© Диана Пенроуз, текст

В оформлении макета использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Октябрьский воздух в Розмари-Хилл был не просто чистым, а прозрачным, будто хрустальным, и напоенным ароматами спелых яблок, дымком из печных труб и едва уловимым горьковатым дыханием увядающей листвы. Небо, высокое и бездонное, раскинулось над всей долиной, но здесь, над крышами деревушки, оно казалось особенным – не просто голубым, а густо-лазоревым, словно его окрасили в оттенок, позаимствованный у соцветий лаванды.

Розмари-Хилл приютилась в чаше пологих холмов, поросших старым лесом, уже тронутым осенним багрянцем и золотом. Эти лесистые склоны надежно укрывали деревушку от резких ветров, создавая свою собственную, удивительно мягкую микроклиматическую зону. Пока в стране вовсю хозяйничала промозглая осень с ливнями и заморозками, здесь стояла тихая солнечная погода, что и привлекало в эти края постоянный поток туристов и путешественников.

Впрочем, не одна лишь погода манила сюда гостей. Подлинной душой Розмари-Хилл, ее визитной карточкой и главным нервом был ежегодный фестиваль роз, носивший поэтичное название «Фестиваль последней розы». Традиция эта была настолько древней, что даже старожилы забыли, что чему дало имя: был ли фестиваль назван в честь утопающих в розариях склонов холмов или же эти склоны прославились и стали «розовыми» благодаря фестивалю.

Подготовка к «Фестивалю последней розы» начиналась исподволь, еще весной, когда будущие участники – и новички, и умудренные опытом садоводы – начинали неспешные хлопоты. Они выискивали в каталогах новые сорта роз, лелеяли и улучшали свои проверенные «визитные карточки» или в тиши беседок обдумывали оформление для своих розариев. Уже в августе садоводы начинали вносить последние, самые важные штрихи. Они тщательно формировали кусты и выверяли график полива. Все это для того, чтобы в солнечный субботний день, пятнадцатого октября, представить свои творения на суд строгого жюри и восхищенной публики.

Жизнь в Розмари-Хилл была тягучей и размеренной, пьянящей, как местный яблочный сидр. Центральные улочки были аккуратно вымощены булыжником, а отдаленные, коих насчитывалось едва ли три десятка, состояли из прочного земляного наста, утоптанного за долгие годы ногами местных жителей до состояния камня. И уже с самого утра по всем этим улочкам, и аккуратным мощеным, и утоптанным земляным, потянулся неторопливый поток людей. Одни шли пешком, надев свои лучшие, праздничные наряды. Другие катили велосипеды с корзинками для пикника, болтающимися на руле. Местные жители и приезжие гости, смешавшись в одну пеструю реку, неспешно стекались к высшей точке Розмари-Хилл. А там, на вершине, их встречало нарастающее оживление, пьянящий аромат свежесрезанных цветов и радостный приглушенный гул – самый настоящий звук предвкушения праздника.

Центром всего действа был холм, густо поросший когда-то дикими розами. Именно он, а не географический центр, был сердцем деревушки. Здесь, на его склонах, высилась старая ратуша с часами, притулилась белоснежная церквушка, здесь же каждую весну шумела ярмарка. А вокруг холма, словно лоскуты стеганого одеяла, раскинулись ухоженные розарии. Чуть поодаль сверкали на солнце ряды теплиц, похожих на хрустальные дворцы. Сегодня у подножия старой ратуши царило особое оживление. На специально возведенном деревянном помосте, похожем на нарядную сцену, теснились главные виновники торжества – выставочные экземпляры роз. Воздух здесь был наполнен пьянящим букетом ароматов: от нежного и фруктового до насыщенного и пряного. Совсем скоро здесь начнут суетиться почтенные члены жюри. Они будут переходить от одного цветка к другому, задумчиво делая пометки в своих бланках.

А пока до главного события года оставалось еще несколько часов, Пенелопа Дэй стояла у окна своего цветочного магазина. Она обрезала стебли белых лилий, но взгляд ее был прикован к Розовому холму. Поскольку центр Розмари-Хилл располагался на возвышенности, его было видно практически из любой точки деревушки. Из окна магазина Пенелопы открывался чудесный вид на это оживление. Она наблюдала, как по склонам, словно ручейки, постепенно стекаются люди, как рано утром рабочие устанавливали деревянную сцену, а вокруг нее, как грибы после дождя, вырастали палатки стихийной торговли. Расстояние от ее магазина до холма было не больше двух километров. Она, разумеется, не могла различить лица людей, но видела, как знакомый пейзаж преображался к празднику, и этот вид наполнял ее тихой радостью.

Пенелопе было тридцать два, хотя выглядела она гораздо моложе. Возможно, именно это обстоятельство, а может, просто неожиданно принятый в местных краях такт в вопросах личной жизни избавил ее от настойчивых расспросов о замужестве. Хотя, возможно, соседки просто махнули на нее рукой, ведь в небольшом поселении свадьбы и роды оставались главными событиями, и местные бабушки начинали примечать потенциальных невест, едва те достигали совершеннолетия.

Но Пенелопа, пожалуй, уже и не вспомнила бы, в какой именно момент они отступили. Просто однажды навязчивые вопросы о замужестве прекратились, за что она была безмерно благодарна.

Ее цветочный магазин «Букет у холма» занимал первый этаж невысокого двухэтажного дома, выкрашенного в сливочный цвет, с темно-зелеными ставнями. На втором этаже жила она сама вместе со своим верным компаньоном – котом Персивалем. Кот был крупным, пушистым созданием рыжего окраса, приближавшимся к своему восьмому году. Его полное имя было Сэр Персиваль де Мэри Дэльфингтон, и он достался ей в наследство от покойного отца.

Отец Пенелопы, Патрик Дэй, скончался три года назад. Причиной стал обширный инфаркт. Это стало тяжелейшим ударом для Пенни – именно так он всегда ее называл. Для нее отец был самым близким человеком. Пенелопа почти не помнила мать, та умерла вскоре после ее рождения. Патрик один воспитал дочь и больше не женился, сохраняя верность памяти своей супруги.

Когда Пенелопе пришло известие об ухудшении его здоровья, она немедленно покинула столицу, куда уехала сразу после колледжа, и вернулась в Розмари-Хилл. В большом городе она оставила работу – ставший привычным мир цифр, отчетности и строгой логики. Тогда она еще не предполагала, что возвращаться к той жизни у нее не возникнет ни малейшего желания.

Сначала Пенелопа ухаживала за отцом, а после – за его цветочным хозяйством. Патрик был виртуозным садовником. Многие годы он удерживал титул победителя «Фестиваля последней розы», а незадолго до смерти возглавил судейскую коллегию конкурса. Еще когда Пенни была подростком, он начал учить ее всему, что знал сам: не просто составлять букеты, а чувствовать характер каждого цветка, понимать язык его изгибов и оттенков, ухаживать за капризными орхидеями и находить подход к строптивым розам. Он показывал, как закреплять стебли, чтобы композиция дышала, и как одним точным движением вернуть к жизни увядающий бутон.

Когда его не стало, Пенелопа без раздумий решила продолжить дело всей жизни отца. Теплая тяжесть Персиваля на коленях, розы в палисаднике, ждущие ее заботливой руки, и неторопливый, предсказуемый ритм жизни в Розмари-Хилл помогли ей найти в себе силы пережить утрату. Магазин превратился в наследие и надежный якорь.

Пенелопа продолжала работать с лилиями, когда порыв ветра из окна поднял облачко оранжевой пыльцы с тычинок. Пенни сощурилась, и вокруг ее больших светло-карих глаз цвета жидкого меда на мгновение собралась едва заметная паутинка лучиков-морщинок. К тридцати двум годам ее красота уже лишилась броской яркости, превратившись во что-то спокойное и уютное, как свет от настольной лампы в осенний вечер. Русые, от природы вьющиеся волосы были небрежно убраны в пучок, из которого упрямо выбивались пушистые пряди, золотившиеся на солнце. Россыпь веснушек, когда-то усыпавших ее нос и щеки в юности, почти сошла на нет. А вот родимое пятно на левой щеке, напоминавшее крошечный кленовый листок, осталось.

Отец любил эту родинку и ласково называл ее «моя метка». Каждое утро, будил он дочь или провожал в школу, он непременно находил момент, чтобы коснуться этого места губами, ставя невидимую печать своей бесконечной любви.

Пенелопа собиралась поставить очередную подготовленную лилию в вазу, как вдруг ее взгляд упал на прикорневую часть стебля, погруженную в воду. Она сузила глаза. Вода была идеально прозрачной, но на самом стебле она заметила едва уловимый маслянистый отлив.

«Странно…» – не оформившаяся мысль мелькнула и погасла, отложенная в сторону более насущными задачами.

Она отложила цветок в сторону, чтобы позже промыть стебель, и потянулась за следующей лилией. Ее внимание уже переключилось на новую композицию, которую предстояло собрать, как вдруг с мягким, моторным урчанием на подоконник запрыгнул Сэр Персиваль. Он грациозно прошелся между вазами, виляя хвостом-плюмажем, и ткнулся своим прохладным влажным носом прямо в родимое пятнышко под глазом хозяйки. Это был их утренний ритуал, унаследованный от отца Пенелопы, – словно волшебная кнопка, нажав которую, он будил в ней не просто тело, а саму душу.

– Привет, Персик, – мягко сказала Пенелопа, почесав его за ухом. – Хочешь погулять?

Кот в ответ бурно помурлыкал, и Пенелопа, отложив секатор, направилась к двери. В этот момент ее взгляд упал на приоткрытый ящик с инструментами. Вчера она перекладывала его содержимое и точно помнила, что оставила маленькие садовые ножницы с синей ручкой сверху. Сейчас же они лежали под парой перчаток лезвиями вниз.

Пенелопа на мгновение замерла. Она не была человеком беспорядка – каждая вещь в магазине имела свое место. Пенни мысленно восстановила цепочку: утром заходила миссис Хиггинс за букетом хризантем, суетилась и просила совета. Она стояла как раз у того ящика. Вероятно, в поисках подходящей ленты Пенни отвлеклась, случайно сдвинула ножницы, а потом, торопливо закрывая ящик, просто сунула их под перчатки, чтобы он легче защелкнулся.

«Любопытно, – мелькнуло у нее в голове. – Беспорядок – это всего лишь нерасшифрованная закономерность».

Улыбнувшись этой мысли, она поправила сбившиеся пряди волос и открыла дверь для Сэра Персиваля, который уже нетерпеливо бил хвостом по полу. Дверь отворилась с мягким скрипом, и Персиваль мгновенно, словно рыжая жидкость, просочился в едва заметную щель. Пенелопа распахнула ее полностью и вдохнула свежий, непривычно теплый для октября воздух. И ей почудилось, что она улавливает в нем тончайшие нотки роз, пышным ковром расстилающихся сейчас на холме. На секунду ее накрыло почти непреодолимое желание – бросить все заботы и отправиться на конкурс. Ведь на заднем дворе ее маленького магазина давно ждали своего праздничного часа великолепные чайно-гибридные розы сорта «Глория Дэй». Она обожала эти розы: именно в их честь получила свое второе имя. Ее полное имя было Пенелопа Глория Дэй.

Однако мгновение спустя она пересилила это желание. Шумно выдохнула, затворила дверь и быстрым шагом вернулась к окну, к своей любимой, хоть и немного рутинной работе. За всю свою жизнь Пенелопа ни разу не принимала участия в «Фестивале последней розы». Отчасти потому, что тщеславие было ей чуждо в принципе. Но главной причиной была память об отце. Она боялась, что никогда не сумеет достичь его высоты. Вершины, которые он брал год за годом, прежде чем войти в судейскую комиссию, казались ей непреодолимыми. Хотя она и понимала разумом, что с тех пор, как ее отец перестал занимать первое место, его занимали другие люди. В частности, победителем последних двух лет становился ее старый знакомый, юноша по имени Джон Франклин – кстати, тоже названный в честь вида розы. И выращивал он иной сорт – не то из принципа, не то по каким-то одному ему известным причинам.

Пенелопа знала его с самого детства: они прошли бок о бок всю школу, а затем поступили в колледж на одну и ту же специальность, и с первых дней между ними зародилась плотная, почти физически ощутимая горьковатая неприязнь. Их взаимная вражда не имела под собой глубоких оснований. Это был один из тех случаев, когда дети, словно по случайному наитию, безо всякой видимой причины решают, с кем будут дружить всю жизнь, а с кем – существовать на разных полюсах.

Они были двумя полюсами, двумя разными мирами, случайно столкнувшимися в тесном пространстве школьных коридоров. Джон Франклин – харизматичный, громкий, с преждевременной уверенностью лидера, умеющий очаровывать и манипулировать. Его амбиции были подобны сорнякам – агрессивным и быстро растущим. И для их подпитки он избрал весьма простой и приземленный способ: старался возвыситься, унижая других. Первой и самой удобной мишенью стала тихая Пенелопа Дэй с ее книжками и вдумчивым взглядом. Именно он с безжалостной прямотой детской жестокости обратил всеобщее внимание на ее родимое пятно, превратив его из точки отцовской любви в мишень для ежедневных насмешек.

Но Пенелопа с годами, как роза, что выпускает шипы для защиты, научилась давать отпор. К четвертому классу их стычки переросли в настоящую войну. Она не оставалась в долгу, оттачивая свое остроумие до бритвенной остроты, и ее колкости порой очень сильно ранили Джона. Они соревновались во всем: за лучший проект по естествознанию, за внимание строгой учительницы литературы, даже за то, кто первый добежит до столовой, – все было полем битвы.

Одним из самых ярких эпизодов этого детского сражения стала история с классным журналом. Пенелопа помнила тот день в мельчайших деталях: как пахло книгами и старыми партами, как солнечный луч пылился на карте мира над доской. Миссис Эдж-комб, их обычно невозмутимая учительница, стояла с пустыми руками и растерянным лицом, объявив, что журнал с оценками и посещаемостью исчез. Она прочла длинную, унылую лекцию о честности и ответственности, но ее слова повисли в воздухе, не находя отклика.

Пенелопа, сидя с прямой спиной, слушала, но мозг уже работал в другом режиме. Ее светло-карие глаза медленно скользили по рядам, сканируя лица одноклассников. И вдруг ее взгляд зацепился за Джона. Он сидел, развалившись, с нарочито преувеличенным выражением скуки, глядя в окно. Но его пальцы нервно барабанили по крышке парты, а уголок рта подрагивал в едва уловимой усмешке. Это была первая деталь. Вторая пришла к ней позже, по дороге домой, когда она, переступая через треснувшие плитки тротуара, обдумывала случившееся. Ее мысли, обычно занятые головоломками и шифрами, нашли новую задачу. Тогда она еще не знала слова «мотив», однако это не мешало ей рассуждать. Кому это выгодно? И ответ пришел сам собой: только Джону. Только ему, чьи не самые блестящие оценки могли вызвать гнев требовательного отца, было нужно скрыть улики.

На следующее утро, когда пропажа не нашлась, Пенелопа действовала с холодной решимостью стратега. Она подкараулила его в пустом коридоре, где пахло воском для пола и доносилось эхо из спортзала.

– Джон, – тихо сказала она, преградив ему путь, – я знаю, что это ты взял журнал.

Он остановился, и на его лице мелькнуло неподдельное удивление, быстро сменившееся привычной маской высокомерия. Он шагнул ближе, пытаясь запугать ее ростом и напором.

– О чем это ты, Пятно? – он ядовито растянул прозвище. – Бредишь? Лучше проваливай, пока цела.

Пенелопа не отступила, хотя ее колени слегка дрожали. Она сделала свою ставку, глядя ему прямо в глаза.

– Верни его миссис Эджкомб. Тихо положи на место, и я забуду, что видела тебя в тот день возле учительского стола. Никто не узнает.

Она предлагала перемирие, выход без потери лица. Но Джон, ослепленный злостью и, возможно, страхом, лишь прошипел:

– Только попробуй кому-то проболтаться, и я сделаю так, что тебе больше ни в одной школе жизни не будет.

Он не вернул журнал, решив, что одноклассница блефует. И тогда Пенелопа с тяжелым камнем на душе, но с уверенностью в своей правоте пошла к миссис Эджкомб. Она не кричала и не обвиняла, а спокойно изложила свои доводы: его мотив, его странное поведение и свою догадку о возможном месте: он мог спрятать журнал недалеко, чтобы потом вернуть, когда шум утихнет. Оказалось, она угадала. Джон, не мудрствуя лукаво, засунул его под отставшую половицу в соседнем классе, прямо под кабинетом завуча. Для Пенелопы это была не просто победа в детской ссоре. Это было первое осознание силы собственного ума: способности видеть связи там, где другие видят лишь хаос.

Миссис Эджкомб, будучи женщиной принципиальной, не назвала имени своего информатора, но Джону не нужны были прямые улики. Он знал. И в тот момент, когда его взгляд встретился со взглядом Пенелопы в школьном коридоре после разбирательства, что-то щелкнуло. Детская неприязнь, как перезревший плод, упала и разбилась, а на ее месте проросла настоящая, холодная вражда.

Их школьная жизнь превратилась в поле боя с ежедневными диверсиями. Джон, используя свое влияние, следил, чтобы Пенелопу всегда выбирали последней в команды на физкультуре, а его друзья «случайно» сталкивались с ней, рассыпая ее вещи по коридору. Однажды он подменил ее идеальный чертеж по геометрии на лист с каракулями, за что она получила выговор. Пенелопа, в свою очередь, действовала точечно и изобретательно. Она узнала, что Джон панически боится пауков, и как-то раз его пенал с громким криком вылетел в окно, когда из него выползло безобидное существо, подброшенное накануне. Потом «случайно» пролила воду на его каллиграфически выведенное сочинение, а в день, когда он должен был представлять свой проект по физике, шепнула самому болтливому мальчику в классе совершенно неверную, но очень убедительную формулу, которую Джон сгоряча использовал и был публично осмеян учителем.

Казалось, с окончанием школы их пути должны были разойтись, но судьба распорядилась иначе. Оба они поступили в один и тот же колледж на факультет ландшафтного дизайна, и противостояние обрело новое, взрослое дыхание. Теперь Джон, используя связи отца, «забывал» включить ее имя в списки на престижные практики и исподтишка вносил правки в ее чертежи в общих проектах. Пенелопа в свою очередь научилась играть его же методами: как-то раз перед важнейшим просмотром у всего их курса «случайно» зацвели подброшенные ею в кампус аллергенные растения, и Джон, страдающий сенной лихорадкой, вынужден был представлять свой проект с красными слезящимися глазами, беспрестанно чихая. Их война стала тише, но оттого лишь изощреннее, переместившись из школьных коридоров в аудитории и профессиональное поле.

Школьные и студенческие годы остались позади. Пенелопа, отучившись, перебралась в столицу и нашла себя в мире цифр и бухгалтерских отчетов. Воспоминания о Джоне Франклине потихоньку блекли, как и сама Розмари-Хилл в ее памяти.

Когда же печальные обстоятельства заставили ее вернуться в деревню, она без особого удивления узнала, что в первый же год после ухода ее отца из числа участников «Фестиваля последняя роза» стал Джон Франклин. Это казалось настолько закономерным и предсказуемым, что даже не вызвало эмоций – просто констатация давно известного факта.

В Розмари-Хилл, где жизнь текла неспешно и предсказуемо, соседи с удовольствием делились местными новостями с вернувшейся Пенелопой. За кружкой чая в булочной миссис Хиггинс с упоением рассказывала, как Джон Франклин наконец взял свой первый приз на фестивале.

«Талантливый парень, чего уж там, – причмокивала она, – даже когда твой батюшка всех на дистанцию отправлял, этот Джонни ему бока подпирал. Розы у него – картинка, сорт к сорту, но… души в них нет, знаешь ли. Холодные они какие-то».

Та же история в разных вариациях повторялась и в парикмахерской, и у почты. Все сходились в одном: когда Патрик Дэй вручал тому главный приз, Джон вместо благодарности влез в микрофон и заявил на всю площадь: «Приятно получить награду из рук человека, который так долго ее незаслуженно забирал. Теперь-то, с объективным жюри, у настоящих талантов появился шанс».

«А твой-то отец, – восхищенно добавлял парикмахер Джин, намыливая кисть для бритья, – даже бровью не повел. Посмотрел на него спокойно так и говорит: “Садоводство, сынок, не в одном цветке, а в том, чтобы каждый год саду верным быть”. Вот это класс! Все сразу поняли, где мастер, а где…» – Джин многозначительно щелкнул ножницами.

Следующие несколько лет Джон Франклин по-прежнему занимал первое место, но уже не позволял себе подобных провокационных речей. Впрочем, он все равно умудрился, что неудивительно, снискать славу одного из самых неприятных, хоть и успешных, садоводов Розмари-Хилл.

И сейчас, стоя у окна своего магазина, Пенелопа с удивлением ловила себя на мысли, что в этом году ей впервые с момента кончины отца по-настоящему захотелось сходить на конкурс. Хотя бы в качестве зрителя. Причина была проста и весома: в этом году у Джона Франклина появился настоящий соперник. Им оказался Уильям Корнуэлл – такой же молодой и амбициозный садовод, прибывший в Розмари-Хилл из соседнего городка Сент-Мэри-Кроу специально ради состязания. В жизни деревни, где главными событиями были смена сезонов и воскресные ярмарки, фестиваль давно уже стал не просто конкурсом. Это был театр, где на фоне роз разыгрывались человеческие драмы, плелись интриги и репутации могли как взлететь до небес, так и рассыпаться в прах.

Мысль о том, чтобы увидеть, как чей-то новый талант бросит вызов заносчивому Франклину, была заманчивой. Однако судьба распорядилась иначе. Крупный заказ на праздничную композицию именно для дома Франклинов, заставил ее остаться. Ирония ситуации не ускользнула от Пенелопы. Очевидно, семья Франклинов не допускала возможности поражения.

Так что она вернулась к своим лилиям, и в ее распоряжении оказался лучший, хоть и отдаленный, зрительный зал – собственное окно. Судя по оживленному движению у подножия холма и сосредоточенным фигуркам жюри, перемещавшимся между экспонатами, оценка подходила к концу. С минуты на минуту должны были объявить победителя. Пенелопа знала, что затем лучшие розы поднимут на специальные деревянные постаменты, похожие на подиумы для чемпионов. Рассмотреть с такого расстояния, чье именно лицо озарится триумфом, было невозможно. Но сам момент – этот кульминационный всплеск эмоций, торжественную тишину, сменяющуюся аплодисментами, – она видела отлично.

Дальнейшие события развивались стремительно и тревожно. Сначала Пенелопе показалось, что до нее донесся всплеск ликующих криков – значит, победитель объявлен. Но мгновение спустя она с холодом в животе осознала: в этих звуках не было радости. Это был слившийся воедино гул испуга и недоумения. Она прильнула к стеклу, следя за тем, как десятки маленьких фигурок внизу, у подножия холма, бестолково засуетились. Одни, словно испуганные муравьи, разбегались от деревянного помоста, другие, напротив, сбивались в плотную, беспокойную толпу в его центре.

Инстинктивно Пенелопа распахнула окно. Порыв внезапно налетевшего ветра донес до нее еще более отчетливый взволнованный гомон, в котором прорезались отдельные испуганные возгласы. Воздух вокруг, еще минуту назад напоенный покоем, словно сгустился, наполнившись липкой, щекочущей нервы тревогой.

Пенелопа стремительно развернулась и почти бегом поднялась по узкой лестнице в свою спальню на втором этаже. В нижнем ящике прикроватной тумбочки, под стопкой старых журналов, лежала ее детская подзорная труба – реликт давнего увлечения, когда она по вечерам пыталась разглядеть на темном небе далекие созвездия, названия которых заучивала вместе с отцом. Тогда звезды казались ей такими же загадочными и манящими, как головоломки в ее любимых книжках.

Она схватила легкий, обтянутый кожей цилиндр, стремглав спустилась вниз и, прислонившись к косяку двери, приложила окуляр к глазу. Дрожащими пальцами принялась крутить колесико наводки на резкость. Труба была совсем любительской, и картинка подрагивала, но все же сократила расстояние между Пенелопой и разворачивающейся драмой настолько, что общая картина прояснилась.

Толпа на холме не рассеивалась, а, наоборот, росла, и в ней, словно белые островки, заметались люди в медицинских халатах. Сердце Пенелопы екнуло. Происходило что-то серьезное. И явно нехорошее.

Первой, почти машинальной мыслью было: «Миссис Эджкомб». Бывшая учительница Пенелопы, а ныне почтенный, глубокоуважаемый член жюри, разменявший девятый десяток, могла почувствовать себя плохо от волнения или жары. Возраст, все-таки. Эта мысль вызвала приступ тянущей жалости.

Но в следующую секунду ее ухо, настроенное на далекий гул, уловило нечто, не вязавшееся с образом внезапного недомогания пожилой леди. Это был не приглушенный ропот сочувствия, а резкий, пронзительный визг, сорвавшийся с чьего-то голоса, и следом – короткий, отрывистый мужской крик, больше похожий на ругань, чем на призыв о помощи. В этих звуках была энергия внезапного шока, необъяснимого и пугающего происшествия.

Не раздумывая больше, Пенелопа сунула подзорную трубу в широкий карман передника, на ходу накинула длинный вязаный плащ цвета хмурого неба, висевший в прихожей на медном крючке в виде голове лисы, и вышла на улицу, направившись прямиком в эпицентр тревоги.

Дорога на холм, знакомая до каждой кочки, в тот день казалась иной. Два километра, которые в обычный день она проходила неспешным шагом, теперь требовали усилий. Сначала она шла быстро, почти бежала по твердой земле улочки, но, по мере того как путь начинал подниматься в гору, дыхание ее сбилось, в груди закололо. Она сбросила скорость, но не остановилась, упрямо переставляя ноги по давно утоптанной тропе, петляющей между участками. Плащ развевался за ней, цепляясь за сухие ветки придорожного терновника. Она чувствовала, как учащенно бьется сердце – от подъема, от спешки, от нарастающего с каждым шагом предчувствия беды. Воздух, еще недавно казавшийся таким теплым и спокойным, теперь обжигал легкие. До вершины оставалось совсем немного, и оттуда доносились нестройные, тревожные голоса.

И вдруг прямо из-под ног, из-под густого куста боярышника, выпорхнуло большое оранжевое пятно, заставившее ее вздрогнуть и чуть не вскрикнуть.

– Персиваль! – вырвалось у нее срывающимся от напряжения голосом.

Вид у кота был самый что ни на есть потрепанный. Вся его обычно ухоженная шубка была усеяна цепкими репейниками и сухими колючками, будто он только что продирался сквозь самые непролазные дебри. Однако это не привлекло бы ее пристального внимания, не будь на коте кое-чего другого.

Она присела на корточки, и кот тут же уткнулся ей в колени, принимаясь громко и требовательно мурлыкать. На изящном кожаном ремешке ошейника, том самом, что украшал маленький медальон с его полным и гордым именем, болтался чужеродный предмет – светлая садовая перчатка из тонкой ткани. Она зацепилась за звено, державшее медальон, и безвольно свисала, напоминая призрачную, пустую руку.

Сердце Пенелопы на мгновение замерло. «Вполне логично», – подумала она, отгоняя нарастающую дрожь. Обычный расходный материал с конкурса, каких десятки. Любопытный кот, который знал Розмари-Хилл как свои восемнадцать пальцев и бродил повсюду без спроса, легко мог зацепиться за такую вещь. Разум настойчиво твердил, что в этом нет ничего удивительного. Но стоило ее пальцам, холодным и влажным от волнения, медленно и аккуратно отцепить перчатку, как все логичные доводы разом потеряли силу. Она развернула ее, и взгляд сам упал на внутреннюю часть ладони. В самом центре, там, где под тканью на руке неведомого владельца линия жизни могла бы пересекаться с линией судьбы, алела маленькая, почти аккуратная капля. Она была темной, даже бурой, и на фоне светлой материи смотрелась зловеще, как тайная печать.

В тот же самый миг с вершины холма, словно в подтверждение ее дурных предчувствий, донесся новый пронзительный вопль – на этот раз явно женский, полный самого что ни на есть неподдельного ужаса. Пенелопа резко подняла голову, сжимая в руке окровавленную перчатку. Прежняя тревога разом кристаллизовалась, превратившись в ледяную, острую уверенность: то, что случилось на холме, не было простым несчастным случаем. И теперь у нее в руках лежала первая немая и оттого еще более жуткая улика.

На следующее утро Пенелопа сидела во дворе своего дома-магазина в старой отцовской качалке. Скрип дерева был ровным и успокаивающим, будто отбивал такт для ее мыслей. Воспоминания о вчерашнем дне уже не вызывали прежнего ужаса, но на смену ему приползла тень холодного, настойчивого подозрения.

До открытия магазина оставалось минут пятнадцать, и она знала – сегодня предстоит трудный день. Тем не менее, она не стала отказываться от своего утреннего ритуала: чашка облепихового чая с долькой апельсина и мерное покачивание.

«Скрип-скрип», – раскачивалось кресло, будто ведя с ней безмолвный диалог.

Вперед: сердечный приступ.

Назад: всего тридцать три года…

Вперед: второе место.

Назад: впервые за много лет.

Вперед: но ведь всего лишь второе!

Назад: но для него это – сокрушительный удар.

Вперед: неужели настолько сокрушительный, чтобы рухнуть замертво, едва взяв в руки серебряную розу – награду второго места?

Она сделала глоток терпкого чая, и взгляд ее упал на приоткрытую дверь в кладовку, где вчера она спрятала ту самую, найденную Персивалем перчатку.

Конечно, вчера, поднявшись на холм уже тогда, когда первая паника схлынула и осталась лишь гнетущая тишина, она сразу же обратилась к полиции и показала свою находку. Однако офицер, выслушавший ее, лишь устало вздохнул и сделал несколько небрежных пометок в блокноте. Джона Франклина, чье имя знал каждый в Розмари-Хилл, к тому моменту уже увезли. Врачи скорой помощи лишь разводили руками: да, случай печальный, но, увы, не уникальный. Сердечный приступ в таком возрасте – а предварительное заключение было именно таковым – не такая уж редкость, как может показаться на первый взгляд.

Когда Пенелопа подбирала с земли окровавленную перчатку, она еще не знала официальной версии о сердечном приступе. Лишь смутное предчувствие и капля крови заставили ее дотошно предъявить находку властям.

Пенелопу не стали откровенно высмеивать, однако ее слова явно не произвели того эффекта, на который она рассчитывала. Офицер, молодой и уставший, смотрел на перчатку без особого интереса.

– Видали мы такие, – произнес он, лениво вертя находку в руках. – Стандартная белая тканевая перчатка. У каждого второго жителя Розмари-Хилл такая найдется, особенно сейчас, во время фестиваля. Ее кто угодно мог обронить в этой неразберихе. Спасибо, конечно, за бдительность, мисс Дэй, но вряд ли это имеет какое-то отношение к случившемуся.

Его тон был вежливым, но в нем явно звучало снисхождение. Пенелопа кивнула, сделав вид, что согласна с его доводами, и оставила перчатку у себя, приняв безразличный взгляд полицейского за молчаливое разрешение.

Вернувшись домой, Пенелопа направилась в сарай во дворе. Там, в дальнем углу, под стопкой старых, покрытых пылью цветочных горшков, она аккуратно спрятала свою находку, предварительно завернув ее в чистый льняной лоскут. Возможно, полиция и была права. Возможно, это всего лишь совпадение. Но что-то внутри подсказывало ей, что на этом клочке ткани может быть написана совсем другая история – та, которую все остальные предпочитали не замечать.

Из собственных мыслей Пенелопу вырвал один из самых любимых звуков. Если бы ее попросили описать, она бы сказала, что это нечто среднее между мягким нажатием пианинной клавиши, коротким мурлыкающим моторчиком и тихим шуршанием шелковой ткани. В репертуаре Сэра Персиваля было не так уж много звуков, но каждый из них с безошибочной точностью сообщал о его настроении и намерениях. А этот, горячо любимый Пенелопой, всегда означал, что кот переживает за нее.

Грациозным, почти невесомым прыжком Персиваль запрыгнул ей на колени, отчего кресло в очередной раз ритмично скрипнуло.

– Сильно тут не располагайся, Сэр Персиваль, – сказала она, с легкой улыбкой выдыхая накопленное напряжение. И тут же взглянула на свои немного архаичные наручные часы в бронзовом корпусе.

– Нам скоро открываться, а день сегодня предстоит длинный.

Тем не менее, со стороны улицы, там, где был вход в магазин, не доносилось ни торопливых шагов, ни взволнованных голосов – ничего из того, что неизменно сопровождало утро после такого события, как вчерашнее. Эта непривычная тишина была даром, и Пенелопа решила позволить себе эти последние десять минут покоя.

