Серия «LAV. Темный роман»

Katerina St Clair

FORGIVE ME FATHER

Перевод с английского В. Гришко

Copyright © 2025 Katerina St Clair

© Валерия Гришко, перевод на русский язык, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Этот роман ни в коем случае не отражает моего мнения о католицизме, христианстве и религии вообще. Он всего лишь выдумка, которую не следует воспринимать буквально. Если вы тяжело воспринимаете истории, в которых религия изображается негативно, пожалуйста, не читайте дальше. Внимательно прочитайте список предупреждений, прежде чем погружаться в историю.

А теперь – наслаждайтесь чтением.

Селфхарм

Абьюз

Сталкинг и домогательства

Подробные описания насилия и смерти

Взаимодействие доминант/сабмиссив

Секс без согласия

Сексуализированные действия без согласия

Бладплей

Связывание

Trouble (Stripped) – Halsey

God Must Hate Me – Catie Turner

Arsonist’s Lullabye – Hozier

The Fruits – Paris Paloma

Do It For Me – Rosenfeld

Unholy – Sam Smith & Kim Petras

You’re Somebody Else – Flora Cash

Daylight – David Kushner

In Your Arms – SOMBR

Love Is A Bitch – Two Feet

Hotel – Montell Fish

Black Out Days – Phantogram

Older – Isabel LaRosa

Universe – David Kushner

Воскресенье.

День, посвященный Богу.

– Это день, когда мы выражаем благодарность за семью и веру, – голос моей матери эхом отдается в коридоре, – будем же благодарны за то, что мы можем собраться вместе и пойти в церковь. Не всем это дано.

Кого она пытается убедить, нас или себя, в том, что мы благополучны, – трудно сказать.

Один день в неделю эта семья ведет себя так, будто отец не изменяет маме, я не пропащая, а Эйден не укурок.

Как жаль, что моя ничтожная задница должна была вернуться из университета домой на неопределенное время и все испортить.

На первый взгляд наша семья – будто с картинки. Сын, который получит полную стипендию за свои достижения в футбольной команде старшей школы. Муж, владеющий одной из самых успешных юридических фирм в этом крошечном никчемном городке. Жена, которая всегда первой рвется участвовать во всех местных общественных событиях.

Если не приглядываться, наша жизнь – пример любящей, стабильной и полной семьи. У нас есть все, даже проклятый дом с белой оградой посреди какого-то там пригорода.

Но на фасаде есть трещины. Я вижу их, когда смотрю на свою мать. Не знаю, как, топя печали на дне бутылки вина каждую субботнюю ночь и смотря повторы «Офиса», она хочет исправить жизнь с безразличным мужчиной, который украл ее молодость. Полагаю, и я бы смогла утопить свою боль в пятничных мартини с подружками на заднем дворе, делая вид, что у их мужей не встает, когда они в баре обжимаются с девчонкой, которую все еще можно перепутать с подростком.

Все они счастливы в своем отрицании и каждый день перед завтраком отмаливают грехи перед Десятью заповедями в рамке.

Поганые лжецы.

Но один день в неделю мы можем вести себя так, будто все в порядке. Можем притворяться, что показываемся в храме как образцовые верующие, а не как те, кто тщетно пытается убедить людей вокруг, что все нормально.

– Мама сказала, у тебя пять минут, – вздыхает Эйден, оглядев коробки, беспорядочно разбросанные в углу моей комнаты. Я так и не распаковала их с тех пор, как побросала все в машину и сбежала из общежития домой.

– Я умею водить, – бормочу я, возясь с настройками камеры. Чем дольше Эйден смотрит на меня, тем неуютнее мне становится.

Каштановые волосы Эйдена намеренно растрепаны. У его свежевыглаженной сорочки и брюк слегка небрежный вид: галстук ослаблен, рубашка выправлена, пиджак изящно наброшен на плечи. Такой образ типичного парня-католика – угроза целомудрию любой девушки, и я уверена, что он этим пользуется.

– Ну и зашибись. Мама хочет быть уверена, что ты действительно будешь там, – он зевает, сбрасывая одну из легких коробок с ближайшей груды.

Средства для уборки и всякие мелочи высыпаются из нее и катятся под мою кое-как заправленную кровать. Я поднимаю голову, чтобы увидеть, как ухмыляется этот говнюк:

– Упс.

Швырнув камеру на стол, я хватаю с кровати ключи от машины, уже готовая так пнуть брата под зад, чтобы он придурковато ходил все Причастие.

– Вали отсюда, или помоги мне Господь… – начинаю я, собираясь впечатать его довольную физиономию прямо в дверной проем.

– Следи за языком, Иден! – кричит мама, ругая меня так, будто бы я не слышу от нее вещи похуже каждый раз, когда она наряжается для моего отца, чтобы получить хоть немного его внимания.

– Мы уезжаем! – продолжает она, гневно захлопывая дверь.

– Ты что, серьезно собираешься в этом пойти? – спрашивает Эйден, а я слежу за его взглядом: огромный темно-синий свитер и поношенные черные треники.

– Я полтора часа буду сидеть, преклонять колени и держаться за руки с хреновой кучей незнакомых людей, а ты хочешь, чтобы я нарядилась как на сраную свадьбу? – спрашиваю я, отталкивая Эйдена с дороги. – Иди ты.

– Свадьбу? – смеется он. – Я и забыл, что ты веришь в невозможное. Будто ты выйдешь замуж, станешь фотографом, продержишься год в универе…

Чтобы отвлечься от брата с его жаждой унизить меня любым способом, я затыкаю уши, позволяя звону ключей завладеть моим вниманием. Глубоко укоренившееся внутри желание отразить волну чувств, нахлынувшую на меня, грозится завладеть мной, пока я выхожу из комнаты. Я сдерживаю мысль взять обернутое тканью лезвие, которое храню в комнате, а в воображении уже мелькают картинки самой себя, проводящей острой стороной по коже, пока боль не утонет в красном мареве. Еще раз посмотрев в ближайшее к двери зеркало, я убеждаюсь, что все мое тело закрыто, показываю брату средний палец и молюсь, чтобы Бог наконец услышал меня и перевернул машину раньше, чем я доберусь до церковной парковки.

Пусть я и содрогаюсь от ужаса при мысли о незнакомых людях, жаждущих узнать, почему я вернулась домой, храм, как и всегда, приводит меня в восторг.

В его огромном пространстве, под мягким светом, проходящем сквозь витражные окна, поблескивает сосуд со святой водой. Вода, наверняка уже оскверненная грязными руками грешников, лениво ползущих на места, стоит в центре нефа, ее поверхность отражает искусно сделанные мозаики и арки наверху. Края сосуда украшены изящной резьбой, похожей на ту, что на колоннах, обрамляющих зал.

Перед Престолом стоят кресла для священника и дьякона. Маленькие сиденья и подушечки для коленопреклонения, предназначенные для алтарников, расположены в задней части возвышения для чтения Священного Писания.

Хор сидит у дальней стены, скрытый и не привлекающий внимания прихожан. Слева от главного зала – отдельная комнатка для исповеди, сейчас она не занята. Ее дверь будет отперта за тридцать минут до мессы, чтобы люди сняли тяжесть грехов со своих душ. В отличие от многих католических церквей, Сент-Майкл выбрала более личный подход к исповеди, при котором стул священника стоит напротив стула кающегося, из-за чего приходится смотреть в глаза, пока признаешься в грехах.

С годами исповедь стала больше похожа на игру, чем на искреннее покаяние. Стало проще лгать отцу Кевину о своих грехах. Он старый и немощный, его лучшие годы давно прошли. Иногда я задаюсь вопросом: не ждет ли он момента, когда услышит о моих безумных грехах и узнает, как в этот раз меня искушал Сатана.

На прошлой неделе я сказала ему, что впервые попробовала травку, – смехотворно, если учитывать, что в тот единственный раз, когда я ее покурила, меня так рвало, что я поклялась больше никогда не прикасаться к подобному.

А за неделю до этого я рассказала ему, что участвовала в оргии, и намекнула, что лучше бы мне не пить кровь Христа из общей чаши.

Каждый раз я жду этих игр со стариком, чтобы отвлечься от настоящих демонов в моей душе.

Моя мама думает, что однажды исповедь придаст мне смелости и я расскажу ей, почему вернулась домой.

Моему отцу наплевать, что я отчислилась. Меньше придется тратить на дочь-неудачницу. Он сказал мне едва ли двадцать слов с тех пор, как я перебралась в этот маленький городишко среди лесов.

Позор.

Я вижу, как Эйден разговаривает с несколькими друзьями из футбольной команды. Он всегда был популярен, но я сомневаюсь, что кто-либо знает его настоящего.

Отпив из стаканчика приветственного лимонада, я скрываюсь от стаи разодетых прихожан на одном из диванчиков в притворе, где мы собираемся перед мессой.

Листая соцсети, я нервно просматриваю посты друзей из университета, а потом закрываю их его совсем, увидев его лицо на одной из общих фотографий с весенних каникул.

Допив остаток, я бросаю стаканчик в ближайшую мусорку и хмурюсь, когда он падает рядом.

– Размахнулась, да промахнулась, – звучит знакомый голос. Зои садится рядом со мной, широко улыбаясь.

Темные кудрявые волосы, золотые, как мед, глаза и смуглая оливковая кожа… Зои Ли – это само совершенство. В отличие от меня с моими непослушными каштановыми волосами, мутными ореховыми глазами и покрытой веснушками бледной кожей, она всегда полна жизни, согрета солнцем, а ее зубы белы как снег. Я смотрю на Зои, сегодня она в милом платье в цветочек, которое подчеркивает ее привлекательное тело и шикарную грудь.

Если бы она не была подругой детства, ненавидящей религию так же, как и я, вряд ли у нас было бы что-то общее.

– Сколько женщин сплетничало о моей маме сегодня? – спрашиваю я, наклоняясь к ней.

– Шесть. Далия всегда что-нибудь болтает, когда твой отец строит ей глазки, – шипит она, указывая на молодую женщину, к которой мой папа стоит неприятно близко.

– А что Эйден говорит?

Я прекрасно знаю, что он первым разносит сплетни обо мне в церкви и вне ее.

– Кажется, твоя шутка про травку зашла дальше, чем хотелось бы, – говорит она с сожалением и хлопает меня по спине. – Но я-то знаю, что это неправда, – шепчет она и целует распятие. – И Он тоже.

Она улыбается. Я чувствую, как мое собственное холодное металлическое распятие, прижатое к центру груди, требует внимания.

Я перебираю пальцами розарий в кармане, использую четки, предназначенные для молитвы, чтобы отвлечься от мыслей о шрамах на запястьях.

– Надо пойти зажечь свечку, – бормочу я, внезапно почувствовав на себе чужие жгучие взгляды.

– Я хотела тебе сказать кое-что, – улыбается Зои, оглядывая комнату. Она тянет меня за руку и заставляет сесть, а потом прижимает губы к уху: – Отец Кевин уходит.

– Уходит? Отец Кевин, который сказал, что умрет раньше, чем покинет церковь, уходит?

Зои весело кивает.

– Он попросил у клира, чтобы ему дали время для паломничества в Иерусалим. Ему позволили и назначили нового священника. Представить его должны сегодня…

– Эй, Иден! – кричит с другого конца комнаты один из друзей Эйдена, алтарный служка. Его маленькой пакостной ухмылки достаточно, чтобы я поняла, к чему все идет. – Как думаешь, Господь одобрит то, что ты куришь травку?

Я вижу, как локоть брата врезается в его бок.

Вот тебе и уважение к ближним твоим.

Услышав, что шепотки в комнате стали громче, отец смотрит туда, где я стою. Тот же жесткий и холодный взгляд, которого я боялась еще ребенком. В своей голове я слышу звук пряжки его ремня, сглатываю и оставляю Зои в толпе.

Я толкаю массивные дубовые двери и обмакиваю палец в святую воду.

– Во имя Отца, Сына и… – я останавливаюсь, оглядываю пустые скамьи и думаю: «В чем смысл, если никто не наблюдает?»

– Ну нахер, – шиплю я, останавливая себя посреди крещальной формулы. Мои глаза вглядываются в незанятую комнату для исповеди, и я решаю выяснить отношения с отцом Кевином.

Направляясь в исповедальню, я расправляю плечи, поднимаю голову и готовлюсь встретить старика со всей смелостью, какую могу собрать. Широко распахивая дверь, я начинаю говорить, но ошеломленно останавливаюсь.

Десять минут до мессы.

Он все еще должен быть здесь.

Он всегда здесь.

Но сейчас вместо него здесь кто-то другой.

Он одет в черное с головы до ног: рубашка и брюки, идеально подогнанные, облегают внушительную широкоплечую фигуру. Руки скрещены на груди. Ростом примерно шесть футов и четыре дюйма, он выше большинства мужчин в церкви. Его темные волосы, остриженные андеркатом, обрамляют карие с зеленцой глаза, взгляд которых впивается в меня и точно пожирает всю. По спине бежит холодок: лгать отцу Кевину это одно дело, но я никогда не смогу обмануть этого мужчину. Татуировка поднимается по его шее, серебряное распятие поблескивает у горла. Молодой, но суровый, с таким пронзительным взглядом, что мне пришлось отвести глаза не в силах его выдержать. Я никогда не видела в церкви этого одновременно прекрасного и жуткого мужчину. Его губы движутся, но я не слышу ни звука.

– Ч-что? – спрашиваю я, с трудом находя слова. В огромном свитере, скрывающем мое тело, сейчас становится намного жарче.

Он отталкивается от стены, и прежде, чем он прячет руки в карманы, я вижу на его пальце сверкнувшее золотое обручальное кольцо.

– Я спрашивал, могу ли тебе помочь? – повторяет он, глядя перед собой, на пустующее кресло отца Кевина.

– Где отец Кевин? – спрашиваю я, стараясь думать о чем угодно, только не о глазах этого мужчины, поразительных до боли.

– Отец Кевин сегодня закончил рано. Между нами: я думаю, что он подавлен тем, что сегодня проведет свою последнюю мессу, – он вздыхает, остановившись передо мной. – Тебе было что-то нужно от него? – чем дольше мужчина смотрит на меня, тем сильнее сжимаются его челюсти. – Ты выглядела довольно злой, когда вошла сюда.

Я стараюсь перевести дыхание, но присутствие этого мужчины душит. Его глубокого голоса и статной фигуры достаточно, чтобы заставить кого угодно еще раз обдумать свои действия в доме Господа.

– Я пришла исповедаться, – лгу я, заставляя лицо принять нейтральное выражение. – Но я не хочу, чтобы незнакомец отпускал мне грехи, – говорю тут же, а на привлекательном лице мужчины появляется легкая улыбка.

– У тебя и список есть, не так ли? – спрашивает он, почти насмехаясь надо мной.

– Не такой длинный, как у его алтарных служек, – ворчу я. – Как думаешь, Бог знает, как часто отец Кевин ощущал необходимость поделиться моими признаниями со своими лицемерными шавками? – спрашиваю.

Мужчина поднимает брови в ответ:

– Шавками?

– Идеальные маленькие последователи, все в белом, преклоняющие колена у его ног, как будто он и есть божество, и умоляющие о том, чтобы облизать его ботинки, повинующиеся любому приказу. Как бы ты назвал их, если не шавками?

– Я бы назвал их детьми Божьими, почитающими своего Отца, – шепчет он, приближаясь на шаг. Я чувствую, как теплеют щеки, а ногти нещадно впиваются в сжатые ладони.

– Я никогда не подчинялась так слепо никому и ничему, – шиплю я, не сдавая позиции. – Возможно, поэтому отец Кевин и треплется о моих тайнах.

Он изучает меня, позволяя взгляду остановиться на шее дольше, чем мне хотелось бы.

– Однако ты носишь крест? – спрашивает он.

– Показная вера лучше, чем ничего.

Кивая, он смотрит мимо меня: деловитые перешептывания тех, кто уже стремится в главный зал, нарушают тишину между нами.

– Иден Фолкнер, я прав? – спрашивает он.

То, как он произносит мое имя, пробуждает каждый нерв в теле. Мой живот крутит от тревоги, кожа нагревается от прилива крови.

– Так значит, я права. Он уже рассказывал обо мне? – спрашиваю я. – Что, и ты готов меня осудить?

Мой обвиняющий тон заставляет его наклонить голову в сторону.

– Как я могу испытывать что-то, кроме сочувствия, к развратной курильщице травки? – спрашивает он с сарказмом. – Хотя вряд ли это описание подходит девушке передо мной, – говорит он так, будто полностью меня разгадал.

– Так что ты видишь… – держу паузу я, чтобы позволить ему назвать свое имя.

– Роман, – уточняет он, усмехаясь и на мгновение показывая клыки.

Низкий гул хора, поющего хвалу, достигает моего слуха: первый сигнал того, что нужно занять место перед началом мессы.

Сейчас мне больше всего хочется сбежать и спрятаться в ванной, но я трясу головой и сжимаю виски. Последнее, на что мне хватит терпения, это полтора часа стоять рядом с Эйденом и притворяться послушной.

– Полагаю, тебе пришло время уйти, – говорит Роман и протягивает руку к открытой двери.

Я бросаю на него раздраженный взгляд, потом медленно отступаю, пренебрежительно вздохнув.

– А что насчет тебя? – спрашиваю я, стараясь сосредоточиться.

– Я тоже буду участвовать, просто иначе. – Роман пожимает плечами и совсем не помогает мне понять, кто же он такой.

– Понятно, – шиплю я, закатывая глаза от того, как он расслаблен и безразличен.

Развернувшись на пятках, я направляюсь к выходу и удивленно смотрю на руку, преграждающую мне путь. Он наклоняется к дверному проему, мешая пройти дальше.

– Отвечая на твой вопрос, Иден, – шепчет он, его голос становится ниже, а его дыхание касается моей шеи сзади. – Я вижу девушку, которая слишком часто открывает рот, не подумав, – язвит он, его губы все еще близки к моей шее. – Тебе будет полезно научиться помалкивать. Может быть, направить всю эту эмоциональную энергию, которой ты разбрасываешься, на что-то более полезное.

Я поворачиваю голову, а он остается недвижим, его нос почти касается моего, он возвышается надо мной, стоя в проеме.

– Да? – спрашиваю я, а в голове уже рождаются неблагие мысли об этом мужчине. – Может быть, тогда придумаешь, на чем мне сосредоточиться?

Я трясу головой, зная, что его глаза следят за тем, как я ухожу, хотя он сам исчезает в комнате для исповеди.

Я иду мимо скамеек, не обращая внимания на огонь под своей кожей, опустив голову, пока не встречаюсь взглядом с семьей, которая всегда будет разочарована во мне.

Спустя сорок пять минут Писания, тридцать – гимнов и двадцать – стояния на коленях, отец Кевин наконец отвлекается от алтарников. Прочищает горло и люди затихают, когда он движется к передней части зала.

Он складывает руки перед собой, торжественно осматривает каждую часть алтаря и ждет, пока возбужденная болтовня сойдет на нет.

– Я уверен, многие уже слышали о том, что я собираюсь покинуть церковь…

– Эй, – вмешивается Эйден, дергая меня за волосы, чтобы привлечь внимание; его губы почти прижаты к моему уху. – Я пообещал паре друзей, что покурю с ними после мессы. Отвезешь меня в Оверлук?

– И с хрена ли я это сделаю? – Я шлепаю его по ладони и отвечаю достаточно тихо, чтобы мои родители не могли подслушать.

– Будет невредно, если я поддержу тебя, когда мама и папа будут орать дома, – шипит он, хвастаясь родительской любовью, как наклейкой-звездочкой за особые достижения. – Соглашайся, или я скажу, что слухи правдивы.

Я отшатываюсь и холодно смотрю на него так, чтобы он заметил:

– Да пошел ты.

– Будем считать, что это «да», – хмыкает он, отвешивая мне подзатыльник, и снова сосредотачивается на отце Кевине.

Я держу голову опущенной, чье-то навязчивое присутствие меня начинает донимать. Его невозможно игнорировать долго, я осматриваюсь, чтобы понять, кто меня беспокоит, и вижу Романа, опершегося на дальнюю стену и тут же посмотревшего мне в глаза.

Таращась на мужчину, я натягиваю рукава свитера и думаю о его золотом обручальном кольце.

Интересно, где же его жена?

Как долго он смотрел на меня?

– Я решил, что мое время здесь, увы, подошло к концу и пора двигаться дальше по пути, который диктует мне вера, – восклицает отец Кевин. Я отвлекаюсь от Романа. – Но не думайте, что я оставляю вас без пастыря.

Нахожу Зои в толпе, она смотрит на меня: «Я же говорила». Люди вокруг начинают хлопать и шокировано всхлипывать. Некоторые даже драматично покидают зал, чтобы скрыть бурю эмоций после таких новостей.

Да кому охота занять его…

– Отец Брайар, – отец Кевин указывает в глубь зала, а я столбенею, когда Роман отталкивается от стены и уверенно направляется к алтарю.

Зои роняет челюсть при виде Романа, ее глаза восхищенно расширяются. Ясно, что его поразительная внешность не оставила равнодушной ни ее, ни других женщин на скамейках. Пока он пожимает руку отцу Кевину, их взгляды, полные нескрываемого голода, прикованы к нему. В то же время их мужья сидят, едва сдерживая раздражение, их руки крепко сжаты в смеси ревности и гнева: они видят очевидное восхищение своих жен.

– Это отец Брайар, – отец Кевин улыбается. – Он закончил проповедовать в предыдущем приходе и рад занять мое место…

– Не слишком ли он молод для этой роли, отец Кевин? – спрашивает мой отец, слегка толкая мать, которая не сводит глаз с Романа.

Глаза отца Кевина гордо блестят, когда он представляет нового священника:

– Отец Брайар был весьма одаренным с юности, – начинает он, его голос полон восхищения. – С его успехами в семинарии могли сравниться лишь его непоколебимая вера и упорство. Он перенес множество сложных жизненных ситуаций, включая смерть родителей, когда был совсем молод, что усилило его сострадание и решительность. Несмотря на молодость, он уже продемонстрировал ясное понимание воли Господа и того, как редко выпадает счастье направлять других. Его путь отмечен удивительным упорством и божественным предназначением, и он готов вести эту церковь с мудростью, какую трудно отыскать людям его возраста.

В этом свете Роман выглядит мягче, чем в комнате для исповеди, скармливая публике свою теплую улыбку и нежный приветственный взгляд.

Он берет микрофон у отца Кевина, негромко кашлянув; его низкий рокочущий голос заставляет мой живот сжаться.

– Благодарю, отец, – улыбается Роман, делая глубокий вдох. – Я знаю, о чем вы думаете. «Да кто он, черт возьми, такой, чтобы стоять здесь»?

Услышав грубость, наиболее благовоспитанные прихожане ахают.

Я чувствую, как губы изгибаются в улыбке, но заставляю ее исчезнуть, глядя на золотую полоску на его пальце.

Выходит, он предан не женщине, а Господу.

– Я знаю, что мне будет непросто соответствовать своему достойному предшественнику, и даже не надеюсь оставить такое же большое наследие. Однако я обещаю вести этот приход с неугасающей верой и упорством. Я намереваюсь узнать каждого из вас лично и направлять со всей искренностью и состраданием. Вместе мы будем стремиться к Божественной благодати и укрепимся в своей вере, – его глаза задерживаются на мне, пока он изучает публику.

Чувствуя, что последнее замечание относилось ко мне, я, недолго думая, поднимаю средний палец к груди.

Видя, как на его лице тут же появляется легкая улыбка, я быстро опускаю руку, чувствуя себя гораздо более уязвимой под его взглядом, чем весь вечер в церкви, несмотря на то, что на протяжении всей службы меня рассматривали и другие. Я опускаю голову, изучая собственные ноги, чтобы не обращать внимания на отца Брайара и его чудовищно нахальное поведение.

– На этом, – вставляет отец Кевин, – я думаю, пора приступить к Причастию.

Наша семья идет к алтарю одной из последних. Следуя за Эйденом, я наступаю ему на пятки так часто, как могу. Он сдерживает желание наорать на меня и продолжает послушно идти за отцом, не говоря ни слова. В то же время я наблюдаю, как прихожане передают друг другу коробки: Церковь упорно собирает пожертвования, как будто все еще нуждается, хотя все вокруг нас говорит о богатстве.

Я наступаю на пятку брату так сильно, что Эйден едва не теряет ботинок, и он наконец поворачивается, подняв кулак. Я указываю на огромный крест над алтарем.

– Что скажет Иисус? – спрашиваю я самым участливым тоном.

– Что тебя надо было абортировать, – шипит он, но его оскорбление даже не трогает пустоту во мне.

Когда наконец наступает наша очередь принять Причастие, Эйден быстро нацепляет милую улыбку, пока родители занимают места перед алтарниками, держащими чашу.

Мой брат подходит к отцу Кевину, который осторожно кладет кусочек хлеба ему на язык. Я иду к единственному пустому месту, намеренно избегая чаши из-за своих сложных отношений с алкоголем. Когда я встаю перед алтарником, то пораженно замираю с открытым для Причастия ртом, потому что ладонь, внушительная и властная, с длинными сильными пальцами, оканчивающимися твердыми квадратными ногтями, внезапно сжимает плечо молодого алтарника.

– Лучше я, – улыбается Роман и берет металлическое блюдо, полное хлеба. Он встает передо мной, и я едва задумываюсь, что, должно быть, глазею на него.

– Не любишь кровь? – спрашивает он, я закрываю рот.

Я ничего не говорю и не ведусь на его насмешку. Пожалуй, я готова отвергнуть все Христовы жертвы. Все равно я уже обречена.

Я хочу отойти от алтаря, но резкое, неожиданное прикосновение к нижней губе заставляет меня замереть. Его рука находит мое лицо, большой палец уверенно проскальзывает между губ. Он осторожно, но настойчиво тянет мою челюсть вниз, опускает взгляд, внимательно меня изучая. Я смотрю на него, мои глаза расширены в замешательстве и ожидании.

– Высуни язык, – требует он. Моя семья слишком занята собственным Причастием, чтобы понять, что происходит.

Колеблясь, я все же делаю, как он хочет. Роман кладет хлеб мне на язык, его большой палец слегка нажимает на мою нижнюю губу, а потом ладонь медленно отстраняется. Моя голова кружится, все расплывается в глазах, а между бедер собирается напряжение.

– Тело Христа, – шепчет Роман, я мгновенно закрываю рот.

– Аминь, – отвечаю я бездумно, все еще ошеломленная прикосновением его пальца к губам.

– Молодец. Видишь, ты умеешь подчиняться. Вспомни об этом в следующий раз, когда захочешь открыть свой прелестный рот, чтобы выразить гнев, – шепчет он; его взгляд немедленно светлеет, когда подходит моя мать.

Отступая, я касаюсь лица там, где касался он, обескураженная тем, как легко он смог заставить меня сделать то, чего ему хотелось.

Не в силах успокоить нервы, я глубоко вдыхаю, решив немедленно покинуть здание и остаток мессы провести, накручивая себя в машине.

Я иду по вестибюлю. Прихожанки задерживаются, чтобы расспросить меня о прошлом; каждое их слово, обращенное ко мне, сочится похотью и голодом. Я вижу, как их мужья собираются в дальнем углу комнаты, замечаю, что многие смотрят на меня с отвращением: им с их хрупким мужским эго, не хочется показывать злобу на своих жен, которые еще способны течь по кому-то.

Выдавливая вежливую улыбку, я окидываю взглядом комнату, пытаясь понять, когда же я перестану искать ее каштановые локоны и одетую не по случаю фигуру в море слишком тесных платьев и свежевыглаженных сорочек. Отец Кевин выглядит умиротворенно, с удовольствием принимая нежные прощания и ласковые слова от своих верных последователей. Я замечаю, что он смотрит на меня каждый раз, когда кто-то говорит, как же его будет не хватать.

– Мне так жаль, что вы уходите, – рыдает одна из этого хора, оплетая руками старика и в то же время рассматривая меня краем глаза.

Похлопав ее по спине пару раз, отец Кевин отпускает ее и наклоняется ко мне, чтобы его не услышали.

– Думается, они могли бы быть искренними в присутствии двоих священников, – шутит он, подняв бровь.

– Она казалась вполне искренней, – поддразниваю я, улыбаясь чуть сильнее, когда старик закатывает глаза.

– Я даже не замечал до сегодняшнего дня, что среди прихожан так много женщин, – улыбается он, стараясь, чтобы последователи не пользовались им как способом поближе посмотреть на меня. – Может, я и посвятил жизнь Богу, как и ты, но такой заряд уверенности был бы не лишним иногда.

Я похлопываю его по спине, пытаясь смягчить дискомфорт.

– Надеюсь, вы не переживаете. Мне никогда не составляло труда противостоять искушению, – честно говорю я, проклиная себя за потерю контроля рядом с Иден. Ее вызывающее поведение разбудило во мне что-то, о чем я не был готов думать.

Большую часть времени было довольно просто не смотреть на женщин: мой разум всегда возвращался к служению Господу, а грешные извращенные мысли были заперты в его глубине.

Так почему, черт возьми, я не могу перестать думать о том, насколько ее строптивость задевает что-то скрытое во мне?

Размахивая большим белым листом в воздухе, один из юных алтарников, Натан, скользит ко мне с самодовольным видом.

– Это список? – спрашивает отец Кевин, на что парень едва кивает.

– Не поверите, кто записался в служки этой осенью, – хмыкает парень, осматривая меня с головы до ног.

Глубоко вдохнув, я чувствую стойкий запах травки и позволяю усмешке показаться на лице.

– Обожаешь препараты? – спрашиваю я, и его самодовольный вид быстро исчезает.

– Иден Фолкнер? – голос отца Кевина звучит удивленно, но ее имя заинтересовывает меня быстрее и сильнее, чем все разговоры после мессы.

Все еще чувствуя призрачное касание ее губ на своих пальцах, я неловко переступаю с ноги на ногу, сжимая челюсти, потому что чувствую, как кровь приливает к промежности.

Мать твою. Может, время помолиться? Образы глубоко укоренившихся чудовищных грехов немедленно приходят на ум, напоминая мне о том, что я оставил после рукоположения.

Я посвятил жизнь Господу, чтобы избавиться от демонов, а не броситься прямо в их когти.

Почему она не покидает мою голову еще с разговора в комнате для исповеди? Лучше об этом не думать.

Или, может, осознание того, почему она не покидает мою голову, пожирает меня живьем?

– Она по своей воле записалась? – спрашивает отец Кевин, который не скрывал от меня своих чувств насчет Иден.

Самые щедрые спонсоры реновации храма, Фолкнеры, хорошо известны в городе. Ее отец Дэвид и мать Морган – оба верные церкви католики. Их сын Эйден – увлеченный и деятельный координатор молодежи, один из здешних любимчиков. Иден, однако, «то еще исчадие ада», по мнению Кевина.

– Не совсем…

– Я ее вписал, – встревает мужчина средних лет. Он обменивается улыбками с Кевином, а похожая на Иден женщина плетется за ним. Оба мужчины явно хорошо знакомы, и мое присутствие никак не меняет их отношений, какими бы они ни были.

– Твоя последняя попытка помочь ей спастись? – шутит отец Кевин, а мой рот открывается раньше, чем я успеваю обдумать свои слова.

– Неужели вы так мало влияете на дочь, что вам пришлось привлечь священника в наставники? – спрашиваю я и вижу, как глаза мужчины удивленно распахиваются.

– Простите, не запомнил вашего имени, отец, – рычит мужчина, протягивая руку.

Я принимаю ее и пожимаю так крепко, как могу, и не отпускаю. Он кривится, и его лицо краснеет от злости.

– Роман Брайар, но здесь вы будете называть меня отцом Брайаром, – высокомерно говорю я, а он усмехается.

– Дэвид Фолкнер, – отрезает он и оглядывается на жену. – Это Морган.

Женщина едва поднимает голову, чтобы взглянуть на меня.

Видимо, она уже получила за бессовестный взгляд в мою сторону во время мессы.

– Иден и Эйден – ваши дети? – спрашиваю, пока он смотрит в пространство.

– Эйден – да. Иден, к сожалению, тоже, – он вздыхает, и его слова заставляют меня сжать ладонь еще чуть сильнее.

– И где же золотой ребенок? – спрашиваю я, готовый встретиться с любимчиком семьи Фолкнеров.

– Проводит время с сестрой в отеле Оверлук. Ей стало нехорошо после Причастия, – отвечает Дэвид; кажется, ему безразлично как состояние дочери, так и его причина.

Отпуская его руку, я медленно киваю и беру список у алтарника. Ее имя нацарапано в самом низу страницы.

– И она знает, что ее записали? – Он закатывает глаза на мой вопрос.

– Как будто ее можно заставить сделать хоть что-то бескорыстно. Это единственный способ, – отрезает он. От его эго уже душно.

– Хорошо. Итак… ей будет сказано, что служба потребуется не только во время воскресной мессы, не так ли? – спрашиваю я, а его глаза сужаются:

– Она не сможет выбирать, что ей делать. Отец Кевин едва ли мог ее сдерживать. Посмотрим, на что способны вы.

– Уверяю тебя, Дэвид, – улыбается отец Кевин, чувствуя напряжение. – Отец Брайар сделает из твоей дочери женщину, которую не стыдно пускать в дом Господа.

Неопределенно глядя в сторону, я натыкаюсь взглядом на указатель в сторону кабинета и вежливо откланиваюсь.

– Мне еще нужно дозаполнить документы, – улыбаюсь я, еще не зная, хочу ли жить на территории церкви.

Легко кивая, отец Кевин отпускает меня и продолжает наслаждаться беседой с Фолкнерами.

Сунув листок со списком в карман, я пробираюсь через толпу, не обращая внимания на попытки заговорить со мной, но улыбаясь достаточно широко, чтобы люди чувствовали себя замеченными.

Добравшись до кабинета, я быстро закрываю и запираю дверь. Вздохнув, иду к столу, и сажусь в блестящее кожаное кресло.

Я расправляю листок на столе. Нащупываю фляжку, которая до сих пор лежит в кармане, но сдерживаю желание выпить, считая часы обязательных работ напротив имени каждого служки.

Иден была в церкви годами, но у нее меньше всех часов.

Взглянув на изображение Марии Магдалины, висящее на стене напротив, я беру ручку и стучу ею по углу стола.

– Что ж, если они считают, что она настолько безнадежна, – говорю я, указывая ручкой на картину, – чем помешает еще пара часов?

Нацарапав напротив имени Иден столько часов, сколько вообще можно требовать от служки, я снова прячу листок в карман и пишу электронное письмо для церковной рассылки с объявлением списка алтарников и их обязанностей.

Постукивая пальцами по рулю в такт ритмичной мелодии, я подавляю свои беспорядочные мысли. То, что случилось во время мессы, все еще повторяется в моем воображении. Воспоминание о ладони Романа на моем лице, к несчастью, вызывает больше возбуждения, чем гнева.

Чужое прикосновение ко мне отбрасывает к воспоминаниям о той ночи в его комнате. Туман опьянения мешает разглядеть его фигуру, он удерживает мои стертые запястья, причиняет боль, заглушает мои крики…

Эйден стучит в окно со стороны пассажира, вырывая меня из воспоминаний. Два его дружка, Натан и Зак, нетерпеливо ожидают позади. Он показывает жестом, чтобы я разблокировала машину. Я нажимаю кнопку, и дверь с мягким щелчком открывается. Парни заваливаются в Kia, пиная мое сиденье, пока возятся. Урвав себе переднее сиденье, Эйден толкает локтем мою руку, чтобы привлечь внимание.

– Ты не продержалась до конца мессы? Теперь ты точно захочешь, чтобы я за тебя заступился, – скалится он; рюкзак Натана источает знакомый, не слишком приятный запах.

– Ты можешь просто заткнуться и дать мне побыстрее покончить с этим? – спрашиваю я, сжимая руль.

– Как хочешь, Иден, – вздыхает он, вытаскивая шнур из моего телефона. – Мы не будем слушать эту хрень, даже если приходится мириться с твоей унылой задницей.

Спустя двадцать пять минут отупляющего рэпа я подъезжаю к отелю Оверлук; отсюда, с высоты птичьего полета, видно наш дом и церковь. Парни хлопают друг друга по спинам, выбираясь из машины. Зак задерживается, следит взглядом за своими дружками, а потом смотрит на меня в зеркало заднего вида.

– Тебе что-то надо?

– Иди к нам, – говорит он с усмешкой, его голос намного мягче, чем у других друзей моего брата.

Подтянув колени к груди, я смотрю на него с поднятой бровью.

– Я не поклонница этого, – отрезаю я и удивляюсь, что он улыбается еще сильнее.

– Я и не прошу тебя курить. Тебе явно плохо, и твой брат может быть тем еще козлом. Просто подыши воздухом. Скорее всего, скоро дождь, поэтому сейчас подходящее время, – говорит он, оплетая руками спинку моего кресла, темно-русые волосы лезут ему в глаза.

Тряся переднюю часть моей машины, Эйден показывает Заку средний палец и беззвучно говорит: «Что за хрень?», пока Натан копается в рюкзаке. Зак игнорирует подначки моего брата и ждет, пока я отвечу.

– Скажи «да», чтобы мне больше не пришлось смотреть, как Эйден изображает дрочку, – настаивает он, а я закатываю глаза, когда мой брат делает именно это.

– Ладно, – шиплю я. – Но я вас брошу тут, если вы только попробуете что-то сделать со мной, – я улыбаюсь, и его лицо становится довольным.

– Не буду, честно-пречестно, – игриво отвечает он.

Открываю дверь, Зак идет следом.

Нетерпеливо ожидая, пока Натан подкурит сигарету, я сажусь на капот, кручу в пальцах ключи и наблюдаю, как брат жадно вдыхает дым. Эйден передает сигарету Заку, и он выдыхает в воздух. Передает обратно Эйдену и садится на капот рядом.

– Фигово затянулся, чел, – фыркает Эйден, наблюдая, как Зак пожимает плечами и смеется над обоими.

– Кстати говоря… а кто дилер моего брата? – спрашиваю я Зака, а он трет рукой шею.

– Так Зак же, – смеется Эйден. – Ты забыла, что вы были в одном классе, пока ты не выпустилась?

Поломав голову, я наконец понимаю, почему его лицо выглядит таким знакомым.

– Погоди. Зак Лерман? – спрашиваю я, улыбаясь как идиотка. – Ни хрена себе, я думала, что ты поступил в универ?

– Ну да, ненадолго, – он вздыхает, его лицо слегка розовеет. – Оказалось, не мое. Теперь я работаю на отца, продаю «Теслы» богатым мудакам этого города.

Сложив все вместе, я ругаю себя за забывчивость.

– Я никогда не думала, что ты…

– Твоего возраста? Да ничего. Мы все равно виделись мимоходом пару раз, и даже тогда наши компании не пересекались.

Смеясь над его словами, я трясу головой.

– Какие компании? – спрашиваю я. – у меня особо не было друзей. Да и сейчас нет.

– Удивительно, – бормочет Эйден.

– Почему бы тебе не заткнуться и не перестать быть козлом? – резко говорит Зак. Натан смеется над ошеломленным и пристыженным выражением лица Эйдена.

Я потираю предплечья, вдыхая запах приближающегося дождя.

– Мне тоже не особо подошел универ, – вздыхаю я.

– Все еще фотографируешь?

– Пытаюсь, – признаюсь я. – Но что-то вдохновения нет сейчас.

Снова улыбнувшись, я натягиваю рукав свитера и нервно пытаюсь сосредоточиться на чем-то, кроме взгляда Зака.

– У меня вопрос, – восклицает Натан. – Нафига ты приперлась обратно?

Я чувствую, как внутри все переворачивается, пожимаю плечами и стараюсь казаться настолько расслабленной, насколько можно.

– Как я сказала, универ – это совсем не мое…

– У нее был психоз, – встревает Эйден.

– Эйден, я не думаю…

– Ой, да ладно, Иден. Можешь рассказать, все равно твои остальные секретики обсуждает весь город. Вы бы видели, как хреново она выглядела, когда пришла домой. Вся в синяках, глаза налились кровью. Папа решил, что это наркотики, но, видимо, это не особо обоснованная теория…

– Эйден…

– Или, может, это была убийственная секс-зависимость. Ты всегда была ханжой. Может, встретила не того извращенца и…

– Эйден! – кричит Зак. Улыбка Натана тут же пропадает, а брат снова сосредотачивается на мне.

Не знаю, когда потекли слезы, но чувствую, как они бегут по щекам. Я прерывисто вздыхаю, мои челюсти стиснуты, а ногти впиваются в ладони. Я соскальзываю с капота машины и глотаю воздух. Смутное предчувствие панической атаки дышит мне в спину, я чувствую ее приближение. Я ухожу за машину и ложусь на багажник, радуясь, что могу здесь успокоиться.

Слушая ругань Натана и Эйдена, я прижимаю голову к прохладному заднему стеклу и надеюсь, что паника отступит. Слышу звук приближающихся шагов и уже готова отмахнуться от брата и вереницы его неискренних извинений.

– Да нормально все, Эйден…

– Как я и говорил, твой брат – скотина, – повторяет с сожалением Зак.

Опираясь на машину, он скрещивает руки на груди и пристально наблюдает за тем, как я стираю слезы рукавом свитера.

– Я не собиралась так реагировать, – всхлипываю я, проклиная себя за то, что показала уязвимость в обществе этих придурков.

Зак залезает на край багажника, берет меня за руку и заставляет, соскользнув, сесть рядом.

Я позволяю своей ладони остаться в его, пока он откидывает голову и смотрит на облака.

– Твоему брату пришлось чаще испытывать на себе гнев отца с тех пор, как ты приехала. Думаю, он злится на тебя за это.

Я недоверчиво смеюсь.

– Да Эйден и не любил меня никогда, – я трясу головой, отчасти желая, чтобы между нами все было по-другому. – Ему было так хорошо, когда я уехала в университет, и так паршиво, когда я вернулась.

Качая головой, Зак отводит плечи назад:

– Твой брат, как бы он мне ни нравился, идиот под прикрытием, который не думает ни о ком, кроме себя. Ему нужно порефлексировать о своем дерьмовом поведении, – признает он. – Но скажи честно, между тобой и мной, почему ты вернулась домой? Кажется, тебе нужно поговорить об этом.

Закрывая глаза, я прогоняю всплывающие в голове картины той ночи, кусаю щеку изнутри, чтобы сосредоточиться на боли, а не на том, что случилось.

– Нечего тут рассказывать, – глухо говорю я. – Просто знай, что у меня была веская причина вернуться домой.

Зак гладит меня ладонью по спине, но я уклоняюсь. Он останавливается, но не отнимает руки, рассматривая мое лицо. Я двигаюсь обратно, позволяя его пальцам чертить круги вдоль позвоночника, его взгляд все еще выискивает что-то большее.

– Что ж, как бы там ни было, я уверен, это было оправданно, – улыбается он, немного успокаивая меня.

Я улыбаюсь в ответ, вздыхая с облегчением.

По привычке натягиваю рукав свитера, он долго рассматривает толстую ткань.

– Не жарко ли для такого, как думаешь? – спрашивает он, задирая рукав.

– Будет дождь, – говорю я, первые капли падают на крышу машины. – Нормально.

Я хочу натянуть рукав обратно, но он продолжает сжимать ткань, и что-то меняется в его выражении.

Он смотрит на меня иначе, и ту же перемену я видела в его глазах той ночью, когда все изменилось. От страха засосало под ложечкой.

– Теперь я вспомнил, кажется, мы виделись в старшей школе, – шепчет Зак. – Не ты ли в последнем или предпоследнем году отказалась идти со мной на выпускной, потому что я был «никчемным»? – спрашивает он, свободной рукой изображая кавычки.

– Зак, пусти…

Я напрягаюсь, когда он сует руку под мой свитер, прикосновение его ладони к моей коже практически невыносимо. Я хочу позвать брата, но застываю. Его рука яростно тянет мой свитер, пытаясь сорвать его с меня.

– Эйден…

– Знаешь, всем интересно, чего ты кутаешься все лето, – я пытаюсь отодвинуться, но не могу: иначе он все увидит. – Блять, парни, вы были правы! Она что-то скрывает! – кричит остальным Зак, перед моими глазами встает красная пелена, когда свитер задирается до шеи. Я барахтаюсь в воздухе, пытаясь вырваться, и выскальзываю из свитера, когда мои ноги касаются земли.

Отшатываясь от Зака, я вижу, что мой свитер сжат в его руке. Немедленно скрещиваю руки. Тонкий белый топ липнет к моей груди, а холодный ночной воздух колет незащищенную кожу. С распахнутыми глазами, сбитые с толку, парни огибают машину и подходят к Заку, рассматривая меня с меняющимися выражениями лиц. Без свитера я не могу скрыть изуродованную плоть на предплечьях и выше. Одни порезы новее, чем другие. Зак и Натан прикрывают рты, неудержимо трясясь от беззвучного смеха. Эйден стоит без движения, в его глазах шок.

– Ты посмотри на это! Иден Фолкнер, когда-то прекрасная принцесска старшей школы, теперь похожа на побитую разделочную доску! – Зак хохочет, я смотрю только на ужасные порезы, полностью покрывающие мои руки.

Дрожащей рукой я лезу в карман за ключами и цепенею, когда не нахожу их.

Крутя ключи на пальце, Зак ухмыляется мне и протягивает руку Эйдену с Натаном.

– Кажется, вы оба должны мне по двадцатке. Говорил же, что стяну этот свитер за один разговор.

Шлепая двадцатку в руку Зака, Натан смеется, а мое горло сжимается от рыданий, когда Эйден тянется за кошельком.

– В-вы, – начинаю я, направляясь к ним, в глазах темнеет от гнева, – вы, сраные ублюдки!..

Эйден толкает меня в грудь, и я лечу на землю, проезжаюсь задницей по грязи и камням.

– Спасибо, что подкинула, – глумится он и поглядывает на друзей в поисках одобрения. – Найди дорогу домой, если сможешь. Не то чтобы твоя жизнь чего-то стоила, – сплевывает он.

Суицид был актом эгоизма, и любое самоповреждение было ничем не лучше, согласно нашим родителям, так что я не удивилась отвращению на лице Эйдена, но боль от его предательства тут же раздавила меня. Игнорируя мои тихие всхлипы, они залезают в машину, пока я пытаюсь встать на дрожащие ноги.

– Черт побери, Эйден! – кричу я, дергая за ручку двери, но он уже заблокировал все двери прежде, чем я добралась до машины. Я бью рукой по окну, и ладонь отзывается болью.

Приоткрыв окно со стороны водителя, Зак бросает мне что-то. я узнаю потрепанный лоскуток в ту же секунду, как скрытое в нем лезвие выпадает и скачет по земле.

– Повеселись с этим. У тебя наверняка еще есть чистая кожа где-нибудь, – смеется Зак, хватает меня за предплечье и вновь толкает на землю, заводя машину, чтобы уехать. Капельки воды, еще недавно легко касавшиеся земли, теперь достаточно велики, чтобы промочить мою тонкую майку.

Я смотрю, как моя машина поворачивает на главную дорогу, и они уезжают. Сдавленно вою, когда вода и грязь попадают на свежие порезы. Заставляя себя встать с земли, я обнимаю себя руками и гляжу в небо, шаря рукой в поисках распятия.

Пропускаю волосы сквозь пальцы, тяну за цепочку так сильно, как могу, и прихожу в ярость, понимая, что она не порвется. Ищу вокруг телефон, но вспоминаю, что оставила его в сраном подстаканнике.

– Это Ты? – спрашиваю я, всматриваясь в небо. – Когда это закончится? Неужели я не заслуживаю Твоей милости?

Как всегда, ответа нет, я совершенно одна.

Но что в этом нового?

Каждая капля ливня ощущается на коже как тонкая игла. Майка, насквозь мокрая, липнет ко мне, не оставляя ничего воображению. Я крепко обнимаю себя, вновь чувствуя их взгляды на себе, жар стыда сильнее, чем холод, от которого я непрерывно трясусь. Грязь облепливает мои ноги и разъедает свежие корочки на руках, каждая из которых жестоко напоминает о том, что было обнажено. Каждый шаг дается с трудом, и я все дальше от мыслей о безопасности дома и ближе к осознанию, что родители поверят в любую ложь, которую скормит им Эйден.

Как и всегда.

Гнев сжимает мою грудь, мешая дышать, мешая думать о чем-либо, кроме как об избавлении от этого кошмара.

– Я, блять, ненавижу его, – шиплю я, задаваясь вопросом, как бы мне добраться домой и не убить брата.

Сколько себя помню, целью всей жизни Эйдена было мучить меня. Он во всем был вторым, пока я не уехала в университет. С тех пор, как я вернулась, он вывернул разочарование родителей во мне в нечто гнусное, настроив их против меня, когда я больше всего в них нуждалась.

Поскальзываясь на грязи, я пытаюсь думать о чем-то хорошем, пока иду.

Но меня гложет только злоба.

– Я, блять, убью…

Увидев свет фар прямо напротив, я замираю как вкопанная, взвешивая плюсы и минусы ситуации.

Либо я останавливаю эту машину, рискуя быть убитой, либо как-то попытаюсь найти другую дорогу домой до наступления ночи.

Кажется, мои шансы – пятьдесят на пятьдесят.

Выбегая на середину дороги, я размахиваю руками, которые сплошь покрыты шрамами, и, без сомнения, выгляжу как умалишенная или какое-то болотное чудовище, с головы до ног покрытое грязью и пылью. Черный 4Runner подъезжает и останавливается передо мной, но окна сильно затонированы, и я не вижу ничего внутри. Я кое-как подаюсь в сторону двери водителя, которая в тот же момент открывается.

Хватаясь за дверь, я резко вдыхаю, не в силах придумать достаточно вескую и убедительную причину, по которой я оказалась в таком положении.

– Извините, – начинаю я, но слова застревают в горле. Большие глаза Романа встречаются с моими, и мы оба замираем в удивлении.

Когда незадолго до этого я просила Бога о милости, я имела в виду другое. Сейчас божественное вмешательство казалось просто жестоким.

Сейчас я, как никогда, хочу заползти в яму. Еще сильнее осознавая свою наготу, я чувствую, как соски торчат сквозь мою мокрую майку. Я немедленно прикрываю грудь руками.

– Отец…

Без лишних слов он отходит от заведенной машины, не обращая внимания на дождь, тут же намочивший одежду. Фланелевая и черная рубашки мгновенно начинают липнуть к его мускулистому телу. Его крупная ладонь сжимает мой локоть и уверенно направляет меня к пассажирской двери.

– Отец, подождите…

– Садись, Иден, – отрезает он суровым голосом, распахивая дверь. Дождь стекает по его лицу.

Я с трудом сглатываю, проскальзывая на пассажирское сиденье. Пространство заполняет запах кожаной обивки с ноткой специй. Я смотрю, как он идет к месту водителя, его гнев почти ощутим. Он захлопывает дверь и крепко сжимает руль, его ярость понятна и без слов.

Трясясь от холода, я причесываю волосы пальцами, сгорая от стыда за то, насколько нецеломудренно выгляжу в его присутствии.

– Кто это сделал? – спрашивает он, уставившись в окно, где дождь бьет по стеклу. Он подносит руку к центру приборной панели и включает обогрев.

Почувствовав дуновение теплого воздуха, я устраиваюсь в кресле. Чтобы сохранить безопасное расстояние, я отвожу ноги к окну и молчу, пытаясь придумать ложь для прикрытия.

– Я не буду спрашивать снова. Кто это сделал? – он переводит взгляд на меня, рассматривая лицо. Я чувствую, что он слишком зол, чтобы отвлечься на порезы, которые явно уже видел на моих руках.

– Никто…

Он сжимает край майки, его теплые пальцы легко касаются моей кожи. Мои глаза расширяются, когда он указывает на отметины от ногтей на боку, темно-розовые и грубые шрамы, уже начинающие формироваться, пока тело пытается исцелиться после ночи, которую я предпочла бы забыть.

Я осматриваю его, и тепло приливает к щекам, чтобы пройти по всему телу и не вовремя спуститься в промежность, хотя мой разум этого не хочет.

– Кто это сделал? Это были дружки твоего брата?..

– Нет, это было не сегодня, – бормочу я, сражаясь с желанием заплакать.

Сжимая челюсти, он отдергивает руку и вжимает кончики пальцев в сомкнутые веки:

– Какого черта ты вообще здесь?

– А вы? – нажимаю я, раздраженная властностью в его голосе.

– Твой отец сказал, что ты отправилась в какое-то укромное место со своим братом. Я люблю поразмышлять в одиночестве после мессы и хотел знать, стоит ли поездка того. Твоя очередь, – шипит он.

– Эйден… Я привезла Эйдена и двух его друзей сюда, чтобы… покурить после мессы.

– Кто были те двое? – спрашивает он, не давая мне закончить.

– Зак и Натан.

– Из прихода? – произносит он.

Киваю, заставляя себя продолжить.

– Они поспорили, сможет ли Зак увидеть то, что было под моим свитером, – я всхлипываю, разжимая и сжимая руки. – Он вел себя ласково и сорвал его, когда я меньше всего этого ждала…

– Прекрати говорить, – шипит Роман, его костяшки белеют от того, как он сжимает руль.

Проходит несколько секунд, он сосредоточен на чем угодно, кроме меня.

Наконец его взгляд находит и мои руки. Я ожидаю увидеть осуждение, написанное на его лице, но его выражение – это что-то, что я не могу расшифровать до конца. Это похоже на понимание, смешанное с печалью, смешанного с печалью.

– Как долго?

– Три месяца, – признаюсь я, чувствуя себя так, будто впервые действительно говорю правду на исповеди.

– А следы от ногтей? – спрашивает он. – Как давно они у тебя?

Я кусаю губу, проглатывая гордость.

– Три месяца, две недели и один день, – говорю я холодно.

Он смотрит назад из окна, прежде чем выехать на дорогу и убраться из отеля.

Шум дождя заглушает тишину между нами.

Мне не пришлось долго рассказывать Роману, как везти меня домой. Мою семью достаточно хорошо знают в этом городе, и всем известно, где мы живем. Когда мы подъезжаем к воротам соседства, я даю ему пароль и створки распахиваются. Он паркует машину в паре кварталов от моего дома. Из-за ливня невозможно находиться на улице. Он выключает зажигание и поворачивается ко мне.

– Спасибо, но я хочу объяснить, мой брат…

– Должен ступать с осторожностью, – шипит Роман, заглушая мои оправдания.

Я мотаю головой и прищуриваю глаза:

– Эйден легко поддается влиянию…

– Разве не на таких чаще всего охотится Дьявол? – спрашивает Роман, и в такие моменты разница между нами становится очевидной.

Он считает, что вера – единственный путь. Я же верю… что ж, я даже не знаю, во что верю, с той ночи – ни во что.

– Вы не можете винить Дьявола, когда у всех есть свобода воли. Каждый сам выбирает совершать грехи, – шиплю я, помахивая рукой перед его лицом. – Дьявол не заставлял меня резать кожу, чтобы справиться с…

– Тебе нравится боль? – спрашивает Роман, его пальцы обхватывают мое запястье. Наблюдая за тем, как он изучает порезы, я мотаю головой:

– Нет, но это единственный способ забыться.

Он смотрит выше, его взгляд пронзает меня на мгновение, прежде чем он отвечает:

– Думаешь, это поможет тебе забыться? – он ведет пальцем вниз по запястью. Дыхание застревает в горле, тело предает меня приглушенной пульсацией между ног.

Черт, что я делаю?

Мой дом всего в паре кварталов, я могу просто уйти…

– Есть другие предложения? – выпаливаю я. Его лицо мрачнеет, что-то похожее на низкий рык рокочет в его горле.

В отличие от Зака, Роман не относится ко мне, как к своей добыче. То, как он смотрит на меня, связано с чем-то другим.

Может, желанием?

Или ненавистью?

Он опускает взгляд на карман моих штанов, из которого торчит небольшое лезвие, завернутое в тонкую ткань. Поняв, что он его заметил, я быстро опускаю руку, чтобы скрыть.

– Ты носишь его с собой? – спрашивает он.

– Нет, я…

Взявшись за ткань, он разворачивает ее на моих глазах. Он берет лезвие поудобнее, сжимая тупую сторону, пока крепко удерживает мое запястье свободной рукой.

– Тело можно избавить от боли многими способами. Некоторые считают боль величайшим испытанием Господа, – настаивает он, прижимая лезвие к запястью; мои глаза расширяются:

– Что вы делаете?

– Ты собиралась запереться в комнате и сделать это с собой, не так ли? – спрашивает он. – Скажи, ты чувствуешь облегчение прямо сейчас?

Видя, что он прижимает лезвие сильнее, я отворачиваюсь. Он сжимает пальцами мой подбородок, заставляя повернуться обратно.

– Смотри, – настаивает он, прижимая край лезвия к моему запястью. – Если ты считаешь, что так следует поступать с твоей болью, ты будешь не против посмотреть.

Я отбрасываю лезвие от него и опираюсь на приборную панель, гнев окутывает меня, как защитное покрывало, когда я тянусь к его лицу.

– Да пошел ты, – шиплю я. – Ты не лучше, чем они…

Он прерывает меня низким рычанием.

– Ложись на спину, – резко говорит он, никакой нежности в его приказе.

– Что?

Толкнув меня обратно на сиденье, он наклоняется надо мной и берется за рычаг, чтобы опустить спинку назад. Его лицо оказывается в паре дюймов от меня, и я ложусь практически горизонтально, когда он отпускает рычаг.

– Расслабься, Иден, – все так же резко говорит он и осматривает меня сверху донизу. – Ты спросила, есть ли предложения – сейчас узнаешь.

Чувствуя, как его тело нависает надо мной, я жду, когда я захочу сбежать, но вместо этого тело расслабляется, желание облегчает напряжение, которое сжимало мою грудь слишком долго.

Что, черт возьми, происходит?

– Дай мне руку, – требует он, моя голова уже дрожит.

– Я не…

Осторожно беря меня за руку, он сдвигает ладонь к моему животу, позволяя расположиться над поясом. Он обхватывает своей рукой мое лицо, оперев локоть на приборную панель.

– Некоторые думают, что боль помогает душе исцелиться, – шепчет он. – Некоторые, как я, считают, что есть способ получше.

Свободной рукой он направляет мою ладонь под штаны. Сердце колотится в груди, когда мои пальцы касаются белья, а его легкое дыхание на моем лице лишь усиливает возбуждение между моих ног.

– Ты согрешила, ты раскаялась, теперь прочитай мне Аве Марию как часть твоей епитимьи, – требует он.

– Что ты делаешь, Роман? – спрашиваю я, а его рука продолжает вести мою.

– Тебе нужно облегчение, – шепчет он. – Так что трогай себя, пока читаешь мне молитву.

Ошеломленная его словами, сдерживая желание отстраниться, я спрашиваю себя: не жестокая ли это шутка?

– Я не…

– Сделай это, или я сделаю это за тебя.

Чувствуя, как еще одна волна желания течет сквозь меня, я впиваюсь зубами в нижнюю губу и ощущаю, как выступает кровь. Роман, не отрываясь, смотрит на мои испачканные красным губы. Подняв свободную руку, он большим пальцем разжимает мои зубы и освобождает губу. Мои принципы исчезают, когда его рука вместе с моей проскальзывает под белье и прикасается к нежной коже.

– Начни здесь, – рычит он, слегка задевая мой клитор своими пальцами, которые все еще лежат поверх моих. Всего от одного прикосновения я уже мокрая.

Его дыхание скользит по щеке, когда он прижимается губами к моему уху. Мое лицо пылает от прикосновения.

– А теперь читай молитву.

Я пытаюсь в своей голове рационализировать то, что происходит. Поворачиваюсь, чтобы встретиться с ним взглядом и не увидеть на его лице ни следа игривости. Влага растекается по внутренней стороне бедер, желание почувствовать его прикосновение пересиливает все, что меня еще сдерживало:

– Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою; благословенна Ты между жёнами, и благословен плод чрева Твоего Иисус…

Его рука направляет мои дрожащие пальцы к чувствительному скоплению нервов и выводит поверх него небольшие круги. Хриплый стон вырывается из меня, когда его тело становится ближе.

– Вот так, – хвалит он, рассматривая мою прокушенную губу. – Продолжай.

– Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных…

– Тебе понадобятся все ее молитвы, пока ты со мной…

Его слова обрываются, когда он входит в меня своими пальцами. Еще один безрассудный стон срывается с моих губ: чувствовать его внутри бесспорно приятно. Я стискиваю его фланелевую рубашку, пока он с легкостью выскальзывает и входит, звуки лишь усиливают мое возбуждение. Он двигается, и я вместе с ним, сосредотачиваясь на увеличившемся клиторе, пока он продолжает погружать пальцы все глубже и быстрее. Я зажмуриваюсь, пытаясь сдержать звуки, готовые сорваться с моих губ. Что-то теплое и влажное касается моего рта. Мои глаза распахиваются, когда Роман слизывает кровь с моей нижней губы.

– Закончи молитву, пока мои пальцы полностью в тебе, – требует он.

Как, мать его, я это сделаю?

Как я когда-либо смогу оставить это в прошлом?

Почему я не хочу этого забывать?

– … ныне и в час смерти нашей. А-аминь…

Он движется быстрее, сгибает пальцы, касаясь того места, которое посылает волны удовольствия в низ живота. Я развожу ноги сильнее, чувствуя легкое прикосновение его костяшки к моему входу, когда он вталкивает пальцы еще глубже. Он берет меня за подбородок, заставляя смотреть на себя.

– Я хочу слышать, – настаивает он. – Я хочу слышать твое наслаждение.

Он продолжает двигаться, требуя моего оргазма.

Притягивая его к себе за рубашку, я не могу помешать тихому всхлипу наслаждения сорваться с моих губ. Мои бедра приподнимаются ему навстречу. Та ночь с ним – последнее, о чем я думаю.

Чувствуя, как его нос касается моего, ведомая жаждой, я вытягиваю руку и прикасаюсь к впечатляющей выпуклости между его ног, желая подарить ему то же удовольствие, что ощущаю сейчас.

Я легко касаюсь его члена сквозь брюки, но он сжимает мое запястье и неторопливо вытаскивает свои пальцы из меня.

– Урок окончен, – шепчет он, возвращая мою ладонь на мое же колено. Безмолвно я слежу за тем, как он подносит блестящие пальцы, покрытые моей смазкой, к своим губам.

Он вбирает каждую каплю, прикрывая глаза, пока наслаждается вкусом. Я все еще поражена тем, насколько соблазнительным нахожу его в эту секунду.

Распятие, прижатое к моей груди, будто бы жжет кожу, когда он отнимает ладонь ото рта. Опустошенная и жаждущая, я хочу схватить его руку и вернуть туда, где она была. Пульсирующее желание говорит мне, что этот голод еще нескоро пройдет.

Роман помогает мне поднять спинку сиденья, прежде чем отстраниться. Мои щеки горят румянцем, взгляд цепляется за крупную выпуклость, угрожающую порвать его брюки. Искорка удовлетворения вспыхивает во мне, когда я понимаю, что он возбужден этим так же, как была я.

– Я-а…

– Ты моя алтарница, – говорит он, сменив тему так, будто не трахнул меня пальцами пару секунд назад. – Ты начинаешь службу с завтрашнего дня.

Он без стыда поправляет брюки, все это время глядя мне в глаза.

– Ты только что…

– И я сделаю это снова. Сегодня лезвие коснулось твоей кожи в последний раз, – рокочет он, и что-то греховное возникает в моей голове.

– Ты поклялся Господу…

– Мне знакомо искушение, Иден, – говорит он. – И пусть моя преданность Богу неизменна, боюсь, ты можешь стать моим величайшим грехом.

Все еще пытаясь осмыслить случившееся, я всем телом желаю снова почувствовать его прикосновение, нуждаюсь в большем. Резать себя я собираюсь меньше всего. Стремление освободиться от боли иным способом будит во мне голод, которого я еще никогда не ощущала. Но он сладок и греховен, и я хочу выпустить его на волю с Романом.

– А если я откажусь? – спрашиваю я.

Его губы изгибаются в усмешке, а слова вызывают волну наслаждения внутри.

– Значит, мне станет еще интереснее, – повернувшись ко мне, он опускает взгляд: – Я уверен, ты знаешь, что я могу хранить тайны? – спрашивает он. – Потому что никто, кроме меня, не посмеет больше прикоснуться к тебе вот так.

Ничего больше не говоря, он трогается с места, где мы припарковались, и едет к моему дому. Мое естество, едва ли насытившись, все еще горит и пульсирует от желания.

Впервые за много месяцев жажда наслаждения перевесила необходимость в боли.

Как, черт побери, я смогу очнуться от этого?

Когда я помогаю Иден выбраться из машины, она выглядит растерянной, с ее щек еще не до конца сошел румянец греховного наслаждения, которое мы разделили. Воспоминание о том, как неустанно мои пальцы двигались внутри нее, как отвечало ее тело, несмотря на слабые попытки сопротивления, еще свежо. Мысль о каждом разе, когда я вталкивал их глубже, а ее глаза закатывались, ее дыхание щекотало мое лицо, вызывает у меня мурашки по коже. Я не могу отрицать напряжение в своих брюках, вызванное диким желанием подарить ей удовольствие, – желанием настолько всепоглощающим, что никакое раскаяние не сможет его стереть.

Видеть ее посреди дороги, такую уязвимую и надломленную, бросающуюся вот так к моей машине, с покрытыми шрамами руками… и эти отметины от ногтей – все это не вызывало ничего, кроме ярости.

Ярости, которую, как я думал, задушил еще давно.

Я не идиот.

Отметины на ее боку говорят о схватке, которую она едва пережила. Она прячет боль из-за случившегося довольно хорошо. Отстраненная внешне, она скрывается в хаосе своего разума, отталкивая всех остальных.

Когда она выходит, ее ноги дрожат, она цепляется за меня для поддержки. В мгновение, когда ее щеки краснеют, а полные губы сжимаются, я чувствую, как кровь снова приливает к промежности. Ее нервный взгляд встречает мой, и я не могу не представлять, как она будет выглядеть с моей рукой на шее, как эти прекрасные губы будут глотать воздух…

– Я н-не могу идти вот так, – запинается она, все еще под впечатлением от того, что случилось между нами в машине.

В мгновение, когда она коснулась моего напряженного члена сквозь штаны, мы пересекли черту, это осознание поразило меня вспышкой холода, и все стало ясно. Я нарушил правила, которые клялся соблюдать, будучи в семинарии. Эта девушка – испытание Господа, которое покажет, живы ли еще демоны, которых я похоронил. Она разжигает во мне пламя, которое, как я думал, уже давно остыло. Я смотрю на нее – и вижу нежную невинность, которой другие уже пытались воспользоваться. Их эгоистичные желания чуть не пожрали ее.

– Мои руки, – продолжает она, – если папа увидит шрамы, он меня убьет.

Вспомнив о короткой сегодняшней встрече с Дэвидом Фолкнером, я понимаю, что она не преувеличивает.

Казалось бы, большинство родителей могли бы выказать добродетель сострадания, увидев, как она изранена. Сделать очевидные выводы, почему это так. Но, видимо, Фолкнеры не так наблюдательны, или же им просто насрать.

Я снимаю фланелевую рубашку и накидываю ей на плечи, продеваю руки в рукава. И в то же время не могу не взглянуть на ее идеальную грудь, видимую сквозь тонкую ткань ее топа. Мысль о ее пальцах, сжимающих мои волосы, пока я исследую ее дальше, искушает меня невыносимо. Как долго еще я смогу терпеть эту муку, прежде чем поддамся желанию? Я чувствую ее запах на своих пальцах, когда застегиваю пуговицы на рубашке, и это делает желание позже прикоснуться к себе этой рукой невыносимо привлекательным.

– Я провожу тебя до двери…

– Нет, – вскрикивает она, беспорядочно мотая головой. – Эйден наверняка уже придумал для них историю…

– Я уверен, что твои родители предпочтут правду, сказанную их священником, любой истории, придуманной твоим братцем, – отрезаю я, а ее глаза сощуриваются при внезапном напоминании о моем чине.

Священник – вот кто я для этой девушки.

– Священник, – фыркает она. – Я думала, что в основном священники предпочитают, чтобы юные послушники сосали им за закрытыми дверями.

Это утверждение чудовищно, но, к несчастью, правдиво для некоторых церковников.

Прикасаться к ребенку таким образом не просто грешно. Это омерзительно.

На свете мало вещей, из-за которых я готов сойти в ад, но убийство тех, кто издевается над детьми, пожалуй, одна из них. И я никогда не раскаюсь.

– Это не для меня, – усмехаюсь я.

– А что тогда для тебя? Любишь находить впечатлительных девушек и делать с ними, что пожелаешь? – спрашивает она, пытаясь вызнать что-то еще.

Она хочет знать, была ли она единственной, с кем я позволил себе такое.

Наклоняясь ближе, я шепчу:

– Иден, если тебе интересно, как часто я это делаю, то ты будешь удивлена, узнав, что я всегда мог удержать себя от прикосновения к женщине, – мой голос становится мягче, когда я добавляю: – Можешь представить, как я поражен твоим вкусом, который еще чувствую на языке. Это удивило меня так же, как и тебя.

Ее щеки краснеют, и я вижу, что теперь ей недостает уверенности, чтобы оттолкнуть меня. Не уверен, что она удовлетворена моим ответом, но нет причины говорить ей что-то, кроме правды. Кажется, она принимает сказанное – пока что – и поворачивает голову к двери своего дома.

– Что ж, больше этого не случится, – отрезает она, и меня пронзает злость при мысли о том, что это было всего лишь один раз.

Она права.

Я не могу позволить, чтобы это случилось еще раз.

– Мы можем просто покончить со всем этим? – спрашивает она, очевидно вымотанная.

Я киваю и позволяю ей пройти, чтобы показать дорогу. Я прячу руки в карманы, чтобы поправить стояк, пока мы идем: его не выходит игнорировать.

До этой минуты я был так поглощен Иден, что не обращал внимания на дом перед нами. Исполинский символ богатства. Белый фасад сияет под точечным светом, огромные окна с темными жалюзи и внушительная черная парадная дверь создают впечатление тщательно контролируемого совершенства. Крыльцо с высокими колоннами и безупречными ступеньками, ведущими ко входу, источает пугающее спокойствие. Большой балкон на втором этаже с полностью стеклянными дверями нависает над ухоженным изумрудным газоном, украшенным царственными кустами и деревьями. Тщательно продуманная картина, но тишина за ней намекает на что-то темное внутри.

Пока мы поднимаемся по крыльцу, мне приходится сдерживать себя, чтобы не касаться низа ее спины. Ее рука дрожит, когда она тянется к звонку.

Изнутри дома раздаются все более громкие крики и Иден вздрагивает от звука, который, я полагаю, может быть только голосом ее отца. Точных слов не разобрать, но в его чувствах нет сомнений: грохот, отдающийся от стен, делает воздух наэлектризованным и тяжелым.

Дверь распахивается, и я вижу искаженное яростью лицо ее отца. Он меняет выражение в ту же секунду, когда замечает за Иден меня.

Семенящая за мужем Морган смотрит с облегчением. Перевожу глаза на лестницу за ними, на которой сидит Эйден. Мы встречаемся взглядами, затем он склоняет голову, побелев от стыда.

– Иден, – вздыхает Дэвид, притворяясь, будто бы не собирался кричать на нее. Выходя из-за двери на крыльцо, он притягивает ее, чтобы обнять. Ее ладони едва касаются его боков, пока она стоит без движений и без чувств. – Отец Брайар? – он ласково подталкивает Иден к матери. – Все в порядке?

– Нет, я так не думаю, Дэвид, – вздыхаю я, вновь глядя на Эйдена. – Не могли бы вы позвать сюда своего сына на секунду?

– Эйдена? – спрашивает Морган. Ее голос такой хриплый, будто она плакала. – Он так беспокоился за свою сестру…

– Все нормально, мам, – отвечает Эйден, направляясь к парадной двери.

– Иден, что случилось, черт возьми? – спрашивает Дэвид. Эйден смотрит на сестру предупреждающе.

Стыдно, – хотя и забавно, – заставлять ее лгать в присутствии священника.

Надо же, какой смелый.

– Я могу ответить на это, – улыбаюсь я; ладони Эйдена уже трясутся.

– Нет нужды, отец Брайар. Спасибо, что привели ее домой…

– Она отвезла вашего сына и его друзей в укромное место по их просьбе. Полагаю, Эйден и его приятели хотели сделать кое-что запрещенное. Потом они оставили Иден там во время грозы. Я отправился, чтобы осмотреть место, которое вы упомянули в нашем разговоре после мессы. Представьте себе мое удивление, когда я нашел вашу дочь бредущей по грязной дороге, мокрой насквозь, без телефона и машины.

Я смотрю на дорогу и вижу ее грязную машину.

– Мне бы тоже было трудно добраться домой, если бы мой брат позволил друзьям угнать мою машину, чтобы развлечься.

Захлопнув рот, Дэвид смотрит на свою дочь широкими глазами:

– Это правда, Иден? – она медленно кивает, и Эйден начинает нервно переминаться с ноги на ногу. Ладонь Морган взлетает ко рту, чтобы скрыть шок.

Дэвид резко вдыхает, трогает свой ремень. Я вижу, как вздрагивают и Эйден, и Иден. Кровь под кожей закипает от ярости, я могу представить всего несколько вещей, которые могли бы вызвать у них такую реакцию. Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, и всеми силами стараюсь сосредоточиться на происходящем.

Мужчина поворачивается к сыну, мелькает его рука, звук пощечины резкий и неожиданный. Из дверного проема парень отступает назад в дом. Как только он возвращает равновесие, он поворачивается к нам и сплевывает кровь на крыльцо. Его нижняя губа рассечена, и на щеке уже выступает красный след.

Часть меня удовлетворена наказанием Эйдена, из-за чего мне трудно сдержать улыбку, угрожающую появиться на лице.

– Морган, отведи Иден внутрь и приведи ее в порядок. Ее брат попросит у нее прощения, когда мы договорим, – шипит Дэвид. – Отец Брайар? – спрашивает он. – Есть ли у вас время для домашней исповеди?

Бросив взгляд на крыльцо, я замечаю два кресла:

– Разумеется.

Эйден идет к креслам и, скрестив руки на груди, падает на подушку. У него красные и опухшие глаза, челюсти стиснуты от раздражения. Я сажусь рядом, прекрасно понимая, что Дэвид все еще рядом, наверняка подсматривает и подслушивает.

– Послушайте, я ничего не делал, это все Зак…

Во мне вспыхивает желание задушить его голыми руками. Мысль о том, как он будет хватать ртом воздух, привлекает меня больше, чем должна бы. Эта жажда отмщения вызвана чем-то первобытным.

– Скажи, почему ты так сильно ненавидишь сестру?

Я видел ее лицо в свете фар.

Эйден позволил своим друзьям навредить ей.

Он взял их на слабо́.

– Я не ненавижу свою сестру, – говорит Эйден, ерзая на месте. – Я не ненавижу Иден.

– Тогда зачем ты позволил сделать то, что они сделали? Зачем спорить на это вообще?

Мелкий пиздюк прищуривается и фыркает:

– На ней не было этой рубашки, когда мы оставили ее, отец. Вы тоже видели шрамы. Мы оба знаем, что́ Церковь говорит об актах самоповреждения. Это идет вразрез с основным представлением о святости жизни. Ей следует стыдиться себя.

– Значит, позволить другим навредить твоей сестре намного лучше?

Эйден замирает, плотно сжав губы. Судя по выражению лица, он занят каким-то воспоминанием. Я не могу не думать о Дэвиде и о том, как Эйден и Иден вздрогнули, когда он потянулся к ремню.

– В каких грехах ты хочешь покаяться сегодня?

– Я не жду, что вы поймете меня или мою семью. То, как они относятся к Иден сейчас, то, как они ее ненавидят, – это то, как я жил, пока она не уехала в университет. Она была их любимым ребенком. Настоящим ангелом. Так что вы можете смотреть на меня, прикидываясь, будто не осуждаете, но поверьте, то, что я сделал с Иден – ничто по сравнению с тем, как меня наказывали всю жизнь, – намеренно шепчет он. – Я не ненавижу свою сестру за то, что она сделала с собой. Я ненавижу ее за то, что она вернулась и снова отправила меня в ад, а это так и есть. Да, они ведут себя так, будто я их новый любимчик, но это не значит, что наказания пропали. Чем дольше она рядом, тем хуже становится. Но самое лучшее что? Что ни хрена она не знает, насколько мне плохо, потому что он никогда ее не трогал.

– Не трогал? – спрашиваю я. – Он бил вас обоих, – предполагаю я, и Эйден медленно кивает:

– Да, он бил, и до сих пор…

Я молчу какое-то время, сдерживая ярость, которая требует, чтобы я оторвал Дэвиду руки.

– Он всегда наказывал меня особенным образом.

– Эйден, – встревает Дэвид, нетерпеливо постукивая ботинком по порогу и глядя на сына со скрытой угрозой. – Мне неловко прерывать, отец, но ужин готов. Он может идти? Ему назначили епитимью?

Я бросаю взгляд на Эйдена, и он нервно сглатывает; я вижу давний ужас на его напряженном лице.

– Почти, – я улыбаюсь. – Пять минут.

Дэвид кивает и уходит обратно в дом.

– Полагаю, мой самый большой грех в том, что я ждал, что она облажается достаточно и он хоть раз обратит внимание на нее, – говорит Эйден, его эгоистичное желание освободиться от отца мешает ему заметить, насколько ебанутый путь к свободе он выбрал. – Теперь все стало хуже для нас обоих, – вздыхает он и поднимается, чтобы уйти.

