окна маловаты, знаю, зато зимой теплее – потом заменим. Кабинет тесный, там пока только стол и полки. Кухню Томас обжил, но печь надо будет переложить пошире…

Я молча поднялась по ступеням – доска плотная, ни одна не скрипнула – и вошла.

В прихожей пахло сухими травами: над притолокой висели пучки зверобоя, по-деревенски, от всякой напасти – подозреваю, работа Томаса. Дальше открывалась общая комната с камином из дикого камня, длинным столом и двумя креслами у огня. Кухня глядела на восток. Выбеленная печь дышала теплом.

Я шла по комнатам медленно, трогая дверные косяки, подоконники, теплый бок печи. Не как гостья – как хозяйка, принимающая дом.

Где-то между камином и кухонным окном мне пришлось остановиться перевести дыхание. Обе мои жизни прошли на чужих условиях. В той, первой, я даже мебель не покупала – зачем, если через сезон новый контракт и новая конюшня, где все решает владелец, а мое дело – результат. Во второй мне досталось чужое тело и семья, которой я была нужна ровно до подписи под брачным контрактом. Меня везде просто переставляли с клетки на клетку. Даже лучшие места в моей жизни принадлежали кому-то другому.

А этот, пусть и маленький, дом был нашим выбором. Выстроенным двумя парами рук и одной общей упрямой волей, на земле, которую не отнять ни росчерком пера, ни словами за ужином.

–...и я понимаю, что это совсем не то, к чему… – Генри все еще говорил. Он стоял посреди комнаты, крутил в руках перчатки, не давая словам передышки. – Я мог бы… то есть, я должен был привести вас в другой дом, Жанетт. С нормальной библиотекой, с прислугой, с… Черт. Я хочу сказать: вы вышли за наследника герцогства, а получили четыре комнаты и мансарду, и я…

– Генри.

– …весной, клянусь, пристроим крыло, я уже говорил с артелью, и тогда…

Он не слышал. Он все оправдывался, этот невозможный человек, отдавший три дворца и смотревший сейчас на меня с таким лицом, будто вручал мне милостыню.

Тогда я просто подошла и обняла его.

Руки сомкнулись у него за спиной, щека легла на грудь – туда, где под грубым сукном рабочей куртки гулко и часто стучало сердце. Генри застыл. Перчатки выскользнули из его пальцев и шлепнулись на пол.

– Помолчите хоть минуту, – попросила я ему в куртку. – Вы мне мешаете.

– Мешаю… чему?

– Быть дома.

Под моей щекой тяжело толкнулось сердце. Я подняла голову, не разжимая рук, и посмотрела в его серые глаза, где была надежда пополам с неверием.

– Теперь слушайте меня, Генри Рокуэлл, и не перебивайте. Я не чувствую себя обделенной. Ни на грош. Дворцы, купленные ценой вашей несвободы, мне не нужны: я жила рядом с людьми, которые задыхались в золотых стенах, и знаю, чем это кончается. Мне нужна конюшня, где каждая щеколда поставлена с умом. Дом, где пахнет деревом и зверобоем. Муж, с которым можно спорить о ширине прохода и не бояться, что за несогласие меня разлюбят. И брак, в котором каждый из нас остается собой – и оттого мы вместе сильнее, а не слабее. – Я вдохнула. Теперь колотилось уже мое собственное сердце, как на подходе к барьеру, за которым не видно приземления. – Я люблю вас, Генри. Не за титул и капиталы. Просто люблю. Хочу просыпаться с вами в одном доме и строить с вами каждый следующий день. Вот и все мои условия.

Стало тихо. В печи стрельнуло полено. За окном Максимилиан окликнул Оникса низким гуканьем.

– Повторите, – хрипло сказал Генри.

Я подняла бровь.

– Вы прекрасно все слышали.

– Слышал. – Его руки наконец легли мне на спину, осторожно, будто проверяя, не сон ли это. – Но я ждал этих слов так долго, миссис Рокуэлл, что одним разом вы теперь не отделаетесь. Повторите.

– Я люблю вас, Генри.

Выдержка, которой хватило на год ожидания, нищету и войну с герцогом, сдала в одно мгновение. Он рванул меня к себе так, что я задохнулась, и его губы нашли мои. Ничего общего с тем целомудренным поцелуем у деревенского алтаря: этот копился месяцами, у него был вкус чаяния и еще чего-то горячего, от чего у меня подогнулись колени и пришлось вцепиться в его плечи. Он целовал меня и отрывался только для того, чтобы выдохнуть в губы:

– Люблю… С той проклятой канавы… нет, раньше – с тумана, с оврага… Каждый день, Жанетт, каждый чертов день…

– Знаю, – успевала я между поцелуями. – Я читала расходную книгу.

Он рассмеялся и снова прижал меня к себе, зарывшись лицом в отросшие волосы. Мы стояли посреди общей комнаты, обнявшись, и я слушала, как медленно выравнивается его дыхание. И мое.

