Телетайпный текст, набитый заглавными буквами, с сокращениями.

— Женщина, тридцать один год, — сказал Томпсон, не заглядывая в бумагу. — Сара Коул. Эколог, руководила независимой группой, изучала размыв берегов каньона ниже плотины. Ее нашли в техническом тоннеле в теле дамбы, на глубине около пятисот футов ниже уровня реки.

— Причина смерти?

— По версии администрации объекта удушье. Говорят, там скопление болотного газа в нижних потернах, обычное дело, сероводород. Также они считают, что покойная полезла туда без разрешения и сопровождающего, так что это несчастный случай по ее собственной глупости.

— А почему тогда привлекли нас?

— Потому что плотина федеральный объект, и кто-то в Бюро мелиорации оказался умнее собственного начальства. — Томпсон постучал ногтем по ленте. — Читай последний абзац.

Я прочел.

— Оборудование пропало, — сказал я.

— Совершенно верно, — подтвердил Томпсон. — Портативный ультразвуковой сканер, немецкий, дорогой, взят напрокат ее группой у геологов. Дюжина фунтов веса, стоит как автомобиль. Из палатки исчез в ту же ночь. Палатку перевернули.

— Кто нашел тело?

— Обходчик, на плановом обходе потерны, через сутки с лишним. — Томпсон закрыл папку. — Местный шериф закрывать дело не спешит, но и открывать не рвется. Администрация объекта давит, там подземные работы, гидроагрегаты, вода на Лас-Вегас и электричество на три штата. Огласки не хотят категорически.

— Знакомо.

— Тебе особенно, — сказал Томпсон. — Флорида, там тоже все мечтали закрыть тихо. Поэтому и посылают тебя, а не Морриса.

Он откинулся на спинку.

— Условия такие. Вылет завтра утром, до Лас-Вегаса с пересадкой, дальше машиной, тридцать миль. На месте представитель Бюро мелиорации, шериф округа Кларк по аризонской стороне договаривается отдельно, там юрисдикция рваная. Плотина стоит на границе двух штатов, и середина гребня уже Аризона. Учитывай это.

— Надолго я туда?

— Пока не закончишь. — Томпсон подвинул папку мне. — И еще. Объекту сорок лет, строили в тридцатые. Половина инженеров, закладывавших этот бетон, сейчас на пенсии, а вторая половина уже в земле. Люди там служат по тридцать лет и относятся к плотине не как к сооружению, а как к родному дому. Имей это ввиду, когда будешь разговаривать с ними.

— Понял.

— Опять он понял. — босс потер переносицу. — Митчелл, скажу прямо, без начальственных красот. Тебя отправляют за две тысячи миль отсюда сразу после того, как ты устроил облаву на юридическую контору в центре Вашингтона. Ты в состоянии сложить два и два?

— Конечно.

— И что получается?

— Получается, что меня убирают из города, пока разбирают бумаги Холта, — сказал я. — Чтобы под ногами не путался и чтобы не задавал вопросов, кому и что попадет на стол. Спасибо вам за это, сэр.

— Молодец. — Томпсон кивнул. — Не совсем безнадежен.

— Дело настоящее?

— Ну еще бы, — сказал он. — Труп настоящий, сканер тоже, а шериф так вообще. Одно другому не мешает. Тебя отправляют по настоящему делу которое надо расследовать как можно быстрее.

Он поднялся.

— Собирайся. Билет у Бетти, суточные оформишь по возвращении. Возьми лабораторный набор, там на месте ничего не будет. И, Митчелл…

— Да?

— Оттуда докладывай по телефону, — сказал Томпсон. — Раз в два дня, минимум. Не телеграммой и не рапортом по возвращении. Звони.

— Хорошо.

— И если что-то там повернется в сторону наших с тобой вашингтонских дел, — он посмотрел на меня, — ты снимаешь трубку в тот же час. Не через пару дней.

Я взял папку и вышел.

В отделе Дэйв поднял голову от письменного стола.

— Куда тебя на этот раз выкинули?

— Невада.

— Ого. — О’Коннор развернулся на стуле. — Лас-Вегас? Митчелл, ты везучий, как черт. Там теплынь, казино и девочки в перьях.

— Там плотина, — сказал я. — И тоннель на пятьсот футов ниже реки.

— Все равно теплее, чем здесь.

Я сел за стол и раскрыл папку.

Через стеклянную перегородку видно было, как Томпсон стоит у окна с сигарой в руке и смотрит на Пенсильвания-авеню, где под мартовским дождем ползли машины с включенными фарами.

Он поднес сигару ко рту, подержал и положил на подоконник.

К Ленцу я поднялся в четвертом часу.

Дождь к тому времени перешел в морось, в комнате на четвертом этаже горела настольная лампа, хотя за окном стоял день. На столе прибавилось материала.

К трем прежним стопкам добавились четыре новые, все выровнены по краю с той же точностью до четверти дюйма.

Ленц сидел без пиджака, в нарукавниках. Черные сатиновые нарукавники поверх рубашки, я такие видел последний раз у бухгалтера в Спрингфилде, старика лет семидесяти.

— Митчелл. — Он не поднял головы. — Сорок первый ящик со склада. Накладные за сентябрь семьдесят первого. Здесь еще на два эпизода, если поставщик окажется тот же.

— Я завтра улетаю в Неваду.

Тогда он поднял голову.

— Надолго?

— Не знаю. Дело на плотине Гувера, труп женщины найден в техническом тоннеле.

Ленц положил очки на бумаги.

— Значит, вас убирают из города.

— Томпсон говорит то же самое.

— Ваш Томпсон не дурак. — Он откинулся на стуле. — Хорошо, что вы зашли. Садитесь, у меня к вам как раз есть вопрос, и, кажется, он совпадает с вашим.

Я сел.

— Гейл, — сказал Ленц. — Как долго вы рассчитываете держать его в живых по нынешней схеме? — Он спросил это так же, как спрашивал про графы в описи, без нажима, деловито.

— Пока он проходит как источник под защитой. Имя знают трое, вы, Уиттакер и я.

— Трое сегодня, — сказал Ленц. — В суде их будет тридцать. Он подписал заверительные надписи на актах приемки. Его подпись стоит на изъятых документах. Защита получит копии материалов, и первое, что сделает адвокат Холта, сравнит почерки и спросит, где сейчас находится юрист, заверявший эти бумаги, почему он до сих пор не допрошен. Через месяц, максимум через два, ваш источник перестанет быть источником и станет свидетелем обвинения. Открыто, с фамилией в протоколе.

— Я это понимаю.

— Понимать мало. — Ленц придвинул к себе чистый лист. — Что вы предприняли?

— Пока ничего сверх обычного. Он живет дома, ходит на службу. Контора после обыска работает, Холт под подпиской о невыезде и залогом.

— Холт под залогом? — Ленц поднял брови. — Вот с этого и надо начинать. Пока он на свободе, ваш Гейл ночует в трех милях от человека, которого посадил.

Он написал на листе первую строку.

— Порядок такой, — сказал Ленц. — Официального механизма защиты свидетелей у нас с вами почти нет. Программа существует три года, начали ее по закону об организованной преступности, ведет маршальская служба. Работает она пока плохо и медленно. Людей мало, денег тоже, берут туда в основном тех, кто дает показания по делам мафии. Финансовый свидетель по налоговому делу под их критерии проходит с трудом.

— Значит, его не возьмут?

— Возьмут, если правильно все написать. — Ленц постучал карандашом. — Основание должно звучать не просто, что свидетель боится, а то, что имеется конкретная угроза жизни свидетеля, связанная с организованной преступной структурой. Слово организованная тут ключевое, без него бумага полетит в корзину.

— У меня есть человек, вылетевший из окна в Нью-Йорке за три недели до этого.

— Вот именно. — Ленц записал. — Как там его, Рурк, верно? Он никак не связан с Гейлом официально?

— Он был у Гейла в кабинете под легендой прикрытия. Об этом знаю только я и теперь вы.

— Плохо. — Ленц покачал головой. — В докладе это не напишешь, придется оформлять иначе. — Он подумал. — Пойдем от другого. Ваш Гейл сам сообщал вам о признаках слежки за собой?

Я вспомнил записку с бланка конторы.

— Сообщал. Писал, что Холт дважды за два дня спрашивал, все ли у него в порядке. И что из хранилища вывозили папки.

— Это уже годится, — сказал Ленц. — Изложите письменно, с датами. Ваш рапорт как агента, наблюдавшего источник, весит больше, чем его собственные жалобы. Дальше нужно заявление самого Гейла об угрозе. И еще ходатайство прокуратуры. Уиттакер подпишет, ему свидетель нужен целым и невредимым не меньше нашего.

Он писал быстро, четкими буквами, нумеруя пункты.

— Пока идет оформление, а это будет длиться недели три, — сказал Ленц, — его надо чем-то занять и куда-то убрать. Из конторы ему увольняться нельзя, это сигнал. Значит, длительная командировка или отпуск по болезни с документом от врача. У него есть надежный врач?

— Есть. Я велел ему вызвать врача в день облавы.

Ленц впервые посмотрел на меня с чем-то похожим на одобрение.

— Предусмотрительно.

— Случайно вышло.

— Такое не бывает случайно, — сказал он и вернулся к листу. — Значит, продление больничного, выезд из города к родственникам, адрес известен только Уиттакеру и мне. Телефонная связь через нейтральный номер, не домашний. Деньги на первое время по статье расходов на свидетелей, я проведу.

Он поставил точку и придвинул лист ко мне.

— Прочтите и скажите, чего я не учел.

Я прочел. Семь пунктов, каждый с исполнителем и сроком.

— Одного не учли, — сказал я. — Он не поверит, что это всерьез, пока не увидит бумагу. После того, как я его завербовал, он жил только на моем честном слове, спал по три часа. Ему нужно что-то более надежное.

— Разумно. — Ленц пометил на полях. — Первое, что придет с маршальской службы, покажу ему лично. И вот еще что, Митчелл.

— Да?

— Вы уезжаете, это к лучшему. — Он снял нарукавники и положил рядом, один на другой. — Не потому, что от вас нет пользы, а потому, что вы для него сейчас как красная тряпка для быка. За вами давно следят, вы сами это говорили. Пока вы ездите к тайнику на Джорджия-авеню, вы его подсвечиваете. Пусть связь идет только через меня. Меня никто не пасет, я счетовод из казначейства.

— Ленц, вас теперь тоже будут пасти.

Он поправил рукава рубашки.

— Возможно, — сказал он. — Но я не хожу к тайникам и не встречаюсь с людьми на заброшенных заправках. Я закидываю банки письмами. Меня можно убить, но нельзя поймать на нарушении, это разные вещи, для таких, как Холт, вторая неудобнее первой.

Он взял верхнюю папку из четвертой стопки, показывая, что разговор окончен.

— Позвоните мне из Невады. Раз в неделю достаточно.

— Хорошо.

— Митчелл. Ваш Гейл дрянной человек, — сказал Ленц ровно. — Он практиковал без диплома, заверял подложные акты и предал тех, кто ему платил, как только его прижали. Ни одного смягчающего обстоятельства.

— Так и есть, человек слаб.

— Так вот, чтобы вы понимали, зачем я потрачу на него три недели работы. — Ленц раскрыл папку. — Не потому, что он этого стоит. А потому, что если кто-то другой увидит, чем кончил этот, следующего мы не завербуем никогда.

Дома пахло тушеным мясом.

Николь стояла у плиты в фартуке поверх домашней рубашки, с волосами, схваченными на затылке. На столе лежал мой раскрытый чемодан, старый, с потертым углом, вытащенный из кладовки.

— Слышала уже, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты звонил в четыре, я не успела снять трубку, потом позвонила в отдел, мне сообщил этот твой рыжий.

— О’Коннор.

— Он сказал, что тебя отправили в Лас-Вегас и что тебе везет, как никому другому. — Она сняла крышку, помешала и накрыла обратно. — Я объяснила ему, что такое плотина Гувера в марте. Он расстроился.

Брут лежал у двери и стучал хвостом по полу. Кассия сидела прямо у чемодана, она всегда садилась у чемодана, едва тот появлялся.

Я снял пальто.

— Ленц берется оформить Гейлу защиту.

— Он успеет?

— Три недели по его расчету.

— А по-твоему?

— Скорее всего, месяц. Но Ленц должен успеть, он толковый.

Николь поставила на стол две тарелки.

— Значит, целый месяц человек будет ходить и оглядываться по сторонам, — сказала она. — Ешь, пока горячее.

Мы поели молча. За окном шел дождь, редкий, по стеклу тянулись длинные полосы капель.

Потом она отодвинула тарелку.

— Сколько тебя не будет?

— Не знаю. Пока не закончу.

— Это может значить неделю, а может и все полтора месяца.

— Как получится. Я постараюсь закончить быстрее.

Николь посмотрела на чемодан.

— Ладно, — сказала она. — Тогда давай собирать вещи, потому что ты возьмешь только три рубашки и лабораторный ящик, а потом будешь стирать носки в раковине мотеля.

Мы собирали вещи вдвоем.

Она укладывала методично, как это делают люди, привыкшие к дежурствам, рубашки стопкой, брюки поверх, обувь завернула в бумагу.

— Днем там будет градусов семьдесят, — сказала она. — Ночью сорок. Там пустыня. Бери свитер и куртку, но не пальто, в пальто ты там сваришься.

— Откуда ты знаешь?

— Мы возили объект в Аризону в семидесятом. — Она сложила свитер. — Три дня стояли на охране в пустыне. Днем я думала, что умру от жары, ночью что от холода.

Лабораторный ящик я собирал сам, за столом в углу.

Пробирки в гнездах, обмотанные фланелью. Спиртовка, флакон с денатуратом отдельно, в жестянке. Реактивы в притертых пузырьках, каждый подписан пластырем. Пинцеты, скальпель, кисти из беличьего волоса. Пакеты полиэтиленовые и бумажные. Рулетка стальная и складной фут. «Никон» с двумя объективами и вспышкой, две пленки на тридцать шесть кадров и еще шесть в запас. Фонарь на пять батарей и восемь батарей отдельно.

— Тоннель на пятьсот футов ниже реки, — сказал я, укладывая батареи. — Там должно быть сыро и темно.

— Веревка есть?

Я посмотрел на нее.

— Нейлоновая, тридцать футов, в гараже, — сказала Николь. — Я ее привезла из ранчо и с тех пор не трогала. Возьми ее. В пещере она тебе пригодится.

Я сходил в гараж и принес веревку.

Часов в одиннадцать она села на край кровати и стала расплетать волосы.

— Итан.

— Что?

— Не в укор говорю, просто хочу сказать один раз и больше не возвращаться. — Она вынула шпильку. — Все это время ты ездил по тайникам, ходил ночью на заброшенные заправки к людям, которые могли привести за собой кого угодно, вел дело в одиночку, хотя тебя за это могли уволить. Я знала и молчала, потому что понимала, зачем ты это делаешь.

— Я так и думал.

— А теперь тебя отправили за две тысячи миль отсюда, я, как ни странно, рада. — Она положила шпильки на тумбочку. — Потому что там, на плотине, у тебя будет обычное дело. Труп, тоннель, сканер и подозреваемые. Ты это умеешь, там в тебя не станут стрелять из-за угла за то, что ты слишком много знаешь.

— Могут и там.

— Да, но это будут другие люди, не такие опасные. — Николь легла. — Но не за это.

Собаки устроились на своих местах: Брут у двери, Кассия у кровати.

Из дому мы вышли в половине шестого утра.

Небо стояло серое, до рассвета оставалось около часа. Дождь кончился ночью, на асфальте дороги лежала мокрая пленка, отражавшая фонари.

Николь отвезла меня, она заступала в дневную смену и все равно ехала в город.

Брут и Кассия проводили нас и потом долго лаяли, когда мы ушли. Они поняли что я уезжаю еще вечером, у чемодана, и с той минуты не отходила ни на шаг.

В Нэшнл приехали в четверть седьмого.

Зал вылета жил утренней суетой. Очередь к стойке, тележки, объявления из динамиков, запах кофе из буфета. За стеклом на поле разгружали почтовые мешки.

Я сдал чемодан. Лабораторный ящик оставил при себе, как всегда, в багаж такое не сдают.

— Позвонишь, когда доберешься? — спросила Николь.

— Позвоню вечером, по местному времени. У них там на три часа позже.

— Значит, у меня будет долгая ночь. — Она поправила мне воротник, коротким привычным движением. — Ничего, я не сплю.

— Николь.

— Что?

— Если позвонит Ленц, а меня не будет, запиши слово в слово. Он говорит короткими фразами и не повторяет.

— Записывать я умею. — Она чуть улыбнулась. — Езжай уже.

Объявили посадку.

Она не стала провожать до выхода, не любила этого. Постояла, кивнула и пошла к дверям, прямая, в темном жакете, не оглядываясь.

Я летел через Чикаго, с пересадкой.

Первый отрезок пути прошел в облаках, серых и плотных, внизу ничего не показывалось часа полтора. Потом облака разошлись, под крылом потянулись плоские квадраты полей Огайо и Индианы, все еще в снежных полосах вдоль лесополос.

В О’Харе мы стояли час десять. Я выпил кофе в буфете, посмотрел на табло и снова пошел на посадку.

Второй отрезок оказался длинным.

Вначале под крылом лежала равнина, прямые дороги, поля, реки в ивняке. Потом равнина стала суше и рыжее.

Вскоре пошли Скалистые горы, белые хребты, глубокие тени в ущельях, тонкие нитки дорог, серпантином забирающиеся вверх и обрывающиеся.

За горами открылась другая земля.

Плоская, бурая, разлинованная только руслами высохших рек. Ни лесов, ни зелени, ни городов, на сотни миль пустое пространство, рыжее с прожилками серого, с длинными тенями от столовых гор. Я сидел у окна и смотрел, не отрываясь, минут сорок.

В Лас-Вегасе мы сели в двадцать минут первого по местному времени.

Дверь самолета открыли, в салон ворвался воздух, каким я не дышал со времени поездки на мыс Канаверал, сухой, легкий, теплый, без единой капли влаги. Семьдесят два градуса по Фаренгейту. После вашингтонской мороси это было, как удар в грудь.

Аэропорт «Маккарран» стоял на краю пустыни, маленький, приземистый, с пальмами вдоль подъезда. У выхода из зала прилета в ряд стояли игровые автоматы.

Прямо в терминале, десятка полтора. Человек в ковбойской шляпе неторопливо кормил один из них монетами, дожидаясь багажа.

Меня встречал представитель Бюро мелиорации.

Сухой человек лет пятидесяти, в форменной рубашке цвета хаки с нашивкой на рукаве, в очках, с папкой под мышкой. Загорелый до кирпичного цвета, с белой полосой на лбу от шляпы.

— Специальный агент Митчелл? Реймонд Осгуд, Бюро мелиорации. — Рукопожатие сухое и крепкое. — Машина снаружи. До плотины тридцать миль, дорога хорошая, доедем меньше чем за час.

Машина оказалась пыльным «Фордом» с эмблемой Министерства внутренних дел на дверце и с раскаленной от солнца крышей.

Осгуд опустил стекла и вырулил на шоссе.

Город быстро закончился. За последними мотелями и заправками сразу пошла пустыня.

Бурый щебень, редкие креозотовые кусты, юкки с торчащими вверх сухими стеблями. Горы по горизонту стояли слоистые, полосатые, красно-серые, и воздух над асфальтом дрожал.

— Первый раз здесь? — спросил Осгуд.

— Да.

— Летом бы вам не понравилось. В июле сто пятнадцать в тени, а тени нет. — Он вел ровно, положив на руль обе руки. — Сейчас хорошее время. Две недели хорошего времени, потом наступит жара.

— Расскажите про объект.

Осгуд помолчал, будто прикидывая, с чего начать.

— Плотина бетонная арочно-гравитационная, — сказал он. — Высота от основания до гребня семьсот двадцать шесть футов. Толщина у подошвы шестьсот шестьдесят, у гребня сорок пять. Бетона в теле плотины три с четвертью миллиона кубических ярдов. Заливали с тридцать третьего по тридцать пятый годы, блоками, потому что монолитом такая масса остывала бы сто с лишним лет.

— Как остужали?

— Трубами. — Он покосился на меня, проверяя, интересно ли мне слушать. — В каждый блок при заливке закладывали решетку из однодюймовых стальных труб, по ним гнали холодную воду с холодильной станции. Пятьсот восемьдесят две мили труб, если считать все. Потом трубы заполнили раствором и оставили внутри. Они там до сих пор.

— То есть внутри тела плотины расположена сеть пустот и труб?

— Не пустот, — поправил Осгуд. — Заполненных труб. Но потерны есть, галереи. Смотровые, дренажные и кабельные. Мили ходов, на разных отметках. Часть по проекту, для наблюдения за состоянием бетона и за подошвой. Там датчики и дренаж, влага сочится через тело, это нормально, для того галереи и делали.

— В такой галерее ее и нашли?

— Да, так и есть. — Он сбавил ход перед поворотом. — Нижняя дренажная, аризонская сторона, отметка ниже уровня реки. Туда ходит обходчик по графику, два раза в неделю.

Дорога пошла под уклон, потом резко вильнула, огибая скальный выступ.

Перед нами открылся вид на плотину.

Каньон обрывался вниз футов на восемьсот. Черные вертикальные стены, слоистые, с осыпями. Внизу лежала река, узкая, ярко-зеленая, неподвижная с высоты.

А поперек каньона стояла плотина.

Огромный белый вогнутый щит, зажатый между двумя черными скалами. Сверху по гребню шло шоссе с фонарями и парапетом, по которому, крохотные с этой точки, ползли машины.

С другой стороны, выше, лежало водохранилище. гладкая синяя вода, уходящая между рыжими хребтами. Ниже, у подножия, торчали четыре круглые башни водозаборов и приземистые крыши машинных залов.

Осгуд сбросил скорость.

— Всегда притормаживаю здесь, — сказал он. — Сорок лет смотрю и все равно каждый раз, как первый.

Я смотрел молча.

От белого бетона било солнцем так, что резало глаза. По низу, у подножия, из отводящих труб выходила вода. Там, футов на сто, висела водяная пыль, в ней стояла радуга.

— Ниже уровня реки, говорите, — сказал я.

— На пятьсот с лишним футов. — Осгуд тронулся дальше. — Спускаться будем на служебном лифте, потом пешком. Возьмите с собой что-нибудь теплое, агент. Наверху сейчас семьдесят два, а там, внизу, круглый год пятьдесят пять и сырость. Люди в первый раз не верят и потом мерзнут.

Машина пошла вниз по серпантину, к гребню.

Гул стал слышен раньше, чем мы доехали, низкий, ровный, идущий не из воздуха, а откуда-то снизу, словно из-под камня. Он не менялся ни на секунду.

— Что это за шум?

— Агрегаты, — ответил Осгуд. — Семнадцать турбин. Они никогда не останавливаются.

Административный корпус стоял на невадской стороне, выше гребня.

Приземистое здание из бетона, отделанное камнем, с медными дверями и полами из терраццо. Тридцатые годы, стиль тех лет. Строгие углы, ниши, орнамент индейских племен по фризу.

Внутри пахло пылью и нагретым линолеумом. Под потолком крутились вентиляторы, хотя на дворе уже март. Через открытые окна тянуло сухим воздухом пустыни.

Осгуд провел меня по коридору мимо застекленных шкафов с моделями турбин и постучал в двойную дверь. Там меня уже ждали.

Присутствующие собрались в комнате с длинным столом и картой водохранилища во всю стену.

— Специальный агент Митчелл, Федеральное бюро расследований, — представил Осгуд. — Прибыл по запросу.

Поднялись не все.

— Уоллес Финдли, суперинтендант, — сказал грузный человек лет шестидесяти во главе стола. Рубашка с закатанными рукавами, руки в старых шрамах, лицо тяжелое. — Спасибо, что прилетели быстро. Хотя, скажу сразу, я не понимаю, зачем вы нам.

— Дуайт Барлоу, шериф округа Мохаве, — представился второй, поднявшись и подав руку. Аризонская сторона, форменная рубашка цвета хаки, шляпа на столе перед ним, лет сорока пяти, загорелый и спокойный. — Тоннель на моей территории, если вам интересно. Тридцать футов восточнее середины гребня.

— Еще как интересно.

— Так я и думал.

Дальше по столу сидели остальные.

Начальник службы эксплуатации Лестер Мид, сухой, лысеющий мужчина, лет пятидесяти, с логарифмической линейкой в нагрудном кармане, как другие носят ручку. Затем начальник охраны объекта Фрэнк Тэйт, отставной военный по выправке, немногословный.

Инженер по гидросооружениям Кэтрин Роум, единственная женщина за столом, лет тридцати пяти, коротко стриженная, в форменной рубашке Бюро мелиорации, с папкой чертежей перед собой. В углу, чуть в стороне от стола, сидел старик.

Лет семидесяти, крупный, с прямой спиной и белыми, коротко остриженными волосами. Костюм светлый, летний, дорогой, при галстуке, единственный в комнате при галстуке.

Руки лежали на трости с латунным набалдашником. Правая нога вытянута вперед, и на ноге тяжелый ортопедический ботинок со шнуровкой до середины голени и утолщенной подошвой.

— Гарри Ван Дорн, — сказал он, не вставая. Голос низкий, ровный, с той властностью, какую не приобретают, а вырабатывают за десятилетия. — Консультант объекта. Простите, что не поднимаюсь, агент. Нога.

— Мистер Ван Дорн работал здесь с тридцать второго года, — сказал Финдли, и в голосе появилось почтение, которого не было слышно при обращении ко мне. — Начинал старшим инженером по укладке бетона. Через него прошла половина этой плотины.

— Больше половины, — сказал Ван Дорн. — Но кто теперь считает.

Финдли раскрыл папку.

— Изложу коротко, чтобы вы понимали обстановку. — Он говорил как человек, привыкший докладывать комиссиям. — Погибшая Сара Коул, тридцать один год, доктор наук по геологии, руководила независимой группой из четырех человек. Работали по гранту частного фонда, изучали размыв берега ниже плотины и состояние скального примыкания. Разрешение на пребывание в нижнем бьефе у них имелось, оформлено через наше региональное управление.

— А на пребывание внутри тела плотины?

— Такого не имелось, — ответил Финдли. — И вот в этом вся суть, агент. В галереи допускают по служебной необходимости, с оформленным нарядом, с сопровождающим и с газоанализатором. Она прошла туда одна, без наряда, без сопровождения и ночью. Как прошла, выясняем.

— Ключ?

— Двери потерн запираются, — сказал Тэйт, начальник охраны. — Ключи по описи, на посту. Ни один не пропал, я проверил лично, дважды.

— Значит, кто-то открыл ей.

— Или она открыла сама, — сказал Финдли. — Эти люди, агент, лазили по каньону в любое время суток, спускались по скалам без страховки, ставили приборы там, где я бы не поставил и на веревке. Дисциплины ноль. Я трижды говорил им это в лицо.

— От чего она умерла?

— От газа, — ответил Финдли. — Нижние дренажные галереи сырое место, вода сочится через тело плотины и скалу, там стоячий воздух. Скопления сероводорода бывают, это известно, для того и полагается газоанализатор.

Шериф Барлоу слегка кашлянул.

— Скажу от себя, — произнес он. — Я спускался туда с обходчиком через два часа после находки. Запах стоял спаси господи. Тухлые яйца, ни с чем не спутаешь. Я в этой должности одиннадцать лет и много раз бывал в шахтах.

— Вскрытие проводили?

— Провели в субботу, в Боулдер-Сити, — сказал Барлоу. — Наш окружной патологоанатом плюс врач из больницы. Заключение предварительное: асфиксия. Причина вдыхание сероводорода. Тело до сих пор в холодильнике, я не разрешил выдавать родственникам, пока не приедет федеральный агент.

— Почему не разрешили?

Барлоу помолчал.

— Потому что ее палатку перевернули в ту же ночь, — сказал он. — И прибор пропал. Дорогой прибор, немецкий. А газ, агент, палаток не переворачивает.

За столом стало тихо.

— Спекуляции, — сказал наконец Финдли. — В лагере у них ничего не запиралось, а внизу ходят кто попало, рыбаки, туристы, бродяги с шоссе. Украли прибор, при чем тут ее смерть.

— Может, и ни при чем, — согласился Барлоу. — Мое дело доложить.

Ван Дорн в углу шевельнулся.

— Позвольте старику вставить слово, — сказал он.

Все повернулись.

— Мне жаль эту девушку, — сказал Ван Дорн. — Искренне жаль, у меня внучка ее возраста. Но скажу то, чего остальные не говорят из вежливости. — Он положил ладони на набалдашник. — Она искала трещины там, где стоит монолит, рассчитанный на тысячу лет. Три миллиона кубических ярдов бетона, агент. Мы клали его блоками по пятьдесят футов, охлаждали трубами, шов за швом инъектировали раствором под давлением. Каждый блок принимали по журналу, с подписью. Я эти подписи ставил своей рукой.

— Она находила трещины?

— Она пыталась найти, — сказал Ван Дорн. — Это разные вещи. Молодежь приезжает с новыми приборами и полагает, будто прибор заменяет человеческое чутье. Прибор показывает отражение волн. Что именно отразилось, надо еще оценивать и думать головой. В теле плотины пятьсот восемьдесят миль стальных труб, тысячи закладных деталей, температурные швы, дренажные колодцы. Любой сканер выдаст вам там столько аномалий, что хватит на диссертацию и на создание паники в газетах.

— Она говорила с вами о результатах?

— Приходила дважды. — Ван Дорн смотрел на меня прямо и спокойно. — В первый раз с вопросами по журналам укладки за тридцать пятый год. Во второй с распечатками и просьбой прокомментировать. Я сказал ей, молодая леди, вы приняли трубопровод охлаждения за пустоту. Она не согласилась. Мы расстались без ругани.

— Когда это произошло?

— Первый раз в январе. Второй недели три назад.

Я записал.

— Мне понадобится доступ в галерею, где нашли тело, — сказал я. — Сегодня же. И тело мне тоже понадобится для осмотра, до выдачи родственникам.

Финдли поморщился.

— Агент, спуск в нижние потерны это наряд, инструктаж, сопровождающее лицо и газоанализатор. Быстро не выйдет.

— Значит, оформляйте наряд, — сказал я. — Я подожду двадцать минут.

Кэтрин Роум впервые подала голос.

— Я могу провести, — сказала она. — У меня допуск во все галереи, я по ним хожу каждую неделю, снимаю показания с закладных приборов. И чертежи у меня с собой.

Финдли посмотрел на нее и махнул рукой.

Спуск начинался из галереи в теле плотины, куда попадали через тоннель, пробитый в скале со стороны невадского берега.

Роум выдала мне каску с фонарем, брезентовую куртку и прибор, коробку размером с полевую рацию, с ремнем через плечо и с индикаторной трубкой.

— Газоанализатор Драгера, — сказала она. — Насос ручной, качаете грушей, воздух идет через трубку, реактив меняет цвет. Трубки на сероводород вот эти, с оранжевой меткой. Меняем каждый раз перед спуском.

— Часто он показывает наличие серы?

— За два года у меня было три раза. — Она защелкнула застежку. — Но не в этой галерее. Ниже, в дренажных штольнях, у примыкания к скале.

Лифт стоял в шахте, пробитой в бетоне. Это была клеть с решетчатой дверью, кабель, лампа под потолком в проволочном плафоне. Кабина шла медленно, с легким покачиванием.

По мере спуска менялся звук.

Наверху гул турбин слышался как ровный низкий фон, идущий отовсюду. На середине он стал плотнее, к нему добавилась вибрация.

Не звук, а дрожание, ощущаемое ступнями и ладонями через поручень. Внизу гул превратился в нечто, заполняющее всю грудную клетку, разговаривать пришлось громче.

Изменилась температура.

Наверху, у портала, была жара в семьдесят с лишним градусов и сухость. На отметке ниже уровня реки уже пятьдесят пять и сырость такая, что воздух казался густым. Я надел куртку.

Клеть остановилась. Барлоу отодвинул решетку.

Галерея уходила в обе стороны. Коридор шириной около шести футов, высотой около семи, с полукруглым сводом.

Стены и свод из серого голого бетона тридцатых годов, с отпечатками дощатой опалубки. Доски шириной дюймов восемь, рисунок древесины виден до сих пор, как отпечаток пальца.

По стенам тянулись трубы и кабели на кронштейнах. Вдоль пола шел дренажный лоток, и в нем текла вода, тонкой струей, непрерывно.

Со свода капало. Не часто, но постоянно, на бетоне под каплями лежали белесые натеки. Это известь, вымываемая водой из бетона за сорок лет.

Такие же натеки я видел в пещерах Миссури, только там они появились из-за известняка, а здесь из-за цемента.

Лампы висели через каждые сорок футов, тусклые, в решетчатых плафонах, между ними стояла темнота.

— Сюда, — сказала Роум. — Двести сорок футов по галерее, потом ответвление направо.

Мы пошли по указанному направлению.

Шаги отдавались коротким эхом, гасли в сырости. Гул турбин сюда не проникал сквозь воздух, он слышался через бетон.

Приложив ладонь к стене, я ощутил ровную дрожь, как от работающего мотора под рукой.

— Она всегда так дрожит? — спросил я.

— Всегда, — сказала Роум. — Семнадцать агрегатов. Их останавливают по одному, на ремонт. Все вместе никогда.

Ответвление оказалось уже основной галереей. Около четырех футов в ширину, тупиковое, с дренажным колодцем в конце. Здесь висела только одна лампа, у входа, дальше свет не проникал.

Барлоу включил фонарь.

На полу белой краской обвели контур. Голова к тупику, ноги ко входу.

— Так она и лежала, — сказал Барлоу. — Обходчик обнаружил тело вчера, в половине седьмого утра. По его словам она лежала ничком, лицо повернуто вправо. Мы сфотографировали ее, потом подняли.

Я присел у контура и посветил вниз.

Бетон под ним был темнее, из-за сырости, обычной для этого места. Никаких следов волочения или борозд. Пыли на полу нет, тут слишком влажно.

— Запах, о котором вы говорили, — сказал я.

— Я почувствовал его вот тут, — Барлоу показал в глубь тупика, к колодцу. — Сейчас, честно скажу, я его не чувствую.

Роум сняла крышку с прибора, вставила трубку и качнула грушей десять раз.

Мы посмотрели на трубку.

Реактив внутри остался прежним, без изменения цвета.

— Ноль, — сказала она. — Ниже порога.

— Проветрилось за четыре дня, — сказал Барлоу. — Тут тяга есть, слабая, но есть.

— Возможно. — Я поднялся. — Мисс Роум, откуда сюда идет воздух?

— Из основной галереи, а туда от вентиляционной шахты на аризонской стороне. — Она развернула чертеж и присела на корточки, разложив его на колене. — Вот, синим цветом обозначены приточные каналы. Тупики проветриваются плохо, за счет разности температур.

— А люки? Служебные проемы?

Она провела пальцем.

— Вот здесь, за колодцем, лаз в нижнюю штольню. Круглый, диаметр тридцать дюймов, закрыт стальной крышкой на четырех болтах.

Я подошел к колодцу и посветил.

Крышка стояла на месте. Шестигранные болты четыре штуки, диаметром около трех четвертей дюйма.

Три из них покрывала ровная рыжая корка, наросшая годами и слившаяся с фланцем в единое целое.

Четвертый выглядел иначе. Ржавчина на головке содрана, грани блестели тускло-серым, а по краю фланца, вокруг гнезда, лежала свежая рыжая крошка.

— Барлоу, — позвал я. — Посветите сюда.

Он так и сделал.

— Ключом работали, — сказал он помолчав. — Недавно.

— Мисс Роум, когда сюда в последний раз спускалась ремонтная бригада?

Она пролистала блокнот.

— По журналу в октябре. Осмотр дренажа, крышку не вскрывали, запись есть.

Я достал «Никон», навинтил вспышку и отснял восемь кадров. Общий вид, крышка, каждый болт отдельно, с приложенной складной линейкой для масштаба.

Потом собрал крошку ржавчины кистью в бумажный пакет и надписал.

После плотины мы сразу отправились на осмотр тела. Оно находилось в Боулдер-Сити, в холодильной камере при окружной больнице.

Помещение маленькое, кафель до потолка, две каталки, лампа с рефлектором. Патологоанатом, усталый человек лет шестидесяти по фамилии Пирс, откинул простыню и остался стоять у стены, скрестив руки.

Я работал минут двадцать, с лупой.

Сначала осмотрел лицо. Отвернул веко и посветил.

Склеры чистые. Ни сосудистой инъекции, ни отека конъюнктивы. Роговица помутнела, как мутнеет у всех через несколько суток. По горизонтали лежала темная полоса подсыхания, обычное посмертное явление. Но раздражения никакого нет.

Дальше слизистая носа и рта. Тоже чисто.

Затем руки. Я поднял левую кисть и осмотрел ногтевые ложа под лупой. Потом проделал тоже самое с правой рукой.

— Доктор Пирс, — сказал я. — В заключении у вас указана асфиксия от вдыхания сероводорода.

— Предварительное заключение, — сказал Пирс. — Обстановка соответствовала. Мне так и доложили, там галерея, стоячий воздух и характерный запах.

— Брали кровь на анализ?

— Брали. Результат ждем из Лас-Вегаса, лаборатория загружена. — Он потер лицо. — Агент, я один патологоанатом на округ. У меня в этом месяце было девять вскрытий, из них четыре после дорожных катастроф.

— Понимаю. — Я опустил простыню до ключиц. — Тогда посмотрите вместе со мной, если не трудно.

Он подошел ближе.

— Сероводород сильный раздражитель, — сказал я. — При концентрации, убивающей за минуты, он мгновенно бьет по слизистым. Глаза краснеют, конъюнктива отекает, слизистая носоглотки воспаляется. Это описано во время исследований аварий у шахтеров и рабочих очистных сооружений. Те кто выжил первым делом жалуются на резь в глазах.

Я приподнял веко и подал ему лупу.

— Смотрите. Склера чистая. Отека нет. Инъекции сосудов тоже нет.

Пирс наклонился и долго смотрел.

— Чисто, — сказал он наконец.

— Теперь ногти. — Я поднял кисть. — При сероводородном отравлении кровь темнеет, ложа приобретают серо-синий цвет, иногда с зеленоватым оттенком. У нее ложа бледные, с розовым.

Пирс взял руку, посмотрел и положил обратно.

— Верно, — сказал он.

— И еще одно. Запах.

— Там в галерее стоял характерный запах, шериф это подтверждает.

— Запах стоял в галерее, — повторил я. — А от тела при вскрытии он шел?

Пирс замолчал.

— При вскрытии полостей у отравившихся сероводородом запах обычно ощутим, — сказал я. — Иногда сильно.

— Запаха не было, — медленно произнес Пирс. — Я помню. Еще отметил про себя и решил, что за сутки выветрилось.

— За сутки такой запах не выветривается из тканей.

Барлоу у двери переступил с ноги на ногу.

— То есть она погибла не от газа, — сказал он.

— Да, она погибла по другой причине, — поправил я. — Она умерла от нехватки кислорода, тут я с доктором не спорю, асфиксия налицо. Но без раздражения слизистых и изменения цвета крови. Значит, она дышала она чем-то, не раздражающим слизистую и не связанной с проникновением в кровь. Чем-то, просто вытесняющим кислород.

— А запах в тоннеле?

— Это местное явление либо он там попал случайно, — ответил я. — В дренажных колодцах гниет органика, сероводород сам образуется там. Достаточно вскрыть люк в нижнюю штольню и оставить открытым на пару часов.

Пирс сел на табурет.

— Я поторопился, — сказал он.

— Вы работали по обстановке, а обстановку вам подготовили, — сказал я. — Мне нужна одежда покойной. Вся, которая была на ней.

Одежду держали в кладовой при морге. Два подписанных и заклеенных бумажных мешка.

Я попросил стол, лампу и полчаса свободного времени, чтобы меня не отвлекали.

Разложил на чистой бумаге все, что нашел. Фланелевая рубашка, свитер, брезентовая куртка, джинсы, носки, ботинки на шнуровке. Все рабочее, ношеное, с пятнами от полевой работы.

Начал с ботинок, потом перешел к джинсам.

Джинсы оказались с отворотами, широкие, дюйма по три, как сейчас носят. В отвороте всегда собирается все, где человек проходил за день, песок, семена, пыль и крошки.

Я вывернул правый отворот над листом бумаги и постучал.

Высыпался обычный мусор: песок каньона, мелкая щебенка, сухие обломки растений и шерстинки.

Вывернул левый.

Из него, вместе с песком, вышло кое-что другое. Тонкий белесый налет, приставший к ткани изнутри, с ним маслянистая пленка, из-за которой песчинки слиплись комочками.

Я взял лупу.

Ткань в отвороте выглядела странно. Волокна по краю сгиба переломанные, топорщатся, будто их ломали, а не терли.

Так рвется не изношенная ткань, а промороженная. На сильном холоде волокно теряет гибкость и крошится при первом же сгибе.

— Доктор, есть дистиллированная вода? И спирт?

— Есть и то и другое.

Дальше я работал еще полчаса, разложив на столе набор из ящика.

Сначала снял налет и пленку скальпелем на предметное стекло, потом сделал смыв спиртом с участка ткани площадью около квадратного дюйма и собрал в пробирку.

Достал из ящика медную проволоку в деревянной ручке и спиртовку.

— Что это? — спросил Барлоу.

— Проба Бейльштейна, — сказал я. — Старый метод, ему уже лет девяносто. Показывает галогены, хлор, фтор, бром в органическом веществе.

Зажег спиртовку и прокалил проволоку добела. Пламя над ней стояло ровное, чуть желтоватое от натрия.

Я держал проволоку, пока пламя не очистилось. Потом дал проволоке остыть до темного цвета, коснулся ею смыва и снова поднес к огню.

Пламя вспыхнуло ярко-зеленым цветом.

Не желтым или голубым, а насыщенным зеленым цветом, с изумрудным оттенком по краю. Такой цвет держался секунды три, потом сошел.

Пирс поднялся с табурета.

— Повторите-ка, — попросил он, не сводя глаз с проволоки.

Я повторил дважды, с новой проволокой и с чистого участка ткани. Оба раза появилось зеленое пламя.

Затем контрольный тест, прокалил проволоку, коснулся чистого спирта и поднес к огню. Пламя осталось обычным.

— Галогенированный углеводород, — сказал я. — В отвороте ее джинсов.

— Что это значит на нормальном языке? — спросил Барлоу.

— Это значит тут был хладагент. — Я погасил спиртовку. — Фреон. Дихлордифторметан, он же фреон-двенадцать. Основной хладагент промышленных холодильных установок. Сам по себе он испаряется без остатка, но уходит не весь. В компрессорных системах он растворен в машинном масле и переносится вместе с ним. Осевшая масляная пленка держит его долго.

Я показал на переломанные волокна.

— А вот это холод. Ткань заморожена, очень сильно. Фреон-двенадцать кипит при двадцати двух градусах ниже нуля. Струя из системы под давлением дает температуру, при которой хлопок делается ломким, как бумага.

Пирс медленно сел обратно.

— Значит, ее заперли там, где стоит холодильная установка, — сказал Барлоу.

— Туда, где она находилась, поступал фреон, — ответил я. — Он тяжелее воздуха примерно вчетверо. В закрытом помещении без вентиляции он ложится снизу и вытесняет воздух наверх. Человек внутри не чувствует ни запаха, ни удушья, потому что удушье мы ощущаем не от нехватки кислорода, а от избытка углекислого газа в крови. Тут углекислый газ выдыхается нормально. Сознание утекает незаметно.

Я вспомнил бункер под стартовым столом во Флориде и тусклеющий свет ламп, когда я и сам чуть не погиб от удушья.

— Ни раздражения слизистых, ни изменения цвета крови, — сказал я. — Только то, что мы видим.

Барлоу снял шляпу и провел рукой по волосам.

— Где на плотине есть холодильные установки?

— В машинном зале, — ответил я. — И везде, где есть кондиционирование и охлаждение агрегатов. Мисс Роум покажет по схеме. Нам нужно помещение с герметичной дверью, с холодильной системой и без вентиляции.

Вниз, в каньон мы спустились к четырем часам.

Дорога шла серпантином от аризонского берега. Узкая грунтовка, пробитая еще при строительстве, с осыпями по внешней кромке. Барлоу вел «Бронко» на второй передаче, не торопясь.

Внизу открылась река.

Колорадо ниже плотины течет узкой лентой между черными стенами, вода в ней зеленая и холодная. Она выходит из глубины водохранилища, снизу, где солнце не прогревает. Над водой висела прохлада, ощутимая после нагретой пустыни наверху.

Стены каньона поднимались на восемьсот футов, почти отвесно, слоистые, черно-бурые, на них лежали косые вечерние тени. От плотины по-прежнему шел ровный гул, отражаясь от стен и приходя с двух сторон сразу.

Лагерь стоял на береговой террасе, в четверти мили ниже, на площадке из речного галечника.

Четыре палатки, брезентовый навес на кольях, складной стол, ящики с образцами породы, аккуратно надписанные. Генератор под навесом. Два деревянных ящика для приборов, оба открыты и пусты.

Нас встретил молодой человек лет двадцати пяти, бородатый, в свитере, с покрасневшими глазами.

— Пит Хэнлон, — представился он. — Я работал с Сарой. Мы вчетвером тут, теперь втроем.

— Расскажите про ту ночь.

— Мы легли около одиннадцати. — Он говорил торопливо, глотая слова. — Сара сказала, что поработает еще с записями. У нее в палатке лампа от генератора. Утром палатка оказалась пустая, спальник не разобран, а прибора нет.

— Вы не искали ее?

— Искали. Полдня. Думали, она ушла ставить датчики. Она так делала, уходила на рассвете и не будила никого. — Он опустил голову. — Потом сверху сообщили, что нашли ее.

Палатка Сары Коул стояла крайней.

Внутри раскладушка, спальный мешок, ящик вместо стола, керосиновая лампа и полевые тетради, сложенные стопкой.

И беспорядок.

Не тот беспорядок, какой оставляет живущий в палатке человек, а другой. Тетради сброшены на пол веером, ящик отодвинут и стоит углом, спальный мешок стянут с раскладушки и лежит комом, раскладушка сдвинута фута на два и перекошена.

— Так и нашли все это?

— Да, все так и было, — сказал Хэнлон. — Мы ничего не трогали, шериф велел.

— Что пропало?

— Сканер. — Он показал на пустой ящик под навесом. — Ультразвуковой дефектоскоп, немецкий, «Краутькремер». Мы брали его напрокат у геологов из Лас-Вегаса, под расписку. Он стоит больше моей машины раза в четыре.

— Что он делает?

— Посылает в бетон ультразвуковой импульс и принимает отражение. — Хэнлон вытер лицо ладонью. — Если внутри есть пустота или другая плотность, импульс отражается и на экране виден всплеск. По времени прихода можно рассчитать глубину. Мы искали с его помощью расслоения в теле плотины и в скальном примыкании.

— Ее записи сохранились?

— Тетради вот здесь. Ленты и распечатки лежали в футляре вместе с прибором. — Он посмотрел на пустой ящик. — Их тоже нет.

Я вошел в палатку и присел у входа.

Пол представлял из себя брезентовый настил поверх галечника, местами протертый. Сквозь дыры виднелась земля, мелкий речной песок, слежавшийся и влажный от близости реки.

Я взял фонарь и повел лучом вдоль настила под острым углом, скользящим светом. При косом освещении каждая неровность отбрасывает тень и делается видна.

У левого края, там, где брезент задран и открывается голая земля площадью около двух квадратных футов, я обнаружил след.

Я подвинулся ближе и посветил на него.

След отпечатался глубоко, гораздо глубже, чем оставили бы ботинки Хэнлона на этом же грунте.

Рисунок подошвы простой. Поперечные грубые рубцы, широкий носок, без рифления по краю. Не туристская обувь и не рабочая с фабричным протектором.

А главное форма.

Подошва расширялась к носку сильнее обычного и заканчивалась почти прямым срезом. Отпечаток каблука отсутствовал, подошва отпечаталась ровно по всей длине, одной плоскостью, без обычного перепада между каблуком и носком.

Такой след оставляет обувь с цельной утолщенной подошвой. Ортопедическая.

По внешнему краю глубже, чем по внутреннему. Разница заметная, около четверти дюйма.

Я вынул рулетку.

Длина одиннадцать и три четверти дюйма. Ширина по подушечке четыре и семь восьмых.

Достал «Никон», поставил вспышку и отснял двенадцать кадров. Общий вид палатки, положение следа относительно входа, сам след с рулеткой, с двух углов и с двух высот.

Потом попросил у Барлоу воды и вынул из ящика пакет с зуботехническим гипсом.

— Что вы делаете? — спросил Хэнлон.

— Слепок, — сказал я, размешивая гипс в жестянке до густоты сметаны. — Фотография дает рисунок, но не дает глубину. А глубина здесь важнее рисунка.

Я обнес след барьером из полоски картона, залил гипс тонкой струей, не сверху, а с края, чтобы не разбить отпечаток, и стал ждать, пока схватится.

Барлоу присел рядом на корточки.

— Тяжелый мужик, — сказал он, глядя на след. — Вдавил как следует.

— Тяжелый и хромой, — сказал я. — Внешний край подошвы глубже внутреннего. Он переносит вес на наружную сторону стопы, потому что иначе не может.

Гипс схватывался минут двадцать.

За это время солнце ушло за кромку западной стены и в каньоне сразу похолодало. Над рекой потянуло сыростью. Стены из черных стали синими, а гул плотины в сумерках сделался слышнее.

Я поднял слепок, обмахнул кистью и завернул в газету. На обороте написал место, дату, время, длину и ширину.

Барлоу выпрямился и надел шляпу.

— Митчелл, — сказал он. — Я сегодня утром сидел за тем столом наверху и молчал, потому что мне нечего было сказать. — Он кивнул на сверток. — Теперь у нас что-то есть?

— Теперь есть след, — сказал я. — Чей пока не знаю.

Мы оба смотрели вверх, туда, где в семистах футах над нами по гребню плотины горела ровная цепочка фонарей.

Из каньона мы выбрались к семи, когда над западной стеной догорала последняя полоса света.

Барлоу довез меня до Боулдер-Сити, семь миль по шоссе от плотины, вверх, на плато.

Городок открылся неожиданно. После голой пустыни вдруг пошли газоны, политые из шлангов, ряды одинаковых беленых домиков с зелеными крышами, тополя вдоль улиц.

Все стояло правильными кварталами, будто вычерченное по линейке, и так оно и обстояло на деле.

— Казенный городишко, — сказал Барлоу, сбавляя ход у перекрестка. — Построило правительство в тридцать первом, для рабочих. Дома по типовому проекту, улицы по плану, все размечено заранее.

— И до сих пор казенный?

— Был до прошлого года. — Он свернул. — В шестьдесят втором отдали в самоуправление, дома продали жильцам. А порядки остались. Азартные игры запрещены до сих пор, единственный такой город в штате. В двадцати шести милях отсюда Вегас с неоном на полнеба, а тут в девять вечера все спят.

Гостевой домик Бюро мелиорации стоял на боковой улице, под старым тополем. Одноэтажное, побеленое здание, с крыльцом в две ступени и с зеленой крышей, как у всех.

На крыльце ждал человек с ключами.

— Эрни Крамп, — представился он. — Смотрю за хозяйством. Комната готова, белье свежее, кофе в шкафу над плитой.

Лет ему было под семьдесят. Невысокий, жилистый, в клетчатой рубашке и подтяжках, с руками, каких не бывает у конторских, широкими, с плоскими ногтями и с шершавой кожей поверх костяшек.

Обстановка внутри соответствовала городку. Железная кровать, комод, стол под лампой, плитка на две конфорки, ванная с чугунной ванной на львиных лапах.

Окно выходило на восток, в сторону плотины, в темноте оттуда виднелось слабое зарево над гребнем.

Я поставил чемодан и лабораторный ящик.

— Кофе сварю, если не против, — сказал Крамп. — Мне все равно тут прибираться.

— Составьте компанию.

Он поставил кофейник, достал две кружки и сел напротив, на табурет у стены. Держался он не как обслуга и не заискивал, просто зашел человек, у которого есть свободный вечер.

— Вы по девочке приехали, — сказал он.

— Да, из-за ней.

— Тут все знают. — Крамп покачал головой. — Городок маленький. Половина населения трудится на плотине сейчас, вторая половина когда-то там работала. Я вот сорок один год ей отдал.

— Так много?

— С тридцать второго. — Он усмехнулся. — Начинал на отвале, шестнадцати лет от роду, с приписанным возрастом. Отец меня привез из Оклахомы, у нас там все высохло и сдуло ветром.

Кофейник зашипел.

— Кем вы работали на плотине?

— Кем придется. Бетон возил. Потом на арматуре. Потом, с тридцать шестого, уже при эксплуатации, на генераторах. — Он налил кофе, крепкий и черный. — Вы, наверное, наслушаетесь тут всяких сказок за неделю, так лучше сразу послушайте меня, чтоб знали, где вранье.

— С удовольствием послушаю.

Крамп отхлебнул кофе.

— Главная сказка про замурованных людей в бетоне, — сказал он. — Слыхали?

— Вроде уловил что-то краем уха.

— Вам ее расскажут человек десять, каждый скажет, что знал того самого рабочего. — Он поставил кружку. — Так вот. Все врут. Я объясню почему, потому что вы человек дотошный, судя по всему.

— И что же там было на самом деле?

— Бетон сюда заливали не сплошняком, — сказал Крамп. — Лили блоками. Столбы такие, квадратные, футов по пятьдесят на пятьдесят, а слоями по пять футов за раз. Понимаете? Слой в пять футов, в нем еще ходят люди, разравнивают, вибрируют, а сверху бадья сыплет следующую порцию. — Он развел руками. — Куда там спрячешь человека? Он в пяти футах жидкого бетона стоит по пояс, его вытащат за шкирку через минуту. Такого просто так не спрячешь, вот и весь ответ.

— А погибшие были?

— Погибших хватало, — сказал Крамп, голос у него сел. — По официальному счету погибло девяносто шесть человек на самой стройке. Плюс те, кого записали иначе.

— Как это иначе?

Он помолчал, глядя в кружку.

— В отводных тоннелях, — сказал он. — В двадцать девятом и тридцатом, когда пробивали тоннели в скале, чтоб отвести реку. Работали там на грузовиках. Бензиновых. В тоннеле, понимаете, глухом, длиной под четверть мили, там вентиляции нет толком. Мотор молотит, выхлоп идет, а газу деваться некуда.

— Вы имеете ввиду угарный газ.

— Он самый. — Крамп кивнул. — Люди валились с ног. Кто оклемался, а кто нет. А в бумагах писали что это воспаление легких. Пневмония. — Он посмотрел на меня. — Подрядчик говорил, что воспаление легких это не производственная травма, компенсацию платить не за что. Судились потом годами. Кто выиграл, кто нет.

— Много таких?

— Никто не считал, — ответил он. — Вот в этом вся штука, агент. Никто не считал.

За окном проехала машина и снова стало тихо.

— Еще одна сказка есть, — сказал Крамп, повеселев. — Про первого и последнего.

— Про кого?

— В двадцать втором году, когда только искали место под плотину, в Колорадо утонул инженер-геодезист. Тирни, Джон Тирни. Двадцатое декабря. Его считают первым погибшим на этой стройке, хоть стройки тогда и не начинали. — Он поднял палец. — А в тридцать пятом, тоже двадцатого декабря, ровно через тринадцать лет, сорвался с башни водозабора и разбился насмерть парень по фамилии Тирни. Патрик. Сын.

— Совпадение дат точное?

— День в день, — ответил Крамп. — Это уже не слухи, в бумагах зафиксировано, можете проверить. Оттого и жутко. Слухи-то придумывают, а тут придумывать не надо.

Кофе остывал. Крамп налил себе вторую чашку.

— А про верхолазов слыхали?

— Нет.

— Была такая тут работа верхолаз. Скалолаз. — Он показал рукой вверх. — Стену каньона надо очистить от рыхлой породы, а стена отвесная, восемьсот футов. Так вот они висели на веревках, на манильском канате, обвязка вокруг бедер, сбивали породу отбойным молотком и ломом. Болтались над пустотой по восемь часов. Индейцы там работали, из племени апачей, цирковые акробаты, кто попало, лишь бы головы не терял.

— В касках работали?

— Касок не выдавали. — Крамп усмехнулся. — Придумали сами. Брали матерчатую шляпу, окунали в горячую смолу, потом еще раз и сушили на солнце. Получалась скорлупа. Один такой парень поймал скорлупой камень сверху, и ничего, отделался шишкой. С того и пошли твердые каски, говорят, отсюда и по всей стране.

Он допил кофе.

— И вот про них рассказывают, — добавил он, — будто в тихую ночь у восточной стены слышно, как молоток стучит. Там, где никого нет и быть не может.

— И вы верите в это?

— Я сорок лет тут, — сказал Крамп. — Слышал раз двадцать. Только это не молоток, а камешки со стены сыпятся, порода после дневной жары ночью остывает и трещит. — Он пожал плечами. — Но объяснять это никому не берусь. Людям приятнее слушать легенды про призраков с молотками.

— А про озеро что говорят?

Крамп поставил кружку.

— Про озеро говорят правду, она хуже всяких легенд, — сказал он. — Там, под водой, город стоит.

— Как это?