Она медленно раскачивалась в кресле-качалке, устроенном на небольшом деревянном настиле под сенью старого клена. Одна рука лежала на теплом рыжем коте на ее коленях, пальцы бессознательно ворошили шелковистую шерстку. Октябрьское утро было на удивление теплым, и двор купался в мягком, золотистом свете. Длинные тени от сарая и забора лежали на земле, словно нарисованные тушью. Воздух был напоен сладковатым ароматом спелых яблок, падавших с раскидистой яблони в углу участка, и горьковатым дыханием увядающих георгинов у забора. Последние листья на клене, уже тронутые багрянцем, лениво кружились в воздухе и с тихим шорохом ложились на поблекшую траву. Солнечный луч, пробиваясь сквозь кружево листвы, медленно полз по лужайке.

В эти мгновения Пенелопа намеренно ни о чем не думала, просто дышала этим покоем, следила за игрой света и тени. Так, в тихом уединении своего сада, она по крупицам собирала силы для предстоящего долгого дня.

Когда минутная стрелка указала на цифру три, Пенелопа поднялась. Персик с недовольным коротким бурчащим звуком, выражавшим весь спектр кошачьего разочарования, спрыгнул с ее колен и величественной походкой направился к задней двери.

Она обошла дом по узкой, вытоптанной в траве тропинке. Площадь ее дома-магазина была совсем небольшой, однако с учетом заднего двора, который служил ей и убежищем, и мастерской, и главным источником вдохновения, владения Пенелопы казались ей целым миром. Прямо у выхода из дома располагались две аккуратные теплицы – их стеклянные стенки, запотевшие за ночь, сейчас мягко поблескивали в утренних лучах. В одной зрели капризные орхидеи и азалии, в другой – шелковые шапки хризантем и выгоночные луковичные, которые она готовила к зимним праздникам.

Сам сад, хоть и тронутый осенней прохладой, отнюдь не был пустым. Пышные кусты гортензий поменяли свой летний наряд на благородные оттенки бургундского и старой бронзы. Рядом алели бархатистые головки декоративной капусты, похожие на причудливые розы, а по краям дорожки стелились устойчивые к холоду верески и цикламены, поднимающие к солнцу свои нежные, похожие на мотыльков, цветки. Воздух был напоен терпким ароматом поздних роз сорта «Глория Дэй».

Пенелопа подошла к входной двери магазина, выходившей на главную улицу, и перевернула деревянную табличку с резной улиткой на сторону «Открыто». Достала из кармана простого льняного платья теплый от тела ключ, повернула его в замке с привычным щелчком и зашла в рабочую часть своих владений.

Небольшое помещение цветочного магазина предстало перед ее глазами полностью подготовленным к сегодняшнему, без сомнения, скорбному дню. Она не была человеком расчетливым, но обладала редким даром предвидения, когда дело касалось сердца ее соседей. Она просто знала – на нее сегодня будут рассчитывать все жители Розмари-Хилл, желающие попрощаться с лучшим садовником последних лет и принести ему в дар последнюю красоту. На длинной стойке уже были расставлены ведра с водой, готовые принять партии строгих гладиолусов, белых калл и алых гвоздик.

Цветочная композиция, которую она готовила вчера, обретшая теперь иной мрачный смысл, лежала на отдельном столе в углу, все еще незавершенная. Нежные пастельные розы и лилии ждали своей очереди.

Также сегодня она ждала поставщиков с экзотическими цветами, которые не могли расти в ее саду: со стрелициями, похожими на райских птиц, и с тяжелыми, восковыми антуриумами. Хоть ее личный сад и обеспечивал постоянный и душистый поток ассортимента, многие представители флоры требовали иного климата, иных условий, и Пенелопа следила за тем, чтобы ее магазин мог предложить покупателю не только местную прелесть, но и капельку далекого, невиданного совершенства.

Первый раз за сегодня дверной колокольчик мелодично звякнул только в одиннадцать часов утра. За прошедшее время Пенелопа успела собрать несколько заранее заказанных траурных букетов и почти закончила свадебную композицию, которая своим нежно-персиковым цветом казалась теперь легкомысленным и неуместным пятном в наполненном скорбью магазине.

В дверях, очерченная на фоне залитой солнцем улицы, стояла миссис Хиггинс. Она была живой энциклопедией, хроникой и одновременно радиостанцией Розмари-Хилл. Ее визиты редко были вызваны лишь необходимостью что-то купить; в основном они являлись актом передачи жизненно важной информации или, как сегодня, сбора деталей для будущих новостных выпусков.

– Пенни, дорогая моя, – произнесла она своим скрипучим, словно несмазанная дверная петля, голоском, с порога окидывая взглядом каждую деталь интерьера.

– Здравствуйте, миссис Хиггинс, – вежливо ответила Пенелопа, откладывая в сторону ленту.

На гостье была теплая, хоть на улице и стояла настоящая октябрьская духота, вязаная шаль неопределенного цвета, наброшенная поверх простенького платья. Ее волосы насыщенного черного цвета были убраны в безупречно гладкий пучок, а седина, которую она тщательно маскировала стойкой краской, выдавала себя лишь у самых висков едва уловимым пепельным отблеском. Она не носила очков, и для ее возраста взгляд оставался поразительно острым и цепким. Если Пенелопе, чтобы разглядеть что-то необычное вдали, требовалась подзорная труба, то миссис Хиггинс обладала каким-то внутренним, почти волшебным зрением, умудряясь подмечать все значимые события деревни без всяких оптических приборов.

– Какая трагедия, какая ужасная трагедия, – начала она, приближаясь к прилавку и кладя на него свою старомодную кожаную сумочку. – Ты сегодня плохо выглядишь, Пенни. Ясно, что переживаешь.

– Да, это… большая потеря для всех, – искренне, хотя и с некоторой осторожностью, сказала Пенелопа. Как бы она ни относилась к Джону Франклину, смерть молодого человека, да еще ее бывшего одноклассника, а затем и однокурсника, была потрясением. Все в деревушке знали, что они с Пенелопой знакомы с детства, а многие даже расценивали их детскую вражду как влюбленность.

– Я возьму, пожалуй, вот эти гвоздички, – миссис Хиггинс ткнула пальцем в скромный, но элегантный букет, перевязанный черной шелковой лентой. – Какое горе, какое несчастье, – продолжила она причитать, пока Пенелопа заворачивала цветы в бумагу.

– А ведь я была там, все видела собственными глазами, – понизила голос старушка, переходя к самой сути своего визита. – Бедняга Джон так расстроился, так нервничал. Этот новичок, приезжий, Корнуэлл, буквально обошел его на повороте. Он стоял бледный, как полотно, я ему прямо сказала: «Джон, успокойтесь, не принимайте так близко к сердцу!» Но он ведь всегда был таким вспыльчивым…

Пенелопа в это время старательно отсчитывала сдачу со смятой купюры, которую ей протянула миссис Хиггинс, стараясь не встречаться с ней взглядом, чтобы не поощрять дальнейшие откровения. Тем не менее, она ловила каждое слово, мысленно восполняя пробелы в картине вчерашнего дня.

Миссис Хиггинс еще раз шумно, с драматическим придыханием выдохнула. Она явно настраивалась на долгий, обстоятельный разговор, однако ее монолог прервал второй за сегодняшний день звонок дверного колокольчика. В магазин, пропуская внутрь поток свежего воздуха и солнечного света, зашел новый посетитель. Места у Пенелопы было немного, и двоим посетителям там становилось тесновато.

– Ну, мне пора, не буду вам мешать, – с легким разочарованием в голосе сказала миссис Хиггинс, беря свой букет. – Спасибо, Пенни. Держись, дорогая.

Она тактично раскланялась, кивнула вошедшему покупателю и выпорхнула из магазина.

Новый посетитель, тучный мужчина средних лет в помятом рабочем комбинезоне, не стал ничего говорить, просто молча ткнул пальцем в один из самых объемных и, увы, претенциозных букетов, на ленте которого были выведены стандартные слова прощания. Сама Пенелопа находила эту композицию, собранную из алых роз и белых лилий в обрамлении блестящего целлофана, чудовищно безвкусной. Тем не менее, таких букетов у нее было заготовлено немало, причем не только для печальных событий, но и для праздничных. Они пользовались стабильным спросом у определенной части клиентов. И Пенелопа, хоть и обладала тонким вкусом, который привил ей отец, здраво рассуждала: нужно платить за дом, за материалы, за новые саженцы. Она быстро упаковала выбор мужчины, рассчиталась с ним и едва успела закрыть дверь, как колокольчик снова зазвенел.

На этот раз в магазин, словно пара взъерошенных воробьев, впорхнули две почтенные старушки, неразлучные подружки миссис Хиггинс.

– Пенни, дорогая! – защебетала одна из них, миссис Поттер, беспокойно озираясь. – Ты не видела Клару?

– Миссис Хиггинс была здесь, но ушла буквально минут десять назад, – ответила Пенелопа, откладывая в сторону ножницы.

– Ой, мы, видно, с ней разминулись! – сокрушенно всплеснула руками вторая, миссис Гловер. – Мы как раз оттуда, с холма… Хотели обо всем расспросить. Ты ведь, наверное, не видела, что творилось после? Когда уже все случилось?

Пенелопа отрицательно покачала головой, и старушки наперебой принялись делиться новостями.

– Представляешь, скорая примчалась буквально через десять минут! – воскликнула миссис Поттер. – Но уже было поздно, бедняга… Фельдшер вышел из толпы и только развел руками.

– А потом и полиция подъехала, – с важным видом добавила миссис Гловер. – Целых три машины! Участок оцепили желтой лентой, как в настоящем детективе. Всех распугали, никому не разрешали подходить. Инспектор Брайс допрашивал членов жюри чуть ли не по часу каждого!

Пенелопа вежливо кивала, заворачивая выбранные старушками скромные букетики. Она мысленно отмечала, что, по сути, ничего нового для себя не услышала. Да, она не видела сам момент трагедии и последовавшей за ней суматохи – лишь ее тревожные отголоски. Но общая картина, которую так красочно живописали старушки, была ровно такой, какой она себе ее и представляла: спецтранспорт, оцепление, официальные лица.

Старушки, забрав свои скромные букеты, поспешно покинули магазин, явно устремляясь на встречу с более разговорчивой, нежели Пенелопа, миссис Хиггинс. Едва за ними закрылась дверь, колокольчик снова прозвенел, на этот раз пропуская в магазин солидную фигуру мистера Арчибальда Финча, нынешнего председателя судейской комиссии фестиваля и владельца самого старого и уважаемого в Розмари-Хилл питомника декоративных кустарников.

Мистер Финч был мужчиной лет пятидесяти, с седеющими висками, аккуратно подстриженными усами и осанкой, выдававшей в нем человека, привыкшего к уважению. Его появление в магазине в такой день было знаком особого статуса события.

– Здравствуйте, барышня Пенелопа, – пробасил он, снимая шляпу.

– Здравствуйте, мистер Финч, – вежливо ответила она.

– Какая трагедия, какая неслыханная трагедия, – запричитал он, качая головой, и Пенелопа снова принялась кивать, ожидая привычного потока соболезнований.

Но мистер Финч внезапно сменил тему, его голос приобрел озабоченные, немного встревоженные нотки.

– Видите ли, я только что от молодого Корнуэлла. Вручал ему, так сказать, приз… в таких печальных обстоятельствах. И должен сказать, барышня, вел он себя… странно. Не так, как положено победителю, пусть и в день траура.

Он помолчал, подбирая слова.

– Вместо радости или хотя бы благодарности – одно сплошное беспокойство. Руки дрожат, взгляд бегающий, на месте не стоит. Все твердил, что ему нужно срочно уехать, проверить что-то в оранжерее. Я, конечно, списал все на потрясение от смерти коллеги… Совершенно понятное, в общем-то, волнение. Но, знаете… – мистер Финч понизил голос, – было в этой суете что-то… неестественное. Словно его гнал не страх, а что-то другое.

Пенелопа перестала кивать. В ее глазах загорелся знакомый цепкий огонек интереса. Она сама не успела рассмотреть Уильяма Корнуэлла в тот миг, когда достигла вершины холма, – молодого садовода и правда уже след простыл. И теперь слова мистера Финча, которые тот произносил с искренним сочувствием, в ее голове выстроились в какую-то двойственную картину.

«Любопытно, – отметила про себя Пенелопа, провожая взглядом мистера Финча, уносившего огромный дорогой венок. – Очень любопытно».

Время на часах перевалило за полдень, однако поток скорбящих клиентов не только не снижался, но, казалось, набирал новую силу. Каждый входивший с улицы приносил с собой тревожное оживление, и Пенелопа уже автоматически кивала, слыша бесконечно повторяющиеся слова переживаний. Она подмечала, что иногда сквозь формальные слова соболезнования по поводу кончины Джона ясно прослеживались жгучее любопытство и желание выведать подробности.

– Бедная ты наша Пенни, – с притворной нежностью в голосе говорила миссис Эплби, разглядывая ее так, будто ждала увидеть следы слез. – Мы-то все знали, какие у вас были… особые чувства. Такой удар, прямо на празднике!

Пенелопа лишь вежливо улыбалась в ответ, не утруждая себя опровержениями. Пусть думают, что хотят. Она давно привыкла к сплетням по поводу их с Джоном отношений.

Эта суета имела простое и мрачное объяснение. В Розмари-Хилл прощание с усопшим никогда не затягивалось. Официальное мероприятие должно было состояться уже сегодня, ближе к вечеру. Вынужденная торопливость висела в воздухе, смешивая искреннюю или не очень печаль с неизбежной суетой последних приготовлений. Цветы, которые Пенелопа собирала сейчас в маленьком магазине, должны были успеть сказать все, что не успели люди.

Дверь магазина снова распахнулась. В помещение влетела женщина средних лет. Ее волосы были неестественно-огненного оттенка, а маленькие быстрые карие глаза-бусинки метались по комнате, выискивая свежую пищу для сплетен. Пенни узнала в ней миссис Джефферсон, соседку Франклинов, чья страсть к пересудам была известна всему Розмари-Хилл.

– Мне вот этот! – выпалила она, без всяких предисловий тыча пальцем в недорогой траурный букет, перевязанный черной лентой. Казалось, сам ритуал соболезнования был для нее лишь формальностью, необходимой для получения доступа к самой сочной информации.

Пенелопа молча протянула ей выбранные цветы. Женщина тут же резко наклонилась через прилавок, и ее голос сорвался на драматический, густой шепот:

– Этот новый, Корнуэлл… Он стоял в двух шагах, прямо рядом! И пока все хлопали, а бедняга Франклин… он уже падал… – она сделала паузу, чтобы усилить эффект. – У этого типа на лице была не просто улыбка. Это была… насмешка! И это еще не все, – она понизила голос сильнее, а ее глаза сузились. – Я его видела с той бедной девочкой, Самантой. Разговаривали они… Ну, знаете, как разговаривают. Он к ней так и льнул! А она, бедняжка, стояла вся ошарашенная, отстранялась, будто испугалась чего. Как кролик перед удавом! А этот негодяй наверняка только играл с ее чувствами! – Она слегка отодвинулась назад, словно пытаясь оценить масштаб произведенного на Пенелопу впечатления. Однако та сохраняла невозмутимое, вежливое выражение лица, и миссис Джефферсон покинула магазин, наверняка рассчитывая удовлетворить свои потребности в беседах с кем-нибудь другим.

Дверной колокольчик опять звякнул. В магазин вошла женщина, резко выделявшаяся на фоне остальных посетителей. Лет сорока, в очках в стильной оправе и с ярким шелковым платком на шее, она излучала собранную, спокойную энергию. В ее руках была стопка аккуратно перевязанных веревкой старых журналов.

– Добрый день, – ее голос был низким и приятным. – Вы ведь Пенелопа Дэй? Я Агата Уиллер, новый местный библиотекарь.

– Здравствуйте, – ответила Пенелопа, с облегчением переключив внимание. – Чем могу помочь?

– Нашла на антресолях кое-что интересное, – Агата бережно положила на прилавок стопку газет. Пенелопа увидела, что это были подшивки старых садоводческих журналов. – Решила, что они будут куда уместнее здесь, чем в пыльном архиве.

Она аккуратно развязала бечевку и открыла верхний журнал на странице, где под заголовком «Тайны селекции: три года до “Глории Дэй”» стояла подпись:Патрик Дэй.

– Как раз перечитывала эту статью, – продолжила Агата, и ее голос приобрел теплый, почти благоговейный оттенок. – Здесь он так подробно описывает весь процесс… Каждую неудачу, каждый маленький прорыв. Это же настоящая хроника любви к своему делу. Ваш отец был не просто садоводом, он был художником и ученым в одном лице.

Пенелопа невольно провела пальцами по пожелтевшей бумаге. Эти строки были живым голосом Патрика, его терпением и страстью, застывшими в чернилах.

– Спасибо, – тихо сказала она. – Он… да, он действительно вкладывал в них всего себя.

– Это чувствуется в каждой строчке, – Агата улыбнулась, и ее глаза за очками блеснули живым интересом. Она бросила быстрый взгляд на шепчущихся у витрины клиентов и понизила голос. – Знаете, если вам вдруг понадобится перевести дух от всего этого… или найти информацию, которая не у всех на слуху, вы знаете, где меня найти. В наших архивах есть многое, что не попадает в ежедневную газету. Иногда прошлое может пролить неожиданный свет на настоящее.

С этими словами она кивнула и вышла, оставив Пенелопу с легким чувством недоумения и внезапно вспыхнувшего любопытства. Эта женщина говорила не просто о цветах. Она намекала на загадки. И Пенелопа поймала себя на мысли, что ей не терпится закончить этот бесконечный день, чтобы последовать ее невысказанному, но стойкому приглашению.

Как только дверь за Агатой Уиллер закрылась, Сэр Персиваль издал очередной звук из своего репертуара, на этот раз не мелодичный, а громкий и требовательный, похожий на короткий визг тормозов игрушечного автомобиля.

– Персик, прости, обед, я совсем замоталась! – воскликнула Пенелопа, глядя на трущегося о ее ноги кота, чье терпение, судя по звуку, окончательно иссякло.

Удалив увядающий лепесток с одного из стеблей, она смахнула с передника мелкие обрезки зелени и, присев на корточки, открыла нижний ящик под прилавком. Оттуда она извлекла заветную баночку с любимыми консервами Сэра Персиваля. Наполнив его керамическую миску доверху душистым паштетом, Пенелопа вернулась к работе под приятные чавкающие звуки, сопровождаемые буквально человеческим, довольным мычанием.

Не успел Персиваль проглотить и половину своего пира, как дверь магазина снова открылась. На этот раз в дверях стоял не посетитель, а курьер – молодой парень в униформе логистической компании.

– Доставка для мисс Дэй, – произнес он, заглядывая в свои бумаги.

Пенелопа взяла протянутую ей ручку и поставила размашистую, но изящную подпись внизу бланка. Курьер кивнул и удалился, чтобы через мгновение вернуться, неся в руках охапку экзотических цветов. Длинные, похожие на клювы тропических птиц прицветники стрелиций гордо вздымались над пучком огромных кожистых листьев, а восковые, почти пластмассовые покрывала антуриумов алого и розового цвета яркими пятнами выделялись на фоне зелени.

Пенелопа бережно приняла драгоценный груз и отнесла его в большую вазу-охладитель из матового стекла, стоявшую в самом прохладном углу магазина. Она взглянула на часы. Совсем скоро должен был приехать другой курьер, чтобы забрать свадебную композицию.

Пенелопа принялась суетливо готовить цветы к отправке. Ее пальцы вновь потянулись к лилиям, кремово-белым, с подрумяненными на кончиках лепестками, которые должны были вот-вот распуститься в пышные звездчатые чаши. Их пыльники она уже аккуратно удалила, чтобы не испачкать платье невесты, и теперь стебли, обрезанные под острым углом, ждали своей очереди.

И вдруг ее взгляд, скользивший по рабочему столу, упал на один-единственный цветок, лежавший в стороне от основного букета. Та самая белая лилия, что должна была сейчас лишь едва раскрываться, лежала поникшая, ее лепестки, еще вчера упругие и сияющие, почернели по краям и безвольно обвисли. Это был тот цветок, стебель которого оставил в воде странный маслянистый отлив.

Пенелопа нахмурилась, смахнула почерневший цветок с прилавка на пол и с усилием вернулась к работе, отгоняя назойливую тревогу. Она заканчивала последние действия – закрепляла в композиции нежные веточки гипсофилы и аккуратно заворачивала готовый букет в пергамент, перевязывая его шелковой лентой того же нежно-персикового оттенка, – когда в магазин зашел посыльный из Сент-Мэри-Кроу.

Пенни молча передала ему тяжелый свадебный букет, а затем сама помогла отнести несколько коробок с дополнительными цветами для украшения зала к его видавшей виды машине. На улице уже ощутимо холодало, и солнечный диск, пылая на прощание, катился за горизонт, окрашивая небо в лиловые тона. Скоро ей предстояло переодеться и отправиться на прощание с Джоном.

Уложив в машину последние коробки, она вместе с посыльным вернулась в тепло магазина. Тот протянул ей бланк с заказом, привычно ткнув пальцем в поле для подписи. Пенелопа машинально взяла ручку, ее взгляд скользнул по строчкам в поисках нужного места, как вдруг зацепился за знакомую фамилию в графе «поставщик».

Корнуэлл. Питомник «Серебряная Роса».

Пенни мысленно прокрутила в голове момент оформления заказа. Да, ей нужны были лилии в большом количестве, и она в спешке выбирала среди новых поставщиков. Тогда, несколько дней назад, эта фамилия ничего ей не сказала – просто один из многих питомников в соседнем городке. Она, привлеченная хорошей ценой, впервые закупала цветы у них. И вот сейчас, отправляя готовые букеты, она обратила внимание на эту фамилию. Однофамилец? Или родственник нового победителя? Много ли в Сент-Мэри-Кроу Корнуэллов?

Затворив за посыльным дверь, Пенелопа уже собиралась закрывать магазин, чтобы успеть переодеться и отправиться на прощание с Джоном, как вдруг – она уже и не помнила, в который раз за сегодня – дверной колокольчик снова пронзительно зазвенел.

Дверь цветочного магазина отворилась с тихим, протяжным звонком, впустив внутрь не только поток холодного воздуха, но и тяжелую, почти осязаемую печаль. В дверях появилась молодая женщина. Она двигалась медленно и как-то оборонительно сгорбившись, будто несла на своих плечах невидимый груз, неподъемный для ее хрупких лет. Светло-русые волосы, обычно, наверное, ухоженные, сейчас тусклыми прядями выбивались из-под платка. Но больше всего Пенни поразили ее глаза – темные, карие, в обычной жизни, наверное, живые и блестящие, а сейчас – словно две стеклянные бусинки, потухшие и наполненные бездонной тоской.

– Этот, – произнесла она без всяких предисловий, тихо и бесцветно. Ее палец, дрогнув, указал на один из самых простых и недорогих букетов, туго перевязанных черным шелком.

Пенни узнала ее. Это была Саманта Томпсон – вместе со своим братом Гарри она много лет работала в доме Франклинов.

Не говоря ни слова, Пенелопа протянула ей выбранные цветы. Саманта на секунду замерла, сжимая стебли в руках так крепко, что костяшки ее пальцев побелели. Казалось, лишь в этот миг, ощутив холодок листвы и хрупкость лепестков, она по-настоящему осознала весь необратимый ужас происходящего. Затем она медленно наклонилась к Пенелопе через прилавок, и ее голос превратился в сдавленный, хриплый шепот, полный невыносимой боли:

– Он умер… – выдохнула она, глядя куда-то сквозь Пенни, в пустоту. Ее дыхание сбивалось. – Он умер…

Сердце Пенни сжалось от острой, чужой жалости. Девушка была не просто расстроена – она находилась в состоянии глубокого шока, граничащего с прострацией.

Внезапно Саманта отшатнулась назад, словно испугавшись собственной откровенности. Ее маленькие заплаканные глаза, наполненные слезами, стали казаться неестественно большими и бездонными. Она еще мгновение стояла в полной тишине, и только ее губы продолжали беззвучно шевелиться. Затем, прижав букет к груди, как единственную опору, она, пошатываясь, развернулась и вышла из магазина, оставив за собой тяжелое эхо невысказанного горя.

Пенелопа, все еще под впечатлением от ее слов, машинально сделала шаг к витрине, чтобы поправить сместившуюся вазу, как вдруг дверь снова распахнулась. Саманта, видимо забыв что-то сказать или просто ослепленная слезами, резко возвращалась внутрь. Они столкнулись в самом проеме, плечом к плечу.

– Ой! – вырвалось у Пенелопы.

Удар был несильным, но Саманта выронила сумку, и ее содержимое рассыпалось по полу. В тот же момент ее локоть задел стоявшую у входа на низкой подставке стеклянную вазу с несколькими веточками ириса. Ваза, описав звенящую дугу, упала на пол. Тонкий, хрустальный звук разбитого стекла пронзил тишину магазина, и вода растеклась по деревянным половицам темным пятном.

Саманта застыла на месте, уставившись на хаос у своих ног. Затем, с дрожащими руками, она упала на колени и торопливо собрала свои вещи обратно в сумку.

– Простите… я… я не заметила, – пробормотала она, и ее голос дрогнул уже не от горя, а от новой, детской растерянности.

– Пустяки, – поспешно сказала Пенелопа, опускаясь на колени, чтобы собрать осколки. – Вы не порезались?

Но Саманта уже не слушала. Кивнув как-то отрывисто и несвязно, она снова выскочила за дверь, на этот раз не оглядываясь, будто убегая от этого звонкого, неловкого напоминания о том, что мир вокруг все еще существует и в нем можно что-то разбить.

Похороны Джона Франклина прошли быстро и неожиданно скорбно для человека, чье высокомерие снискало ему мало искренних друзей. На погосте у церкви собралась почти вся деревня. Словно сама нелепая и жестокая природа его смерти заставила забыть старые обиды. Многие жители, впрочем, восприняли печальное событие как повод показать свои лучшие, хоть и темные, наряды, и тихий шепот сплетен все же витал в воздухе, смешиваясь с молитвами.

Лица иных выражали искреннюю, неподдельную тоску – в основном это были те, кто помнил Джона-мальчишку, а не заносчивого победителя. Родственники молодого Франклина стояли поодаль от всех, образуя отдельную замкнутую группу. Его отец, высокий и крупный мужчина с лицом, будто высеченным из гранита, стоял недвижимо. Его тяжелый взгляд медленно скользил по собравшимся, словно безмолвно отмечал в своем внутреннем гроссбухе, кто действительно скорбит по его сыну, а кто пришел из праздного любопытства или, того хуже, скрытого злорадства.

Семья Франклинов была одной из самых обеспеченных в Розмари-Хилл. Старый Франклин владел самым крупным в округе строительным бизнесом, и их просторный дом на окраине деревни явно говорил о достатке. Чуть позади хозяев, почтительно склонив головы, стояли Саманта и Гарри. Они были братом и сестрой и уже много лет подрабатывали у Франклинов: она – по хозяйству в доме, он – в саду и на подворье. Франклины были одной из немногих семей в деревушке, кто мог позволить себе прислугу, и эта социальная пропасть ощущалась даже здесь, у открытой могилы, разделяя скорбящих на «них» и «всех остальных».

Пенелопа держалась в стороне, и ее медовые глаза медленно скользили по собравшимся, подмечая детали: заученные жесты, притворные вздохи, искренние слезы. Так же, как и взгляд Джона Франклина-старшего, ее взгляд анализировал, хотя и по другим причинам. Впрочем, она думала не о завистниках, а просто о соседях, которые, как и все люди, могли позволить себе некоторую степень малодушия и лицемерия. Да и она сама понимала: эта внезапная смерть всколыхнула тихую, размеренную жизнь Розмари-Хилл, как камень, брошенный в стоячую воду.

Пенелопа не без удивления отметила, что Уильяма Корнуэлла среди скорбящих нет. Впрочем, это и не удивительно: его там быть не должно. Он не то что не был знаком с Джоном, но даже не жил в деревушке постоянно. Однако, судя по тому, как другие тоже украдкой оглядывались, будто кого-то ища, не она одна замечала это отсутствие.

Несмотря на то что Пенелопа стояла в сторонке и не имела возможности подслушать тихие разговоры, голос Джона Франклина-старшего, низкий и нарочито громкий, внезапно разнесся над притихшей толпой, обращаясь к соседу:

– Все пришли… Уважение вижу. А вот тех, кто за спиной дела строит, пока честные люди горе терпят, что-то не разгляжу. – Он с презрением окинул взглядом толпу. – Их теплицы там, в Сент-Мэри, дымом кормят, а сюда, видать, и нос показать боятся. Чужая земля не греет, а своя… своя у других на глазах.

Его грубые и неясные слова на мгновение повисли в воздухе, а затем растворились в ровном, умиротворяющем голосе священника.

Прощание завершилось, когда ночь уже вступила в свои законные права, окутав деревушку прохладным звездным покрывалом. Люди молчаливо разбредались с погоста, но по большей части шли не по домам. Или, во всяком случае, далеко не каждый направлялся к своему порогу. В воздухе витало невысказанное понимание: этим вечером свет в окнах Розмари-Хилл погаснет куда позднее обычного. Его заменят тусклые огни пабов и гостиных, где за бокалами сидра и чашками крепкого чая будут шепотом перебирать слухи, строить догадки и пытаться осмыслить случившееся.

Пенни медленно брела по освещенным редкими фонарями улочкам. Их тусклый свет скользил по сухой утоптанной земле, выхватывая из темноты знакомые фасады. Из-за закрытых ставней то тут, то там доносился приглушенный гул встревоженных голосов. Деревня, обычно засыпавшая с закатом, сегодня бодрствовала.

Перед мысленным взором Пенелопы снова и снова возникал тот эпизод из далекого прошлого: их первое настоящее столкновение с Джоном Франклином, когда он, опасаясь гнева своего строгого отца, пошел на отчаянный шаг и украл классный журнал. Тогда, в школе, она видела в нем лишь заносчивого хулигана. Но сегодня, глядя на произошедшее из другой временной и возрастной точки, увидев вблизи его отца, Пенни могла его если не оправдать, то хотя бы понять. Она осознавала, что во многом его поведение было защитной реакцией, броней, скрывавшей неуверенность и страх. И, возможно, при другом стечении обстоятельств их отношения сложились бы совсем иначе.

Она вспоминала, как тогда, в классе, внимательно водила взглядом по одноклассникам, пока миссис Эджкомб умоляла вернуть журнал, и как ее внимание привлек Джон – его нарочито небрежное, почти наглое выражение лица, которое теперь напоминало ей скорее маску напускного равнодушия. Сегодня на прощании она невольно делала то же самое: сканировала лица, искала в них подсказки. Однако в этот раз не было ни украденной вещи, ни очевидного состава преступления.

В тот далекий школьный день, возвращаясь домой, она впервые в жизни задумалась о «мотиве». Само это слово было ей тогда незнакомо, но суть явления она интуитивно уловила. Сейчас же это слово вертелось у нее на языке, но она отдавала себе отчет, насколько оно неуместно и даже возможно кощунственно звучало в контексте этой трагедии.

Тем не менее, внутри трепыхалось то же странное шестое чувство, что и тогда. Оно настойчиво твердило, что в этой истории далеко не все чисто, что за видимой логикой скрывается какая-то иная правда. Разум, конечно, предлагал вполне логичные объяснения. Безусловно, Джон мог занять второе место – в конкурентной борьбе всякое случается, даже у самых талантливых бывают неудачи. И победа Корнуэлла, нового, но амбициозного садовода, не была чем-то из ряда вон выходящим. Его отсутствие на прощании и поспешное исчезновение сразу после трагедии также можно было легко объяснить: они с Джоном не были толком знакомы и жили в разных местах.

Но навязчивое ощущение неправильности не отпускало. Оно было похоже на едва уловимый запах гари, который чувствуешь первым, еще до того, как увидишь дым. Что-то в этой мозаике не сходилось. Какая-то деталь, незначительная на первый взгляд, упрямо выпадала из общей картины, не желая вставать на свое место.

Что-то внутри упрямо твердило, что ключ ко всему лежит, по всей видимости, во враждебных отношениях двух семей. И ей было жизненно необходимо понять, что именно связывает Франклинов и Корнуэллов.

Пенелопа сама не заметила, как ее ноги, повинуясь неосознанному импульсу, принесли ее на улицу Лорел-Роуд. Она замерла напротив здания старой библиотеки и лишь тогда поняла, что ее магазинчик с уютной квартиркой наверху остался совсем в другой стороне деревушки. Весь этот путь она проделала на автопилоте, уйдя в себя и свои мысли.

