Даже при самом страстном и объективном желании не могу согласиться с предложениями, претензиями, даже острыми замечаниями представителей санитарной инспекции, гостехнадзора и профсоюзов…

Настрочили они такие справки и акты, что даже в жаркий день озноб бьет. И все об одном: об условиях труда.

Конечно, на нашей фабрике имеются отдельные упущения в смысле недоработок. Например, немножко загазованы некоторые участки. В нескольких местах погуливают иногда микросквознячки. В третьем цехе малость не хватает освещения. Там же и кое-где еще не оборудованы бытовки. В душевых горячая вода бывает с известными перебоями. В зимнее время случаются то там, то сям частичные поломки парового отопления…

Все так. Но зачем же усугублять и сгущать? Зачем небольшие промахи, в смысле трудностей, называть равнодушием, безответственностью и другими неприятными для слуха и спокойствия словами?!

Надо трезво смотреть и оценивать. Надо входить в положение, в смысле товарищеских отношений, а не торопиться с формулировками.

Конечно, рабочие и ИТР жалуются устно и письменно. Однако им надо разъяснить, растолковать сложности, не поддерживать несвоевременные, в смысле нереальные, требования.

А вообще-то у всякого факта имеются побочные явления. Проинформирую доходчиво, в смысле конкретно.

Вы много едите — набираете живой вес, толстеете, а это, как учат мастера диеты, неполезно.

Вы много читаете — отрываете время от телевизора, например, и к тому же портите зрение и даже можете приобрести близорукость.

Вы много и громко говорите по телефону — у вас может выйти из строя горло, в смысле фарингита-ларингита.

Да разве перечтешь сопутствующие факты. Короче говоря; это — как нагрузка к дефицитному товару.

Да чего там диета или товар?! Даже медикаменты, которые лечат, помогают, поддерживают, в смысле оздоровления организма, и те частенько имеют побочные явления.

Третьего дня, к примеру, выписали теще препарат с красивым названием и в фирменной коробочке. Одно загляденье, а не лекарство! А в накладной, в смысле сопроводительной, сказано: помимо целевого фондового, так сказать, лечения оно вызывает стойкое подташнивание, кожный зуд, легкое головокружение, небольшие боли в районе поджелудочной железы, сухость во рту, спазмы желудка, заметное покраснение глазных век и т. д.

Спрашивается: кого-нибудь за это ругают и наказывают?! Нет. Это непременное сопровождение полезной продукции…

Так и на нашем предприятии. Планы мы даем, другие показатели тоже тянем. А вентиляцию, радиаторы, лампочки и иные мелочи, в смысле условий, со временем поставим на свои места. Наладим. Организуем. И, конечно, отчитаемся, как и полагается…

Это письмо направляю в соответствующие инстанции потому, что не согласен с оргвыводами по поводу моего пребывания на посту заместителя директора по быту.

Думаю, что я всесторонне освоил вопрос и доказал: без мелких упущений, в смысле побочных явлений, никак не обойтись.

Так что прошу исправить несправедливость и учесть также, что я случайно, в смысле ошибочно, с неделю пользовался лекарством тещи. И сейчас нахожусь, по существу, в малоздоровом состоянии и нервном, извините за непонятное слово, стрессе.

Медики, если понадобится, все разъяснят и дадут комментарий к моему возбужденному и даже меланхолическому состоянию.

Итак, призываю горячо: проявите чуткость и внимание. Побочные явления — поверьте моему горячему слову — не шуточки!

Вот уже неделю заведующего мастерской глиняно-гипсовых игрушек Масштабкина одолевает флюс. Ни днем, ни ночью не дает покоя. Щеку разнесло прямо-таки фантастически — словно в рот бильярдный шар вколочен. А боль ехидная, подловатая. Молчишь — утихает, только слово произнес — бьет наповал. Ко всему еще в голове стоит шум, точно на стадионе в день сражения команд-фаворитов.

А тут, как назло, косяком пошли жалобы потребителей. Подумаешь, глиняный кот смахивает на поросенка, гусь — на жирафа! Одна гражданка до того обнаглела, что написала: «Ребенок из-за этих игрушек потерял сон и аппетит».

С трудом успокоили ее: гуся обратно приняли, а взамен подарили полдюжины попугаев и гиппопотамчиков первого сорта. Зато в облместпром сигнал не дошел…

Нужно сказать, что флюсы у Масштабкина — явление частое. И здорово они ему помогают. Придет в облместпром что-нибудь выколачивать, глянет начальство на раздутую лоснящуюся щеку, на глазки, заплывшие и слезящиеся, — не поднимается рука отказать: жалко, мучается человек. Вот и на этот раз флюс разыгрался ко времени: три новые штатные единицы нужно пробить.

…Убедившись, что флюс созрел в самый раз, Масштабкин прямо из дому отправился в управление убеждать вышестоящих товарищей: «Мастерской позарез нужен технический секретарь, референт по кадрам и начальник отдела снабжения». Без флюса ходил — не получалось, начальство ни в какую: «Зачем вам, Афанасий Пахомович, эти три единицы: в мастерской всего двенадцать рабочих, в конторе уже есть шесть служащих! Неужто сами, без референта, не управитесь с двумя десятками анкет? Снабженец тоже не нужен: сырье на тележке со склада регулярно доставляют. И секретарша ни к чему, да и сажать ее негде…»

Но сегодня Афанасий Пахомович припас новые доводы. Во-первых, соотношение производственников и руководящих работников два к одному — нормальное. Во-вторых, есть комнатка для сейфа, значит, надо сажать человека на учет кадров. В-третьих, неудобно самому вызывать подчиненных и распечатывать входящие конверты…

Эти доводы заведующий излагал бойко, без запинки и дополнял их страдальческим выражением лица. Ночь не спал, зарос черной щетиной, волосы на голове смялись, точно пакля. К тому же в портфеле — новые справки о росте выпуска продукции: раньше, например, двести попугаев выпускали, а теперь триста. И ассортимент резко расширился: освоили производство двухцветных дятлов и кубышек-копилок.

Флюс сработал безотказно! И удивительная вещь: прямо-таки на глазах начальства щека у Масштабкина стала опадать, как проколотый надувной чертик…

Заведующий заверил, что еще выше поднимет славу мастерской, и тут же помчался в поликлинику. Масштабкину дали бюллетень, и спустя три дня на радостях он решился — врач удалил зуб. Самый коварный, флюсовый.

В понедельник Афанасий Пахомович пришел на работу помолодевший и похудевший, чисто выбритый, подстриженный, в новом костюме. И в голосе у него появилось что-то новое, внушительное.

Зашел в кабинет — и сразу же за телефон. Решил немедля позвонить знакомым, чтобы помогли подобрать три новые единицы, а главное, без проволочек посадить у дверей секретаря. Но тут раздался звонок.

— Слушаю вас, Павел Маркович. — Заведующий встал.

— Неприятная весть, Масштабкин: ликвидируют твою мастерскую…

Директор школы Кузин, недавний выпускник пединститута, впервые видел заместителя председателя райисполкома Поздняева таким разгневанным.

— Ты был вчера на совещании?

— Был, — чуть покраснев, ответил Кузин.

— Почему же я тебя не видел?

— Не знаю, Виктор Харитонович.

— А вот проверю сейчас… Кто первым выступил в прениях?

— Директор райпромкомбината.

— А вторым?

— Председатель райплана.

— За ним кто появился на трибуне?

— Заврайкомхозом. После него, — упредил следующий вопрос допрашиваемый, — руководитель маслозавода…

Поздняев медленно подошел к окну и задумался: «Может, и впрямь я не заметил его на совещании. Газетного отчета он не мог прочитать: еще не напечатали…»

— А проект резолюции кто читал?

— Тишкин, заврайфо.

— Да, — задумчиво произнес заместитель председателя. — Видно, понапрасну я тебя заподозрил — зрение стало подводить…

— Нет, Виктор Харитонович, не ошиблись вы. — И директор школы опустил повинную голову. — Не был я на совещании. Просто хорошо запомнил обычный распорядок выступлений. Признаться, вначале боялся, что попаду впросак. Но график и на этот раз точно соблюли…

Теперь покраснел заместитель председателя, прикрыл глаза рукой, как бы защищаясь от слишком яркого света.

— А не пришел потому, что на пришкольном участке с ребятами работал. Первый раз за месяц выбрался. Две дюжины совещаний и заседаний посетил за четыре недели. И вот с трудом выкроил один выходной, а вы, как на беду, заметили…

Каких только внеслужебных увлечений не было у сотрудников треста! Бухгалтер-ветеран обожал рыбалку, молодой инженер осваивал дзюдо, ни дня без бассейна не могла прожить экономист, машинистка и делопроизводитель все свободное время посвящали бальным танцам, а почти весь плановый отдел с яростной настойчивостью собирал марки, значки и карманные календарики.

Но пожалуй, выше всех котировалось хобби начальника отдела снабжения Выросткова. Он играл на флейте и почти ежедневно отправлялся на репетиции любительского симфонического оркестра. Частенько самодеятельный музыкант, бережно прихватив изящный футляр, уходил досрочно с заседаний и совещаний, а то и с работы, отказывался даже от командировок.

Ни разу не раздавались упреки или претензии. Оно и понятно: человек сполна отдает себя музыке, приобщает массы к прекрасному, а вдруг корят за какие-то мелочи, пустяки. Абсурд!..

Нередко Выростков кратко рассказывал сослуживцам:

— Вчера дали концерт в заводском Доме культуры! Сегодня выступаем в студенческой аудитории. А с завтрашнего дня начинаем разучивать новую, редко исполняемую симфонию, две сложнейших сонаты, известную рапсодию и ряд мелких произведений.

— Когда же успеваете?

— Приходится прихватывать вечера, а то и ночь, и, конечно, с полной нагрузкой репетируем в субботу и в воскресенье. — А затем, подумав, он, как обычно, томно добавлял: — Искусство, как известно, требует жертв. И я безо всяких оглядок и сомнений иду на это…

— А ваш коллектив и на квартире готовится? — спросил бухгалтер. — Видел не раз, как вы поздно вечером выходили из соседнего с моим дома.

— Случается, конечно, — слегка замялся Выростков, — …когда в клубе занята репетиционная комната…

А накануне одного субботнего дня произошел конфуз. Начальник отдела, возбужденный и воодушевленный, торопился на репетицию. И вдруг по неосторожности открыл футляр для флейты — и из него вывалились несколько пачек карт, бутылка коньяка, консервы и апельсины.

Стоявшие вокруг сотрудники с недоумением, а точнее, с интересом смотрели на сюрпризный «натюрморт», словно бы на неудачный номер иллюзиониста.

Выростков растерялся, но все же пояснил:

— Это… в перерывах на репетиции… отдыхаем… А коньяк для дирижера… У него юбилей… И вообще… после напряжения, творческих мук… надо отключиться и переключиться…

— И раньше догадывались, а теперь знаем о ваших муках и переключениях, — прокомментировал бухгалтер, — в преферанс сутками режетесь, а служебные дела побоку!

— Ну и что, — взбодрился снабженец, — и такое хобби может быть! Никто же не ограничивал их разновидность.

В субботу поздним вечером Василий Емельянович Кулагин возвращался с женой из кинотеатра. Когда, они проходили мимо райисполкома, Кулагин увидел единственное освещенное окно — в кабинете заведующего общим отделом.

— Что это Щетинкин так долго засиживается? Даже в субботу? Зря, пожалуй, на него ополчаются, как на бездельника…

В понедельник, когда заведующий отделом зашел к председателю райисполкома с огромным кожаным портфелем, смахивающим на среднегабаритный чемодан, Кулагин спросил:

— Кузьма Петрович, почему у тебя в кабинете так поздно свет горит?

— Не успеваю дела закончить. Да и после работы можно спокойнее обмозговать все бумаги и мероприятия.

Однажды Кулагин в полночь возвращался из командировки и снова увидел свет в щетинкинском кабинете: он горел бодро и призывно, как маяк в непогожую ночь.

Назавтра, подписывая бумаги, председатель сказал Кузьме Петровичу:

— По-прежнему засиживаешься! Здоровье не бережешь! Дома почти не бываешь.

Щетинкин потупил глаза, застенчиво почесал давно не стриженный затылок и твердо сказал:

— Спасибо, Василий Емельянович, за внимание. Но дело превыше всего!

Перед уходом домой председатель заглянул к своему самоотверженному помощнику. Тот сидел, любовно прижавшись к столу, и что-то писал. А над ним тускло светилась двадцатипятисвечовая лампочка.

— Что это у тебя такое мрачное освещение? Смотри, зрение испортишь!

— Ничего. Я семидесятисвечовую лампочку заменил маленькой для режима экономии. Каждая копейка на балансе дорога!

— Ну и скупец ты, Кузьма Петрович! — улыбнулся Кулагин и крепко пожал руку старательному сотруднику.

Как-то поздним вечером председатель зашел в райисполком: срочно понадобилась справка для доклада. «Хоть я и ругал ночные бдения, а все же хорошо, что Кузьма Петрович сейчас здесь. Поможет нужные бумаги быстро разыскать…»

Дверь открыла уборщица тетя Дуся.

— Это что вы, Василии Емельянович, явились в полночь?

— Да разве я один? Вон зав. общим отделом тоже сидит — с улицы видел свет в его кабинете.

— Нет в райисполкоме никого. Кузьма Петрович уходит аккуратно. А электричество у нас с вечера включено.

— Это зачем?

— Кто ж его знает…

— Откройте, пожалуйста, кабинет Щетинкина.

— Нечем… Раньше я лампочку выключала — энергию жалела, а теперь вот недели три он ключ стал с собой брать.

Кулагин удивленно пожал плечами, закурил, а потом сказал тете Дусе:

— Давайте-ка своим попробую…

Ключ подошел. Открыли, вошли. Комната освещена, на столе разложены бумаги, словно человек только что покинул рабочее место. Даже казалось, что еще сигаретный дымок витает над пепельницей…

— Почему же у него такая маленькая лампочка?

— Большая перегорела третьего дня, так он эту взял. Говорил, что каждую копейку на этом, как его… балансе беречь требуется.

Гром грянул не только с идеально ясного неба, но и под совершенно неожиданным «углом»…

Заведующего районным отделом вызвали в райисполком и сказали коротко, но очень внятно:

— Афанасий Прокофьевич, как ни жаль, а придется снять тебя с работы. Причем в самые сжатые сроки.

— За что? Почему? За все годы ни разу не ругали, не наказывали…

— У нас не вечер воспоминаний. Подумай — догадаешься… Через три дня исполком — там и решим оргвопрос…

До рассвета напряженно думал заведующий отделом. Жену и брата подключил. И столько родилось догадок, что в пору было сочинять остросюжетный сценарий для многосерийного фильма.

«…Может, запамятовал и провалил сверхважное поручение… А не написал ли кто-нибудь клеветническое письмо?.. Неужто зам рвется в мое кресло и сочинил какую-то небылицу?.. Невзначай проявил неуважение или бестактность к вышестоящим кадрам…»

За завтраком жена высказала завершающую догадку:

— Кого-то, наверное, надо пристроить на твое место. А ты всегда страдал, — супруга остановилась и припомнила один из терминов, вычитанных недавно в статье на медицинские темы, — синдромом замкнутости и даже патологической некоммуникабельности.

Афанасий Прокофьевич, ушибленный предстоящим «оргвопросом», бессонницей и медицинской формулировкой, зябко пожал плечами:

— Все может быть… Но я уже устал гадать…

В обед ему позвонил давний знакомый — сотрудник райисполкома:

— Загляни ко мне без промедления, проволочки и задержки.

…Только заведующий отделом вошел в кабинетик чуть больше купе, как хозяин отрывисто заладил:

— Садись. Небось измаялся в догадках. Пустое дело. Все равно не сообразишь. Так и быть. Допустим, внесу ясность. Подготовлю тебя к заседанию…

Афанасий Прокофьевич смотрел на него как на пророка, оповещающего, например, о совершенно точном прогнозе погоды на ближайшие сутки или безошибочно предсказывающего семейные взаимоотношения в любом обозримом будущем.

— Дело в том, Прокофьич, — благодетель закурил, — что ты сам себя натурально высек и вывел из номенклатуры… Сиди не вставай! Не на пружинах… Была у тебя с месяц назад комиссия из области?

— Была.

— Как ты с ней обращался?

— Нормально. Как обычно.

— Как обычно — верно. А вот нормально ли?.. Устроил прощальный ужин?

— Конечно.

— На столе все, что полагается, имелось?

— Все, в полном ассортименте.

— Допустим. Но почему сам не был среди гостей?

— Признаться… Сказался больным… Знал, что не откручусь, — непременно уговорят выпить. А меня потом всю семидневную неделю печень и аритмия мучают…

— Допустим. Но члены комиссии, видно, обиделись, что ты пренебрег, не поддержал живое общение за накрытым столом. И сочинили такую справку, что возник оргвопрос… Вот так бывает!

— Так что мне, жертвовать здоровьем? Вступать в ряды регулярно выпивающих?

— Допустим. То есть не знаю, дорогой. Не знаю. Но все же, как верно констатировала твоя законная жена, у тебя синдром без закуски. А проще говоря, не учитываешь психологию проверяющих… Они не просто хотели выпить-закусить. А поговорить. Поделиться. Пообщаться. Дать в теплой обстановке ценные указания. Да вдруг такое неуважение… Короче говоря, сам виноват. Сам себя под монастырь, извиняюсь, подвел. Стало быть, не на кого ссылаться, кивать и бросать обиженные взгляды.

Мероприятия разрабатывались с таким тотальным размахом, что даже все уборщицы, шоферы и грузчики были вовлечены в неуемный творческий поиск.

Советы, идеи, мысли авторы излагали на экстренных летучках и планерках — утром, днем и вечером. Кроме того, вывесили несколько ящичков, типа почтовых, с наклейками «Копилка выдумки и придумки».

В субботу директор столовой Песцов собирал начальников всех служб, и там коллективно обсуждали накопившиеся за неделю, как выражался директор, рацпредложения, подлежащие калькуляции.

— Сначала, — открыл очередное субботнее заседание Песцов, — напомню, что удалось уже реализовать, а потом — что новенького за прошедшие дни «уварилось». На той неделе, товарищи, благодаря общим усилиям, на столах появились домино, шашки, пластилин для посетителей с детьми, а также пачки эстрадных сборников, альбомов мод. В зале установлены еще два проигрывателя и усилителя, а также музыкальный и спортивный автоматы. Это, конечно, похвально.

А вот что еще предлагают наши сотрудники, чей аппетит к вдохновению мы пробудили… Вот новое меню, извините, новые мероприятия, — директор раскрыл толстенную тетрадь и стал басовито и с артистическими манипуляциями в голосе читать: — Товарищи предлагают пополнить «гарнир» на столах кроссвордами и разными головоломками. Указано также, где их раздобыть — вырезать из журналов и газет. Похвально!

Группа наших коллег рекомендует вывесить на стенах загадочные картинки, портреты артистов оперетты, кино и цирка, фотографии знаменитых хоккеистов и футболистов, а также карикатуры. Только не на темы, конечно, общепита, а о неудачных рыболовах, например, ревнивых женах, рассеянных гражданах и т. д. Можно пустить в ход и цветные вкладки из заграничных журналов с красивыми женщинами на пляже и в других развлекательных местах. Также похвально!

Сосредоточиваю ваше внимание, — Песцов перевернул страницу, — еще на одном интересном рацпредложении. В нем зафиксировано: убрать три-четыре стола, оборудовать маленькую эстраду и наладить регулярное выступление самодеятельных танцоров, певцов, музыкантов, эквилибристов и других иллюзионистов и мастеров калорийных переплясов. Когда их слушаешь и смотришь — календарное время быстро идет. В общем — вполне похвально!

— Зачем все это? У нас же не ресторан, не клуб и не павильон настольных игр? — тихо спросила у соседки новенькая официантка, вчера зачисленная в штат.

Директор, обладающий тончайшим слухом, «засек» сомнение оппозиционерки и горячо возмутился:

— Да ты ограниченная и равнодушная штатная единица! Мы о людях думаем, а ты? Точно подсчитано: наш посетитель в среднем ждет первого — не менее часа, а второго — в пределах сорока пяти минут. Так что он должен скучать, маяться или, боже упаси, замышлять жалобу?

Вот мы и заботимся о его настроении и самочувствии. Всесторонне заполняем незагруженное питанием время. Дополняем в перерывах пищу духовным пайком! И это, — директор погрозил пальцем в сторону новенькой, — наша ценная инициатива, наше личное начинание! И мы никому не дадим его порочить низкопитательными вопросиками!.. Ладно, на первый раз простим. А сейчас — все за дело. График реализации сегодняшней программы уже размножен. Мой первый зам через несколько минут вручит его каждому персонально. Кстати, проявите сметку и подскажите надежным знакомым-посетителям: пусть напишут отзывы о нашем почине. Как известно, такая дегустация, — улыбнулся оратор, — самая хорошая приправа к обеду.

— Считаю необходимым, Башашкин, со всей строгостью тебя предупредить, — начал невеселую беседу управляющий конторой.

— А что я сделал? В чем провинился? — чуть было не подпрыгнул тот от неожиданно надвигающихся неприятностей.

— Сигнал поступил от твоего коллеги Корзункова.

— На меня?

— На тебя лично.

— В чем, простите, существо?

— Он обвиняет тебя…

— Да что он — прокурор?

— Не перебивай… Корзунков сообщил, что ты сбиваешь с нормального производственного ритма, мешаешь бесперебойному выполнению служебных обязанностей.

— А существо в жалобе имеется?

— Слушай внимательно! Повторяю: мешаешь, сбиваешь…

— Да в чем я грешен?!

— Уточняю: отвлекаешь, не даешь сосредоточиться, обдумать, взвесить, решить.

— Простите, но все еще не уловил существа.

— Хватит! Мешаешь — и все! Ясно?

— Усвоил… Учту, не допущу, перестроюсь, — сориентировался Башашкин и тут же поблагодарил за справедливую критику.

«Да как я могу мешать, — тем временем размышлял про себя обиженный Башашкин, — коли и он, и я ничегошеньки не делаем… А, догадался: позавчера рассказывал анекдоты, когда Корзунов проигрывал очередную партию в шашки завхозу. А вчера на всю громкость включил репродуктор, когда он с час рассказывал по служебному телефону теще о том, что имеется в наличии в окрестных промтоварных магазинах… Намотаю на ус. Буду осторожнее… Сяду в стороне и терпеливо займусь интересными журнальчиками, футбольным календарем и книгой «Советы начинающему рыболову»… Вот в чем существо! С полчаса гадал и не мог попасть в недвигающуюся точку… Видно, перетрудился, перерасходовал умственное вещество… Этак вовсе можно из сил выбиться и форму потерять… Надо всерьез обдумать, чем более интересным можно занять восемь конторских часов».

С утра, как правило, директор фабрики Горбачевский звонил в различные вышестоящие ведомства, организации, учреждения. Вот и сегодня начал с областного управления:

— Не хватает рабочей силы…

В горисполком сообщил, что фабричный жилой дом не готов к зиме.

— Утопаем в грязи, к проходной не подберешься, — напомнил он кому-то в райисполкоме.

Управление культуры уведомил, что «фабрика нуждается в художественной самодеятельности со стороны…»

В заключение позвонил в милицию:

— Ставлю в известность, что в нашем общежитии мало порядка. Случаются пьянки и другие нарушения. Пришлите дружинников…

К обеду директор всех обзвонил. Поднялся, размялся малость и с чувством самоотверженно исполненного долга поехал обедать.

Вечером, на совещании руководителей общественных организаций и цехов, Горбачевский торжественно оповестил:

— Все ваши сигналы реализовал. Всех, кого требовалось, поставил в известность…

Дела же на фабрике не улучшались. А директор по-прежнему исправно информировал вышестоящие инстанции.

На общем профсоюзном собрании добрый час он перечислял, кому, когда и по какому вопросу звонил, докладывал, писал.

— Даже интервью дал тележурналисту. Конечно, — скромно добавил директор, — исключительно по его просьбе…

— Да мы же сами могли многое сделать, — нетактично бросил с места механик. — К примеру, отремонтировать тротуар, дом привести в порядок, создать дружину…

Реплику поддержали последующие ораторы.

Директор обиделся и твердо разъяснил:

— Надо блюсти субординацию, — своевременно информировать…

После ужина сын позвал Горбачевского:

— Смотри, папа, тебя по телевизору показывают.

«Видно, журналист, что брал интервью, решил похвалить за оперативность и непримиримость», — и глава семьи уселся напротив экрана. Вдруг услышал: «Уже не первый год товарищ Горбачевский сигнализирует, а сам палец о палец не ударяет, чтобы поправить дело. Наш сатирический журнал ставит его в известность, что такой, с позволения сказать, стиль — ничто иное, как бюрократическое прикрытие от критики…»

— Лодырь, вместо уроков всякие пустые передачи смотришь! Выключи телевизор и немедленно ложись спать! — приказал папа и вышел из комнаты.

Попробуй, подступись к нашему новому завхозу Павлу Макаровичу Осьминину! Поначалу думали — святой и беззащитный человек. А оказалось совсем наоборот…

В конце первой же недели он отличился — с двухчасовым опозданием пришел на работу. Завхоза вызвал начальник отдела:

— Что случилось? Из-за вас сорвали отправку бригады ремонтников.

— Транспорт городской подвел. А сорвали, видимо, зря — незаменимых у нас нет…

— Почему вы так себя ведете?! Плохо начинаете!

— Торопитесь с выводами! — последовал ответ. — Меня знает начальник управления! — и не попрощавшись, жертва троллейбусно-автобусных неурядиц вышла из кабинета.

Спустя месяц Павел Макарович перепутал накладные и поставил под удар жильцов большого общежития.

— Объяснения не нужны, — коротко сказал ему заместитель управляющего. — Придется объявить вам выговор.

— Зря пугаете! Меня хорошо знает руководитель главка. Вместе долго работали…

После паузы последовал вполне деликатный совет:

— Прошу все же в следующий раз быть внимательнее…

А через полгода Осьминин пришел на работу в стельку пьяный. На этот раз сам управляющий трестом немедля вызвал завхоза:

— Все ясно! Пишите заявление об уходе!

— Зачем оргвыводы? Между прочим, меня отлично знает наш первый замминистра…

Павел Макарович отделался выговором. Но по тресту пошла устойчивая молва: к завхозу не подступишься — всюду у него есть рука.

Вот только непосредственный руководитель Осьминина — начальник отдела — решил проучить, как он выражался, «щитоносца»: послал письма — в управление, главк и министерство. Сообщил о том, что товарищ Осьминин П. М. очень плохо работает, безобразничает и непрестанно ссылается на высокие авторитеты, личные связи и т. д.

Вскоре пришли ответы от трех адресатов: все они, действительно, знают Осьминина. Один учился с ним когда-то в десятилетке и поведал, что «Павел, ныне Макарович, за леность и недисциплинированность исключен был из девятого класса». Второй работал с Осьмининым в одном районе и в самые сжатые сроки выпроводил его из горкомхоза за бездеятельность и бюрократизм. Третий тоже, оказалось, великолепно знаком с Павлом Макаровичем: в свое время разбирал его двадцать пятую — «серебряную» жалобу о незаконном увольнении с «руководящего административно-снабженческо-распорядительно-хозяйственного поста». И оставил приказ в силе.

Когда завхозу показали эти «входящие», он поскреб подбородок и преспокойно разъяснил:

— А разве я обманул или что приврал? Все же они подтвердили, что знают меня…

Даже самые сообразительные работники райпромкомбината, не раз предсказывавшие финалы марафонских многосерийных телевизионных фильмов и мучительно долго печатавшихся в журналах детективов, на этот раз покаянно разводили руками:

— Пасуем! Капитулируем! Не можем догадаться, чем ежедневно — с тринадцати тридцати до четырнадцати — занимается наш директор товарищ Качурников.

И впрямь, попробуй догадайся! Вот уже несколько недель из его кабинета в одно и то же время несется живая, горячая, «разномастная» речь. Это точно уловил шофер-приемщик Овсянкин, обладавший, как уверял худрук местного Дома культуры, уникальным слухом. А изюминка в том, что за дверью сидит один-одинешенек директор, слышатся же разные голоса — представителей мужского и женского пола.

— А не чревовещатель ли он? — не столько спросил, сколько пошутил шофер. — А не включает ли он одновременно радиотрансляционную точку и транзисторный приемник?

— Неделю уже не работают у нас эти точки, — буркнул завхоз. — Вроде сам не знаешь. А транзистор служебный у него — дома.

— Очень может быть, — пискнула счетовод, давно мечтавшая поступить «всамделишной певицей в телевизионный театр «Кабачок тринадцать стульев», — что к нему в окно влезает кто-то из драмкружковцев. И в обеденный перерыв они тайно готовят спектакль-премьеру.

— Попробуй взберись на третий этаж, — бросила бухгалтер.

— Если позовет вдохновение, — не уступала будущая «пани солистка», как ее называли в конторе, — и на двенадцатый этаж по голой стене взберешься!

— Ну и фантазерка! — оборвал завхоз. — Это только мухи безо всякой зацепки могут ползать, а также всякие другие насекомые… Все же соображаю, что дело швах — пахнет медициной. Наверное, Макар Дементьевич занедужил и в одно и то же время говорит как разные личности… Я читал, у некоторых начинающих психических подобное бывает.

— С вами не соскучишься, — улыбнулся водитель и взглянул на часы. — Два. Сеанс закончился. За работу, коллеги. Не мучайтесь: все равно тайны не вечны. Придет время — узнаем…

Спустя несколько дней в район, без предупреждения, приехал ответственный работник областного управления бытового обслуживания. Нагрянул он в самый разгар обеденного перерыва (день стоял весенний, теплый, и все сотрудники конторы пошли в сквер, что напротив) — и сразу к Качурникову. А тот, как на грех, первый раз забыл дверь изнутри закрыть на ключ. Вошел представитель и оторопел: директор сидит, сцепив руки, и с выражением лица проигравшего боксера-финалиста молча слушает магнитофонную запись… «До каких же пор, товарищ. Качурников, мы будем возить в область неисправные электробритвы и утюги, телевизоры и стиральные машины? До каких пор сшитые в вашей мастерской костюмы и платья будут спецодеждой для огородных пугал?..»

До того увлекся хозяин кабинета, что несколько секунд не замечал вошедшего. Но все же наконец опомнился, резво поднялся из-за стола, протянул гостю правую руку, а левой мигом выключил магнитофон.

— Что ты слушаешь, Макар Дементьевич?

— Всякие там эстрадные номера… Так сказать, культурно отдыхаю в отведенное по инструкции обеденное время…

— А ну-ка, включи! Вместе отдохнем. Как будто номер интересный.

— Да зачем, Федор Яковлевич?.. Несерьезная программа. И обед уже кончился. И магнитофон плохо работает. И люди скоро придут на прием…

— Ничего, — и сам щелкнул рычажком…

Закончил речь знакомый уже оратор, возмущавшийся вынужденными дальними рейсами и экипировкой огородных стражей. Затем, без малейшей паузы, начала рассказ женщина — о мрачных бракоделах из фотоателье и обувного салона. Потом какой-то мужчина гневно клеймил работников часовой мастерской за бесквитанционную работу. А в заключение — язвительный монолог о веселых халтурщиках из парикмахерской и глухонемом бюро добрых услуг.

— К сожалению, все это — давно знакомые, не раз слышанные мелодии. Но поясни, Макар Дементьевич, для чего это прослушивание?

— И начальник управления, и вы, Федор Яковлевич, и в райкоме указывали, что я очень нервно воспринимаю критику — перебиваю и бросаю грубые реплики. Для того чтобы исправиться, попросил одного приятеля на собраниях записывать на пленку замечания обслуживаемых граждан и подготовить, так сказать, неразрывный монтаж. Позвольте доложить, второй месяц закаляюсь, тренируюсь. И вот уверенно докладываю вам: за все истекшее время ни разу не выключил, то есть не оборвал выступающих, принципиально и терпеливо, сцепив зубы, воспринимал все, до вздохов и кашля.

— Ну, а как вы практически реагируете на критику — устраняете недостатки, поправляете дело?

— Это уже, позвольте доложить, — второй, так сказать, этап тренировки…

Кое у кого из сотрудников торга рыльце было в пушку. Потому-то тревога накатывалась все более мощными волнами. Не теряя ни минуты, наиболее пронырливые и предприимчивые разведывали, чему отдает предпочтение приехавший утром ревизор.

В обед, словно набат, прозвучало сообщение торговских лазутчиков:

— Не пьет и не курит… К преферансу наглухо безразличен… Окружающую среду не любит… На спортивные состязания смотрит свысока… В театр и в гости не ходит.

— Какого же ему рожна надо? — возмутилась завмаг, не раз без промаха обводившая ревизии. — Что же делать? Как найти к нему подход?

К концу рабочего дня наконец удалось узнать: ревизор обожает игру в стоклеточные шашки. Но оказалось, что никто в них не разбирается.

Тут же был объявлен тотальный розыск. И назавтра, в полдень, в торг привели перворазрядника — тощего парнишку из мастерской по ремонту сумок и портфелей. Он проявил неожиданную капризность — потребовал ежедневно, перед игрой, кормить его в ресторане и доплачивать за вредность и сверхурочные часы в тройном размере…

«Случайно» свели его с ревизором. Тот немедля перепоручил свою работу ревизору торга — робкому, сговорчивому чревоугоднику, а сам сел за доску.

Играли до трех-четырех часов утра. Приезжий даже продлил командировку.

Ежесуточно мастер по ремонту галантерейных изделий докладывал руководству торга о ходе состязания. Паренек точно соблюдал уговор: одну выиграл, три проигрывал.

Еще раз продлил командированный шашист командировку. Но вслед приехал новый ревизор и сам принялся за дело…

Поклонника древней игры на вокзале провожал только перворазрядник. За это время он раздобрел и неплохо подготовился к городским соревнованиям.

«Вот это подарочек», — с раздражением подумал директор гастронома Павел Антонович, листая после месячного отпуска новую Книгу жалоб и предложений…

«Да кто это такая? — ожесточенно тер обгоревшую на южном солнце лысину директор. — Может, без меня новенькую приняли?»

Но Павла Антоновича тут же вызвали на однодневный семинар, и он не успел откликнуться на обойму жалоб.

Через день глава торговой точки пришел пораньше, снова стал листать книгу. И опять — комплексные радости:

— Это уже вовсе невероятно!.. Дожили, что люди среди бела дня в государственной торговой сети кричат SOS! — про себя промолвил взволнованный директор. Но тут раздался телефонный звонок, и через полчаса Павел Антонович отбыл в срочную командировку в столицу.

Однако и оттуда не запамятовал позвонить своему заму:

— Ты что же, призовешь к порядку Жиронкину?

— Сил моих не хватает, Павел Антонович… Даже приступы какие-то начались.

— Эх ты, кисель, а не административный работник! Стоило уехать на месяц, как посадили на авторитет коллектива пребольшое пятно.

— Да я же…

— Ладно. Приеду — наведем порядок! — и бросил трубку.

В субботу он наконец спокойно мог заняться пренеприятнейшим и устойчивым конфликтом. В обеденный перерыв собрал всех подопечных.

— Ну что, без директора оказались беспомощными?

— Да, — неожиданно ответили все дружно.

— Значит, признаете… Кто боится буку Жиронкину — встаньте, — чуть остывая, спросил Павел Антонович, цепко оглядывая сидящих. («Может, не новенькая она — просто кто-то из продавщиц вышел замуж и сменил фамилию».)

И снова сюрприз — все до единого встали, даже зам и двое грузчиков…

— Да что с вами! Поднимись-ка напугавшая всех до смерти работница прилавка, именуемая в многочисленных жалобах гр. Жиронкиной!

И тогда зам, придерживая рукой дергающееся левое веко, заикаясь, рассказал:

— Павел Антонович, извините, но вы, возможно, немного перепутали… Жиронкина в вверенной вам точке не числится…

— Не тяни! Что же она, невидимка на зарплате? — подскочил директор.

— Она квартиросъемщица из недавно заселенного корпуса. Новая наша покупательница… Сорок пять лет. Замужем. Домохозяйка. Один ребенок. Имеет «Жигули» и овчарку. Ходит в бассейн…

— Что с тобой, Михалыч, захворал не на шутку? — всерьез встревожился директор. — Заговариваешься…

— Нет… Это позже мы все о ней узнали…

Собравшиеся сидели молча, у иных обреченно лежали на коленях руки…

— Так вот, вышеназванная Жиронкина каждый день — до обеда и после — посещает нас и непременно каждый раз делает устные и письменные замечания… «Нарежьте колбасы… Не годится — тоньше. Возьмите другой кусок — толще». «Замените сардельки — не той конфигурации…» «Эта головка сыра меня не устраивает — несимпатичная…» «Возмутительно — халат у вас небрежно отглажен!..» …«Маникюр немодный и прическа прошлогоднего сезона…» «Почему вы так кисло улыбаетесь? Вы для нас или мы для вас? Наверное, когда смотрите кинокомедию, смеетесь во весь рот!..» «Почему молчите — пренебрегаете, демонстрируете неуважение!..» «Не апеллируйте к очереди — все равно докажу, что вы нарушили!..» — зам вытер пот со лба, веко еще судорожнее задергалось. — А кто нас за это время только не проверял? Из госторгинспекции и управления торговли, санитарные врачи и народные контролеры, из телевидения и женсовета, из народной дружины и милиции…

— А жалобы откуда? Кто и в какую книгу их записывал? — устало спросил директор.