— Сент-Томас. — Он показал рукой на север. — Мормонское поселение, старое, с прошлого века. Люди там жили, сады растили, школа стояла, почта. А когда плотину построили и вода стала подниматься, город затопили. Жителей выселили, заплатили за землю, дома кто разобрал, кто бросил. — Он помолчал. — Последний мужик уехал оттуда на лодке в тридцать восьмом. Ночью, при луне, а вода уже в дверях стояла. Он потом свой дом сам поджег, чтоб не смотреть, как тот тонет.

— И город до сих пор там?

— Под водой. Футов на пятьдесят, а то и глубже. — Крамп встал и понес кружки в раковину. — Когда уровень падает, в засушливые годы, показываются фундаменты. Я видел раз, в шестидесятых. Улицы, а там ступеньки. Ракушками покрыты и какой-то мутью подводной.

Он вымыл кружки и поставил на полотенце.

— Так что призраков тут хватает, агент, — сказал он от двери. — Только не по чердакам. Тут все под водой и под бетоном, все настоящее.

— Крамп.

— Да?

— Вы Ван Дорна знаете?

Он остановился в дверях. Лицо изменилось, не то чтобы он закрылся, но насторожился.

— Гарри знаю сорок лет, — сказал он.

— Что это за человек?

Крамп подумал.

— Строгий, — сказал он наконец. — Справедливый по-своему. Работу знал лучше всех, кто тут ходил. Его в тридцатые прозвали Стальным, это вам не шутки.

— За характер?

— И за это тоже. — Он взялся за ручку двери. — А больше за то, что он ногу под бетоном оставил и через три недели вышел на работу. Хромой, на костылях, но вышел. Тут такое хорошо помнят.

— Как это случилось?

— Опалубка сошла, — сказал Крамп. — В тридцать пятом, летом. Придавило ему ступню между щитом и балкой. Кости всмятку. Врачи хотели резать, он не дал. — Крамп открыл дверь, в комнату вошел прохладный ночной воздух пустыни. — С тех пор в особом ботинке. Ему их шьют на заказ, в Лос-Анджелесе, я знаю, потому что посылки приходили на почту, а почта у нас одна.

Он вышел на крыльцо.

— Кофе в шкафу над плитой, — сказал он. — Спокойной ночи, агент.

Я постоял на крыльце, пока не стихли его шаги.

Над городком стояло небо, какого не бывает над Вашингтоном. Черное, с такой плотностью звезд, что различались не отдельные точки, а полосы.

С востока, от плотины, слышался гул. Здесь, в семи милях, он делался почти неслышным. Но, если постоять и не двигаться, ощущался все равно, словно работающий мотор в соседней комнате.

Я вернулся в дом, достал слепок из газеты и поставил на комод под лампу.

Одиннадцать и три четверти дюйма. Внешний край глубже внутреннего на четверть дюйма.

Потом позвонил Николь. В Вашингтоне стояла половина второго ночи, она сняла трубку после первого гудка.

Утром я приехал на плотину к восьми.

Солнце уже поднялось над аризонской стеной, белый бетон бил в глаза так, что пришлось щуриться. Воздух стоял чистый и прохладный, градусов пятьдесят пять, но чувствовалось, как он греется с каждой минутой.

По гребню шло шоссе. По нему уже ползли машины.

Грузовики, легковые с калифорнийскими номерами, туристский автобус. Люди останавливались у парапета, фотографировали, перегибались через ограждение и смотрели вниз, на глубину в восемьсот футов.

У невадского портала стояли две бронзовые фигуры на постаменте, крылатые, футов тридцати высотой, с поднятыми вверх руками, черные от патины. Перед ними в мощении лежал бронзовый круг с картой звездного неба.

Я остановился и посмотрел, что это. Мимо шел Осгуд с папкой.

— Терраццо с картой неба, — сказал он, проследив мой взгляд. — Скульптор придумал. Положил на пол расположение звезд на день, когда плотину открывали, тридцатое сентября тридцать пятого. Говорил, что через тысячи лет, когда никаких записей не останется, по этой карте можно будет вычислить дату с точностью до дня.

— Он рассчитывал на тысячи лет?

— Тут все мыслили такими категориями, — ответил Осгуд. — Такое было время.

Кабинет Ван Дорна помещался в административном корпусе, на верхнем этаже, в торце.

Секретарши у него не было, все-таки он просто консультант, а не штатный начальник. Дверь стояла приоткрытой. Я постучал о косяк.

— Входите, — сказал голос изнутри.

Комната оказалась угловой, с двумя окнами, оба выходили на восток и на север, на водохранилище.

Вид открывался такой, что я задержался в дверях.

Озеро Мид лежало внизу и уходило вдаль между рыжими хребтами, синее, гладкое, огромное, с бухтами и заливами, вдающимися в пустыню. По берегам шла широкая белая полоса, футов в сто, известковый налет, оставленный водой раньше. За озером до горизонта тянулись слоистые горы, красные и серые, с плоскими вершинами.

Ван Дорн сидел за столом спиной к окнам. Тяжелый, дубовый стол тридцатых годов.

На нем стояли лампа с зеленым абажуром, письменный прибор, пепельница и стопка бумаг под пресс-папье.

По стенам висели фотографии в рамах. Я успел разглядеть их, пока шел к столу.

Котлован, черный и голый, с людьми-муравьями внизу. Бетонные блоки, стоящие столбами разной высоты, как срезанный город.

Эстакада с бадьей на тросах над пропастью. Групповой снимок инженеров в белых рубашках и шляпах, у всех рукава закатаны. Церемония открытия, трибуна, флаги, толпа.

— Садитесь, агент. — Ван Дорн указал на кресло. — Я так и думал, что вы придете сегодня. Вчера у вас был долгий день.

— Вы следите за моим расписанием?

— Я слежу за всем, что происходит на этом объекте, сорок один год подряд. — Он произнес это без вызова, просто констатировал факт. — Привычка. Кофе?

— Не откажусь.

Он поднялся.

Делал он это тяжело и не сразу. Сначала подтянул под себя левую ногу, оперся ладонями о подлокотники, потом взял трость и встал, перенося вес на левую. Правая нога пошла следом, прямая, почти не сгибаясь в голеностопе.

Пока он шел, я рассмотрел ботинок.

Черная кожа, шнуровка до середины голени, десять пар люверсов. Подошва цельная, литая, утолщенная примерно вдвое против обычной, без выраженного каблука.

Единая плоскость от пятки до носка. Носок широкий, почти прямо срезанный.

Работа дорогая и штучная. Такие не покупают в магазине.

Он прошел к столику с кофейником, сделав четыре шага. Шел, вынося правую ногу полукругом наружу и опираясь на трость в левой руке. При каждом шаге вес ложился на внешний край правой стопы.

Одиннадцать и три четверти дюйма.

Когда он обернулся, я уже смотрел на фотографии.

— Который тут вы? — спросил я, кивнув на групповой снимок.

Ван Дорн налил кофе в две чашки, поставил на поднос, взял поднос левой рукой и вернулся, опираясь на трость правой.

— Третий слева, — сказал он, ставя поднос. — Тридцать четвертый год, мне тридцать один. Волос побольше, ума поменьше.

Он сел, на лице у него на секунду проступило выражение внезапной боли, которую он давно научился скрывать.

— Спрашивайте, агент, — сказал Ван Дорн. — Только сперва позвольте старику сделать одно замечание.

— Слушаю.

— Вы вчера полтора часа провели в нижней потерне, потом ездили в Боулдер-Сити, в морг, затем спускались в каньон и что-то делали в палатке. — Он размешал сахар. — Из этого следует, что версия администрации вас не устроила. Иначе вы бы уже писали отчет.

— Из этого следует, что я работаю.

— Хорошо сказано. — Он отпил. — Я в вашем возрасте отвечал так же.

Мы помолчали.

— Расскажите про стройку, — попросил я.

Ван Дорн поднял бровь.

— Зачем вам это?

— Мне нужно понимать объект. Я осматриваю место происшествия внутри сооружения, устройства которого не знаю.

— Разумно. — Он поставил чашку. — Хорошо. Тогда слушайте.

И заговорил.

Причем делал это не как экскурсовод, а как человек, объясняющий чертеж.

— Первое, что надо понять про эту плотину, — сказал он, — это то, что она стоит не за счет прочности бетона, а из-за специфичной формы. У нее арочно-гравитационная форма. Дуга обращена выпуклостью к воде. Давление озера, а это шесть с половиной миллионов акро-футов, при полном заполнении, арка передает на скальные стены каньона. Не удерживает массой, а перекладывает на камень. Гравитационная часть в толщине у основания, шестьсот шестьдесят футов. Внизу плотина намного толще, чем посередине.

— Это три с четвертью миллиона кубических ярдов бетона.

— Именно. Вот здесь начинается настоящая инженерия, а не просто арифметика. — Ван Дорн подался вперед. — Когда бетон затвердевает, то выделяет тепло. Цемент вступает в экзотермическую реакцию с водой. В маленькой конструкции тепло уходит наружу, никто про него не думает. А в массивной плотине тепло никуда не уходит. Массив разогревается изнутри.

— Насколько сильно?

— Расчеты показали, что если залить эту плотину монолитом, температура внутри поднялась бы градусов на сорок по Фаренгейту сверх начальной, а остывала бы такая масса, по нашим прикидкам, сто двадцать пять лет. — Он поднял палец. — Остывая, бетон сжимается. Значит, снаружи он уже застыл и держит форму, а внутри еще горячий и потом усядется. Возникают напряжения. Возникают трещины. Плотина расползлась бы сама по себе, без всякой воды.

— И как вы решили эту проблему?

— Двумя способами сразу. — Ван Дорн отставил чашку и стал показывать руками. — Первое, лили не монолитом, а отдельными столбами. Блоками. Квадратными в плане, размером от двадцати пяти до шестидесяти футов по стороне, каждый заливали слоями по пять футов. Слой схватывается, набирает прочность, отдает тепло. Потом заливают следующий. Получается плотина из двухсот пятнадцати отдельных столбов разной высоты. Со стороны в тридцать четвертом это выглядело как разрушенный город.

— А между столбами?

— Швы. Вертикальные, с зубчатыми шпонками, чтоб блоки не могли сдвинуться относительно друг друга. — Он сложил пальцы обеих рук в замок. — Вот так, зубец в зубец.

— Значит, плотина состоит из отдельных кусков?

— Стояла бы, если б мы на этом остановились. — Ван Дорн усмехнулся. — Второе, это охлаждение. В каждый слой при укладке закладывали решетку из стальных труб диаметром в дюйм. Шаг между трубами примерно шесть футов. По трубам гнали воду. Сначала речную, потом, когда потребовалось быстрее, от холодильной станции, что стояла ниже по течению. Аммиачная установка, миллион фунтов льда в сутки по производительности. Вода шла в трубы при температуре около сорока градусов.

— Сколько всего труб получилось?

— Пятьсот восемьдесят две мили, — сказал Ван Дорн. — Внутри этого бетона проложено пятьсот восемьдесят две мили однодюймовой стальной трубы. Больше, чем отсюда до Сан-Франциско.

— Их потом вынули?

— Их нельзя вынуть. — Он покачал головой. — Когда блок остывал до расчетной температуры, трубы отсекали и заполняли цементным раствором под давлением. Они навсегда остались внутри, залитые цементом. Часть арматуры плотины, если угодно.

— А швы между блоками?

— То же самое. — Ван Дорн взял карандаш и нарисовал на промокашке сетку. — После остывания блоки чуть разошлись, между ними остались щели в сотые доли дюйма. В швы заранее заложили систему трубок, через них под давлением закачали цементный раствор. Инъекция. Раствор заполнил все щели и двести пятнадцать отдельных столбов стали одним телом.

Он положил карандаш.

— Вот тогда, и только тогда, это сделалось монолитом.

Я смотрел на его рисунок.

— То есть внутри плотины, — сказал я, — сеть заполненных труб, инъектированные швы, закладные детали, дренажные колодцы, галереи и кабельные каналы.

— И еще смотровые шахты, температурные датчики и деформационные марки. — Ван Дорн кивнул. — Больше сорока миль всякой всячины, если сложить.

— Значит, если пустить в бетон ультразвук, отражений будет много.

Ван Дорн внимательно посмотрел на меня.

Он понял, куда я веду, понял сразу, не стал притворяться, что не сообразил.

— Будет много, — сказал он. — И в этом вся беда с этими приборами.

— Расскажите про доктора Коул.

Он откинулся на спинку стула.

— Она приходила ко мне дважды, — сказал Ван Дорн. — Первый раз в январе. Умная девушка, подготовленная. Задавала правильные вопросы про журналы укладки, марки смесей и режим охлаждения. Я отвечал охотно, мне такое в радость, ко мне нечасто приходят с толковыми вопросами.

— А во второй раз?

— Второй раз недели три назад, с распечатками. — Лицо у него не изменилось, но голос сделался чуть ниже. — Она развернула передо мной ленты и сказала, что в теле блока номер четыре, в нижней трети, у аризонского примыкания, прибор показывает аномалии. Скопление отражений, не совпадающее ни с чертежом трубопроводов, ни со схемой швов.

— Что вы ответили?

— Я объяснил как надо, — сказал Ван Дорн. — Спокойно и подробно, как объяснял вам сейчас. Что ультразвук в массивном бетоне рассеивается на заполнителе, а он тут укрупненный, до девяти дюймов, мы брали местный гравий. Каждая заполненная труба дает границу двух сред, сталь-раствор-бетон, и, значит, отражение. Инъектированный шов тоже граница и далеко не идеальная. Прибор показывает не пустоту, а разницу акустического сопротивления, разбираться, откуда эта разница, надо путем расчетов, а не просто так.

— А она что?

— Она не согласилась. — Он положил ладони на стол. — Она сказала, что у нее есть основания предполагать в этих отражениях органическую составляющую.

— Что это значит?

— Это значит что она поверила дурацким байкам, о которых здесь шепчутся уже сорок лет, агент. — Ван Дорн произнес это спокойно, без всякого возмущения, поэтому это прозвучало тяжелее. — О том, что в бетон замуровали людей.

Я молчал.

— Вам уже рассказали эту байку? — спросил он.

— Вчера вечером.

— Кто?

— Не важно.

— Действительно, неважно, — согласился Ван Дорн. — Ее рассказывают все, кому не лень. — Он взял трость и переставил ее к другой стороне кресла. — Я объясню, почему это чушь, а вы решайте сами.

— Охотно послушаю.

— Слой заливки составляет пять футов, — сказал он. — Не пятьдесят и не двадцать. Пять. По этому слою ходят люди с вибраторами и с лопатами, человек десять на блок. Бадья опрокидывает восемь кубических ярдов за раз, и после этого бригада каждый раз выравнивает его вручную. Спрятать в пяти футах свежего бетона человеческое тело все равно что спрятать его на бильярдном столе при свете ламп. Через пятнадцать минут его уже найдут.

— А если ночью? Между сменами?

— Мы работали тут в три смены, — сказал Ван Дорн. — Круглосуточно, семь дней в неделю, три года подряд. Не было ни одной минуты, чтобы на блоке отсутствовали люди. Прожекторы горели так, что в Боулдер-Сити ночью читали газету. — Он посмотрел на меня. — Я не защищаю подрядчика, агент. Подрядчик выжимал из людей все соки и экономил на чем мог. Но факты не обойти. Трупы в этой плотине просто страшилка для школьников.

— Кто-нибудь погибал при укладке?

Ван Дорн ответил не сразу.

— Как же без этого, — сказал он. — Девяносто шесть человек за все время, по официальному счету. Падали с эстакад. Попадали под бадью. Срывались со стены. Умирали от жары, в тридцать первом, в июне, стояло сто двадцать в тени, людей выносили штабелями. — Он смотрел мимо меня, в окно, на озеро. — Каждого поднимали, хоронили, на каждого писали бумагу. Плохо писали, неохотно, с формулировками в пользу компании. Но писали.

— Всех?

— Да, всех, кого я знаю, — сказал Ван Дорн.

Формулировка вышла точная. Я ее записал.

— Мистер Ван Дорн, — сказал я. — Доктор Коул погибла в галерее внутри плотины, куда ей ходить не полагалось. В ту же ночь из ее палатки в каньоне исчез прибор, которым она делала эти самые измерения. Вместе с лентами и распечатками.

Он молчал.

— Как вы это объясняете?

— Никак, — сказал Ван Дорн. — Объяснять ваша работа. Моя отвечать на вопросы, если спросят.

— Тогда я спрошу. Где вы находились в ночь когда она погибла?

Он не возмутился и не изобразил обиды.

— Дома, — сказал он. — В Боулдер-Сити, Юкка-стрит, дом двадцать девять. Один. Жена умерла в шестьдесят восьмом. Лег около десяти, встал в шесть. Подтвердить некому.

— Спускались ли вы в нижние галереи в последний месяц?

— Да, спускался. — Он опять не задумался. — Дважды. Первый раз в конце января, второй двадцатого февраля, с мисс Роум, осмотр дренажа у примыкания. Записи имеются в журнале нарядов, можете сверить.

— Спускались с вашей ногой?

— А что здесь такого? — спросил Ван Дорн, — я поднимался по опалубке на высоту в двести футов в тридцать шестом году, через полгода после того, как мне ее раздавило. Лифт и ровный пол галереи меня не затрудняют. Мешает только лестница, поэтому я хожу по ней медленно.

Он положил обе ладони на набалдашник трости.

— Что-нибудь еще, агент?

— Пока нет.

— Тогда позвольте мне сказать одну вещь напоследок, — произнес Ван Дорн. — Не для протокола, а чтоб вы понимали, с кем разговариваете.

— Хорошо.

Он повернул голову к окну.

За стеклом лежало синее, огромное, спокойное озеро, с белой известковой полосой по берегам и с рыжими хребтами за ним.

— Здесь до тридцать первого года ничего не было, — сказал Ван Дорн. — Каньон, река и жара. Река весной сносила фермы в Империал-Вэлли, а летом пересыхала до ручья. Ни воды, ни света на шестьсот миль вокруг. Лос-Анджелес сидел на привозной воде. Лас-Вегас представлял собой пять улиц у железнодорожной станции.

Он помолчал.

— Мы построили эту плотину за пять лет. В пустыне, при ста двадцати градусах, без единой готовой технологии, все, что тут применили, придумывали по ходу. Она стоит сорок лет, дает электричество на три штата и воду на двадцать миллионов человек. И простоит еще тысячу лет после того, как нас с вами забудут.

Он повернулся ко мне.

— А потом приезжает девочка с немецким прибором, — сказал он, и голос сделался холодным и очень четким, — и ищет трещины там, где стоит монолит, способный простоять тысячи лет.

В голосе его не звучало ни злобы, ни раздражения. Только уверенность человека, у которого за спиной три с четвертью миллиона кубических ярдов доказательств.

— Мне жаль ее, агент, — добавил Ван Дорн. — Искренне жаль. Но она искала не там, где надо.

Я поднялся.

— Спасибо за кофе.

— Заходите еще. — Он не встал. — Старики любят, когда их слушают. Меня тут слушают из вежливости, а вы даже записывали.

Я вышел в коридор и прикрыл дверь.

После разговора с Ван Дорном я отправился копать дальше.

Архив помещался в цокольном этаже административного корпуса, в конце коридора за железной дверью с табличкой «Технический архив. Вход по разрешению».

Разрешение подписал Финдли, довольно неохотно, с оговоркой, что материалы строительного периода имеют историческую ценность и обращаться с ними следует бережно. Ключ выдал Осгуд.

Внутри пахло бумагой и пылью, тем сухим, чуть сладковатым запахом, который зачастую стоит в помещениях, где сорок лет лежат старые документы и никогда не бывает сырости.

Комната оказалась длинной, с низким потолком и без окон. Вдоль стен стояли стеллажи от пола до перекрытия, забитые папками в картонных переплетах.

Посередине помещались два стола под лампами с зелеными абажурами. В дальнем конце шкафы с чертежами: неглубокие широкие ящики, по двадцать в стопке.

Хозяйничала здесь женщина лет шестидесяти по имени Дороти Пейдж, сухая, в вязаной кофте поверх платья, в очках на цепочке.

— Журналы укладки, — сказала она, когда я объяснил, что мне нужно. — Тридцать пятый год. Какой месяц?

— Начнем с лета. Июнь, июль и август.

— Это стеллажи с четвертого по седьмой. — Она пошла вдоль стены, ведя пальцем по корешкам. — Журналы велись отдельно по каждому блоку и сводные по сменам. Вам какие?

— И те и другие.

— Тогда садитесь, это надолго.

Она носила папки по две, к половине одиннадцатого на столе выросла стопка высотой фута в полтора.

Устройство журналов я разобрал за час.

Каждая запись занимала разворот. Слева писали блок, слой, дата, смена, номер бадьи, объем в кубических ярдах, марка смеси, температура смеси при укладке, температура воздуха.

Справа велись примечания, отметки о вибрировании, заделке трубопроводов охлаждения и браке. Там же стояли подписи: производитель работ, приемщик, инженер.

Почерки менялись от смены к смене. Писали чернилами и химическим карандашом, который сейчас редко встретишь. Грифель с анилиновым красителем, при увлажнении дает густой фиолетовый след, оттого им и любили писать в поле и в сырости, где чернила расплывались.

Я шел подряд, от июня.

Работа нудная и медленная. Развороты, цифры, подписи, снова развороты.

Иногда попадались записи о происшествиях. Падение инструмента, обрыв троса на эстакаде, задержка бадьи, отказ насосной станции.

К двум часам я добрался до августа.

На записи от девятнадцатого числа остановился.

Не потому, что в ней стояло что-то особенное, а потому, что следующая запись была датирована двадцать третьим.

Я вернулся и просмотрел корешок.

Журнал сшит нитками, в шесть проколов. Между разворотом от девятнадцатого августа и разворотом от двадцать третьего в сшивке стояли остатки листов: узкие полоски бумаги шириной около одной восьмой дюйма, оставшиеся от вырезанных страниц.

Три двойных листа. Шесть страниц.

Я взял лупу.

Обрез шел ровно и близко к сшивке, на расстоянии около трех шестнадцатых дюйма от прокола. Ни разрыва, ни зазубрин.

Край гладкий, местами блестящий. Резали не ножницами, они дали бы волнистую линию и заломы. Резали лезвием по линейке, потому что край прямой на всю длину, без единого отклонения.

Бумага в месте разреза посерела и слегка смялась по краю. Так стареет любая бумага на срезе. Значит, резали не вчера.

— Миссис Пейдж.

Она подошла.

— Тут вырезаны страницы, — сказал я. — С двадцатого по двадцать второе августа тридцать пятого года.

Она наклонилась и долго смотрела.

— Господи, — произнесла она.

— Кто имеет доступ в архив?

— Я, — сказала она. — Мистер Финдли. Мистер Мид. Инженерная служба по заявке. И мистер Ван Дорн, у него постоянный ключ с сорок девятого года, он тут работает с историческими материалами.

— Журнал посещений ведется?

— Ведется с шестьдесят четвертого, когда я пришла. — Она поджала губы. — До этого велся как придется.

— А это когда отрезали?

— Не при мне. — Она провела пальцем по срезу. — Бумага потемнела. Это давно.

Я сфотографировал корешок с приложенной линейкой, восемь кадров, с двух сторон, при разном освещении.

Потом занялся тем разворотом, что шел следом за вырезанными.

Двадцать третье августа. Обыкновенная запись, блок, слои, объемы, температуры, подписи.

Я вынул из ящика лампу.

Ультрафиолетовая лампа у меня была небольшая, портативный источник в металлическом корпусе, с фильтром Вуда, от аккумулятора.

Вещь тяжелая и капризная, но незаменимая. Под ультрафиолетом бумага светится, а всякое инородное вещество на ней нет. И наоборот, некоторые красители дают собственное свечение.

— Можно погасить свет? — спросил я.

Миссис Пейдж щелкнула выключателем, в архиве стало темно, только из-под двери шла полоска света.

Я включил лампу.

Бумага под фиолетовым светом отозвалась мутноватым голубым свечением. Так светится старая бумага из-за отбеливателей и продуктов старения целлюлозы.

Написанное чернилами проступило черным. Записи химическим карандашом дали иной эффект.

Анилиновый краситель под ультрафиолетом гасит свечение и выходит темно-лиловым, почти черным, с фиолетовым ободком.

Я перевернул лист двадцать третьего августа обратной стороной. На чистой стороне, там, где никаких записей не полагалось, что-то проступило.

Не текст, а отпечаток текста.

Химический карандаш пишет с нажимом, грифель у него мягкий. Часть красителя переходит на нижележащий лист под давлением руки, особенно если писали на весу, положив журнал на колено или на доску.

Обычно этот перенос не виден вовсе, он слишком слабый. Но под ультрафиолетом проявляется, потому что даже ничтожное количество анилина гасит свечение бумаги.

Отпечаток шел зеркально, слабо, местами рвался.

Я подвел лампу ближе и повел под углом.

Разбирать пришлось долго, минут сорок. Я переписывал в блокнот по букве, сверяя, переворачивая мысленно каждое слово.

Первым проступило слева, столбцом, то, что в этих журналах всегда стояло в графе смеси.

MIX C

И ниже, повторенное трижды, с цифрами рядом.

Марка «C».

Я поднял голову.

— Миссис Пейдж, у вас есть спецификации бетонных смесей за тридцать пятый год?

— Есть.

— Что такое марка «C»?

Она принесла папку и раскрыла под лампой.

— Марки от «A» до «F», — сказала она, водя пальцем по таблице. — Различались по крупности заполнителя и по расходу цемента. Марка «A» самый крупный заполнитель, до девяти дюймов, для внутренней массы блоков. Дальше по убыванию. Марка «C» заполнитель до трех дюймов, повышенный расход цемента.

— Где ее применяли?

— По спецификации, — она перевернула страницу, — в местах со стесненной арматурой, у закладных деталей и в наружных гранях блоков, где нужна плотная структура.

— То есть в тех местах, где крупный камень не пролез бы.

— Да, именно так.

Я записал.

Дальше отпечаток шел неровно, буквы терялись. Я вел лампу медленно, дюйм за дюймом.

Проступила строка, читавшаяся как номер блока: цифра и буквенный индекс. Разобрать удалось цифру, это четыре.

Потом отметка о времени, ночная смена.

Ниже, в правой части, там, где полагались примечания, проступило три строки.

Каждая начиналась с фамилии.

Я переписал по буквам, сверив дважды.

KOVALIK J.

REYES M.

BARTH E.

После каждой шли цифры табельные номера, судя по разрядности. После номеров слово, повторенное трижды, короткое, разобравшееся не сразу.

Первую букву я прочел как D. Дальше шло что-то из пяти-шести знаков.

Через двадцать минут возни при разных углах наклона лампы слово сложилось.

DESERTED

Дезертировал.

Так в тридцатые писали в ведомостях про тех, кто ушел со стройки, не взяв расчета. Такое случалось часто.

Люди не выдерживали жары, сцеплялись с начальством или уходили на другую работу. Подрядчик отмечал это одним словом, после чего человек переставал существовать для бухгалтерии.

Я выключил лампу.

Миссис Пейдж включила свет, мы оба зажмурились.

— Что вы нашли? — спросила она.

— Мне нужны ведомости личного состава за август тридцать пятого, — сказал я. — И расчетные ведомости, если сохранились.

Ведомости искали еще два часа.

Они лежали в другом конце архива, в связках, перевязанных шпагатом, и часть в подвальной кладовой, откуда миссис Пейдж принесла три коробки, вытирая руки о кофту.

Я нашел всех троих.

Ковалик, Джозеф. Тридцать четыре года, монтажник, принят в апреле тридцать четвертого. В ведомости за август тридцать пятого расчет не получен, напротив фамилии отметка от руки: «оставил работу 21.08».

Рейес, Мануэль. Двадцать восемь лет, бетонщик, принят в июне тридцать третьего. Та же отметка, та же дата.

Барт, Эдвин. Сорок один год, старший монтажник, принят в феврале тридцать третьего. Та же дата.

Все трое числились монтажниками закладных деталей и трубопроводов охлаждения.

Все трое перестали существовать для ведомости двадцать первого августа тридцать пятого года.

Ни один не получил расчета.

— Миссис Пейдж, — сказал я. — Часто ли люди уходили, не забрав денег?

Она посмотрела на ведомость.

— Уходили часто, — сказала она медленно. — Но за деньгами возвращались всегда. — Она сняла очки. — Тут ведь как было, платили раз в две недели, человек, отработавший десять дней, оставлял в кассе половину заработка. Никто такого не бросал, агент. Пешком приходили за сорок миль.

— Трое сразу в один день.

— Такое я вижу впервые, — произнесла она.

Я собрал бумаги и попросил снять фотокопии со всех трех ведомостей, а журнал укладки изъять и приобщить, оформив расписку.

Миссис Пейдж заполняла расписку долго, писала аккуратно, у нее подрагивала рука.

— Мистер Ван Дорн подписывал приемку по блоку четыре, — сказала она вдруг, не поднимая головы.

— Откуда знаете?

— Я тут девять лет, — сказала она. — Я эти журналы перебирала при инвентаризации трижды. Он подписывал приемку по всем блокам аризонского примыкания. Это была его зона.

Выйдя из архива я отправился перекусить. Затем, подкрепившись в местной столовой для рабочих, я отправился дальше.

Геологов из Лас-Вегаса я нашел через Хэнлона.

Прибор Сара Коул брала напрокат в частной конторе, занимавшейся инженерными изысканиями, «Мохаве Джиофизикал Сервисиз», две комнаты в одноэтажном здании на Чарлстон-бульваре, между магазином запчастей и прачечной.

Хозяин, человек лет сорока по имени Дон Скарпетта, встретил меня без энтузиазма.

— Прибор пропал, — сказал он сразу. — Мне уже сообщили. У меня расписка на восемь тысяч четыреста долларов, а человека, который расписался, нет в живых. Я не знаю, с кого мне это спрашивать, и, честно скажу, мне неловко даже думать об этом сейчас.

— У вас есть второй такой же?

Он посмотрел на меня.

— Есть. Один. И я его никому больше не дам, тем более туда же.

— Мне нужно на две ночи. Под расписку Бюро, с приложением служебного удостоверения. Если прибор пропадет или повредится, вам оплатит правительство, я вам выдам гарантию на бумаге при свидетеле.

Скарпетта долго молчал.

— Вы понимаете, что вы будете делать? — спросил он наконец. — Это не фотоаппарат. Тут нужно понимать, что вы видите на экране, иначе вы замеряете чушь.

— Поэтому я прошу вас поехать со мной.

Он моргнул.

— Куда?

— На плотину. Ночью. — Я сел на стул у стола. — Я умею работать с оптикой и с микроскопом, но с ультразвуком по бетону никогда не работал никогда. Мне нужен человек, который умеет это делать.

— А почему ночью?

— Потому что днем администрация объекта не разрешит мне пронести туда прибор, — ответил я. — Мне просто вежливо откажут и с оформлением. И еще потому, что человека, который делал эти измерения до меня, нашли мертвым. Вам это известно. Это все делается в рамках официального расследования.

Скарпетта отодвинул стул и подошел к окну.

За стеклом лежал жаркий пыльный бульвар, ехали машины, у прачечной сидел человек в шляпе.

— Сара приезжала сюда четыре раза, — сказал он, не оборачиваясь. — Последний раз в феврале. Она сидела вот на этом стуле, где сидите вы и три часа выспрашивала у меня про режим затухания сигнала в бетоне с крупным заполнителем. Я ей нарисовал график.

Он повернулся.

— Какой люк вам нужен?

— Нижняя галерея аризонской стороны. Отметка ниже уровня реки на пятьсот с лишним футов. Сыро, пятьдесят пять градусов, гудит.

— Прибор ламповый, — сказал Скарпетта. — Влажность может повредить ему. Возьмем чехол и силикагель.

— Значит, поедете?

Он снял с гвоздя ключи от шкафа.

— Ладно, я поеду с вами, — сказал он. — Только договоримся сразу, я провожу измерения, а вы стоите и не трогаете ручки. Протокол пишу тоже я, собственноручно, с подписью. Если это пойдет на суд, я хочу отвечать за свои цифры, а не за ваши.

— Согласен.

Провести нас взялась Кэтрин Роум.

Я нашел ее в тот же вечер, в инженерном корпусе, за расчетами.

Разговор вышел короткий.

— Наряд вам Финдли не подпишет, — сказала она, выслушав меня. — Он подпишет наряд на осмотр дренажа, а не на инструментальное обследование тела плотины частным прибором в присутствии постороннего лица. Это надо согласовывать с региональным управлением, на это уйдет две недели.

— У меня нет двух недель.

Роум сняла очки и потерла глаза.

— У меня допуск во все галереи и ключи по описи, — сказала она. — Я могу спуститься ночью, потому что снимаю показания с закладных приборов, и половина отсчетов у меня как раз ночная — днем в галереях ходят люди и вибрация другая.

— А вы можете взять с собой двоих сопровождающих?

— Не могу, — сказала она. — Но возьму.

— Почему?

Она посмотрела на меня.

— Потому что я знала Сару, — сказала Роум. — Мы с ней разговаривали три раза, и последний раз она просила показать чертежи трубопроводов охлаждения по блоку четыре. Я показала и она уехала. — Она снова надела очки. — Через девять дней ее труп вынесли из потерны. Я с тех пор плохо сплю.

Спускались мы в четверть первого ночи.

Наверху к этому часу сильно похолодало, сорок два градуса, сухой воздух, звезды рассыпались по всему небу. Туристы разъехались, шоссе по гребню пустовало, фонари вдоль парапета горели ровной цепочкой.

Охрана на посту у портала знала Роум в лицо. Она расписалась в журнале, назвала отметку и время.

Про нас двоих сказала: «Они со мной». Дежурный посмотрел на ящик со сканером, на меня, потом на удостоверение, которое я показал, не раскрывая до конца, и записал: «Сопровождающие — 2».

Он не спросил больше ничего. Кто именно, зачем и с чем, о таком не спрашивают у инженера, который ходит тут каждую неделю.

Лифт шел вниз три с половиной минуты.

Скарпетта держал ящик на коленях и молчал. Ящик весил под шестьдесят фунтов, деревянный кофр, обитый металлом по углам, с ручками с двух сторон.

Мы тащили его от машины вдвоем. По узкой лестнице от портала тоже вдвоем, боком.

Когда клеть пошла вниз и гул стал плотнее, Скарпетта поднял голову.

— Слышите, как меняется звук? — сказал он. — Наверху одна нота, а тут накладываются несколько.

— От чего?

— Это из-за агрегатов. — Он приложил ладонь к стенке клети. — Каждая турбина дает свою частоту, а бетон их складывает вместе. Это будет мешать. Вибрация помеха для ультразвука, шум на входе усилителя.

— Сильно помешает?

— Посмотрим. У Сары же получилось.

Внизу нас встретил все тот же воздух, сырой и густой, температура пятьдесят пять градусов. Со свода капало. Дренажный лоток вдоль пола шумел водой.

Роум пошла первой, светя фонарем.

— Двести сорок футов по галерее, потом второй поворот направо, потом еще сто десять, — сказала она вполголоса. — Это уже блок четыре, аризонское примыкание. Обходчик тут бывает по вторникам и пятницам, сегодня среда.

Ящик мы несли за две ручки, меняясь через каждые полсотни футов.

Тупиковое ответвление, где нашли Сару Коул, осталось позади и в стороне. Место, куда вела Роум, лежало дальше и глубже.

Узкая галерея с низким сводом, где приходилось нагибать голову под кабельными кронштейнами.

Роум остановилась и посветила на стену.

— Это должно быть здесь, — сказала она. — Отметка по нивелиру четыреста двадцать четыре фута над уровнем моря, это низ блока четыре. За этой стеной тело блока, дальше скальное примыкание. Вот, смотрите.

Она развернула на колене чертеж и положила фонарь.

— Синим обозначены трубопроводы охлаждения. Шаг шесть футов по вертикали, пять футов девять дюймов по горизонтали. Красным нарисованы швы. Черным закладные детали. Все, что должно давать отражение, тут есть.

Скарпетта раскрыл кофр.

Прибор оказался серым металлическим ящиком размером с настольный радиоприемник, с круглым экраном осциллографа диаметром дюйма четыре, с рядом ручек и с двумя разъемами. Немецкая работа, шкалы гравированные, ручки с накаткой, надписи по-немецки и по-английски.

К прибору шли два датчика, цилиндры дюйма по два в диаметре, на толстых кабелях.

— Ультразвуковой дефектоскоп, — сказал Скарпетта, устанавливая ящик на кофр. — Работает так. Излучающий датчик посылает в бетон импульс упругих колебаний. Импульс идет через среду со скоростью около двенадцати тысяч футов в секунду, встречает границу двух сред и отражается. Приемный датчик ловит эхо. Экран показывает время прихода. Время умножаем на скорость, делим пополам и получаем глубину.

Он включил тумблер.

Прибор загудел, экран засветился зеленоватым, на нем побежала горизонтальная линия развертки, неровная и дрожащая.

— Вот вам вибрация, — сказал Скарпетта. — Шум. Придется усреднять по многим замерам.

Он достал банку с густой серой пастой.

— Контактная смазка. — Он мазнул на торец датчика. — Между датчиком и бетоном не должно быть воздуха, иначе весь сигнал отразится от поверхности и внутрь ничего не попадет.

Первый час ушел на тарировку.

Скарпетта работал методично, напоминая мне Чена. Он прикладывал датчики к стене в местах, где по чертежу заведомо ничего не было, снимал отсчет и записывал в блокнот.

Потом прикладывал там, где по чертежу шла труба охлаждения. Наконец на шве.

— Смотрите, — позвал он меня после сорока минут. — Вот эталон.

На экране, на бегущей линии, находился всплеск, острый, узкий и стабильный.

— Это труба, — сказал Скарпетта. — Однодюймовая, стальная, залитая раствором. Время прихода, вот отсчет. Считаем глубину, восемнадцать дюймов с небольшим. По чертежу труба на глубине полтора фута. Сходится.

— То есть прибор работает.

— Прибор работает, я знаю, что он показывает на известном объекте. Теперь можно смотреть неизвестноеДальше пошла разметка.

Мы натянули по стене шнур с узлами через фут и стали двигаться по горизонтали, точка за точкой, снимая отсчет в каждой. Роум записывала.

Скарпетта диктовал. Я держал фонарь и подавал контактную пасту.

Работа шла медленно. По три минуты на точку.

Через полтора часа у меня застыли пальцы, а рубашка под курткой промокла от здешней сырости и стала холодной.

Мы прошли двенадцать футов по горизонтали.

Отражения шли ровно и предсказуемо. Трубы на расчетных глубинах, шов на расчетном месте, слабое рассеяние на крупном заполнителе, тот самый шум, о котором говорил Ван Дорн.

На тринадцатом футе экран изменился.

Скарпетта, диктовавший отсчеты ровным голосом, замолчал на середине слова.

— Повторите, — сказал я.

Он снял датчики, вытер стену, наложил свежую пасту и приложил заново.

Всплеск стоял на прежнем месте.

Не такой, как от трубы. Труба давала узкий острый пик, отражение от гладкой цилиндрической поверхности с резкой границей. Этот сигнал шел широким, размытым, с несколькими вершинами внутри огибающей.

— Отсчет, — сказал Скарпетта хрипло. — Время прихода вдвое больше, чем от трубы. Глубина… — Он посчитал в блокноте карандашом. — Шестнадцать футов и три-четыре дюйма от поверхности.

Роум подняла голову от чертежа.

— На этой глубине по чертежу ничего нет, — сказала она. — Ближайшая труба на четырнадцати футах, следующая на двадцати. Между ними сплошной бетон.

— Двигаемся, — сказал я.

Мы прошли еще девять футов, снимая отсчеты через каждые шесть дюймов.

Аномалия имела границы.

Она началась на тринадцатом футе, шла до пятнадцати с половиной, потом оборвалась. Через фут началась снова и держалась два фута.

Потом опять пропала. Наконец появилась в третий раз и расстоянием в полтора фута.

Три области. С промежутками.

— Скарпетта, — сказал я. — Что это может быть по физике?

Он не ответил сразу. Стоял, глядя на экран, и жевал губу.

— Давайте по порядку, — сказал он наконец. — Отражение возникает на границе сред с разным акустическим сопротивлением. Сопротивление это плотность, умноженная на скорость звука в среде.

— Дальше.

— Сталь дает сильное отражение и узкий пик, потому что граница резкая и поверхность гладкая. Пустота, то есть воздух, дает почти полное отражение, весь сигнал возвращается, за ней ничего не видно. — Он показал на экран. — А тут что-то другое. Отражение частичное, сигнал за ним проходит дальше и приходит снова, вот, видите вторую группу. И огибающая размытая.

— Что это значит?

— Это значит, там среда с сопротивлением ближе к бетону, чем у стали и у воздуха, но все же отличным, — сказал Скарпетта. — С неровной, сложной границей. Поверхность не гладкая, отсюда несколько вершин.

— Это не вода?

— Вода дала бы другую картину и не держалась бы обособленными областями. — Он покачал головой. — Мешок с водой в бетоне за сорок лет не сохранится, вода уйдет по капиллярам.

— Дерево? Остатки опалубки?

— Может быть. — Он повел плечом. — Дерево по сопротивлению как раз в этом диапазоне. Забытый щит опалубки, забутовка… Но щит был бы плоским и дал бы прямую границу, а тут границы кривые и области замкнутые.

Роум сказала тихо:

— Три области.

Никто ей не ответил.

— Размеры можете посчитать? — спросил я.

Скарпетта склонился над блокнотом и считал минут десять, сверяя по своим отсчетам.

— Грубо, — сказал он. — Очень грубо, потому что я меряю с одной поверхности и не знаю формы. Но по протяженности вдоль стены и по разбросу глубин выходит так. Первая длиной около пяти с половиной футов, вторая около шести, третья примерно пять футов. Толщина у всех порядка полутора-двух футов.

Он поднял голову.

— Все три вытянуты в одном направлении и лежат примерно на одной глубине. Как будто их укладывали.

Мы стояли втроем в узкой галерее на глубине пятисот футов ниже реки, вокруг гудел бетон.

Со свода капала вода.

— Дублируем, — сказал я. — Все три области, полный цикл, заново, с чистой разметкой. Хочу, чтобы у нас было два независимых прохода.

— Это еще два часа, — сказал Скарпетта.

— У нас есть время до пяти утра, — сказала Роум. — В пять приходит первая смена.

Второй проход дал то же самое, с расхождением в отсчетах меньше пяти процентов.

К четырем утра Скарпетта дописал протокол, четыре страницы от руки, с таблицей отсчетов, расчетом глубин, описанием методики и с оговоркой о погрешности. Внизу он расписался и поставил дату.

— Что вы напишете в выводах? — спросил я.

Он подумал.

— Я напишу то, что имею право написать, — сказал Скарпетта. — Что в теле блока номер четыре на глубине шестнадцати футов от поверхности северной стены галереи зафиксированы три обособленные области с акустическим сопротивлением, отличным от окружающего бетона, не совпадающие с проектным расположением трубопроводов, швов и закладных деталей. Все.

— А что вы думаете по этому поводу?

Он закрыл блокнот.

— Митчелл, — сказал он. — Я двадцать лет свечу ультразвуком в бетон, грунт и в породу. Я видел карстовые пустоты, забытую арматуру, кабели, бочки, один раз автомобиль в насыпи. — Он застегнул кофр. — Я знаю, что я думаю. Но в протоколе этого не будет, потому что туда не заносятся мои догадки и гипотезы, а вам такая бумага в суде только повредит.

Наверх мы поднялись в половине пятого.

Когда клеть вышла к порталу и Роум отодвинула решетку, в лицо ударил воздух пустыни, сухой, ледяной, сорокаградусный. После сырых пятидесяти пяти внизу он показался обжигающим.

Небо на востоке, над аризонской стеной, уже серело от восходящего солнца.

Скарпетта поставил кофр на бетон и распрямил спину.

— Знаете, что мне не дает покоя? — сказал он.

— Что именно?

— Она нашла это все в одиночку, — сказал он. — С тем же прибором, в этой же галерее, ночью. Без меня, вашего фонаря и инженера с чертежами.

Он посмотрел вниз, на гребень, где горела цепочка фонарей.

— А потом ее нашли мертвой, — сказал Скарпетта.

Прямых улик не было, это следовало признать вслух, прежде чем что-то предпринимать.

Я разложил все на столе в гостевом домике днем, после трех часов сна. Все найденные доказательства, сложенные вместе, складывались в одну картину только у меня в голове, в суде все они рассыпятся за полчаса. Косвенные улики, все до последнего пункта. Ни отпечатка пальца, ни свидетеля.

Против семидесятилетнего человека, чье имя выбито на бронзовой доске в вестибюле административного корпуса.

Значит, нужно получить его самого. План я обдумал за час, записал по пунктам, как это сделал бы Ленц.

Блокнот я изготовил вечером, за столом в гостевом домике, за два часа.

Обыкновенный полевой блокнот на пружине, такой же, как мой рабочий. Первые двадцать страниц заполнил настоящими рабочими записями последних дней, осмотр галереи, замеры болта, опись изъятого в архиве. Пусть все выглядит как блокнот работающего человека.

А дальше, с двадцать первой страницы, шло то, ради чего затевалось.

Я переписал из протокола Скарпетты отсчеты, но переписал не подряд, а своей рукой, с сокращениями и помарками, как пишут на месте. Столбцы времени прихода, расчеты глубины на полях, зачеркивания.

Схема стены с разметкой по футам. Три области, обведенные и заштрихованные. Против каждой указаны размеры.

На отдельной странице, крупно, то, чего в протоколе Скарпетты не записано.

«Обл. 1 — дл. 5′6», толщ. 1′9', гл. 16′3' Обл. 2 — дл. 6′0', толщ. 1′11', гл. 16′1' Обл. 3 — дл. 5′0', толщ. 1′8', гл. 16′4' Все три вытянуты по горизонтали, оси параллельны, одна отметка. Ковалик Дж. — 6′1' по мед. карте? Рейес М.? Барт Э.? Запросить антропометрию по ведомостям л/с (мед. осмотр при приеме, 1933−34).'

Ниже, другим нажимом, будто дописанное позже:

«Скарп. привезет второй компл. датчиков в понед. Повторный проход вторник. До передачи в Вашингтон копий не делать, оригинал один.»

Последняя строка была главной. Ради нее писалось все остальное.

Слух я пустил в тот же день по официальным каналам, потому что неофициальные до Ван Дорна дошли бы медленнее.

Начал с Финдли.

Я зашел к нему в кабинет вечером с папкой, и попросил разрешения на дальнейшее пребывание в нижнем бьефе.

— Зачем вам туда? — Финдли поднял голову от бумаг.

— Я разбил палатку в лагере экологической группы, — сказал я. — С сегодняшнего вечера буду там ночевать.

Он отложил ручку.

— Агент, у вас есть казенный дом в Боулдер-Сити, с кроватью и с горячей водой. Зачем вам спать на галечнике?

— Затем, что мне неудобно ездить туда-сюда, — сказал я. — Оборудование тяжелое, спуск по серпантину занимает сорок минут, а работать я собираюсь и утром, и вечером.

— Какое оборудование?

Тут я сделал короткую паузу, такую делает человек, соображающий, много ли говорить постороннему лицу.

— Ультразвуковой дефектоскоп, — сказал я. — Взят напрокат в Лас-Вегасе, у той же конторы, что давала прибор доктору Коул.

Финдли откинулся на спинку.

— Вы что, исследуете плотину?

— Я делаю то же, что и погибшая, — сказал я. — Чтобы понять, из-за чего она погибла.

— Без согласования с региональным управлением?

— Прибор мой, за него отвечаю я, к сооружению он не крепится и на режим работы не влияет. — Я положил папку на колено. — Если региональное управление сочтет нужным оформить это иначе, я подчинюсь. Но сейчас у меня открытое дело о насильственной смерти, ждать две недели я не могу.

Финдли долго молчал.

— И что вы уже нашли? — спросил он.

— Пока кое-что предварительное. — Я похлопал по папке. — Есть отклонения от проектной картины. Три участка. Но это черновые данные, я их еще перепроверяю.

— Три участка чего?

— Не знаю, — сказал я. — Прибор показывает разницу в отражении. Что там на самом деле, ультразвуком не установишь. Мне обещали привезти второй комплект датчиков в понедельник, сделаю повторный проход во вторник, тогда будет о чем говорить.

— А до тех пор?

— До тех пор у меня один блокнот с цифрами. — Я сказал это буднично, глядя на папку, а не на него. — Копий не снимал, в Вашингтон ничего не передавал. Пока перепроверка не закончена, отправлять сырые данные нет смысла, только людей путать.

Финдли смотрел на меня, но я видел, что он думает не про блокнот, а про свою карьеру, региональное управление и то, что это попадет в газеты.

— Митчелл, — сказал он. — Вы отдаете себе отчет, что будет, если это попадет в прессу? Вам нужны заголовки в духе «ФБР ищет трещины в плотине Гувера»?

— Поэтому я пока и не отправляю непроверенную информацию.

Он потер лоб.

— Ночуйте где хотите, — сказал он. — Но покажите мне пожалуйста ваш отчет по исследованию прежде чем отправлять дальше.

Я сослался на тайну следствия и после недолгого спора согласился показать часть добытых сведений. Затем ушел.

С Осгудом я поговорил сразу после этого, в столовой. Построил разговор иначе, потому что Осгуд был человек любопытный и разговорчивый, любую новость разносил по объекту не из злого умысла, а потому что у него такая натура.

Ему я жаловался.

— Спускался ночью, — сказал я, ковыряя вилкой. — Внизу пятьдесят пять градусов и сырость. Промок насквозь, прибор пришлось в чехол с силикагелем прятать.

— И как? Нашли что-нибудь?

— Да, есть кое-что. — Я вздохнул. — Не пойми чего. Ни на трубы не похоже, ни на швы.

— И что теперь?

— Теперь сижу и жду понедельника, когда привезут датчики. — Я отодвинул тарелку. — Знаете, что хуже всего, Рей? Записи у меня в одном экземпляре. Копирки с собой не вожу, а отправлять в Вашингтон такие цифры я не стану, там их потеряют либо не поймут. Так и живу с блокнотом в кармане.

— Так и будете держать в номере?

— Я решил ночевать ближе к плотине. — Я пожал плечами. — В палатке. По крайней мере, все будет в одном месте.

Осгуд покачал головой.

— Внизу всякий народ ходит, — сказал он. — Рыбаки, бродяги. У экологов вон прибор увели.

— Вы так думаете? — спросил я. — Я оставил данные там, но уже послезавтра перевезу в город. Надеюсь, палатку никто не тронет.

Осгуд посмотрел на меня как на дурачка, усмехнулся, но ничего не сказал. Я был уверен, что он разнесет весть о наивном агенте ФБР по всему городку.

К ночи слухи о том, что федеральный агент разбил палатку у реки, держит там немецкий сканер и блокнот с цифрами в единственном экземпляре и ждет другие датчики, услышали все, кто сидел за длинным столом в первый день.

Я лично убедился в этом.

Кэтрин Роум остановила меня в коридоре инженерного корпуса.

— Правда, что вы ночуете внизу?

— Откуда вы знаете?

— И правда, что вы держите там прибор?

— Кто вам сказал?

— Мид сказал, — ответила она. — А ему Осгуд. — Она посмотрела на меня внимательно. — Митчелл, я не дура.

— Я и не считал вас дурой.

— Мне прийти?

— Нет, — сказал я. — Внизу будет шериф с людьми, этого достаточно. А вот что вы можете сделать по-настоящему полезного, так это находиться на объекте и отметить в журнале, кто когда покидал территорию через невадский портал. Зафиксируйте точное время.

— Это я могу.

Барлоу приехал по моей просьбе в девять вечера.

Он привез двоих молчаливых помощников, лет по тридцать, поставил машину в двух милях выше по дороге, за скальным выступом, откуда ее не было видно с грунтовки.

— Условия такие, — сказал я, когда мы разложили на капоте схему. — Никто ничего не предпринимает, пока он не окажется внутри палатки и не начнет искать. Не на подходе, не у входа. Только внутри.

— Почему? — спросил Барлоу.

— Потому что подойти к палатке в открытом каньоне может кто угодно и потом сказать, что просто шел мимо, — ответил я. — А человек, стоящий на коленях над чужим ящиком и перебирающий чужие бумаги, объяснить это прогулкой не сможет.

Барлоу кивнул.

— А Хэнлон и его люди?

— Уехали в Лас-Вегас, я их попросил, — ответил я. — В лагере пусто. Их палатки стоят, генератор работает, я его специально не выключаю, пусть будет как обычно.

— Где будут находиться мои люди?

— Один на террасе выше по течению, за валунами, оттуда видно всю площадку. Второй у поворота грунтовки, метрах в трехстах, чтобы отсечь машину. Вы со мной.

— Где?

Я показал.

— Палатка Хэнлона. Она в двадцати футах от моей, вход обращен в ту же сторону. Оттуда мы будем видеть вход в мою палатку и все слышать.

— А в вашей?

— В моей никого не будет.

Барлоу посмотрел на меня.

— Митчелл. А если он начнет стрелять?

— Тогда мы возьмем его за покушение, — сказал я. — Это будет проще, чем то, на что я рассчитываю.

Солнце давно ушло за западную стену, каньон разом поглотила тьма. Температура быстро падала.

Днем на галечнике стояло семьдесят восемь градусов по Фаренгейту. К семи вечера пятьдесят.

К девяти сорок два, от воды тянуло холодом. Колорадо ниже плотины выходит из глубины водохранилища и держит около пятидесяти пяти круглый год. Над рекой стоял тонкий пар, в темноте его не видно, он ощущался кожей.

Я лежал в палатке Хэнлона на его раскладушке, поверх спальника, одетый, в куртке и ботинках.

Барлоу сидел у входа, привалившись спиной к ящику, со своей шляпой на коленях. Мы не разговаривали с одиннадцати часов.

Звуков в каньоне оказалось больше, чем я думал.

Река шла в сорока футах ниже площадки, шум не ровный, а с перекатами. Где-то вода бурлила на камнях, иногда стихала, этот рисунок все время менялся, будто река дышала.

Генератор под навесом стучал с частотой около полутора тысяч оборотов. Время от времени на нем менялась нагрузка, тогда лампочка под тентом мигала.

От плотины исходил гул.

В четверти мили от нее, внизу, под стенами, он звучал иначе, чем наверху, не как звук, а как давление, исходящее сразу с двух сторон, от стен каньона, отражающих его. Гул не менялся ни на минуту за все шесть часов, что я его слышал. Через час я перестал его различать, а потом снова начал, он показался громче.

Со стен что-то посыпалось.

Порода за день нагрелась на солнце до ста с лишним градусов. Ночью температура упала до сорока. Камни трескались от перепада.

Раз в несколько минут где-то наверху срывался камешек и падал, стуча по уступам. Сначала часто и звонко, потом реже, наконец плюхался в воду или замолкал в осыпи.

Первые два раза я приподнимался на локте. Потом привык.

Крамп говорил, что в тихую ночь у восточной стены слышно, как стучат молотки верхолазов. Я лежал и слушал, понимая теперь, откуда взялась эта история.

Камешки падали неравномерно, с паузами. В это аремя слух сам достраивал ритм.

Особенно если знать, что когда-то здесь работали люди на веревках над восьмисотфутовой пустотой. И кто-то из них упал в эту пустоту.

Около двенадцати часов по шоссе на гребне прошел грузовик. Звук пришел сверху, издалека, мы его слышали минуты две.

В половине одиннадцатого выше по течению плеснуло, крупно и тяжело. Барлоу шевельнулся.

— Бобер, — сказал он тихо. — Их тут развелось целые толпы.

И снова замолчал.

Небо в каньоне виднелось узкой полосой. Стены сходились, осталась лента шириной градусов в сорок. В этой ленте стояли звезды, плотные и немигающие, медленно уходящие за западную кромку.

Луна поднялась после одиннадцати, но в каньон так и не заглянула. Она двигалась с юга, низко, отсвет ее сияния лег только на верхнюю треть восточной стены.

Стена от этого стала не черной, а серой. На ней проступили слои, темные и светлые полосы, я мог разглядеть осыпи внизу.

Площадка осталась в тени.

Через час я перестал чувствовать пальцы на левой руке и переложил ее под куртку.

Барлоу сидел неподвижно. За два с половиной часа он пошевелился четыре раза.

В час сорок наверху, на грунтовке, послышался звук мотора.

Он доносился не снизу и не сбоку, а сверху и справа, с серпантина, спускающегося с аризонского берега. Восьмицилиндровый, работающий на низких оборотах, на второй передаче, с торможением двигателем на спусках.

Он доносился до нас минут семь.

Потом смолк. Не у лагеря, гораздо выше и дальше, там, где грунтовка выходит на террасу, примерно в четверти мили от нас.

Барлоу медленно поднял голову.

Хлопнула дверца. Один раз.

Звук в каньоне разносится далеко и отражается от стен. Я не сразу определил направление. Потом понял, что источник находится там же, у террасы.

Дальше минут пять ничего не происходило.

Я лежал и слушал реку.

Потом на гальке зашуршало.

На этой террасе лежала окатанная речная галька размером с орех или кулак взрослого человека, слежавшаяся, но не сцементированная. По ней нельзя пройти беззвучно. Каждый шаг издает короткий скребущий звук, камни перекатываются под подошвой.

Человек двигался неровно.

Не похоже на человека, идущего осторожно и останавливающегося чтобы прислушаться. Нет, другой звук.

Один шаг звучал обыкновенно короткий шорох с перекатом. Второй иначе. Тяжелее, глуше, с одновременным сдвигом гальки в сторону, будто ногу не ставили, а проносили полукругом и опускали плоско, всей подошвой сразу.