Ее взгляд упал на библиотеку. Это было небольшое двухэтажное здание из темно-коричневого кирпича, похожее на аккуратно сложенный пряничный домик. Его фасад украшала искусная деревянная резьба – виноградные лозы и дубовые листья, увивавшие оконные наличники. В свете одинокого уличного фонаря тени от резных узоров ложились на стены причудливым кружевом. Библиотека в этот поздний час, казалось, погрузилась в полную, почти осязаемую дрему. И все же одно крохотное окошко в дальнем углу первого этаже нарушало это безмолвие. За ним теплился мягкий, медовый свет. Он был уютным и чертовски призывным.

Этот свет мгновенно вызвал в памяти Пенни образ нового библиотекаря, Агаты. Ее не было на похоронах. Она не побоялась пойти против негласной традиции Розмари-Хилл, позволив себе не присутствовать на прощании с незнакомым человеком. И теперь этот огонек в окне, этот тихий вызов всеобщему трауру свидетельствовал не о равнодушии, а о чем-то ином. Об интересе, который показался Пенни удивительно похожим на ее собственный. Казалось, что это была не жажда сплетен, а спокойное, аналитическое внимание.

Собравшись с духом, Пенни набрала в грудь побольше изрядно похолодевшего октябрьского воздуха. Она подошла к зданию, поднялась по трем скрипучим деревянным ступеням крыльца и тихонько постучала костяшками пальцев в хлипкую, но украшенную той же изящной резьбой дверь. На секунду ей показалось, что сквозь толщу дерева доносится приглушенная приятная инструментальная музыка – что-то томное, с саксофоном. Она постучала еще раз, на этот раз чуть громче и настойчивее. И тут уже музыка стихла. Последовала пауза, а затем – неторопливые, мягкие шаги. Щелкнул замок, и дверь отворилась, впустив в ночь теплый запах старой бумаги, кожаных переплетов и чего-то неуловимо сладкого, вроде имбирного печенья.

На пороге стояла Агата, и ее образ был столь же эклектичным и притягательным, как и тот свет, что позвал Пенни с улицы. На ней был объемный халат из стеганой ткани, расшитый причудливыми узорами, напоминавшими то ли космические туманности, то ли крылья тропических бабочек. Несмотря на свой домашний вид, он сидел на ней с такой небрежной элегантностью, что казался осознанным стилистическим выбором, а не просто одеждой для уюта. Ее темные волосы были собраны в небрежный пучок, из которого живописно выбивались пряди, обрамлявшие лицо с тонкими, умными чертами. На самом носу, на его переносице, покоились строгие прямоугольные очки в тонкой металлической оправе. А вот на голове, словно забытый, но не потерявший актуальности аксессуар, угнездились вторые очки – круглые, в темной пластмассовой оправе, придававшие ее облику легкое профессорское безумие. Создавалось впечатление, что она постоянно находится в состоянии исследования, и мир для нее делится на зоны, требующие разной оптической коррекции.

– Здравствуйте, – выпалила Пенелопа, все еще слегка запыхавшаяся от быстрой ходьбы и ночного холода.

– Здравствуйте, мисс Дэй, – улыбнулась Агата, и ее улыбка была теплой и чуть таинственной, будто она только что отложила в сторону самую интересную книгу. – Пожалуйста, проходите. Чаю? – спросила она, жестом приглашая Пенни вглубь библиотеки, и та почувствовала, как ее рука, сама того не сознавая, легла на протянутую руку библиотекаря.

В этом здании Пенелопа последний раз была, когда училась в старшей школе, и с тех пор оно, казалось, не подчинялось течению времени. Тот же уют, рожденный сочетанием коричневых тонов дерева и кожи, тот же густой, сладковатый запах старых книг, в котором угадывались нотки воска и пыли. Высокие деревянные стеллажи, похожие на спящих великанов, массивные столы для чтения с зелеными лампами – все оставалось на своих местах. Свет был потушен везде, кроме той самой комнаты в дальнем конце, куда они направлялись, и ее отблески лениво золотили корешки книг, выхватывая из тьмы то одно название, то другое.

Агата уверенно повела Пенелопу вглубь, и та испытала неожиданный трепет, смешанный с детским волнением. Всю свою жизнь, заходя в эту библиотеку, она останавливалась ровно в самом начале, у стойки выдачи, в зоне, отведенной для обычных посетителей. А сейчас Агата словно открывала перед ней потаенную волшебную дверцу. Они лавировали между книжными шкафами, и путь этот показался Пенни несоразмерно долгим, не соответствующим скромным размерам здания, каким оно выглядело снаружи. Словно библиотека внутри была больше, чем следовало из ее внешних обмеров. В конце этого лабиринта их ждала маленькая комнатка, залитая мягким золотистым светом настольной лампы.

Комната Агаты встретила Пенни густым, многослойным воздухом. Здесь витал сладковатый аромат пожелтевшей бумаги с выцветшими чернилами. Этот запах переплетался с дымной горчинкой тлеющей на серебряном подносе полыни, с едва уловимым теплым дыханием спящих углей. Под всем этим чувствовался легкий, прохладный поток ночного воздуха, вливавшийся в щель под окном, и едва слышный, но упрямый скрип старых половиц, будто здание тихонько вздыхало во сне.

Само помещение было крошечным, похожим на келью ученого-отшельника. В углу стояла маленькая плита, тут же – узкая кровать, застеленная стеганым покрывалом густого зеленого цвета, напоминавшего замшелый лесной камень. У единственного окна, затянутого ночной тьмой, был придвинут простой деревянный стул, а широкий подоконник служил импровизированным письменным столом, заваленным бумагами.

Но главными в комнатке явно были книги. Они буквально заполняли пространство: стояли ровными стопками на полу, образуя хрупкие башни, теснились вперемешку с рукописями и газетными подшивками на грубых деревянных полках, лежали раскрытыми на табурете и даже на полу у кровати. Казалось, их здесь было даже больше, чем в самой библиотеке, – что, конечно, невозможно, но ощущение создавалось именно такое.

Агата поставила на огонь старомодный закопченный чайник, уселась на край кровати и жестом пригласила Пенни на стул у окна.

– Чем обязана? – спросила она просто. Ее голос был ровным и спокойным.

– Да я просто… – Пенелопа растерянно замолкла. Она и правда не знала, с чего начать. Не знала, зачем пришла, и даже толком не понимала, как ноги сами принесли ее сюда. Агата, однако, не спешила помочь ей разрядить напряжение пустыми фразами. Она внимательно смотрела на Пенни, подняв взгляд над прямоугольными стеклами очков. Затем, не меняя выражения лица, проделала небольшой ритуал: сняла эти очки, предназначавшиеся, судя по всему, для чтения, опустила на переносицу круглые очки, что до этого покоились на ее макушке, а прямоугольные аккуратно водрузила на освободившееся место. Девушка буквально «сменила оптику», подготовившись к беседе не с маленькими буквами на бумаге, а с живым человеком.

В этот момент чайник на плите пронзительно и неожиданно засвистел, заставив Пенни вздрогнуть. Агата спокойно поднялась, погасила огонь, и шипение пламени сменилось тихим бульканьем воды в чайнике. В наступившей тишине, нарушаемой лишь потрескиванием остывающей плиты, она разлила чай по двум большим керамическим кружкам. Одну кружку она поставила на подоконник перед Пенни, вторую с видом опытного эквилибриста опасно установила на плоское деревянное изголовье своей кровати. Она по-прежнему молчала, но ее взгляд был терпеливым и доброжелательным.

Пенелопа подула на чашку, и густой, ароматный пар полетел по комнате. Он пах осенним дымком, сушеными ягодами боярышника и чем-то еще, неуловимо пряным – может, щепоткой гвоздики или душистого перца. Она сделала крохотный глоток. На вкус чай оказался крепким, смолистым, с глубокой горьковатой основой, в которой угадывались сладковатые нотки темного меда и лесных трав. Этот вкус будто прояснил мысли, и Пенни наконец решилась быть честной.

– Я просто шла с похорон Джона Франклина, – тихо сказала она, глядя на темную поверхность чая, – и ноги сами принесли меня к вам.

– Вы хорошо его знали? – с искренней участливостью поинтересовалась Агата.

Пенелопа с удивлением поймала себя на мысли, как неожиданно приятно оказаться в компании человека, чье восприятие не замутнено плотным клубком местных сплетен.

– Да, мы учились вместе в школе, а потом и в колледже, – сказала Пенелопа. Она уже инстинктивно внутренне сжалась, готовясь отбиваться от стандартных соболезнований в духе «какая ужасная потеря для всех нас», но Агата ничего подобного не произнесла. Ее молчание было так же красноречиво, как и ее вопрос. Пенелопа продолжила, чувствуя, как с нее спадает невидимое напряжение:

– Мы никогда не дружили, и даже… враждовали, если честно. Но знаете… – она сглотнула комок в горле, – все-таки он совсем молодой, мой ровесник почти. И тут такое…

– Да, мне сердечный приступ тоже не показался убедительной версией, – вдруг, совершенно спокойно произнесла Агата.

И Пенелопа почувствовала, будто нашла родственную душу. Они говорили на одном языке – языке сомнений и неудобных вопросов.

– Вы давно в Розмари-Хилл, миссис…?

– Мисс Уиллер, – мягко поправила Агата. – Недавно. Не успела еще проникнуться всеми традициями и нравами этого местечка. Библиотека досталась мне практически случайно. Старая миссис Причард ушла на покой, и меня направили сюда из городской центральной библиотеки в Грейс-Сити.

– О, я помню миссис Причард! – оживилась Пенни. – Она работала тут с того момента, как я в школу начала ходить.

Перед ее мысленным взором тут же возник образ прежней библиотекаря – невысокой сухонькой женщины в неизменном клетчатом пальто и с седыми волосами, убранными в тугой пучок, похожий на ракушку. Миссис Причард всегда пахла мятными леденцами, редко улыбалась и всегда безошибочно находила на полках именно ту книгу, которую ты искал, даже если сам толком не мог ее описать.

– Вы были на «Фестивале последней розы»? – спросила Пенелопа, делая глоток чая, который наконец достиг идеальной температуры.

– Была, – просто ответила Агата. Она сняла очки и принялась протирать линзы мягкой тканью подола своего халата, и в этот момент Пенелопа заметила тонкую сетку морщин у внешних уголков ее глаз – она вдруг поняла, что Агата значительно старше, чем ей показалось при первой встрече.

– Корнуэлл вел себя, мне показалось, необычно. Возможно, как человек, уже знающий результат, – продолжила Агата, возвращая очки на переносицу. – Осанка, жесты, громкий смех – все было слишком демонстративно. Перед началом церемонии я наблюдала, как он и Франклин столкнулись у палатки с лимонадом. Дистанция не позволила разобрать слова, но язык тела был красноречив: Франклин стоял скованно, плечи напряжены, а Корнуэлл говорил, слегка наклонившись вперед, с улыбкой, не доходившей до глаз.

Она сделала паузу, чтобы отпить чаю.

– Что касается роз… они были великолепны. Я, конечно, не эксперт, но это было очень красиво. Каждый лепесток на месте, идеальная симметрия, безукоризненные линии. Жюри совещались почти час, мне говорили, что это необычно долго для вашего фестиваля.

Пенелопа смотрела на Агату очень внимательно, ловя каждое слово. Та продолжала с той же методичностью:

– Когда председатель жюри, Финн, кажется…

– Финч, – поправила Пенелопа, – Арчибальд Финч.

– Да, Финч. Когда мистер Финч произнес имя победителя, мне показалось, что ни один мускул не дрогнул на лице молодого Франклина. Реакция – нулевая.

Пенелопа нахмурилась. Картина, сложенная из сегодняшних сплетен, выглядела иначе: все говорили, что Джон исказился в лице, занервничал, схватился за сердце и упал в тот момент, когда узнал, что проиграл. Агата же, словно считывая ее мысли, продолжала:

– А вот Корнуэлл торжествовал и как будто даже не сильно удивился. Затем мистер Финч вручил сначала второй приз – кованую серебряную розу, детализированную, с шипами. Джон взял ее как-то… неестественно крепко. Я подумала, что, наверное, больно держать такой приз. Во всех смыслах.

Пенелопа кивнула. Она знала, как выглядел приз. Кубок за первое место тоже представлял собой кованую розу, только золотую. Таких в ее комнате было несколько – наследие отца.

– А затем… – Агата сделала большой глоток из кружки, держа ее обеими руками, словно ища в ней опору, – Финч похлопал Джона по спине и направился к Корнуэллу. И в этот момент все и произошло. Джон упал. Прямо на розы, которые принесли ему второе место.

Агата вернула чашку на ее неустойчивое место и прикрыла глаза, будто пытаясь стереть запечатлевшуюся картинку. Пенелопа почувствовала во рту горький привкус – не от чая, а от осознания, что версия, которую она услышала, куда страшнее и загадочнее сплетен.

Некоторое время обе женщины молчали, и лишь тиканье часов на полке отмеряло секунды, наполненные невысказанными мыслями. Затем Пенелопа первая нарушила тишину, ее голос прозвучал чуть громче, чем нужно в этом царстве книг.

– И что вы думаете по этому поводу?

– А вы? – склонила голову набок Агата, и в уголках ее губ заплясала загадочная, почти вызывающая улыбка.

– Я думаю, что это был не сердечный приступ, – выпалила Пенелопа на одном дыхании, словно сбрасывая с себя тяжелый груз. И она рассказала Агате о перчатке с темной каплей крови, найденной у Персиваля, и о ядовитых, полных старой ненависти высказываниях Джона Франклина-старшего в адрес семьи Корнуэллов.

Вдруг Агата резко поднялась с кровати, и ее движение было таким порывистым, что керамическая чашка опасно задрожала на изголовье, покачиваясь на краю, но чудом удержалась на месте.

– Пойдемте за мной, – скомандовала она коротко, и ее голос приобрел новые, стальные нотки.

Они вышли из уютной комнаты в основной зал библиотеки, погруженный во мрак. Агата уверенно прошла несколько шагов в темноте, нащупала на стене фарфоровый выключатель и повернула его. Несколько старых лампочек под высоким потолком с сухим треском засветились, отбрасывая на полки дрожащие ореолы света и глубокие пляшущие тени. Агата засеменила вперед, лавируя между книжными коридорами с такой проворностью и точностью, словно работала здесь не несколько месяцев, а несколько десятилетий. «Наверное, все библиотеки устроены примерно одинаково», – мелькнула у Пенни мысль, пока она старалась не отставать. Или, может быть, у всех библиотекарей с рождения есть какой-то особый, встроенный навигатор, позволяющий им безошибочно находить путь в любом лабиринте знаний.

Агата привела Пенелопу в дальний угол библиотеки. Она остановилась перед шкафом с массивными папками, на корешках которых были вытеснены даты.

– Газетный архив, – коротко пояснила Агата, проводя пальцем по корешкам, оставляя на пыли четкую бороздку. – Местная хроника за последние тридцать лет. Франклины и Корнуэллы…

Она повернулась к Пенелопе, и ее взгляд за стеклами очков стал острым, цепким.

– Насколько я успела понять за время, проведенное в Розмари-Хилл, Франклины владеют крупнейшим в округе строительным бизнесом?

Пенелопа кивнула, чувствуя, как в памяти всплывает образ могущественного Джона Франклина-старшего.

– Отец Джона построил половину нашего графства, – тихо подтвердила она.

– И тогда вопрос, – Агата скрестила руки на груди. – Почему юный Франклин, наследник империи, увлекался именно цветами? Строительство – это власть, масштаб. А розы… это нечто иное.

– Не знаю, – Пенелопа пожала плечами, чувствуя легкое смущение. – У нас здесь все в той или иной степени увлекаются цветами. Это как воздух, которым мы дышим. Хобби, страсть, семейная традиция… Такой вопрос как-то и не возникает.

– То есть он не собирался наследовать бизнес отца? – настойчиво спросила Агата, и ее очки блеснули в тусклом свете ламп, словно два увеличительных стекла, направленных на истину.

– Не знаю, – искренне призналась Пенелопа. – Мы… не были настолько близки, чтобы обсуждать такие вещи.

– А Корнуэллы? – Агата не отпускала ее взглядом, и Пенелопе вдруг показалось, что она пришла на самый важный в жизни экзамен пугающе неподготовленной. – Они ведь не местные? Откуда они? Чем занимаются, кроме цветов?

– Они… они занимаются цветами! – воскликнула Пенни, с облегчением вспомнив сегодняшний подписанный ею бланк заказа на лилии. – У них большие теплицы в Сент-Мэри-Кроу, они поставляют цветы по всему региону, – Пенелопа хмурилась, силясь вспомнить детали, – «Серебряная роса»! – воскликнула она.

– Тсс, – прошипела Агата, ведомая, вероятно, скорее привычками и негласными правилами, диктуемыми библиотекой, нежели страхом, что кто-нибудь может услышать их в этом пустом помещении в столь поздний час. Пенелопа невольно покраснела.

– Цветами… – протянула Агата, и в этом слове прозвучала целая гамма недосказанности. – Интересное совпадение. Строительная империя и цветочная ферма.

Она принялась внимательно изучать корешки газетных подшивок, пальцы скользили по датам с быстротой опытного архивариуса. Наконец она вытащила папку за прошлый год и принялась листать пожелтевшие страницы, которые шелестели, как осенняя листва.

– Вот, – Агата ткнула пальцем в небольшую заметку в разделе экономики. – Франклины выиграли тендер на строительство логистического центра в промзоне Сент-Мэри-Кроу. Проект стоимостью два миллиона. Очень солидно.

Пенелопа наклонилась ближе, стараясь разобрать мелкий шрифт, но в глазах у нее рябило от обилия цифр и официальных формулировок.

– Держи, – Агата протянула Пенелопе подшивку. – Отнеси вон за тот стол. – Она указала на один из небольших читательских столов. – Свет нам понадобится получше.

Пенелопа повиновалась. Она положила тяжелую папку на полированную столешницу и включила настольную лампу. Теплый луч света выхватил из полумрака кусок дерева и развернутые газеты. В этот момент на стол с глухим стуком опустилось еще несколько газетных стопок: Агата, словно одержимая, таскала и складывала все, что могло бы помочь пролить свет на эту историю.

Несколько часов они провели, склонившись над хрупкими страницами. Воздух вокруг них гудел от тишины, нарушаемой лишь шелестом переворачиваемой бумаги. Сначала они двигались медленно, неуверенно, но вскоре азарт охоты за истиной захватил их.

Питомник «Серебряная Роса» периодически попадался Пенелопе, пока она водила пальцем по колонкам сельскохозяйственных обзоров в «Сент-Мэри-Дэйли». Фамилия Корнуэллов мелькала то в заметках о благотворительных аукционах цветов, то в репортажах с цветочных выставок, где их розы неизменно брали призы.

Параллельно Агата, вооружившись лупой с длинной костяной ручкой, выуживала упоминания о «Франклин и Франклин». Империя старшего Франклина была куда менее поэтичной, но куда более весомой. Она обнаружила их название не только в «Вестнике Розмари-Хилл», но и в деловых колонках более крупных региональных газет. Тендеры на строительство муниципальных зданий, контракты на возведение логистических центров, даже упоминание о выигранном аукционе на реконструкцию исторической площади в соседнем графстве. Каждое такое упоминание было сухим, наполненным цифрами и юридическими формулировками, но за ним стояла реальная власть и деньги.

– Смотри, – Агата отодвинула от себя стопку газет и прищурилась, глядя на разложенные на столе статьи. – Одна семья создает красоту. Другая – возводит стены, которые эту красоту окружают. Интересная дихотомия, не находишь?

Пенелопа кивнула, проводя ладонью по уставшим глазам. За окном густая чернота ночи начала разбавляться первыми серо-сизыми тонами. Воздух в библиотеке, еще недавно насыщенный энергией поиска, теперь казался тяжелым.

– Дихотомия, возможно, – тихо ответила Пенелопа, сдерживая зевок. – Но прямой связи… кроме того общего муниципального контракта… мы так и не нашли. Две успешные семьи, работающие в одном регионе. Это скорее правило, чем исключение.

Агата, напротив, выглядела удивительно бодрой. Ее глаза за стеклами прямоугольных очков для чтения горели холодным, не знающим усталости огнем. Она аккуратно складывала газеты в стопки.

– Прямой связи нет, – согласилась она. – Но почва для нее есть. Деловые интересы, пересекающиеся территории, деньги… Это всегда благодатная почва для конфликта. Просто его семена пока скрыты от нас под слоем официальных отчетов и светской хроники.

Пенелопа поднялась с деревянного стула – ее спина заныла от долгого сидения. Ночь, проведенную в пыльных архивах, нельзя было назвать бесполезной. Они обозначили контуры игрового поля, но сами фигуры и правила по-прежнему оставались в тени.

– Мне пора, – сказала она, натягивая плащ. – Сегодня нужно открывать магазин.

Агата кивнула, проводя ее до двери.

– Мы еще вернемся к этому, мисс Дэй.

Выйдя на улицу, Пенелопа вдохнула свежий предрассветный воздух. Первые птицы начинали перекликаться в садах, а на востоке небо окрасилось в нежные тона. Она шла по пустынным улочкам, и, хотя загадка смерти Джона Франклина не стала к ней ближе, в груди у нее теплилось новое, незнакомое чувство. Она была не одна в своих сомнениях. В лице Агаты Уиллер она обрела не просто союзника, а родственный ум, столь же неудовлетворенный поверхностными объяснениями. И это, возможно, было важнее любой улики.

Кровать Пенелопы на втором этаже ее дома-магазина стояла у самого окна, и перед сном или едва проснувшись она могла наблюдать за невысокими кронами кленов, за суетой воробьев на ветках и за медленным движением облаков по небу. Сейчас ее небольшую комнату наполнял мягкий утренний свет. Октябрь славился своими туманами, и сегодняшнее утро не было исключением – свет, лившийся сквозь незашторенные окна, был рассеянным и бархатистым, словно проходил сквозь гигантскую шифоновую занавеску.

Открыв глаза, Пенелопа несколько минут просто лежала, наслаждаясь уютной тяжестью пухового одеяла, накрывавшего ее с ног до самого подбородка. Однако стоило ей пошевелиться, как к этой приятной тяжести прибавился вес Сэра Персиваля. Кот запрыгнул на кровать с очередным своим мягким, музыкальным звуком, который напоминал звук тонкой гитарной струны, смешанный с журчанием ручья. Этот звук традиционно означал требование завтрака, но не немедленного, а того, что подадут после недолгих утренних ласк.

Пенелопа улыбнулась своему утреннему визави, почесала кота за ухом, потянулась, чувствуя, как приятно ноют мышцы, и наконец опустила босые ноги на прохладный гладкий паркет. Кот молча спрыгнул вслед за ней, мягко приземлился у ее ног и тут же принялся виться вокруг ее лодыжек, мурлыча, как маленький моторчик. Она окинула взглядом свою комнату. Интерьер был выдержан в уютных, спокойных тонах: стены цвета топленого молока, плед на кресле песочного оттенка, а на подоконниках и этажерках зеленели горшочные цветы – неприхотливые хлорофитумы, фиалки с бархатистыми листьями и плющ, свешивающий свои плети вниз. Дверь в ванную была выкрашена в нежный голубой цвет, а та, что вела на лестницу, – в белую матовую краску.

Пенелопа всегда горячо любила свою светлую, воздушную спальню, но в это утро с удивлением ощутила в себе непривычную тоску по чему-то иному. Ей вдруг вспомнилась комната Агаты: строгие линии, темное дерево полок, хаотичное, но такое осмысленное нагромождение книг. Ее собственная комната, такая милая и безопасная, сейчас казалась ей слишком невинной, несоответствующей ее внутреннему взволнованному и пытливому состоянию.

Пенни двинулась к ванной, по пути выполняя с Персиком незапланированные акробатические этюды, так как кот продолжал виться у ее ног. Приняв освежающий, бодрящий душ, Пенелопа почувствовала, как остатки сна и странной тоски смываются вместе с водой. К ее удивлению, она не чувствовала усталости, несмотря на вчерашнюю долгую ночь в библиотеке. Тело ощущалось каким-то ватным, но ум был ясным и острым.

Она натянула легкое льняное платье с длинным рукавом и, предвкушая новый день, спустилась по скрипучей деревянной лестнице на первый этаж, в свой магазин. Ее ждало знакомое любимое пространство, все еще хранившее следы вчерашней суеты. Широкий подоконник у входа был заставлен горшками с душистой лавандой и геранью, а на самом краю, словно забытый в спешке, лежал секатор с деревянной ручкой. Воздух был насыщен ароматом роз и лилий, который смешивался с горьковатым дыханием хризантем. Повсюду стояли ящики с рассадой, луковицами для зимних и новых тепличных посадок. Некоторые были аккуратно подписаны ее собственным почерком, другие лишь наскоро помечены карандашом, но каждый представлял собой крошечный зародыш красоты, ожидающий своего часа.

На прилавке, рядом с парой ваз, помыть которые вчера так и не дошли руки, лежали луковицы тюльпанов, похожие на аккуратные, обтянутые коричневой кожицей яйца, и крошечные ростки будущих петуний. Пенелопа насыпала в кошачью миску горсть хрустящего корма. Персиваль, до этого момента грациозно развалившийся на стуле, мгновенно преобразился. Он энергично, почти не жуя, проглотил предложенное угощение в мгновение ока, а затем, тщательно вылизав мордочку, уселся в свою любимую позу наблюдателя – обвив хвостом лапы и устремив на хозяйку неподвижный янтарный взгляд. Видимо, ежеутренний ритуал приготовления чая был зрелищем, которое никогда ему не надоедало.

Пенелопа задумчиво посмотрела на банку с кофейными зернами, стоявшую на полочке с незапамятных времен. «Может быть, кофе позволит мне взбодриться?» – подумалось ей. Но мысль эта надолго не задержалась. Кофе Пенелопа не слишком любила, предпочитая ему более изысканные чаи.

Из одной из холодильных витрин, забитых срезанными цветами, она извлекла почти опустевший целлофановый пакет с замороженной облепихой. Ярко-оранжевые ягоды, покрытые инеем, зашуршали, высыпаясь в пузатый стеклянный чайник. Пенелопа добавила туда же тонкий ломтик апельсина и, дождавшись, когда металлический чайник на плите распоется бодрым свистом, залила все это обжигающим кипятком. На мгновение кухня наполнилась терпким цитрусово-ягодным ароматом, обещающим заряд бодрости.

Аккуратно водрузив чайник на поднос рядом с пустой фарфоровой чашкой, она отправилась на задний двор. Утро было прохладным, и пар, поднимавшийся из носика, стелился над подносом призрачным шлейфом.

Поставив поднос на импровизированный столик из деревянных ящиков, Пенелопа устроилась в плетеном кресле-качалке. Рядом вился кот, вокруг пели птицы, а солнечные лучи пробивались сквозь осеннюю листву. Однако, как только Пенелопа сделала первый глоток облепихового чая, в ее голове будто зажглась лампочка. Терпкий вкус прочистил сознание, и она начала снова перебирать и пытаться упорядочить в голове всю информацию, которую им с Агатой удалось вчера раскопать.

Она вдруг ощутила острое желание вернуться в библиотеку и просмотреть все архивы заново, с новыми силами и на свежую голову. Возможно, вчера, уставшие и замотанные, они упустили какую-то важную деталь, крошечную заметку, которая не казалась значимой в полумгле ночи, но при дневном свете могла бы стать ключом ко всему.

– Как насчет устроить сегодня выходной, Персиваль? – спросила она, обращаясь к коту, который, наглядевшись на ее нединамичное чаепитие, теперь внимательно разглядывал воробьев в кустарнике.

Персик обернулся на звук ее голоса и свое имя, его левое ухо слегка дрогнуло, и Пенелопа с улыбкой приняла этот жест за знак согласия. Решение было принято. Сегодня она не будет переворачивать табличку на двери на надпись «Открыто». А вместо этого направится прямиком к Агате.

Вернув поднос с почти полным чайничком на кухню, Пенелопа накинула легкое пальто, заперла дверь на задний двор и вышла из магазина через главный вход. Табличка с надписью «Закрыто», оставленная на двери, принялась мерно и ритмично покачиваться от ее движения, словно маятник, отсчитывающий начало необычного дня.

Погода все еще стояла удивительно теплая, даже для Розмари-Хилл. По-настоящему суровых зим здесь не бывало, и осень всегда отличалась мягким климатом, но этот октябрь был и впрямь нетипичным. Воздух был свеж, но без привычной колючей сырости, а сухая утоптанная земля золотилась под уже достаточно высоко стоящим солнцем, отбрасывая длинные прозрачные тени.

Пенелопа быстрым энергичным шагом двигалась в сторону библиотеки. Она шла вдоль привычных улочек, мимо маленьких, будто игрушечных домиков, похожих на пряничные, и более солидных двухэтажных особняков, которые, впрочем, тоже сохраняли тот же уютный, «съедобный» вид благодаря резным ставням и пастельным фасадам. Стены одних были выкрашены в цвет сливочного крема, других – в нежный абрикосовый или мятный, а на подоконниках даже сейчас, в середине осени, алела последняя герань и пестрые астры. Деревня, озаренная утренним солнцем, казалась мирной и безмятежной, но Пенелопа, погруженная в свои мысли, почти не замечала ее привычной красоты. Ее ум был занят газетными вырезками, деловыми сводками и загадочной связью между двумя семьями.

Очертания деревни были до боли родными и привычными, каждый изгиб тропинки, каждый старый клен отпечатались в памяти. Однако впервые за достаточно продолжительное время Пенелопа с ясностью осознала, насколько сильно разрослась Розмари-Хилл за годы ее взросления и особенно за время отсутствия.

С тех пор как она вернулась из большого города, чтобы ухаживать за больным отцом, а затем осталась, чтобы продолжить его дело, жизнь ее потекла по узкому руслу: дом – магазин – сад. Она практически нигде не бывала и не гуляла просто так, без цели. И следила, пожалуй, только за «Фестивалем последней розы». И то не столько из живого интереса, сколько по привычке, из чувства долга и из-за светлой памяти об отце, для которого этот праздник был смыслом жизни.

И вот сегодня, двигаясь не слишком быстрым, но и не прогулочным шагом по родным улицам, она с неожиданным интересом отмечала перемены. Там, где раньше был пустырь, теперь стоял аккуратный коттедж с зеленой крышей. На месте старого сарая вырос ряд уютных таунхаусов с палисадниками. В витрине булочной, которую она помнила с детства, теперь красовалась обновленная вывеска, а у почты были припаркованы незнакомые автомобили. Очевидно, Агата была не единственной приезжей за последнее время. Деревня тихо, без лишнего шума, развивалась и увеличивалась, расползаясь новыми домами и обрастая новыми историями, и Пенелопа с легким удивлением понимала, что за стенами своего цветочного мирка она этого почти не заметила.

Она уже достигла своей старой школы, которая, как и многие здания в Розмари-Хилл, начинала претерпевать изменения и разрастаться. Пенелопа задумалась над тем, что наверняка расширением школы занимается компания Джона Франклина-старшего.

И будто в подтверждение ее догадки, она увидела, как из-за строительных лесов, окружавших здание с восточной стороны, выбредает знакомый юноша. Это был Гарри, родной брат Саманты, которая вчера последней купила прощальный букет у Пенелопы. Брат и сестра были очень молоды и, пожалуй, всю свою юность провели при Франклинах. Они выполняли самые разные задачи: от черновой работы на стройке до помощи в уходе за розами покойного Джона-младшего, чье увлечение требовало множества рук.

Гарри и Саманта давно осиротели, и Франклины приютили их, дав кров и работу. Изначально все в деревне сочли этот поступок актом благотворительности и глубокого благородства. Однако с годами, пока бизнес Франклинов рос, а их влияние крепло, общее расположение к ним стало остывать. Их все чаще считали просто зажиточными, вкладывая в это слово неприятный, высокомерный оттенок.

Впрочем, возможно, причина была не только в зависти. Даже если не брать в расчет отвратительный характер Джона-младшего, о котором наслышана была вся округа, со временем стало заметно, что Саманта и Гарри выглядели уже не как пригретые сироты, а как самая настоящая, почти крепостная прислуга: вечно занятые, немного запуганные и не смеющие лишнего слова сказать.

Брат и сестра Томпсоны были чуть моложе Пенелопы – всего на четыре-пять лет, но в школьные годы эта разница становилась настоящей пропастью, делая их невидимками для ее круга. А сейчас, глядя на то, как Гарри, сгорбившись, таскает тяжелые мешки со строительным мусором и ловко взбирается по шатким лесам, Пенелопа с грустью подумала, как сильно состарила его служба у Франклинов.

