Перекоп.

7 август 1726 года.

Засада была… Гениальный турецкий командующий артиллерией, многое рассчитал. Причем так, что иногда турецким пушкарям удавалось купировать русское технологическое превосходство.

Но в этот раз засаду ожидали, Ласси просчитал ее. Потому нужно было время, чтобы выдвинулись русские снайперы, начали работать, вынудили вражеских артиллеристов обнаружить себя, а уж после русские пушкари показывали, что не зря хлеб свой едят.

— Бах-бах! — заметив выдвижение русских полков, на самом деле имитацию его, выстрелили турецкие пушки…

В ответ на это тут же послышались издали сухие, злые винтовочные хлопки — это заработали штуцера передовых стрелков, выбивая турецких канониров в засадах. А очень скоро в дело вступили и вплотную подошедшие, просочившиеся чуть со стороны флангов, а затем незаметно прошедшие по самому дну крепостного рва русские диверсионные отряды.

Эти бойцы, в последнее время не имеющие много работы, ибо турки не давали, научены уже были… Так что диверсанты действовали дерзко, но незатейливо: с леденящим душу боевым кличем они начали массированно забрасывать тяжелыми чугунными гранатами те турецкие пушки, которые стояли к ним ближе всего. Взрывы рвали расчеты на куски, ломали лафеты. А достать метателей гранат оказалось почти невозможно.

Стволы пушек так вниз не вывернешь, а прислугу артиллерийскую и без того выбивают. К ним спешили на помощь турецкие пехотинцы, но ведь и диверсанты не собирались долго гостить на склонах турецкого вала. Забросив еще по одной гранате на возвышающуюся площадку, где уже не прятались пушки, русские бойцы пустились в бегство. Задачу выполнили.

Вражеская артиллерия на этом участке не была уничтожена полностью, нет. Но она была тотально, безнадежно дезорганизована. И произошло это в том числе и потому, что пресловутый Мехмет Паша — прославленный артиллерийский гений Османов, у которого в последнее время произошло явное головокружение от былых успехов, — в приступе гордыни слишком много завязал исключительно на себе.

Он параноидально стянул в свои руки все рычаги управления такой огромной, сложной махиной, как вся турецкая, весьма пестрая и разношерстная артиллерия. И теперь, когда приказы сверху перестали поступать, а на батареях начался кровавый хаос, эта махина рухнула под собственной тяжестью, оказавшись совершенно слепой и беспомощной перед русским натиском.

Турецкий командующий артиллерией, пресловутый Мехмет-паша, которого в последнее время ослепило собственное величие, совершил роковую ошибку. Расставляя офицеров командовать определенными ключевыми участкам обороны, он безжалостно и целенаправленно убирал с постов достаточно инициативных, мыслящих командиров — тех самых людей, которые имели смелость противопоставить собственное, подкрепленное боевым опытом мнение воле новоявленного артиллерийского гения. А взамен таким строптивым ветеранам на батареи ставились те, кто умел лишь слепо исполнять приказы сверху, но совершенно не был способен принимать самостоятельные решения в критической обстановке.

Гений? Да. Но не готов был он к административной и командной работе. Понимал все в артиллерии, но не в людях. И не было теперь Мехмет-паши, его уже везли в Москву.

А прямо сейчас, в эти секунды, нужно было срочно принимать именно такие решения, которые завязаны на командующем. Внезапно оказалось, что хитроумно замаскированные позиции «огневых мешков» русским всё-таки удалось обнаружить.

И сейчас по этим выявленным батареям уже начали методично и беспощадно отрабатывать те самые пресловутые русские стрелки-охотники. Своим убийственно точным огнем они попросту не давали артиллерийской прислуге даже поднять голову от земли. Каждому турку было предельно ясно: любая голова, высунувшаяся из-за укрытия, чтобы поднести фитиль к запалу, в то же мгновение будет продырявлена одной, а то и сразу несколькими меткими пулями.

А в это время по перепаханному полю вперёд уже бежала пестрая, но чаще зеленого цвета солдатская масса. Со стороны, для стороннего наблюдателя, на вид всё происходящее казалось именно так — это была какая-то яростная, неудержимая толпа. Не тратя драгоценное время на идеальные уставные построения и выравнивание шеренг, русские бойцы устремились вперёд. Но, между тем, даже в этом бешеном беге они инстинктивно придерживались хотя бы подобия боевой линии, не растекаясь в бесформенную, неуправляемую лавину.

Физическая подготовка всех русских пехотинцев была зачастую на голову, а то и на две выше, чем у рядовых турок. Исключение составляла, конечно, только великолепная, фанатичная выучка и физическая подготовка элитных корпусов янычар, которых здесь, впрочем, не было. Дух к сопротивлению был, а подготовки недоставало.

И именно сейчас русские бойцы на деле демонстрировали, что совершенно не зря они ведрами лили пот на плацах. Не зря в мирное время им приходилось порой чуть ли не смерти собственной желать, лишь бы только поскорее закончились эти адские, изнурительные тренировки. Так что сейчас этот марш-бросок под огнем давался им легко.

Да к тому же, если мимо них и пролетала шальная свинцовая картечь, то случалось это крайне редко, а зачастую заряды и вовсе уходили высоко выше головы, потому как прижатым к земле туркам попросту не давали прицельно бить.

Всё происходило словно бы на обычных полковых учениях. За тем лишь, конечно, одним существенным исключением, что очень скоро им предстояла схватка не на жизнь, а насмерть — жестокая, кровавая рукопашная. В рядах наступающих никто уже не верил в то, что турки сломаются и будут трусливо убегать.

А у некоторых русских бойцов, которые еще не успели потерять в этой кампании близких товарищей, так и вовсе появлялось даже какое-то мрачное солдатское уважение к противнику, который, как оказалось, тоже был с характером и умел стоять до конца. Но вот чего туркам катастрофически не хватало, так это технического и технологического преимущества над Россией. Здесь, в тактике и огневой мощи, русские били их наголову.

— Ура-а-а! — надрывая глотку, истошно закричал бегущий впереди атакующих штурмовых колонн комиссар второго ранга Резцов, взмахнув клинком.

Он был первым, он шел в атаку раньше, показывая, что комиссары — это не те, кто за спинами солдат прячутся, а те, кто может за своей спиной спрятать солдата.

— Ура-а-а! — тут же, словно раскат грома, подхватили его крик другие тяжело дышащие бойцы, находящиеся рядом с ним.

А дальше — больше. И вот уже вся эта колоссальная лавина из русских солдат, бегущих прямо на оголённую турецкую артиллерию, слилась в едином, первобытном реве. Эту пехоту должны были неминуемо сжечь, стереть в порошок турецкие батареи, если бы только артиллеристы Мехмет Паши были чуть более решительными, а русский фельдмаршал Ласси оказался бы чуть менее стремительным. Русские стрелки менее меткие… Диверсанты трусливы… Нет, не сожгли бы, участь турок предрешена.

Этот клич нашел себе место в самом сердце каждого русского бойца. Многоголосое, яростное «Ура!» перекрывало любые взрывы, любые ружейные выстрелы. Оно безжалостно топило в себе даже отчаянные турецкие крики, которые пытались изобразить османские офицеры, стараясь приободрить своих солдат. Их призывы были даже в чём-то созвучны с русским «Ура», но их обреченное «Алга!» сегодня звучало несравнимо тише и слабее.

Спустя считанные мгновения русские бойцы уже оказались возле самых турецких орудий. Возможно, топчи — орудийная прислуга — и решила бы в какой-то момент, что пора бы уже делать ноги и спасаться, убегая в тыл. Ибо они ну никак не могли считаться серьёзными индивидуальными бойцами, которые должны были с саблями противостоять слаженной русской штыковой атаке.

Их военные задачи вот были совершенно другие — заряжать и стрелять. Вот только им никто не позволял этого делать. И как только кто-нибудь из орудийной прислуги бросал банник и пробовал ускоряться, спасаясь бегством, тут же находился тот самый хладнокровный русский стрелок, который без промаха бил ему свинцом прямо в спину.

Ну а русские штурмовые бойцы, когда наконец ворвались прямо на артиллерийские позиции этих таких ненавидимых турецких пушкарей, которые уже немало жизней забрали у православных солдат, не щадили абсолютно никого.

Нет, цель не менялась: в расход шли и те, кто от ужаса становился на колени и со слезами молился Аллаху, и те, кто в панике поднимал руки вверх и даже на ломаном русском отчаянно произносил спасительное слово «пощади». Окровавленные штыки и тяжелые приклады делали свою страшную работу.

Кто-то, находящийся в безопасности, может сказать, что это было хладнокровное убийство. Иные философы, кто находился очень далеко от театра военных действий и никогда не ощущал всех тех первобытных эмоций и всего того гнета, который есть на реальной войне, и вовсе скажут, что это военное преступление или чудовищное преступление против самой человечности. Таких пустопорожних говорунов хватало раньше, предостаточно их есть и сейчас.

Вот только это была настоящая война — то самое страшное явление, которое если не прощает, то уж точно объясняет и закрывает глаза на многие так называемые «преступления». Ради чести, ради веры, ради выживания. Обо всех этих высоких моральных терзаниях можно спокойно говорить только лишь после того, когда воочию видишь поверженного, неопасного врага. Но никогда до сражения или, тем более, во время его. На поле боя сомневаться не стоит. Иначе малейшие сомнения очень быстро превращают хищников в слабую добычу, а полки — в братские могилы.

А в это самое время Великий визирь, находясь в безопасности, со своей возвышенной ставки уже в деталях видел, что именно происходит на передовой.

Началось тотальное обрушение фронта.

Великий визирь Ибрагим-паша неподвижно стоял у самого края своего раскидистого, расшитого золотом шелкового шатра. Не столько своего, султанского. Но повелитель уже давно уехал, наверняка и не вспоминает сейчас о своем роскошном, двухэтажном, шатре. В гареме забываешься обо всем. Ибрагим-паша тоже имел гарем, знает.

Но не только возраст, старость, гнала прочь мысли об увеселениях со своими наложницами, а и сама обстановка, катастрофа. В его унизанных тяжелыми перстнями руках мелко, предательски дрожала длинная венецианская подзорная труба. С высоты командного холма, сквозь клубящиеся, едкие волны сизого порохового дыма, картина разворачивающейся внизу катастрофы была видна с ужасающей, безжалостной ясностью.

То, что еще утром казалось неприступной твердыней, гордостью османской инженерной мысли, сейчас стремительно превращалось в кровавое месиво. Столько строили укрепления, да еще и частью на европейский лад. И теперь русские и их берут. Фронт не просто прогибался — он с треском, с хрустом ломался пополам, словно гнилая доска под сапогом великана.

Ибрагим-паша видел, как неумолимая серая волна русских мундиров перехлестнула через гребень главного вала по центру. Он видел, как жалкие остатки первой линии обороны — те самые пехотинцы, которых так старательно, но бестолково муштровали надменные французские советники — в панике бросают мушкеты и бегут, топча друг друга. Но самое страшное открылось его взору там, где должны были захлопнуться хваленые «огневые мешки».

— Проклятый Мехмет… Самонадеянный, слепец, глупец! — глухо, сквозь стиснутые зубы процедил визирь, до боли сжимая медный корпус оптики.

Вместо того чтобы стать братской могилой для гяуров, эти замаскированные артиллерийские батареи стали бойней для самих османских пушкарей. В окуляре трубы Ибрагим-паша отчетливо различал, как русские солдаты, словно взбесившиеся демоны, орудуя штыками и тяжелыми прикладами, вырезают прислугу прямо на лафетах молчащих орудий.

Задумка Мехмета, решившего замкнуть всё управление артиллерией на себе и наставившего командирами безвольных трусов, обернулась фатальным крахом. Грандиозная машина османской обороны была обезглавлена и теперь истекала кровью.

Вокруг Великого визиря повисла мертвая, звенящая тишина. Свита, состоящая из высших офицеров, пашей и советников, стояла ни жива ни мертва. Никто не смел даже громко выдохнуть, глядя на окаменевшую спину главнокомандующего. Все они тоже видели обрушение фронта. Паника, липкая и холодная, уже начала расползаться по ставке. Внизу, в узкие горловины прорванных оборонительных линий, уже втягивалась русская тяжелая кавалерия, сверкая палашами. Еще немного, и эта стальная конная река хлынет прямо в беззащитное брюхо турецкого лагеря.

Ибрагим-паша медленно опустил подзорную трубу. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, казалось высеченным из старого мрамора. В этот миг он понял главное: русские изменились. Это больше не были те неповоротливые, плохо организованные полки прошлых лет. Внизу, в грязи и крови, действовала идеальная, безжалостная машина смерти, где каждый солдат четко знал свое место, а командиры действовали стремительно и дерзко.

— Они думают, что это уже победа, — голос Великого визиря прозвучал сухо, но невероятно властно, заставив свиту вздрогнуть. — Они думают, что сломали хребет армии падишаха, разогнав этих трусливых шакалов из первой линии.

Он резко обернулся к своим офицерам. В его темных глазах горел холодный, фанатичный огонь загнанного в угол хищника, которому больше нечего терять.

— Позвать ко мне агу янычар! Немедленно! — рявкнул Ибрагим-паша. — Пришло время бросить на чашу весов наше главное слово. Поднять резервный корпус. Всех до единого. Никаких французских построений, никакой сложной тактики. Пусть ударят в штыки и ятаганы прямо в лоб этой прорвавшейся серой массе. Остановить их продвижение любой ценой! Трусов, бегущих с передовой, рубить на месте без пощады, будь то простой аскер или паша!

Визирь перевел тяжелый взгляд на бледного начальника связи.

— И пошлите самых быстрых гонцов к Рустам-бею. Передайте ему: время выжидания кончилось. Если его орды, сипахи, прямо сейчас, сию же минуту не ударит всей своей массой во фланг наступающей русской коннице, завтра нам всем отрубят головы в Стамбуле. Пусть бросает в бой всю кавалерию! Или он трус!

Ибрагим-паша снова отвернулся к обрыву, глядя на затянутую дымом долину. Он играл ва-банк. Если отборные янычары не смогут своей яростью заткнуть эту кровавую брешь в обороне, а конница Рустама не сомнет фланги русских, то до заката солнце империи Османов на этих землях закатится навсегда.

Воздух дрожал от непрерывного, густого гула. Запах сгоревшего пороха, конского пота и пролитой крови тяжелым саваном висел над ставкой.

Схватка… умирали лучшие из мужчин. Сильные, способные оставить хорошее потомство и воспитать настоящих воинов. Но они убивали друг друга.

Атака янычар задержала русских. Не случилось полностью обрушить турецкие фланги. Но не надолго…

— Господин! Неверные прорвали Восточный заслон! Нас накрывают бомбами! Русские пушки бьют прямо по центру! — запыхавшись, срывая голос, прокричал помощник, рухнув на колени перед Великим визирем. Его дорогой шелковый халат был изодран, а лицо покрывала густая корка из копоти и пыли, по которой прочертили светлые дорожки капли пота.

Ибрагим-паша, облаченный в парадный кафтан из тяжелой парчи, расшитый золотыми полумесяцами, медленно перевел взгляд на гонца. Внешне визирь оставался неподвижным, словно каменный идол, но внутри него бушевала буря.

Он уже видел… не слепец. Янычары не бежали, они умирали. Но даже ценой собственных жизней эти великие воины великой державы не могли купить победу, или даже ничью. Потому «великие» скорее уже с приставкой «в прошлом».

Осознание грандиозного, немыслимого поражения ледяной хваткой сжало сердце визиря. В эти секунды он балансировал на острие ножа, мечась между двумя важнейшими решениями, которые определят не только его судьбу, но и судьбу всей Османской империи. Первый путь — бросить в топку сражения последние резервы, стоять насмерть и умереть героически, захлебнувшись кровью, но нанеся русским полкам максимально болезненный урон. Второй путь — трубить отступление.

Состояние дел империи Ибрагим-паша знал лучше кого бы то ни было. Это его руками, пускай и через сеть лично преданных чиновников и аг, дряхлеющая Османская империя со скрипом встала на военные рельсы. Он выжимал страну досуха. Налоги взлетели до небес, безжалостные военные сборы обрушились на головы даже самых знатных и влиятельных родов.

Но главная тяжесть легла на инородцев. В памяти визиря всплывали полные отчаяния лица армянских и греческих купцов, которые выли белугой, отдавая казне больше половины своих доходов. Официально эти поборы изящно именовались «добровольными пожертвованиями», но за спиной сборщиков всегда стояли хмурые стражники с обнаженными ятаганами. Отказаться от такой «щедрости» во благо османской армии не смел никто.

И всё это было его личной заслугой. Ибрагим-паша принес на алтарь грядущей победы всё: свою репутацию, покой, нажил сотни кровных врагов. Он прекрасно понимал, что его популярность рухнула в пропасть, что в прохладных мраморных залах Стамбула против него уже плетутся смертельные заговоры. Но самое горькое, самое обидное, от чего сводило скулы, было в другом.

— А ведь он этого не оценит… — тихо произнес визирь. На его губах, скрытых густой седой бородой, мелькнула фатальная, полная горечи и усталости улыбка.

Великий падишах, Повелитель правоверных, дистанцировался от этой войны настолько, насколько это вообще было возможно. Султан заперся во дворце, отгородившись от кровавой реальности. Только чудо — прорыв русских линий у Перекопа и полное уничтожение армии неверных — могло бы повернуть ситуацию вспять, заставив султана вновь милостиво улыбнуться своему визирю.

Ибрагим-паша сам, своими же приказами, оставил отборный корпус столичных янычар, недавно получивших повышенное жалованье, в Стамбуле. Он сделал это, чтобы защитить трон, чтобы поддержать власть трусливого правителя в случае бунта. Визирь был щитом империи, но для самого султана эта жертва оставалась невидимой, неочевидной.

Визг очередного летящего ядра, разорвавшегося где-то у первой линии окопов, вернул Ибрагим-пашу к реальности.

— Пока держим оборону, — его голос зазвучал твердо, как лязг стали. — Передай агам: стоять насмерть. Если мы прямо сейчас сорвемся с места, нам не дадут уйти. Нужно любой ценой решить вопрос с их степной конницей. Если казаки и калмыки ударят нам в спину на марше, они вырежут армию на ходу, как отару овец. Это только усугубит наше положение.

Отдав приказ главнокомандующий турецкими войсками резко развернулся и направился к высокой деревянной смотровой башне. Ее спешно возвели из свежесрубленных бревен всего пару дней назад, чтобы обеспечить максимальный обзор.

Тяжело дыша, не обращая внимания на возрастную ломоту в суставах, Ибрагим-паша поднялся на скрипящий настил. Отсюда, с высоты, картина была поистине апокалиптической. Фронт стремительно сужался, боевые порядки сжимались под давлением русских штыков. Серая масса неприятеля уже почти подошла к самому краю огромного, пестрого лагеря османской армии.

Визирь выхватил из бархатного футляра тяжелую, инкрустированную медью зрительную трубу превосходного французского производства. Прильнув к линзе, он закрутился на площадке, словно раненый волк. Сразу на трех направлениях разворачивались финальные акты этой кровавой драмы. Линии трещали, знамена падали в грязь.

Но, несмотря на ужас происходящего, холодный разум Ибрагим-паши продолжал работать. Это поражение — еще не конец всей войны. Если он сможет вырвать остатки армии из этой мясорубки, если удастся уйти за спасительный Дунай, форсировать который русским с наскока будет невозможно… Но там хватает крепостиц, чтобы русские не прошли.

Или, на худой конец — визирь считал это самой крайней, отчаянной мерой — увести войска к болгарским перевалам. В тех узких горных теснинах можно обороняться даже малыми, измотанными силами против целой армады. Войну всё еще можно спасти. Но для этого сегодня им нужно выжить.

К Ибрагим-паше на скрипящую от ветра смотровую башню беспрерывно поднимались посыльные. Доклады, приносимые ими, пускай и не радовали, но, по крайней мере, не несли вестей о мгновенной катастрофе. Ситуация балансировала на грани, но окно возможностей еще не захлопнулось.

На восточном фланге, где позиции янычар трещали под напором дисциплинированной русской Донской армии, вооруженной новенькими кремнёвыми фузеями с примкнутыми багинетами, прорыв временно получилось купировать.

Цена была страшной. Жертвы исчислялись уже тысячами застрявших в грязи и залитых кровью тел. Тяжелая турецкая конница — закованные в кольчуги капыкулу на бронированных арабских скакунах — самоотверженно бросилась в контратаку на выстроенные каре русских, сменяя сипахоы.

И хотя встретили их залпами картечи из легких полковых трехфунтовок, сметая целые ряды в кровавую кашу, русские полки всё же остановились. Их не откинули назад, нет, но заставили начать перегруппировку, подтягивая артиллерию. Это давало драгоценное время. В штабе визиря даже затеплилась робкая надежда на то, что неповоротливая русская пехота будет перестраиваться столь долго, что наступит вечер, и опустившаяся тьма остановит бойню. Однако опытный, битый в десятках кампаний военачальник Ибрагим-паша на эту иллюзию рассчитывать не стал.

Вдруг визирь перестал лихорадочно крутить головой. Он замер, словно пораженный молнией, впившись взглядом в линзы подзорной трубы, направленной на северный сектор.

Там, на открытом, выжженном солнцем пространстве степи, две огромные человеческие лавины поднимали к небу густые тучи желтой пыли, стремясь как можно быстрее сблизиться друг с другом. Гул копыт тысяч лошадей сливался в единый, сотрясающий землю рокот.

Перекоп.

7 августа 1726 года.

С османской стороны главный удар брали на себя отборные анатолийские сипахи. В ярких, развевающихся на ветру шелковых халатах, надетых поверх стальных панцирей «юшман», они представляли собой грозную силу. Во главе лавины, пригнувшись к шее своего вороного жеребца, несся Рустам-бей. Он, размахивая кривым дамасским киличем, уже оторвался на добрый десяток шагов от ближайших нукеров, демонстрируя безумную, пьянящую храбрость.

С русской стороны первый удар собиралась принять иррегулярная степная конница — калмыцкие тайши. В своих кожаных, подбитых мехом доспехах, с названия которых почему-то постоянно смеялись казаки, с «хуяг», и характерных шапках-малахаях, они казались выходцами из древних времен. Но Ибрагим-паша знал: именно они были признаны лучшими воинами Империи, когда речь заходила о таранном конном ударе длинными пиками, увенчанными гранеными бронебойными наконечниками.

Земля дрожала, пыль взметалась в небо, две конные армады были уже близко друг от друга. Взметнулись вверх тучи стрел, на мгновение затмив солнце. В эту секунду сражение могло бы напоминать картины трехсот- или четырехсотлетней давности, когда выученный стрелять из композитного рогового лука с седла и на полном скаку конный воин считался непобедимым.

Свистящие в воздухе калмыцкие стрелы с широкими, плоскими наконечниками нашли свои первые жертвы. Сипахи падали из седел, пронзенные в не защищенные броней места, кони ржали, вставая на дыбы.

Но визирь, продолжая, как завороженный наблюдать за происходящем, понимал: это был скорее залп для устрашения, призванный нарушить монолитность строя, внести сумятицу перед главной сшибкой.

Подобная тактика, отработанная столетиями степной войны, могла бы принести плоды, если бы калмыкам противостояли неопытные новобранцы. Но против них шли сипахи — закаленные в жестоких пограничных рубках против персидских кызылбашей, одни из лучших, мотивированные фанатичной верой воины Османской империи. Они не дрогнули, лишь сомкнули ряды, прикрываясь небольшими круглыми щитами-калканами.

Оставалось чуть больше двухсот шагов — критическая дистанция. И тут, словно повинуясь единому, невидимому сигналу, оба передовых отряда практически синхронно, почувствовав момент, перешли с тяжелой рыси в карьер, в галоп, бросая коней в последний, убийственный бросок.

Воины с обеих сторон приподнялись на стременах, жестко фиксируя посадку. Они наклонились далеко вперед, прячась за конскими головами. Левые руки сжимали поводья и щиты, а правые жестко, подмышкой, удерживали тяжелые, трехметровые кавалерийские копья, направляя смертоносные стальные острия точно в грудь несущемуся навстречу врагу. Земля вздрогнула еще сильнее в ожидании страшного удара.

— Бах-бах! –разрядили свои пистолеты немного, буквально десятки сипахов.

Две огромные конные лавины сшиблись с таким чудовищным, противоестественным грохотом, будто сама земля раскололась пополам. В этом звуке слились воедино треск сотен ломающихся ясеневых древков, скрежет сминаемой стали, глухие удары конских грудей и истошный, почти человеческий визг покалеченных животных. Искры летели от ударов металла о металл.

Таранный удар калмыцкой тяжелой конницы был страшен. Трехметровые пики с гранеными бронебойными наконечниками с разгону прошивали насквозь анатолийские кольчуги, с хрустом вспарывали стальные пластины «юшманов», вышибая турецких всадников из седел.

Десятки сипахов в первые же секунды взлетели в воздух, насаженные на копья, словно тряпичные куклы. Воины пролетали рядом с другими с недостижимой скоростью, пока один конный боец не находил другого, реже удавалось увернуться, но ударить копьем противника, чаще — воин упирался в противника.

Однако османская элита не дрогнула. Поглотив первый, самый страшный импульс степного тарана, турки навалились массой. Дистанция сократилась до нуля. Длинные копья в такой тесноте стали бесполезны — их бросали под копыта, выхватывая клинки. Конный бой мгновенно распался на тысячи жестоких, кровопролитных поединков.

Воины крутились в седлах, только так можно было заметить, если кто тебя пытается рубить сзади, с боку, но успевать еще и самому наносить удары. У кого не получалось, кололи лошадей, чтобы те сбрасывали своих наездников. О честности и правилах сегодня никто не вспоминал. На поле боя царил не разум, даже в меньшей степени чувства. Это были животные инстинкты… Ударь, хоть коня, хоть человека, подкрадись к нему сзади, но выживи. Выживи!

С флангов, издавая дикий, леденящий душу гик, в бурлящую массу уже врезались башкирские сотни и донские казаки. Началась немыслимая, беспощадная рубка. В облаке удушливой желтой пыли, смешанной с мелкими брызгами крови, лошади вставали на дыбы, кусали друг друга за шеи и били передними копытами, сминая людям лица.

Те воины, кто был физически слабее, быстро выдыхались. И тогда из внимание немного, но слабело… Смерть. Даже проявление малой толики слабости — смерть.

В ход пошло всё. Донцы орудовали кривыми саблями, отваливая куски плоти, и короткими пиками, нанося короткие, жалящие удары снизу вверх, под мышки и в незащищенные пахи турок. Башкиры пустили в дело тяжелые чеканы-клевцы и шестоперы, которые с тошнотворным хрустом проламывали богатые османские шишаки, украшенные золотой насечкой, словно яичную скорлупу.

Сипахи отвечали не менее свирепо: их изогнутые дамасские киличи и тяжелые ятаганы со свистом рассекали кожаные калмыцкие доспехи-хуяги и отрубали руки вместе с оружием.

Рустам-бей рубился в самом сердце этого ада, как истинный ифрит во плоти. Его огромный вороной жеребец, покрытый мыльной пеной и чужой кровью, храпел и топтал упавших.

Сам командир сипахов казался неуязвимым. Его дорогой панцирь был покрыт глубокими зарубками, с левого плеча, где кольчужное плетение не выдержало скользящего удара сабли, сочилась кровь, но бей словно не чувствовал боли. Он принял на свой круглый, обтянутый буйволиной кожей щит-калкан страшный удар башкирского топора, от которого у другого отсохла бы рука. Ответным, молниеносным выпадом Рустам пробил башкиру горло, а в следующее мгновение с разворота разрубил лицо наскочившему молодому казаку.

Вокруг Рустам-бея уже сложилось свое кладбище. Он начинал казаться потомком древнего бога войны. Кто был рядом и в пылу сражения, бросил взгляд на происходящее, мог подумать, что только время нужно и этот великий воин самолично всех русских степняков убьет, таким могучим и несокрушимым он казался.

Но его смерть уже была предрешена. Рослый, широкоплечий калмык, чей конь минуту назад пал в этой мясорубке с разрубленной грудью, чудом выжил под копытами. Вынырнув из-под брюха соседней лошади, степняк увернулся от летящего сверху ятагана и коротким, чудовищным по силе взмахом широкого боевого ножа подрезал сухожилия на задних ногах вороного жеребца Рустама.

Конь с пронзительным ржанием рухнул на задние ноги, а затем завалился на бок, увлекая седока за собой в кровавую грязь. Рустам-бей оказался проворным — он успел выбить ноги из стремян и перекатиться, вскакивая на ноги.

Отбиваясь от наседающих конных и пеших врагов, он пешим снес полголовы бросившемуся на него калмыку. Но тут же подоспевший донец с размаху, словно кузнечным молотом, опустил на его помятый шлем окованный железом приклад трофейного мушкетона.

Рустам пошатнулся, в глазах потемнело, его спасительный калкан на долю секунды опустился. Этого хватило. Башкирский клевец, пущенный с оттягом, с влажным хрустом вошел прямо в сочленение между краем шлема и наспинником, намертво раздробив шейные позвонки. Командир сипахов мешком рухнул под копыта беснующейся конницы.

— Фу ты! Беса завалили! — выкрикнул казак, но его слова утонули в какофонии войны.

Станичник лишь на миг потерял бдительность и тут вражеский клинок ударил его в ключицу. Казак пошатнулся и было бы дело упал, но бывший рядом башкир, сперва копьем пробив грудь обидчику казака, подхватил донца и перетянул к себе на коня.

— Житя будеша! — сказал башкир, меняя оружие на лук.

После степной воин быстро, выстрел в пять-семь секунд, стал пускать одну за другой стрелы. Да почти все прямо в цели. Начала образовываться небольшая поляна с умершими людьми, с раненными лошадьми. К своему соплеменнику присоединились другие башкиры, но только умелые лучники.

Гибель вожака не сломила турок, многие и не знали, что он погиб. Пыль… облака дыма от сгоревшего пороха, толчия из коней и людей… Где тут уследишь.

Но те, кто был рядом. Напротив, фанатичная ярость и жажда мести охватили сипахов с новой силой. Бой превратился в статичную, вращающуюся на одном пятачке мясорубку. Ни одна из сторон не уступала ни пяди земли. Горы трупов людей и лошадей уже служили жуткими брустверами, из-за которых всадники остервенело рубили друг друга. Казалось, это взаимное уничтожение продлится до тех пор, пока на ногах не останется ни одного живого человека.

И тут земля задрожала от нового, мерного, тяжелого и пугающе ритмичного гула.

Сквозь редеющий дым и пыль, прорезая пространство, заходя увязшим в рукопашной туркам в оголенный правый фланг, вынырнули идеальные, строгие линии. Это была регулярная кавалерия Петра — три отборных драгунских полка и один кирасиров. В темно-зеленых суконных кафтанах с красными обшлагами, в надвинутых на брови треуголках, восседая на крупных, тяжелых лошадях европейских кровей, они шли как бездушная, неумолимая машина смерти.

Драгуны не стали с гиканьем бросаться в рубку, как это делала иррегулярная конница. Повинуясь резким гортанным командам офицеров, первая развернутая шеренга осадила коней в каких-то двадцати шагах от беснующейся османской массы. Сотни рук как по команде потянулись к седельным ольстрам, выхватывая тяжелые, длинноствольные кавалерийские пистолеты с кремневыми замками.

— Товсь!.. Пли!

Грянул дружный, оглушительный, раскатистый залп. Пламя вырвалось из сотен стволов, заволакивая строй драгун густым белым дымом.

Тяжелые свинцовые пули калибра почти в 15 миллиметров в упор ударили в плотный, спрессованный строй сипахов. В меньшей степени, но и свои пострадали. Однако, общий эффект был чудовищным. На таком расстоянии свинец с легкостью пробивал дорогие панцири и кольчуги, дробил кости, разрывал в клочья конские шеи и крупы. Первые ряды турок просто смело, они осели, образуя кровавую просеку.

Не успели оглушенные османы опомниться, как первая шеренга драгун хладнокровно выхватила вторые пистолеты. Снова команда, снова вспышка и грохот. Затем, выполняя маневр караколе, первая линия начала разворачивать коней, а вперед выдвинулась вторая шеренга, продолжая методичную экзекуцию.

Этот расстрел в упор стал бы последней каплей. Но точку ставили кирасиры — новый для России род войск. Выученные, да и в полки кирасиров набирали уже умелых наездников, они обнажили тяжелые кавалерийские палаши шведского типа, стали приближаться к толпе. Они шли организованно, линиями, пропуская за свои спины союзников, рубя и коля усталых уже, если даже не изнеможённых, врагов.

Железная европейская дисциплина и концентрированная огневая мощь регулярной кавалерии вдребезги сломали хребет турецкой ярости. Сипахи потеряли строй, лошади, обезумев от запаха крови и пороха, перестали слушаться всадников.

Когда же офицеры драгун убрали пистолеты и еще и они с лязгом вытащили из ножен тяжелые, длинные и прямые палаши, когда полки, пришпорив коней, единой зеленой стеной врезались во фланг истекающим кровью, деморализованным сипахам — османский строй окончательно дрогнул. Он лопнул, распался на куски и покатился назад. Сперва единицы, а затем и сотни турецких всадников начали отчаянно разворачивать коней, бросая раненых товарищей, превращая некогда организованный, гордый бой в паническое, жалкое бегство.

— Господин, русские перегруппировались и начинают новую атаку, выстраиваясь прямоугольниками! — голос помощника, еще недавно такого надменного и уверенного в себе столичного щеголя, сейчас срывался на визг. Он рухнул на колени прямо на забрызганные чужой кровью доски смотровой башни, выронив из дрожащих рук подзорную трубу.

Ибрагим-паша медленно, словно глубокий старец, которому каждое движение причиняло физическую боль, подобрал трубу и поднес к глазу. Там, на севере, сквозь густую, едкую пелену порохового дыма и поднятой копытами пыли, разворачивалась картина безупречного военного механизма неверных. Русская пехота, ощетинившись тысячами сверкающих на солнце багинетов, неотвратимо, шаг за шагом, перестраивалась в каре. Эти неприступные живые крепости, об которые сегодня уже разбилась в кровь элита османской конницы, вновь начинали движение. Мерный, леденящий душу рокот сотен барабанов петровских полков доносился даже сюда, отбивая похоронный марш всей Османской империи.

— Командуйте отступление… Второй резерв посылайте задержать русских, но командуйте! — глухо, бесцветно произнес визирь. Он обращался не к кому-то конкретно, а в пустоту, ко всем тем бледным, перепуганным военачальникам, что еще толпились вокруг него.

Голос второго человека огромной Империи уже не скрывал надрыва, тотальной, парализующей растерянности и глубочайшего упаднического настроения. На секунду с Ибрагим-паши слетела маска всемогущего правителя; перед офицерами предстал просто бесконечно уставший, сломленный старик, чье дело жизни только что рассыпалось прахом. Осознание того, что султан не простит ему этого краха, стало той ледяной волной, что окончательно захлестнула его разум.

Приказ, разнесенный вестовыми, сработал как искра, брошенная в пороховой погреб. Некогда великая, грозная армия, наводившая ужас на половину Европы, в одно мгновение превратилась в обезумевшую от животного страха толпу. Отступление стремительно, как степной пожар, перерастало в паническое бегство.

Чтобы спасти хотя бы ядро армии — гвардейские части, остатки сипахов и тяжелые обозы с полковой казной — в ненасытную топку арьергардных боев безжалостно швыряли тысячи жизней. Толпы ополченцев-азапов, диких башибузуков и даже две орты янычар, чьи командиры были лично преданы визирю, получили приказ стоять насмерть. Они стали разменной монетой, куском мяса, брошенным в пасть наступающему русскому медведю.

Трагедия этих смертников была ужасающей. Понимая, что их предали и оставили умирать, многие плакали, молились, а затем с истошными, полными отчаяния криками «Аллах Акбар!» бросались на стройные ряды зеленых кафтанов. Они пытались достать солдат своими кривыми ятаганами сквозь непроницаемую стену штыков и тысячами гибли под слаженными, безжалостными залпами, выдаваемыми русскими с двадцати шагов. Земля покрылась сплошным ковром из стонущих, кровоточащих тел.