— Проявили инициативу, — с опаской ответил травмированный в производственных условиях зам. — Завели свою книгу и каждый вечер записываем «впечатления»… Пользы, конечно, никакой — так, чтобы разрядиться и душу отвести.

В это время резко открылась дверь и вошла статная блондинка в брючном костюме и темных очках…

— Она, — чуть слышно произнес зам.

Директор втянул голову в шею и оптимально вжался в кресло.

Вечером Николай Егорович пригласил к себе доярку Марию Петровну — женщину неразговорчивую, сдержанную, но на язык острую. Не зря односельчане говорили: «Петровна высказывается скупо, но всегда в «десятку» попадает…»

В кабинете председателя правления, как обычно, было чисто, уютно. В уголке, около телевизора, сидел заместитель и поглаживал реденькие усы.

— Садись, Марья Петровна, — пригласил Николай Егорович. — Как здоровье?

— Не жалуюсь. Правда, весной гриппом болела. На ногах перенесла.

— Вот-вот. Потому и интересуемся, нет ли каких осложнений и, так сказать, дополнительных хворей. На ферме забот тебе хватает. Ордена-то не зря дают. А тут еще грипп… Короче, не разгрузить ли тебя от общественных дел?

— Скоро отчетно-выборное, — вставил зам.

— Верно, — продолжил Николай Егорович. — Может, тебе отказаться от председательства в ревизионной комиссии? Самоотвод культурно дашь — люди уважат.

— Да я пока вроде управляюсь. Собрание решит — того гляди, и самоотвод не понадобится… А за чуткость спасибо.

Через день председатель и его заместитель снова пригласили доярку. Опять поинтересовались самочувствием, а потом предложили:

— Опыт у тебя, Петровна, солидный — пять лет в ревкомиссии командуешь. Пусть другие теперь поучатся…

— А тебя в председатели женсовета рекомендуем, — раздумчиво дополнил зам, пощипывая усы.

— А надо ли? В совете и так боевая командирша! Все наши выпивохи и дебоширы Клавдии как огня боятся. С месяц назад Семеныч часа три уговаривал не вызывать в совет (как заглянет в бутылку — на жену кулаки поднимает), а передать дело, на худой конец, в товарищеский суд… Не умолил — вызвали. Третью неделю — как стеклышко. Клашку увидит — рысцой обходит…

— Ладно, ладно, — сказал председатель. — Будь здорова!

Но перед самым собранием Николай Егорович опять спросил на ходу:

— Не поехать ли тебе, Петровна, на курсы завфермами? Месяца три поучишься — выдвинем, в номенклатуру возьмем.

— А я и так в отстающих не числюсь — стало быть, в номенклатуре состою. Но поехать можно — поучиться никогда не вредно.

— Вот и хорошо! — обрадовался председатель. — Сегодня на собрании заявление сделай, что в связи с отъездом на учебу просишь не выбирать в ревкомиссию. Народ все понимает — уважит.

Марья Петровна подумала малость и затем сказала:

— Хорошо.

…Доклад председателя ревкомиссии, как всегда, слушали внимательно. Даже говорливая телятница Ефросинья Ивановна умолкла.

Марья Петровна резала напрямик:

— Председатель правления у нас человек работящий, знающий, а вот Устав колхоза и финансовую дисциплину нет-нет да и нарушит. К примеру, прибавил зарплату личному шоферу. Законно? Нет, незаконно. Купил для кабинета телевизор. Дело, может, и нужное, да без разрешения правления, без совета. А почему ты, Николай Егорович, списал тридцать центнеров загубленных семян гороха? Их же Митрич, кладовщик, сгноил. Опять незаконно. А с чего закатил банкет артистам филармонии? От доброты душевной? Покормить людей надо, это верно. Но зачем же гульбище устраивать?

— Точно, — поддержало собрание.

— А деньги немалые списали «на прочие расходы». И еще ревкомиссии не растолковали, по какому такому праву наш зам в отпуск махнул на колхозном «газике» за пятьсот километров? Ревкомиссия предлагает, — заключила, не переводя дыхания, доярка, — обязать председателя внести в кассу незаконно выплаченные шоферу деньги. Цветной телевизор передать в клуб. С кладовщика взыскать стоимость испорченных семян, а с зама — за горючее и амортизацию колхозной автомашины.

— А с банкетом как? — раздались голоса.

— На этот раз ревизионная комиссия предлагает не начислять на Николая Егоровича: сказал, что все уяснил.

— И еще, — предложила Марья Петровна, — общественность тут уговаривала меня, — кивнула в сторону президиуму — отдохнуть по состоянию здоровья. Отказалась: живу пока без бюллетеней. Предложили на курсы завфермами поехать, но — с отрывом от ревкомиссии. На курсы согласна, а если доверите, ревизорскую службу не оставлю…

— Уважить! — послышалось со всех концов зала. — Председателем ревкомиссии Петровну до пенсии! Голосуй, председатель! Такого помощника тебе поискать!..

Вот уж уважили, так уважили!

— Что вы принесли? — растерянно спросил редактор.

— Рукопись, — ответил автор.

— Ясно. Но о чем она?

— А разве вы не ознакомились?

— Читал.

— Ну и как?

— Не уловил смысла, содержания…

— Почему?

— Да потому, что это классическая крупнопанельная жалоба на рецензентов, консультантов, редакторов, бухгалтеров и корректоров.

— Вот видите — сами говорите: классическая. Да и разве запрещено их критиковать?

— Конечно, нет. Кстати, вы с ними уже сталкивались?

— Только собираюсь.

— Что же вы авансом обличаете?

— Предвидеть и предупреждать надо.

— Что?

— Предвидеть препоны на моем творческом пути, предупреждать предвзятость и прочую несправедливость издателей… А через полгодика возьмусь за большую повесть, толстый роман, может быть, и за трилогию.

— Выходит, ваша рукопись — чисто профилактическая жалоба?

— Не только. Работал над ней, откровенно говоря, с жгучим вдохновением две недели, включая даже выходные. Зачем же пропадать творческому труду?

— Творческому?

— Конечно. А если не заключите договор и не напечатаете — сочиню куда более разгромную жалобу-исповедь. Одновременно буду развивать, как выражаются, исповедальную прозу… Объяснить, что это такое?

— Спасибо, не надо.

— Учтите, вчера я уволился из конторы — перешел на профессиональное положение. Так что и времени у меня хватит, и агрессивной, не обижайтесь, энергии.

Редактор сцепил зубы и, как загипнотизированный, смотрел на автора, ни разу не повысившего голоса и не сбившегося даже на секунду с ритма размеренной речи.

— До свидания, — творец исповедальной прозы поднялся. — Между прочим, при ответе прошу ссылаться на мой номер — «исходящий» и ваш «входящий». До новых встреч!

Бабакин — человек хронически цветущего здоровья и непримиримый противник пустой растраты человеческой энергии — чуть свет приехал в дом отдыха…

Получил место в тихой солнечной комнате. Молниеносно обжил ее, надел светлый костюм, пионерскую панаму и пошел осматривать территорию.

Спустя четверть часа он прямо-таки ворвался в кабинет директора и плюхнулся в кресло.

— Здрасьте!.. Вы почему нарушаете, самовольничаете и эксплуатируете людей, направленных общественностью на заслуженный отдых?! — выпалил он и положил локти на стол.

— Успокойтесь, пожалуйста, уважаемый…

— …Товарищ Бабакин!

— Товарищ Бабакин… Объясните, в чем дело, что вас встревожило? — и хозяин кабинета любезно подал вошедшему стакан воды.

— Водой конфликт не зальете! Кто вам дал право привлекать нас, граждан с путевками, к изнурительной работе?

— Какой?

— Не играйте со мной в жмурки: я не дитя, а вы не воспитательница!.. Наверное, плохо шефствуете над соседним совхозом? И теперь, с нашей помощью, стремитесь поправить дело. Не выйдет!

— Да изложите, наконец, суть ваших обвинений.

— Я их в устной и письменной форме изложу! — Бабакин отпил из стакана глоток воды и панамкой вытер испарину. — Но я человек прямой — и конспект жалобы могу произнести сейчас…

Директор незаметно сунул под язык таблетку валидола и приготовился слушать обвинителя.

— Только что я обошел вверенную вам территорию и всюду видел стожки, как выражаются специалисты, кстати, кое-как сляпанные. Около некоторых — самодельные таблички. Сделаны они, как я установил, из обувных коробок, старых папок и даже из школьных тетрадей. На них указаны фамилии ответственных за стожок и номера комнат. Тут же я догадался: людей заставили заниматься сенокосом.

Хозяин кабинета осоловело смотрел на Бабакина и робко шевелил губами.

— Более того, я даже на балконах и так называемых лоджиях видел охапки сена. Видно, до того вы запугали людей, что принудили их даже в комнатных условиях заниматься тяжкой и вредной для здоровья работой. Уверен к тому же, что труд у вас ручной: не плугами или молотилкой, а пережиточной косой ведете заготовку кормов!

— Плугами, молотилкой? — брови директора поползли вверх. — Извините, но это что-то новое в сенокошении… Не слыхал, признаться.

— Ко всему вы еще консерватор! Пренебрегаете новым!.. Стыдно!

Директор поднялся, проглотил таблетку валидола и очень тихо сказал:

— Ошибаетесь вы, товарищ Бабакин.

— Я никогда не ошибаюсь!

— А сейчас, видно, попали впросак. Но не огорчайтесь: с кем не случается…

— Выражайтесь точнее и опирайтесь на факты.

— Обопрусь… Совхозов и колхозов рядом с нами нет. Отдыхающих им на полевые работы не посылаем. Те стожки и охапки, что вы видели, — лекарственные травы.

— Подумаешь: велика разница!

— Велика! Да и заготавливают отдыхающие их для себя. Наиболее яростные поклонники даже на лужайках и полянах застоговали универсально целебные, как многие думают, травы и рядом, для учета, поставили таблички. Разве можно это запретить?..

Бабакин поднялся, надел панамку и, не теряя наступательного порыва, заметил:

— Все равно непорядок. Пусть бегают, моционами и пищеварением нормально занимаются, дышат по-научному, а не увлекаются посторонними делами… Ладно, на этот раз сигнализировать не буду. Но учтите на будущее!

«Конец сентября, а день до того погожий, что в пору заново начинать летний сезон…» Только я об этом подумал и снял плащ, как увидел впереди молодого симпатичного папашу с элегантной детской коляской. И ребенок в коляске словно со страниц журнала «Здоровье» или плакатов, украшающих родильные дома.

Все обычно и привычно. Но почему в коляске по бокам два включенных транзисторных приемника: один пропагандирует джазовые ритмы, а второй голосом популярного эстрадного певца жалуется на неразделенную любовь?

И самое странное: ребенок не плачет, а временами даже улыбается. А папаша идет спокойный, сосредоточенный.

Заинтересовался и пошел за этой забавной парой. Может, молодой отец о чем-то своем размышляет или какие-нибудь формулы придумывает — вот по рассеянности и позабыл выключить радиотехнику? Ан нет: полчаса за ними иду, а транзисторы по-прежнему в полный голос трудятся.

Тогда, одолеваемый любопытством, я подошел к начинающему родителю и спросил:

— Простите, зачем вы положили в коляску транзисторные приемники? Ведь ребенок в самом начале своего жизненного пути может расстроить нервную систему.

— Именно поэтому я поместил в коляску приемники. Дело в том, что стены в нашей комнате без малейших искажений доносят любой звук из окружающих квартир… Справа от нас живет любитель джазовой музыки, слева увлекаются цыганскими романсами, наверху молодая домохозяйка почти круглосуточно учится играть на рояле. Да еще во дворе под самыми нашими окнами регулярно появляются стаи транзисторовладельцев. Они тоже хотят разделить с обществом радость общения с музыкой. Вот мы с женой и решили с малолетства, точнее, с первых же месяцев жизни приучать Аленку к музыкальному вещанию.

— Ну и как?

— Вы же видите… Начинали с трех минут и на самой тихой громкости. А теперь она совершенно спокойно полтора часа переносит общение с двумя включенными на полную мощность транзисторами. Закалка! Так что вырастет — поблагодарит.

Словно уловив плодотворный смысл диалога, Аленка улыбнулась и протянула ручонки к одному из транзисторов…

Музыкальная коляска под управлением дальновидного папаши покатила дальше.

Когда директор фабрики переступил порог кабинета, раздался междугородный телефонный звонок.

— Здравствуйте, — услышал он голос заместителя начальника главка. — К нам обратился за помощью работник вашего предприятия Крячкин. Жалуется на черствость, бюрократизм, беззаконие.

— Прямо-таки комплексное обвинение… Кто же и чем обидел Крячкина?

— Очередь подошла его на улучшение жилищных условий. А вы кадрового работника отодвинули назад.

— Во-первых, он не кадровый: десятый месяц числится в штате, а трудовая книжка его — сборник автографов начальников отделов кадров. Во-вторых, за это время он уже накопил несколько прогулов. Вот цехком и фабричный комитет решили…

— Предположим. Но он обвиняет вас также в безудержном администрировании, в том, что взыскания раздаете направо и налево.

— Он единственный в цехе да и на заводе получил три взыскания почти без пауз: за брак, пьянку и прогул.

— Допускаю. Однако Крячкин утверждает, что вы не реагируете на его сигналы.

— Не управляемся реагировать, он уже насигналил четыре дюжины жалоб! Столько же комиссий их проверяли… Ни одного факта не подтвердили.

— Возможно. Но вы упорно не принимаете автора писем.

— Трудно подсчитать, сколько раз он бывал у меня и в кабинетах руководителей района, города, области.

— Не сомневаюсь в достоверности ваших объяснений… И все же ему надо помочь.

— В чем? Почему? Коллектив единодушно требует уволить Крячкина!

— Очевидно, это тоже обоснованное мнение. И все же не горячитесь, не поддавайтесь эмоциям… Не забывайте: Крячкин на вас еще одну жалобу напишет.

— Мы уже привыкли. Выдержим!

— А я нет! И не хочу, чтобы моя фамилия фигурировала пусть даже в несостоятельном заявлении. Так что прошу принять меры, помочь. Не бросайте трубку… Вы слышали, товарищ Крячкин, я дал указание директору? До свидания… Алло! Дорогой Михаил Иванович, сам понимаю, что жалобщик — не сахар. Три часа, без единой передышки, всех и вся поливал грязью и доказывал, что он белее ангела. Но все же помоги ему… Признаюсь: не хочется второй раз с ним встречаться. Ни очно, ни заочно!

«Вот это да, — подумал младший лаборант Горлуков. — На вид Дитятин — тихоня, скромняга, недотепа. Ничего лишнего себе не позволяет… А оказывается — пробивной, делец с размахом, денег — куры не клюют…»

На эти завистливые мысли его натолкнули диалоги технолога Дитятина по телефону: с неделю он ежедневно куда-то настырно звонил и горячо интересовался манежем.

У Горлукова сразу же родилось несколько вариантов: а) увлекается бегами и приобрел собственную скаковую лошадь, б) решил попробовать свои силы в спорте и начать тренировки на легкоатлетическом манеже, в) запылал яркой страстью к цирку и рвется на освещенный манеж — с любым номером, с любым дрессированным животным, г) вполне может быть, что одолел частнособственнический инстинкт и надумал соорудить персональный манеж — для домашних развлечений…

Субботу и воскресенье младший лаборант посвятил сигналу о назревающем безобразии.

…Дитятина вскоре пригласила председатель месткома — женщина настойчивая, сообразительная и дипломатичная. Начала издалека:

— Вы интересуетесь спортом?

— Конечно.

— А бегами, скаковыми лошадьми?

— Тоже.

— Читаете сомнительные издания о чуждых нравах?

— Да. Выписываю журнал «Иностранная литература».

— К нам поступило тревожное сообщение, что вы намереваетесь обзавестись личным манежем.

— Намереваюсь, но никак не удается.

— А во сколько он обойдется?

— Не знаю.

— Неужто так широко живете, что даже не задумываетесь…

— А что делать? Позарез нужен.

— Разве это предмет первой необходимости?

— Да неужели вы, мать трех детей, сами не знаете! — взорвался вдруг Дитятин, так и не уловивший смысла беседы.

— Отлично понимаю! — в свою очередь повысила голос хозяйка кабинета. — Я и мои дети обходились и обходятся без манежа, предназначенного для коллегиального пользования!

— А вот моей десятимесячной Таньке он немедля требуется!

— Возможно, вы и персональный плавательный бассейн ей построите?!

— Неплохо бы — ванна сидячая у нас, — вздохнул технолог и поднялся. — А все же обидно, что никак в «Детском мире» не куплю манеж. Все обещают… До свидания. Меня ждут в отделе…

Председатель месткома приоткрыла рот и стала сворачивать в трубку критическое письмо, но почему-то получился корявый кулечек. Затем она машинально сунула его в толстую тяжелую папку, вполне пригодную в качестве пресса для переплетной мастерской.

Чуть свет завгоркомхозом Горошилин позвонил на квартиру начальнику ОБХСС:

— Товарищ майор! Удивительная беда…

— Что случилось?

— Исчезла фехтовальщица.

— Переманили в другой огород?

— Не думаю…

— Вышла замуж и бросила родные пенаты?

— Нет.

— Так неужели — тяжкое преступление?.. Кстати, это — профессия уголовного розыска. А мы с хищениями социалистической собственности боремся.

— То-то и оно, что речь идет о горкомхозовской собственности…

— Не понимаю, — судя по голосу, майор на миг растерялся.

— Три дня назад, — запыхавшись, разъяснил Горошилин, — мы поставили в городском парке новую скульптуру — фехтовальщицу…

— Наверное, — перебил другой участник детективного диалога, — она из числа серийных уродцев? Вот и унесли вашу полногабаритную гипсовую спортсменку ультранервные граждане.

— Нет. Это произведение создал из бронзы молодой талантливый скульптор. Худсовет одобрил. В одном журнале репродукцию напечатали. Отмечали также газеты.

— Да. Странное происшествие. Что ж, хоть это и не моя сфера влияния — попрошу у начальства денек на поиск…

Спустя час от осиротевшего пьедестала отошли трое, не считая собаки: майор, Горошилин, сержант…

Овчарка с ходу взяла след, и трое разнокалиберных мужчин устремились за ней рысцой. Минут через пятнадцать — двадцать они уже стояли у дверей мастерской молодого скульптора.

«Некрасиво и совершенно неожиданно, — мелькнуло в голове завгоркомхозом. — Продал по договору вещь и тут же тайно утащил ее домой… Вот только как без техники и помощников уволок? Раз в десять больше натуральной весит».

Тем временем дверь отворила уборщица:

— Заходите. Сам придет после обеда…

Собака победно бросилась к стоящей в углу бронзовой фехтовальщице.

Майор снял фуражку и произнес вслух:

— Как же это так? Зачем? Почему?

— А потому, — вдруг внятно ответила девушка, изящно приподняв забрало, — что я не выдержала больше трех суток!

Завгоркомхозом плюхнулся в кресло и закрыл глаза, сержант — разрядник по многим видам спорта — покрепче ухватился за косяк двери. Собака что-то проворчала и улеглась подальше от подозреваемой. Только майор остался в том же положении, правда, фуражку он бросил на подоконник и закурил.

— Я вас слушаю…

— Ничего нового вам не расскажу, — вздохнула фехтовальщица. — В первые же часы водружения на моей спине вырезали: «Леша + Нюша = любовь». А на ногах несколько любителей зодчества расписались — ножом, гвоздем и карандашом. Затем пьедестал украсили узорами на вольные темы. В полдень у моего подножия распили несколько бутылок… Консервы «Килька в томате» открывали на моем колене, яйца разбивали о голову. Правда, пили и за мое здоровье. Говорили, что без «обмывки» я долго не простою… Назавтра на меня взобралась целая ватага девчат — фотографировались. Потом кто-то отломил на память кусочек шпаги, а в спортивном ботинке сделал несколько аккуратных дырочек и пристроил в них окурки. Что ж, очень удобная пепельница, когда стоишь рядом с любимой и рассуждаешь о вечно одухотворяющей силе искусства. И вчера на рассвете я не выдержала — сбежала…

— Все ясно. Спасибо за интервью. — Майор надел фуражку и повернулся к завгоркомхозом, все еще не рисковавшем открыть глаза. — Думаю, дело не надо возбуждать. Лучше пока займемся воспитанием поклонников монументальных форм искусства.

Перед деканом сидел студент второго курса и внимательно слушал. Хозяин кабинета произносил весьма неприятные слова: упрекал юношу в хронической неуспеваемости. И чем сильнее старший распалялся, тем сосредоточеннее становилось удрученное лицо младшего. От волнения, переживаний голубые глаза его стали еще ярче, а девичьи ресницы парня все жалостливее порхали…

«Может, зря так энергично его распекаю, — мелькнуло в голове профессора. — Но и терпеть больше нельзя», — и он продолжал беседу, убедительно доказывая, что уважаемый студент попросту ничегошеньки не делает: на лекциях бывает изредка — многие однокашники и в лицо его не знают, а дома даже краешком глаза не заглядывает в учебники.

Второкурсник по-прежнему не возражал, согласно кивал головой и словно воодушевлял декана своей деликатностью и покорностью: даже робким междометием не возражал, малейшей попытки оправдаться не делал.

«Все-таки не следовало так безжалостно прорабатывать паренька, — профессор задумался и закурил. — Молодой человек с первого слова все преотлично понял. Зачем же его так травмировать? Чего доброго вовсе выбьется из колеи… Но почему все-таки он так безобразно относится к учебе и упорно отмалчивается, когда спрашиваю о родословной шести «хвостов»?.. И все же пора кончать — можно перегнуть палку».

— Итак, какие вы сделали выводы? Когда думаете ликвидировать академическую задолженность?

— Даю честное слово, — второкурсник привстал, взмахнул ресницами гимназистки-недотроги и тихо, словно с превеликим трудом выталкивал каждое слово, продолжил: — Вот приедет папа из весьма важной командировки и во всем разберется…

Декан снял очки, не спеша протер их и устремил на молодого человека взор, полный удивления и юношеского любопытства.

Человек я впечатлительный — с ходу поддаюсь самовнушению, подсказанному письменными и устными советами, предостережениями, рекомендациями. Но последнее время меня стали настораживать взаимоисключающие, как выражаются специалисты, выводы. Разве это нормально? Такой разнобой и, я бы сказал, подобная резкая дезориентация порой выбивают из равновесия и даже мешают целенаправленным действиям.

В самом деле. В свое время, например, писали, что голуби полезны — и я стал их разводить, а также подкармливать в близлежащих дворах. Затем сообщили, что эта птица причиняет разнообразный вред. Конечно, я незамедлительно принялся за сокращение их поголовья.

Помню статьи и беседы, очень даже горячо призывавшие истреблять волков серых и других мастей. Купил ружье, научился стрелять, с соблюдением личной безопасности, и включился в ряды охотников. Обо мне и моих коллегах даже заметку напечатали: мы добыли три выводка хищников. А вскоре началась активная пропаганда в печатных органах, по радио и телевидению: «Надо беречь волков. Они нужны для баланса, равновесия. А то-де этих животных со временем увидим только в зверинцах»…

Тут же горячо откликнулся — сдал охотничий билет, забросил ружье и взял на воспитание волчонка. Вырастил, выходил. Правда, вчера отвез в зоопарк: соседи пожаловались в милицию — дескать, пугает и может нанести опасные для жизни укусы.

Хочется подчеркнуть очень решительно, что еще больше шараханий-поворотов в научно обоснованных рекомендациях по режиму питания и оздоровительным тренировкам. К примеру, всех нас, в том числе пенсионеров, уговаривали бегать трусцой. Купил спортивный костюм и затрусил. И вдруг предостережение: «Не увлекайтесь, не забывайтесь»…

А про помидоры так писали, что даже озноб пробирал — дескать, сколько от них серьезных болезней самоутверждается. Однажды открываю научный журнал — и уже вижу успокоение: «Ешьте, мол, на здоровье помидоры. Они нужны и полезны организму в любом возрасте».

Ну, а про чай, сахар, масло и другие продукты — и высказываться не приходится…

Повторяю: человек я впечатлительный и не могу мириться с такими нервирующими скачками. Да и психология плюс организм просто не управляются перестраиваться!

…Кстати, вы не слыхали о самых последних медицинских рекомендациях по отношению к окружающему животному миру?

Учетчик из колхоза «Красная дубрава» Тихон Павлушкин опоздал на совещание: мотоцикл подвел. В райисполком прибыл, когда в коридорах уже стояла тишина, густо пропитанная табачным дымом.

Докурив папиросу, пошел по длинному коридору. Из маленькой комнатки вышла уборщица с ведром. Павлушкин тихо спросил:

— Где заседают?

— В главном зале, сынок.

Учетчик осторожно открыл дверь, незаметно проскользнул в зал и пристроился в самом последнем ряду. Затем огляделся и стал слушать докладчика.

«Что-то не пойму, — спустя некоторое время подумал Тихон, — вызывали на совещание по учету, а с трибуны говорят про сапожников и химчистку. Видно, не туда попал». И, согнувшись, он шмыгнул в коридор.

Поднялся на второй этаж. Тут же встретил какого-то мужчину с папками под мышкой.

— Скажите, пожалуйста, где совещаются?

— Вон, в крайнем кабинете.

Не скрипнув дверью, Павлушкин на цыпочках вошел в большую комнату, набитую людьми. Примостился на подоконнике, вынул блокнот и приготовился записывать…

«Почему же они о качестве гончарных изделий, табуреток и телогреек рассуждают? Опять, видать, ошибся…»

Вышел на цыпочках и устало побрел искать свое совещание. Навстречу — снова уборщица.

— А ты, сердечный, все маешься?

— Никак учетчиков не найду.

— Погляди-ка на первом этаже, в кабинете у самой лестницы.

Открыл двери — не протолкнуться. Но все же кое-как втиснулся. А с трибуны несется:

— Пора, товарищи, поднять на высший уровень противопожарные мероприятия и принципиально взяться за дороги и мосты…

«А здесь не то пожарники, не то дорожники совещаются. Выходит, заблудился в трех соснах, — вздохнул Тихон и с трудом выбрался из кабинета. — Полдня потратил и все же не попал на место. Что председателю скажу? Все равно не поверит…»

Вышел Павлушкин на крыльцо, и вдруг удача: увидел знакомого учетчика из соседнего колхоза.

— Здравствуй. Будь другом, выручи: уж третий час ищу совещание. Все кабинеты обошел — впустую.

— Э, брат, я сам с утра плутаю. На трех мероприятиях побывал и все никак в мишень не попаду.

На крыльце, гремя ведрами, появилась уборщица.

— Что же вы, граждане солидные, прохлаждаетесь, не заседаете?

— Да все никак не найдем своей пристани.

— А в сельскохозяйственное управление заглядывали? — уборщица присела на скамейку. — Спозаранку оттуда шофер приезжал. Рассказывал, что у них сегодня чуть ли не с полдюжины совещаний. Так что не мешкайте, может, еще разыщете и отсидите свое. А то прогул зачтут вам, и неприятности могут случиться. — Сердобольная женщина поднялась и вздохнула. — Ох и порядки, не могут для ясности вроде бы кабинетные дорожные знаки на дверях повесить. Чтобы люди не блукали и различали, кто и где заседает…

Коллеги поблагодарили и, усевшись на мотоциклы, помчались искать свое совещание.

— Выручи, Петр Кузьмич, — сказал в конце рабочего дня директор совхоза, — подшей трестовские приказы. Секретарь не скоро из отпуска прибудет, а бумаги в беспорядке.

— Пустяковое дело. За полчаса управлюсь, — учетчик закурил и стал убирать со стола.

— Поглядим, — чуть улыбнулся директор и осторожно прикрыл дверь.

…В конторе тихо — все разошлись, только тетя Паша шуршит в соседней комнате веником.

Петр Кузьмич снял пиджак, придвинул гору бумаг, приготовил скоросшиватель и приступил к делу. Постепенно заинтересовался — стал вслух читать приказы управляющего трестом Сечкина.

Крепко досталось соседям: два строгих и один простой… А вот дюжина специалистов в один замах попала под разгневанную руку. Учетчик наколол на скоросшиватель листки, а затем с опаской погладил их.

Хлопнула дверь. Заглянула тетя Паша:

— Ты бы, полуночник, домой шел. И электричество зря переводишь.

— На три копейки, может, нагорит — невелик расход. Тут дела похлеще. — Петр Кузьмич вынул из ящика стола счеты и снова закурил. — Тетя Паша, ты к моей забеги — скажи, по спецзаданию задержусь.

Уборщица поворчала про себя и вышла.

Московский диктор уже передавал последние известия, а учетчик еще и половину бумаг не подшил.

— Можно, конечно, и тысячу приказов отштамповать, — полуночник вздохнул и окутал настольную лампу сизыми клубами дыма. — Но прок-то какой, ежели задним числом «огрехи» подсчитывать?

Когда выносливый учетчик укомплектовал первый скоросшиватель, в пепельнице выросла гора окурков.

«Вот-вот — строгость, дисциплина, порядок! Только почему многие приказы об одном и том же? — размышлял Петр Кузьмич. — Оно, понятно, не больно хлопотно съездить на денек в район, сочинить докладную, а потом на машинке или какой другой технике отпечатать бумагу под копирку. А ты разберись, научи, помоги… Депеши разослать не труднее, чем блины с маслом есть…»

Часы пробили пять. За окном стало чуть светлее. Счетовод встал, потянулся, выпил стакан воды и — снова за стол. Когда радио поздравило с добрым утром, наконец подшил последний приказ.

«А может, подбить общий итог? Любопытно, сколько всего выговоров набежит?» — и бойко защелкал испытанными в финансовых баталиях костяшками.

«Ну и арифметика! Аж оторопь берет. Все руководители совхозов в среднем за год по пять взысканий различных калибров получили… Ничего, за оставшийся месяц Сечкин до полдюжины на голову дотянет. Рука у него крепкая: ежели разойдется, в две смены без перерыва приказы будет подписывать… Нас, правда, что-то позабыл — третью неделю не поминает…»

Заглянула тетя Паша с ведрами, увидела старого учетчика и ахнула:

— А ты, бедолага, все маешься? И за что это тебя так? — Петр Кузьмич не успел ответить — вошел директор совхоза.

— Ну как, справился за полчаса?

— Чуть-чуть из регламента вышел, — учетчик сложил папку и попросил закурить. — Ох, и баланс невеселый получается! Видать, трестовские чернильницы горчицей заправлены…

— Иди, Кузьмич, отдыхай. Целый день отгула даю.

— Его бы на недельку в санаторию полагалось отправить, — вставила тетя Паша, наливая воду в графин. — И к управляющему трестом тоже сочувствие надо иметь. Ему небось отчитываться надо… А как без бумаг оправдаешься?

Учетчик надел пиджак и пошел к двери, а навстречу — почтальон ранний.

— Вам пакет, — и вручил директору большой конверт. Директор вскрыл, прочитал и молча протянул полуночнику самый свежий приказ из треста.

— Не обошли, Кузьмич. Три строгих и пять простых выговоров — нашим кадрам. А ты тревожился: позабыли, мол, нас…

Второй день старший инспектор по технике безопасности Демочкин бродил по кабинетам треста и неизменно задавал один и тот же вопрос:

— Случайно не нашли мою записную книжку? Желтенькая, плотная, на обложке лира, то есть музыкальный инструмент…

Но как ни хотелось помочь вконец огорченному сотруднику, никто пропажу и в глаза не видел.

Тогда инспектор вывесил на доске приказов объявление со страстным призывом: «Прошу вернуть в комнату № 14 зап. книжку. Буду очень признателен и благодарен». Объявление висело с неделю, но безрезультатно.

В тресте стали высказывать различные предположения:

— Может быть, в блокноте записаны какие-нибудь формулы — плоды многолетней работы?

— Или наброски чертежей там сделаны…

— А не писал ли он тайно стихи? Говорят, редкую рифму, если не зафиксируешь, ни за что не вспомнишь.

— И, главное, никому ни слова о том, что в книжке. Будто воды в рот набрал. Видно, и впрямь горе молчаливо…

Демочкин ходил небритый, с небрежно повязанным галстуком. И в глазах его была такая неизбывная тоска (а тут еще руководство треста вдруг сменило милость на гнев и стало спрашивать с инспектора со всей строгостью), что местком решил срочно послать пострадавшего в санаторий.

Спустя полгода инспектора уволили за непригодность.

— Наконец-то по заслугам оценили этого «труженика», — обобщил настроение сотрудников отдела молодой техник.

А через неделю в красном уголке, под старой подшивкой, он случайно нашел блокнотик с лирой.

Парень не превозмог любопытства — перелистал желтенькую книжицу. Но не увидел в ней ни формул, ни стихотворных строк, ни набросков чертежей. Она была исписана названиями улиц, номерами домов, квартир, телефонов, именами и отчествами, датами рождения, сроками «металлических» и «серебряных» свадеб руководящих лиц.

«Понял! — Техник хлопнул себя по лбу. — Видно, инспектор — законспирированный подхалим! Не зря же этого бездельника и невежду частенько отмечали премиями и благодарностями вне очереди. А вот потерял волшебный блокнотик — и звезда скоропостижно закатилась… Эх, бедняга, на записи надеялся, а память не тренировал».

Ровно в десять часов, как и договорились, директор фабрики Лычков вошел в кабинет начальника управления.

— Я хотел бы, Григорий Петрович, поговорить по личному вопросу.

— Пожалуйста, Матвей Яковлевич.

— Дело в том…

Раздался звонок, и хозяин кабинета с четверть часа рассуждал с кем-то о прошедших и будущих футбольных баталиях.

— Продолжайте.

— Так дело в том…

Вошла секретарь и принесла папку с бумагами. Руководитель управления прочитал и подписал их. Пробило десять.

— Что поделаешь, приходится отрываться. Слушаю вас.

— Дело в том…

Однако в кабинете уже появились бухгалтер и экономист. За полчаса они разрешили все вопросы.

— Извините — неотложные дела. Продолжим наш разговор.

— Так дело в том, Григорий Петрович…

Но напротив в кресле уже сидел председатель месткома. Срочно надо было посоветоваться о воскресном коллективном выезде за город.

Григорий Петрович минут за шестьдесят — семьдесят разрешил все проблемы, поинтересовался, как идут дела в секции рыболовов-любителей, в волейбольной команде…

Ровно в двенадцать секретарь принесла свежие газеты и почту. Начальник протянул пачку папирос Лычкову, а сам быстро просмотрел периодические издания, телеграммы и письма. Затем поговорил по двум телефонам.

Лычков ерзал в кресле, и казалось, что вот-вот насквозь протрет обшивку. Кроме того, он успел уже выкурить дюжину папирос и обломать полсотни спичек.

— Григорий Петрович, — наконец взмолился директор, — дело в том…

Раздался телефонный звонок.

— Через десять минут приеду, — и начальник поднялся. — Извините. Вызывают на совещание. Но я думаю, что вопрос мы разрешили…

— Как разрешили? — вскочил обычно сдержанный Лычков.

— Да мы же три часа беседовали, — заметил Григорий Петрович, надевая плащ. — Сами понимаете, больше не могу уделить времени. Даже вам.

— Так мы и минуты не говорили!.. Вас же непрерывно отрывали!

— Не заметил, — начальник закурил. — А разве вы не так принимаете посетителей по личным вопросам? Поверьте: сегодня все было исполнено по самому достоверному сценарию. Без малейших отклонений!..

Раздался телефонный звонок, и одновременно открылась дверь — кто-то опять вошел. Матвей Яковлевич вздрогнул и упал в кресло…

Начальник стройучастка Савков любил повторять:

— Кто меня хоть в мыслях покритикует или обидит — все равно усеку. И непременно решу с ним спор на основе аграрного вопроса. Неясно? Разъясняю: кто кого, образно-художественно говоря, поглубже закопает. И, конечно, я завсегда остаюсь наверху.

И впрямь, слушком и интрижкой, подсиживанием и склокой он частенько доводил «обидчика» до заявления «по собственному желанию».

Управляющий трестом Панюшкин — человек пугливый и нерешительный — частенько деликатно внушал подопечному, чтобы он осознал и перестроился. Тот, не мешкая, заверял:

— Немедленно учту в своей строительной деятельности. Не беспокойтесь…

Но время шло, а начальник участка по-прежнему губил дело и губил настроение людям.

И вот, нежданно-негаданно, Савков попросил характеристику.