Я беру его за руку, чтобы остановить раньше, чем заметит Дэвид.

– Твой отец… причиняет тебе боль сейчас, Эйден?

– Какая разница? Отец Кевин регулярно отпускал ему грехи, так что все прощено, не так ли? Господь же не отверг его, так или иначе.

Я встаю на его пути, мешая подойти к двери.

– Он прикасался к тебе? – нажимаю я, его глаза сощуриваются.

Он прикасался к Иден?

– Спокойной ночи, отец Брайар.

Слегка оттолкнув меня, он проходит мимо отца, не поднимая головы, и исчезает в доме. Иден следит за братом, оцепенев, переводя взгляд с него на меня, пока не останавливает его на отце, который выходит на улицу, направляясь ко мне.

Когда он подходит, я вижу его в новом свете. Его существование для меня – жестокая насмешка над доброй волей Господа. Его природа извращена и крепко переплетена с враждебным влиянием Сатаны. Что-то темное и густое, как деготь, возникает в горле, когда я смотрю на него.

– Мне жаль, что мои дети притащили вас сюда, отец Брайар, – смущенно и почти беспечно говорит Дэвид.

Сколько раз ты трогал Эйдена?

Прикасался ли ты к Иден?

Почему Эйден никому не сказал?

Как мог отец Кевин закрыть глаза на такие грехи и не связаться с властями?

– Ничего страшного – это просто недопонимание…

– Так или иначе, я прослежу, чтобы Эйден прочитал свои молитвы и был наказан как следует.

У меня стынет кровь.

– Я не думаю, что это необходимо…

– Глупости. Это мой долг как отца – напоминать им, что у действий есть последствия. Он совершил страшный грех, и мне очень больно смотреть, как кто-либо из них отклоняется от пути, назначенного им Господом. Я не оставлю это без внимания. Он получит наказание не только от меня, но, что важнее, он должен вымаливать прощение у Господа исповедью и покаянием. Только искреннее раскаяние позволит им исправить сделанное и вернуть благодать Божью.

– Вы собираетесь наказать и Иден?

– Все в свое время, – вздыхает он. – Я думал, что она переросла необходимость в моем воспитании, но, видимо, дьявол нашел способ вернуться в ее жизнь…

Я делаю шаг вперед и встаю с мужчиной лицом к лицу, всего в нескольких дюймах от него, смотрю сверху. Нацепив лживую улыбку, я похлопываю его по груди.

– Господь все видит, Дэвид, – шепчу я. – И я тоже все вижу, – наклоняясь ближе к его уху, я перестаю сдерживаться: – Я всегда считал нужным наказывать грешников, которым нужна дополнительная мотивация, чтобы вернуться на праведный путь, будь то отцы или матери, сыновья или дочери. Не знаю точно, в чем заключается твое наказание, но… – Я настаиваю, полагая, что этот человек просто сраный педофил. – Ты можешь сам управиться с Иден, или дать мне возможность наставить ее, – улыбаюсь я и вижу, как что-то меняется в его лице.

– Так ты видел список? – спрашивает он с дьявольской ухмылкой. – Мне было интересно, пригласил ли Кевин еще одного любителя, и вижу, что так и есть.

Я стреляю вслепую, уверенный, что список алтарников это явно не тот список, о котором он говорит. Нехорошее предчувствие стянуло мою грудь, когда он ухмыльнулся.

– Неплохая подборка в этом году, – улыбается он. – Вот что я скажу: можешь делать с ней что угодно, наказания на тебе. Однако мой сын под запретом.

Все внутри перекручивается от его слов. Я протягиваю руку и улыбаюсь ему.

– Вселите в нее страх Божий, отец.

Сжимая руку мужчины, я мешаю ему уйти обратно.

– А что со списком? Кто может рассказать мне подробнее о моей роли в этом всем? – спрашиваю я.

Похлопывая меня по плечу, он выглядит довольным:

– Я думал, Кевин все тебе рассказал.

– Да, в целом, – лгу я. – Очень долгий день.

Последнее, что мне нужно, это чтобы Дэвид узнал, что я не вхожу в их тайное общество. Мне нужно знать, что здесь происходит.

Боюсь, положение Дэвида Фолкнера в этом приходе намного выше, чем я думал.

– Я должен возвращаться. Спокойной вам ночи, отец.

Он исчезает в доме, а я все еще стою на крыльце, пытаясь распутать липкую сеть подробностей, слишком туманных, чтобы я их понял.

Меня приняли в эту церковь, взяв клятву служить Богу.

Но какую роль играл отец Кевин во всем этом?

Что это означает для меня?

Оглянувшись через плечо, я встречаюсь взглядом с Иден через окно, прежде чем она наклоняет голову, когда отец занимает место за столом.

Ясно одно.

Дэвида Фолкнера вынесут вперед ногами, если он еще раз поднимет на нее руку.

У меня возникает плохое предчувствие, когда я вижу, как Роман спускается по ступенькам.

– Ты не будешь против, если я провожу отца Брайара и поблагодарю за то, что он привез меня домой?

– Иди, – говорит папа, махнув рукой. – Твоя мать может снова разогреть еду, – добавляет он с улыбкой. Однако безжизненный взгляд, которым он всегда смотрит на нее, заставляет меня поежиться.

Эйден ковыряется в картошке, его глаза следят за тем, как я направляюсь к двери.

Роман еще не успевает дойти до своего 4Runner, когда я выхожу. Со стороны кажется, будто он занят своими мыслями, невидяще глядя на дверь автомобиля.

– Эй, прости, что папа заставил тебя…

– Дай мне свой телефон, – резко говорит он, протягивая руку.

– С чего бы мне это делать? – спрашиваю я, вытаскивая его из кармана.

За ужином Эйден молча передал мне его под столом, избегая пристального взгляда отца.

– Дай мне его, или я заберу сам, – предупреждает Роман, все еще держа руку передо мной.

Я колеблюсь, прежде чем снять блокировку, и отдаю телефон ему. Он хватает его и неуклюже тыкает пальцами в экран.

– Тебе помочь разобраться? Я думала, ты знаешь, как им пользоваться, раз уж попросил. Или же…

– Или что?

– Или же твоя внешность меня обманула и ты слишком древний, чтобы знать, как пользоваться смартфоном.

Он игриво улыбается, заканчивая и блокируя телефон.

– Так значит, не древний, а? Ты не можешь быть моего возраста. Насколько я знаю, священники поступают в семинарию с двадцати двух.

– Добавь семь лет. В октябре мне будет двадцать девять, – он возвращает мне телефон, и наши пальцы соприкасаются. – Я добавил свой номер. Хочу, чтобы ты позвонила утром, как только проснешься. Начнешь службу с утра пораньше.

– Службу? – спрашиваю я. – Папа и правда меня вписал?

– Так и есть, – бормочет он, опираясь на машину. – Вообще-то у тебя больше всех часов.

– Я не могу, – запинаюсь я; мысль о том, чтобы остаться с Романом наедине, одновременно ужасает и возбуждает. – Мне пришлось найти работу. Родители хотят, чтобы я платила за аренду, пока живу дома. Я работаю в «Айдлвуд Кофе» по утрам, это кафе в центре…

– Тогда найди меня после.

– А если у меня уже есть планы? – резко отвечаю я. – Это понедельник…

– Ты найдешь время, – он пожимает плечами, глядя на дом. Приблизившись на шаг, он убирает выбившуюся прядку мне за ухо. Я закрываю глаза, ненавидя то, как мне нравится чувствовать его прикосновение и сдерживая желание подойти чуть ближе.

– Запри дверь сегодня.

– Зачем? – спрашиваю я, он наклоняет голову.

– Сделай это. Мне не нравится, когда ты не слушаешься.

Он отнимает ладонь от моего лица, отступая, заставляя мою кожу тосковать по его прикосновению. Изумленная и смущенная, я слежу за тем, как он идет к машине. Я направляюсь назад к дому и оглядываюсь через плечо, когда поднимаюсь по ступенькам крыльца, чтобы увидеть, как он все еще ждет на дороге. Он уезжает только тогда, когда я закрываю входную дверь.

Бросившись на кровать, я быстро пишу Зои, спрашивая, работает ли она в кафе с утра. Получив стремительное «да», я пролистываю контакты, закатывая глаза при виде имени Романа среди них. Выключив телефон, я смотрю вниз и вижу, что кое-где на коже еще осталась грязь. Этой ночью у меня, по крайней мере, есть право тщательно очистить тело, надеясь смыть остаток дня как физически, так и ментально.

Воротник фланелевой рубашки Романа касается моего лица, и я вдыхаю его запах. Я думаю о том, как его руки исследовали внутреннюю сторону моих бедер, спрашивая себя, ненавидел ли он меня, хотя я и не собиралась никоим образом искушать его этой ночью. Но теперь мне самой хочется исследовать эту связь между нами.

– Иден, – зовет хриплый голос Эйдена, он сам медлит в дверях. – Можно поговорить с тобой?

Я бросаю взгляд на часы на ночном столике. Уже поздно, почти полночь. Меня удивляет, что он еще не спит. Наверняка его извинения могут подождать до утра, но в итоге соглашаюсь:

– Давай.

Он заходит в комнату, тихо закрывает дверь и садится ко мне на кровать, взъерошивая свои волосы. Я замечаю, насколько истощенным он выглядит.

– Неужели разговор с отцом Брайаром забрал у тебя столько сил?..

– Папа делает мне больно, – выдает Эйден, и желание поддеть его по поводу событий сегодняшнего дня тут же пропадает полностью, а в горле пересыхает.

Глядя на брата, я глотаю пустоту, а моя рука неосознанно сжимает телефон.

– Что ты имеешь в виду?..

– Помнишь, как мы росли? Да, тебе, конечно, тоже досталось прилично дерьма, но ты всегда была их любимицей. А я… чтобы я ни делал, они всегда были недовольны, – говорит он, наклонив голову. – Папе всегда нравилось лупить тебя этим проклятым ремнем, но, когда он увел меня в свою комнату, чтобы наказать, я так и не увидел ремня, – всхлипывает Эйден, и миллион мыслей проносятся в моей голове. – Как бы мне, блять, хотелось, чтобы это был ремень.

– Эйден…

– Когда ты уехала, у меня появилась возможность вести себя достаточно хорошо, чтобы он решил оставить наказания. А потом ты вернулась, и почему-то он не хотел вымещать на тебе злость, как раньше. Снова я стал его грушей для битья. Я не ненавижу тебя, Иден. Я завидую тому, что он никогда не мучил тебя так же, как меня. Я ненавижу себя за то, что ждал, чтобы ты сделала что-нибудь с проблемой, о которой даже не знала. Я думал, что твой проеб отвлечет его. Я был неправ, – продолжает Эйден; слезы капают с его подбородка и остаются темными кляксами на джинсах.

Я глажу его по спине, но он дергается и отстраняется.

– Если он не берет ремень, Эйден, то что он…

– Дети, – появляется мой отец, и нас обоих трясет от звука его голоса.

Толкнув дверь так, чтобы она полностью открылась, он встает с ремнем в руке. Моя мать мнется позади него, ее расширенные зрачки блестят – явно от антидепрессанта, которым она наверняка закинулась после ужина.

– Эйден, идем, – настаивает он. – Морган, наслаждайся своими сериалами. Иден, отдохни…

– Нет, – отрезаю я, вставая между отцом и Эйденом, упрямо глядя на него. – Он уже признался во всем и попросил прощения. Мы слишком взрослые для физических наказаний, отец, – шиплю я. – Эйден…

Моя мать вскрикивает, когда рука отца сжимает мне горло. Он со всей силы толкает меня в шкаф. Эйден вскакивает с кровати, вцепляется в рубашку отца, чтобы оттащить его от меня.

– Вот из-за такого неуважения ко мне я и согласился, чтобы отец Брайар занялся очищением твоего грязного ума, – шипит он. Мысль о том, что они могут в чем-то согласиться, кажется бредовой.

Чем труднее мне дышать, тем дальше меня отбрасывает в детство, напоминая про каждый раз, когда пьяные побои моего отца заходили слишком далеко. Его рука сжимается еще немного, и вдруг я снова оказываюсь в комнате общежития, пьяные глаза Эрика наблюдают за мной, пока он…

Эйден бьет папу прямо в промежность сзади. Тот отпускает мою шею, и я валюсь на пол, хватая ртом воздух. Холодная ладонь моей матери касается моего лица, я вижу в ее взгляде беспомощность, хотя перед глазами мелькают пятна. Я слышу шаги отца, которые приближаются к Эйдену.

– Подожди…

– Ты сделаешь только хуже, – шепчет мать, прижимая губы к моему уху. Шея пульсирует от боли из-за отцовской хватки. Она удерживает меня, когда я оглядываюсь на дрожащего Эйдена. Я прекрасно знакома со страхом, который написан у него на лице.

Ему причиняли боль, как и мне.

Наш собственный сраный отец.

И моя мать знает об этом.

Хватая Эйдена за воротник, он тянет его к двери, пока мой брат старается отбиться. Оттолкнув мать, я следую за ними.

Плевать, если это тупая идея. Я должна что-то сделать.

– Я предложила Эйдену покурить травки, – шиплю я, глядя, как отец останавливается. – Я предложила ему покурить травки и подбила Зака прокатить его на моей машине, пока он был под кайфом. Он не хотел ничего этого, – я дышу быстро и неглубоко, пока мозг пытается выдумать выход. Срать на последствия.

– Ты веришь в благодать Господа и правду. Не наказывай Эйдена за мои грехи, – умоляю я.

Он отпускает Эйдена, поднимает брови в замешательстве и раздражении:

– Ты позволила брату пострадать за свое аморальное поведение?

Я смотрю на Эйдена и понимаю, что нужно сделать.

Отвлечь внимание.

Выдавливая улыбку, я опускаю голову:

– С радостью.

Как дикое животное, стремящееся убивать, отец хватает меня за волосы и тащит в спальню. Из горла вырывается крик, когда боль обжигает кожу.

– По комнатам, быстро! – кричит отец матери и брату. Я слышу их всхлипывания из коридора, моя мать что-то мягко говорит брату, но я уже не могу разобрать.

Захлопнув дверь моей спальни, папа тянет меня к кровати. Меня пронзает паника, когда он заставляет меня лечь на живот, перекинув через матрас. Он заводит мне руки за спину и связывает их своим ремнем. Мое тело столбенеет, когда он хватает меня за голову, чтобы удержать.

Нет.

Он не посмеет. Да, он наказывал меня физически, но никогда вот так. Шок парализует меня, воспоминания об Эрике всплывают в голове. Это не может случиться снова. Я не могу позволить, чтобы это случилось снова.

Воя в матрас, я чувствую, как он стаскивает треники, и моя задница полностью открывается – только тонкое белье скрывает самые уязвимые части моего тела. Щелкнув языком, он смотрит на мою обнаженную кожу; порезы на передней части бедер скрыты от него. Я извиваюсь, но не могу вырваться, а он только сильнее вжимает меня в матрас.

Блять. Эйден не врал.

– Пусть твое наказание будет совсем иным, чем у Эйдена, – шипит он, прижимаясь губами к моему уху, – поверь мне, когда я скажу, что очень жду, когда отец Брайар и церковь покажут тебе, что такое настоящее послушание.

– Что ты делаешь с Эйденом?..

– Тш-ш, – воркует он. – Эйден запутался, как и ты. Вы оба даже не представляете, что такое быть родителем. Мы с твоей матерью дали вам все, – бормочет он, трогая меня за задницу. Цепочка с распятием впивается в кожу вокруг шеи, пока я продолжаю отбиваться.

Святый Боже, если ты слышишь, пожалуйста…

– Папа, убери свои сраные руки от меня!..

Я кричу от боли, когда он всей ладонью бьет по обнаженной коже, и хлопок эхом разносится по комнате.

– Прямо как когда ты была маленькой девочкой, – шипит отец. – Я думал, ты выучила урок, но… – Его рука снова опускается, этот удар больнее предыдущего. – Видимо, нет.

Секунды превращаются в минуты. Его рука то и дело опускается на мою задницу, мои ноги грозят подломиться каждый раз, когда его ладонь встречается с уже ободранной кожей. Когда он снимает ремень с моих запястий, я освобождаю руки, готовая начать драку, которую вряд ли выиграю.

Когда я пытаюсь подняться с кровати, я чувствую удар металлической пряжкой о свою кожу, спина выгибается, и я лечу на пол. Натягивая штаны прежде, чем он увидит мои бедра спереди, я падаю на бок, мое тело невыносимо болит, тихий всхлип срывается с губ. Стоя надо мной, отец пошатывается, и я чувствую витающий вокруг запах алкоголя.

Присев, он смотрит на меня, на его лице – сожаление.

– Я никогда не хотел делать больно моей маленькой девочке, Господи, – шепчет он. – Пожалуйста, прости меня, – его пальцы гладят меня по щеке.

Я лежу на полу спальни, безудержно трясясь.

Медленно вставая, папа смотрит на дверь:

– В будущем я ожидаю уважения от тебя и твоего брата.

Распахнув дверь, он выходит из комнаты, оставляя меня одну с последствиями вспышки его пьяного гнева. Я хочу пойти к Эйдену, к матери, но боль практически невыносима. Я качусь к краю кровати, опираюсь на руку, чтобы подняться. Когда я встаю на ноги, приказ Романа эхом разносится в моей голове.

Запри дверь.

Я так и делаю.

Что он знает, чего не знаю я?

Он знает о склонности моего отца к насилию?

Что Эйден на самом деле сказал ему во время исповеди?

Покачиваясь на пути в ванную, я беру телефон с ночного столика и проверяю, что заперла за собой дверь.

Знаю ли я, насколько далеко он готов зайти?

Он уже думает, что Роман сделает из меня идеальную богобоязненную женщину, которой он всегда хотел меня видеть.

Я должна найти выход.

Я должна вытащить Эйдена.

Моя мать может закрыть глаза на то, что делает мой отец, но я не стану.

Эйден не заслужил этого.

Я этого не заслужила.

Я поворачиваю ручку на ванне, позволяя теплой воде заполниться пузырьками, насколько это возможно, отчаянно желая почувствовать хоть что-то, кроме жгучей боли, впивающейся, как стекло, в мои ягодицы. Медленно поднимая себя на ноги, я встаю лицом к зеркалу и снимаю одежду слой за слоем. Я осматриваю свое тело: мозаика шрамов и свежих порезов идет по моим рукам, бедрам, бокам, останавливаясь под грудью. Моя кожа запятнана всеми оттенками синего и фиолетового, уродливый след уже выступает на шее, за которую меня хватал отец.

Бросаю взгляд на телефон на стойке, зная, как глупо было бы звонить в полицию.

Если уж они не поверили моей матери, звонившей пару раз, когда отец заходил слишком далеко, они не поверят мне.

Шериф Акоста жмет руку отцу каждое воскресенье.

Мы с Эйденом одни.

– Чем, черт возьми, стала моя жизнь? – бормочу я, не в силах больше смотреть на свое отражение.

Заползая в ванну, я терплю боль от того, как теплая вода касается моей воспаленной кожи. Когда пузырьки окружают меня, я чувствую облегчение. Мои мысли начинают блуждать.

Отец выместил свой гнев на мне.

Это все, на что я годна?

Быть отдушиной для мужчины.

Боль той ночи пытается затмить мой разум.

Я чувствую, как его ногти впиваются в мои бедра, когда он пытается раздвинуть мне ноги. Я чувствую его голос – грубый, неровный, как наждачка, когда он наклоняется, чтобы шептать мне в ухо. Запах алкоголя наполняет воздух, когда он открывает рот.

– Я буду осторожен, Иден, – шепчет он. – Я буду очень осторожен, ты будешь в норме, – бормочет он. Мои глаза едва открыты, а руки лежат вдоль тела мертвым грузом.

– Эрик, – всхлипываю я, совершенно не готовая к чьему-либо прикосновению, пока пытаюсь понять, почему не могу двигаться.

Всего мгновение назад я выпивала с соседкой, а теперь я распластана на кровати Эрика, держащего в руке телефон, вспышка его камеры слепит меня.

Несколько недель назад я не выдержала и в этой самой комнате рассказала Эрику про всю свою жизнь, про все, что сделал со мной отец, про то, как его ремень и его кулак навсегда отпечатались на моем теле.

– Эрик, пожалуйста…

– Тихо, Иден, – рычит он, закрывая мне рот и проталкивая пальцы в меня; мое тело сжимается и пытается избежать их вторжения. – Боже, детка, я едва могу их вставить…

Вытащив голову из-под воды, я глотаю воздух, звонок телефона выдергивает меня из воспоминаний о той ночи. Сморгнув боль, я осматриваюсь, напоминая себе, что на самом деле я не вернулась в ту комнату общежития.

Когда зрение проясняется, я вижу, что экран телефона загорается снова, мелодия идет по второму кругу. Я быстро вытираю руки о полотенце, прежде чем поднять трубку. Вода стекает с волос по лицу, когда я снова сажусь в теплую ванну, едва не роняя телефон на грудь.

– А-алло?

– Иден? – спрашивает он низким голосом.

Роман.

– Ой. Эм, прости, что не ответила раньше. – Я отворачиваю голову от динамика, скрывая всхлип, когда новая волна боли вырывает позвоночник из спины. – Тебе что-то нужно? – спрашиваю я.

– Ты плакала?

– Нет, – я задыхаюсь и хватаю ртом воздух. – Я в порядке.

– Где ты сейчас? – спрашивает он.

Я смеюсь, надеясь, что скрою всхлипы, вырывающиеся из меня:

– Ну, если честно, я отмокаю в ванне, облегчая боль и страдания.

Это правдоподобно, да? Технически это правда.

– У вас есть иные предложения, чтобы облегчить мою боль и страдания, отец? – спрашиваю я, опустив голову на край ванны и ничего не ожидая от мужчины.

Тихий рык раздается из динамика телефона перед тем, как он отвечает.

– Ты одна?

– Да, а что?..

– Поставь меня на громкую связь, – требует он. – И слушай меня внимательно.

Идя по коридору к бывшему кабинету отца Кевина, я не могу не замечать, как зловеще выглядит храм поздно ночью. Я заглядываю за поднятые жалюзи, висящие над стеклянным окошком тяжелой деревянной двери. Я вижу изображение Марии Магдалины, охраняющее комнату, пока я копаюсь в карманах в поисках ключей, которые оставил мне отец Кевин. Когда я захожу внутрь, слова Дэвида все еще звучат в голове, хотя разговор давно закончился.

Я думал, что Кевин все тебе расскажет.

Пытаясь понять, что мог иметь в виду Дэвид, я начинаю перетряхивать ящики и наконец нахожу папку, полную банковских выписок и счетов для Сент-Майкл. Раскладываю выписки на столе, и мое внимание немедленно привлекает имя и подпись рядом с именем Кевина Доу.

Дэвид Фолкнер Управляющий партнер | Фолкнер и партнеры

На каждом перечне расходов и счете его имя стоит рядом с именем отца Кевина. Постукивая пальцами по столу, я задумчиво смотрю на компьютер перед собой. Профиль отца Кевина все еще существует. Мне нужен только сраный пароль.

Я осматриваюсь и под стопкой книг замечаю старую Библию в потрепанном кожаном переплете. Отложив книги в сторону, начинаю листать ветхие страницы. Она написана на латыни и наверняка старше, чем архивы Ватикана.

Я останавливаюсь, когда вижу страницу с цветным пятном, которого не должно здесь быть, и одно слово бросается мне в глаза, выделенное желтым.

– Satanas, – шепчу я.

С латыни – Сатана.

Медленно ведя пальцами по клавиатуре, я нажимаю на семь букв, молясь Иисусу, чтобы пароль сработал. Бью по клавише ввода, экран загорается. Я неистово стучу ногой под столом, пока ожидаю.

Проходит несколько секунд.

Роман, ты сходишь с ума…

Рабочий стол отца Кевина появляется на экране, и на нем всего одно приложение – для электронной почты. Я навожу курсор на иконку, колеблясь, прежде чем дважды кликнуть.

Поднимаю глаза на изображение Марии Магдалины: кажется, она смотрит на меня, осуждая за то, что я сую нос туда, куда не следует.

– Казалось бы, твое присутствие должно было удержать старика от лжи, – фыркаю я.

Почтовый ящик пуст. Я двигаю курсор влево, к «Корзине». Открываю, одно письмо. Тема – «Перечень товаров».

Затаив дыхание, я кликаю, чтобы открыть его. К письму прикреплен документ с перечнем, рядом с каждым товаром стоит абсурдно высокая цена. Некоторые единицы, проданные почти одиннадцать лет назад, оценены примерно в двадцать тысяч долларов и должны быть доставлены в церковь через три месяца. В списке около двадцати наименований. Листаю до конца бланка заказа и снова вижу подпись Дэвида Фолкнера.

Какая, к черту, мебель может стоить почти четыреста тысяч долларов?

Ее что, вручную делали потомки апостолов?

Бутылка бурбона в баре на колесиках, стоящем в углу комнаты, зовет меня. Мои глаза закрываются, наконец приходит накопившаяся за день усталость. Эта загадка становится слишком тяжелой ношей для невыспавшегося мозга.

Смотрю на список в последний раз, и в глаза мне бросается один предмет. Он старее остальных, и его описание звучит зловеще.

Винтажный диван, двадцать лет, идеальное состояние, премиальная коричневая кожа, подходит для семейных встреч.

Увеличив изображение дивана, я вижу, что он совершенно обычный – такой, какой можно подобрать в универмаге или на гаражной распродаже, если честно. Но он стоит дороже всего, едва ли не вдвое дороже всей остальной мебели, вместе взятой.

– Что за хрень?..

Я вскидываю голову, и мое сердце грохочет, когда тишину взрезает глубокий, гулкий звон огромного церковного колокола. Звук раздражает, пронзает воздух, как удар грома, отдается от каменных стен. Из-за полночной темноты он кажется еще более жутким, будто предвещающим что-то недоброе.

Я выхожу из профиля Кевина, бросаю на Марию последний взгляд и покидаю кабинет.

Прошло тридцать минут с тех пор, как я оставил храм и приехал домой. Все это время мой взгляд был прикован к телефону. Двух стаканов шотландского виски недостаточно, чтобы я перестал думать о том, чем она занимается сейчас.

Послушала ли она меня, когда я сказал запереть дверь?

Как себя вел чертов Дэвид, когда меня не было?

Сказал ли Эйден правду?

Обхожу дом: вещи еще не разобраны, коробки заклеены. Кровать – одна из немногих вещей, которые я привел в порядок прежде всего. Приняв душ, в попытках очистить голову от мыслей я хожу по комнате в тренировочных штанах, влажная ткань прилипает к моей коже. Татуировка, которая начинается вокруг шеи, ползет по боку и вдоль спины, открыта. Если бы кто-то пригляделся, он увидел, что замысловатый узор искусно скрывает множество шрамов, разбросанных по моей коже. Перекручивающиеся шипы и лозы, прекрасные и мрачные, оплетают мое тело, как живое существо. Воспоминание об игле, прокалывающей покрытую шрамами кожу, до сих пор свежо. Боль странно успокаивала и отвлекала от прочих страданий, что я перенес. Часы, проведенные под иглой, были смесью агонии и облегчения, подарившей непонятный катарсис.

Вызывая в памяти мгновения, проведенные с Иден в машине, я чувствую, как от вожделения твердеет член. Я пытаюсь думать о чем угодно, кроме желания удовлетворить себя, вспоминая, как я чувствовал ее вокруг своих пальцев. Я едва попробовал ее на вкус, и это вызвало привыкание быстрее, чем любые тяжелые препараты, которые я пробовал в юности. И я не могу выкинуть из головы то, как она вела ладонью по всей длине.

Я думал, этот ебучий переоцененный бурбон помешает возбудиться.

Проводя рукой по волосам, я снова бросаю взгляд на телефон и быстро хватаю его с ночного столика.

Я не должен был искать ее номер в форме с данными алтарников.

Я должен был держаться на расстоянии.

Сжимая челюсти, я снимаю распятие с шеи и кладу его на ночной столик.

Один звонок не повредит.

Проверить, как там она после всего случившегося, не странно.

Если я позвоню один раз и она не возьмет трубку, я так это и оставлю.

Половина первого, сомневаюсь, что она еще не спит.

Откинувшись на изголовье кровати, я набираю ее номер, кладу телефон на грудь и позволяю доносящимся из динамика гудкам отвлечь меня от напряжения между ног.

Через четыре гудка я начинаю терять надежду. Глупо было беспокоить ее вот так…

– А-алло?

Когда я слышу ее мягкий голос, воспоминание о вздохах ее наслаждения появляется в голове. Моя рука опускается под пояс штанов и сжимается вокруг основания члена, наконец уделяя ему то внимание, о котором он умолял всю ночь.

Все нормально.

Как только я положу трубку, я смогу удовлетворить себя и забыть об этом.

– Иден? – спрашиваю я, и звук ее имени, ласкающий мои губы, усиливает пульсацию под моими пальцами.

– Эм, прости, что не ответила раньше, – бормочет она, и тихий болезненный стон вырывается из ее охрипшего горла.

Неужели она плакала?

– Тебе что-то нужно? – спрашивает она, плеск воды на фоне мешает сосредоточиться.

– Ты плакала? – спрашиваю я, внезапно больше обеспокоенно, чем раздраженно.

– Нет, – задыхается она, но я знаю, что она лжет.

Если бы я только мог наказать ее за это.

– Все в порядке, – выдавливает она и скрывает слабый всхлип на том конце провода.

Твою мать.

Она плакала.

А я чем занимаюсь?

Возбуждаюсь, слушая ее голос.

– Где ты сейчас? – спрашиваю я, всеми силами стараясь оставаться спокойным.

Она смеется, но вяло, пораженчески:

– Ну, вообще-то я отмокаю в ванне, облегчая боль и страдания. Вы предложите что-то еще, чтобы облегчить мою боль и страдания, отец?

Отец. Она бросается на этот чин, будто он – стена между нами, а она – таран. Порочное напряжение сворачивается внутри меня. Я снова начинаю медленно двигать рукой, надеясь ослабить боль. Перед глазами встает ее образ в ванне: ее тело влажное и теплое, ее прекрасная грудь вздрагивает, пока ее прелестные губы выкрикивают мое имя…

– Иден, – резко говорю я. – Ты одна? – спрашиваю я, придумывая решение.

– Да, а что?

– Поставь меня на громкую связь, – требую я. – И слушай внимательно.

Звук движущейся воды раздается из динамика, сопровождаемый мягким стуком.

– Я поставила тебя на край ванны, – шепчет она. – Так что ты предлагаешь?

Стягивая штаны еще ниже, я освобождаю пульсирующий член. Оборачиваю пальцы вокруг него, до боли неторопливо двигаясь вверх и вниз по основанию.

– Ты хочешь боли, Иден, или ты хочешь наслаждения?

Через несколько секунд она отвечает шепотом:

– Наслаждения, отец.

Я с удовольствием слушаю ее слова. Я прикрываю глаза, упиваясь открывающимися возможностями; желание достичь оргазма уже угрожает закончить то, что толком еще не началось.

– Тогда давай, сделай кое-что для меня, красавица. Подними правую руку и проведи ею вниз по своему телу, – шепчу я. – Продолжай, пока не дойдешь до своей прелестной киски, и слушай мой голос, пока входишь в себя.

Короткая пауза предваряет звук ее движения и тихий вздох наслаждения, который заставляет меня прикусить нижнюю губу в предвкушении.

Двигаясь все быстрее, я продолжаю добиваться от нее большего.

– Теперь левой рукой сожми свою идеальную грудь, представляя, что это мои пальцы трахают тебя, – рычу я; прозрачная капля уже собирается на головке моего твердого члена.

Ее голос прерывается, пытаясь скрыть еще один стон.

– И ч-чем вы занимаетесь сейчас, отец Брайар? – спрашивает она. – Помните, лгать грешно.

Забавляясь ее остроумием, я делаю голос ниже.

– Хочешь знать, ангел мой? – мурлыкаю я. – Сейчас я веду рукой по члену, представляя, как ты доставляешь себе удовольствие, – я продолжаю: – Представляя, каково, когда ты сжимаешь вокруг него свои очаровательные губы, пытаясь вобрать полностью. – Я издаю стон, ускоряясь, когда ее дыхание становится глубже и тяжелее. – А теперь будь моей хорошей девочкой и добавь еще один палец.

– Я не могу, Роман…

– Сделай это, – резко говорю я.

Плеск воды становится сильнее, моя рука яростно растирает смазку по всей длине, и влага только усиливает мою безумную одержимость девушкой на том конце провода. На несколько мгновений мы не больше, чем соединение греховных звуков.

– Знаешь ли ты, как отчаянно я хочу попробовать тебя на вкус, Иден? Знаешь ли ты, насколько сильно я хочу твою прелестную маленькую киску? Вставить в тебя свой толстый член, растягивать тебя, пока ты не закричишь…

– Роман…

– Отец, – шиплю я. – Ты произносишь молитвы в мою честь. А теперь говори, пока кончаешь на свои пальцы.

Она с усилием пытается произнести молитву.

– Отче наш…

– Твой, – шепчу я. – Только твой.

– Отче мой, Который на небесах, да святится Имя Твое…

– Хорошая девочка. Я хочу слышать, как ты продолжаешь говорить своим грязным ртом.

– … да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя…

Стон ее освобождения отзывается в динамике, и я не могу сдерживать оргазм дальше. Кусаю свою нижнюю губу; сперма изливается потоком на низ моего живота. Я не разжимаю руку, вызывая волны наслаждения в своем теле одну за другой. Приятное умиротворение разливается по всему моему телу, пока я восстанавливаю дыхание. Я все еще слышу Иден через динамик, и раздающиеся звуки заставляют меня думать, что и она чувствует нечто похожее.

Я беру салфетку с прикроватного столика, стирая следы; мой член все еще слегка твердый. Думаю, мне не потребуется много времени, чтобы возбудиться снова.

– Вы были правы, – шепчет она спустя пару секунд. – Ваше предложение помогло избавиться от боли, отец. Спокойной ночи.

Она обрывает звонок. Я смотрю в потухший экран телефона, спрашивая себя, стоит ли перезвонить. Я все еще не был убежден, что она рассказала все до конца.

Прежде чем я кладу телефон на прикроватный столик, на экране вспыхивает оповещение.

Одно непрочитанное сообщение от: Иден Фолкнер

Нажав на уведомление, я сажусь в кровати и едва не роняю телефон, глядя на фото перед собой.

Это фото Иден, мокрые волосы и все прочее. Она облизывает сторону одного из своих блестящих пальцев, ее взгляд опущен к камере. Вершины ее идеально округлых грудей и нежные бледно-розовые соски остаются за границей экрана. Во рту собирается слюна, когда я обвожу пальцем изгибы ее тела.

Одна строчка возникает под фото.

Всего одним сообщением она берет верх надо мной: «Ваш ход, отец».

Экран гаснет спустя мгновение.

Иден Фолкнер.

Неужели сам дьявол прислал тебя, чтобы совратить с пути?

Что я наделала?

Какой разумный человек займется сексом по телефону со священником? И как будто дать ему послушать, как я трахаю себя пальцами, было недостаточно – я полила бензином и так неуправляемое пламя, прислав это фото.

Винить ли мне дьявола за это неугасающее желание искушать его сильнее или благодарить Господа за неожиданное избавление, которое дарит мне Роман, от боли и мучений, каждый день угрожающих сломать меня? Я сгибаюсь от звука его голоса, падаю в бездну страсти и голода каждый раз, когда думаю о нем.

Это непохоже на меня.

Я почти не посылала Эрику эротических фото, даже когда он умолял о них.

Почему я решила искушать своего проклятого священника своими фотографиями себя, слизывающей собственную смазку с пальцев?

Роман так и не ответил на мое непристойное фото или сообщение, что можно понимать миллионом разных способов. Но в моменте я почувствовала власть.

Я хотела знать, как далеко Роман готов зайти.

Теперь же, спустя один оргазм и ноль сообщений, я спрашиваю себя: может, он уже дошел до предела?

Боль от особого наказания моего отца все не исчезает, и теперь, когда отец Брайар следит за мной особенно внимательно, я не могу резать себя, чтобы избавиться от напряжения, скапливающегося в груди и распространяющегося по всему усталому телу.

Взглянув на шкатулку, где храню лезвия, я считаю до десяти.

Они всегда будут там.

Нет нужды наносить новые раны уже истерзанному телу. Если ты не закончишь, у тебя не останется целой кожи.

Не сегодня.

Завязав фартук, я наношу несколько слоев консилера поверх следов на шее. Лучшее, что я могу сделать, – прикинуться, что кто-то хорошо провел время, страстно покрывая меня засосами.

Я специально тяну время, собираясь, чтобы не дать отцу никакой возможности настоять на завтраке со всеми. Подхожу к напольному зеркалу в спальне, расправляю облегающее черное платье-водолазку с длинными рукавами и проверяю, что оно прикрывает мои бедра спереди под фартуком. Торопясь сбежать домой пару месяцев назад, я оставила большую часть одежды в общежитии. Я знала, что ее выкинут, когда я уеду, но тогда мне было все равно. Я взбесилась, найдя этим утром все четыре пары штанов, которые у меня были, в стирке. Осталось выбрать: надеть сегодня на работу это платье или пижамные шорты.

Я подошла к шкафу и достала пару сапог до колен, надеясь прикрыть голые ноги от прохладного воздуха. Глянув на телефон, я схватила сумку и выбежала из комнаты, чтобы не опоздать.

Пока я крадусь вниз, чувствую запах жареных яиц. Вижу брата, ссутулившегося над столом и гоняющего еду туда-сюда по тарелке. Тусклая кожа лица и мешки под глазами говорят, что прошлой ночью он спал примерно столько же, сколько и я. Я беру ключи с крючка перед дверью, но не успеваю сбежать: меня останавливает голос отца.

– Иден, – радостно восклицает он, как будто не отлупил меня по заднице до синяков прошлой ночью. – Даже не попрощаешься?

Заглядываю в столовую, и все трое членов семьи смотрят на меня. Но единственный, кто улыбается, – отец. Он выглядит куда более опрятным, чем прошлой ночью, его аккуратный вид и пошитый на заказ костюм вполне подходят тому, кто управляет юридической фирмой.

– Попрощаться?

– Ты ведь знаешь, что твоя служба при отце Брайаре начинается сегодня? – он отпивает из кружки, не отрывая взгляда от меня.

– Дэвид, у нее долгая смена, может…

Он перебивает мать раньше, чем она успевает закончить:

– Ты отправишься в церковь сразу после работы. Ты меня поняла?

– Разумеется, – улыбаюсь я, взглянув на Эдена. – С одним условием, – настаиваю я, отчего глаза отца расширяются. – Позволь Эйдену пойти со мной на работу. Там есть бесплатный вай-фай, и он может готовиться к поступлению, – улыбаюсь я. – Мы можем перечесть Писание в обеденный перерыв.

Его лицо расслабляется, на губах – довольная улыбка. Пусть думает, что победил, если это значит, что я смогу вытащить брата отсюда.

– Эйден…

– Только возьму рюкзак, – говорит он, почти выпрыгивая из-за стола. Одобрительно кивнув, папа смотрит, как мы уходим, и покачивает пальцем в воздухе.

– Иден?

Я замираю, сжимая дверную ручку.

– Да?

– Приди вовремя к отцу Брайару сегодня, – резко говорит он, в его голосе – предупреждение.

Без лишних слов я поворачиваю ручку и ухожу, предвкушая, как проведу полдня среди шотов эспрессо и слишком дорогих макиато.

Прижав голову к стеклу, Эйден безучастно смотрит в окно. Скребущий звук какой-то там альтернативной группы, которую он громко включил через колонки, напоминает мне о чем-то, что могло понравиться моей соседке из университета. Он молчал все это время, и тишина между нами более-менее успокаивала.

– Тебе не обязательно было брать меня с собой сегодня.

Глянув в его сторону, я пожимаю плечами.

– Да ладно. Я буду занята большую часть смены. Наверное, даже не замечу, что ты там, – дразню я, заставляя себя поверить, что все может быть нормально.

Я должна верить, что так и будет.

– Мы правда будем это делать? Будем прикидываться, что прошлой ночью ничего не случилось? Как мы притворяемся, что все в порядке каждый раз, когда он бьет маму слишком сильно? Или, например, как мы прикинулись, что один раз он не влепил мне такую пощечину, что мне пришлось пропустить день фотографий? Я слышал твои крики прошлой ночью, Иден…

– А разве разговоры что-то изменят? – я сжимаю руль сильнее. – Моя задница так болит, что я едва могу ходить, а ты хочешь, чтобы я размышляла об этом прямо перед рабочим днем? Игнорировать эту долбанутую семью намного проще, чем понимать, что мне больше некуда идти. Университет – твоя возможность освободиться, Эйден. Я ошиблась, но у тебя еще есть шанс сбежать. Так что вместо того, чтобы терять время, таскаясь со своими кончеными друзьями, делай то, что я должна была сделать, – найди способ держаться подальше отсюда.

Он недолго молчит, разглядывая кроссовки, прежде чем поднимает взгляд на меня и прокашливается.

– Почему ты вернулась, если знала, как плохо все здесь? – и в его голосе я слышу неподдельное беспокойство. Он спрашивает не чтобы использовать это против меня, а чтобы помочь, и это намного тяжелее принять. Было бы проще, будь он обыкновенным козлом.

Я хочу сказать ему, чтобы спросил Эрика.

Эта семья так сильно любила его проповедническую, проникнутую страхом перед Господом задницу. Я удивлена, что никто не связался с ним, когда мы разошлись.

– В университете было кое-что похуже этой семьи, – шепчу я.

Я медленно прихожу в себя в больничной кровати. Комната едва освещена, медицинское оборудование гудит на заднем плане. Я моргаю, растерянная, пытаюсь найти объяснение тому, чем окружена. Моя вагина пульсирует от ужасной боли, будто бы ее разорвали и снова сшили.

Женщина в белом халате наклоняется надо мной, мягко улыбается, прежде чем сесть на край кровати. У нее добродушный вид, а глаза полны сочувствия.

– Где… где я?

– Ты в больнице и все еще можешь чувствовать себя странно из-за обезболивающих, – говорит она, положив руку на мое предплечье. – Ты можешь рассказать, как ты попала сюда, милая? Насколько тебе больно?

Я пытаюсь собрать хоть какие-то воспоминания о том, что могло случиться и привести меня в больницу, но в памяти туман. Страх сжимает мышцы груди.

– Нет… Моя голова… И мой живот… И моя… Я… чувствую боль и жар. Все расплывается, – я медленно касаюсь головы.

– Мое имя – Доктор Мур. Вероятно, тебе что-то дали… запрещенный препарат, скорее всего, без твоего ведома. Мы проводим кое-какие тесты, но самое важное, что ты теперь в безопасности.

– Что вы имеете в виду? Неужели кто-то… – мой голос стихает, когда приходит понимание.

– Мы пытались отследить твой ID, чтобы позвонить кому-то, но не нашли его у тебя. Выглядит так, будто кто-то пытался причинить тебе вред. Тебя нашли без сознания. Но теперь ты в хороших руках, и мы поможем тебе разобраться с этим. Раны, с которыми ты сюда попала, были сосредоточены в нескольких зонах, – она вздыхает, бросая взгляд на дверь: мужчина и женщина в полицейской форме стоят у входа в комнату. У мужчины в руках планшет для бумаг. Они смотрят на меня так, будто просят разрешения войти.

Я закрываю глаза на мгновение, чувствуя, как слезы текут по щекам. Боль и страх смешиваются с непониманием, пока я пытаюсь принять то, что она говорит. Я прерывисто вздыхаю и открываю глаза опять.

Доктор Мур сжимает мою руку:

– Это займет какое-то время, но все будет в порядке. Есть люди, которые заботятся о тебе. Полиция захочет поговорить с тобой просто чтобы понять, что случилось, и помочь узнать, кто это был. Набор для осмотра после изнасилования, который мы дадим, очень просто использовать…

– Иден! – кричит Эйден, вырывая меня из воспоминаний, я вдавливаю ногу в педаль тормоза и едва успеваю остановиться на красный.

Хватая воздух ртом, я кладу руку на грудь брата.

– Куда ты пропала?

Тряся головой, я нажимаю пальцами на глаза, пытаясь успокоить себя и сосредоточиться на действительности, а не на воспоминаниях о той ночи.

– Никуда, Эйден, – вздыхаю я. – Просто устала.

На работе меня окутал волшебный аромат жареных кофейных зерен. Я показала Эйдену уютный диванчик в углу и, кинув ему пароль от вай-фая, отпустила заниматься своими делами.

– Хочешь чего-нибудь?

– Что угодно, что меня разбудит. Я почти не спал прошлой ночью, – вздыхает он, с прищуром глядя на мою шею.

– Ага, – улыбаюсь я. Горло все еще саднит.

Зои машет мне из-за стойки, не обращая внимания на клиента перед собой.

Обойдя стойку, я игриво отталкиваю ее в сторону и отмечаюсь на кассе.

– Можешь сделать Эйдену двойной эспрессо? – прошу я. Ее губы складываются в недовольную гримасу, когда она смотрит на моего брата. Тот изо всех сил изображает умоляющий взгляд, надеясь, что она в конце концов сдастся.

– Ладно, – вздыхает она, закатив глаза. – Я все равно хотела сварить себе.

Мне не трудно улыбаться Зои, пока она посмеивается и идет к кофемашине. Ее фартук покрыт значками, символизирующими разные организации и инициативы, которые, по мнению некоторых, вступали в противоречие с огромным серебряным крестом, висящем у нее на шее. Она всегда была открыта новому, и это немедленно привлекло меня. Я никогда не чувствовала себя униженной или осуждаемой рядом с ней.

В университете у меня не было никого, кого можно было бы считать другом. Да, с некоторыми я часто виделась, но все это всегда казалось поверхностным. А еще очень напоминало мне семью, что иронично: ведь я отправилась в университет, чтобы сбежать от нее как можно дальше.

Моя соседка проводила большую часть свободного времени, перепихиваясь при любой возможности с парнями из братства, иногда даже приводила их в нашу комнату, запираясь от меня, пока все не закончится. Я провела больше ночей, чем хотела бы признать, в коридоре общежития. Не думаю, что ее это волновало.

Я не могу представить, чтобы Зои сделала подобное, и поэтому я считаю ее подругой. Несмотря на то, что она старается ходить в церковь со своими родителями каждое воскресенье, я знаю, что, будь у нее возможность, она бы послала организованную религию куда подальше.

Она всегда хотела обрести собственную веру в Бога, вне церкви.

От мыслей меня отвлекает звук мужского голоса:

– Мне нужна рекомендация. Посоветуете что-нибудь из меню?

Звук рассыпающихся по полу зерен привлекает мое внимание к Зои. Она делает это каждую нашу совместную смену, но я все еще удивляюсь.

– Простите!

Мужчина, стоявший передо мной, был ростом как минимум шесть футов, светло-каштановые волосы и вспотевшее покрасневшее лицо. Хоккейная джерси окутывает его мощное тело, добавляя очарования голубым глазам и доброжелательной улыбке.

Я бы точно влюбилась в такого парня сразу после школы, но я была ужасно занята, планируя идеальную католическую свадьбу с Эриком.

– Смотря зачем. Ты только что пробежал марафон? – шучу я, пока он отводит влажные волосы от лица.

Он смеется:

– Вроде того. Я только что закончил хоккейную тренировку, и мне понадобится серьезное количество кофеина, прежде чем я схожу в душ. Итак… Что ты посоветуешь… – он останавливается и находит взглядом мой бейдж. – Иден? Красиво, почти как Эдем, – он улыбается, а мои щеки розовеют от комплимента.

– Что насчет, эм, г-грязного латте? – запинаюсь я, как идиотка.

Он наклоняется ко мне ближе над стойкой:

– Насколько грязного?

Я в замешательстве, и это вызывает у него еще один смешок.

– Я просто прикалываюсь. Это звучит отлично. Сколько?..

– За счет заведения, – влезает Зои, отталкивая меня от кассы. – Иден сделает, просто подожди у того конца стойки.

– Ты уверена? Мне нетрудно заплатить…

– Абсолютно. А теперь иди, синеглазка, – отмахивается она, а мужчина бросает десять долларов, которыми хотел заплатить, прямо в нашу банку для чаевых.

– Зои, ты что делаешь?..

– Он прикольный и приходил сюда уже несколько раз, но никогда не просил советов. Он всегда берет одно и то же. Так что иди сделай красавчику его грязный напиток и заведи разговор, пока я варю Марте ее декаф-латте и слушаю нытье про проблемы с сердцем.

Она подталкивает меня, а я могу только помотать головой. Подхожу к кофемашине и, пускай я делала этот напиток десятки раз, сегодня я не тороплюсь, хочу приготовить его безупречно. В конце добавляю слой коричной пены и ставлю кружку на стойку, гордая за свой почти идеальный рисунок листа на кофейной пене.

– Ого, я бы заказывал его каждый раз, если бы знал, что вы так подаете, – усмехается он, глядя на меня.

– Ой, черт, – шепчу я, сжимая переносицу. – Я не спросила, хотел ли ты взять его с собой…

– Обычно я беру с собой, но, думаю, сегодня выпью здесь.

Он берет кружку с кофе и протягивает мне свободную руку.

– Я Лука, – говорит он, и я пожимаю его ладонь.

Шутливо указываю на свой бейдж:

– Иден. Вдруг ты уже забыл.

Он качает головой в мою сторону перед тем, как отпустить руку.

– Скажи мне, Лука, – шепчу я, уперев локти в стойку, чтобы получше рассмотреть его. – Что вдохновило тебя поменять заказ?

– Если честно, – шепчет он, тоже наклоняясь над стойкой, – ты привлекла мое внимание, едва я вошел. Я никогда не видел тебя здесь. И теперь я скрещиваю пальцы, надеясь, что ты не школьница и эта встреча не превратится в катастрофу.

Я улыбаюсь: он очарователен.

Может, познакомиться с ним ближе – это не такая уж плохая идея.

По крайней мере, это прилично. Я бы не смогла бесстыдно флиртовать со священником на публике. Никогда.

Внимательнее посмотрев на Луку, я вижу крест под его джерси. Поднимаю руку и показываю на его грудь:

– Ты верующий, или это просто модное украшение?

– Определенно католик, – улыбается он. – Но никогда не был в восторге от похода в церковь.

– Поверь мне, – вздыхаю я. – Я понимаю.

Взяв одну из ручек и пустой бланк опроса для гостей, Лука что-то быстро пишет и подвигает листок бумаги ко мне.

– У меня тренировки по утрам большую часть недели, в остальные дни – работа в магазине снаряжения моего папы. Вечера полностью свободны. И я бы сказал, что сейчас мне надо идти, – шепчет он, снова сжимая кружку, – но ты не сделала мне кофе с собой, – притворно вздыхает он. – Видимо, придется сесть и заняться учебой тут.

– Видимо, придется…

– Отец Брайар, – восклицает Зои, немедленно отвлекая меня от разговора с Лукой.

Я кручу головой и замечаю его. Черные спортивные штаны и серое худи, татуировка на шее выступает из-за ворота. Вряд ли кто-то бы понял, что он священник.

– Она только что сказала «отец»? – спрашивает Лука. – То есть этот мужчина – священник?

– Ага, – бормочу я. – Именно это она и сказала.

Встретившись взглядом со мной, Роман поднимает брови, когда замечает Луку. Волна возбуждения окатывает меня и останавливается внизу живота. Я скрещиваю ноги, сжимаю зубы, стараясь сосредоточиться на чем-то еще.

Какого черта он здесь забыл?

Я тяну за свой воротник: он кажется слишком узким.

Поворачиваясь к Луке, я пытаюсь продолжить с того же места, где мы остановились:

– Хочешь посидеть со мной, пока я на перерыве?

Лука кивает, вглядываясь в мои глаза с любопытством и удовлетворением:

– Конечно.

Я выхожу из-за стойки, держась к Роману спиной и игнорирую звук его голоса, когда он диктует Зои заказ.

– Зои, я на пятнадцать минут, – кричу я, направляясь наружу, подальше от отца Брайара.

Эйден даже не поднимает головы, когда я выхожу из кофейни с Лукой. Он слишком занят учебой и музыкой, орущей в наушниках. Я быстро веду Луку к одному из столиков сбоку от кафе. Мы садимся друг напротив друга, его напиток чуть не проливается.

– Заметка на будущее: когда ты говоришь «сейчас», ты имеешь в виду «сейчас», – смеется Лука, делая большой глоток из кружки.

– Ненавижу встречать церковников вне храма, – честно говорю я. Причины, по которым я избегаю Романа, мне бы точно не хотелось рассказывать кому-либо.

– Понимаю. Мои родители пытались ходить на воскресные мессы какое-то время. Потом их затащили на чтение Библии и групповые молитвы. В конце концов им надоело участвовать в куче мероприятий, лишь бы быть полностью принятыми в церкви. Примерно тогда они и перестали на них ходить.

Когда он говорит о родителях, в его голосе ясно слышится почтение. Моя интуиция говорит, что они близки, между ними много любви. Идея выбора в том, что касается веры, мне незнакома.

– Я бы хотела, чтобы мои родители могли отдаться с такой силой чему-то, кроме церкви. Вся моя жизнь вращалась вокруг католической веры и служения Богу. Не говоря уже о том, что папа воспринимает Писание буквально. Для него это высший авторитет, и оно сильно влияет на то, как он хочет, чтобы жили мы.

– Иисусе, когда ты говоришь «буквально», ты имеешь в виду…

– Если бы ты поискал «сумасшедшие католики», наверняка бы наткнулся на фотографии моих родителей.

Я вздыхаю, пряча лицо в ладонях; моя задница все еще пульсирует от наказания, в необходимости которого папа, вероятно, убеждал себя все утро.

– Что ж, – вздыхает Лука, – мне никогда не мешало немного сумасшествия в жизни.

Я улыбаюсь. Если бы я не была в ловушке, которую создали родители, будучи «сумасшедшими католиками», я бы, может, могла построить действительно здоровые отношения с кем-то хоть раз. Осознание того, что я никогда не смогу поделиться семейной жизнью с кем-то вроде Луки, наваливается на меня. Стыд и тоска искажают мои черты, когда я склоняю голову: не могу смотреть на него дальше.

Он берет меня пальцами за подбородок и поднимает голову, чтобы снова встретиться взглядом. Его прикосновение теплое и нежное, и я чувствую, как щеки горят от этого внимания.

Не могу сдержаться и не послать ему улыбку, хоть бы и неловкую.

– Хотелось бы увидеть это снова…

– Иден? – где-то на периферии звучит глубокий голос, который я слушала в динамике прошлой ночью и который мгновенно посылает тепло по всему моему телу.

О нет.

Вскинув голову, я вижу, что Роман смотрит на нас, крепко сжимая в пальцах свой картонный стаканчик, Лука убирает ладонь от моего лица.

– Ром… Отец Брайар, – поправляюсь я.

– Фолкнер, – слегка улыбается он, изображая обходительность, хотя взгляд его остается гневным.

Он ревнует?

Сообщения, которые я отправила прошлой ночью, остались неотвеченными. Может, это всего лишь мой ум, который нашептывал обманчивые мысли более рациональной части меня, так что вчерашнее любовное приключение со священником я объяснила себе как что-то наподобие фантазии на один раз, которую он до смерти хотел воплотить, потому что держал целибат так долго.

– Что у тебя за друг? – Роман указывает на Луку.

– На самом деле мы только встретились, отец, – улыбается Лука, протягивая Роману руку. – Лука Торн.

– Роман Брайар, – бесцветно говорит он, разглядывая пустой стул рядом со мной.

– Что ж, отец, как вы видите, мы заняты, – выпаливаю я, взглядом умоляя Романа просто уйти.

– Не думаю, что Лука будет возражать, если я посижу здесь, допивая кофе. Не так ли, Лука?

Тот выдавливает улыбку и жестом позволяет присоединиться.

Я уверена, что в большинстве случаев любой благочестивый католик пригласил бы священника, если бы он был на моем месте, наверняка боясь, что иначе он вызовет гнев Господа.

Но большинство священников – совсем не Роман, и они не выглядят, как он.

Роман снял худи, в котором я видела его недавно, и теперь стоял перед нами в однотонной облегающей футболке, того же черного цвета, что и его штаны. Он выше ростом, его фигура впечатляет больше, чем Луки, и, будучи старше, он крепче сложен. Когда он подходит к нам, я замечаю четко очерченные мышцы под его футболкой и задумываюсь о его физической силе. Мой взгляд задерживается на татуировке, ползущей по его шее, я вижу часть ее замысловатого рисунка – сложный узор из переплетающихся черных лоз и шипов.

– Конечно же нет, отец, – улыбается Лука.

– Отлично. Иден, а ты?

Он прекрасно знает, что я против. Но если я буду показывать характер Роману в присутствии Луки, возникнут вопросы, на на которые я бы не хотела отвечать. Придется быть милой.

Когда Роман занимает место прямо рядом со мной, его запах наполняет мои ноздри. Его нога слегка касается моей, когда он устраивается на стуле поудобнее, но вместо того, чтобы убрать ее, он удерживает ее на месте. Он кладет левую ладонь на бедро и откидывается назад, шире расставляя ноги.

– Итак, Лука, я вижу, ты носишь крест. Какую веру ты исповедуешь? – спрашивает Роман, как будто ему не насрать.

Чего он хочет добиться?

– Католицизм вообще-то. Простите, отец, но вы выглядите слишком молодо, чтобы быть священником, – осторожно говорит Лука, но я чувствую сомнение в его голосе, пока он ждет ответа от Романа.

– Телом – может быть, но разумом – нет, – вздыхает Роман. – Приходи в церковь как-нибудь. Семья Иден очень вовлечена в ее жизнь.

– Он не ходит в церковь…

– Вообще я могу. У меня не было возможности посмотреть на храм с тех пор, как я переехал в этот город. Полагаю, никогда не вредно попробовать что-то новое, – подначивает Лука, только еще сильнее электризуя воздух между ними.

– Ты фанат хоккея? – Роман осматривает джерси Луки.

– Фанат, игрок. Пожалуй, это мое единственное увлечение, – Лука сияет, пока они обсуждают эту тему, а мои собственные мысли заглушают разговор.

Пальцы Романа проходятся по моей ноге, и мой ум возвращается к прошлой ночи.

– Она моя алтарница, – говорит Роман, и я снова включаюсь в беседу.

– Ты служишь? – удивленно спрашивает Лука.

– Не по своей воле, – отрезаю я, глядя на Романа. – Мой отец записал меня…

Под столом Роман незаметно скользит ладонью под часть фартука, лежавшую на моем бедре. Он медленно ведет по моей обнаженной ноге, поднимая платье, и его ладонь останавливается в углублении, образованном моим бедром и животом. Я замираю, когда он подцепляет мизинцем ткань моего белья и прижимает остальные пальцы к моему естеству. Я чувствую, как его длинные пальцы начинают двигаться между складочками, раскрывая меня, пока большой палец дразняще ложится у входа. Это ощущение угрожает вырвать стон из моего горла.

– Все в порядке? – спрашивает Лука. Пальцы Романа продолжают скользить по влажной коже. Я сдерживаю вскрик, когда он прищипывает мой клитор, в своей манере предупреждая, что не стоит говорить о том, что происходит под столом.

Луке достаточно наклониться немного дальше, чтобы увидеть ладонь Романа там, где ее не должно быть.

– Да, я в порядке…

Я улыбаюсь, опустив руку под стол, и прижимаю ладонь к ткани платья между бедер, чувствуя его руку, устроившуюся в моем белье, продолжающую медленное движение вверх-вниз между моими складочками. Выступившая влага покрывает мои бедра, пока я пытаюсь сосредоточиться на разговоре с Лукой.

Боже, дай мне сил сейчас.

– Как ты развлекаешься? Любишь играть в игры?

– Иногда. А вы, отец? – спрашивает Лука, беспечно отпивая из кружки и все еще не зная об игре, которую отец Брайар ведет под столом.

Мать твою.

Меня бесит то, как мне это нравится.

Кто угодно может зайти за угол кофейни и увидеть сбоку ладонь Романа под моим фартуком.

– Люблю хорошо поиграть в пики, – улыбается Роман. – Я редко проигрываю в карты. Вообще-то я бы сказал, что редко проигрываю во что угодно, я…

Локтем я толкаю на землю между нами несколько лежавших на столе салфеток. Ноги Романа наклонены в мою сторону, и внутренняя часть его бедра – прекрасное место, чтобы уцепиться, пока я наклоняюсь, чтобы поднять их с бетона.

Он продолжает вести ленивую беседу с Лукой. Пока он увлечен, кладу руку выше, между его бедер, обхватывая и сжимая плотную выпуклость его члена, затем сажусь полностью и кладу салфетки обратно на стол. Я снова кладу ладонь на свое бедро, пока она не накрывает его. Я развожу ноги шире ради него и уверенно нажимаю сквозь платье, чтобы ему пришлось остановиться.

Я хочу показать ему, что это игра, которую он не выиграет.

Мужчина подавляет рык, его рука дрожит, удерживая пустой стаканчик.

– Не мог бы ты выкинуть это в мусорку за своей спиной, парень? – Роман передает Луке свой стаканчик, пока его рука все еще зажата между моими ногами.

Поглядев назад, Лука пожимает плечами, перекидывает ноги через скамейку и уходит к переднему входу, где стоит мусорка.

Убрав руку с моего пульсирующего естества, другой рукой Роман берет меня сзади за шею и притягивает к себе. Его левый локоть стоит на столе, пока он держит блестящие пальцы в воздухе между нами. Вид моей смазки, покрывающей его пальцы, вызывает жадный рык, идущий из какой-то безумно голодной части меня. Не в силах остановиться, я смотрю вниз, на выпуклость между его ног. Я обиженно кривлю губы и подаюсь к нему, наши носы почти соприкасаются.

– Прости меня, отец…

Сжав мою шею сзади, чтобы я замолчала, Роман проскальзывает пальцами в мой рот, и вкус моей смазки остается у меня на языке. Он нажимает сильнее, удерживая мое лицо, когда я едва ли не давлюсь его пальцами, которые упираются в стенку моего горла.

– Ты так отчаянно хочешь почувствовать мой член, Иден? – рычит он, напоминая не только о сегодняшнем, но и о прошедшей ночи, когда я потянулась к его бедрам перед тем, как он привел меня домой. – Тогда научись его принимать, – шипит он, проталкивая пальцы дальше в мое горло, тошнота усиливается. – Ты едва можешь вынести мои пальцы. Как думаешь, как будет ощущаться мой член, вбивающийся в твою прелестную киску? – он легко касается своей щекой моей. – Мы оба знаем, что этот хренов хваленый мальчишка из братства – вовсе не причина, по которой ты насквозь промокла, – шепчет он, его губы ласкают мое ухо, прихватывают мочку. – Ты сказала, что это «мой ход», Иден? – спрашивает он, повторяя мои же слова. – Это всего лишь мелочь по сравнению с тем, что я сделаю после того, как ты прислала мне эту блядскую фотку прошлой ночью.

Он высвобождает пальцы из моего рта, и я хватаю ртом воздух, наконец способная вдохнуть, прежде чем вижу, как кудрявая голова Луки появляется из-за угла. Роман смотрит на него и улыбается, опуская руку вниз, на бедро, чтобы скрыть свой заметный стояк, прежде чем Лука дойдет до стола.

– Там сидит твой брат? – спрашивает Лука. – Тот, который учится?

Я отстраняюсь от Романа, чтобы расстояние между нами помогло мне ясно мыслить.

– Да, – признаю я, – а что?

– Я пару раз был в летних спортивных лагерях с ним, – пожимает плечами Лука. – Мы поболтали, пока я выкидывал стаканчик…

Умолкнув, Лука поворачивается к Роману.

Если бы напряжение было видимым, оно было бы сейчас настолько плотным, чтобы его можно было резать.

– Отец Брайар, разве вы не уходите? Вы сказали, что все еще обустраиваетесь на новом месте, так?

Последнее, что мне нужно – это Роман рядом со мной, пока я пытаюсь оправиться от ощущения его пальцев во рту.

Его насмешливые слова отдаются эхом в моем разуме.

Как думаешь, как будет ощущаться мой член, вбивающийся в твою прелестную киску?

Я прокашливаюсь, скрещивая ноги, чтобы облегчить томление.

– Ты права, Иден, – вздыхает Роман, натягивая худи на себя перед тем как встать. Он держит руку в кармане, едва ли скрывая еще заметную выпуклость в штанах.

– Я жду тебя в церкви в пять, – он проходит мимо меня, наши взгляды встречаются. – Не опаздывай, – шепчет он.

Не спеша пройдя мимо Луки, он игнорирует его попытку пожать ему руку, уходит за угол, исчезает и оставляет меня здесь, в тумане желания.

Я прикасаюсь к кресту и пытаюсь подумать.

Как много я еще могу позволить?

– Мне не особенно хотелось разговаривать в присутствии твоего священника, он немного…

– Устрашающий? – спрашиваю я, отвечая за него.

– Только чуть-чуть.

Как я, черт возьми, могла позволить Роману сделать это со мной прямо перед Лукой?

Парнем, мать твою, моего возраста? Который действительно может мне понравиться? Который может действительно мне подойти?

Который не посвятил всю свою жизнь церкви.

– Так вот, Эйден. Я поговорил с ним. Несколько моих приятелей и я планируем отправиться на луга и немного выпить, может, разжечь костер. Я пригласил твоего брата и задорную девушку, стоявшую за кассой. Она сказала, что вы подруги. Хочешь с нами?

Я опускаю голову. Идея снова остаться наедине с какой-либо компанией парней после того, что вчера случилось с моим братом и его друзьями, не входит в список моих желаний

– Я обещаю, что тебе не придется пить, чтобы повеселиться. Я могу забрать тебя из церкви позже. Эйден сказал, что он собирается подвезти тебя…

– У меня не лучшие отношения с алкоголем, – признаю я. – А на вечеринках еще хуже.

– Я обещаю быть трезвым, чтобы тебе не было одиноко, – улыбается Лука. – Ты выглядишь классной девчонкой, и, если честно, было бы приятно познакомиться с кем-то, кроме моей команды, – он пожимает плечами. – Так что ты скажешь?

Отправиться на вечеринку с людьми, которых я не знаю, – это последнее, что я должна делать, но если я закроюсь в комнате, прячась от отца, то это может привести к тому, что я снова напишу Роману, чего точно не должно произойти.

– Хорошо. Я приеду с Эйденом, – вздыхаю я. – Что мне взять?

Улыбаясь, Лука поднимает брови.

– У тебя есть купальник?

Несколько оставшихся покровителей, в основном пожилые и те, у кого слишком много свободного времени в будни, рассредоточилось по церкви, тихо погрузившись в свои дневные молитвы. Я храню роскошные наряды для воскресных месс, а сегодня выбираю более деловой костюм: черная сорочка, аккуратно заправленная в неприлично дорогие слаксы.

Отец Кевин был настолько любезен, что оставил мне средства на новый гардероб, не говоря уже о весьма щедром жаловании. Даже для зажиточного прихода, состоящего из ультрабогатых мудаков, оно казалось немного странным.

Захваченный потоком эмоций, рассматриваю кабинет. Я держал дверь запертой, встревоженный тем, что нашел в компьютере, и стыдящийся того, что удовлетворил плотские желания здесь же, когда вернулся в церковь из кофейни. Пульсация в моем члене не проходила с тех пор, как я увидел Иден в кафе. Я не мог перестать думать об этом черном платье, облегавшем ее фигуру, и о том, какой гладкой была ее кожа. Запах ее киски и губ еще оставался на моих пальцах, и я хотел думать о ней, пока кончаю.

К этому моменту я, считай, получил билет в одну сторону прямо в ад.

Бросаю взгляд на часы: осталось двадцать минут до пяти. Иден не писала мне, но у меня нет причины думать, что она не придет сегодня.

Мои губы пытаются изогнуться в легкой улыбке, когда я думаю о нашей встрече в кофейне: видеть, как она смущена моими словами, было неописуемо приятно.

Не в силах избежать воспоминания о Луке, я злюсь на то, что и он был там же.

Показываться в кофейне было идиотизмом.

Встревать в ее разговор, просто чтобы не оставлять ее наедине с мужчиной, было нелепо.

Он едва ли сказал ей одну фразу за стойкой, и я среагировал вот так?

Что бы я сделал, черт возьми, если бы он прикоснулся к ней?

Почему я так себя веду?

У меня уже были женщины.

Для меня все всегда было просто.

Секс был просто сексом. Ничем больше.

Так почему же теперь я поглощен мыслями о том, как засуну свой член глубоко в Иден?

Почему я хочу знать, как она выглядела бы со связанными руками, на коленях, молящейся мне, пока она…

– Отец Брайар? – жуткий голос Дэвида пронзает тишину и отвлекает меня от больных мечтаний о его дочери.

– Дэвид? – спрашиваю я оглядываясь, не зная, когда он вошел. – Прости, я задумался, – признаю я прищуриваясь. – У нас была назначена встреча?

Он двигается, чтобы встать передо мной; под мышкой зажата папка для бумаг.

– Нет, не назначена, но я только что поговорил с Кевином, – признает он. – Я говорил с ним по телефону, и, кажется, он не подозревал, как много ты знаешь о наших… обычаях в этой церкви. Он не знал, что ты разделяешь те же убеждения, что и мы с ним, – вздыхает Дэвид; я все еще не понимаю ничего. – Твое назначение должно было быть временным, так?

Я киваю:

– Всего на пару месяцев…

– Кевин хотел бы, чтобы это изменилось, – прерывает Дэвид, приближаясь на шаг. – Нечасто мы находим тех, кого можем пригласить в свое общество, и, учитывая твой возраст, ты можешь стать удачным приобретением на долгие годы, – Дэвид улыбается и бросает взгляд на распахнутые двери в исповедальню. – Кевин увидел, что кто-то зашел в его аккаунт. Полагаю, это был ты?

Лгать бессмысленно.

– Любопытный пароль, – усмехаюсь я. – Местная шутка? – я продолжаю подыгрывать, что бы, черт возьми, здесь ни происходило.

– Скорее, танец с Богом, – усмехается Дэвид, понижая голос. – В таком случае, ты видел список?

– Дорогая мебель, – пожимаю плечами я. – Для чего? – уточняю я.

Любой, кто готов заплатить такие деньги за старую и вышедшую из моды мебель, сошел с ума.

– Наша организация поддерживает благосостояние Сент-Майкла и обеспечивает тебе зарплату. Взамен мы используем это место для хранения товара. – Он осматривает пространство. – Мы оплатили ту еще переделку, – он улыбается, постукивая ногой по полу. – Подземные тоннели позволяют перемещать товар незаметно.

Смехом я пытаюсь скрыть свое замешательство и подозрения.

– Мебели много не бывает, я думаю, – поддразниваю я, подмигнув мужчине.

Небрежно кивнув мне, Дэвид смотрит на часы.

– Моя дочь скоро будет здесь, – вздыхает он и берет меня за плечо. – Там, в моем доме, я говорил серьезно. Иден грешница. Я хочу, чтобы она почувствовала гнев Господень с твоей помощью. Ее бунтарская натура нечестива, и ее нужно вернуть на праведный путь.

Я с улыбкой похлопываю его по плечу:

– Конечно, Дэвид. Я собираюсь как можно лучше исполнить твое желание во имя Господа.

С каждым днем все яснее, что против Дэвида Фолкнера не пойдешь. Так что, если я должен потакать его экстремистской религиозной идеологии, чтобы избежать безумного возмездия, которое он хочет воздать, так тому и быть.

Не знаю, как Кевин выдержал здесь столько. Он казался достойным человеком.

– Знаешь, Роман, сперва я сомневался насчет тебя, – сообщает Дэвид. – Я сказал своим людям в офисе окружного прокурора проверить тебя. Мы не хотим, чтобы кто-то совал в нашу работу свои грязные руки. Ты ведь служил до поступления в семинарию? – спрашивает он, разрывая могилу моего прошлого.

– Несколько сроков, – пожимаю плечами я. – Повидал столько, что даже Господу было трудно отвадить меня от бутылки, – признаю я. В это время мучительные крики пытаются выбраться из глубин моей памяти.

Заткни их.

Не впускай его.

– Такой опыт может быть нам очень полезен, – улыбается он и передает мне папку, тряся ею, будто это мой подарок на день рождения.

– Кевин и все остальные разрешили показать тебе это. Мы рады приветствовать тебя в настоящем братстве этого прихода. – Он хлопает меня по спине, когда я беру папку. – Оставлю тебя с этим наедине. – Он поворачивается, окунает палец в святую воду и беззвучно молится. – Наша первая встреча будет после мессы в это воскресенье, – произносит Дэвид. – Там ты сможешь присмотреть себе товар перед тем, как это сделают покупатели.

– Встреча? – я осматриваю папку и переворачиваю ее.

– Здесь, в десять. Двери закрываются в девять тридцать, – улыбается он. – Доброй ночи, отец. – Он машет на прощание. – А, и кое-где будь аккуратен с кожей Иден. Она должна была знать, когда стоит заткнуться.

Будь аккуратен с кожей Иден.

Что это, блять, значит?

Двери за Дэвидом захлопываются, те, кто оставался на скамьях, чтобы помолиться вне мессы, уходят, и единственным лицом в поле зрения остается мое отражение в чаше святой воды.

Устроив папку на краю купели, я раскрываю ее, спрашивая себя, остался ли еще скотч в моем…

Я отшатываюсь от папки, мое сердце колотится в груди, живот скручивает, я готов выблевать отвратительный и слишком дорогой кофе, который сделала мне подружка Иден. Сжимая распятие, я рвано вдыхаю, до краев полный дикой ярости; в глазах все плывет от всплеска адреналина.

Как будто я снова в блиндаже, на войне, жестокость рвет сердце, кровавое желание разорвать кого-нибудь на части усиливается с каждой картинкой, которую я вижу.

Описания.

Это не были описания и цены на мебель. Это, блять, про детей.

Я листаю страницу за страницей, каждый ребенок покрыт грязью и до смерти испуган, некоторые поднимают руки и щурятся от вспышки.

Наименование: Кожаный футон

Возраст: Семь лет

Описание: Коричневый с голубыми деталями и декоративной бахромой

Статус: Новый

Цена: $10 000 00

Имя: Молли Джексон

Возраст: Семь лет

Описание: Женский пол, коричневые волосы, голубые глаза

Статус: Девственница

Цена: $10 000 00

Двадцать детей, соответствующих двадцати единицам мебели, которые я вчера видел в списке, сохраненном на компьютере отца Кевина. Счета, полностью оплаченные, прикреплены к каждому фото, все, кроме одного на последней странице.

Имя: X

Возраст: Двадцать лет

Статус: Не девственна (идеальна для размножения)

Цена: $50 000 00

Ни имени. Ни лица. Самая высокая цена.

– Что за хуйня? – шепчу я, обдумывая сказанное Дэвидом.

Сказанное мне Эйденом тогда, в его доме.

Его отец причиняет ему боль.

Его отец также причиняет боль многим другим.

И теперь Дэвид думает, что я такой же, как и он.

Я захлопываю папку, задыхаясь гнетущим храмовым воздухом. Мне нужно выбраться отсюда.

Полиция.

Я должен отнести это в полицию…

Я сказал своим людям в офисе окружного прокурора проверить тебя. Мы не хотим, чтобы кто-то совал в нашу работу свои грязные руки.

Они уже знают.

Всем этим проклятым Богом городом управляют больные уебки.

И я в центре этого всего.

Каждое воспоминание о жестокости, которое я подавлял, вырывается, мои руки дрожат, пока я пытаюсь глубоко вдохнуть.

Перезарядись.

Он истекает кровью, Брайар!

Убей их.

Застрели его нахрен.

– Отец?

Медленно поднимая взгляд, я вижу парня с каштановыми волосами и налитыми кровью глазами, который направляется ко мне. Вонь от него бьет в нос.

Зак.

Блядский ад.

Господь снова меня испытывает?

– Я просто пришел оставить свои вещи перед вечеринкой у приятеля, – вздыхает он, держа в руках старую поношенную альбу. – Я подумал, что могу воспользоваться стиральной машиной, чтобы подготовить их к мессе, – смолкает он, моя грудь поднимается и опадает от резкого дыхания. – Вы в порядке?

Я вижу стоящую под дождем Иден, ее лицо искажено болью и горем.

Дэвид причинил ей боль.

Зак причинил ей боль.

– Подойди сюда, Зак, – я спокойно подманиваю его ближе. – Ты забыл перекреститься перед входом в дом Господа, – шиплю я.

Нервно сглотнув, Зак кладет вещи и осторожно делает шаг:

– Что-то не так, отец Брайар?

– Перекрестись, Зак, – отрезаю я. – И тогда мы поговорим.

Кивая, он подползает к купели и пялится на наши отражения в огромной чаше.

Протянув руку к воде, он трогает ее поверхность средним пальцем.

– Ну, Зак, не стесняйся, – улыбаюсь я, хватая его за запястье и погружая руку немного глубже. – Ты ведь не стеснялся, когда раздел Иден и оставил ее на обочине, так зачем сдерживаться сейчас?

Его взгляд взлетает к моему лицу.

– Как вы?..

– Бог все видит, – закипаю я.

– Я хотел исповедоваться…

– Хорошо, я слушаю. Вот тебе покаяние.

