Октябрь в этом году выдался тёплым. Но ветер, пробирающий до костей, гнал по асфальту мокрую листву, и даже неон вывески моего салона казался тусклым в этой серой мгле.

Я вышел из кабинета, когда в зале уже было пусто. Задержался с отчётами — бумажная волокита убивала больше времени, чем сама работа с железом. Заперев кабинет, я огляделся. Мотоциклы в полумраке поблескивали яркими боками, словно хищники, затаившиеся перед прыжком. Хром, пластик, кожа сидений — и запах резины, который для меня был приятнее любых духов.

Никогда не думал, что хобби станет делом жизни. Но любовь к двухколёсной технике сотворила чудо. Мне тридцать один, у меня свой салон, сервис в соседнем здании и даже мотоклуб, где по выходным собирается очень разношёрстная компания. Я не олигарх, деньги лопатой не гребу, но доход стабильный. Квартира в ипотеку, машина в гараже, под боком верный байк. Я практически счастлив.

Почти.

С женщинами не везло. По молодости влюбился так, что снесло крышу. Она была из мира, куда мне вход был закрыт: обеспеченная семья, университет, иномарка к восемнадцати. Чувства были взаимными, сильными, но социальная пропасть оказалась шире, чем мы думали. Ей хотелось всего и сразу, а я тогда был просто механиком из колледжа с грязью под ногтями. Я не мог дать ей тот уровень жизни, к которому она привыкла.

После неё пустота затягивалась медленно. Были попытки, свидания, но всё разбивалось о быт или отсутствие искры. Если человек не твой, зачем себя насиловать? Думал, в клубе найду кого-то со схожими взглядами, но пока — голяк. Девчонки либо искали спонсора, либо, как ни странно, секса без обязательств.

— Ладно, Вадим, хватит нывать, — пробурчал я себе под нос, выключая свет в зале.

Домой не хотелось. Там тишина и стены, которые давят. Хотел заехать к сестре, проверить, как она, но она отшила: «Занимайся личной жизнью». Как будто она у меня есть.

Я вышел на крыльцо, плотно прикрыв за собой стеклянную дверь. Щёлкнул сигнализацией.

На ступенях, в тени колонны, кто-то сидел.

Я замер, инстинктивно оценивая обстановку. Тень шевельнулась. Пацан. На вид совсем зелёный. Чёрный спортивный костюм, на голову надвинута чёрная кепка, рядом рюкзак. Сидит, сгорбившись, смотрит в пол.

— Эй, пацан, — окликнул я, спускаясь на пару ступеней. — Ты чего тут? Всё нормально?

Он вздрогнул и поднял голову. Лицо худое, острое, под кепкой глаз почти не видно.

— Да... извините, — голос тихий, немного сиплый. — Я просто... на мотоциклы смотрел.

— Нравятся?

— Угу. — Он кивнул. — Honda вот эта, CBR... просто огонь. Какого года? Эту модель же уже не выпускают.

Я удивлённо приподнял бровь. Не каждый прохожий знает такие детали.

— Восемнадцатый.

— Азия... — протянул он с такой тоской, будто говорил о потерянной любви.

— Да. Перебрали весь. Как новенький. Покатает ещё долго.

— Повезёт кому-то... — он вздохнул, и этот вздох показался мне слишком лёгким, почти девичьим. — Я о таком мечтаю. Крутой салон и выбор... Вы тут работаете, да?

— Работаю.

Приятно слышать интерес в голосе. В его возрасте я сам с ума сходил, готов был ночевать в гараже, лишь бы слушать рокот моторов.

— А почему именно эта модель? — спросил я, спускаясь ниже, чтобы оказаться с ним на одном уровне. — Сейчас есть новые, не хуже.

— Она мягче. Послушнее, — ответил он быстро, оживляясь. — Лучше разгон с низких оборотов. Для обучения подходит, особенно если водитель не очень крупный... А я не крупный.

Он говорил грамотно. Термины к месту, понимание физики процесса. У нас вчера уволился консультант — толковый, но запойный. А этот пацан, судя по всему, шарит.

— А если бы не эта, то какая по приоритету номер два? — решил я проверить его на прочность.

— Тут такого нет, — сразу отрезал он.

— А какой бы взял?

— Наверное, BMW G310R.

— Губа не дура... — усмехнулся я. — А третий приоритет?

— Yamaha FZ250 Phazer. Надёжный, как автомат Калашникова.

— Неплохой выбор. — Я скрестил руки на груди. — А мне бы какой посоветовал?

— Вам? — Он поднял голову и впервые внимательно посмотрел на меня. Из-под козырька блеснули глаза. Светлые, внимательные. — А вам для каких целей?

— А просто, глядя на меня, не сможете определить?

Он помолчал, оценивающе скользнув взглядом по моей куртке, ботинкам, фигуре.

— Это моё личное мнение... и любовь к Хонде, увы, даёт о себе знать. Но вы бы неплохо смотрелись на CBR1000RR Fireblade. В чёрном матовом.

Брови мои медленно, но уверенно поползли вверх. Он назвал ту модель, которую я выбрал себе сам и которая сейчас стоит на подземном паркинге. И цвет угадал.

Я задал ещё пару уточняющих вопросов. Отвечал лихо, без запинки. Он был как я десять лет назад. Голодный до знаний, с горящими глазами.

— Ну ты, парень, крут, — сказал я честно. — Тебе работа не нужна? Нам консультант нужен. Срочно.

Парень сжался. Плечи напряглись, он инстинктивно втянул голову в воротник куртки.

— Вообще нужна... но я проблемный... не получится с работой.

Я сел рядом на холодную ступеньку.

— Проблемы — это плохо. Но терять такой кадр неохота. Вадим, — я протянул ему руку.

Он посмотрел на мою ладонь, поколебался секунду и пожал. Рука у него была тонкая, костлявая, но ладонь сухая и тёплая.

— Вита...лик, — ответил он.

На мгновение он запнулся. «Виталик». Звучало немного натянуто, но я не стал цепляться.

— Колись, Виталик, что за проблемы? Может, помогу.

— Это вряд ли. Мне сейчас никто не поможет...

— Из дома сбежал?

— Угу.

— Почему?

Он молчал, теребя молнию на куртке. Потом, словно собравшись с духом, задрал рукав спортивной кофты.

На предплечье, выше запястья, синели свежие пятна. Гематомы. Отпечатки пальцев. Кожа тонкая, вены просвечивают.

Меня пробило током. Всплыло в памяти лицо младшей сестры. Год назад. Побои, синяки, страх в глазах. Тот гад, её бывший, слинял за границу сразу после избиения, иначе я бы его убил. Год прошёл, а злость не утихла. Видеть беспомощность — для меня как красная тряпка для быка.

— В полицию нужно обращаться, — сказал я серьёзно, стараясь не рычать.

— Нельзя, — он быстро опустил рукав. — Меня домой вернут, и будет только хуже. Там всё схвачено... Я уже пытался.

— У меня знакомые есть. Нормальные люди. Они помогут. Поехали, я отвезу.

— Нет. В этом городе мне не помогут.

— И чего делать будешь?

— Жильё искать. Мне три недели нужно пересидеть где-то. Перекантоваться.

— А что потом?

— А потом моей опеке конец. Мне исполняется двадцать один. Я что-нибудь придумаю. А не придумаю — перепишу всё, как они требуют, и буду жить спокойно.

— Кто требует?

— Мачеха и опекун. Любовник её. — Голос у пацана стал тихим. — По завещанию всё осталось мне. Она не при делах. До двадцати одного года опекун контролирует все мои расходы. Сам при этом тратить не может, только отчитывается. Через три недели я получаю полную свободу. Могу принимать решения сам. Хочу — им всё отпишу, хочу — на благотворительность спущу.

Он перевёл дыхание, и я заметил, как дрожат его ресницы.

Пока машина скользила по вечернему городу, я одной рукой держал руль, а другой тыкал в экран смартфона. Приложение доставки еды — родное донельзя.

— Большой бургер с говядиной, большая картошка, кола, — пробормотал я, добавляя в корзину второй такой же набор.

Будем откармливать этого дрыща. На вид ему лет семнадцать, а не двадцать. Рёбра, наверное, можно пересчитать.

— Слушай, Виталик, — я бросил быстрый взгляд на пассажира. Он сидел, вжавшись в кожаное сиденье, словно боялся испачкать его. — Давай сразу договоримся. Общаемся на «ты». И без лишних церемоний.

— Хорошо... Вадим, — он кивнул, и голос его прозвучал тихо, почти неуверенно.

— То, что надо.

До дома доехали быстро. Я загнал машину на привычное место на подземной парковке. Глушу мотор, тишина давит на уши.

Выходим. И вдруг он замирает.

У стены, в тени бетонной колонны, стоит мой байк. Чёрный, матовый, с характерным хищным изгибом бака.

Виталик срывается с места, забыв обо всём на свете. Подбегает к мотоциклу, словно к святыне.

— Это же... это... — он запинается, глаза расширяются. — Это он?

Его пальцы, тонкие и бледные, тянутся к металлу. Он проводит ладонью по топливному баку — осторожно, боясь поцарапать.

— Он твой? — спрашивает, не отрывая взгляда от байка.

— Мой, — подтверждаю я, подходя ближе. Чувствую, как в груди шевелится что-то вроде гордости. Не каждый оценит.

— Крутой... — выдыхает он. — Вживую ещё круче. Чувствуется мощь.

— Подрастёшь немного — дам покататься, — обещаю я. Не просто так: вижу, что парень в теме.

Виталик опускает руки, улыбается уголками губ, но улыбка выходит грустной.

— Он для меня великоват.

— Поэтому и говорю: как подрастёшь. Физуху подкачаешь, — я киваю в сторону лифта. — Пошли. Буду тебя кормить, а то ветром сдует и без байка.

В квартире я устроил быструю экскурсию. Минимализм, холодный свет, панорамные окна. Виталик ходил за мной по пятам, оглядываясь с опаской, будто боялся что-то задеть.

Пацану досталась гостевая комната. По факту — кабинет. Массивный стол, мощный комп, принтер, стеллажи с документами и раскладной диван у окна.

— Это твоё временное жилище, — я обвёл рукой пространство. — Бардак не разводить. Грязную одежду в корзину, мусор в ведро. Постельное, полотенце и принадлежности выдам.

— Спасибо, Вадим, — он повернулся ко мне. В полумраке коридора его лицо казалось ещё моложе.

— Надеюсь, я в тебе не ошибся и это будет взаимовыгодное сотрудничество, — сказал я прямо. Мне очень нужен толковый консультант, которому можно доверять.

— Я буду стараться. Очень. Честно, — в его голосе прозвучала такая искренность, что мне стало неловко за свой сухой тон.

Он снял кепку. Растрёпанные светлые волосы упали на лоб. Лицо... Слишком миловидное для пацана. Кожа светлая, почти прозрачная. Глаза серо-голубые, чистые. Но на носу и щеках — россыпь веснушек.

Я замер на секунду. Как у Вероники.

Только сестра у меня от природы рыжая, в маму, а Виталик русый. Но эта россыпь веснушек... Вдруг захотелось позвонить сестре, проверить, как она там. Но уже поздно, она может отдыхать. Машинально открыл приложение. Она дома.

— Переодевайся, я тоже, — кивнул я и ушёл в спальню.

Снял одежду, натянул домашние спортивные штаны и мягкую футболку. Сразу стало легче.

Как раз привезли еду. Запах жареного мяса и специй мгновенно заполнил прихожую.

Когда я вышел на кухню, Виталик уже суетился у стола. Он достал из шкафа тарелки, салфетки, даже приборы разложил.

— Ты чего это? — удивился я.

— Сервирую, — он пожал плечами, словно это само собой разумеется.

— Необычно, — я хмыкнул. — Обычно я ем прямо из упаковки.

— Так вкуснее, — тихо сказал он и улыбнулся.

И правда: на тарелках даже фастфуд выглядел как нормальный ужин.

— Тебе-то есть во что переодеться? — спросил я, откусывая половину бургера. Соус капнул на подбородок, я вытер его тыльной стороной ладони.

Виталик сидел прямо, ел аккуратно, почти по-птичьи.

— Мне так удобно. У меня с собой только сменная одежда.

— Мы с тобой, конечно, разной комплекции, — я оглядел его худые плечи, — но, может, футболку хотя бы дам? Твоя одежда с улицы. Не грязная, но всё же пыль...

— Угу, — он согласился сразу.

Я ушёл в комнату, порылся. Пытался найти что-то поменьше, но, кажется, все мои футболки одного размера — «оверсайз» для меня, «палатка» для него. Вынес чёрную.

Виталик вернулся переодетым. Футболка болталась, край доходил почти до середины бедра, а рукава — почти до локтя. Из-под них торчали худые руки.

Я подавился колой.

Вдоль предплечий, на сгибах локтей, на запястьях — россыпь синяков. Свежие фиолетовые и уже сходящие жёлтые. Пальцы худые и длинные. Ногти подстрижены коротко, аккуратно.

Я отложил бургер. Аппетит пропал.

Виталик заметил мой взгляд. Дёрнул рукав, пытаясь спрятать руки под столом. Мнётся, нервничает.

— Ничего, это пройдёт, — я кивнул на синяки, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без жалости. Жалость он воспримет как слабость. — Откормим тебя, будешь нормальным парнем.

Он молча кивнул, глядя в тарелку.

— С голосом, кстати, чего? — решил я сменить тему, разрядить обстановку. — Уже двадцать, а он не ломается. Высокий такой. Курить не пробовал?

Виталик поднял глаза.

— Нет. Нет, курить я не буду. Пусть такой остаётся...

— Дело твоё, — я пожал плечами. — Завтра на пробежку со мной пойдёшь? В шесть утра. Я тебя к турникам приучу, подтянем физуху. А то руки как спички.

— Пойду, — он выпрямил спину. В глазах мелькнул огонёк.

— Тогда налетай, силы понадобятся.

За ужином, под стук вилок и шуршание бумаги от картошки, Виталик разговорился. Голос его стал увереннее. Рассказал, что отучился уже три года на управленца. В этом году взял академический отпуск из-за смерти отца.

— Мать умерла, когда я был маленьким, — говорил он, не поднимая глаз от еды. — Воспитывал отец. Пару лет назад он женился. Но с мачехой у нас не задалось. Мы просто игнорировали друг друга.

Я слушал, запивая колой. История банальная, но от этого не менее мерзкая.

То, что опекун и мачеха — любовники, Виталик узнал случайно. Подслушал их разговор. Уже после смерти отца. Я прокручивал в голове его слова.

— Байк — это просто мечта, — вдруг сказал он, словно извиняясь за свою страсть. — Отец не разрешал. Изучал сам. Всё в интернете. Форумы, видео, статьи.

— Смышлёный парень, — отметил я вслух. Самоучка, да ещё и в такой теме — это уважительно.

После ужина он не стал ждать указания. Встал, собрал тарелки.

— Я помою, — сказал он.

Я хотел возразить, но посмотрел на его спину. Ему нужно было дело. Нужно было чувствовать себя полезным.

— Ладно. Только не разбей ничего, посуда дорогая, — буркнул я и ушёл доставать ему постельные принадлежности.

Когда он вернулся, я выдал чистую подушку, тёплое одеяло, комплект постельного белья и махровое полотенце.

— В ванной можешь пользоваться тем, что найдёшь, — сказал я, стоя в дверях его комнаты. — Новая зубная щётка есть в шкафу, под раковиной.

— Спасибо, — он прижал к груди стопку белья. — Я отблагодарю, обязательно.

— Работай, — я кивнул. — Это лучшая благодарность.

— Спокойной ночи, Вадим.

— Давай.

Я прикрыл дверь в свою комнату. Квартира погрузилась в тишину, нарушаемую лишь далёким шумом города за окном. Слышал ещё его тихие шаги. Щелчок двери ванной. Потом снова шаги, уже тише, — в комнату.

Я упал на кровать, закинув руки за голову. В голове крутились синяки на его руках. И веснушки, как у Вероники.

Меня начало вырубать, но перед самым сном поймал себя на мысли, что ещё пожалею о том, что приютил проблемного пацана.

Внутренняя чуйка — тот самый предательский голос, что ни разу не врал мне в опасных ситуациях, — тихо зудела где-то в солнечном сплетении. Она предупреждала. О чём? О неприятностях? О том, что этот парень принесёт с собой проблемы, которые мне не разгрести? Пока я не понимал сути предупреждения — только смутное ощущение тревоги.

Я пошевелился под одеялом, пытаясь стряхнуть наваждение. Отступать не собираюсь. Поздно пить «Боржоми», когда почки… Да и не в моём характере бросать начатое.

Я закрыл глаза окончательно.

Парень нужен мне. А я, похоже, нужен ему ещё больше.

Утро встретило меня не ласковым солнцем, а серым, свинцовым светом, пробивающимся сквозь плотные шторы. Будильник взвыл в шесть ноль-ноль — привычка. Выключил его одним движением, прежде чем он успел разбудить весь дом.

Первым делом — умываться. Ледяная вода хлестнула в лицо, смывая остатки сна.

Выходя из ванной, услышал на кухне тихое шебуршание. На пороге остановился. Виталик. Он уже был полностью одет, хотя за окном едва рассвело. Парень стоял спиной ко мне и рылся в верхних шкафах, явно пытаясь найти что-то конкретное, но боясь лишний раз сдвинуть посуду.

Я стоял в одних боксёрах, не особо заморачиваясь по поводу одежды в собственном доме.

— Ты жаворонок, что ли? — спросил я, опираясь плечом о косяк.

Виталик вздрогнул, резко обернулся. Его взгляд скользнул по моему торсу, задержался на секунду, а затем стремительно метнулся вниз, к полу. Щёки парня вспыхнули ярким румянцем, контрастирующим с его бледностью.

Неужели смущаю? — промелькнула мысль.

Парень совсем дикий. Надо бы его в баню сводить.

— Доброе утро, — пробормотал он тихо, так, словно боялся нарушить тишину квартиры.

— Доброе, — ответил я спокойно, стараясь не давить авторитетом. — Что ищешь?

— Смотрю, что на завтрак можно приготовить, — он нервно теребил край футболки.

— А ты чем обычно завтракаешь?

— Овсянкой. С орехами или фруктами.

Я хмыкнул, проходя к холодильнику.

— Понятно, чего ты такой худой… Это не завтрак, Виталик, это издевательство над организмом. С утра нужна белковая загрузка. Яичница, сосиски, бекон. Творог, в конце концов. Такой теперь у тебя будет рацион. В холодильнике всё есть, не переживай.

Он растерянно моргнул:

— Но я такое не ем...

— Пять минут мне дай, надевай кроссовки, и пойдём, — перебил я, доставая яйца и пакет с сосисками. — Сначала нагрузка, потом еда.

Через пять минут мы уже вышли на улицу. Воздух был холодным, сырым, пахло прелыми листьями и приближающейся зимой. Мой стандартный маршрут — пять километров бодрого бега. Но, глядя на Виталика, я понял: ему этот темп не потянуть. Парень выглядел так, будто любой порыв ветра может унести его в ближайшие кусты.

— Бежим на минималках, — предупредил я, сбавляя шаг до лёгкой трусцы. — Не гонись за скоростью, просто держи ритм.

Мы побежали. Вернее, я побежал, а Виталик попытался повторить. Через пятьсот метров его дыхание стало сбивчивым, хриплым. Лицо покрылось болезненной бледностью, под глазами залегли тени. Он был совершенно «дохлый», несмотря на молодость.

— Ты хоть на физру в школе ходил? — спросил я, не останавливаясь, но ещё больше снижая темп. — Или у тебя медотвод был пожизненный?

— Ходил, — выдохнул он, хватая ртом воздух.

— Незаметно, честно говоря, — буркнул я, оценивая его состояние. Казалось, ещё немного, и он рухнет на асфальт.

Добежали до площадки с турниками дольше, чем я планировал. Виталик опёрся руками о колени, пытаясь отдышаться. Я дал ему минуту, потом показал пару несложных упражнений, чтобы хоть как-то раскачать затёкшие мышцы.

— Смотри и повторяй, — скомандовал я мягко.

Сам же взялся за турник. Двадцать раз чисто, без рывков. Потом брусья. Стандартные подходы. Привычка после армии: тело должно быть в тонусе, иначе заржавеет. Это не просто спорт, это дисциплина, способ держать голову ясной. Краем глаза заметил, что Виталик смотрит на меня с интересом, в котором смешались восхищение и какая-то затаённая грусть.

Спрыгнув с брусьев, я повернулся к нему:

— Подтягиваться будешь пробовать или смысла нет? Сразу скажу: если нет сил — не насилуй организм.

Виталик выпрямился. В его глазах вспыхнула упрямая искра.

— Буду, — ответил он твёрдо, хотя голос дрожал.

Он подошёл к турнику, подпрыгнул, ухватился. Повис. Красиво, ровненько так повис. Дальше были несуразные попытки поднять своё тело. Но подбородок так и не сдвинулся вверх.

Я подошёл сзади, молча обхватил его за талию, чувствуя под ладонями хрупкость рёбер.

— Давай, напрягай руки, плечи, лопатки. Работай спиной, а не только бицепсом.

Я слегка подтолкнул его вверх, помогая преодолеть мёртвую точку.

Блин, да он хоть килограмм пятьдесят вообще весит?

В руках он казался невесомым.

— Какой у тебя рост? — спросил я, поддерживая его, пока он делал второе, более уверенное движение уже сам.

— Сто семьдесят, — прохрипел он, спрыгивая на землю.

— А вес?

— Не знаю, какой сейчас, — он опустил глаза, стыдясь своей худобы.

— А нормальный какой у тебя вес был? Ну, пару месяцев назад, до всего этого?

— Около пятидесяти килограммов.

Я покачал головой, вытирая руки о штаны:

— Мало для твоего роста. Очень мало. Ты же прозрачный почти. Нужно набирать массу, и срочно. Иначе иммунитет скажет досвидули. А там потом дохрена других проблем.

Обратно бежали ещё медленнее. Я практически шёл рядом, контролируя его состояние. Видел, как ему тяжело. Но он не сдавался. Не просил остановиться, не ныл. Дожимал на волевых, на чистом характере. Это мне понравилось. Характер есть — значит, есть стержень. Осталось только нарастить на него мясо.

Дома я первым отправился в душ. Горячая вода расслабила мышцы, смывая уличную сырость. Когда я вышел, завёрнутый в полотенце, на столе уже стоял завтрак.

И это был настоящий кайф. Я терпеть не могу готовить, предпочитая быстрые перекусы или доставку, но то, что я увидел, напоминало ресторанную подачу.

Яичница с идеально жидким желтком, подрумяненные сосиски, тосты, аккуратно нарезанные кружочками огурец и помидор на отдельной тарелке. Всё приправлено зеленью, салфетки сложены уголком. Пахло вкусно, по-домашнему.

— Я чайник поставил, но не знал, что приготовить: чай или кофе, — голос Виталика донёсся тихо. Он опять разглядывал пол.

— Иди в душ, я сам сделаю. Тебе что? — спросил я, наливая воду в чашки.

— Чай, без сахара, пожалуйста.

Пришлось одеться, чтобы не смущать пацана.

Виталик вернулся на кухню. На нём были джинсы, опять какие-то безразмерные, болтающиеся на бёдрах, и другая толстовка.

Мы ели молча. Я наблюдал за ним украдкой. Видно было, что после пробежки есть ему тяжело: желудок ещё не проснулся, а организм требует отдыха. Он отправлял еду в рот механически, словно выполняя приказ.

— Если наелся, то не давись, — сказал я спокойно, откладывая вилку. — Лучше меньше, но чаще. Желудок потом встанет, если силой пихать.

Он кивнул, сделал маленький глоток чая и наконец расслабил плечи.

— Ну что, погнали? — я поднялся, чувствуя приятную тяжесть в мышцах. — Будем смотреть, как ты у нас с клиентами справляться будешь.

— Будем, — Виталик тоже встал. — Я только со стола уберу.

Пока он суетился на кухне, я прошёл мимо его комнаты. Дверь была приоткрыта. Внутри царил образцовый порядок: кровать заправлена с военной точностью, вещи сложены аккуратными стопками, никаких лишних предметов на виду. Заглянул в ванную — там тоже чистота, раковина сухая, полотенце висит ровно.

На кухне снова зашуршало. Парень не просто убрал за собой — он уже начал мыть посуду.

Чистоплотный. Аккуратный. Яичница выходит офигенно. Характер есть, — перечислял я про себя, одеваясь в прихожей.

Если ещё сможет байки продавать так же убедительно, как сервировал эту яичницу, то нужно решать его проблемы однозначно. Оставлять в салоне. Таких работников сейчас днём с огнём не сыщешь.

— Виталик, хватит там драить, пошли! — крикнул я, обуваясь. — Работа ждать не будет.

— Сейчас, одну секунду! — откликнулся он, и в его голосе впервые за утро прозвучала настоящая жизнь.

Дорога до салона была короткой, но я решил использовать это время, чтобы сразу расставить точки над «i».

— Слушай внимательно, пока доедем, — начал я, не оборачиваясь. — Расклад такой. На классике у нас рулит Андрей. Это легенда, Виталь. Он нереально крутой, я ему даже в подмётки не гожусь. Клиенты с него тащатся, готовы душу продать за его рекомендацию. Так что если он говорит «бери» — бери не думая.

Я сделал паузу.

— На спортбайках раньше сидел неплохой парень, но уволился. Теперь это твоя территория. Алгоритм простой: сначала знакомишься с тем, что стоит в зале. Потом изучаешь заказы в работе. И только когда голову набьёшь, лезешь в базу смотреть весь ассортимент. Как консультировать — Андрюха быстро введёт в курс дела, он мастер объяснять.

Мы подъехали к светофору. Я повернулся, встретившись с ним взглядом. Его глаза были широко открыты, в них читалась смесь страха и надежды.

— И ещё момент, — продолжил я жёстко, но без злобы. — На работе всем скажу, что ты мой родственник. Проходишь у меня неофициальную стажировку. Фамилия твоя теперь Краснов. Запомнил? Краснов Виталий.

— Понял, — тихо ответил он.

— Хорошо.

На светофоре я достал с заднего сиденья новый каталог с китайскими моделями. Протянул ему.

— Будет время, полистай. Отметь модели, которые заинтересуют.

Виталик взял осторожно, словно каталог был сделан из хрусталя.

— А как отметить?

— Загибай страницы, — усмехнулся я. — Дедовский метод, но работает.

Салон открывался в десять, а сейчас было только девять. Утренний свет падал на хромированные бока мотоциклов, создавая блики на полу. Я провёл для него краткую экскурсию, показывая зоны хранения, подсобку и кабинет.

— Андрюха скоро будет, — сказал я, глядя на часы. — Он пунктуальный до фанатизма. Лучше приедет на час раньше, чем опоздает на минуту.

Не успел я договорить, как входная дверь распахнулась и в помещение ворвался мощный голос.

— Здорова! — крикнул Андрей с порога, сбрасывая шлем.

— И тебе не хворать, — откликнулся я, идя навстречу.

Андрей — высокий, широкоплечий, с вечной ухмылкой на лице — окинул взглядом салон и остановился на Виталике, который стоял в стороне, пряча руки в карманы толстовки.

— Так, а это что у нас за шкет? — прищурился он, подходя ближе.

— Принимай стажёра, — кивнул я. — Племянник мой... троюродный, Краснов Виталий. На спортбайки его временно поставим, вместо Вовки.

Андрей присвистнул, оценивающе оглядев парня с ног до головы.

— Ничего себе, ты оперативный, Вадим. Вовка ещё кружку свою не успел забрать, а ты ему уже замену нашёл.

— Умею, практикую, — рассмеялся я, хлопнув друга по плечу.

Андрей протянул Виталику свою мозолистую, широкую ладонь.

— Ну здорова, малой. Меня Андрей зовут. Буду тебя уму-разуму учить, если сам захочешь.

Виталик медленно вытянул руку. Его рукопожатие было вялым, неуверенным, пальцы дрожали. Смотреть на это было почти физически больно. Ощущение было такое, будто перед нами не двадцатилетний парень, а тепличное растение, которое никогда не видело настоящего мужского общения.

Андрей тоже заметил. Он не убрал руку сразу, внимательно разглядывая лицо новичка.

— Мда… — протянул он, хмурясь. — Откормить его, что ли, надо, Вадим? Он же даже удержать байк не сможет, не говоря уже о том, чтобы поднять или развернуть. Хлипкий какой-то.

Меня словно током ударило. Я знал, почему он такой. Но вслух сказал резко, даже грубовато, чтобы скрыть собственную злость на ситуацию:

— Откормим и в форму приведём. Не переживай.

Андрей пожал плечами и кивнул Виталику следовать за ним в зал.

— Ладно, пошли, покажу, где что лежит.

Я ушёл в кабинет, закрыл дверь и сел за компьютер. Работа поглотила меня полностью: счета, заказы запчастей, переговоры с поставщиками. Я забыл про время, про обед, про Виталика.

Меня вырвал из этого состояния Андрей. Он влетел в кабинет без стука — привилегия, заслуженная десятью годами дружбы и совместной работы.

— Вадим, быстро! Пошли, это надо видеть! — глаза у него горели азартом.

— Что случилось? У кого-то колесо отвалилось? — я оторвался от монитора.

— Пошли, говорю, давай резче!

Мы вышли в торговый зал. Картина, которая предстала передо мной, заставила меня замереть.

Виталик стоял возле того самого красного Honda CBR. Рядом с ним — парень лет под тридцать и девушка, чуть моложе. Они слушали моего стажёра, открыв рты. Судя по обрывкам фраз, они выбирали байк девушке в подарок на день рождения.

Мы с Андреем отошли в сторону, наблюдая издалека.

— Слушай… — прошептал Андрей, и в его голосе прозвучало неподдельное уважение. — Он вместо Kawasaki, который они изначально хотели, втюхал Хонду. Ты пропустил этот момент.

Я молча кивнул, не сводя глаз с Виталика. Парень говорил тихо, но уверенно. Он не давил, не использовал заученные скрипты. Он рассказывал историю. Объяснял эргономику, надёжность, стиль. Это было профессионально. Чёрт возьми, я бы сам у него купил.

— Так профессионально… — покачал головой Андрей. — Я бы сам купил, честно. Вовка так не умел никогда. У пацана талант.

Виталик тем временем ловко перешёл к дополнительным продажам. Шлем, защита, перчатки, мотокуртка. Парень уже кивал, доставая карту.

— Продажу через тебя проводи, — тихо скомандовал я Андрею. — Ему положенный процент от продажи буду наличкой выдавать. В конце дня.

Андрей удивлённо вскинул бровь:

— А чего так?

— Так надо, Андрюх.

К обеду Виталик, сам того не ведая, заработал около двадцати пяти тысяч рублей. Для первого дня, да ещё и в несезон — это был феноменальный результат.

Обед нам привезли из нашей любимой столовой, с которой у салона был давний договор. Ели по очереди. Сначала Андрей ушёл на перекур и обед. Потом пришёл Виталик. Я уже сидел в зоне отдыха с чашкой кофе.

Он сел напротив, аккуратно расправил салфетку.

— Ну как впечатления после первой продажи? — спросил я, наблюдая за ним.

— Волнительно, — признался он, и уголки его губ дрогнули в улыбке. — Сначала даже руки дрожали. А потом… как-то нормально пошло. Втянулся.

— Почему Хонду посоветовал? — прищурился я, проверяя его логику. — Клиенты ведь на Кавасаки смотрели.

— Мне Андрей утром объяснил приоритетность моделей, — серьёзно ответил Виталик. — У Хонды цена для клиента меньше, но наша доходность с неё выше. Плюс для девушки-новичка она будет легче в управлении. А следующему похожему клиенту, если будет упирать на мощность, буду советовать тот Kawasaki, что в углу стоит.

Я одобрительно кивнул.

— Хорошо. Молодец. И допродажи грамотно оформил. Экипировку втюхал идеально.

— Спасибо. Я там ещё каталог просмотрел. Он на столе лежит, я страницы загнул, где интересные варианты.

— Хорошо, я гляну. Спасибо.

Я смотрел, как он ест. Это было отдельное зрелище. Мы с Андреем обычно закидываем еду за пять минут. А Виталик… Он ел медленно, очень аккуратно. С какой-то интеллигентной, почти аристократической грациозностью отправлял в рот пюре с котлетой. Казалось, он наслаждается каждым кусочком так, будто это лобстер из мишленовского ресторана, а не обычная столовская еда.

— Вкусно? — спросил я искренне, улыбаясь.

— Да, мне очень нравится, — ответил он вполне серьёзно, глядя мне прямо в глаза.

В этом ответе не было ни капли притворства. Видимо, дома ему часто недоедать приходилось, или просто не кормили нормально.

— В конце дня выдам твою зарплату за сегодня, — сказал я, допивая кофе. — Тебе нужно что-то купить? Одежды, может, не хватает или ещё что?

Виталик опустил взгляд в тарелку.

— Да… хотелось бы сменную одежду купить. И кое-что из необходимого.

— Отвезу вечером в торговый центр. Не вопрос.

— Спасибо, Вадим.

К вечеру статистика стала ещё лучше. Виталик сделал ещё несколько продаж по экипировке и, по словам Андрея, блестяще проконсультировал пару потенциальных клиентов, которые ушли «подумать», но явно вернутся.

Салон закрылся. Последний клиент вышел, мы опустили жалюзи. Андрей зашёл ко мне в кабинет. Лицо у друга было серьёзным, улыбка исчезла.

— Вадим, что с пацаном стряслось, не расскажешь? — спросил он тихо, закрывая дверь.

— Нет, Андрюх. Не сейчас.

— Ты вообще видел его руки? Когда он шлем примерял, рукава задрались. Там живого места нет. Синяки старые, свежие… И зашуганный он какой-то. В туалете пересеклись — вылетел как пробка.

Я вздохнул, потёр виски.

— Я разберусь. Не трогай его, не дави. В семье у него проблемы. Серьёзные.

Андрей пристально посмотрел на меня, потом кивнул, словно сложив пазл.

— Там ментами пахнет, тебе не кажется? Или чем-то таким... неприятным...

— Андрюх, мы сами разберёмся. Он туда не вернётся. Всё утрясём, не переживай.

— Уверен? — друг подошёл ближе, положив руки на стол. — Может, подключить кого нужно? Знакомых из органов или ребят? Если нужно — скажи.

— Пока не нужно. Он будет под моей личной защитой. Не обидят.

— Ладно. Обращайся, если что. Пацан толковый. Его только в нормальный вид привести надо, откормить, качнуть немного. А то он как девчонка совсем.

— Сделаем, — пообещал я.

Потом вызвал Виталика к себе. Достал из сейфа наличку.

— Вот, держи. Твоя зарплата за сегодня.

Глаза у парня расширились, он испуганно посмотрел на деньги, потом на меня.

— Это… всё мне?

— Тебе. Процент от сегодняшних продаж. Оклада у тебя не будет, ты ведь не оформлен официально, стажировка всё-таки. Но процент твой честный. Вместо оклада — проживание у меня, дорога на работу и обратно, питание. Договорились?

Он взял деньги дрожащими руками.

— Это много… Очень много.

— Это нормально, Виталик, — сказал я твёрдо. — Свой труд нужно адекватно оценивать. Тем более сегодня продажи есть, а завтра их может не быть. Не обольщайся. Сейчас осень, не сезон для нас. Разве что на скидки падкие клиенты попадутся. Но сегодня ты молодец.

В торговом центре он повёл себя странно. Зашёл в один из самых дешёвых магазинов масс-маркета. Вышел через десять минут с одним большим пакетом.

Пока он был внутри, я успел позвонить сестре, узнать, как дела. Всё было спокойно.

— Всё купил? — спросил я, когда он вышел.

— Да, — кивнул Виталик, крепче сжимая ручку пакета. — На какое-то время хватит. Больше пока не нужно.

— Поехали домой тогда. Устал, наверное?

— Вадим… А можно я ужином угощу? С первой зарплаты. Мне важно.

Я посмотрел на его серьёзное лицо, на эти глаза, в которых загорелась искра. Улыбнулся.

— Можно. Почему нет? Пошли, тут рядом классная пельменная есть. Будем дальше тебя откармливать.

Он облегчённо выдохнул.

Ужин прошёл в странном, но продуктивном ритме. Виталик буквально забыл про еду, превратившись в ходячую энциклопедию китайского мотопрома. Информация из него лилась ручьём. Он перелопатил форумы, посмотрел десятки обзоров, прочитал сотни отзывов.

— Эта модель греется на трассе после ста километров, — бубнил он, вилка застыла в воздухе над тарелкой. — Тут рама слабая, металл тонкий. А вот здесь лучшее соотношение цены и качества, если брать для города...

Я кивнул, пододвигая ему сметану:

— Не забывай жевать, Виталь. Остынут ведь.

Он моргал, словно просыпаясь от транса, быстро отправлял в рот очередной пельмень и тут же продолжал свою лекцию. Мне нравился этот огонь в его глазах. Парень горел делом, и это было видно невооружённым глазом. Я без зазрения совести уговорил две дюжины сибирских пельменей со сметаной, пока Виталик еле осилил половину своей порции, ковыряя их без особого аппетита, полностью поглощённый цифрами и характеристиками.

Домой вернулись после десяти. Усталость накатила волной. Я сразу умылся ледяной водой и рухнул в кровать, отключившись почти мгновенно. Виталик, как обычно, заперся в ванной — у него был свой ритуал перед сном. Уже засыпая, я слышал, как он ещё какое-то время ходил туда-сюда по коридору, прежде чем наконец угомониться.

Утром я вышел в зал и остолбенел. На диване лежала аккуратная, идеально сложенная стопка моих вещей. Перестиранных. Поглаженных. Ткань пахла кондиционером для белья.

«Он это ночью, что ли?» — пронеслась шальная мысль.

Зашёл на кухню. Виталик сидел за столом, уткнувшись в документацию по моему байку, которая была в кабинете на видном месте.

— Блин, Виталь, ты спишь вообще? — спросил я, наливая стакан воды. Голос звучал хрипло после сна.

Он дёрнулся, будто его поймали на месте преступления, и опять упёр взгляд в столешницу.

Чёрт. Я опять в одних трусах щеголяю. Забываю, что он смущается любой моей полуобнажённости.

— Извини, — пробормотал я, чувствуя внезапную неловкость. — Привык так ходить дома.

Молча ушёл в комнату, натянул спортивку.

— На выход, разомнёмся, — позвал его, открывая дверь.

Договорились на берегу: я его не жду, он сам контролирует комфортную скорость, встречаемся на площадке.

Я уже почти закончил круг упражнений на брусьях и турнике, когда он добежал. Лицо красное, как варёный рак, рот открыт, дышит как старый паровоз, хватая воздух ртом.

Дал ему минуту восстановить дыхание, потом загнал на брусья.

Дела обстояли не то что плохо, а отвратительно. Если ставить оценку, то это даже не двойка — это кол. Руки дрожат, спина гуляет, техника плавает. За три недели, если он начнёт бегать хоть немного лучше, — и то будет чудо. Мышцы всего тела слабые, никакие, будто из ваты сделаны.

Обратно бежал рядом с ним, сбавив свой темп до минимума, практически шагая, чтобы он не отстал.

Дома — контрастный душ, завтрак.

Сегодня сервировка была полной. У меня уже стояла тарелка с горячей яичницей и чашка свежесваренного кофе. Я был полностью одет, никаких трусов и полотенец. Атмосфера стала какой-то... домашней. Слишком домашней и уютной для общежития двух мужиков. Это начинало меня слегка напрягать, но виду я не подавал.

Потом работа. Продаж почти не было. Так, расходники да экипировка по мелочи. Но Виталик время не терял. Учился, впитывал информацию как губка, задавал Андрюхе умные вопросы. Андрей был доволен, кивал одобрительно.

Вечером, когда ехали домой, сумерки уже сгустились над городом. Виталик вдруг спросил, глядя на дорогу сквозь стекло:

— Вадим, а что бы ты хотел на ужин? Я могу приготовить.

Я удивлённо покосился на него:

— Поздно уже, может, на выходных? А сейчас просто закажем чего-нибудь?

У нас воскресенье — выходной. В субботу работаем с десяти до пяти.

— Хорошо, я на выходных тогда приготовлю, — серьёзно сказал он, кивнув самому себе.

Заказали пасту. Ужинали молча, уставшие после дня на ногах. И сразу на боковую.

Утром снова пробежка, завтрак, работа. Ежедневная рутина.

На работе затишье. Сижу в кабинете, разбираю счета, сверяю накладные. В дверь тихий стук.

— Да, — говорю громко, откладывая ручку.

— Вадим, можно?

Голос тихий, неуверенный.

— Заходи, не стесняйся.

Виталик мнётся у двери, переступая с ноги на ногу, теребя край своей толстовки.

— Чего случилось? Что-то стряслось?

— Какой у меня процент с продажи? — выпалил он вдруг, глядя мне в переносицу.

— Пять, — отвечаю честно, чуть склонив голову. — А что?

— А можно... я сделаю скидку клиенту в счёт своего процента?

Я отодвинул документы и посмотрел на него внимательно, прищурившись:

— Зачем тебе это? Терять свои деньги?

— Там клиент... — он замялся, глаза забегали. — В общем, у него на байк хватает, а на защиту нет. Так нельзя. Он же неопытный, вдруг чего... Можно ему скидку, чтобы на защиту хватило?

Внутри у меня всё сжалось. Посыл хороший. Правильный, человечный. Но бизнес есть бизнес, эмоции тут лишние.

— Виталь, посыл у тебя неплохой. Только если ты так будешь делать постоянно, сам будешь на мели. На что жить собираешься?

— Я не буду так постоянно! Только в этот раз... Честно, — он поднял на меня глаза. Взгляд был такой искренний, открытый и умоляющий, что отказать было физически сложно.

— Что продаём? — спросил я, смягчаясь.

Он протянул мне распечатку. Электромотоцикл Kawasaki Ninja, почти пятьсот, и защита со шлемом на пятьдесят тысяч суммарно.

— И сколько не хватает? Какая скидка должна быть?

— Много... У него всего пятьсот, но наличкой. — Виталик смотрел на меня глазами как у кота из Шрека. Большие, влажные, полные надежды.

— Ты понимаешь, что ничего на нём не заработаешь? Вообще. Выхлоп нулевой. Ты поработаешь бесплатно.

— Угу. Но он живой останется, если вдруг не справится с управлением... Он же новичок...

Он опять смотрит жалобно, чуть ли не слёзы наворачиваются.

— Вот же... — я вздохнул, вставая из-за стола. — Ладно. Пошли, посмотрим на твоего покупателя. Решим на месте.

Иду с ним в зал. Там стоит парень, молодой. Чуть постарше моего проблемного стажёра, но помощнее. Спортсмен, сразу по фигуре видно: плечи широкие, осанка прямая. И байк себе под стать выбрал — агрессивно, красиво, будет отлично смотреться в движении.

— Здорово, — киваю я, протягивая руку. — Вадим.

— Матвей, — крепкое рукопожатие.

— Ну, рассказывай, Матвей, почему эта модель? Дешевле не хочешь рассмотреть? Защита нужна, без неё опасно. Не рекомендую экономить на своей безопасности.

Парень смутился, потёр затылок:

— Так я за другим и пришёл, а ваш консультант вот... убедил. Но я правда после его доводов сам передумал.

— А за каким пришёл изначально?

— Да вот за этим, — Матвей кивнул на стенд с мототехникой. — Там бы на всё хватило с запасом.

Я посмотрел на Виталика. Интересно получается. Виталик уломал парня на байк почти в два раза дороже его планов, увеличил чек, но теперь переживает, чтобы тот не убился из-за экономии на экипировке.

Смотрю на них обоих и сам себе не верю, что собираюсь сделать такую глупость с точки зрения бизнеса.

— Эх, парни, парни... Ну что с вами делать... — я театрально вздохнул, разводя руками. — Андрей! Оформляй. Всё по списку. От меня скидка десять процентов на байк, чтобы на полную защиту хватило.

Лицо Виталика озарила такая улыбка, будто я ему сейчас этот мотоцикл лично подарил. Матвей растерянно хлопает глазами, не веря своим ушам.

— Вы сейчас серьёзно? — спрашивает он.

— Чего не сделаешь ради безопасности... — говорю я серьёзно, глядя ему прямо в глаза, фиксируя контакт. — Только посмей разложиться по дурости — лично прибью. Понял?

— Я буду очень аккуратным, честно. Спасибо, правда, спасибо огромное! — Матвей сиял, его лицо светилось неподдельной радостью. — У меня сегодня как будто день рождения, Новый год и выпускной — всё в один день...

— Ну, я тогда сегодня Дед Мороз, чё, — усмехнулся я, чувствуя странное тепло в груди.

Дальше Виталик забрал Матвея, они пошли мерить защиту, что-то обсуждали, смеялись. Пацаны... Нашлись общие темы.

Я ушёл работать дальше. Я сегодня заработал. Немного денег, может, и потерял, но заработал главное — репутацию и лояльность. Виталик — балбес местами, наивный, но с большим сердцем.

Вечером едем домой. На ужин снова покупные пельмени, готовить сил ни у кого не было.

Перед тем как идти спать, говорю своему горе-стажёру:

— Виталь, спать. Сон тоже важен для восстановления.

— Да, хорошо. Спокойной ночи, Вадим.

А потом опять хождения туда-сюда. Слышу, как он на кухне воду пьёт, как щёлкнула дверь ванной, шум душа.

Утром опять постиранные и выглаженные вещи стопкой в зале на диване. Идеальный порядок.

«Он становится похож на домработницу? Или как правильно-то?» — подумал я с лёгкой иронией, натягивая свежую футболку.

Так и привыкнуть недолго...

Пробежка, душ, завтрак. Виталик пересел на творог, сказал, что яйца ему не заходят с утра.

Работа началась спокойно. Сегодня вернулся потенциальный клиент с первого дня. Подумал и затарился почти на полтора ляма. Виталик сиял, гордость распирала его грудь.

А после обеда случился ураган.

Настоящий, жёсткий, громкий, с необычным именем.

Я вылетел из кабинета на звуки криков, переходящих в ультразвук, от которого закладывало уши.

— Я буду жаловаться... во все инстанции... я вас нахрен всех засужу! Как вы могли ему продать эту машину для самоубийства? А если с ним что-то случится? Вы ответите?!

Виталик стоял чуть в стороне, бледный как полотно, с перепуганными глазами, судорожно сжимая край своей толстовки в белый кулак. Андрюха принял весь удар на себя. Он умеет гасить конфликты, знает подход к людям, но сейчас его просто сносило волной чужого истеричного негодования.

Перед нами металась она. Чья-то мать пришла устраивать разборки. Не в первой мы сталкиваемся с такими, привыкшие. Хотя на роль мамы она совсем не тянет — слишком уж молодо выглядит. Лет тридцать, не больше.

Она была словно уменьшенная копия куклы Барби, сошедшая с полки, но с характером разъярённой фурии. Миниатюрная, ростом едва ли выше ста шестидесяти пяти, худенькая, но с вызывающе правильными формами: грудь третьего размера, аппетитные бёдра, подчёркнутые узкими джинсами. Светлые волосы цвета спелой пшеницы были собраны в затейливую, сложную косу, но несколько непослушных прядей выбились из плетения, обрамляя лицо и делая причёску нарочито милой, почти детской.

Но только не глаза. Голубые, ледяные и сейчас полные ярости, метавшие молнии. Губы бантиком, которые вместо поцелуев выдавали поток оскорблений, а при каждом выкрике на щеках предательски вспыхивали глубокие ямочки, добавлявшие ей детского выражения, что диссонировало с текстом.

Её голос был звонким, пронзительным, он резал воздух лучше битого стекла. Одежда тоже играла на контрасте: дорогие джинсы, классическая белая рубашка, накинутая поверх кожаная куртка и... туфли на такой высокой шпильке, что казалось, она вот-вот пробьёт плитку каблуками насквозь.

— Ну что же вы, леди, так переживаете, — пытается перехватить её под локоть Андрей, включая свой фирменный успокаивающий, бархатный тон.

— Какая я вам на хуй леди? — она резко отталкивает его руку, даже не глядя на него. Каблуки стучат по плитке как молотки отбойника, чётко отбивая бешеный ритм её агрессии.

Мелкая, но чёртовски агрессивная. Настоящий карманный терминатор. Сразу вспомнились эти собачонки... как их там... чихуахуа. Андрюха против неё — как скала, массивный и невозмутимый, но она скалы не боится, она её долбит. Кроет на чём свет стоит.

— Лапы свои убрал, животное! — визжит она, и её голубые глаза сверкают такой ненавистью, что становится не по себе.

— А... ну... вот сейчас вижу, не леди, — хмурится Андрюха, опуская руки и делая шаг назад, чтобы не спровоцировать её ещё больше.

Он столбенеет. Такое бывает редко. Обычно он знает, что ответить, любую ситуацию разрулит, но этот кукольный ураган в кожаной куртке только что загнал его в тупик одним словом и таким напором.

Решаю вмешаться, пока не дошло до драки или вызова полиции.

— Добрый день. Я владелец. Пройдёмте в кабинет, расскажите, в чём у вас проблема, и обсудим, как мы можем помочь её решить цивилизованно. Виталь, чай нам принеси.

«Не леди», как ни странно, соглашается. Видимо, слово «владелец» действует отрезвляюще, переключает её с эмоций на деловой лад.

В кабинете знакомимся. «Не леди» зовут Мирослава. Она старшая сестра Матвея. Родители у них погибли в автокатастрофе несколько лет назад, и она, естественно, боится за брата панически. Вся эта истерика — от страха. От бессилия контролировать жизнь близкого человека.

Виталик заносит чай на подносе. Сервировано по красоте, даже пиалка с конфетами откуда-то нарисовалась — он постарался сгладить углы.

— Молочный улун. Если хотите, могу заварить чёрный, — предлагает он тихо, ставя чашки.

— Спасибо, я люблю такой, — отвечает Мирослава. Голос уже дрожит меньше, руки перестали трястись.

Дальше мы долго беседуем. О том, как важно давать парням свободу и право на ошибку. О том, что все под Богом ходим и никто не застрахован, несчастный случай может случиться где угодно — даже на пешеходном переходе или сидя дома. О том, что если у него есть голова на плечах и хорошая экипировка, то он не обязательно смертник.

В общем, нормальная она. Адекватная. Просто загнанная в угол ответственностью и травмой прошлого.

Проговорили почти час. Как сеанс у хорошего психоаналитика. Выслушал, дал мужской совет, успокоил. Пригласил в клуб — пусть приходит с братом. Посмотрит сама, что нормальные у нас все люди, не сектанты и не камикадзе.

— Завтра приезжайте с Матвеем. Ему тоже будет полезно обзавестись знакомыми, на дорогах не помешают свои люди.

— Я не сяду на это... — передёргивает она плечами, морщась.

— Зря... Это невероятные эмоции, чувство свободы и полёта. Настоятельно рекомендую как терапию. Вы же на себе всё тянете, груз ответственности огромный, а вы не лошадь. Вы девушка. Маленькая, хрупкая, ранимая. Вам тоже нужно выдыхать.

Она молчит, смотрит в чашку, пальцами гладит край фарфора.

— Я подумаю. Спасибо вам и извините. Кажется, я переборщила, повела себя некрасиво, — говорит она напоследок, поднимаясь. Щёки её горели румянцем стыда.

Выходим с ней в зал.

— Вадим, а что посоветуете ему купить... ну, в качестве извинений... я же дома тоже... переборщила, накричала...

— А вот Виталик может что-то посоветовать. Виталь, для Матвея что ещё можно подобрать полезного?

Виталик уводит Мирославу к витрине с аксессуарами, что-то увлечённо объясняя.

Ко мне подходит Андрей.

— Живой? — спрашивает он, а сам косится на Мирославу с опаской.

— Да, перенервничала она просто. Я её понимаю: брат её родной, младший. Единственная родня после автокатастрофы осталась. Страх говорит, не она.

— Понял, — Андрей кивает и уходит на улицу покурить, явно нуждаясь в перезагрузке.

До конца дня тишина и спокойствие. Шторм улёгся.

На ужин заказываем пиццу, большую, с разными начинками.

Включаем фильм, какой-то лёгкий боевик. Сидим, смотрим, едим и пьём колу. Виталик как воробей рядом. Мелкий, поджал ноги под себя на диване.

Замечаю, что он ёжится.

— Тебе холодно? — спрашиваю.

— Не сильно, — бормочет он, не отрываясь от фильма.

— Оно и видно...

Встаю, иду за пледом. Приношу, молча накрываю его сверху.

— Спасибо, — тихо говорит он, выглядывая из-под ткани.

— Говори, чего молчишь, что холодно. Не надо терпеть.

— Да не хотел отвлекать, фильм интересный.

Через полчаса он отогрелся и незаметно заснул. Голова упала мне на плечо. Дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным.

Не высыпается всё-таки, бедолага. Ночью долго возится, утром рано встаёт.

Я сижу, не шевелюсь, боясь разбудить его резким движением. Фильм идёт, титры уже бегут, а я смотрю в тёмный экран телевизора, отражаясь в нём.

«Как я превратился в няньку для этого пацана?» — мелькнула мысль.

Вздохнул, аккуратно переложил его на подушку, поправил плед. Ладно. Пусть спит так. Завтра опять ранний подъём. И опять мне за ним следить. Видимо, такая теперь моя доля.

Суббота выдалась такой, что ноги отваливались. Народу в салон навалило столько, будто мы мотоциклы не продаём, а бесплатно раздаём. Пришлось и мне побегать.