Его лицо, несмотря на молодость, было изборождено преждевременными морщинами у рта и на лбу. Маленькие, близко посаженные глаза смотрели угрюмо и устало из-под густых насупленных бровей. Волосы, густые и непослушные, он коротко стриг, словно стараясь избавиться от лишних хлопот. Нос – длинный и правильной формы – мог бы придать лицу аристократизм, но тяжелое, почти каменное выражение, которое, казалось, навсегда поселилось в его чертах, полностью лишало его какой бы то ни было привлекательности. Он был замкнут, мало разговаривал и никогда не здоровался, если их взгляды случайно пересекались на улице.

Саманта была общительнее, но ненамного. И, что удивительно, хотя они были близнецами, девушка совсем не походила на брата. В чертах не было угрюмой резкости, но и красавицей ее назвать было нельзя. Обычное, ничем не примечательное лицо, которое легко терялось в толпе. Однако вчера, печально зайдя в магазин за траурным букетом, она выглядела еще хуже – осунувшаяся, с сероватой кожей и глазами, в которых читалась не просто скорбь, а какая-то обреченность, словно она хоронила не только молодого хозяина, но и какую-то последнюю надежду.

Не успела Пенелопа как следует осмыслить воспоминания о вчерашнем визите Саманты, как та сама буквально материализовалась перед ее взором, вынырнув из-за угла расширяющегося школьного здания. Девушка явно спешила к Гарри, и в ее походке была какая-то дерганная, птичья тревожность, совсем не похожая на вчерашнюю сокрушительную скорбь. Казалось, ею двигала странная, лихорадочная решимость.

Пенелопа находилась от них достаточно далеко, и неожиданно для самой себя она инстинктивно отодвинулась вглубь, скрывшись в прохладной тени большого старого дуба. Шероховатая кора впивалась в ладони, когда она прижималась к стволу, пытаясь стать невидимой. Внутри нее боролись два чувства. Одно, воспитанное отцом, настаивало на тактичности и уважении к чужому горю, напоминая, что подглядывание недостойно. Другое, острое и пытливое, требовало остаться, видя в этой сцене не просто частную драму, а возможную ниточку к разгадке смерти Джона Франклина.

Ее руки машинально потянулись к карманам платья, но наткнулись лишь на мягкую ткань. Передник с его удобными карманами, где с позавчерашнего дня лежала подзорная труба, остался дома – она надевала его, только когда собиралась работать. Легкое разочарование сменилось горячей и неприятной волной стыда. Мысль о том, чтобы подглядывать за людьми в такой момент, показалась ей отвратительной, и она смутилась своего секундного сходства со старой миссис Хиггинс, чьи жадные глаза всегда искали чужие секреты.

И все же ноги отказались слушаться, будто вросли в землю. Что-то упрямое и настойчивое, оказавшееся сильнее стыда и приличий, приковало ее к месту. Это было не праздное любопытство, а жгучая необходимость понять, что заставляло Саманту, еще вчера безутешную, сегодня метаться в такой странной, истеричной тревоге. Вчерашняя скорбь казалась подлинной, а сегодняшняя нервозность выглядела инородной, словно ее вызвало какое-то новое, внезапное знание.

Саманта, подбежав к брату, схватила его за плечи и отчаянно встряхнула. Ее голос сорвался на визг и пронесся сквозь утренний воздух, заставляя Пенелопу невольно замереть.

– Ты не понимаешь! – воскликнула она, и в ее словах звенела настоящая паника. – Он знал! Отец мертв… он должен был… – Но тут Гарри грубо стряхнул ее тонкие пальцы со своей рабочей куртки, смахнув ее руки, будто назойливых насекомых.

Он отшатнулся, затем вроде бы окинул сестру с ног до головы странным, оценивающим взглядом. Затем, не говоря ни слова, Гарри грубо сгреб ее в охапку и почти силой увлек за собой в одну из темных, неосвещенных дверей новой пристройки, поглотившей их обоих, как пасть.

Когда они исчезли, Пенелопа выдохнула, лишь сейчас осознав, что задерживала дыхание. Стыд и азарт сплелись в ней в тугой болезненный узел.

Пенелопа еще несколько мгновений постояла в тени дерева, завороженная исчезновением брата и сестры, но внезапно ощутила холод. Там, где светило октябрьское солнце, было неестественно тепло, но в тени воздух был неумолим и резок, безжалостно напоминая о приближающейся зиме. Дрожь пробежала по ее спине – от холода ли или от осознания, что она лезет не в свое дело. Мысль эта вызвала легкий стыдливый румянец на щеках.

Пенни бросила последний взгляд на молчаливую и пустынную в этот воскресный день школу и твердо продолжила свой путь в сторону библиотеки. Она справедливо рассудила, что лучшим лекарством от смутного желания собирать сплетни и подглядывать будет встреча с ясным, рациональным умом Агаты. Там, среди книг и фактов, ее собственное смятение должно было рассеяться, уступив место логике и порядку.

Пенелопа шла, как ей казалось, уже около получаса, разглядывая новые домики и непривычные вывески магазинов. Она вновь удивилась неумолимому быстрому росту Розмари-Хилл за последние годы и тому, как мало она в ней бывала. Ее собственный мирок за последнее время сузился до магазина, заднего двора и видов из окон.

Вдруг впереди, на пока еще пустынной улочке, она увидела знакомую фигуру. Та двигалась уверенно и ровно, и ее силуэт вызывал странную ассоциацию с раскрытой книгой – что-то мудрое и основательное. Это была Агата, укутанная в новую шаль темных землистых оттенков, в которых угадывались охра, умбра и теплый коричневый. На солнце весело поблескивали прямоугольные очки для чтения, водруженные ей на макушку. А на носу серебрились большие круглые очки в тонкой оправе, которые наверняка позволили ей разглядеть Пенелопу заранее. Поэтому сейчас она двигалась целенаправленно к ней.

– Здравствуйте, – сказали они одновременно, и Агата улыбнулась, отчего лучики морщинок у ее глаз стали заметнее.

– Рада вас видеть, мисс Уиллер, – сказала Пенелопа.

– Взаимно, мисс Дэй, – ответила Агата. – Я правильно понимаю, что вы шли ко мне?

– Совершенно правильно, – подтвердила Пенелопа, по-прежнему улыбаясь.

– Надо думать, наша вчерашняя вылазка в архивы не в полной мере вас удовлетворила.

– Вы снова правы, – сказала Пенелопа.

– Меня, впрочем, тоже. Когда вы ушли, я еще немного поразмышляла, а затем пришла к выводу, что, возможно, мы ищем немножечко не там. Или не так. В любом случае, я тоже думала, что пересмотреть все это заново, на свежую голову, не повредит. Как насчет выпить немного чаю и обсудить дальнейший план?

– С удовольствием! – воскликнула Пенелопа. – Правда, я мало что знаю в этих новых местах.

– Я думала, вы местная, – слегка нахмурилась Агата.

– Я-то местная, – произнесла Пенелопа, с легкой горечью в голосе. – Но так получилось, что в последнее время моя «местность» стала очень ограничена. Дом, магазин… вы понимаете.

– Понимаю, – сказала Агата и деликатно не стала вдаваться в подробности. – Что ж, тем интереснее будет для вас открыть что-то новое. Есть тут одна чайная. Я еще не знакома с ее хозяином, зато успела по достоинству оценить его навыки приготовления бодрящего напитка. Пойдемте?

И Пенелопа вместе с Агатой двинулись вверх по тропинке на параллельную улицу. Они шли в молчании, однако оно не было неловким и совершенно не отягощало Пенелопу. Напротив, в этой тишине ей было комфортно. Она снова подумала о том, что, возможно, обретает в лице Агаты не просто союзника по расследованию, а настоящего друга. А ведь если вдуматься, друзей – ни близких, ни даже простых приятелей – в Розмари-Хилл у нее не было с момента возвращения из большого города.

Их подгоняли периодические порывы прохладного ветерка, который приходился очень кстати, ведь дорога шла вверх по холму, и от быстрого шага им скоро стало жарко.

– Ух ты, – воскликнула Пенелопа, останавливаясь на полпути и окидывая взглядом открывшуюся панораму, – целый новый район! – удивилась она.

Этот холм она помнила прекрасно – ландшафт Розмари-Хилл, благо, не менялся веками. Раньше здесь, как и на всех окрестных холмах, склоны были покрыты дикими розариями, а вершины венчали рощицы стройных, вечно шепчущихся на ветру кипарисов. Чуть пониже густели заросли орешника и дубового подлеска, где-то в тени прятались папоротники и полевые цветы. А сейчас перед ней располагался целый квартал аккуратных одноэтажных домиков под черепичными крышами, а чуть поодаль, сверкая на солнце стеклянными плоскостями, высились ряды новых промышленных теплиц.

– Построенные Франклином, очевидно, – неожиданно произнесла Агата, как будто читая и продолжая мысли Пенелопы. Ее голос прозвучал сухо и констатирующе.

– Возможно, – осторожно произнесла Пенни, не желая делать поспешных выводов.

Они приблизились к маленькому, отдельно стоящему деревянному зданию, похожему на пряничный домик из сказки. «Чайный домик» был невысоким, бревенчатым, с резными ставнями небесно-голубого цвета и широкими окнами, в которых играли солнечные зайчики. Над входом висела деревянная вывеска в форме чайника, слегка покачиваемая ветром.

Агата толкнула массивную дверь из темного дуба, и Пенелопу чуть не сшиб с ног обрушившийся на нее волной теплый, невероятно густой и пряный воздух. Он был похож на сладковатое древесное объятие и был наполнен нотами сушеных цитрусов, корицы, имбиря и еще десятка неуловимых ароматов трав и цветов.

Внутри лавочка оказалась совсем крошечной, но ее пространство было организовано удивительно продуманно. Несколько круглых деревянных столиков из светлого ясеня окружали низкие, но уютные кресла-пуфы, затянутые тканями с восточными узорами. Стены от пола до потолка были сплошь заставлены полками, которые изгибались под тяжестью стеклянных банок всех возможных форм и размеров. В них, словно застывшие сокровища, пестрели всеми мыслимыми оттенками зеленого, коричневого, золотого и багряного сушеные чайные листья, хрупкие лепестки роз, кусочки сушеных фруктов, причудливые стручки ванили и звездочки бадьяна.

Пенелопа с удивлением окинула взглядом это буйство красок и ароматов. Здесь царил тот же самый принцип, что и в комнате Агаты. Там книги громоздились на полу, на подоконниках, на тумбочках, создавая видимость творческого беспорядка, но на деле подчиняясь своей особой логике. А тут ту же роль играли банки с чайными смесями. Они стояли не просто так: самые темные, выдержанные сорта теснились на нижних полках, словно тяжелые фолианты, а легкие цветочные композиции в прозрачных сосудах ловили свет наверху, подобно сборникам поэзии. И так же, как в библиотеке, за этим кажущимся хаосом угадывалось тщательно выверенное устройство.

Женщины выбрали небольшой столик в углу, у чуть приоткрытого окна, за которым уже вовсю играло осеннее солнце. Едва они уселись на мягкие пуфы, как к ним подошел мужчина, появившийся из-за дальней стойки. Ему было не больше сорока. Лицо освещали большие, необыкновенно яркие темно-синие глаза. Над ними густыми кустами росли широкие брови, которые уже щедро тронула седина. Однако ни в его аккуратной короткой бородке, ни в густых, смолисто-черных волосах, собранных в маленький хвостик, седых волос не было видно. Словно возрасту пока поддавались только эти две тучи над его глазами.

Он тепло улыбнулся, глядя на первых и пока единственных посетительниц, и спросил приятным, медовым, низким и чуть хрипловатым голосом:

– Здравствуйте, леди. Что я могу для вас сделать? Надеюсь, мой скромный ассортимент вас порадует.

– Смородиновый чай, – уверенно сказала Агата, даже не взглянув в меню, которого, впрочем, на столе и не было. Она повернулась к Пенелопе. – Вы же не против?

– Нет-нет, конечно, – поспешно ответила Пенелопа. – Я всецело доверяю вашему вкусу.

– Отличный выбор, – одобрительно кивнул мужчина. – Он сегодня как раз особенно хорош. А с чем будете? Могу предложить свежие блинчики.

– Да, – неожиданно для себя выпалила Пенелопа, вдруг осознав, что она изрядно проголодалась за свою утреннюю прогулку.

– Тогда две порции, – заключила Агата. Мужчина кивнул и удалился так же бесшумно, как и появился.

– Я местную кухню еще не пробовала, – тихо призналась Агата, следя за ним взглядом. – Если честно, даже не знаю, есть ли здесь отдельный повар. А может быть, это и есть хозяин, и он один занимается здесь абсолютно всем.

– Пахнет тут вкусно, – беспечно заметила Пенелопа, вдыхая соблазнительные ароматы, доносившиеся из глубин помещения.

Агата согласно кивнула, а ее взгляд оставался внимательным и сосредоточенным. Пенелопа, собравшись с духом, решила наконец спросить то, что не давало ей покоя.

– Мисс Уиллер, могу я задать вам вопрос? – ее голос прозвучал серьезнее, чем планировалось.

– Разумеется, – Агата мягко улыбнулась, поощряя ее.

– С чего вы вообще взяли, что это был не сердечный приступ?

– А вы? – ответила Агата вопросом на вопрос, и Пенелопа уже не в первый раз подметила у нее эту привычку.

Но на сей раз Пенни не смутилась и не отступила.

– Я первая спросила, – мягко, но настойчиво парировала она. – Пожалуйста, ответьте.

Агата на секунду задумалась, ее пальцы принялись водить по узору на деревянной столешнице.

– Слишком… театрально, – наконец произнесла она, подбирая слова. – Все было идеально подстроено. Момент, поза, сам факт, что это случилось с проигравшим, который был главным кандидатом на победу, сразу после оглашения результатов. В природе, конечно, бывают совпадения, но эта смерть была уж слишком сценичной.

Она посмотрела прямо на Пенелопу, и ее взгляд стал острым.

– Плюс ваша перчатка, – закончила она, как будто ставя точку в своем умозаключении.

– Да, перчатка, – тихо, глядя куда-то в пустоту перед собой, повторила Пенелопа, снова чувствуя в кармане призрачный вес той самой окровавленной вещицы.

В этот момент официант, он же хозяин лавочки и, по всей видимости, повар, снова показался из-за стойки. Он двигался легко и плавно, держа перед собой двумя руками большой черный поднос, на котором весело подпрыгивал и дребезжал пузатый стеклянный чайник. Чайник был очень похож на тот, в котором Пенелопа по утрам заваривала себе облепиху. Рядом на подносе красовались две тарелки с идеально круглыми румяными блинами, от которых поднимался в воздух соблазнительный пар.

Мужчина бесшумно опустил поднос на стол перед гостьями и, не произнеся ни слова, так же молча удалился, оставив их наедине с этим пиршеством для глаз и обоняния.

Пенелопа сделала глубокий жадный вдох. Аромат свежеиспеченных блинов показался ей не просто домашним, а каким-то… каноническим. Хотя в ее семье блины никогда не были традицией, этот запах вызвал острое чувство ностальгии по какому-то теплому, беззаботному детству, которого у нее на самом деле никогда не было.

Ее взгляд прилип к тарелке. Блины лежали стопкой, один на другом, идеально ровные, как нарисованные. Их золотисто-коричневая поверхность, испещренная характерными темными точками, блестела от растопленного масла, нанесенного щедрой рукой. Каждый блин был пронизан множеством мелких, идеально круглых дырочек, создававших ажурный узор, – верный признак того, что тесто было замешено вручную и дышало правильным жаром. Они выглядели одновременно и воздушными, и упругими, обещая хрустящую корочку по краям и нежную, чуть влажную текстуру внутри.

Чайник в середине подноса выглядел волшебно. Сквозь прозрачное стекло было видно, как на самом его дне, словно диковинная морская анемона, лежал крупный полураспустившийся цветок гибискуса, окруженный темно-синими ягодами бузины и смородины. Сам напиток имел глубокий бордово-синий оттенок, а из изящного носика вился легкий душистый дымок. Это была не просто заварка, а целая скульптурная композиция, живая и дышащая.

Пенелопа снова невольно вспомнила свой скромный облепиховый чайник. Она ведь тоже ценила эстетику, и внешний вид напитка для нее всегда играл не меньшую роль, чем его вкус. Но то, что подали им здесь, в этой лавке, находилось на ином уровне. Описать словами это отличие было невозможно – слишком утонченным и глубоким оно было. Его можно было только почувствовать.

«Наверное, то же самое чувствуют люди, сравнивая сады разных мастеров, – мелькнуло у нее в голове. – Все сделано правильно, все правила одинаково соблюдены, но в итоге… В итоге в настоящем произведении – будь то розарий, чайная композиция, картина или соната – всегда живет талант, вложенная душа и та самая любовь, которую нельзя подделать».

С наслаждением вдыхая аппетитные запахи, она не без труда заставила себя нарушить этот идеальный натюрморт и, взяв чайник за ручку, разлила теплую, ароматную жидкость по двум большим чашкам из темной шероховатой глины.

Некоторое время женщины просто наслаждались трапезой, погрузившись в уютную атмосферу чайной. Чай был терпкий, но без грубой кислотности, с яркой ягодной сладостью и тонким цветочным послевкусием, которое согревало изнутри. Блины буквально таяли во рту, их насыщенный сливочный вкус идеально сочетался с воздушной текстурой, а легкая хрустящая корочка по краям добавляла совершенства каждому кусочку.

Наконец, не без легкой печали от того, что трапеза подошла к концу, Пенелопа отпила последний глоток чая и поставила тяжелую глиняную чашку на стол.

– Мисс Уиллер, – начала она, глядя на дно пустой чашки, чтобы избежать прямого взгляда. – Пока я шла к вам сегодня… я стала свидетельницей одного разговора. Вернее, его небольшого фрагмента. – Она почувствовала, как по щекам разливается краска стыда. – Я… я подслушала.

Она коротко, сбивчиво, пересказала сцену, которая произошла между Самантой и Гарри, стараясь передать панику в голосе девушки и странную, почти пугающую реакцию ее брата.

Агата слушала внимательно, не перебивая. Когда Пенелопа замолчала, ожидая осуждения, библиотекарь лишь покачала головой, и в ее глазах не было и тени упрека.

– В данных обстоятельствах, мисс Дэй, даже подслушивание из лучших побуждений может считаться сбором улик, – заметила она спокойно. Затем Агата нахмурилась, ее взгляд стал отстраненным и аналитическим.

– «Он знал…» – повторила она за Самантой. – Интересно… что именно? Наверняка эти брат и сестра знают немало тайн о семье Франклинов и их взаимоотношениях с Корнуэллами. Они выросли в этом доме. Они – самые верные и в то же время, возможно, самые уязвимые слуги. Они видят и слышат все. И сейчас, после смерти Джона-младшего… они явно напуганы.

В это мгновение порыв внезапно налетевшего ветра с силой распахнул ставни у их столика, и в уютную, наполненную ароматами чая и выпечки атмосферу ворвался чужеродный, тревожный запах – едкий, химический дым с примесью гари от плавящегося пластика. Почти сразу же за этим донесся треск и отчаянный, звонкий грохот разбитого стекла, который пронзил уличную тишину, словно сигнал тревоги.

Женщины, не сговариваясь, разом поднялись с мягких пуфов и бросились к окну.

За стеклом открывался вид на аккуратный склон холма, где рядами стояли новенькие домики под аккуратной черепицей. Чуть поодаль высились современные теплицы – целое море стекла и алюминиевых конструкций, ставших символом процветания и новых веяний в Розмари-Хилл.

Но сейчас эту идиллическую картину разрывало яркое зарево. Одна из дальних теплиц была охвачена яростным пламенем.

Огонь жадно пожирал старые деревянные рамы и промасленную бумагу, которой вместо стекла были затянуты некоторые участки теплицы. Пламя лизало почерневшие доски, с треском пожирая сухую древесину и заставляя лопаться стекла в тех местах, где они все же сохранились. В небо поднимались густые, едкие клубы дыма, пахнувшие гарью и паленой органикой. Подгоняемые ветром языки пламени уже перекидывались на соседнюю постройку, угрожающе освещая ее стены алым заревом.

Не обменявшись ни словом, ни взглядом, Пенелопа и Агата разом вскочили и выбежали на улицу. Мгновение спустя к ним присоединился хозяин чайной, его лицо было искажено тревогой.

– Я позвонил в пожарную бригаду! – взволнованно произнес он, вытирая ладони о фартук.

– В Розмари-Хилл нет своей пожарной машины, – с отчаянием в голосе сказала Пенелопа. В ее светло-карих глазах отражалось набирающее силу рыжее марево. – Они будут ехать из города…

– У вас есть вода? – четко спросила Агата, обращаясь к мужчине. Казалось, только она одна сохраняла полное самообладание.

Тот кивнул и скрылся в недрах помещения, чтобы почти сразу вернуться с двумя большими, явно тяжелыми оцинкованными ведрами, наполненными до краев. Из его карманов торчали несколько свернутых рулонов хлопчатобумажной ткани. Пенелопа растерянно смотрела на этот импровизированный пожарный инвентарь, но Агата, понимающе кивнув, уже брала одно ведро.

– Пожар нам не потушить, – сказала она, глядя на Пенелопу, – но мы обязаны проверить, нет ли там людей, и постараться не дать огню расползтись дальше.

Втроем они двинулись в сторону горящей теплицы. Несмотря на то, что пожар пока бушевал лишь в одной постройке, Пенелопа уже издалека ощутила неестественный удушливый жар, бьющий в лицо. Вокруг не было видно ни души – новый район, судя по всему, стоял еще незаселенным. Тем не менее, Агата, окинув взглядом бегущую рядом Пенелопу и безмолвные домики, на ходу выкрикнула:

– Стучи в каждую дверь, мисс Дэй! Нам нужна любая помощь и вся вода, которую найдут!

– Но я… – начала было возражать Пенелопа, чувствуя, как ее бросает в дрожь.

В этот момент хозяин чайной решительно подтолкнул ее в сторону ближайшего переулка:

– Пожалуйста! Мы тут справимся, давай! – крикнул он, его голос прозвучал почти командой.

Пенелопа, на секунду замешкавшись, отделилась от группы и ринулась в начало новенькой улочки, которую видела сегодня впервые. Одноэтажные домики, выстроенные в аккуратный ряд, хранили полное молчание, их идеальные фасады выглядели нетронутыми и безжизненными. Жар здесь ощущался уже не так сильно, и Пенелопа с облегчением осознала, что непосредственной опасности для этих строений пока нет – ветер дул в другую сторону, угрожая в первую очередь диким розариям на склоне холма и соседним, еще не тронутым огнем теплицам.

Приблизившись к первому домику на новой улице, Пенелопа с размаху ударила ладонью по деревянной поверхности. Глухой стук отозвался эхом в пустоте за дверью. Она прильнула ухом к прохладному дереву, пытаясь уловить хоть какой-то звук, но слышала лишь бешеный стук собственного сердца. Ей чудилось, что сквозь этот шум в висках она различает треск пожираемого огнем дерева – там, за поворотом, где остались Агата и хозяин чайной.

Второй дом встретил ее такой же немой стеной. Удар по двери прозвучал уже отчаяннее, в нем слышалась нарастающая истерика. «Хотя бы кто-то…» – прошептала она, впиваясь взглядом в замочную скважину. Тишина.

К третьей двери она приближалась уже бегом. Удары кулаком по дереву стали чаще, сильнее, превратились в сплошной барабанный бой. Казалось, еще немного – и костяшки пальцев сотрутся в кровь. Но внутри царила мертвая тишина, будто все эти аккуратные домики были не жильем, а бутафорией.

Паника подступала к горлу кислым комом. Она оглянулась на черный дым, ползущий по небу, и почувствовала, как ее охватывает леденящий ужас. Что, если Агата там одна? Что, если огонь уже перекинулся?

Сжав зубы, она заставила себя двигаться дальше. Четвертая, пятая, шестая двери… С каждым новым крыльцом ее стук становился все автоматичнее, а надежда – все призрачнее. Она уже не кричала «Откройте!», а просто била по дереву, словно заводная кукла, потерявшая смысл своих действий.

Подойдя к очередному крыльцу и занеся сжатый кулак, Пенелопа на мгновение замерла. Мозг, затуманенный паникой, с опозданием регистрировал мелкие детали, складывающиеся в смутную, тревожную картину.

Здесь, в отличие от предыдущих домов, на досках крыльца не лежал ровный слой строительной пыли. Было заметно, что по ним ходили – нечасто, но регулярно. Или это ей только показалось? Взгляд скользнул вниз: петли на двери, хоть и новые, вроде бы имели легкие следы использования, похожие на едва заметные потертости от движения. Или это просто игра света?

На подоконнике лежал рассыпанный белый порошок, который легко можно было принять за обычную строительную штукатурку. Но почему он был только здесь, а не на других домах? Может, его кто-то рассыпал, проходя мимо? И самое главное: дверь не была заперта наглухо, как все остальные; она просто была закрыта, как в любом жилом доме. Но Пенелопа уже не доверяла собственному восприятию.

Ее взгляд упал на аккуратный, но слегка заросший газон. Среди увядающей осенней травы проступали смутные тропинки. Были ли это следы рабочих, ее собственные, или все-таки следы постоянного обитателя? Сквозь запах гари, что витал в воздухе, ей почудился едва уловимый, теплый аромат жареного лука. Но форточка была плотно закрыта. Все обойденные ею дома были однотипны, пусты и не обжиты. Но здесь… здесь, вроде бы… возможно… кто-то был. Или ей это так отчаянно хотелось верить?

Собрав последние силы, она постучала, сначала сдержанно, потом настойчивее. «Откройте, пожалуйста! Пожар!» – ее голос прозвучал хрипло и неестественно. В ответ – лишь гнетущая тишина, еще более зловещая после всех обманчивых признаков жизни. Тогда она начала колотить в дверь изо всех сил, присоединив к кулакам беспомощные пинки своей изящной туфли. «Откройте! Я знаю, вы там!» – кричала она, уже не веря в это сама. Дерево молча поглощало ее отчаянные удары.

Сдавленный стон, полный бессилия и разочарования, вырвался из ее груди. Пенелопа развернулась и бросилась бежать прочь от этого безмолвного, обманчивого ряда новостроек обратно к багровому зареву.

Она бежала вдоль безразличных домишек, чувствуя, как страх с новой силой холодной волной окатывает ее с головы до пят. Пылающая теплица уже показалась вдали, и Пенелопе почудилось, что огня стало чуть меньше. Где-то в стороне послышался нарастающий вой сирен. Пожарные машины! Пенелопа приободрилась.

Она уже почти добежала до места, начав ощущать едкий сладковатый дым. Картина, открывшаяся ей, была уже не столь катастрофичной, как прежде. Пожар в теплице удалось локализовать: он бушевал теперь лишь в одном углу, где тлели остатки деревянных рам и растения. Основное пространство было залито водой и засыпано странным белым порошком, который лежал толстым слоем на почве и на полу, образуя причудливые узоры. Воздух пах гарью и чем-то едким, щелочным.

Агаты поблизости не было. Хозяина чайной тоже. Пенелопа в ужасе ринулась в сторону теплицы, как вдруг среди почерневших растений, кустарников и осколков показались три фигуры. Две из них – Агата и бармен – с трудом несли между собой третьего, безвольно повисшего на их плечах. Лица всех троих были обмотаны темной тканью. Той самой, поняла Пенелопа, что торчала из карманов бармена, когда он вернулся с ведрами. Они смочили ткань, обмотали ею носы и рты и оба зашли в пожар… Агата выглядела сильно потрепанной, шла сгорбившись не только от веса тела, но, казалось, от собственной усталости.

Пенелопа подбежала к ним, молча отодвинула Агату и заняла ее место. Вместе с барменом они потащили бесчувственного мужчину к газону, подальше от огня и дыма. Агата плелась за ними, одной рукой хватаясь за левый бок. Все четверо рухнули на землю; Агата сорвала с лица уже высохшую тряпицу и зашлась страшным, раздирающим кашлем. Бармен чувствовал себя явно лучше, он перевернул спасенного ими мужчину на спину и в растерянности замер, не зная, что делать дальше. Его глаза были полны тем же ужасом, что чувствовала Пенелопа несколько лет назад, в душной гостиной, когда тело ее отца внезапно стало безжизненным и тяжелым.

– Уйди, дай мне! – воскликнула она, отстраняя бармена. Она опустилась на колени рядом с мужчиной, и мир сузился до этого участка выжженной травы.

– Сэр! Сэр, вы меня слышите? – ее голос прозвучал громко и неестественно ровно, пока она хлопала его по щеке. Ответа не было, лишь мертвенная податливость мышц, так знакомая и оттого еще более пугающая. Она резко запрокинула его голову, прильнула щекой к его рту, вся превратившись в слух. Ни звука, ни дыхания. Грудь не поднималась. Такая же тишина была тогда, и она не смогла ее победить.

Острый и парализующий ужас сковал ее на мгновение, но руки, помнившие больше, чем сознание, действовали сами. Они сцепились в замок, нашли точку посередине грудной клетки и начали с силой давить, ритмично, безжалостно, отсчитывая про себя. Раз-два-три… Глухой, влажный хруст под ее ладонями отозвался в ее собственных костях. Но она не останавливалась.

Сквозь сжатые зубы вырывались хриплые, отчаянные слова, шепот, больше похожий на заклинание. Она приказывала ему дышать, требовала, умоляла, вкладывая в каждый толчок всю ярость и вину, копившиеся годами. Она качала кровь по его телу, пытаясь оживить и его, и ту часть себя, что осталась в прошлом с человеком, которого не смогла спасти.

А звук сирен приближался, нарастая до оглушительного, обещающего спасение рева, которое, как она уже знала, иногда приходит слишком поздно.

Действия Пенелопы дали свой результат. Под ее ладонями, все еще лежащими на груди мужчины, послышался слабый хриплый вздох. Потом еще один. Его грудная клетка, до этого неподвижная, сама по себе затрепетала и начала едва заметно подниматься и опускаться. Пенелопа замерла, наблюдая за этим чудом, и только сейчас почувствовала, как дрожат ее собственные руки, как ноют мышцы плеч и спины. Она чуть отстранилась, позволяя ему дышать самостоятельно, и впервые внимательно разглядела его лицо.

Оно было покрыто слоем сажи и гари, сливавшимися в сплошную черноту на лбу, веках и щеках. Но нижняя часть, от носа и ниже, где прежде была защитная тряпичная повязка, оставалась относительно светлой, бледной. Этот контраст придавал его голове сюрреалистичный вид, будто это был сосуд, не до конца заполненный черными чернилами, и чернила эти застыли сверху, не дойдя до дна.

И в этом бледном, чистом подбородке, в овале лица что-то вдруг показалось Пенелопе до боли знакомым. Мужчина был крупный, тяжелый, и она мысленно с новой силой восхитилась тем, что Агата и хозяин чайной сумели вытащить его из огня. Ее взгляд скользнул к ним, и она увидела, что они уже сидели рядом на выжженной траве.

Бармен обнимал Агату за плечи, а она, сгорбленная, вся ушла в себя, продолжая сотрясаться от приступов глухого, надрывного кашля. Все четверо – они, Пенелопа и спасенный ею мужчина – сидели на земле, а за их спинами, в почерневшем каркасе теплицы, уже без прежней ярости, но упорно догорали последние очаги.

Из-за гребня холма медленно и веско выползли пожарные машины. Это были не современные агрегаты, а солидный грузный транспорт старой конструкции, с округлыми капотами и высокими колесами, окрашенный в ярко-красный цвет. Они подъехали не спеша и замерли, словно оценивая обстановку. Двери распахнулись, и из них, не суетясь, стали выходить люди в брезентовых костюмах и касках.

– Там кто-то еще есть? – прокричал один из пожарных, спрыгнув на землю и направляясь к группе.

– Не знаю, – чуть отдышавшись, ответил бармен. – Мы не видели, вроде нет. Но им срочно нужна помощь! – продолжил он, указывая на Агату и на мужчину, которого только что откачала Пенелопа.

Пожарный кивнул и, сделав знак напарникам, уверенной походкой двинулся в сторону теплицы. Процесс тушения был недолгим и методичным. Один из пожарных размотал рукав, и мощная, но не хаотичная струя воды ударила по тлеющим углям и почерневшим балкам. Вода шипела, превращаясь в густой пар, который смешивался с дымом. Двое других вошли внутрь, освещая путь мощными фонарями, выискивая скрытые очаги.

Через несколько минут из продымленного проема показались двое пожарных. Они поддерживали под руки еще одного человека. Он был на ногах, но сильно кашлял, его тело содрогалось от каждого спазма. Он оставался в сознании, но выглядел совершенно потерянным, беспомощно повинуясь направляющим движениям спасателей.

Пенелопа, все еще сидевшая на земле, ахнула, прикрыв рот ладонью. Несмотря на сажу и растерянность, она узнала его. Это был Гарри.