Побуждаемый первобытной яростью, я хватаю его затылок, окунаю его головой в воду и прижимаю ко дну чаши. Он машет руками, и я сжимаю сильнее. Его приглушенные крики пузырьками поднимаются к поверхности воды, пока я удерживаю его еще несколько секунд, перед тем как рывком поднять. Его голова заваливается и рот распахивается, когда он втягивает воздух.

– Каково быть беззащитным, Зак? – кричу я, почти щелкая зубами, как бешеная собака. – Покайся!

– Простите меня, отец… – его голос колеблется, когда он выталкивает эти слова, и я доволен тем, как он дрожит у моей груди.

Я сую его голову обратно в воду для ровного счета, вцепляюсь в кожу, пока тащу наверх, убедившись, что он довольно времени провел бездыханным на дне чаши.

– Если ты, блять, еще раз тронешь ее, – кричу я, впечатывая его голову в бетонный край чаши. От удара на его лбу появляется глубокая рана, кровь из которой течет в святую воду. – Я, блять, отправлю тебя прямо в ад. Клянись Богу, что больше никогда не тронешь ее!

Скрючившись, он начинает рыдать как маленький ребенок, сопли текут из его носа на губы и достигают подбородка. Его глаза расширены от страха.

Отлично. Он должен бояться меня.

Я закрываю глаза, глубоко вдыхая, пока повторяю сам себе Луку 10:19.

А вас Я наделил властью попирать змей и скорпионов, как и всякую вражью силу, и ничто вам не повредит.

Зак и есть змея.

– Поклянись Ему, – приказываю я, прижимаясь ртом к его уху. – Поклянись мне.

– Я клянусь, Господи, – рыдает он. – Клянусь, отец…

Я опускаю взгляд, чтобы увидеть его кровь на руке, которой вцепился в ворот его рубашки. Знакомое чувство грозит вернуть мое прошлое к жизни. Я снова глубоко вдыхаю, стараясь успокоить нервы. Столкнув его на пол, я делаю шаг назад и подбираю папку, которая упала в паре футов.

– Уебывай из этого храма и забирай свои засранные вещи. Увидимся в воскресенье. Попробуй рассказать об этом, и я скажу, что ты напал первым. Уверен, твоя репутация сделает эту историю охрененно правдоподобной.

Держась за окровавленную голову, Зак, спотыкаясь, встает, наклоняется, чтобы поднять одежду и рюкзак, не говоря ни слова.

Когда он выпрямляется и поворачивается ко мне, все его тело застывает. Мышцы его лица напрягаются:

– И-иден.

Твою мать.

Повернувшись, я вижу ее, стоящую в белом одеянии в проходе к алтарю. Ее ладони сжимаются вокруг веревки на талии. Ее волосы рассыпаны по плечам и спине, некоторые локоны упали на глаза, сейчас вглядывающиеся в нас двоих.

Опустив голову, Зак идет мимо нее, задев плечом на выходе. Я все еще слышу, как он рыдает, идя по коридору.

Иден стоит в проеме, дрожа, пока осматривает комнату, кровь на полу и папку у меня под мышкой.

Она подбирается ближе, ее кожа краснеет от бушующего жара, алые пятна расцветают на лице и шее, тогда как над бровями выступает холодный пот.

Слова застревают в горле, когда она стоит передо мной.

Я наблюдаю за тем, как она осторожно погружает палец в святую воду.

– Во имя Отца, Сына и Святого Духа, – шепчет она и идет мимо меня, не говоря ни слова больше.

Я добралась до дома и успела переодеться после смены в кофейне. К счастью, мама уже закончила стирку, так что я смогла сменить одежду на более теплую и удобную, в которой планировала провести остаток вечера.

Я нашла маму, уже пьяную от бутылки вина, она смотрела телевизор, чтобы заглушить шум в голове и, видимо, в окружающем мире.

Я устраиваю ноги на панели и выкручиваю на полную обогрев в машине Эйдена, пока жду его. Оглядываясь, замечаю, что машины отца нет на въезде.

Странно.

Обычно он возвращается к этому времени с работы, чтобы уложить мою пьяную мать в постель, перед тем, как налить стакан скотча уже себе.

Где, черт возьми, он может быть…

Скользнув на водительское место, Эйден бросает рюкзак на заднее сиденье, его содержимое звенит – определенно пара бутылок, которые он стащил из винного погреба наших родителей.

– Не знаешь, где папа?

– Да не плевать ли? Уверен, что он еще на работе или где-нибудь в баре со своими коллегами, – фыркает Эйден, сдавая назад.

– Я должен сказать тебе кое-что по поводу сегодняшней вечеринки. Зак тусовался рядом с Натаном недавно и увидел сообщения о ней на его телефоне. Он сам себя пригласил на огонек, потому что знает парочку друзей Луки. Я сказал Луке, что ты, вероятно, не придешь, если Зак будет там…

– Нормально, – холодно говорю я, запихивая ладони в карман худи. – Не то чтобы я всю жизнь могла его избегать.

– Поверь, я пытаюсь, – вздыхает Эйден, глядя на меня. – Знаешь, ты же можешь забить на всю эту службу. Можем взять еды, поговорить о том, как хреново мне будет в этом семестре. Я знаю, что тебе нравятся глупые школьные скандалы.

– Как бы я ни хотела сказать «да», думаю, что лучше пойти. Не хочу разочаровывать папу, не так ли? – кривлюсь я.

Или Романа, раз уж на то пошло. Хотя после того, что произошло в кофейне, стоило бы пропустить часы службы, чтобы погасить пламя, все еще вспыхивающее под моей кожей каждый раз, когда я думаю о его дурацких руках на моем теле. Но не хочу рисковать, бунтуя против него так открыто.

Отслужу эти часы – на еще один шаг приближусь к тому, чтобы больше не оставаться с ним наедине.

Боже, я забыла про исповедь. В голове проносится мысль о том, чтобы стать абсолютно благочестивой. Я больше не буду грешить. Такой план.

– Это не папина ли машина? И смотри, это же «Тойота» Зака? – Эйден подъезжает к парковке Сент-Майкл и направляется к папиному черному седану «Мерседес».

Эйден останавливается и паркуется рядом с отцом, тот едва ли замечает нас, продолжая говорить по телефону.

Выбравшись из машины, я захлопываю дверь за собой.

Вздрогнув, папа опускает телефон и поднимает брови, приоткрывая окно:

– Чуть не опоздала, Иден.

Посмотрев на Эйдена, я закатываю глаза.

– Но я здесь, не так ли? – я скрещиваю руки на груди.

– Полагаю, да, – фыркает мой папа и наклоняет голову, глядя на Эйдена. – Увидимся с вами вечером.

Закончив разговор на этом, он закрывает окно и возвращается к телефону, выезжая с парковки на дорогу – в сторону, противоположную нашему дому.

– Я могу проводить тебя, Иден…

– Все нормально, – улыбаюсь я, суя руки в карманы. – Увидимся в семь. Иди помоги Луке подготовить все к вечеру.

Пока я иду к дверям Сент-Майкл, я перечитываю недавние сообщения Луки.

«Буду рад встретить тебя сегодня! Сто лет не виделся ни с кем как следует. Обязательно расскажи в подробностях, как проходит твоя служба у отца Брайара!

(P. S. скажи Эйдену, что мне понадобится помощь в подготовке)».

Я отправляюсь в тихую комнатку, где переодеваются алтарники. Закрываю дверь, поворачиваю ключ, дергаю за ручку пару раз, чтобы убедиться, что никто не сможет войти.

Повернувшись, я вижу свежевыглаженную альбу алтарника на одной из скамеек и записку сверху.

Иден Фолкнер.

Разглядывая девственно-белую ткань, я закатываю глаза.

– Конечно же, ты хочешь увидеть меня в этом, – шиплю я себе под нос, сдерживая поток низких ругательств.

Пока я росла, родители контролировали каждую часть моей жизни, вплоть до одежды, которую я носила. Воскресенья были парадом идеальных платьев и начищенных туфель, символов идеальной и благочестивой семьи. Но крепкие швы моих прекрасно отглаженных платьев отражали удушающую родительскую хватку на моей личности. Каждый наряд, который они заставляли меня носить, постоянно напоминал о свободе, которой у меня никогда не было.

В первую неделю в университете моя соседка Айви пригласила меня выпить. Я оказалась в едва освещенном баре – месте, которое мои родители никогда бы не одобрили. Воздух вибрировал от смеха, звона бокалов и свободы, которой я не знала до этого. Когда ночь прошла, жесткий контроль моего прошлого начал ослабевать.

Аккуратно отглаженная блузка, которую я носила из привычки, не подходила атмосфере университета. Мои волосы были растрепаны, моя помада слегка смазана, но впервые в жизни меня это не заботило. В спонтанном порыве неповиновения я одолжила огромную кофту подружки, наслаждаясь ее удобством. После той ночи я выкинула почти все рубашки, которые мама купила мне перед отъездом.

Смотрю в зеркало, и в голове проносится мысль: «Не сказано, что должно быть под одеянием».

Если он хочет, чтобы я оделась как один из его идеальных непорочных алтарников, хорошо, так и быть.

Стащив худи, я смотрю на черный кружевной лифчик, который Зои убедила меня купить, моя грудь стиснута его чрезмерно дорогой тканью. Обычно я бы не надела что-то такое. Но раз уж я увижу и Романа, и Луку сегодня, я набралась смелости выйти из зоны комфорта и быть немного скандальной для одного или обоих. Я чувствовала, будто возвращаю себе немного контроля над собственным телом.

Свет заходящего солнца просачивается сквозь жалюзи, отбрасывая тени на мою покрытую шрамами кожу. Я снимаю штаны, кладу их к остальным вещам и швыряю комком в ближайший пустой шкафчик.

Вновь подходя к зеркалу, я смотрю на синяки на свой шее, проступающие там, где косметика начала стираться. Пальцы скользят к цепочке с распятием и осторожно поправляют ее, чтобы не натереть чувствительную кожу. Заглушив нервозность, я натягиваю альбу и сбрасываю туфли, просовывая руки в рукава. Холодная плитка на полу помогает мне прийти в себя, пока я подавляю напряжение в груди.

«Ничего не случится. Это на пару часов. Ты все сможешь».

Качая головой, я затягиваю веревку на талии и выхожу из ризницы. Когда я иду к алтарю, громкие крики прерывают поток моих мыслей.

– Каково чувствовать себя беззащитным, Зак? – слышится голос Романа. Я замираю от его гневного тона.

Заглянув за двойные двери, я вижу, как под них просачивается вода, смешанная со странными вкраплениями красного. Они растворяются, пока она течет по полу, заставляя меня остановиться и обдумать, что я на самом деле вижу.

Делая осторожный шаг вперед, я понимаю, что забыла снова надеть туфли, пока иду по плитке все ближе к тому, что течет из-под дверей.

– Поклянись Ему!.. – я слышу, как продолжает Роман; приглушенный голос его собеседника неудержимо рыдает.

Трясущейся рукой я сжимаю ручку одной из больших двойных дверей и осторожно ее толкаю. Когда я наконец встаю перед алтарем, моя рука взлетает ко рту, чтобы скрыть потрясение от того, что происходит передо мной.

Покрытый кровью Зак отползает от Романа, чьи глаза затуманены гневом. Дрожащий на полу Зак выглядит абсолютно разбитым: голова мокрая, одежда пропиталась водой, а узкий кровавый след остался сбоку на чаше со святой водой. Роман, который выглядит как угодно, но только не свято, подходит ближе, его взгляд прикован к Заку, и он слишком поглощен своей яростью, чтобы заметить мое присутствие. Несмотря на страх и потрясение, которые охватывают меня, мрачное удовлетворение разливается внутри, когда я вижу Зака в таком состоянии.

– Уебывай из этого храма и забирай свои засранные вещи. Увидимся в воскресенье. Попробуй рассказать об этом, и я скажу, что ты напал первым. Уверен, твоя репутация сделает эту историю охрененно правдоподобной, – резко говорит Роман, указывая на рюкзак с одеждой позади Зака.

Держась за голову и собрав вещи, он спотыкается на выходе из комнаты. Его взгляд встречается с моим, моя рука падает, пока я пытаюсь найти подходящие слова.

Зак сглатывает и застывает на месте.

– И-иден, – заикается он, и Роман, наконец, замечает меня в дверях.

Он стоит передо мной как темный ангел, колеблющийся на границе рая и ада. Краска сошла с его лица, отчего он выглядит почти бесплотным, будто бы его коснулось что-то не из нашего мира. Его грудь вздымается и опадает с безумной частотой, кулаки сжаты по бокам, и вид крови на его пальцах лишь добавляет ему опасной привлекательности. Сейчас в нем есть что-то неоспоримо притягательное – одновременно ужасающее и неотразимое, – что заставляет меня трепетать, поглощает с каждым его вдохом.

Вот кто он на самом деле под своими священными клятвами.

Вот кому я позволила прикоснуться к себе.

Непредсказуемый. Гневный. Мстительный. Опасный.

И тем не менее я здесь.

Я могу повернуться и уйти. Я могу отправиться в полицию.

Мои ноги движутся по своей воле, будто бы направляемые чем-то, что сильнее меня, несут меня вперед, ближе к нему. Я не приказывала им двигаться, но будто что-то божественное захватило власть и повело меня к тому, с чем я должна была встретиться. Словно сама земля подо мной вела меня вне моего контроля, как будто меня призывали.

Мои пальцы без колебаний касаются прохладной воды в купели. Ощущение холодной жидкости вызывает мурашки по телу, святая вода цепляется за кончик моего пальца, как прошептанная молитва.

Я гляжу на Романа.

– Во имя Отца, – шепчу я, и мои пальцы ведут ото лба к плечам, – Сына, – продолжаю я, позволив руке ненадолго остановиться у сердца, – и Святого Духа, – последние слова почти не слышны, когда я завершаю крестное знамение.

Не говоря больше ничего, я с тихой решимостью иду мимо мужчины.

Пусть мое молчание встревожит его.

Я подхожу к алтарю, мое сердце колотится, пока пальцы скользят по холодному металлу чаши. Это ощущение кажется запретным и странно успокаивающим, будто бы я заземляюсь при помощи чего-то знакомого. Я перехожу к патене, глажу ладонью ее ровную поверхность, пытаясь спастись от хаоса в своем разуме. Мягкий лен корпорала касается моей кожи, даря немного спокойствия. Я медлю около свеч, привлеченная их теплом, позволяю мерцающему свету успокоить мое дыхание. Сжимая дароносицу, я думаю о ее весе, пытаюсь удержаться, пока мысли продолжают кружиться.

Я чувствую, как Роман медленно подходит ко мне, слышу его дыхание.

– Иден…

– Где я должна сесть? – я игнорирую его желание поговорить о том, что происходило, когда я вошла. – Все еще слева от вас? – я указываю на деревянное сиденье.

Глянув на стулья, Роман трясет головой.

– Иден, то, что ты видела…

– Или вы хотите, чтобы я стояла на коленях у ваших ног во время мессы? – я играю с обвязанной вокруг талии веревкой, натягивая растрепанные концы.

Встав передо мной, он поднимает руки. Хмурится, открывая рот, чтобы заговорить, но я быстро его прерываю.

– Позвольте мне посмотреть на вас в нем, – резко говорю я. – Садитесь, – настаиваю я. – Тогда мы поговорим.

Отвожу глаза к креслу и чувствую напряжение, искрящееся в воздухе между нами. Поединок воли, который я устроила, явно раздражает его, пристальный взгляд угрожает разрезать меня на тысячу кусочков. Притяжение, закипающее из-за нашего спора, лишь поднимает ставки, удерживать контроль ему все труднее:

– Я не буду делать этого с тобой.

– Вам придется, – шиплю я, – или мне придется пойти прямиком в полицию…

– И что они сделают, как ты думаешь? – он делает шаг ко мне, слегка притягивая к себе за веревку на талии. – Ты думаешь, их волнует то, что происходит в стенах этой церкви? – зло отрезает он. – Этот мелкий уебок заслужил то, что я сделал с ним. Не делай вид, что не согласна. Не стой и не веди себя так, будто ты откроешь рот насчет того, что увидела.

– Что заставляет вас думать, что я этого не сделаю? – я позволяю своему взгляду пройтись вверх и вниз по его телу, убеждаясь, что он знает: я измеряю его, провоцируя недооценить меня.

Сжимая челюсти, Роман осматривает кресло, его рука крепче стискивает веревку на моей талии.

– Хорошо, ты хочешь видеть меня в кресле, Иден? – он принимает вызов, его голос становится напряженнее, когда он хватает меня. Я пытаюсь оттолкнуть его, но он держит крепко и волочит меня за собой. Он падает в кресло с намеренной небрежностью и ставит меня между своих ног. Я чувствую тепло его тела, вжимающегося в мое, пускай нас и разделяет одежда. Его подбородок поднимается, взгляд встречается с моим. Воздух между нами густеет от смеси желания и неповиновения. Мои руки упираются в его грудь, сопротивляясь, но магнетическое притяжение между нами невозможно игнорировать.

Глядя на него сверху, я наклоняю голову в сторону, пока его руки двигаются от веревки к моим бедрам.

– Твоя очередь, – шипит он. – Садись.

Я пытаюсь отстраниться, разглядывая кресло дьякона рядом с ним.

– Не туда, Иден.

Глядя на его бедро, я сдерживаю усмешку, кривящую губы, и покачиваю головой в притворном осуждении. Вскидываю глаза к громадному кресту, висящему над алтарем, и не могу не признать: ситуация почти комическая.

– Ты правда думаешь, что это правильно делать в Его присутствии? – поддразниваю я, в моем голосе – игривое сопротивление, я позволяю тяжести мгновения осесть между нами.

Он сжимает меня, привлекая к себе твердым настойчивым движением. Мое тело инстинктивно вжимается в его, его ладонь скользит вверх по моему бедру, уговаривая меня сеть на его колени. Его другая ладонь быстро находит мою вторую ногу, направляя в спешке, которая заставляет меня дрожать. Когда я седлаю его, тонкая ткань моего белья касается твердого члена под его одеянием. Опасное чувство, которое усиливает напряжение между нами. Мои руки сжимают спинку кресла в качестве опоры, пока я устраиваюсь на его коленях, и его глаза расширяются, когда он понимает, что я не надела под альбу ничего, кроме белья. Он наклоняется ближе, его голос низок и наполнен шутливой властностью, когда он шепчет:

– Господь меня простит. В конце концов, Он ведь сотворил искушение не просто так, правда?

– Может быть, но и у искушения есть свои пределы. Думаешь, что можешь вынести его, или мне напомнить, что происходит с грешниками?

Я нежно покачиваю бедрами, чувствуя, как его твердый член под одеянием трется о мое обнаженное бедро. Его руки сжимаются на моих боках.

– Сиди смирно, Иден, – рычит он. Адреналин течет в моей крови, достигая рекордного уровня.

– Это твоя тайна? Ты возбуждаешься, наказывая своих алтарников? – я смотрю на него свысока, мои пальцы обхватывают его затылок, зарываясь в пряди. – Может, поэтому вы так хорошо поладили с моим отцом.

Сжав меня за шею сзади, Роман сильно тянет за волосы, открывает шею. Тихий вскрик срывается с моих губ, мое тело ноет от давления.

Наклоняясь ко мне, он проводит щекой по моей обнаженной шее, касается носом линии моей челюсти.

– Я никогда не буду таким, как твой дерьмовый отец, – отрезает он с большей резкостью, чем обычно. – Уж лучше ты будешь здесь испытывать мою веру в Господа, чем рядом с ним.

– А если Господь отвернется от тебя из-за этого?

– Я всегда могу славить кого-нибудь другого, – его взгляд обводит мое тело, медленно, размеренно, будто он пытается запомнить каждую деталь.

Его пристальный взгляд вызывает у меня дрожь, и когда мы смотрим друг другу в глаза, невозможно не заметить желание на его лице. Он смотрит на меня так, будто едва может удержаться, и этого достаточно, чтобы у меня перехватило дыхание.

Жар между моих ног усиливается по мере того, как его член прижимается к моему естеству сквозь одеяния, и я решаю проверить, как далеко Роман готов зайти.

– Почему Зак заслужил ваше наказание, отец? – я вновь покачиваю бедрами, и его пальцы сжимаются на волосах сзади.

– Иден…

– Покайтесь, – резко говорю я, отчего прикосновение становится болезненнее. – Исповедуйтесь мне в своих грехах, отец Брайар.

Он отпускает мои волосы, и я вижу, как сжимается его челюсть, мышцы напрягаются под кожей.

– Сними альбу, Иден, – рычит он.

Я качаю головой, и его рука опускается к моей заднице.

Не зная, что кожа там еще чувствительна, он безжалостно бьет, и мое тело подается к нему, когда я стараюсь скрыть всхлип.

Он прижимается губами к моему уху:

– Я сказал, сними. Прямо. Блять. Сейчас.

Я отклоняюсь, чтобы посмотреть на него, пока вожусь с тканью. Теряя терпение, он опускает руку между нами и тянет за веревку на моей талии, стаскивает ее и бросает на пол.

– Спасибо за помощь, – сухо говорю я.

Откинувшись на спинку кресла, он выглядит удовлетворенным.

– Пожалуйста. Теперь снимай.

Будто бы небесное око взирает на меня; невидимое осуждение наполняет воздух. Его щеки пылают красным, пока я нервно играю с подолом моего одеяния. Медленно я тянусь к скомканной ткани на бедрах и стаскиваю ее через голову, подставляя кожу под теплый тусклый свет. Альба, наконец, выскальзывает у меня из рук и ложится на пол, оставляя меня нагой и уязвимой; предвкушение усиливается с каждым моим вдохом.

Обнаженную перед ним, в одном лишь белье, Роман берет меня всю, его ладони скользят по моим бокам и останавливаются спереди:

– Черное кружево?

Я чувствую слова, рвущиеся с языка, острые, болезненные, созданные, чтобы проникнуть прямо под его кожу. Он не представляет, что его ждет, и я хочу, чтобы он почувствовал всю силу удара.

– Я подумала, вдруг Лука захочет увидеть его этим вечером.

Глаза Романа распахиваются, искры гневы вспыхивают в его расширенных зрачках. Он прижимает меня к себе, пока моя грудь не соприкасается с его, а колени не бьются о кресло.

– Ни хрена он не увидит, Иден. Если ты позволишь ему притронуться к себе…

– Какая тебе разница? Может, я хочу, чтобы он трогал меня.

Обнажив зубы, он шипит в ответ.

– Какая мне разница? – почти рычит он. – Такая, что каждый раз, когда я вижу тебя, ты будто бы тянешь меня все дальше от того, что я обещал защищать. Ты заставляешь меня сомневаться во всем: в моих клятвах, в моей преданности, даже в моей вере. Я вожделею тебя так, как не должен, и это сводит меня с ума. Я не желаю думать, что кто-то еще коснется тебя, потому что, помоги мне Господь, я хочу тебя несмотря на все, чему меня учили, несмотря на все, во что верю. Ты проникла мне под кожу, и я не могу избавиться от тебя, как бы ни старался.

Мое дыхание прерывается, когда до меня доходит смысл его исповеди. Сердце колотится в груди, воздух между нами словно электризуется. Я бросаю взгляд на его руку, покоящуюся на моем бедре; и вот оно – кольцо. Простая полоска золота, отшлифованная годами служения Богу, постоянное напоминание о клятвах, которые он дал. То же кольцо, которое я приняла за обручальное, когда мы впервые встретились. Оно мягко сияет в полумраке, олицетворяя все то, чему он посвятил свою жизнь, – все то, что стоит между нами.

Я протягиваю руку ровно над его ладонью, мои пальцы дрожат, когда я провожу ими по кольцу. Нарочито медленно я обвожу его кончиком пальца, чувствуя вес того, что оно воплощает, и важность момента. Мы встречаемся взглядами, и комната будто сжимается вокруг нас, мир сужается до напряжения, жажды и непроизнесенного обещания того, что может случиться дальше.

– Тебя удерживает это? – едва слышно шепчу я, мой голос полон желания. Кольцо ощущается как преграда, но, снова взглянув в его глаза, я вижу трещины в его сдержанности, ту часть его, которая хочет забыться – пусть лишь на мгновение.

– Сними его, – шепчу я. – И прикоснись ко мне.

– Иден…

– Ваши демоны жаждут меня, отец? – я постукиваю по кольцу. – Тогда снимите кольцо… и согрешите, а о прощении попросите потом.

Его взгляд встречается с моим, пытаясь найти что-то: поддержку, может быть, оправдание. Но все, что я могу предложить ему – это мой пристальный взгляд и безмолвное понимание того, что это мгновение может все изменить.

Нарочито медленно он начинает снимать кольцо с пальца. Это не стремительное движение, скорее, нерешительное, почти трепетное, как будто он снимает слой со своей души. Кольцо соскальзывает и несколько секунд лежит на его ладони, отягощенное своей значимостью. Его глаза темнеют, последняя крупица сопротивления тает, когда он кладет кольцо на подлокотник. Стук металла о дерево эхом отдается в безмолвии.

Его ладонь, теперь голая, вновь находит мое бедро, и в этот раз его уже ничего не сдерживает. Прикосновение теперь иное – более смелое, уверенное. Будто бы избавление от этого кольца освободило нечто в нем, нечто сильное и необузданное.

Он притягивает меня к себе, его пальцы впиваются в мою кожу с новой силой, а дыхание согревает мне шею. Больше нет колебаний, больше нет преград. Его глаза пожирают меня, пока я трусь почти обнаженным телом об него, желая стать ближе.

Эйфория пульсирует во мне, свет, проникающий сквозь витражные окна, отбрасывает радужные блики, танцующие на моей коже.

Тело Романа напряжено, и он рычит, сопротивляясь желанию толкнуться бедрами в меня.

– Дайте мне причину восславить Господа, отец.

Словно мучимый голодом, он приникает губами к моей груди. Мои пальцы запутываются в его волосах, пока он направляет мои бедра, проводя моим естеством по своему члену. Я издаю стон наслаждения, желая большего. Он беззвучно ругается, сдвигая ладони к спине и застежке моего лифчика.

– Моя очередь покаяться, – улыбаюсь я, целуя линию его челюсти. – Я солгала. Я надела это для вас, надеясь, что вы снова прикоснетесь ко мне.

– Ты хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе, Иден, – его слова накрывают меня лавиной; грубые, хриплые, они рвут меня на части и остаются между моих ног.

– Да, отец. Пожалуйста.

Роман встает, поднимая меня вместе с собой, его ладони придерживают мою задницу. Я вздыхаю от неожиданности и сжимаю ноги вокруг его талии, когда он поворачивается и опускает меня на то же место, где только что сидел. Мои ноги расслабляются, когда он преклоняет колени на полу. Он нежно берет меня за колени и закидывает мои ноги на подлокотники кресла, оставляя меня распахнутой прямо перед ним.

– Что вы…

– Даю тебе причину подтвердить свою веру, Иден, – шепчет он. – Можешь славить Господа, пока я поклоняюсь тебе.

Он опускает голову и прижимается губами ко внутренней части моего бедра. Прикосновения его теплых губ достаточно, чтобы погубить меня. Я откидываю голову на спинку кресла, а его ладони спускаются к моему белью и сквозь ткань обводят впадину между моими складочками. Свободной рукой он тянет мои бедра на себя, его губы все еще исследуют мою кожу.

Его поцелуи становятся болезненными, когда он впивается в меня зубами. Я захлопываю рот и кусаю щеки, чтобы заглушить стоны. Я опускаю взгляд, чтобы увидеть его лицо над моим естеством, тепло его дыхания ласкает меня, усиливая мое и без того неудержимое желание быть с ним. Он смотрит, как его пальцы скользят по ткани моего белья, и во всех его чертах читается голод.

– Роман…

Одним движением он срывает белье с моего тела.

– Продолжай называть меня по имени, – шепчет он. – И не останавливайся, пока не кончишь.

Когда он входит в меня пальцами, стон наслаждения, который я сдерживала, срывается с моих губ. Он наклоняется вперед, и я наблюдаю, как его губы открываются и язык жадно слизывает влагу между моих складочек. Свидетельство моего желания капает на сиденье подо мной, пока он продолжает двигать пальцами туда и обратно, наслаждаясь мной, поглощая меня.

Я покачиваю бедрами у его лица, уже балансируя на грани оргазма.

Он снова ведет языком вверх и останавливается на клиторе, заставляя меня желать его внутри только сильнее. Я закусываю губы, надеясь продержаться еще немного, чтобы он продолжал ласкать меня.

А потом он делает самую прекрасную вещь. Он облизывает мой клитор.

Невыносимая вспышка покалывающего удовольствия появляется внизу живота. Боль от ссадин на моих ягодицах прошла. Все, что я чувствую, – это то, как он держит мой клитор во рту, водит языком туда-сюда. Он издает низкий стон, который отдается в глубинах моей забытой Богом души.

– Роман, – шепчу я, когда возбуждение доходит до предела, а его пальцы время от времени сгибаются, задевая точку, которая заставляет меня терять над собой контроль.

– Роман, – продолжаю стонать я; он же продолжает быстрее; влажный звук его языка, касающегося меня, его пальцы, входящие и выходящие, пока я невыносимо желаю его – все это моя новая зависимость. Слишком много и вместе с тем – недостаточно.

Густое тепло появляется внутри меня, и удовольствие вспыхивает внизу животе. Мои мышцы крепко сжимают его пальцы, и довольный стон побуждает меня двигать бедрами ему навстречу. Он вытаскивает свои грешные пальцы из меня, пока губами доводит меня до оргазма. Когда я отодвигаюсь от него, он кладет руку мне на живот, удерживая на месте.

– Роман, я больше не могу…

Он обводит языком мой чрезмерно чувствительный клитор, подаваясь тем ближе, чем сильнее я пытаюсь сопротивляться.

Мои ноги дрожат, когда еще один оргазм угрожает вспыхнуть во мне, и это ощущение почти болезненно.

– Роман! – кричу я, пытаясь сдерживаться. – Пожалуйста, – шепчу я, – пожалуйста, я не могу больше…

Он медленно отводит голову от моего естества, его подбородок блестит от моей смазки. Он проводит большим пальцем по своей коже, собирая влагу перед тем, как обхватить его губами и слизать все подчистую.

Я смотрю, как Роман поднимается на ноги; его напряженный член все так же заметен под одеянием.

– Встань.

Не зная, к чему все идет, я медленно встаю, мои ноги дрожат. Роман берет меня за руку и поворачивает, чтобы вернуться на свое место.

– Время покаяться, мой ангел, – он склоняет голову, глядя на меня из-под длинных ресниц. – Поворачивайся и наклоняйся.

Запаниковав, я тяжело сглатываю. Я не хочу, чтобы он видел истерзанную, покрасневшую кожу моей спины.

Бросив взгляд на его пальцы, я решаю опуститься на колени. Он хмурится в замешательстве, когда я беру его ладонь своей.

– Что ты?..

Я беру его пальцы в рот, сжимая запястье одной рукой, и кладу другую на его колено. Я смотрю ему в глаза, пока делаю то же, что и он, и начинаю слизывать смазку.

Его глаза расширяются от желания, он сбоку обхватывает ладонью мое лицо и наблюдает за мной, пока я продолжаю. Я обвожу языком кончики его пальцев в последний раз перед тем, как медленно вытащить их изо рта.

– Чувствуешь, какая ты сладкая? – он кладет руки мне на талию, заставляя меня встать перед собой.

– Теперь покажи мне свою очаровательную задницу…

Прежде чем я успеваю его остановить, Роман разворачивает меня, и я больше его не вижу. Его голос затихает, и я чувствую, как горят мои щеки. Я закрываю глаза, готовясь к боли.

Я вздрагиваю от неожиданного прикосновения кончиков его пальцев, нежно ласкающих чувствительную кожу.

– Это сделал не я, – шепчет он, проводя пальцем по еще не зажившему порезу, который оставила пряжка отцовского ремня.

– Просто давай уже, Роман, – шиплю я, слишком хорошо понимая, что этот человек ценит боль так же сильно, как удовольствие.

Все это замечательно, но, в конце концов, я знаю, что я для него не больше, чем тело, которое…

Что-то теплое и мягкое касается моей кожи, лаская и успокаивая. Я напрягаюсь, когда он оставляет нежные поцелуи на чувствительной коже, а его пальцы поглаживают изгиб спины.

– Кто сделал это, Иден?

Правда застревает в горле. Я не могу сказать ему.

– Иден? – рычит он между поцелуями.

Вдруг комната становится слишком маленькой, я начинаю задыхаться. Я отстраняюсь, желая быть дальше от него. Я не обязана объясняться перед ним. И я не могу ему доверять. Он может говорить, что не похож на моего отца, но я едва знаю Романа. Впускать его в душу – исключено. Последним, перед кем я открылась, был Эрик, и это закончилось хуже, чем я могла бы представить.

Я подхватываю отброшенную альбу с пола, натягиваю ее через голову и быстро расправляю, чтобы скрыть свое тело.

– Чего ты хочешь добиться, Роман? – я скрещиваю руки на груди, защищаясь. – Ясно, что тебя возбуждает власть. Тебе нравится подчинять меня. Еще яснее, что у тебя есть подавленные желания, которые я, к несчастью, захотела исследовать, но все это ничего не значит. Ты даже не знаешь меня. И я, черт возьми, знаю, что ничего тебе не должна.

Вставая, он качает головой.

Его лицо ничего не выражает. Глубоко вздохнув, он снова качает головой:

– Я думаю, мы зашли слишком далеко.

Я смеюсь, зная, что сожаление уже рождается в нем:

– Тебе стыдно, не так ли? За то, что отступил от своего служения Богу ради меня, выбрав из всех людей.

– Иден, это не…

– Как ты думаешь, что будет? Думаешь, я продолжу быть твоей алтарницей, позволю тебе брать меня за закрытыми дверями и слушать, как ты проповедуешь всему приходу о том, как важно хранить мораль и добродетель? Я думала, что, если я это сделаю, я почувствую хоть немного облегчения, но вместо этого чувствую еще больше боли, которую и так ношу в себе каждую секунду, – резко говорю я, не сдерживая слез. – Ты думаешь, если причинишь боль Заку, то мне станет проще, Роман? Нет. Как думаешь, что произойдет, когда тебя не будет рядом, когда мы с ним опять останемся наедине? – кричу я, он опускает глаза. – Я не знаю, что, по-твоему, здесь происходит, но это конец. Я знаю, что мой отец был здесь. Я знаю, что вы говорили. И я видела ту поганую папку у нас дома. Ты можешь говорить, что не такой, как он, но иметь с ним дело ничем не лучше, – рыдаю я, вытирая слезы со щек.

Роман делает шаг ко мне, но я обхожу его и иду к алтарю, беру золотое кольцо с подлокотника. Я поворачиваюсь, беру его за руку и кладу кольцо в ладонь:

– Забирай свое ебаное кольцо. Покайся пред Господом и оставь меня, блять, в покое.

Я иду мимо него по ступенькам алтаря к двери, ведущей в коридор.

Это была ошибка.

Я была несчастна и уязвима.

Он был возбужден и облечен властью.

И теперь все кончено.

Я проношусь через двойные двери, едва не поскальзываясь на смеси крови и святой воды. Вбежав в ризницу, я быстро снимаю альбу и надеваю прежнюю одежду. Собираю остальные вещи и направляюсь к выходу из церкви. К счастью, Романа по пути я уже не встречаю. Я вижу свою Kia на парковке, Эйден уже ждет меня.

Я бросаю вещи на заднее сиденье и непонятно зачем бросаю взгляд на фасад церкви, пока забираюсь в машину. Я замираю, видя, что Роман стоит у входа, его ладони сжаты в кулаки, свет заходящего солнца отражается от золотого кольца на его пальце.

Глядя на него, я поднимаю средний палец и сажусь в машину.

– Это еще зачем? – Эйден закрывает книгу, лежавшую на коленях, и тянется, чтобы сделать потише музыку, которую включил на полную мощность перед тем, как я залезла в машину.

– Да незачем. Поехали.

Роман Брайар.

Мой священник.

Моя тайна.

Тягчайший грех, который я когда-либо совершала.

Шесть недель назад

Добро пожаловать в Айдлвуд.

Население: двенадцать тысяч человек.

Этот городок, затерянный в горных дебрях, кажется захваченным лесом. Древние сосны, словно могучие стражи, окружают его со всех сторон, своими толстыми смолистыми стволами заслоняя небо и отрезая от остального мира. Красота гор – это лишь обманчивая клетка, из которой нет выхода. Жизнь здесь – тягучее болото бессилия, медленное и удушающее. Каждое мгновение – это капля в вечности затяжного безнадежного чистилища.

Люди здесь достаточно дружелюбны, но они любят непрекращающиеся сплетни. Каждый секретик точно на вес золота, и они будут копать, пока не добудут все. Странно, правда: я бывал в аду, видел вещи, от которых большинство вывернуло бы наизнанку, но эта тихая застывшая жизнь чем-то похожа на своего рода преисподнюю. Будто бы я променял одну войну на другую, только теперь сражаюсь с тишиной, однообразием и призраками того, что оставил в прошлом.

Но это мой дом на ближайшее будущее.

Наслаждаясь обжигающе горячим стаканчиком крепкого черного кофе, я смотрю, как жители Айдлвуда бродят по улицам, и каждое лицо открывает мне что-то новое о них.

Вот женщина, которая выскальзывает из бутика через дорогу, ее белокурые волосы идеально уложены, ни одной выбившейся пряди. Она держит сумочку, которая наверняка стоит больше, чем арендная плата большинства людей, и идет так, будто бы ее ждут в каком-то важном месте, даже если это просто кофейня, в которой она выпьет латте. Она из тех, кто приходит в церковь роскошно одетыми, с улыбками и грацией. Но я вижу в ее глазах что-то темное – что-то, что она хочет скрыть под всем этим блеском.

Делая еще один глоток, я замечаю мужчину в поношенной джинсовой куртке и ботинках, истертых на тяжелой работе. Он останавливается, чтобы поговорить со старушкой, возможно, соседкой, приподнимает кепку, его улыбка теплая и искренняя. У него доброе лицо, какое теперь нечасто увидишь – настоящее, честное тепло, которое дает наполненная чем-то реальным жизнь. Таким людям не нужно демонстрировать свою веру – они ею живут.

В семинарии никто не рассказывает, как на самом деле тяжело не судить.

Кевин советовал мне не исследовать Айдлвуд, говорил, что я проникнусь очарованием здешней жизни во время службы.

Херня.

Лучший способ понять этот город – увидеть его таким, какой он есть, не только на проповедях и таинствах. Терпеть фальшивые улыбки и вопросительные взгляды проще, когда чувствуешь, что понимаешь этих людей.

Через месяц я должен начать службу, доказав свою ценность числом привлеченных последователей. Но сидя здесь, я задаюсь вопросом: что заставило меня взяться за это? Мои отношения с религией всегда были в лучшем случае натянутыми, никогда не обозначенными четко.

Если бы это не было ради практики в церкви, я уверен, что бросил бы религию совсем.

Изначально идея посвятить себя какой-либо религии звучала странно.

Нюхать кокс с кофейного столика в своей казарме, пока учишься убивать людей как можно эффективнее, казалось более подходящим вариантом.

Трахать женщин, ходить на работу, избивать в кровь тех, кто не так на меня посмотрит.

Ты мне скажи, может ли все закончиться хорошо для человека с такими жестокими наклонностями?

Когда смотришь, как прямо перед тобой истекают кровью твои друзья-солдаты, трудно верить, что Бог существует. Я отринул Его свет, ушел в мрачные глубины своей души и поддался всем своим порокам. Но, оказавшись лицом к лицу со смертью, я понял то, что следовало.

Когда не остается ничего, ты обращаешься к тому, кто наверху – это инстинкт. Но прикидываться, что я без греха? Это почти смешно. Слушать исповеди, отпускать грехи, будто бы это освободит от тяжести зла – все это казалось мне несколько глупым.

Но вот я здесь, готовый очистить совесть любого, кто войдет в Сент-Майкл.

В семинарии говорили, что все просто.

Служи Господу.

Кайся в грехах.

Веди добродетельную жизнь.

Крутя на пальце золотое кольцо, я вспоминаю, что тяжесть моей клятвы Богу порой может быть непосильной.

Жизнь без греха.

Неужели кто-то способен отвернуться от своих самых тайных желаний?

Страдает ли Кевин от своих искушений? Он никогда этого не показывает, всегда внешне демонстрирует спокойствие и стойкость. Мне интересно, за закрытыми дверями сражается ли он с теми же демонами, что и я? Нашел ли он способ заткнуть их, или же он лучше скрывает борьбу?

Я почти желаю, чтобы кто-то согрешил передо мной просто чтобы доказать, что он человек.

Все это игра, если смотреть с моей точки зрения.

Я играю роль длани Господней, пока сражаюсь со своими демонами в одиночестве. Они приходят ко мне за отпущением грехов, чтобы сдаться дьяволу уже на следующей неделе. Все это большая игра.

Награда? Если повезет, следующая жизнь.

Я считаю католицизм средством найти покой – ни больше ни меньше.

Если я умру и не будет ничего – по крайней мере я пытался стать лучше.

«Пытался» – главное слово.

Притворяться, что я идеален, как некоторые из этих богатых скотов, невозможно.

Я опускаю голову, когда кто-то идет мимо столика, за которым я сижу, стараясь не быть замеченным.

Новое лицо в таком маленьком городе?

Они узнают все о моей жизни за несколько телефонных звонков, уверен.

Такому ветерану войны, как я, почти лицемерно рассказывать о воле Господа.

Я стою на кафедре, осуждаю смерть и грех, зная, каково отнимать жизнь собственными руками.

Кем это делает меня?

Неужели я – такая же фальшивка, как и остальные в этом городе?

Я делаю резкий вдох, прохладный воздух бьет мне в легкие, напоминая о приближающейся осени.

Я верчу распятие на цепочке, чувствуя, что моя кожа уже начала раздражаться от трения.

Боль – это хорошо.

Это напоминание о том, что я чувствую еще хоть что-то.

Глядя на листья, летящие над дорогой, я откидываюсь на стуле, вытягивая ноги насколько это возможно и разминаю шею, чтобы облегчить боль из-за долгой езды. Все, что у меня есть, лежит в машине у отеля.

Обводя пальцем круглые ожоги на своей руке, я фыркаю от их вида.

Если бы мой отец был жив, что он сказал бы теперь?

Отчитал бы меня за то, что я оставил армию? За то, что выбрал путь религии вместо того, что он навязал мне?

Трудно сказать. Зная его, скорее всего, избил меня в любом случае.

Вот поэтому и противно. Такой человек, как мой отец – порочный до предела, – мог избивать своих жену и сына и все равно приходить в церковь по воскресеньям, как-то убедив себя, что отправится в рай благодаря милости Господа.

Это лазейка в системе.

Как бы ты ни был мерзок, полагается верить, что ты заслужишь прощения, если посвятишь жизнь Господу.

Херня.

Может, поэтому я и выбрал стать Его дланью.

Уставившись на дно моего стаканчика, я чувствую раздражение. Стаканчик пуст, как и это мгновение. Я бросаю его в мусорку и решаю, что прогулка поможет прояснить мысли.

Сунув руки в карманы, поворачиваю к парку в центре города. Я все еще погружен в свои мысли, когда слышу всхлип, тихий, но более чем реальный. Он останавливает меня.

Шум усиливается, это смесь вздохов и шмыганья носом, которая обостряет мои чувства. Я окидываю взглядом пустой парк, пытаясь найти ее источник.

Там, в относительно скрытой части парка, я замечаю фигуру на скамейке: капюшон натянут, спина развернута. Всхлипывания высокие, тело слишком мало, чтобы быть мужским.

Уходи, Роман.

Я продолжаю идти вперед по тропинке, но сдавленные рыдания усиливаются, поднимая волоски на моей шее.

Звук задевает что-то глубоко во мне – он похож на голос моей матери, когда отец был слишком жесток с ней. Боль в женском плаче не спутать ни с чем, ее голос срывается, тело дрожит.

Прикусывая щеку, я закрываю глаза и делаю несколько глубоких вдохов.

Просто уходи, Роман.

Плач становится громче.

Просто уходи…

Прежде чем понимаю это, я поворачиваю к скамейке, ноги сами несут меня по умирающей траве. Всхлипы заглушают звук моих шагов, и, подобравшись ближе, я останавливаюсь рядом с ней. Я опираюсь на ближайшее дерево, соблюдая дистанцию, достаточно близко, чтобы наблюдать, но не вмешиваться.

В наблюдении нет ничего плохого.

В конце концов, мы в общественном месте.

– Айви, это не то, что я говорю, – плачет девушка, ее телефон прижат к уху, лицо отвернуто от меня.

На ней темное худи, слишком теплое для этой погоды, рюкзак брошен рядом. Она часто постукивает ногой – явный знак тревоги.

– Да не насрать ли, что говорит Эрик. Я говорю, что произошло не это, – плачет она, ее голос дрожит. – Как часто, мать твою, ты его видела? Может, раза три, когда он приходил в нашу комнату, если только ты не трахалась с каким-то парнем? Я знала тебя несколько месяцев, и ты ни разу не спросила у меня…

Остановившись, она смотрит в телефон и стучит по экрану.

– Айви? – кричит она. – Ты не могла бросить сраную трубку!

Она швыряет телефон на траву. Закрывает руками лицо. Рукава худи заглушают ее крики. Ее всхлипы еле слышны, голос охрип от долгих рыданий.

– Никого из вас не было там, – плачет она. – Никого, кроме его и меня, – продолжает. – И теперь я одна со всем этим.

Я делаю шаг вперед, и она слегка поворачивается – достаточно, чтобы я увидел ее лицо.

Красивые глубокие глаза опухли от слез, щеки порозовели, темные волосы обрамляют ее лицо, искривленные губы выглядят почти ангельскими. Она слишком сосредоточенно копается в своем рюкзаке, чтобы заметить меня, потом достает лоскуток дрожащими руками.

Это не мое дело.

Я просто должен оставить ее…

Но потом я вижу, как лезвие поблескивает на солнце, и мое сердце падает, когда она закатывает рукав, открывая свежие раны на коже.

Все – прямые надрезы.

Все – от ее рук.

Я потрясенно наблюдаю, как она проводит лезвием по запястью, оставляя красный след; боль заглушает ее всхлипы.

Она добавляет новые отметины, ее лицо искажено болью. Вид кого-то столь прекрасного, кто выбирает причинять себе боль, разжигает ярость во мне.

– Что, блять, слышишь меня теперь? – шипит она, срывая цепочку с шеи и бросая в траву.

Она смотрит на свое окровавленное запястье, потом поворачивает лезвие и мое сердце пропускает удар, когда я понимаю, что она больше не держит его горизонтально.

– Т-ы, – задыхается она, – слышишь меня?..

– Прекрати, – шиплю я, навалившись на нее со спины, одной рукой сжимаю ее окровавленное запястье, а другой – лезвие, не обращая внимания на боль, когда оно впивается в мои пальцы. Я выбрасываю его, и оно падает рядом с ее крестом и телефоном.

– О боже, не… – всхлипывает она, ее голос дрожит от страха. – Пожалуйста, не говори никому.

Она чуть не убила себя и переживает о том, что подумают люди?

Насколько же ебанутый этот город?

Я продолжаю удерживать ее, ее тело подрагивает в моих руках.

– Я не причиню тебе боль, – шепчу я, стараясь сохранять спокойствие. – Но ты собиралась навредить себе. – Она переносит вес с одной ноги на другую. – Кем бы я был, если бы позволил тебе это сделать?

Она смеется, но пораженчески.

– Или ты из церкви и пытаешься подлизаться к моему отцу, – вздыхает она, – или ты не отсюда. Любой другой позволил бы мне это сделать, – шипит она, и ненависть к себе в ее голосе режет глубже, чем любое лезвие.

Я сжимаю ее сильнее, чувствуя, как стекающая по ее запястьям кровь капает на мои пальцы.

– Да? А если бы ты сделала это? Тогда что? – спрашиваю я, пытаясь направить ее мысли в другую сторону.

– В католической школе мне всегда говорили, что самоубийство – грех, в котором уже не раскаешься. Так что, полагаю, мне бы досталось местечко в аду.

Она католичка.

Единственная католическая церковь в Айдлвуде – моя.

Отлично.

Я остановил одну из моих будущих прихожанок от ебаного суицида.

– Полная херня, – вздыхаю я, удерживая ее. – Есть люди хуже тебя, которые заслуживают места в аду, – шучу я, пытаясь сбавить напряжение.

– Да? – спрашивает она. – Ты меня даже не знаешь.

– Почему ты плачешь?

– Это что, мать твою, исповедь? – резко отвечает она, пылая гневом.

– Вот как я это вижу: у тебя есть два пути. Расскажи мне, что случилось, и облегчи душу или сиди здесь и жалей себя, посмотрим, куда это приведет. Если уж ты хотела умереть, то начала бы с вертикального разреза. – Она фыркает, когда я бросаю ей вызов. Она знает, что я прав.

– Откуда тебе знать?..

– Закатай мой рукав, – отрезаю я.

– Что?..

– Закатай мой рукав, – я требую опять.

Она неохотно начинает поднимать мой рукав, удерживая взгляд на руке. Рваный вертикальный шрам на моем запястье – уродливое напоминание о прошлом, от которого мне не скрыться.

– Я знаю, потому что сам не стал резаться горизонтально, – шепчу я. – Угадай, что дальше. Это не избавило меня от боли. Ничего не изменило. Мои проблемы так и остались моими. Они никуда не делись. Так что почему бы тебе не рассказать, что случилось, прежде чем ты истечешь кровью в парке?..

– Меня изнасиловали, – всхлипывает она, и мое сердце наполняется болью. – Он ударил меня по ребрам, сломал ключицу, записал все это и показал своему братству, – она прикрывает целой рукой порезанное запястье. – Я думала, что университет будет моим спасением, а вместо этого оказалась в кошмаре гораздо худшем, чем здесь. Я сделала заявление, но его приятели уничтожили улики, так что, все что я могла сделать, – это вернуться домой, в эту дыру. Все думают, что я просто психованная и у меня был срыв.

– Как тебя зовут?

– Иден. Ты быстро догадаешься, какая у меня фамилия.

Удерживая ее, я неровно вздыхаю.

– Увидимся в церкви, Иден, – шепчу я, перекатывая на языке ее имя, которое пробуждает что-то во мне.

– Я не…

– Хочешь найти решение? Иди в церковь и позволь Богу дать тебе ангела-хранителя.

– Бог никогда не помогал мне. Не знаю, зачем бы ему начинать сейчас.

Я крепче сжимаю ее талию.

– Тогда почему я здесь? – спрашиваю я, что-то в ней глубоко меня трогает, и я не могу этого объяснить. Я кладу ее руку на открытую рану. – Надави на запястье, – настаиваю я. – Теперь обещай, что ты пойдешь домой. И больше не будешь этого делать.

Может, это Господь ко мне взывает, или я просто чувствую ее сопротивление, но, приказывая ей выбрать жизнь, я вслушиваюсь в каждое ее слово.

Она качает головой.

– Я пойду, – всхлипывает она. – Но это ничего не изменит.

Я фыркаю, придерживая ее:

– Я обещаю, Иден. Это не последняя наша встреча.

Прежде чем она может рассмотреть меня, я отпускаю ее и отворачиваюсь, склонив голову и сунув окровавленные руки в карманы. Я иду быстро, двигаясь мимо живой изгороди, чтобы скрыться от взглядов. Выхожу на улицу и отправляюсь прямо к машине. Сев в машину, я откидываюсь назад и наблюдаю за тем, как она выходит на дорогу, пряча руки под худи. Она осматривается в замешательстве, но крест снова на ней. Слабое чувство удовлетворения вспыхивает у меня в груди.

Я смотрю, как она проводит рукой по волосам и подавленно вздыхает. Даже разбитая, она удивительно красива, дико, по-настоящему, и это тянет меня к ней. Я опускаю взгляд на ладони, все еще испачканные ее кровью. Ярко-красные следы злят меня, напоминая о боли, что она носит в себе.

Такая боль поглощает тебя. Она съедает тебя заживо.

Может, иной способ может облегчить ее страдания.

Мысль проникает в мой ум, и я сжимаю челюсти, стараясь не думать о крови на моих руках. Но желание возникает: незваное, первобытное, настойчивое.

Я хочу снова увидеть эту кровь, но в других обстоятельствах.

От удовольствия, а не от боли.

Забудь об этом.

Ты помог ей. Вернул ее в церковь.

Блять.

Я хватаю телефон, ненавидя себя за то, что собираюсь сделать. Увы, я открываю соцсеть, сужаю поиск до Айдлвуда и ввожу ее имя в строку поиска.

Недолго пришлось ее искать. Я листаю ее страницу, секунды превращаются в минуты, и желание превращается в необходимость.

Когда я выключаю телефон, только одно имя занимает мои мысли.

Иден Фолкнер.

Ведь нет вреда в том, чтобы знать ее имя… Так?

Сильный запах бушующего костра несется к нам облаком дыма, заставляя меня и Эйдена закашляться. Запахи табака и дуба смешиваются в воздухе; дым, который, кажется, преследует нас, плотный и удушающий. Эйден не спрашивал меня больше о том, что происходит между мной и отцом Брайаром, и наша поездка была тихой.

Горы поглощают солнце, оставляя на небе медленно исчезающие цвета заката. Я закидываю рюкзак выше на плечо, думая, зачем я вообще привезла купальник. Вряд ли я позволю кому-то увидеть свое тело.

Но я позволила Роману увидеть мое тело. Я позволила ему намного больше, чем просто увидеть.

Я отталкиваю мысли о Романе, когда мы подходим к отелю Оверлук. Группа из пяти человек собралась у костра. Кто-то играет на гитаре, пока остальные лениво переговариваются. Я вижу дерьмовую машину Зака, припаркованную рядом с остальными, но заглушаю напряжение, угрожающее вырваться наружу.

Страх, который я увидела в глазах Зака, когда вошла в храм, был одновременно тревожным и приносящим удовлетворение. Но теперь, после того, что с ним сделал Роман, я чувствую себя так, будто у меня на спине мишень.

Эйден резко останавливается и сжимает мою руку, перед тем, как остальные заметят нас, его глаза внимательно осматривают меня:

– Ты точно не хочешь поговорить о том, что произошло в храме? Там был Зак? Он что-то тебе сказал?

– Нет, ничего не случилось, – улыбаюсь я, надеясь, что это достаточно убедительно, чтобы он оставил тему. – Время в церкви ощущается как пытка, – признаю я и даже не совсем лгу.

Время наедине с Романом – пытка.

Меня мучает то, как сильно я желаю, чтобы он исследовал мое тело.

Ничего хорошего в том, чтобы зайти дальше с Романом, нет. Когда я с ним, я чувствую себя на вершине мира и флиртую с опасностью. Но когда я далеко, все летит вниз, и я остаюсь наедине со своими порочными мыслями.

– Мы можем придумать причину, по которой ты пропустишь часы своей службы, – предлагает он, улыбаясь, пытаясь помочь мне так, как умеет.

– Я ценю это, Эйден, – отвечаю я, сжимая его руку. – Но уж лучше папа будет думать о том, что я делаю правильно, а не о том, где я косячу.

Эйден хмурится, явно недовольный.

– Последнее, чего папа заслуживает, – чтобы мы заботились о его желаниях, – он качает головой, отворачиваясь, когда знакомый голос зовет нас.

– Эйден, Иден! – кричит Зои, ее темные кудри подпрыгивают, когда она машет нам, сжимая выпивку в одной руке.

Лука прекращает наигрывать на гитаре и смотрит в нашу сторону, встречается взглядом со мной и улыбается, разжигая тепло в моей груди.

Вот на ком я должна сосредоточиться.

Он безопасен.

Роман – опасен. Запретен. Мимолетен. Не больше, чем испытание.

Которое я провалила с треском.

Пока мы идем вверх по холму, я вижу, как люди, заметив нас, приветственно улыбаются. Все, кроме Зака.

Его капюшон натянут на лоб, чтобы скрыть повязку, его глаза избегают встречаться с моими.

Стаканы, наполненные темно-красной жидкостью, передаются туда-сюда, и я замечаю две коробки вина на бревне – на том же, что используют для Причастия.

Иронично.

Лука откладывает гитару и похлопывает по месту рядом с ним. Я сажусь, пряча руки в карманы, когда его плечо слегка толкает мое.

– Рад, что ты добралась, – говорит Лука тепло и радушно. Зак и Натан опускают головы, когда Эйден присоединяется к нам, напряжение висит в воздухе.

Полагаю, Эйден держится в стороне с тех пор, как все завертелось.

– Что за херня с тобой случилась? – спрашивает Эйден, забирая сигарету у одного из парней, и, прищурившись, рассматривает Зака.

– Зак оступился и ударился головой о чашу святой воды, – говорит Зои, ее голос сочится сарказмом, и она делает большой глоток.

Зак пялится на меня со смесью злобы и страха, как будто он ожидает, что я поспорю с ложью, которую он выдал остальным.

Я встречаюсь с ним взглядом, мой голос намеренно низок:

– Тебе стоит быть более осторожным. Могло быть и хуже.

Напряжение висит в воздухе, плотном и тяжелом. Мы без слов понимаем друг друга – это угроза, замаскированная под заботу.

Зак качает головой и пьет, не отрывая взгляда от меня.

– Как прошла служба с отцом Брайаром, Иден? – скалится Зак. – Узнала что-нибудь… полезное?

Я нервно ерзаю, уставившись на него.

– Он кажется тем еще козлом, – говорит Лука, глядя в огонь. – Не то чтобы мы часто встречались.

– Кто такой отец Брайар? – спрашивает один из друзей Луки, но Зак перебивает меня раньше, чем я могу ответить.

– Новый священник Сент-Майкл. Видел бы ты его. Он выглядит едва старше нас. И у него есть абсолютно ебнутые татуировки, – резко говорит Зак. – Кажется, ему нравится Иден. Очень. Знаешь, у меня со службой не очень, но он никогда не обращал особого внимания на меня…

– Я рассказал ему о том, что ты сделал, – сурово прерывает Эйден. Мы поворачиваемся, чтобы посмотреть на него.

– Что, черт возьми, он имеет в виду? – Лука отставляет стакан, упирается локтями в колени и смотрит на Зака.

– Давай, Зак, – выплевывает Эйден. – Раз тебе нравится ворошить дерьмо, почему ты не расскажешь нашему новому другу, как сорвал свитер с Иден…

– Все нормально, – шепчу я, прерывая его.

– Иден…

– Я сказала: нормально! – отрезаю я, и повисает неуютная тишина. Я смотрю Заку в глаза, мой голос низок и полон опасности: – Зак отлично знает, что будет, если он еще раз сделает такую хуйню.

– Ага, – бормочет Зак кивая, пока пьет новый стакан. – Потому что это мне нужно быть осторожным, правда, Иден? – добавляет он, его голос сочится сарказмом.

– Иисусе, вы все звучите как ебанутые, – Зои закатывает глаза, громко икая, пока наливает в стакан еще вина. Закончив, она идет туда, где сидим мы, отталкивает Луку и сует стакан мне в грудь.

– Выпей. Поверь, я думаю, тебе понадобится.

– Иден не пьет, – издевается Зак. – Она пропускает вино на каждом Причастии. Почему это, Иден?

Его насмешливые слова висят в воздухе, и я чувствую тяжесть направленных на меня взглядов. Месяцами я держалась – избегала алкоголя как чумы. Не потому, что я такая святая, а потому, что я знаю, что происходит, когда я теряю бдительность.

Но этой ночью все ощущается иначе. Напряжение, давление из-за непрерывных уколов Зака, постоянное ближе-дальше с Романом – все это ложится на меня как удушающее одеяло. Вкус бунта, того, что никто не ожидает, вдруг кажется способом вернуть контроль.

Я бросаю взгляд на стакан, который Зои сунула мне в руки, красная жидкость плещется в опасной близости от края. Часть меня понимает, что это плохая идея, что это шаг назад, но другая часть – усталая, издерганная, отчаянно ищущая выход – хочет заглушить шум, пусть и ненадолго.

Может быть, это нездоровое желание опровергнуть слова Зака, показать ему, что я не так предсказуема, как он думает. Или это подбирающееся осознание, что Роман проник в мою душу глубже, чем я хотела бы признать, и мне нужно что-то – что угодно – чтобы оттолкнуть эти мысли, даже если только на время.

– Иден, ты не обязана пить, если не хочешь, – мягко говорит Лука, его голос – якорь во время шторма, бушующего во мне.

Но даже тепла Луки и его тихого присутствия недостаточно, чтобы остановить меня в этот раз.

Я посылаю ему легкую ободряющую улыбку, но она выглядит пустой. Моя ладонь сжимается вокруг стакана, и я делаю свой выбор.

– Знаешь, почему я не пью, Зак? – шиплю я, поднимая стакан Зои к губам и демонстративно заливаю в рот терпкую красную жидкость. Она резкая на вкус, но я не останавливаюсь. Я пью, пока стакан не пустеет, красное вино капает из уголка моего рта. Я вытираю его рукавом, чувствуя, как в животе разливается тепло, когда я встаю, чтобы налить еще.

– Потому что в последний раз, когда я пила, я проснулась в больничной палате, – холодно говорю я, наполняя стакан. Я смотрю в красную жидкость, которая будит воспоминания и заставляет кожу идти мурашками. – И я больше не была девственницей, – бормочу я, все еще глядя в стакан. Все молчат, пристально наблюдая, как я залпом выпиваю все без колебаний. – И хуже всего, – говорю я, мой голос дрожит, – что я хорошо помню только одно… мои собственные крики.

Я швыряю стакан в бушующий огонь и сую руки в карманы. Я смотрю на Эйдена, на его бледное пораженное лицо.

– Той ночью я вернулась домой, – шепчу я, слова на вкус как пепел. – Я сбежала из больницы раньше, чем они позвонили маме и папе. – Я дышу прерывисто, но продолжаю: – Эрику это сошло с рук. И всем парням его братства, которых он пустил в комнату.

Алкоголь бьет в голову, и пустой желудок только усиливает его эффект. Я беру худи за низ и стягиваю его, открывая глубокие царапины, которые оставил Эрик, теперь смешанные с порезами от бритвы, которые я оставила на себе впоследствии.

– Моя ключица до сих пор заживает, – мягко говорю я, касаясь все еще розовой кожи. – И ребра тоже.

Поджившие отметины от ногтей щиплют, когда я провожу по ним пальцами:

– Он хватал меня так сильно, что, когда я пыталась сбежать, сорвал несколько ногтей.

Я поворачиваюсь к Заку и с отвращением покачиваю головой.

– Я начала резать себя через день после возвращения, – шепчу я, закусывая щеку, чтобы не сорваться. – Вот, блять, и вся история, Зак, – мой голос становится жестче, когда я отбираю бутылку водки у Натана.

– Можете рассказывать Господу, – говорю я, отбрасывая крышку и поднимая бутылку в издевательском тосте. – Мне охрененно наплевать, что Он думает.

На этом я делаю большой обжигающий глоток из бутылки и ухожу, оставив компанию в оглушительной тишине. Никто не смеет и слова сказать, наблюдая за моим уходом. Тяжесть того, что я открыла, висит в воздухе.

– Иден, – зовет меня Лука, его голос напряжен от беспокойства, но я продолжаю идти по направлению к берегу.

Рука хватает меня за предплечье, заставляя остановиться. Я поворачиваюсь на каблуках, готовая выругаться.

– Лука, мне не нужно, чтобы ты смотрел на меня, как на побитого щенка. Смысл был не в этом, – шиплю я, глядя на него. – Мне в жизни больше не нужно верующих говнюков, притворяющихся, что заботятся обо мне.

Он закрывает рот, делает вдох и затем, к моему удивлению, подходит ближе.

– Кто сказал, что я еще один верующий говнюк, – спрашивает он спокойно. – И кто сказал, что мне все равно?

Он протягивает руку и дотрагивается до моего лица, его большие пальцы гладят меня по щекам.

Я сжимаю его запястья, прищуриваясь:

– Ты меня не знаешь, – резко шепчу я. – С чего бы тебе заботиться обо мне?

Он пожимает плечами, но смотрит уверенно:

– Слушай, мы можем неделями узнавать друг друга, строить что-то, или же ты можешь признать, что иногда людям становится не все равно и после одной встречи, – говорит он, его ладони осторожно возвращаются к моему лицо. – Думаешь, мне правда нравится тусоваться с кучкой придурков и терпеть мельтешение Зои? – он слегка улыбается, покачивая головой. – Эйден прикольный, но я пришел сюда ради тебя. Чтобы узнать тебя. Отец Брайар испортил нам первую встречу, но здесь его нет, – говорит он, оглядевшись, прежде чем вернуться ко мне. – Так что пошли меня на хрен или позволь приблизиться и покажи, кто на самом деле такая Иден Фолкнер.

Прежде чем он произносит еще хоть слово, я сокращаю расстояние между нами и вжимаюсь губами в его губы. Он притягивает меня к себе, и я обнимаю его за шею, углубляя поцелуй. Его губы нежные, но мне нужен контроль – что-то настоящее. Я кусаю его нижнюю губу достаточно сильно, чтобы пошла кровь. Он резко вздыхает у моих губ, его язык проникает мне в рот, когда поцелуй становится яростным и чувственным. Вкус его крови мешается со вкусом вина на моем языке, когда он вжимает меня в ближайшее дерево и грубая кора сдирает мне кожу.

Боль – это хорошо.

– Черт, – выдыхает он, слегка отстранившись, на его губе видна капля крови. – Я не хотел толкнуть тебя так сильно…

Схватив за воротник, я притягиваю его к себе.

– Я не сломаюсь, Лука, – шиплю я. – Не веди себя так, будто я хрустальная.

Его глаза расширяются, губа все еще в крови. Мои мысли возвращаются к Роману…

Я слизываю кровь с нижней губы Луки, и он смотрит на меня с недоверием. Невозможно не заметить напряжение в его теле и не ощутить, как твердеет член в темно-серых спортивных штанах.

Я жду, когда он перехватит инициативу, сожмет меня, сделает что-нибудь…

– Наверное, нам нужно подождать, – говорит Лука, краснея.

Твою мать.

Я накосячила.

Проведя рукой по волосам, я откидываюсь на дерево.

– Прости, Лука. Я знаю, что это было слишком…

– Дело не в этом, – говорит он, его голос становится мягче, когда он смотрит мне в глаза. – Просто… Я хочу, чтобы это что-то значило, Иден. Не только сегодня, а по-настоящему. И сейчас мне кажется, что тебе слишком тяжело. Я не хочу быть еще одной вещью, о который ты пожалеешь утром, – он проводит рукой по моей руке и берет ладонь. – К тому же, Эйдену не нужна еще одна причина, чтобы беситься сегодня, – говорит он с нежной улыбкой. Доброта Луки похожа на луч света в темноте.

Но проблема в том, что я не хочу света.

Я жажду темноты.

Я жажду Романа.

Но это неправильно.

Это все так неправильно.

– Эй, – мягко говорит Лука, не давая мне кусать ногти. – Пожалуйста, посмотри на меня.

Я колеблюсь, но потом встречаюсь с ним взглядом.

– Я не жалею о том, что сейчас случилось. Кровь была новинкой, – признает он, нервно трогая губу. – Но это точно не напугало меня, если ты волнуешься об этом. Я просто не думаю, что трогать тебя, пока ты пьяна, хорошая идея.

Боже, он такой добрый.

Почему же, мать твою, я сейчас сухая, как пустыня Сахара?

– Да, – я выдавливаю улыбку. – Кажется, я слишком увлеклась.

– Попросите прощения, – требует Зои, волоча Натана и Зака за уши, а Эйден идет за ней. Друг Луки идет с ними, едва сдерживая смех.

Лука стоит передо мной, раздраженный, пока я прижимаюсь к дереву, чтобы успокоиться.

Парни резко останавливаются, обоим явно стыдно и неловко.

– Просите прощения, или кто-то будет держать вас, пока я пинаю прямо между ног, – угрожает Зои, ее голос суров.

– Ладно-ладно. Прости, Иден, – бормочет Натан, смиренно качая головой.

– Отлично, – резко говорит Зои. – Теперь ты, Зак.

– Все нормально, – прерываю я, бросив взгляд на перевязанную голову Зака. – Правда, Зак? – мягко спрашиваю я, пристально за ним наблюдая.

– Дело прошлое, Фолкнер, – отвечает он с улыбкой, но что-то не то слышится в его голосе. – Так вот, где то озеро, о котором столько говорила Зои?

Пропустив остальных вперед, мы с Лукой немного отстали. Я переплела его пальцы со своими и немного опиралась на него, когда мы шли. Впереди Зои непрерывно болтает с Эйденом, доставая его до тех пор, пока на его лице не появляется искренняя улыбка. Зак продолжает оглядываться на меня, его взгляд обжигает, но я стараюсь не думать об этом.

Тропинка оканчивается у маленького озера, воды которого отражают яркие краски заходящего солнца. Пейзаж мирный, почти нереальный, лес окружает нас, как защитный барьер. Лука, несущий оба наших рюкзака на спине, ободряюще кивает.

– Если ты боишься, что кто-то тебя увидит, я могу держать полотенце, пока ты не залезешь в воду, – предлагает он с ласковой улыбкой.

Вибрация в моем кармане портит момент. Я вытаскиваю телефон, и мое сердце падает, когда я вижу имя контакта на экране.

Роман.

Какого черта он звонит?

Я не могу ответить. Не здесь.

Я сбрасываю вызов и оглядываюсь, пока остальные раздеваются и ныряют в прохладную воду.

– Иди вперед, – я улыбаюсь Луке, чувствуя, как телефон снова вибрирует. – Мне надо ответить, это мой отец.

Он кивает, принимая отговорку, и делает кое-что неожиданное. Он наклоняется и целует меня в щеку – милый успокаивающий жест, который застает меня врасплох.

Я наблюдаю, как он снимает худи, с удовольствием разглядывая его тело. В то же время вибрирующий телефон будто пытается прожечь дыру в моих штанах.

Я беру трубку и огрызаюсь:

– Чего надо?

– Где ты? – спрашивает Роман, полностью игнорируя мой вопрос.

Зои взвизгивает, когда Эйден пытается окунуть ее в воду.

– Не твое собачье д-дело, отец, – бессвязно отвечаю я, алкоголь туманит разум.

– Ты пила? – спрашивает Роман, в его голосе – неверие.

Я улыбаюсь, чувствуя, как тепло распространяется в моем животе при звуке его голоса.

– Может быть.

– Иден, что, черт возьми, ты делаешь?..

– Иден! – кричит Лука в воде, размахивая руками. – Залезай! Это охрененно!

Вода стекает по его превосходно сложенному телу, каждая струйка подчеркивает его мышцы, усиливая искушение.

Но именно голос Романа разжигает пламя внизу моего живота.

– Это тот ебучий парень из кофейни? – голос Романа полон гнева.

– Ага, – вздыхаю я, не в силах сдержаться и не ткнуть медведя палкой. – Зак тоже здесь. Ну ты и отделал его, отец…

– Иден. Прекрати выебываться. Где ты?..

– Эй! – говорит Лука, подходя ко мне, и я опускаю телефон. – Все в порядке?

Вместо ответа я притягиваю его для поцелуя, специально, чтобы Роман слышал. Лука обнимает меня, оставляет поцелуи на шее – каждый вызывает мурашки и заставляет хихикать.

– Я же могу привыкнуть к такому приветствию, – смеется Лука, отстраняясь с ухмылкой.

Я поднимаю телефон к уху:

– Прости, папа, я сейчас малость занята…

– Ты у водохранилища. Я еду, – холодно говорит Роман, а потом бросает трубку, оставляя меня наедине с черным экраном.

Под свист и крики компании, наполняющие воздух, мы с Лукой снова целуемся, но мои нервы на пределе.

– Готова? – спрашивает Лука, совершенно не представляя, какой шторм направляется к нам.

Сунув телефон обратно в карман, я гляжу в воду.

– Конечно, – улыбаюсь я, срывая одежду. Беру Луку за руку и отправляюсь к воде.

Спустя час, мокрые насквозь, мы тащимся к машинам. Худи Луки приятно тяжелое, и, пока я цепляюсь за его спину, его руки касаются моей покрытой шрамами кожи с обыденной нежностью, которая заставляет меня дрожать от удовольствия.

Зои почти отрубилась на руках у Эйдена, ее голова мотается из стороны в сторону, когда он пытается держать ее прямо.

– Я сейчас отвезу Зои домой, а утром привезу ее обратно, чтобы она забрала свою машину, – говорит Эйден, поправляя ее вялое тело.

– Я заберу Иден, – предлагает Лука с теплой улыбкой. – И помогу тебе с машиной Зои завтра утром, если Иден не против.

Эйден смотрит на меня, ожидая одобрения. Я слегка киваю, выдавив улыбку.

После того, как мы сажаем Зои в мою машину, я скрещиваю руки и жду около фургона Луки, чувствуя тяжесть взгляда за своей спиной.

– Так с кем ты на самом деле говорила по телефону? – голос Зака взрезается в ночь, низкий и зловещий.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, обернувшись к нему.

Он прислоняется к фургону Луки, нарочито медленно кивает и смотрит на меня так пристально, что по коже идут мурашки.

– Твой отец выпивает с моим сегодня. Так что нихрена он тебе не звонил. Тогда с кем ты разговаривала, что так разволновалась? – спрашивает Зак, делая шаг вперед, его голос полон подозрения.

– На что ты намекаешь, Зак? – резко говорю я, с прищуром глядя на высокомерного ублюдка.

– Какие-то проблемы? – прерывает нас голос Луки, спокойный, но твердый; он встает между нами, заслоняя меня от Зака, скрещивает руки на груди в немом предупреждении.

– Никаких, – говорит Зак с улыбкой, которая не достигает его глаз, и поднимает руки, притворно сдаваясь. – Хорошей вам ночи, – Зак лениво уходит прочь, небрежно покручивая на пальце ключи.

– Ты в порядке? – спрашивает Лука; в его глазах блестит беспокойство. Злой голос Романа, звучавший из динамика немного раньше, все еще отдается эхом в моей голове, нагоняя страх.

– Ага, – я улыбаюсь, глядя на его фургон. – Готов ехать?

Он кивает и открывает дверь, наблюдая за тем, как я сажусь на пассажирское сиденье. Я осматриваюсь: внутри фургончик Луки выглядит обжитым, в отличие от холодного и безупречного салона 4Runner Романа. Спортивный инвентарь валяется кучами на полу, по углам рассованы случайные бумаги, хаотичная смесь домашних заданий и расписаний тренировок. В воздухе висит слабый запах пота и одеколона, мешаясь с землистым запахом мокрой травы, который пристал к нам после купания. Беспорядок, непосредственность – в этом весь Лука.

Он оглядывается на меня, изгибая губы в улыбке, и нежно заправляет мне за ухо прядь волос.

– Стало получше? – мягко спрашивает он. Опьянение постепенно проходит, и в голове проясняется.

– Если ты спрашиваешь, помню ли я о поцелуе и жалею ли о нем, то да, помню, – шепчу я, наклонившись над подлокотником и сократив расстояние между нами. – И нет, я не жалею.

Взгляд Луки опускается на мои губы, и, закрыв глаза, он издает стон поражения.

– Мне все сложнее помнить, что ты выпивала, – шепчет он и краснеет, когда сквозь штаны становится заметна знакомая выпуклость. Он смущенно кладет руку на бедро, чтобы поправить одежду.

– Я пила сегодня не чтобы забыться, – лгу я, меняя руку Луки на свою. Мои пальцы нащупывают его твердеющий член сквозь штаны, глаза Луки расширяются от внезапного прикосновения. – Я это сделала, чтобы набраться смелости для своей маленькой речи, – шепчу я, глядя вниз, – и для этого.

Лука упирается головой в спинку кресла, в его глазах сомнение.

– Иден, после того, что ты сказала…

– Просто смотри, – шепчу я, ведя рукой к его поясу и спуская штаны достаточно, чтобы увидеть боксеры.

Перед тем, как он успевает возразить, я опускаю голову, заставляя его замолчать дразнящим прикосновением моих губ к нему сквозь тонкую ткань боксеров. Сдавленный вздох наслаждения срывается с его губ, пока я покрываю поцелуями его член по всей длине, сверху донизу, соблазняя его легкими прикосновениями к ткани, которая прикрывает его член.

Я ожидаю знакомого рывка за волосы, предвкушая грубость, которая обычно следует за этим.

Но вместо этого он нежно зарывается пальцами в мои пряди, касаясь исключительно ласково.

О-о-о…

Я ругаю себя за то, что ждала чего-то, кроме его осторожных прикосновений, но не останавливаюсь.

Сжимая резинку его боксеров зубами, я медленно тяну ткань вниз, его глаза расширяются в ответ…

– Иден, – прерывает он, ладонью нежно придерживая мой подбородок, заставляя меня поднять взгляд, – но ты еще не протрезвела, – шепчет он. – И у нас появилась компания.

Я поднимаю голову и выглядываю наружу, меня слепят фары машины, припаркованной прямо за нами. Дверь захлопывается, и Лука в панике натягивает штаны, пока мы оба наблюдаем за фигурой, облокотившейся на его фургон.

Темнота скрывает ее, и Лука, встревоженный, шарит в поисках ручки.

– Погоди, – шепчу я, пока глаза фокусируются на темном контуре 4Runner.

– Твою мать, – бормочу я, чувствуя, как ладонь Луки поглаживает мою спину.

– Кто это?..

– Это отец Брайар, – шиплю я, и Лука неверяще качает головой.

– Твой блядский священник? – изумленно спрашивает он, пока я выдумываю объяснение.