Всё, что хоть немного замедляло бегство, бросали без тени сожаления. На холмах остались стоять десятки тяжелых бронзовых пушек — гордость стамбульских литейных дворов, украшенных вязью изречений из Корана. Артиллеристы-топчи, рыдая от бессилия, едва успевали забивать в запальные отверстия стальные гвозди, чтобы орудия не достались врагу целыми.

Они бежали, бросая штабеля ядер, пороховые бочки и тлеющие фитили. Роскошные, похожие на дворцы шатры главнокомандующих, расшитые золотом и шелком, сундуки с провиантом, запасы породистых скакунов — весь этот невообразимый масштаб османского великолепия доставался наступающему неприятелю на поругание.

Огромная, воющая многотысячная людская река, перемешанная с обозными телегами, ревущими верблюдами и обезумевшими лошадьми, устремилась на юг, к спасительным переправам через Днепр. Там, на узких, скрипящих понтонных мостах, развернулся истинный ад. Начиналась смертельная давка.

Всадники, обезумев от ужаса перед надвигающейся русской кавалерией, рубили саблями своих же пеших соплеменников, прокладывая дорогу по головам. Телеги с ранеными срывались с настилов в холодную, свинцовую воду. Днепр на глазах окрашивался в мутно-красный цвет, унося тела тех, кто так и не смог вернуться домой.

Но и русская армия не бросилась в немедленное, добивающее преследование. Империя Петра в этот день умылась кровью меньше, да, но тоже настолько, что последствия еще осознать нужно.

Полкам, выдержавшим многочасовой ад рукопашных схваток и артиллерийского огня, требовалась срочная перегруппировка. Потери были пугающими.

В пехотных батальонах первой линии выбыло до трети личного состава; многие обер-офицеры, лично водившие солдат в штыковые, лежали в грязи с простреленными грудями. Уцелевшие солдаты тяжело, со свистом втягивали воздух, опираясь на горячие, обжигающие руки стволы своих фузей.

Их лица напоминали маски из черной копоти и засохшей крови, а запасы свинца в патронных сумах были вычерпаны до дна. Прямо на поле боя, под крики раненых, лекари в пропитанных кровью фартуках спешно пилили раздробленные конечности и прижигали культи каленым железом. Русская армия стояла на костях поверженного врага, тяжело дыша, чтобы собрать силы для последнего броска.

Тем временем Ибрагим-паша, окруженный немногочисленным конвоем личной охраны, скакал прочь от проклятого места. Его лицо было серым, как пепел. Рядом с ним, стремя в стремя, ехал его доверенный офицер, бинбаши Кемаль — человек, которого визирь лично вытащил из низов, осыпал золотом и сделал своей правой рукой.

Никто в суматохе бегства не заметил, как Кемаль, придержав коня, оказался чуть позади визиря. Бинбаши уже несколько месяцев состоял на жалованье у русского Тайного приказа. Золотые ефимки, щедро переданные через греческих купцов, и гарантия получения земель в России сделали свое дело.

И сейчас, глядя на сгорбленную спину своего благодетеля, Кемаль понимал: живой визирь, даже проигравший, может попытаться собрать новые силы. Мертвый визирь означал окончательный паралич Османской империи.

— Мой господин, — Кемаль приблизился вплотную, перекрывая гул бегущей толпы. — Вы ранены? Вам нужно воды?

Ибрагим-паша, не ожидая подвоха, с благодарностью повернул голову к своему верному офицеру.

— Нет, Кемаль… Ранена моя душа, и вода тут…

Он не договорил. Рука бинбаши взметнулась с змеиной быстротой. Узкий, отравленный кинжал, припрятанный в рукаве, с мягким хрустом вошел визирю точно под челюсть, пробивая гортань и уходя глубоко в мозг.

Глаза Ибрагим-паши широко распахнулись в шоке и неверии. В этот последний миг своей жизни великий визирь, интриган и спаситель империи, понял самую горькую истину. Он всю жизнь ждал удара в спину от янычар, от султана, от неверных, но смерть пришла от того, кому он доверял больше всего. Из горла старика вырвался лишь булькающий хрип. Он начал медленно заваливаться на бок.

Кемаль ловко выдернул клинок, вытирая его о гриву коня, и истошно, перекрывая шум толпы, закричал:

— О, горе! Шальная пуля неверных! Великий визирь убит! Спасайтесь, братья!

Тело второго человека Османской империи с глухим стуком рухнуло в придорожную пыль, и уже через мгновение сотни копыт обезумевшей, бегущей армии начали втаптывать его в землю, стирая в кровавую кашу память о том, кто еще утром повелевал судьбами миллионов.

А в это время отряд конных, ряженных под турок, только ждал отмашки, чтобы прибыть к месту. В таком хаосе уже никто и не спрашивал, с какого полка, что за отряд… Так что несколько часов эти воины просто шли в толпе.

Нужна была армейская и личная казна визиря. А визирь не нужен был.

Зачем он, такой деятельный, когда война только набирает обороты? Когда России нужно свалить этого Левиафана — Османскую империю? А там еще и европейцы собираются действовать, пользуясь возможностями, пока Россия занята.

Москва.

29 августа 1726 года

В моей прошлой жизни, когда дело доходило до извечного экзистенциального спора между петербуржцами и москвичами, я чаще всего вставал на сторону последних. Вот только Москва моего будущего и нынешняя, предстающая сейчас перед глазами, — это две совершенно разные реальности. Настоящая катастрофа из кривых улочек и вечной распутицы.

Да, Китай-город стоит на своем месте, никуда не делся. Высится и Кремль. Правда, сейчас он откровенно неухоженный, обшарпанный и лишенный того глянцевого лоска, к которому я привык в другом времени.

Но стоит ли вливать в него колоссальные средства прямо сейчас? Положа руку на сердце — нет. Тратить скудную государственную казну исключительно на наведение красоты — едва ли не самое глупое вложение для империи. В конце концов, в этом суровом веке туристов арт-объектами и вылизанными достопримечательностями не заманишь.

Кому надо — и так приедет. Туризм нынче дело непонятное, диковинное. И действительно, сегодня в плотной столичной толпе можно было с легкостью встретить немало иностранцев. То и дело слышалась частая немецкая речь, что удивительно — резкая английская, и чуть реже проскальзывал французский говор.

И вот этот последний момент я откровенно упустил. Когда Бестужев в своих сухих докладах упоминал о намечающемся росте потока французских переселенцев в Российскую империю, я не придал этому ровным счетом никакого значения.

В самом деле, мало ли? Ну приехало сто-двести человек за год. По меркам нашей иммиграционной политики — сущая статистическая погрешность, ничтожная капля, недостойная пристального государственного внимания.

Но сейчас эту позицию требовалось жестко переосмыслить. В конце концов, мы балансируем на грани полномасштабной войны с Францией. Будь у меня в резерве еще одна армия, сопоставимая с той, что вырвала кровавую победу на Перекопе и прямо сейчас с боями форсирует холодные воды Днестра, — моя политика в отношении французов была бы куда как более жесткой и бескомпромиссной.

Но силы государства нужно оценивать предельно адекватно, а не руководствоваться эмоциями. Правду говорят: месть — это блюдо, которое нужно подавать ледяным. Вот и мы выдержим паузу в морозильнике, чтобы потом как следует ударить по французским щам.

Своих фельдъегерей, указ о создании службы которых я подписал не так давно, я загнал до мыла. Как только узнал, что началось Генеральное сражение — а весть об этом примчалась ко мне всего через двое суток после первых залпов, — я тут же сорвался с места. Условно подпоясавшись, словно бы нищий, на ходу, практически не взяв с собой никакого обременительного имущества и обоза, ринулся на север.

Если бы я просто ехал по тракту, то измученные курьеры могли бы нагонять меня, привозя пропахшие порохом депеши. Они бы докладывали о том, как отчаянно и героически рубилась русская армия, и обрушивали бы на меня страшные цифры: мы потеряли более шестнадцати тысяч убитыми и ранеными. Эта беспрецедентная, принципиальная кровавая заруба могла заставить меня всерьез сожалеть о своем решении отдать войну на откуп военным. Решение все же правильное, расчетливое, но совершенно не соотносящиеся с человеческими эмоциями.

Хотелось самому оказаться там, посмотреть своими глазами, как все это происходило. Но увы, далеко не все хотелки, даже если ты император Российской империи, способны претвориться в жизнь.

Так что на пути к Москве я то и дело получал подробные реляции о состоянии дел на фронтах. Правда, этот поток донесений иссяк ровно тогда, когда я пересек границу с Речью Посполитой и по Днепру, на скоростной и веселой галере — крепких гребцов которой за их мощные голоса впору было отдавать в театр или хоровое пение, — направился в Могилев.

Разрешение на проезд через уголок Речи Посполитой я получил от своего венценосного брата, короля Польши — Августа III. Такой маршрут не мог быть не согласованным с ним. А я присматривался к людям, старался лично прочувствовать настроения. Тут не мало сочувствующих России, особенно, как мне кажется, это усиливается на фоне упадка Речи Посполитой, и явного возвышения Российской империи.

Август даже так снисходительно извинялся, что не может встретиться со мной нигде на пути — ни в Могилёве, ни в Орше, куда я и собирался проследовать, чтобы далее, по устланным трактам, отправиться в Москву. Он обещал выслать человека на стык пути, чтобы мы виделись, но сам при этом не выказывал особой радости по поводу нашего визита. Я, в ответ, не распускал эмоций и принял тактичное молчание: не подался на слёзы, просто принял решение. Шутка…чего это мне рыдать, что не встретился с королем.

Я дал распоряжение проверить, действительно ли положение у моего венценосного, одновременно, саксонского друга — в каком-то смысле истощённое и воплощающее собой угрозу для Речи Посполитой — столь же плачевно, как его лицемерные обещания. Ведь это не просто бытовое дело — здоровье короля и стабильность союза здесь переплетены.

Знали бы поляки, какие мысли и решения будят во мне эти обстоятельства, то, может быть, сами молились бы Богу, чтобы Господь продлил дни Августа III, чтобы он ещё держался на ногах и не подал знак слабости.

И вот я в Первопрестольной. Город так взбесил, что я тут же, даже и не встретившись с московскими элитами, потребовал «Генеральный план застройки Москвы». Тот план, на который уже пошли деньги из казны. Большие, я бы даже сказал, что огромные средства. Сродни тем, которые тратятся сейчас на строительство Петербурга. А это сотни тысяч рублей, больше миллиона.

Кабинет, который мной выбран рабочим, был просторным, даже с большими окнами, как я люблю. Перестроили частично Грановитую палату и мои покои. Точнее, сделали ремонт.

Я вновь взглянул на план перестройки Москвы. Мой тяжёлый вздох мог бы красноречивей любого описать всё моё отношение к этому плану — он подогревал гнев и одновременно давал понять, что без холодной головы двигаться дальше опасно. Уже дважды я прогонял мысли о том, чтобы вызвать составителя проекта и наглядно разобрать перед ним каждое решение — чтобы не доводить до того, чтобы итальянцам пришлось получать по морде из-за ошибок и перегибов.

— Вот скажи, Алексей Васильевич, — обратился я к своему секретарю Макарову, который сидел в сторонке и явно дремал, — да не спи ты! Мы же не котики на тоскливой печи — много дел, много рисков. Захрапишь, по рылу дам!

— Простите меня, Ваше Императорское Величество, — начал Макаров, поддирая усталую улыбку. — Ночь не спал, пока составлял график ваших аудиенций. Столько переговоров, кого в первую очередь.

— Денег взятками много взял?

— Столько обращений и столько просьб зашло в канцелярию… — ухмыльнулся он. — И вот уже думал, что мы с вами можем заложить целый линейный корабль, если так пойдёт и дальше.

— И назвали бы мы его тогда Адмирал Макаров, — внезапно пробил я шутливую мысль, и в голове мелькнуло имя участника Русско‑Японской войны.

— Ваше Императорское Величество, на кой мне чин адмирала? — насмешливо спросил Макаров, не сменив своей иронии.

— Будешь смеяться, как конь, по морде дам… Настрой у меня нынче такой, дать кому по мордасам, — ответил я. — Но скажи, почему в России иностранцы появляются так часто, и почему если они голландцы или итальянцы и уверяют, что Великий Архитектор их проект — их тут же нанимают за огромные деньги, без должной проверки? Ты что думаешь по этому поводу? — спросил я, не ожидая лёгкого и чёткого ответа.

Макаров улыбнулся и объяснил ситуацию вполне разумно. Раз государство обернулось лицом к Европе, и я, как император Российской Империи, люблю западную часть Европы, то и кадровая политика должна соответствовать. В условиях кадрового голода чиновники хватаются за любую соломинку, главное — угодить государю. То есть мне, по сути, приходится идти на компромисс между прагматизмом и идеалами.

— Любой иноземец уже по умолчанию — лучше русского, — говорил Макаров.

Это было слишком утрированное объяснение того, как обстоят дела. Но на самом деле я не являлся святоглазым поклонником всего западного: вот, например, отменил налог на бороды. Пока же редко кто из шляхтечей посмел явиться ко мне с бородой в чистом виде.

По крайней мере, в столице заметно наступала новая модная волна — аккуратно подстриженные бороды, не слишком длинные, почти трёхнедельные небритости. Это было началом перемен, и я видел, как они влияют на атмосферу двора: человек, похоже, важнее его внешность, но и внешность не остаётся без внимания, когда власть хочет выглядеть современно.

Я не люблю упрощать вещи: да, западная мода и экономическая логика диктуют новые правила жизни во дворце; да, бороды и парики уходят на второй план перед реальными задачами государства. Однако перемены в прихотливой светской моде — не единственный признак эпохи. В столице выросло новое поколение архитекторов и инженеров, и строить приходилось не по велению моды, а по потребностям страны.

— Мне бы сюда Миниха…

— Ваше величество, так он еще пороги не взорвал все. Как же его сюда? — говорил очевидное Макаров.

Да, беспрепятственное судоходство по Днепру — это огромный шаг к развитию и Новороссии и не только ее.

Христофор Антонович Миних — человек, которого я привожу в хроники нашего времени как архитектора и военного инженера — стал моим мостиком к переменам. В Киеве мы встретились за день до выезда на юг, и этот визит стал важным шагом к планированию обустройства судоходства по Днепру. Миних, человечески увлечённый деталями, уже доказал, что умеет видеть не только эскиз, но и реальные технические узлы, которые удерживают или прерывают поток жизни и торговли.

Жаль, что у меня нет человека, которому можно поручить все аспекты судоходной реформы на Днепре. Но Миних — талантливый архитектор и, похоже, не менее талантливый военный инженер. Его чрезмерная дотошность и стремление к точности могут как помочь, так и затянуть процесс — но он, безусловно, способен подойти к делу с тем же упорством, с которым он разбирается в порогах и рёбрах течения.

Первые взрывы уже прозвучали; пороги исчезают, их заменяют дыры и расчётной глубины пространства. Теперь нужно оценить последствия и продолжить работу: углублять там, где течёт особенно бурное, расширять русло там, где скапливаются камни и водоросли.

Ох, и почему же нельзя отливать нужных людей в заранее заготовленные формы, как пушки на Демидовских заводах? Будь моя воля, я бы прямо сейчас наштамповал не меньше сотни таких, как Миних. Поставил бы их губернаторами, главными инженерами, интендантами во все ключевые губернии. Это решило бы половину застарелых бед империи.

Утешало лишь одно важное обстоятельство. Христофор Антонович, вняв моей личной и весьма настойчивой просьбе, взял себе в ученики не двоих, как предписывалось замшелыми уложениями, а сразу пятерых.

Причем юнцов уже относительно подготовленных, с крепкой базой: двое из Саксонии, двое наших, русских, и один ушлый голландец. Миних сейчас жестко натаскивает этих парней. Все они успели поучиться в европейских университетах и прибыли в Россию с острым, плохо скрываемым намерением быстро и сказочно обогатиться.

Что ж, жалованье толковым чиновникам в последнее время было изрядно повышено. Может, несметных богатств они и не наживут, но получить серьезный социальный статус и высокооплачиваемое, надежное рабочее место этим парням вполне под силу. При одном условии — если их лично порекомендует суровый Миних.

А то, что из более чем двадцати претендентов Христофор Антонович безжалостно отсеял остальных и отобрал только этих пятерых, говорит о многом. Как минимум о том, что уже скоро эти инженеры и управленцы, пройдя жесточайшую аттестацию на полигонах и в государевой школе, смогут внести свой реальный вклад в развитие неповоротливой России.

Но это — дело завтрашнего дня. А пока мне до зубовного скрежета не хватало грамотных специалистов. Вызывать из Петербурга проверенных архитекторов, чтобы они железной рукой подправили этот позорный генеральный план застройки Москвы — мера необходимая. Но расстояния — извечное проклятие нашей империи. Пока они по осенней распутице доедут сюда, я уже буду вынужден покинуть Первопрестольную.

А ведь генеральный план переустройства Москвы выдавался с жестким, конкретным техническим заданием! Я требовал безжалостно сносить хаотичные московские усадьбы, выравнивать кривые улицы, строить надежные каменные мосты и создавать строгую квартальную систему. Нужно было поделить Москву на четкие районы, вырезать эту средневековую градостроительную опухоль. И что в итоге? Все мои прямые указания были проигнорированы. На бумаге не сделали ровным счетом ничего.

Вместо этого мне подсунули проект, рассчитанный то ли на слепца, то ли на абсолютного простака. Видимо, надеялись, что в суматохе войны я подмахну не глядя. Они предлагали перестроить старые деревянные боярские терема, гнилые сараи и конюшни в камень… за счет государства! Либо за счет стопроцентного финансирования из казны, либо через частичное, но крайне щедрое государственное участие.

То есть план состоял в том, чтобы оставить всю эту гниль как есть, не меняя границ участков, и просто заменить дерево на дорогой кирпич и камень. И заплатить за этот праздник для помещиков и чиновников должна была Империя.

— Алексей Васильевич, — голос мой прозвучал сухо и тяжело. — Оставь эти бумаги у себя. И немедленно передай Девиеру, чтобы Антон Мануилович со своими людьми хорошенько, с пристрастием проследил всю эту цепочку. От первого чертежника до того, кто ставил финальную резолюцию, как подобное вообще могло быть принято и дойти до моего стола. Сдается мне, что здесь не просто вопиющая чиновничья глупость, а прямой состав преступления. Казнокрадство в чистом виде.

— Будет исполнено, Ваше Императорское Величество, — четко, без тени недавнего сна отрапортовал секретарь.

Я не питал иллюзий. Я прекрасно знал, что искоренить коррупцию в России до конца невозможно. Впрочем, как и в любой другой стране мира — не стоит утверждать, что лишь наше богоспасаемое Отечество подвержено этой раковой опухоли. Это вечная, изматывающая борьба, непрекращающаяся ни на миг война на истощение.

При сильной, деятельной власти коррупцию можно приглушить, придавить сапогом, чтобы она не принимала столь грандиозных и наглых масштабов. Но как только власть ослабевает, как только становится менее принципиальной — эта гидра тут же переходит в контрнаступление. И тогда она с лихвой, с утроенной жадностью собирает себе всё то, что не получилось захапать в годы жесткого контроля.

— Они даже не стали использовать Устав градостроительства, — все еще нервничал я.

Приходилось сидеть над картой, марая пальцы въедливой тушью, и чертить самому. Вымарывал, перекраивал, спасал хотя бы часть этого многострадального генерального плана. Сведений о том, что мои предыдущие решения саботируются чиновниками, пока не поступало, но я не питал иллюзий.

Оставалось лишь надеяться, что линии, жестко проведенные рукой самого императора, заставят их вздрогнуть. Что первобытный страх перед плахой пересилит неискоренимую жажду наживы. Впрочем, полагаться на один лишь страх — удел слабых. Тайная канцелярия тоже поработает с этим планом: ищейки пройдутся по каждой смете, по каждому подрядчику, и пройдутся весьма плотно.

— Давай, Макаров, зови, кто там первый в приемной. Умаялся я с этими чертежами, чуть позже к ним вернусь. С живыми людьми поговорить надо, — хрипло бросил я, отбрасывая перо после трех часов изматывающей, каторжной работы над будущим обликом Москвы.

Мой рабочий кабинет, наскоро обустроенный в старом Кремле и немногим уступающий петербургскому, не успел даже наполниться свежим воздухом. Двери внезапно распахнулись, и внутрь, словно черный вихрь, сметая дворцовый политес, ворвался Патриарх всея Руси Феофан. Створки за ним захлопнулись, отделяя нас от приемной, где столпилось немало народу.

— Ты что, владыка, совсем обезумел — так в мой кабинет врываться? — мой голос прозвучал тихо, но в нем лязгнул металл. Я действительно был удивлен.

Удивлен и насторожен. Все же патриарх на Руси — величина. До сего дня я не был до конца уверен в том, что возрождение института патриаршества оказалось верным политическим шагом. Да, благодаря тому, что куколь надел преданный мне человек, было сделано немало.

Феофан железной рукой проводил нужную мне политику в церкви, принимая на себя черновую ответственность за самые резкие решения. Но не слишком ли быстро этот умный, амбициозный иерарх возомнил себя самостоятельной фигурой? Не вырастил ли я нового Никона на свою голову?

— Прости, государь, но вопрос, который привел меня к тебе, отлагательств не терпит, — Феофан склонил голову, вроде бы и повинуясь, но в самом его тоне сквозила неприкрытая строптивость.

Феофан оставался в Первопрестольной, как и многие другие. Нынче в Москве собирались лучшие, самые просвещенные умы империи. Именно здесь, в старой столице, я намеревался открыть первый настоящий университет. И пусть будущие петербуржцы на меня не ропщут — я и так собственными руками создал им город с нуля, но Петербургский университет распахнет двери только по моему возвращению в Северную Пальмиру. Сначала — Москва. Чисто географически.

Тревожило другое. Я, Император Всероссийский, до сих пор не знал, сможет ли приехать сюда моя супруга, на плечи которой легли обязанности министра просвещения. По этому поводу Блюментросту были даны жесточайшие инструкции: следить за ее здоровьем безотрывно. Я слишком хорошо помнил прошлую историю, помнил, как Катька таскалась за мной, будучи на сносях, прямо в военные походы, глотая пыль и пороховую гарь. Мне такие жертвы от Маши не нужны. Жизнь наследника важнее любых университетов.

Я думал об этом, тяжело и неотрывно глядя в глаза Феофану Прокоповичу. Выдерживал долгую, давящую паузу. Он слишком хорошо изучил меня за эти годы, чтобы не понять этот взгляд. Порой вовремя повисшая в воздухе, многозначительная и холодная тишина ломает чужую волю надежнее, чем площадной крик.

— Я прекрасно знаю, зачем ты пришел, — наконец, свинцово припечатал я. — И за твою строптивость и настойчивость, как бы головы не полетели, Феофан.

Москва.

29 августа 1726 года

Мы сидели друг напротив друга. Два государя, как это было на Руси некогда. Патриарх — он может и второй по значимости, но власти имел очень много, порой и над первым государем — царем, или ранее великим князем. Были личности, которые очень много сделали, причем спорного.

Никон… я бы хотел посмотреть в глаза тому, кто так рьяно начал Раскол, кто со своей упертостью уничтожил сотни тысяч людей. Да, и такие личности, как Аввакум внесли свою лепту в противостояние старообрядцев и никоновцев… Больше таких патриархов не будет.

Так что истерики нынешнего владыки только лишь ставят вопрос о том, как скоро будет новый патриарх.

— Чтобы ты Феофан не желал, но Гедеон будет ректором Московского университета. Таково мое слово! Не справится? Сменю. Но только если не справится. Сам, без твоей помощи, если плохим ректором будет, — сказал я.

Мой тон был абсолютно глухим. Я выстроил фразу так, чтобы ни единой мысли, ни робкой надежды на иное решение у патриарха даже не возникло.

Феофан еще несколько долгих мгновений буравил меня потемневшим взглядом, а затем медленно понурил голову. Но смолчать все-таки не смог:

— Пётр Алексеевич… Ты же сам всё понимаешь. Он же прилюдно говорил, что умнейший человек на земле — это Папа Римский! Как может православный человек изрекать подобное? Как можно считать католиков более близкими нам по духу, чем протестанты? Ты ведь и сам, государь, всегда больше жаловал протестантов, нежели этих еретиков…

Лицо патриарха исказилось от искреннего, неподдельного возмущения. Мне мучительно хотелось ответить ему прямо. Сказать, что я не за тех и не за других. Что мне плевать на теологические споры, когда на кону стоит судьба государства. Я — за Российскую Империю. И Гедеон Вешневский, один из врагов Феофана Прокоповича, является одним из умнейших и деятельнейших среди русских людей.

Но я промолчал. Незачем давать патриарху лишних зацепок и оправдываться. Если Феофан до сих пор не понял, ради какой высшей государственной цели я оставляю Гедеона Вишневского, бывшего префекта Славяно-греко-латинской академии, ректором первого Московского университета — значит, политик в нем уступает место священнику. А государству сейчас нужны не молитвы, а знания.

— Гедеон — человек деятельный. И в любой момент я могу его снять, — легко и непринужденно произнес я, всем своим видом демонстрируя, что выеденного яйца эта проблема не стоит. — Но он много помог супруге моей, многое на себя взял, включая и строительство корпусов университета, подбор профессоров не немцев, места общего жительства сам строил, по своим чертежам. Да и человек он умный. А что до его тяги к Папе Римскому, так нет её уже. Поговорил я с ним, и он передумал.

Как же заскрипели стиснутые зубы Феофана! А ведь Гедеон, архиепископ Смоленский и Вяземский, пожалуй, единственная сейчас фигура, способная хоть как-то противопоставить себя нынешнему патриарху.

Так что вполне понятно, для чего я его оставил. И не просто оставил, но еще и возвысил. Статус ректора по уже утвержденному мной университетскому уставу весьма высок и соответствует чину тайного, а то и действительного тайного советника.

Мне просто необходимо было выставить против Феофана кого-то равновесного. Пусть патриарх увлекается борьбой с конкурентом, а не думает замахиваться на большее и, не дай бог, пытаться противодействовать мне. Ну и в таком раскладе можно быть арбитром, а не целью нападок.

Нет, я был уверен, что на данный момент Феофан — исключительно мой человек. Он прекрасно чувствует, чем мне обязан, и поступает пока строго сообразно нашим договоренностям и общим стратегическим планам.

Но история учит многому. Тут главное — соблюсти меру и не скатиться в паранойю, высматривая в каждом встречном потенциального заговорщика и бунтаря. Однако такие тяжелые фигуры, как патриарх — на мой взгляд человека, немного смыслящего в шахматах, — должны быть обязательно прикрыты другими фигурами. Пусть даже пешками, размен которых никак не повлияет на исход партии в целом.

— Ты мне лучше вот что скажи: когда у старообрядцев будет избран представитель в Святейший Синод? — резко перевел я тему.

— Да избрали уже… Собираются к тебе на поклон идти, серебро собирают, чтоб задобрить. Жаловаться будут, государь. Не везде и не сразу на местах поняли, что отношение к ним изменилось. Уже после всех указов о примирении были сожжены старообрядческие слободы.

— А ты на что⁈ Почему не упредил⁈ — уже почти кричал я.

Но реакция патриарха, виновато вжавшего голову в плечи, мне понравилась. Своим авторитетом и властью я его по-прежнему легко продавливаю. А значит, он остается мне весьма полезен. Служит эдаким громоотводом.

— Государь, убери Гедеона… Христом Богом прошу. Иезуит он… — глухо выдавил Феофан.

— А вот ты смотри в оба. И если будут у тебя железные доказательства, что он с иезуитами якшается — сразу ко мне. За такое я его сошлю куда подальше. Может, даже в Америки, — с холодной усмешкой ответил я.

А затем шагнул к отчаявшемуся патриарху и по-свойски обнял его за плечи.

— Чего робеешь, друже мой? Не могу я сейчас раскидываться умными людьми. А уж чего-чего, но ума Гедеону не занимать. И в Вильне, и в Кракове учился, в Киеве опять же…

Я подошел к стоящему Феофану, приобнял его.

— Ты мой патриарх. А он… Философию хорошо знает, в математике разбирается. Но самое главное — ни ты, ни кто-то другой его смять не смог. И в Славяно-греко-латинской академии у него всё хорошо. Я сам лично проверял: и мыслит правильно, и незнатных примечает, таланты ищет… Я такими людьми разбрасываться не буду, — уже словно бы по-дружески объяснял я Феофану Прокоповичу.

— Усмири его гордыню Господи, Гедеона этого, — сказал Феофан, вздевая руки к небу.

— Давай поснедаем! Чай мне привезли лучший! Китайский император передал, — сказал я.

Китайские власти отреагировали на наше появление в регионе. Ведь Средняя Азия — это вассалы России. А там джунгары, называемые в Китае айратами, никак не уймутся. И китайцы-маньчжуры проигрывают джунгарам. Вот так вот… Разбираться еще с положением дел и разбираться.

Мы с ним ещё попили чаю из самовара. Эти пузатые красавцы становятся всё более популярными и уже начинают своё триумфальное шествие по всей стране. О многом поговорили, в том числе и о старообрядцах, среди которых, как оказалось, начинается своего рода внутренняя война — нашлись там свои непримиримые.

Дважды в кабинет заглядывал Макаров, тем самым показывая, что меня ждут и другие встречи. Как бы там ни было, раньше считалось, что патриарх — это второй человек в государстве. И пусть сейчас, после долгого местоблюстительства патриаршего престола, роль и значимость первосвященника Русской православной церкви всё же сильно упали, все равно два государя разговаривают. Кто может этому противиться? Тем более, что и канцлер мой сейчас должен быть в Австрии и подталкивать австрияков активнее действовать в войне с турками.

В какой-то момент Алексей Васильевич Макаров подошёл ко мне и чуть слышно шепнул на ухо:

— Ваше Императорское Величество, Голицын докладывать будет, что турок добить не вышло. Ушли они за Днестр. Выставили заслон, пожертвовали им, но ушли. Как бы не целая треть спаслась.

А всё-таки умный, хитрый и прозорливый этот Макаров! В последнее время я общаюсь с ним даже чаще и больше, чем с канцлером или с вице-канцлером Бестужевым, и мне кажется, что мой секретарь вполне органично вписался бы в эту компанию хитрых лисов.

Вот, например, зачем он мне эту информацию шепнул до того, как я выслушал официальный доклад Михаила Михайловича Голицына? Пока Пётр Петрович Ласси не прибыл в Москву (а за ним уже послали, и всё командование объединенной группировкой войск временно отдали Матюшкину), докладывать мне должен именно Голицын.

Здесь же, в первопрестольной, мы будем почётно провожать Михаила Михайловича на отдых. Причём он станет первым государственным пенсионером в империи — человеком, который окажется на почётном пенсионе с выплатой постоянного денежного довольствия.

А сказано это было Макаровым для того, чтобы я уже понимал, как вести себя с Голицыным: как интриговать, как показывать себя всеведущим и всё понимающим государем, готовым заранее к любым известиям и решениям.

— Батюшка государь, — винился Михаил Михайлович, как будто бы от него одного в данном вопросе хоть что-то зависело. — Не гневайся, но получается так, что упустили мы остатки турок. Думали уж на Днестре их прижмём, а куда там… Не поспел зять твой, Борис Августович, на него надежа была.

Заложив руки за спину в своей излюбленной манере, я ходил взад-вперёд. Делал это резко, резво, раз за разом совершая проходку по диагонали просторного кабинета. В какой-то момент даже почувствовал покалывание внизу живота, где тянул шрам от вырезанного аппендицита. Но тут же понял, что это, скорее, фантомные боли и мои собственные страхи за то, что местные эскулапы что-то некачественно сделали, когда меня зашивали.

На самом деле моя бурная реакция была напускной. По всем раскладам, которые я имел в голове, нынешняя турецкая армия ещё сильно отличалась от той, которую потом, спустя десятилетия, меньшими силами будут гонять в хвост и в гриву Румянцев, а затем Потёмкин с Суворовым.

Был ещё в этой турецкой армии тот воинственный дух Османов, что в былые времена позволил им захватить немалую часть света. И то, что мы всё же победили, пусть окончательно и не разгромив вражескую группировку, — это уже большой плюс.

А еще нужно же союзникам хоть с кем-то повоевать. А то разобьем всех турок, а они того и гляди, проиграют австрийцам.

— Значит так, Михаил Михайлович, из моего кабинета выйдешь радостным. Будешь считать, что всё сделано хорошо и турки разгромлены. Так оно по сути и есть. И проследи, чтобы в газеты кто-нибудь написал статью об этом событии под твоим именем. Радоваться должны все. Приеду в Петербург, и по всей империи будет объявлено празднование Великой победы. Стране нужны победы. А вот нам, всем военным, нужно учесть ошибки, не зазнаваться и не гордиться тем, что могло быть сделано куда как лучше. Все обдумать, что показало себя хорошо, что плохо… Все.

Он кивал и делал вид, что записывает в свой рабочий кроссбух. Но, нет, только делал вид. Уверен, что Голицын часы, если не минуты, считает, когда это уже Ласси прибудет. Тяжело служить ему. Может потому, что в принципе теперь служить нужно, а не на ассамблеях прохлаждаться.

Визирь погиб… Вот-вот, как я и ожидал, должны были вступить в войну австрийцы. Ещё до того момента, как окончательно решился вопрос под Перекопом, удалось через своих агентов передать туркам сведения и обещание — пускай и в устной форме, — что Россия немного подождёт. Даст им время, чтобы они могли передислоцировать те войска, которые у них ещё остались в наличии, на границу с австрийцами.

На кону стояла масштабная политика. Русско-австрийский союз пока ещё не заработал в полную силу, учитывая, что австрийцы всячески оттягивали момент вступления в войну. Ясно, что они ожидали, что мы можем проиграть туркам. Может, не так страшно, как это случилось на Пруте, но всё же надеялись, что мы потеряем значительную часть своих сил.

Главный вопрос в нашем союзе, казавшемся внешне дружеским и равноправным, всё равно заключался в том, кто имеет прав чуть больше и кто тут старший брат. Австрийцы были уверены, что это они. Это означало, что Вена намеревалась всячески командовать мной и затыкать русскими солдатами те европейские дыры, которые обязательно в скором времени должны были образоваться. А я не хотел пропускать свои полки, словно мясо, через чужую мясорубку.

— Алексей Васильевич, кто-то меня ещё ожидает? — спросил я, оставляя Голицына наедине с его собственными мыслями.

— Господин Скорняков, господин Бестужев прибыли. Сие из тех, кого вы, государь, в первую очередь принимаете, но есть обстоятельства, я бы сказал, что конфузия… — Макаров хитро улыбнулся. — Государь, коли бить меня нынче станешь, то прошу — не по зубам. Вместо того зуба, что ты мне выбил месяц назад, я золотой вставил… Может, ещё и не прижился.

Я крайне заинтересовался: с чего это я должен бить Макарова, учитывая то, что настроение моё было вполне даже позитивным? Я и без того на него редко злюсь. Вот даже и не помню, когда это я зуб ему выбил. Но ведь не врет, и передним золотым зубом сверкает.

Стоматология у нас тоже с места сдвинулась? Или вставлять зубы уже умеют в этом времени? Нужно после озаботится вопросом. А пока нельзя терять настрой.

— А ну говори, плут, что ещё случилось? — сказал я и взял Макарова одной рукой за ворот его камзола.

— Так наследник прибыл… Сыночек твой с дочкой Натальей. Елизавета Петровна задерживается, она должна к вечеру прибыть…

— Ты, сучье отродье, почему о том молчал⁈ — хотел я сказать гневно, но актёрских способностей на это не хватило.

Радостное ощущение целиком меня поглотило. Эмоции били через край. И так неожиданно, что я не смог хоть что-то этому противопоставить. Да и, признаться, не хотел.