Шорох — стук. Шорох — стук.

Между ними, вразнобой, слышался третий звук, точечный, твердый, металлический по краю. Так стучит по камню трость с латунным наконечником.

Барлоу повернул ко мне голову. В темноте я разглядел его движение.

Я поднял руку, мол, продолжаем ждать.

Шаги приближались медленно. Очень медленно.

От террасы до площадки лагеря около двухсот ярдов по неровному галечнику с двумя подъемами. Молодой человек проходит это за три минуты.

Этот шел минут десять.

Дважды останавливался надолго, на минуту — полторы. Шорох прекращался, слышно было только реку и звук работающего генератора. Потом снова раздался шорох и стук.

Он не крался. Он шел так, как мог идти, но получалось похоже на подкрадывание, так выходило само собой из-за медлительности.

На последних тридцати ярдах он остановился в третий раз. Стоял дольше всего, минуты две с половиной.

Смотрел на палатки. На горящую под навесом лампочку.

Потом двинулся снова. Шаги раздались у моей палатки и стихли у самого входа.

Затем послышался шорох брезента. Тихий и аккуратный шорох, он отвел полог в сторону, а не откинул.

Луч фонаря вспыхнул внутри и тут же потускнел, он прикрыл ладонью или тканью. Через брезент моей палатки он проступил слабым желтым пятном, двигающимся туда-сюда.

Я приподнялся с раскладушки.

Барлоу встал у входа палатки Хэнлона, бесшумно, вынул из кобуры револьвер, держа стволом вниз.

Пришелец возился внутри моей палатки.

Я узнал звук, два раза щелкнули замки деревянного кофра и откинулась крышка. Потом зашуршали бумаги. Потом что-то стукнуло, он сдвинул раскладушку.

Наконец раздалось то, чего я ждал, сухой треск переворачиваемых страниц. Быстро, торопливо, лист за листом.

Он нашел блокнот.

— Пора, — сказал я.

Мы вышли одновременно с двух сторон. В два счета очутились возле моей палатки.

Я откинул полог, Барлоу встал сбоку от входа. Помощник с террасы уже спускался по гальке, я слышал его шаги.

Внутри я включил фонарь на пять батарей и направил в потолок, чтобы свет разошелся по всей палатке и не бил в глаза.

Стало светло.

Гарри Ван Дорн стоял на коленях посреди палатки.

Стоял неудобно, боком, перенеся вес на левое колено, потому что правая нога в тяжелом ботинке не сгибалась, он вытянул ее назад. Трость лежала рядом на брезенте.

Кофр со сканером стоял открытым. Крышка откинута, датчики вынуты и брошены рядом, кассета с лентой вытащена из гнезда и лежала на кофре.

В левой руке Ван Дорн держал мой блокнот, В правой у него был маленький фонарь, прикрытый носовым платком.

Он поднял голову.

Несколько мгновений никто не двигался и не говорил.

Потом Ван Дорн медленно опустил фонарь.

— Не вставайте, мистер Ван Дорн, — сказал я. — Вам это трудно, а нам некуда спешить.

Он не ответил. Посмотрел не на меня и не на Барлоу с револьвером в опущенной руке, а на блокнот. На раскрытую страницу, где виднелись строки с размерами и фамилиями.

Барлоу шагнул вперед.

— Гарри, — сказал он, хотя голос у него сорвался. Одиннадцать лет шерифом в округе, всю жизнь в этих местах, он знал этого человека дольше, чем служил. — Гарри, что ты тут делаешь?

Ван Дорн наконец поднял глаза.

— Дуайт, — сказал он спокойно. — Помоги мне встать, будь любезен. Сам я с колена не поднимусь, а в таком положении разговаривать неприлично.

Барлоу посмотрел на меня. Я кивнул.

Он убрал револьвер, подошел и подал руку. Ван Дорн взялся крепко, обеими своими и Барлоу поднял его, придерживая под локоть.

Он выпрямился, оперся на поданную трость и одернул пиджак.

На нем был тот же светлый костюм и галстук. В час ночи, в каньоне, при сорока градусах холода.

— Блокнот отдайте, — сказал я.

Ван Дорн посмотрел на блокнот, потом протянул его мне.

— Там нет ничего, чего вы не знаете, — сказал я, забирая блокнот. — Цифры настоящие, а последние две страницы я написал специально для вас.

— Я понял, — сказал Ван Дорн. — Понял, как только увидел строку про антропометрию. — Он усмехнулся, коротко и невесело. — Слишком удобно. Настоящий человек так не пишет, он пишет отсчеты и ругается, когда данные не сходятся. А тут все построено слишком гладко.

— И все равно вы клюнули.

— Тут уж я дал маху, — согласился он.

Снаружи подошел помощник шерифа и остановился у входа. От поворота грунтовки подошел другой.

— Мистер Ван Дорн, — сказал я. — Как вы объясните ваше присутствие здесь?

Он долго молчал.

— Никак, — сказал он.

Барлоу снял шляпу.

— Гарри, — сказал он. — Я должен зачитать тебе права. Ты понимаешь?

— Понимаю, Дуайт. Читай.

Барлоу прочел по памяти, глядя в сторону, сбился один раз.

Ван Дорн выслушал стоя, опираясь на трость.

— Я понял свои права, — сказал он, когда Барлоу закончил. — И от адвоката пока откажусь.

— Гарри, не дури.

— Дуайт. — Ван Дорн повернул к нему голову. — Мне семьдесят один год. Что мне даст адвокат? Выбьет для меня лишние четыре года вместо двух? Я это время могу и не прожить.

Он посмотрел на кофр, разбросанные датчики и сдвинутую раскладушку.

— Можно, я сяду?

Мы вышли из палатки и сели под навесом, где горела лампочка от генератора. Барлоу принес складные стулья. Один из помощников остался у входа, второй ушел к машине Ван Дорна, оформлять документы.

Ван Дорн сел, вытянув правую ногу вперед, положив обе руки на набалдашник трости.

Над каньоном стояла узкая полоса звездного неба. От плотины все также шел нескончаемый гул.

— Спрашивайте, агент, — сказал он.

— Двадцать первое августа тридцать пятого года, — сказал я.

Ван Дорн кивнул, будто ждал именно этого вопроса.

— Двадцать первое августа, — повторил он. — Ночная смена. Блок четыре, аризонское примыкание, отметка четыреста двадцать четыре.

Он помолчал.

— Знаете, чего вы не понимаете про ту стройку? — сказал он. — Вы думаете, мы так гнали ради денег подрядчика? Отчасти да. Но не только.

— А ради чего?

— Смотрите, каждый день простоя стоил штрафа по три тысячи долларов, — сказал Ван Дорн. — Тогда за воротами стояли пять тысяч человек, готовых на любую работу за четыре доллара в день. Тридцать пятый год, агент. Депрессия. Люди приезжали сюда из Оклахомы на телегах, с детьми, жили в палатках на берегу, в жаре при ста двадцати градусах, лишь бы их взяли на работу.

Он посмотрел на реку.

— Ковалик, Рейес и Барт монтировали закладные детали и трубопроводы охлаждения, — сказал он. — Работали в бадейном проеме блока, ставили решетку труб перед укладкой очередного слоя.

— Что произошло?

— Сорвалась подвесная площадка, — сказал Ван Дорн. — Лопнул хомут крепления. Их сбросило вниз, в шахту между опалубкой и уже уложенным массивом, футов на сорок. Насмерть всех троих, сразу.

Он произнес это спокойно, как произносил все технические подробности.

— Дальше, — сказал я.

— Затем пришел я, — сказал Ван Дорн. — Меня подняли с койки в час ночи. Я был инженером по укладке на этой зоне и мне полагалось принимать решение.

— И вы его приняли.

— Конечно. Слушайте внимательно, агент, потому что тут все важно.

Он поднял руку и стал загибать пальцы.

— Первое. Достать их оттуда это значит разбирать опалубку и вскрывать уложенный за смену слой. Двое суток работы минимум. Двое суток штрафа и остановки по всей аризонской зоне.

— Так, понятно, а еще что?

— Второе это расследование. — Он загнул второй палец. — Обрушение подвесной площадки с тремя погибшими это значит комиссия из Вашингтона, участие Управления шахт, то есть приостановка работ по всей высоте. В тридцать первом у нас уже был бунт и забастовка, компания еле выкрутилась. Вторая остановка означала бы пересмотр контракта.

— Понятно, было что-то еще?

— Да. — Он загнул третий палец и опустил руку. — Этих троих никто не ждал.

— Что это значит?

— Это значит то, что я сказал, — ответил Ван Дорн. — Ковалик приехал из Пенсильвании, семьи не имел, писем не получал. Рейес из Соноры, прибыл через границу, документы у него были не совсем в порядке, о нем никто бы не спросил. Барт вдовец, дети взрослые, в Айове, он им не писал два года. Я это знал, потому что изучил своих людей.

Он посмотрел мне в лицо.

— Вот что самое скверное во всей истории, агент. Не то, что я сделал. А то, что я тогда стоял ночью на бетоне и перебирал в уме, как лучше скрыть смерть погибших.

Барлоу отвернулся.

— Я велел бригадиру ночной смены подать марку «C», — сказал Ван Дорн. — Заполнитель до трех дюймов вместо девяти. Мелкий заполнитель лучше обтекает и плотнее ложится.

— Обтекает что?

— Тело разумеется, — чуть раздраженно ответил он. — Мы уложили слой поверх. Пять футов, как всегда. Работали своей бригадой, восемь человек. К шести утра, когда пришла дневная смена, поверх стоял готовый слой, принятый по журналу.

— Кто подписал приемку?

— Я и подписал, — сказал Ван Дорн. — Своей рукой. Химическим карандашом, если вам интересно, чернила в той сырости расплывались.

— А в ведомостях?

— В ведомостях против трех фамилий поставили «дезертировал». — Он положил ладони на трость. — Это стандартная отметка. За август тридцать пятого таких отметок в ведомостях больше сорока. Три лишних никого не заинтересовали.

— А деньги?

— Деньги остались в кассе, — сказал Ван Дорн. — Я об этом не подумал тогда. Подумал только через много лет.

— Когда вы вырезали страницы из журнала?

— В сорок девятом, — ответил он. — Когда получил постоянный ключ от архива и стал разбирать материалы строительного периода для исторической справки. — Он усмехнулся углом рта. — Знаете, что смешно? Я тогда лишний раз перечитал ту запись и убедился, что там нет ничего прямо изобличающего. Просто марка «C» на блоке, где полагалась «A» и три фамилии в примечаниях. Никто бы не заметил.

— Но на всякий случай вы все-таки вырезали их.

— Да, так уж получилось. — Ван Дорн смотрел на свои руки. — Лезвием, по линейке, чтоб ровно.

— Мистер Ван Дорн. Вы понимаете, что если бы вы не сделали этого, я бы, вероятнее всего, ничего не нашел?

Он молчал некоторое время.

— Понимаю, — сказал он. — Теперь понимаю. И про палатку этой девочки тоже понимаю.

— Расскажите про доктора Коул.

Ван Дорн выпрямился.

— Она пришла ко мне во второй раз с распечатками, — сказал он. — Я вам говорил правду, агент, в кабинете, до последнего слова. Я объяснял ей про рассеяние на заполнителе и про трубы. Я говорил ей это искренне, потому что я сорок лет объяснял себе то же самое.

— Что вы имеете ввиду?

— То есть я сам себе сорок лет доказывал, что там ничего нет. — Он поднял голову. — Что бетон схватился, что все стало монолитом, а три тела за сорок лет превратились в ничто, никакой прибор их не увидит, потому что видеть нечего. Я в это верил, агент. Не притворялся, а верил.

— А потом?

— А затем она разложила передо мной ленты, — сказал Ван Дорн. — И я увидел на них три пятна. Три, на одной отметке, вытянутые в ряд.

Он замолчал.

— И я понял, что они там, — сказал он тихо. — Что они никуда не делись. Все сорок лет так и лежали там.

Река шумела внизу.

— Она сказала, что подготовит отчет, — продолжал Ван Дорн. — Что запросит у Бюро мелиорации разрешение на контрольное бурение. И что если разрешения не дадут, она обратится в прессу, потому что вопрос касается безопасности сооружения. — Он посмотрел на меня. — Она была совершенно честна, агент. Она думала про безопасность. Ей и в голову не приходило то, о чем подумал я.

— Что было в ту ночь?

— Я попросил ее прийти, — сказал он. — Позвонил в лагерь около десяти вечера, сказал, что хочу показать ей оригиналы журналов укладки по блоку четыре и объяснить наконец, откуда взялись ее пятна. Она обрадовалась.

— Куда она пришла?

— Наверх, к невадскому порталу. Я провел ее сам, у меня есть ключи. — Ван Дорн говорил по-прежнему спокойно, но руки на набалдашнике сжались. — Повел якобы в архив, а завел в машинное отделение холодильной установки. Аммиачно-фреоновая, она обслуживает кондиционирование административных помещений и охлаждение подшипников. Там есть камера с герметичной дверью, где стоит ресиверная группа.

— Вы заперли ее там?

— Я показал ей на щит и сказал, посмотрите вот тут. — Он закрыл глаза. — Она вошла. Я закрыл дверь и стравил ресивер.

— Она понимала что происходит?

— Сначала не понимала, — ответил Ван Дорн. — Стучала. Кричала, чтоб я открыл, что дверь заклинило. Потом перестала стучать. — Он открыл глаза. — Фреон тяжелый, он ложится снизу. Она не задыхалась. Просто села на пол, а потом легла.

Барлоу поднялся и отошел к краю площадки, к реке и встал там спиной к нам.

— Что было дальше? — спросил я.

— Я долго ждал, — сказал Ван Дорн. — Час двадцать минут. Потом проветрил камеру, вынес ее и опустил на грузовом лифте до нижней отметки.

— Вы сделали это сами?

— Конечно. — Он посмотрел на меня. — Вы не верите?

— Вам семьдесят один год, у вас нерабочая нога, а женщина весила фунтов сто двадцать.

— На тележке для инструмента, — сказал Ван Дорн. — Она есть на каждой отметке, галереи для того и делались, чтоб по ним возить приборы. Я вез, а не нес. Медленно. Полтора часа.

— А сероводород?

— Открыл крышку лаза в нижнюю штольню, за колодцем, — сказал он. — Там гниет органика, газ сам идет оттуда. Оставил открытой на два часа, потом завернул обратно.

— Вы работали ключом над одним болтом, а три остались нетронутыми?

— Я поленился отворачивать все четыре, — сказал Ван Дорн. — Крышку можно отжать, ослабив один и сдвинув его. — Он покачал головой. — Вот на чем сыпется человек. Не на тонком расчете, а на том, что в четыре часа ночи ему тяжело крутить ключом все болты.

— А палатка?

— На рассвете я спустился в каньон. — Он показал тростью. — Прибор не самое главное. Мне нужны были ленты и тетради. Я забрал тетради и распечатки, а прибор унес заодно, в нем оставалась кассета, а я не знал, можно ли вынуть ленту, не испортив ее.

— Где они сейчас?

— Тетради и распечатки я сжег, — сказал Ван Дорн. — Прибор до сих пор в моем гараже на Юкка-стрит, под верстаком, накрыт брезентом. Кассету я не открывал, побоялся сломать.

Он повернулся ко мне.

— Мне казалось, что я делаю то же самое, что в тридцать пятом, — сказал он. — Убираю последствия, и события не станет. Все просто исчезнет

— Мистер Ван Дорн, — сказал я. — Один вопрос. Вы сорок лет прожили, зная, что там, за этой стеной, лежат три человека. Вы ходили мимо каждый день.

Он посмотрел на плотину, на белую громаду в четверти мили выше по течению, подсвеченную снизу, с цепочкой фонарей по гребню.

— Ходил так же, как все, — сказал Ван Дорн. — Я решил однажды, что это была уплаченная цена за все и больше к этому не возвращался.

— Цена за что?

— За вот это. — Он показал тростью вверх. — Двадцать миллионов человек пьют воду, которую держит эта плотина. Три штата получают электричество. Империал-Вэлли кормит полстраны, потому что реку перестало сносить весной. Лас-Вегас вырос из пяти улочек в огромный город. Все это произошло потому, что мы ее построили в срок, а не встали на два года из-за решения комиссии.

— Но погибли трое человек.

— Девяносто шесть человек, агент, — сказал Ван Дорн. — Девяносто шесть погибло на этой стройке, всех их записали, хотя никому это не помогло. Я же не сам убил их, агент. Я действовал из благих намерений. Они такие же, как и эти девяносто шесть погибших, только на них не завели дело.

Он помолчал.

— Я так себе объяснял, — добавил он. — Все эти сорок лет. И знаете, что самое интересное? Это работало. Я спал спокойно.

— До недавнего времени.

— Да, пока не появилась эта девочка, — согласился Ван Дорн. — Пока она не разложила передо мной ленты с пятнами и не заставила меня заглянуть туда, куда я не смотрел с тридцать пятого года.

Он опустил голову.

— И тогда, агент, оказалось, что я не могу решить этот вопрос второй раз, — сказал он. — У меня было немного времени на размышление, я думал непрерывно и в конце концов сделал то же самое.

Он посмотрел на меня.

— А вот это я уже себе объяснить не могу.

Барлоу вернулся от реки, надел шляпу и достал наручники.

— Не надо, Дуайт, — сказал я. — Он никуда не денется.

Барлоу убрал наручники и подал старику руку. Ван Дорн поднялся с трудом, как в первый раз и оперся на трость.

Мы пошли к машинам, вверх по галечнику, медленно, приноравливаясь к его шагу.

Шорох — стук. И между ними твердый звук латунного наконечника по камню.

На середине подъема он остановился передохнуть и обернулся.

Отсюда плотина была видна целиком, белая вогнутая стена между черными скалами, а над ней узкая полоса звезд.

— Агент, — сказал Ван Дорн. — Одна просьба.

— Слушаю.

— Когда будете их доставать, — он говорил, глядя на плотину, — бурите с галереи, а не снаружи. С наружной грани придется резать напорную грань, а этого делать нельзя, там гидростатика. С галереи безопасно, я вам покажу на чертеже, где надо именно.

Он повернулся ко мне.

— Я не шучу, — сказал Ван Дорн. — Плотина ни в чем не виновата.

Бурение разрешили через пять дней. Все это время ушло на то, что Ленц назвал бы процедурой, а Финдли называл согласованием.

Я получил заключение Скарпетты, протокол осмотра галереи, объяснения Ван Дорна, запись показаний под протокол в присутствии адвоката, которого он в конце концов взял по настоянию Барлоу, ходатайство прокуратуры округа Мохаве, санкцию окружного суда Аризоны и отдельное разрешение регионального управления Бюро мелиорации на нарушение целостности сооружения.

Последний документ дался труднее всех прочих вместе.

Управление прислало собственного человека, инженера по эксплуатации гидротехнических сооружений из Денвера по фамилии Прескотт и тот двое суток изучал чертежи, прежде чем поставить подпись. Он же настоял на условиях.

Бурение проводить только с внутренней поверхности галереи, диаметр не более четырех дюймов, глубина ограничена расчетной, с постоянным контролем давления в скважине и с немедленной тампонажной заделкой после отбора.

То, о чем просил Ван Дорн, стоя на галечнике под звездами, повторил слово в слово инженер из Денвера, никогда с ним не встречавшийся. Я это отметил для себя.

Независимого эксперта пригласили из Аризонского университета в Тусоне.

Доктор Хелен Маркус, судебный антрополог, лет пятидесяти, невысокая, седеющая, в очках на шнурке. Приехала на своей машине, с двумя ящиками инструмента и с ассистентом-аспирантом. Первое, что сделала на объекте, это попросила показать ей чертежи и протокол Скарпетты, сидела с ними полдня.

— Скажу заранее, чтобы потом не вышло недоразумения, — заявила она Финдли за длинным столом. — Я приглашена как независимый специалист. Мое заключение будет тем, что покажет материал. Если керн окажется пустым, я так и напишу, вы сможете этим пользоваться. Если будет иным, тоже напишу, только отчет пойдет уже не только вам и вашему начальству.

Финдли ничего не ответил.

Бурили в среду. Установку спускали в галерею два дня по частям.

Станок колонкового бурения, рама, насосная станция, бочки с водой, коронки. Собирали внизу, в узкой галерее, где двоим не разойтись, на сборку ушли еще сутки.

Коронку взяли алмазную, с внутренним диаметром три и семь восьмых дюйма. Такой инструмент режет бетон вместе с заполнителем, оставляя керн, то есть цилиндрический столбик породы внутри колонковой трубы. Промывка водой, подача принудительная, отбор посекционно, по три фута.

К восьми утра в галерее собралось десять человек.

Двое бурильщиков, из подрядной организации Лас-Вегаса. Прескотт из Денвера с манометром и журналом. Кэтрин Роум с чертежами. Доктор Маркус с ассистентом и с раскладным столом, накрытым чистой клеенкой. Барлоу. Помощник прокурора округа. Фотограф из полиции штата. И я.

Мы стояли впритирку. Со свода капало, теперь еще и на оборудование, так что над станком натянули брезент.

Гул турбин никуда не делся. К нему добавился гул насоса и когда пошла коронка, еще и низкий вой алмазного инструмента по бетону, отдававшийся эхом по стенам.

Разговаривать стало невозможно. Мы объяснялись знаками и криками в ухо.

Первые двенадцать футов прошли за четыре с половиной часа.

Керн выходил по секциям, серые цилиндры длиной по три фута, тяжелые, мокрые, с блестящим срезом. Их укладывали в деревянный лоток, размеченный по футам.

Прескотт надписывал каждый мелом: номер, глубина от начала до конца.

Бетон в керне выглядел так, как ему и полагалось. Плотная серая масса с включениями заполнителя, окатанной речной гальки разного размера, до двух-трех дюймов в поперечнике. Сцепление хорошее, раковин и расслоений нет.

На отметке четырнадцати футов прошли трубу охлаждения. Коронка взвыла на другой ноте, керн вышел с косым срезом стальной стенки и с сердцевиной из старого цементного раствора, которым эти трубы заполняли в тридцать пятом.

Прескотт показал ее доктору Маркус.

— Вот это, — прокричал он ей в ухо, — то, что дает отражение по проекту.

Она кивнула и записала.

На пятнадцати футах структура бетона изменилась.

Заметил это бурильщик, а не приборы. Он поднял руку, показывая, мол, смотрите.

Керн, вышедший из трубы, выглядел иначе. Заполнитель мельче, самый крупный камень не больше полутора дюймов. Цементного камня больше, тон светлее.

Прескотт наклонился, потрогал и посмотрел на меня.

Марка «C».

Я показал ему поднятый большой палец: понял.

По чертежу в этом месте полагалась марка «A», крупный заполнитель до девяти дюймов, внутренняя масса блока. Мелкая смесь применялась в наружных гранях и у закладных деталей, а здесь, в шестнадцати футах от поверхности, посреди тела блока, ей взяться было неоткуда.

Прескотт записал и это в журнал наблюдений. Маркус записала в свой.

На шестнадцати футах и двух дюймах коронка провалилась.

Провал я заметил по бурильщику. У него дернулись руки на подаче, он мгновенно сбросил обороты и остановил станок.

Наступила относительная тишина, остался только гул турбин.

— Там полость, — сказал бурильщик. — Мелкая, дюйма три-четыре, потом опять твердое.

Прескотт посмотрел на манометр.

— Промывочная вода уходит, — сказал он. — Значит, полость есть и она сообщается дальше.

Маркус подошла к станку.

— Сможете идти дальше?

— Могу.

— Давайте медленно, — сказала она. — И как только пойдет что-нибудь, кроме бетона, немедленно останавливайтесь.

Прошли еще фут.

Потом коронку подняли и извлекли керн.

Керн вышел коротким, тринадцать дюймов вместо трех футов, потому что остальное осталось в скважине крошкой.

Его положили в лоток и промыли из шланга.

Все десять человек сдвинулись вокруг лотка. Фотограф поднял камеру.

Верхняя часть цилиндра тот самый светлый бетон с мелким заполнителем. Ниже граница, резкая и неровная, будто срез шел по чему-то, что обтекал бетон.

А под границей, в теле керна, вмурованное в цементный камень и перерезанное коронкой пополам, лежало нечто плоское, темное и изогнутое.

Оно не было ни камнем, сталью или деревом.

Толщина доли дюйма. Ширина около двух с половиной. Изгиб плавный, дугой.

Цвет темно-бурый, почти черный, с более светлой сердцевиной по срезу. Эта сердцевина имела структуру, не сплошную, а мелкоячеистую, губчатую, как срез пемзы, только правильнее.

Доктор Маркус наклонилась над лотком.

Она смотрела секунд двадцать, не прикасаясь к нему.

Потом выпрямилась, сняла очки, протерла их платком и надела снова.

— Стол, — сказала она.

Ассистент подвинул раскладной стол с клеенкой ближе к лампе.

Керн перенесли вдвоем и уложили срезом вверх.

Маркус достала из ящика лупу с подсветкой, кисти, пинцет и линейку. Работала минут пятнадцать, ни разу не подняв головы. Обмела срез сухой кистью, измерила и осмотрела под лупой сбоку, потом с торца.

Попросила фотографа снять срез крупно, с масштабной линейкой, в четырех ракурсах, дожидаясь, пока он отснимет.

И только после этого заговорила.

— Слушайте внимательно, — сказала она, в галерее стало тихо настолько, насколько тут вообще возможно. — Я скажу то, что могу утверждать сейчас, на месте, но окончательный ответ дам только после осмотра в лаборатории.

Она указала кончиком пинцета, не касаясь.

— Это фрагмент кости, изогнутой в одной плоскости. Толщина, кривизна и, главное, внутреннее строение не оставляют сомнений.

— Строение? — переспросил Прескотт.

— Плоские кости человека и крупных млекопитающих имеют трехслойное строение, — сказала Маркус. — Две пластины плотного компактного вещества, наружная и внутренняя, а между ними губчатое вещество, диплоэ. Вот, посмотрите на срез, две темные полоски по краям и ячеистая прослойка между ними. Никакая порода, камень и строительный материал не дает такой структуры. Ее дает только кость.

— Человеческая? — спросил Барлоу.

— Вот здесь я обязана быть точной, — сказала Маркус. — По фрагменту такого размера видовую принадлежность на глаз не устанавливают. Толщина, степень изгиба и характер диплоэ соответствуют фрагменту свода черепа взрослого человека, я бы поставила на это все, что имею. Но сказать это и утверждать в заключении разные вещи. В лаборатории мы сделаем гистологический срез и посмотрим строение остеонов, а если понадобится получим иммунологическую реакцию на видоспецифичный белок.

— Сколько времени понадобится?

— Неделя минимум, — сказала она. — Может быть, месяц.

Она положила пинцет.

— А вот что я готова написать прямо сейчас и подписаться под этим. — Маркус обвела взглядом стоящих. — В теле бетонного массива на глубине шестнадцати футов от поверхности галереи обнаружен фрагмент костной ткани, вмурованный в бетон. Дальше, он находится в слое бетона с мелким заполнителем, не соответствующим проектной марке для данного участка. Третье, и это, господа, самое важное с технической стороны.

Она повернулась к Прескотту.

— Кость не лежит на поверхности слоя и не примыкает к границе укладки. Она заключена в тело бетона со всех сторон, цементный камень плотно обтекает ее по всей поверхности среза, без пустот и пленок. Это означает, что она попала внутрь до схватывания, в свежую смесь. Не провалилась в трещину позже, не осталась в опалубке и не занесена водой. Была уложена вместе с бетоном.

Прескотт медленно снял каску.

— Технологически объяснить это невозможно, — сказал он. — Никак. При любой нормальной укладке.

— Вот это, пожалуйста, тоже в протокол, — сказала Маркус.

Полость вскрывали еще двое суток, расширяя скважину и заводя туда осветитель и зеркало, а потом и жесткий эндоскоп, привезенный из Лос-Анджелеса.

Того, что мы увидели затем, я не стану описывать подробно, потому что все это указано в заключение доктора Маркус на девяноста четырех страницах, с этим работать уже предстояло суду.

Скажу коротко.

Их было трое.

Они лежали в ряд, головами в одну сторону, на расстоянии около трех футов друг от друга, на одной отметке. Сохранность оказалась много лучше ожидаемой.

Сухой герметичный бетон, отсутствие воздуха и микрофлоры, стабильная температура. Сохранилась обувь, металлические пуговицы, пряжки ремней и на двоих даже латунные жетоны табельных номеров, какие носили монтажники подрядчика на цепочке.

Номера читались. Они совпали с ведомостями личного состава за август тридцать пятого года.

Ковалик Джозеф. Рейес Мануэль. Барт Эдвин.

Прескотт лично рассчитал и проконтролировал заделку. Скважину и полость затампонировали цементным раствором под давлением, той же технологией, какой в тридцать пятом инъектировали межблочные швы. Как он заметил вслух, по инструкциям, написанным тогда же.

Извлечь останки целиком не позволила техника и требования безопасности сооружения. Взяли то, что смогли, фрагменты, вещи и жетоны.

Плотина осталась стоять.

Предварительное заключение доктора Маркус на шести страницах, с подписями и с приложением семидесяти двух фотографий легло на стол в пятницу вечером. В субботу оно перестало быть тайной.

Как именно оно просочилось наружу, я не знаю до сих пор. Может, кто-то из подрядчиков-бурильщиков рассказал дома. Может, через помощника прокурора.

В Боулдер-Сити восемь тысяч жителей, половина из них работала на плотине. К понедельнику у невадского портала стояли четыре телевизионных фургона.

Финдли выступил перед ними, читая текст на бумаге, написанной в региональном управлении, сказав про полное содействие следствию и про то, что безопасность сооружения не вызывает сомнений. Ему задали двадцать вопросов, и на восемнадцать из них он ответил «идет следствие».

Доктор Маркус говорить с прессой отказалась и уехала в Тусон в тот же день. Я тоже избегал журналистов, хотя они уже узнали про то, что расследование вел знаменитый детектив, участник перестрелки в Озарке. Мне пришлось изменить внешность и прятаться в гостевом домике, почти не выезжая за территорию.

А во вторник Крамп, принесший мне почту, положил на стол газету из Лас-Вегаса и сел на табурет.

Он долго молчал.

— Я эту сказку рассказывал приезжим сорок лет, — сказал он наконец. — И всегда прибавлял, что это вранье.

— Вы говорили верно, — сказал я. — Сплошняком в бетон людей никто не прячет, это невозможно сделать в пяти футах свежей смеси. Вы это правильно объясняли, физика на вашей стороне.

— А как же тогда это случилось?

— Их не прятали в слое, — сказал я. — Они упали в шахту между опалубкой и уложенным массивом, на дно проема, и остались лежать там, где их не видно сверху. А слой лег поверх. — Я налил ему кофе. — Разница в том, что никто никого не замуровал в бетоне. Просто не стали доставать тела.

Крамп взял кружку, но пить не стал.

— Я знал Эдди Барта, — сказал он. — Он мне в тридцать четвертом руку вправил, я ее вывихнул на арматуре. — Он поставил кружку. — Нам сказали, что они снялись и уехали, все трое, ночью. Мы ругались. Говорили, мол, струсили, бросили ребят, не доделав работу.

Он вытер лицо ладонью.

— Сорок лет, — сказал Крамп. — Сорок лет я думал, что Эдди Барт трус.

Николь позвонила в тот же день вечером.

Она никогда не звонила первой в Неваду, считала это лишним расходом на казенный счет и звонила в ответ, когда звонил я. За это время она набрала мой номер только один раз, и то потому, что перепутала расписание смен.

Я снял трубку на втором гудке.

— Итан.

По голосу я понял все сразу, прежде чем она сказала первое слово по существу.

— Слушаю.

— Гейл звонил днем, — сказала Николь. — На домашний.

Я сел на кровать.

— Откуда у него наш домашний номер?

— Не знаю. — Она говорила спокойно. — тот, каким она разговаривала на службе. — Записываю по порядку, как ты просил. Звонок в четырнадцать двадцать по нашему времени. Голос мужской, назвался Робертом Гейлом, спросил тебя. Я сказала, что тебя нет в городе. Он спросил, где ты. Я не ответила.

— Правильно.

— Дальше он замолчал секунд на пять, — сказала Николь. — Потом сказал буквально следующее, я записала дословно: «Передайте ему, что за мной ходят. Не один, их трое, посменно. Синий „Плимут“ и коричневый фургон. Они стоят у дома с воскресенья».

— Так, понял.

— Дальше он говорил быстро и путано, — сказала она. — Документы от маршальской службы пришли неделю назад и он их подписал. Его должны были вывезти в понедельник и не вывезли, потому что бумага ушла куда-то на согласование. Он второй день не выходит из дома. Звонил Ленцу трижды и Ленц не отвечает.

— Не отвечает?

— По его словам, не отвечает с понедельника.

Я встал.

— Николь, ты звонила Ленцу?

— Звонила, — сказала она. — В четыре и в шесть. В казначействе сказали, что мистер Ленц с понедельника в отпуске по семейным обстоятельствам и будет через две недели.

Я стоял с трубкой у уха и смотрел в темное окно, за которым лежал казенный городок с зелеными крышами.

— Он не может быть в отпуске, — сказал я.

— Я тоже так подумала, — сказала Николь.

— Что еще сказал Гейл?

— Последнее, что он сказал, — она помолчала, — «Скажите ему, что я не выдержу. Я не герой. Если меня не заберут до конца недели, я не знаю, что будет». Потом он положил трубку.

Я посмотрел на часы. В Вашингтоне было половина двенадцатого ночи.

— Ты дома?

— Дома. Двери заперты, собаки на месте, — сказала Николь тем же ровным голосом. — Итан, я не боюсь за себя, и ты не бойся. Я работаю в ведомстве, где за такие вещи спрашивают строго и быстро. Я боюсь за твоего свидетеля.

— Я вылетаю завтра утром.

— Я так и думала. — Она помолчала. — Дело там закончил?

— Закончил, — сказал я. — Обвиняемый под стражей, показания записаны, экспертиза в работе. Отчет допишу в самолете.

— Тогда жду тебя.

Расписание я знал наизусть еще до того, как повесил трубку.

Прямых вечерних рейсов из Лас-Вегаса в Вашингтон сейчас нет. Ближайший коммерческий вариант утренний, с пересадкой в Чикаго или в Далласе, вылет в шесть пятьдесят, прибытие в Нэшнл около пяти вечера по восточному времени. То есть через восемнадцать часов.

За восемнадцать часов можно потерять четыре раза человека, у которого под окнами третьи сутки стоит синий «Плимут».

Часы в гостевом домике показывали без двадцати девять по местному времени.

Я снял трубку и попросил телефонистку соединить с междугородной.

Первый звонок в Вашингтон, домой к Томпсону.

Гудки шли долго, одиннадцать раз, я считал. Потом трубку взяли, и женский голос, сонный и раздраженный, сообщил, что мистер Томпсон в отъезде, у зятя в Балтиморе.

Вернется в пятницу, телефона у зятя нет, потому что зять только въехал в дом и линию ему пока не провели.

— Миссис Томпсон, это агент Митчелл. Мне нужно…

— Молодой человек, — сказала она, — я знаю, кто вы. Мой муж восемнадцатый день не курит и первый раз за четыре года куда-то поехал. Телефона там нет. Я ничем не могу помочь.

Она положила трубку.

Второй звонок дежурному по отделу.

Дежурил в ту ночь агент, которого я знал по фамилии и не знал в лицо, молодой, из ночной смены.

Я объяснил как мог, о том, что мой свидетель по федеральному делу находится под угрозой похищения и убийства, ведется наружное наблюдение, немедленно требуется охрана.

Дежурный записал.

Потом сказал то, что я ожидал заранее и все равно надеялся не услышать.

— Специальный агент Митчелл, по своей инициативе я наряд выставить не могу. Охрана свидетеля это распоряжение старшего должностного лица. Ваш начальник в отъезде, помощник специального агента по отделу будет в восемь утра.

— Свидетель может не дожить до восьми утра.

— Тогда отправьте телеграмму на имя помощника специального агента, я передам ее с утренним докладом.

— Соедините меня с оперативным дежурным по бюро.

Он так и сделал.

Оперативный дежурный оказался человеком постарше и разговаривал вежливее, но сказал то же самое.

— Ваше дело в производстве Министерства финансов, Митчелл — заметил он, выслушав. — Гейл проходит как свидетель по налоговому делу, ведомство не наше. Мы можем принять сообщение об угрозе и передать, но выставлять охрану по чужому делу без письменного запроса от прокуратуры я не имею права.

— Прокуратура запрос подавала. Две недели назад.

— В какую службу?

— В маршальскую. Программа защиты свидетелей.

— Тогда вам к маршалам, — сказал дежурный. — Записывайте номер.

Маршальская служба ответила с четвертого раза.

Ночной дежурный по Вашингтонскому округу выслушал фамилию, попросил подождать и ходил куда-то минут семь. Я стоял с трубкой, глядя, как на стену гостевого домика падает отсвет фонаря и колышется тень от тополя за окном.

— Гейл, Роберт Э., — сказал дежурный, вернувшись. — Есть такой. Заявление принято, документы подписаны.

— И? Почему он до сих пор не под охраной?

— Дело направлено в главное управление на утверждение, — сказал он. — Тут стоит отметка: «возвращено на доработку в связи с уточнением основания». Дата возврата вчера.

— Что это значит?

— Это значит, что кому-то в главном управлении не понравилась формулировка, — сказал дежурный. — Обычное дело. Перепишут, отправят снова, недели через две-три утвердят.

— Человек под неизвестным наблюдением с воскресенья. Там три машины, они дежурят посменно.

— Агент, я вам верю, — сказал дежурный, голос у него был усталый. — Но у меня на весь округ сегодня ночью четыре человека, трое из них на конвое. Я не могу снять их и поставить к дому гражданина, чье дело возвращено на доработку. За это я пойду под служебное расследование, а он все равно останется без охраны, потому что меня вскоре сменят и наряд снимут.

— Что же вы можете?

— Записать сообщение и передать утренней смене, — сказал он. — И вот что еще. Позвоните в городскую полицию. Они могут прислать патруль по вызову о подозрительных лицах у дома. Формально это не охрана, но машина будет стоять у подъезда.

Я позвонил в городскую полицию.

Дежурный второго участка выслушал и сказал, что при поступлении заявления от самого жильца патруль приедет и проверит его.

— Заявление от жильца обязательно?

— Конечно, — ответил он. — Иначе получается, что мы ставим машину у дома местного жителя по звонку постороннего лица из Невады. Так не делается.

Я положил трубку и посидел на кровати.

Часы показывали двадцать минут десятого. Значит, в Вашингтоне четверть первого ночи.

Тогда я снял трубку и попросил соединить с домом.

Николь ответила сразу.

— Никто не поставит охрану до утра, — сказал я. — Томпсон в Балтиморе, до него не дозвониться. Маршалы вернули дело на доработку. Полиция требует заявления от самого Гейла.

— Понятно, — сказала Николь.

— Я вылетаю ближайшим бортом. Не утренним. А сейчас же.

— Каким?

— Пока не знаю.

— И что же мне делать? — спросила она.

Вот за что я ей был благодарен, она не спросила, уверен ли я, что приеду и не стала уверять меня, что до утра ничего не случится.

— Первое, — сказал я. — Позвони Гейлу домой. Он переехал из своей квартиры в другой дом. Номер у меня в записной книжке, в верхнем ящике стола, страница на букву «Г», записано карандашом. Скажи ему не открывать дверь никому до моего приезда, свет не гасить, телефон держать рядом. Пусть сам позвонит во второй участок и заявит о подозрительных машинах у дома, тогда приедет патруль.

— Записала.

— Второе. Позвони Дэйву Паркеру домой. Разбуди его. Скажи, что я прошу его об одолжении личного свойства и что подробности передам при встрече. Пусть он до утра будет у телефона и подумает, где можно на два-три дня поселить человека так, чтобы об этом не знало Бюро.

Она помолчала.

— Ты уверен, что Паркер надежен?

— Уверен, — сказал я. — Он давно в этом городе, у него полно родни и знакомых, он единственный, кому я могу позвонить в час ночи и попросить о таком одолжении без объяснений.

— Хорошо. Что еще?

— А больше ничего. Спи.

— Не буду, — ответила Николь и положила трубку.

Барлоу я поднял с постели в половине десятого.

Он выслушал, не перебивая и не задавая ни одного лишнего вопроса.

— Военных бортов из Неллиса гражданскому агенту ФБР ночью не дадут, — сказал он сразу. — Даже мне не дадут, а я тут живу уже одиннадцать лет. Это сутки согласований.

— Почта?

— Вот почта это другое дело. — Я слышал, как он чиркает спичкой. — Из Маккаррана каждую ночь уходят почтовые борта. Еще есть чартерные грузовые, которые возят из Вегаса неизвестно что и неизвестно кому, но летают исправно.

— Как туда попасть?

— Через диспетчерскую грузового терминала, — сказал Барлоу. — Там сидит ночью человек по фамилии Дьюи, я его знаю с шестьдесят четвертого. Он вам скажет, что уходит и куда.

— Позвоните ему?

— Позвоню сейчас же. Выезжайте, к вашему приезду он будет готов.

От Боулдер-Сити до Маккаррана расстояние двадцать шесть миль.

Я собрал вещи за семь минут: чемодан, лабораторный ящик, папку с копиями материалов по Ван Дорну. Слепок следа, завернутый в газету, положил сверху и переложил тряпкой.

Крамп вышел на крыльцо в подтяжках поверх нижней рубахи.

— Уезжаете среди ночи?

— Да, срочное дело.

Он посмотрел на мой чемодан, потом на меня.

— Кофе в термос налить?

— Если можно, большое спасибо.

Он вернулся через две минуты с термосом и с бумажным свертком.

— Бутерброды, — сказал Крамп. — В самолетах ночью не кормят.

Машину мне еще раньше выделили по распоряжению Финдли. Ее потом заберет почтальон плотины и вернет обратно в офис.

Я вел по пустому шоссе на семидесяти пяти.

Дорога шла через пустыню, прямая, с редкими столбами по обочине. Фары выхватывали креозотовые кусты, отброшенные тени юкк, отражатели на столбиках. Дважды в свете фар пробежали кролики.

Вдалеке впереди, у горизонта, стояло зарево Лас-Вегаса, световое пятно над плоской землей, видимое за двадцать миль.

В зеркале не было ничего.

Термос лежал на соседнем сиденье, я его не открывал.

Грузовой терминал Маккаррана стоял в стороне от пассажирского здания, ангары, бетонная площадка, желтые фонари на мачтах и штабеля почтовых мешков под навесом.

Диспетчерская помещалась в вагончике. Внутри стол, два телефона, кофейник, приколотые к стене листы расписаний и человек лет шестидесяти в клетчатой рубашке.

— Дьюи?

— Он самый. — Он оглядел меня. — Дуайт звонил. Вам надо на восток и очень срочно.

— Да. Есть варианты?

Дьюи повернулся к листам на стене и повел по ним пальцем.

— Смотрите. Почтовый на Денвер уходит в двадцать три десять. Из Денвера утренним на Вашингтон, там пересадка, но выигрыш по времени часа три, не больше.

— Дальше.

— Чартер на Мемфис, ноль часов сорок. — Он постучал по листу. — Грузовой, «Дуглас DC-6», возит запчасти. Из Мемфиса в шесть утра идет почтовый на Вашингтон.

— Это будет раньше?

— Вы выиграете часов пять, если вовремя состыкуется. — Дьюи взял карандаш. — А может и не состыковаться, тогда просидите в Мемфисе полдня и опоздаете.

— Еще варианты?

Он подумал.

— Есть один, — сказал он. — Ноль часов ноль пять минут, чартер на Балтимор. Возит игровые автоматы на восток, «Кертисс C-46», старый как смертный грех. Идет с двумя дозаправками, в Уичито и в Луисвилле. В воздухе восемь с половиной часов, с посадками все одиннадцать.

— Прибытие?

— Часов в одиннадцать утра по-восточному, если ничего не сломается. — Дьюи посмотрел на меня поверх очков. — Только имейте в виду, это не самолет для пассажиров. Там холодно, шумно и сесть не на что. Одно кресло в грузовом отсеке для сопровождающего.

— Кто командир?

— Сейчас узнаю.

Он снял трубку и говорил минуты две. Потом положил.

— Вас возьмут, — сказал Дьюи. — Оформим вас сопровождающим груза. Стойка тринадцать, выход через ворота, борт номер сорок семь. Бегом, они выруливают в ноль ноль пять.

Часы над его столом показывали одиннадцать сорок.

«Кертисс C-46» оказался горбатым двухмоторным грузовиком тридцатых годов, окрашенным в серый цвет, с облезшими номерами на киле. Внутри гулкий железный отсек, ящики в четыре ряда, притянутые сетками и одно кресло у переборки, привинченное к полу, с ремнем поперек.

Второй пилот показал, куда сесть, дал брезентовую куртку и наушники и вернулся вперед к своему месту.

Мы взлетели в двенадцать ноль восемь.

Дальше одиннадцать часов кромешного ада.

Обшивка не держала ни шума, ни холода. Два поршневых двигателя по две тысячи лошадиных сил, работающих в трех футах за железом, дают такой звук, что через час перестаешь слышать отдельные ноты и чувствуешь только давление на барабанные перепонки. Наушники помогали мало.

Температура в отсеке к третьему часу упала так, что изо рта пошел пар. Я застегнул брезентовую куртку поверх своей и поднял воротник.

Ящики поскрипывали в сетках на каждой болтанке.

Я открыл папку и попробовал писать отчет по Ван Дорну.

Написал полторы страницы. Потом обнаружил, что во второй абзац дважды переписал одну и ту же фразу про марку смеси.

Убрал папку.

Термос Крампа стоял на полу между ботинок. Я налил кофе, подержал крышку в руках, пока не согрелись пальцы и выпил.

Через сорок минут налил снова. Крышка была теплая.

Часы у меня на руке шли по тихоокеанскому времени. Я перевел их на восточное сразу после взлета, чтобы видеть время в точке прибытия, а не в вылета.

Три часа сорок минут.

Половина пятого.

В Уичито мы сели в начале шестого по восточному. Дозаправка заняла пятьдесят минут.

Я вышел на бетон, походил вдоль крыла, посмотрел, как шланг тянут от бензовоза. Небо на востоке уже серело.

Спросил у второго пилота, где телефон.

Автомат стоял в углу диспетчерского домика. Я набрал домашний номер и высыпал мелочь.

— Николь.

— Дозвонилась до него в час двадцать, — сказала она без предисловий. — Голос испуганный, но живой. Инструкции твои передала слово в слово, он повторил за мной. Обещал позвонить во второй участок.

— Позвонил?

— Да. Я перезванивала в два ночи, он сказал, что патрульная машина проехала мимо дома и постояла минут десять.

— Дальше?

— Дальше я звонила в четыре. — Молчание. — Он не ответил.

Я смотрел на стену диспетчерского домика, на приколотую сводку погоды.

— Гудки шли?

— Да, было ровно восемнадцать, я считала.

— А что Дэйв?

— Разбудила в час сорок. Не спросил ничего, сказал только «сколько человек и на сколько дней». Я ответила, что один и на три-четыре. Он сказал, что вопрос решен, и велел передать, у его двоюродного брата дом в Фоллс-Черч, сам брат в отъезде до мая, ключи у Дэйва.

— Хорошо.

— Итан, — сказала Николь. — Ты где?

— В Уичито.

— Это где?

— Канзас, — сказал я. — Дозаправка. Буду в Балтиморе около одиннадцати.

Монеты кончились, телефонистка попросила доложить. Я доложил.

— Николь. Позвони ему еще раз в шесть.

— Я звоню каждый час, — ответила она.

Мы взлетели из Уичито в шесть десять.

Второй отрезок оказался хуже первого. Пошла отчаянная болтанка, ящики в сетках стали ездить по полу. Один раз крепление лязгнуло так, что я встал и проверил натяжку.

Рассвело.

В маленьком иллюминаторе у переборки, круглом, дюймов восемь я видел поля Канзаса и Миссури, разлинованные квадратами, в утреннем свете, с длинными тенями от лесополос. Внизу проплыла река, потом городок с водонапорной башней, потом снова поля.

Я допил термос в семь двадцать.

В Луисвилле мы сели в двадцать минут девятого. Дозаправка сорок минут.

Телефон нашелся в грузовом терминале.

— Не отвечает, — сказала Николь. — Ни в шесть, ни в семь, ни в восемь. Гудки идут.

— А полиция?

— Звонила во второй участок в семь. Дежурный сказал, что ночная смена сдала дежурство и никаких происшествий по этому адресу не зафиксировано.

Мимо провезли тележку с ящиками, и я не расслышал следующую фразу.

— Повтори.

— Я говорю, Дэйв заедет к дому сам, — сказала Николь. — Он предложил, я согласилась. Сказал, что проедет мимо в девять по дороге на службу, посмотрит и позвонит мне.

— Пусть не выходит из машины.

— Я ему это сказала. Он ответил, что не первый год замужем.

Мы взлетели из Луисвилла в девять ноль пять.

Последний отрезок на час двадцать минут.

Я сидел, привалившись затылком к холодному железу переборки и смотрел, как в круглом иллюминаторе проходят Аппалачи. Темные, поросшие лесом, еще без листвы, с полосами тумана в долинах.

Часы показывали девять сорок. В десять двадцать под крылом пошел Мэриленд.

Мы сели в Балтиморе в одиннадцать ноль восемь.

Дэйв ждал у ворот грузового терминала, стоя рядом со своим «Плимутом», не синим, а зеленым, в пиджаке и с ослабленным галстуком.

— Ну и видок у тебя, — сказал он вместо приветствия, забирая лабораторный ящик. — Ты в чем летел, в холодильнике?

— Почти. Что у дома?

Он захлопнул багажник и посмотрел на меня.

— Плохо, Итан.

— Говори.

— Проехал в девять пятнадцать. — Дэйв сел за руль и завел мотор. — Машина его на подъездной дорожке, «Олдсмобиль» шестьдесят девятого, стоит носом к улице. Дверь дома приоткрыта. Не распахнута, приоткрыта дюймов на шесть, так и стоит.

— Ты не заходил?

— Нет конечно, ты же велел. Проехал дважды с интервалом в двадцать минут. Второй раз дверь была в том же положении.

— Машины?

— Вот что интересно, — сказал Дэйв, выруливая на шоссе. — Никаких машин. Ни синего «Плимута», ни коричневого фургона. Улица пустая, как в воскресенье.

Мы ехали сорок минут.

Дом Гейла, куда он переехал после ареста Холта, стоял в тихом квартале в, кирпичный, с крыльцом в три ступени и с живой изгородью вдоль дорожки. Через улицу такие же дома, у одного из них на газоне стояла разбрызгивалка.

«Олдсмобиль» действительно стоял на дорожке, носом к улице.

Дверь дома была приоткрыта.

Дэйв остановился в полуквартале.

— Ждать здесь?

— Идем оба, — сказал я. — Ты по левой стороне.

Мы поднялись на крыльцо.

Я толкнул дверь стволом, не касаясь ручки. Она пошла легко, без скрипа.

— Гейл! — крикнул я в проем. — Это Митчелл. Федеральное бюро расследований.

Тишина.

Внутри пахло вчерашней едой и сигаретами.

Прихожая. Гостиная справа.

Диван сдвинут. Журнальный столик перевернут, на ковре лежат рассыпанные журналы. Настольная лампа на полу, абажур смят. Пепельница опрокинута, окурков штук двадцать, они рассыпались широким веером.

Старый, черный телефон с диском лежал на полу у стены, трубка рядом. Шнур вырван из розетки на плинтусе, на обоях под ней осталась содранная полоса.

Вот почему шли гудки и никто не отвечал.

— Итан, — позвал Дэйв от кухонной двери.

Кухня. Задняя дверь открыта настежь. На полу у порога опрокинутый стул. На столе чашка с холодным недопитым кофе, с пленкой сверху.

Крови не было. Ни в гостиной, ни в кухне, ни на ступенях крыльца.

Наверху пусто. В спальне раскрытый чемодан на кровати, наполовину собранный. Сложенные рубашки, бритвенный прибор, стопка бумаг. Собирался человек торопливо, но не в панике, рубашки сложены аккуратно.

— Значит, он собирался уезжать, — сказал Дэйв.

— Но не уехал.

Я спустился и осмотрел заднюю дверь.

Ни следов взлома, ни повреждений на косяке. Замок в порядке, задвижка отодвинута изнутри.

Я вышел на задний двор.

Небольшой, футов тридцать в глубину, с газоном и с кустами по периметру. В дальнем углу калитка в живой изгороди, выходящая в переулок между кварталами.

Калитка была приоткрыта. Так же, как передняя дверь.

Я присел возле нее.

Земля у калитки черная, мягкая после недавнего дождя. По ней шли следы, один комплект, размер небольшой, городская обувь с гладкой подошвой. Шаг длинный и неровный, носок вдавлен глубже пятки.

Это след бегущего человека.

— Дэйв. Смотри.

Он присел рядом.

— Один человек, — сказал я. — Он бежал. Никто за ним не гнался. — Я повел рукой. — Второго следа нет.

Мы стояли у калитки, в этот момент в доме зазвонил телефон.

Не тот, что лежал в гостиной с выдранным шнуром.

Второй, на кухне, на стене, я его видел и не подумал о нем.

Дэйв успел первым.

Он снял трубку, послушал секунду и молча протянул мне.

— Митчелл, — сказал я.

В трубке слышались звуки — уличный шум, машины, а еще пробивалось прерывистое дыхание.

— Митчелл. — Голос был сорванный, сиплый, я не сразу узнал его. — Митчелл, это вы? Это правда вы?

— Это я, Гейл. Где вы?

— Скажите что-нибудь, чего они не знают, — быстро сказал он. — Скажите, что вы мне сообщили в первый раз при нашей встрече

Я вспомнил.

— Мы встретились после облавы на заведение Сабатино. Я сказал, что вы одиннадцать лет практикуете без диплома и…

Он выдохнул.

И заплакал в трубку, некрасиво, взахлеб, как человек, который двое суток держался и вдруг перестал это делать.

— Гейл. Где вы?

— Телефон-автомат, — выговорил он через полминуты. — Угол… я не знаю угла. Возле аптеки. Тут вывеска «Ректор Драгс».

Дэйв поднял два пальца и показал направление, через два квартала.

— Оставайтесь на месте, — сказал я. — Мы будем через три минуты. Зеленый «Плимут», за рулем светловолосый в сером пиджаке, рядом я. Из будки не выходите, пока не увидите меня.

— Митчелл.

— Что?

— Я думал, вы не приедете, — сказал он.

Аптека «Ректор Драгс» стояла на углу, и телефонная будка рядом с ней, у входа, стеклянная, с складной дверью.

Гейл сидел на полу будки.

Не стоял, а сидел, поджав ноги, привалившись спиной к стеклу, так, что снаружи его почти не было видно за рекламной наклейкой. В руке он держал трубку на рычаге, чтобы будка выглядела занятой.

Я открыл дверь.

Он поднял голову.

Небритый и с темными пятнами под глазами. Пальто надето поверх пижамной рубашки, это было первое, что я заметил.

На ногах домашние туфли. Одна нога разута, носок порван, на пятке содрана кожа.

Его трясло. Не мелко, а крупно, волнами, от плеч до ног.

— Вставайте, — сказал я и подал руку.

Он взялся обеими руками и не смог подняться с первого раза.

Дэйв подхватил его с другой стороны, мы довели его до машины за двадцать шагов, за это время он дважды оглянулся.

На заднем сиденье он сел, вжавшись в угол и сказал:

— Поезжайте. Пожалуйста. Просто поезжайте.

Дэйв тронулся. Ехали молча минуты три. Потом Гейл начал говорить сам, без вопросов, торопливо, будто боялся, что не успеет.

— Они приехали ночью, — сказал он. — Около двух. Я не спал, я третьи сутки не сплю. Стоял у окна в темноте и смотрел.

— Сколько машин?

— Две. Синяя и фургон. Фургон встал прямо на дорожке, за моим «Олдсмобилем». Он мне перекрыл выезд, понимаете? Он специально встал так, чтобы я не мог выехать.

— Что было дальше?

— Из фургона вышли двое. — Голос у него сорвался. — Пошли не к передней двери. Они разошлись, один к передней, второй в обход, к задней.

— Что вы сделали?

— Я побежал. — Гейл вытер лицо ладонью. — Я схватил пальто и побежал через кухню, на задний двор, к калитке. Я эту калитку в воскресенье смазал, потому что она скрипела, и я подумал, если придется бежать, она заскрипит. — Он засмеялся коротко и страшно. — Я в воскресенье смазал калитку, Митчелл. Я знал.

— А дом?

— Я не понимаю, что там было. Я слышал, как что-то упало, уже из переулка. Я не оглядывался.

— Где вы были все это время?

— В подвале, — сказал он. — Через два дома, у Мерриттов. Они уехали во Флориду на месяц, я знаю, потому что забираю их почту. Дверь в подвал со двора, замок паршивый, я его открыл кухонным ножом, который взял с собой.

Он посмотрел на свои руки.

— Я просидел там девять часов, — сказал Гейл. — В темноте, на бетонном полу, среди банок с консервированными персиками. Слушал, как наверху ходят.

— Там ходили?

— Дважды. — Он поднял голову. — Может, это был почтальон. Может, ветер. Я не знаю. Я сидел и держал в руках нож и думал, что если дверь откроется, я…

Он не договорил.

— Почему вы вышли?