– К слову, – сказала я, когда снова стала способна говорить связно. Голос все равно немного дрожал. – Вы показали мне не все, мистер Рокуэлл.

– М-м? – он с трудом сфокусировал взгляд.

– Спальня. Вы не показали мне спальню.

Генри моргнул и заговорил старательно ровным тоном человека, собирающего мысли по одной:

– Да. Разумеется. Ваша спальня наверху в мансарде – там лучшая комната, окна на левады… Для второй спальни места пока нет, поэтому я буду стелить себе здесь, у камина, диван вполне…

– Генри.

– …вполне сносный, а весной, когда пристроим крыло…

– Генри. – Я взяла его за отвороты куртки и заставила посмотреть на себя. – Нам не нужна вторая спальня.

Секунду он смотрел на меня, не понимая. Блестящий ум, шутя разбирающий юридическую латынь, отказывался осознать простую фразу. Потом до него дошло: зрачки расширились, в глубине их что-то занялось.

– Жанетт… – он взял мое лицо шершавыми ладонями. – Вы уверены? Я ждал и готов ждать сколько угодно, вы ничего мне не…

– Генри Рокуэлл, – перебила я, накрывая его руки своими. – Я в жизни не делала ставок, в которых не уверена. Более чем. Абсолютно. Окончательно и бесповоротно. Мне продолжать подбирать определения или…

Договорить он не дал.

Мир качнулся – Генри подхватил меня на руки одним движением, как когда-то у последнего барьера, только теперь я смеялась, обнимая его за шею, а он нес меня к лестнице, и глаза его сияли так, что становилось жарко.

– Учтите, – сообщил он поднимаясь по ступеням, – раньше полудня завтрашнего дня я не позволю вам даже думать о конюшнях.

– Какое вопиющее нарушение распорядка, – выдохнула я ему в шею.

– Немыслимое, – согласился он и толкнул плечом дверь мансарды, за окном которой золотилась в закатном свете наша земля.

Ричард

Декабрь в Лондоне – явление, придуманное в наказание за грехи. За окнами кабинета мело что-то среднее между снегом и дождем: мокрые хлопья липли к стеклу и съезжали вниз серыми полосами, ветер с реки давился в каминных трубах. Вечер такого сорта положено пересиживать у огня, что я и делал – бренди согревался в ладонях, дрова потрескивали, а на коленях лежал плотный конверт вечерней почты. Почерк на нем был угловатый, знакомый.

Генри теперь писал как приказчик – коротко, по пунктам, без лирики. Читать его отчеты между строк я давно наловчился.

«Ричард, свободные денники заполнены на две трети – для первого года грех жаловаться. Полковник Уэзерби прислал третью лошадь подряд; похоже, он твердо намерен на нас разориться, и мешать ему я не стану. Максимилиан по-прежнему держит Оникса за выскочку, тот платит той же монетой, житья нет от обоих. Планировку второго крыла Жанетт у меня отспорила, зато черепица осталась за мной; по очкам она впереди, но партия не кончена.

Теперь о неприятном. На Рождество в столицу мы не приедем, и не по своей прихоти, так что свои остроты про деревенских затворников придержи. Врач запретил ей дальние поездки до конца лета. Объяснял он это долго и с латынью, я перескажу коротко: к июню нам понадобится еще одна комната, и обставлять ее придется не книжными полками, обстановка ожидается помельче. Жанетт держится так, будто ничего не происходит: во всю командует мной и конюхами, а еще спорит с врачом о правильном моционе. Тот уже сдался. Я гляжу на все это и думаю, что одному человеку столько не положено, – где-то в небесной бухгалтерии ошиблись колонкой, но я молчу, чтобы не пересчитали.

Приезжай сам, если столичная скука станет совсем невыносимой.

Твой Г.Р.

P.S. Жанетт велела приписать: свидетелем на крестинах будешь ты, и обсуждению это не подлежит. Я предупреждал, что переговоров она не признает».

Я свернул письмо и поставил на каминную полку, а бокал поднял в сторону юго-запада, где за сотню миль мокрой темноты стоял дом с мансардой и жили двое самых упрямых людей, каких я только знал.

– За небесную бухгалтерию, – сказал я вслух.

Радовался я честно, без осадка. Генри свое счастье не унаследовал и не выиграл в карты – он выгрыз его у отцовской хватки, трущобной грязи, а труднее всего – у собственной гордыни. Весь этот путь прошел у меня на глазах, от первого бренди в моей гостиной, когда он цедил яд про «серую уездную моль», до деревенской церкви, где звучали трогательные слова клятвы. Теперь у них будет ребенок. Вырастет среди лошадей, при матери, которая летает над барьерами, и отце, отдавшем за этот дом один из первых капиталов страны. Хорошая вышла история.

Я подбросил полено, и вместе с треском огня в кабинет, по заведенному порядку, явилась хандра. Она приходила ко мне следом за каждой хорошей новостью от счастливых людей.