В этом ажиотаже выясняется прикольная штука. Матвей, этот пацан, который пару дней назад получил от меня скидку, оказался начинающим блогером. Снимает что-то про спорт, про драйв. И он, недолго думая, выложил историю без прикрас: как выбирал байк, как консультант его уговорил на другую модель, как денег не хватало, как я ему скидку сделал, и даже про сестру свою упомянул. Короче, мы с Виталиком стали главными героями его повествования.

История разлетелась по соцсетям быстрее, чем искры из глушителя на старте. Мы, сами того не осознавая, словили отличный хайп.

— А вы тот самый Дед Мороз? — щебетали девчонки, облепившие мою зону ответственности. Глаза блестят, телефоны наготове.

— Типа того, — ответил я, натягивая дежурную улыбку.

— Ну вы на деда совсем не тянете, — захихикали они, переглядываясь.

Виталик стоял рядом и смотрел на них странно. Как-то слишком напряжённо, даже враждебно. Понятное дело, эта толпа девчонок пришла не покупать. Им нужно было просто поглазеть, потрогать и запостить фотку с модным хештегом, типа #мечтысбываются.

— Выкатите им пару байков с сервиса, что ли, не клиентских, на улицу, — сказал Виталик, понизив голос. — Пусть там фоткаются. А то они тут всё перелапали, грязи нанесли, ещё и своими сумками коцают байки.

— Коцают — это плохо. Где?

Он подлетел к витринному экземпляру, провёл пальцем по металлу.

— Вот. И вот. Две неглубокие, но царапины есть.

Я хлопнул в ладоши, привлекая внимание всей толпы:

— Так, народ! Слушаем внимательно. К витринным байкам не прикасаемся, если не собираемся покупать. Иначе сейчас по камерам отследим, кто покоцал, и заставим оплачивать ремонт из своего кармана. Мы сейчас на улицу пару байков выкатим. На них можно сидеть, виснуть, фоткаться сколько влезет. Только ваши прекрасные сумочки с металлическими деталями держите, пожалуйста, подальше. Андрюх! — крикнул я. — Из наших что-нибудь выкати с парнями на свежий воздух.

Андрюха кивнул, девчонки с визгом вылетели следом на улицу, освобождая пространство. В зале остались только те, у кого в глазах читался реальный интерес, а не просто желание лайков набрать.

— Курицы, — пробормотал Виталик тихо, но в тишине проредившего зала это прозвучало отчётливо.

— Это ты зря… — усмехнулся я, подходя ближе. — Потом в такую ещё влюбишься, и будет тебе счастье до гроба.

Он только закатил глаза, фыркнув что-то невнятное.

К пяти вечера мы были уставшие как собаки. Ноги гудели, голова шла кругом от шума и разговоров. Андрюха свалил в клуб первым — народ как раз начал подтягиваться к вечерней тусовке.

— Хочешь остаться? — спросил я у Виталика, оттягивая ворот водолазки. Было душно.

— Можно я домой? — уточнил он, глядя на меня с опаской, словно я мог силой заставить его торчать здесь до ночи.

— Давай, свободен. А я останусь.

Я кинул ему ключи от квартиры. Вызвал такси, проводил взглядом до машины. У него нет телефона, и покупать он не собирается.

Остаток вечера прошёл в приятной суете. Приехала Вероника. Она редко приезжает, но сегодня заскочила ненадолго. Сказала, что просто ко мне, соскучилась. Ещё приехали Матвей с Мирославой. Я краем глаза заметил, как она подходила к Андрюхе. О чём говорили — не слышал, но видно было, как он после этого разговора буквально расцвёл: плечи расправил, улыбка до ушей. Интересно, извинялась за тот скандал и за «животное»? Ладно, не моё дело.

Вечер удался. Посидели душевно, просто по-своему. Но как только стрелки часов перевалили за девять, Вероника засобиралась. Чувствовалось, что она устала, хотя виду не подавала.

Мы с Андреем вышли её провожать. Андрюха какое-то время неровно к ней дышал, пытался ухаживать, но она мягко, но твёрдо держала дистанцию. Кажется, он перегорел, остались только братские чувства.

На выходе из клуба воздух был прохладным. Прощались тепло. Андрюха, широко улыбаясь, сгрёб Веронику в охапку и крутанул вокруг своей оси, отрывая от земли на пару сантиметров. Она звонко рассмеялась, цепляясь за его плечи.

— Ник, приезжай почаще, — громко сказал он, ставя её на ноги. — Ты тут как лучик света в этом тёмном царстве. Обязательно найдём мы тебе нормального мужика, не переживай.

Вероника отряхнула куртку, глаза её блестели от смеха:

— Вам своих лучиков мало? У вас там целое светопредставление из девчонок.

— Девчонок мало не бывает! — парировал Андрей, подмигивая.

Я подошёл ближе, нарочито хмурясь, и толкнул его плечом:

— Лапы от моей сестры убрал, животное.

Андрей лишь закатил глаза, делая вид, что ему смертельно обидно, но уголки губ дрогнули в улыбке.

Я помог Веронике надеть шлем, поправил ремешок под подбородком, проверяя, чтобы сидел плотно.

— Аккуратно на дороге, никуда не торопись. Я ещё позвоню, проверю, как доедешь, — сказал я, опуская её визор.

Она повернулась к Андрею:

— Андрей, найди ему уже кого-нибудь, пожалуйста. Он мне жизни не даёт, опекает как малолетнюю.

Андрей развёл руками, изображая бессилие:

— Я бы с радостью, сестрёнка, но он уже взрослый мальчик. Сам должен выбрать. Не моё это дело.

Вероника махнула нам рукой, салютуя двумя пальцами, и дала газу. Мотор её байка взревел, удаляясь в ночную мглу. Мы постояли секунду, слушая затихающий звук, и тут я заметил движение в глубине улицы.

Из тени, словно хищник, вынырнул красный «Феррари». Фары резанули по глазам, машина шла тихо, почти бесшумно, но настойчиво, держа дистанцию позади уехавшей Вероники.

Холодок пробежал по спине. Инстинкт сработал быстрее мысли.

— Ключи! — резко потребовал я у Андрея, протягивая руку. Голос звучал глухо, металлически.

Он не спросил «зачем», не колебался ни секунды. Молча вытащил ключи из кармана и вложил мне в ладонь, а сам уже внимательно смотрел в ту же точку, где исчезли огоньки фар. Его лицо изменилось: исчезла улыбка, появилась та самая тяжёлая сосредоточенность, с которой он ходит на серьёзные разборки.

— Думаешь, он? — коротко бросил Андрей.

— Сейчас проверю.

Я накинул шлем. Завёл байк. Мотор отозвался низким, угрожающим рыком, вибрируя всем телом.

— Я догоню! — крикнул Андрюха и рванул к клубу.

Я не стал ждать. Выжал газ и вышел на дорогу. Вероника ехала спокойно, соблюдая режим, а эта красная тень плелась за ней, как приклеенная. На прямых он держал дистанцию, но стоило ей войти в поворот, как «Феррари» сокращал разрыв.

Пора тормозить эту лошадку.

Как раз на выезде из района, где дорога сужалась перед светофором, меня догнал Андрей. Мы поравнялись, он кивнул, читая мой план без слов.

Мы синхронно сместились, создавая живой щит поперёк полосы. Ему пришлось экстренно тормозить. Визг шин разрезал тишину ночи. Машина остановилась в полуметре от моего колеса.

Мы скинули шлемы. За рулём сидел парень. В полумраке салона и бликах фонарей лица почти не было видно, только силуэт и дорогие часы на руке, лежащей на руле.

Я сделал шаг к капоту и жестом показал выходить. Парень помедлил, затем дверь открылась. Он вышел. Нет, это был не тот ублюдок, с которым у нас остались счёты. Лицо незнакомое. Но от этого легче не стало. Такой же самоуверенный взгляд, такая же дорогая тачка и одежда. Очередной мажор, для которого слово «нет» — пустой звук, а чужие границы не существуют.

— Здорова, — начал Андрей. Его голос был низким, ровным, но в нём не было ни капли приветливости. Это был голос человека, готового убивать за свою семью.

Парень слегка напрягся, но попытался сохранить маску вежливости:

— Добрый вечер.

— Нам показалось, или ты за нашей девушкой плёлся? — шагнул вперёд Андрей, перекрывая ему путь к машине.

Слово «нашей» прозвучало весомо. В нашем клубе это значит «из семьи», «под защитой».

Глаза парня округлились. Он перевёл взгляд с высокого, массивного Андрея на меня, потом снова на него. Челюсти ходуном заходили, желваки играли под кожей. Он молчал, оценивая расклад сил.

— Короче, слушай сюда, — Андрей навис над ним, используя своё преимущество в росте и массе. Он качал железо регулярно, и рядом с ним я, со своими тренировками «для тонуса», выглядел куда менее внушительно, но сейчас мы были единым целым. — Ещё раз рядом с ней замечу — пеняй на себя, понял? Больше предупреждений не будет.

Парень вдруг усмехнулся, и эта ухмылка взвинтила меня до предела. Внутренний предохранитель щёлкнул и отлетел.

— И что вы мне сделаете? — спросил он с вызовом. Типичный мажор. Думает, что деньги и статус решают всё.

Я не понял, как сократил дистанцию. Удар пришёлся точно в челюсть. Парня мотнуло назад, он едва удержался на ногах. Не давая опомниться, я схватил его за куртку, притянул к себе так, что почувствовал запах его парфюма — дорогой, приторный.

— Убивать будем долго и мучительно, — прорычал я ему в лицо, глядя прямо в глаза.

Он дёрнулся, пытаясь оттолкнуть меня, но моя хватка была мёртвой. Адреналин кипел в крови, заглушая разум.

— Ты нас услышал? — спросил Андрей, подходя вплотную. Его взгляд был ледяным. Если бы этот урод сейчас сказал «нет», Андрей, кажется, действительно закопал бы его здесь же, в грязь у обочины.

Парень сглотнул, глядя то на меня, то в каменное лицо Андрея.

— Услышал, — выдавил он сдавленно.

Я разжал пальцы, отпуская его.

— Приятно общаться с понятливыми, — бросил я, вытирая костяшки о джинсы.

Он ничего не ответил. Обошёл машину, запрыгнул внутрь и, не включая дальнего света, рванул с места, оставляя нас в облаке выхлопных газов.

Мы постояли молча, слушая, как рёв мотора удаляется. Потом Андрей достал пачку сигарет, выбил одну. Я тоже взял, хотя старался не курить уже несколько месяцев, да и он вроде бросал. Сейчас это было необходимо, чтобы сбить оскомину от адреналина.

Закурили, выпуская дым в ночное небо.

— Андрюх, я не понимаю, — наконец произнёс я, глядя на тлеющий уголёк. — Чё они именно к ней липнут? Что им надо?

Андрей глубоко затянулся, прищурился:

— Красивая, эффектная. Яркая. Я понимаю, почему... Ты брат, тебе не понять. А она... она как магнит.

Я фыркнул, отбрасывая окурок и растирая его ногой:

— Ладно. Закинь инфо в чат по его тачке. Номер запомнил? Давайте попасём его. Не нравится мне этот тип. Слишком уверенный.

— Сделаю, — кивнул Андрей, уже доставая телефон. Свет экрана осветил его серьёзное лицо. — Пусть знает, что у Вероники есть братья. И мы не шутим.

Домой я вернулся ближе к десяти.

Едва я вышел из лифта на своём этаже, нос уловил запах. Еда. Жареное мясо, специи, что-то томлёное в духовке. Запах был настолько вкусным и домашним, что желудок предательски заурчал. Хотелось бы думать, что это из моей квартиры, но маловероятно. Я же заказывал доставку или планировал перекусить на скорую руку.

Я открыл дверь. И застыл прямо на пороге, как вкопанный.

В коридоре, на четвереньках, мыл полы Виталик. Руками. Буквально тёр тряпкой каждый сантиметр плитки.

На нём были длинные шорты и широкая футболка, в которой он терялся. Он стоял спиной ко мне, оттопырив пятую точку вверх. Футболка задралась, оголив поясницу.

Я залип. Не потому, что я извращенец какой-то, а потому что картинка не складывалась с тем образом «пацана», который у меня был. Задница у него была вовсе не дрыщавая, не угловатая. Линия перехода от талии к бёдрам была плавной, мягкой... совсем не мужской. Округлой.

«У меня галлюцинации от недотраха, — пронеслось в голове. — Или Виталик не парень?»

Я шумно захлопнул дверь, специально громко, чтобы дать сигнал.

Он вздрогнул, вскакивая так резко, будто его током ударило. Поправил сбившуюся футболку, дёрнул шорты вниз, стараясь скрыть фигуру. Лицо стало растерянным, щёки покрылись лёгким румянцем.

— О, ты уже вернулся? — голос дрогнул. Он нервно тянул край футболки, пытаясь казаться больше, чем есть.

— Угу, — буркнул я, проходя дальше и снимая ботинки. — А ты чего тут в Золушку решил на ночь глядя поиграть? Время вообще видел? Одиннадцатый час.

— Так я заканчиваю уже, — пробормотал он виновато, опуская глаза в пол. Руки спрятал за спину.

— Ты тут не нанимался работать уборщиком. Завтра бы вместе навели порядок, мы же вместе живём.

— Ну я просто… чтобы завтра выходной был. Нормальный. Чтобы не тратить время.

Я остановился и внимательно его отсканировал. Ну пацан же. Худой, долговязый, «древовидный», как говорят качки. Не оформленный совсем. Но ведь пацан.

— Ладно, заканчивай, — махнул я рукой. — Только в следующий раз давай вместе. И швабра на балконе стоит, чего ты руками-то? Спина потом будет болеть.

— Так чище, — тихо ответил он, не поднимая глаз.

Я ушёл в комнату переодеваться, но запах никуда не делся. Он становился даже насыщеннее. И шёл он явно с кухни.

Через пару минут раздался осторожный стук в мою прикрытую дверь.

— Заходи.

Виталик приоткрыл дверь. Вид у него был смущённый.

— Ты ужинал? Я там приготовил…

— Пошли. Не ужинал, голодный как собака после сегодняшнего дня.

Дальше у меня случился лёгкий культурный шок. В квартире была стерильная чистота. Ванная сияла так, что глаза слепило, на кухне порядок, каждая поверхность блестела. Этот мелкий умудрился за пару часов и ужин приготовить, и квартиру отпидорить до блеска. Шустрый, чёрт возьми.

На столе уже стояли помытые огурцы, помидоры, зелень и сметана. Он быстро соорудил салат, пока я наблюдал. Затем достал из духовки противень. Запечённые куриные бёдра с золотистой корочкой и картошка, пропитанная соком, приправами и травами. Пахло просто улёт, слюнки текли автоматически.

Он наложил нам еду, аккуратно поставил приборы.

— Вино будешь? — спросил я, кивнув на бар. К такому ужину грех не открыть бутылочку. Сестра очень любит вино, поэтому у меня всегда есть запасы её любимого — сухое красное, «Красностоп».

— Нет, — Виталик отрицательно замахал руками.

— Немного. За хороший день, за вкусный ужин. М? — настаивал я, доставая бутылку.

— Хорошо. Немного, — сдался он.

Я открыл вино, достал два бокала из шкафа.

— Стоп, — вдруг остановил меня Виталик. Его голос стал жёстким, почти командным. Он выхватил бокалы у меня из рук. — Они же грязные.

— Они чистые, мытые, — удивился я.

— Они в разводах. Посмотри на свет. Так не должно быть. Пить нужно из чистых бокалов.

Не дожидаясь моего ответа, он сполоснул бокалы горячей водой и начал натирать их чистым полотенцем. Движения были быстрыми, точными. Сестра так же всегда делала — тёрла до скрипа, проверяя на просвет.

— Теперь можно, — сказал он удовлетворённо, возвращая мне сверкающие бокалы.

Внутри у меня что-то неприятно скребануло. Опять это ощущение, что меня где-то наёбывают. Что какая-то деталь не сходится.

Это не пацан.

Интуитивно, на каком-то животном уровне я чувствовал это.

Я разлил вино по бокалам. Тёмно-рубиновая жидкость красиво легла на стекло.

— Спасибо за ужин, — протянул я свой бокал для тоста.

— Пожалуйста, — тихо ответил он, чокнувшись.

Мы ели молча. Тишина была густой, наполненной невысказанными вопросами. Я сидел, аккуратно, почти хищно сканируя каждую деталь, каждый жест, каждое движение мимики.

Виталик держал бокал за ножку — правильно. Перед тем как сделать глоток, он чуть крутанул вино, чтобы оно «подышало», затем поднёс бокал к носу, глубоко вдыхая аромат. Пил маленькими глотками, не торопясь. Приборы использовал так, будто в ресторане: нож в правой руке, вилка в левой, движения экономные и точные.

«Может, он просто метросексуал? — думал я, отрезая кусок курицы. — Или из этих, нетрадиционных?»

Но вроде не похож. Одежда обычная, мужская, принадлежности в ванной мужские. Даже станок для бритья я видел. Хотя... А что он им себе бреет? У него же на лице ни одной волосинки. Кожа гладкая, как у младенца.

— Невкусно? — вдруг спросил Виталик, заметив мой задумчивый взгляд. В голосе промелькнула тревога.

— Вкусно, — честно ответил я. — Просто задумался.

— О чём? О работе?

— Да нет, о своём. О личном.

Мы не остановились на одном бокале. Я долил ещё.

Я видел, как Виталик начинает немного захмелеть. Сначала это было едва заметно: он чаще моргал, перестал следить за осанкой, тело расслабилось. Щёки порозовели, покрываясь лёгким, здоровым румянцем, который странно контрастировал с его обычно бледной кожей. Движения стали мягче, прежняя резковатость исчезла, уступив место какой-то текучей плавности. Взгляд, раньше цепкий и немного испуганный, чуть поплыл, стал расфокусированным, влажным и невероятно глубоким.

— Ммм, вкусное, — пробормотал он, отпивая очередной глоток. Голос прозвучал ниже обычного, с лёгкой хрипотцой.

И в этот момент он облизнул губы.

Это произошло медленно, почти гипнотически. Он провёл языком по губе, убирая остатки вина, затем слегка прикусил её, чтобы убрать влагу.

Я замер с вилкой на полпути ко рту. Время словно сгустилось, превратившись в вязкую массу. Звук тиканья часов исчез, шум холодильника пропал. Остался только этот кадр.

Губы. Они были слишком мягкими, очерченными, чувственными. Абсолютно девчачьими. И само движение... В нём не было ничего мужского. Это был жест инстинктивный, женственный, наполненный каким-то скрытым, дремлющим магнетизмом.

В свете кухонной лампы, под действием вина и этой странной, давяще-уютной атмосферы, маска «парня Виталика» начала трескаться. Она осыпалась, как старая штукатурка, обнажая что-то другое. Что-то, что я упорно не замечал.

Мои глаза скользнули по его лицу, выхватывая детали, которые раньше игнорировал: длинные густые ресницы, отбрасывающие тени на скулы; тонкую линию шеи, где пульсировала жилка; мягкий изгиб подбородка.

От этого осознания у меня самого перехватило дыхание. Воздух вдруг стал разрежённым, его не хватало. Сердце заколотилось совсем не по-дружески — тяжело, гулко, отдаваясь болезненными толчками в висках. Где-то в животе свернулся тугой, горячий узел.

«Что я делаю?» — пронеслась паническая мысль. Но тело не слушалось разума. Я смотрел, как он снова тянется к бокалу, и мои пальцы непроизвольно сжали рукоять вилки так, что побелели костяшки. Странное, липкое напряжение пробежало по коже. Это было неправильно. Но оторвать взгляд я больше не мог.

Виталик, заметив мой пристальный взгляд, смутился и опять напрягся. Вернулась маска, вернулось напряжение.

Доедали и допивали мы молча.

Может, вино так ударило в голову, размыв границы восприятия. А может, это моя врождённая непереносимость обмана, которая обостряется, как аллергическая реакция на цветение. Но желание проверить свою догадку стало навязчивым, зудящим под кожей.

Проблема была в методе. Виталик и так зашуганный, как затравленный зверёк. Если я сейчас начну лапать его в причинных местах, это будет выглядеть как полный пиздец.

Но как иначе? Тут математика простая: либо грудь имеется, либо член. Третьего не дано. Биология не терпит компромиссов.

Вот он стоит у раковины, моет тарелки. Спина прямая, движения чёткие. Вроде пацан. А вроде... чёрт знает кто. Нужно действовать тонко. Как-то случайно столкнуться, «нечаянно» задеть, прощупать рельеф.

Я подошёл к нему вплотную, якобы помогая убрать со стола.

— Давай я полотенце подам, — буркнул я, делая шаг вперёд так, чтобы наши бёдра почти соприкоснулись.

Он дёрнулся, словно его током ударило, и резко шагнул в сторону, прижимаясь спиной к холодильнику.

— Не надо, я сам, — голос напряжённый.

Я сделал ещё шаг, нарочито неуклюже, пытаясь создать контакт плечами:

— Да брось ты, вместе быстрее.

Он снова увернулся, ловко проскользнув мимо меня, как угорь. Его движения были слишком лёгкими, слишком пластичными для парня его комплекции.

— Вадим, ты мне только мешаешь! — выпалил он, и в его голосе прорезались металлические нотки паники. — Иди уже отдыхай, я сам всё доделаю. Вымотался ведь сегодня.

Ладно. Отступаем, перегруппировываемся.

— Ну смотри, герой труда, — усмехнулся я, поднимая руки в примирительном жесте, и вышел из кухни.

По дороге в свою комнату я заглянул в его дверь. Она была приоткрыта. Комната сияла чистотой, которой позавидовала бы любая хозяйка. Вещи аккуратно сложены стопками: футболки к футболкам, джинсы к джинсам. Никакого творческого беспорядка, никаких разбросанных носков. На полке лежали джинсы, а под ними — бельё. Я мельком глянул: боксеры. Тёмные, простые, мужские модели.

«Я совсем ебнулся? — пронеслось в голове. — Ну пацан же. Боксеры носят пацаны. Что я придумываю?»

Я вышел, тихо прикрыв дверь, и отправился к себе. Рухнул на кровать, уставившись в потолок. В голове крутилась карусель: его поведение, фраза «ты мне мешаешь», этот испуганный взгляд, когда я приближался. Жесты. Походка. Всё не сходилось. Пазл не складывался в картинку «обычный парень».

Есть один момент, который я никогда не фиксировал: я ни разу не видел, как он выходит из душа. Всегда уже одетый, всегда в футболке и штанах. «Надо подкараулить», — решил я. Инстинкт охотника проснулся во всей красе.

Я включил свет в коридоре, оставил дверь своей комнаты чуть приоткрытой и замер в засаде, прислонившись к косяку. Тишина. Только гул холодильника на кухне. Прошло минут пятнадцать. Щелчок замка в ванной. Дверь открылась. Оттуда вышел Виталик. Полностью одетый. Штаны, лонгслив с длинным рукавом, хотя в квартире было тепло. Волосы слегка влажные, запах свежего геля для душа потянулся за ним шлейфом. Он увидел меня и замер. В глазах читались немой вопрос и лёгкая растерянность.

— Я зубы забыл почистить, — бросил я первое, что пришло в голову, и прошёл мимо, задев его плечом. Оно показалось мне хрупким. Слишком хрупким.

В ванной я долго чистил зубы, осматривая пространство внимательным взглядом. Ничего интересного. Абсолютно ничего девчачьего. Никаких кремов, никаких скрытых баночек, тюбиков. Ничего.

Может, я схожу с ума?

Ночью я решил, что мне показалось. Ну бывают же миловидные парни. Бывают андрогины, бывают просто худые ребята с мягкой внешностью. Этому конкретному экземпляру просто не повезло с генетикой: фигура, голос, лицо, походка. Комбо, бля. Идеальный шторм для паранойи человека, которому скучно жить. Я перевернулся на бок и быстро уснул, отогнав дурные мысли.

Утро началось не с кофе, а со стука в дверь. Тихого, неуверенного.

— Да заходи, чего ты там скребёшься, как котёнок под дверью? — пробурчал я сонным, хриплым голосом, не открывая глаз.

Я лениво перевернулся на спину, потягиваясь, и посмотрел на дверь. Она приоткрылась. В щель просунулась голова Виталика. Он посмотрел на меня, и тут его лицо исказила такая гримаса ужаса, будто он увидел расчленёнку как минимум. Его глаза расширились. Он мгновенно отдёрнул голову и резко отвернулся к стене коридора, демонстрируя мне только затылок.

— Я это… э-э-э… — его голос дрогнул, сорвался на фальцет. — Мы на тренировку сегодня не пойдём?

Я приподнялся на локтях, чувствуя натяжение тонкого покрывала в районе паха. Утренняя эрекция — вещь естественная, физиологическая, особенно для здорового мужика в расцвете сил. И судя по реакции Виталика, он это заметил. Заметил и испугался до чертиков.

— Спи иди, — зевнул я, стараясь звучать максимально безразлично. — Выходной сегодня. Никакой тренировки. Отдыхаем.

— А… ну хорошо, — пропищал он и стремительно захлопнул дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Я остался лежать, глядя в потолок. В голове возник логичный, железобетонный вопрос: какого хрена он так пугается? Ну стояк с утра. Ну и что дальше? Мужик увидел мужика в естественном состоянии — реакция должна быть нейтральной. Но не страх. Не желание сбежать из комнаты, словно там произошло преступление.

Я потёр переносицу, пытаясь стряхнуть остатки сна. Посмотрел на часы: 06:10.

Класс. Выспался, называется.

Медленно опустил взгляд на себя. Ткань отчётливо выделяла контуры возбуждённого члена. Логическая цепочка замкнулась, ударив меня по лбу сильнее, чем любой встречный автомобиль на трассе. Если его так напугала моя эрекция, значит, у него самого этого нет. В принципе. Нет того органа, который делает реакцию на вид члена понятной и привычной. Значит, он — ни хрена не он. Он — она. Моя догадка подтвердилась самым дурацким способом.

Я медленно выдохнул, чувствуя, как внутри закипает странная смесь эмоций. Облегчение от того, что я не сумасшедший? Раздражение от того, что меня водят за нос? Или... что-то третье? Что-то другое, зародившееся где-то в глубине живота при мысли о том, кто на самом деле живёт со мной под одной крышей, кормит каждый день, стирает и гладит мои вещи, моет полы руками и боится утренней эрекции.

— И чего теперь с этим делать? — спросил я вслух пустую комнату.

Ответом была тишина. Но правила игры изменились. Теперь я знал, что хожу по минному полю, только вместо мин там — тайны, которые могут взорвать всё к чертям.

Повалялся ещё минут десять, вслушиваясь в тишину квартиры. Сон не шёл. Не то чтобы меня что-то мучило, просто внутри было то самое приятное, ленивое напряжение, когда тело отдохнуло, а мозг ещё не решил, чем заняться. За окном было ещё темно.

Вздохнул, откинул одеяло, оделся и побрёл в ванную. Ледяная вода умывала остатки сна лучше любого кофе.

Вышел в коридор, вытирая лицо полотенцем. В зале, у панорамного окна, спиной ко мне сидел Виталик. Он смотрел в одну точку на стекле, обхватив колени руками и уткнув в них подбородок. В его позе читалась такая искренняя растерянность, что стало немного не по себе.

— Ну чего нос повесил, жаворонок? — окликнул я, стараясь, чтобы голос звучал бодро и естественно, без лишней жалости. — Завтракать-то будем? Или будешь фотосинтезировать до обеда?

Он вздрогнул, обернулся. Глаза красноватые.

— Вадим, ты извини... Я не хотел разбудить. Думал, ты проспал, тихо сидел... — голос тихий, виноватый.

Я махнул рукой, проходя мимо к кухне.

— Да ладно тебе. Я выспался. Голова ясная.

— Хочешь, я сырники сделаю? — он вдруг оживился, словно ухватился за соломинку. — Или тебе как обычно, яичницу с беконом?

— Давай сырники. С утра что-то на сладкое тянет, организм требует углеводов.

Он засуетился, и кухня сразу наполнилась жизнью, звуками и запахами. Виталик знал своё дело. Творог, яйца, мука, щепотка сахара, соль. Движения стали уверенными, привычными, почти профессиональными. Я прислонился к столешнице, скрестив руки на груди, наблюдая за ним. Было странно видеть, как этот неуклюжий в жизни парень превращается в виртуоза у плиты.

— Виталь, а тебя готовить-то кто учил? — спросил, чтобы не молчать. — Не похоже, что самоучка.

— Домработница наша, Елена, — он не оборачивался, внимательно следя за сковородой. — Я часто с ней на кухне зависал. Но потом её уволил опекун.

— Мда... — протянул я. — А тебе нравится? Готовить?

— Да. Это успокаивает. Когда режешь, мешаешь... мысли в порядок приходят. Хаос в голове исчезает.

— Разные у нас с тобой способы расслабляться. Меня готовка, наоборот, раздражает. Люблю, когда всё уже готово, пахнет вкусно и мне остаётся только сесть и съесть. Я потребитель, а не творец, — усмехнулся я.

Пока на сковороде шкворчали золотистые кругляши, Виталик успел сервировать стол. На тарелках уже лежали нарезанные фрукты, ягоды, рядом дымился кофе в моей кружке и чай в его. Сырники, политые сметаной и мёдом, завершали композицию. Как всегда — подача аккуратная, почти ресторанная. Ничего лишнего, каждая деталь на своём месте.

Я отломил вилкой кусок, отправил в рот. Горячо, сладко, с кислинкой творога и ванилью.

— Ммм, класс, — вырвалось искренне.

Виталик замер с вилкой в руке, посмотрел на меня с надеждой, словно от моего слова зависела его судьба.

— Вкусно? — тихо спросил он.

— Вкусно, очень. Ты маг на кухне, Виталь. Честно. Если бы не мотоциклы, открыл бы ресторан — очередь бы стояла до угла...

Он улыбнулся, наконец-то расслабив плечи, и тоже начал есть. Мы помолчали, наслаждаясь едой. За окном совсем рассвело, солнце залило кухню тёплым светом.

— Ну что делать-то будем? — спросил я, допивая кофе и чувствуя, как энергия возвращается. — Уборку ты уже организовал, на дворе срань ещё, семь утра. У меня дел нет.

— А у меня тоже нет, — он посмотрел на меня, и в глазах снова мелькнула тень неуверенности. — Я просто... не хочу мешать тебе отдыхать.

Я достал телефон, проверил погоду. Обещали тепло, плюс двадцать, бабье лето, по ходу. Идеально.

— Кататься поедем на байке? — спросил я аккуратно, наблюдая за реакцией, готовый в любой момент свернуть тему, если увижу страх.

Виталик чуть не подпрыгнул на стуле, глаза округлились.

— Поедем? А куда? А в чём? А что нужно?

Глаза загорелись таким детским восторгом, который он даже не пытался скрыть. Щёки снова порозовели.

— Ты первый раз, что ли? — удивился я, отставляя чашку.

— Да... — он опустил взгляд, смущённо теребя салфетку. — То есть я видел, как другие ездят, но сам не пробовал. Даже не сидел никогда.

— Эх ты, продавать мотоциклы и ни разу даже не покататься... — я покачал головой, изображая строгость. — Это же преступление против профессии. Только вот вопрос: во что тебя упаковывать? Моё точно на тебя будет велико. Ты же у нас миниатюрный.

— А так нельзя, да? — он поднял глаза, полные тревоги.

— Ну ты, Виталь, даёшь, — я усмехнулся, чувствуя, как внутри растёт желание защитить этого странного парня... или не парня...

— Главное, Матвея приодел, чтобы тот, не дай бог, чего, а сам так? Рисковать хочешь своей головой? Своей жизнью?

— А я тебе доверяю, — он посмотрел мне прямо в глаза. Честно, открыто, без тени сомнения.

Внутри что-то екнуло. Тёплая волна прошла по груди. Не ожидал я такой простоты и абсолютной веры.

— Глупый, — буркнул я, отводя взгляд, чтобы он не увидел, как изменилось моё выражение лица. — Не всегда от водителя всё зависит, Виталь. Всякое на дороге может быть. Камешек, яма, чья-то глупость, пьяный на встречке. Ладно, собирайся. Поедем, тебе защиту выберем. Потом, глядишь, пригодится, если решишь свои права получить.

— Я не готов покупать, — он сразу засуетился, замахав руками. — Это дорого, Вадим. У меня сейчас бюджет ограничен, я не могу...

— Я тебе подарю, — отрезал я твёрдо, не допускающим возражений тоном. — В знак благодарности за раскрутку салона. Премия, так сказать. За Матвея. Ты мне клиентов привёл, хорошую прибыль сделал, я тебе безопасность дарю. Вопрос закрыт, обсуждению не подлежит.

— Нет, я так не могу, — он замотал головой, глаза забегали. — Это слишком большой подарок, я не заслужил...

— Ну ты смешной, — я встал, упёршись руками в бока и нависая над ним, чтобы пресечь споры. — Значит, для чужого человека просил, свои проценты отдавать был готов, деньги не жалко было, а для себя нельзя? Гордость мешает?

— Это другое... — пробормотал он, краснея.

— Не переживай. Нам Матвей нормально прибыль организовал, по его следам ещё пару недель клиенты ходить будут. Так что бюджет позволяет. Собирайся, через пятнадцать минут на выход.

Виталик понял, что спорить бесполезно. Быстро убрал со стола, сгрузил посуду в мойку. Я ушёл переодеваться.

Когда я вышел в зал, Виталик стоял как вкопанный. Я был в полной экипировке: кожаная куртка, штаны с протекторами, тяжёлые боты, перчатки. Шлем в руке.

Он смотрел с открытым ртом. В этом взгляде было много: и восторг, и восхищение, и что-то ещё... Такое, от чего у меня по спине пробежали мурашки.

— Пошли, — кивнул я в сторону двери.

Спустились в подземку. Мотоцикл стоял на своём месте, чёрный хищник в полумраке гаража, поблёскивая хромированными деталями. Я достал из машины второй шлем — новый, ещё в заводской упаковке, который купил когда-то в надежде найти свою пару.

— Надевай. Без разговоров. Я буду ехать медленно, — сказал я, помогая ему застегнуть ремень под подбородком. Мои пальцы случайно коснулись его шеи — кожа была горячей. — Вот приоденем тебя нормально, тогда прокачу с ветерком. Пока не суетись, привыкай.

Показал на подножку, хлопнул ладонью по пассажирскому сиденью.

— Залезай. Аккуратно.

Помог ему устроиться. Первый раз это всегда странно. И для него, и для меня. Возить двойку — ответственность. Байк становится тяжелее, инерция другая, тормозной путь длиннее.

— Держишься тут, — я взял его руки и притянул к своему животу. — Крепко. Не отпускаешь, даже если испугаешься. Понял?

— Понял, — голос дрогнул.

— Кивни, если понял.

Он кивнул. Я почувствовал движение его тела спиной, лёгкое касание груди.

Думал, почувствую что-то ещё, но плотная «черепаха» мешала. Чувствовал только тепло и то, что он сзади. Живой, настоящий, доверяющий мне свою жизнь.

Завёл мотор. Рёв эхом ударился от стен парковки. Виталик вздрогнул, но руки не разжал.

Выехал не спеша. В городе скорость не превышал, маневрировал аккуратно. Виталик сначала держался скованно, но на третьем светофоре прижался сильнее.

Доехали до мотосалона быстро. Я заглушил байк у входа, почувствовал, как он выдыхает. Помог ему слезть, придержав за локоть. Виталик снял шлем, растрёпанный, с горящими глазами и разрумянившимся лицом.

— Нормально? — спросил я, снимая свой шлем.

— Да... Ветер только... — он улыбнулся, проводя рукой по волосам. — Страшно немного, но... здорово.

— Ветер лечить будем. Пошли внутрь.

Открыл салон своим ключом. Внутри пахло кожей, резиной, новым пластиком и дорогим воском для полировки. Родной запах.

— Виталь, ты только сейчас не обижайся, — начал я, ведя его к стойке с экипировкой. — Но мелковат ты. Мужская вся здоровая, будешь в ней как в мешке. Это опасно. Давай в соседнем отделе смотреть? Там женская линейка, размеры поменьше, а визуально — одна херня, никто не разберёт. Главное — защита.

— Угу, — кивнул он. Ему было всё равно.

Подобрал ему всё за десять минут. Куртка, перчатки, наколенники. Мальчик у нас как девочка, размера S. Село всё идеально. Чёрная матовая кожа, минимум декора, максимум брони на плечах, локтях и спине.

— Удобно? Не жмёт? Плечи не давит? Рукава не длинные? — я обходил его вокруг, поправляя молнии, проверяя плотность прилегания протекторов.

— Нет, всё хорошо, — он крутился перед зеркалом, не веря своему отражению. — Я как... настоящий.

— Ты и есть настоящий. Просто маленький, — поддел я, но мягко. — Ну тогда на выход. Тестируем в деле.

Закрыл салон. Помог ему со шлемом, проверил фиксацию. Убедившись, что всё отлично, сел на байк.

Виталик залез уже увереннее. Обхватил меня за талию, уткнулся шлемом мне в спину между лопаток.

Из города выезжал не спеша. Трафик спал, дороги были пустыми. Как только выехали на трассу, за город, я добавил газу. Мотор зарычал, переходя на высокие обороты, ветер засвистал в ушах даже сквозь шумоизоляцию шлема. Виталик вцепился крепче. Я чувствовал, как его пальцы впиваются в мою куртку. Добавил ещё чуть-чуть, наклоняя байк в поворотах. Мир превратился в размытые полосы обочины и бесконечное голубое небо. Звуки города исчезли, остался только ритм мотора и свист ветра.

И ещё непривычное тепло за спиной.

Ветер свистел в шлеме, выбивая последние остатки мыслей из головы. Хорошее чувство. Когда ты на скорости, проблемы размываются в пейзаже, превращаясь в смазанные цветные пятна.

Доехали до озера без приключений. Поставили байк на стоянке, рядом с парой «японцев». Сняли шлемы.

Взяли кофе в ближайшем ларьке. Бумажные стаканчики обжигали пальцы, но это было приятно. Сели на скамейку, лицом к воде.

Идиллия, блядь. Солнце греет, ветра нет, птицы поют, красиво. Виталик притих. Ушёл в себя. Я не лез. Сидел, глотал горький кофе и косился на неё.

Как, сука, выводить на чистую воду теперь?

Сказать в лоб: «Слушай, я знаю, что ты девушка»? Мне кажется, она свинтит в неизвестном направлении быстрее, чем я моргну. И ищи её потом. У меня даже паспортных данных нет, только мужское имя. Ненастоящее.

Сейчас ей спокойно. Мы же типа «пацаны». Безопасно. Мужская компания, плечо подставить, помочь. А станем мы разнополыми официально — сразу станет стрёмно. Живёшь с мужиком под одной крышей, мало ли что ему в голову взбредёт...

Ищи её... Я её искать собрался, если пропадёт. Зачем?

Чтобы помочь? Защитить? Или потому что втянулся?

Вопрос на миллион, и ответа нет.

Так и сидим, как два идиота. Каждый в своих раздумьях. Интересно, о чём думает она? Ей ещё недели три скрываться до дня рождения. А потом? Что за план? Или есть ли он вообще?

— Вадим, — нарушила она тишину. Голос тихий, но уже не такой зажатый, как в первые дни. — А ты давно ездишь на мотоцикле?

— Давно, — ответил я, допивая кофе. — Больше десяти лет.

— А много времени нужно, чтобы уверенно начать ездить?

— Кому как. Кто-то за неделю схватывает, кто-то и за полгода не может понять, как управлять этим аппаратом. Зависит от головы. И от того, насколько ты готов доверять железяке.

Она кивнула, глядя на воду.

— Когда всё наладится, я тоже себе байк возьму. Научусь и буду гонять.

Я усмехнулся. Оптимизм — это хорошо.

— Отличный план. Надеюсь, в нашем клубе будешь состоять?

— Если возьмёте, — она повернулась, и в глазах мелькнуло что-то живое.

— Куда денемся. Мы своих не бросаем.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Просидели ещё около часа. В основном молчали. Но тишина была не напряжённой, а какой-то... совместной. Комфортной.

Обратно ехали не спеша. Я не гнал. В голову пришла дурацкая идея. Гениальная в своей простоте.

В городе свернул к заброшенному автодрому. Место глухое, асфальт потрескавшийся, сквозь него трава пробивается, но народ сюда часто приезжает. Я тут сестру совсем недавно учил.

Заглушил мотор. Спешились.

— Ну что, рискнёшь попробовать? — спросил я, кивая на свой байк.

Она сняла шлем, растрёпанные волосы выбились из-под подшлемника.

— Я? — В глазах искреннее неверие и испуг.

— Ты. А кто ещё?

— Так я же не умею совсем. И он... он большеват для меня.

— Я рядом. Помогу. На велосипеде умеешь кататься?

— Да.

— Ну значит, полдела сделано. Остались детали, — я ухмыльнулся, стараясь разрядить обстановку.

— Вадим, а если я не справлюсь? Уроню или ещё чего похуже... — она гладила топливный бак, как живое существо.

— Значит, будешь долго и нудно отрабатывать.

— Эмм... может, не надо тогда?

— Да шучу я, не ссы. Ничего не будет. Давай, запрыгивай. Краткий экскурс от профессионала.

Дальше пошла теория. Я объяснял, показывал, куда давить, как работать сцеплением, как переносить вес. Она слушала внимательно, кивала, повторяла за мной движения.

Медленно, но верно дошли до практики. Я завёл байк, дал ей сесть. Сам встал рядом, придерживая за плечо.

Я, вообще-то, жуткий собственник в отношении техники. На этом байке, кроме меня, ездил только Андрюха, и то пару раз. А тут — новичок. Человек, которого я знаю неделю. И внутри даже не дрогнуло.

— Давай аккуратно. Очень тихо. По кругу. Не бойся, я рядом.

Она тронулась. Рывок был плавным. Едет тихо, ровно, руль не гуляет.

Я стоял, руки в карманах, и смотрел.

— Мда, — пробормотал я сам себе. — И как я мог не заметить раньше?

Она сидит красиво. Спина прямая, но этот изгиб поясницы... Переход на бёдра, даже через плотные штаны, читается однозначно. Ей идёт мой байк. Она смотрится на нём не как пассажир, который боится упасть, а как часть механизма.

А я? Интересно, как мы смотримся вместе?

— Попробуй чуть быстрее! — крикнул я.

Она прибавила газу. Мотор взревел. Тоже всё норм. Не боится, не паникует. Молодец.

Через полчаса она заглушила двигатель и слезла. Ноги немного подкашивались.

— У меня и ноги, и руки трясутся от перенапряжения, — призналась она, снимая перчатки. — Я так никогда не нервничал. Но это кайф. Правда, кайф. Спасибо, Вадим.

— Нормально для первого раза, — кивнул я, скрывая удовлетворение. — Погнали домой.

Дома — душ, смывающий запах дороги и бензина. Поздний обед.

Только я доел, как завибрировал телефон. Вера.

— Виталь, я по делам, — сказал я, вытирая рот салфеткой. — Если что, не жди. Ужинай без меня.

Она провожала меня взглядом до двери. Странный взгляд. Напряжённый. Будто хотела что-то сказать, но передумала.

У Вероники меня встретил Кекс. Рыжий наглый кот, который с меня не слазил. Запрыгнул на колени, включил трактор.

— Привет, пузатый, — почесал я его за ухом.

Вера принесла чай. Она всегда сначала накормит-напоит, а только потом к делу. Я уже сыт, поэтому просто грел руки о чашку.

— Чего случилось, Вер? Рассказывай уже.

Она помолчала, потом достала файл. Внутри — обычный лист А4.

Протянула мне.

Текст напечатан на принтере, без засечек, стандартный шрифт:

«ИЛИ ТЫ ЗАБИРАЕШЬ ЗАЯВЛЕНИЕ, ИЛИ ХОДИ И БОЙСЯ»

Я весь напрягся. Желваки заходили.

— Откуда это? Когда?

— В почтовом ящике было. С рекламой всякой. Сегодня достала. Последний раз проверяла несколько недель назад. Как давно лежит — не знаю.

Я сжал кулаки.

— Пусть только вернётся, тварь. Ходить и бояться будет у меня он...

— Вадим, что делать? — голос у Веры дрогнул.

— Я разберусь. Я заберу это. Не переживай.

Достал телефон, сфоткал записку. Отправил в два места. Отцу этого гандона ссыкливого и своему знакомому менту.

Отец у него, кстати, нормальный мужик. Марков Алексей Михайлович, крутой бизнесмен. Сказал ещё тогда, когда эта история случилась: как только сын вернётся из-за бугра (а он вернётся, деньги имеют свойство заканчиваться, а прятаться долго он не сможет), он его сам посадит. Для профилактики. Чтобы посидел и подумал над своим поведением. Я ему верю: он бывший военный, слово офицера дал.

За Веронику очень переживал, видно было, что искренне, не играл. Лучшую клинику оплатил, врачей, компенсацию морального ущерба хорошую выплатил. Интересуется её жизнью. Правда, через меня. Она все контакты оборвала.

Алексей Михайлович перезвонил через пять минут.

— Вадим, давай я ей охрану приставлю? — предложил он. Голос спокойный, но стальной.

— Думаете, не блефует сыночка ваш?

— Да кто его знает. Бережёного бог бережёт. Будут дистанционно наблюдать. Она даже знать про них не будет. У него, по ходу, деньги заканчиваются, может начать действовать. Агрессия от бессилия.

— Не накладно будет?

— Нет. Мне важно, чтобы она была в безопасности. И чтобы ты был спокоен.

— Я не против. Только меня тогда держите в курсе.

— Договорились.

— Спасибо, Алексей Михайлович. На связи.

Потом приехали знакомые опера. Сняли записи с камер подъезда и над почтовыми ящиками. Будут работать, искать, кто доставил. Курьер, знакомый, случайный прохожий за пятьсот рублей.

— Вер, а больше никаких странностей не было? — спросил я. — Может, кто пристаёт? Преследует?

Вспомнил мажора на «Феррари».

— Нет, всё спокойно.

— Точно?

— Точно, Вадим. Я бы сказала.

Ужинали вместе. Уехал от неё уже после девяти.

Дома было тихо. На кухне Виталик пил воду.

— Не голоден? — спросил он.

— Я поужинал. Не переживай, отдыхай.

Она замялась, переминаясь с ноги на ногу.

— Вадим, я тебе не мешаю?

— Нет. С чего ты взял?

— Ну... может, у тебя личная жизнь там... И все дела... А тут я. Я же могу снять жильё.

Я почувствовал, как внутри закипает раздражение.

— Сидеть тут будешь, — гаркнул я так, что сам себя испугался. Голос прошёлся по стенам. — Под присмотром. Пока не поймём, что с твоей проблемой делать. После твоего дня рождения будем решать. До тех пор — никуда.

— Угу. Понял, — она сжалась, кивнула и быстро ушла к себе.

Больше в тот вечер не пересекались.

Утром — тренировка, душ, завтрак. День сурка по новой.

Перед выходом на работу Виталик тормозит меня в прихожей. Я уже в куртке, ключи в руке.

— Вадим, подожди. У тебя тут что-то...

Она протягивает руку к моему плечу, аккуратно убирает что-то с кожи.

— Волос.

Скидывает на пол. Длинный, рыжий. Видимо, когда с сестрой обнимались на прощание, прицепился.

Виталик смотрит на волос, потом на меня. Лицо меняется. Обида, злость, какая-то детская ревность.

— Ты у девушки вчера был, да? — голос холодный. — Я всё-таки мешаю?

Слова расходятся с эмоциями на лице. Она пытается быть логичной, но покерфейс держать не умеет.

Я посмотрел на рыжий волос на полу. Потом на неё.

Ууу, а Виталик у меня ревнивый...

Чувствую себя последним идиотом. И почему-то виноватым, хотя, если разобраться логически, состав преступления отсутствует. Есть только злая она и моё собственное раздражение, которое я не могу ни выключить, ни заглушить.

— Виталь, ещё раз повторяю: ты мне не мешаешь, — говорю, открывая водительскую дверь. Металл звякает, звук слишком громкий для этого утреннего напряжения. — А вчера я был у сестры. Остался бы тогда в клубе, обязательно познакомил бы тебя с ней. Она приезжала в тот день. Пошли, а то опоздаем, клиенты не любят ждать.

Она молчит. Просто кивает и садится на пассажирское. По тому, как она ведёт себя, вижу, что не верит.

Всю дорогу молчим. В салоне играет какой-то нейтральный рок, но даже барабаны кажутся сейчас бестактными. Я барабаню пальцами по рулю в такт, она смотрит в окно. Город проплывает серой лентой, а между нами висит невидимая стена, которую она сама, похоже, и выстроила.

В салоне тихо. Обычно это место заряжает, а сегодня давит. Люди есть, и их много. История Матвея работает — народ любит такое.

Обед проходит вразнобой. Вечером снова тишина. Едем домой, и это молчание уже не просто напрягает — оно начинает зудеть под кожей.

Чувствую себя говенно. Но не пойму почему. Я же ей не врал. Ни слова.

Заезжаем на подземную парковку. Глушу мотор. Тишина становится абсолютной.

— Виталь, ты обиделся? — не выдерживаю я. Голос звучит хрипло.

— Нет, — отвечает резко. Так, что искры из глаз полететь должны.

Пиздец. Прямо по тону видно, как «не обиделась». У Андрюхи есть племянница, пять лет. Софийка. Она так же говорит, когда он ей что-то не разрешает.

— Чего молчишь тогда весь день? Я не телепат, говори, если что не так.

— Нечего рассказывать.

— Может, давай начнём твоей проблемой заниматься потихоньку? — предлагаю, пытаясь сменить пластинку. — Завтра можно съездить...

— Нет, рано ещё, — отрезает она. — После дня рождения.

— Хорошо, как скажешь. Ты босс в этом вопросе.

Ужинаем молча. Это капец как напрягает. Стук вилок по тарелкам кажется грохотом. Я ем осознанно, просто чтобы занять руки, но кусок в горло не лезет. Настолько напрягся, что в суете дня забыл прозвонить сестре вечером.

Телефон вибрирует на столе. Экран светится: «Вера».

Мы ещё сидим за столом. Недоеденный ужин остывает.

Специально не ухожу в другую комнату. Пусть слышит. Мне нечего скрывать, и эта демонстративная прозрачность — единственный способ пробить её паранойю.

— Да, Вер, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Вадим, у тебя всё хорошо? Почему не звонишь? — голос сестры звонкий, тревожный.

Вита резко поднимает голову. Кидает злой взгляд, от которого мне становится смешно и жутко одновременно. Встаёт из-за стола, хочет уйти. Движение резкое, стул скрежещет по полу.

Ах ты ж, ревнивая зараза...

Вскакиваю, делаю два шага и перекрываю путь к коридору. Не касаюсь её, просто стою. Стена.

Показываю жестом на стул.

Она пыхтит, как паровоз, глаза метают молнии, но садится. Скрещивает руки на груди.

— Вер, замотался. Ты поужинала? — возвращаюсь к разговору, не сводя глаз с Виталика.

— Да, не переживай.

— Что ела? Опять творог? Ты же знаешь, мне не нравится, когда ты плохо питаешься.

— Нет, мы со Светиком пирог осетинский с сыром и картошкой заказывали.

— Ммм, вкусный?

— Обалденный просто, я тебе контакты скину. Закажи обязательно. Ты должен это попробовать.

— Ок, завтра на ужин и закажу. — Делаю паузу, специально для слушателя за столом. — Всё спокойно у тебя после вчерашнего? Ничего странного не происходило?

— Вадим, всё хорошо, не переживай.

— Ок. Чем занимаешься?

— Книжку буду читать, сегодня новинку урвала. Детектив.

— Класс. А я только ужинаю.

— Тогда не отвлекаю. Приятного. Люблю тебя.

Смотрю на Виталика. Она слышит. У меня динамик громкий. Её взглядом сейчас можно убивать. Точнее, сверлить дырки в моей башке.

— И я тебя, сестрёнка. Спокойной ночи. Отдыхай.

Откладываю телефон на стол. Экран гаснет. В кухне повисает тишина, но уже другая.

— Сестра моя, Вероника, — киваю на телефон. — Я вчера у неё был. У неё проблемы. Серьёзные.

Виталик хлопает своими пушистыми ресницами. Взгляд меняется с «убью и закопаю» на растерянный. Щёки медленно наливаются румянцем.

То-то же... Злится на меня на пустом месте.

Женская логика — это такой квест, который я никогда не пройду на сто процентов.

— Доедай давай, — смягчаю тон. — Завтра у нас с тобой осетинские пироги на ужин будут. Сестра говорит, вкусные, надо попробовать.

— Она младшая? — голос тихий, почти детский.

— Да, ей двадцать пять.

— У вас хорошие отношения.

— Прекрасные. Очень её люблю. — Вздыхаю, отодвигая тарелку. Аппетит пропал окончательно, но теперь нужно договорить. — Но не уберёг, теперь перебарщиваю с контролем.

Виталик смотрит вопросительно. В её глазах читается: «Что случилось?» Но она молчит, боится влезть куда не просят.

— С парнем ей не повезло, — говорю тихо, глядя ей прямо в глаза. — Избил её сильно. За то, что она его пьяного к себе отказалась пускать. Сбежал сразу за бугор... Прячется теперь, сука трусливая. Год уже прошёл.

Не знаю, почему рассказываю. Об этом знают единицы. Семья, пара близких друзей. Но мне хочется, чтобы она поняла моё беспокойство за сестру.

Глаза у Виталика распахиваются. Она прикрывает рот рукой. Шок — это по-нашему.