— Зачем? — поинтересовался управляющий.

— Думаю переехать на юг. В связи с подорванным состоянием здоровья. Износился — не могу уже на всех режимах работать в наших климатических условиях.

Панюшкин огромным усилием погасил радостный блеск в глазах и ликующие интонации в голосе и лишь тихо сказал:

— Хорошо. После обеда вручу вам…

Характеристика была такой восторженной, что впору было немедля сочинять оду о неутомимом и незаменимом труженике.

Савков бережно спрятал аттестацию в бумажник и попросил два-три дня за свой счет для устройства перевода:

— Я не близорук — на месте хочу во всем разобраться.

Через сутки Панюшкину позвонил начальник главка.

— Ваш заместитель, как известно, отбыл в двухгодичную командировку.

— Верно.

— Кого же вместо него рекомендуете?

— Завтра сообщу.

— А я вам сейчас назову кандидатуру: Савков!

Управляющий поперхнулся воздухом и лишь спустя десяток секунд смог спросить:

— Почему? За что?

— А потому что на основании вашей характеристики он требует перевода и выдвижения. Но хотя Савков и непроходимо ограниченный, неграмотный, он успешно провел операцию «характеристика» и загодя сообразил: никуда его и ни за что не пошлем. Такими ценными кадрами нельзя же разбрасываться!

— Но он, он…

— Простите, я не закончил. Повторяю: нельзя разбрасываться! Да и не за что наказывать ваших коллег в других областях. Так что…

Панюшкин инстинктивно согнулся и, словно от коварного удара, прикрыл лицо ладонью.

— …Так что приводите кабинет заместителя в порядок — Савков завтра будет на месте. Стало быть, преждевременно радовались. До свидания!

— Здравствуйте. Соедините, пожалуйста, с товарищем Агашкиным. Говорит инженер домоуправления Тонков.

— С удовольствием, — сказала секретарь. — Но Павел Гаврилович прямо из дому поехал на объект.

— Когда же вы посоветуете позвонить?

— Часа через полтора.

— Спасибо…

В приемной же директора ремстройконторы без малейших пауз продолжал работать телефонный аппарат…

— Понимаю, что дело неотложное, — любезно отвечала хорошо обученная девушка. — Но, как известно, руководитель призван не в кабинете отсиживаться, а быть на местах.

Спустя девяносто минут инженер позвонил.

— К сожалению, еще не вернулся. Попробуйте связаться с главой конторы перед самым обедом.

Ни до приема пищи, ни после Тонков вездесущего директора не застал.

— Павел Гаврилович дал о себе знать — предупредил, что срочно отбывает на новый объект. Вернется к трем, — услышал он в трубке корректный голос.

Ровно в три девушка не без сочувствия проинформировала Тонкова:

— Товарищ Агашкин поехал проинспектировать ход строительства пионерского лагеря. Если не сложно, позвоните к концу рабочего дня.

В восемнадцать ноль-ноль инженер узнал, что директор умчался на оздоровительную базу — изучить, как идет покраска пляжных грибков и лодок.

Назавтра тенорок инженера раздался в телефонной трубке, как только секретарь села за рабочий стол.

— Опять вынуждена вас огорчить, — последовал ответ. — Павел Гаврилович сегодня в конторе не появится — весь день посвятит подготовке турбаз к летнему сезону.

На пятые сутки Тонкову крупно повезло. Секретарь радостно сообщила:

— Вы опоздали всего на три минуты! Товарищ Агашкин буквально только что сел в машину и уехал на объект.

Инженеру даже показалось, что из телефонной трубки сизой струйкой забил выхлопной газ умчавшегося автомобиля…

В понедельник представитель домоуправления увидел промелькнувшего мимо него Агашкина, отдохнувшего, загорелого, в радиусе полкилометра излучающего здоровье, бодрость, энергию. Но мимолетное видение не оставило координат и разыскать его было так же просто, как на столичном стадионе в день «главного матча» утерянную запонку.

— Скажите, милая и уважаемая девушка, — ласкательно обратился он к секретарю, — по каким числам у вас выдают зарплату?

— Шестнадцатого и тридцатого.

— Сегодня двенадцатое… Ничего: еще четыре дня потерплю — и уж тогда непременно застану!

— Зря надеетесь, — тихо сказала девушка. — Зарплату Павла Гавриловича я получаю по его доверенности. И вручаю в удобное для него время…

Дела, скажем прямо, у снабженца Барковского шли ни шатко ни валко. И не потому, что работы невпроворот или немыслимо было постигнуть тонкости. Нет — просто не любил он ездить в командировки, да и на месте не в силах был напряженно трудиться более сорока пяти минут в день.

И тогда Барковский решил… Начальник управления Виталий Петрович все время ругает — того и гляди, лопнет у него терпение. А чтобы этого не произошло, надо любой ценой завоевать расположение. И действовать следует не проторенными путями (лобовой подхалимаж и всякие там услуги управляющий начисто отвергает)…

Увидев как-то в местной газете статью начальника, Барковский на ходу просмотрел ее и тут же спустился вниз. Зашел в кабину телефона-автомата и набрал номер управляющего.

— Доброе утро, Виталий Петрович. Звоню вам с объекта… От всего сердца поздравляю с глубокой, яркой, содержательной и чрезвычайно интересной статьей.

— Спасибо. Только статья эта — самая обычная, к тому же специальная, рассчитанная далеко не на всех читателей. Видимо, ваши восторги вызваны отличной погодой… Где вы находитесь? Ясно. Разберитесь и помогите. Только не на словах. До свидания…

Пришлось снабженцу ехать на этот объект: «А то чего доброго проверит. Но все же говорил весьма любезно. Ничего, сердце не камень — постепенно оттает».

Месяца через два Барковский выразил свое благодарно-взволнованное отношение к выступлениям управляющего в многотиражке и по радио.

Виталий Петрович и на этот раз очень скупо отреагировал, но все же спросил:

— Почему вы так пристально следите за моими скромнейшими упражнениями?

— Что вы?! Да все они написаны рукой литературного мастера! Они будят мысль, учат, воодушевляют…

— Всего хорошего!

Спустя полгода снабженец прочитал в отраслевой газете сообщение о выходе очередного номера специального журнала, в нем упоминалась статья начальника управления.

Забыв об осторожности, Барковский немедленно позвонил из автомата (чтобы коллеги не стесняли):

— Горячо поздравляю с дебютом в столичной прессе. Статья великолепная!

— Тронут таким неотступным вниманием. Но, во-первых, это уже не дебют. Во-вторых, статья самая средняя. И, в-третьих, где и когда вы успели ее прочитать? Ведь журнала нет еще в продаже, даже в Москве.

Снабженец малость растерялся, на секунды две-три замолк, а потом нашелся:

— Мой школьный товарищ работает в этой редакции. Он прочитал статью по… телефону.

— Всю?

— До последней строчки.

— Вот это любовь к печатному слову! Но все-таки берегите средства на телефонные разговоры. Или вы за свой счет?

— За свой.

— Тогда — тем более. До свидания.

«Больше впросак не попаду. Но все равно расшевелю твое честолюбие и заставлю поверить в мои чувства!» — твердо решил снабженец. Вскоре он узнал из недельной телевизионной программы, что в пятницу вечером состоится выступление управляющего по местному телевидению…

В пятницу Барковский уехал к знакомым на дачу. В понедельник утром, не заходя в управление, позвонил из автомата начальнику.

— Доброе утро, Виталий Петрович. Не обижайтесь, но вы поразили — дикция, как выражаются, обаяние, непосредственность не хуже, чем у товарища Андроникова. А какое богатое содержание, какое…

— Спасибо, большое спасибо!

«Ага, наконец клюнул», — улыбнулся снабженец и застенчиво промолвил:

— Не за что… Просто не могу сдержать свои чувства.

— Понимаю, отлично все понимаю! Но дело в том, что в пятницу я не выступал — передачу перенесли на эту неделю. Вы уж извините нашу телестудию…

Барковский неделикатно икнул в трубку и открыл рот.

— Кстати, напишите подробное объяснение по поводу вашей полнейшей бездеятельности.

— Может, по собственному?

— Нет уж: лучше по нашему. По желанию всего коллектива!

Ну прямо-таки растерялись поначалу в конторе треста… Несколько лет управляющий Мотькин держал, как говорят, в черном теле инженера Черняева — по мелочам придирался, глубокой осенью посылал в самые дальние командировки, отпуск разрешал не раньше декабря. А квартиру не обещал даже, хотя очередь уже трижды подходила. На совещаниях, вроде невзначай, едко высмеивал мельчайшие промахи специалиста и постоянно напоминал:

— Меньше бы, молодой человек, диссертацией увлекались. Тогда бы крепче на подмостях стояли…

— Серафим Антонович, вы ведь знаете — над диссертацией работаю в воскресные дни.

— Ну, конечно, — тут же находил новый поворот Мотькин, — спешите! Надеетесь в чужое кресло побыстрее пристроиться…

И вдруг инженера окружили таким всесторонним вниманием, что он даже похудел и перестал улыбаться. Сослуживцы пожимали плечами, а экономист Елисеев, веселый, задиристый, громогласно сказал:

— Сергей Михайлович, здесь что-то не так… Знаю я Мотькина, впустую не будет расходовать чуткость.

— Я и сам не пойму.

…Управляющий нежданно вспомнил имя и отчество Черняева, приказал оборудовать для него отдельный кабинет, провести два телефона — городской и междугородный, даже лично проверил, как расставлена мебель.

— Зачем? Я могу в общей комнате. Там и телефон есть…

— Не скромничай, Сергей Михалыч. К тому же я не делаю никакого одолжения. Мой непосредственный долг, — Мотькин расстегнул пиджак, — позаботиться о вверенном аппарате. Известно также, что различные удобства повышают производственный тонус…

Но Черняев все же остался в обшей комнате, а в кабинет перевели сотрудников другого отдела.

Вскоре Мотькин вручил инженеру ордер на комнату и предложил отпуск в августе. Узнав об этом, Елисеев широко развел руками, словно выполнял дыхательное упражнение.

В обеденный перерыв экономист вместе с Черняевым пошел в столовую. Тот взъерошил волосы и рассеянно смял сигарету.

— Что делать?

— Ордер бери — сверхзаконно тебе положен! И отпуск в августе — не благодеяние: три года зимой «купался» и «загорал».

Перед Майскими праздниками Черняев тяжело заболел — на ногах перенес грипп, а затем слег в больницу с воспалением легких.

В палату гурьбой ввалились сотрудники и опешили: на стуле у кровати больного сидел осанистый крупногабаритный управляющий; на тумбочке громоздились свертки, банка с ярко-красным компотом и пакет с золотистыми апельсинами.

«В городе и в помине нет апельсинов — где он их раздобыл? Ловок!» — тут же мелькнуло в голове экономиста.

Когда управляющий ушел, Елисеев вздернул рыжие брови и горестно опустил плечи:

— Признаться, Сергей Михайлович, я бы такого уплотненного внимания не выдержал. Малейшие твои желания, как влюбленный, угадывает…

Осунувшийся, побледневший инженер болезненно сморщился и покраснел…

«В чем же все-таки секрет? — этот вопрос и сегодня не давал покоя Черняеву. Сестра погасила свет, но инженер лежал с открытыми глазами. — Все началось несколько лет назад… Очень робко покритиковал качество работ и мельком сказал о преждевременных рапортах. И начались удивительно разнообразные придирки, — Сергей Михайлович, озираясь, вынул из-под матраса пачку сигарет, закурил, а дым — в бумажный кулек из-под апельсинов. — Без раздражения, реплики, окрика и минуты не мог поговорить. Ну, а диссертацией несколько раз в сутки корил… И вдруг — такая перемена. Очевидно, Елисеев прав — неспроста все это…»

Вошла медсестра и тут же отпрянула. Сергей Михайлович не успел сунуть кулек в тумбочку, и густые сизые клубы дыма, освещенные луной, грозно окутали постель.

— Больной, что с вами? Горите! — медсестра бросилась к двери.

— Простите… Мне лучше сегодня — вот и решил закурить… Сосед выписался — я один в палате. Извините, — искренне покаялся инженер.

В конце мая Черняева вызвали в Москву. Управляющий предложил свою «Волгу».

— Зачем, Серафим Антонович? Поезд за семь часов доставит…

Спустя неделю инженер вернулся. Прямо с поезда пришел на работу. Девяти еще не было, а Елисеев уже сидел за столом и что-то писал.

— Здравствуй! — Черняев протянул руку. — Предлагали Москву, в министерство… С трудом убедил отложить выдвижение. Диссертацию надо закончить…

— Выходит, я был прав? Кстати, Мотькин знает, что ты отказался?

— Очевидно, еще нет.

Отворилась дверь, и вошел управляющий. Как близкого, родного человека, он обнял Черняева.

— Знаю, дорогой! Слыхал! Поддержал!

Елисеев гмыкнул, инженер закурил и стал перебирать бумаги в ящике стола. А Мотькин стоял посредине комнаты и почему-то не знал, что делать с тощим портфелем и соломенной шляпой.

— Вот что значит предвидеть, — экономист встал и открыл окно.

— Вы на что намекаете? — управляющий насупился и стал вытирать с лица пот шляпой.

— Что вы, Серафим Антонович? Просто — мысли вслух. Так сказать, внутренние раздумья… Кстати, Черняев остается, не едет в Москву.

Мотькин бросил портфель на стол, порывисто сунул шляпу под мышку и побрел в свой кабинет…

Экспедитор Шамота аккуратно постучал в дубовую дверь кабинета и тут же услышал могутный голос Кущина:

— Занят! Подожди!

Спустя четверть часа он снова осторожно напомнил о себе — легонько поскреб дверь ногтем указательного пальца.

— Входи, — бросил начальник районного стройуправления, а сам продолжал перечитывать какой-то список. — Боевое задание тебе.

Снабженец подскочил и деликатно выпятил живот.

— Садись и слушай бдительно… Поручаю немедля — по телефону, телеграфу или другим способом — узнать, имеется ли у директора нашего областного треста товарища С. И. Муратова сын и какой его возраст.

— Ясно, — и Шамота исчез из кабинета.

Через час он доложил:

— В наличии у них две дочери-близняшки. Каждой числится по двенадцать лет.

— Хорошо. Выясни срочно, какого пола и возраста дети у председателя облплана А. И. Муратова.

Вышколенный экспедитор снова не задал вопроса и трусцой ринулся из кабинета.

В обед сообщил:

— Руководитель планового органа — бездетный.

— Добро. Тогда разберись, какое семейное положение у начальника контрольно-ревизионного управления Д. Н. Муратова.

На этот раз Шамота не выдержал и задал наилаконичнейший вопрос:

— Семейственность?

— Нет, все однофамильцы. Рысью, и чтобы внес ясность!..

Перед самым концом рабочего дня взмыленный экспедитор ввалился в кабинет:

— У главного ревизора трое наследников: два мужского пола и один женского. Младшему три года, старшей десять лет!

Кущин свел брови и не без суровости процедил:

— Не ошибся? Не напутал?

— Все точно, как на складе после ревизии.

Хозяин кабинета вздохнул и запрятал какой-то список в стол.

— Хвалю за быстроту. Кстати, переселение студентов стройотряда в новое общежитие отменяется.

— А добавка к питанию?

— Тоже! И не задавай пустоголовых вопросов. С полуслова обязан понимать и соображать!

…Вечером командир строительного отряда сказал студенту Муратову:

— Признаться, подумал, что ты в первый же день успел «отличиться».

— Почему вдруг возникла такая тревожная мысль?

— Не вдруг. Начальник управления перед обедом пригласил меня в кабинет и с пристрастием допрашивал, кто твои родители, где работают. А я ответил — не знаю. Тогда Кущин пожурил меня за плохое знание людей и пожелал творческих успехов. Кстати, где твои старики трудятся?..

В это время подошел раздосадованный завхоз отряда:

— Последнее экстренное сообщение! Наш улыбчивый благодетель товарищ Кущин почему-то сменил милость на гнев: комнаты нового общежития якобы еще не высохли и он не хочет, чтобы «будущие специалисты дышали политурой, красками и другими пахнущими стройматериалами». А на следующий день из раскладки изымается мясо, запланированное на обед и ужин. Опять же забота о молодых кадрах — «медицина не рекомендует ежедневно сытное питание, да еще перед сном».

— Это кто тебе все так научно разъяснил? — поинтересовался командир.

— Все тот же экспедитор Шамота, ссылаясь на тот же первоисточник. Между прочим, — завхоз повернулся к Муратову, — начальник управления весьма застенчиво интересовался твоей родословной…

И вдруг командира и однофамильца знаменитых в области людей осенило — и они раскатисто засмеялись.

— А вам, братцы, и впрямь мясная диета не на пользу пойдет, — заметил недогадливый студенческий завхоз.

Как обычно, перед сном мама просмотрела Димкины тетради и дневник с большими, старательно выведенными на обложке буквами: «Ученика третьего «А» класса Синцова Дмитрия». А папа тем временем заканчивал читать свежие газеты и журналы.

— Очень любопытно, — сказала вдруг супруга, внимательно разглядывая какие-то записи в небольшом голубом блокноте. — Посмотри, что за странные, непонятные пометки?..

— Какие еще там непонятные? — Папа поднялся и стал изучать несколько исписанных листков. На них были фамилии всех учеников третьего класса «А». Против некоторых почему-то стояли буквы: Р, РР, Ш, У…

— Наверное, это какой-то учет, — догадался Синцов-старший, — например, спортивного инвентаря: ракетки, шиповки, уключины…

— Но ты заметил, Коля: знаки стоят только против фамилий мальчиков?

— То-то и оно… В чем же секрет? — Папа закурил и задумался.

— Спрашивать Диму пока не будем. Он сам все расскажет.

Папа пригладил на затылке волосы и подошел к окну:

— А может быть, это какая-нибудь мальчишеская тайна?

— Тем более — не надо торопиться…

— Пожалуй, ты права… А если опоздаем? Вдруг третьеклассников-несмышленышей кто-нибудь объединил для недоброго дела?

— Да что ты, Коля! Начитался детективных книжонок, и теперь всякие шайки тебе мерещатся.

— Положим, и ты не отстаешь… В воскресенье даже на лыжах не пошла из-за плюгавенькой повестушки об уголовнице в обличье пенсионерки со стажем.

Мама молча запрятала тетради и блокнот в Димин портфель, а потом твердо сказала:

— Уже поздно, пора спать…

Назавтра, вечером, как только Димка заснул, папа открыл его портфель и вытащил голубой блокнот.

— Лена, Лена, — взволнованно воскликнул он, — появились новые загадочные знаки: Н, НН, ВД…

Мама бросила шитье и лихорадочно перелистала блокнот.

— Видно, Коля, не в ракетках дело…

И вдруг Синцова-старшего осенило:

— Это, наверное, шифр! И главное теперь — найти ключ к нему!

Папа — экскурсовод, мама — лаборантка, но оба они были незаурядными мастерами разгадывать кроссворды, шарады, ребусы и иные головоломки.

— Лена, по-моему, это первые буквы слов, названий: Н — наган, Р — ракетница, Ш — шнур бикфордов, В — выстрел, Д — динамит…

— Что-то очень страшное ты придумал, — перебила супруга. — Может быть, ВД — это попросту означает «война девчонкам».

— Почему же тогда против девчоночьих фамилий нет условных знаков? — последовал неотразимо-опровергающий вопрос.

— Все, — устало сказала мама. — Завтра напрямик спросим у Димки: «Что это за шифр? Что это за тайны от родителей?»

В выходной день, сразу же после завтрака, Синцов-старший выбрал психологически самый подходящий момент и весьма тонко спросил:

— Дима, покажи-ка свой портфель, то есть дневник…

— Пожалуйста.

Мама сверхвнимательно просматривала тетради, а папа — дневник. И вдруг совершенно «случайно» родители одновременно наткнулись на голубой блокнот и стали его листать.

— Что это, сынок? — спросила химически-равнодушным голосом мама.

— И действительно, Лена, какие-то непонятные значочки, — добавил не менее спокойно папа.

— Что тут непонятного? Я же член санпоста. Ты сама мне осенью сшила повязку с красным крестом. — Дима застегнул молнию на лыжной куртке. — А когда дежурю — отмечаю в блокноте замарашек.

— А что же означают эти буковки? — вроде бы походя поинтересовался папа и вытер испарину со лба, выступившую от страстного нетерпения.

— Да это же и первоклассник поймет. Р — руки, два Р — обе грязные, Н — ногти, У — уши, Ш — немытая шея.

— А ВД — что такое? — в один голос спросили родители.

— Волосы дыбом. Не понимаете? — удивился сын прямо-таки потрясающей недогадливости родителей. — Ну, когда ученик лохматый сидит, подстричься забыл…

Папа и мама растерянно посмотрели друг на друга и почему-то покраснели, словно после затяжной лыжной прогулки. А Димка закрыл голубой блокнот и небрежно сунул в портфель.

Спустя сутки после назначения новый директор заготконторы Чередин сказал своему заму:

— Какой-то несимпатичный человек наш инженер.

— Вроде люди его уважают. Правда, свежим глазом вы, может, и заметили в Морозове некоторые изъяны?

— Заметил! Например, на первое же ознакомительное совещание опоздал на пять минут.

— Справку он готовил для облисполкома. Я поручал…

— Все равно факт говорит о недисциплинированности. А посмотри на его галстук! На туфли с никелированными пряжками!

— Такие сейчас носят.

— Носят, только не ответственные работники! И очки у него какие-то сверхмодные. Скромности, скупо выражаясь, у молодого специалиста маловато…

Через неделю между директором и замом снова произошел диалог, посвященный Морозову.

— Вчера беседовал с ним. Никакого почтения к непосредственному начальнику.

— Да он, вроде, вежливый, воспитанный.

— Верно, по форме вежливый, а по существу насмехается.

— Вот не ждал.

— То-то и оно, что инженер любит поехидничать. Беседую с ним часа полтора, он ехидно спрашивает: «Разрешите сесть?..» Садись! Что я, запрещаю! — директор с раздражением чихнул. — Потом я замолчал — задумался минут на пятнадцать. А он вместо того, чтобы терпение и субординацию проявить, тихо задал вопрос: «Я вам больше не нужен? Разрешите идти?».

— Да, — зам почесал за ухом…

К концу месяца Чередин не выдержал и на отчетно-выборном профсоюзном собрании, с места в карьер, начал критиковать инженера: вспомнил «опоздание» и галстук, упрекнул в заигрывании с подчиненными («Всем заискивающе говорит «вы»), в зазнайстве и чванстве («Демонстративно носит на пиджаке, где могут быть только награды, какой-то институтский значок»), высокомерии и грубости («Его срочно вызывает инструктор райисполкома, он же преспокойненько отвечает, что сначала закончит совещание и потом только явится»).

В заключение он упрекнул Морозова в «отставании от научно-теоретического прогресса, в консервации», и сделал вывод:

— Не на месте, видать, наш инженер, и вообще он неприятная личность!

— Неверно! Дельный работник и хороший человек! — раздались голоса.

— И впрямь, — раздался с места робковатый вопрос зама, — почему с первого же дня вы так, извиняюсь, невзлюбили Морозова?

— Я уже неоднократно и объективно разъяснял! — отрезал Чередин и резко отвернулся от зама.

— Разрешите и мне разъяснить. Вынужден, — вдруг поднялся с места инженер и, не повышая голоса, продолжил: — Дело в том, что года три назад я работал вместе с товарищем Черединым. Тогда в областной газете напечатали мое письмо о приписках в нашей конторе. Вот и стал я неприятным во всех отношениях.

— Чепуха, я не злопамятный! — бросил директор и стал что-то строчить в блокноте.

Не раз директор торга говорил своему заместителю после совещаний и семинаров:

— Заметил, как заинтересованно слушает доклады и прения завмаг Антон Петрович Гуркин?.. Подопрет голову рукой, устремит взор на оратора и все полтора часа до перерыва не шелохнется, ни слова не промолвит, газетой не зашуршит, не задремлет…

— Давно обратил внимание, — ответил зам. — Действительно, Антон Петрович выделяется своей удивительной дисциплинированностью, серьезностью и внимательностью. Вот только дела в его торговой точке неважные: план не выполняет, выкладка товаров, как у нерадивого коробейника, продавцы грубят покупателям…

— Учтет. Да и магазин его не переднего края — «Канцтовары»…

На очередном совещании, как бывало и раньше, опять малость покритиковали торговую точку Гуркина. Но тот, как обычно, сидел, подперев голову рукой, и сосредоточенно слушал.

«У него лицо будто каменное, — размышлял директор. — Ничего на нем не прочитаешь! Видно, занимается аутогенной тренировкой. Как писали недавно в журнале, есть люди, занимающиеся такой психической гимнастикой. Они могут в течение нескольких секунд вызвать у себя желаемое психическое состояние или отстранить различные явления, «разрядить» отрицательные эмоции… Да, молодец Гуркин: выработал железную выдержку, замечательно владеет собой!»

Один из выступающих — представитель госторгинспекции — зачитал несколько жалоб покупателей на магазин «Канцтовары». Только он закончил, лицо Антона Петровича вдруг перекосилось, точно от непереносимой боли.

— Довели все-таки человека, — шепнул директор заму. — Даже он не выдержал.

— Все же надо, чтобы Гуркин ответил на критические замечания. А то, как обычно, отмолчится…

И вдруг в тишине, когда один оратор шел на свое место, а второй пробирался на трибуну, раздался полуистерический возглас Гуркина:

— Гол! Гол! Вышли в финал! — И тут же, видимо, от неосторожного движения, он уронил на пол плоскую коробочку размером чуть больше спичечной, но тут же ее ловко спрятал в карман.

И соседи, и многие члены президиума не поняли, что произошло.

— Очевидно, это результат волнения, — чуть слышно сказал директор.

— Точно определили, — с оттенком иронии в голосе ответил зам. — Любимая футбольная команда Гуркина чуть не проиграла…

— Да при чем здесь футбол?

— А при том, что на всех совещаниях и семинарах он прятал в боковой карман транзисторный приемник «Микро», а наушник прикрывал рукой… Когда шли музыкальные передачи, он сидел задумчивый, как влюбленный, и мудрый, как диссертант. Репортаж о спортивных состязаниях тоже слушал спокойно. До поры до времени. А вот футбольный матч подвел. Не выдержал, сорвался товарищ Гуркин!

— Может, все это твои досужие домыслы.

— Да я своими глазами видел на полу транзистор «Микро». Зрение у меня, слава богу, стопроцентное!

— Слово предоставляется товарищу Гуркину, — объявил директор.

— А я не просил…

— Знаю. Но на замечания и претензии принято отвечать.

Антон Петрович оказался на трибуне и стал искать какие-то записи, видать, припасенные на всякий случай. Обшарил все карманы — нет. И ненароком выудил, словно напоказ, приемничек со всеми приспособлениями. В наступившей мертвой тишине раздалось тоненькое попискивание: «Пи-пи-пи…» Зал разразился хохотом.

— Вот тебе и аутогенная тренировка!— промолвил директор, устремив гневный взор на саморазоблачившегося руководителя канцтоварной точки.

Вероника третьи сутки не спала: мучительно искала подступы к сердцу Вячеслава Иннокентьевича Ковалевского.

И впрямь, такая удача выпала — напрямую «вышла» на деятеля кинематографа: сегодня вечером она будет в гостях у подруги, куда приглашен и Ковалевский.

Вячеслав Иннокентьевич, как и следовало ожидать, оказался молодым, идеально стройным, с интеллигентными усиками, но, к сожалению, уже «закольцованным» — женатым.

Но Вероника не пала духом — ей удалось устроиться рядом с почетным гостем, и она тут же повела фронтальную атаку: рассказала несколько загодя выученных киноанекдотов, ловко вворачивала в свою речь специальные термины, почерпнутые из журнала «Искусство кино», обворожительно улыбалась, настойчиво демонстрируя соседу свой фотогеничный профиль (так, во всяком случае, единодушно утверждали знакомые ребята).

Ковалевский внимательно слушал и шутил, но почему-то избегал разговора о своей работе.

«А, понятно! Надоели поклонницы и соискательницы главных ролей», — решила Вероника и зашла с тыла. Она поведала о своей тяге к киноискусству, родившейся еще в детском саду, о своей неизбывной вере в торжество справедливости и в чутких людей.

Насчет справедливости и чуткости он поддержал тираду, а вот о кино — снова ни гу-гу.

Кинодеятель предложил девушке сигарету.

— Спасибо, не курю — берегу голос для будущей профессии, — и заговорщически улыбнулась.

Когда выпили еще по бокалу шампанского, девушка, рвущаяся на экран, вытерла скупые слезы и спросила в лоб:

— Дорогой и глубокоуважаемый Вячеслав Иннокентьевич, понимаю, как вам тяжек груз популярности и натиск неудачливых, но честолюбивых киногероинь. И все же прошу вас об одном, — Вероника исторгала из самых потаенных глубин потрясающие волнительные голосовые нотки, — дайте мне возможность на первый раз сыграть хотя бы эпизодическую роль…

Сосед посмотрел внимательно на новую знакомую и очень сдержанно промолвил:

— Простите, я вас не понимаю…

— Догадалась — интрига! Кто-то уже успел вам сообщить, что я якобы нигде не учусь, не работаю и даже провалилась на конкурсе в районный народный театр. Вранье — из зависти к моей оригинальной внешности и незаурядным данным.

— Повторяю, произошло какое-то недоразумение. Никакого отношения к кинематографу (не считая того, что я аккуратный зритель) не имел и не имею.

— Так почему же хозяйка, моя закадычная подруга, клялась, что вы кинолог?

— Верно, я кинолог, инспектор-кинолог. А это означает, что работаю с служебно-розыскными собаками.

— Разыгрываете! — все еще не теряла надежду Вероника.

— Спросите у родителей хозяйки или хотя бы у вашей соседки справа.

— Эх, высечь бы тех, кто придумывает такие названия профессиям и вводит в заблуждение скромных девушек! — Вероника ловко вытащила из сумочки сигарету и закурила.

Вторую неделю Сашка Евстягин гостил в родной деревне, но все еще не умолкали толки о его неслыханной болезни.

И впрямь, с виду он — богатырь, кровь с молоком. Щеки — будто кто сверх меры надул ярко-розовый детский шар. Пиджак и вовсе ни на одну из трех пуговиц не застегивался. Ну прямо, без предварительной проверки, включай его в секцию тяжелоатлетов. А медицина определила…

Старая доярка — Клавдия Васильевна — даже несколько раз монолог перед своими товарищами в обед произносила:

— Вот ведь как бывает. Всего три года назад, извиняюсь, сбежал Санька из села. В должности пустяковой — завларьком по приему посуды нынче состоит. А вернулся уже с автомобилем под названием «Запорожец». С заграничным радиоприемником. При часах золотых. А два чемоданчика, сплющенных, как пирог дорожный? Говорят, специально для дипломатов и заграничных командировок. Да и женка — поперек себя шире и вся в кольцах, серьгах и браслетах… И из себя Евстягин еще статнее стал. Будто его одними сливками да какавой отпаивали. Видела ранним утром: заряжался он железными шарами на палке, как трактор трудился, — одно заглядение смотреть… — Клавдия Васильевна в этом месте обычно переводила дух и, проверив, все ли пуговицы застегнуты на халате, тяжко вздыхала: — Жить бы ему припеваючи, мурлыкать, как кот в масле. А его беда из-за угла подстерегала — тайная, никому не известная хворь вселилась.

— А как она называется? — спросила подопечная Васильевны, недавняя десятиклассница Настя.

— Уже объясняла тебе, второй раз не выговорю. Впервой узнала. И никто еще у нас не слыхал о такой болезни…

— Может, ошибка какая, — заметила одна из напарниц. — Врачи тоже могут дать промашку.

— Нет, — твердо ответила Васильевна. — Целая комиссия подтвердила, как его называют…

— Диагноз, — подсказала Настя.

— Вот-вот, его самого…

— Конечно, Санька завсегда лежебокой был и за длинным рублем сбежал из бригады, но все равно жалко, — продолжила Васильевна. — Человек ходит здоровенный, веселый, как картинка по телевизору — с южного моря, а уже ему на роду написано подбивать бабки — расставаться со своею очень красивой жизнею.

— Да что вы раньше срока запричитали, Клавдия Васильевна? — спросила Настя.

— И работящая ты, — перебила старая доярка, — и образование полное имеешь. И от парней отбоя нет. И активистка комсомольская. И поешь лучше всех. А сердце у тебя, девка, без отзыва на чужую беду.

— Зря вы меня критикуете, — Настя поднялась, ловко расправила белоснежный халат и блеснула глазами. — Узнала я, что за болезнь страшная у бывшего нашего односельчанина. Бригадир попросил его помочь — сенокосная пора, каждая пара рук на вес золота. А Евстягин в ответ вынул из бумажника курортную карту за тремя подписями. Там — черным по белому — диагноз: ожирение второй степени…

— Эти слова я и без тебя понимаю, — бросила Васильевна. — Вон у сватьи Кузьминичны эта же хворь в наипоследней степени…

— …А дальше записано: гиподинамия.

— Вот-вот, это и есть название страшной хвори! Мне Санька разов пять перечитал это решение медицины.

— И мне жена завларьком чуть не со слезами на глазах бумажку эту вчера показала, — улыбнулась Настя. — Клавдия Васильевна, да он и вас специально иностранным словом шлепнул. По-русски же это означает — недостаток двигательной активности. А еще проще: физическим трудом сорокалетний Евстягин не занимается. И питается слишком калорийно…

— Ты говори без непонятных слов.

— Слишком сытно и жирно. Ясно?

— Вот ведь прохиндей! — возмутилась Васильевна. — Я его при всех так расчихвостю, что он про всю свою динамию забудет и на третьей скорости из деревни рванет.

Ну, вроде эпидемия разразилась — до того длинными в эти дни были очереди к стоматологу. А у заврайкомхозом Студеникина зубы так нестерпимо разболелись, что пришлось пойти в поликлинику.

Проскочить вне очереди не удалось — стеной встали все алчущие добраться до страшного кресла и адской бормашины.

Опустился покорно заврайкомхозом на стул и, охая, стал ждать. Время начинать прием, но врача все нет. Отзвенели часы десять, четверть, пол-одиннадцатого, одиннадцать. И только тогда в коридоре появилась молодая, похожая на начинающую кинозвезду женщина и величаво вошла в кабинет…

Назавтра она начала прием тоже с опозданием на сорок пять минут. И снова в очереди со Студеникиным оказалась старушка с лукавыми глазами. Разговора она не завязывала, только почему-то все приглядывалась к соседу…

Спустя несколько дней у Студеникина, словно по графику, заболел еще один зуб. И опять оказался рядом с любознательной старушкой. Когда схватился за щеку, она вдруг спросила:

— Что, плохо, сынок?

— Ясно, что нехорошо. Да еще опять нахально опаздывает эта врачиха! Безобразие!

— Конечно. Раз написано с десяти, стало быть, и полагается минута в минуту за дело браться.

— Напишу такую жалобу, что не поздоровится.

— Правильно, сынок. Только ты в этой бумаге покайся и пропиши, что и сам безобразничаешь!

— Вы что, бабушка, от зубной боли заговариваетесь?

— Бог миловал! Завсегда в трезвом разуме… Поясню, раз не признал меня. Три недели ходила к тебе на прием. Насчет душа хлопотала…

— Не помню.

— Вот я и напоминаю… И ни разу ты, сынок, в срок не начинал. Случилось, вместо девяти только к обеду явился. А однажды вовсе ушел и ничего нам не сказал.

— Наверное, были срочные и неотложные задачи…

— Не знаю, какие там дела отложные или неотложные. Понимаю только, раз написано на стекле — принимай точно, как по закону…

В это время подошла медсестра и объявила:

— Граждане больные, врач-стоматолог сегодня принимать не будет. Вызвали на семинар.

Студеникин с огорчения затопал ногами и что-то злое пробормотал. А соседка успокоила:

— Закаляйся. Потихоньку приучишься и перестанешь дергаться. Я вон поначалу тоже нервы изводила в твоей приемной. А потом приобвыкла. Видишь, пригодилось — спокойная я сейчас, будто кашу внукам варю.

Тимофей Пробкин так клятвенно и горячо обещал раз и навсегда «завязать», что жена его Елена даже прослезилась.

— Вот увидишь — не только в рот не возьму, за километр буду обходить все гастрономы, буфеты, рестораны. Даже фильмы и спектакли с «бутылкой» не буду смотреть, — и муж вытер мелкокалиберные слезы. — Даже песни про выпивку и то перестану слушать! Теперь из жидкостей признаю только кефира лимонад и минводу, — и он торжественно погладил по голове сизо-желтую овчарку — Карабаса. Та взглянула на хозяина и, словно подтверждая его слова, обошла стол, прикрыла глаза и прилегла у дверей…

В пятницу вечером Пробкин исчез. Шесть, семь, восемь, девять — а он все с работы не возвращался.

