Задавшись целью выяснить, что представлял собой василиск, я наугад открыл несколько мифологических словарей и нашел там либо изложение античных представлений о некой загадочной змее, либо пересказ средневековых легенд, трактуемых ныне как суеверия. В лучшем случае в словарных статьях обычно излагается несколько символических уподоблений данной фигуре, что лишь затемняет суть вопроса. Давно уже замечено, что в исследованиях подобного рода нет места ни удивлению, ни чувству новизны, ни парадоксам. Они являют взору ищущего груду археологической пыли и безмолвие скуки. Мало того, что литературные опыты авторов словарей занижают интеллектуальные возможности древних писателей, они к тому же ровным счетом ничего не объясняют. Создается даже впечатление, что фигура василиска не требует особых пояснений. Рискнем рассеять этот научный миф.

В сочинениях античных авторов, интересовавшихся историей змей, наиболее интригующе выглядят две рептилии — василиск и дракон. Их причастность к иному миру, на первый взгляд, объясняет их сверхъестественные свойства. В древности эти змеи воспринимались как вполне реальные существа, обитающие в отдаленных и малоисследованных областях мира. Двойственность их образов обернулась скоплением фантастических характеристик, что в конце концов побудило натуралистов Нового времени вычеркнуть этих рептилий из круга своих интересов. Досье василиска в более-менее полном виде последний раз, кажется, было представлено в книге швейцарского ученого XVI века Конрада Геснера^{1}, что дает основание вернуться к этим материалам. К тому же их можно существенно дополнить. В XX веке загадка василиска (подчеркиваю здесь слово «загадка») отмечена X. Л. Борхесом в его «Книге вымышленных существ». После эпохи скептицизма X. Л. Борхес своим бестиарием возвращает из небытия отвергнутые существа, но намеренно ничего не разъясняет. Сейчас, видимо, наступил момент для того, чтобы заняться анатомией мифа.

История представлений о василиске, в которой несложно обнаружить несколько темных пятен, относится к числу волнующих загадок средневековой метазоологии. Загадка связана с разрывами — внезапными и немотивированными. Возникает ощущение, что василиск несколько раз словно «проваливался» во времени и появлялся уже в совершенно новом обличье. Моменты исчезновений покрыты глубокой тайной: мы не знаем, как и почему происходили изменения, однако, не обозначив границы переходов, мы не сможем воссоздать истинную историю василиска. Речь идет не о суевериях, как полагает большинство современных авторов, а о творческом процессе, связанном с моделированием пограничных ситуаций. В известном смысле, через описание фигуры василиска древними писателями исследовалась проницаемость иного мира.

Обратившись к мифологическому досье на василиска, мы видим целый ряд фигур, носящих это имя и внешне разительно отличающихся друг от друга. Не может не возникнуть вопрос: перед нами история превращений одного и того же существа или речь идет о разных фигурах, случайно названных общим именем? Мифологические словари и энциклопедии умалчивают о проблеме таких метаморфоз^{2}. Мы же, напротив, как можно резче обозначим ее. Скажем, в «Этимологиях» архиепископа Исидора Севильского (ок. 570–636) речь идет о маленькой ядовитой змейке, тогда как в «Книге сокровищ» флорентийского писателя и политика Брунетто Латини (ок. 1220–1294) изображен четырехногий монстр с грудью и головой петуха и змеиным хвостом. Контраст слишком очевиден и требует объяснений, поскольку оба существа названы василисками.

Конкретный вопрос нашего исследования звучит так: когда и каким образом змейка превратилась в чудовище, состоящее из рептилии и петуха? Я намерен показать, что змее-петух не имеет ничего общего с античным василиском, кроме имени. Это два разных существа. Если античный василиск — это ядовитая рептилия, то змее-петух — воображаемое существо, обитающее на страницах средневековых бестиариев и порталах соборов. Известно время и место его появления — XI век, Германия.

Менялся не только облик василиска, но и его свойства. Изначально это была ядовитая змея, от чьего укуса не имелось противоядия. Она убивала все живое простым прикосновением. Звуком (шипением или свистом) она предупреждала о своем появлении. Загадкой является обретение змеей смертоносного взора. Удвоение вредоносных характеристик противоречит логике мифа и указывает на монтаж новой фигуры с заимствованным извне свойством. Это произошло в один из «провалов» во времени в узком сегменте эзотерических знаний, не затронув основную античную литературу по зоологии и медицине. Так появилось два василиска; лишь одного из них ждала удивительная история превращений, но и другой никуда не исчез. В XI веке два арабских ученых-естество-испытателя, ал-Бируни и Ибн Сина, располагали сведениями о двух разных античных василисках. В том же XI веке заявляет право на существование неслыханное чудовище, рожденное из яйца, снесенного петухом и высиженного жабой. Оно могло бы претендовать на оригинальное имя, но, в силу неясных обстоятельств, его вновь назвали василиском. Эта, уже третья, фигура легко бы затмила своих невзрачных конкурентов, но исходящий от нее инфернальный ужас включил механизм рассеивания. В результате появилось нечто, собранное из фрагментов трех разных василисков, обозначенное тем же самым именем. Именно этот персонаж признан медиевистами единственным достоверным василиском, что выглядит явным недоразумением.

Для удобства я опускаю свидетельства о параллельных превращениях множества других василисков, а также тупиковые ветви эволюции этой фигуры, как, например, толкование василиска в Иероглифике Гор-Аполлона. Истинная же загадка этого существа заключена в таинственном притяжении его имени, остававшемся неизменным на протяжении столетий. И, видимо, не стоит интересоваться, какая темная энергия скрыта за этим именем.

Кратко доступное досье на василиска выглядит так. Исидор Севильский сведения об этой змее заимствовал из энциклопедии римского писателя Плиния Старшего, добавив несколько строк из поэмы Лукана. В свою очередь, Плиний использовал сочинение Болоса из Мендеса, писавшего об антипатии между василиском и лаской, и книги магов, где говорилось о свойствах крови василиска и его смертоносном взгляде.

У Плиния был выбор, поскольку о василиске также говорилось в медицинской поэме Никандра Колофонского (II в. до н. э.), посвященной характеристикам змей и противоядиям. Плиний знал эту поэму; в XXX книге он ссылается на Никандра при описании лечебных свойств двухголовой змеи амфисбены. Но в данном случае Плиний предпочел другой источник сведений, поскольку подбирал материал о губительных взглядах животных. Это, в общем-то, случайное обстоятельство имело непредсказуемые последствия.

Василиск Никандра Колофонского — крайне ядовитая змея, но сверхъестественного ничего в ней нет (ни опасного взгляда, ни убийственного шипения, да и о магических свойствах ее крови — ни слова). Поэму Никандра обильно цитирует Клавдий Элиан. Таким образом, в древнеримской культуре, как уже сказано, существуют два разных образа василиска. Первый — ядовитая змея, второй — змеиное воплощение Медузы Горгоны. Мне представляется удивительным то обстоятельство, что ни один античный писатель не сравнил их с целью выяснить, какой из василисков мифичен, хотя такое сравнение было проведено в отношении катоблепа и хамелеона. Никаких шансов выжить под градом скептических стрел у фантастического василиска не было, тем не менее, змея магов получила признание в позднеантичной средиземноморской культуре. В целом, описанная ситуация не отменяет тезис о безразличии к этой фигуре у рационально мыслящих ученых, врачей, историков и географов. Кредо последних выразил Страбон: «Ведь старина, вымысел и чудесное называются мифами, история же — будь то древняя или новая, — требует истины, а чудесному в ней нет места или оно встречается редко» (Страбон. XI. 5. 3). О губительном взгляде василиска говорится только в любовно-приключенческом романе «Эфиопика» Гелиодора (III в.), а ранее, со ссылкой на сочинения магов, и не без иронии, у Плиния (I в.). Всех остальных, включая Болоса, интересовал вопрос о противоядии при укусе этой опасной змеи.

Раскрыть тайну смертоносного взгляда василиска означает указать на причины фатального интереса к теме смерти в контексте ожидаемого конца истории. В чем находил утешение человек греко-восточной цивилизации? В ту эпоху христианская концепция конечного времени почти вытеснила доктрину космических циклов, согласно которой человечеству предназначено пережить определенную долю страданий в силу того, что оно пребывает в космическом цикле, который идет к упадку или близится к своему завершению. Чтобы оценить совершенно поразительное увеличение числа тех, кто пытался абстрагироваться от «истории», нам достаточно вспомнить о невероятном количестве теологических спекуляций, сект, таинств и философских систем, которые заполонили средиземноморский Восток в столетия сильнейшего исторического напряжения. Завершение цикла воспринималось как победа сил тьмы. Драматичная эпоха крушения Римской империи порождала и грёзы об обладании оружием, сходным по характеристикам с головой Медузы Горгоны, помещенной на эгиду Афины Паллады. В предшествующие века голова превратилась в горгонейон — маску-талисман. На помпейской мозаике доспех Александра Македонского украшен изображением головы Медузы Горгоны. В средневековых легендах путь Александру преграждает змея-горгония.

Весь этот ворох мифов, эзотерических загадок и мистических толкований сирийцы передали арабам. Вот почему оба образа василиска известны арабской средневековой литературе, будь то книги о чудесах мира или медицинские трактаты. Арабских знатоков занимал диковинный вопрос: умрет ли человек, чей взор упадет на змею, пока она его не видит? В сочинении «Чудеса Индии» ситуация доведена до крайности: «Если змея посмотрит на человека прежде, чем он увидит ее — она околевает; если одновременно посмотрят друг на друга, — погибают оба. Это самая зловредная из змей»^{3}. В эпоху крестовых походов эта тема станет достоянием западного мира. Жак де Витри, архиепископ Акры, в своей «Восточной истории», добавил в досье следующее свойство: если змея первой увидит человека, тот сразу же умрет, если же человек ее опередит, то погибнет змея. Решится кто-либо отрицать влияние атмосферы Второго крестового похода на творчество немецкой аббатисы Хильдегарды Бингенской? В одном из своих сочинений она рассказывает о том, как рождается василиск и каковы целебные свойства некоего червя под названием териак (tyriacan)^{4}. И та, и другая инфернальная фантазия навеяна огненными ветрами аравийских пустынь, опасно приблизившихся к границам Иерусалимского королевства крестоносцев.

На протяжении столетий менялись не только свойства, но и места обитания василиска. Некогда эта сверхъядовитая змейка была извлечена из храмовой пещеры на мысе Тенар в Лаконии, затем вновь родилась в диких африканских пустынях из капель крови Медузы Горгоны, а с XV века, согласно Луцидариям, это чудовище можно было встретить в каменных подземельях Рима или Кракова. Оба города были центрами притяжения для алхимиков, которые в своих опытах манипулировали «красными драконами», «зелеными львами» и «пестрыми пантерами».

В истории василиска самое поразительное, на мой взгляд, обстоятельство заключается в следующем: повествующие о нем средневековые авторы никогда не видели эту рептилию, ибо встреча с ней, по всеобщему убеждению, имела бы для наблюдателя смертельный исход. Обилие же литературных свидетельств не должно нас смущать. Средневековых авторов, как и натуралиста Конрада Геснера, привлекал набор необычных свойств, сконцентрированных в портрете легендарного чудовища. Сегодня василиск забыт, и сведения о нем можно найти не в зоологических справочниках, а в мифологических словарях. Прошло уже около четырехсот лет с тех пор, как это существо утратило право на существование. Роковые изменения в облике змеи привели к тому, что в конце концов она была объявлена неким вымыслом — суровый приговор для существа, будоражившего воображение писателей и ученых на протяжении двух тысяч лет. Тем интереснее выяснить, как выглядел василиск первоначально. И хотя механика его превращений, как любой творческий процесс, скрыта в глубинах подсознания, на поверхности имеется несколько ярких свидетельств, несущих на себе печать сил, задающих векторы изменений.

Внушающая ужас фантастическая змея — лишь один из обликов василиска. В поздних бестиариях василиск изображался как монструозное чудовище, менее всего напоминающее змею. Легкость, с которой произошло изменение внешнего вида рептилии, свидетельствует об изначальной мифологичности этой фигуры. Пристальный интерес к ней в средиземноморской культуре связан с тем, не вполне осознававшимся, обстоятельством, что свое главное свойство змея унаследовала от чудовищного порождения нижнего мира — Медузы Горгоны. О глубине мифологической памяти, связанной с этой фигурой, свидетельствует находка терракотовой головки позднего бронзового века в святилище Зевса в Додоне, трактуемая как изображение доисторического женского божества дикой природы^{5}. Хтоническое происхождение василиска определило особую степень свободы, с которой совершались дальнейшие превращения. Удивление, однако, должно вызывать появление сведений о мифической змее в древних зоологических и медицинских трактатах. Ведь истинное место этой фигуры — в теогониях. Позже получил широкое хождение миф о рождении ливийских змей из капель крови отрубленной Персеем головы Медузы Горгоны.

Обращаясь к тому или иному свидетельству, мы каждый раз будем сталкиваться с проблемой (порожденной современным научным сознанием): перед нами метафора или реальная рептилия? Разумно было бы прибегнуть к компромиссу и обозначить его так: василиск — змея, обладающая мифическими свойствами, что, однако, создает лишь иллюзию выхода из тупика. Свойства василиска таковы, что представить себе их владельца просто невозможно. Существо, в силу своей природы убивающее все живое, обречено на небытие. Для античных писателей такой дилеммы не существовало, поскольку василиск из столетия в столетие воспринимался как очень опасная змея. В промежуток времени от Никандра Колофонского до Плиния Старшего змея обретает свойство убивать жертву ядовитым дыханием — ранее она убивала прикосновением. Обозначим это обстоятельство как первую перемену в облике василиска. Следующее изменение носит роковой характер: василиску приписывается способность убивать взглядом. Для арабских врачей и мистиков, в полной мере усвоивших античное наследство, царица змей остается загадочной и недоступной опытному исследованию фигурой. Их свидетельства послужат для нас важным критерием для оценки масштаба новой метаморфозы, приключившейся с царицей змей в эпоху Высокого Средневековья.

В западной средневековой культуре василиск стал виртуальным знаком, на который проецировались человеческие страхи и тревожные ожидания. Материалы бестиариев XII–XIII вв., тяготеющих к аллегорическому описанию природных созданий, дают основу для таких утверждений. Первые же критические попытки разобраться с натурой василиска привели к тому, что он вновь вернулся к облику змеи. В «Естественной истории змей и драконов» натуралиста Улисса Альдрованди (1522–1605) изображен восьминогий монстр, покрытый чешуей. Превращению василиска в инфернальное существо, стоящее на границе видимого и невидимого миров, предшествовал темный период, в котором есть как минимум два загадочных обстоятельства: обретение им смертоносного взгляда и мутация в змее-петуха.

Обозначим проблему яснее. В нашем распоряжении имеется ряд свидетельств, фиксирующих устойчивый набор характеристик василиска. Образ змеи, не менявшийся на протяжении столетий, после XI века резко преображается и тиражируется уже в новом варианте. Разрыв с предшествующей традицией очевиден, но нет ни одного свидетельства, где бы описывался этот разрыв или процесс перевоплощения. Черная дыра, поглотившая василиска, сомкнула границы разрыва. Однако факт мутации надежно засвидетельствован. В статичной портретной галерее имеются два взаимоисключающих изображения. Первое из них — змея, второе — петух со змеиным хвостом. Чтобы заполнить зияющую пустоту, следует объяснить механизм и причину превращения рептилии в солнечную птицу. Сам по себе факт метаморфозы несомненен, поскольку новый персонаж обладает именем и смертоносным взглядом василиска. Происхождение монструозного змее-петуха по праву является волнующей тайной средневекового мышления.

Первая же загадочная метаморфоза произошла с василиском в древности. Если в ранних описаниях священной змейки говорилось, что она убивает ядовитым укусом или прикосновением, то через несколько веков она убивала взглядом.

Фундаментальная особенность, которая принесла змейке имя «царька», заключается в ее удивительной власти над другими змеями: ведь даже самые крупные из них избегают встречи с ней. Древние авторы видели в этом реакцию на запах василиска, его ужасное дыхание или силу яда. Воображение сделало его змеей, способной убивать, даже без укуса. Несмотря на свои скромные размеры и невыразительную внешность, василиск является опасным существом, страшащим даже крупных рептилий. Каким образом он стал «царем змей»? Исходящая от него опасность неотделима от его имени. Французский исследователь Себастьян Барбара полагает, что предыстория василиска до обретения им имени связана с нижним миром. И хотя эта предыстория темна и непрозрачна, некоторые случайные свидетельства приоткрывают тайну, отсылая к поэтическим метафорам Гомера^{6}.

Греческий писатель и географ II века Павсаний в своем «Описании Эллады» вспоминает миф о безымянной, страшной змее, прозванной псом Аида (псом царства мертвых). Действие происходит в греческой области Лаконии: «Если от Пирриха спуститься к морю, то там будет Тевфрона. Первым поселившимся здесь человеком называют афинянина Тевфранта. Из богов они больше всего почитают Артемиду Иссору. Тут есть водоем Найа. На расстоянии ста пятидесяти стадиев от Тевфроны вдается в море мыс Тенар, и имеются две гавани: одна — Ахилла, другая — Пасамафонтова. На мысу стоит храм в виде пещеры, и перед ним — статуя Посейдона. Кто-то из греков сочинил, будто Геракл поднял здесь наверх пса Аида, хотя через пещеру нет никакой дороги под землю, и кроме того, нелегко поверить в то, что существует некое подземное жилище богов, в которое собираются души [умерших]. Но Гекатей Милетский «нашел правдоподобное объяснение»: по его словам, «на Тенаре выросла ужасная змея, а «псом Аида» ее прозвали потому, что ужаленного ею ждала немедленная смерть от яда, и вот эту-то змею Геракл и отвел к Эврисфею». Гомер — а он первым назвал существо, приведенное Гераклом, «псом Аида» — не дал ему никакого имени и не присочинил деталей внешнего облика, как в случае с Химерой, а последующие поэты назвали его Кербером и —... говорят, что у него три головы» (Павсаний. III. 25. 4). И еще один фрагмент на эту тему, сохранившийся на папирусе: «Гекатей Милетский говорит так: «Думаю я, что змея эта была не такая большая и не огромная, а [просто] пострашней других змей, и поэтому Эврисфей приказал [привести ее], думая, что к ней не подступиться...» (Схолии к Антимаху, Каирский папирус 65741, столб. II, 26 сл.). Некогда василиск именовался «псом Аида», то есть был существом нижнего мира.

История василиска с самого начала насыщена драматическими событиями. Эта фигура, как правило, ассоциируется со смертью, внезапной и неотвратимой. Невзрачная змея приобрела царский титул благодаря способности убивать все живое простым прикосновением. В древнегреческих «Рассказах о диковинках» Псевдо-Аристотеля (III в. до н. э.) имеется загадочная подробность: когда змея движется, рождается звук, заслышав который, змеи и другие животные пытаются скрыться. Этот звук останется неизменной особенностью змеи при всех ее дальнейших превращениях. И хотя опасные свойства рептилии выглядят необычно, внешний облик ее не отличался экзотичностью, а взгляд не был роковым. Вот одно из самых ранних свидетельств: «В Фессалии, как рассказывают, змея, называемая священной, убивает на своем пути все живое, даже от простого прикосновения. Поэтому, заслышав характерный при ее приближении звук (изредка она показывается), все змеи, гадюки и другие животные разбегаются. Сама она небольшая, средней величины. Рассказывают, что когда-то давно в фессалийском городе Тенос некая женщина убила такую змею вот каким способом: она очертила (на земле) круг и, поместив туда противоядие, вошла внутрь вместе с сыном, а затем воспроизвела звук, характерный для этого животного; змея откликнулась и стала приближаться. Но когда змея издала ответный звук, женщина впала в сомнамбулическое состояние. Змея между тем приближалась, а женщина никак не могла проснуться. Стоявший рядом сын тряс ее и будил ударами, как она ему наказывала, твердя, что, если она не проснется, они погибнут оба, если же она очнется и заманит змею, они будут спасены оба; как только змея подползла к кругу, она моментально вытянулась, бездыханная» (Псевдо-Аристотель. Рассказы о диковинках. 151). «Необычное» и «удивительное» в этом сюжете заключено в том, что магическим способом удалось убить саму змею. Ничто в природе не могло с ней справиться, и вдруг однажды противоядие оказалось действенным.

«Естественнонаучная» история василиска началась, видимо, со следующего замечания Аристотеля: «Есть какая-то небольшая змейка, которую называют иногда священной, от которой бегут самые большие змеи; самое большее, она величиной в локоть и на вид мохната; куда бы она ни укусила, сейчас же это место кругом загнивает» (Аристотель. История животных. VIII. 29.171).

Древнегреческий дидактический поэт Никандр Колофонский (II в. до н. э.) в сочинении об укусах ядовитых животных, описывая василиска, ничего не говорит о взгляде рептилии. Первые сведения о змее вполне рациональны. Ее идентифицируют как египетскую эфу (Echis pyramidum). Эфа предупреждает о своем присутствии шумом, но это не змеиное шипение. Перед атакой змея сворачивается словно пружина, при этом ее чешуйки трутся друг о друга и создают шум.

«Рассмотрим также царя змей, на деле маленького, но далеко превосходящего всех остальных: его голова заострена; он золотистого цвета, длиной в три ладони. Воистину, ни одно из тяжелых извивающихся земных чудовищ не выдерживает его шипения; когда в полдень он устремляется на кормежку, в лес или в поисках водопоя, они разворачиваются и уползают. От его укуса распухает человеческое тело, а с конечностей отваливается мертвенно-бледная и почерневшая плоть. Ни одна из птиц, выслеживающих падаль, будь то орел, стервятник или ворон, каркающий перед дождем, ни один дикий зверь, охотящийся на пастбищах и холмах, не будет питаться ею из-за ужасного зловония, которое она распространяет. Но если все же роковая жадность приблизит одного из них в неведении, то смерть и быстрый конец ожидают его в тот же миг» (Никандр. Противоядия. 396–410). То же самое о последствиях укуса змеи — немедленном загнивании — говорит Аристотель; по сути, речь идет об отсутствии противоядия. Яд змеи таков, что жертва превращается в смертоносный источник отравления и губит все живое.

Василиск не одинок в своем царстве. В поэме Никандра описано множество змей: хелидр, сепс, аспид, кераста (рогатая гадюка), дриина (гадюка), птиас (плюющая кобра), гайморра («отворяющая кровь»), дипсада («вызывающая жажду»), херсидр (земноводная змея), сцитал (звездоподобный), амфисбена (двухголовая змея), якул (змея-копье). Есть здесь и сепедон, способный на конкурсе ужасных созданий затмить василиска.

Каждая из змей в поэме Никандра обладает неповторимым ужасающим свойством, и, очевидно, не нуждается в дополнительном оружии. И только василиску в какой-то загадочный момент его истории выпадает счастливая удача убивать жертву двумя разными способами: ядовитым дыханием и взглядом. Со временем, смертоносным станет и шипение змеи. Избыточность опасных свойств указывает на искусственный, исключительно литературный характер сборки чудовища.

Все ядовитые змеи ливийских пустынь родились из крови Медузы Горгоны, но ее смертоносный взгляд унаследовал только василиск, видимо, потому, что был «царём змей». Могли претендовать на наследство Медузы Горгоны, скажем, сепс, также упомянутый в древнегреческих «Рассказах о диковинках»? Сепс отличался от других змей занимательной особенностью: «В Фессалии на горе Офрис, как рассказывают, водятся змеи, называемые сепии; окраска их не постоянная, но изменяется в зависимости от места обитания. Одни напоминают по цвету земляную улитку, у других чешуя зеленая, а обитающая в песках — цвета песка. Их укус вызывает жажду. Не вызывая воспаления и сильной боли, он, однако, неприятен» (Псевдо-Аристотель. Рассказы о диковинках. 164). В поэме Никандра вредоносность сепса резко возрастает. Увидеть эту змею во сне было знаком беды. Согласно «Соннику» Артемидора Далдианского, «сепс, дипсада, дифата, так называемый хамелеон и все прочие вредные твари, перечисленные Никандром, не означают ничего хорошего, ни когда их просто видишь, ни когда они нападают, но, напротив, предвещают немалые опасности» (Артемидор. Сонник. II. 13). У толкователей снов имелись серьезные причины для таких прогнозов. Если василиск дыханием иссушает живые тела, то от укуса сепса они рассыпаются в прах. Ливийский сепс считался маленькой и крайне ядовитой змеей. Его яд производил ужасающий эффект — сгорали тело и кости жертвы. В природе змеиный яд может быть как нейротоксическим (парализует нервную систему), так и гемолитическим (разрушает кровь, кровеносные сосуды и ткани). Яд василиска и сепса относится ко второй группе.

Сюда же следует включить и сепедона, который привлек внимание Элиана. «Среди неописанных мной бесчисленных существ есть и сепедон, — повествует Элиан, — пагубное пресмыкающееся. Как утверждает Никандр, эта змея одного цвета с гайморрой и сродни ей по виду. Он также сообщает, что она кажется быстро движущейся, но создает впечатление, что имеет меньшие размеры, поскольку ее путь кривой и извилистый, и в этом основная причина обмана наблюдателей относительно ее настоящей величины. Нанесенная ею рана ужасна, она увеличивается и гноится, тем самым оправдывая имя, которое носит эта змея. И в самом деле, яд с непреодолимой скоростью распространяется по телу, волосы, став липкими, выпадают, исчезают и брови, и ресницы, а глаза охватывает мрак, и они покрываются белыми пятнами» (Элиан. О свойствах животных. XV. 18). Если змеиные яды, перечисленные в поэме Никандра, подлежат естественнонаучной классификации, то смертоносный взгляд василиска — из области инфернальной мифологии. Его обладателю нет места в медицинских свитках, но он занимает воображение магов.

В «Соннике» римского писателя Артемидора василиск, в соответствии с царским статусом, приравнивается к могущественному человеку, который может принести большие неприятности сновидцу; в остальном — это ядовитая змея. Поскольку сны отражают глубинные представления, архетипы, то перед нами прямое свидетельство о том, что василиск еще не вышел за пределы зоологического естества.