— Да, вот так вот бывает... — продолжаю, и голос предательски дрожит. — Я поэтому, когда твои синяки увидел, меня переклинило. Сестру сразу вспомнил. Мужчина не имеет права поднимать руку на женщину и на тех, кто слабее. Никогда. А вчера она записку с угрозой нашла... Ментов вызывали.

— Может, ей охрану приставить? — спрашивает Виталик. Голос дрожит.

— Приставили, не переживай. Частники, надёжные. — Усмехаюсь криво. — Она, кстати, после того случая тоже на байк села. Думал, поседею с ней раньше времени. Но ничего. У неё талант. На моей мечте гоняет.

— Она крутая...

— Познакомлю вас как-нибудь.

Виталик молчит пару секунд, теребя салфетку. Потом решается:

— Вадим, а девушка? У тебя разве нет никого? Постоянной или так... как там это... для здоровья?

Вопрос повисает в воздухе. Вот оно.

— Нету сейчас никого, — отвечаю честно. — Не переживай, будешь мешать — я скажу. У меня с этим просто. Я всегда честен.

— Точно? — в голосе надежда, смешанная с недоверием.

— Точнее некуда. Мне сейчас не до этого. Салон, сестра, ты...

— Тогда хорошо. — Она вдруг улыбается. Уголки губ дрожат, но улыбка настоящая. — А то я уже пару вариантов подобрала.

Брови мои взлетают к потолку. Вот же шустрая. Подобрала она варианты...

У меня ещё куча вопросов без ответов. И к ней, и к себе. Рано ей ещё съезжать от меня. Нужно время.

Обстановка налаживается. Напряжение спадает, оставляя после себя приятную усталость. Спать расходимся на позитиве, почти как раньше.

Ночью лежу в темноте и обдумываю её поведение.

Она точно ревновала. Это факт, как расход топлива на трассе.

Но вот вопрос: она ко мне что-то реально чувствует или это просто благодарность? Когда ты тонешь, любой, кто кидает спасательный круг, кажется самым важным человеком в мире. С перепугу всё попутала. Привязала безопасность к моей персоне.

Переворачиваюсь на бок. За окном шумит город.

— Херовый психолог из меня, — шепчу в подушку.

Но если она ревнует — значит, я для неё не просто человек, который ей помогает.

На следующее утро небо разверзлось. Ливень барабанил по подоконнику так, будто хотел его пробить. Серое, вязкое настроение повисло в воздухе вместе с запахом сырости.

— Мы побежим? — Виталик стоял напротив окна, ёжась. В его голосе сквозил испуг.

— Нет, конечно. Ты чё, я же не сумасшедший, — я зевнул, потягиваясь. Кости хрустнули, требуя движения. — Дома разомнёмся.

Притащил в зал свои гантели из спальни, сдул с них пыль. Для начала суставная разминка. Круговые вращения, наклоны. Я делал механически, Виталик копировал, стараясь не отставать.

— Давай отжимания, пресс, — скомандовал я.

Я встал в упор. Ровная спина, ритмичное дыхание. Виталик опустился рядом, но через пару раз перешёл на колени.

— Держи ноги, — я лёг на спину, сгибая колени. Нужно было сделать скручивания. Можно было зацепиться носками за диван, но мне хотелось её участия.

Она села мне на ступни. Вес небольшой, но достаточный, чтобы зафиксировать.

Я начал подниматься. На каждом пике я оказывался лицом к лицу с ней. Специально замирал в верхней точке, чтобы посмотреть. Нужно ниже, техника неправильная, но сейчас не до техники.

Я видел, как она закусывает щёку изнутри. Как ресницы дрожат. Как взгляд бегает по полу, а губы шевелятся — считает про себя.

Ну-ну, я в пол тупить не буду. Сейчас посмотрим, как ты будешь пресс качать.

Сделал свою норму, встал, отряхнул руки.

— Меняемся, — кивнул ей.

Она замерла. Потупилась.

— Можно я не буду? — голос тихий, почти заглушённый шумом дождя.

— Нельзя.

Хитренькая какая.

Я сел на пол, обхватил её ступни. Лодыжки тонкие, хрупкие.

— Давай. Я буду считать. Хоть двадцатку сделай.

Она легла. Ткань футболки натянулась. Я заметил наличие небольшой, но всё-таки груди, когда она ложилась на пол горизонтально. Она её перетягивает, что ли? Бинтует? Это же вредно. Дурочка.

Она начала подниматься. Тяжело, рывками.

Мы встретились взглядами. Я не отвёл глаз.

— Пять... шесть... семь... — считал я вслух, жёстко, не давая сбиваться.

Двадцать. Она рухнула на спину, выдохнула, закрыв лицо ладонью.

Я встал, принёс из кухни две бутылки воды по пол-литра.

— Будут вместо гантелей. Давай, руки у тебя слабые.

Мы сделали три подхода каждого упражнения. Я поправлял её локти, ставил технику, касался пальцев, чтобы развернуть кисть. Она не дёргалась, привыкала.

Потом душ. Шум воды смывал усталость, но не мысли. Завтрак в тишине.

Погода резко испортилась. Похолодало.

По пути в салон звоню сестре.

— Чтобы не смела садиться за мотоцикл, — предупреждаю сразу, без «привет». — Ливень, дороги как каток.

— Вадим, я не маленькая...

— Для меня ты маленькая. Не смей. Позже наберу.

Бросил трубку. На работе сравнительное затишье. Дождь отпугнул клиентов. Я ходил по салону, периодически поглядывал на Виталика. Она сидела в углу, что-то смотрела в ноутбуке.

Кто же ты, девочка? Проблема моя случайная. Свалилась на голову, как снег в мае.

Я залипал на неё неосознанно. И вопросов к себе становилось всё больше.

Как тебя зовут на самом деле, Виталик, а?

Когда она представлялась в первый раз, то запнулась. Вита...лик. Я тогда заметил, но не придал значения. Мозг сам достроил нужное. А теперь пазл начал складываться.

Вернулся в свой кабинет, сел за комп.

Гуглю женские имена с сокращением Вита.

Виктория — нет. Не Вика, точно. Интонация не та. Виолетта — тоже вряд ли. Виталия — может быть. Виталина — тоже. Ей подходит. Звучит твёрдо, но с женским окончанием.

Открыл ВКонтакте. Вбил в поиск: девушки, Виталия, Виталина, наш город, возраст от 17 до 25.

Вылезло несколько страниц. Листал аватарки. Чужие лица, чужие жизни.

И вдруг взгляд зацепился.

Абрамова Виталина Витальевна. 20 лет.

Я узнал её не сразу. На фото она была с длинными волосами, распущенными по плечам. Взгляд открытый, уверенный. Уголки губ чуть приподняты. Красивая. Чёртовски красивая. Не та забитая пацанка, что сейчас сидит в зале.

Страница закрыта.

Гуглю её в интернете. Пусто. Гуглю её отца.

А там так интересно... Пиздец просто.

Владелец заводов, пароходов. Миллионер, короче, местный. Абрамов-старший. Скончался пару месяцев назад. Инфаркт, писали в новостях. Она — наследница этого всего добра.

Я откинулся на спинку кресла, потёр переносицу. Вот это поворот. Она говорила про наследство, но я не думал, что оно такое...

Достал телефон. Звоню знакомому менту. Лёха. Нормальный, порядочный, из тех, кто ещё не сгнил в системе.

— Лёх, здорово. Помощь нужна.

— Здорово, Вадим. Помогу, чем смогу, ты же знаешь.

— У меня тут девочку нашу обижают.

— Вот же... — в голосе Лёхи закипело. — Кто?

— Так вот в этом вопрос. Нужно разобраться. Она была в ментовке, её домой вернули, замяли, я так понял. Насилие, вся в синяках. Отец умер, там опекун виды на её наследство имеет, я так понял. Он со связями. Её тупо не слышат. Можешь помочь? Нужно понять: можем тут порешать или нужно помощи выше просить? Будем искать тогда кого.

— Да когда этих тварей продажных уже всех поснимают, а? Заебали уже... ей-богу... — Лёха тяжело вздохнул, в трубке зашуршало. — Выход на Москву у меня самого теперь прямой есть. Один хороший человек помогает.

— А вот это хорошо, Лёх. Это нам надо.

— ФИО вашей девочки давай.

Я назвал данные. Абрамова Виталина Витальевна.

— Вадим, пару дней дай. Пошерстим. Наберу, как выясню.

— Спасибо, Лёх. Я твой должник, если что.

Положил трубку. Снова открыл вкладку с новостями о бизнесе Абрамова. Листал данные по активам. Цифры плясали перед глазами.

— Мда... — выдохнул в пустоту.

Вита может выкупить весь мой бизнес и даже не заметить изменений на своих счетах. Для неё я так... мелкая сошка. Не её уровень я, короче.

В груди похолодело. Обидно. Реально, по-дурацки обидно. Потому что она мне заходит. Очень заходит. Как девушка.

Нужно тормозить. Мы с ней разного поля ягоды. Она из другого мира, где решают деньги и связи, а я... эх... из другого, короче.

Расстраиваюсь. Сижу, туплю в монитор. Почему не везёт мне так, а? Только найдёшь что-то настоящее, а оно оказывается из золота и бриллиантов, которые тебе не по карману.

Обедаю с Андрюхой.

— Вадим, ты чё приуныл? — Андрюха жуёт, смотрит внимательно. — Чё случилось? Вероника?

— Да норм, всё, — вру я. Голос звучит плоско. — Чёт я устал просто.

— Точно?

— Угу.

— Может, выходной? Отдохнёшь? Я прикрою. Людей вроде поменьше, погода нелётная.

— Не, норм. Работы валом. Там на сервисе сейчас аврал начнётся.

— А ну это да. Ну смотри, если что.

Домой едем молча. Мотор ревёт, но внутри тишина. Вита пытается что-то расспрашивать по дороге, рассказывает про новый байк китайский, потом понимает, что я не иду на контакт, и замолкает. Боковым зрением вижу, как она кусает губу.

Дома заказываю осетинские пироги. Один с мясом, второй с сыром и картошкой.

Ужинаем тоже в тишине.

— Было вкусно. Спасибо, — говорит Вита. Голос тихий. Она начинает убирать со стола, суетится, будто хочет загладить вину за моё молчание.

Я встаю, не допив чай.

— Я в комнату.

Ухожу, не оборачиваясь. Лучше бы я её не гуглил, что ли... Лучше бы осталась Виталиком. Пацаном, которого надо подтянуть, накормить, защитить. А теперь она — наследница. А я — кто?

Начальник с лицензией на заботу?

На следующее утро небо решило не мелочиться и вывалило на город всю свою серую хмарь. Дождь барабанил ещё сильнее, чем вчера. Идеальная погода, чтобы никуда не выходить.

Опять тренируемся дома.

— Ноги зафиксируй под диваном, — говорю ей, показывая на своём примере.

Она кивает, молчит. Лицо сосредоточенное, губы сжаты.

Общение минимальное. Мы как два разнополярных магнита в одном кармане — вроде рядом, а друг друга отталкиваем. Я молчу, потому что не знаю, что сказать. Она молчит, потому что чувствует: что-то не так.

За завтраком тишина стала звенеть в ушах. Кофе остывал, я смотрел в чёрную жижу, как в хрустальный шар, пытаясь увидеть будущее. Оно не радовало.

— Вадим, что-то случилось? — она отложила вилку. Звук прозвучал слишком громко.

— Нет.

— Ты говорил, что ты честный. — Вита посмотрела мне прямо в глаза. В них не было страха, только упрямство. — Я же вижу. Вчера что-то произошло.

Я усмехнулся про себя. «Честный». Хорошая маска, пока не сползла.

— А тебе нечем со мной поделиться? — парировал я, надеясь на чудо. Может, она сама выложит карты на стол, и мне не придётся играть в шпиона.

— Да нет. У меня всё без изменений.

— Мне пока тоже нечем. Ты ни при чём, по ходу, осенняя депрессия.

Вру и не краснею. Врать мне проще, чем объяснять, что происходит.

На работе почти весь день проторчал на сервисе. Бумаги подождут, а байк клиента сам себя не соберёт. Перебирал с мужиками двигатель «Ямахи». Когда руки заняты делом, голова отдыхает. Запах бензина, растворителя и горячей металлической стружки — мой личный антидепрессант.

По дороге домой Вита спросила, что с моими руками. Под ногтями въелся мазут, смазка не вымывается сразу, сколько ни три пемзой. Это профессиональная деформация. Татуировка механика.

— Это рабочее состояние моих рук, — сказал я, разглядывая чёрные полосы на пальцах. — Вот так выглядят рабочие мужские руки. Страшные?

— Нет, — она покачала головой. — Просто я не знал, что ты тоже работаешь на сервисе. Думал, ты только руководишь.

— Я оттуда начинал. Мне в кайф иногда поколупаться с железом, а не с бумажками. Бумаги врут, железо — нет.

— Понял. Смена деятельности. Тоже надо иногда. Разгрузить мозг. — Она помолчала. — Я бы тоже хотел хоть немного разбираться. Можно будет на сервис заглядывать? Если не будет клиентов?

— Хочешь тоже такие? — Я протянул ей ладонь, испачканную солидолом.

— Я не боюсь испачкаться.

— Ну, посмотрим, — буркнул я, убирая руку.

— Спасибо.

Дома ужинали разогретыми в духовке пирогами.

— Не хочешь фильм посмотреть? — спросила Вита после еды. В голосе сквозила надежда, что я останусь рядом.

— Нет. Устал. Пойду отдыхать, ты смотри.

Я ушёл в спальню, оставив её одну в полумраке гостиной. Мне нужно было пространство.

Так прошли ещё пара дней. Дождь не кончался, настроение было на нуле.

Потом позвонил Лёха. Голос у него был дёрганый, без приветствий. Обычно он начинает с шуток, значит, дело дрянь.

— Вадим, это пиздец.

— Я догадывался, Лёх. Чё там? — я зашёл в кабинет, прикрыв дверь, чтобы никто нас не слышал.

— Ей справку задним числом сделали. Что она после смерти отца невменяемая была, сама себя калечила. Только беда в том, что у неё на правой руке чёткие отпечатки чужой правой руки. Как она сама себя так хватала — то... В общем, проверку сейчас на врача и клинику эту с Москвы нагнали. Тихо на это дело выйдут и начнут копать. Возможно, будут нужны её показания.

У меня внутри всё похолодело, словно кто-то вылил ведро ледяной воды за шиворот.

— А опекун?

— Её опекун — ещё то говно. Таких знаешь: не тронь — вонять не будет. Но подкопаться сейчас не к чему. Всё шито-крыто у него, подчищено. А с ней всё по завещанию. До дня рождения её он ей царь и бог.

— Пиздец, Лёх... Как так-то? Там кроме побоев не было ничего? — спрашиваю, а пальцы сами сжимаются в кулаки, хрустят костяшки.

— Нет, только побои. Но по фоткам жесть. Почти как у Ники тогда...

— Блять...

В голове застучало. История с сестрой отозвалась острой болью в висках. Та же история, те же синяки, та же беспомощность. Я тогда не успел.

— Там единственный вариант из опеки выйти — это если она замуж выйдет, — продолжил Лёха, и его голос стал тише. — Ей бы не помешало вообще мужа нормального, если честно. Если в клинику какую опять определят, не дай бог, может и не выйти. Овощем сделают и всё. Нет у неё кандидатов там среди ваших случайно? Я помогу оформить, есть связи. Сделаем день в день.

— Я подумаю, Лёх. Ты в курсе держи, если что. Она же скрывается. Если её показания нужны будут, её не найдут.

— Понял, буду иметь в виду. Тогда на связи, Вадим. Берегите там её.

— Давай. Спасибо, Лёх.

Отбой.

Его фраза «почти как у Ники» бьёт в голове набатом.

Желание избить этого опекуна просто нереальное. Бить долго, методично, мучительно. Чтобы он понял, что боль — это не игрушка.

Она же девочка. Хрупкая. Как можно вообще?

В голове не укладывается. Кровь стучит в ушах, заглушая шум дождя.

Вылетаю из кабинета.

— Андрюх, закурить дай, — прошу друга, голос срывается на хрип.

Тот достаёт заначку из ящика стола, протягивает пачку. Смотрит внимательно.

— Всё нормально?

— Нет. Но не трогай меня сейчас. Надо остыть.

Иду на улицу. Под навес сервисной зоны.

Стою, курю. Дым не идёт в лёгкие, стоит комом в горле. Никотин не помогает, только добавляет горечи.

Выходит Вита. В руках моя кожаная куртка.

— Вадим, оденься. Холодно же, заболеешь.

Забираю, быстро накидываю.

— Зайди, — кидаю ей и отворачиваюсь к стене. Не могу смотреть на неё.

Она замирает на секунду. Я чувствую её взгляд на спине. Потом тихо уходит.

Сигарета не помогает, холодный воздух тоже. Внутри всё кипит. Я зол на мир, на законы, на этого урода-опекуна. И на себя. Что не могу просто взять и решить проблему силой.

Звонит телефон. Алексей Михайлович.

— Добрый день, Алексей Михайлович.

— Добрый, Вадим. Ты просил держать в курсе, вот звоню. Ты в курсе, что Вероника общается с парнем?

Я замер с сигаретой у рта. Пепел упал на ботинок, я не стряхнул.

— Нет. Она не говорила. Кто?

— Может, с ней тогда поговоришь? Он из наших. Наследник «Орлов Групп».

— Да, блять... На «Феррари» который? — я спросил про догадку. Он типичный мажор.

— Ну вот, а говоришь не знаешь, Вадим.

— Убью... Я же его предупреждал... — голос предательски дрогнул.

— Вадим, они вроде просто общаются. Пару раз их вместе всего засекли. Но два раза — это уже не случайность, да?

В голове каша.

— Спасибо, Алексей Михайлович. Дальше я с сестрой сам.

— Давай, Вадим. Не жести только. Может, она готова к новым отношениям. Он вроде парень неплохой, я пробил.

— Ну-ну, неплохой, — я раздавил окурок подошвой. — Только ссыться и глухой. Не слышит, когда ему говорят «не приближайся к ней».

— Ладно, разбирайся. Давай.

— До свиданья.

Закуриваю ещё одну. Руки трясутся. Нужно ехать к Вере, разбираться.

Открываю дверь салона. Вита стоит и смотрит на меня немного испуганно. У неё глаза большие, как у загнанного зверька.

— Я уехал по делам, — говорю жёстко, чтобы не дрогнуть. — Виталь, за тобой вернусь. Андрюх, присмотри пока за ним.

— Так точно, шеф. За малым присмотрю, — Андрюх кивает, понимая, что сейчас не до шуток.

Уезжаю.

«За малым», ага... Видел бы ты её на той фотке в интернете... Блять, лучше пусть не видит.

Её такую никому показывать нельзя. Слишком красивая. Слишком беззащитная. Слишком моя, хоть я ещё и не признал этого вслух.

В голове крутится мысль, как заезженная пластинка.

Мужа ей нужно. Срочно. Из своих.

Хуёва тачка... Не отдам я её. Ни своим, ни чужим.

Никому не отдам.

Разберусь с опекуном.

А потом... потом посмотрим.

Долетаю до магазина сестры быстро. Знаю, что камера на перекрёстке только что вспыхнула, фиксируя нарушение. Может, даже не одна. Штрафы прилетят, как пить дать. Ну и хер с ними. Оплачу, не жалко. Деньги — бумага, а Вера — кровь.

Захожу внутрь, сбивая колокольчик над дверью. Вера не одна. Со Светой, её сотрудницей, которая выходит посменно. А моя сестрёнка, как всегда, пашет без выходных и проходных. Говорит, что любит дело, а я вижу, что боится остаться наедине со своими мыслями.

Они стоят за стойкой, собирают букет, весело болтают о чём-то, но при моём появлении Света сразу тушуется. Вера говорила, что я ей понравился. Ну, бывает. Она мне — нет.

— О, Вадим, привет! — Вера выходит из-за стойки, вытирая руки о передник. В глазах вопрос. — Ты какими судьбами? Вроде не договаривались.

— Привет, — киваю, стараясь не рычать. — Время есть? Поговорить нужно.

Вера хмурится, но кивает.

Забираю сестру в кафешку неподалёку. Тихое место, угловой столик, чтобы никто не подслушал. Заказываю нам чай и что-то нейтральное из еды. Вера ковыряет салат вилкой.

Рассказывает про очередного мажора. Как встретились «случайно». Слушаю и чувствую, как внутри закипает знакомая холодная злость. Желудок сводит спазмом.

— Почему не рассказала про него? — спрашиваю тихо. Голос предательски срывается на низкие тона.

— Да ты когда спрашивал, мы даже знакомы не были, — Вера поднимает на меня глаза, честные и открытые. — Только на светофоре один раз пересеклись. Моя резинка для волос к нему в машину залетела. Он вернул, и всё. Разъехались в разные стороны, Вадим, правда. О чём там было рассказывать?

— Вер, — откладываю вилку. Металл звякает о керамику. — Он тебя у клуба пас. Мы его с Андрюхой тогда засекли и провели разъяснительную беседу. Но, по ходу, он не догнал.

Вера замирает. Вилка зависает в воздухе.

— Вадим, это ты его? — вскрикивает она, и на неё оборачивается пара посетителей.

— Что я? — делаю вид, что не понял, отпиваю чай. Обжигаю язык, но не морщусь.

— У него фонарь под глазом!

— А это... Ну я... Нечего было борзеть.

— Боже... — Вера откидывается на спинку стула, закрывая лицо ладонями.

— Лучше первым буду бить я, Вер. — Наклоняюсь к ней, чтобы она увидела мои глаза. — Пусть знают, что за тебя есть кому постоять. Он мне не нравится.

— Чем? Ты его даже не знаешь!

— А ты уже знаешь? — парирую. — Дениса ты тоже «знала», и вон чё вышло... Не подпущу никого просто так, поняла?

Лицо Веры каменеет. Больная тема.

— Я могу за себя постоять теперь, Вадим.

— Да что ты сможешь против мужика, Вер? — я почти рычу.

— Отпор дать могу. Меня научили.

Вздыхаю тяжело, проводя ладонью по лицу. Научили её, блять. Это Алексей Михайлович посоветовал ей на самооборону записаться. Может, что и может, но в реальной драке, да ещё против мужика, это мало поможет.

— Мне он не нравится, — повторяю, вкладывая в каждое слово вес. — Можешь прекратить с ним общаться?

— Вадим, ты нормальный? — она вспыхивает. — Ты не можешь мне указывать!

— Вер, он тебя преследовал, нашёл и таскался за тобой. Это уже ненормально. Он. Мне. Не. Нравится. — Выдаю чётко, рублю воздух рукой. — Ради меня, пожалуйста. Можешь не общаться?

Вера смотрит на меня долго. Видит, как меня колотит изнутри. Плечи опускаются.

— Вадим, это перебор. Я понимаю, что ты переживаешь, но это тоже ненормально.

— А ты хочешь, чтобы я после того случая был нормальным? — смотрю ей прямо в глаза, не мигая. — Да лучше бы я всмятку. Лучше бы меня, но не ты...

Голос ломается. Вера пересаживается ко мне на диванчик, обнимает. Я чувствую, как она дрожит. Обнимаю в ответ, зарываясь носом в её волосы. Пахнет её шампунем, цветами и родным домом.

— Я тебя люблю, Вер. И никому в обиду не дам больше.

— Если мы с ним ещё раз пересечёмся, то я тебе обязательно скажу, хорошо? — шепчет она мне в плечо. — Мы встретились второй раз случайно. Правда.

— Хорошо, — выдыхаю я, и напряжение в спине немного отпускает.

В салон возвращаюсь поспокойнее, но всё равно внутри что-то скребёт. Неприятное ощущение.

Андрюха заходит в кабинет, как только я скидываю куртку.

— Давай рассказывай, — говорит, усаживаясь в кресло напротив и закидывая ногу на ногу. В руках у него кружка с кофе, от которой идёт пар.

Рассказываю про Веру. Коротко, без лишних эмоций.

— Может, правда случайность? — спрашивает он, хмуря густые брови.

— И тут он в кустах притаился тогда, тоже случайно? — усмехаюсь я. — Не беси, Андрюх.

— Понял, туплю. — Он ставит кружку на стол. — Найти и ещё раз поговорить? Или чё?

— Пока ничё. Марков-старший всё контролирует. И надеюсь, Вера тоже меня услышала.

— Как у вас тут? — киваю в сторону зала.

— Голяк почти. Малой приуныл чёт.

— Обедали?

— Да.

— Хорошо. Ладно, разберёмся, — говорю больше для себя, чем для него. Андрюха кивает и выходит, оставляя меня одного в кабинете. Здесь я понимаю всё. Здесь всё предсказуемо. А там...

Вечером опять играем с Витой в молчанку. Она меня не трогает. А я тупо молчу.

Ужин не доедает. Вроде паста ей нравилась, специально её заказал, привезли из ресторана. Но тарелка стоит почти полная.

— Невкусно? — спрашиваю, кивая на еду.

— Нет, просто не голодный, — отвечает тихо, не поднимая глаз.

В такой же манере проходит ещё несколько дней. На пробежки не ходим. Я бы пошёл, размяться, но боюсь, она заболеет — погода мерзкая.

В выходной я занимаюсь уборкой, Вита готовит. Борщ у неё выходит потрясный, наваристый, с мясом. Ем за двоих, хвалю, но она лишь слабо улыбается уголками губ.

А потом проходит ещё неделя.

Воскресенье. Утро. Вроде светло, но пасмурно.

Вита делает завтрак, но вид у неё нездоровый. Бледная, под глазами тени, движения заторможенные.

— Виталь, ты не приболел? — спрашиваю, подходя к столу. — Выглядишь херово.

— Нормально, — отмахивается, переворачивая сырники на сковороде. — Живот побаливает. Съел что-то не то.

— Таблетки? К врачу? — сразу предлагаю варианты. Рука тянется к телефону.

— Само пройдёт, Вадим. Не надо.

Сижу, думаю. Она ещё вчера какая-то вялая была. С утра занималась как будто через силу. Живот... Месячные? Бля...

Встаю из-за стола, иду в ванную. Перерываю все шкафы. Полотенца, бумага, запасные щётки. Пусто. Никаких женских штучек. Лезу в урну под раковиной. Отгибаю край пакета.

Нахожу доказательство своей догадки.

Сердце екнуло. Сколько можно уже этот цирк продолжать? Я живу с женщиной, а веду себя как последний мудак.

Возвращаюсь на кухню. Там уже сервирован завтрак. Вита сидит, бледная, смотрит в одну точку.

Лезу в шкаф с лекарствами. У меня там не арсенал, но что-то имеется. Достаю коробку, начинаю перебирать и читать инструкции мелким шрифтом. Есть у меня вообще обезбол подходящий или нет? Чёрт, надо было разобраться раньше.

— Вадим, не нужно лекарство, всё нормально. Правда, — Вита подскакивает из-за стола, словно я держу в руках гранату.

— Сядь. Не мешай, — говорю спокойно, но голос звучит как приказ.

Нахожу «Пенталгин». Вроде подходит, от спазмов. Срок годности тоже норм.

Кладу блистер на стол, наливаю стакан с водой из кулера.

— Пей, — протягиваю ей стакан и таблетку. — Поешь и отдыхать. Сегодня у тебя выходной. Я дальше сам.

Вита смотрит на таблетку, потом на меня. Медленно берёт. Выпивает.

Сидит, колупает сырники вилкой. Аппетита нет.

Я доедаю первым. Быстро, механически.

Она вскакивает, чтобы убрать за мной тарелку. Привычка.

— На место села и ешь, — гаркаю я.

Громко. Резко.

Глаза её округляются. Там испуг.

Блять... Не так я хотел.

Внутри всё похолодело.

— Вита, сядь, доешь, потом поговорим спокойно, — говорю тише, стараясь сгладить интонацию.

Спокойно, как же...

В глазах уже слёзы. Губа дрожит. Она пытается сдержать, кусает нижнюю губу, но не выходит.

— Вит, только не плачь, хорошо? — прошу её. Голос срывается. Я чувствую себя последним уродом. Защитник хренов.

Вита закрывает лицо ладонями. Плечи вздрагивают. Начинает всхлипывать. Тихо, отчаянно.

Вот и поговорили.

Протягиваю руку, хочу коснуться её плеча, но замираю в воздухе. Боюсь. Боюсь, что испугается ещё больше.

Ей и так больно. И физически, и, похоже, от меня тоже.

— Прости, — шепчу я в тишину.

Говорят, бойтесь своих желаний, особенно тех, что шепчете перед сном. Я всегда мечтала влюбиться. До беспамятства, до дрожи в коленках, до потери пульса. Чтобы мир сузился до размеров одного человека.

Ирония судьбы — я влюбилась. Только вот сценарий вышел кривой.

Вадим вообще не был моим типажом. Не моя мечта, не принц, и до идеала ему, если честно, было как до луны пешком. Но сердцу не прикажешь. Оно выбрало его. Моего случайного спасителя. Моего шефа. Соседа по квартире. Личного тренера. И единственного друга.

Лучшего мужчину на свете, который уверен, что я — пацан.

Для него я Виталик. Странный, проблемный парень, с которым он возится уже три недели. Правда, в последнее время Вадим сам не свой. Угрюмый, замкнутый, ходит как тень. У сестры проблемы, я знаю. Понимаю, что не до меня. Хочется помочь, но я сама ходячая проблема. Моя помощь ограничивается бытом: приготовить, убрать, постирать, погладить. На большее я не тяну.

Я переживаю за него. И за себя тоже.

До моего дня рождения осталось несколько дней. Я чувствую, как тикает таймер. Всё изменится. Только я не знаю, в какую сторону. В голове крутится страшная мысль: а вдруг меня реально упекут в клинику? Зальют препаратами, заставят «лечиться» от очередного выдуманного диагноза? И никто не поможет. Ни полиция, ни социальные службы. Никто.

Нужно будет всё рассказать Вадиму. Самой. Сразу после дня рождения. Мне кажется, он будет зол. За обман.

Но одно утро изменило всё.

Воскресенье. Выходной. Тишина в квартире звенела в ушах. Я встала первой, как обычно. Привела себя в порядок в ванной.

Вчера начались месячные. Сегодня живот скрутило так, что я согнулась пополам, пока чистила зубы. Адская боль, тупая и тянущая, словно внутри кто-то выжимал мокрое бельё. Таблеток у меня не было, не успела купить.

Пришлось терпеть. Ходить, превозмогая спазмы, и делать вид, что всё нормально.

На кухне пахло кофе. Я готовила завтрак, опираясь локтями о столешницу, чтобы хоть немного разгрузить низ живота. Каждый шаг давался с трудом.

Вадим вышел минут через десять. Хмурый, небритый. Волосы торчали в разные стороны.

— Доброе утро, — пробурчал он, плюхаясь на стул. Голос хриплый, сонный.

— Доброе, — кивнула я. Голос предательски дрогнул.

Он поднял на меня глаза. В последнее время он смотрел на меня слишком пристально. Будто изучал.

— Ты чего бледный такой? — спросил он, кивнув на мою кружку, которую я едва удерживала. — Заболел?

— Да нет, — соврала я, отводя взгляд. — Съел что-то не то вчера. Живот крутит.

Вадим помолчал. Потом встал, ушёл. Вернулся через пару минут, достал аптечку. Я слышала, как он перебирает упаковки. Долго искал, потом положил на стол белую таблетку в блистере. И налил стакан воды.

Пенталгин.

Я замерла. Это обезболивающее. Спазмолитик.

— Выпей, — сказал он спокойно. — Поможет.

Странно. Я жалуюсь на желудок, на отравление, а он даёт мне таблетку от спазмов. Или у него просто ничего другого нет? Или…

Нет. Не может быть.

Мы ели молча. Это стало нашим ритуалом последнее время. Тишина между нами не давила, но и уютной её не назовёшь. Сейчас каждый кусок вставал поперёк горла. Боль в животе утихла немного, но внутри всё сжалось в ледяной ком.

Вадим доел первым. Отодвинул тарелку.

Я тут же вскочила, чтобы убрать посуду. Рефлексы.

— На место села и ешь, — рявкнул он.

Голос был жёстким. Командным.

Внутри всё похолодело. Ноги стали ватными. Я замерла.

Села. Не сел. Он знает. Как давно?

— Вита, сядь, доешь, потом поговорим спокойно, — сказал он тише. Мягче.

Мир рухнул. Звук разбитой чашки в моей голове оглушил.

Вита.

Он знает, как меня зовут. Боже, что ещё он знает?

Внутри забурлил коктейль из страха, стыда и какого-то извращённого облегчения. Конец игре. Но что дальше? Слёзы сами навернулись на глаза, горячие и предательские. Я моргала, пытаясь их сдержать, но ресницы уже были мокрыми.

— Вита, только не плачь, хорошо? — его голос звучал как из вакуума. Уши заложило, кровь стучала в висках.

Я не выдержала. Закрыла лицо ладонями. Плечи затряслись.

Я давно не плакала. Запретила себе. Слёзы — это слабость, а слабость недопустима, когда ты пытаешься выжить. Но их накопилось слишком много. Страх перед будущим, одиночество, эта дикая боль в животе, и теперь — разоблачение. Плотину прорвало.

Я ожидала чего угодно.

Но через мгновение почувствовала его руки.

Он обнял меня. Его ладонь легла мне на спину, между лопаток. Большая, тёплая, тяжёлая. Он гладил меня, неуверенно, но настойчиво.

— Вита, всё будет хорошо, я тебе обещаю, — шептал он мне в макушку. — Теперь тебе можно быть девочкой. Взрослые дядьки сами разберутся.

Я вцепилась в его футболку. Прижалась крепче, утыкаясь носом ему в грудь. Он пахнет. Как и я — тем же гелем для душа, одним и тем же порошком и кондиционером для белья, которым я стирала вещи в одной машине. Но под этим слоем химии был другой запах. Настоящий. Мужской.

Не знаю, сколько прошло времени. Пять минут? Час? Я успокоилась, всхлипывая изредка. Осознала, что вся его чёрная футболка теперь мокрая от моих слёз и, возможно, соплей. Стало стыдно.

Я отлипла от него, шмыгнула носом.

— Прости… — прошептала тихо, глядя в стол.

— Доедать будешь? — спросил он, словно ничего не произошло.

Я мотнула головой.

— Пошли тогда.

Он не стал спрашивать. Просто взял меня за локоть и повёл в мою комнату. Уложил на диван, накрыл одеялом. Движения были осторожными, будто я была из хрусталя.

— Обезбол должен подействовать, — говорил он спокойно, сидя на краю дивана. — Чем тебе ещё помочь? Чай может какой? Или ещё чего?

— Ничего, спасибо, — голос мой был сиплый.

Он вздохнул. Потёр переносицу большим и указательным пальцем. Вид у него был уставший.

— Купить ничего не нужно… средства гигиены там… не знаю… прокладки? — спросил он, глядя в пол. Щёки его слегка покраснели. Ему было неловко.

Я натянула одеяло с головой. Ушла в кокон. Вела себя как страус: если я не вижу, меня не существует. Но мне было невыносимо стыдно. Он знает. Он видит меня такой.

— Вита, что естественно, то не безобразно, — донеслось из-за ткани.

— Ничего не нужно, — пискнула я из-под одеяла.

Лежала тихо, как мышка. Дыхание старалась не выдавать.

Он не уходил. Слышно было его тяжёлое дыхание рядом.

Через пару минут под одеялом стало невыносимо жарко. Я высунулась, глотая воздух.

Вадим сидит, смотрит в пол. Локти уперты в колени, спина сгорблена. Взгляд странный — тяжёлый, задумчивый.

Я лежу и смотрю на него. Дыхание затаила.

Красивый он такой. Когда не хмурится. Глаза его серо-голубые, ясные, с ума меня тихо сводят. Я бы их из миллиона узнала. Даже в темноте.

Через пару минут он повернулся ко мне.

— Легчает?

— Угу, — кивнула я.

— Можем поговорить или попозже?

Страх вернулся. Холодной волной.

— Вадим, только не отдавай меня им, пожалуйста, — вырвалось у меня. Я приподнялась на локтях, одеяло сползло. — Прошу тебя.

— Вит…

— Можешь оставить меня себе? — тараторила я, боясь, что он перебьёт. — Я буду всё делать, обещаю. Только не прогоняй меня. Буду заботиться, готовить, стирать, убирать, всё… Если ещё что-то нужно, тоже буду…

Я замолчала, осознав, что сказала. Воздух в комнате стал густым.

Вадим свёл брови. В глазах вспыхнула злость.

— В смысле «всё», Вит? — голос стал громче, жёстче.

— Ну ты же мужчина… — я опустила глаза, чувствуя, как горят щёки. — Тебе же нужно…

— Ты чё несёшь, Вита? — его голос стал резким, как удар хлыста.

Правильно. Что я несу? Я для него пацанка. Где я и где он. Ему от меня точно ничего не надо как от девушки.

Дура. Зачем сказала?

— Глупость сказала, прости… — я закусила губу до боли, чувствуя металлический привкус крови. Опустила глаза на одеяло.

Вадим резко встал. Начал ходить по комнате туда-сюда. Три шага к окну, разворот, три шага к двери. Его энергия заполнила маленькое пространство, стало трудно дышать.

— Блять, да почему так сложно-то всё? — сказал он куда-то в потолок, проводя рукой по волосам. — Почему нельзя просто…

Он не договорил. Остановился, посмотрел на меня. В его взгляде было столько всего — растерянность, злость, жалость и что-то ещё, чего я не могла прочитать.

— Вита, — он выдохнул, садясь обратно на край дивана, но теперь ближе. — Ты думаешь, я тебя держу здесь ради прислуги? Или ради… этого?

Я молчала. Не знала, что ответить.

— Я не отдам тебя никому, — сказал он твёрдо, глядя мне прямо в глаза. — И ты мне ничего не должна. Поняла? Ничего.

Он протянул руку, хотел коснуться моей щеки, но замер в воздухе, не решившись. Убрал руку в карман штанов.

— Отдыхай. Таблетка подействует. А потом… потом нам надо будет серьёзно поговорить. О том, что делать дальше.

Он встал и вышел, не оборачиваясь. Дверь щёлкнула замком.

Я осталась одна.

Сделало ли мне легче? Физически — да. Пенталгин работал.

А вот внутри… внутри началась настоящая буря. Он не ругал за обман, не выгнал. Но почему он так злится? И что значит «серьезно поговорить»?

Я вышел из её комнаты и плотно, но без щелчка, притворил дверь. Спину прижал к холодной стене коридора. Выдохнул.

— Пиздец… — прошептал в тишину. — Лютый пиздец.

В ушах всё ещё звенело от её слов. Я думал… Чёрт, я на самом деле думал, что между нами что-то есть. Что эта близость, эти взгляды, то, как она на меня смотрит, когда думает, что я не вижу, — это что-то настоящее. А она? Она мне себя в расплату предлагает. Как товар. Как способ закрыть долг, отработать свою безопасность.

Это что-то ненормальное. Здоровый человек так не мыслит. Значит, сломана серьёзно.

Я провёл ладонью по лицу, сжимая виски. Нужно её потом к мозгоправу отправить. У сестры вроде толковый специалист, частник, без лишней бюрократии. Пусть проработает и травму, и то, что сейчас проживает. Притворяться парнем столько времени, жить в постоянном страхе, а теперь ещё и тело своё как разменную монету кидать… Это же не норма.

Я оттолкнулся от стены. Стоять и киснуть — не вариант. Нужна деятельность. Любая, лишь бы руки занять и голову от мыслей очистить.

Занялся уборкой. Механически пылесосил, протирал полы, пыль, вынес мусор. Квартира снова засияла чистотой, но внутри было мерзко.

На обед заказал нам борщ из хорошего ресторана. У Виты вкуснее, чёрт побери, у неё всё вкуснее, даже вода из-под крана кажется родниковой. Но она сегодня пусть отлеживается. Не до готовки ей.

Курьер привёз заказ через сорок минут. Я оставил пакет на кухне. Потом подошёл к её двери. Постучал потихоньку. Вдруг заснула?

— Да, — донёсся из-за двери тихий, сиплый голос.

Я вошёл. Не спит. Лежит на кровати, свернувшись клубочком, подтянув колени к груди. На фоне огромной подушки казалась совсем маленькой.

— Обедать будем? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без жалости.

Вита не повернула головы, уткнувшись носом в одеяло.

— Я не хочу, Вадим, правда.

— Надо, Вита. Хоть чуть-чуть. — Я сделал шаг ближе, но не стал нависать. — Пошли, составишь мне компанию. Или сюда принести и покормить тебя?

Она вздрогнула и резко села.

— Нет! Мне не настолько плохо, я сам могу.

— Сама, — поправил я мягко.

— Сама, точно. — Она сглотнула, избегая моего взгляда. — Иди, я скоро. Мне в ванну ещё нужно… — Она опустила глаза, пальцы нервно теребили край одеяла.

— Давай. Жду тебя.

Я вышел на кухню. Сервировал стол. Две тарелки, две ложки, хлебница. Как обычно делает она. Для себя бы я не старался. Но сейчас важно было сохранить иллюзию нормальности. Щёлкнул чайником.

Ели молча. Звук ложки о керамку казался слишком громким. Вита ковыряла еду, съела пять ложек и отодвинула тарелку.

— Всё? — спросил я.

— Не лезет.

Она встала, чтобы заварить чай.

— Давай я сам, — я подорвался со стула, инстинктивно преграждая ей путь к плите.

— Вадим, мне легче, — она устало улыбнулась, и эта улыбка вышла кривой. — Почти не болит. Всё нормально.

Мы сидели на кухне. Я пил чёрный кофе, она — чай. Пар поднимался от чашек, создавая зыбкую завесу между нами.

— Вита, — начал я, отставляя кружку. — Что делать будем после твоего дня рождения?

Она замерла, глядя в стол.

— Не знаю. Нужно, наверное, возвращаться. А там… как пойдёт. — Она помолчала. — Не могу же я всё время прятаться.

— Я когда узнал, кто ты, знакомых подключил, — сказал я спокойно, наблюдая за её реакцией. — Там сейчас врача твоего недоделанного прессуют. Но он пока молчит, не сдаёт опекуна.

Вита резко подняла голову. Глаза округлились, зрачки расширились.

— Что?

— Ты не переживай. Они не знают, где ты. Москва работает, их не купят. — Я наклонился чуть вперёд, чтобы поймать её взгляд. — И по головке того, кого купили, они тоже не погладят. Но нужно время.

— Они мне всё равно жизни не дадут, — её голос дрогнул, в горле заклокотало. — Если их не посадят…

— Чтобы тебя обезопасить, есть вариант. Предлагают замуж тебе выйти. — Я выложил это как факт, без лишних эмоций. — Муж будет иметь возможность тебя защищать как родственник. Чтобы не повторился эпизод с клиникой этой...

— Замуж? — она моргнула, будто не расслышала.

— Угу. Есть кто на примете? — спросил я, и внутри неприятно кольнуло. — Нужен человек, которому ты будешь доверять на сто процентов.

Она замялась.

— Есть один… — прошептала она. — Но я не хочу его просить, это перебор.

Она смотрела на меня своими глазищами, большими и влажными.

Есть. У неё есть такой человек… Блять.

Я сжал челюсти. Ревность? Нет, сейчас не до неё. Сейчас проблему нужно решать.

— Вита, тут вопрос твоей безопасности. Если он не согласится, будем искать среди своих. У нас полный клуб мужиков. Найдём кого-нибудь. — Я старался звучать спокойно. — Как с этим человеком связаться?

Она замотала головой.

— Нет…

Я выдержал паузу. Посмотрел на неё. На её испуганные глаза, на дрожащие пальцы.

— Да, блять… — я выдохнул и подался вперёд, опираясь локтями о стол. — За меня пойдёшь? Я в обиду не дам, обещаю. И на имущество твоё претендовать не буду. Договор составим или как он там называется…

— Брачный контракт, — она смотрела на меня очень внимательно, будто не верила.

— Вот. Его.

— Вадим, ты серьёзно готов на такое пойти? — спросила она тихо. В глазах плескалась то ли надежда, то ли мольба.

— А в чём проблема? — я искренне не понимал её сомнений. Для меня это логичное решение.

— Ну… я проблемная… — она опустила взгляд на свои руки.

— Я знаю, кэп, — усмехнулся я, пытаясь разрядить обстановку.

— А вдруг ты встретишь свою любовь, а ты женат… пусть и фиктивно.

Фиктивно. Слово резало и слух, и что-то внутри.

— А вдруг не встречу, — парировал я жёстко, — а тебя опять в клинику упекут, и я помочь не смогу, потому что я тебе никто? Юридически — пустое место.

Она молчала долго. Потом кивнула, едва заметно.

— Я согласна. Только при одном условии.

— Каком? — я напрягся. Боже, она мне ещё условия ставит…

— Брак будет без брачного договора. — Она подняла на меня взгляд, и в нём была сталь. — Если будем разводиться, я хочу, чтобы тебе досталась половина. В знак моей благодарности.

— Нет, — ответил я слишком резко. — Мне чужого не надо.

Вита поморщилась, будто я её ударил.

— Ну нет, так нет. — Она отодвинула стул. — Значит, без мужа обойдусь.

— Вита, ты дура? — не выдержал я. Давление внутри росло. Я предлагаю ей безвозмездную помощь, а она упирается.

— Видимо, да, — ответила она. Голос был тихим, но в глазах уже стояли слёзы.

— Ты чего опять реветь надумала? — я почувствовал себя последним мудаком.

— Потому что дура.

Она резко встала, стул со скрежетом отъехал по плитке. Не глядя на меня, Вита вышла из кухни. Хлопнула дверь своей комнаты. На этот раз — с щелчком.

Я остался сидеть один. Перед остывшим кофе и недоеденным борщом.

— Заебись, — выдохнул я в пустоту.

Встал, подошёл к окну. Где-то там люди, которые хотят её уничтожить. А здесь, в тёплой кухне, я не могу даже донести до неё, что мне не нужны её деньги. Мне нужна она. Живая. Целая. Рядом.

Но сказать это вслух я не мог. Потому что если я скажу, что мне не всё равно, что я боюсь её потерять не как подопечную, а как… Чёрт, я даже слова подобрать не могу.

Я сжал кулаки, пока костяшки не побелели.

— Ничего, — сказал я сам себе. — Разберёмся. Даже если придётся тебя насильно тащить в ЗАГС. Без защиты ты не останешься.

Я взял телефон. Нужно было звонить Лёхе. Брак без контракта, так брак без контракта. Лишь бы она была в безопасности. А там… там посмотрим, кто из нас двоих больший дурак.

Я лежу лицом в подушку. Ткань пахнет кондиционером и чем-то неуловимо чужим — не моим домом, не моей жизнью. Но я уже привыкла к этому запаху.

Замуж.

Слово тяжёлое, как булыжник.

«Есть кто на примете?»

В памяти всплывает его голос. Спокойный. Уверенный. Вадим.

Конечно есть. Ты. Тебе доверяю. Только тебе.

Я фыркаю в ткань, и звук получается глухим и несчастным. Это реально перебор. Я не могу так просто втянуть его в это. У меня там опекуны, которые видят во мне лишь статью наследства, какие-то тёмные схемы, угрозы. А у него что? Мотоциклы, работа, сестра, своих проблем хватает. Зачем ему ещё этот геморрой?

Но он сам предложил. Своими руками протянул мне спасательный круг, зная, что я могу утянуть его на дно.

Только фиктивно и просто так — я не хочу. Это неправильно.

И это пугает больше всего. Если бы он пошутил, я бы отмахнулась. Но он серьёзен. Ему с этого брака что? Правильно, ничего. Одни риски.

Дура? — спрашиваю я себя.

Точно дура.

А он… Он дурак. Весь такой правильный. Невыносимо правильный. Прямо рыцарь в доспехах. Только не в звенящих латах, а в чёрной кожаной экипировке. И конь у него не белый, а чёрный, матовый, железный, пахнущий бензином и свободой.

Бесит его эта правильность.

«Мне чужого не надо.»

А я не привыкла, чтобы за меня решали проблемы безвозмездно. За всё всегда приходится платить.

Я сижу в комнате до самого вечера. Шторы задёрнуты, свет от уличного фонаря пробивается щелями, рисуя на полу бледные полосы. Я думаю. Перевариваю. Что делать с этим всем? Как не стать обузой? Как не навредить ему?

К вечеру желудок предательски сводит спазмом. Тишину квартиры нарушает шум с кухни. Что-то происходит. Жизнь там, за дверью, продолжается, а я здесь законсервировалась.

Проходит час. Стук в дверь. Негромкий, но настойчивый.

— Вита, ужин.

Голос Вадима ровный, без лишних эмоций, но в нём слышится забота, которую он старается скрыть под маской будничности.

Я вылезаю из-под одеяла. Ноги ватные, голова тяжёлая. Привожу себя в порядок, насколько это возможно после дня, проведённого в горизонтальном положении, и иду на запах.

На кухне светло и уютно. На столе — запечённая сёмга, розовая и ароматная, картофель с корочкой, свежие овощи, хрустящие и яркие. Пахнет вкусно.

Вадим стоит у стола, уже налил себе и мне сок.

— Я согласен на твоё условие, — говорит он, не глядя на меня, ставя стакан передо мной. — Но тогда будет ответное условие с моей стороны.

Я замираю.

— Какое?

Он поднимает глаза. Взгляд серьёзный.

— Развод только по обоюдному согласию. Если я буду против, я тебе его не дам.

Воздух на кухне словно густеет. Это не просто брачный договор, это клетка. Но клетка, в которой я буду в безопасности.

— Не боишься, что это я тебе его не дам, когда тебе будет нужно? — спрашиваю я тихо.

— Нет.

Одно слово. Как приговор. Как обещание.

— Договорились, — выдыхаю я.

— Отлично, — он берёт свой стакан, делает глоток. — Завтра нужно будет съездить на обследование, потом к юристу, а потом в ЗАГС. Я уже договорился.

Вилка звякает о тарелку.

— Чего? Куда? — я моргаю, не успевая за темпом его мыслей.

— Нужна справка, что ты в своём уме и в здравой памяти. Что я тебя не принуждаю ни к чему. А то опекун твой быстро всё расторгнет. Глазом не успеем моргнуть, как найдут зацепку. Потом нужно зафиксировать наши договорённости официально. А потом нас распишут.

— Так сразу? — я чувствую, как паника подступает к горлу. — Там же заявление нужно заранее подавать. Ждать.

Вадим усмехается, и в этой усмешке нет веселья, только уверенность человека, который знает, как устроен мир.

— Если есть нужные связи, то ничего не нужно. Паспорт-то есть?

Вопрос повисает в воздухе. Я опускаю глаза в свой стакан.

— Есть. На вокзале. В камере хранения.

Я делаю паузу, решаясь сказать то, что держала в себе.

— Там ещё телефон. На котором есть записи разговоров. Это не доказательства, я знаю, но они там обсуждают… как от меня можно потом избавиться.

Вадим замирает. Вилка в его руке застывает над тарелкой. Атмосфера мгновенно меняется с уютно-домашней на напряжённую.

— Почему молчала? — его голос становится тише, но жёстче. — Это может пригодиться. Очень.

— Не знаю, — я пожимаю плечами, чувствуя себя виноватым ребёнком. — Не подумала…

Он тут же тянется за телефоном. Набирает номер, включает громкую связь. Гудки идут долго.

— Лёх? — говорит Вадим, как только трубку берут. — Слушай, тут такое дело. Нужно забрать вещи из камеры хранения на вокзале. Паспорт и телефон нашей девочки. На телефоне есть полезная информация, может быть, даже критичная. Отдай телефон ребятам, пусть работают с записями. А паспорт, если не сложно, завези ко мне.

— О-о-о, Вадим, а это нам надо, это пригодится в деле, — голос в трубке бодрый, хрипловатый. — Скинь номер ячейки и пароль. Я всё заберу сейчас, мне по пути.

Вадим смотрит на меня. Я называю номер ячейки, пароль от неё. И пароль от телефона.

— Пришлю ещё сообщением. Спасибо, Лёх.

Вадим отключается. Тишина на кухне становится звонкой.

Всё. Теперь вся моя жизнь в его руках. Я должна бы бояться. Должна бы сжаться в комок. Но почему-то не страшно. Страх, который жил во мне месяцами, куда-то отступил, освободив место для странного, тёплого спокойствия.

— Вита, — Вадим откладывает телефон. — Помнишь, ты мне сказала, что доверяешь?

— Помню.

— Я не подведу. Не переживай.

Он говорит это так просто, словно обещает купить хлеб, а не спасти меня от людей, готовых на всё.

— Я тебе верю, Вадим, правда.

Голос предательски дрожит.

— Хорошо. Тогда всё будет хорошо.

Паспорт привозят через час. Я не выхожу из комнаты, слушаю шаги в коридоре, тихие голоса. Потом щёлчок замка — это Лёха уходит.

Вадим стучит в мою дверь снова.

— Да, — говорю я.

Он входит, закрывая за собой дверь. В руке у него мой паспорт. Тот самый, который я вынуждена была спрятать.

Он кладёт документ на стол.

— Вита, ты как? Живот не болит? Ничего не хочешь? Может, чай со сладеньким?

Забота его кажется почти осязаемой.

— Нет, ничего. Спасибо.

Он кивает, собираясь уходить, но взгляд его задерживается на моём лице.

— Волосы специально подстригла? — спрашивает он мягко.

Я киваю. Горло сжимается.

— Угу.

— Жалко, — он смотрит на меня, и в его глазах нет осуждения, только лёгкая грусть. — Но отрастут быстро. Тебе идут длинные.

— Угу… — повторяю я, потому что слов нет.