Жена с тревогой поглядывала на часы, отдергивала оконную занавеску, открывала двери и спускалась на первый этаж, а супруга и в помине нет. Позвонила друзьям его, затем мастеру.

— Не знаем. Разошлись четыре часа назад.

— Никто его не задерживал — ровно в семнадцать ноль-ноль закончили…

Лена рассеянно посмотрела на овчарку, затем вдруг потерла виски и, взяв комнатные туфли мужа, сунула Карабасу под нос:

— Нюхай! Бери след!..

Спустя несколько минут Пробкина вышла с собакой из подъезда. Натягивая поводок, овчарка резво тянула хозяйку вперед… Прошли улицу, переулок, площадь, еще две улицы, и в тупичке четвероногий сыщик бросился к обшарпанным дверям, над которыми — вывеска с подтекстом «Буфет-пельменная»…

В чаду, шуме, толкотне Карабас не растерялся: проскочил между столиками и решительно подбежал к крайнему, что в самом темном углу. Схватив хозяина за рукав пиджака, он потащил его к выходу, где стояла жена.

— Ты что! — пролепетал Тимофей. — Зачем пришел?.. Я тебя не приглашал! Своего кормильца?! Оскорбляешь!.. На место, псина!

Но псина молча вывела его из буфета. Пробкин оказался лицом к лицу с супругой.

— Две недели искал тихий уголок!.. И все-таки пронюхала… Некрасиво! Мне требуется нормальная обстановка… И еще я люблю пельмени… Имею право!

А овчарка по-прежнему молча, но неуклонно вела хозяина вслед за супругой.

— Примите телефонограмму, — раздался в трубке голос вышестоящей секретарши. — «Сегодня, в шестнадцать ноль-ноль явитесь с последним пятидневным отчетом. Директор заготконторы райпотребсоюза Каплунов». Все понятно?

— Все ясно, — ответил заготовитель Гулюк.

Спустя несколько минут он погрузился с головой в подготовительную работу. А без пяти четыре уже во всеоружии сидел в кабинете директора.

Первым Каплунов поднял Гулюка. Тот вскочил, одернул пиджак и стал вытаскивать бумажки из девяти карманов, дислоцированных на импортном костюме, и что-то читать…

Директор, видимо, поначалу решил, что заготовитель малость выпил и заговаривается; его же коллеги смекнули: «Разволновался, вот и в голове окрошка непутевая».

А Гулюк, воодушевленный тишиной, начал заново повторять, теперь уже на память, цифры:

— Молока закуплено с двадцати пасек… мяса — на пятьсот литров больше, овощей вместе с кишечным сырьем… шерсти сушеной… грибов тонкорунных…

— Ты что, насмешки демонстративные строишь или исподтишка место получше подыскал?

— Почему? — оратор быстро заморгал ресницами, точно вспугнутая бабочка-капустница крыльями. — Разве я позволю? Разве я не стараюсь, не прилагаю, не делаю соответствующих выводов?

— Довольно! — хватанул кулаком по столу директор. — Покажи свои шпаргалки!

Собравшиеся дышали чуть слышно, а один — простуженный — надрывно, но глухо кашлял в кулак, с жалостью поглядывая на посеревшего приятеля.

Гулюк обреченно вытащил из карманов листки и протянул их Каплунову. Тот разложил их так, будто играл в подкидного, и стал рассматривать…

— Ясненько. Дела не знаешь, лодырничаешь, на рыбалке неделями забавляешься. А когда ответ держать — шпаргалки, как второгодник, изготовляешь. Давно приметил, что ты из карманов, строго по расписанию, вытаскиваешь отчетные сведения. А на этот раз все перепутал. Как нерадивый школяр! Неужто, Гулюк, ты полагаешь, что так можно выполнять доверенные обязанности?! Надеешься, что подобный стиль сойдет с рук? Ошибаешься, и притом с серьезнейшими, для тебя лично, последствиями! — Директор отпил воды из стакана и закурил.

Заготовитель по-прежнему стоял, покрываясь то испариной, то легкой изморозью: «Все! — мелькнуло в его голове. — Сдам сейчас отчеты, документы, квитанционную книжку, деньги и поеду домой без должности, зарплаты, премий и приварка».

— Предупреждаю, Гулюк, навеки, — продолжал руководитель конторы, — если в следующий раз не выучишь цифры или не разложишь сводки по карманам в надлежащем порядке — уволю!

Садился зам завотделом снабжения Ломтиков всегда так, что директор фабрики Калачанский — от первой до последней минуты совещания — видел, как он воспринимает все разъяснения и указания. Прямо-таки не лицо, а динамичный мультфильм, отображающий малейшие движения мысли, разнообразнейшие эмоциональные всплески сверхвнимательного слушателя.

Даже не наблюдательный человек мог все прочитать на ломтиковском лице: по глазам, губам, щекам и слегка движущимся ушам. Некоторые участники заседаний и совещаний, даже не глядя на директора, с помощью самодеятельного мима вполне детально улавливали смысл речей Калачанского.

И глава фабрики так привык ориентироваться на многоречивую физиономию снабженца, что в те дни, когда Ломтиков был в отпуске или болел, иногда терял нить разговора, говорил коряво и вяло.

Директор ценил такое внимание, удивительнейшую живость восприятия, что нередко ставил Ломтикова в пример, хотя тот отличался устойчивой разболтанностью и верхоглядством. Фабричные остряки даже замечали: «Не успел Ломтиков в немом кино сделать карьеру, сейчас наверстает…»

И вдруг «стрелка компаса» решительно устремилась к непогоде, а потом и вовсе разразилась гроза…

А произошло вот что. Директор произносил очередную нерегламентированную речь. Сразу же для разгона бросил взгляд на первый ряд — снабженец сидел на привычном месте. И тот стал исправно и своевременно кивать, улыбаться шуткам оратора, вздыхать, хмурить брови, качать головой.

Но спустя четверть часа Ломтиков неожиданно отключился, в три погибели согнулся и вперил взгляд в пол. Оратор нахмурился и повысил голос. Видно, до замзава все же дошло (сработал рефлекс), и он вздернул голову. Тут-то директора ошарашило: полагалось утвердительно кивать, а Ломтиков из стороны в сторону мотал головой; там, где надо было улыбнуться, — он корчил страдальческие рожи, а когда докладчик ждал от образцового слушателя возмущения — тот откинулся и закрыл глаза.

В ответ разгневанный директор на ходу перестроился и стал разносить снабженцев вообще, а Ломтикова в частности.

— Мы не будем терпеть вашей вопиющей безответственности! Это я к вам обращаюсь, Ломтиков, а вы за птичками беспечно наблюдаете и весенней погодой демонстративно любуетесь…

— Да нет у меня никаких сил, — глухо пробубнил замзав.

— А если нет сил — подавайте в отставку!

— Ради бога…

— Научились бы критику воспринимать, а не адресоваться, извините, к богу… После заседания зайдите ко мне! Там и поговорим по душам. Здесь же не будем растранжиривать время — наше, так сказать, общефабричное достояние!

…Спустя часа два снабженец робко вошел в кабинет директора.

— Что с тобой случилось? Не выспался? Замечтался? Или попросту — обнаглел и распустился?!

— Да нет… Неожиданно зубы жутко разболелись… Света родимого не вижу… Простите…

— «Простите»! Надо было это предусмотреть и вовремя к врачу сходить. Или взять бюллетень! А не сидеть на почетном месте и дезориентировать руководителя не совпадающим с планом докладчика выражением лица. Хорошо еще, что я опытный оратор. А другого вполне мог бы с ритма сбить и сорвать мероприятие. Переварил?

— Конечно.

— Тогда иди и срочно вырви зуб. И не забудь — послезавтра заседание… Смотри — не исправишь ошибку — по зубам получишь! — миролюбиво пошутил директор и слегка подтолкнул к двери недисциплинированного подчиненного.

Заместитель пришел на работу пораньше, чтобы первым обрадовать своего начальника. Когда тот явился, заместитель осторожно положил на его стол толстенькую, смахивающую на раздавленный пуфик Книгу отзывов посетителей выставки мебельных изделий.

— Зачем принес? — насупился хозяин кабинета. — Что, сам не можешь ответить на придирки и ехидные пожелания занудливых посетителей?!

— Да что вы, Михаил Григорьевич! От нападок мы вообще отбиваемся. Глубоко понимаем, что нельзя загружать вас такими мелочами.

— Так в чем же дело?

— На двадцать шестой странице сделал запись какой-то Синягин.

— Ну и что? Пусть он будет хоть Краснягин, — улыбнулся начальник собственной остроте. — Но я-то при чем? Слава богу, вверенный мне аппарат — солидный и в состоянии любому и всё исчерпывающе разъяснить.

— Нет, нет, Михаил Григорьевич. Отнятии не жалуется и ничего не просит… Он выражает восторг нашей продукцией. А в заключение так формулирует свое индивидуальное впечатление. — Зам ловко открыл книгу на нужном листе и стал читать: — «Возмущен необъективными отзывами. Только злопыхатели могут так охаивать изделия, выполненные с блеском, вкусом и любовью. Поэтому хотелось бы мне встретиться с руководителем управления и посоветоваться, как лучше написать статейку об успехе данной выставки…» Ну, а далее его координаты.

— Приглашай! Пошли за ним машину! — И начальник домовито засопел.

…Зам ввел в кабинет среднего роста мужчину и представил:

— Приглашенный вами товарищ явился.

— Очень приятно. Здравствуйте, дорогой Синягин. — Михаил Григорьевич пошел ему навстречу, пожал руку и усадил в кресло. — Всецело поддерживаю ваше благородное предложение, отраженное в отзыве… Пожалуйста, курите, — и протянул пачку папирос. — Чем могу помочь? Готов от всей, как выражаются, души и не жалея времени.

— А вот чем… Работаю я столяром. На вверенной вам фабрике. Начальник нашего цеха — пьяница, невежда, грубиян и потакает бракоделам…

Михаил Григорьевич привстал.

— Трижды писал вам — не отвечаете. Приходил несколько раз на прием — объяснили, что вы заняты. Тогда решил пробиться к вам через «Книгу отзывов». Удалось…

— Это обман и даже преднамеренный! — Начальник повернул голову и метнул раскаленный взгляд на зама. Тот от неожиданности и испуга прижался в уголке, за огромной пальмой…

— Не возражаю. Так вот, — продолжал Синягин, — расскажу обо всем подробнее. Не поможете — и впрямь напишу в печать, только не о показном блеске…

— Заберите. — Михаил Григорьевич швырнул Книгу отзывов в дрожащие руки зама и уселся в кресло.

Пришлось ему выслушать непрошеного посетителя.

Терапевт Котиков полулежал в кресле, обхватив голову, и поминутно судорожно отпивал из стакана воду. А давно известная больная Мария Егоровна сидела, развалившись на стуле, и победоносно смотрела на лекаря. В руках она держала исполинский портфель и нежно его поглаживала. Когда женщина ловко вытащила какую-то бумагу, Котиков побледнел, взглянул на гору вырезок, разбросанных на столе, икнул и вовсе повалился на бок…

Наблюдавшая все это медсестра, неслышно вошедшая в кабинет, бросилась к врачу — подложила под голову подушку, дала ему какие-то капли и побежала в соседний кабинет к коллеге Котикова, а затем в процедурную за шприцем.

Когда вернулась с врачом — увидела ту же картину, только застарелая посетительница уже бережно складывала в портфель вырезки…

— Выйдите, пожалуйста. Вас через несколько минут примет другой врач…

Только Котиков пришел в себя, его коллега — тоже недавний выпускник института — настороженно спросил:

— Что с тобой, старик? Ты же никогда не болел. Первые разряды по бегу, лыжам и самбо. И вдруг — тяжелейший приступ…

И Котиков, растягивая слова, поведал:

— Лечащий врач этой дамы в отпуске… И, видимо, не успел подготовить меня к встрече… Вот она на беззащитного и набросилась… Я слово, а она — два. Я вопрос — а она дюжину. Я предполагаемый диагноз, а она — косяк своих. И все точно сформулированные, и все с ссылкой на популярные и специальные медицинские журналы и газету.

Поначалу проявлял терпение, выдержку. А когда она сунула под нос пачку новых вырезок и потребовала в «соответствии с новейшими популярными рекомендациями» переписать еще несколько рецептов, почувствовал под ложечкой жжение, виски сжало, будто меня нокаутировали, а язык вовсе отнялся. Вот тогда она меня и доконала: «Зря, уважаемый молодой человек, не следите за литературой, живете старым багажом… Лучше, пока не поздно, меняйте профессию. Вы, конечно, извините за грубость, но я весьма просвещенный в медицине человек. Мой лечащий врач, если хотите знать, без совета и согласования со мной даже валерианку не выписывает… Почему вы побледнели?.. Подождите, сейчас найду этот симптом, — и стала рыться в портфеле. — Сразу же помогу вам». И когда она вытащила какой-то справочник и том медицинской энциклопедии, я потерял сознание…

В это время тихо отворилась дверь, просунулась голова Марии Егоровны и раздался ее голос:

— Молодые люди, скорее кончайте консилиум — я жду! Мое состояние вызывает опасение: дорога каждая минута! — И резко прикрыла дверь.

— Вот тут-то, — как позже вспоминала медсестра, — коллега Котикова тоже рядом с ним грузно опустился и сорвал галстук. Правда, я их обоих скоро привела в себя и черным ходом незаметно вывела из поликлиники на воздух.

Только-только ходячие больные уселись за стол и принялись обедать, как в комнату вошел завотделением — молодой врач, похожий на волейболиста-разрядника. Он элегантно поправил отвороты отглаженного халата и торжественно произнес:

— Уважаемые пациенты, мне хочется обратиться к вам с краткой речью-уведомлением. — Больные положили вилки, ложки и повернули головы в его сторону: их заинтересовал необычный тон оратора. Сдавалось, что он сообщит сейчас о каком-то эпохальном медицинском открытии или о том, что все ранее установленные диагнозы и произведенные анализы оптом опровергаются и обитатели палат могут немедленно разъехаться по домам… — Как известно, — продолжал молодой человек, — врачи тоже хворают…

— Само собой, — подтвердил щупловатый старичок и взъерошил рыжий бобрик. — Они, конечно, тоже люди…

— Именно, — одобрительно промолвил врач. — Так вот, к нам прибыл на лечение главный терапевт области кандидат наук Михаил Климович…

— А что у него? — поинтересовался любознательный дедок, тщательно пережевывая манную кашу.

— Не в этом суть… Просьба к вам, уважаемые товарищи, не беспокоить областного специалиста вопросами, не обращаться за консультациями, не рассказывать об истории ваших болезней, о самочувствии и т. д.

— Учтем, — энергично бросил сосед рыжего старичка. Завотделением пожелал больным доброго аппетита, быстрейшего выздоровления и направился в палату, где разместили главного терапевта… Тихо приоткрыл дверь и тут же отпрянул: у постели Михаила Климовича, как за семейным столом, кучно сидели несколько неходячих больных. У каждого в руках — пачка рецептов, анализов, рентгеновских снимков. А один — толстый, в респектабельном пенсне — держал наперевес фонендоскоп («Купил на всякий случай, — охотно объяснил он интересующимся. — Вдруг в лечебном учреждении не хватает инструментария или имеющиеся в наличии неисправны!..»).

— Входите, входите! — дружелюбно пригласил больной с персональным фонендоскопом.

Завотделением прикрыл дверь и побрел в свой кабинет. «Просчитался, — досадовал он на себя. — Ходячих предупредил, а вот запаса энергии лежачих недооценил. Как же теперь Михаилу Климовичу в глаза смотреть?»

От невеселого раздумья молодого специалиста оторвало резвое шарканье: из столовой напрямик в палату главного терапевта прошмыгнули старичок со спортивным бобриком и его сосед.

Сразу же после планерки меня вызвал редактор. Он неторопливо спрятал в футляр очки и, как обычно, тихо сказал:

— Прочитай внимательно жалобу и сегодня же выезжай в Гремяченский район. Сдается, это не кляуза, а крик исстрадавшейся души.

Я прочитал письмо и пожал плечами.

— Зря удивляешься. И на самом маленьком посту в избытке можно обладать такими милыми качествами, как грубость, самодурство. Ясно? — И сам же ответил на вопрос: — Не сомневаюсь. Командировка уже выписана.

Вновь перечитал письмо. Автор, колхозный учетчик, сообщал:

Подчеркнул главные обвинения. И тут же набросал примерный план будущих бесед в Редькино и Гремячьем:

Это была уже не первая командировка — второй год после окончания пединститута работал в областной газете. Но все же волновался: тема животрепещущая и интересная, да и задание — самого редактора.

В Гремячье приехал чуть свет и тут же отправился в Редькино. У входа в правление стоял рослый плечистый мужчина. И представьте себе: это был Федор Пчелкин. Он обрадовался, когда узнал, что я из редакции и прибыл по его сигналу. Угостил папиросой и загремел басом:

— В правлении, кроме бухгалтера, сейчас никого. Все критические факты я, как в протоколе, описал в жалобе. Могу и свидетелей прислать к вам: фуражира и завскладом. Дополнят и от себя обрисуют нетерпимую обстановку.

Я поблагодарил и сказал, что сначала побеседую с Карпенко, а вечером встретимся в правлении. Сам же мысленно представил, каким богатырем должен быть завклубом, если он нагнал такой страх на учетчика, смахивающего на метателя ядра.

…Клуб нашел без труда. В маленькой комнатке, заставленной музыкальными инструментами, макетами стенгазет, красками и различной разговорно-записывающей техникой, увидел высоченного усатого мужчину с огромными ручищами и хрупкую белобрысую девушку, подстриженную под мальчишку. Поздоровался, показал редакционное удостоверение и обратился к мужчине, разглядывавшему свежий номер «Боевого листка»:

— Вы, конечно, Карпенко?

— Нет. Я секретарь парторганизации. А завклубом — Валентина Карпенко, — и глазами указал на девушку. Несколько минут я молчал: прямо-таки опешил. Потом вынул письмо из блокнота и без всяких предисловий прочитал. Девушка рассмеялась, а секретарь осторожно присел на стул и продолжил: — Если вдуматься — Пчелкин сам себе полную характеристику дал. А «обвинения» учетчика могу пояснить… Верно, Первого мая Валя вместе с дружинниками не пустила Пчелкина, завскладом и фуражира в клуб. Потому что пьяные были и сквернословили.

— Я им до этого несколько раз давала от ворот поворот, — вставила девушка.

— И правильно делала. — Усач не спеша поднялся и снова словно бы припечатал стул к полу. — Справедливо также, что Валентина его обзывала пьянчугой, бузотером, дебоширом и другими «некрасивыми», но вполне демократическими словами. Не буду опровергать также, что завклубом продернула выпивох в стенной печати и радиогазете. И карикатуры ее не в бровь, а в глаз бьют… Кстати, товарищ корреспондент, Валентина Карпенко после десятилетки по нашей путевке в культпросветшколе училась. И скажу без опаски при ней: диплом не зря получила. Поет, пляшет, газету умеет оформлять, драмкружок организовала. Даже частушки сама сочиняет… — Валя опустила голову и что-то рисовала на старой таблице выигрышей. — Между прочим, в клуб наш, как в областной театр, — продолжал секретарь, — в одежде не проскользнешь. А за семечки — штраф: три раза на кинофильмы не пускают. Если же кто куражиться начнет — дружинники с ходу образумят. Недавно по настоянию заведующей клубом дело о безобразном поведении Пчелкина и его «адъютантов» передали в товарищеский суд. Вот, чтобы смягчить приговор, он в редакцию и метнулся…

Я ничего не записывал, а только слушал, изредка поглядывая на худенькую рыжеватую девушку. Она тоже молчала и по-прежнему рисовала каких-то человечков.

Затем я рассказал о разговоре с обиженным учетчиком и попросил пригласить его свидетелей.

Вскоре явился молодой киномеханик (как позже выяснилось, страстно мечтавший о карьере конферансье) и скороговоркой сообщил:

— Свидетели наотрез отказались беседовать о письме Пчелкина. Они отмежевываются от своего приятеля, чтобы не схлопотать «зарубки» на товсуде… К письму в редакцию, заявили они, не имеют никакого касательства: «Федор сам сочинял. Правда, он просил подсобить, когда приедет корреспондент. Но мы не согласны. Будем менять линию. А то от воздействий общественных не оберешься неприятностей. Дети родные и те стали корить…» — так они резюмировали свое интервью…

Долго еще мы беседовали с Валей о клубных делах. Когда уходил, признался, что представлял ее этаким молодцом из былин, только с буйной необузданной силой — во вред людям… Карпенко долго и заразительно смеялась.

С колхозниками тоже говорил. Все в один голос: «До Карпенко не клуб, а холодная и грязная кинозабегаловка была. А нынче — так и тянет туда. И культурно, и интересно, и весело…»

Когда уезжал, ко мне грузно подошел Федор Пчелкин.

— Так вы в печати напишете про Карпенко?

— Думаю, что да. И вас непременно не обойдем.

— А зачем? Я просто сигнал дал… Мне славы не требуется. И так проживу…

— Нет уж — без славы вам не обойтись.

— Будешь петь! — сказал председатель фабкома Стафеев. Экспедитор Яшкин пытался возражать, доказывал, что голоса и в помине нет, что еще в школе он доводил до отчаяния молодую учительницу. Но профсоюзный вожак твердо заключил: — Надо! Хор все еще некомплектный. Да и у тебя рост, фигура. Солидно будешь смотреться на заднем фоне. Тебе и на скамейку не придется становиться… Занятия сегодня в шестнадцать ноль-ноль.

Экспедитор — человек аккуратный, дисциплинированный — отпросился на час раньше у начальника отдела и явился в клуб в назначенное время.

Хормейстер Олег Павлович тут же внес его в список и поставил в третий ряд. Но с первых же тактов Яшкин стал вносить диссонанс.

— Да что с вами сегодня?

— А у меня всегда такой голос, — робко ответил командированный певец.

— Ладно, останьтесь после репетиции. Проверю, помогу…

Но и через две недели сдвиги у новичка не наметились.

— Да у вас же начисто ампутированы слух и голос! — однажды в сердцах воскликнул руководитель хора. — Сами маетесь и другим мешаете…

Спустя месяц, перед самым смотром, председатель фабкома пригласил Яшкина.

— Подводишь! Филонишь! Ослабляешь вокальный актив!

Экспедитор промолчал.

— Да еще обманываешь и рабочее время транжиришь! На репетициях не бываешь!

— А вы смотрели журнал регистрации?

— К чему? И так ясно.

— Но все же…

— Ладно, раз упорствуешь — идем в клуб. Через четверть часа как раз начнется очередная репетиция певцов.

…В закутке, у самой сцены, хормейстер показал Стафееву журнал. Против фамилии экспедитора сплошь стояли «крестики».

— Извини, Яшкин. Дезинформировали меня, — искренне покаялся профсоюзный руководитель.

— Да нет же, — вздохнул богатырской грудью экспедитор. — Я действительно не бываю. Товарищ хормейстер разрешил…

— Даже просил, — горячо поддержал Олег Павлович.

— Данных у меня и в помине нет, — продолжал бывший член вокального актива. — Зачем же хор подводить и нервы товарищу дирижеру трепать?

— Ладно! — Стафеев поднялся, вошел в норму и, повернувшись к экспедитору, решительно возвестил: — С завтрашнего дня будешь посещать хореографический ансамбль.

Когда телятница исполнила романс «Пара гнедых», бригадир Поваренков вынул из брючного кармана блокнотик и стал что-то записывать. Сидевший неподалеку колхозный комсорг электрик Алексей обратил на это внимание и тут же перехватил настороженный бригадирский взгляд…

Концерт был в зените. Колхозники горячо аплодировали самодеятельным артистам. Но Поваренков продолжал делать пометки. Теперь он то и дело осуждающе, даже сурово, смотрел в сторону улыбающегося комсорга: «Все радуется…»

Назавтра бригадир принес секретарю парткома колхоза заявление:

Открылась дверь и вошел Алексей.

— На ловца и зверь… На, изучи жалобу. — Чуть приметно улыбнувшись, парторг протянул заявление.

Комсорг мигом прочитал.

— Честное слово, не думал, не гадал, что наш безобидный концерт вызовет у Петра Семеновича такую здоровую самокритику!

Задолго до начала совещания культпросветработников Павел Азарович мысленным взором видел уже отчет, напечатанный в местной газете: «Художественный руководитель Багровского Дома культуры П. А. Сливкин остановился в своем выступлении… Он указал, упрекнул, проанализировал и подчеркнул…»

Докладчик вышел на трибуну. Тут же Сливкин приготовил записку в президиум: «Прошу слова» и стал перечитывать аккуратно отпечатанную на машинке речь. Но вдруг насторожился. Оратор пел дифирамбы областному управлению культуры, а Павел Азарович собирался критиковать.

«Что ж, придется уточнить», — и наглухо зачеркнул авторучкой три абзаца, а поверх каждой печатной строки вписал зелеными чернилами более точную оценку.

Закончил Сливкин непредвиденную работу, но тут снова — закавыка: оратор пожурил областное издательство за репертуарные сборники, а худрук намеревался сказать о них доброе слово…

— Стилистическую правку вносите? — поинтересовался сосед, директор средней школы. — Ей-ей, зря: выйдете на трибуну — все на место станет.

— Вот я заранее все и расставлю по местам.

Но тут Сливкину опять пришлось ваяться за авторучку. Павел Азарович торопливо зачеркивал и вписывал новые формулировки с учетом оценок докладчика: о деятельности филармонии, Дома народного творчества и помощи местных литераторов. Взъерошенный, раскрасневшийся, он вдохновенно совершенствовал текст своей речи, положив листки на подлокотник кресла.

— Зря вы так нервничаете, — успокаивал сосед.

— Не беда. Писатели, говорят, тоже вкось и вкривь правят свои рукописи. И ничего — разбираются, даже книги выпускают…

К концу доклада пришлось уже вносить дополнения не только по горизонтали и вертикали, но и по диагонали.

— Жаль мне вас, — шепнул ему сосед. — Ведь в этаких тропических зарослях даже судебная экспертиза заблудится.

Худрук что-то пробубнил в ответ и вновь судорожно стал просматривать испещренные, помятые листки. Запутался он в поправках основательно, как начинающий рыбак в леске.

— Поступило предложение, — раздался голос председательствующего, — прения прекратить…

Коль бабка Лукерья что прослышит — самое большее через час не меньше двух третей населения поселка об этом узнает. Многие гадали, каким способом она оповещает земляков: вроде бы домашней радиостанции у нее нет и многотиражку Лукерья не издает. А все равно — управляется за шестьдесят минут по всей округе растрезвонить о последней новости. Бабку даже в шутку называли «передатчик многоканальный». А она не обижалась: любого остановит на улице и в упор спросит:

— Слыхал? Чего же зеваешь? Ладно уж, расскажу по знакомству…

Однажды в районной газете даже покритиковали Лукерью: пустила ложный слух, будто поселок за грехи какие-то снесут дочиста («сама видела — уже эшелон пороху привезли»), а потом придумала, что все больницы и сельпо закроют, а вместо них рестораны откроют («при мне больных вызывали и объяснили, что за тридевять земель переведут»). Да мало ли каких «новостей» не приносила она!

А все же любители сенсаций и легковерные люди «клевали» и сами подключались в «работу» — неутомимо передавали недобрые вести.

Вот и на этот раз Лукерья за четверть часа обежала все дома своего переулка и оповестила:

— Вон в газетах и по радио против святых обрядов говорят. Критикуют, извиняюсь, верующих. А сами потихоньку к божественному тянутся… Сегодня рано утром своими глазами видела, как хирург наш, инженер из Сельхозтехники, с автобазы механик, партейный он, говорят, и комсомолец-десятиклассник Слава крещение приняли. Разделись, сердечные, донага на снегу, какую-то молитву сотворили — и все в прорубь.

— И священник был?

— А как же! Видать, за ракитами он прятался, чтобы его за нарушения не привлекли. Люди-то взрослые все, да еще интеллигенция, можно сказать… Точно знаю: все они — безбожники. И вдруг просветление. Ясно, что осторожничать приходится.

К полудню об этом же знали почти все в поселке. Председатель рабочкома автобазы оперативно вызвал механика, а бдительный директор школы — десятиклассника. Разговор был наедине…

Об этом какими-то, только ей ведомыми путями тут же узнала бабка и по второму кругу пошла:

— Слыхали? Выгонять и наказывать будут новых верующих… Милицию к проруби послали… Засудят еще бедолаг. В младенчестве надо крестить — тогда сейчас бы не маялись…

Уже кончала Лукерья обход — в последний дом, что на краю переулка стоит, вошла. Стала рассказывать, а дружок Славки, Юрка, вдруг засмеялся:

— Да вы сочиняете все, Лукерья Сазоновна!.. Это же самые простые «моржи», а не святые!

— Не богохульничай! От горшка три вершка, а уж встреваешь в разговор… Как хулиган последний!

— Да послушайте вы: секция «моржей» у нас создана. Вот они и купаются в проруби. Закаляются, для здоровья очень полезно. Я тоже в воскресенье пойду…

Первый день после новоселья Филипп Евгеньевич Резинкин удивлялся, а потом понял — все объяснимо: «Соседи, видно, узнали, кто я. Вот и проявляют активный интерес… Только почему и пожилые женщины так поглядывают?»

И впрямь, когда Филипп Евгеньевич проходил по длинному двору, многие оборачивались, смотрели на него с уважением.

«Ну и что? — твердо вышагивал в наимоднейших «платформах» Резинкин. — Во-первых, мое место в жизни города не из замыкающих в таблице розыгрыша. Во-вторых, я еще вполне могу привлечь внимание женщин всех возрастов».

В субботу двое из наиболее смелых поклонниц встретили Филиппа Евгеньевича у подъезда, извинились и робко попросили контрамарки.

— Это можно, — широко улыбнулся кумир и вынул из кармана плаща две картонки со штампом.

Девушки стали горячо благодарить.

— Не стоит так распыляться. Рад буду на все два тайма доставить удовольствие своим новым соседям.

— Простите, — вдруг промолвила одна из осчастливленных и протянула контрамарку. — Что это? «Трудовые резервы». Футбол. Финал области.

— Какая ты непонятливая! — возмутилась подруга. — Концерт состоится на стадионе. Пусть больше людей наслаждается, приобщается к замечательному искусству, — и бросила восторженный взгляд на соседа.

Резинкин закурил и выпятил губы от удивления:

— Какой концерт?.. Впрочем, настоящий футбол газетчики иногда именуют спектаклем, представлением, зрелищем. Стало быть, можно — и концертом…

— Да нет же, — перебила неблагодарная девушка. — Мы очень хотели послушать ваш сольный концерт…

— Что с вами, юные гражданочки? — Резинкин не понимал и не любил шуток. — Я за всю сознательную жизнь ни одной песни не спел, слава богу.

— Кто же вы? — в один голос спросили соискательницы контрамарок.

— Почти двадцать лет, — гордо ответил Резинкин, — занимаю должность заведующего хозяйством стадиона и один месяц каждый год — и. о. директора!

— Мы приехали из района. Теперь — ваши соседи. Слышали, как вы репетируете, — сказала одна. — Прекрасный голос покорил нас…

— Через наши стены лучше воспринимается, чем в концертном зале, — добавила другая. — Часами мы слушали, не выходя из квартир, чудесные концерты…

— Ха-ха-ха, — завхоз поправил переливающие огнями чудо-запонки и наконец промолвил: — Перепутали, уважаемые. Надо мной действительно живет штатный певец из оперного театра. Не дает, соловей-разбойник, мне покоя… Его-то вы и слышали. Ну, а коль перепутали адрес — возвратите контрамарки, — и Резинкин протянул руку. — В следующий раз не вводите в заблуждение и других!

Совещание, несмотря на стремительные зигзаги, все же подходило к концу. Выступая в заключение, директор гостиницы Савелий Михеевич Борзенков сказал:

— Повторяю, главное в нашей сервисно-коммунальной деятельности — забота о гостях, безграничное доверие к ним. А теперь — за дело…

И закипела работа. Администраторы и горничные, уборщицы и швейцары, слесари и бухгалтера без малейших передышек ставили рядом с круглыми чернеющие четырехугольные штампы размером в фирменный знак свеклоуборочного комбайна: на простыни и наволочки, одеяла и гардины, полотенца и скатерти, ковры и дорожки, матрасы и покрывала.

Когда уже завершали клеймение, раздался голос заместителя директора:

— Не забудьте — Савелий Михеевич дал также указание обработать самый мелкий инвентарь.

И еще яростнее стали оглушительно хлопать металлические штампы по мочалкам и… туалетной бумаге.

— А зачем бумагу? — робко спросила молодая горничная. — Все равно знаки наши пропадут…

— Не дезорганизуйте! — оборвал зам. — Так рассуждать могут, извините за грубость, только нигилисты.

Большинство сотрудников не знали смысла этого слова, но догадались, что это клеймо словесное, и продолжали срочное дело…

К вечеру задание выполнили. И начали «рассасывать» длинную очередь к окошечку администратора. С трудом успокоили трех особенно агрессивных граждан: один почему-то возмущался тем, что весь день не может оформить номер, переодеться, побриться и пойти на семинар, где должен выступать с докладом; второй от волнения только размахивал руками и бормотал что-то невнятное о том, что он не рассчитался и опоздал на поезд; третий грозился написать жалобу министру, рассказать о том, как его по ошибке закрыли в душевой и ему пришлось восемь часов «сидеть в неволе».

Все же атаки отбили, и зам пошел докладывать директору:

— Все сделали, Савелий Михеевич. Сверх программы заклеймили даже бумажные салфетки в буфете.

— Молодцы! Молодцы! — Борзенков вскочил, молниеносно вытащил из ящика письменного стола резервный штамп и, впав в раж, подскочил к исполнительно-инициативному заму и хлопнул его штампом по лбу, а затем и себя украсил. Отпечатки получились безупречные…

Говорят, что спустя несколько дней выявилась чудодейственная особенность этих штампов: дома, в семейной обстановке, и на улице их не замечали — они становились бесцветными. А вот когда приходили к директору или заму посетители — штампы обретали удивительную четкость и броскость. И в те минуты руководители гостиницы напоминали проштемпелеванный твердый инвентарь.

Выпускные экзамены еще не скоро, но Ираиде Пантелеевне Клочковой уже стало до боли под ложечкой ясно: Геннадий медаль не получит. Впрочем, об этом не трудно было догадаться и раньше. И все же Клочкова осаждала классного руководителя, упорно нанимала репетиторов, добывала старые диктанты и темы сочинений, бегала, суетилась, упрашивала сослуживцев мужа выполнить школьные чертежи.

И вот вчера Геннадий показал дневник с оценками за первую четверть. Окинув грустными очами унылый ряд троек и с боем пробившуюся одиночную четверку, Ираида Пантелеевна решила: «Не все еще потеряно. Поступают в институты и без медалей… Говорят, что спортивный разряд нередко служит верным ключом к сердцам членов приемной комиссии».

Клочкова разработала подробный план наступления на вуз. С мужем она не советовалась, ограничилась чеканной, как воинская команда, фразой, брошенной перед сном: «Мальчик должен иметь разряд!»

Папа перевернулся на бок и, сонно растягивая слова, проговорил: «Прекрасная идея. Пусть парень всесторонне развивается…»

Утром мамаша сказала Геннадию:

— С твоими отметками не только в университет, но даже на курсы счетоводов не попадешь. Срочно займись гимнастикой и получи разряд не ниже первого!.. — Она с гордостью оглядела рослую фигуру сына и улыбнулась, вспомнив, что малыши из соседних квартир второй год называют Геннадия дядей.

Сын пожал плечами и покорно ответил:

— Попробую.

Три месяца «дядя» ходил в гимнастическую школу. В дни зимних каникул состоялись соревнования. Юноши и девушки с недоумением смотрели на маленькую быстроглазую женщину, непрерывно восклицающую: «Гена, не сорвись!.. Гена, не сбей лошадку!..» С горем пополам Гена выполнил упражнение на перекладине, а вот через коня так и не перепрыгнул: третий разряд Клочкову не присудили.

Ираида Пантелеевна тут же бросилась в судейскую коллегию:

— Это несправедливо! Подумаешь, мальчик не смог перепрыгнуть через какого-то деревянного коня и неудачно перевернулся через голову… Я прошу и требую…

Но судьи были неумолимы.

Вечером, за ужином, мама предложила новый стратегический план.

— Геннадий, — сказала она, — с завтрашнего дня начинаешь заниматься боксом и шашками. Весом, сынок, на этом, как его… ринге возьмешь, а шашки — детская игра, в два счета получишь разряд.

— Разбрасываться нельзя, — сказал папа.

— Можно, — отпив кофе из чашки, отрезала мама. — Этого требует гармоническое развитие человека.

Большой широкоплечий папа кротко посмотрел на Ирочку, на ее нахмуренные брови и согласился.