– Видимо, отец что-то сказал ему, – отрывисто говорю я, без проблем солгав. – Мы с Эйденом сказали, что идем на «чтения Библии» с компанией друзей. Думаю, он позвонил отцу Брайару, зная, что у меня была служба сегодня. Он невозможно контролирующий.

– Как он тебя нашел? – спрашивает Лука, искренне удивляясь.

– Не знаю, – честно признаю я. – Я с ним поговорю.

Когда я сжимаю дверную ручку, Лука перехватывает мою ладонь:

– Может, дашь мне…

– Нет, – перебиваю его я прежде, чем он сможет настоять. – Я справлюсь.

Я выхожу наружу, кутаясь в худи Луки, и подхожу ближе к Роману, который стоит, прислонившись к фургону: капюшон опущен, руки засунуты в карманы.

– Какого черта ты?..

Он поворачивает голову, показывая подбитый глаз и растрепанные волосы.

– Господи Иисусе…

– Следи за языком, – огрызается Роман, в его голосе звенит ярость. Дыхание сильно пахнет алкоголем.

Его глаза осматривают мое тело, прищуриваются, когда останавливаются на слишком большом худи.

– Это… Луки? – бормочет он, переводя взгляд на фургон. – Это его машина? – он тянет за низ худи, остановив взгляд на моих голых ногах.

– Как ты, нахер, меня нашел? – огрызаюсь я в ответ, упираясь ладонью в его грудь, чтобы удержать на расстоянии.

– У твоего отца есть связи, Иден, – шепчет он, наклоняясь ближе. – Но и у меня тоже.

Я трясу головой, мой голос низкий и резкий.

– Я, блять, не могу поверить, – выплевываю, бегло его осмотрев. – Ты понимаешь, что это близко к сталкерству, да?

Роман фыркает, отбрасывая мои слова движением запястья:

– Он прикасался к тебе?

– Что?..

– Я спросил, прикасался ли он, нахер, к тебе?

– Да! – кричу я, глядя ему в глаза. – Он поцеловал меня без какого-либо стыда, – закипаю я, наблюдая, как лицо Романа каменеет. – И прямо перед тем как ты приперся, я лежала головой у него на коленях, покрывая поцелуями его член, готовая…

– Иден? – голос Луки разрывает напряжение. Роман и я поворачиваемся к нему, между нашими телами всего несколько дюймов. – Что за хрень происходит? – спрашивает он, возясь со своей одеждой, его голос полон замешательства.

Роман не отрываясь смотрит на Луку, его голос опускается до угрожающего шепота:

– Возвращайся в машину и уезжай. Сейчас.

– Роман…

– Нет, все в порядке, Иден, – говорит Лука спокойно, но со скрытым гневом. – Я думаю, что это вам стоит уехать, отец Брайар. Вы здесь, преследуете ее, как какой-то извращенец…

Роман бросается на Луку как хищник, хватает его за рубашку и впечатывает в бок фургона. Глаза Романа горят дикой яростью, его хватку невозможно разжать.

– Я сказал, полезай в свою ебаную машину, – рычит он низко и угрожающе. – Пока я не оторвал твой вялый член и не засунул его тебе в глотку.

Я цепляюсь за рубашку Романа, отчаянно пытаясь оторвать его от Луки.

– Роман, оставь его в покое! – кричу я, но он даже не моргает.

– Да пошел ты на хуй, больной ублюдок! – хрипит Лука, пытаясь вырваться из рук Романа. Тот сжимает его горло сильнее, а выражение его лица близко к безумному.

– Последнее предупреждение, – шипит Роман, глядя, как лицо Луки краснеет и он хватает ртом воздух.

– Роман, хватит! – кричу я, стуча его по спине, мой голос срывается от страха. – Я пойду с тобой, просто оставь его! – мой вопль наконец прорывается через туман ярости. Тело Романа замирает, как будто он только что вспомнил, что я тоже здесь.

Медленно Роман отпускает Луку, и он падает на землю, сжимая горло и кашляя. Я отпихиваю Романа, сажусь рядом с Лукой и едва сдерживаю слезы.

– Просто уходи, – шепчу я дрожащим голосом. – Со мной все будет нормально. Пожалуйста, просто уходи. – Я гляжу на Романа, разочарование в моих глазах острее, чем любые слова. – Доволен теперь, блять?

Я помогаю Луке подняться, и он пытается утянуть меня с собой, глядя с беспокойством.

– Мне нужно идти с ним, – шепчу я, выдумывая ложь на месте, – или мой отец сделает что-то похуже.

Правда – то, что Роман может убить его, если я останусь, – камнем застревает в горле.

Лука колеблется, его взгляд мечется между мной и Романом, который стоит у его машины, сжав челюсти.

– Просто иди домой, Лука, пожалуйста. Я буду в порядке, – вздыхаю я, заставляя руки разжаться. – Я не должна была втягивать тебя в это. – Я прошу прощения, и он медленно кивает со смесью боли и замешательства.

– Да, – шепчет он напряженно. – Может, они были правы насчет тебя.

Его слова, болезненные, как удар исподтишка, выбивают из меня дыхание, а он поворачивается и залезает в свой фургон. Двигатель возвращается к жизни, и он уезжает, оставив меня в облаке пыли, плотном и удушающем.

Я снова поворачиваюсь к машине Романа, злость кипит прямо под моей кожей.

Если он хочет вломиться в мою жизнь…

Хорошо.

Посмотрим, как далеко он отважится зайти в своем безумии.

Роман захлопывает дверь, выглядывает из водительского окна; обогреватель работает на полную мощность, отгоняя холод. Я смотрю, как фургон Луки исчезает в ночи, его прощальные слова все еще жгут обидой, сердце колотится в груди.

– Повеселилась? – скалится Роман.

Я фыркаю.

– Ты сраный мудак, – шепчу я. – Я не твоя собственность, Роман…

– Скажи, ты думала обо мне, пока целовала этими прелестными губами его никчемный член? – рычит Роман. Костяшки его пальцев белеют от того, как сильно он сжимает руль.

– Так вот в чем дело? – огрызаюсь я, отгораживаясь сложенными на груди руками. – Ты разозлился потому, что кто-то еще прикоснулся ко мне…

– Или, может, ты думала обо мне, когда он тебя целовал, – прерывает Роман, повернувшись ко мне. Яркий синяк вокруг глаза, сбитые костяшки, весь его вид – потрепанный и неуравновешенный. – Нет, быть того не может, – добавляет он, скользя ладонью под худи и между моих бедер. Я не могу не раздвинуть для него ноги, когда он движется к моей талии и прикосновение посылает искру по мне.

Он запускает пальцы под мой купальник, обхватывает ладонью мою киску, раздвигает складки и проводит средним пальцем по клитору. Я вздыхаю, когда он убирает руку так же быстро, как и положил.

– Ты даже не влажная, – бормочет он, его голос сочится высокомерием.

Мои мысли смешиваются, тело подрагивает, но слов я не нахожу.

Я бросаю взгляд на его руку и замечаю, что кольца нет. Мое дыхание сбивается.

Роман поднимает ладонь, изучая ее как что-то чужеродное.

– В церкви ты попросила меня сделать выбор, – тихо говорит он, хотя голос все еще напряжен. – И я сделал. Когда я с тобой, я больше не длань Господа. Хочешь узнать меня полностью, Иден? Хорошо. Но знай, что это кольцо сдерживало чудовищ, которых ты даже не можешь себе вообразить, – предупреждает он. – Помнишь те нежные прикосновения? Сдержанность стоила мне всех моих сил.

– Я никогда не просила тебя быть нежным, Роман, – шепчу я, ерзая в кресле, и мой голос дрожит. – Я никогда никого не просила относиться ко мне, как к какой-то поломанной вещи. Но после сегодняшнего я не думаю, что станет лучше. Я рассказала им, почему вернулась домой. Мне… мне просто нужно было выговориться, – я подтягиваю колени к груди, чувствуя, как все рушится вокруг меня.

Он ничего не говорит, только пристально смотрит с нечитаемым выражением.

Мне на глаза вновь попадается его фингал, все его лицо выражает усталость. Он выглядит измотанным – утомленным той битвой, которую ведет сам с собой и с миром вокруг. И вот я здесь, разрываюсь между желанием протянуть руку и коснуться его, чтобы утешить боль, которую вижу так ясно, и злостью, кипящей во мне. Злостью на него, на себя и на чертово положение, в котором мы оказались.

Ему обязательно смотреть на меня вот так? Все контролировать даже тогда, когда он на пределе? То, как он пытается защитить меня, в то же время держа на расстоянии, как будто это должно сделать все проще, сводит с ума. Как будто из-за этого я стану меньше винить себя за то, что стала черт-те чем.

Я хочу ненавидеть его за то, что он заставляет меня чувствовать, за то, что позволил подойти только затем, чтобы снова оттолкнуть. Но я не могу. Вместо этого я чувствую только переплетенные нити вины и желания, опутавшие мое сердце так крепко, что тяжело дышать. Было бы проще, если бы я могла взять и отпустить, взять и уйти от этого мужчины, который все равно никогда не будет по-настоящему моим, который принадлежит чему-то большему, чем я когда-либо могла бы стать.

Но вот она я, сижу рядом с ним, словно притягиваемая гравитацией. Его истощение, его ссадины, его тяготы – всего этого слишком много, однако я не могу отвести взгляд. Я дорожу им сильнее, чем готова признать, и это ужасает меня. Потому что я знаю: неважно, как сильно я могу желать его – я никогда не получу его полностью. Я никогда не буду той, кого он предпочтет всему. Я всегда буду второй после Бога, после его обетов и жизни, которую он поклялся вести.

Может быть, это и больнее всего. Знать, что он всегда будет недостижим, неважно, как близки мы будем, между нами всегда будет эта преграда. Я чувствую напряжение, которое искрит между нами, несказанные слова, которые тяжело висят в воздухе. Я хочу протянуть руку, прижать пальцы к синяку на его лице, чтобы показать: мне не все равно, даже если я не должна. Но я не делаю этого. Потому что боюсь того, что может произойти, если я это сделаю.

И вместо этого я сижу, веду безмолвную войну внутри себя, желая его и ненавидя себя за это. Я не могу не спрашивать себя: ведет ли он то же сражение? Чувствует ли он то же притяжение, то же томление, ту же вину? Или он уже смирился с этим, отдал себя жизни, которую выбрал, даже если это значило оставить меня позади.

Мысль заставляет мою грудь сжаться от острой и внезапной боли.

Я вздыхаю и поддаюсь желанию быть ближе к нему. Я тяну руку, и мои пальцы скользят по синяку вокруг его глаза. Он слегка дергается и сжимает мое запястье с неожиданной силой.

Я бросаю взгляд на его стиснутые пальцы, но не пытаюсь вырваться.

– Как много ты выпил сегодня?

– Много, – смягчившись, признает он. – После того что случилось в церкви, это показалось… необходимым.

Он наклоняется ближе, его дыхание согревает мои губы.

– А что насчет тебя? Я думал, ты больше не пьешь? – он смотрит в мои глаза, чуть приоткрыв рот, и ждет ответа.

– Я выпила, – шепчу я. – Но это тоже показалось необходимым после того, как ты облизал меня всю и явно пожалел об этом, когда мы закончили. Я не могла выносить стыда, написанного на твоем лице, Роман.

Я слишком устала, чтобы лукавить. Не знаю, как долго он еще сможет игнорировать меня. Я уже начала привыкать к мысли о том, что это не может продолжаться.

Лицо Романа каменеет.

– Поэтому ты позволила ему прикоснуться к себе? Ты хотела убедить себя, что удовольствуешься кем-то другим? – он отпускает мое запястье и тянется, чтобы притронуться ко мне.

Я останавливаю его, крепко хватая за предплечье:

– Может быть, мне просто хотелось взять его член в рот.

Едва эти слова слетают с моих губ, я вижу всполох ярости, быстро превращающейся в нечто более простое и властное.

– Хорошо, – шепчет Роман, зарываясь пальцами в мои волосы и наклоняя голову к своим коленям. – Хочешь подавиться чем-то сегодня? – он бросает взгляд на заметную выпуклость в штанах. – Пусть будет так. Мне надоело быть нежным с тобой.

Я пытаюсь поднять голову, но его пальцы сжимаются, удерживая меня на месте.

– Ты так хотела попробовать Луку, – шипит Роман. – Боишься, что не справишься с настоящим мужчиной? – ядовито насмехается он.

– Едва ли, – шепчу я, посмев его провоцировать. – Мне просто интересно, твоя смазка такая же сладкая, как у Луки?

Грубый собственнический рык раздается из глубины его горла. Он дергает меня за волосы так сильно, что с губ срывается резкий всхлип, а глаза слезятся от боли.

– Если я еще раз услышу, как ты произносишь имя этого ублюдка, ты об этом пожалеешь, – он бросает взгляд на свои штаны; напряжение между нами ощутимо. – А теперь дай мне почувствовать эти прекрасные губы.

Я бросаю взгляд на очертания толстого напряженного члена под тканью его брюк и тяжело сглатываю, чувствуя, как его пальцы слегка расслабляются, когда я наклоняюсь ниже. Я вожусь с пуговицей на ширинке и стягиваю брюки достаточно, чтобы обнажить его боксеры. Мои губы скользят по его длине, чувствуя тепло тела даже сквозь ткань, я теряюсь в пьянящем тумане желания, когда слышу его низкий стон. Я провожу языком по низу его живота, чувствуя солоноватую кожу, и оставляю дорожку поцелуев вверх по жестким мышцам.

Роман смотрит на меня заинтересованно, когда я слегка вбираю его кожу и нежно посасываю перед тем, как прикусить ровно настолько, чтобы оставить небольшой синяк.

– Твою мать, – стонет Роман, сжимая мои волосы сильнее и оттягивая голову назад. Лукавая улыбка кривит мои губы, когда он смотрит на меня сверху вниз.

– Ты думаешь, это смешно?

Я не могу сдержаться и ухмыляюсь шире, но, когда он спускает боксеры, моя улыбка дрожит из-за открывшегося вида. Роман обхватывает ладонью свой член, двигается медленно и нарочито. Я наблюдаю за ним, дыхание сбивается, когда я осознаю его размер.

У него больше, чем у любого мужчины, с которым я встречалась, настолько, что в обычном состоянии я бы затормозила, но все, что я чувствую рядом с ним, – желание, пульсирующее между бедер, которое заставляет меня взять его и сделать своим.

– Иди сюда, мой ангел, – шепчет Роман, нежно притягивая меня обратно к своим бедрам.

Я чувствую, как выделяется слюна. Я размыкаю губы и оставляю ласковый поцелуй на головке его члена. Мой язык обводит ее, слизывая солоноватую смазку. Глаза Романа распахиваются, его челюсти сжимаются, когда я провожу языком по всей длине, пытаясь приготовиться к тому, чтобы взять его полностью.

Когда я возвращаюсь к головке, я смотрю на него и наши взгляды встречаются: мы оба понимаем, что это только начало.

– Скажи мне, что ты хочешь этого, Роман, – шепчу я. Я собираю теплую слюну, скопившуюся во рту, и открываю рот ровно настолько, чтобы ее нитка упала на головку члена.

Он шипит, втягивая воздух. Трясет головой, и желание вихрится в его расширенных зрачках.

Я обхватываю губами головку и сильно вбираю ее в рот, втягивая щеки перед тем, как отпустить и услышать мягкий «чпок» разорвавшегося вакуума.

– Расскажи, как сильно ты готов согрешить, только чтобы услышать, как я заглатываю твой член.

Без предупреждения Роман опускает мою голову вниз. Я охотно открываю рот, чтобы взять его снова, когда он грубо вбивается и задевает головкой заднюю стенку горла. Я задыхаюсь от размера, привыкая с трудом, и возбуждение плещется во мне. Прикрыв глаза, я наслаждаюсь этим чувством, смесью боли и удовольствия, и мое тело трепещет.

Он направляет мою голову туда-сюда, поглаживая пальцем щеку, когда слюна течет из моего рта на подбородок. Я обхватываю его член языком намеренно и чувственно.

– Вот так, мой ангел, – низко стонет он, позволяя мне приноровиться, пока язык скользит туда-сюда по его стволу и грязный, влажный звук того, как он входит в мой рот, заставляет меня течь еще сильнее.

– Продолжай, – бросает вызов он, потянув за волосы.

Он двигается медленнее, толкая член так глубоко, как только может, и удерживая его, пока я не начинаю задыхаться снова. Не желая сдаваться, я тяну руку к его основанию и ласкаю ту часть, которую не могу вобрать в рот.

– Именно так, ангел, – стонет он, откинув голову на спинку сиденья, и смесь алкоголя с адреналином делает меня смелее.

Чувствуя слабую пульсацию в основании его члена, я понимаю, что он близок к оргазму.

– Хочешь попробовать меня на вкус, Иден?

Я просто киваю и издаю стон, не выпуская его член. Я двигаюсь быстрее навстречу беспорядочным толчкам его бедер.

Струя сладкой и соленой жидкости бьет мне в горло. Я жадно глотаю, наслаждаясь вкусом, будто бы он – единственное, что может утолить мою жажду. Он заглушает громкий стон рукавом рубашки, закрыв глаза, когда я собираю все до последней капли.

Я отпускаю его, получив свое, сажусь, мое тело все еще распластано на центральной консоли. Когда он открывает глаза, я провожу большим пальцем по своей влажной нижней губе, а потом кладу его в рот и вылизываю начисто.

– Черт возьми, Иден, – усмехается он, натягивая боксеры. – Знаешь, как красиво ты выглядела, задыхаясь от…

Сорвав худи Луки, и переползаю через консоль на его колени, моя влажная киска соприкасается с его боксерами и жадно трется о них. Я покачиваю бедрами, чувствуя, как его член снова твердеет подо мной, пока я пытаюсь облегчить напряжение.

– Твою мать, Роман!..

– Продолжай двигать бедрами, красавица, – приказывает он, прижимая губы к моей шее и скользя руками по спине к завязкам моего купальника.

Убрав руки с его волос, я медленно тянусь назад, чтобы развязать их для него. Когда ткань вокруг моей груди ослабевает, я стягиваю топ через голову и Роман наблюдает за мной, замерев.

– Прикоснись ко мне.

Он наклоняется ко мне, обхватывает губами сосок, пока рукой находит вторую мою грудь, обхватывает ее, массирует, сжимает. Наблюдая за тем, как он неторопливо упивается мной, я пропускаю его волосы сквозь пальцы, откидываю голову, отдаваясь удовольствию, текущему в моей крови. Я кричу его имя снова и снова, опустив руку между нами и трогая свой клитор, пока он покусывает сосок.

Я двигаю бедрами, но вдруг поднимается волна тошноты, разбивая купол желания и эйфории вокруг нас.

– Блять, – шепчу я. Оттолкнув Романа, который продолжает держать меня за бедра, я нашариваю рукой кнопку на его двери и опускаю стекло. Я высовываю голову из окна и расстаюсь, кажется, с каждой каплей алкоголя, которую выпила этой ночью. Жидкость льется из меня, и Роман собирает рукой мои волосы, убирая их от лица, пока меня тошнит.

Стыд обжигает кожу, и я опускаю голову на холодный металл двери его машины.

– Я же говорил, – шепчет Роман, – чтобы брать мой член вот так, нужно попрактиковаться, – подмигивает он, и я знаю, что он пытается дать мне понять, что не осуждает.

– Очень смешно.

Потянувшись к бардачку, Роман достает влажную салфетку, продолжая держать меня на коленях и ласково не давая прикрыть грудь. Он тщательно вытирает мне рот, проверяя, чтобы не осталось ни следа рвоты. Он убирает растрепанные волосы, которые упали мне на лицо, за ухо, и проводит большим пальцем по линии челюсти; прикосновение посылает мурашки по спине. Моя голова кажется тяжелой, глазам тяжело оставаться открытыми.

Вытерев салон машины с помощью худи Луки, он выбрасывает его из окна и поднимает стекло, отгораживая нас от мира. Он не отводит взгляда от меня, пока трогает шрамы, и его прикосновение удивительно ласково, несмотря на голод в его глазах.

Скользнув рукой под низ моего купальника, он находит доказательство моего еще не угасшего желания, когда скользит пальцами по моим влажным складочкам.

– Как я и сказал, красавица, – шепчет он, его голос низко рокочет. – Я один могу касаться тебя вот так… только я могу заставить тебя чувствовать вот это.

Он подносит пальцы к губам и облизывает их с лукавой усмешкой. Мое тело инстинктивно подается вперед и падает на него, когда усталость берет свое; моя голова ложится в изгиб его шеи.

– Я знаю, что сказала, что не хочу нежности, – шепчу я, едва держа глаза открытыми. – Но не мог бы ты, пожалуйста, просто…

Без лишних слов Роман кладет меня на пассажирское сиденье, снимает худи и кутает меня в него. Он поднимает подлокотник посередине и снова тянет меня к себе, устраивая головой на колене. Он нежно перебирает пальцами мои волосы, убаюкивая меня.

Я слышу звук заводящейся машины, и гул мотора приближает меня к забытью.

– Ты меня погубишь, Иден, – шепчет Роман, постукивая пальцами по рулю. – И, боюсь, я буду наслаждаться каждой секундой.

Это последнее, что я помню перед тем, как скользнуть в пустоту.

За два часа до

Бар в этот час можно описать лишь одним словом – тоска. Я захожу в него и понимаю, что это место какое угодно, но не престижное. Бар воняет протухшим пивом и отчаянием – удушающая смесь, которая впитывается в одежду, едва ступишь на порог. Стены заляпаны от многолетнего пренебрежения, пожелтели от сигаретного дыма, несмотря на знак «НЕ КУРИТЬ» над барной стойкой. Мерцающие неоновые надписи, некоторые буквы в которых потухли, отбрасывают жутковатый неровный свет на всю комнату, едва разгоняя полумрак.

Несколько посетителей – в основном мужчин – ссутулились над своими напитками, затерялись в своем ничтожестве, пока несколько женщин в слишком тесных одеждах и с плотным макияжем прогуливаются мимо. Их улыбки усталы и пусты. Это место из тех, куда мечты приходят умирать, где надежда – чужеродная идея, и где мрак человеческих душ повторяется в каждом темном углу.

Распятие на моей шее висит как гиря – постоянное напоминание о моральной битве, в которой я сражался просто затем, чтобы войти в эту дверь. Тридцать минут – тридцать мучительных минут, – я провел в машине, пялясь на проклятую табличку «Открыто» и думая, должен ли я вообще быть здесь. Я чувствую, как крест давит на грудь при каждом неглубоком вдохе, будто бы пытается удержать меня, остановить у края.

Но этого мало.

Я все еще был потрясен тем, что случилось с Иден. То, как она смотрела на меня в церкви глазами, распахнутыми от возбуждения и разочарования, будто она ожидала большего от меня, будто думала, что я смогу быть мужчиной, в котором она нуждается. И на короткое проклятое мгновение я хотел быть им. Отринуть свои клятвы, позволить миру распасться на части и забыться в ней полностью. Но потом пришел знакомый укол вины – Божье напоминание об обетах, которые я дал; кольцо на моей руке – кандалы, которые приковывают меня к жизни, выбранной мною добровольно.

Когда она ушла, я был парализован конфликтом между тем, чего я желал, и тем, что, как я знаю, я не мог получить. Я все еще мог чувствовать ее вкус на своих губах, призрак ее тепла на своих руках. Этого было достаточно, чтобы свести человека с ума. Никакая молитва не заглушит мысленные крики, никакое Писание не утопит мысль о ее коже, касающейся моей.

Я сидел в машине, впиваясь в руль, пока мои костяшки не побелели, разрываясь между тем, кем я должен быть, и тем, кем я, как чувствовал, становлюсь. Это место – мрачный пустой притон – не было просто баром. Это было убежище для потерянных душ, чистилище, куда такие, как я, приходят встретиться со своими демонами, когда бремя мира становится слишком тяжелым.

Никакая другая встреча в жизни не приводила меня обратно в такое мрачное место, как это. Мысль об Иден – как она смотрела меня, как она оставила меня – была слишком тяжела. Мне нужно было ее утопить, заткнуть непрерывное пульсирующее в голове сожаление, пусть и на пару часов. Священник во мне должен был сопротивляться, должен был развернуть машину и уехать назад домой, но человек – грешник – знал, что пути назад нет. Не сегодня.

– Хочешь выпить, красавчик? – голос барменши вырывает меня из мыслей.

Я не заметил, как подошел к бару.

– Скотч со льдом, – автоматически отвечаю я, разыскивая свой ID.

– Тебе не нужно, – улыбается она, оглядывая меня сверху донизу. – Ты новый священник, да? Вместо Кевина? Я видела тебя на мессе.

Отлично. Моя барменша – моя прихожанка.

Я киваю, протягивая ей удостоверение. Она открывает счет и начинает готовить мой заказ.

Я сажусь, и тяжесть прошедшего дня проникает в мои кости. Вокруг меня воздух гудит от тихих разговоров, звона бокалов и редких взрывов сиплого смеха. Женщины прогуливаются достаточно близко, чтобы показать свой интерес, их взгляды долгие, оценивающие. Любой другой нашел бы их внимание приятным, потешился бы фантазией о том, чтобы забыться в руках незнакомки на одну ночь, но не я.

Я бы убил за то, чтобы мне понравилась хоть одна – чтобы я мог захотеть их достаточно, чтобы утонуть в жаре их тел и забыть все остальное. Но мысль о том, чтобы коснуться кого-то, кроме Иден… вызывает омерзение. От нее крутит живот так, как я не могу объяснить, будто бы мое тело отвергает идею до того, как мозг получает хотя бы шанс ее обдумать.

Иден отвратила меня от всех других, иначе не скажешь. Воспоминание о ней цепляется за меня, преследуя в каждой мысли и вдохе. Ощущение ее кожи между моими пальцами, ее вкус на моих губах выжжены в моем уме, впечатаны в мою душу. И ничто, насколько бы оно ни было соблазнительным или удобным, не сравнится с дикой силой этой связи. Как будто она заклеймила меня, не оставив места ни для кого больше.

Я бросаю взгляд на женщин вокруг меня и чувствую только пустоту. С тем же успехом они могут быть тенями, безликими и незапоминающимися, по сравнению с ярким, всепоглощающим присутствием Иден в моей голове.

И это проблема. Я могу думать только об Иден, чувствовать только ее. Она – та, кого я хочу, кого я жажду, и никакому алкоголю, никаким случайным встречам не изменить этого. Священник во мне знает, что эта одержимость опасна, она ведет меня по дороге, которую я клялся избегать. Но человек – грешник – не может удержаться и не предаться ей, притянутый тьмой, как мотылек – пламенем.

Все, чего я хочу – перегнуть ее через свое кресло у алтаря и вбиваться в нее, пока ее голос не будет звучать в церкви громче, чем мог бы любой хор…

– Ты в порядке?

Я смотрю вниз, замечаю мелкую дрожь и ставлю напиток на барную стойку, пытаясь успокоиться. Прочистив горло, я выдавливаю жалкую улыбку.

– Долгий день. Даже у священников они бывают, – признаю я. Правда звучит тяжелее, чем я хотел бы.

Барменша наклоняется над стойкой, изучая меня с видом накопленной мудрости.

– По моему опыту, у любого мужчины, сидящего за баром так поздно в ночь понедельника, голова полна сожалений, отец, – говорит она прямо, но не зло. – Почему бы вам не утопить эти мысли в стакане и не придержать раскаяние до тех пор, пока не закроются двери церкви?

Ее грубая честность жалит, но я не могу ее не ценить. Я смотрю в напиток перед собой, янтарная жидкость отражает тусклый свет.

– Пить это не грех, отец, – добавляет она со вздохом. – Вы и так отдали свою жизнь Главному наверху, – продолжает она, постукивая по моему кольцу. – Нет нужды наказывать себя дальше, отказываясь от немногих удовольствий, доступных вам благодаря Христовой жертве.

Она собирается уходить, привлеченная знаками другого клиента. Но что-то заставляет меня остановить ее:

– Как тебя зовут?

– Рене, – кивает она. – Вы можете знать мою дочь, Зои.

Я удивленно моргаю. Легкомысленная говорливая глупышка, которая вертится рядом с Иден до и после мессы, кажется настолько далекой от женщины, стоящей передо мной. В ее манерах мало от грации Зои – Рене грубее и выглядит как женщина, повидавшая суровую часть жизни.

– Мой муж женился снова. Изменил, потом нашел симпатичную замену, – говорит она прямо, в глаза поблескивает обида. – Так что я теперь держусь в задней части церкви. Кажется, я больше не подхожу остальному приходу. Но меня это не волнует.

Мои мысли возвращаются к передним скамьям Сент-Майкл, всегда заполненным богатейшими жителями Айдлвуда. Их отработанные улыбки пусты, их вера нужна только для видимости и спасения.

Деньги и власть – две силы, которые берут верх даже в доме Господа.

Вибрация в моем кармане вытаскивает меня из мыслей. Я делаю большой глоток из стакана перед тем, как взглянуть на экран. На нем незнакомый номер. Я колеблюсь, но отвечаю все равно.

– Алло? – говорю я, и шум отдаленных разговоров наполняет динамик.

– Забудьте о том, что я сказал вам про Зака, – голос Эйдена ломается, непритворный и дрожащий.

Я сжимаю бокал сильнее, вспомнив короткий и напряженный разговор – тот, в котором Эйден разболтал обо всех гадостях, которые Зак и его друзья сделали Иден. Мне пришлось собрать все силы, чтобы не задушить парня на месте.

– Эйден, откуда ты взял мой номер?..

– Он был в телефоне моего отца, – шипит он. – Что ты сделал с моей сестрой в церкви? – его слова сочатся обвинением, как ядом.

– С Иден все хорошо?..

– Хорошо? – фыркает Эйден, и я отчетливо слышу его неверие. – Она только что показала всей, нахер, компании ебаные шрамы от селфхарма, а потом добила, рассказав, почему вернулась домой из университета. Экстренные новости: все хуже, чем я мог представить, – выпаливает он, слова текут бурным потоком.

Он не совсем адекватен, зол? Или пьян? Или и то, и то. Прекрасно.

– Что она сказала? – нажимаю я, чувствуя разъедающий ужас. Немногое, что я знаю о ее прошлом до того, как она вернулась, это и есть – немногое. Но я помню, что она сказала тем вечером, когда я нашел ее в парке.

Ее изнасиловали.

– Хрена с два я тебе скажу, – огрызается Эйден ощетинившись. – Но я знаю, что она мало кого подпускает к себе, а теперь она там, вжатая в дерево, целуется с Лукой…

Слова Эйдена – как удар в живот, они разжигают ярость, текущую по моим венам. Мысль об Иден, моей Иден, с другим мужчиной – его руки на ней, его губы берут то, что должно быть моим, – посылает волну гнева, накрывающую меня. Я сжимаю кулаки, сердце колотится, каждым ударом усиливая ревность, которая быстро становится чем-то более темным, первобытным. Как она посмела подпустить кого-то к себе? Желание обладать, которое я пытался сдерживать, теперь возвращается к жизни, требуя действовать. Она принадлежит мне, и будь я проклят, если позволю кому-то прикоснуться к ней.

– Скажи мне, где вы. Сейчас, – перебиваю я его ругань.

– Чтобы ты рассказал моим родителям? – фыркает Эйден. – Я думал, что, если покаяться в том, что случилось с Заком, это успокоит мою совесть, а не даст тебе причину отпиздить его. Какие бы извращенские мысли ни были у тебя о моей сестре, ты прекращаешь сейчас, – угрожает он, и от мысли о том, что ее отнимут, сводит живот.

– Неужели? – отвечаю я, тяжело глядя на Рене.

– Будь осторожен, отец, – предупреждает Эйден, его тон ядовит. – Будет жаль, если кто-то услышит о том, насколько близкие отношения ты заводишь со своими алтарниками, когда двери закрыты.

Звонок обрывается, и я неверяще смотрю на телефон, ярость кипит в моих венах. Я готов придушить его нахрен.

– Рене, – зову я, привлекая внимание барменши ровно тогда, когда она наполняет чей-то стакан.

– Да? – спрашивает она, прищурившись с любопытством.

– Где твоя дочь сегодня? – спрашиваю я спокойно, хотя мой разум далек от этого.

Ее лицо кривится в легком недоумении:

– Где-то, где не одобрит ее папаша, это точно, – смеется она, но я не поддерживаю шутку. – А что?

– Один мой кузен дружит с ней и говорил, что они пошли куда-то этим вечером. Я боюсь, что он выпил слишком много, к тому же, я не знаю точно, где они.

Она качает головой, забавляясь:

– Вы отвратительный лжец, отец. Но я верю, что, когда вы лжете, на это есть хорошая причина.

Я вздыхаю, раздраженно тряся головой.

– Я хочу знать, где Иден Фолкнер, – признаю я, глядя, как замирает Рене.

– Дочка Дэвида Фолкнера? – спрашивает она, произнося его имя как что-то гадкое.

Я киваю, и ее взгляд тяжелеет, в нем вспыхивает что-то мрачное.

– Вы близки с Фолкнерами? – прощупывает она, ее голос полон подозрения.

– Нет, – отвечаю я твердо. – Но я должен найти ее раньше, чем это сделает ее отец.

Она смотрит на меня долго, изучающе, ее губы медленно изгибаются в искренней улыбке.

Она вздыхает, окидывая взглядом бар, как будто взвешивая свои следующие слова.

– У водохранилища. Там вид на закат и место для купания. Зои сказала мне, что они едут туда. Но послушай, – она наклоняется ко мне и говорит низко и серьезно: – Что бы ни связывало тебя с Фолкнерами, не втягивай мою девочку в это.

– Что ты знаешь о них? – нажимаю я, чувствуя, что под ее предупреждением кроется что-то еще.

Она качает головой. В ее глазах ледяное презрение.

– Когда я была замужем за отцом Зои, я видела, какие мерзости Дэвид Фолкнер и его богатенькие дружки проворачивали прямо под крышей церкви. Я была готова пойти к отцу Кевину и полиции, – шепчет она, ее голос дрожит. – Два дня спустя мне выдали свидетельство о разводе. А потом на меня напал с ножом какой-то отморозок в маске, когда я шла с работы. Потеряла и работу тоже, спасибо кому-то из подружек его жены. Зои не говорила со мной месяцами. Я чуть не допилась до смерти в этом самом баре. Единственная причина, по которой я все еще хожу в эту проклятую церковь, это присмотр за моей девочкой. Фолкнеры – зло. Я бы держалась от них подальше.

Обдумывая ее слова, я смотрю на нее, пытаясь осознать тяжесть того, что она только что открыла.

– Откуда ты знаешь, что я не зло? – тихо спрашиваю я, проверяя почву.

Она переворачивает мою левую руку, ее пальцы оглаживают чистую кожу.

– Тебя не заклеймили, – шепчет она себе под нос. – По крайней мере, пока.

Не говоря ни слова, она закрывает счет, ее выражение нельзя понять, когда я бросаю двадцатку в банку для чаевых.

– Смотри-ка, какое тело у этой штучки, – щерится пьяный голос позади меня. Я резко поворачиваю голову в его сторону. Живот сводит, когда я замечаю свой телефон в его руке.

На экране фотография Иден. Она стоит у костра, задрав рубашку, обнажив покрытую шрамами кожу. Я вижу ее полную грудь, сжатую тем же черным кружевным лифчиком, который был на ней в церкви. Под картинкой Эйден исходит злобой:

«Это, блять, твоя вина!»

Видимо, я оставил телефон разблокированным после того, как пытался проложить маршрут к водохранилищу, и этот настырный подонок схватил его, увидев пришедшее сообщение.

То, как этот извращенец пожирает глазами Иден, ее кожу, ее боль, вызывает тошноту. Я бросаюсь за телефоном. Мысль о том, что кто-то, кроме меня, видит ее вот так, невыносима.

– Твоя симпатичная игрушка? – ухмыляется он, искоса глядя на меня и держа телефон так, что не дотянуться. – Классные сиськи, – он усмехается, ощупывая рукой свой грязный пах. – Не хочешь поделиться?

Грубо толкая его в грудь, я выхватываю телефон и с мрачным удовлетворением гляжу, как подонок влетает в ближайший стол. Выключая экран, я сую телефон в карман и залпом допиваю свой напиток:

– Я не в настроении для этой хуйни.

Он бросает взгляд на глубокий шрам на моем запястье, потом на черный узор, оплетающий руку. На мгновение бар затихает, посетители смотрят, задержав дыхание. Мой крест, теперь выбившийся, блестит на груди. Уверен, что мог бы сойти за какого-нибудь падшего ангела.

– А, ты тот мальчик-священник, которого притащили в Сент-Майкл, – мужчина матерится, оценивая меня. – Скажи, где в Десяти заповедях написано, что ты можешь держать фотку девки с такими сиськами в своем телефоне…

Раньше, чем он заканчивает, я бью его кулаком в челюсть, смакую звук костей, крошащихся от моего удара. Его голова резко откидывается, и он сползает по опорной балке. Зал взрывается вздохами, пока его дружки отползают от бильярдного стола в центре.

– Пошли вон! – кричит Рене, ее голос разрывает напряжение, пытаясь удержать бар от хаоса.

– Эй, – кричит один из друзей мужчины, хватая меня за плечо и готовясь нанести удар. – Что за хрень ты тут устроил?..

Я выворачиваю его руку, перекидываю через плечо вперед. Он падает на пол с грохотом, и я с силой наступаю на его ладонь.

Я слышу щелчок открывающегося складного ножа раньше, чем чувствую его. Отступаю вовремя, и лезвие только задевает мой бок. Хватая мужчину за запястье, я бью его головой о стойку и вижу, как свет в его глазах гаснет.

– Отец, – голос Рене прорывается сквозь хаос, привлекая внимание. Ее глаза расширены от страха. – Не дайте Дэвиду связать это с Иден.

Твою мать.

Все в этом городе повязаны друг с другом. Этому ублюдку на полу стоит только открыть рот, и Дэвид придет по мою душу. Хуже того, он придет за Иден.

Лицо взрывается болью, когда мужчина, забравший мой телефон, бьет меня прямо в глаз, и сила удара отбрасывает меня назад.

Его дружки лежат без сознания на полу, но он еще стоит, придерживая разбитую челюсть и ухмыляясь мне.

– Сраный церковный ублюдок! – кричит он. – Надеюсь, что встречу эту красотку на улице и заставлю ее заплатить за твои…

Я беру пивную бутылку с барной стойки и разбиваю о его голову. Он оседает на пол, пиво окатывает нас обоих. Убедившись, что все трое в отключке, я вытаскиваю кошелек и кладу две сотни долларов на стойку для Рене.

Я смотрю на нее, отходя к двери; бар теперь зловеще тих, и эта тишина обещает, что большую часть произошедшего заметут под ковер.

– Пока я рядом, Дэвид не причинит вреда ни ей, ни кому-то еще, – шиплю я, зажимая пульсирующий глаз.

Я толкаю дверь и исчезаю в ночи. Спустя мгновение я уже в своей машине, вбиваю координаты водохранилища в консоль.

Никто не предупреждает о том, как отвратительно первое похмелье после месяцев избегания алкоголя.

Пульсирующая боль за моими глазами не останавливается, пока я пытаюсь вспомнить события прошлой ночи. Мое горло раздраженное и опухшее, будто бы от долгой ангины. Когда я прикасаюсь к чувствительной шее, воспоминания о том, что произошло в машине Романа, начинают возвращаться.

Я помню, каково было ощущать безжалостные толчки его члена в мое горло, смесь стыда и возбуждения захлестывала нервы. Но затем воспоминание о том, как я заблевала себя и его машину, рушит этот момент.

Я сажусь и, открыв глаза, понимаю, что я в незнакомой комнате. Она купается в мягком золотом свете единственной лампы, шторы задернуты наглухо и едва пропускают утреннее солнце. Пространство безупречно чистое, почти стерильное, однако есть в нем что-то уютное. Приглушенно-серые стены украшены минималистичными картинами, в основном на религиозную тему, но в этом нет ничего демонстративного. Распятие висит над небольшим столом из темного дерева, на котором неаккуратно лежит Библия в кожаном переплете и несколько листков. Глядя вниз, я понимаю, что на мне нет ничего, кроме огромной рубашки и моего белья, ткань источает запах чистоты. Где я, черт возьми?

Мой телефон лежит на прикроватной тумбочке, разрываясь от сообщений Эйдена и Луки: от извинений до вопросов о моем местонахождении. Сообщения Луки, в частности, это поток сожалений и просьб о прощении. Я быстро отвечаю, что нам надо поговорить, потом пишу Эйдену, что решила остаться у Зои на девичью ночевку.

Проведя рукой по спутанным волосам, я морщусь от еще не выветрившегося запаха алкоголя и рвоты. Пытаясь понять, где я, тихо выскальзываю из кровати, на другой стороне которой только несмятые простыни и подушка.

Подобравшись к окну, я отвожу штору и моргаю, несмотря на боль в голове. Мое сердце падает, когда я вижу церковь всего в нескольких ярдах.

Твою ж мать. Я в доме Романа.

– Рад, что ты жива, – голос Романа пробивается сквозь туман моих мыслей, я поворачиваюсь и давлюсь словами, когда вижу его в дверях.

Он одет только в тренировочные штаны, его татуированное точеное тело полностью открыто, отчего ему почти невозможно сопротивляться. На его боку длинный порез, склеенный пластырем крест-накрест. Он держит чашку воды, его золотое кольцо отбрасывает блики, когда он двигается. На лице нейтральное выражение, будто бы хаос прошлой ночи совершенно его не задел.

– Я-я у тебя дома? – заикаюсь я, голос у меня хриплый.

Он оглядывает комнату, потом закрывает шторы плотнее и включает лампу, погружая комнату в мягкий теплый свет.

– Я подумал, что принести тебя сюда будет лучше, чем объяснять твоим родителям, почему ты потеряла сознание у меня на руках, покрытая рвотой.

– Мы… – я затихаю, бросив взгляд на его кровать.

– Нет, и мы не будем, – предупреждает он, передавая мне стакан воды. – Я почти сделал тебе больно. Мне понадобились все силы, чтобы сдержаться. То, что я хотел сделать с тобой… что, по-твоему, случилось бы, если бы я потерял контроль, Иден?

Чувствовать его в моем горле было одновременно возбуждающе и волнующе.

– Я была в порядке.

– Да? – спрашивает он, легко касаясь пальцами моего горла. – Поэтому ты едва можешь говорить этим утром? Потому что ты в порядке? – отчитывает он, наклоняя стакан воды в мою сторону. – А теперь пей, ангел. Ты была не в себе вчера.

Не желая спорить, я беру воду и залпом пью. Как только я восстанавливаю дыхание, мой телефон вибрирует, высвечивая сообщения от Луки и Эйдена.

Роман прищуривается и забирает его раньше, чем я успеваю отреагировать, мрачнеет читая.

– «Что, если я пойду на мессу сегодня? Можем поговорить после», – бормочет Роман, вслух читая сообщение Луки. – Уже планируешь встречу с красавчиком?

Я выхватываю телефон у него, бросаю на кровать и раздраженно трясу головой:

– Ты предпочтешь, чтобы я его игнорировала? После того, что ты сделал прошлой ночью? Последнее, что нужно нам обоим, это слух о том, что между нами что-то есть, отец.

Он выглядит так, будто собирается спорить, но молчит, разглядывая меня так пристально, что кожу покалывает.

– Мне нравится, как ты выглядишь в моей рубашке, – шепчет он, почти улыбаясь, когда мои щеки теплеют.

– Не привыкай к этому, – возражаю я, проходя мимо. – Я воняю рвотой, и уже почти полдень. Мне нужно помыться перед мессой. Это день службы у нас обоих, отец, – добавляю я с усмешкой, прикидываясь, что меня тошнит, когда сую палец в горло.

Я шагаю к ближайшей двери и понимаю, что она заперта.

– Это не ванная, – говорит Роман, довольная улыбка появляется на его лице, когда он кивает на дверь рядом. – Тебе туда.

Я смотрю на запертую дверь, потом на него:

– А что там за черт?

– То, к чему ты не готова, – фыркает он, толчком открывая дверь ванной. – Я сложил твои вещи в стирку. Они должны высохнуть к тому времени, как ты выйдешь из душа.

Я захожу в комнату. Ванная безупречна, и это почти нервирует. Белая плитка сияет под мягким светом, воздух слегка пахнет мылом и антисептиком. Это место отражает необходимость в порядке и контроле – все тщательно выстроено, ни следа бардака. Лейка душа, наполированная до блеска, стоит наготове, будто ожидая какой-то беззвучной команды, и аккуратно сложенные на полке полотенца рассказывают о человеке, поддерживающем строгую дисциплину во всех аспектах своей жизни.

Кое-кто здесь чуточку контрол-фрик.

– Оставлю тебя. Нечего обсуждать прошлую ночь, – бормочет он, сделав шаг назад, хотя его глаза вспыхивают чем-то, что он напряженно пытается подавить.

– Точно, – шепчу я, сражаясь с желанием потерять себя в том, как хорошо он выглядит, весь – сдерживаемая сила и закипающее напряжение под маской спокойствия.

Я беру полу его рубашки и стягиваю ее через голову; прохладный воздух касается моей кожи. Его челюсть сжимается, и жилка бьется, когда он заставляет свой взгляд держаться выше моих плеч. Я передаю ему рубашку, потом медленно снимаю белье, намеренно нагибаясь и открывая ему вид, который он не сможет игнорировать. Пропуская волосы сквозь пальцы, я замечаю, что он все еще смотрит мне в глаза, его выдержка ослабевает с каждым моим шагом.

Когда мои руки задевают его ширинку, я чувствую напряжение, звенящее в нем, едва сдерживаемое под спокойным фасадом.

– Твои губы говорят одно, Роман, – шепчу я, наклоняясь ровно так, как нужно, – но твое тело говорит мне совсем другое.

Его рука сжимается на задней части моей шеи сильно, но не грубо, будто бы он застыл между своим долгом и своими желаниями.

– А-а-а, – прерываю его я, мой взгляд падает на кольцо на его руке. – Кольцо все еще на вас, отец.

Я снимаю его руку с себя, не отводя взгляда, бросая вызов перед тем, как войти в душ, оставив дверь приоткрытой.

Пар от горячей воды начинает заполнять комнату, и жар гармонирует со звоном возбуждения в моих венах. Я жду услышать любой знак того, что он готов разрушить стены, за которыми прячется, или он отступит в суровую безопасность отрицания, которой он надеется оградить себя от того, что растет между нами. Секунды превращаются в минуты, и, похоже, он сделал свой выбор.

Пока я намыливаю волосы, события прошлой ночи растворяются, исчезая с пеной, спиралью уходящей в сток. Теплый водопад из огромной душевой лейки окружает меня как нежное объятие, которое успокаивает и очищает. Когда я веду мылом по своему телу, свежие порезы щиплет, и я шиплю от боли.

Я броcаю взгляд на дверь, оставленную приоткрытой, чтобы посмотреть, поддастся ли Роман желанию, которое, я точно знаю, он чувствует так же сильно, как и я. Но он не поддается. Мое возбуждение, кипевшее под кожей, теперь превращается в ничто, испаряется, когда вода становится холодной.

Я выключаю воду и тянусь за полотенцем, мои мысли – спутанная сеть неопределенности, повторяющегося сомнения в его глазах, сдержанности в его движениях.

Все это бессмысленно.

Он привел меня сюда, чтобы держать подальше от родителей.

Когда я выхожу из ванной, плотно обернув полотенце вокруг себя, мое дыхание сбивается от открывшегося вида. Спинные мышцы Романа напрягаются, когда он завязывает узел, веревки надежно натянуты на его кровати. Дверь в загадочную комнату чуть приоткрыта, намекая на тайны, которые мне недоступны.

Две толстых плетеных веревки тянутся от углов изголовья кровати, их грубые волокна хорошо видны на темном дереве. Каждая веревка оканчивается парой металлических наручников, их холодная сталь сияет в тусклом свете, открытая, будто бы желающая сомкнуться. Наручники слегка покачиваются, молчаливое обещание того, что может случиться; их вес тянет веревки.

Только повязка на глаза, черная как ночь и гладкая как шелк, лежит на подушках. Она положена туда с нарочитой аккуратностью, приглашение то ли поддаться искушению, то ли сдаться на милость – или проверка, брошенный вызов: смогу ли я перейти границу его самообладания.

Воздух в комнате холоден, слишком холоден, отчего моя кожа идет мурашками. Но я дрожу не только из-за температуры. Это острое предвкушение пронизывает меня, напряжение электрического тока, которое гудит между нами, притягивая ближе с каждым вдохом. Я чувствую, будто комната затаила дыхание, будто бы сами стены были посвящены в тайну, о которой мы оба не могли заговорить.

– Что же ты теперь такая тихая? – голос Романа пронзает комнату, в нем нет обычной игривости. Его слова серьезны и будто провоцируют меня на то, чтобы ответить и перейти созданную им границу.

Повернувшись, он кладет кольцо на прикроватную тумбочку рядом с распятием, которое носил всего несколько мгновений назад.

– Иди сюда, Иден, – шепчет он, вибрация его низкого и властного голоса заставляет меня вздрогнуть. Он садится на краю кровати, выпуклость в его штанах заметна даже оттуда, где я стою. – Если только ты не боишься.

Нарочито медленно я приближаюсь к нему, чувствуя, как холодный воздух овевает мою кожу, когда полотенце развязывается и падает на пол, собираясь у моих ног. Расстояние между нами уменьшается, и я чувствую тепло, исходящее от его тела, когда встаю рядом. Мое дыхание сбивается, когда я готовлюсь оседлать его колено, уже представляя прикосновение его губ к моей коже.

Прежде чем я успеваю устроиться на нем, его руки сжимают меня – не ласково, а крепко, заставая меня врасплох. Он толкает меня на кровать, не разжимая хватки, его тело прижимает мое. Напряженный член прижимается сквозь штаны к моему бедру – ясный признак желания, которое он едва сдерживает.

Его рука сжимается вокруг моего горла: недостаточно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы удержать меня, его большой палец проводит по пульсирующей вене. Его язык медленно проводит обжигающую дорожку по моей шее, каждый поцелуй – клеймо, выжженное на моей коже. Когда он добирается до моего уха, его горячее дыхание посылает мурашки по спине.

– Если ты правда хочешь меня, Иден, – шепчет он, его голос – хриплый скрежет, от которого вибрирует мочка моего уха, прежде чем он ее резко прикусывает, посылая вспышку удовольствия по моему телу. – То нам нужно будет подготовить твою прелестную киску к этому, чтобы ты могла ходить, когда я закончу. Я не буду нежным. Пойми это сейчас, перед тем, как мы продолжим.

Его слова ошеломляют меня, необузданный страх переплетается с возбуждением в моей груди. Прежде чем я успеваю ответить, он отточенными движениями защелкивает наручники на моих запястьях. Металл впивается в мою кожу, когда он их затягивает; мои руки заведены за голову, я обнажена и беззащитна перед ним.

Веревки, бывшие абстрактной возможностью, теперь привязывают меня к кровати, холодная сталь наручников резко контрастирует с жаром, собирающимся в низу моего живота. Его глаза затуманиваются от страсти, когда он смотрит на меня сверху: исчезли всякие следы сдержанности, сменившись голодом, который одновременно пугает и будоражит меня.

Я чувствую пульсацию предвкушения, напряжение между нами доходит до крайности, когда самообладание Романа отступает все дальше с каждым его вдохом. Он больше не собранный священник и не человек, который принес меня сюда, чтобы защитить от внешнего мира. Здесь, сейчас, он – что-то совершенно иное: нечто дикое; нечто, что я, может быть, не готова встретить, но перед чем не могу устоять.

– Роман… – начинаю я, но мои слова обрываются, когда его пальцы сжимают мои соски, резкие пощипывания посылают разряды удовольствия по моему телу. Мой голос превращается во вздох, любой протест стихает, не сорвавшись с губ.

– Не разговаривай, – приказывает он, и его тон не оставляет места для сопротивления. Он крепко держит мои ноги и не отпускает, когда застегивает оковы на щиколотках, затягивая их так, что я чувствую напряжение в мышцах. Он переворачивает меня на живот, мои щиколотки разведены так широко, что я полностью обнажена и уязвима перед ним.

Мои ягодицы полностью видны ему. Лицом я вжимаюсь в его мягкие простыни, его запах окружает меня, дурманящий и подавляющий. Поза унизительна, однако есть что-то привлекательное в беспомощности, в том, как он завладел контролем, оставив меня надеяться на его милость.

– Что ты делаешь? – получается спросить у меня, мой голос дрожит от смеси боязни и возбуждения, которая распространяется по мне как пламя. Я чувствую его позади себя, его присутствие – подавляющее и властное. Он еще не снял штаны, его тяжелое тело прижимает меня к кровати, его дыхание обжигает ухо, когда он наклоняется ближе.

– Я перестану, когда ты закончишь Аве Марию, – шепчет он, его голос – темный и полный обещаний.

– Перестанешь делать что? – спрашиваю я, но прежде, чем я могу понять, что он имеет в виду, взятая с подушки повязка ложится мне на глаза, погружая во тьму. Потеря зрения усиливает остальные мои чувства, и я ощущаю нарастающее напряжение в себе; каждый звук, каждое прикосновение становятся ярче.

– Ты поймешь, – шепчет он, его голос – мучительная угроза, которая посылает мурашки по моей спине. Его рука оглаживает изгиб моих ягодиц, сперва нежно, дразняще. Мое тело отвечает инстинктивно: моя киска начинает пульсировать от желания ощутить его пальцы, его член – что угодно, что принадлежит Роману.

Мгновение покоя, пауза, которая растягивается в вечность, когда я балансирую на краю чего-то неизведанного; напряжение между нами словно оживает, пульсирует, жаждет освободиться. И единственные звуки в этой тишине: ускоряющееся биение моего сердца, рваное дыхание, которое я пытаюсь выровнять, и обещание того, что будет.

Звук достигает меня быстрее, чем ощущение: слюна Романа, теплая, скользкая жидкость попадает на мои складочки. Тепло распространяется, и за ним следуют его пальцы, поглаживая горячую от желания кожу. Я сдерживаю стон, мои зубы впиваются в нижнюю губу, когда я пытаюсь вырваться из пут, удерживающих меня, беспомощную, на месте. Его пальцы дразнят, мучая меня каждым медленным прикосновением к моим гладким складочкам, но так и не входя внутрь, чего я больше всего хочу.

– Когда я, наконец, растяну эту прелестную киску, ты примешь мой член до последнего дюйма, – шепчет он, его голос – низкий собственнический рык, который посылает мурашки по моей спине. – Ты почувствуешь, как я вбиваюсь в тебя, заполняю тебя, беру тебя…

Пока он говорит, что-то холодное касается моей спины – резкий контраст с его жаркими словами. Вещь скользит по моей коже, оставляя след ледяного предвкушения позади.

Он прижимает ее к моему естеству.

– Что это? – с трудом спрашиваю я, мой голос дрожит от замешательства и возбуждения, пока его рука замирает над моим входом, а конец игрушки дразнит мои гладкие складочки.

– Разминка, – отвечает он, и в его голосе почти чувствуется самодовольство. – Я остановлюсь, когда ты закончишь свою молитву.

– Остановишься на че…

Прежде чем я успеваю закончить, он входит игрушкой в меня. Ощущение переполняет меня, стон срывается с губ. Тело инстинктивно выгибается. Веревки держат меня крепко, не оставляя мне выбора, кроме как принять ее, утопая в смеси удовольствия и запрета.

У меня вырывается вздох, когда Роман начинает двигать игрушкой, медленно ее вытаскивая, дразня самый вход, а потом возвращая на место, каждый раз – тщательно выверенным, мучительным толчком.

– Твою мать, – стону я, мой голос дрожит от удовольствия, когда другая его рука находит клитор, и это посылает вспышки наслаждения по всему моему телу.

Роман двигает игрушкой туда и обратно, его пальцы умело обводят мой клитор, посылая волны острого удовольствия по всему телу. Мои ноги подрагивают от натяжения, когда он вталкивает игрушку глубже, сильнее, быстрее, каждый раз намеренно будоража мои чувства.

– Сможет ли твоя прелестная узкая киска получить такое же удовольствие от моего члена? – голос Романа прорывается сквозь туман удовольствия, каждое слово источает болезненное желание, а его тон – собственнический рык.

– Н-ну посмотрим, отец, – у меня получается усмехнуться, хотя мой голос дрожит от стараний. – Я успею закончить молитву или кончу прямо на твою маленькую игрушку раньше, чем ты почувствуешь свой член во мне?

Он толкает игрушку в меня с силой, которая заставляет меня дернуться всем телом. Влажный звук моего возбуждения наполняет комнату, и каждый мокрый толчок посылает волны удовольствия сквозь меня.

– Начинай молиться, – шипит он, приказ резкий и даже немного грубый. – Или я заставлю тебя подавиться мной, пока вхожу этим в твою прекрасную киску.

Я не могу больше, моя гордость стоит на краю, пока вздохи и стоны вырываются у меня с каждым вдохом. Мое тело объято пламенем, каждое нервное окончание оживает.

– Радуйся, Мария, благодати полная! – начинаю я, выталкивая слова в отчаянной попытке быть послушной, но они застревают в горле, когда он двигает игрушкой сильнее и быстрее, в неумолимом ритме.

– Не останавливайся.

– Господь с Тобою; благословенна Ты между жёнами… – мой голос затихает, когда он резко вытаскивает игрушку, оставляя меня задыхаться только лишь для того, чтобы войти пальцами, растягивая меня еще сильнее. Его пальцы сгибаются внутри, касаясь той точки, которую я так люблю, с безжалостной точностью, посылая разряды удовольствия в низ моего живота. Когда мои стоны заменяют слова, его рука бьет меня по заднице и резкое жжение отталкивает меня от края.

– Продолжай.

– …и благословен плод чрева Твоего Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, – молитву теперь едва можно разобрать, мой голос дрожит, когда я пытаюсь ухватиться за последнюю ниточку контроля. – …ныне и в час смерти нашей, – мои слова обрываются, когда он сгибает пальцы ровно так, как нужно, и я скрываю свой крик его подушкой, мой оргазм приходит с силой, которая оставляет меня без дыхания. Моя влага льется потоком на его руку, и прежде, чем я успеваю перевести дыхание, чувствую его губы, язык, заменяющий пальцы, и то, как жадно он поглощает каждую каплю моего оргазма.

Даже после того как я кончила, Роман продолжает жадно ласкать меня, не останавливаясь, пока не стихает последняя дрожь удовольствия, пока мои силы не иссякают, трепеща под его прикосновениями. Спустя несколько мучительных минут он наконец отстраняется и ослабляет веревки, которые держали меня связанной и уязвимой. Мое тело падает на матрас, каждая мышца подрагивает, не в силах остановить волнение.

Он снимает повязку с моих глаз, и я моргаю из-за света, часто и тяжело дышу, лежа на простынях. Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него, и замечаю игрушку, оставленную на прикроватной тумбе, яркое напоминание о страсти, которую мы только что разделили.

– Это разминка? – спрашиваю я, и усмешка трогает уголки его губ, когда он встречает мой взгляд.

– Именно, – шепчет он, его голос – низкий и хриплый, он берет меня за ноги и тащит к себе, пока я не устраиваюсь у него на коленях.

Я могу почувствовать его желание, его член, прижатый ко мне, чья твердость вызывает новую волну жара в низу моего живота. Инстинктивно я начинаю покачивать бедрами, наслаждаясь движением, а его руки сжимаются на моих бедрах, властно удерживая меня на месте.

– Месса начинается через тридцать минут, и нам обоим надо собраться, – вздыхает он, однако его неохотная фраза выдает то, что он борется со своими же желаниями. – И потом, ты все еще не готова ко мне, – шепчет он, и в его голосе слышится мучительный вызов.

Мой взгляд падает на его губы, где тонкий след крови пачкает его идеальный рот. Не думая, я тянусь и большим пальцем вытираю его начисто. Но когда я смотрю на игрушку на прикроватной тумбе, мое сердце пропускает удар. Я вижу след крови на ее основании, и меня затапливает стыд.

– Твое тело не было готово к тому, как сильно я буду брать тебя, – шепчет он, его голос темный и спокойный. – И я солгу, если скажу, что то, что я бы сделал своим членом, было бы менее кровавым.

Его слова призваны не успокоить – это предупреждение, попытка отпугнуть меня, но я держу оборону, отказываясь поддаться страху.

– Ты не пугаешь меня, Роман, – шепчу я, наклоняясь, чтобы обхватить его губы своими.

– Я бы хотел, для твоего же блага, – отрезает он, в его голосе слышно раздражение, когда он кладет большой палец на мои губы, заставляя меня замолчать, прежде чем я поцелую его. – Тебе нужно стоп-слово. У тебя появились разрывы от моей силы, и ты не остановила меня.

– Мне нравится боль, – признаюсь я, и это признание посылает мурашки удовлетворения по моему телу, но он качает головой, серьезно глядя на меня.

– Ты говоришь так сейчас. Просто придумай слово… – его голос стихает, и взгляд падает на мои губы, его челюсти сжаты в попытке сохранить контроль.

– Хочешь узнать, какая ты сладкая? – спрашивает он, и его пальцы соскальзывают с моих губ, оставляя щекочущий след прикосновения.

Мои губы изгибаются в улыбке, когда я наклоняюсь ближе, мои губы касаются его, когда я шепчу:

– Да, отец.

– Если грех – это ты, Иден, тогда я с радостью приму врата ада и буду умолять Господа о прощении до конца своей жизни, – шепчет Роман, его низкий пылкий голос посылает мурашки по спине.

Его губы встречаются с моими – это столкновение отчаяния и желания, будто бы он хочет поглотить меня без остатка. Его язык обводит контур моих губ, и каждое движение – уверенное, властное. Я зарываюсь пальцами в его волосы, притягивая его ближе, наслаждаясь его вкусом, теплом дыхания, мешающимся с моим. На мгновение время перестает существовать, есть только мы, затерявшиеся в греховном наслаждении наших касаний.

Но слишком скоро далекий звон церковных колоколов пронзает тишину – жестокое напоминание о мире вне этого украденного, запретного мгновения. Я неохотно отпускаю его, его дыхание смешивается с моим последний раз перед тем, как он снова надевает на палец кольцо – холодный золотой обруч, приковывающий его к клятве, которую он никогда не сможет нарушить.

Как бы ни были упоительны эти мимолетные мгновения, он всегда будет принадлежать высшей власти. Для него я всегда буду не больше, чем грехом, соблазном, к которому он стремится, но которому не может всецело отдаться.

Но другой вопрос, который терзает мой ум, таков: кто он для меня?

Обхватив ногами его талию, я притягиваю его ближе и наши губы встречаются в еще одном горячем поцелуе. Его спина ударяется о матрас с мягким стуком, идеально выглаженная черная рубашка теперь расстегнута и открывает очертания его точеного тела под моими руками.

Мне едва хватило времени, чтобы надеть лифчик и белье, прежде чем он начал покрывать поцелуями мою шею; его галстук был развязан, забыт ради нашего взаимного увлечения друг другом. Когда я повернулась к нему, мысль о сборах к мессе была совершенно забыта.

– Ты, – шепчет он у моей шеи, его голос полон желания и попыток его сдержать, – должна подготовиться к службе. – Его рука запутывается в моих волосах, оттягивая ровно настолько, чтобы помешать мне целовать его, его нетерпение закипает под кожей. – Сейчас же.

– Что будет от еще пары минут? – спрашиваю я, мои руки все еще прижаты к его груди и чувствуют ровное биение его сердца под пальцами.

– Кольцо на мне, Иден, – отрезает Роман, и комната остывает, когда он убирает веревки и наручники с кровати, а игрушку, которой брал меня, – с прикроватной тумбы.

– Мне нечего надеть, – признаюсь я, бросив взгляд на сушилку, где еще вращаются мои вещи.

Он осторожно снимает меня с себя, поправляет все еще твердый член в штанах перед тем, как подойти к комоду. Он вытаскивает пару спортивных штанов и выцветшую футболку.

– Тебе повезло, что они сели, – улыбается он, бросая мне вещи.

Я закатываю глаза и начинаю надевать штаны, но он ловит мои запястья, останавливая посреди движения.

– Я сам, – шепчет он, его голос смягчается, когда он встает на колени передо мной и медленно тянет штаны вверх. Его губы оставляют дорожку нежных поцелуев на моих бедрах, останавливаются, чтобы коснуться каждого шрама, задержаться на самых глубоких, будто бы молча отпуская грех.

Когда он заканчивает, я беру его за подбородок, заставляя встретиться со мной взглядом.

– Почему ты это делаешь? – спрашиваю я, удерживая его лицо. – Почему ты ведешь себя так, будто знаешь лишь тьму, но касаешься меня так нежно? – мой голос тих, но настойчив, я крепко сжимаю пальцы, не позволяя ему отвернуться.

Он пожимает плечами.

– Ты была хорошей девочкой для меня, – шепчет он и пристально смотрит прищурившись; пока надевает мне через голову футболку, его губы нежно и трепетно касаются моей груди.

– Делай как я говорю, – продолжает он, я чувствую вибрацию от его низкого шепота, – и ты будешь вознаграждена.

Он молча, но слегка недовольно тянет футболку вниз, к моей талии.

Я помогаю ему застегнуть рубашку, пуговицы поддаются не сразу, но он не останавливает меня. Он спокойно стоит, позволяя мне заправить рубашку под ремень, его глаза внимательно наблюдают за мной, когда я тянусь за его галстуком. Тишина между нами тяжела.

– О чем ты думаешь? – мягко спрашиваю я, видя, как Роман качает головой еще до того, как я заканчиваю говорить.

– Ты не хочешь знать.

– Неужели? – шепчу я, в моем голосе – осторожный вызов; я аккуратно, тщательно завязываю его галстук, вместе с тем притягивая его к себе.

Его глаза темнеют, сдержанность, за которую он цеплялся, ускользает, когда он наклоняется и его дыхание обжигает мне ухо:

– Я хочу взять этот галстук и затянуть на твоей шее, пока беру тебя…

От его признания меня прошивает вспышка возбуждения и страха, но прежде, чем я успеваю ответить, резкий звук дверного звонка разрезает воздух, отдаваясь во всем доме. Мы оба замираем, распаленные и застигнутые врасплох. Мгновение абсолютной искренности рассыпается в прах. Я замечаю, как его рука дергается, когда он борется с желанием снять кольцо, символ клятвы, которую он не может позволить себе нарушить.

Он немедленно натягивает маску священника: выражение спокойствия и благочестия, призванное скрывать страсти внутри.

– Стой здесь, – тихо приказывает он, идя к двери и оставляя ее приоткрытой за собой.

Любопытство во мне побеждает, и я становлюсь около этой щели, вытаскиваю телефон, чтобы отвлечься, пока напряженно слушаю незваного гостя. Мой пульс учащается, от волнения и ужаса скручивает живот.

– Отец Брайар, – гремит голос, который я знаю слишком хорошо, от его звука по моей спине бежит холодок.

– Дэвид, я… – начинает Роман, его голос явно напряжен, но мой отец прерывает его добродушным тоном, который только больше нервирует меня.

– Нет, позволь, я начну. Приношу свои извинения за то, что вторгаюсь незадолго до мессы, – говорит мой отец, и его слова сопровождаются звуком энергичного хлопка по спине Романа. Я съеживаюсь в тени, вжимаюсь в стену, сердце колотится в груди, пока я пытаюсь остаться незамеченной.

Какого черта здесь делает мой отец?

– Чем могу помочь тебе, Дэвид? – спрашивает Роман, тщательно изображая обычный учтивый тон, хотя я чувствую напряжение в его глубине.

– Я хотел узнать, успел ли ты просмотреть материалы, которые я тебе оставил, потому что наше собрание уже в это воскресенье…

Собрание?

Какое нахрен собрание?

– Да, я успел, – отвечает Роман ровным голосом, хотя и после небольшой задержки. – Меня немного смутила последняя страница, ведь на ней не было фото…

– Зои, – мягко прерывает мой отец. – Она недавно поделилась с семьей своим планом уйти из церкви, как только вернется в колледж, и ее отец очень не хочет, чтобы это произошло. Она была отмечена как нечистая, и ее нужно вернуть на праведный путь. Думаю, мы найдем кого-то, кто с удовольствием возьмет это на себя.

О чем он говорил?

– Кстати, как проходят твои занятия с Иден? Она делает хоть какие-то успехи? – слова моего отца взрезают туман шока; сводит живот.

Мой отец попросил Романа наставлять меня.

И он согласился?

– Неплохо, – вздыхает Роман, ослабляя галстук – ему явно некомфортно. – Мне трудно увидеть те качества, которые ты описывал мне, – утверждает он, но я слышу легкую резкость в его голосе, напряжение, которое он пытается скрыть.

– Поверьте, отец, в ней полно демонов, которых надо изгнать. Телесные наказания работают лучше всего. Но я думаю, что вы это уже обнаружили, – слова моего отца повисают в воздухе, словно ядовитое облако, душа меня своей жестокостью.

Мой взгляд возвращается к кровати Романа, воспоминание о его грубых прикосновениях вдруг приобретает новый жуткий смысл. Неужели это было лишь частью извращенного плана сломать меня, сделать покорной отцовской воле?

Комната будто сжимается вокруг меня, стены слишком близко, воздух слишком плотный. Я смотрю на них сквозь узкую щель между дверью и косяком, мое сердце стучит в груди, когда я смотрю на время на своем телефоне.

Пятнадцать минут до мессы.

– Знаешь, она не пришла домой вчера.

– Полагаю, она была у Зои. По крайней мере, она так сказала мне вчера во время службы, – уверенно лжет Роман, хотя я могу видеть, как он теребит свое кольцо – явный признак дискомфорта. – Хотя, учитывая обстоятельства, не знаю, хотел бы ты, чтобы они оказывались рядом друг с другом.

Да о чем они, черт возьми?

– Пусть лучше Зои будет поближе к нашей семье. Ее мать – неуравновешенная, которая заразила ее ум идеей ухода из церкви. Чем больше времени Зои проводит с Иден, тем меньше времени она проводит со своей матерью-еретичкой, – смеется мой отец, и этот звук действует мне на нервы.

Мой взгляд блуждает по комнате в поисках ключа к загадочному разговору. Мои глаза останавливаются на темной кожаной папке, лежащей под стулом; ее угол торчит между какими-то книгами. Это зрелище вызывает у меня всплеск любопытства, желание понять, какое дело может вообще связывать Романа с моим отцом.

Подкравшись, я осторожно вытягиваю папку из ее укрытия, мои пальцы возятся с защелкой, а сердце колотится в груди.

Что, черт возьми, может скрывать Роман?

Ничто не могло приготовить меня к тому, что я вижу, когда папка выскальзывает из моих рук, а ее содержимое разлетается по полу. Я зажимаю рот дрожащей рукой, заглушая крик, грозящий вырваться. Мои глаза расширяются в ужасе, когда я гляжу на фотографии – отрешенные, полные страха лица детей; каждое фото сопровождается внушительным ценником.

Паника охватывает меня, я пошатываюсь, когда реальность увиденного обрушивается на меня как приливная волна.

Все эти дети.

Числа рядом с их именами.

Что за хрень происходит?

– Здесь кто-то еще, отец? – голос моего отца проникает сквозь панику, вдруг становясь резким и подозрительным.

– Только…

Дверь со скрипом открывается, и в порыве чистого ужаса я толкаю папку под кровать Романа, мое сердце колотится, когда я, взглянув выше, встречаюсь с недоуменным лицом отца. Наши взгляды скрещиваются, и на мгновение все исчезает, оставляя лишь холодный страх, сжимающий меня.

Я немедленно прячу руки за спиной, пряча их от глаз отца, в тот же момент Роман пролетает мимо него, закрывая меня телом, словно щитом. Напряжение усиливается, потрескивая в воздухе, как оголенный провод.

– Иден? – голос моего отца полон искренней обеспокоенности, его замешательство становится очевидным, когда мы встречаемся взглядами. – Какого черта ты здесь делаешь?..

– Я, блять, велел тебе помалкивать и заканчивать молитву, – срывается Роман, его голос резок и холоден – это уже не тот мужчина, которого, как я думала, я знала. Он приближается к моему лицу, такую ярость в его глазах я вижу впервые и от нее кровь стынет в жилах.

Словно из ниоткуда – пощечина; острая жалящая боль распространяется по моему лицу. Я даже не успеваю сообразить, что происходит, как оказываюсь на полу, моя голова кружится от удара.

– Утренние занятия, – с ледяным спокойствием объясняет Роман, глядя на моего отца.

Я осмеливаюсь слегка приподнять голову, достаточно, чтобы увидеть довольное выражение на лице моего отца; удовлетворение в его глазах заставляет мою кожу пылать там, где ее коснулась рука Романа. Предательство жалит сильнее, чем телесная боль, врезается в меня как лезвие.

Опускаясь рядом, отец осматривает меня, замечает и мой растрепанный вид, и спрятанные под телом руки.

– Я знал, что вам можно доверить это дело, отец, – говорит он с кривой улыбкой и протягивает руку, чтобы потрепать меня за волосы – жест одновременно снисходительный и жестокий.

– Служба через десять минут. Приведи себя в порядок, – шипит мой отец, его голос низкий и угрожающий. Я смотрю на Романа, взгляд которого холоден и нечитаем. – Может, тебе стоило быть здесь вчера вместо того, чтобы предаваться порокам вместе с братом, – продолжает отец, его губы касаются моего уха в пародии на близость. – Я не купился на его поганую ложь ни на секунду. Чтения Библии с друзьями, да? Жаль, что твоему брату пришлось заплатить за твое бесстыдство.

Он толкает мою голову вперед перед тем, как выпрямиться и подать руку Роману, будто ничего не случилось.

– Оставлю вас одних, отец, – улыбается он, похлопывая Романа по спине так по-товарищески, что меня трясет.

В ту же секунду, как за моим отцом закрывается входная дверь, маска холодности, которую надел Роман, разбивается, сменяясь выражением страдания.

– Черт, Иден, мне так жаль, – начинает он, его голос полон сожаления, когда он подходит, чтобы помочь мне подняться.

Но я уже стою, отстраняясь от него и зажимая пульсирующую щеку.

– Кто ты, нахрен, такой? – срываюсь я, мой голос дрожит одновременно от страха и гнева. – Что это за дети?..

– Мне пришлось, – прерывает он, раздраженно пропуская волосы сквозь пальцы. – Если собственные родители готовы выставить Зои на торги, что, черт возьми, ты думаешь, случится, если твой отец решит, что тебя не спасти? Думаешь, он всегда будет сосредоточен на Эйдене?..

– Выставить на торги? – повторяю я, неверие делает мой голос резким. – Ты хочешь сказать, что она в этой папке? Ты хочешь сказать, что эти дети предназначены для продажи?

– Весь этот город ебанулся, Иден, – говорит он, и чем больше он пытается подобраться ко мне, тем отчаяннее становится его голос, но я отталкиваю его.

– И ты с ними заодно? – кричу я, заливаясь слезами. – В чем ты участвуешь вместе с моим отцом? В долбаном религиозном похищении детей?..

Роман хватает меня за руки, заставляя опустить их, и смотрит мне в лицо.

– Я никогда не участвовал ни в каком дерьме, затеянном этим чертовым ублюдком. Как думаешь, почему я так разозлился, когда Зак притащился вчера? Твой отец прямо перед этим выдал мне эту ебучую папку, Иден! – голос напряженный, отчаянный. – Я пытаюсь защитить тебя.

– Ты просто дальше кормишь меня его враньем, – кричу я в ответ, приближаясь к его лицу. – Ты, блять, меня ударил…

– А что, нахрен, ты думаешь, он бы сделал, если бы не увидел, как я наказываю тебя? – кричит Роман, от ярости его глаза становятся дикими. – Он уже причинил боль Эйдену…

О боже.

Эйден.

Жаль, что твоему брату пришлось заплатить за твое бесстыдство.

Роман пытается дотянуться до моего подбородка, но я отстраняюсь, ярость и вина борются во мне.

– Убери от меня свои поганые руки, – шиплю я, отступая. – Ты лишь еще один из ебнутых дружков моего отца, – всхлипываю я, глядя, как лицо Романа на мгновение кривится от боли.

– Иден, я запаниковал…

– Да пошел ты, Роман, – выплевываю я, отводя взгляд в отвращении. – Я пойду к ебаной полиции, чертов ты ублюдок! Где они? Где дети?..

– Полиция знает, Иден, – шепчет он тяжелым обреченным голосом, поправляя воротник. – Полиция знает, и она с радостью защитит церковь и втянет тебя в еще большее дерьмо за то, что осмелилась подозревать, – предупреждает он.

– Ты согласился, блять, наставлять меня ради моего отца? – выдавливаю я.

Боль в груди затмевает все.

– Чтобы защитить тебя, – шепчет он, его руки осторожно ложатся поверх моих. – Чтобы уберечь тебя от него единственным способом, который знаю.

В голове все путается, пока я пытаюсь разобраться во всем происходящем, испуганные лица детей вспыхивают перед моими глазами.

– Где они, Роман? – опять спрашиваю я, мой голос едва ли громче шепота.

Он сжимает губы: правда слишком тяжела, чтобы ее озвучить.

– Я не знаю, – наконец признается он, его голос ломается. – Я не узнаю этого до воскресного собрания.

Я пытаюсь сдержать всхлипы, но они все равно вырываются, скручивая мое тело, пока я пытаюсь держаться.

– И Эйден? Знал ли ты, что он пострадает, если ты приведешь меня сюда? – спрашиваю я, мой голос дрожит.