– Знаете, мы его вообще не заметили, – задумчиво, все еще переводя дух, проговорил владелец чайной. Его слова повисли в прохладном вечернем воздухе, теряясь где-то между почерневшими балками теплицы и первыми вечерними звездами.

Они с Пенелопой оставались сидеть на выжженной траве – два островка спокойствия посреди хаоса. Остов теплицы чернел против багровеющего неба, словно гигантский скелет, и от него теперь тянуло не едким дымом, а тяжелым влажным запахом мокрого пепла и гари, смешанным с острым химическим послевкусием. Воздух был густым, неподвижным, будто и сам застыл в оцепенении после недавнего буйства стихии.

Агату, Гарри и того бесчувственного мужчину, чью жизнь Пенелопа буквально вытянула из небытия своими руками, уже увезли в больницу. В Розмари-Хилл больницы, разумеется, не было, как и полноценной пожарной команды. Имелся лишь медпункт – небольшая комната в здании ратуши, заставленная скромными деревянными шкафчиками с бинтами, йодом, зеленкой и аспирином. Там царствовала старая миссис Хорнсберри, которая отлично справлялась с занозами, солнечными ударами дачников и сезонными простудами. Но такие серьезные повреждения, как отравление дымом и термические ожоги дыхательных путей, требовали куда более квалифицированной помощи, чем могла предоставить деревня.

Машины скорой помощи уже скрылись за темнеющими холмами, и их сирены затихли в отдалении, оставив после себя звенящую, неестественную тишину. По словам фельдшеров, жизни троих пострадавших ничего не угрожало, однако им требовалось стационарное наблюдение. Пенелопа мысленно уже строила планы: отправиться навестить Агату в Сент-Мэри-Кроу завтра же первым делом. Она дышала ровно, но сердце все еще бешено стучало, гоняя по венам остатки адреналина, заставляя мелко дрожать пальцы. Бармен рядом с ней выглядел потрепанным и закопченным, его некогда светлая рубашка была в пятнах и дырах, но в целом он держался куда бодрее, чем Агата перед тем, как ее увезли.

– Ваша подруга… она прекрасно справилась там, внутри, – проговорил бармен, и Пенелопе показалось, что его щеки под слоем сажи слегка порозовели. Хотя, скорее всего, это был просто результат недавнего напряжения, бега и жары от огня.

– Агата. Мисс Агата Уиллер, – поправила Пенелопа, с трудом выдавливая из себя слова. – А я Пенелопа Дэй. – Она протянула руку, чувствуя, как мышцы ноют от усталости. Бармен мягко, но крепко пожал ее ладонь, и она почувствовала шершавость его кожи, покрытой тонким слоем пепла и пота.

– Элвуд Элдридж, – произнес он, и в его низком голосе проскальзывала знакомая хрипотца, теперь усиленная дымом и напряжением.

– Это ваша чайная? – спросила Пенелопа и внутренне усмехнулась абсурдности этой светской беседы, которую они затеяли прямо на пожарище, среди обугленных останков теплицы.

– Да, моя, – кивнул мистер Элдридж, и его взгляд на мгновение отвлекся на темнеющий горизонт. – Я переехал в Розмари-Хилл несколько месяцев назад из Грейс-Сити.

– Захотелось сельского покоя? – предположила Пенелопа, с любопытством разглядывая этого странного человека.

Мистер Элдридж хмыкнул, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок, прорезавшие слой сажи.

– Вы чертовски проницательны, мисс Дэй.

Создавалось полное впечатление, будто два старых друга выбрались на октябрьский пикник и нашли для этого весьма странное место – выжженный пятачок земли с почерневшим остовом теплицы на заднем плане. Пенелопа, продолжая сидеть на уже остывающей земле, вытянула ноги и сладко потянулась, чувствуя, как затекают мышцы. Она медленно прокатила голову от одного плеча к другому, и суставы издали тихое похрустывание, а мышцы с благодарностью отозвались на легкую разминку.

Мистер Элдридж в это время устремил какой-то опустошенный и даже мечтательный взгляд вдаль, на холмы, окрашенные последними лучами заката. Он сидел ссутулившись, сложив ноги по-турецки, и казался совершенно отрешенным от окружающей действительности, погруженным в свои мысли.

– Что это за белый порошок? – неожиданно спросила Пенелопа, нарушая звенящую тишину, которая становилась все громче по мере того как вечерело.

– А? – Элвуда ее слова вырвали из далеких грез. Он моргнул, возвращаясь в настоящее, и его взгляд за секунду стал осмысленным. – Порошок?

– Да. Что он делает, откуда взялся? – настаивала Пенелопа, указывая подбородком на белесые разводы, все еще видневшиеся среди пепла.

– Ах, это, мисс Дэй… – Он провел рукой по лицу, оставляя новые размазанные следы, и вздохнул, собираясь с мыслями. – Это, можно сказать, хлеб для растений. Достижение агрохимии. Вещество называется диаммонийфосфат.

Он помолчал, глядя на остатки белой пыли на своих сапогах, подбирая слова попроще.

– Понимаете, почва со временем истощается. Растения выносят из нее фосфор и азот – самые главные элементы для жизни. Без них – ни роста, ни цветения, одни чахлые побеги. Так вот, этот порошок – как концентрированная еда. Он дает и то, и другое сразу. Фосфор – для корней и энергии, азот – для зеленой массы.

Элдридж на мгновение замолчал, прокашлялся, а затем продолжил, его голос приобрел лекционные, почти педантичные нотки.

– Самое изящное в нем – его стабильность. Не гигроскопичен, как некоторые другие соли… – Он поймал себя на том, что снова уходит в дебри, и сделал усилие, чтобы вернуться к более простым объяснениям. – В общем, не слеживается и хорошо хранится. А получили его, по сути, соединив фосфорную кислоту с аммиаком. Процесс в промышленных масштабах, конечно, отлажен уже давно… Сначала был аммофос, смесь, а потом научились выделять именно диаммонийфосфат в чистом виде. Очень эффективная штука.

Элвуд Элдридж сыпал терминами, которые были для Пенелопы чистой магией, но в его устах они звучали как нечто само собой разумеющееся, как стихи, заученные наизусть. А Пенелопа слушала его как завороженная, глядя на этого закопченного человека, который среди хаоса и разрушения мог с таким знанием и почти с нежностью говорить о составе удобрений.

– А причем тут пожар? – спросила Пенелопа, смотря на белесые разводы среди пепла и чувствуя, как в голове у нее все перепутывается.

Вопрос, казалось, обрадовал Элдриджа, вернув его в привычную стихию. Он выпрямился, и в его глазах вспыхнул знакомый лекционный энтузиазм.

– Отличный вопрос, мисс Дэй. Это как раз прекрасно демонстрирует принцип «противоположности сходятся» в химии. Видите ли, горение – это, по сути, быстрая цепная реакция окисления. Чтобы ее остановить, нужно разорвать цепь. Воду мы используем для охлаждения, чтобы температура упала ниже точки воспламенения. Но есть и другой путь – химическое ингибирование.

Он сделал паузу, собирая мысли, его пальцы непроизвольно чертили что-то невидимое на колене.

– Диаммонийфосфат при нагревании выше семидесяти градусов Цельсия начинает разлагаться. И в этом процессе выделяется аммиак и метафосфорная кислота. Аммиак – это негорючий газ, он вытесняет кислород из зоны горения, попросту душит огонь. Но что еще важнее – образующиеся активные радикалы фосфорной кислоты вступают в реакцию с высокоэнергетическими радикалами гидроксила в пламени. По сути, они «обрывают» эти самые цепные реакции, лишая огонь его движущей силы. Это не просто тушение, это дезактивация самого механизма горения на молекулярном уровне.

Элдридж провел рукой по лицу, оставляя новое сажевое пятно, и вздохнул, внезапно уставший.

– В сухом виде он особенно хорош для тлеющих материалов – дерева, бумаги, растительных остатков. Порошок не только тушит видимое пламя, но и проникает вглубь, предотвращая повторное возгорание. Создает на поверхности своеобразную инертную корку. Удобно, эффективно и, в отличие от воды, не проводит электрический ток. Универсальный солдат, как видите.

– Так это удобрение или штука для защиты от огня? – не унималась Пенелопа, чувствуя, как в голове у нее все перепутывается.

– И то, и другое, – улыбнулся Элдридж, и в его глазах плеснулась веселая искорка, странно контрастирующая с окружающим запустением. – Универсальные вещи – редкость, и тем они ценнее. Одно и то же вещество может быть и пищей, и лекарством, в зависимости от дозы и обстоятельств. В малых, регулярных дозах – это здоровый рост и цветение. В огромной, экстренной порции – средство против хаоса и разрушения.

– Я просто не пойму, – с искренним недоумением покачала головой Пенелопа, – вы химик или садовник?

– Я хозяин чайной, мисс Дэй, – ответил он, и в его голосе снова послышалась та самая легкая, бархатная хрипотца. – Но в прошлой жизни, да, я был химиком. Приехал в Розмари с целым арсеналом знаний и… с кучей «инструментов», так сказать. На заднем дворе чайной разбил небольшой садик с ромашкой, лавандой и мятой для своих купажей. И вот сегодня в экстренном порядке был вынужден лишить их плановой подкормки в пользу более насущных дел.

– Ого! – воскликнула Пенелопа, и ее голос прозвучал неожиданно громко в наступающей тишине. – У нас в Розмари вы, наверное, единственный с таким… продвинутым удобрением.

– Прямо скажем, не единственный, – отмахнулся мистер Элдридж, и его взгляд на секунду стал отсутствующим, уставшим. – Гарри, работник Франклинов, постоянно брал у меня диаммонийфосфат мешками для их сада и теплиц. Говорил, что у старика Франклина на удобрениях экономит, а молодому Джону хочется, чтобы розы цвели лучше всех. Так что мой склад пустел с завидной регулярностью.

Мистер Элдридж смолк и нахмурился, его взгляд утонул где-то в почерневших, искореженных балках теплицы, вырисовывавшихся теперь угрожающими силуэтами на фоне быстро темнеющего неба.

– Мы его вообще не заметили, – снова произнес он, и в его голосе послышалась тяжелая, неподдельная горечь, в которой смешались усталость и чувство вины. Пенелопа чуть коснулась его плеча, пытаясь утешить, почувствовав под пальцами жесткую ткань его куртки.

– Так бывает, вы ни в чем не виноваты. Гарри жив, вы же сами слышали медиков, его жизни ничего не угрожает.

– Все равно, мисс Дэй, – продолжил Элвуд, не отрывая взгляда от пепелища, которое теперь тонуло в сумерках. – Я прошел мимо. Мы с Агатой… мы были так сосредоточены на огне, на том, чтобы не дать ему перекинуться дальше. А он, вероятно, лежал там, в дыму, совсем рядом…

– Вы спасли человека, мистер Элдридж. А Гарри спасли пожарные. Если бы не вы, тот мужчина бы умер. Пожарных тоже вы вызвали, так что спасенная жизнь Гарри – ваша заслуга в том числе, – настаивала Пенелопа, чувствуя, как холодок октябрьского вечера начинает пробираться под одежду.

– Это вы спасли человека, мисс Дэй, – смягчился Элвуд, и в его взгляде, обращенном к Пенелопе, промелькнуло что-то теплое, почти отеческое, странно контрастирующее с его закопченным лицом. – Вы, кстати, узнали спасенного?

– Нет, – смутилась Пенни, чувствуя, как кровь приливает к щекам. В суматохе она и правда не разглядела лица, все ее внимание было сосредоточено на работе рук и счете.

– Джон Франклин-старший. Не удивительно, что Гарри тоже там был, он же работает в теплицах Франклинов. Это их теплицы, – Элвуд окинул рукой все пепелище, и его лицо снова омрачилось глубокой скорбью. Он сжал пальцы, и костяшки побелели даже в сгущающихся сумерках. – Черт. Я должен был догадаться, что там есть кто-то еще! Мы видели, что теплица Франклинов…

– Да хватит уже самоистязанием заниматься! – с неожиданной жесткостью сказала Пенелопа. Услышав фамилию «Франклин», ее ум мгновенно переключился, отбросив усталость. Мысленно она уже вернулась в библиотеку к стопкам газет и с нетерпением ждала завтрашней встречи с Агатой, чтобы обсудить эту новую, огненную главу в деле.

Мистер Элдридж взглянул на нее, и его напряженные плечи наконец немного опустились, сдаваясь под тяжестью ее слов и накопившейся усталости.

– Вы правы, – прохрипел он, сдаваясь. – Холодно уже. Пойдемте, выпьем чаю. Смородиновый приготовлю. Согреемся.

– Нет, спасибо, – сказала Пенелопа не без искреннего сожаления. Чай у Элдриджа и правда был прекрасен, но теперь все ее мысли занимал пожар. Пожар в теплице Джона Франклина-старшего – следующая жертва в цепочке странных событий. Сильнее всего ей хотелось помчаться в больницу к Агате прямо сейчас, выяснить все детали, но разум подсказывал, что в пока лучше направиться домой, в тишину и покой, покормить изголодавшегося Персика, смыть с себя въевшуюся в кожу копоть и остатки адреналина и наконец лечь спать, чтобы с новыми силами взяться за расследование утром. Кругом уже опускалась темнота, и безлюдные коттеджи, в которые она тщетно стучала, хранили гробовое молчание, словно вымершие.

Пенелопа медленно поднялась с травы, отряхнула ладони о платье и протянула руку мистеру Элдриджу. Его ноги, туго и причудливо скрещенные в позе по-турецки, очевидно, успели основательно затечь.

– Спасибо вам, мисс Дэй, – сказал мистер Элдридж, с видимым усилием разминая онемевшие конечности. Он слегка морщился при каждом движении, а Пенелопа сочувственно на него смотрела, сама прекрасно зная, как это неприятно – когда тысячи крошечных иголочек пронзают затекшие мышцы.

Вдруг взгляд Пенелопы упал на карман джинсов Элвуда. Пока он сидел, поджав ноги, она не замечала странного предмета, торчащего из узкого внутреннего кармана, того, что обычно вшит в большой передний. Что-то узкое и металлическое, слегка поблескивавшее в угасающем свете – не то лезвие, не то миниатюрная пробирка.

– Вам спасибо, мистер Элдридж, – ответила Пенелопа, насильно оторвав взгляд от джинсов и посмотрев собеседнику прямо в глаза, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно.

– Передавайте, пожалуйста, мой привет мисс Уиллер, – сказал Элвуд, когда они уже направились в сторону его чайной, видневшейся в конце улицы темным силуэтом.

– Обязательно, – ответила Пенни.

И, дойдя почти до самого крыльца лавки своего нового знакомого, она свернула вниз по пустынной улице, в сторону одиноко стоящего домика с вывеской «Букет у холма». Сумерки уже почти полностью окутали Розмари-Хилл, натянув над деревушкой серо-лиловое покрывало. В окнах коттеджей загорался теплый, приветливый свет, но Пенелопа знала: сегодня ночь в Розмари будет такой же долгой и тревожной, как и тогда, когда погиб Джон Франклин-младший.

Они с Элвудом не видели ни души, пока сидели на обугленной земле, но было ясно, что ни клубы дыма, ни шум пожарных машин, ни зарево на склоне холма не могли ускользнуть от внимания местных жителей. Даже несмотря на то что новая стройка находилась в отдалении от старой части деревни. Уж миссис Хорнсберри в ратуше наверняка знала о звонке в больницу Сент-Мэри-Кроу – большинство важных разговоров проходило через коммутатор в ее ведении. И уж наверняка она, не теряя времени, позвонила туда и, пользуясь служебным положением, выведала все подробности произошедшего.

Словно в подтверждение ее мыслей, Пенелопа вдруг увидела на другом конце дороги взволнованную, суетливую фигуру. Это была миссис Хэдфилд, жена местного мясника, женщина, чья страсть к сплетням была известна всем. Она бежала, странным образом сочетая суетливость с изяществом, одной рукой придерживая подол платья, а другой – изрядных размеров шляпку, с которой свисали какие-то ленты.

Ой-ой, мисс Дэй! Вы слышали, слышали?! – возбужденно заохала она, едва поравнявшись с Пенелопой. – Пожар! В теплице у Франклинов! Говорят, старика чуть не сожгли заживо!

– Не знаю, – безразлично, стараясь придать голосу усталую дремучесть, откликнулась Пенелопа и продолжила свой путь, на ходу пытаясь рукавом стереть сажу с лица. На ней ее было не так много, как на Агате и Элвуде, но все же лучше было перестраховаться, дабы избежать лишних расспросов.

Миссис Хэдфилд, в этот вечер добровольно взявшая на себя функции живого новостного бюро, проводила Пенелопу разочарованным и слегка обиженным взглядом, будто та намеренно лишила ее драгоценной детали для будущего рассказа. Затем она, фыркнув, решительно зашагала дальше, к следующим домам, где ее ждали куда более благодарные слушатели.

Когда Пенелопа наконец добралась до своего дома, ночь уже полностью опустилась на деревушку, превратив знакомые улочки в подобие театральных декораций, подсвеченных редкими фонарями. Она подошла к своей двери и с наслаждением вдохнула знакомый уютный аромат сада – смесь влажной земли, ночных фиалок и чего-то неуловимо родного.

Достав из кармана платья холодный ключ, она уже поднесла его к замочной скважине, как из густой темноты кустов справа донесся протяжный, совершенно не мелодичный звук. Это было не мяу, а нечто среднее между утробным ворчанием и укоризненным стоном.

Сэр Персиваль заждался. Сэр Персиваль был глубоко возмущен.

Требовательный басистый стон повторился ровно четыре раза, пока ключ с лязгом поворачивался в замке, а Пенелопа, толкая дверь плечом, рассыпалась в сбивчивых извинениях:

– Прости, прости, мой хороший, знаю, что опаздываю… Ужасный день… Сейчас же все будет, обещаю…

Дверь поддалась, и в проем метнулся темный силуэт, громко бурча и потираясь о ее щиколотки с такой силой, что Пенелопа едва удержалась на ногах.

В помещение он зашел первым, важно размахивая своим пушистым хвостом, похожим на пышный букет из рыжих георгин и бархатистых ноготков. Пенелопа, наконец переступив порог, с наслаждением вдохнула воздух дома – густой, теплый коктейль из ароматов воска для дерева, сушеной лаванды, влажной земли из горшков с рассадой и того неуловимого уюта, который накапливался годами в стенах этого старого дома.

Скинув туфли, она босыми ногами прошла по прохладному полу в сторону кухни, к шкафчику, где хранились банки с кошачьим кормом. Достала небольшую фарфоровую мисочку с синим ободком, насыпала в нее горку хрустящих золотистых гранул с запахом лосося и поставила на привычное место у стены.

– Персик, угощение! – позвала она, ожидая, что кот тут же материализуется из темноты и набросится на еду.

Но вокруг царила тишина. Мисочка стояла нетронутой.

– Персик! – громче крикнула Пенелопа в пустое помещение, и ее голос прозвучал странно солидно в тишине. – Куда ты делся? Ты что, обиделся? Вот же, еда!

Ответа не последовало. Легкая тревога защемила сердце Пенелопы. Она нахмурилась, подошла к тяжелой входной двери, ведущей прямо в помещение магазина, и распахнула ее.

Протяжный, но на этот раз не обиженный, а скорее гордый, исполненный любопытства и некоего торжества мяу прозвучал прямо у ее ног.

Сэр Персиваль сидел на крылечке, вытянувшись в важной позе, как лев на гербе. А перед его лапами, аккуратно положенный на каменную ступеньку, лежал предмет, от которого у Пенелопы перехватило дыхание.

Это была небольшая стеклянная ампула, наполовину заполненная белым порошком. Она была запаяна, но на одном конце виднелся крошечный след воска или сургуча.

Проснувшись на следующее утро, Пенелопа, не дожидаясь музыкальных или не очень звуковых сигналов от Сэра Персиваля, первым делом насыпала ему двойную порцию еды. Она вполне допускала, что сегодня снова может задержаться, и, дабы не провоцировать своего титулованного кота на многочасовые вокальные рулады, решила позаботиться об этом заранее.

Сегодня она снова не планировала открывать двери своего цветочного магазина для посетителей. И, к собственному удивлению, внутри себя честно признавалась, что ее это совершенно не тревожит и не расстраивает. Запах роз и лилий, обычно даривший ей такое спокойствие, сейчас казался менее важным, чем запах старой бумаги в библиотеке и едкий шлейф от вчерашнего пожара.

Почистив зубы и приняв бодрящий душ, смывавший остатки усталости и мыслей о стеклянной ампуле, Пенелопа оделась потеплее – октябрьское утро было по-настоящему прохладным – и направилась в фруктовую лавку. Лавка принадлежала миссис Гловер и находилась в относительной близости от ее дома-магазина.

Впрочем, в Розмари-Хилл все находилось в относительной близости друг от друга – по крайней мере, так ей казалось раньше. До того, как карта ее знаний о деревне неожиданно расширилась новыми постройками и чайной Элдриджа, и до того, как жизнь деревни закипела совершенно необычными, тревожными и нетипичными для ее традиционного мирного уклада событиями.

Миссис Гловер была дамой пожилой, а пожилые люди, как известно, часто страдают бессонницей. Соответственно, миссис Гловер открывала свою фруктовую лавку, как только просыпалась. Она могла открыться и в четыре часа утра, но никогда не позже половины седьмого, что в нынешних обстоятельствах было Пенелопе очень на руку.

Дверь магазинчика, подвешенная на старомодной пружине, мягко прозвенела, впуская Пенелопу в небольшое уютное пространство, где пахло спелыми фруктами, свежей зеленью и сушеными травами. Миссис Гловер явно обладала особым видением и несомненным талантом. Овощи и фрукты в ее лавке покупали не только потому, что это была единственная лавка в деревне. Пенелопа с уверенностью могла бы утверждать, что, если бы миссис Гловер оказалась в большом городе, она бы составила серьезную конкуренцию многим фешенебельным гастрономам.

Это чувство вкуса проявлялось во всем. На светлых побеленных стенах висели небольшие акварельные картинки в тонких деревянных рамках под стеклом. На них были запечатлены сочные полевые маки, нежные веточки сирени, идеально круглые яблоки с капелькой росы. Они были так тонко и с такой любовью выписаны, что идеально дополняли интерьер, будто вырастая из самого духа лавки – такого же сочного, натурального и полного скромной, но совершенной красоты.

В самом центре небольшого помещения, подобно произведению искусства, возвышалась пирамида. Ее основание было сложено из тыкв и кабачков, крупных и солидных. Следующий ярус занимали апельсины и мандарины, их оранжевые и желтые бока создавали теплое, почти светящееся пятно. И среди этого рыжего великолепия, будто капельки росы, были разбросаны зеленые яблоки сорта «гренни смит» – их кислотно-зеленая кожура идеально оттеняла теплоту цитрусовых. Чуть поодаль, на «овощной» грани пирамиды, темно-зеленые бугристые огурцы контрастировали с гладкими боками тыкв, создавая причудливый и сложный орнамент.

На третьей грани пирамиды, обращенной к прилавку, находилось царство орехов. Это был мир текстур и приглушенных, благородных оттенков. Внизу, создавая устойчивое основание, лежали тяжелые, в прочной скорлупе, грецкие орехи, похожие на старинные деревянные шары. Выше, насыпанные в плетеные корзинки из тонкой лозы, располагался гладкий, словно отполированный, фундук и более вытянутый, заостренный миндаль. Их молочно-коричневые скорлупки отливали матовым бархатом. А самым верхним ярусом, словно драгоценные самоцветы в оправе из более простых камней, громоздились кедровые орешки в своих темных смолистых шишках и рассыпались золотистые ядра кешью, своей нежной изогнутой формой напоминающие миниатюрные полумесяцы.

Вся эта композиция из фруктов, овощей и орехов представляла собой не просто витрину, а настоящую осеннюю поэму, сложенную не словами, а формами, цветами и ароматами.

– Здравствуй, Пенни! – воскликнула миссис Гловер, едва Пенелопа переступила порог. Ее голос, густой и сладкий, как патока, заполнил все пространство лавки. – Как ты, моя дорогая? Как твои дела? Все у тебя хорошо?

– Да, все отлично, миссис Гловер, – вежливо, но сдержанно ответила Пенелопа, направляясь к полкам с фруктами.

Она была хорошо к ней настроена и в глубине души искренне восхищалась ее художественным вкусом, превращавшим обычную торговую точку в осеннюю выставку. Однако Пенелопа прекрасно понимала, что миссис Гловер – не просто радушная хозяйка, но и живой, дышащий информационный центр, главный сплетник Розмари-Хилл. Она была ключевой частью великого деревенского трио, неформально известного как «ГПХ» – Гловер-Поттер-Хиггинс. Эта троица могла бы дать фору любому отделу новостей по скорости распространения информации, а их способность из зернышка простого факта вырастить пышное дерево невероятных домыслов вызывала бы профессиональную зависть у писателей-фантастов.

И сегодня Пенелопа абсолютно не хотела вступать с ней в пространные диалоги. Одно неосторожное слово – и к вечеру по деревне уже бы ползла увлекательная сага о том, как Пенелопа Дэй лично тушила пожар голыми руками, а потом унесла с собой загадочный сверкающий артефакт, вокруг которого теперь пляшут все местные несчастья.

Словно бы прочитав ее мысли и решив пойти наперекор, миссис Гловер, уперевшись локтями в прилавок, тут же затараторила, понизив голос до конспиративного шепота:

– Ты слышала о вчерашнем пожаре? Ты знала, что произошло? А ты знала, чья это была теплица? Это же была теплица Франклинов! Представляешь? Говорят, короткое замыкание. Короткое замыкание… – Она многозначительно покачала головой, и ее глаза расширились. – Странное совпадение, не находишь? Сначала Джон-младший при загадочных обстоятельствах, а теперь вот старик Франклин – чудом остался жив. Говорят, на скорой взяли целых трех человек, – продолжила миссис Гловер, смакуя каждое слово. – Я знаю, что там был Джон Франклин-старший, бедняга Гарри, а кто еще, я даже не представляю. – Она сделала драматическую паузу, прищурившись. – Возможно, слухи о том, что у Франклина есть любовница, правдивы.

В этот момент Пенелопа, перебирающая авокадо, слегка насторожилась. Она-то знала, что третьим человеком в карете скорой помощи была Агата. Однако искаженная информация миссис Гловер могла оказаться ценной.

– Вы думаете, там была какая-то женщина? – спросила Пенелопа, стараясь, чтобы голос звучал лишь как вежливое любопытство.

– Не думаю, а знаю! – миссис Гловер понизила голос до конспиративного шепота. – Это точно была женщина. А то, что у Франклина роман, знали давно. Правда, большинство подозревали, что это Саманта.

– Саманта? – повторила Пенелопа, искренне удивившись.

– Да-да, сестра Гарри! – выдохнула миссис Гловер, словно сожалея об извечных человеческих слабостях. – Ну, знаете, порой случается, что хозяин влюбляется в свою горничную. Тем более он человек солидный, неженатый, может себе позволить. Хотя, – она кивнула в сторону акварелей на стене, – судя по ее картинам, душа у девочки тонкая, романтичная. Цветы-то какие выписывает! Небось, и впрямь могла вскружить голову даже такому солидному мужчине. Но, насколько я знаю, Саманта в полном порядке. Поэтому, возможно, девочку зря все это время окружали сплетни.

– Все может быть, – согласилась Пенелопа, стараясь продемонстрировать ровно столько вежливого интереса, чтобы не прерывать поток, но и не поощрять его. Она переложила отобранные фрукты на старомодные латунные весы.

– А это ты для кого, моя хорошая? – тут же поинтересовалась миссис Гловер, с любопытством разглядывая ассортимент.

– Для себя, – ответила Пенелопа и, встретившись с хозяйкой взглядом, слегка приподняла бровь и улыбнулась. Словно бы давая понять, что она – взрослая, самостоятельная женщина и вполне может позволить себе съесть такое количество фруктов в одиночку, без всяких романтических или семейных поводов.

– Ну и правильно, моя дорогая! – одобрительно воскликнула миссис Гловер, сгребая покупки в бумажный пакет с шуршащим энтузиазмом. – Витаминки всем нужны. Особенно в такую тревожную пору.

Пенни поблагодарила миссис Гловер, расплатилась и направилась к единственной в деревне автобусной остановке.

Дважды в день из Розмари-Хилл в Сент-Мэри-Кроу ходил автобус. Это был старый, видавший виды, слегка потертый, но все еще бодрый перевозчик, чей дизайн явно относился к более ранней эпохе. Пенелопа рассчитала время так, чтобы прийти как раз к его отправлению, и не успела даже как следует замерзнуть в это прохладное октябрьское утро.

Розмари-Хилл был для автобуса проходным пунктом, и Пенелопа рассчитывала, что будет ждать в одиночестве. Однако ее ожидал сюрприз: на остановке стояло еще четыре человека. Пожилая женщина с авоськой, молодая мама, качающая на руках закутанного ребенка, и мужчина в рабочей куртке. Никого из них Пенелопа не знала. И, что поразительно, эти четверо между собой тоже никак не переговаривались, каждый был погружен в свои мысли. Разве что ребенок, возможно, просто спал.

Когда подъехал старенький автобус и с пневматическим вздохом раскрыл перед ними свои двери-гармошку, он оказался наполовину заполнен. Пять новых пассажиров молча заняли свободные места. Пенелопа, устроившись у окна, задумалась: то, что происходило в ее жизни сейчас, вопреки всей трагичности и мраку, приносило странное, почти тревожное ощущение пользы. Она не испытывала ни малейшей радости от смерти Джона Франклина или от пожара, опалившего теплицу его отца. Однако ясно чувствовала, как невидимые стены ее собственного мирка – стены, возведенные горем и рутиной, – дали трещину.

Сквозь эти трещины хлынул целый поток нового: Агата с ее острым умом и странной библиотекой, Элвуд Элдридж с его химическими формулами и чайной лавкой, даже эти незнакомые лица в автобусе. Ее мир, который она сама когда-то, почти незаметно для себя, сжала, снова начал расширяться. И это расширение, пусть и вызванное печальными событиями, было нужно ей, как глоток свежего воздуха после долгого пребывания в душной комнате.

В этих смешанных чувствах – вины за почти что благодарность судьбе и надежды на что-то новое – она провела всю дорогу. Путь до Сент-Мэри-Кроу был достаточно долгим, и Пенелопа, убаюканная монотонным гудением двигателя и ритмичным покачиванием, даже ненадолго вздремнула, укрывшись от собственных противоречивых мыслей в коротком забытьи.

– Главный госпиталь Сент-Мэри-Кроу! – прогудел водитель зычным, привычным к объявлениям голосом, вырывая Пенелопу из дремы и грез.

Двери автобуса с шипением распахнулись. Заспанная и немного разбитая, Пенелопа почти кубарем вывалилась на асфальт и замерла, вперившись в монументальное здание. Прямо перед ней высился главный госпиталь Сент-Мэри-Кроу – монументальное, солидное строение своей эпохи. Это была типичная трехэтажная коробка из бледно-желтого кирпича, чей утилитарный дизайн говорил о функциональности, а не о красоте. Фасад был расчерчен бесчисленными прямоугольниками окон в тонких, выцветших от времени деревянных рамах. Центральный вход, куда вели невысокие широкие бетонные ступени, был отмечен массивным, но простым темно-бардовым козырьком. Под ним виднелись тяжелые двустворчатые двери, которые ежедневно пропускали через себя десятки людей.

Зайдя внутрь, Пенелопа сразу же двинулась к стойке регистрации. Ее встретил знакомый больничный воздух: стерильный, с примесью хлорки, сладковатого лекарственного сиропа и старого линолеума. Помещение было просторным, но обшарпанным: выцветшие стены цвета заплесневелого йогурта, длинные скамейки из потертого темно-коричневого дерева. Гулкое эхо отражалось от кафельного пола. Напротив входа висело большое расписание приемов, напечатанное на листе ватмана, кое-где подклеенное скотчем.

– Здравствуйте, я хочу навестить мисс Агату Уиллер, – обратилась она к администратору.

– Часы посещения начнутся только через час, – скрипучим, безразличным голосом ответила ей полноватая женщина. Ее лицо было бледным и несколько расплывчатым: брови и ресницы были практически незаметны, будто выцвели от многолетнего ультрафиолетового света, исходившего от ламп кварцевания. Зато усталость и легкая отрешенность читались на лице очень явственно.

– Могу я, пожалуйста, пройти к ней? – вежливо улыбнулась Пенни своей самой обворожительной улыбкой, вкладывая в нее всю надежду.

Женщина за стойкой, кажется, смягчилась на полградуса.

– Степень родства? – спросила она, устало глядя на стопки бланков перед собой.