Через несколько недель Ираида Пантелеевна уговорила тренера выпустить Геннадия на ринг досрочно. Но и с боксом получился конфуз: белобрысый восьмиклассник так стал отделывать Клочкова, что на первой же минуте судья прекратил бой.

Домой шли молча. Геннадий почесывал скулы и распухший пос, а мама монотонно бубнила:

— Характера в тебе нет!.. Испугался, спасовал перед каким-то заморышем…

— Так я… — хотел что-то сказать сын.

— Молчи, — перебила мать, — не забывай, твой аттестат нуждается в подпорках… Сегодня же займись шашками и настольным теннисом!

Пинг-понг Геннадий кое-как освоил, а вот с шашками дело шло туго. По вечерам он стал тренироваться с управдомом. Но тот нещадно «поедал» Генкины шашки. Мама, зорко следившая за шашечными баталиями, вскоре пришла к выводу:

— Хватит! Чемпионом ты не станешь. Изучи игру в «поддавки».

В «поддавки» Клочков занял первое место в классе, но школьных соревнований по этому виду спорта не предвиделось. Мама пошла жаловаться в городские организации.

— Почему не организуете состязания в «поддавки»? — наступала Клочкова. — Вы недооцениваете эту оригинальную игру. Буду жаловаться!

Поклонница оригинальной игры не добилась своего и потребовала, чтобы сын переключился на пинг-понг. Геннадий не успевал готовить уроки: часами сражался у маленькой сетки. Весной на школьных соревнованиях он занял шестнадцатое место.

Мама сломала ракетки и выбросила целлулоидные шарики.

— Попробуем велосипед!

Скоропостижная велосипедная горячка завершилась двойкой по черчению.

Вот уж и экзамены на носу, а удостоверений и разрядных значков у Геннадия Клочкова нет и не предвидится.

Но Ираида Пантелеевна не из тех женщин, которые отступают при неудаче.

«Спорт оказался не нашей стихией», — рассудила Клочкова. — Попытаем счастья на творческом поприще».

После концерта художественной самодеятельности она убедила руководителя драмкружка дать справку: «Ученик 10-го «в» класса Г. Клочков исполнял в школьном спектакле «Ревизор» роль без слов». На второй день выпросила у старшей пионервожатой записку: «В свое время Геннадий Клочков принимал участие в хоровом кружке, а в сказке «Красная шапочка» изображал серого волка».

Все эти бумажки она аккуратно пронумеровала и сложила в папку.

…Ираида Пантелеевна нервно вышагивала по длинному школьному коридору, ожидая сына с экзамена по алгебре. Геннадий вышел из класса последним.

— Как? Решил?

— Провалил… Добилась своего: в разряд неуспевающих меня определили.

Уж такое сердце, такая нервная система, что все меня волнует! И проблема хозяйственного использования летающих блюдечек, и причина компанейской гибели кораблей, самолетов в районе Бермудских островов, и конфигурация масок хоккейных вратарей с точки зрения женского пола.

А разве могу быть спокоен, если — узнал точно из книг — на каждого жителя земли приходится двести пятьдесят миллионов разномастных насекомых?!

Не могу, конечно, не реагировать и на диету дегустаторов и йогов. Ну, а кто меня успокоит, когда знаю, что обыкновенный муравей так высокопроизводительно трудится, причем безо всяких контролей и распорядков дня!

Само собой, весь дрожу, конечно, когда добываю из печати информацию о таинственных животных и следах снежных людей…

И уж вовсе распсиховался, когда глянул на часы и увидел — чуть не полдня до конца рабочего дня. А тут еще вызвал шеф:

— Корюшкин, что у вас такое возбужденное лицо?

— Волнуюсь, поверьте.

— Отлично. А мне твердо показалось, что вы ко всему равнодушны. Что же вас беспокоит?

Инспектор по внедрению Корюшкин задумался, а потом ответил:

— Поверьте, не личные проблемы. Меня непрерывно тревожат общечеловеческие заботы.

— Какие же?

— Поверьте, не личные.

— Ну, а вспоминаете вы, хотя бы иногда, о делах нашего треста?

— Вспоминаю.

— Почему же вы так спокойны, когда снова сорвали задание?

— Поверьте, неспокоен. Даже неприятно…

— Неприятно, когда жена борщ невкусный сварит или любимая футбольная команда проиграет… Почему же вы не взорветесь, не разволнуетесь по-настоящему и не поправите дело?

— Так я же думаю о глобальных вопросах. Например, о сложившейся обстановке в округе Бермудских островов…

— Может, вы туда поедете?

— С сохранением оклада и командировкой треста? Поверьте, готов.

— Нет, с копией приказа об освобождении.

Инспектор покраснел, затем побледнел и наконец по-настоящему разволновался.

Меня во дворе и на нашей улице почти все знают. И не зря. По моим сигналам одиннадцать раз за истекшие два года заседал товарищеский суд. По моему вызову выезжали семнадцать комплексных комиссий.

Конечно, кое-кто обижается, кое-кто грубо обзывает меня «следопытом». Но я не сдаюсь — все равно аккуратно примечаю и фиксирую. К примеру, заслуженную пенсию принесли мне не утром, а после обеда или кинокартину начали показывать по телевидению на три минуты позже из-за какого-то безыдейного хоккея.

Но, в общем-то, ко мне привыкли, и никто никогда официально не жаловался на меня.

А вот на днях нашелся один такой и настрочил письмо в областной печатный орган, а оттуда его переслали в товарищеский суд. В субботу назначили разбор. Потому-то я пишу этот документ и прошу предупредить общественников, чтобы справедливо разобрались и дали по заслугам кляузному жалобщику, который надумал дискредитировать мою авторитетную характеристику…

По порядку сообщу. Приметил, что новый жилец из соседнего подъезда нередко носит полную авоську порожней посуды. Куда? В киоск, где ее принимают.

Плохо, конечно, что товарищ увлекается крепкими напитками. Но главное не это. Я заочно приглядел (зрение у меня, слава богу, по-прежнему стопроцентное), что загружается авоська иностранными бутылками с различными западно-разлагающими рисунками. Например, мужчины в зарубежной военной форме, женщины недостаточно одетые. И даже запомнил посуду с какой-то красной сургучной печатью.

Спрашивается, где этот несун брал заполненные бутылки? В магазинах таких поллитровок и сосудов по 0,75 не имеется. Стало быть, он покупал их на валюту. А откуда она у него? В загранкомандировке вроде не был, родственники его тоже не имеют сертификатов.

Выходит, что этот самый, с позволения, нормальный сосед связан с валютчиками и в результате попивает иностранный высокосортный алкоголь.

Обо всем этом я уведомил милицию, прокуратуру, суд, горфо.

Приняли меры. Не буду скрывать: проверили. Сообщили, что этот самый гражданин с авоськой работает, так сказать, реквизитором в театре. Сорок лет градусы не употребляет. К валюте не имеет отношения. А красивые бутылки заграничные достает у знакомых и в киосках по приему посуды. Для чего? Сообщили, что вышеназванные бутылки он собирает для «постановочных нужд театра».

Ну, предположим, что так и есть. Но я-то откуда мог знать? Вот и сигнализировал. А меня за прямоту и зоркость собираются в товсуде разбирать. Прошу редакцию быстро вмешаться и оградить от волнений.

Наболело! Поэтому в целях экономии жалобу пишу — сразу же по нескольким вопросам…

Ну, пусть не на каждом шагу, так через шаг ущемляют мои законные права!

Примеры? Сколько угодно!

Купил на собственные сбережения «Жигули» и, конечно, снабдил их противоугонным устройством.

И вот соседи жалуются (даже в милицию обратились) — машина, мол, не дает покоя, так как ставлю ее под окнами дома.

Да что я буду каждый раз «Жигули» отгонять в гараж, что в километре от моего жилья? Или разве я виноват, что разрешенное противоугонное устройство очень чутко срабатывает — даже тогда, когда гриппозный прохожий, к примеру, случайно чихает на автомобиль?

Сколько шума недавно подняли пассажиры — соседи по купе, когда я ночью активно курил? Разве запрещено, как в детском вагоне? Ишь, какие транспортные нежности! Коль астма или какая другая аллергия — летай самолетом или закупай все четыре места в купе!

Ну, а давеча, в хлебном магазине, вступил в конфликт с продавцами и покупателями. Видите ли, возмутились по поводу того, что вилкой крепко исколол дюжины две булок, батонов и других изделий. Разве это запрещено? Проверяю — свежие или нет — так сказать, личный ОТК.

И вовсе несправедливая история произошла в выходной. Отправился с женой и сыном-второклассником.

Пошли вечером в один кинотеатр — не пустили: сказали, что детям до шестнадцати лет нельзя смотреть «Анатомию любви». Во-втором билетер тоже вернула законно купленные билеты — объяснила, что картина-де «Мужчина и женщина» не для детей. И в третьем проявили формализм к повышению культурного уровня, а также пренебрежение моим правом оплаченного зрителя. Не допустили в зал, где показывали фильм «Любовный романс».

Могу еще приводить вопиющие примеры. Но и этих вполне предостаточно.

Прошу проверить вышеуказанные факты и наказать или призвать к порядку тех, кто мешает честным гражданам без нервных переживаний и беспокойств жить, отдыхать и развлекаться.

И эту жалобу отправляю потому, что имею полное право! Кстати, напоминаю: если не примете жестких исчерпывающих мер — напишу выше. Это, как известно, тоже ни в коем случае не возбраняется.

— Что ж, коль интересуетесь — расскажу. — И мой давнишний знакомый уселся на тахту, затем плюхнулся в кресло и наконец пристроился на жестком стуле.

Я повнимательней взглянул на него: все такой же невысокий, худощавый, белобрысый. Правда, в глазах появились какие-то всплески не то тревоги, не то затяжного удивления.

— Получили в воскресенье телеграмму из Москвы, — продолжал он. — «Поздравляем высоким званием деда родился внук». Далее — подписи сына, невестки, брата…

Назавтра, только пришел на работу, показал ее начальнику конструкторского бюро — своему институтскому однокашнику. Он молча пожал руку и, не заикнувшись, разрешил на неделю отпуск. Но на прощание заговорщически посоветовал:

— Старик, не говори об этом событии главному инженеру… Того и глади досрочно отправят на пенсию. Возможны и другие варианты: при удобном случае попадешь под сокращение или выдвижение вниз.

— Так мне всего сорок пять!

— Неважно. Учтите, — начальник вдруг перешел со мной на «вы», — если сотруднику даже пятьдесят пять, но он не успел обзавестись внуком, будет числиться в перспективных… А вот дедушка — это уже, так сказать, работник с рекламацией.

За совет поблагодарил.

…Прямо с вокзала поехали в роддом. Невестка — гордая, независимая — появилась в окне четвертого этажа. Вплотную к ней исходные позиции заняло еще несколько молодых матерей. Ввиду того, что дистанция между нами была немалая, а рядом что-то выкрикивали родственники других дочерей и сыновей, внуков и внучек, племянников и племянниц, мы в основном изъяснялись языком глухонемых. Все время приходилось яростно задирать голову, и поэтому то и дело требовался отдых. А один молодой папаша оказался изобретательным: принес с собой мегафон и все до единой свои мысли донес до супруги.

Затем мы отнесли передачу. В очереди стояли люди разных возрастов — от десяти до восьмидесяти. И все с исполинскими авоськами, свертками, кульками. Пока жена ожидала, я стал изучать последние боевые сводки, вывешенные в витрине. Они лаконично и строго, словно воинские донесения, информировали о тех, кто появился на свет с девяти утра до девяти часов вечера, о поле, о весе и росте новых сограждан… Довольно быстро нашел основополагающие данные своего внука: 4800 и 54. Верхняя цифра — вес в граммах, нижняя — рост в сантиметрах. Ревниво стал сравнивать: оказалось, были внуки, уступающие моему на 300—400 граммов и на два-три сантиметра.

Обуреваемый гордостью, вышел в сад покурить. Навстречу — богатырского роста парень.

— Кто у тебя? — приветливо спросил он, справедливо полагая, что у подножия роддома все равны и все единомышленники.

— Да не у меня… У сына, — смутился я.

— Не красней. Сегодня не грех выпить. Но сочинять ни к чему. — Покровительственно похлопал меня по плечу. — А тянет сколько?

Я ответил. Он недоверчиво взглянул на меня и резанул напрямик:

— Такой невидный, — и вдруг на двести граммов обошел меня. Не верю. Заливаешь. — И круто повернувшись, пошел к воротам.

Спустя несколько дней внука привезли домой. Он обрел первую в своей жизни кроватку, разнообразнейший набор приданого и кучу игрушек. И тогда встала проблема имени. Мое предложение с радостью приняли, но в тот же день отвергли. Сначала больше всех голосов получил совет жены и тещи, затем — сварливой соседки, почтальона и группы сотрудников завода, где работает сын. Наконец разыграли «лотерею» — и победителем оказалась сварливая соседка…

Мой давнишний приятель включил телевизор — через несколько минут полуфинальный матч — и продолжил:

— В КБ кратко я рассказал о своих первых дедовских впечатлениях. Мой непосредственный начальник молча выслушал, затем взял меня осторожно за локоть и отвел в сторону: «Не волнуйся, старик. Но не могу скрыть… Главный инженер узнал о телеграмме и вчера зачем-то попросил твое личное дело… Мужайся, досрочный дед!»

Голубой экран ожил. Мы сели поудобнее напротив телевизора. Но уже взятый на заметку дедушка яростно курил и, наверное, ничего не видел…

Посетитель пришел в приемную райисполкома и осанисто поздоровался. Затем, тщательно протерев очки, равнодушно спросил:

— Председатель у себя?

— Нет. Дмитрий Капитонович на совещании, — чеканно ответила девушка с натренированным распорядительно-внушающим голосом.

Посетитель присел, положив на колени нарядную желтую папку с молнией и серебряной монограммой.

— Попрошу вас передать товарищу Коршеву, что был Марочкин.

— А как доложить о вас?

— Ну, скажите — собиратель. Коллекционер.

— Хорошо, — девушка заинтересованно посмотрела на папку с монограммой.

— А открытки вы собираете?

— Конечно. — И немного подумав, Марочкин спросил: — А вы тоже увлекаетесь?

— Да, да! Я фотографии известных киноартистов раздобываю.

— В следующий раз принесу вам десятка два уникальных открыток! Разрешите закурить? — Марочкин небрежно щелкнул старинным портсигаром и прикурил с помощью диковинной зажигалки, похожей на какую-то экзотическую птицу. — Так я вам завтра до десяти позвоню.

— Пожалуйста. Как только Дмитрий Капитонович появится — сообщу о вас, — а в голове девушки мелькали фамилии известных собирателей — Андроникова, Смирнова-Сокольского и почему-то Аркадия Райкина.

Посетитель встал, ловко расстегнул молнию и начал перебирать какие-то бумаги. Секретарь незаметно наблюдала за ним. И увидела вдруг, что он не так мал ростом, и что простенький костюм сидит на нем безупречно, и на пиджаке очень скромно, но весьма многозначительно поблескивает голубой значок с нерусскими буквами.

Затем Афанасий Викентьевич закрыл папку и суховато попрощался. А в голове девушки закопошилась вдруг нелепая мысль: «А не Райкин ли это?.. Он, говорят, может под любого переодеться и любым человеком представиться…» Но потом выглянула на окна и успокоилась — легковых автомашин поблизости не было, а Марочкин («и фамилия-то коллекционерская») неторопливо шел к трамвайной остановке.

Назавтра в девять посетитель позвонил в приемную. Секретарь, как всегда, чеканно, но с какой-то необычайной эмоциональной окраской в голосе ответила:

— Ровно в десять Дмитрий Капитонович вас ждет.

…Марочкин вошел в кабинет, не спеша опустился на предложенный стул.

— Товарищ Коршев, я к вам по пустяковому делу… Вот ознакомьтесь, — и протянул пачку бумаг.

Коршев чуть привстал и нечаянно сломал мастерски отточенный красный карандаш. Но мельком взглянул на изящную папку, так смутившую секретаря, на чехословацкий туристский значок и протянул странному посетителю папиросы. Вспыхнул голубой огонек диковинной зажигалки, и Марочкин, как бывалый докладчик, стал вынимать из папки бумаги разнообразнейших форматов.

— А впрочем, лучше я зачитаю вам инвентаризационную опись резолюций, украсивших мои заявления.

Марочкин уселся поудобнее.

— Вот первая, начавшая родословную могучего древа резолюций: «Инженеру. Проверить на месте и доложить о результатах». Автор — управдомами. Потом еще две, его же: «Решить вопрос положительно» и «Срочно отремонтировать».

Посетитель передохнул и поглубже затянулся.

— Затем — и в хронологическом порядке автографы заведующего райкомхозом: «Обследовать и подготовить заключение» и «До десятого мая удовлетворить просьбу…»

— Что ж — четкое, конкретное задание, — вставил Коршев.

— Верно. Но его не выполнили. А потом появились на свет две резолюции секретаря райисполкома и вашего заместителя. Тоже конкретные и четкие: «Немедленно разберитесь и доложите», «Просьбу тов. Марочкина выполнить безотлагательно. Об исполнении доложить до 20 сентября».

Коршев вдруг несолидно заерзал на стуле, а потом снова закурил.

— Короче говоря, собрал уже три дюжины резолюций.

— Безобразие. Разболтанность, недисциплинированность, безответственность!.. А это чья? Самая последняя?

— Ваша, Дмитрий Капитонович. Прочитать?

— Пожалуйста.

— «В двухнедельный срок разрешить жалобу т. Марочкина». Дата — 25 декабря.

Председатель райисполкома мельком взглянул на календарь — 6 апреля — и насупил брови.

— Почему же вы не напомнили, не сообщили?..

— Пытался. Секретарь не соединяла по телефону, а на прием не попал — очереди изрядные. К тому же каждый раз меня аккуратно отсылали к управдому… Вот я и начал с нового года по второму кругу обходить авторов резолюций… Спасибо, ваша секретарша помогла.

— Кстати, о чем идет речь в ваших заявлениях?

— Новый бачок наливной надо поставить… Желание, как видите, весьма скромное… Давно бы сам заменил, да вот в продаже бачков нет.

Председатель райисполкома размашисто начертал указание: «Заменить и доложить». Возвращая Марочкину заявление, с укором заметил:

— А почему же мне сообщали, что вы — коллекционер?

— Правильно говорили. Собираю резолюции. Разве плохая коллекция? А вообще-то я счетовод…

В это время в кабинет вошла девушка. Она увидела разложенные на столе бумаги и почуяла вдруг какой-то подвох. Да и начальник как-то неопределенно посмотрел на нее — не то осуждающе, не то растерянно.

— Не забыл о вас, — счетовод достал из папки и любезно протянул ей стопку поздравительных открыток и фотографий кинозвезд. — Известно, что коллекционирование — одна из самых неуемных человеческих страстей, — посетитель поднялся. — Есть энтузиасты, которые собирают книжные знаки и игрушки, табакерки и этикетки, пластинки и спичечные коробки, самовары в театральные билеты… А я — резолюции. Вот сегодня пополнил свою коллекцию еще одним экспонатом. Надеюсь, что последним…

В кабинете управляющего трестом Рукавишникова народу набилось, как в рейсовом автобусе.

Ровно в пять тридцать хозяин кабинета начал:

— Мы решили накануне профсоюзного собрания сообща посоветоваться. Поговорить, так сказать, начистоту, чтобы ни у кого не осталось никакого осадка… Курить, кстати, разрешается.

— И что это управляющий вздумал советоваться? — гадал крановщик Седов. — Да и кого собрал: одних смутьянов — самых ершистых и беспокойных работников треста.

Разговор завязывался вяло, робко.

— Товарищи, — снова призвал Рукавишников, — не стесняйтесь, смело предъявляйте претензии, высказывайте замечания, критикуйте, невзирая на лица и должности!

Крановщик Седов первым внял горячему призыву управляющего. Он рассказал о безобразиях в учете труда и работе автотранспорта, напомнил о бестактности и грубости некоторых руководителей треста. А под конец разделал под орех самого управляющего и председателя рабочкома за дремучий бюрократизм.

И тут плотину прорвало… Говорили все резче и откровеннее. Но Рукавишников внимал гневным речам с удивительным спокойствием. Он не показывал ни своего раздражения, ни недовольства и не бросал, как обычно, пронзительно-гипнотических взглядов на «зарвавшихся» ораторов. Наоборот, внимательно слушал и даже иногда делал какие-то записи в блокноте.

«Ну, прямо не узнать нашего начальника, — опять подумал Седов. — Видно, в корне перестроился…»

Когда выступило человек десять, Рукавишников поднялся:

— Что ж, будем закругляться. Состоявшийся обмен мнениями, безусловно, был нужным и полезным. — Он осторожно отодвинул графин и продолжил: — надеюсь, товарищи, что завтра на общем собрании наш коллектив будет выглядеть единым, сплоченным и не создаст ложное впечатление у представителей областных организаций.

Вдруг крановщик поднял руку.

— Прения мы закончили, товарищ Седов. Регламент исчерпан, — добродушно заметил управляющий.

— Я хотел сказать несколько слов в качестве справки.

— Пожалуйста. У нас полнейшая демократия, хотя разговор мы ведем и неофициальный.

— А я официально заявляю: нас собрали затем, чтобы загодя мы выговорились и высказали все неприятные слова. Соорудили, так сказать, запасной выхлопной клапан. Так вот моя справка: не получится! А насчет ложного впечатления, товарищ Рукавишников, не бойтесь. Впечатление будет правильное!

За глаза и в глаза меня частенько в нашей конторе сравнивали со Штирлицем. И не только потому, что я также красиво курю сигареты и осваиваю его походку, но и потому, что я вырабатываю наблюдательность, догадливость, и случается, по малейшей примете, детали соображаю, кто есть кто.

И вдруг — конфуз. Благо, что в конторе не узнали и репутация не подмокла.

…С давним знакомым в выходной пошли в кафе (жена уехала на сутки к родителям, и мы решили красиво отдохнуть, поговорить интеллигентно, поглядеть на других).

Выпили сухого вина, заказали кофе. И вдруг я заметил, как за соседним столиком разыгрывается житейская ситуация… Не первой молодости статный мужчина унизительно обхаживал молодого тощеватого человека. Принес коньяк, кофе, сбегал за сигаретами, потом снова не поленился и доставил еще две чашечки кофе. Подносил к сигарете молодого зажигалку. Размешивал даже сахар…

И все он, немолодой, ерзал, суетился, заглядывал партнеру в глаза, нервничал — видно, никак в своей тарелке не мог оказаться.

Подумал я, выкурил сигарету и сказал приятелю:

— Гарантирую на полтораста процентов, что на наших глазах разыгрывается сцена откровенного подхалимства: забитый сотрудник предпенсионного возраста обхаживает молодого, гонористого, своенравного начальника.

— Почему же? А разве не может быть, что это тесть уговаривает зятя помириться с его дочерью?

— Ну и выдумщик ты! Только фантазия твоя беспочвенная. Мы наблюдаем типичную сцену — шеф и подчиненный.

— Ну, а вдруг это отец и блудный сын? Или заказчик и строптивый закройщик? Или — шеф и подопечный перед защитой диплома…

— Да брось ты молоть чепуху! Тоже мне нашелся мастер сюжетов для скетчей! Хочешь — извинюсь и спрошу…

В это время как раз молодой исчез, а старший устало сел, понурив голову.

— Простите, пожалуйста, — подошел я к соседнему столику. — Мы с товарищем наблюдали за вами и поспорили… — и рассказал о всех наших догадках.

— Все гораздо проще, — ответил солидный посетитель. — Раз интересуетесь, так и быть, открою «секрет». В моем тресте уходит на пенсию главный снабженец. А этого парня, что сейчас ушел, я давненько присматривал и изучал. Пришел к выводу — заменит его. Конечно, наберется опыта, когда наломает дров, съест пуд соли. Тогда и возьмет на свои плечи этот тяжкий участок… Правда, дошли слухи, что он не тянется к снабжению. Я его и квартирой обеспечил, и в отпуск в лучшие сроки отпустил, и премиями не обижал… И вот сегодня решил: «созрел», и можно в уютной обстановке предложить ему должность. А завтра собирался оформить приказ. Уже и в главке все обговорил. Уж как я сегодня его не обволакивал, — чуть не со слезой в голосе закончил управляющий, — все красноречие на год вперед израсходовал, всю дипломатию пустил в ход. А он — ни в какую! Пижон! Чистюля! Твердит одно: «Хочу остаться экономистом!» Вот вам и зять, и блудный сын.

И нынче за два-три дня до Нового года Игорь Филиппович Пеньков начал получать поздравления от родных, приятелей и знакомых. Он не высказывал ни малейшего интереса к поступившей корреспонденции. Но Валентина Андреевна знала, как ревниво супруг просматривал наедине телеграммы, открытки, письма и прикидывал в уме, сколько еще получит, кто еще должен «отозваться»…

Пеньков любил за полчаса до прихода гостей небрежно разложить на шахматном столике или телевизоре толстую пачку поздравлений. Наверху обычно лежали телеграммы от известных в городе людей.

Вот и сегодня Игорь Филиппович после обеда сел в кресло и стал просматривать почту. Знакомые обратные адреса, фамилии, имена… А что это за открытки с иногородними штампами?

— Валя, посмотри… Институтские однокашники голос подали… Поздравления от Леньки Строева, Галины и Шукина… Галя, конечно, осталась верной себе: буквы одна в одну, а фамилию двумя линиями подчеркнула!

Валентина Андреевна отложила в сторону шитье и присела к столу.

— Помнится, у Леньки Строева был самый «дикий» почерк в группе. — Пеньков бережно сбил в ракушку пепел с папиросы. — А на этот раз постарался. Словно на уроке чистописания вывел все слова.

— Просто почерк у него лучше стал, — жена присела на подлокотник кресла. — Видно, ребята из статьи в газете узнали, где ты работаешь.

— Не плохо было бы и чуть раньше осведомиться о судьбе своего товарища. — Пеньков слегка потянулся и пригладил тщательно подстриженные волосы — хоть сейчас на фоторекламу в парикмахерской.

Валентина Андреевна поднялась и тихо спросила:

— А ты ими интересовался?

— С нашего курса я один на работе такого масштаба. — Высокий, широкоплечий, он неторопливо ступал по комнате. — Поверь, Валюша, мои координаты им нетрудно было обнаружить.

Жена отложила в сторону коробку с елочными игрушками и в упор взглянула на мужа:

— Вспомни институт, общежитие, друзей… Разве мы измеряли достоинства человека окладом и должностью?

— Ты меня не совсем поняла. — Супруг миролюбиво обнял жену. — Не будем перед праздником ссориться. Да и повода, собственно, нет.

— Не забудь, Игорь, ответить всем ребятам.

…Тридцать первого декабря Пеньков все-таки выбрал четверть часа, чтобы ответить на поздравления. (Правда, нескольким руководящим знакомым он загодя отправил пространно-взволнованные телеграммы.)

В обеденный перерыв вызвал машинистку, снял очки и устало отдиктовал: «Благодарю за теплые поздравления! Желаю успехов в работе и счастья тебе, жене и детям».

Затем дал список адресов и безразлично-пестрые открытки.

— Прошу вас — заполните без промедления и отправьте.

— Заполнить? — переспросила машинистка.

— Придумайте, если угодно, другое слово.

— А на подпись принести?

— Зачем? Внимательнее посмотрите — я уже расписался.

В конце января на имя Пенькова пришел пакет. В нем лежала почта поздравлений, которые он недавно отправил студенческим друзьям, и между ними записка на листке из школьной тетради:

«Управляющему трестом товарищу Пенькову И. Ф.

Сообщаем, что адреса наши Вы перепутали, но мы этого не заметили — универсальный текст выручил Вас.

Кстати, Славка Шукин, тот самый, что помогал Вам корпеть над чертежами, пока не женат и поздравлять его будущую супругу рановато, а у Гали нет еще детей. Но не тревожьтесь, товарищ управляющий, когда наследники появятся и подрастут, — немедля передадим Ваши пожелания.

Очевидно, когда Вы подписываете чеки, бухгалтеры иногда замечают: «Не там — закорючка, не там — черточка». Безобразие! Не хотят понять, что Вы живой человек, а не бездушный станок! Поэтому рекомендуем к следующему Новому году заказать штамп и факсимиле. Экономнее, проще и солиднее.

Не пренебрегайте советом. Кстати, Вы его вполне можете выдать за свое выношенное нововведение».

Пеньков перечитал записку и вновь просмотрел возвращенные открытки. Вызвал ту же машинистку.

— О чем вы думаете? — набросился управляющий, забыв о своей выдержке и корректности. — Дал задание, а вы все перепутали! Стыдно! Уверен, что своим друзьям поздравления вы разослали точно по адресу.

Машинистка подняла глаза и очень спокойно посмотрела на ставшее темно-красным и обрюзгшим обычно интеллигентно-бледное, замкнутое лицо управляющего.

— Своим друзьям открытки я от руки написала… А за невнимательность, Игорь Филиппович, извините.

…Поздно вечером раздраженный, взвинченный Пеньков вернулся домой. И как назло, все не ладилось. Повесил пальто — оборвалась вешалка, шарф зацепился за пуговицу на рукаве…

— Вот полюбуйся, — супруг бросил на стол пакет. — Друзья наши обрадовали!

Валентина Андреевна взглянула на открытки и села за стол.

— Знаю. Я видела Леню Строева.

— Где, когда? — Пеньков закурил, надел пижаму и подошел к окну.

— Утром на улице встретила.

— Что же он рассказал?

— После Нового года ребята собрались (они же втроем на одном комбинате работают) и сообща решили вернуть твои серийные поздравления… Кстати, Леня спросил, нет ли еще у нас семейного ротатора?

— Не особенно остроумно… Скоро будем обедать? — Игорь Филиппович открыл форточку.

— Между прочим, — Валентина Андреевна принесла первое, — Леню Строева перевели в главк, начальником управления.

— Как, моим начальником? — Серебряная ложка плюхнулась в суй и обрызгала скатерть, пижаму, салфетку. Горячие брызги попали и на лицо. Пеньков задел рукавом пакет, лежащий на краю стола. Открытки выпали и рассыпались по дорожке. На них красовалась размашистая подпись, напоминающая безупречно оттиснутое факсимиле.

Самые разноречивые слухи и кривотолки о семье Чекуновых, зародившись сначала в одном подъезде, вскоре стремительно захлестнули почти все квартиры нового многоэтажного дома. Болтали всякое. Одни говорили, что Чекуновы хворают и потому даже в воскресные дни не ездят за город, не появляются во дворе, в беседке. (А ведь поначалу Чекуновы и шахматами увлекались, и сражались в пинг-понг, и на рыбалку ездили, и о прочитанных книгах рассуждали.)

Другие утверждали, что соседи загордились, так как выиграли по одной лотерейной таблице «Волгу» и мотоцикл с коляской.

Третьи полагали, что ставшая нелюдимой чета сочиняет диссертацию «на двоих», а может быть, даже участвует в закрытом конкурсе на лучшую одноактную пьесу.

Действительно, почему ранее общительные, веселые люди вдруг замкнулись и только мельком дважды в сутки появляются на дворе: утром, когда отправляются на работу, и вечером, когда возвращаются с авоськами? Да и в те считанные секунды взгляд у них какой-то рассеянный, нетерпеливый: на ходу ответят на приветствие — и опрометью в подъезд…

После длительных дебатов жильцы единодушно отмели предположения о диссертации, конкурсной пьесе и пришли к выводу: Чекуновы тяжело захворали и не хотят выслушивать бесполезные сочувственные слова.

Действительно, супруги побледнели, осунулись, кроме того, Чекунова стала носить очки, чего раньше за ней не замечалось. Жена прораба Мефодьева по секрету сообщила супругу:

— Наверное, они где-то прихватили лучевую болезнь: не то съели какую-то запрещенную морскую рыбу с изотопами и другими вредными атомами, не то попали под локатор… Это я точно говорю. У меня сватья санитаркой в клинике работает, слава богу, все болезни лучше иного профессора постигла.

Муж напрямик и без всяких комментариев сказал супруге:

— Россказни, байки!

Но когда он утром случайно увидел Чекуновых у троллейбусной остановки, тут же подумал: «А моя, видать, не сочинила. Не люди, а какие-то чахлые растения. И всего за год их так скрутило».

Прораб вежливо поздоровался с соседями, и они вместе пошли к дому. Чекуновы как будто обрадовались попутчику и стали спрашивать прораба:

— Скажите, пожалуйста, что это за два новых здания?

— Жилые дома. Месяца три назад их сдали, — ответил он.

— А рядом?

— Школа-десятилетка.

— А около рощицы?

— Гастроном и ателье. — Прораб с опаской взглянул на супругов: «Вот как быстро развивается болезнь — уже родной улицы, несчастные, не узнают! Потому они и уединились… Теперь ни за что не стану закусывать жареным морским окунем. Избави бог!»

В тот же вечер почти все в доме узнали, что у Чекуновых самая последняя стадия заболевания…

Пенсионер из крайнего подъезда, бывший работник химчистки, авторитетно пояснил:

— Все идет как по написанному… Сам читал в одном научном издании, что это уже крайняя точка. Выпадением памяти называется. Ну как, например, выпадение волос. — И осторожно погладил свою лысину. — Если уж оторвались от своей почвы — не восстановишь. Так и память.

Но как же от самих добровольных узников узнать, в чем дело? Спрашивать неловко, а в гости они никогда не приглашают.

Тайну нежданно раскрыла почтальонша Нюся, не раз присутствовавшая при дискуссиях о загадочном поведении Чекуновых.

— Догадалась, поняла! — с гордостью сообщила девушка. — Вчера, в воскресенье, заходила к ним после обеда. Заказное письмо доставила… Они, словно голубки, в затемненной комнате притаились: телепередачу смотрели. И до этого как-то в субботу застала их в креслах — тоже перед голубым экраном, как пишут в газетах. За письмо не поблагодарили и быстренько меня выпроводили. А раньше были вежливые, обходительные. И еще я увидела на столике программу передач. Вся она в пометках, кружочках. Видать, загодя намечают, что и когда будут смотреть. Попрощалась, оглянулась, а они уже снова в экран впились. Короче, сама я дверь захлопнула… Да, одичали люди, как узники, — вздохнула Нюся, завершая взволнованный монолог. — Я про таких читала. В темницах и казематах томились они. Но те томились за идеи, за свободу трудовых людей. А эти добровольно себя заточили…

Спустя неделю сообщение почтальона подтвердилось… Супруги отвезли телевизор в ремонт. И наконец вечером (почти все жители подъезда зафиксировали, что в этот день Чекуновы ездили за грибами) супруги появились во дворе и уселись в уютной беседке. Поначалу никто не находил с ними общего языка, но вскоре лед возникшего отчуждения растаял.

Только жена прораба вздыхала и тихонько про себя бубнила:

— Как же я не догадалась, не раскрыла секрета? Ведь сколько раз днем видела у них зашторенные окна! Явный признак был, а я не обратила внимания. Видно, стареть начала. Кроме Нюськи, никто в точку не попал!..

Самокритичные размышления Мефодьевой перебил Чекунов. Очень деликатно, но с оттенком грусти в голосе он спросил соседа по лестничной клетке:

— Вы не возражаете, если мы будем у вас смотреть передачи? Обременим ненадолго: через неделю наш телевизор обещали отремонтировать…

Утренняя роса еще держалась, и механизаторы сгрудились у полевого вагончика. На одной из свежевыкрашенных стенок висел прикнопленный «Боевой листок», исписанный корявым почерком…

Невысокий комбайнер с рыжей шевелюрой громко и с настроением читал вслух:

— «Товарищи механизаторы, трудовая жатва — в полном разгаре. Поэтому потребляйте всякие витамины, а то замечаю — кое-кто недопонимает, что к чему.

А медицина объясняет, как пользительны овощи. Они улучшают кровь и варение пищи, добавляют ценные соли в организм, помогают выводить всякие отходы. Они прибавляют сил и бодрости. Сама читала в журнале «Здоровье». А почему же капуста, укроп, петрушка, хрен, репка остаются? Зря, что ли, привожу вам?

Конечно, как и лекарства, каждому определена особая польза от того или иного овоща.

К примеру, комбайнеру Алексею Мучкину надо каждый день потреблять морковку, чтобы лучше видел и не допускал брак на косовице…»

— Хватит читать всякую там чепуху. Пошли к машинам, — раздался чей-то голос.

— Почему же хватит? И почему чепуха? Из песни слов не выбросишь, — ответил кто-то басом.

— Продолжаю, товарищи слушатели, — солидно проговорил рыжий и еще громче стал читать:

— «Водителю Шуваеву полагается каждый божий день кушать чеснок и лук, может, они убьют в его организме сонные микробы, и будет он вовремя поспевать к бункерам с зерном, а не дремать в кабине.

Механик Николай Суровкин тоже зря овощи обходит — оттого, видать, он не всегда расторопный, припаздывает с техпомощью.