— Ладно, пойду я. Спокойной ночи, отдыхай. Завтра тяжёлый день.

— И тебе спокойной ночи, Вадим.

Дверь закрывается. Щёлчок замка отсекает меня от остального мира.

Я встаю, подхожу к столу. Беру паспорт в руки. Открываю.

Оттуда на меня смотрит девушка. Молодая, красивая, с длинными, ухоженными волосами. В глазах свет, наивность и уверенность в завтрашнем дне.

Я провожу пальцем по фотографии, потом тянусь к зеркалу.

Оттуда на меня смотрит кто-то другой. Бледная, с тёмными кругами под глазами. С короткими, торчащими в разные стороны волосами. С глазами, в которых слишком много усталости для двадцати лет.

Это не девушка. Это какое-то недоразумение…

Я закрываю паспорт. Кладу на стол. Завтра начнётся новая жизнь. Фиктивная, странная. Но, возможно, единственная, где я смогу нормально жить, а не существовать.

Пока Вита спала, я превратился в машину по решению проблем. Тихую, методичную. В квартире стояла та особая тишина, которая бывает только после грозы, но у меня в голове штормило не по-детски. Тридцать один год — вроде не тот возраст, чтобы играть в рыцаря на белом коне, особенно когда дракон вооружён до зубов. Но отступать было поздно.

Я сел на кухне, взял телефон. Сначала Лёха. Он у нас по части решения «нестандартных ситуаций».

— Лёх, мужа нашёл, — сказал я без приветствий, глядя в окно. — Нужна помощь. Ты обещал помочь. Завтра организуешь?

Пауза. Я слышал, как он затянулся.

— Он нормальный? — голос хриплый, осторожный. — Не кинет её потом?

— Не кину, Лёх.

— Ты? — в голосе сквозило сомнение. Мы с ним давно знакомы, он знает, что я холостяк.

— Я.

— Уверен?

— Да.

— Наберу попозже. Надо прозвониться.

Гудки. Я отложил телефон. Дальше юрист. Знакомый, проверенный, из тех, кто не задаёт лишних вопросов, но делает всё чётко.

— Мне нужен документ под требования перед заключением брака, — говорил я тихо, чтобы не разбудить Виту. — Завтра к обеду всё должно быть готово. Да, формулировки поправим на месте. Деньги не вопрос.

Потом Андрюха.

— Андрюх, завтра нас не будет. Весь день. — Я потёр переносицу. — Возьми кого-нибудь из ребят с сервиса на подмогу. Там есть толковые, не продажники просто.

— Всё в порядке у вас? — он почувствовал неладное. Я редко срываюсь без предупреждения.

— Да, решаем проблемы. Личные.

— Ок, принято. Не парься.

Я закончил с делами и вдруг почувствовал, как плечи каменеют. Адреналин отхлынул, оставив после себя вязкую усталость. Я налил себе воды, сделал глоток. Вода была тёплой, противной.

Телефон взорвался вибрацией через полчаса. Лёха.

Я взял трубку, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Вадим, это не просто пиздец, это лютый пиздец. Москвичи сидят в шоке, — без вступлений начал он. В фоне шумели голоса, он, видимо, не один.

Я сделал глубокий вдох, считая про себя до трёх. Выдох.

— Чего там, Лёх?

— Девочка твоя замуж, оказывается, выходит. Сразу после днюхи. Угадай с одного раза за кого?

Внутри что-то екнуло, холодное и острое.

— Я его реально убью, — проговорил я сквозь зубы. Кулаки свело так, что костяшки побелели. — Опекун этот ебучий?

— Какой ты проницательный, друг мой.

— Сука... — Я прошёлся по кухне, пнул ножку стула. Боль в пальце ноги отрезвила. — Почему так быстро? Не понял.

— Так беременна она, по справкам.

Мир на секунду покачнулся.

— Липа. Ты же понимаешь?

— Даже не сомневался. Но для системы — документ.

— И чё теперь делать? — я остановился у окна. Отражение в стекле показало мне мужика с лицом, на которое легло ещё пару лет сверху.

— Ребятки сейчас всю инфу поднимут. Кто, когда, на основании чего делал справку. Кто заявление подавал. Пошерстим, найдём концы.

— От какого числа справка?

— Две недели назад.

— Она уже у меня была, — я закрыл глаза. — Липа.

— Да понятно всё, Вадим. Но вас распишут завтра, всё равно. Эту запись аннулируют потом, но сейчас нужен ход конём. Сюрприз будет этому гандону.

Лёха замолчал, я слышал, как он что-то записывает.

— Только тут москвичи советуют сделать ей справку. Чтобы опекун не откатил ваш брак потом. Мы тут проконсультировались, уточнились. Я, короче, записал вас на завтра. Адрес и ФИО врача скину. Скажете от меня. Сделают официально, быстро и чётко. А ЗАГС у вас в 14:00. Не опаздывайте, буду вас ждать. Проконтролирую.

— Лёх, спасибо.

— Я за правое дело, поэтому не за что.

Я положил телефон на стол. Тишина в квартире снова стала давящей. Я заказал продукты на ужин. Нужно было поесть. Нужно было поддерживать силы.

Вита вышла к столу бледная. Под глазами тени. Больно смотреть на неё.

За ужином она выдаёт информацию про телефон и паспорт.

Сразу же звоню Лёхе.

Он привозит его через час примерно.

Вита, услышав, что приедет «тот самый Лёха», предпочла не пересекаться. Ушла в спальню, закрылась.

Я сварил кофе. Крепкий, горький.

Лёха вошёл без стука, стряхивая капли дождя с куртки. В руке держал бордовую книжечку.

— Держи, — он кинул паспорт на стол. — Целый, не переживай.

Я взял его. Тёплый от его рук.

— Вадим, она у тебя получается всё это время была? — Лёха кивнул в сторону спальни. Голос ровный, но глаза цепкие.

— У меня, — ответил я коротко.

— А брак? Фиктивный или?

— Или.

Лёха хмыкнул, наливая себе кофе без спроса.

— Понимаю. Красивая.

Я медленно вскинул брови. Челюсть сжалась непроизвольно. Старая, как мир, реакция.

— У москвичей в досье её фотки видел, — Лёха поднял руки в защитном жесте, считывая моё напряжение. — Да и в паспорт заглянул, пока вёз. Я не претендую, Вадим. Просто констатирую.

Я расслабил плечи.

— Как она вообще? — спросил Лёха, меняя тон на деловой.

— Визуально почти норм, — я посмотрел в сторону её спальни. — Но внутри... кажется, нет. Как всё закончится, отправлю к специалисту. Пусть проработают всё это говно.

Лёха кивнул, допил кофе залпом.

— Ладно, погнал я дальше. Будем телефон её колупать. Ребятки уже ждут.

— Держи в курсе.

Когда дверь за ним закрылась, я остался один. На столе лежал паспорт.

Я открыл его. Страница с фотографией. Она смотрела оттуда совсем другая. Я водил пальцем по ламинированной поверхности, будто мог стереть последние месяцы её жизни.

За что ей это всё?

Вопрос повис в воздухе, без ответа. Я не спаситель. Я просто мужик, который увидел несправедливость и решил вмешаться. Но сейчас, держа в руках документ, который возвращал ей имя, я понимал, что вмешался всерьёз.

Я закрыл паспорт. Вернул его ей и ушёл к себе.

Завтра будет длинный день. Врачи, бумажки, ЗАГС.

Я выключил свет. В темноте мысли роились настойчивее. Но тело требовало отдыха. Я закрыл глаза, представляя, как завтра в 14:00 моя жизнь изменится.

Спала я отвратительно. Сон был рваным. Когда открыла глаза, за окном уже серело.

На кухне пахло кофе, но чашка стояла нетронутой. На холодильнике магнитом была прикреплена записка: «Вернусь через час. Не напрягайся».

Он вернулся, когда я уже сидела на кухне. Дверь хлопнула, в прихожей зашуршала одежда.

— Чего ты подорвалась в срань? — голос Вадима прозвучал не сердито, но твёрдо. Он зашёл, опираясь рукой о косяк. От него пахло свежестью. — Тренировки сейчас тебе противопоказаны. Спала бы.

— Не знаю... — пожала плечами, стараясь не смотреть ему в глаза. — Привычка.

— Как себя чувствуешь?

— Всё хорошо, — соврала я.

— Говори, если что. Не терпи. Мы не для того всё затеяли, чтобы ты снова сломалась.

— Угу, — пробормотала я. — Пойдём завтракать.

Завтрак прошёл в молчании. Я ковыряла яичницу, Вадим пил кофе, периодически поглядывая на телефон. Тишина давила. Но я знала, что он рядом, и это успокаивало лучше любых таблеток.

Потом была машина. Тёплый салон, тихое гудение мотора. Я смотрела в окно, считая мелькающие фонарные столбы.

Мы остановились у здания, от которого у меня похолодело внутри. Психоневрологический диспансер. Серый бетон, решётки на первых этажах, запах хлорки, который, мне казалось, я чувствовала даже через закрытое стекло машины.

— Вадим... — голос дрогнул. — Вдруг меня тут сейчас оформят? Навсегда.

Он заглушил двигатель и повернулся ко мне. Его лицо было спокойным, непроницаемым. Как танк. Как скала, о которую разбиваются любые штормы.

— Не оформят. Я рядом. Ты же мне доверяешь? — он не спросил, он утвердил.

— Да, — выдохнула я. — Доверяю.

— Значит, всё будет хорошо. Пошли.

Внутри было стерильно чисто и тихо. Нас провели по коридору, где время словно застыло. Врач — женщина с усталыми глазами и пучком на затылке — опрашивала меня методично, без эмоций. Тесты, вопросы, рисунки. Я чувствовала себя подопытным кроликом, которого разбирают на части, чтобы понять, где сбой.

«А вдруг они правы? Вдруг я действительно не в себе?» — эта мысль сверлила мозг, пока я соединяла точки на бумаге.

— Заключение: без отклонений, — сказала врач, ставя печать. Бумага зашуршала.

Я выдохнула так, будто меня держали под водой. Нормальная. Я нормальная. Хотя, глядя на свои руки, я иногда начинала в этом сомневаться.

Следующей точкой была юридическая контора. Там пахло дорогой кожей и старой бумагой. Нам оформили документ с нашими требованиями на случай развода. Звучало цинично: мы только женимся, а уже готовимся расходиться. Но Вадим сказал, что это его условие. Я подписывала, не читая мелкий шрифт. Мне хотелось только одного — чтобы этот день закончился.

Папка с бумажками в руках Вадима росла, становилась тяжелее.

ЗАГС встретил нас тишиной. Нас ждал Лёха.

Мужчина за тридцать, может, тридцать пять. Взгляд уставший, под глазами залегли тени, как у человека, который не спит сутками. Лицо небритое, щетина, но одет опрятно, обувь чистая, хоть и не новая. Глаза вроде не злые, просто очень многое повидавшие.

Он рассматривал меня внимательно, словно оценивал товар. Я инстинктивно ссутулилась, пряча руки в карманы худи. Вадим сделал полшага вперёд, пытаясь прикрыть меня собой, стать щитом.

— Мда, — тяжело вздохнул Лёха, протирая переносицу. — Я теперь тоже хочу его прибить.

Я моргнула.

По ходу, выгляжу я не очень. Так себе невеста. Не о такой свадьбе я мечтала.

— Лёх, давай без этого, — голос Вадима стал тише, но в нём звякнула сталь.

— Ладно, пошли, — скомандовал Лёха, махнув рукой.

Перед кабинетом он резко тормознул меня, рукой оттеснив от Вадима.

— Лёх, — Вадим напрягся.

— Стоять, — отрезал Лёха, не оборачиваясь. Он повернулся ко мне. В его взгляде не было официальщины, только человеческая усталость и вопрос. — Виталина, ты понимаешь, что сейчас происходит? Почему мы тут?

— Да, — я сглотнула ком в горле. — Я выхожу замуж. За Вадима.

— Тебя никто не принуждает к этому браку? Никто не давит? Не шантажирует?

— Лёха, какого... — начал Вадим, делая шаг вперёд.

— Молчать, — Лёха даже не повысил голос, но Вадим замер.

Лёха смотрел мне прямо в глаза. В упор.

— Виталина, отвечай.

— Я добровольно. Правда, — слова вылетали быстро, сбивчиво. — Мы же даже справки сделали и у юриста были, условия развода прописали. Алексей, правда... я сама. Меня никто не принуждает. Честно-честно.

У меня чуть слёзы не брызнули из глаз. Не от обиды, а от страха. Страха, что он не поверит. Что сейчас скажет «нет», и всё закончится.

— Ты ему доверяешь? — Лёха кивнул в сторону Вадима.

— Да, — ответила я сразу, без паузы. — Только ему и доверяю.

Лёха держал паузу секунду, другую. Потом кивнул.

— Ладно. Пошли.

В кабинете всё было быстро. Штампы, подписи, сухие голоса. Я брала фамилию мужа — Краснова Виталина Витальевна. Звучало странно, как будто примеряла чужую одежду. Через пару минут нам выдали свидетельство о браке. Обложка холодила руки.

Вышли на улицу. Воздух казался удивительно свежим.

— Как-то всё не по-человечески, — пробормотал Лёха, закуривая. — А как же «жених может поцеловать невесту»? Традиции, романтика?

— Лёх, харе, а? — Вадим пресёк его.

— Да ладно, шучу я. Поехали, сфоткаем твою жену, и я быстро паспорт поменяю. У меня окно есть.

— Вит, ты как? — Вадим коснулся моего локтя.

— Поехали, — сказала я. Хотелось уже всё закончить. Поставить точку.

В фотосалоне свет бил в глаза, заставляя щуриться. Я сидела на стуле, чувствуя себя куклой. Щёлчок затвора.

— Готово.

Я даже не стала смотреть на монитор. Ничего хорошего я там всё равно не увижу. Пацанка, без макияжа, с синяками под глазами, которые не скроет никакой свет.

Вадим оплачивал услугу, что-то тихо обсуждая с фотографом. Тот кивал, улыбался. Я не слушала.

Потом мы поехали домой, а Лёха уехал по делам. На прощание он бросил:

— Не отсвечивайте до дня рождения. На всякий случай.

Значит, у нас ещё неделя спокойной жизни. Неделя тишины.

Дома я сразу занялась делом. Кухня стала моим убежищем. Решила сделать лазанью. Тесто, фарш, соус бешамель. Запах чеснока и томатов заполнил квартиру, вытесняя запах больниц и канцелярии.

Вадим не мешался. Он сидел в зале, разговаривал по телефону. Сначала с сестрой, потом с Андреем. Голос его был ровным, деловым. Потом он заглянул на кухню.

— Можно мне за комп? — спросил он неуверенно, как ребёнок.

— Конечно, иди, — я перемешивала соус. — Это же твой кабинет.

— Но ты же там спишь, это твоя комната. Это нарушение личного пространства.

Я улыбнулась.

— Это твой кабинет в первую очередь. Иди работай.

Он ушёл, а я закончила готовить. Когда всё было готово, я подошла к двери кабинета и заглянула внутрь.

— Ужин готов. Пойдём?

Вадим поднял взгляд от монитора. Экран отражался в его зрачках.

— Иду.

Когда он зашёл на кухню, сначала посмотрел на стол, потом на меня. В его взгляде читалось что-то тёплое.

— Может, вина? — спросил он неуверенно.

Я помедлила секунду.

— А давай. Гулять, так гулять.

Он достал бокалы. На этот раз чистые, прозрачные. Я сама их натёрла в прошлый раз, помнила этот скрип полотенца по стеклу. Вадим открыл бутылку, пробка хлопнула тихо. Вино пахло бомбически. И на вкус было терпким, согревающим. Теперь это моё любимое.

— Ну что, за нас? — Вадим поднял бокал.

— За нас, — я чокнулась. Звон хрусталя повис в воздухе.

Ели, пили, молчали.

— Очень вкусно. Как всегда, — Вадим отложил вилку. — Из тебя вышла идеальная жена, ты знаешь?

Я замерла с бокалом у губ.

— Да?

— Угу. Мечта любого мужика.

— Не думаю, что мужчины мечтают о столь малом, — сказала я задумчиво, глядя на красную жидкость в бокале.

— Это совсем не мало, Вит. Это много.

— Тогда из тебя тоже вышел хороший муж, — я покрутила бокал. Свет лампы играл в вине.

— Очень хотел бы быть таким, — он сказал это немного грустно.

Мы смотрели друг другу в глаза. Что-то есть в его взгляде такое... Не пойму что, но оторваться не могу.

Звонок в дверь прервал наши гляделки.

Вадим вздрогнул.

— Я открою.

Он ушёл в прихожую. Я сделала пару глотков, щёки горят. Сердце забилось чаще.

Это был Лёха. Он привёз мой паспорт.

— Вот тут пусть распишется сразу, — Лёха сунул Вадиму ручку. — Вот этой. Ну и остальные доки через госуслуги пусть меняет.

— Спасибо, Лёх.

— Ладно, я погнал. Не отвлекаю, у вас впереди первая брачная ночь, всё дела, — он хмыкнул.

— Давай.

Вадим зашёл на кухню, держа в руках открытый паспорт. Обложка выглядела чужой и новой.

— Вит, вот тут нужна роспись. Свою будешь ставить или новую нужно придумать?

Я взяла паспорт в руки. Бумага плотная, пахнет типографской краской.

— Новую хочу, — сказала я твёрдо. Старая Виталина осталась там, в диспансере и в юридической конторе.

Взгляд упал на фотографию. Я замерла.

На фото я была отретуширована. Кожа ровная, синяков под глазами нет. Волосы уложены, на лице как будто лёгкий, незаметный макияж. Я была похожа на себя — ту, с фото из старого паспорта.

— Это ты попросил? — я подняла глаза на Вадима.

— Да, — он пожал плечами, словно это мелочь. — Не хотел, чтобы ты расстраивалась.

— Спасибо, — я улыбнулась. — Ты идеальный муж.

Я пошла в кабинет, взяла из принтера чистый лист. Нужно было придумать подпись. Новый автограф для новой жизни.

Вадим сидел, наблюдая за мной. Потягивал вино неспешно.

Я накидала разных вариантов. Крючки, петли, росчерки. Нравилось несколько, но был один — прямой, с твёрдой точкой в конце. Фаворит.

— Какой вариант тебе нравится? — я протянула ему лист, испещрённый чернильными росчерками.

Он долго смотрел, водя пальцем над бумагой. Потом указал на тот вариант, который мне нравился больше всего.

— Этот. Он... уверенный.

Я попробовала ещё несколько раз именно его. Выходило отлично. Рука запоминала движение.

Открыла паспорт на нужной странице. Чернила легли на бумагу чётко.

Класс.

Я закрыла паспорт и провела пальцами по обложке. Теперь у меня новый документ. С новой фамилией. С новой подписью. И с мужем в придачу. Идеальным мужем.

Когда нас расписали, я выдохнул. Реально стало легче. Будто с плеч сняли рюкзак с камнями, который я тащил последние несколько недель. Штамп в паспорте теперь как щит. Юридический барьер между ней и теми, кто хочет ей навредить.

Её фраза, брошенная вскользь раньше: «Только ему и доверяю», — засела глубоко внутри, как заноза. Я думал, есть ещё кто-то. Она говорила о ком-то, кто был важен. Но по ходу выходило, что этот «кто-то» — я. И она даже не хотела просить меня о помощи, боялась обременить. Чёрт.

После пары бокалов вина я вообще расслабился. Физически почувствовал, как уходит напряжение из мышц.

— Давай фильм посмотрим, что ли, — предложил я, чтобы разрядить тишину, повисшую после ужина.

— Давай, — тихо согласилась Вита.

Забрали бутылку и бокалы, прошли в гостиную. Я сразу принёс ей плед — прохладно стало, да и ей так спокойнее. Включили вторую часть «Аватара». Фильм длинный, но красивый — то, что нужно, чтобы не думать.

Вита сидела рядом, поджав ноги. В какой-то момент начала ёрзать. Постоянно поправляла что-то под футболкой, морщилась.

Я вспомнил. Она же стягивает грудь бинтами.

— Вита, — позвал я негромко, не отрывая глаз от экрана, чтобы не смущать. — Ты грудь перетягиваешь бинтами?

Она замерла.

— Угу, — глухой звук в ответ.

— Это вредно, ты же знаешь?

— Угу.

— Можешь уже не шифроваться, — я наконец повернулся к ней. — Иди снимай.

— У меня белья нет, — забубнила она себе в коленки, которые подтянула к подбородку, прячась.

— Завтра купим. Иди снимай, не мучайся. Ничего там через футболку не видно.

Она помедлила, потом быстро юркнула в коридор. Вернулась через минуту, прикрываясь руками, хотя футболка висела свободно. Натянула плед чуть ли не до ушей.

Я сделал вид, что мне нет дела, и переключил внимание на экран.

Примерно через час её вырубает. Дыхание стало ровным, глубоким. Я подсел ближе, аккуратно, чтобы не разбудить, уложил ей голову на плечо. Она даже не дёрнулась, просто уткнулась носом мне в руку.

А потом и меня вырубает.

Проснулся от того, что что-то щекочет подбородок.

Попытался понять, где я и что происходит. В комнате темно.

Я лежу на спине. На диване, с краю. На мне вместо подушки лежит Вита. Её волосы щекочут кожу. Рука её лежит на моей груди, ногу тоже закинула — наши конечности переплетены в какой-то сложный узел. Удобно, в общем, устроилась.

Но мне, к слову сказать, тоже удобно.

Хотя диван узкий, для одного в самый раз, но мы прекрасно поместились. Укрыты вдвоём одним пледом. Лежим в обнимку. И мне комфортно. Первый раз в жизни.

Обычно с другими девушками я испытывал дискомфорт. Никогда не спал в обнимку.

— Извини, мне неудобно, — говорил честно.

Обижались. Обвиняли в холодности. Но вот такой я. Нетактильный. Мне нужно личное пространство.

А с Витой — норм. Будто так и должно быть.

Как мы так заснули? И телек кто выключил? Не помню.

Первая брачная ночь у нас всё-таки совместная получается. Ухмыльнулся сам себе в темноту. Брак по договорённости, а спим в обнимку.

Убрал её волосы, которые меня разбудили. Мягкие. Короткие, пахнут моим шампунем.

Обнял крепче и закрыл глаза. Можно ещё поспать. Рано совсем, за окном темно.

Заснуть не успеваю.

Слышу, что она проснулась. Не открываю глаз, почти не дышу, притворяюсь спящим. Чувствую, как она приподнимает голову. Замирает.

Слышу, как учащается её дыхание. Испуг? Недоумение?

«Щас сбежит», — проносится мысль.

Но она аккуратно возвращается на место и прижимается ближе. Поправляет сползший плед и кладёт руку мне на грудь, в районе сердца. Ладонь тёплая, лёгкая.

Через пару минут дыхание её замедлилось. Заснула.

И что мы делаем? Два взрослых человека, прячущихся друг от друга в объятиях.

Заснуть больше так и не смог. Мысли роились, мешали. Встал через полчаса, аккуратно выбрался из-под неё. Вита спала, как младенец, даже не шелохнулась.

Ушёл на пробежку. Нужно было выветрить голову.

Возвращаюсь, дверь щёлкает громче, чем хотелось бы.

Вижу, как Вита подрывается с дивана. Растрёпанная, заспанная, но уже настороже.

— Я проспал, — поправляет она волосы, пытаясь придать им вид.

— Проспала, Вит, можешь больше не притворяться, — усмехнулся я.

— Можно я первая в душ? — спросила она, избегая смотреть мне в глаза.

— Иди.

Встаёт, сворачивает плед, аккуратно кладёт его на спинку дивана. Идёт в ванную.

Когда она выходила из комнаты, под растянутой футболкой я заметил многострадальную грудь. Небольшая, но имеется. И ей больше не нужно было это скрывать от меня. По крайней мере, здесь.

Дальше завтрак в молчании, но не напряжённом. После еды собрались и поехали в торговый центр. За бельём, женским. Это было необходимо, и точка.

В магазин она пошла сама. Я остался ждать у входа. Выбрала быстро, без лишних вопросов.

— Может, одежды тебе купим, нормальной, женской? — предложил я, когда она вышла с пакетом.

— Нет, пока не нужно, — отрезала резко. В голосе сталь.

— Ну нет так нет.

По дороге в салон сказал, что нужно бы Андрюхе рассказать.

— Может, не надо? — забеспокоилась она.

— Вит, он свой, ему можно. Я ему как себе доверяю.

— Хорошо.

В салон приехали с опозданием.

— О, здоров! — Андрюха вышел навстречу. — Я уж думал, и сегодня буду один отдуваться за всех.

— Ой, не ной, не перетрудился же? — отшутился я. — Пошли поговорим.

Вита осталась в зале, села за ноут в зоне ожидания.

Мы ушли в кабинет. Я закрыл дверь, сел за стол. Рассказал всю правду с начала и до конца.

Он слушал, не перебивая. Только брови ползли вверх.

— Ахуеть, — выдал в конце и замолчал, переваривая.

— Больше ничего не хочешь сказать?

— А, ну поздравляю, — он хлопнул меня по плечу. — Счастья в личной жизни... любви... деток побольше, чего там ещё желают...

— Андрюх, не беси, а.

— Не, ну судя по тому, что ты рассказал, ты попал. Втюрился? — он смотрел прямо в глаза, хитро прищурившись.

Я молчал. Ответ был очевиден.

— Понятно... — кивнул он, и лицо стало серьёзным. — Ну разрулишь же, да? Если помощь нужна — говори. Поднимем все связи, не найдём, что ли, управу на опекуна этого сраного?

— Найдём.

— Ну и всё, не ссы. Мы с тобой.

Вышли в зал вместе.

Вита сидела за ноутом, взгляд тревожный. Она переживала. Реакция Андрюхи могла быть любой.

Он подошёл, сел рядом на диван, не нарушая её личного пространства.

— Ну ты, малая, даёшь, — сказал он спокойно.

Она только плечами пожала, не зная, что ответить.

— Теперь не бойся ничего. Мужики разберутся. Вадим не даст в обиду, а я ему помогу.

— Угу, — тихо выдохнула она. Плечи опустились, напряжение ушло.

После обеда в салоне было пусто. Клиентов нет, тишина.

А на сервис как раз пригнали Хонду. Я её вчера долго искал. Вите взял, как она хочет, в хорошем состоянии. Но перебрать нужно.

— Вита, — позвал я её. — Ты хотела на сервис, пошли, будешь мне помогать.

Она подняла голову, глаза заблестели.

— Я? Правда? Можно? — начала суетиться, быстро закрывая ноут.

— Пошли уже, не суетись, суетолог, — улыбнулся я.

— Андрюх, зови её, если что, — кивнул я другу.

— Понял. Идите, развлекайтесь, — подмигнул он.

Мы пошли в сторону боксов. Я шёл впереди, чувствовал, как она семенит за мной. Я думал о том, как показать ей свой мир. И очень ждал реакцию на байк, который мы сейчас будем колупать.

Я иду на сервис. Просто на сервис.

Но для меня это слово звучит как заклинание. Сер-вис. Там, где металл оживает, где запах бензина смешивается с запахом моторного масла и резины. Там, где байки можно не только увидеть, но и почувствовать. Услышать их дыхание.

У меня внутри всё аж трясётся от предвкушения. И дело не только в железе.

Мы заходим в бокс. Полумрак, лампы под потолком отбрасывают длинные тени. Вадим идёт впереди, широкий в плечах, уверенный. Я семеню следом, стараясь не смотреть на его спину слишком явно, чтобы не выдать дрожь в коленках.

Здоровается с механиком коротко, по-свойски.

— Где мой красавец? — спрашивает Вадим. Голос низкий, спокойный. У меня по коже мурашки.

— В самом конце, — отвечает мастер, кивая вглубь. — Откатили, чтобы не мешался. Ты же сказал, что сам будешь смотреть.

— Понял. Спасибо.

Мы проходим в конец бокса. И там стоит он.

Моя мечта. Красный Honda CBR. Даже в тусклом свете он кажется раскалённым углём. Аэродинамичный обвес, четырёхцилиндровый рядник, выхлопная система из нержавеющей стали. Хищный, идеальный.

Дыхание перехватывает. Я невольно делаю шаг вперёд, но останавливаюсь, чтобы не нарушать дистанцию.

— Его? — мой голос предательски дрожит. — Мы будем его ремонтировать?

— Да, его, — Вадим оборачивается. В уголках глаз улыбка. Он думает, я волнуюсь за работу. Если бы он знал, за что я волнуюсь на самом деле.

Я подхожу ближе. Протягиваю руку, почти боясь коснуться. Глажу бак. Металл прохладный, гладкий. Переключаю внимание на руль, на рычаги сцепления и тормоза.

«У меня тоже такой будет, — клянусь я себе мысленно. — Обязательно.»

Вадим садится на байк. Одно движение ноги, щёлчок стартера, и мотор оживает. Рёв заполняет бокс, вытесняя воздух из моих лёгких. Он слушает внимательно, склонив голову, как кардиолог, прикладывающий стетоскоп к груди пациента. Только здесь стетоскоп не нужен. Сердцебиение мотора слышно всем телом.

— Холостые ровные, — бормочет он себе под нос. — Звук цепи ГРМ в норме.

Он глушит двигатель. Тишина наступает резко, в ушах звенит.

— Пойдём, — кивает он.

Выгоняет его на улицу. Я остаюсь внутри, прижавшись лбом к холодному стеклу двери. Смотрю, как он делает небольшой круг. Как вписывается в поворот, как легко управляет этой мощью. Возвращается. Заезжает на место, ставит на подставку.

— Проблем не слышу, — говорит он, слезая с байка. — Но давай смотреть, что у нас по факту внутри.

Дальше начинается магия. Мы его разбираем.

Вадим работает уверенно. Каждое движение выверено, чётко, без лишней суеты. Ключ в руке становится продолжением его пальцев. Я смотрю и внутри всё замирает. Байк, он, с грязными руками и внимательным взглядом, сосредоточенным на детали. Больше ничего не надо. Я готова смотреть на это днями напролёт.

Он знает каждый болт, каждый узел. Десять лет с мотоциклами — это не просто стаж. Это когда ты чувствуешь технику кончиками пальцев. Когда понимаешь, где перетянул, где недокрутил. Когда слышишь разницу между нормальным стуком гидрокомпенсатора и тем, который предвещает беду.

— Вот это нужно заменить, — он поворачивается ко мне, протягивая какую-то штуковину. — Видишь, вот тут погнуто. Так не должно быть.

Я тянусь взять деталь. Наши пальцы на секунду соприкасаются. Его руки шершавые, в мазуте, с въевшейся грязью под ногтями. Мои — чистые, нежные. Контраст обжигает. Я быстро забираю деталь.

— Смотри, — он показывает новую запчасть, принесённую со склада. — Вот это норма. Должно быть так. Ровно, без люфтов.

— М-м, — киваю я. Голоса нет.

Я у него как помощник. Принеси, подай, подержи вот тут. Зажми, отпусти.

— Заведи мотор. Дай газу. Заглуши.

Я выполняю команды, чувствуя себя частью одного механизма. Мы синхронизированы. Несколько часов кряду пролетают как минуты. Он проверяет компрессию, смотрит свечи, оценивает износ цепи.

— Не все детали есть в наличии для замены, — говорит он наконец, выпрямляясь и вытирая руки тряпкой. На лбу у него выступает испарина. — Но в целом состояние отличное. Дозакажу и поправим быстро. Побегает ещё красавец.

Он смотрит на байк с гордостью. Я смотрю на него.

Сглатываю ком в горле. Надо спросить. Надо знать, насколько моя мечта далека от реальности.

— Сколько такой будет стоить после ремонта? — спрашиваю, стараясь звучать небрежно.

Вадим бросает на меня быстрый взгляд. В нём что-то мелькает, но я не успеваю прочитать.

— Этот не на продажу.

Фраза повисает в воздухе, тяжёлая и окончательная.

— М-м... понятно, — выдыхаю я, опуская глаза на свои ботинки.

Вздыхаю тихо, чтобы он не услышал. Не на продажу.

Но сдаваться рано.

— Можно я с тобой его до конца доведу? — спрашиваю с надеждой, поднимая взгляд. — Помогу собрать.

Вадим замирает с тряпкой в руке. Смотрит на меня чуть дольше обычного.

— Можно. Пошли, отмываться.

Я привожу себя в порядок. Я-то отмылась быстро, почти не выпачкалась. А вот у Вадима руки реально не отмываются. Масло въелось в поры, в линии на ладонях. Чёрные следы остались, как печать профессии. Я смотрю на его руки, когда он моет их, и понимаю: это часть его. Часть того мира, в который я так хочу войти.

Возвращаемся в салон клиентской зоны. Он уходит в кабинет оформлять заказ.

Я сижу, туплю в окно.

Интересно, сколько мне нужно работать, чтобы хватило на такой байк? Год?

А если я верну своё наследство? Мысль проскальзывает неприятным холодком. Я всё равно хочу именно этот, хотя можно будет выбрать вообще любой. За любые деньги и любую модель. Но тогда это будет просто покупка. А так... так это будет достижение.

— Чего задумалась, малая? — голос над ухом заставляет вздрогнуть.

Андрей стоит рядом, улыбаясь. Он вечно меня звал малым, когда я только пришла. Теперь переключился на малую. Свойский такой, старший брат по цеху.

— Как думаешь, я смогу водить байк? — поворачиваюсь к нему. — Только честно.

— Сможешь, а почему нет? — он пожимает плечами, будто это очевидная вещь.

— Сам сказал в первый день, что я байк даже развернуть не смогу, — дую губы от обиды, вспоминая его скепсис.

Андрей хмыкает, присаживаясь на соседний стул.

— Ну, не сможешь — и не надо. Вадим всё за тебя сделает. Он тебе на что?

Я замираю. Сердце делает лишний удар.

— А Вадим тут при чём?

Андрей смотрит на меня с прищуром, словно оценивая масштаб катастрофы.

— У-у-у, как у вас всё запущено, — протягивает он.

— В смысле? — я напрягаюсь.

— В карамысле... ой, ладно, не лезу, — он поднимает руки в защитном жесте, поднимаясь со стула. — Сами разберётесь, не дети.

Он уходит, оставляя меня в одиночестве с гулом в голове.

— Не поняла, — шепчу я пустоте. — Это что сейчас было?

Смотрю на закрытую дверь кабинета, где остался Вадим. Что Андрей имел в виду? Что Вадим будет учить меня? Или... что-то другое?

Я опускаю взгляд на свои ладони. Чистые. Пока что чистые.

Но я смогу их испачкать. Ради него.

Каждый раз, когда она гладит байк, у меня внутри всё переворачивается. Это странно, наверное. Я видел тысячи мотоциклов, собирал их, разбирал, продавал. Вроде железо. Но не для меня.

Вита стоит рядом с Хондой. Проводит ладонью по бензобаку, медленно, словно поглаживает живое существо. Её пальцы скользят по холодному металлу, и мне кажется, я чувствую это касание на своей коже.

— Красивый, — шепчет. Поднимает на меня глаза. Они горят. Так я ещё их не видел.

Внутри что-то ёкает. Чёрт, Вадим, ты же взрослый мужик, а таешь как мороженое на солнце из-за того, что девчонке понравился мотоцикл.

Ничего, переберём и подарю его ей. Только ждать теперь до весны придётся. Зимой дороги не для него. Но пусть пойдёт теорию сначала сдаст, а практике я научу.

Байк в отличном состоянии. Знаю бывшего хозяина, пылинки с него сдувал, но пересел на коня помощнее, для трассы. А этому нужна любовь. И кажется, они уже нашли друг друга.

Заказываю детали, стучу по клавишам. Вибрация телефона отвлекает. Звонит Вера.

— Вадим, я обещала, выполняю, — голос сестры бодрый, но я слышу нотки беспокойства. — Мы сегодня опять пересеклись с этим парнем. Он ходит в мой клуб. Уже несколько недель ходит. Но сегодня пересеклись первый раз лицом к лицу. Мне кажется, это правда случайность.

— Вер, когда кажется, креститься нужно, — ворчу я, откидываясь на спинку стула.

— Вадим, я не в своё время пришла, хожу утром, а он в обед. Сегодня у меня с утра не получилось, пошла в обед, а там он. Мы бы даже не встретились, если бы я в своё время ходила. Правда.

Есть в её словах логика. Статистика, совпадения. Но внутри чуйка, та самая, что не раз спасала задницу, говорит: это не случайность ни хрена. Хищник не уходит просто так.

— И чего? Подкатывал?

— Нет. Мы только поздоровались. Когда я освободилась, его уже не было в зале.

Не понял... Реально, что ли, случайность? Или он выжидает?

— Ок, ещё раз повторится — дай знать. Сразу.

— Хорошо. Давно не виделись, в гости не хочешь? — меняет она тему, пытаясь разрядить обстановку.

— Личной жизнью занимаюсь, Вер, ты же просила.

— Оу, когда познакомишь? — тон меняется мгновенно, включается режим «любопытная сестра».

— Не знаю. Проблемная она у меня, — вздыхаю я, глядя на закрытую дверь кабинета, за которой Вита. — Как порешаем, так и познакомлю.

— Ладно, не тороплю. Не обижай её только, — просит Вера мягко.

— Вер, где я и где обижать? — усмехаюсь я горько.

— И то верно. Ладно, люблю тебя, давай.

— И я тебя, малая. Пока.

Вечером едем домой. Тишина в машине не давит, она плотная. Вита закидывает свои покупки в стирку, потом греет ужин.

Не успеваем доесть, звонит Лёха.

— Вадим, здорова, как вы там, молодожёны мои? — голос бодрый, но я слышу подводные камни.

— Привет. Нормально. Ты переживаешь за нас или что случилось?

— А чего за вас переживать, ты мальчик взрослый, сам с женой разберёшься, — хмыкает он. — Короче, к делу. Виталина нам нужна на допрос. Привезёшь завтра? Адрес скину.

Внутри всё сжимается в холодный комок.

— А без неё никак? — спрашиваю, хотя знаю ответ.

— Нет, показания её нужны. Ключевые.

— Чёрт... Я смогу с ней присутствовать?

— Не выгоним, не переживай.

— Хорошо. Будем. Напиши адрес и время.

— Договорились. До встречи. Сильно не шалите.

— Давай.

Откладываю телефон.

— Я слышала, — говорит Вита. Она сидит прямо, в руках нервно крутит бумажную салфетку, сминая её в белый комок.

— Не бойся. Я буду с тобой. Всё время.

— Я знаю, — она слабо улыбается.

Доедаем молча. На чай желания нет. Каждый думает о своём. Она — о том, что придётся вспоминать. Я — о том, как сделать так, чтобы ей не было больно.

— Фильм? — спрашиваю я в надежде, что может, опять заснём вместе на диване, как вчера.

— М-м... — машет отрицательно.

— Устала?

— Угу.

Приходит сообщение от Лёхи. Адрес и время.

— Нам к девяти завтра. Иди тогда отдыхать.

— Угу.

Ну вот. От искр в глазах до потухшего взгляда она откатилась за несколько часов. Переживает. Всё понятно.

Ухожу спать. Сон долго не идёт, мысли крутятся без остановки. Потом проваливаюсь в тяжёлое забытье.

Утром срабатывает будильник на пробежку. 6:00. Иду тихо в ванну, чтобы не разбудить.

Там картина маслом. На полотенцесушителе висит женское бельё. Кружевное, тёмное. Разглядываю, не прикасаясь. Симпатичное. Чёрт, хочется увидеть его на ней. Эх... не туда несёт, Вадим. Она спит в соседней комнате, думает, что ты просто защитник, а ты тут рассматриваешь её трусики как школьник.

Возвращаюсь с пробежки, взмокший. Вита уже собрана, готовит завтрак. Иду в душ — бельишка уже нет. Обидно, досадно, но ладно.

Едем по адресу. Серое здание, типичная ментовка. Вита практически трясётся на пассажирском сиденье.

Протягиваю руку, беру её ладонь. Она ледяная.

— Всё будет хорошо, — говорю уверенно, хотя сам не уверен ни в чём. — Я буду с тобой всё время. Я тебя не брошу.

— Можно я пойду сама? — вдруг спрашивает она. Голос дрожит.

— Почему? — я хмурюсь.

Машет головой, смотрит в окно.

— Вита, почему? — настаиваю я, останавливаясь перед въездом на парковку.

— Не хочу.

— Что не хочешь?

— Чтобы ты там был.

Смотрю на неё во все глаза. Не понимаю.

— Ты стесняешься меня или что? — искренне не пойму я. — Мне что, нельзя знать?

— Вадим, — она поворачивается, глаза мокрые. — Я не хочу, чтобы ты это слышал или видел. Ты и так видишь какое-то недоразумение вместо девушки. А там вообще... не хочу... я не такая...

Слёзы начинают катиться по её лицу, тихие, без всхлипываний.

— Вита, эй, успокаивайся, — я выключаю двигатель. — Будет как ты захочешь, хорошо? И ты не недоразумение. Никогда так не говори. Слышишь? Никогда.

Она кивает, вытирает лицо рукавом.

Нас встречает Лёха. Уводит её в кабинет. А меня мягко, но настойчиво выводит на улицу.

— Ключи от квартиры, — просит он, протягивая ладонь.

— Зачем? — я напрягаюсь.

— Будем ловить на живца. Извини, что не предупредил. Если всё пойдёт по плану, то сегодня всех повяжут. Дальше дело техники.

— Это безопасно? — спрашиваю жёстко.

— Абсолютно. Вы будете не одни. Её только не предупреждай, не пугай заранее. Комнату Виты ребятки займут с техникой. Прослушка, камеры.

Киваю, отдаю ключи.

— Лёх... Можно мне с её делом ознакомиться? Показания её посмотреть и фото? — прошу тихо.

— Не стоит, Вадим, — он смотрит серьёзно. — Если она не захотела, то не надо.

— Пожалуйста. Я же муж ей теперь.

— Нет.

— Блять, Лёх... ты бы не хотел знать, будь на моём месте? — меня начинает злить эта секретность.

— Хотел, — соглашается он. — Но нужно уважать решение своей пары, нет? Она не хочет, чтобы ты это видел.

— Что там в двух словах? — сдаюсь я.

— Она очень сильная, — говорит Лёха неожиданно. — Сильнее Ники и морально, и физически. Ты даже не представляешь. Иди под кабинет, жди. Скоро вернусь.

Жду несколько часов. Время тянется как резина. Хожу взад-вперёд. Представляю, что там происходит. Ей больно? Она плачет?

Она выходит в сопровождении мужчины в штатском. Он что-то говорит ей, прощается, уходит. Лицо у Виты спокойное, масочное, но взгляд пустой. Будто выжгли всё внутри.

Подхожу, обнимаю. Она жёсткая, не отвечает на объятие сразу, потом словно ломается и прижимается лбом мне к груди.

— Как ты? — спрашиваю в макушку.

— Пойдёт, — голос бесцветный. — Можно мне домой сегодня?

— Можно.

Назад едем молча. Радио выключено. Она смотрит в окно, я слежу за дорогой.

Заходим в квартиру. Знакомый запах дома должен успокоить.

Не успеваем разуться, как в дверь звонят.

Резкий, требовательный звонок.

Открываю дверь.

На пороге стоит этот ебучий опекун.

На живца, да?

Идеально отглаженный костюм, дорогая обувь, запах дорогого парфюма. Улыбка вежливая, но глаза холодные, как у змеи.

— А вот и моя пропажа, — говорит он.

Вита отшатывается от двери, глаза расширяются в ужасе.

Я делаю шаг вперёд. Инстинкт срабатывает быстрее мысли. Задвигаю её за спину.

— Стой за мной, — шепчу ей, не оборачиваясь.

День был тяжёлым. Морально меня выжали до последней капли. Допрос в кабинете внутренней безопасности длился четыре часа. Четыре часа холодного света ламп, сухих вопросов и ощущения, что тебя выворачивают наизнанку.

Когда я наконец вышла в коридор, ноги были ватными. Вадим ждал у стены. Увидев меня, он не спросил «как прошло». Просто шагнул навстречу и обнял.

Я уткнулась лицом в его куртку. Пахла она дождём, табаком и чем-то неуловимо родным, от чего в горле встал ком. Я даже выдохнуть не смогла сразу, так резко внутри отпустило напряжение. Хотелось остаться так навсегда. Забыть про кабинет, про вопросы, про себя.

В машине я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу. Город размывался. Внутри ныла тупая, сверлящая боль. Хотелось забраться под одеяло, свернуться калачиком и вырыдаться. Но только чтобы никто не видел.

— Вадим, — начала я, но голос предательски дрогнул. — Высади меня у подъезда. Тебе нужно на работу...

— Никакой работы сегодня нет, — отрезал он, не глядя на меня. Руки крепко сжимали руль. — Я тебя одну не оставлю.

Я хотела поспорить, но сил не было. Кивнула молча.

Подъезд встретил тишиной. Лифт полз медленно, и эти несколько минут показались вечностью. Ключ повернулся в замке. Мы только переступили порог, как раздался звонок. Резкий, требовательный.

Вадим напрягся. Взгляд стал жёстким, колючим. Он кивнул мне, чтобы я осталась в коридоре, и сам открыл дверь.

Меня словно кипятком ошпарило.

На пороге стоял Филоненко Григорий Борисович. Мой опекун. Человек, который подписывал бумаги после смерти отца и который сделал мою жизнь адом в те месяцы, что я жила под его крылом.

— А вот и моя пропажа, — произнёс он, растягивая губы в подобии улыбки. Его глаза скользнули по мне, липкие и оценивающие. — Устала после допроса, Виталина? Выглядишь плохо.

Вадим сделал шаг вперёд, перекрывая ему обзор. Широкой спиной закрыл меня от этого взгляда.

— Стой за мной, — шепнул он, не оборачиваясь. Голос был низким, вибрирующим.

— А ты тот недоумок, который думает, что может спрятать чужую собственность? — сказал Филоненко.

У меня внутри всё сжалось в ледяной узел. Я знала этот тон. Так он говорил со мной, когда запирал в комнате «для собственного блага».

— А вы тот недомужик, который может поднимать руку только на беззащитную девочку, да? — парировал Вадим.

— Ну, ну, не горячись, — Филоненко переступил порог, не дожидаясь приглашения. — Я её и пальцем не тронул. У меня есть справки. Психиатрическое освидетельствование. У девушки срыв. Она невменяема. Ей требуется лечение. Как законный опекун, я имею полное право забрать подопечную в клинику.

Земля ушла из-под ног. Клиника. Изоляция. Я снова вернусь в тот ад, где меня будут кормить таблетками, чтобы я стала удобной.

— Вы знаете условия завещания, — Вадим говорил спокойно, но в его голосе звенела сталь. — Она замужем. Вы ей больше никто.

— А ваш фиктивный брак как раз сейчас аннулируют. Не суетись, Вадим. Думаешь, если у тебя друг-следак, то он что-то решает? — Филоненко достал из кармана платок, брезгливо потёр пальцы. — Друга твоего, кстати, тоже сейчас увольняют. За превышение полномочий. Так что все ваши старания бессмысленны.

Он сделал шаг ко мне, и Вадим тут же подался вперёд, преграждая ему путь.

— Тебя, моя дорогая, я сейчас заберу, — сказал опекун, глядя мне прямо в глаза. В них не было ничего человеческого. Только расчёт. — Мы распишемся через пару дней, потом положим тебя в больничку, нервы подлечить. А там посмотрим на твоё поведение. Будешь хорошей — будешь жить.

— Вы её не заберёте, — прорычал Вадим.

— Я и пытаться не буду. Сейчас люди подъедут. А тебя, Вадим, заберут и посадят. Похищение, принуждение к браку, самоуправство. Срок приличный светит.

Слёзы медленно, предательски поползли по щекам. Я кусала губу до крови, чтобы не всхлипнуть. Неужели всё? Неужели деньги и связи действительно решают всё?

— Это урок тебе, — Филоненко посмотрел на Вадима с брезгливым превосходством. — Деньги важнее дружбы. Они решают всё. — Он повернулся ко мне. — Виталина, или идёшь со мной по-хорошему, или тебя будут тащить вонючие мужики. Выбор за тобой.

Вадим рванулся к нему, но я ухватила его за рукав.

— Не надо, — прошептала я.

Вадим замер. Обернулся ко мне. В его глазах плескалась такая ярость и такая боль, что мне стало страшно не за себя, а за него. Он снова закрыл меня собой, упёрся ладонями в стену по бокам от меня, создавая клетку из своего тела.

— Никуда она не пойдёт, — сказал он тихо, но так, что эхо, казалось, прошло по всему подъезду.

— А это мы сейчас посмотрим, — Филоненко достал телефон. Набрал номер, поднёс к уху. — Виктор Петрович? Не хотят по-хорошему. Нужна помощь... Да, жду.

Он убрал телефон, расслабленно прислонился к стене. Смотрел на нас, как хищник на загнанную дичь.

— Ну что, прощайтесь, что ли. Может, больше не увидитесь. — Он ткнул пальцем в Вадима. — Ты выйдешь не скоро. А ты, — палец переместился на меня, — наверное, даже не доживёшь до этого момента. Предпочитаю быть вдовцом, чем мужем чокнутой. Наследство-то всё равно моё будет.

С лестницы донёсся тяжёлый топот. Несколько пар ног. Быстро. Профессионально.

Сердце колотилось где-то в горле. Боже, почему так быстро?

Вадим обнял меня, одной рукой прижал к груди, другой закрыл мне затылок, пряча лицо у себя на плече.

— Всё будет хорошо, Вит. Верь мне. — Его шёпот обжёг ухо. — Я не отдам им тебя.

Дверь распахнулась. В квартиру ввалились четверо мужчин в тёмной форме. Без опознавательных знаков, но вид у них был такой, что Филоненко довольно выпрямился.

— Девку заберите у него. Аккуратно только, она буйная.

Но люди в форме не двинулись ко мне. Они замерли. Один из них, высокий, с холодными глазами, посмотрел на Филоненко и медленно покачал головой.

— Девку, я сказал, заберите! — взвизгнул опекун, теряя контроль. — Или вам приказ от Петрова не ясен?

В этот момент из моей комнаты, дверь которой я точно закрывала, вышли ещё двое. В штатском. В руках у одного был планшет, у другого — какой-то кейс.

— Ну что же вы так нервничаете, Григорий Борисович? — произнёс высокий мужчина. Голос был ровным, без эмоций. — Эти ребята вам не подчиняются. Они по вашу душу.

Он шагнул к Филоненко и ловко вырвал у него телефон.

— А с Петровым на очной ставке побеседуете. Уводите, — скомандовал он своим.

Опекун заорал. Он начал сопротивляться, толкаться, но его скрутили профессионально, за две секунды. Заломили руки за спину, защёлкнули наручники.

— Оборудование соберите и на выход, — кивнул «высокий» тем, кто вышел из моей комнаты.

Только сейчас я заметила изменения в квартире: новая картина на стене, а на книжной полке стоит новая книга. Там оборудование? Камеры, прослушка?

— Вадим, Виталина, вы там как? — мужчина посмотрел на нас. Его взгляд был уставшим, но добрым.

Я не могла разжать пальцы. Вцепилась в куртку Вадима так, что костяшки побелели.

— Что теперь будет? — спросил Вадим, не отпуская меня.

— Сядут все, кто причастен. Никто не отмажет. Так что можете не переживать, — мужчина достал блокнот, что-то отметил.

— А Лёха? С ним что? — напрягся Вадим. — Его ведь тоже под удар подвели?

— Лёха, зараза, не хочет в Москву, — усмехнулся оперативник. — Мы его уже несколько месяцев пытаемся перетащить в управление, но у него тут незакрытый гештальт. Не соглашается, пока дело не доведёт до конца.

— Его не уволят? — тихо спросила я. Голос дрожал.

— Нет, конечно. За что его увольнять? Он такое громкое дело раскрыть помог. Коррупционная схема, попытка захвата наследства через психиатрию… Нет. Может, звёзд подкинут. И работы.

Пока мы разговаривали, люди в штатском выносили из моей комнаты чемоданы, снимали со стен датчики. Квартира снова становилась просто квартирой, а не операционным штабом.

— Ну, мы всё. Если понадобитесь, мы свяжемся. Старались аккуратно, но всё равно натоптали. Извините, — оперативник кивнул. — И, Виталина, мачеху вашу тоже забрали сейчас. Она к смерти отца причастна. Лекарства ему подменяла, дозировки меняла. Тоже сядет. Так что вступайте в своё наследство и живите спокойно.

— Спасибо… — я выдохнула, и слёзы хлынули с новой силой. — Спасибо вам… за то, что вы настоящие.

— Честь имею, — мужчина выпрямился по струнке, коротко пожал руку Вадиму и вышел.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок.

Тишина.

Напряжение, которое держало меня последние часы, лопнуло, как натянутая струна. Ноги подкосились. Я сползла на пол, обняла колени и начала рыдать. Громко, в голос, не стесняясь. Выплакивала страх, унижение, боль и это странное, давящее чувство любви, которое теперь не имело права на жизнь, потому что всё кончено.

Вадим опустился рядом. Не говоря ни слова, он просто обнял меня, укрывая от всего мира своими руками.

— Поплачь, Вита, — шептал он в макушку, и его голос дрожал. — Поплачь, пусть это всё выйдет. Не держи в себе. Я здесь. Я никуда не уйду.

Я уткнулась ему в плечо и разрешила себе быть слабой.

Рыдает она, а больно мне. Не абстрактно, как в дурацких фильмах, а вполне конкретно: где-то под ложечкой тянет, челюсть сводит, пальцы нехорошо дрожат, хотя внешне я держусь как каменная стена. Закончилось. Всё. Раз, и как отрезало. Всех разом, как и обещал Лёха. Не спрашиваю, как именно. Лучше не знать.