«Необходимо также сопоставлять особенности животных и людей и оценивать разум и склонности каждого человека, исходя из сходства с тем или иным животным, — полагает толкователь сновидений, — Например, животные мужественные, свободолюбивые, грозные, вроде льва, тигра, барса, слона, орла, буревестника, указывают на людей такого же типа. А животные жестокие, свирепые, неуживчивые, вроде вепря и медведя, указывают на таких же людей. <...> Из ядовитых животных грозные, сильные и могучие, вроде дракона, василиска, дриины, указывают на могущественных людей. Те же, у которых много яда, например аспид, гадюка, сепс, — на богатых мужчин и женщин. Те, которые на вид опаснее, чем на самом деле, например парей[1], фисал, тифлин[2], означают хвастунов и людей неосновательных. Мелкие животные, например, фаланги, гидры и ящерицы, означают людей незначительных и презираемых, но способных, однако, доставить неприятности» (Артемидор. Сонник. IV. 56). На фоне этих материалов Плиний со своей попыткой обсудить смертоносный взгляд василиска выглядит маргиналом.

Пожалуй, самые интересные материалы о василиске собраны в книгах римского сенатора Клавдия Элиана (II в.), современника Артемидора. Сведения о змеях восходят к поэме Никандра и другим авторам той эпохи, поэтому василиск у Элиана — особо ядовитая змея, но взгляд ее не опасен.

Архелай[3] говорит, что в Ливии раненых или павших от жажды мулов бросают умирать. И часто змеи самого разного рода стекаются для того, чтобы пожрать их плоть, заслышав же свист василиска, они как можно быстрее скрываются в норах или прячутся в песке; а он же приближается, и в полном спокойствии принимается за еду. Затем он снова начинает свистеть и удаляется; а мулов же и место пиршества, он отмечает, как говорится, звездами[4]» (Элиан. О свойствах животных. II. 7).

В следующем эпизоде снова речь заходит об отсутствии противоядия и, как следствие, неотвратимой смерти. И все же встреча с василиском не была роковой, если удавалось избежать прикосновения. Запомним это обстоятельство, поскольку чуть ниже вводится новая ситуация, когда герои эзотерического романа Гелиодора не сомневаются в смертоносном взгляде василиска. Источник сведений о губительном дыхании неизвестен.

«И уж, конечно, рана, нанесенная аспидом, лечится долгое время либо путем надрезания или же прижиганием, для чего нужна большая выдержка, или же необходимым лекарством, которое противодействует злу, постигшему несчастного, для того, чтобы оно далее не распространялось. Длина василиска составляет пядь[5], и верно то, что при виде его самая длинная из змей мгновенно иссыхает не от его нападения, а только лишь от его дыхания. Если же человек держит в руках палку, и василиск укусит ее, то хозяин палки умрет» (Элиан. О свойствах животных. II. 5).

Характеристики змей из каталога Никандра Колофонского через триста лет в неизменном виде вошли в поэму Марка Аннея Лукана^{7}. Обитатель ливийской пустыни василиск верен себе: все живое от соприкосновения с ним умирало; его опасаются даже змеи. «И испускающий свист и всех устрашающий гадов, кто до укуса убьет, — их всех себе подчиняет, царь безграничных пустынь — василиск, и без яда губящий» (Лукан. Фарсалия. IX. 724–726). Свою жертву эта змея убивала следующим образом:

Спустя шесть веков архиепископ Исидор Севильский знал и использовал оба текста: и Лукана, и Плиния. Заметил ли он несовпадение в описании свойств василиска? Скорее всего, да. Любопытно же другое: строфу Лукана о Медузе Горгоне, под взглядом которой летящие птицы каменели и падали на землю, Исидор Севильский добавил к характеристике василиска Плиния, тем самым окончательно отменив историю василиска, заданную поэмой Никандра. С этого момента в средневековой латинской традиции воцаряется детище магов — аватар (реинкарнация) Медузы Горгоны, которому в эпоху аллегорических уподоблений Рабан Мавр даст новое имя — Дьявол. В техническом плане история василиска — это литературное конструирование образа из самого неожиданного материала. В содержательном плане — это исследование границ зла, путей погибели, глубины бездны.

Василиск античных врачей, как и прочие змеи, с этой литературой никак не связан. Важно понимать, какую область античной культуры мы исследуем: поэтическую, магическую, парадоксографическую или научную. Римский ученый и врач Авл Корнелий Цельс (I в.) написал практическое руководство по медицине. B V книге есть глава «О ранах от укусов и их лечении». «Древние врачи значительно расходились во взглядах, и до такой степени, что предписывали для каждой породы змей особые средства лечения, и притом одни одно, другие другое. Между тем, во всех случаях полезнее всего одно и то же, а именно: во-первых, надо перевязать пораженный член выше укуса, но, однако, не слишком сильно, чтобы он не онемел. После этого надо извлечь яд, что лучше всего выполняет кровососная банка. <...> Однако настоящее лечение заключается в том или ином противоядии. Если его нет, то нужно пить настой из неразбавленного вина с перцем или что-либо другое, что должно вызвать теплоту в теле и, таким образом, не допустить, чтобы соки внутри сгустились, ибо большинство ядов убивает тем, что вызывает озноб. <...> В том случае, если укусит кераста, или дипсада, или геморроида, надо принять, разделив на два приема, питье из корня высушенной белой дубровки, которое по объему равнялось бы египетскому бобу, добавив немного руты. В равной степени помогает и трилистник, и дикая мята, и панацея. Хорошо также принимать в виде питья и кост, и душистую кассию, и корицу. Против укуса хелидры надо взять панацею или смолу лазерпиция (сильфия) или сок порея с половиной секстария вина и есть в большом количестве чабер. Кроме того, надо наложить на рану козий помет, прокипяченный в уксусе, или в нем же заваренную кипятком ячменную муку, а также руту или котовик, растертые с солью с добавлением меда. <...> Впрочем, указанные выше породы змей, с одной стороны, не местного происхождения, а с другой — дают гораздо больше смертельных исходов. Они, главным образом, водятся в жарких странах. Италия и более холодные страны имеют и в этом отношении большее преимущество для здоровья, так как в них водятся менее опасные змеи. От их укусов достаточно помогает веттонийская или кантабрийская трава, или золототысячник, или аргемония, или желтая очанка, или крупный репейник, или морской пастернак — растертые по одному или в смеси по два, они даются как для питья с вином, так и для накладывания на рану»^{8}. Василиск в этом врачебном руководстве не упоминается. Я привел выписку из труда Авла Корнелия Цельса с единственной целью — показать разницу между медицинским трактатом и поэтическим сочинением Марка Аннея Лукана, где со всеми подробностями описаны укусы всех ливийских змей.

Не устану повторять, что изначально ничего сверхъестественного ни в облике, ни во взгляде этой ядовитой змеи не было. По крайней мере, как мы могли убедиться, в собрании литературных сведений Элиана о взгляде василиска ничего не говорится; напротив, в любовно-приключенческом романе Гелиодора, который сегодня рассматривается как аллегорический роман, как сознательное иносказание^{9}, эта тема предстает как известная. Мы же, сравнивая их рассказы, можем лишь условно обозначить момент, с которого начался отсчет магической истории змеи. Сборники о необычных явлениях, откуда Гелиодор заимствовал «естественнонаучные» экскурсы, размывали границы между историей, в которой недопустимы вымышленные события, невозможные по своей природе, и поэзией, допускающей фантазию и вымысел. То, что было невозможным в «Пире мудрецов» Афинея, где стойкой иронией рассказывается о римских легионерах, каменеющих под взглядом катоблепа-горгонии, полностью реализовано в занимательном романе Гелиодора. Его герои обсуждают тему «дурного глаза», и один из них в качестве примера ссылается на губительное свойство василиска: «Ведь вот в чем дело: этот окружающий нас воздух проникает в глубь нас через глаза, ноздри, дыхание и другие пути. Те свойства, какими обладал он снаружи, вносит он в тех, кто его впивает, занося в них семена тех недугов, что были в нем, когда он вошел в тело. Поэтому, когда с завистью взирают на красоту, то наполняется окружающий воздух этим дурным свойством, и завистник источает на ближних свое дыхание, полное горечи. Оно очень тонко, и поэтому проникает до самого мозга костей. И многим болезни приносит зависть, имя которой — дурной глаз. К тому же, Харикл, обрати внимание еще вот на что: сколько людей заразилось глазными болезнями и сколько — разными поветриями, вовсе не прикасаясь к больным, удаляясь от их ложа и от стола и только подышав с ними одним воздухом. Я могу это тебе подтвердить если не иным примером, то хоть возникновением любовной страсти: своим зарождением она обязана видимым предметам, и, словно дуновение, через глаза, стрелою вонзается в душу страсть. Да это и очень естественно, ведь из средств наших ощущений зрение — самое подвижное и горячее, — оно наиболее восприимчиво к истечениям и свойственным ему огневым духом навлекает любовь с ее переменами. Если, для примера, надо тебе привести действительный случай, записанный в наших священных книгах о животных, так вот он: харадрий исцеляет страждущих желтухой. Если больной этой болезнью взглянет на эту птицу, она убегает, отвратив свой взор, с закрытыми глазами, не потому, как думают некоторые, будто бы она отказывает в своей помощи, но оттого, что, увидав такого больного, она, естественно, притянет к себе его болезнь. Вот почему она избегает взгляда, как удара. Ты, может быть, слышал о змéе, называемом василиском, который одним своим дыханием и взглядом сушит и губит все, что ему попадается. Поэтому не надо удивляться, если случается людям сглазить тех, кто им всего дороже и кому они желают лишь добра: природа вызывает в них зависть, и они творят не то, чего желают, а то, что свойственно их природе»^{10}.

Гелиодор жил в позднеримскую эпоху (III в. н. э.), а события в его романе отнесены к далекому прошлому, лет на 700–800 назад, во времена Древнего Египта, но это воображаемый Египет. Если у Аристотеля змея названа священной, что указывает на ее принадлежность иному миру, то в романе Гелиодора у змеи появился губительный взгляд. Ни при каких условиях смертоносный взгляд василиска к сглазу отношения иметь не может. Те, кто наделил змею свойством Горгоны, исследовал стремление к смерти, тайну, неразгаданную до сих пор. Гелиодор же ставит ее в один ряд с дурным глазом. Вот почему эту новость не заметил начитанный Элиан. Двумя столетиями ранее тему «дурного глаза» обсуждал Плутарх, собеседники которого также говорят о тяжелом взгляде завистников, воспламеняющих взорах влюбленных и исцеляющем свойстве харадрия (см.: Плутарх. Застольные беседы. V. 7. 1–3). Василиска Плутарх не упоминает, поскольку смертоносный взгляд змеи — другая тема.

В тени перемены, о которой знали лишь читатели романов, осталось незамеченным обретение василиском вредоносного дыхания. Так, в «Книге иероглифов» Гор-Аполлона объясняется одна из фигур древнеегипетского рисуночного письма: «Как изображают человека, заболевшего вследствие ложного обвинения. Когда хотят изобразить человека, занемогшего вследствие ложного обвинения, то рисуют василиска. Ибо тот своим дыханием убивает приблизившегося к нему» (Гор-Аполлон. Книга иероглифов. II. 61). Появление сверх вредоносного дыхания губительного взгляда указывает на избыточность мифических свойств и искусственный характер фигуры.

На самом деле дыханием убивал не василиск, а аспид. Особенность аспида в том, что кроме укусов он наносит вред своей ядовитой слюной, которая поражает на расстоянии метра. Последнее обстоятельство было известно Элиану: «Ливийский аспид, я слышал, ослепляет человека, стоящего лицом к его дыханию. Другой вид не ослепляет, а тут же убивает» (Элиан. О свойствах животных. III. 33). Греческий путешественник Павсаний выяснил следующее обстоятельство: «Достоверно известно, что яд наиболее ядовитых змей вообще в равной степени гибелен как для людей, так и для всех животных, но что сила яда у них зависит главным образом от того, чем они питаются. Так, я знаю — а это я слыхал от одного финикийца, — что в горной Финикии особенно ядовитыми делают ехидн коренья, [которыми они питаются]. Он говорил, что сам видел человека, который бежал от нападения ехидны; спасаясь, он влез на дерево; подоспевшая ехидна дохнула струей яда на дерево — и человек перестал жить» (Павсаний. IX. 28. 2).

Подведем промежуточный итог. В литературном пространстве Римской империи присутствуют два несовпадающих описания василиска. У Элиана и Гор-Аполлона василиск — это ядовитая змея, иссушающая жертву своим дыханием, а человека убивающая простым прикосновением, у Гелиодора змея губит дыханием и взглядом.

Согласно живописной метафоре поэта Марка Аннея Лукана, ядовитые змеи родились из крови Медузы Горгоны, чью ужасную голову пронес в воздухе над ливийской пустыней крылатый Персей[6]. В этом бесплодном краю под действием жара кровь, вскипев, ожила и превратилась в змей. Однако свойство смертоносного взгляда Медузы Горгоны унаследовал только василиск магов. Как это произошло и почему, сказать трудно. Изменения происходили в сфере бессознательного, на уровне архетипа. Авторами, ориентированными на ученую традицию, триумфальное возвращение Медузы Горгоны в облике василиска осталось незамеченным. На новую фигуру отреагировал только автор эзотерического романа Гелиодор, заимствовав ее из сочинений о магических свойствах животных, а писатель Афиней со смехом обсуждает рассказ о невзрачном катоблепе-горгонии.

Ни у кого из античных писателей перемена удивления не вызвала. Это означает, что об изменении никто не знал. У самого Лукана василиск — крайне ядовитая змея; в ее описании Лукан остается верен Никандру Колофонскому. Тогда как в энциклопедическом сочинении Плиния Старшего, современника Лукана, говорится о смертоносном взгляде василиска. Согласно Плинию, такой же силой обладал ливийский катоблеп; немели и жертвы волчьего взгляда. Выпадение василиска из каталога реальных змей Никандра — настоящая загадка.

То, что пишет Лукан о сверхмогущественном взгляде божества нижнего мира, мы не раз обнаружим при характеристике василиска. Это и способность убивать птиц на расстоянии, и превращать все живое в камни.

Согласно Овидию, Персей использует голову Горгоны против своих врагов. Все они застывают подобно мраморным изваяниям (Овидий. Метаморфозы. V. 210–217). Ранее, когда Персей только приближался к месту обитания Горгон, он «видел везде на равнине и на дорогах — людей и животных подобья, тех самых, что обратились в кремень, едва увидели Медузу» (Овидий. Метаморфозы. IV. 779–781).

Как объяснить то обстоятельство, что под взглядом Горгон в живых телах происходит необратимое превращение, предельной формой которого является окаменение?

По мнению Μ. Евзлина, взгляд Горгон по своему действию может быть приравнен к «черной дыре», превращающей пространственное в непространственное и сверхплотное, а место обитания Горгон является наиболее глубокой точкой подземного мира смерти. «Зрительный контакте Горгонами приводит к увеличению тяжести-плотности, следствием которого являются окаменение или абсолютная неподвижность. Это позволяет говорить о поле зрения Горгон как о своего рода гравитационном поле, имеющем своим центром «черную дыру», т. е. некую сверхплотную точку, в которой происходит сворачивание физического пространства. Космогонический процесс можно представить как разворачивание пространства из точки. Соответственно, обратное движение должно быть сворачиванием пространства в точку — в ту самую, из которой оно разворачивалось»^{11}. Антикосмогоническая функция Горгон состоит в превращении всего живого в камень.

Обретение василиском смертоносного взгляда можно рассматривать как возвращение Медузы Горгоны, ознаменовавшееся парадоксальным обстоятельством. Без риска окаменеть ни одно из живых существ больше не увидит василиска. Полагали, что василиск иссушает змей. Благодаря новому свойству, священная змея Аристотеля теряет определенность, присущую всему живому: обитая в неких пустынях, она одновременно перемещается в подземный мир смерти. Смерть же в образе василиска получает живое воплощение. Римский бестиарий пополнился необычным чудовищем. И только имя его осталось неизменным.

Мы проследили путь василиска от безымянной змеи, в мифические времена извлеченной Гераклом из подземного жилища богов, до развилки, на которой от ядовитой змеи (из поэмы Никандра) отошла ее сумрачная тень — василиск магов.

Появление змеи-горгонии сигнализирует о разрыве границ, отделяющих миры, либо же, если учитывать эзотерический характер моделирования, о вторжении хтонических сил. В психологическом плане оно связано с тревожными переживаниями о ненадежности дальних пределов империи. Неслучайно в поэме Лукана картина гибели римских легионеров от укусов змей в ливийской пустыне заканчивается предупреждением о конечности земных пространств:

Василиск был царем пустыни задолго до всех удивительных превращений, поскольку отличался особой ядовитостью. Как истинный повелитель, он внушал ужас змеям. Обычно он предупреждал их о своем приближении шипением. Со временем шипение превратится в смертоносное оружие. Лукан и Гор-Аполлон пишут о шипении как важнейшей характеристике василиска. Замечу, что лат. sibilus означает как «шипение», так и «свист». Другие сведения о змее с исчерпывающей полнотой изложены римским писателем Гаем Юлием Солином (IV в.), заимствовавшим большую их часть из энциклопедии Плиния Старшего: она маленького размера; необычайно ядовита; дыханием губит все живое и даже отравляет воздух; своим шипением она предупреждает и устрашает. Спрашивается, где же здесь говорится о «мифическом чудовищном змее», на чем настаивает, со ссылкой на Плиния, Μ. А. Юсим, автор статьи о василиске в известной энциклопедии «Мифы народов мира»^{12}. Утверждение же о том, что василиск погибал, увидев собственное отражение в зеркале или услышав крик петуха, — непростительная небрежность для автора статьи в научной энциклопедии. Видимо, василиск обладает такой магической аурой, что современные авторы продолжают творить новые мифы вопреки очевидным свидетельствам. Итак, что же на самом деле пишут Плиний и Солин? Рассказав о диком эфиопском животном по имени катоблеп, у которого маленькое тело, но большая и тяжелая голова, а взгляд несет смерть людям, Плиний сообщает, что подобной же силой обладает василиск. Змей имел гребень в виде диадемы, откуда его название — «царёк». Обитал василиск в пустыне, или, точнее сказать, он создавал пустыню.

«Порождает его провинция Киренаика; величиной он не более двенадцати пальцев^{13}; на голове у него белое пятно, которое по форме напоминает диадему. Шипением он обращает в бегство всех змей; при движении не извивается многократно, и, продвигаясь вперед, половину тела держит на земле, а другую часть выпрямленной и поднятой вверх. Он уничтожает заросли кустарника, не прикасаясь к ним, а поистине, лишь выдыхая яд; сжигает траву и дробит камни: такое от него зло. Существует предание, что, будучи убит копьем с лошади, силой яда, поднявшегося по копью, он уничтожил не только всадника, но и лошадь. Поистине, зачастую даже цари страстно желали бы видеть, как умерщвляют этого ужасного монстра. Ядовитые ласки являются для него смертельными: в природе не подобает существовать чему-либо без противодействия. Ласок запускают в расщелины, которые легко распознаются по гнойным выделениям вокруг нор. Ласки убивают их своим запахом и в то же время погибают сами. Так завершается эта битва согласно природе. В Италии также верят, что волчий глаз обладает губительным влиянием и может отобрать у человека, если [волк] увидит того первым, дар речи в тот же момент» (Плиний. VIII. 78–80). У Плиния василиск помещен между катоблепом и волком, у каждого из них губительный взгляд. Полагаю, что Плиний просто хотел обсудить необычную тему, сопоставив три разных известия. Когда он вновь возвращается к василиску в XXIX книге, вернее, к магическим свойствам крови василиска, то его ирония по отношению к магам очевидна.

Василиск Никандра — идеальная машина смерти — не имел соперников или врагов. В тексте же Плиния говорится о взаимной непереносимости василиска и ласки. Они убивают друг друга без сражения (ниже дано объяснение этой загадке). В природе маленький хищный зверек ласка охотится на мышей и змей; у основания ее хвоста имеются железы, выделяющие жидкость с неприятным запахом. Но ласки не обитают в африканских пустынях, к тому же они не ядовиты. Антиковед P. Μ. Александер полагал, что речь идет об ихневмоне, который сражается с египетской коброй^{14}. Если пойти по пути, предложенному P. Μ. Александером, то можно нарисовать следующую картину. Ихневмон, или фараонова мышь, — небольшой хищный зверек. Его греческое название происходит от слова ιχνεύω («выслеживать, охотиться»), что прекрасно характеризует его повадки. Крепкое и стройное тело ихневмона, длиной до 65 см, снабжено длинным хвостом и покрыто металлического отлива шерстью. В легендах о нем верно лишь то, что ихневмон питается змеями и охотится на них. О вражде его со змеями говорится у многих древних авторов^{15}. Ихневмон, как и ибис, был символом Египта, где он почитался. Его посвящали солнечному богу, считая, что он вместе с Ра-Атумом принимал участие в сражении с великим змеем преисподней — Апопом^{16}. Иными словами, к зоологическому сюжету Плиний добавил фрагмент чужого мифа о битве богов.

В изложении географа Римской империи Страбона, который в XVII книге описывает религиозные обычаи и представления египтян, история ихневмона выглядит так: «У арсинойцев распространено почитание крокодилов, а поэтому канал у них и озеро Мерида полны крокодилов (так как они считают крокодилов священными и щадят их), напротив, гераклеопольцы почитают ихневмонов — злейших врагов крокодилов, так же как и змей, ибо те уничтожают яйца змей и самих животных, защищаясь грязью как панцирем; обвалявшись в грязи, они высыхают на солнце и затем хватают змей либо за голову, либо за хвост, увлекают в реку и там уничтожают; крокодилов же ихневмоны подстерегают, когда те, раскрыв пасти, греются на солнце; они вползают в раскрытые пасти крокодилов, перегрызают их внутренности и брюхо и опять выползают из трупов» (Страбон. XVII. 1. 39). Рассказ Страбона, пожалуй, единственное неоспоримое свидетельство того факта, что, наряду с реалистичными описаниями животных, существовала традиция мифологизированных описаний, ибо в природе ихневмоны не соперничают с крокодилами. Часть текста Страбона восходит к Аристотелю: «Ихневмон, живущий в Египте, когда увидит змею, называемую аспидом, нападает на нее не прежде, чем созовет других помощников. Против ударов и укусов они обмазывают себя грязью: именно, намочившись сначала в воде, они катаются по земле» (Аристотель. История животных. IX. 44). Как видим, ихневмоны не сражаются с крокодилами, не сражаются и ласки с василисками.

Плиний с гордостью сообщает, что им было собрано 20 тысяч достойных внимания фактов из двух тысяч томов более ста греческих и римских авторов. Отсюда следует, что к авторству статьи о ливийской змее он отношения не имеет. Василиск в энциклопедии Плиния — случайная фигура, к тому же выполненная небрежно. Если змея обладает смертоносным взглядом, почему она не может сразить ласку на расстоянии? Или взгляд василиска опасен только для человека? Здесь нет мифологической глубины, новые свойства василиска появились как результат механической комбинаторики. К тому же эфиопский катоблеп, чей взгляд обладает подобной же силой, воспринимался другими авторами с иронией (см. раздел «Катоблеп и овца-горгония»).

Предложение P. Μ. Александера «заменить» в тексте Плиния ласку на ихневмона следует отвергнуть по двум причинам. Первая: Плиний знает сюжет о сражении ихневмона с аспидами. Вторая, решающая: как показал С. Барбара, описание василиска взято Плинием из сочинения Болоса из г. Мендеса (отрывок передает александрийский врач I или II века Элий Промот, которому приписывают анонимный трактат, найденный итальянским врачом и ученым Иеронимом (Hyeronimus MercuriaLis, 1550–1606)^{17}. В интересующем нас эпизоде нет речи о сражениях ласок с василисками. Болос пишет о глубокой «антипатии» этих животных. Сведения Болоса меняют картину и указывают другое направление для толкований, тем не менее, остаются авторы, не учитывающие новых исследований^{18}. Следует также напомнить, что книги Болоса приписаны авторству знаменитого философа Демокрита.

«Вот что говорит Демокрит, который видел это существо своими глазами: «василиск, кинад — так он его называет — маленький, медленный при движении; его голова заострена, и на ее верху корона в форме звезды; он желтого цвета; его сила несравнима ни с чем и не может быть превзойдена. Он встречается в отдаленных областях Ливии, в Киренаике, где также обитает племя псиллов. Укусы кинада и вправду лечат псиллы[7]. Домашняя ласка по своей природе противоположна кинаду, она не выдерживает ни звука, ни его вида и тотчас же погибает. Но если ласка находит его рядом со своей норой, то его разрывает на куски; такова сила антипатии».

Два комментария к этому тексту. Полагаю, что в исходном сюжете речь шла о вражде маленького хищника с пресмыкающимися. Древние греки домашних ласок держали для ловли мышей: «Змея враждебна ласке и свинье: ласке, когда обе они находятся в одном доме, так как живут одним и тем же; а свинья поедает змей» (Аристотель. История животных. IX. 20). По мнению некоторых исследователей, IX книга «Истории животных» восходила к не дошедшему до нас произведению Теофраста «О разумении и нравах животных» и послужила источником для Болоса.

Расследованием вопроса о племени псиллов, заклинателей змей, занимался римский писатель Авл Геллий (II в.). «Говорят, что народ марсов в Италии произошел от сына Кирки. Поэтому марсам, по крайней мере тем, чьи семьи пока еще не породнились с чужими и не испорчены, некой родовой силой было дано искусство укрощения ядовитых змей и чудесного исцеления пением и соком трав. Такой же силой, как мы видели, наделены люди, которые называются псиллы. Разыскивая у древних писателей что-либо о названии и народе псиллов, наконец, в четвертой книге Геродота я нашел следующий рассказ о них: «Псиллы некогда граничили в Африканской земле с насамонами; в их пределах однажды австр дул чрезвычайно сильно и продолжительно, и от его дыхания вся вода в тех местах, где они жили, высохла; псиллы, лишенные воды, крайне разгневались на австр за эту несправедливость и приняли решение, взяв оружие, отправиться на австр, как на врага, чтобы требовать воду по праву войны. Итак, навстречу им, выступившим в поход, мощным потоком воздуха двинулся ветер австр и накрыл их со всем снаряжением и оружием, насыпав сверху груды песка. Из-за этого псиллы погибли, все до одного, и, таким образом, их пределы были заняты насамонами» (Авл Геллий. Аттические ночи. XVI. 11).