И откуда только у меня берётся это щенячье чувство и такая любовь к своей семье? Неужели, если бы у меня была семья и в прошлой жизни, то я бы так же её любил? И она так же являлась бы моей ахиллесовой пятой, ударить по которой — если мои враги на это решатся — всё равно что ударить меня прямо в сердце

— Его Императорское Высочество просил о том, — понурив голову, ответил Макаров, прекрасно понимая, что, несмотря на всю мою радость, взбучку он всё равно получит.

— Лизка учудила и уговорила тебя?

— Нет, наследник престола российского… Ну и Елизавета Петровна также, она настояла на том…

В голове мелькнула тревожная мысль, что Елизавета в моё отсутствие начинает слишком сильно влиять на Петрушу. Как бы не повторились вновь те не совсем родственные чувства, которые испытывал Пётр II в прошлой реальности к своей тётке Елизавете. Надеюсь, что замужество и ребёнок Лизки всё-таки охладят пыл молодого человека. А вообще, нужно искать ему невесту — тогда он будет больше обращать внимание на какую-нибудь юную прелестницу. Где бы только её такую взять?

— Макаров, а если случится так, что наследник мой решит престол у меня забрать, да уговорит тебя мне о том не рассказывать? Что тогда делать будешь? Против меня, шельма, пойдешь?

А вот этот вопрос застал моего секретаря врасплох. По всему было видно, что он от доброты душевной и от хорошего ко мне отношения решил устроить подобный сюрприз своему государю. Знает, шельма, насколько трепетно я отношусь к своей семье. А выходит, что я могу его и в заговоре обвинить.

Я даже вздрогнул, когда Макаров грохнулся на колени — и явно же это было для него весьма болезненно.

— Отлучаю тебя пока. Я должен знать обо всём и всегда! Пришлёшь ко мне одного из своих учеников. Пускай постажируется, попробует побыть моим секретарём, — сказал я, небрежно отпихивая Алексея Васильевича ногой.

В прошлой жизни такой фамильярности и такого явного унижения человеческого достоинства я бы себе ни за что не позволил. Но в этой жизни, если бы я не поступал подобным образом, меня бы просто никто не понял.

А сам, резко распахнув створки тяжёлой дубовой двери, выскочил в приёмную. Не обращая внимания на столпотворение людей, ожидавших возле моего кабинета своей очереди и теперь резко подхватившихся, чтобы отвешивать мне низкие поклоны, я стремительно направился к Красному крыльцу Кремля. Во двор уже въезжали кареты с посеребренным гербом Российской империи. Петруша в такой ездит.

Сердце сладко защемило, когда я увидел своего наследника. Он настороженно оглядывался, всматриваясь по сторонам — явно знал, паршивец этакий, что учинил хулиганство, прибыв в Москву вопреки моей воле…

И где теперь набраться холодного разума, чтобы вдруг не простить ему все оплошности? Как я понимаю теперь тех родителей, которые порой вынуждены строго реагировать на шалости детей, наказывать, чтобы в будущем подобного было меньше. Чтобы ребёнок четко понимал, что хорошо, а что плохо, что можно, а чего нельзя. А ведь на самом деле хочется не в угол ставить и не отчитывать, а просто крепко обнять и расцеловать своего ребёнка… Или внука…

Москва.

29 августа 1726 года

Мы стояли и смотрели друг на друга. Я замер на самом верху Красного крыльца — проклятого, глубоко ненавистного мне места. Вернее, ненавистного для Петра Великого. Хотя эманации страха пытались прямо сейчас завладеть моим сознанием. Но я его уже плотно контролировал, научился бороться с Гневом.

Именно здесь был эпицентр кровавого стрелецкого бунта тысяча шестьсот восемьдесят второго года. Именно на этих ступенях десятилетний мальчик, Петр Алексеевич Романов, увидел, как на копья швыряют близких ему людей. Здесь он получил ту страшную психологическую травму, от которой не смог оправиться до конца своей жизни. Тот первобытный ужас, породивший приступы черного гнева и падучую, сводившую судорогой это могучее тело.

Когда мой сапог ступил на камни, где некогда бесновалась пьяная толпа с бердышами, направляемая моей сводной сестрицей Софьей Алексеевной, меня едва не парализовало. Накатила душная волна чужого, животного страха. Сперло дыхание. Но я стиснул зубы. Жестко, безжалостно отсек эти фантомные образы и дал волю эмоциям совершенно иного порядка.

А еще мне помогло чувство, которое оказалось сильнее вековой травмы. Я искренне, до щемящей боли в груди любил стоящего внизу мальчика. Той всепрощающей любовью, на которую способен лишь дед, сам лепящий своего наследника. Эта мощная, созидательная сила выжгла паническую атаку, не дав темной ярости, уже начавшей распространять свои ядовитые эманации, вырваться наружу.

Мальчишка стоял у основания лестницы. Мой полный тезка и внук, Петр Алексеевич. Он смотрел на меня снизу-вверх, явно не решаясь ступить на первую ступень. Носок его сапога дважды дернулся вперед и тут же замер. Внук затравленно оглядывался, а затем снова со страхом вскидывал на меня глаза.

Но это не был тот животный ужас, с которым смотрят на палача. В его распахнутых глазах читалась отчаянная, почти болезненная жажда моего одобрения. Ему было жизненно важно, чтобы я оценил каждое его действие, каждый нерешительный шаг, каждый взгляд.

Шепнул бы ему кто-нибудь, что суровый государь отчаянно нуждается в простом сыновнем тепле. Пусть не в сыновьем, в тепле родственных чувств от внука. Что я хочу, чтобы он просто обнял меня. Нужно будет аккуратно вложить эту мысль в уши Антиоху Дмитриевичу Кантемиру, который теперь официально является главным наставником наследника российского престола. Молодому, но, безусловно, выдающемуся, если не сказать гениальному педагогу.

А вот и он. Родной брат моей жены стоял рядом с Петром Алексеевичем, чуть склонившись, и что-то негромко, но уверенно ему выговаривал, ободряя. Наследник слушал его, не отбрыкивался, внимал каждому слову. А такое внимание к наставнику — это многого стоит.

Удивительно. Эту педагогическую систему Кантемира мне еще предстоит осмыслить и переработать, чтобы в будущем применять для обучения других. Имея послезнание о взрывном, неусидчивом характере исторического Петра Второго, нынешнего своего Наследника, я строго-настрого запретил Кантемиру использовать тупую зубрежку.

Я знал: муштра Петра просто сломает, вызовет стойкое отвращение к любым наукам. Получив после власть, он будет добирать все, чего был лишен. А это опять пьянки, охота, но никак не дела государственные.

И Антиох нашел нужный ключ. Добродушная атмосфера, игра, подход к каждому занятию как к тайне, где нужно найти нечто сокровенное и необычное… Это работало. И сейчас этот ключ открывал передо мной будущего императора. Петр не охладел к охоте, но, как его прадед, мой отец, принимал правила, высказанные Алексеем Михайловичем: делу время, потехе час.

Да чего там говорить, если у наставников Петра Алексеевича теперь работал целый штат художников и картографов. Не просто богомазов, а тех мастеров, что способны человека в разрезе нарисовать во всех анатомических подробностях. Наглядности, карт было у Наследника столько, что я почти уверен, никого в мире так не готовили.

Я жестко настаивал, чтобы будущий государь знал биологию и медицину, чтобы подходил к государственному делу с холодным, научным пониманием, а не с дремучим невежеством. Стены его комнат были завешаны картами морей и схемами течений Мирового океана. У меня холодела кровь при одной мысли о том, что может произойти, если история пойдет по старому руслу, и флот, выстроенный мной на костях и жилах, после моей смерти просто сгниет у кронштадтских причалов. Не допущу.

Потому вкладываю немыслимые деньги в строительство и обновление флота. Те деньги, что были конфискованы и которые могли бы пойти на что-то другое. Но флот… наверное это эманации сознания Петра не позволяли мне чуть более рационально подходить к морским делам.

Кантемир внизу чуть заметно кивнул, и мальчишка сорвался с места. Он летел вверх, перескакивая через красные каменные ступени. Радостно, жадно, совершенно не наигранно. Я знал, что Петр Алексеевич, несмотря на юный возраст, уже тот еще царедворец, плут и хитрец, но сейчас в его распахнутых глазах не было ни капли фальши. Он бежал ко мне.

А я… Я больше не хотел прятать слез, обжегших обветренные щеки. В конце концов, я старый, изломанный жизнью человек, натворивший столько кровавых ошибок, что не отмолить и за тысячу лет. Я приказал запытать и убить собственного сына… И если сейчас, после того страшного греха, я смог заслужить искреннюю любовь его сына, моего внука… Да пошли все к чертовой матери! Пусть смотрят. Я буду рыдать.

На середине Красного крыльца, на тех самых ступенях, что когда-то были залиты кровью Нарышкиных и Матвеевых, Долгоруковых, встретились два одиночества. Мы сшиблись в объятиях, крепко прижавшись друг к другу, и поделились соленой влагой своих слез.

Господи, какие же это мощные, первобытные чувства! А что будет, когда я наконец сам стану отцом? Все эти попаданческие парадоксы пугали и сводили с ума, но ведь ребенок, которого сейчас носит под сердцем моя Маша, — это полностью мой ребенок. Плод моего сознания, моего выбора женщины, моей новой жизни. Слишком тяжело копаться в этой неразберихе душ и тел. Лучше просто чувствовать. Жить.

— Ну, будет, будет нам влагу разводить! — хрипло выдохнул я, разрывая объятия и сгребая внука за плечи. — На сердце светло становится, когда вижу, что любят меня не за страх, а душой. Того и я всегда любить буду. Пошли!

Я уже хотел увести его в свой кабинет. К черту министров, отменить на сегодня все доклады и ассамблеи. Обедать, ужинать, слушать его взахлеб, проверить в деле. Я с гордостью оглядел его фигуру: плечи раздались, стать мужеская. По годам — мальчик, а на вид — крепкий юноша. С таким атлетом впору на шпагах в спарринг встать. Дедовская, отеческая гордость распирала грудь. Особенно понимать, что из никчемного правителя я сейчас кую как бы не лучше, чем был сам Петр. Хотя с моими-то нынешними делами… Переплюнуть будет сложно. Удержать бы.

— Государь, батюшка… я ведь прибыл не один, — сбившимся от волнения голосом произнес Петр Алексеевич. Он уже пытался нацепить на лицо маску придворной сдержанности, пряча глуповато-счастливую улыбку, но пока безуспешно.

Я мысленно чертыхнулся. Забыл. Мне ведь докладывали о кортеже. Подспудно я ждал, что сейчас из одной из тяжелых карет, замерших у Красного крыльца, выйдет моя ненаглядная Маша, по которой я извелся от тоски. Но нет. Если бы это была она, кабинет-секретарь Макаров доложил бы немедленно. Свой недавний урок он усвоил намертво. Этот хитрый лис прекрасно знал: если государь не снес голову за утайку вестей о семье прямо сейчас, это отнюдь не значит, что он про нее забыл.

Наташенька…

Мелькнула странная, пугающая мысль: а часто ли разрывается сердце, когда оно не выдерживает переизбытка абсолютного, слепящего счастья? В груди шевельнулась острая, колючая тревога.

Сердце Петра Алексеевича — мое сердце — исполосованное шрамами, изношенное чудовищным напряжением, не предназначалось для таких бурных, светлых эмоций. Оно привыкло гнать кровь в моменты ярости, смертельной опасности или черной тоски. Эти старые рубцы внутри меня упрямо отказывались заживать. Но сейчас эта единственная встреча стала тем самым чудодейственным бальзамом, способным стянуть края хотя бы одной, пусть не самой страшной, но все еще кровоточащей раны.

Звонкий, озорной девичий крик разорвал гулкое эхо дворцового двора:

— Батюшка! По каменным ступеням лихо, как могут только здоровые люди, взлетела Наташа. Она буквально обрушилась на меня, повиснув на шее в вихре шелка и кружев. А ведь в иной реальности девчонка умерла… Значит точно еще одно благое дело в зачет мне.

Господи, как же она красива! Какие пронзительные, темные глаза, в которых уже сейчас искрилась лукавая женская хитреца, та самая первобытная магия обольщения, против которой бессильны империи, управляемые мужчинами.

Наташка подрастет и затмит весь двор своим изяществом, своей бьющей через край, торжествующей женственностью. Дай Бог ей здоровья, но я был уверен: она станет абсолютной иконой стиля и красоты. Той, на которую будут равняться в веках, как на египетскую Нефертити, как на Клеопатру или византийскую владычицу Феодору, чья порочная притягательность навсегда вошла в историю как нечто недостижимое.

Следом за ней по ступеням поднималась моя внучка — Наталья Алексеевна. Дочь убиенного мной царевича. Она бежала к нам, хотя и старалась выглядеть чуть более сдержанно, чем ее юная тетка. При взгляде на нее у меня снова защемило в груди.

Наталья Алексеевна тоже расцветала, превращаясь из угловатого подростка в статную красавицу. Понятно, что она еще слишком юна, чтобы выходить замуж, но по меркам этого жестокого века ее возраст политических торгов стремительно приближался.

Мы стояли тесной, дружной стайкой на холодных камнях. Но кого-то не хватало. Елизавета, судя по всему, задерживалась. Мне нужно будет немедленно выяснить причину. Отеческое сердце тревожно екнуло — буйный, во многих смыслах золотой нрав моей старшей дочери вполне мог выкинуть очередной фортель.

Впрочем, если она прямо сейчас наставляет рога своему хваленому саксонцу, то так ему, идиоту, и надо. Судя по последним военным донесениям с юга, этот полководец сработал отвратительно. Нет, Хаджибей он взял, хотя там все же заслуга флота основная. Но Саксонский откровенно прозевал хаотично отступающие ошметки турецкой армии. Пусть пожинает плоды. Сам, небось, уже давно загулял с какой-нибудь знойной южной девицей.

В окружении этой шумной, родной свиты я вошел в приемную. Тяжелые двери распахнулись, обдав меня запахом пудры, дорогого сукна и горящего воска. В зале томились люди, ожидавшие моей аудиенции, включая срочно вызванного губернатора. Когда я прошел мимо, даже не замедлив шага, в глазах этих сановников отразилось глубокое, почти физическое разочарование. Все они, опытные царедворцы, прекрасно понимали: сегодня государь принимать никого не будет. Империя подождет.

И это было не просто спонтанным решением, это была часть большой политики. В последнее время на страницах правительственного журнала «Россия» регулярно выходили статьи, содержащие, как я считал, критически важные для страны нарративы. Мы вбивали в головы дворянства ценность семьи. К Черту галантный век с его вольностями и срамными болезнями.

Да, перво-наперво должно служить Отечеству до последней капли крови, но при этом нельзя забывать о собственных кровных узах. Я лично следил за этими публикациями, которые блестяще писал пока еще холостой Антиох Кантемир. К слову, за этим молодым гением невесты выстраивались в такую плотную, многолюдную очередь, словно за дефицитной колбасой в моем родном Советском Союзе.

В этих текстах императорская семья выставлялась как недосягаемый, но обязательный пример. И пусть никто не смел прямо написать, что государь осознал свои прошлые чудовищные ошибки — об этом говорилось лишь тонкими намеками, — но теперь я выстроил такие отношения, где царила любовь. Мы внушали: преданность Родине начинается не на плацу, она начинается с маминого и папиного участия в жизни детей у их колыбели.

Я хотел, я жестко требовал, чтобы вельможи уделяли внимание собственным кровинкам. Если родители будут деятельно воспитывать наследников, у них останется гораздо меньше свободного времени и сил на то, чтобы заниматься откровенными глупостями. Чтобы жить по ядовитым правилам «галантного века», пришедшего из Европы с его постоянными адюльтерами, пудреными париками и беспорядочными связями. Иначе этот повальный сифилис, выкашивающий аристократию не хуже шрапнели, нам никогда не побороть. И эта медицинская, грязная война была еще одной, отнюдь не последней причиной моей новой семейной политики.

Мне всегда казалось, что настоящие, живые семейные узы проверяются предельно просто. Мерило одно: способны ли вы искренне, без внутреннего надрыва отдыхать вместе.

Можно вывезти своих детей в загородную резиденцию, словно отбывая тяжелую государственную повинность. Можно находиться рядом, но при этом оставаться глухим, совершенно не понимая чаяний собственных наследников. Не замечать, отчего они могут внезапно обрадоваться, а отчего — замкнуться в себе. И тогда они, эти маленькие заложники дворцового этикета, будут точно так же, в глухом напряжении отбывать свой сыновний долг на этих искусственных развлечениях. В золотых клетках не бывает счастливых семей, там растут лишь холодные чужаки.

Но сегодня все было иначе. Мы ели и пили без всякого чина, и я позволил себе абсолютную, почти преступную свободу в выборе блюд. На столах дымилась еда скорее откровенно вредная, нежели полезная. Чего стоил один только «хворост» — так при моем дворе прозвали тонко нарезанный и обжаренный в кипящем масле картофель. Мое личное кулинарное новшество, прообраз картофеля фри, который дети уплетали за обе щеки, пачкая пальцы в соли. Иногда можно, чтобы встречи со мной ассоциировались с праздником.

Запивали мы эту непритязательную, для человека из будущего и непостижимо новаторскую для нынешних людей, снедь шипучими, перегазированными лимонадами. А потом, когда сумерки начали опускаться на раскинувшийся прямо внутри стен Кремля небольшой сад, я лично встал к жаровне.

Я переворачивал на мангале истекающие соком куски мяса. Краем глаза я видел, как замершие в отдалении гвардейцы-преображенцы невольно сглатывают набегающую слюну от этого густого дыма. Ничего, мяса хватит на всех. У моей личной стражи должны быть свои, особые привилегии. Пусть потом рассказывают, как сам государь жарил для них шашлыки, и хвастаются, что ничего вкуснее в своей солдатской жизни они не вкушали.

— Антиох, — негромко позвал я, когда дети, раскрасневшиеся и счастливые, увлеклись танцами под «русский оркестр», как теперь называли ватагу музыкантов, залихватски играющих на балалайках и глиняных свистульках. — Мы все здесь можем развлекаться и отдыхать. Все, кроме тебя.

Кантемир подобрался, веселье слетело с него в один миг.

— Подробный доклад о воспитании и обучении будущего государя ты положишь мне на стол завтра. А сегодня я хочу услышать другое. Что ждет Россию, когда я отправлюсь на суд Божий?

— Государь… многая лета! К чему сейчас думать о смерти? — всполошился Антиох. В его глазах мелькнул неподдельный испуг.

— Ты сейчас о своем шатком положении при дворе беспокоишься или о моем здоровье печешься? — криво, без тени улыбки усмехнулся я. Родственничек через жену судорожно собирался с мыслями, пытаясь нащупать единственно верный ответ, но я жестко направил его: — Если я спрашиваю, значит, говорить нужно тотчас. Не юля. Я ценю тебя, Антиох. Но ты еще слишком молод и должен ясно осознавать, сколь великая честь тебе выпала: быть и оставаться в будущем наставником, а может, и другом наследника престола. Но при всем этом, — я шагнул ближе, тяжело глядя ему в глаза, — ты не перестаешь быть моим верноподданным. И если я только замечу что-то неладное… уж поверь мне на слово, даже горячо любимая мной твоя родная сестра тебе ничем не поможет.

Было отчетливо видно, как судорожно дернулся кадык на горле Антиоха. Он сглотнул, словно я только что вскрыл какую-то его страшную тайну или прошел в волоске от нее.

Господи, до чего же это черство, до чего тошнотно и горько — постоянно подозревать даже самых близких, самых талантливых людей в скрытых замыслах. Но с другой стороны, история, залитая кровью, безжалостно учит: именно те, кто стоит ближе всего, наносят самый верный удар. Ведь и Цезарь до последнего вздоха не ждал кинжала от своего любимца Брута. Трагедия абсолютной власти в том, что она выжигает доверие дотла.

— В последнее время, ваше императорское величество… — Кантемир шагнул ближе, встав вплотную ко мне у раскаленного мангала. Ночная тьма скрывала нас от пляшущих поодаль детей, и Антиох заговорил едва слышным, сухим шепотом: — Царевич наш юный все больше начинает заглядываться на девиц. Кровь играет. Это стало изрядно мешать нашим занятиям и наукам. И я хотел просить вашего негласного дозволения на то, чтобы…

Он осекся, не решаясь произнести это вслух. В тишине было слышно лишь, как шипит мясной сок, капая на раскаленные угли. Вверх взметнулся сноп рыжих искр, на миг осветив побледневшее лицо наставника.

— Дозволяю, — глухо, как сквозь толщу воды, ответил я, не отрывая взгляда от тлеющего жара. — Но с условием: чтобы ни одна девица не была принуждена или обижена. И чтобы это естественное познание не превратилось в грязную, загульную жизнь. А то только дай волю — вмиг распробуют и оскотинятся.

Наверное, я не самый правильный дед. По меркам моего прошлого века — так и вовсе преступник, толкающий подростка в постель. Но, с другой стороны, невозможно оставаться чистеньким и правильным во всем, когда ты тащишь на своем горбу такую кровавую и тяжелую махину, как Российская империя. Да, этому мальчишке, который только-только начал формироваться как мужчина, объективно рано вступать в половую связь.

Но я знал и другое. Страшное, продиктованное послезнанием. Взрослое, твердое мужское мышление не придет к тому, кто изнывает от нереализованной страсти, кому запретный плод застит разум. Природу не переломить через колено.

В той, иной реальности этот же самый парнишка сперва воспитывался в удушающей строгости, под давлением туповатых церковников и надменного Меншикова. Хотя последний вероятно хотел все же сделать из Пети императора. Вот только поздно было и методы не те и Остерман, бывший учителем в той реальности, интриговал… много факторов.

А когда Петр Второй дорвался до абсолютной власти, им стала руководить не государственная мудрость, а дикая, вырвавшаяся из клетки похоть. Желание наверстать упущенное, охота, пьянство и блуд. Он сделал ровным счетом то, что ему так жестоко запрещали в период созревания — и сгорел в этом угаре, не оставив наследника.

Я не допущу этого. Пусть тяжелая, обитая железом дверь к большому дворцу пороков и соблазнов будет приоткрыта сейчас, под моим контролем. А правильные, верные люди рядом с наследником вовремя подскажут, где заканчивается мужская утеха и начинается погибель.

Я повернулся к Кантемиру. Голос мой лязгнул металлом:

— И вбей ему в голову намертво: государь не имеет права руководствоваться похотью. Никакая женщина — если только это не законная жена, наделенная властью от самого императора — не смеет даже пытаться влиять на державные дела. Как, впрочем, и любой фаворит. Постель отдельно, Сенат — отдельно.

Кантемир коротко, понимающе кивнул.

— Девицу отберите сами, — процедил я, чувствуя, как внутри разливается горькая желчь от собственной циничности. — Проверьте лекарями так тщательно, чтобы, не дай Бог, никакой дурной болезни не принесла. А еще… чтобы всё было оговорено заранее. За поместье, за щедрое жалованье ее семье, за что угодно. Чтобы она сама шла на это с радостью. Не хочу я больше ломать чужие судьбы и плодить обиженных, особенно в таких… небогоугодных делах.

Я не стал говорить напрямую, но был уверен: умница Антиох Дмитриевич додумает сам и поймет мой скрытый мотив. Мальчишке нужна была спокойная, безопасная, не слишком эмоциональная связь с опытной женщиной, которая снимет напряжение, но не завладеет его неокрепшей душой.

Был и еще один, грязный политический резон. При дворах Европы и в московских палатах уже начинали ползти липкие шепотки. Если подрастающий наследник не проявляет интереса к женскому полу, мгновенно рождаются слухи о его мужском бессилии или, того хуже, о содомском грехе. Отмыться от такой грязи династии будет крайне сложно. Империи нужен был здоровый, полноценный будущий монарх. И ради этого я готов был взять на душу еще один грех.

Да там, в душе, по всей видимости такая толчея грехов, что может и не вместиться.

Москва

25 августа 1726 года

Москва

25 августа 1726 года

Москва.

25 августа 1726 года.

Абрам Петрович Ганнибал заканчивал свой доклад о консервации мяса в соли и уксусе, о способах сушки рыбы, которые позволяют сохранить её на месяцы. Вопрос был и о пастеризации. Им и заканчивал Ганнибал.

— Варное, — так назвали способ. — Показало, что после варки продукты сохраняются больше. Молоко на…

Он говорил размеренно, методично, как хороший инженер — без лишних слов, только факты. Цифры. Результаты опытов. Я внутренне сиял. Это большой шаг вперед. Пока даже я не могу оценить, насколько. Упаковок нет, товарного производства, централизованного, тоже. Но мы придумаем, как действовать. Как минимум, можно ведь делать поставки молока в армию, или на флот даже, когда проходят выходы кораблей ненадолго, на пару дней. Тоже самое ведь и с мясом.

— А как насчет запайки? — спросил я. — Тут какие сложности? И какие решения?

Ганнибал деловито кивнул, как ждал этого вопроса. Запайка — это консервация. Я говорил о тушенке в частности, но в целом о консервации всего, например и птицы и рыбы.

— Варим в меди, запаянной оловом, — сообщил Абрам Петрович и даже поморщился, вжал голову в плечи, словно ожидая удара от меня.

И ударил бы, был бы он ближе.

— Ты сам понимаешь, что эта тушенка обходится очень дорого. Только к столам купцов богатых ее и подавай. А мне нужно армию и флот кормить, иметь запас в местах, где голод может случится. Думайте… Может не медь, не олово, которое мы сами закупаем у иноземцев… Может тонкое луженное железо? — размышлял я.

— Какое? Белое железо? — спросил Ганнибал.

А Ломоносов хотел было что-то сказать, уже рот открыл, но, видимо, не слабо так получил толчок от Нартова, не стал высказываться.

— Думайте, — сказал я.

Луженное железо, как я уже знал, в России в малом количестве производили. Так, для некоторых вещей, да и посуда из него ценилась. Это этого было мало. Нужно масштабировать. И может быть это решение? Или жесть, которой сейчас нет? А как ее создать? Вопросов…

Я видел, как некоторые члены Государственного совета откровенно скучали. Но вот для меня эта тема была даже интереснее, чем многое другое. Накормить больше людей, а еще хоть ненамного, но улучшить медицину, — это демографический взрыв. Уже сейчас мне сообщают, что рожают больше в городах, где основываются фельдшерско-акушерские императорские избы. Там обязаны будут проходить стажировку все обучающиеся медики России, иностранцы так же, из тех, конечно, кто молод и не имеет серьезных рекомендаций. Впрочем, именитые врачи приезжают за конкретными целями.

Раньше в Россию прибывали врачи только по индивидуальным просьбам русских вельмож. Сейчас тоже, но не только. Целая партия докторов прибыла из разных стран. Цель? Изучение вакцинации. Прознали они… а ведь мы не трубили на весь мир. Но и скрывать такую масштабную компанию было просто невозможно.

Пока не допускаем их, не даем легкого пути. А то приехали, выучились, что и как, потом обратно деньги зарабатывать? Нет. Отработают у нас, в наших городах. И после целый курс обучения пройдут. Нет? Пусть возвращаются.

— Благодарю, Абрам Петрович, — кивнул я, наконец заканчивая разговоры, интересные, наверное, по большей части только мне. Иные явно не понимают, как это все важно. — Твои труды не останутся без внимания. Армия, которая не голодает, — армия, которая побеждает. Это должен понимать каждый.

Ганнибал поклонился и сел. На его тёмном лице не отразилось ни гордости, ни удовлетворения — только спокойная сосредоточенность человека, привыкшего работать. Старается он. Это видно. И наводит шороху на предприятиях. Недаром же у меня порядка трех десятков жалоб на действия Абрама Петровича. И ни одно пока не имеет состава преступления.

— А теперь, — я повернулся к Петру Ивановичу Скорнякову, сидевшему в противоположном конце стола, — слово министру экономики. Пётр Иванович, не томи. Что там у нас с пищевой промышленностью? Что нового? Что внедряется? И главное — где деньги?

Последний вопрос я задал с лёгкой усмешкой, но все в зале понимали: шучу я лишь наполовину.

Скорняков поднялся. Высокий, жилистый, молодой, но уже имеющий морщины. Буквально в последний месяц они появились. Знаю, как ему тяжело. Молодой, еще и не знатный… приходится парню многое доказывать. Но если справиться, а особых залетов у него не случилось, то это будет такой матерый специалист…

Он прочистил горло, разложил перед собой несколько листов, исписанных мелким почерком. Может себе позволить много писать, у него сразу две шариковых ручки есть.

— Ваше Величество, господа члены Государственного совета, приглашенные. Докладываю о состоянии дел в том, что мы теперь именуем пищевой отраслью.

Он сделал паузу, словно смакуя новое слово. «Отрасль». Ещё год назад такого термина не существовало. Теперь входил в обиход. Как, впрочем, и многое другое из моего привычного лексикона.

— Во-первых, по вашему указанию были заложены три крупных предприятия по переработке зерна. Одно — в Москве. Второе — в Нижнем Новгороде, близ пристани. Третье — в Астрахани. Цель — обеспечить армию и флот мукой мелкого помола, без примесей и гнили. Первые два мельничные завода уже работают. Астраханское — в строительстве, ожидаем запуска к будущей весне.

Я кивнул. Хорошо. Мука — это основа. Хлеб — всему голова, как говорили в народе. И это была чистая правда. Зерно мы собираем. И в этом году неплохой урожай. В южных районах, так и вовсе под сам десять. На севере сам четыре. И это, как оказывается, изобилие. Проблема — сохранить. А лучше иметь возможность глубокой переработки.

Скорняков сделал пометку в своих бумагах, потом продолжил:

— Далее. Картофель.

При этом слове несколько членов совета поморщились. Картофель в России воспринимался с подозрением. «Чёртово яблоко», называли его в народе. Считали, что это пища нечистая, что от него болезни, что есть его — грех. И даже то, что я его потребляю и, как считается, в большом количестве, не всех заставляет есть овощ.

Идиотизм, конечно. Но идиотизм живучий.

— По вашему указанию, Ваше Величество, мы начали распространять картофель среди крестьян. Раздавали семенной материал бесплатно. Показывали, как сажать, как ухаживать, как собирать. Пока только на реквизированных поместьях Долгоруковых под Москвой и Твери. Объясняли, что это не яблоко вовсе, а корень, и что едят его все христианские народы Европы без всякого вреда для души. Давали на пробу и «хворост» и толченую, жаренную…

— И? — я прищурился. — Результат?

Скорняков замялся.

— Результат… неоднозначный, Ваше Величество. В некоторых губерниях крестьяне сажают охотно. Особенно там, где земля похуже, где хлеб родится плохо. Видят, что картофель неприхотлив, что с одной десятины можно собрать больше, чем ржи. В других губерниях… — он вздохнул, — … сопротивление. Батюшки местные говорят, что это бесовщина. Старообрядцы вообще грозят анафемой тем, кто посадит. Были случаи, когда крестьяне картофельные поля поджигали.

— Со старообрядцами я договорюсь. Будут они сажать ее больше всех иных, если милости мои хотят, — сказал я.

Я сжал кулаки под столом. Невежество. Проклятое, тупое невежество, которое губит страну сильнее любого врага.

— Что еще предлагаешь? — спросил я, стараясь сохранять спокойствие.

Скорняков поднял глаза:

— Предлагаю действовать через брюхо, Ваше Величество. Не через страх и не через приказы. Нужно показать людям, что картофель — это вкусно. Что из него можно готовить множество блюд. Что он сытный, дешёвый, доступный.

— Конкретнее. Мало уже подобного делали? Пробовать давали, рабочих в Петербурге и в иных местах кормили…

— Организовать показательные обеды в каждом уездном городе. Пригласить местную знать, купечество, духовенство. Накормить их картофелем — жареным, варёным, печёным, в супе, в пирогах. Пусть попробуют. Пусть убедятся, что это не отрава. А потом пусть сами расскажут своим крестьянам. Главное же, чтобы на солнце не был кортофель, не зеленел. А в остальном, как же его не есть? Сие вкусно.

Я задумался. Идея была здравой. Людей не переубедишь лозунгами. Но накорми их вкусно — и они сами захотят ещё.

— Хорошо, — кивнул я. — Делай. Выделяю тебе средства из казны. Сам найди человека, коий за такое, ну и за распространение кукурузы, фасоли, перца сладкого, иных овощей, отвечать станет. Организуй эти обеды. И ещё — напиши брошюру. Простым языком, чтобы даже неграмотный, если ему прочтут, понял. Что такое картофель, откуда он, почему его едят, как его готовить. Рецепты, советы, всё что нужно. Печатай большим тиражом, раздавай бесплатно. Пусть люди знают.

— Слушаюсь, Ваше Величество. А ваш трактат? — Скорняков записывал, не поднимая головы. —

— И его размножить. И ещё, — добавил я, глядя на патриарха. — Владыко, давай через церковь еще действовать. Ты найди толкового батюшку, который не мракобес. Пусть напишет проповедь о том, что Бог дал человеку землю и её плоды, и что отказываться от дара Божьего — грех. Пусть эту проповедь прочтут во всех церквях. И чтобы я не слышал больше про «чёртово яблоко». Ясно?

— Будет, государь. Сделаем. Сам кортофелю ем. Толченым он, да с солью, да с толченым сушеным грибом… — Феофан закатил глаза, но быстро понял, что это чуть ли не пропаганда чревоугодия. — Скромно, немного, но снедаю.

— Так в монастырях распорядись о нем, владыко! — ухватился за идею я. — Будут монахи и отцы святые есть его, иным не страшно станет. И пусть каждый архимандрит и настоятель знает, как выращивать и хранить сей овощ. Большое дело сделаешь, владыко.

Феофан замялся, но согласился. Тот самый случай, когда нужно быть умеренным в словах и своих инициативах.

Скорняков тем временем перевернул страницу.

— Далее. Сахарное производство. Мы начали эксперименты с выращиванием сахарной свёклы в чернозёмных губерниях. Первые результаты обнадёживают. Если всё пойдёт хорошо, через три-четыре года мы сможем отказаться от импорта тростникового сахара из колоний и производить свой, российский. Пока лучший продукт — это рогоза и камыш.

Сахарная свёкла. Ещё одно чудо, которое изменит экономику. Сахар перестанет быть роскошью, доступной только богатым. Станет обычным продуктом. Это и кондитерская промышленность, и консервирование, и просто улучшение качества жизни людей.

— Отлично, но сахар из рогоза мне не понравился. Нужна свекла, — сказал я. — Продолжай. Выделяй земли под посевы. Строй заводы. Обучай мастеров. И, Пётр Иванович, помни: сахар — это стратегический продукт.

— Помню, Ваше Величество.

Я откинулся на спинку кресла, окидывая взглядом всех присутствующих. Лица уже не были такими скучающими. Некоторые даже оживились. Остерман что-то быстро писал. Ломоносов смотрел на меня с плохо скрываемым восхищением. Да он слишком эмоциональный. Глаза горят, знаю, что поглощает книги и знания легко, как дышит. Не думаю, что в Европу его нужно отправлять, тем более, еще и секретоносителя. Сами выучим.

Нартов кивал, словно одобряя каждое моё слово.

— Господа, — сказал я, и в зале воцарилась тишина, — мы живём в переломное время. Время, когда Россия может либо стать великой державой, либо остаться задворками Европы. И решать это будем мы. Здесь. Сейчас. Не только оружием и армией, но и тем, что мы едим, как мы живём, как мы работаем. Каждая мелочь важна. Каждое изобретение — это шаг вперёд. И я не позволю нам остановиться.

Пауза.

— Пётр Иванович, продолжай доклад.

Скорняков кивнул и перевернул ещё одну страницу.

— Ещё один вопрос, Ваше Величество. Водка.

Я усмехнулся. Вот мы и добрались до главного. Только же думал о ней, о родимой. Правда мы с ней не виделись уже очень давно, в этом времени еще и ни разу. И не будем встречаться. Но у меня вопросы здоровья в преоритете, чтобы прожить чуть больше. Так что придется смириться с разлукой.