— Потому что вспомнил, что вы прилетаете утром, — сказал он. — Ваша подруга сказала мне вечером, что вы вылетели. Я считал часы. В одиннадцать я решил, что вы уже здесь, и пошел к телефону. — Он помолчал. — Я позвонил домой. К себе домой, понимаете? Я думал, если трубку снимет кто-то другой, я просто пропал.

Дэйв смотрел в зеркало.

— Куда едем? — спросил он.

— Фоллс-Черч, — сказал я.

Дом двоюродного брата Дэйва стоял в тихом переулке за церковью. Небольшой, одноэтажный, с закрытыми ставнями и с газоном, который кто-то стриг на прошлой неделе.

Дэйв открыл своим ключом. Внутри было прохладно. Мебель под чехлами, холодильник выключен, вода перекрыта.

Он прошел по комнатам, открыл воду, включил холодильник и вернулся.

— Есть нечего, — сказал он. — Съезжу, возьму что-нибудь.

— Дэйв, спасибо.

— Потом отблагодаришь. — Он взял ключи от машины. — И вот что, Итан. Я не спрашиваю, кто он и что за история. Не хочу знать, хотя подозреваю, что там.

— Ему нужно пожить тут неделю.

— Хорошо, — сказал Дэйв и вышел.

Гейл сидел на диване под чехлом, в пальто поверх пижамы, держал стакан воды обеими руками.

Трясти его перестало минут через двадцать.

— Что теперь? — спросил он.

— Теперь вы моетесь, едите и спите, — сказал я. — Тут вас никто не найдет, потому что об этом доме не знает ни Бюро, ни казначейство, ни прокуратура. Знаем только я и Паркер. Хозяин дома во Флориде и не в курсе.

— А потом?

Я сел напротив.

— Потом вопрос надо решать всерьез, — сказал я. — Слушайте внимательно, потому что я скажу вам правду.

Он поднял глаза.

— Ваше дело о защите свидетеля лежит в главном управлении маршальской службы, — сказал я. — Оно возвращено на доработку из-за формулировки основания. Его перепишут и утвердят через неделю, а может, через месяц. Это обычный ход в таком деле, никто в этом не виноват. Хотя, может, это подстроено специально.

— Может, месяц, — повторил Гейл.

— Ленца, который это вел, с понедельника нет, — сказал я. — Официально отпуск по семейным обстоятельствам. Я сегодня выясню, что это значит на самом деле.

— Он единственный, кто отвечал на мои звонки, — сказал Гейл тихо.

— Гейл, посмотрите на меня. Система устроена так, что человек, попавший между ведомствами, словно проваливается в щель.

— И что?

— Теперь я эту систему постараюсь сломать, — сказал я. — Не буду ждать бумаги. Мой начальник возвращается в пятницу, утром он получит от меня рапорт, после которого ему придется выставить охрану либо объяснять на бумаге, почему он этого не сделал. Прокуратуру я подниму на ноги сегодня же, через Уиттакера. И в маршальскую службу я поеду лично, с документами в руках, буду сидеть в приемной, пока не подпишут.

— Вас за это не уволят?

Я подумал.

— Могут, конечно, — ответил я. — Но с вами уже пробовали иначе, мы видели, чем это кончается.

Гейл поставил стакан на пол.

— Митчелл, — сказал он. — Я вам скажу одну вещь, и потом больше не буду. Я себя не оправдываю, я сделал много плохого. Я знаю. Я играл и воровал, одиннадцать лет практиковал без диплома, сдал вам всех сразу, как только меня прижали. Я про себя все понимаю.

Он поднял голову.

— Но я вчера девять часов просидел в чужом подвале, там было очень темно, — сказал он. — Я все это время думал только одно, приедете ли вы или нет.

Он замолчал.

— Я приехал, — сказал я. — Идите мыться и ни о чем не беспокойтесь.

Из дома я звонить не стал. Телефон тут есть, Дэйв его включил, но плата за исходящие с него шли бы на счет двоюродного брата. Счета за междугородные и местные разговоры приходят в конверте раз в месяц, по ним видно все: номера, время и продолжительность. Дом, о котором никто не знает, перестает быть таким домом с первого же звонка.

Я объяснил это Гейлу дважды.

— Ни одного звонка отсюда, — сказал я. — Ни матери, ни знакомым, ни в контору. Ни одного. Трубку не снимать, даже если зазвонит.

— А если это будете вы?

— Я не позвоню, — сказал я. — Я приеду.

Дэйв вернулся с продуктами в половине второго, разгрузил два бумажных пакета на кухне и уехал на службу, он и так опоздал на четыре часа, в отделе это надо было чем-то объяснять.

Гейл вымылся, поел яичницу с ветчиной и уснул на диване в половине третьего, сидя, не сняв пальто.

Я взял ключи от машины Дэйва, которую он оставил мне и поехал искать телефон.

Автомат нашелся у супермаркета в трех милях от дома, на стоянке, стеклянная будка на бетонной тумбе, рядом с тележками. Место открытое, просматриваемое, с двумя выездами.

Я разменял пять долларов мелочью в кассе и вернулся к будке.

Первый звонок в Балтимор, в справочную, чтобы узнать номер по фамилии зятя. Фамилию я вспомнил, Томпсон когда-то обмолвился, что дочь вышла за человека по фамилии Кроули и что фамилия ему не нравится.

В справочной ответили, что абонент по фамилии Кроули в Балтиморе есть, их семнадцать и спросили улицу.

Улицы я не знал.

Я положил трубку, постоял и набрал домашний номер Томпсона.

Миссис Томпсон сняла на четвертом гудке.

— Это опять агент Митчелл.

— Господи, — сказала она.

— Миссис Томпсон, я прошу прощения за ночной звонок и за этот тоже. Я не стал бы, если бы обстоятельства не сложились таким образом.

— Он вернется завтра утром.

— Мне он нужен сегодня.

Она помолчала.

— Что-то серьезное? — спросила она другим голосом.

— Очень.

Она молчала секунд пять.

— Проклятая служба, ладно, записывайте, — сказала миссис Томпсон. — У них нет телефона, я вам не соврала. Но напротив живет женщина, у которой телефон есть, он дал мне ее номер на всякий случай. Он просил не пользоваться им по пустякам.

Она продиктовала номер.

— Скажите ему, что вы звонили дважды, — сказала она. — Иначе он будет ворчать. — Она помолчала. — И, агент Митчелл. Он про вас говорит дома. Не всегда лестно, но говорит.

Соседка в Балтиморе оказалась женщиной пожилой и разговорчивой. Она сходила через дорогу, ждать пришлось шесть минут, я скормил автомату еще девяносто центов.

Потом в трубке загремело, что-то стукнуло, и раздался голос Томпсона.

— Митчелл?

— Это я, сэр.

— Какого черта ты звонишь из Невады?

— Я в Вирджинии.

Молчание.

— Вот как, — протянул Томпсон. — Этого следовало ожидать. Стой, я сяду. У них тут телефон в прихожей, и хозяйка стоит рядом. Секунду.

Я слышал, как он говорит кому-то что-то вежливое, потом послышались шаги и снова раздался его голос, уже тише.

— Докладывай.

Я уложился минуты в три. Когда я закончил, он помолчал.

— Где сейчас свидетель? — спросил Томпсон.

— В доме, о котором знают двое человек.

— Кто они?

— Я и Паркер. Хозяин дома, который во Флориде, еще не знает.

— Паркер знает, кого прячет?

— Не знает и не спрашивал, но догадывается.

— Умный человек Паркер, — сказал Томпсон. — Дальше. Кто из наших в курсе, что ты в городе?

— Никто, кроме Паркера. В отделе я не появлялся.

— И не появляйся до завтра. — В трубке чиркнула спичка. — Так, слушай меня внимательно, Митчелл, я скажу один раз.

— Слушаю.

— Дальше действуй не по протоколу, а исходя из обстоятельств. Я тебе это разрешаю пока устно. Завтра утром подпишу приказ, чтобы тебе было чем прикрыться.

— Что именно вы разрешаете, сэр? Я хочу, чтобы это прозвучало точно.

— Хочешь, чтобы прозвучало точно, — усмехнулся Томпсон. — Хорошо, пиши.

Я вынул блокнот и прижал его к стеклу будки.

— Первое, — сказал Томпсон. — Ты действуешь как агент, ответственный за источник, привлеченный по делу, находящемуся в производстве Министерства финансов. Основание реальная и непосредственная угроза жизни источника. Формулировка такая, получены сведения о попытке проникновения в жилище свидетеля неустановленными лицами.

Я записал.

— Второе. До формирования охраны маршальской службой ты обеспечиваешь его безопасность лично, используя доступные средства. Про дом двоюродного брата Паркера в рапорте не пиши, укажи находится во временном месте пребывания, известном ограниченному кругу лиц.

— Записал.

— Третье. — Он помолчал. — Ты идешь к Кроуфорду. Он сегодня на месте.

— Помощник специального агента?

— Он самый, — сказал Томпсон. — Не пиши ему записок, а иди и садись у него в кабинете. Скажи, что ты от меня, я подтвержу это завтра. Он мне должен с шестьдесят девятого года, этот должок я сейчас потрачу на тебя.

Я перевернул страницу.

— Сэр. Про Ленца.

— Да, — сказал Томпсон. — Вот тут интереснее. Министерство финансов направило его в длительную командировку, — продолжал Томпсон. — Рабочая группа по гармонизации методик расследования трансграничных финансовых нарушений. Совместно с канадским министерством национальных доходов. Срок четыре месяца.

— Это интересно.

— Приказ подписан в прошлую пятницу. Выехал в понедельник утром. Никого не предупредил, потому что ему велели выехать немедленно.

— Кто подписал приказ?

— Заместитель помощника министра, — сказал Томпсон. — По линии международного сотрудничества. То есть человек, вовсе не имеющий отношения к делу Холта. Это выглядит как обычное кадровое направление. Понадобился специалист по финансовым расследованиям, взяли лучшего и отправили. Формально ни к чему не придерешься.

— Дело он передал?

— Передал, — сказал Томпсон. — Тому, кому велели. Молодой человек по фамилии Дрисколл, тридцать один год, в казначействе четыре года. Уиттакер с ним разговаривал. Говорит, вежливый, аккуратный, ни черта не понимает в материалах и честно в этом признается.

— Сколько ему нужно, чтобы разобраться?

— В сорока коробках изъятого? — Томпсон хмыкнул. — Полгода, если он способный.

Я смотрел через стекло будки на стоянку, где женщина катила тележку с продуктами к машине.

— Значит, дело затормозят на полгода, — сказал я.

— Скорее всего, — подтвердил Томпсон. — Не закроют и не развалят. Не украдут материалы. Просто притормозят, аккуратно, законными средствами. А за полгода многое случается. Свидетели уезжают или меняют показания. Свидетели, Митчелл, иногда умирают.

— Я понял.

— Ты понял, — сказал он. — Теперь понимаешь, почему я тебе разрешаю сегодня действовать на основании устного приказа?

— Понимаю.

— Тогда иди работай. — Он помолчал. — И вот еще что. Митчелл.

— Да, сэр?

— Завтра утром ты придешь ко мне и расскажешь все, — сказал Томпсон. — Все, включая адрес дома в Фоллс-Черч, который ты сейчас не назвал вслух. Надеюсь ты привез из Невады что-нибудь приличное? Я читал в газете про плотину. Три скелета в бетоне, Митчелл. Ты в своем репертуаре.

Он положил трубку.

Мелочи осталось на три доллара с небольшим.

Я набрал домашний номер.

Николь ответила после первого же гудка значит, сидела у телефона.

— Это я. Он у меня.

Она облегченно выдохнула.

— Живой?

— Небритый, в пижаме под пальто, с содранной пяткой, но живой. Спит.

— Где?

— Не по телефону, — сказал я. — В хорошем месте, о котором знаю только я и Паркер.

— Я так и подумала. — Она помолчала. — Он умнее, чем ты о нем думал. Но хватит о Гейле. Итан, ты когда спал?

— Позавчера.

— Это очень много. Приедешь домой?

— Не сегодня, — ответил я. — Мне нужно к маршалам, потом я останусь при нем до вечера. Если получится с маршалами, передам его им собственноручно.

— Понятно, — сказала Николь.

Она не стала уговаривать, я был ей за это благодарен.

— Я вчера вечером обошла участок с Брутом и ничего не заметила. Но я не эксперт по наружному наблюдению, я охраняю объекты, это другое.

— Если что-то заметишь, не подходи к ним. Просто позвони на службу и сообщи о слежке. У тебя ведомство, где такое воспринимают всерьез.

— Знаю, — сказала она. — Я так и сделаю.

Монеты падали. Оператор попросил доложить сорок центов, я так и сделал.

— Ленц в Канаде, — сказал я.

— Что?

— Оттава. Командировка на четыре месяца. Приказ подписан в прошлую пятницу, выехал в понедельник, дело передал тридцатилетнему мальчику, который в нем не разбирается.

— Господи, — сказала Николь. — Это же…

— Это законно, — сказал я. — В этом вся штука. Все, что с нами делают, законно.

Время закончилось и связь оборвалась.

Кроуфорда я застал в четверть пятого.

Помощник специального агента, руководящего вашингтонским отделением, сидел на шестом этаже, в кабинете с двумя окнами и с секретаршей в приемной. Лет ему было под пятьдесят, сухощавый, гладко выбритый, в жилете, с манерой смотреть на собеседника чуть дольше, чем нужно.

Секретарша сказала, что мистер Кроуфорд занят.

Я сел на стул у стены.

Через двадцать минут она сказала, что мистер Кроуфорд будет занят до конца дня.

— Я подожду.

— Агент, у него совещание в пять.

— Я подожду.

Она посмотрела на меня, потом на мой костюм, я летел в нем одиннадцать часов в неотапливаемом грузовом отсеке и сняла трубку.

Кроуфорд принял меня в двадцать минут шестого.

— Пять минут, — сказал он, не поднимая головы от бумаг. — У меня совещание.

— Мне хватит трех.

Он поднял голову.

— Специальный агент Митчелл, — сказал я. — Отдел Томпсона. Я говорил с боссом час назад по телефону, он в Балтиморе. Он просил передать, что подтвердит все лично завтра утром и что вы можете позвонить ему.

Я положил на стол листок с номером соседки.

Кроуфорд посмотрел на листок, потом на меня.

— Излагайте, что там у вас.

Я рассказал про Гейла. Про Реестр, разумеется, не упоминал. Кроуфорд слушал, сложив руки.

— Что вам нужно от меня? — спросил он.

— Один телефонный звонок, — сказал я. — В маршальскую службу, от вашего имени, а не от моего. Я туда звонил ночью, и мне объяснили, что дело возвращено на доработку и пока нельзя выставить охрану.

— Это верно.

— Конечно, — согласился я. — Но вчера его чуть не похитили в собственном доме, пока мы здесь отправляем дела на доработку. А это важный свидетель по делу о махинациях с налогами.

Кроуфорд поморщился.

— Митчелл, — сказал он. — Я слышал о вас. Самое разное.

— Догадываюсь.

— По этому делу вы устроили облаву на солидную юридическую контору в центре города, не поставив в известность собственного начальника, — сказал Кроуфорд. — Мне предоставили справку о вас и о ваших методах.

— И что в ней написано?

— В ней написано, что дисциплинарное разбирательство в отношении вас не стали открывать. — Он повертел головой. — Еще в ней написано, что по материалам, найденным вами, имеется около трехсот семидесяти тысяч долларов незадекларированного дохода. Вот из-за этого я вас и слушаю.

Он подвинул к себе листок с номером.

— Я позвоню Томпсону, — сказал Кроуфорд. — Не потому, что не верю вам, а потому, что мне нужно услышать это от человека, который за вас отвечает. Выйдите на пять минут.

Я вышел и сел на тот же стул.

Через восемь минут секретарша сказала, что мистер Кроуфорд просит меня зайти.

Он все также сидел на своем месте.

— Томпсон все подтвердил, — сказал Кроуфорд. — И сообщил кое-что, чего вы мне не сказали.

— Что именно?

— Что агент казначейства Ленц, который вел это дело, с понедельника в Оттаве, — сказал Кроуфорд. — И что дело передано человеку, который в нем не разбирается.

— Я не сказал, потому что это не относится к вопросу об охране.

— Это относится к охране больше всего на свете, — сказал Кроуфорд, — и вы это понимаете лучше меня.

Он вернулся за стол и снял трубку.

Разговор занял двадцать минут, за это время он сделал три звонка.

Первый дежурному по маршальской службе Вашингтонского округа. Кроуфорд говорил спокойно, короткими фразами, ни разу не повысив голоса, попросил соединить его с начальником отделения.

Затем он позвонил начальнику отделения домой, потому что рабочий день кончился. Тут он говорил дольше и один раз произнес фразу, которую я запомнил:

— Уилл, я не прошу тебя нарушать порядок. Я сообщаю тебе о фактах, которых не было в служебной записке, когда ее возвращали на доработку.

Затем Кроуфорд положил трубку и ждал минут семь, барабаня пальцами по столу. Когда телефон зазвонил, он сразу снял трубку и слушал две минуты.

— Понял, — сказал он. — Да. Согласовано. Он будет у вас на связи.

Он положил трубку и посмотрел на меня.

— Решение принято, — сказал Кроуфорд. — Ваш свидетель принимается под защиту с сегодняшнего дня, до утверждения дела в главном управлении, на основании непосредственной угрозы. Формулировку они напишут сами, у них есть для этого механизм.

Я выдохнул.

— Не расслабляйтесь, — сказал Кроуфорд. — Дальше начинается то, что вам не понравится.

— Слушаю.

— Свидетеля надо доставить в переходный пункт, — сказал он. — Это временная база в Мэриленде, где с ним будут работать перед вывозом из округа. Оформление документов, новое имя, номер социального страхования, легенда и все прочее. Процедура занимает от трех дней до двух недель.

— Хорошо.

— Нет, это плохо, — сказал Кроуфорд. — Потому что надо доставить его туда сегодня, а конвоя нет.

— Почему?

— Потому что перевозками защищаемых свидетелей занимается специальная оперативная группа, — сказал он. — Кадровые люди, отдельная подготовка, бронированные машины, две машины сопровождения, маршрут прорабатывается заранее, составляется дублирующий маршрут и оговаривается связь. Полный протокол.

— И?

— Такая группа одна на всю страну, — сказал Кроуфорд. — Ее сформировали два года назад, в ней меньше сотни человек, половина сейчас на другом континенте, фигурально выражаясь. Ближайшая свободная бригада может выйти только завтра вечером. Раньше никак.

Я тяжело вздохнул.

— Значит, еще сутки в доме Паркера.

— Этот вариант еще хуже, — сказал Кроуфорд. — Дом временный, вы его выбрали случайно, охраны там нет, защищать свидетеля в случае чего вы будете один. Если похитители найдут этот адрес, а искать они умеют, судя по вашему описанию, у вас будет только один револьвер против неизвестного количества гостей. Я читал про вашу бойню в Миссури, но тут будет другое, поверьте мне.

— Что можно сделать?

Кроуфорд открыл блокнот.

— Второй вариант предложил дежурный по округу, — сказал он. — Это стандартная практика для срочных переводов между временными точками, когда полный протокол еще не соблюден. Свидетеля перевозят силами двух рядовых заместителей маршала, на обычной машине, без эскорта.

— Без сопровождения вообще?

— Да, без, — подтвердил Кроуфорд. — Одна машина, двое вооруженных людей, свидетель на заднем сиденье. Маршрут выбирают на месте, никому заранее не сообщают. Расчет на то, что о перевозке не знает никто, кроме нескольких людей и что обычный седан на шоссе не привлекает внимания.

— Расстояние?

— Порядка пятидесяти миль. Полтора часа с учетом окружной дороги.

Я думал.

Полтора часа на обычной машине против суток в доме, о котором знают двое, а вскоре могут узнать и люди Реестра. Полтора часа с двумя вооруженными маршалами вместо ночи, когда я буду один и мне надо выспаться.

— Кто эти двое? — спросил я.

— Заместители маршала Вашингтонского округа, — сказал Кроуфорд, глядя в блокнот. — Рядовые сотрудники. Это обычная работа для них, конвоирование заключенных, исполнение судебных решений и розыск. Не оперативная группа. Обученные люди, но не для этого.

— Возраст и стаж?

— Не спрашивал.

— А я хочу знать, — сказал я.

Кроуфорд поднял глаза.

— Митчелл, — сказал он. — Я скажу вам, что думаю, это не приказ, а мое личное мнение, — сказал Кроуфорд. — Я бы на вашем месте отвез его сразу. Потому что дом, о котором знают двое человек, это дом, о котором завтра узнают пятеро. А перевозка займет всего полтора часа, вскоре он окажется в переходном пункте, а там охраняемый периметр и специально обученные люди.

— Я поеду с ними.

— Это не предусмотрено протоколом.

— Я поеду с ними, — повторил я. — Как агент, отвечающий за источник. Если понадобится, оформите это как передачу свидетеля из рук в руки под расписку.

Кроуфорд подумал.

— Расписка хорошая мысль, — сказал он. — Это как раз предусмотрено. Свидетель передается по акту и передающая сторона имеет право сопровождать до момента подписания акта принимающей стороной. — Он усмехнулся углом рта. — Вы, Митчелл, соображаете в бумагах лучше, чем про вас говорят.

— Меня научили этому.

Он снял трубку.

— Тогда звоним и договариваемся о времени.

Мы договорились на девять вечера.

Двое заместителей маршала должны были подъехать к точке, которую назову я, не раньше и не позже, на служебном автомобиле без опознавательных знаков. Я передаю свидетеля по акту и еду следом на своей машине до переходного пункта, где акт подписывает старший смены.

Кроуфорд записал время и закрыл блокнот

— Митчелл, послушайте всего одно замечание напоследок, — сказал он. — Не как от начальника, а как человека, который варится в этой кастрюле двадцать два года.

— Слушаю.

— Вашего казначея отправили в Оттаву за три дня до того, как на вашего свидетеля поставили наблюдение, — сказал Кроуфорд, — Хотя это может быть совпадением. Они не напали сразу, потому что ждали команды сверху. Вы успели вовремя. Когда поступила команда, ваш свидетель сбежал.

— Вполне возможно.

— Если это не совпадение, — продолжал он, — то те, кто это устроил, знают о деле достаточно, чтобы понимать, что свидетеля рано или поздно возьмут под защиту и повезут на перевалочный пункт.

Он посмотрел на меня.

— И тогда самое узкое место всей вашей истории это сегодняшние полтора часа во время перевозки.

Дэйв разрешил Гейлу взять из запасов родственника рубашку, свитер и старые ботинки. Размер не подошел, и он шел, шаркая ногами. Пальто он надел свое, то самое, которое натянул поверх пижамы.

Он остановился на крыльце и посмотрел на «Плимут».

— Это они? А вы?

— Я поеду следом. По правилам я не могу быть в одной машине с вами.

Гейл повернулся ко мне.

— Далеко ехать?

— Пятьдесят миль. Полтора часа.

Он кивнул и не двинулся с места.

— Я иду, — сказал он. — Я сейчас иду. Дайте минуту.

Донован вышел из машины и открыл заднюю дверь.

— Мистер Гейл? Я заместитель маршала Донован. Садитесь, пожалуйста, за мной, слева. Пристегните ремень.

Гейл спустился с крыльца и сел.

Акт передачи мы подписали на капоте. Два экземпляра, время, фамилии, подписи, мои и Донована. Второй экземпляр должен был подписать старший смены на приемном пункте.

Я убрал свой в карман пиджака.

— Порядок движения, — сказал Донован. — Я иду первым, вы за мной на дистанции в две-три машины. На светофорах не отрывайтесь. Если я моргну аварийкой три раза, значит, вижу что-то нехорошее, прижимайтесь. Если что-то видите вы, обгоняйте меня и тоже моргните.

— Принято.

— Рация у вас есть?

— В машине Паркера нет.

— Плохо. — Донован пожал плечами. — Ну, значит, подавайте световые сигналы фарами и жесты руками.

Штурм, садясь, посмотрел на меня поверх крыши.

— Не отставайте, — сказал он. — А то заблудитесь на своих проселкам.

Тронулись мы в девять тридцать одну.

Вечер был теплый для апреля, около шестидесяти градусов, воздух полон сырости, приходящей в Вашингтон весной от реки.

Днем прошел дождь, асфальт держал влагу. Фары встречных машин давали длинные отражения.

Я держался в трех корпусах позади зеленого «Плимута».

Ли-хайвей шел через Фоллс-Черч и Арлингтон. Четыре полосы, светофоры через полмили, торговые ряды по сторонам, неоновые вывески закусочных и мотелей. Движение вечернее и редкое.

На заднем сиденье «Плимута» впереди я видел затылок Гейла. Он сидел прямо и напряженно, не откидываясь назад.

На окружную дорогу мы вышли в девять пятьдесят.

Тут стало проще. Это широкая дорога, разделительная полоса, ограничение шестьдесят миль в час. Донован держался на пятидесяти пяти, в правом ряду.

Я вел и смотрел в зеркала.

Через двенадцать минут после выхода на окружную в левом ряду меня обошел фургон.

Панельный, без окон в грузовом отсеке. Цвет в свете фонарей определялся плохо. Какой-то темный, коричневый или темно-бордовый.

Он прошел вперед, обогнал «Плимут» Донована и ушел, набирая скорость.

Я смотрел ему вслед, пока не потерял из виду за подъемом.

Таких фургонов по округу ездят тысячи. Это я сказал себе вслух.

Мост через Потомак прошли в десять пятнадцать.

Внизу лежала черная вода с отражениями городских огней. Справа, вдалеке, стоял подсвеченный обелиск. За мостом пошел Мэриленд, дорога сузилась.

Двести первое шоссе.

На первых милях застройки. Автомобильные стоянки, склады, бензоколонки и вывески. Потом застройка стала реже.

В десять двадцать восемь Донован свернул с двести первого шоссе направо.

Я сверился с картой на коленях, придерживая руль.

Съезд шел на местную дорогу через промышленную зону у притока. Район складов, железнодорожных подъездных путей и грузовых терминалов, тянущийся вдоль воды.

По карте эта дорога срезала угол и выходила снова на двести первое севернее, экономя мили четыре. Донован решил срезать путь, поехал к складам.

Я понял это, но ничего не мог сделать. Рации у меня не было, а обгонять и моргать пока не с чего.

Дорога пошла между складами.

Фонарей тут мало и половина не горела. По левую руку тянулись глухие кирпичные стены с рядами забитых окон и погрузочные рампы. По правую пустырь, заросший бурьяном, с грудами битого бетона и перевернутым на бок прицепом.

Дальше начиналась эстакада, дорога поднималась на путепровод над железнодорожными путями, а под ней, справа, темнела вода.

Пахло рекой, мазутом и мокрым железом.

Место в точности такое, как у Анакостии, те же склады, рампы и характер темноты.

Я подобрался ближе к машине Донована, до двух корпусов. На въезде на эстакаду фары «Плимута» осветили грузовик.

Он стоял поперек проезжей части, в самом узком месте, где ограждения путепровода не давали объехать ни справа, ни слева. Тягач с полуприцепом, развернутый так, что перекрывал обе полосы, с включенными габаритами и с поднятым капотом.

Классическая картина сломавшейся машины на дороге.

Донован сбросил скорость и включил аварийную сигнализацию.

Я тоже снизил скорость и увидел, как в машине Штурм повернулся вправо, к обочине.

Дальше все произошло очень быстро.

Сзади из съезда с грунтовой дороги, идущей от складов, вышла машина и встала поперек, большой седан, темный, без фар. Я увидел ее в зеркало и понял по звуку, она не подъехала, а выкатилась накатом и остановилась так, чтобы перекрыть дорогу назад.

Между грузовиком впереди и седаном позади оставалось около ста двадцати футов.

В этом промежутке остались две машины, «Плимут» Донована и моя.

Из-за полуприцепа, с той стороны, вышли трое. Не выбежали, а вышли быстрым, коротким шагом, разойдясь веером на ходу.

Я успел рассмотреть многое за те две секунды, что они шли.

Темная одежда без светлых пятен. Перчатки. Лица закрыты не масками, а чем-то вроде натянутых на подбородок и нос шейных платков, простое решение, работающее в темноте.

Оружие держали правильно, вот что бросилось в глаза. Стволы опущены вниз под сорок пять градусов, руки на оружии, локти прижаты. Так носят оружие люди, которых этому долго учили.

Двигались они не кучей, а с интервалами по пятнадцать футов. Первый, выйдя из-за прицепа, немедленно сместился вправо, к ограждению, освобождая сектор для второго.

Это не уличные громилы.

Двойка прикрытия и один для охвата, простейший, отработанный до автоматизма боевой порядок, вбитый в сознание пехоты за первый месяц учебы.

Двое из тех, что вышли, держали короткие карабины с складными прикладами. Я узнал силуэты, это армейское оружие, из тех, что во Вьетнаме выдавали десанту. У третьего дробовик.

Из седана позади вышли еще двое. Этих я видел в зеркало плохо.

Один сразу присел у переднего колеса, используя блок двигателя как укрытие. Не встал за дверцей, как встают в кино или люди без подготовки.

Все это заняло, я думаю, секунды четыре. За это время я успел выключить фары, выкрутить руль вправо и выкатиться на обочину. Асфальт тут закончился, шел откос к путям.

Донован поступил по-другому. Он попытался развернуться.

«Плимут» вильнул влево, встал поперек, я услышал, как визгнули шины на мокром асфальте. Разворота там не хватало, между ограждением и грузовиком расстояния мало, машина встала.

Тут я узнал их окончательно. Не по оружию и не по порядку движения.

По команде.

Человек у прицепа поднял левую руку и сделал два коротких движения. Сжатый кулак, потом два пальца, потом рука ушла вбок.

Никто не сказал ни слова. Двое немедленно сместились по показанной линии, не переспрашивая.

Полевые сигналы рукой. Так работают в поле, чтобы голос не выдавал.

Филадельфия.

Я мгновенно вспомнил ориентировку, которую читал за кофе, хотя она не касалась нашего отдела. Три эпизода за полгода в округе Колумбия и в Мэриленде.

Устранение свидетеля по делу о профсоюзных фондах, поджог склада и нападение на инкассаторов. Почерк один, приезжая группа, ни одного местного, работа за деньги и отход из округа в тот же вечер.

В ориентировке их называли по фамилии человека, который собирал эту публику и сдавал внаем, синдикат Такера. В основе ветераны, вернувшиеся с войны в шестьдесят девятом и семидесятом годах.

Их нанимали именно за то, что они не здешние. Никаких связей с вашингтонской полицией, знакомых или родственников. Приехали, сделали и уехали.

Наняли не бандитов, а солдат.

Я вынул «Смит-Вессон» и вышел из машины через правую дверь, низко, оставаясь за корпусом.

— Федеральные агенты! — крикнул Донован из своей машины. — Бросить оружие!

Ответа не последовало.

В тишине под эстакадой слышался только холостой ход тягача и откуда-то гудок маневрового локомотива на путях.

Человек у прицепа снова поднял руку.

Первая очередь из карабина прошла по «Плимуту» Донована.

Она ударила в переднее крыло и в лобовое стекло. Оно не разлетелось, а покрылось белыми трещинами, затем в нем образовались дыры.

Одновременно по колесам с правой стороны ударил дробовик.

Я увидел, как задняя дверь «Плимута» открылась изнутри, Гейл вывалился на асфальт. Он упал на четвереньки и пополз к ограждению.

— Гейл! — крикнул я. — Под машину! Под машину!

Он не услышал или не понял меня.

Штурм выкатился из передней двери и тут же открыл ответный огонь из-за колеса, три выстрела подряд.

Один из тех, что шли от прицепа, споткнулся и боком осел на асфальт. Тогда они начали работать по-настоящему.

Двое сзади, от седана, пошли по обочине с моей стороны, прикрывая друг друга. Первый двигался, второй стрелял, потом они менялись. Классическое перемещение под огнем, четко, по три-четыре шага за раз.

Двое спереди прижали Донована плотным огнем к машине.

Я лежал за задним колесом машины Дэйва, на мокром асфальте и вел счет.

Их было шестеро. Трое из грузовика, двое из седана, один за рулем седана. Минус тот, кого достал Штурм. Пять.

У меня шесть патронов в барабане и двенадцать в кармане пиджака.

Пуля прошла через заднее крыло в футе от моей головы. Короткий тупой удар в металл и визг рикошета, ушедшего в темноту над путями.

Гейл дополз до ограждения путепровода и вжался в бетон, закрыв голову руками. Он был на открытом месте, в двадцати футах от меня, и от людей с карабинами его ничего не закрывало.

Теперь время потекло иначе.

Не медленнее, как пишут в книгах, а по-другому. Пропали лишние мысли, осталось только то, что можно посчитать. Углы, расстояния до объектов. У кого сколько осталось патронов и кто где находится.

Я лежал на мокром асфальте за задним колесом, от бетонного парапета меня отделяло футов сорок, а от Гейла двадцать.

Мой свидетель лежал на открытом месте.

Штурм, отстрелявшись, откатился обратно за колесо «Плимута» и больше не стрелял.

Я это отметил сразу, потому что ждал других выстрелов, а их не последовало.

— Штурм! — крикнул я. — Прикройте правый сектор!

Ответа не было.

— Донован! Что там у вас?

— Он… — Голос Донована шел из-за машины, высокий и ломкий, совсем не тот, каким он полчаса назад говорил мне про сорок перевозок. — У него заклинило! Гильза встала!

Оружие у них было служебное, револьверы. Они не клинят.

Заклинить у Штурма могло только так, он не выщелкнул барабан, а дергал спуск на стреляных гильзах, потому что в панике перестал считать патроны.

Это бывает с людьми, в которых до сегодняшнего вечера ни разу не стреляли.

— Донован, слушайте меня, — сказал я, не поднимая голоса выше необходимого. — Не вставайте и не бегите. Достаньте оружие и держите на прицеле на правую обочину. Ничего не делайте, просто держите.

— Я и так держу!

— Хорошо. Что там Штурм?

Молчание.

— Донован, посмотрите на Штурма.

Прошло несколько секунд.

— Он… он сидит, — сказал Донован. — Он живой, не ранен, он просто…

— Понял, — сказал я.

Штурм сидел, привалившись к колесу, с револьвером в опущенной руке и не мог заставить себя высунуться. Такое случается, стыдиться этого потом будет он, а не я.

Значит, сектор справа держать некому.

А там, по обочине, как раз шли двое от седана. Короткими рывками, по три-четыре шага, прикрывая друг друга.

Я перекатился назад к багажнику, и посмотрел оттуда под днище.

Так можно увидеть ноги. Их видно лучше всего.

Человек может пригнуться, укрыться за капотом и держать голову ниже стекол, но ноги его остаются на земле.

Две пары ботинок двигались по обочине с интервалом футов пятнадцать.

Ближняя пара остановилась. Дальняя двинулась. Я ждал, пока она тоже остановится.

Она остановилась в двадцати восьми — тридцати футах от заднего бампера, за грудой битого бетона на краю пустыря.

Ближняя пошла дальше.

В те пару мгновений, пока он шел, а второй сидел за бетоном и смотрел не на меня, а на «Плимут», я поднялся на колено у левого заднего крыла и выстрелил в идущего.

Дистанция была около двадцати футов. Ночь, мокрый асфальт, свет от единственного горящего фонаря позади них. То есть моя мишень была подсвечена сзади, а я находился в темноте.

Пуля задела его корпус. Он остановился и присел, не выпуская карабина.

Второй раз я не стрелял. Объект больше не двигался вперед, а завалился набок и остался лежать, оружие лежало рядом.

Второй, за бетоном, немедленно открыл огонь по моей машине.

Очередь прошла по левой стороне, по заднему крылу, двери и стойке. Стекло задней двери осыпалось внутрь салона.

Я лежал ниже линии огня, на асфальте и слышал, как пули идут выше меня на фут-полтора. Для меня это был очень длинный отрезок времени, хотя длился он всего пару секунд.

Потом он перестал стрелять, чтобы сменить магазин.

Я поднялся и переместился к передней части машины, к правому колесу, за блок двигателя. Там же пригнулся и осмотрелся.

От прицепа шел третий, тот, с дробовиком, он этого перемещения не видел, потому что смотрел на «Плимут».

Спереди ситуация была хуже.

Двое у грузовика вели плотный огонь по машине маршалов. Донован не отвечал. Из-под «Плимута» я видел, как одна пара ботинок обходит машину слева, вдоль ограждения. Понятно, куда он идет.

Он шел не к Доновану, а к парапету, к тому месту, где лежал Гейл.

— Гейл! — крикнул я. — Ползите ко мне! По асфальту, на животе! Не вставайте!

Он поднял голову.

— Ползите, черт возьми!

Гейл пополз.

Полз он плохо, на локтях, высоко подняв зад, но полз, через шесть или семь футов уже был за передним колесом «Плимута».

Человек у ограждения потерял его из виду.

Он замешкался, я видел, что ботинки остановились, повернулись и снова повернулись. Этих полутора секунд, пока он осматривался, мне вполне хватило.

Я выстрелил из-за блока двигателя, с упора, положив ствол на крыло.

Расстояние около тридцати пяти футов. Он стоял между мной и парапетом, боком, силуэт четко выделялся на фоне светлого бетона.

Первый выстрел прошел мимо, я услышал, как пуля ударила в парапет и с визгом ушла вверх.

Он развернулся ко мне.

Я сразу же выстрелил во второй раз и попал.

Он выронил карабин и сел на асфальт, обеими руками держась за правое плечо и закричал. Впервые за всю перестрелку кто-то из них закричал.

Крик изменил все.

До этого они работали молча, обмениваясь сигналами. А теперь один из них орал не переставая. Это ломает согласованность быстрее, чем любые потери. Люди слышат крик и невольно начинают смотреть на кричащего.

В барабане у меня оставался один патрон.

Я откинул барабан, вытряхнул гильзы в ладонь, старая привычка, чтобы не зазвенели по асфальту и стал заряжать из кармана, на ощупь, по одному.

Шесть патронов. На перезарядку ушло восемь секунд.

За эти мгновения человек за бетонной грудой сзади снова начал стрелять. На этот раз он взял ниже.

Пули полетели в колеса, задели по асфальту. Одна ударила в бетон в двух футах от моей руки. В тыльную сторону моей ладони прилетела каменная крошка.

Я защелкнул барабан.

Нужно решать, что делать, причем быстро, потому что осталось четверо и трое из них вполне боеспособны.

Я посмотрел на грузовик.

Тягач стоял поперек дороги с работающим двигателем и поднятым капотом. Кабина освещалась изнутри слабой лампочкой, в ней сидел человек. Я видел его силуэт в заднем стекле кабины.

Водитель. Тот, кто должен был увести грузовик после нападения.

Я не стал стрелять в него. Я выстрелил в переднее колесо тягача с расстояния футов в тридцать, два раза подряд.

Шина просела с шипением, передок тягача опустился вперед и вправо.

Это ничего не решало тактически. Но человек в кабине почувствовал, как машина под ним оседает и сделал то, чего я ждал от него. Включил передачу и попытался тронуться.

Тягач косо пошел вперед на спущенном колесе. Полуприцеп развернулся поперек дороги еще круче, его хвост чуть не задел тех двоих, что стояли справа от прицепа.

Им пришлось отходить.

Один отскочил к ограждению, второй назад, за прицеп. На несколько секунд они оба вышли из своих секторов и потеряли из виду и меня, и «Плимут».

— Донован! — крикнул я. — Стреляйте по правой обочине! Не целясь! Просто стреляйте!

Он послушался и начал стрелять.

Толку в его выстрелах не было никакого, он бил вслепую, поверх капота. Думаю, все шесть ушли в пустырь.

Но звук выстрелов с другой стороны сообщил тем двоим, что стреляющих здесь двое, а не только один, это было единственное, чего я от него хотел добиться.

Человек за бетонной грудой сзади прекратил огонь.

Я слышал, как он что-то говорит, не кричит, а именно говорит, короткими фразами и как ему отвечают от прицепа.

Потом раненый в плечо перестал кричать, его подхватили под руки и потащили прочь.

Все закончилось очень быстро.

Седан позади завелся и подал назад, разворачиваясь на грунтовке. Двое под руки подтащили к нему раненого, он висел между ними мешком и волочил ноги.

От прицепа шел последний, отходя лицом ко мне и стреляя короткими очередями по машине, не прицельно, а чтобы прижать к земле.

Я не стал стрелять ему вслед.

Стрелять по отходящему человеку в темноте, когда за ним, дальше по дороге, стоит грузовик с человеком в кабине, а на пустыре справа лежат двое, из которых один, возможно, еще жив, не самая лучшая идея.

Он добежал до седана и упал в открытую дверь.

Тягач заглох, водитель бросил его и убежал вдоль ограждения, в темноту к откосу.

Седан пошел задом на грунтовку, развернулся с визгом и ушел между складами, не включая фары.

Стало тихо.

Хотя это не совсем так. Еще слышался урчащий двигатель тягача, шипение спущенной шины, гудок маневрового локомотива далеко на путях. И еще я слышал биение собственного сердца.

Я досчитал до тридцати, не двигаясь. Никто не вернулся.

— Гейл! — позвал я.

— Я здесь, — сказал он откуда-то из-под «Плимута». Голос был удивительно спокойный. — Я здесь. Я цел.

— Не вставайте. Лежите.

— Я и не собираюсь.

Я поднялся и пошел по асфальту, держа оружие перед собой, к тому, кто лежал справа на обочине.

Он лежал на боку, карабин в трех футах от него.

Я откинул карабин ногой подальше, потом присел и проверил пульс на шее.

Пульса не было.

Второй, у ограждения, тот, в кого я стрелял вторым, лежал у самого парапета лицом вниз. Дробовик валялся рядом.

Этот был еще жив, когда я подошел. Он дышал коротко и часто. Я перевернул его на спину, расстегнул куртку и зажал рану ладонью. Держал так, пока не понял, что он перестал дышать.

Двое мертвых.

Я снял платок с его лица. Из любопытства, а еще потому что это надо было сделать до приезда людей, чтобы узнать, кто они.

Лет двадцать восемь. Короткая стрижка. На левом предплечье, под задранным рукавом, синела наколка. Щит с двумя буквами и цифрой, армейская, из тех, что делают в увольнении.

Я опустил рукав обратно, как было и встал.

Донован стоял у своей машины, опершись обеими руками на капот.

Его рвало.

Штурм по-прежнему сидел у колеса, револьвер лежал у него на коленях. Он смотрел на этот револьвер, будто видел его впервые.

Я подошел и присел рядом.

— Штурм.

Он не поднял головы.

— Штурм, посмотрите на меня.

Он поднял голову.

— Вы целы?

— Да, — хрипло ответил он.

— Откиньте барабан.

Он послушался. В барабане остались три стреляные гильзы и три патрона.

— Вы стреляли три раза и попали, — сказал я. — Этот выстрел остановил человека, который шел на вас с карабином. Запомните это, потому что вам это понадобится.

Он моргнул.

— Я потом не смог стрелять, — сказал он.

— Знаю.

— Я сидел и не мог поднять руку.

— Знаю, — повторил я. — Отдышитесь и займитесь делом. Это сейчас лучше всего.

Я поднялся.

Гейл выбрался из-под «Плимута» и сел на асфальт, привалившись спиной к колесу. Пальто у него было в грязи и в мазуте, ладони ободраны.

Он сидел и смотрел на свои ладони.

— Гейл, как вы?

— Митчелл, — сказал он, не поднимая головы. — Это ведь за мной.

Тут нечего отвечать, итак все понятно. Гейл поднял глаза.

— Я думал, все будет по-другому, — сказал Гейл. — Я думал, будет страшно. А было просто громко и быстро.

Донован подошел, вытирая рот платком.

Он был бледный, с испариной на лбу, но держался прямо. Мне это понравилось больше, чем все, что он говорил в Фоллс-Черч.

— Митчелл, — сказал он. — Я должен вам сказать одну вещь, прямо сейчас, а не завтра. Потому что завтра все это будет по-другому, я буду говорить для протокола.

— Что вы имеете ввиду?

— Вы предлагали другой маршрут, — сказал он. — Вы предвидели эту ситуацию и предостерегали нас. А я не послушался вас.

— Донован, вы не обязаны…

— Дайте сказать. — Он сглотнул. — Я сказал вам, что у меня за плечами сорок перевозок и ни разу ничего не случилось. Я это говорил как человек, который знает свою работу. А оказалось, что мне просто повезло сорок раз подряд и поэтому я слишком возгордился и потерял бдительность.

— Все так поступают, — сказал я. — Пока все не идет не по плану. Вы не виноваты.

— Я вас не послушал, — повторил Донован. — Не потому, что торопился. Просто я стал слишком беспечный.

Штурм поднялся от колеса и подошел к нам.

— И я, — сказал он. — Я вам нахамил на углу. Про проселки. Извините, Митчелл. Если бы не вы, они нас все тут положили бы.

Я посмотрел на них обоих.

Донован двадцати восьми лет, крупный, самоуверенный, сорок перевозок за плечами. И Штурм тридцати трех лет, худой, язвительный и стреляет лучше, чем думает о себе.

Мы все остались живы и это главное.

— Принято, — сказал я. — Теперь слушайте, потому что через двадцать минут тут будет полно людей. Надо, чтобы к их приезду все было сделано правильно.

— Что именно?

— Первое, связь. Донован, рация в вашей машине цела?

Он сходил и проверил.

— Цела.

— Вызывайте всех. Ваше дежурство, полицию Мэриленда и скорую. Скажите, что тут два трупа, произошла стрельба из автоматического оружия при перевозке защищаемого свидетеля.

— Понял.

— Дальше. Штурм, берите фонарь и обозначайте гильзы. Не поднимайте, а просто обозначайте их. Всем, что найдете под рукой: спички, монеты или бумажки. Их тут будет штук сто, по ним потом восстановят, кто откуда стрелял.

— Хорошо.

— Третье. Никто ничего не трогает. Ни оружие, ни то, что лежит рядом с оружием. Я уже перевернул одного, я за это отвечу сам, объяснив, зачем переворачивал.

— Еще что-то? — спросил Донован.

— Это конечно же Гейл, — сказал я. — Он садится в вашу машину, если она на ходу или в мою. С этой минуты один из вас находится при нем безотлучно. До приезда людей и после тоже. Не оставляйте его одного ни на минуту.

— Разве моя на ходу? — Донован посмотрел на свой «Плимут». Лобовое стекло выбито полностью, левое переднее колесо спущено, крыло и дверь в пулевых отверстиях в семи или восьми местах.

— Ваша явно не на ходу, — сказал я.

Моя, впрочем, выглядела не лучше. Заднее крыло, дверь и стойка прострелены, стекло выбито, а когда я обошел ее, оказалось, что и заднее колесо тоже спущено.

Я подумал, что скажу Дэйву, но пока не стал забивать голову. Потом достал блокнот и стал записывать по горячим следам, пока помнил.

Потом посмотрел на часы. Двадцать два сорок девять.

Все нападение заняло восемь минут.

Первая машина пришла через одиннадцать минут.

Полиция штата Мэриленд, патрульный автомобиль, двое. Молодой сержант вышел с фонарем, прошел десять шагов, увидел то, что лежало у ограждения и вернулся к рации.

Через двадцать минут на путепроводе стояло уже девять машин.

Четыре от полиции штата. Две скорые. Пожарный расчет по вызову о разлитом топливе из пробитого бака тягача. Машина шерифа округа Принс-Джорджес и маршальская служба.

Маршалов приехало сразу пятеро.

Возглавлял их человек лет пятидесяти по фамилии Хаггерти, заместитель начальника отделения Вашингтонского округа, тот самый, кому Кроуфорд звонил домой в шесть вечера. Приехал он в пиджаке поверх домашней рубашки, без галстука и первое, что сделал, прошел от края до края всю площадку, ни к чему не прикасаясь и глядя под ноги.

Потом подошел к нам.

— Кто из вас Митчелл?

— Это я.

Он посмотрел на меня, потом на Донована со Штурмом и на Гейла, сидевшего в патрульной машине под присмотром полицейского.

— Все живы, — сказал Хаггерти. — Гражданский цел?

— Ободрал ладони, когда полз. Больше ничего.

Хаггерти помолчал.

— В восемнадцать ноль пять мне звонил домой Кроуфорд, — сказал он. — Я тогда подумал, что он преувеличивает.

— Наверное он даже преуменьшил.

— Я это вижу, — сказал Хаггерти.

Он повернулся и стал раздавать распоряжения, делал это спокойно, без спешки и без крика. По тому, как его слушали, стало ясно, что человек он в этой службе не последний.

Через сорок минут маршальская служба на путепроводе перестала быть той бюрократической структурой, которая вернула дело на доработку.

Приехали еще две машины и восемь человек. Периметр вокруг места происшествия расширили на двести ярдов в обе стороны и перекрыли подъезды со стороны складов. По грунтовке, куда ушел седан, отправили двоих с фонарями, искать следы протектора, пока их не размыло и не затоптали.

Гейла пересадили из патрульной машины в маршальскую.

Не просто пересадили, подогнали машину вплотную, поставили троих маршалов вокруг, он прошел четыре шага между людьми. Я не видел его с того времени, как он вышел, до момента, когда за ним закрылась дверь.

Хаггерти снова подошел ко мне.

— Слушайте порядок, — сказал он. — Я его вам сообщаю, потому что вы передающая сторона по акту.

— Валяйте.

— Мы забираем его сейчас, — сказал Хаггерти. — Не в тот переходный пункт, куда вы ехали. Это другое место, о котором на сегодняшний вечер не знает ни один человек, кроме меня и начальника отделения.

— Далеко?

— Не скажу, — сказал он, и я кивнул, правильно, что не говорит. — Скажу, что мы повезем его не на одной машине. Три машины, головная, основная и замыкающая, интервал переменный. Маршрут я выбираю сам, сейчас, по карте, никому не сообщаю до выезда. Диспетчерская узнает о прибытии по факту, а не о маршруте заранее.

— Сколько будет людей привлечено?

— Шесть заместителей маршала, — сказал Хаггерти. — Плюс на объекте будет постоянная охрана посменно, четверо в смене, три смены. Это до тех пор, пока главное управление не утвердит дело и его не заберет оперативная группа.

— Когда же его утвердят?

Хаггерти усмехнулся, коротко и невесело.

— Утвердят уже завтра, — сказал он. — Я вам это гарантирую. Вчера у нас в главном управлении лежало дело о свидетеле, который опасался нападения, оно было возвращено на доработку из-за формулировки основания. А сегодня у нас как раз произошло нападение на федеральный конвой с применением автоматического оружия и двумя убитыми. Никакой доработки формулировки больше не понадобится.

— Печально, что это понадобилось.

— Печально, — согласился Хаггерти. — Но так работает любая система, агент. Пока не грянет гром, бумага идет по кругу. Я в этой службе двадцать один год и ни разу не видел, чтобы было по-другому.

Он посмотрел на своих людей, расставляющих конусы.

— И вот что скажу вам еще, — добавил он. — Наша служба взяла на себя защиту свидетелей три года назад, по новому закону. До этого мы конвоировали заключенных и ловили беглых. У нас нет ни штата под это, ни денег, ни опыта. Оперативную группу сформировали два года назад, в ней меньше сотни человек на всю страну. Мы учимся на ходу.

— Надеюсь сегодня будет для вас хороший урок?

— Да, — сказал Хаггерти. — Этот урок дорогого стоит.

Донована и Штурма забрали к часу ночи, на служебный опрос и на медицинское освидетельствование.

Перед отъездом Донован подошел ко мне.

— Митчелл, как вы думаете нас отстранят? — спросил он.

— Не знаю, — ответил я честно. — Будет служебная проверка, она проверит, насколько правильно ли выбирался маршрут. Про маршрут я в рапорте напишу как было.

— То есть напишете, что я вас не послушал.

— Я напишу, что вы приняли решение, имея на то полномочия, обосновали его временем прибытия, дальностью связи и отсутствием конкретных сведений об угрозе, — сказал я. — Это правда, она вам поможет больше, чем если бы я стал вас выгораживать.

Донован смотрел в асфальт.

— И еще напишу, — добавил я, — что после начала обстрела вы находились под огнем в непосредственной близости от защищаемого лица и не покинули позицию. Это тоже правда.

Он поднял голову.

— Спасибо.

— За что? Так все и было.

Гейла увезли в четверть второго.

Я подошел к машине, один из охранников хотел меня остановить, но Хаггерти махнул рукой.

Стекло опустили.

Гейл сидел на заднем сиденье, между двумя маршалами, в чужом свитере и в своем испачканном пальто, с забинтованными ладонями, санитар со скорой уже обработал ссадины.

Он посмотрел на меня.

— Теперь асе будет по-настоящему, — сказал я. — Три машины, шесть человек, охрана на объекте посменно. Это не то, что было сегодня вечером.

— Я понял.

— Я к вам приеду. Не завтра, а как разрешат.

Гейл кивнул. Потом сказал:

— Митчелл, у меня к вам вопрос, и я хочу, чтобы вы ответили честно.

— Спрашивайте.

— Я теперь до конца жизни буду так жить?

Я подумал.

— Не знаю, — сказал я. — Скорее всего, вы будете жить в другом городе под другим именем и работать не юристом. Это не совсем то, что вы хотели, я не стану говорить, что это хорошо.

— А что скажете?

— Главное, что вы живы, — сказал я. — Сегодня за вами приехали шесть человек с военной подготовкой, но вы уезжаете отсюда почти невредимый.

Стекло пошло вверх.

Машины уехали одна за другой, с интервалом в тридцать секунд, через минуту звук их моторов пропал за складами.

Я остался писать рапорт.

Писал на капоте полицейской машины, при фонаре, полтора часа, потому что писать надо по горячему следу. В итоге у меня вышло одиннадцать страниц.

Отдельно я составил схему, описав положение машин, направления огня, места обнаружения гильз по секторам, точки, откуда стрелял я и откуда стреляли по нам. Схему я вычертил по своим замерам рулеткой, сделанным в третьем часу, когда полиция закончила фотографировать.

Отдельно описал нападавших, и последним пунктом указал про наколку на левом предплечье убитого.

Начальник следственного отдела полиции штата, читавший через плечо, остановился на этом месте.

— Вы уверены насчет этого? — спросил он.

— Я видел это своими глазами. Выводы делать не мне.

— В феврале была ориентировка, — сказал он. — По трем эпизодам в округе и в Мэриленде.

— Я ее читал.

— Такер, — сказал он.

— В ориентировке было указано это название, — сказал я. — Я в рапорте фамилию не пишу, укажу только приметы.

Он кивнул.

— Правильно пишете, — сказал он. — Фамилию мы укажем сами, когда пробьем его пальцы и наколку по армейским учетам.

Небо над складами посветлело в начале шестого.

Томпсону я позвонил в семь утра, из автомата на заправке в двух милях от путепровода.

К телефону его позвали быстро, соседка была предупреждена.

— Митчелл? Говори, что там опять стряслось?

Я доложил, уложившись в четыре минуты. Томпсон слушал молча.

— Ты кого-нибудь убил? — спросил он наконец. — Только не говори, что не убил, не поверю.

— Двоих, сэр.

— Так, — сказал Томпсон. — Слушай меня. С этой минуты и до разговора со мной ты не даешь никаких объяснений никому, кроме следственной группы, говоришь только факты. Никаких предположений, фамилий, Реестров, Холтов и Финчей. Понял?

— Конечно, сэр.

— Применение оружия агентом со смертельным исходом это отдельная процедура, — сказал Томпсон. — Будет разбор, комиссия, временное отстранение от оперативной работы на время проверки. Это не наказание, это порядок, его придумали не дураки. Для тебя это привычная процедура, ты там как рыба в воде. Господи, Митчелл, ты можешь хоть раз не подстрелить кого-нибудь?

— Это просто самооборона, сэр. Маршалы предупреждали их.

— Оружие сдал?

— Сдал полиции штата на месте, под протокол, — сказал я. — И расстрелянные гильзы, барабан и остаток патронов.

— Молодец, — сказал Томпсон. — Хоть что-то сделал по правилам.

Он помолчал.

— Митчелл. Ты понимаешь, что вчера случилось на самом деле?

— Понимаю.

— Скажи вслух. Я хочу услышать, что мы с тобой понимаем одно и то же.

— Вчера днем о перевозке знали только четверо человек, — сказал я. — К вечеру человек десять. А ночью на дороге стояла подготовленная группа с автоматическим оружием, приехавшая заранее, с грузовиком и с машиной отсечения. Такое за два часа не подготовить. Они знали, что мы поедем и знали, где.

— Именно, — сказал Томпсон. — Именно это, а не двое убитых, будет главным в твоем деле.Приезжай в отдел к десяти, я к тому времени вернусь.

— Вы же уехали до пятницы.

— Я выезжаю через двадцать минут, — сказал Томпсон. — Дочка и зять обидятся, жена мне это припомнит до Рождества и намного позже. — В трубке чиркнула спичка, он затянулся. — Двадцать первый день, Митчелл. Столько я держался, но все-таки закурил в семь утра на чужой кухне.

— Извините, сэр.

— Ты-то тут при чем, — сказал он. — Ты вообще самое лучшее, что есть у меня в отделе, только с тобой невозможно спокойно жить.

Он положил трубку.

Второй звонок я сделал из того же автомата.

Николь сняла на первом гудке, значит, опять не спала.

— Это я.

— Итан, как ты?

Я понял, что она всю ночь просидела у телефона.

— Я цел, — сказал я сразу. — Полностью. Ни царапины.

— Что там было?

— Не по телефону. Приеду и расскажу.

Пауза.