Греческий историк Кассий Дион Коккейан (155–235), напротив, пишет о псиллах, которые по приказу Октавиана должны были спасти Клеопатру. Подробности таковы: «Никто не знает достоверно, какой способ смерти она избрала: на руке ее были видны только еле заметные уколы. Одни говорят, что она приложила к своему телу того аспида, которого ей принесли либо в сосуде для воды, либо в букете цветов. Другие — что гребень, которым она обычно расчесывала волосы, был смазан ядом, причем этот яд обладал особым свойством: при прикосновении к телу он не приносил никакого вреда, но если хотя бы капля его попадала в кровь, он немедленно отравлял ее и причинял мгновенную и безболезненную смерть. Этот гребень, смазанный ядом, Клеопатра до этого времени обычно носила в волосах, а в этот миг, слегка оцарапав себе руку, впустила яд в кровь. <...> Когда Цезарь узнал о смерти Клеопатры, он был потрясен: он осмотрел ее тело и велел попытаться вернуть ее к жизни с помощью разных противоядий и псиллов. Псиллами называются мужчины (женщины псиллами не бывают), которые могут высасывать змеиный яд из ран людей, только что укушенных змеей, но еще не умерших; если их самих укусит любая змея, им это никакого вреда не принесет. Это свойство передается по наследству в одних и тех же семьях: новорожденных детей либо кладут вместе со змеями, либо бросают змеям их пеленки; змеи не могут укусить новорожденного ребенка, а, соприкасаясь с его пеленками, впадают в оцепенение»(Кассий Дион Коккейан. Римская история. LI. 14)^{19}.

Неслучайно выбор египетской царицы остановился на аспиде. Обширное семейство аспидовых змей включает около двухсот видов. Все виды этого семейства ядовиты. Среди действующих начал в яде аспидовых резко преобладают нейротоксины, что вызывает при укусе характерную клиническую картину. Местные явления в области укуса почти не развиваются (нет ни опухания, ни красноты), зато быстро наступает смерть вследствие угнетения нервной системы, в первую очередь паралича дыхательного центра^{20}. Так что описанная историком мгновенная смерть жертвы вполне реальный признак укуса аспида.

Сочинение Болоса относится к литературному жанру парадоксографии, возникшей как классификации чудесных или необычных сведений. Стратона Лампсакского интересовали явления, нарушающие закономерности природы. Эфору принадлежало собрание диковинок в 15 книгах. Феопомп собрал сведения об особенных и удивительных явлениях, о необычных происшествиях на суше и море. Болос собрал свидетельства о необычных вещах в сочинении под названием «Мысли о прочитанном».

Именно Болос, чья связь с магической и алхимической сферой хорошо известна, мог проявить интерес к оккультному имени василиска, где он назван «псом Аида», поскольку оно действительно ассоциируется с магической традицией. Тайное имя передавалось только посвященным. Следующие сведения, где речь идет о крови василиска, обозначенной как «кровь Сатурна», Плиний взял из другого источника. Плиний, не без иронии, описывает свойства этого вещества и ухищрения магов^{21}. Обычно это обстоятельство не учитывают при анализе первого сообщения Плиния о ливийской змее.

«Маги широко восхваляют чудодейственную кровь василисков, убивающих своим запахом, от которых бегут даже змеи, а человек, как говорят, погибает, лишь только на него взглянет василиск. Это густая смесь, по виду и цвету напоминающая смолу. При разбавлении она становится светлее драконовой крови. Приписывают ей свойство приносить удачу при обращении с прошениями к власть имущим, и даже с молитвами к богам, а также ее используют как средство против болезней и как амулет против отравителей. Ее называют также кровью Сатурна» (Плиний. XXIX. 66). Практики магов Плиний оценивает крайне отрицательно, что видно на примере с аметистами: «Пустая болтовня магов уверяет, что эти камни противодействуют опьянению, чему очень соответствует их внешний вид и цвет, и что отсюда и получили они свое название. Кроме того, если написать на них название луны или солнца и повесить на шею на волосах кинокефала[8] или перьях ласточки, то они противодействуют колдовству. И даже каким-то образом помогают тем, кто намерен обратиться к владыкам за помощью. Утверждали, что они отвращают град и саранчу, если к этому добавить мольбу, которую укажут маги. Маги заявляли даже, что эти камни будут похожи на изумруд, если на них вырезать орлов или жуков-скарабеев; хотя я считаю, что это они написали не без презрения и насмешки над родом человеческим» (Плиний. XXXVII. 40). Под магами следует понимать профессионалов, знавших специфическую демонологию, обладавших специальной литературой и умением использовать то и другое^{22}.

Как итог: василиск Плиния не имеет ничего общего с василиском Никандра. Если в медицинской поэме Никандра характеристики змей даны с научно-естественных позиций, то в сочинении Болоса — с магических. По такой же схеме Болос описывает медлительного хамелеона, в силу антипатии повергающего на землю стремительного ястреба.

Приведу материалы, показывающие, что Плиний использовал маргинальные источники, малоизвестные ученой публике.

Итак, василиск обитает в африканской провинции Киренаика. Современник Плиния, римский географ Помпоний Мела суммировал сведения о достопримечательностях этой провинции: «Между собственно Африкой и Катабатмом находится область Киренаика. Из достопримечательностей Киренаики отметим оракул Аммона, славящийся верными предсказаниями; источник, который называют Источником Солнца; скалу, посвященную южному ветру. Стоит дотронуться до этой скалы рукой, как поднимается южный ветер такой силы, что вздымаются волны песка. Песочный ураган напоминает морскую бурю. Источник любопытен тем, что каждую полночь в нем закипает вода. После полуночи вода начинает понемногу остывать и к рассвету становится холодной. С восходом солнца она охлаждается еще больше, так что в полдень она всего холоднее. После полудня вода снова нагревается. К вечеру она становится теплой, но нагревание не прекращается, и в полночь вода снова вскипает» (Помпоний Мела. I. 8). Василиска среди достойных внимания достопримечательностей Киренаики географ не упоминает.

Спустя двести лет Гай Юлий Солин, специально выписавший из книг Плиния самые удивительные сюжеты, ни словом не обмолвился о взгляде василиска. Для Солина выглядело впечатляющим уже то обстоятельство, что кожа мертвой змеи отвращала пауков и птиц. И это еще одна загадка. Василиск Солина губит летящих птиц; сходным образом хамелеон Болоса притягивал и низвергал на землю летящих ястребов.

«Слева от Кирены[9] простирается Африка, справа — Египет, впереди — бурное и лишенное бухт море, а сзади — различные варварские племена и недоступная пустыня, в которой водится василиск — пагуба, равной которой нет на земле. На вид это — змея длиной почти полфута [15 см]. Голова василиска как бы перехвачена белой повязкой. Он несет с собой гибель не только человеку и другим животным, но и самой земле, которую это чудовище отравляет и сжигает повсюду, где обитает. Таким образом, василиск уничтожает траву, губит деревья, портит даже сам воздух, так что ни одна птица не может пролететь по воздуху, отравленному губительным дыханием. Когда василиск передвигается, половина его тела ползет по земле, а другая половина круто задрана вверх. Шипения василиска страшатся даже змеи, так что, заслышав его, они поспешно скрываются. Зверь не касается, птица не клюет то животное, что погибло от укуса василиска. Однако над василисками все же берут верх ласки, которых приносят туда люди, запуская их прямо в трещины, в которых они скрываются. Но и мертвый василиск остается ядовитым. Поэтому жители Пергама[10] покупали их за большие деньги, чтобы в храм, украшенный славным Апеллесом[11], не проникали ни пауки, ни птицы» (Солин. 27. 50–53).

Мифологема о том, что храмовое пространство можно защитить от проникновения пауков и птиц с помощью шкуры василиска, столетиями сохранялась в коллективных представлениях сирийцев. Большая мечеть Дамаска была построена на месте, где в римскую эпоху стоял храм Юпитера. Мечеть привлекала мусульманских паломников не только красотой золотых мозаик и совершенством построек. По словам путешественника Ибн Джубайра, «одно из чудесных явлений, там наблюдаемых, — то, что паук не ткёт там [своей паутины], а ласточка не проникает туда и не вьет гнезда»^{23}. Из четырех ключевых элементов мифологемы (храм, пауки, птицы, шкура василиска), последний вытеснен по благочестивым мотивам.

Несложно показать, что экстремальные характеристики змеи (дыхание, портящее воздух и убивающее птиц) аккумулируют представления о вредоносных местностях. «Бывают пропасти, в которые кто ни наклонится заглянуть, умирает; зараза так стремительна, что даже пролетающих мимо птиц заставляет падать замертво. Вот из таких-то мест, из такого воздуха и сочится по капле смертоносная вода. Если же зараза, разлитая в воздухе и по местности, слабее, то и вода менее вредоносна: самое большее, она вызовет нервное потрясение или сделает мертвецки пьяным» (Сенека. О природе. III. 21.1).

«Мы знаем, — пишет Цицерон, — как различаются между собой разного рода земли. Есть земли смертоносные, как, например, Ампсанкт[12] у гирпинов и Плутония[13] в Азии, которые мы видели; есть на земле местности нездоровые, и есть здоровые» (Цицерон. Одивинации. I. 79). Вот другой пример. Озеро Аверно в Кампаньи, к северу от Кум, в кратере потухшего вулкана, по сведениям Плиния, имело множество достопримечательностей; здесь был какой-то «оракул мертвых», а поблизости располагались источник, вода которого считалась водой Стикса, и «пещера Сивиллы». «Ктесий передает, что в Индии есть стоячий водоем под названием Силас, в котором ничто не плавает, но все опускается на дно. Согласно Целию, у нас в Аверне тонут даже листья; а согласно Варрону, если на это озеро прилетит и сядет птица, то потонет» (Плиний. XXXI. 18. 21)^{24}. Тему продолжает греческий географ Страбон: «Залив Аверн[14] окружен отвесными скалистыми холмами, возвышающимися со всех сторон, за исключением входа. Правда, теперь эти холмы возделаны тяжким человеческим трудом, а прежде были покрыты дремучим и непроходимым лесом огромных деревьев. Человеческое суеверие превратило залив из-за этих скалистых холмов в обиталище призраков. Местные жители прибавляют еще мифический рассказ о том, что пролетающие через залив птицы падают в воду, погибая от подымающихся испарений, как это бывает в Плутоновых пещерах» (Страбон. V. 4. 5). Плутоновыми пещерами назывались места, из которых поднимались испарения ядовитых газов. Такие места считались входами в подземный мир, что вызвало справедливое сомнение у Лукреция.

Римский офицер и историк Аммиан Марцеллин видел такую расщелину в Ассирии, одной из персидских провинций. «В этой местности имеется трещина в земной поверхности, из которой поднимается смертоносный дух, убивающий тяжким запахом всякое живое существо, какое окажется поблизости. Если бы эта зараза, поднимающаяся из одного глубокого колодца, выходила через более широкое жерло, то, прежде чем подняться кверху, она из-за своей вредности сделала бы необитаемыми соседние земли. Трещина, похожая на эту, находилась в прежние времена, как рассказывают некоторые авторы, близ Гиераполя во Фригии. Исходящий из нее вредоносный дух убивал своим сильным запахом все, что оказывалось поблизости; безвредным же он был только для евнухов, дело физиков — объяснить причину этого особенного явления» (Аммиан Марцеллин. XXII. 6.17–18). Вполне вероятно, что некоторые свойства василиска являются производными от особенностей местностей с ядовитыми испарениями и выжженной землей. В таком случае, фантастическая змея — плод мифологического мышления, вовсе не исключающего логику.

За римским представлением о василиске угадываются образы нескольких реальных змей. Поскольку одними из характерных особенностей василиска являются свист или шипение, то следует привлечь естественнонаучные материалы о шумящей гадюке (Bitis arietans). Средняя длина этой очень толстой змеи — около одного метра, но особенно крупные экземпляры бывают длиной до полутора метров. Шумящая гадюка встречается почти по всей Африке, от Марокко до южной оконечности материка, а кроме того, и на Аравийском полуострове. Она населяет травянистые и кустарниковые саванны, избегая безводных пустынь. Днем она неподвижно лежит, свернувшись среди густой травы или наполовину зарывшись в песок. С наступлением ночи змея становится активной и отправляется на поиски пищи. Но и ночью она двигается медленно и тяжеловесно, периодически останавливаясь и выжидая в засаде. Только в момент столкновения с жертвой шумящая гадюка проявляет неожиданную стремительность, нанося молниеносный удар ядовитыми зубами. Когда змея раздражена, она становится чрезвычайно опасной. Гадюка сильно раздувает туловище и издает очень громкое угрожающее шипение, за что она и получила название «шумящей». В таком возбужденном состоянии змея способна совершать молниеносные и точные выпады почти на всю длину своего тела^{25}.

Классическая для Средних веков характеристика василиска представлена в знаменитом сочинении архиепископа Исидора Севильского, видевшего ключ к познанию тайн мироздания в выяснении происхождения имени того или иного предмета, животного или явления. У Исидора Севильского, опиравшегося на труды античных писателей, речь идет о змее (в его Этимологиях василиск внесен в раздел рептилий). В этой фигуре ничто не предвещает грядущую загадочную метаморфозу василиска, благодаря которой пять столетий спустя он приобретет совершенно новый облик — петуха со змеиным хвостом. Пока что для нас важно другое: в облике змея-божества причудливым образом соединяются натура реальной змеи и мифические свойства инфернального существа, то есть взгляд Медузы Горгоны.

«Греческое имя василиск (basiLiscus) на латынь переводится как царек (reguLus), так как он царь змей. Они скрываются при виде его, ибо он губит их своим запахом, и человека убивает, когда глядит на него. Ни одна птица в полете не минует невредимой его взгляда[15], — как бы далеко она ни была, он пожрет ее огнем своей пасти. Впрочем, василиска побеждает ласка, которую люди запускают в расщелины, где он скрывается. При виде ее он бежит, а она преследует его и убивает. Таким образом, Творец не создал яда, не предусмотрев для него противоядия. Длиной василиск полфунта, испещрен белыми пятнами. Василиски, подобно скорпионам, обитают в безводных местах[16], а когда приходят к водам, то распространяют там водобоязнь и безумие^{26}. Сибиус («шипящий») — другое название василиска. Шипением он убивает до того, как укусит или сожжет» (Исидор Севильский. XII. 4. 6–9).

Если в описании Плиния василиск убивал взглядом и выдыхаемым ядом, а шипением обращал всех в бегство, то у Исидора он губит запахом, взглядом и шипением. Налицо усиление вредоносных свойств. У Исидора суммированы все свойства василиска, появившиеся в разное время в античной средиземноморской культуре. Примечательно здесь другое: если бы не Исидор, со своей серьезной игрой в происхождение имен, то василиск остался бы на страницах античных романов. Впрочем, иронию Плиния не уловил не только Исидор. Неудачная же попытка Плиния обсудить загадку «магического» взгляда привела к тому, что ученый непроизвольно выступил посредником в эстафете, идущей от Болоса, неопифагорейца, одного из родоначальников жанра греческой литературы о чудесах, к латинским отцам Церкви.

Франкский теолог и писатель Храбан Мавр (ок. 780–856) в своей энциклопедии «О Вселенной» дословно повторил описание василиска из сочинения Исидора Севильского, добавив аллегорическое толкование образа: «Василиск означает дьявола, который ядом своих гнусностей открыто убивает беспечных и неосмотрительных» (О Вселенной. Гл. 3: О змеях. CoL. 231). На этом основании А. Е. Махов полагает, что василиск Храбана Мавра служит живой метафорой дьявола. В пояснении к своему переводу исследователь приложил немецкую миниатюру начала XVI в. с изображением петуха со змеиным хвостом, тогда каку Храбана Мавра речь идет о змее. В комментарии исторический образ василиска размывается, поскольку неясно, откуда взялся змее-петух: «В облике василиска смешано несколько реальных животных: на лапах у него шпоры, на голове — петушиный гребень (иногда в виде короны, украшенной драгоценным камнем), сзади змеиный хвост; он имеет также лебединые крылья. Демонологи верили, что василиск рождается из яйца, снесенного петухом и высиженного змеей или жабой»^{27}.

Для словаря средневековой христианской демонологии, задуманного А. Е. Маховым, самой ранней метафорой дьявола мог бы послужить василиск Хильдегарды Бингенской или Гонория Августодунского, полагавших, что на его происхождении лежит печать дьявольского искусства. Это существо было чудовищем по рождению, причем рождение его было противоестественным.

Как возможна магия? Античный философ-идеалист Плотин (205–270) отвечает на этот вопрос в трактате «О трудностях, возникающих при рассмотрении души»: «Посредством симпатии и естественного согласия подобных вещей и противоположности неподобных, благодаря разнообразию многих сил, осуществляющихся в едином живом существе. Ибо множество вещей появляется и заклинается безо всяких колдовских ухищрений: истинная магия есть Любовь и Вражда во Вселенной. Сам мир есть первый колдун и целитель; наблюдая за ним, люди научились использовать взаимодействия его зелий и заклинаний. Ибо, поскольку любовь естественна [для людей и вещей во Вселенной], и те, кто любит, влекутся друг к другу, возникает и [вспомогательная] сила колдовского искусства любви, используемая теми, кто благодаря соприкосновению различных природ [то есть различных людей с различными магическими силами] сводит вместе людей и заключенную в них силу любви. Они связывают одну душу с другой, как если бы связывали растущие порознь растения, и, входя в эти образы сами, они внутренним образом получают эти силы, поскольку пребывают в едином мире и действуют на единый мир. Если же какой-нибудь маг оказался бы вне Вселенной, то не смог бы ничего ни вытащить, ни низвести — ни посредством заманивающих, ни связывающих заклинаний» (Плотин. Эннеады. Трактат IV. 4. 40)^{28}. Итак, истинная магия основана на симпатии и антипатии природных сил, пронизывающих живую Вселенную.

Таков возвышенный взгляд, свойственный философам, мы же обсудим частности. Как следует понимать крайне странное утверждение Элиана: «Своим пением петух пугает льва и убивает василиска; сам же он, в свою очередь, не выносит ни кошек, ни коршунов» (Элиан. О свойствах животных. V. 50). Кажется, дело доходит до комичных положений. «Петуха боится лев. И василиск также, как говорят, страшится этой птицы и при виде его приходит в трепет, а услышав петушиный крик, разрывается на части и умирает. Поэтому путешествующие по Ливии, которая по праву считается кормилицей такого рода тварей, берут с собой петуха и держат его при себе на протяжении всего пути, для того чтобы он избавил их от зла» (Элиан. О свойствах животных. III. 31). Согласно Болосу, то же самое происходило при встрече ласки и василиска — они погибали в силу антипатии.

Уже ко времени римского поэта и философа Тита Лукреция Кара (I в. до н. э.) рассказ о льве и петухе относился к числу общеизвестных, но первоначальный его смысл был давно забыт. Последователь античной школы скептицизма, философ Секст Эмпирик иллюстрирует такими примерами то, к чему живые существа стремятся и чего избегают: «Ехидна цепенеет от прикосновения к ней одной только фиговой ветвью, а летучая мышь — от листа платана. Слон бежит от барана, лев — от петуха, морские коты — от треска мелющихся бобов, а тигр — от звука тимпанов» (Секст Эмпирик. Три книги Пирроновых положений 1.14. 58)^{29}.

Прежде чем перейти к ответу о сути перечисленных явлений, еще один пример. На вопрос, как избавить посевы бобовых от сорной травы, которую называют львиный боб, специалисты по земледельческой магии предлагали несколько решений. Кассиан Басс цитирует сочинение Болоса о симпатиях и антипатиях: «Если ты хочешь, чтобы эта трава вовсе исчезла, возьми пять черепков, нарисуй на них критской или какой-либо другой белой краской Геракла, удушающего льва, и положи эти черепки в углах поля и посередине его. Имеется и другое средство, магическое и испытанное, о котором свидетельствует Демокрит. Пусть девушка, уже в брачной поре, босая и обнаженная, и без единого покрова, распустив волосы и держа в руках петуха, обойдет все место: львиная трава сразу же исчезнет, и бобовые станут лучше — трава эта, так же, как и лев, боится петуха. Иные на основании опыта советуют полить кровью петуха семена, предназначенные для посева, и тогда львиная трава им не повредит» (Геопоники. II. 42. 2–4).

Все эти случаи входили в число примеров почти неисследованной античной теории природных «симпатий» и «антипатий», где симпатия есть «притяжение», а антипатия — «отталкивание». Сторонниками этой теории признавался природный факт существования союза между сходными силами и противостояния сил, между собой не сходных.

Фонд сведений, собранных парадоксографами в книги и предложенных для размышления, опирался на навыки и наблюдения нескольких специализированных групп: а) составителей лекарственных снадобий, использовавших в своих практиках любые субстанции минералогического, растительного[17] и животного происхождения; как пример, рецепты, собранные в популярном сборнике «Медицина Плиния»^{30}; б) знатоков земледельческой магии, ведавших о таких тонких вещах, как «война» растений; в) охотников на диких зверей и морских животных. Отличительной особенностью этой суммы знаний было признание магических причинно-следственных связей, тогда как античная наука исследовала естественные связи. У них был и общий предмет интереса, в частности, зоопсихология. Перевод одного из таких сборников издан; «Рассказы о диковинках» включают 178 сюжетов^{31}. Вот четыре примера из этого сборника, необъяснимых в рамках современной научной картины мира: «У кинхропов во Фракии есть небольшой источник, вода которого на вид чиста и прозрачна и не отличается от простой воды, однако всякое животное, испив ее, немедленно умирает»; «Рассказывают, что в Аргосе есть разновидность саранчи, называемой «скорпионоборцы». Завидев скорпиона, эта саранча сейчас же к нему устремляется, так же поступает и скорпион. Летая кругами над скорпионом, она стрекочет; скорпион, кружась на месте, изготавливается, чтобы ее ужалить, и так, поворачиваясь за саранчой, он постепенно выпускает жало во всю длину. Тогда саранча опускается и перекусывает жало скорпиона. Говорят, съесть такую саранчу — хорошее средство против укуса скорпиона»; «На острове Кеос, как рассказывают, есть вид колючих кустов: если кто-либо случайно уколется о такой шип — умирает»; «На реке Тигр есть, как рассказывают, камень, на варварском наречии называемый «модон», ярко-белого цвета; владеющий им не потерпит никакого ущерба от дикого зверя» (Псевдо-Аристотель. Рассказы о диковинках. 121; 139; 143; 159).

Зоологические сочинения, созданные в рамках теории природных «симпатий» и «антипатий», вызывали у рационалистов яростное неприятие. Благодаря писателю Авлу Геллию, мы узнаем о неподдельном интересе Плиния к книгам «Демокрита» (под этим именем скрывается неопифагореец Болос — главный герой нашего исследования о василиске). Именно Болос «изобрел» василиска, а Плиний лишь процитировал в своей энциклопедии занимательные сведения. Как это выглядело, показывает Авл Геллий на примере сочинения «Демокрита» (то есть Болоса) о хамелеоне.

«О сказочных чудесах, совершенно несправедливо приписываемых Плинием Старшим философу Демокриту...

Плиний Старший в двадцать восьмой книге «Естественной истории» сообщает, что у Демокрита, наиболее прославленного среди философов, есть книга «О силе и природе хамелеона» и что он ее прочел, и далее передает множество вздорных и невыносимых для слуха [вещей], будто бы написанных Демокритом, немногие из которых мы от скуки невольно запомнили: быстрейшая из птиц, ястреб, ползущим по земле хамелеоном, если случайно над ним пролетит, с помощью некоторой силы притягивается и низвергается на землю, и по собственной воле оставляет и предает себя на растерзание другим птицам. За пределами человеческой веры и другое: если голову и шею хамелеона сжигать на дубовых поленьях, то внезапно случается ливень и гром, и то же самое происходит, если печень этого же животного сжигать на вершине кровли. Я усомнился, клянусь Геркулесом, стоит ли приводить также другое, — насколько это достойный смеха вздор, а привел, поистине, только в силу необходимости сказать о том, что мы думаем о коварном обольщении такого рода чудесами, с помощью которого по большей части завлекаются и доводятся до гибели наиболее острые и в особенности испытывающие сильную жажду учения умы. Но возвращаюсь к Плинию. Он говорит, что, если сжечь раскаленным на огне железом левую ногу хамелеона с травой, носящей то же имя — хамелеон, и размягчить и то и другое до состояния мази, скатать наподобие шарика и опустить в деревянный сосуд, то несущего этот сосуд никто не смог бы увидеть, даже если б он открыто находился в толпе. Я полагаю, что имени Демокрита не приличествуют эти чудеса и обманы, описанные Плинием Старшим; каково, например, следующее [сообщение]: по утверждению того же Плиния, в десятой книге, Демокрит писал, будто есть некие птицы определенных пород, и от смешанной крови этих птиц рождается змея, [и] если кто-либо ее съест, то станет понимать язык и разговоры птиц. Но, как кажется, множество такого рода выдумок приписывается имени Демокрита злонамеренными людьми, использующими его славу и авторитет как прибежище» (Авл Геллий. Аттические ночи. X. 12.1–8). Авл Геллий прав: именем Демокрита подписывали сочинения Болоса.

Справедливости ради отмечу, что в восьмой книге Плиния содержится другое описание хамелеона, научное, и оно показывает, что Плиний включил в свою энциклопедию разные известия. «Оленей чуть ли не одна только Африка не родит, но хамелеона она тоже родит, однако в большем множестве — Индия. Вид и величина у него были бы ящерицы, если бы ноги не были прямыми и более длинными. Бока у него соединены с брюшком, как у рыб, и спинной хребет выступает таким же образом. Морда у него (соответственно по его малой величине) очень похожа на свиную, хвост предлинный, утончающийся и свивающийся змеиными кольцами, когти загнутые внутрь, движение довольно медленное, как у черепахи, тело чешуйчатое, как у крокодила, глаза в глубине впадины, с узким промежутком, пребольшие и одного цвета с телом.

Он никогда не закрывает их и смотрит вокруг не движением зрачка, а вращением всего глаза. Высоко приподнимая разинутую всегда пасть, сам он единственный из живых существ не питается ни едой, ни питьем, а только воздухом; оскал у него почти устрашающий, но вообще он безвреден. А природа цвета у него еще удивительнее: он меняет его то и дело и в глазах, и в хвосте, и во всем теле, всегда принимая тот цвет, среди которого оказывается, кроме красного и белого. У мертвого — бледный цвет. Мясо у него — на голове и на челюстях и у стыка хвоста чуть-чуть и больше нигде на всем теле; кровь — в сердце и вокруг глаз только; внутренности — без селезенки. В зимние месяцы он укрывается, как ящерица» (Плиний. VIII. 120–122)^{32}. В этом случае Плиний следует Аристотелю (см.: Аристотель. История животных. II. 41–44).