Дом молчал. Огромный, вычищенный прислугой до блеска, увешанный портретами предков в потемневших рамах – и гулкий, как склеп. До Рождества оставалась неделя; на бюро лежали три приглашения на балы, и при мысли о любом из них у меня начинало ныть под скулами. Я заранее знал, кто там будет говорить об охоте, кто о политике и чьи банкротства станут обсуждать за карточным столом. Знал и девиц на выданье, глядящих на меня влажными глазами, в глубине которых щелкают костяшки счетов: годовой доход, поместья, титул. Ничего живого я в этих глазах за два года не встретил. Впрочем, я и не искал.

Свое сердце я похоронил давно, честь по чести, с надгробием и эпитафией, которая гласила: «Здесь покоится доверчивость Ричарда Данбара, убитая синеглазой актрисой в возрасте двадцати девяти лет».

Диана.

Даже сейчас, спустя годы, имя отдавалось под ребрами глухим толчком. Я запрещал себе вспоминать и, разумеется, вспоминал: маленький театр на Друри-лейн, голос, от которого зал переставал дышать, синие глаза, смеющиеся, казалось, только для меня одного. Молодой болван, я готов был отдать ей имя вместе с титулом, рассориться с семьей, устроить скандал на все королевство – и стоял перед ней с кольцом. А она выслушала, снисходительно погладила меня по щеке и выбрала содержание старого виконта Эшби. Ей не нужно было мое имя, если ради него пришлось бы бросить театр. Эшби – подагричный вдовец – давал ей деньги и оставлял свободу выходить на подмостки. «Любовь проходит, Ричард, а сцена остается». Дословно.

Тогда я и купил поместье на краю карты, подальше от Друри-лейн. Сбежал и даже не разобрался от кого: от нее или от себя. Каялся выжечь и забыть. И почти преуспел: вспоминал всего лишь каждый вечер.

В дверь постучали настойчивее обычного. Бранс, мой дворецкий, вошел с таким лицом, с каким докладывают о прорванной трубе.

– Прошу прощения, милорд. У дверей женщина. Вида… весьма сомнительного. Требует хозяина дома. Я трижды предлагал ей удалиться – она отказывается. Стоит под снегом и… просто стоит. Прикажете послать за констеблем?

Я вздохнул. Под Рождество к богатым домам всегда прибивает просительниц – вдов, погорелиц, актрис без ангажемента с отрепетированной бедой. Обычно ими занимался Барнс с его ледяной вежливостью, но раз уж дошло до меня…

– Не нужно констебля. Я взгляну.

В холле гуляли сквозняки. Парадные двери стояли приоткрытыми, и в проеме, на границе света и метели, виднелась фигура.

Женщина промокла до нитки. Платье, когда-то приличное, а теперь изодранное по подолу, облепило ее, как вторая кожа, и с него текло на мрамор. Ни накидки, ни шляпы. Темные волосы слиплись и висели на лицо. Ее трясло. На скуле, под разводом грязи, темнела свежая ссадина.

– Сударыня, – начал я, подходя, – если вы ищете вспоможения, то с черного входа утром…

Она подняла голову, и свет упал на ее лицо.

Синие глаза. Те самые – теперь в тенях, на осунувшемся лице, но их я узнал бы в полной темноте, через сто лет, на смертном одре.

Диана.

Несколько мгновений я, кажется, не дышал. Потом сработало то, что годами заменяло мне сердце, – привычка считать. Эшби умер или выставил ее; векселя вышли, долги остались; актриса без содержания идет по единственному адресу, где когда-то стоял дурак с кольцом. Дурак в этом городе – самая надежная рента. Дальше по роли полагались дрожащие губы и обморок точно мне в руки. Играла она гениально, кому, как не мне это знать, – я был ее самым преданным зрителем.

– Какая неожиданная премьера. – Голос мой вышел ровным, чем я мог гордиться. – Что случилось, дорогая? Виконт указал вам на дверь, и вы вспомнили адрес доброго старого Ричарда? Смелый расчет. Только занавес давно опущен, и мест в партере нет.

Я ждал первой реплики – надрывного «Ричард, ты не понимаешь» и слез по жестокой судьбе.

Вместо этого она попятилась, вжимая голову в плечи, как пятятся от занесенной руки. И смотрела снизу вверх, не мигая. В ее репертуаре, который я знал наизусть, такого взгляда не было.

– Простите… – выговорила она сквозь стук зубов.

Потом полезла куда-то в мокрые складки платья, дважды промахнулась мимо кармана и наконец выудила конверт. Судя по заломам, его комкали в кулаке, но потом пожалели.

Она протянула его мне.

– Я нашла это… там был ваш адрес, – она говорила торопливо, глотая концы слов, но глаз не отводила. – Мне некуда больше идти. Вы знаете меня? Пожалуйста. Скажите, кто я?

Я искал в этой распахнутой синеве Диану – и не находил. Двум годам тишины, которые я собирал по крупицам, похоже, пришел конец.

– Барнс, – собственный голос донесся до меня словно из соседней комнаты. – Горячую ванну. И пошлите за доктором.

Конец