– Я не знал. Но или ты, или он. И я каждый раз буду выбирать тебя. Тебе уже следует это понять, – шепчет он, его пальцы разглаживают ткань рубашки над запястьем.

Вина обрушивается на меня, и я больше не могу слушать его ни секунды. Я проталкиваюсь мимо него, мое сердце разбивается.

– Не смей, блять, со мной разговаривать! – кричу я, отпихивая его руку. – Не смотри, блять, на меня! Держись подальше от нас с братом, – шиплю я, глаза горят от слез.

Я выскакиваю из дома, громко захлопывая дверь за собой. Звук отдается в моих ушах – последний штрих к кошмару, в котором я живу.

Найдя дорогу обратно в Сент-Майкл, я проскальзываю внутрь, спотыкаясь, пока иду в ризницу. Когда я наконец вижу Эйдена, мы встречаемся взглядами. Его измученное выражение – отражение моего.

– Эйден, мне жаль… – начинаю я, но теряю дар речи, когда он обхватывает меня руками, прижимая в крепком объятии. Мысль об отце, поднявшем на него руку, разжигает кровожадную злобу глубоко во мне, гнев, который я едва могу сдержать.

– Эйден, я не знала… – шепчу я голосом, тяжелым от вины и горя.

– Это моя вина, – бормочет он, прижимая голову к моей груди в поисках утешения. – Это я рассказал Роману, где мы были. Лука рассказал мне, что́ Роман сделал. Я должен был знать, что он такой же поехавший, как папа…

– Это не твоя вина, Эйден, – твердо говорю я, несмотря на угрожающие пролиться слезы. – Я найду выход отсюда для нас обоих.

– Нет выхода, Иден, – всхлипывает он, не в силах держаться. – Разве ты не видишь? Мы в блядской ловушке. Я думал, может, Роман будет другим…

– Я не хочу сейчас говорить о Романе, – прерываю я, пытаясь сохранить хоть какое-то подобие контроля. – Мне придется смотреть на него всю мессу и терпеть.

Эйден останавливается, его полные слез глаза осматривают мое лицо в замешательстве и тревоге.

– Что произошло между тобой и отцом Брайаром, Иден? – хрипло спрашивает он, растирая травмированное горло.

– Ничего, что стоило бы внимания. Все закончилось, – шепчу я, стирая слезу с его щеки. – Он оказался ближе к отцу, чем я думала. Нет смысла останавливаться на этом дольше. Как сильно отец навредил тебе вчера ночью? – спрашиваю я дрожащим голосом, пытаясь найти ответ в его глазах. Он отводит взгляд, мука в выражении его лица разбивает мне сердце.

– Я пытался дать сдачи, – шепчет он, шепчет он, показывая содранные запястья, кожа на них воспаленная и красная. – Он удерживал меня. Я думал, что могу остановить его, но, когда он начал трогать меня…

– Все хорошо, Эйден. Теперь я рядом, – шепчу я, разыскивая взглядом альбу. – Оставайся здесь до конца мессы.

Я надеваю альбу, затягивая веревку на талии, как будто это может помочь мне продержаться. Я распахиваю дверь и уверенно шагаю по коридору. Тяжесть ссадин Эйдена и страх в его взгляде разожгли пламя во мне. Мысль о том, что отец навредил ему из-за меня, невыносима. Гнев становится намерением, и, даже не думая, я знаю, что должна сделать. Я не могу позволить, чтобы отцу это сошло с рук; не сейчас, когда на кону безопасность Эйдена. С каждым шагом по направлению к притвору я сосредотачиваюсь сильнее и, когда я нахожу своего отца, все уже решено: он будет знать, что я не боюсь и не позволю ему навредить Эйдену снова.

Войдя в заполненный людьми притвор, я впиваюсь взглядом в отца, который стоит поодаль, занятый разговором с мачехой Зои. Кипящий во мне гнев переливается через край при его виде, и мысль об Эйдене толкает меня вперед.

Он думает, что это сойдет ему с рук?

Игнорируя Зои, которая зовет меня по имени, я уверенно шагаю к отцу, сжав ладони в кулаки. Встав рядом с ним, я беру его за руку так крепко, что белеют костяшки.

Он оборачивается, удивленный моим внезапным присутствием, прищуривается, заметив гнев на моем лице.

– Что ты?..

– Не смей трогать Эйдена, – шиплю я, мой голос тих, но исполнен яда. Мои пальцы впиваются в его руку, когда я наклоняюсь ближе, чтобы только он мог меня услышать. – Если ты это сделаешь, клянусь Богом…

Его глаза вспыхивают гневом, но он продолжает говорить спокойно и снисходительно.

– Следи за языком, Иден, – предупреждает он, высвобождая руку из моей хватки. – Ты и так ходишь по краю после той выходки во время мессы.

Я оглядываюсь и замечаю, что стоящие рядом люди начинают вслушиваться в наш разговор. Мне нужно быть осторожнее. Я заставляю себя сделать вдох, чтобы укротить ярость, готовую взорваться. Но я не могу удержаться от того, чтобы наклониться опять, хрипло шепча:

– Я больше не боюсь тебя. Если ты еще раз тронешь его, я сделаю так, чтобы все увидели увидели, кто ты на самом деле.

Лицо моего отца темнеет, и я вижу, как напрягается его челюсть, пока он старается сохранить выдержку.

– Тебе нужно успокоиться, – говорит он обманчиво-ласковым голосом. – Мы поговорим об этом снаружи.

Он берет меня за руку крепко, но не настолько, чтобы привлечь внимание. С фальшивой улыбкой на лице он ведет меня к выходу, его пальцы впиваются в мою кожу достаточно, чтобы подтвердить его слова.

Как только мы оказываемся снаружи, вдали от любопытных глаз всего прихода, он тянет меня в укромный угол парковки. Его лицо – маска едва сдерживаемой ярости.

– Ты понимаешь, что сейчас сделала? – рычит он, его голос низок и полон угрозы. – Ты выставила идиотами и себя, и меня.

Я впиваюсь взглядом в него, отказываясь отступать, хотя сердце колотится в груди:

– Мне все равно, что со мной будет. Но если ты еще раз навредишь Эйдену, я сделаю так, что ты пожалеешь.

Тогда я вижу ее – вспышку чего-то холодного и опасного в его глазах. Прежде чем я успеваю среагировать, его рука наотмашь бьет меня по лицу. Сила удара заставляет меня оступиться, боль распространяется по щеке, пока я пытаюсь удержать равновесие.

– Ты поймешь, где твое место, Иден, – шипит он, его голос источает ярость, когда он хватает меня за руку, дергая на себя.

Его хватка становится сильнее, и я чувствую, как острый край ключей от машины впивается в мою кожу, когда он проводит ими по моему запястью, оставляя жгучий порез. Я сдерживаю крик, слезы наворачиваются на глаза, но я не позволю ему увидеть, как я ломаюсь.

Когда он наконец отпускает меня, я отступаю, баюкая свою ноющую щеку и окровавленное запястье. Все вокруг меня кажется размытым и нереальным, будто бы я смотрю на мир со стороны.

– Ты просидишь в машине всю мессу, – приказывает он, его голос холоден и лишен чувств. – И когда мы будем дома, ты сразу же пойдешь в мою комнату.

Я не отвечаю. Я не могу. Все, о чем я могу думать, это Эйден и то, как я не смогла его защитить. Но когда я поворачиваюсь, чтобы вернуться в церковь, я замечаю Романа, стоящего у входа, его взгляд встречается с моим. На его лице заметен страх, немая мольба, которая говорит мне, что он прекрасно понимает, что происходит, но не может это остановить.

После мессы отец тащит меня к машине, схватив сильнее, чем когда-либо.

– Как только мы будем дома – в мою комнату, – шепчет он, и мой ужас усиливается.

Но одно ясно.

Мой отец больше не сосредоточен на Эйдене.

Мой брат в безопасности.

А я?

Что ж, возможно, мне было лучше в университете, далеко-далеко от этого ада.

Я спланировал все.

Дэвид Фолкнер умрет медленной, мучительной смертью.

Настолько жестокой, что сам Тед Банди мог бы взять пример.

Прошло четыре дня с тех пор, как Дэвид вытащил ее из церкви, оставляя на ее коже раны, о которых я не могу забыть. И что я сделал? Я просто стоял, парализованный страхом: что было бы, если бы все увидели мое вмешательство? Увидели, насколько она дорога мне, как далеко все зашло? Иден – моя самая большая слабость, моя единственная настоящая уязвимость. Если приход когда-либо узнает, я потеряю все: мое место, мое призвание, жизнь, которую я построил. Меня лишат сана, и все, для чего я так долго работал, рассыплется. Но что хуже всего? Я позволил ему причинить ей боль и ничего не сделал.

Все эти четыре дня она совершенно избегала церкви. Я знаю это, потому что я следил, присматривал на расстоянии. Она лгала отцу, говорила, что отбывает положенные часы, а я поддерживал эту ложь каждый раз, когда он спрашивал, как идут занятия. Мысль о том, что случится, узнай он правду, заставляет кровь стыть в жилах.

И еще этот Лука – поджидающий ее на парковке после смены, сжимающий в объятиях, прижимающий лед к фингалу под ее глазом. Видеть, как он утешает ее, знать, что эта отметина даже не должна существовать, – все это наполняло меня жгучей ревностью и сожалением. Это я должен обнимать и защищать ее. Но все, что я могу сделать, – смотреть издали, преследуемый собственной трусостью.

Это должен быть я.

Это пытка, это добровольное отстранение от единственного человека, которого я хочу защитить больше, чем что-либо еще. Каждый день я понимаю, что возвращаюсь к ней, изобретая поводы, чтобы пройти мимо ее работы, скрыться в тенях, откуда я могу наблюдать. Я смотрю, как она смеется рядом с Эйденом, огонь в ее глазах потускнел, но не потух, несмотря на боль. И каждый раз, когда я вижу руку Луки на ее плече, легкую улыбку этого идиота, когда он пытается утешить ее, я чувствую гнев, который едва могу сдержать.

Но какое право я имею чувствовать что-либо? Это я просто стоял рядом, когда отец причинял ей боль, я не смог защитить ее, когда она нуждалась во мне больше всего. Это я боюсь показать миру, насколько она мне дорога, признать, что она значит для меня больше, чем что-либо еще в этом бесцветном существовании, которое я избрал для себя.

Последнее, что мне было нужно, это чтобы Иден увидела эту папку. Она не должна была знать, не должна была видеть темную изнанку этого города. Но теперь она знает, и я не могу перестать думать об этом.

Я провожу кольцом по кафедре, холодный металл заземляет меня в это мгновение беспомощности. Я бросаю взгляд на часы – девять пятьдесят вечера. Десять минут до того, как мне придется встать перед приходом, людьми, на которых я едва могу смотреть, не то что проповедовать им. Они омерзительны мне, каждый из них, но я играю свою роль, потому что от меня этого ждут.

Если бы Дэвид не заключил со мной тот договор, если бы он не поклялся, что я буду тем, кто наставляет Иден, я разорвал бы его на части в ту же секунду, как он поднял руку на нее. Но мне пришлось отступить, пришлось играть в эту извращенную игру, чтобы защитить ее. Чтобы понять, что за херня происходит с этими детьми. Единственная причина, по которой он не наказал ее сильнее, состоит в том, что он до сих пор верит, что она несет службу при мне, и я сделал все, что в моих силах, чтобы поддержать эту ложь.

После того, как он выволок ее из церкви и причинил ей боль на парковке, ему хватило духу извиниться передо мной, будто бы это могло отменить нанесенные раны. Он поклялся, что больше не прикоснется к ней, что оставит наказания мне, как будто бы от этого станет лучше.

Так что я порезал ему шины. Это было единственное, что я мог сделать, чтобы выразить гнев, кипящий во мне, единственный способ, которым я мог заставить его заплатить, не выдавая себя. Но этого было недостаточно. Ничто не кажется достаточным, когда я вижу порезы на ее руках, свежие и неровные, свидетельство боли, которую она перенесла. И все, о чем я могу думать – о том, что я подвел ее.

В ту же минуту, когда я увидел кровь на его ключах от машины, я понял, что должен уйти – мне пришлось заставить себя уйти прежде, чем весь приход увидит, как я убиваю человека средь бела дня. Желание разорвать его было почти невыносимым, но я смог удержаться, пусть и с трудом.

С тех пор мой телефон молчал. Мои простыни еще сохраняли ее призрачный аромат, жестокое напоминание о том, что я потерял. Даже сейчас, сидя здесь, я не перестаю думать, сколько времени в итоге Лука провел с ней. Желание посмотреть, что с ней, усиливается с каждой минутой. Я хочу убедиться, что она отправится домой со своей вечерней смены в безопасности, хочу знать, что она в порядке, но я остаюсь на месте, борясь с собственными демонами.

Каждую ночь я паркуюсь рядом с ее домом, осторожно соблюдая дистанцию. Я внимательно наблюдаю, готовый вмешаться, как только что-то пойдет не так. Это добровольное бдение – извращенное наказание, но только оно не дает мне сойти с ума. Дать ранить ее на моих глазах – хуже, чем любой грех, который я мог бы совершить. Это предательство всего, что я клялся защищать – хуже, чем служба самому дьяволу.

Покаяние не приносит облегчения. Молитвы, которые когда-то приносили покой, теперь только подкармливают вину. В своей жизни я совершил много ошибок, но ни одна не была такой огромной, как та, что я совершил во вторник.

Я бросаю взгляд вниз, на подробный план перед собой – набросок отмщения, который я дорабатывал с тех пор, как Дэвид Фолкнер поднял на нее свою грязную руку. Мои демоны, которых он выпустил на волю, рыскают по тому самому месту, где стою я, превращая собор в нечто, далекое от святости. Они шепчут мне, уговаривая сделать то, что должно.

Я хочу видеть, как все они сгорят. Я хочу увидеть, как это место, этот извращенный культ, поглотит пламя – и она будет рядом со мной, свободная от оков, которые сдерживают нас обоих.

– Роман, – зовет отец Зои, прерывая мою мрачную фантазию. Моя рука движется быстро, пряча бумагу, пока я бегло осматриваю его, пытаясь подавить раздражение в себе.

– Я Сет, кажется, нас толком и не познакомили, – он протягивает мне руку с натужной улыбкой.

– Действительно, – бормочу я, осматривая храм в поисках какого угодно знака присутствия других членов этого проклятого культа, надеясь найти что-то – что угодно, – что отвлечет меня от желчи, подступающей к горлу.

– Первое собрание? – спрашивает он, пытаясь завязать разговор, его тон искренний, но раздражающий.

– Да. Это так заметно? – отвечаю я с напряженной улыбкой и выдавливаю смешок, который звучит так же пусто, как и ощущается. Он нервно хмыкает в ответ, явно обеспокоенный моим поведением.

Скрестив руки на груди, он рассматривает церковь, потом вновь смотрит на меня.

– Жалко, что так вышло с дочкой Фолкнера во вторник, – вздыхает он, коротко встречаясь со мной взглядом, прежде чем посмотреть в сторону. – Еще одна истерика, и Дэвид может заменить Зои на Иден в этом аукционе…

Что-то ломается во мне, нить, которую натягивали слишком сильно и слишком долго, наконец рвется. Прежде чем я успеваю остановить себя, слова, холодные и смертоносные, вырываются наружу:

– Если ты еще раз заговоришь об этом, я тебя убью.

Воздух между нами холодеет, Сет замолкает на середине фразы, и с его лица сходит краска. Он таращится на меня огромными глазами, не в силах осознать то, что я сейчас сказал:

– Отец, я…

– Хоть раз, блять, скажи ее имя или даже намекни, что кто-то из вас, больных ублюдков, прикоснется к ней, и я размозжу твой череп об пол, – жутко и едва слышно шепчу я, медленно поворачиваясь к нему.

Замешательство Сета становится ощутимым, когда он делает шаг назад, и его напускная храбрость испаряется.

– Дэвид сказал, что ты один из нас…

– Неужели? – я наклоняю голову в сторону, позволяя глубоко укоренившейся внутри меня ненависти выбраться на поверхность. – А сказал ли он, что растлевает своего сына и ебет твою жену, когда тебя нет дома?

Я многое узнал об этих людях – больше, чем они могут представить.

У них свои способы. У меня свои.

– Так ты, мать его, не последователь…

– Нет, – признаю я, намеренно медленно спускаясь за ним по ступенькам. – Но Дэвид Фолкнер тесно связан с тем, о ком я забочусь больше, чем о чем-либо еще, и поэтому ты, Сет, будешь моими глазами и ушами, – улыбаюсь я, протянув руку к кафедре, чтобы взять толстую папку, которую я приготовил.

Сет трясет головой, опустив взгляд в поисках выхода.

– С какого хрена я буду тебе помогать? – бормочет он, и его голос выдает нарастающий внутри страх.

Я бросаю ему бумаги и наблюдаю, как они планируют на землю у его ног.

– У меня все это есть в облаке, готовое отправиться к моему другу, тесно связанному с ФБР. Дэвид был умен – он привязал к твоему имени все машины, которые перевозили детей. Все ведет к тебе, Сет. Так что ты поможешь мне найти бумаги, ведущие прямо к Дэвиду, Кевину и кому бы то ни было еще, замешанному в этой ебаной херне, – шиплю я, мои слова источают презрение. – Подними руку на Зои или хотя бы подумай об Иден – я отправлю все это и убью тебя даже раньше, чем МВБ выбьет твою дверь, – усмехаюсь я, и угроза тяжело повисает в воздухе между нами.

– Господи Иисусе, – голос Сета дрожит, но я прерываю его, мгновенно сокращая расстояние между нами.

– Нет никакого Иисуса, Сет. Только я, – бросаю я, наблюдая, как он дергается, когда я втыкаю острие маленького ножа для писем ровно под его ребрами и холодный металл легко проникает в его плоть. – Один поворот моего запястья, и ты умрешь, не доехав до госпиталя. Прием, который я узнал во втором своем походе за рубеж. Но, если ты не откроешь рта до конца собрания, я любезно помогу тебе его достать.

Я расправляю его пиджак поверх раны, и темная ткань скрывает свидетельство нашего разговора.

– А теперь будь хорошим прихожанином и заткнись нахрен.

Забрав у него бумаги, я кладу их назад в папку на кафедре, выдавливая улыбку, когда остальные начинают заполнять пространство. Сет стоит рядом с бледным и напряженным лицом, но молчит.

Дэвид заходит первым, и от его присутствия в зале будто становится темнее. Он похлопывает Сета по спине, не замечая ужаса в его глазах.

– Как ты, Сет? – спрашивает Дэвид, пройдя мимо меня и даже не взглянув. Я не отвожу глаз от Сета, высматривая любой знак измены.

Сет колеблется, скорее всего, просчитывая свои шансы на выживание, перед тем, как выдавить улыбку.

– Лучше, чем когда-либо, Дэвид, – отвечает он напряженно, но достаточно правдоподобно. – Везет же мне, – добавляет он с усмешкой, которая не достигает его глаз.

Дэвид поворачивается ко мне, полностью игнорируя Сета, теперь он сосредоточен лишь на задаче. Есть что-то в том, как Сет смотрит на него, – долгий взгляд, который Дэвид, слишком занятый собой, даже не замечает.

Они все пожалеют, что когда-либо знали Дэвида Фолкнера.

– Отец Брайар? – голос Дэвида проникает в мои мысли, его высокомерие просто требует наказания. – Готовы начать?

Я выдавливаю улыбку, поправляя воротник отработанным движением:

– Разумеется.

Все садятся вокруг сосуда со святой водой. Происходящее напоминает сцену из фильма ужасов. Мужчины и женщины передают друг другу список присутствующих, бесстыже попивая церковное вино из тех же чаш, что используются для Причастия. Никакого уважения к символам, никакого почтения к крови Христа, которой они наслаждаются как голодные комары, присосавшиеся к вене. Их жадные рты оскверняют священный ритуал, и это зрелище заставляет меня содрогнуться.

Нетрудно заметить, что я – самый молодой в этой группе извращенцев. Сет держится рядом со мной, его дыхание неглубокое, а лицо бледное. Я готов наклониться и повернуть нож для писем, который спрятал под его пиджаком, при малейшей провокации.

Я здесь ради сведений.

Я здесь, чтобы защитить Иден.

Чем ближе я подберусь, тем проще будет уничтожить все это.

Найдя телефон в кармане, я нажимаю кнопку записи и кладу его так, чтобы было слышно все. Я молюсь, чтобы этого было достаточно; молюсь, чтобы собрать достаточно улик и раскрыть их.

– Итак, как вы знаете, Роман занял место дорогого отца Кевина и был только рад заполнить пустоту, которую тот оставил после себя, – самодовольно улыбается Дэвид, а остальные поднимают свои чаши в пьяном тосте, их руки неловко, вежливо аплодируют.

Больные ублюдки.

Я через силу улыбаюсь, откинувшись в кресле с точно просчитанной легкостью.

– Для меня честь, что вы все приветствуете меня столь радушно, – усмехаюсь я, бросая взгляд на Сета, который с трудом скрывает болезненные вздохи. Его лицо кривится от усилия, и, несмотря на все остальное, его дискомфорт кажется мне забавным.

– У отца Брайара особенная связь с моей семьей, – продолжает Дэвид, играя роль обеспокоенного отца. – Как вы все знаете, у моей Иден опять случился приступ истерики, и она едва не устроила сцену…

Держись, Роман.

Я впиваюсь ногтями в свои бедра, чтобы успокоиться, несмотря на гнев, который угрожает поглотить меня. Я не могу потерять контроль сейчас. Не здесь.

– Несмотря на то что Роман много трудился для того, чтобы научить ее послушанию, ее близость к дьяволу принесла много трудностей всей моей семье. Я всегда был сосредоточен на сыне. Мой отцовский долг – защитить его от темных…

Его слова превращаются в шум, и я прикладываю все силы, чтобы сохранить спокойствие. Мысли в моей голове становятся все быстрее с каждой ложью, которую он плетет, с каждой правдой, которую он извращает, чтобы выставить себя жертвой, а Иден – чудовищем. Этой же ложью он оправдывает жуткие вещи, которые делает с обоими своими детьми.

Они все заплатят за содеянное.

И первым будет Дэвид Фолкнер.

– Учитывая, что Иден постоянно пренебрегает своей верой, я особенно благодарен за послушание, которое Роман прививает ей, – говорит Дэвид тоном, полным фальшивой признательности. – Ей был необходим кто-то, кто напомнит ей о ее месте, и попытки Романа наставить ее на путь истинный не прошли незамеченными, – он улыбается, приподнимая свой бокал по направлению ко мне. Воздух между нами накаляется от напряжения, когда он наклоняется, а глаза блестят злорадством.

– Поэтому сегодня я попрошу тебя только об одном, – он осматривает меня, будто бы оценивая как противника. – Всели в мою дочь Страх Божий, Роман. Дай ей причину бояться Его силы, – предупреждает Дэвид, нарочито отпивая из своего бокала. – Или же, разумеется, мне придется сделать это самому.

Наши взгляды встречаются в безмолвной битве за главенство, воздух между нами потрескивает от непроизнесенных угроз.

– Ты сомневаешься в моих силах, Дэвид? – говорю я беззаботно, почти весело, хотя в его выражении нет и намека на шутку.

Улыбка Дэвида превращается в что-то более холодное, расчетливое.

– Я хочу верить, что ты действительно наказываешь мою дочь за ее заигрывания с дьяволом. Но если я услышу, что ты пошел путем порока вместе с ней, что ж, нам придется пересмотреть договор, – говорит он, его голос полон слабо скрываемого снисхождения. – Я хочу верить, что ты сорвался на Зака не потому, что хотел защитить Иден, – добавляет он, прищуриваясь.

Ебаная крыса. Зак побежал к Дэвиду, как только я утратил бдительность. Мне придется разобраться с ним позже – помоги ему Господь, если мы когда-либо еще останемся наедине.

– Вы должны знать лучше, чем кто-либо, отец, женщины – это искушение. Если бы вы занимались с моей дочерью чем-то еще, кроме уроков послушания и набожности, вы бы извратили саму природу кольца, которое носите на пальце.

– Это звучит так, будто ты обвиняешь меня в чем-то, Дэвид, – бормочу я, и на его лицо наконец возвращается улыбка. Это улыбка человека, который думает, что победил, думает, что загнал меня в угол.

– Я знаю свою дочь, отец. Она нецеломудренная женщина, – шепчет Дэвид, наклоняясь ближе. – Считай это дружеским предупреждением от мужчины мужчине.

Когда он отворачивается, я вижу истину во всей красе. Он подозревает нас с Иден. Все это собрание, каждое произнесенное им слово – лишь способ крепче затянуть веревку на моей шее.

Остаток собрания проходит в унылом гуле разговоров на заднем плане. Они говорят загадочно, намеренно не посвящая меня в местонахождение детей.

Когда группа переходит от деловых разговоров к болтовне, я ловлю взгляд Сета, он выглядит настороженным.

– Чего он хочет от Иден? – спрашиваю я вполголоса.

– Полного подчинения, – пожимает плечами Сет и бормочет, опустив глаза.

Я сжимаю края стула, заставляя себя сохранять спокойствие.

– У нее не было крови, – лгу я, говоря немного громче, чтобы все могли услышать, подыгрывая Дэвиду с его больной историей. Я поворачиваюсь к нему, мое лицо безразлично.

– Ты утверждаешь, что она несет в себе грех, тогда как она невинна как Богоматерь.

– Девственница? – раздумывает Дэвид, его тон меняется, как будто он видит Иден в ином свете, как будто пересчитывает ее ценность. Он присоединяется к разговору, задумчиво прищурившись.

– Да, – говорю я, медленно вставая; стул скребет ножками по полу. – Полагаю, ценник и описание не слишком подходят ни ей, ни Зои.

– Можете ли вы доказать, что она все еще носит в себе свет Марии? – спрашивает Дэвид, его голос раздается низким рокотом в притихшей комнате. – Можете ли вы доказать, что она не только покорна, но и непорочна?

Я спешно ищу ответ, который не заведет меня в ловушку.

Мысль о том, чтобы сделать что-то столь нездоровое, вызывает тошноту, но я знаю, что сейчас не могу позволить себе слабость.

Я постукиваю ногой, выигрывая время, медленно качаю головой, будто бы взвешивая, насколько это вообще возможно.

– И если я смогу, ее не выставят на торги? – спрашиваю я, мой ровный голос скрывает бурю, начинающуюся внутри. Дэвид наклоняет голову в сторону, прищуривается, обдумывая мое предложение.

– Если вы сможете доказать это, – шепчет он, его голос полон сомнения. – Тогда да. Ей не место на торгах.

Я медленно киваю, натянутая улыбка не достигает моих глаз.

Все это ради зрелища. Он думает, что я не смогу доказать это. Он думает, что уже выиграл.

– Хорошо, – говорю я с ухмылкой и протягиваю руку. – Если я не прав, делай с ней что хочешь.

Дэвид колеблется всего лишь одно мгновение, прежде чем сжать мою ладонь. Крепко, почти кроша кости; притянув меня ближе, он касается губами уха. От его скользких слов мороз идет по коже:

– Если я узнаю, что ты не один из нас и ты развращаешь душу моей дочери своей ересью, я заставлю тебя смотреть на ее продажу, от начала до конца. Я могу унюхать еретика за милю, Роман, и твою вонь ни с чем не спутаешь. Я омыл свои руки в святой воде этой церкви и с удовольствием утоплю тебя в ней, если узнаю, что ты сбиваешь ее с пути.

Он отпускает меня, и угроза повисает между нами как клинок, готовый ударить. Затем, словно щелкнув переключателем, он вновь принимает свой очаровательный облик, прощается улыбкой, в то время как остальные начинают расходиться. Но, когда двери закрываются за ним, напряжение не спадает – становится сильнее, душит меня как петля.

В своей жизни я смотрел в глаза многим демонам. Но никогда не думал, что посмотрю в лицо самому дьяволу.

Новое намерение укрепляется во мне, холодное и несгибаемое. Он недооценил меня. Они все. И это приведет их к краху.

Комната пустеет, и я остаюсь наедине со своими мыслями. Но медлить нет времени. Я слышу тиканье часов, с каждым щелчком они приближают момент, когда все обострится до предела.

Дьявол может считать, что победил в этот раз, но еще есть карты, которые я могу разыграть.

Я делаю глубокий вдох, готовя себя к тому, что должно случиться. Приближается последний акт, и когда он наступит, я буду готов.

Пусть он придет. Пусть они все придут. Я разрушу весь этот проклятый дом.

Собор возвышается впереди, его высокие шпили протыкают закатное небо, когда я заезжаю на практически пустынную парковку. Прошло три недели с тех пор, как все покатилось под откос, – с тех пор, как я выступила против отца и порвала с Романом. Три недели, что я пытаюсь уберечь моего брата от отцовского гнева. Три недели, что я притворяюсь, будто присутствие Луки в моей жизни – больше, чем попытка стать нормальной.

4Runner Романа припаркован рядом со входом – единственная машина в пределах видимости. Ее вид одновременно успокаивает и тревожит, учитывая то, что произойдет дальше. Я выхожу из машины, прохладный вечерний воздух ласкает мою кожу, посылая мурашки по спине. Мои руки сильнее сжимают края рубашки Романа, натягивая ее, будто бы она могла защитить меня от ответов, за которыми я пришла. Ткань еще пахнет им, сладостно-горькое напоминание о человеке, который стал одновременно моим спасителем и мучителем.

Я иду к большим деревянным дверям храма, стук моих каблуков эхом отдается в безмолвии. Дома все изменилось. Эйден притих и стал более замкнутым. Мой отец не поднимал на меня руку с того дня, но его внимание сместилось – теперь он сосредоточен на мне и более-менее оставил Эйдена в покое. Но я знаю, что это временно. Он все еще в опасности, просто пока что вне поля зрения моего отца.

Лука прилагает усилия, упорно делая себя частью моей жизни после того, как извинился за то, как он вел себя со мной после выходки Романа у водохранилища, и я сделала вид, что простила его. Но это не отношения. Это пластырь на ране, которую оставил Роман.

Деревянные двери храма тяжелы и не сразу поддаются, когда я пытаюсь их открыть. Сегодня внутри здание больше походит на крепость, чем на святилище. Тусклый свет единственной лампы в кабинете в конце коридора отбрасывает длинные тени, усиливая давящее ощущение от пространства. Каждый шаг к кабинету дается тяжелее, будто бы воздух загустевает вокруг меня, отягченный вопросами, которые горели в моем уме.

Почему Роман лгал моему отцу, говорил, что я хожу на службу, когда мы оба знаем, что это не так? Что на самом деле связывает их с отцом и что он знает о темных тайнах, скрытых в папке, которую я нашла? И почему после всего случившегося я не могу его отпустить?

Мое сердце гулко бьется, когда я захожу внутрь, пристально рассматривая хаос перед собой. Тихий щелчок закрывающейся позади меня двери эхом отдается в тишине, и я знаю, что теперь нет дороги назад. Голос Романа, низкий и усталый, прерывает тишину, вытаскивая меня из моих мыслей.

– Иден, – шепчет он, как будто произносит мое имя впервые.

Я медленно поворачиваюсь и встречаюсь с его усталыми глазами. На мгновение все невысказанное повисает между нами. Комната кажется слишком маленькой, слишком тесной для того, что сейчас произойдет.

– Мне нужны ответы, Роман, – говорю я, мой голос дрожит под весом того, о чем я собираюсь спросить. – Мне нужно знать, что происходит на самом деле.

Я останавливаю взгляд на его замусоренном столе. Бумаги разбросаны по нему как попало, неожиданно видеть такой беспорядок у человека, который обыкновенно держит все под контролем. Мой взгляд следует дальше, подмечая детали: слабый запах старой кожи, потрепанные углы толстой папки и связку ключей, забытую на пачке документов.

Я замечаю блокнот, его страницы заполнены каракулями и заметками, которые почти невозможно разобрать с моего места. В воздухе висит напряжение, ощущается что-то, спрятанное под самой поверхностью. Мои пальцы дергаются, часть меня хочет дотянуться и пролистать страницы, чтобы найти ответы, за которыми я пришла.

– Что это?

– Моя жалкая попытка найти компромат на всех больных ублюдков этого прихода, – шепчет он, перебирая бумаги. – После того собрания в воскресенье стало ясно, что мне нужно сильнее надавить на них…

– Собрание… по поводу детей из той папки, которую я видела? – спрашиваю я, он замирает.

– Они не доверяют мне, Иден. Они не верят, что я один из них, потому что это не так. Знаю, ты уверена, что я часть всего этого, но я клянусь тебе, что единственное, чего я хочу, это увести тебя и тех детей подальше отсюда, – шепчет он, наконец встречая мой взгляд.

– Сделка, которую ты заключил с моим отцом…

– Была нужна, чтобы обеспечить твою безопасность, – шепчет он, повернувшись ко мне. – Он хотел навредить тебе, наказать тебя, и я не собирался позволить этому случиться.

– И поэтому ты ударил меня? – спрашиваю я, растирая предплечья.

– Он должен был думать, что я готов наказать тебя так же, как это сделал бы он, мой ангел, – шепчет он, делая шаг вперед. – Но теперь один из этих высокомерных мудаков-культистов заставил его думать, что наши отношения не так холодны, как он хотел бы.

Я делаю шаг назад, качая головой:

– И что теперь? Он думает, что ты вбиваешь в меня послушание во время службы? Что это за ебанутая логика?

Лицо Романа становится жестче, тени делают его взгляд глубже.

– Он хочет, чтобы ты была такой же покорной, как твоя мать, – горько говорит он. – Он хочет, чтобы ты склонила голову, без вопросов приняла свое место и стала образцом послушания. Он хочет, чтобы я сломил твой дух, сделал тебя чистой в его глазах, очищенной от чего-то, что, как он думает, оскверняет тебя.

От этих слов мороз по коже, но я заставляю себя отстаивать свое.

– А если нет? – я бросаю вызов, делая шаг вперед, желая знать, как далеко это зайдет.

Глаза Романа блестят от опасной смеси желания защитить и гнева.

– Если нет, Иден, ты не хочешь узнать, на что он способен? Но я не позволю этому зайти так далеко. Ты не узнаешь.

Он поднимает руку, чтобы коснуться моего лица, но я отскакиваю и бьюсь позвоночником о край стола.

– Нет, – срываюсь я, мой голос дрожит от страха и гнева. – Не трогай меня так, будто тебе не все равно.

Рука Романа висит в воздухе, он смотрит мне в глаза открыто и настойчиво.

– Мне не все равно, – говорит он, его хриплый голос полон чего-то, что я не могу распознать. – Больше, чем ты можешь представить себе, Иден. Это – желание защитить тебя – разрывает меня на части.

Его признание обрушивается на меня как волна, и какое-то время я не могу подобрать слов. Тяжесть того, что он говорит, что чувствует, давит на меня.

– Это не о тебе, – наконец выговариваю я, мой голос дрожит. – Это о том, чего хочет мой отец, как он пытается контролировать мою жизнь…

Роман делает шаг вперед, не отводя от меня глаз:

– Это обо мне, Иден. О нас. Обо всем, что случилось… Обо всем, что началось в тот день в парке.

Я моргаю, сбитая с толку внезапным переходом.

– В парке? – спрашиваю я еле слышно. – При чем здесь парк?

Его взгляд смягчается, и в первый раз я вижу уязвимость, которую раньше не замечала.

– В тот день в парке, когда я увидел тебя сидящей в одиночестве на скамейке… Я не знал, во что ввязываюсь. Но я знал, даже тогда, что не могу просто пройти мимо.

Воспоминание поднимает что-то из самых глубин, осколок момента, который я пыталась похоронить.

– Ты был там, – шепчу я, когда до меня доходит. – Это ты остановил меня.

Роман кивает, в его выражении смешивается боль и облегчение:

– Я не мог позволить тебе сделать это, Иден. Ни тогда, ни сейчас. Я присматривал за тобой с тех самых пор, пытаясь защитить тебя, пытаясь обезопасить, даже если это означало лгать, даже если это значило пойти против всего, что я должен поддерживать.

Его слова, слишком значительные, повисают в воздухе, и вдруг все приобретает смысл: то, как он вел себя, как прикрывал меня, сила его чувств.

– Почему ты не сказал? – говорю я, голос ломается.

– Я не знал как, – признает он хрипло. – Я не знал, захочешь ли ты вообще это слышать. Но я не мог стоять в стороне и смотреть, как твой отец ломает тебя, Иден. Ты слишком дорога мне, чтобы я позволил этому случиться.

Искренность в его словах задевает что-то глубоко во мне, что-то, о чем я старалась забыть. Я вглядываюсь в его глаза, пытаясь найти хоть какой-то признак обмана, но все, что я вижу, – настоящее, неприкрытое чувство.

– Ты спас меня, – шепчу я еле слышно. – В тот день в парке… ты спас меня.

Рука Романа наконец двигается, осторожно отводя прядь волос от моего лица.

– И я продолжу спасать тебя, Иден, – нежно клянется он. – Пока это необходимо.

Ладонь Романа остается на моей щеке еще мгновение, прежде чем он позволяет ей упасть. Атмосфера между нами меняется, напряжение усиливается, превращаясь во что-то совсем иное – что-то, что искрит от другой энергии.

Я делаю неровный вдох, пытаясь успокоиться, но то, как он смотрит на меня теперь, со смесью беспокойства и чего-то темного, мешает думать трезво. Его взгляд опускается, обводит мое тело, отмечает каждую деталь.

– Иден, – говорит он тихо, его голос низок и полон того, что заставляет мое сердце пропустить удар. – Почему на тебе моя рубашка?

Его вопрос застает меня врасплох, и я инстинктивно заворачиваюсь в ткань сильнее, будто бы это могло защитить меня от его жаркого взгляда.

– Я… я просто взяла первое, что попалось, – заикаюсь я, но ложь не убеждает даже меня саму.

Роман делает шаг вперед, его присутствие ошеломляет.

– Без белья? – шепчет он, в его голосе слышатся опасные нотки. Он протягивает руку, его пальцы легко гладят ткань, прикрывающую мою грудь. – Думаешь, кто-то не разглядит контур твоего прекрасного тела, если посмотрит повнимательнее?

Его большие пальцы обводят изгиб моей груди, прикосновение настолько легкое, что у меня идут мурашки по спине и между ног становится тепло и влажно. Я едва могу дышать – не то что ответить. Пространство между нами будто исчезло, комната уменьшилась лишь до него, до нас.

Мой разум в тумане чувственности и желания. Тяжесть его присутствия, его дурманящий запах, приставший к ткани на мне, – все это переполняет меня.

– Я надеваю ее, когда я… – мой голос затихает, слова застревают в горле, когда его большие пальцы проводят по моим соскам, холодный металл его кольца резко контрастирует с теплом его прикосновения, делая их еще тверже.

– Когда ты что, Иден? – спрашивает он требовательно и вместе с тем мягко, будто давая темное обещание. Его губы касаются чувствительной кожи на моей шее, и он прикусывает ее, слегка посасывает; достаточно, чтобы мое тело плавилось от его прикосновений, каждая мысль была о нем. – Покайся мне, милая, – шепчет он, и слова проходят сквозь меня, заставляя колени подгибаться.

– К-когда я хочу… потрогать себя, – наконец признаюсь я, и признание слетает с моих губ, как тайна, которую я хранила слишком долго. Его губы изгибаются в улыбке победителя, будто он только что выиграл какую-то неизвестную мне игру.

– Нет нужды трогать себя, красавица, – шепчет он, покусывая мочку моего уха, посылая разряды удовольствия сквозь меня. – Не тогда, когда я рядом, – его слова – это приказ, обещание.

Губы Романа в дюйме от моей кожи, тепло его дыхания остается, когда он слегка отстраняется, его взгляд пылкий и упорный. Стук сердца отдается у меня в ушах. Каждое прикосновение его кольца ощущается как клеймо, означающее, что я принадлежу ему.

– Роман, – начинаю я, но мой голос слаб, дыхание сбивается.

– Продолжай повторять мое имя, Иден, – шепчет он, его тон одновременно требовательный и отчаянный, будто ему так же необходимо услышать это, как мне – сказать. Его пальцы возятся с пуговицами рубашки, каждая расстегивается мучительно медленно. – Шепчи его, кричи. Просто дай мне услышать свой прекрасный голос. Он никогда не надоест мне.

От его слов по спине бегут мурашки, и я почти поддаюсь, почти позволяю последней пуговице расстегнуться, когда внезапное желание разобраться заставляет меня сжать его руку, останавливая. Я смотрю ему в глаза, пытаясь найти Романа, которого, как я думала, я знала, под обжигающим желанием, туманящим его взгляд.

– Мой отец… – эти слова – жестокое напоминание о перевернутом мире, который ждет нас снаружи.

– Хочет, чтобы я доказал, что ты нетронута, чиста, – Роман выплевывает эти слова, будто оно жжет его язык. – Он уверен, если у тебя… потечет кровь… во время какого-то извращенческого ритуала, то это будет значить, что ты еще не запятнана грехом.

– Но я не… – признаюсь я, мой голос дрожит.

– Я знаю, – говорит Роман сквозь сжатые зубы, едва сдерживая гнев. – Но он верит, что если у тебя пойдет кровь во время… Я даже не знаю… ритуала или какого-то наказания, может быть? Это докажет ему, что ты невинна, что ты все еще… чиста в его извращенном понятии.

От этой мысли мне становится противно, тяжесть того, на что он намекает, сдавливает мне грудь. Пальцы Романа висят над последней пуговицей, его кольцо холодит кожу. Несмотря на то что напряжение между нами усиливается, он не собирается снимать кольцо, и ужасающее понимание приходит ко мне.

– Тогда сделай так, чтобы кровь пошла, Роман, – говорю я, в моем голосе сталь, хотя от страха сжимает горло.

Он останавливается, ищет мой взгляд, любой знак того, что я не имела в виду того, что сказала. Секунды тянутся, и я могу видеть боль в его глазах, отчаянное нежелание вредить мне, пусть он и попался в сеть ненормальных требований моего отца.

– Иден… – его голос надламывается, но я остаюсь твердой, зная, что все, что произойдет, повлияет не только на нас двоих.

Я выдерживаю его взгляд не моргая, слова висят между нами как вызов, просьба, капитуляция – все вместе. Решение за ним, и комната будто затаила дыхание, ожидая, что произойдет.

– Или я выхожу отсюда, чтобы встретиться с Зои и Лукой…

Прежде чем я успеваю закончить, его губы накрывают мои, прерывая угрозу настолько яростным поцелуем, что у меня сбивается дыхание. Последняя пуговица на моей рубашке поддается его силе, и ткань соскальзывает на пол, забытая. Закинув мои руки себе на шею, он поднимает меня на стол за петли на джинсах, прижимая меня к себе; его твердый член давит на мое бедро, посылая дрожь желания по всему телу.

Когда его рука движется к кольцу, символу всего, за что он пытается держаться, я вновь прижимаю его руку к столу, не позволяя, чтобы этот момент был запятнан виной.

– Не…

– Отпусти, – шипит он, в его глазах пылает огонь. – И надень на себя, – закипает он, крепче сжимая мой подбородок. – Я хочу, чтобы моя преданность тебе была равна моей преданности Господу, Иден, – шепчет Роман, его голос дрожит от нескрываемых эмоций. Он освобождает палец от кольца и поднимает его перед моей протянутой рукой. – Я буду целовать землю, по которой ты ходишь, Иден Фолкнер, пока ты сможешь удерживать демонов, идущих за мной следом, – шепчет он, его дыхание обжигает мою кожу. – Ты уверена, что выдержишь? – спрашивает он, встречаясь взглядом со мной, разыскивая хоть толику сомнения.

– Надевай проклятое кольцо, Роман, – резко говорю я, наклоняясь, пока наши лица не оказываются напротив.

Без колебаний он надевает кольцо мне на палец, оно ощущается чужим, тяжелым и все же правильным. Быстрым движением он разворачивает меня, пока я не прижимаюсь спиной к его груди, и наклоняет меня над столом. Одним движением он стягивает с меня штаны, затем крепко берет рукой за волосы.

Роман замирает, пожирая глазами вид перед собой, напряжение ощутимо искрит между нами. Его штаны остаются на нем – символ сдержанности, который едва ли мог его остановить.

– Что ты?..

– Я не буду трахать тебя в доме Господа, – шепчет Роман низким и опасным голосом. – Не своим членом, по крайней мере.

Он тянется к книжному шкафу и обхватывает пальцами мраморную статуэтку Эйфелевой башни с вытянутым гладким основанием.

– Следующий урок, – шепчет он, осматривая длинный конец мраморной статуэтки. – В прошлый раз было шесть дюймов, теперь семь, – он улыбается, его глаза темны от желания. – Всего два дюйма, и ты будешь готова ко мне, – предупреждает он, его слова – мучительное обещание.

Он тянется за небольшой бутылочкой на полке, держит ее так, чтобы я видела – флакон святой воды.

Неторопливо он льет святую воду на фигурку Эйфелевой башне, позволяя ей капать на мой позвоночник. Прохладная жидкость течет между лопаток, по спине, и, наконец, по моим складочкам, где смешивается с теплой влагой; мой клитор пульсирует от предвкушения.

– Вот, – шепчет он, его дыхание согревает мое ухо. – Я тебя благословил, – насмехается он, стягивая с меня белье, обнажая полностью. Его палец нарочито медленно скользит по теплой коже, дразня, его прикосновение – одновременно обещание и угроза.

– Хотя это было необязательно, да? – шепчет он, касаясь гладким концом фигурки моих складочек, дразня основанием у входа.

– Какое там у тебя стоп-слово, мой ангел? – спрашивает он; мой лоб прижат к столу.

Я кусаю себя за щеку, подавляя смешок.

– Покайтесь, отец, – усмехаюсь я, изогнувшись, чтобы видеть его, его рука все еще в моих волосах. – Это мое стоп-слово.

Мягкий вздох срывается с его губ, смесь веселья и чего-то более темного, первобытного:

– Нам придется немало каяться после этого.

Неторопливо он входит концом Эйфелевой башни в меня, я издаю стон, и звук многократно отражается в пустой комнате. Роман сжимает волосы сильнее, тянет на себя, входя глубже, гладкий мрамор растягивает меня так, что поджимаются пальцы. Мое тело выгибается, грудь вжимается в холодное дерево, пока я собираюсь с духом, чувствуя, как тяжесть фигурки заполняет меня дюйм за дюймом.

Я резко вздыхаю, смесь удовольствия и боли посылает взрывные волны сквозь мое тело. Все семь дюймов уже внутри, и Роман останавливается, давая мне почувствовать каждый дюйм, прежде чем медленно начинает вытаскивать его назад.

– Хорошая девочка, – шепчет Роман, его голос полон удовлетворения, когда он видит, как я извиваюсь под ним. – Теперь переходим к интересному.

Он вталкивает статуэтку обратно с силой, которая заставляет меня закричать, мои руки сжимают края стола так, будто от этого зависит моя жизнь. Роман не сдерживается, быстрыми и уверенными движениями погружает ее в меня с интенсивностью, которая заставляет голову кружиться, мое тело где-то между раем и адом.

– Роман, – я хватаю ртом воздух, имя срывается с губ как молитва, тело трепещет от каждого толчка.

– Вот так, мой ангел, – рычит он, свободной рукой зажимая мой рот, заглушая стоны, и не снижает темп. – Бери. Бери все.

Звук мрамора, двигающегося туда-сюда, скользкого от моего возбуждения, заполняет комнату, чувства переполняют меня, когда Роман доводит меня до безумия, толкая к пределу того, что я могу перенести.

– Покайтесь, – шепчу я в его ладонь, мой голос не громче вздоха.

– Не сейчас, – шипит он, его ладонь перемещается от моего рта к горлу, сжимая так, что я вижу звезды. – Не раньше, чем ты станешь кричать мое имя.

Его рука на мой шее, фигурка Эйфеливой башни, заполняющая меня полностью, и огромная сила его толчков – всего этого слишком много. В глазах все расплывается, комната крутится, когда удовольствие и боль переплетаются, затягивая меня, пока я не теряюсь в них; мое тело извивается в его руках.

– Роман! – кричу я, слово вырывается из моего горла, когда на меня обрушивается оргазм и тело содрогается от его силы, слезы текут по лицу, когда я совершенно отдаюсь ему.

– Хорошая девочка, – шепчет он, в его голосе хрипотца от его собственного едва сдерживаемого желания. Он замедляется, вытаскивая фигурку из меня дюйм за дюймом. Он оставляет меня жаждущей, опустошенной и все же настолько удовлетворенной, что я едва могу дышать.

Роман отпускает мою шею, и я падаю вперед, полностью вымотанная, каждая мышца дрожит от силы того, что только что произошло. Мгновение он наслаждается своей работой, его рука поглаживает меня по позвоночнику почти благоговейным жестом.

– Мы еще не закончили, мой ангел, – шепчет он, его голос – обещание большего, когда он поднимает меня со стола и разворачивает лицом к себе.

Глаза Романа темнеют, когда он смотрит на меня, вызов в моих глазах побуждает его зайти дальше. Без предупреждения он вталкивает статуэтку обратно в меня с силой, которая вызывает взрыв удовольствия в низу моего живота. Я кричу, звук эхом разносится по комнате, мои руки сжимают стол, в то время как Эйфелева башня движется во мне, становясь более скользкой с каждым толчком. Стол качается подо мной от этой силы, дерево скрипит, а темп Романа ускоряется, его собственные вздохи смешиваются с моими в нагретом воздухе.

– Иден, – шепчет он, его голос груб и полон чего-то первобытного. – Господи, какая красивая киска.

Он размыкает пальцами мои губы, и без колебаний я кусаю их достаточно сильно, чтобы пошла кровь. Металлический вкус растекается по моему языку, и вид его крови на моих губах сводит его с ума.

Хватка Романа усиливается, и он сильнее входит статуэткой в меня, уложив на спину одним легким движением. Мои ноги закинуты ему на плечи, и, пока он удерживает Эйфелеву башню на месте, я чувствую его всем естеством, извиваясь под ним, полностью в его власти.

Распростертая на его столе, я смотрю на него с вызовом во взгляде, мой язык медленно слизывает кровь с губ. Этот вид разжигает в нем что-то темное, и он бросает взгляд на свой укушенный палец, потом на меня, в выражении его лица желание смешивается с чем-то первобытным.

– Хочешь играть грязно? – спрашивает он, его низкий рык вызывает у меня мурашки. Я подношу руки к груди, прикасаюсь к соскам, слегка выгибая спину и прижимаясь к столу так, что его глаза голодно сощуриваются.

Глаза Романа темны от решимости, первобытной силы, которая посылает мурашки по спине. Он не колеблется. Удерживая мои ноги на своих плечах, он толкает статуэтку в меня с силой, которая выбивает воздух из легких, я выгибаюсь, приподнимаясь со стола. Этот угол с поднятыми ногами приносит новое, усиленное удовольствие, столь же нестерпимое, сколь и упоительное. В моих глазах все плывет от слез, когда смесь боли и удовольствия поглощает меня, а мое тело дрожит, неумолимо удерживаемое им.

– Трогай себя, – приказывает Роман резким голосом. – Трогай себя, пока я тебя трахаю.

Моя рука подрагивает, когда я подношу ее к клитору, пальцы едва касаются чувствительной точки, маленькие круги, которые я вырисовываю вокруг нее, посылают разряды наслаждения по моему телу. Боль становится острее, с каждым толчком я все ближе к грани, мои крики эхом отдаются от стен маленького кабинета. Свободной рукой Роман вцепляется в мои бедра, продолжая входить в меня статуэткой, каждое движение приближает меня к финалу.

– Роман… – резко вдыхаю я, мой голос стихает, а оргазм становится ближе – неостановимая сила, рождающаяся в низу моего живота.

– Кончи для меня, мой ангел, – резко говорит Роман, не оставляя места для сопротивления.

Приказ ломает что-то во мне, и я издаю крик, а оргазм обрушивается на меня как приливная волна. Мои мышцы сжимаются вокруг статуэтки, и влага покрывает ее, слезы струятся по моему лицу от чистой силы. Рука Романа замирает, он смотрит мне в глаза и быстро вытаскивает Эйфелеву башню, мы оба смотрим на следы крови, оскверняющие ее поверхность.

Без единого слова он подносит статуэтку к своим губам, слизывая мою кровь и свидетельство моего оргазма, не отводя глаз от меня. От этого вида мурашки идут по коже, но обдумывать происходящее нет времени: Роман бросает Эйфелеву башню на стол и падает на колени между моих ног. Его руки тянут меня вперед, пока я не оказываюсь на краю стола; его хватка жесткая, но не болезненная.

– Роман, что ты делаешь? – шепчу я, мой голос еще подрагивает после оргазма.

– Привожу тебя в порядок, – шепчет он, его голос мягок, но настойчив. – Я же сказал, если ты будешь хорошей, я тебя награжу.

Он покрывает поцелуями внутреннюю сторону моих бедер, теперь его прикосновения нежны – резкий контраст с недавней жесткостью. Его язык медленно рисует дорожку по моим складочкам, слизывая влагу и кровь. Мои руки запутываются в его волосах, притягивая его ближе, пока его язык творит чудеса. Нежность его прикосновений почти невозможно вытерпеть после грубости того, что было раньше.

Роман не останавливается, пока не очищает каждый мой дюйм, его рот тепло и нежно прикасается к чувствительной коже. Когда он наконец встает, я тяжело дышу, мои ноги подрагивают от не прошедшего до конца наслаждения. На его нижней губе остается немного крови, и прежде, чем он успевает заговорить, я притягиваю его к себе и начисто слизываю ее, мой язык очерчивает контур его губ.

Он отвечает тут же, захватывая мои губы поцелуем настолько же отчаянным, насколько и всепоглощающим. Наша кровь смешивается – яркое напоминание о жестоком наслаждении, которое мы только что разделили. Я обнимаю ногами его талию, притягивая его к себе, нуждаясь в его тяжести, пока успокаиваюсь после оргазма.

Мы целуемся, пока хватает воздуха, потом я отстраняюсь, мой взгляд притягивает окровавленное распятие на столе.

– Этого будет достаточно, чтобы убедить его? – спрашиваю я почти шепотом.

– Понятия не имею, – шепчет он, и неопределенность тяжело повисает между нами.

Роман мрачнеет, глядя на вспыхнувший экран моего телефона, на котором всплывают сообщения от Зои и Луки, разрушая мгновение спокойствия, окутывающего нас. Он сильнее сжимает мое бедро и медленно покачивает головой.

Его пальцы скользят по моему телефону, он прищуривается, с низким рыком удаляя сообщения от Луки.

– Но что я знаю, так это то, что этот говнюк Лука ходит по тонкому льду. Но, к несчастью, он может быть нам полезен.

– И как же? – спрашиваю я, наклоняясь ближе, мой нос касается его, пока жду ответа.

– Твоему отцу будет трудно поверить, что мы в отношениях, если ты будешь встречаться с Лукой, – шепчет он, усаживая меня обратно на стол. Его руки движутся с удивительной нежностью, когда он помогает мне надеть рубашку и осторожно застегивает ее на груди.

– Я не встречаюсь с Лукой…

– Я знаю. В ином случае я бы убил его, – говорит Роман почти буднично, прежде чем встречается взглядом со мной, на его лице появляется понимание. – Это беспокоит тебя? – спрашивает он, смягчившись, его ладони лежат на моих бедрах. – Потому что я серьезно.

– Я знаю, – шепчу я, отведя его волосы. – Твоя тьма не пугает меня, Роман. Тени окружали меня всю жизнь – мой отец, эта вывернутая наизнанку церковь. Я научилась жить с этим, даже находить с этом утешение. Поэтому я не подпускала Луку слишком близко. Я знала, что ты так отреагируешь, и честно? Я приняла это. Ты не единственный, кто готов пройти по границе между светом и тьмой.

Глаза Романа сужаются, гнев и что-то более глубокое блестит в них. Он сильнее сжимает мои бедра.

– Он прикасался к тебе? – его низкий голос полон опасности.

– Мы целовались, – бормочу я, чувствуя, как напрягаются его пальцы. – Но чтобы тебе стало легче, – продолжаю я, надевая его кольцо обратно на свой палец, – он никогда не получит этого.

Не давая ему времени ответить, я беру его за плечо и толкаю в офисное кресло; он явно приходит в замешательство, когда я отворачиваюсь. Я дотягиваюсь до его телефона на столе, снова стягивая рубашку через голову, прежде чем оседлать его бедра, прижавшись спиной к груди. Я кладу его руки себе на грудь, побуждая сжать ее покрепче.

– Иден…

– Тихо, Роман, – шепчу я, открывая камеру на его телефоне, мое тело прикрывает его лицо от объектива.

Я делаю несколько фото, запечатлевая, как властно держат меня его руки, наши лица скрыты, но интимность момента ясна.

Повернувшись к нему лицом, я вновь надеваю рубашку, перекидываю ноги через его бедра, пока он держит меня, его лицо выражает одновременно раздражение и что-то еще – что-то почти нежное. Я показываю ему фото, и, к моему удивлению, на его щеках появляется легкий румянец.

– Чтобы воспоминания остались подольше, – шепчу я.

Я засовываю телефон ему в карман, моя рука проводит по все еще твердому члену, чувствуя его тепло сквозь штаны.

– Мне надоели уроки, Роман, – шиплю я, – в следующий раз я хочу по-настоящему.

Соскользнув с его колен, я поднимаю свои штаны и белье, надеваю их, пока он смотрит. На его лице – замешательство и неверие.

– Куда ты? – спрашивает он, в его голосе слышны нотки чего-то, похожего на отчаяние.

– На романтический ужин, – вздыхаю я, расправляя одежду, позволяя себе окинуть его взглядом напоследок. – Не то, что мы можем сейчас себе позволить, но стоит это изменить, – поддразниваю я, игриво улыбаясь.

– Что? Пойти на свидание? – спрашивает он, подозрительно щурясь. – Священники не ходят на свидания.

– Да? Что ж, полагаю, ты будешь первым, – предупреждаю я, прицельно глядя на него. – Или же я трахну Луку.

Его глаза распахиваются от шока, он смотрит на меня с открытым ртом.

– Господь с вами, отец, – поддеваю я с усмешкой, пока иду к двери. – Считайте это платой за то, что влепили мне чертову пощечину.

Я выхожу из комнаты, оставляя его раздумывать над выбором, который ему дала. Что бы он ни сделал дальше, я пойму все, что мне нужно, – сколько в этом плотского, сколько в этом настоящего.

Я иду к машине, сердце колотится в груди. Забравшись внутрь, я быстро пишу Луке и Зои, мои руки трясутся от адреналина.

Когда я собираюсь завести мотор, мой телефон вибрирует от нового сообщения.

«Р: У меня. Завтра вечером. Ну, когда все дети соберут конфеты и лягут спать. Хочешь настоящее свидание? Ладно. Ты едва сможешь ходить в начале ноября».

Мои губы растягиваются в усмешке, когда я открываю календарь на телефоне. Завтра Хэллоуин.

Ночь дьявола.

– Это что еще за хрень? – спрашиваю я, таращась на хэллоуинский костюм, который Зои выбрала мне в «Spirit Halloween».

– О господи, – вздыхает Лука, прикрыв лицо руками, а Эйден перестает покачивать стул Зои, чтобы рассмотреть получше комплект, который она держит в руках.

– Это сексуальная монашка, – гордо говорит Зои, поднимая откровенный костюм с ухмылкой, от которой мне хочется провалиться сквозь землю.

– Эйден будет Клайдом, я буду Бонни, и Лука может нарядиться…

– Если ты скажешь про священника, Зои, меня стошнит, – прерывает Лука, его рука лежит на моем бедре. Я впиваюсь ногтями в ладонь, борясь с желанием стряхнуть ее.

Слова Романа раздаются в моей голове. Надо притвориться, что у нас с Лукой намечается что-то серьезное, и это отведет от меня подозрения отца.

Я слегка сжимаю руку Луки, игнорируя вибрацию телефона: наверняка еще сообщения от Романа. После вчерашнего я выглянула в окно перед сном и увидела 4Runner Романа, припаркованный снаружи, как он и обещал. Я не могу избавиться от чувства безопасности, которое дает мне его присутствие, как бы я ни пыталась убедить себя в обратном.

– Итак, где ты сегодня по мнению своих родителей? – спрашивает Зои, пока позади, ее мать смеется над повтором «Друзей».

Роман позвонил прошлой ночью, чтобы объяснить связь Сета с моим отцом, рисуя его еще большим чудовищем, чем я могла бы представить. Когда Зои сказала, что остается сегодня с мамой, я ухватилась за шанс побыть вдали от дома.

– Вообще-то, – ухмыляется Эйден, – он думает, что мы собираем сладости с Лукой.

На это Зои морщит нос.

– Что, правда собираем сладости? В нашем возрасте? – смеется она, осматривая нас.

– Он думает, что мы их раздаем, – прибавляет Эйден, но его голос стихает, и я улавливаю тревогу в его глазах. От упоминания о моем отце сводит живот. Дело не только во лжи, которую мы говорим ему – дело во мраке, которым пронизано каждое взаимодействие с ним.

Зои, не замечая висящей над нами тяжести, только усмехается шире:

– Что ж, настала ночь, чтобы забыть обо все этом, правильно? Давайте наконец просто побудем веселыми и глупыми.

Веселыми. Глупыми. Я даже не помню, каково это. Но этим вечером я должна притвориться. Я должна надеть этот смехотворный костюм, пить дешевые коктейли и смеяться над тупыми шутками. Я должна вести себя так, будто ладонь Луки на моем бедре не вызывает у меня отвращения, потому что это роль, которую я играю сегодня.

Я изображаю улыбку и забираю костюм у Зои, держа его перед собой:

– Ты чудовищна, знаешь?

Зои смеется, перекинув волосы через плечо:

– Потом скажешь спасибо, когда все парни на вечеринке будут пускать на тебя слюни.

– Ага, – шепчу я, хотя мысль о том, что кто-то, кроме Романа, посмотрит на меня так, вызывает тошноту. Я еще раз незаметно бросаю взгляд на телефон, оповещения от Романа накапливаются. Но я не могу заняться этим сейчас.

Лука наклоняется ближе, его дыхание согревает мою щеку.

– На тебя точно будут засматриваться, – шепчет он, и его рука скользит немного выше по моему бедру. Этот жест должен заставить меня почувствовать что-то – хоть что-нибудь – но он лишь напоминает мне, насколько иными были прикосновения Романа.

Я немного отодвигаюсь, притворяясь, что тянусь за телефоном.

– Надо сказать моей маме, что мы скоро выходим, – лгу я, чтобы получить повод снять напряжение, растущее в комнате. Внимание Луки становится удушающим, и я не хочу разбираться с этим сейчас.

Зои в блаженном неведении просто кивает:

– Ага, но нам выходить через десять минут. Не хочу упустить хорошую выпивку, потому что ее всю разобрали.

Отвернувшись, чтобы «написать» маме, я не могу не посмотреть на все еще висящие уведомления. Роман, как я и ожидала. Но вместо того чтобы открыть их, я сую телефон обратно в карман. Сегодня я буду играть роль, которую выбрала для меня Зои. Я буду сексуальной монашкой, беспечным подростком на хэллоуиновской вечеринке.

Но огромная тень Романа нависает надо всем, что я делаю, и я не могу отделаться от мысли о том, что эта ночь будет какой угодно, только не нормальной.

Я закрываю глаза и считаю до десяти, отдергивая руку, когда пальцы Луки касаются моих шрамов.

– Извини, – инстинктивно отвечаю я, вглядываясь в его удрученное лицо. – Я все еще привыкаю к… прикосновениям.

Твоим прикосновениям. Я все еще привыкаю к твоим прикосновениям.

– Все в порядке, Иден, – шепчет он, легонько толкая меня в бок в качестве поддержки, но легкая дрожь в его голосе выдает его боль. От этого мне хочется дотянуться и загладить вину. Но я просто не могу. Не сейчас.

– Итак, если мы не раздаем сладости, то что же мы делаем? – спрашивает Эйден, в его тоне смешиваются любопытство и опаска.

Лука ухмыляется, в его глазах загорается лукавый огонек, когда он лезет в свой рюкзак и достает две большие фляги. Их вид наполняет комнату неожиданным напряжением, напоминая, что мы больше не дети, что сегодня мы шагнем во что-то более темное, что-то более опасное.

– Мы идем на вечеринку, – говорит он, его голос полон возбуждения. – И мы делаем это стильно.

Зои одобрительно восклицает, беря флягу из руки Луки, ее энтузиазм заражает, но абсолютно не сочетается с напряжением, повисшим в этой комнате.

– Наконец-то веселье! – произносит она, уже откручивая крышку и делая большой глоток.

Но я не могу избавиться от тревоги, появившейся в груди. Вечеринка, костюмы, алкоголь – все это выглядит как отвлекающий маневр, попытка забыть обо всем, что лежит на моих плечах. Но Роман не выходит у меня из головы, и я знаю, что он бы не одобрил все это. Ни выпивку, ни вечеринку, и точно не то, как ладонь Луки все время находит мое бедро.

Я выдавливаю улыбку, когда Лука передает мне вторую флягу, металл в моей руке ощущается холодным и тяжелым.

– Что там? – спрашиваю я, откручивая крышку и осторожно нюхая.

– Что-то достаточно крепкое, чтобы ты забыла обо всем, – подмигивает Лука, тон его вроде бы игрив, но что-то темное скрыто за его словами.

Забыть обо всем. Если бы это было так просто.

– Тогда за то, чтобы забывать, – говорю я, подняв флягу в издевательском тосте, прежде чем сделать небольшой глоток. Жидкость прожигает себе путь вниз по горлу, и я пытаюсь не замечать, как сердце пропускает удар от вкуса неповиновения.

Эйден смотрит на меня, обеспокоенность поблескивает в его глазах, но он ничего не говорит. Он всегда был тем, кто присматривает за мной, кто беспокоится, когда я делаю что-то нехарактерное. Но сегодня он не замечает – может быть, ему нужен этот побег точно так же, как и мне.

– Давай, – говорит Зои с ухмылкой, дергая меня за руку. – Давай уже выйдем, пока твоя мама не решила позвонить и проверить нас.

Я киваю, пряча телефон обратно в карман, надеясь, что сообщения от Романа не всплывут, пока Лука или Эйден смотрят.

– Да, пойдем, – говорю я, мой голос тверже, чем я себя ощущаю.

Когда мы выходим, я не могу не оглянуться на дом, в животе завязывается узел. Фляга в моей руке ощущается тяжелее с каждым шагом, ночь впереди обещает больше, чем просто обычную хэллоуиновскую вечеринку. Эта ночь может изменить все – так или иначе.

Торопливо собираю пиратский костюм для Луки и втискиваюсь в непристойный костюм монашки, который принесла Зои. Холодный воздух обжигает мою обнаженную кожу. Тонкая белая ткань едва прикрывает бедра, и белые колготки в сетку мало помогают согреться. Мои волосы завиты, на макушке – белая вуаль, а губы накрашены насыщенно-красной помадой в тон распятию на моей шее. Взгляд Луки останавливается на моем теле, и я чувствую, как теплеют щеки.

– Ой, перестань, Иден, ты секси, – улыбается Зои. Ее короткое черное каре и белая рубашка – самые скромные части наряда. Бюстгальтер с пуш-апом подчеркивает и без того идеальную фигуру, а рваные черные джинсы привлекают внимание к ее изгибам.

– Можешь ли ты представить, что было бы, если бы отец увидел меня в этом? – говорю я, поймав взгляд Эйдена, когда он, наконец, посмотрел в мою сторону.

– Думаю, он бы тебя убил, а потом бы убил меня за то, что позволил тебе это надеть, – вздыхает Эйден, костюм делает его похожим на молодого мафиози. Зои потрясающе уложила его волосы.

– Он не будет кричать на тебя, пока я здесь, – гордо говорит Лука, все еще не подозревая о силе гнева моего отца.

Мы добираемся до нужного места, громкая музыка уже сотрясает все соседство. Высокая заостренная крыша храма виднеется всего в паре кварталов отсюда. Газон перед домом покрыт людьми, сжимающими красные пластиковые стаканчики, некоторые из них уже были разбросаны по траве.

– И это весело? – спрашиваю я, когда меня накрывает волна запаха алкоголя и необдуманных решений.

– Так должна выглядеть нормальная жизнь, Иден, – восторженно говорит Зои, беря меня под руку. – Одна ночь, чтобы представить, будто наши родители не религиозные фанатики.

Она смеется и соскальзывает с заднего сидения. Мой телефон, засунутый в лифчик, снова вибрирует, но я игнорирую его.

Эйден и Зои уже идут к газону, желая присоединиться к хаосу.

– Кстати, чей это дом? – спрашиваю я Луку, который еще сидит на месте водителя.

– Одного из моих приятелей по учебе. Он не закончил прошлый семестр и теперь ходит в училище здесь. Его родители на отдыхе, так что он один в доме.

Я смотрю, как кто-то блюет, перегнувшись через перила крыльца, и поднимаю бровь.

– Определенно, они сделали правильный выбор, – говорю я с сарказмом, экран моего телефона снова вспыхивает.

– Ты сегодня популярна, – улыбается Лука, но мое сердце уходит в пятки, когда я вижу три пропущенных от Романа. Это нехорошо.

Мой палец зависает над экраном, желание перезвонить гложет меня, но вместо этого я засовываю телефон под бедро и через силу улыбаюсь Луке.

– Это просто мама, – лгу я, засовывая телефон под бедро. – Она пьяна, – добавляю я с вымученной улыбкой, но глаза Луки не отрываются от моих губ. – Ну что, готов…

Не успеваю я закончить, как Лука вдруг наклоняется через центральный подлокотник, берет ладонями мое лицо и целует. У него теплые губы, но помада смазывается, и я инстинктивно отшатываюсь, прикрывая рот рукой:

– Лука, прости, я просто…

– Что мы здесь делаем, Иден? – прерывает он, едва сдерживая раздражение. Он продолжает смотреть вперед, не на меня.

– Что?..

– Ты тащишь меня с собой, чтобы провести время с твоими родителями и друзьями, но каждый раз, когда мы одни, ты ведешь себя так, будто тебе противны мои прикосновения.

– Я уже объясняла тебе, Лука. Много ненормального произошло со мной в университете, и я до сих пор пытаюсь с этим разобраться…

– Уверена, что это не связано с одним там священником? – бросает он вызов, имя Романа готово слететь с его губ.

– Лука. Я уже говорила тебе, что то, что случилось между тобой и отцом Брайаром, произошло из-за моего отца, – шепчу я, пытаясь дотянуться и успокоить.

Но он хватает мое запястье, его глаза темнеют от чего-то, похожего на гнев.

– Я посмотрел в твой телефон, пока ты переодевалась, Иден. Роман Брайар пытался дозвониться до тебя всю ночь. Скажи мне, какого черта ему надо с тобой говорить, если у твоего отца нет причины волноваться? – говорит Лука, сильнее сжимая мое запястье, его голос подрагивает.

– Ты посмотрел в мой телефон? – спрашиваю я, грудь стягивает ужас, и фото, которое я послала Роману, мелькает перед глазами.

– Только то, что на экране, – бормочет Лука, избегая моего взгляда. – Я даже ответил один раз. Он бросил трубку, когда услышал мой голос.

– Что… что он сказал? – спрашиваю я, и черная дыра в моем животе становится больше.

– Сказал твое имя. Потом, когда услышал мой голос, замолчал, – отрезает Лука, его челюсти стиснуты от гнева. – Отец Брайар манипулирует тобой, Иден? Заставляет тебя делать какие-то вещи…

Я не могу позволить ему закончить эту фразу. Не думая, я перелезаю через центральный подлокотник, забираюсь к нему на колени в отчаянной попытке его заткнуть. Ладонями я сжимаю его щеки, моя юбка задирается, не оставляя между нами ничего, кроме колготок в сеточку и кружевного белья.

– Вот чего я хочу, – поспешно шепчу я, мое сердце стремительно бьется. – Отец попросил Романа присматривать за мной. Когда он услышал твой голос, то наверняка подумал, что я делаю что-то, чего не должна, – лгу я, живот сводит от отвращения, когда я чувствую, как у Луки встает подо мной. – Так что теперь Роман наверняка истерит. Он расскажет отцу, что ты взял трубку, и я разберусь с этим потом, – продолжаю я ласково, но твердо. – Так что перестань загоняться и сделай так, чтобы наказание, которое ждет меня дома, стоило того.

Я прижимаюсь губами к его губам, заставляя его замолчать поцелуем, который продолжается дольше, чем хотелось бы. Его руки находят мою талию, притягивая меня ближе, его язык проскальзывает в мой рот, на вкус он как зубная паста с водкой. Он сжимает руки сильнее, оставляя синяки, целуя, пока я не начинаю задыхаться.

– Лука, мне больно, – я бормочу в его губы, но он не останавливается. Его рот приближается к моей груди, и он впивается в нее зубами, заглушая рукой мой крик.

– Думал, тебе нравится пожестче, Иден, – рычит он, в моей груди нарастает паника.

Он и впрямь уже в говно.

Дернув меня на себя, он снова целует меня, но я не могу дышать. Мой бок и моя грудь ноют, и я пытаюсь отстраниться.

Кто-то стучит по его машине, заставляя остановиться, его чрезмерная хватка наконец ослабевает.

– Давай, сестрица!

Он стирает размазанную помаду с моего лица.

– Охрененно сексуально, – бормочет он, сталкивая меня со своих колен, – но недостаточно убедительно.

Я опускаюсь обратно на пассажирское сиденье, глядя на него в неверии, а он хлопает дверью и идет по направлению к Зои и Эйдену.

Трясясь, я пытаюсь понять, что только что случилось. Мои руки шарят в поисках телефона, когда экран наконец загорается. В этот раз я отвечаю быстро, мой голос дрожит.

– Лука, ты, мелкий гов…–

– Роман? – шепчу я, сдерживая рыдания. – Ты дома?

– Иден? – прерывает меня его голос, резкий и обеспокоенный. – Что происходит?

Голос меня подводит, когда я пытаюсь втянуть воздух, но безуспешно.

– Это Лука? Что он сделал? – голос Романа мягок, но напряжен.

– Я попыталась убедить его, как ты сказал, – всхлипываю я, пытаясь говорить. – И он схватил меня, взял рукой за горло.

– Где ты? – голос Романа становится еще напряженнее, музыка на фоне начинает играть громче.

– На какой-то сраной вечеринке, – хлюпаю носом я, глядя на Сент-Майкл за моим плечом. – Я могу дойти к тебе и быть там раньше…

– Нет! – восклицает он, явно паникуя. – Оставайся на месте. Ты в машине?

– В машине Луки, – всхлипываю я. – Но я не знаю, когда он…

– Запри двери, мой ангел. Я заберу тебя, как только разберусь кое с чем, – загадочно и торопливо говорит он.

– Роман, не устраивай сцен с Лукой…

– Я разберусь с ним в другой раз. Сейчас меня волнует только твоя безопасность, – говорит он твердо. – Ты доверяешь мне, Иден?

Его вопрос повисает в воздухе, и я закусываю губу перед тем, как прошептать:

– Да.

– Тогда сиди там, я скоро буду. Тридцать минут. Даже не думай уходить. Ради Бога, Иден, послушай меня.

– Ладно, – лгу я, пытаясь звучать убедительно. – Я не вылезу из этой машины.

Он с облегчением выдыхает перед тем, как прочистить горло.

– Почему ты вообще пошла туда?

– Зои заставила. Она купила этот нелепый костюм, и половина народа уже блюет на газон…

Громкий стук с его стороны прерывает меня.

– Мне надо идти, – резко говорит Роман и бросает трубку.

Экран телефона потухает, оставляя меня наедине с моими мыслями. Прежде чем я успеваю собраться, слышу, как голос брата выкрикивает мое имя, его рука стучит по окну.

Открыв дверь, я встречаюсь с непонимающим взглядом Эйдена:

– Ты какого черта все еще тут? Лука там уже напивается…

Его слова стихают, когда взгляд отмечает мой размазанный макияж и заплаканное лицо.

– Что… Что происходит, Иден? – снова спрашивает он, но на этот раз из моего горла вырывается всхлип:

– Лука… Он…

Эйден не ждет, пока я закончу. Его лицо каменеет, и, повернувшись на каблуках, он идет назад быстрее, чем шел сюда.

Твою мать. Твою мать. Твою мать.

Я выскакиваю из машины и несусь за братом, на ходу пряча телефон. Каблуки мне мешают, но я проталкиваюсь через пьяную толпу, мое сердце колотится в груди. Я врываюсь в дом, расталкивая людей, чтобы попытаться остановить его, но уже поздно.

– Давай вставай, блять! – крик Эйдена разносится по всей гостиной.

Лука развалился на диване, рядом с ним – женщина, ее рука лежит на его плече. Моя помада все еще размазана по его лицу, яркое напоминание о том, что только что случилось. Зои, остановившаяся посреди удара в бир-понге, смотрит на меня в замешательстве.

– В чем дело, Эйден?..

– Я сказал: вставай! – кричит Эйден, хватая Луку за рубашку спереди и поднимая на ноги. – И проси прощения у моей сестры за то, что лапал ее в своей сраной машине, потому что ты слишком ссышь делать такое при мне!

Лука пошатывается, его глаза расширяются от удивления, пока он переводит взгляд с Эйдена на меня.