— Итан, — сказала Николь. — Я в четыре утра позвонила нашему дежурному службе и попросила узнать, не произошло ли ночью по округу какого-нибудь инцидента со стрельбой.

— Боже, Николь…

— Мне ответили, что в Принс-Джорджес произошло нападение на федеральный конвой, там двое убитых, — сказала она ровно. — И повесили трубку, потому что больше мне знать не положено.

— Убитые не наши.

Я услышал, как она выдохнула.

— Как там Гейл?

— Цел. Увезли с другой охраной, три машины, шесть человек и объект с постоянной сменой.

— А ты?

— А я писал рапорт на капоте и скоро приеду.

— Приезжай, — сказала Николь.

Домой я добрался в четверть девятого.

Машину Дэйва оставили на путепроводе, ее забрала полиция штата как объект осмотра, с двумя спущенными колесами и с семью пробоинами. Меня довез до Арлингтона патрульный экипаж.

Николь открыла дверь раньше, чем я поднялся на крыльцо.

Она стояла в халате, с забранными волосами, на лице у нее остался отпечаток той серой усталости, которая бывает после суток без сна.

Брут вышел следом и уперся мне лбом в бедро. Кассия протиснулась мимо него и стала крутиться вокруг.

Николь не бросилась ко мне и не заплакала.

Вместо этого она взяла меня за плечи и повернула сначала к свету лицом, потом затылком. Осмотрела спереди, потом сзади. Взяла правую руку и посмотрела на тыльную сторону ладони, где бетонной крошкой содрало кожу в трех местах.

— Это откуда?

— Бетон. Пуля ударила рядом. На расстоянии двух футов.

Она отпустила руку и сказала.

На кухне она поставила чайник, достала аптечку и обработала мне ладонь, молча и деловито.

Потом села напротив. Я рассказал все по порядку, ничего не смягчая. Николь слушала, положив руки на стол и ни разу не перебила меня.

— Сколько человек ты застрелил?

— Двоих, — ответил я.

Николь опустила глаза. Мы посидели молча. Чайник закипел, она сняла его с огня, но наливать не стала.

— Это впервые после Озарка? — спросила она. — Как ты себя чувствуешь?

Я не ответил сразу.

— Пока никак, — сказал я наконец. — Я долго писал рапорт, потом звонил Томпсону и ехал сюда. Все это время было чем занять голову.

Николь налила чай себе и мне и села обратно.

— Пока у тебя не было времени думать об этом, но скоро появится. — Она посмотрела мне в лицо. — Когда это произойдет, не сиди с этим один в кабинете за бумагами. Разбуди меня, если это будет ночью. Позвони мне на дежурство, если я буду на смене.

— Хорошо. — пообещал я и допил чай.

За окном уже было утро, обыкновенное, с солнцем над верхушками деревьев, мокрыми после ночного дождя.

— Мне к десяти надо в отдел.

— Тебе надо поспать хотя бы час.

— Я не усну.

— Уснешь, — сказала Николь. — Ты тридцать шесть часов на ногах, а до этого не спал в самолете.

Она оказалась права.

Я лег, не раздеваясь, поверх покрывала, и последнее, что помню, это как Кассия улеглась на пол у кровати, а Николь села в кресло у окна с книгой, которую так и не открыла.

Проверка заняла одиннадцать дней. Конечно звучит грозно, но на деле это оказалось просто стопка заполненных бумаг, несколько разговоров в комнате без окна и непривычное передвижение все это время с пустой кобурой под пиджаком.

К десяти утра как и полагалось, я приехал в отдел и сел писать объяснение. Рапорт с места я сдал ночью, полиции штата, получилось одиннадцать страниц со схемой.

Объяснение заняло отдельный документ, для Бюро, пишут его иначе. Сухо, по пунктам, без слов «мне показалось» и «я предположил». Только действие, время, расстояние и направление.

Вышло девять страниц. Печатала Дороти, я диктовал стоя у окна, потому что сидеть после той ночи не получалось.

В четверг со мной говорили двое из инспекционного отдела. Фамилии Феррис и Кинкейд, обоим лет по сорок пять, в темно-серых костюмах, с одинаковыми блокнотами в коричневых обложках.

Кабинет на третьем этаже здания на Пенсильвания-авеню, стол, три стула, лампа под потолком, вентиляционная решетка привычно гудела. Окон нет.

Феррис задавал вопросы, Кинкейд писал. Потом они менялись.

Вопросы шли по кругу, это делается намеренно. Одно и то же спрашивают трижды, в разной последовательности, чтобы поймать на нестыковках.

Сколько футов до цели. Какое было освещение. Направление ветра. Слышал ли я предупреждение маршала Донована. Сколько выстрелов сделал до первого попадания. Куда ушла первая пуля. Почему не стрелял в убегающего.

На последнем вопросе Кинкейд поднял голову.

— За ним, дальше по дороге, стоял тягач с водителем в кабине, — сказал я. — Справа, на пустыре, лежали двое. Один, возможно, еще дышал. Промах получился на четыреста ярдов в сторону, пуля ушла неизвестно куда.

Кинкейд записал мои показания и больше к этому не возвращался.

Второй разговор состоялся во вторник, первого мая, уже после того, как лаборатория дала заключение. Из тел извлекли две пули, обе тридцать восьмого калибра, обе из моего «Смит-Вессона».

Совпадение по нарезам и по следам бойкам на гильзах. Никаких сюрпризов, я и не утверждал ничего другого.

Прокуратура штата по округу Принс-Джорджес вынесла решение четвертого мая. Правомерное применение оружия, состава преступления нет, дело закрыто без передачи большому жюри. Копию мне принесли седьмого, в понедельник, вместе с письмом о восстановлении в оперативной работе.

Все это время Бюро трясло по причинам, никак со мной не связанным. Двадцать седьмого апреля исполняющий обязанности директора подал в отставку, тридцатого в кресло сел новый человек из Агентства по охране среды, всюду говорили только об этом.

В такие времена бумаги двигаются по инстанциям мгновенно либо вообще не шевелятся. Мне повезло с первым вариантом.

Время моего отстранения я использовал на свое расследование.

Наколку с левого предплечья убитого я пробил по армейским учетам за девять дней. Помогли отпечатки.

Оба покойника служили и состояли на воинском учете, их карточки быстро нашлись.

Кеннет Дрисколл, двадцать восемь лет, уволен из армии в семидесятом году. Стэнли Ковач, тридцать один год, уволен в том же году, с разницей в четыре месяца. Прописка у обоих в Филадельфии, на северо-востоке, в двух кварталах друг от друга.

Я запросил филадельфийское отделение и в четверг получил тонкую папку. Такер Фрэнк Дж., сорок девять лет, официально э владелец транспортной конторы на Делавэр-авеню, шесть грузовиков, склад, договор с портом. Ни одной судимости. Три ориентировки за полтора года, ни одного обвинения.

Я завел карточки. Отдельную на каждого установленного человека, эпизод и транспорт. Разложил по частям, свел по датам.

Вскоре у меня набралось девятнадцать карточек, в них прослеживалась одна закономерность. Между заказом и акцией у синдиката Такера проходило от девяти до четырнадцати дней.

Именно столько, сколько нужно, чтобы приехать, осмотреть место, отработать подход и уехать обратно.

Николь за эти дни ни разу не спросила, как я себя чувствую. Она сделала иначе, переставила смены так, чтобы три вечера из четырех оказаться дома. Я заметил это только на второй неделе.

Оружие мне вернули утром седьмого мая, под роспись, в оружейной комнате в подвале. Барабан, шомпол и чистку сделали при мне.

Когда я вышел на улицу, то понял, что впервые за это время плечо оттягивает привычная тяжесть.

Через два дня, в среду, в двадцать минут девятого утра, меня вызвал Томпсон.

В этом кабинете я бывал немало раз, окно выходит на Девятую улицу. На столе стеклянная пепельница, чистая и вымытая, поставленная точно по центру, как памятник. Рядом пачка мятных леденцов «Лайф Сейверс», пустая на две трети.

— Садись, — сказал Томпсон, не поднимая головы от бумаг. — Дверь прикрой.

Я сел.

Он дописал строчку, отложил ручку и посмотрел на меня поверх очков.

— Восстановлен?

— С понедельника, сэр.

— Я читал заключение. — Он подвинул леденец в рот и заговорил, перекатывая его между зубами. — Феррис написал про тебя четыре страницы. Знаешь, что там сказано? «Действия агента соответствовали обстоятельствам, оценка обстановки профессиональная». Знаешь, сколько раз я видел такую формулировку от инспекционного отдела за двадцать два года?

— Не знаю.

— Дважды, — сказал Томпсон. — Второй раз сегодня. Но тебе не привыкать.

— Я никак не могу привыкнуть.

— Ты уж постарайся. — Он взял со стола лист и щелкнул по нему ногтем. — Четырнадцатый день.

— Простите?

— Четырнадцатый день без табака. Считаю заново, с двадцать шестого апреля. Предыдущий отсчет сорвал конечно же, ты, в семь утра, на кухне у зятя. Я тогда докурил до фильтра и подумал вот о чем. Сначала о том, хорошо, что ты остался цел. А потом о том, что этот парень сведет меня в могилу раньше сигарет.

— Я тоже рад вас видеть, сэр.

Томпсон хмыкнул и перекинул через стол папку.

— Иллинойс, — сказал он. — Читай.

Я открыл. Телетайп, две страницы, шапка спрингфилдского отделения, время передачи вчера, двадцать три сорок.

— Федеральная тюрьма строгого режима в Марионе, — сказал Томпсон, пока я читал. — Южный Иллинойс, полторы сотни миль ниже Сент-Луиса. Ее построили в шестьдесят третьем вместо Алькатраса и с тех пор называют самой защищенной тюрьмой в стране. В ночь с восьмого на девятое мая из запертой одиночной камеры пропал заключенный. Камера заперта, решетки целы, замки в порядке, надзиратели на посту, коридор весь просматривается. Человека нет.

Я дочитал фамилию и поднял глаза.

— Тут сказано, что сбежал Кастелло.

— Винсент Кастелло, — подтвердил Томпсон. — По прозвищу Бритва. Сорок четыре года. Правая рука Фрэнка Такера. Главы так называемого синдиката Такера, кажется, ты знаком кое-с-кем из его участников.

Я упорно молчал.

— Вот именно, — продолжил Томпсон. — Ты у нас единственный человек в отделе, у кого на столе лежит папка с этой фамилией. Девятнадцать карточек, я смотрел. Аккуратно разложено, кстати.

— Кастелло собирались склонять к показаниям?

— Ну конечно. Отдел организованной преступности трижды за зиму вел с ним переговоры. Он торговался, тянул время и требовал гарантий. Восьмого мая, за девять часов до исчезновения, они приехали к нему в четвертый раз и, судя по донесению, ушли довольные.

— И в ту же ночь он пропал.

— Совершенно верно. — Томпсон вынул леденец, посмотрел на него и убрал обратно. — Начальник тюрьмы вчера в полночь докладывал по телефону в Бюро тюрем и, судя по всему, кричал как резаный. Версий у него две. Подкуп половины смены или, я цитирую дословно, «нечто необъяснимое». Побег из федерального учреждения наша подследственность, независимо от того, что там думает начальник тюрьмы.

— Спрингфилдское отделение уже на месте?

— С шести утра. Двое из представительства в Марионе, старший агент Прайс. Люди толковые, только у них таких дел не было ни разу за всю карьеру, потому что из этой тюрьмы не сбегают. Ни разу за десять лет. — Томпсон снял очки и потер переносицу. — Ты поедешь один. Дэйв мне нужен здесь, у него филадельфийская линия и надо отработать три повестки на неделе. В Марионе у тебя будет поддержка местных, транспорт и связь, а работать по камере будешь сам.

— Почему я, сэр? Там достаточно людей.

Томпсон надел очки обратно.

— Потому что там сейчас двадцать человек ищут дырку в стене, — сказал он. — Ищут и не могут найти. А мне нужен тот, кто сначала посмотрит на пол, пыль и пленку и скажет мне, вышел этот человек оттуда живым или его вынесли по частям. Ты это умеешь, и я это, к сожалению, знаю.

Он подвинул ко мне второй лист, командировочное предписание, уже напечатанное и подписанное.

— Билеты закажешь через Дороти, вылет сегодня. До Сент-Луиса рейсом в час дня, дальше местная линия или машина, там сто двадцать миль. Гостиницу тебе снимут в городе Марион, в самой тюрьме ночевать не советую, хотя тебе предложат.

— Сколько у меня времени?

— Формально сколько нужно. Реально я даю тебе трое суток. — Томпсон в упор посмотрел на меня. — Такер вытащил его не из милосердия, Митчелл. Он сделал это, чтобы задать вопросы. А когда он закончит задавать вопросы, человек ему будет не нужен.

Я сложил бумаги в папку и поднялся.

— Митчелл.

— Да, сэр?

— Ты вернулся к работе три дня назад. — Он помолчал. — Если чувствуешь, что я отправляю тебя слишком рано, скажи мне сразу, а не потом.

— Все в порядке, сэр.

— Ну разумеется. — Томпсон опять взялся за ручку. — Иди и постарайся там ни в кого не стрелять. Хотя бы до пятницы.

Дороти взяла билет на рейс «Озарк Эйр Лайнс» до Сент-Луиса, вылет в час десять из Национального.

До дома я доехал за двадцать минут. Фэрфакс-каунти, конец гравийного отвода от Литтл-Ривер-Тернпайк, одноэтажный дом на пяти акрах, ближайшие соседи в трех четвертях мили за полосой леса.

Я выбрал это место как раз за такое расположение, а теперь в который раз подумал, что у такого уединения есть обратная сторона. Помощь сюда тоже едет долго.

Во дворе стоял желтый экскаватор «Кейс», все вокруг него выглядело так, будто дом собрались сносить.

От юго-восточного угла, там, где раньше рос дерн, шла траншея. Длиной футов сорок, глубиной около одиннадцати, стенки ровные, откосы срезаны под углом.

Вынутый грунт лежал двумя валами, оранжевая вирджинская глина поверх темного суглинка. На бровке стояли поддоны с бетонными блоками в восемь дюймов, обмотанные проволокой и рулоны черной гидроизоляции.

Рабочих на площадке трое. Прораб, грузный человек лет пятидесяти в клетчатой рубашке с закатанными рукавами, фамилия Кроули. Он подошел, вытирая ладони о штаны.

— Мистер Митчелл. Не ждали вас днем.

— Я приехал только на час. Как у вас дела?

— Опалубку под плиту ставим завтра, — сказал Кроули. — Будем заливать в пятницу, если не зарядит дождь. Ваша супруга просила восьмидюймовые стены, армирование через каждый фут в обе стороны и второй выход. — Он показал в сторону леса. — Аварийный ствол выведем вон туда, за яблоню, с люком заподлицо с землей. Стоить это будет на четыреста двадцать долларов дороже сметы.

— Ставьте. — Николь мне пока не жена, но я не стал поправлять бригадира.

— Я так и думал, что вы согласитесь. — Кроули помолчал. — Не мое дело, конечно. Но за двадцать шесть лет я такого ни разу не строил. Погреба и убежища от торнадо много раз приходилось. А чтобы с двумя выходами, вентиляцией с фильтром и дверью в четверть дюйма стали, еще нет.

— Значит, это будет ваш первый опыт.

Он посмотрел на меня, кивнул и пошел обратно к траншее.

Стоимость всего этого я знал до цента, это обошлось мне в три тысячи восемьсот долларов. Деньги мои, решение Николь.

Она пришла с чертежом на миллиметровке в апреле, положила на кухонный стол и сказала: «Итан, они уже приходили к нам домой». Я посмотрел на чертеж и понял, что спорить будет глупо и бесполезно. Пусть Николь строит бункер с выходом за пределы дома.

В доме я собрался за двадцать минут.

Костюмный чемодан «Самсонайт», две рубашки, вторая пара обуви, бритвенный прибор. Отдельно старый докторский саквояж, кожаный, с которым я езжу на выезды.

В нем лежали фонарь «Пелликан» на пять батарей, ультрафиолетовая лампа с трансформатором, лупа с десятикратным увеличением, пинцеты, конверты для образцов, порошки для проявления следов, кисть из беличьего волоса, рулетка на двадцать пять футов, штангенциркуль, фотоаппарат «Никон Ф» с двумя объективами и десять кассет пленки. Вес саквояжа получился около двадцати двух фунтов, таскать его через аэропорт отдельное упражнение.

Револьвер и восемнадцать патронов. Разрешение на провоз оружия на борту в нагрудном кармане. Бумага новая, с января прошлого года, когда после угонов ввели досмотр пассажиров.

Брут проводил меня до двери и сел на пороге. Кассия попыталась залезть в чемодан.

Николь я позвонил в двенадцать десять, с домашнего.

Она была на дежурстве, номер прямой, аппарат стоит на посту.

— Слушаю.

— Это я.

— Подожди. — Шорох, звук закрывающейся двери. — Все, теперь можешь говорить.

— Меня отправляют в Иллинойс. Вылет в час десять, вернусь, думаю, в субботу или в воскресенье.

Пауза длилась только одну секунду.

— Новое дело?

— Не по телефону.

— Понятно, — сказала Николь. Голос спокойный, служебный, тот самый, каким она разговаривает на посту. — Итан, я на смене, освобожусь в восемь. Получается, тебя уже не будет.

— Да, я уже уеду.

— Кроули на площадке?

— Стоит у траншеи и объясняет мне, что за двадцать шесть лет такого не строил.

— Он мне то же самое говорил в понедельник, — сказала она. — Дважды. Ты видел второй выход?

— Видел. Четыреста двадцать сверху, я согласился.

— Хорошо.

Я слышал, как на том конце по коридору прошли люди, кто-то коротко сказал два слова, Николь ответила «через минуту», прикрыв динамик трубки.

— Мне пора, — сказала она.

— Собак я запер в доме, Кроули знает. Ключ у него до пятницы.

— Приняла. — Короткая пауза. — Итан. Звони в любое время, даже если это будет три ночи. Я сплю чутко, ты в курсе.

Она положила трубку первой, потому что не любила прощаться и там рядом стояли посторонние люди.

В аэропорт я приехал в двенадцать сорок пять.

Национальный аэропорт в тот час выглядел обычно. Очередь у стоек, металлоискатель, за ним двое из охраны с ручным щупом.

С начала года досматривали всех пассажиров подряд, очередь из-за этого растягивалась на тридцать ярдов. Я предъявил удостоверение и бумагу на ношение оружие старшему смены, тот отвел меня в сторону, сверил номер револьвера, записал в журнал, указал время и отдал бумагу обратно.

— Хорошего полета, агент.

Рейс «Озарк» выполнялся на «Дуглас ДС-9», коротком и тесном самолете с двигателями в хвосте. Салон на девяносто мест, зеленая обивка, запах табака намертво впитался в потолок. Мест свободных много, сейчас середина недели и середина дня.

Мы взлетели с опозданием на восемь минут.

Вирджиния ушла вниз и назад, Потомак блеснул и пропал под крылом. Стюардесса разнесла кофе в бумажных стаканчиках и бутерброды в целлофане.

Человек через проход закурил, откинулся и раскрыл «Уолл-стрит джорнэл», на первой полосе шел материал про слушания в сенатском комитете, шло уже третье их заседание. Страна уже начинала запоминать фамилии людей из Белого дома.

Я разложил карточки на откидном столике. Девятнадцать штук, скрепленные резинкой.

В отдельную карточку я записал то, чего пока не знал, но узнать требовалось. Список получился на обе стороны карточки.

Конструкция камеры и материал стен. Тип замков, механика, электрика или обе системы вместе. Схема постов и время обходов. Кто и когда видел заключенного последним. Инженерные коммуникации под блоком, паровое отопление, водопровод, канализация, кабельные каналы. Кто имеет доступ к чертежам. Ремонтные работы в блоке за последний год. Состав смены. Кто из смены не вышел на службу в день побега. Система замкнутого телевидения, сколько камер, какая запись, кто меняет пленку, где стоит аппарат.

Летели мы один час пятьдесят минут.

Внизу показалась плоская земля, расчерченная на квадраты по милевой сетке, с зелеными и бурыми полосами, редкими точками ферм и белыми ниточками грунтовок. Иллинойс и Миссури сверху выглядят одинаково.

В Ламберт-Филд мы приземлились в два сорок по местному времени, на час назад от Вашингтона.

Пересадки на юг не оказалось, местный рейс до Уильямсон-Каунти уходил только в семь вечера, я решил ехать машиной. В прокате «Херц» у выхода из зала мне дали «Форд Гэлакси» семьдесят второго года.

Зеленого цвета, с пробегом двадцать девять тысяч миль, за двенадцать долларов в сутки плюс десять центов за милю. Служащая долго заполняла бланк под копирку и трижды переспросила, как пишется моя фамилия.

Я бросил чемодан в багажник, саквояж поставил на пол справа, развернул карту на коленях и выехал в три пятнадцать.

Дорога простая. На юг по шоссе пятьдесят пять до Сент-Луиса, через реку по мосту, дальше по пятьдесят седьмому. Всего сто двадцать восемь миль.

Миссисипи я пересек в половине четвертого. Вода стояла высокая, коричневая, с рыжей пеной у опор, весенний паводок еще не сошел.

На правом берегу, севернее моста, поднималась стальная арка, законченная шесть лет назад. В дневном свете она выглядела как деталь, случайно уроненная на город великаном. За рекой начался Иллинойс.

Первые сорок миль только плоская пойма, черное поле от горизонта до горизонта, канавы вдоль дороги, полные стоячей воды. Кукурузу еще не посеяли, только пахали. За тракторами тянулись столбы пыли, хотя земля стояла сырая.

К пятому часу местность изменилась.

Плоскости закончились, поля стали мельче, между ними появились полосы дуба и гикори. Земля пошла волной.

Я миновал Маунт-Вернон, потом Бентон. Города вдоль шоссе одинаковые. Вводонапорная башня с названием на боку, элеватор, три бензоколонки на выезде, закусочная с неоновой вывеской.

За Бентоном пейзаж изменился окончательно, стало видно, куда я приехал.

Это край угля и карьеров. Слева от дороги поднялся отвал породы.

Черный конус высотой футов в шестьдесят, лысый, без единой травинки, потому что на пустой породе ничего не растет. Дальше пошли еще отвалы.

Между ними в старых карьерных выемках стояла вода, мертвая, ржаво-оранжевая от железа. Копры шахт торчали над деревьями, некоторые работали, у большинства кабина подъема стояла пустой, зияли оконные проемы.

Я сбавил ход и запомнил это место как следует. Человек, вышедший ночью из тюрьмы, должен куда-то деться.

Здесь, в радиусе двадцати милях вокруг, любой отработанный карьер, заброшенный ствол и насосная станция готовое место, чтобы спрятать там машину и не показываться на дороге до утра.

В город Марион я въехал в двадцать минут шестого.

Городок на одиннадцать тысяч жителей, окружной центр. Площадь с квадратным зданием суда посередине, вокруг банк, аптека, магазин скобяных товаров и кинотеатр с афишей.

На перекрестке чистили тротуар из шланга. Все выглядело до того мирно, что федеральная тюрьма строгого режима в семи милях отсюда казалась нелепой ошибкой.

Гостиницу мне сняли на Мэйн-стрит, двухэтажный мотель с длинным козырьком и с автоматом для льда у лестницы. Номер восемнадцать, внутри кровать, тумбочка, телевизор на подставке, телефон с диском на прикроватном столике и вентилятор в окне. Восемь долларов в сутки.

Я оставил чемодан, взял саквояж и в двадцать минут седьмого выехал на юго-запад.

Дорога шла между заливами водохранилища Крэб-Орчард, через заповедник. Слева стояла вода, гладкая, с корягами и сухими деревьями по мелководью, справа дубовый лес, уже полностью в листе.

Над водой летали цапли. Указатель предупреждал о переходе оленей.

Место идиллическое, это тоже несуразно, потому что тюрьму нарочно поставили внутри заповедника. Вокруг на многие мили никакого жилья, ни одной попутной дороги, ни одного дома, где может укрыться человек в тюремной робе.

Тюрьму я увидел за поворотом, с расстояния около мили.

Сначала показались прожекторные мачты над лесом. Потом низкие бетонные корпуса, длинные, плоские, без окон в обычном понимании, с узкими вертикальными щелями, слишком тесными для человека.

Затем я увидел двойное ограждение в двенадцать футов высотой, с проволочными спиралями поверху и полосой распаханной земли между рядами. Вышки на углах.

Все это укрывалось в мелкой чаше, окруженное подстриженным газоном ярдов на двести во все стороны. На газоне не росло ничего выше травы.

Ничего мрачного. Просто очень чистый, аккуратный и совершенно голый объект, где человеку негде спрятаться даже ночью.

У въезда стояли три автомобиля без опознавательных знаков и один окружного шерифа. Возле шлагбаума курили двое в костюмах.

Я остановился, опустил стекло и достал удостоверение.

Один из них подошел, наклонился и посмотрел на карточку дольше, чем требовалось.

— Митчелл? Из Вашингтона?

— Он самый.

— Прайс, — он протянул руку в окно. — Мы вас ждали к вечеру. — Он посмотрел куда-то поверх крыши моей машины, на корпуса, и добавил: — Хорошо, что приехали. Потому что мы тут ходим со вчерашнего дня и до сих пор не можем понять, каким образом этот человек выбрался отсюда.

Прайс оказался лет тридцати восьми, широкий в плечах, с обгоревшей на солнце шеей и с закатанными по локоть рукавами. Второй помоложе, фамилия Дэвенпорт, из представительства в Марионе, где всего два человека и одна комната над почтой.

— Пойдемте, — сказал Прайс. — Пока идем, я вам все выложу, а то потом начнется.

Мы прошли шлагбаум, потом первый пост и почти сразу второй. На входе в административный корпус у меня забрали револьвер, выдали жетон с номером и записали в журнал время, восемнадцать сорок одна.

— Начну с вечера, — сказал Прайс. — Вторник, восьмое мая. Ужин по блокам разносят с семнадцати тридцати до восемнадцати. В блоке Д кормят в камерах, через окно в двери, потому что там людей на прогулку выводят по одному и по расписанию.

— Сколько человек в блоке?

— Двадцать четыре камеры, занято девятнадцать. Кастелло сидел в двенадцатой.

Мы шли по коридору с крашеными в две краски стенами, низ зеленый, верх кремовый. Пол покрыт плиткой, натертой до блеска. Пахло мастикой, хлоркой и вареной капустой.

— Дальше, — продолжал Прайс. — В двадцать один сорок проверка численности. Надзиратель по фамилии Латтимор идет по галерее и считает людей глазами. Кастелло стоял у решетки и что-то ему сказал.

— Что именно?

— Латтимор говорит, что-то насчет вентилятора. Мол, жарко.

Я записал.

— В двадцать два ноль-ноль отбой и свет гаснет, остается ночное освещение в коридоре, — сказал Прайс. — Ночью проверок численности не делают, обход дежурного каждый час, идет по галерее с фонарем и смотрит через смотровое окно, спит человек на койке или нет.

— Когда были обходы в ночь на девятое?

— Двадцать три, ноль, час, два, три, четыре, пять. Все семь отмечены в журнале, все с подписью. Дежурил Реймер, восемь лет службы, ни одного взыскания.

— Он семь раз видел человека на койке.

— Да, он видел одеяло и силуэт под одеялом, — сказал Прайс и я поднял голову. — Вот именно. В шесть утра общий подъем, в шесть пятнадцать проверка по головам. Латтимор открывает окно, велит подойти к решетке. Никто не подходит. Он сдергивает одеяло. Под ним свернутый матрас со второй койки и казенное полотенце, скатанное валиком.

— Двенадцать часов, — сказал я.

— От двадцати двух до шести пятнадцати минимум восемь, — уточнил Прайс. — А реально, я думаю и того больше. Человек мог сложить куклу и уйти до отбоя, при погашенном свете разницы не видно.

Мы прошли еще один пост, где решетчатая дверь идет на электрике, надзиратель за стеклом нажимает кнопку, замок отходит с металлическим щелчком, дверь откатывается вбок по направляющей. Здесь такие двери повсюду.

— Замки, — сказал я. — Расскажите про них.

— Двойная система, — ответил Прайс. — Камерные двери в блоке Д откатные, ход по верхней и нижней направляющей. Управление электрическое, с поста в конце галереи, кнопки на пульте, каждая на отдельную камеру. Плюс механическая блокировка, рычаг общего замыкания, при опущенном рычаге электрика на дверь не действует.

— И рычаг стоял опущенным?

— Стоял. Реймер клянется, что не поднимал его, на журнале записи нет. Каждое открытие двери положено записывать в журнал, там время, номер камеры, причина, фамилия.

— Журнал я посмотрю.

— За ночь на девятое там пусто, — сказал Прайс. — Ни одной записи, ни одной строчки.

Блок Д стоял отдельным корпусом, соединенным с основным зданием крытым переходом. Внутри длинная галерея, справа глухая наружная стена с узкими щелями окон под самым потолком, слева двадцать четыре камерных двери в один ряд.

Свет давали лампы дневного света под потолком, часть выключена. Тишина стояла плотная, в такой слышно, как в дальнем конце кто-то переворачивается на койке.

Двенадцатая камера восьмая по счету от входа.

— Внутри что-нибудь трогали? — спросил я.

— Латтимор заходил и Реймер, — сказал Прайс. — Еще начальник смены. Больше никого, я перекрыл камеру в семь утра.

— Всего трое человек.

— Так и есть, — согласился он виновато. — Я приехал в девять.

Дверь откатили с поста. Я поставил саквояж на пол галереи, вынул фонарь и вошел один внутрь.

Камера семь футов в ширину, десять с небольшим в длину, потолок восемь футов. Стены из монолитного железобетона, крашенного светло-серой краской, той самой корабельной эмалью, которую делают в казенных домах. Никаких швов или кладки, разбирать нечего.

Койка стальная, приваренная к стене на кронштейнах, матрас три дюйма толщиной. Вторая койка сверху, пустая, без матраса, он лежал внизу, свернутый колбасой, рядом с ним полотенце.

Одеяло откинуто. Так его и оставили с утра.

Стол это стальная полка, приваренная под окном, при ней табурет на одной ножке, вмурованной в пол. На столе стоял поднос, отделение с фасолью, с картофельным пюре, кусок хлеба на бумажной салфетке. Съедено чуть больше половины, вилка положена поперек подноса, ручкой влево.

Я записал это отдельно, видно человек ел не спеша, доел не до конца, аккуратно положил вилку.

Умывальник и унитаз единый стальной блок, штампованный из нержавейки, привинченный к задней стене. Такие ставят как раз для того, чтобы внутри не оставалось полостей и ничего не отламывалось.

Окно просто щель в четыре с половиной дюйма шириной, стекло армированное, за ним вертикальный стальной стержень. Пролезть немыслимо, даже на ширину плеч там не поместится.

Решетку фасада я осмотрел первой, потому что это самый очевидный вариант.

Прутья круглые, полтора дюйма, закаленная сталь. Я прошел по ним лучом под острым углом, потом провел ладонью по каждому.

Ни пропила, ни свежей краски, ни следа абразива. По направляющей двери прошелся тоже, там старая и серая смазка, спекшаяся с пылью, никто ее не обновлял.

Дальше пол.

Бетон, затертый до гладкости, покрытый серой краской для полов. Краска на проходе стерта до бетона, это нормально, там ходят.

Я лег на пол и посветил вдоль плоскости. Так делается всегда, фонарь ставится почти вплотную к поверхности, луч идет по касательной, тогда любая неровность дает длинную тень. Глаз при верхнем свете разницу не поймает, а при боковом видно все.

И я увидел.

От передней ножки стального блока с умывальником, дугой к стене, по краске шли две тонкие дуговые царапины. Ярко-серые, без пыли в бороздке. Радиус у них одинаковый, центр задний угол блока у стены.

Такой след дает вещь, повернутая на месте вокруг угловой точки. Один раз в одну сторону и один раз обратно.

Я замерил рулеткой, длина дуги четырнадцать дюймов, ширина борозды около сорока тысячных.

Потом взялся за крепеж. Стальной блок сидит на четырех анкерных болтах, два в пол, два в стену.

Головки утоплены и закрашены заодно со всем остальным, слой краски на них лежит толстый, наплывами, как и полагается после десяти лет ежегодной покраски.

Я поднес лупу.

На двух нижних головках краска отсутствовала в бороздках шлица. Не сколота, а именно снята, по кромке шел чистый металл шириной в волос, а по краю среза стоял тонкий заусенец краски, отогнутый наружу.

Так выглядит болт, отвернутый и завернутый обратно после покраски. Отвертка садится в шлиц, срезает пленку изнутри и выдавливает ее к краям.

На верхних головках то же самое.

Я достал конверт, кисточкой снял с бороздки крошку краски и убрал в конверт с надписью. Потом посветил в шов между блоком и стеной.

Шов там всегда забит слоем известковой пыли, мыльного налета и краски. Здесь в шве, на протяжении примерно шести дюймов от нижнего угла, лежала темная масса. Я подцепил ее кончиком пинцета и растер между пальцами.

Мягкая, жирная, чернит кожу и не смывается насухо. Графитовая смазка.

Ее кладут на резьбу и на посадочные места там, где разбирают и собирают снова детали, где нельзя допустить прикипания. В хозяйстве тюрьмы она всегда есть, для обработки замков, направляющих, задвижек паровой арматуры. Но в шве между умывальником и стеной ей делать нечего, потому что этот блок не разбирают ни разу за срок службы.

Я собрал образец в конверт, потом сфотографировал, общий вид, потом крепление, шов и дуговые царапины на полу с рулеткой в кадре для масштаба.

После этого встал на колени у стены за стальным блоком и посветил в узкую щель между ним и бетоном.

Луч ушел в пустоту.

За блоком стена уходила не сплошным бетоном. Там, в нише глубиной дюймов десять, стояла стальная панель размером примерно два фута на три, с рамкой по периметру и с болтами по углам.

Такие ставят для доступа к трубам, в таких тюрьмах камеры собирают попарно, спина к спине, между рядами оставляют технический проход шириной около трех футов, куда выведена вся сантехника. Сделано это затем, чтобы слесарю не приходилось заходить внутрь камеры.

Я не тронул ни панель, ни болты.

Вместо этого я вышел в галерею и спросил у Прайса:

— Когда в этом блоке в последний раз делали ремонт сантехники?

Прайс посмотрел на меня.

— Не знаю. Спрошу у главного инженера.

— Узнайте сегодня же, — сказал я. — И заодно узнайте, кто держит у себя чертежи технических проходов. Не общие планы здания, а именно поэтажную разводку труб.

— Митчелл, — сказал Прайс. — Вы нашли ход?

— Я нашел четыре болта, отвернутых после последней покраски, — ответил я. — И следы графита там, где ему неоткуда взяться. Ход я вам покажу завтра, когда мы это вскроем при понятых и под фотоаппарат.

Дэвенпорт за его спиной шумно выдохнул.

— А сейчас, — сказал я, укладывая конверты в саквояж, — я хочу посмотреть пленку.

Пост наблюдения помещался в конце галереи, за стеклом, в комнатке восемь на десять футов.

Пульт занимал всю переднюю стену. Двадцать четыре кнопки открывания камерных дверей в два ряда, под каждой номер на гравированной табличке.

Слева рычаг общего замыкания, здоровенная рукоятка с деревянным набалдашником, отполированным ладонями до желтизны. Рычаг стоял внизу.

Справа от пульта, на отдельном столике, стоял телевизионный монитор.

Экран девять дюймов по диагонали, черно-белый, в металлическом корпусе цвета хаки. Рядом на нижней полке видеомагнитофон «Сони» с двумя открытыми катушками, лента в полдюйма шириной.

Аппарат этой фирмы, модель для промышленного применения, из тех, что тогда только пошли на объекты. Возле него картонная коробка с надписью карандашом «отработанные».

За пультом сидел седой человек лет пятидесяти с лишним, с очками на шнурке.

— Начальник смены Бэрроуз, — представил его Прайс.

— Одна камера на весь блок? — спросил я.

— Да, одна, — ответил Бэрроуз. — Ее поставили в декабре, по программе. Прислали из Бюро тюрем два комплекта на всю тюрьму, один сюда, второй на въездные ворота. Стоит она в галерее над входом и направлена вдоль на все двадцать четыре двери.

— Пишет постоянно?

— Постоянно, круглые сутки. Катушки хватает на три часа при малой скорости. Дежурный меняет ее по расписанию, шесть раз за сутки. Отработанные держим четырнадцать дней, потом стираем и пускаем по новой, потому что лента дорогая.

— Запись в ночь на девятое цела?

— Конечно, — сказал Бэрроуз. — Я ее отложил сам, в семь утра, как только услышал о побеге.

Он достал из шкафчика катушку в бумажном чехле. На чехле карандашом было написано: «Бл. Д, 8/5, 24.00–03.00».

— Ставьте, — сказал я.

Бэрроуз заправил ленту, протянул через головку, защелкнул прижим. Аппарат зашумел, экран посветлел серым, потом появилось изображение.

Качество было такое, какого и следовало ждать, серо-белое, мыльное, с плывущей строкой по низу кадра. Галерея видна вся, до дальней стены.

Двери в ряд, ночное освещение, тени от ламп на полу. По правому верхнему углу кадра, на стене над входом, висели круглые часы с секундной стрелкой.

Мы досмотрели до двух ноль-ноль.

Ничего. Пустой коридор, неподвижные двери, пятна света на плитке.

— Вот, — сказал Прайс. — И так три часа подряд. Мы вчера отсмотрели все шесть катушек, от отбоя до подъема. Никто не входит и не выходит.

— А где обходы дежурного?

Бэрроуз перемотал вперед.

— Вот, — сказал он. — Три ноль-две. Реймер идет с фонарем.

По экрану прошла фигура, задержалась у одной двери, потом у другой, дошла до конца галереи и вернулась.

— Значит, аппарат работал, — сказал Прайс. — Живой человек есть в кадре.

— Значит, он работал в три ноль-две, — сказал я. — Отмотайте обратно на два часа.

Он отмотал.

Я придвинул табурет вплотную к монитору, сел и стал смотреть на часы в верхнем углу кадра.

Стрелка на таком изображении читается плохо, она тонкая, а строчная развертка ее рвет. Пришлось смотреть в лупу, приложив ее к самому стеклу, и следить даже не за стрелкой, а за просветом между ней и делениями циферблата.

Первые полторы минуты я ничего не нашел. А затем обнаружил.

Стрелка шла ровно, по одному делению в секунду и вдруг перескочила. Не на одно деление, а сразу примерно на три, дернулась рывком, дальше пошла как ни в чем не бывало.

Одновременно с этим по низу кадра прошла узкая полоса помех, шириной строчки в четыре, изображение на мгновение подпрыгнуло по вертикали.

Я взглянул на часы у себя на руке и стал считать.

Сорок пять секунд.

Стрелка снова дернулась, прошла полоса. Я досчитал в третий раз, в четвертый и в пятый. Каждый раз ровно через сорок пять секунд, без разброса больше чем на полсекунды.

— Бэрроуз, — сказал я, не отрываясь от экрана. — Идите сюда и смотрите на часы в кадре. На секундную стрелку. Я скажу, когда надо обратить внимание.

Он наклонился рядом.

— Сейчас, — сказал я.

Стрелка прыгнула.

Бэрроуз выпрямился и снял очки.

— Она скакнула, — сказал он.

— Через сорок пять секунд это произойдет опять.

Так и произошло. Прайс подошел с другой стороны и молча смотрел четыре цикла подряд.

— Объясните, что это значит, — попросил он наконец.

— Это не запись той ночи, — сказал я. — Это сорок пять секунд пустого коридора, снятые один раз и потом повторяемые по кругу. Вы смотрели три часа и видели один и тот же кусок примерно двести сорок раз.

— Как такое возможно?

— Механически. — Я показал на аппарат. — Возьмите отрезок ленты в сорок пять секунд, склейте концы и получите петлю. Такую петлю гоняют по кругу на отдельном аппарате, она будет крутиться, пока не порвется. В телевизионных студиях так делают заставки.

— И место склейки, — сказал Бэрроуз медленно, — это как раз ваша полоса.

— Именно. Склейка проходит через головку и дает сбой синхронизации. Отсюда и полоса и подскок кадра. А стрелка на часах в этот момент возвращается на начало отрезка, вот вам и скачок.

Прайс сел на край стола.

— Тогда объясните мне другое, — сказал он. — Если это петля, то как в три ноль-две по коридору прошел Реймер? Живой человек, с фонарем.

— Потому что кабель переключали, — сказал я.

Я поднялся и подошел к аппарату.

— Сигнал от камеры идет сюда по коаксиальному кабелю. Разорвите его в любой точке между камерой и этим аппаратом, воткните туда свой источник и на пленку пойдет то изображение, которое даете вы. Закончили работу, переключили обратно и снова пишется настоящий коридор.

— То есть человек с фонарем настоящий.

— Конечно, только он прошел не в два часа. Он был в три ноль-две. К этому времени петлю уже сняли.

— А как узнать, когда ее поставили?

— По той же полосе, — сказал я. — Крутите ленту с самого начала, с двадцати четырех ноль-ноль и ищите первый сбой. Момент, когда картинка дернулась и часы пошли не так и есть время подключения. Точно так же можно найти последний сбой, дальше которого стрелка идет ровно. Это время отключения. Между этими двумя отметками человека в камере уже не было.

Бэрроуз сел за аппарат и начал отматывать пленку назад. Я тем временем взял фонарь и полез смотреть проводку.

Кабель уходил от аппарата вниз, в металлический короб под столом, и дальше в стену. Я прошел по нему в галерею. Короб шел под потолком вдоль стены, окрашенный той же кремовой краской и заканчивался у входа, где на кронштейне стояла камера.

— Куда идет короб дальше? — спросил я.

— Никуда, — сказал Бэрроуз от аппарата. — Тут все локально, камера, десять ярдов кабеля и магнитофон.

— Десять ярдов, — повторил я. — А питание камеры?

Он помолчал.

— Питание отдельно, из щитка. Щиток в техническом проходе.

Я посмотрел на Прайса.

— Вот вам и ответ, — сказал я. — Кабель камеры и кабель питания идут через один и тот же короб, а он уходит в стену и дальше вниз, в проход, где стоит щиток. Все, что нужно сделать, это спуститься в проход, вскрыть короб, поставить перемычку и включить свой аппарат. Работать при этом человек будет в трех футах от задней стены двенадцатой камеры, его никто не увидит и не услышит, потому что в этом проходе никто не бывает неделями.

Прайс потер лицо ладонью.

— Значит, все сходится в одном месте.

— Да, совершенно точно, — сказал я. — Панель за умывальником, щиток, короб. Это не два разных приема, а один прием и человек, который знал, где что проложено.

— Ну что же, — сказал Прайс. — Такие вещи знает главный инженер и его слесари. Их человек десять.

— Не только они, — сказал я. — Их знает еще тот, у кого лежат чертежи разводки. Строительная документация, исполнительные схемы, поэтажные планы коммуникаций. Такие бумаги хранятся в двух местах, у главного инженера объекта и в архиве Бюро тюрем. С объекта их вынести трудно, а вот запросить копию по служебной линии из Вашингтона может человек с должностью и с бланком.

— Вы серьезно?

— Конечно, — сказал я. — Проверьте журнал выдачи документов из архива инженерной службы за последние полгода. Кто запрашивал, когда, на каком основании и какие именно листы. И отдельно спросите, приезжал ли сюда за зиму кто-нибудь с проверкой и видел эти чертежи.

Бэрроуз поднял голову от аппарата.

— Нашел, — сказал он. — Первый сбой в двадцать три сорок одну. Дальше все время идет петля.

— А последний?

Он покрутил еще минуту.

— Два двенадцать.

Я записал обе цифры.

Двадцать три сорок одна и два двенадцать. Два часа тридцать одна минута.

— Вот столько времени у них было, — сказал я. — И вот это время я хочу просмотреть на записях с въездных ворот за эту же ночь. Вторая камера пишет туда же?

— Да, — ответил Бэрроуз. — Только на воротах ночью машин почти не бывает.

— Значит, будет легко посмотреть.

Кажется, я на верном пути.

Вскрывали мы в девять утра на следующий день.

Я настоял на присутствии людей, начальник тюрьмы Осгуд, главный инженер Финнеган, Прайс, Дэвенпорт и стенографистка из административного корпуса. Шестеро в камере семь футов на десять тесно, но иначе нельзя. Такие дела делаются только один раз, после вскрытия ничего уже не восстановить.

Сначала я снял стальной блок с умывальником.

Четыре анкерных болта, головки под шлиц в три четверти дюйма. Первый пошел с легкостью, пальцами чувствовалась разница.

Резьба ходила свободно, как на детали, недавно снятой и поставленной обратно. Я вывернул все четыре и разложил на бумаге в порядке расположения, подписав каждый.

Под лупой стало видно то, что я подозревал накануне.

Головки родные, а вот тела нет. Каждый болт кто-то перерезал в двух дюймах от головки, а потом соединил обратно.

В теле высверлено отверстие, в него посажен штифт, стык залит оловянным припоем и закрашен серой эмалью. Работа аккуратная, ювелирная. При закручивании такой болт садится в гнездо и держится, а нагрузки на разрыв не несет никакой.

— Зачем так делать? — спросил Осгуд.

— Затем, чтобы блок вынимался за две минуты и голыми руками, — ответил я. — Настоящий анкер сидит в бетоне на четыре дюйма, и отвернуть его нечем. А эти обрубки держатся на трении.

Я перевернул болт головкой вниз и поднес лупу.

— И посмотрите сюда. Лицевая сторона головки закрашена и не тронута. А на посадочной плоскости, обращенной внутрь ниши, свежие задиры от ключа. Их ставили не из камеры, а с той стороны, из технического прохода. Кастелло к этим болтам не прикасался вообще.

Финнеган взял один болт и долго смотрел на срез.

— Тут нужен токарный станок, — сказал он наконец. — И сверлильный. Еще паяльник с припоем.

— В тюрьме есть мастерские?

— Три цеха, — ответил Финнеган глухо. — Металлообработка в том числе.

Прайс записал.

Блок мы сняли вчетвером, вес около ста тридцати фунтов, отсоединив предварительно подводку. Никакого труда, подводка сидела на муфтах, а не на сварке, муфты откручивались руками.

За блоком открылась ниша глубиной десять дюймов, а в глубине ее стальная панель два фута на три, с рамкой по периметру и с шестью болтами.

Панель до восемнадцатого года приваривалась к рамке по контуру, шов лежал по всей длине, старый, зачищенный, закрашенный. Приваривался до определенного момента.

Шов кто-то срезал. Аккуратно, ножовочным полотном и напильником, а поверх пропила уложил замазку.

Состав вроде оконной, подкрашенный алюминиевой пудрой под цвет металла. Издали, при верхнем свете, шов выглядит целым. Ногтем замазка снимается лентой.

Я срезал ее скальпелем на протяжении шести дюймов и показал пропил Осгуду.

Он посмотрел и ничего не сказал. Шесть болтов панели отвернулись за полторы минуты.

Панель мы сняли, поставили к стене и сфотографировали проем.

За проемом лежала темнота.

Я посветил внутрь. Технический проход шириной около трех футов, тянущийся вдоль всего блока за спинами камер.

Пол бетонный, потолок теряется вверху. По стене идут трубы, две паровые в изоляции из минеральной ваты с проволочной обмоткой, обратная линия конденсата, водопровод и канализационный стояк на четыре дюйма.

По противоположной стене кабельный лоток и щиток с рубильниками. У пола серая пыль слоем в четверть дюйма, с примесью ржавчины.

— Финнеган, — сказал я. — Когда в проход заходили в последний раз?

— В феврале, — сказал главный инженер. — Меняли участок конденсатной линии в дальнем конце. У двенадцатой камеры делать нечего.

— Кто заходил?

— Слесарь Хайнс и подсобник из заключенных.

Прайс поднял голову.

— Подсобник из заключенных, — повторил он.

— У нас половина хозяйственных работ на людях с малым сроком и хорошим поведением, — сказал Финнеган устало. — Иначе штата не хватит.

— Тогда объясните мне одну вещь, — упрямо сказал Прайс. — Блок стоял на месте. Панель стояла на месте. Кто их поставил обратно?

— Тот, кто ждал в проходе, — сказал я. — Изнутри такое не делается. Панель крепится с той стороны, шесть болтов, до них из камеры не дотянуться. Значит, человек был снаружи, принял Кастелло, поставил блок, посадил муляжи, закрыл панель и замазал пропил.

— То есть дверь камеры не открывали.

— Нет. Ваш журнал не подделан, рычаг стоял внизу, замок в порядке. Все правда, в этом весь смысл, искать полагалось человека, вошедшего в камеру, а никто в нее не входил.

Я влез в проем ногами вперед, спустился, встал на пол и осмотрелся с фонарем.

По пыли шли следы.

Не отдельные отпечатки, а натоптанная тропа шириной около полутора футов, тянущаяся от проема вдоль прохода в одну сторону. По ней ходили не раз и не два, слой пыли на тропе сбит до бетона, по краям пыль лежит валиками.

Я не пошел по тропе. Вместо этого я прижался к стене и двинулся боком, по нетронутой полосе у труб, светя вниз под острым углом.

Через двенадцать футов я увидел то что искал.

У самой стены, там, где тропу не затоптали, виднелись два четких отпечатка. Правая нога и левая, обувь стояла плотно, человек тут остановился и постоял.

Рисунок протектора я разглядел сразу.

Крупные прямоугольные грунты в шахматном порядке, глубокие канавки между ними, по краю подошвы сплошной бортик, а на пятке отдельный блок с косым скосом. Такую подошву из формованной резины ставят на охотничьи и туристские ботинки, продающиеся в магазинах спортивных товаров и по каталогу.

Армия такую обувь не выдает. У армейской обуви нынешних лет рисунок иной, мелкий, елочкой, приспособленный для того, чтобы туда не набивалась грязь.

Значит, обувь покупная. Человек подбирал ее сам, под задачу, с умом. Такая подошва не скользит на мокром бетоне и не гремит.

Я отснял оба отпечатка со шкалой, а потом залил гипсом, взяв материал из саквояжа. Гипс на пыли схватывается плохо, но я предварительно закрепил след лаком из аэрозольного баллона.

Размер по слепку вышел одиннадцать с половиной.

Рядом со следами, у самой трубы, на бетоне лежала темная клякса размером с монету. Графитовая смазка, та же самая.

— Прайс, — позвал я в проем. — Спускайтесь. И возьмите фонари, оба.

По проходу мы шли двадцать восемь ярдов.

Тропа привела к торцу блока, к чугунному люку в полу. Крышка около двух с половиной футов в диаметре, с проушиной под ключ. Ее закрывали, но не запирали. Замок висел рядом на скобе, дужка перекушена, а на срезе стоял свежий металл.

Я поднял крышку.

Снизу пахнуло горячим.

— Что там? — спросил Прайс.

— Паровые тоннели, — ответил Финнеган сверху. — Магистраль от котельной. Тоннели ставили вместе с тюрьмой, в шестьдесят втором и шестьдесят третьем годах. Проходные, ходить можно.

— Схема есть?

— У меня в кабинете.

— Несите.

Спустились по скоб-трапу, вбетонированному в стену колодца. Глубина двенадцать футов.

В тоннеле температура стояла градусов сто двадцать по Фаренгейту, а то и выше. Через двадцать шагов рубашка прилипла к спине.

Сечение около шести футов в высоту и четырех в ширину, по одной стене на кронштейнах лежат две магистрали в изоляции, по другой обратка и кабели. Между ними дорожка шириной фута в два.

Свет отсутствует полностью. Из освещения только лампы в проволочных сетках через каждые сорок ярдов, половина не горит.

Пол влажный от конденсата, пыль превратилась в тонкий налет, а он прекрасно держит след.

Мы шли медленно, потому что я останавливался каждые пятнадцать-двадцать ярдов и светил под ноги. Следы шли непрерывно.

Всего я насчитал три разных рисунка. Первый тот самый, крупные грунты, одиннадцать с половиной. Второй похожий, но с иным расположением блоков на пятке, размер около десяти.

Третий просто гладкая подошва с узким каблуком, размер девять. Шаг короткий, неровный, местами со смазом, будто человек оступался.

Третий и есть Кастелло. Казенные ботинки, гладкая резина, ходить в такой обуви по мокрому бетону тяжело.

— Двое вели одного, — сказал я.

— Разве двое смогут тут пройти вместе?

— Нет. Они шли гуськом. Смотрите на порядок, первый рисунок впереди, гладкая подошва посередине, второй рисунок сзади и местами накрывает гладкую. Задний наступал на след переднего, потому что шел вплотную к нему.

Через триста ярдов тоннель разделился.

Влево уходила ветка к прачечной и к кухне, вправо к котельной. По схеме, принесенной Финнеганом, обе линии оставались внутри периметра.

Следы пошли не по ветке.

В развилке, в полу, стояла решетка ливневого водоотвода. Решетку сняли и положили рядом, вертикально прислонив к стене.

Я посветил вниз.

Под решеткой шел бетонный лоток, а из лотка в сторону уходила труба.

Гофрированная оцинкованная сталь, диаметр тридцать шесть дюймов. На дне на дюйм стояла вода, темная, с плавающим мусором.

— Финнеган. Куда идет ливневка?

Главный инженер развернул схему на крышке электрощита и минуты две водил по ней пальцем.

— Дренаж западного участка, — сказал он. — Собирает воду с площадки и с газона, идет под ограждением и дальше на юго-запад, в отстойник за периметром. От отстойника канава уходит к болотине.

— Под ограждением, — повторил Прайс.

— Да именно там, — сказал Финнеган. — На глубине девять футов. Там же стоит стальная противопобеговая решетка, вваренная в бетон, предусмотрена конструкцией.

— Пойдемте посмотрим на вашу решетку, — сказал я.

Ползли на четвереньках сто десять ярдов.

В трубе тридцать шесть дюймов взрослый человек проходит только так, согнувшись вчетверо, упираясь ладонями в гофру. Локти и колени я себе разбил на первых же двадцати ярдах.

Вода холодная, а воздух спертый, с запахом ила и ржавчины. Фонарь приходилось толкать перед собой.

Решетку мы нашли. Точнее, нашли то, что от нее осталось.

Прутья из круглой стали в один дюйм, вваренные в бетонное кольцо. Три прута снизу отсутствовали. Срез ровный, слегка синеватый по кромке, с наплывом окалины по нижнему краю.

Я потрогал срез пальцем.

— Тут срезано начисто, — сказал я. — Газом, кислородно-ацетиленовой горелкой. И резали не отсюда, а с той стороны, с наружной. Наплыв металла остался на нашей стороне, значит, струя шла оттуда.

— Снаружи? — сказал Прайс. — Тут же периметр в двухстах ярдах.

— Периметр наверху, — сказал я. — А это девять футов под землей, наверху ничего не слышно и не видно. Работы тут часа на полтора. Пришли ночью, за неделю или за две, срезали три прута и приставили обратно, посадив на замазку. Проверять эту решетку положено раз в квартал, я думаю, а по факту, Финнеган, ее вообще когда-нибудь осматривали?

Финнеган молчал.

— Понятно, — сказал я.

Прутья лежали тут же, в лотке, под водой. Их даже не унесли.

Дальше труба шла еще четыреста с лишним ярдов и вывела нас на дневной свет в бетонном оголовке у отстойника, за полосой ивняка, вне поля зрения с вышек.

Я вылез, сел на бетон и минуты три просто дышал.

Рубашка на мне превратилась в тряпку, брюки от костюма годились теперь только на выброс, ладони ободраны в кровь. Прайс выглядел не лучше.

От оголовка шла канава, а вдоль канавы старая гравийная дорога, проложенная, судя по виду, еще при строительстве. Она уходила на юго-запад, за деревья.

По грунту на обочине шел след протектора грузовой машины.

Рисунок крупный, елочкой, с разбегом от центра, такую резину ставят на военные и на тяжелые грузовики. Ширина протектора девять дюймов.

След двойной, задняя ось спаренная. Колея по внешним краям около шести с половиной футов.

Я замерил все это и записал.

— Дэвенпорт, — сказал я, когда он подъехал к отстойнику на машине по верхней дороге. — Карту округа. И спросите в тюрьме, куда идет эта гравийка.

Гравийка шла к заброшенной разработке.

Мы доехали за одиннадцать минут, две мили с небольшим по счетчику.

Старая полосовая выемка, отработанная лет пятнадцать назад. Длинный ров глубиной футов сорок, залитый водой ржавого цвета, а вдоль него отвал вскрышной породы, черный, лысый, без единого куста. Заезд перегорожен цепью между двух труб, на цепи висел замок.

Замка больше не имелось. Дужку перебили.

Мы прошли за цепь пешком.

Грузовик стоял в двухстах ярдах, за отвалом, там, где сверху его никак не увидеть.

Армейский «М-35», весом две с половиной тонн, шестиколесный, с брезентовым тентом на дугах. Краска оливковая, поверх нее наспех замазанные краской белые номера на бортах.

Замазали густо, кистью, но под слоем читались очертания цифр. На левой двери след от сорванной трафаретной надписи.

Кабина пустая. Ключ отсутствует, проводка зажигания выдрана и соединена скруткой.

Я обошел машину кругом и начал с земли.

Возле заднего борта, на утоптанной глине, лежали гильзы.

Я насчитал девять штук. Потом нашел еще четыре в траве под бортом. Итого тринадцать.

Латунь, длина корпуса чуть меньше дюйма и восьми, донце с кольцевой проточкой, капсюль без кольцевой обжимки лака. На донце стояло клеймо, две буквы и две цифры.