Ну, а слесарю-электросварщику Потягайлову непременно три раза в день требуется репку грызть — может, бросит в бутылку заглядывать. Огурцы ему ни к чему — от них еще и о рассоле, и о похмелье вспомнит…

В общем, бывает, помимо укрепления здоровья от витаминов умнеют и совесть новые ростки дает.

Так что прошу не обижать меня и колхоз — активно потреблять не только борщ, мясо, котлеты, кашу, компот, но и разные витамины.

Приятного аппетита, товарищи односельчане!

Повариха второго отряда Нюра…»

— Вот тебе и Нюра — врезала на всех скоростях!

— И все без ошибок — в самую мишень!

— За чужое дело взялась! Самовольничает!.. — буркнул слесарь Потягайлов, нуждающийся в трехразовом обеспечении лечебными витаминами.

— Почему «за чужое»? — Старый комбайнер Данилыч не спеша закурил. — Наше дело, общее! Заболел агитатор, редактор стенгазеты в роддом за прибавлением поехала, а партийный секретарь в третьем отряде ночную жатву налаживает. Вот тетя Нюра и выпустила свой «Боевой листок». Чтобы печать не простаивала, а мы не халтурили… Справедливый, сознательный она человек! Переварил?

…Поздно вечером правление колхоза обсудило «самовольную» газету и единодушно признало критику насчет витаминов и прочего правильной.

Как на беду, скандал местного значения разразился в воскресенье, когда все взрослые члены двух семей могли принять непосредственное участие в конфликте.

…Пятилетний крепыш Алик Гвоздев и его одногодок, худенький, но неутомимый Сережа Данилов резвились во дворе — кувыркались в песке, играли в прятки, а затем Алик выволок из коридора шикарный трехколесный велосипед и стал лихо носиться по асфальтированной дорожке.

И вдруг раздался пронзительный плач младшего Гвоздева. Папа Гвоздев выбежал на балкон, а мама с ловкостью бывалого пожарника мигом спустилась по лестнице с третьего этажа. Затем раздался душераздирающий приказ:

— Неси аптечку!

Через несколько минут Гвоздев-старший, не успев снять пижаму, примчался с миниатюрным шкафчиком в руках. Супруга смазала ранку йодом и извела два пакета бинтов. И все время приговаривала:

— Это же преступление так воспитывать ребенка! Кого растят Даниловы — дисциплинированного гражданина или несовершеннолетнего уголовника?! Я это так не оставлю!

Супруги Даниловы поначалу только грозно смотрели на своего наследника и отмалчивались. Но когда Гвоздев-старший стал угрожать и эмпирическим путем доказывать, что яблоко от яблони недалеко падает, пассивно оборонявшиеся соседи перешли в наступление (хоть и собирались они в гости и настроение было превосходное).

— Ваш тоже хорош, — басовито отчеканила Данилова. — Чуть своим велосипедом не сбил с ног нашу бабушку и самого управдома. Кроме того, он по-разбойничьи свистит!

— Алик не умеет даже! — отпарировала родительница.

— Зато у него есть какая-то, с позволения сказать, игрушка. Вот он и не дает покоя всей улице и даже всему городу, — с трудом сдерживая волнение, пояснила Данилова.

— Лжете! Эта игрушка — «флейта со звоном» — официально продается в «Детском мире»! И я не позволю шельмовать нашу торговлю! Мой муж — кадровый товаровед со специальным образованием… Кроме того, прошу не отвлекать от основной темы. Вы будете объясняться перед общественностью за уродливое воспитание подрастающего поколения.

— И не только перед общественностью, — сурово добавил Гвоздев, яростно подтягивая пижамные штаны. Рослый, плечистый, он почему-то сейчас казался неуклюжим, мешковатым.

— Пожалуйста, — прозвенел тенорок Данилова-старшего — человека застенчивого и обычно очень сдержанного. — И посмотрим еще, кто кого привлечет к ответственности!

…А одногодки — зачинщики весьма острого конфликта — тем временем, опустив головы, стояли друг против друга и выводили на песке носком сандалет какие-то полуокружности…

Мимо арки прошел участковый милиционер Трегубенко. Гвоздева окликнула его и, поздоровавшись, ринулась излагать жалобу:

— Я требую разобрать, оценить и привлечь! Да, да, сурово привлечь и наказать. В интересах всей общественности. А не то скоро среди бела дня будут избивать и даже калечить наших детей.

Трегубенко, как всегда, терпеливо выслушал, зорко посмотрел на ребятишек, а потом тихо сказал:

— А ну-ка, малыш, покажи свое ранение.

— Алик, не смей! Товарищ капитан, что вы?!

— Простите, но я младший лейтенант…

— Тем более! Разве можно снимать повязку, когда кругом микробы и бациллы разнообразные?!

— Ничего там нет, — буркнул Алик и ловко сбросил моток бинтов, которые вполне бы удовлетворили суточную потребность районной поликлиники. И все увидели небольшую царапину на указательном пальце пострадавшего.

— Вот из-за чего сыр-бор разгорелся? — спросил, чуть улыбнувшись, участковый. — Откровенно скажу — неловко за вас. Пустейшая ссора.

Но Гвоздева не растерялась:

— Зря улыбаетесь! Просто своевременные медицинские меры помогли. Вот рана и затянулась.

— Кстати, ребята, а почему вы поссорились? — Младший лейтенант усадил вражеские стороны по бокам скамейки.

— Сережа попросил у меня велосипед. А я еще сам не накатался… Тогда он назвал меня жадным тунеядцем. — Алик остановился и стал крутить пуговицу на рубашонке. — А я его…

— Захватчиком, — опередил Сережа. — И еще заводную «Волгу»… Тогда я его…

— В пределах допустимой обороны, — веско бросила Данилова. — Даже статья в законе такая есть.

— Статья!.. Ваш сын ударил, избил младенца! — выпалила Гвоздева.

— Нет, — Алик упрямо сдвинул брови. — Он слегка толкнул. А я обиделся. И нарочно покрепче заплакал…

— А вы, ребята, дружно живите, — улыбнулся участковый. — А то ваши папы и мамы всерьез могут поругаться. Хоть у них и нет трехколесного велосипеда на четверых…

Гвоздев сунул под мышку аптечку и вздрогнул, словно сосулька попала за воротник, а супруга, не проронив ни слова, взяла охапку бинтов. Даниловы тоже молча ретировались…

А одногодки о чем-то отрывисто и еще не совсем дружелюбно говорили. Потом вдвоем уселись на велосипед и покатили на самой высокой, недозволенной скорости. Ведь пусть в шутку, но настоящий милиционер показал рукой: «Проезд разрешен!»

И что людям неймется? Казалось, работай себе спокойно главбухом, сиди в тепле и холе, получай свою зарплату и живи не тужи. Ан нет — все он, финансист Торопцов, жаждет, точно неделю пить не давали. То не так премиальные начислены, то сверхштатную единицу выискал, то расходы по статьям перепутаны.

А последнее время стал предостерегать: «Растранжириваете, Филипп Афанасьевич, средства на подарки приезжающим в район».

Какие там подарки? Сувениры вручали. И не приезжающим, а представителям вышестоящего ведомства, то есть областного управления местной промышленности.

Что мы, маловоспитанные люди? Не знаем, как привечать гостей? Не знакомы с правилами хорошего тона во взаимоотношениях кадров?

Да, мы подарили заместителю начальника шариковую ручку и художественно написали на лакированной шкатулке название нашего города. В другой раз вручили деревянный сервиз нашего производства. Тоже с монограммой.

В очередной приезд преподнесли чемоданчик с керамической посудой и журнальный столик с инкрустацией. Наши умельцы смастерили…

Перед Новым годом прибыл наш непосредственный руководитель. Попросили его взять еще один образец нового изделия — кухонный набор и несколько ковриков с оригинальным узором.

А недавно послали вслед за «Волгой» с гостем грузовую машину, а в ней — гарнитур, сработанный нашими лучшими краснодеревщиками.

И представьте, Торопцов неизменно поднимал шум и разъяснял: «Филипп Афанасьевич, неправильно это, незаконно, убыточно. Не говоря уже о нравственной стороне…»

Ерунда! Мы же ничего не покупали — все сувениры нашего производства. Почему же заместитель начальника не может дома, в уютной обстановке, изучать продукцию подведомственного предприятия? И насчет нравственности — тоже чепуха! Догадываюсь, намек на некрасивый подхалимаж. Но разве мы устраивали ему банкеты-пикники? Нет, не зафиксировано…

Так вот, этот самый главбух обнаглел и сообщил о скромных сувенирах в народный контроль и облфо. Там тоже не разобрались в сути и сделали начет, а потом порекомендовали снять меня.

За что? За то, что вручил человеку разнесчастную трехрублевую шариковую ручку. Очень обидно. Да и не только о себе, признаться, я думаю. Такой подход дезорганизует, и весьма сильно, наши кадры. А кому это нужно? Главбуху? Так лучше тогда его отстранить…

Э, да чего говорить! Правила хорошего тона надо изучать назубок.

Первым, как всегда, сообщил очередную новость техник Бахрушин.

— По всем признакам, братцы-кролики, в нашем тресте наконец появится красный уголок. Уж там сразимся и в бильярд, и в настольный теннис. И уж, конечно, в шахматишки.

— Откуда ты знаешь? — спросил молодой механик — убежденный противник скоропалительных заключений.

— Только что в бухгалтерии слышал. Выделены уже материалы и средства, — маленький верткий техник от радости даже порозовел. — Правда, два отдела собираются потеснить. Но это — не беда!.. Зато красный уголок не меньше танцплощадки среднерайонного масштаба будет… Молодец наш новый управляющий! Третий день как заступил, а уже о людях подумал. Вот это стиль, братцы-кролики!

— Не торопись хвалить. Стрекочешь, как шальная сорока. Вот только беда: опровергать тебя частенько приходится. — Высокий сутуловатый механик закурил, а затем уже миролюбиво добавил: — А вообще-то недурно будет в пинг-понг сразиться…

И впрямь чуть свет плотники, штукатуры, маляры принялись за дело. В двух освобожденных комнатах быстро разобрали перегородку и под личным руководством завхоза Елисеича стали облагораживать зал.

Частенько сюда заглядывал Бахрушин. С удовольствием он смотрел на улыбающиеся стены, на цветной линолеум, украсивший пол, изучал нарядные люстры и двери, обитые шоколадного цвета дерматином. В обед лихорадочно спешил поделиться с «братцами-кроликами» радужными впечатлениями.

Рассудительно-хозяйственный механик неизменно спрашивал:

— Не дороговато ли? Вот у нас до сих пор нет детского сада, а в столовой, чтобы пообедать, приходится по стойке «смирно» выстаивать.

— Не хнычь! Зато какой красный уголок будет!

Прошел месяц, другой, и только когда бухгалтеры, экономисты и плановики стали подбивать итоги первого квартала, из красного уголка ушли мастера. Не торопились, все делали по точнейшей технологии, да и контроль был неусыпный.

Управляющий Пыхтин лично осмотрел объект и выразил удовлетворение. Елисеича точно на седьмое небо на персональном лифте подняли. Он ходил, как начинающий литератор после выхода первой книги или как «сухой» вратарь после очередного победного матча.

Затем при закрытых дверях у них состоялась долгая беседа. Технику не удалось узнать повестку закрытого совещания.

— Видно, хотят сюрприз преподнести: об инвентаре для уголка толкуют, — догадался Бахрушин.

— Плохо только, что третий месяц план срываем, — механик почесал белобрысый затылок и протянул пачку сигарет мелкорослому приятелю.

— Ничего, наверстаем!

…Завхоз вертелся, как механическая юла: добывал, завозил и расставлял мебель. Он лично открывал и закрывал красный уголок — и ни один сотрудник еще не видел сюрприза.

Как-то вечером техник остался нарисовать карикатуру для трестовского «Крокодила». Закончил, закурил и спустился на первый этаж отдать ключи вахтеру. Вдруг видит в новом красном уголке свет. Заглянул: высокий толстый управляющий в чесучовом костюме о чем-то беседует с завхозом — похудевшим, осунувшимся, точно после целого года в больнице. Дверь была закрыта неплотно, и Бахрушин услышал:

— Какие еще будут указания?

— Прошу тебя, Елисеич, приобрести… Записывай: а) еще одно кресло, б) настольную лампу посолиднее, в) заменить столик под радиоприемником, г) провести второй электрозвонок…

Когда Пыхтин дошел до середины алфавита, техник пошел домой. «Вот это размах, масштаб, щедрость! — размышлял Бахрушин и вдруг с опаской подумал: — Но зачем в красном уголке электрозвонок?..» И только теперь в подробностях вспомнил необычную обстановку нового культурного очага: письменный стол, напоминавший пьедестал грандиозного монумента, еще один узкий длинный стол, покрытый зеленым сукном, но явно не бильярдный, чернильницу — какое-то диковинное мраморно-бронзовое сооружение.

«Так это он кабинет себе отгрохал, — осенило Бахрушина. — А мы-то думали!.. Вот и сыграли, братцы-кролики, в пинг-понг. И в шахматы тоже».

— Придумал! — врываясь в кабинет директора, утробным голосом возвестил администратор Гречкин-Мельпоменский. — План, авторитет, аншлаги — стопроцентно обеспечены! За десять километров от театра граждане всех возрастов, задыхаясь, будут спрашивать: «Есть лишний билетик?»

— Болтовня! Треп! Чепуха на перегорклом масле, — устало произнес хозяин кабинета, обреченно заглядывая в очередную рапортичку «О заполняемости зала». Затем он молча обвел взглядом стены, оклеенные, словно застарелая Доска объявлений, афишами, извещавшими об очередных премьерах.

— Гарантирую, — и спаситель вынул из папки так густо исписанный лист, словно уже на всей планете наступил безысходный бумажный кризис. — Здесь изложены посещавшие меня в бессонные ночи, без малейших антрактов, стратегические мероприятия. Более трехсот пунктов и подпунктов! Теперь нам начхать на сверхсрочные указания из управления культуры — втрое быстрее выдавать «на-гора» новые спектакли.

Назавтра в просторном здании театра вдохновенно закипела работа. В фойе и коридорах все до единого работника сцены что-то мастерили, красили, прибивали. Дабы скорее вступить в новую, ослепительно-перспективную творческую жизнь, привлекли, без малейших проволочек, гримера, костюмера и суфлера. А затем мобилизовали не занятых в спектаклях актеров.

Недели через три-четыре броские афиши оповестили горожан:

Эти вернисажи сменили ажурные предметы дамского туалета, любезно предоставленные универмагом, журналы мод и пластинки, которые тут же проигрывали на стереофонических радиолах. И до того призывно разносились лихие ритмы зарубежных джазов, что даже пенсионеры со стажем бросались в пляс.

В тот день, первый раз за три года, тамошние летописцы зафиксировали оглушительный аншлаг. В тот день Гречкин-Мельпоменский добился, чтобы и ведущих актеров бросили на завоевание новых театральных высот. А их в спектаклях заменили участники подшефного драмкружка треста столовых и ресторанов.

Когда же в нескольких вновь открытых буфетах стали выступать арендованные администратором вокально-музыкальные ансамбли, невесть откуда появившиеся в городе, а во всех уютных уголках разыгрывались самодеятельные беспроигрышные лотереи, да еще массовики на полставки проводили викторины, конкурсы и шуточные состязания, — в актерах, по существу, пропала всякая нужда. Точнее, требовалось не более трех-четырех дежурных, которые исполняли на сцене скетчи, частушки, интермедии.

И хотя в большом зале изо дня в день дремали несколько старичков и старушек (они приходили по льготным абонементам с пометкой «Основная сцена»), дирекция спокойно сообщала в отчетах: все спектакли состоялись, все билеты реализованы, дотации никакой не требуется!

Обнаглевший от скоропоспешных успехов администратор потребовал от директора премии, отдельного кабинета с цветным телевизором, баром с хрустальными рюмками, а также прямым междугородным телефоном.

Директор сдался: «Да, победитель может выдвигать ультиматум».

…Поздно вечером, когда ушли все зрители, улыбающийся кассир доложил начальству:

— На коне, на финансовом коне!

Администратор, развалившись в кресле, чеканно изрек:

— Надо идти дальше! С будущей недели выносим из зала стулья и открываем там филиал Дома моделей, консультационные пункты для молодоженов, а также столы для желающих обменять квартиру, приобрести певчую птицу или породистого щенка.

— А кадры? — робко спросил директор.

— Все обдумано, — изящно сбивая пепел с сигареты, ответил Гречкин-Мельпоменский. — Срочно переучиваем актеров, высвободившихся билетеров, всех подсобных рабочих. Договариваемся с лекторами-общественниками. А врача-сексолога я уже завербовал… Не грустите: скоро наши интервью начнет печатать дюжинами местная и центральная пресса. Кстати, с завтрашнего дня прошу именовать меня не администратором, а заместителем директора по творческим поискам и находкам. Полагаю, возражающих нет и не предвидится.

Нет, не понимаю, почему меня с работы сняли и даже судебное дело завели? Месяц копали, но так и не доказали, что взятки брал. Почему? Да потому, что любой скажет: возьму, к примеру, у подчиненного трешку взаймы — и то непременно верну.

Десятки лет проработал в промтоварной сети. Из них без малого четыре года — заведующим универмагом. Даже отмечали меня дважды в устных выступлениях директора горпромторга.

…Вот и объясни, Бочкин, теорией и практикой убеди меня! Ты же коллега. Тоже состоишь в торговой номенклатуре, хоть городок твой поменьше и магазинчик пониже. За что такая вопиющая обида и несправедливость? Нет, больше пить не буду — нельзя. Сосуды кровеносные надо беречь… А все же объясни. Молчишь?

Какие-то две сопливые девчонки — только техникум закончили, в торговом деле и ста граммов соли не съели — настрочили сигнал.

Видите ли, часто устраиваю именины и отмечаю дни рождения… А что здесь противозаконного? Семья у меня большая: жена, мать, теща и трое детей. У каждого, как и полагается, имеются радостные даты в году. Правда, я отмечал и юбилеи разные. Что ж, годы набегали и округлялись. Как же их не заметить, пренебречь? К примеру, четная цифра стажа в торговой сети и три года в кабинете завмага. Или пятнадцать лет супружества и двенадцать месяцев после окончания торговых курсов. Или годовщина выступления на районном торговом активе.

Кто сказал, что надо без календаря жить, без воспоминаний и закусочного стола? И я вспоминал. Кто сказал, что нельзя общаться с подчиненными? И я приглашал.

Конечно, как и рекомендуется в культурном обществе, мне приносили подарки. Но я же не намекал и не требовал… Говорят, кассирша все организовывала и даже лимит каждому устанавливала (понятно, с учетом зарплаты и приработка). Ну и что же? Мог я запретить, связать инициативу вверенного мне коллектива? Не имел права…

Вижу по глазам, Бочкин, интересуешься, что приносили…

— Нет, хочу телефонный разговор заказать… С супругой тремя словами переброситься.

— Пожалуйста. Через несколько минут, как по правительственному. Меня пока в городе признают… Вот видишь, как вежливо телефонистка отвечает. Соображает еще, кем я являюсь…

Что же нам приносили? Припомним… Подарки самые, так сказать, разнокалиберные. К примеру, кассирша и завсекцией товары дешевле радиолы не привозили. Однажды приволокли магнитофон последней марки. Телевизор у меня есть, сам приобрел… Те, у кого душа не особенно благодарная, всякие там электробритвы и вазы вручали. Но я никого не обижал — принимал и крепко пожимал руку. И за столом никого не выделял. На работе, конечно, другое дело…

Бывали и конфузы. Как-то завкладовой и старшая продавщица притащили на день рождения дочки — пять лет ей исполнилось — дамские туфли сорокового размера и кофточку пятьдесят второго. И откуда так точно узнали габариты моей половины! А одна уборщица — я всех приглашал — помню, подарила на день рождения тещи мужской плащ и импортный джемпер. И представь: взял, не обиделся. Словом, даже не попрекнул женщину… Жаль, недавно арестовали ее за спекуляцию…

Однажды вовсе смешно получилось, но от души. Сынишке год исполнился, а ему «на зубок» чуть ли не ящик коньяку доставили и две механические бритвы. А что ж, надо предвидеть. Сегодня в наличии соска, коляска детская, а завтра — «Волга» и другие запросы…

Правда, был случай, обиделся и сделал общее замечание коллективу. Вздумали мои подопечные годовщину отметить со дня появления над входом в магазин новой вывески. Сам небось видел — как в столице… И преподнесли мне в рабочее время портфель с монограммой, а в нем — три шоколадных набора… Пожурил, постыдил, но зла долго не держал…

Вот примерно полный отчет… Сам видишь, люди от чистого сердца уважение проявляли. А эти две девчонки — потом еще сторож и новый завсекцией их поддержали — заплевали чистые, как первач, чувства. Придумали, что подарки с какими-то отмычками. Тень на плетень навели.

Раздался продолжительный телефонный звонок. Бочкин быстро поднялся, схватил трубку и чуть слышно дал жене четкое указание…

— Здравствуй… День рождения племянницы и именины бабушки отменяются!.. Подробности дома разъясню. Не понимаешь последнее слово?.. Повторяю — никаких подарков! По буквам: почта, одолжение, дармоед, акт, рабкор, критика, огонь, взятка…

Начальник строительного управления Кружавный взял у заведующей детским садом письмо и минут десять читал его. Затем цепко посмотрел на посетительницу и вновь стал водить глазами по строчкам, словно «прощупывал» их второй смысл, их «двойное дно».

«И чего это он так долго? — подумала заведующая. — В письме — только одна фраза. Даже по слогам за полминуты осилишь. И смотрит на меня, как на гостя с другой планеты. Мы же с ним десятки раз виделись на совещаниях, да и детских садов в нашем райцентре всего три».

Кружавный вздохнул, высморкался, поерзал в кресле и тихо спросил:

— Почему дата месячной давности?

— Не могла к вам попасть — секретарша твердо говорила, что вы заняты.

— А почему вы расписались синими чернилами, а профсоюзный руководитель — черными?

— Ручка у нее заправлена такими чернилами.

— Советовались в роно, райздраве и других инстанциях?

— Конечно.

После диалога начальник, сморщившись и согнувшись, словно его радикулит вдруг настиг, стал писать резолюцию:

«Имеется мнение и учитывая данную просьбу, при наличии условий и отсутствии возражений…» Кружавный отложил в сторону ручку, задумался, потом продолжил: «…и учитывая наличие возможностей, а также принимая во внимание…»

Хозяин кабинета поднялся, подошел к окну, затем резко повернулся к столику с графином, отпил из стакана глоток воды и решительно сел за стол.

«…Что в дошкольном учреждении просителя находятся на довольствии отдельные дети некоторой части персонала стройуправления, считаю возможным…» — и тут же ручка замерла в руке, будто нацеленной в ближнюю мишень. Кружавный втянул воздух с такой силой, что даже раздался жалостливый стон, и только тогда дописал:

«…выделить одного слесаря и одного разнорабочего для монтажа детской карусели во дворе детсада, числящегося на районном балансе и имеющего зарегистрированный штат».

Кружавный снова прошелся по кабинету, бросил пристальный взор на телефонный аппарат и наконец учинил подпись. Потом после затяжной паузы молча протянул заведующей бумагу.

— Спасибо, — произнесла она, мельком взглянув на многоступенчатую резолюцию, втрое превосходящую размеры текста письма. Тут же запрятала его в портфель и выбежала из кабинета. «А вдруг передумает?..»

Человек я не первой молодости. Однако же пассивного отдыха вроде просмотра многосерийных фильмов или чтения детектива не признаю. В пятницу вечером усаживаю жену и сынишку-пятиклассника в мотоцикл с коляской. Прикручиваю по своей методе палатку и другое туристское снаряжение. И в путь-дорогу — в лес, на тишайший кордон. А когда работаю во второй смене, то отправляемся в субботу. Экипаж мой уже наготове и только ждет боевого сигнала. Конечно, есть и другие полезные занятия: рыбалка, прогулка на велосипедах, бассейн, теннисный корт, городки, шахматы или привязчивый, как репей, «козел»…

Может, все это и получше палатки в лесу: там и душновато бывает, и комары наведываются, и спать не особенно удобно. Что ж, у каждого свои вкусы и своя стратегия использования свободного времени.

Хотя я немного отвлекся, о другом хотел рассказать.

Так вот, в нашем подъезде появился перед праздником новый сосед — Юрий Матвеевич. По профессии, вроде, статистик. Видный такой, осанистый. В разговоре приветливый, уважительный.

Спустя неделю, в самый канун праздников, снарядился я в «кругосветный» поход. Шутка ли — впереди четыре свободных дня! Только усадил свою команду, как увидел на балконе Юрия Матвеевича. Он был в новом спортивном костюме, сидел на рыбацком складном стульчике и что-то писал.

— Что, тоже рюкзаки пакуете? — поинтересовался я.

— Да, собираюсь.

…Вернулись мы в воскресенье вечером. Юрий Матвеевич сидел на балконе в том же лыжном костюме, в той же позе: будто и не уходил со своего КП. Как и в день нашего отъезда, делал какие-то пометки в блокноте. Человек, решил я, думает, занят — и не стал его беспокоить.

Перед ужином встретились на лестничной площадке. Он пригласил зайти, покурить вместе на балконе, поговорить о последнем хоккейном матче. Разложил еще один стульчик…

— Кстати, Юрий Матвеевич, как провели праздники?

— Неплохо.

— Где же вы побывали?

— Готовился, обдумывал, планировал. Ну и загорал здесь немного, как говорят, не отходя от кассы…

Раздался телефонный звонок. Сосед протянул мне блокнот размером с энциклопедический том.

— Ознакомьтесь — все вполне на научной основе, — и направился в прихожую.

Полистал я книжицу и постепенно разобрался. «План рационально-эффективного проведения свободных дней». Дальше — подробнейший список снаряжения (одна опись лекарств три страницы заняла), маршруты катеров, названия заповедных мест, по минутам расписанный суточный режим. Даже сколько требуется времени на бритье, профилактику зубов и, извините, на туалет, подсчитано. Аккуратно вклеены вырезки из газет и журналов под названием «Советы начинающим туристам».

— Ну как? — спросил вернувшийся Юрий Матвеевич.

— Здорово! В любой конец земли можно смело отправляться. В следующую пятницу, видать, и минуты лишней дома не засидитесь.

— Нет, еще не все изучено и учтено. А в таком деле, знаете, пустейшая мелочь может подвести. Вот я и наметил еще четыре свободных дня посвятить изучению карты местности и дорожного справочника. Достал также атлас животного и растительного мира — тоже проштудирую. Напоследок законспектирую брошюру о первой помощи при солнечном ударе, переломе конечностей, укусе змеи или еще какого-нибудь пресмыкающегося. Ну, а потом дней шесть Сабанеева буду изучать и монографию о ядовитых растениях с цветными рисунками…

— А еще еловая шишка может на голову упасть или комар в ухо изловчится залезть. Да и ягоды бывают несъедобные — тоже надо знать их в «лицо», — устало сказал я, протянул блокнот и, попрощавшись, ушел…

За четыре дня мы наглотались столько кислорода, вышагали столько лесных троп, что еле голову до подушки донесли… Спал я как убитый. Вот только к утру почему-то страшный сон мне приснился… Будто один я в дремучем лесу. Кругом мухоморы высотою со старую осину, по ним ползают всякие гады. А я иду одинокий и несчастный — с забинтованной головой: не то от солнечного удара, не то от ушиба еловой шишкой, смахивающей на астраханский арбуз. Да еще руки в гипсе — переломаны в шести местах…

Будильник, правда, выручил.

А я-то за анархию и бесплановый отдых ратовал. Стыдно! Каюсь! Вполне можно обойтись домашним балконом.

Однокашники по институту, они не виделись лет десять и случайно встретились на ялтинском пляже. Худощавый, щуплый Николай обнял высокого, дородного и дочерна загоревшего Бориса.

— Знакомить тебя с моей женой, очевидно, не надо: в одной группе учились…

— Как же забыть скромнейшую Таню? Все студенты курса влюблены в нее были — оптом и в розницу. — Борис улыбнулся и похлопал Николая по плечу. — Повезло тебе, брат… Кстати, где вы прописаны?

— Все там же — в столице.

— А в каком кресле сидишь? — Борис щелчком выбил сигарету из нарядной пачки.

— В вице-министерском. — Николай лениво повел плечами и протянул однокашнику зажигалку. Таня тем временем надувала пляжный резиновый матрац.

Борис, видно, неловко прикурил и обжег палец, но не облизнул и не стал на него дуть.

— И давно, Николай Сергеевич?

— Вот уже полгода.

Николай тоже закурил, но его папироса погасла, а зажигалка, как назло, не срабатывала. Борис с легкостью спринтера побежал к сидевшей под грибком компании, раздобыл огонька и поднес зажженную спичку бывшему соседу по студенческому общежитию.

— А где супруга ваша работает?

— Начальник главка.

— В вашем же министерстве?

— Что ты? Это же семейственность в самом чистом виде!

Рослый, представительный Борис грузно ссутулился и тихо спросил:

— Как вы добирались в Крым?

— На персональной «Чайке».

Таня, широко открыв глаза, с какой-то тревогой посмотрела на мужа. Но Борис ничего не замечал и непрерывно что-то судорожно сглатывал.

— Может быть, искупаемся еще разок?

— Вы, Николай Сергеевич и Татьяна… Простите, забыл отчество…

— Михайловна, — с изрядной дозой металла в голосе напомнил Николай.

— Вы идите, — продолжал Борис, — а я постерегу ваши вещи.

— Да что с тобой? Вдруг перешел на «вы» и по имени-отчеству стал величать…

Институтский однокашник искательно улыбнулся и все еще деликатно стоял в ямке (вырытой, наверное, каким-то трудолюбивым курортником), чтобы не возвышаться над заместителем министра.

— Да мы же пошутили! — И Николай громко засмеялся. — Я по-прежнему инженер, а Таня — рядовой экономист.

— Коля просто перегрелся на солнце и потому так неуклюже позабавился, — добавила супруга.

— Думать надо! — Борис вылез из ямки и зло швырнул на песок пачку сигарет. — За слова свои надо отвечать. Кстати, на морально-юридическом языке это именуется самозванством!

Надув от раздражения щеки, он осторожно пошел в воду и, с обидой поглядывая на обманщиков, «по-собачьи» поплыл вдоль берега.

— Коля, зачем ты все это?

— Просто хотел проверить: изменился он или остался таким же вертуном и чинопоклонником. Нет, все тот же! Даже с годами еще большую сноровку приобрел…

И безответственные самозванцы поплыли мимо барахтающегося у берега однокашника.

Заранее знаю — навлеку на себя весьма интенсивный огонь. Но все же начистоту расскажу о своих домашних страданиях.

Нет, нет, квартира у меня хорошая. С женой душа в душу живу. Вместе в конструкторском бюро работаем. Дочка тоже отменная.

«Встряски» начались года два назад и теперь стали вполне ритмичными и устойчивыми.

Помнится, добрым летним вечером услышал звонкий голос небольшой черной собачонки. Затем мы с умилением увидели нашу соседку, прогуливающую милое четвероногое.

Видно, эта женщина обожала длительные вечерние моционы — заливистый лай не утихал до двенадцати часов ночи. Окна пришлось закрыть, несмотря на тропическую жару. Но все равно телепередачи только «абзацами» слышали да и уснуть раньше полуночи не смогли.

В воскресенье стали просыпаться в шесть часов — нас, как по расписанию, в это время будила собачка. Поначалу удивились: неужели хозяйка черной, как мы узнали, мальтийской болонки по имени Одуванчик спит менее шести часов в сутки? Но оказалось, что это соседка с пятого этажа прогуливала «обновку» — белоснежную собачку неизвестной породы.

Эпидемия распространилась… Спустя неделю в нашем подъезде появилась овчарка, рыжая кривоногая дворняга с дорогим поводком и коричневый малорослый французский бульдог.

Вскоре нам удалось выяснить график их прогулок (да, забыл еще упомянуть крошечного японского хина, которого в объемистом кармане выносил пенсионер, приехавший в гости): овчарку прогуливали с десяти до одиннадцати вечера, с одиннадцати до двенадцати — бульдога, а дворнягу и болонку — с шести до восьми утра.

Постепенно мы с женой приспособили свой режим сна и отдыха к собачьим прогулкам. Конечно, пять-шесть часов для сна маловато, но терпимо.

Но вот в субботние и воскресные дни — осенью и в зимнюю пургу — вовсе стало невмоготу. На первом, третьем и пятом этажах комнатно-декоративных, как выражается пресса, собак запирали, а хозяева с детьми, видимо, уходили на рынок, в магазины, в кинотеатр.

Сначала соло, потом дуэт, квартет и квинтет без передышки лаяли и выли.

Наша дочка Галя уроки стала готовить в библиотеке или у подруги. Да и мы, когда оставалась работа на дом, убегали в читальный зал.

Я и еще двое соседей весьма деликатно пытались убедить хозяев разносортных четвероногих несколько изменить график прогулок и не запирать их на замок. Но нам с тугоплавким металлом в голосе единодушно ответили:

— А почему мы должны приспосабливаться к вам? Вы просто ненавидите животных! Наверное, и детей в этом духе воспитываете!

Что делать? Написал письмо в городскую газету. Незамедлительно его переслали в жилуправление. Домоуправ пришел, собрал жильцов подъезда и прочитал мою жалобу… Владельцы болонок, бульдогов, овчарок и так далее синхронно набросились на меня, обозвали собаконенавистником, живодером и злопыхателем. В тот же вечер они написали письма в три центральные газеты, сатирический журнал, общество охраны природы, в конструкторское бюро и в школу, где учится Галя.

Срочно вывесили дюжину объявлений: «Меняю двухкомнатную квартиру со всеми удобствами в центре города на однокомнатную в любом районе, но без собак в подъезде».

Хозяйка болонки случайно увидела одно из моих объявлений, аккуратно отклеила и отправила копии с него по тем же адресам, куда пошел косяк разоблачительных писем…

И я понял, что иду по неверному пути, что я — в меньшинстве. Решил стать собаковладельцем. Но твердо уяснил, что надо приобрести такое домашнее животное, от которого бы шарахались все остальные его сородичи. И я купил, по случаю… Черная, огромная шерсть, как у барана. Порода — резиншнатцер. И назвал грозно — Бармалей.

Теперь, когда я выхожу на прогулку, вся мелкота от нас разбегается… А мой пес шутя выдернет из забора доску с дюймовым гвоздем и гордо шествует по двору или по тротуару. Вокруг, как брызги, рассыпаются собаки и их владельцы. Был случай, когда встреча «лоб в лоб» с Бармалеем довела Одуванчика до предынфарктного состояния.

Правда, мелочь пытается на него тявкать. Он не отвечает, устойчиво презирает некондиционных сородичей вместе с их владельцами и только овчарок гоняет.

И те люди, которые меня собаконенавистником назвали, теперь спрашивают:

— Откуда вы это чудовище достали?

А я, прищурив левый глаз, отвечаю:

— Вы животных не любите! И детей, наверное, так воспитываете! — Про себя же думаю: «Дарвинизм — выживает сильнейший!»

…Теперь я смотрю на всех свысока. Моя собака как тявкнет — четыре этажа просыпаются. А тявкает она только по моей команде: «Голос!» Кстати, эти владельцы болонок и прочих дворняжек, опасаясь Бармалея, стали гулять за километр от дома и меня уже не беспокоят…

В кафе Синичкин вошел привычным уверенным шагом, словно в свою спальню.

Сел за стол и, не глядя в меню, позвал официантку.

— Принесите Книгу жалоб и предложений.

— Чего это вдруг? Разве вас кто обидел? Может, засиделись часа на полтора или ромштекс дали не поддающийся зубам?

— Прошу принести, — твердо повторил посетитель и дробно застучал ногами.

— Ладно, не дрыгайтесь — принесу…

И тут же Синичкин стал, не задумываясь, что-то писать на странице размером в нотный лист. Затем молча протянул книгу каменно застывшей у стола девушке. Та, не отходя от кассы, прочитала, улыбнулась и нежным грудным голосом спросила:

— Скажите, пожалуйста, что вам принести.

И через несколько минут перед необычным посетителем стояли закуска, пышущее жаром первое. Как только справился с этими блюдами, точно на скатерти-самобранке появилось второе и аппетитный компот.

Назавтра такая же ситуация повторилась в соседней точке общественного питания, а спустя два дня — в кафе…

Короче говоря, Синичкин славно и быстро ел и пил. В конторе, где он служил счетоводом, многие удивлялись:

— Да как это вы успеваете за час пообедать, совершить моцион и даже заглянуть в несколько магазинов?

— Секрет фирмы. Разглашению не подлежит.

Минуло полгода. И вдруг счетовод чуть не с опозданием на полчаса вернулся с обеда.

— Что, сегодня не помог «секрет»? — поинтересовался язвительный кассир.