– Лапал ее? – фыркает он, сбрасывая руки Эйдена. – Это она на меня набросилась. Я хотел поговорить, а она уже через секунду начала тереться о мою ногу…

– Пиздеж, – отрезает Эйден, приблизившись к самому лицу Луки. – Я хотел верить, что все эти слухи о твоем мудацком поведении, ложь, но очевидно, – с издевкой усмехается мой брат, тыльной стороной ладони стирая мою размазанную помаду с лица Луки, – раз ты весь в косметике моей сестры, а она заплакана, то ты ебаный пиздобол.

– Это правда, Лука? – спрашивает какой-то парень из толпы, косясь на меня. – Он что-то сделал с тобо…

– Ой, да не спрашивай, блять, ее, – срывается Лука, его слова невнятны. – Она всего лишь хитрая шлюха, – выплевывает он, указывая на меня пальцем. – И явно любит внимание.

Комната замолкает, все взгляды обращаются ко мне. Эйден и Зои выглядят растерянными, и гнев жжет мне грудь.

Игнорируя шепотки, я делаю шаг к Луке, осторожно отодвигая Эйдена в сторону. Лука встречает мой взгляд, глумливо подняв брови.

– Может быть, я шлюха, – шиплю я, мой голос низок и ядовит. – Может быть, нет. В любом случае…

Я наотмашь бью его по лицу. Звук удара эхом разносится по комнате, и Лука, запнувшись, падает назад на диван.

Эйден и Зои оба смотрят на меня, широко раскрыв глаза, когда комната взрывается криками и свистом. Некоторые парни вытаскивают телефоны, чтобы снимать, но Зои быстро заставляет спрятать их обратно.

Я делаю шаг назад, мое сердце стремительно бьется, гнев еще струится по венам. Я позволяю шуму вечеринки уйти на задний план, когда поворачиваюсь на каблуках и выхожу из дома на автопилоте.

Выйдя наружу, я тут же замерзаю от ночного воздуха и вижу высокую заостренную крышу храма вдали. В голове все кувырком, но одно ясно – мне нужно уйти отсюда.

Я веду маленьким острым камнем по боку машины Луки, проходя мимо, звук скрежета по металлу – маленькая приятная месть. Я не останавливаюсь, чтобы обернуться, и ухожу в ночь, мыслями уже за много миль отсюда.

Кто бы ни создал каблуки, он явно не подумал, как унизительно идти по темному тротуару среди ночи, постоянно одергивая юбку, когда собирающие сладости дети проходят мимо.

Мои ноги горят от каждого шага, но я продолжаю идти, мой телефон выключен, чтобы никто меня не выследил. Зои и Эйден не успели уйти следом, так что первый квартал ощущался как марафон, а теперь последний будто тянется вечность.

Когда я наконец вижу дом Романа, в окнах мерцают свечи, распространяя теплый свет. На въезде припаркованы две машины – его 4Runner и еще одна, которую я не узнаю.

Дверь слегка приоткрыта, что странно, потому что Роман всегда тщательно следит, чтобы она была заперта.

Я тихо вхожу, единственный свет струится от свечей. Роскошный запах еды наполняет воздух, привлекая мой взгляд к обеденному столу, накрытому на двоих; в центре свежие розы, окруженные свечами. Еда стоит на духовке, что-то китайское навынос, если судить по коробкам.

Это для нашего свидания?

Мои губы изгибаются в улыбке, но она тут же исчезает, когда я слышу громкий удар и следом гневный голос Романа:

– Неправильный, блять, ответ, – шипит он; тут же раздается сдавленный стон боли.

Мое сердце бьется быстрее, когда я бесшумно крадусь вперед.

– Давай попробуем еще раз, – голос Романа обещает насилие. – Что, блять, Дэвид Фолкнер знает о нас с Иден? И что я должен знать о Луке, этом говнюке?

Еще один крик разрывает воздух, и я застываю за дверью, готовясь к тому, что сейчас увижу.

Я слегка толкаю дверь и встречаюсь взглядом с Сетом. Ладонь взлетает ко рту, чтобы заглушить крик.

Роман стоит над Сетом, с ножа в его руке капает кровь. Сет валяется на куске брезента, его руки связаны, а рот заклеен, кожа испещрена открытыми ранами.

Господи Иисусе.

Кольцо и крест Романа лежат на столике неподалеку, рядом стоит бокал скотча, но он выглядит нетронутым.

– Я разве разрешал отворачиваться от меня? – срывается Роман, хватая Сета за подбородок и заставляя смотреть на себя. Пока он слишком занят, чтобы меня заметить. – Когда я снова сниму с тебя скотч, тебе лучше рассказать мне все, что знаешь, и в следующий раз, когда я скажу прийти, не хамить мне, блять.

Он срывает скотч с губ Сета, и тот глотает воздух, умоляя меня взглядом.

– Иден, – хрипит Сет сорванным голосом. – Пожалуйста, позови на помощь.

Роман, наконец, замечает меня, его глаза расширяются, когда он видит, во что я одета. Его взгляд следует от моих глаз к отметинам зубов на груди и обратно к размазанному макияжу на лице.

– Почему ты здесь, Сет? – холодно и отстраненно спрашиваю я.

– Отец Брайар ненормальный, пожалуйста, милая Иден…

– Не смей ее так называть, – отрезает Роман, вжимая ногу в грудь Сета, чтобы удержать его. – Ты, ебаная мерзкая свинья.

– Он здесь, – начинает Роман, его голос полон презрения, – чтобы рассказать мне все о твоем отце и этом куске дерьма Луке.

– Я ничего не знаю про парня, – заикается Сет, – и я рассказал все, что знаю про Дэвида. Я расскажу больше, когда узнаю, но, пожалуйста, Иден, убери его от меня!

Ослепленная яростью, я впечатываю шпильку в ладонь Сета и поворачиваю, пока он кричит. Я забираю у Романа нож, и на мгновение он выглядит таким же потрясенным, как я себя чувствую.

– Это за Зои, – шиплю я, проводя тонкую прямую линию по бедру Сета. Он морщится, и я даю ему сильную пощечину.

Роман молча смотрит, как я отхожу от Сета, нож дрожит в моей руке. Я отдаю его Роману, но мое сердце все еще оглушительно стучит, во мне адреналин и пугающая темнота. Та моя сторона, которую я так сильно старалась подавить, – сторона, которая желает контроля, жаждет мести, – вырвалась наружу, разрушая тщательно выстроенный образ, который я так долго поддерживала.

Лезвие ощущалось как продолжение моего гнева, способ вернуть контроль, украденный у меня. После случившегося в университете, после удушающей хватки отца – впервые я ощущала власть. Это опьяняло и ужасало, но я не могла отрицать удовлетворения, которое осталось после.

Но подо всем этим все еще гноится рана, глубинное желание справедливости, возмездия. Я оскорбленная женщина, и ярость, горящая во мне, потухнет еще не скоро. Она требует большего, шепчет, что этого маленького акта насилия недостаточно, чтобы успокоить бурю внутри меня.

Когда я отхожу от Сета, часть меня думает о том, смогу ли я когда-нибудь вернуть эту часть себя обратно в ящик, где прятала ее. Но другая часть – та, что только что попробовала упоение контролем, – не уверена, что хочет этого.

– Делайте с ним что хотите, отец, – шепчу я, наклонившись близко к уху Романа. – Я буду в постели.

Без лишних слов я покидаю комнату, захлопываю за собой дверь и иду в его спальню.

Через тридцать минут ожидания я, наконец, устраиваюсь на кровати Романа, развалившись на чистых простынях, все еще в туфлях, прижимаясь животом к мягкому матрасу. Я скрываю лицо за вуалью, мои бока болят там, где Лука схватил меня слишком сильно. Я включаю телефон и бросаю его на прикроватную тумбу, слушая, как Сет, кряхтя, идет по коридору. Хлопает входная дверь, и я переворачиваюсь на спину, опираясь на локти и разглядывая дверь, когда Роман входит, жадно рассматривая меня в вульгарном костюме. Он поправляет штаны, его взгляд одновременно угрюмый и полный желания.

– Иден, – шепчет он, делая шаг к кровати. – Я сказал тебе подождать там. Я сказал тебе не уходить.

– Я знаю, – с вызовом говорю я, надавливая каблуком на его грудь, не подпуская ближе. – Я не послушалась.

Он ведет рукой по моим чулкам в сеточку и останавливается на бедрах.

– Что за хрень на тебе надета? – спрашивает он. Девственная белизна костюма выглядит комично в этих обстоятельствах.

Я выгибаю бровь, лукавая улыбка играет на моих губах.

– Кое-что, чтобы испытать вашу веру, отец. Думаете, вы достаточно сильны, чтобы устоять? – издеваюсь я, скидывая его руки с бедер и садясь на колени, как сидела бы во время мессы. – Скажите, отец, вы когда-нибудь трахали монашку? – поддразниваю я, оглаживая ладонью его твердый член, чувствуя, как сжимаются его челюсти.

– Что ты творишь со мной, Иден? – бормочет он, действительно пытаясь найти ответ, пока поглаживает ладонями мою задницу. Прижимает меня к себе, пока я не опираюсь на его грудь.

Я смотрю ему в глаза, наблюдая за тем, как его взгляд опускается к моей груди.

– Ты собирался убить Сета? – спрашиваю я, он медленно качает головой.

– Нет, – шепчет он, беря меня за подбородок. – А ты?

– Может быть, – мягко признаю я. – Зависит от того, насколько сильно он бы меня разозлил.

Большой и указательный пальцы Романа скользят от моего подбородка по шее, пока не останавливаются на следе укуса, который Лука оставил на моей груди.

– Это он сделал? – спрашивает Роман, его голос полон сдерживаемой ярости.

– Он схватил меня, – шепчу я, проводя руками Романа по своим бокам. – Впивался пальцами в кожу, пока целовал. Потом он укусил меня. Я позвонила тебе сразу после.

– Ложись.

– Роман…

– Ложись, Иден, прежде чем я выйду из этого дома и разорву его на части. Просто ложись и позволь мне прикоснуться к тебе.

Подчиняясь его приказу, я падаю спиной на матрас, наблюдая, как Роман медленно расстегивает рубашку, каждое движение пальцев демонстративно приближает его к концу.

– Сегодня, Иден, другой мужчина прикоснулся к тебе, – шепчет Роман, рассматривая мой костюм. – Другой мужчина познал тебя, – добавляет он, вытягивая ремень и расстегивая ширинку. Он берет один из стульев, стоявший в углу, ставит его посреди комнаты и садится. Очертания его члена проступают сквозь белье; я восхищенно разглядываю его великолепное тело. – Сними одежду, – требует он, указывая на место перед собой. – Сейчас.

Я колеблюсь, но сила его взгляда не оставляет места для сомнений. Медленно я соскальзываю с кровати и встаю перед ним, пальцы тянутся к вуали на моей голове. Я стягиваю ее и даю упасть на пол, чувствуя странную смесь уязвимости и силы под его взглядом.

Затем я тянусь к чулкам в сетку, нарочито медленно снимая их, наслаждаясь тем, как его глаза темнеют с каждым обнаженным дюймом кожи. Тонкое платье спадает последним, соскальзывая с плеч, и ложится у ног, не оставляя на мне ничего, кроме кружевного белья.

Дыхание Романа замирает, его глаза исследуют мое тело, замечая каждый изгиб, каждый дюйм обнаженной кожи. В его взгляде есть что-то собственническое, что-то, что заставляет мое сердце биться быстрее от страха и предвкушения.

– Повернись, – приказывает он низким и требовательным голосом.

Я подчиняюсь, поворачиваясь спиной, чувствуя на себе тяжесть его взгляда. Мгновение царит тишина, затем я чувствую его руки на талии, теплые и уверенные, укладывающие меня обратно на кровать. Он прижимает меня к матрасу, наклоняется, согревая дыханием ухо.

– Сегодня, Иден, – шепчет он, – ты моя.

Его руки движутся благоговейно и жадно, когда он исследует мое тело, пальцами повторяя линию позвоночника, изгибы бедер. Каждое прикосновение разжигает во мне огонь, напоминая, что сейчас я принадлежу ему и только ему.

Я чувствую нарастающее напряжение между нами, волнение, висящее в воздухе.

– Ты доверяешь мне, Иден? – шепчет он, его губы легко касаются моего плеча.

– Да, – выдыхаю я, мой голос дрожит от серьезности момента.

– Хорошо, – отвечает он, одновременно обещая и предупреждая. – Потому что сегодня я покажу, насколько много ты значишь для меня.

Его руки сжимают мои бедра, располагая меня там, где он хочет, его прикосновения властны и непреклонны. Теперь нет пути назад. Нет места сомнениям. Только мы вдвоем, затерянные в пылу момента, весь остальной мир забыт.

Он не торопится, наслаждается каждым дюймом, каждым вздохом и стоном, срывающимся с моих губ. Когда напряжение между нами достигает высшей точки, я понимаю, что все это больше, чем плотское желание – это власть, контроль и связь, неоспоримо соединяющая нас.

– Посмотри на меня, Иден, – шепчет он, и я поворачиваю голову, чтобы встретиться с ним взглядом, напряженным и сосредоточенным, полным чего-то опасно близкого к поклонению. – Что бы ни случилось, – говорит он низко и ровно, – помни, что ты принадлежишь мне.

Я соскальзываю с кровати, свесив ноги с нее, глядя на Романа. Адреналин наполняет вены.

– Что ты сделаешь со мной, Роман? – спрашиваю я, от нервов мурашки идут по коже.

– Я трахну тебя, Иден, – говорит он, его взгляд напряжен. – И ты насладишься этим как хорошая, мать его, девочка.

Кивая, он подманивает меня ближе:

– Теперь иди сюда, мой ангел.

Мои каблуки стучат по полу, когда я осторожно приближаюсь, моя прежняя смелость тает.

– А Сет? – спрашиваю я, находясь теперь всего в паре дюймов от него.

– Он ничего не скажет, милая. А теперь покажи мне все.

Тяжело сглотнув, я сосредотачиваюсь на уверенном взгляде Романа и его пальце без кольца. Я поднимаю ногу, ставлю каблук на его бедро и медленно сбрасываю туфлю, стаскивая чулок перед тем, как перейти к другой ноге. Я повторяю то же самое, поворачиваясь и наклоняясь, чтобы снять второй чулок и белье одним плавным движением, открывая Роману вид, чтобы он испытал свою стойкость. Когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, его рука уже сжимает член сквозь белье, он пожирает меня взглядом.

– Мне продолжать, отец? – спрашиваю я, мои слова источают провокацию.

– Продолжай, Иден, – требует он властно. – Делай так, как я скажу.

Я подаюсь ближе.

– А по-моему, Роман, твой член упирается в боксеры, и ты отчаянно желаешь войти им в меня. Так что, Роман, кто на самом деле контролирует…

Он прерывает меня, схватив и бросив на кровать, шлепает по заднице. Я вздыхаю, чувствуя боль и облегчение, когда он расстегивает мой лифчик, наконец освобождая ноющую грудь. Его руки удивительно нежно берут меня за бока, избегая синяков, прежде чем перевернуть меня на спину. Он сбрасывает с себя белье, пожирает меня взглядом, как будто бы я была пиршеством, устроенным лишь для него.

Его пальцы проскальзывают между моих ног, я уже влажная от желания. Он прикрывает мой рот, вталкивая два пальца глубоко в меня. Сила его толчков заставляет мою грудь подскакивать, и я кусаю его руку, чтобы заглушить стоны, угрожающие сорваться с моих губ, когда он сгибает пальцы внутри меня.

– Тебе нравится принимать меня так, мой ангел? – шепчет он, его голос темный, опьяняющий. – Или ты предпочтешь, чтобы это мой член заполнял тебя? – язвит он, вызывая у меня мурашки.

Он вытаскивает пальцы и подходит к одной из свеч на комоде, огонек мерцает в полумраке.

– Я хотел угостить тебя ужином. Быть настоящим джентльменом, – шепчет он, беря свечу. – Но потом ты появилась в этом, такая разъяренная… Ты заслужила то, что я собираюсь с тобой сделать.

Поставив свечу на прикроватную тумбу, он снова переворачивает меня на живот, звук его сброшенных штанов одновременно волнует и тревожит.

– Подними бедра для меня, ангел, – тихо говорит он, помогая мне встать на локти и колени. – Если ты вскрикнешь, я пролью этот воск тебе на спину и продолжу только сильнее, – предупреждает он, дразняще проводя головкой по моим складочкам.

Он трется ею о мой вход, и из меня вырывается жадный всхлип. Роман поднимает брови, так же удивленный звуком, как и я.

– Ты так хочешь мой член?

– Да, отец, – шепчу я.

Я сжимаю простыни, закусывая губы, чтобы не застонать, когда он начинает входить в меня.

– Три дюйма, – шепчет он, толкаясь бедрами, скользя по влаге, моя киска сжимает его, требует еще. – Шесть, – нажимает он, и от чувства наполненности по телу бегут мурашки.

Черт возьми, сколько еще я выдержу?

Он берет паузу, стонет у моего уха, и этот звук побуждает меня раздвинуть ноги шире.

– Очень хорошо, – хвалит он, нажимая сильнее. – Семь, восемь… – продолжает он, и кажется, что он уже полностью во мне. – Еще один, – шепчет он, я сжимаю зубами простыни. Он делает последний толчок, низ его живота прижимается к моей заднице, когда он целиком входит в меня:

– Чувствуешь, как хорошо в твоей прелестной киске помещается мой…

Неконтролируемый вскрик удовольствия срывается с моих губ. Он останавливается.

Твою мать.

– Я говорил, что будет, если ты закричишь, Иден, – рычит он.

Горячий воск капает мне на позвоночник, и я выгибаю спину, шипя от острого жгучего ощущения. Роман шлепает меня по заднице и с силой толкается бедрами, входя в меня так, что я не могу вдохнуть. Он наматывает мои волосы на кулак, заставляя меня выпрямиться, и берет запястья другой рукой, удерживая их за моей спиной. Его член входит в меня неумолимо, мои ноги почти меня не держат.

Роман рычит, моя влага течет по бедрам, голос превратился в хриплые вздохи:

– Вот так, Иден. Принимай мой член как хорошая девочка. Вот чего хочет Господь: всех грехов, полного повиновения, отдайся удовольствию, которое Он предназначил тебе.

Он отпускает мои волосы, и я падаю вперед, его руки все еще удерживают мои запястья за спиной.

– Роман, – стону я полным отчаянного желания голосом.

– Громче, пусть все услышат.

– Мать твою, Роман, – кричу я, наслаждение усиливается, когда я чувствую его еще глубже в себе.

– Кто трахает тебя, Иден? – спрашивает он, и жар в моем животе становится невыносимым.

– Ты, – выдыхаю я, обернувшись на него, мои волосы липнут к помаде.

– И чья прелестная киска наполнится моей спермой? – рычит он, подрагивание его члена разжигает что-то глубоко во мне.

– Моя, – шиплю я, – блять, моя…

Его сперма наполняет меня, его руки сжимают мои бедра, когда мы оба превращаемся в хаос невнятных стонов. Роман продолжает покачивать бедрами, ослабляя ощущение, пока медленно не выходит из меня, позволяя упасть на спину. Он пожирает глазами эту картину – я раскинулась на его кровати, его сперма медленно вытекает из моего естества.

Роман проводит пальцем по моим складочкам, довольный сделанным, прежде чем сесть на кровати. Его рука двигается ко все еще твердому члену.

– Роман…

– Мы еще не закончили, красавица. Иди ко мне на колени и оседлай меня, – требует он, его голос низкий и властный.

Я подчиняюсь, ползу к нему, оплетаю руками его шею, а он осторожно усаживает меня к себе на колени, вновь вставляя член. Его руки нажимают на мои бедра, заставляя принять его полностью за одно быстрое движение.

– Вот так, ангел, – шепчет он, наши лбы соприкасаются, – теперь продолжай качать бедрами…

Мы оба вздрагиваем, когда звук моего телефона разрезает воздух. Я бросаю взгляд на прикроватную тумбочку и вижу лицо Зои на экране. Роман наклоняется и забирает телефон, не выходя из меня.

– Ответь, – шепчет он. – И говори с ней, пока скачешь на моем члене.

– П-привет… – заикаюсь я, пытаясь сохранять ровный тон, пока Роман двигает мои бедра за меня. Выдержка, которая нужна, чтобы сдержать стон, сводит меня с ума.

– Слава богу, Иден. Эйден и я так волновались. Сраный Лука заблевал весь газон и разрыдался. Где ты?..

– Это Иден, – на фоне невнятно кричит Лука.

Роман сжимает руки, его губы стремятся к моей груди.

– Иден? – голос Луки полон сожаления и замешательства, но я едва могу сосредоточиться на нем, пока Роман обводит языком мой сосок и посасывает нежную кожу.

– М-м-м, – выдавливаю я, мой голос выдает стон.

– О господи, Иден, мне так жаль. Я не знаю, что на меня нашло, когда я трогал тебя так…

Роман кусает меня за сосок, и я вздыхаю, наклоняясь к нему, а мои ноги неудержимо дрожат.

– Продолжай, – шепчет Роман, направляя мои бедра, а потом перемещается к другой груди, массируя рукой ту, что укусил.

– Ты сраный муда-ак, Лука, – шепчу я, любуясь Романом, ведущим языком по моей коже. – Ты мне не нужен.

– Где ты, Иден?..

– Там, где всегда должна была быть, – шепчу я. – Забудь мой номер нахрен.

– Подожди, Иден… – умоляет Лука, но я бросаю трубку и швыряю телефон на пол. Я беру Романа за подбородок, отнимая его от груди, и впиваюсь в его губы жадным поцелуем.

– Ты правда имела это в виду? – спрашивает он между поцелуями. – Ты думаешь, что должна была быть здесь со мной все это время?

Останавливаясь, я прижимаюсь лбом к его лбу, наши дыхания смешиваются.

– Что ты решишь, если я скажу «нет»? – спрашиваю я.

Его голос дрожит:

– Что это… это просто влечение. Никаких чувств.

– А если я скажу «да»?

– Тогда все намного сложнее, чем я мог ожидать.

Я гляжу в его глаза, напряжение между нами ощутимо возрастает:

– Тогда все сложно, Роман, но мне это нравится.

Он не отвечает, только берет в ладони мое лицо и сильно, страстно целует. Я продолжаю двигаться, пока мы оба не содрогаемся от еще одного оргазма.

Вечер переходит в сумерки, Роман заключает меня в объятия, а меня поглощает спокойствие. В его руках я чувствую себя в безопасности, как будто бы здесь всегда было мое место – здесь, где даже Господь улыбнулся нам, узнав, что я наконец нашла свое святилище.

Раскинув руки и потянувшись, я ищу Романа, но мои пальцы натыкаются только на холодную пустую постель рядом. В замешательстве я раскрываю глаза, морщась от боли во всем теле. Страсть прошлой ночи оставила свой след: каждая мышца болит, низ моего живота ноет, будто его вырвали и пришили обратно.

Я тянусь за телефоном, все еще выключенным с прошлой ночи, зная, что меня ждут бесконечные сообщения от брата и Зои. Свет раннего утра проникает в комнату, раскрашивая пространство в мягкие тона, которые напоминают мне о витражах в церкви, пропускающих свет ровно так, как нужно.

Соскользнув с кровати Романа, я слегка морщусь, когда ноги соприкасаются с полом, боль делает каждое движение неуклюжим и мучительным.

Я шарюсь в его ящике, нахожу одну из футболок побольше. Ткань на ощупь оказывается мягкой, успокаивающей, когда я надеваю ее. Его знакомый запах пристал к хлопку – смесь сандала и чего-то темного, что вызывает мурашки.

Толкнув дверь ванной, я нахожу капельки воды от недавно принятого душа, пар, приставший к зеркалу, как воспоминание. Я вытираю запотевшее стекло тыльной стороной ладони, мое отражение становится четким: растрепанное, настоящее, мой макияж смазан от страсти прошлой ночи. Мой взгляд отслеживает бледные следы укусов на шее и то, как спутанные локоны падают мне на плечи. Я выгляжу как женщина, которую взяли без остатка, и эта мысль посылает вспышку тепла по моему телу.

Взглянув вниз, я замечаю новую щетку на стойке вместе с бутылкой геля для лица, который, как я знаю, стоит больше двух моих зарплат. Мой взгляд привлекает записка рядом. Я поднимаю ее, и губы изгибаются в улыбке, когда я читаю знакомые каракули.

Не торопись. У тебя была длинная ночь.

Р.

– О Роман, – шепчу я сама себе, улыбка становится шире, несмотря на боль в сердце. – Не заставляй меня влюбляться и в лучшую часть тебя.

Но когда я стою там, завернувшись в его футболку, окруженная его запахом, его касанием, я не могу не чувствовать, что что-то изменилось. То, что мы разделили прошлой ночью, не было просто влечением. Это была поворотная точка, когда все изменилось. И пусть я пытаюсь это отрицать, отталкивать, я знаю, что граница между нами размылась так, что этого не исправить.

С глубоким вдохом я поворачиваюсь к раковине, брызгая в лицо прохладной водой, смывая последние следы вчерашнего макияжа и оставшиеся сомнения. Но когда я снова смотрю на свое отражение, я вижу в нем что-то новое – девушку, которая увидела другую свою сторону, другую сторону Романа, и не вполне знает, что делать с этим.

Умывшись и почувствовав себя более-менее собой, я выхожу в коридор, насыщенный запах бекона плывет в воздухе. Я не тороплюсь, останавливаясь, чтобы рассмотреть малочисленные фото, которые Роман повесил на стену. Мои пальцы легко скользят по изображению с его армейской частью: его лицо обветрено, покрыто щетиной и грязью. Он широко ухмыляется, закинув руки на шеи рядом стоящих солдат, и все они лучатся дружбой, ощутимой даже через фотографию.

Я перехожу к следующему фото, резко контрастирующему с первым. Оно менее жизнерадостное, более нежное. Прекрасная женщина с короткими волосами, прикрытыми розовой банданой, держит за руки маленького мальчика с иссиня-черными волосами, помогая ему идти. Они оба смеются, их умиротворенные лица говорят о том, что этим моментом следует дорожить.

Я осторожно снимаю фото со стены, неспособная отвести от него взгляд, и иду на кухню.

Роман стоит за плитой, без рубашки, широкой спиной ко мне. Большая кружка кофе стоит на стойке, и на столе накрыт горячий завтрак на двоих. Я не могу не заметить бледные следы своих ногтей на его коже, напоминание о страсти прошлой ночи.

– Доброе утро, ангел, – с улыбкой говорит он, повернувшись ко мне. Его взгляд немедленно падает на рамку в моей руке.

– П-прости, мне просто понравилось фото, – начинаю я, вдруг робея.

– Она была светлой душой, – перебивает он и выключает плиту, прежде чем опереться на стойку. – Ты бы и не подумала, что у нее рак.

– Это… – я начинаю заново, но он заканчивает мысль за меня.

– Моя мама, – мягко говорит он, подходя ко мне.

Он забирает рамку из моих рук, его пальцы задерживаются на изображении, особенно на ее светлой сияющей улыбке.

– Она побеждала рак дважды. Я всегда думал, что она не смогла в третий раз, потому что ее замучил мой отец, – вздыхает он, нахмурив брови, потерявшись в воспоминаниях.

– Это ты? – спрашиваю я, обводя пальцем маленького мальчика на фото.

– Удивлена, что я был таким милым? – дразнит он, ставя рамку на стойку.

Обхватив мою талию, он притягивает меня ближе. Я оплетаю руками его шею, наслаждаясь теплом его тела. Его губы легко касаются моих нежным поцелуем, мягким и ласковым, полным сладости, которой прежде не было между нами.

– Ты скучаешь по ней? – спрашиваю я, касаясь своим лбом его.

– Все время, – признается он едва слышно. – Поэтому я выбрал верить, что рай вообще существует, и поклялся жизнью, что однажды встречу ее там.

В его словах чувствуется уязвимость, возможность заглянуть в сердце Романа Брайара, которого я еще не видела целиком.

– А как ты себя чувствуешь, кстати? – спрашивает он, игривая улыбка изгибает его губы, меняя настроение.

Перемена почти осязаема, и я не могу не улыбнуться в ответ, прекрасно зная, что он имеет в виду.

– Как будто мы подрались, а не потрахались, – признаю я, чувствуя ноющую боль в каждой мышце.

Роман усмехается и сжимает мою задницу, поднимая на стойку. Его руки собственнически пробираются под футболку, которую я одолжила, ощупывая каждый дюйм меня.

– Тебе придется привыкнуть к этому чувству, если ты хочешь продолжать «встречаться» со мной, – шепчет он, хотя его выражение слегка меняется на слове «встречаться».

– Так мы теперь встречаемся? – дразню я. – Ты даже не спрашивал.

– «Встречаться» – это слишком резкое слово, – бормочет он, тяжесть его веры все еще висит на нем. – Но если кто-то еще прикоснется к тебе так, как я, он быстро узнает, есть ли Господь, – рычит он и прижимается губами к моей шее. Я хмурюсь, чувствуя, как холодный металл его кольца касается моей кожи.

– Ты снова надел кольцо, – шепчу я, не скрывая разочарования.

– Ты расстроена, – отвечает он, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, его руки все еще лежат у меня на бедрах.

– Когда ты надеваешь это кольцо, что это значит для тебя? – спрашиваю я, положив руки ему на грудь. – Ты бы мог выйти с ним из дома и все еще держать меня за руку?

Его челюсть напрягается.

– Иден, когда я ношу это кольцо, оно означает мою преданность чему-то большему, чем я. Здесь, в уединении моего дома, я могу попросить о прощении. Но в церкви все, что я чувствую, – это тяжесть осуждения свыше.

– Тогда сними его и не надевай, – бросаю вызов я. – Сними его.

Роман отступает, качая головой.

– Я не могу сделать это, Иден, – вздыхает он, потирая висок. – Я не могу оставить единственное, что заставило меня поверить, будто я заслуживаю что-то, кроме страдания, – молит он, и я складываю руки на груди, пытаясь скрыть боль от его слов.

– Итак, ты и я? Что это значит для тебя? – спрашиваю я, боясь его ответа.

– Ты не грех, Иден, – шепчет он, его голос смягчается. – Ты благословение, которого я никогда не ждал, но которое я не могу отпустить. Но и благословения не приходят без трудностей. Моя преданность Богу не изменилась, но это не значит, что ты менее важна для меня.

Его слова приносят чувство тепла, но я настаиваю:

– Разве невозможно смотреть на связь между нами, как на что-то большее? Может ли она значить больше, чем клятва, которую ты дал?

– В этом и сложность, – шепчет он дрожащим голосом. – Я пытаюсь найти способ почтить и мою веру, и мои чувства к тебе. Пока я ношу это кольцо, оно напоминает мне, что я могу добиться и того, и другого.

Глядя, как разворачивается его внутренняя борьба, я не могу придумать, как утешить его. Я втянула его в это, и теперь он разбирается с последствиями.

Я спрыгиваю со стойки, заключаю его в крепкие объятия и чувствую облегчение, когда он так же крепко обнимает в ответ.

– Сейчас нам не нужно ничего определять, Роман. У тебя есть я, с кольцом или без него. Носи его столько, сколько тебе нужно.

Но что, если он никогда его не снимет?

Что тогда?

Руки Романа обнимают мое лицо, заставляя посмотреть ему в глаза. От интенсивности его взгляда у меня перехватывает дыхание.

– После смерти матери я не чувствовал, будто хоть что-то в моей жизни правильно. Я думал, что невозможно испытывать хоть что-то, кроме боли, пока ты не появилась в моей жизни. Я понял, что твоя безопасность значит для меня больше, чем все остальное. Ты вдохнула в меня новую жизнь, Иден, и я говорю это не просто так…

– Отец Брайар! – раздается пронзительный голос Зои, за которым следует громкий стук во входную дверь Романа, разрезающий сокровенный момент как нож. Мы оба подпрыгиваем из-за внезапного вторжения.

Выражение лица Романа мгновенно меняется, его обычный нечитаемый взгляд возвращается, когда он отпускает меня.

– Ты сказала ей, что ты здесь? – спрашивает он, его голос становится холодным и сдержанным.

– Нет, – шепчу я, отступая от него. – Но у меня такое чувство, что я знаю, кто это сделал.

Голос Зои становится все более настойчивым, почти отчаянным, когда она снова стучит в дверь:

– Иден, клянусь, если ты там, открой дверь сейчас же!

Глаза Романа сужаются, когда он оценивает ситуацию.

– Твой брат? – спрашивает он, напряжение в его голосе не спутать ни с чем.

Я неохотно киваю, чувствуя смесь вины и досады:

– Должно быть, он догадался.

Прежде чем мы успеваем сказать что-то еще, стук в дверь усиливается. Роман вздыхает, проводит рукой по волосам, явно с трудом сохраняя самообладание.

– Мы поговорим об этом позже, – говорит он, его тон тверд, но смирен.

Я киваю, поворачиваясь к двери.

– Я разберусь с этим, – шепчу я, бросая на него последний взгляд, прежде чем взяться за ручку и приготовиться к хаосу, который ожидает меня по ту сторону.

Пытаясь опередить меня, Роман тянется к двери, но я так же быстра, мы оба пытаемся схватиться за ручку первыми.

– Она моя подруга… – начинаю я, но Роман перебивает меня.

– Твоя подруга, которая будет удивляться, какого черта ты здесь…

Мы боремся за контроль, но Роман успевает первым, заталкивает меня за дверь и распахивает ее настежь. Я слишком поздно осознаю, что он без рубашки, и слышу, как Зои громко сглатывает, когда ее взгляд падает на него.

– Отец Брайар, я не хочу вас прерывать, но… – Зои делает паузу, в ее голосе отчетливо слышится досада. – Мы с Эйденом никак не можем найти Иден, и нам интересно, приходила ли она вообще в церковь прошлой ночью…

Хочешь спрятать меня, Роман? Тогда тебе придется меня связать.

– Я здесь, Зо, – объявляю я, отталкивая Романа в сторону чуть сильнее, чем нужно. Его глаза слегка расширяются от моей бесцеремонности.

Одетая только в безразмерную рубашку Романа, я вижу, как в голове Зои крутятся колесики, пока она делает свои собственные выводы.

– Срань Господня, когда Эйден сказал, что думает, что ты провела ночь здесь, я подумала, что он шутит, – шепчет она, обвинения готовы сорваться с ее губ.

– Лука вывел меня из себя. Подумала, что смогу хорошенько потрахаться в другом месте, – говорю я с ухмылкой и наблюдаю, как Роман и Зои застывают в ужасе. – Я шучу, – быстро добавляю я, закатывая глаза. – Я была расстроена и потеряна прошлой ночью и увидела церковь. К счастью, Роман – отец Брайар – не спал и позволил мне остаться, а не объяснять все отцу.

– Господи. Вот ты где, – раздается голос Эйдена, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть, как он поднимается по дорожке. Роман отходит подальше, стараясь не привлекать внимания к своему обнаженному торсу.

Быстро оглядевшись, Роман хватает с дивана рубашку, едва избежав взгляда Зои, которая пытается заглянуть внутрь, вероятно, даже замечает поцарапанную спину.

– Ты ранена? – спрашивает Эйден, в его голосе звучит беспокойство, когда он заходит и изучает меня взглядом.

– Пожалуйста, входите, – сухо говорит Роман, изо всех сил стараясь скрыть следы того, что произошло прошлой ночью.

– О чем, черт возьми, ты думала, выключая свой телефон? – спрашивает Эйден, качая головой в недоумении. – И почему, черт возьми, вы никому не сказали, где она была? – кричит он, направляя свой гнев на Романа.

– С ней все было в порядке, Эйден… – начинает тот, стараясь сохранить ровный тон.

– Знаете, отец, было бы очень неприятно узнать, что вы пользуетесь молодыми уязвимыми женщинами, – выплевывает Эйден резко и обвиняюще.

– Эйден, – огрызаюсь я, вставая между ними и заглядывая брату в лицо. – Роман ничего не делал…

– Роман? – спрашивает Эйден, понижая голос до шепота, стараясь, чтобы Зои не услышала. – Я думал, что между вами все кончено?

– Все стало сложнее, – отрезаю я, мое терпение истощено. – А теперь мы можем съебаться, пока ты не сделал все еще более неловким?

Я отталкиваю Эйдена, раздражаясь до предела, когда выпроваживаю его и Зои из дома. Ощутимое напряжение повисает в воздухе, и я чувствую на себе взгляд Романа, бурю эмоций, едва скрываемую за бесстрастным выражением лица.

Подойдя к двери, я оглядываюсь на Романа, и мое сердце замирает от чувства вины. Его глаза встречаются с моими, и в этот короткий миг я вижу всю силу его гнева и то потрясение, которое вызвали наши отношения.

– Скоро увидимся, Иден, – шепчет он, его голос напряжен, и он изо всех сил старается скрыть ярость, кипящую внутри. Вторжение Эйдена и Зои явно вывело его из себя, и я чувствую, как сложно будет управляться с паутиной лжи, которую мы соткали.

Захлопнув дверь, я сажусь на заднее сиденье и натягиваю на себя пару спортивных штанов, которые Зои оставила в машине после своей смены в кофейне.

Заняв места водителя и пассажира, парочка оглядывается на меня, ожидая, что я скажу что-нибудь.

– Ну разве вы оба не очаровательны этим утром…

– Ты спишь с ним, Иден? – спрашивает Эйден, срывая пластырь с раны так агрессивно, как только может.

Итак, мы ведем этот разговор?

Отлично.

– Я не сплю…

– Значит, он ходит без рубашки и готовит завтрак для всех своих алтарников, которые решили остаться на ночь? – спрашивает Зои, в равной степени недовольная моим братом.

– Вы что, сейчас оба всерьез меня допрашиваете? – уточняю я, возмущенная их реакцией.

– Ты сбежала посреди вечеринки и не отвечала никому несколько часов. А потом выяснилось, что ты провела ночь с нашим священником, с которым, между прочим, ты уже признавалась, что у тебя что-то было…

– Ты рассказал Зои? – огрызаюсь я, видя, как свободно он говорит в ее присутствии.

– Думаешь, это то, что мне хочется хранить в одиночку? – спрашивает он. – Вся моя гребаная жизнь похожа на одну большую ложь, которая собирается схлопнуться…

Качая головой, я пинаю дверь машины.

– Иден…

– Я трахалась с ним, Эйден, – шиплю я; Зои и он замирают. – И мне нравилась каждая, мать его, минута. Так что можешь бежать домой, рассказать нашему отцу и посмотреть, что, черт возьми, произойдет. Или можешь оставить меня в покое и позволить мне самой схлопнуться.

Задрав рубашку Романа, я показываю им синяки, оставленные Лукой.

– Это был Лука, а не Роман. Если вам нужен кто-то, на кого можно спустить собак, поищите в другом месте.

– Иден, мы не об этом говорим, – начинает Зои. – Он просто… старше и занимает определенное положение в нашей церкви. Священники должны дать обет безбрачия…

– Ну, этот не давал, – бормочу я. – Так вы оба сохраните мой секрет или расскажете всему миру о моем грязном грехе? – спрашиваю я, нетерпеливо постукивая ногой.

– А когда он устанет от тебя? Когда страсть выветрится и он предпочтет тебе свою веру? Что тогда? Ты готова к этому?

Тот же вопрос я задавала себе неоднократно.

– Не твоя проблема, не тебе решать, – шиплю я, открывая контакт отца на своем телефоне.

Швыряю телефон на центральный подлокотник, и они оба смотрят на него:

– Либо звоните ему, либо оставьте все как есть.

Несколько секунд посмотрев на телефон, Эйден и Зои обмениваются взглядами.

– Когда все это рухнет, Иден, не говори, что я не предупреждал тебя. – Это было последнее, что сказал Эйден, прежде чем, включив зажигание, увезти нас прочь от церкви и ночи, которую мы с Романом разделили.

Хотя после Хэллоуина мы с Романом не оставались наедине, мы научились мастерски красть минуты при любой возможности. Тихие беседы в ризнице перед мессой или быстрые прикосновения в его кабинете перед началом службы стали нашим святилищем.

Роман убедил папу разрешить мне взять больше часов службы, и все сложилось идеально, несмотря на внезапное отсутствие Луки. После того, что случилось на вечеринке, Лука оказался у моего брата в самом низу списка мудаков. Эйден старался держать Луку как можно дальше от себя и меня – игнорировать его во время футбола и обрывать звонки еще до того, как я успею ответить.

Хотя я знаю, что если бы Роман когда-нибудь снова увидел Луку, то, скорее всего, убил бы его за то, что он сделал той ночью.

Раньше я думала, что близость с таким мрачным человеком, как Роман, будет ужасающей. Я никогда не думала, что буду жаждать ее так сильно, как сейчас.

– Темная обжарка, одни сливки, – кричит Зои, ставя напиток на стойку.

Выйдя из оцепенения, я возвращаюсь на свое место: варю шоты и взбиваю пену.

– Итак, скоро осенний фестиваль, – усмехается Зои, не обращая внимания на беспокойные взгляды мужчины, хватающего свой напиток. – Стоит ли мне ожидать, что Роман будет с тобой, если ты придешь? – спрашивает она, так непринужденно употребляя его имя.

– Ты спрашиваешь меня, будет ли местный фестиваль тем местом, где я решу выставить напоказ свои отношения с нашим священником? – я вскидываю бровь.

Взявшись за подбородок, она делает вид, что размышляет над этой мыслью.

– Да, думаю, это именно то, о чем я спрашиваю, – улыбается она.

– Ты бредишь…

– Кто бредит? – его глубокий голос прорывается сквозь шум, заставляя мое сердце учащенно забиться.

Подняв глаза, я вижу, что Роман стоит у кассы, его волосы убраны под черную бейсболку. На нем большой бомбер: он явно старается остаться незаметным, скрыться от любопытных глаз.

– Помянешь дьявола, – шутит Зои, тыкая меня в спину.

По крайней мере, она оттаивает по отношению к нам с Романом.

– Никто. Зои просто предложила тебе присоединиться к нам на осеннем фестивале на ярмарочной площади, – говорю я, улыбаясь ему.

Роман переводит взгляд на Зои.

– Уверен, что никто не будет против, – язвительно говорит он, и Зои закатывает глаза.

– Пока вы не распускаете руки, отец, я не вижу ничего плохого.

Для Романа «не распускать руки» практически невозможно.

– Не могла бы ты сделать мне масала-чай? – спрашивает он Зои, его голос небрежен, но взгляд напряжен. Она медленно кивает, как обычно, ухмыляясь.

– Если только вы дадите чаевые, – отвечает она и начинает готовить его напиток.

Когда он протягивает двадцатку через стойку, мой взгляд останавливается на его голом безымянном пальце.

– Где…

– Встретимся в туалете через пять минут, – шепчет он, наклоняясь над стойкой, и его губы едва касаются моей щеки. – Мне надоело ждать, пока я трахну эту прелестную киску.

На этом он уходит, засунув руки в карманы.

– Вернусь через двадцать минут.

Зои даже не успевает спросить, куда я иду: я уже в пути, а воздух густой от предвкушения того, что будет дальше. Моя рука на мгновение замирает над дверной ручкой, и от мысли о реальности того, что я собираюсь сделать, меня накрывает волной нервного возбуждения.

Дыхание Романа обжигает мою шею, а его губы оставляют дорожку поцелуев, каждый посылает мурашки по моему телу.

– Посмотри, как быстро ты приползла ко мне, красавица, – шепчет он низким и хриплым голосом, полным темного удовлетворения. Металлический поручень впивается мне в спину, но дискомфорт значит меньше, чем жар между моих ног.

Он не торопится, наслаждаясь каждой секундой, покусывая мою кожу, вызывая во мне смесь удовольствия и предвкушения. Его рука возится с пуговицами моей блузки, медленно обнажая кожу под ней, и ткань расходится от его прикосновений, словно раскрывая страшную тайну.

Его свободная рука скользит ниже, поглаживая меня сквозь ткань легинсов, и трение разжигает искры удовольствия, от которых у меня перехватывает дыхание. Ухмылка на его лице становится шире с каждым тихим стоном, который срывается с моих губ, каждый звук свидетельствует о его власти надо мной.

– Уже такая мокрая, – бормочет он, сильнее прижимая пальцы к моему естеству, и от этого давления я резко вдыхаю. Твердый, без сомнения, член в его штанах – видимый знак возбуждения, который лишь разжигает огонь во мне. – Скажи мне, Иден, – говорит он, одновременно соблазняя и приказывая. – Ты хочешь, чтобы я прижал тебя к этой стене в уборной и трахнул тебя?

Он прижимается ко мне бедрами и трется твердым членом о мою ногу.

Я едва могу связно мыслить, не говоря уже о том, чтобы отвечать, пока его пальцы продолжают медленно, мучительно двигаться. Дразнящие движения сводят с ума, с каждой секундой подталкивая меня все ближе к краю, и я чувствую, как мое самообладание ускользает.

– Ответь мне, – требовательно шепчет он мне на ухо и перестает двигать пальцами, ожидая моего ответа. Пауза сделана намеренно, чтобы напомнить мне, кто владеет ситуацией.

– Да, отец, – наконец удается выдохнуть мне, мой голос полон жажды. Слова едва успевают вырваться из моего рта, как его пальцы снова начинают двигаться, на этот раз проскальзывая под пояс моих легинсов и отыскивая путь к моей влажной коже.

Он одобрительно хмыкает, его губы касаются моего уха.

– Хорошая девочка, – шепчет он, и в этот момент предвкушение снова нарастает, каждый нерв в моем теле кричит о том, как сильно я его хочу.

Но на этот раз я буду той, кто властвует.

Не говоря ни слова, я мягко отталкиваю его назад и опускаюсь перед ним на колени. Глаза Романа расширяются, темнея от желания, пока он наблюдает за мной, и его дыхание замирает от этого зрелища. Распределение ролей между нами резко меняется, воздух густеет от напряжения, пока я с нарочитой медлительностью расстегиваю его ремень.

– Позволь мне позаботиться о тебе, отче, – шепчу я. Эти слова полны соблазна. Его пальцы дергаются у боков, сопротивляясь желанию прикоснуться ко мне, пока я вытаскиваю ремень и расстегиваю пуговицы на его брюках. Его член натягивает ткань, а предвкушение в его глазах подстегивает мое желание.

Одним движением руки я освобождаю его от боксеров, и его член сразу же встает. Я поднимаю глаза, встречаясь с его взглядом, и жар в его глазах заставляет меня трепетать. Я медленно обхватываю его рукой, ощущая тепло и твердость.

Роман издает слабый стон, его контроль над собой ослабевает, когда я начинаю двигаться вверх-вниз, мои движения неторопливы, я наслаждаюсь прикосновениями к нему. Наконец, его руки ложатся на мой затылок, пальцы путаются в волосах, и он наблюдает за мной, едва сдерживая жажду.

– Ты не обязана… – начинает он, но я прерываю его мягким поцелуем в головку члена, пробуя на вкус уже образовавшуюся бусинку смазки.

– Я хочу, – шепчу я и, не дожидаясь ответа, беру его в рот, медленно и глубоко. Его вкус затмевает все, и я чувствую, как Роман крепче вцепляется в мои волосы, а его дыхание перехватывает, когда я начинаю двигаться.

Я не тороплюсь, задавая ритм, который сводит его с ума, мои губы и язык работают вместе, приближая его к краю. С каждым мгновением Роман все больше теряет контроль над собой, его стоны становятся все громче и отчаяннее, пока он пытается сдержать себя и не толкаться в мой рот.

Пока Роман все еще переводит дыхание, я слегка отстраняюсь, не сводя с него глаз. Внутри меня вспыхивают непокорность и желание, и, прежде чем он успевает отреагировать, я слегка откидываю голову назад и плюю на его член, влага блестит, покрывая его.

Глаза Романа темнеют от удивления и пылкого наслаждения, его дыхание сбивается, пока он наблюдает за мной. Это одновременно и вызов, и утверждение власти, напоминание о том, что в этот момент я владею ситуацией не меньше, чем он.

Его руки сжимают мои плечи, он впивается в них пальцами ровно настолько, чтобы удержаться, и смотрит на меня взглядом одновременно благоговейным и собственническим. Кажется, что комната затаила дыхание, когда я своей рукой размазываю слюну по всей длине его члена, и от этого каждое движение становится более размеренным, более интенсивным.

– Иден… – вздыхает он, его голос – низкое рычание, одновременно предупреждающее и ободряющее, воздух между нами трещит, как провод под напряжением.

Не отрывая взгляда, я снова опускаю голову и снова беру его в рот, а слюна делает каждое движение плавным и чувственным. Роман крепче вцепляется в мои плечи, его дыхание вырывается из груди рваными вздохами, пока я продолжаю размеренно ласкать его, каждое движение – одновременно служение и неповиновение.

Я чувствую, как его тело напрягается под моими прикосновениями, а его обычная выдержка тает с каждой секундой. Его рука перемещается на мой затылок, направляя меня, когда я втягиваю щеки, принимая его глубже, желая вызвать все ощущения, какие только могу.

– Твою ж… Иден… – Роман стонет, его голос низок и груб, полон жажды, которая посылает мурашки по моей спине. Звук его голоса и то, как его тело отвечает мне, только подстегивает меня. Я увеличиваю темп, чувствуя, как напряжение в нем нарастает до предела. Его пальцы путаются в моих волосах, он держится из последних сил, пытаясь не потерять контроль полностью. Но я не сдаюсь.

Я хочу, чтобы он потерял контроль, чтобы он отдался наслаждению, рождающемуся в нем, как я много раз до этого. Как только я чувствую, как он напрягается подо мной, как его дыхание сбивается, давая понять, что он близок к оргазму, Роман внезапно отстраняется, его руки обхватывают мои плечи и он делает шаг назад. От неожиданности я резко вдыхаю. Мои губы удивленно приоткрываются, и я смотрю на него, растерянная и раздраженная.

Глаза Романа темны, наполнены бурей эмоций, которые я не могу разобрать. Он тяжело дышит, его грудь вздымается и опускается, пока он пытается вернуть контроль над собой. Его руки обхватывают мое лицо, большие пальцы проводят по щекам, и мгновение мы просто смотрим друг на друга, воздух между нами кажется густым от несказанных слов и неисполненных желаний.

– Почему ты остановился? – шепчу я с отчаянием, которое не могу скрыть.

– Встань, – резко говорит он, хватая меня за локти и прижимая к холодной плитке.

Он тянет за мои легинсы, спуская их вместе с нижним бельем, и не предупреждает, нащупывая головкой мой вход.

– Хочешь, чтобы я кончил тебе в рот? – спрашивает он рядом у самого моего уха, покусывая его.

Нагнув, Роман заставляет меня облокотиться на металлический поручень, а через несколько секунд входит в меня.

Прижавшись лбом к холодной стене, я сдерживаю неистовый стон в тот момент, когда он полностью входит в меня. Мое тело, влажное от томления, приветствует каждый мощный толчок, движения даже не требуют усилий из-за того, что я вся мокрая. Его ладонь путается в моих волосах, и с каждым рывком он усиливает ощущения, вызывая во мне вспышки удовольствия и боли.

– Черт…

– Тебе нравится эта боль, не так ли? – спрашивает он, читая меня как раскрытую книгу.

Каждый толчок словно выбивает воздух из моих легких.

– Д-да… – я задыхаюсь, его член входит все сильнее. – Блять, да, – хнычу я, с трудом держась на дрожащих ногах.

– Умоляй меня кончить, Иден, – шепчет он, безжалостно вбиваясь в меня. – Моли, чтобы я кончил…

– Пожалуйста, – шепчу я, готовая рухнуть. – Пожалуйста, наполни мою киску своим… – умоляю я, слезы застилают глаза.

Протянув руку ко мне, он проводит пальцами по набухшему клитору.

– Только если ты сначала кончишь на мой член, – шепчет он.

Я закусываю рубашку, чтобы подавить стоны, грозящие вырваться наружу, и чувствую, как пальцы Романа медленно проводят по моему клитору, его прикосновения размеренны и дразнящи, даже когда он продолжает входить в меня. Тепло в моем животе нарастает, ощущения переполняют меня, когда он доводит меня до края.

– Блядь, Роман, – шиплю я, беззвучно простонав. – Мне это охренеть как нравится, – признаюсь я, чувствуя, как наступает оргазм. – Я охренеть как люблю тебя…

Как по команде, он отпускает мои волосы, отводит руку от клитора, крепко сжимает мои бедра, и я чувствую, как его сперма выплескивается внутрь меня. Мы оба задыхаемся, наши тела дрожат. Он быстро вытирает следы нашей встречи, прежде чем натянуть легинсы обратно на меня.

Тяжесть того, что я только что сказала, обрушивается на меня как тонна кирпичей. Я прижимаюсь головой к стене. Я слишком напугана, чтобы повернуться к нему лицом. С трудом удерживаясь на ногах, я упираюсь в металлический поручень, и тут же наступает посторгазменное просветление.

Я только что сказала Роману, что люблю его.

Когда я наконец заставила себя открыть глаза, то увидела, что он нервно потирает затылок рукой.

Он смущен?

– Почему ты выглядишь таким встревоженным? – спрашиваю я, наблюдая, как он возится с ремнем; его движения нерешительны.

– Я не встревожен, Иден, – шепчет он, проводя рукой по волосам. Но когда он говорит это, глаза выдают его. Широко распахнутые, ищущие, словно он пытается нащупать под собой твердую почву, но только чувствует, как она осыпается.

– Послушай, Роман, то, что я сказала, было глупо…

– Это то, что заставило меня кончить, – перебивает он, и признание повисает между нами, наполненное тяжелым смыслом. Его щеки краснеют, а в глазах мелькает что-то – что-то, в чем он боится признаться даже самому себе. – Я был близок, но когда ты это сказала, со мной что-то произошло, – признается он, его голос не громче шепота. – Ты это серьезно? – Его взгляд ищет мой, почти умоляя об ответе.

Черт.

Что мне ответить?

Я сказала это, потому что имела в виду.

Я сказала это, потому что хотела, чтобы он это знал.

– Или это был просто секс? – спрашивает он, его голос напряжен от неизвестности, выражение лица – лишь маска, скрывающая бурю эмоций.

– Люди говорят всякое в пылу страсти, – лгу я, слова оставляют горечь на языке. – Мне жаль…

– Твои двадцать минут почти прошли, ангел, – отстраненно говорит он, хотя я слышу в его голосе напряжение. – Я не хочу, чтобы ты опоздала.

Когда он тянется к дверной ручке, я хватаю его за руку, удерживая связь, готовую исчезнуть.

– Ты хотел, чтобы я имела это в виду, Роман? – спрашиваю я, видя борьбу в его глазах, войну между его сердцем и клятвой, за которую он цепляется.

– Люди говорят то, что не имеют в виду, Иден, – шепчет он, в его голосе звучит разочарование, от которого я не могу скрыться. – Иногда это ранит.

Он открывает дверь, и коридор за ней словно манит его прочь от меня, расстояние между нами увеличивается с каждой секундой.

– Роман…

– Тебе нужно вернуться к работе. Не хочу тебя задерживать.

С напряженным видом он надевает кольцо обратно на палец, и золотая полоска загорается на солнце – напоминание о клятве, которая сдерживает его. Его лицо становится суровее, словно само кольцо способно заблокировать эмоции, которые он так отчаянно пытается контролировать.

– И как, по-твоему, я себя ощущаю, – спрашиваю я дрожащим от эмоций голосом, – зная, что каждый раз, когда ты надеваешь это кольцо, ты словно напоминаешь себе, что я – нечто запретное? Как будто я только искушение, которому ты должен противостоять, а не кто-то, кто тебе дорог.

Он снова поворачивается ко мне, его взгляд полон мучительных чувств: страха, сожаления и чего-то более глубокого, чего я не могу определить до конца. Он говорит тихим голосом, почти шепотом:

– Наверное, как будто я только что сказал тебе, что люблю тебя, а потом побоялся признать, что это правда.

Его лицо смягчается всего на мгновение, и я вижу человека, который скрывается за священником – человека, который в ужасе от того, что он чувствует ко мне, но не может этому противиться.

Не говоря больше ни слова, Роман отворачивается, его руки исчезают в карманах, а невысказанная правда тяжело повисает в воздухе между нами.

Я облажалась.

Я думала, что берегу его чувства. А оказалось, что я их просто растоптала.

Пошатываясь, я возвращаюсь в кофейню и вижу, как Роман забирает у Зои свой напиток, намеренно избегая моего взгляда, пока я иду за стойку. Завязывая фартук, я встаю рядом с Зои и смотрю, как Роман отходит к одному из диванчиков. Скованные движения, напряженная спина – я чувствую, как в животе поселяется ужас.

– Чем он так недоволен? – спрашивает Зои и хмурится, глядя на него. – Он едва сказал пару слов, когда забирал заказ. И вообще, куда вы оба исчезали?

– Думаю, я облажалась, Зои, – признаюсь я, глядя, как Роман устраивается на диванчике и тут же привлекает взгляды нескольких женщин в кофейне, заинтересованных его появлением.

Он ловит взгляд одной из женщин и улыбается – жест, который вызывает вспышку ревности и гнева во мне.

Когда его взгляд мельком обращается ко мне, его глаза дерзко блестят, бросая мне вызов, толкая меня глубже в пучину гнева.

Ладно, проехали, я точно облажалась.

– Ну, иди принимай заказ, – шепотом поторапливает Зои. – И постарайся не выглядеть так, как будто тебя только что трахнули в туалете кофейни, – добавляет она, читая меня, как раскрытую книгу.

Умирая от стыда, я опускаю голову, вожусь с кассой, пытаясь собрать мысли воедино.

– Что я могу сделать для вас? – спрашиваю я дрожащим голосом, сосредотачиваясь на своих действиях.

– Иден?

Мое сердце останавливается.

Весь гнев, который медленно закипал в моих венах, превращается в парализующий страх.

Я заставляю себя оторвать взгляд от кассы, воздух застревает в горле, я невольно делаю шаг назад, а тело неконтролируемо дрожит.

Эрик.

Он нашел меня.

Он выглядит так же, как и всегда: русые волосы зачесаны назад, темно-карие глаза впиваются взглядом в мои с такой силой, что моя кожа покрывается мурашками. Лицо, которое так долго преследовало меня в кошмарах, теперь прямо передо мной, и я не могу дышать, не могу думать.

– Иден, ты в порядке? – голос Зои звучит словно издалека, едва слышный через пелену ужаса, обволакивающую меня.

– Э-эрик, – с запинкой слово слетает с моих губ, искаженное эхо имени, которое преследовало меня.

Воспоминания обрушиваются на меня: его руки, удерживающие меня, его удушающий вес, мое тело, над которым надругались.

– Э-эрик…

Все кружится, расплывается перед глазами, и я оседаю на пол. Последнее, что я слышу, – голос Зои, в панике зовущий меня, а потом все исчезает в темноте.

Никто не успевает отреагировать, когда Иден падает на стойку. Тошнотворный стук удара ее головы о край стола эхом разносится по кафе и заставляет всех замереть на месте. Зои смотрит на меня расширенными от страха глазами.

Не раздумывая, я протискиваюсь мимо парня, который наблюдал за падением Иден с тревожащим безразличием. Я мгновенно оказываюсь рядом с ней и опускаюсь на колени, мои руки дрожат, когда я беру салфетку, чтобы прижать ее к ране на лбу.

Зои выглядит испуганной, ее руки, сжимающие тряпку, трясутся:

– Я понятия не имею, что случилось. Она была в порядке, а потом начала принимать заказ…

– Дайте мне холодную тряпку, – приказывает брюнет, пытаясь взять ситуацию под контроль и двигаясь к нам с настораживающим спокойствием.

Он наклоняется и тянется к Иден, как будто собирается взять ее на себя, но от одного вида его прикосновений у меня закипает кровь.

– Убери от нее свои гребаные руки, – приказываю я резче и громче, чем намеревался.

Зои моргает в замешательстве, явно расстроенная, и протягивает мужчине тряпку. Его лицо ожесточается, едва ли скрывая неприязнь ко мне.

– Она моя девушка, – огрызается он в ответ, и эти слова пронзают меня как лезвие, разжигая огонь в груди.

Я знаю, кто это такой. В университете Иден была связана с одним человеком – парнем, который причинил ей боль, который почти довел ее до самоубийства в тот день в парке. Парень, который оставил после себя неизгладимые шрамы: как физические, так и эмоциональные. И вот теперь он ведет себя так, будто имеет право находиться рядом с ней.

– Она не твоя девушка, – вмешивается Зои, ее голос достаточно тверд, чтобы пробиться сквозь пелену моей ярости. – Почему бы тебе не убраться к черту и не дать нам разобраться с этим…

– Роман, – вклинивается знакомый скрипучий голос.

Дэвид стоит перед стойкой: руки небрежно засунуты в карманы, выражение его лица нечитаемо, как будто падение Иден не более, чем мелкое неудобство.

– Эрик, отойди и дай им разобраться с этим. Это всего лишь ссадина, – говорит Дэвид, его тон полон безразличия.

Эрик подчиняется, отходит назад как хорошо обученная собака, но не без того, чтобы окинуть меня ядовитым взглядом.

Иден вздрагивает, ее веки трепещут, она пытается говорить сквозь боль, пока сознание медленно возвращается к ней:

– Роман, Эрик…

Прежде чем она успевает договорить, я осторожно закрываю ей рот, пытаясь заставить ее замолчать, раньше, чем она скажет что-то, что может сделать все еще хуже.

– Тебе следовало выпить воды перед сменой, Иден, – спокойно лгу я, чувствуя, как холодный взгляд Дэвида прожигает меня. – Тебе повезло, что я оказался здесь.

Ее внимание переключается на Эрика и ее отца, и когда она инстинктивно прижимается ко мне, мое сердце замирает от беспомощности. Все мое существо требует заключить ее в объятия и устранить угрозу, которую представляют эти мужчины, но я знаю, что любое необдуманное действие может усугубить ситуацию.

Ее дыхание учащается, грудь вздымается и опускается от неглубоких панических вдохов, руки дрожат от страха.

– Папа, какого черта он здесь…

– Эрик в городе, – говорит Дэвид, его голос источает фальшивое спокойствие. – И, как я понял, вы двое расстались на довольно грустной ноте, Иден. Я подумал, что будет лучше, если вы с Эриком поговорите. Я сказал ему, что ты сегодня работаешь и твоя смена скоро закончится. Он с нетерпением ждал встречи с тобой. Хотя, уверен, никто не ожидал, что ты окажешься такой неуклюжей…

От его снисходительного тона у меня закипает кровь. То, как напряглось все тело Иден, говорит мне все, что нужно знать: она в ужасе, и не только из-за того, что случилось в прошлом, но и из-за того, что эти мужчины способны сделать сейчас.

– Я не хочу иметь с ним ничего общего, – всхлипывает Иден, ее голос срывается, и некоторые посетители начинают обращать внимание на разворачивающуюся сцену. – Я не хочу иметь с тобой ничего общего, Эрик…

– Что ж, Иден, не то чтоб теперь у тебя был выбор, – голос Дэвида прорывается сквозь ее отчаяние, его глаза сужаются, когда он смотрит на меня. – Разве не так, отец? – добавляет он, испытывая мою преданность этой клоунаде.

Он хочет посмотреть, не сломаюсь ли я под давлением.

– Думаю, ей лучше прийти завтра в церковь, – говорю я, заставляя свой голос звучать твердо. – Ей нужно вспомнить о бремени своих обязательств, о том, сколько дисциплины от нее требуется.

Взгляд Дэвида становится резче, в его глазах мелькает холодное удовлетворение:

– Дисциплины, говорите?

– Да, – отвечаю я, позволяя мрачному удовлетворению укорениться в моем тоне. – И церковь – идеальное место для того, чтобы подумать о своем поведении. Оно напомнит ей о ее месте и обязанностях. Это будет хорошим уроком.

Эрик недоверчиво фыркает.

– Вы новый священник в Сент-Майкл? – спрашивает он, его тон источает презрение.

– Верно, – шиплю я в ответ, нежно проводя рукой по спине Иден, незаметно ни для кого, кроме Зои.

Взгляд Дэвида все еще прикован ко мне, его голос холоден и властен.

– Вставай и иди домой, Иден, – говорит он. Его слова предназначены скорее для меня, чем для нее. – Уверен, Эйден и Эрик смогут наверстать упущенное, пока ты будешь приводить себя в порядок, – добавляет он, все еще обращаясь ко мне так, словно это он мне приказывает, а не ей.

Иден кивает, слишком напуганная, чтобы говорить.

– Иден, давай приведем тебя в порядок, – вмешивается Зои, пронзая взглядом ледяное спокойствие Дэвида.

Пока Зои уводит Иден, я поднимаюсь на ноги, чувствуя на своих руках кровь: как буквальную, так и метафорическую.

– Роман, могу я поговорить с тобой снаружи? – голос Дэвида обманчиво спокоен, но я прекрасно понимаю: это не просьба, а приказ. – Какого черта ты здесь делаешь? – требовательно вопрошает он, его голос звучит резко и обвиняюще.

Стоя у стены здания, я скрещиваю руки и делаю шаг к нему. Ночной воздух становится холоднее от нарастающего напряжения.

– Я хотел выпить кофе. Здесь не так много мест, где можно это сделать…

– Чушь собачья, – отрезает Дэвид, сокращая расстояние между нами. Его близость угрожающа, глаза сужаются от презрения. – Ты думаешь, я не замечаю, что происходит? – бросает он вызов, в его словах ясно звучит невысказанная угроза.

– Тебе придется говорить конкретнее, Дэвид, – отвечаю я ровным голосом, несмотря на бушующий внутри меня шторм.

– Она соблазнила тебя, не так ли? – в вопросе Дэвида звучит фальшивая нотка сочувствия, как будто он соболезнует мне в моем затруднительном положении.

– Соблазнила? – недоверчиво переспрашиваю я. – Ты хоть понимаешь, на что намекаешь?

– Я знаю, как действует дьявол, Роман. Он подкрадывается, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Боюсь, он втянул тебя в свою игру. Сколько же наставлений на самом деле получает моя дочь?

– Ты видел крест, Дэвид, – отвечаю я, пылая от гнева при воспоминании о мраморном распятии, которым брал Иден. – Ты же знаешь, что я хочу научить ее подлинной покорности…

– И ничего из того, что ты делал, не было продиктовано похотью? – давит он, пытаясь добиться признания.

– А, так поэтому ты вернул ее бывшего? – я стою на своем, мой голос резок от разочарования. – Ты считаешь, что я недостаточно надежен?

– Я этого не говорил, Роман, – укоряет он, качая головой в насмешливом разочаровании. – Я привел Эрика сюда, чтобы напомнить Иден о ее прошлом. О той жизни, которую она вела до университета. Эрик был благочестивым последователем веры вместе с моей дочерью…

Благочестивым последователем? Значит, это оправдывает изнасилование?

– Ты уже вносишь большой вклад в наше дело. Возможно, пришло время передать Иден кому-то, кто знает ее лучше тебя, – снисходительным тоном говорит Дэвид. – С моей стороны было наивно ожидать, что ты сможешь справиться с ней в одиночку…

– Я могу уделить ей время. Это не проблема.

– Ты не обязан, – перебивает Дэвид, его голос холоден. – Эрик пока что здесь. Может быть, он поможет моей дочери найти свой путь среди тьмы, в которую она попала, – усмехается Дэвид, его презрение к Иден очевидно.

Желание врезать ему становится почти непреодолимым.

– Дэвид, – вклинивается голос, отталкивая меня от края. К нам приближается Эрик: голова высоко поднята, на лице – самодовольная ухмылка.

– Эрик, я почти закончил…

– Я понимаю, что ты хочешь сказать, Дэвид, – вру я, заставляя себя сохранять спокойствие. – Но у меня все под контролем.

Кивок Дэвида отнюдь не обнадеживает, его скептицизм очевиден.

– Надеюсь, ты прав, Роман, – предупреждает он низким и размеренным голосом.

Пройдя мимо меня, Дэвид ободряюще сжимает плечо Эрика, его улыбка становится настораживающе теплой.

– Ты придешь на ужин? – непринужденно спрашивает Дэвид.

– Конечно. Может быть, отец Брайар захочет присоединиться к нам? – Эрик приподнимает бровь, в его голосе звучит злорадство.

– Роман? – голос Дэвида отрывает меня от моих мыслей.

– Конечно, – отвечаю я с принужденной ухмылкой. – Звучит здорово.

Он, похоже, удовлетворен ответом и кивает, собираясь уходить.

– Увидимся у меня около шести?

Мы с Эриком киваем в знак согласия.

Удовлетворенный, Дэвид уходит и задерживается у машины Иден, несомненно, готовясь отчитать, как только Зои выведет ее на улицу.

Как только Дэвид исчезает из виду, я отступаю за здание, скрываясь от посторонних глаз. Мой взгляд останавливается на Эрике, который наблюдает за Иден издалека и явно задумывает что-то жуткое.

– Она прекрасна, не так ли? – говорит Эрик вслух, провожая взглядом удаляющуюся машину Иден.

Я крепче сжимаю телефон, едва сдерживая гнев.

– Почему ты здесь? – требую я холодно.

Эрик наконец обращает на меня свой взгляд, на его губах играет ухмылка:

– Птичка напела, что Иден вернулась домой. Я заехал к Фолкнерам и узнал, что она вновь обрела веру. Мне это показалось странным: Иден всегда ненавидела церковь. Каким таким образом вы ее наставляете, отец Брайар?

– Что ты несешь?

– Я следил за вами. Думаете, я не стал бы выяснять, где находится моя девушка и с кем она проводит время?

Его взгляд холоден и расчетлив.

– Она тебе не девушка, черт возьми.

– Осторожно, отец, – предупреждает Эрик, его голос приобретает зловещий оттенок. – Именно поэтому Дэвид так легко догадался, что вами движет похоть. Как я это понимаю: теперь я вернулся, Иден научится забывать прошлое, а вот как вы вписываетесь во все это?

– Ты угрожаешь мне? – рычу я, подходя ближе, едва сдерживая гнев. – Не позволяй моей работе обмануть тебя, я с удовольствием надеру тебе задницу.

– Только посмотри, как ты разъярился из-за нее, – усмехается он, глядя с презрением. – Вот почему мы должны были сломать ее.

Эрик ухмыляется, его глаза холодны.

– Иден всегда была искушением, сиреной, толкающей мужчин к греху. Одно ее присутствие – маяк для каждого темного желания, таящегося внутри них. Мы сделали то, что сделали, потому что она была силой зла – воплощением всего, что сбивает мужчин с пути. – Он наклоняется ближе, его голос понижается до зловещего шепота. – Ее нужно было наказать за то, что она была живым искушением. Если ее не контролировать, она только затянет во тьму еще больше душ.

Я без раздумий хватаю его за рубашку.

Бросив его на землю, я наступаю ему на грудь, прежде чем он успевает подняться, прижимаю ногой его руку и зажимаю рот, чтобы заглушить крики. Наслаждаясь приглушенным ладонью звуком, я обхватываю его горло руками, собираясь разбить череп о мостовую, увидеть, как жизнь покидает его тело.

– Я знал это, – хрипит он, с трудом хватая воздух. – Я знал, что ты трахаешь ее. Скажи мне, как Дэвид отреагирует, когда узнает, что ты напал на меня? – ухмылка Эрика сводит с ума. – Как думаешь, он поверит твоему слову или моему?

Я отпускаю его, все мои мысли – о страданиях Иден.

Он причинил ей боль.

Перед глазами возникает красный туман.

Он осквернил то, что принадлежит мне.

– Давай, попробуй забрать ее у меня, – шиплю я, мое терпение лопнуло.

Я бью его ногой по челюсти, и свет для него гаснет. Мой телефон начинает вибрировать в кармане, когда я удовлетворенно смотрю на его лежащее подо мной тело.

Когда я отвечаю на звонок, раздается дрожащий голос:

– Роман…

– Как быстро ты можешь собрать сумку? – спрашиваю я, мрачно думая о том, как бы поскорее разбить Эрику голову.

– Зачем?..

Зои заходит ко мне за угол и смотрит на происходящее холодно, решительно.

– Ты попросила меня выбрать, Иден. Я принял решение. Собери вещи для себя и своего брата. Сегодняшняя ночь – последняя, которую вы проведете в этом доме, – шепчу я, хватаясь за голову Эрика, пока он стонет от боли.

Вздрагивая, Иден делает глубокий вдох:

– Хорошо. Я доверяю тебе, Роман.

Когда я вешаю трубку, Зои бросает на меня озадаченный взгляд.

– Они могут остаться с моей мамой и со мной, пока мы не разберемся с этим, – шепчет Зои, глядя на Эрика со смесью гнева и обеспокоенности. – Но тебе лучше сказать мне прямо сейчас, что, черт возьми, происходит.

– Возьми перерыв, и я расскажу, – скупо отвечаю я. – Это будет очень неприятный разговор.

Мы спускаемся по лестнице, от стен дома отражаются звуки оживленной болтовни. Мы с Эйденом напрягаемся, приближаясь к гостиной, и тут в поле зрения попадает затылок Эрика. Я встаю позади Эйдена, стараясь не привлекать внимания.

– Ну и кувыркнулся же ты, – весело, задорно шутит мой отец.

– Что я могу сказать, – мерзкий голос Эрика действует мне на нервы, – я неуклюж до чертиков.

– Это точно, – вклинивается Роман, появляясь из кухни со стаканом скотча в руке. Его улыбка настолько выверена, что это настораживает. – Я рад, что оказался там, – взгляд Романа ненадолго останавливается на мне, а затем он перемещается ближе к Эрику и моему отцу, едва отметив мое присутствие.

Наконец обратив на нас внимание, папа улыбается с неожиданной теплотой.

– Идите сюда, дети, – усмехается он, но его приглашение больше похоже на приказ.

Повернувшись, я с опаской смотрю на покрытое синяками лицо Эрика. Его глаза расширены, а напряжение в комнате ощутимо.

– Что, черт возьми, с тобой случилось? – шипит Эйден, едва скрывая гнев за нейтральным тоном.

– Он упал, идя к своей машине, – объясняет Роман спокойно, но совершенно неискренне. – Похоже, здешней кочке он не понравился.

Эрику удается кивнуть в ответ.

Я двигаюсь к дивану, и мое беспокойство усиливается, когда Роман непринужденно прислоняется к его спинке.

– Что ж, думаю, ужин почти готов…

– Вообще-то, Дэвид, я хотел бы поделиться со всеми кое-чем интересным, – прерывает Роман с ухмылкой, от которой у меня по коже бегут мурашки. Мое сердце учащенно бьется, и тревога стискивает грудь.

Роман почти театрально выходит на середину комнаты.

Окидывает всех холодным расчетливым взглядом.

– Как вы знаете, Иден старательно выполняла свои обязанности в церкви, – начинает он, все присутствующие кивают. – Но вы, возможно, не знаете, о степени ее прилежания. Сегодня у меня была возможность просмотреть некоторые документы, которые она мне доверила.

С нарочитой медлительностью Роман достает из пиджака бумаги и, положив их на кофейный столик, подталкивает к моему отцу.

– Это договор аренды, – заявляет Роман ровным и уверенным голосом. – Через два дня Иден и Эйден переедут в другое место.

Мой отец просматривает бумаги в явном замешательстве:

– Роман, я не это имел в виду, когда просил тебя направлять мою дочь. Мои дети не покинут этот дом.

Взгляд Романа тверд, голос ровен, но в нем чувствуется суровость, требующая внимания.

– Дэвид, – начинает он, – ты должен понять, что путь к истинной набожности часто требует большего, чем просто соблюдение церемоний. Он требует жертв, отказа от привычного ради святости высшего призвания. – Он делает жест в сторону бумаг с нарочитой грацией, его движения выверены. – Решение Иден и Эйдена пожить отдельно – это не просто смена адреса. Это священный акт веры, зримое проявление их приверженности воле Господа.

Стул моего отца скрипит по полу, когда он встает, а его палец упирается в грудь Романа.

– Что, черт возьми, по-твоему, ты делаешь?

– Ты хочешь, чтобы она познала истинное послушание? – спрашивает Роман. – Тогда брось ее в воду и смотри, как она приползет к тебе. Думаешь, она выживет с такой работой? Думаешь, она справится без тебя? Дэвид, это всего лишь испытание. Позволь мне помочь тебе довести его до конца.

Роман продолжает питать иллюзию отцовской власти, и я вижу, как он успокаивается, осознавая.

– Отлично. Ты хочешь уехать, Иден? – Дэвид стоит передо мной, его глаза холодны, губы кривятся в насмешливой полуулыбке. – Отлично. Посмотрим, как долго ты протянешь без меня.

От его слов меня передергивает. Я качаю головой, пытаясь осознать всю чудовищность ситуации.

– Оставь ключи на стойке и убирайся из моего дома, – шипит он, его голос – леденящий душу шепот. – Вы оба.

Взгляд Романа встречается с моим, его глаза сужаются в невысказанном приказе. Все ясно: беги. Беги сейчас же.

Я хватаю Эйдена за руку, и мы стремглав бежим к входной двери. Мы спотыкаемся о сумки, которые я собрала для нас заранее, и поспешно хватаем их. Снаружи припаркована машина Зои, которая судорожно машет нам рукой.

– Вперед, – яростно шепчу я. – Вперед, вперед.

Мы с трудом запихиваем сумки в машину, у Зои бледное от шока лицо, неглубокое и учащенное дыхание.

– Зо… – начинаю я, но она прерывает меня.

– Роман рассказал мне все, – бормочет она, ее голос дрожит. – О моем отце, мачехе, детях…

При упоминании детей Эйден бросает на нее растерянный взгляд. Он все еще пытается собрать все воедино, на его лице написана неуверенность.