Два дня еще совещаний. Потом поездки по предприятиям. Особо меня интересовали две фабрики: одна — мебельная. Ну как можно было допустить, что комоды и трюмо привозили из Голландии и Франции. У нас что, дерева нет? Ну пусть не из красного, или какого другого диковинного. Но из дуба можно же, ясеня, бука.

Я сам рисовал стулья, столы, кресла. Вспоминал увиденное в кино, в Петергофе в будущем, других дворцах. Так что хватает у нас теперь эскизов и диванов и стенок, много чего.

Ну и вторая фабрика — рессорная, которую я надеялся переделать, скорее путем постепенной, но неминуемой, эволюции в каретную. Рессор нет в мире ни у кого. Факт. У нас есть, только появляются. И кареты английские, французские, — все они переоборудуются рессорами, утепляются, улучшается шумоизоляция.

Так что Россия на встала на путь промышленного переворота. Пока еще с этого пути ее свалить можно, но еще лет пять, десять… И даже моя смерть никак не остановит движение вперед. А ведь это еще мы не говорили про текстиль…

Остров Куава гавайский архипелаг

1 сентября 1726 года

Дмитрий Леонтьевич Овцын ходил из угла в угол. В этой небольшой избе достаточно было сделать три-четыре шага по диагонали, чтобы пересечь её от стены до стены. Половицы скрипели под сапогами — монотонно, тоскливо, как скрип корабельных переборок в штиль. Но сидеть на месте он уже никак не мог.

Нужно было делать хоть какие-то физические упражнения, не оставаться лежать на прелых листьях пальмовых деревьев, которыми была устлана его постель. Солома бы лучше была — по крайней мере пахла бы родиной. А эти проклятые листья источали приторно-сладкий запах гниения, от которого к горлу подступала тошнота.

Впрочем, больше всего его изматывала не физическая боль, не затёкшиеся от безделья конечности. Самым главным, что не давало покоя лейтенанту, было чувство безысходности, унижения, всё ещё неиссякаемого желания что-то изменить — но при этом не иметь никаких возможностей для этого. Словно загнанный в угол зверь, он мерил шагами своё жалкое пространство, сжимая и разжимая кулаки.

Больше месяца заточения. Тридцать четыре дня — как с издёвкой повторял новый хозяин острова и временный управляющий всей Гавайской губернией. Тридцать четыре дня «воспитания» неуёмного офицера, «забывшего», что он служит Его Императорскому Величеству во флоте Российской империи.

Подобного рода воспитательный процесс был начат человеком, который сейчас наводил новые порядки на острове — такие, с которыми лейтенант Овцын смириться никак не мог. Даже если бы это стоило ему жизни. Человеком, который напрямую помешал свадьбе Дмитрия Леонтьевича Овцына.

Мартын Петрович Шпанберг. Относительно молодой, но уже наделённый здесь, на островах, почти безграничной властью. Будучи товарищем — то есть заместителем — самого Витуса Беринга, он наводил собственные порядки. Жёсткие. Беспощадные. И совершенно недопустимые с точки зрения человеческой совести.

На острове развернулась настоящая война. Русские против русских не воевали, но новые подданные, давшие присягу русскому императору, действительно, воевали против других подданных императора. Туземцы против пришлых.

— Ваше благородие, да не кручиньтесь вы так! — тихо проговорил из своего угла сержант Блудов, сидевший на охапке тех же пальмовых листьев. — Удалось же вам передать в Охотск письмо обо всём, о том, что здесь творится. Там разберутся. Государь не оставит такое безнаказанным.

Он говорил с уверенностью человека, который всю жизнь верил в справедливость начальства. Наивная, почти детская вера старого солдата. Или нет? Хитрость?

Сержант Иван Кузьмич Блудов был из тех, кто безоговорочно поддержал своего командира Дмитрия Леонтьевича. Когда тот, поняв, что происходит, и какова истинная политика Шпанберга, стал не просто критиковать его действия, а даже ездить на места — на те погосты, которые были расставлены теперь почти по всему острову. И уже своей волей, властью лейтенанта, отдавать новые приказы, вводя в полное сомнение все подразделения русских оккупационных сил, что размещались в этих погостах и небольших острожках.

Маленькие остроги, состоящие внутри из нескольких хижин, а снаружи окружённые лишь частоколом, росли по всему острову как грибы после хорошего дождя. Шпанберг именно таким образом рассчитывал на то, что остров Ситка будет полностью подчинён русскому командованию в самое ближайшее время. Железной рукой. Огнём и мечом, если понадобится.

Овцын остановился, обернулся к сержанту. Лицо его было бледным, осунувшимся — за месяц заточения он заметно похудел.

— Кузьмич, ты бы на моём месте успокоился? Пошёл бы на соглашение с этим изувером? — спросил он, и в голосе его прозвучала такая горечь, что сержант невольно опустил глаза.

За месяц пребывания в одной, можно сказать, тюремной камере Дмитрий Леонтьевич и Иван Кузьмич, можно сказать, что даже породнились. По крайней мере, испытывали друг к другу искреннее уважение — несмотря ни на какие сословные предрассудки. Офицер и сержант. Дворянин и солдатский сын. Здесь, в четырёх стенах, эти различия стёрлись.

Блудов поднял на лейтенанта усталые, но всё ещё твёрдые глаза:

— Я уже не молод, господин лейтенант. Но скажу вам так: за своё всегда нужно бороться. Иначе ты не получишь ничего, а будешь лишь смотреть на то, как всё то, чего ты хотел, досталось другим — шальным и решительным. — Он помолчал, потом добавил тише: — Я полжизни прослужил. Ждал вольную. Ждал землю. А теперь вот сижу здесь, в этой конуре, за то, что пошёл за честным человеком. И не жалею, ваше благородие. Не жалею ни капли.

Дмитрий Леонтьевич подошёл к единственной лавке у стены и медленно присел на неё. Доски прогнулись под его весом. Вид у него был крайне задумчивый — брови сдвинуты, губы сжаты в тонкую линию. Пальцы сплелись в замок, побелели костяшки.

Не нужно было даже досконально знать характер лейтенанта Овцына, чтобы понять: он на что-то решается.

Снаружи послышались шаги. Охрана менялась. Грубые голоса, смех. Потом снова тишина — только шум прибоя да крики каких-то экзотических птиц.

Овцын поднял голову. В глазах его вспыхнуло что-то твёрдое, решительное.

— Кузьмич, — проговорил он тихо, но отчётливо. — Готовься. Сегодня ночью мы отсюда уходим.

— Против своих же?

— Сегодня уходим! — жестко сказал Овцын.

Остров Куава гавайский архипелаг

1 сентября 1726 года

— Нет, ваше благородие, даже не вздумайте! — Сержант Блудов резко поднялся с места, пальмовые листья зашуршали под ним. — Выйдете против Шпанберга в открытую — и уже не отмыться будет. Разве вы не понимаете?

Сержант разгадал причину задумчивости своего командира. Или, вернее, бывшего командира — так как Шпанбергу удалось отстранить Овцына от всех дел. А когда Дмитрий Леонтьевич посмел — в небольшом, но всё же офицерском собрании, состоящем, правда, всего из пяти человек, два из которых были он сам и Шпанберг, — вызвать прибывшее начальство на дуэль, Мартын Петрович решил «остудить» молодого, излишне пылкого и, по его мнению, абсолютно неразумного и слишком мягкого по отношению к туземцам Дмитрия Леонтьевича Овцына.

Вот только это «остужение», ну или «воспитание» затянулось — и по времени, и по сути.

За месяц заточения стало ясно: Шпанберг не собирается выпускать своего противника. По крайней мере, не раньше, чем укрепит собственную власть на островах настолько, что никакие протесты уже не будут иметь значения. А там, глядишь, и в Охотске, и в Санкт-Петербурге разберутся, кто прав, кто виноват. Победителей не судят.

Мартын Петрович был полной противоположностью Дмитрия Леонтьевича. Если последний выстраивал отношения со своими подчинёнными — да и с туземцами — на основе какого-то взаимопонимания, видел в людях людей, то Мартын Петрович был жёстким, а порой и откровенно жестоким. Для него существовало только две категории: повинующиеся и бунтующие. Первых он терпел. Вторых — ломал.

Датчанин на русской службе, Шпанберг был втиснут в Первую Камчатскую экспедицию — уже сейчас называемую Американской — в самый последний момент формирования списков. Причём вписан с нарушением многих правил и установлений.

Ниже стояли подпись и печать генерал-адмирала Крюйса. Правда, не было росписи и печати самого государя — но та появилась позже. К генерал-адмиралу государь за объяснениями по поводу списков не обращался — видимо, счёл их достаточно убедительными. Или просто положился на опытность старого, но, как оказалось, весьма деятельного и в свои годы всё ещё энергичного высшего флотского офицера.

От Мартына Петровича избавлялись. Избавлялись за его крайне жёсткий характер, за методы, которые даже в суровом флоте считались чрезмерными. Если для других капитанов кораблей телесные наказания стали после реформирования скорее исключением, чем правилом, то для Шпанберга — обыденностью. Килевание — когда провинившегося матроса протаскивают по верёвке под килем корабля, и часто эта «воспитательная мера» приводит к смерти несчастного — было уже под запретом. Но Шпанберг проводил его изрядно даже после того, как его официально запретили. Матросы боялись его как огня.

Возможность скандала в Кронштадте замяли. Тем более что в экспедицию на Камчатку не так чтобы горели желанием ехать хоть сколько-нибудь разумные флотские офицеры — даже с учётом того, что участие в подобной экспедиции сразу же повышало на один ранг чин офицера. Край света, дикие племена, холод, неизвестность. Находились смельчаки — но их было мало.

Так что Мартын Петрович развернулся на новом месте вновь во всю ширь. Видимо, даже Беринг с ними не справился и отправил Шпанберга куда подальше. Как считалось — вообще на самый край света, на только что открытые Гавайские острова. И зажил Мартын Петрович так, словно не государь российский стоял над ним, а он сам себе государь.

Внезапно — да так, что старый сержант даже охнул — глаза Дмитрия Леонтьевича Овцына сверкнули. Блеснули холодным, решительным огнём. Он решился. Этот человек, который и в другой реальности был склонен к различного рода авантюрным поступкам, а если уж влюблялся — то обязательно в какую-нибудь проблемную девушку, — он принял решение, отступать от которого теперь не намерен был ни на шаг.

В той, другой реальности он полюбил дочь опального, сосланного в ссылку князя Долгорукого — и по этой причине был обвинён чуть ли не в измене государству. Не казнён — разжалован в матросы, благодаря ходатайству многих морских офицеров, между прочим. А так мог бы оказаться и на плахе. Легко. Времена стояли жёсткие, и за меньшее головы летели.

В этот раз он полюбил ту женщину — девушку, которая прямо сейчас являлась живым символом сопротивления русским оккупационным силам. Дочь вождя. Красавицу, воительницу, непокорную и гордую, как горный орёл.

Её звали Нинуа, но он звал ее Ниной.

А потом прибыл Шпанберг. И всё рухнуло в одночасье.

Первый же погром туземной деревни, первые же повешенные «за неповиновение», первые же сожжённые хижины — и мир, который Овцын так терпеливо выстраивал, разлетелся в прах. Туземцы взялись за оружие. Началась война. Настоящая, кровавая, беспощадная война.

Это еще не знал Овцын, но Шпанберг подготовил письмо, в котором оправдывает свои действия по аресту предшественника никакими там абстрактными воспитательными мотивами. Мартын Петрович обвинял Овцына в обучении туземцев огнестрельному бою. И вот это уже серьезно. Потери роты Шпанберга случились. И как раз в результате огнестрельного сопротивления туземцев.

И Надя встала во главе сопротивления.

— Пока здесь Шпанберг, мира не будет. Никогда, — сказал Овцын после того, как чуть было не утонул в своих воспоминаниях и фантазиях.

— Ваше благородие, — сержант Блудов подошёл ближе, голос его стал тише, почти умоляющим. — Я понимаю, что у вас там… на сердце. Но это безумие. Бежать — значит, признать себя дезертиром. А если ещё и к ней пойдёте… к туземцам… Вас объявят изменником. Предателем. Вашу фамилию вычеркнут из всех списков, а родных… Господи, да ведь и до родных могут добраться!

Овцын медленно поднялся с лавки. Выпрямился. Сейчас он не выглядел усталым, изломанным месяцем заточения. Наоборот — в нём будто проснулась какая-то внутренняя сила, железная, несгибаемая.

— Кузьмич, — произнёс он негромко, но твёрдо. — Я не бегу. Я иду исполнять свой долг. Тот самый долг, который давал, когда присягал государю. Защищать честь России. А не позорить её, как делает этот датский выродок. Ты разве же не читал Колониальный Устав? Я не нарушаю. Я защищаю.

— Но как…

— Я найду Нину. Объединю туземцев. Надо, так и выбью Шпанберга с острова. А потом поеду в Санкт-Петербург и доложу государю обо всём, что здесь творится. Лично. В глаза. Но я не хочу крови… я кое что смог сделать, чтобы выждать время и все изменится.

Сержант смотрел на своего командира во все глаза. Потом медленно, будто нехотя, усмехнулся:

— С ума сошли, ваше благородие. Окончательно. — Он помолчал, потом добавил: — Ну что ж. Значит, я тоже сошёл. Вдвоём веселее.

— Я за справедливость, — твёрдо произнёс Овцын, глядя сержанту прямо в глаза. — И за то, чтобы Российская империя имела здесь друзей, а не врагов. Ты посчитай, Кузьмич, сколько ресурсов, сил и средств понадобится для того, чтобы усмирить целый народ. А то, что они быстро учатся — это уже ясно. Видел, как обращаются с мушкетами? Через месяц они стреляют лучше иных рекрутов. — Он сжал кулаки. — Я приведу их к покорности — но не огнём, а честным словом. И уже тогда начну переговоры со Шпанбергом, имея за спиной силу. Силу союзников, а не покорённых рабов.

Он говорил — возможно, для сержанта, но скорее всё же для себя, оправдывая собственное решение. Слова звучали убедительно, логично. Но в глубине души Овцын знал: дело не только в политике и стратегии. Дело в Нине. В её тёмных, как ночное море, глазах. В её гордой осанке. В том, как она смотрела на него — без страха, без подобострастия, как на равного.

— Да что ж ты надумал, ваше благородие! — Сержант Блудов встал, подошёл ближе, и голос его стал жёстче, требовательнее. — Разве можно, чтобы православный на православного шёл? Миром всё это не закончится, сами же понимаете. Так ты готов стрелять? В своих? В русских людей?

Он бил по самому больному. По тому вопросу, который сам Овцын задавал себе каждую ночь, ворочаясь на прелых пальмовых листьях, не находя сна.

Лейтенант отвернулся к стене. Молчал долго. Потом медленно произнёс, словно выдавливая из себя каждое слово:

— А не будет православный православного убивать. Не случится этого. — Он обернулся, и в глазах его горела какая-то внутренняя убеждённость. — Не случится, Кузьмич. Потому что жена моя Христа приняла. Крестилась. По всем правилам. И многие с ней. Отец Пантелеймон сам совершал таинство. У иных я и крестным отцом стал. Они — мои дети во Христе!

— Так вы же повенчаться-то и не успели, — уже не так чтобы рьяно, а просто констатируя факт, сказал Иван Кузьмич. В голосе его была не злоба, а скорее печаль. Сочувствие.

— А ты не забыл, что поп наш, отец Пантелеймон, с туземными людьми ушёл? — Овцын усмехнулся горько. — А нового батюшку Шпанберг не привёз. Да и не хочет привозить, я думаю. Ему выгодно, чтобы здесь были дикари, а не новообращённые христиане с правами подданных. — Он прищурился, вспоминая. — Так что тут ещё и не понять, где правда, а где и преступление… Как там его… превышение полномочий чина или должности. — Он прикрыл глаза, вспоминая так называемый Колониальный устав. — Помнишь, Кузьмич, что там написано?

Сержант кивнул. Устав знали все — и офицеры, и нижние чины. Его зачитывали вслух перед отплытием, чтобы каждый понимал, на каких основаниях строится русская власть в новых землях.

Этот устав был главным документом, которым надлежало руководствоваться при выстраивании политики в русских колониях — чтобы они из колоний превращались в полноценные территории Российской империи, а не в подобие испанских энкомьенд, где туземцев обращали в рабство. И уж тем более не то бесчеловечное, что творилось в Северной Америке, на восточной ее части.

Там много было сказано о том, что как только туземец присягу примет на верность российскому императору, то получает неполный статус — как это обозначалось в уставе, «второй чин подданства». То есть, к примеру, он не мог избираться на какие-то должности, не мог считаться полноценным подданным Российской империи, но уже не являлся туземцем. Нечто среднее. Переходная ступень.

А вот если ко всему прочему подданный второго ранга принимал ещё и православие — то он тут же становился полноценным подданным. Между прочим, свободным. И — в отличие от других территорий Российской империи, где человека сразу приписывали к сословию — без определения, мещанин он или купеческого звания. Просто вольный человек. Со всеми правами.

— Ты же понимаешь, что там, у Нади, почти все те, кто сбежал из крепости — все они вольные по закону? — Овцын говорил всё горячее, убеждённее. — Православие приняли, присягу тоже. А ведь Шпанберг троих расстрелял за то, что они что-то не так сделали. Православных расстрелял, пусть и туземных. Они скорее даже просто не поняли, что от них хотят. Приказ на их наречии отдал, а сам-то языка не знает — кричит, матерится, а они стоят, глазами хлопают. Вот он и велел их к столбу поставить. За неповиновение.

Овцын сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Троих, Кузьмич. Новокрещёных. Вольных людей. Без суда, без следствия. Просто так. Чтобы остальных попугать.

— Да понимаю я это… — задумчиво, глухо произнёс сержант. Он опустился обратно на свою охапку листьев, словно силы разом оставили его. — Только кровь лить я не хочу. И уж не взыщите, ваше благородие, но русский человек для меня роднее, чем туземец, душою так и не принявший православия до конца. Крещён — это одно. А сердцем принял — другое.

— Коли крещение состоялось — значит, принял, — отрезал Овцын. — Таинство есть таинство. Или ты, Кузьмич, в силу его не веришь? — Он смягчил тон, присел рядом с сержантом на корточки. — А то, что батюшка ушёл с ними — это тоже о многом говорит. Отец Пантелеймон не дурак. Более тридцати лет он на флоте, четыре похода, Азовскую кампанию прошёл. И вот ушёл. К туземцам. Потому что увидел, что здесь творится.

Овцын помолчал, потом кивнул в сторону маленького окошка, затянутого промасленной бумагой.

— Нам с тобой ничего не говорят. Но даже в приоткрытое окошко я вижу — раненые есть среди солдатушек. Много раненых. Шпанберг атакует деревни, а туземцы дают отпор. И будут давать. Пока не перебьют всех до единого — или пока их самих не вырежут. — Он встал, выпрямился. — Заканчивать всё это нужно. Сейчас. Пока не стало слишком поздно. Хоть кого спасти. Тут хорошие люди живут. Люди!!!

Сержант долго смотрел на своего командира. Потом вдруг спросил — неожиданно, резко, прямо в лоб:

— Уж не убить ли господина Шпанберга вы собрались?

Повисла тишина. Тяжёлая, гнетущая. Только где-то далеко кричали чайки да плескалась о берег волна.

Овцын не отводил взгляда. Смотрел сержанту в глаза — честно, открыто.

— Нет, — произнёс он наконец. — Не убить. Я не убийца, Кузьмич. И не палач. — Он провёл рукой по лицу, по небритой щетине. — Я хочу его отстранить. Законно. Арестовать и отправить под конвоем в Охотск, а оттуда — в Санкт-Петербург. Пусть адмиралтейство разбирается. Пусть государыня решает. Но для этого мне нужны свидетели. Нужны союзники. Нужна сила. — Он сжал кулак. — И я эту силу получу.

— А если он первый в вас выстрелит? — тихо спросил сержант. — Если прикажет стрелять своим людям? Что тогда?

Овцын медленно выдохнул. Потом ответил — и в голосе его не было ни сомнения, ни страха:

— Тогда я буду защищаться. И отвечу. Но первым стрелять не стану. Даю тебе слово офицера.

Блудов молчал ещё с минуту. Потом кивнул — коротко, по-солдатски.

— Ладно, ваше благородие. Коли так — то я с вами. До конца.

На некоторое время даже Овцын задумался. Ведь это было бы хорошим решением вопроса — быстрым, окончательным, бесповоротным. Если бы Шпанберг внезапно умер — от болезни, от несчастного случая, от руки взбунтовавшихся туземцев — тогда старшим офицером оказался бы он, Дмитрий Леонтьевич. И, учитывая то, что никаких официальных обвинений или решений об аресте Овцына так и не последовало, всё встало бы на свои места. Просто и без лишних вопросов.

Мартын Петрович всё ещё хотел замять дело мирно. Овцын понимал это по тому, как осторожно датчанин себя вёл. Никаких официальных бумаг. Никаких рапортов в Охотск. Пока… все же «солому подкладывал» себе Шпанберг.

А пока «временная изоляция» непокорного офицера. Шпанберг, видимо, рассчитывал, что если немного посидит Дмитрий Леонтьевич в казённой избе, то придёт в себя, остынет — и можно будет потом поговорить спокойно, по-человечески. Найти компромисс. Поделить власть.

Но опять же — всё слишком затянулось. Месяц молчания, месяц унижения. За месяц компромиссы умирают. Остаётся только ненависть.

Овцын отогнал от себя тёмные мысли. Выдохнул. Посмотрел сержанту прямо в глаза.

— Я его убивать не буду. — Голос его звучал твёрдо, без колебаний. — И если у меня будет кто-то, кому я могу отдавать приказы — такого приказа не последует. Даю тебе слово.

— Мне? Чай не благородный я.

— Тут? Благородный. Еще в офицеры произведем тебя. По Колониальному Уставу Уставу можно…

На самом деле Овцын всё ещё надеялся на то, что его записка, переданная через представителя Тайной канцелярии, дошла куда надо. Пусть и ходят слухи о том, что Витус Беринг недостаточно решителен. Что он хороший мореплаватель и первооткрыватель земель, но как администратор никак не тянет — ибо не обладает должной жёсткостью там, где нужна жёсткость, и гибкостью там, где это необходимо.

Но Овцын уже знал — точно знал, — что в окружении Беринга есть человек, у которого имеется письмо от самой государыни. Разрешительная грамота. И в случае различных спорных моментов именно этот человек должен принимать решения или влиять на решения Беринга.

Кто именно — не знал никто. Даже тот представитель Тайной канцелярии, который был в отряде Овцына и который, будучи раненным, признался, что таковым является, — даже он не понимал, кто же за серый кардинал находится рядом с генерал-губернатором так называемых Заморских русских владений. Тень. Невидимая рука государя.

И если записка дошла — если тот Человек узнал, что здесь творится, — то, возможно, помощь уже в пути. Есть вероятность, что через месяц, два, придёт корабль с новыми приказами. С отстранением Шпанберга. С восстановлением Овцына в должности.

Но ждать месяц, два — это значит позволить датчанину укрепиться окончательно. Это значит смотреть, как гибнут люди. Русские, пусть и туземцы, новокрещёные.

Больше половины всего отряда Овцына уже после его ареста, было отправлено на Гавайи — якобы для усиления тамошнего гарнизона. А оттуда их должны были переправить в Охотск. И они могли бы сообщить нужное и кому нужно. Инициативные там были, не оставили бы своего командира.

Но всё это настолько долго! Туда — не менее месяца пути, даже на таких быстроходных бригантинах, которые сейчас всё больше начинают бороздить северную часть Тихого океана. Там ещё должно быть принято решение по поводу того, что делать с подобной ситуацией и как можно квалифицировать действия Мартына Петровича Шпанберга. Потом обратно нужно отправлять корабль с приказами. А в октябре заканчивается навигация в Охотске — порт замерзает. Запросто можно не успеть. И тогда ответа придётся ждать до весны. До апреля. Ещё полгода.

Полгода Шпанберг будет полновластным хозяином острова. Нет. Ждать нельзя.

Овцын повернулся к сержанту. Взгляд его был жёстким, решительным.

— Ты со мной? — спросил он в лоб, без обиняков.

Блудов медленно поднялся. Выпрямился, насколько позволяли старые кости. Усмехнулся — горько, устало, но без тени сомнения.

— Куда же я от вас, ваше благородие? — сказал он и демонстративно погладил левый бок, где под рубахой скрывались тёмные, почти чёрные синяки.

Овцына миновала ещё одна чаша унижения — его самого не били батогами. Но вот тех людей, которые стояли за него, били с особым вниманием. С особым усердием. Словно хотели через их боль достучаться до него, сломить его волю.

И это ещё больше не просто злило — это пробуждало внутреннего зверя, который до поры таился где-то в глубине души и сознания Дмитрия Леонтьевича. Холодного, беспощадного зверя, готового рвать глотки обидчикам.

Одного его солдата так забили до смерти. Ефрейтора Петра Сидорова. Двадцати трёх лет. Из крестьян Тверской губернии. Грамотного, толкового парня. Овцын сам его в унтер-офицеры прочил. Избили за то, что тот отказался плевать. Ну и не выдержал экзекуции, как другие.

Шпанберг устроил показательную «проверку лояльности» среди солдат Овцына. Собрал их всех на плацу, бросил на землю какую-то грязную тряпку и велел плюнуть. Якобы это портрет «предателя Овцына». Не портрет, конечно, ибо художников тут не было. Но имя написано Большинство плюнули — не разобравшись, испугавшись, а то и вовсе не умели читать. Но Сидоров подошёл ближе, всмотрелся — и отказался. И его забили насмерть. При всех. Чтобы другим неповадно было умничать.

И даже то, что Шпанберг за этот месяц ещё двоих солдат забил до смерти — из тех, которые были в роте его самого, — нисколько не оправдывало случившегося в понимании Дмитрия Леонтьевича. Трое мёртвых. Трое верных Престолу и Отечеству людей. Трое, кто поверил ему, пошёл за ним — и умер за это.

Их кровь лежала на совести Шпанберга. Но и на его, Овцына, тоже. Потому что он не смог их защитить.

Ну и любовь. Куда же без неё? Его Наденька, как он называл её по-русски, пытаясь научить русскому имени. Она убила одного из стражников. Овцын узнал об этом три дня назад.

Далеко не все солдаты прибывшей на остров роты оказались заодно со Шпанбергом. Кое-кто сочувствовал Овцыну. Кое-кто тихо, шёпотом, передавал новости. Так что кое-что доносилось и до ушей лейтенанта.

Надю, его гордую, непокорную почти что жену, попытались изнасиловать. Она убила одного. Ножом, который всегда носила за поясом, подарком Овцына. Быстро, бесшумно, как убивает раненая пантера. Когда Овцын услышал об этом, он не испытал ужаса. Не испытал отвращения. Он испытал гордость. И ещё большую любовь.

Его женщина. Его воительница. Он сжал кулаки. Подошёл к стене. Выглянул в щель между досками. Снаружи стояли двое часовых. Сонные, скучающие. Один курил трубку. Второй ковырял в зубах щепкой.

— Сегодня ночью, — тихо произнёс Овцын, не оборачиваясь. — Когда смена поменяется. В третьем часу ночи. Охрана самая вялая — устали, хотят спать. Вот тогда и уйдём.

— Как? — так же тихо спросил сержант. — Дверь на засове. Окно узкое — не пролезть. А если шум поднимем — сбегутся.

Овцын обернулся. На лице его играла странная, почти хищная улыбка.

— А мы шума поднимать не будем, Кузьмич. Я уже всё придумал.

Зная взрывной характер своей невесты, Дмитрий Леонтьевич предполагал, что, возможно, вышло какое-то недопонимание. Что ей оказывали знаки внимания — может быть, слишком настойчивые, грубые. Может быть, делали непристойные предложения.

Но вряд ли всё же солдаты дисциплинированной роты покушались на девичью честь туземки, которая имеет столь серьёзный статус. Ссориться с которой просто отчаянно глупо. Всё же она королевских кровей — дочь вождя. А Колониальный устав предписывает, что все такие знатные люди являются по умолчанию дворянского происхождения, со всеми правами и привилегиями. Трогать её — всё равно что трогать русскую дворянку. Преступление. Суд. Каторга.

Овцын сжал кулаки. Представил, как те трое тащили её в лес. Как она сопротивлялась. Как хваталась за нож… Нет. Думать об этом сейчас нельзя. Сейчас нужно действовать. Он конечно же всё равно был на стороне своей любимой. Безоговорочно. Что бы ни случилось — она права. Они неправы. Всё просто.

— Недолго осталось до ночи. До вечери, — тихо произнёс он, глядя в окно, где небо уже начинало розоветь от заката. — Вот когда похлёбку нам принесут — тогда и будь готовым.

Сержант только кивнул. Лицо его было спокойным, даже безразличным. Старый солдат, повидавший многое. Драка, побег — обычное дело. Не первый раз.

Не прошло и двух часов, как дверь избы отворилась. Спокойно, вальяжно внутрь зашли двое. Один был мичманом — молодым, лет двадцати с небольшим, с пухлым добродушным лицом. Второй — рядовым морской пехоты, здоровенным детиной с квадратной челюстью. Он-то и нёс еду.

Причём в двух глубоких деревянных мисках была совершенно разная пища. Лейтенанту — густая похлёбка с мясом, свежий хлеб, варёная картошка, даже яблоко и мед. Сержанту — жидкая баланда, сухарь. Явно давали понять, что Овцын якобы не заключённый. Его кормили от пуза, чтобы задобрить, чтобы склонить к переговорам.

— На стол еду ставьте. Нынче противиться не буду, всё съем, — спокойно сказал Дмитрий Леонтьевич, указывая на небольшой столик — скорее приколоченную доску на стене.

— Вот то-то и верно, господин лейтенант! — с неподдельной, даже можно было бы сказать, чуть ли не детской радостью откликнулся мичман. Он поставил миски, выпрямился, улыбнулся широко. — А господин командующий уже спрашивал — разумелись ли вы, образумились? Я передам, что вы готовы говорить? Вот как прибудет, так и поведаю.

Мичману было лет девятнадцать. Из мелкопоместных дворян где-нибудь под Псковом. Получил чин по протекции дальнего родственника. Служил исправно, но без огонька. И вот тоже его крайне тяготила, заботила та ситуация, при которой он вынужден был быть сторожем у русского офицера — который, по слухам, на самом деле добился здесь многого.

Построил хороший, правильный острог. Даже можно сказать, что полноценную крепость. Наладил отношения с туземцами. И далеко не все в гарнизоне считали, что с местными можно обращаться как с рабами. Но приказ есть приказ. А уж Шпанберга не забалуешь — того, кто посмеет возражать, самого к столбу поставит.

Овцын медленно кивнул. Взял ложку. Попробовал похлёбку. Кивнул одобрительно.

— Хорошая еда. Спасибо. Передайте господину Шпанбергу, что я готов говорить. Завтра. Когда он вернётся.

Мичман сиял.

— Вот и справно! Вот и славно! Я сейчас же…

Как только он повернулся к двери — Овцын кивнул сержанту.

Всё произошло в одно мгновение.

Блудов, молча, как тень, сорвался с места. Резкий, точный удар в челюсть мичману — и тот, даже не вскрикнув, осел вдоль стенки, глаза закатились. Старый солдат не всплоховал — опыт есть опыт — и тоже одним ударом, коротким, в солнечное сплетение, послал в беспамятство здоровенного матроса. Тот охнул, согнулся пополам и рухнул на пол, как мешок с песков.

Тишина. Только тяжёлое дыхание.

— Силён ты, Кузьмич, — негромко, с восхищением произнёс Овцын, глядя на старого солдата. — Не растерял хватку.

— Да что там, ваше благородие, — буркнул сержант, потирая кулак. — Мальчишки. Одним духом.

Они быстро, без лишних слов, засунули мясо и хлеб, а также с десяток варёных картофелин в узелок. Разоружили матроса и мичмана — забрали два пистолета, два ножа, пороховые сумки. Связали их ремнями, заткнули рты тряпками. И, прислушавшись у двери, шмыгнули наружу.

Стояла кромешная тьма. Ночь опустилась быстро, как всегда в этих широтах. Луны не было — новолуние. Только звёзды, холодные, равнодушные, мерцали в небе. Они становились вне закона. Но был нюанс… и не один.

Остров Куава гавайский архипелаг

1 сентября 1726 года

Овцын прекрасно знал, что Мартын Петрович Шпанберг сейчас на выходе. Лично пошёл усмирять какую-то деревушку — ту, что стала было лояльной Российской империи, но теперь явно враждебно настроенная по отношению к оккупантам. К тем, кто мог бы стать хозяевами этих земель — или, что правильнее, братьями для местных туземцев. Разница существенная. Пусть по сути эти два подхода внешне и близки друг к другу, внутри — пропасть. Одно дело — завоевать. Другое — породниться.

Шпанберг выбрал первое. Овцын — второе. Вот, в том числе, в чём корень их конфликта.

Ну а дальше… Начальство ушло — и крепость словно бы выдохнула. Службу стали нести из рук вон плохо. Так что достаточно было скрутить всего лишь одного дремлющего возле ворот караульного — ударили его рукояткой пистолета по затылку, связали, сволокли в тень, — чтобы потом эти ворота открыть. Тихо. Медленно. Скрипнули петли — но не слишком громко. Никто не услышал.

Овцын бежал, пригнувшись, быстро, бесшумно. Следом за ним, чуть отставая, но упорно, бежал сержант Блудов. Дыхание его сбивалось — старость давала о себе знать. Но он не жаловался. Зубы стиснул и бежал.

Они уже почти достигли зарослей — там начинался лес, густой, непроходимый, где можно было затеряться, — когда вдруг за спиной грянул колокол. А скорее, просто корабельная рында, подвешенная у крепостных ворот. Стала бить — тревожно, резко, отрывисто — и своим звоном оглашать округу внутри крепости и снаружи.

Побег обнаружили. Быстро. Слишком быстро. Или дело было не в том, что Овцын бежал?

— Что-то неладное, — сержант остановился, словно бы собака, повёл носом, принюхиваясь. Чуйка старого солдата, повидавшего сотню засад.

Овцын тоже замер. Да и его собственная чуйка завопила, заорала внутри — тревога, опасность, враг рядом!

Одновременно с тем, как он наставил пистолет в сторону кустов, оттуда показалось остриё копья. Длинного. Тёмного. С перьями на древке.

Туземное копьё.

— Не стрелять! — крикнул Овцын по-гавайски, опуская пистолет. — Свой! Я свой!

Из кустов медленно, осторожно вышла фигура. Стройная. Красивая, такая знакомая и желанная. Женщина. В руках — копьё. На поясе — нож. Лицо разрисовано боевой краской — красной и чёрной. Глаза горят в темноте, как у хищника.

Нинуа. Овцын замер. Сердце бешено забилось. Он не видел её месяц. Целый месяц. И вот она здесь. Перед ним. Живая. Настоящая.

Она смотрела на него долго. Молча. Потом медленно опустила копьё.

— Ты как здесь? — спросила Нина у Дмитрия Овцына, и голос её дрогнул, выдав волнение, которое она так старательно пыталась скрыть за маской воительницы.

— Долго говорить, — ответил он на её языке, и сам удивился, насколько уверенно прозвучали слова.

Дмитрий Леонтьевич в последнее время тщательно изучал местное наречие. Особенно много времени для этого было во время сидения под арестом в тесной каморке, где единственным утешением служили редкие лучи солнца, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях.

В чём Шпанберг не отказал, так это в предоставлении носителей языка Овцыну. Мартын Петрович, видимо, полагал, что столь важная уступка для строптивого арестованного офицера должна была смягчить его нрав, заставить оценить снисхождение начальства и стать менее упрямым. Но вышло иначе — каждый урок языка лишь укреплял в Дмитрии решимость вырваться из этой клетки, вернуться к Нануа, к той жизни, которую он успел полюбить больше, чем сам того ожидал.