Патрон малого калибра с высокой скоростью, тот самый, под который делают армейские винтовки нового образца и короткие карабины со складными прикладами.

Я сел на корточки и разложил гильзы на платке.

В памяти тут же возник путепровод под Вашингтоном, мокрый асфальт, сектор справа и человек за грудой битого бетона, стрелявший по мне очередями. Гильзы оттуда я видел потом на фотографиях в деле. Полиция штата собрала с площадки девяносто одну штуку.

Клеймо на них стояло то же самое.

Совпадение по клейму само по себе доказывает мало. Завод отгружает миллионы, партия расходится широко. А вот совпадение по оружию доказывает много, его можно проверить.

— Прайс, — сказал я. — Пакеты. Каждую гильзу отдельно, с номером и с привязкой к месту.

— Что вы собираетесь делать?

— Отправлю в лабораторию Бюро на Пенсильвания-авеню, — сказал я. — И запрошу оттуда же гильзы с одной недавней перестрелки. Оружие метит гильзу так же, как ствол метит пулю. Если хоть одна пара сойдется, значит, на дороге под Вашингтоном и здесь работали из одного и того же ствола.

— И тогда?

— Тогда это одна и та же группа, — сказал я.

Затем я осмотрел кузов.

Под тентом лежало сено, разбросанное тонко, для маскировки груза сверху. У переднего борта нашлась пустая картонная коробка из-под патронов, армейского образца, с отпечатанной маркировкой партии. Я забрал ее целиком.

А еще там валялась вещь, все объясняющая нам.

Кусок нейлонового шнура длиной около четырех футов, оба конца оплавлены зажигалкой. В середине шнур сохранял форму, две затянутые петли рядом, диаметром дюйма по три, с перехватом между ними.

Такой узел вяжут на запястья, когда нужно связать человека надолго и без наручников.

Я вертел шнур в руках и думал.

Человека вытащили из самой охраняемой тюрьмы страны. На это ушли месяцы подготовки, работа на станке, кислородный резак под забором, петля из видеопленки, деньги и как минимум один человек внутри. Такой труд предпринимают ради спасения своего друга.

Но другу не связывают руки.

— Прайс, — сказал я. — Кастелло не сбежал.

Он поднял голову от пакетов.

— В смысле?

— В прямом. — Я показал шнур. — Побег это когда человек уходит сам. А тут его вывели по трубе на четвереньках, погрузили в кузов и связали ему запястья вот этим. Он не сообщник. Он груз.

Прайс медленно распрямился.

— Тогда зачем такие усилия?

— Затем, что убить его в камере проще и дешевле, — сказал я. — Отравить, задушить, устроить драку на прогулке. Способов десяток, а издержки один подкупленный человек. Значит, убийство их не устраивало.

— Почему?

— Потому что мертвый не скажет того, что нужно.

Я убрал шнур в пакет и застегнул саквояж.

— Кастелло заведовал финансовой частью, — сказал я. — Он не боевик, он человек с головой и с памятью. Через него шли расчеты, кому платили, откуда приходили деньги, через какие конторы и какие банки. За зиму к нему четыре раза приезжали из отдела организованной преступности, восьмого мая, за девять часов до конца, наши ушли от него довольные. Об этом узнали те, кто не хотел, чтобы он заговорил.

— И решили забрать его раньше нас.

— Забрать и допросить, — сказал я. — Им надо выяснить, сколько он уже рассказал и что именно. А еще выяснить то, чего не знают они сами. Где лежат бумаги, на кого записаны счета и кто из заказчиков платил напрямую. Такер вытащил его не как друга а как папку с документами.

Прайс посмотрел на воду в старой выемке, ржавую и неподвижную.

— И когда папку прочтут…

— Тогда ее уничтожат, — сказал я. — Поэтому считайте со мной. Грузовик стоит тут с ночи на девятое, значит, они пересели в другую машину около трех утра. Сегодня четверг, полдень. Прошло тридцать три часа.

— Сколько у нас есть в запасе?

— Скорее всего уже почти ничего, — сказал я. — Пока он говорит то остается жив. Кастелло человек неглупый и понимает это лучше нас с вами. Значит, он тянет, вспоминает по кусочку, путается в номерах счетов и просит время. Сутки, может быть, двое. Надеюсь к нему еще не применили пытки.

Я захлопнул дверцу машины.

— Поехали. Мне нужен телефон и список всех, кто за последние полгода запрашивал чертежи коммуникаций этого объекта.

Список отсутствующих Прайс принес в час дня.

Из восьмой смены в среду и в четверг на службу не вышел один человек. Надзиратель Гарланд Кобб, тридцать четыре года, шесть лет в системе, три из них в блоке Д. По табелю сменщик Реймера, заступает с шести утра. Девятого мая не явился, телефон дома молчит, жена в Кентукки у матери с апреля.

— Дом проверяли? — спросил я.

— Помощник шерифа заезжал утром, — сказал Прайс. — Дверь заперта, машины нет, почта в ящике за два дня.

— Марка машины?

— «Шевроле Бискейн» шестьдесят седьмого года, светло-голубой. Номер иллинойский.

Помощник шерифа нашел ее в четверть четвертого, в Херрине, в шести милях к северо-западу.

Это промышленная окраина, тупиковые подъездные пути, кирпичные корпуса тридцатых годов, битое стекло в рамах, трава сквозь бетон. Шахты тут закрылись давно и производства ушли следом.

«Бискейн» стоял у торца длинного двухэтажного здания с выцветшей вывеской по фасаду: «Уильямсон Каунти Принтинг Ко.». Машину поставили не на дороге, а за углом, со стороны разгрузочной рампы, куда с улицы не заглядывают.

Дверцы не заперты. Ключ в замке зажигания.

Я обошел автомобиль дважды, ничего не трогая.

Пыль на капоте лежала слоем, а на стекле сохранился рисунок от дождя, ливень тут прошел во вторник вечером, с тех пор машину не двигали. Из-под левого переднего колеса вытекла и засохла тонкая струйка масла.

Дверь типографии со стороны рампы стояла приоткрытой на ладонь.

— Дэвенпорт, останьтесь у машины, — сказал я. — Никого не подпускайте, включая помощников шерифа.

Внутри пахло как и полагается в брошенном печатном цехе, смесь ушедшего в бетон типографского масла, керосина, ржавчины и голубиного помета.

Цех занимал первый этаж целиком, футов двести в длину. Свет шел сверху, через стеклянный фонарь в крыше, наполовину выбитый.

Оборудование вывезли не полностью.

У дальней стены стояли две наборные машины «Линотип», тигли снятые, магазины с матрицами унесены, из станин торчат обрубленные провода. Рядом тигельный печатный станок «Чандлер энд Прайс», педальный, довоенный, с маховиком в человеческий рост.

Вдоль прохода тянулись наборные кассы, часть опрокинута, по полу на протяжении двадцати футов рассыпан свинцовый шрифт, тысячи литер.

По полу лежала пыль особого свойства. В типографиях она смешана с угольной сажей от красочных валиков и с окисью свинца, имеет серо-черный жирный вид и превосходно держит след.

Следы вели от двери.

Я остановился на пороге и минуты три просто смотрел, не двигаясь.

Дорожка вела вглубь цеха, к прессу. Тут прошли двое или трое. Отдельно, поверх, лежал волок, две параллельные борозды шириной дюймов по восемь, идущие от середины цеха к прессу.

Так выглядит след человека, которого волокли под мышки, ногами по полу.

Я пошел по стеночке, у наборных касс, светя фонарем под острым углом и снимая на пленку через каждые несколько шагов.

Кобб лежал за станиной пресса.

На левом боку, поджав колени, в форменных брюках и в белой рубашке без галстука, форменную куртку с него сняли и бросили рядом. Ботинки на месте, шнурки завязаны.

Кисти рук стянуты за спиной нейлоновым шнуром, оба конца оплавлены зажигалкой.

Тот же шнур и прием, что и в кузове грузовика.

Я присел и осмотрел его.

Одно входное отверстие, у основания черепа, слева, за ухом. Диаметр малый. Вокруг плотный ободок копоти и точечные внедрения несгоревшего пороха в кожу на площадке около двух дюймов.

Выстрел в упор или с расстояния в два-три дюйма. Выходного отверстия нет.

— Малый калибр, — сказал я Прайсу, подошедшему сзади. — Двадцать второй, скорее всего, из пистолета. Такая пуля входит в череп и остается внутри, теряя направление и разрушая мозг. Крови мало, шума тоже.

— Профессионально.

— Экономно, — сказал я. — Его связали, привели сюда, посадили или поставили на колени и убили одним выстрелом сзади. Сэкономили патрон и время.

Трупные пятна на нижней стороне тела не бледнели при нажатии пальцем, значит, прошло больше двенадцати часов. Окоченение из челюсти и шеи уже уходило, а в коленях держалось. Температура в цехе стояла около семидесяти по Фаренгейту.

— Позавчера ночью или вчера рано утром, — сказал я. — Точнее скажет вскрытие. Прайс, вызывайте коронера округа и полицию штата. Пусть везут фотографа с хорошей вспышкой, тут темно.

Дальше я работал по обычному порядку, сначала общий вид, потом узлы и мелочи.

В десяти футах от тела, у станины, лежала одна гильза.

Латунь, длина корпуса чуть меньше полудюйма, донце с закраиной, кольцевое воспламенение. Двадцать второй, длинный винтовочный. Я снял ее пинцетом и упаковал отдельно.

Отпечатков в цехе не искал совсем, на такой пыли и на такой ржавчине их не бывает. Зато следы обуви лежали как в учебнике.

Я отснял и залил гипсом четыре.

Два крупные прямоугольные грунты в шахматном порядке, бортик по краю, отдельный блок на пятке. Размер одиннадцать с половиной. Тот же рисунок, что и в техническом проходе тюрьмы, и, судя по трещине в третьем грунте от носка, та же самая пара.

Третий покупная подошва помельче, размер десять.

Четвертый это форменный ботинок Кобба.

По расположению читалось все. Кобб вошел сам, на ногах и прошел двадцать футов. Дальше борозды волока тут он либо потерял сознание либо отказался идти дальше.

Карманы я осмотрел на месте, до приезда коронера, под запись Прайса и с описью.

В правом переднем ключи, семь долларов бумажками и мелочь. В левом расческа и пачка сигарет.

В нагрудном кармане рубашки лежала квитанция.

Мотель «Пайнвью», Западная тринадцатая дорога, номера 6, 7 и 8, оплачено за пять суток вперед наличными, восемьдесят четыре доллара, дата второе мая. Подпись плательщика неразборчива.

А в брючном кармане куртки, брошенной рядом, нашелся спичечный коробок.

Обложка глянцевая и синяя. «Отдых у Барни. Пиво, бильярд, живая музыка по субботам». Адрес Карбондейлская дорога, Херрин.

Я держал коробок за края и долго рассматривал.

Кобб не курил. В пачке из левого кармана недоставало четырех сигарет, зато спички лежали в куртке, а не при сигаретах. Коробок совсем новый, с полным набором.

Такие коробки берут с прилавка горстью и суют в карман машинально. Или дают вместе с ключом от номера.

— Прайс, — сказал я. — Что это за заведение?

— Придорожный бар с бильярдом, — сказал Прайс. — Мимо него по шоссе едут все. Информаторы у шерифа на него давали пару раз, там приезжие, не местные, сидят тихо, тратят наличные и не связываются ни с кем.

— В той же стороне, что и мотель?

— Две мили друг от друга.

Я сложил квитанцию и коробок в отдельные конверты.

Карьер я оставил на вечер, а вернулся туда в шесть, когда коронер увез тело.

Грузовик стоял, как и утром. Номерных знаков на машине не имелось вовсе, номер двигателя срезан вместе с площадкой, заводскую табличку на приборной панели сорвали с заклепками. Осталась рама.

На «М-35» серийный номер выбивается на правом лонжероне рамы, снаружи, за передним колесом. Место грязное, вечно в масле и в дорожной корке, поэтому туда и лезут в последнюю очередь.

Тут так и сделали. По площадке прошлись напильником, цифры сняты, металл смят и оставлен под слоем солидола с грязью.

Я разложил на брезенте инструмент.

Работа известная и старая, спиленный номер восстанавливается травлением. При выбивке клейма металл под знаком уплотняется и деформируется на глубину, значительно большую самой глубины оттиска.

Даже когда поверхность снята, напряженная зона остается ниже и кислота съедает ее с иной скоростью, чем окружающий металл. Знаки проступают снова, ненадолго, на несколько минут.

Порядок такой.

Сперва я промыл площадку керосином и вытер насухо. Потом обезжирил ацетоном.

Затем зачистка. Шкурка на бруске, три номера последовательно, сначала грубая, чтобы снять окалину, потом средняя, потом самая мелкая, до зеркального вида. Полировка занимает дольше всего, минут двадцать пять, делать ее приходится строго в одном направлении, иначе риски от абразива забьют картину.

Реактив я вожу в саквояже в двух склянках отдельно, а смешиваю на месте, потому что готовый состав долго не живет.

Состав для стали такой, сорок пять граммов хлорной меди, сто восемьдесят кубических сантиметров соляной кислоты, столько же воды. Медь при реакции осаждается на поверхность красным налетом, налет этот приходится постоянно снимать ватой, иначе всей картины не увидеть.

Я надел резиновые перчатки, повязал платком нос и рот и стал наносить состав ватным тампоном на палочке. Мазок, тридцать секунд, снял налет, снова мазок.

Дэвенпорт светил переносной лампой от аккумулятора. На восьмой минуте пошли первые тени.

Знаки проявляются не сразу и не все вместе. Сперва появляется одна цифра, потом соседняя и первая начинает бледнеть. Поэтому фотографировать надо непрерывно, а не ждать полной картины.

Я снимал через каждые тридцать секунд, с двух футов, лампами сбоку под малым углом и одновременно диктовал Прайсу все, что читал.

За девятнадцать минут вышло семь знаков из одиннадцати.

Три первых, потом пропуск и четыре последних. Середина не восстановилась совсем, там металл сняли глубже.

— Достаточно, — сказал я. — Начало серии определяет партию выпуска, конец конкретную машину. По семи знакам ее найдут.

Запрос ушел телетайпом в тот же вечер, через спрингфилдское отделение, в управление тыла армии и в службу реализации имущества министерства обороны.

Ответ пришел к полудню, он оказался лучше ожидаемого.

Машина выпущена в пятьдесят четвертом году, состояла на учете в национальной гвардии Пенсильвании, списана и передана к реализации в шестьдесят девятом. Продана с аукциона излишков при армейском складе в Нью-Камберленде, штат Пенсильвания, в мае семидесятого года, за четыреста восемьдесят долларов.

Покупатель «Кистоун Хеви Хоулинг», транспортная контора с адресом на северо-востоке Филадельфии. Я сверился с карточками.

Адрес отстоял от конторы Такера на Делавэр-авеню на девять кварталов.

— Значит, они пригнали ее сюда из Пенсильвании своим ходом, — сказал Прайс.

— Пригнали заранее, — сказал я. — Восемьсот миль на такой машине можно пройти за дня три. Ставят ее в карьер, тентом наружу, и она стоит там неделями, никого не смущая. Тут всюду разработки, а на разработках грузовики.

В мотель «Пайнвью» я поехал в пятницу, к двум часам.

Одноэтажная постройка в форме буквы «Г», двенадцать номеров, гравийная площадка, автомат с кока-колой у конторы, неоновая вывеска с надписью «Есть места».

За стойкой сидел человек лет шестидесяти, в вязаном жилете поверх рубашки, с телевизором на полке за спиной. Шли дневные передачи, слушания из сената, он смотрел их с тем выражением, с каким смотрят прогноз погоды.

Я положил на стойку удостоверение.

Он посмотрел на карточку, потом на меня и приглушил звук.

— Слушаю.

— Номера шесть, семь и восемь, — сказал я. — Со второго по седьмое мая.

— Они съехали.

— Знаю. Покажите журнал регистрации.

Он достал книгу и повернул ко мне. Три строки, одна дата, три фамилии, все разные и простые: Бейкер, Роджерс, Гарнер. Адреса вписаны в Огайо и в Индиану. Марки машин в графе не проставлены совсем.

— Почему графа пустая?

— Не всегда заполняю, — сказал он.

— Как они платили?

— Наличными. Вперед.

Я выложил на стойку три листа.

Композиционные портреты из Вашингтона, изготовленные по описаниям Донована и Штурма в отделе идентификации на наборе сменных фрагментов и переданные по фототелеграфу в спрингфилдское отделение накануне ночью. Качество передачи посредственное, тона плывут, но черты читаются.

Портье посмотрел и отодвинул листы на дюйм.

— Не помню таких.

— Пять суток, три номера рядом, — сказал я. — У вас тут всего двенадцать номеров.

— Мистер, я тут работаю за два доллара в час.

— Мистер Ходжес, — сказал я, прочитав фамилию с таблички. — Позавчера ночью в Херрине убили федерального служащего. Выстрелом в затылок, со связанными руками. В кармане у него лежала квитанция с вашим бланком и с номерами шесть, семь и восемь.

Он молчал секунд десять. Потом снова придвинул листы и стал смотреть по-настоящему.

— Этого видел, — сказал он и постучал ногтем по среднему. — Стрижка вот такая, короткая, по бокам под машинку. И еще двое, помоложе.

— Сколько всего?

— Приезжали пятеро или шестеро. Ночевали не все и не каждую ночь. Машины меняли.

— Как держались?

— Тихо. — Он подумал. — Вежливо и коротко. Спрашивают и отвечают одним словом. Двери за собой закрывают. Мусор выносят в бак сами, я потом смотрел, в номерах чисто, даже пепельницы вымыты.

Он замолчал и посмотрел на телевизор.

— Знаете, что мне показалось? — сказал он. — У них при ходьбе руки не болтаются. Идут по гравию и не слышно. Я в сорок четвертом служил в Италии и такое видел.

— Кто-нибудь из них разговаривал с вами дольше двух раз?

— Один. — Ходжес поскреб подбородок. — В воскресенье вечером спрашивал про рыбалку. Мол, есть ли тут озера и как далеко.

— Что вы ответили?

— Что озер полно и что ехать до любого недалеко.

— А он?

— А он сказал, что место уже присмотрел. Старая лесопилка у воды, заброшенная. Сказал, оттуда до нас меньше получаса езды.

Я записал слово в слово.

— Он назвал озеро?

— Нет. — Ходжес пожал плечами. — Я и не спросил. Мало ли брошенных лесопилок.

Я вышел на площадку и остановился у машины.

Полчаса езды от мотеля это радиус миль в двадцать пять по здешним дорогам. В такой круг попадают Крэб-Орчард, Литтл-Грэсси, Дэвилс-Кичен, Кинкейд и еще с десяток разливов помельче.

Кастелло увезли в ночь на среду. Шел третий день.

В отделение я позвонил из конторы мотеля, с аппарата Ходжеса, за десять центов.

Прайс сразу поднял трубку.

— Мне нужен человек, который знает округ по старым картам, — сказал я. — Не по дорожным, а по лесным. Заброшенные лесопилки на воде, в радиусе двадцати пяти миль отсюда.

— Есть такой, — сказал Прайс. — Управление заповедника Крэб-Орчард. У них землеустроитель сидит с шестидесятого года и помнит, что где стояло до затопления.

Землеустроителя звали Тэлли, ему было под шестьдесят, он разложил на столе четыре листа сразу.

Карты лесной службы масштаба два дюйма в миле, где показаны не дороги, а просеки, старые волоки, места вырубок и постройки, часть которых снесли двадцать лет назад. На таких листах видно то, чего на автомобильной карте нет вовсе.

— Лесопилки, — сказал Тэлли. — В округе их работало восемь. Считать будем те, что на воде?

— Те, что на воде и брошенные.

Он взял карандаш.

— Тогда их четыре. — Он ставил кресты, называя по очереди. — Первая, на Литтл-Грэсси, сгорела в шестьдесят шестом, там один фундамент. Вторая, у Дэвилс-Кичен, снесена под ноль, когда поднимали воду. Третья, на Кинкейде, стоит, но ее переделали под лодочную мастерскую и там живут люди.

— А четвертая?

Тэлли помолчал.

— Четвертая на северном рукаве Крэб-Орчарда, — сказал он. — Компания «Дюфур Ламбер». Закрылась в пятьдесят восьмом, когда кончился дубовый лес. Постройки стоят все, цех, сушильные сараи, эстакада, водоприемный ковш. Земля федеральная, заповедник, но она ему даром не нужна.

— Подъезд?

— Гравийная дорога от Двести седьмой, три с половиной мили. Тупиковая, дальше воды нет. Ворота на цепи.

— Сколько отсюда езды?

Тэлли посмотрел на карту.

— От мотеля? Двадцать одна миля. Минут двадцать пять, если не гнать.

Я поблагодарил его и попросил лист с собой.

Потом позвонил шерифу округа и спросил одно, проезжали ли за последнюю неделю по Двести седьмой машины к северному рукаву.

Помощник, работающий на этом участке, ответил в течение получаса, перезвонив из патрульной машины. Во вторник и в четверг он видел на съезде свежую колею на гравии, а в четверг вечером, отблеск света в стороне лесопилки, за деревьями.

Решил, что рыбаки с фонарями, и не поехал. Дотуда три с половиной мили по грязи, а вызовов в тот вечер стояло четыре.

В отделении я сел и прикинул по времени.

Формирование группы захвата по всем правилам выглядит так. Заявка в Спрингфилд, оттуда в чикагское отделение, потому что людей столько есть только там. Согласование с управлением в Вашингтоне, поскольку операция по освобождению заложника.

Выделение группы, оружия, транспорта. Чикаго отсюда за триста тридцать миль по земле или полтора часа лету плюс аэродром, плюс машины от аэродрома.

Самый быстрый вариант, при полном везении и при том, что все возьмут трубку с первого раза, обеспечивал выезд группы утром в субботу и прибытие к полудню.

Сейчас была пятница, четыре часа дня.

— Двадцать часов, — сказал я вслух.

Прайс стоял у окна.

— Он столько не проживет, — сказал он.

— Может и прожить, — сказал я. — А может и нет. Кастелло увезли в ночь на среду. Сегодня третий день. Человек с мозгами тянет, пока ему есть чем платить, а платит он номерами счетов и фамилиями. Рано или поздно у него кончатся счета или проверят одну фамилию а она оказалась ложной.

Я подвинул к себе телефон.

Томпсону я дозвонился в Вашингтон в шестнадцать двадцать по местному, то есть в семнадцать двадцать по его времени, в пятницу, когда все уже расходились по домам.

Доложил за три минуты. Томпсон слушал молча.

— Сколько вас там? — спросил он наконец.

— Четверо, включая меня. Прайс, Дэвенпорт и Мэрфи из представительства в Карбондейле.

— Маловато на группу с автоматическим оружием.

— На группу, которая держит беглеца в брошенном цеху, — сказал я. — Мы не будем штурмовать. Мы подойдем, установим, там ли они, поставим наблюдение и будем держать пост до прибытия людей из Чикаго. Если увидим, что его выводят к машинам, действуем по обстановке.

— По обстановке, — повторил Томпсон. — Митчелл, я слышу это от тебя третий раз за месяц, оба предыдущих закончились стрельбой?

— Понимаю, сэр.

Он молчал секунды четыре. Слышно было, как на том конце скрипнул стул.

— Значит, слушай, — сказал он. — Первое. Заявку на оперативную группу я подаю сам, отсюда, немедленно. Чикаго я разбужу через дежурного по управлению, они выедут ночью, а не утром. Ты поставишь в известность шерифа округа до выезда, а не после и возьмешь его людей на перекрытие дороги. Не для штурма, а чтобы никто не прошел мимо тебя. Третье и запомни это лучше первых двух условий. Ты идешь смотреть, а не брать.

— Понял, сэр.

— Нет, ты не понял. — Томпсон повысил голос. — Ты сейчас поедешь и сделаешь по-своему, я тебя знаю. Так вот, если так будет, сделай хотя бы так, чтобы люди, которых ты берешь с собой, вернулись домой. У Прайса двое детей, я справлялся.

— Я знаю про детей, сэр.

— Хорошо, что знаешь. — Он помолчал. — Двадцатый день, Митчелл.

— Держитесь, сэр.

— Держусь, черт побери, — сказал Томпсон. — Хотя после этого разговора уже не уверен. Докладывай мне каждые два часа, а если не сможешь, пусть докладывает любой, кто рядом. Тишины я не потерплю.

Собирались мы час.

Мэрфи приехал из Карбондейла в семнадцать десять. Ему тридцать один год, служит четвертый год, до Бюро был в морской пехоте и провел двадцать месяцев во Вьетнаме. Об этом я узнал из личного дела, которое Прайс достал за пятнадцать минут.

Оружие мы взяли из хранилища отделения и расписались за каждую единицу.

У меня револьвер «Смит-Вессон» тридцать восьмого калибра и восемнадцать патронов. У Прайса такой же.

У Дэвенпорта тоже револьвер плюс дробовик «Ремингтон» двенадцатого калибра с двадцатидюймовым стволом и двадцать патронов картечи. Мэрфи взял самозарядную винтовку из шкафа с оптическим прицелом на четыре кратности, из тех, что держат в отделениях на случай выезда за город.

Бронежилетов не имелось. В отделении лежали два, оба старые, из нейлона в двадцать слоев, тяжелые и жаркие, рассчитанные на осколок, а не на винтовочную пулю. Я взял оба и отдал Прайсу и Дэвенпорту.

— А вы? — спросил Прайс.

— От того, чем стреляют эти люди, он не спасет, — сказал я. — А двигаться в нем слишком неудобно.

Фонари три штуки, у каждого стекло заклеено изолентой крест-накрест, оставлена щель шириной в четверть дюйма. Такой фонарь дает узкую полосу и не выдает человека за пятьдесят ярдов.

Часы сверили по моим, все четверо, вслух и записали время, восемнадцать ноль две. Свистка ни у кого не оказалось, мы условились о сигналах голосом, говорим фамилии, коротко и дважды.

Радиостанции взяли две, портативные, батарейные, с диапазоном на две мили при прямой видимости и с гораздо меньшим в лесу. Проверили обе на площадке, разойдясь на четыреста ярдов.

Каждый переложил патроны из коробок в карманы пиджака россыпью. В коробке они гремят и достать их оттуда неудобно.

Мэрфи взял из багажника своей машины моток веревки и брезентовые перчатки. Я взял из саквояжа рулетку, фотоаппарат и два конверта, потому что работать на месте преступления все равно придется мне.

Карту Тэлли я расчертил на капоте.

— Слушайте сюда, — сказал я. — Гравийка от Двести седьмой идет три с половиной мили и упирается в лесопилку. Ехать по ней мы не будем.

— Почему? — спросил Дэвенпорт.

— Потому что это тупик и там слышно машину за милю. Здесь тихо, лес и вода. Двигатель на гравии слышно очень далеко.

Я провел карандашом.

— Сворачиваем на просеку лесной службы вот тут, на второй миле. Машины ставим в кустах и идем пешком. По карте выходит миля с четвертью, из них последние четыреста ярдов по вырубке молодняка, там плохое укрытие.

— Время в пути? — спросил Мэрфи.

— Пешком по темноте, осторожно — минут сорок пять. Выходим засветло, чтобы посмотреть подходы при свете, последний отрезок проходим в сумерках.

— Заход солнца сегодня в семь пятьдесят одну, — сказал Прайс.

— Значит, у нас есть полтора часа света, — сказал я. — Дальше. Шериф.

Шериф округа Уильямсон выделил четыре машины и восемь человек.

Задача у них простая и одна, перекрыть съезд с Двести седьмой на гравийку и стоять там с погашенными фарами. Никого не пропускать наружу, никого не пускать внутрь, включая любопытных. В лес не заходить ни при каких обстоятельствах.

Я объяснил это дважды и потом заставил старшего повторить своими словами, потому что в темноте по своим стреляют чаще, чем по чужим.

— И последнее, — сказал я. — Наша задача сегодня установить, там ли они и есть ли Кастелло. Ставим наблюдение, считаем людей и машины, ищем, где держат беглеца. Огня не открываем ни при каких обстоятельствах, кроме двух, по нам стреляют или Кастелло выводят к машинам.

— А если так случится? — спросил Дэвенпорт.

— Тогда я скажу вслух, что делать, — ответил я. — И вы сделаете именно это, а не то, что покажется вам правильным.

Выехали в восемнадцать тридцать пять.

Две машины, мой прокатный «Гэлакси» и служебный «Плимут» Прайса. Ехали разными дорогами и сошлись на Двести седьмой у отметки в шести милях от съезда.

Вечер стоял ясный, теплый, около семидесяти двух градусов. Небо на западе розовело, над низинами у воды поднимался туман полосами. Пахло цветущим кизилом и стоячей водой.

Съезд на просеку нашли по карте с третьей попытки, он зарос, въезд перекрывала упавшая молодая сосна, которую мы оттащили вчетвером.

Машины загнали в кусты за поворотом и забросали лапником. Ключи я забрал себе.

Пошли в девятнадцать двенадцать.

Первые три четверти мили шли просекой, гуськом, с интервалом футов в пятнадцать. Мэрфи впереди, за ним я, потом Прайс, замыкал Дэвенпорт с дробовиком.

Просека заросла по пояс, под ногами держалась влажная прошлогодняя листва, это было хорошо, она глушит шаг.

Мэрфи шел очень тихо. Я смотрел на него и понимал, что двадцать месяцев во Вьетнаме из человека не уходят никогда. Он ставил ногу с пятки на внешнюю кромку и переносил вес только после того, как стопа полностью легла.

На середине пути он поднял руку, все встали.

Я подошел к нему.

Он молча показал вниз.

Поперек просеки, по влажной земле, шел след покрышки. Мотоциклетный, узкий, с крупными грунтами.

— Свежий, — сказал Мэрфи одними губами. — Сегодня прошел.

Я присел и посмотрел. Края борозды острые, не осыпались, в углублениях стояла вода без пленки пыли.

Значит, у них есть мотоцикл и есть человек, объезжающий подходы.

Мы пошли медленнее.

Последние четыреста ярдов вырубка, и Тэлли не соврал, молодняк по грудь, редкий, укрытия почти нет. Зато к этому времени солнце село, в низине держались сумерки, при которых видно силуэт, но не лицо.

Мы прошли вырубку за двадцать минут, короткими отрезками, по очереди, замирая на каждом.

За вырубкой начинался старый смешанный лес и подъем, за ним лежала вода.

Я поднялся на гребень последним и лег рядом с Мэрфи за поваленный дуб.

Отсюда лесопилка «Дюфур Ламбер» лежала внизу как на ладони, ярдах в трехстах.

Длинный цех под односкатной крышей, обшитый доской, у воды. Рядом сушильные сараи, три штуки, с провалившимися кровлями. Эстакада на сваях уходит в ковш, вода в ковше черная и неподвижная. Над всем этим торчит железная труба котельной.

В цеху горел свет. Не электрический, а ровный белый свет от переносной лампы. Он падал из двух окон и из широких ворот, приоткрытых футов на пять.

Перед воротами стояли машины. Я насчитал три, седан, светлый пикап и фургон.

От фургона к цеху прошел человек. Второй стоял у ворот, не двигаясь, лицом к дороге.

А от котельной, вдоль стены, ровным шагом шел третий, с чем-то длинным в опущенной руке.

Часовые. Двое на виду и один, судя по мотоциклетному следу, где-то на подходах.

Прайс подполз слева и лег рядом.

— Это они, — прошептал он.

— Да, — сказал я. — Восемь сорок одна. Мэрфи, посмотрите в прицел и считайте людей. Прайс, засекайте время обхода вон того, у стены. Мне нужно знать, сколько секунд он отсутствует в поле зрения за котельной.

Внизу, в цеху, кто-то коротко засмеялся. Звук отчетливо разнесся над водой, будто с двадцати шагов.

Наблюдение мы вели пятьдесят минут. За это время выяснилось следующее.

Людей внизу шестеро. Мэрфи насчитал пятерых через прицел и шестого мы вычислили по мотоциклу. Он ушел на просеку в двадцать один ноль пять и вернулся в двадцать один двадцать восемь, то есть объезд у него занимает двадцать три минуты.

Часовой у стены обходит цех по кругу за две минуты сорок секунд и пропадает из виду за котельной на сорок пять секунд.

Охранник у ворот стоит на месте и не двигается вовсе. Курит через раз, прикрывая огонек ладонью.

Ворота приоткрыты на пять футов, в проем виден внутренний объем цеха. Свет от переносной лампы на стойке, за ним темнота с очертаниями оборудования.

Кастелло я увидел в двадцать один пятьдесят.

Двое вывели его из глубины цеха к свету, он прошел через проем ворот, восемь или девять шагов. Шел сам, но плохо, заваливаясь на левую сторону. Руки за спиной.

Его увели обратно куда-то в темноту цеха, за пределами моего сектора.

— Живой еще, — сказал Прайс.

— Пока что, — согласился я.

Я лежал за поваленным дубом, смотрел вниз и в который раз делал подсчеты.

Чикагская группа выехала в девятнадцать сорок. Дежурный по управлению подтвердил это Прайсу по рации через шерифа.

Триста тридцать миль это семь часов при хорошей езде. Прибытие к съезду с Двести седьмой в лучшем случае в три часа ночи, скорее всего, в четыре или пять.

Итого пять с половиной часов ожидания. Все это время я собирался ждать.

В двадцать два положение изменилось. Из цеха вышли сразу трое.

Один пошел к фургону, открыл заднюю дверь и откинул створки. Второй завел седан и оставил его работать на холостом ходу, включив габаритные огни. Третий вернулся в цех.

Они вынесли из ворот две сумки и погрузили в фургон.

— Собираются, — сказал Мэрфи.

Я смотрел, не отвечая.

Двигатель седана работал. У фургона открыт грузовой отсек. Из цеха выносят вещи.

Дальше произойдет одно из двух. Они посадят Кастелло в машину и увезут, тогда мы остаемся на гребне с картой и с рацией, придумывая потом объяснения, почему дали им уйти.

Либо они его не повезут вообще, а сделают то, что делают с человеком, из которого выпотрошили все нужные сведения, для этого нужен всего один патрон и пару секунд времени.

Из ворот вышел человек, тот, что стоял часовым и пошел к котельной. За ним пошел второй.

К котельной. Не к машинам.

— Прайс, — сказал я. — Время?

— Двадцать два семнадцать.

— Дэвенпорт, шерифу по рации, мы входим. Пусть держат съезд и не двигаются с места ни при каком шуме.

Прайс повернул ко мне голову.

— Митчелл, вы говорили, что мы не будем штурмовать.

— Не штурмуем, пока его не выведут к машинам, — сказал я. — Машина заведена, фургон открыт, вещи вынесены. Это как раз тот случай, о котором я предупреждал.

Я развернул карту и придавил ее камнем.

— Слушайте расстановку сил. Повторять не буду, времени нет.

Все трое подобрались ближе.

— Спуск по склону вон той промоиной, она идет прямо к сушильным сараям. Двести сорок ярдов, из них последние сорок открытые. Идем до сараев вместе, там разделяемся.

Я показал пальцем.

— Мэрфи, вы остаетесь у крайнего сарая. Отсюда до ворот сто десять ярдов, до котельной девяносто. Ваша задача двор. Никто не должен добежать до машин, никто не должен зайти нам за спину. По цеху не стреляйте вообще, ни при каких обстоятельствах, там внутри Кастелло, вы не видите, где именно.

— Понял.

— Дэвенпорт, вы идете со мной, но не за мной, а правее на десять шагов. Дробовик держите стволом вниз, пока я не скажу стрелять. В цеху дистанции короткие, ваша картечь на двадцать ярдов раскрывается в круг диаметром с тарелку, людей там много и все вперемешку.

— Понял.

— Прайс, вы со мной слева. На вас те двое у котельной. Мы пройдем мимо них по пути к воротам, их нельзя оставлять их за спиной.

Я посмотрел на часы.

— Кричим одно и то же: «Федеральные агенты, бросай оружие». Кричим громко и сразу, до того как сказать что-то другое. Свои фамилии называем при перемещении в темноте. Огонь открываем только по человеку с оружием в руках.

— А если он будет в темноте? — спросил Дэвенпорт.

— Тогда не стреляем, — сказал я. — Кастелло сидит там же, где и они. Не хотелось бы его потерять.

Мы спускались одиннадцать минут.

Промоина шла глубокая, по грудь, с песчаным дном и с корнями поперек. Пахло тиной и мокрой древесной гнилью, за пятнадцать лет опилки во дворе лесопилки перепрели и превратились в черную мягкую подушку, которая полностью глушила шаг.

У сушильных сараев мы легли и полежали с полминуты.

Отсюда двор просматривался как на ладони. Седан урчал на холостом ходу, выхлоп стелился по земле. Фургон стоял с открытыми створками, внутри горела лампочка в потолке.

Двое у котельной стояли к нам спиной, футах в пятидесяти. Они разговаривали вполголоса, один из них держал в руках канистру.

События развивались очень быстро.

Мэрфи остался у крайнего сарая и лег за штабель гнилого горбыля.

Мы трое пошли по опилкам к котельной. Прошли сорок футов, до угла, оттуда я крикнул:

— Федеральные агенты! Бросай оружие!

Тот, что с канистрой, обернулся и уронил ее. Второй присел и потянулся к поясу.

— Не надо, — сказал Прайс очень отчетливо. — Не надо. Руки.

Он не послушался и вытащил пистолет.

Прайс выстрелил дважды, с двенадцати шагов. Человек сел на землю, потом лег на бок.

Первый лег сам, лицом вниз, растопырив руки и закричал, что не вооружен.

От ворот немедленно ударили выстрелы. Стреляли из цеха, короткими очередями, наугад в сторону котельной.

Пули пошли по стене, царапнули по железу. Я услышал, как одна ударила в котел и улетела с длинным воем.

Мы упали в опилки.

— Дэвенпорт, вправо к штабелю! Прайс, лежать и держать эту дверь!

Свет во дворе погас через три секунды. Кто-то внутри выбил переноску.

Стало почти темно. Осталось освещение от габаритов седана и от лампочки в фургоне.

Со стороны сарая выстрелил Мэрфи.

Человек, бежавший от ворот к машинам, упал, я услышал, как он завозился на земле.

— Один готов, к машинам не пустил, — крикнул Мэрфи.

Я поднялся и побежал к воротам.

Двадцать два ярда. Опилки под ногами мягкие, бежать по ним тяжело, как по песку. Дэвенпорт двигался справа, отстав на полкорпуса.

Мы ворвались в цех через приоткрытую створку, по одному. Я первым.

Тут же ушли с проема в разные стороны, стоять в освещенном снаружи проеме верный способ получить пулю.

Внутри темно и пахло старым машинным маслом, прелой древесиной, сырой землей и жженым порохом.

Глаза привыкали к темноте секунд восемь. Все это время я стоял, прижавшись спиной к чему-то холодному и большому и прислушивался.

Цех оказался огромный. Футов сто восемьдесят в длину.

Свет шел только сверху, через дыры в кровле, синими пятнами лунного цвета. Предметы виднелись не целиком, а кусками.

Посередине, вдоль всего цеха, лежала главная пильная рама, чугунная станина ленточной пилы, футов шести высотой, с двумя маховиками для полотна. За ней тянулись рольганги с ржавыми роликами.

Слева обрезной станок с четырьмя круглыми пилами, ржавые полотна на месте, с зубьями в мою ладонь. По потолку шли трансмиссионные валы на подвесах, с них свисали приводные ремни, широкие и кожаные. Часть оборвана и висит петлями до пола.

По правой стене шли верстаки и стеллажи. В дальнем конце штабеля неубранного пиленого дуба, сложенные в клетку, футов десять высотой.

Все это я осмотрел за те восемь секунд, пока глаза привыкли к темноте.

Справа, от штабелей, из темноты ударил пистолет-пулемет. Стреляли длинной очередью, футов с шестидесяти.

Пули пошли по станине пилы, по чугуну. С визгом отлетели, вокруг меня брызнула щепа от деревянного настила.

Я упал за станину.

Чугун толщиной в два дюйма лучшее укрытие, какое бывает.

— Дэвенпорт! — крикнул я. — Где вы?

— За рольгангом! — Голос шел слева, футов с двадцати.

— Не стрелять!

Очередь ударила снова, теперь по рольгангу, я услышал, как Дэвенпорт вжался в пол.

Стрелявшего я не видел. Видел только короткую вспышку у штабелей справа, футах в шестидесяти.

Одновременно с этим услышал кое-что другое.

В глубине цеха, в стороне от вспышки, кто-то, хрипло дыша, потащил что-то тяжелое по полу.

Кастелло.

— Кастелло! — крикнул я. — Ложитесь! Лежите и не двигайтесь!

Ответа не было, но возня прекратилась.

Затем произошло то, из-за чего я потом полтора часа объяснялся перед комиссией.

Я не стал стрелять в сторону вспышки.

Вместо этого я пригнувшись обошел станину слева, добрался до колонны, поддерживающей трансмиссионный вал, и посветил оттуда фонарем. Не на стрелка, а поверх, в потолок, коротким включением на секунду.

Отраженный свет рассеянно упал вниз и осветил цех целиком.

За эту секунду я увидел все что требовалось.

Человек с пистолетом-пулеметом стоял у штабеля, я видел его четкий силуэт. Второй сидел на корточках за обрезным станком, ближе ко мне, футах в тридцати, с карабином в руках. Третий стоял в дальнем углу и держал руку опущенной.

А в шести футах от обрезного станка на полу лежал человек в тюремной рубашке, повернувшись набок, лицом ко мне.

Свет погас, стрелок у штабеля немедленно ударил по тому месту, где я его включил. Я к тому времени уже ушел на четыре шага вправо, за колонну.

Фонарь включают не там, где стоят, а вытянув руку в сторону и сразу после этого уходят с места.

— Дэвенпорт! — крикнул я. — Один за обрезным станком, тридцать футов от вас, слева! Он между вами и стеной, за ним никого! Работайте!

— Понял!

Дробовик ударил дважды.

Двенадцатый калибр в закрытом помещении бьет по ушам так, что после первого выстрела вообще перестаешь слышать.

Человек за обрезным станком коротко вскрикнул и повалился на бок, задев рукой пильные полотна. Они загудели тонко и долго, как колокол.

Стрелок у штабеля сменил магазин. Я услышал щелчок и рассчитал, что у меня есть максимум секунды две с половиной.

Он стоял у штабеля дуба, а прямо над ним, на подвесе, висел трансмиссионный вал с оборванным приводным ремнем.

Я поднял револьвер и выстрелил в кронштейн подвеса, чугунную деталь, в которую вбит болт, держащий вал у стены, футах в четырнадцати над полом.

С первого выстрела ничего не случилось. После второго кронштейн лопнул.

Пятнадцатифутовый отрезок вала, весом фунтов в четыреста, сорвался с одной стороны, повис на второй опоре и обрушился вниз под углом, потащив за собой шкивы и ремень. Он ударил в штабель дуба, и тот развалился.

Пиленые доски высотой в десять футов с грохотом пошли вниз лавиной. Стрелка сбило с ног и завалило по пояс.

Он заорал.

Автомат выпал у него из рук и отлетел футов на восемь.

— Прайс! Ворота! — крикнул я.

Третий, стоявший в углу, побежал вглубь, к боковой двери, ведущей на эстакаду. Дэвенпорт метнулся ему наперерез, они столкнулись в узком проходе между рольгангом и стеной.

Дэвенпорт весил фунтов сто девяносто и был на восемь лет моложе. Он подсек противника плечом, они упали на рольганг, ролики провернулись, оба скатились на пол.

Человек ударил Дэвенпорта локтем в лицо и вывернулся, но тот поймал его за куртку и подтащил обратно. Потом просто навалился сверху всем весом и держал, пока подбежавший Прайс не завел ему руки за спину. Щелкнули наручники.

Вся операция заняла, по моим подсчетам, девять минут.

Я подошел к человеку, лежащему на полу в тюремной рубашке. Он лежал на левом боку, руки за спиной, стянутые тем же нейлоновым шнуром. Я разрезал шнур ножом.

Лицо у него распухло с правой стороны так, что глаз не открывался. Губа рассечена.

На запястьях черные борозды с содранной кожей от шнура. На ногах ботинок не было вовсе, ступни в грязи и в крови.

Он посмотрел на меня одним глазом.

— Винсент Кастелло? — спросил я.

Он попытался что-то сказать, но вышел хрип.

— Я специальный агент Митчелл, Федеральное бюро расследований. Вы под нашей защитой. Все закончилось.

Кастелло закрыл глаз и заплакал. Плакал он молча, лежа на боку, не издавая ни звука, у него дергались плечи.

Я снял пиджак и накрыл ему ноги, потому что человека в таком состоянии в первую очередь бьет озноб.

— Дэвенпорт, воды. И фонарь сюда.

Потом я поднялся и осмотрел цех.

Двое убитых, тот, что у котельной и которого достал дробовик. Сваленный Мэрфи во дворе, оказался ранен в бедро и лежал живой.

Стрелка у штабелей мы откапывали из досок вчетвером двадцать минут, у него сломались обе ноги ниже колена, но он был в сознании и матерился. Третий сидел в наручниках у ворот с разбитым лицом.

Шестого, того самого, на мотоцикле, взяли люди шерифа на съезде с Двести седьмой. Он услышал стрельбу и поехал прямо на них.

Из наших не пострадал никто, если не считать сломанного носа Дэвенпорта. Я сел на рольганг и достал блокнот. Но писать не смог, руки тряслись так, что перо рвало бумагу.

Я подождал минуту, потом еще одну, посмотрел на часы и пошел искать рацию, чтобы доложить Томпсону.

Врач приехал в четверть первого, из больницы в Марионе.

Осмотр он делал в машине скорой помощи, стоявшей у сушильных сараев, при свете плафона и лампы на аккумуляторе.

Заключение получилось такое. Переломов нет. Правая скула и глазница сильно ушиблены, глаз затек полностью.

На спине и по ребрам множественные гематомы, поставленные, судя по форме, не кулаком, а чем-то плоским и узким. Три ногтя на левой руке отсутствуют. Обезвоживание и переохлаждение второй степени, человека трое суток держали на бетонном полу без обуви.

— Он трое суток не пил? — спросил я.

— Пил, — сказал врач. — Немного и не всегда. Так делают нарочно. Обезвоженный человек хуже соображает и легче ломается.

Кастелло сидел на носилках, завернутый в два одеяла, с кружкой сладкого чая в обеих руках. Пальцы у него дрожали, он придерживал кружку двумя ладонями, как ребенок.

Я сел напротив на откидное сиденье и минут пять просто молчал.

Я делал это сознательно. Человек в таком состоянии сам начинает говорить, если его не торопить, то, что он скажет первым, обычно и есть главное.

— Они бы меня сожгли заживо, — сказал Кастелло.

— Канистра стояла у котельной, — подтвердил я. — Я ее видел.

— Я слышал, как они об этом говорили. — Он глотнул чаю. — Час назад. Один сказал, что бумаги надо сжечь вместе со мной, чтобы никто не разобрался, что там было.

— Мистер Кастелло, — сказал я. — Я обязан кое-что произнести вслух, прежде чем вы скажете еще хоть слово.

Я достал карточку и зачитал ему права по тексту, включая право на адвоката и право молчать. С апреля шестьдесят шестого года это делается всегда и без исключений, а с человеком, который может стать свидетелем обвинения, тем более. Любая небрежность на этом этапе через год развалит дело в суде.

— Вы поняли ваши права?

— Понял.

— Вы желаете говорить со мной сейчас или дождетесь адвоката?

Кастелло усмехнулся разбитыми губами.

— Мой адвокат, — сказал он, — работает на Фрэнка Такера. Он приезжал ко мне в Марион в марте. Знаете, что он мне советовал? Терпеть и молчать, потому что организация обо мне позаботится.

Он поставил кружку на колено.

— Организация обо мне позаботилась. Я хочу поговорить об этом с вами, сейчас же.

Я записал этот отказ дословно и попросил его расписаться. Он расписался левой рукой, потому что правая не сгибалась.

Разговор мы вели два часа.

Не на лесопилке, там работали фотограф и коронер, слишком шумно. Мы перебрались в машину шерифа, потом, к двум ночи, во временное помещение в Карбондейле. Комната в здании федерального суда, стол, четыре стула и магнитофон на катушках, взятый из представительства.

Присутствовали я и Прайс. Все записи я делал на магнитофон, параллельно писал на бумагу.

Первый час Кастелло рассказывал про побег, его рассказ сошелся с тем, что я нашел в камере, вплоть до мелочей.

Панель ему обещали еще в феврале. Инструкция передавалась устно, через человека, работавшего в хозяйственной части.

Сдвинуть блок вбок, а не на себя, пролезть в нишу и дальше не двигаться, пока не позовут. Он не знал про болты, пленку и решетку в трубе. Ему сказали дату и что все будет открыто, так все действительно и оказалось.

— Я думал, меня вытаскивают, — сказал он. — Три месяца так думал. Знаете, о чем я думал в трубе, когда полз на четвереньках по воде? Я думал, что Фрэнк меня не бросил.

— Когда вы все поняли?

— В кузове, — ответил Кастелло. — Мне связали руки, а я спросил, зачем. Мне ответили так надо, потерпи. Тогда я еще не понял, только начал подозревать. Понял утром, когда меня посадили на пол и первый вопрос оказался не как ты, а что ты сказал федералам.

Второй час беседы уже про Такера. Кастелло говорил охотно и подробно, потому что месть развязывает язык лучше любой сделки.

Он назвал шесть фамилий, четыре адреса, две конторы и один банк в Уилмингтоне, штат Делавэр. Назвал схему расчетов, наличные поступают в транспортную контору как выручка за перевозки, оформляются накладными на несуществующие рейсы, а дальше уходят на счета трех подставных фирм.

Я записывал и не перебивал.

Перебил только один раз, когда он сказал вещь, ради которой я и сидел там в три часа ночи.

— Фрэнк не сам это придумал, — сказал Кастелло. — Ни Марион, ни то нападение на вас под Вашингтоном.

Я поднял голову.

— Про это расскажите подробнее.

— Про Вашингтон я знаю то, что мне рассказывал Фрэнк, когда пришел заказ. — Кастелло помолчал. — Он тогда был доволен. Он сказал, что это работа, за которую платят вдвое против обычного, причем вперед.

— Как он получил это задание? Он видел заказчика?

— Ни разу.

Я отложил ручку и выключил магнитофон.

— Мистер Кастелло, теперь слушайте меня внимательно. Мне нужно все, что вы помните про этого человека. Не то, что вы про него думаете, а то, что вы слышали от Такера. Дословно, если можете.

Кастелло смотрел в стол секунд двадцать.

— Связь, — сказал он наконец. — Начну со связи, потому что Фрэнк на нее ругался.

— Почему?

— Потому что неудобно. — Кастелло поднял здоровую руку. — Обычно как? Есть человек, ты ему звонишь, вы встречаетесь в ресторане и договариваетесь. Тут нет никаких встреч. Никогда. Заказчик выходит на связь сам, всегда одинаково.

— Опишите порядок.

— Сначала приходит открытка, — сказал Кастелло. — Обычная почтовая открытка, с видом. На адрес транспортной конторы, не на дом. Текст на ней короткий и никакой, вроде поздравления с чем-нибудь. Важно другое, на открытке всегда стоит время. День и час. Написано так, будто это дата отправления или еще что-нибудь безобидное.

— И что происходит в это время?

— В это время Фрэнк должен стоять у телефона-автомата. У определенного, они менялись по очереди, четыре или пять точек, все на Делавэр-авеню, в двух кварталах от конторы. Точно в назначенную минуту автомат звонит.

Я записал слово «открытка» и обвел рамкой.

— Разговор длинный?

— Полторы минуты, — сказал Кастелло. — Фрэнк говорил никогда не дольше двух. Заказчик диктует задачу, называет сумму и вешает трубку. Никаких обсуждений или торгов. Фрэнк один раз попробовал поспорить о цене, ему просто дали отбой. А через день пришла новая открытка, сумма оказалась та же самая, ни цента больше.

— Как передавали деньги?

— Наличными, в двух заходах. Половина до, половина после. Приносит курьер, каждый раз другой, всегда мальчишка лет шестнадцати, всегда такой, который сам ничего не знает.

— Голос? Такер описывал голос?

Кастелло кивнул.

— Он говорил, что этот человек разговаривает как диктор.

— В каком смысле?

— В прямом. — Кастелло поискал слово. — Никакого акцента. Ни южного, ни бостонского, ни нашего филадельфийского. Ровный, спокойный, слова выговаривает полностью. Фрэнк говорил, так говорят на радио и в кино, а живые люди так не говорят. Еще он говорил, что этот человек ни разу не выругался и ни разу не повысил голос.

Я быстро писал уже в свой блокнот.

— Дальше.

— А потом уже просто цифры. — Кастелло посмотрел на меня. — Вот это Фрэнку не нравилось больше всего. Заказчик всегда называл время с точностью до минуты. Не просто вечером, а в двадцать один сорок. И расстояния он называет точно. Еще требует отчет, сколько людей, машин, во сколько вышли и закончили.

— Отчет кому?

— Ему же, следующим звонком. Фрэнк злился и говорил, что чувствует себя сержантом на докладе.

Я отложил ручку и посмотрел на Прайса. Тот смотрел на меня.

— Как называет себя заказчик?

Кастелло помолчал.

— Никак, — сказал он. — Имени нет. Фрэнк называл его между своими одной буквой.

— Какой?

— Д.

Я записал букву и подчеркнул дважды.

— Просто буква?

— Просто буква, — сказал Кастелло. — Но она не взялась с потолка. Фрэнк говорил, что заказчик один раз, в самом начале, представился по телефону сам. Сказал одну фразу.

— Какую?

Кастелло закрыл здоровый глаз, вспоминая.

— «Считайте, что вы говорите с домовым хозяйством», — произнес он.

Я записал дословно и переспросил трижды, потому что фраза шла странная и мне требовалось убедиться, что он не переставляет слова.

— Он повторял ее?

— Нет, — сказал Кастелло. — Только один раз, во время первого разговора. Фрэнк ее запомнил, потому что не понял. И я запомнил, потому что Фрэнк мне ее пересказал и смеялся, мол, что это вообще значит.

— А что это значит?

— Не знаю, — сказал Кастелло. — Я думал, шутка какая-нибудь. Или он из этих, из образованных.

Разговор мы закончили в четыре сорок утра. Когда Прайс вышел и мы остались наедине, я посмотрел Кастелло в глаза.

— Если хотите жить, а не погибнуть в камере, не говорите никому про заказчика. Про все то, что сообщили мне. Я постараюсь обеспечить вам отдельную камеру и защиту.

Кастелло увезли в больницу под охраной шерифа и двух агентов, а в семь утра за ним прилетели люди из Чикаго и из отдела организованной преступности. С этой минуты он перестал быть моим.

Я поехал в мотель, лег и проспал четыре часа.

Проснулся я в половине двенадцатого и сел за стол у окна с блокнотом. Достал карточки, все двадцать три, разложил на кровати, на покрывале, в четыре ряда.

Первый ряд Такер и его люди. Дрисколл, Ковач, Кобб, четверо взятых на лесопилке, транспортная контора, грузовик из Нью-Камберленда.

Второй ряд исполнители по округу Колумбия. Три эпизода из ориентировки, путепровод, гильзы и лаборатория.

Третий ряд Холт и то, что тянулось от него, финансовые махинации, Гейл как свидетель, папка, ради которой все это затевалось.

Четвертый ряд оставался почти пустым. Реестр. Финч. И теперь буква Д.

Я сидел и смотрел на эти четыре ряда минут двадцать.

Дело выглядело так, будто цепочка идет снизу вверх и кончается наверху одним человеком. Так оно и рисовалось у меня в голове с осени, Финч наверху, под ним исполнители, между ними ступеньки.

А теперь картина не складывалась.

Я взял чистую карточку и стал выписывать то, что не сходилось.

Первое. Финч бюрократ и кабинетный человек. Он умеет двигать бумаги, звонить нужным людям и закрывать дела.

Он не станет диктовать по телефону время выхода с точностью до минуты и требовать отчет о количестве машин. Это совсем другая привычка.

Второе. Способ связи. Открытка с датой, автомат в условленном месте, звонок ровно в назначенную минуту, разговор в полторы минуты, никаких встреч, курьеры одноразовые и молодые.

Организация такой связи требует усилий и дисциплины с обеих сторон. Обычные люди так не работают, организованная преступность тоже. Там все держится на личных отношениях и встречах за столом. Так работают только те, кого этому учили.

Третье. Заказчик не торгуется. Он называет сумму и не двигается с места. Значит, деньги не его собственные, а бюджет, причем утвержденный.

Четвертое и самое неприятное. Заказчик не знаком с Такером лично и не желает знакомиться. Ни разу за полтора года. Причем Такер зарабатывает на нем вдвое против обычного и держится за выгодный заказ.

Я поставил на карточке слово «прослойка» и обвел его.

Смысл выходил такой.

Между тем уровнем, где сидят люди вроде Холта и Финча, и тем уровнем, где стоят наемники с карабинами, находится еще один слой. Люди на нем не принимают ключевых решений и не исполняет их сами. Они передают заказы исполнителю.

Этот же слой, скорее всего спланировал побег из Мариона. Я взял отдельный лист и написал столбиком, что для этого понадобилось.

Чертежи коммуникаций, человек внутри, из состава смены. Работа на токарном и сверлильном станке в тюремной мастерской.

Кислородная резка решетки в дренажной трубе. Отрезок видеопленки, снятый заранее, склеенный в петлю, аппарат, чтобы ее гонять. Списанный армейский грузовик, купленный за три года до дела.