Пенелопа слегка задумалась. В дочери она Агате точно не годилась. Поэтому, не моргнув глазом, представилась:

– Сестра.

К счастью, никаких подтверждающих документов администратор требовать не стала, лишь тяжело вздохнула и что-то написала в журнале.

– Палата номер 311, третий этаж, после лестницы по коридору налево, – проговорила она, уже глядя куда-то мимо.

– Большое спасибо! – искренне сказала Пенелопа и, стараясь не выдавать волнения, направилась к лестнице.

Поднимаясь по узкой, вылинявшей от времени лестнице, Пенелопа не встретила ни единого посетителя или сотрудника. Однако стоило ей толкнуть массивную дверь в отделение пульмонологии и токсикологии, как на нее обрушилась настоящая волна утренней больничной суеты.

В нос ударил сложный букет: острый запах антисептика смешивался с нотами хлорки и сладковатым духом каши и тушеной моркови из пищеблока, а под всем этим сквозил едва уловимый, но стойкий запах лекарств и человеческой слабости. Звуковой фон был не менее насыщен. Гулкий топот санитарок, шарканье тапочек выздоравливающих пациентов, направлявшихся на завтрак, металлический лязг подносов, сдавленный кашель из-за дверей и ровный, деловой гул голосов врачей и медсестер сливались в одно непрерывное больничное звучание. Врачи в темно-синих халатах сновали туда-сюда с озабоченными лицами, а белые халаты младшего персонала мелькали, как всполохи света, в полумраке.

Палата 311 оказалась почти в самом начале коридора. Пенелопа толкнула дверь, и ее взору открылась унылая, но до боли знакомая картина. Небольшая палата на четыре кровати, большое окно с давно не мытыми стеклами, сквозь которые лился тусклый, рассеянный осенний свет, и светло-зеленые стены цвета выцветшего салата, давно потерявшие всякую жизнерадостность. Две кровати стояли пустые, застеленные идеально гладко. Третья, хотя и была без обитателя, казалась обжитой: на прикроватной тумбочке красовалась одинокая кружка, а простыня лежала скомканной, будто кто-то только что поднялся.

Но в дальнем конце палаты, у самого окна, где стояла четвертая кровать, царил совершенно иной мир. Здесь был островок неожиданного тепла и странного, почти домашнего уюта. Агата, видимо, не успела и, вероятно, не планировала как-то обживать это казенное пространство, но сам ее вид, сама ее поза излучали такое спокойствие, что казалось, будто она согревает все помещение. Она полусидела, обложившись несколькими больничными подушками. На ее макушке, словно два круглых блюдца, покоились очки для дали. В них отражался тусклый свет из окна, отчего стекла казались двумя крошечными неяркими солнышками, пойманными в ловушку. На самом кончике носа балансировали строгие прямоугольные очки для чтения.

На Агате был стандартный больничный халат из грубой ткани, однако длинный пояс, предназначенный для завязывания сзади, она повязала на манер изящного банта на боку. Ее темные волосы были собраны в небрежный, но поразительно элегантный пучок, из которого живописно выбивались несколько прядей. Она удивительным образом выглядела стильно, даже лишенная своего фирменного цветастого гардероба. В руках она держала потрепанный томик в мягкой обложке – один из тех бестселлеров, что кочевали по больничной библиотеке. Это был роман Агаты Кристи «Убийство в “Восточном экспрессе”» – ирония этого выбора в текущих обстоятельствах не ускользнула от Пенелопы.

На прикроватной тумбочке, рядом с кружкой, громоздилась настоящая башня из книг. Их было полтора десятка, не меньше. Корешки пестрели разными цветами и названиями, создавая хаотичный, но притягательный коллаж. Создавалось впечатление, что Агата за ночь методично и целенаправленно разорила всю скромную больничную библиотеку, подчистую вынеся оттуда все, что показалось ей хоть сколько-нибудь стоящим. Стопка угрожающе кренилась, и, казалось, одно неловкое движение – и бумажная башенка обрушится на кафельный пол.

– Агата! – воскликнула Пенелопа, не скрывая облегчения при виде того, что та не только в сознании, но и явно в здравом уме сидит, устроившись с книгой.

– Мисс Дэй! – Агата подняла взгляд над прямоугольными стеклами очков, и в ее глазах мелькнула знакомая искорка живого интереса. – Как кстати. Я как раз остановилась в Белграде, и у господина Пуаро, признаться, пока нет ни единой стоящей теории. Надеюсь, у нас с вами ситуация обстоит куда более перспективно?

Пенелопа ощутила странный, почти неуловимый укол где-то в районе сердца. Агата, назвав ее формально, по фамилии, мгновенно создала дистанцию и тут же направила разговор в строгое русло их совместного расследования. Впрочем, это мимолетное чувство – была ли это обида или просто досада – растаяло так же быстро, как и появилось. Пенелопа улыбнулась, принимая предложенные правила. Возможно, именно такая, четкая и лишенная сантиментов, позиция и была им сейчас нужна.

– Сложно сказать. Поэтому я здесь, – ответила она, и ее голос прозвучал мягче, чем она ожидала. – Без вас мне трудно обрисовать всю картину. У меня есть кусочки пазла, но они никак не хотят складываться.

Пенелопа подошла к кровати и попыталась пристроить бумажный пакет с фруктами на уже перегруженную прикроватную тумбочку. Однако задача оказалась невыполнимой – каждое движение грозило обрушить хлипкую башенку из книг. Агата отложила «Убийство в “Восточном экспрессе”», обеими руками аккуратно обхватила шаткое сооружение и, как опытный архивариус, бережно переложила его на пол у кровати, точно воспроизводя хаотичный порядок из своей библиотечной кельи. На освободившееся пространство Пенелопа водрузила пакет, из которого тут же повеяло сладковатым ароматом спелых фруктов, странно контрастирующим с больничными запахами. Осторожно присев на краешек кровати, она приготовилась слушать.

– Ну-с, – заговорила Агата, спуская круглые очки с макушки на переносицу и водружая на освободившееся место строгие прямоугольники. Ее взгляд стал острым и сосредоточенным.

– Сначала вы, – мягко, но настойчиво парировала Пенни, не теряя улыбки. Она чувствовала, что история из первых уст важнее. – Расскажите, что вы делали там, внутри, с мистером Элдриджем.

– Благодарю за новый мозаичный фрагмент, мисс Дэй. Теперь я знаю фамилию моего временного коллеги, – сказала Агата, и в ее голосе послышалась легкая улыбка.

– Элвуд, – подсказала Пенелопа.

– Теперь и имя, – кивнула Агата и, сняв очки, потерла переносицу. Стеклянные линзы на мгновение задержались в ее пальцах, отражая тусклый свет. – Что ж. Ситуацию можно было описать как классический конфликт между водой и огнем, где последний явно имел фору. Мистер Элдридж, однако, оказался человеком, знакомым с третьим, менее очевидным вариантом.

Она поправила очки.

– Сначала я, как и полагается профану в подобных вопросах, предположила, что в обеих его емкостях, тех, с которыми он выбежал из своей подсобки, находится вода. Ошиблась. В одной действительно была вода – для элементарного охлаждения и смачивания ткани. Во второй же содержался белый, похожий на муку порошок. Его действия были методичны и лишены паники, – продолжила Агата, ее пальцы слегка постукивали по одеялу, будто перечисляя пункты. – Во-первых, он быстро смочил куски плотной ткани из своих карманов и велел мне защитить дыхательные пути, прежде чем мы сделали хотя бы шаг в сторону дыма. Разумная превентивная мера, которую я, увы, не предусмотрела бы.Во-вторых, он вел разведку. Не бросился слепо в эпицентр, а двигался вдоль стены, оценивая структуру пламени и ища его источник.В-третьих, лишь убедившись, что пожар локализован в одной части теплицы и имеет характер тления, он применил свой порошок, создав химический барьер и лишив огонь доступа к кислороду на молекулярном уровне, если говорить его же языком. И только в-четвертых, когда непосредственная угроза распространения была нейтрализована, мы начали поиски пострадавших, двигаясь от периферии к центру, туда, где дым был гуще. Именно там мы и нашли мистера Франклина.

Пенелопа слушала, не перебивая.

– Франклин лежал без сознания, лицом вниз, – продолжила Агата, и ее взгляд стал отстраненным, будто она снова видела ту сцену. – Я пока не знаю, важная ли это деталь или просто случайность падения. Сначала мы вместе протащили его ближе к выходу, в зону, где воздух был чище. Затем Элдридж закутал ему лицо смоченной тряпицей, чтобы хоть как-то защитить дыхательные пути от дыма. Молодого Томпсона нигде видно не было. И мне очень жаль, – ее голос на мгновение дрогнул, стал тише, – что нам не хватило внимательности, времени или просто удачного угла обзора, чтобы заметить его сразу. Мы были сосредоточены на том, что было прямо перед нами – на пламени и на первом пострадавшем.

Агата смолкла. Она явно испытывала чувство вины, и ее подавленная поза и опущенный взгляд вдруг живо напомнили Пенелопе Элдриджа, который так же сокрушался о Гарри, сидя у дымящихся развалин. Параллель возникла сама собой, но реакция у Пенни на нее была разной. Агате она доверяла безоглядно, инстинктивно, хотя и не могла бы толком объяснить почему. А вот похожая эмоция со стороны Элдриджа вызвала прилив глухого подозрения.

– Блины у него были вкусные, – вдруг сказала Агата несвойственным ей мягким тоном. Лицо ее приняло довольное, отстраненное выражение, и во второй раз за короткий промежуток времени она показалась Пенелопе похожей на Элдриджа – на этот раз странной внутренней сосредоточенностью на чем-то простом и хорошем.

– Была еще пробирка, – произнесла Пенелопа, с легкой горечью вырывая Агату из приятных мыслей.

– Какая пробирка? – Агата мгновенно вернулась в привычное русло, и ее взгляд снова стал острым.

Пенелопа рассказала ей о находке Персиваля.

– Причем совершенно непонятно, откуда он ее приволок. Если с перчаткой все было более-менее ясно – кот находился в районе холма, где был конкурс и награждение, и принес оттуда обычную рабочую садовую перчатку. Но в этом случае я в растерянности. Мой дом далеко от пожарища, от чайной мистера Элдриджа, от медпункта миссис Хорнсберри. Но… мисс Уиллер… – Пенни в отчаянии посмотрела на Агату в поисках понимания.

– Вам кажется странным, что в день нашего такого… насыщенного знакомства с химиком Сэр Персиваль приносит к вашему порогу предмет, похожий на собственность ученого, – произнесла Агата, формулируя мысль за нее.

Пенелопа кивнула. Внутри все сжалось. Некоторое время обе молчали. Агата теребила свой импровизированный бант на больничном халате. Пенелопа следила за полоской света на противоположной от кровати стене, которая медленно, как ртутный столбик, ползла вверх. Когда она только приехала в больницу, погода была пасмурна. Теперь же, когда время близилось к полудню, октябрьское солнце вырвалось из-за туч, и его косой золотистый луч, пробиваясь сквозь высокое пыльное окно, щекотал стену напротив.

Дверь палаты внезапно распахнулась, впустив вместе с порывом прохладного воздуха из коридора полную женщину в ярко-розовых домашних брюках, цветастом джемпере и пушистых тапочках, похожих на головы двух рыжих лисиц.

– Агата, дорогая! – воскликнула она звучным, грудным голосом. – Как твое самочувствие? Все еще кашляешь?

– Отлично, Джинна, спасибо, – ответила Агата, и ее тон мгновенно стал ровным, светским. – Это Джинна, моя соседка по палате, – сказала она, обращаясь к Пенелопе, а затем кивнула в ее сторону. – А это мисс Дэй.

Пенни вновь ощутила короткий укол какого-то странного, холодного чувства.

– Здравствуй, милая, – проворковала Джинна, оценивающе оглядев Пенелопу. – Агата, напоминаю на всякий случай, что скоро на процедуры.

– Конечно, дорогая, я не забыла. Пойдемте, мисс Дэй, я вас провожу до выхода.

Агата медленно, с явным усилием приподнялась с кровати и издала при этом сдавленный, слегка кряхтящий звук, который она тут же попыталась скрыть легким откашливанием. Пенелопа поняла, что как бы мисс Уиллер ни бравировала своей собранностью и не держала осанку, тушение пожара и дым дались ей не просто. Она попросту пересиливала боль и усталость. Холод внутри Пенелопы растаял, уступив место внезапному теплу и сочувствию.

Пенелопа встала с края кровати и направилась к двери. Агата неловко влезла в больничные матерчатые тапки и вышла следом. На пороге она обернулась, кивнула Джинне и тихо затворила дверь палаты, отделяя их от уютного беспорядка с книгами и фруктами.

Больничный коридор был наполнен резким светом, который лился из высоких окон, выстроившихся по левой стене. Пробивавшийся сквозь не слишком чистые стекла, он ложился на линолеум яркими пыльными прямоугольниками, в которых медленно кружились миллионы микроскопических пылинок. По правой стене тянулись потертые до сероватого оттенка двери палат, на каждой – табличка с номерами и фамилиями пациентов. Между ними возвышались громоздкие тележки с пустыми подносами, каталки, на одной из которых, свернувшись калачиком, дремала сиделка в белом халате, и металлические стойки для капельниц, похожие на безжизненных тонких роботов.

Примерно в середине коридора, возле стойки постовой медсестры, кипела жизнь. Медсестры в белых халатах сновали туда-сюда, звеня стеклянными шприцами на металлических подносах. У стойки, опираясь на палочку, стоял старик в полосатой пижаме и что-то с жаром доказывал уставшей сестре с арифмометром. Две санитарки, громко обсуждая последние сплетни, катили пустую каталку, ее колеса отстукивали по стыкам линолеума четкий, механический ритм.

Напротив палат, по левой стороне, были процедурные кабинеты. Из одного вышел бледный мужчина, прижимающий к локтю ватку, и, пошатываясь, побрел к своей палате. Из другого доносился прерывистый глухой кашель и спокойный голос врача. Пенелопа открыла было рот, чтобы попрощаться с Агатой у выхода, однако та смотрела куда-то поверх ее плеча, сосредоточенно вглядываясь в длину коридора.

– Пойдемте-ка поищем палату мистера Томпсона, – тихо, но твердо произнесла Агата, щурясь теперь в дальний конец, где солнечный свет уже начинал таять в сумеречной тени лестничного пролета. Пенни внутренне удивилась и ощутила легкий укор собственной невнимательности. Как она сама не додумалась? Гарри, конечно же, тоже здесь. Его можно было расспросить о пожаре, если он, разумеется, будет в состоянии говорить.

– А что насчет мистера Франклина-старшего? – спросила Пенелопа, понизив голос. – Он ведь тоже здесь?

Лицо Агаты приняло озабоченное выражение.

– Он в другом отделении. Пока рано что-то заявлять, но, вроде, все неплохо. Сейчас главное – поговорить с тем, кто был внутри и может рассказать, что там произошло. Пока детали свежи. И я бы хотела извиниться перед ним лично, – продолжила Агата, – может даже… задать пару вопросов. – Ее глаза блеснули за блюдцами очков.

Не дожидаясь возражений, Агата развернулась и пошла направо по коридору, прочь от выхода. Пенелопе ничего не оставалось, как последовать за ней. Они шли мимо хлопающих дверей процедурных, мимо проносящихся с подносами санитарок, мимо притихших у окон пациентов в халатах, внимательно рассматривая таблички на дверях. Вскоре им попалась дверь, на бледно-зеленой табличке которой под цифрой «325» были выведены три фамилии: Кроу, Карвер и Томпсон.

– Вот и наш Гарри, – шепнула Агата больше себе, чем Пенелопе, и без лишних церемоний слегка приоткрыла дверь в мужскую палату.

Она ничем существенно не отличалась от женской и тоже была заселена лишь наполовину. Одна из четырех коек была застелена свежим, жестко отглаженным постельным бельем, образующимбезжизненные прямоугольные бугры. На трех других лежали пациенты.

В левом дальнем углу, у окна, громко и свистяще храпел тучный мужчина, полностью укрытый зеленым байковым одеялом и похожий на некий дремлющий оплывший холм. На кровати ближе к двери, отвернувшись к стене, тихонько посапывал худенький старичок. В правом же углу, у противоположной стены, опираясь на гору подушек, сидел, уставясь на тучного соседа, Гарри Томпсон. Он выглядел куда лучше, чем можно было ожидать после вчерашнего: ни особой бледности, ни изможденности, лишь обычная для него ссутуленная поза и привычное настороженное выражение лица.

– Мистер Томпсон, можно к вам на минутку? – произнесла Агата, переступая порог палаты. Мужчина под одеялом громко всхрапнул. Старик не отреагировал.

Гарри резко повернул голову. Его взгляд, блуждавший по осенним кронам за стеклом, стал острым и сосредоточенным.

– Кто вы? – спросил он без тени вежливости. Говорил он довольно громко, вероятно, чтобы перекрыть размеренный храп соседа.

– Меня зовут Агата Уиллер, а это мисс Дэй. Мы приходили на помощь вчера в теплице.

– Здравствуйте, – тихо, почти шепотом добавила Пенелопа. Они с Гарри никогда лично не общались, хоть и жили в одной деревне не один год. Его молчание повисло в воздухе выжидающим комом.

Агата, очевидно, расценила его как приглашение. Не смущаясь, она проследовала вглубь палаты, взяла два стула с плетеными сиденьями, стоявших у пустой койки, и уверенно опустилась на один из них, поставив стул прямо напротив Гарри. Пенелопа последовала ее примеру, примостившись на краешке второго стула, стараясь не скрипеть ножками по полу.

– Прежде всего я хочу извиниться перед вами, – начала Агата, сложив руки на коленях. – Я очень сожалею, что мы не заметили вас в теплице сразу. И я искренне рада, что вы в порядке.

Ее голос звучал мягко и, как показалось Пенелопе, совершенно искренне. Однако выражение на лице Гарри Томпсона не изменилось. Его маленькие, близко посаженные глаза, устремленные на Агату, казались застекленевшими, лишенными всякого отклика на ее слова.

– Ничего, – отрывисто произнес он после короткой паузы. – Я в порядке.

– Мистер Элдридж также выражает свое искреннее раскаяние, – продолжила Агата, но в этот момент Гарри перебил ее. Что-то дрогнуло в его неподвижном лице, и взгляд внезапно ожил, стал острее.

– Элдридж? Владелец чайной? Он был с вами?

– Да, – подтвердила Агата. – Он помогал тушить пожар и вытаскивать мистера Франклина.

Гарри замолчал. Его пальцы левой руки, лежавшей поверх одеяла, слегка постукивали по хлопковой ткани, будто отбивая невидимый нервный ритм. Пенелопа, следуя внутреннему импульсу, перевела взгляд с его лица на угол палаты, где стояла кровать. Так же, как и Агата, как и все временные обитатели больницы, Гарри успел оставить в этом безликом пространстве свой отпечаток, несмотря на краткость пребывания. Но если след Агаты был хаотичным, теплым и интеллектуальным, отмеченным беспорядочными стопками книг, ароматом фруктов, то его говорил о холодной, почти воинственной упорядоченности.

Книг не было. Рядом с кроватью, на прикроватной тумбочке из светлого дерева, стоял только больничный графин с водой и единственный, абсолютно пустой стакан. Ни крошек, ни пятен. Рабочая роба, в которой его, вероятно, доставили, была не брошена на стул, а аккуратно сложена в почти правильный прямоугольник и лежала на сиденье. Рукава были подвернуты внутрь, а сама ткань, даже закопченная и пропахшая дымом, казалась нарочито выровненной по швам. Рядом с ней параллельно краю стула лежал кожаный ремень, свернутый в тугую ровную петлю пряжка к пряжке. Даже шнурки от его ботинок, стоявших под кроватью, были не просто развязаны, а свернуты вместе аккуратным узлом и положены внутрь, будто готовые к мгновенному использованию или инвентаризации. Ничего лишнего, ничего случайного. Каждая вещь занимала строго отведенное ей место, создавая ощущение не комфорта, а временного, но контролируемого лагеря.

– Я должен сказать вам кое-что, дамы, – Гарри внезапно понизил голос до напряженного шепота. Он слегка приподнялся на подушках и наклонился вперед, приближаясь к Агате и Пенелопе. Его взгляд нервно перебегал с одной женщины на другую. – Мне очень стыдно, и это ужасно, но… – Его голос дрогнул, нарочито смягчился, словно пытаясь наладить доверительный, задушевный контакт, что диссонировало со всей его прежней холодной сдержанностью. – Я думаю, это Элвуд подстроил.

Он выпалил это и уставился сначала на Агату, потом на Пенелопу, внимательно следя за их реакцией. Затем, будто спохватившись, замотал головой и начал суетиться, беспокойно теребя край одеяла.

– То есть, нет, ну… что я говорю… – Его глаза забегали. – Это я… Это я во всем виноват! – И с этим восклицанием он закрыл лицо своими большими грубыми рабочими руками.

– Что вы имеете в виду? – спросила Пенелопа, почувствовав, как у нее похолодели кончики пальцев.

– Я покупаю у него удобрения, – сказал Гарри, и на его лице промелькнуло что-то вроде растерянности, смешанной с неловкостью. – Он раньше работал химиком. На большом производстве, у Корнуэллов. Я не очень понимаю, что он там делал, но дело, видимо, важное. – Томпсон пожал плечами, как человек, не привыкший обсуждать чужие профессиональные детали. – А тут он переехал, открыл лавочку. Мы как-то разговорились. У меня с теплицей хлопот полно, а он в этих делах толк знает. Вот я и стал у него удобрения брать. Для мистера Франклина, для его орхидей. – Гарри на минутку замолчал, и его лицо помрачнело. – Бедный мистер Франклин. Сначала сын, теперь вот это… Господи.

– С мистером Франклином-старшим все будет хорошо, – спокойно заметила Агата.

– Да, слава Богу, – кивнул Гарри, но голос его звучал глухо, словно он думал о чем-то другом. Он снова сосредоточился на рассказе, подбирая слова с тщательностью, которая выдавала в нем скорее педантичного работника, чем искусного лжеца. – Так вот. В прошлую среду мистер Элдридж продал мне очередную партию. Обычный диаммонийфосфат. Но в этот раз он особенно настаивал, чтобы я хранил его правильно. В сухом месте, подальше от влаги, в оригинальной упаковке. Говорил, что в этой партии что-то с добавками, что она нежная, – продолжал Гарри, и его взгляд скользнул в сторону соседа, у которого храпы стали отчетливее. – Я все сделал как он сказал, я всегда все делаю как сказано. Вчера утром я приступил к подкормке. Вскрыл новый мешок, отсыпал мерной кружкой в ведро, как положено… И тут – будто искра. Или вспышка. От самого порошка. Или я даже не понял, откуда. Все произошло мгновенно.

Его историю прервал новый звук из-под зеленого одеяла – уже не храп, а короткий, влажный кашель, тут же подавленный. Пальцы Гарри замерли, перестали постукивать. Он замолчал, и в его глазах читался неподдельный, животный ужас от воспоминания. Пенелопа слушала, и внутри у нее все сжималось. Его рассказ был до мелочей правдоподобен. Он не обвинял Элдриджа напрямую, он лишь скрупулезно излагал факты: химик, особые указания, необъяснимая вспышка. Это была та самая цепочка, которая уже вертелась в ее голове с того момента, как она увидела блеск металла в его кармане. И теперь Гарри, сам того не желая, лишь выстраивал эти звенья в неопровержимый ряд. Химик. Секретный состав. Пожар. Все сходилось. Даже его педантичность, его стремление все сделать по правилам работало против Элдриджа – разве мог такой аккуратный человек ошибиться, если следовал указаниям в точности?

– Я не хочу никого обвинять, клянусь вам! – Гарри всплеснул руками. Он тяжело вздохнул, и его глаза в очередной раз метнулись к тому углу, где храп теперь сменился тихим прерывистым посвистыванием. – Просто… так совпало. Корнуэллы вечно с Франклинами на ножах были, это все знают, и эта история на «Фестивале последней розы» тогда… И тут вот это теперь… – Он умолк, растерянно сжав пальцы. – Я не хочу никого обвинять, честное слово! – повторил он, глядя на женщин умоляющим взглядом. – Но вот так все и было. Я просто рассказал, как было.

Он тяжело вздохнул, будто только что пробежал стометровку, и откинулся на подушки, всем видом показывая полное изнеможение – физическое и моральное.

Когда через несколько мгновений в палату зашел лечащий врач, лицо Гарри мгновенно вновь приняло холодное, отстраненное выражение. Все следы эмоционального напряжения и суеты будто смыло невидимой губкой.

– Мистер Томпсон, пора на процедуры, – строго сказал врач, заглянув в карту. – И время посещений, между прочим, уже окончено, – продолжил он, бросая неодобрительный взгляд на двух женщин у койки.

– Разумеется, доктор. Мы уже уходим, – вежливо ответила Агата, и они с Пенелопой поднялись со стульев.

– Я еду с вами, мисс Дэй. Мне нужна всего минута, чтобы собраться, – сказала Агата в коридоре, решительно направляясь в сторону своей палаты 311. Однако она не успела пройти и десяти шагов, как ее нагнал и перехватил другой врач. Это была суетливая сухопарая женщина с чрезвычайно строгим взглядом за очками в тонкой металлической оправе. Она буквально преградила Агате путь и, несмотря на свою внешнюю хрупкость, посреди оживленного коридора выглядела весьма внушительно, как генерал на поле боя.

– Мисс Уиллер! – произнесла она четко, без тени приветствия. – Согласно графику, вы уже пять минут как должны быть в процедурном кабинете номер три. Немедленно, пожалуйста. Все обсудим потом.

Агате ничего не оставалось, кроме как покориться. Она бросила взгляд на Пенни.

– Вы знаете, что делать, мисс Дэй, – тихо шепнула она ей на ухо. – Жду вас с первыми новостями.

Пенелопа коротко кивнула. Она уже давно превысила все допустимые нормы посещения пациентов и, мало того, умудрилась провести почти что допрос. Чувствуя на себе колючий взгляд худощавого врача, она развернулась и быстрым шагом покинула отделение, оставив за спиной гулкий госпитальный мир с его запахами, звуками и внезапно обрывающимися разговорами.

Сверившись с круглыми часами в холле больницы на первом этаже, Пенелопа не без удивления отметила, что ей нужно поспешить, дабы успеть на последний автобус из Сент-Мэри-Кроу в Розмари-Хилл. Оказавшись на улице, она полной грудью вдохнула прогретый октябрьский воздух с примесью дорожной пыли и направилась к остановке. Ожидание было недолгим. Старенький дребезжащий автобус сине-кремового цвета прикатил в течение двадцати минут.

По дороге, глядя в окно на мелькающие в сумерках поля и перелески, Пенелопа испытывала странное, даже лихорадочное предвкушение и острое желание восстановить справедливость. Слова Гарри вертелись в голове, складываясь в обвинительную речь. Она была готова буквально ворваться в магазинчик Элдриджа и выложить ему все, что услышала, потребовать объяснений. Однако, по мере того как автобус, подпрыгивая на колдобинах, приближался к знакомым перекресткам Розмари-Хилл, ее решимость таяла, уступая место растущему страху и сомнениям. Что, если она ошибается? Что, если ее обуревают лишь подозрения, а реальные улики по-прежнему туманны? Мысли о блестящем предмете в кармане джинсов и ампуле от кота теперь казались шаткими, почти наивными.

Выйдя на нужной остановке, Пенелопа собрала в кулак оставшуюся волю и твердым шагом направилась к чайной Элвуда Элдриджа. С каждым шагом она все меньше отдавала себе отчет в том, что именно собирается ему сказать, и все больше сокрушалась по поводу того, что Агата осталась в больнице. Ее расчетливый, невозмутимый ум и способность задавать точные вопросы пришлись бы сейчас как нельзя кстати. Без нее Пенелопа чувствовала себя кораблем, потерявшим штурвал в тумане. Но отступать было поздно – тусклый свет уже виднелся в окнах «Чайного домика», а ее собственные шаги, отстукивающие по булыжной мостовой, вели ее только вперед.

Приблизившись к входной двери, Пенелопа несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь унять дрожь в кончиках пальцев. Когда сердцебиение чуть-чуть успокоилось, она уверенно постучала в дверь. Ответа не последовало. Пенелопа нахмурилась и вновь постучала, на этот раз сильнее и настойчивее. Внутри царила тишина. Она прильнула к стеклу, пытаясь разглядеть что-нибудь в окне, за которым горел мягкий свет, хотя сумерки еще не сгустились окончательно. Однако световой день заканчивался, и тратить его на бессмысленный стук в пустоту показалось неразумным. Пенни решила обойти «Чайный домик» вокруг.

Она медленно прошла вдоль фасада, внимательно оглядывая ухоженные клумбы с подстриженным самшитом, аккуратно сложенные у стены поленья для камина и запертую на щеколду дверь в подсобку. Ничего необычного – лишь следы тихого, размеренного быта. Обойдя угол, она оказалась у задней части дома, где располагался небольшой, идеально ухоженный сад с аптекарскими грядками и теплицей для трав. Все было на своих местах: лейка у бочки с водой, садовые инструменты, висящие на крючках под навесом, ряды горшков с мятой и чабрецом. Ни намека на суету, беспорядок или что-либо, что могло бы вызвать подозрения.

Тогда, ведомая каким-то внутренним чутьем, Пенелопа решила вернуться на место пожарища. Там-то она и обнаружила своего нового знакомого. Он стоял, сгорбившись, среди почерневших балок и обугленных останков вчерашней катастрофы. В его руках в тонких рабочих перчатках Пенелопа увидела тот самый предмет, который заметила в кармане его джинс, когда они сидели на лужайке после тушения. Это было не лезвие и не пробирка, а изящный инструмент с заостренным концом и каким-то миниатюрным механизмом у рукояти. Элдридж аккуратно, как хирург, погружал его в почву на границе обгоревшего участка, слегка проворачивал и извлекал, рассматривая налипший грунт. Затем он стряхивал образец в небольшую стеклянную пробирку, уже наполовину заполненную другими пробами.

Его движения были методичны и лишены всякой суеты. Он перешел на другое место, к самому, судя по всему, очагу, где почва была выжжена дотла, и повторил процедуру. Иногда он подносил пробирку к последним лучам света, внимательно изучая содержимое.

– Мистер Элдридж, – произнесла Пенелопа.

Химик, погруженный в свои манипуляции, не отреагировал. Его внимание целиком принадлежало пробирке и слоям почвы.

– Мистер Элдридж! – повторила Пенелопа громче, сделав шаг вперед.

Элдридж повернул голову, на секунду застыв, словно его мысленный поток был резко прерван. Его глаза были слегка расфокусированы, он был явно глубоко увлечен процессом и не сразу сообразил, что произошло. Затем взгляд прояснился, и на его лице расплылась широкая, неподдельно радостная улыбка.

– Мисс Дэй! – воскликнул он, быстро направляясь к ней, на ходу убирая свой прибор во внутренний карман куртки и закручивая крышку на пробирке. – Какая неожиданность! Как Агата? Вы ее видели?

– Она в порядке, – сдержанно ответила Пенелопа, не спуская глаз с его кармана. – А что вы делаете?

Элдридж сделал последний шаг и остановился перед ней.

– Собираю пробы почвы и пепла, – прямо ответил он, слегка подняв пробирку, чтобы она увидела темный зернистый образец. – Хочу попытаться выяснить, с чего именно начался пожар и что его подпитывало. Но уже темнеет, – он кивнул в сторону почти скрывшегося за холмом солнца, – и пора заканчивать. Работать в темноте – значит рисковать испортить образцы. – В его голосе прозвучала легкая, почти тоскливая нота сожаления. Он оглядел обугленные остатки теплицы, словно прощаясь с ними до завтра. – Пойдемте ко мне. Хотите поесть? Я как раз собирался ужинать.

– Да! – Согласие вырвалось из уст Пенелопы резко и против ее воли. Она вдруг осознала, что со вчерашнего вечера ничего не ела. С утра, даже не выпив чаю, помчалась в больницу, а вернувшись, тут же отправилась сюда. Желудок предательски сжался от голода. Элдридж улыбнулся, и тень сожаления мгновенно исчезла с его лица, сменившись искренним радушием. Они молча повернулись и направились обратно к «Чайному домику».

Внутри кафе-магазина все было так же, как и вчера: уютно, тепло и светло. Электрическое освещение от старинных ламп под абажурами из желтого стекла делало заведение даже еще более гостеприимным, окутывая каждую вещь мягким золотистым сиянием. Пенелопа села за столик поближе к барной стойке, откуда был виден проход на крохотную кухню, в которой скрылся Элдридж.