— Да, — вздохнул Синичкин. — Виноват… Первый раз за все время…

А после работы травмированный неожиданностью счетовод рассказал сослуживцу:

— Понимаете, человек я одинокий. Вынужден питаться в столовых и кафе. А обслуживают там, извините, не всегда образцово… Вот я и рассчитал вариант… Только вхожу в зал — сейчас же прошу книгу и вписываю благодарность. Ну, а после такого вступления, само собой разумеется, меня обслуживали без задержки и подавали лучшие блюда.

— Ловко придумали! Так где же вариант не сработал?

— Сегодня пошел в кафе, что рядом с городским парком. Взял книгу. Аккуратно и без запинки вписал: «Благодарю от всего сердца коллектив предприятия общественного питания за образцовое обслуживание и безупречное выполнение возложенных обязанностей. Прошу всех, кто заслуживает, поощрить в соответствующей форме. Большое финансовое спасибо».

— Придумал — «финансовое»… Ну и что дальше?

— А дальше, извините, произошел конфуз… Сижу и жду. Пять, десять, пятнадцать минут… Полчаса прошло, а никто ко мне не подходит. Попросил позвать заведующего. Спустя время вразвалочку подошел мужчина в халате, который когда-то был белым… (Далее излагаю со стенографической точностью.)

— Слушаю.

— Почему так долго?

— Много посетителей.

— Восемь официанток и двенадцать посетителей. Разве это много?

— Ловко считаете. Вы что, по бухгалтерской части?

— Да.

— А, помню ваше «финансовое» спасибо.

— Вы читали мою благодарность?

— Конечно. Но кому она нужна? Вы же всем оптом их объявляете. Нетоварный вид у них получается — обесценились. В тресте даже заподозрили, что вы — подставное лицо, вскормленное общепитовцами. Вот, дескать, и ходите, по очереди вписываете…

Далее я взорвался и даже повысил голос:

— Хватит, извините, беседовать! Я хочу есть, и обеденный перерыв кончается.

— А вы сами меня пригласили… Ну, а пищу вам подадут. Не дергайтесь — вредно для нервной системы.

— Дайте тогда книгу. Напишу жалобу!

— Пожалуйста. Сколько хотите строчите. Не поверят: то хвалил всех подряд, то вдруг начал критиковать. Калькуляция не получается!..

И я стакан молока в соседнем кафе выпил и побежал в контору.

— Да, брат, просчитался. Пересолил. Да и досрочные благодарности, уважаемый коллега, операция больно начетистая. Ну, это, к примеру, все равно что покупать кота в мешке. Тем более не одного…

Скромный, деликатный Федор Беседин встретил в воскресный день шапочного знакомого — завстоловой Супрунова. Пожаловался, точнее, заикнулся, что мастера из швейного ателье всесторонне изуродовали костюм. Тут же последовало категорическое возражение:

— Наверное, вы придираетесь, капризничаете. Подходите к верхней одежде с вашей электронно-вычислительной позиции. Я же, например, неизменно доволен качеством исполнения заказов. Между прочим, летом, на курорте, ко мне подошел один широко популярный артист. Поинтересовался, где мне так современно и, позвольте заметить, элегантно сшили «тройку». А спустя неделю фотокорреспондент из журнала мод заснял меня даже для показательного этюда…

Раздавленный опровержением, инженер побрел дальше, в старом, поношенном костюме. Присел на скамье рядом с беседкой. И вдруг услышал диалог, как позже оказалось, монтажника и дамского мастера Жана.

— Да в эту забегаловку, где командует Супрунов, меня больше сахарно-маковым калачом не заманишь! Закуска — со стажем, первое — холодное, невкусное, стандартное, второе — тоже пять лет одно и то же, да и в рот его не возьмешь. А тамошним компотом даже «ругаться» начали. Когда неприятелю хотят зла, говорят: «Чтобы ты без перерыва три стакана супруновского пойла нарубался».

— Зря краски сгущаешь! — возмутился парикмахер. — В этой точке общественного питания я частенько бываю. И каждый раз восхищаюсь ароматом, калорийностью, витаминностью и разнообразием предлагаемой пищи. Короче говоря, меню всегда — люкс!

— Да ты, может, адрес перепутал, — вспыхнул монтажник. — Книг жалоб там накопилось уже на целую подписку, а в тресте столовых специального человека поставили отвечать на заявления посетителей… Тебя же, видать, кормят по спецменю в спецкомнате.

— Не в этом суть. А в том, — мастер дамской красоты пригладил чудо-усики, — что нельзя недооценивать, обобщать и шельмовать!..

Инженер поднялся, закурил и пошел в тенистую аллею. Впереди не спеша вышагивали три женщины и вели беседу о работе парикмахерских. Двое из них страстно критиковали злостных «бракоделов с ножницами, бигуди и фенами»:

— Меня так «облагородили» перед праздником, что муж неделю даже в квартире носил солнцезащитные очки. Не хотел после гриппозного осложнения волноваться… И это в салоне, где трудится знаменитый Жан.

— Месяц ждала я очереди, — добавила вторая, — и наконец попала к Жану. Но он соорудил такую прическу, что до сих пор я хожу в платке.

— Простите, — перебила третья, зав приемным пунктом обувной мастерской, — а вы постоянная клиентка у Жана Егоровича?

— Конечно, нет! Я же каждый день работаю.

— Мы все служим. Но женское обаяние, привлекательность и, я бы отметила, сообразительность требуют времени, терпения, финансовых затрат. Во всяком случае, я неизменно восторгаюсь качеством работы сотрудников салона! Даже в прессу и на радио послала беспристрастный положительный отзыв…

В подъезде пенсионерка жаловалась соседке по лестничной площадке на химчистку.

— Поверишь, милая, думала не то с ума схожу, не то в цирке на фокусы гляжу. Сдала в чистку темно-синий халат, а получила погано-рыжий, по масти точно наш бездомный кот Филька. Отнесла желтую кофту, а выдали пегую, с черными разводами…

— И все-то вам не нравится! — отчеканила соседка, завсекцией продмага. — Работают в химчистке первоклассно, любую грязную вещь делают молодой, нарядной. К нам даже сам руководитель столовой Голиаф Матвеевич Супрунов регулярно обращается. И всегда хвалит…

Инженер Федор Беседин вздохнул, про себя сказал: «Рука руку моет — круг замкнулся» — и устало начал подниматься по лестнице. А с первого этажа все еще доносился пронзительный голос завсекцией:

— Привыкли, гражданочка, охаивать кадры сферы обслуживания. Не понимаете, что нельзя без разбора, всех подряд, образцово обслуживать. Близорукость у вас самая настоящая!

Нервы и здоровье у бухгалтера плодоводческого совхоза Павла Егоровича Петелькина были покрепче, чем у прославленного воздушного гимнаста или у абитуриента, пятый раз одолевающего экзамен в один и тот же вуз и на один и тот же факультет.

Потому-то он не на шутку встревожился: «Не то сдаю, не то захворал тяжко…» По ночам придирчивому финансисту стали сниться несуразно-нелепые кошмары. И во всех — одни и те же действующие лица, и все как по расписанию — через сутки. Одну ночь — тысячная стая зайцев врывается в квартиру Петелькина и все по очереди секут его ушами, длиннющими, словно обрывки приводных ремней. Вторую — косые дочиста грабят квартиру стража совхозной казны — выносят все, даже радиаторы и унитаз, а самих хозяев, их детей раздевают догола. Третью ночь — стоит лишь на секунду вздремнуть, как зайцы учиняют на ударных инструментах такой шумовой концерт, что начинаешь потихоньку сходить с ума…

Поначалу бухгалтер скрывал свои изнурительные сновидения даже от жены, а потом не выдержал и поведал членам семьи и ближайшим приятелям. Да и без слов стало ясно, что с Павлом Егоровичем неладно: с лица сдал, стал рассеян — как-то даже пришел на босу ногу, в жениных ботах и с недобритой щекой.

Замдиректора совхоза, вскоре после нового года прибывший из отпуска, тоже приметил перемены в поведении и анфасе верного помощника. И, без обиняков узнав о заячьих сновидениях Павла Егоровича, напрямик спросил:

— Честно доложи — запил, к «Охотничьей», к примеру, пристрастился?

— Нет. Остался кадровым трезвенником.

— Может, книгами специальными увлекся или известный многосерийный фильм «Ну, погоди» смотришь ежедневно по знакомству?

— Не увлекаюсь и не смотрю.

— Так что же с тобой?

— Охотник наш Трущелев довел…

В это время в комнату тихонько проскользнул и незаметно примостился за шкафом старый почтальон.

— Как, почему?

— Ты же знаешь, что по договору он обязан оберегать свой участок сада от зайцев. И платим ему — с каждой пары представленных бухгалтерии заячьих ушей.

— Что ж тут нового и страшного?

— А то, что он, один из всей охотничьей бригады, пятую неделю каждое утро приносит новую пару… этих самых и требует доплату. Приходится вручать трудовые ассигнации… Этак и кассу можно вконец разорить.

— Полагается же, Егорыч…

— Само собой. Но не может быть такого заячьего паводка. Грызуны же это, а не комарье, к примеру.

— А уши настоящие были? Или какие поддельные — резиновые, а то и пластмассово-синтетические?

— Самые натуральные… Вот, — и вынул из бокового кармана завернутые в газету уши.

— Чего же ты бредишь ночами и ослабляешь нашу, так сказать, примерную финансовую дисциплину? И еще тревогу своей внешностью у сельской общественности вызываешь?

— Да пойми, чую бухгалтерским нутром: какая-то хитрая закавыка в этом наваждении имеется. А вот в чем она — все мои мозговые резервы не помогают разгадать…

— Да какая там резервная хитрость? — вдруг раздался голос почтальона. Участники диалога единодушно вздрогнули. — Трущелев-то одного-разъединого приблудного зайчонка подстрелил. И второй месяц одну и ту же пару ушей, как и положено по инструкции, доставляет нашим банкирам.

— Чего мелешь, связист?

— Не крупорушка я и не бабий язык! Сущую правду разъясняю — все сообразил, лично проверил. Уши Трущелев сдавал главбуху, то есть Егорычу, а тот — счетоводу Тимофеичу. А вот Тимофеич, за три бутылки, возвращал охотничку эти самые трофеи с макушки косого. Вон гляньте — одно с круглым шрамчиком на кончике…

У главбуха даже собственные уши-лопушки вытянулись, словно по стойке «смирно».

Да разве я ради себя старался, пробивал, тратил личные энергетические ресурсы? Подумать только…

Как только наступает четвертый квартал и вырисовывается недовыполнение нашей фабрикой годового плана — немедля еду в облместпром и проявляю, как отмечали в различных инстанциях, незаурядное терпение и металлическую настойчивость.

Случалось, неделями безвылазно маялся в командировках, по две полных рабочих смены сидел в приемных, обхаживал, как несерьезный посетитель, секретарш, ночами заново переделывал справки, докладные и обоснования…

Отмечу, что и весь управленческий аппарат в эти дни не знал покоя — давал ему по телефону, в любой час суток, указания и добывал дополнительные цифры, встречался с непрерывно курсирующими между фабрикой и мной нарочными.

В такие недели я терял до пяти-шести килограммов живого веса, как хоккеист на международном турнире.

Приезжал — жена родная в первые дни не узнавала. И даже высказывала подозрение: «Может, завел кого в областном центре? Может, любовь развратная тебя одолела, да еще оплаченная командировочными?»

С трудом разъяснил и убедил. Страшно даже вспомнить, сколько нервов тогда истребил.

И все ради чего и кого? Добивался всего-навсего корректировки плана. Для того чтобы понятнее было, разъясняю: конец года, надо докладывать о полном выполнении, а у нас не хватает, к примеру, каких-нибудь два-три процента. И что из-за этого пустяка подводить коллектив? Рапорт управления, областную сводку омрачать? Конечно, наша фабрика — не гигант (четыре дюжины кадров в штате), но все же числимся единицей, а без нее, само собой, ста не бывает.

Отмечу: начальник управления чутко откликался на просьбы и корректировал программу. В результате и у нас накануне Нового года, и у руководителя местной промышленности соответственное настроение формировалось. Что же тут плохого? Неправильного? Вредного?

И самое обидное, что наверх поступила жалоба от группы работников фабрики. Ради них же старался, а они…

Приезжая комиссия не вникла. По ее выводам сняли начальника управления, а также меня. Не по собственному желанию…

Вот тебе и благодарность! И еще вдогонку кличку прилепили — «корректировщик». Как же я устроюсь на ответственную работу с такой выпиской из приказа и очень оскорбительным ярлыком? Да что я — какая-нибудь некондиционная продукция или несортовой товар? Обидно, и даже очень!

Недоумение было массовым. Все работники управления, не сговариваясь, мысленно и вслух, задавали вопросы: «Что с Ребрихиным? Почему совещание идет в таком высоком темпе, словно председательствующий рвется к финишу на короткой дистанции?..» «Короткое сообщение» делал не два часа, как обычно, а в десять минут уложился. Ораторов не перебивал. Заключение «уложил» в три абзаца, хотя прежде едва укладывался в академический час. Что произошло? Что случилось? Какая созрела ситуация?

И вовсе удивило, что на этом совещании начальник никого не перебивал, не распекал, не ошарашивал эмоционально-накаленными формулировками: «Вас не устраивает наш коллектив? Наверное, вы подыскали более подходящую работу? Учтите, по трудовому законодательству освобождают не только по собственному желанию».

Никого в этот раз Ребрихин, после комплексного разноса, не оставил, как было надежно заведено, для индивидуального внушения. (Иногда в узком кругу он говаривал: «Надо сполна использовать административный запал, а то остынешь — и совсем не тот эффект получится».)

И еще. В целях, видно, экономии времени начальник в тот день не вызывал секретаршу и не требовал немедля связать его с районами, дабы всем «вправить мозги» периферийным подчиненным.

Вот сколько вопросов навалилось в весенний тихий день.

Короче: совещание закончилось не после двадцати часов, а ровно в шестнадцать пятнадцать.

И, если спрессовать все коллективные догадки в одну фразу, ее можно было телеграфно изложить так: «Устал Ребрихин от речей и эмоционального напряжения. Сам решил перестроить стиль совещаний. Захворал и спешит к врачу. Вышестоящий начальник прибыл — надо встретить в аэропорту. Отмечает какой-то юбилей — ждут гости…»

Начальник давно уехал, а группа сотрудников все еще обменивалась догадками.

Назавтра молодой плановик в обеденный перерыв ликующе поведал:

— Все ясно. Видел Ребрихина на стадионе. Он с опозданием узнал, что очередной футбольный матч перенесли. Совещание не успел передвинуть. Вот и гнал — «тихо и на высших оборотах». Но учтите, секретарше сказал: «Завтра внеочередное совещание. Всех вызвать…» Наверстает Ребрихин!..

— Наконец-то! — торжествовал Савелий Пупликов, показывая жене копию отзыва на рукопись. — Сколько лет страстно пробивался в поэты — и вот… Думаешь легко было уговорить литконсультанта-рецензента благословить мой сборник? Три месяца обхаживал, как строптивую невесту. Ну, а теперь все пойдет как по маслу — издатели включат сборник в план, заключат договор, выдадут аванс. Затем — сигнальный экземпляр, и тут же организуем отклики в прессе. А потом — по зеленой улице в Союз писателей. И тогда немедля бросаю свою снабконтору…

Жена страстно обняла Савелия и тихо сказала:

— Хорошо бы заранее к этому подготовиться. Наметить, к примеру, новых знакомых…

— Купить замшевый и кожаный пиджаки…

— Заказать визитные карточки…

— Оборудовать бар в квартире…

— А где?

— Платяной шкаф приспособим.

— Ладно. Все это потом в комфорте обмозгуем. А сейчас самое неотложное дело — обзавестись экслибрисом.

— Чем-чем?

— Книжным знаком. Это, как выражаются, о-хран-на-я грамота печатных изданий. Звучит?.. Сборники буду дарить с надписью-автографом и с экслибрисом.

— А зачем?

— Темнота! — и Савелий обнял мощные женины плечи. — Для солидности и вескости! У многих поэтов и прозаиков они имелись и имеются. Кроме того, такие знаки будут оберегать меня, автора, — Пупликов привстал и отбросил назад длинные, давно не мытые патлы, — от расхитителей и других плагиаторов.

— А кто они такие? Объясни.

— Воришки! Иному подаришь сборник, а он с ходу украдет строчку, замечательный образ, а то и целый стих. И, нахал, за свое выдаст! А экслибрис, так сказать, вроде дополнительного замка. Будет сторожить мои самобытные творческие находки и достижения.

— Что ж, Савелий, молодец! Запасайся, упреждай охотников до чужого таланта.

…С немалым трудом будущий автор сборника уговорил (с помощью бутылки коньяка) знакомого художника из кинотеатра, бесперебойно создающего рекламные щиты, создать экслибрис.

На нем были изображены — по эскизу заказчика — лира, пачка гусиных перьев, стопка книг на фоне пригорка, увенчанного лютиками.

Несколько дней обхаживал заведующую отделом заказов типографии. Цветы, шоколад, духи дарил — все же уговорил. Приняла заказ. Тираж — пять тысяч на самой лучшей бумаге. Да еще в очень сжатые сроки.

…В пятницу Савелий приволок в портфеле все книжные знаки и победно бросил на стол. Супруга любовно стала их разглядывать, будто каждый экслибрис напоминал сторублевую купюру или подписанный договор с издательством. (О смысле и силе договора жена узнала от знакомой — бывшей подруги жизни какого-то члена Союза писателей.)

— До чего же ты, Савушка, талантливый, умный и дальнозоркий!

— Ничего, мы еще и визитные карточки организуем, — подмигнул Пупликов и развалился в вертящемся кресле. — И на двери медную дощечку: «Поэт, член Союза…»

Но тут раздался телефонный звонок, Савелий лениво взял трубку.

— Алле… Да… Что-что? Вкусовщина! Семейственность! Зажим!.. Буду жаловаться! — и бросил трубку.

— Кто звонил? Что, дорогой, случилось? — тихо спросила жена и прижалась к мужу.

— Из издательства. Сказали, что рукопись не годится.

— Может, кое-какие поправки внесешь, и все встанет на нужное место.

— Лучше ты сядь на место! — досрочный поэт вскочил, подошел к серванту и вынул бутылку «Столичной». — Поправки!.. Забраковали на все сто процентов! Отзыв литрецензента признан необъективным, грубо-ошибочным.

— А может, хоть часть стихов можно напечатать?

— Ни одного не отобрали… — Савелий растерянно развел руками. — Что же теперь делать с этими, экс-либ-ри-сами?

— На рюмки и стопки наклеивай — именными станут! Ты же мастер в них заглядывать. Вот и наслаждайся, бескнижный и безгонорарный писатель! — Супруга вышла и так хлопнула дверью, что замелькали лиры и гусиные перья — книжные знаки оптом высыпались из туго набитого портфеля.

— Ты по какому вопросу, Марокушкин? — спросил председатель завкома.

— Путевочку в санаторий прошу, — и протянул заявление.

— Так ты же в прошлом году на лучшем курорте отдыхал.

— А мне требуется ежегодное лечение — профилактический ремонт.

— Да какой такой ремонт? Едва за тридцать перевалило. Здоровье, по заявлению врачей, богатырское.

— Тем более его надо беречь и укреплять.

— А другим не надо?

— Не возражаю.

— Где же столько путевок взять?

— А это уж не моя забота. Я прошу в свой законный отпуск предоставить мне возможность…

— Да ты что, русского языка не понимаешь? На год нам выделяют всего…

— Знаю.

— А нуждающихся в лечении и отдыхе…

— Тоже осознаю.

— Тогда зачем же подал заявление?

— Требуется путевка. Да и вел я себя на курорте образцово. — Вот — документально подтверждаю, — и Марокушкин протянул пачку бумаг.

— Что это?

— А вы прочитайте.

— Справки.

— Да. Могу для экономии времени изложить их как предисловие.

— Излагай.

— Документы эти удостоверяют, что я в санатории прочитал шесть библиотечных книг. Регулярно ходил на зарядку. Принимал все необходимые процедуры-ванны, душ Шарко, массаж. Ходил по теренкуру. Строго соблюдал режим сна и диету. Участвовал в художественной самодеятельности (коллективно пел) и в сеансе одновременной игры в шашки, не пропустил ни одной экскурсии и ни одного массового фотографирования.

— Да погоди ты, Марокушкин! Завел, как пономарь… Кстати, как ты раздобыл такие справки?

— Убедил, уговорил, заслужил. Все положенное перевыполнял — по всем статьям.

— Понятно. А вот почему ты нормы не выполняешь и брак частенько гонишь?

— Это уже другое дело. К моей просьбе безотносительное.

— Нет, относительное. И путевку ежегодно просишь, и работаешь спустя рукава. Все это можно документально подтвердить. Кстати, обсудим на цеховом собрании твое заявление и сделаем еще кое-какие дополнения.

— Нет уж, спасибо. Верните-ка мои бумаги. — Марокушкин поднялся. — Здоровье надо беречь от возможных неприятностей.

Поначалу ничего не предвещало сюрпризов. Все было по-семейному обычным. Заседали без перерывов. Речь начальника управления Якова Пантелеевича Носикова журчала ровно, плавно, только иногда оратор отпивал глоток минеральной воды, затем, отрываясь от текста, смотрел на потолок, вставлял от себя: «Итак, пойдем дальше — разовьем и углубим стоящие задачи…»

Когда минул третий час, докладчик вдруг посмотрел в зал — возможно, интуиция нежданно прорезалась и какой-то внутренний голос напомнил: «Бди, не увлекайся!»

Взглянул — и замер на полуслове: пожалуй, половина всех кресел была пуста. «Странно, — оперативно подумал он, — когда начинал — весь зал был на сто процентов заполнен… И ни единого звука не услышал — словно улетели…»

Но, сделав вид, что ничего не произошло, начальник продолжил:

— Итак, пойдем дальше — разовьем и углубим текущие задачи…

Спустя полчаса Носков вдруг услышал еле уловимый шорох и скрип. На этот раз, не мешкая, поднял голову, уткнул палец в абзац, произнесенный перед паузой. И все же не засек ни одного беглеца, хотя аудитория опустела минимум на две трети. Правда, увидел кончик женского платка, застрявший между створками дверей. Но и тот в одно мгновение исчез, растворился, сгинул… Засомневался — не мираж ли малоформатный его одолел. Затем с вопрошающим взором обернулся к президиуму. И главное, не давала покоя загадка: «Как же они все-таки улепетывают? И почему оставшиеся сидят во всех секторах пропорциональными кучками и вроде в зале не так пусто».

Снова проявил выдержку: оторвал онемевший палец от листа и вырвался на финишную прямую…

Произнес завершающую фразу и взглянул на часы: «Уложился точно в четыре часа». Потом поднял голову и даже слегка дернулся — на сцене остался президиум, а в большом зале… несколько человек.

Носиков подумал, растерянно оглядел членов президиума и тихо произнес:

— Учитывая, что доклад инструктивно-директивный, прений развертывать не будем. На этом разрешите мероприятие закрыть, в смысле закончить…

Спускаясь со сцены, начальник поманил пальцем ранее замеченного им старейшего заведующего отделом и коротко бросил: «Зайдите немедленно!»

Беседа началась стремительно.

— Куда делись люди?

— Ушли, — сочувственно ответил глава отдела.

— Почему ничего не было слышно?

— Тренировались бесшумно выходить… Видно, выучились…

— А почему исчезали не гуртом, а вроде по какой-то схеме.

— Объясню, Яков Пантелеевич, если смогу… Дело в том, что один экономист у нас — мастер спорта по велосипеду.

— Слыхал…

— Так вот, он в обед несколько дней подряд разъяснял, что такое гонка с выбыванием… Это когда на каждом отрезке дистанции замыкающий бросает соревнование и уходит отдыхать. Вот и он предложил применить такой метод, извините, на ваших инструктивно-директивных совещаниях. А ревизор-шахматист посоветовал так оголять ряды, чтобы оставшиеся сидели небольшими группами и в шахматном порядке…

Монолог прервался.

— Дальше. Развивай и углубляй сообщение, — и Носиков рефлексивно тянул указательный палец в папку. — Стало быть, они загодя продумали систему незаметного ухода. Кроме того, сообща разработали график — кто, когда и в какую дверь ускользает? Дифференциация, говоря научно-образным языком.

— Именно, Яков Пантелеевич. Учитывали даже возраст и состояние здоровья… Первыми по разнарядке, извините, по графику, исчезают пожилые и страдающие хроническими заболеваниями, затем — средний возраст и давно отбывшие отпуск и в самом конце — молодые, крепкие, выносливые…

— Без образных красок!

— Извините. Но вы просили поподробнее…

— Ладно. Заканчивай!

— Кроме того, они обговорили формы поощрения тех, кто сидит до самого конца.

— Это еще что такое?! — начальник аккуратно постучал пальцем по краю стола.

— А вот что… Те, кто досиживает до конца регламента, выговорили себе право отдыхать в летние месяцы и освобождение от дежурств в праздничные дни. Ну, вроде льготы за вредность.

— Вот я тебе покажу вредность!.. Ты, видно, тоже за обещанные поблажки отсидел?

— Не обижайте, Яков Пантелеевич… Несколько сотрудников, что ушли после закрытия, — действительно из числа «льготников». А я — по собственному желанию и рвению.

— А почему раньше не проинформировал?

— Предупредили, что объявят меня главным автором и вдохновителем гонки, извините, с выбыванием.

Как только новый директор Дома культуры Сугробин впервые вошел в кабинет — раздался телефонный звонок.

— Здравствуй. Ты включен в координационный Совет по эстетическому воспитанию. Сегодня в четырнадцать ноль-ноль — заседание.

— Да я новый. Пять минут всего директорствую…

— Знаю!

— Еще с сотрудниками даже не познакомился.

— Познакомишься. Подождут — не кинозвезды. До встречи…

Сугробин стал просматривать папку, плотно набитую бумагами… Но звонок тут же оторвал его от дела.

— Добрый день. Вы утверждены членом жюри по проведению конкурса на лучшее санитарное состояние населенных пунктов. В шесть часов вечера — организационная встреча.

— Собирался встретиться с участниками самодеятельных коллективов…

— Успеете! Явка без опозданий!..

Через несколько минут позвонили из райисполкома и уведомили: «Вы в составе инициативной группы по учреждению местного общества книголюбов». Директор не успел возразить. Так же стремительно и категорично руководителя очага культуры спустя четверть часа проинформировали о том, что он зачислен в бригаду по обследованию подсобных помещений торговых точек, в президиум общества любителей природы и назначен заместителем (на общественных началах) председателя Освода.

Робкие возражения с ходу получили достойный отпор: в одном случае директору популярно разъяснили, что и посетители Дома культуры участвуют в товарообороте, в другом — напоминали, что культпросветработники тоже «уважают ландшафт, пейзаж и другие красоты окружающей среды», а в третьем — с металлом в голосе внушили, что «в водоемах регулярно купаются и вверенные вам кадры».

Незадолго до обеда позвонили поочередно: из общества «Знание», редакции и милиции. Сугробин безропотно записал в конце большого листа очередные поручения: «Заведующий внештатным отделом районной газеты. Лектор-общественник. Заместитель начальника народной дружины…»

Время уже обедать, а директор дальше первой страницы в объемистой папке так и не продвинулся.

«Вот это оперативность и ритм! — устало размышлял Сугробин. — Вчера утвердили, сегодня приступил, а уже имею общественное поручение».

Очередной телефонный звонок то ли от перегрузки аппарата, то ли от «звукового переутомления» хозяина кабинета казался куда резче и оглушительнее охранного звонка, что во время проверки срабатывает у входа в магазины.

— Вы включены…

— Да я же… (И мысленно промолвил: «Десятое поручение. Одно утешение: все же не дюжина».)

— А вы ко всему и имеете самое прямое отношение!

— Когда же я буду вгрызаться в свое служебное дело?..

— Недооцениваете! — и абонент с возмущением шмякнул трубку на рычаг.

Да это же черная, я бы даже усилил, иссиня-черная неблагодарность!

Шестой год мы живем над Голубковыми. Кажется, он числится каким-то конструктором. И все это время ни разу не обижали его семью, не вступали в ссору, я бы даже усилил, — в конфликт.

Да и что нам делать? Лестничную клетку убираем по очереди. Телефоны у нас неспаренные. Собак и кошек не держим. Маленьких детей не имеется.

И все же Голубков не стесняется, я бы даже усилил, набирается наглости обращаться к нам с претензиями. Видите ли, на высшую громкость включаем стереорадиолу и телевизор. Видите ли, сын иногда придет с гулянья и в полночь играет от души на электрогитаре. Видите ли, в пять утра я делаю все упражнения рекомендованной медициной зарядки, в том числе и подскоки.

Да разве все это вольности?! Разве это не вызвано неумолимыми обстоятельствами?!

Прокомментирую по порядку.

На всю громкость включаем бытовую технику, приобретенную в государственных торговых точках, потому что я плохо слышу на одно ухо и вообще музыку, песни и спортпередачи не воспринимаю шепотком. Чего стесняться — не анекдот же рассказываю!

Продолжим беседу. Сын иногда играет ночью не от хорошей жизни, а от длительных переживаний. Три жены законных от него ушли. Почему же не излить душу? А вдруг человеку легче станет, и войдет он в норму. Я бы даже усилил: может, искусство приведет в рабочее состояние его нервную систему.

Неужто лучше, если бы он глубокой ночью пел тоскливые песни во дворе и шастал по улицам, как, извините, бродячая собака?!

Ну, о зарядке и говорить нечего: мой личный и общественный долг — беречь здоровье. А в пять начинаю, потому что днем регулярно два-три часа отдыхаю, да и ложусь не позже девяти. Спортпередачи и те после режимного часа не воспринимаю.

Короче: я не какой-нибудь там бывалый лодырь-лежебока, чтобы вставать в семь-восемь утра. Да жизнь и не так шибко длинная. Вот и рассудите — правильные ли к нам претензии?

Более того, когда был в столице, купил соседям пачку изделий под названием «беруши». Эти белоснежные квадраты из мягких синтетических волокон один академик, что придумал их, назвал «беруши», или «береги уши»… Сворачивай квадратик конусом, закладывай в уши и спокойненько храпи — ни один звук не пробьется. Тем более — радиола, телевизор или гитара.

Я бы усилил: не купил, а подарил соседям эту самую пачку «берушей» — за 35 копеек. Правда, они заплатили, поблагодарили и все же попросили поберечь тишину. А я в ответ:

— Да разве она — деньги или личное имущество, чтобы ее беречь?! Пожалуйста, создал вам все условия: затыкайте ваши драгоценные уши и изолируйтесь от соседей, от окружающих звуков, как самые настоящие индивидуалисты-эгоисты!

Они же через недели две «отблагодарили» — снова в домоуправление обратились.

Да что я им на свои кровные кожаный шлем должен покупать? Или стены на собственные средства обить звуконепроницаемыми плитами?

Нет, видно, придется написать в институт, где служит конструктор. И сообщить, что он грубо нарушает правила общежития и, я бы усилил, создает в многоэтажном доме нездоровую микрообстановку.

Битый час Степка пытался проскользнуть через проходную фабрики к своему дружку Ковшову. Но вахтер стоял как не поддающаяся ветрам, дождям и времени скала:

— Не положено! Сколько тебе разъяснять. Предприятие научное и почти секретное. Кроме того, сегодня — зарплата… А может, ты налетчик?

— Да ты что, сдурел, дед! А насчет научного — так вы ляпаете рахитичные неваляшки и сумки дамские, от которых душу воротит.

— Не оскорбляй по-хулигански. Я — на ответственном посту. Теперь уж ни за што не пропущу!

Степка с опозданием понял, что допустил промашку, и стал улещать престарелого стража: извинился, предложил сигареты, обещал пивом после смены попотчевать, а затем спросил:

— Может, разрешишь Ковшову записку передать. Позарез нужно! Сверхсрочное дело! Важное и неотложное, даже на полдня нельзя передвинуть!

— Ладно, — смилостивился бдительный вахтер. — Это можно. Только пиши печатными буквами и без намеков и иностранных слов.

— Хорошо. Учту, — сел Степка под тополем и мучительно стал сочинять послание.

Спустя четверть часа вручил вахтеру вчетверо сложенную бумажку и приложил к ней только что открытую пачку сигарет.

— Ладно. Вручу. А пока отваливай… Через час приходи — когда смена кончится…

Вахтер развернул бумажку и насупился: «Что же это такое — одно только слово понятно «Ковшов», а остальное — какие-то значки… Может, сурьезное дело замышляется? Покажу-ка сменщику. Он, хотя и помоложе, но грамотный — шесть классов кончил… Того гляди — благодарность и премию получим…

С полчаса рассуждали, советовались вахтеры и наконец пришли к единому выводу: «Записка секретная — изображает что-то запрещенное… Кто ответит, что означают эти, вроде детские, рисунки: две ноги, ромашка, бутылка, какая-то банка и два четырехугольничка, смахивающие на пачки сигарет?»

Хозяева проходной немедля сообщили начальнику охраны. Тот долго вертел бумажку, а потом таинственно промолвил:

— Надо заманить автора и вызвать его дружка. Пусть объяснят, на каком таком «языке» они переписываются…

Степку и Ковшова вахтеры допрашивали с пристрастием.

— Говорите без утайки, как на духу и на суде — что затеяли и надумали? Что означают рисунки?

И старый вахтер стал водить указательным пальцем по хитрым рисункам.

— Может, граждане, это, к примеру, означает: «Передам тебе динамит, горючую смесь или какое еще опасное вещество. А затем ты ноги в руки — и бегом…»

Ковшов замялся, дружок насупился, а потом с натугой разъяснил:

— Какой там динамит!.. Написал я, чтобы вы не сообразили.

— Что-что? — в один голос спросили вахтеры.

— Некультурные вы люди! Пиктограмма — это рисунчатое письмо, изображение предметов, событий, действий условными знаками.

— Ишь ты, какой образованный.

— На той неделе в словаре вычитал и выучил… А теперь применил на практике.

— Да, что твоя грамматика означает? — с нетерпением бросил вахтер, первым узревший опасность.

— Не перебивай! Объясняю… Две ноги — приходи, ромашка — название кафе, бутылка — понятней понятного: прихвати с собой с получки, а банка и квадратики — закуска (консервы и плавленый сырок) имеется… А вы вот помешали товарищескому ужину…

— Стало быть, пьянку пытались в рабочее время организовать? — спросил начальник охраны.

Ковшов опустил голову, а Степка все еще ершился:

— Жаловаться буду! Тайну переписки нарушили!

— Сейчас вашу хитроумную тайну на всю фабрику разнесем, — и вахтер стал составлять акт.

Заседание правления затянулось. Оно и понятно: разговор шел о «перестановке кадров в связи с дефицитом их на ряде участков и потребностями текущего момента». Да Тихона Савельевича, оставшегося за приболевшего руководителя колхоза, хлебом не корми — дай только высказаться.

Человек пожилой, неулыбчивый, пожизненно обиженный на женщин своей неугомонной языкатой супругой, заместитель председателя сразу же взял быка за рога:

— Для того чтобы не имелось конфронтации в коллективе и в нашем селе, — откашлялся он, — предлагаю преамбулу и коммюнике: подвозчиком кормов утвердить временно Марию Нечаеву, на тяжелый трактор перевести Галкину, на копку траншей и разгрузку удобрений — звено Кузьминичны, а на свеклопункт отправить разнорабочими Козлову с ее, извиняйте, коллегшами.

— Говори понятно, — бросила Нечаева, заочница сельхозинститута.

— А я и так как в ликбезе объясняю! — обиделся оратор. — Ты бы внимательно воспринимала и не доводила до официальной ноты. Продолжаю… — и назвал еще десятка два женщин, которых предложил перевести на «актуальные участки — пусть побудут лидерами и подсобят во всю женскую натуру, извиняйте, темперамент».

— Ты и впрямь говори по-человечески, — бросил председательствующий секретарь парткома. — А то, чего доброго, переводчик потребуется.

— С огромной пользой-эффективностью слушаю я радио и читаю печать, — достойно ответил Тихон Савельевич. — Запоминаю непонятные иностранные, но интересные слова и, конечно, пускаю их в дело…

— Ладно, убедились в силе твоей памяти и в рыцарском преклонении перед женским полом, — перебил председательствующий. — Какие будут замечания к «коммюнике» нашего докладчика?

Раздались возгласы, иронические реплики, адресованные главному оратору. Поднялась Мария Нечаева:

— Желаю наложить вето на речь нашего докладчика!

— Правильно, бей его тоже интересными словами! — крикнул «то-то из задних рядов.

— Тихон Савельевич, — продолжила молодая колхозница, — не очень-то уважает женщин и старается им пощедрее насолить. Вот и предлагает поставить нас на самые тяжелые работы. Видно, он думает, что мы кариатиды.

Заместитель вздернул голову — наверное, первый раз услыхал это слово — и приоткрыл рот.