Затем я посмотрел на этот список и понял, что это похоже на план войсковой операции.

Не на преступление, а именно на операцию. С разведкой объекта, подготовкой средств, распределением задач, временным графиком и с отходом с позиций. Такому не учат в юридической школе.

На нижней строке я приписал: Д. «Считайте, что вы говорите с домовым хозяйством».

Я обдумывал эту фразу так и сяк минут сорок.

В обычной речи это оборот не встречается совсем. В армии словом «хозяйство» обозначают подразделение, если не хотят называть его номер.

В снабжении «домовым хозяйством» называют службу, ведающую казармами и постройками. А еще так говорят про человека, который занимается внутренними делами дома, пока хозяева заняты другим.

Скорее всего, все три смысла тут работают вместе, человек, который сказал эту фразу, выдал ее с удовольствием.

По правилам полагалось внести все в рапорт. Донесение уйдет в спрингфилдское отделение, оттуда в чикагское, затем в управление в Вашингтон.

Кастелло допрашивает отдел организованной преступности, его сотрудники подчиняются по своей линии, запись его показаний ляжет в общий оборот. Если Прайс расскажет про заказчика, через две недели про него будут знать человек тридцать в нашей системе.

Дальше все просто. Финч сидит в Вашингтоне и до сих пор знает про наши дела больше, чем должен. Если про букву узнают в Вашингтоне, к концу мая на Делавэр-авеню перестанут приходить открытки.

Автоматы сменят или бросят. Человек, который называет время с точностью до минуты, просто изменит порядок связи, в следующий раз я услышу о нем года через два и по другому поводу.

Вечером я сел писать рапорт. Указал я в нем все, кроме заказчика. Показания Кастелло по Такеру полностью, с фамилиями, адресами и банком в Уилмингтоне.

Про заказчика я написал следующее: «Кастелло показал, что заказ поступил Такеру от лица, с которым Такер лично не встречался. Порядок связи и приметы уточняются, материал будет доложен отдельно».

Формально это правда. Материал действительно уточнялся, только делал это я один. Потом я сидел у окна и смотрел на стоянку мотеля.

Раньше я думал, что у Реестра есть верхушка в лице Холта и Финча и есть исполнители. Наркокартели, банды по всей стране и преступные синдикаты подобные организации Такера.

Но оказалось, что наверху находится кто-то еще. Этот кто-то делает то же самое что и Холт, существует отдельно от него и давно работает с Такером. Это отдельная ячейка или кто-то вышестоящий?

А главное вот что.

Если между Холтом и Такером есть один такой слой, то нет никакой причины, по которой он должен оказаться единственным. Устроено все это, судя по всему, так, чтобы каждый следующий уровень знал только нижний и не знал вышестоящих.

Такер не знает заказчика. Заказчик, скорее всего, не знает, кому именно нужен был Гейл.

Курьер не знает, что он несет. Даже Кастелло, сидевший на деньгах синдиката, не смог назвать ничего, кроме одной буквы и дурацкой шутки про домохозяйство.

Я тянул за ниточку и не был уверен, что распутаю весь клубок, очень уж все тут замысловато устроено. Тянул я, похоже, за нижний край сети.

Решив что у меня мало фактов, я позвонил домой, но никто не поднял трубку. Николь скорее всего на дежурстве. Брут спит, а Кассия лежит чутко приподняв уши.

Как там со стройкой, бункер и подземный ход должны скоро закончить. Я подумал стоит ли звонить Николь на работу, но решил что в этом нет необходимости. Она потом будет долго думать и переживать, как у меня все прошло.

Кстати из газет она узнает, что ФБР поймает беглеца из Мариона и поймет, что я справился.

Кому надо позвонить так это Томпсону. Вот кто ждет моего звонка с нетерпением.

Я приготовился получить нагоняй за то что звоню так поздно, а не сразу после освобождения Кастелло. Впрочем Томпсон профи и поймет что мне надо было колоть Кастелло без промедления, пока он горячий.

Но нагоняй мне надо будет устроить чтобы соблюдал субординацию.

Я вздохнул и потянулся к телефону.

Томпсону я не дозвонился. Пришлось позвонить утром, из отделения в Карбондейле, по служебной линии.

Доклад я приготовил на семь минут. Расписал все по пунктам. Дошел только я до третьего пункта.

— Митчелл, — перебил меня Томпсон. — Стой. Все живы?

— Все, сэр. У Дэвенпорта сломан нос.

— Как в итоге свидетель?

— Побит, обезвожен, переломов нет. Врач говорит, через неделю встанет на ноги.

— Хорошо. — Я услышал, как на том конце шуршит бумага. — Остальное отправишь письменно. Двадцать страниц, тридцать, сколько там у тебя обычно выходит. Прочитаю в понедельник.

— Сэр, там есть вещь, которую надо доложить устно.

— Она подождет до понедельника?

Я подумал секунду.

— Подождет.

— Значит, хорошо. — Шуршание прекратилось. — Теперь слушай меня. Ты где сейчас находишься?

— Карбондейл, южный Иллинойс— Отлично, — сказал Томпсон. — Просто великолепно. Ты даже не представляешь, до чего вовремя ты туда заехал.

Я знал эту интонацию. Она означала, что домой в ближайшее время я не попаду.

— Сэр…

— Помолчи и слушай. Со среды у нас в стране паника. Ты не читал газеты, наверное? Не преувеличиваю, именно паника, она растет каждый час. В Чикаго и в Милуоки пятеро очутились в больнице после употребления детского яблочного пюре. Трое детей и двое взрослых. В баночках, купленных в обычных магазинах, снятых с обычной полки нашли цианистый калий.

Я сел на стул.

— Они живы?

— Пока все пятеро живы, — сказал Томпсон. — Двое детей в тяжелом состоянии, один в реанимации на аппарате. Продукт называется «Санбейби», выпускает корпорация «Эйпекс Фудс», продается по всему Среднему Западу, в Иллинойсе стоит на полке в каждом втором магазине.

— Это заражение на производстве или постороннее вмешательство?

— Вот чтобы выяснить это, ты туда и поедешь. — Томпсон помолчал. — В четверг в «Чикаго трибьюн» и лично директору корпорации пришли письма. Отпечатанные на машинке, без подписи, точнее, с подписью «Тень». Отправитель требует пять миллионов долларов в предъявительских облигациях. В случае отказа обещают отравить партию детского питания по всему штату.

— Письма настоящие?

— В них указаны номера партий и даты выпуска тех самых банок, которые попали в больницы, — сказал Томпсон. — Указаны до того, как эти сведения появились в газетах. Значит, писал человек, который травил сам либо стоял рядом.

Я достал блокнот.

— Кто ведет дело?

— Чикагское отделение, там сорок человек плюс почтовая инспекция по линии писем и люди из управления по контролю за продуктами и лекарствами. Возглавляет операцию специальный агент по фамилии Ленахан. — Томпсон сделал паузу. — У них сорок человек ходит по магазинам и опрашивает продавцов, а баночки при этом никто толком не смотрел.

— Как это не смотрел?

— В том смысле, что их исследовали химики, — сказал Томпсон. — Они подтвердили что это цианид. Спасибо, мы уже догадались. А вот когда именно и каким способом эта дрянь попала внутрь герметичной банки, никто пока не сказал. Мембрана и крышка целые, пломба тоже. Значит, по логике руководства корпорации, травят на заводе, но там утверждают что это невозможно, у них там стерильность и три ступени контроля.

— Значит пока не выясним, как травят, нельзя понять, где искать отравителя, — сказал я.

— Наконец-то ты меня понял. — Томпсон вздохнул. — Митчелл, я в жизни не думал, что скажу такую фразу, но я произнесу ее вслух. Мне нужен человек, который сумеет исследовать крышку от банки.

— Спасибо, сэр.

— Не за что, это не комплимент, а диагноз. — Он помолчал. — Плюс есть еще одно обстоятельство, которое вчера вечером прозвучало в кабинете директора и было признано ключевым. Ты сейчас в Иллинойсе. От Карбондейла до Чикаго триста тридцать миль, а от Вашингтона восемьсот. Ты один у тебя нет семьи и детей, тебя не надо снимать с текущей работы, потому что ее вчера закончил.

— Я ее не закончил, сэр. Осталась Филадельфия и…

— Осталось то, о чем ты собирался доложить устно, — сказал Томпсон. — Это никуда не денется. Такер пока в Филадельфии и не уедет, его контора стоит на Делавэр-авеню уже десять лет. А вот ребенок в Милуоки уже сейчас лежит под аппаратом искусственного дыхания.

Возразить на это было нечего.

— Когда выезжать?

— Ты должен был выехать час назад, — сказал Томпсон. — Прайс тебя отвезет в Сент-Луис, оттуда рейсом до Чикаго, билет уже заказан на четырнадцать десять. В аэропорту тебя встретят.

— Мой саквояж после трубы в тюрьме и лесопилки выглядит соответственно.

— Купишь новый и подашь на возмещение, — сказал Томпсон. — Только, Митчелл, ради всего святого, купи заодно костюм. Ты будешь сидеть в помещении корпорации с оборотом в четыреста миллионов, с ее адвокатами в костюмах за тысячу долларов и журналистами из трех газет. А ты сейчас, судя по твоему голосу, выглядишь как человек, которого только что откопали из пещеры.

— Тридцать девять часов без сна, сэр.

— Поспишь в самолете. — Он помолчал. — И еще кое-что. Пресса там свирепствует. Матери в Чикаго выбрасывают детское питание в мусор целыми ящиками, по радио уже второй день обсуждают, безопасно ли вообще кормить ребенка из банки. Ты никому ничего не говоришь, вообще ничего, даже «без комментариев». Всю прессу ведет Ленахан.

— Понял.

— Очень сомневаюсь что ты понял, — сказал Томпсон. — Ты никогда не понимаешь с первого раза. Митчелл, там пять человек в больнице. Постарайся, чтобы больше жертв не было.

— А как ваш счет, сэр?

— Двадцать третий день, — сказал Томпсон. — И я вешаю трубку, пока ты мне его не нарушил.

Самолет сел в О’Хара в шестнадцать двадцать.

Я проспал весь полет и проснулся от толчка при касании полосы, с тем мутным ощущением, которое бывает после сна в кресле.

Костюм я все-таки купил в Сент-Луисе, в аэропортовом магазине, за сорок два доллара. Серый, недорогой, из ткани, которая не мнется, потому что синтетики в ней больше, чем шерсти. Переоделся в туалете, старый выбросил в урну вместе с брюками, в которых ползал по трубе.

У выхода из зала прилета стоял человек с табличкой, на которой значилась моя фамилия.

Лет тридцати пяти, в темном костюме, коротко стриженный.

— Специальный агент Митчелл? Ричард Фаррелл, чикагское отделение. Машина внизу.

Ехали мы сорок минут.

Чикаго в мае выглядел серым и ветреным. С озера тянуло холодом, температура держалась около пятидесяти пяти градусов, ниже, чем в Иллинойсе на юге, откуда я вылетел этим утром. По Кеннеди-экспрессуэй шел плотный поток, справа тянулись кирпичные дома, склады и вывески.

Фаррелл говорил всю дорогу.

— Хронология такая, — начал он. — В понедельник, седьмого мая, в больницу Святого Луки в Чикаго поступил мальчик двух лет с судорогами. Врачи думали что у него эпилепсия. Во вторник в другую больницу поступила женщина сорока одного года с теми же симптомами. Диагноз опять неверный.

— Когда сообразили что это не так?

— В среду, девятого. В детскую больницу в Милуоки привозят девочку полутора лет, там дежурил врач, который в шестьдесят восьмом работал в токсикологическом центре. Он почувствовал запах.

— Горький миндаль?

— Именно, — сказал Фаррелл. — Хотя его чувствует не всякий, это наследственная особенность. Ему повезло, точнее, девочке повезло. Он сразу ввел нитрит натрия и тиосульфат, через два часа поднял тревогу по трем округам.

— Как вышли на пюре?

— Мать сказала, что девочка съела полбаночки и отказалась доедать, — сказал Фаррелл. — Оставшаяся половина стояла в холодильнике. Ее отвезли в лабораторию и нашли цианид. Дальше стали опрашивать семьи остальных четверых, у всех оказалось одно и то же. Яблочное пюре «Санбейби», куплено в разных магазинах в разные дни.

— В магазинах какой сети?

— Все пять случаев сеть «Эйпекс Маркетс», — сказал Фаррелл. — Она принадлежит той же корпорации, что и завод. «Эйпекс Фудс» владеет производством и торговой сетью.

Я записал.

— Сколько банок изъяли?

— С полок сняли всю торговую марку по двум штатам, — сказал Фаррелл. — Это около четырехсот тысяч банок. Проверить успели тысячи полторы. Нашли еще шесть зараженных, все нераспечатанные из магазинов вдоль трассы девяносто четыре.

— Значит, всего одиннадцать.

— Одиннадцать известных, — поправил он. — Сколько стоит по домам в кладовках, никто не знает.

Отделение ФБР занимало этажи в федеральном здании имени Дирксена на Саут-Дирборн-стрит, черной башне из стали и стекла, поставленной здесь лет десять назад.

Штаб разместился в конференц-зале на девятом этаже.

Зал я запомнил сразу, потому что таких помещений в моей практике еще не встречалось.

Длинный стол на двадцать мест полностью завален бумагами, они лежали в два слоя. Вдоль стен стояли раскладные столы, на них телефоны, семь или восемь аппаратов, все они звонили не переставая.

У дальней стены висела карта Иллинойса и юга Висконсина с воткнутыми булавками. Красные булавки, судя по всему, обозначали найденные банки, синие магазины.

В зале работали человек двадцать. Стоял ровный гул, как на телефонной станции.

На отдельном столе у окна громоздилась гора детского питания. Ящики, коробки, отдельные баночки в бумажных пакетах с бирками.

Фаррелл провел меня к торцу стола.

— Специальный агент Ленахан.

Ленахану оказалось сорок восемь лет. Крупный, тяжелый, в рубашке с закатанными рукавами и с ослабленным галстуком, лицо человека, который третью ночь спит по три часа. Он говорил по телефону и одновременно читал лист, который ему подсунули.

Он положил трубку, посмотрел на меня и протянул руку.

— Митчелл? Из Вашингтона?

— Да.

— Сколько вы спали за последние сутки?

— Четыре часа. В самолете.

— Значит, вы тут самый отдохнувший, — сказал Ленахан без улыбки. — Садитесь. Я могу ужелить вам пятнадцать минут, потом в семнадцать тридцать общий сбор.

Он развернул лист ко мне.

— Скажу прямо, потому что времени нет. Я не просил никого присылать из Вашингтона. Но наверху настояли. У меня в деле сто одиннадцать человек, если считать почтовую инспекцию и людей из управления по контролю за продуктами. И у меня до сих пор нет ответа на один-единственный вопрос, из-за которого стоит все остальное.

— Как яд попал в закрытую банку.

— Совершенно верно, — повторил Ленахан. — Вот эта штука.

Он взял со стола баночку.

Стеклянная, на четыре с половиной унции, с широким горлышком, металлическая крышка с завинчивающейся резьбой. На боку бумажная этикетка с рисунком, улыбающийся младенец и яблоко. «Санбейби. Яблочное пюре. Без сахара».

— Крышка металлическая, с уплотнительным кольцом из пластизоля, — сказал Ленахан. — Закатывается на линии, потом банка проходит пастеризацию, при остывании внутри создается разрежение и крышка втягивается. Если банку кто-то открыл, центр крышки выщелкивает вверх, это видно и слышно по щелчку при вскрытии.

— На зараженных банках вакуум сохранился?

— Полностью, — сказал Ленахан. — Во всех одиннадцати. Крышки втянуты, при вскрытии щелкает как положено. Резьба без следов. Этикетки без следов отклеивания. Мы отдали три банки в лабораторию корпорации, три в ФБР и две в лабораторию управления по контролю за продуктами. Три независимых заключения, все одинаковые, признаков вскрытия не обнаружено.

Я взял банку в руки и повертел.

— Отсюда возникла версия про завод, — сказал я.

— Да, все сходятся в одном, — подтвердил Ленахан. — Управление по контролю за продуктами настаивает на остановке производства. Корпорация упирается всеми конечностями. Их юристы сидят у меня в приемной со вчерашнего дня и утверждают, что на заводе цианида нет и не может быть.

— А он там есть?

— Конечно, — ответил Ленахан. — Он есть в заводской лаборатории контроля качества, в списке реактивов, потому что цианистый калий применяется в аналитической химии. Хранится в сейфе, учет ведется по журналу. Мы журнал забрали. Расход сходится до грамма.

Он подвинул ко мне вторую папку.

— Дальше письма. Их два. Первое пришло в редакцию «Трибьюн» в четверг, второе в тот же день директору корпорации на домашний адрес.

— На домашний?

— На домашний, — сказал Ленахан. — Это отдельная странность, потому что домашний адрес директора не значится в справочнике. Оба письма отпечатаны на машинке, на обычной бумаге, без отпечатков пальцев. Мы их проявляли нингидрином, ничего не обнаружили.

— Оригиналы у вас?

— У почтовой инспекции. Они по закону ведут все дела, где улики пришли по почте. — Ленахан посмотрел на меня. — Копии в папке, оригиналы дадут посмотреть, но забирать не позволят.

— Мне нужны оригиналы, — сказал я. — По копии не видно ни нажима, дефектов литер и рельефа на обороте.

— Тогда договаривайтесь с ними сами, — сказал Ленахан. — Их старший инспектор по фамилии Бреннан сидит на два этажа ниже и ненавидит нас всей душой, потому что мы, по его мнению, лезем не в свое дело.

Он посмотрел на часы и встал.

— Сейчас общий сбор, я вас представлю. Дальше решайте, чем заниматься. И еще Митчелл, скажу откровенно.

— Да?

— Я вам не рад, но и мешать не стану, — сказал Ленахан. — У меня пятеро жертв и еще неизвестно сколько возможных. Мне все равно, кто найдет ответ, лишь бы нашел.

Общий сбор шел двадцать минут, на нем я в основном слушал.

Народу набилось человек тридцать. Выступали по очереди, наружное наблюдение за магазинами, опрос кассиров, проверка складов, работа с поставщиками сырья, охрана директора корпорации и его семьи.

Из корпорации присутствовали двое.

Первый Гарольд Стерн, вице-президент по производству, лет пятидесяти пяти, седой, в дорогом костюме, с лицом человека, у которого рушится жизнь. Он рассказал о заводе, там три ступени контроля, лабораторные проверки каждой партии, стерильная зона, никто посторонний внутрь не попадает.

Второй юрист корпорации, помоложе, который встревал в разговор каждый раз, когда Стерн заходил не туда, и произносил фразы вроде «наша позиция состоит в том, что».

От управления по контролю за продуктами приехала женщина лет сорока, доктор Рут Кэссиди, инспектор по безопасности пищевых продуктов. Она говорила коротко и жестко.

Если через семьдесят два часа не будет установлен путь заражения, она рекомендует остановить производство и объявить общенациональный отзыв всей продукции корпорации, а не одной марки.

Юрист корпорации после этого сказал слово «катастрофа» четыре раза.

Ленахан представил меня в конце, одной фразой, без подробностей. Специальный агент Митчелл, Вашингтон, будет работать по вещественным доказательствам.

Человек десять посмотрели на меня без интереса. Доктор Кэссиди посмотрела внимательно.

После сбора она подошла первой.

— Вы из отдела криминалистики?

— Я из отдела по расследованию тяжких преступлений. Но по образованию ближе к вам, чем к ним.

— Тогда объясните мне одну вещь, — сказала она. — Я работаю в управлении одиннадцать лет и видела множество случаев заражения продуктов. Ботулизм, стафилококк, металл в консервах, стекло. Всегда есть путь. Всегда.

— А тут его нет?

— В этом-то и дело, — сказала она. — Одиннадцать банок из семи разных магазинов в двух штатах, из четырех разных партий, выпущенных с разницей до пяти месяцев. Если травят на заводе, заражение шло бы группами, одна партия, день и линия. Тут наоборот. Разные партии, даты, хотя магазины вдоль одной дороги.

Я посмотрел на карту с булавками.

Красные булавки стояли цепочкой. От южных пригородов Чикаго, вдоль трассы девяносто четыре, на север, через Скоки, Ваукиган, Кеноша, Расин, до Милуоки. Ни одной булавки западнее двадцати миль от этой линии.

Завод, судя по синей отметке, стоял в Хармонде, в пригороде на юге.

— Доктор Кэссиди, — сказал я. — Как фасуют продукцию на заводе? Партия идет в один регион или расходится по всей сети?

— Расходится по всей сети, — сказала она. — Восемь штатов.

— То есть банки из одной партии сегодня продаются в Чикаго, Индианаполисе и в Де-Мойне?

— Именно.

— А отравления только вдоль одной дороги на протяжении девяноста миль?

Кэссиди помолчала.

— Я говорю об этом с четверга, — сказала она. — Меня вежливо слушают, но продолжают искать на заводе, потому что банка герметична, а против этого нечего возразить.

— Кое-что все-таки есть, — сказал я. — Просто пока никто не смотрел на крышку под увеличением.

Она подняла брови.

— В лаборатории кажется смотрели.

— Там исследовали содержимое, — сказал я. — Химик изучал вещество, а не отверстие. Ему дали банку и спросили, что внутри. Он ответил только на этот вопрос, потому что никто не задавал его по-другому.

Кэссиди посмотрела на меня.

— Что вам нужно?

— Мне нужны все одиннадцать банок, стереомикроскоп с увеличением хотя бы до сорока крат, косой свет, растворитель для этикеточного клея и три часа времени.

— Микроскоп есть у нас в региональной лаборатории на Джексон-бульвар, — сказала она. — Банки у ФБР.

— Это я получу, — сказал я и посмотрел на Ленахана, который стоял в дверях с телефонной трубкой у уха. — Он сказал, что мешать не станет.

Банки я получил в субботу вечером, под расписку, все одиннадцать.

Выдавал их сотрудник вещественных доказательств чикагского отделения, процедура заняла сорок минут. На каждую банку заведена отдельная строка, номер по описи, откуда изъята, кем, когда, в каком состоянии, вскрывалась ли и сколько содержимого отобрано в лабораторию.

Восемь банок оказались нераспечатанными. Три вскрывали при отборе проб на анализ. Они меня интересовали меньше всего, потому что их крышки уже сняли и положили в отдельный пакет, повредив при этом то, что я собирался проверить.

Работать я поехал не в отделение, а в региональную лабораторию управления по контролю за продуктами и лекарствами на Джексон-бульвар. Причина простая, у ФБР в чикагском отделении стоял хороший сравнительный микроскоп для пуль и гильз, а мне требовалась стереоскопическая труба с большим рабочим расстоянием, под которую влезет целая банка. Такая труба всегда есть у пищевиков, с ее помощью проверяют наличие посторонних составов в продукции.

Кэссиди договорилась за десять минут и сама приехала со мной.

Лаборатория помещалась на четвертом этаже, длинные столы с черными столешницами, вытяжные шкафы, стеклянная посуда в шкафах по калибрам, запах спирта и лабораторного мыла. В субботу вечером тут никого не было, кроме дежурного техника.

Микроскоп стоял в отдельной комнате.

Стереоскопический «Бауш энд Ломб», до сорокакратного увеличения через поворотный барабан объективов, рабочее расстояние около трех дюймов. Подсветку давали две гибкие лампы на штативах, с ними можно подводить свет под любым углом, для моей задачи это важнее самого увеличения.

Порядок работы я определил сразу.

Сперва общий осмотр невооруженным глазом. Потом десятикратная лупа, надо пройти всю поверхность и наметить участки.

Микроскоп по намеченным участкам, сначала на десятикратном увеличении, затем на двадцати и сорока. Фотографирование каждой находки. Только после этого разрушающие действия, снятие этикетки и крышки, разбор уплотнителя.

Начал я с банки номер четыре по описи, из магазина в Кеноше, штат Висконсин, нераспечатанной, найденной при сплошной проверке в четверг.

Невооруженным глазом ничего не видно.

Стеклянная банка, четыре с половиной унции. Металлическая крышка диаметром два и три восьмых дюйма, белая эмаль, по краю накатка резьбы под завинчивание.

Центр крышки втянут внутрь, это кнопка вакуума, она проваливается при остывании после пастеризации и служит указателем герметичности. Кнопка стояла втянутой.

Я нажал на нее пальцем. Не щелкнула. Вакуум держался.

Этикетка сидела ровно, без волн и следов переклейки, полосы под бумагой просвечивали одинаково.

Тогда я взял лупу. Первым делом осмотрел не плоскость, а границы. Край крышки, стык со стеклом и кольцевую канавку резьбы. Грязь и посторонние следы копятся именно на границах.

Я прошелся по окружности крышки трижды, понемногу поворачивая банку и меняя угол лампы.

На третьем проходе, примерно на четверти окружности от шва этикетки, глаз зацепился за блик.

Это было не пятно, а разрыв в характере отражения. Эмаль на крышке дает ровный матовый отсвет, а тут на длине около одной шестнадцатой дюйма что-то другое. Более резкая стеклянистая неровность, с четкой границей.

Я поставил банку под микроскоп. При десятикратном увеличении аномалия выглядела как капля высохшей смолы.

Прозрачная, слегка мутноватая по краям, с характерным ободком в местах, где остановилось растекание. Диаметр около сорока тысячных дюйма, в середине небольшое углубление.

На сорокакратном увеличении я увидел главное. Под каплей, в самом центре углубления, имелось отверстие.

Круглое, с ровными краями, без задиров и вмятин вокруг. Диаметр по окулярной шкале около двенадцати тысячных дюйма, то есть примерно три десятых миллиметра.

Металл вокруг прокола не выгнут ни внутрь, ни наружу. Игла прошла и вышла, а капля легла сверху и затянула отверстие.

Я сидел и смотрел на это минуты две, не отрываясь.

— Что там? — спросила Кэссиди от двери.

— Отверстие, — сказал я. — Заклеенное.

Она подошла и села за микроскоп. Смотрела дольше, чем я.

Потом выпрямилась и сказала только:

— Господи.

Теперь пошла рутинная работа. Я отснял находку на «Никон Ф» через микроскоп, для этого пришлось повозиться с переходником и с выдержкой.

При таком увеличении глубина резкости составляет доли миллиметра. Снимать нужно серией, смещая фокус, чтобы хотя бы один кадр оказался пригодным.

Я отснял шесть кадров при верхнем освещении и шесть при косом. Косой дает рельеф, верхний дает цвет.

Потом взял остальные десять банок и проверил их по той же процедуре.

Отверстия нашлись на всех одиннадцати.

Расположение оказалось не случайным. Все проколы стояли не в центре крышки, а на кольцевой зоне, примерно на три шестнадцатых дюйма от края.

Как раз та полоса, под которой изнутри лежит уплотнительное кольцо из пластизоля. Резиноподобная масса, которую наносят при изготовлении крышки, при закатке она прижимается к венчику стекла и создает герметичность.

Смысл выбора стал понятен сразу, я записал его отдельным пунктом.

Проколоть крышку в центре значит задеть жесть. Отверстие остается открытым, вакуум уходит за секунду. Кнопка выстрелит вверх, такая банка при проверке отбраковывается любым продавцом.

Проколоть же по кольцу уплотнителя совсем другое дело. Игла проходит через жесть и слой упругой массы.

Пластизоль после извлечения иглы частично затягивается сам, как резиновая пробка на флаконе с лекарством. Утечка получается медленной, вакуум держится, а капля клея сверху не дает уйти остатку.

То есть человек, делавший это, знал устройство крышки не по наслышке.

Остаток вечера я занимался определением состава клея.

Сначала свойства. Капля твердая, с трудом царапается иглой, прозрачная, при боковом свете дает стеклянный блеск. Скол по краю раковистый, как у стекла, а не пластичный.

Проба на растворимость. Ацетон размягчает, но не растворяет сразу, спирт не берет совсем, вода тоже.

Проба нагревом на металлической пластинке. При температуре около четырехсот градусов по Фаренгейту масса разлагается, не плавясь предварительно. Дает резкий раздражающий запах, от которого сразу слезятся глаза.

Все вместе это указывало на цианакрилат, быстросохнущий клей, который к семьдесят третьему году продавался уже лет двенадцать под разными названиями и стоил дорого. Домашние хозяйки им пользовались редко, а вот в лабораториях и на производстве он был обычным делом.

Для подтверждения я отдал две соскобленные пробы дежурному технику и попросил проверить на инфракрасный спектр.

Это стандартный лабораторный метод. Прибор пропускает через образец инфракрасное излучение и записывает, на каких волнах вещество поглощает его.

Разные химические группы поглощают излучение на характерных частотах, в результате получается кривая с провалами, своего рода отпечаток вещества. Проба готовится так.

Микроскопическое количество вещества растирают с бромидом калия, прессуют в тонкую прозрачную таблетку и ставят в прибор. Прибор вычерчивает кривую пером на движущейся ленте, около десяти минут на один спектр.

Техник снял показания спектра к полуночи.

Полоса поглощения карбонильной группы стояла в области сложного эфира. Нитрильная группа дала резкий узкий провал. Оба показателя вместе означали одно, это цианакрилат, скорее всего этиловый эфир.

Я сверил кривую с эталонной из атласа спектров, который стоял тут же на полке. Совпадение по восьми характерным полосам.

Иглу я оценил по геометрии отверстия.

Диаметр около трех десятых миллиметра соответствует калибру тридцать по американской классификации. Самая тонкая игла, применяемая в медицине, ставится на туберкулиновые шприцы и для введения инсулина. Такой иглой можно десять раз проколоть резиновую пробку флакона, след остается едва заметным.

Взять ее можно в любой аптеке по рецепту либо на любом складе медицинских товаров.

К двум часам ночи картина сложилась целиком, я записал в блокнот последовательность действий преступника.

Сначала берется банка с полки магазина. Обычная, никем не тронутая.

Дальше шприц с концентрированным раствором цианистого калия. Игла ставится по кольцу уплотнителя, под небольшим углом.

Вводится примерно на четверть дюйма. Глубже не нужно, содержимое сразу под крышку.

Затем впрыск. Объем небольшой, я оценил его по концентрации в пробах, от двух до четырех десятых кубического сантиметра раствора высокой насыщенности.

Игла извлекается. Пластизоль частично затягивает след. Отверстие запечатывается каплей клея, схватывается за секунды.

Банка возвращается на полку.

Все это занимает, по моей прикидке, от двенадцати до двадцати секунд. Можно делать это, держа банку в кармане плаща или в согнутой руке, стоя лицом к стеллажу.

Записав это, я посидел минуту и приписал внизу еще строку. Завод ни при чем.

Наутро я долго договаривался с почтовой инспекцией.

Старший инспектор Бреннан, шестьдесяти лет, стаж службы тридцать четыре года, встретил меня фразой о том, что Бюро всегда приходит забирать чужие материалы, а работать по ним потом почему-то приходится другим.

Я предложил компромисс. Оригиналы остаются в его помещении, я работаю при нем, все результаты идут в его дело за моей подписью.

На этом и сошлись.

Работали в его кабинете, у окна, при дневном свете и настольной лампе.

Оба письма лежали в прозрачных пластиковых конвертах.

Письмо первое, в «Трибьюн». Один лист, машинописный текст в четырнадцать строк. Письмо второе директору корпорации на одном листе в девять строк.

Конверты стандартные, белые, с клеевой полосой. Оба прошли почту, со штемпелями чикагского сортировочного узла, датированными средой девятого мая.

Я начал с шрифта.

Определение пишущей машинки по машинописи делается по трем группам признаков. Это надежная методика, отработанная еще в тридцатые годы.

Первая группа гарнитура и шаг. Каждый производитель ставит свой рисунок литер, а шаг каретки бывает либо десять знаков на дюйм, либо двенадцать. Замеряется на длинной строке, берется отрезок в шесть дюймов и считается количество знаков.

Я замерил линейкой с делениями в сотые доли дюйма. Вышло двенадцать знаков на дюйм. Так называемый «элита».

Вторая группа это рисунок отдельных знаков. Форма цифры «один», наличие или отсутствие отдельной клавиши для нее, форма «g», ширина засечек.

Сверяется по атласу образцов шрифтов, который имелся у почтовой инспекции, толстый том с наклеенными оттисками сотен машинок.

Я листал его сорок минут.

Совпадение нашлось на гарнитуре, применявшейся фирмой «Смит-Корона» на портативных электрических машинках выпуска шестьдесят седьмого-шестьдесят девятого годов.

Третья группа самая ценная, индивидуальные дефекты.

Машинка изнашивается, литеры сбиваются, рычаги гнутся. Через год работы у каждой машины появляется свой набор мелких уродств, по нему конкретный экземпляр опознается так же надежно, как человек по отпечаткам пальцев.

Я взял лупу и пошел по тексту знак за знаком, выписывая каждое отклонение.

Дефектов набралось четыре.

Первый и самый главный. Буква «e» во всех случаях стоит выше линии строки примерно на одну сотую дюйма.

Это видно не сразу, а только если приложить к строке ребро прозрачной линейки. Причина такого дефекта погнутый рычаг литеры или разбитый упор сегмента.

Кроме того, у буквы «t» отсутствует правый край нижней засечки. На оттиске правая сторона основания обрывается, тогда как левая пропечатывается полностью. Это скол на самой литере, механическое повреждение.

Буква «o» пробивает бумагу с усилением снизу справа, литера перекошена. Нижний правый край касается бумаги раньше остального.

Ну и наконец заглавная «S» дает разрыв в верхней дуге. Похоже на забитую грязью литеру, но грязь дает пятно, а тут именно разрыв, значит, выкрошился металл.

Все четыре дефекта повторились в обоих письмах без исключений. Значит, письма печатались на одной машине.

Отдельно я отметил характер оттиска. Удар ровный, одинаковой силы на всех знаках, без разнобоя между сильными и слабыми пальцами.

Такая ровность бывает у электрической машинки, где сила удара задается механизмом, а не рукой. Это подтверждало электрическую модель.

И еще одно наблюдение, уже не техническое.

Текст напечатан без единой опечатки и подчистки. Ни ни одного исправления. Человек перепечатывал начисто, пока не получилось безупречно либо просто хорошо владел машинописью.

Затем я изучил конверты. Тут я применил прием, который срабатывает нечасто, но стоит того, чтобы его пробовать.

Когда человек пишет или печатает на листе, лежащем на стопке, нижние листы получают рельефный оттиск от нажима. Оттиск невидим глазом, на нем краски, есть только вмятина. Точно так же вмятина остается на конверте, если он лежал под листом при печати или письме.

Обнаруживают это косым освещением.

Методика простая. Помещение полностью затемняется. Документ кладется на ровную темную поверхность.

Источник света, лампа с узким пучком, ставится сбоку почти вплотную к плоскости стола, так, чтобы луч шел по поверхности бумаги под углом в три-пять градусов. При таком освещении каждая вмятина отбрасывает собственную тень, проступает невидимый рельеф.

Мы задернули шторы, выключили верхний свет и поставили настольную лампу на стопку книг, чтобы опустить ее почти до уровня стола.

Первый конверт ничего не дал.

А вот на втором, пришедшему на домашний адрес директора, на оборотной стороне, ближе к нижнему краю, проступили строки рельефа. Не сплошной текст, а фрагменты.

Конверт лежал под листом не полностью, поэтому оттиск захватил только часть листа.

Я сфотографировал при том же освещении, с длинной выдержкой, так как рельеф исчезает от малейшего изменения угла лампы.

Читать такое трудно, буквы вывернуты, часть штрихов не отпечаталась, строки идут неровно.

Разобрали за полтора часа примерно следующее.

В верхней сохранившейся строке шел обрывок химической записи. Отчетливо читались символы углерода и водорода с индексами и знак равенства между группами, фрагмент структурной формулы органического соединения.

Ниже, отдельной строкой, стояло сочетание из букв и цифр: «ПВХ-80».

Еще ниже угадывались цифры, похожие на температуру, и слово, оканчивающееся на «-стойкость».

Бреннан долго смотрел на снимок.

— И что это значит?

— Это значит, что человек печатал наши письма на той же стопке бумаги, на которой перед этим печатал что-то по работе, — сказал я. — ПВХ это поливинилхлорид. Восемьдесят, скорее всего, марка или номер рецептуры.

— Пластмасса?

— Пластмасса, — сказал я. — А теперь смотрите, что мы имеем в сумме.

Я стал загибать пальцы.

— Человек владеет техникой введения посторонней смеси через уплотнитель. Он знает устройство крышки с пластизолевым кольцом и умеет обращаться с цианакрилатным клеем, концентрированным цианистым калием, а такое надо еще уметь приготовить, не отравившись самому. Еще он аккуратно печатает на машинке без единой опечатки и занимается рецептурами поливинилхлорида.

Бреннан молчал.

— Пластизоль, из которого делают уплотнительное кольцо на крышке банки, — сказал я, — это дисперсия поливинилхлорида в пластификаторе.

Он положил снимок на стол.

— Объясните мне это, — сказал он. — Я тридцать четыре года на почте, а не на химическом заводе.

— Тогда по порядку, — ответил я. — Крышка на банке с пюре это штампованная жестянка. Сама по себе она к стеклу не прилегает, между металлом и венчиком банки всегда остается зазор. Чтобы получилась герметичность, по внутреннему краю крышки наносят кольцо мягкой массы, которая при закатке сминается и заполняет этот зазор.

— Эта масса как раз из вашего пластизоля.

— Из него самого. Порошок поливинилхлорида, размешанный в жидком пластификаторе, дает пасту. Ее наносят в крышку и прогревают, паста застывает и превращается в упругое кольцо. Твердости у него нет, оно проминается пальцем.

Бреннан кивнул.

— Теперь смотрите, что это дает, — сказал я. — Проколы стоят не где попало, а строго по этому кольцу. Человек знал, что там, под жестью, лежит упругий слой, который затянется за иглой и удержит вакуум. Ткни он на полдюйма ближе к центру, где одна голая жесть, воздух сразу бы ушел, крышка выщелкнула бы вверх, такую банку любой продавец снял бы с продажи.

— То есть он тыкал не наугад.

— Конечно, он выбрал единственное место на всей крышке, где такой прием работает. — Я показал на снимок с рельефом. — А тут у нас человек, который печатает про рецептуры поливинилхлорида. Про то самое вещество, из которого сделано это кольцо.

Бреннан посмотрел на снимок, потом на меня.

— Это может быть и совпадением, — сказал я. — Только я его в таком качестве принимать не стану. Одно дело знать, что у крышки есть уплотнитель, это может любой. Другое дело знать, как эта масса ведет себя при проколе тонкой иглой, затягивается или рвется, держит разрежение или упускает. Такое знает только тот, кто с ней работал, то есть на производстве укупорки и там, где ее принимают и проверяют, — сказал я. — Крышки заводу поставляет кто-то со стороны, но входной контроль проводит сам завод. Кто-то же там испытывает партии крышек на герметичность и делает это регулярно.

Бреннан помолчал.

— Вы недавно доказали, что завод ни при чем, — заметил он. — А теперь ведете обратно туда же.

— Не на завод, — ответил я. — На человека с завода. Это разные вещи. Продукцию не травили на линии, я в этом уверен, а в магазинах. Но травил тот, кто знает изделие изнутри.

Из почтовой инспекции я вышел во втором часу и остаток дня потратил на разные дела.

Сначала написал заключение по банкам. Изложил методику осмотра, обнаруженные проколы по всем одиннадцати банкам с указанием расположения относительно кольца уплотнителя, результаты по клею и вывод о способе введения вещества.

Затем заключение по письмам на четырех страницах, с перечнем четырех дефектов литер и с фотографиями рельефного оттиска. Копию по договоренности оставил Бреннану.

Третье дело оказалось самым долгим и скучным. Я запросил через Ленахана техническую документацию. Кто поставляет корпорации крышки, какая марка пластизоля, кто ведет на заводе входной контроль укупорки и по какой методике.

Ответ обещали к утру следующего дня. Пока не пришли документы, я взялся за то, что можно было делать своими силами, за карту.

Ленахан отвел мне угол зала и разрешил снять булавки, при условии, что я потом воткну их обратно. Карту я взял чистую, дорожную, издания «Рэнд Макнэлли», Иллинойс и Висконсин на одном листе.

Работа с бумагами заняла она весь день.

По каждой из одиннадцати банок требовалось установить четыре момента, где и когда она куплена, завезена в магазин и выставлена на полку.

Первые два пункта частично имелись в деле. По пяти пострадавшим семьи назвали магазин и приблизительный день покупки, у троих сохранились чеки.

Шесть банок изъяли при сплошной проверке, там магазин известен точно, а вот дата поступления требовала выяснения.

Остальные вопросы пришлось проверять самому, через людей Ленахана, обзванивая магазины.

Сеть «Эйпекс Маркетс» получает товар с центрального распределительного склада в Хармонде, при заводе. Оттуда фургоны развозят по магазинам по фиксированному графику. Каждый магазин обслуживается два раза в неделю, в определенные дни.

В магазине товар принимают, складывают в подсобное помещение и выкладывают на полку по мере опустошения. Детское питание относится к бакалее с медленным оборотом.

Его выкладывают, как правило, утром, до открытия или в первый час работы, силами одного человека. Порядок выкладки — вперед старое, назад новое. Товар с задней части полки выдвигают вперед, а свежий ставят за ним.

К вечеру понедельника таблица заполнилась.

Одиннадцать строк, в каждой указан магазин, адрес, дата завоза, день выкладки, дата покупки или изъятия.

Я разложил ее перед собой и стал сверять данные.

Первое, что вышло это интервал.

Между днем выкладки партии и днем покупки зараженной банки во всех одиннадцати случаях срок от одного до четырех дней. Ни разу больше.

Затем партии. Номера партий на банках оказались разными.

Четыре разные партии, выпущенные с разбросом в пять месяцев, две в декабре семьдесят второго, одна в феврале, одна в апреле.

Это окончательно устраняло версию об отравителе на заводе.

Партия проходит линию за несколько часов. Если ее травят на производстве, то в число зараженных попадают банки одной партии, разъезжающиеся потом по восьми штатам.

Чтобы получить отравленные банки из четырех партий разных месяцев, но при этом только в семи магазинах на девяноста милях дороги, преступник на заводе должен ждать полгода. Каждый раз аккуратно отбирать только те банки, которые поедут в Кеношу.

Такого не бывает.

Ну и наконец самое важное, география.

Я стал втыкать булавки заново, теперь уже сам, с адресами перед глазами.

Хармонд, штат Индиана, южный пригород Чикаго. Дальше на север Калумет-Сити, Саут-Чикаго, Скоки, Ваукиган, Кеноша, Расин и Милуоки.

Все семь магазинов легли вдоль одной линии.

Я приложил линейку. Ни один из них не отстоял от полосы отвода трассы девяносто четыре дальше, чем на две с половиной мили. Шесть из семи стояли в пределах мили от съезда с нее.

Общая протяженность цепочки девяносто три мили.

Я снял с полки телефонный справочник и посчитал, сколько магазинов этой сети всего в зоне доступности. Вышло сорок восемь только в Чикаго и ближних пригородах. Ни одного затронутого западнее линии озера, в Оук-Парке, Сисеро или южнее Хармонда.

Этот человек ездит по одной дороге.

Девяносто три мили по хорошей дороге это полтора часа в одну сторону. Значит, весь маршрут с заездами укладывается в рабочий день или даже в половину такого дня.

Я расписал даты закладки. Определить их точно нельзя, но границы задаются жестко.

Не раньше дня выкладки на полку, не позже дня покупки. Для восьми банок из одиннадцати этот промежуток составил два дня или меньше.

Я выписал их столбиком и посмотрел на дни недели.

Семь из восьми приходились на субботу или воскресенье.

Значит, это работающий человек. С понедельника по пятницу он занят, по магазинам ездит в выходные. Тогда в бакалейном отделе толпа, один покупатель у стеллажа с детским питанием никого не интересует.

И последнее, что я отметил.

Ни в одном из семи магазинов персонал не заметил ничего странного.

Я перечитал протоколы опросов. Сорок один человек, кассиры, работники зала, управляющие.

Ни один не вспомнил ни подозрительного покупателя, задержавшегося у полки или уронившего банки.

Это тоже важные сведения.

Значит, он стоит спокойно, берет банку, держит ее на уровне груди, работает под прикрытием собственного корпуса и ставит обратно. Со стороны выглядит как покупатель, выбирающий товар и читающий этикетку. На такого не обращают внимания.

Он наверняка одет в плащ или пальто с большим карманом, откуда достает шприц и затем прячет. Май в Чикаго прохладный, пальто никого не удивляет.

К шести вечера я собрал все полученные результаты и пошел к Ленахану.

Он молча выслушал меня, потом взял собранные сведения и прочитал.

— Значит, отверстия имеются во всех одиннадцати банках, — сказал он.

— Так и есть. Фотографии готовы, спектр клея тоже, заключение подпишу к утру.

Ленахан положил доклад на стол.

— Стерн из корпорации утром опять придет с юристами. — Он посмотрел на меня. — Знаете, что я ему скажу?

— Что завод чист.

— Совершенно верно, — сказал Ленахан. — И он обрадуется. Но радоваться он будет недолго, пока не сообразит, что это значит.

— А что это значит?

— То что искать придется не на заводе, а среди сорока восьми магазинов, — сказал Ленахан. — Значит этот человек ходит по ним свободно, как остальные покупатели и завтра пойдет опять травить баночки.

Документы с завода привезли в на следующий день к десяти утра, вместе с ними приехал Стерн. Разговор с ним занял двадцать минут и прошел как предсказывал Ленахан.

Сначала Стерн выслушал вывод о том, что заражение произошло вне производства. Потом снял очки и минуту сидел молча. Сказал, что это лучшая новость за неделю.

Затем до него дошло остальное, он спросил, что теперь делать с четырьмястами тысячами банок, снятых с полок и с восемью штатами, где эту марку перестали покупать вовсе.

Ответа у меня не было. Зато у меня имелся список вопросов, и следующие два часа Стерн на них отвечал.

Крышки корпорация не производит. Их поставляет фирма «Континентал Кэн», завод в Хармонде берет по два миллиона штук в квартал. Пластизоль наносится у поставщика, марка рецептуры указана в спецификации.

Я нашел ее на третьей странице спецификации: «ПВХ-80».

— Что означает восемьдесят? — спросил я.

— Номер рецептуры поставщика, — сказал Стерн. — У них своя нумерация. Мы просто ссылаемся на нее в договоре.

— Кто на заводе работает с этой спецификацией?

— Лаборатория контроля качества. Каждую партию крышек проверяют на входе.

— Как именно проверяют?

Стерн объяснил, я записал подробно, потому что это оказалось важно.

Из каждой поставки делают выборку в тридцать две крышки. Замеряют толщину пластизолевого кольца микрометром в четырех точках, проверяют равномерность нанесения, ставят крышку на пробную банку и испытывают на герметичность в вакуумной камере.

Отдельно берут навеску массы и определяют содержание пластификатора. От этого зависит упругость, пересушенное кольцо трескается, переувлажненное течет.

— То есть человек из вашей лаборатории может знать поведение этого материала при деформации, — сказал я.

— Конечно, — медленно ответил Стерн. — Это его прямая работа.

Параллельно я отрабатывал цианистый калий, тут выяснилось, что список получается длиннее, чем хотелось бы.

Ленахан поставил на это дело четверых, они за три дня обошли поставщиков химических реактивов по двум штатам.

Цианистый калий продается свободно организациям, а не частным лицам. Учет ведется по журналу отпуска. Наименование покупателя, количество, дата и подпись получателя. Обязанность вести такой журнал у продавца есть, а проверять, куда потом делся товар, нет.

По Иллинойсу и югу Висконсина за последние восемнадцать месяцев цианистый калий приобрели двести шестьдесят четыре организации.

Металлообрабатывающие цеха покупали для цианирования стали, то есть насыщения поверхности углеродом и азотом в расплаве соли. На гальванических участках цианистые электролиты применяются при меднении и серебрении.

Ювелирные мастерские. Фотолаборатории. Университетские кафедры. Школьные кабинеты химии, что меня, признаться, удивило.

Еще заводские лаборатории, включая лабораторию «Эйпекс Фудс», где цианистый калий числился в количестве двухсот пятидесяти граммов, хранился в сейфе. По журналу расходовался на аналитические нужды.

Двести шестьдесят четыре организации это несколько тысяч человек с доступом. Я вычеркивал их по одному признаку, наличие технической примеси.

Дело в том, что цианистый калий бывает разной чистоты. Реактив квалификации «химически чистый» идет в лаборатории и в аптеки, он белый, однородный, без посторонних включений.

А техническая соль для металлургии и гальваники изготавливается иначе и содержит примеси, карбонаты, хлориды. В отдельных рецептурах соли бария, их специально добавляют в состав ванн.

Из зараженных банок содержимое отбирали на анализ, его уже делали на прошлой неделе. Я поднял протоколы и прочитал их заново, теперь уже зная, что искать.

В трех пробах из одиннадцати, помимо цианида, определен барий. В следовых количествах, но определен уверенно, методом эмиссионного спектрального анализа.

Значит, техническая соль. Металлообработка, гальваника или заводская лаборатория, туда такую соль могли принести с производства.

Список сократился до девяноста одной организации.

Вскоре еще появились отпечатки обуви. Их сняли в двух магазинах при осмотре, который проводили еще на прошлой неделе, до моего приезда. В Ваукигане и Кеноше в подсобных помещениях, куда покупателям хода нет, обнаружили следы на пыльном полу.

Взяли гипсовые слепки, оба неполные, но с читаемым рисунком. Рабочий ботинок с толстой резиновой подошвой, маслобензостойкий состав, поперечные грунты, размер одиннадцать. Такую обувь носят на любом производстве, ее выдают по спецодежде тысячами пар.

Я посмотрел слепки и записал в доказательственная ценность низкая, годится для проверки версии, но не для ее построения. Как выяснилось, эту оговорку не прочитали те, кому адресовалось заключение.

В тот же день по линии Ленахана, где сорок человек опрашивали персонал завода, бывших работников, недовольных, уволенных и всех, кто хоть раз конфликтовал с руководством, появилась зацепка. Артур Дрейк, сорок девять лет, кладовщик отдела снабжения завода в Хармонде, проработал одиннадцать лет.

Уволен в ноябре семьдесят второго за хищение. Выносил с территории ящики консервов и продавал в закусочные. Дело до суда не довели, корпорация ограничилась увольнением.

При увольнении устроил скандал в конторе. Кричал в присутствии свидетелей, что руководство сидит на ворованных деньгах, а сажают обычных работников и что он еще напомнит о себе.

Через месяц написал в «Чикаго трибьюн» письмо о нарушениях на заводе. Письмо не напечатали.

Судимость в шестьдесят четвертом году за вымогательство. Требовал денег с владельца автомастерской, угрожая заявлением о махинациях со страховкой. Получил год условно.

Живет в Хармонде, в собственном доме, с матерью восьмидесяти двух лет. Работает грузчиком на овощной базе.

Ездит на «Форде Гэлакси» шестьдесят шестого года. Ботинки рабочие, с маслостойкой подошвой, размер одиннадцать.

И последнее, главное обстоятельство. У брата Дрейка, живущего в Расине, штат Висконсин, гальванический цех на восемь ванн.

Меднение и цинкование. Цианистый калий закупается регулярно, техническая соль, три-четыре бочки в год.

Ленахан положил передо мной эту справку в час дня. Я прочитал ее дважды.

— Что скажете? — спросил он.

— Все сходится, — ответил я. — И это меня беспокоит.

— Почему?

— Потому что он подходит слишком идеально, — повторил я. — За четыре дня. У нас двести шестьдесят четыре организации, тысячи людей с доступом, а тут одна справка. В ней сразу цианид, мотив, судимость по шантажу, размер обуви и завод. Полный набор в одном флаконе.

Ленахан тяжело посмотрел на меня.

— Митчелл, у меня пострадавший ребенок в реанимации. Вы предлагаете подождать, потому что слишком подозрительно когда сошлись все улики?

— Я предлагаю проверить два обстоятельства до задержания, — сказал я. — Первое, есть ли у Дрейка машинка. И чем он занимался в те выходные, когда были выпущены в продажу отравленные банки.

— Конечно, это мы проверим при обыске, — сказал Ленахан. — Ордер получим сегодня.

Обыск провели в шесть утра. Меня туда не звали, я поехал сам, успел, когда все уже закончилось.

Одноэтажный дом стоял на окраине Хармонда, обшитый вагонкой, с гаражом на две машины и с яблоней во дворе. Улица тихая, соседи в халатах стояли на крыльце.

Дрейка взяли в постели. Он не сопротивлялся, судя по протоколу, первые полчаса просто не понимал, о чем идет речь.

В гараже нашли стеклянную банку с притертой пробкой, около двухсот граммов белого кристаллического вещества. На банке от руки надпись «KCN». Стояла на верстаке, за банками с гвоздями, без всякой попытки укрыть.

Еще в доме портативная электрическая пишущая машинка «Смит-Корона» в футляре, под верстаком, рулон клейкой ленты и три упаковки стандартных, белых конвертов, без окна. Кроме того, нашли пару рабочих ботинок с маслостойкой подошвой, размер одиннадцать.

Отправили в лабораторию и к трем часам получили предварительные ответы. Вещество в банке это цианистый калий. Машинка «Смит-Корона Электра», шестьдесят восьмого года выпуска, шаг двенадцать знаков на дюйм, гарнитура «элита». Конверты сходны с конвертами писем.

К четырем часам чикагское отделение доложило в Вашингтон о задержании подозреваемого. К шести об этом узнала пресса.

Как информация просочилась к ним никто потом объяснить не смог, но в вечернем выпуске новостей на местном канале уже показывали дом в Хармонде, соседей и агентов, выносящих коробки. В пятницу утром на первой полосе «Трибьюн» стояла фотография Дрейка в наручниках и заголовок в четыре колонки.

В отделении вечером царило победное настроение, которое я знаю и не люблю. Люди улыбались, звонили домой, кто-то принес кофе и пончики. Ленахан второй час говорил по телефону с Вашингтоном.

Я сидел в углу зала с машинкой Дрейка. Точнее, с образцами машинописи, отпечатанными на ней в лаборатории.

Методика сравнения простая, но требует времени. Берется исследуемый документ и образец, полученный на проверяемой машине, и сличается по трем группам признаков, гарнитура, шаг и индивидуальные дефекты.

У меня совпали гарнитуры и шаг. А вот с дефектами я просидел до одиннадцати вечера.

У машинки Дрейка нашлось три дефекта.

Буква «a» пробивалась с ослаблением в нижней части овала. Заглавная «M» имела скол на левой ножке. Наконец, буква «e» стояла выше линии строки.

Последний дефект совпадал с письмами.

А первые два нет. В письмах ни ослабленного «a», ни скола на «M» не встречались, при том, что и та и другая буквы в текстах присутствовали многократно.

И наоборот, из четырех дефектов, обнаруженных мною в письмах, на машинке Дрейка воспроизвелся только один. Не было обломанной засечки у «t» и перекоса «o» не было. Разрыв в дуге заглавной «S» я тоже не нашел.

Я отпечатал контрольный образец сам, три раза, нажимая с разной силой и через новую ленту, чтобы исключить влияние износа ленты.

Результат не изменился.

Смещение «e» вверх это распространенный дефект. Он возникает от износа сегмента, встречается на каждой третьей машинке, отработавшей пять лет. Совпадение по нему одному не значит ничего.

К полуночи я написал справку на полторы страницы. Вывод, письма не отпечатаны на изъятой машинке.

Утром я положил ее Ленахану на стол. Он прочитал, отложил и потер лицо ладонями.

— Митчелл, у человека может быть две машинки.

— Тогда где вторая? — спросил я. — Обыск был сплошной, гараж, дом, чердак, подвал и машина. Вторая машинка не обнаружена.

Ленахан молчал.

— Есть кое-что похуже, — сказал я и положил второй лист. — Вчера вечером я запросил лабораторию по веществу из его банки. На предмет чистоты. Так вот, у него химически чистый препарат, — сказал я. — Ни бария, ни хлоридов, вообще никаких примесей. А в трех банках с пюре барий был определен.

— Он мог взять у брата в гальванике…

— У брата в гальванике барий как раз есть, — сказал я. — В технической соли. А в его гараже стоит препарат аптечной чистоты, такого в гальванике не бывает.

Ленахан посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вы понимаете, что вы сейчас говорите?

— Конечно, — сказал я. — Вещество в его гараже не то, которым травили. И машинка не та. А мы уже доложили в Вашингтон о задержании преступника.

— Все улики на месте, — упрямо сказал Ленахан.

— Знаете, чего в этом гараже нет? Шприца, — сказал я. — Иглы тридцатого калибра и клея. Раз уж другие улики есть, эти тоже должны быть.

Ленахан встал.

— Что вы предлагаете?

— Пока не выпускать его, — сказал я. — Отпустить сейчас значит выставить нас дураками, а он и правда мог быть при этом деле даже как соучастник. Но я предлагаю не останавливать работу. Держать наблюдение по магазинам и перепроверить его алиби по выходным.

— Это уже делается, — ответил Ленахан.

В шесть утра в моей номере гостиницы «Блэкстоун», где меня поселили раздался звонок телефона. Я поднял трубку и услышал голос Фаррелла. Понял все по голосу прежде чем он закончил.

— Еще двое, — сказал Фаррелл. — Милуоки. Мальчик четырех лет и девочка шести. Поступили ночью, в час сорок и в два пятнадцать, разные семьи и районы проживания.