Они стояли и смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: тоска разлуки, страх потери, неизбывная нежность и что-то ещё — острое, как лезвие ножа, понимание того, что сейчас, в эту самую минуту, решается их судьба. Оба хотели кинуться в объятия, но не решались.

Она была какой-то суровой и сосредоточенной, настроенной не на нежность или проявление любовных чувств, а на битву. Нинуа знала: воины за её спиной наблюдают, оценивают каждый её жест, каждое слово. Женщина, ведущая мужчин в бой, не имеет права на слабость.

А он видел это и понимал всю неуместность объятий в такой момент, когда вокруг застыли напряжённые фигуры воинов, сжимающих копья, когда в воздухе ещё не рассеялся дым от недавних выстрелов. Овцын думал, что не уместно проявлять чувства.

Но человек может предполагать, а любовь располагает. Если бы люди в своих нежностях опирались только на рационализм, разум и стеснение, человечество давным-давно вымерло бы, не оставив после себя ничего, кроме холодных расчётов и выверенных решений.

Так что не прошло и десяти учащённых ударов сердца, как они, незаметно даже для себя, оказались в объятиях друг друга — так крепко, словно пытались стать единым целым, словно этим могли защититься от всего мира, готового разлучить их снова.

Нинуа стеснялась этого порыва. Она понимала, что женщина, способная вести за собой мужчин-воинов, должна быть иной — чёрствой, воинственной, неприступной, чтобы бог войны принял её за свою, за равную, за достойную. Но в эти мгновения она была просто женщиной, которая слишком долго ждала и слишком много боялась никогда больше не увидеть этого человека.

Христианство, которое принесли с собой русские, ещё не полностью вошло в её сердце. Старые боги, духи леса и моря, предков и стихий — они всё ещё жили в её душе, требовали жертв и молитв. Но то, что она и многие крещёные туземцы нашли в своём мировоззрении место и для новой веры, познавали её, пытались понять, — это уже был огромный шаг, путь, который мог привести к чему-то большему.

Наконец они смогли разжать объятия, хотя руки Дмитрия всё ещё лежали на плечах Надеи, словно он боялся, что она исчезнет, растворится в утреннем тумане, если он отпустит её. Он огляделся, возвращаясь к суровой реальности.

Сержант Блудов всё ещё стоял в окружении дюжины рослых мускулистых воинов, одетых в одежды с изобилием перьев, раскрашенных охрой и углём. Лица их были непроницаемы, копья направлены не на Блудова, но и не опущены. Они не получили от своей королевы приказа, что эти двое — свои, что они не представляют угрозы для воительницы. А значит, оставались настороже, готовые в любое мгновение броситься на защиту.

Про себя Дмитрий Леонтьевич восхищался своей женщиной. У неё ведь был брат, отважный воин, который должен был бы по всем обычаям возглавить их людей. Да, он всё ещё не оправился полностью после ранения, полученного в той злосчастной стычке, когда убили отца Нинуа.

Даже на нем, молодом и до того здоровом, раны заживали медленно, не так быстро, как того хотелось молодому мужчине, привыкшему к силе и неуязвимости. Но всё равно выходило, что именно Нинуа стала главной, обойдя брата, знатных воинов, старейшин. Она сумела то, что не удавалось многим мужчинам — заставить других поверить в себя, пойти за собой в бой. И это была не слабость других, это сила Нинуа, её воля, её дар вести людей.

— Нина, вы что, собираетесь напасть на крепость? — спросил Дмитрий Леонтьевич, и голос его прозвучал тише, чем он хотел.

В этом вопросе была не только тревога за исход битвы, но и страх перед тем выбором, который ему, возможно, придётся сделать.

— Да, — ответила она просто, без колебаний, и в её глазах мелькнул холодный огонь решимости. — Этот окружённый деревьями дом мы возьмём на копьё. Мне остаётся только дать приказ, чтобы это случилось. — Она выдержала паузу, давая словам дойти до его сознания. — У нас есть огнестрельные трубы, твоё же оружие. Есть те, кого ты сам учил из них стрелять, помнишь? Так что мы не уступаем тем, кто пленил моего мужа, ни в чём.

Овцын не хотел крови. Он чувствовал, что стоит на краю пропасти, что один неверный шаг — и он пересечёт ту невидимую черту, за которой назад дороги уже не будет. О красных линиях Дмитрий Леонтьевич сейчас не думал — эти образы всплывут позже, не в этом времени.

Но суть всех его мыслей сводилась именно к этому: как не переступить через ту границу, когда ты из офицера Российского флота превращаешься в мятежника, в предателя, в человека, поднявшего оружие против своих. Пусть даже эти «свои» держали его под арестом, пусть обошлись с ним несправедливо — но они всё ещё служили одному государю, одной империи.

И всё же… Он посмотрел на Нинуа, на её гордый профиль, на сжатые губы, на руку, лежащую на рукояти ножа. За её спиной стояли люди, готовые умереть по её приказу. А в крепости — его товарищи, такие же офицеры, матросы, люди, с которыми он готов был делить хлеб и опасности экспедиции. Ну если только не со Шбанбергом и его особо приближенным.

Что он выберет?

— Не надо крови, — сказал Дмитрий, и голос его звучал тверже, чем он ожидал. — Я знаю, о чём говорю. Если здесь прольётся кровь, то придут ещё многие из тех, у кого в руках будут стреляющие огнём палки, много палок. И такие большие палки, которые стреляют сразу многими камнями и убивают многих разом. Пушки. Они разнесут ваши селения в щепки, превратят в пепел всё, что ты любишь.

Он ждал, что прямо сейчас его Нинуа начнёт возражать, будет спорить, доказывать храбрость своих воинов, их готовность умереть в бою. Дмитрий даже усмехнулся про себя, представив их первую настоящую ссору — не влюблённые размолвки, а столкновение двух воль, двух взглядов на то, как должно быть. В этом противостоянии было бы что-то почти забавное, если бы не стояли за их спинами люди с оружием, если бы цена ошибки не измерялась человеческими жизнями.

Но девушка молчала. Она стояла с искренне озабоченным видом, задумчивая, брови слегка сдвинуты, губы поджаты — он узнавал это выражение, видел его, когда она принимала важные решения. Нинуа не возражала, она слушала, и это было удивительно. Воительница, которая только что готова была повести людей на штурм, вдруг стала просто женщиной, которая ищет совета.

— Я шла освобождать своего мужа, — наконец произнесла она, и в голосе её послышалась усталость, которую она так тщательно скрывала от своих воинов. — Но ты сейчас передо мной. Свободен.

Она помедлила, подбирая слова, и Дмитрий видел, как напряжены её плечи, как сжаты кулаки.

— Если тебя отпустили и готовы разговаривать, чтобы больше не творить преступлений по отношению к моему народу, то я готова к переговорам. Меня всё устраивало из того, что ты говорил. Я уже стала подданной твоего правителя, приняла это. И слово нарушать не хочу. — Голос её дрогнул, и это было так непохоже на ту Нинуа, которую видели воины. — Но людей, которые доверились мне, сейчас убивают. Берут в рабство, обращаются с ними хуже, чем с собаками. А ведь время нынче бога урожая Лоно, и нам запрещено воевать, проливать кровь на земле, которая должна давать плоды…

Даже не замечая того сама, воинственная Нинуа вдруг стала словно жаловаться своему мужчине, искать у него утешения и поддержки. Она не ловила себя на этой мысли, не анализировала свои слова — она просто чувствовала и вела себя сообразно эмоциям, которые бурлили в груди.

С ним она хотела быть слабой, жаждала снять эту тяжёлую маску предводительницы, под которой пряталась испуганная девушка, не знающая, правильно ли она поступает, туда ли ведёт своих людей. Впервые эта девушка хотела, чтобы у неё появился защитник, кто-то, кто примет решение вместо неё, возьмёт на себя этот груз ответственности.

Ещё совсем недавно она смеялась над женщинами, которые учились повиноваться своим мужьям, не требовать, а просто ждать от них защиты и решений. Это казалось ей слабостью, отказом от собственной воли. Сейчас же слова жрецов, твердивших о том, что у мужчины и женщины разные пути, разные предназначения, казались единственно верными. Может, в этом и была мудрость — знать, когда можно опереться на другого, довериться ему?

— Что мне делать? — шёпотом спросила Нина у своего пока ещё не мужа, хотя это был лишь вопрос восприятия обрядов и церемоний.

Она-то считала, что и без всяких ритуалов уже отдана этому мужчине, принадлежит ему сердцем и душой.

Теперь считала. Когда по прошествии больше месяца мучительной разлуки нигде не находила себе места, когда по ночам просыпалась от кошмаров, в которых видела его мёртвым, повешенным, расстрелянным. Возможно, это желание быть с ним, эта тоска вызвали в ней ту силу, которая запала глубоко в сердце и давала столько энергии.

Энергии, которую она использовала для взятия власти над всеми деревнями острова, для объединения разрозненных кланов под одним началом. Она делала это ради него, чтобы стать достойной, чтобы доказать — и себе, и ему, и своему народу, — что может быть не просто любимой женщиной, но союзницей, партнёром, силой, на которую можно опереться.

А теперь не было чёткой цели. Он здесь, рядом, живой и невредимый. Вступать в затяжное противостояние, в войну с пришлыми, которые, между прочим, как толковали местные мудрецы, являются родичами мужа их предводительницы, — это имело слишком много противоречий, слишком много опасностей. Война могла разрушить всё, что она пыталась построить.

Дмитрий Леонтьевич смотрел на неё, и в груди что-то сжалось от нежности и боли одновременно. Он обнял её за плечи, притянул к себе, не обращая внимания на воинов, которые напряжённо наблюдали за каждым их движением.

— Давайте уйдём на север острова, — сказал он негромко, но твёрдо, чтобы она слышала уверенность в его словах. — Я буду пробовать договариваться, искать тех, кто услышит разум. Я передал письмо… весть о том, что здесь происходит несправедливость, что люди, принявшие подданство России, обращены в рабство вопреки всем законам и указам. Буду ждать ответа. Не от Шпанберга — он глух к доводам. Но есть те, кто выше него, кто может отменить его решения. — Он помедлил, зная, что следующие слова могут изменить всё. — Но прежде чем мы все уйдём отсюда…

На лице Дмитрия Леонтьевича Овцына появилась усмешка — злорадная, почти мальчишеская. В ней было что-то от того гардемарина, каким он был когда-то давно, до экспедиций и арестов, до выбора между долгом и любовью.

— Нужно сделать слаженные залпы из ружей, как я вас учил, — произнёс он, и глаза его заблестели. — И тогда те, кто в крепости, сильно задумаются. Они будут уверены, что против них теперь стоят такие же солдаты, умеющие обращаться с огнестрельным оружием, как они сами. А это может сильно охладить их желание убивать и покорять, заставить быть осторожнее, считаться с вашей силой. Страх — хорошее оружие, когда не хочешь проливать кровь.

Нинуа кивнула, и на лице её появилась та самая решительность, которая делала её королевой. Она отстранилась от него, выпрямилась, и снова стала предводительницей.

Команды посыпались быстро, чётко. Воины выстроились, заряжали ружья под присмотром тех немногих, кто уже освоил это искусство. Дмитрий прошёл вдоль строя, поправляя стойку, проверяя, правильно ли насыпан порох, как сидит пуля.

И скоро действительно прозвучали выстрелы — дружный залп, от которого вздрогнули деревья и взметнулись птицы. Аборигенов с оружием в отряде королевы острова было всего восемнадцать человек, но этот залп звучал внушительно, грозно. Дым повис над строем, и в этом дыму, в этом грохоте было предупреждение: мы не беззащитны, мы можем сражаться, мы не добыча.

Ещё четверо стояли чуть поодаль, и к этим людям Дмитрий Леонтьевич ещё даже не определился, как относиться. Это были бойцы из его собственного отряда, те, кто числился пропавшими без вести после той злополучной стычки.

Как к ним относиться? Дезертиры? Перебежчики? Или просто люди, которым повезло выжить и которые нашли приют у Нинуа? Их лица были непроницаемы, они избегали его взгляда, и Овцын понимал — рано или поздно придётся разбираться и с ними тоже. Но не сейчас. Сейчас важнее было увести всех отсюда, пока не началось настоящее кровопролитие.

Он обернулся к крепости. Из-за частокола выглядывали головы, слышались крики, лязг оружия. Залп произвёл впечатление — это было очевидно. Теперь они знают, что имеют дело не с дикарями, размахивающими копьями, а с вооружённой силой.

— Уходим, — негромко сказал Дмитрий своей женщине. — Быстро и организованно. Покажем им, что мы не бежим в панике, а отступаем по собственной воле.

Она кивнула и подала сигнал. Воины начали отходить, не поворачиваясь спиной к крепости, держа строй.

Дмитрий шёл рядом с Нинуа, и сердце его было тяжёлым. Он перешёл черту. Может, ещё не совсем, может, ещё можно было всё объяснить, оправдать. Но он чувствовал — путь назад становится всё короче, а впереди маячит нечто неопределённое и пугающее. Бунт. Измена. Или спасение?

Время покажет.

Предатели они? Вот это был самый главный вопрос, на который пока чёткого ответа Дмитрий Леонтьевич дать не мог. Слово тяжёлое, страшное — предатель. Оно клеймило навсегда, лишало чести, превращало человека в изгоя. Но ведь чем он сам, стоящий сейчас рядом с вооружённым отрядом туземцев, готовый направить их действия против собственных соотечественников, отличается от этих четверых?

Овцын покосился на них ещё раз. Один — рыжебородый помор Савелий, из тех, кто умел ладить с местными, быстро схватывал их язык и обычаи. Второй — молодой солдат Фёдор Mишин, едва оперившийся, отправленный в экспедицию почти мальчишкой. Двое других — лица смутно знакомые, но имена ускользали из памяти.

Все четверо были одеты уже не в казённое сукно, а в местные одежды из луба и перьев, хотя кое-где проглядывали остатки русской амуниции — ремень, нож, сапоги. Они избегали его взгляда, и это говорило о многом. Стыд? Страх? Или просто нежелание объясняться?

«Потом разберусь, — подумал Дмитрий. — Если доживём до этого „потом“».

Так или иначе, выстрелы прозвучали, и теперь отступать было поздно. Овцын поставил себя на место тех, кто сейчас находился в крепости, за бревенчатым частоколом, среди пушек и амбразур. А там ведь от силы была дюжина бойцов, не больше. Большая часть гарнизона ушла со Шпанбергом на карательную экспедицию в одну из деревень — якобы наводить порядок, а по сути — устрашать, грабить, показывать, кто здесь хозяин.

Значит, защитников мало. Они напуганы, не знают точно, сколько противника перед стенами. В таких условиях страх — лучший союзник.

— Пройдитесь перед стенами, — негромко, но внятно распорядился Дмитрий Леонтьевич, обращаясь к Нинуа, которая тут же стала переводить команды на язык своих воинов. — Медленно, демонстративно, чтобы всех хорошо видели. Потом уходите в лес, там перебегаете в другое место и снова выходите к стенам с другой стороны. И так несколько раз, меняя направления. Чтобы те, кто в крепости, подумали, что вас здесь собралась больше тысячи, что вы окружили их со всех сторон, что у них нет шанса.

Нина быстро поняла задумку своего мужчины — её глаза сверкнули, и на лице появилось выражение восхищённого понимания. Военная хитрость, обман, который не стоил ни одной жизни, но мог принести победу без боя. Она подарила Дмитрию Леонтьевичу такую яркую и ослепительную улыбку, что он невольно зажмурился, словно взглянул на солнце в полдень. Это была улыбка не просто влюблённой женщины, а той, кто нашла в своём спутнике не только возлюбленного, но и достойного союзника, человека, чьим умом и знаниями можно воспользоваться, чтобы защитить свой народ.

— Ты хитрый, как дух моря, — прошептала она на своём языке, и в словах этих звучало восхищение. — Мы победим, не пролив крови. Это будет правильная победа, та, которую одобрит Лоно.

Она развернулась к своим воинам и начала отдавать распоряжения. Голос её звучал звонко, властно, и мужчины слушали, кивали, расходились группами. Дмитрий наблюдал, как они движутся — быстро, слаженно, бесшумно.

Охотники, следопыты, те, кто с детства учился читать лес, скрываться в тенях, появляться там, где их не ждут. Для них эта задача была проще, чем для любого обученного солдата, потому что солдат привык к открытому строю, к барабанному бою и развевающимся знамёнам. А эти люди умели воевать иначе — хитростью, терпением, неожиданностью.

Первая группа, человек двадцать, медленно прошла перед крепостной стеной, держа ружья наперевес. Они шли гордо, вызывающе, и Дмитрий видел, как из бойниц высовываются стволы мушкетов, как мечутся за частоколом тени защитников. Но выстрелов не последовало — может, боялись спровоцировать штурм, может, берегли порох, а может, просто растерялись.

Группа скрылась в чаще, и через несколько минут с другой стороны укрепления показалась ещё одна — чуть меньше, человек пятнадцать, но двигались они так же демонстративно, с шумом, колотя копьями по деревьям, издавая гортанные кличи. Потом скрылись и они, а появилась третья группа, и снова с иной стороны.

Расчет был не то, что местные аборигены для русского глаза были почти что все на одно лицо, особенно с расстояния. Так что одни и те же воины сделали три проходки, увеличивая в три раза настоящее число воинов. А еще и ружья на показ держали, пистолеты.

Овцын почти физически ощущал нарастающую панику за крепостной стеной. Сколько их там думали теперь? Сотни? Тысячи? Неведомая орда дикарей, вооружённых не только копьями, но и ружьями, умеющих стрелять залпами, как регулярные войска. Кошмар любого гарнизонного командира.

— Достаточно, — наконец сказал Дмитрий Нинуа, когда манёвр повторился в четвёртый раз. — Теперь уводи людей. Быстро, но без паники. На север, как договорились. И пусть оставят следы, много следов, чтобы казалось, будто прошла целая армия.

Воительница кивнула и подала условный знак — протяжный свист, похожий на крик какой-то птицы. Воины начали стекаться к ней, выходя из леса небольшими группами. Строя не было — зачем, когда идут своими тропами? — но в их движениях читалась дисциплина, подчинение единой воле.

Дмитрий шёл рядом с Ниной, и на душе было тревожно. Он выиграл время, избежал кровопролития, но это была лишь отсрочка. Рано или поздно Шпанберг вернётся, узнает о случившемся, и тогда…

Тогда придётся делать окончательный выбор. И Овцын всё ещё не знал, каким он будет.

Вена.

2 сентября 1726 года.

Карл Шестой пыхтел и кряхтел, надсадно, с хрипом, пытаясь выжать из себя последние силы. Жилы на шее вздулись, лицо покраснело, пот выступил на лбу крупными каплями. И словно бы чем громче он произносил различные междометия — в том числе и непристойные ругательства, которые никогда не позволил бы себе в присутствии придворных, — тем больше, как ему казалось в отчаянии, было у него шансов выполнить свой супружеский долг. Хотя бы в этот раз. Хотя бы сегодня.

Под ним, на мягких пуховых перинах, накрытых тяжёлым шёлковым покрывалом с вышитыми золотом имперскими орлами, лежала неподвижно, словно восковая кукла, уже не молодая — да что там, можно прямо сказать, что старая — женщина. Ей было всего сорок три года, но выглядела она значительно старше.

Десять беременностей, из которых лишь три закончились рождением живых детей, бесконечные выкидыши, мертворождённые младенцы, горе, разочарование, унижение — всё это измотало её настолько, что никакие косметические процедуры, никакие ухищрения придворных цирюльников и лекарей уже не могли спасти быстро увядающую красоту. Кожа потеряла упругость, под глазами залегли тёмные круги, волосы потускнели и начали редеть.

Но она была под ним, а он не хотел смотреть на ту, с кем таинство венчания, да и многое другое, связанное с политикой, даже с самим фактом существования державы, предписывало иметь близость. Мерзость… такое чувствовал император. Полное безразличие и смирение — это то, что чувствовала она.

Императрица Священной Римской империи Елизавета Кристина Брауншвейг-Вольфенбюттельская безразличными, потухшими глазами рассматривала расписной потолок их с императором спальни для супружеских встреч. Фрески изображали аллегорические сцены — торжество добродетели, плодородие земли, благословение небес. Ирония была почти невыносимой.

Но единственно, что ее смущало, так это тяжесть на ней, ну еще и капли пота, которые падали со лба ее супруга ей в глаза, мешая рассматривать фрески. Или это все же слезы? И то и другое.

Спали они уже давно раздельно — больше десяти лет, — и это помещение, холодное, несмотря на горящий в камине огонь и тепло за окном, было порой единственным местом, где она могла увидеть своего мужа хотя бы раз в неделю. А в последнее время — и того реже. Месяцами Карл не вызывал её. Придворные шептались. Послы доносили своим дворам. Династия австрийских Габсбургов угасала.

Впрочем, она уже и сама не стремилась к общению с супругом. Более того — порой ловила себя на мысли, что ей отвратительно, физически противно ложиться с ним в одну постель. Его запах — кислый, старческий, несмотря на обилие духов, — его тяжёлое дыхание, его неуклюжие, всё более бессильные попытки исполнить то, что от него требовалось, — всё это вызывало в ней лишь усталость и брезгливость.

Вот только с самого раннего детства, с тех пор как её, четырнадцатилетнюю девочку, выдали за тридцатидвухлетнего вдовца-императора, её убеждали — как сказали бы в далёком будущем, программировали, вбивали в сознание молотом и наковальней, — что жена должна, она обязана беспрекословно выполнять свой долг перед мужем. И рожать ему детей. Лучше, конечно же, сыновей. Наследников. Продолжателей рода. Будущих императоров.

С последним Елизавета не справлялась. Детей рожала — трёх дочерей, живых, — но всё девочки. Мария Терезия, Мария Анна, Мария Амалия. Ни одного мальчика. Ни одного наследника мужского пола. А в последнее время она и вовсе не могла забеременеть, сколько бы ни старались оба. Впрочем, и Карл уже не всегда — всё реже и реже — мог исполнить свой супружеский долг. И то после литров противных микстур, которые по мнению врачей должны воскресить ту часть тела монарха, которая уже мертва.

Осознавая, что терпит очередное унизительное фиаско, император величайшей, как многие всё ещё по инерции считали, державы в Европе, так и не слезая со своей недвижимой, безучастной жены, вновь стал лихорадочно вращать головой, рассматривая картины, которые держали вокруг ложа застывшие слуги. Шея хрустела при каждом повороте. Карл морщился, кряхтел, пытался сосредоточиться.

Вокруг огромного семейного ложа, украшенного резными колоннами и балдахином из бордового бархата, стояли неподвижно, как статуи, восемь слуг в ливреях. Они держали в руках картины и гравюры с изображением обнажённых женщин — пышнотелых, розовощёких, с округлыми бёдрами и высокими грудями. Классические мифологические сюжеты: Венера, нимфы, вакханки. Он то и дело смотрел на них, переводил взгляд с одной на другую, прислушивался к собственным ощущениям, пытался поймать хоть искру желания.

Казалось, что вот-вот, ещё чуть-чуть, ещё одно усилие — и зародится там, внизу, мужская сила, которой он так гордился ещё не так чтобы давно. Хотя это, конечно, относительно. Лет пятнадцать назад, когда ему было сорок пять, этот мужчина ещё мог… Мог многое. Но теперь шестой десяток прожитых лет брал своё.

— Ваше Величество, супруг мой, — раздался вдруг ровный, почти насмешливый голос под грузным телом австрийского императора, — вас уже не увлекают бесстыжие девки, изображённые на картинах? Может быть, пригласить живых? Или вам требуется что-то более… необычное?

— Что⁈ Да что же вы делаете⁈ — вскипел Карл, слезая, наконец, с жены и торопливо поправляя ночную рубаху, которую так и не удосужился снять. — Вы вновь сбили меня! У меня складывается такое мнение, что вы сознательно препятствуете тому, чтобы мы зачали ещё одного ребёнка! Вы не хотите сына!

Он наблюдал, как Елизавета медленно, с достоинством приподнимается, поправляет свою смятую рубаху, посматривая искоса на слуг, которым, разумеется, было приказано отвернуться и стоять лицом к стене. Но взгляды этих людей, превращённых придворным этикетом в бесчувственные предметы мебели, императрица всё равно физически ощущала на себе. Их присутствие. Их молчаливое свидетельство унижения. Не от наготы, хотя и это тоже, скорее от факта унижения ее и монарха великой державы.

— Прошу вас, Ваше Величество, не обвинять меня в вашем собственном бессилии, — резко, с ледяной интонацией сказала императрица, глядя мужу прямо в глаза.

Ещё недавно, года три-четыре назад, после подобного дерзкого заявления супруги Карл VI пришёл бы в ярость, начал бы кричать, нервничать, топать ногами, швырять предметы. И, между прочим, порой именно эти вспышки гнева, этот выброс эмоций парадоксальным образом помогали его угасающей мужской силе. Ярость пробуждала кровь.

Но те времена безвозвратно прошли.

Они были уже старые. Оба. Изношенные жизнью, разочарованиями, бесконечными попытками исполнить династический долг. Но не только возраст делал всю эту обстановку трагикомичной, почти гротескной.

Бесплодные, из года в год повторяющиеся попытки зачать мальчика превратились в какой-то абсурдный марафон с препятствиями, где один участник — мужчина — ещё пытается бежать, хотя его уже приходится подталкивать вперёд картинами с голыми женщинами, словно ослика морковкой. А вот женщина бежать такие дистанции уже не просто не хотела — она относилась ко всему происходящему с холодным, ледяным безразличием. Почти с презрением.

Хотя, разумеется, приходилось давить в себе, гасить огонь подлинной ненависти ко всему этому унизительному спектаклю. К этим картинам. К этим слугам-свидетелям. К этому тяжёлому телу на ней. К собственному бессилию что-то изменить.

В конце концов, Елизавета прекрасно понимала — да ей и объясняли множество раз, с педантичной настойчивостью, — за кого именно она выходит замуж. За императора Священной Римской империи, главу дома Габсбургов, одного из могущественнейших монархов Европы. И никто, разумеется, у неё по-настоящему не спрашивал, согласна ли она. Четырнадцатилетняя девочка из захудалого немецкого княжества не имела права голоса. Династический брак — это сделка между домами, обмен политическими выгодами, скреплённый телом женщины.

Габсбурги никогда не щадили своих жён. Они относились к ним как к инкубаторам, к сосудам для выращивания наследников, причём не только к чужеродным принцессам, взятым со стороны, но даже к собственным родным дочерям и сёстрам, которых выдавали замуж за родственников, не считаясь ни с какими человеческими привязанностями или желаниями. Династия превыше всего. Кровь должна оставаться чистой. Власть — нераздельной.

Кровь становилась грязной, больной, власть тоже сейчас под таким ударом, что никакие «Практические санкции», требующие передать власть женщине, дочери императора, не смогут скрепить тонущий корабль, предотвратить большую кровь.

Понимал ли это император? О, да! Иначе зачем ему ТАКОЙ союз с варварской Россией, которая претендовала на звание быть империей, быть правопреемницей Римской империи и в этом, идеологическом ключе составляла прямую конкуренцию Священной Римской Империи.

А ведь до сих пор считается величайшей честью, как и практичным, для любого европейского престола взять в жёны представительницу этого знатнейшего, древнейшего в Европе рода. Ибо женщина-Габсбург по сути не знала ничего другого и знать не хотела, кроме того, что ей внушали с самого детства, с пелёнок: ты должна рожать. Как можно больше. Как можно чаще. И, конечно же, мальчиков. Только мальчиков. Девочки — это разочарование, почти провал. Сыновья — это победа, триумф, исполнение предназначения.

— Государыня, — Карл выпрямился, пытаясь придать своему голосу твёрдость, императорскую непреклонность, — если я ещё хотя бы раз услышу от вас подобные обвинения в том, что я как муж несостоятелен, то мне, пожалуй, стоило бы всерьёз поставить вопрос о вашей состоятельности как жены и матери.

Высказывания о том, что у него вновь не получилось, что он опять потерпел фиаско, сильно, до глубины души задевали австрийского императора. Били по самому больному месту, по мужской гордости, по самоощущению. Впрочем, разве есть в мире мужчина, которого подобное заявление от его собственной жены не задело бы, не оскорбило, не унизило?

— Прошу простить меня, Ваше Величество, — Елизавета говорила ровно, почти монотонно, но в её голосе прорезались стальные нотки, — но смею заметить, что и меня как женщину глубоко оскорбляет то обстоятельство, что вы способны возбуждаться только на портреты других женщин. На нарисованных, мёртвых красавиц. — Она выдержала паузу, давая словам впитаться. — Признаться, хотелось бы спросить у вас: не будет ли мне дозволено продать все эти непристойные картины русским?

Елизавета подобралась, села на край кровати, поправила волосы и даже улыбнулась — такой хитрой, заискивающей, насквозь неискренней улыбкой.

— Все в Европе рассказывают о том, что жена русского императора, эта… Мария Кантимир… Кстати, она ведь потомок ромейских василевсов, а это уже важно… Не собирается ли Петр совместных их детей, а она в тягости…

— Молчите! Вы не будете участвовать в государственных делах. До тех пор, пока не станете матерью наследника, — взревел император.

Елизавета вдохнула-выдохнула.

— Матерью наследника я могу и не стать. Матерью наследницы остаюсь, — гордо заявила она, но тут поспешила сдать назад. — Впрочем, о Марии Кантимир… Она посылает своих агентов по всей Европе скупать великое множество различных картин и других предметов искусства. Порой совершенно заурядных, третьесортных. Но что возьмёшь с варваров, которые не отличат Рубенса от вывески таверны…

— Вы ничего продавать не будете, — отрезал Карл, и голос его прозвучал жёстко, с металлическим звоном. — И эти картины… — Он обвёл рукой слуг с их непристойной ношей. — Вам надлежит смириться с тем, что они будут находиться в этой комнате всегда. Пока я жив. И пока вы обязаны исполнять свой долг.

— Может быть, потому у нас и рождались только девочки, — Елизавета говорила теперь почти мечтательно, глядя в пустоту, — что вы постоянно смотрели на женские портреты? Может, это какое-то влияние? Магическое воздействие?

— А что вы предлагаете? — Карл сперва усмехнулся, видимо решив, что удачно парирует, даже пошутит. — Мне следует восхищаться обнаженными мужскими телесами? Статуями античных героев? Аполлонами и Гераклами?

— Может это выход? Изображения обнаженных мужчин?

Однако тут же лицо его помрачнело, нахмурилось, взгляд стал тяжёлым, и весь облик приобрёл угрожающий, по-настоящему грозный вид.

Его большая, ярко выраженная нижняя челюсть — как у многих, слишком многих Габсбургов, отличительная родовая черта, которой они так нелепо гордились, но которую немало людей в Европе считали уродством, признаком вырождения, — заиграла напряжёнными желваками.

— Вы в чём именно пытаетесь меня обвинить, сударыня? — спросил он медленно, почти по слогам, и в голосе его зазвучала настоящая опасность. — Поясните ваши слова.

— Прошу… простите меня, Ваше Величество, — Елизавета на мгновение растерялась, опустила глаза.

Она зашла слишком далеко. Намекать императору на… на подобное… Это могло иметь последствия. Серьёзные последствия.

— Вам бы стоило попросить прощения за многое, — отчеканил Карл, вставая с кровати и начиная расхаживать по комнате. Слуги застыли ещё неподвижнее, если это было возможно. — За многое. И прежде всего за то, что вы так и не родили мне сына! Ни одного! И поэтому я вынужден — вы слышите? — вынужден принимать эту проклятую Прагматическую санкцию, унижаться перед всеми европейскими дворами, выпрашивать признание права моей дочери на престол, и готовиться к большой, кровопролитной европейской войне, которая неизбежно разразится после моей смерти. Когда стервятники слетятся делить австрийское наследство.

Он резко обернулся к жене:

— И знаете что, моя любезная Елизавета?

Карл резко поднялся с кровати, но предательски, с глухим хрустом подвели колени — старые, изношенные, больные, — и император невольно поморщился от острой, пронзительной боли. Боль, впрочем, тут же почти сошла на нет, притупилась, но лекарь, который находился здесь же, в покоях, в специально отведённой нише за тяжёлой портьерой, и наблюдал — как это было положено — за тем, как происходит супружеское соитие августейших особ, тут же, семеня, подбежал к своему повелителю. В руках у него уже был приготовленный флакон с настойкой и чистый платок.

— Прочь! Пойдите прочь! — Карл резко, раздражённо отмахнулся от назойливой помощи. — Мне ничего не нужно! Микстуры ваши уже не действуют. Придумайте что-то еще!

Лекарь отступил, кланяясь, но продолжал стоять наготове, с почтительно склонённой головой и встревоженным выражением лица. Император болел. Болел много и часто. И с каждым годом здоровье становилось всё хуже.

Карл выпрямился, превозмогая боль, и грозно, с тяжёлым укором посмотрел на свою жену, которая всё ещё сидела на краю кровати, безучастная, словно каменное изваяние.

— Вы хоть понимаете, — голос его стал глухим, почти надтреснутым, — что тем, что вы не родили мне сына, не дали мне наследника мужского пола, это именно вы, сударыня, обрекаете наших дочерей — ваших собственных дочерей! — на то безумие, на тот хаос, на ту кровавую бойню, которая начнётся ровно в тот момент, когда я умру?

Он сделал шаг к ней, и Елизавета непроизвольно отшатнулась.

— Я не хотел! Слышите? Не хотел такой участи для Марии Терезии, для Марии Анны, для маленькой Амалии! Я хотел, чтобы они спокойно, достойно выходили замуж, рожали наследников европейских престолов, чтобы наша священная кровь Габсбургов текла в жилах королей и принцев, чтобы династия крепла и процветала! А теперь… — Голос его сорвался. — А теперь моя старшая дочь станет мишенью для всех хищников Европы. Пруссаки, баварцы, саксонцы, французы — все они уже точат ножи, готовятся вцепиться в австрийское наследство, как стая голодных волков! И Мария Анна, или Мария Терезия окажутся в самом центре этой бури!

Император махнул рукой — устало, безнадёжно, словно отгоняя тяжёлые мысли.

Потом встал посреди комнаты, выпрямился, расправил плечи — и это был знак. Слуги, державшие картины, мгновенно опустили их на пол, отвернулись к стене. Другие слуги, молча, словно тени, появились из боковых дверей и принялись одевать императора. Накинули халат, подали туфли, поправили парик.

Там, в приёмной, за резными дубовыми дверями, недалеко от этой спальни, уже давно расположились нетерпеливые придворные, иностранные послы с депешами и меморандумами, военные с тревожными донесениями о том, что происходит южнее Белграда, на турецкой границе, где вновь неспокойно… Пора включаться в работу. Империя не ждёт. Дела не терпят отлагательства.

И, как ни странно, эта очередная неудача на поприще семейных обязательств, это унизительное фиаско парадоксальным образом приободрило императора, встряхнуло его, дало толчок. По крайней мере, придало чуть больше злости, чуть больше мотивации для того, чтобы он начал проявлять активность в государственных делах.

Если ещё и там показывать лень, вялость и несостоятельность в делах управления огромным, разношёрстным государством, то придворные, эти интриганы и карьеристы, начнут перешёптываться ещё активнее. Посмеиваться за спиной. Строить планы. А послы донесут своим дворам, что австрийский император выдыхается, слабеет, теряет хватку.

Нет. Этого допустить нельзя.

— И почему саксонец такой мужчина, что может хоть на смертном одре женщину осеменить? — когда император, не оглядываясь, не прощаясь, уже покидал комнату для супружеских свиданий, едва слышно прошептала императрица, глядя в пустоту. — А мне — вот такой…

Разумеется, она имела в виду ту нескончаемую, почти легендарную любвеобильность, которой славился по всей Европе польский король Август II Сильный, курфюрст Саксонский. Ходили упорные слухи, что он даже в болезненном, пожилом уже состоянии, в свои шестьдесят с лишним лет, способен на долгие, многочасовые акты любви. Что у него сотни бастардов. Что он не знает усталости в постели.

Елизавета горько усмехнулась. Какая ирония судьбы.

Вена

2 сентября 1726 года.