Оттуда доносились звуки, складывающиеся в успокаивающую симфонию домашнего вечера: ровное потрескивающее шипение чего-то на сковороде, легкий стук ножа о разделочную доску, мерное бульканье чайника, только что поставленного на плиту. В воздухе витал согревающий душу аромат – густой, насыщенный запах курицы, запекающейся в духовке с травами, смешанный с пряным дыханием лука и моркови, которые Элдридж в этот момент как раз пассеровал. Он двигался по своему маленькому царству с привычной, экономной точностью: одним движением снял крышку с кастрюли, проверил крупу, помешал содержимое сковороды, ни на секунду не теряя ритма. Эта деловая, но совершенно лишенная нервозности деятельность была такой… нормальной. Такой безопасной. Она располагала к тому, чтобы расслабиться, отогнать навязчивые подозрения и просто прислушаться к урчанию в собственном животе.

Вскоре Элдридж показался из кухни, неся в руках широкий деревянный поднос, который он ловко удерживал на ладони. Поднос был тяжело нагружен. В центре красовалась сочная золотисто-коричневая куриная тушка, запеченная до хрустящей корочки, с которой стекал прозрачный ароматный сок. Вокруг нее были разложены яркие овощи – морковь, блестевшая медом, пастернак, подрумянившийся по краям, и пучок темной запеченной зелени. По бокам стояли две простые белые тарелки и два аккуратных набора приборов, свернутых в салфетки.

Пенелопа поблагодарила его и, позабыв про всякую неловкость, почти набросилась на еду. Курица была великолепна: кожица отдавала хрустом под ножом, а под ней скрывалось невероятно нежное, буквально тающее во рту мясо, пропитанное соком лимона и какими-то травами – розмарином, тимьяном и чем-то еще неуловимым.

Ели молча, но это молчание не было неловким. Еда наполняла желудок, а спокойная атмосфера, царившая вокруг, по капле наполняла сознание, вытесняя хаос прошедшего дня. Закончив, Пенелопа откинулась на спинку стула и вздохнула с облегчением.

– Позвольте мне помочь с уборкой, – предложила она, уже протягивая руку к пустой тарелке.

Элдридж мягко, но твердо удержал поднос, улыбаясь.

– Абсолютно исключено, мисс Дэй. Вы – гость, который пережил весьма тяжелые сутки. Мое гостеприимство этим не ограничивается. Уборка – дело пяти минут для того, кто знает, где что лежит. Прошу вас, отдохните.

С этими словами он снова скрылся на кухне, откуда вскоре донеслись звуки льющейся воды и легкого звона посуды. Через несколько минут он вернулся с маленьким подносом, на котором стоял фарфоровый чайник с цветочным узором и такие же чашки. Пахло ромашкой и мятой.

– Я подумал, что-то успокаивающее будет как нельзя кстати, – сказал он, расставляя чашки. – После адреналина всегда нужна небольшая передышка. Так как чувствует себя мисс Уиллер? – спросил Элвуд, аккуратно разливая по чашкам янтарную жидкость, от которой тянуло теплым паром и запахом сушеных трав.

– Неплохо, но не так хорошо, как хотелось бы, – ответила Пенелопа, уже расслабленная и благодушная после ужина. – Она ведет себя так, будто в полном порядке, но врач сегодня ее не пустил вернуться в Розмари. Настаивает на еще одном дне наблюдения.

– Она прямо сегодня хотела выписаться? – Элдридж улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то вроде тихого восхищения этой решимостью.

– Да, мы собирались… – Пенелопа запнулась, впервые с момента входа в чайную вспомнив истинную цель своего визита. Под уютным покровом сытости и покоя подспудная тревога снова дала о себе знать. – Мы, в общем… – она неловко поправила салфетку.

Элдридж не подгонял ее, не перебивал. Он просто сидел, держа свою чашку, и выжидательно молчал, давая ей собраться с мыслями.

– В больнице мы поговорили с Гарри, – произнесла, наконец, Пенелопа, глядя строго в свою чашку, как будто ответ на все вопросы был скрыт среди чаинок на дне.

– Как он? – спросил Элдридж участливо, без тени напряжения. – Оправился от дыма?

– Хорошо, вроде, – машинально ответила Пенелопа, продолжая сверлить глазами свой чай. Ей вдруг стало стыдно за свои подозрения, сидя в этом тепле и уюте, но остановиться она уже не могла. – Он рассказал нам довольно… неожиданную историю. Касающуюся удобрений. И пожара.

И Пенелопа подробно пересказала ему показания Гарри, слово в слово, но скрыв при этом собственные наблюдения за его поведением. Она умолчала о том, как холоден и отстранен он был в начале разговора, и о той внезапной взволнованности, что охватила его, стоило заговорить об Элдридже.

– Вы правда работали у Корнуэллов? – спросила Пенелопа, закончив свой рассказ.

Элдридж слегка сдвинул свои седоватые густые брови, но почти мгновенно расслабил их. Взгляд его ясных и открытых синих глаз не скрывал ни раздражения, ни страха.

– Да, работал, – подтвердил он спокойно. – В их центральной лаборатории, в Сент-Мэри-Кроу. Я ушел оттуда… ну, скажем так, по причине разногласий в профессиональной этике. – Он помедлил, выбирая слова. – Видите ли, «Серебряная Роса» – это образцовое, на первый взгляд, предприятие. Но за блестящими витринами и чистыми теплицами часто скрывается совсем иная работа. Меня не устраивало, что некоторые их «секретные разработки» и «ускоренные методики выращивания» по сути своей были… грязной игрой.

Он отхлебнул чаю, глядя куда-то в сторону, словно вновь видя лабораторные столы и запыленные реторты.

– К примеру, они массово использовали определенные регуляторы роста, которые давали моментальный, поразительный внешний эффект – огромные бутоны, невероятная окраска. Но эти соединения истощали растение до такой степени, что оно погибало вскоре после продажи. Это был не живой цветок, а одноразовый фейерверк, красивый труп. Клиент, конечно, винил себя в неумении ухаживать. А еще были эксперименты с химикатами, которые делали растения невосприимчивыми к болезням конкурентов… попросту говоря, отравляли почву вокруг. Это была не селекция, мисс Дэй, а своеобразная химическая война на маленьком пасторальном фронте. Мне это претило. Я считаю, что химия должна помогать жизни, а не создавать ее дешевые недолговечные подобия или вредить окружающему миру. Когда я понял, что мои принципы для них – пустой звук, я забрал свои книги и ушел. Открыл эту лавочку, где все просто, честно и можно дышать полной грудью. – Он развел руками, указывая на уютное пространство вокруг. – Без всяких «секретных составов».

– А что вы делали сегодня на пожарище? Что это за штука такая у вас была в руках?

Элдридж кивнул, как будто только и ждал этого вопроса.

– Это пробник для измерения кислотности почвы, – охотно пояснил он. – Профессиональный инструмент. Видите ли, когда я говорю, что хочу установить причину пожара, я имею в виду именно это – не гадать на кофейной гуще, а найти научное объяснение. Почва и пепел – как страницы сгоревшей книги, если знать язык, на котором они написаны. Следы определенных химических веществ могут подсказать, было ли это случайное возгорание от неисправной печи или же кто-то использовал ускоритель вроде бензина или керосина. Как химик, я могу это определить. И это будет факт, а не домысел.

– А мы можем прямо сейчас это проверить? – заговорила Пенелопа с неожиданно живым интересом. Ужин уже улегся в желудке, придав ей сил, а спокойная уверенность Элдриджа заражала.

– Конечно! – его лицо буквально загорелось энтузиазмом. – Нет ничего проще. Вот, смотрите.

Он достал из внутреннего кармана куртки блестящий прибор – тонкий металлический стержень с наконечником и миниатюрным циферблатом у рукояти.

– Это электрод. В идеале нужны еще калибровочные растворы и образец для сравнения – чистая почва из-под тех же грядок, но не тронутая пожаром. У меня как раз сохранились образцы, которые я брал у мистера Франклина для консультации по его розам несколько месяцев назад. Пять минут, и мы получим первые данные.

Они опустошили свои чашки, и Элдридж первым встал из-за стола. Пенелопа последовала его примеру. Он провел ее за стойку через узкую, завешанную ситцевой занавеской дверь, и они оказались в подсобке.

Помещение было небольшим, но удивительно упорядоченным. Слева от двери тянулись стеллажи с банками, склянками и мешочками, аккуратно подписанными ровным почерком: «Цейлонский черный», «Мята перечная», «Лепестки шиповника». Прямо перед ними стоял массивный дубовый стол, служивший одновременно и верстаком, и лабораторным столом. Он был застелен старым, потертым, но чистым клеенчатым полотном. Над ним висела лампа под зеленым стеклянным абажуром, отбрасывающая яркий круг света на столешницу. Воздух здесь был другим, со сложным букетом ароматов: не чая и еды, а сладковатой пыльцы сушеных трав, острым запахом металла, едва уловимым химическим оттенком, похожим на запах чистого спирта и старой бумаги.

Элдридж сразу же приступил к делу. Он достал с полки небольшую стеклянную банку с темной землей, на этикетке которой было выведено: «Розарий Франклина. 06.1968». Затем вынул из ящика стола набор склянок с прозрачными жидкостями и чистые пипетки. Он насыпал немного земли из банки в неглубокую фарфоровую чашку, смочил дистиллированной водой, помешал стеклянной палочкой до образования густой кашицы. Потом взял свой прибор, аккуратно протер электрод специальной салфеткой, погрузил его в кашицу и замер, наблюдая за стрелкой на миниатюрном циферблате. Свет лампы выхватывал из полумрака его сосредоточенное лицо и блестящую сталь прибора.

Пенелопа видела, как под его пальцами скучная земля превращается в объект исследования, слышала тихое жужжание, которое издавал прибор, и легкий скрип стекла о стекло. Она чувствовала этот странный лабораторный запах и видела, как в круге света под абажуром танцуют миллионы пылинок, поднятых его работой.

– Итак, смотрите, – голос Элдриджа звучал спокойно и мерно, как у лектора. – Образец нетронутой почвы из этого же розария, который я брал летом, показывает нейтральную кислотность. Стандартные условия. А теперь – проба с края очага.

Он достал другую чашку, с черным, зернистым пеплом, и повторил процедуру. Стрелка на приборе дрогнула и уверенно отклонилась, остановившись на другом значении. Элдридж молча показал циферблат Пенелопе.

– Видите разницу? Это сдвиг в щелочную сторону. При обычном горении дерева, полиэтилена или растительных остатков такого не происходит. Этот показатель… – он постучал пальцем по стеклу циферблата, – характерен для горения с участием определенных веществ. Например, некоторых органических растворителей или… жидких углеводородов. В просторечии – бензина, керосина, чего-то в этом роде. Наука – вещь упрямая, мисс Дэй. Она говорит мне, что пожар начался не просто так. Кто-то помог ему разгореться. Это был намеренный поджог с применением ускорителя.

Пенелопа внимательно разглядывала пробирки, а затем сказала:

– Гарри рассказал, что недавно вы продали ему диаммонийфосфат. И что в этот раз вы особенно настаивали, чтобы он хранил его подальше от влаги. И когда он вскрыл новый мешок, появилась вспышка или искра, и все загорелось.

Элдридж усмехнулся. Он удалился к стеллажу, вернулся с небольшим бумажным пакетиком и прозрачной стеклянной мензуркой.

– Смотрите, мисс Дэй, – сказал он, насыпая в мензурку немного белого порошка из пакетика. – Чистый диаммонийфосфат. Удобрение. – Он взял спичку, чиркнул ее и поднес пламя к краю мензурки. Пламя лишь слегка опалило бумажный пакетик, но порошок не вспыхнул, не задымил, не издал ни звука. – Видите? Диаммонийфосфат не горит, вы наблюдали, как с его помощью мы с Агатой локализовали пожар вчера вечером. Он может тлеть при очень высокой температуре, но для этого нужна не искра, а постоянный сильный жар. Но обратите внимание на цвет дыма от тления и на золу, – сказал Элдридж, помешивая тлеющие угольки. – Чистый диаммонийфосфат дает белый дым и серую золу. А если бы там был, скажем, органический сольват магния, который часто используют как катализатор в некоторых промышленных процессах, то дым был бы с желтоватым оттенком, а зола была бы черной. Вспышка от вскрытия пакета – это физически невозможно, если только… – он задумчиво потряс мензуркой, – если только в порошок не подмешали что-то еще. Нечто, что легко воспламеняется от трения или контакта с воздухом.

– Выходит, Гарри врет? – спросила Пенни.

– Я этого не утверждаю. Он мог искренне верить в то, что видел. Но если вспышка действительно была, то причина – не в моем удобрении. А вот в чем она тогда? – Он обвел рукой пространство лаборатории. – Допустим, кто-то подмешал в этот мешок, уже после того, как он покинул мою лавку, что-то реактивное. Или… заменил его содержимое целиком на что-то похожее внешне. Кто мог это сделать? Кто имеет доступ к химикатам, которые могут дать такой эффект?

Он сделал паузу, а затем продолжил, размышляя вслух.

– Гарри покупал у меня удобрения для теплиц Франклина. Питомник «Серебряная Роса»… вроде и не конкурент Франклинов в цветоводческом бизнесе. У Франклинов всего-то несколько теплиц…

– Джон Франклин-старший построил их для сына, я думаю, – сказала Пенелопа. – Он увлекался цветами.

Элвуд задумчиво потер щетинистый подбородок.

– Корнуэллы имеют доступ ко всем необходимым веществам. И, как я вам рассказывал, – его лицо стало суровым, – определенные этические принципы им не всегда указ. Но мотив для такой сложной операции мне не совсем ясен. Что им с того?

– Первое место в этом году на «Фестивале последней розы» занял именно Корнуэлл. Уильям Корнуэлл.

– Не уверен, что победа в местном конкурсе – достаточный мотив для поджога и подмены химикатов, – скептически покачал головой Элдридж.

– Есть еще кое-что! – вдруг вспомнила Пенелопа в тот момент, когда цепочка ее мыслей привела к Джону Франклину-младшему. И она рассказала ему о перчатке, которую нашел Персиваль, а затем и о пробирке.

Элдридж нахмурился, его брови сдвинулись.

– Эти вещи у вас дома?

– Да.

– Я так сходу не смогу их проанализировать, – сказал он, – но если вы принесете это все завтра, думаю, мы сможем на них взглянуть. Уже при дневном свете и с более подходящим оборудованием. Стеклянная ампула и ткань… это куда более красноречивые улики, чем слухи о вспышках.

Они с Элдриджем вернулись в помещение кофейни, сели за тот же столик и допили свой уже почти остывший чай. Пенелопа вдруг почувствовала, как следом за приятным чувством насыщения и недавним приливом энергии накатила настоящая, глубокая усталость, тяжестью опустившаяся на плечи.

– Я пойду домой, – сказала она, отодвигая пустую чашку. – А завтра, думаю, принесу вам перчатку и пробирку.

– Хотите, я провожу вас? – тут же предложил Элвуд. – Стемнело.

– Нет-нет, ни в коем случае, – отказалась Пенелопа, уже вставая. Ей действительно нужно было время, чтобы собраться с мыслями в одиночестве, и путь домой, даже погруженный в осеннюю ночь, представлялся ей достаточно безопасным и привычным. – Еще раз спасибо вам, мистер Элдридж. За ужин и… за науку.

– Не за что, мисс Дэй. Рад быть полезным, – он слегка наклонил голову. – Я прошу вас, как только вы увидите Агату, передайте ей от меня наилучшие пожелания и привет.

– Непременно. До завтра.

Пенелопа вернулась домой достаточно быстро. Стук ее собственных шагов по тротуару был единственным звуком, нарушавшим тишину спящей деревни. Она переваривала все события последних двух дней, которые слились в один долгий, беспокойный поток. За столь короткий промежуток в ее жизни произошло необычайно много всего, и ее представление об участниках этой истории менялось со стремительной, головокружительной скоростью.

Уходила она от Элдриджа совсем в другом настроении и состоянии, отличном от того, в котором явилась к его двери. Тогда ее вела подозрительность, подогреваемая словами Гарри. Теперь же в душе оставался сложный клубок: легкое чувство вины за необоснованные подозрения и растущее доверие к его методу. Его эксперименты выглядели максимально убедительно. Невозможно было спорить с наукой и собственными глазами. Она действительно видела, как диаммонийфосфат не загорался от спички. И более того, она же сама видела его в действии во время тушения пожара, слышала объяснения от Агаты. А когда это название произнес Гарри, он говорил так уверенно, с такой искренней, испуганной интонацией, что она позабыла обо всем остальном. Тем не менее, Элдридж был прав, и у Гарри, казалось, не было причин ей врать. Чтобы разрешить это противоречие, ей нужно было обязательно повидаться с Корнуэллами. Питомник «Серебряная Роса» находился в том же городе, что и больница Агаты, – в Сент-Мэри-Кроу. Поэтому завтра Пенелопа снова планировала навестить соседний городок, совместив два визита.

Придя домой, она первым делом порадовалась мелодичным руладам Персиваля. Он ждал ее у порога и, не то к счастью, не то к легкому разочарованию, на этот раз не принес к ее дому ничего нового. Он просто вежливо петлял вокруг ее ног, тыкаясь головой в ее голень и требуя внимания. Пенелопа насыпала ему корм, к которому он демонстративно не притронулся, продолжая смотреть на нее выразительными зелеными глазами. Его интересовала не еда, а она сама. И как только она, наконец, умылась и залезла в постель, Персиваль последовал ее примеру. Он был сытым, но соскучившимся по своей хозяйке. Устроившись тяжелым теплым комом у нее в ногах и запустив свой мощный, утробно мурчащий мотор, он создал вокруг нее невидимый кокон покоя. Под его убаюкивающей тяжестью Пенелопа почти мгновенно провалилась в глубокий, спокойный сон без сновидений.

На следующее утро она снова оставила коту двойную порцию еды и воды, предчувствуя, что вернется поздно. Она ощутила легкий укол вины, когда Персиваль настойчиво терся о ее ноги, мягко, но упорно преграждая путь к входной двери.

– Персик, пожалуйста. Умоляю, не сейчас, – сказала Пенелопа, опустилась на корточки и потрепала кота по шелковистой холке.

Вдруг в поле ее зрения мелькнул какой-то блестящий предмет в темном углу между тумбой и стеной. Она встала на колени и, потянувшись в темный уголок, вынула оттуда небольшой осколок стекла. Она вспомнила: Саманта, измученная горем после смерти Франклина-младшего, в день похорон забежала в ее магазин, купила недорогой траурный букет и, уходя, задела и опрокинула вазу. Прозрачные осколки и лужа воды – все было быстро убрано, но один кусочек, видимо, закатился сюда и пролежал до сих пор.

Пенелопа выбросила осколок в урну, и цепочка мыслей каким-то странным образом привела ее к еще одной нити, связывающей всю эту историю с химией. Маслянистый след на стебле лилии. Тех самых лилий, которые она заказывала в питомнике «Серебряная Роса» для свадебной композиции – как раз перед фестивалем. Лилии, которые завяли неестественно быстро.

«Надо будет обязательно поговорить об этом с Элдриджем», – подумала она и почувствовала острое сожаление от того, что ни увядший цветок, ни вода из-под него у нее не сохранились. Затем Пенелопа достала из комода запаянную стеклянную трубочку с едва заметным следом сургуча на кончике. Из сарая она бережно извлекла перчатку, на внутренней стороне которой темнела засохшая капля. Аккуратно упаковав улики в плотную бумагу, она сняла с крючка пальто и большую сумку через плечо, положила сверток на дно и поспешила в ратушу. Ей нужно было выписать точный адрес и контакты питомника «Серебряная Роса».

Здание ратуши, выстроенное из светлого песчаника, с остроконечной черепичной крышей и высокими узкими окнами, основательно возвышалось на главной площади. Проходя мимо, Пенелопа живо вспомнила «Фестиваль последней розы». Сейчас с подмостков перед входом давно уже исчезли все следы праздника – ни лепестков, ни ленточек, ни трепещущих на ветру гирлянд. Обычно их убирали гораздо позднее, позволяя праздничному флеру выветриться постепенно. Но в этом году фестиваль оказался омрачен смертью, и власти поспешили стереть все напоминания о нем, словно пытаясь отмыть площадь от тени случившегося. Это мрачное событие, как шептались в деревне, могло поставить под вопрос проведение фестивалей в дальнейшем.

Пенелопа зашла в здание ратуши. Внутри царила прохладная, полусонная атмосфера старой администрации: запах воска для паркета, пыли и старых бумаг, приглушенный гул голосов из-за тяжелых дубовых дверей. День был будним, и служащие уже занимали свои места. Пенелопа подошла к стойке справочного бюро, за которой, как ей было известно, обычно дежурила миссис Поттер, одна из трех неразлучных сплетниц.

– Здравствуй, Пенни, – проворковала миссис Поттер, с интересом подняв на нее глаза из-под пенсне. – Как твои дела? Ты плохо выглядишь, дорогая, очень бледная. Не заболела ли?

– Все в порядке, миссис Поттер, – ответила Пенелопа, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Просто много хлопот. Я хотела бы узнать адрес и контакты питомника «Серебряная Роса» в Сент-Мэри-Кроу.

– Сейчас посмотрим, дорогуша, – ответила миссис Поттер, с явным любопытством в голосе, и зарылась в стопку справочников и папок на столе. – «Серебряная Роса»… Тебя интересуют Корнуэллы? – спросила она, поднимая взгляд и прищуриваясь с хитрой, понимающей улыбкой.

– Нет, – ответила Пенелопа коротко, нервно и, как ей тут же показалось, слишком быстро. – Я часто заказываю в этой теплице цветы для своих композиций. И недавно обнаружила, что потеряла их контакты.

– Что-то магазинчик твой давно закрыт, – не отставала миссис Поттер, водя пальцем по страницам.

– Я решила взять себе небольшой отпуск, – отрезала Пенелопа, чувствуя, как под воротником блузки становится жарко.

– Правильно, дорогая, правильно. Отдыхать полезно, особенно после таких… событий, – многозначительно вздохнула старушка и наконец раскрыла толстый потрепанный справочник на нужной странице. – Вот, нашла. – Она ткнула узловатым пальцем в строчку с названием.

Пенелопа достала из кармана плаща небольшой блокнот и ручку. Под пристальным, неотрывным взглядом миссис Поттер она кропотливо, стараясь, чтобы рука не дрожала, переписала адрес, телефон и имя управляющего.

– Спасибо большое, миссис Поттер, – сказала она, закрывая блокнот и торопливо пряча его обратно в карман.

– Всего тебе хорошего, Пенни. Береги себя, – донеслось ей вслед, и Пенелопа почувствовала, что этот визит уже стал темой для будущей беседы за чаем у миссис Поттер с ее подругами.

Перед тем как отправиться на остановку, Пенелопа свернула с главной улицы к «Чайному домику». Она быстро постучала в дверь, и почти сразу ее открыл Элвуд Элдридж. Он, казалось, как раз что-то взвешивал на маленьких весах, и на руках у него были белые хлопковые перчатки.

– Мисс Дэй! Рад!

– Я ненадолго, мистер Элдридж, – быстро сказала Пенелопа, доставая из сумки большой коричневый бумажный конверт, бережно свернутый и завязанный бечевкой. – Перчатка и пробирка, как мы и договаривались. Я на пути в Сент-Мэри-Кроу, но не могла не передать вам это.

Элдридж снял перчатку, бережно принял конверт и прижал его к груди.

– Идеально. Спасибо. Я начну работу, как только закончу с этими смесями. Жду ваших новостей.

Кивнув на прощание, Пенелопа поспешила дальше. Она переживала, что может не успеть на автобус. Однако удача на этот раз явно была на ее стороне – на остановку она пришла как раз вовремя и оказалась там совершенно одна. Автобус подъехал практически пустым. Пенелопа устроилась на сиденье возле окна, приложила голову к прохладному стеклу и, к собственному удивлению, почти мгновенно провалилась в тяжелый, глухой сон. Видимо, накопленный стресс последних дней и короткий, тревожный ночной отдых давали о себе знать.

– Сент-Мэри-Кроу, больница! – Громкий, привычный уже голос водителя вырвал ее из дремы точно так же, как и вчера.

Она вздрогнула, с трудом сообразив, где находится, и, борясь с остатками сонного оцепенения, выскочила из автобуса, бросив на ходу смущенное «спасибо» в сторону кабины. Очутившись на знакомом тротуаре, она встряхнула головой, стараясь прогнать туман, и уверенным шагом направилась к госпиталю.

За стойкой администрации сидела та же самая строгая женщина, что и вчера. Пенелопа, собравшись с духом, вежливо и максимально обезоруживающе ей улыбнулась.

– К сестре? – устало спросила сотрудница, даже не поднимая взгляда от бумаг.

– К сестре, – подтвердила Пенелопа.

– Часы посещений еще не начались, – произнесла она ту же заученную фраза, что и вчера. Голос звучал безразлично.

– Пожалуйста, – тихо, но настойчиво попросила Пенелопа. – Мой автобус просто приходит в это время. И мне негде ждать в городе, я из Розмари-Хилл.

Сотрудница тяжело вздохнула, наконец подняла на нее взгляд, оценивающе посмотрела и махнула рукой.

– Идите. Но тихо.

Пенелопа, сдержанно поблагодарив, поспешила вверх по знакомой лестнице. На этот раз дверь палаты 311 была плотно закрыта. Сначала Пенелопа слегка постучала, но не услышала в ответ ни звука. Затем, после паузы, аккуратно приоткрыла дверь.

Сегодня все койки в палате были заняты. Очевидно, за прошедший вечер поступило еще несколько больных.

Пенелопа почувствовала острую неловкость. Может быть, она и правда пришла слишком рано, а может, Агате стало хуже, и ее сон – свидетельство усталости. Она не знала, что делать: разбудить ее или уйти? Замерла в нерешительности на пороге, чувствуя себя незваным, неуместным гостем, нарушающим тихий больничный покой.

Поколебавшись несколько мгновений, она все-таки зашла и тихонько проследовала к дальнему концу палаты. Агата лежала, отвернувшись лицом к стене. Пенелопа аккуратно потрепала ее по плечу.

Агата зашевелилась и медленно открыла глаза. Ее лицо без очков Пенелопа даже сначала не узнала. Всегда на ней были либо прямоугольные очки для чтения, либо большие круглые очки для дали. Однако сейчас оба набора оптики лежали на прикроватной тумбочке среди книг. Агата слепо пощурилась, ее взгляд был непривычно размытым и беззащитным.

– Мисс Дэй, – сказала она, и в ее глуховатом от сна голосе послышалась неподдельная теплота и радость. Пенелопа с облегчением выдохнула.

– Простите, пожалуйста, мисс Уиллер, что я вас разбудила. Я пришла слишком рано.

– Ничего, ничего, – сказала Агата, с легким стоном потягиваясь и присаживаясь на кровати. – Посиди тут, пожалуйста, дорогая, я быстренько умоюсь, почищу зубы.

Она откинула одеяло, и Пенелопа увидела на ней простую больничную ночную рубашку из грубоватой ткани.

– Боже, мне, наверное, стоило привезти ваши вещи. Мне так жаль, второй раз приезжаю с пустыми руками…

– Прекрати, не переживай ни минуты, дорогая, – рассудительно перебила ее Агата, спуская ноги с кровати. – Во-первых, у тебя нет ключей от моей каморки. А во-вторых, я по-прежнему не планирую здесь задерживаться. Более того, – она понизила голос до конспиративного шепота, – я имею некое суеверное ощущение, что если я начну здесь обживаться, то мое пребывание автоматически продлится.

Пенелопа улыбнулась, и камень с души окончательно упал. Агата была в полном порядке – как умом, так и духом. Та встала, влезла в больничные матерчатые тапочки и, слегка шаркая, деловито вышла из палаты в сторону туалетной комнаты.

Пенелопа тем временем принялась разглядывать книжные сооружения на тумбочке. «Убийство в “Восточном экспрессе”», за чтением которого она застала Агату вчера, лежало теперь почти в самом основании одной из башен. Пенелопа предположила, что за прошедшие сутки Агата успела «проглотить» все остальные книжные кирпичики, хотя вчера, когда они увиделись, она была почти в самом начале произведения. Пенелопа в очередной раз внутренне удивилась и восхитилась Агатой.

Дверь палаты распахнулась, и посвежевшая, умытая Агата зашла, уже щурясь за круглыми очками для дали, которые водрузила на нос.

– Что у вас за новости, мисс Дэй? – сказала она, всаживаясь на краешек собственной кровати, но держа спину прямо.

– Может, хотите лечь? – спросила Пенни участливо, заметив, как та осторожно устроилась.

– Снова суеверные мысли, моя дорогая. Не хочу залеживаться, как говорила моя бабушка. Движение – это жизнь, особенно в таком заведении. Говорите, я вся во внимании.

– Новости… интересные. Я поговорила с мистером Элдриджем. И даже поучаствовала в некоторых химических опытах.

Пенелопа подробно пересказала ей все аспекты вчерашней встречи: как увидела его на пепелище, собирающего образцы почвы, как он угостил ее располагающим ужином, как показал разницу в химическом составе почвы и продемонстрировал, что диаммонийфосфат не горит. Рассказала и про то, что, впрочем, сама могла бы об этом догадаться, вспомнив его действия при тушении. Упомянула даже про искренний интерес Элдриджа к здоровью Агаты.

Мисс Уиллер слушала очень внимательно, не перебивая. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, застывшем в выражении сосредоточенного анализа.

– Любопытно, – заключила она, дослушав рассказ до конца. Потом ее взгляд стал отстраненным, будто она что-то взвешивала. – У нас тут тоже есть новости. Ночью скончался сосед по палате мистера Томпсона. Гарри поднял тревогу, но оказалось поздно. А еще Джона Франклина перевели в наше отделение. Ему явно становится лучше.

– Жаль того мужчину, но по поводу мистера Франклина я очень рада.

– Определенно. – Агата перевела взгляд на окно, где октябрьское солнце уже грело стекло. – Знаете, свежий воздух сейчас был бы очень кстати. Прогулка мне явно не повредит, – произнесла она нараспев, словно пробуя эту мысль на вкус.

– Хотите сбежать из больницы? – сказала Пенелопа, улыбаясь, и в ее глазах заплясали бунтарские искорки.

– Хочу! – не изменив выражения лица, четко произнесла Агата. – Подождите меня, пожалуйста, снаружи, мисс Дэй. Мне нужно кое-что надеть.

– А что скажут врачи?

– Ну, я же здесь не в плену, – парировала Агата, уже вставая и направляясь к шкафчику. – И, наверное, я пока не готова уходить полностью. Но прогулка на свежем воздухе в хорошей компании – это не побег, а часть терапии, на мой взгляд.

Пенелопа вышла из больницы, радуясь тому, что на этот раз Агата составит ей компанию. Беседа с мистером Элдриджем, хоть и была достаточно простой, все же далась ей нелегко. Она была уверена, что визит в теплицы Корнуэллов будет еще сложнее, и одной ей выяснить все нужные детали было бы достаточно трудно. В присутствии Агаты и ее проницательного ума она чувствовала себя увереннее.

Агата появилась буквально через несколько минут. На ней был тот же цветастый наряд, что и в день тушения пожара. Он явно был немного помят и, вероятно, все еще хранил въедливый запах дыма. Агата нервно поправляла складки, словно пытаясь стряхнуть с одежды и с себя остатки вчерашних событий.

– Боже мой, у меня, наверное, совсем непрезентабельный вид, – сказала она, поправляя на голове прямоугольные очки. – В больнице не до глажки.

– Вы прекрасно выглядите, мисс Уиллер, – произнесла Пенелопа, и ее голос был полон искренней теплоты, восхищения и благодарности. – Совершенно.

Теплицы «Серебряной росы» находились достаточно далеко от больницы, на самой окраине города, поэтому им пришлось воспользоваться автобусом. Пенелопа отметила про себя, что по Сент-Мэри-Кроу курсировали куда более новые и ухоженные автобусы, нежели тот потрепанный экземпляр, что ходил по маршруту из Розмари-Хилл.

Корнуэллы, по всем их рассуждениям, становились главными подозреваемыми. Когда автобус достиг конечной остановки на окраине, они вышли. До питомника пришлось пройти еще несколько сотен метров по прямой, пыльной дороге, но погода – прохладная, солнечная и безветренная – была идеальной для такой прогулки.

Теплицы «Серебряной росы» предстали перед ними как целый промышленный комплекс. Это была огромная территория, огороженная невысоким забором из сетки-рабицы. За ним уходили вдаль ряды остекленных павильонов, сверкавших на солнце, будто гигантские хрустальные гробы для невиданных растений. Между ними виднелись корпуса подсобных помещений и складов, выстроенные из серого шлакоблока. В воздухе даже на таком расстоянии чувствовался густой, влажный запах земли и торфа.