Я сел на кровати.

— Они живы?

— Да. У обоих сразу обнаружили признаки, врачи теперь знают, что искать, ввели антидот в приемном покое. Девочка стабильна, мальчик тяжелее.

— Продукт?

— Яблочное пюре «Санбейби», — сказал Фаррелл. — Обе банки из дома, куплены на прошлой неделе. Одна в Расине, вторая в южном Милуоки.

Я закрыл глаза.

— Дрейка взяли в четверг в шесть утра, — сказал я.

— Да, — подтвердил Фаррелл. — Дети отравились сегодня ночью, он сидит вторые сутки.

— Банки могли стоять дома с прошлой недели.

— Нет, это не Дрейк, — сказал Фаррелл. — Потому что отравление это еще не все. Приезжайте в отделение, Ленахан просил вас прибыть прямо сейчас.

Я приехал в семь. В зале стояла тишина, такой не было ни разу за неделю. Телефоны звонили, но люди говорили вполголоса.

Ленахан сидел за своим столом с листом бумаги в руке. Рядом стоял Стерн, лицо у него было серое.

— Пришло с утренней почтой на домашний адрес, — сказал Ленахан и протянул мне лист. — Штемпель пятничный, чикагский узел, отправлено в четверг вечером или в пятницу утром.

Лист лежал в пластиковом конверте. Машинописный текст, четыре строки.

Я прочитал: «Вы схватили мелкую сошку, которую я вам аккуратно подбросил. Цена возросла. Теперь я хочу 10 миллионов. У вас 48 часов, иначе я накрою ядовитым туманом детские сады Чикаго» Подпись: «Тень».

Ленахан прочитал через мое плечо и выругался. Я положил лист на стол.

— Смотрите, что у нас есть по Дрейку. Цианид у него аптечной чистоты, в банках технический, с барием. Машинка не та, на ней письма не печатались, включая и вот это. Шприца, иглы и клея в гараже нет. Ботинки у него такие же, как у половины рабочих в Хармонде.

— И что из этого следует?

— Отсюда следует, что Дрейк не при делах, — сказал я. — Одновременно из этого следует, что подкладывать ему тоже нечего. Подложить человеку улику это значит принести к нему в гараж ту самую машинку и цианид с барием. А там лежит другое.

Стерн поднял голову.

— Тогда откуда у него цианид?

— Оттуда же, что и ворованные консервы, — сказал я. — Дрейк одиннадцать лет таскал с работы то, что плохо лежит. Брат держит гальванику, на складе стоят реактивы. Взял банку химически чистого препарата, потому что дома валяется всякое. Пишущие машинки есть у половины города, а конверты продаются в аптеке.

Ленахан молча смотрел на письмо.

— Мы взяли невиновного, — сказал он.

— Мы взяли мелкого вора, он попал под каток, — сказал я. — Это плохо, но это не главное.

— А что главное?

— Ему просто повезло, — ответил я. — Мы взяли постороннего человека по собственной глупости, а он прочитал про это в газете и немедленно объявил, что так и задумано. Понимаете, что это за человек?

— Скажите.

— Ему мало денег, — сказал я. — Он хочет, чтобы мы вслух признали его умнее себя.

Стерн смотрел на меня, ничего не понимая.

— И чем это нам поможет? — спросил Ленахан.

— Пока ничем, — сказал я. — Но человек, работающий на тщеславии, обязательно построит схему сложнее, чем требуется. А такие схемы легко прочитать.

Инструкция действий пришла в понедельник с утренней почтой, на тот же домашний адрес.

Полторы страницы машинописи на той же машинке. Условия шли пронумерованными пунктами.

Десять миллионов долларов в предъявительских облигациях, номиналом не выше десяти тысяч, без последовательной нумерации, в одном чемодане.

Курьер должен быть один человек, не из полиции. Кто-нибудь из руководства корпорации.

Никаких радиопередатчиков у курьера или в чемодане. Никаких машин сопровождения. Ни одного полицейского в радиусе двухсот ярдов.

В конце он добавил угрозу. При обнаружении сопровождения он тут же спустит цианид в водопроводную разводку одной из школ, которую он уже выбрал. Место и время он сообщит по телефону.

Совещание в кабинете Ленахана шло два часа.

Облигации на предъявителя достать в таком объеме за сорок восемь часов невозможно, все за столом это понимали. Поэтому пакет подготовили иначе.

Сверху и снизу настоящие бумаги на общую сумму около двухсот тысяч долларов, внутри резаная бумага в банковской упаковке. Чемодан взяли обычный, кожаный, без вложений и передатчика. Нынешние устройства громоздкие их можно нащупать за десять секунд.

Быть курьером вызвался Стерн.

Ленахан сначала отказал наотрез, потом согласился, потому что выбора не оказалось. Инструкция требовала человека из руководства. Это были семь человек, шесть из них категорически заявили что будут сидеть из дома.

Я сидел в углу и слушал.

Когда очередь дошла до организации наблюдения, Ленахан развернул схему на весь стол.

— Организуем три группы, — сказал он. — Двенадцать машин, тридцать восемь человек пешего сопровождения, восемь стационарных постов. Держим дистанцию в двести ярдов, как он требует.

— Он сбросит наблюдение, — сказал я.

Все повернулись ко мне.

— Объясните, — сказал Ленахан.

— С удовольствием, — я встал с места. — Наружное наблюдение в центре такого большого города как Чикаго работает при одном условии, если объект перемещается непрерывно и его видно. Как только человек войдет в здание с двумя выходами, вы теряете половину этого преимущества. А если он войдет в такое здание три раза подряд, вы потеряете его полностью.

— Мы не первый год работаем Митчелл.

— Не сомневаюсь, — сказал я. — Только он тоже все это учел заранее. Смотрите на его письмо. Он пишет, что сообщит место по телефону. Значит, это будет цепочка последовательных действий.

— Какая такая цепочка?

— Обычная. Сумку отправить в одно место, ключ будет в другом, контакт через посторонних людей в третьем. Он не подойдет к сумке до тех пор, пока не убедится в отсутствии хвоста, он об этом прямо написал.

Ленахан помолчал.

— И что вы предлагаете? Не вести наблюдение?

— Почему же? — спросил я. — Обязательно вести, потому что иначе он поймет, что мы что-то придумали. Но не рассчитывать на это.

— А на что рассчитывать?

— На вот это, — я постучал себе по голове.

Звонок раздался в пятнадцать сорок, из телефонной будки на углу Мичиган-авеню и Мэдисон, как потом проследили техники. Разговор занял пятьдесят секунд, его записали.

В соседнем кабинете сидел сотрудник Бюро с магнитофоном, подключенным к линии через телефонную компанию. Голос мужской и басовитый. Говорил без выражения, судя по всему, через сложенный платок, отчего верхние частоты срезались.

Указания шли короткие.

Чемодан отнести на вокзал Юнион-стейшн, в зал автоматических камер хранения, в ячейку четыреста два. Ячейка открыта, ключ в замке. Убрать чемодан, повернуть ключ и вынуть.

Ключ вложить в конверт. Конверт заклеить.

Выйти на Джексон-бульвар и пройти два квартала на восток. Там на углу работает чистильщик обуви. Отдать ему конверт и уйти, не оборачиваясь.

Потом связь оборвалась.

Стерн сделал все, как сказано, сделал хорошо, хотя, по докладу сопровождавших, руки у него тряслись всю дорогу.

Дальше началось то, о чем я предупреждал.

Чистильщик обуви, мужчина лет шестидесяти по фамилии Уиллис, сидел на углу Джексона и Уэллса с ящиком и складным табуретом. Конверт он принял, сунул под крышку ящика и продолжил работать.

За ним встали двое.

Через двадцать пять минут к ящику подошел мальчишка лет четырнадцати в форменной куртке посыльного и получил конверт. Уиллиса насчет этого уже предупредили. Накануне к нему подошел человек, дал двадцать долларов и сказал, что придет курьер за конвертом.

Описать этого человека Уиллис потом толком не смог. Средний рост, шляпа, плащ, разговаривал вежливо.

Мальчишка на велосипеде поехал по Уэллс-стрит на север.

За ним последовали четыре машины и двое пеших детективов. Он проехал одиннадцать кварталов и завернул в круглосуточную химчистку на углу Гранд-авеню.

Там конверт приняла приемщица, посмотрела на надпись, ни секунды не задумываясь, прицепила его скрепкой к плечику с плащом, стоявшему на вращающейся стойке готовых заказов под номером сто девяносто четыре.

Заказ оформлен неделю назад, оплачен вперед наличными. Наблюдение окружило химчистку по всем правилам.

Два человека внутри, изображая клиентов. Четверо снаружи. Машины по обоим концам квартала.

Плащ забрали через восемнадцать минут.

Как именно, потом восстановили по опросу персонала. В химчистке помимо торгового зала имеется приемное окно со двора, для служебных надобностей, в него иногда выдают заказы постоянным клиентам.

Человек подошел со двора, назвал номер, приемщица сняла плащ со стойки вместе с конвертом и подала в окно.

Двор выходит на переулок, а оттуда на Иллинойс-стрит.

Когда через семь минут агенты сообразили спросить про заказ сто девяносто четыре, плаща на стойке уже не оказалось.

Приемщица описала клиента так: мужчина, лет за сорок, среднего роста, в шляпе, в очках, вежливый, мило поблагодарил.

В шестнадцать пятьдесят две Ленахан по рации объявил, что связь с объектом потеряна.

Я сидел в это время не в машине и не на посту. Вместо этого я находился отделении на девятом этаже, в углу зала. За столом, на котором лежали три вещи: карта центрального Чикаго, сводное расписание городского транспорта и лист бумаги.

Ленахан злился на меня за это еще с утра. Он считал, что я обязан находиться на линии.

Я думал иначе, времени у нас в обрез только до того момента, как преступник доберется до ячейки. Я сделал расчеты и рискнул всем чтобы взять его.

Я исходил из того что ему нужно сделать физически.

Забрать конверт с ключом, добраться до вокзала, открыть ячейку четыреста два, забрать чемодан и уйти. Ключ без чемодана ему ни к чему, значит, он обязан прийти к вокзалу.

Сколько у него времени на все про все? Надо учитывать ограничение, установленное железной дорогой.

Автоматические камеры хранения на Юнион-стейшн работают по оплате и рассчитаны на сутки. По истечении суток вещи из ячейки изымает станционная бригада, ставит в кладовую невостребованного багажа и составляет опись. Обход бригада делает раз в сутки, время обхода жестко привязано к пересменке.

Я позвонил начальнику вокзала и узнал у него нужные сведения.

Обход зала камер хранения начинается ежедневно в семнадцать тридцать. Его делают четверо служащих, на все три зала требуется полтора часа. Ряд с четырехсотыми номерами идет первым и вскрывается около семнадцати сорока.

Чемодан заложили в ячейку в шестнадцать ноль пять. То есть до обхода остался час тридцать пять.

Он наверняка знал сколько времени осталось. Я в этом не сомневался.

Человек, рассчитавший цепочку слежки по минутам, обязательно зашел на вокзал и посмотрел, когда там ходят с тележкой и связкой ключей.

Более того, он на этом и строил свои расчеты. Пока идет обход, в зале четверо служащих и ячейки открыты. При них никто чемодан забирать не станет. Значит, ему нужно прийти до половины шестого.

Теперь надо было выяснить откуда он пойдет.

Плащ забрали в шестнадцать сорок пять на Иллинойс-стрит. Дальше он мог поехать на такси, на своей машине или на автобусе.

Такси и машину я отбросил сразу. Человек, боящийся хвоста до такой степени, что выстроил трехзвенную передачу через посторонних, не сядет в машину, где его можно вести.

Автобус для сброса наблюдения гораздо удобнее. Остановки частые, выход по требованию, а следом за автобусом машине идти неудобно, ее легко заметить.

Кроме того, он уже дважды добавил в свою схему городской транспорт. Мальчишка ехал на велосипеде, чистильщик стоял на углу с автобусной остановкой. Человек мыслит маршрутами.

Я взял расписание.

От Иллинойс-стрит на юг идут маршруты по Стейт-стрит и по Мичиган-авеню. Интервал в дневное время шесть-восемь минут. Я посчитал имеющиеся варианты, их набралось восемнадцать.

Каждый я проверил по формуле: время посадки, в пути по расписанию, пешего хода от конечной точки до вокзала и прихода на вокзал до семнадцати тридцати.

Скорость пешего хода я прикинул примерно по норме четыре мили в час, то есть примерно четверть мили за четыре минуты. Для человека под пятьдесят с чемоданом это даже с запасом.

Шестнадцать вариантов вскоре отпали. Приводили к вокзалу слишком рано, за час, тогда терялся весь смысл маршрута либо поздно.

Осталось только два. Оба с промежуточной остановкой в районе Грант-парка.

Тут я на некоторое время задумался. Зачем ему Грант-парк, я не мог сообразить минут двадцать.

Потом понял. Конверт с ключом он получил в химчистке, на Гранд-авеню. Оттуда до вокзала двадцать минут пешком. Зачем ехать через парк?

Видимо, он не собирался нести ключ в кармане. Он в это время еще не знал наверняка, успеет ли сбросить хвост.

Поэтому самый опасный отрезок это когда он идет с ключом в руке к ячейке. Если его возьмут в этот момент с ключом в кармане, это будет прямая улика, привязывающая его к чемодану с десятью миллионами.

Поэтому он должен был обезопасить себя с ключом. Положить его куда-то, отойти, посмотреть, чисто ли все, вернуться и забрать.

У него есть тайник в парке.

Дальше проще.

Тайник в парке должен отвечать трем требованиям. Находиться на маршруте автобуса, не привлекать внимания при подходе и не находиться в земле. Копать в парке в плаще и в шляпе верный способ выделиться из толпы.

Я перебрал уличную обстановку: урны, скамейки, будки, стойки.

Самое подходящее место это автомат по продаже газет. Опустил монету, откинул крышку и взял газету. Кто угодно подходит к нему десятки раз в день, никто на это не обращает внимания.

Тогда я взял часы и снова рассчитал последний отрезок.

От остановки в парке до автомата минута. Забрать ключ полминуты если не меньше.

От парка до Юнион-стейшн пешком, через Джексон-бульвар и мост через реку одиннадцать минут.

Автобус по расписанию приходит к парку в семнадцать шестнадцать. Обход камер хранения начинается в семнадцать тридцать.

Всего нужно четырнадцать минут. Это если вообще не оставить себе ни секунды запаса.

Ни стоять на месте, ни оглядеться, ни зайти куда-нибудь. Человек, планирующий все по минутам, обязательно оставит себе время на запас.

Значит, я где-то ошибся.

Я стал перебирать свои расчеты и обнаружил слабое место в собственном представлении о преступнике.

Плащ он забрал не только ради конверта. Конверт ему могли прицепить в любой вешалке, а платить вперед за чистку и приходить за вещью это отдельное действие, лишнее в схеме.

Если только вещь не нужна сама по себе.

Человек, идущий на вокзал забирать чемодан с десятью миллионами, хотел выглядеть не как беглец, а как обычный пассажир. Чистый плащ. Выглаженный костюм. Спокойное лицо.

Значит, между парком и вокзалом ему нужна точка, где можно на пять минут остановиться. Переодеться, посмотреть на себя в зеркало, отдышаться и прийти на вокзал приличным человеком.

Не подъезд и не уборная на бензоколонке. Такой человек в общественную уборную не пойдет.

Я развернул карту и стал рассматривать, что находится на отрезке между Грант-парком и вокзалом.

Гостиницы отпадали, в вестибюле портье и швейцар, рядом с вокзалом в отеле полно приезжих и лишних глаз. Заведения общественного питания тоже не подходят.

Остались частные клубы и купальни. Их в этой части города оказалось четыре.

Три я отбросил сразу, два стояли в стороне от прямой линии, третий работал по членским карточкам с фотографией.

Четвертый мужской клуб «Эджуотер», на Куинси-стрит, в старом семиэтажном доме. Внизу турецкая баня, на верхних этажах бильярдные и комнаты для игры в карты.

Заведение старинное, из тех, куда днем ходят пожилые люди из окрестных контор. Вход по карточке, но без фотографии, и, по сведениям, ее там продают на месяц всякому желающему за восемь долларов.

От клуба до вокзала три минуты пешком. Я посмотрел на часы. Семнадцать ноль две.

Приехал я туда в семнадцать девятнадцать, вдвоем с Фарреллом, на машине без опознавательных знаков.

Ленахана я предупредил по рации двумя фразами. Сказал, чтобы отправил людей арестовать преступника. Он, судя по ошеломленной паузе, мне не поверил, но людей послал.

Внутри я показал дежурному удостоверение и попросил не выдавать меня.

Гардеробная находилась на первом этаже, за стеклянной дверью. Длинная комната с деревянными шкафчиками вдоль стен, скамьями посередине и большим зеркалом в темной раме на торцевой стене. Посетители смотрятся в такое зеркало, когда повязывают галстук.

Народу в комнате не оказалось. Полшестого вечера, старики уже разошлись.

Мы с Фарреллом встали за шкафным рядом, у входа и стали ждать. Прошло шесть минут.

В семнадцать двадцать пять открылась дверь.

Вошел мужчина лет сорока с небольшим. Средний рост, худощавый. На правой руке чистый светлый плащ.

Костюм не новый, но чисто выглаженный. Очки в тонкой оправе. В руке сложенная газета.

Он повесил плащ на крючок, снял шляпу и положил на скамью. Потом достал из внутреннего кармана пиджака конверт, вскрыл его и вытряхнул на ладонь ключ.

Обыкновенный плоский ключ с латунным номерком.

Затем подошел к зеркалу. Поправил галстук. Провел рукой по волосам.

Все это он делал спокойно, без спешки, при том, что до начала обхода на вокзале оставалось пять минут.

Потом он поднял ключ на уровень глаз и повернул его на свету. Я вышел из-за шкафов.

Он увидел меня в зеркале.

— Четырнадцать минут, — сказал я. — От химчистки до автомата с газетами в парке и до этого зеркала. Четырнадцать минут, вы в них уложились с запасом в две. Работа отличная, честно говоря.

Он не обернулся. Стоял и смотрел на мое отражение, лицо у него медленно бледнело прямо на глазах.

— Как? — сказал он. — За мной не было слежки. Я сбросил ваших людей еще на Мичиган-авеню.

— Вы скинули хвост, — согласился я. — Наблюдение вы обыграли полностью, никто из них вас не вел, ни минуты. Вас не вели вообще.

— Тогда как вы узнали?

— Расписание автобусов, — ответил я. — Время обхода камер хранения и плащ из химчистки.

Он повернулся ко мне.

— Плащ?

— Ну да. Человек, забирающий чемодан, не заказывает чистку за неделю вперед. Такое делает тот, кому важно прийти на вокзал как обычный пассажир. А раз так, значит, ему нужна комната с зеркалом на пути от парка к вокзалу. Такая нашлась только одна в этом клубе.

Он молчал.

— Вы построили красивую схему, — сказал я. — Три звена, посторонние люди, ни одной точки, где вас можно взять. Схема получилась настолько точная, что можно рассчитать. Менее расчетливого человека я бы искал до сих пор.

Он сунул руку к внутреннему карману. Я успел раньше и схватил его за запястье, вывернув кисть коротким рычагом вниз и наружу.

Ключ упал на паркет и звякнул. Фаррелл подошел с другой стороны и схватил его за вторую руку.

Из внутреннего кармана мы вынули стеклянную ампулу в фольге. Наручники я застегнул сам.

Документы лежали в том же пиджаке. Водительское удостоверение штата Иллинойс, пропуск на завод «Эйпекс Фудс» в Хармонде с фотографией и синей полосой доступа в лабораторный корпус.

Марк О’Коннор, сорок два года, старший лаборант отдела контроля качества.

— Ну что же, приятно познакомиться, Тень. — улыбнулся я. — Хотя нет, учитывая что вы чуть не отравили детей, не так уж и приятно.

Ключ от ячейки четыреста два приобщили к делу за минуту до того, как станционная бригада дошла до четырехсотого ряда. Чемодан достали при понятых.

Двести тысяч настоящими облигациями и восемь пачек резаной бумаги в банковской упаковке лежали в целости и сохранности, никем не тронутые.

О’Коннора увезли в отделение. Он не произнес ни слова. Только когда с него сняли наручники, потребовал адвоката. Его защитник приехал через час.

Обыск в тот же вечер оправдал все ожидания.

В подвале его дома в Долтоне стояла оборудованная мастерская. Верстак, тиски, аптечные весы и стеклянная посуда.

В ящике верстака коробка туберкулиновых шприцев и три упаковки игл тридцатого калибра, купленных в аптеке по рецепту на имя жены. В отдельной жестянке из-под кофе двести сорок граммов технического цианистого калия с ярлыком гальванического цеха.

Тюбик цианакрилатного клея и пишущая машинка «Смит-Корона Электра» шестьдесят восьмого года, со сколотой засечкой у «t» и с разрывом в дуге заглавной «S».

Отдельно, в жестяной коробке, лежала папка с патентными документами на герметичную мембрану для консервной тары. Заявка подана в шестьдесят девятом. В графе изобретателя стояло чужое имя.

Жена лежала в больнице на Саут-Сайд четвертый месяц. Диагноз я не записывал, к делу это не относилось.

В среду утром Ленахан снова собрал всех на совещание. Сорок человек, многие стоя, стульев на всех не хватало. Он попросил меня рассказать, как я рассчитал маршрут.

Я объяснял минут двадцать. Когда я дошел до плаща, кто-то в задних рядах коротко попросил повторить.

— Объясните снова про плащ, — попросил Фаррелл.

Я разъяснил опять.

— То есть вы его вычислили не по уликам, — сказал агент из группы наблюдения. — Вы поняли схему передвижения на основании того, что он аккуратист.

— По уликам я знал, что он химик, ему известно устройство крышки и он печатает без ошибок, — ответил я. — А схему удалось понять именно потому что он педант и уделял тщательное внимание деталям. Одно без другого не работает.

Ленахан пожал мне руку при всех и сказал фразу, я не стал вписывать ее в рапорт:

— Я держал в городе сорок человек в наблюдении и потерял его на восьмой минуте. А вы просто вычислили его по расписанию автобусов.

В аэропорт меня везли двое агентов, всю дорогу молчали. Домой я прилетел в четверг вечером.

Гравийный отвод от Литтл-Ривер-Тернпайк я знаю на слух. Последние двести ярдов шины меняют звук, потому что гравий там крупнее.

Брут услышал такси раньше, чем я свернул. Когда я вышел, он уже стоял на дорожке, хвост у него ходил по кругу так, что заносило зад.

Кассия вышла позже, с достоинством, села в трех шагах и стала пристально смотреть на меня. Обычно так она смотрела на меня, когда я отсутствовал непозволительно долго и теперь должен объясниться.

Экскаватора во дворе не оказалось.

На его месте лежал ровный прямоугольник свежего грунта, обкатанный и уже посыпанный семенами травы. Из земли торчала приземистая бетонная надстройка с люком у юго-восточного угла дома. В сорока футах, за яблоней, находился второй люк заподлицо с землей, с квадратной крышкой.

Между ними остался вентиляционный грибок, покрашенный в зеленый цвет.

Николь вышла на крыльцо в спортивной кофте и с полотенцем на плече.

— Прилетел наконец-то, — сказала она.

— Привет.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Ты похудел на пару фунтов и опять не выспался. Иди мойся. Ужин через двадцать минут.

Мы ужинали на кухне. Она сделала бифштекс, картошку и салат из огурцов. Еще на столе стояла бутылка пива, одна, вторую она бы мне не дала.

Первые минут десять я рассказывал про поездку в Чикаго. Николь слушала, подперев подбородок, в одном месте засмеялась, когда я рассказал про плащ.

Затем положила вилку.

— Теперь моя очередь, — сказала она. — Слушай спокойно и не вскакивай.

Я поставил бутылку.

— В ночь на воскресенье, — сказала она. — Около трех сорока утра. Я спала. Брут поднял лай из кухни, потом рванул к двери. Затем к нему присоединилась Кассия. Они обнаружили чужого. Ты знаешь разницу.

— И что это и вправду были чужие?

— Слушай внимательно. Я их выпустила и вышла следом. Они убежали к юго-восточному углу участка, за траншею, к границе. Я шла за ними с фонарем и с «Магнумом» в руке.

— Ты вышла одна, когда здесь было еще темно.

— А почему нет? — спокойно спросила Николь. — Я работаю в Секретной службе и умею ходить по своему участку ночью. Не перебивай.

Я замолчал.

— Они добежали до ограды и остановились. Дальше не пошли, стояли и рычали в сторону леса, ждали команды. Я стояла там минут пять и слушала. Потом со стороны просеки завелась машина. Не рядом, а далеко, я думаю, на старом лесовозном отводе, это четверть мили от нас. Завелась и вскоре удалилась в сторону дороги.

— Ты ее видела?

— Не видела, только слышала. Восьмицилиндровый двигатель, явно не грузовик.

— Понятно, что было потом?

— Я вернулась в дом, дождалась рассвета и в шесть утра пошла посмотреть уже при свете.

Она встала, взяла с подоконника бумажный пакет и положила передо мной.

— Не трогай руками, я брала его пинцетом.

В пакете лежал окурок.

Сигарета без фильтра, докурена до трех четвертей дюйма, кончик смят пальцами, а не притушен о землю. Бумага у мундштучного конца характерно сплющена, видно, что человек держал сигарету плотно.

— Марка? — спросил я.

— Не наша, — сказала Николь. — Я такую видела один раз, в Германии. Восточноевропейская, из тех, что везут из Европы блоками. У нас в свободной продаже такого нет.

Я смотрел на пакет и молчал.

— И еще кое-что, — сказала она. — Пойдем, покажу, пока не стемнело.

Мы вышли из дома к юго-восточной границе, за яблоню, к самой ограде.

На этой стороне она совсем простая. Три ряда проволоки на кедровых столбах, скорее обозначение границы, чем препятствие. За ней сразу лес.

Николь присела и посветила фонарем вдоль земли.

— Смотри сюда.

За оградой, в шести футах, за кустом кизила, трава была сильно примята. Пятно примерно два на три фута.

Даже не просто смята, а вытоптана. Человек тут долго стоял и переминался с ноги на ногу.

Рядом, в мягкой земле у корней, отпечатались два следа.

Я лег на живот и посмотрел на них вплотную. Подошва формованная, крупные прямоугольные грунты в шахматном порядке, глубокие канавки, по краю сплошной бортик. На пятке отдельный блок с косым скосом.

Тот самый рисунок.

Я лежал на земле своего собственного участка и смотрел на след. Точно такой же в последний раз я видел в техническом проходе за камерой Кастелло в федеральной тюрьме Марион, в шестистах милях отсюда.

— Ты знаешь этот рисунок, — сказала Николь.

— Да уж, — сказал я. — Ты уже мерила его?

— Мерила и залила гипсом, — сказала Николь. — Слепок в гараже, на верстаке. Я подумала, что тебе понадобится.

Я поднялся и отряхнул колени.

— Что еще ты сделала?

— Поставила третий датчик, на юго-восточном секторе, — сказала она. — И перенесла второй ближе к просеке. Заказала прожектор на угол сарая с реле на движение, поставят на той неделе. Взяла отпуск на понедельник, чтобы принять работу.

Она посмотрела на лес.

— Итан, бункер закончен. Дверь поставили в среду, четверть дюйма стали, засов изнутри. Вентиляция с фильтром работает. Воды я занесла на двенадцать дней, консервов на две недели, аптечка, приемник, фонари и запасные батареи.

— Николь…

— Не надо, — сказала она. — Я знаю, что ты хочешь сказать. Что я перестраховываюсь и что это очень дорого. Так вот, слушай.

Она повернулась ко мне.

— Он стоял вот тут, за кустом, в три часа ночи, в четырехстах футах от нашей спальни и смотрел на дом. Он приезжал смотреть. А так делают на стадии планирования перед операцией.

Мы постояли молча.

Над лесом уже темнело, от воды в низине потянуло сыростью. Брут ходил вдоль ограды, опустив нос, время от времени останавливался на том же месте.

— Дэйва я предупредила, — сказала Николь. — Он приезжал во вторник, посмотрел и согласился с оценкой. Больше никому не говорила.

— Правильно.

Мы постояли еще и вернулись к дому. Больше на эту тему мы не разговаривали.

К Томпсону я вошел с докладом на следующее утро.

Пепельница стояла на прежнем месте, вымытая, в центре стола, как реликвия. Леденцов на столе не оказалось вовсе, зато лежала пачка жевательной резинки и стояла кружка с травяным настоем, судя по запаху,.

— Живой приехал и никого не убил и не ранил, — сказал Томпсон, не поднимая головы. — Странно… Ладно, садись.

Я сел и положил папку перед ним.

— Доклад по чикагскому делу. Двадцать две страницы.

— А что так мало? — Он взвесил папку в руке. — Ты в прошлый раз обещал тридцать.

— Дело закончилось быстрее, чем я думал.

— Они там все до сих пор в шоке, — сказал Томпсон и наконец посмотрел на меня. — Мне звонил Ленахан. В среду вечером, домой.

— И что сказал?

— Сказал буквально следующее. — Томпсон потер переносицу. — Что его сорок лучших агентов на дюжине машин сбились с ног, преследуя этого хитрого сукина сына в центре города и он все равно ушел от них через служебное окно химчистки. А ты просто сидел на девятом этаже с картой и расписанием автобусов и взял его в гардеробной клуба за четыре минуты до того, как он дошел бы до вокзала.

— Примерно так и было, сэр.

— Надо же какая похвальная скромность, — заметил босс. — Митчелл, ты хоть понимаешь, что ты сделал с человеком? Ленахан двадцать два года в Бюро. Он мне полчаса рассказывал про плащ из химчистки голосом, каким вещают про явление Богородицы.

— Плащ был важной деталью.

— Не сомневаюсь. — Томпсон снова уткнулся в бумаги. — Пятеро пострадавших еще в больнице, двое последних выписаны в понедельник. Корпорация тебе, я подозреваю, поставит памятник, хотя денег не даст, потому что у них убытков на девять миллионов долларов.

Он подвинул папку в сторону.

— Хорошая работа. Теперь говори, зачем пришел на самом деле.

— Почему вы решили, что я пришел с чем-то еще?

— У тебя вот эта складка между бровями, — сказал Томпсон. — Она у тебя появляется, когда ты собираешься попросить у меня что-нибудь, во что я не хочу вникать. Я ее видел перед делом с Гейлом, но не обратил внимания. Говори.

Я достал вторую папку.

— Синдикат Такера, — сказал я. — Я прошу санкцию на полноценную работу по нему.

Томпсон откинулся на спинку и молчал пару мгновений.

— Излагай черт побери, — сказал он. — По порядку и без отступлений.

Я излагал недолго. Он помнил про это дело. Показал ему заключение лаборатории.

— Пришло во вторник, — сказал я и положил лист перед ним. — Гильзы с карьера у лесопилки и с путепровода в округе Принс-Джорджес. Совпадение по следу бойка и по отражателя на четырех парах из тринадцати. Одно и то же оружие, сэр. Один и тот же ствол стрелял по мне в апреле и лежал в кузове грузовика в Иллинойсе.

Томпсон взял лист и прочитал целиком.

— Что еще?

— У нас есть показания Кастелло, — сказал я. — Он назвал шесть фамилий, четыре адреса, две конторы и банк в Уилмингтоне. Описал схему расчетов, наличные проводятся через транспортную контору как выручка за перевозки, оформляются накладными на несуществующие рейсы и уходят на счета трех подставных фирм.

— Кастелло сейчас у отдела организованной преступности.

— У них, — сказал я. — И он начал петь как оперная звезда. Второй свидетель водитель, взятый на лесопилке, тот, который сломал ноги. Он торгуется через адвоката, но готов на сделку.

Томпсон бросил лист на стол.

— И чего ты хочешь конкретно?

— Работу по организации целиком, — сказал я. — Не по эпизоду, а по всей конторе. Финансовая часть, транспорт, оружие, личный состав. Такер держит шесть грузовиков и склад на Делавэр-авеню, через него за полтора года прошло минимум четыре заказных акции в округе Колумбия.

Томпсон посмотрел в потолок и помолчал.

— Теперь послушай меня, — сказал он. — Я скажу все, что думаю, а ты будешь молчать, пока я не закончу.

— Хорошо, сэр.

— Ты у нас всегда отличался самостоятельностью, — сказал Томпсон. — Во время сопровождения конвоя ты действовал по обстановке, и поэтому двое нападавших лежат в морге, а ты одиннадцать дней ходил без оружия. На лесопилке ты снова действовал по обстановке снова и ты повел четверых агентов на группу с автоматическим оружием, имея при себе два старых нейлоновых жилета и один дробовик.

— Заложник остался жив, сэр.

— Молчи, я тебя предупреждал, — сказал Томпсон. — Да, он остался жив, это единственная причина, по которой мы сейчас разговариваем, а не сидим на разборе. Понимаешь разницу? Тебе повезло. Дважды подряд.

Он подался вперед.

— А теперь я скажу как к этому отнеслись наверху. Там есть люди, которые прочитали твои рапорты и сказали, что ты ковбой. Не результативный и толковый, а ковбой. И знаешь, что самое неприятное? Они по-своему правы. Ты в самом деле работаешь так, будто у тебя девять жизней в запасе.

Я молчал.

— Теперь по делу, — сказал Томпсон. — Ты просишь охоту на масштабную межрегиональную преступную организацию. Понимаешь, что это значит технически?

— Конечно.

— Ничего ты не понимаешь. Перечисляю заинтересованные стороны. — Он стал загибать пальцы. — Во-первых, филадельфийское отделение, контора Такера у них на территории, они не любят, когда к ним приезжают из Вашингтона учить работать. Отдел организованной преступности министерства юстиции, через него идет вся линия по синдикатам и большое жюри. Бюро по алкоголю, табаку и оружию, так как автоматическое оружие это их подследственность, а не наша. Служба маршалов, они ведь нападали на них. Прокуратуры двух округов. И возможно, налоговая служба, если мы будем вскрывать их финансовые махинации.

Он опустил руку.

— Это тебе не выезд вчетвером на лесопилку. Госструктуры в четырех городах, с еженедельными совещаниями, протоколами и согласованием каждого шага. Это единственный способ взять Такера так, чтобы он сел, а не отделался двумя исполнителями.

— Согласен, сэр.

— Ты сказал это слово подозрительно быстро.

— Потому что я понял еще в Иллинойсе, — сказал я. — Мы взяли его людей на лесопилке, а сам Такер сидит в Филадельфии и в ус не дует. Организацию в одиночку я не возьму. Тут нужно очень много народу и бумаг.

Томпсон смотрел на меня несколько секунд, затем сказал:

— Так. Теперь повтори мне это еще раз, но так, чтобы я поверил. Потому что я тебя знаю уже год, все это время ты говоришь мне «понял, сэр», а потом делаешь то, что задумал с самого начала.

— Тут другое, сэр, — сказал я. — Я хочу взять их, наши интересы совпадают. Мне нужны повестки в большое жюри, доступ к банковским записям в Уилмингтоне, люди, которые полгода будут сидеть над накладными на несуществующие рейсы. Я этого один не сделаю, даже если очень захочу.

Томпсон побарабанил пальцами по столу.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Слушай условия.

— Давайте.

— Первое. Группу ведет Филадельфия, старшим ставят их человека. Ты идешь как агент по вещественным доказательствам и как участник по эпизоду двадцать четвертого апреля. Тебе это не понравится, но так надо, иначе они не станут работать.

— Принимаю.

— Дальше. Никаких выездов на местность без согласования со мной лично. Ни одного. Хочешь посмотреть на склад на Делавэр-авеню, пишешь мне, я даю добро.

— Договорились, сэр.

— Третье. Доклад каждую неделю, в письменном виде, в понедельник до полудня. И телефонный звонок при любом, я подчеркиваю, при любом изменении обстановки.

— Конечно, сэр, как можно иначе.

— И последнее. — Томпсон поднял палец. — Митчелл, если ты еще раз соберешь сотрудников и повезешь их куда-нибудь в горячее место по собственному желанию, я тебя сниму. Не отстраню или отправлю на комиссию, а сниму с оперативной работы и посажу в отдел идентификации перебирать карточки.

— Понял, сэр.

— Опять ты мне врешь. — Томпсон вздохнул. — Ладно. Я подам служебную записку сегодня. Согласование займет недели три, раньше июня ничего не начнется.

Он придвинул к себе блокнот и начал писать.

— Сэр, — сказал я. — Есть еще кое-что.

— Разумеется, есть. У тебя всегда есть что-нибудь в запасе.

Я положил на стол бумажный пакет.

Томпсон посмотрел на него, потом на меня.

— Что это?

— Окурок, — сказал я. — Найден утром за оградой моего участка в Фэрфакс-каунти, в шести футах от границы, за кустом. Сигарета без фильтра, восточноевропейского производства, в свободной продаже в стране таких нет.

Томпсон медленно положил ручку.

— Продолжай.

— В ночь на двадцатое, около трех сорока, моя собака подняла лай и выбежала к юго-восточной границе моего участка, — сказал я. — Николь вышла следом с оружием. Через несколько минут в четверти мили оттуда на старом лесовозном отводе, завелась машина и ушла в сторону дороги. Утром она осмотрела место при свете. Трава вытоптана, там стоял человек. Она сняла гипсовый слепок со следов.

— И что там?

— Рисунок протектора совпадает со следами, которые я нашел в техническом проходе за камерой Кастелло в Марионе, — сказал я. — Крупные прямоугольные грунты в шахматном порядке, бортик по краю, отдельный блок на пятке. Размер одиннадцать с половиной. Тот же самый.

В кабинете стало очень тихо. Томпсон протянул руку, открыл ящик, достал сигару «Маканудо» и стал вертеть ее в пальцах, не снимая целлофана.

— Двадцать девятый день, — сказал он ни к кому не обращаясь.

Потом положил сигару обратно и закрыл ящик.

— Человек, бывший в Марионе, был у моего дома через восемь дней после лесопилки, — сказал я, потому что босс молчал. — Ничего не тронуто, следов у окон нет, попыток войти тоже.

Томпсон встал и подошел к окну. Постоял, глядя на Девятую улицу.

— Слепок и окурок сдай в лабораторию, — сказал он, не оборачиваясь. — Оформи как вещественные доказательства по эпизоду Мариона, не заводи отдельное дело, иначе оно уйдет в вашингтонское отделение и там его положат под сукно. Лично Чену, из рук в руки.

— Так и сделаю.

— И еще. — Он повернулся. — Я запрошу для тебя наблюдение за домом. Не охрану, ее не дадут, а периодический проезд патруля из окружной полиции по ночам. Это немного, но лучше, чем ничего.

— Спасибо, сэр.

— Не благодари, — сказал Томпсон. — Я это делаю не для тебя, а потому, что мне скоро идти к директору и просить о проведении расследования и мне будет удобнее, если основной агент по эпизоду доживет до начала.

Он вернулся к столу и протянул руку. Я встал и пожал ее.

— Иди работай, — сказал Томпсон. — И корми лучше своих собак. Они у тебя, судя по всему, единственные в этом деле, кто действует без согласования и при этом всегда правы.

Согласование заняло девять дней вместо трех недель, это, по словам Томпсона, можно считать чудом.

Служебную записку он подал в тот же день, когда я попросил. Бумага пошла по инстанциям.

Заместитель директора по уголовным расследованиям, отдел организованной преступности министерства юстиции, филадельфийское отделение, региональное управление Бюро по алкоголю, табаку и оружию, прокуратура Восточного округа Пенсильвании.

Все это время я работал по текущим делам и не выезжал за пределы округа.

Слепок и окурок Чен взял на экспертизу.

Ответ по окурку пришел через восемь дней. Табак не американского типа, преимущественно ориентальные сорта, скрутка машинная, бумага без водяного знака, следов клея на шве не обнаружено, потому что шов сварной.

Марку по этим признакам Чен назвать отказался, а вот происхождение определил. Продукция стран восточного блока, вероятнее всего Болгария или Югославия.

В Соединенных Штатах такие не продаются. Ввозится частным порядком, блоками, обычно людьми, которые бывают в Европе.

Слюны на мундштучном конце сохранилось достаточно для определения групповой принадлежности. Группа А, выделитель. Годится только для исключения и ни для чего больше.

Слепок Чен сравнил со слепками из Мариона и дал заключение на полторы страницы.

Общий рисунок и размерные характеристики совпадают. Однако частные признаки, тот самый скол в третьем грунте от носка, по которому я в тюрьме опознал конкретную пару, на фэрфакском слепке не отобразились. Грунт лег на корень и оттиск получился неполным.

Вывод сформулирован так. Следы могли быть оставлены обувью одной модели и размера. Вывод о тождестве конкретного экземпляра не представляется возможным.

Юридически это означало почти ничего. Практически это означало, что человек, вытащивший Кастелло из камеры, затем стоял в шести футах от моей ограды.

Патруль окружной полиции начал проезжать по гравийке дважды за ночь с двадцать восьмого мая. Николь поставила прожектор на угол сарая с реле на движение, и первую неделю он срабатывал на оленей по четыре раза за ночь, пока она не подняла угол наклона.

Больше никто не приходил.

Отдельный лист с открытками, автоматами и буквой я перенес в банковскую ячейку в Аннандейле, оформленную на мое имя двенадцатого января. Магнитофонную катушку положил туда же.

Вскоре пришел вызов в Филадельфию. Я выехал я в среду утром, на своей машине.

Это был мой тот самый восьмицилиндровый трехлетний «Интернешнл Скаут» с полным приводом, из Озарка. Мне наконец прислали его оттуда.

Мой прежний «Фэйрлейн» уже отходил свое. Из дома я вышел в четверть седьмого.

Николь уже уехала на смену. На кухонном столе стояла тарелка под полотенцем и лежала записка в четыре слова: «Позвони, когда доедешь. Н.»

Брут проводил до машины и сел на дорожке. Кассия наблюдала с подоконника.

Дорога от Фэрфакса до Филадельфии занимает сто сорок миль по прямой и около ста семидесяти по дорогам. Первый отрезок окружная до Балтимора, дальше по восемьдесят третьей до пересечения с платной магистралью.

Джорджтаунский участок в семь утра плотно забит, потом рассосалось.

В Мэриленде пошли фермы. Кукуруза уже поднялась на фут, поля аккуратно разлинованы, силосные башни белые и синие. Июнь в этих местах хорош пару недель, пока не навалилась влажность, сейчас как раз это время.

За Балтимором я выехал на платную магистраль Джона Кеннеди и заплатил доллар и пятнадцать центов на пункте оплаты.

Потом мост через Саскуэханну, длинная стальная эстакада, под ней широкая мутная вода с песчаными отмелями. Следом Делавэр, узкая полоска штата, которую проезжаешь за двадцать минут и дальше уже Пенсильвания.

Я заправился в Ньюарке, штат Делавэр, на «Эссо». Тридцать восемь центов за галлон, залил пятнадцать, стекло протер сам, потому что заправщик обслуживал сразу три колонки.

К Филадельфии я приехал по девяносто пятому шоссе в половине одиннадцатого. Город открылся справа за рекой, всюду краны, нефтеперегонные установки Маркус-Хука с факелами.

Затем пошли верфи и уже сам город, невысокий по сравнению с Чикаго. Красный от кирпича, с башней ратуши и фигурой Пенна на макушке, выше которой в этом городе по неписаному правилу не строят.

Слева тянулся порт. Порт я рассматривал внимательно, потому что ехал в общем-то из-за него.

Причалы шли милями. Сухогрузы у стенки, портальные краны, штабеля контейнеров, которых с каждым годом становилось все больше, старые крытые пакгаузы, где грузы еще ворочали вручную. За причалами полоса складов и транспортных контор, в этой полосе, где-то там, стояла контора Фрэнка Такера.

Вслед за тем я взял путь на Кэллоухилл. Отделение ФБР помещалось в федеральном здании на Маркет-стрит, в квартале от Индепенденс-Молла, откуда виден Зал независимости. В двух шагах от него павильон с Колоколом Свободы, который как раз в тот год собирались переносить к двухсотлетию.

Машину я оставил на служебной стоянке в подземном этаже, взял портфель и поднялся на восьмой.

Дельгроссо ждал меня в переговорной, но первое, что я увидел, войдя, была стена.

Стена размером восемь на двенадцать футов, на ней висела карта Филадельфии, а поверх карты и вокруг нее фотографии, схемы, карточки, ленты, соединяющие одно с другим.

Такой стены я не видел ни разу.

— Митчелл?

Он поднялся из-за стола. Лет пятидесяти двух, невысокий, плотный, с широкими плечами и с руками человека, который в юности явно работал не за столом.

Седеющий, коротко стриженный, в рубашке без пиджака, галстук ослаблен. Лицо тяжелое, с когда-то поломанным носом.

— Фрэнк Дельгроссо, — сказал он. — Садитесь. Кофе будете?

— Буду.

Он налил из термоса в две кружки. Кофе оказался густой, черный, такой варят в конторах, где кофейник не выключают с семи утра.

— Значит, вы тот самый знаменитый Митчелл, — сказал Дельгроссо, садясь. — Восходящая звезда Вашингтона. Я о вас слышал еще с дела о Персидской звезде.

— Да, было такое.

— Мне присылали ваш рапорт. — Он отхлебнул. — Двадцать восемь страниц. Я прочитал целиком, что делаю нечасто.

— И как вам?

— У меня к вам два вопроса. — Он поставил кружку. — Первый, вы правда сообразили про болты, когда легли на пол в камере и посветили фонарем вдоль краски?

— Ну да, это ведь было очевидно.

— Хорошо. — Он кивнул. — Второй вопрос немного другой. Потом вы пошли вчетвером с дробовиком на плохих парней с автоматическим оружием?

— Такое тоже было.

Дельгроссо помолчал.

— Тогда давайте сразу договоримся, — сказал он. — Я не ваш начальник по званию, мы с вами одного ранга. Но эта моя операция в моем городе, я тут работаю десять лет. Если у нас будет расхождение по планам, я решаю как будет. Если вам это не подходит, скажите сейчас, мы вежливо разойдемся, а Вашингтон пришлет кого-нибудь посговорчивее.

— Мне это вполне подходит, — ответил я.

— Так быстро согласились?

— Я уже получил инструкцию от Томпсона, — сказал я. — Он уже указал, что старшим ставят человека из Филадельфии, я просто эксперт и участник по эпизоду нападения на конвой.

Дельгроссо впервые усмехнулся.

— Томпсон ваш босс? Я его знаю с шестьдесят четвертого. — Дельгроссо покачал головой. — Он все еще пытается бросить курить?

— Тридцать девятый день, сэр.

— Значит, скоро сорвется. — Дельгроссо встал. — Ладно, Митчелл. Идите сюда, я вам покажу, с кем мы имеем дело.

Ситуацию он объяснял целый час.

— Начнем с того, что Фрэнк Такер это не мафия, — сказал Дельгроссо. — У нас в городе есть настоящая семья, они в Южной Филадельфии уже пятнадцатый год. Руководит Анджело Бруно, работает по правилам, установленным уже много лет назад. Бруно у нас человек тихий, кровь не любит, предпочитает договариваться и держать свою долю во всем. По нему у нас свое отдельное расследование. Такер к нему отношения не имеет вообще.

— Совсем? — спросил кто-то.

— Это точно известно, — подтвердил Дельгроссо. — Между прочим, самое интересное. Приезжий деляга держит вооруженных людей на территории Бруно, не платит ему и не спрашивает разрешения. Другой просуществовал бы тут максимум месяца три. Такер живет уже долго. Значит он с ними договорился так, что мы этого не знаем или за ним стоит кто-то, кого даже Бруно предпочитает не трогать.

— А кто этот Такер по жизни?

— Он подрядчик. — Дельгроссо ткнул пальцем в фотографию в центре. — Посмотрите на него.

Снимок был сделан с большого расстояния. Человек лет пятидесяти выходит из машины. Среднего роста, широкий, в рубашке с короткими рукавами, лысеющий, с брюшком. Похож на прораба.

— Фрэнк Джозеф Такер, сорок девять лет, — сказал Дельгроссо. — Родился в Кенсингтоне, ирландец по отцу, немец по матери. Служил в Корее, водителем в транспортной роте, демобилизован в пятьдесят третьем. С пятьдесят восьмого владеет транспортной конторой на Делавэр-авеню. Официально имеет шесть грузовиков, склад в четырнадцать тысяч квадратных футов и договор с портом на перевозку сборных грузов.

— Судимостей нет, — сказал я.

— Ни одной, — снова подтвердил Дельгроссо. — Даже за неправильную парковку. Он платит налоги, содержит юношескую бейсбольную команду в Порт-Ричмонде и сидит в правлении приходского совета. Знаете, сколько раз его вызывали в большое жюри?

— Даже боюсь спросить.

— Дважды. — Дельгроссо показал два пальца. — В шестьдесят восьмом и в семьдесят первом. Оба раза он приходил с адвокатом, отвечал вежливо и уходил. Свидетели в обоих случаях меняли показания. В первый раз человек за неделю до заседания вспомнил, что ошибся. Во второй раз человек уехал во Флориду и не вернулся.

Он перешел к левой части стены.

— Теперь смотрите, как это устроено. Тут три ячейки, они друг с другом почти не соприкасаются.

Верхний ряд карточек четыре фамилии.

— Первый этап, легальный, — сказал Дельгроссо. — Транспортная контора. Двадцать два человека штата, водители, грузчики, диспетчер, бухгалтер и механик. Девяносто процентов из них работают честно и понятия не имеют, чем на самом деле занимается хозяин. Контора реально возит грузы и приносит настоящий доход, около трехсот тысяч в год.

— Прикрытие с настоящим оборотом.

— Все верно, — сказал Дельгроссо. — Самое трудное для нас. Через нее гонят деньги, попробуй докажи, какой рейс был взаправду, а какой нарисован.

В среднем ряду восемь фотографий.

— Второй слой иерархии, рэкет в доках, — сказал он. — Мы занимаемся этим уже одиннадцать месяцев. Схема простая и старая, мелким транспортным конторам и складским подрядчикам предлагают охрану груза. Не согласен, тогда у тебя горит грузовик или пропадает партия. Пятнадцать заявлений за два года, все забрали обратно.

— И ни один не пошел дальше? — спросил я.

— Нет. — Дельгроссо посмотрел на меня. — Один человек продержался до подписания показаний. У него сгорел склад, только он случайно оказался внутри и погиб. Пожарная экспертиза дала заключение о неосторожном обращении с электропроводкой.

Он показал на нижний ряд, где висело всего пять карточек. На трех из них вместо фотографий стояли машинописные листки.

— А вот третий этап, тут я вас слушаю очень внимательно, — сказал он. — Приезжие исполнители. Такер иногда посылает людей на сторону, в другие города, под заказ. Мы про это знали. Есть слух про два необъяснимых эпизода. Убийство в Балтиморе в семьдесят первом и поджог в Ньюарке в семьдесят втором, почерк слишком чистый для местных.

— Доказать не смогли.

— Нет, какой там, — сказал Дельгроссо. — А специальный агент Митчелл из Вашингтона у нас столкнулся с заезжими гастролерами уже два раза за месяц. Рассказывайте по порядку, я не буду перебивать.

Я рассказывал два часа с лишним, он перебивал постоянно.

Сначала рассказал про нападение на конвой маршалов. Грузовик поперек полосы, машина отсечения сзади, автоматический огонь, разделение на прикрывающую и работающую группы.

— Стоп, — сказал Дельгроссо. — Опишите, как они двигались.

— Двойками, — ответил я. — Один держит сектор огнем, второй перемещается, потом они меняются. Между рывками не больше четырех секунд. Отход по команде голосом, вся группа снялась одновременно.

— Выучка армейской пехоты.

— Так точно, — подтвердил я. — Причем явно свежая. Такое забывается за пять-шесть лет без практики, а они работали как на третьем году службы.

Дельгроссо повернулся к стене и снял со средней части две карточки.

— Дрисколл и Ковач, — сказал он. — Оба покойные, вы их узнали.

— Да, это мои клиенты.

— А вот теперь смотрите сюда. — Он выложил на стол четыре папки. — Кеннет Дрисколл, двадцать восемь лет, Северо-Восточная Филадельфия. Стэнли Ковач, тридцать один год. Оба служили. А вот еще четверо родом из того же квартала, примерно того же возраста и с похожей биографией. Все шестеро в разное время получали зарплату в конторе Такера как грузчики.

— Их устроили туда фиктивно.

— Именно, — сказал Дельгроссо. — Знаете, что они делают в конторе? Просто числятся. Приходят раз в неделю, расписываются в ведомости, получают восемьдесят долларов и уходят. Это их содержание. А настоящие деньги идут отдельно, наличными.

— Откуда он их берет?

Дельгроссо сел на край стола.

— Вот это, Митчелл, я и хотел спросить у вас. Откуда у транспортной конторы с оборотом в триста тысяч есть деньги на постоянное содержание восьми человек с военной подготовкой?

— Заказы со стороны, — ответил я.

— Они бывают три раза в год. — Дельгроссо покачал головой. — А содержание надо платить каждый месяц.

Я помолчал. Тут проходила граница, за которую мне заходить не следовало. Ничего этого в отчетах филадельфийской операции быть не должно.

— По показаниям Кастелло, — сказал я, — заказы приходят от людей, с которыми Такер лично не встречается. Оплата вперед, половина до, половина после, наличными через курьеров. Ставка вдвое выше обычной.

— Кто заказчики?

— Кастелло не знает, — сказал я, это было правдой. — Он только принимал платежи и видел приход. Кто платит, ему не сообщали.

Дельгроссо смотрел на меня секунд пять.

— Митчелл, — сказал он. — Я в этой работе очень давно. Я не спрашиваю того что вы не хотите мне рассказать. Каждый второй человек из Вашингтона приезжает сюда с секретом за душой, обычно это оказывается ерундой, но иногда нет. Мне все равно, пока это не мешает делу.

— Не думаю что помешает.

— Вот и хорошо, — сказал Дельгроссо. — Но есть одно условие. Если ваши секреты в какой-то момент начнут угрожать моим людям, вы скажете мне. Можете наедине, в этой комнате.

— Хорошо, — ответил я. — Договорились.

Он вернулся к стене.

— Теперь рассказывайте дальше про Марион.

Я рассказал про побег из тюрьмы. Про чертежи коммуникаций я сказал только то, что можно, подготовка требовала доступа к исполнительным схемам объекта, вопрос об источнике доступа прорабатывается.

Дельгроссо ухватился именно за это.

— Грузовик, — сказал он. — Купленный в семидесятом с армейского аукциона в Нью-Камберленде на «Кистоун Хеви Хоулинг».

— Девять кварталов от конторы Такера.

— Даже восемь, — поправил он. — Я проверял на прошлой неделе, как только получил ваш рапорт. «Кистоун» это пустая компания. Зарегистрирована на женщину шестидесяти четырех лет, которая живет в доме престарелых в Аллентауне и последние три года никого не узнает. Учредительные документы оформлял юрист из центра города.

— Что за юрист?

— Обычный, — сказал Дельгроссо. — Регистрирует по сорок компаний в год за сто пятьдесят долларов и вопросов не задает. Я его допрашивал в понедельник. Он помнит только, что бумаги ему прислали готовыми, а он их просто подал на регистрацию.

— Кто прислал?

— Почтой. Без обратного адреса, с чеком.

Тогда я положил на стол заключение баллистической лаборатории.

— И вот еще что, — сказал я. — Гильзы с карьера в Иллинойсе и гильзы с путепровода под Вашингтоном. Совпадение по бойку и отражателю на четырех парах.

Дельгроссо взял лист и долго читал его, шевеля губами. Потом посмотрел на меня по-другому.

— Вот это, — сказал он, — меняет все.

— Почему?

— Потому что до сегодняшнего дня у меня были только эпизоды по рэкету и ни одного повода для крупной операции, — сказал Дельгроссо. — Рэкет в доках это плохо, но это местная история, судья под нее прослушку не даст, потому что нет заявлений от пострадавших. А теперь смотрите, что у меня появилось.

Он стал загибать пальцы, совсем как Томпсон.

— Первое. Вооруженное нападение на федеральных служащих при исполнении. Двое маршалов ранены, свидетель под федеральной защитой. Это восемнадцатый раздел свода законов, это тяжкое федеральное преступление. Затем похищение федерального заключенного из федеральной тюрьмы и удержание его с целью получения сведений. Плюс убийство служащего Бюро тюрем в Иллинойсе.

Я кивнул.

— Третье, самое главное, — добавил Дельгроссо. — Автоматическое оружие. Не одна единица, а как минимум четыре ствола, применявшихся в двух штатах. Это национальный закон об огнестрельном оружии, регистрация, налоговая марка и это, Митчелл, означает вмешательство Бюро по алкоголю, табаку и оружию.

— Вам нужен ATF?

— Они нужны мне как воздух, — сказал Дельгроссо. — У них своя агентура по стволам, информаторы среди торговцев и большие возможности. Кроме того, незаконное владение автоматом это готовая статья, по которой человека сажают на десять лет, не доказывая ничего больше. С этим можно приходить к исполнителю и разговаривать о чем-то большем, чем детские игрушки с рэкетом в доках.

Он повернулся к карте.

— И есть еще кое-что. Федеральная юрисдикция. Пенсильвания, округ Колумбия, Мэриленд и Иллинойс. Это дает мне повод объединить эпизоды и взять этих ублюдков вместе, а не просто по отдельным статьям.

На этом мы закончили, а на следующий день, в десять утра провели новое межведомственное собрание в большой переговорной на восьмом этаже.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.