Мы сидим на полу в прихожей уже, наверное, с час. Кафель холодный, сквозь джинсы пробивается насквозь. Она уткнулась мне в плечо, плечи ходуном, дыхание рваное, сопливое. Я не шевелюсь. Боюсь, что если дрогну, она снова сорвётся. Руки лежат на её спине неловко. Вот так-то, защитник хренов. Сидит на полу, обнимает девчонку, а сам думает, как бы не сдохнуть от того, что у неё слёзы горячие сквозь водолазку жгут.

Потихоньку всхлипы стихают. Остаётся только тяжёлое, уставшее дыхание. Она не отпускает. Цепляется тонкими пальцами в мою куртку, будто я последний плот в океане. Костяшки белые. Я аккуратно накрываю её ладонь своей, чуть сжимаю. Она не поднимает голову, но пальцы расслабляются.

— Вита, давай потихоньку, — говорю. Голос хриплый, приходится прочищать. — Встаём. Пойдём, уложу тебя. Полежишь. Может, поспишь. Тебе отдохнуть надо. После всего.

Она кивает, не поднимая глаз. Поднимаю её легко, как ребёнка. Она сейчас весит не больше шлема, честное слово. Веду в зал. В спальню не поведу. Там ещё следы от чужих мужиков. Пусть полежит тут, на диване.

Укладываю. Накрываю пледом. Края заправляю под бок. Руки дрожат. Смешно.

— Воды?

— Таблетку от головы можно? — шепчет. Голос стеклянный.

— Сейчас.

На кухне открываю аптечку. Цитрамон, блистер наполовину пустой, стакан, вода из фильтра. Возвращаюсь. Она уже прикрыла глаза, но не спит. Ресницы мокрые, слиплись. Подаю стакан, таблетку. Пальцы наши на секунду соприкасаются. Её ледяные. Мои горячие. Она глотает, делает глоток воды, закрывает глаза.

— Спасибо.

— Отдыхай. Лучше поспи.

Закрываю двери.

Иду наводить порядки. В её комнате, как ни странно, чисто. Натоптали они только в коридоре. Беру ведро, тряпку, средство с запахом хвои и химии. Мою руками. На коленях. Чтобы не шуметь. Тихо. Аккуратно. Как собираю карбюратор. Выверяю каждое движение. Пока тру, понимаю, что просто оттягиваю время. Чем дольше тру, тем дольше не придётся думать, что дальше.

Звоню Андрюхе. Берёт с третьего гудка. Рассказываю про наши приключения.

— Вы как в кино каком-то, ей-богу, — говорит он, выдохнув. — Хорошо, что всё закончилось. Завтра вас ждать?

— Меня жди. Её… даже не знаю. Позвоню, если что изменится.

— Давай. Позаботься о малой. Привет передавай.

— Передам.

Кладу. Сижу минуту. Потом набираю Лёху. Гудки короткие. Берёт быстро, на фоне гул, чьи-то голоса, бормотание рации.

— У вас всё норм, новобрачные? — бросает он, не здороваясь.

— Да. Твоими стараниями, спасибо. А ты как?

— Норм. Как лошадь на цыганской свадьбе: вся голова в цветах, а жопа в мыле. И сейчас прям очень некогда.

— Спасибо, Лёх. Я твой должник. По гроб жизни обязан.

— За правое дело старался, не за что. Давай, Вадим. На связи.

Короткий гудок. Я кладу телефон на стол.

Сижу на кухне. Кофемашина шипит, как змея. Наливаю эспрессо. Горький, обжигающий. Пью, не чувствуя вкуса.

И что теперь?

Проблемы её решены. Филоненко убран. Мачеха тоже. Угрозы нет. Я больше не нужен. Отпускать её домой? В родной дом, где теперь пусто? В тот бизнес, где она не понимает ни черта?

А как же я? Как я буду без неё?

Как салон?

Мы же байк доделать должны. Вместе.

Эгоист...

Ей сейчас дела принимать. Вникать в бизнес отца. И здоровьем заняться. Психологическим в первую очередь. А я тут со своим «а как же я». Жил без неё тридцать один год, и дальше проживу. В салоне затишье, замену найду спокойно. А байк… он ей, может, и не нужен. Она теперь себе любой может выбрать. Любой цвет, любой мотор, любой статус.

Плохо. Грудь словно в тиски зажали.

Нужно отпустить.

Развод оформлять.

Зря расписывались, получается. Жена на день.

Обедать нет ни желания, ни сил. Желудок сжался в кулак. Вита спит. Организм её, по ходу, в ахуе с сегодняшнего дня. Просто вырубился.

Заваливаюсь на кровать в своей комнате. Закрываю глаза. Темнота. Тишина. Засыпаю, как отключили рубильник.

Просыпаюсь от звуков на кухне. Негромких. Открываю глаза. На часах без двадцати шесть. В окно лезет вечерний свет, пыльный, оранжевый. Пахнет чесноком, томатами и чем-то травянистым. Базилик?

Встаю. Спина хрустит. Иду проверять.

Там Вита. Стоит у плиты. Режет помидоры. Быстро. Ловко. Плечи всё ещё чуть втянуты, будто ждёт удара, но руки работают на автомате. Домашний инстинкт, или просто попытка вернуть себе контроль над пространством.

— Вита, ты чего встала? — спрашиваю, опираясь о косяк. — Как ты?

— Я в порядке, — не оборачиваясь. Голос тише, но уже не стеклянный. — Ужин готовлю. Ты голодный?

— Да не очень.

— А я голодная. Через полчаса будет готово.

Сажусь за стол. Наблюдаю, как она варит пасту. Бросает спагетти в кипяток, мешает, откидывает. Знакомые движения. Будто она всегда тут стояла.

Буду теперь опять херовой едой питаться. Уже привык к её борщам, к запечённой курице с корочкой, к заботе.

Эгоист хренов.

Едим молча. Паста идеальная. Слишком. Она старается. Я ем, киваю, говорю «вкусно», хотя ком в горле не даёт нормально глотать. Она улыбается краешком губ.

После ужина завариваю чай. Чёрный, крепкий. Сахар не кладу. Садимся друг напротив друга. Пар поднимается, кружится, тает. Решаю, что пора. Не вижу смысла тянуть резину. Чем дольше жду, тем больше врастаю.

— Вита… — начинаю. Голос предательски садится. Кашляю. — Тебе теперь ничего не угрожает.

Она поднимает глаза. Смотрит прямо. Не мигает.

— Прогоняешь меня?

— Нет. — Отвожу взгляд на чашку. — Но тебе, наверное, нужно возвращаться. Там же бизнес. Филоненко взяли, кто там вместо него? Всё же рухнет, если без присмотра.

— Я там ничем не помогу, — тихо говорит. — Я вообще не в курсе дел отца.

— Значит, нужно разобраться. Может, управляющие есть? Помощники? Замы?

— Может, и есть. Не знаю. — Растерянно теребит край футболки. — Вадим, может… мне продать всё? Я не хочу в этом разбираться. Мне это не интересно. И я не потяну. И ты мне обещал. Оформить у себя, как только проблему решим. Я хочу остаться. Хочу продавать байки.

— Вит…

— Ты мне обещал, Вадим.

— Давай так, — говорю, подбирая слова, как подбираю болты в темноте. — Тебе нужно разобраться с наследством. Продать, или найти управляющего, или… я проконсультируюсь. У меня есть знакомый, бизнесмен. Может, решение подскажет. Потом… потом нужно проработать всё, что с тобой произошло. С нормальным специалистом. У меня есть контакт. Сестра работает с ним до сих пор. Помогает.

— Ты думаешь, я не в себе? — в голосе звенит ледок. Обида. Страх.

— Нет. — Наклоняюсь вперёд, ловлю её взгляд. — Я думаю, что то, что с тобой произошло… это пиздец. По-другому не скажешь. Не каждый мужик такое вывез. А ты девочка. Тебе не нужно тащить это дальше.

Она опускает глаза. Кивает. Медленно.

— Можно я до дня рождения останусь тут? — шепчет. — Пожалуйста.

Хочется сказать: останься насовсем. Забери ключи, наведи уют, разложи свои вещи, забери мою жизнь целиком. Но это неправильно. Ей нужно время. Ей нужно понять, что она хочет. А не цепляться за меня как за спасательный круг.

— Можно, — говорю. Два слога. Тяжёлые, как свинец.

— Спасибо.

Пока она убирает со стола, моет чашки под тихий шум воды, я беру телефон. Набираю Маркова. Алексей Михайлович. Человек, который умеет распутывать узлы, не разрывая нитей.

— Алексей Михайлович, очень помощь нужна. Проконсультируйте или направьте к кому.

— Что у тебя там, Вадим? Вероника? — голос сухой, деловой, но с тёплой интонацией на последнем слоге.

— Нет. Другая проблема. — Смотрю на Виту. Она вытирает стол, движения плавные, уставшие. Моя личная проблема.

— Понял. Говори.

Разговариваем долго. Очень. Он знал Абрамова. Понимает контекст, даже когда я молчу. Накидывает варианты: аудит, временное управление, продажа долей. Умный мужик. Не лезет в душу, но видит, что дело не только в деньгах. Останавливаемся на независимом аудите. Прозрачно, легально, без лишних глаз.

— Завтра пришлю к вам толкового человека, — говорит он в конце. — Он поможет. Ты только дай доступ.

— Спасибо, Алексей Михайлович.

— Давай, Вадим. На связи.

Кладу телефон. В квартире тихо. Вита уже закончила, стоит у окна, смотрит на улицу. Фонари зажигаются один за другим. Оранжевый свет ложится ей на плечи.

Я сижу, смотрю на её профиль. На то, как она дышит. Ровно. Спокойно. Уже не плачет. Уже не дрожит.

А я застрял. Как винт с сорванной резьбой. Выкрутить нельзя. Затянуть не получается. Остаётся только смазать и ждать, что со временем прикипит. Или отпадёт.

— Завтра будет человек в помощь. Не бойся. Я буду рядом.

Она оборачивается. Кивает.

— Я знаю.

После того дня жизнь разделилась на «до» и «после». Словно невидимая черта прошла по полу, и я переступила через неё в мир, где всё решали подписи, печати и чужие, взрослые голоса.

Знакомый Вадима прислал своего человека. Рубцов Кирилл Васильевич. Взрослый, на вид за сорок, спина прямая, плечи широкие. Осанка такая, будто он до сих пор стоит в строю, хотя на нём был безупречно отглаженный, но странно сидящий на широких плечах костюм. Ткань тянула в спине, воротник рубашки казался слишком тесным для его шеи. Ему бы китель, ремень, погоны — но нет, он разбирался в юридических делах так, будто родился с кодексом в руках.

Ухоженный, но не лощёный: ногти коротко острижены, волосы строго уложены, запах терпкого табака и дорогого, но сдержанного парфюма. Взгляд тяжёлый, цепкий, без лишних движений. Он не спрашивал «как вы себя чувствуете?». Он говорил: «Подпишите здесь. Здесь — инициалы. Это стандартная формулировка, оспаривать сейчас бессмысленно». Папиных юристов, которые тянули резину, путались в показаниях и пахли кабинетным страхом, он ставил на место с полуслова. Буквально. Одно его «нет» — и они собирали папки, извинялись, уходили.

Я вступала в права.

Ездила по нотариусам, банкам, судебным приставам. Подписывала, ставила инициалы, кивала, когда мне объясняли сложные схемы наследования и мои права. Вадим был рядом. Всегда. Он не просто сопровождал — он вчитывался. Каждый документ проходил через него дважды, иногда трижды. Он водил указательным пальцем по строкам, задавал вопросы, которые даже мне казались излишними, требовал разъяснений к запутанным пунктам. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. Он защищал не только документы. Он защищал меня.

Это было похоже на карусель. Мир смазывался, лица, кабинеты, печати, подписи — всё сливалось в единый поток, а я сидела в центре, вцепившись в стол, и не понимала, куда меня несёт. Сердце колотилось где-то в горле, а снаружи я кивала, улыбалась, делала вид, что контролирую ситуацию.

Вадим рядом. Но мы как партнёры. Как деловые союзники. Он всё тот же мой защитник. Не больше. И это «не больше» жгло внутри, как раскалённый уголь. Я ловила себя на том, что считаю, сколько раз он притронулся ко мне. Или как его колено случайно задевало моё под столом, и я задерживала дыхание, боясь выдать дрожь в пальцах.

Пару раз он оставлял меня одну.

— Вит, нужно по делам. Вернусь поздно.

Голос ровный, взгляд уже в телефоне, в делах. Я кивала, не спрашивала. И так отнимаю у него время. В салоне Андрюха вроде справляется, но на сервисе, знаю, аврал. Клиенты звонят, запчасти ждут, а он тратит своё время на мои проблемы. Чувство вины сидело под рёбрами тяжёлым камнем.

Потом пришёл мой день рождения. Двадцать один год.

Я проснулась как обычно. Тихо, без надежд. Холодный паркет под босыми ногами, сонная тяжесть в веках. Но на кухне уже был звук. Приглушённое шуршание бумаги, его шаги.

Вышла, потирая глаза.

А там он. В растянутой серой футболке, волосы взъерошены, брови сосредоточенно сдвинуты. На столе — огромная корзина с белыми розами, торт, гелиевые шары, упирающиеся в потолок. Он возился с тонкими разноцветными свечками, пыхтел, расставляя их.

— Блин, не успел, — выдохнул он, заметив меня в дверях. Голос хриплый, утренний. — Я должен был разбудить тебя. Сюрприз не получился.

— Мне лечь обратно? — спросила я серьёзно, хотя уголки губ уже предательски дёргались.

— Нет, — он улыбнулся той самой редкой, настоящей улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось. — Лучше помоги мне.

Подошла. Плечом к плечу. Мы молча втыкали свечи в глазурь. Пальцы касались. Я отводила взгляд, боясь, что он увидит, как сильно я дрожу.

— С днём рождения, Вита, — сказал он тихо, вытирая руки о полотенце. — Это всё тебе. И вот подарок.

Он достал из кармана шорт маленькую коробочку.

— Спасибо, — выдохнула я. Голос сел. — Это очень мило. И красиво, правда. — Я гладила лепестки роз, читала надписи на шарах, стараясь не смотреть на него.

— Подарок, — кивнул он на коробку.

Открыла. Внутри — не украшение. Там лежал ключ. Тяжёлый, металлический, со слегка потёртой биркой. Знакомый до боли. Я уже держала его в руках. Когда мы вдвоём колупали байк. Тот самый.

Сердце остановилось. Потом ударило так, что зазвенело в ушах.

Он мне его дарит?

Тогда он сказал: «Он не для продажи». Значит, для меня? С самого начала?

— Это он? — спросила я шёпотом. Горло сжалось. — Мне? Правда?

Слёзы подступили мгновенно, горячие, предательские. Я моргала, глотала, но они уже стояли на ресницах.

— Тебе, — он сказал просто. — Ты же хотела.

Не сдержалась. Бросилась к нему, обняла крепко, уткнулась носом в его футболку, вдыхая этот запах. Он пах домом.

— Спасибо, спасибо, — шептала, чувствуя, как его руки осторожно, но уверенно ложатся мне на спину. — Это лучший подарок в моей жизни. Ты… ты самый лучший. Ты идеальный муж.

Слова вылетели сами. Глупые, нелепые, страшные. Я замерла, поняв, что сказала. Хотела отшатнуться, но не смогла.

— Задушишь, Вит, — усмехнулся он в волосы, но не отпустил. Голос дрогнул.

Отстранилась, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Сердце колотилось где-то в горле.

— Он в сервисе? — спросила, чтобы сменить тему, чтобы спрятать панику.

— Да. До весны не отдам, — он поправил край футболки, смотрел на меня внимательно. — Сначала сдашь на категорию. Потом заберёшь. Без прав на него не пущу.

— М-м-м, — я скривилась, но внутри всё пело. — А ты строгий… Ты же мне его уже подарил.

— Подарил, — кивнул он, и в глазах мелькнуло что-то тёплое, упрямое. — Он твой. Но я отвечаю за твою безопасность. Пока.

— Ладно, поняла. Получу права. Не переживай, я же не самоубийца.

Завтрак прошёл в тишине. Кофе, торт. Задувая свечи, я загадала его. Хочу, чтобы всё было по-настоящему. Не фикция.

Потом опять машины, опять документы, опять этот водоворот. Мы вернулись домой за полночь. Уставшие, молчаливые. Я валилась с ног, но боялась закрыть глаза.

Засыпала тревожно. Я просила остаться здесь до дня рождения. Он согласился. А теперь он закончился. Завтра я должна собрать вещи. Съехать. Вернуться домой. А я не хочу. Хочу остаться.

На завтра у меня назначен сеанс с психоаналитиком.

Я обещала Вадиму. Он считает, что мне это необходимо. «Тебе нужно разгрести голову, Вит. Иначе ты утонешь в этом всём».

А я что, нет? Мне кажется, я тону не в проблемах, а в нём. В том, что чувствую.

Но не спорю. Киваю. Говорю «хорошо».

Потому что для него я готова на всё. Даже говорить о том, чего боюсь. А боюсь я будущего, в котором его не будет рядом.

Дверь за мной закрылась с мягким, почти неслышным щёлчком, отрезая уличный гул. Воздух здесь другой. Не спёртый, а тёплый, с лёгкими нотками кедра, старого дерева и чуть слышным ароматом травяного чая. Кабинет не давил размерами: бежевый диван, два глубоких кресла, низкий журнальный столик с салфетницами и стаканом воды. За окном, прикрытым полупрозрачной льняной шторой, медленно плыли облака. Ни одного яркого пятна, ни одного резкого угла. Всё будто создано, чтобы плечи сами собой опускались, а дыхание становилось глубже.

За столом сидела женщина. Лет тридцати, не больше. Тёмные волосы собраны в небрежный, но аккуратный пучок, строгий, но не холодный жакет. В глазах не было ни жалости, ни профессионального любопытства. Только спокойное, выверенное внимание. Она не улыбалась дежурно, но и не смотрела отчуждённо. Просто ждала.

— Здравствуйте, Виталина. Меня зовут Алиса Игоревна. Рада, что вы нашли в себе силы прийти. — Её голос звучал ровно, без сентиментальности, но и без ледяной дистанции. — Сегодня мы просто познакомимся. Вы не обязаны выкладывать всё сразу. Мы будем двигаться в вашем темпе. Всё, что вы скажете, останется между нами. С чего вам было бы легче начать?

Я села на край кресла, будто готовая вскочить в любую секунду. Пальцы сами собой впились в подлокотник. Горло сжалось. Голос застрял внутри, плотный и колючий.

— Мне… сказали, что нужно поговорить. Чтобы не тащить это дальше. — Я сглотнула, чувствуя, как внутри поднимается знакомый комок. — Я подвергалась физическому насилию. От опекуна. Несколько месяцев. Мне удалось сбежать. Я притворялась парнем. А потом… потом появился Вадим. Я влюбилась.

Алиса Игоревна кивнула. Медленно. Без спешки. Положила ручку рядом с блокнотом, не сделав ни одной записи.

— Расскажите о том времени, как сможете. Только то, что вы готовы назвать вслух.

Я закрыла глаза. И будто снова оказалась дома.

— Опекун был назначен по завещанию отца. Он не кричал сразу. Сначала давил. Требовал. Контроль. «Ты никуда не пойдёшь», «ты должна», «ты мне обязана». Потом, когда я отказывалась подписывать документы, начались толчки. Пощёчины. Однажды ударил так, что я упала на угол стола. Рёбра болели неделями. Я научилась не дышать, когда он входил в комнату. Научилась предугадывать его настроение по шагам. Время слилось в одно долгое удушье. Пока в один вечер мне не удалось сбежать.

Я открыла глаза. В груди кололо, но дыхание не сбилось. Алиса Игоревна слушала, не перебивая. Её поза не менялась. Она просто держала пространство.

— После этого я жила как парень, — продолжила я, и голос стал тише. — Стрижка, одежда, вот это всё. Я боялась, что меня найдут. Я выжила. Но… я перестала быть собой. Я стала вот этим...

— Выживая, психика делает то, что нужно для сохранения жизни, — мягко сказала Алиса Игоревна. — Это не слабость. Это адаптация. А потом?

— Потом появился Вадим. — Имя вырвалось само, и внутри дёрнулось что-то тёплое и пугающее. — Он нашёл меня. Не в том смысле, что искал. Просто… увидел. На порожках своего салона. Приютил у себя, дал работу. Не требовал ничего. Просто… был рядом. И я… — Я замолчала. Сжала кулаки. — Я влюбилась в него. Не сразу. Постепенно. Сначала это было облегчение. Потом… тишина без страха. Потом я поняла, что жду его взгляда. Что мне важно, как он смотрит. Что я хочу быть рядом. Хочу заботиться о нём. Не из благодарности. Из… из любви.

— А что думает он? — спросила Алиса Игоревна. Голос всё так же ровный, без оценок.

— Он не знает. — Я резко вдохнула. — Он не отвергает меня. Он просто… не знает.

Алиса Игоревна подалась чуть вперёд. Не нарушая дистанции, но показывая, что слышит каждое слово.

— Вита, то, что вы описываете, — очень распространённый механизм. Когда организм месяцами живёт в режиме «беги или замри», появление безопасного человека воспринимается как чудо. И чувства, которые рождаются в этом состоянии, часто переплетены с благодарностью, с потребностью в опоре, с травмой привязанности. Это не значит, что ваша любовь фальшива. Это значит, что она сейчас находится в одном поле с выживанием. И чтобы понять, где заканчивается одно и начинается другое, психике иногда нужно пространство.

Она сделала паузу. Дала словам улечься.

— Я не предлагаю разрывать отношения. Не предлагаю доказывать или опровергать что-либо в спешке. Я предлагаю мягкий эксперимент. Период, когда вы будете жить своим ритмом. Без его ежедневного присутствия. Без ощущения, что ваша безопасность зависит от него. Записывайте, что чувствуете: тревогу, пустоту, злость, облегчение, тоску. Не оценивайте. Просто наблюдайте. Если это зрелая привязанность, она выдержит паузу. Если это созависимость или травматическая связь — вы увидите это сейчас, когда вы в безопасности и у вас есть своя терапия. А не потом, когда снова окажетесь в зависимости.

Внутри всё сжалось. Паника, знакомая и липкая, поползла по позвоночнику. Я хотела встать, уйти, сказать, что она не понимает. Но вместо этого я упёрлась ладонями в колени.

— Вы не слышите меня, — выдохнула я. Голос зазвенел. — Это не про благодарность. Не от страха. Я бы не чувствовала этого, если бы просто нуждалась в покровителе. У меня уже был покровитель. Он был адом. Вадим — не опекун. Он… любимый человек.

Я говорила быстро, будто слова могли материализовать доказательство.

— Я думаю о нём. Это не про спасение. Это про то, как он молчит рядом. Как он не требует от меня «нормальности». Я хочу быть с ним. Не потому что он дал мне крышу. А потому что без него мир становится серым. Это любовь. Настоящая. Я готова это доказать.

Алиса Игоревна не стала спорить. Не стала успокаивать дежурными фразами. Просто кивнула.

— Вера в свои чувства — это уже огромный шаг. И я не ставлю их под сомнение. Я предлагаю их разобрать. Не скальпелем. А светом. Чтобы отделить настоящее от отголоска страха. Вы не обязаны соглашаться. Но подумайте об этом. Хотя бы об одном вечере без него. Об одном дне, когда вы решите, что делать, не спрашивая его мнения. И посмотрите, что останется, когда уйдёт страх потерять.

Я смотрела на свои руки. Коротко остриженные ногти. Следы старых привычек, которые ещё не до конца зажили. Внутри бушевал страх, что она права.

— Я попробую, — сказала я тихо. — Потом посмотрим.

Она улыбнулась. Не победно. С пониманием.

— Я буду рядом, когда вы захотите поговорить о том, что почувствуете. Вы имеете право на настоящие чувства. И на честность с собой.

Мы не обсуждали сеанс с психоаналитиком. Ни слова. Но тишина в кабинете была густой, почти осязаемой, как воздух перед грозой. Вадим сидел в своём кресле, локти на столе, пальцы сцеплены в плотный замок. Он смотрел на меня — не отводя взгляда, не моргая, будто ждал, когда я наконец сломаюсь или произнесу то, что мы оба уже знали, но боялись озвучить. Воздух пах остывшим кофе, машинным маслом и чем-то горьким, знакомым. Я сжимала край толстовки, ногти впивались в ладони до синевы. Сердце билось где-то у горла, глухо и неровно.

И я не выдержала.

— Вадим… а что если я тебя люблю? — спросила я тихо. Голос вылетел хрупким, будто тонкое стекло.

Он не вздрогнул. Только чуть напряг плечи, будто принял невидимый удар.

— А что если это не любовь? — ответил он ровно. В голосе не было упрёка. Только усталость и та самая осторожность, с которой ходят по тонкому льду. — Привязанность. Благодарность. Желание сбежать от того, что было.

— И ты туда же… — выдохнула я, чувствуя, как глаза начинают предательски жечь.

— Вита, я переживаю за тебя. Искренне. Хочу, чтобы ты разобралась в себе. Была честна. В первую очередь — сама с собой.

— Она сказала мне дистанцироваться от тебя. — Я сглотнула, ком в горле стал колючим. — Я не хочу… это неправильно.

Он поднялся. Подошёл к окну, отвернулся. Я видела, как напряглась его спина под простой чёрной водолазкой, как сжались кулаки на подоконнике. Костяшки побелели. Мышцы на шее вздулись тонкими струнами.

— Значит, так надо, — сказал он глухо, не оборачиваясь. — Я отвезу тебя домой вечером.

Паника, холодная и липкая, разлилась по венам. Я сделала шаг вперёд.

— Вадим, можно мне остаться с тобой, пожалуйста?

— Нельзя. — Отрезал. Без паузы. Без смягчения.

— Почему? — голос дрогнул, сорвался на почти детский шёпот. — Я тебе совсем не нравлюсь? Я же симпатичная, когда выгляжу как девушка. Я приведу себя в порядок, я не буду похожа на это… безобразие. Только волосы… придётся подождать. Я буду заботиться. Любить. Я буду всё делать. Не выгоняй меня, пожалуйста.

Он резко обернулся. В глазах — не злость. Усталость и что-то ещё.

— Вита, ты себя слышишь? — тихо, почти шёпотом. — Это ненормально. И ты не безобразие. Ты очень красивая. Правда.

— Но я не привлекаю тебя, как девушка, да?

— Вита, мы сейчас не об этом.

— А о чём?! — я перехожу на крик. Голос треснул, эхом отозвался в пустоте комнаты.

Он сделал шаг навстречу.

— Мы из разных миров. Если бы мы встретились до… ты бы даже внимания на меня не обратила. Подумай сама.

— Обратила бы, — возражаю упрямо, хотя внутри уже дрожит ледяная трещина.

— Да? И как? «О, это что за мужлан с грязью под ногтями?» Или: «Боже, он даже нож правильно держать не умеет». Или: «Во что он одет? Это ресторан, а он в джинсах». Или…

— Прекрати, — перебиваю его, закрывая лицо ладонями. Но было поздно. Слова уже внутри. Они режут, не останавливаясь.

— Правда глаза режет? — он опустил мои руки. Взгляд упал на пол. — Ты бы даже не взглянула в мою сторону. Вот в это я верю. Мы разные. Мой мир не для тебя. Твой не для меня.

— Но мы же жили вместе, и нам было комфортно…

— И ты не хочешь назад? Не хочешь в привычную жизнь? Где есть домработница, повар, водитель, бутики, путешествия, отдых за границей? Обеды и ужины в ресторанах? — он говорил медленно, взвешивая каждое слово, будто боялся ранить сильнее. — Мне такое не интересно, понимаешь. И меняться мне уже поздно. Я в твою жизнь не хочу, я там буду посмешищем. Тебе нужен мужчина из твоего круга. Образованный. Интеллигентный. Статусный. А не механик на байке.

Каждое слово резало, как ножом по живому. Не потому что было злым. А потому что было правдой. Я знала это. Понимала умом. Но сердцу ведь не прикажешь. Я готова была ради него всё бросить. Просто бросить. Остаться ни с чем. Жить как прежде: готовить, убирать, гладить... одеваться в обычных магазинах. Лишь бы он был рядом. А он ради меня… получается, не готов. Вот оно как. Простая, безжалостная правда.

— И ты дашь мне развод? — спросила я. Голос вдруг стал чужим. Ровным.

Я вижу, как он хмурится, как трёт переносицу, будто стирает невидимую усталость. Вдыхает тяжело, плечи чуть опускаются.

— Дам.

Одно слово. Звучит как выстрел. Я не заплакала. Не сейчас. Просто почувствовала, как внутри что-то окончательно оборвалось. И стало тихо. Страшно, звонко тихо. Я кивнула, будто соглашаясь с прогнозом погоды. Отвернулась к окну. За стеклом начинал моросить мелкий, противный дождь.

Я вышла. Дверь за спиной щёлкнула слишком отчётливо, словно отрезая что-то, к чему я уже не вернусь. Ключей от дома у меня не было. Я достала телефон, нашла в контактах «Рубцов». Гудки тянулись неестественно долго.

Он приехал быстро. Успел переговорить с Вадимом, пока я разговаривала с клиентом. Вадим не вышел. Не попрощался. Я тоже не смогла зайти к нему. Ушла по-английски. Как в дешёвых мелодрамах. Только без хлопка дверью.

В машине пахло холодной свежестью. Рубцов завёл мотор, плавно влился в поток. Минуту мы молчали. Потом он сказал ровно, без намёка на сочувствие:

— Вадим просил заняться оформлением вашего развода.

Я хмыкнула. Голос прозвучал на удивление ровно:

— Я не готова. Пока ничего не делайте.

— Он сказал, что это ваше желание.

— Нет. — Я перевела взгляд на мелькающие за стеклом фонари. — Видимо, ему просто не терпится получить свою часть имущества.

— Какую часть?

— Пятьдесят процентов от моего имущества.

Рубцов лишь слегка покачал головой.

— Он ничего не получит. В случае развода.

— У нас договор. — Я почувствовала, как внутри начинает подниматься знакомое, липкое напряжение. — Развод только по обоюдному согласию, и он получает половину от моего имущества.

— Виталина, я его видел. Читал. — Он сделал паузу, подбирая слова, как хирург скальпель. — А вы его внимательно читали?

— Да. Перед тем как подписать. — Но уверенность в голосе уже треснула.

— Там есть чёткое условие: если у вас с ним нет совместного ребёнка, в случае расторжения брака он не претендует ни на что. Это было не ваше требование?

— Нет… — Я моргнула, пытаясь удержать рассыпающуюся картину. — Я не понимаю…

— Вы это подписали, Виталина.

Обманщик.

«Мне чужого не надо», — говорил он. Дурак принципиальный.

Я откинулась на сиденье. За окном город расплывался в дождевых разводах. В груди сначала сжалось что-то острое, а потом сменилось странным, ледяным спокойствием. Развод? Что ж.

— Я тебе тогда его не дам, — прошептала я, скорее себе, чем водителю. — Посидишь. Подумаешь над своим поведением. Обманщик.

Рубцов не обернулся. Только чуть прибавил газу.

Дома я попросила оставить меня одну. Голос прозвучал ровно, даже сухо, но я чувствовала, как дрожат пальцы, пока закрываю за ним дверь. Замок щёлкнул тяжёлым, окончательным звуком.

Я долго ходила по пустым комнатам. Шаги гулко отдавались от паркета, подхватывались эхом и тонули в тишине. Когда-то этот дом был для меня крепостью. Пахло деревом, кофе, отцовским табаком и чем-то тёплым, что сейчас уже не назовёшь. Я любила эти стены, потому что тут жил папа. А сейчас тут просто нечего любить. Вернее, некого. Последние месяцы превратили это пространство в дом ужасов. Я не хочу больше дышать этим воздухом.

В гардеробной я вытащила большой чемодан. Бросала внутрь вещи выборочно: пару шёлковых блузок, юбки, платья, мягкий кардиган, удобное бельё. Всё женственное, нежное. Никаких брюк, джинс, бесформенных свитеров, никаких кроссовок, никаких «пацанских» архетипов, за которые я пряталась последнее время. Этому конец. Я больше никогда не буду играть в парня.

Закрыла дом на ключ. Тяжёлая связка легла в ладонь, потом — в карман пальто. На улице уже пахло зимой, хотя был только ноябрь. Вызвала такси. Водитель молча помог с чемоданом.

В салоне, под монотонный шум дворников, набрала Рубцова. Гудки пошли ровные, как пульс.

— Кирилл Васильевич, я хочу продать дом. Пусть наведут порядок, выставят по адекватной цене, без завышения. Личные вещи — на хранение, позже разберу. Остальное — оставить как есть. И машины тоже продавайте. Водитель мне больше не нужен.

— Принято, Виталина. Организую в течение недели. А вещи вашей мачехи куда?

Пауза. Я смотрела в окно, где мимо проплывали серые фасады.

— Сжечь… Хотя нет. Отдайте на благотворительность. Пусть кому-то принесут пользу.

— Будет сделано.

— Спасибо.

Номер в отеле встретил меня стерильным запахом озона и кондиционера. Слишком чисто. Слишком тихо. Чемодан остался стоять у входа. Нужно развесить одежду. Нужно искать квартиру. Нужно жить дальше. А я просто села на край кровати, опустила руки между колен и уткнулась лбом в ладони.

Слёзы пошли не сразу. Сначала — сдавленность в груди, будто рёбра сжало в тиски. Потом — горячие, неконтролируемые потоки. Я плакала некрасиво. Сопела, давилась воздухом, тёрла глаза кулаками, пока кожа не покраснела. Двадцать один год. А я одна. Совсем одна. Ни папы, ни семьи, ни даже той иллюзии, что я кому-то нужна.

Дура. Наивная, слепая, влюблённая до тошноты. Первый блин, и правда, комом. Больше не повторю. Ни в кого. Никогда. Буду старой девой. Заведу кучу кошек. Нет, собак. Собак точно. Они любят безусловно. Они просто приходят и кладут голову тебе на колени, когда ты расклеиваешься.

Под этот образ я и провалилась в сон, не раздеваясь, прямо на белоснежном одеяле.

Проснулась в шесть утра. Привычка. Запретила себе ныть. Поплакала — хватит. Я выживала не для этого. Буду жить. В своё удовольствие. Как я хочу.

В душе вода была обжигающей, почти до мурашек. Я смыла с себя всю усталость. Вышла, закуталась в полотенце. Подошла к урне и выкинула туда всё, что напоминало «старую» Виту: потёртые кроссовки, растянутые худи, грубые джинсы.

Достала спортивную форму и пошла в местный спортзал. Там было пусто. Включила дорожку. Бежала почти сорок минут. Не быстро, но без остановки. Пульс стучал в висках, вытесняя мысли. Потом взяла лёгкие гантели. Встала перед зеркалом. Вспомнила, как Вадим ставил мне спину, касался лопаток, поправлял локти. Его голос в голове звучал чётче, чем сейчас.

— Плечи не зажимай. Дыши. Смотри вперёд.

Сделала три подхода. Потом пресс — до дрожи в мышцах. Зеркало отражало девушку с мокрыми волосами и упрямым взглядом.

Нужно будет искать квартиру рядом с залом. Спорт по утрам бодрит. Или хотя бы глушит тишину.

Ещё раз душ.

Чемодан разбирала в халате. Достала платье из плотной ткани, сапоги на устойчивом каблуке, короткую шубку. Макияж — тонкий, почти незаметный, но достаточный, чтобы стереть тени под глазами. Сегодня вечером — маникюр и педикюр. Завтра — косметолог и парикмахер. Я буду возвращаться к себе. По кусочкам.

Завтрак в ресторане отеля: яичница, авокадо, чёрный кофе. Всё по расписанию. Всё контролируемо.

Через час за мной приехал Рубцов. Чёрный внедорожник, кожа, тихий гул мотора. Мы ехали по делам. Бумаги, подписи, встречи. Он рулил процессом, я кивала, задавала вопросы, пыталась вникать. Получалось откровенно плохо. Мне просто не интересно разбирать логистику поставок, когда внутри всё ещё гудит пустота. Но я стараюсь.

— Виталина, вы сегодня прекрасно выглядите, — сказал он за рулём. Без подтекста. Констатация.

Я усмехнулась, поправляя шубку.

— Спасибо, Кирилл Васильевич. Вы тоже ничего. Но с костюмами вашими нужно срочно что-то делать.

— А что не так? — он слегка нахмурился.

— Вы их в магазине покупаете?

— Да. Итальянские. Хорошие. Дорогие.

— У вас фигура нестандартная, вам на заказ шить нужно. Иначе смотрится, будто вы его у младшего брата взяли. Вам же самому некомфортно, признайтесь. В плечах жмёт.

Рубцов помолчал. Руки на руле чуть напряглись.

— Есть такое. Но консультанты подбирали, вроде по размеру…

— На вас просто нет готового размера. А им лишь бы продать. Вы в плечах ого-го, а низ стандартный. Нужно шить индивидуально. Или перешивать. Найти вам контакт? Наша домработница Елена хорошо отзывалась об одной мастерской.

— Давайте. А Елена хорошая? Мне бы не помешала по хозяйству помощница.

— Шикарная. А готовит так, что вы забудете дорогу в рестораны. Не хозяйка, а сказка.

— И её контакт тоже давайте.

В перерывах между делами листала сайты недвижимости. Несколько вариантов сначала отметила, но потом отмела: слишком шумно, слишком далеко от зала, слишком большая, слишком маленькая. Не спешу. Могу позволить себе жить в отеле. Пусть будет мой временный кокон.

После маникюра и педикюра руки и ноги казались чужими, но ухоженными. Просто обработка, прозрачное покрытие, а-ля натурель. Но как же приятно чувствовать гладкость кожи, когда раньше ногти были просто обрезаны, а кожа — в вечных трещинах от нервов.

Вечером — бассейн. Потом сауна. Сидела на верхней полке, пока перед глазами не поплыли чёрные мушки. Жар выжигал всё. Ночью вырубилась мгновенно, без снов.

Утром — всё по новой. Косметолог охала и ахала, тыкая пальцем в сухой лоб.

— Кожа обезвожена. Нужно питать, витаминки проколоть, срочно.

Сделали какую-то супердорогую процедуру с пилингом, сыворотками и массажем. Ушла с пакетом баночек, тюбиков и масел. Буду сиять. С волосами хуже: короткие, рваные, посечённые. Тут только ждать. Но мне тоже сделали уход, маску, лёгкий массаж головы. Они стали мягкими, шелковистыми, но длина не прибавилась.

В таком режиме прошла неделя. От Вадима — ни слова. Ни звонка. Ни сообщения. Тишина громче любого крика.

После второго сеанса у психоаналитика я поняла: Алиса Игоревна мне не помощник. Я сама себе и психолог, и аналитик. Я всё уже прожила. Проплакала. Приняла. Оставила позади. Всё, кроме Вадима. Её вопросы «что вы чувствуете?» только раздражали. Хорошо хоть с советами не лезла.

Прощаясь, я встала, поправила сумку.

— Спасибо за вашу работу, Алиса Игоревна. Но, видимо, я не ваш клиент. Мне не заходит такая терапия. Я проревелась, пожалела себя и на этом закончила страдать. Больше не хочу в этом говне ковыряться. Мне не нужна помощь. Не вижу смысла тратить ваше и моё время впустую.

Она кивнула, спокойно, без обиды.

— Как скажете, Виталина. Но если что — мои двери всегда открыты.

— Спасибо. Всего доброго.

Мне нужна была другая терапия.

Набрала главного своего помощника.

— Кирилл Васильевич, нужна помощь. Только, пожалуйста, в обход Вадима. Чтобы он не узнал. Мне нужен инструктор по мотоциклам. Спортивный байк. И помещение, где можно учиться без посторонних глаз. Плюс школа, чтобы теорию сдать и права получить. Байк любой, для обучения, пусть инструктор сам выберет. Заниматься хочу каждый день. Организуете?

Пауза. Я слышала, как он что-то записывал.

— Постараюсь. Перезвоню.

К вечеру у меня уже был график: теория три раза в неделю, практика — ежедневно. Инструктор — бывший гонщик, молчаливый, строгий. Идеально.

Жизнь превратилась в день сурка. Квартиру так и не нашла. Отель устраивал. Зал, душ, завтрак, дела, обед, занятия, ужин, бассейн, сауна, сон. Иногда дел было больше, иногда меньше. Но ежедневно Рубцов куда-то меня возил, я подписывала, кивала, училась.

Слухи уже поползли по офису, что он мой любовник. Мы с Рубцовым посмеялись. Отношения у нас строго деловые, всегда на «вы», всегда с дистанцией. Он красив, статен, умён, обеспечен. Костюмы он, кстати, сменил. Но почему-то не женат. И это не моё дело. Я туда не лезу.

Всё шло своим чередом. Рутина, как асфальт, ровная и без выбоин. Но я скучала по Вадиму. Каждый день. Не громко. Не истерично. Тихо, как фоновый шум холодильника. Вспоминала, как он смеялся с Андрюхой. Как хмурился. Как выглядел с утра, немного лохматый и сонный. Думала о нём, когда закрывала глаза в сауне. Когда видела чужие руки на руле. Скучала. И знала, что это пройдёт. Не сегодня. Может, не завтра. Но пройдёт. А пока — я учусь держать баланс.

Я сорвалась всего один раз. На Новый год.

Наряжалась почти три часа. Чёрное платье с открытой спиной, чулки, туфли на каблуке. Помада цвета спелой вишни, духи, которые пахли чем-то лёгким. Выглядела как картинка. А чувствовала себя как дура.

Такси шуршало шипами по утоптанному снегу. Город был расцвечен гирляндами, но мне казалось, что всё это для других. Для тех, кого ждут.

Вышла у его подъезда. Окна на третьем этаже тонули в темноте.

Я нажала на домофон. Тишина. Зашла с какой-то парой. Позвонила в дверь, потом постучала. Эхо разнеслось по лестничной клетке.

Внутри всё замерло. Ни шагов. Ни голоса.

Конечно. У него семья. Родители, сестра, друзья. Новый год не для случайных гостей. Не для тех, кто приезжает, потому что не может усидеть на месте.

Обратно я ехала, прижав лоб к холодному стеклу. В отеле скинула туфли, смыла макияж ватным диском, который тут же окрасился в бордовый. Завалилась спать, даже не открыв шампанское.

В марте я сдала на права. Пластик с моим фото лежал во внутреннем кармане куртки, лёгкий, но реальный, как талисман. В апреле открыли мотосезон. Асфальт ещё пах сыростью, первым тёплым ветром и выхлопами. Я знала, что не стоит этого делать. Знала, что это глупо. Но ноги сами несли в салон.

Такси остановилось у знакомого здания. Воздух был пропитан весной и резким запахом резины. Дверь отворилась, и меня чуть не сбили с ног.

— Вита! Ну ты малая даёшь, — Андрюха сгрёб меня в охапку. — Красотка, глаз не отвести.

На мне было короткое платье, ботильоны на шпильке, а поверх кожаная куртка. Макияж. Волосы уложены, как в журнале. Я чувствовала себя красивой и уверенной.

— Спасибо, Андрюх. Стараюсь, — улыбнулась. Голос прозвучал чуть тише, чем обычно.

— Чего пропала? Хоть бы иногда заезжала. Или мы теперь тебе не чета?

— Совсем дурак, Андрюх?

— Ну есть немного, — он рассмеялся, потирая затылок. — Один тут за двоих отдуваюсь, дурею потихоньку. Вадим никого на твоё место не берёт. Все не такие. Все тупые, не подходящие… Хотя я согласен, рядом с тобой они даже не валялись.

Я опустила взгляд.

— Вот как. Может, мне вернуться? — бросила небрежно. — Как раз к сезону. Денег заработаю.

— Я тебе от себя процент доплачивать буду, если вернёшься. Чесслово.

Пока мы болтали, боковым зрением уловила движение. Вадим шёл по коридору. Точно он. Он шёл прямо на нас.

И вдруг остановился. Просто замер. Потом резко развернулся и исчез за дверью своего кабинета.

Вот значит как. Даже поздороваться не захотел.

— Мой байк на месте? — спросила, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Конечно. В сервисе, под чехлом. Ждёт хозяйку.

— Супер. Я его забираю.

Пока шла к стеллажам с экипировкой, пальцы сами тянулись к знакомым вещам. Шлем. Перчатки. Куртка с защитой. Андрюха пробивал чек, не задавая лишних вопросов.

— Можно я в туалете переоденусь? — тихо спросила.

— Иди в кофейню. Там всё равно никого сейчас.

Раздевалась быстро. Пока стягивала платье через голову, услышала скрип двери. Когда обернулась, было пусто, но я слышала чей-то удаляющийся шаг. Сложила вещи в рюкзак, застегнула куртку на все молнии. Шлем сел на голову, как родной. Запах новой кожи и пластика ударил в нос. В зеркале отразилась другая девушка.

— Вита, а права-то ты получила? Справишься? — Андрюха смотрел с сомнением, но в глазах теплилась надежда.

— Обижаешь, — достала пластиковую карточку, крутанула в пальцах. — Часов практики у меня столько, что обзавидуешься.

Мне выкатили байк. Погладила металл. Холодный, но живой.

— Ну привет, красавчик, — прошептала. — Поехали. Покатаемся.

Завелась с первого раза. Звук мотора ударил по груди, как второе сердце. Убрала подножку, выжала сцепление. Движения отточились до автоматизма: газ, тормоз, поворот. Всё как учили.

— Вита, приезжай в клуб в пятницу! — крикнул Андрюха вдогонку.

— Приеду, — салютнула двумя пальцами и выехала на дорогу.

Ветер бил в щиток, город плыл размытыми пятнами. Я чувствовала себя уверенно. Инструктор меня так «надрочил», что я готова была к любой яме, к любому внезапному торможению. Но к такому Вадиму я не была готова. И, кажется, уже не буду.

Я съехала из отеля в маленькую студию. Чистые стены, панорамное окно, минимализм. Одной мне хватает. Выше крыши.

Бизнес работал как часы. Рубцов поставил управляющих, контролировал цифры, скидывал мне отчёты. Иногда документы на подпись. Я думала уехать. Например, в Италию. Погонять по побережью, пить эспрессо у моря, не оглядываться.

Но у меня был незакрытый гештальт. Вадим.

Мне нужно было услышать одно предложение. Простое. Чёткое. «Ты мне не нужна». И тогда всё. Конец. Точка.

Вспоминая наши разговоры, я перебирала их, как чётки. Он никогда этого не говорил.

Говорил: «Ты красивая. Ты не недоразумение». Потом: «А если это не любовь?» «Мы из разных миров». Называл себя мужланом, посмешищем, простым механиком. Но ни разу: «Я тебя не люблю».

Я решила, что прибьюсь к его клубу. Буду тусить. Мозолить глаза. Не сможет же он постоянно бегать. Он сам говорил: «Мы своих не бросаем». Значит, я стану своей. Или уйду, когда он скажет это вслух.

В пятницу собиралась как на свидание. Но в мотоклуб.

Чёрная кожа, удобные ботинки, минимум косметики. Байк оставила на парковке. Машина Вадима ещё стояла у входа в салон.

Зашла внутрь. Музыка играла негромко. Знакомых лиц не увидела. Совсем.

Но мужики реагировали правильно. Без пошлости, с уважением. Подходили, представлялись. Я отвечала вежливо, улыбалась, запоминала имена.

Потом заметила Матвея. Махнула рукой.

Он оглянулся, скользнул взглядом и отвернулся. Не узнал.

Подошла ближе.

— А вот это было обидно, Матвей. Я тебе, значит, скидку на экипировку выбивала, а ты даже не здороваешься, — сделала вид, что надула губы. Голос прозвучал легко, почти по-детски.

Он присмотрелся. В глазах мелькнуло замешательство, потом узнавание.

— Вит… Вит… — заикнулся.

— Вита. Виталина. — Протянула руку. — Рада снова увидеть.

— Ты… ты девушка? — выдохнул он, взъершив волосы.

— Обстоятельства, пришлось притворяться, — сказала, пожав плечами.

— Это... ты... Боже, кажется, я отупел, как тебя увидел. Как можно было такую красоту спрятать?

— Много ума не надо, оверсайз надела — и готово, — рассмеялась я. Смех вышел лёгким.

— Блин, ты на байке?

— Дааа.

— Покажешь.

Мы вышли во двор. Как раз в тот момент, когда Вадим садился за руль. Увидел нас. Пауза длилась секунду. Он закрыл дверь, завёл мотор и уехал, не глядя в мою сторону.

Помозолила глаза и хватит. Ничего. Я не гордая. Приду ещё раз.

Хвасталась своим красавчиком. Матвей кружил вокруг, задавал вопросы. Предложил прокатиться.

— А поехали, — согласилась.

Катались по центральным улицам, потом съехали на набережную. Купили кофе в бумажных стаканах, пили, глядя на реку.

— Я, между прочим, расстроился, когда узнал, что ты больше не работаешь, — сказал он, согревая руки о стакан. — Друга приводил. Думал, ты ему подберёшь чего интересного.

— Ну… так получилось.

— У тебя же талант. Или тебе это неинтересно?

— Интересно. Очень, — посмотрела на него. — Я даже байк свой немного с Вадимом поколупала на сервисе.

— Оу-оу, полегче… Ты прям крута.

— Да, я такая, — улыбнулась.

Обменялись номерами. Договорились иногда кататься вместе. Разъехались ближе к полуночи.

Возвращалась одна. Город был уже спокойнее, тише.

Жизнь налаживается? Наверное. У меня есть один мотодруг. Это уже что-то.

На следующей неделе я снова стояла на парковке клуба. Воздух пах бензином, пылью и чем-то сладковатым, будто отогревшейся за день травой. Я приезжала, чтобы мозолить ему глаза. Чтобы он видел. Чтобы хоть как-то реагировал.

Матвей уже ждал у входа. Увидев меня, улыбнулся, будто я и должна была быть тут каждую пятницу.

— Проходи. Ребята как раз собираются.

Внутри гудели голоса, звенели стаканы, пахло кожей, машинным маслом и пивом. Матвей подвёл меня к компании. Среди них — девчонка с растрёпанными волосами и глазами, в которых плескался неподдельный восторг. Юля. Сегодня сдала на категорию. Байка у неё ещё не было, но она говорила так, будто уже летит по трассе, и этот огонь перекинулся на всех.

Она помахала мне пластиковой карточкой.

— С первой попытки! — смеялась она, и её смех был таким звонким, что даже старожилы улыбнулись. Искренность заражала. Даже я, пришедшая с камнем на душе, почувствовала, как уголки губ сами тянутся вверх.

— Вита, поможешь выбрать ей бюджетный мотоцикл? — спросил Матвей, кивая в сторону Юли.

— Помогу, конечно.

— Завтра с нами тогда поедешь в салон?

— Не вопрос.

Юля уже праздновала. Достала из сумки бутылку шампанского и пластиковые стаканчики, разлила, аккуратно опустила туда права, смеялась так, что звенело в ушах. Парни разлили безалкогольное пиво — в этом клубе к таким вещам относились серьёзно, особенно когда речь шла о завтрашних выездах. Девчонки чокались. Я взяла один, сделала глоток. Холодный, горьковато-сладкий, пузыри кололи язык. Буквально для галочки, за компанию. Чтобы не стоять в стороне белой вороной.

Машина Вадима стояла у салона через дорогу. Тёмная, знакомая. Он так и не зашёл внутрь. Андрюха мелькнул на пороге, кивнул мне, махнул рукой — и растворился в ночи. Я сидела с ребятами, слушала байки про поездки в Крым, про сорванные цепи, про смешные случаи на светофорах. Смеялась, кивала, но краем глаза всё время ловила движение у входа, не появится ли там его силуэт.

Когда народ начал расходиться, я решила поехать на своём байке. Глоток шампанского — ерунда. Ветер выветрит остатки за пять минут. Да и ехать всего пару кварталов, по ровному асфальту, без поворотов. Запрыгнула в седло. Мотор ожил, вибрация пошла по бёдрам, по позвоночнику, уже привычно.

И тут — тень. Резкий шаг. Щёлчок. Двигатель заглох. Ключ уже не у меня.

Я подняла визор. Вадим стоял вплотную. Лицо каменное, глаза тёмные, как асфальт после дождя. Не тот спокойный мужчина, которого я знала. Этот был готов взорваться.

— Слезай, — гаркнул он. Голос хриплый, низкий, будто сорвался с цепи.

Я протянула руку:

— Верни ключ.

— Слезай, я сказал. Куда ты собралась? Ты пила.

— Глоток за компанию. Он уже выветрился.

— Ты пила. Это безопасность, а не шутки.

— Вадим, верни ключ, — повторила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Вижу, как у него на скулах ходят желваки. Матвей уже слезает со своего байка, идёт к нам, но не вмешивается. Ждёт.

Вадим наклоняется. Так близко, что я чувствую его запах. Говорит тихо, только для меня:

— Не слезешь сама — стащу силой и выпорю. Надаю по заднице так, что неделю сидеть не сможешь. Поняла?

Сердце ухнуло куда-то в живот. Не от страха. От чего-то другого. Оттого, что он не шутил. Оттого, что в этой угрозе была забота — злая, упрямая, но забота. И ещё оттого, что мне вдруг стало жарко.

— Не посмеешь, — прошептала я.

— Ещё как посмею. Я твой муж, если ты забыла.