Итак, характеристики «парадоксального» хамелеона Болоса не совпадают с настоящим хамелеоном Аристотеля; аналогичным образом, василиск Болоса отличается от василиска Никандра Колофонского. У Болоса живые существа состоят в антипатической связи друг с другом. Рискну предположить, что если бы Авл Геллий или Афиней оставили бы критические заметки о василиске-горгонии, то его завораживающая история на этом бы и прервалась, и мне не пришлось бы настаивать на том, что василиску Болоса путь в средневековую культуру открыла случайная выписка Плиния из сочинения магов.

А теперь обратимся к загадке из коллекции античных парадоксографов, которую благодаря авторитету Августина больше тысячи лет использовали богословы, но суть мифологемы, как мне видится, остается неясной по сей день. Речь идет об алмазе (вернее, адаманте, неком мифическом минерале[18]), твердость которого ни с чем несравнима, и лишь кровь козла одолевает его. Краткий анализ сюжета раскроет оборотную сторону двух тем нашего исследования: истинные цели Плиния, цитировавшего сочинения парадоксографов, и путь рождения средневековых «научных» предрассудков.

Греческий писатель Павсаний полагает, что сосуды из стекла, хрусталя и обожженной глины лопаются от смертоносной воды Стикса, а изделия из меди, серебра и золота эта вода разъедает. Приводящее в изумление свойство воды Стикса вызывает у Павсания следующие аналогии: «Божество дает силу вещам самым презренным побороть то, что намного превосходит их качеством. Так, жемчуг растворяется в уксусе, а алмаз (адамант), самый крепкий из камней, плавится в козьей крови» (Павсаний. VIII. 18. 6).

«У нас многие, — пишет Августин, — особенно же ювелиры и резчики драгоценных камней, имеют алмаз, о котором идет молва, что он не поддается ни железу, ни огню, ни чему-либо другому, за исключением козлиной крови. Но для тех, которые знают и имеют его, разве он в такой же степени диво, как для тех, перед которыми это его свойство показывается в первый раз?» (Августин. О граде Божием. XXI. 4). У Исидора Севильского внимание переносится на козла: «Козел (hircus) — животное похотливое и бодливое, вечно стремящееся к соитию. Глаза его, вследствие похоти, смотрят в разные стороны, потому и имя такое получил, ведь, согласно Светонию, hirqui называются уголки глаз. Природа козла так горяча, что только его кровь растворяет алмаз, не поддающийся действию огня или железа» (Исидор Севильский. XII. 1.14). В XIII в. слухи о загадочном свойстве алмаза отверг Роджер Бэкон, наблюдая, как мастера раскалывают этот кристалл. Таков конец этой загадки, а где искать ее начало? Свойство алмаза противостоять огню и железу и терять твердость в крови козла, задано теорией симпатий и антипатий, о чем свидетельствуют следующие строки Плиния:

«Наибольшую цену в человеческих вещах, и не только среди драгоценных камней, имеет алмаз, известный долгое время лишь царям, да и среди них весьма немногим. <...> Положенные на наковальню, они так отражают удар, что железо повсюду разрывается, и даже сами наковальни раскалываются. Конечно, твердость алмаза неописуема, и вместе с тем его природа — побеждающая огонь и никогда не накаляющаяся. Отсюда эта неукротимая сила и получила название в греческом толковании. <...> И то, чему во всех этих книгах мы пытались учить о взаимном отвращении и согласии вещей, которые греки называли антипатией и симпатией, иначе яснее нельзя сказать. Ибо та неодолимая сила из двух самых неукротимых материй природы, железа и огня, пренебрегающая всем, разрушается козлиной кровью, но не иначе, как увлажненная свежей и теплой, и от многих ударов, в то же время сокрушая крепкие наковальни и железные молоты. Чьим талантам найдено это? Каким случаем обнаружено? Или как догадались испытать дело величайшей тайны и к тому же на примере отвратительнейшего из животных? Несомненно, все открытие этого свойства — дело божества. И не нужно искать в какой-либо области разумности природы, но нужно искать ее волю. И когда удается благополучно разбить алмаз, он разбивается на такие мелкие осколки, что различить их можно с трудом» (Плиний. XXXVII. 15).

У Августина и Исидора Севильского свойства алмаза выглядят как загадочное природное явление, тогда как первоначально говорилось об адаманте (четвертая разновидность алмазов по Солину), чья природа силами притяжения и отталкивания сохраняет его от воздействия железа и огня и разрушается от козлиной крови. Та же самая сила антипатии рвет на части василиска от крика петуха или присутствия ласки. Это явления из реальности античных парадоксографов. Когда же их воспринимают буквально, они становятся нелепостями или суевериями. В таких случаях, как заметил бы Клайв Льюис, смешными выглядят не Средние века, а мы сами.

Античные представления сохраняли свою силу в профессиональной среде ювелиров. В манускрипте, написанном в конце X или в первой половине XI в. вестфальским монахом Теофилом, среди различных практических советов упоминается способ нанесения рисунка на кристалл. Звучат две темы, важные для средневекового сознания: происхождение прозрачных кристаллов из воды и «смягчение» твердости камня в теплой крови козла. «Кристалл образуется из воды, превратившейся в лед, — лед по прошествии многих лет затвердевает в камень. <...> Если ты хочешь разрезать кристалл, то возьми козла двух или трех лет, свяжи ему ноги, разрежь его между грудью и животом, на месте сердца, и вложи туда кристалл так, чтобы он лежал в крови до тех пор, пока не согреется. Тотчас вынь его и режь, как ты хочешь, пока он теплый; если он начал остывать и твердеть, то положи его опять в кровь козла; нагрев, снова вынь и режь, и так делай, пока не выполнишь резьбу» (Теофил. Записка о разных искусствах. III. 94).

Согласно теории, которую излагает сирийский ученый Ишох (XIII в.), металлы и камни продолжали рождаться долгое время спустя после Творения. Такой взгляд предполагает классификацию, учитывающую случайность, игру природных сил, автономное от божественной воли рождение и существование материальных тел.

«Природа приводит в движение стихии, и возникает некое дивное смешение, и различные полезные свойства распределяются по воле случая.

И она дарует золоту красоту и вес, притягивая их из благородной влаги воды и теплоты огня, просветляя и вываривая в недрах земли серу и ртуть. А там, где влаги больше и жар Солнца не может сварить их, они остаются сырыми, и образуется серебро, т. е. сырое золото. А где имеется еще больше теплоты и серы и ртути и осадка и отстоя, там образуется медь, то есть отстой серебра. <...> Из смешения веществ и избыточной сухости и прохлады, из черной земли и осадочной ртути возникает камень шамир[19], на котором крошат медь, и он не повреждается, а козлиная кровь растворяет его. Ртуть и сера, повстречавшись со смертоносной влагой земли, образуют алмаз»^{33}. Интересно, что Ишох различает алмаз и шамир (адамант). Мнение же о том, что алмаз растворяется в крови, недоразумение.

Завершает тему ученый францисканец Роджер Бэкон: «Тот, кто желает насладиться истинами вещей без доказательства, должен быть открыт опыту; и это очевидно из примеров. Ибо многое пишут авторы и многого придерживается толпа в силу аргументов, не основанных на опыте, что на деле оказывается всецело ложным. В самом деле, широко распространено мнение, согласно которому алмаз может быть расколот только с помощью крови козла, и данным суждением злоупотребляют как философы, так и богословы. Но нет достоверного подтверждения, что он может быть расколот таким образом, хотя это и пытались проверить. И алмаз может быть легко расколот и без этой крови: я видел это собственными глазами, и это необходимо, поскольку драгоценные камни могут обрабатываться только алмазными осколками» (Роджер Бэкон. Большое сочинение. VI. I)^{34}.

У парадоксографов существовало представление о взаимной связи различных предметов и живых существ в окружающем мире. Их теория интересовалась такого рода явлениями: беснующийся слон, увидев барана, успокаивается, а услышав голос поросенка, начинает дрожать; дикий бык утихает, если его привязать к смоковнице; у пятнистой ящерицы «антипатия» к скорпиону; гадюка замирает, если до нее дотронуться дубовой палочкой; лев, наступив на листья каменного дуба, цепенеет; лошадь, которую укусил волк, становится быстроногой; у мышей зимой в самые короткие дни увеличиваются печенки; устрицы и вообще все моллюски увеличиваются и уменьшаются в размерах вместе с луной[20]. «Есть наблюдение следящих за градом, что град можно отвратить кровью крота или женскими повязками; плоды дикой смоковницы, привязанной к садовой, предохраняют ее плоды от опадения и доводят их до зрелости; пойманные лани проливают соленую слезу, а вепри сладкую» (Плутарх. Застольные беседы. VII. 2). По признанию Плутарха, «для всех этих явлений, легко подтверждаемых опытом, найти причину трудно, если не вовсе невозможно» (Плутарх. Застольные беседы. II. 7.1). С позиции авторов сочинений о чудесах, причинно-следственные связи рассматриваемых ими явлений носят магический характер.

Для нас же это означает, что искать какое-либо объяснение этим случаям и не стоит. Никакой мифологии за этими явлениями не скрывается, они существуют сами по себе, в качестве коллекции занимательных вещей.

Тимофей из Газы приводит несколько подобных примеров: «Волк дружит с попугаем, так же как газель с куропаткой, как олень с птицей турач, как лошадь с дрофой, как козы с рыбой саргус, когда купаются. <...> Волк боится скилла (морского лука) так же, как лев [боится] листьев каменного дуба, а барс [боится] кустов кизила» (Тимофей из Газы. О животных. 7, 10; 13). Афиней приводит занимательные сведения о дрофе из сочинения Александра Миндского: «Говорят, что она жует жвачку и любит лошадей: и если завернуться в лошадиную шкуру, то можно поймать их сколько угодно, ибо они будут подходить без боязни» (Афиней. Пир мудрецов. X. 44). «Если лев положит лапу на листья каменного дуба, то онемеет. [То же самое случится] и с волком, даже если он только приблизится к листьям морского лука. Причина, по которой лисицы бросают эти листья в логова волков, объяснима: их враждебность обусловлена намерениями волков против них» (Элиан. О свойствах животных. I. 36). Такое поведение лисицы — вымысел Элиана. В первоначальном варианте этого метазоологического сюжета, лисица с помощью морского лука защищала от волка свое жилище. К тому же морской лук вызывал у волка не онемение, а удушающий эффект. «У волка, если он прикоснется к морскому луку, начинаются спазмы. Поэтому лисицы около своих нор и накладывают морской лук из-за волков» (Геопоники. XV. 1. 7).

Кассиан Басс, автор земледельческого трактата «Геопоники», так объясняет, зачем он сделал выписки из разных книг о природных «симпатиях» и «антипатиях»: «Я счел необходимым собрать в моем сочинении самые странные примеры этого явления. Ибо я стремлюсь, чтобы из моих трудов могли выбрать полезное не только любители земледелия, но и к тому, чтобы моим произведением доставить удовольствие и любителям знаний. <...> Памфил же в книге о явлениях природы говорит, что у лошадей, ступавших по волчьему следу, цепенеют ноги. У волка, если он прикоснется к морскому луку, начинаются спазмы. Поэтому лисицы около своих нор и накладывают морской лук из-за волков. <...> Лев, наступив на листья каменного дуба, цепенеет. Боится он и петуха и петушиного пения. Увидев петуха, он обращается в бегство. <...> Рак, если поднести к нему растение полипод [один из видов папоротника], сбрасывает клешни. Летучие мыши при окуривании плющом погибают. Коршуны погибают от запаха мирры[21]. Змея издохнет, если засыпать ее дубовыми листьями. Змея не двигается с места, если бросить на нее крыло ибиса. Ехидна, однажды раненная тростником, цепенеет. От многочисленных же уколов она набирается сил. Если поднесешь к ехидне ветку букового дерева, то она испугается. Черепаха, наевшись змеиного мяса, болеет, и выздоравливает, съев потом ориган. Аисты сажают птенцов в платановые листья из боязни летучих мышей» (Геопоники. XV. 1. 14–18). «У пятнистой ящерицы «антипатия» к скорпиону. И вот, если эту ящерицу залить оливковым маслом, оставить ее в нем, и потом этим маслом смазать ужаленного, то боль пройдет» (Геопоники. XIII. 9. 7). «Марико Смирнский, который написал о добродетелях простоты, сообщает, что морские сколопендры разрываются от плевка; то же самое происходит с жабами и прочими лягушачьими; Офилий — что змеи, если им плюнуть в открытую пасть; Сальпе — что можно избавиться от онемения любой части тела, если плюнуть за пазуху или помазать слюной верхнее веко...» (Плиний. XXVIII. 7. 38; пер. Г. Μ. Севера). Один из таких случаев Плутарх все же объясняет: «Говорят, что самый свирепый бык, если привязать его к смоковнице, укрощается, дает себя погладить, и вообще его свирепость как бы увядает. Основная причина тут — редкость испускаемого смоковницей испарения» (Плутарх. Застольные беседы. VI. 10.1). Плутарху оставалось лишь пояснить, кто должен привязать свирепого быка к смоковнице.

В эзотерическом романе «Левкиппа и Клитофонт» Ахилла Татия короткие рассказы о том, что лев боится петуха, а слон — комара, окончательно утратили первоначальный смысл (Ахилл Татий. II. 21)^{35}. Столь же бессодержательно и толкование в «Книге иероглифов»: «Как обозначают человека алчного и никчемного. Когда хотят обозначить человека алчного и никчемного, то рисуют крокодила, у которого на голове крыло ибиса, ибо если прикоснуться к нему крылом ибиса, то он замирает бездвижно» (Гор-Аполлон. Книга иероглифов. II. 81).

Сведения о василиске, которого разрывает на части от встречи с петухом и лаской, — это примеры природной антипатии из книг о невероятных явлениях.

В этом параграфе речь пойдет о странностях, «ошибках», недоразумениях, возникающих при толковании символов одной культуры на языке другой культуры; в частности, о том, как воспринимали древнеегипетские символы греки и римляне. Коснемся мы и преднамеренных искажений, неоправданных ничем, кроме убежденности в сверхценности собственной веры. Толкования египетских символов раннехристианскими писателями направлены на полное разрушение мифологического кода. Покажу это на примере саламандры.

Сначала познакомимся с фондом традиционных известий. Считалось, что саламандра обладает особой охлаждающей силой и потому побеждает огонь. «Некоторым животным по их прочному составу возможно не сгорать в огне, это с очевидностью показывает саламандра: она, как утверждают, проходя по огню, гасит его» (Аристотель. История животных. V. 106). В «Книге иероглифов» говорится: «Как изображают человека, [не]сгорающего в огне. Когда хотят изобразить человека, не сгорающего в огне, то рисуют саламандру, поскольку она гасит любое пламя» (Гор-Аполлон. Книга иероглифов. II. 62). «Саламандра похожа на ящерицу; проходя сквозь огонь, она охлаждает и гасит его» (Тимофей из Газы. О животных. 53а. 2). За этим фантастическим представлением стоит свойство реальной ящерицы (Salamandra salamandra) выпускать в случае опасности кожные выделения. В схолиях к «Противоядиям» Никандра Колофонского (II в. до н. э.) поясняется, что если эта ящерица попадет в огонь, например, в печь, то из пор на ее коже капает пот и гасит огонь (Никандр. Противоядия. 818). Диковинная саламандра дала повод Плинию для иронии над рассказами магов: «Если бы имело основание то, что ложно утверждают маги, т. е., что некоторые части тела саламандры представляют прекрасное средство против пожара, так как это единственное животное, которое гасит огонь, то Рим давно бы произвел подобный опыт» (Плиний. XXIX. 76). Итак, саламандра побеждает стихию огня. Иными словами, там, где саламандра, там нет места огню. В богословских сочинениях все выглядит иначе.

У Августина (354–430) происходит любопытное смещение темы: саламандра из существа, которое тушит огненную печь, превращается в существо, вечно живущее в пламени. К чему понадобилось искажение сюжета? Чтобы подтвердить вечное пребывание грешников в адском пламени. В двадцать первой книге «О граде Божием» есть глава под названием «Могут ли тела гореть вечно в огне», и начинается она так: «На что же мне указать, чтобы неверующие могли убедиться, что одушевленные и живые человеческие тела не только могут не разрушаться смертью, но и выдерживать мучения вечного огня? Они ведь не хотят, чтобы мы в этом случае ссылались на могущество Всемогущего, а требуют, чтобы убеждали их каким-нибудь примером. Мы им ответим, что есть животные, которые, как смертные, подвержены разрушению, и, однако же, живут в обыкновенном огне» (Августин. О граде Божием. XXI. 2. 4). Таким животным, по мнению Августина, была саламандра, о которой пишут многочисленные «языческие» авторы. На самом деле пишут они строго обратное: своим естеством саламандра гасит огонь любой силы. Августин вводит читателей в заблуждение. Архиепископ Исидор Севильский, знавший обе версии, нашел сомнительный компромисс: «Саламандра так названа, потому что противостоит огню. <...> Она сопротивляется пламени, одна из всех животных лишает огонь силы. Поэтому она без страдания и вреда остается живой посреди огня и не только не сгорает, но и гасит пламя» (Исидор Севильский. XII. 4. 36). Получается, что саламандра способна менять природу огня?

К примеру с саламандрой мы вернемся чуть ниже, когда потребуется объяснить утверждение теолога Иоанна Кассиана, современника Августина, о том, что из яиц ибиса рождаются василиски. Египтяне считали ибиса священной птицей Тота, бога мудрости^{36}. У Иоанна Кассиана простая цель: понижая образ ибиса, якобы порождающего богопротивных чудовищ, бросить уничижительную тень на египетского бога Тота, изобретателя письменности, а заодно и на содержание свитков Александрийской библиотеки. В христианской картине мира не было места священному ибису египтян. Согласно историку Зосиму, в это же время (383 г.) вышел запрет императора Феодосия на поклонение египетским богам; храмы были закрыты, а жертвоприношения прекращены (Засим. Новая история. IV. 39)^{37}.

Прежде чем перейти к доказательству этой гипотезы, еще один пример толкования египетской религиозной мифологии. Плутарх, разъясняя символику изображений на египетских систрах, где обычно представлены лицо Хатхор и голова кошачьей богини Бастет, пишет: «Под котом подразумевается луна из-за пестроты, ночных блужданий и плодовитости зверя. Говорят, что он рождает одного детеныша, потом двух, трех, четырех и пятерых; и так он прибавляет по одному до семи, причем всегда рождает двадцать восемь, а таково число лунных суток. Впрочем, это, пожалуй, слишком фантастично. И, кажется, что зрачки в глазах кота наполняются и расширяются в полнолуние, а при убыли светила — утончаются и слепнут. Человеческие же черты кота символизируют осмысление и разумное начало в чередованиях луны» (Плутарх. Об Исиде и Осирисе. 63). Объясняя причины почитания животных египтянами, Плутарх указывает на иносказательность образов. В частности, он пишет, что египтяне «чтили также аспида, ласку и скарабея, так как усматривали в них некое слабое подобие божественного могущества, как в каплях — отражение солнца. До сих пор многие думают и рассказывают, что ласка зачинает через ухо, а рождает — через рот, и что это — подобие рождения слова[22]; также говорят, что скарабеи не имеют самок, и что все самцы испускают семя в вещество, сбитое в шарики, которые они катят, толкая их назад, так же, как солнце по видимости вращает в обратном направлении небо, направляясь само с запада на восток» (Плутарх. Об Исиде и Осирисе. 74).

Греческая рациональность в этом случае решительно расходится с египетской мифологией. Вспоминается ироничное замечание французского ученого XVIII в. Шарля де Бросса о Плутархе, размышляющем о символике египетских божеств: «Такой превосходный ум в таких напыщенных выражениях высказывает суждения, столь малопоследовательные, столь далекие от здравого смысла. Несказанно дивишься, слыша, как он изрекает: ласка, мол, которая зачинает через ухо, а рождает через рот, — это символ речи, происходящей именно таким образом; слепого крота чтут, потому что первозданная темнота предшествовала свету» — и т. д.^{38} Здравый смысл здесь ни при чем, Плутарх излагает древнеегипетскую метафизику.

Мы отметили трудности ментального характера, связанные с греческими толкованиями египетской символики. Теперь обратимся к «ошибкам», неизбежно связанным с такими толкованиями; собственно, любая попытка понять знаки, не зная чужого языка и особенностей мышления, приводит к «ошибкам», порождающим новую, пограничную, культуру.

В «Книге иероглифов» Гор-Аполлона василиск упоминается в совершенно неожиданном контексте: речь идет о древнеегипетском иероглифе, обозначающем понятие вечности. Василиск предстает бессмертной змеей, обладающей сверхъестественным свойством убивать жертву шипением или свистом. О взгляде не говорится ни слова. Василиск приближен курею, поскольку имел царскую корону.

«Как изображают вечность. Изображая вечность, рисуют Солнце и Луну, поскольку они являются вечными элементами. Когда же хотят иным образом изобразить вечность, то рисуют змею, прячущую хвост под своим телом, которую египтяне называют урей, что по-гречески именуется василиском. Змею делают из золота и вокруг нее располагают богов. Вечность же, как говорят египтяне, изображается также этим животным, поскольку из трех имеющихся видов этих змей только эта является бессмертной, остальные же обретают смерть. К тому же она своим шипением убивает любое другое животное, не кусая его. Поэтому она, вероятно, управляет жизнью и смертью, вследствие чего ее [изображением] украшают головы богов» (Гор-Аполлон. Книга иероглифов. 1.1).

Разумеется, автор «Книги иероглифов» ошибся, поскольку фараоны в качестве диадемы носили изображение египетской кобры, или гаи (Naja haja), известной также под именем настоящего аспида. Элиану известно, что бессмертной змеей египтяне считали кобру. «Утверждают, что аспид термутис, которому это имя дали египтяне, является священным, его почитают жители этой страны и увенчивают им статую Исиды, как царским венцом. Говорят, что он рожден не для причинения вреда и на погибель людям, и, конечно, они вводят в обман, когда утверждают, что аспид щадит честных людей, а злодеев умерщвляет. Если бы так и происходило, то Дика (Правосудие) предпочла бы этого проницательного аспида, наказывающего от её имени. Другие же добавляют, что Исида насылает его на худших преступников. Египтяне утверждают, что из аспидов только он единственный бессмертен, и перечисляют шестнадцать их родов и разновидностей. В храмах, как говорят, египтяне устраивают в каждом углу логова и норы наподобие священной ограды, затем поселяют туда термутисов, ставя перед ними на расстоянии телячий тук в качестве пищи» (Элиан. О свойствах животных. X. 31).

Элиану известно и другое толкование изображения священной змеи. «Нигде не упоминается о тех, кто, будучи укушен аспидом, избежал бы гибели. Именно поэтому, как я слышал, египетские цари носят на коронах вышитых аспидов, намекая через изображение этого существа на непобедимость своей власти. Бывают аспиды длиной и в пять локтей; большинство из них черного или пепельного цвета, но ты можешь увидеть и огненного аспида. Укушенные аспидом живут не дольше четырёх часов, и как говорят, мучаясь от удушья, судорог и рвоты. Я слышал, что ихневмон истребляет яйца аспида, словно устраняет будущих противников своих детей» (Элиан. О свойствах животных. VI. 38).

Изображения египетских священных змей-уреев, свернутых в круг, о которых пишет Гор-Аполлон, по сути есть гностическое толкование. В египетской эсхатологии прабожество Атум в конце мира должно вернуться в виде злой змеи Урей в хаос, из которого оно некогда возникло. Змея, символизирующая вечность, названа в греческом толковании иероглифа василиском по той причине, что по своему происхождению он был божеством.

Известен греческий магический папирус из Египта с заклинанием призываемого бога, где фигурирует свист змеи. Речь идет о египетском аспиде, но в магическом контексте это мог быть и василиск. Предписано провести тайные воскурения из семи благовоний; растереть и высушить семь цветов; сделать из муки трех животных. «А вместо щелкания языком и свиста нарисуй в одной части нитры крокодила с лицом ястреба и над ним — девятиформное [существо]: ведь крокодил с лицом ястреба в четырех направлениях восхваляет бога щелканием языком; поскольку, сделав вдох, он щелкает языком из бездны, а тот, который имеет девять форм, отвечает ему. Поэтому вместо щелкания языком нарисуй крокодила с лицом ястреба. Итак, первый знак имени — щелкание языком. Второй — свист; а вместо свиста [нарисуй] змея, терзающего [свой] хвост, так что их — два: щелкание языком и свист, крокодил с лицом ястреба и девятиформное [существо], стоящее сверху, и вокруг них — змей и девять гласных»^{39}.

В греко-римском Египте происходит профанизация священных тайн, связанных с заупокойным культом. Считается, что египетские жрецы, создавая погребальные папирусы, содержавшие «слово Бога», за загадочной игрой слов стремились скрыть то, что не должно было стать известно непосвященному в тайны мира богов. Одновременно с усложнением языка религиозных текстов из-за стремления сокрыть истину и объяснить значение древних символов, смысл которых был утрачен, возникает устойчивое предание о таинствах Египта, о всемогуществе египетских магов и о просвещенности иерограмматов относительно всех тайн бытия. Во многом именно на этой почве в III в. н. э. возникает герметизм. Эти знания, будучи переработаны в соответствии с чаяниями философов и посвящаемых — стать сопричастными великих и древних тайн, зачастую были искаженным, превратно понятым или ложно истолкованным традиционным сакральным знанием, не лишенным, однако, крупицы истины^{40}.

Перейдем к фигуре ибиса. Начнем с примера природной антипатии из книги Болоса: «Демокрит же говорит, что змея не тронется с места, если бросить на нее крыло ибиса, и подохнет, если забросать ее дубовыми листьями или натощак плюнуть ей в пасть» (Геопоники. XIII. 8. 5). То же самое известно Элиану: «А египтяне передают, что все змеи боятся перьев ибиса» (Элиан. О свойствах животных. I. 38). Согласно теории магов, природная сила «отталкивает» ибиса от змей. Утверждение же теолога Иоанна Кассиана о том, что из яиц ибисов рождаются василиски, является зеркальным перевертыванием рассказов магов. Такую же манипуляцию проделал Августин с саламандрой. Сконструированные ими новые сюжеты легко поддаются аллегорическому толкованию.