Легенду, с которой они будут искать встречи с Уильямом Корнуэллом, Агата и Пенелопа продумали еще в автобусе. Следуя указателям «офис» и «приемная», они нашли главное административное здание – одноэтажную, но длинную постройку из стекла и бетона.

Зайдя внутрь, первым делом они обратили внимание на стойку администратора из светлого пластика. За ней тянулся длинный коридор с множеством одинаковых белых дверей, на которых висели таблички с номерами и невнятными названиями отделов: «Логистика», «Агрономия», «Сбыт».

Агата резко изменилась. Она распустила свои каштановые, но уже тронутые сединой кудрявые пряди, придав им вид легкой растрепанности. Прямоугольные очки на голове она слегка сдвинула под углом, а круглые очки для дали на кончике носа направила под противоположным. Ее обычно собранное выражение лица сменилось на взволнованное, чуть растерянное и беспокойное.

Она практически бегом дошла до стойки, а Пенелопа суетливо засеменила следом, изображая смущенную, но заботливую спутницу.

– Здравствуйте, здравствуйте, девушка! – затараторила Агата высоким, нервным голосом, хватая край стойки. – Нам немедленно, срочно нужно видеть мистера Уильяма Корнуэлла! Немедленно!

Администратор, молодая девушка в строгой блузке, от неожиданности откинулась в кресле и растерялась.

– Мистер Корнуэлл очень занят. Какова цель вашего визита? Вам нужна предварительная запись…

– Цель? Цель! – Агата закатила глаза, будто вопрос был верхом глупости. – У меня удобрения! Цветы! Лилии! Проблемы, юная леди, большие проблемы! – Она начала рыться в своей огромной сумке, вываливая на стойку носовой платок, несколько мятых бумажек и карандаш. – Я заказывала у вас партию лилий. Белых, как снег! А они… они… – ее голос дрогнул, – они все погибли! Я поливала их святой водой из нашего колодца! Что вы с ними сделали?

– Мисс, пожалуйста, успокойтесь, – пыталась вставить слово администратор, бросая беспомощный взгляд на Пенелопу.

– Я прошу вас, – тихо, но настойчиво вмешалась Пенелопа, изображая спокойную, пытающуюся все уладить родственницу. Она положила руку на плечо Агате. – Тетушка очень расстроена. Она готовила эти цветы для юбилея нашего пастора. Это был особенный заказ. Нам бы просто хотелось услышать объяснение от того, кто отвечает за качество. Пять минут. Мы обещаем не отнимать много времени у мистера Корнуэлла.

Администратор вздохнула. Она сделала несколько коротких звонков по внутренней линии, затем взглянула на Пенелопу и, медленно, успокаивающим тоном, обращаясь уже к Агате, сказала, раздельно выговаривая каждое слово, словно общаясь с ребенком или глухонемой:

– Мистер Уильям Корнуэлл будет ждать вас в конференц-зале. Через десять минут. Вы можете подождать вот на тех диванчиках.

Агата всплеснула руками и забормотала что-то невнятное и благодарное, продолжая изображать взвинченную старушку. Пенелопа обняла ее за трясущиеся плечи.

– Все хорошо, все хорошо. Нас примут, мы все решим. И лилии будут в полном порядке, – успокаивающе проговорила она и, кивнув в знак благодарности администратору, повела «трясущуюся» Агату к указанным кожаным диванчикам в углу холла.

Как только они уселись, подальше от любопытных глаз, женщины переглянулись. На их лицах промелькнули зеркальные, едва сдерживаемые улыбки – смесь триумфа, нервного возбуждения и облегчения от того, что первый этап прошел успешно. Они молча просидели отведенные десять минут, наблюдая за суетой сотрудников.

Ровно через указанное время та же администратор проводила их по длинному коридору и распахнула дверь в большой, просторный, пронизанный солнцем кабинет. Там за широким дубовым столом уже поджидал их молодой Уильям Корнуэлл.

Он был немногим старше покойного Джона Франклина-младшего, и Пенелопа внутренне удивилась, что он уже если и не занимал высшую должность, то, по крайней мере, обладал влиянием и собственным кабинетом в фирме, которую, очевидно, построил не сам – не успел бы в силу возраста. Это был типичный семейный бизнес, передаваемый по наследству, как и дело Франклинов.

Как только Агата переступила порог, ее выражение лица тут же изменилось. Даже очки на голове и на носу будто автоматически приняли правильное, деловое положение. Вся маска взволнованной старушки растворилась без следа.

– Здравствуйте, мистер Корнуэлл. Меня зовут Агата Уиллер. Это моя коллега, Пенелопа Дэй. Мы просим прощения за необычный визит, но разрешите нам задать вам несколько вопросов, – ее голос звучал ровно, вежливо, но не оставлял места для возражений.

– Можно узнать основание для этого… допроса? – насторожился Корнуэлл, откидываясь в кресле. У него были светлые, аккуратно зачесанные волосы и темно-карие внимательные глаза. Нос с легкой горбинкой и, возможно, слишком мягкий подбородок придавали его лицу нерешительное выражение, которое он сейчас пытался скрыть строгостью.

– Признаться, официального основания у нас нет, – честно сказала Пенелопа, решив, что откровенность сыграет им на руку. – Мы приехали из Розмари-Хилл и очень хотим узнать кое-что о Джоне Франклине-младшем.

В этот момент лицо Уильяма Корнуэлла слегка изменилось.

– Вы хотите обвинить меня? – сказал он, и его голос прозвучал резко. Он принял оборонительную позу, упершись локтями в стол.

– Ни в коем случае, – спокойно парировала Агата. – Как уже сказала моя коллега, мы просто хотим задать несколько вопросов. Мы пытаемся понять, что произошло.

Кабинет погрузился в тягучую, настороженную тишину. Агата, выдержав паузу, заговорила снова. Ее голос звучал ровно, но в нем появились стальные нотки.

– Мистер Корнуэлл, недавний пожар в теплицах Франклина, вы знаете о нем, был весьма специфическим. Кто-то использовал ускоритель. Специализированный химикат. Нечто, что не купишь в садовом центре.

Уильям резко поднял на нее взгляд. Его пальцы непроизвольно сжали край стола.

– Я не понимаю, к чему вы…

– Мы поговорили с экспертом, – мягко, но настойчиво перебила его Пенелопа. – Он подтвердил, что для подобного эффекта нужен доступ к довольно узкому кругу веществ. И что интересно… – она сделала крошечную паузу, – такая же химия могла быть использована для порчи растений. Например, лилий. Или роз.

Лицо Уильяма побелело. Он заерзал в кресле.

– Это… это чудовищное обвинение! Вы намекаете, что я… что мы…

– Мы ни на что не намекаем, – парировала Агата, – мы констатируем факты. Существует химическое вещество. Оно попало не в те руки. Оно было использовано для поджога и, возможно, для порчи имущества. У вас, как у владельца крупнейшего питомника в округе, есть к таким веществам полный доступ. Более того, – она слегка наклонилась вперед, – у вас есть мотив конкуренции с Франклином младшим. И у вас была возможность… незаметно подменить, скажем, партию удобрений, купленных у третьего лица, на нечто более «эффективное».

– Нет! – вырвалось у Уильяма, и он вскочил с места. Он начал бесцельно ходить по кабинету, теребя прядь волос. – Вы все неправильно поняли! Да, доступ есть! Да, вещества есть! Но я не… мы не… – Корнуэлл оборвал себя, тяжело дыша, и обернулся к женщинам с выражением мучительной внутренней борьбы на лице. – Боже. Хорошо. Ладно.

Он опустился в кресло, будто силы покинули его.

– Кража. Была кража. В прошлом месяце. С центрального склада пропали несколько флаконов. Очень мощный стимулятор. Экспериментальный. – Уильям говорил быстро, сдавленно, не глядя на них.

– Вы не сообщили в полицию? – тихо спросила Пенелопа.

Горькая, кривая усмешка исказила его лицо.

– Сообщить? Чтобы поднять шум? «Ведущий питомник не может обеспечить безопасность своих химикатов»? Нет. Мы провели внутреннюю проверку. Ничего не нашли. Решили списать на ошибку в учете. – Он снова провел рукой по лицу. – Глупо. Теперь я понимаю, насколько это было глупо.

– А круг лиц с доступом? – вернула разговор в практическое русло Агата.

– Ключи были у старшего кладовщика и у меня, – отчеканил Уильям. – Но склад – не банковское хранилище. Там бывают водители, грузчики… да кто угодно. – Он сделал паузу, его взгляд стал расфокусированным. – Было одно наблюдение. Незадолго до пропажи. Сторож видел, как мужчина крутился у заднего входа. Не местный. Из ваших краев, судя по описанию.

– Его опознали?

– Не я, – покачал головой Уильям. – Сторож сказал, что тот парень… был похож на… на брата Сама… – при произнесении этого имени на его скулах выступила легкая краска, – брата мисс Томпсон, я хотел сказать.

– На брата Саманты? – мягко уточнила Пенелопа, вспоминая сплетни миссис Джефферсон об их разговорах и намеки миссис Гловер.

Простое произнесение имени подействовало на Уильяма, как щелчок. Сначала он просто покраснел еще сильнее, смущенный тем, что узнали об этой короткой интимной детали. Но затем, вместо того чтобы замкнуться, он исказился от внезапной, кипящей злобы, которую больше не мог сдерживать.

– Да, на брата Саманты! – выпалил он, и его голос дрогнул от гнева. – На этого Гарри! И если он что-то украл, то сделал это не ради ваших дурацких цветочных конкурсов! Может, он просто хотел наконец что-то сделать для нее! Потому что в том доме ее никто никогда не ценил! Ее считали служанкой, тенью, а она… – он сжал кулаки, и его глаза сверкнули влажным блеском, – она самая добрая и светлая душа, которую я когда-либо встречал! А они, эти чванливые Франклины, топтали ее, как сорную траву!

Он отвел взгляд, и Пенелопа заметила, как его глаза на мгновение метнулись к серебряной рамке на столе, в которой была акварельный набросок – не роза из питомника, а простой полевой цветок. Рисунок был подписан небрежными, знакомыми Пенелопе буквами: «С.Т.». Она уже видела эту подпись раньше, видела подобную изящную акварель. В лавке миссис Гловер.

Корнуэлл сглотнул, и когда заговорил снова, в его голосе зазвучала усталая горечь.

– Вы пришли сюда, думая, что я конкурент, который пошел на убийство из-за какого-то фестиваля? – Он горько усмехнулся. – Моя «конкуренция» с Франклинами закончилась в ту секунду, когда я понял, что их сын сделал с Самантой. Теперь этот сын мертв, а она… – Он не договорил, сжав губы.

После паузы, уже тише, сдавленно, он добавил, словно оправдываясь:

– Он… Гарри… действительно бывал здесь. Интересовался новинками. Выглядел, как увлеченный садовод. Задавал умные вопросы.

Снова в кабинете повисло тяжелое молчание. Уильям, все еще пунцовый, не поднимал глаз, уставившись в полированную поверхность стола, словно пытался найти в деревянных прожилках ответ. Затем он медленно поднял голову. Его глаза были влажными, но в них горел странный огонь – смесь горя, ярости и отчаянной решимости.

– Я не убивал Джона, если вы на это намекаете, – произнес он хрипло, но четко. – Медики сказали – сердечный приступ. И я… – его голос дрогнул, но тут же окреп, стал твердым и почти злым, – я, черт возьми, рад, что он сдох! Он был ее недостоин! Она дурочка, конечно, ослепла… но он был недостоин даже ее мизинца!

Он резко встал, отодвинув кресло так, что оно с грохотом ударилось о стену. Его грудь тяжело вздымалась.

– Пожалуйста, уходите. Сейчас же. Если хотите предъявить мне какие-то обвинения – будьте добры, приходите с полицией. Со всеми формальностями. А сейчас… я прошу вас оставить меня.

– Еще один вопрос, прошу вас, – взволнованно и с неожиданным сочувствием сказала Агата. Она сделала паузу, чтобы ее тон не звучал как допрос, а как просьба о помощи. – Вы можете сказать, что именно пропало? Название вещества.

Уильям замер на месте, уже повернувшись к окну. Его плечи напряглись, но он не обернулся, глядя вдаль на свои теплицы.

– Сольват магния. Органический, – прозвучал его глухой, отрывистый ответ. – Катализатор. Используется в сложных реакциях синтеза некоторых регуляторов роста. В сухом виде при определенных условиях… – Он оборвал себя, резко махнув рукой, словно отгоняя и технические подробности, и их самих. – Это порошок. Белый, легкий. Его легко спутать с обычной химией или даже строительной пылью. А теперь – до свидания.

Он прямо и уверенно посмотрел на женщин. В его позе, в напряженной линии плеч не было страха разоблаченного преступника. Была непереносимая боль, гнев и потребность остаться наедине с этой внезапно прорвавшейся бурей чувств.

Выйдя на улицу, Пенелопа и Агата направились к автобусной остановке. Там они сели в ближайший автобус, однако не поехали до больницы, а вышли одной станцией раньше, чтобы немного пройтись пешком. Вести разговор в переполненном салоне не хотелось, но, впрочем, оказавшись на тротуаре, они молчание не прервали. Шли в тишине вдоль дороги по осеннему Сент-Мэри-Кроу. Ветер поднимал листья, и в проулках они закручивались в рыжие вихри. Движение автомобилей по дороге было оживленным, гораздо более сильным, чем в тихом Розмари-Хилл. Люди спешили по тротуарам, и горожане отличались от деревенских жителей более строгой одеждой и деловым лоском. И в этой какофонии звуков и образов обе женщины были погружены в тревожные мысли.

– Я верю ему, – первой нарушила молчание Пенелопа.

– Я тоже, – тут же сказала Агата, не уточняя, о ком речь. Контекст был ясен обеим.

– Вам говорит о чем-нибудь это название? То, что пропало? – спросила Пенелопа.

– Нет. Но красноречивое описание указывает на… В чем дело, Пенелопа? – Агата бросила на спутницу тревожный взгляд. Пенелопа замедлила шаг.

– Все нормально. Просто я вроде где-то слышала это название, – тихо говорила Пенелопа, и ее голос стал очень тихим, будто она боялась спугнуть хрупкую мысль. – По-моему это… это…

– Саманта? – вдруг прервала ее Агата.

Агата смотрела прямо перед собой. От общего людского потока отделилась фигура. Это была молодая женщина в простом сером платье, ссутулившаяся, и что-то в ее облике сперва просто привлекло внимание Агаты, а затем показалось знакомым. Женщина быстро двигалась по тому же тротуару, но на несколько шагов впереди. Агата подхватила Пенелопу под локоть и прибавила темп. Она неотрывно смотрела на спину впереди идущей.

– По-моему, да, это она, – тихо сказала Пенелопа. Агата сосредоточенно кивнула, и женщины, не сговариваясь, продолжили преследование, соблюдая дистанцию. Саманта наверняка шла навестить Гарри в больнице. И сегодня, после разговора с Корнуэллом, она из просто несчастной служанки превратилась в новую, крайне важную фигуру в их расследовании. В облике Саманты читалась странная смесь нервной тревоги, подергивающей ее плечи, и какой-то слепой решимости, заставлявшей ее шагать очень быстро. При этом создавалось полное ощущение, что на ее плечах лежит невидимый тяжелый груз. Когда все три жительницы Розмари-Хилл оказались у внушительного здания главного госпиталя Сент-Мэри-Кроу, Саманта не свернула к парадному входу. Она, не замедляя шага, прошла мимо него, обогнула угол кирпичного корпуса и скрылась в узком проходе, ведущем, судя по всему, в служебный задний двор. Пенелопа и Агата переглянулись и одновременно кивнули друг другу. Агата направилась к главному входу больницы, а Пенелопа свернула в проход, где скрылась Саманта.

Задний двор больницы представлял собой унылый утилитарный пятачок, замыкавшийся кирпичной стеной соседнего корпуса. Пенелопа, осторожно выглянув из-за угла, сразу увидела Саманту. Та стояла посреди двора, запрокинув голову и глядя в окно, вероятно, какого-то служебного помещения или малоиспользуемого коридора, из которого на нее смотрел Гарри. Он облокотился на подоконник и выглядел ледяным и отстраненным, резко контрастируя с истеричной взволнованностью сестры.

Пенелопа прижалась спиной к шершавой кирпичной кладке, слившись с тенью, и затаила дыхание. Шум улицы сюда почти не долетал, и слова, произнесенные шепотом, но с невероятным напряжением, долетели до нее четко.

– Как ты мог… – донесся снизу сдавленный, но громкий шепот Саманты. В нем звучал не столько вопрос, сколько ужас и предательство.

– Так было нужно, – парировал сверху голос Гарри. Он не шептал, а скорее шипел, как змея, и этот звук был полон нетерпения и злобы.

– Это отец… – выдохнула Саманта, и в ее голосе послышались слезы.

– Замолчи! – его шипение стало резче, почти свистящим. Наступила короткая, тяжелая пауза. Затем голос Саманты прозвучал тише:

– Я потеряла ее…

В окне Гарри замер. Его надменное выражение на миг сменилось чем-то вроде растерянности, даже испуга. Он быстро оглянулся внутрь помещения, а затем, наклонившись ниже, произнес уже не шипя, а торопливо, будто бросая ей спасательный круг, который был хуже петли:

– У меня есть еще.

Глаза Саманты расширились. Ее рука, дрогнув, поднялась ко рту. Она отшатнулась от стены, будто от прикосновения к раскаленному железу, развернулась и устремилась к узкому проходу, ведущему обратно к улице. Пенелопа, действуя на чистом адреналине, рванула обратно по тому же проходу, надеясь, что ее не заметили в сумерках двора. Она выскочила на тротуар пулей, едва успев опередить Саманту. Сделав несколько шагов в потоке людей, она слилась с толпой, стараясь дышать ровно, пока ее сердце бешено колотилось. Второй раз за неделю она стала невольной свидетельницей разговора, который приоткрывал бездну.

Пенелопа ворвалась в госпиталь через главные двери и, не сбавляя шага, подбежала к стойке регистрации.

– Мне нужно срочно знать, как чувствует себя Джон Франклин-старший, – выпалила она, опираясь о стойку ладонями.

Медсестра нахмурилась, оторвавшись от бумаг.

– Его сегодня утром перевели в отделение токсикологии. Чувствует себя стабильно, идет на поправку.

В глазах Пенелопы мелькнула паника.

– Мне кажется, его нужно немедленно изолировать! – взволнованно проговорила она, понизив голос. – Его жизни что-то угрожает.

Медсестра нахмурилась еще сильнее, ее брови поползли вверх.

– Что? Это не вам решать, дорогая. Стойте, куда вы?!

Но Пенелопа уже не слушала и двинулась в сторону лестницы. В этот момент входные двери больницы с силой распахнулись, впустив в холл холодный воздух и шум улицы.

– Тут женщине плохо! Срочно, кто-нибудь! – закричал вставший в проходе мужчина.

Администратор у стойки на мгновение застыла, затем несколько раз резко нажала на настольный серебряный колокольчик. Его резкий, тревожный звон прорезал гул холла. Она сорвала с аппарата телефонную трубку и прокричала в нее:

– Срочно вниз, приемный покой! Травма, возможно отравление!

Еще двое мужчин, запыхавшиеся, заносили в больницу почти безвольное, корчащееся от боли тело. Из-за их спин мелькнул бледный лоб и прядь светло-русых волос. Это была Саманта.

Хаос на мгновение поглотил все. Мужчины бережно, но быстро уложили Саманту на зеленые носилки, которые подкатили санитары. Ее тело выгнулось в немой судороге, пальцы впились в край брезента. Из ее перекошенного губами рта вырвался стон, такой тихий на фоне общего шума, что его услышала только стоявшая в трех шагах Пенелопа:

– Мой ребенок…

Один из врачей, склонившись над ней, быстро нащупал пульс на запястье, бросил взгляд на ее бледное, покрытое испариной лицо и отчетливо бросил медсестрам:

– Угроза выкидыша. Срочно в операционную. Готовить палату интенсивной терапии.

Носилки резко рванули с места и покатили по длинному коридору, сопровождаемые грохотом колес и быстрыми шагами медиков. Пенелопа осталась стоять посреди опустевшего холла, будто ее тело корнями проросло в линолеум. Она смотрела в след удаляющейся кавалькаде, и в ушах у нее звенели обрывки фраз: «как ты мог», «это отец», «мой ребенок».

Пенелопа силой оторвала себя от пола, двинулась к лестнице и поднялась на третий этаж. Дверь палаты 311 распахнулась, и из нее навстречу ей вышла Агата, ее лицо было напряжено от беспокойства. Они столкнулись буквально на пороге.

– Я думаю, Джон Франклин в опасности, – сказали они хором, глядя друг на друга широко раскрытыми глазами.

Не теряя ни секунды, они бросились к посту дежурной медсестры. Та, выслушав их сбивчивые, перекрывающие друг друга предупреждения о возможном покушении, лишь раздраженно хмыкнула, не отрываясь от заполнения журнала.

– Мистер Франклин чувствует себя хорошо, он сейчас спит, и его состояние стабильно. У меня нет оснований его беспокоить по вашим… фантазиям.

Тогда Агата вдруг схватилась за грудь. Лицо исказила гримаса боли, она закашлялась, затряслась всем телом и, сдавленно вскрикнув, рухнула на пол, громко ударившись о линолеум.

– Мне нужен… аминофиллин! – выдохнула она, хватая ртом воздух. – Сердце… не могу дышать…

Медсестра застыла в шоке, роняя ручку. Пенелопа, заметив едва уловимое, стремительное подмигивание Агаты, мгновенно подхватила истерику.

– У нее астматический статус! – затараторила она, опускаясь на колени рядом с якобы корчащейся от удушья Агатой. – Срочно капельницу!

– Да что за день сегодня такой?! – выругалась медсестра, но ее профессиональные инстинкты уже пересилили скепсис. Она развернулась и бросилась в процедурный кабинет. Вокруг «пострадавшей» моментально столпились другие пациенты и санитары, подбежал дежурный врач.

Используя суматоху, Пенелопа рванула вглубь отделения, распахивая двери палат. В самой дальней, у окна, она нашла Джона Франклина-старшего. Он лежал на спине, но его сон не был спокойным. Лицо было сизым, из горла вырывались хриплые, прерывистые звуки, а пальцы судорожно цеплялись за одеяло.

– Сюда! Срочно! – закричала она, выбегая в коридор.

В этот момент «приступ» Агаты резко прекратился. Она села на пол, откашлялась, с достоинством отряхнула халат и, отстранив руки пытавшегося помочь врача, встала на ноги. Ее голос прозвучал четко и властно, как у полководца:

– А теперь все это, – она обвела рукой сбежавшийся медперсонал и катящуюся из процедурной капельницу, – немедленно в ту палату! И проверьте, чем дышит пациент!

Из шумного холла больницы Пенелопа позвонила в полицию и, стараясь говорить четко, изложила свои подозрения относительно Гарри Томпсона. Но когда полиция прибыла, его уже не было ни в палате, ни в здании.

Те драгоценные мгновения, которые они с Агатой выиграли, разыграв маленький спектакль, спасли Франклину жизнь. Ребенка Саманты тоже удалось сохранить. Теперь она лежала в отделении интенсивной терапии вместе с Джоном Франклином-старшим. Оба пациента были в стабильном, хотя и тяжелом состоянии. Дед и его будущий внук теперь находились близко, под одной крышей, хотя пока об этом не догадывался никто, кроме горстки людей.

Гарри удалось задержать уже в Розмари-Хилл. Он вернулся в тот самый новенький коттедж возле теплиц, который занял, вероятно, без ведома хозяина. Там полиция обнаружила импровизированную мини-лабораторию в подвале: колбы, горелки, склянки с реактивами. Среди химикатов опознали и те, что пропали со склада «Серебряной росы». А на полке в странном соседстве с ядами аккуратно стояли нераспечатанные пакеты с удобрением, купленным у Элдриджа, – невинное напоминание о том, с чего все началось и что должно было стать главной уликой против не того человека.

Двор дома Пенелопы тонул в мягких сумерках. Воздух был прохладен, и пар от чайника с облепиховым чаем струился в воздухе густыми ароматными клубами. Пенелопа, Агата и Элвуд сидели за столом, укутавшись в три теплых пледа, которые Агата принесла из библиотеки.

– В ампуле был концентрированный фитотоксин нервно-паралитического действия, полученный из стимулятора роста, – начал Элдридж, отпивая глоток чая. – Очень специфичный, медленного высвобождения. А перчатка…

– Он совершил убийство руками сестры, – продолжила за него Агата, глядя в темноту перед собой. – Она готовила инвентарь сына хозяина. В том числе стирала садовые перчатки. И по совету Гарри, которому беззаветно верила, использовала не обычный порошок, а «улучшенный» состав, добавляя в воду содержимое ампулы. Когда Джон Франклин-младший спустя время схватил свою призовую серебряную розу, шипы повредили кожу. Яд попал в кровь. Смерть от остановки сердца наступила быстро, но не мгновенно, что создавало алиби.

– Саманта носила с собой колбу и выронила ее, столкнувшись со мной в день похорон, когда покупала цветы, – тихо добавила Пенелопа.

– Гарри рисковал жизнью сестры, – произнесла Агата, и ее голос дрогнул. – Если бы ее кожа была повреждена во время этой стирки… она бы умерла вместо него.

Повисло тяжелое молчание. Элдридж вздохнул.

– Возможно, он никак не желал признать, что сестра носит в утробе сына его врага. Устраняя Франклина-младшего, он… устранял и этот факт. В своем сознании.

– Как высокопарно, – заметила Агата сухо.

– Ему это свойственно, видимо. Говорят, на допросе своим главным мотивом он назвал систематическую кражу Франклином-младшим его селекционных идей. Он работал над розами, гвоздиками, лилиями, создавая новые, стойкие сорта…

– Лилии! Я совсем забыла! – воскликнула Пенелопа, всплеснув руками. – На одном из стеблей, которые я заказывала в «Серебряной росе» перед фестивалем, был маслянистый след. Цветок завял на утро.

Элдридж задумчиво покачал головой, теребя подбородок.

– Это интересный штрих. Тот факт, что след был именно маслянистым, указывает на экспериментальную химию. Простые удобрения такого не оставляют. В питомнике «Серебряная Роса», как я вам уже рассказывал, вовсю экспериментировали с разными составами. Возможно, они сами случайно обработали партию нестабильным препаратом, что и вызвало быструю гибель. – Он сделал паузу, давая им обдумать. – Или, может быть, Гарри, работая у Франклинов, имел доступ ко всем растениям, которые заказывали для дома. Если ваш заказ был частью большой поставки для усадьбы или если он просто помогал с разгрузкой, то он мог незаметно обработать один стебель, чтобы проверить действие яда или его носителя.

– Он методично репетировал, – тихо, но четко добавила Агата. – Его сосед по палате умер от действия того же яда, которым он потом пытался отравить Франклина-старшего в больнице. Он протестировал дозу на одном человеке, прежде чем опробовать ее на главной цели.

Откуда-то издалека, из-за темных садовых изгородей, донесся сладковатый, призрачный запах горящей листвы – жители Розмари сжигали осенний «мусор». Агата задумчиво смотрела в сторону легкого, безобидного зарева над чужой усадьбой.

– Но зачем он попытался убить Франклина-старшего? – спросила Пенелопа, сжимая свою чашку, чтобы согреть озябшие пальцы.

Элдридж медленно поставил чашку на стол. Сумерки сгущались, и в его глазах вспыхнуло отражение далекого зарева.

– Короткий ответ? Чтобы завершить дело. Длинный… Я думаю, у него было несколько причин, сплетенных в один тугой узел. Во-первых, старая обида. Он годами служил этому человеку, а тот, вероятно, никогда не видел в нем ничего, кроме прислуги, и смотрел свысока на увлечения своего слуги селекцией. Во-вторых, практическая выгода. Со смертью отца и сына Гарри, как преданный и знающий управляющий, мог получить практически неограниченный контроль над поместьем – а значит, и над теплицами, над своими экспериментами. Он не только мстил за идеи, но и искал возможности стать условным хозяином.

– Ну и самая иррациональная причина – желание стереть все, что связано с обидой, – тихо закончила за него Агата. – Уничтожить сам род. Сначала сына, который посмел оскорбить его сестру и украсть его работу. Потом отца, который породил этого человека и олицетворял для Гарри все высокомерие и неблагодарность. Это была попытка сжечь прошлое дотла, чтобы на пепелище построить что-то свое, где он был бы господином.

– Миссис Гловер как-то упоминала, что по слухам у Франклина-старшего была любовница, и она думала, что это Саманта, – сказала Пенелопа.

– Может, и так, – согласилась Агата, отпивая чай. – А может, Гарри сам так думал, пока не узнал от сестры, что истинным объектом ее обожания – или трагедии – был младший. В его глазах это могло выглядеть как двойное предательство: со стороны хозяев, которые видят в них лишь служак для своих прихотей, и со стороны сестры, чьи чувства он, возможно, считал ошибкой и слабостью.

– Так или иначе, по мнению Гарри, они оба обращались с ним и с сестрой недостойно, – подытожил Элдридж. – Старик – своим высокомерием и слепотой, сын – воровством и жестокостью. В его расчетливом, но искаженном сознании это делало их равными в вине. Устраняя одного, он не мог оставить в живых другого. Это нарушило бы его внутреннюю, мрачную симметрию мести.

– Думаю, это недалеко от истины, если так рассуждал даже Корнуэлл, – кивнула ему Агата. – Но он, по крайней мере, видел в Саманте человека. Для Гарри же и она, в каком-то смысле, была частью системы, которую нужно было либо переделать под себя, либо очистить огнем, чтобы начать с чистого листа.

Пару мгновений все молчали.

– Он зашел в теплицы уже позже, поэтому мы с вами его и не увидели, – продолжила Агата, возвращаясь к воспоминаниям о более буйном огне. – После того как убедился, что ускорение горения сработало.

Элдридж кивнул и снова перешел в режим лектора.

– Химически это было просто, хоть и смертельно. Он использовал не бензин, а порошкообразный металлоорганический катализатор, украденный, опять же, у Корнуэллов. При контакте с воздухом и высокой влажностью в теплице он начинал бурную экзотермическую реакцию, фактически самовоспламенялся. Он рассыпал его по полу и ушел. А вернулся уже «пострадавшим», когда основная вспышка прошла.

Они допивали чай – вкусный, с нотками апельсина. И на этот раз, словно пытаясь не упасть в грязь лицом перед владельцем лучшей чайной лавки, Пенелопа осторожно добавила в чайник веточку сушеной гвоздики.

– Есть и хорошие новости, – сказала она, – Уильям ходил навестить Саманту. Он планирует увезти ее в Сент-Мэри-Кроу сразу после выписки.

– Новостной отдел, из которого к вам поступила эта информация, носит название «миссис Хиггинс», – улыбнулась Агата, поднося чашку к губам.

– Миссис Гловер, вообще-то, – поправила ее Пенелопа, изгибая бровь.

– Право, прошу прощения, как я могла перепутать столь уважаемые источники.

Они посмеялись, и звук смеха был таким же легким и теплым, как вечерний воздух. Он прогрелся за день, а теперь грелся от тлеющих листьев, которые повсеместно жгли жители Розмари. Где-то в темноте трещали сухие ветки, далекий лай собаки отдавался эхом в переулках. В этой осенней симфонии внезапно зазвучало басовитое урчание, донесшееся из-под стола.

– Персик! – воскликнула Пенелопа.

– Тот самый Сэр Персиваль, поставщик улик? – усмехнувшись, спросил Элдридж.

– Собственной персоной, – кивнула Пенни. Пушистый рыжий кот вышел из тени. Он поочередно потерся о каждую из шести человеческих ног и каждую из четырех деревянных ножек стола. Затем, издав предупредительный высокий звуковой сигнал, запрыгнул на колени к Агате и устроился там, свернувшись тугим мурлыкающим калачом.

– Ничего себе, Персик, нравится тебе моя подруга? – сказала Пенелопа и резко подняла взгляд на Агату. Она почему-то боялась, что мисс Уиллер снова начертит невидимую дистанцию между ними или смутится от таких фамильярных слов.

– Прекрасный котик, Пенни, – сказала Агата, глядя прямо на Пенелопу сквозь блюдца очков.

– И прекрасный чай, – улыбнулся Элдридж, допивая свою чашку.

Пенелопа откинулась на спинку стула, ощущая разливающееся по телу умиротворение. Теплое урчание кота на коленях Агаты, пряный вкус облепихи, апельсина и гвоздики на языке, терпкий запах осени и дымка от костров – все сплеталось воедино с тихим говором ее новых друзей. Маленькая деревушка, пережившая и праздник и смерть, за последние дни раздвинула свои границы, вместив в себя целую вселенную.