Он отступил. Сложил руки на груди. Смотрел в упор. И я поняла: не блефует. Чёрт.

Медленно, чувствуя, как предательски трясутся колени, я слезла. Я вдруг осознала, как глупо это выглядело: двадцать один год, а стоишь перед мужчиной, который держит ключи от твоего же мотоцикла, и не знаешь, злиться или благодарить.

— Матвей, подкинешь? — спросила я, не оборачиваясь.

— Без вопросов. Запрыгивай.

Повернулась к Вадиму, протянула ладонь:

— Ключ.

— Завтра отдам.

— Ключ. Сейчас. Сегодня.

Он выдохнул, резко шагнул вперёд, вложил металл в мою руку.

— Дура, — бросил он, уже разворачиваясь к своей машине.

— Кто бы говорил… — кинула я ему в спину. Голос предательски дрогнул.

Запрыгнула на пассажирское сиденье Матвея. Ветер бил в лицо, но внутри всё сжалось в комок. Дорога промелькнула быстро, я почти не помню поворотов.

— Вит, он прав, — сказал Матвей, когда мы уже подъезжали к моему дому. — Лучше не садиться за руль. Неважно, сколько выпила. Что случится — потом будешь виновата. Перед собой в первую очередь.

— Угу. Больше так не буду. Спасибо, что подбросил.

— Своих не бросаем. Спокойной ночи.

— И тебе. Позвоните, как соберётесь за байком для Юли.

Ночью меня штормило. Я ворочалась, вслушивалась в тишину квартиры, а в голове крутилось одно и то же. Как он узнал, что я пила? Его же не было внутри. Кто-то сказал? Андрюха? Почему так злился? Не просто злился — взбесился, будто от этого зависела моя жизнь. И это его… «Выпорю». Он бы реально стащил? Наказал бы? При всех? Сердце замирало от странной, пугающей смеси страха и… чего-то тёплого.

Боже... вспомнил же, что он муж. Интересно, можно подать заявление на мужа, если он… ну, отшлёпал? Надо было сказать: «У нас фиктивный брак, ты не имеешь права». Почему умная мысль всегда приходит после? Почему я, вместо того чтобы ударить в ответ или уехать молча, стояла и смотрела, как у него желваки ходят? Почему мне хотелось, чтобы он просто обнял?

Я прикусила губу, пока не почувствовала металлический привкус крови. В голове стоял его голос, низкий, хриплый: «Я твой муж, если ты забыла».

Я не забыла. Никогда не забывала.

Поэтому и приезжала. Чтобы он видел. Чтобы хоть как-то реагировал.

А он смотрел. И реагировал. Даже слишком...

Утро ещё пахнет мокрой пылью и остывшим асфальтом. Забираю байк до открытия салона. Ключ поворачивается с глухим металлическим щёлчком, мотор оживает вибрацией, которая сразу же бежит по ладоням и отдаётся где-то в солнечном сплетении. На столбе, как всегда, висит камера с тусклым красным глазом. Я демонстративно усаживаюсь на сиденье, разворачиваюсь к объективу и медленно высовываю язык. Глупо? Возможно. Ну и что.

Звонок Матвея разрывает тишину ближе к обеду.

— Вита? Мы хотим часам к трём в салон. Сможешь?

— Да, — отвечаю слишком быстро. Голос звучит ровно, но пальцы уже сжимают телефон туже, чем нужно. — Подъеду.

Кладу трубку и уже знаю, что собираюсь на свидание. Возможность увидеть его — это и есть моё «свидание». И у меня есть план. Точнее, дерзкая, почти отчаянная ставка.

Сборы превращаю в ритуал. Зеркало в прихожей ловит мои руки: тон, тушь, помада цвета спелой вишни. Волосы — небрежные волны, будто только что сняла шлем после ночного города. На тело скользит шёлковое платье-комбинация с кружевными вставками. Очень откровенное. Тонкие бретели, открытая спина. Ткань холодная, тонкая, предательски облегает каждый изгиб, скользит по бёдрам, оставляя ощущение голых нервов. Сверху — кожаная косуха. На ноги — грубые ботинки на толстой подошве. Контраст уязвимости и защиты. В зеркале — девушка, которая знает, на что идёт. Такси уже ждёт у подъезда.

Двери салона открываются с тихим шипеньем, впуская меня в прохладу и знакомый запах: новая резина, машинное масло, дешёвый кофе из автомата и пыль, осевшая на полках. Андрюха уже на месте, улыбается. Юля ходит между рядами, растерянно теребя замок куртки, не зная, с чего начать.

— Ну что, — Андрюха разводит руками, — смотрим? Есть пара вариантов по твоему бюджету, но…

Я перебиваю, мягко подталкивая Юлю.

— Какой тебе нравится? Визуально. Не смотри на ценник сейчас. Просто почувствуй.

Она мнётся, переводит взгляд с одного на другой.

— Мне твой нравится. Тот, что у тебя. Здесь такого нет.

Я киваю, направляюсь к Андрюхе. Голос стараюсь сделать ровным, но внутри всё сжимается.

— На сервисе ничего похожего нет? В ремонте, на продажу?

Он вздыхает.

— Нет. И твой Вадим тогда зубами выгрыз.

— Да? — Слово вырывается слишком тихо. Я даже не сразу узнаю свой голос.

— Долго мониторил, перебирал, — Андрюха смотрит мне в глаза. — Ничего стоящего не было. А на твой много охотников нашлось. Но он всех перекупил. Старался. Для тебя. А ты… — Он обрывает фразу, но пауза говорит громче слов. — Не ценишь.

— Я? — Улыбка выходит кривой. — Он меня избегает.

— У него свои причины. Я с ними не согласен в корне. Но там не переспоришь. Ты же знаешь Вадима.

Знаю. Слишком хорошо. И от этого внутри всё наливается свинцом.

Останавливаюсь напротив КТМ. Не новый, но ухоженный. Для новичка — идеально. Провожу ладонью по баку. Металл прохладный, гладкий, слегка шершавый на стыках. Интуиция шепчет: ей подойдёт.

— Юль, а этот как? — Оборачиваюсь.

Она хмурится.

— Не знаю… Хотелось поярче.

— А мы тебе экипировку яркую подберём, — отвечаю, уже чувствуя, как план обретает форму. — На контрасте классно смотреться будет. Водитель и его вид — тоже часть образа.

— Да? Ты так думаешь?

— Думаю. И сейчас докажу. Можно? — Спрашиваю Андрюху.

— Тебе можно, — усмехается он, отступая на шаг.

Я задираю подол платья. Шёлк скользит по бёдрам, открывая кожу прохладному воздуху салона. Сажусь на сиденье. Пружина слегка проседает, кожа байка холодит через ткань.

— Шлем мне подай, — прошу. — Красный.

Андрюха протягивает. Кладу на голову, застёгиваю ремешок. Я знаю, как выгляжу. Знаю, что это провокация. Дерзкая, почти наглая. Но в этом и суть. План работает на грани, и я готова прыгнуть.

— Юль, ну как? — спрашиваю. — Достаточно ярко?

Она замирает. Потом тихо, почти с придыханием:

— Блин… Это чистый секс, Вита. Я хочу его.

Улыбаюсь под шлемом. Но пальцы, скользящие по баку, натыкаются на заусенец. Провожу ногтем. Царапина. Глубокая, свежая, металл обнажился. Кто-то уже успел здесь отметиться. Прямо в салоне.

Снимаю шлем.

— Андрей, позови нам, пожалуйста, шефа. Нам нужна скидка.

Он замирает, потом хитро щурится.

— Сейчас. Ты только не шевелись. Так и сиди. — Подмигивает и уходит в сторону его кабинета.

Шаги. Тяжёлые, знакомые. В зал входят вдвоём. Вадим здоровается с Матвеем и его друзьями, кивает Юле. На меня взгляд скользит — быстро, мимо, будто я стекло. Отводит глаза. Но я чувствую, как меняется воздух. Становится плотнее, вязким.

— Вадим, — начинаю я, голос звучит громче, чем я планировала. — Нам нужна скидка.

— На этот не могу, — отвечает сухо, не поднимая взгляда. — Мы его и так по прошлогодней цене отдаём.

— Тогда поправьте дефект за свой счёт.

— Какой ещё дефект?

— Иди, покажу.

Он медлит. Я вижу, как напрягается челюсть, как сжимается и разжимается кулак у бедра.

— Не бойся, — добавляю мягче. — Я не кусаюсь.

Он подходит. Слышу, как тяжело вздыхает рядом.

— Вот. — Провожу пальцем по царапине. — Свежая. Глубокая.

— Может, ты и поцарапала, когда залезала, — смотрит прямо в глаза. Вызов в каждом мускуле.

— Нечем. Шёлк металл не царапает, — держу взгляд. — А вот куриц вы, по ходу, так и не научились отгонять.

Его брови дёргаются. В глазах — вспышка. Злость? Или что-то другое, что он так тщательно прячет?

— Андрюх, ты это видел? — бросает он, не отрывая от меня взгляда.

— Нет, не замечал, — Андрюха разводит руками.

Я слезаю. Скидываю куртку.

— Душно тут у вас, — бросаю.

— Да, — кивает Андрюха, глядя в сторону парней у стойки. — После твоего перформанса температура поднялась.

Вадим нервно крутит шеей. Позвонки щёлкают. Его взгляд возвращается ко мне. Скользит снизу вверх. Останавливается. Там, где шёлк предательски облегает грудь. Я без белья. Он понимает это мгновенно. От его взгляда кожа покрывается мурашками, соски напрягаются, вырисовываясь сквозь ткань. Он видит.

Резким движением он хватает мою куртку, набрасывает на плечи. Пальцы на секунду задевают ключицу — обжигают.

— Царапину поправим, — голос хриплый, севший. Разворачивается и уходит в кабинет. Дверь закрывается с глухим стуком.

Дальше всё идёт как по рельсам. Выбираем экипировку. Красные вставки, чёрная кожа, молнии, которые звенят, как нервы. Юля меряет, смеётся, крутится перед зеркалом. Просим посадить её на байк, делаем фото, видео. Она счастлива. Искренне.

Матвей предлагает поехать перекусить. «Отблагодарить». Смотрит на меня странно. Теплее, что ли.

— Не могу, дела ещё есть, — качаю головой. Обещала заехать к Рубцову.

Он опускает плечи. Расстраивается. И я понимаю, что моя провокация сработала не только на Вадима. И это плохо. С Матвеем я хочу быть только мотодругом. Не больше.

Такси увозит меня прочь. Адреналин отступает, оставляя дрожь в коленях и пустоту в груди, которую нечем заполнить. Внутри всё ещё горит.

Теперь ждать пятницы. И надеяться. Просто надеяться, что он будет там.

Матвей звонит почти каждый вечер. Один и тот же сценарий, как заезженная пластинка: «Вита, поехали куда-нибудь прокатимся?», и я каждый раз нахожу причину отказаться. Устала. Работа горит. Голова раскалывается. Не хочу. Но в пятницу, надевая кожаную куртку, которая пахнет бензином, пылью дороги и моей собственной упрямой надеждой, я всё же еду в клуб. Не ради него. Ради смутного, глупого ожидания, что вдруг… он будет там.

Внутри много людей, играет музыка. Оглядываюсь сквозь полумрак. Ни Андрюхи, ни тем более Вадима. Зато Матвей уже идёт навстречу. «Приехала! Я ждал».

Иду с ним, сажусь поближе к Юле. Она мне понравилась. А рядом с Матвеем сидит новая девушка. Маша. Блондинка с голубыми глазами. Очень красивая, но смотрит так, будто я украла у неё что-то личное. Смотрит волком. Матвей, будто не замечая её, не отводит взгляд от меня. Становится душно. Я делаю глоток колы, киваю, улыбаюсь сквозь зубы. Некомфортно.

Дверь открывается, впуская порцию ночного холода и силуэт Андрея. А рядом, за руку, Мира. Сестра Матвея. Я, наверное, так и застыла с банкой у губ, потому что Матвей фыркает рядом:

— Не удивляйся так, они встречаются.

— Ничёсе… — выдыхаю я. — Вот это я пропустила. Она же его тогда чуть не покусала.

— Да она и сейчас иногда кусается, — Матвей усмехается, отпивая свой напиток. — Но ему, по ходу, заходит. Терпит, значит любит. А Мира даже на права пошла учиться. Говорит, будет его тоже катать.

Я прыскаю со смеху, представляя Андрюху, распластанного на пассажирском, с испуганными глазами. «Не, ну а чё? Сэкономят на байке, будут по очереди гонять», — шучу я. Матвей смеётся.

Они подходят. Андрей, не выпуская Миры из рук, сразу притягивает её спиной к своей груди, обнимает за плечи и лыбится, как кот, объевшийся сметаны. Чёрт, аж бесит этой довольной, неприкрытой нежностью. Но смотрятся они… эпично. Он — гора, широкий, она — миниатюрная, макушкой едва до середины его груди, но держится так, будто знает, что он её никогда не отпустит. И смотрят друг на друга. Так, будто вокруг вообще никого нет. Только они.

Смотрю и понимаю, что завидую. По-настоящему. Тихо, болезненно, в самое нутро.

— Чё, малая, завидно? — подмигивает Андрюха, перехватывая мой взгляд.

— Есть немного, — признаюсь. — Но по-доброму. Рада за вас.

— А если бы вы с кое-кем не тупили, тоже бы в обнимку сидела, — кидает он небрежно, но глаза цепкие.

Я зависаю. Про кого он? Про Вадима? Или про Матвея, который сегодня демонстративно показывает заинтересованность? Горло сжимается. Я просто киваю, не зная, что ответить.

Они уходят к компании постарше. Я тяжело вздыхаю. Вадима нет. Юля рядом трещит без умолку. Как выбирали байк, как она его забирала, что если отец узнает — убьёт. Но она счастлива, глаза горят, как у ребёнка на Новый год. Матвей рядом. Хвалит меня. «У тебя талант, Вита. Ты вообще невероятная». Ребята присвистывают, кто-то хлопает по плечу. Мне становится тесно в собственной коже. Каждый комплимент от него звучит как приговор. Я не хочу быть «невероятной» для него. Я хочу быть невидимой для всех, кроме одного.

Но остаюсь до конца. В надежде, что дверь откроется. Что войдёт он.

Его нет.

На выходе ночной воздух бьёт по лицу. Замечаю, как Андрюха уговаривает Миру самой залезть на мотоцикл. Она в полном экипе, шлем на голове, упрямо мотает головой. Он стучит ладонью по седлу, показывает на подножку. Она складывает руки на груди и снова «нет». Поругались? Вроде же всё было нормально.

— Да ладно, Андрюх, давай как обычно! — кричит кто-то из их компании.

Андрей слезает, подходит спиной, слегка приседает. Мира обхватывает его за шею. Он подхватывает её под бёдра, повыше, и вместе с ней опускается на байк. Они оказываются на своих местах. Она перехватывает руки за его талию, прижимается к нему.

Боже, какие они милые. Тоже так хочу.

Сажусь на свой байк, улыбаюсь как дура. Поворачиваю ключ. Двигатель пыхтит, чихает и глохнет. Пробую ещё. Тот же эффект. Третий раз — тишина. Что за фигня? Я же нормально приехала.

Андрюха, не долго думая, спешивается, подходит.

— Вита, кажется, ты приехала. Давай сразу на сервис. Завтра с утра глянем.

Вздыхаю. Вот же. Андрюха открывает ворота гаража, закатываем байк под крышу. Выхожу, расстроенная. Что могло случиться с моим красавчиком, пока он стоял на улице? Около Матвея крутится Маша. Да и просить его довезти не хочу. Честно, не хочу.

Достаю телефон. Открываю приложение такси.

— Ты чё? — Андрюха хмурится. — Кто-нибудь добросит, смотри, сколько одиночек.

— Ага, знаю я правила. Не хочу.

— Ты чё, на своих они не работают, — смеётся он. — Своих не бросаем.

— Ммм, хорошо. А то я хотела сказать: поаккуратней с Мирой. А то не дай бог уронишь.

— Да поздняк, я ж предложение ей сделал, можно и уронить для профилактики, — ржёт он.

— Только попробуй, — рычит Мира, но в голосе смех. — А то как согласилась, так и передумаю, понял?

— Я же шучу, малыш. Да и ты так держишься, что хрен тебя уронишь.

— Вита, выбирай, — машет Мира на ряд байков, где уже сидят парни, ждут.

— Внимательно, — добавляет Андрюха, подмигивая. — Может, там твоя судьба.

Мира бьёт его по плечу.

Обвожу взглядом ряд мотоциклов. Кожа, хром, матовые и глянцевые баки. Взгляд цепляется за BMW. Но не из-за байка. Его пилот. В экипировке, шлем с тонированным визором. Лица не видно. Но телосложение… Широкие плечи под курткой, как он сидит, чуть наклонившись вперёд, левая рука на ручке газа, правая расслабленно на колене. До боли знакомая посадка. Сердце пропускает удар, потом начинает колотиться где-то в горле.

К нему как раз подходит девушка. Что-то говорит, трогает его за плечо. Он мотает головой. Отрицательно. Она не отстаёт, наклоняется ближе, смеётся, трогает байк. Он убирает её руку, мотает головой. Отрицательно.

— Ах ты ж сучка, — шепчу тихо, но Андрюха рядом фыркает, слышит.

Иду. Не бегу. Но шаги быстрые, решительные. Натягиваю свой шлем, щёлкаю застёжкой. Подхожу. Отодвигаю девицу локтём, не грубо, но твёрдо.

— Прости, дорогая, — говорю ей. Поднимаю его визор буквально на долю секунды. Встречаю глаза. Тёмные, спокойные, с той самой искрой, от которой внутри всё сжимается и замирает. Вадим. Знала, но хотела убедиться. — Но этот красавчик занят.

Опускаю подножку, запрыгиваю на седло. Обнимаю его за талию. Через кожу куртки чувствую, как напрягаются мышцы. Слышу, как он выдыхает. Глубоко. С облегчением? С раздражением? Не важно.

Народ начинает свистеть. Кто-то хлопает.

— Отличный выбор! — кричит Андрюха.

Вадим газует. Двигатель рычит, байк срывается с места, впиваясь шинами в асфальт. Ветер бьёт в шлем, шумит в ушах. Я вжимаюсь в него сильнее. Чувствую ритм дыхания, биение сердца. Закрываю глаза. И наконец-то дышу.

Мотор взревывает резко, но вибрация под ногами сглаженная. Едем не быстро. Он не лихачит, не выжимает сцепление на грани визга. Правила не нарушает. Держит дистанцию, следит за знаками, притормаживает перед каждой «зеброй». Будто везёт не меня, а хрустальную вазу.

Сначала я даже не смотрю по сторонам. Лицо уткнуто в спину, пальцы впились в плотную ткань куртки. Вдыхаю запах чего-то тёплого, знакомого. Но потом город за окном шлемового визора начинает складываться в узор, от которого сжимается горло. Знакомый поворот. Кривой фонарь, который так и не починили. Чугунные прутья ворот, поросшие плющом.

Он везёт меня домой. В отцовский дом. В тот самый, в который я не заходила ни разу с тех пор, как собрала чемодан и ушла. У меня даже ключей от него нет.

Ладно, думаю я, стискивая челюсти. Будем решать проблемы по мере их поступления. Сейчас главное — не отпустить.

Когда колёса замедляют ход и мотор глохнет, сердце делает предательский кувырок. Довёз. Скинет меня на асфальт и уедет?

Я не разжимаю рук. Держусь так, будто от этого зависит гравитация. Буду как репейник, как клещ, как тень. Хрен уронишь. Хрен отцепишь. Не отпущу. Пусть чувствует, как бешено колотится мой пульс у него за спиной.

Сидим молча. Секунда. Две. Минута. Тишина давит на уши. Слышу только его дыхание: медленное, глубокое, но с каким-то скрытым напряжением в конце выдоха. Будто он держит что-то внутри.

Потом его руки тянутся к моим запястьям. Аккуратно. Пытается расцепить мои пальцы.

Я сжимаю их ещё крепче. Либо он не давит в полную силу, либо адреналин сделал меня сильнее, чем я есть.

— Вита, отпускай. — Его голос глухой, отфильтрованный пластиком шлема, но я узнаю каждую интонацию.

Мотаю головой. Отрицательно. Вжимаюсь лбом в его лопатку, закрываю глаза.

— Не веди себя как ребёнок.

— Не указывай мне, — огрызаюсь я, и голос предательски дрожит. Я сглатываю, пытаюсь сделать его твёрже. — Как хочу, так и веду. — Пауза. Воздух между нами становится тяжёлым. — Я скучаю. — Говорю тише. Почти шёпотом. Как признаются в преступлении.

Он замирает. Потом сухо, с той самой едкой интонацией, от которой у меня обычно сводит скулы:

— Так скучаешь, что тебе в бак сегодня из ревности песка насыпали.

— Чего?

— Ничего. Вам с Матвеем вроде не скучно вдвоём.

Я моргаю и разжимаю руки. Резко, почти грубо. Перекидываю ногу через седло, ботинки глухо стучат по асфальту. Снимаю шлем. Холодный вечерний воздух бьёт в лицо, растрёпывает волосы, прилипшие ко лбу.

— Мы с ним друзья. Это Маша сделала?

— Ну, он на тебя совсем не по-дружески смотрит. — Вадим не снимает шлем. Голос ровный, но я слышу, как он цокает языком под визором. — Так что поаккуратнее с его фанклубом.

— Мы с ним друзья, — повторяю я упрямо, как заезженная пластинка.

— Как скажешь. Это твоё дело. Я не лезу в твою личную жизнь. Хочешь — с Кириллом, хочешь — с Матвеем, с кем хочешь… дружи. — В последнем слове столько яда, что им можно травить крыс.

— С каким Кириллом?

— А у тебя их много?

— Чего? Кирилл Васильевич тут при чём?

— О, вы с ним на «вы»? — Он наконец поворачивает голову. Даже через тёмный визор я чувствую его взгляд. — Ролевые игры такие?

— Вадим, ты совсем дурак? — вырывается у меня. Я злюсь. Злюсь на него.

— Кто бы говорил…

Я резко разворачиваюсь. Ботинки стучат по брусчатке. Внутри всё кипит, бурлит, рвётся наружу.

Это какой-то треш. Он думает, что я и Рубцов? Я и Матвей? Он вообще слышит себя?

Останавливаюсь у калитки. Делаю вид, что ищу ключи. Которых у меня нет. Вроде в доме ещё остался охранник. Можно позвонить в домофон. Но я не хочу. Не хочу ни с кем говорить. Не хочу признавать, что я здесь чужая.

Так и стою. Спиной чувствую его взгляд. Тяжёлый. Ждущий.

Вадим не уезжает. Глушит мотор окончательно. Чего ждёт?

Я достаю телефон. Экран ярко вспыхивает в темноте. Заказываю такси. Не оборачиваюсь. Не даю ему удовлетворения.

Десять минут тянутся как резина. Наконец чёрный седан плавно подкатывает к тротуару. Фары мягко освещают асфальт.

Иду к машине. Вадим наблюдает.

— Куда ты собралась на ночь глядя? — Его голос доносится уже без шлема. Хрипловатый. Уставший.

— А это не твоё дело, — бросаю я, не останавливаясь. — Не лезь в мою личную жизнь. Может, к Рубцову. А может, к Матвею. Сама ещё не решила… — Я открываю дверь.

Мотор рычит. Резкий старт. Шины срываются с места, оставляя на асфальте лёгкий запах жжёной резины. Он уезжает. Не оглядываясь.

— Вот и поговорили, — говорю я пустой улице. Захлопываю дверь.

В машине тепло. Пахнет новой кожей и чем-то цитрусовым. Я откидываюсь на сиденье, закрываю глаза. В висках стучит. Что вообще это было? Почему он был там? Не на своём байке? Экипировка не его, шлем не его. Или сменил? Откуда знает, что с моим мотоциклом случилось? Почему решил, что у меня с Рубцовым что-то есть? Почему довёз? Мог же отказать.

Вопросы роились, сталкивались, кусали, но ответов не было. Только тяжесть под рёбрами и привкус горечи на языке.

Дома я включаю душ. Вода бьёт в плечи, горячая, почти обжигающая. Я стою, пока кожа не покраснеет, пока пар не заполнит всю ванную. Вытираюсь наспех. Падаю на кровать. Не включая свет. Сон накрывает меня сразу, тяжёлый и бесцветный.

Утром меня будит телефон. Вибрация противная, настойчивая. Я роюсь под подушкой, морщусь от света, пробивающегося сквозь шторы. Смотрю на экран. Суббота. 7:00. Рубцов.

Какого хрена?

Поднимаю трубку, голос хриплый, не мой.

— Кирилл Васильевич, мы что, горим или тонем?

— Э-э… нет, Вита. — Он звучит так, будто сам ещё не до конца проснулся. И будто ему неловко.

— Тогда зачем в такую рань? Выходной же.

— Тут такое дело… Меня самого с кровати поднял ваш муж.

Я резко сажусь. Одеяло съезжает. Сердце делает тот самый кувырок.

— Вадим? Что случилось?

— Спрашивал мой адрес. Сказал, нужно срочно обсудить важный вопрос. Я назвал. А он так спокойно: «Вы точно там живёте? Не на Свободной?» Ну я, спросонья, и ляпнул: «Нет, это супруга ваша квартиру там снимает». — Пауза. Он явно взвешивает каждое слово. — Я чего-то лишнего сказал? Он не знал? Он потом ещё номер дома ваш назвал. Точно в точку.

— Ещё что? — Я уже стою. Хожу по комнате. Босыми ногами по холодному полу.

— Да. Спросил, когда вы из дома съехали. Я честно ответил: в тот же день. Не вдавался в подробности, конечно. И ещё… про слухи о нас. Ну тут я тоже врать не стал. И… в общем, он ещё женский голос у меня в фоне услышал. Он замолчал. И отключился.

Я закрываю глаза. Дышу медленно. В голове щёлкает, как замок.

— Спасибо, что позвонили, Кирилл Васильевич. Извините, что побеспокоили.

— Да ничего. Вы тоже извините. За ранний звонок.

Кладу трубку. Экран гаснет. В комнате тихо.

Интересно.

С самого утра день катился под откос, будто кто-то подставил мне подножку и даже не потрудился извиниться. Всё валилось из рук. Решила хоть мысли в кучу собрать, пошла в зал. Взяла гантель — пальцы вспотели, металл выскользнул. Глухой, тяжёлый удар об пол. А потом острая, пронзительная боль в мизинце. Даже не вскрикнула, только сглотнула воздух, согнувшись пополам. Вроде не хрустнуло. Но через десять минут палец налился фиолетовым, распух, и каждый шаг отдавался в нём тупой, ноющей пульсацией, будто внутри бил маленький молоточик.

Дома хотелось просто спрятаться под одеяло и выключить телефон. Закинула стирку. Светлое, бежевое, кремовое… и одна проклятая красная футболка, которую я забыла отложить. Результат: вся одежда теперь цвета жвачки «Бабл-гам». Барби обзавидовалась бы. Заказала продукты, чтобы приготовить хоть что-то съедобное на обед и ужин. Курьер, кажется, перепутал подъезды. Звонки, разборки, ожидание. В итоге привезли всё уже поздно, когда желудок уже скрутило от пустоты. Обед — творожный сырок и кофе. На ужин будет сёмга с овощами. Сидела на барном стуле, задрав ногу и приложив к ней лёд. Смотрела в окно, и внутри всё ныло. Не от голода. От него. От его вчерашних слов, от того, как глупо бьётся сердце, стоит только увидеть его.

Набрала Андрюху, чтобы уточнить, что там с моим красавчиком всё-таки случилось. Он ответил с третьего гудка.

— Не переживай, твой рыцарь уже всё исправляет, — бодро отрапортовал он.

— Какой ещё рыцарь? — я потёрла виски, чувствуя, как подступает знакомая тяжесть в груди.

— А ты как думаешь?

— Если ты про Вадима, то он на рыцаря не тянет. Скорее на дракона. В начале был сказочным, потом как подменили.

— Вот вы оба… тупоголовые, — вздохнул он в трубку. — Неужели нельзя просто сесть и поговорить, как взрослые? Чего вы друг друга мучаете?

— Кто кого мучает, Андрей? — голос дрогнул, пришлось сглотнуть комок. — Он мне вчера такого наговорил, на голову не натянешь…

— Ну прям уж. Матвей-то к тебе реально неровно дышит. Тут он не придумывал.

— Но не я же. Я ему не отвечаю.

— Ага. И зачем ты тогда с ним в первый раз уехала? Покатушки, кофе, разговоры? Это свидание или я что-то путаю?

— Вы совсем охренели? — вырвалось у меня, и я тут же пожалела. — Я не могу с ним просто общаться, что ли? Он, может, единственный друг у меня. Больше никого не осталось. Никого. Понимаешь?

Тишина. Потом тише:

— Ну приходи к нам. Мы же есть.

— Приходила уже, спасибо. Мне не нравится чувствовать себя невидимкой. Ходит, делает вид, что меня нет, или запирается в кабинете. А я как призрак.

— Ко мне приходи. Я тебе всегда рад.

— Ага, а Вадим и нам с тобой ещё роман припишет…

— Эх, глупая. Он так-то ревнует. А ревнует — значит что…

— Андрюх, — сказала я, закрывая глаза. — Вот веришь или нет, но иногда ты меня бесишь. Можно нормально договаривать мысли?

— Можно. Но тогда скучно. Хотя я уже устал смотреть, как этот придурок упёртый мучается.

— Он меня обидел вчера. Сильно. Поэтому не приду. Да и не могу я.

— Почему?

— Травма. Гантель на ногу упала. Палец распух, ни в одни подкрадули не влезаю. Домашний режим на пару дней. Пока нога не стухнет.

— Да ты что, Вита?! — голос в трубке резко изменил тональность, стал громким, почти театральным. — Прям сильно пострадала?

— Да фигня, просто неприятно.

— Боже, малая, как же тебя так угораздило?! Как же ты теперь?!

Я замерла. Интонации были слишком громкими, слишком… направленными. Не в телефон, не мне. В пространство.

Спектакль одного актёра. Зритель — один. И самый важный. Он явно для Вадима сейчас распинается.

— Андрюх, не надо, — тихо попросила я.

— Может, приехать помочь? Или уже есть кандидаты получше? Нету? И Матвею не звонила? А почему? Друг же, да? Не хочешь надежду давать? Правильно. — Он продолжал тараторить, не давая вставить слова. Поняла, что без меня идёт монолог. Не там Андрюха работает. Ему бы на сцену.

— Так, чем помочь? Привезти что? — спросил он уже «заботливо».

— Не старайся, — шепнула я, глядя на опухшую ногу. — На него не подействует.

— Обезбол не действует? Плохо. Может, к врачу? А вдруг перелом, Вит? Это же серьёзно, наступить же не можешь… — Андрюха развил ситуацию до проблемы вселенского масштаба.

— Ну-ну, — прошептала я в трубку, не сводя глаз с окна. — Чего он там уже бежит и падает? Дракон мой?

— Упала в ванной?! Я приеду, Вит, поедем в больницу, так нельзя! Как не поедешь? На руках потащу…

Потом в трубке повисла тишина. Слишком резкая.

— Ну всё, дело сделано, — голос Андрюхи стал довольным, почти шёпотом. — Жди своего дракона через пять минут.

— Ты серьёзно? — я почувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

— А то. Ты бы видела его лицо. Гримаса ужаса. Только притворись, что тебе хуже, чем есть на самом деле. На ногу не опирайся, хоть пару минут. Помиритесь спокойно. Потом вали всё на меня, я всё стерплю.

— Я не думаю, что помиримся, — сказала честно. Горло сжалось.

— А вы постарайтесь. Уступки, компромиссы, всё такое. Ты же женщина, давай, будь мудрее. Хитрее. Мне ли тебя учить? Давление ему в салоне той своей ночнушкой подняла. Вот придумай ещё что-нибудь этакое…

— Это было платье, — машинально поправила я.

— Я бы за такое платье тебя…

— Ладно, Андрюх, не ругайся. Времени мало, а плана нет. Пошла я думать. Иначе придётся импровизировать. А это, если честно, не мой конёк.

— Удачи, малая.

Сбрасываю звонок. Тишина в квартире. Только тяжёлое дыхание и стук собственного сердца. Я медленно опустила телефон на стол. Пальцы дрожали. Не от боли в ноге. От того, что ему не всё равно на меня. Приедет, скоро. Тут реально пять минут на машине. И что делать?

Осматриваюсь. Идеальный порядок. Столешница отполирована, раковина сухая, ни крошки, ни намёка на беспорядок. На разделочной доске уже лежат стейки сёмги, овощи, зелень и лимон. Осталось только задвинуть противень в духовку и нарезать салат.

Из морозилки достаю пакет. Лёд звонко стучит о стенки, когда я высыпаю его в чашку. Ставлю на барную стойку — ровно по центру, как ориентир. Потом хватаю махровое полотенце, сую под кран, отжимаю. Сажусь на край стула, закидываю правую ногу на левое колено. Обматываю щиколотку плотно, фиксирую узлом. Синий мизинец специально выставляю наружу. Он и правда выглядит жутко, будто прибитый и распухший. Дёргаю стопой: больно? Не очень. Убедительно? Да. Значит, наступать на неё совсем не придётся. Пусть видит.

Подхожу к зеркалу в тесном коридорчике. Отражение смотрит на меня ровно, даже слишком спокойно. Домашние чёрные лосины, футболка с принтом — вид «я не старалась, но и не зачуханая лохушка». Нормально. Хватаю с полки тинт, быстро провожу кисточкой по губам. Чуть ярче. Чётче контур. Пшикаю духи на запястье.

Всё. Я готова. Стою посреди своей маленькой студии и жду звонка в дверь. Только так и не пойму, кого я жду? Рыцаря, который придёт спасать, или дракона, от которого придётся отбиваться?

Десять минут. Тянутся безумно долго. Я считаю их, пока стою у двери. За порогом — тишина. Ни шагов, ни звонка, ни стука. Только гул в ушах и холодный кафель под босыми ногами.

Сажусь на пуфик у двери. Сижу ещё столько же. Тишина давит на плечи, как бетонная плита. Его нет. Он не придёт. И тут наступает откат. Жёсткий, как удар под дых.

Может, он просто психанул и ушёл. А вовсе не ко мне поехал. Андрюха его выбесил своим представлением, Вадим развернулся и поехал домой. А я сижу как дура, жертву из себя изображаю.

Жалость к себе накатывает волной — липкой, противной. Опять напридумывала. Дура. Сколько можно ломать себя об одну и ту же закрытую дверь?

Слёзы предательски скатываются по щекам, горячие, одна за другой. Я тру глаза кулаками, дышу ртом, чтобы не всхлипнуть. В голове щёлкает: всё. Это в последний раз. Больше ни слезинки из-за него. Никогда. Говорю это вслух, чтобы слова закрепились. Голос дрожит, но я стискиваю зубы до скрипа.

Стук. Резкий, настойчивый. Три удара.

Я подпрыгиваю, сердце колотится где-то в горле. Делаю шаг к двери, прижимаюсь к глазку. Вадим. В тёмной куртке, волосы растрёпаны ветром. В руке пакет. Приехал.

Закусываю губу до крови. Открываю. Нос шмыгает, щёки мокрые.

Он замирает на пороге. Взгляд скользит по мне: сначала лицо, потом ниже, цепляется за опухшую, посиневшую ногу, возвращается к глазам. Лицо меняется — с напряжённого на растерянно-испуганное. Плечи чуть опускаются.

— Очень больно, да? — спрашивает тихо.

— Очень, — выдыхаю, и слёзы срываются заново, горячие, бессильные. Я уже не сдерживаюсь.

— Поехали в травмпункт, быстро. — Командный тон, но в глазах — паника. — Сверху накинь что-нибудь, я донесу до машины.

Протягивает руку, хочет перехватить за локоть. Я отшатываюсь.

— Нет. Не поеду. Нет.

— Вита, не капризничай. Если больно и наступать не можешь, то это стопроцентно перелом. Поехали.

— Не поеду я, — пячусь назад спиной.

— У тебя там палец уже синий, ты прикалываешься, что ли, Вита? — Он заходит, закрывает дверь, бросает пакет на пуфик.

— Всё не так плохо. Правда.

— Я вижу. И плачешь ты не от боли, ещё скажи. — Голос его срывается.

— Угу. Смотри, я даже стоять могу. — Делаю шаг, морщусь.

Он оттесняет меня к кровати — мягко, но настойчиво.

— Садись.

Сажусь. Он опускается на корточки, берёт мою ногу, кладёт себе на колено. Пальцы его рук уверенные, движения — аккуратные. Начинает разматывать полотенце, которым я так старательно замотала стопу. Я смотрю на него сверху вниз. Странно, боль притупилась, нет пульсации, только тупое распирание и жар под кожей. Но вид — ужас. Алый педикюр, который я делала неделю назад, теперь выглядит нелепо рядом с отёком и синяком, расплывающимся, как акварель по мокрой бумаге.

Вадим вздыхает — глубоко.

— Пошевели ступнёй, — просит тихо.

Кручу осторожно, в одну сторону, потом в другую.

— Теперь сгибай. И пальцы тоже. Все.

Сгибаю. Он следит за каждым движением, брови нахмурены, губы плотно сжаты.

— Я притронусь?

— Угу.

Начинает ощупывать пальцы. По одному, аккуратно, медленно.

— Больно?

— Нет.

— А тут? А так? А теперь? Точно? Совсем?

Поднимает глаза. В них — такая сосредоточенность, что дыхание перехватывает. Я вижу в его взгляде не жалость, а почти физическое напряжение. Он боится сделать мне больно.

— Точно.

— Вроде целая. Просто ушиб сильный. Связки, может быть. — Встаёт, идёт к двери. Сердце сжимается в комок. Уходит? Опять? Но он берёт пакет, достаёт оттуда тюбик.

— Это противовоспалительное. Снимет боль и отёк.

Выдавливает немного геля, начинает втирать. Движения невесомые, едва касаются кожи. Пахнет ментолом и чем-то аптечным, резким. Холод расходится по стопе, снимая жар, и я невольно выдыхаю.

— Не больно?

— Нет.

— Хорошо. Ложись, ногу на подушку. Должна быть повыше.

— Я не могу, я хотела ужин готовить. — Пытаюсь подняться, ставлю ногу на пол, резко вдыхаю.

Он подхватывает меня — одной рукой под спину, другой под колени — и кладёт на кровать так быстро, что я не успеваю ахнуть.

— Лежать. Я приготовлю. Что делать, говори. — Берёт декоративную подушку, подсовывает под ногу.

— Там, — показываю на раковину. — Рыба, овощи…

Он кивает, делает пару шагов. Кухонная зона крошечная, развернуться негде, всё в шаге друг от друга, но ему это не мешает.

— Понял. Всё сделаю. Лежи.

Моет руки, выкладывает форель на противень, солит, перчит. Движения точные, без суеты. Я наблюдаю. Это лучше любого обезболивающего. Забота. Рыцарь, всё-таки. Не дракон. Хотя радоваться рано.

Ставит противень в духовку, включает её.

— Овощи уже мытые, — говорю тихо. — Я хотела сделать салат.

— Хорошо. Будет тебе салат.

Режет огурцы, красный перец, помидоры, лук, зелень. Быстро, но аккуратно. Нож стучит по доске ровно, без спешки.

— Чем заправить?

— Масло. В ящике слева от духовки.

Он достаёт бутылку оливкового, льёт в миску, но не мешает. Отставляет чашку с салатом в сторону.

Садится на барный стул у стойки, лицом ко мне. Кладёт ладони на столешницу. Взгляд падает на часы на стене, потом — на меня. Смотрит внимательно. Прямо в глаза. Не отводит.

Я смотрю в ответ. Не могу отвести. Внутри всё сжимается. Кажется, ещё секунда — и всё снова сломается. Как всегда. Как в прошлый раз. Поэтому молчу. Дышу ровно. Жду.

— Прости за вчера, — он не выдерживает наших гляделок первым. Голос у него тише обычного, с шероховатостью на краях, будто он плохо спал или не спал совсем. Я чувствую, как в груди что-то сжимается, не давая вздохнуть полной грудью.

— Ты меня обидел. — Голос звучит тише, чем я планировала. Сбивчиво. По-детски беспомощно.

— Я знаю. Поэтому извиняюсь. — Он не отводит взгляда.

— Почему не сказала, что переехала? Я бы отвёз тебя домой.

— Потому что ты меня обидел. — Сверлю его взглядом, пытаясь удержать дистанцию. Сердце колотится где-то у ключиц.

— Прости. — Просто так. Без оправданий. Это всегда обезоруживает.

— Ты за мной следил вчера? — Вопрос вырывается сам, острый, неконтролируемый. Я тут же кусаю нижнюю губу, чувствуя, как кожа натягивается.

— Кирилл доложил? — Он хмурится, но в голосе нет злости.

— А Матвею ты тоже звонил? — уже не сдерживаюсь. Голос предательски срывается.

— Вита! — В его тоне срывается острая, сдавленная нотка. Он проводит рукой по волосам, взъерошивая их. Жест, который я запомнила наизусть.

— Что — Вита?!

— Почему ты бросила ходить к Алисе Игоревне?

— Боже… — Вздыхаю, отворачиваюсь к окну. За стеклом уже весна. Солнце ещё высоко, деревья уже зеленеют, птицы поют.

— Почему, Вита? — Его голос звучит громче. Настойчивее.

— Почему ты не купил себе харлея вместо хонды? — Поворачиваюсь обратно.

— Мне такие не заходят.

— Вот и мне эта тема не зашла. Не моё.

— Ты разобралась в себе?

— Я в себе и не путалась, и не терялась, чтобы разбираться, Вадим. У меня всё в порядке. Это у тебя, кажется, проблемы. Тебя штормит: от рыцаря до дракона. Разгон — пять секунд. Сходи, побеседуй. Расскажи, что чувствуешь. Она обожает выслушивать. Может, что дельного посоветует. Тебе. — Пауза. — Мне её советы не помогли.

Он молчит. Смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, но слова застревают где-то между нами. Я вижу, как напрягается его челюсть, как пальцы сжимаются в кулаки, потом медленно разжимаются. Сухожилия играют на предплечьях. Он борется с собой. А я сижу и жду, когда он наконец скажет то, что я так боюсь услышать.

Дверной звонок режет воздух. Резко, требовательно. Я вздрагиваю, отчего нога дёргается — острая боль пробегает по связкам, и я невольно стискиваю зубы, глотая стон. Никого не жду.

— Я открою. — Вадим уже у двери. Движения резкие, будто он хочет вырваться из этой комнаты, из этого разговора, из меня.

— Я никого не жду, — бормочу растерянно.

Щёлкает замок. Голос Матвея, мягкий, участливый, врывается в нашу напряжённую тишину:

— О, Вадим, ты тоже тут. Мне Мира как сказала, так я сразу решил заехать, проведать.

— Заходи, Матвей.

Они входят вдвоём. В комнате мгновенно становится тесно. Матвей сразу смотрит на меня, его взгляд цепляется за мою ногу на подушке.

— Вита, как же так? — Он наклоняется, голос срывается на заботу. — Больно? Может, в больницу? Или врача на дом вызвать?

— Матвей, всё хорошо. Ничего серьёзного. — Говорю ровно, но глаза невольно ищут Вадима. Он стоит у стены, лицо каменное. Но в уголках губ — та самая горечь, от которой у меня всё внутри переворачивается. Он злится. На меня? На Матвея? На ситуацию?

Чего злится? Я его не приглашала. Он сам припёрся. Сам.

— Ты как номер квартиры узнал? — спрашиваю Матвея, пытаясь вернуть контроль над ситуацией.

— Так консьерж подсказала. Ты девушка заметная, не перепутать. — Он улыбается. Широко. Уверенно. Слишком уверенно для человека, который появился без приглашения.

— Ладно, компания у тебя теперь есть, я пошёл. — Вадим резко хватает куртку со спинки стула. Накидывает поверх футболки. Движения механические.

— Не переживай, Вадим, я позабочусь о ней. — Матвей улыбается.

Бесят. Оба. Двое. Внутри закипает что-то горячее, колючее. Я вскакиваю с кровати. Ойкаю. Резко, по-настоящему. Боль в ноге — как разряд тока.

Вадим замирает на пороге. Обернулся. В его глазах — паника. Мгновенная, неконтролируемая. Он делает шаг назад, будто готов развернуться и остаться.

— Ляг, — хрипло говорит. — Я сам. Не нужно провожать.

— Вита, я провожу, — сразу отзывается Матвей, протягивая руку.

— Извини, Матвей, — перехватываю инициативу, мягко, но твёрдо отвожу его ладонь, делаю шаг к Вадиму, — мне с мужем нужно поговорить.

Тишина. Густая, вязкая. Матвей моргает. Вадим медленно поворачивает голову. В его взгляде — что-то странное, ошеломлённое. Будто я ударила его под дых и поцеловала одновременно.

— С мужем? — переспрашивает Матвей. Голос ровный, но в нём звенит вопрос.

— Да. Вадим мой муж. Мы просто… — Хочу сказать «в ссоре», но Вадим перебивает. Быстро. Жёстко. Словно рубит нить, которую я только что попыталась сплести.

— Просто фиктивные супруги. Да, Вит?

Слова падают, как битое стекло. Внутри что-то рвётся. Я смотрю на него, и мне хочется закричать.

Как там говорят? От любви до ненависти один шаг. У меня разгон — пять секунд.

— А чего ты припёрся тогда, раз фиктивный? — Выдыхаю, и голос дрожит. — У тебя биполярка, что ли? Сходи уже к Алисе, разберись в себе. А то ты своим поведением даёшь надежду, а словами её забираешь. Так нельзя, Вадим.

Он смотрит на меня долго. В глазах — боль. Настоящая, неприкрытая. Но он тут же прячет её за маской безразличия. Разворачивается. Дверь закрывается с тихим, окончательным щелчком. Не хлопает. Просто уходит. Как всегда.

Хочется ругаться матом. Громко, до хрипоты. Но я не умею. Никогда не умела. Только сажусь на край кровати. Матрас прогибается под мной. В комнате остаётся тишина. И запах его парфюма — что-то до боли родное.

— Матвей, тебе лучше уйти, — говорю тихо. Голос садится, превращается в шёпот.

— Точно? Помощь не нужна?

— Точно. Сама справлюсь. Спасибо.

— Звони, если что. Не стесняйся.

— Угу.

Он уходит. Я даже не встаю, чтобы закрыть за ним дверь. Нет сил. В груди — пустота, тяжёлая, как свинец. А под ней — тёплый, упрямый огонёк. Он не гаснет. Никогда не гаснет, когда речь о нём.

Я закрываю глаза.

Если бы он только знал, как сильно я его люблю.

Заваливаюсь на кровать. Закидываю ногу на подушку, закрываю глаза. В висках ещё пульсирует адреналин, а в груди — тяжёлый, липкий ком от всего, что произошло только что.

Не проходит и пары минут, как дверь щёлкает. Чётко. По-хозяйски.

Я не успеваю даже сесть.

Вадим.

Он проходит на кухню, привычным, почти автоматическим движением выключает духовку. Щёлк. Достаёт приборы, перемешивает салат в стеклянной миске — ложка тихо цокает о стенки. Режет лимон дольками. Достаёт рыбу, выкладывает на тарелку.

— Садись есть, — говорит тихо. Голос низкий, без нажима, но в нём та интонация, которая не терпит возражений.

Боже, у него реально проблемы. Биполярка на всю голову.

— Я не хочу, — выдавливаю. — После вас весь аппетит пропал.

При этом живот мой жалобно урчит, громко, почти настырно. Запах запечённой рыбы действует безотказно. Слюна предательски выступает на языке. Я сглатываю, пытаясь сохранить остатки гордости.

Вадим вскидывает брови. В глазах — не раздражение, а что-то тёплое, упрямое.

— Значит, через «не хочу», Вита. Давай. — Подходит к кровати, протягивает руку. Ладонь широкая, с натёртыми мозолями у основания пальцев.

— Не буду я, — шепчу, вжимаясь в изголовье.

— Тебя как маленькую кормить? Мне не сложно. — Отходит, берёт тарелку с вилкой. Возвращается, садится на край кровати. Он накалывает кусочек рыбы, обдувает его, протягивает к моим губам. — Открывай рот.

Я мотаю головой.

Он вздыхает. Не сдаётся, но меняет тактику.

— Поешь, пожалуйста. Потом поговорим.

Взгляд другой. Совсем. В нём нет давления, только тихая просьба, от которой внутри всё трещит и ломается. Словно ледяная корка на сердце даёт первую трещину, и сквозь неё просачивается что-то болезненное и светлое.

— Поешь со мной? — добавляет он, почти шёпотом.

— Хорошо. Пошли, — сдаюсь.

Садимся за барную стойку, напротив друг друга. Высокие стулья, прохладная столешница из искусственного камня. Брызгаю рыбу лимоном. Накладываю салат. Едим молча. Только звон вилок, тихое дыхание, иногда — его быстрый взгляд. Я чувствую его кожей, нутром. Он не смотрит долго, но я знаю — он следит.

После еды он молча собирает посуду, несёт к раковине.

— Я сама могу, — говорю, хотя голос звучит неуверенно.

— Я даже не сомневаюсь в твоей самостоятельности, — отвечает он, не оборачиваясь. Моет посуду. Вытирает руки полотенцем, проходит влажной тряпкой по столу. — Чай или кофе?

— Нет.

— Хорошо.

Идёт к шкафу с одеждой. Распахивает дверцы. Осматривает содержимое, будто проводит инвентаризацию. Достаёт с верхней полки мой чемодан на колёсиках. Раскрывает его прямо перед шкафом.

— Что ты делаешь? — не выдерживаю.

— Вещи твои собираю.

— Что? Зачем? — голос срывается на писк.

— Ты переезжаешь. Голос ровный. Факт. Не вопрос.

— Куда? Зачем?

— К мужу. Затем, что я так сказал.

Он начинает доставать вещи с полок. Укладывает аккуратно, стопками. Их немного. Я так и живу — по принципу минимализма.

Потом переходит к разделу с вешалками. Снимает то самое чёрное платье. Тонкое, шёлковое, с кружевом и бретельками. То, которое Андрюха назвал «ночнушкой». Вадим задерживает на нём взгляд. Долго. В пальцах ткань кажется невесомой. Он смотрит странно. Но молча складывает, кладёт сверху. Я замечаю, как его пальцы на секунду задерживаются на кружеве.

Я сижу на барном стуле, вцепившись пальцами в край столешницы. В шоке. Горло сжато. Не понимаю. Не могу собраться с мыслями. Почему он это делает? Почему сейчас? Почему так решительно?

— Вадим, мне не нужна нянька, — выдавливаю своё предположение, пытаясь вернуть хоть каплю контроля. Опять будет со мной нянчиться. А я не ребёнок. Я девушка.

Он поворачивается. В глазах — тень усмешки, но не злая.

— Я похож на няньку?

Нет. В том-то и дело. Он похож на мужчину, который знает, что делает. И это пугает.

Он доходит до ящика с бельём. Открывает. Долго просто смотрит.

— Мне нужен чистый пакет, — говорит спокойно.

— Под ящиком с приборами рулон.

Он достаёт пакеты. Аккуратно, почти ритуально, перекладывает бельё сначала в пакет, затем убирает в чемодан. Движения чёткие, без суеты.

— Большие пакеты есть? Под обувь.

— Там. — Показываю на соседнюю дверцу шкафа.

Складывает мою обувь. В шкафу остаётся только верхняя одежда, тёплая обувь, экипировка и всё.

Всё вместилось в один чемодан. Вся моя жизнь помещается в шестьдесят литров. И он знает, как её уложить, чтобы ничего не помялось.

Потом он идёт в ванную с пакетом. Дверь закрывается. Выходит через минуту. Кидает в чемодан мою зарядку от телефона, которая лежала на столешнице. Щёлк молнии.

— Я скоро вернусь, — говорит, обуваясь. Потом подхватывает чемодан, пакеты и выходит. Дверь за ним закрывается. Тишина. Грохочущая.

Я сижу. Дышу. Жду.

Возвращается через пару минут. Заходит, не разуваясь.

— Теперь самое ценное, — подходит и протягивает мне комнатные тапочки. — Пошли.

Я сижу в прострации и не верю, что это происходит. Что это не сон. Незаметно щипаю себя за ногу. Больно. Боль острая, чёткая. Значит, реально.

— Я не могу… — шепчу.

— Теперь что не так? — он стоит рядом. Голос мягче, но не отступает.

— Ты мои вещи все вынес. Мне нечего надеть. Не в шубе же мне ехать.

Он молча снимает свою куртку. Накидывает мне на плечи. Застёгивает. Его запах обволакивает меня полностью, как кокон. Мозги отключаются совсем. Колени слабеют. Я тону в этом запахе, в этом тепле, в нём.

— Вставай. Аккуратно. Обувай тапочки.

Встаю. Ноги ватные.

— Ключи от квартиры и телефон где?

Иду потихоньку, беру телефон с кровати, достаю ключи. Дрожащие пальцы не слушаются.

Он подхватывает меня на руки. Легко, будто я ничего не вешу. Выходит.

— Замыкай.

Замыкаю трясущимися руками. Неудобно. Ключ скользит по металлу. Снова. Снова. Он терпит. Ждёт. Наконец поворачиваю. Сую ключи ему в карман. Там уже есть связка, его. Прижимаюсь крепче. Лицом к его груди. Слушаю, как бьётся сердце. Ровно. Уверенно. Моё — вразнобой.