Что говорят об ибисе и змеях другие авторы? Римский историки офицер Аммиан Марцеллин описывает природный мир Египта по личным наблюдениям. Его внимание привлекли своими повадками крокодилы и гиппопотамы. О птицах и змеях же он сообщает то, что прочитал у предшественников. «Среди египетских птиц, разнообразные породы которых нельзя даже сосчитать, священной считается милая птица ибис. Она полезна тем, что носит птенцам своим в гнездо змеиные яйца и содействует, таким образом, уменьшению количества этих смертоносных гадин. Та же птица выступает против стай крылатых змей, которые напитываются ядом из болот Аравии. Прежде чем те успеют выйти из своих пределов, ибисы дают им битву на воздухе и пожирают их[23]. Об ибисе рассказывают, что он кладет яйца через клюв. И в самом Египте водится чрезвычайно много змей и притом страшно ядовитых: василиск, амфисбена, скитала, аконтия, дипсада, ехидна и много других. Всех их превосходит размерами и красотой аспид, который никогда сам не покидает вод Нила» (Аммиан Марцеллин. XXII. 15. 25–27). Обратим внимание на одну из «ошибок» при восприятии чужой культуры: рассказывают, что ибис кладет яйца через клюв.

Широкий взгляд на эту тему представлен у Элиана, который описывает ибиса со слов египетских жрецов. Здесь видим множество странных уподоблений. По мнению египтолога Б. А. Тураева, заметки Элиана сохраняют отголосок глубокой древности, ибо для египтян ибис и Тот были синонимами^{41}. «Из египетских рассказов я узнал об одной особенности ибиса. Когда он прячет шею и голову в перья на груди, он уподобляется по форме сердцу. Что он враждебен животным, гибельным для людей и плодов, я уже сказал выше. Эти птицы спариваются ртами и рождают детенышей этим же способом[24]. Египтяне говорят, хотя, например, меня не легко убедить, тем не менее они говорят, что те, кто занимается бальзамированием животных и весьма искусны в этом ремесле, признают, что кишки ибиса длиной в девяносто шесть локтей. К тому же я слышал, что шаг его при ходьбе достигает локтя. При затмении луны он закрывает глаза до тех пор, пока богиня снова не засияет. Ибис — любимец Гермеса, отца словес, так как по виду подобен природе слова: черные перья можно сравнить со словом умалчиваемым и обращенным внутрь, а белые — с произнесенным и слышимым, слугой и вестником, так сказать, внутреннего слова. Что эта птица долгожитель, я сказал, а вот Апион[25]говорит, что ибис бессмертен, и приводит в свидетели жрецов Гермополя, доказывавших ему это. Но даже ему кажется, что это далеко от истины, да и мне самому, пожалуй, ясно, что это совершенная ложь. Ибис по своей природе горяч, будучи на деле прожорливым и поедающим всякую гадость, если и вправду ест змей и скорпионов. Но одно он без труда переваривает, а другое легко выделяете экскрементами. Весьма редко можно увидеть больного ибиса. Ибис повсюду сует свой клюв и не обращает внимания на грязь, ступая по ней, чтобы и там что-либо подстеречь. Перед сном умывает и вычищает себя. Гнезда вьет на финиковых пальмах, избегая кошек, ибо этому животному не легко цепляться и взбираться по пальме, поскольку мешают выступы на стволе, и кошки падают с него» (Элиан. О свойствах животных. X. 29).

Ни одному из греческих и римских авторов, будь то писатель, историк, географ или знаток мифов, не пришло на ум утверждать то, что звучит из уст адептов христианства. Богослов Иоанн Кассиан (360–435) в полемическом трактате «О воплощении Господа, против Нестория» заявил, что в природе наблюдаются рождения, которые противоречат законам природы. И в качестве примера ссылается на рождение василиска: «ex ouïs uolucrum, quas in Aegypto hibes uocant, basiliscos serpentes gigni indubitable est» «несомненно, что змеи василиски рождаются из яиц птиц, именуемых в Египте ибисами» (De incarnation Domine contra Nestorium. VII, 5).

Зоолог и путешественник А. Э. Брем (1829–1884) и другие натуралисты, включая и советских зоологов, обсуждали эту тему в естественнонаучном ключе. Полагаю, что было бы ошибкой воспринимать слова Иоанна Кассиана буквально. Ибис, рождающий василисков, — парадокс, преднамеренное искажение египетского мифологического кода. Это искажение имело опору в текстах. Все греки, писавшие о египетской религии, придавали ей греческие черты. Согласно Диодору, египетские боги — это обожествленные древние цари. Плутарх видит в богах Египта демонов. Артемидор излагает общее мнение: «Перед зверями и всякими ядовитыми животными благоговеют только египтяне, которые чтут их как образы животных, но, конечно, не все чтут одних и тех же» (Артемидор Грамматик. Толкование снов. I. 8). Остается полшага, чтобы разглядеть василиска в иероглифических фигурах.

Египетский бог Тот не был связан с культом змей. Греки, напротив, видели эту связь. В финикийской мифологии можно усмотреть начала этих представлений. Речь идет о фрагментах сочинения библского ритора Филона (II в.) «О финикийцах», сохранившихся в труде Евсевия Кесарийского «Приготовление к Евангелию». Христианин Евсевий, перед тем как дать цитату из труда Филона, высмеивает языческие культы: «[Обратите внимание, что он же (Филон) еще рассказывает, переведя из книг Санхунйатона, о финикийских буквах, относительно пресмыкающихся и пускающих яд животных. Эти звери не только не приносят людям никакой пользы, но уничтожают и губят всех, в кого им удалось влить свой неисцелимый и ужасный яд].

Природу дракона и змей обоготворил сам Таавт, а после него уже финикийцы и египтяне. По его учению, это животное более всех прочих пресмыкающихся обладает духом; оно отличается своею огненною природою, а также, благодаря своему духу, непревосходимою быстротою: у него нет ни ног, ни рук, ни чего-нибудь другого из конечностей, чем при движениях пользуются все прочие животные. Оно принимает разнообразные виды и формы, а во время пути движется спиралеобразно, с какой угодно скоростью. Оно весьма долговечно, и по природе своей, сбросив старость, не только молодеет, но и получает приращение по величине, и, дойдя до определенного размера, оно наконец уничтожается в самом себе[26]. Так это внёс в священные книги сам Таавт. Вот почему этот род животных привлекается к священнодействиям и мистериям. О нем мы достаточно говорили в своих записях, озаглавленных «Енотии». Там же было доказано, что оно вечно и снова разрешается в себе, как это было сказано и раньше. Это животное не умирает обыкновенною смертью, если только не будет поражено какою-нибудь силою. Финикийцы называют его Добрым Божеством. Подобным образом и египтяне дали ему имя Книф. Они придали ему голову ястреба, вследствие энергии этой птицы. И Эней, названный ими величайшим толкователем таинств и иерограмматом (его перевел на греческий язык Арей Гераклеополит), иносказательно говорит дословно так об этом: «Первое, самое божественное — змей, имеющий вид ястреба, весьма красивый. Всякий раз, как он открывал глаза, он наполнял все в своей первозданной стране светом, и [наоборот] наступал мрак, лишь только он их закрывал». Эней намекнул также, что это существо огненное, в силу того, что о нем говорят, будто оно «озарило». А «озарять» — свойство света. У финикийцев и Ферекид позаимствовал эту тему и изложил свое учение о боге, называемом им Офионом, и об Фионидах, о которых мы скажем в другой раз. Впрочем, и египтяне изображают мир на основании того же представления. Они чертят замкнутый воздухообразный и огневидный круг с растянутым посредине в образе ястреба змеем — Добрым Божеством, имеющим силу соединять. Весь рисунок напоминает нашу Θ: кругом они обозначают вселенную, а соединяющим его посредине змеем — Благое Божество. <...> Первые стихии в форме змей они освятили в выстроенных ими храмах, и в честь их они справляли праздники, совершали жертвоприношения и оргии, так как считали их величайшими богами и управителями вселенной»^{42}.

По словам Плутарха, египтяне почитают ибиса по той причине, что видят в этой птице подобие и намек на богов, чье обличие им неведомо. Плутарх был посвящен в египетские мистерии, поэтому, в отличие от Элиана, он расшифровывает символы. «Почитание же ибиса основано на том, что, вылупившись из яйца, он весит две драхмы (8 гр.), то есть столько же, сколько весит сердце новорожденного ребенка; а расстояния между оконечностями его ног и клюва образуют равносторонний треугольник. Но можно ли попрекать египтян таким неразумием, когда и о пифагорейцах известно, что они почитают белого петуха[27], а из морских животных воздерживаются от краснобородки и медузы» (Плутарх. Застольные беседы. IV. 5. 2). Ибис же, рождающий василисков, не поддается толкованию на материалах египетской мифологии.

Античный интерес к натуральной и мистической истории птиц, с его богатством наблюдений и правом на сомнение, прерывается христианским «Физиологом», где птицы есть предмет религиозных запретов и толкований. В «Физиологе» говорится, что ибис хуже всех. Было бы ошибкой полагать, что христианского интерпретатора занимает натура ибиса или символические значения священной птицы Тота — бога мудрости, счёта и письма. Те из посвящаемых христиан, кто не решается на «мысленное плавание», рискуют уподобиться нечистому ибису — полагает автор «Физиолога». Сюжет об ибисе построен на отрицании египетской мудрости и греческой любознательности. Скорей всего, для автора «Физиолога» обе ипостаси ибиса (естественная и религиозная) не были секретом. Из суммы всевозможных сведений им выбрана единственная и, в общем-то, не главная особенность птицы, а именно, ее неумение плавать, и на этой основе создана эзотерическая загадка. Отталкиваясь от образа нечистого ибиса, интерпретатор переходит к эпизодам священной истории христиан. Нынешние исследователи «Физиолога» не могут дать ответ на вопрос, почему же ибис хуже всех. Согласно одному из толкований, ибис — это образ грешника, который не возносит молитву вверх^{43}. Решительный разрыв христианства с античной наукой и ее тенью, парадоксографией, интересовавшейся необычными явлениями, не преодолен по сей день, и, видимо, не может быть преодолен, если рассматривать их как соперничающие и взаимоисключающие культурные системы. На мой взгляд, в «Физиологе» нечистый ибис уподобляется сомневающемуся христианину, который не решается постичь глубину Бога. Вот почему ибис хуже всех. Ибис, неспособный плавать и потому боящийся глубины, есть знак, предупреждающий неофита об ответственности за выбор пути, единственно истинным из которых является «мысленное плавание» через море страстей. Священная птица древних египтян в «Физиологе» выступает в роли отрицательного указателя.

Христианскими интерпретаторами символическая фигура ибиса дважды зеркально перевернута. Утверждение Иоанна Кассиана о том, что василиски рождаются из яиц птиц, именуемых в Египте ибисами, бросает уничижительную тень на Тота, бога письмен.

Параллельно с традицией, основанной на наблюдениях, развивалась, отталкиваясь от нее, иная традиция, порождающая виртуальных животных. Таков катоблеп, обитающий в Эфиопии. У греческих писателей это свирепый бык, чье зловонное дыхание заставляет жертву биться в судорогах. У латинских авторов бык перешел в категорию горгоний. Катоблеп утратил рога и превратился в маленького зверя с губительным взором. Мифические животные этого класса обладают взглядом Горгоны, превращающей живое в камень. Типологически такое же раздвоение произошло и с василиском, когда змея превратилась в горгонию. Единственное, но существенное отличие в том, что катоблеп утратил одно свойство и приобрел другое, а василиск суммировал смертоносные характеристики своих двойников.

Название катоблеп буквально означает «смотрящий вниз» и относится к фантастическому быку. Это имя, скорей всего, связано с рогами животного, направленными вперед. По мнению французского естествоиспытателя XVIII в. Жоржа де Кювье, африканская антилопа гну, которую сегодня называют Catoblepas gnu, послужила прообразом средневекового катоблепа^{44}. Столь же прямолинейно поступил Ж. Кювье, когда принял золотого фазана за феникса, священную птицу египтян. Такой подход, на манер Эвгемера, довольно часто встречается у рационалистов на поприще объяснения чудес.

Антилопы гну обитают на открытых равнинах африканских саванн и обычно собираются в огромные стада, что обеспечивает им защиту от хищников. В том случае, если это не помогает, они, опустив голову, убегают стремительным галопом. У них короткое, плотное тело с покатой спиной, тонкие ноги с острыми копытами, большая тяжелая голова на сильной короткой шее, косматая грива на горле и лбу, гладкие, причудливо изогнутые рога. Геродот описывает подобного быка, сообщая, что тот обитает в Ливии. Согласно Геродоту, бык имеет рога, загнутые вперед, и когда пасется, вынужден отступать назад; в противном случае он уперся бы рогами в землю. Возможно, именно эта легендарная подробность и послужила для авторов бестиариев основанием назвать животное катоблепом. Однако дальнейшая его литературная судьба выглядит труднообъяснимой, а изменения в облике делают бесперспективным поиск каких-либо природных аналогий. Греческие авторы пишут о свирепом быке, а латинские — о тщедушном звере, способном превращать людей в камень.

Существовала и традиция, которой следует Тимофей из Газы, изображать катоблепа с огненным дыханием: «Катоблеп — животное, извергающее огонь из ноздрей» (Тимофей из Газы. О животных. 53.1). Эта фигура вызывает в памяти изрыгавшего пламя яростного быка с медными ногами и рогами, которого Язон с помощью волшебницы Медеи запряг в плуг^{45}. Одна из первых попыток объяснить этот миф принадлежит Диодору Сицилийскому: «Ходили слухи, что около святилища были огнедышащие быки, а руно охранял дракон; с тавров одноименное название было перенесено на силу быков, а жестокость, проявлявшаяся в убиении чужестранцев, дала повод к рассказам, будто быки эти дышали огнем» (Диодор Сицилийский. IV. 47)^{46}. Катоблеп Тимофея числит в своей родословной быка Язона. Согласно армянской географии VII века, в Эфиопии к востоку от Лунных гор живут «эфиопы-людоеды, у которых встречаются зверь, похожий на вепря, но изрыгающий пламя, и саламандра, похожая на ящерицу, которая, проходя через огонь, гасит его»^{47}. Изрыгающий пламя зверь — византийский катоблеп. Могучие рога быка не привлекают особого внимания авторов зоологических трактатов. Таким образом, римские и греческие писатели подразумевали под катоблепом совершенно разных животных^{48}. Очевидно, что могучий бык не имеет ничего общего (кроме имени) с тщедушным существом, похожим на овцу или собаку.

Начнем со свирепого быка из сочинения Элиана: «Ливия порождает многочисленных и разнообразных зверей; более того, кажется в той же земле родится животное, называемое катоблеп. По виду оно величиной почти с быка, но выглядит более свирепо; брови у него высокие и косматые, под ними глаза, не большие, чем у быков, но узкие и налитые кровью. Они смотрят не прямо вперед, но вниз, в землю, отсюда название — «смотрящий вниз». Грива, начиная от макушки головы, похожая на конский волос, спадает на лоб и, закрывая морду, делает его более устрашающим для того, кто с ним встретится. Кормится он ядовитыми кореньями. Когда же он по-бычьи свирепо смотрит, то щетинит и поднимает гриву, и когда она встанет дыбом, а края рта обнажатся, он испускает из глотки зловонное и отвратительное дыхание так, что весь воздух над землей заражается. Любое животное, что приблизится и вдохнет этот воздух, мучительно страдает и лишается голоса, охваченное смертельными судорогами. Этот зверь ощущает свою силу, а другие животные, также зная об этом, убегают как можно дальше» (Элиан. О свойствах животных. VII. 5). Возможно, этот образ сложился под влиянием критических размышлений, подобных тем, что высказывает, например, Гераклит об огнедышащих быках Колхиды: «Разве можно представить себе, чтобы смертное существо выдыхало огонь, который для всех губителен? Были же эти быки дикими и свирепыми, и тех, на кого взглянули, жестоко уничтожали. Наступавшая от них быстрая смерть и была уподоблена огню» (Гераклит. О невероятном. XVII).

А вот другой катоблеп. Согласно Плинию, этот небольшой зверь с тяжелой головой и смертоносным взглядом обитает у границ Эфиопии, близ верховьев Нила: «Дикий зверь, называемый катоблеп, небольшого размера, неуклюжий и медлительный во всех своих движениях, только голова у него так велика, что он с трудом ее носит, опустив к земле, а ежели бы он так не делал, то мог бы изничтожить весь род человеческий, ибо всякий, кто посмотрит ему в глаза, тотчас погибает» (Плиний. VIII. 77).

Римский географ I века Помпоний Мела помещает этого зверя у одного из истоков Нила в области западных эфиопов: «В этих местах водится катоблеп — небольшое дикое животное с огромной головой. Катоблеп поднимает голову с большим трудом, и поэтому пасть его всегда обращена к земле. Животное обладает удивительным свойством, о котором особенно следует сказать: подвергнуться нападению катоблепа или быть укушенным — совершенно неопасно, но смертельно опасно встретиться с ним взглядом» (Помпоний Мела. III. 9). В полном соответствии с этой традицией на Эбсторфской карте мира (XIII в.) между областью амазонок и Кавказом изображен тщедушный собакообразный зверь (без рогов), о котором сообщается следующее: Cateplebas quem respicit visu interficit «Катоплеб, если он кого увидит, то убивает одним взглядом»^{49}.

Подобно тому как в античной литературе были представлены два образа василиска (один восходит к поэме Никандра, другой впервые упомянут Плинием), существовали два образа катоблепа. И свирепый бык, и ядовитая змея были выбраны для конструирования горгонин. На вопрос, кто это делал и зачем — нет прямого ответа, но замысел был осуществлен. Новый катоблеп выпал из традиции, идущей от Геродота к Элиану. К счастью, нашелся автор, который сравнил две фигуры катоблепа. Сюжет о раздвоении идеально подходил замыслу сочинения Афинея, ибо что может быть комичнее Горгоны в облике овцы? Здесь более тонкий подход к теме, нежели у Гераклита-парадоксографа[28].

Писатель Афиней, родом из Египта (нач. Ill в.), пародирует в своей книге пир мудрецов. Между подачей яств, они обсуждают всевозможные темы. Масурий, толкователь законов, ревнитель всякой учености, заговорил о философах, высмеивающих беззастенчиво всех и всё. Портрет желчных критиков таков: «Ведь всей этой публике ни один политик не кажется честным, ни стратег разумным, ни мудрец серьезным, ни поэт полезным, ни простой народ здравомыслящим. <...> Да мне дня недостало бы, стань я перечислять высокомерную брань философов! Говоря словами Платона, «нахлынет на меня целая орава всяких горгон и пегасов и несметное скопище разных других нелепых чудовищ». Все были поражены ученостью Мансурия, и тогда Ульпиан прервал затянувшееся молчание, подхватив тему горгоний: «А знаете ли вы, что Александр из Минда[29] утверждает, будто действительно существуют животные, способные превращать людей в камень? Во второй книге «Рассказов о птицах» он пишет: «Горгона есть животное, которое ливийские кочевники там, где оно водится, называют «в-землю-гляд» (катоблеп). По виду ее шкуры обычно полагают, что она похожа на дикую овцу; однако некоторые говорят, что на теленка. Ее дыхание будто бы столь сильно, что убивает всякого встречного. [На самом же деле] она имеет гриву, которая свисает со лба, закрывая глаза, и всякий раз, когда она встряхивает ею (а это тяжело и трудно), то не дыханием убивает, а неким излучением от особенной природы ее глаз. Обнаружено это животное было так. Несколько солдат из войска Мария, посланного против Югурты, увидели горгону и, решив из-за ее низко опущенной головы и медленной походки, что перед ними дикая овца, погнались за ней, чтобы зарезать мечами. Но животное испугалось, встряхнуло гривой, лежавшей на глазах, и тотчас умертвило бросившихся на него людей. И снова и снова повторялось то же самое, и каждый раз подступавшие к нему погибали, пока кто-то не догадался расспросить туземцев о природе этого существа. Тогда по приказу Мария туземные всадники, устроив засаду, убили животное копьями издали и принесли командующему». Такое животное существовало, ручательство тому — его шкура и экспедиция Мария[30]. Но другое сообщение Александра доверия не заслуживает. Он пишет, будто есть в Ливии какие-то быки-противоходы, которые, когда пасутся, не идут вперед, а пятятся назад. Пастись естественным образом мешают им рога, загибающиеся не вверх, как у всех животных, а вниз, закрывая при этом глаза. Это совершенно невероятно и не подтверждается ни одним другим свидетельством. Ларенсий подтвердил рассказанное Ульпианом, добавив, что Марий отослал шкуры этих животных в Рим, но никто там не смог определить, чьи они, — настолько необычайно они выглядели[31]. Впоследствии он посвятил их в храм Геркулеса, в котором полководцы-триумфаторы устраивают угощения граждан, как о том говорится у многих римских поэтов и историков» (Афиней. Пир мудрецов. V. 221).

Ирония ситуации в том, что быки, которые пасутся, пятясь назад, более достоверны, нежели диковинная овца-горгония, к тому же рассказы о быках были общеизвестны. Оценим шутку Афинея об отсутствии других свидетельств. В античной традиции сведения о ливийских антилопах восходят к сообщению Геродота. Геродот в Ливии не был и рассказывает о них по слухам: «В земле гара-мантов есть также быки, пасущиеся, пятясь назад. Пасутся же они, пятясь назад, вот почему. Рога у них загнуты вперед, и из-за этого-то они и пасутся, отступая назад; вперед ведь они не могут идти, так как упираются в землю рогами. В остальном они ничем не отличаются от прочих быков, только кожа у них толще и на ощупь [мягче]» (Геродот. IV. 183). Сведения Геродота были известны Аристотелю. Последний, объясняя, почему хобот у слона гибкий и мягкий, отмечает, что в противном случае «его длина препятствовала бы брать извне пищу, как об этом рассказывают про рога у быков, пасущихся задом; эти быки, говорят, пасутся, пятясь все время назад»^{50}. Рассказ Геродота повторялся в разных сочинениях на протяжении тысячи лет. Следуя Геродоту, ливийского быка упоминает и Помпоний Мела, которому известен и смертоносный катоблеп, но, в отличие от Афинея, он их не сравнивает. «У га-рамантов есть крупные рогатые животные особого рода. Они пасутся, повернув голову в сторону: рога их направлены к земле и мешают им выпрямить шею» (Помпоний Мела. I. 8). Этих быков отождествляют с антилопой гну.

Горгония Александра из Минда имеет гриву, которая, свисая со лба, закрывает ее глаза, и ходит горгония с опущенной головой. Эти черты отразились в фантастическом животном ан'ахуш из персидской космографии XIII века, чья родословная, несомненно, восходит к вымышленному катоблепу. Морда загадочного зверя скрыта широкими бровями; в противном случае, любое животное, на которое упадет его взгляд, умрет. Рога, породившие слухи о быках, пасущихся задом, не упоминаются вовсе. Ан'ахуш, подобно катоблепу Плиния, вынужден скрывать свою морду; он не агрессивен и даже предупреждает других животных о своем появлении. Так выглядит собрат василиска в звериной шкуре. «Есть животное, его называют анахуш. Если другое животное увидит его, сразу испустит дух. Всевышний сотворил у него брови как две занавески и прикрыл ими его морду, дабы [другие] животные не видели ее. Когда же животные слышат его голос, падают на спину, дабы [оно] прошло мимо. Если же складка приоткроет лицо, любое животное, чей взор упадет на него, подохнет. Во время случки самка, [чтобы не видеть морду самца], идет в пещеру и зарывается мордой в землю» (Чудеса мира. 185).

В 1526 г. Хасан ибн Мухаммад ал-Ваззан, известный под христианским именем Льва Африканского, завершил огромный труд под названием «Африка — третья часть света». Много путешествовавший, блестяще образованный, знающий литературу Востока и Запада, он упоминает легендарную историю рождения дракона от союза орла и волчицы. В облике этого дракона есть черты василиска, однако свойство смертоносного взгляда каким-то образом перешло в следующую особенность чудовища: его веки так тяжелы, что их не поднять с глаз.

«Многие наши африканские историки говорят, что самец орла иногда соединяется с волчицей, и она от этого беременеет. Но она так раздувается, что подыхает, и на свет выходит дракон, который имеет клюв и крылья птицы, хвост змеи и ноги волка. Шкура у него так же, как у змей, с пятнами разного цвета. Но он не имеет силы поднять с глаз веки и живет в пещерах. Я никогда не видел его и не встречал никого, кто бы видел его, тем не менее, народная молва гласит по всей Африке, что это чудовище можно встретить»^{51}. Пожалуй, это последняя реинкарнация катоблепа-горгонии.

Что объединяет трех животных — катоблепа, василиска и волка, поставленных Плинием в один ряд? Сила смертоносного взгляда. Обсудим эту тему, уточнив существенную подробность: первые два существа взглядом не убивают — их жертва каменеет, а под взглядом волка — немеет. Их глазами на человека смотрит божество нижнего мира.

Благодаря Афинею мы знаем, что катоблеп входил в группу горгоний; Плиний вслед за магами пишет, что взгляд василиска обладает той же самой силой, что и взгляд катоблепа, но подробности не сообщает. В результате все, кто следует Плинию, полагают, что у василиска губительный взгляд, и не ассоциируют его с Медузой Горгоной. Василиск убивает ядом; средневековое объяснение этого явления восходит к античной теории, отраженной в романе Гелиодора и в «Застольных беседах» Плутарха. В Средние века представление о том, что смертоносность взгляда василиска заключается в возбуждении ядовитой субстанции, направляемой на жертву, в научном аспекте изложено ученым-францисканцем Роджером Бэконом, а в поэтическом — анонимным автором «Бестиария любви».

Загадка василиска заключена в магической силе его взгляда, все остальные признаки, в том числе и зоологические, вторичны, и для нашего сюжета особого значения не имеют. Натура космических драконов, их власть над стихиями проявляется в энергии, истекающей из их глаз. Возникает вопрос: в чем истинная причина запрета видеть глаза василиска (такой же запрет был связан с волком^{53}, гиеной и целым рядом мифологических персонажей, таковы катоблеп и ан'ахуш), и о животных ли вообще идет здесь речь?