Александр Иванович Румянцев был одним из тех, кто находился в переполненной, душной приёмной у австрийского императора, ожидая аудиенции. Этот обычно рассудительный, невозмутимый, выдержанный сорокашестилетний военный и дипломат сейчас, что совершенно на него не походило, терял своё хладнокровие, нервно расхаживал взад-вперёд, то и дело сжимая кулаки до побелевших костяшек, и явно, очевидно для всех окружающих нервничал.

Раньше за ним подобных эмоциональных проявлений никто не наблюдал. Александр Иванович умел находить в себе силы подавить любое волнение, оставаться расчётливым, трезвомыслящим и абсолютно хладнокровным в любой ситуации — будь то перед лицом неприятеля на поле боя или в хитросплетениях придворных интриг. И уж тем более, перед свидетелями, придворными австрийского императора.

Но тот удар в спину, который последовал буквально несколько дней назад, этот подлый, коварный удар из-за угла, этот человек переживал как никогда ранее в своей жизни.

Хотя он почти никогда — за исключением коротких отпусков — не отсиживался в петербургских кабинетах или в своём родовом поместье, а всю свою сознательную жизнь, все свои лучшие годы положил на то, чтобы верно, преданно служить России. Отечеству. Делать это при нынешнем гиперактивном императоре Петре было невероятно, изнурительно сложно. Но Румянцев справлялся. Терпел. Служил.

Но всё же сложнее всего — горчайшая пилюля — было пережить то, что Остерман, этот холодный, скользкий немец, переиграл его. Обошёл. Обставил. Унизил. Причём сделал это тихо, без шума, почти элегантно.

Андрей Иванович Остерман, вице-канцлер Российской империи, когда несколько месяцев назад прибыл в Вену — якобы для того, как было публично объявлено государем, чтобы усилить дипломатический напор, придать больший вес русскому посольству, — достаточно быстро, буквально в первые же недели, сумел найти здесь нужных людей. Тех, кому можно дать взятку, тех, кто имеет доступ к императорским покоям, тех, кто шепчет на ухо Карлу VI.

Остерман действовал быстро, стараясь усыпить бдительность Румянцева, которого, по слухам, император был готов сильно возвысить, если бы миссия посла в Австрии, Александра Ивановича Румянцева была бы удачной. Зачем Остерману конкуренты? А ведь он — старая элита. И понимал лис этакий, что эта элита прямо сейчас сменяется абсолютно новыми людьми. Чего стоит только назначение на одну из ключевых позиций в империи нынешнего министра экономики Скорнякова? Кто он вообще такой?

Но кем был до знакомства с Петром сам Остерман? Да никем. Он знал, как русский император умеет возвышать одних, опуская на землю, порой и закапывая, других.

Так что канцлер действовал. Он один, отписывая регулярно через своих людей, что Румянцев, дескать, развлекается, приемы устраивает. А вот он, Остерман, работает. И вот что уже сделано…

И благодаря активности русского канцлера австрийский император ещё до первых официальных аудиенций с Румянцева уже был расположен, уже был благосклонен к Остерману, уже воспринимал его как главного представителя России, а не Румянцева, который формально занимал пост полномочного посла.

И в целом работа канцлера здесь, в Вене, была столь стремительной, столь напористой, столь умелой и многоходовой, что угнаться за ней, перехватить инициативу Румянцеву было уже не суждено. Даже если бы Остерман и не предпринимал действий для того, чтобы «усыпить» бдительность посла.

Партия проиграна. Остерман победил. Румянцев только сейчас начал понимать, но еще и не до конца, что проиграл. И Александр Иванович прекрасно понимал, что это означает для его карьеры, для его будущего, для его положения при дворе.

А потом, похлопав напоследок по плечу русского посла при австрийском дворе — покровительственно, почти снисходительно, как похлопывают хорошую собаку, выполнившую команду, — канцлер Остерман с чувством выполненного долга, с ощущением полной победы отправился обратно в Россию.

Он спешил в Петербург, прекрасно понимая, что там, при дворе императора, хватает тех, кто не дремлет, кто плетёт интриги, кто может попытаться подсидеть канцлера в его чинах и должностях, воспользовавшись его отсутствием. Меншиков давно уже в опале и путь не в ссылке, но далеко от Петербурга. Вот только другие хищники никуда не делись. Они всегда найдутся, как не выжигай.

И только постоянное присутствие рядом с государем, только ежедневный, неусыпный контроль над ситуацией способствовали тому, чтобы не произошло падение того титана, той громадной фигуры, которой несомненно являлся, которым себя ощущал и считал Андрей Иванович Остерман.

— Вы? Господин Румянцев? — Карл VI энергично, демонстративно бодро, явно желая произвести впечатление на собравшихся придворных, ворвался в переполненную приёмную. — Признаться, я уже начинаю утомляться от того, сколько русских вижу перед собой в последнее время! — Он попытался пошутить, и несколько придворных послушно хихикнули. — Что же вы такие активные стали вдруг? Раньше о вас и слышно не было, а теперь — на каждом углу русский посол или русский курьер! Даже сам канцлер… Мой венценосный брат, царь Петр, присылает своего канцлера…

Подданные австрийского императора, разумеется, впечатлились этим бравурным появлением, этой наигранной энергией. Но только не Румянцев. Он прекрасно знал, он видел своими глазами, насколько по-настоящему врывается в помещение, насколько подлинно излучает силу, мощь и властность русский император Пётр Второй — молодой, полный жизни, непредсказуемый. Нет, Карлу VI, старому, больному, уставшему, до такой харизмы было очень, очень далеко.

— Хорошо, хорошо, — внезапно император махнул рукой, прерывая ропот в приёмной. — Я приму вас, господин Румянцев, прямо сейчас. Немедленно. Проходите.

Те придворные и просители, которые только что — буквально минуту назад — пробовали откровенно посмеиваться над русским послом, перешёптывались, бросали насмешливые взгляды, теперь чуть было не проглотили свои языки от изумления и зависти. Как⁈ Русский принят вне очереди⁈ Это же неслыханно! Сам император его пригласил? Не через лакея или секретаря? Русские… нужно срочно пообщаться с русскими.

Александр Иванович Румянцев окинул всех собравшихся взглядом, полным холодного, торжествующего злорадства — да, вот так, господа хорошие, вот так теперь к России относятся, — но быстро, профессионально сменил выражение лица на приторно-вежливую, дипломатическую улыбку и, поклонившись, последовал за императором.

Карл зашёл в свой просторный, роскошно обставленный кабинет — тяжёлые гобелены на стенах, резная мебель, портреты предков в золочёных рамах — и тут же, без церемоний, грузно, устало плюхнулся на широкое кресло за массивным письменным столом, заваленным бумагами, картами, депешами. Сел так, словно бы только что несколько дней подряд неустанно физически трудился — таскал мешки с зерном или рубил дрова. Хотя нет, физический труд ему давно уже не был знаком. Просто возраст и болезни брали своё.

— Итак, зачем вы здесь? — после некоторой паузы, тяжело дыша, спросил Карл, не поднимая глаз на Румянцева, который стоял перед столом. — Что на этот раз?

— Ваше императорское величество, — Александр Иванович говорил спокойно, ровно, без суеты, потому что на императора он нисколько не злился, нисколько его не боялся. Вся его злость, вся его боль были направлены исключительно на Остермана, на этого хитрого, скользкого немца. — Согласно нашему союзному договору, согласно тем обязательствам, которые Австрия взяла на себя, я пришёл справиться, как обстоят дела на войне с турками. Как продвигаются боевые действия? Каковы успехи вашей армии?

Румянцев прекрасно понимал, что представляет сейчас здесь державу, которая не просто нужна Священной Римской империи как союзница. После той грандиозной, оглушительной победы на Перекопе — когда турецкая армия, вернее, жалкие остатки турецкой армии, меньше чем треть её первоначального состава, в панике, в полном разгроме отступила к Дунаю, бросая обозы, пушки, знамёна, — Россия очень громко, очень убедительно заявила о себе как о великой военной силе.

Теперь её слушали. Теперь с её мнением считались при любом королевском или императорском дворе Европы — будь то Лондон, Париж, Мадрид или Вена.

«Этот Остерман…» — мысли от канцлере не покидали Румянцева.

Ведь именно Андрей Иванович добился того, что австрийцы выдвинули свои войска. Еще и описал, что Румянцев ничего не делал для этого. Но быстро взял себя в руки русский посол. Посмотрел внимательно на австрийского монарха, считывая, как сам умел и как подсказывал государь, о чем думает император.

— Согласно нашим договорённостям, нашим союзным обязательствам, — русский посол говорил мягко, но каждое слово ложилось тяжёлым камнем, — ваша императорская армия должна была выступить от Белграда уже больше месяца назад. Полтора, если точно считать. Но сделала она это совсем недавно.

Он сделал паузу. Так рвались наружу слова, что австрийцы, если бы не русская дипломатия, вовсе бы не вступили в войну, предав Союз. Но посол сдержался. Иначе, действительно, это был конец его дипломатической карьеры.

— И вот у меня, у русского посольства, возник естественный вопрос: не сложилось ли у вашего императорского величества каких-то непредвиденных сложностей? — Румянцев сделал паузу, давая словам впитаться. — Не остановились ли преданные вам войска, чтобы ещё немного… выждать время? Подтянуть обозы? Подвести отставшие полки? Дождаться более благоприятной погоды, может быть?

— Хватит! — Карл резко, жёстко оборвал его, не намереваясь выслушивать до конца пусть и слегка завуалированное, облечённое в дипломатические формулировки, но всё-таки прямое, откровенное обвинение. — Хватит мыслить намёками! Хватит этих дипломатических игр!

И действительно, не нужно было быть хитрым и прожжённым дипломатом, чтобы понимать очевидное: Австрия оттягивала, тянула момент вступления в активные боевые действия против турок так долго, как это было вообще возможно. Хотя если взять текст союзного соглашения, прочитать его дословно и просчитать все сроки, то выходило, что даже дольше, чем возможно. Фактически — нарушение договора.

Карл поморщился, потёр переносицу.

— Со дня на день, — он говорил теперь устало, без прежней бравады, — я жду победных реляций от моего славного, опытного военачальника, фельдмаршала графа Гвидо фон Штаренберга. Он опытный полководец. Он не подведёт. Скоро вы услышите о наших триумфах.

— Я необычайно, искренне счастлив слышать об этом, ваше императорское величество, — Румянцев улыбнулся широко, открыто. Слишком открыто. — Русское посольство уже готовится провести в таком случае большой, грандиозный приём, чтобы достойно отметить — фейерверками, иллюминацией, большим пиршественным застольем и танцами до утра — победу непобедимых, доблестных австрийских войск! Мы уже заказали порох, уже наняли музыкантов!

Император поморщился ещё сильнее, сжал губы.

Казалось бы, сказано всё в духе союзничества, в духе дружбы, даже более того — разве могут вести себя иначе союзники? Разве могут они не радоваться и не праздновать вместе победы друг друга? Разве это не нормально?

Но в словах Румянцева, в его интонации, в этой чрезмерной, нарочитой восторженности слышалась издёвка. Тонкая, почти неуловимая, но всё же издёвка.

А ведь по всему выходило, что могут. Могут вести себя совсем иначе. Могут не радоваться. Могут завидовать, злиться, принижать.

И в словах Румянцева звучал именно этот намёк, этот спрятанный, но вполне отчётливый упрёк императору Священной Римской империи, который, казалось, сделал всё — ну, или не он лично, а его верные подданные, его придворные пропагандисты, его газетчики и памфлетисты — чтобы как можно сильнее, как можно больнее преуменьшить, принизить, очернить русскую победу на Перекопе.

Венская газета — главная, наиболее влиятельная, читаемая при всех европейских дворах — буквально разразилась целой серией пространных статей, где не в свойственной ей прежде осторожной, взвешенной манере, а скорее в той злобной, язвительной, саркастической форме, в которой сейчас начинают работать молодые русские газеты вроде петербургских «Ведомостей», давала якобы глубокий, всесторонний, беспристрастный анализ всему тому противостоянию на перекопском побережье и состоявшейся там грандиозной битве.

Однако этот так называемый глубокий анализ был на поверку настолько поверхностным, надуманным, тенденциозным и откровенно, неприкрыто сочился ядом, желчью по отношению к Российской империи, что те, кто умел и привык читать между строк, кто понимал механизмы придворной пропаганды, прочитали самое важное. Главное послание. Главный месседж, как скажут в будущем.

Вот он:

«Редакция, ссылаясь на достоверные источники заверяет, что Россия потеряла цвет своей армии. Петровская гвардия, эта хвалёная, раздутая молвой элита, была разгромлена в пух и прах. И лишь только внезапная, случайная смерть великого визиря — не доблесть русских, не их воинское искусство, а именно нелепая случайность — не позволила туркам одержать сокрушительную, окончательную победу и стереть русскую армию с лица земли. Это ли рыцарский подход, убить полководца, боясь поражения? Где честь?»

Именно так, именно это австрийские подданные читали в своих газетах. Именно это им внушали. Что победа России — это не заслуга собственно русских людей, не результат той новой военной системы, которая сейчас выстраивается, создаётся в Российской империи под руководством императора. Не плод армейских реформ, не новая тактика, не мужество солдат и офицеров.

Нет.

Это только лишь потому, что турки такие отсталые, такие глупые, такие неумелые, не умеющие воевать по-настоящему, тем более без «поводыря», «пастуха» — как называли визиря писаки. Азиатские варвары с кривыми саблями против европейской цивилизации. И то, что у турок вся военная система зависела только от одного человека — от великого визиря, этого восточного деспота. И не стало его — не стало и турецкой армии. Рассыпалась, как карточный домик. Вот и весь секрет русской «победы».

Александр Иванович, когда получал подробные, детальные консультации, инструкции от самого государя перед отъездом в Вену, был предупреждён, что примерно так оно и будет. Что не нужно ждать, не нужно наивно надеяться на то, что союзники станут действительно друзьями — пусть даже не братьями, но хотя бы искренними, честными партнёрами — для России.

Нет. В Европе Россию боятся. И потому ненавидят. И потому принижают при каждой возможности.

— Ваше величество, могу ли я пригласить вас на выставку трофейного турецкого оружия? Вот-вот доставили его. Будет призабавно. Даже мечи с двумя лезвиями есть. Там же точные копии взятых у турок полковых знамен, — сказал Румянцев.

Карл посмотрел на него, словно бы видел в первый раз в своей жизни.

— Хитро… Да вы византийцы хитрые, — не до конца понимая, что именно сейчас сказал, смеялся Карл.

Он поймет… В том числе и почему на лице Румянцева заблестела искренняя улыбка. Император Священной Римской Империи называет русских византийцами? Значит, что ромеями? Значит… Так кто наследник Рима? Поспорим?

Румянцев выходил из кабинета — скорее, из парадной комнаты для аудиенций — императора Священной Римской империи с чувством странного, противоречивого удовлетворения. Как будто бы ту злость, то жгучее раздражение, которое он копил, накапливал, сдерживал в себе из-за Остермана, из-за его подлого обхода, он сорвал, выплеснул на Карле VI. Хотя бы частично. Хотя бы намёками.

Впрочем, те сведения, которые — пусть скупо, пусть без подробностей, но всё же — поведал русскому послу император, говорили в пользу того, что австрийцы всё-таки, наконец-то, начали реальное выдвижение войск. И действительно, вот-вот, буквально со дня на день, должно случиться крупное сражение с турками где-то в районе Белграда.

«Посмотрим», — подумал Румянцев. — Посмотрим, на что способны эти хвалёные, но уже давно не воевавшие всерьёз австрийские полки.

Хотя он зря так. Империя воевала и часто. Даже вот с турками. Не прошло ведь и десяти лет с того, как заключен был последний, скорее все же, что крайний, договор с Османской империей.

Румянцев приехал в просторный, трёхэтажный особняк, который в знак дружбы и союза, с большой помпой и торжественными речами, был подарен русскому посольству лично императором Карлом. Как раз перед теми статьями в газете, которые могли бы и поссорить Вену с Петербургом. А так, вроде бы ситуация обнулилась. Хотя посол ждал реакции из Петербурга, что скажет государь, когда прочитает такие вот опусы.

Но был некоторый нюанс от такого «подарка». Находился этот особняк практически на самом выезде из Вены, почти за городской чертой, в малонаселённом, тихом, можно сказать, захолустном районе. Но, как говорится, дарёному коню в зубы не смотрят. Или — одарённому дому под фундамент не заглядывают.

Проведя во дворце, в душных, переполненных придворными залах и коридорах почти двенадцать часов — и это всё для того, чтобы поговорить с самим императором каких-то жалких три-четыре минуты! — Александр Иванович вымотался до предела. Голова гудела. Ноги ныли. Спина болела.

Только кажется, что всё легко. Что можно просто сидеть себе спокойно на стуле или в кресле в приёмной, листать бумаги и лишь ожидать, терпеливо ждать, когда венценосная особа соизволит тебя принять, выкроит в своём плотном графике минутку для беседы.

Однако нужно понимать — и Румянцев это прекрасно понимал, — что в той самой приёмной, в тех анфиладах дворцовых залов находилось огромное число самых разных людей. Влиятельных придворных, иностранных дипломатов, военных, церковников.

И не общаться с ними, не вести бесконечные светские разговоры, не интересоваться делами, не обмениваться любезностями и намёками было бы не то что крайне неуважительно и невежливо. Это было бы настоящим должностным преступлением. Профессиональной ошибкой дипломата.

Каждый такой разговор — это возможность узнать что-то важное, услышать слух, почувствовать настроение, завести полезное знакомство. Или, наоборот, нажить врага своей невнимательностью. Но сложность заключается в том, что нужно быть в тонусе, внимательным, напряженным, чтобы не выдать чего лишнего, а, напротив, узнать полезное. Морально это истощало.

Румянцев прекрасно чувствовал, ощущал кожей: австрийцам явно, откровенно не нравилось то, что Россия громит, разбивает турок. Что бы ни писали венские газеты, что бы ни говорили официальные лица, притворяясь радостными союзниками, многие из них — по крайней мере, те, кто обладал умом и дальновидностью — прекрасно понимали, что союз, где Австрия была бы безусловным лидером, старшим партнёром, а Россия — ведомой, послушной младшей сестрой, — такой союз уже не получается. Не складывается.

Баланс сил меняется. И меняется не в пользу Вены.

Вена.

2 сентября 1726 года.

Петербург, пригород.

8 сентября 1726 год.

Окрестности Петербурга.

8 сентября 1726 года.

— Первые деньги… триста пятьдесят тысяч, которые мы получили, я уже полностью израсходовала, — с явной, почти детской гордостью произнесла Маша, горделиво расправив плечи.

Я стиснул зубы, чтобы сдержаться и не рассмеяться в голос от этого пугающе откровенного признания. Перед глазами живо встала картина: стоит передо мной в кабинете какой-нибудь седой, увешанный орденами сановник и вот с таким же восторженным, светлым выражением лица громогласно докладывает, что еще до окончания финансового года казенные деньги освоены в ноль.

Да этого чиновника в тот же час выволокли бы под белые руки! Я бы мгновенно обвинил его в чудовищной растрате, натравил псов из Тайной канцелярии и приказал начать жесточайшую служебную проверку, обоснованно предполагая, что здесь всё насквозь провоняло воровством.

Но с народным просвещением ситуация обстояла совершенно иначе. Если, конечно, не воровать. А я был абсолютно уверен: у кого-кого, а у Маши подобных мыслей не могло возникнуть в принципе. Возможно, она была единственным человеком во всей империи с кристально чистыми руками. Просто зачем? Был у нас разговор…

— Мне воровать нет смысла, — говорила Маша тогда и я был удивлен, насколько же мудро, но грустно она рассуждала. — Пока ты меня любишь, я и без этого богата. А разлюбишь, ну или ты уйдешь в мир иной, так найдутся те, кто заберет богатство. Так что… не нужно мне этого.

Так вот, если строить честно, то освоить даже сто тысяч рублей на зарождающуюся, еще не существующую систему образования представлялось задачей архисложной. Не те масштабы ведомства, материально-технической базы. Ну а залезать в только-только начавшуюся выстраиваться систему приходских школ мы пока не будем. Не финансируем, особо и не влияем, но требуем, чтобы было.

Можно было, конечно, пойти по легкому пути: бездумно расшвыряться деньгами, расплатившись с заезжими иностранными профессорами и академиками, увеличив их и без того немалые жалования раз в десять. Но мы не раз обсуждали это с Машей долгими вечерами, да она и сама от природы была достаточно умна и расчетлива, чтобы не допускать подобных бессмысленных растрат.

А значит, тяжелые казенные рубли должны были пойти в камень и дерево: на возведение прочных учебных корпусов, наем учителей со всех губерний, строительство теплых жилых изб — первых прототипов будущих студенческих общежитий.

А ведь я прекрасно знал, что в Петербурге сейчас развернуто просто ошеломляющее по своим масштабам строительство. Железный немец Христофор Антонович Миних, находившийся сейчас по армейским делам в Малороссии, по-прежнему крепко держал в руках должность генерал-губернатора столицы. И он ни за что на свете не позволил бы снимать рабочих со своих казенных объектов, чтобы бросить их на возведение чьих-то там школ.

Но Маша справилась. Прямо сейчас, сквозь питерскую грязь и слякоть, на строительстве сразу одиннадцати учебных корпусов и просторных общежитий надрывались восемь артелей, каждая по нескольку десятков мастеров, к которым приданы еще от полсотни, до ста разнорабочих, неквалифицированных. Ну, или как мне всё ещё было привычнее их называть в уме — восемь строительных бригад. Сколочены они были из постоянно стекающихся в столицу иностранных мастеровых.

— Три артели из Могилёва, одна из Гомеля, — продолжала перечислять Маша, загибая пальцы. — Но это из Польши, государь, есть с других мест, много таких в последние месяцы. Ну Гомель… рядом с нами, с Россией.

Я невольно усмехнулся, услышав это трогательное географическое пояснение, слетевшее с прекрасных уст моей жены.

— Не утруждайся, любимая, я географию знаю, — мягко прервал я её. — Гомель — устаревшая крепость-город, незаслуженно не развивается, но на дорогах стоит и рядом дуба много, иного леса…

— Ты уже думаешь, что…

— Маша, даже со мной и без посторонних об этом думать забудь, но… все может быть… — задумчиво сказал я.

Мое недавнее путешествие через восточные земли Речи Посполитой оставило тяжелый осадок. Эти истерзанные территории я искренне, всем нутром считал своими. Русскими. Пока я не заикался об этом вслух на дипломатических приемах, но в тиши кабинетов уже безжалостно тормошил Тайную канцелярию, вбивая в головы подчиненных одну мысль: эти земли неизбежно будут принадлежать моей державе. Я говорил о будущем, далеком, мол, когда вовсе сгниет польская система управления.

Но думал я о куда как более близких перспективах. Пока нужно готовить почву, в том числе и через «мягкую силу». Те же рабочие, которые получат от России только хорошее, вернутся домой и расскажут, что тут жить неплохо. Ну а если продать свое жилье в Речи Посполитой, то можно купить даже в Петербурге комнату в многоквартирных домах, которые только-только начали строить, правда пока только в кирпично-деревянном исполнении со вторым этажом полностью из дерева. Но кирпичные заводы работают, еще один запускается в Кронштате, один в Петергофе.

Жилье будет, тем более, что столько строителей, да и «шальные» деньги, взятые от аферы, от конфиската, а уже и от добычи драгоценных металлов приходят средства. Много на войну идет, но двойной бюджет вполне справился. Вот на следующий год думать нужно…

Так что во время того самого путешествия, не столько я лично, сколько сопровождавшие меня доверенные люди, пустили слух по всем городам и весям. Мы передавали каждому встречному ремесленнику: собирайте пожитки, поезжайте в Россию. Встретим, не дадим с голоду пропасть, заработаете.

У нас кипят гигантские стройки, и за год честного труда можно заработать на годы жизни. Более того, мы гарантировали им немыслимый по тем временам «трансфер». Обещали организовать горячее питание в приграничных русских городах, а по специальному проездному письму, предъявленному нашему человеку в Смоленске, казна брала на себя все расходы по кормлению мастеровых на почтовых станциях вплоть до самой Москвы или Петербурга.

Нам катастрофически, до скрежета зубовного не хватало квалифицированных строительных рук. А поступать так, как делали в моей родной реальности — да и в этой тоже, до моего появления в этом времени, — я был категорически не намерен.

Я помнил эти жуткие исторические хроники, когда с насиженных мест безжалостно снимались целые деревни. Когда в промозглую неизвестность гнали не только крепких мужиков, но и надрывающихся от плача женщин, испуганных детей и немощных стариков. Когда их всех, словно скот, тысячами везли на грандиозные, утопающие в грязи стройки империи…

Да, теперь я знаю, что такое решение не было системным, что это такой вот «антикриз» выдали петровские чиновники, с его даже не согласия, а просто молчания. Не хватало нормальных работников, вот и получалось… Нет. Так поступать я не буду. Да и рабочих рук у нас уже куда больше, чем когда деревнями снимали людей.

В том числе и в этом заключалась моя главная, невидимая миру работа над кровавыми ошибками Петра Алексеевича, прозванного Великим. Да, я уже доподлинно знал, что миф о Петербурге, построенном «на костях», сильно преувеличен.

Сотнями тысяч цифры умерших на этих проклятых болотах не исчислялись. Но всё же, при таком гигантском скоплении подневольных людей, при неизбежных перебоях со снабжением продовольствием и полном отсутствии нормального теплого жилья, смертей было страшно много. Пусть и немногим больше, чем на любой другой масштабной стройке в той же «просвещенной» Европе — я ведь специально, с дотошностью следователя, узнавал эту статистику. Но разве может быть легче, что у нас чуть менее трагично, чем у них? Да пусть они там все… ну если желают. А мы своих людей ценить должны!

Но сейчас Петербург был уже отстроен, его центр, обезболочен, лес далеко отошел, места стали нахоженными и наезженными, не нужно сражаться с природой, что немало облегчает строительство. Много строек, много людей.

И теперь вокруг города мощно, как военная машина, разворачивалась программа продовольственной безопасности.

Зная Христофора Антоновича Миниха как человека железной воли, принципиального и исполнительного до жестокости, я выдвинул ему жесткое требование. Петербург должен был бесперебойно снабжаться всеми видами продовольствия, строительными материалами и всем необходимым для взрывного роста города. И действовать Миних был обязан на опережение.

Прямо сейчас вокруг столицы лихорадочно разрабатывались всевозможные сельскохозяйственные угодья. Да, это были далеко не самые лучшие, каменистые, порой песчаные, в целом скудные земли. Да, здесь царил порой катастрофически ужасный, гнилой климат. Но неприхотливые ячмень, рожь и овёс тут всё-таки росли. Картофель приживался со скрипом, неохотно, но его селекция и массовое выращивание только-только начались. И Меншикову благодарность что ли выписать? Его оранжереи и откровенные теплицы, в Ораниенбауме очень помогают селекции. Там теперь сразу три профессора работают…

Так что Благодаря всему этому, приезжие гастарбайтеры как минимум не голодали. Их стабильно и сытно кормили из казенных котлов. Между прочим, именно этот кусок горячего хлеба и мяса стал одним из тех важнейших факторов, которые магнитом тянули к нам строительные артели из голодающих соседних государств.

— А ещё у нас стали появляться… спасибо за твою помощь, Петя… настоящие шведские строители, французы… — продолжала радовать меня Мария Дмитриевна, и глаза её светились.

В этот момент мне в голову внезапно, как шальная пуля, влетела опасная мысль. Как бы ярко и красиво можно было прямо сейчас вознаградить все добродетели и эту самоотверженную работу моего негласного министра просвещения! Взять и провозгласить мою жену императрицей.

Но я тут же, с холодной испариной на лбу, прогнал эту мысль прочь. Точно не сейчас. Подобный поступок не то чтобы кардинально изменил конфигурацию внутриполитической арены, но эффект был бы разрушительным.

Вокруг Маши тут же, стервятниками, начали бы виться сотни льстецов. Они стали бы заискивать перед ней, плести интриги и выстраивать кровавые расклады на случай моей внезапной смерти. И это несмотря на тот железный закон о престолонаследии, который я лично утвердил, и который не подлежал изменению.

— А ты не знаешь, любовь моя, — задумчиво произнес я, вглядываясь в лицо жены, — это только на твоих стройках так много иноземцев работает, или их уже и на другие казенные подряды перехватывают?

Правду говорят: всего знать и удержать в голове невозможно. То, о чем сейчас мимоходом рассказывала Маша, стало для меня в некотором роде откровением. Я ведь лишь однажды вскользь проронил мысль о том, где можно искать профессиональные рабочие руки, чтобы не замораживать одни объекты ради спасения других. А оно вон как вышло!

Это же рождалась целая макроэкономическая тенденция, реальный выход из тяжелейшего кадрового голода. Наших, русских строителей, отчаянно не хватало. И хотя мастера среди них попадались такие, что легко давали сто очков форы любому иноземцу, их были единицы.

— Не знаю я, Петя, как там у других, — она пожала плечами, поправляя шаль на плечах. — Мне бы за своим огромным хозяйством уследить. Но одно знаю твердо: когда приходят иноземцы в поисках работы на трудовую биржу, что нынче учреждена канцлером Остерманом… право выбирать из них лучших и предлагать работу первым делом остаётся за мной. А уж что останется — забирают все остальные.

Биржа труда… А ведь это даже не моё детище! И этот факт меня нисколько не огорчал, а, напротив, наполнял мрачноватой, но искренней радостью. Старый лис Андрей Иванович Остерман, кажется, всё же начал понимать, чего я хочу и к чему так одержимо стремлюсь. Его несомненно яркий, изворотливый государственный ум наконец-то заработал в нужном для империи направлении.

Теперь все нецелевые работники и даже целые иноземные артели, прибывающие в столицу, могли официально заявиться на эту Биржу труда. Располагалась она нынче на Первой линии Васильевского острова, в достаточно неприглядной, наскоро сколоченной деревянной конторе. Там приезжих дотошно записывали в гроссбухи, а потом уже по министерствам и ведомствам расходились списки. Специальные чиновники, отвечающие за наем, выискивали в этих бумагах нужных для себя сотрудников с подходящей квалификацией.

Вот и получалось: когда приезжает к нам растерянный иноземец, он, становясь на учет на Бирже, немедленно садится на казенный — пускай полуголодный, но всё-таки стабильный — паёк. И с голоду он уже точно не умрёт, как, впрочем, и члены его семьи. Двухразовое горячее питание, состоящее из самых примитивных крупяных похлебок, с мясом не чаще чем раз в неделю… Для моего прошлого мира — сущие крохи, но здесь это было неизмеримо больше, чем ничего.

По крайней мере, на подобном пайке можно было гарантированно прожить некоторое время, пусть даже и месяц, пока чиновники перебирают бумажки. Но потом, как правило (особенно если ты обладал хоть какой-то реальной квалификацией), приходил человек из ведомства, проводил с тобой собеседование и направлял на стажировку — уже, разумеется, оплачиваемую.

Хотя здесь каждое ведомство, каждое министерство или казенное предприятие действовало по-своему. Иноземец имел полное право не соглашаться на предложенные условия и ждать чего-то другого. Но не более чем три месяца — потом с казенного довольствия его безжалостно снимали.

Денег эта организация тратила из бюджета относительно немного. Однако теперь мы могли с полной уверенностью смотреть в глаза европейским послам и вести мощнейшую пропаганду в других странах: Россия не позволяет тем, кто ищет в ней спасения и работы, помирать на улицах! Мы кормим всех иноземцев до того момента, пока они не начнут зарабатывать себе на достойное пропитание самостоятельно.

Наверное, в моем далеком будущем вопрос элементарного голода и выживания стоял где-то на задворках сознания. По крайней мере, для жителей стран с развитыми экономиками. А в этом жестоком веке еда — это нечто сакральное. Это божественный дар, к которому относятся со множеством строгих ритуалов и традиций, с которым почтительно разговаривают и перед употреблением которого обязательно возносят искренние молитвы Господу.

— К открытию Петербургского университета всё готово, — голос Маши вырвал меня из раздумий. — Мы уже нашли семьдесят пять студиозусов, которые зачислены и прямо сейчас обживают университетские избы. А располагаться классы будут… ну, об этом ты и сам знаешь, ведь ты лично отписал нам под это дело великолепный дворец Меншикова.

Сто семьдесят пять человек… Со студентами пока было негусто — что в Московском университете, что в Петербургском. В будущем над этими цифрами, наверное, усмехались бы историки, а нынешним первопроходцам завидовали бы белой завистью все студенты, мечтающие учиться в первых выпусках двух главных российских альма-матер.

Однако реальность была сурова: студентов сейчас именно что искали с собаками. Их упрашивали учиться. Частенько казне приходилось даже втайне приплачивать деньги их родителям, чтобы те не отказывались от своих детей — точнее, соглашались оторвать их от хозяйства и отпустить на обучение. Ведь зачислялись в университет отроки с пятнадцати лет и старше. А по меркам этого времени пятнадцатилетний парень — это уже полноценный, взрослый работник.

Учитывая острейшую нехватку мало-мальски образованных молодых людей в стране, этим юношам и без всякого университета уже наперебой предлагались вполне неплохие, хлебные рабочие места. Например, высшие чиновники империи, глядя на меня, уже повально обзавелись целыми командами личных писарей — просто потому, что переняли эту моду у государя.

Многие вельможи научились, расхаживая по кабинету, диктовать вполне разумные тексты, а те из писарей, кто умел не просто записывать, но и более-менее грамотно редактировать, приводя речь в нужный канцелярский стиль, и вовсе ценились в столице на вес золота.

При этом мы же не балуем стипендией. Так, немного денег переводим, чтобы поддержать. И как, спрашивается, подобных молодых, смышленых людей брать и безжалостно выдергивать с их хлебных рабочих мест, чтобы они полноценно обучались за партами?

А вот так: отныне у нас в империи есть еще и заочная форма обучения. Местным ретроградам это может показаться диким и смешным, но я приказал жестко. Даже министр экономики Пётр Иванович Скорняков по моему личному, не терпящему возражений требованию будет обязан от звонка до звонка пройти весь университетский курс такого заочного обучения.

Насколько именно этот курс будет рассчитан по времени, я еще точно не знаю. Да и, по сути дела, это уже не моя забота. Я задал вектор, проложил рельсы — и махина со скрипом, но покатилась в нужном направлении. Но я твердо знаю механику: заочникам будут регулярно выдавать темы, на которые они при свете сальных свечей, после основной службы, должны будут готовить развернутые доклады.

Потом у них будут принимать строгие экзамены. Они имеют право в любой момент прийти в университет, попросить аудиенции и консультации у профессоров. В том числе и в Академию наук. Понятно, что туда пустят не всех, но я уверен, что такая практика со временем тоже прочно сложится и станет нормой.

— Вот и выходит, — подводила итог своему докладу Мария Дмитриевна, — что из всех заложенных учебных заведений нынче в полную силу работают повивальная школа твоей бывшей, Евдокии, лицей аграрный в Ораниенбауме, три ремесленных школы да две гимназии. Поверь мне, для Петербурга это уже немыслимо много…

К этому моменту она уже как-то незаметно оказалась у меня на коленях. Я нежно гладил её иссиня-чёрные, густые как смола волосы, а другой рукой бережно поглаживал округлившийся живот, в котором мой будущий ребёнок отчаянно возился и, наверное, приревновав к мамке, ощутимо бился ножкой изнутри.

— Нет, любовь моя, — тихо, но твердо возразил я, целуя её в макушку. — Это не избыточно для Петербурга. Это даже не с запасом, это лишь капля в море. Тем паче, что если в ремесленных школах (а их надо строить всё же больше) нынче обучаются по три сотни недорослей — и, как ты сама уже сказала, мест катастрофически не хватает, из-за чего приходится чаще отправлять их прямо на верфи и мануфактуры набираться опыта на практике, — то в тех же гимназиях сидит едва ли по сотне учеников. А это ничтожно мало… Город бешено растет. А с теми основами медицины, которые мы сейчас насаждаем железной рукой, он будет расти ещё быстрее. Людей-то только за последний год прибавилось на пятнадцать процентов!