Внезапный удар в окно заставляет нас подпрыгнуть. В стекло врезается камень, и ночь пронзает яростный крик моего отца.

Зои нажимает на газ, и мы несемся вперед, машина набирает скорость. Я оглядываюсь назад и замечаю ухмылку Романа, стоящего на тротуаре. Мой телефон вибрирует от сообщения – Роман прислал новый адрес.

Огни фонарей размываются, когда мы уезжаем в ночь и начинаем осознавать тяжесть нашего отъезда.

Пошатываясь, Эрик идет по газону к своей машине, оглядываясь на меня с опаской.

Сегодня мне нужно сделать еще одно.

Я неторопливо иду к нему. Стучу по капоту его машины и наблюдаю, как он забирается на водительское сиденье.

– Пожалуй, мы не с того начали.

– Как долго, по-твоему, Дэвид будет покупаться на твою ложь? – Эрик прерывает меня, его голос тих и опасен. – Думаешь, уход Иден что-то изменит? Я знаю, что ты крыса, и я расскажу Дэвиду об этом.

Я сжимаю челюсти, заставляя себя сохранять спокойствие.

– Как насчет такого: пойдем выпьем у меня. Может быть, ты поймешь получше, какую роль я играю во всем этом, – предлагаю я.

Эрик окидывает меня скептическим взглядом и качает головой:

– С чего бы?

Заглянув в открытое окно, я делаю глубокий вдох и встречаю его взгляд:

– Возможно, я хочу обсудить истинную природу Иден. Ты говорил о том, что она – искушение, так вот, я хочу показать тебе, как я справляюсь с этим «искушением». В конце концов, если кто и должен понимать, что толкает мужчину на грех, так это ты, – говорю я с мрачной ухмылкой.

Выражение его лица меняется, пока он обдумывает мои слова, и в конце концов он позволяет себе тонкую улыбку. По всей видимости, заинтригованный, смотрит на часы.

– Полагаю, у меня есть время выпить.

Комната тускло освещена, янтарный свет лампы отбрасывает длинные тени на стены. Эрик удобно сидит в кресле, уголки его губ приподнимаются в ухмылке, пока он потягивает свой напиток, не обращая внимания на темноту, притаившуюся совсем рядом.

Я не отвожу взгляда, хотя в голове бушует праведная ярость. В воздухе витает аромат выдержанного виски и ладана – сочетание, которое отражает смятение внутри меня. Я сажусь напротив него, и тишина между нами становится все тяжелее, тиканье часов напоминает о божественном правосудии, которое я собираюсь свершить.

– Итак, Эрик, – начинаю я тихим и размеренным голосом, – ты действительно веришь, что Иден – это искушение, посланное дьяволом. Так?

Эрик усмехается, и этот мрачный безрадостный звук разносится по комнате:

– Ты слишком много думаешь, Роман. Она всего лишь грешница, как и все мы.

Я медленно отпиваю из своего стакана, позволяя огненной жидкости согреть горло.

– Грешница, – повторяю я, обдумывая это слово. – Дьявол работает тонко, используя как невинных, так и порочных людей. Но иногда ему нужна помощь, чтобы строить свои козни.

Глаза Эрика сужаются, его веселье угасает:

– Что ты хочешь сказать?

Наклонившись вперед, я отставляю бокал в сторону и провожу рукой по потрепанной Библии, лежащей на столике. Сакральная книга кажется тяжелой. Ее вес – осязаемое напоминание о священном долге, который я исполняю.

– Я верю, что Господь испытывает меня, – говорю я, и мой голос обретает пыл. – Он показывает мне развращенность тех, кто говорит о своем благочестии, но при этом замышляет зло под покровом тьмы.

Эрик неловко ерзает на месте, осознавая, что эта ночь готовит для него нечто большее, чем просто праздный разговор.

– О чем ты, блять, говоришь?

– Ты говорил об Иден как о соблазне, орудии разврата, – я продолжаю уже шепотом. – Но именно ты позволил этому соблазну укорениться, отравить тебя. Именно ты стал орудием дьявола.

Библия холодит мне руку, но это меня успокаивает. Я медленно открываю ее и перехожу к отрывку, который стал для меня путеводной звездой в эти неспокойные времена: «И если твоя правая рука влечет тебя ко греху, то отсеки ее и отбрось прочь. Лучше тебе потерять часть тела, чем все твое тело пойдет в ад».

Глаза Эрика расширяются, на лице мелькает страх:

– Что ты делаешь?

Я встаю и направляюсь к нему спокойным решительным шагом. Алкоголь сделал свое дело, лишив его осторожности.

– Видишь ли, Эрик, – говорю я, в моем голосе звучит мрачная мелодия мести и веры, – иногда единственный способ очистить душу – это полностью удалить источник порока.

Эрик усмехается, его бравада возвращается:

– Ты думаешь, что ты такой благородный, Роман? Ты всего лишь очередная марионетка в дьявольской игре, пытающаяся изобразить из себя спасителя.

Оскорбление задевает за живое. Я крепче сжимаю стакан, под напором его слов трескается все мое самообладание. Я разбиваю стекло в руке, осколки режут кожу, пока я в ярости смотрю на него.

– Ты понятия не имеешь, кто я такой, – шиплю я, мой голос дрожит от праведного гнева.

Смех Эрика обрывается, когда я выхватываю осколок из кучи на полу. Его глаза расширяются от шока и ужаса, когда я приближаюсь к нему, края стекла вспыхивают в тусклом свете.

– Я твой Страшный Суд, – произношу я с мрачной решительностью.

Быстрым движением я вдавливаю осколок стекла в его шею, острие рассекает плоть и мышцы. Глаза Эрика выпучиваются, рот открывается в беззвучном крике, пока он борется с неизбежным. Кровь льется из раны, пачкая одежду и ковер под ним.

Пока жизнь покидает его, я возношу безмолвную молитву, сердце тяжелеет от осознания тяжести моего поступка. «Прости меня, Господи, ибо я действовал как Твое орудие. Пусть этот поступок искупит грех, который пытался распространить свою тьму».

Тело Эрика падает ничком. Я отступаю назад, тяжело дыша, на моих плечах лежит тяжесть божественного возмездия.

В комнате воцаряется тишина, если не считать слабого шепота молитвы на моих губах и тихого шелеста Библии, которую я закрываю.

Я смотрю на безжизненное тело Эрика; остатки разбитого стекла и кровь мрачно свидетельствуют о моем божественном долге. В комнате все еще звучит эхо от тяжести содеянного – вызов Эрика был встречен справедливостью, которую мог осуществить только праведник. Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как огонь гнева остывает, превращаясь в холодную решимость.

Телефон звонит, разрушая тишину. Я беру трубку, касаясь пальцами краев, словно это орудие судьбы.

– Сет, – говорю я, мой голос мягок, но несет в себе груз непроизнесенной угрозы.

– Роман, – настороженно отвечает Сет.

– Надеюсь, у тебя все идет гладко?

– Вполне. Что случилось?

Я размеренно выдыхаю, сохраняя ровный тон:

– У меня возникла ситуация. Небольшой беспорядок, который нужно… уладить.

Молчание Сета говорит о многом.

– Беспорядок? Какого рода беспорядок?

– Ну, знаешь, – говорю я, прислоняясь к стене и глядя на тело Эрика. – Такой, который требует определенного уровня конфиденциальности.

Тон Сета становится осторожным:

– Ты говоришь о чем-то серьезном?

– О, это очень серьезно, – отвечаю я, чувствуя, как холодная улыбка трогает мои губы. – Но это не то, с чем ты не можешь справиться. И поверь мне, в твоих интересах справиться с этим хорошо.

На мгновение между нами повисает молчание, отягощенное множеством намеков.

– А что мне за это будет? – спрашивает Сет настороженно, но с надеждой в голосе.

– Я тут подумал, – говорю я, медленно расхаживая по комнате. – В последнее время у тебя были некоторые… сложности с твоим именем. Ну, знаешь, в связи с некоторыми машинами при церкви и их… деятельностью.

Дыхание Сета учащается, в нем смешиваются страх и облегчение.

– Да?

– У меня есть способ устранить эти сложности. Это деликатное дело, но при твоем содействии мы сможем сделать так, что твое имя останется чистым, – рокочу я, позволяя словам повиснуть в воздухе.

Сет тяжело сглатывает:

– Что я должен сделать?

– Просто разберись в ситуации с профессионализмом, на который, как я знаю, ты способен, – спокойно отвечаю я. – Взамен я позабочусь о том, чтобы все, что запятнало твое имя, было устранено. У каждого из нас своя роль, не так ли?

– Хорошо, – говорит Сет, и теперь его голос звучит ровно.

– Хорошо, – завершаю я. – Я свяжусь с тобой и сообщу остальные подробности. Убедись, что ты готов.

Вешая трубку, я чувствую мрачное удовлетворение. Все детали встают на свои места, каждый шаг выстраивается в соответствии с грандиозным замыслом, который я воплощаю в жизнь. Сегодняшняя встреча была необходима, а завтра путь к очищению мира от Дэвида Фолкнера станет намного яснее.

– Я не хотела во все это верить, – шепчет Зои, пока мы все теснимся на диване в просторной квартире. Моей квартире.

Полностью обставленная, она выглядит так, будто Роман планировал наш с Эйденом приезд сюда несколько месяцев.

– Потом Роман показал мне файл и имена, привязанные ко всему этому… – Зои замолкает, уткнувшись в свои ладони и всхлипывая. – Мой собственный отец хотел выставить меня на этот хренов аукцион, продать меня вместе с остальными детьми, которые находятся Бог знает где, – плачет Зои.

Эйден не знает, что сказать, поскольку впервые слышит все это:

– Полиция…

– Они знают, – отвечаю я прежде, чем он успевает начать. – Может, не все, но те, кто у власти, знают. Наш отец занимается этим уже много лет, Эйден. Роман уже обратился бы в ФБР, но он боится, что они узнают и увезут детей. Мы до сих пор не знаем, где их держат.

Эйден качает головой:

– Роману не стоило вмешиваться. Я знаю, что между вами происходит что-то еще, но, ввязавшись в такое, ты можешь погибнуть, Иден.

Проведя руками по вьющимся волосам, Зои фыркает: тяжесть того, что, по мнению моего брата, с нами случится, напоминает ей, что мы все в настоящей опасности.

– Я не оставлю Романа разбираться с этим в одиночку, Эйден. Его мучает все то зло, что творится в этой церкви, и я не знаю, как далеко он готов зайти, чтобы покончить со всем этим. Я беспокоюсь за него.

Я звонила Роману семь раз с тех пор, как мы добрались до квартиры.

Каждый раз звонок отправлялся на голосовую почту.

Где, черт возьми, он может быть?

Телефон Зои загорается, ее заплаканные глаза смотрят на яркий экран.

– Это из исправительного учреждения, – фыркает она, и все мы обмениваемся взглядами.

Нажав кнопку ответа, она ставит звонок на громкую связь.

– Вам звонит заключенный из тюрьмы округа Айдлвуд. Нажмите «один», чтобы принять вызов.

Она нажимает на экран, и человек на другой линии произносит в исступлении:

– Зо!..

– Папа?

– Зо, я все испортил. Мне нужно, чтобы ты приехала сюда, чтобы я мог во всем разобраться, – судорожно вздыхает он.

– Папа, я все знаю. Я знаю о детях…

– Зо, дело не в этом. Я сделал кое-что, за что мне светит много лет. Мне нужно, чтобы ты позвонила своей мачехе и чтобы вы обе приехали…

– Да пошла она, эта тупая шлюха, и ты тоже! Я знаю, какие у тебя были планы на меня, папа. Я знаю, кто ты на самом деле…

– Зои, мать твою, тащи свою задницу сюда, чтобы я мог все уладить…

– Мы с ней приедем, – шипит Эйден. – И можешь поставить свою жалкую задницу на то, что это будет прощание, хоть ты его и не заслужил.

Схватив телефон Зои, Эйден берет на себя инициативу:

– Прощай, Сет.

– Подожди, Эйден, твоя сестра…

Положив трубку, Эйден бросает телефон на диван.

– Зои, мне так жаль, – шепчу я, проводя большим пальцем по костяшкам ее пальцев, когда беру ее за руку.

– Я уверена, что бы он ни сделал, это будет заслуженное наказание, – холодно говорит она.

Схватив телефон и куртку, она забирает ключи со стола.

– Идите. Я отпускаю вас обоих. Я все еще пытаюсь заставить Романа взять трубку.

Все еще колеблясь, Эйден следует за Зои:

– Позвони мне, если я тебе понадоблюсь. Я скоро вернусь.

Лежа на диване, я смотрю на экран своего телефона, и нервы мои сдают с каждой минутой. Прошло четыре часа с тех пор, как я приехала в квартиру, и всего час с тех пор, как Зои и Эйден ушли, но все равно тишина угнетает.

Внезапно дверь начинает трястись от неистового стука. Я вскакиваю и хватаюсь за телефон, словно он может дать мне какое-то успокоение.

– Иден, – раздается в тишине голос Романа, хриплый шепот облегчения. – Ты можешь впустить меня?

Вспышка надежды подталкивает меня к двери. Я распахиваю ее, и у меня перехватывает дыхание от открывшегося передо мной зрелища.

Роман стоит на пороге, словно персонаж из ночного кошмара, одетый в окровавленный худи. Темный капюшон скрывает большую часть его лица, но багровые брызги рисуют мрачную картину того, что скрывается под ним.

Его руки и лицо покрыты засохшей кровью, и он быстро заходит внутрь, закрывая за собой дверь.

– Роман…

– Его нет, – резко бросает Роман, откидывая капюшон и открывая лицо, покрытое следами насилия.

Мое сердце колотится от ужаса и облегчения.

– Кого больше нет, Роман? Ты ранен? – я протягиваю дрожащие руки, пытаясь коснуться его лица.

Он хватает меня за запястья, его хватка тверда и непреклонна.

– Эрика больше нет, – бормочет он, его взгляд напряжен. – Он больше никогда не сможет причинить тебе боль.

Мой взгляд останавливается на крови, запятнавшей его одежду, и ко мне медленно приходит осознание:

– Ты… ты причинил ему боль, Роман?

Он отвечает не сразу, но напряжение в его глазах и мрачное удовлетворение на лице говорят о многом.

– Ты в порядке? – повторяю я с отчаянием в голосе.

Роман кивает, выражение его лица становится суровым.

– Я разобрался с ним. Я позаботился о том, чтобы он заплатил за то, что сделал с тобой. Теперь ты в безопасности.

– Он не сможет снова навредить мне?

– Никто не причинит тебе вреда, Иден Фолкнер, пока бьется мое сердце.

Его слова – это клятва, обещание, которое окутывает меня, когда я обхватываю его шею руками, полностью растворяясь в его присутствии.

– Ты боишься меня? – спрашивает он, его дыхание согревает мое ухо. Я качаю головой, страх этой ночи тает в его объятиях.

– Этой ночью самым страшным было то, что ты не отвечал на звонки, – шепчу я, чувствуя, как его руки проводят по моему боку. Он легко поднимает меня, и мои ноги обвиваются вокруг его талии, притягивая ближе.

– Я не могу думать ясно, когда дело касается тебя, Иден, – дышит он мне в ухо.

– Тогда не думай вообще, – бормочу я, прижимаясь губами к его уху. – Покажи мне, как сильно ты меня любишь, – шепчу я, чувствуя, как крепнет его хватка. Когда я провожу языком от его щеки к губам, я чувствую металлический привкус крови Эрика, тревожное напоминание о ночном насилии. – Трахни меня так, как будто ты меня любишь, Роман.

С низким рычанием он крепко сжимает меня и без единого слова переносит нас в ту часть квартиры, которую я еще не исследовала.

Он открывает дверь в хозяйскую спальню, но вместо того, чтобы остановиться, проводит нас в смежную с ней ванную.

Он включает душ и дает воде нагреться, прежде чем снова повернуться ко мне лицом. Его руки быстры, и я чувствую, как тепло воды смешивается с теплом его прикосновений.

– Я…

– Ш-ш-ш, – прерывает он меня, мягко приказывая, и начинает стягивать мою рубашку через голову, движения его обдуманны и неторопливы. Когда он раздевается сам, кровь, запятнавшая его кожу, составляет разительный контраст с чистым желанием в его глазах. Я стараюсь не обращать внимания на заметно напряженный член между его ног, сосредоточившись на близости момента.

Пар из душа начинает заполнять комнату, воздух становится густым от тепла и предвкушения. Взгляд Романа напряжен и сосредоточен исключительно на мне, пока он готовится смыть с себя следы ночного насилия, превращая наше общее пространство в святилище необузданных чувств.

– Роман…

Затолкав нас в душ, он льет теплую воду каскадом на наши тела, а его губы яростно впиваются в мои, прихватывая и кусая мою нижнюю губу при каждом удобном случае. Проведя ладонью по моей спине, он прижимает руку к моему естеству, позволяя пальцам проникнуть в меня. Прижатая к стене, я задыхаюсь, издаю стон каждый раз, когда он входит и выходит из меня, и наблюдаю, как кровь смешивается с водой и стекает по его коже. Моя грудь подпрыгивает, когда он входит в меня, а его свободная рука обхватывает мою шею, чтобы удержать.

– Такая охренительно мокрая для меня, красотка, – хвалит он, вытаскивая из меня пальцы и не спеша слизывая с их кончиков мою смазку.

Развернув, он прижимает меня к кафельной стене, запускает руку в волосы и раздвигает ноги, проводя кончиком пальца по моим складочкам.

– Скажи мне, как сильно ты хочешь почувствовать мой член, Иден.

– Так сильно, Роман, – шепчу я, и вода, стекающая по моему телу, усиливает возбуждение, поднимающееся по позвоночнику. – Так охрененно сильно…

Я судорожно вздыхаю, когда он проникает в меня. Обхватив рукой мою шею, он входит в меня – безжалостно, страстно.

– Блять, мне это нравится, – стонет он, толкаясь сильнее. – Мне нравится видеть, как ты принимаешь меня в себя как хорошая, мать его, девочка, – шепчет он, придерживая рукой мое бедро.

Вцепившись зубами в шею, он отпускает мою талию и начинает входить в меня все сильнее и сильнее. Он обхватывает рукой ручку душа так, что костяшки пальцев белеют.

Я опускаю взгляд на свои ноги и смотрю на тонкую дорожку крови, вытекающую из меня и стекающую по внутренней стороне бедра.

У меня месячные.

Отлично.

Он начинает настойчивее толкаться, и его губы касаются моего уха.

– Мне нравится, как твоя кровь выглядит на моем члене, – шепчет он, сбавляя темп. – Я хочу быть единственным, кто заставит тебя истекать кровью, Иден.

Он с силой дергает меня за волосы, и боль, жалящая кожу головы, подталкивает меня к оргазму. Его рука обхватывает меня, пока я кричу, а его член подергивается внутри меня.

– Ты готова, милая? – спрашивает он, не отпуская меня. – Насколько сильно ты этого хочешь? – дразнит он, удерживая меня на пике удовольствия.

– Пожалуйста… – хнычу я.

Мне больше ничего не нужно, я чувствую, как его сперма вливается в меня, и мы оба испускаем исступленный стон. Вынув член, он садится передо мной на колени, а мои глаза расширяются в замешательстве, пока я пытаюсь удержаться на дрожащих ногах.

– Что…

Проводя языком по нижней части бедра, он слизывает кровь, вытекшую из меня, позволяя ей осесть на его языке, а его рука обхватывает мое бедро. Ведя языком по бедру до тазобедренной кости, он продолжает двигаться вверх, скользя по моему клитору, а затем поднимается к нижней части живота. Поднимаясь по моему телу, он не спеша проводит языком по моей груди, затем поднимается по шее и, наконец, касается моих губ.

Вкушая смесь крови и воды, он целует меня так сильно, как только может, и держит до тех пор, пока вода не смывает все наши грехи.

Окутанная ароматами сладкого попкорна и насыщенной карамели, я наблюдаю, как дети весело бегают по фестивальной площадке с охапками билетов в руках. Роман в своих солнцезащитных очках и кепке выглядит как типичный хипстер, которого я могла бы встретить в любой городской кофейне.

На мне короткая обрезанная рубашка и черная юбка, которые открывают большую часть кожи на руках и ногах. Это заставляет меня чувствовать себя более некомфортно, чем хотелось бы признать.

– Не зря говорят, что это просто чтобы внимание привлечь, – шепчу я. – Потому что люди смотрят на тебя, когда видят шрамы.

– Да пошли они, – улыбается Роман. – Сегодня мы пришли, чтобы развеяться. И что с того, что несколько человек будут пялиться? – взяв меня за запястья, он подносит их к губам и нежно целует кожу. – Я думаю, что ты выглядишь довольно круто.

Я улыбаюсь и толкаю его в плечо, борясь с желанием переплести свои пальцы с его, пока мы идем.

– Итак, что мы будем делать в первую очередь? – спрашивает он, стягивая солнцезащитные очки, чтобы хорошенько все рассмотреть.

Сосредоточенный на карнавальных играх, он действительно выглядит взволнованным.

– У вас есть скрытая соревновательная сторона, отец? – спрашиваю я, наблюдая, как он смущенно пожимает плечами.

– Я не люблю проигрывать. Даже в какой-нибудь дурацкой карнавальной игре.

Оглядевшись, я вижу, как парочка бросает дротики в стену из воздушных шаров. Я хватаю его за руку, чтобы подтащить к игре.

– Дайте нам по десять дротиков, – восклицаю я. Служащий киоска смотрит на мои руки, не торопясь брать дротики.

– С вас двадцать баксов…

– Десять потому, что вы суете нос куда не надо, – едко говорит Роман, протягивая десятку мужчине. – Будете пялиться дольше, и один из этих дротиков окажется у вас в глазу.

Сделав несколько шагов назад, кассир поправляет воротничок и переходит к следующему клиенту.

– Готова проиграть? – спрашивает Роман, игриво подталкивая меня.

– Зависит от обстоятельств. Что получит победитель? – спрашиваю я, взвешивая дротики на ладони.

– Надеюсь почувствовать, как ты дергаешь меня за волосы и стонешь мое имя, – шепчет Роман, и мои щеки сразу же теплеют.

Прицелившись, он точно попадает в первые три шарика. Пытаясь подражать его движениям, я промахиваюсь по первым двум, а в третий попадаю каким-то чудом.

– Неплохо, – шутит Роман. – Тебе нужно целиться вот так, – улыбается он, вставая за моей спиной. Направляя мои руки сзади, он наклоняется, упираясь подбородком в мою голову. – Отведи руку назад и сосредоточься на том, куда хочешь его бросить.

Положив свою руку поверх моей, он ведет ее назад, держа свободную руку на моей талии.

– Какой из них ты хочешь?

– Розовый, наверху, – усмехаюсь я.

Помогая мне прицелиться, он убирает свою руку с моей, целуя меня в шею:

– Дополнительное поощрение, ангел. Теперь пускай летит.

Бросаю дротик и он попадает прямо в центр шарика.

– Видишь, ты профессионал…

– Отец? – кто-то окликает нас, и мы оба отворачиваемся от киоска.

Три женщины-прихожанки приближаются, их глаза задерживаются на повседневном наряде Романа с неприятной смесью любопытства и восхищения. Затем переводят взгляды на меня, едва скрывая неодобрение.

– Дамы, – говорит Роман, его голос выдает нотки дискомфорта, когда он держится рядом со мной.

– Не думала, что увижу вас на таком мероприятии, – говорит женщина впереди, широко и нарочито вызывающе улыбаясь, расстегивая несколько пуговиц на блузке. Ее флирт столь же вульгарен, сколь и нежелателен.

– Просто пригласил Иден, чтобы вознаградить ее за тяжелую работу в церкви, – с ухмылкой отвечает Роман, обхватывая меня за плечи в неловком жесте, который больше смахивает на собственничество, чем на привязанность.

– Я и не знала, что вы берете своих алтарников на такие мероприятия. Не слишком ли я стара, чтобы заново пройти обучение на алтарницу? – двусмысленно острит она. – Уверена, я знаю об этой службе кое-что…

Не обращая внимания на комментарий, я выхватываю оставшиеся дротики и бросаю их в шарики со свирепостью, которая соответствует кипящему во мне гневу. Резкая траектория полета каждого дротика – это выброс раздражения, которое я испытываю, особенное желание устроить сцену на глазах у этих женщин.

– Иден в полном порядке, – говорит Роман, наблюдая за мной со смесью беспокойства и признательности, пока я с трудом подбираю с земли его дротики.

– Ну, если вам когда-нибудь что-нибудь понадобится… – продолжает женщина, ее непрошеный взгляд задерживается на Романе.

– Нет, не понадобится, – резко обрываю я ее. – Я уверена, что ваш муж ищет вас где-то не здесь.

Женщина поворачивает голову в мою сторону, на ее лице – шок и возмущение:

– Что?..

– Простите, – огрызаюсь я ледяным тоном. – Неужели мы так и будем стоять здесь и делать вид, что вы не пялитесь на промежность отца Брайара?

Ее глаза расширяются в недоумении, а взгляды небольшой толпы вокруг нас усиливают напряжение. Роман крепче стискивает мое плечо, его собственное беспокойство нарастает по мере того, как он наблюдает за развивающимся противостоянием.

Лицо женщины искажается от недоверия и раздражения, она снимает очки, и теперь ее взгляд вновь устремлен на меня. Она пытается спрятать усмешку за ладонью, но видно, что что она взбешена.

– Я думаю, что тебе не стоит говорить со мной в таком тоне, когда твои руки выглядят…

– Как? – я прерываю ее, мой голос холоден и тверд. – Как будто я их режу? Вот новость: так и есть. Обычно это делается для того, чтобы держать таких, как вы, на расстоянии. Будете продолжать делать вид, что я ошибаюсь, или уйдете ныть к человеку, для которого выставляете напоказ это громоздкое кольцо?

Лицо женщины бледнеет, когда она смотрит на Романа, ее шок очевиден.

– Иден, ты ведешь себя крайне непочтительно…

– Да, отец? – отвечаю я, в моих словах звучит намеренная провокация. – Вы собираетесь что-то с этим делать или так и будете стоять, держась за…

Глаза Романа расширяются, на его лице появляется выражение искреннего удивления. Кажется, он на мгновение ошеломлен моей дерзостью.

– Что ж, я еще никогда…

– Иден, живо пойдем со мной, – приказывает Роман, его тон становится суровым и властным. Он подходит ближе, его голос тих, но напряжен: – Хватит с нас игр.

Он крепко хватает меня за запястье, отрывая от тира, ощутимо торопясь. Торжествующая ухмылка появляется в уголках моих губ, когда мы оставляем сплетничающую толпу позади.

– Неудивительно, что Дэвид попросил отца взять ее под надзор, – слышу я чей-то шепот, слова, сдобренные ложью, которой Роман кормил моего отца.

Роман ведет меня к фотобудке, подальше от посторонних глаз. Когда он открывает дверь и заталкивает меня внутрь, я прислоняюсь спиной к стене и смотрю на него с вызывающей ухмылкой. Он закрывает и запирает дверь, и в маленькой кабинке раздается характерный щелчок.

– Что? – спрашиваю я дразнящим тоном. – Разве я не могу немного повеселиться?

– Мы здесь именно для того, чтобы веселиться, Иден, – отвечает Роман, его голос тверд, почти торжественен в своей серьезности. – А теперь встань передо мной на колени.

Я изучаю его со смесью вызова и любопытства, мысли мечутся в голове, пока я взвешиваю свой следующий шаг.

– То, что я сделала, было совершенно оправданно.

– Ты разозлилась, потому что увидела, как те женщины смотрят на меня, – отвечает он, подходя ближе. – Ты приревновала. Приревновала из-за их взглядов, из-за их любопытства по поводу того, что у меня в штанах. Так почему бы тебе не показать мне, насколько ты ценишь то, что тебе дали? – его голос становится низким, а в его тоне безошибочно угадывается нотка возбуждения.

Жар между моими ногами становится сильнее, по мне пробегает дрожь предвкушения. Я прикусываю нижнюю губу, желание нарастает.

– А если кому-то понадобится кабинка? – поддразниваю я, игриво поблескивая глазами.

– Думаю, им придется подождать, – отвечает Роман, его взгляд многообещающе темнеет. – А теперь покажи мне.

Я улыбаюсь, решительно толкаю его в грудь и наблюдаю, как он отшатывается назад, прежде чем спохватиться, едва не упав на сиденье.

Направляя его к нему, я смотрю на выпуклость в его брюках, и в глазах Романа вспыхивает понимание. Он помогает мне расстегнуть ремень, расстегивает молнию, высвобождая свой отвердевший член. Я опускаюсь перед ним на колени и провожу языком по основанию. Улыбаюсь, глядя, как он откидывает голову назад, смакуя удовольствие. Я смотрю на него снизу вверх невинным взглядом, проводя языком по головке его члена.

– М-м-м, Иден, – рокочет он, на его губах играет довольная улыбка. – Почему бы тебе не забраться сюда и не дать мне попробовать на вкус эти прелестные губки?

Не раздумывая, я пересаживаюсь к нему на колени, обхватываю руками его шею, а его руки находят мою талию. Он скользит рукой по моему бедру и ловким движением сдвигает в сторону нижнее белье. Его пальцы ласкают кружево, прилипшее ко мне, и на лице появляется довольное выражение.

– Только моя? – спрашивает он, в его голосе слышится нотка собственничества.

– Всегда, – усмехаюсь я, чувствуя, как его головка приближается к моему входу. Прикоснувшись губами к его губам, я полностью поворачиваюсь к нему, чтобы оседлать, и его рот перехватывает мой стон. Его руки лежат на моих бедрах, направляя меня вниз, пока я не насаживаюсь полностью на его член, заполняющий меня и растягивающий до предела.

Он кусает меня за губу до крови и жадно впивается в нее, пока я качаю бедрами. Он проводит языком от нижней губы к шее, покрывая мою кожу теплой смесью своей слюны и моей крови. Его руки с силой насаживают меня на член.

– Ты этого хотела, красавица? – спрашивает он. – Ты хотела почувствовать мой член внутри себя, чтобы он напомнил твоей киске, кому она принадлежит? – спрашивает он. Он проводит пальцами по моему клитору ровно так, как нужно. Я прижимаю голову к его груди в нескольких секундах от оргазма, когда его грязные слова захлестывают меня.

Сжав член, я впиваюсь зубами в его плечо, заставляя его почувствовать боль, когда моя влага покрывает его, заставая нас обоих врасплох. Наши прерывистые стоны смешиваются, и я не знаю, кому из нас какие звуки принадлежат. Я соскальзываю с его члена и опускаюсь обратно на колени, прежде чем он успевает остановить меня. Я обхватываю его ртом, слизывая свою сладкую смазку.

Наслаждаясь вкусом на языке, я заканчиваю и натягиваю его белье. Вытерев губы, я поправляю одежду, наблюдая за тем, как он делает то же самое, его глаза прикованы ко мне.

Я поднимаю на него бровь, когда он похлопывает себя по коленям.

– Ты думаешь, я не вознагражу тебя после всего этого, ангел? – спрашивает он. – Присядь и дай мне сделать несколько снимков с моей девочкой.

Пока я сижу у него на коленях, он бросает в аппарат несколько долларовых купюр и нажимает кнопку «Сделать снимок». Целует мою шею вдоль и поперек под вспышкой фотоаппарата.

– Я люблю тебя, Иден, – шепчет он, заставляя меня посмотреть ему в глаза.

Я смотрю на него, и тут мелькает еще одна вспышка.

– Я тоже люблю тебя, Роман, – шепчу я. – Поэтому сделай для меня одну вещь. Не оставляй меня.

Он дергает за цепочку на шее, с которой свисает золотое кольцо.

– Я же сказал тебе, что принял решение, – шепчет он. – Я выбрал тебя.

Охваченная эмоциями, я снова прижимаюсь к его губам, целуя его с новой жаждой, которую никогда еще не испытывала.

Камера делает последний снимок, запечатлевая то, что я запомню на всю жизнь.

Момент, когда я поняла, что по-настоящему люблю Романа Брайара.

Пролистывая фотографии быстрыми сосредоточенными движениями, я замечаю, как к фотобудке приближается пара, которая бросает пытливые взгляды на меня и Иден, когда она, пошатываясь, выходит. Я переплетаю свои пальцы с ее, отводя ее от кабинки. Ее румяные щеки, пылающие от волнения и смущения, завораживают меня.

– Мне следует почаще бесить тебя, – говорит она с игривой улыбкой, и наши руки наконец разъединяются, когда мы смешиваемся с толпой.

– Мне даже понравилось видеть тебя такой ревнивой, – ухмыляюсь я, наблюдая, как удивленно распахиваются ее глаза. – Но ты уже должна понимать, что я заинтересован только в одной женщине.

– Смотрите, кто к нам пожаловал, – раздается голос Эйдена.

Зои подходит к нам, ее руки полны ярмарочных угощений и огромных бутылок лимонада – очевидно, весь день она использовала Эйдена как персонального шоппинг-ассистента.

– Я же говорила, что они придут, – восклицает Зои, бросаясь обнимать Иден.

Взгляд Зои задерживается на Иден, и выражение ее лица меняется на обеспокоенное. – Почему ты такая горячая? – спрашивает она, в ее голосе звучит тревога. – Твоя кожа пылает.

– Я в порядке, Зо, – успокаивает ее Иден, прикрывая очевидные следы занятий в кабинке.

Я засовываю фотографии поглубже в карман, воспоминания об этом моменте ярко отпечатываются в моей памяти.

Я тоже люблю тебя, Роман. Поэтому сделай для меня одну вещь. Не оставляй меня.

То, как она смотрела на меня, когда говорила это, было поразительно. Всю ее жизнь люди приходили и уходили, не сказав ни слова. Когда я сказал Иден, что люблю ее, это были не просто слова – это была сама суть моего существа.

– Я бы не отказалась от такого, – говорит Иден с широкой улыбкой, глядя на большую бутылку лимонада.

Я достаю пятерку и протягиваю ей, подталкивая к стойке.

– Иди. Ты это заслужила, – шучу я, наблюдая, как ее щеки вспыхивают от удовольствия.

Зои хватает ее за руку и ведет к стойке, оставляя нас с Эйденом беседовать наедине.

– Как долго ты планируешь изображать любящего бойфренда за закрытыми дверями, прежде чем разобьешь сердце моей сестры? – спрашивает Эйден, не отрывая взгляда от девушек.

– Это не игра. Как только дети будут в безопасности, я покончу со своим священничеством, – говорю я, встретив его взгляд. – Я увезу твою сестру подальше отсюда. А если вы с Зои решите поехать с нами, то всегда пожалуйста.

Эйден поднимает брови, в глазах его мелькает замешательство.

– Ты так много сделал, чтобы стать священником. Зачем отказываться от этого ради моей сестры?

– Я люблю твою сестру, Эйден, – признаюсь я, и его замешательство становится еще сильнее. – Жизнь без нее – это жизнь, которую я не вынесу. Если мне суждено увидеть врата рая, я хочу, чтобы она была там со мной. Когда-то я считал наши отношения греховными, но теперь понимаю, что именно благодаря ей я верю в загробную жизнь.

– Ты был скептиком?

– Я могу надеть рясу священника и проповедовать массам, но жестокость мира часто мешает верить в любящего Бога, – признаюсь я.

– Полагаю, именно поэтому он дал нам свободу воли, – размышляет Эйден. – Возможность грешить – и любить.

– Если любовь к Иден – это Его дар, то я буду дорожить им.

– А ты не боишься того, что случится, когда они узнают, что ты крот? – спрашивает Эйден.

В ужасе. Я в гребаном ужасе.

– Они не узнают, пока не станет слишком поздно, – вздыхаю я. – Сегодня моя главная задача – хоть немного порадовать твою сестру.

Мое внимание привлекает фырканье Эйдена:

– Раньше я думал, что вы не умеете улыбаться, отец. Похоже, я ошибался.

Я касаюсь уголка рта, чувствуя изгиб губ.

Иден Фолкнер. Посмотри, какую жизнь ты в меня вдохнула.

– От этого я точно описаюсь, – шучу я, любуясь огромной порцией лимонада.

Если учесть недавние ухаживания Романа и этот напиток в 320 унций, то я вполне могу заработать цистит.

– Разве не в этом кайф? – Зои смеется. – Ходить по этим ярмаркам и постоянно бегать по площадке, чтобы найти туалет?

В этом или в том, чтобы скакать на моем священнике в фотобудке? Полагаю, наши представления о кайфе отличаются.

– Знаешь, когда он с тобой, у него как будто появляется душа, – улыбается Зои.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я с любопытством.

– Когда он с тобой, Иден, он смотрит на тебя так, будто из-за тебя вертится Земля. Как будто время, проведенное с тобой, изменило его взгляд на жизнь.

Когда я думаю над словами Романа о том, что он собирается оставить священничество, меня не покидает одна мысль. Неужели я дала ему повод взглянуть на жизнь по-другому, увидеть в ней нечто большее, чем просто битву?

– Хотя должна признать, он очень привлекателен, – шепчет Зои. – Не скажу, что мне неинтересно, каков он в постели.

– Скажем так, мне нужен день, чтобы прийти в себя после того, как он закончит со мной…

– Эй, слышь, – прерывает нас хриплый голос, заставляя Зои и меня повернуться к группе мужчин средних лет, собравшихся около киоска с сидром.

Не обращая на них внимания, мы продолжаем идти.

– Это не та ли девка с телефона того мудака? – говорит один из мужчин, сразу же вселяя в меня тревогу.

Продолжай идти, Иден. Просто продолжай идти.

Но один из мужчин хватает меня за руку, больно дергает, и мой стакан падает на землю.

Его взгляд задерживается на моих шрамах, а затем останавливается на моем лице.

– На фото не видно всех этих шрамов, но, черт возьми, у тебя симпатичное личико…

– Убери от нее свои сраные руки! – кричит Зои, отталкивая мужчину и обхватывая меня руками.

– Зои, давай просто…

Но тут двое других мужчин преграждают нам путь и окружают нас как стервятники.

– Да, это точно она. Такие же красивые глаза и розовые губы, – шипит мужчина передо мной, подходя ближе. – А где сейчас твой парень? Ты выглядишь гораздо привлекательнее, когда он не долбит меня головой об стену, – усмехается он, на его лбу красуется свежий шрам.

– Парень? – спрашиваю я в ужасе. – Роман причинил тебе боль?

– Он сделал гораздо больше, чем просто причинил мне боль. Он унизил меня и моих друзей, – огрызается он, кивая в сторону своих спутников.

Мужчины позади хватают нас, их руки сжимаются вокруг наших талий, пока мы боремся, вызывая суматоху, которая привлекает внимание прохожих, начинающих снимать сцену.

– Думаю, будет справедливо, если мы окажем ему ответную услугу…

Прежде чем я успеваю отреагировать, вмешиваются Роман и Эйден. Темные волосы Романа и вьющиеся локоны Эйдена виднеются, когда они отталкивают мужчин и безжалостно избивают их. Толпа смотрит, многие снимают на видео, как Роман бьет одного из них до потери сознания, а затем переходит к следующему.

Когда Роман набрасывается на второго мужчину, Эйден вступает в бой, пытаясь не отстать от него. Роман сосредотачивается на том, который держит меня, а тот достает нож. Мужчина прижимает нож к моей пояснице, а его рука крепко сжимает мое горло.

– Каково это – быть таким уязвимым, а, Роман? – насмехается мужчина, используя имя, которое я назвала.

Роман передает Зои Эйдену и поднимает руки в знак капитуляции.

Наконец, прибывает ярмарочная охрана, и Эйден вводит их в курс дела, пока Роман пытается образумить мужчину.

– Возьми эту хренову пушку, и я сделаю так, что эта девка больше никогда не будет ходить, – угрожает мужчина, крепко сжимая мое горло.

Роман напряженно смотрит на него, явно пытаясь найти решение, пока зрители, включая его прихожан, наблюдают за противостоянием.

– У тебя проблемы со мной, а не с ней. Надеюсь, ты не побоишься приставить нож к моей спине.

– Зачем мне это делать? – мужчина усмехается, еще глубже вонзая нож в мою кожу. – Ее боль так приятна. Почти так же приятна, как выражение твоего лица.

Толпа наблюдает, некоторые снимают, как Роман пытается отвлечь мужчину от меня.

– Потому что ты пытаешься привлечь именно мое внимание, и это работает…

– Я предупреждал тебя. Я предупреждал тебя, что будет, если я увижу ее…

– Ну так вот он я, – восклицает Роман, снимая фланелевую рубашку, готовый к бою. – Так почему бы тебе не быть мужиком и не…

Потянувшись назад, я хватаю нож и веду его вниз по спине, пока мужчина не выпускает его. Я шиплю от боли и наступаю ему на ногу, заставляя выругаться и ослабить хватку.

Роман пользуется шансом и оттаскивает меня, несмотря на крики охраны. Он несколько раз бьет мужчину кулаком в лицо. Схватив с земли нож, он бросается на него, продолжая угрожать даже после вмешательства охраны.

Медик прижимает ткань к моей спине, туго сдавливая рану, после того как меня отводят от этого хаоса. В конце концов охрана задерживает Романа, но он продолжает бороться, пытаясь схватить один из их пистолетов.

Зои и Эйден помогают мне, причем Эйден старается успокоить стражей порядка.

– Отъебитесь от меня, – огрызается Роман, вырываясь из рук охранников, чье внимание разделено между ним и тремя бессознательными мужчинами.

– Я разберусь, – настаивает он, беря на себя роль медика и прижимая ткань к моей спине с удивившей меня твердостью.

– Сэр, я правда должен…

– Я сказал, что разберусь, – перебивает Роман, сосредоточившись исключительно на мне.

Он нежно берет мое лицо в ладони, его взгляд полон беспокойства:

– Ты в порядке?

– Мы можем пойти домой? – спрашиваю я, мой голос дрожит.

– Конечно, – отвечает он, крепко сжимая челюсти.

Оглядывая толпу, я замечаю, что кто-то в черном худи задерживается у ее края, опустив голову, а на шее у него висит кулон с крестом. Он быстро убирает телефон и разворачивается, исчезая в толпе.

Не обращая внимания на посторонних, Роман по-прежнему держит руку на моей пояснице и ведет нас вместе с Эйденом и Зои обратно к машинам. Пока мы идем, Роман неоднократно проверяет меня с заметным беспокойством:

– В ту ночь, когда я пришел к водохранилищу и ты увидела мое побитое лицо, я подрался с мужиками, которые угрожали тебе. Они увидели твое фото в моем телефоне…

Я хватаю его за руку, останавливая его разбегающиеся мысли:

– Давай просто вернемся к тебе домой. Я уверена, что ты найдешь способ загладить свою вину.

Роман больше ничего не говорит, когда садится за руль, а фигура в худи все не выходит у меня из головы.

– На что мне смотреть? – спрашиваю я, не отрывая глаз от экрана телефона.

– Просто смотрите. Один из наших парней на ярмарке заснял это на камеру.

На видео заметно, как трое мужчин окружают Иден и Зои, которые одеты в откровенные наряды. Ситуация быстро обостряется, когда мужчины хватают девушек с агрессивными намерениями.

– Ну и что? Моя дочь, наверное, наговорила лишнего, – пренебрежительно говорю я.

– Просто продолжайте смотреть.

По ходу видео появляются Роман и Эйден, которые грубо вмешиваются в происходящее. Вид темных татуировок Романа подтверждает, что это именно он. Он ожесточенно бьется, пытаясь спасти Иден, которую держит в заложниках самый крупный мужчина.

– Он ничего не сделает, – усмехаюсь я. – Он знает, что она заслуживает…

Безжалостное нападение Романа на мужчин противоречит моим ожиданиям. Он направляет свою ярость на обидчиков, валит их на землю. Медик занимается ранами Иден, пока Роман не перехватывает инициативу, его забота заметна в бережном отношении к ее ранам.

– Следующую часть вы захотите увидеть, – говорит помощник, его тон серьезен.

Я неверяще наблюдаю, как Роман нежно гладит лицо Иден, его прикосновения ласковые и обеспокоенные. Вид их близости поражает меня до глубины души.

– Роман Брайар не наказывает мою дочь… Он любит ее, – шиплю я, чувствуя досаду.

– Да, – подтверждает помощник, кивая. – Роман Брайар – крыса. Его отношения с Иден не просто притворство. Он играет адвоката дьявола под видом служения свету.

Я швыряю телефон на стол, мой гнев нарастает:

– Как скоро покупатели смогут хорошенько осмотреть лот?

– Через месяц, – отвечает он.

– И Роман до сих пор не знает, где находятся дети? – продолжаю я.

– Если он не увидит планы реконструкции, то не скоро найдет подвал… Есть еще кое-что, – добавляет он, его голос напряжен.

– Продолжай.

– Звонил отец Кевин. Роман говорил с Ватиканом о том, чтобы оставить священничество.

Я в ярости. Влияние священника на мою дочь очевидно.

– Что дальше?

– Мы должны заставить его подчиниться, отступить. Город может быть в оцеплении, но у Романа есть ресурсы. Один неверный шаг – и в дело может вмешаться МВБ. Нам нужен стратегический подход.

– Одной угрозы будет недостаточно. Нам нужно использовать его привязанность к Иден, – говорю я, представляя, как это может сработать в нашу пользу.

– Давайте выставим Иден на продажу, – предлагает он, перелистывая портфолио с фотографиями. Он заменяет фотографию Зои на фотографию Иден, подчеркивая новую угрозу.

– Разве не так я и планировал? – спрашиваю я, в моем голосе звучит нотка удовлетворения.

– Это была угроза, но теперь это тактический ход. Любовь затуманивает разум. Привязанность Романа к Иден может стать нашим рычагом давления.

Улыбаясь, я смакую мысль о шоке Романа, когда он увидит обновленный список.

– Подразни его самым дорогим, что у него есть, и наблюдай за его реакцией.

– Да. Ценность Иден для покупателей будет значительной, особенно учитывая ее стойкость. Это может подтолкнуть Романа к необдуманным действиям.

– И, если Иден окажется за бортом, Эйдену придется вернуться домой, – добавляю я, обдумывая последствия.

– Именно. Это позволит нам вернуть контроль.

Голос моей жены прерывает нас, мягкий и послушный:

– Ужин готов.

– Приготовь тарелку для нашего гостя, – распоряжаюсь я, возвращаясь к плану.

Мы поднимаем тост за новые начинания, смакуя мысль о падении Романа.

– За избавление от отца Брайара, – соглашаемся мы, звеня бокалами.

Роман в изнеможении бросает ключи на стойку. В голове у него крутится водоворот мыслей, которые затягивают его все глубже в отчаяние. Его руки, покрытые синяками и пятнами засохшей крови, говорят о пережитом насилии.

– Я не должен был доверять этим людям, – бормочет он, его голос полон сожаления. Он проводит рукой по всклокоченным волосам, в его глазах отражается тяжесть провала.

Я протягиваю руку и мягко сжимаю его ладони, чтобы остановить мятущиеся мысли.

– Роман, ты не знал…

– Но я знал, – перебивает он, его голос звучит резко. – Я знал, что они отбросы, и должен был добить их. Я ушел, Иден, и из-за этого ты пострадала.

– Это всего лишь порез…

– Не для меня, – бросает он, отчаянно обхватывая мое лицо. – Я должен был защитить тебя, оградить от всей тьмы мира…

– Это жизнь, Роман, – мягко возражаю я, мой взгляд полон сожаления. – Нельзя защитить от всего мирового зла. Если ты попытаешься, то только сведешь себя с ума.

Он опускает взгляд на свою рубашку, все еще испачканную кровью Эрика. Мрачная реальность нашего положения повисает между нами.

– Ты и так уже многим рискуешь, оставаясь здесь. Не терзай себя мыслями о том, что некоторых людей невозможно спасти, – утешаю я его.

– Это снедает меня, – шепчет он, прижимаясь своим лбом к моему. – Эта тоска, непреодолимое желание держать тебя рядом, убедиться, что ты только моя…

Его взгляд падает на порез на моей спине, и я вздрагиваю, когда он осторожно прикасается к нему.

– Меня это злит, – продолжает он, его голос дрожит от эмоций. – Меня злит, что твоя боль не принесла удовлетворения. Еще больше меня злит то, что я хотел бы быть тем, кто причинил ее…

– Роман, – мягко вмешиваюсь я, прерывая его мучительную тираду. – Я не просто так попросила тебя приехать сюда, а не в мой дом. Я знаю, кто ты, Роман Брайар. Так что возьми ключ и…

Прежде чем я успеваю закончить, он легко поднимает меня на плечо, опуская мое тело к себе на спину. Его рука властно ложится на мою задницу, пока он идет к спальне.

– Помни, Иден, ты сама попросила об этом, – рычит он, хищная улыбка играет на его губах.

– Я знаю, – шепчу я, и на моем лице тоже появляется улыбка. – Так что не разочаруй меня.

Обмотав веревку вокруг моих запястий, он связывает их над головой, удерживая мое тело на кровати. Приоткрытая дверь позволяет разглядеть коллекцию изощренных приспособлений: зажимы для сосков, распорки для ног, вибраторы – все, что только может придумать разум. Роман собрал все это.

– Сколько женщин видело изнутри твой чулан? – спрашиваю я, наблюдая, как он отводит свои руки от моих запястий.

– Только ты, – отвечает он с ноткой гордости в голосе. – Я думал, что коллекционирование может сдержать желание использовать их. Очевидно, это не так.

Он стягивает с меня юбку, оставляя меня только в кроп-топе и нижнем белье, и мое предвкушение усиливается с каждым его движением. Его тело без рубашки в тусклом свете – зрелище, на которое стоит посмотреть. Татуировки змеятся по его руке и шее, заканчиваясь на бедре, замысловатые узоры подчеркивают его мускулистую фигуру. Темные штаны сидят низко, и он потягивает за шнурок, проводя рукой по увеличивающемуся члену.

– Ну что, ангел, – мурлычет он, придвигаясь ближе, – ты готова?

– Зависит от того, – отвечаю я с лукавой улыбкой, – насколько далеко ты планируешь зайти.

– Так далеко, как ты только выдержишь, – рокочет он, его голос низок и глубок.

Роман отходит к чулану и достает оттуда спрятанный предмет. Намеренно неторопливо он тянет меня за лодыжку к краю кровати, растягивая настолько, насколько позволяют связанные запястья, и это напряжение придает дополнительную остроту.

Он стягивает с меня нижнее белье и опускается на колени у изножья кровати. Мои ноги закинуты ему на плечи, и я полностью открыта перед ним, а мое сердце колотится от предвкушения. Он достает из-за спины большую силиконовую игрушку – ту самую, которую брал, чтобы подготовить меня к себе.

– Если ты кончишь от нее, – угрожает он темным шепотом, – я сделаю так, что ты пожалеешь об этом. Единственное удовольствие, которое ты получишь, будет от моего члена.

Он плюет на мое обнаженное естество, а затем медленно проводит языком по моим складочкам, его прикосновения размеренны и мучительны. Мое дыхание сбивается, и я закрываю глаза, теряясь в ощущениях.

– Ты хочешь, чтобы она была внутри тебя? – дразнит меня он, поглаживая внутреннюю поверхность бедер, заставляя меня извиваться.

Я смотрю на него сверху вниз, на моих губах играет ухмылка.

– Я хочу только этого.

Его глаза темнеют от смеси желания и гнева, когда он вводит в меня игрушку, заполняя меня полностью. Мои бедра подрагивают, а спина выгибается в ответ, и я жажду большего.

– Тебе нравится, Иден? – спрашивает он, не допуская возражений.

– Твой рот мне нравится еще больше, – шепчу я, мой голос дрожит. – Почему бы тебе не…

Он не нуждается в дальнейшем поощрении. Его рот накрывает мой набухший клитор, его язык движется одновременно с игрушкой. Он вводит ее в меня с неослабевающей силой, его рот дразнит и мучает, подталкивая меня к самому краю. Я бьюсь в путах, отчаянно пытаясь освободить руки, оттолкнуть его, пока оргазм не захлестнул меня.

– В чем дело, красавица? – спрашивает он, крепко сжимая мое бедро. – Ты собираешься кончить не на мой член?

Его язык медленно проводит по моему клитору, вызывая дрожь.

Отчаянно пытаясь сдержаться, я встречаю его взгляд. Вид того, как он вводит и выводит из меня игрушку, уделяя внимание и моему клитору, ошеломляет.

Я не могу это остановить.

Внизу живота разливается тепло, я выгибаю спину, издавая гортанный стон, и кончаю на игрушку. Роман быстро отводит ее, делая несколько размеренных вдохов, смакует вкус моей влаги.

– Это не я, – шипит он, в его голосе звучит досада. – Плохая девочка, Иден.

Встав, он стягивает с себя штаны и достает что-то с верхней части комода. Мое сердце бешено колотится, когда я вижу сверкающий нож, его острый край отражает свет. Роман обращается с ним с пугающим спокойствием, проводит пальцем по лезвию.

– Я же говорил тебе, – мурлычет он, – меня взбесило то, как он причинил тебе боль. Ты будешь истекать кровью только со мной, Иден Фолкнер.

Он нависает надо мной, просовывает острие ножа под рубашку и проводит им вверх, пока она не рвется, обнажая мою ноющую грудь. Выставив мое тело на обозрение, он осторожно проводит острием ножа по моей груди к нижней части живота, прочерчивая дорожку напряжения и возбуждения.

Он делает небольшой надрез, пуская струйку крови, и мое дыхание превращается в резкое шипение.

– Продолжай петь для меня, ангел, – мягко приказывает он. – Продолжай, мать твою, петь.

Бросив нож на тумбочку, он позволяет крови стекать по моему бедру, его язык жадно слизывает кровь с моей кожи. Сбросив белье, он делает несколько уверенных движений, прежде чем схватить меня за ноги, его глаза горят затаенным чувством.

– Надеюсь, ты гибкая, детка.

Он хватает меня за заднюю часть бедер, притягивая колени к моей голове, растягивая меня настолько, насколько это возможно. Полностью раскрытая, я прикусываю губу достаточно сильно, чтобы выступила кровь, мое возбуждение нарастает.

Еще раз сплюнув на мою теплую кожу, чтобы смазать, он входит в меня. Ощущения от него сильнее, чем от игрушки. Я издаю нечто среднее между криком и стоном, сжимая его, пою для него так, как он хочет.

– Вот это моя прекрасная девочка, – стонет он, медленно отстраняясь, прежде чем снова войти в меня. – Боже, ты охренительно красива, – хвалит он, его движения становятся все более интенсивными. – Посмотри, как я трахаю тебя, Иден, – шипит он, его голос полон желания. – Посмотри, как мой член входит в твою идеальную киску.

Заставив себя опустить голову, я наблюдаю за тем, как его член входит и выходит из меня, идеально попадая в точку джи благодаря тому положению, в которое он меня поставил. Натягивая веревку, я пытаюсь отвести взгляд, но получаю резкую пощечину.

– Я разве сказал тебе перестать смотреть? – требовательно восклицает он, его гнев ощутим.

Я с вызовом встречаю его взгляд:

– Почему бы тебе не снять эти путы и не трахнуть меня как настоящий мужчина?

На его лице появляется знакомое выражение. Он хватает нож с тумбочки, быстрыми отработанными движениями разрезает веревки и отбрасывает его в сторону.

Решительным движением он переворачивает меня на живот, и от удара его руки по моей заднице я судорожно вздыхаю. Мои бедра инстинктивно поднимаются навстречу ему, с губ срывается хныканье.

С неистовой силой он входит в меня, каждый толчок отдается болью в моих бедрах. С каждым движением он неумолимо подталкивает меня к краю. Я сжимаю простыни, мои стоны смешиваются со звуком столкновения наших тел.

– Ты этого хочешь, Иден? – он рычит, его пальцы впиваются в мои бедра. – Хочешь, чтобы я заставил тебя почувствовать каждый дюйм, чтобы ты распалась на части ради меня? – грубость его голоса резко контрастирует с нарастающей высотой моих стонов.

Я чувствую, как его сила и мое собственное удовольствие превращаются в пьянящую смесь. Мои пальцы нащупывают клитор, настойчиво трут его. Он обхватывает мою шею сзади, притягивая меня ближе, чтобы коснуться губами, а его свободная рука ласкает одну из моих грудей. Его прикосновения и игрушка вместе сводят меня с ума.

– Кончи для меня, малышка, – приказывает он, его голос напряжен от желания. – Отпусти себя. Сейчас же.

Когда я отдаюсь своему оргазму, он заглушает мой крик руко, и наши тела сплетаются в хаотичном клубке страсти. Мы падаем на кровать, бездыханные и обессиленные.

Он заключает меня в объятия, накрывая нас обоих одеялом. Я опускаю голову ему на грудь, его сердце бьется ровно. Он приподнимает мой подбородок, его поцелуй нежен и трепетен.

– Ты была совершенна, – шепчет он мне в губы. – Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, Роман, – шепчу я, мой голос мягкий и полный нежности.

Он накрывает меня одеялом, нежно целуя порез, который сделал.

– Это заживет, – успокаивает он меня, неторопливо касаясь.

– Я не против, – улыбаюсь я, проводя пальцами по его волосам. – Он нанесен твоей рукой.

Его поцелуи очерчивают мое тело и возвращаются к губам.

– Ты сводишь меня с ума, ты знаешь это? – шепчет он, прижимая меня к себе.

– Я собираюсь насладиться каждой секундой, – отвечаю я, игриво усмехаясь.

– Как только мы выберемся, я увезу тебя подальше от Айдлвуда – куда захочешь.

– Куда угодно? – спрашиваю я, мои глаза загораются.

– Только скажи, – обещает он.

– Я всегда хотела увидеть Шотландию осенью, – говорю я, и моя улыбка становится шире.

– Ну так пусть будет Шотландия, – заявляет он. – Мы будем исследовать мир вместе, устанавливая по пути свои собственные правила, – добавляет он с дразнящим блеском в глазах.

– Обещаешь, что останешься со мной? – спрашиваю я совершенно серьезно.

– Иден Фолкнер, как только мы освободимся, я надену кольцо на твой палец и никогда тебя не отпущу.

– Иден Брайар, – мурлычу я. Это имя кажется мне идеально подходящим.

– Как будто сам Бог его создал, – мягко отвечает он, прижимая меня к себе.

– Я выгляжу совершенно нелепо, – сокрушаюсь я, глядя на облепивший меня костюм эльфа.

– Не волнуйся, Иден, – с принужденной веселостью бросает Зои. – Дети будут в восторге.

Дух праздника переполняет нас: мерцающие огоньки и безвкусные украшения разбросаны повсюду. В углу кафе возвышается массивная сосна, увешанная игрушками, и ее присутствие постоянно напоминает о приближении Рождества.

– Думаю, церковь испортила мне праздник, – вздыхаю я, чувствуя тяжесть воспоминаний.

Для меня Рождество всегда было связано с поддержанием имиджа и отсутствием жадности. На первый взгляд, Рождество в моей семье было идеальным – сверкающие елки, золотые огни и бесконечные подарки.

Никто и не подозревал о правде: о приступах ярости моего отца, об ангеле на верхушке елки, который был символом его гнева, и о подарках, брошенных в огонь, когда он слишком много выпивал.

– Ни хрена себе, – смеется Эйден, входя в кафе и глядя на нас. – Когда ты сказала, что тебя заставили нарядиться, я не ожидал такого!

Он достает свой телефон, чтобы сделать снимок.

– Сделай это, и я перемелю твой телефон в кофейную гущу, – шиплю я, отмахиваясь от него.

Я двигаюсь, и золотое кольцо Романа сверкает под моей рубашкой, привлекая внимание Эйдена и Зои.

– Это…

Я быстро прячу кольцо, пока они не успели его рассмотреть, и возвращаюсь к своей работе за стойкой. Их вопросительные взгляды трудно игнорировать.

– Это кольцо Романа? – шепчет Зои, явно заинтригованная. – Он отдал тебе свое кольцо…

– Он оставит священничество, как только все закончится, – шепчу я в ответ, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто больше не подслушивает. – Он дал его мне как напоминание о том, что его роль в церкви лишь временна.

Прошло четыре месяца с тех пор, как я встретила Романа, и три – с тех пор, как мы стали встречаться. Несмотря на короткий срок, наша связь кажется глубокой и основательной, как будто мы знаем друг друга уже много лет.

– Это так священники клянутся в любви? – шутит Эйден, невольно оказываясь ближе к истине, чем он думает.

Роман был серьезен. Его слова, сказанные две недели назад, не были шуткой. С тех пор его привязанность только усилилась: цветы в моей квартире, спонтанные свидания и страстная близость. Все это так волнующе.

– Может, и так, – вздыхаю я. – Но это не отменяет того факта, что я, застряв в этом нелепом костюме, подаю кофе в девять утра, – добавляю я, с принужденной улыбкой передавая напиток клиенту.

– Месса сегодня вечером, – шепчет Эйден. – И у Романа встреча…

– Я знаю, что сегодня вечером, Эйден, – огрызаюсь я, мое терпение истощается. – Мне не нужно напоминание.

– Я просто подумал, что тебе нужно немного подготовиться. Это очень непросто, – говорит он с искренним сочувствием.

– Все будет хорошо, – говорю я, как мне кажется, в миллионный раз. – С Романом все будет хорошо.

Чем сильнее я привязываюсь к Роману, тем больше беспокоюсь о его благополучии.

– Я почти хочу появиться в этом костюме, – говорит Зои с оттенком пренебрежения. – В шляпе эльфа и все такое, отмахиваясь от каждого, кто посмотрит на меня не так.

– Ты говорила со своим отцом? – спрашиваю я, заметив, что ее лицо помрачнело.

– Нет, и с мачехой тоже. Моя мама установила дополнительные замки и сигнализацию и даже держит пистолет под подушкой. Если мой отец попытается выйти на связь, она будет держать его на расстоянии.

Тяжело видеть, как Зои идет на такие меры ради собственной безопасности. Она храбрится, но я вижу, что за этим скрывается страх.

Мы все боимся.

Пока эспрессо стекает в чашку, я прикасаюсь к кольцу Романа, мысленно считая до десяти.

Скоро все закончится.

Одевшись, я затягиваю веревку на талии.

В церкви уже царит рождественская атмосфера, хотя месяц еще только начался.

Я смотрю в зеркало, и впервые за долгое время мое отражение не выглядит изможденным. Мои глаза светятся жизненной энергией, которой мне так давно не хватало.

Все благодаря Роману.

Я слышу гул людей, собирающихся в притворе, ожидающих, когда их пригласят к мессе. Посмотрев на время, я замечаю, что у Романа осталось еще двадцать пять минут для исповеди.

Возможно, пришло время и мне покаяться в кое-каких грехах.

В тускло освещенной комнате я смотрю на перегородку, отделяющую Романа от исповедующегося. Она отбрасывает зловещую тень, придавая еще большую серьезность акту признания в своих самых сокровенных тайнах. Я закрываю дверь с нарочитым стуком, чтобы дать ему понять, что я пришла.

– Присаживайся, дитя мое, и…

– Я ужасно согрешила, отец, – вмешиваюсь я, мой голос мягкий и дразнящий, и слышу, как он ерзает за перегородкой.

– Правда? – отвечает он, его деловой тон переходит в более интимный. – Что ты сделала, ангел?

Его вопрос заставляет меня трепетать.

– Посмотрим, – начинаю я, вызывающе вздыхая. – Кажется, я не могу выбросить своего священника из головы. Иногда я просыпаюсь посреди ночи, представляя, какими были бы его прикосновения.

Он тихонько смеется, продолжая:

– Ты хочешь, чтобы он прикоснулся к тебе?

– Отчаянно, – говорю я, продолжая настаивать. – Меня поглощают греховные мысли о его прикосновениях, о его языке, который исследует каждый дюйм моего тела.

Он снова сдвигается с места, напряжение между нами ощутимо.

– Не думаю, что смогу помочь тебе из-за этой перегородки, – пробормотал он. – Тебе нужна молитва один на один.

Улыбаясь, я переступаю через перегородку и закрываю ее за собой. Роман непринужденно откидывается в кресле, его взгляд полон досады и желания.

– Видишь, что ты наделала? – стонет он. – У меня месса через двадцать три минуты.

– Какая жалость, – ухмыляюсь я, прислонившись к стене. – Ты так и не помог мне справиться с греховными мыслями.

– Иди сюда, – приказывает он, его голос заставляет поторопиться. – Я дам тебе повод встать на колени.

Я подхожу ближе и наблюдаю, как он задирает подол моей альбы, обнажая черное платье под ней.

– Отец Брайар, что вы делаете? – спрашиваю я скорее с любопытством, чем с беспокойством.

Он встречает мой взгляд горящими глазами, полными вожделения.

– Ты хочешь почувствовать мое прикосновение? – спрашивает он низким и грубым голосом. Я медленно киваю. – Тогда оседлай меня как маленькая шлюшка.

Я срываю с него рясу и начинаю возиться с брюками, обнажая нижнее белье. Я стягиваю стринги, позволяя им упасть к моим лодыжкам, открывая ему прекрасный вид. Стянув с него трусы, я быстро устраиваюсь на нем. Хор звучит все громче, заглушая звуки нашей близости.

Роман направляет меня, пока я скачу на нем, и громкое пение хора перекрывает мои стоны. Его рука зажимает мне рот, пока я продолжаю двигаться, а розарий, который я достала из кармана, обвивается вокруг его шеи. Давление розария делает Романа еще более возбужденным.

– Боже, посмотри на себя. Это то, чего ты хотела? Член священника в своей прелестной маленькой киске?

Дверь внезапно распахивается, и мы застываем посреди нашего запретного деяния.

– Отец, вы еще здесь? – раздается голос Луки.

Хватка Романа крепнет, он прижимает меня к себе, его рука все еще закрывает мне рот. Пение хора скрывает звуки наших движений.

– Конечно, – сдержанно говорит Роман. – Садись.

Я встречаю взгляд Романа и крепко прижимаюсь к нему, а он пытается сдержать стон.

– Отец, мне нужно во многом признаться, – продолжает Лука, в его голосе звучит напряжение.

– Говори, – цедит Роман, впиваясь кончиками пальцев в мою кожу.

Наклонившись ближе, я шепчу ему на ухо:

– Прости меня, отец, ибо я согрешила.

– Я сделал кое-что дурное, отец, – говорит Лука. – Я причинил боль человеку, который был мне очень дорог. Я так сильно хотел ее, что сделал то, чего никогда бы не сделал…

– Я твоя, правда, отец? – шепчу я. – И ты разрешаешь ему это говорить?

– Думаю, тебе будет лучше без нее, – скрежещет Роман, закрывая мне рот и входя в меня.

Хор и громкий голос Романа заглушают слова Луки.

– Видите ли, в этом-то все и дело. Я хочу ее…

– Ты ее не получишь, – огрызается Роман, крепко держа меня за бедра. – Она никогда не будет твоей.

Я улыбаюсь, снимаю розарий и страстно целую его, прикусывая нижнюю губу до крови.

– Не думаю, что это так, – возражает Лука. – Она найдет способ вернуться…

– Нет, не найдет, – рычит Роман, его член подрагивает внутри меня. – Она больше не твоя. Чем быстрее ты это примешь, тем лучше.

Я сжимаю его горло, сидя на нем верхом и упиваясь своей властью.

– Вы говорите так, словно сами заинтересованы в ней, отец…

– Убирайся, – рычит Роман. – Мне надоело тебя слушать.

Шаги Луки стихают, и дверь захлопывается за ним.

– Получишь же ты сегодня…

– Почему бы тебе не захлопнуть свой долбаный рот, Роман, и не кончить для меня?

На этих словах сперма Романа наполняет меня, и его ладонь заглушает мой стон. Я скачу на нем до тех пор, пока мне не становится больно, а затем отстраняюсь и встаю перед ним на колени.

– Прости меня, – шепчу я, вылизывая его дочиста. – Я никогда не перестану грешить с тобой.

Когда я заканчиваю, он поднимает меня, помогает одеться и завязывает веревку на моей талии. Я снова устраиваюсь у него на коленях и нежно целую его, ощущая вкус крови на губах.

– Я зависим от тебя, Иден, – признается он. – Ты для меня как наркотик.

– Я люблю тебя, Роман Брайар, – мягко отвечаю я.

– Любовь едва ли описывает то, как много ты для меня значишь, – отвечает он. – Ну что, ты готова покончить с этой мессой?

Я соскальзываю с его коленей, и он берет меня за руку, направляя за перегородку.

Он целует меня в макушку и гладит по шее, его голос ласкает мое ухо.

– Ты была такой хорошей девочкой для меня сегодня. Не могу дождаться, когда мы придем домой и я вознагражу тебя.

Кажется, мне наконец есть чего ждать после воскресной мессы.

Я смотрю на часы, когда остальные члены этого гнусного клуба появляются в зале с леденящей душу синхронностью. Я велел Иден запереть все двери и окна и не выходить из моей комнаты. Близость стольких мерзких личностей к моему дому и к ней самой меня глубоко тревожит.

Все почти закончилось.

Осталось пережить еще одну встречу…

– Роман! – голос Дэвида разрывает напряжение, когда он направляется ко мне с необычайно радостной ухмылкой.

Такой жизнерадостный вид ему несвойственен.

Я пожимаю его поганую руку, заставляя себя улыбнуться:

– Дэвид. Как дела? Что с перепадами настроения у твоей жены?

– Могло бы быть и лучше, – отвечает он, отмахиваясь от упоминания об ухудшении психического здоровья своей супруги. – Она стала невыносимой с тех пор, как уехали дети. Но кого волнуют ее чувства? Она всего лишь досадная помеха, – усмехается он, ничуть не раскаиваясь в том, что унизил мать Эйдена и Иден.

– Готов к последней встрече? – спрашивает Дэвид, обводя взглядом комнату.

– Последняя встреча? – переспрашиваю я, недоумевая.

– Последняя перед торгами, – объясняет он с ухмылкой. – Все придут в это воскресенье. Им не терпится увидеть товар этого года, – его тон намекает на нечто большее. – Миллионы хлынут сюда. Полагаю, тебе уже не терпится покинуть Айдлвуд.

– Покинуть Айдлвуд? – я прищуриваюсь.

– Разве Кевин не говорил тебе? – продолжает Дэвид, его улыбка расширяется. – Он закончил подбирать товар на следующий год и решил отправиться домой раньше, чем обычно. Твое время здесь скоро закончится. К концу следующей недели ты будешь не нужен.

Я смотрю прямо в глаза Дэвиду и поднимаю брови:

– Я не знал о своем скором отъезде.

– Ты правда удивлен, Роман? – его взгляд скользит мимо меня и останавливается на других людях в комнате. – Я в курсе твоей маленькой выходки на ярмарке, – шипит он, заставляя мое сердце учащенно биться. – Я не могу позволить себе никаких сбоев в этой операции. Я даю тебе шанс покинуть Айдлвуд без моей дочери до конца следующей недели. Если ты это сделаешь, последствий не будет, – предупреждает Дэвид. – Мне бы не хотелось, чтобы кто-то пострадал, потому что ты не можешь избавиться от своих греховных наклонностей.

Я отступаю назад, поправляя воротник, пока слова Дэвида звучат в моей голове. Ситуация обостряется – у меня остается еще меньше времени, чтобы вытащить на свет ужасы, скрывающиеся за этими стенами.

Я нажимаю кнопку записи на маленьком устройстве, спрятанном в кармане. Заняв место, я бросаю настороженный взгляд на пустой стул Сета. Неужели он следит снаружи за мной и Иден?

– Всем привет и добро пожаловать на одно из наших последних собраний в этом году перед торжественным событием, – объявляет Дэвид с натужным воодушевлением, вызывая аплодисменты и одобрительные возгласы собравшихся.

Глупцы с промытыми мозгами.

– Как некоторые из вас знают, это будет последняя встреча, на которой будет присутствовать отец Брайар, перед тем, как наш дорогой Кевин вернется домой, – продолжает он, осматривая собравшихся. Все взгляды обращаются ко мне.

Почему Дэвид до сих пор не разоблачил меня?

Что он скрывает?

В чем суть его игры?

– Почему Кевин возвращается так скоро? В прошлом году ему потребовалось девять месяцев…

– После внезапного отъезда Сета Кевин почувствовал необходимость вернуться раньше, чтобы быть здесь со всеми вами, – энергично отвечает Дэвид, не сводя с меня глаз. – Я боюсь, что Сет работал не один, когда убил этого бедного мальчика Эрика. Подозреваю, что среди нас больше предателей, чем мне хотелось бы думать, – добавляет он, и в его голосе слышится беспокойство, от которого среди собравшихся проносится ропот.

Чего хочет Дэвид?

Чего он хочет добиться этим?

– Я объявил об уходе отца Брайара и теперь хочу сообщить вам, что к нашей организации присоединяется новая семья, – объявляет Дэвид. – Они не появятся до вечера торгов, но их пожертвования стали существенным вкладом в нашу деятельность в этом году… И, отец Брайар, – говорит он, наконец-то встречаясь со мной взглядом. – Вы обязаны присутствовать. Кевин хочет проводить вас и дать вам возможность взглянуть на то, что вы оставляете позади, – добавляет Дэвид с неприятной улыбкой, от которой по моему позвоночнику пробегает дрожь.

Клянусь Богом, я устрою в этой церкви обыск раньше, чем Дэвид успеет моргнуть.

– Как выглядит эта партия? – спрашивает кто-то.

Дэвид, сжимавший под мышкой портфолио, полное детей, протягивает его как драгоценность.

– Думаю, в этом году есть такие, которые заставят вас затаить дыхание, – хвастается он. – Помните, что участники торгов не могут делать ставки на то, чего они не видят. Если вы отдаете предпочтение какому-то из лотов, убедитесь, что он чист.

Во мне закипает ярость. Я представляю, как спецназ штурмует это место, разнося его на куски сверху донизу. Я крепко сжимаю диктофон.

– Есть вопросы? – Дэвид оглядывает группу.

– Давайте посмотрим обновленное портфолио, – требую я, наблюдая, как расширяется его улыбка.

– С радостью, отец.

Он с размаху кладет портфолио мне на колени. Мой взгляд перемещается в конец папки, подкрепляя мои худшие опасения. Я с трудом сглатываю поднимающуюся желчь.

На меня смотрят сияющие глаза – Иден Фолкнер, ставка № 30, активная.

Я швыряю портфолио на землю и хватаю Дэвида за воротник. Моя ярость вырывается наружу.

– Какого черта она там делает? – рычу я, толкая его к краю бассейна со святой водой, готовый обрушить на него свой гнев так же, как я это сделал с Заком.

– Ты прекрасно знаешь, почему она там, – шипит Дэвид. – Так что лучше заплати, иначе она уедет куда подальше и ты ничего не сможешь с этим поделать.

Я с размаху бью его кулаком в челюсть. Вокруг меня раздаются вздохи, кое-кто испуганно вскакивает.

Брызжет кровь, а я держу ногу на его груди, переводя дыхание.

– Если кто-нибудь из вас хоть пальцем ее тронет, клянусь Христом, я убью вас всех, – рычу я, раскрывая свои истинные намерения.

Я наступаю на руку Дэвида. Он вскрикивает, а его подельники готовятся к нападению.

Приготовившись, я достаю из-за пояса свой «Глок» и целюсь в голову Дэвида.

– Я, блять, разделался с Эриком, и я с удовольствием разделаюсь с этим куском дерьма, – шиплю я. – Если кто-нибудь из вас попытается что-то сделать, я приведу сюда МВБ в считанные минуты, – предупреждаю я, надеясь, что мой блеф не слишком очевиден.

– Не смей, мать твою, угрожать мне в этом доме, – надменно произносит Дэвид, бросая взгляд на статую Иисуса над алтарем.

– Я забираю Иден и Эйдена, и мы убираемся к чертям из Айдлвуда, – заявляю я, готовый всадить пулю в голову каждому из этих ублюдков.

– Ты пожалеешь об этом, Роман, – шипит Дэвид.

– Да? – отвечаю я. – Видимо, ты не понял, с кем имеешь дело.

Я целюсь в бедро Дэвида и стреляю. Выстрел отзывается жутким удовлетворением. Его крик эхом отражается от стен. Я направляю пистолет на тех, кто пытается подойти, палец лежит на спусковом крючке.

– Я ухожу, – бросаю я. – Вызовите копов и вы только усилите подозрения МВБ, – угрожаю я.

Все еще сжимая пистолет в руке, я выхватываю портфолио, проталкиваюсь мимо тех, кто попадается мне на пути, и направляюсь к дверям.

– Ты еще пожалеешь об этом! – до меня доносится голос Дэвида, полный боли и отчаяния.

Я поворачиваюсь, поднимаю пистолет и снова стреляю, с мрачным удовольствием попадая ему в руку.

Когда он кричит, я улыбаюсь, жажда крови поглощает меня.

– Я завязываю с этой хуйней, – рычу я. – Горите в аду!

Не говоря больше ни слова, я ухожу, полный решимости увезти Иден подальше от этого кошмара.

– Роман, что происходит…

– Собирай свои вещи, Иден. Нет времени объяснять. Мы едем к тебе, а потом убираемся отсюда. Пока все не уляжется.

Я бросаю в сумку несколько вещей первой необходимости, держа под рукой самое дорогое. Глаза Иден, затуманенные сном и смятением, следят за моими торопливыми движениями.

– Роман, ответь мне…

– Они выставили тебя на торги, милая, – бросаю я, беря ее лицо в ладони. – Они выставили тебя на торги, и я должен обеспечить твою безопасность. Пожалуйста, послушай меня. Они все близко. Мы должны выбраться, пока они не поняли, что мы все еще здесь.