Взгляду волка приписывалась особая вредоносная сила. Это поверье оставило след в латинских пословицах и поговорках; например, о человеке, упорно хранившем молчание, говорили «он увидел волка» или «волк увидел его». Согласно Плинию, «в Италии верят, что взор волков вреден и что у человека, которого они увидят раньше [чем он их], тотчас отнимается речь» (Плиний. VIII. 80). В сборнике достопамятных вещей Солина уточняется: «В Италии водятся волки. Необычайно в них то, что своим взглядом волк может лишить человека речи, и даже перед лицом смерти человек не может крикнуть — у него нет голоса» (Солин. 2. 35). «Если волк первым бросит взгляд на кого-нибудь, то сделает его невменяемым и бессловесным на несколько часов» (Тимофей из Газы. О животных. 7. 1). В византийской земледельческой энциклопедии эта тема находит продолжение: «Если волк увидел человека первым, то человек робеет и теряет голос. Так говорит Платон в своем «Государстве». Если же его сперва увидит человек, то сам волк становится более слабым» (Геопоники. XV. 1. 6). Сведения такого рода автор «Геопоники» относит к разряду необъяснимых примеров природной «симпатии» и «антипатии». Византийское наследство в полной мере проявилось в средневековой персидской литературе, посвященной чудесам мира. «Если волк посмотрит на человека до того, как человек его увидит, то человек не может издать крика. Если человек первым посмотрит на волка, то волк слабеет»^{54}.

В «Этимологиях» Исидора Севильского объясняется: «Lupus (волк) — слово греческого происхождения, которое перешло в наш язык. <...> Он считается кровожадным и жестоким зверем, относительно которого сельские жители утверждают [следующее: ] человек, которого первым увидит волк, теряет голос. Относительно мгновенно замолкнувших говорится: «Верно волк на него посмотрел». Верно то, что если [человек] первым заметит волка, то тот теряет храбрость, соответствующую его ярости» (Исидор Севильский. XII. 2. 23–24).

У гиены глаза сидят косо и неприятно сверкают. Гиена, как ночное животное, ставилась в таинственную связь с магическими силами лунного света. Она могла воздействовать на свою жертву через ее тень. В древнегреческих «Рассказах о диковинках» сообщается: «В Аравии, как рассказывают, водится разновидность гиен, которые, взглянув в глаза животного или наступив на тень человека, вызывают у тех оцепенение и такую неподвижность, что они не в состоянии пошевелиться. Такое же воздействие они оказывают на собак» (Псевдо-Аристотель. Рассказы о диковинках. 145). «Гиена по какому-то магическому закону, пройдя при лунном свете по тени, отбрасываемой собакой, как по веревке спускает ее сверху» (Геопоники. XV. 1. 10). У Элиана, наоборот, особое свойство приписывается тени самой гиены: «На собак она нападает следующим образом: в полнолуние, оставив блеск луны позади себя, отбрасывает свою тень на собак, тотчас заставляя их молчать, и, зачаровав, как колдунья, увлекает их за собой со связанными языками и делает с ними тогда, что хочет» (Элиан. О свойствах животных. VI. 14). Этот гипнотический взгляд и есть взгляд Медузы Горгоны, повергающий в оцепенение.

В античной метазоологии гиена относится к числу наиболее мифологизированных фигур. Отчасти это связано с ее отталкивающим внешним видом. Однако зловещей репутацией гиена обязана не рассказам охотников, а магическим практикам заклинателей, которые использовали различные части тела гиены, в первую очередь клыки, лапы, хвост, шерсть и глаза. В греческом магическом папирусе IV в. содержится текст заклятия невидимого помощника, который «мгновенно укрощает зверей и сокрушает зубы свирепым змеям, усыпляет собак и делает безгласными; превращает в животное какого хочешь облика — летучее, водяное, четвероногое, пресмыкающееся»^{55}. Свойством усыплять или вызывать оцепенение у жертвы обладает и гиена. Согласно Плинию, всеми этими особенностями гиену наделили маги (Плиний. XXVIII. 9). Гиена, подобно волку, своим присутствием оказывала вредное влияние на человека: охотник, преследовавший ее, сходил с ума или падал с коня, если она, повернув вправо, ступала на его следы, при повороте же влево она сама становилась его добычей (Плиний. XXVIII. 93); она обладала отвращающими силами, разрушая козни и исцеляя разные недуги и болезни. В «Книге иероглифов» сказано: «Как [изображают] человека, одолевшего своего врага. Изображая человека, одолевшего своего врага, рисуют гиену, повернувшуюся вправо. А [изображая] побежденного, они рисуют [гиену], обернувшуюся влево. Ибо, если в момент преследования она обернется вправо, то она убивает преследователя, если же влево, то ее убивает преследователь» (Гор-Аполлон. Книга иероглифов. II. 71).

В античной коллекции минералов имелся камень, обозначенный именем гиены. «Гиения происходит из глаз гиены, и вследствие этого, как говорят, эти камни добывают, охотясь на нее; и, если этому можно верить, они, подложенные под язык человека, предсказывают будущее» (Плиний. XXXVII. 60. 3).

Путешествие героя шумерского эпоса о Гильгамеше за вечной жизнью — это подземное путешествие Солнца. В девятой песне Гильгамеш входит в горы Машу, стерегущие восход и заход Солнца. Во внутренней части гор на 10 мер пути царит густой непроницаемый мрак. Ворота гор Машу стерегут пытливые люди-скорпионы, о которых говорится: «их взор — гибель»^{56}. Они охраняют горный проход, по которому может пройти только бог солнца Шамаш и который ведет в царство смерти. Они расспрашивают героя о цели его путешествия и благополучно пропускают через ворота. Выйдя из гор на двенадцатой мере пути, Гильгамеш попадает в чудесный сад, где на деревьях растут драгоценные камни (лазурит, сердолик, серпентин)^{57}. О глубине исторической памяти свидетельствует средневековый талисман в форме человека-скорпиона на дверях мечети в сирийском городе Химс. В географии Закарийи ал-Казвини (XIII в.) сообщается: «Укрепленный город Химс находится в Сирии. Там самая лучшая почва и воздух во всей Сирии, много источников, лесов и почти не жалят скорпионы и змеи. Если выполоскать одежду водой Химса и надеть, то не приблизятся к человеку скорпионы. Из чудесных вещей этого города упоминают изображение на дверях мечети, которая находится в стороне еврейской синагоги. Верхняя часть украшения на двери изображает женщину, а нижняя — скорпиона. Если взять мягкую глину и приложить к изображению, а потом бросить в воду и отпить, это будто бы тотчас облегчает боль от укуса скорпиона»^{58}. В обоих случаях люди-скорпионы охраняют вход.

По словам Лукана, без наказанья нельзя было взглянуть на Медузу Горгону: «Отняв колебанья у смерти, страх обгоняет она: при виде нее, задыхаясь, вмиг погибают тела и души в костях коченеют» (Лукан. Фарсалия. IX. 639–641). Окаменение живого существа происходит вследствие непосредственного контакта с горгонами. «Кто им в глаза заглянет, в том остынет жизнь» (Эсхил. Прометей. 801). Нонн Панополитанский в поэме «Деяния Диониса» пишет об оке демонов преисподней (Нонн Панополитанский. XXXI. 74). В мифологической картине мира с ее тремя уровнями (верхним миром, нижним и срединным) встреча с катоблепом, василиском и волком означает трагическую встречу с божеством нижнего мира. Простым смертным не дано видеть иные уровни бытия. Тех, кто нарушил запрет, либо навсегда ослепит невыносимое сияние, либо они окаменеют, то есть станут частью неземного ландшафта. Французский писатель Паскаль Киньяр трактует это состояние как оцепенение, как первую форму скульптуры, как маску смерти^{59}.

Согласно «Этимологиям» Исидора Севильского, василиск убивал жертву своим запахом, шипением и взглядом. С течением веков змей становился все более безобразным и пугающим, но свойство его взгляда оставалось неизменным. Арабы узнали об этой змее из сочинений сирийцев, переводивших греческих авторов. Речь идет о литературе космографического характера, где описывались границы мира. Герой, встретив препятствие в виде смертоносного василиска, должен был найти способ защиты. Вкупе с темой мистики зеркал, удваивавших мир и открывавших вход в другое измерение, родилось решение трудной задачи. Считалось, что, увидев себя в зеркале, василиск погибнет от собственного отражения. Этот способ защиты вызвал саркастическую реакцию исследователя XI века ал-Бируни, задавшего вопрос: почему же эти змеи до сих пор не уничтожили друг друга? В знаменитом сюжете о том, как Искандер добыл алмазы из долины, кишащей змеями, ал-Бируни заинтересовало свойство смертоносного взгляда змей. Сказочная легенда бросала вызов ученой логике. Картины мира магов и естествоиспытателей различаются представлениями о причинно-следственных связях.

«Вздорным является утверждение, что все существующие сейчас алмазы — это те, которые добыл Зу-л Карнайн[32] из Долины [алмазов]. Там находились змеи, от взгляда на которых люди умирали. И вот он приказал впереди нести зеркало, позади которого и прятались те, которые несли его. Когда змеи увидели себя [в зеркале], они тут же и околели. Но ведь и до этого одна змея видела другую и не умирала, а ведь самому телу была бы более свойственна способность убивать, чем его отражению в зеркале. Если же то, что они говорят, касается только людей, то почему же должна умирать змея, увидев себя в зеркале? И, наконец, если люди узнали то, что придумал Зу-л Карнайн, то что же мешает им повторить его дело после него» (ал-Бируни. Минералогия, с. 87).

История об Искандере, попавшем в долину змей, — наследница героического мифа о Персее, обезглавившем спящую Медузу Горгону, глядя в медный щит на ее отражение. На самом деле, увидеть ее земными глазами невозможно. Поэтому Персей пользуется зеркальной поверхностью своего щита, чтобы увидеть демона потустороннего мира. Обнаружить Медузу Горгону можно лишь в отражении медного зеркала. Зеркала отображали иной мир. По свидетельству Павсания, в Аркадии «при выходе из храма справа вделано в стену зеркало; если посмотреться в это зеркало, то свое лицо увидишь в нем или неясно, или совсем не увидишь, но статуи богинь, как самые статуи, так и трон, можно видеть совершенно ясно» (Павсаний. VIII. 37. 4). Молящийся видел в зеркале вместо своего лица мрачную, неясную маску смерти. Вопрошающему являлась в отражении собственная смерть. Персей был носителем маски смерти, лица Ужаса, проступающего из Зазеркалья.

Согласно древнегреческому грамматику Аполлодору, «головы Горгон были покрыты чешуей драконов, у них были клыки такой же величины, как у кабанов, медные руки и золотые крылья, на которых они летали. Каждый, взглянувший на них, превращался в камень» (Аполлодор. II. 4, 2)^{60}. Персею вручила щит и направила его руку Афина Паллада. В мифе о Горгоне отразилась тема борьбы олимпийских богов и их героического потомства с хтоническими силами: «Горгоны глава на груди у Паллады этот закончила бой, ужасный для жителей неба» (Лукан. Фарсалия. IX. 658–659).

Ал-Бируни, критикуя легендарный рассказ, не учел двух обстоятельств: первое — мифологические сюжеты не подлежат рациональному обоснованию, и второе — простым смертным не дано повторить подвиги культурного героя. Рассказ о свойствах василиска ал-Бируни воспринял с нескрываемой иронией. Имеется в виду реплика, которой он сопроводил следующую выписку из медицинского труда греческого врача и фармаколога Галена (129 — ок. 200): «Джалинус [Гален] рассказывает про змею, которую он называет царицей змей. Тот, кто ее увидит или услышит ее свист, умирает на месте. О, если бы мне знать того человека, который сообщил бы об ее местонахождении или о том, как было дело с ней, — ведь тот, кто узнавал [что-либо] о ней, [увы], мертв!» (ал-Бируни. Минералогия, с. 88). Василиск в описании Галена недоступен для изучения: тот, кто увидит змею, — умрет. Цена знаний о василиске — смерть наблюдателя, что и позволяет говорить об исследовании проницаемости иного мира.

Рассказывал ли Гален о царице змей то, на что ссылается ал-Бируни? Определенно, нет. В «Книге о простых лекарствах» (лат. название De simplicium medicamentorum temperamentis et facuLtatibus) Гален критически высказывается о копрофагии и лекарствах, предлагаемых врачом Ксенократом Афродисийским, в частности, о препаратах, добытых из тела слона, бегемота и василиска. Приведу этот отрывок: «Но он также излагает то, что касается мочи и экскрементов каждого из других животных, и многое другое, что касается субстанций, которые трудно получить, например, от упоминаемых им слона и бегемота. Что же касается существа, именуемого василиском, то я его никогда не видел, и если то, что о нем рассказывают, истинно, то даже приближаться к нему опасно. Другие авторы пишут о животных то же, что и Ксенократ, и именно у них Ксенократ заимствовал большую часть своих сведений»; «Что касается меня, то я не буду упоминать василисков, слонов, бегемотов и иное, что я не испытывал лично...»^{61}.

«Книга о простых лекарствах» Галена впервые была переведена на сирийский язык Сергием Решайнским (ум. 536), а в IX веке заново переведена на сирийский и арабский языки. Вероятно, ал-Бируни пользовался переводом, в который были включены пояснения комментаторов относительно свойств василиска. Почитая авторитет Галена, восточные ученые приняли освященные его именем сведения о царице змей как достоверные. Проблема не только в качестве переводов, но и в коллективных запросах. Истинным символом времени ал-Бируни является следующая находка. В VI веке на пергамене был записан сирийский перевод «Книги о простых лекарствах» и другие сочинения Галена, однако в XI веке медицинский текст соскоблили и нанесли тексты псалмов. В наши дни пергаментная рукопись была исследована по специальной технологии, которая и выявила ранние чернила.

Опыт и интуиция не позволили ал-Бируни отрицать возможность существования василиска, поскольку речь могла идти о змее из малодоступных областей мира. К тому же ряд ее характеристик выглядел вполне реально, другая же часть казалась преувеличением, и лишь две особенности выглядели абсолютно невероятными. Дальнейшие размышления ал-Бируни о василиске есть не что иное, как попытка вернуть античной горгонии приемлемый зоологический облик. Попытка, на мой взгляд, вполне законная, поскольку василиск, кроме мифологических черт, вмещает черты шумящей и рогатой гадюк. Ал-Бируни — первый ученый, который исследует загадку василиска и критически оценивает рассказы о пострадавших. Арабскому врачу X века Ибн Мандавейху, на которого ссылается ал-Бируни, известен василиск, убивающий взглядом и шипением (свистом). Напомню, что в «Книге иероглифов» Гор-Аполлона василиск шипением губит жертву, о чрезвычайной ядовитости змеи писал Никандр Колофонский, а источник сведений о взгляде — неизвестные нам книги магов, цитируемые Плинием.

«Ибн Мандавейх говорит о [змее] басиликун, а это значит «царь», что эта змея названа так благодаря венцу на ее голове; согласно описанию, она имеет в длину не больше трех шибров[33]; голова у нее острая, глаза красные, цвет [кожи] желтый с черным оттенком. Когда она ползает, то сжигает все, мимо чего продвигается. Поэтому животные избегают и остерегаются ее. Птицы, когда пролетают над нею, падают на землю, и умирает всякий, кто увидит ее [хоть] издали или услышит ее свист на расстоянии полета стрелы и дальше. Животные, приблизившиеся к телу ужаленного ею, также умирают. Водится она в стране тюрок и в Нубии, а это страна, расположенная южнее Египта, из областей западных чернокожих.

В книге Атайуса ал-Амиди[34], которую перевел на арабский язык Абу-л-Хайр[35], говорится, что длина змеи аркам, называемой ибн кутра, полтора локтя; у нее тонкое тело красного цвета; она убивает укусом, а также того, кто увидит ее или услышит ее свист. Укушенный скорее умирает, чем поддается излечению. А когда от ее укуса умирает какое-нибудь животное, то у приблизившегося к нему [животного] начинают сначала выпадать волосы, а затем оно все становится зеленым и, наконец, умирает в мучениях и быстро разлагается. Однако эти рассказы, хотя и совпадают между собой, не имеют значения для разъяснения [вопроса][36]. Что касается короны [змеи], то в этом нет ничего удивительного. Ведь существуют животные, обладающие подобным украшением, как петух, павлин и им подобные. <...> Что касается желтого цвета змеи басиликун, то это совпадает с тем, что мне рассказывал один табаристанец. Несколько человек проходили по лесу и наткнулись на мертвых людей. [Однако] один из них еще дышал; и когда его спросили, он ответил: «Вот что постигло нас, и мы не знаем причины этого. Мы увидели нечто похожее на золотой слиток, длиной больше шибра, и поспешили к нему, а это оказалась змея, и она убежала из-под наших рук, а мы так и упали вниз лицом». И если [это произошло] от взгляда на место, где находилось то, на что они смотрели (то есть на змею), то влияние этого маловероятно. Если же это [произошло] от воздействия следа змеи на какую-либо окаменелость, то это несколько ближе к истине, а сжигание [всего на пути] — невероятно, так же как и воздействие свиста, потому что звук поражает уши и внутренние полости лишь тогда, когда он предельно пронзителен. А упоминание о расстоянии полета стрелы, я полагаю, приведено для доказательства страшной силы звука. Что касается смерти приближающегося к укушенному, то об этом свидетельствует следующее. В наше время два человека увидели [на дороге] между Газной и ар-Рухаджем змею, которая только что ожила после зимней спячки; один из них взял ее, но она бросилась ему на запястье и укусила его. Он сразу же ослабел, так что послал своего спутника за похоронными носилками; когда тот принес их, он уже был мертв и похолодел; его отнесли, и его обмыл один обмывальщик и умер в тот же день; другой обмывальщик обмыл первого и умер через неделю.

Ибн Мандавейх рассказывает еще, что один человек как-то поставил свой посох на царицу змей и обратился в истлевшие кости; всадник, который пронзил ее копьем, умер вместе с лошадью[37]; осел, которого она укусила в губы, околел, а также умер и ездок.

Эти рассказы похожи на то, что сообщают о скате (ра'ада), а именно, что сила его передается через сеть и палку к тому, кто их держит, так что рука у него немеет. Этот рассказ свидетельствует о том, что ската видят, но этим он не убивает. Гераклидус также говорит, что на него можно смотреть, иначе как мог бы кто-либо описать его?

К [таким же] басням относится и то, что рассказывают передатчики о море Рума, а именно — будто в нем плавала голова, лишенная тела, и тот, кто ее видел, тотчас умирал. Ее ухитрились поймать [таким образом]: ныряльщик нырнул под нее и схватил ее сзади, а потом доставил ее некоему царю, и он во время войн [приказывал] забрасывать ее к его врагам, и те умирали до сражения. Но и они придумали хитрость и выставили перед нею слепых. И так как она не умертвила их, то царь подумал, что ее свойства кончились и сила иссякла, и посмотрел на нее сам и в тот же час умер. Соратники его сожгли эту голову и тем избавились от бедствия» (ал-Бируни. Минералогия, с. 88–90). У Гомера Горгона смотрит и с эгиды Афины и со щита Агамемнона. По Гомеру, это лицо, устрашающее врага и сеющее смерть.

Таким образом, фонд античных известий медицинского и герметического характера, а также легенда об отрубленной голове Медузы Горгоны после некоторой рационализации мифа, получили право на существование в трудах восточных врачей и в сочинениях о чудесах мира. Благодаря переводам, арабская культура освоила чужой опыт и завладела инструментарием (в зоологическом и мистическом аспектах) для исследования границ мира, и шире, — его мифологических зон.

В мистической картине мира василиск со своим губительным взглядом есть реплика космического змея, охраняющего запретную для земного и обыденного зону сакральности. В суфийском трактате Ибн ал-Араби «Путы для готовящегося вскочить», в главе «О сотворении ангелов, потерявших разум от любви к Аллаху», дается ключ к разгадке смертоносного взгляда змеи. Суфии использовали тот же словарь символов, что и древние гностики, и потому нашли верный образ.

«Знай, что у Аллаха семьдесят тысяч завес из света и тьмы. Если бы Он приподнял их, ослепительное величие Его лика сожгло бы все, что постигает взор Его тварей. Поэтому мы видим Истинного не так, как Он видит нас. Ведь если бы видение было одинаковым, произошло бы сжигание и [чрезмерное] воздействие, поскольку тогда твой взор встретил бы Его [испепеляющий] взор. При всем величии и возвышенности данного положения, Аллах Всевышний создал ему в этом мире подобие [в назидание людям]. Так, он сотворил пресмыкающееся, именуемое силл[38]. Стоит взору этого пресмыкающегося и взору человека сойтись на одной линии, как человек непременно скончается в одночасье»^{62}. Несомненно, арабский силл — ближайший родственник василиска магов, на что указывает его способность убивать взглядом, которая, в суфийской трактовке, является земным подобием испепеляющего взора Аллаха.

Тема встречи взглядов змеи и человека превратилась в психологическую ловушку. Однозначный запрет видеть лицо Медузы Горгоны переоформился в несколько возможных вариантов. На ситуацию отреагировал, вернее, попал в ловушку, ученый и врач Ибн Сина, современник ал-Бируни, заявивший: «Тот, на кого издали упадет ее взор, умирает, и неправильно говорят, будто умирает тот, чей взор упадет на эту змею» (см. раздел «Царица змей в «Каноне» Ибн Сины»). Вопреки мнению Ибн Сины, в античной версии мифа, каждый взглянувший в лицо Медузы Горгоны, превращался в камень.

После того как в Европе была переведена «Книга оптики» арабского физика и математика Ибн ал-Хайсама (965–1039), у ученых появился теоретический интерес к использованию зеркал в военном деле. Английский францисканец Роджер Бэкон (1214–1292) написал самый загадочный из своих трактатов под названием «О тайных деяниях искусства и природы и о ничтожности магии». В IV главе «Об удивительных рукотворных инструментах» речь идет о футуристических механизмах (само-движущихся повозках, летательных аппаратах, инструментах для поднятия немыслимых тяжестей), а в V главе об оптических рукотворных опытах, где и разъясняется, как с помощью зеркал перенаправить яд василиска.

«Итак, теперь я поведу речь, во-первых, об удивительных делах искусства и природы, чтобы затем указать их причины и способы [осуществления], в которых нет ничего магического, для того чтобы стало ясно, что любые возможности магии ниже этих дел и недостойны. И прежде всего — с помощью характера и методов одного только искусства. В самом деле, могут быть созданы такие орудия мореплавания, чтобы большие корабли без гребцов пересекали реки и моря, управляемые одним человеком, и с большей скоростью, чем если бы они были наполнены гребцами. Также могут быть созданы повозки, которые двигались бы без тягловых животных с невообразимой стремительностью, каковы, как мы представляем, были вооруженные серпами боевые колесницы, на которых сражались древние. Также могут быть созданы инструменты для полета: чтобы в середине инструмента сидел человек, вращая некое изобретение, с помощью которого [двигались бы], ударяя по воздуху, искусственно созданные крылья, на манер летящей птицы. <...> Но скорее можно обрести то, чем занимается оптика. Ибо можно так сформировать прозрачные зеркала, что одно будет казаться многим, один человек — войском, и будет казаться, что [на небе] много Солнц и Лун, даже столько, сколько захотим. Ибо природа иногда так сочетает испарения, что кажется, что в воздухе одновременно присутствуют два или три Солнца или Луны, как рассказывает Плиний во II книге «Естественной истории». И этим методом можно добиться того, что в воздухе будет явлено несколько или бесчисленное количество [объектов], поскольку после того, как [нечто] оставляет свое единство, то никакое число не является для него ограничением, как доказывает Аристотель в главе «О вакууме». И так всякое вражеское государство и войско может быть ввергнуто в панический ужас — так, чтобы оно пришло в полное расстройство из-за увеличения числа либо явлений звезд, либо людей, собирающихся ему противостоять (особенно, если вслед за первым последует второе явление).

И можно так сформировать прозрачные зеркала, чтобы наиболее удаленное казалось наиболее близким и, наоборот, так, чтобы на невероятном расстоянии мы смогли прочесть крошечные буквы и сосчитать сколь угодно малые вещи, и сделать так, чтобы звезды казались нам такого размера, какого захотим. И представляется, что таким вот образом Юлий Цезарь с побережья Галлии разузнал с помощью мощных зеркал расположение и местонахождение лагерей и городов в Великой Британии.

Можно также сформировать тела таким образом, чтобы наибольшее казалось наименьшим и наоборот, и чтобы высокое казалось низким и наоборот, и чтобы сокрытое было явлено со всей очевидностью. Ведь так Сократ распознал, что дракон, опустошавший город и страну своим ядовитым дыханием, обитает в убежище, сокрытом в горах. И таким же образом все, что имеется во вражеских городах и войсках, может быть узнано противником. Можно также так сформировать тела, чтобы ядовитые и заразные species и испарения были направлены туда, куда пожелает человек. Ибо сообщают, что так Аристотель научил Александра: по этому свидетельству, он сумел направить яд василиска, поднятого на городской стене против [нападавшего на город] войска, на сам город. Можно также сформировать прозрачные зеркала таким образом, чтобы любой человек видел золото, серебро, драгоценные камни, и все, что бы ни пожелал, но всякий, поспешивший добраться до того места, где он это видел, не нашел бы ничего. Итак, нам не требуется использовать магические иллюзии, если возможности философии учат делать то, что достаточно [для человека]»^{63}.

О том, что мертвый василиск остается ядовитым, писал Солин. В эпизоде же с зеркалом Аристотеля, направлявшего яд василиска в нужную сторону, произошла утрата ключевого элемента античного мифа. Поражать врагов должна была мертвая голова Медузы Горгоны. Против нее и использовалось зеркало.