В лифте едем одни. Зеркало отражает нас: он — высокий, собранный, я — в его куртке и пушистых комнатных тапочках, маленькая, с растрёпанными волосами. Молчим. Только гудение тросов, этажи мелькают цифрами.

На выходе из дома на нас странно поглядывают. Консьержка приподнимает бровь. Сосед у подъезда задерживает взгляд. Мне всё равно. Я чувствую только его руки под коленями и спиной.

Усаживает в машину.

Едем тоже в тишине. Город за окном — размытые огни, редкие машины. Я смотрю на его профиль. Чёткая линия челюсти, сосредоточенные глаза, руки на руле — уверенные, живые. Люблю каждую его чёрточку.

До квартиры так же несёт меня на руках. Я достаю его связку. Долго не попадаю ключом в отверстие. Дрожь не отпускает. Он терпеливо держит, ничего не говорит. Просто ждёт.

Наконец, щелчок. Дверь открывается.

Внутри ставит меня на пол. Ноги не держат, но я стою.

— Ты дома, — говорит тихо. Смотрит прямо в глаза. — Я за вещами быстро. — Разворачивается. Уходит. Дверь не закрывает.

Дома. Я дома. Правильно. Мой дом там, где он.

Снимаю куртку. Вешаю в шкаф. И первое, что бросается в глаза, — моя толстовка. Не выкинул. Не убрал в дальний угол. Просто висит, будто ждала меня.

Иду дальше.

Толкаю дверь в свою комнату. Замираю на пороге. Диван разложен, застелен тем же самым клетчатым пледом. На стуле у окна — стопки моей одежды. На диване лежит книга. Та самая, которую я так и не дочитала. Он не перекладывал. Не трогал.

Ванная. Лампа светит, отбрасывая жёлтые блики на плитку. На полке — моя синяя зубная щётка. Мочалка, станок. Всё стоит на своих местах. Будто время здесь остановилось в тот день, когда я ушла.

Сердце вдруг ударяет в рёбра. Раз. Другой. Потом начинает колотиться, тяжело и неровно, разгоняя кровь в висках. Он не выбросил. Даже не убрал. Почему? Горло сжимается. Дыхание становится поверхностным.

Слышу щелчок замка. Шаги.

Вадим входит. Заносит чемодан, ставит пакеты на пол. Шуршание пластика, глухой стук. Снимает ботинки, ставит их ровно, носок к носку.

— Чай или кофе? — бросает через плечо, скрываясь в ванной. Голос ровный, будничный. — Не замёрзла?

Какая там замёрзла. Я вся горю. Изнутри. Кожа под одеждой пылает, ладони влажные, кровь стучит в висках, заглушая всё.

— Ты обещал поговорить, — выдыхаю наконец. Слова вырываются хрипло, почти шёпотом.

— Давай за чаем и поговорим, — его голос из-за двери. Лязг крана, шум воды. — Руки мой. И за стол.

Командует. Как всегда. Чётко, без полутонов. Я киваю, хотя он не видит. Плетусь в ванную. Вода ледяная, бьёт по запястьям, но не остужает. Вытираю руки полотенцем — моё. Иду на кухню. Сажусь на своё место. Дерево привычно скрипит.

Вадим возится у плиты. Щёлкает чайник. На столе — хрустальная ваза с конфетами. Те самые, что я покупала в ноябре. Он ставит передо мной кружку.

— Держи, — кивает на кружку.

Пар поднимается, застилая глаза. Садится напротив. Спина прямая, плечи напряжены. Пальцы нервно постукивают по столешнице.

— Ну, давай разговаривать.

— Почему ты меня забрал? — спрашиваю. Смотрю в пар от чая, чтобы не видеть его глаз.

— Потому что переживаю за тебя. Ты одна, о тебе некому позаботиться.

Голос спокойный. Заботливый. Но звучит как приговор.

— Всё-таки нянька… — вздыхаю. Тяжело, с привкусом обиды, которую глотала месяцами.

— Вита, — он наклоняется вперёд. Локти на столе. Взгляд тяжёлый, не отпускает. — Почему мы не разведены?

Я фыркаю. Резко. Больно.

— Потому что ты обманщик. — Вспоминаю, как он схитрил с условиями. — Общий ребёнок, да?

— Только поэтому? — Бровь изгибается дугой. Не насмешка. Скорее… удивление. Или вопрос.

— Вадим, чего ты хочешь? — Я поднимаю глаза. Встречаюсь с ним. — Чтобы я тебе опять в любви призналась? Это уже перебор, не находишь. Я всё-таки девочка, не пацан.

— Я просто думал, что ты вернулась в родную обстановку и одумалась. Поняла всё.

— Что поняла?

— Что мы слишком… слишком разные…

Слово падает, как камень. Бьёт в самое больное. «Разные». Боже. Горло сжимается, внутри всё сжимается в тугую, раскалённую пружину. Меня начинает колотить.

— Вадим, это глупо. Знаешь, как говорят — случайности не случайны. Если бы мне сейчас предложили выбор: откатить всё назад и две ветки реальности. В одной я живу счастливо, без проблем, но я тебя никогда не встречу. А в другой — та, которую я уже прожила и с тобой. Я бы выбрала вторую. Не задумываясь. Потому что встреча с тобой того стоила. Может, это не случайность, может, судьба. И по-другому мы бы вообще никогда не встретились. Но для тебя разница в социальных статусах, в «правильности» оказалась важнее… А мне, как видишь, не так много нужно для жизни. Как ты там говорил: домработница, повар, водитель? — смеюсь, но звук выходит рваным, ломается на полуслове. Глаза пекут.

— Ты не понимаешь, — его голос становится тише, но твёрже. — Я должен был дать тебе выбор. И возможность всё спокойно обдумать. Без давления.

— И сколько я должна была думать? — Голос дрожит. — Прошло больше четырёх месяцев, Вадим. Четыре.

Он молчит. Смотрит в стол. Потом поднимает глаза.

— Я думал, у тебя отношения с Кириллом.

Я замираю. Кружка в руках кажется свинцовой.

— С чего ты это взял вообще?

— Слухами земля полнится… Инструктор твой… — он отводит взгляд. В оконном стекле отражаются сумерки, его силуэт. — До вчерашнего вечера был уверен. Я думал, вы живёте вместе.

— Чего?! — вырывается громче, чем хотела.

— Я же приезжал к тебе домой. Не раз. — Он говорит медленно, будто подбирает слова. — Но там всегда было пусто. Я не знал, что ты там не живёшь. Думал… у него.

Сижу. Смотрю на него. И понимаю, что ничего не понимаю. Он приезжал. А я думала, что ему всё равно.

— Почему не позвонил? — спрашиваю. Очевидный вопрос. Голос уже тихий, сломанный.

— Хотел поговорить лично.

— А когда я приехала в сервис, резко перехотел?

Он закрывает глаза. На секунду. Потом открывает. Взгляд усталый, без брони.

— Первый раз растерялся, честно… А потом уж прости. Приехала чуть ли не в сорочке и говоришь, что у тебя дела и тебе нужно срочно ехать к Рубцову. В таком виде, Вита… Что можно думать, когда девушка в ночной на голое тело едет к взрослому мужику? — сводит брови. Смотрит в упор. Жёстко.

— Да что вы прицепились к платью?! — Я вскрикиваю. Ладони дрожат. — Это платье…

— Под платье обычно надевают бельё, — он перебивает. Тихо. Но каждое слово как лезвие. — А это ночнушка. В таком виде из дома выходить нельзя… Такое можно показывать только одному мужчине. Не всем.

— Я для тебя… А ты… Боже… Почему так сложно? — утыкаюсь лицом в ладони. Слеза срывается, падает на запястье. Горячая. Предательская.

Тишина. Только тиканье настенных часов. Пар от чая давно остыл. В горле комок.

Потом — скрип стула. Шаги. Он останавливается рядом. Не касается. Просто стоит. Я чувствую его тепло, запах, тяжесть воздуха между нами.

— Вита… — его голос ломается. — Давай попробуем сначала?

Поднимаю глаза. Ресницы мокрые. Дыхание замирает где-то в горле.

— Что?

Он смотрит прямо на меня. В глазах — усталость, страх и что-то ещё. Что-то, что я не смела надеяться увидеть.

— Что, если я тебя люблю? — говорит он. Чётко. Без пауз. — Можем мы попробовать с нуля? Не оглядываясь? Не хочу тебя больше терять.

Воздух в лёгких обрывается. Сердце замирает, потом бьётся снова.

Это точно сон.

Но сон не может быть таким реалистичным, да? Или может? Я же чувствую запах — терпкий, с едва уловимой ноткой геля для душа, которую он всегда оставляет на коже. Чувствую его тепло, исходящее от тела, от дыхания. Воздух в комнате густой, тёплый, почти осязаемый. Пылинки медленно кружатся в свете лампы, а за окном тихо шуршит ветер, отрезая нас от всего мира.

— Можем? — переспрашиваю у него, хлопая мокрыми ресницами. Голос дрожит, предательски срываясь на полтона выше. Я вытираю тыльной стороной ладони щёку, но слёзы всё равно текут — тихие, глупые, от облегчения и страха одновременно.

— Я бы хотел попробовать, — говорит он тихо. Голос низкий, бархатный, но в нём та самая осторожность, которую я так хорошо знаю.

А как это — с нуля? И не оглядываясь? Мы ведь прожили вместе больше месяца под одной крышей. Он думал, что я парень. Мы фиктивно женаты, подписали бумажки, как взрослые, играющие в серьёзную игру. А между нами столько всего. Обиды, недосказанность, моё тихое «можно остаться» и его резкое «нельзя», повисшее в тишине, как дым. Он молчал. Я уходила. Мы ранены. Это нужно просто вычеркнуть? Забыть, будто стёрли ластиком?

Видимо, моё замешательство Вадим оценивает не так.

— Передумала? — спрашивает, и в глазах мгновенно вспыхивает тревога. Он двигает табурет, дерево скрипит по кафелю, садится рядом. Колено почти касается моего. Я чувствую этот миллиметр пространства, и он кажется пропастью.

— Нет, — шепчу. — Просто я не понимаю, как с учётом всего, что мы пережили, можно начать с нуля. Правда. Не понимаю. Комок в горле мешает глотать.

— Ты мне нужна, — он произносит это так, будто признаётся в чём-то запретном. — Можешь просто… не уходить?

— Ты меня сам прогнал, — отвечаю, и голос становится твёрже, хотя внутри всё сжимается. — Я тогда просила остаться. А ты...

— Вот я об этом и говорю. — Он проводит рукой по волосам, взъерошивая их. Пальцы чуть дрожат. — Тогда было так нужно. Или я так думал. Сейчас всё по-другому. — Он делает паузу, и я вижу, как напрягается его шея. — Можешь просто остаться? Мне не нужно, чтобы ты готовила. Убирала. Стирала. Ничего. Просто останься. Я буду сам заботиться о тебе. Клянусь.

— Ты уже… — начинаю, но он перебивает, мягко, но настойчиво:

— Ты только не уходи. Я постараюсь быть самым лучшим для тебя. Слышишь? Самым.

— Вадим, — выдыхаю я, и слова сами срываются с губ, тёплые, честные, — ты уже… правда. Самый лучший.

Я протягиваю руку. Пальцы дрожат, но я не отступаю. Провожу по его щеке. Кожа тёплая, чуть шершавая от щетины. Он закрывает глаза. Резко выдыхает. Трётся щекой о мою ладонь, слегка, почти неосознанно. Как кот. Большой, уставший, добрый кот, который наконец нашёл своё место.

Он перехватывает мою ладонь, прижимает к губам. Губы тёплые, мягкие, и они целуют костяшки, потом запястье, там, где пульсирует вена. Внутри меня, в самой глубине живота, поднимается жар. Тихий, но неумолимый, как прилив. От этого невинного прикосновения перехватывает дыхание.

— Так хотел к тебе притронуться, — шепчет он, не открывая глаз. — Просто прикоснуться.

— И я, — отвечаю, и голос становится тише, но твёрже. — Только… не просто.

Я смотрю на его губы. Они чуть приоткрыты, нижняя губа полнее, с едва заметной царапинкой. Хочу прикоснуться. Мне же теперь можно. Я могу. Одна рука всё ещё зажата в его ладони. Я тянусь второй. Указательным пальцем аккуратно обвожу контур. Мягкие. Тёплые. Пульсирующие. Хочется прикоснуться к ним по-другому. Не пальцем. Губами.

Поднимаю глаза. Зрачки Вадима расширены, радужка почти скрыта — глаза тёмные, непроглядные, как ночное море. Он сглатывает, кадык резко дёргается.

Это на меня такая реакция? На меня?

Сердце колотится где-то в ушах, глухо и часто. Я вижу, как дрожит его подбородок.

Я наклоняюсь. Сначала — лёгкий поцелуй над бровью. Потом — в висок, потом в щёку, задерживаясь там, где пульсирует жизнь. Потом — почти в уголок губ. Замираю. Дыхание сбивается. Срабатывает какой-то внутренний стопор.

Почему я его целую? А он просто позволяет. Он же… вдруг опять передумает. Вдруг это опять ошибка.

Хочу уже отстраниться, вернуть дистанцию, спрятать страх за привычной маской, как его ладонь ложится мне на затылок. Тёплая, тяжёлая, уверенная. Пальцы вплетаются в волосы у основания шеи. И он притягивает меня к себе.

Его губы встречаются с моими.

И мир перестаёт существовать.

Я выдыхаю всю досаду. Всю обиду, все недели молчания, все страхи, что это сон, что он исчезнет, что я снова останусь одна в пустой комнате. Воздух уходит из лёгких, а на его месте — он. Вкус остывшего кофе, горячее дыхание, смешанное с моим, мягкое, но жадное давление губ. Он целует так, будто тонет и я — его последний глоток. Пальцы на затылке чуть сжимаются, вторая рука обнимает талию, прижимая к себе, пока между нами не остаётся ни миллиметра, ни зазора, ни прошлого. Я чувствую каждый удар его сердца через ткань футболки, слышу свой собственный сбивчивый вздох, растворяющийся в его поцелуе. Губы скользят, ищут, находят ритм. Не идеальный, не киношный, а живой, дрожащий, настоящий. Солёная капля падает на его скулу — не знаю, моя или его. Неважно. Мир сужается до точки соприкосновения наших губ, до жара его ладоней, до запаха его кожи, до безумного, ослепляющего ощущения: я дома. Я его. Он мой. И в этом поцелуе — всё, что мы не сказали, всё, что боялись, всё, что копили в тишине. Он целует меня так, будто целует впервые и в последний раз одновременно. А я отвечаю, забывая дышать, забывая думать, просто существуя в этом огне.

Вита меня медленно, но верно убивает. Не ножом и не ядом, а крошечными, отмеренными пипеткой дозами надежды и разочарования, которые я глотаю каждый день, как дешёвый аспирин от мигрени. Внутри будто кто-то выкрутил гайку на позвоночнике. Тянет. Скрежетит. И не отпускает.

Когда её забрал Рубцов, я специально не вышел. Нужно было дистанцироваться, как сказала Алиса Игоревна. «Дайте ей время и пространство, Вадим».

Я, взрослый мужик, владелец мотосалона и сервиса, который умеет считать маржу, договариваться с поставщиками и чинить впрыск с закрытыми глазами, послушался. Как послушный мальчик. Как идиот.

Я кивал, а сам думал: а вдруг в своей среде её розовые очки треснут? Вдруг терапия сработает, и она поймёт, что это не любовь, а просто благодарность за то, что я помог. Но в глубине души, под слоем цинизма и привычки всё контролировать, теплилось другое. Я надеялся, что нет. Что всё, что было между нами, было настоящим. Что она не такая.

Прошёл месяц. Тишина звенела в ушах, как неисправный датчик. Я набрал Алису. Голос в трубке был ровным, профессиональным: «Отказалась. После второго сеанса сказала, что не видит смысла». Я положил трубку и уставился в стену, где висел промо-календарь с девчонкой в коже на «Хаябусе». Ирония: я продаю свободу, а сам сижу в клетке из собственных ограничений. Ключей нет. Дверь заперта изнутри.

Поехал к ней домой. Хотел поговорить. Выяснить. Просто увидеть. Её там не оказалось. Проторчал до глубокой ночи, дыхание запотевало стёкла, дворник скребал по льду монотонно, как метроном. Так и не вернулась. Где она ночует? С кем? Внутри скребло, будто ржавой проволкой по рёбрам.

Новости пришли неожиданно через Саню, нашего постоянного. Он рассказывал про новую клиентку с красивым именем Виталина: «Её инструктор теперь. Мужик солидный, взрослый её привозит всегда, расписание ей составляет. И оплату переводит». Я кивнул, делая вид, что меня это не волнует. Конечно, не волнует. Просто кофе в автомате внезапно стал горьким. «Сменила опекуна», — шепнул внутренний голос. Звучало как приговор. Неужели она сама не может существовать? И теперь вместо меня о ней заботится Рубцов? Просто пересадила растение в другой горшок, и всё.

Поехал к Рубцову в офис. Хотел посмотреть ему в глаза. Хотел услышать, как он назовёт её имя. Секретарша, девочка с идеальным маникюром и взглядом, скользящим по монитору, даже не оторвалась: «Кирилл Васильевич на обеде. Во сколько вернётся, не уточнял. Будете ждать?»

«Подожду».

Сел в кожаное кресло, пил остывающий эспрессо из бумажного стакана. Кожа на затылке зудела. И тут её голос, громкий, по телефону:

— Да, шеф уехал… угу, опять с ней… там по ходу всё серьёзно… да, он вообще так похорошел с ней. Прям другой человек. Вот что любовь с людьми делает.

Челюсть свело до скрипа зубов. Встал так резко, что колено ударилось о край стола.

— Извините, — выдавил. — А Кирилл с Виталиной уехал на обед?

— Да, да, с ней, — кивнула она, уже отворачиваясь к клавиатуре.

— Понял. Спасибо. Я пойду.

— Передать что-то ему, когда вернётся?

— Нет. Не нужно.

Любовь, да?

А чего я хотел? Она молодая. Красивая. Сексуальная до дрожи в коленях. Он тоже мужик, не слепой. И он ей подходит. Реально. Образованный, галантный, статный. Взрослый слишком, но может, это и хорошо. Может, ей такой и нужен. Проблемы решает. Увлечения не запрещает.

Ушёл. На улице декабрьский ветер резал лицо, лез под воротник. Я смеялся. Горько, сухо, в пустоту. «Ну, Вадим, поздравляю. Ты болен. Диагностический сканер показывает ошибку в мозгу, а не в двигателе».

Дальше была тишина. Пара недель, слитых в один серый комок.

На Новый год делал уборку в квартире. Смотрел на её вещи и не понимал, что с ними делать. Рука не поднималась выкинуть или убрать. Ближе к полуночи поехал к её дому. Там опять пусто. Ожидаемо. Ей есть с кем отмечать. Встречал Новый год один. В машине. Под её воротами. Двигатель работал на холостых, печка гудела, а я смотрел на заснеженные ступени и ждал, когда загорится свет в окне. Не загорелся. Дурак? Точно. Если бы это снимали в кино, я бы сам себе посочувствовал.

Андрюха ныл: «Набери её, встреться, поговори. Чего ты как мученик на кресте?» Но всё складывается один к одному. Она с Рубцовым. Вероятно, живут вместе. Там любовь. Поэтому не звоню. Ухожу в работу, дела, отчёты, опять достаю сестру своей гиперопекой.

Байк, который я ей подарил, стоял в сервисе под серым брезентом. Ждал. Не знаю чего. Не заберёт она его. Точно не заберёт.

Но она приехала за ним. Сама.

В коротком платье, каблуки, макияж. Вся такая девочка-девочка. Ни намёка на прошлую Виту. Внутри всё оборвалось, как порванный трос сцепления. Я тогда реально растерялся. Замер. Развернулся и ушёл в кабинет. Вышел через десять минут — пусто. Пошёл сделать кофе. И замер в дверях.

Стоит спиной ко мне. Стаскивает платье через голову.

Бельё чёрное, кружевное, чулки с аккуратной резинкой на бедре. Худенькая, но фигура с правильными изгибами там, где нужно. Спина голая, лопатки чётко очерчены под тонкой кожей. Вдох-выдох. Запах её духов — лёгкий, цветочно-свежий — ударил в нос, как ударная волна. Повернулся. Ушёл. Сидел пару минут в кабинете, считал пульс, пока он не упал ниже сотни. Выхожу, когда они уже забирают байк с сервиса. Смотрю, как она полностью в экипировке: шлем, куртка, штаны, перчатки. На байке салютует Андрюхе, газует мягко, уверенно, и уезжает. Внутри всё обрывается снова. Теперь точно конец?

Но не тут-то было.

Эта пигалица заявляется в пятницу в клуб. Сижу в кабинете, пялюсь в мониторы камер. Знакомится с мужиками, улыбается, кивает Матвею. А у меня всё по швам трещит. Хотел зайти, но она уже там, мило воркует с ним. И где, спрашивается, черти носят Рубцова? Какого он её отпустил сюда? Вообще не соображает, что делает, или настолько доверяет?

Я догадывался, что она может приезжать ещё. Но думал — только в клуб. А нет, ошибся.

Андрюха зовёт в зал: клиенты хотят скидку. Выхожу. Она сидит на байке, платье задралось по самое не могу. Хлопает пушистыми ресницами. А я не улавливаю суть разговора. Скидка… царапина… голос тонкий, но в ушах гудело, как в неисправном глушителе. Слезла с байка, сняла куртку. Хотелось сразу прикрыть её собой, отгородить от мужских взглядов. Это, блять, что за сорочка? Душно ей, стоит, крутится, машет рукой. Лямки тонкие, спина голая почти до талии, на груди и на разрезе — кружевные вставки. Без лифчика… бля, трусы хоть на месте? Вижу, что парни в салоне тоже заинтересовались. Кто-то кашляет, кто-то отворачивается, но глаза всё равно косят. Напрягаюсь до предела. Мышцы каменеют.

Смотрю на неё. А самого трясёт уже. То ли от сквозняка из открытой двери, то ли ещё чего — соски у неё встают колом. Чётко проступают под тонкой тканью.

А вот это уже перебор.

Хватаю её куртку. Накидываю ей на плечи, резким движением, почти грубо. Она вздрагивает, смотрит на меня широко. Я не выдерживаю этого взгляда. Ухожу, соглашаясь на её условия, бормочу что-то про «запишем в ремонт». Чуть позже слышу, как она отказывает Матвею поехать перекусить. «Мне к Рубцову надо. Срочно». Это она для него получается так вырядилась? Куда он смотрит вообще? Или ему так нравится? Может, он и не против, что её разглядывают.

Я вообще превратился в грёбаного сталкера с ней. Если она рядом — наблюдаю, но не палюсь. Сижу в тени, в кабинете, у мониторов. Ловлю её изображение. Смотрю, как смеётся. Запоминаю, в какой день во что одета.

Так спалил, когда она пила шампанское, а потом залезла на байк. Убить был готов. Потом спалил, как девчонка из компании Матвея насыпала ей песка в бак. Тоже хотелось убить. Но не Виту, а эту курицу. Когда увидел — было уже поздно. Решил: прокачусь сегодня за ней. Взял байк с сервиса, на продажу готовим. Экипировка была, слава богу. Запасная в кабинете хранится.

Стою сильно в стороне, смотрю, как её байк глохнет. Рывок, чихание двигателя, тишина. Андрюха красавчик, сразу загоняет на сервис.

С утра сам займусь.

Потом ей с барского плеча предлагают выбрать себе извозчика. В прошлый раз её отвозил Матвей. В этот раз возле него крутится эта курица, а Вита даже не смотрит в его сторону. Она окидывает стоянку взглядом и цепляется за меня. Хотя я стою прям сильно далеко, в тени. Взгляд зацепился и не отпускает. Сканирует меня. Узнаёт? Тут подходит какая-то девица и начинает клеиться: «Прокатишь?»

— Нет, занят, уйди, ради бога, — машу ей отрицательно, не отводя глаз от Виты.

Вита направляется в нашу сторону. Взгляд не отпускает, держит меня, как якорь. На ходу надевает шлем. Отодвигает девицу, поднимает визор меньше чем на секунду и прыгает ко мне, обнимает крепко. Тело врезается в моё, тёплое, живое. Пахнет ей. Узнала? Но как?

Везу её домой. К ней. А хочется к себе. Поговорить нормально не получается, выдаю ей претензии на её «скучаю». Выходит херня, натянутая, как старая цепь. Уезжаю, но тело не слушается. Делаю круг и нагоняю такси, держу дистанцию. Приезжает к многоэтажке. Новый дом, совсем недалеко от салона. Мне казалось, что у Рубцова должен быть дом. Не квартира.

Это не дом Матвея. Точно. Он живёт с Мирой, а её адрес я уже знаю. Довозил их с Андрюхой. Заходит быстро. У неё ключи. И к кому она? Смотрю на дом, через минуту загорается свет на седьмом этаже. Может, она, а может, и нет. Свет гаснет примерно через минут сорок. И всё. Возвращаюсь в салон, возвращаю байк, переодеваюсь, еду домой.

Сплю отвратительно. Ворочаюсь, как на матрасе из битого стекла.

После утренней пробежки, когда лёгкие горят, а пот стынет на спине, не выдерживаю. Звоню Рубцову.

— Кирилл, доброе утро. Нам бы поговорить срочно. Могу подъехать?

— Вадим, а до понедельника не терпит? Выходной же.

— Вопрос жизни и смерти.

— Ну раз так, приезжай.

Называет адрес. И это не тот.

— А ты разве не на Свободной живёшь? — уточняю.

— Нет. Это супруга твоя там квартиру снимает.

— Свободная, тридцать один?

— Да.

— А она разве не вернулась в дом?

— Ну как… я её туда отвёз, но она съехала в тот же день. Дом на продаже. Там никто не живёт.

— Кирилл, а у вас… у вас с Витой… вы в отношениях?

Пауза. Потом тихий, усталый смешок.

— И ты туда же... Боже упаси, Вадим. Я не смешиваю работу с личной жизнью.

На фоне, приглушённо, но чётко:

— Кир, любимый, тебе сырники или что посерьёзней?

Женский, приятный голос. Уверенный, домашний. И это точно не Вита.

— Кирилл, извиняюсь за беспокойство. Вопрос отпал.

Сбрасываю звонок.

Стою посреди кухни. Холодный кафель под босыми ногами. В ушах звенит, как от удара. Я дурак. Придурок. Идиот. Боже… да я всё в одном флаконе. Три в одном, как Old Spice. Тридцать один год, бизнес, люди на зарплате, ответственность, а я месяцами ревновал к призракам, строил теории из обрывков чужих разговоров и сам загонял себя в угол. Вита меня не убивала. Я убивал себя сам. Медленно. По крупицам. Своими руками.

Сажусь на табурет и понимаю, что это полный пиздец. Я вчера сам всё испортил.

Нужно исправлять и срочно.

Идея была проста. До смешного. Как починить двигатель: разобрать, прочистить, собрать, завести. Я чинил её байк и молился, чтобы этого хватило. Пригнать. Просить прощения. Если любит — простит. Если нет… нет, я даже не допускал этой мысли.

Но всё пошло не по плану. Как всегда, когда речь о ней.

Она позвонила Андрюхе сама. Он был рядом. Я слышал обрывки его разговора по телефону, и внутри всё сначала похолодело, а потом резко вскипело. Травма. Серьёзная. А она, упрямая, как чёрт, отказывается ехать к врачу. С каждой секундой жар подступал к горлу, сдавливал рёбра. Это не Вита, это ходячая проблема… Ну что за характер? Прибью.

Я сорвался. Андрюха ещё пытался уговаривать словами, мягко. А я уже был на взводе. Силой потащу, если понадобится. Я, чёрт возьми, её муж. Бумажка есть, а значит, и ответственность.

По дороге заехал в аптеку. На всякий случай. Взял всё, что могло пригодиться: обезболивающее, противовоспалительное, бинты, гели. Аптекарь выдал пакет, тяжёлый, как приговор. У консьержки спросил номер квартиры. Сказал, что курьер. Показал пакет с лекарствами. Лёгкое враньё, чтобы пройти.

Дверь открыла она. Заплаканная.

И весь мой план рухнул. Как чёртов карточный домик. Мало того что заплаканная. А нога… Господи. Будто по ней прошёлся бронетранспортёр. Синяк, отёк, неестественный угол… Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок.

Пытался убедить словами. Нужно ехать в травмпункт как минимум. Хрен. Не поеду и всё. Упряма до зубного скрежета. Ладно. Раз она не хочет в больницу, значит, буду лечить сам. Наступает на ногу. Может, и правда не так всё плохо, как кажется. Усадил, развязал, осмотрел. Вроде цела. Нанёс мазь, аккуратно, стараясь не причинять боль. Уложил на кровать. Пошёл готовить ужин. Слава богу то, что умею. Много ума там не надо. Руки делают, мозг отключается. Готовил молча. Она тоже молчала. Тишина между нами была густой. Непривычной. Будто мы забыли язык, на котором раньше говорили.

Осматривал её жильё краем глаза. Крохотная студия. Квадратов двадцать, не больше. Ремонт свежий, светлый. Уютно. Минимализм. Правда, развернуться негде.

Вот тебе и наследница заводов и пароходов. Домина пустует, а она тут...

Разговор, который опять не клеился, прервал звонок в дверь. Матвей. По контексту понял, что она не звала. Припёрся сам. Хотел выставить. Но решил проверить. Глупо. Тупо. По-детски ревниво. Ушёл. Ждал в машине. Матвей вышел через минуту. Выпроводила. Хоть и была на меня зла. Но выставила парня, который к ней небезразличен.

Теперь всё. Назад дороги нет.

Вернулся. Накормил голодную, но вредную нехочуху. Потом начал собирать её вещи.

Четыре месяца. Кажется, это уже перебор. Она скучает. Я скучаю. Нам плохо порознь. Хватит. Пора домой. Она, как ни странно, не сопротивлялась. Только руки дрожали. Понял это, когда возилась с ключами. Тонкие пальцы, мелкая, нервная дрожь. У меня бы тоже тряслись, если бы не держал её.

В квартиру занёс её первой. Потом спустился за вещами. Встретила в коридоре. Вид слегка растерянный. Будто не верит, что это взаправду. Предложил чай. Сделал ей её любимый — с мятой. Себе — кофе. Сели. Пытались говорить. Но всё не то. То про Рубцова, то про эту многострадальную сорочку. Нахрен я её вообще положил в чемодан? А нужно про главное. Но слова застревали.

Её слёзы срабатывают как спусковой курок.

Говорю, что люблю. Прошу шанса. Чтобы не уходила. Осталась со мной. Обещаю, клянусь, что буду заботиться, стану лучшим.

А ей и правда многого не нужно. Говорит, что я уже… такой.

Хочется обнять, прижать, поцеловать, но я не понимаю, где мы сейчас. Боюсь сделать что-то не так.

Но она тянется первая. Вижу, как дрожат её тонкие пальцы. Ладонь ложится на щёку — лёгкая, тёплая. Глаза закрываются сами. Внутри всё замирает и расправляется одновременно.

В какой-то момент этого касания становится мало. Я перехватываю её ладонь, прижимаю к губам. Держу, не отпуская, будто она может растаять. Шепчу, что безумно хотел дотронуться до неё сам.

А Вита не останавливается. Вторая рука тянется следом, указательный палец осторожно проводит по моим губам. От её взгляда сносит крышу. Смотрит так, словно притрагивается к заветной мечте.

И целует она первой. Не в губы — куда-то рядом, в уголок. Потом резко замирает. Но назад дороги уже нет.

Я не помню, как оказалась сидя на нём. Просто в какой-то момент гравитация будто отключилась, а осталась только плотная тяжесть его бёдер под моими и жар, пробивающийся сквозь ткань джинсов прямо к промежности. Возбуждённый, тугой, не скрываемый. Меня это не пугает. Наоборот, внутри всё сжимается и тянется к нему. Я тоже его хочу. Всего. Без остатка.

Его губы сползают с моих на шею. Щетина царапает кожу, но это приятно. Руки блуждают по моему телу, сжимают талию, но всё ещё через хлопок моей футболки. А я хочу чувствовать кожу. Кожа к коже. Без барьеров, без этой нелепой прослойки из ткани.

Он словно притормаживает. Дышит ровно, но я чувствую, как напрягаются его плечи, как замирает дыхание в горле. Боится? Ждёт разрешения?

Я не буду ждать.

Подхватываю край его футболки, тяну вверх. Он тут же подаётся навстречу, помогает снять, и ткань улетает на соседний стул. Но моей суждено остаться. Она мешает, кажется чужой на разгорячённой коже.

— Вадим… — шепчу, кусая его у основания шеи, там, где пульс бьётся часто-часто. — Пожалуйста.

Он понимает. Его ладони, большие и горячие, скользят под подол моей футболки. Пальцы касаются живота, и меня бросает в мелкую дрожь. Я выгибаюсь, невольно, как кошка, которую погладили именно там, где хотелось. Он тянет ткань вверх. Прохладный воздух обжигает кожу. Его взгляд замирает на кружевном лифчике.

— Он мне снился, — проводит пальцем по краю чашки. Кончик слегка дрожит. — Ты же в нём была… когда переодевалась в кофейне салона?

Я вспоминаю.

— Так всё-таки это был ты там? — усмехаюсь, но голос срывается на выдохе.

— А кого ты хотела? — он наклоняется ближе, дыхание обжигает ключицу.

— Тебя. Только тебя.

Его пальцы отгибают край кружева. Воздух, потом — тепло его губ. Я всхлипываю, потому что грудь вдруг становится невыносимо чувствительной, каждый нерв оголён, кожа звенит. Он облизывает, посасывает, и я вцепляюсь пальцами ему в волосы, стараясь не застонать. Получается плохо. Звук вырывается сам — низкий, дрожащий, совсем не мой. Мне становится стыдно, я кусаю губу, пытаюсь заглушить себя, прижимаюсь лбом к его плечу.

Его ладонь шлёпает меня по ягодице. Несильно, но неожиданно.

— Ай! — вскрикиваю, дёргаясь.

— Не смей сдерживаться, — говорит он, глядя прямо в глаза. Руки по-прежнему ласкают грудь, большой палец очерчивает сосок. — Я хочу слышать тебя. Хочу знать, как тебе нравится.

Сжимает чуть сильнее. Я снова стону, уже не пряча.

— Вит… — он трётся носом о мою щёку, гладит спину вдоль позвоночника. Чувствую, как подрагивают его пальцы.

— М?

— Пойдём в кроватку? Или я тороплюсь?

— Ты тормозишь, Вадим. Очень сильно тормозишь.

Он легко поднимает меня, руки под бёдрами, прижимая к себе. Я обнимаю его за шею, чувствуя, как бьётся его сердце о мою грудь. В спальне он аккуратно кладёт меня на кровать. И замирает.

Его взгляд сползает вниз — на обтягивающие лосины, потом на припухшую стопу.

— Блин… — он проводит рукой по лицу, в голосе — досада и забота одновременно. — А как их снимать-то теперь?

Я вижу растерянность в его глазах. Не раздражение. Именно растерянность человека, который боится сделать больно.

— Стаскивай, — говорю, стараясь звучать уверенно.

— Будет больно. Они же узкие.

— Они тянутся, Вадим. Поверь.

Приподнимаю таз. Он аккуратно стягивает ткань до колена. Дальше здоровая нога. Потом вторая нога — и начинается странная, почти комичная операция: как снять лосины, не задев опухшую ногу, не причинить боли. Он пытается, но останавливается, выдыхает через нос.

— Подожди, — говорит он вдруг. — Не надо мучиться.

Достаёт из прикроватной тумбочки маникюрные ножницы. Без предупреждения, но с такой сосредоточенностью, что мне становится тепло. Разрезает ткань вдоль шва. Беспощадно. Аккуратно. Лосины разлетаются, как сброшенная кожа.

Я смеюсь, он улыбается.

Он быстро снимает с себя остальное. Я смотрю, заворожённая. Широкие плечи, рельеф живота, тёмная полоска волос, уходящая вниз. Мне достался невероятно красивый мужчина. И не только красивый — ответственный. Я вижу, как он тянется к ящику тумбочки, достаёт упаковку, рвёт её зубами. Щелчок фольги, шуршание. Он делает всё уверенно, но без спешки.

Мои руки дрожат, когда я расстёгиваю крючок лифчика. Ткань падает. Потом трусики скользят вниз. Я остаюсь голой под его взглядом.

Он смотрит на меня так, будто хочет съесть.

— Вит, ты такая красивая у меня… — шепчет, садясь на край кровати. Голос хриплый, севший.

— И ты у меня, — отвечаю. — Иди ко мне.

Он ложится сверху, осторожно, поддерживая вес на локтях, чтобы не давить. Я притягиваю его, целую, чувствуя вкус его кожи и желания.

— Люблю тебя, — шепчу прямо в губы, слова вырываются сами, без фильтра, без страха. — Так сильно.

— Вит… люблю, маленькая моя девочка… сладкая… любимая… — он целует меня снова, глубже, ласкает бёдра, и меня уже трясёт изнутри. Возбуждение накатывает волнами, липкое, жаркое, неумолимое. Дышать становится трудно.

— Вадим, пожалуйста…

— Что, моя хорошая?

— Хочу тебя.

— Я весь твой.

— Не весь… пожалуйста, я больше не могу…

Чувствую его у входа. Тяжёлый, горячий, дрожащий. Он упирается, сдерживается, и я вижу, как напрягается его челюсть.

— Если бы ты только знала, как я тебя хочу, — говорит он, и в его голосе — мольба и нежность одновременно.

Я тоже. Боже. Но нужно сказать. Сейчас. Пока не поздно.

— Вадим… — останавливаю его, упираясь ладонями в его грудь. Сердце колотится где-то в горле, сбивая ритм.

— М?

Глотаю. Смотрю ему в глаза. В них — только я.

— Я должна сказать… Ты мой единственный мужчина. Единственный. И первый.

Тишина. Только наше дыхание, сбивчивое и громкое в пустой комнате. Вижу, как осознание медленно проникает в его взгляд.

Её слова обрушились, как гром среди ясного дня.

Первый.

Это перевернуло что-то внутри. Она доверяет мне то, что больше никому не отдала.

— Вит… правда? — голос сорвался на шёпот.

Она не отвела взгляд. Наоборот, подалась вперёд. Ладони легли на мои щёки — тёплые, слегка дрожащие. Пальцы скользнули к затылку, зацепились за волосы, чуть сжали.

— Да. — Голос ровный, но в зрачках плескалась та же тревога, что и во мне. — Но это же ничего не меняет.

Меняет. Всё. Я сглотнул.

— Я тебе… больно сделаю, — выдохнул я. Не вопрос. Констатация. И страх. Глупый, мужской, но настоящий.

Она хмурится.

— Ну не будем же мы как с лосинами поступать, Вадим? — уголок губ дёрнулся в полуулыбке, ломая напряжение. — Просто сделай это. Пожалуйста.

Проблемная. От начала до конца.

Да, она проблема. Но она моя. Я выбрал её. И сейчас она лежит подо мной, смотрит прямо в глаза и просит быть с ней.

Я наклонился, коснулся её губ своими. Нежно. Медленно. Вложил в этот поцелуй всё, что не успел сказать. Её губы мягкие, податливые, чуть влажные. Она вздыхает мне в рот, и этот звук вибрирует где-то под рёбрами. Я почувствовал, как её тело подаётся. Бёдра приподнялись, колени слегка раздвинулись. Она потёрлась о меня — нежно, почти неосознанно, ища точку, где боль растворится в тепле.

Я вошёл. Чуть. И замер.

Тесно. Невероятно тесно. Словно она сжата изнутри самой природой, чтобы не впускать чужое. Кожа горела, дыхание спёрло в горле. Я поцеловал её снова, глубже. Она выдохнула мне в рот, пальцы впились в плечи, но не отталкивает. Наоборот. Прижалась ближе. Я чувствовал, как постепенно, миллиметр за миллиметром, сопротивление уходит. Как тело, повинуясь доверию, начинает подстраиваться, впускать, принимать.

Моё терпение рвётся. Не грубо. Просто тело, слишком долго сдерживаемое, берёт своё. Я кусаю её нижнюю губу. И толкаюсь. На всю длину.

— Ай! — она вздрогнула всем телом. Замерла. Глаза широко открылись, в них мелькнула тень испуга, дыхание прервалось на полувдохе.

Я застыл. Мышцы напряглись до дрожи.

— Больно? — выдохнул, уже жалея.

Она моргнула.

— Ты специально? — в голосе не было обвинения. Только вопрос.

— Прости. — Голос хрипел. — Прости, маленькая.

Она усмехнулась. Тихо.

— Губе было больнее, чем там…

Я наклоняюсь, целую то место, где остались следы зубов. Осторожно. Языком. Снимаю напряжение.

— Так лучше?

— Да… — Она проводит ладонью по моей спине, задерживается на пояснице. Потом вдруг сжимает бёдра, чуть приподнимаясь. — Почему ты не двигаешься?

— Боюсь сделать больно.

— Мне не больно. — Её голос становится тише, но твёрже. Пальцы впиваются чуть сильнее, удерживая меня на месте. — Мне… хорошо. Только ты слишком много думаешь. Перестань. Просто будь со мной.

Я целую её шею. Чувствую, как бьётся пульс под кожей. Начинаю двигаться. Медленно. Синхронно с её дыханием. Каждый толчок — вопрос. Каждый её выдох — ответ.

Её дыхание сразу меняется — становится глубже, неровнее. Она кусает нижнюю губу.

— Больно?

— Нет.

— Тогда не сдерживайся.

Вряд ли с первого раза всё пойдёт гладко. Но она такая нереальная, чувственная, до дрожи отзывчивая на каждое прикосновение. А вдруг.

— Вита, закинь ножки на меня.

Она слушается. Без колебаний.

Я подаюсь глубже. Её стон вырывается сам собой, и я ловлю его губами. Глаза широко распахиваются. Я не останавливаюсь.

Её пальцы впиваются мне в плечи, оставляют лёгкие царапины. Дыхание срывается. Стоны становятся громче, отчаяннее.

— Вадим, пожалуйста…

Я замедляюсь.

— Нет, пожалуйста, не так.

Я ускоряюсь. Сжимаю зубы. Главное — не финишировать первым. Держусь. Отдаю всё ей.

Вита резко напрягается. Всё тело будто стягивается в узел. Она сжимает меня изнутри — горячо, до дрожи. Потом по коже пробегает мелкая волна судороги. Она шумно выдыхает. Расслабляется. Но внутри всё ещё пульсирует.

Я делаю ещё несколько движений. Замираю. Падаю рядом. Сердце колотится где-то в горле.

Это был не просто секс.

Это любовь.

Я притягиваю её к себе. Обнимаю, как будто так и должно быть. Простыни сбились в узел где-то у колен, воздух в комнате уже не душный, но всё ещё густой от нас.

Смотрю на неё и не могу оторваться. Кожа на ключицах и плечах ещё влажная, мелкие капли застыли в ямке между грудинными мышцами. Губы припухли, нижняя чуть потрескалась от моих поцелуев, но она не замечает. Щёки розовые от того, как только что горело всё внутри. А взгляд… Боже, этот взгляд. Тихий, счастливый. И он реален.

— Моя, — выдыхаю. Голос хриплый, севший. — Любимая.

Она улыбается. Медленно. Тянет руку, проводит тыльной стороной ладони по моей щеке, потом наклоняется и целует в самый уголок рта. Легко. Нежно. Как ставят печать на что-то важное. Потом устраивается удобнее: перекидывает ногу через мои бёдра, руку забрасывает на грудь, ладонь ложится ровно над сердцем. Точь-в-точь как тогда, когда мы уснули вместе.

Пальцы сами тянутся к её предплечью. Веду медленно, едва касаясь, чувствуя, как под кожей бежит пульс.

— Ммм… — она прикрывает глаза, плечи чуть расслабляются. — Так хорошо. Не останавливайся.

Горло сжимается. Я сглатываю.

— Вита, ты как? — спрашиваю тише, чем хотел. — Что-нибудь болит?

Она качает головой, утыкаясь носом мне в ключицу.

— Нет. Даже нога перестала. Правда.

— Сразу говори мне, если что-то не так. — Слова выходят твёрже, чем я планировал. Слишком по-отцовски. Слишком по-хозяйски. Но я не отступаю. — Не терпи. Не скрывай.

Она поднимает голову. В глазах — усмешка, но мягкая.

— Ты будешь моим рыцарем?

Провожу пальцами по её виску, убираю влажную прядь.

— Буду твоим кем захочешь.

— Мужем?

— Угу.

— Другом?

— Угу.

— Тренером?

— Угу.

Она замолкает. Пауза тянется, но не тяжёлая.

— Шефом? — наконец шепчет она, и в голосе уже не игра, а решение. — Я хочу вернуться на работу, Вадим.

Моя рука замирает на её плече. Воздух будто густеет.

— Вит… может, не надо?

— Почему? — она уже водит пальцем по моей груди, рисует невидимые завитки.

— Тогда ты притворялась парнем. Клиенты к тебе относились иначе. Сейчас… — Я обрываю фразу. Не хочу говорить вслух то, что уже точит меня изнутри. — Сейчас они будут смотреть на тебя по-другому. И я… — Выдыхаю. — Ты просто не представляешь, насколько ты привлекательная.

Она перестаёт рисовать. Поднимает взгляд.

— А я дома не хочу сидеть. Скучно. — Голос падает до шёпота. — Буду другую работу тогда искать.

— Нет. Другую не надо. — Я ловлю её запястье, не сжимая, просто останавливаю движение. — Можно вернуться. Так хоть под присмотром будешь.

Она смотрит на меня долго. Потом наклоняется и целует меня в грудь. Туда, где лежит её ладонь. Губы тёплые, чуть влажные. Волосы щекочут кожу.

— Спасибо, — шепчет она в кожу.

Я приглаживаю торчащие пряди. Они уже не те, немного отросли. Короткие, но уже цепляются за подушку, уже ложатся мягче.

— Они отрастут, — говорит она тихо, почти себе.

— Я знаю. — Большой палец скользит по её скуле. — Но тебе и так хорошо. Я уже привык. Ты даже ярче с короткой стрижкой. Тебе очень идёт. Правда.

Она вздыхает. Длинно. Устало. Но не сдаётся.

— Но я хочу длинные. Как раньше.

— Значит, будут длинные. — Я не спорю. Не уговариваю. Просто констатирую. — Всё, что захочешь.

И я правда так думаю. Пусть будет так, как она хочет. Пусть работает, пусть стрижётся или отращивает, пусть злится, смеётся, но только просыпается рядом со мной. Лишь бы она была рядом. Лишь бы была счастлива.

Я натягиваю одеяло, укрываю её плечи, чувствую, как её дыхание выравнивается, замедляется, сливается с моим.

— Поспи, — шепчу в её макушку.

Просыпаюсь не от будильника, а от тихого, ритмичного стука на кухне. Чашка о столешницу, щёлчок чайника, знакомые звуки. Потягиваюсь, и тело протестует: мышцы ныют, спина затекла, а нога… отдаёт тупой, пульсирующей болью. Откидываю одеяло. Прохладный воздух ласкает кожу. Я голая. Простыня сбита в ком, на ней — следы, вмятины от наших тел, и едва уловимый запах его кожи, смешанный с чем-то острым, вчерашним. Нога припухла, кожа натянута, синяк расползся грязно-жёлтым, но отёк действительно меньше, чем вчера. Я выдыхаю. Осматриваюсь. Чемодан так и стоит в коридоре. А мне нужна одежда.

Босиком иду в ванную. Плитка ледяная, в зеркале — растрёпанная, с припухшими губами, засосом на ключице и глазами, в которых ещё плещется вчерашняя страсть. Быстро принимаю душ, выхожу, обмотавшись большим махровым полотенцем. В спальне уже Вадим. Меняет постельное бельё, движения чёткие, даже с пододеяльником управляется быстро. Он уже после пробежки и душа: волосы ещё влажные, пахнет гелем с нотой морозной свежести. Бодрый. Сосредоточенный. Красивый до боли.

— Вита, ты как? — он не оборачивается, но голос сразу становится тише, теплее. — Нога?

— Всё хорошо, — отвечаю, хотя голос слегка дрожит.

— Садись. Сейчас намажу и бинтом зафиксирую.

Присаживаюсь на край кровати. Он подвозит чемодан, ставит пакеты у шкафа, находит аптечный. Садится рядом, берёт мою ступню, кладёт себе на колени. Кожа его ладоней шершавая, горячая. Мазь — холодная, с резким запахом ментола. Он втирает её медленно, круговыми движениями, потом начинает наматывать эластичный бинт. Пальцы скользят по икре выше, задевают колено, сжимают бедро. Невинно? Нет. Каждое касание — как слабый разряд тока. Мурашки бегут от поясницы к затылку. Я сглатываю, пальцы вцепляются в край полотенца, дыхание сбивается.

— Одевайся и завтракать, — он резко отстраняется, встаёт. Голос хриплый, будто он сам борется с чем-то.

Я хлопаю ресницами, растерянная. Куда? Зачем так резко? Но спорить не хочу. Открываю чемодан, достаю бельё, домашний костюм: шорты и майку. Руки замирают над тем самым платьем. Он тогда сказал: «Показывать его только одному мужчине». Может, перебор? Слишком… откровенно для утра после первой ночи?

— Вадим! — кричу в сторону кухни. — Платье или шорты?

— Платье, — доносится в ответ, без колебаний.

Надеваю. Ткань скользит по бёдрам, облегает грудь, оставляет спину открытой. В зеркале — другая я. Хрупкая, но уверенная. Иду на кухню. Он наливает чай, оборачивается — и замирает. Кружка в руке дрожит. Он ставит её на стол слишком громко, сглатывает.

— Ты же никуда не собираешься, да? — голос низкий, натянутый.

— М-м, — мотаю головой, улыбка сама тянет губы. — Мне муж запретил в этом платье выходить из дома.

Он подходит быстро, за пару шагов. Обхватывает за талию, прижимает к себе так, что я чувствую, как бьётся его сердце.

— Я тогда чуть с ума не сошёл, когда тебя в нём увидел, — шепчет в волосы.

— Я больше не буду, правда, — заглядываю ему в глаза. — Только дома. Только для тебя.

Тянусь, целую в уголок губ. Он напрягается, потом мягчеет. Его большой палец легонько касается моей нижней губы.

— Вита… я вчера перестарался? — спрашивает тихо. — Там трещина. Больно?

— Нет, заживёт, — мотаю головой. — У меня бальзам есть в косметичке.

— Садись. Я тебе творог купил, тот, что ты любишь.

На столе — наш стандартный завтрак: у него яичница с хрустящим беконом и чёрный кофе в большой кружке. У меня — мягкий творог с кедровыми орешками, малиной и горячий чай с мятой.

— Ты сегодня дома, — говорит он, садясь напротив. — Пока отёк не спадёт, не выпущу. Отдыхай. Не напрягайся. Будешь ходить — будет дольше заживать.

— Угу, — киваю, зачерпывая творог.

— Скину тебе новые каталоги, можешь полистать.

— Хорошо. А что хочешь на ужин?

— Давай закажем. Не напрягайся хотя бы пару дней, пожалуйста.

— Угу.

— Я на работу, но постараюсь приехать на обед. И вернусь пораньше, хорошо?

— Да.

— Андрюху не ругай только, — прошу его.

— За что?

— Ээм…

— Вита, за что? — голос его напрягается.

— Просто… не ругай.

— Вита?!

— А ты не понял?

— Что не понял?

Блин. Я сейчас его подставляю. Чувствую, как щёки горят.

— Ну, это… ты только не ругай его, пожалуйста, он же как лучше хотел.

— Вита, что он сделал? — Вадим уже смотрит прямо в глаза, брови сдвинуты.

— Ну вчера… по телефону…

— Что?

— Я ему такого не говорила, он сам всё придумывал… на ходу. Я сказала, что уронила гантель, что дома сижу, потому что нога распухла и в обувь не влезает, но в целом всё нормально… А он… ну, ты сам слышал же.

Брови Вадима взлетают вверх. Он медленно отставляет кружку.

— Вот же актёр погорелого театра, — выдыхает он, и в голосе нет злости, только усталое понимание.

— Вадим, пожалуйста.

— Да не буду я с ним ругаться, не переживай. А чего ты тогда плакала такими… горючими слезами?

Я мотаю головой, отводя взгляд. Ком в горле.

— Вита?! Почему плакала?

— Блин, ну потому что Андрей сказал, что ты приедешь, — шепчу, глядя в стол. — Я ждала. А ты не ехал…

— Ты серьёзно? Ты вчера меня так напугала, Вит... я же в аптеку заезжал.

— Теперь я знаю, а тогда нет, — говорю тихо.

— Иди ко мне, — тянет руку.

Встаю, он подхватывает меня, усаживает себе на колени. Стул скрипит, он обнимает меня сзади, подбородок ложится на плечо. Завтрак продолжаем так. Ложка звенит о тарелку, неловко, но тепло. Его дыхание в затылке, руки на талии — всё на своих местах. Я закрываю глаза.

После еды он сам всё убирает. Вода шумит в раковине, губка шуршит по керамике. Он идёт переодеваться. А я беру пакеты, начинаю собирать остатки прошлой жизни. Аккуратно складываю старые джинсы, кроссовки, мешковатые худи. Пацанская коллекция. Вещи почти новые, но чужие теперь. Может, кому пригодятся.

— Вадим, вынеси это, поставь рядом с контейнерами, — говорю, когда он появляется в коридоре.

Он смотрит на пакеты, потом на меня.

— Прощаешься с прошлой жизнью?