Потом мы плавно перешли на обсуждение Москвы. Там вырисовывалась примерно схожая конфигурация учебных учреждений, что и в Петербурге, но в древней столице в гимназии шло чуть больше людей. Да и сама Москва, по сравнению с вытянутым по струнке, казенным Петербургом, была, конечно же, городом-гигантом, раскинувшимся на семи холмах.

Миллиона жителей там пока, разумеется, не было, но, по моим расчетам, лет через пять именно Москва станет первым городом-миллионником в России. Она ведь тоже сейчас застраивалась на удивление активно, а после утверждённого мною нового генерального плана каменного строительства должна будет принимать ещё больше постояльцев и жильцов со всей империи.

— Пойдем вечерять? — спросил я, после того как мы еще немного помиловались, вдоволь наговорились на отрешенные темы и обсудили здоровье наших родных.

Место, где мы сейчас находились, к долгим беседам не располагало. Почтовая станция, пускай она и считалась большой по местным меркам, была всё же абсолютно не приспособлена для того, чтобы здесь на ночь глядя останавливался государь, да ещё и с беременной супругой. Но в дороге нас застала непогода, и было принято единственно верное решение — ночевать останемся именно тут. Ну и не хотелось мне, не пообщавшись с женой, пусть даже по большей части и по работе, окунуться с головой в дела державные и столичные.

Многочисленных людей моей свиты, ругающихся сквозь зубы, отправили гнать лошадей дальше в Петербург. Оставшаяся охрана и слуги располагались кто где: в конюшнях, в пропахшем навозом хлеву, на сеновале. А сам смотритель станции, уступив нам свою лучшую, спешно выскобленную горницу, отправился спать прямо в чистое поле, под телегу — как мне потом шепотом доложили денщики.

Мне, человеку из иного, гуманного века, стало от этого известия как-то неправильно, тоскливо и неуютно. Выгнать человека, законного хозяина здешнего дома, отдыхать в ночную прохладу, на сырую землю… Здешние монархи даже не заметили бы такой мелочи, но во мне эта эпоха всё ещё порой отзывалась глухой, саднящей болью.

Начало сентября выдалось не сказать чтобы по-зимнему холодным, но воздух по утрам уже звенел от стылой сырости, явно предвещая очень суровую зиму. По крайней мере, именно об этом наперебой твердили наши местные придворные «метеорологи»… Ну, те самые, которые с умным видом гадают по внутренностям птиц, кофейной гуще, фазам луны и бог весть чему ещё, предсказывая, каким будет лето и какая завтра выпадет погода.

Глядя на их глубокомысленные прогнозы, я каждый раз вспоминал старый анекдот из своего прошлого: когда служба прогноза погоды угадывает всё с точностью в пятьдесят процентов. То есть вариантов всего два: либо будет дождь, либо нет. И каждый вариант весьма и весьма вероятен. Особенно если взять погоду в нашем любимом Петербурге, где ясное небо и проливной дождь со шквалистым ветром могут сменять друг друга каждые пять минут.

На следующий день, с первыми хриплыми петухами, разорвавшими стылую тишину над почтовой станцией, мы начали собираться в путь. Никакого монаршего разнеживания в пуховых постелях я не допустил. Сборы проходили под недовольное, сонное бурчание Елизаветы Петровны, которая, кутаясь в шали, чуть ли не проклинала всех и вся. Особенно страстно она грозилась лично свернуть шеи и сварить наваристый бульон из тех самых петухов, которые посмели орать в такую рань, прервав её сладкий сон. Но, несмотря на капризы, мы все дружно погрузились в экипажи и отправились домой.

В роскошный Петергоф я решил не ехать. В самом деле, зачем возвращаться в летнюю резиденцию, если холода уже дышат в затылок и через несколько недель всё равно придется со всей громоздкой свитой переезжать на зимние квартиры в Петербург? Лишняя трата казенных денег и времени. Да и холодно было в начале осени.

К тому же, мне жизненно необходимо было лично посмотреть на то, как за время моего отсутствия преображается столица. Какие из многочисленных строек уже успешно закончены, а какие только начаты. Что-то, опираясь на весь мой опыт управленца, настойчиво подсказывало: за время отсутствия железного Христофора Антоновича Миниха, отправленного мной в Малороссию, порядка в строящемся городе стало значительно меньше. Русский человек без сурового надсмотрщика с палкой быстро расслабляется.

Поэтому мне нужно было срочно, как говорят в моем времени, «поторговать лицом». Проехать по улицам, заглянуть на верфи и стройки, навести страху на расслабившихся чиновников. Чтобы все до единого четко усвоили старую истину: хозяин вернулся домой.

Кот снова в избе — мышам пора с писком забиваться по щелям, пока не прихлопнули.

Юго-Восточнее Белграда. Оккупированные сербские земли.

15 сентября 1726 года.

Петербург.

19 сентября 1726 года.

Лейтенант Харитон Прокофьевич Лаптев стоял, вытянутый как струна. Глаза его лихие смотрели словно бы в никуда, но он умудрялся подмечать всё вокруг и отслеживать реакцию человека, который сидел напротив него и, как казалось Харитону Прокофьевичу, в чём он боялся ошибиться, этот человек был настроен к нему дружелюбно и даже как-то по-отечески.

— Долгое путешествие, — сказал этот человек, сидящий напротив, — достойно того, чтобы быть описано в приключенческой книге

— Несомненно, ваше императорское величество, — отвечал Лаптев.

Приключение, которое только по своему завершению кажется несколько даже забавным и познавательным, а не муками, подошло к концу. Полгода ему понадобилось для того, чтобы добраться до Петербурга. Было бы ещё куда как больше времени затрачено, если бы Лаптеву не пришлось выйти на берег в Амстердаме и уже потом двигаться сухопутным путём, миновав морское путешествие. Датские проливы сейчас забиты.

Но как оказалось, путь из Амстердама до российской столицы, а затем и до самого Петербурга, оказался не такой уж дикой и опасной дорогой, как можно было бы ожидать.

Дороги, хоть и не везде качественно мощеные, были вполне наезжены, а вдоль них то и дело встречались импровизированные поселения — целые палаточные лагеря и временные постоялые дворы. Этот маршрут стал своего рода артерией, по которой устремились европейцы: одни ехали в Россию на заработки, другие искали постоянного места жительства, третьи же просто, уловив выгодную тенденцию, превращали любое удобное место в торговую точку.

Они быстро смекнули, что здесь проходят значительные потоки людей, создавая прекрасные возможности для торговли и заработка, даже если это означало всего лишь установку палатки для продажи мелких товаров или сдачу места для ночлега за скромную плату. Эти придорожные сервисы, пусть и примитивные, значительно облегчали жизнь путешественникам.

Лейтенант Харитон Прокофьевич Лаптев, к слову, был одним из тех редких странников, кто не просто не нуждался в деньгах, но по европейским меркам мог считаться сказочно богатым человеком. Его богатство, однако, делало его мишенью. Если бы не солидное сопровождение в два десятка человек, он наверняка был бы ограблен где-нибудь по дороге, возможно, даже ещё в Голландии. Среди его постоянных спутников было семеро матёрых, до зубов вооружённых казаков, каждый из которых был готов отдать жизнь за своего подопечного. Помимо этого основного эскорта, Харитон Прокофьевич постоянно нанимал дополнительную охрану в каждом крупном городе или опасном участке пути, нисколько не скупясь на расходы, ибо безопасность в дороге ценилась дороже любых денег.

Я продолжал внимательно рассматривать этого человека, который стоял передо мной, вытянувшись в струну с похвальной выдержкой. В его осанке сквозила истинная армейская дисциплина, хотя, справедливости ради, стоило бы назвать её скорее флотской выправкой — без тени обиды для морского офицера.

Мне всегда казалось, что выработать такую идеальную стать на палубах качающегося корабля куда сложнее, чем на плацу, да и вопрос о необходимости подобной строгой шагистики в море оставался открытым. К этому моменту я уже почти привык к удивительной особенности этого мира — к тому, что я регулярно встречаю людей-легенд.

Привык, что эти легенды зачастую сами того не осознают, что их имена уже имеют колоссальное значение для будущей истории Российской империи, что их деяния будут воспеваться потомками. Я, например, ещё в детстве зачитывался книгами про русских первооткрывателей, и имя Харитона Лаптева неоднократно мелькало на страницах популярных изданий. Я сам, в моих предыдущих жизнях, бывал на суровых, ледяных берегах моря, которое было названо в честь двух отважных братьев — Лаптевых. И теперь один из них, живой, стоял прямо передо мной, воплощением всех тех историй, которые я когда-то читал.

Но несмотря на все внутренние размышления, я — Император, и мне не подобает столь явно выражать подобные эмоции, тем более перед молодым человеком, которого я возношу по служебной лестнице с невиданной скоростью, словно он мне не просто верный подданный, но и близкий родственник. Этот достойный сын отечества, каким был Харитон Лаптев, заслуживал моего полного внимания, но и моего непреклонного авторитета.

— Господин капитан третьего ранга… — начал я, едва сдерживая улыбку от предвкушения его реакции.

— Прошу простить, Ваше Императорское Величество, но я только лишь лейтенант, — неожиданно громко, с почти дерзкой прямотой, прервал меня Лаптев, его взгляд был по-прежнему тверд, хоть и выражал некоторое недоумение.

Я медленно поднялся со своего глубокого, мягкого кресла, позволяя ему ощутить всю мощь моего присутствия. Скользнул взглядом по наследнику российского престола, который сидел чуть в стороне, стараясь быть незаметным, но при этом неизменно присутствовал на почти каждой моей встрече, впитывая уроки государственного управления.

— Ты что, сукин сын, будешь мои слова подменять? — голос мой загудел, наполняя кабинет холодным металлом. — Если я сказал, что ты капитан третьего ранга, так оно и есть! Чин этот мы ввели во флоте совсем недавно, он равняется майорскому в армии. Ещё хоть слово скажешь против моей воли — разжалую в матросы, а все твои меха, всё золото, что у тебя есть, заберу в казну, и никаких выплат не дам! — грозно закончил я, не отводя взгляда от Лаптева, чье лицо теперь выражало неприкрытое изумление, смешанное с испугом.

Возможно, мой тон был бы и помягче, если бы мы беседовали наедине. Но именно сейчас было важно явить свою волю и решительность всем моим подданным, особенно тем, кто занимает высокие посты или присутствовал при разговоре.

Стоит мне только начать проявлять слабость, как это случилось с одним из героев, о котором я читал в прошлой жизни, и всё пойдет прахом. Ведь нет никакой гарантии, что этот герой, Лаптев, в данном варианте истории проявит свои лучшие качества сам по себе. Нередко ведь бывает так, что обстоятельства вынуждают человека героизировать, заставляя его меняться под давлением и раскрывать качества, о которых он и сам не подозревал. Моя задача — эти обстоятельства создавать.

— Ваше Императорское Величество, прошу простить! Там, за морями, совсем иная жизнь, и подчинение иноземцам… Вот и отвык я от правильности, — повинился Лаптев, его голос стал чуть тише, а выправка — ещё более безупречной, демонстрируя готовность принять любой приказ.

— Ну, что ж, давай рассказывай, — голос мой смягчился, но решительности не утратил. — Обо всех своих приключениях, без утайки. Как испанцы отнеслись к тому, что к ним в их владения зашёл русский корабль для торговли с русской колонией в Калифорнии? Какова была их реакция на наши притязания на эти земли, на наше присутствие?

Конечно, мне было бы интересно послушать и о том, каких невиданных зверей этот человек увидел на Галапагосских островах, и о нравах местных индейцев. Особенно меня занимали слухи о некоторых племенах, которые готовы приводить своих женщин, чтобы продавать их русским поселенцам за еду. Такое, конечно, порицается всеми и вся, это недопустимо в глазах цивилизованного общества, хотя я прекрасно понимал, что некоторые военные и поселенцы в русских колониях, увы, тайно пользуются такими возможностями, нарушая дисциплину и наши законы.

Всё это, безусловно, интригует, как и то, насколько впечатлен оказался Харитон, увидев, как обустроены североамериканские английские колонии. Мне было важно узнать, правда ли, что там очень много народу, что было непривычно и отличалось от практически любых других краёв Америки, куда добирались европейцы.

Однако сейчас мне было крайне важно узнать именно политическую составляющую его путешествия. Именно с приездом Харитона Лаптева, с получением официальных документов, подробных карт и рапортов о том, что было сделано Русской Американской экспедицией — какие форты основаны, какие земли уже разрабатываются под сельскохозяйственные угодья, чем можно поживиться в этих богатых ресурсами землях, как и из чего можно строить русские корабли в тех краях — всё это требовало немедленного изучения.

Я это обязательно сделаю в самое ближайшее время. Но уже сейчас мне необходимо было составить грамотный и неоспоримый запрос испанцам, англичанам и французам о том, чтобы они официально признали Русскую Америку. Причём, обозначив её границы четко: от Аляски на севере до самых южных окраин Калифорнии на юге, с границей по суше с Новой Испанией. Для этого мне нужна была максимально полная и точная информация.

— Весьма удивились они, когда мы появились, — начал Лаптев, заметно посвежевший от моего одобрительного тона. — Ну, и обрадовались, Ваше Императорское Величество. У них зерно, оказывается, гнило, а пороха вовсе не было. Почему — уже удивились мы, — тут он позволил себе небольшую паузу, словно вспоминая, — что каперы, пираты бывало дело, захаживали и с той стороны, с западного побережья Америк.

Я кивнул, обдумывая услышанное. Это было ценно.

— Протест или какие-либо угрозы они высказывали? — спросил я, слегка наклонившись вперед. — Грозились ли тем, что пошлют кого-нибудь в Испанию, или что вообще сожгут русские поселения в Калифорнии?

— Прошу простить… вяло. Только и сказали, что в наших теперь местах, в Новой Москве иезуиты ихние могут быть и все…

— Иезуиты… это не сами испанские власти. Так что обойдутся, — вслух размышлял я. — Кто где сидит, тот земли и имеет.

Я задумался. Мысли были тогда еще и Техас… Соединить восточное и западное побережья. И тем самым сильно улучшить логистику.

Я прекрасно понимал, что официальная линия Испании будет настаивать на том, что эти земли принадлежат испанцам. Они и вовсе заявят, что, пускай прямо сейчас они и не способны контролировать всё Западное побережье Северной Америки, но в будущем вполне рассчитывают на то, что это будут делать.

Безусловно, понимая немного международную повестку, я был уверен, что англичане, да и голландцы и французы вместе с ними, только лишь криво улыбнутся, понимая, что после проигрыша испанцев в войне за испанское наследство эта ранее величайшая империя теперь проходит период жесточайшего упадка. Не для всех это ещё было очевидно, но если знать историю, то, конечно, не возникало никаких вопросов в том, что на смену испанскому величию уже пришли голодные молодые волки — голландцы, и их уже начинают подбирать в свою очередь англичане.

Я уже дал распоряжение Бестужеву готовить международную конференцию в Петербурге. Это, конечно, не как в будущем, собраться можно и за неделю, если не быстрее. Самолетов нет. Но на следующее лето собрать всех интересантов можно и нужно. Карту начертим, определим, где чье, зафиксируем договорами. Там и про Индию поговорим. Западная ее часть — это сфера русских интересом.

— Ваше высочество, — резко обратился я к Петруше, пока вспомнил. — Прошу вас, мой наследник, чтобы проследили за обстоятельствами в Персии. Давно оттуда сведений не слышал, а должны были прийти.

Петр Алексеевич встал со своего стула, поклонился и вышел. Пусть занимается, подымает все службы, отправляет людей в Исфахан… Как хочет, но я должен через полтора месяца знать обстановку. И он знает это. Потом доложат, что и как сделал наследник, как вел себя, к кому обращался, что требовал, не прикрывался ли моим именем чрезмерно.

А потом снова посмотрел на Лаптева.

— Ты готов к тому, что в составе русской эскадры отправишься в Испанию, причем по Черному морю и Средиземному? — мой взгляд был цепким. — Пока о том говорить никому ничего не стоит, и, что важнее, бессмысленно — так требуют правила. Представлю к тебе сразу, как к одному из командиров той самой эскадры, человека из Тайной канцелярии. — Я задумался, взвешивая все «за» и «против».

Молод он очень, конечно, выглядел по-молодому, но, с другой стороны, а где в Российской империи можно было бы ещё набрать немалое количество командиров для строящихся линейных кораблей или фрегатов? У нас и так огромное число иностранцев, я порой даже в своих мыслях стесняюсь назвать русский флот русским.

Но при этом я считаю, что люди, которые прошли такие дальние экспедиции, характер чей не надломился, а напротив, ещё и крепче стал, что если их навыков немного не хватает для того, чтобы сравниться, например, с теми же самыми английскими капитанами, то это дело сугубо поправимое.

Ну, а мы вынуждены использовать, в том числе, и молодых офицеров. И те, кто будет жить лет так через пятьдесят после нас, будут вспоминать, когда только недавно выпущенный гардемарин из навигационной школы или с только что учрежденной морской шляхетской академии вдруг может сразу занимать помощника капитана, набираться ещё 3–4 года опыта на этих местах и уже претендовать на то, что построенный новый корабль будет полностью в его подчинении.

— Рассказывай про настроения в Европе. О чём слышал… — я жестом прервал его, когда он, казалось, готовился продолжить о поведении испанцев. — Из того, что мне нужно знать официально, я, думаю, всё узнал. А вот о чём судачат, шепчутся, сплетничают — об этом ты мне ничего не рассказывал. А надо бы.

Расстроило меня из доклада только то, что на момент отъезда Лаптева из Калифорнии, даже по моим тайным картам и моим указаниям, где это должно быть, хотя ведь и я знаю только лишь локализацию с точностью до десятков километров, а не так, чтобы точечно, нашли только одну золотую жилу. Это было не то, чего я ожидал от «золотой» Калифорнии.

Её, по словам Харитона Прокофьевича, терзали все, кого отправили для этого в Америку, вот резко и упала добыча золота, не успев начаться. А каких-то иных месторождений не найдено.

Так что прибыл он не только с мехами каланов, имея сразу три тысячи выделанных шкур, что само по себе составляет фантастическое богатство, если только найти покупателей и ценителей лучшего в мире меха, но ещё и золотом, россыпью и мелкими самородками пользовался.

В казну я не собирался ничего забирать у него, и жёлтый презренный металл останется у героя. Не потому, что казне деньги лишние. Нет. Но ведь такой подход может сыграть важную роль в формировании целой реки из людей, что устремятся в те края за сокровищами, как у Лаптева. Еще и в газете напишем правильные статьи, с нужными посылами.

Не всегда нужно использовать только административный ресурс, чтобы развивать новые территории. Сами люди быстрее соберутся и поедут. Тем более, что это будут активные, пассионарии, которые и нужны на дальнем фронтире.

Порекомендую только Лаптеву, а рекомендация государя — это, считай, приказ, который нельзя игнорировать, лишь только построить за эти деньги, например, дом для семейства Лаптевых. Ну а в Петербурге прибавится ещё на одно здание больше.

Мы разговаривали уже больше часа. Я видел, как бегают зрачки этого человека по кругу, но внутренне усмехался, что самого главного он ещё и не увидел.

Нет, без ложной скромности, самый главный, конечно же, это я в этом кабинете; после меня, конечно, безусловно, это наследник российского престола. Но ведь было ещё что-то…

— Государь, Ваше Императорское Величество, дозволено мне будет ли спросить у вас? — наконец я дождался той самой реакции.

Выпученными глазами Лаптев наконец смотрел на огромную, два на три метра примерно, карту географии нашей планеты. Ну и, конечно же, там была нарисована и Антарктида, и Австралия, и немало всех островов, о которых сейчас только могут догадываться; были также мною по памяти, спасибо советскому образованию, которое много времени уделяло географическим, да и экономическим картам, и каждый маломальский ученик мог назвать даже самый мелкий остров в океане.

— Да, ты всё правильно увидел, Харитон Прокофьевич, — усмехнулся я. — Это по всем данным, собранным голландским, английским, а даже ещё и греческим, карфагенским тайным рукописям. Это все острова, все проливы, заливы… Названий многим нету, правда.

— Это же ценность такая, что…

Я с каким-то наслаждением маньяка наблюдал за этой бурной эмоцией, которую даже не пробовал скрывать мой собеседник. Люблю я шокировать и удивлять людей.

На самом деле, я достаточно долго и мучительно думал, стоит ли подобные свои знания являть миру. Нету у России ещё того океанского флота, который мог бы бороздить просторы Мирового океана и достигать всех тех островов, которые на этой карте обозначены, континенты. А ведь мне удалось даже вспомнить и многие течения, не только общеизвестный Гольфстрим или течения южных морей.

— Вы показываете мне всё это…

Опять прозвучали слова, которые не имели четкого завершения. Хотя в контексте эмоционального посыла мне показалось, что он хочет сказать, что если он это увидел, то он должен умереть.

— Как думаешь, капитан третьего ранга, замиримся ли мы с англичанами, если я продам им эту карту? — усмехнулся я, пристально глядя на Лаптева, чьи щеки ещё пылали от удивления.

— Англичанам? Не голландцам? — подал голос бывший до того всего лишь тенью Пётр Алексеевич, наследник российского престола, его юное лицо выражало неподдельный интерес.

— А почему бы нам не устроить аукцион? — рассмеялся я, наслаждаясь их реакцией.

А потом эта идея мне показалась не такой уж и глупой. Впрочем, для начала нужно решить вопрос с теми самыми англичанами, почему они не хотят пропускать русский флот в Атлантику. А ведь мы и собирались отправлять экспедицию в Южные моря, повторить то, что было в иной реальности, но только лишь при Екатерине Великой, когда русский Балтийский флот отправился в Средиземное море и там разбил наголову турок в битве при Чесме. Англичане не должны забывать, что Россия — это сила, которая не позволит никому диктовать свои условия на морях, особенно когда речь идёт о наших национальных интересах и наших новых землях.

Эта карта — ещё один козырь, который может заставить их быть сговорчивее, или же… сильно раскошелиться. А то воевать с наглами я пока что не хотел. Да и в обозримом будущем, по крайней мере, на море. А они ведь нарываются…

Петербург

10 октября 1726 года

Петербург.

10 октября 1726 года.

Чувствовалась искренность людей. Большинство точно пришли за тем, чтобы разделить со мной радость рождения сына, а уже потом, чтобы получить денег, которые будут разбросаны в толпе, еду, питье, или просто показаться мне на глаза.

Да я и сам чувствовал, что в народе начинают меня любить. Страх, подозрения в ереси отходят, на смену пришел образ царя-трудяги. Да, и мой предшественник был таковым, но все же люди ведь больше всего ценят в моменте, а в последнее время Петр Алексеевич явно ведь резко снизил масштабы преобразований. А я их поднял на новую, ранее недосягаемую, высоту.

Я было сделал шаг в сторону толпы, порываясь подойти, поприветствовать их, разделить эту радость. Но начальник моей охраны строго встал на моём пути и посмотрел таким решительным взглядом, что если бы я прямо сейчас сказал ему: «Если не отойдёшь, то казню!» — он бы всё равно не отошёл. Он бы исполнил свой долг до конца, даже ценой собственной жизни, потому что таковы были правила, которые я сам установил.

Улыбнулся, вспоминая о том, как объяснял: «Охраняемая особа нередко строптива, гонорлива и всячески неприятна. Но вы должны выполнить свою работу во чтобы то ни стало, даже если нужно защитить охраняемого от самого же себя.»

Получается, что я учу, а сам… на эмоциях собираюсь нарушать правила.

Вот в этом, в том числе, и может заключаться то, что я могу потерять голову и натворить других дел. Если по регламенту я не могу подходить к толпе, если она не проверена, конечно, моей охраной, ну, или это толпа специально собрана для того, чтобы я к ней подошёл, а потом в газете написали, что государь общается, мол, прямо на улице… То нужно следовать всем алгоритмам безопасности, которые сам же в этот мир принёс. Отступать от них сейчас, поддавшись минутному порыву, значило бы поставить под удар всю систему.

— Кто отвечает за празднество? Пора начинать, — вопросительно-тире спросил я у канцлера Российской империи, Андрея Ивановича Остермана, который уже ждал меня у кареты.

— Всё будет сделано, согласовано с генерал-губернатором Минихом, ваше императорское величество, не извольте беспокоиться. Исполнители назначены, — сказал Остерман, его голос был ровен, как всегда, и не выражал ни малейшего смятения.

— Смотри мне, Андрейка…

Сказав это, я согнулся, чтобы иметь возможность зайти в карету. Для меня их делали чуть выше, а вот с дверцами не озаботились, они все такие же низкие, как и в обычных каретах. Ну да я еще всерьез не брался за каретное дело. Хотя… рессоры, утепление, шумоизоляция… Следующий шаг что? Мотор на двигателе внутреннего сгорания? Не рановато ли? Точно рано. Но посмотрим, что еще улучшить в каретах, чтобы начать их экспортировать задорого в Европу.

Со мной рядом ехали и канцлер, и доктор Блюментрост, и мой секретарь Махаров. Карета была широкая, вместительная, и сжаться друг к другу телами не приходилось.

— Ваше величество… — начал докладывать канцлер Остерман. — Коров заготовлено… свиней закуплено… вина и меда с пивом…

Вот приклеился ко мне, как банный лист, и не хочет никак отпускать. И всё ведь хитрый лис, какие-то вопросы находит, которые не терпят никакого отлагательства, и нужно решать вот прямо здесь и сейчас, и даже порой обсуждать их при переездах в карете. И не подпускает никого другого ко мне, если я только этого сам не пожелаю, чтобы хоть немного разнообразить общение.

Даже порой думалось, что он таким образом в последние дни пытался меня завалить работой, чтобы я меньше думал о том, как там моя Машенька и всё ли будет хорошо. Но нет, Мария Дмитриевна, слава Господу Богу, родила, а Остерман как был банным листом, прилипшим к моему заду, так и остаётся. Или скорее пиявка. А как там меня еще дед учил пиявок отваживать? Облегчиться на нее? Можно подумать, предложить Остерману, интересно, что скажет на заманчивое предложение.

Ну, сам виноват, потому как если он уж рядом, то я то одно, то другое вешаю на него и сам вопросы эти не решаю, например, как с тем же самым организацией празднеств в Петербурге, и не только в нём, но и ещё и в Москве и других городах Российской империи.

Что мы празднуем? А вот не только рождение моего сына. Хотя если бы и не было другого праздника, то стоило бы праздновать столько лишь появление на свет Михаила Петровича. Но есть и другое, по поводу чего в столицу прибыло много гостей и даже палаточный лагерь в Охте разбили, чтобы вместить, а все гостиницы, которых уже и не мало, все было занято. Даже распоряжение Миниха было, чтобы дворяне с жильем в Петербурге приманили по одной-две семье из провинции.

Своим указом я учредил такой праздник, который называется Дожинки. В иной жизни я подобное видел в Белоруссии. Замечательный праздник, системный, порой даже градообразующий. Там чествуют лучших аграриев, подводят итоги хозяйственному сезону. Ну и заодно обустраивают дороги, строят магазины, предприятия, гостиницы и многое другое для того, чтобы можно было в каком-то провинциальном городке численностью явно меньше ста тысяч человек разместить многих гостей со всех уголков Белоруссии, и не только оттуда.

Праздник заканчивается, но гостиницы, дороги, отремонтированные медицинские учреждения остаются. А потом другой город… Вот так, шаг за шагом, я и собирался развивать страну, превращая каждое торжество в стимул для развития.

Может, и не совсем эффективно, но как одна из мер для того, чтобы улучшить жизнь людям в отдельно взятом регионе, вполне даже интересная задумка. Вот и название я взял оттуда.

Комбайнёров, конечно, нам чествовать не придётся, поскольку таковых мы не имеем. Но я учредил ряд наград, и Дожинки у нас не только праздник аграриев, но это ещё и чествование изобретателей, промышленников, торговцев. Чтобы каждый знал, что труд его ценен и замечен. Ну и главные награды будут отданы прикладным изобретениям, или технологиям.

— Смотри, Андрей Иванович, дело серьёзное. Никаких осложнений в этом я не потерплю, — сказал я Остерману, давая понять, что к организации этого праздника я отношусь со всей серьёзностью. Он лишь коротко кивнул, что означало: «Будет исполнено, государь».

Затем я обратился уже к Блюментросту, которого в последние дни я везде с собой таскал, даже не знаю зачем. Может, так, чтобы доброе слово сказал, подтвердил, что с Машей все хорошо и сложностей нет? И он, между прочим, как неплохой психолог, находил эти самые слова, хотя, наверное, патриарх был бы в этом отношении мне куда как более сподручным.

Блюментрост откровенно подрёмывал в карете, потому когда я к нему обратился, то имел вид шальной и придурковатый. Ну, как по легенде я и должен любить, хотя на самом деле уверенности в том, что Пётр Великий так говорил, у меня нету даже здесь, в этом времени.

— Слушай меня, академик… Учреждать большой медицинский институт нужно, ну, или пусть будет называться академией. И вот эта повивальная школа в академии-то и должна быть как одним из самых больших факультетов… Жду от тебя предложений и очень скоро, чтобы к следующему году мы всё это уже наладили. Чтобы не только акушерки, а настоящие лекари, и не только для баб! Факультет с не менее чем тремя десятками студентов нужен по борьбе с болезнями и составлению вакцин. Сам думай, потребности державы ты знаешь.

— Ваше императорское Величество, но у меня и так большая нагрузка! Мне же ещё и в университете читать, и своих адьюнктов имею, которые ходят за мною, и их учить нужно… А ещё, государь, повысить бы мне жалование… — промямлил Блюментрост, продирая глаза.

Я рассмеялся, и первым, кто поддержал мой смех, был Макаров.

Просто кроме него никто из присутствующих и не знал о том, что Блюментрост уже дважды прибегал ко мне и рассказывал о том, что его хотят вербовать, что не так ещё смешно на самом деле, и чем тут же стал заниматься Девиер. Но суть не в этом, а суть в том, что раз он честный, то, как полагал сам Блюментрост, жалование его должно быть в два раза больше, чем то, которую он сейчас получает. К слову сказать, у него тысяча сто пятнадцать рублей выходит со всех его должностей. И это примерно же столько же зарабатывает и генерал-губернатор Миних. На самом деле это очень большие деньги, огромные. А он хотел сразу в два раза повысить!

Ну я и… поколотил Блюментроста, чего уж там. Ибо неча наглеть. Весело поколотил, не кулаками, конечно, но словами, да взглядом своим, загнал его под кровать, напомнив, как он неплохо себя чувствовал в тот момент, в тот день, когда я появился в этом времени. Ему и без того хватало, а тут ещё и о прибавке!

— Хорошо… я могу освободить тебя от всех должностей и лишить чинов, раз так устаешь. Займешься своим здоровьем в отставке, — сказал я и вновь рассмеялся.

Уж больно выразительное лицо было у немца, такой испуг, выпученные глаза, что удержаться и не засмеяться не мог никто, даже и чаще всего хмурый Остерман.

— А ты, Андрей Иванович, — резко сменил я тон, снова обращаясь к Остерману, — что там за история у тебя такая с Румянцевым? И только не делай вид, что как будто бы ты не понял, о чём я тебя сейчас спрашиваю. Ты же помнишь, что когда-то случилось с Андреем Ивановичем Ушаковым, который пробовал слишком много хитрить, обманывать и вести свою политику?

Остерман, было видно, как проглотил ком в горле. И это, между прочим, меня сильно насторожило.

Не удумал ли этот старый лис, что ещё год-другой, и я захочу его сменить на кого-то более молодого и дерзкого? Ну, или в целом сменить, потому как это нужно делать, и у самой верхушки власти долгое время одни и те же люди не должны находиться, ну, если только не государь.

Чует он моё настроение… Сделал зарубку себе в голове, что это нужно будет обязательно обдумать и тщательным образом дать распоряжение, чтобы Дивьер проследил все контакты хитрого канцлера. И то, что он в моё отсутствие пробовал обхаживать наследника… Хотя там всё же больше отметился Бестужев.

Как говорится, если у вас паранойя, то это не значит, что за вами не следят.

Вечером гвардейские батальоны, которые оставались в столице, были подняты все по тревоге. Нет, не потому что что-то случилось и на нас вдруг напали, или что военные споры, или я учения придумал.

И распоряжение было не моё, а Миниха. Этот незаменимый человек вернулся с Малороссии и рапортовал мне, что пороги взорваны и что первые гружёные деревом и продовольствием корабли стали успешно ходить по Днепру.

Петербургский генерал-губернатор опасался массовых загулов. Так что гвардия сейчас будет не пить за здоровье сына императора, рождённого только сегодня, а следить, как будут это делать другие, чтобы пресекать поползновения любых дебоширов.

На радость людям все таверны и два ресторана Петербурга, а за последний год питейных заведений в столице увеличилось аж наполовину, выкатывали бочки с пивом, мёдом. Несмотря на дождь, уже горели костры, над которыми были сконструированы вертелы. Там свиньи и полутуши коров будут жариться для того, чтобы накормить всех мясом.

Вот с хлебом вышла некоторая проблема. Для повседневной жизни Петербурга хватало хлеба, а вот для того, чтобы есть его от пуза, не считаясь с тратами, такое позволить себе не могли. А то зерно, что на складах в порту сушится — все зафрактовано на продажу. Так что мясо будут есть с овсяной и ячменной кашами, и думаю, что народ и этому будет более чем благодарен. Тем более что подобного они уже давно не видели.

Я не зашёл в Зимний дворец, я туда ворвался по своей привычке, быстро шагая, гремя увесистым металлическим тростью. Вокруг меня приветствовали, поздравляли, народ предвкушал праздник.

А у меня так получается, что родился сын. И пусть я люблю всех своих родных как собственных детей и внуков, но это мой первый ребёнок за две жизни.

Константинополь.

10 октября 1726 года.

Султан Ахмед III, повелитель великой Османской империи, в последние месяцы не мог найти радости в жизни. Туман меланхолии окутал его душу, высасывая краски из некогда яркого мира. Уже не радовали ни угодливые улыбки, ни прихотливые танцы строптивых наложниц, чьи тела когда-то обещали забвение.

Обильная еда, обычно притуплявшая тревожное чувство, лишь на непродолжительное время отгоняла гнетущую тяжесть, оставляя после себя лишь пресную пустоту и тяжесть в желудке. Даже знаменитые семь танцовщиц, способные своим искусством увлечь в вихрь наслаждения, были отстранены. Весь привычный мир удовольствий теперь казался фальшивым, бессмысленным.

Многие пытались снять тревожность с Великого падишаха. В том числе и новый визирь, чья карьера висела на волоске. А ведь он только недавно и стал вторым человеком в империи. Но в кризисные времена верховной власти часто нужны «козлы отпущения», чтобы указать, что «царь хороший, бояре — дрянь».

Визирь это понимал, был далеко не дурак. Но учтивости бы ему чуть больше, а то за обнадеживающими речами так и сквозит паника и плачевность общего состояния положения дел в империи. А у султана голова болела, когда он получал плохие новости.

— Ситуация плачевна, но не безнадежна, о мой повелитель", — с натянутой бодростью вещал великий визирь, стоя на почтительном расстоянии и стараясь не выдать собственного страха.

Он докладывал, что пока Очаков держится, русские просто не имеют никакой возможности развить наступление в сторону Дуная, их логистика растянута до предела, их фланги уязвимы. Голос его, поначалу уверенный, к концу фразы дрогнул, выдавая внутреннее напряжение.

— А те силы, что есть у зятя русского царя, у Бориса Саксонского, крайне недостаточны, чтобы угрожать разгромом остаткам нашей великой армии. Их снабжение на исходе, их боевой дух подорван лишениями и потерями, — продолжал он, пытаясь убедить скорее себя, чем султана, в благополучном исходе.