У восточных авторов вызвал спор вопрос о том, в каком случае умрет человек: если он взглянет на змею первым или если раньше взгляд змеи упадет на человека. Речь идет о пограничной ситуации, когда живое существо приближается к входу в нижний мир. В героическом мифе Персей побеждает спящую Медузу Горгону; затем Александр Македонский находит способ изничтожить опасную змею, и, наконец, простой человек сталкивается с василиском. Наблюдается пошаговое понижение божественности, и, как следствие, рождается множество взаимоисключающих решений сверхъестественной загадки. Вот один из самых необычных вариантов, граничащих с абсурдом. Автор сочинения «Чудеса Индии» Бузург ибн Шахрияр (X в.), известный тем, что записывал рассказы опытных путешественников, сообщает: «Один мансурец, побывавший в Марекине[39], — город этот отстоит на несколько фарсахов от Аллаусского побережья[40], и в нем живет Лахлу, царь Индии, — рассказал мне, что в местных горах живут маленькие змеи, пятнистые и пыльно-серые. Если змея посмотрит на человека прежде, чем он увидит ее — она околевает; если одновременно посмотрят друг на друга — погибают оба. Это самая зловредная из змей»^{64}. Кто проводил такие опыты, не раскрывается.

Зловредная змея, о которой Бузургу ибн Шахрияру рассказал путешественник, вернувшийся из Индии, — очередная метаморфоза василиска в нарушение логики мифа. Спрашивается, в силу каких причин змея околевает, если посмотрит на человека прежде, чем тот увидит её. Врач Ибн Сина, исследовавший вопрос о царице змей, пытается внести ясность: «Она сжигает все, на что заползет, и вокруг ее норы ничего не растет. Когда над ее норой пролетает птица, она падает, и [всякое] животное, едва почуяв ее, бежит, а если оно оказывается слишком близко, то цепенеет и не [может] двинуться; эта змея убивает своим свистом на расстоянии полета стрелы. Тот, на кого издали упадет ее взор, умирает, и неправильно говорят, будто умирает тот, чей взор упадет на эту змею» (Ибн Сина. Канон. IV. 6. 3. 22). Ибн Сина отменяет очевидную нелепость, даже не рассматривая вероятность того, что змея, увидев человека, умрет. Однако собиратели рассказов о загадочных происшествиях не заглядывали в книги ученых. Анонимный автор персидской космографии XIII века, видимо, слышал отголоски этих споров и полагает, что проблема решалась так: «В Мисре [Египте] есть змея, морда которой подобна человеческому лицу. Если взгляд человека упадет на змею, змея тотчас подохнет. Живет эта змея в колодцах и подземных каналах. В степи и горах [таких] змей нет» (Чудеса мира. 64). Монструозное египетское существо имеет глубинную связь с Горгоной, однако сюжет перевернут и лишен какого-либо смысла. Как может взгляд человека убить змею?

Представления арабских путешественников о царице змей отличались от той картины, которую рисуют средневековые латинские источники. В восточных сочинениях царица змей сохраняет свой змеиный облик. Согласно сведениям арабского географа ал-Идриси (XII в.), земля змей расположена у истоков Нила, у подножия Лунных гор. В этой земле есть три горы.

«Первая гора находится рядом с Лунной горой. Кахины Египта называют ее Горой храма с изображениями. Вторая гора расположена рядом с первой, к северу от нее. Ее называют Золотой горой, потому что в ней есть золотые рудники. Третья гора, расположенная рядом со второй, вместе с землей, в которой она находится, носит название Земли змей. Жители этой земли утверждают, что в этой области есть большие змеи, которые убивают взглядом. На [третьей] горе, расположенной в области, о которой мы только что рассказали, есть черные скорпионы величиной с воробья, смерть от укола которых наступает немедленно. Об этом уже рассказывал автор [книги] Китаб ал-'аджа'иб[41]»^{65}.

В символической географии василиск всегда оказывается на границе освоенного мира. В космографии египетского писателя XIV века ал-Бакуви говорится о стране хатийанов. Это — тюрки, живущие на крайнем востоке. В их земле имеются две достопримечательности: «Есть там мускус с очень душистым запахом, который держится, пока находится на их земле. Есть там гора со змеями, и если кто-нибудь на них посмотрит, то умирает. Однако змеи никогда не покидают этой горы»^{66}. Этой загадкой, помимо собирателей чудес, занимались и ученые.

Согласно сведениям врача Ибн Сины (980-1037), василиски изобилуют в землях тюрков и в Ливии, территориях, труднодоступных для исследований. Если драконов Ибн Сина видел своими глазами, то с василиском встретиться ему не пришлось, хотя описывает он его с натуралистическими подробностями. На поверку оказывается, что Ибн Сина излагает сведения античных авторов. Рассказывая о длине и окраске змеи, Ибн Сина говорит о священной змейке Псевдо-Аристотеля, то есть фигуре, которую еще не постигли роковые изменения. Яд ее чрезвычайно губителен и по нынешней классификации относится к разлагающим. Убивает она простым прикосновением, без укуса. Следом говорится о фантастических свойствах царицы змей — смертоносных свисте и взоре. Ибн Сину не смущает то обстоятельство, что увидеть василиска-горгонию невозможно. В отличие от ал-Бируни, Ибн Сина не называет источники этих сведений.

Характерным признаком присутствия горгонии является внезапная смерть жертвы безо всякой на то видимой причины. «Лечения от этого совершенно нет», — справедливо замечает Ибн Сина. Однако, какие бы удивительные свойства ни приписывали василиску, внешне он остается змеей. Это частное и, в общем-то, поверхностное наблюдение имеет важное значение для дальнейшего исследования, ибо в Европе в это время появился змее-петух. На арабском Востоке василиск сохранил форму, тогда как в Европе, точнее, в Германии, с ним произошла необычайная перемена.

Сведения, собранные Ибн Синой, подтверждают главную гипотезу нашего исследования о немотивированных «провалах» во времени, когда внезапно появляется василиск с новыми свойствами, не отменяя ранний образ. В результате появляются два существа, и поскольку они попадают в поле научной классификации, им дают разные имена. Та змея, что именуется василиском, убивает взглядом и свистом, а другая — джармана, убивает укусом, взглядом и свистом. Ибн Сина признается, что не знает, это одна и та же змея или разные. Сомнения ученого связаны с тем фактом, что в классификацию ядовитых змей включены их мифические двойники, существующие только в книгах о необычных явлениях.

«Знатоки дел, касающихся змей и их естественных свойств, разделяют их на три вида. У змей одного вида яд очень острый, и они не дают отсрочки от мгновения [укуса] больше, чем на три часа. От ужаления ими нет лечения — а такие змеи это змеи «глухие» и гремучие — и не помогает тут ничего, кроме немедленного отсечения органа и далеко достигающего и проникающего прижигания огнем: оно сжигает яд и суживает проходы. <...> [Далее существует] слабый вид змей — они редко убивают, и средний — они убивают не позже трех или семи дней. Говорят: «А что касается наземного дракона и подобных ему змей с крупным телом, то укус его лечат только поскольку это язва, а не потому, что это сколько-нибудь значительный яд». Говорят: «В первый разряд змей входит несколько родов. Такова, например, змея, называемая «царицей», по-гречески басиликус, — она убивает своим взглядом и звуком своего голоса[42]. Или еще, например, змея, называемая «ласточкой»; цвет ее похож на цвет ласточки, а длина — около локтя, и убивает она менее чем за два часа. Или, например, змея, называемая из-за большой сухости ее кожи сухой ускулус; длиною она от трех до пяти локтей, цвет ее — пепельный или желтоватый, глаза сильно светятся, и убивает она в промежуток от двух до трёх часов. К ним же принадлежит «плюющаяся змея». Она может извергать и выбрасывать слюну, стискивая свои зубы, и убивает всякого, которого достигнет ее слюна или запах ее слюны; длиною она до двух локтей, цвет ее — пепельный, желтоватый, и она убивает ужаленного раньше, чем причинит ему боль. [Змеи] этого разряда упоминаются в книгах не потому, что есть большая надежда вылечить [укушенного], а только для того, чтобы о них знали, и знали бы, что не поможет от них никакое лечение, кроме того, что там сказано; может быть, иногда и будет польза от того, что мы скажем. Есть и другие виды «глухих», убивающих наповал змей, которые изобилуют в пределах Египта; у некоторых из них иногда бывают рога, и окраска их разнообразна: белая, рыжая, красная, медовая, пепельная. Иногда они с виду как гадюки, а иногда у них бывают зубы, подобные крючкам. Драконы, убивающие мгновенно, принадлежат к этой же категории. Второй разряд — гадюки и им подобные змеи. Они тоже разнообразны; к ним принадлежат настоящие гадюки, дубовые гадюки, гадюки, вызывающие жажду». <...>

Укус басиликуса. Это первая из «глухих» змей, и [за ней идет] джармана, и я не знаю, та же это [змея] или другая. Некоторые говорят, что эту [змею] назвали «царицей» потому, что у нее на голове венец. Длиною она от двух до трех пядей, голова у нее очень острая, глаза красные, окраска — черноватая и желтоватая. Она сжигает все, на что заползет, и вокруг ее норы ничего не растет. Когда над ее норой пролетает птица, она падает, и [всякое] животное, едва почуяв ее, бежит, а если оно оказывается слишком близко, то цепенеет и не [может] двинуться; эта змея убивает своим свистом на расстоянии полета стрелы. Тот, на кого издали упадет ее взор, умирает, и неправильно говорят, будто умирает тот, чей взор упадет на эту змею. У того, кого она ужалит, тает и распухает тело, он истекает гноем и тут же умирает, и умирает всякое животное, которое приближается к этому мертвецу. Редко кто избавляется от вреда при соседстве с нею, но иногда, в некоторых случаях, её можно коснуться палкой, хотя всего чаще тот, кто касается её палкой, погибает через посредство палки. Поэтому, когда один всадник дотронулся до неё копьем, то умерли и всадник, и его вьючное животное^{67}, а змея ужалила коня в губу, и конь [тоже] умер вместе с всадником. Эти змеи изобилуют в землях тюрков и в Ливии.

Признаки укуса басиликуса. Они состоят в том, что ты видишь внезапную смерть без видимой явной причины, особенно если она случилась в месте, знаменитом этими змеями. Лечения от этого совершенно нет.

Укус джарманы. Джармане приписывают свойства, близкие к свойствам «царицы» в том смысле, что она убивает без промаха, и убивает не только укусом, но и взглядом, и звуком свиста; любое животное, которое она ужалит, распадается и убивает приближающихся к нему животных. Но размеры [джарманы] описывают не так, как размеры [ «царицы змей»], и утверждают, что она длиной от локтя до локтя с половиной» (Ибн Сина. Канон. Кн. IV. 6. 3. 20, 21; 22, 23).

Способность гремучей змеи убить жертву тремя способами — свистом, укусом и взглядом — явно избыточна и указывает на три внезапные перемены в образе василиска. Эта змея, в отличие от собратьев, не знала эволюции. Джармана Ибн Сины собрана механически из трех фигур: ядовитой змеи из поэмы Никандра, шипящего василиска Гор-Аполлона и змеи со смертоносным оком, впервые упомянутой Плинием. Загадочно выглядит падение птиц, пролетающих над норой царицы змей, отмеченное ранее Солином и заимствованное из сочинений о природной антипатии.

При всей своей фантастичности сведения Ибн Сины показывают, как мог бы выглядеть василиск в западных бестиариях, если бы со змеей не произошла удивительная метаморфоза, связанная с любопытной ошибкой, в которой, на мой взгляд, «повинны» средневековые филологи. В западной традиции василиск превратился в четырехногого петуха с короной, большими колючими крыльями и змеиным хвостом. История этой метаморфозы рассматривается в следующей книге.

История античного василиска — это история метафоры, литературный казус, вариация на тему Медузы Горгоны. Мощный импульс, заданный античной мифологией, затухая, породил мета-зоологический сюжет, в котором доминирует тема смерти, окаменения, безмолвной пустыни. Образ василиска — это один из ликов смерти, увидеть который не могут ни люди, ни боги. Он приходит из тех пропастей, куда направляется наша душа, когда глубокий сон закрывает врата дня. Что бы ни писали о василиске те или иные древние авторы, это всегда опыт запредельного. Роковое свойство змеи обеспечило ей устойчивое место в литературе о чудесах мира, в мистических концепциях и в алхимических рецептах. Речь идет о последовательной перекодировке метафоры в мифологические сценарии, которые, в свою очередь, трансформируются в ряд бестиарных сюжетов. Так родилась фантастическая змея, посланец иного мира, квинтэссенция смерти. Это воображаемая величина, оборотная сторона жизни, зоологическая эмблема. Парадокс василиска в том, что такой фигуры не существует.

Августин. О граде Божием — Блаженный Августин. О граде Божием в двадцати двух книгах. Киев, 1906–1910. (Репринт, М., 1994)

Авл Геллий. Аттические ночи — Авл Геллий. Аттические ночи. Книги I–X / Пер. с лат. под общ. ред. А. Я. Тыжова. СПб., 2007; Аттические ночи. Книги XI–XX / Пер. с лат. под общ. ред. А. Я. Тыжова, А. П. Бехтер. СПб., 2008.

Аммиан Марцеллин — Аммиан Марцеллин. Римская история / Пер. с лат. Ю. А. Кулаковского, А. Сонни; науч. ред. Л. Ю. Лукомский. СПб., 1994.

Аполлоний Родосский — Аполлоний Родосский. Арго-навтика / Изд. подгот. Н. А. Чистякова. М., 2001.

Аристотель. История животных — Аристотель. История животных / Пер. с древнегреч. В. П. Карпова; Под ред. и с примеч. Б. А. Старостина. М., 1996.

Артемидор. Сонник — Артемидор Далдианский. Сонник. Кн. I / Пер. с древнегреч. М. Л. Гаспарова и В. С. Зилитинкевич; Кн. II / Пер. с древнегреч. М. Л. Гаспарова и И. А. Левинской; Кн. III / Пер. и коммент. Э. Г. Юнца; Кн. IV / Пер. и коммент. И. А. Левинской; Под общей ред. Я. М. Боровского // Вестник древней истории. М., 1989. № 4; 1990. № 1–4; 1991. № 1–2.

Афиней. Пир мудрецов — Афиней. Пир мудрецов. В пятнадцати книгах. Книги I–VIII / Изд. подгот. Н. Т. Голинкевич, М. Г. Витковская, А. А. Григорьева, О. Л. Левинская, Б. М. Никольский. М., 2003. Афиней. Пир мудрецов. Книги IX–XV / Изд. подгот. Н. Т. Голинкевич. М., 2016.

ал-Бируни. Минералогия — Абу-р-Райхан Мухаммад ибн Ахмед ал-Бируни. Собрание сведений для познания драгоценностей (Минералогия) / Пер. с араб. А. М. Беленицкого. [Л.], 1963.

Геопоники — Геопоники. Византийская сельскохозяйственная энциклопедия X века / Введ., пер. с греч. и коммент. Е. Э. Липшиц. М.; Л., 1960.

Гераклит. О невероятном — Гераклит. О невероятном / Пер. с древнегреч. В. Н. Ярхо // Вестник древней истории. М., 1992. № 3.

Геродот — Геродот. История в девяти книгах / Пер. Г. А. Стратановского. Л., 1972.

Гесиод. Теогония — Эллинские поэты VIII–III вв. до н. э. Эпос, элегия, ямбы, мелика / Изд. подгот. М. Л. Гаспаров, О. П. Цыбенко, В. Н. Ярхо. М., 1990.

Гор-Аполлон. Книга иероглифов — Horapollo Nilous. Des Niloten Horapollon Hieroglyphenbuch / Hrsg. und übers. von H. J. Thissen. München, Leipyig, 2001. Bd. I. Text und Übersetzung. (Archiv für Papyrusforschung und verwandte Gebiete Beih.) — (Пер. с греч. яз. С. В. Аксенова).

Диоген Лаэртский — Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов / Пер. М. Л. Гаспарова. Общ. ред. А. Ф. Лосева. М., 1979.

Ибн Сина. Канон — Абу Али Ибн Сина (Авиценна). Канон врачебной науки. Кн. IV / Пер. с араб. М. А. Са-лье. Ташкент, 1980. Изд. 2-е.

Исидор Севильский — Isidore de SéviLLe Étymologies. Livre XII. Des animaux / Texte établi, traduit et commenté par J. André. Paris, 1986. Перевод XII книги частично цитируется по изданию: Из «Этимологий» Исидора Севильского / Вступ. ст., пер. и публ. Е. М. Леменевой // Одиссей. Человек в истории. 1998: Личность и общество: проблемы самоидентификации. М., 1999. С. 310–347.

Лукан. Фарсалия — Марк Анней Лукан. Фарсалия, или Поэма о гражданской войне / Пер. с лат. Л. Е. Остроумова; ред., ст. и коммент. Ф. А. Петровского. М., 1993.

Лукреций — Тит Лукреций Кар. О природе вещей / Пер. с лат. Ф. А. Петровского. М., 1983.

Никандр. Противоядия — Nicandre ceuvres. T. II. Les thériaques. Text établi et traduit par J.-M. Jacques. Paris, 2002.

Нонн Панополитанский — Нонн Панополитанский. Деяния Диониса / Пер. с древнегреч. Ю. А. Голубца. СПб., 1997.

Овидий. Метаморфозы — Овидий. Метаморфозы / Пер. С. Шервинского. М., 1977.

Павсаний — Павсаний. Описание Эллады / Пер. с древнегреч. и вступ. ст. С. П. Кондратьева. М., 1994. Т. I–II.

Плиний. Естественная история — C. Plinius Secundus d. Ä. Naturkunde. Lateinisch-deutsch. Buch VI. Geographie: Asien. Herausgegeben und übersetzt von K. Brodersen; Buch VII. Anthropologie. Herausgegeben und übersetzt von R. König in Zusammenarbeit mit G. Winkler; Buch VII–VIII. Darmstadt, 1996.

Плиний. XXXVII (Минералогия) — Минералы в медицине античности и средних веков. Сборник научных трудов / Под ред. Ю. Ф. Шульца. М., 1985.

Плутарх. Застольные беседы — Плутарх. Застольные беседы / Пер. с древнегреч. Я. М. Боровского. Л., 1990.

Плутарх. Об Исиде и Осирисе — Плутарх. Об Исиде и Осирисе / Пер. с древнегреч. Киев, 1996.

Псевдо-Аристотель. Рассказы о диковинках — Псевдо-Аристотель. Рассказы о диковинках (Pseudo-Aristotelis. De auscultationibus mirabilibus) / Пер. с древнегреч., вступ. ст. и коммент. Н. А. Поздняковой // Вестник древней истории. М., 1987. № 3–4.

Помпоний Мела — Помпоний Мела. О положении земли / Пер. С. К. Апта // Античная география / Сост. М. С. Бондарский. М., 1953.

Сенека. О природе — Луций Анней Сенека. Философские трактаты / Пер. с лат., вступ. ст. и коммент. Т. Ю. Бородай. СПб., 2000.

Солин — Гай Юлий Солин. Собрание достопамятных сведений / Пер. с лат. И. И. Маханькова // Знание за пределами науки. Мистицизм, герметизм, астрология, алхимия в интеллектуальных традициях I–XIV веков. М., 1996. Лат. текст: Solinus Caius Julius. Collectanea rerum memorabiLium / Ed. Th. Mommsen. Berlin, 1895.

Страбон — Страбон. География в 17 книгах / Пер., ст. и коммент. Г. А. Стратановского; под общ. ред. С. Л. Утченко; ред. пер. О. О. Крюгер; репр. воспроизведение изд. 1964 г. М., 1984.

Теофил. Записка о разных искусствах — Манускрипт Теофила. «Записка о разных искусствах» / Пер. А. А. Морозова, ред. и прим. А. В. Винера // Сообщения Всесоюзной Центральной научно-исследовательской лаборатории по консервации и реставрации музейных художественных ценностей. М., 1963. № 7.

Тертуллиан. О крещении — Тертуллиан Квинт Септимий Флорент. Избранные сочинения / Общ. ред. и сост. А. А. Столярова. М., 1994.

Тимофей. О животных — Юрченко А. Г. Тигрица и грифон. Сакральные символы животного мира. СПб., 2002.

Физиолог — Физиолог / Изд. подгот. Е. И. Ванеева. СПб., 1996.

Хильдегарда Бингенская. О тонкостях различных свойств творений Божьих — Hildegard. SubtiLitates diversarum naturarum creaturarum / J. P. Migne // Patrologia Latina. 1855. T. 197. Col. 1117–1352.

Чудеса мира — 'Аджа'иб ад-дунйа (чудеса мира) / Критический текст, пер. с перс., введение, коммент. и указ. Л. П. Смирновой. М., 1993. (Памятники письменности Востока. LXXXIII).

Цицерон. О дивинации — Цицерон. Философские трактаты / Пер. с лат. И. М. Рижского. М., 1985.

Элиан. О свойствах животных — Aelian. On the characteristics of animals, with an english translation by A. F. Scholfield. In three vols. 1–3. London, Cambridge, Mass., 1958–1959.

Арсеньев H. С. Пессимизм и мистика в древней Греции//Путь. 1926. № 4–5.

Бадж Э. А. У. Египетская религия. Египетская магия. Μ., 1996.

Бадж Э. А. У. Амулеты и суеверия. Μ., 2001.

БашиБ И., Узелац А. Базилиск (змиjа-петао) и његова симболика у општем и jужнословенском контексту //GLasnik Etnografskog institute SAMU. 66/1. 2018.

Белова О. В. Что мы знаем о ехидне? // Русская речь. 1992. № 2.

Белова О. В. Василиск// Славянские древности. Этнолингвистический словарь под ред. Н. И. Толстого. Μ., 1995. T. 1.

Белова О. В. Славянский бестиарий. Словарь названий и символики. Μ., 2000.

Большаков А. О., Сущевский А. Г. Образ и письменность в восприятии древнего египтянина // Вестник древней истории. Μ., 2003. № 1.

Виссова Г. Выставки древностей в Риме //Древний мир и мы. Классическое наследие в Европе и России. СПб., 2000. Вып. II.

Воротников Ю. Л. «На аспида и василиска наступиши...»//Русская речь. 1993. № 1.

Дандамаев Μ. А. Вавилонские лекари I тысячелетия до н. э.//Вестник древней истории. Μ., 2004. № 2.

Доддс Э. Р. Язычник и христианин в смутное время. Некоторые аспекты религиозных практик в период от Марка Аврелия до Константина. СПб., 2003.

Древний Восток в античной и раннехристианской традиции (Индия, Китай, Юго-Восточная Азия) / Подбор текстов, пер. с древнегреч. и лат., примеч. и аннот. указ. Г. А. Тароняна. М., 2007.

Евзлин М. Космогония и ритуал. М., 1993.

Ермолинская Е. Ю. Некоторые аспекты изучения культа древнеегипетского бога Тота // Orientalistica iuvenile. М., 2000. Вып. 1.

Ермолинская Е. Ю. Священное животное бога Тота в Текстах Пирамид // Orientalistica iuvenile. М., 2001. Вып. 2.

Жебелев С. А. Религиозное врачевание в древней Греции. СПб., 1893.

Задорожный В. Василиск — царек в изгнании // Наука и религия. 1990. № 4.

Зверева В. В. Интерпретация «Естественной истории» Плиния в трудах Беды Достопочтенного // Дискурс: Коммуникативные стратегии культуры и образования. М., 2000. № 8/9.

Зверева В. В. Аллегория в каролингской культуре (на примере сочинений Рабана Мавра) // Карл Великий. Реалии и мифы. М., 2001.

Знание за пределами науки. Мистицизм, герметизм, астрология, алхимия в интеллектуальных традициях I–XIV веков. М., 1996.

Золотникова О. Л. «Γοργείη κεφαλή» («Голова Горгоны») микенского времени из Додоны? // Вестник Брянского государственного университета: исторические науки и археология. Брянск, 2019. № 1 (39).

Каптерева Т. П. Римская мозаика. Африка. М., 2008.

Карр А. Рептилии / Пер. с анг. Б. Д. Васильева. М., 1975.

Керлот Х. Э. Словарь символов. М., 1994.

Клингер В. П. Животное в античном и современном суеверии. Киев, 1911.

Лаврентьева Н. В. Угасание древнеегипетской традиции во времена греко-римского правления // Аристей. Вестник классической филологии и античной истории. М., 2010. № 2.

Леклерк Б. Из истории культуры. Истолкование чудесного (ведовство) в античном мире / Пер. Ф. Г. Мищенко. Киев, 1881.

Лопес Монтеагудо Г. Испано-римские мозаики на мифологические сюжеты в контексте средиземноморской культуры эпохи античности // Вестник древней истории. М., 2005. № 1.

Льюис К. С. Избранные работы по истории культуры / Пер. с англ. и коммент. Н. Эппле. М., 2015.

Литичевский Г С. Идеи стоической физики в «Естественной истории» Плиния Старшего // Mathesis. Из истории античной науки и философии. М., 1991.

Махов А. Е. HOSTIS ANTIQUUS: Категории и образы средневековой христианской демонологии. Опыт словаря. М., 2006.

Медицина в памятниках латинской и греческой литературы / Под общей ред. Ю. Ф. Шульца. М., 1966.

Минералы в медицине античности и средних веков. Сборник научных трудов / Под ред. Ю. Ф. Шульца. М., 1985.

Миницкий Н. И. Древнеримская мистика и влияние Востока на ее формирование // Проблемы античной истории и культуры. Ереван, 1978. Вып. I.

Неверов О. Я. Магические амулеты Императорской эпохи // Искусство и религия. Сб. науч. трудов. Л., 1981.

Орлова Н. В. Представление о природе зрения в Древней Греции и на средневековом Востоке // Вопросы истории естествознания и техники. М., 1975. Вып. 4.

Петров А. В. Феномен теургии: Взаимодействие языческой философии и религиозной практики в эллинистическо-римский период. СПб., 2003.

Подосинов А. В., Скржинская М. В. Римские географические источники: Помпоний Мела и Плиний Старший. М., 2011.

Позднякова Н. А. Роль сверхъестественного в становлении художественного вымысла (на материале античной литературы I–III вв. н. э.) // Проблемы античной истории и культуры. Ереван, 1979.

Прешенди Ф. Несколько наблюдений относительно различия между магией и религией в римской культуре // Вестник древней истории. М., 2006. № 3.

Протопопова И. А. Ксенофонт Эфесский и поэтика иносказания. М., 2001.

Протопопова И. А. Двусмысленность зримого (несколько замечаний о сновидениях в античной Греции) // Русская антропологическая школа: Труды. М., 2004. Вып. 2.

Тураев Б. А. Бог Тот: Опыт исследования в области истории древнеегипетской культуры. Лейпциг, 1898.

Тресидер Дж. Словарь символов. М., 2001.