— Не нервничайте, — обратилась к нему Нечаева, — а то еще шок может приключиться… Поясняю: кариатиды, как учат словари, это женская статуя, поддерживающая, подобно колонне, какое-нибудь перекрытие… Но они же неодушевленные — из гипса, цемента, гранита, мрамора, а мы живые! Зачем же нас обижать и доводить до серьезной конфронтации, как выразился докладчик.

— Ничего! — вдруг раздался иерихонский голос жены заместителя. — Придет домой — объясню ему все по буквам. Сам как миленький побежит копать и грузить!

И грянули такие аплодисменты, что с улицы стали прибегать мальчишки и девчонки: решили — приехали артисты из области.

— Сеткин, — заместитель председателя месткома схватил чертежника за рукав, — опять подвел…

— Неясно, — ответил тот своим универсальным словечком. А в голове: «Наверное, вспомнил о том, что я с опозданием вернулся из отпуска…»

— Не дорога тебе честь коллектива.

— Неясно, честное слово, — еще весьма бойко промолвил чертежник. А в голове: «Узнал, видно, что мои последние чертежи начисто забраковали…»

— Выходит, плюешь ты на репутацию своих товарищей по проектному бюро.

— Неясно, даже проблесков не вижу, — развел руками пристыженный Сеткин. А в голове: «Кто-то, видно, проинформировал, что я в однодневном доме отдыха выпил и пошумел…»

— Нет у тебя совести. Неисправимый ты!

— Неясно уж вовсе…

— Толдонишь, как несмышленая птица с обидным названием! Три взыскания не пошли тебе впрок!

— Теперь ясно. Но это же за старое…

— А вот и новое. Вчера тебе дали билет во Дворец, на вечер «Для тех, кому за тридцать»?..

— Дали… Но я на свадьбу к другу пошел.

— Ты бы лучше о своей подумал.

— Да я и так шестой год женат.

— Как?.. А лет сколько тебе?

— Тридцать один.

— Почему же в отделе кадров двадцать восемь числится?

— Как видно, неточность.

— Все равно обязан был дисциплину соблюсти и пойти. А теперь нашей организации прочерк поставят…

— Повторяю: не мог. И кроме того, туда только холостяков приглашают.

— Уговорил бы жену. На один вечер бы отпустила… Ладно, готовься — скоро пойдешь во Дворец на другое мероприятие — для тех, у кого семейный стаж пять и больше лет.

— Ясно!

В районном отделе не могли нарадоваться нововведениям только что назначенного заведующего Колпачевского. Моложавый, подтянутый, загоревший, улыбчивый, он всем своим видом утверждал, что в здоровом теле — здоровый дух.

Но главное, что с первого же дня стал, как он говорил, словно миссионер-подвижник, неуступчиво внедрять физическую культуру.

— Нужно, чтобы каждый, — поучал руководитель отдела, — был потенциальным рекордсменом-чемпионом и мог при случае, простите, согнуть любую оглоблю в дугу!

Первым-наперво Колпачевский просмотрел списки сотрудников и вместе с председателем месткома распределил их по возрастным группам и спортивным секциям. Недели две посвятил укреплению материально-технической базы: раздобыл мяч, козла, две ракетки, секундомер, лук без тетивы и несколько пар бутс.

Затем дал указание ежедневно, согласно утвержденным спискам, проводить массовые тренировки-соревнования: до работы — по волейболу, регби и легкой атлетике, в обеденный перерыв — по футболу, гандболу и поднятию гирь, после пяти — по баскетболу, городкам, теннису и стрельбе из лука.

Вскоре новенький распорядился обеденный перерыв продлить на час — «в целях повышения производительности управленческого труда и всестороннего коллективного оздоровления», а в пятницу с полдня «всем до единого переключаться на различные виды спортивно-физкультурных мероприятий».

Некоторые сотрудники, даже самые закоренелые лодыри, стали потихоньку роптать: не то хронические недуги о себе вдруг напомнили, не то возраст давал о себе знать, не то попросту на столах скопились такие вороха «входящих», что оторопь невольно одолевала.

Стокилограммовый главбух, всю жизнь, кроме подкидного, никакими играми не увлекавшийся, начал жаловаться на сердце, но из списка футболистов его все равно не вычеркнули.

Инспектор Пташкина — женщина раздражительно-говорливая и к тому же хронический гипертоник — тоже попыталась отвертеться от физкультмероприятий, но начальство тут же вежливо разъяснило:

— Нельзя подрывать коллективные устремления и тягу к массовости.

Местком с гордостью все чаще фиксировал случаи, когда молодые крепкие сотрудники вначале один день в неделю, а затем три стали целиком посвящать спорту. Прихватив с собой чемоданчик с формой, они во главе с Колпачевским уходили из отдела на районный стадион и все восемь часов, в поте лица, бегали, прыгали, гоняли мяч, а потом мчались на заманчивую речку…

Спустя полгода в райисполкоме и областном управлении встревожились: стали доходить сигналы, что в отделе дисциплина разболталась, словно автомашина с довоенным стажем, посетители неделями не могли получить вразумительного ответа, а все неотложные указания надежно складировались в самом долгом ящике.

…Однажды Пташкина оповестила коллег:

— Сегодня узнала: Колпачевского сняли с такого же отдела в соседнем районе.

— За что? — спросил главбух, посасывая валидол.

— Там он только сам укреплял здоровье и ежедневно полдня занимался оздоровлением: бегал трусцой, поднимал гири (под письменным столом хранил), подтягивался на металлической палке, играл с личным шофером в пинг-понг, ходил в парную. Когда же вконец развалил дело — сняли. На прощанье он сказал: «Виноват. Учту на предстоящей работе. Откажусь от индивидуализма. Исправлю ошибку».

— Вот и исправил, — вздохнул главбух и пошел, согласно графику, играть в футбол.

Хочется провозгласить здравицу и даже стоя спеть гимн нашему предприятию «Прогресс» и его директору! Хочется увидеть многосерийный фильм или трехактовый спектакль, посвященные успеху прогрессистов! Хочется услышать песню, а то и, извините, кантату на эту тему! Короче, мы достойны любого оптово-розничного худпроизведения!

Не подумайте, что это нескромность или некрасивое зазнайство.

Нет, реальная жизнь натолкнула меня, начальника отдела поставок, написать эту статью в центральную прессу — надо же по-настоящему оценить наш оглушительный успех.

Мне даже слышатся на большом расстоянии бурные аплодисменты смежников. Они прислали полдюжины, а то и больше, писем в «Прогресс», и в каждом — сердечное спасибо, низкий поклон, горячая благодарность за нашу дисциплинированность, высокую сознательность и верность зафиксированному слову.

Все это мы принимаем как должное…

В самом деле, разве можно было не заметить, замолчать заслуженное достижение?!

Не без волнения изложу суть нашей трудовой доблести…

В срок и сполна мы выполнили договорное обязательство по поставкам смежнику комплектующих изделий. Вдумайтесь: предприятие, не считаясь с собственными интересами, превратилось прямо-таки, в образцовую договаривающуюся сторону!

И хотя впервые за десять лет мы реализовали этот пункт, есть все основания безо всякой оглядки гордиться замечательной победой.

Дело не в том, каково будет положение в ближайшие месяцы и кварталы. Важно, что первая ласточка-чудесница победно взлетела!

Честь и слава авторам и творцам вышеназванного события!

И никакие прошлые и, возможно, будущие критические замечания, даже резкие нападки не испортят нам настроение, рожденное выдающимся свершением коллектива под непосредственным руководством нашей испытанной дирекции.

Еще раз адресуюсь к представителям художественно-творческой интеллигенции: откликнитесь и соответственно воплотите!

Погода была такой бесперспективной, что ох как еще долго самолеты будут дремать в аэропорту.

Снабженец Бобриков, человек немолодой и вконец вымочаленный командировками, несколько часов почти неподвижно стоял в забитом до отказа зале ожидания: сесть негде было — даже чемоданчик держал на весу. И на улицу не высунешь носа: валом валил мокрый противный снег…

«Что же делать? — вяло размышлял Бобриков. — Вот-вот упаду от изнеможения… Трое суток не присел ни на минуту. Даже в приемной замдиректора завода-поставщика почти двести минут стоя обхаживал секретаршу…» И вдруг встрепенулся и сам себя похвалил: «Надумал! Умница! Светлая голова».

Через несколько минут он был у дверей ресторана. Как ни странно, швейцар, похожий на абсолютного чемпиона по боксу, молча впустил. Как ни странно, нашелся и свободный столик. Бобриков даже насторожился, но тут же с сладострастным вздохом грузно опустился на стул и блаженно вытянул ноги…

Прошел час, полтора, но официантки его упорно не замечали. Спустя два с лишним часа снабженец заволновался: «Этак и на самолет опоздаю. Да и есть зверски захотелось…»

Но вот наконец дева в ажурном фартуке и со сказочной наколкой на волосах подплыла:

— Зря, мужчина, сидите… этот столик не обслуживается…

— Что же вы все время молчали?

— Выполняла заказы других посетителей. Прошу за тот столик, что у входа на кухню…

Покорно побрел малость отдохнувший пассажир и снова пригвоздил стул к бывшему паркету.

Когда часы пробили девять, командированному принесли обед.

Репродукторы по-прежнему молчали. Снабженец понял, что время еще есть. И с вдохновением кадрового гурмана стал медленно и осторожно, точно ему только вчера закончили протезировать рот, смаковать закуску, первое, второе, пиво…

Благо официантка снова о Бобрикове запамятовала, он продолжал послеобеденный отдых…

В полночь дева подплыла и получила деньги.

И вдруг подал голос аэропортовский диктор: «Через несколько минут начнется посадка на самолет…»

Отдохнувший и насытившийся Бобриков, помахивая чемоданчиком, упругим шагом направился в указанное место. А в голове зрела идейка: прислать в ресторан благодарность за то, что хорошо поел и славно отдохнул. «Вот она диалектика… Оказывается, что мучительно затяжное обслуживание иной раз — благо. Несомненное благо!»

— Прошу меня выслушать, — настойчиво просил инспектор по технадзору Кокорев.

— Неужели не видишь — занят по ноздри, — бросил завотделом и по ошибке сунул вторую телефонную трубку в ящик письменного стола.

— Не могу я молчать!

— Да о чем ты?

— О несправедливом обвинении со стороны вашего первого зама.

— В конце дня побеседуем. Некогда сейчас.

Спустя пятнадцать минут инспектор бросился к главному инженеру.

— Что случилось?

— Острая нужда сообщить вам о незаслуженном, резком замечании…

— Неужто нельзя перенести разговор? Меня ждут на объекте, — и, накинув плащ, инженер ринулся к выходу.

Просидев часа два в приемной, Кокорев к обеду все же попал в кабинет начальника управления.

— Сегодня произошло чепе! — начал инспектор, будто собирался сообщить о тотальном стихийном бедствии.

— Обрадовали. План квартальный трещит по швам, а вы еще одну радостную весть бережно, как хрустальную вазу, доставили… Слушаю…

— Первый замзав нашего отдела утром кровно меня обидел. В присутствии сотрудников и даже техсекретаря он…

— Короче — в чем суть?

— А в том, что якобы я лично снова опоздал на работу. Я же задержался всего на пять минут.

— Наказывали вас за это раньше?

— Да, в свое время был объективный приказ. И там приписывали десять минут.

— Ну, а фактически?

— Не помню. Но это — вполне скромное и допустимое опоздание.

— Допустимое? А чем вы сегодня до обеда занимались?

— Пытался разъяснить и пожаловаться. Наконец, попал к вам на прием.

— Выходит, Кокорев, вы правы…

— Я же лично говорил и не сомневался…

— …Не до конца проверенное предъявлено вам обвинение! Вы опоздали, а вернее, прогуляли не пять минут, а полдня!

Инспектор привстал и заглянул на часы.

— Кстати, о сегодняшнем вашем трудовом вкладе приказ написан?

— Нет.

— Зря. Ладно, позже я дам самые точные сведения.

— Галопом ко мне, — не здороваясь, бросил в телефонную трубку Казначеев.

И через несколько секунд в кабинет начальника дорожно-ремонтного участка вбежал его заместитель Телепухин.

— Слушаю вас и запоминаю.

— Разберись, кто допускает утечку информации. Рекомендую несколько путей, а проще говоря, даю тебе целую связку ключей для разгадки.

— Слушаю и запоминаю.

— Попытайся разузнать, у кого из числящихся у нас по штатному расписанию длинный язык. Не дает эффекта — разведай, кто обожает читать в прессе всякие критические статьи, «По следам выступлений» и посылать письма в органы печати. И если и это не поможет — займись физиономистикой…

Заместитель встал и растерянно уставился на непосредственного руководителя.

— Разъясняю популярно.

— Слушаю и запоминаю.

— Это значит, что ты незаметно должен понаблюдать за подозреваемыми объектами. И по выражению их органов лица — глаз, губ, улыбки, а также голосу догадаться, кто может выносить информацию из избы и подрывать авторитет нашей организации. Ясно?

— А как же? Как всегда. Вот только не усек, какая информация утекает.

— Разъясняю. Кто-то сообщает на сторону, что мы иногда общаемся за товарищеским столом за казенный счет.

— Какая несправедливость! Какая клевета! — и заместитель засучил ногами.

— Хватит причитать.

— Слушаю и запоминаю. Немедля берусь за дело.

Через несколько дней Телепухин спозаранку явился к начальнику.

— Сутками не спал и не питался, а докопался!

— Не суетись, докладывай по порядку и не сучи ногами.

— Докладываю. Утечка информации по вине кассира Голубкиной и ее подружки — техника-учетчика. Они написали заметки в редакцию районной и областной газеты.

— О чем информировали? О наших обязательствах?

— Нет. О том, что «бригадир Коньков получает незаслуженно премии, а потом вместе с руководством участка пропивает».

— Откуда ты знаешь на память цитаты из кляузы?

— С превеликим трудом, благодаря сметке, извините за нескромность, личным контактам, узнал в областном управлении и в райисполкоме, о чем сообщали наши подчиненные.

— А что, и туда пробилась утечка?

— Нет. Редакции переслали им «входящие», сочиненные подружками.

— Телепухин, раз ты такой сообразительный, объясни: премии получали и многие другие. Как же они точно угадали, что именно Коньков получает средства для товарищеского общения.

— А очень просто. Когда Коньков приходил раньше всех и руки у него дрожали, глаза блестели и жаждали — значит, догадывались: готовится застолье. Это мне в бухгалтерии рассказали, со слов Голубкиной.

— Понятно. Молодец. Рекомендую…

— Слушаю и запоминаю.

— Рекомендую кассира и техника выдвинуть или подвести под сокращение. Конькова более надежным бригадиром надо заменить… Завтра сразу же после работы соберемся. Обмоем твое старание и ловкость.

— Благодарю. Все будет выполнено немедля.

…Утром заместитель вбежал к начальнику с газетой в руке.

— Не успел реализовать ваши указания. Письмо подружек напечатали… Да еще с комментариями. Да еще назвали «Премия с закуской».

— А виноват ты, Телепухин, — начальник поднялся и грохнул кулаком по столу. — Затянул розыск. Надо было не за пять дней, а за сутки все разнюхать! Тогда бы и утечку могли пресечь, и к писакам найти ключики.

— Слушаю и запоминаю, — стоял Телепухин по стойке «смирно».

— Хватит как попка бубнить. Иди и готовься к приезду проверяющих. Наведи порядок в своем кабинете. Унеси домой все бутылки, посуду и резервные запасы закуски. Конькова отправь подальше в командировку. А я обдумаю тактику беседы с кассиром. Может быть, уяснит, откликнется, откажется…

— Нет. Уже пытался — до встречи с вами к ней забежал. А она невоспитанно и даже грубо сказала: «Телепухин, больше не заходите — лучше к себе вызывайте. Потому что после вас весь день в кабинете нашем нестерпимо пахнет перегаром. Голова у всех девушек болит и даже аллергия начинается. А это может к серьезным ошибкам привести». И еще коллективно засмеялись. Какая бескультурность!

Музыкальным образованием Петр Савельевич Костерин не был отягощен. Статьями и книгами об этом искусстве тоже не увлекался. На концерты принципиально не ходил. Даже музыкальные передачи по телевидению и радио считал «баловством», то есть озвученной скукой и пустой тратой свободного времени. Дома и в кабинете, в гостинице и санатории он решительно выдергивал вилку, как только раздавалась первая нота…

Но зато Петр Савельевич обожал где-то и когда-то услышанный термин — «заключительный аккорд». И все в конторе по заготовке первичных отходов и вторичного сырья знали об этом ярком луче в необъятном интеллектуальном багаже своего руководителя…

Диапазон применения музыкального термина стал поистине неограниченным. Идет ли речь о декадных и месячных итогах, о подготовке, например, к Дню птицы или пищевых работников, о завершении ремонта кладовой, замене серых телефонных аппаратов на ярко-розовые, идет ли речь об успешном окончании совещания, приезде представителя из треста, покупке партии шашек и домино для красного уголка, Костерин, насупившись, неизменно заключал:

— Возникает предложение и, наверное, раздаются веские голоса с мест — ознаменовать эти мероприятия по возможности солидным заключительным аккордом. — И, скупо улыбнувшись, он добавлял: — Есть мнение, что программу, место, срок и участников, а также финансовые детали — рубли лично определит товарищ Костерин П. С., то есть я. Нет возражений? Единогласно. О поправках и дополнениях все заинтересованные, то есть приглашенные лица, будут оповещены особо. Все. Большая точка. Можно идти и засиживать рабочие места…

Такого заключительного аккорда сотрудники конторы не помнили! Сразу же после торжественного совещания, посвященного покупке новой пишущей машинки, оригинального бумагосшивателя, а также ковровой дорожки, все персонально приглашенные устремились в красный уголок. Столы ломились от бутылок, графинов, штофов и закусок, закупленных по статье «культурно-просветительные мероприятия»…

Акт ревизии по объему и разнообразию цитированных «меню» напоминал годовой отчет головного ресторана областного центра. Когда Костерин ознакомился с ним и трижды перечитал выводы, понял: «Все. Большая точка. Размером то есть с пробку бутылки фирменного шампанского. Недоучел: надо было ограничить число участников аккорда. До пяти человеко-единиц. А еще лучше — до трех. Нет, до одного! Тогда бы ревизоры не разгулялись».

Недавно услыхал по радио несерьезную передачу «С добрым утром». Артисты объявили: «Товарищи слушатели, присылайте свои соображения по поводу самых смешных розыгрышей». И еще про чувство юмора что-то продолдонили.

Подумать только: центральный печатный орган, а учит таким безобразиям! На себе испытал, что значит этот самый юмористический розыгрыш! До сих пор, как только припомню, мурашки размером с майских жуков по всему обнаженному телу бегают…

Накануне первого апреля (и кто этот проклятый день узаконил?!) один честный сотрудник проинформировал: двое подчиненных вверенной мне конторы задумали тайно попугать меня. «По телефону анонимно разыграем его: сообщим, что на днях снимут с работы, — так и сказали. — В открытую же нельзя — не дойдет, да и поедом целый квартал есть будет». Эти все выражения про меня.

Неправда, что положено — дойдет! Голова у меня не только для шляпы. И зла я дольше календарного года не помню. Так зачем же скрывать козни?

И точненько, разговор в руку — первого апреля вызвали в управление. Рассказали про все недочеты моей конторы. А потом вежливо попросили написать заявление «По собственному желанию».

Но я не из простачков: вынул отчеты, справки (завсегда ношу их в боковом кармане, в целлофановом пакетике). Стал доказывать. Пообещал, конечно, в вышестоящие инстанции жаловаться. Не помогло: потребовали добровольно написать или, говорят, освободят с формулировкой.

Раскинул извилинами — понял, что хуже будет. Сочинил заявление тут же. Вручил. Начальник управления — наискосок резолюцию: «В отдел кадров». И только, когда расписался, сказал:

— Эх ты, в десятистрочном заявлении две дюжины ошибок соорудил!

— Все это от волнения изнутри. Только от него! (А сам думаю: «Придирки на прощание. Да и зачем мне грамматика? Я и так в граммах разбираюсь».)

Пошел в контору — забрать из письменного стола личные вещи: штопор, обоюдорабочую расческу, домино и мятные лепешки. По дороге сообразил, откуда взялся анонимный розыгрыш. Видно, злопыхатели-юмористы пронюхали и хотели авансом помотать нервы…

И еще раньше был случай. Однажды за сутки до первого апреля вдруг разнесли меня на профсобрании райпромкомбината. В свое время я там руководил.

А года три назад в этот самый День смеха, как его пронумеровали говоруны и щелкоперы, пропечатали меня в областной газете «Под острым углом». Газетчики, как рядовые коробейники, собрали все мои мелкие оплошки: умеренную выпивку, отдельные случаи посещения в рабочее время речки, аккуратные приписки в отчете да еще волокиту с бюрократизмом приклеили. До сего дня припоминаю тот «Острый угол». С трудом добился перевода из отдела снабжения в ателье проката. Директором, конечно, назначили…

Вот я и спрашиваю: зачем придумывать и на всю страну оглашать первоапрельские, будь они неладны, розыгрыши? И вообще-то, это несерьезное слово я вычеркнул бы, запретил! К примеру, вместо «Розыгрыш футбольного кубка» ввел оборот — «Подсчет результатов по итогам матчей по футболу за получение наличным хрустального кубка». Понятно, солидно, красиво!

Приказ об освобождении заведующей буфетом Пантюхиной-Айвазовской кратко гласил: «За ряд злоупотреблений уволить». А ряд этот включал столько неоспоримых грехов, что их с запасом хватило бы самое малое на дюжину подобных приказов. Здесь и комплексный обвес-обсчет, и торговля незамаркированными бутылками со спиртным, и реализация по коммерческой цене закусок домашнего приготовления, и разнообразнейшие нарушения правил санитарии, и ярчайшая палитра самобытнейших грубостей.

Но Лариса Пантюхина-Айвазовская и ее супруг Олег Семенович яростно возмущались, протестовали, опровергали. Легко ли было Ларисе оставить архидоходный привокзальный буфет? Да к тому же, если отмалчиваться, того гляди, еще и судебное дело состряпают!

Чету Пантюхиных-Айвазовских — ее, рослую, с плечами атлета второй тяжелой весовой категории, его, щуплого, узкогрудого, с глубоко ввинченными глазками — в эти дни видели в орсе и суде, прокуратуре и облсовпрофе, в горисполкоме и редакции.

Однако семейный натиск не давал желаемого эффекта. Перед ними выкладывались пачки неоспоримых актов, справок, докладных. И все же Олег Семенович негодовал, когда слышал упреки, что живут они не по зарплате…

— Выходит, намекаете на прямое воровство. Лариса, которой я дал свою почти творческую фамилию, ничего не брала! — визжал Олег Семенович и потом, видимо, на что-то решившись, ринулся домой.

Спустя час он принес в облсовпроф вырезку из ведомственной газеты, которую мало кто выписывал в области.

— Читайте! Напомню, что наша пресса правдиво информирует и отражает!.. Снимите пятно с честной работницы общественного питания и сформулируйте объективные выводы!..

Стали читать. Статья посвящена была группе живописцев-халтурщиков, незаконно перебравших с колхозов и совхозов за «различные художественные работы» десять с лишним тысяч рублей. Возглавлял бригаду кустарей-художников Олег Пантюхин-Айвазовский.

Профсоюзные работники, завершив знакомство с «оправдательным» выступлением газеты, широко открыли глаза, не в силах прийти в себя от нервного шока.

— Теперь, надеюсь, вам ясно, — Олег Семенович поднялся, выпятил животишко и тряхнул нечесаной шевелюрой, — что семейный бюджет в основном создавал и пополнял я! А не ее буфетные крохи! Полагаю, что измените свое решение и супруга снова займет свою боевую точку! — Он бережно спрятал вырезку в бумажник и, бросив победный взгляд, неторопливо прошагал к двери.

— Вот это ход! — в изумлении воскликнул кто-то и настежь открыл окно.

Только окончил ПТУ — и сразу же в родной город. Денек отдохнул, а назавтра в свой трест. К концу рабочего дня оформил все документы, получил спецодежду. Адрес сообщили — и поехал в Южный микрорайон, где наша бригада школу строит. Думал, уже не застану ребят, но когда подошел, увидел: сидят мои прежние напарники на досках, а один, статный, плечистый, с шеей борца, стоит перед ними и о чем-то горячо говорит. Самое обычное, конечно, дело. Однако крайне непонятно: почему все ребята сидят спиной к оратору?

Пристроился незаметно у крана, прислушался. Плечистый прижал кулачищи к груди, вытер натуральные слезы и, задыхаясь, сказал:

— Каюсь бесповоротно и всем сердцем!.. Простите, дорогие друзья. Больше вовек не подведу!..

Тут меня хлопцы увидели. Один обнял, другой похлопал по плечу, третий пожал руку и улыбнулся по-свойски.

Без бахвальства скажу, что плотник я высшего разряда и честь нашей передовой бригады никогда не срамил.

Сели, закурили. И только тут я спросил:

— Хлопцы, что-то новое в технологии собраний появилось? Раньше вроде лицом к выступающему сидели, а вот сейчас…

— Думаешь, погрубели, невоспитанными за три года стали? — спросил бригадир. — Так нет, мы спиной к выступающему как раз от начитанности. Видишь его, выступающего? С год назад поступил к нам этот чудо-богатырь. Обрадовались: такой не подкачает, за собой поведет. Он же, оказывается, только с виду Илья Муромец, а на работе яростная семичасовая лень его одолевает.

— Пробовали образумить, — вставил невысокий паренек. — Индивидуально и коллективно внушали. А он каждый раз клянется, и так душевно, искренне — ты же сам видел, — что верили. Мимика, жесты, выражение лица кого хочешь проймет.

— Ну, а тяжелоатлет наш через недельку самое большое за свое берется, — продолжил бригадир. — Опять обещает, вытирает слезы, голоса от волнения лишается. Ну как такого кающегося грешника выгнать? И вот однажды прочитал я в одной книжке. — Бригадир вынул блокнот и стал цитировать: «Туземцы затерянного в просторах океана острова Мули при решении важных вопросов на собраниях общины выслушивают ораторов, сидя к нему спиной. Этим они исключают возможность поддаться воздействию мимики и жестов выступающего, так как хотят, чтобы их собственное мнение о слышанном базировалось в основном на выраженных в словах фактах и было бы по возможности свободно от влияния сопровождающего речь эмоционального аккомпанемента».

— Усек? — Невысокий паренек протянул мне пачку сигарет. — Без эмоционального аккомпанемента! Тогда понятнее, осознал человек или притворяется, актерствует. Тогда вряд ли клюнем на жалость…

— Да я же, дорогие воспитатели-наставники, — гудел за нашими спинами голос оратора, — все осознал до корня, до самых нервных окончаний и сердечно-сосудистой системы. И больше не позволю…

— Хватит! — хором закричали члены бригады. — Долой эмоционального труженика!

А поскольку очень боялись даже голоса его с невероятной жалобностью, настояли на его увольнении. Пускай теперь, дескать, он нам пишет. Все-таки — буквы. Ни слез, ни мимики, ни интонаций.

Семена Евдокимовича Бунаковского остерегалась и даже побаивалась вся улица. Степенный, отутюженный, с басовитым голосом, он всегда все видел и знал.

…Автоинспектор остановил водителя «Москвича» и стал с ним о чем-то беседовать. Семен Евдокимович тут как тут:

— Могу подтвердить — превысил скорость и сделал не там, где полагается, разворот!

— Да нет, все в порядке, — махнул рукой лейтенант. — Просто я порекомендовал шоферу помыть машину.

— А, — разочарованно выдохнул Бунаковский и пошел домой.

…Соседская собачка схватила за брюки мальчонку. Немедленно перед хозяином болонки и матерью пострадавшего выросла статная фигура с кожаной папкой.

— Могу засвидетельствовать, — произнес он, — собака набросилась на ребенка и беспощадно его искусала.

— Что вы! — перебила мамаша, с огорчением поглядывая на свое рослое чадо. — Видела из окна, как мой сынок дергал за хвост и щелкал беднягу по носу. Вот собачка не выдержала и куснула за брючину.

— Жаль, очень жаль, что вы не хотите оформить акт и передать в органы милиции, — пожурил ее Бунаковский. — В следующий раз, если эта болонка даже откусит кому-нибудь голову, ни за что не стану вмешиваться!

…Когда жильцы с третьего этажа были в доме отдыха, чуть подтекла батарея водяного отопления, и у хозяев квартиры, что жили под ними, на потолке появилось пятнышко.

— Рекомендую настоятельно, — произнес тут же появившийся Семен Евдокимович, — зафиксировать факт и сообщить о грубейшем нарушении правил общежития по месту работы.

— Их же дома не было. Да и живем мы в ладу, дружбе.

— Кумовство, либерализм, беспринципность!

…В очереди раздался тихий возглас: «Ну и разиня! У тебя, наверное, ранний склероз развивается». Бунаковский молниеносно пробрался в «голову» очереди и раскрыл папку:

— Давайте-ка, гражданка, зафиксируем, что этот гражданин в стиляжных очках оскорбил вас в публичном месте.

— Что вы такое говорите? — удивленно спросила женщина. — Этот гражданин — мой муж. Забыл дома деньги. А мы собирались купить дочке шубу.

— Во-первых, надо еще доказать, что вы члены одной семьи, — возможно, выгораживаете своего хахаля. А во-вторых, и родного супруга полагается воспитывать дома.

Знакомые, соседи иногда увещевали Семена Евдокимовича:

— Перестаньте лезть в чужие дела и разжигать по пустякам страсти!

Человек с папкой сразу вспыхивал:

— Как это «в чужие»? Что я — эгоист, равнодушный субъект или беспринципный обыватель?!

Читатель, вероятно, ждет от автора благополучной развязки: Бунаковский сам проштрафился, а добровольными свидетелями его неблаговидных поступков по счастливому стечению обстоятельств стали и автоинспектор, и мамаша шалуна, и все другие жильцы дома, которым надоел своими приставаниями Семен Евдокимович.

Хорошо бы закончить эту короткую историю именно так. Но нельзя. Может быть, кто-нибудь из знакомых и соседей Бунаковского знает про какие-то его нехорошие дела, но помалкивает. Не хочет ввязываться и связываться.

А Семен Евдокимович процветает и говорит с гордостью:

— Быть свидетелем — не хобби, не пустое увлечение, а мое призвание! Ходил в свидетелях и буду ходить!

Пассажир на верхней полке проснулся, надел очки и прислушался. Двое, видимо недавно вошедших в вагон, тихо и неторопливо беседовали:

— Когда же вы образовали свою группу?

— Лет восемь назад.

— Ровно столько, сколько мы не виделись… Ну и как?

— Гастролируем успешно, — и кто-то из двоих что-то налил в стакан.

Гражданин в очках навострил уши: «Что это за гастролирующая группа? Наверное, преступная. Да еще напьются сейчас — и мне несдобровать. Влип в милую компанию…»

— А кто у вас глава?

— Корзунков… Тот, что иллюзией занимался.

— Помню.

Пассажир с музыкальным слухом весь сжался: «Вожак у них, видно, был мошенником, аферистом-рецидивистом», — и судорожно прижался головой к портфелю, спрятанному под подушку.

Один из участников диалога чиркнул спичкой — закурил и чуть слышно продолжил:

— А вы же и разговорным жанром, кажется, занимались — рыбку с партнером «удили».

— Недолго. Раза два, по существу провалились. Пришлось «сматывать удочки».

Бдительный пассажир даже дышать перестал: «Так они еще из заключения убежали». По телу пошла массированная дрожь.

Постучала проводница:

— Не забудьте, на следующей — вам выходить.

— Спасибо. А кем вы в группе?

— Нижним.

«А, они грабят квартиры, — догадался пассажир и прижался к стенке вагона. — Один стоит, второй взбирается на него и открывает окно или влезает на балкон первого-второго этажа».

Поезд остановился. Собеседники вышли. Пассажир набрался духу и глянул им вслед: «Так и думал — один ростом, фигурой на богатыря смахивает, второй — невысокий, тощеватый — наводчик или тот, что в окна вползает…»

Спустя четверть часа в купе вошла молодая проводница и взяла стаканы, пустую бутылку из-под минеральной воды.

— Повезло нам… Благополучно избавились от опасных преступников, — промолвил гражданин с верхней полки и протер очки.

— Откуда вы взяли? — улыбнулась девушка. — Да один из них — высокий — известный артист цирка.

— А что же они «удочки сматывали»? И что такое «группа» и «нижний»?

— Проще простого: у них в свое время была интермедия про незадачливых рыбачков. А группа — это партерные акробаты, наш же пассажир — самый сильный у них. Вот он и нижний: держит на себе двух-трех своих партнеров. Недавно видела их на арене. Молодчина!

— Вот что значит не посещать цирк, — вздохнул пассажир и повернулся на бок.

— И жить по поговорке: даже куста бояться, — абсолютно недипломатично добавила хозяйка вагона.

Никто не упрашивал Афанасия Парфеновича Шкуркина стать тамадой — он сам решил, что историческая справедливость требует возглавить юбилейное чествование скромнейшего инженера Колесникова. Да и все гости были под стать виновнику торжества — неговорливые, застенчивые, строго воспитанные.

Вот и решил самозваный тамада, по ходу действия, преподать собравшимся несколько предметных уроков хорошего тона.

Первым-наперво перебрал жен и мужей, не столько остроумно, сколько бесцеремонно комментируя эту акцию:

— Наверняка надоели друг другу больше горькой редьки. Зачем же и тут вместе?..

Затем стал разворачивать подарки, сопровождая каждый из них своим замечанием:

— Вот перед вами настольные часы. Тяжеловаты больно — могут пригодиться разве при решении семейных отношений. Тем более что наверняка часа два потикают — и навсегда остановятся…

«Авторы» подарка стали ерзать и виновато смотреть на хозяина.

— Рядом, — продолжал Афанасий Парфенович, — набор рюмок и фужеров. Чепуховые, скажу прямо, — не хрустальные. Годятся разве лишь только для общепита, да и то для забегаловок на трассе!..

Немолодая пара, уличенная в некачественном подарке, густо покраснела и потупила взор.

— Мало привлекательного и в этой штуковине, — и Шкуркин высоко поднял настольную лампу, — немодная, малопрактичная — словом, ширпотреб!

Тут же тамада раскритиковал женщину, «притащившую» чемоданчик-дипломат.

— Неужели неясно, что импортный лучше? А в этом только макароны россыпью носить.

Посрамленная гостья до того растерялась, что опрокинула стакан с минеральной водой.

Но особенно досталось чете, принесшей восьмитомник широко известного писателя.

— Подумать только, до чего дошли! С каких это пор книги стали подарком для юбиляров?!

А сам юбиляр то и дело дергал тамаду за рукав, но тот был в экстазе и не обращал никакого внимания.

…Напряжение за столом нарастало. Уже не шептались, не переглядывались друг с другом, а молча сидели, понурив головы.

А когда снова надо было провозглашать тост (с превеликим трудом первым раскачался друг юбиляра, пригвожденный к позорному столбу за потенциально бракованные часы), стало вовсе невмоготу…

Афанасий Парфенович гневно клеймил любого, кто не допивал до конца очередную рюмку, бокал. Такой энергии к словоизлиянию могли бы позавидовать даже прославленные древнеримские ораторы.

— Да вы что, демонстративно пренебрегаете юбиляром? — гремел Афанасий Парфенович. — Вы что, диетчики, дистрофики, рахитики? Эх, дремучие невежды, — не знаете правил, этикета поведения…

И, странное дело, одни сдавались, другие — потихоньку сетовали, третьи — с укоризной смотрели на Шкуркина…

И вдруг исподволь копившееся возмущение прорвалось. Чета, которая преподнесла восьмитомник, не сговариваясь, поднялась, женщина твердо сказала:

— Вы ведете себя непристойно! Всех подряд оскорбляете. А юбиляр сгорает от стыда и не может вас унять… В общем, почти испортили вечер. Пусть с опозданием — предлагаю лишить вас, гражданин Шкуркин, самовольно присвоенных полномочий.

Все дружно зааплодировали. А когда бывший тамада пошел к выходу, бормоча себе под нос: «Вот так. Делай людям добро… Отблагодарили! Деревенщина, темнота», — все вдруг оживились, заулыбались.

Вечер продолжался, точнее — начался…

Воронежский литератор Владимир Комов родился в Запорожье в 1919 году. Закончил Московский институт философии, литературы и истории и ВПШ при ЦК КПСС. Более тридцати пяти лет работает в печати. Сейчас он собственный корреспондент газеты «Известия».

Член Союза писателей СССР, заслуженный работник культуры РСФСР, Владимир Комов — автор ряда сборников сатирических и юмористических рассказов, очерков, выходивших в разное время в издательствах «Правда», «Известия», «Советский писатель», «Советская Россия».

Рассказы В. Комова представлены в антологиях советской сатиры и переведены на некоторые языки народов СССР, а также изданы в Болгарии, Венгрии, ГДР, Чехословакии, Югославии, Италии.