— Да, навсегда, — улыбаюсь, но голос дрогнул. — Ты же не будешь скучать?

— Ээм. Я бы был не против, чтобы в салоне работал Виталик… — он хмыкает, но глаза смеются.

— Не дождёшься. Всё, уноси.

Он обувается, берёт куртку. Я вдруг вспоминаю про шкаф.

— Стой. Тут ещё…

Достаю последнюю толстовку. Складываю аккуратно, кладу в пакет. Теперь точно всё. Он подходит, целует меня легко, в губы. Чувствую вкус кофе.

— До обеда, — шепчет и закрывает дверь.

Замок щёлкает. Я остаюсь одна. Дома.

Захожу в салон с нейтральным выражением лица. Замок двери щёлкает, колокольчик звенит. Внутри уже настраиваюсь: сейчас я тебе устрою представление, Андрюх.

Пусть прочувствует.

Он поднимает глаза от монитора. Улыбка сползает с лица, как вода со стекла. Кивает, косится, но молчит. Я прохожу мимо, не сбавляя шага, открываю кабинет. Сажусь. Жду.

Через пару минут в дверях появляется он. В руках два бумажных стакана. Ставит мой на край стола: чёрный, без сахара. Знает.

— Покурим? — спрашивает тихо. Вид похоронный, плечи опущены, будто на них плиту положили.

— Не, не хочу.

Он прислоняется к косяку, переминается с ноги на ногу.

— Ну чё опять у вас не так-то? Пришёл, признал, что дурак, извинился, сказал люблю, трамвай куплю, поцеловал. Всё. Чего вы в самом деле? Ну?

Я медленно поднимаю взгляд. Даю тишине повиснуть, чтобы он почувствовал её вес.

— Ты нахрена Мире растрепал про неё? — голос ровный, но ледяной. — Не успел я зайти, Матвей прилетел.

Андрюха бледнеет. Рот приоткрывается, закрывается.

— Чёрт… — он проводит ладонью по лицу, вздыхает тяжело. — Не подумал. Из-за него всё? Прости. Правда, не подумал.

Молчит.

— А давай… она за байком придёт, а я вас замкну тут? И сидите, пока не помиритесь.

Я смотрю на него скептически, чуть прищуриваюсь.

— Не прокатит? — он оживляется, хлопает в ладоши раз, потом другой. — А давай по классике. Может, ей романтики от тебя не хватает? Всё заботишься, заботишься, как нянька. А цветы, конфеты, прогулки под луной? Она же девочка. М? Я придумал! Два в одном. Зовём за байком вечером, после закрытия. Тут цветы, свечи, ужин. И я вас закрою. А открою утром. Идеально же, да?

Глаза у него горят, как у подростка, придумавшего план побега на запрещённую вечеринку.

Я качаю головой, выдыхаю.

— Не там ты работаешь, Андрюх. Ой, не там…

— Да? А где надо?

— В театре, например. Неплохо бы вышло. Играл вчера так правдоподобно. — Делаю глубокий вдох, выдох. Маска трескается. — Я вчера чуть с ума не сошёл, — голос срывается, я уже не сдерживаю, гаркаю чуть громче, чем планировал. — Я думал, там реально перелом.

Вижу, как по его лицу проходит тень. Угасает шутка, остаётся только вина. Настоящая, тяжёлая. Он чувствует свой косяк. По-настоящему. Решаю, что хватит. Довольно.

— Вставай, — говорю и поднимаюсь сам.

Он встаёт, поправляет воротник рубашки, будто готовится к удару.

— Бей. Разрешаю. Заслужил.

Придурок. Разрешает он.

Подхожу. Обнимаю его крепко, по-мужски, бью ладонью между лопаток.

— Спасибо, друг. Мы помирились.

— Чё, серьёзно? — он отстраняется, смотрит на меня, как на инопланетянина.

— Угу. — Улыбаюсь. Искренне. — Забрал её домой вчера. Она теперь у меня.

Садимся. Говорим о её ноге, о возвращении. Он вспоминает, что обещал ей процент, если она вернётся на работу.

— Думаю, я сам могу содержать свою жену, — говорю спокойно. Слово «жена» вылетает легко. Будто всегда так и было.

Он свистит, откидывается на спинку стула.

— Ты гля, какой. Жена. А предложение делал? Кольцо покупал? Готовая сразу досталась?

— Знаю. Исправлю.

— То-то же. Обидишь малую — прибью, — говорит Андрюха. Без улыбки. В голосе сталь.

— Не обижу. — И я знаю, что это не слова.

В обед заказываю еду из того места, где она любит суп-пюре. Мчу домой. Город мелькает за стеклом, но я его не вижу. Внутри только одна мысль: скорее к ней.

Ключ поворачивается в замке. Открываю дверь — и сразу накрывает. Уют. Не показной, не наигранный. Настоящий. Она уже разобрала вещи. Навела свои порядки. Везде чувствуется её присутствие: на комоде — серебряная расчёска, на тумбочке — флакон духов, в ванной — целая армия баночек, тюбиков, скляночек. Мой строгий мужской быт постепенно обрастает её жизнью. И это не раздражает. Это успокаивает.

Она выходит из кухни. В том самом платье. Ткань облегает бёдра, сползает с одного плеча. Горло сжимается. Я заставляю себя смотреть в глаза, а не ниже.

За обедом рассказываю, как издевался над Андрюхой. Она смеётся. Я слушаю этот звук, как наркоман — дозу. Он лечит. Я смотрю на её рот, на заживающую трещинку на губе, и чувствую, как внутри тянется горячая нить. Хочется притянуть её, поцеловать, забыть про работу, про звонки, про весь мир.

Уезжать не хочется. Физически. Но на телефоне уже три пропущенных, в почте — вал документов. Целую её в макушку, вдыхаю запах шампуня и ухожу. Дверь закрывается с тяжёлым щелчком. Оставляю часть себя там.

Вечером снова заказываю ужин. На обратном пути сворачиваю к цветочному. Андрюха прав, чёрт возьми. Она — девочка. А мы перепрыгнули через конфетно-букетный этап, сразу нырнули в быт. Но ей нужно это. Нужно чувствовать себя любимой, а не только нужной. Беру нежные розовые пионовидные розы, эвкалипт, ленту. И коробку разных десертов из кондитерской на углу.

Открывает дверь. Видит цветы. И улыбается. Во все тридцать два. Глаза блестят, щёки розовеют. Я запоминаю это выражение лица. Фиксирую в памяти: покупать периодически. Не по праздникам. Просто так.

После ужина заваливаемся на диван. Включаем кино. Свет приглушён, на экране мелькают кадры, но я их не вижу. Вита укладывается рядом, прижимается боком, кладёт голову мне на грудь. Рука скользит по животу, пальцы ныряют под край футболки. Прохладные подушечки касаются кожи, рисуют медленные круги. Дыхание перехватывает. Мышцы живота напрягаются сами собой. Кровь приливает к паху, тяжёлая, пульсирующая. Я закрываю глаза, сглатываю.

Перехватываю её запястье. Аккуратно, но твёрдо.

— Вит, нельзя. — Качаю головой.

— Почему? — смотрит снизу вверх, искренне не понимает.

— Потому что пару дней тебе нельзя.

— Совсем?

— Совсем.

— Ну и не надо. — Дует губы, убирает руку, отворачивается. Обиженно. По-детски.

Усмехаюсь. Глубоко, в груди.

— Дурёха. Было бы можно — ты бы уже сама от меня шарахалась. Утром, после душа, когда ты такая пахучая и голенькая под полотенцем… Потом на кухне, в этом твоём... платье… мать его. Потом в обед, когда лямка так сексуально сползла… И сейчас бы не отказался.

Глаза её округляются. Зрачки расширяются, поглощая и без того тусклый свет. Она сглатывает. Дыхание сбивается.

— Но нельзя, маленькая моя. Правда. — Целую в макушку. Прижимаю к себе плотнее. Чувствую, как под рёбрами колотится её сердце. Быстро. Неровно. — И губка пусть заживёт. Смотреть на неё больно.

Напугал или завёл? — мелькает мысль. Уголки губ поднимаются сами. Скорее всего, и то, и другое.

Она потихоньку затихает. Обнимаю её обеими руками. Она прижимается в ответ.

Знала бы, как сильно я её люблю...

Если он хотел меня напугать, то у него не вышло. Я не буду шарахаться от него. Но осознание того, что он сдерживается, контролирует себя, чтобы не причинить мне боль… Это по-взрослому. Осознанно. И от этого у меня внутри всё трепещет.

Я больше не лезу. Не провоцирую. Просто смотрим фильм. Экран мерцает синевой, отбрасывая на стену длинные тени. Я чувствую, как напряжение медленно стекает с плеч, как дыхание выравнивается, а веки тяжелеют. Не от усталости. Нет. Просто мне с ним так тепло и безопасно, что тело само отключает тревогу, мышцы разжимаются, и я проваливаюсь в сон без предупреждения.

Прихожу в себя от движения. Сильные руки подхватывают меня под колени и спину. Я инстинктивно цепляюсь за его плечи.

— Ммм, Вадим, что…

— Спи, — его голос низкий, бархатный, вибрирует где-то в грудной клетке. — Я просто перенесу на кровать.

Матрас прогибается. Он укладывает меня, аккуратно поправляет одеяло и тут же притягивает к себе. Я устраиваюсь в привычное место под его боком, прижимаюсь, слушаю ровный стук сердца. Засыпаю почти мгновенно.

Утром просыпаюсь раньше него. За окном уже светлеет, серо-голубой рассвет просачивается сквозь стекло, ложится на его лицо. Я не шевелюсь. Просто смотрю. Вадим спит глубоко, губы чуть приоткрыты, ресницы отбрасывают тень на скулы. Я разглядываю каждую чёрточку, как под лупой: шрамик над губой, жёсткую щетину на подбородке, родинку у ключицы, вторую на предплечье. Считаю их про себя. Красивый. Мой. Муж.

Хочется провести пальцем по линии челюсти, но боюсь спугнуть этот хрупкий покой. Поэтому просто любуюсь.

Когда срабатывает его будильник, я уже почти пересчитала все отметины на открытых участках кожи.

— Доброе утро, — шепчу, легонько касаясь его щеки.

Он морщится, приоткрывает один глаз.

— Ммм… доброе. Вита, ты чего так рано?

— Выспалась.

— Покажи ногу.

Откидываю одеяло, протягиваю ногу. Он берёт стопу в ладони, большие пальцы осторожно надавливают на свод, проверяют отёк. Его прикосновения точные, почти медицинские, но в них столько заботы, что у меня горло сжимается.

— Лучше, — констатирует он. — Но отёк ещё держится. Ещё пару дней постельного режима. Без геройств.

— Можно я хотя бы что-нибудь приготовлю? Не сложное. Быстро.

— Полчаса. Не дольше.

— Ок. Еду не заказывай, я всё сделаю.

Он уходит на пробежку, я — в душ. Завтракаем расслабленно, болтаем о пустяках. Просто. Потом он собирается, целует меня, забирает ключи и уезжает на работу.

Я заказываю продукты. На обед сварила суп с готовыми фрикадельками. На ужин замариновала цыплёнка табака под прессом. Вечером быстро отварю гарнир и нарежу салат. В обед он приехал ровно на тридцать минут: поцеловал, съел тарелку супа, снова проверил ногу, уехал. Я ждала вечера. Не нервно. С каким-то тихим, тёплым предвкушением.

Курица уже подрумянивалась в духовке, пахло чесноком, паприкой и дымком, когда в замке щёлкнул ключ. Я вытерла руки о полотенце, пошла в прихожую и замерла на пороге.

На коврике стояла девушка. Высокая, подтянутая, огненные волосы выбились из небрежной косы. Кожаная мотокуртка, потёртые ботинки, в руке — шлем. У ног — рюкзак. Мы уставились друг на друга.

Она очнулась первой.

— Ну, привет. — Её взгляд скользнул вниз, задержался на бинте. — Когда брат говорил, что ты проблемная, я думала, это метафора. Но судя по всему… нет, да?

Брат. Рыжие волосы. Точно. Я тогда нашла длинный рыжий волос на его куртке.

— Вероника?

— Да. Виталина?

— Угу.

— Вадиму его любимый пирог привезла. Но по запаху понимаю, что он теперь голодать не будет.

— Ой, проходи, чего же ты стоишь? Заходи.

— Не помешаю? Я не знала, что вы… помирились. Помирились же?

— Да. Поужинай с нами.

Она вошла осторожно, будто боялась задеть невидимую границу. Не лезла с расспросами, не сверлила взглядом. На кухне мы заговорили о байках. Я тихонько накрывала на стол, она помогала расставлять приборы, не мешая. В ней чувствовалась тихая уверенность человека, который знает своё место и не пытается его расширить за чужой счёт.

Когда открылась входная дверь, я услышала звук замка первой.

— О, у меня сегодня праздник, — донёсся его голос из коридора. — Обе мои любимые девочки собрались в одном месте.

Я вышла. Он пересёк пространство двумя широкими шагами, обнял, прижал к себе так крепко, что я почувствовала каждый изгиб его тела. Губы коснулись виска, потом губ.

— Соскучился, — шепнул он мне в ухо, и в голосе прорезалась тоска.

Вероника наблюдала. Мне стало неловко, будто мы тут чем-то незаконным занимаемся.

— Вадим, мы не одни, — прошептала я, чуть отстраняясь.

Он отпустил, но тут же перехватил мою ладонь, сплёл пальцы со своими. Повернулся к сестре.

— Привет, малая. Ооо, мой любимый пирог! Сестрёнка, ты лучшая. — Поцеловал её в лоб. — Я так понимаю, вы уже познакомились, но давайте сделаю это официально, что ли. Вероника, моя младшая, любимая сестрёнка. Виталина, моя любимая и по совместительству жена.

У Вероники распахнулись глаза. Рот слегка приоткрылся. Она моргнула, будто пытаясь сфокусировать картинку.

Вадим притянул меня ближе, поцеловал в макушку.

— Садись, любимая. Дальше я сам. Ножку не напрягай.

Он уверенно взял управление кухней в свои руки: разложил еду по тарелкам, расставил их. Достал бутылку вина.

— За знакомство?

— Не откажусь, — тихо сказала Вероника.

Он налил ей и мне.

— А ты? — спросила сестра.

— Я тебя отвезу домой.

— Я на такси, Вадим.

— Знаю я твоё такси. Я отвезу.

— Вадим, я уже взрослая. Мы с ним встречаемся. Сколько можно?

— Сколько нужно.

— Вадим, — я мягко положила ладонь ему на предплечье. — Выпей с нами, пожалуйста. Один бокал.

Он глубоко вдохнул, медленно выдохнул. Достал третий бокал. Налил себе.

— Ладно.

Чокнулись. Вино немного расслабило. Разговор пошёл сам собой.

— Ммм, всё очень вкусно, Вита. Брат теперь поправится наконец.

— Не поправлюсь, — фыркнул он. — У меня правильные физические нагрузки. И контроль питания.

— Ну рассказывайте, — Вероника отложила вилку, — когда я успела пропустить свадьбу?

Я посмотрела на Вадима. Он не отвёл глаз.

— Помнишь, я тебе говорил, что она проблемная?

— Угу.

— Ну вот. Брак — это меньшее из зол. Расписались в ноябре. А потом она не дала мне развод. — Улыбнулся хитро, но в уголках глаз мелькнуло что-то очень серьёзное.

— Вадим… — Я посмотрела на него, голос звучал тише, чем я хотела.

Он пододвинул мой стул ногой, обнял за плечи, поцеловал в висок.

— Люблю тебя. Теперь я тебе его не дам. Даже не проси.

Вероника улыбнулась. Тепло. Без тени иронии.

После ужина она достала из кармана куртки связку ключей, положила на тумбу в коридоре. Металл звякнул о дерево.

— Возвращаю. Больше не имею права вламываться к вам без предупреждения. И за сегодня… извини. Просто не знала.

— Свои я не отдам, — сказал Вадим ровно. — И не надейся.

— Рано или поздно придётся. У нас всё серьёзно. И он другой. Правда. Никогда меня не обидит.

— Он за тобой приехал?

— Да, уже ждёт внизу.

— Я выйду проводить. И байк отгоню на подземку.

Вероника обняла меня на пороге. От неё пахло кожей, дождём и чем-то цветочным.

— Очень рада была наконец познакомиться, — сказала она, и в голосе не было фальши.

— Я тоже, — ответила честно.

Дверь закрылась. В квартире повисла тишина.

Первое знакомство с его семьёй прошло успешно. У него очень милая сестра. Надеюсь, остальные тоже...

Лестница гулко отдаёт шаги. Вероника идёт рядом, и я чувствую, как напряжена каждая её мышца. Держу руку на её спине, между лопаток. Слушаю её неровное дыхание. Спускаемся, и я уже вижу его.

Он стоит у Audi Q7. Не на «Феррари», как в прошлый раз, когда пришлось поговорить «по-мужски». Роман. Одет без намёка на показуху: тёмные джинсы, простая футболка цвета мокрого асфальта, потёртая кожанка на плечах. Волосы слегка растрёпаны ветром. Вроде как немного возмужал с прошлого раза. Плечи шире, осанка увереннее, но в глазах — та же спокойная прямота. Никакой суеты. Никакого желания впечатлить.

Я останавливаюсь в двух шагах. Сканирую. Привычка. Да и просто жизнь научила читать между строк. Проверяю взгляд, позу, дыхание. Он не отводит глаз. Не щурится, не хитрит. Просто смотрит. Ровно.

Борзый засранец, — мелькает первая мысль. Но тут же гашу её. Не борзый. Упрямый. Может, даже слишком.

— Вадим, пожалуйста… — шепчет Вероника рядом. Её пальцы едва касаются моей руки. Голос дрожит, как струна. Я чувствую, как сжимается грудь. Вдох. Выдох. Медленно, глубоко. Воздух уже прохладный. Я заставляю плечи опуститься.

Протягиваю руку.

— Вадим. Брат Вероники.

Он пожимает. Крепко, но без давления.

— Роман. Мы с Вероникой встречаемся.

Я держу его ладонь чуть дольше, чем принято. Костяшки белеют от напряжения. Хочется сжать, проверить на прочность, прочувствовать, из чего он сделан. Но я сдерживаюсь. Отпускаю. Киваю.

Вероника делает шаг к нему. Он тут же обнимает её. Нежно, но уверенно. Поднимает руку, поправляет выбившуюся прядь волос за ухо. И я вижу, как меняется её лицо. Исчезает напряжение, опускаются плечи, губы сами тянутся в улыбку. Не дежурную, не для галочки. А ту, что начинается где-то глубоко внутри и зажигает глаза. Она прижимается к нему, замирает. Смотрит на него так, будто он — единственное твёрдое место в её зыбком мире.

Хорошо смотрятся, — думаю. Гармонично. Как два пазла, которые наконец сошлись. И он её реально растопил. Вернул ту Веронику, что пряталась за маской последнее время. Похоже, дружить с ним придётся. Не по принуждению. Потому что он ей нужен. А значит, и мне.

— Обидишь — прибью. Усёк? — говорю тихо, но так, чтобы каждое слово врезалось.

— Не обижу, — отвечает он. Просто как факт. Как обещание, которое уже решил выполнить.

Забираю ключ от её мотоцикла. Киваю на прощание. Они садятся в машину. Я стою и наблюдаю, как он обходит капот, открывает ей дверь, придерживает ладонью над головой, пока она садится, закрывает тихо, без хлопка. Галантный засранец. Но с ней так и нужно. Она у меня очень нежная. Как цветок, который распускается только в тепле и тишине. Её нужно беречь, холить, ухаживать, любить — иначе она увянет. Я это знаю. Я уже видел, как она гаснет.

Фары вспыхивают, машина мягко трогается. Я стою, засунув руки в карманы куртки, и провожаю её взглядом, пока красные огоньки не растворяются в повороте. Вроде отпустило. А вроде и нет. Внутри всё ещё ноет тихая тревога. Но я гоню её прочь. Он справится. Он уже справляется.

Загоняю байк на подземку. Двигатель глохнет, эхо гулко отражается от бетонных стен. Поднимаюсь на лифте. Ключ в замке поворачивается с привычным щелчком. Квартира встречает меня тишиной и тёплым воздухом. Из-за двери ванной доносится шум воды. И её голос. Тихий, напевающий что-то невнятное. Я улыбаюсь.

Переодеваюсь быстро. Футболка, домашние шорты. Заваливаюсь на кровать. По ходу, вино сработало. Глаза закрываются сами. Сон накрывает мгновенно, тяжёлый, как одеяло.

Просыпаюсь от осторожного шуршания. Вита пытается расстелить кровать, стараясь не разбудить меня. Тащит покрывало, пыхтит, закусывает губу. Но меня не трогает.

Я открываю глаза. Она стоит на коленях на матрасе, наклонившись ко мне. После душа. Волосы ещё влажные, пахнут чем-то лёгким — кажется, жасмином. На ней молочная шёлковая пижама: короткие шорты и топик, ткань струится по коже, обрисовывая каждый изгиб. Сексуальная до невозможности. И моя.

Сердце делает тяжёлый удар. Я не даю ей отступить. Сгребаю её в охапку, перекатываюсь, прижимая к себе. Она тихо вскрикивает, но не сопротивляется. Только выдыхает, и этот выдох идёт мне прямо в шею.

— Разбудила? — шепчет она, хлопая ресницами. Глаза широко открыты, зрачки расширены.

— Угу, — бормочу в ответ и целую её в шею. Мягко. Потом ниже, в ключицу. Чувствую, как бьётся пульс под губами. Как кожа теплеет. Как она подаётся навстречу.

Руки скользят по спине, под тонкую ткань топика. Ладони помнят каждую линию, каждый изгиб. Я не спешу. Провожу пальцами по позвоночнику, чувствуя, как она вздрагивает. Целую плечо, затем ямку над ним. Она замирает, потом обвивает руками мою шею. Пальцы запутываются в моих волосах.

— Вадим… — шепчет она.

— Вита, — отвечаю, целуя её в угол рта. Потом в губы. Медленно. Вкус её — мята и что-то сладкое, домашнее. Я приоткрываю рот, позволяя языку скользнуть внутрь. Она стонет тихо, едва слышно, и этот звук бьёт мне прямо в грудь.

Я отстраняюсь на сантиметр, чтобы посмотреть на неё. Её щёки горят, дыхание сбивается. Я провожу большим пальцем по её нижней губе, разглаживаю. Она закрывает глаза, и я вижу, как дрожат ресницы.

— Ты такая красивая, — шепчу. Как факт, который не требует доказательств.

Она улыбается, прячет лицо у меня на шее. Я чувствую, как её дыхание горячит кожу. Руки опускаются ниже, обхватывают бёдра, прижимают её плотнее.

Целую её снова. Глубже. Руки исследуют спину, талию, бёдра. Не торопясь. Она отвечает тем же. Пальцы скользят по моей груди, под футболку, касаются кожи. Я вздрагиваю. Она замечает, улыбается, целует в челюсть. Тянет футболку наверх. Я помогаю, стягиваю её через голову. Её ладони тут же ложатся мне на грудь, проводят по мышцам, по рёбрам. Её прикосновения — как ток. Я закрываю глаза, ловлю каждый её вздох.

— Сегодня уже можно, да? — шепчет она.

— Я просто уже не могу терпеть, — прижимаю её к себе. Дышу её запахом. Чувствую, как её пальцы переплетаются с моими.

Я переворачиваю нас, аккуратно, чтобы не придавить. Она не отстраняется, а раскрывается. Пальцы скользят по бретелям, стягивают топик, затем шортики. Шёлк соскальзывает с тихим шелестом. Лунный свет ложится на кожу, выделяет тени, родинку у ключицы, лёгкий изгиб бедра, который я знаю наизусть.

Целую живот. Чувствую, как мышцы напрягаются. Она выдыхает, пальцы впиваются в мои плечи. Я поднимаюсь, касаюсь губами её рта, шепчу:

— Скажи, если вдруг…

— Вадим, — перебивает она, мягко, но твёрдо. — Я хочу. Тебя. Сейчас.

Этого достаточно. Всё лишнее уходит. Остаётся только ритм. Дыхание. Прикосновения. Я вхожу в неё медленно, давая время привыкнуть, прочувствовать. Она вздыхает, запрокидывает голову, глаза закрываются, потом открываются — и смотрят на меня. Прямо. Там доверие. И тихая, острая жажда.

Движения начинаются нежно. Потом нарастают. Я чувствую каждое её сокращение, каждый вздох. Мои руки поддерживают её, пальцы переплетаются, лбы почти соприкасаются. Я шепчу её имя. Она отвечает моим. Тела говорят то, что слова не умеют.

Нас накрывает почти одновременно — как взрыв. Я замираю, прижимая её к себе, чувствую, как она дрожит, как дыхание срывается, как пальцы сжимают мои плечи. Потом — тишина. Только тяжёлое, синхронное дыхание. Только стук двух сердец, пытающихся найти общий ритм.

Лежим, обнявшись, кожа липнет от пота, но это не мешает. Я глажу её спину, целую макушку, висок, веки. Она смеётся тихо, беззвучно, уткнувшись мне в грудь.

— Люблю… — начинает, но не договаривает. Не нужно.

— Знаю, — отвечаю. И целую её в лоб. — Я тоже.

Переворачиваюсь, устраиваю её рядом, накрываю одеялом. Она тут же прижимается боком, кладёт ладонь мне на грудь. Я накрываю её руку своей. В комнате пахнет нами. И это лучший запах на свете.

На следующий день я проснулась с чётким, почти физическим ощущением, что оставаться дома я больше не могу. Поеду с Вадимом на работу. Мне нужен воздух.

На кухне пахло свежесваренным кофе. Вадим стоял у плиты, спиной ко мне. Я вошла, завернувшись в махровое полотенце, волосы ещё влажные после душа. Он обернулся. На секунду застыл. Взгляд скользнул по моим плечам, задержался на капле, скатившейся по ключице, потом медленно поднялся к глазам.

— Завтрак… — он кашлянул. — Подождёт полчаса.

Я улыбнулась уголками губ. Знаю, что значит эта пауза. Знаю, как ему трудно держать дистанцию, когда я рядом. Он тогда не пугал меня. У него правда нормальный сексуальный аппетит.

— Вита, нет, — сказал он, не поднимая глаз от чашки за завтраком. — Ещё рано. Пару дней потерпи. Нога не отошла.

— Я уже не могу дома, — перебила я, вставая. Подошла ближе, осторожно пересела к нему на колени. Провела пальцами по жёсткой щетине на его подбородке, потом вниз, к шее. Кожа была тёплой, пульс бился ровно, но чуть чаще обычного. — Я буду сидеть. Не буду ходить. Пожалуйста. Пожалуйста-пожалуйста.

Он выдохнул мне в ключицу. Тёплое дыхание, лёгкая дрожь в плечах.

— Витаааа… — протянул он, закрывая глаза.

— Вадим, ну пожалуйста. — Я поцеловала его в уголок губ, потом в челюсть. — Хоть до обеда. А потом привезёшь меня. Или я на такси. Обещаю не геройствовать.

Он помолчал. Пальцы сами легли мне на бедро, чуть сжали.

— Что обуешь?

— Кроссовки.

— Плохая идея. К вечеру опять распухнет. Будет болеть.

— Я не буду терпеть. Обещаю.

Он открыл глаза. Посмотрел на меня долго, изучающе. Потом кивнул.

— Ладно. Собирайся. Только до обеда. И если хоть раз охнешь — сразу домой. Без обсуждений.

— Договорились. — Я чмокнула его в щёку и почти побежала в спальню.

Собралась за пятнадцать минут.

В машине пахло его парфюмом. За окном проплывали серые фасады, светофоры мигали зелёным. Вадим молчал, но рука его то и дело находила мою. На светофоре переплетал пальцы, на повороте поправлял торчащую прядь, большим пальцем проводил по костяшкам. Казалось, он не может не касаться меня.

Мы свернули не в сторону салона.

— Куда мы? — спросила я, нахмурившись.

— Проблему одну решить, — ответил он ровно, не отрывая взгляда от дороги.

Через двадцать минут мы уже парковались у торгового центра. Стёкла отражали бледное апрельское солнце, внутри гудели голоса, пахло свежей выпечкой и парфюмерией. Вадим шёл уверенно, знал маршрут. Мы миновали отделы одежды, кофейни. Свернули в ряд с ювелирными. Стеклянные витрины, мягкий свет, тишина, контрастирующая с гулом фудкорта.

Он остановился перед стеклянной витриной. Внутри лежали ряды колец: тонкие, широкие, с камнями и без.

— Нужно купить кольца, — сказал он. — Доверяю это тебе. Выбирай.

Я замерла. Сердце дёрнулось где-то под рёбрами. О них я не думала. Мы были женаты по документам, по необходимости. Но внутри, в самой глубине, я уже считала его своим. И он, казалось, знал это.

— Бюджет? — спросила я, чтобы голос не дрогнул.

— Можешь шикануть.

— Ммм… тогда сюда. — Я потянула его за рукав к ближайшему салону с безупречной репутацией. Нам нужно качество. Раз и навсегда.

Консультант подошла быстро, без навязчивости. Я провела пальцем по стеклу, указала на классические обручальные кольца. Вадим тут же нахмурился.

— Вита, может, с бриллиантами? Или из платины. Белое золото сейчас в тренде.

— Нет, — качнула я головой. — Я хочу классику. Чтобы сразу было понятно, что это обручальное. Не украшение, не дань моде. А знак. Хочу, чтобы все сразу понимали, что ты занят.

Он фыркнул. Уголок губ дрогнул.

— Ты вроде неплохо справляешься, если нужно кого-то подвинуть.

Он напомнил про ту девушку, которая к нему тогда явно клеилась.

— О, да, кстати, — я скрестила руки, делая вид, что серьёзно. — Кто она?

— Да откуда мне знать, — пожал он плечами, но глаза потеплели. — С компанией какой-то была.

— Смотри мне, — я шагнула ближе, прикоснулась ладонью к его груди. — Я ревнивая жена. Песок в бензобаке покажется цветочками.

Он рассмеялся. По-настоящему. Обнял меня за талию, притянул ближе.

— Мне никто, кроме тебя, не нужен. — В голосе не было иронии. Только тихая, неоспоримая правда.

Вадим оплатил картой. Попросили срезать бирки сразу. Он взял моё кольцо, осторожно надел на палец. Металл холодный, потом быстро нагревается от кожи. Сидит идеально. Я взяла его руку, продела в кольцо его безымянный палец. Теперь мы отмечены. Не на бумаге. На коже. Окольцованные.

Салон встретил нас звоном двери. Андрюха поднял голову от планшета, глаза округлились.

— Сильно не расслабляйся, она до обеда, нога вон, — Вадим указал на мою ступню, уже начинавшую предательски ныть.

— Так-так, а это что у нас? — Андрюха мгновенно перехватил его руку, рассматривая кольцо, как артефакт. — Ну ты малая, даёшь. Уже и окольцевала.

— Это не я, это он, — улыбаюсь во все тридцать два.

— А ну правильно, — Андрюха хмыкает. — Очкует… Тут, так-то, мужиков валом, а ты ценный экспонат. Нужно пометить.

— Я ей ещё бейдж сделаю, — подхватил Вадим, усмехаясь. — Не с именем, а «Жена Краснова». Пусть шарахаются.

— Совсем, что ли? — фыркнула я. — И как ко мне клиенты будут обращаться? «Жена»?

— Нет, «Жена Краснова», — засмеялся Андрюха. — Мне нравится. Я за.

— Я тогда вам тоже сделаю. Ты — «Муж Красновой». А ты — «Жених Миры».

— Да не вопрос, — махнул рукой Андрюха. — Согласен.

Прохладиться не дали. Через час пришли первые клиенты. Я сидела за стойкой, нога гудела, но голова была ясной. Я продала байк, шлем, куртку, перчатки, масло. Голос звучал уверенно, руки не дрожали.

Обедали в кофейне. После двух я вызвала такси. Нога к тому времени ныла уже откровенно, кроссовки врезались в кожу, но внутри было легко. Я ехала домой, прижимая ладонь с кольцом к окну, любовалась.

После ужина Вадим предложил прокатиться. Я села сзади, обхватила его за талию, прижалась к спине. Город проплывал размытыми огнями, вроде было ветренно, но мне было тепло. Его дыхание через куртку, ритм мотора, запах бензина и кожи. Я закрыла глаза и наслаждалась.

Приехали к набережной. Вадим заглушил мотор, помог слезть. Купили кофе. Он усадил меня на сиденье, сам встал рядом, обнял. Вода тёмная, рябь от ветра, фонари отражаются длинными золотыми дорожками. Тишина, нарушаемая только далёким гулом машин. Спокойно. Хорошо.

— Вита, — он говорит не сразу. Голос сиплый, будто каждое слово даётся с трудом. — Я понимаю, что это в корне неправильно, но…

— Что? — поворачиваюсь.

— Я тебя люблю.

— Вадим, — шепчу, голос дрожит. — Я тебя тоже. Не пугай меня.

Он делает шаг ближе, берёт моё лицо в ладони. Большие пальцы касаются скул.

— Выходи за меня.

Моргаю.

— Вадим. Мы же уже.

— Нет. По-настоящему. С платьем. Гостями. Рестораном. Фотографом. Чтобы память. Чтобы детям было что показать.

Я опускаю глаза. Кольцо тяжелеет на пальце. Не физически. Эмоционально.

— Тебе действительно этого хочется?

— Я думаю, этого должно хотеться тебе, — он убирает руку, смотрит в глаза внимательно. — Я лишил тебя всего. Ни ухаживаний. Ни свиданий. Ни предложения. Ни свадьбы. Ни медового месяца. Это неправильно.

Я качаю головой. Ветер треплет волосы.

— Мне достаточно, что ты рядом.

Перехватываю его руку. Провожу пальцем по его кольцу. Потом поднимаю взгляд. Встречаю его глаза.

— Я думаю, в памяти много чего другого. А детям мы расскажем правду. Пусть знают, что их папа — герой, который спасал маму. Поэтому нормальной свадьбы не было.

Достаю телефон. Включаю фронтальную камеру.

— А фоток мы наделаем живых. Настоящих. Начнём прямо сейчас. Будем запечатлять наше первое свидание с кофе.

Он улыбается, встаёт в кадр.

— Первое было на озере.

— Я тогда притворялась парнем. Не в счёт.

— Я тогда вёз на озеро девушку.

— Э-э-м… — щёлкаю пару раз на кнопку. — А когда ты понял вообще?

— В тот день, когда мы вино пили, были догадки. Много. Ты меня тогда просто выбила из колеи. Начал думать, что я того... Жесть просто. А на утреннем стояке… ты жёстко спалилась.

Я смеюсь, прикрывая лицо свободной рукой.

— Ну тогда второе свидание. Улыбайся.

Щелчок. Он притягивает меня ближе, кладёт подбородок мне на макушку. Ещё кадр. Ещё.

Мимо проходит пара. Она останавливается, смотрит на нас.

— Давайте я вас нормально сфотографирую? Вы такие фактурные.

Я, не задумываясь, протягиваю телефон. Она берёт уверенно, командует: «Чуть повернитесь. Взгляд сюда. Да, отлично. Теперь вы друг на друга. Да, вот так». Щелчки сыплются один за другим. Её мужчина стоит в сторонке, терпеливо ждёт, руки в карманах, не вмешивается.

Она возвращает телефон, достаёт из сумочки визитку.

— Думаю, тут есть из чего выбрать. Но если захотите профессиональную съёмку — обращайтесь.

— Спасибо, София, — читаю имя вслух. Она кивает, машет, они уходят в обнимку, её смех растворяется в шуме набережной.

Я листаю снимки. Свет, тень, кольца, его рука на моей талии, мои смеющиеся глаза, его серьёзный, но мягкий взгляд. Кадры живые. Не постановочные. Наши. Хоть на обложку журнала вешай.

— Вот, смотри, — голос срывается. — Сколько воспоминаний.

Он забирает у меня телефон, убирает в карман. Обнимает крепче.

— Тогда осталось всего одно важное дело.

— Какое?

— Нужно познакомиться с родителями.

Я замерла. Сердце дёрнулось. От предвкушения. От тихого, ясного понимания, что всё более чем серьёзно.

— Давай, — сказала я.

— Тогда на выходных, — ответил Вадим.

Знакомство с родителями Вадима я запомню навсегда. Это был, пожалуй, один из самых тёплых дней в моей жизни.

Мы выехали к ним в субботу вечером. Они живут в небольшом городке, километрах в девяноста от нас. Всю дорогу я не могла усидеть спокойно и расспрашивала Вадима о родителях.

— Папа у меня обычный работяга, сварщик. Но толковый: всё время на шабашках подрабатывает, народ его ценит. А мама — учитель истории.

— Учитель… истории, — протянула я, стараясь не поморщиться. В школе я этого предмета просто не выносила: тупо зубрила даты, чтобы сдать и забыть. — Они ещё работают?

— Да, до пенсии пара лет осталась. А ещё они держат пчёл. Но улья уже вывезли на пасеку, так что тебе сегодня не светит увидеть этих полосатых.

Внутри всё сжалось от волнения. Я впервые знакомилась с родителями своего… мужа. Да, именно так это теперь звучало, и от этого слова до сих пор немного не по себе, но уже не от страха, а от какой-то тихой, растущей уверенности.

Мы заранее накупили гостинцев: деликатесы, которые мы сами редко себе покупали, конфеты, хороший чай. Хотелось сделать всё правильно.

Приехали, когда уже совсем стемнело. Вадим припарковался за двором. С улицы виднелся аккуратный одноэтажный кирпичный дом, такой же кирпичный забор, кованые ворота и калитка. До дороги — приличное расстояние, всё вокруг утопает в деревьях, а вдоль подъездной дорожки — ухоженные клумбы.

Мы взяли сумки и пошли во двор.

На пороге нас уже ждала женщина лет пятидесяти с лишним, но очень ухоженная, с добрыми глазами, до боли похожая на Вероникину. Особенно улыбкой.

— Сынок, привет, родной. Я уже заждалась. Чего так долго?

— Пробка на выезде, мам.

— Проходите, проходите в дом. Там и познакомимся.

Мы зашли, разулись, сняли куртки. Вадим взял меня за руку — уверенно, и повёл в гостиную.

Там нас уже ждали.

— Виталина, это мой отец, Николай Николаевич. Мама — Елена Викторовна. — Он посмотрел на них. — Мам, пап, принимайте в семью. Это Виталина. Моя жена.

Я стояла, судорожно сжимая его ладонь, и совершенно не знала, куда деть руки и взгляд.

— Очень приятно, — выдохнула я, и голос предательски сел.

Елена Викторовна тут же взяла инициативу в свои руки. Подошла, обняла — крепко, по-матерински.

— Вита, мы очень рады. Очень. Мы люди простые, так что ты не стесняйся. А если что не так — говори прямо, ладно?

— Хорошо. Спасибо, Елена Викторовна.

— Худенькая такая… Вадим, ты её что, не кормишь? — Она уже развернулась к кухне. — Бегом руки мыть и за стол. Буду вас откармливать.

И нас действительно кормили как на убой. Стол ломился от еды: пироги, мясо, соленья, салаты. Елена Викторовна наготовила так, будто мы приехали на свадьбу.

За едой много разговаривали. Вадим заранее предупредил родителей о причинах нашего брака, так что расспросов на эту тему не было. Интересовались мной. Чем живу, чем увлекаюсь.

И когда я начала рассказывать про мотоциклы, у Елены Викторовны дёрнулся глаз. Реально. Я заметила.

— И ты тоже? Боже мой… Теперь мне за троих придётся в храм ходить просить. Вы же меня в могилу сведёте, — вздохнула она, но без злости.

— Чего ты, Лен, — спокойно вступил Николай Николаевич. — Она же с Вадимом. Ничего с ней не случится. Да, сын?

— Мам, всё будет хорошо. У неё был отличный инструктор и очень много практики. Не переживай.

— А Вероника? Не одумалась ещё?

— Нет, и у неё всё в порядке. Она отличный пилот, мам. Честно. Не беспокойся.

— Вот заведёте своих детей, тогда и поговорим, когда мне беспокоиться, а когда нет, — сказала она строго.

— Мам, я знаю, что ты, как всегда, права. И я это осознаю. Позже. Но пока мы живём свою жизнь и свои шишки набиваем сами.

— Хорошо бы только шишки, сынок.

После ужина и невероятно вкусного чая с мёдом мне предложили посмотреть фотоальбом. На целый час я с головой ушла в детство и юность Вадима: от пелёнок до выпускного. Дальше снимки обрывались.

Он был умилительным ребёнком. Прямо пухлощёкий пупсик с ямочками на щеках. Я бы зацеловала такого. В подростковом возрасте — щуплый, долговязый, но всё равно с какой-то своей, тихой симпатичностью. А сейчас… сейчас он просто идеальный. И я поймала себя на мысли, что люблю его всё сильнее с каждым новым кадром.

Разошлись ближе к полуночи. Спать нас уложили в его старой комнате.

— Я им понравилась? — спросила я, устраиваясь у Вадима под боком.

Он сразу притянул меня ближе, укрывая одеялом.

— Ты не можешь не понравиться. И родители всегда уважали мой выбор. Всегда.

— Мне они тоже понравились. Очень простые. И добрые.

Утром меня ждали блины с творогом, а Вадима — с мясом. Его мама знала, кого как кормить.

После завтрака Вадим ушёл помогать отцу в гараж, а я осталась с Еленой Викторовной в палисаднике.

Никогда не думала, что полоть грядки — такое залипательное занятие. Это как медитация: сидишь, ковыряешься в земле, слушаешь пение птиц, болтаешь о разном.

Я озвучила эту мысль вслух.

— Ты в квартире выросла, да? — спросила она, не отрываясь от грядки.

— Нет, в доме. Просто у нас всегда был садовник.

— Кто?

— Садовник. Человек, который ухаживал за участком.

Елена Викторовна на мгновение замерла. Я увидела, как напряглись её плечи, но она ничего не сказала. Только кивнула и продолжила работать.

А позже я случайно услышала её разговор с Вадимом на кухне. Дверь была приоткрыта, и голос его мамы доносился отчётливо:

— Сынок, Виталина… она из очень обеспеченной семьи? Она сказала, что в доме росла, но у них был садовник.

— Мам, какая разница?

— Ты же… ты же не ради этого? Ты же не альфонс? Не морочишь девочке голову? Она же хорошая. И любит тебя. Это по взгляду видно. Так на тебя смотрит.

— Мам, я тоже её люблю.

— Точно? Такое чувство, что она тебя — больше. Мы тебя не так воспитывали, Вадим. Имей в виду, что обижать её нельзя.

— Мам, да не нужны мне её деньги. Она нужна. Мы из-за этих грёбаных денег четыре месяца потеряли, хернёй страдали. И вообще страдали.

— Не ругайся!

— Не ругаюсь. Я её люблю. Очень.

— Это из-за неё ты тогда на Новый год не приехал?

— Да.

— Смотри, не обидь. Узнаю — получишь у меня. Понял?

— Мам, я так-то твой сын, ничё?

— А она — девочка. И теперь тоже часть семьи. Я предупредила.

Дальше я не стала слушать. Но его слова легли бальзамом на душу. Так тепло, так спокойно. Я прислонилась лбом к косяку и улыбнулась.

По дороге домой я решилась спросить про тот самый праздник.

— Вадим… а ты Новый год с родителями отмечал? В семейном кругу?

— Если бы, — он посмотрел на меня странно.

— А с кем?

— А ты с кем?

— Я одна.

— И я один.

— А где? Я ведь приезжала к тебе домой, а тебя не было.

Он медленно съехал на обочину, включил аварийку. Повернулся ко мне.

— Во сколько?

— Где-то в полдвенадцатого. Постояла под дверью минут пять и уехала. Думала, ты с семьёй или друзьями.

— Вита… я до трёх ночи просидел под твоим домом. Как дурак последний. Даже не подозревая, что ты там не живёшь.

— Прости, — прошептала я, чувствуя, как горло сжимает комок.

— И ты меня. Нужно было просто позвонить. А я не смог себя перебороть.

Потом он рассказал, как ещё приезжал. Как ждал у пустого дома. А я в этот момент смотрела на него и думала, что Елена Викторовна не права. Он любит меня. Не меньше. А может, даже сильнее.

— Вадим, как у вас дела? Я почти готова! — кричу в прихожую, заправляя последнюю непослушную прядь за ухо.

Пауза. Потом его голос, чуть приглушённый, но тёплый:

— Мы готовы, любимая. Ждём.

Я поправляю бретельку платья, ловлю себя в отражении. Чёрный бархат мягко облегает талию, не сдавливая. Идеальный макияж. Волосы уложены в ленивую волну.

Идеально.

Но сегодня — канун Нового года. И я хочу, чтобы всё было именно так.

Выхожу.

Вадим сидит на корточках перед низким пуфиком, в чёрных брюках и белоснежной рубашке, расстёгнутой ровно на одну пуговицу. На запястье — часы, которые я подарила ему на годовщину, на поясе — кожаный ремень, который он когда-то считал «ненужным аксессуаром для галочки». Сейчас он выглядит… иначе. И он сам купил это. Я тут ни при чём. Помню тот вечер: мы сидели на кухне, я рассказывала, как мы с отцом любили ходить в театр. Он ничего не сказал тогда. А через неделю принёс билеты, чехол с костюмом и пакет с рубашками. С тех пор в его гардеробе стали появляться пиджаки, брюки, рубашки, запонки. А в нашей жизни — кусочки моего прошлого, в которое он сначала категорически отказывался входить. «Я в твою жизнь не хочу», — говорил он тогда. А теперь? Знает, какой вилкой есть рыбу, не морщится, когда официант меняет бокалы, и держит осанку так, будто всю жизнь провёл в ложах партера. Выучил сервировку и этикет. Ради меня. Ради нас. Это не было уступкой. Это был его тихий, мужской способ сказать: «Я с тобой. Во всём».

— Па, неть, те! — Вика тычет пальцем в сторону своих дутиков. Пухлых, розовых, с мехом. Ей скоро три, но характер — как у меня в двадцать. Упрямый. Настоящий.

Вадим вздыхает, но глаза смеются.

— Малыш, мы на машине поедем. Там тепло. И у тёти Веры тоже. Тебе будет жарко. А в этих… — он бережно берёт в руки лаковые туфельки, — и красиво, и не жарко. И к платью твоему они подходят. Мама так старалась. Выбирала.

— Неть.

Я подхожу, присаживаюсь рядом. Шуршу тканью.

— А у Алисы таких туфелек нет, — говорю мягко.

Вадим поднимает взгляд. Скользит снизу вверх. Задерживается на шее, на ключицах, на губах. Улыбается. Медленно. Хищно, но по-домашнему. Как кот, который знает, где спрятана сметана, но не торопится.

Мне нравится, как он смотрит на меня. Как будто я — подарок, который он ещё не устал распаковывать. А распаковка — его любимое занятие.

Вика фыркает, но протягивает ногу. С видом королевы, снизошедшей до милости.

Принцесса.

Я улыбаюсь, пряча усмешку. Избалована? Да. Но кто виноват? Вадим. Он готов выполнить любую её прихоть, лишь бы она улыбалась. И я не мешаю. Пусть будет счастливой. Пусть знает, что её любят не за то, какая она, а просто за то, что она есть.

Мы едем отмечать Новый год к Веронике.

Спускаемся на парковку на лифте. В машине пахнет кофе, прогретой кожей сидений и его парфюмом. Вадим завёл её заранее, как всегда. Подарки в багажнике уложены аккуратно. Я застёгиваю ремень.

— Ты сегодня… — он начинает, глядя на разрез платья. — Очень красивая.

— Знаю, — смеюсь. — Но спасибо.

Он накрывает мою ладонь своей. Тёплой. Едем.

Дом Вероники и Ромы напоминает мне отцовский: просторный, с высокими потолками и панорамными окнами, за которыми мерцают гирлянды и отражаются силуэты елей. В нашей квартире было бы тесно для нашей большой компании. Мы так никуда и не переехали — нам хватает. Парковка забита. Снег под подошвами хрустит. Дверь открывается — и нас накрывает волна тепла, запаха мандаринов, корицы, хвои и чьих-то дорогих духов.

— О, а вот наша любимая сестричка! — Рома выходит в прихожую. На руках у него Алиса, с растрёпанными кудрями, прижавшаяся щекой к его плечу.

Вадим жмёт ему руку, хлопает по плечу, по-братски.

— С наступающим. Подарки сейчас принесу.

Рома уже снимает с меня шубу, протягивает мягкие тапочки.

— Вита, проходи. Вероника тебя заждалась.

В гостиной — хаос. Но уютный. Дети носятся между диванами, как метеориты в замедленной съёмке.

Максим, брат Ромы, обнимает жену Алину, их Ярослава и Данил гоняются за двойней Кости и Ани — Владом и Мирой. У Ромы с Вероникой тоже двое — Арсений и Алиса. Странно, но мальчишки все очень спокойные, а девчонки командуют парадом. Строят отцов, дедов, даже кота заставляют уступать дорогу. Маленькие генералы в бархатных платьях и с бантами.

В гостиной с нашим появлением становится ещё громче, но не раздражающе. По-семейному. Я обнимаю Алину, потом Максима. С ними мы дружим уже больше четырёх лет. Вместе крестили Арсения: Максим — крёстный, я — крёстная. Потом крестили всех по кругу. Теперь мы — одна большая кумовская сеть. Вадим иногда шутит: «Попал в мажорскую тусовку с тобой». Но мажорами тут и не пахнет. Все пашут. Алина устраивает невероятные мероприятия, Максим — гений в разработке программного обеспечения, Костя — царь и бог в логистике, Рома — рулит в строительстве.

— Викуля, иди к деткам! — кричит Алина, уже в режиме аниматора. У неё своё агентство, и организовать развлечения — это её стихия. Вика, не раздумывая, растворяется в детской толпе.

Нахожу Веронику в столовой. Она расставляет блюда.

— Никуля, ты просто волшебница, — целую её в щёку, от неё пахнет ванилью. — Чем помочь?

— Вита, боже, какая ты красотка! — она обнимает меня крепко, почти до хруста рёбер. — Неси с кухни, там уже всё готово.

Через десять минут мы все уже за столом. Тарелки ломятся. Дети разносят гостиную.

— Главное, чтобы ёлку не уронили, а так пусть громят, — говорит Рома спокойно, разливая шампанское.

Его спокойствию иногда можно только позавидовать. Или восхищаться. Я до сих пор не разобралась.

За столом весело. Голоса переплетаются, перебивают друг друга, смех срывается на окрики, потом снова в смех. Мужчины наши дружат, так что иногда лупят друг друга на ринге. Бешеные папаши затянули Вадима в клуб кикбоксинга, как только родилась Вика. Вероника заменила спарринги на пилатес. «С двумя детьми спина дороже, а защищает нас пусть Рома», — говорит она, поправляя волосы. Хотя Костя клялся, что видел, как она однажды наваляла тренеру. И я верю.

После двенадцати начинаются звонки. Родители, друзья. Голоса в трубках, поздравления, обещания встретиться. Потом — видео. Андрюха с Мирой на экране, обнявшись, на фоне мелькают гирлянды, их малышня бегает в пижамах с оленями. Матвей и Милана машут. Милана. Моя находка.

Я работала беременная до последнего. Вадим бухтел, сопротивлялся, пытался спорить, но что он сделает против беременной, гормональной жены? Правильно, ничего. Мои слёзы из-за разбитой чашки или неправильного положения подушки его убивали. Примерно за неделю до родов, когда мы уже собирались домой, я заметила её через витрину. Девушка просто стояла на улице, рассматривала мотоциклы. Спортивная мешковатая куртка, рюкзак, кепка, но волосы длинные, тёмные, выбиваются из-под козырька. И так она мне себя напомнила.

Я не выдержала, вышла. Заговорила первой. Она не очень поверила, что я тоже гоняю. Моё пузо явно смущало. Но когда я показала заставку на телефоне — я на «Хонде», с улыбкой до ушей, — её глаза загорелись. Оказалось, тоже мечтает о байке. Много знает. Неплохо разбирается.

— А поработать тут не хочешь? — спросила я. — На моё место консультант нужен. На спортбайки.

— Я? Правда? Хочу. Можно?

— Вадим, кажется, я нашла себе замену. Зову мужа.

Разговаривали ещё минут десять, Вадим гонял по теории, как меня когда-то. Потом долго смотрел сначала на неё, потом на меня. А затем кивнул.

— Приходи завтра. К десяти. Вита будет передавать дела, у нас неделя, не больше. А то она и родит тут в салоне. И мои кошмары превратятся в явь.

Девчонка оказалась смышлёная. Уже через полгода взяла себе байк. В клубе познакомилась с Матвеем, у них закрутилось. Недавно была свадьба. Свадебная фотосессия — на мотоциклах. Это просто улёт.

А наши с Вадимом байки стоят в гараже. Без меня он отказывается кататься. А дочь деть некуда. Поэтому терпим вдвоём. Его родители вышли на пенсию, в этом году очень просят внучку на лето. Может, и оторвёмся. Вдвоём. По трассе. Как раньше.

Звонок заканчивается. Вадим кладёт телефон в карман, прижимает меня к себе.

— Устала? — тихо спрашивает он.

— Немного. Но я рада, что мы здесь.

Он целует меня в висок. За окном падают крупные, тяжёлые снежинки. Дети уже валятся с ног, взрослые ещё все в поздравлениях. Я смотрю на Вадима. Чувство любви переполняет.

Идеальное платье, выученный этикет, пыльные байки — всё это не важно. Важно, что мы вместе. Мы выбрали друг друга и продолжаем выбирать каждый день.