Фимушкина Н. А., Василенко Р. П. К вопросу о языческих истоках раннего христианства // Античный мир и мы. Саратов, 2001. Вып. 7.

Хосроев А. Л. Александрийское христианство по данным текстов из Наг-Хаммади (II, 7, VI, 4; IX, 3). М., 1991.

Шкаренков П. П. Римская традиция в варварском мире. Флавий Кассиодор и его эпоха. М., 2004.

Элиаде М. Азиатская алхимия. М., 1998.

Юнг. К. Г. Mysterium coniunctionis. М., Киев, 1997.

Юнг К. Г. Психология и алхимия. М., 1997.

Юрченко А. Г. Александрийский «Физиолог». Зоологическая мистерия. СПб., 2001.

Юрченко А. Г. Взгляд василиска: вариация на тему горгоны // Восточная коллекция. весна, 2002.

Юсим М. А. Василиск // Мифы народов мира. М., 1980. Т. I.

См. введение в проблематику и тонкое понимание ментальности эпохи: Карабыков А. В. Как читали Книгу Природы в начале Нового времени (к проблеме фантастического в естественной истории XVI — первой половины XVII вв.) // Вопросы философии. 2017. № 8. С. 180–201.

Керлот Х. Э. Словарь символов. М., 1994. С. 105; Белова О. В. Василиск // Славянские древности. Этнолингвистический словарь под ред. Н. И. Толстого. М., 1995. Т. 1. С. 292–293; Энциклопедия сверхъестественных существ / Сост. К. Королев. М., 1997. С. 84–86; Флора и Фавн. Мифы о растениях и животных. Краткий словарь. Составитель B. М. Федосеенко. М., 1998. С. 129; Конвей Д. Дж. Полная энциклопедия мифологических существ. История, происхождение, магические свойства. М., 2011. С. 159–161; Ивик О. История и зоология мифических животных. М., 2012. С. 164–165; Уайт Т Х. Средневековый бестиарий. Что думали наши предки об окружающем их мире. М., 2013. C. 179–182.

Бузург ибн Шахрияр. Чудеса Индии / Пер. с араб. Р. Л. Эрлих; под ред. И. Ю. Крачковского. М., 1959. С. 48.

Термин известен Плинию: «Из змеи изготовляют пилюли, которые греки называют териаком... которым пользуются для [изготовления] многих лекарств» (Плиний. XXIX. 70), см.: Подосинов А. В., Скржинская М. В. Римские географические источники: Помпоний Мела и Плиний Старший. М., 2011. С. 217. Этим термином арабские врачи обозначали сложно составленные противоядия от укусов змей, см.: Ибн Сина. Канон. Кн. V, с. 19 и след.

Золотникова О. Л. «Γοργείη κεφαλή» («Голова Горгоны») микенского времени из Додоны? // Вестник Брянского государственного университета: исторические науки и археология. Брянск, 2019. № 1 (39). С. 52–58.

Barbara S. Exégèse d'un zoonyme oublié: Le basilic κιναδησ // Revue de philologie, de Littérature et d'histoire anciennes, vol. tome lxxix, no. 1, 2005. P. 19–20.

Cazzaniga I. L'episodio dei serpi libici in Lucano e la tradizione dei Theriaka nicandrei // Acme 10, 1957. P. 27–41; Barbara S. Science, mythe et poésie dans le «Catalogue des serpents» de Lucain (Phars., IX, 700–733) // Mythes et savoirs dans les textes grecs et latins / J.-P. Aygon, R. Courtray (éds.). Toulouse, 2008. P. 257–277.

Авл Корнелий Цельс. О медицине (в восьми книгах) / Пер. с лат. под ред. В. Н. Терновского и Ю. Ф. Шульца. М., 1959. Кн. V. Гл. 27.

Протопопова И. А. Ксенофонт Эфесский и поэтика иносказания. М., 2001. С. 299–347.

Гелиодор. Эфиопика / Пер. с древнегреч. А. Егунова. М., 1965. Кн. III.

Евзлин М. Космогония и ритуал. М., 1993. С. 304, 309.

Юсим М. А. Василиск // Мифы народов мира. М., 1980. Т. I. С. 181.

Единицей измерения выступает ширина пальца, дактил, равный 18, 5 мм. Соответственно, длина змеи 22 см. В переводе И. Ю. Шабаги длина василиска указана в двенадцать локтей (более 5 метров), см.: Плиний Старший. Естественная история. Книга VIII / Пер. и комм. И. Ю. Шабаги // Труды кафедры древних языков. Вып. III. Труды Исторического факультета МГУ. Вып. 53. Серия III. Instrumenta studiorum: 24. М., 2012. С. 186–227.

Alexander R. M. The Evolution of the Basilisk // Greece & Rome. X / 2. 1963. P. 171–172.

Keller O. Die antike Tierwelt. Leipzig, 1909. Bd. I. S. 158.

Ходжаш С. И. Египетская мифология в малой пластике // Павлов В. В., Ходжаш С. И. Египетская пластика малых форм. М., 1985. С. 93; Sethe K. Atum als Ichneumon // Zeitschrift für Ägyptische Sprache und Altertumskunde. 1928. Bd. 63. S. 5053; Brunner-Traut E. Spitzmaus und Ichneumon als Tiere des Sonnengottes // Nachtr. der Akademie der Wissenschaften in Göttingen. 7. Göttingen, 1965. S. 123–163.

Barbara S. Exégèse d'un zoonyme oublié: le basilic κιναδησ // Revue de philologie, de littérature et d'histoire anciennes, vol. tome lxxix, no. 1, 2005. P. 19–20.

Т. Х. Уайт без всяких на то оснований возвращается к старому предположению, что под «лаской» следует понимать ихневмона, см.: Уайт Т. Х. Средневековый бестиарий. Что думали наши предки об окружающем их мире. М., 2013. С. 181. T. Х. Уайт пересказывает содержание бестиарных статей, без малейшего стремления объяснить те или иные неясности.

Цит. по: Памятники поздней античной научно-художественной литературы II–V века. М., 1964.

Жизнь животных. Т. 5. Земноводные. Пресмыкающиеся. М., 1985. С. 313.

Barbara S. Castoréum et basilic, deux substances animais de la pharmacopée ancienne // Actes du colloque international tenu à la Maison de l'Orient et de la Méditerranée-Jean Pouilloux, les 26 et 27 octobre 2006. Année, 2008. P. 140–141.

Петров А. В. Феномен теургии: Взаимодействие языческой философии и религиозной практики в эллинистическо-римский период. СПб., 2003. С. 43.

Ибн Джубайр. Путешествие / Пер. с араб., вступ. ст. и прим. Л. А. Семеновой. М., 1984. С. 186.

Цит. по: Хрестоматия по истории науки и техники. М., 2005 (пер. с лат. Б. А. Старостина).

Жизнь животных. Т. 5. Земноводные. Пресмыкающиеся / Под ред. А. Г. Банникова. М., 1985. С. 338.

Иногда в переводах предлагается строго обратный смысл: «Василиски, подобно скорпионам, обитают в сухих местах, и погружение в воду поражает их гидрофобией и одержимостью» (Из «Этимологий» Исидора Севильского / Вступ. ст., пер. и публ. Е. М. Леменевой // Одиссей. Человек в истории 1998. М., 1999. С. 323). Полагаю, что сведения Исидора следует рассматривать в следующем контексте. Элиан приводит несколько примеров, согласно которым любое прикосновение к укушенному фалангой и даже погружение в воду, в которой омыли ноги укушенные, приводит к летальному исходу: «Умелые в проверке и исследовании таких вопросов утверждают, что на Закинфе у человека, укушенного фалангой, не только выступают все признаки, обычные для жертвы нападения, [пострадавшей] в другом месте, но и большие, поскольку целиком зараженное тело немеет, дрожит и сильно холодеет, [затем следует] рвота, вызывающая спазмы, и напряжение членов. У них страдают уши и болят стопы обеих ног. Дотронувшийся руками до них, являет те же признаки, какие я только что по отдельности описал. И поразительно слышать, а еще более удивительно видеть, когда кто-нибудь, не будучи укушен, входя в воду, в которой купались укушенные люди, или даже, воистину, омыв в ней ноги (что и в самом деле часто случается; ведь это бывает и из-за козней врагов), испытывает все те страдания, какие были у укушенных фалангой» (Элиан. О свойствах животных. XVII. 11).

Махов А. Е. HOSTIS ANTIQUUS: Категории и образы средневековой христианской демонологии. Опыт словаря. М., 2006. C. 89–90; Вся ученость Рабана Мавра заключается в добавлении аллегорических значений; причины природных явлений его вообще не интересуют, для него куда важнее установление связи между вещами и их высшими духовными смыслами, см.: Зверева В. В. Аллегория в каролингской культуре (на примере сочинений Рабана Мавра) // Карл Великий. Реалии и мифы. М., 2001. С. 102–103.

Плотин. Четвертая эннеада / Пер. с древнегреч. Т. Г. Сидаша. СПб., 2004. С. 198.

Секст Эмпирик. Сочинения в двух томах. М., 1976. С. 218.

Медицина в памятниках латинской и греческой литературы / Под общей ред. Ю. Ф. Шульца. М., 1966.

Псевдо-Аристотель. Рассказы о диковинках / Пер. с древнегреч., вступ. статья и коммент. Н. А. Поздняковой // Вестник древней истории. М., 1987. № 3–4.

Цит. по: Древний Восток в античной и раннехристианской традиции (Индия, Китай, Юго-Восточная Азия) / Подбор текстов, пер. с древнегреч. и лат., примеч. и аннот. указ. Г. А. Тароняна. М., 2007. С. 116.

Ишох. Книга о природе / Критический текст, пер. с древнеарм. и предисл. С. Варданян. Ереван, 1979. С. 39–40.

Цит. по: Роджер Бэкон. Избранное / Пер. с лат. И. В. Лупандина. М., 2005. С. 339.

Ахилл Татий Александрийский. Левкиппа и Клитофонт. М., 1925.

Тураев Б. А. Бог Тот: Опыт исследования в области истории древнеегипетской культуры. Лейпциг, 1898.

Зосим. Новая история / Пер., коммент. и указ. Н. Н. Болгова. Белгород, 2010. С. 187.

Шарль де Бросс. О фетишизме. М., 1973. С. 113–114.

Цит. по: Петров А. В. Феномен теургии: Взаимодействие языческой философии и религиозной практики в эллинистическо-римский период. СПб., 2003. С. 390–391.

Лаврентьева Н. В. Угасание древнеегипетской традиции во времена греко-римского правления // Аристей. Вестник классической филологии и античной истории. М., 2010. № 2. С. 139.

Тураев Б. А. Бог Тот: Опыт исследования в области истории древнеегипетской культуры. Лейпциг, 1898. С. 8–10.

Финикийская мифология. СПб., 1999. С. 87–88.

Ванеева Е. И. Комментарий к главе «Физиолога» об ибисе, или цапле // In memoriam. Сборник памяти Я. С. Лурье. СПб., 1997. С. 202.

Franklin A. La vie privée d'autrefois. Les animaux. Paris, 1897. P. 82.

Аполлоний Родосский. Аргонавтика. III. 407–412, 1284–1320; Овидий. Метаморфозы. VII. 104–119.

Цит. по: Диодор Сицилийский. Историческая библиотека: Греческая мифология / Пер. с древнегреч., ст. и коммент. О. П. Цыбенко. М., 2000.

Армянская география VII века по Р Х. (приписываемая Моисею Хоренскому) / Текст и пер. с присовокуплением карт и объяснит. примеч. издал К. П. Патканов. СПб., 1877. С. 25.

Ср.: Costello P. The Magic Zoo. The Natural History of Fabulous Animals. New York, 1979, Р 111–114; Herkenhoff M. Der dunkle Kontinent. Das Afrikabild im Mittelalter bis zum 12. Jahrhundert. Bamberg, 1990. S. 169.

Miller K. Mappaemundi. Die ältesten Weltkarten. Stuttgart, 1896. V: Die Ebstorfkarte. S. 35.

Аристотель. О частях животных / Пер. с древнегреч., вступ. ст. и примеч. В. П. Карпова. М.; Л., 1937. II. 16.

Лев Африканский. Африка — третья часть света. Описание Африки и достопримечательностей, которые в ней есть / Пер. с итал., коммент. и ст. В. В. Матвеева. Л., 1983. С. 369–370.

Бестиарий любви в стихах, сочиненный автором, который предпочел остаться безымянным: [анонимная поэма XIII в.] / Пер. со старофр. и послесл. П. Рыжакова. М., 2015. С. 98–99.

Клингер В. П. Животное в античном и современном суеверии. Киев, 1911.

Ajâ'ib-Nâma [The Book of Marvels] by Muhammad b. Mahmood Hamadâni Living in the second half of the 6th century A. H. (12th century A. D.) / Edited by J. M. Sâdeghi. Tehran, 1996. С. 272. (Пер. с перс. С. В. Аксенова).

Цит. по: Смагина Е. Б. Эллинистическое божество Паредрос и его эволюция // Древний Египет: язык-культура-сознание. М., 1999. С. 212.

«Эпос о Гильгамеше» («все видевшем») / Пер. И. М. Дьяконова. М., Л., 1961. IX. II. 7.

Емельянов В. В. Ниппурский календарь и ранняя история зодиака. СПб., 1999. С. 215–216.

Цит. по: Демидчик В. П. Мир чудес в арабской литературе XIII–XIV вв. М., 2004. С. 139.

Киньяр П. Секс и страх: Эссе / Пер. с фр. М., 2000. С. 51–58.

Аполлодор. Мифологическая библиотека / Пер. В. Г. Боруховича. Л., 1972.

Barbara S. Castoréum et basilic, deux substances animals de la pharmacopée ancienne // Actes du colloque international tenu à la Maison de l'Orient et de la Méditerranée-Jean Pouilloux, les 26 et 27 octobre 2006. Année, 2008. P. 138–139.

Ибн ал-'Араби. Мекканские откровения (ал-Футухат ал-маккийа) / Введ., пер. с араб., прим. А. Д. Кныша. СПб., 1995. C. 97–98.

Цит. по: Роджер Бэкон. Избранное / Пер. с лат. И. В. Лупандина. М., 2005. С. 431–433.

Бузург ибн Шахрияр. Чудеса Индии. М., 1959. С. 47–48.

Арабские источники X–XII вв. по этнографии и истории Африки южнее Сахары / Подгот. текстов и пер. Л. Е. Куббеля и В. В. Матвеева. М.; Л., 1965. Т. 2. С. 293.

'Абд ар-Рашид ал-Бакуви. Китаб Талхис ал-асар ва'аджа'иб ал-малик ал-каххар. («Сокращение книги о «памятниках» и чудеса царя могучего») / Изд. текста, пер., предисл., прим. и прил. З. М. Буниятова. М., 1971. VI. 14.

Ср.: Лукан. Фарсалия. IX. 728–830; Плиний. VIII. 78. См. § 4.

Парея — священная неядовитая змея, посвященная Асклепию.

Фисал — ядовитая жаба. Тифлинами называли слепых змей, возможно, Pseudopus pallasi.

Архелай Хемносский жил в Египте во II в. до н. э., автор сочинения о редких и малоизвестных животных.

Считается, что эта фраза означает следующее: василиск никогда не возвращается. На мой взгляд, она означает другое: место пиршества василиска пропитывается ядом настолько, что становится недостижимым, как и звезды.

Пядь — половина локтя; локоть — примерно 44 см. О такой же длине змеи говорит и Аристотель.

Это эпизод есть и у Овидия (Овидий. Метаморфозы. IV. 616–619); ср. Аполлоний Родосский. Аргонавтика. IV. 1513–1517.

Племя псиллов славилось искусством заклинания ядовитых змей и лечения от их укусов; этими змеями были аспиды, но не василиски.

«Кинокефалы имеют ту же форму, как и обезьяны, только они больше, сильнее и лицо у них ближе к собачьему; кроме того, они более дикого нрава и зубы имеют более похожие на собачьи и крепкие» (Аристотель. История животных. 11.34). Кинокефалы — букв, «песьеглавцы», павианы Papio hamadryas.

Кирена — город в Северной Африке на берегу Средиземного моря.

Пергам — город в Мизии на северо-западе Малой Азии, на берегу Эгейского моря.

Апеллес из Колофона (356–308 гг. до н. э.) — греческий живописец, чьи произведения считались в античности вершиной мастерства. Самой прославленной его работой было изображение выходящей из моря Афродиты; кроме того, считался мастером портрета (написал Филиппа и Александра Македонских, а также свой автопортрет).

Ампсанкт — озеро в Самими (Средняя Италия), выделявшее ядовитые испарения; ср.: Вергилий. Энеида. VII. 563–571.

Плутония — местность в Малой Азии, где находился храм Плутона и вблизи него глубокая пещера, считавшаяся входом в царство мертвых.

Слово «аверн», по-гречески aornos, значит «лишенный птиц». Ср.: Вергилий. Энеида. VI. 239;Лукреций. О природе вещей. VI. 740–741.

Пересказ строфы из поэмы Лукана, где говорится о Медузе: «Птицы при виде нее с небес тяжело упадали».

«Смотри, чтобы не надмилось сердце твое и не забыл ты Господа, Бога твоего, который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства; который провел тебя по пустыне великой и страшной, где змеи, василиски, скорпионы и места сухие, на которых нет воды» (Втор. 8:14–15).

Например, средство от катаракты: «На вкус укропу-фенхелю присуще теплое свойство, но не простое, к нему примешана еще терпкость и, кроме того, многое такое, благодаря чему он проявляет способность к растворению, измельчению или же высушиванию. В книгах сообщают, что змеи, отведав укропа, сбрасывали ежегодно старую кожу и рассеивали его соком туман перед глазами. Отсюда можно понять, что эти же свойства полезны и человеческому телу, как позднее показали опыты. Итак, сок, смешанный с аттическим медом, разгоняет застарелое потемнение в глазах» (Гаргилий Марциал. Лекарства из овощей и плодов//Медицина в памятниках латинской литературы (I–XVI вв.). Μ., 1980. § XXV).

«Физиолог говорит об адаманте, что находят в восточной стороне и находят не днем, а ночью. Адамантом же называется, потому что все одолевает, сам же ничем не одолевается» (Физиолог, с. 144). Ср.: «Топаз — это прозрачный камень, сверкающий золотистым блеском; днем его заметить нелегко, так как он отражает солнечные лучи, но собиратели видят его ночью. Последние ставят сосуд над местом нахождения камня в качестве знака и днем выкапывают камень» (Страбон. XVI. 4. 6). «Название алмаза по-индийски — хира [санскр. hiraka], по-гречески — азамас, а также адамантун. Ал-Кинди говорит, что слово это означает «тот, который не разбивается» <...>. Главное свойство его заключается в том, что он все разбивает, его же самого никто не может разбить» (ал-Бируни. Минералогия, с. 81–82).

Шамир (šamir) — древнеевр. название алмаза.

Последние два примера см.: Цицерон. О дивинации. II. 14.

«Рассказывают, что коршуны не выносят запаха мирры. Они погибают, если их покропить миррой или дать корм, опрысканный этим благовонием. Жуки-кан-тары будто бы также погибают от запаха роз» (Псевдо-Аристотель. Рассказы о диковинках. 147).

В александрийском «Физиологе» ситуация перевернута: «Физиолог говорит о ласке, что она имеет такое свойство: ртом принимает от самца и, зачав, рождает ушами. Но плохо, что рождают из слуха» (Физиолог, с. 139). Элиан также пишет, что ласка рождает через ухо (Элиан. О свойствах животных. II. 55). Согласно книге толкований снов Артемидора, каждая из пород животных от природы усвоила какую-нибудь позу для совокуплений, например, некоторые «сперва соединяются ртами, как змея, голубка и ласка» (Артемидор. Сонник. I. 79).

О крылатых змеях в Аравии писал Геродот: «Есть в Аравии местность, расположенная примерно около города Буто. Туда я ездил, чтобы разузнать о крылатых змеях. Прибыв на место, я увидел кости и хребты в несметном количестве. Целые кучи [змеиных] хребтов лежали там — большие, поменьше и совсем маленькие; их было очень много. Местность, где лежат кучи костей, имеет вот какой вид: это узкий проход, ведущий из горных теснин в обширную равнину. Равнина же эта примыкает к египетской равнине. Существует сказание, что с наступлением весны крылатые змеи летят из Аравии в Египет. Ибисы же летят им навстречу до этой теснины и, не пропуская змей, умерщвляют их. Потому-то, по словам арабов, египтяне воздают такие великие почести ибису» (Геродот. II. 75).

По словам Аристотеля, «находятся люди, утверждающие, что вóроны и ибис спариваются ртами и что из четвероногих ласка рождает через рот. Это говорят и Анаксагор, и некоторые другие натурфилософы: высказывания — очень наивные и необдуманные. Насчет птиц они сделали ошибочное заключение из того факта, что спаривание воронов наблюдается редко, а общение друг с другом клювами — часто: его проделывает вся воронья порода, что можно наблюдать на прирученных галках. То же самое делают и голуби, но, так как их можно видеть спаривающимися, эта сказка их не коснулась» (Аристотель. О возникновении животных/ Пер. с древнегреч., вступ. ст. и примеч. В. П. Карпова. Μ.; Л., 1940. III. 6. 756а).

Апион (I в. н. э.), глава Александрийской школы, писал о Египте и о Гомере, по преданию? вызывал дух Гомера, чтобы установить происхождение и место рождения поэта.

«Как [изображают] мир. Когда хотят написать [слово] «мир», рисуют змею, которая пожирает самое себя и которая покрыта множеством чешуек; по количеству этих чешуек различаются звезды в мироздании. Сама по себе змея весома как земля и гладка как вода. Каждый год змея сбрасывает свой возраст, подобно тому как временное пространство в мироздании обновляется, возрастая. То, что она пожирает свое тело, означает, что все принесено в этот мир божественным провидением и таким же образом в нем исчезает» (Гор-Аполлон. Книга иероглифов. I. 2).

Вот как объяснялось это предписание Пифагора: «Не касаться белого петуха он заповедовал, потому что петух — проситель, и посвящен Месяцу; просительство же есть доброе дело, а Месяцу он посвящен, потому что кричит в урочные часы; кроме того, белый цвет — от благой природы, а черный — от дурной» (Диоген Лаэртский. VIII. 34).

«О Медузе. Говорят, что она превращает в камень тех, кто на нее взглянул, и что из нее вышел крылатый конь, когда Персей отрубил ей голову. Дело же обстоит так. Медуза была красивой гетерой, так что взглянувший на нее был сражен и как бы превращался в камень. Ведь и мы говорим: «Взглянув на нее, окаменел». Когда же явился Персей, она в него влюбилась, проела свое состояние и молодость свою погубила. Погубив свою молодость и состояние, она, состарившись, стала похожа на старую лошадь. Ведь цвет молодости всему голова, а его-то и отнял Персей» (Гераклит. О невероятном. I).

Александр из Минда в Карии (II в. н. э.), автор сочинений о животных, снах, о странных явлениях и мифологии.

Видимо, это была обычная практика, ср.: «Туберон в «Истории» описал, как во время Первой Пунической войны консул Атилий Регул в Африке, разбив лагерь на реке Баграде, выдержал длительный и жестокий бой с одним змеем невиданного размера, обитавшим в этих местах, осаждая его при великом содействии всего войска с помощью баллист и катапульт и, убив его, отослал кожу длиной в сто двадцать футов в Рим» (Авл Геллий. VII. 3). «Марк Скавр, будучи эдилом, выставил в Риме среди прочих чудес привезенный из иудейского города Яффы скелет чудовища, которому, как говорят, была отдана Андромеда; длина его равнялась сорока футам, высота ребер была больше, чем у индийских слонов, а позвоночник был толщиной в полтора фута» (Плиний. IX, 11), цит. по: Плиний Старший. Естественная история. Кн. IX / Публ. Г. С. Литичевского // Вопросы истории естествознания и техники. 1986. № 1.

Ср.: Карфагенский мореплаватель Ганнон, пройдя вдоль западного берега Африки, достиг некоего острова, на котором открыл человекообразных обезьян. Ганнон принял их за диких людей: «Очень много было женщин, тело которых поросло шерстью; переводчики называли их гориллами. Преследуя их, мы не смогли захватить мужчин, все они убежали, карабкаясь по кручам и защищаясь камнями; трех же женщин мы захватили; они кусались и царапали тех, кто их вел, и не хотели идти за ними. Однако, убив, мы освежевали их и шкуры доставили в Карфаген». Последнее обстоятельство для Помпония Мела было аргументом в пользу достоверности плавания: «...и так как он привез с собой кожу, снятую с убитых женщин этого племени, рассказ его заслуживает доверия» (Помпоний Мела. III. 9). Афиней, в свою очередь, обыгрывает этот способ доказательства реальности горгонии.

Зу-л Карнайн — Двурогий, прозвище Александра Македонского.

Шибр — пядь, мера длины, равная примерно 22,5 см. Следовательно, длина змеи была около 70 см.

Атайус ал-Амиди, сириец из г. Эдессы на Евфрате, переводчик с греческого языка на сирийский; жил в VI в.

Абу-л-Хайр ибн Хасан (род. 942), врач и философ, переводчик и комментатор греческих сочинений, а также автор оригинальных трудов по философии, медицине и физике. Христианин. Жил в Багдаде, затем переехал в Хорезм. В 1017 г. вместе с ал-Бируни вынужден был отправиться в Газну, где практиковал как врач.

ал-Бируни прав. Это симптомы ядовитого укуса сепедона см. раздел «Метаморфозы».

Эту историю рассказывают Лукан и Плиний.

Силл — разновидность ядовитой змеи, в присутствии которой, как утверждают аравийские предания, не действуют чары и колдовство.

Марекин — испорченное Маньякхету, название столицы государства Раштракутов.

Алаусское побережье — западный берег Индии.

Т. е. «Книга чудес».

Вопреки сведениям Ибн Сины, но в полном соответствии с поздней мистифицированной традицией в примечании переводчика к слову басиликус говорится: «Василиск у древних греков и римлян. Под этим названием они представляли себе змеевидное чудовище. Василиск имел крылатое тело, корону на голове, четыре конечности, напоминающие петушиные лапы, и змеиный хвост. Исходящий из него яд отравлял воздух и убивал все живое». На самом деле не существует ни одного античного текста, подтверждающего это мнение.