Наконец, она кивает в знак согласия, ее страх становится ощутимым.

Мы выходим из дома и бежим к моей машине. Убедившись, что Иден надежно пристегнута, я отрываю номера спереди и сзади и бросаю их на заднее сиденье. Заводя двигатель, я вижу, как люди начинают выходить из церкви. Я быстро сдаю назад, не включая фары, и устремляюсь в путь.

Когда мы выезжаем на главное шоссе, мои руки дрожат от адреналина.

– Роман…

– Дай мне мой телефон, – шепчу я, наблюдая, как она тянется к нему. На экране полно пропущенных от Кевина. Меня раскрыли. – Позвони Эхо, – приказываю я, стараясь выровнять дыхание.

Раздается несколько длинных гудков, прежде чем Эхо берет трубку, в его сонном голосе слышится раздражение:

– Господи, черт возьми, Роман. Сейчас три часа ночи по моему времени…

– Эхо, заткнись, мать твою, – огрызаюсь я, мои мысли разбегаются. – Мне нужна твоя помощь. Сейчас, блядь, не время высмеивать мой жизненный выбор. Ты все еще работаешь в МВБ?

– Да…

– Время отдать долг, – предупреждаю я слыша, как он шевелится в постели.

– Роман, что происходит? Ты никогда так не звонил…

– Помнишь ту церковь, куда я устроился служить? Это гребаная сеть торговцев людьми, – кричу я. – И они втянули в это девушку, которую я люблю…

– Девушку, которую ты любишь? – удивление Эхо очевидно. – Господи, Роман, я не думал, что в Айдлвуде…

– Эхо, прошу тебя, – умоляю я, мой голос срывается. – Я не могу допустить, чтобы с ней что-то случилось. Когда в последний раз мне было не наплевать на собственную жизнь? Эта девушка дала мне причину жить. Я чуть не потерял ее еще до того, как у меня появился шанс. Помоги мне, пожалуйста.

– Я могу вылететь со своими парнями через несколько часов, – говорит Эхо, его тон меняется. – Насколько все плохо, Роман?

– Там охренеть какой список детей, – вздыхаю я, бросая взгляд на валяющееся портфолио. – Моя девушка тоже в нем.

Повисает тяжелая тишина, потом Эхо снова начинает говорить:

– А когда будут торги?

– В следующее воскресенье. Здесь, в церкви. Я не знаю, где они их держат…

– Скоро увидимся, брат, – твердо отвечает Эхо. – Рад видеть, что ты пришел в себя.

Я завершаю разговор, и меня захлестывает волна облегчения. Я тянусь к дрожащей руке Иден и успокаивающе сжимаю ее.

– Кто это был? – спрашивает она, в ее голосе звучит страх.

– Эхо. Его настоящее имя – Элайджа. Мы служили вместе. Он работает на МВБ с тех пор, как ушел в отставку. Пришло время попросить его о помощи.

Когда мы подъезжаем к ее дому, я оглядываюсь по сторонам. Кажется, нас никто не преследует, полиции не видно.

Я паркуюсь и глушу машину. Взяв Иден на руки, я шепчу:

– Я выстрелил в твоего отца. Я не мог продолжать притворяться…

– Я больше не хочу быть здесь, Роман, – всхлипывает она срывающимся от неподдельной боли голосом. – Я не хочу быть в опасности…

Я прижимаю ее к себе, готовясь к неизвестности, которая ждет нас впереди.

– Я не позволю им причинить тебе боль, Иден, – ровно шепчу я, несмотря на царящее внутри смятение. – Ты должна всегда оставаться со мной. И Эйден тоже. Я обеспечу вам обоим безопасность…

– Эйден сегодня вечером у мамы Зои, – плачет она, ее голос дрожит от беспокойства. – Нам нужно забрать его…

– Там ему будет безопаснее, – успокаиваю я ее. – Утром я заберу его первым делом…

Она целует меня, прижимаясь так, будто от этого зависит ее жизнь, и я отвечаю ей с таким жаром, какого никогда раньше не чувствовал, целуя ее словно впервые. Мои руки сжимают ее с такой силой, что я забываю обо всем, кроме нее.

– Мы можем пойти внутрь? – она всхлипывает. – И, пожалуйста, не покидай меня сегодня ночью.

Я вытираю ее слезы и торжественно киваю:

– Только если ты пообещаешь то же самое.

Без колебаний я поднимаю ее на руки и несу внутрь. Я отпускаю ее, только когда мы оказываемся в спальне, и осторожно кладу на кровать.

Проснувшись от назойливой вибрации телефона, я бросаю взгляд на Романа, мирно спящего рядом со мной. Похоже, все, что ему нужно для хорошего ночного отдыха, – это выжать из себя все силы, вымотав меня и заставив странно передвигаться на протяжении нескольких дней.

Поморщившись от боли, я осторожно вылезаю из кровати, натягиваю штаны и футболку Романа. Хватаю телефон и тихонько проскальзываю в гостиную, закрыв дверь как можно мягче.

Контакт на экране заставляет мое сердце учащенно биться:

– Мама?

Сейчас три часа ночи. С чего бы ей звонить в такой час?

Может, мне не стоит отвечать. Может…

– Алло? – шепчу я, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Романа.

– Иден? – у мамы хриплый и осипший голос, она явно плакала.

– Да, мам. Откуда у тебя этот номер…

– Иден, малышка, слушай внимательно, – торопливо перебивает она.

Она не называла меня «малышкой» с тех пор, как я была ребенком.

– Мне нужно, чтобы ты и твой брат уехали из Айдлвуда. Возьми с собой Романа и Зои. Сделайте все что угодно, лишь бы покинуть этот город. Но, пожалуйста, не оставайтесь здесь…

– Мама, что происходит? Ты в порядке?

– Я все испортила, Иден, – всхлипывает она. – Я все испортила, оставшись в этом браке. Я виновата в том, что позволила ему обижать вас, дети. Невозможно исправить то, что произошло, но я могу попытаться сделать все правильно хотя бы сейчас…

– Мама, что он сделал? – нажимаю я, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие.

– Иден, некогда объяснять. Вы с братом должны уехать из города сегодня вечером, – плачет она. – И держаться так далеко, как только сможете…

– С кем, черт возьми, ты разговариваешь?! – раздается голос отца, резко обрывающего маму.

– Я люблю тебя и твоего брата, Иден, – дрожит мамин голос в трубке. – Мне жаль, что я не сказала этого, когда это было важно.

Внезапно раздается громкий звук, как будто телефон уронили и засунули под что-то тяжелое. Мамины всхлипывания отдаляются, заглушенные тем, что накрыло трубку.

– С кем, черт возьми, ты разговаривала? – в голосе отца звучит нарастающий гнев.

Она затолкала телефон под диван.

– Ни с кем, Дэвид…

Звук пощечины заставляет меня вздрогнуть. Раздается мамин крик, пронзительный и отчаянный.

Слезы текут по моему лицу, горячие и ослепляющие, и я дрожу от страха.

– Ты сраная лживая сука, – шипит мой отец. – Где, черт возьми, он? Где телефон?

– Ты не будешь больше вредить нашим детям, Дэвид! – голос моей мамы крепнет, несмотря на страх. – Посмотри, что эта церковь сделала с тобой. Посмотри, что она сделала с нами. Ты хочешь рассказывать, что хорошо, а что плохо? Так вот, знаешь что? Я сейчас смотрю дьяволу в лицо, и оно омерзительно…

– Закрой свой поганый рот! – рычит он, вновь заставляя маму кричать.

В трубке раздается стук падения и следом хрипы: мама с трудом дышит.

– Помогите…

– Ты слышишь это, хренов подлый ублюдок? – голос отца холоден и жесток, он явно не знает, кто находится на другом конце. – Ты слышишь, как моя жена зовет на помощь, пока моя рука сжимает ее горло? Держу пари, ты хочешь вызвать полицию. Давай, блять, милости просим. Посмотрим, что они скажут, когда ты расскажешь им, что в доме Фолкнеров что-то происходит…

– Д-Дэвид…

– Я уже давно мечтаю о новой послушной жене.

Вслед за этим раздается громкий стук, от которого у меня сводит живот.

Неглубоко, судорожно дыша, я едва разбираю голос отца, холодный и безразличный:

– Давай, наслаждайся ее последними вздохами. Гори в аду, сука.

Звук удаляющихся отцовских шагов перекрывает все остальные, но сквозь хаос пробиваются мамины вздохи.

– Мама? – зову я, мой голос дрожит от отчаяния.

– Эйден, – бессвязно стонет она.

Эйден? Почему она упоминает Эйдена именно сейчас?

– Мама, что с Эйденом? Мне нужно, чтобы ты достала свой телефон…

– Эйден, – стонет она в агонии.

Она не слышит меня. Она не понимает, что я все еще на линии.

Я пишу Эйдену, но сообщения зеленеют: не доставлено.

Бросаю взгляд на Романа и пытаюсь решить моральную дилемму.

Я могу подождать, пока Роман проснется…

– И-иден, – умоляет мама. – П-помоги.

Внутри меня поднимается бешенство.

Если я разбужу Романа, он пойдет один. А если отец что-то с ним сделает?

Я нужна отцу живой для торгов.

Мне нужно знать, все ли в порядке с Эйденом.

Тихонько соскользнув с кровати, я пробираюсь на кухню, хватаю «Глок» Романа и засовываю его за пояс. Я заказываю «Убер» и ввожу свой адрес с нарастающим ужасом.

– Это ради Эйдена, – бормочу я себе под нос. Я оглядываюсь на спальню, разрываясь от сомнений. – Кто-то должен защитить и Романа.

Это все, что требуется знать, чтобы вытащить меня за дверь и бросить прямо в огонь.

Тридцать минут спустя, после нервной поездки на «Убере» и мучительного ожидания на лужайке, я смотрю на приоткрытую входную дверь своего дома.

Тихонько подтолкнув дверь, я понимаю, что звонить в полицию бесполезно. Они в один миг встанут на сторону моего отца.

Прихожая усеяна битым стеклом и сломанными фоторамками. По стене размазана кровь, что усиливает мой ужас. Моя рука по-прежнему сжимает рукоять пистолета, спрятанного под рубашкой, все чувства обострены до предела.

Из кабинета отца льется свет, образуя на полу красное пятно.

Мама.

Ускорив шаг, я достаю пистолет с единственным патроном, готовая выстрелить, если понадобится.

Заглядываю в кабинет и сердце замирает. Вот она – растрепанные волосы и безжизненное тело на полу, вокруг головы образовалась лужа крови.

– Мама, – шепчу я, приседая рядом с ней. Я осторожно переворачиваю ее на спину. – Мама, где Эйден…

Я захлебываюсь словами и прикрываю рот рукой, когда вижу этот ужас. Ее лоб рассечен, из раны сочится кровь, глаза остекленели и ничего не видят. Я отрываю нижнюю часть рубашки Романа, прижимаю ткань к ее голове и хватаюсь за телефон. Я молюсь, чтобы скорая помощь сделала свою работу, несмотря на репутацию этого дома.

– Мама? – шепчу я, отчаянно желая услышать ответ.

Ничего.

– Блять, – бормочу я, слезы текут по моему лицу. – Блять, – я набираю 911.

– 911, что у вас случилось?

– Это моя мама, – всхлипываю я. – Она…

– Отдай мне телефон, Иден, – шипит голос, от которого у меня стынет кровь.

Я поворачиваюсь и вижу, что в дверях стоит мой еле живой отец, в его руке дрожит пистолет.

– Мэм, вы еще здесь? – раздается в трубке голос оператора.

– Отдай его мне, или я пущу тебе пулю в ногу, – угрожает отец.

Я протягиваю к нему руку, пряча пистолет между ног. Он выхватывает у меня телефон, и выражение его лица становится фальшиво-веселым.

– Здравствуйте, извините за беспокойство, – говорит он в трубку ровным голосом. – Мой ребенок случайно набрал не тот номер. – Он посмеивается, в этом звуке слышится издевка. – Спасибо за понимание. Хорошего вечера, Донна.

Отец кладет трубку, бросает со всей силы телефон на на землю так, что тот разлетается вдребезги..

– Ты видела, что случилось с твоей матерью? – рявкает он, прижимая дуло пистолета к моему затылку. – Все потому, что вы с Романом не могли оторвать друг от друга свои грязные руки.

– Она мертва? – шепчу я, все еще прижимая ткань к ее голове.

– Она сейчас с Богом, – вздыхает он, – наслаждается вечной жизнью на небесах.

Его бессердечность леденит душу.

Я всхлипываю, пытаясь мыслить ясно, несмотря на всепоглощающую боль.

– Если ты сделаешь со мной что-то, Роман придет за тобой, – взываю я.

– Надеюсь, что так и будет, – огрызается отец, сильнее вдавливая пистолет в мой череп. – Может, тогда он научится не лезть не в свое дело.

– Ты не можешь меня убить, – шиплю я, заставляя свой голос звучать уверенно. – Я нужна тебе для торгов.

Он убирает пистолет в кобуру и мрачно кивает.

– По крайней мере, ты это понимаешь, – шепчет он, окидывая меня ледяным взглядом. – Вставай, Иден. Надо тебя подготовить.

Дрожащими руками я хватаю пистолет Романа и поднимаюсь на ноги.

Измазанная кровью матери, я направляю оружие ему в голову, пытаясь унять дрожь в руках.

Он поднимает руки, на его лице появляется кривая улыбка:

– Я вижу, ты подготовилась.

– Еще один шаг, и я всажу тебе пулю прямо между глаз, – предупреждаю я. – Итак, где Эйден?

Отец качает головой, в его голосе слышится насмешка:

– Эйдена здесь нет. И ты не единственная, кто пришел готовым, Иден.

Прежде чем я успеваю отреагировать, что-то твердое и холодное врезается в мой затылок, сваливая меня на пол. Боль пронзает мой череп, а зрение затуманивается. Я скребу пальцами по полу, пытаясь дотянуться до пистолета, но его отпихивают. Сильная рука хватает меня за волосы, поднимая голову с пола.

– Вырубай ее. Пора готовить ее к торгам.

Мое лицо впечатывается в деревянный пол, и вокруг сгущается тьма.

Если ты меня слышишь, Господи, пожалуйста, не дай мне умереть здесь.

В поисках тепла Иден я с удивлением обнаруживаю, что на месте, где она должна быть, лишь пустота.

Я приподнимаюсь, и тусклый рассветный луч едва освещает комнату, не давая почти ничего рассмотреть.

– Иден? – зову я, но не получаю ответа. В ванной ее не видно.

Я встаю с кровати и обнаруживаю, что ящики, в которых я храню свою одежду, в беспорядке, их содержимое разбросано по полу.

– Иден? – снова пробую я, мой голос становится все тревожнее. Я хватаю телефон, надеясь найти хоть какую-то зацепку.

Пропущенных вызовов нет.

Мой взгляд сканирует комнату, и тут меня осеняет: кое-что еще пропало.

Я подхожу к комоду и смотрю на его крышку.

Где, черт возьми, мой «Глок»?

Я распахиваю дверь спальни и, теребя пояс своих штанов, направляюсь на кухню. Мой взгляд встречается со взглядом Эйдена, который сидит за столом с ложкой во рту.

– Где твоя сестра? – спрашиваю я, отмечая синяки и царапины на своих боках.

– Разве она не с тобой? – спрашивает Эйден, который выглядит растрепанным и смущенным, как будто у него самого была неспокойная ночь.

Все ключи от наших машин лежат на своих обычных местах, нетронутые.

– Я позвоню ей, – бросаю я, доставая свой телефон.

Я набираю ее номер, но сразу же попадаю на голосовую почту. Я набираю номер еще три раза, и с каждым неотвеченным звонком мой страх усиливается.

Зои выходит из комнаты Эйдена, протирая заспанные глаза:

– Привет, ребята…

– Позвони Иден, – прерываю я ее. – Что-то не так.

Не говоря ни слова, Зои достает свой телефон. Мгновением позже она смотрит на меня с выражением, которое меня пугает.

– Голосовая почта, – бормочет Зои. – Что происходит?

Я открываю «Найти мой iPhone», и сердце замирает, когда я вижу последнее место, где телефон Иден был активен.

– Она была в вашем доме сегодня в два часа ночи, – шепчу я, встречаясь взглядом с глазами Эйдена. С тех пор ее телефон не включается, а мой «Глок» пропал.

Опустив миску с хлопьями, Эйден суровеет и все следы игривости стираются.

– Какого черта она туда пошла? – его голос дрожит от беспокойства.

– В душе не ебу, – рычу я, натягивая толстовку и закрепляя один из своих перочинных ножей за поясом. – Но я не собираюсь сидеть и ждать ответов.

Я открываю входную дверь, и у меня перехватывает дыхание при виде посетителя.

Эхо стоит на пороге, занеся одну руку, чтобы постучать, а в другой держа большой стакан кофе. Несмотря на прошедшие годы, его золотисто-каштановые волосы и насыщенные темные глаза остались неизменными, хотя по щеке, словно река, бежит глубокий шрам – его единственный изъян.

– Господи, если ты был так рад меня видеть, я мог бы намазаться бальзамом и поцеловать тебя…

– Убирайся с дороги, Эхо, – огрызаюсь я, проталкиваясь мимо своего старого друга в отчаянии.

Эхо крепче сжимает мою руку, в его глазах вспыхивает беспокойство:

– Это ты и твоя девушка вызвали меня сюда, Роман…

– Она пропала, – говорю я твердым как сталь тоном. – Последнее место, где она была, – это последнее место, где она должна быть. Отойди, или я сломаю тебе руку.

Голос Эйдена разрывает напряжение.

– Роман, это мой отец, – говорит он, его голос едва ли громче шепота.

Я оборачиваюсь и вижу, как имя Дэвида высвечивается на экране телефона Эйдена; чувствую, как сердце колотится в груди.

– Отдай его мне! – рявкаю я, выхватывая телефон из рук Эйдена. – Дэвид…

– Включи громкую связь, Роман. Я предполагаю, что мой сын там, если у тебя есть его телефон.

С неохотой я нажимаю кнопку громкой связи и позволяю Эхо войти, чтобы он не стоял мрачной тенью в дверном проеме.

– Я на громкой связи? – голос Дэвида потрескивает в трубке.

– Где она, черт возьми, Дэвид…

– Следи за своим тоном, Роман. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то пострадал из-за твоей грубости.

Пронзительный вопль разрывает воздух, крики Иден приглушены, ее страдания режут меня как лезвие. Мое сердце сжимается с каждым всхлипом, невыносимая боль ощущается даже через телефон.

– Иден…

– Готов слушать? – голос Дэвида холоден, отстранен, и рыдания Иден отходят на второй план.

– Дэвид, если ты еще раз прикоснешься к ней…

– И что ты сделаешь? – в его невозмутимом голосе слышна насмешка.

Эхо профессионально записывает разговор, его взгляд суров и сосредоточен.

– Вот в чем дело, Роман, – мурлычет Дэвид. – Мы играем в эту игру по моим правилам. Ты содействуешь, и каждый получает то, что хочет.

– Что тебе от меня нужно?

Мой голос – натянутая струна, каждое слово пронизано отчаянием.

Моя единственная цель – сохранить жизнь Иден, чего бы это ни стоило.

– Мне нужно, чтобы ты сделал кое-что очень простое. Появись на торгах. Принеси клятву церкви. Поклянись молчать о ее тайнах как рыба, а затем убирайся из Айдлвуда. Только когда ты покинешь город, Иден будет свободна от оков, в которые я ее заковал.

Я нажимаю на кнопку отключения звука на экране и перевожу взгляд на Эхо:

– Я ни за что, черт возьми, не соглашусь на это. Он просит меня поверить, что не причинит ей вреда.

– Нам нужны гарантии, – настаивает друг. – Доказательства того, что это не просто слова. Если ты сможешь достать мне видеозапись из той церкви, я смогу привести свою команду из ближайшего города. Доказательства – единственный способ покончить с этим, Роман. Я могу закрепить на тебе камеру и вывести видео напрямую себе. Мы на перепутье. Либо мы действуем сейчас и надеемся, что она будет в безопасности, либо мы не действуем и встречаемся с неизвестностью.

Когда я смотрю на Эхо, мне кажется, что заряженный пистолет направлен не на меня, а прямо на Иден.

– Роман? 5, 4, 3, 2, 1…

– Я все еще здесь, Дэвид, – рычу я. – Отлично. Я соглашусь на твои условия, но мне нужно знать, что с ней все в порядке.

Я слышу, как он насмехается, а затем слышу шорох.

– Говори, сука, – рычит Дэвид.

Не смей, сволочь, так с ней разговаривать.

Клянусь Богом, я убью его…

– Роман, – задыхается Иден.

Она что, кричала?

– Иден, ты в порядке?..

– Роман. Я не хочу быть здесь. Пожалуйста…

Раздается резкий звук пощечины, и она судорожно вздыхает. Сжав телефон так, что костяшки пальцев белеют, я пытаюсь сохранить самообладание.

– Видишь, что ты заставил меня сделать, Роман?

– Чтоб ты сгнил в аду, ублюдок! – рычу я, а ее приглушенные рыдания делают происходящее еще более невыносимым.

В трубке раздается смех Дэвида, а затем он прочищает горло.

– Есть еще кое-кто, кто хотел бы поговорить с тобой, Роман, – голос Дэвида приобретает насмешливый оттенок.

Кто-то еще прочищает горло, его голос глубокий и властный:

– Ну и беспорядок ты устроил, Роман.

Отец Кевин.

– Это говорит человек, который обманул меня относительно истинной природы моего священства в этой развращенной церкви…

– Сейчас не время для морализаторства, Роман. По крайней мере, я никогда не осквернял алтарниц и не ошибался, влюбляясь в них, – огрызается он. – У меня были грандиозные планы на тебя. Я думал, ты превзойдешь всех, кто был до тебя. Но теперь, глядя на твою драгоценную девочку, я понимаю, почему ты оступился. Она действительно восхитительна. До скорой встречи, Роман.

– Подожди…

Экран становится черным, когда звонок завершается. Дрожа от адреналина, я швыряю телефон Эйдена через всю комнату и вижу, как он разбивается от удара. Моя ярость вырывается наружу криком, и теперь я сосредоточен только на Иден.

– Роман, тебе нужно собраться, – голос Эхо действует успокаивающе, а его рука крепко лежит на моем плече.

– Собраться? – взрываюсь я, оказываясь лицом к лицу с ним. – Девушку, которую я люблю, пытают, а я просто стою здесь и ничего не делаю…

– У тебя есть возможность, – огрызается Эхо. – Я сопровожу тебя на эти торги. Они не смогут меня остановить. Мы вытащим ее и всех остальных детей тоже. Но до тех пор мы должны действовать осторожно. Так что делай свою чертову работу, держись уверенно, а когда придет время, помоги мне все это раскрыть, – умоляет он.

Крики и рыдания Иден эхом отдаются в моем сознании, и я чувствую себя абсолютно уничтоженным.

– Значит, я должен просто сидеть и ждать, надеясь на лучшее? – мой вопрос повисает в воздухе, встреченный молчанием всех присутствующих.

– Это все, что мы можем сделать сейчас, Роман, – звучит мягкий голос Эхо.

Покачав головой, я хватаю куртку и направляюсь к входной двери, не обращая внимания на шквал вопросов со стороны собравшихся.

– Роман…

– У меня все еще есть работа, – огрызаюсь я. – Или мы все притворяемся, что все в порядке?

В комнате воцаряется тишина, и мои слова повисают тяжелым грузом.

– Если с Иден что-нибудь случится, я сожгу эту церковь дотла вместе со всеми, кто в ней находится, – с этими словами я захлопываю за собой дверь, а рука сжимает нож в кармане.

Они хотят подождать? Отлично.

Никто не говорил, что я должен подчиниться.

Если судить по послеполуденному свету, вряд ли кто-то уже появился в церкви, особенно в пятницу. Когда я дотрагиваюсь до пальца, чтобы повертеть в руках кольцо, на меня накатывает тошнота от осознания, что его нет.

Оно на шее Иден.

Я засовываю руки в карманы, пытаясь успокоить мысли. Приближаясь к кабинету, я понимаю, что документы, которые там находятся, могут помочь Эхо разоблачить эту организацию как можно скорее. Внутри комната выглядит неестественно безупречной, как будто кто-то недавно навел здесь порядок.

Я ищу что-нибудь полезное, но все ящики пусты. На полке осталась лишь одинокая Библия.

Опустившись в офисное кресло, я пытаюсь включить компьютер, но обнаруживаю, что его провода оборваны.

Здесь уже все перерыли.

– Пытаешься найти ее? – голос Кевина сочится из дверного проема с ощутимой самоуверенностью.

Я медленно поворачиваюсь к нему лицом. Он стоит с самодовольной ухмылкой:

– Я, правда, думал, что ты уже догадался, где она, учитывая, что ты служил и разбираешься в наземной навигации.

Наземная навигация? Это все о путях и картах… Картах? Реконструкция. Перепланировка.

– Куда ты дел чертежи? – спрашиваю я, все еще сжимая в руке нож.

Кевин поднимается, на его губах играет усмешка:

– Ты слишком поздно спохватился, Роман. Если бы я хотел, чтобы ты увидел чертежи, я бы оставил их там, где ты сможешь их найти.

– Она в этой церкви, – рычу я.

– Может быть. Мы должны были перевезти сюда все товары для воскресного действа. Закрытие церкви для частного мероприятия – дело непростое. Все должно быть идеально…

Я стремительно наступаю, хватая его за воротник.

– Где она, Кевин? – я прищуриваюсь, в моем голосе звучит гнев.

– Полагаю, сейчас они готовят ее к продаже. Хотя она та еще драчунья. Понадобится много косметики, чтобы скрыть ее синяки, когда мы закончим…

Я с силой бью Кевина, опрокидывая на землю. Я забираюсь на него сверху и достаю из кармана нож. Когда я прижимаю лезвие к его горлу, он ухмыляется с отвратительным наслаждением.

– Где моя девочка? Последний, блять, шанс.

Кашляя, Кевин вызывающе качает головой:

– Думаешь, я боюсь смерти, Роман? Всегда найдется другой, готовый занять мое место. Бог наблюдает за тобой и судит. Мое убийство ничего не решит…

– Нет, – шиплю я, – Но я думаю, что оно послужит сигналом.

Я провожу лезвием по горлу Кевина и чувствую его потрясение. Когда его кровь брызжет мне в лицо, я смещаю нож к его груди и наношу несколько ударов, пока он не перестает двигаться. Ощупав все вокруг, я нахожу связку церковных ключей и решаю запереть его внутри.

Когда все закончится, я с радостью отсижу какой угодно срок, если это будет означать, что я стану на шаг ближе к Иден.

Я ищу что-нибудь еще, что может пригодиться, нахожу его телефон и кладу в карман. Переступив через окровавленное тело, я снимаю ботинки и вытираю курткой лицо, прежде чем накинуть ее на Кевина.

Выходя из офиса, я закрываю за собой дверь. Телефон в моем кармане вибрирует. Просматриваю экран, и во мне вспыхивает надежда.

Дэвид Фолкнер:

«Все готово».

«Иден в порядке».

«Покупатели прибудут сегодня вечером».

«У нас все чисто? Кабинет пуст?»

Я отвечаю коротким «да» и кладу телефон обратно в карман.

Если Бог сейчас наблюдает за мной, будем надеяться, что у Него еще осталось немного милосердия.

Голова – словно барабан, в который непрерывно бьют, боль невыносима.

Почему так чертовски больно?

Я переворачиваюсь на спину, хватаюсь за голову, отчаянно пытаясь собрать воедино фрагменты моей разбитой памяти. В голове эхом отдается телефонный звонок матери, ее голос дрожит от страха.

И мой отец. Он схватил ее. Он причинил ей боль.

Мой дом. Я помчалась в свой дом.

Я закрываю глаза, и в голове всплывает ужасающий образ безжизненного тела моей матери, распростертого на полу. Моя рука тянется к пистолету Романа, прежде чем…

Удар. Отец ударил меня по голове.

Заставив себя открыть глаза, я пытаюсь встать, но тут же сталкиваюсь с холодным металлом. Моргаю, пытаясь развеять пелену темноты, все еще застилающую глаза, и постепенно привыкаю к тусклому, гнетущему полумраку комнаты.

Я ощупываю все вокруг, но мои руки не встречают ничего, кроме металла. И тут меня осеняет: я в клетке.

Собачьей клетке.

Что за хрень?

Я трясу прутья, дребезжащий звук смешивается со слабыми горестными всхлипами неподалеку. Комната освещена лишь мерцающим светом свечей, отбрасывающих беспорядочные тени, которые пляшут по стенам. В воздухе витает затхлый запах сырости и гнили.

Я снова слышу всхлипывания и сильнее трясу прутья, пальцы проникают в щели, пытаясь ухватиться покрепче.

– Здесь кто-то есть? – хриплю я, удивляясь тому, как пересохло у меня в горле.

В нескольких футах от себя я замечаю движение. Другая металлическая клетка сдвигается, и я понимаю, что я не одна.

– Да, – шепчет юный голос, полный отчаяния. – Здесь еще около двадцати человек.

Дети.

Чертовы дети.

Я со всей силы трясу дверцу своей клетки, отчаянно пытаясь найти хоть какое-то слабое место.

– Все хорошо, милая, – шепчу я, стараясь придать голосу уверенности, несмотря на пульсирующую боль в голове. – Я найду способ выбраться отсюда…

– Ты Иден, – голос девочки дрожит. – Они уже несколько дней говорили о том, чтобы доставить тебя сюда.

– Как давно ты здесь? – спрашиваю я, мой голос едва ли громче хрипа.

– Я… я не знаю, – отвечает она, ее голос заглушают слезы. – Они накачивают нас чем-то из этих прозрачных пакетов, – вяло показывает она, и я, наконец, замечаю капельницы, прикрепленные к ее и моей руке. – Это путает мысли.

Вырвав капельницу из руки, я крепко сжимаю иглу, мои мысли беспорядочно скачут. Мне нужно выбраться, мне нужно…

– Вытащи свою, – настойчиво шепчу я. – Все вы, вытащите их…

– От этого будет только хуже, – тихо отвечает она, в ее голосе слышится страх. – Пожалуйста, просто сиди тихо и слушай…

Я осматриваю себя и с ужасом понимаю, что на мне больше нет одежды Романа. На мне белый медицинский халат. Мое нижнее белье исчезло.

Что, черт возьми, происходит?

– Торги скоро начнутся, – всхлипывает девочка. – Люди наверху обещают, что мы отправимся в место получше этого. Может быть, моя новая семья поможет мне найти маму…

– Наверху? – спрашиваю я, мой голос дрожит.

Девочка замолкает, оставив меня прислушиваться к приглушенным стонам и всхлипам других девочек в клетках. Мое внимание переключается на отдаленный звук фортепиано, играющего где-то над нами.

Господи Иисусе.

Мы в подвале церкви.

Потянувшись за кольцом Романа в поисках утешения, я обнаруживаю, что его забрали. Они обобрали меня до нитки.

Я снова трясу клетку, замок маняще болтается, но все еще остается вне досягаемости.

– Кто-нибудь из вас хоть раз пытался выбраться? – спрашиваю я.

Молчание девочки говорит о многом.

Эти клетки были рассчитаны на детей, а не на взрослого человека.

Перевернувшись на спину, я прижимаю ноги к дверце и готовлюсь к отчаянной попытке вырваться на свободу.

Собрав все силы, я бью ногами по дверце. От громкого скрежета некоторые девочки судорожно вздыхают.

– Не надо…

Не обращая внимания на ее мольбу, я продолжаю колотить по дверце ногами, вскрикивая при каждом ударе.

– Просто, – кричу я. – Откройся. – Замок гремит при каждом ударе. – Блять!

Дверца со скрипом распахивается, сердце колотится в груди.

Все еще сжимая иглу, я волочу себя по холодному грязному полу. Хватаю первую попавшуюся свечу и, опираясь на стену, заставляю себя подняться. Мерцающий свет озаряет ужасную картину передо мной.

Меня окружают десятки клеток, причем в некоторых из них по нескольку маленьких детей. Они грязные и исхудавшие, их глаза умоляюще смотрят на меня, когда они трут свои лица перепачканными руками.

Все эти дети.

Они были здесь, спрятанные под этой церковью, и никто не догадывался об этом.

Опустившись на колени рядом с клеткой, я отпираю ее и лезу внутрь, прежде чем девочка успевает запротестовать:

– Нет-нет…

Я хватаю девочку за руки, заставляя ее сосредоточиться на мне.

– Эту капельницу нужно вынуть, а потом найти способ выбраться отсюда, – свирепо шепчу я. – То, что они вливают в тебя, не поможет тебе вернуться домой к матери. Мне нужно, чтобы ты помогла мне сейчас. Как тебя зовут?

Она колеблется, но потом встречает мой взгляд.

– Ханна, – шепчет она, ее голос дрожит.

– Хорошо, Ханна, я собираюсь вынуть это, – говорю я, осторожно вытаскивая иглу капельницы из ее руки. Она вздрагивает, и я поражаюсь темным кругам под ее глазами.

Как любящий Бог может допустить такое?

Где мой знак верить в Него?

Я отбрасываю капельницу в сторону, сжимая в руках иглу. Я твердо решила вытащить Ханну из этой клетки и найти способ сбежать.

– Хорошо, Ханна, мы вытащим тебя и других девочек отсюда…

Внезапно дверь со скрипом открывается, и свет разливается по лестнице в нескольких сотнях футов от нас.

Ханна прикладывает палец к губам, показывая, чтобы я замолчала и вернулась в свою клетку.

Я качаю головой, не давая ей открыть клетку, и вжимаюсь в тени, надеясь, что они достаточно хорошо меня скрывают.

Две огромные фигуры спускаются по лестнице с фонариками в руках, обшаривая самые дальние от нас клетки.

– Все они здесь? – раздается угрожающий голос моего отца.

Мерзкая свинья.

– Да, все…

Отец Кевин.

– Мы должны успеть отмыть их всех сегодня вечером, когда они оклемаются от капельниц. А завтра мы их покажем и наконец-то получим деньги, – голос Кевина полон жадности.

Мерзкие твари.

Их фонарики устремляются в мою сторону, и я прижимаюсь к стене, мое сердце колотится, пока я наблюдаю за тем, как Ханне снова ставят капельницу.

Ее страх прямо-таки осязаем.

– Подождите, – шипит мой отец. – Неужели… Клетка моей дочери открыта?

Я задерживаю дыхание, глядя на лестницу. Я могу убежать. Я могу…

– Где она, черт возьми? – кричит Кевин, грохоча клеткой Ханны.

– Я не знаю…

– Не ври мне, мать твою! – рычит мой отец, пиная клетку с такой силой, что голова Ханны ударяется о стенку. – Не смей врать мне сейчас, блять!

Я бросаюсь к отцу, сжимая в кулаках иглы. Со всей силы я вонзаю их ему в бок, забираюсь на спину и выдергиваю, а затем вгоняю обратно. Я кричу изо всех сил, отталкивая Кевина и готовясь снова вонзить иглы.

– Это, блять, за мою маму! – кричу я за несколько секунд до того, как вонзить эти грязные иглы в яремную вену моего отца. – И это за всех этих детей…

Боль охватывает меня, когда меня дергают за волосы и я падаю на холодный пол. Удар выбивает воздух из моих легких. Задыхаясь, я чувствую, как что-то холодное прижимается ко лбу, заставляя меня опуститься.

– Ты гребаная сука…

– Заткнись, Дэвид. Мои родители платят тебе не за то, чтобы ты допускал подобные промахи.

Что-то холодное, металлическое прижимается к моему лбу.

– Л-Лука? – шепчу я, узнавая голос и чувствуя вес пистолета.

– Привет, ангел, – шипит Лука, его тень нависает надо мной.

Мой взгляд падает на кольцо Романа, свисающее с шеи Луки, издевательское напоминание о том, что у меня украли.

– Лука, что, черт возьми, ты делаешь…

– Да ладно, Иден. Теперь мы можем быть честны друг с другом, – говорит он и в его голосе звучит злость. – Ты трахаешься со священником. Я пытаюсь дать тебе выход, сделав моей. Очевидно, ты предпочла трудный путь, – усмехается он, проводя рукой по моему бедру. – Не думаю, что мне когда-либо приходилось платить так много за женщину, которую я так сильно хочу, – бросает он.

– Убери свои гребаные руки…

– А, – перебивает Лука, сильнее вдавливая пистолет в мою голову. – Я уверен, что вы со священником занимались всякими непотребствами. Не то чтобы я был ханжой, но в патроннике есть патрон, Иден. Уверен, что с тобой не так весело, когда ты труп, – холодно говорит он. – Так что лежи на земле и слушай.

Я остаюсь неподвижной, а мой отец теперь держится за бок, его лицо искажено яростью.

– Где твой брат, Иден? – требует отец,

Я плюю на его ботинки, на моем лице появляется вызывающая ухмылка:

– Да пошел ты…

Лука ударяет стволом пистолета по моей челюсти, а затем берет меня за подбородок, его прикосновения болезненны и агрессивны.

– Ну же, Иден, неужели так трудно сотрудничать? – дразнит он, его рука движется выше по моей ноге.

– Перестань, блять, трогать меня…

– Тогда скажи ему, где твой брат, – огрызается Лука. – И больше с тобой ничего не случится.

– Гори в аду, – огрызаюсь я.

– Отлично, – вздыхает Лука со зловещими нотками в голосе. – Я должен был догадаться, что ты предпочтешь боль.

Он хватает одну из выброшенных игл и, удерживая меня ногами, прижимает пистолет к сердцу. С грубой силой он проводит иглой по моему бедру. От жгучей боли я кричу, но мои крики заглушает его рука, зажавшая мне рот.

– Я уверен, что Роман с ее братом, – шепчет Лука. – Позвони на новый номер Эйдена. Он есть в моем телефоне.

Я качаю головой, отчаянно пытаясь отвлечь внимание отца.

– Не надо…

– Закрой рот, – огрызается Лука, его рука скользит в опасной близости от того места, к которому я отчаянно не хочу его подпускать. – Или я сделаю так, что твой первый раз со мной будет на холодном полу подвала.

Я закрываю рот, пока мой отец говорит с кем-то по телефону, включив громкую связь.

Лука наклоняется ко мне, его дыхание обжигает мое ухо.

– Дополнительная мотивация для любовничка.

Ужас душит. Пальцы Луки проникают в меня, заставляя крики вырываться из моего горла, дикие и безудержные. Его вторжение – это надругательство, которое усиливает мой ужас и беспомощность.

Я плачу до тех пор, пока не могу больше плакать, агония не прекращается, пока его пальцы продолжают проникать в меня.

– Ему нужно услышать ее голос, – шепчет Кевин. – Прекрати то, что ты делаешь.

Рука Луки остается над моим ртом, когда он неохотно убирает пальцы, мое тело содрогается от потрясения.

– Говори, сучка, – требует отец, держа телефон возле моего рта.

Лука убирает руку, прижимая пистолет к моей голове, его пальцы все еще источают мой запах.

– Р-роман? – задыхаюсь я, глядя на нависших надо мной мужчин.

– Иден? – его голос, как спасительный луч во тьме, доносится до меня.

Это он.

Это правда он.

– Ты в порядке…

– Роман, я не хочу быть здесь, – всхлипываю я, мой голос срывается. – Пожалуйста…

Отец отвешивает мне резкую пощечину, заглушая мои мольбы.

– Пора спать, – шипит Лука, в его голосе звучит жестокое обещание. – Когда ты проснешься, ты будешь моей, и ты ничего не сможешь с этим поделать.

Пока мой отец и Кевин уходят, издеваясь над Романом по телефону, Лука заталкивает меня обратно в клетку. Он втыкает шприц в мою ногу, нажимая на поршень с безжалостной уверенностью.

В глазах мутнеет, темные пятна затуманивают зрение, тело становится все более тяжелым и невосприимчивым.

– Спокойной ночи, ангел, – издевается Лука. – Это последний раз, когда ты слышишь голос Романа.

Я лежу, и боль пульсирует во мне, каждый удар сердца напоминает о моей беспомощности. Я с трудом держу глаза открытыми, цепляясь за угасающее эхо голоса Романа, мою последнюю надежду.

Весь свет померк.

Бог снова отверг мои молитвы.

Мне всегда было интересно, что чувствовала моя мать, лежа на холодном полу с горстью антидепрессантов в руке и бутылкой вина, чтобы запить их.

Ошеломленная и растерянная, я всегда полагала, что она пытается заглушить боль.

Боль от неудачного брака.

Боль от того, что она не смогла стать матерью для нас с Эйденом на протяжении большей части нашей жизни.

Боль – это все, что она знала.

Каждый раз, открывая бутылочку с таблетками, она давала себе мимолетную передышку, чтобы не чувствовать ничего вообще.

Теперь, когда в мою руку воткнута капельница, а мысли затуманены лекарствами, я понимаю ее отчаяние намного полнее. Боль, которая когда-то поглощала ее, глушили те же препараты, что текут по моим венам.

Это самое дно.

И выхода, блять, нет.

Вокруг меня движутся женщины в масках, явно прихожанки церкви, которые, возможно, видели, как я росла. О чем они думают, очищая мою кожу и усаживая меня в кресло, заставляя бодрствовать, пока какие-то препараты подавляют мое сознание?

Видят ли они изможденную девушку, обезображенную шрамами из-за ее собственного измученного разума?

Или они видят невинную девочку, которая когда-то бродила по церкви с улыбкой, слишком чистую, чтобы оказаться в этом кошмаре?

Пока они наносят тушь и затягивают мои волосы в гладкий хвост, я наконец вижу то, что видят они.

Товар.

Такой же, как они сами для своих мужей.

Одноразовая женщина.

Женщина, которой суждено быть проданной, как чертова свинья.

– Думаю, она готова, – шепчет одна из них, вынимая капельницу из моей руки. – Они ввели ей двойную дозу после ее маленького фокуса.

Две женщины поддерживают меня, волоча по полу в этом облегающем красном платье. Мои глаза встречаются с глазами Ханны, стоящей среди девочек, которых начали готовить. В ее взгляде читается ужас.

Я думала, что найду выход для нас обеих.

Я думала, что вырвусь из этого адского кошмара.

Теперь я сомневаюсь, что удастся когда-нибудь выбраться.

Сдался ли Роман?

Сбежал ли Эйден?

Боже, я надеюсь, что да.

Я все чаще слышу это имя в своих мыслях.

Бог.

До всего этого я никогда не была склонна к молитвам.

Это всегда казалось просто рутиной, а не искренней попыткой обратиться к божественному.

Теперь же я чувствую, что способна только молиться.

Молиться о выходе.

Молиться о смерти.

Молиться о любом избавлении от этих мучений.

Во время прошлых суицидальных эпизодов я думала, что моей боли достаточно, чтобы заставить меня достичь другой стороны.

Теперь я знаю, что всегда может стать еще хуже.

– А что будет после того, как ночь закончится? – вяло спрашиваю я, пока женщины тащат меня за двойные двери в главный храм и направляют в комнату для исповеди.

– Они положат тебя на алтарь и продадут. Что будет потом, зависит от Божьей воли, – шепчет одна из них.

– Так вот что с тобой случилось? – спрашиваю я с горькой усмешкой. – Ты позволила продать себя и быть использованной этими мужчинами?

Женщины замолкают.

– Так было и с твоей матерью, – огрызается одна из них через мгновение.

Мой отец.

Он купил мою мать.

– Что…

– Ты не знала? – одна из них усмехается, в ее тоне сквозит превосходство. – Боже, она действительно оградила вас с Эйденом от правды. Может, сегодня твой отец найдет тебе новую мачеху, – хмыкает она.

Тошнота подкатывает к моему желудку.

Все эти молодые жены, разгуливающие по церкви.

Я всегда думала, что это результат религиозных традиций.

Так же, как армейская база заполнена молодыми женами военных, которые ищут убежища от своих семей.

Я никогда не думала…

– Пора встать в очередь и ждать вместе с остальными, – бросает одна из женщин, впихивая меня в переполненную комнату, где сидят одурманенные дети, одетые так, чтобы произвести впечатление. – Ты первая в очереди, Иден, так что давай, улыбнись.

– Стойте…

Дверь захлопывается за мной, и я колочу кулаками по дереву, сотрясая замок.

Черт.

Я опускаюсь на пол, окруженная десятками страдальческих лиц.

– Почему ты здесь? – спрашивает одна из маленьких девочек, ее глаза полны искренней печали.

– Мой отец плохой человек, – шепчу я. – И он ненавидит меня за то, что я полюбила хорошего человека.

– А хороший человек будет здесь сегодня вечером? – спрашивает девочка, и из моего горла вырывается горький смешок.

– Если да, – шепчу я, – то Бог впервые ответил на мои молитвы.

– Как я уже сказал, сегодня вечером я буду с тобой на случай, если что-то пойдет не так, – повторяет Эхо, поправляя галстук уже, кажется, в миллионный раз.

Под костюмом у него на груди висит микрофон, передающий каждое слово шепотом его команде в фургоне, припаркованном у церкви.

Он поправляет на поясе «Глок», и костюм дополняет его грозный вид.

– И как ты планируешь попасть внутрь? – спрашиваю я, приподнимая бровь. – Они тебя не ждут.

– Я уже сталкивался с педофилами, Роман. Это не первое мое родео. Проникнуть внутрь проще простого. А вот не убить всех ублюдков внутри – самое сложное, – отрезает он. – Спасение этих детей всегда будет для меня главным, – говорит он, и улыбка нарушает его суровое выражение лица.

Я поправляю воротник, позволяя ухмылке появиться на моем лице.

– Уверен, нет ничего лучше, чем разнести в пух и прах всю их операцию, – говорю я.

– И теперь ты тоже сможешь стать частью этого, – подхватывает Эхо. – Фолкнер, – бросает он, поворачиваясь к Эйдену и Зои. – Каковы основные правила?

Эйден и Зои сидят на диване, закатив глаза.

– Мы остаемся здесь и ничего не делаем, чтобы помочь, – повторяет Эйден.

– Отлично, рад, что мы все на одной волне.

Я беспокойно постукиваю ногой, и в голове у меня раздаются всхлипы Иден.

Я верну ее сегодня вечером.

Я не уйду из этой чертовой церкви без нее.

– И какова твоя роль сегодня, Роман? – спрашивает Эхо, готовый допросить меня в миллионный раз.

– Мы ждем, пока они признаются на диктофон, а потом твои парни врываются и забирают их, – шепчу я.

– И что мы не собираемся делать? – настаивает Эхо.

Я отвечаю только молчанием.

– Вот именно, мы не собираемся просто прийти и убить их, – говорит Эхо со снисходительной улыбкой, сочувственно хлопая меня по спине.

Иногда его неуместный оптимизм сводит меня с ума.

– Я не могу ничего обещать, если увижу, что Иден ранена, – шиплю я.

– А я тебя и не прошу, – предупреждает Эхо. – Но мне будет труднее гарантировать твою безопасность, если ты убьешь этих мудаков до того, как у меня появятся необходимые доказательства. Так что сделай все наоборот, и все будет в порядке.

Вот засранец.

Ему повезло, что я его так уважаю.

– Мама все еще не отвечает на звонки, – тихо говорит Эйден, глядя на свой телефон. – Ее телефон был в доме всю ночь. Она никогда без него не выходит.

– Может быть, твой отец запретил женщинам пользоваться техникой этой ночью, – со вздохом предполагает Эхо.

Легко задаться вопросом, как Дэвид смог вырастить таких детей, как Иден и Эйден.

Просто чудо, что они не стали маленькими психопатами.

– Ты готов? – спрашивает Эхо, оглядывая меня.

Я киваю, не в силах сказать больше, чем просто «да».

Скрестить пальцы будет недостаточно.

Последнее, что я могу пообещать Эхо – это то, что я не закончу эту ночь кровопролитием.

Мой друг собирает свои вещи, оставляя пистолет на кофейном столике:

– Вы оба, заприте двери, как только мы уйдем. Мы сообщим вам, когда все будет сказано и сделано.

Зои и Эйден откидываются назад, кивая.

– Верни мою сестру домой, Роман, – сурово говорит Эйден.

Я подхожу к дивану, поворачиваюсь спиной к Эхо и незаметно беру пистолет, пряча его так, чтобы Эхо не мог его заметить.

Даже не моргнув глазом, Эйден понимает мой истинный замысел.

– Это моя единственная цель.

Оставив их на этом, мы с Эхо выходим.

Пора сжечь эту церковь дотла.

– Ебаный ад. Не правда ли, потрясающая обстановочка, – присвистывает Эхо.

Место встречи забито дорогими машинами, все они припаркованы прислугой. Мы подъезжаем к входу, и нас встречает слуга, нанятый исключительно для этого мероприятия.

– Ваши ключи, сэр, – говорит он с отработанной улыбкой.

Я готов выволочь этого парня и избить его до потери сознания в машине, но Эхо отвечает за меня:

– Понял тебя, приятель.

Эхо отдает ключи, а его люди в тактическом снаряжении стоят снаружи, готовые по приказу Эхо ворваться в это место.

Когда мы выходим из машины, в церковь заходят другие пары, одевшиеся для этого вечера в свои лучшие наряды.

Эхо похлопывает слугу по плечу, подталкивая меня вперед.

– Ты не можешь убить всех, кто в этом замешан. Эти работники, наверное, думают, что это просто вечеринка, – бормочет Эхо. – Держи себя в руках, Роман.

Мы подходим к входным дверям, и нас встречает еще один слуга.

– Имя? – спрашивает он, с усмешкой просматривая список на своем планшете.

– Роман Брайар, – отвечаю я.

Взгляд слуги переходит на верхнюю часть списка, и он улыбается.

– А, отец, добро пожаловать. А как зовут вашего гостя? – спрашивает он.

Что мой друг собирается вытащить из своей задницы на этот раз?

– Джейкоб Харкинс, – спокойно отвечает Эхо.

Слуга просматривает список и одобрительно кивает:

– Добро пожаловать, мистер Харкинс.

Он пропускает нас обоих внутрь, и я бросаю взгляд на Эхо.

– Он сейчас связан в фургоне. Мои ребята схватили его прежде, чем он успел добраться до машины. У меня в кармане его удостоверение личности, – говорит Эхо с довольной ухмылкой на лице. – Я же говорил тебе, Роман, это не первое мое родео.

В помещении толпятся десятки людей. Новые лица встречаются со мной взглядом, каждый из них одет по высшему разряду.

В воздухе как будто витает запах ботокса и подтяжек лица – богатство, выставленное напоказ.

– Не вешай нос, Роман. Ночь только началась, – шепчет Эхо. – Теперь я собираюсь пообщаться. Постарайся никого не убить.

Он отходит, вступая в разговор с соседней группой.

Хрена с два я это сделаю…

– Роман, – разносится по толпе голос.

Я вглядываюсь в толпу и замечаю его золотые глаза – Лука.

Он подходит ко мне с самодовольным видом, не обращая внимания на мужчину и женщину, идущих позади него.

– Какого черта ты здесь делаешь…

– Я могу спросить вас о том же, отец. Если вы пришли за Иден, то мне жаль говорить, что она не будет долго продаваться. Мои родители немало накопили для сегодняшнего мероприятия, – усмехается он.

Он, черт возьми, знал.

Все это время он знал, что происходит.

– Так вот почему ты подружился с Иден? – шиплю я. – Ты знал об этих торгах…

– Если бы ты не трахал то, что принадлежит мне, ее бы вообще не было на этих торгах, – огрызается он, его ярость распаляет мою. – Я был готов держать ее подальше от этого, но, полагаю, ей нужна настоящая дисциплина от кого-то типа тебя, – ухмыляется он, дергая за цепочку на шее.

Я узнаю эту цепочку. Я делаю шаг к нему, сжимая кулаки.

– Сомневаюсь, что ты хочешь устроить здесь сцену, Роман. У нас есть своя охрана, – улыбается Лука, кивая в сторону мужчин в костюмах, наблюдающих за толпой. – Я не мог допустить, чтобы Иден пошла на торги, нося эту мерзкую штуку, – говорит он, вытаскивая цепочку из-под рубашки. На конце висит мое золотое кольцо.

– Где, черт возьми, моя девушка? – вопрошаю я, закипая от ярости.

– Час назад она лежала на полу и училась у меня дисциплине, – усмехается он, и мой желудок сводит. – Она была такой нервной, напряженной до чертиков. Возможно, ты выше ее запах на моих пальцах, – шипит он, протягивая пальцы к моему носу.

Я хватаю его за руку, и в две секунды оказываюсь на грани того, чтобы раздробить ему кости.

– Ты, блять, сделал ей больно? – рычу я, наконец-то увидев страх в его глазах.

– Может, если бы она приняла это вместо того, чтобы кричать, мне бы не пришлось…

Я тяну его руку вниз, сжимая до тех пор, пока что-то не ломается. Я закрываю ему рот, оттаскивая его в угол, подальше от пристальных взглядов охранников. Он всхлипывает, я достаю пистолет с пояса и направляю его Луке в низ живота.

– Я могу убить тебя и твоих родителей, прежде чем эти охранники заметят. На этом пистолете есть глушитель, – предупреждаю я, глядя на него. – А теперь отведи меня к моей девушке и этим детям, или, да поможет мне Бог, я разнесу эту церковь до основания…

– Роман, – вклинивается голос Дэвида, прерывая наш с Лукой разговор.

Он еле идет вместе с другим членом их маленькой секты, и оба мужчины одеты по высшему разряду.

Идеально.

Я смотрю на Луку и вижу, что он понимает, что лучше не говорить.

– Я не знал, успеешь ли ты. Торги вот-вот начнутся, – улыбается Давид, самодовольный, как всегда.

– Отлично, – шиплю я. – Я бы ни за что не пропустил это событие.

Войдя в главное здание собора, я вижу, что большинство обычных алтарных украшений убрано, являя взору пугающую картину.

Красный атласный стул теперь господствует над алтарем, а рядом с ним стоит красивая молодая женщина, держащая табличку с начальными ценами.

Вынужденный занять место рядом с Дэвидом, Лука прячет свою искалеченную руку, расположившись в передней части комнаты.

Я осматриваюсь в поисках Эхо, но его нигде не видно.

– Если ты попробуешь сделать какую-нибудь хренову глупость, я позабочусь о том, чтобы охранники всадили тебе пулю в череп, – шипит Дэвид, похлопывая меня по бедру с притворным сочувствием.

Я осматриваю охранников: между нами слишком много людей. Они не доберутся до меня раньше, чем я разберусь с Дэвидом и его верным последователем.

Идеально.

– Леди и джентльмены, добро пожаловать на десятые ежегодные торги, – объявляет человек, который тенью следовал за Лукой. – Я знаю, что вам всем не терпится увидеть состав этого года, поэтому я не буду отвлекаться на театральщину, – шутит он, вызывая несколько смешков со стороны зрителей.

Они думают, что это смешно, блять?

Мужчина улыбается, оглядываясь по сторонам:

– Я в восторге от того, сколько людей пришло в этом году. Ваши щедрые пожертвования поддерживают нашу организацию. Удачных торгов, и пусть Бог благословит вас всех этим вечером.

Когда он занимает свое место, свет гаснет. Моя рука тянется к рукояти пистолета.

Я могу убить их обоих прямо сейчас. Я могу…

Господи, мать твою.

Избитая и израненная, она, спотыкаясь, идет к алтарю, ее лицо покраснело и распухло от, похоже, бесчисленных пощечин. Пошатываясь, она с помощью двух человек добирается до атласного кресла.

Ее тащат, а каблуки скребут пол. Красное платье на ней такое тонкое, что под ярким светом оно становится почти прозрачным.

Мое сердце замирает от ужаса, когда она склоняет голову, отказываясь смотреть в глаза зрителям.

Иден.

Мой ангел.

– Разве она не красавица…

Схватив Дэвида за затылок, я сжимаю его в объятиях, которые кажутся мрачновато-ласковыми. Ствол плотно прижат к его груди, а слои одежды обеспечивают необходимый буфер, чтобы заглушить выстрел. Мое единственное намерение – уничтожить каждого, кто окажется рядом со мной. Когда пистолет стреляет, тело Дэвида обмякает, его рука инстинктивно сжимает грудь, а затем он падает на меня, почти как если бы он задремал в моих объятиях.

Я ловлю испуганный взгляд спутника Дэвида. Он едва успевает отреагировать, прежде чем тоже оказывается в таком же объятии.

Толпа, завороженная Иден, не обращает внимания на едва заметное волнение, возникшее среди них.

– Мы начинаем торги с двух миллионов, – разносится в воздухе голос ведущего, когда вокруг меня поднимаются таблички, обозначающие первые ставки.

Чертовы животные.

Еще одно нажатие на курок, и глаза спутника Дэвида расширяются от шока. Его тело опускается на мое второе плечо, и оба мужчины, истекающие кровью, беззвучно задыхаются.

Тусклый свет комнаты скрывает кровь, капающую на пол.

– Медленно истекайте кровью, чертовы свиньи, – шепчу я. – И знайте, что дьявол ждет вас.

Я убираю пистолет обратно за пояс. Размер ставок растет, голова Иден чуть приподнимается, прежде чем…

– Продано, – объявляет ведущий, показывая на гордо поднятую табличку Луки.

Видя, как он радуется своей победе, я с трудом сдерживаю ярость.

– Она будет ждать вас в холле. Принесите следующую.

Когда Иден снова тащат по полу, она наконец поднимает голову и окидывает взглядом толпу.

Ее голос срывается на отчаянный крик, а взгляд упирается в безжизненную девочку, которую несет одна женщина.

– Да пошли вы все! – кричит Иден. – Ханна, очнись! – Ее голос дрожит, когда она тянется к девочке, борясь с тем, что они ей вкололи.

Я должен действовать сейчас.

Я должен…

– Национальная безопасность! Всем лечь на землю! – властный голос пронзает хаос, раздаются выстрелы. Офицеры врываются через каждый вход.

Я отпихиваю Дэвида и его спутника в сторону, оставляя их корчиться от боли, и бегу к алтарю. Лука быстрее меня – он уже хватает Иден, пытаясь утащить ее.

Мы врезаемся в красный стул, и мои костяшки пальцев впечатываются ему в лицо. Гнев ослепляет меня, и я не вижу ничего, кроме вспышки красного цвета.

Иден не отрывает взгляда от девочки. В нашей беспорядочной борьбе Лука выхватывает у меня из-под рубашки пистолет. Я пытаюсь вырвать его у него, и моя рука сжимается вокруг его горла. Он вырывается из моих рук и борется до тех пор, пока не получает возможность отбросить пистолет от нас обоих. Страх сковывает мою грудь, когда оружие скользит по полу.

– Нас всегда будет больше, – шипит он сквозь стиснутые зубы.

– И я всегда буду находить вас…

Его слова прерываются, и кровь брызжет мне в лицо. На его лбу образуется идеальная дыра, из раны поднимается пар.

Иден трясущимися руками держит пистолет, ее взгляд устремлен на меня со смесью страха и неверия. Девочка, все еще прячущаяся за ее спиной, дрожит.

– Роман? – шепчет Иден срывающимся голосом; когда она опускает оружие, по лицу текут слезы.

Я поднимаюсь на ноги, и мне кажется, что сам Бог наконец-то удостоил меня своим присутствием.

И она стоит прямо передо мной.

Я бросаюсь к ней, заключаю в объятия и целую с лихорадочным отчаянием. Ее слезы смешиваются с моими, и я прижимаю ее к себе так близко, как только могу, упиваясь моментом нашего воссоединения.

Я слышу неистовые крики людей Эхо, но мой мир сужается до Иден. Ее тело дрожит от страха, а лоб прижимается к моему.

– Ты пришел за мной, – шепчет она, ее голос едва слышен.

– Все закончилось, милая, – обещаю я, пытаясь утешить ее. – Все закончилось…

В комнате раздается выстрел. Глаза Иден расширяются, и из ее горла вырывается сдавленный вздох.

– Иден? – отчаянно зову я.

Она опускает взгляд на руку, и хватается за торс, по которому расползается багровое пятно. Ее тело откидывается назад, поддерживаемое только моими стиснутыми руками.

– Нет, нет, – кричу я, и, повернув голову, вижу Дэвида с пистолетом, зловещая улыбка кривит его губы.

Люди Эхо отвечают мгновенно и обезвреживают его смертельным выстрелом в голову. Другие начинают вытаскивать детей из укромных уголков церкви.

Задыхаясь, я переключаю внимание на Иден, мои руки крепко зажимают ее рану.

– Мне нужна помощь! – кричу я, глядя, как трепещут ее веки, пока кровь растекается под ней. – Черт возьми, мне нужна гребаная помощь! – снова кричу я, видя вдалеке мигающие огни приближающихся медицинских машин.

Чья-то рука хватает меня за плечо, и я срываюсь:

– Я не оставлю ее…

– Роман, – прорывается сквозь хаос голос Эхо. – У нас есть городские медицинские службы. Прибывают скорые, – шипит он, и к нам устремляются мужчины и женщины с медицинскими сумками.

– Я не оставлю ее! – снова кричу я, ощущая то, чего никак не ожидал, – слезы на своих щеках.

В последний раз я плакал, когда умерла моя мать.

Кто бы мог подумать, что сейчас я буду страдать еще сильнее?

– Роман, ей помогут, но мне нужно, чтобы ты не мешал работать…

– Нет, нет…

– Дай сюда, – требует Эхо.

Я оцепенело наблюдаю за тем, как медик передает Эхо шприц.

– Что ты…

Прежде чем я успеваю среагировать, Эхо вонзает иглу мне в шею. Холодная волна снотворного накрывает меня.

Рухнув на пол рядом с Иден, я вижу, как ее неподвижное тело перекладывают на каталку. Пытаясь удержаться в сознании, я переворачиваюсь на спину и тянусь к ней. Витражи наверху отражают мигающие огни машин скорой помощи.

Возможно, сегодня Бог ответил на мои молитвы.

И все же я спрашиваю себя, к чему мне жизнь без Иден Фолкнер?

Возможно, Он подарит мне последнее чудо.

Резко вдыхаю и заставляю себя выпрямиться, инстинктивно готовясь ударить первого встречного. Мой кулак врезается в чей-то торс, вызывая болезненный вскрик, который кажется до жути знакомым.

– Ой, – шипит Эйден. – Я просто принес тебе пудинг, – возмущенно говорит он, и шоколадный десерт падает из его рук на пол.

Моргнув в недоумении, я щипаю себя за руку, надеясь, что это не жестокий сон.

Осмотревшись вокруг, я вижу медицинское оборудование и капельницу, непрерывно питающую мои вены.

Мое инстинктивное желание – вырвать капельницу, но рука Эйдена мягко удерживает меня.

– Ты в больнице, Иден, – пробормотал он. – Команда Эхо обо всем позаботилась. Все дети в безопасности, – добавляет он, и улыбка облегчения смягчает его черты.

Все дети? Они выбрались?

– Что случилось… – начинаю расспрашивать я, но запинаюсь, хватаясь за бок и пытаясь сделать полный вдох.

– Спокойно, воительница, – успокаивает Эйден. – Ты словила пулю.

– Папа…

– Он мертв, – твердо говорит Эйден.

– Мама…

– Тоже мертва, – отвечает он со вздохом. – Я пошел проверить ее. Я нашел ее… – его голос срывается, показывая всю глубину его печали.

– Роман…

– Она очнулась? – голос Романа перебивает его, в его руках огромная охапка цветов. Его вид, луч надежды среди хаоса, вызывает волну облегчения, от которой у меня перехватывает горло.

Я пытаюсь пошевелиться, но и Роман, и Эйден мягко удерживают меня.

– Тебе не надо двигаться, милая, – мягко призывает Роман. – Ты получила серьезное повреждение.

– Ч-что случилось? – спрашиваю я шепотом, пытаясь собрать воедино обрывки воспоминаний.

– Я оставлю вас наедине, – говорит Эйден с теплой улыбкой. – Но я не уверен, что смогу долго удерживать Зои.

Он выходит из комнаты, а Роман подходит ближе и осторожно усаживает меня обратно на кровать. Он обнимает меня, и его прикосновение становится опорой в водовороте эмоций.

– Черт возьми. Никогда не думал, что с тобой может быть так хорошо, как сейчас, – вздыхает Роман, нежно целуя меня в макушку.

– Это я убила Луку? – спрашиваю я, обрывки воспоминаний всплывают в памяти неясными вспышками.

– Он мертв, детка. Это все, что тебе нужно знать, – шепчет Роман, его пальцы нежно заправляют прядь волос мне за ухо.

Слезы наворачиваются на глаза и застилают их. Я зарываюсь лицом в грудь Романа, позволяя ему обнять меня.

– Это было ужасно, Роман, – всхлипываю я. – То, что они сделали с теми детьми, то, что они сделали со мной…

– Я больше никогда не допущу, чтобы с тобой что-то случилось, Иден. Клянусь Богом…

Бог.

Неужели Он наконец-то услышал мои отчаянные молитвы? Так вот почему Роман оказался здесь?

– Он послал тебя ко мне, – шепчу я, поднимая взгляд на Романа. – Я нуждалась в тебе, и Он послал тебя.

– У Бога странные методы, – тихо рокочет он.

– Не только в этот раз, – шмыгаю носом я. – В парке Он послал тебя ко мне. Ты всегда был рядом, когда я нуждалась в тебе, – продолжаю я, мой голос срывается, когда его руки обхватывают мое лицо.

– Эти двадцать четыре часа без тебя были в буквальном смысле адом, Иден. Я больше никогда не хочу разлучаться с тобой, – шепчет Роман, и его губы наконец находят мои.

Он целует меня со страстью, смешанной с нежностью, стараясь не быть слишком напористым. Я прижимаюсь к нему, и мои пальцы тянутся к его кольцу, но не находят его.

– Твое кольцо…

– Оно мне не нужно, – мягко отвечает он. – Единственное, что мне нужно, находится здесь.

Легкий стук прерывает нас.

– Мисс Фолкнер? – медсестра окликает нас с порога.

Мне не терпится избавиться от этой фамилии.

– К вам пришел человек, который с нетерпением ждал встречи с вами. Если вы не против небольшой компании, – улыбается медсестра, бросая взгляд на Романа, который занимает кровать.

– Кто-то пришел ко мне?

– Впустите меня! – требует детский голос, проталкиваясь мимо медсестры с новообретенной энергией.

Ханна.

Она прыгает на мою кровать, охваченная волнением, и совершенно не обращает внимания на изумленный взгляд Романа.

– Ты жива! – восклицает она, хватая меня за щеки. – После капельниц я чувствую себя потрясающе. Ты просто героиня, – говорит она с широкой улыбкой.

При свете я вижу, сколько зубов у нее не хватает. Кажется, в нее вдохнули новую жизненную силу.

– Похоже, ты чувствуешь себя гораздо лучше, чем я, – шучу я, пытаясь разрядить обстановку.

– Благодаря тебе, – радуется она, – они нашли моих родителей! Я могу пойти домой.

Ханна наконец замечает Романа, ее взгляд полон любопытства.

– Кто он? – спрашивает она, с интересом разглядывая его. – Это тот человек, о котором ты говорила?

– Да, – улыбаюсь я Роману.

– Приятно познакомиться с вами, мистер Роман, – говорит она, протягивая руку. – Мы с вашей женой довольно близки…

– Женой? – глаза Романа расширяются от удивления.

– Возможно, я намекнула, что у нас все серьезно. Наверное, ее воображение разыгралось, – признаю я, и щеки заливает румянец смущения.

– Приятно познакомиться с вами…

– Ханна, – отвечает она.

– Ханна, – тепло отзывается Роман. – Похоже, вы проделали достойную работу, присматривая за моей женой, пока меня не было, – говорит он, безропотно принимая это обозначение.

– Я неплохо справилась, – усмехается Ханна. – Хотя она даже не упомянула, какое у тебя красивое лицо.

Я тихонько смеюсь и притягиваю Ханну к себе, наслаждаясь теплом ее объятий.

– Я не помешал? – спрашивает мужской голос из дверного проема, в его руках охапка цветов, сравнимых с цветами Романа.

Ханна вскакивает с кровати и радостно приветствует новоприбывшего. Мы с Романом с удивлением наблюдаем, как загораются его глаза.

– Я же говорил, что от лекарств ты будешь чувствовать себя гораздо лучше, – с улыбкой говорит мужчина, бросая взгляд на не менее довольную медсестру.

– Думаю, Ханне пора готовиться к встрече с родителями, – мягко добавляет он, пытаясь вывести Ханну из комнаты.

Ханна протестует, но нехотя следует за медсестрой, помахав на прощание рукой и лучезарно улыбнувшись.

Как только цветы уложены, мужчина подходит ко мне и протягивает руку.

– Эхо, – представляется он с ухмылкой. – Кажется, в последний раз мы разговаривали по телефону.

Я с готовностью хватаю его за руку, наконец-то сопоставив голос с лицом.

– Это вы нас всех вытащили, – говорю я с благодарностью.

– Я был лишь частью этого, – улыбается Эхо. – Настоящие герои – вы оба. Хотя, признаться, я не думал, что Роман способен на такую широкую улыбку.

Роман шутливо подталкивает Эхо, и тот искренне смеется.

– А теперь, вы двое, – говорит Эхо с ухмылкой. – Готовы ли вы поделиться всем, что знаете?

Дав Иден спокойно уснуть, я прижимаю ее к себе, а сам делюсь флягой с Эхо.

– Господи, я не думал, что все окажется так плохо, – вздыхает Эхо, делая щедрый глоток из фляги.

Мой взгляд по-прежнему прикован к Иден, а пальцы легонько обводят ее тонкие черты.

– Ты действительно любишь ее, не так ли? – замечает Эхо, его улыбка теплеет, когда он наблюдает за нами.

– Я собираюсь жениться на ней, как только мы уедем отсюда, – отвечаю я, нежно касаясь губами ее лба.

– Никогда не думал, что снова увижу твою улыбку, – усмехается Эхо, но явно сдерживает более глубокие чувства.

– Выкладывай, – призываю я, понимая, что он хочет сказать еще что-то.

– Ты хорошо справился, Роман. Каков шанс, что ты решишь присоединиться к моей команде? – спрашивает Эхо, его тон искренний и в то же время испытующий.

– Ты приглашаешь меня в свой мир? – парирую я, глядя на него с легким недоверием.

– Ты сможешь обеспечить безопасность Иден. Путешествовать, – поддразнивает он, подталкивая меня. – Ты бы нашел настоящий смысл…

– Мой смысл – Иден, – резко обрываю я его. – И ничто иное.

– Что ж, – говорит Эхо со вздохом. – Ты знаешь, где меня найти. Я какое-то время побуду в Айдлвуде, понаблюдаю за всем. У меня такое чувство, что в этом городе не все так просто, как кажется на первый взгляд.

Он протягивает мне визитку, в его глазах блестят невысказанные слова.

– Я всего лишь на расстоянии звонка. Вместе мы могли бы многое изменить, – говорит он, отступая назад.

Я смотрю на визитку, потом снова на него.

– Я не буду тебе звонить, – говорю я, и на его губах появляется ухмылка.

– Скоро увидимся, брат, – с этими словами Эхо скрывается в ночи.

Сидя рядом с Иден, я размышляю об испытаниях, с которыми мы столкнулись, и о предстоящем пути. Я смотрю на небеса, и обретаю утешение в обещании божественной благодати.

Шесть лет спустя

– Расскажите мне, что вы видите, миссис Брайар, – шепчет он, его дыхание согревает мое ухо.

Любуясь бескрайними грядами шотландских холмов, я прижимаюсь к нему ближе, сидя на пледе для пикника, и позволяю безмятежности окутать меня.

– Свободу, – тихо шепчу я. – Абсолютную свободу.

Вот уже два года я счастлива в браке с Романом.

Никогда еще жизнь не казалась мне такой благодатной.

– Ты рад, что я наконец-то взяла отпуск? – спрашиваю я, прижимаясь губами к его губам.

– Так же, как и ты, – отвечает он с нежной улыбкой, касаясь губами моей шеи.

Последний год я преподаю фотографию в местном университете в Споукхейвене, живописном городке вдали от Айдлвуда.

Эйден и Зои с радостью одобрили это место, когда мы решили уехать.

Эхо очень хорошо отзывался об этом городе, называя его идеальным местом для переезда.

Переход Романа к новой роли прошел без проблем благодаря поддержке Эхо.

– Счастлив наконец-то провести время с моей девочкой, – усмехается Роман, целуя меня в шею.

– Люди могут наткнуться на нас здесь в любой момент, Роман, – поддразниваю я, пропуская его волосы сквозь пальцы.

– И когда это меня останавливало? – отвечает он, проводя руками по моей груди.

Достигнув подола моего платья, он скользит рукой по бедру и находит там тепло, которого так жаждет.

– Кажется, ты уже готова ко мне.

Он вводит в меня свои пальцы, посылая волны удовольствия по моему телу. Я вздыхаю и сжимаю его плечи, впиваясь ногтями в кожу.

– Продолжай петь для меня, малышка, – мурлычет он, проводя языком по моей шее. – Я обожаю это.

Я останавливаю его, схватив за запястье.

– Что?

– Роман, я должна тебе кое-что сказать, – шепчу я, мой голос дрожит. – Я не могу продолжить, пока ты не узнаешь.

Он недоуменно хмурит брови.

– Уверен, я все равно захочу быть с тобой, – шутит он, притягивая меня ближе.

Устроившись между его ног, я лезу в корзину для пикника и достаю маленькую черную коробочку.

Нервно протягиваю ее ему. Он берет ее, наши пальцы соприкасаются.

– Почему ты так нервничаешь, малышка? – спрашивает он.

– Сейчас увидишь, – отвечаю я. – Просто открой ее.

С любопытством он открывает коробку, и его глаза расширяются при виде содержимого:

– Это…

Я достаю маленькую медную внутриматочную спираль, которую недавно удалила.

– Ты так много говорил о том, что хочешь семью, – мягко говорю я. – И я решила сходить к своему врачу…

– Это твоя внутриматочная спираль? – спрашивает он, изучая маленькое устройство.

Я киваю, наблюдая, как он кладет ее на плед, а затем переводит взгляд на оставшийся в коробочке предмет.

Вытащив тест на беременность, я показываю ему две красные полоски.

– Я сделала тест два дня назад, – шепчу я. – Я беременна, Роман.

Он переводит взгляд с теста на меня, в его глазах смешиваются неверие и благоговение.

– Ты беременна? – спрашивает он, его голос ровен, но полон удивления.

Я киваю, одолеваемая нервным возбуждением.

– Там мой ребенок? – повторяет он, положив руку на низ моего живота.

Я снова киваю:

– Слушай, я знаю, что мы не совсем планировали…

– Мы станем родителями? – он широко улыбается. – Ты будешь мамой? – его лицо светится чистой радостью.

– Ты расстроен? – спрашиваю я, обнимая его за шею.

– Расстроен? – отвечает он, энергично качая головой. – Боже, нет, Иден Брайар.

Он глубоко целует меня, и я смеюсь сквозь слезы, чувствуя, как его руки нежно исследуют мое тело:

– Ну, раз ты уже беременна, думаю, ты не будешь возражать, если я…

– Мы приехали сюда не просто на пикник, отец, – поддразниваю я, чувствуя, как его рука игриво шлепает меня по заду.

– Осторожнее, мамочка. Ты знаешь, что бывает, когда произносишь это имя, – шепчет он, проводя губами по моей шее.

– Да, знаю, – отвечаю я, мой голос низкий и манящий. – Так что приступай к делу, отец.

Он проводит губами по нижней части моего живота, трепетно целуя его.

– Я люблю тебя, Иден, – пробормотал он. – И тебя я тоже люблю, – добавляет он, широко ухмыляясь. – Хотя, возможно, дорожка будет ухабистой.

Я нежно беру его за подбородок, большим пальцем скользя по его щеке.

– Я бесконечно люблю тебя, Роман, – говорю я, положив руку на живот. – Вас обоих.

Улыбаясь, как во сне, он целует меня с пылом, который заставляет меня чувствовать себя живой и любимой. Мы лежим в объятиях друг друга, утопая в нашей любви и радости, пока не заходит солнце.

Если это и есть моя жизнь, значит, Бог действительно услышал мои молитвы.

И Он послал мне Романа Брайара.

…Ибо я согрешила.

Темная романтика? Кто бы мог подумать, что я попробую себя в этом жанре?

Я хочу выразить сердечную благодарность моим мужу и отцу за неослабевающую поддержку на этом пути. Ваши добрые слова, терпение и вера в меня стали фундаментом, на котором я построила эту затею. Я бесконечно благодарна за ваши любовь и наставления.

Моей лучшей подруге Беке: твое постоянное присутствие и бесконечная поддержка были неоценимы. Твоя вера в мои способности помогала идти вперед, когда одолевали сомнения. Спасибо, что была моим якорем и всегда подбадривала меня. Мои девчонки в Indie Forge – спасибо, что были со мной во время взлетов и падений.

Все читатели, которые оценили мою работу, – спасибо, что сделали мою мечту реальностью. Ваши поддержка и энтузиазм вдохновляют меня писать и делиться своими историями с миром.

Люблю вас всех,

Катерина

Катерина Сент-Клер – опытный автор, в настоящее время стремящийся к академической карьере преподавателя креативного письма в университете. Она живет в США, на Среднем Западе, вместе со своим партнером и любимым лабрадором Сонсом. Когда Катерина не занята созданием своего следующего литературного произведения и прослушиванием музыки, она занимается готовкой или наслаждается чтением своего все более расширяющегося списка книг. В литературе она предпочитает нарративы с неожиданными поворотами и старается включить их во все свои романы.