Каждое слово было тщательно подобрано, чтобы отсрочить неминуемый гнев. Но тут нужен врожденный талант, чтобы опутывать речами падишаха, но при этом еще кроме лести сказать часть правды.

Султан, будто не слыша его слов, стоял у распахнутой на лоджию двери, откуда открывался величественный, но сегодня равнодушный вид на Босфор. Стояла удушливая, почти невыносимая жара, воздух был плотен, как горячее сукно, и все двери были открыты, чтобы хоть мимолётный ветерок принёс лёгкую прохладу с воды. Вот только Султан был облачён в толстый, тяжёлый халат из парчи, расшитой золотом, который никак не соответствовал погоде.

Пот ручьями лился с его полного, но отнюдь не тучного тела Великого падишаха, заставляя парчу липнуть к коже. Когда он делал несколько шагов, его мокрые следы оставались за ним шлейфом на мраморном полу, быстро испаряясь.

Но переодеться во что-то более лёгкое он отказывался наотрез, словно бы этой самолично наложенной жертвой, этим мучительным испытанием плоти, он мог как-то искупить свои грехи, снискать милость Всевышнего. Будто Аллах, увидев его страдания, смилуется и ниспошлёт великой державе османов спокойствие, вернёт утерянное развитие, прежнее величие.

— Ты мне скажи, визирь, — голос султана, до этого приглушённый, внезапно прозвучал резко, словно удар кинжала о камень. Он резко развернулся в сторону Великого визиря, утверждённого всего лишь месяц назад. — А почему так произошло, что сразу два перевала, которые остаются важнейшими путями снабжения остатков наших войск и пополнения их, эти два перевала забрали какие-то разбойники, не пропуская при этом наши обозы, грабя их и присваивая себе? Ты вообще ничего не знаешь, визирь? Ты слеп и глух⁈

Сеид Абдулла Паша, срочно вызванный из Египта, где он успешно исполнял должность наместника Великого Султана, сглотнул. Каждое слово Ахмеда было ударом. Падишах был несправедлив к нему, новому визирю. Вряд ли хоть кто-то иной смог бы так быстро войти в обстановку полной катастрофы, не растеряться и не сломаться под грузом того, что уже казалось необратимым.

Да, при дворе Султана сложилась такая обстановка, что далеко не каждый вельможа, стремящийся к достойной карьере и власти, осмеливался бы прикоснуться к той власти, которая сейчас трещала по швам, рассыпаясь на глазах. Абдулла Паша был человеком смелым, и он не отказался от этого обречённого поста.

— Великий, мы уже ввели новые, разорительные налоги, — начал визирь, его голос был глух, лишён прежней бодрости. Он говорил о вещах, которые ему самому причиняли боль. — Мы даже перенаправляем жертвы на ремесленное производство, вербуя в солдаты сыновей мелких ремесленников, забирая их из мастерских и полей. Мы уже конфисковали имущество на миллионы курушей, с одной стороны разрушая благополучие ваших поданных и самой империи, с одной лишь надеждой, что в итоге мы одержим победу и соберём у русских хотя бы часть для восстановления. Но если этого не будет…

Визирь замолчал, не в силах произнести страшные слова до конца. Но Султан уловил повисший в воздухе приговор.

— Договаривай! — прорычал Ахмед, его глаза расширились от ужаса, он сделал шаг к визирю. — Не будет этого… не будет великодержавия потомков великого Османа? Той империи, которая строилась моими предками веками, наводила ужас на всех вокруг и правила тремя континентами⁈

Визирь промолчал, его опущенный взгляд был красноречивее любых слов. По сути, он уже сказал эти слова, пусть они и не прозвучали из его уст. Но главное, что Ахмед понимал всю сложность и безысходность положения. Ярость, что только что готова была вспыхнуть и вылиться в приказ нукерам отрубить голову его, по мнению Султана, некомпетентному визирю, внезапно схлынула. Ахмед осунулся, словно его внутренний стержень сломался. Он уже даже не стеснялся показывать, насколько он устал и насколько обречённым себя чувствует.

— Нам нужна передышка, — прошептал Султан, его голос был едва слышен. — Два или три года… всего лишь два или три года…

Он выглядел как человек, который вдруг осознал, что стоит на краю пропасти, а сил для борьбы у него больше нет. А ведь перед самой гибелью прежний визирь, Ибрагим-паша, мудрейший человек, писал султану, что нужны переговоры, пока не произошло катастрофы и поражения турок под Перекопом. Ахмед тогда назвал визиря трусом… Может потому и проиграли, что Ибрагим стал нервничать и спешить?

— Ваше Величество, — обратился новый великий визирь к султану, используя непривычный европейский оборот. Он знал, что в последнее время Ахмед III, пусть и не имел никаких реальных возможностей, но страстно жаждал продолжать политику европеизации Турции, даже если это проявлялось лишь в риторике. — Ваше Величество, французы дают нам деньги. Начинают прибывать войска из Сирии и Египта. Мы собрали почти семьдесят тысяч на границе в Австрией… это много. Никто не сравнится с нашей державой, и так просто её не сломить. Скоро мы соберем новую стотысячную армию. И деньги на это есть после того, как мы стали забирать у немусульман их имущество.

Султан, его лицо было красным от духоты и усталости, бросил на своего главного чиновника острый, усмехающийся взгляд.

— Ты говоришь мне всё это, значит, тебе и исполнять. А ещё, если бы хоть какой-то надежды на лучшее не сохранялось, то я скорее всего казнил бы тебя. — Ахмед откинул голову назад, прищурив глаза. — И самое большое, что ты можешь сделать и обязан — выиграть нам передышку, отсрочить войну на два или три года, чтобы мы подготовились настолько хорошо, чтобы потом вернуть всё и даже больше. Я тогда поставлю тебя наместником земель Великого Турана, куда будут входить и Крым, и ногайские степи, и башкирские земли, и Малороссия… Ты будешь кормиться с них, управлять так, чтобы серебра и золота хватило и твоим далёким потомкам на столетия.

Визирь поклонился до земли, его лицо оставалось бесстрастным, но в душе он испытывал горькую иронию. На самом деле, он не верил в то, что невозможное станет возможным, и что тот же русский Киев станет одним из городов Османской империи. Шанс, чтобы это произошло, был уже давно упущен, если вообще когда-либо существовал. Мечты султана были грандиозны, но оторваны от реальности.

Абдулла Паша, конечно, соглашался со всем, что говорил султан, но сам одновременно ставил для себя намного более приземлённые задачи. Он не хотел прорыва русских к Константинополю, который был бы обязательно сопряжён ещё и с тем, что восстанут все народы на Балканском полуострове, и тогда туркам придётся отходить на азиатскую часть своей державы. Это было бы концом всего, что он знал и во что верил.

Он уже не видел, как русских можно победить, если только те не завязнут в европейских войнах, отвлечённые другими противниками. И в этом отношении, находясь на грани, используя при этом всевозможные свои внутренние ресурсы, Абдулла Паша ничего другого не придумал, как…

— Великий господин, я вижу ещё один шаг, который, если мы сделаем, то можем взять передышку и не на таких ужасных условиях, которые обязательно выдвинут русские… — Визирь поднял взгляд, его глаза встретились с Султаном.

Ахмед посмотрел на Босфор, словно бы в последний раз прощался с ним, потом резко подошёл к своим подушкам и при помощи двух верных охранников улёгся на них.

— Я готов тебя выслушать, — глухо сказал он, прикрыв глаза, но слух его был навострён.

Абдулла Паша, будучи только внешне готовым к любым европейским реформам в культуре и мировоззрении, считал, что они нужны только лишь в армии, для повышения эффективности. В глубине души он думал скорее как могли бы размышлять коварные византийские императоры, или не уступающие им в хитрости иезуиты.

Пауза становилась тягучей. Визирь обдумывал, предлагать ли такое своему владыке или же нет. Султан, искренне влюблённый в принципы европейской политики, где, как он считал, не место коварству в отношении Богом помазанных персон, мог обрушить свой гнев на чиновника за подобное предложение. Но всё же, видя безысходность ситуации, он решился:

— Вы же знаете, что Аллах праведным своим гневом не дал австрийскому императору сыновей. Карл Габсбург принял Прагматическую санкцию, по которой власть может перейти к его дочерям… Вот это есть повод для большой европейской войны, где Россия будет вынуждена участвовать всеми своими силами.

Султан нахмурился, его взгляд прояснился.

— Ты предлагаешь мне ускорить эти события?

— Да, Повелитель. Я уже говорил с некоторыми твоими верноподданными, и они убеждали меня, что есть люди, которые уже давно куплены и шпионят для нас при венском дворе.

Султан поёрзал на мягких подушках, словно бы они были усыпаны битым стеклом, и поморщился.

Да, он и сам уже думал о том, что европейская война должна была сильно ослабить Россию. Что ряд европейских государств, и даже Священная Римская империя, которая казалась бы союзницей России, не упустят случая, чтобы ослабить набирающего силу русского медведя.

И получалось, что если самим нет никакой возможности наказать русского царя в частном, несправедливом сражении, то лишь только эти потрясения и могут заставить русского императора увести большую часть своих войск, ослабиться здесь, и тогда можно, напрягая все уже почти что атрофированные мышцы Османской империи, ударить по русским.

— Пошли все вон! — выкрикнул Султан, и голос его, прежде тихий, зазвучал резко и властно.

Не прошло и минуты, как он остался один на один с визирем.

— То, что я тебе сейчас скажу, уж точно не для чужих ушей. — Султан прищурился, глядя на Абдуллу Пашу. — Ты действуй. Пускай австрийский Карл умрёт. Но лучше бы всё это обставить так, что он умрёт от разрыва сердца, когда узнает о поражении своих войск. Ты обещал мне эту победу. Мы слишком много денег тратим на неё, даже покупая русское оружие.

— Я всё исполню, о Великий.

— Выполнишь. А если не получится, то я объявлю, что это было лишь только твоим своеволием, и отрублю голову и тебе, и всем родным твоим. — В голосе Султана не было и тени сомнения. — Ну скажи, почему, если мы можем убить австрийского императора, мы не можем то же самое сделать с русским?

Немало усилий пришлось приложить визирю, чтобы прямо сейчас не вспылить и не показать того страха, что начинал сковывать его. А ведь если не получится, то из собственного веселья Султан и глазом не моргнёт, но прикажет убить и его, и вырезать под корень весь род.

— Великий, Ваше Величество, при русском дворе очень хорошо заработали тайные службы. Двух наших шпионов, давних, разоблачили. Но мы пробуем вербовать других. Если это получится, то русский царь кровью ответит за все свои злодеяния. А подступиться убийце к нему почти невозможно. Его охрана действует очень хорошо.

— Меня это всё не должно волновать. Я дал тебе поручение — ты исполняй. А теперь уходи. Я жду новостей. Первые новости должны стать, что мы победили австрийцев и вошли в Белград. Вторые новости, что мы выбили русские отряды на горных перевалах. Третья новость — отстояли Очаков, где у русских начались болезни, и они начали умирать сотнями. Ну а потом будут четвёртая и пятая новости, о которых мы с тобой говорили, но о которых я буду делать вид, что не знал.

Визирь поклонился и пошёл прочь, ощущая на своей шее незримую тяжесть, а в голове — вихрь обречённых мыслей.

Петербург.

10–11 октября 1726 года.

Из дубовых, ладно сбитых дверей обширного зала, где царил полумрак, рассеиваемый лишь сотнями мерцающих свечей и бликами от начищенного серебра, чего явно не хватало для освещения, прозвучал мой голос. Он раскатисто, словно гром, заполнил каждое пространство, каждый уголок, не давая ни единому шороху остаться незамеченным. Акустика тут была великолепная.

— … и Посему остаётся и на то воля наша неизменная, что Пётр Алексеевич, внук мой остается наследником, — провозглашал я, ощущая, как слова сами срываются с губ, полные силы и властности.

Я самолично держал в руках свиток, исписанный каллиграфическим почерком, явно не моим, конечно. Но я не рассматривал буквы. Взгляд мой был прикован к лицу юного цесаревича, каждое слово я помнил наизусть. Эта проклятая и благословенная способность — запоминать практически всё, что когда-либо было увидено или услышано — перенеслась со мной в это жестокое, но по-своему величественное время. Хотя, кто знает, быть может, Пётр Алексеевич, чье тело я занимал, обладал не меньшими, хоть и иными, дарами.

На мгновение повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Затем, словно по команде, раздался громогласный, с лёгким, но отчётливым иностранным акцентом возглас военного министра, генерала-фельдмаршала Петра Петровича Ласси:

— Виват император российский Пётр Алексеевич!

Его слова эхом прокатились по залу, подхваченные более робкими голосами придворных. В этот момент я остро ощутил чужеродность, которая окутывала моё правление, да и меня самого, не говоря уже о Петре Алексеевиче, чьё будущее казалось ещё более неясным. Немецкий акцент — он висел в воздухе, смешиваясь с запахом воска и дымом курений. Вся эта история с модернизацией Россией, пропитана немецким акцентом.

Но мне хотелось верить, что это не Европа навязала нам свои порядки, не мы стали её слугами. Нет. Мы стояли на пороге того, чтобы поставить Европу на колени перед нами. Или, по крайней мере, достичь равноправия, где никто никому не служил бы, а мы бы жили соседями, достойными уважения и страха.

Это как в любом коллективе, когда приходит новенький. Нужно поставить себя сразу, отбить все нападки, заставить себя уважать. И уже потом, сколько еще предстоит в этом коллективе быть, такое отношение и останется.

Теперь Россия в этом коллективе, где если не все, то многие стремятся сломать русский дух и поставить Россию себе во услужение. Хрен им! И скоро придется доказывать пацанам, что задирать меня вредно для здоровья.

Предчувствие будущей войны, несомненной, неизбежной, уже витало в воздухе, подобно холодному дыханию надвигающейся бури. Её невозможно было не замечать. Она, и только она, должна была расставить все точки над «и», решить, кто станет хозяином своего дома, а кто — лишь тенью чужой воли.

Я выждал, наверное, минуты три, пока не смолкали возгласы в мою честь, ну и наследника престола. Не понимаю я, почему такие вот мероприятия не проводили при своей жизни другие монархи. Ведь теперь все понятно, власть сильна. Нет никаких инакомыслий и не формируются политические партии, которые бы стали вместо службы и работы на благо Отечества интриговать.

— А теперь, господа! Пейте! Гуляйте! — Мой голос вновь возвысился, наполняясь залихватским, но твёрдым весельем. — Порочить Христа воспрещаю! Сквернословить, так же нельзя. Но сие не значит, что нужно вести себя так, чтобы не было чего на исповеди сказать Святому Отцу и чтобы у него уши не покраснели от ваших исповедей!

Я протянул руку, и массивный хрустальный кубок, искрящийся в свете свечей, наполнился до краёв шипучим шампанским вином. Я осушил его одним глотком, демонстрируя всем присутствующим свою решимость и отсутствие хитрости. Никакого клюквенного или гранатового сока, никакого пустого дна, как это бывало прежде, когда нужно было сохранять трезвость среди пьяных. Сегодня это было настоящее вино, льющееся прямо из бутылки, свидетельством тому были десятки жадных взглядов, прикованных к моему бокалу.

Этот кубок, между прочим, был когда-то подарен мне самим французским королём, как и содержимое его, шампанское вино. Как будто бы подобные подачки, отшлифованные дипломатическим блеском, могли изменить что-то в кровавой игре европейских политических раскладов. В голове, с непривычки, сразу зашумело, и тут же пришло отчётливое понимание: напиваться я точно не собираюсь. Однако пару таких бокалов ещё себе позволю — ради приличия и создания нужной атмосферы.

Вокруг меня придворные, словно замершие на стартовой линии спортсмены, едва дождавшись команды, бросились к столам. Они налегли на напитки с такой жадностью, будто боялись, что через десять минут я запрещу всем прикладываться к спиртному. Зал наполнился гулом голосов, смехом, звоном бокалов, воздух потяжелел от паров алкоголя и предвкушения бесшабашного веселья. Казалось, каждый хотел забыться, хотя бы на эту ночь, от тягот двора, от предчувствия грядущих перемен и кровавых распрей.

— Соскучились они по ассамблеям, Ваше Величество, — прозвучало справа от меня. Голос был тихим, почти нежным, но слова прозвучали с такой серьёзностью и по-взрослому, что я невольно вздрогнул. Подобную ремарку я мог бы ожидать от умудрённого годами секретаря Макарова или от канцлера, но никак не от Петруши — моего наследника, Петра Алексеевича.

Я с удивлением повернулся к нему, вглядываясь в ещё юное, но уже начинающее приобретать строгие черты лицо. В его глазах читалось нечто большее, чем просто наблюдение. Это было понимание, почти зрелая мудрость, что поразило меня до глубины души.

— Иногда нужно давать людям то, чего они хотят, Наследник мой. Иначе они начнут скоро этого сами требовать, — произнёс я, понизив голос, чтобы его услышал только он. В моих словах не было ни тени шутки, лишь холодная, прагматичная истина. — И тогда ты уже ничего не сможешь поделать. Власть императора, Пётр, держится вот на этих людях, на их послушании, и на армии, что стоит за моей спиной. Пусть кто хочет, тут напьётся сегодня до беспамятства. Три выходных дня успеют отоспаться, выветрить хмель. А если кто впадёт в запой, — я позволил себе лёгкую, зловещую усмешку, — ну, тогда привлечём гвардейцев, чтобы они пробудили их к службе. У них есть свои, весьма убедительные методы.

Я перевёл взгляд на Петра Алексеевича, сидевшего уже рядом. Он взрослел, и в этом юноше уже не просматривался тот беспутный образ, что рисовали историки в иной реальности. Его глаза, прежде полные мальчишеского огня, теперь смотрели с неожиданной серьёзностью, словно он уже носил на себе невидимое бремя.

Это был не тот взбалмошный молодой человек, абсолютно равнодушный к государственным делам. Да, страсть к охоте, к дикой, необузданной природе, потушить в нём никак не удавалось — да и я понял, что это ни к чему. Пусть она служит ему отдушиной, а не источником разгула.

Однако правила, заведённые ещё моим отцом, царём Алексеем Михайловичем, должны были оставаться для наследника незыблемыми: делу время, потехе час. Хотя при Алексее Михайловиче эта поговорка, вероятно, подразумевала долгий промежуток для отдыха, теперь, в моём понимании, эта мудрость обретала истинный, будущий смысл: строгое разграничение труда и досуга.

И я был полностью уверен, что если бы у этого юноши был сильный, непререкаемый авторитет в лице уважаемого им человека, который не давал бы ему разгуляться и вести безобразный образ жизни, то со временем он бы смог стать и без моего участия вполне неплохим государем. Я видел, как он менялся под моим, пусть и не всегда явным, влиянием.

Мне вспомнились отрывки из тех учебников истории, где Меньшиков тщетно пытался учить Петра Алексеевича, направлять его. Но Остерман… этот хитроумный лис, его учитель, по всей видимости, почти сразу начал вести свою собственную, изощрённую игру.

И у меня крепло убеждение, что Андрей Иванович Остерман имел причастность к смерти Петра Алексеевича в той, иной реальности. Может быть, именно он и стал возможным распространителем чёрной оспы, что унесла жизнь юного императора, или же просто ускорил его гибель, используя его слабости. Это была тень, что бросала на его молодое лицо предчувствие трагедии.

Между прочим, сейчас подобный трюк не пройдёт. Наследник привит, и его тело не было изъедено пороками. Более того, если в той реальности его организм был ослаблен огромными возлияниями спиртного и беспорядочной жизнью, то теперь по правую руку от меня, на чуть меньшем, но столь же монументальном, почти железном троне (без торчащих эфесов клинков, что символизировали бы угрозу), восседал рослый парень с крепкими, проработанными мышцами. Он был закалённым, спортивным, и я был уверен, что куда как более осмысленным, рассудительным и образованным, чем его двойник в той мрачной истории.

— Я дозволяю тебе произнести здравицу и тоже выпить вина. Только позже, когда обсудят люди мой манифест, — произнёс я, глядя ему прямо в глаза. Это был не приказ, а обряд посвящения. — Пора показывать подданным, что ты уже не мальчишка, а становишься мужчиной, способным разделить с нами не только бремя власти, но и радости.

Наверное, со стороны это выглядело несколько забавно, если не комично, как восседала императорская фамилия. Словно небольшой театр был собран посреди дворцового великолепия, где стулья стояли в ряд, как для зрителей. По левую руку от меня, на специально отведённом, отделанном алым бархатом стуле, зияла пустота — место, предназначенное для моей супруги, Марии Дмитриевны. Её отсутствие было заметно, но никто не смел выказывать удивления. Дальше, по обе стороны от нас и чуть позади, сидели мои дочери, в нарядных платьях, их лица были освещены любопытством. Перед ними же восседала моя внучка, Наталья Алексеевна, с детским восторгом наблюдая за происходящим.

Но не только эти лица составляли картину. В этот раз, хоть и исключительно стоя, но рядом с царственной семейством, словно выхваченные лучом прожектора из тени, стояли две фигуры, каждая из которых была живым воплощением прошлого и его трагедий. С одной стороны — моя бывшая жена, бывшая Императрица, а ныне хозяйка поместья в Стрельне, Екатерина Алексеевна. «Развратная, к слову сказать, хозяйка», — промелькнуло в голове, но меня это мало заботило.

Ну есть у нее любовники, ест много сладкого, но эти траты мизерные по сравнению всего с одним платьем Елизаветы, которое сегодня будет продемонстрировано двору. Ну и хватает ума у всех причастных, чтобы такие вот игрища в разврат не были достоянием общественности. Ну и работа Тайной канцелярии, конечно, имеет быть.

Катька стояла гордо, почти вызывающе, в богатом, но не чрезмерном наряде, с лицом, что не утратило своей былой надменности. Она до сих пор, я был уверен, считала себя единственной, истинной царицей. С другой стороны, словно её мрачное отражение, стояла Евдокия, в скромном, тёмном монашеском одеянии, с лицом, изборождённым морщинами и глубокой печалью. В её отстранённом взгляде и прямой осанке читалось упрямство, лишь иного рода.

Возник немой вопрос, почти беззвучный шёпот драмы, разлитый в воздухе: кто из них стоял более гордо? Первая моя жена, Евдокия, низвергнутая, но не сломленная духом, чья трагедия была очевидна каждому, или же раздобревшая, непомерно обрушившаяся в весе за последний год — возможно, в два раза увеличенная, хотя и до этого точно не бывшая дюймовочкой, — Катька?

Её пышные формы, казалось, лишь подчёркивали её стремление сохранить прежнее величие, но они же выдавали её годы и, возможно, неумеренность. Их присутствие, их молчаливое противостояние, добавляло в праздничную атмосферу ноту пронзительной драмы, почти трагического спектакля, разыгрываемого перед глазами всего двора. С таким образом жизни остается ей немало.

Между прочим, я не то, чтобы остаюсь сторонним наблюдателем и гадаю: проживет ли она еще год, или покинет нас раньше, или так же, как и в иной реальности. Даже просил патриарха, чтобы он несколько урезонил мою бывшую жену, ибо заниматься тем, чтобы запрещать ей в своей, как она считает, золотой клетке убивать собственную жизнь, у меня не было никакого желания. Пусть барахтается в своём болоте, пока не привлечёт к себе слишком много внимания.

Между тем, она сейчас стояла, и я, хоть и не смотрел назад и не стремился увидеть, как там Катерина или Евдокия, полагал, что с каждым часом с нее пот ручьём течёт, а ноги уже наверняка начали подкашиваться. Платье только и скрывает этого. Ещё бы, ведь явно больше десяти пудов теперь эта невысокая женщина должна весить. Я чувствовал её присутствие, как и присутствие Евдокии, словно два невидимых, но ощутимых магнита притягивали к себе внимание, даже когда я отворачивался.

Тем временем, три молодых художника, из тех, что взяты на обучение в недавно открытую Академию художеств, быстро зарисовывали всю эту картину, словно бы фотографировали. Ну да, им ещё предстоит сделать тиснение на типографских станках, чтобы хотя бы схематично, но было видно, как располагается царская чета, силуэты людей. И все подданные мои могли бы насладиться подобным. Возможно, даже хранили бы у себя газеты, потому как нынешние издания, конечно, фотографии не размещают. А мы попробуем хоть таким вот образом дать своим подданным понимание, как выглядит государь.

Так и представляю себе, что в какой-то крестьянской хате мужики будут глазеть на всё это «бабское великолепие», окружающее меня, и рассказывать своим жёнам: «Что, мол, царю можно столько баб за раз иметь, это ж надо, аж три жены…»

Так что статья должна выйти с правильными посылами; мне вот такое прелюбодеяние не нужно, даже если из-за него демографические вопросы будут решены. Я им не Пётр Первый с его «Всешутейшим, Всепьянейшим и Сумасброднейшим Собором», нет. Смысл должен быть в величии и порядка, а не в разгуле. Впрочем, рождаемость-то у нас и так очень высокая. Нам нужно думать, как сохранить жизни детишек, и вот тогда будет просто колоссальный рост численности россиян.

— Пошли, Пётр Алексеевич, пройдёмся по людям. Каждому доброе слово нужно сказать. Пусть те, кто присутствует здесь, в тронном зале нового дворца, услышит слова государя и наследника, — сказал я, поднимаясь со своего железного трона. Мой голос, пониженный, но твёрдый, донёсся до него, как немой приказ.

Это работа… Любой приём, бал, ассамблея — я всё это воспринимаю как исключительно работу. Отдыхаю я только в кругу своих близких людей, и прежде всего жены. Ну или с книгой, которые поглощаю просто сотнями. Как мне кажется, ещё полгода, и мне просто будет откровенно нечего читать из того, что сейчас доступно.

Хотя я дал уже задание, чтобы книги собирали не только в Европе, но ещё и в арабских странах, в Китае. И как хотят, пускай выкручиваются, но должны перевозить все эти книги на русский язык и тем самым наполнять русскую императорскую библиотеку, которую я планирую сделать самой большой в мире. Там уже находится четыре тысячи томов. Это только начало.

— Пётр Алексеевич, кому первому следовало бы нам подойти с тобой для того, чтобы перекинуться парой слов? — продолжал я свой урок своему наследнику, и мой взгляд скользнул по лицам придворных, словно прощупывая каждого.

— Это должен быть тот, кого Ваше Величество хочет особо выделить, может быть, намёк на какие-то будущие дела, — вполне разумно ответил Петруша. В его словах чувствовалась не только догадка, но и понимание политической игры, что меня несказанно радовало.

Я кивнул, довольный его ответом.

— Именно так, Наследник. Не просто приветствие, но послание. Слово, брошенное невзначай, может стать семенем великих перемен или предупреждением. Кому же, по-твоему, мы должны отправить это послание первым? И почему?

А я, на самом деле, даже и не выбрал, к кому именно подходить. Если уж намекать, то, думаю, прежде всего можно было бы перемолвиться парой слов с Прокофием Никитичем Демидовым. Внешняя политика — это, конечно, хорошо, но если её не будут подталкивать русские заводы, пушки, бытовые предметы, сельхозинвентарь — всё то, что нужно делать на уже построенных и строящихся заводах — думать о русской экспансии не приходится. Он — один из столпов нашей будущей мощи.

— Дедушка, а я бы подошёл бы к французскому послу. Тем самым можно ведь обескуражить остальных. Я в этом уверен. Шведский посол или какой-нибудь там прусский тут же прибежит к нам и станет интересоваться, отчего же мы с французами его вовсе общаемся, хотя те, считай, что воюют с нами, — весьма хитроумно заметил мой Наследник. Его глаза блеснули от предвкушения интриги.

— Да, ваше императорское высочество, не даром вас обучают потомки византийских императоров. Римским Василевсам самим была присуща исключительная хитрость, — усмехнулся я, приобняв Петра Алексеевича и поцеловав его в макушку коротко стриженных волос.

А почему волосы стриженные? Так уже через два дня Пётр Алексеевич отправляется на службу в Преображенский гвардейский полк. Полугодовая, так сказать, стажировка. Но очень интенсивная будет. Он попадает в батальон, которому предстоит стать новаторами в новых тактиках, вооружении, экипировки. Мало того, они будут апробировать разные тактики передвижения. Обучение наследника будет очень интенсивным. И он сам захотел.

В общем, служить он там будет сержантом, и все командиры из тех, что оставались в Петербурге, из которых будут сформированы новые батальоны, были уже проинструктированы, что если я узнаю, что хоть какая-то поблажка цесаревичу была сделана, то расформирую к чёртовой матери весь Преображенский полк и офицеров его отправлю в самые дальние гарнизоны без права участия и возможности стать героем на войне. Мне не нужны поблажки, мне нужна закалка наследника.

Уверен, что армейская дисциплина пойдет на пользу нынешнему Петру-внуку. А Преображенский полк сейчас, к моему удивлению, выходит на лидирующие позиции среди всех гвардейских полков — наверное, сильный задел дало то, что за последний год сформированы ещё два гвардейских полка и полк почётного караула всё ещё считается самым привилегированным… Так вот, преображенцы сейчас здесь и показывают исключительную дисциплину и выучку. Хотя их отвернутое название «элиты» меня порой коробило, они действительно были лучшими.

— И всё же давай подойдём к Евгению Савойскому, к австрийскому послу, — сказал я, и мой взгляд остановился на высокой, стройной фигуре полководца.

Конечно, за всеми послами следили. В том числе и за Евгением Савойским. Нет, он ничего не делал такого, что можно было бы посчитать предосудительным, кроме того, что давал взятки моему секретарю. Между прочим, этими взятками действительно уже было скуплено столько денег, что я приказал перенаправить их на новую верфь, которая только-только была построена и ещё даже не имела ни одного заказа на строительство крупногабаритных судов или кораблей.

Незаслуженно город Рига оказался без серьёзных военных верфей. Между тем, удалось договориться с поляками, и пусть за немалые деньги, но всё же строительный лес переплавляется по Западной Двине к Риге уже больше года как. Там же обустроены и современные сушилки для леса, способные быстро подготавливать доски для постройки кораблей любой сложности.

А ещё немалому количеству корабелов, которые прибывают в Российскую Империю, жить в Петербурге не совсем комфортно. Как бы мы просто гигантскими темпами ни отстраивали город, всё равно он переполнен. Отправлять же этих людей в Архангельск, а некоторые из корабелов знают себе цену, и действительно они мастера своего дела, тоже не выходит.

Архангельск сильно далеко, да и принято решение о том, чтобы сохранить там имеющиеся верфи, но не строить новые. Всё же для того, чтобы фрегат или линкор служил России, нужно сперва обойти весьма неустойчивый в навигации, а порой даже и откровенно опасный путь, огибая Скандинавский полуостров. Рига же была гораздо удобнее для выхода в европейские моря, а значит, и для нашей будущей экспансии.

— Князь! — я первым обратился к послу Священной Римской империи в Российской империи.

— Ваша Императорское Величество, — поклонился он, его движения были грациозны, несмотря на тяжесть мундира.

— А ведь так мой венценосный брат Карл и не признал Россию империей. И это при нашем союзном договоре, — усмехнулся я, стараясь, чтобы в моей улыбке читалась не только доброжелательность, но и лёгкое недовольство.

И пусть Евгений Савойский прежде всего великий полководец, в дипломатии он тоже понимает. Не должен был купиться на эту улыбку, а правильно считать все те посылы, которые я только что сделал. Не может быть у нас откровенного и честного союза, если пункты этого союзного соглашения не выполняются.

— Прошу простить, Ваше Императорское Величество, но в союзном договоре указано, что австрийская сторона обязуется рассмотреть этот вопрос как можно быстрее, и я обязательно уже завтра напишу своему монарху о возможности ускорить этот процесс, — говорил он на французском языке, его тон был почтительным, но в глазах мелькнула тень досады.

Этот язык знал я. Наследник престола, стоящий рядом и проходящий урок дипломатии, уже вполне сносно мог общаться на французском языке, хотя он у него только третий из иностранных. Приоритет всё же пока на немецкий и голландский. Хотя и английский стоило бы вводить, но позже. И так во всём русском светском обществе. Нет еще засилья французского. Будет ли в этой реальности?

— Ваше Императорское Величество, могу ли я попросить вас, чтобы все вопросы, которые связаны с моим посольством, были решены в самое ближайшее время? — тут же последовала просьба, которую я уже неоднократно слышал от Евгения Савойского. Он явно скучал по настоящей войне.

— Безусловно, мой друг, — сказал я князю, сдержанно кивнув.

Я его наградил титулом, между прочим, сделал это весьма лестно. Однако подобный жест — всего лишь как тот кубок, подаренный французским королём, к нему можно относиться с определённым скепсисом.

А вот то, что я всеми силами удерживаю Евгения Савойского в Петербурге и дал такое распоряжение своему канцлеру и вице-канцлеру — это непреложный факт. Ведь я почти уверен, что если бы войска австрийские возглавлял этот полководец, то даже наши ухищрения через продажу новейшего оружия нашим же врагам могли бы не спасти турецкую армию от поражения. А мне это поражение нужно, и желательно, чтобы турки потерпели его без решающего участия австрийцев, чтобы мои интересы в Причерноморье выглядели более обоснованными.

— Ваше Императорское Высочество, вы, может, тоже какой-то имеете вопрос к послу Священной Римской империи? — спросил я, слегка подталкивая Петрушу к продолжению урока.

Петруша задумался. А потом его словно бы осенило, и он с живостью посмотрел на Савойского:

— Скажите, князь, а почему флот нашей с вами совместной Ост-Индской компании никаким образом не участвует в том противостоянии, которое сейчас имеет место быть у датских проливов?

Ай молодец! Правильно спрашивает. Я мысленно похвалил сына.

— Действительно, князь, почему? Ведь первые деньги в эту компанию, которая теперь уже на треть принадлежит России, были отправлены, и, насколько я знаю, фламандские верфи загружены заказами на новые фрегаты и даже два линейных корабля, которые должны будут поступить в распоряжение этой компании, — сказал я, усиливая давление, и мой взгляд стал твёрже.

Посол замялся, его обычно невозмутимое лицо чуть напряглось. Я знал, что Евгений Савойский, если бы от него это зависело, то, конечно же, уже давно дал бы распоряжение, чтобы весь имеющийся в Европе флот австрийской Ост-Индской компании, а уже и русской, был направлен к датским воротам. Вот только в Вене завернули это решение, что меня вовсе не удивляло.

— Ваше Императорское Величество, уверен, что скоро мой император примет правильное решение, — сказал Савойский, стараясь сохранить достоинство, но нотка неловкости в его голосе была очевидна.

— Ну вот, как только оно будет принято, я уверен, что тут же решатся и все те вопросы, которые у нас накопились с вами, и вы отправитесь на театр военных действий, — сказал я, давая ему понять, что наши дальнейшие переговоры и его свобода действий напрямую зависят от Вены. И, не дожидаясь ответа, я тут же направился к другим гостям, оставляя его переваривать мои слова.

Я заметил, как ко мне рвется секретарь, всеми знаками, особенно озадаченным выражением лица, говоря о том, что случилось нечто очень важное.

Я отошел в сторону.

— Что?

— Срочная реляция от генерал-адмирала Крюйса, — сообщил мне Макаров.

Я тут же, ничего не говоря, направился в кабинет. Макаров за мной.

Уже через несколько минут передо мной стоял взмыленный фельдъегерь. Я взял письмо, развернул.

«Англичане настроены на бой, если не примем, то проиграем Данию. Датский король нейтрален, выжидает. Нужна демонстрация силы. Жду семь дней, начинаю переговоры, затяну их до решения,» — прочитал я.

Задумался…

— Будут какие приказания, ваше величество? — спросил Макаров.

— Будут… сейчас письмо напишу и срочно доставить его. А в остальном никто и ничего не должен знать. Продолжаем веселиться, — сказал я.

Первый серьезный морской бой? То самое испытание, на которое будут смотреть все европейские страны, как на драку двух лидеров в школьном классе. Победителю может не все, но многое. А вот датский король и его позиция… Нужно будет выбрать позицию, в которую поставить Данию.

Но пока веселимся…

Конец 10 тома. Продолжение здесь: https://author.today/work/641007

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.